Шлифовальщик

Безальтернативная история

Глава 1

Месяц кресень в этом году стоял необычайно тёплый. Папоротник и разрыв-трава зацвели ещё до Купалы в первую седмицу, мучающиеся от жары по ночам кикиморы не давали спать своим визгом, разнежившиеся от тёплой воды русалки не щекотали и не топили купающихся. Зато в полдень донимали полудницы, похищая детей у зазевавшихся селян на полуденном отдыхе.

На следующий день после Ярилы Мокрого мать разбудила Зорицу едва на востоке затеплел рассвет.

— Вставай, горлинка моя светлая! День-то какой сегодня! — И ласково погладила дочь по яркой ленте в белокурой косе.

— А какой, матушка? — Зорица широко распахнула небесно-синие глаза.

Мать улыбнулась: из-за шумных праздников дочка напрочь забыла о том, что сегодня девушка отправится в терем могучего волхва Густояра на Ночь Непорочности. А ведь такая честь далеко выпадает не каждой. Раз в месяц к терему на смотрины съезжаются сотни девушек шестнадцати-семнадцати вёсен отроду, и великий волхв выбирает себе непорочную невесту. Две седмицы назад волхв выбрал её дочь.

Умываясь, Зорица вспомнила, как переживал из-за этого сын кузнеца Взметень, лучший среди юношей села в славяно-горицкой борьбе, который пару вёсен назад положил на девушку глаз. Вечером после смотрин он вызвал на улицу Зорицу. Зло сощурив серо-стальные глаза, он произнёс:

— Я убью Густояра! — И тряхнул густыми льняными волосами, перетянутыми кожаным ремешком.

— Что ты! — испугалась тогда Зорица и оглянулась посмотреть, не услышал ли кто такие кощунственные слова. — Поднять руку на волхва — значит, прогневать богов! Да и не справиться тебе с волшебником, его магия сильнее твоей борьбы.

— Ты должна быть моей, а не его! — упрямился Взметень, стискивая сильные кулаки со сбитыми от постоянных тренировок костяшками.

Девушка осторожно взяла парня за руку.

— Послушай, Взметень. Это большая честь — стать непорочной невестой волхва. Так не позорь своими гадкими словами Род и наших славных предков-гипербореев!

Обряд подготовки к Ночи Непорочности утомительный. Сначала баня, где невесту моют в семи водах мать и сёстры. Затем посиделки с подружками, завидующими непорочной невесте, но не показывающими своей зависти. После этого прощальный ужин в кругу семьи, на котором невеста не должна ни есть, ни пить.

К ужину приехал отец — лучший воин в дружине князя Радобоя. Он, казалось, был рад даже больше самой Зорицы.

— До чего ж славно! — приговаривал отец за ужином, заедая ароматный сбитень гамбургером. — Боги удостоили тебя такой чести, Зорица, за то, что верно служу я своему хозяину, славному князю Радобою, да хранит его Перун!

— Вот ведь хитрец! — в шутку сердилась мать. — Всё на свою сторону вывернет.

Отец радостно смеялся в ответ:

— Шутка ли, столько лет охраняю добро княжеское аки пёс верный. Что есть главное благо в жизни? Любить своего хозяина, быть ему верным и не щадить живота ради него. И боги это видят. Они за это дают в награду красивых дочерей во славу Рода.

Зорица не слушала весёлой перебранки родичей. Она думала о том, что после Ночи Непорочности отец вполне может оставить службу у князя. Волхв щедро награждает своих невест. В селе две дюжины непорочных — и их родичи как сыр в масле катаются. Жаль, что больше месяца у волхва не пробыть — хотелось бы подольше пожить сказочной жизнью в роскошном тереме. А ещё девушка страстно мечтала, чтобы мучительный обед поскорее кончился и начался обряд одевания невесты, после которого её с песнями и плясками поведут к терему Густояра. Невестин наряд ждал её в светёлке: белая рубаха, красный сарафан, расшитый рунами, красный передник с солнцеворотом на груди, кроссовки «Абибас» и венок из синих полевых цветов, подчёркивающий цвет глаз невесты. Красный цвет в наряде символизировал радость и непорочность, а белый и синий отожествлялись с небом, по которому в вечном беге неслись летающие города великих предков гипербореев. Белые волосы, белая кожа и синие глаза Зорицы — небесные цвета — лучшее доказательство принадлежности к роду могучих ариев-ведов.

Терем Густояра высок, выше всех изб села, если их поставить одну на другую. Волхв — высокий гладковыбритый юноша — уже ждал на крыльце. Глубоко посаженными синими глазами он искал свою невесту среди толпы подружек, родственников и плакальщиц. Глаза его потеплели, когда он нашёл Зорицу, застенчиво прятавшуюся за спину матери. Отец взял за руку девушку, вывел её вперёд и низко поклонился волхву:

— Прими непорочную невесту, о великий кудесник! — произнёс торжественно отец. — Как чисто её лицо, так и чиста её душа. Как полыхает её румянец, так и полыхает она сама от желания стать твоей невестой.

Густояр задумчиво нахмурился, пробормотав «Осточертело проклятое мракобесие», и, вспомнив ответную фразу, лениво произнёс:

— Отсюда я вижу её принадлежность арийскому роду, да пребудет с нами коловрат или что там ещё…

И склонился в ответном поклоне. Отец, несколько смущённый равнодушным тоном волхва, сгорбив спину, засеменил к Густояру, ведя за собой Зорицу. Волхв подхватил девушку под другую руку и повёл её внутрь терема, помахав другой рукой оставшимся. Зорица представляла себе ритуал приёма в дом непорочного жениха немного иначе, поэтому слегка растерялась.

Внутри терем был ещё прекраснее чем снаружи. В огромной прихожей, отделанной морёным дубом, Зорица разулась. Волхв мрачно покосился на кроссовки, непонятно пробубнил «Проглядишь — в сланцах начнут ходить» и повёл непорочную невесту дальше в дом.

В просторной горнице с тремя окнами стоял пустой стол без скатерти. Возле стола — что-то вроде обтянутой кожей лежанки со спинкой. На стене висело тёмное зеркало. На второй этаж вела лесенка. Волхв участливо спросил девушку:

— Есть хочешь?

— С утра не ела, свет ясный! — скромно ответила Зорица, потупив, как полагается в присутствии мужчины, глаза.

Густояр угрюмо кивнул. Он закатил глаза в потолок, почесал затылок и вполголоса произнёс:

— Как же там, блин!..

Затем он сильно потёр ладони друг о друга, и стол вдруг покрылся яствами. Зорица вскрикнула от неожиданности, по коже побежали мурашки от такого близкого соседства с магией. Густояр кивком головы указал на стол и озабоченно произнёс:

— Посиди немного одна, ко мне сейчас начальство нагрянет с проверкой. Ешь вот, что Перун послал. Телевизор посмотри.

Он поднял с лежанки небольшой серый брусок с пупырышками, стиснул его в руке, и внезапно зеркало на стене озарилось светом. В зеркале ошеломлённая Зорица увидела толпу девиц в таких откровенных нарядах, в каких девушка не посмела бы предстать даже перед родной матерью. Они пили какой-то шипучий напиток вроде кваса и всем своим видом приглашали к ним присоединиться.

— Не умри от жажды! — заорало зеркало. — Оставайся собой всегда и везде!

Густояр сморщился, поколдовал с бруском, и зеркало заговорило шёпотом.

— Вот пульт, если что, — озабоченно проговорил кудесник, швырнув на лежанку брусок. — Полистай каналы… А ко мне начальство вот-вот…

Волхв, оставив невесту в недоумении, поднялся по лесенке наверх. Зорица, удивлённая происходящим, не притронулась к еде, прислушиваясь к шумам, доносящимся сверху. Сначала там было довольно тихо, затем раздались голоса. Один голос принадлежал Густояру, другой — густой бас — был незнаком. Слух у Зорицы был отменный, и она, несмотря на бубнёж волшебного зеркала, слышала каждое слово. Смысл их разговора девушка не понимала, улавливала только то, что бас наседал, а волхв отнекивался.

— Я вижу, обнаглел ты тут до крайности, Игорёк! — грохотал бас. — Кудесник Густояр, чтоб тебя! Хистусилитель, между прочим, не твой личный.

— А что я сделал такого? — жалобно оправдывался волхв. — Подумаешь, альтерну подредактировал чуть-чуть!

Зорица подумала, что если всесильный Густояр оправдывается перед пришлым, то, значит, этот чужак — кудесник во много крат сильнее хозяина терема. Или, может, это кто-то из богов пожаловал: Сварог или Ярило. А то и сам Перун! Девушка благостно погладила вышитый солнцеворот на груди.

— Мы альтерну создали не для того, чтобы ты тут пакостил! — сердился бог. — Жируешь за мой счёт. Коттедж, смотрю, отгрохал с кондиционерами и телевизором. А ты знаешь, сколько энергии уходит, чтобы телевизионный сигнал в мемориум передать?

Сверху с лестницы свесилось два лица: сердитое обладателя баса, словно вырубленное из дуба, жёсткое и волевое, и удручённое волхва. Бог смерил на Зорицу ледяным взглядом, и девушка содрогнулась.

— Блондинок меняешь каждый месяц! — произнёс бог, и лица собеседников скрылись.

— Владимир Степанович, тут ведь какое дело… — забормотал Густояр, видимо, не найдя оправданий насчёт каких-то блондинок.

— Паршивое дело, Игорёша, паршивое! Мы альтерну создали для морального отдыха соратников. И тебя поставили, чтобы ты за ней присматривал. А ты всё тут перекроил на свой лад. Обряды идиотские выдумал. Непорочные невесты, ночи бесплотной любви, ага! Шалунишка! Да и смотритель из тебя хреновый, футур на футуре: кроссовки, фаст-фуд… Развёл гадюшник! Где ты слышал, чтобы древние русичи шаурму жрали?!

— Разве углядишь за всем…

— Да не в футурах даже дело! — громыхал Владимир Степанович. — Ты на саму альтерну посмотри, во что ты её превратил: летающие города гиперборейские, славянские звездолёты, животные говорящие… Я ж просил без фанатизма! Заставь дурака богу молиться…

— Подумаешь, летающие города! — натянуто хихикнул волхв. — В соседней стране и с Основной Линией не церемонятся. Слышали о великих украх? По сравнению с ними наши русичи — просто ягнята! А про звездолёты вы зря, Владимир Степанович. В песне ведь как поётся: «Всю-то я Вселенную проехал, нигде милой не нашёл». О чём это говорит? О том, что наши предки знали о межзвёздных перелётах! Песня-то народная.

— А сказка «Репка» знаешь, о чём говорит? О повышенной урожайности корнеплодов у древних славян! — ехидно пробасил бог. — Хотя ты, явно, только одну сказку читал — «По щучьему велению». Лежишь, как Емеля, на печи, и желания свои пошлые исполняешь. Дорвался, кудесник! По-моему, пора тебя из этого малинника вытаскивать. Поработаешь на Основной Линии, там дел невпроворот.

— Владимир Степанович! — взмолился волхв. — Я не могу на Основную Линию. У меня ведь справка!..

Позади Зорицы тихо скрипнула дверь. Девушка оглянулась и увидела, что в щёлку выглядывает Взметень. Уставшая изумляться за сегодняшний вечер Зорица нашла в себе силы удивиться ещё раз — меньше всего она ожидала увидеть парня в тереме волхва, защищённом заклинанием против незваного гостя.

Парень поманил девушку, и она безропотно, оглядываясь на лестницу, подошла к двери. Взметень цепко ухватил Зорицу за руку, втащил её в соседнюю светёлку и приложил палец к губам. Парень аккуратно притворил дверь, оставив только щелочку, через которую хорошо просматривалась горница.

— Они ещё долго будут разговаривать, — шепнул Взметень, не отпуская руки девушки.

— Как ты тут очутился, сумасшедший? — ответно прошептала Зорица, высвобождая руку. — Ведь заклинание…

— Густояр снял заклинание, когда тебя в дом вёл. Ну я с чёрного хода… Проскочил, пока он его снова не наложил.

— Зачем ты сюда забрался? Густояра убить или меня похитить?

— Ни то, ни другое. Густояр нас с собой заберёт, — горячо прошептал парень.

— Куда??

— В свой мир богов!

Зорица едва не вскрикнула, Взметень вовремя успел зажать ей рот. Девушка широко раскрытыми глазами посмотрела на сумасшедшего. Она знала, что от любви парни часто теряют голову.

— Тебя в последнем поединке в голову не били? Рослав из соседнего села? — невнятно сквозь ладонь парня промычала девушка.

— А нету соседних сёл, Зорюшка! Нету! — Взметень уставился на Зорицу безумными серыми глазами, и девушке стало совсем страшно. Она попыталась отодвинуться от безумца, но тот придвинулся к ней и быстро вполголоса заговорил:

— Я после твоих смотрин отправился в соседнее село, чтобы с Весняной поговорить, — отнял ладонь Взметень. — Помнишь последнюю невесту волхва? Хотел узнать, как в терем к Густояру пробраться. Так вот, никакого соседнего села нет. Вообще нет!

— А что есть?

— Ничего нет! Тропка в пустоту упирается. Просто в пустоту. Я — в другое село, к позапрошлой невесте, к Забаве. И снова тропка лесная в никуда уходит. Такие дела, Зоренька.

— А откуда тогда Весняна с Забавой взялись? — с женской рассудительностью поинтересовалась девушка.

— В том-то и дело, что ниоткуда! Наше село и терем Густояра пустотой огорожены. А волхв — пришлый. Он к нам оттуда пришёл через пустоту. И этот, который сейчас у него, тоже. Они из другого мира, из мира богов.

Взметень нёс окончательную околесицу. Зорица было собралась закричать и позвать на помощь непорочного жениха, но вспомнила, что тот беседует с богом.

— Сейчас его гость уйдёт, ты отвлечёшь Густояра, я нападу на него и заставлю перенести нас с тобой в мир богов, — заявил парень. — Его магии я не боюсь: неожиданно нападу, он и очухаться не успеет.

Своим сумасшедшим напором Взметень, вполне оправдывающий своё имя, настолько обезволил Зорицу, что она, как только услышала шаги Густояра по лестнице, покорно пошла в горницу.

— Ну и взбучку получил! — произнёс волхв, спустившись вниз. — Должности смотрителя точно лишусь…

Заметив, что Зорица вышла из светёлки, кудесник раздражённо спросил:

— А ты чего по комнатам шляешься?

Девушка хотела рассказать волхву о безумном Взметене, прячущемся за дверью, но испугалась, что парень неожиданно выскочит из светёлки и убьёт их обоих. Зорица поспешила отвести волхва от опасной двери.

— Пойдём к столу, суженый, я всё тебе расскажу.

— Ну-ка, карманы выворачивай! — сердито произнёс Густояр и тут же осёкся. — Хотя какие карманы у вас, у дикарей… Говори, украла чего?

— Ничего я не крала, свет ясный! — испугалась девушка. — Просто там за дверью…

Волхв не дослушал. Он оттолкнул непорочную невесту и шагнул к двери. Последняя резко распахнулась, ударив в лоб кудесника, и тот рухнул навзничь. Из проёма немедленно вылетел Взметень, вынимая из-за пазухи верёвку. Зорица, прижав ладони к щекам, завизжала.

— Замолчи! — прикрикнул на неё парень, переворачивая на живот волхва и завёртывая ему за спину руки. — Помоги лучше.

Не переставая визжать, девушка отступила к столу, схватила с него поднос с пахлавой и обрушила его на голову сумасшедшего. Пахлава от удара разлетелась по всей горнице. Привычная к ударам голова опытного бойца Взметеня даже не почувствовала удара. Тогда Зорица развернула поднос ребром и ударила парня по спине. Тот взвыл и бросил недовязанного противника, схватившись за больное. Густояр, очнувшись, перевернулся, моментально сообразил, что к чему, и прикоснулся большими пальцами к вискам. Вспыхнула молния, Взметень вскрикнул и рухнул на пол.

— Прыткий прошляк! — отдуваясь произнёс волхв, поднимаясь с пола. — Против магии попёр, идиот!

Кудесник перевернул парня, лежащего без сознания, на спину и поглядел внимательно ему в лицо.

— Кто это такой? — спросил он, подозрительно глянув на Зорицу. — Жених, что ли, твой?

Девушка покраснела.

— Ревнивый какой! — Густояр ухмыльнулся. — Он не кавказец у тебя случайно? Зарэзать хотел?

Взметень зашевелился и застонал. Прикоснувшись вторично к своим вискам, Густояр заклинанием-молнией обездвижил противника ещё раз. Затем, пошатываясь, он подошёл к столу, взял прозрачный сосуд с бесцветной жидкостью, налил из него в крохотный прозрачный рог и залпом выпил.

— Рехнуться можно с вами, с прошляками, — сказал он, наливая себе вторую порцию и почёсывая голову. — Удары, как настоящие, ощущаются. Сколько лет уже в мемориум ползаю, до сих пор привыкнуть не могу.

Зорица во все глаза смотрела на непорочного жениха, затем перевела взгляд на распростёртого на полу поверженного Взметеня. Верного друга детства, соседа и просто хорошего надёжного парня. В детстве он её оберегал от телят и гусей, потом — от назойливых ухажёров. Взметень — смелый и сильный, и даже сюда пробрался ради Зорицы.

Волхв не успел осушить второй рог. Девушка резко размахнулась и ударила жениха подносом. Рог выпал из рук поверженного кудесника, и прозрачная жидкость растеклась по полу.

Глава 2

Вместо того чтобы слушать историчку, Ринат думал о новенькой из девятого «Б», Юле Егоровой. Вернее, он решал в уме довольно хитрую задачку: как проводить сегодня вечером Юлю домой со школьного танцевального вечера. Тогда ему это не удалось — местная шпана помешала. Привязался тогда к Юльке хулиганский атаман по кличке Цапа, а Ринат побоялся заступиться. Сегодня будет вторая попытка, наверное, последняя; на третью вряд ли хватит средств.

— Салахов! — окликнула Рината историчка. — Проснись уже!

Тот очнулся от размышлений и поднял глаза на историчку. Итак, десятиклассник Салахов Ринат находится на уроке обществоведения. На дворе тысяча девятьсот восемьдесят третий. Кто сейчас генсек: Андропов, Черненко? Да ладно, может, не спросит.

— Услышав свою фамилию, учащийся встаёт и принимает строевую стойку! — напомнила учительница. — Замечтался, Салахов?

— Я не замечтался… э-э-э… — Ринат запамятовал имя-отчество исторички.

Он послушно навис над партой и, как мог, вытянулся в строевой стойке.

— А раз так, то расскажи-ка всему классу, куда и кому ты напишешь донос, — предложила учительница.

— Какой донос? — удивился десятиклассник, вызвав дружный смех класса.

Историчка поправила очки и сурово посмотрела на ученика:

— А говоришь, не замечтался… На родителей, естественно! Если они будут при тебе вести антисоветские разговоры на кухне.

Ринат молчал, пытаясь вспомнить, куда писали доносы на родителей советские пионеры и школьники. В ГУЛАГ, может быть?

— Вот такие у нас ученики — элементарного не знают! — с надрывом произнесла расстроенная Ринатовой тупостью учительница. — А ведь беседы на кухнях — это прямое пособничество империалистам, что каждый советский школьник должен уметь пресекать!

Десятиклассник некоторое время соображал, слышал ли он подобные разговоры от родителей, но ничего особенного не вспоминалось.

— Садись, Салахов, горе ты моё! Я сообщу в бюро горкома комсомола, чтобы тебя пропесочили как следует, — пообещала учительница и обратилась к классу: — Так вот, на родителей следует писать донос в городское управление КГБ на имя начальника. Образцы доносов находятся в приёмной, возле стенда «Будь бдителен!».

И тут прозвенел спасительный звонок.

Домой Ринат возвращался с Дениской Селивёрстовым. Последний без умолку болтал о чём-то своём, школьно-юношеском. Салахову было скучно: он уже отвык от трёпа шестнадцатилетних сверстников. Парень машинально кивал, глазея по сторонам.

Десятиклассники прошли мимо магазина «Продукты», где через витрину были видны пустые полки. Лишь на верхнем ярусе стеллажа выстроилась батарея бутылок с уксусом. Возле продуктового толпились горожане, ждущие, когда чего-нибудь привезут отличное от уксуса, «выбросят» на позднесоветском жаргоне. Что это будет, никто не знал: или мясо по талонам (голые кости, на которых кое-где остались жилы), или кур по спецразрешениям горкома (синих и тощих с перьями и когтями) или картошку по направлениям из профсоюза (сморщенную, проросшую, с комьями земли). Стоящие в очереди были одеты очень бедно: небритые мужички в мятых бесформенных пиджаках, надетых на растянутые майки, тётки в потёртых драповых пальто неопределённых цветов и такой же расцветки тёплых платках. В стороне трое мужиков распивали бутылку водки, закусывая дефицитной килькой в томате, а остальные представители мужского пола, боясь потерять место в очереди, издалека завистливо на них поглядывали. Стайка пионеров под барабанную дробь вешала на магазин кумачовый лозунг «Спасибо Партии за изобилие!». Повесив кумач, пионеры построились и с песнями под барабан двинулись к зданию КГБ, которое находилось в сотне метров от магазина, наверное, строчить доносы на родителей.

Возле лозунга остановился бородатый мужчина в ватнике и ушанке с красной звездой. У бородача за спиной рядом с балалайкой висел автомат ППШ, а из кармана ватника торчала распечатанная бутылка водки, заткнутая самодельной пробкой, свёрнутой из газеты «Правда». Бородатый внимательно прочитал лозунг, шевеля губами, и задумчиво почесал бороду. Ринат поморщился: бородач был явным клюком.

Неожиданно в нескольких метрах от старшеклассников возник полупрозрачный милиционер. Покосившись на бородача с автоматом, блюститель порядка оставил его без внимания и направился к Ринату и Дениске.

— Вы почему тут болтаетесь без дела? — строго обратился он к школьникам.

Дениска несмело улыбнулся:

— У нас уроки закончились, — пролепетал он и полез в сумку за дневником.

Пока он копался, бдительный милиционер держал правую руку на кобуре. Денискин дневник нашёлся между памяткой юным строителям коммунизма и квитанцией об уплате взносов в фонд мира. Страж порядка осторожно, как бомбу, принял дневник и некоторое время изучал расписание уроков.

— Ну и пусть закончились, — выдал он наконец. — Организовали бы субботник, чем без дела болтаться. Или нормы ГТО сдали…

— У нас вчера был субботник, — прошептал Селивёрстов. — А ГТО в том месяце сдавали.

— И теперь можно без дела болтаться? — не отставал милиционер.

Тут он внимательно посмотрел на сумку Дениски и нахмурился.

— А почему это на твоей сумке иностранные буквы? — тихо и грозно спросил он, указывая на надпись «Sport».

Дениска побледнел.

— За такое знаешь, что полагается? — спросил страж порядка и выразительно посмотрел на здание КГБ. — Откуда у тебя эта сумка? Кто тебе её подарил?

— Я сам написал… — выдавил побледневший Селивёрстов. — Ручкой… По трафарету…

Селивёрстов от страха понёс какую-то ахинею, что учительница английского велела всем писать английские слова, а Дениска, якобы, забыл тетрадь, и пришлось на сумке написать. Милиционер, криво усмехаясь, слушал Денискин бред.

— И где ты, интересно, достал трафарет с английскими буквами? — спросил он, терпеливо выслушав Селивёрстова.

— У нас в кабинете английского есть… — пробормотал Дениска.

Милиционер вынул блокнот, переписал с дневника Денискины имя, фамилию и номер школы и спросил, как зовут англичанку, и много ли у неё в кабинете английских трафаретов.

Всё это время Ринат стоял, переминаясь с ноги на ногу, и исподлобья разглядывал строгого блюстителя порядка, а заодно кумачовый лозунг, который просвечивал сквозь милиционера. Дениске он помочь вряд ли мог.

Когда, наконец, страж порядка закончил переписывать Денискины данные и ушёл вслед за пионерами, старшеклассники рванули что есть силы в противоположную сторону. Отбежав два квартала, они завернули в какой-то дворик и спрятались за гаражами. Вокруг не было никого, только возле одного гаража хлипкий мужичонка со стандартной небритостью, матерясь, копался в двигателе стареньких «Жигулей».

— Вот привязался, мент! — выпалил Дениска, переведя дух. — Я боялся, что он карманы начнёт обшаривать.

— А что у тебя в карманах? — поинтересовался Ринат. — Мобильник ворованный?

И тут же осёкся.

— Чего? — подозрительно уставился на одноклассника Селивёрстов.

— Я спросил, что у тебя в карманах, — быстро исправился Салахов.

Дениска таинственно улыбнулся, быстро огляделся и выудил из кармана серую коробочку с красной полоской.

— Красная плёнка! — торжественно объявил он. — Еле достал!

Ринат вспомнил эту старинную байку о фотоплёнке, на которой любой человек проявляется совершенно голым. Тут два варианта: либо Дениска врёт, либо у него в кармане ложак. Но тему парень решил не развивать и предложил пойти по домам.

Ринат Маратович Салахов, пятидесятилетний коммерсант, погрузился на две недели в мемориум, чтобы окунуться в школьные годы и снова испытать романтическое чувство к Юле, попытаться сделать то, чего не удалось ему тогда, в шестнадцать, когда не было жизненного опыта, а была только юность — горячая и взбалмошная. Ринат Маратович поддался на рекламу от «Трансмема»: «Вернись в свою золотую юность! Поцелуй ту, которую не посмел поцеловать тогда! Побей того, с кем не смог справиться в юности! Стань чемпионом школы и отличником! Всё возможно в мемориуме! Доступны рассрочка и кредит».

Ринат заплатил огромные деньги за двухнедельное погружение, постаравшись максимально сэкономить на дополнительных услугах. Хистсжатие, например, не стал заказывать. Две недели — небольшой срок. Это те, которые погружаются на несколько лет, обязательно заказывают хистсжатие, чтобы в реале прошёл день или месяц — чем больше степень сжатия, тем дороже. А две недели можно и потерять, значительно сэкономив при этом. Но на одном Салахов не стал жадничать — на силовой подкачке, которая сегодня должна ему пригодиться на школьном вечере. Ушлые мемагенты пытались навялить ему другие подкачки: умственную или финансовую, но он отказался: умом блистать Ринат не собирался, а с финансовой можно было загреметь в какой-нибудь тамошний ОБХСС.

Когда Салахов выгрузится, он обязательно напишет жалобу руководству «Трансмема». Неужели все так сильно забыли восьмидесятые годы прошлого века, что проходу нет от ложаков и клюков? Ринат вспомнил бородача в ушанке, с ППШ и балалайкой. Ещё бы на медведя верхом усадили! Хотя тут устроители погружения, возможно, и не виноваты. Явная мемдиверсия. Скорее всего, американская или европейская.

Возле школы перед танцевальным вечером, как обычно, толпилась местная шпана, которую в здание не пускали. Салахов на всякий случай решил активировать подкачку, выполнив так называемый «горячий жест». Вспомнив последний, он зашёл за угол школы, хлопнул в ладоши и три раза повернулся вокруг себя. Он успел, пока вертелся, выдвинуть мысленно гипотезу, что колдуны и маги, о которых говорят древние документы — не что иное как совры, попавшие в мемориум и активирующие подкачку. Ведь её можно заказать любую, главное, запомнить движение-активатор, код, который тебе запрограммируют меминженеры. Например, щёлкнешь пальцами — появится еда на столе, покажешь фигу — пойдёт дождь. Вот и вся магия!

Почувствовав, как заиграла в нём богатырская силушка, Ринат смело двинулся к школе. Он нагло прошёл к входу сквозь толпу хулиганов, демонстративно задев плечом главаря шайки Цапу — плотного молодчика с дебильной физиономией.

— Эй, стой! — возмутился едва не упавший от толчка Цапа и ухватил Рината за рукав.

Тот легко высвободился из захвата.

— Ничего не попутал, родной? — с удовольствием спросил десятиклассник, дерзко глядя хулигану в глаза.

Интонацией он невольно подражал героям криминальных сериалов. Цапа не смотрел криминальные сериалы за неимением таковых в Союзе, поэтому отреагировать не успел. Салахов презрительно ухмыльнулся и прошёл в школу, где в актовом зале уже начинались танцы. Играл вальс. Ринат хорошо помнил ту злополучную дискотеку, хотя прошло почти тридцать пять лет. Вальсы тогдашняя молодёжь точно не танцевала. Видимо, меминженеры изрядно подзабыли «период застоя», что заставили несчастных прошляков из восемьдесят третьего танцевать вальс. Спасибо, что не вприсядку!

Новенькая всё же пришла на вечер, как и тогда! Салахов снова почувствовал себя шестнадцатилетним. Разум подсказывал, что она появилась на вечере просто так, а сердце вопило, что Юля пришла из-за Рината. Эх, наивная юность! Приятней было прислушиваться к сердцу, потому как, когда тебе шестнадцать, ты меньше всего слушаешь голос разума. Ринат подсел к Юле и пошло-поехало! «Юля! Я на тебя обратил внимание ещё первого сентября. И с той поры я потерял покой…», и всё в таком духе. Тогда, в реале он молчал как дурак, а сейчас его рот не закрывался. Всё-таки тридцатипятилетний опыт общения с женским полом сказывался.

Новенькая благостно слушала эту ахинею. За трепотнёй и шуточками-прибауточками вечер прошёл на удивление быстро. Заметив в зале Цапу, чудом прорвавшегося на вечер через все кордоны, Ринат понял, что начинается самое интересное. До конца вечера осталось минут пятнадцать. Пятидесятилетний десятиклассник, извинившись перед Юлей, встал и покинул актовый зал, обещав скоро вернуться.

Ринат поднялся на второй этаж в тёмный коридор и простоял там до тех пор, пока школьники не начали расходиться по домам. Салахов спустился на первый этаж и, как и в тот раз, прошёл к закутку перед школьной столовой. Там, в темноте, одиноко плакала Юля. Десятиклассник подошёл к ней и участливо положил руку на плечо.

— Ты куда делся? — Новенькая с упрёком посмотрела на Рината зелёными глазами. — Ко мне этот дурак привязался, Цапа. Хочет, чтобы я с ним пошла.

Ринат покраснел, вспомнив, что тогда, в первый раз, он струсил и ушёл. Сейчас он твёрдо взял за руку Юлю и слегка сжал. Новенькая вскрикнула от боли: Салахов забыл про силовую подкачку. Он тут же ослабил руку и мужественно произнёс:

— Не бойся! Я провожу тебя. Пойдём.

Они вышли на школьное крыльцо, вокруг которого скучковалась Цапина банда. Ринат красивым движением демонстративно заслонил Юлю, выпятил подбородок и по-сериальному произнёс:

— Эта девушка пойдёт со мной!

Цапа замер от такой наглости. Выйдя из оцепенения, он прорычал:

— Ты придурок, гляжу, совсем обнаглел!

И тут же бросился на Рината, но, получив сокрушительный удар в челюсть, отлетел метров на пять, упал и, потрепыхавшись, замер. Хулиганы некоторое время соображали, затем скопом бросились на Салахова. Полтора десятка дегенератов, не меньше. Ринат сделал шаг вперёд, высоко подпрыгнул и, выписав в полёте невероятный крендель ногами, свалил зараз человек пять одним ударом. Не дожидаясь, пока оставшиеся придут в себя, Салахов схватил ещё двоих за воротники, приподнял как щенят, столкнул лбами и зашвырнул на растущую возле крыльца берёзу. Остальные хулиганы бросились врассыпную.

Супермен подошёл к очухавшемуся Цапе, продолжавшему лежать на асфальте, присел и заглянул ему в глаза.

— Если ещё раз ты подойдёшь к этой девушке ближе пяти шагов… — сказал Ринат, млея от собственной мужественности, — отправишься в реанимацию вместе со своими дебилами. Знаешь, что такое реанимация?!

Цапа часто закивал. Салахов удовлетворённо ухмыльнулся и повернулся к Юле. Та с испугом смотрела не на поверженного врага, а на освободителя. Ринат понял, что немного переборщил с подкачкой: не надо было столько силищи заказывать. Он, сильно потерев ладони о бока, отключил подкачку, чтобы снова случайно не причинить девушке боль.

И тут совершенно неожиданно из темноты появилось с полдесятка крепких парней с бритыми наголо черепами, в коротких тёмных куртках без воротников, узких джинсах и тяжёлых армейских ботинках.

— Эй, нерусский, ты чего наших девчонок клеишь? — процедил самый крепкий.

С изумлением Ринат разглядел на его запястье вытатуированную свастику. Салахов настолько растерялся, что не смог ответить на вопрос. Наци! Бритоголовые! Какие, к лешему, бритоголовые в начале восьмидесятых?! В провинциальном городишке? Откуда?! Чёртовы меминженеры! Вот это несклада так несклада!

— Россия для русских! — выкрикнул крепыш со свастикой, и вся пятёрка дружно вскинула руки в нацистской «зиге».

— Бей ублюдка! — заорал самый нервный бритоголовый, и вся пятёрка дружно бросилась к Салахову.

Стоящая сзади Юля взвизгнула. Ринат нырнул под руку одному из нападавших и, увернувшись от удара, соскочил с крыльца. От растерянности он забыл код активации подкачки: то ли ладоши потереть, то ли перекувыркнуться.

Вот и отдохнул в прошлом! Одно дело слышать «Россию для русских» в двадцать первом веке. Это нормально. Этот возглас и вскинутые руки Ринат неоднократно наблюдал. Пару раз ему даже доставалось от нацистов. Но это было там, в реале, в демократической России, а не в меморном тоталитарном СССР. Как эти негодяи сюда попали, тоже мемтуристы? Он подумал, какой разнос он устроит мемагентам из «Трансмема» за столь «прекрасный» отдых. Скорее всего, придётся в суд подавать и требовать возвращения денег. Может, и за моральный вред с них содрать стоит. Да бог с ними, с мемагентами — торгаши и есть торгаши! Им бы побольше мемтуристов набрать да слупить с них подороже. А вот куда Мемконтроль смотрит!

Это всё Ринат успел обдумать, пока спрыгивал с крыльца. Краем глаза он заметил бейсбольную биту в руках одного из нападавших. «В Советском Союзе не дрались битами!», успел он мысленно возмутиться новой нескладой, но получил сильный удар по голове и, перед тем как потерять сознание, услышал, как один бритоголовый сказал другому «Вот ведь работа собачья! Надо бы с Игоря Павловича премию стрясти».

Глава 3

По вечерам, как было принято в тысяча девятьсот тридцать седьмом году, в общей кухне огромной коммунальной квартиры проводилась общая спевка жильцов. Товарищ Марфуткина, начальник квартиры — начквар, дирижировала и зорко следила, чтобы никто из жильцов не отлынивал. О тех, кто плохо пел, она сразу же докладывала в НКВД. А дальше по накатанной: приезжал ночью «воронок», обыск, арест, пятьдесят восьмая статья и, естественно, ГУЛАГ. За плохое пение давали немного: кому пять лет, а кому десять с конфискацией. Сосед товарищ Николюкин, бывший комиссар и орденоносец, позавчера получил двадцать пять без права переписки: на строке «и славный Ворошилов поведёт нас в бой» он случайно поперхнулся и закашлялся. Товарищ Марфуткина сначала хотела пристрелить его на месте из маузера, с которым никогда не расставалась, но потом передумала и отдала Николюкина в руки народного правосудия.

Антону Ивановичу Твердынину тоже приходилось участвовать в общих спевках. Испуганно глядя на грозный маузер, которым дирижировала начквар, Антон Иванович старательно тянул:

— Реет над страною красный стяг!

Где-то за горой не дремлет враг!

Наверное, инженер Твердынин недостаточно хорошо изобразил голосом врага, потому что товарищ Марфуткина грозно посмотрела на него и пригрозила маузером. Антон Иванович, стараясь не глядеть в глаза начквару, подобострастно проорал нескладные строки:

— Красная кавалерия всех победит!

И враг проклятый будет разбит!

На этот раз обошлось. Товарищ Марфуткина сняла будёновку, вытерла взмокший лоб и громко высморкалась пальцами на пол — верный знак, что спевка окончена. Жильцы, половина из которых были полупрозрачными, облегчённо вздохнули и, неестественно переговариваясь лозунгами и матом, потянулись в свои комнаты. Твердынин подождал, пока кухня опустеет, и поставил чайник. В комнату возвращаться не хотелось: без телевизора скучно, Интернета нет, а чем ещё можно скрасить осенний вечер в тридцать седьмом году, инженер не знал.

Антон Иванович встал у окна, скрутил самокрутку, открыл форточку и закурил. Отсюда хорошо было видно бесконечную высоченную стену, по верху которой тянулась колючая проволока. Вдоль стены через каждые пятьдесят метров топорщились пулемётные вышки. Это был тот самый ГУЛАГ, в котором сидела половина страны: лучшие люди, которых охраняли подонки, садисты и доносчики, гордо именуемые пролетариями. Из-за стены даже отсюда слышались крики подвергаемых изуверским пыткам интеллигентов, пулемётные выстрелы (время от времени пулемётчики развлекались, стреляя по толпе заключённых или в прохожих по другую сторону стены) и злорадный смех вертухаев.

— В окошечко смотришь, гражданин Твердынин? — Товарищ Марфуткина подошла к инженеру и хрустнула портупеей.

— Так точно! — бодро отозвался Антон Иванович, стараясь изобразить лицом оптимизм, смешанный с ненавистью к классовым врагам.

— Мещанство это! — осудила начквар, вытащив коробку папирос «Герцеговина Флор суперлёгкие» и закуривая. — Если каждый из нас, вместо чтения трудов Карла Маркса, будет в окно без дела глядеть, то так и страну проглядеть можно! Растопим пролетарским огнём мещанский жирок!!

— Но ведь я, это!.. — испугался Твердынин.

— Подозрительный ты человек, гражданин Твердынин! — прищурилась товарищ Марфуткина и выпустила дым ему в лицо. — И замашки у тебя буржуазные: в окошечко глядеть, мечтать о чём-то… В нашей стране нет места гнилым мечтателям и ипохондрикам! Так и в ГУЛАГ загреметь недолго!

При упоминании ГУЛАГа Антон Иванович нервно дёрнулся и выронил самокрутку. Начквар презрительно смотрела, как гнилой интеллигентик, суетясь, присел и начал шарить по полу в поисках цигарки.

— Кто знает, о чём ты мечтаешь у окна! — тихо и страшно произнесла она. — Может, ты мечтаешь о том, чтобы капиталисты опять к власти пришли! Или думаешь под Кремль подкоп сделать, чтобы взорвать товарища Сталина!

— Что вы, товарищ Марфуткина! — забормотал Твердынин. — Да я за товарища Сталина!..

— От вас, интеллигентов… — Начквар уточнила нецензурно, каких именно интеллигентов, — всего можно ожидать. Смотри, гражданин Твердынин, домечтаешься! Ударим пролетарскими делами по буржуазным мечтам!!

Она загасила папироску, резко повернулась и вышла из кухни, хрустя портупеей.

Твердынин очень не хотел погружаться в мемориум на целых восемь лет. Его утешали, что будет хистсжатие, что на самом деле в реале пройдёт недели две, не больше. Но ведь в мемориуме он ощутит полновесные восемь лет! Да ещё какие: с тридцать седьмого по сорок пятый годы. Прямо скажем, времечко не ахти! Антон Иванович со школы помнит: репрессии, архипелаг ГУЛАГ, параноик Сталин, «воронки», вездесущее НКВД… Угораздило же именно ему отправиться в эту кровавую эпоху! Просто на работу пришла разнарядка — послать по одному человеку из каждого отдела в мемориум по бесплатной путёвке. Государственная программа десталинизации, чёрт бы её побрал! Начальник отдела назначил «добровольца», разумеется, Антона Ивановича. Чтобы средненький инженер Твердынин своими глазами посмотрел на ужасы сталинского режима и проникся. Антон Иванович проникся уже за неделю, но разбуды путёвка не предусматривала — придётся торчать в этом аду аж до сорок пятого.

Государство на десталинизацию денег не жалело. Можно было бы ограничиться самой дешёвой меморной экскурсией первого типа — в «режиме бога». Это когда просто наблюдаешь выбранную эпоху, как по трёхмерному телевизору, и прошляки тебя не замечают. Шляешься везде, хоть сквозь стены. Глупый, кстати, термин, перекочевавший из компьютерных игр — что это за бог такой, который только наблюдает, а ничего изменить не может!

Но десталинизация — штука серьёзная, поэтому мемтуристов погружают в мемориум по второму типу — полное присутствие. Выдумывается легенда, загружается псевдопамять, моделируются внешность, документы и одежда, подгоняются жилплощадь и место работы, настраивается судьба — и готов новый гражданин страны Советов. В данном случае — инженер-сталевар горно-обогатительного имени Декрета о мире товарищ Твердынин.

Вначале Антон Иванович страшно нервничал по поводу варки стали на комбинате: предприятие такого типа по определению не должно этим заниматься. И должности такой дурацкой не бывает. Но потом инженер смирился, вспомнив о невысоком уровне образования у современных меминженеров. Он перестал раздражаться, глядя на хвостохранилище, битком набитое отрубленными коровьими хвостами: просто недоучка-меминженер, не знал, что в горном деле хвостами называют отходы от обогащения полезных ископаемых. Каждый раз, проезжая по карьерной дороге, посыпанной подёргивающимися хвостами животных, Антон Иванович вспоминал, что у мемористов это называется буквальницей — когда переносный смысл в мемориуме моделируется как прямой. Поэтому он не удивлялся, встретив на заводе кулачковый механизм с человеческими кулаками, планетарный редуктор с крохотными планетами, вращающимися вокруг звёздочки или шпиндельную бабку, с ворчанием удерживающую заготовки на станке.

От грустных размышлений Антона Ивановича отвлёк сосед по коммуналке, хронически нетрезвый слесарь Пеньков, который забрёл на кухню в поисках огонька. Твердынин неохотно дал ему прикурить, чуть сморщившись от букета разнообразных ароматов, исходящих от пролетария.

— Ты чего морду воротишь, интеллигентик? — с показным недовольством спросил слесарь, обрадованный возможностью привязаться к инженеру.

— Я не ворочу, — мягко возразил Твердынин, стараясь показать уважение к гегемону.

— Воротишь, падла! — ощерился Пеньков, дыхнув на инженера застарелым перегаром. — Брезгуешь потомственным пролетарием, интеллигентик? Зря с тобой товарищ Марфуткина нянькается, с вражиной. Я бы уже давно сообщил куда следует.

— За что? — равнодушно спросил Антон Иванович.

Слесарь глубоко затянулся, выпустил струю дыма в лицо Твердынину и высказался:

— Фамилия у тебя не нашинская, не пролетарская. Из графьёв поди, интеллигентик?

Инженер ещё не привык к псевдопамяти: псевдособытия путались с реальными. Он напрягся, в голове возникли обрывочные картинки из прошлой псевдожизни: реальное училище, гувернёр француз, уроки танцев и хороших манер… Наверное, в псевдопрошлом Твердынин был всё-таки «из графьёв». Инженер обозлился на меминженеров, что ему подобрали такую рискованную псевдобиографию.

— Нет, я тоже пролетарий! — возразил Антон Иванович, стараясь говорить без дрожи в голосе.

Но недоверчивый слесарь расхохотался:

— Как же! Какой ты пролетарий, падла! Через слово «пожалуйста», «простите-мерсите»!.. Ни одного матюга от тебя за всё время не слышал. Не наш ты, вражина! Не примазывайся!

Пеньков рванул на груди фуфайку, обнажив татуированную грудь, и заблажил:

— Я на таких интеллигентиков, как ты, с детства горбатюсь! Пока вы, вражины, по заграницам французили, я на кусок сохлого хлеба не мог заработать! Но ничего!.. Кончилась ваша власть, падлы!..

Твердынин устал от выпадов рассерженного слесаря. Он залил окурок из-под крана, выбросил в мусорное ведро и собрался уйти.

— А говоришь, не из графьёв, падла! — обрадовался Пеньков, заметив манипуляции инженера. — Пролетарий окурок бы растоптал и плюнул сверху, а не в ведро выкинул, как буржуй!

Неизвестно, что бы ответил Антон Иванович надоедливому соседу, но в кухню неожиданно вошла товарищ Марфуткина. За ней следовали два человека в милицейской форме, трое — в кожаных куртках с наганами в руках и один — в гражданском плаще с портфелем.

— Гражданин Твердынин? — обратился к слесарю гражданский.

— Не я! — испугался Пеньков. — Вот он, падла, стоит! У, вражина, допрыгался!..

Он замахнулся на Антона Ивановича. Товарищ Марфуткина подтвердила, указывая маузером на инженера:

— Да, вот этот Твердынин. У которого морда интеллигентная. Я бы за такие антисоветские морды в Соловки отправляла.

Гражданский подошёл к Антону Ивановичу, вынул бумаги из портфеля и торжественно произнёс:

— На вас, гражданин Твердынин, поступил донос от рабочих прокатного цеха. Вы позавчера сказали, что сталь новой варки плохая. Тем самым вы, гражданин, намекнули, что товарищ Сталин плохой…

— Да как же так, товарищ… э-э-э… — заволновался инженер, ощутив, что начинается самое страшное. — Я имел в виду сталь, а не товарища Сталина.

— Следствие разберётся, — веско сказал гражданский. — У нас есть ордер на обыск и постановление на ваш арест. Пройдёмте!

Твердынина увели в комнату и уложили лицом на пол, предварительно надев ручные и ножные кандалы. В комнате энкаведешники перевернули всё вверх дном. Понятые Пеньков и товарищ Марфуткина злорадно похихикивали. Антона Ивановича мучила только одна мысль — скоро его отвезут в управление НКВД и будут бить. А может даже изощрённо пытать. Большевики знают толк в пытках, любой школьник знает. Ощущения в мемориуме полные, то есть несчастный инженер будет чувствовать боль в полной мере. Инженер вспомнил, в одной передаче показывали, как погруженцу в мемориуме прижигали сигаретой руку, а потом в реале у него на этом месте возникало покраснение.

Не найдя ничего подозрительного в комнате, товарищ с портфелем кивнул, и двое в милицейской форме поволокли Твердынина на улицу. У подъезда уже стоял «воронок». Мельком инженер заметил, что у каждого подъезда стояло по такой же чёрной легковушке, у некоторых даже по два: наступало время ночных арестов. Антон Иванович оказался на заднем сидении зажатым между двух милиционеров.

Ехали не очень долго, немного постояли в пробке, образованной «воронками», едущими к городскому управлению НКВД. Когда Твердынина выволокли из машины, он увидел, что небольшая площадь перед управлением полностью забита «воронками». Из машин вытаскивали арестованных — учёных в пенсне, священников, артистов во фраках — и, придавая ускорение пинками, тащили в подъезд управления.

Спотыкающегося на каждом шагу из-за ножных кандалов инженера проволокли на второй этаж, и он оказался в маленьком кабинете. В глаза ему немедленно брызнул яркий свет: невидимый следователь, сидящий за столом, профессионально направил на него абажур настольной лампы. Антона Ивановича грубо усадили на жёсткий стул, привинченный к полу. Он услышал, как за спиной хлопнула дверь, и несчастный инженер оказался один на один со следователем.

Следователь не торопился. Некоторое время он внимательно изучал бумаги на своём столе, не обращая внимания на арестованного. Затем он встал из-за стола и прошёлся по кабинету. Твердынин зажмурился, ожидая удара. Следователь присел на краешек стола — рослый моложавый парень во френче и фуражке с синим околышем, которую он почему-то не догадался снять.

— Гражданин Твердынин Антон Иванович? — деловито спросил следователь.

— Да, — осторожно ответил инженер, всё ещё ожидая удара.

— Как вас можно величать? Граф Твердынин? Или, может, князь? Фамилия у вас контрреволюционная, дворянская. Вот у меня, например, простая, пролетарская — Редькин.

Твердынин промолчал.

— Как же ты докатился до такой жизни, Твердынин? — мягко спросил Редькин. — Соседи утверждают, что песни ты поёшь без энтузиазма, по вечерам в окошко мечтаешь, окурки в раковине гасишь. А тут ещё и про товарища Сталина сказал, что он плохой… Нехорошо!

Инженер упорно молчал.

— Зря отмалчиваешься, Твердынин! — задушевно сказал следователь. — Вместо того чтобы молчать как пень, рассказал бы о своих руководителях.

— Каких руководителях? — пискнул инженер.

— Тех самых!! — вдруг истерично заорал Редькин, хватаясь за кобуру. — Которые втянули тебя в антисоветскую террористическую организацию!! Которые подучили тебя плохо петь, смотреть в окно и ругать товарища Сталина!!

Следователь, оставив в покое кобуру, наклонился к Твердынину и взял его за грудки:

— Давай, интеллигентик, колись! Как называется ваша организация? Кто руководитель? Где ваша штаб-квартира? Из какой страны получаете инструкции и валюту?

— Гражданин начальник… — жалобно начал инженер, вспомнив по сериалам, как нужно обращаться в таких случаях к должностному лицу.

Но Редькин не дал договорить. У следователя вдруг остекленели глаза, и на лице проступила неожиданно белозубая буржуазная улыбка. Он какой-то несолидной рысцой подбежал к столу и открыл верхний ящик.

— Когда я устаю от бесконечных ночных допросов, — сообщил Редькин жизнерадостно, глядя в пустоту и вслепую роясь в ящике, — когда еле волочу ноги после казней, когда у меня кружится голова от воплей пытаемых…

Следователь сделал эффектную паузу и неожиданно выбросил вперёд руку с аляпистой банкой растворимого кофе, выглядевшей в ладони чекиста абсолютно нелепо, как кадило в руках Троцкого.

— …Я завариваю кружку «Арабеллы»! — Улыбка на простоватом лице следователя сияла так, что затмевала свет настольной лампы. — Потому что кофе «Арабелла» приготовлен из отборных кофейных зёрен с плантаций солнечной Бразилии! «Арабелла» — верный соратник в борьбе с классовым врагом!

Твердынин обалдело уставился на Редькина. Потом он понял, в чём дело, и мысленно расхохотался, забыв на секунду о своих страхах. Проклятая реклама пробралась даже в мемориум, нигде спасения нет от двигателя торговли! Интересно бы посмотреть на создателя такого дебильного продакт-плейсмента! Хотя этот случай рядовой. Особо ушлые рекламщики, бывает, вербуют в промоутеры даже весомых исторических личностей. Антон Иванович видел по телевизору как Пётр Первый рекламировал баварское пиво, а Малюта Скуратов — синтетические мётла.

С Редькина тем временем спало рекламное помутнение, и он, придя в себя, снова заорал:

— С такими, как ты, Твердынин, советская власть не церемонится!! Мы таких гнид пачками из пулемёта расстреливаем!! Да я за советскую власть тебя лично придушу!!

Следователь бросился к инженеру. Антон Иванович зажмурился. Редькин попытался схватить Твердынина за горло, но ему помешала банка кофе, всё ещё зажатая в руке. Следователь обалдело посмотрел на банку, успокоился, вернулся к столу и затолкал кофе в верхний ящик.

Неизвестно, долго ли ещё глумился над бедным инженером Редькин, но в кабинет вдруг вошёл голубоглазый светловолосый мужчина, одетый в серый френч.

— Товарищ Игнатьев! — раболепно прошептал следователь, вытягиваясь в строевой стойке.

— Выйди в коридор, Редькин! — приказал Игнатьев. — Я сам потолкую с арестованным. Ну, живее!

Следователь послушно выбежал из кабинета. Светловолосый выглянул в коридор и затем плотно прикрыл дверь.

— Ты русский, Твердынин? — спросил он без предисловий.

— Русский… — промямлил инженер, устав от быстрой смены событий.

— Поверю, хотя ты не очень-то похож. Ну, что ж, я тоже русский. А русские люди должны помогать друг другу, верно? Чтобы нас не раздавили всякие узкоглазые и чернозадые твари.

Это было почище рекламы «Арабеллы»! Если бы Твердынин услышал это от современного реального следователя, он бы не удивился. Но такие заявления в тридцать седьмом звучали странно. Несклада, что ли?

— Под расстрел ты не пойдёшь, я похлопочу, — продолжил Игнатьев. — Но лет десять оттрубить придётся, не обессудь. Не надо, не благодари.

— Что я должен делать? — прошептал Антон Иванович.

Инженер боялся сказать лишнего. Кто его знает, может, это в НКВД такой метод допроса. Согласишься сотрудничать, а на тебя ещё и национализм повесят.

Игнатьев, казалось, прочёл мысли инженера:

— Не бойся, это не «злой следователь — добрый следователь». Я в самом деле помогаю русским. А то что-то распоясались чёрные твари на Руси-матушке. Дышать невозможно.

А не совр ли этот волевой товарищ Игнатьев? От такой мысли инженер беспокойно заёрзал на неудобном стуле. Больно уж по-современному он изъясняется. Жаль, по путёвке не положено иметь совромера. Навёл бы Твердынин этот меморный приборчик на Игнатьева и мигом бы узнал, совр тот или прошляк.

— Делать тебе ничего не надо, — сообщил светловолосый. — Мотай срок спокойно. Но…

Игнатьев наклонился к арестованному. На того пахнуло запахом дорогого одеколона.

— …если расскажешь кому про нашу беседу, пеняй на себя! Слава Руси! Перун с нами!

И вполголоса пробормотал: «Ну и работёнка на Основной Линии! То ли дело за альтерной присматривать! Да и справка у меня…»

Глава 4

Деревню, как и в прошлые разы, брали на рассвете. Отдельный матросский эскадрон имени Габриэля Россетти — проверенная обстрелянная братва. Во главе отряда — отчаянный командир Стёпка Чеботарь, бывший моторист крейсера «Неприкаянный». В своих подчинённых он не сомневался ни на миг, в их идейности и преданности идеям Мировой революции: вместе ходили по Балтике, вместе брали Зимний. Стёпка тогда лично арестовал царя. Эх, весёлое было времечко! Устроила тогда пьяная братва потеху в царском дворце! Придворных вешали в каждой спальне, картины резали, статуи разбивали, а в золотую царскую посуду гадили. Выражали, так сказать, народный гнев. Революция всё-таки, без дебоша никак нельзя!

Казалось бы захватить деревню — штука нехитрая для полусотни опытных, вечно пьяных матросов, просоленных Балтикой. Но в деревне оказался гарнизон из трёх юнкеров, вооружённых пулемётами. Пришлось вызывать подкрепление — дивизию красноармейцев. Ребятишек прислали на подмогу молоденьких, деревенских, только-только оторванных от сохи и, разумеется, насильно загнанных в Красную Армию. Стёпка не стал подставлять под удар своих матросов, тем более что те со вчерашнего вечера были пьяны. Поэтому под пулемёты погнали новобранцев, а у тех из оружия — только вилы да одна винтовка на семерых. Но ничего, завалили контру трупами, положив всю дивизию — обычная тактика Красной Армии. А через горы трупов на юнкеров навалился Стёпка Чеботарь с братвой. Одного юнкера, раненого до бессознательности, удалось захватить живым.

Жителей деревни выгнали из домов на общее собрание. Хмурых крестьян, молодух в цветастых платочках, крестьянок в кокошниках (Стёпка Чеботарь поморщился) с младенцами на руках прогнали по улице, подталкивая штыками, и выстроили возле рекламного щита с изображением блестящего автомобиля и надписью «Последняя модель „Бессервагена“ с азотным ускорителем — быстрее тачанки, красивее кожанки, надёжнее маузера!» Селяне недружелюбно глядели на пьяных матросов, многие из которых уже успели раздобыть самогону и основательно нагрузиться. Братва веселилась: Стёпкины подчинённые тыкали штыками мужиков, щипали молодух, пытались вырвать младенцев из рук крестьянок.

Перед строем показался пленённый юнкер в сопровождении двух мертвецки пьяных матросов. Совсем ещё молоденький, стройный и мужественный, со светлой непокрытой головой, нежным юношеским румянцем и пронзительно-синими глазами, он шёл с садистски стянутыми за спиной локтями, гордо подняв голову. Колючая проволока, которой был связан юноша, врезалась ему в руки, из раны на виске текла кровь, но он, казалось, не замечал этого. Взгляд его был открыт и смел, а на широкой груди блестел целый иконостас орденов, из которых ярче остальных сияли четыре солдатских георгиевских креста.

Стёпка, глотнув водки из фляжки, расхлябанной походкой подошёл к пленному и, пользуясь беспомощностью пленного, сильно ударил его в живот. Юнкер на миг согнулся от удара, но тут же выпрямился и облил Чеботаря взглядом, полным холодного презрения.

— Где твой отряд? — спросил Стёпка. — Сколько вас?

Вопрос звучал глупо, Чеботарь в уме послал проклятие идиотам-мемсценаристам, заставляющим говорить всякую чушь по дурацкому сценарию.

— Не скажу, — гордо ответил юноша, тряхнув светлыми волосами.

— Ах, не скажешь, контрик?! — как обычно заорал Стёпка, мысленно вздохнув. — Я найду способ развязать тебе язык!!

Юнкер обвёл глазами пьяную матросскую братию и холодно ответил:

— Могу только сообщить, что я — потомственный князь Артоболевский. И больше вы, хамы, от меня ничего не добьётесь!

Получив ещё один удар, юноша согнулся, но снова не издал ни звука.

— Господи, молоденького-то за что?! — раздался из толпы крестьян бабий голос.

— Не взывай к господу, мать, — ответил ей в толпе степенный бас. — Нет у них, у иродов, в душе бога. Будьте вы прокляты, большевистские нехристи! Стон от ваших злодеяний идёт по всей Святой Руси!

Даже удивительно, как такую пафосную фразу мог высказать прошляк. По приказу Стёпки из толпы вывели обладателя баса — рослого мужика с русой окладистой бородой. Не обращая внимания на разъярённых матросов, крестьянин повернулся к связанному юнкеру и ободряюще посмотрел ему в глаза:

— Знавал я вашего батюшку, Алексей Владимирович. Хороший был барин, крестьян любил, царство ему небесное. По праздникам ведро водки жаловал и каждому пятиалтынный серебром. Сейчас он смотрит на вас с небес и гордится. Убили его большевики-иуды, предатели земли русской.

Мужик перекрестился.

— Спасибо тебе, мил человек, — поклонился крестьянину юнкер Артоболевский, — что вспомнил моего покойного батюшку. На таких, как ты, простых мужиках и держится земля русская. А сейчас у меня другие родители: царь-батюшка и святая Русь-матушка. И пусть сгинут в веках большевики, поднявшие на них свои грязные лапы!

Этого матросы уже не смогли вынести. Без Стёпкиной команды они схватили юнкера и мужика и поволокли их вешать на рекламный щит. В толпе горько заплакали молодухи, завыли бабы, даже суровые мужики украдкой смахивали скупую слезу. Юнкер обвёл взглядом толпу и улыбнулся:

— Не плачьте, люди русские, выше головы! Недолго продержится дьявольская власть нехристей. Лет семьдесят, примерно. И вновь воссияет солнце над истерзанной Русью!

Стёпка Чеботарь, в реале Дима Закоркин, устал работать хистактёром. Конечно, платили больше чем в провинциальном драмтеатре, но зато какая нервная работа!

Задумка, конечно, неплохая. Прошляки, обитатели мемориума — люди, можно сказать, искусственные. Точнее, это вроде как и не люди, а их образы, отражённые в мемориуме, память о них. Хорошо помнят человека — прошляк получится живой, яркий, вроде того крестьянина, которого повесили на рекламном щите. Плохо помнят человека — имеем почти прозрачного прошляка вроде Васьки Ухватова. Но прошляк есть прошляк, хоть правдоподобный, хоть «картонный» до прозрачности — ведёт себя неестественно, реплики выдаёт идиотские. Мемтуристам не нравится. Поэтому и решили для оживления мемориума на особо интересные исторические участки отправлять хистактёров.

Димина хистактёрская карьера складывалась не очень удачно. Сначала он играл в петровскую эпоху стрелецкого сотника. Дима мечтал о роли князя-кесаря Ромодановского, но эта роль досталась другому, бездарному карьеристу Коле Иванеко. Играть реально живших исторических лиц — процедура сложная, потому что при этом нужно внедрять сознание совра в прошляка. Хисттеатр здорово при этом рискует: хистактёр может наворотить дел по незнанию, да таких, что Мемконтролю за год не разгрести. И режиссёр хисттеатра почему-то решил, что Иванеко справится с ролью князя-кесаря лучше Закоркина.

Потом Диме выдалось играть революционера-террориста начала двадцатого века. Режиссёр утешал Закоркина тем, что отрицательные роли играть сложнее, чем положительные. Смелого патриотичного жандарма, мол, любой дурак сыграет, а вот революционера-отморозка может сыграть лишь талант.

И вот третья роль — главарь отряда пьяной матросни Стёпка Чеботарь (какой дурак выдумал такое имя!). Хитрый режиссёр уломал сопротивляющегося Диму. Он сказал, что тысячи мемтуристов, в том числе и иностранных, обожают смотреть, как пьяная матросня берёт Зимний, гадит в царскую посуду и расстреливает интеллигентов. Их, мол, от этого начинает праведный гнев колотить, и желание протестовать в реале против законной власти напрочь отпадает. Взятие Зимнего переигрывали, наверное, раз сто, если не больше — публика жаждала больше зрелищности, больше крови. С каждым новым вариантом матросня становилась всё пьянее и кровожаднее, убивала и гадила вокруг себя всё сильнее и сильнее.

Потом началась Гражданская, и персонаж Димы продолжил кровавую вакханалию. Год назад казнями мирного населения занимались латышские стрелки, но из-за протеста Мемконтроля Латвии латышей пришлось спешно убирать и заменять пьяными русскими матросами. Закоркину уже надоело убивать крестьян, интеллигентов и священников, и он подумывал о смене работы. Например, можно пойти в сериалах сниматься — деньги те же, а нервов тратится меньше.

Матросы Стёпкиного эскадрона (олигофрен-сценарист не знал, что эскадроны бывают только в кавалерии) отдыхали после тяжёлого боя. Они перерезали всю скотину в деревне, вымели из погребов всю самогонку, а для острастки выпороли пару стариков. Перепившись, моряки лихо отплясывали «Яблочко». Тянулся ароматный дымок махорки с ментолом. Васька Ухватов наяривал на невесть откуда взявшейся гармони и голосил:

— Эх, яблочко, да толстокожее!

Вон буржуй идёт с жирной рожею.

Рожа жирная, да больно хмурая.

Ах ты яблочко моё да толстошкурое!

Развернувшись в сторону золотых куполов деревенской церквушки, Васька изобразил непристойный жест и запел ещё громче:

— Эх, яблочко, да с червоточиной!

Выну шашку я да заточену,

Порублю я ей всех священников,

Не нужны попы нам, бездельники!

Деревня словно вымерла. Те, кто помоложе, схватив в охапку детей, рванули в ближайший лес. Старики со старухами попрятались по погребам и сараям. Замешкавшаяся молодуха с коромыслом, пряча глаза, промчалась мимо отдыхающих матросов. Вслед ей раздался восхищённый свист, щедро сдобренный отборными просоленными морскими выражениями. А Ухватов, подмигнув братве, весело пропел:

— Эх, яблочко, да под берёзою!

Я будёновку ношу краснозвёздную.

А в штанах ещё есть что-то нужное,

Скорей, девка, подходи да незамужняя!

Один из моряков отобрал у деревенского мальчишки китайский «Тетрис» и теперь сидел под деревом и азартно играл. Вокруг него столпились матросы, помогающие советами. Стёпка-Дима помнил, что такое безобразие у мемористов называется футуром — вещью из будущего, которая случайно попадает в прошлое. А ещё бывает обратное — реликты, вещи из прошлого, активно использующиеся в будущем. Помнится, одна туристка возмущалась, почему молодёжь перестроечного периода отплясывала на дискотеках под граммофон. Но страшнее всего наклады, когда целое явление целиком переносится из одного времени в другое. Однажды, когда Дима играл в петровской эпохе, Пётр Первый отправился завоёвывать Египет: произошла наклада, мемориум «спутал» Петра Первого с Александром Македонским. Мемористы тогда еле-еле выправили такую сложную ситуацию.

Сегодня Стёпка-Дима заметил ещё один футур — моряки готовили говядину на гриле. Хорошо хоть не в микроволновке! Опять посыплются жалобы от мемтуристов, снова кто-то из меминженеров будет разгребать. Эти неестественности любого выведут из себя. Ладно, сейчас морячки поют «Яблочко» вроде как натурально, будучи на отдыхе. Но когда ни с того ни с сего его братва начинает петь «Интернационал» или «Марсельезу» под свистящими пулями, это жутко бесит. Одно дело, когда герои в кинокартине исторической поют — это естественно, особенно, если фильм музыкальный. Но когда кинематографические штучки начинают тащить в мемориум — это уже форменное безобразие. Да ещё если всё это разбавляется «ненавязчивой» рекламой вроде дурацкого щита с последней моделью «Бессервагена».

Вдруг раздался топот копыт. Перед отдыхающими матросами появился конный отряд. Стёпка вспомнил, что опять забыл выставить охранение. Но, слава богу, это были свои. Два десятка всадников, все, как на подбор, чернявые, с пейсами, в кожанках и с красными звёздами на кожаных кепках. Пьяные матросы недружелюбно смотрели на прибывших.

Всадник на вороном коне подъехал к Стёпке, угадав в нём командира, и потребовал от Чеботаря немедленного ответа:

— Кто такие? Откуда? Сколько вас?

— Сам-то ты кто такой? — нахмурился Стёпка.

Матросы подобрались, угрожающе заклацали затворы. Всадник не смутился. Спешившись, он вынул мандат и предъявил его Чеботарю.

— Комиссар особой еврейской карательно-расстрельной конной эскадрильи (Стёпка перевёл дух и мысленно проклял свою работу) товарищ Лихтер. Ты грамотный? Вот и читай, там всё написано.

Стёпка, быстро пробежав глазами по мандату, понял, что товарищи прибыли серьёзные, и ответно представился. Потом, не удержавшись, спросил ехидно:

— А за вами, случайно, пулемётная фаланга не движется?

Вообще-то Чеботарь хотел отпустить другую шутку. Прочитав в мандате, что товарища Лихтера зовут Абрам (боже, покарай мемсценаристов!), Стёпка хотел поинтересоваться, есть ли у комиссара жена Сара, но не решился.

— Неосторожно, гражданин матрос! — сдвинул чёрные брови Лихтер в ответ на Стёпкину реплику. — Очень неосторожно!

При таких словах «конная эскадрилья» как по команде вынула маузеры. Стёпкины молодцы тоже встрепенулись. Комиссар вынул из внутреннего кармана лист бумаги и протянул его Чеботарю. Стёпка прочёл следующее:

«Телеграмма N666. Всем комиссарам особых еврейских экзекуционных подразделений Красной Армии следует немедленно организовать массовые казни великоросской и малоросской сволочи для приближения Мировой Революции. Расстреливать, сжигать и четвертовать архибеспощадно! Не жалеть ни стариков, ни женщин, ни детей. Особое внимание обратить на семьи учителей, врачей и инженеров, которые следует искоренять полностью вплоть до младенцев обоих полов. Вшивые интеллигентишки — это дерьмо нации на службе буржуев. Также самым безжалостным образом следует уничтожать православных священников и их родных до пятого колена, и как можно больше. Председатель Совета Народных Комиссаров товарищ Ленин-Бланк»

Сценаристы уже в который раз перестарались: еврейские особые сотни, Ленин по фамилии Бланк, дьявольский номер телеграммы… Перепились в реале, что ли, или в ряды сценаристов пробрались фанатичные антисемиты-сатанисты. Рассерженный Чеботарь поднял глаза к небу и крикнул:

— Эй, там! Полегче!

Это не ускользнуло от внимательного взгляда тёмных глаз товарища Лихтера:

— Молишься, матрос? Непорядок, товарищ! Пережиток! А как же классовая сознательность?

Вспомнив важное, комиссар оглянулся и посмотрел на золотые купола деревенской церкви:

— Кстати, о боге: что вы с церковью собираетесь сделать?

— Как обычно, — ответил Стёпка. — Склад там будет сельхозпродукции.

— Неверно рассуждаешь, товарищ! Не усёк текущего момента. Так вот, церковь будет переоборудована под синагогу.

— С чего ради? — удивился сбитый с толку командир. — Мы ведь от бога отказались!

— Мы отказались от православия. Разницу чуешь? У нас теперь будет другая религия, настоящая, народно-революционная. Так товарищ Ленин-Бланк приказал.

— Так ведь мы атеизм проповедуем…

— Атеизм, — улыбнулся Лихтер, — это замаскированный иудаизм. А Мировая революция — это установление законной власти сионистов и масонов. Что тут непонятного?

Дима Закоркин вдруг вспомнил, что читал обо всём об этом в реале в какой-то националистической газетёнке: про то, что Ленин на самом деле еврей Бланк, что революция — это приход к власти сионистов и прочую чепуху. Странно, с чего вдруг меминженеры начали переделывать мемориум под националистов? Понятно, что Ленин — упырь, садист и убийца, но чтобы он при этом был отъявленным сионистом, явный перебор!..

Стёпка-Дима осторожно вынул из кармана бушлата совромер и исподтишка навёл его на товарища Лихтера. Комиссар оказался прошляком. В его «конной эскадрилье» большинство бойцов тоже полупрозрачные. Сценарий в мемориуме — вещь гибкая. Диме — опытному актёру — часто приходилось на ходу подстраиваться под новые условия. Но как подыграть этому сионисту Лихтеру, Закоркин не знал. Комиссар, видя замешательство Стёпки, помог:

— Ну что стоишь, матросская душа? — ободряюще улыбнулся он. — Собирай деревню — казнить будем.

— Кого казнить?

— Всех, разумеется! Всю деревню под пулемёты. А дома сожжём.

— За что казнить-то? — возмутился Чеботарь при полном молчании братвы.

— Как за что? — удивился Лихтер. — За то, что эти селяне — великорусская сволочь, которую требуется истреблять. Телеграмму читал?

Степан уже не мог изображать из себя сознательного матроса революции:

— Подожди, товарищ! Я понимаю, когда мы вешаем и порем отдельно взятых стариков. Но всю деревню — это уже лишку!

— Перебор с точки зрения гнилой буржуазной интеллигенции! — парировал комиссар. — А с точки зрения бойцов Мировой Революции — в самый раз! А ты строй свою братву на репетицию.

— Какую репетицию?

— Новую строевую песню будем разучивать. Товарищ Бланк-Ленин приказал, чтобы в Красной Армии главной строевой и походной песней была «Хава Нагила».

Стёпка вторично поднял глаза к небу, высказал несколько ядрёных морских проклятий невидимым сценаристам и приказал братве строиться в две шеренги.

Глава 5

Историки говорят, что мемориум — это огромный виртуально-интерактивный музей, созданный самой природой, в котором хранится вся история человечества и, довеском, всей Вселенной. Программисты утверждают, что мемориум — невероятного объёма сервер, на который каждый миг резервируется чудовищная база данных — наша Вселенная; резервная копия Вселенной сохраняется каждую планковскую единицу времени. С точки зрения эзотериков мемориум представляет собой хранилище судеб всего сущего: как былиночек-песчиночек, так и звёзд с галактиками. Физиков мемориум интересует как некий протокол взаимодействия каждого материального объекта с окружающей средой.

Но есть ещё и мемористы, знатоки молодой науки мемористики. Их мнение: мемориум — аналог пространственно-временного континуума. В последнем происходит движение материи, а мемориум связан с её отражением — другим не менее важным атрибутом. Движение меряют энергией, а отражение — информацией. Но самое интересное свойство мемориума — то, что на него можно активно воздействовать, менять события, законсервированные в нём, добавлять и удалять объекты, править законы. Это всё равно, что подделывать гигантский документ, в котором зафиксирована вся история Мироздания.

А также есть коммерсанты, для которых мемориум — огромных размеров кошелёк, из которого надо умудриться вытянуть немного деньжат. Для ушлого человека возможностей заработать тьма: организация погружений в мемориум, реклама в «запротоколированном» прошлом… Ведь туристу-обывателю, по сути, нужно немногое — поглазеть на гладиаторские бои или Полтавскую битву вживую, поиграть в пейнтбол с динозаврами, сделать селфи с Клеопатрой или Цезарем да выложить фото в социальную сеть.

И есть ещё одна группа людей, мнение которых мало кого интересует, потому что оно весьма специфическое. Это разного рода жульё, которое, по закону развития человеческого общества, всегда притягивается туда, где есть деньги.

Камеру восемнадцать СИЗО-2 в шутку называют мемкамерой. Там содержатся подследственные, пойманные оперативниками Мемконтроля. Таких жуликов следователи называют мемачами.

Самая неавторитетная категория в камере — так называемые «политические». Это разного рода анархисты, террористы и прочая шушера, которые погружаются в мемориум, чтобы убить какую-нибудь крупную историческую фигуру или устроить государственный переворот. Таким образом наивные мечтают изменить ход истории, забывая, что они изменяют лишь меморную историю, а никак не повлияет на настоящее, разве что косвенно. К ним же относят дереалов — идиотов, мечтающих навсегда переместиться из реального мира в меморный. Закон это запрещает делать, иначе бы многие «обычные» преступники прятались бы от следственных органов в мемориуме. Среди дереалов огромный процент разного рода ролевиков, мечтающих скинуться на альтерну, смоделированную под какой-нибудь фэнтезийный мир, и дереалиться туда навеки.

Самая многочисленная группа в камере — канцеляры. Это ловкие пройдохи, зарабатывающие добычей и обреаливанием из мемориума разных документов. На этом можно очень неплохо заработать. Скажем, полная версия второго тома «Мёртвых душ» ценится недорого, а вот за мифический план Даллеса, подписанный лично господином Даллесом, политики национально-патриотического толка платят очень солидные деньги. Подлинники Протоколов сионских мудрецов, Летописи Аскольда и Некрономикона тоже весьма котируются на чёрном рынке альт-исторических документов. За такие опасные деяния канцеляров и ловят — стране и без таких «сенсационных» документов проблем хватает.

Похожи на канцеляров абстраги и ложачники. Абстраги обреаливают такие вещицы как «очень красивая картина», «очень грустная мелодия», то есть, что надумано, но не оформлено в нотах, красках и прочем. Государство борется с абстрагами из-за того, что те вносят нездоровую конкуренцию во все сферы общественной жизни. Например, кто будет покупать продукцию отечественного автопрома, если абстраг вытащит из мемориума «очень быстрый, экономный и удобный автомобиль»! С ложачниками ещё больше проблем: те таскают из мемориума ложаки — ошибочные вещи, рождённые байками и слухами, а то и ошибочными научными теориями. Красная ртуть, унобтаниум, теплород, красная плёнка… Естественно, в нашем мире ложаки работать не могут — законы природы не позволят. Но их свойства, обреаливаясь, становятся невероятно странными, а у некоторых даже опасными. Поэтому на всякий случай государство запретило обреаливание и использование ложаков.

Ещё искуснее компры. Эти работают на политиков и звёзд шоу-бизнеса, добывая лжекомпромат. Всё выглядит примерно так: хочет кандидат в депутаты Иванов выиграть выборы у кандидата Петрова. Он нанимает компра, тот генерирует крохотную альтерну, в которой Петров — наркоман, расист и злостный алиментщик. Погружается компр в альтерну, делает снимки и видеозаписи и передаёт их Иванову, который затем или обнародует их или начнёт шантаж Петрова. Создать альтерну стоит огромных денег, но что не сделаешь ради депутатского кресла.

Витя Холодов по кличке Сугроб, занимающий почётный нижний ярус койки у окна — мемач самой высокой квалификации, фатумист. Деятельность фатумистов, романтично именуемых похитителями судеб, заключается в умелом использовании парадокса Демьянова-Розенгольца. Если внедрить мемтуриста в какую-нибудь историческую фигуру — носителя (самый дорогой вид мемтуризма), а затем воздействовать на него хистприбором фатуматором, то по возвращении турист повторит судьбу носителя. Мемористы-теоретики уже который год бьются над этой проблемой, пытаясь понять, почему судьбы из мемориума реализуются в нашей реальности. Конечно, судьба Петра Первого или Ивана Грозного, прифатумленная к нашему современнику — совру, не повторится на сто процентов, но основные её черты сохранятся. Криминальность ситуации в том, что носителю также передаётся судьба совра. Это сулит разными неприятностями в историческом процессе, поэтому государство объявило судьбообмен преступным деянием.

— Подследственный Холодов, на выход!

Снова на допрос! Виктор встрепенулся и двинулся к двери камеры. «Руки за спину, лицом к стене», «Прямо», «Налево», «Лицом к стене» — и вот фатумист уже в комнате для допросов. За столом сидит подозрительно знакомый лысоватый мужчина в тёмно-синей форме Мемконтроля с погонами полковника или, как у них, старший советник вроде.

— Ну, здравствуй, Сугроб, — улыбнулся полковник. — Витя Холодов, бывший отличник и спортсмен, лучший студент на курсе. Давненько не виделись!

— День добрый, Саша Бурлаков, — узнав бывшего однокурсника, ответно осклабился Виктор, — бывший хорошист и карьерист. Староста курса. Смотрю, карьерка-то у тебя продолжает переть! В твои годы в войсках ещё майорами ходят.

— У тебя, вижу, тоже всё складывается неплохо, — парировал Бурлаков. — Многие в твои годы на районе мобилы отжимают. А ты уже фатумист! Да ты присаживайся, не стесняйся!

— Гляжу, таким же краснобаем и остался, — заметил фатумист, усаживаясь. — Тебя не переговорить. У вас в Мемконтроле за словоблудие звания присваивают? Удивительно тогда, что ты ещё не генерал.

Несмотря на всяческие законы о борьбе с табакокурением, Бурлаков вынул пачку сигарет и закурил. Бывший спортсмен Холодов отказался. Полковник вынул папку с бумагами и, словно не обращая внимания на Виктора, углубился в изучение.

— Как тебя чёрт дёрнул на судьбу Наполеона замахнуться? — спросил он, не отрываясь от бумаг. — Это ведь сложно: в Мемконтроле Франции ребята — будь здоров! Да ещё, смотрю, и Интермем к твоему розыску подключали. Крупная ты рыба, Витя! Сразу видно, кандидат наук.

Холодову было стыдно за эту последнюю неудавшуюся афёру, поэтому он промолчал. Зря Виктор тогда связался с этим торгашом, который хотел повторить судьбу императора Франции. Просто сумма впечатлила, которую платил торгаш — генеральный поставщик чего-то там откуда-то там. Холодов криво усмехнулся, вспомнив, какая паника началась во Франции, когда Бонапарт после обмена судьбами, вместо того, чтобы завоёвывать Россию, организовал туда поставки бургундского вина и прованского масла, сопровождаемые шумной рекламной компанией. Наши тоже напугались, когда торгаш недуром полез в президенты, обещая президентский пост заменить императорским троном, себя короновать и после отправиться завоёвывать Европу. За дело взялся Интермем, судьбы торгаша и Наполеона снова обменяли, а Виктор, кандидат наук и бывший доцент кафедры прикладной мемористики, сейчас сидит в этой комнате без шнурков и поясного ремня.

— Чего молчишь? — поднял голову Бурлаков. — Может, Наполеон — это тема твоей будущей докторской? Да, Бонапарт — это сильно! Теперь ты точно криминальным авторитетом станешь. Кто там у вас по масти выше фатумиста? Катала? Медвежатник?

— Нет, до каталы мне далеко. Катала — масть серьёзная, типа твоей. Кто ты по должности, забыл спросить? Главный гауляйтер мемориума?

— Всего-навсего начальник отдела эпохальных инспекторов, увы.

— Да, невнушительно звучит, — согласился Виктор. — Пресновато… У вас, госслужащих, любят более вычурные названия — ведущий специалист по борьбе с решением вопросов планирования эффективного использования…

— Конечно, пресновато, — перешёл в словесную контратаку Бурлаков. — По сравнению с твоей будущей должностью — швея-мотористка исправительной колонии. Будешь стараться — повышение получишь: старшая швея. Или ты лес валить предпочитаешь?

— Уж лучше лес валить, чем на госпайке сидеть. Поделись, какую премию за меня получишь? Пачку индийского чая или банку зелёного горошка? Будет чем детишек побаловать в праздник!

— Уж лучше горошек есть по праздникам чем тюремную баланду, — в тон Виктору ответил полковник. — Тебе десятка светит, не меньше. Выйдешь на волю — уже за сорок будет. А жизнь, Витя, после сорока не начинается. Это придумали для утешения старых дев постбальзаковского возраста. Жизнь после сорока — это морщины, одышка, тахикардия и аденома простаты. А в качестве пенитенциарного бонуса — туберкулёз и отбитые почки.

— Десятку — это ты хватил! — попытался возразить фатумист.

— Никак не меньше, поверь! Десять лет курортного отдыха в заполярном круге, всё включено. Только пообщаться тебе будет не с кем. Тебя будут окружать татуированное бычьё и гопники, которые вряд ли знакомы с тезисами твоей диссертации.

— Ты, видать, штатным проповедников в Мемконтроле подрабатываешь, Санёк?

— Скорее, штатный прорицатель, — ощерился Бурлаков. — Твоё будущее предсказываю, которое ты вполне можешь изменить.

С этого бы и начинал, подумал Виктор. Не поиздеваться же пришёл сюда целый начальник отдела.

— Выкладывай.

Карьерист Саша Бурлаков едва заметно улыбнулся.

— У меня есть работёнка для тебя…

— Эпохальным инспектором? — не удержался Виктор. — Ну, знаешь, за вашу зарплату…

— Инспектором я бы тебя хоть сейчас взял, — серьёзно заявил полковник. — Но дело у меня чуть другого касается. Ты решаешь эту проблемку, я устраиваю тебе условный срок.

— Гарантии?

Бурлаков усмехнулся:

— Ты детективы читал, Витя? Никаких гарантий, кроме моего честного слова! И выбора у тебя нет: или соглашайся, или отправляйся в Колымский санаторий на полный пансион с диетическим питанием.

— Ты судья, что ли, чтобы срок назначать?

— Это моя забота, как договориться с судом о твоей судьбе. Хотя, будь я фатумистом, я бы тебе вкатил судьбу Робинзона, чтобы не видеть подольше. Но, увы, мне сейчас нужна твоя помощь. Ты знаешь мемориум как свои пять пальцев, а у меня кадровый голод в отделе.

Когда собеседники перешли к делу, иронично-ёрнический тон беседы поменялся на деловой. Виктор даже забыл, где он находится, увлёкшись проблемой, изложенной полковником.

— Националисты, говоришь, расплодились?

— Именно. Особенно в советском периоде. Проходу от них нет: бритоголовые при Брежневе, русофилы при Сталине… Мемтуристы завалили жалобами, а начальство давит.

— За нарушение Исторической доктрины Российской Федерации? — догадался Холодов. — Ведь там чёрным по белому сказано «не допускать в мемориуме проявлений национализма, расизма, шовинизма…»

— Если бы только это! — вздохнул Бурлаков. — Ещё и Мемконтроль Израиля постоянно претензии шлёт за антисемитизм: Ленин — еврей, Сталин — еврей, еврейские карательные эскадроны по мемориуму скачут…

Виктор рассмеялся:

— Насчёт Сталина чушь, это легко поправить. А Ленин, я слышал, сам был, вроде как…

— Да какой из Ленина еврей! — досадливо сморщился полковник. — Где ты видел рыжих лысых евреев с узкими глазами и калмыцкими скулами?

Бурлаков поднялся из-за стола и стал расхаживать по тесной комнате.

— Сталинская эпоха вообще одна из самых сложных. А нас там, как назло, диссонанс на диссонансе. Вначале был «Сталин готовился завоевать Европу — Сталин был не готов к войне». Ладно, консонировали. Сделали так, что Сталин готовился к наступательной войне, не знаю, есть такая или нет. Потом другой диссонанс возник: «комсомольцы жируют — в комсомол загоняют насильно». И с этим справились, консонировали так, что в комсомоле жирует только верхушка. Тут новый диссонанс — «При Сталине расстреливали за анекдот — публикации сатириков типа Зощенко, Булгакова и Ильфа с Петровым». Ладно, консонировали: сделали так, что цензура запрещала эти вещи, но Сталин во время очередной пьянки лично разрешил. Тупо, конечно, но прокатило.

Полковник раздражённо вынул сигарету, прикурил от тлеющего окурка первой и усиленно задымил:

— А теперь националисты подгадили ещё одним диссонансом: «Сталин уничтожал евреев — Сталин сам был евреем». Как его консонировать прикажешь? Сам знаешь, что диссонансы ведут к хистпарадоксам и вызывают биение мемориума: появляются парадоксальные события, возникают неучтённые альтерны с антилогичными законами…

— Убрать националистов из мемориума, и пусть вождь продолжает евреев уничтожать, — предложил Виктор.

— Это и ослу понятно! Кто только убирать будет? У меня на сталинской эпохе самая большая текучка. Недавно инспектор сменился — перевели с эпохи Екатерины Второй. Привык он там в носу ковырять — никаких проблем!

— Не скажи. Был я в той эпохе как-то раз по молодости, один альт-документик добывал насчёт продажи Аляски. Там бедную Катю куча мемпутешественников одолевает. Одни хотят фаворитами заделаться, другие — отомстить за проданную Аляску. Им чихать, что не Катя продавала. И убивали её не одну сотню раз, поверь. Ты видел когда-нибудь убитых в мемориуме, которые по исторической логике должны продолжать жить? Они и живут и не живут одновременно. Мы их неваляшками называем. Очень неприятное зрелище! Особенно неваляшки, которых много раз умертвляют…

Бурлаков прервал воспоминания Виктора:

— Да плевать на Катю! У меня другая проблема: через месяц мемориум должен посетить президент с командой. Он хочет пробежаться по советскому времени, увидеть величие Родины. Мне начальство задачу поставило — чтобы всё чисто было. Асфальт везде, российские флаги вместо красных, надписи «СССР» поудалять и всё такое. Забот по горло, тем более что нужно ещё отовсюду вычистить коммунистов.

— Как это? — удивился фатумист. — Там весь всё ими пропитано!

— То-то и оно! По последней редакции Исторической доктрины наша страна должна процветать без всяких коммунистов. А те должны ей только мешать цвести. Работы море! Скажем, Гагарин по Доктрине должен быть антикоммунистом и, к тому же, православным. Попробуй-ка сделай! Поэтому мне совершенно некогда ещё и с националистами возиться!

Виктор рассмеялся:

— Похоже, команда президента сама вносит кучу диссонансов! СССР без коммунистов — как кино без попкорна! С прошлым президентом, помню, проще было. Он был либерал-западник, поэтому СССР был империей зла, а у власти — злые коммуняки. Всё предельно ясно! А нынешний патриот, по-моему, сам внутренне диссонирует: и страна должна быть великой, и коммунисты плохие. Хоть бы определился!

— При либеральном президенте было ничуть не проще, — возразил фатумисту Бурлаков. — В тогдашней Доктрине было сказано, что Сталин в тридцать седьмом уничтожил сто миллионов человек. Где мне было столько народу набрать для расстрелов? Да и вообще не твоё это дело — президентов обсуждать, — спохватился он, — Твоя задача — реальный срок не получить. И для этого нужно сильно-сильно постараться националистов вычистить из советского периода. А уж с коммунистами мы сами справимся. На всё просто рук не хватит.

Полковник продолжил уже холодно-деловым тоном, каким он, наверное, давал указания подчинённым эпохальным инспекторам:

— Сейчас я тебя оформляю, мы едет к нам в управление. Там сядешь у меня в кабинете, жалобы почитаешь от мемтуристов, от хистактёров. Их не так много. Потом вместе обговорим, каким образом будем дальше действовать. Думая, тебе придётся погружаться однозначно. Возможно даже в военное время.

— В сталинскую эпоху опасно погружаться… — почесал в затылке Виктор. — Тем более на фронт. Подкачка будет?

— Любая, — пообещал Бурлаков. — Противопулевая, противопыточная, силовая… Хистприборы сам скажешь, какие нужны будут, выдадим. Даже авторегулятор хистсжатия. Учти, что сейчас в войне действует не прежняя доктрина «трупами завалили», а новая, патриотическая — «победил простой мужик вопреки коммунистам».

Холодов впервые почувствовал преимущество госслужбы. Хоть и зарплаты мизерные, зато погружаться можно спокойно. Не из самодельной скрипучей мемкапсулы где-нибудь в подвале заброшенного дома, когда нужен напарник, стоящий на шухере. Да и на обвесе можно не экономить: хистприборы, подкачка… Всё за казённый счёт — красота! С таким оборудованием можно не только националистов найти, а хоть чёрта раздобыть и обреалить!

Глава 6

После ознакомления с документами сам собой появился первый пункт плана действий. Виктор решил найти в мемориуме некоего мемтуриста Твердынина и расспросить того об Игнатьеве, первой зацепке. В отделе регистрации ведётся запись разговоров любого мемпутешественника. К сожалению, видеорегистрацию назначают далеко не каждому. Впрочем, видео и не нужно — в мемориуме каждый волен цеплять на себя любую внешность. Видеозапись здорово бы помогла в другом — можно было выяснить, в каком месте проходил допрос Твердынина, погрузиться туда и вычислить Игнатьева, но, увы.

Твердынин находился сейчас в мае сорок второго года, естественно, в штрафбате, куда его «реабилитировали». Осложняло дело то, что его штрафбат участвовал в Харьковской операции, а Харьков находился на территории Украины. Украинские коллеги Бурлакова вряд ли выдадут мемвизу без проволочек. Поэтому придётся действовать, как всегда, нелегально. Наш Мемконтроль с подачи начальника эпохальных инспекторов закроет на это глаза. Лишь бы не нарваться на бандеровцев — по новой исторической доктрине Украины те воевали как против Советов, так и против фашистской Германии. Кто его знает, может украинские меминженеры и перекинут пару сотен бойцов с Западной Украины в район будущего Харьковского котла.

Добавляли напряжения ещё и слухи, что в историческую доктрину Украины вносится поправка: теперь выходит, что украинские войска совместно с оуновцами боролись против оккупантов — Германии и СССР. Это уже грозило серьёзным диссонансом. А любой мемач, как известно, старается избегать диссонирующих эпох. Там можно просто сойти с ума, глядя на совмещение несовместимых явлений. Но Холодов надеялся, что это положение доктрины меминженеры ещё не успели реализовать.

Погружение прошло с комфортом: комфортная мемкапсула, привычное покалывание противопролежневой подстилки, капельница с питательным раствором и тихое жужжание хистускорителя — даже у мощных туроператоров вроде «Трансмема» оборудование похуже. Опытный Виктор хорошо запомнил «заклинания» — движения для активации подкачек. Легенда была довольно опасной: старший политрук Москаленко Игорь Варфоломеевич, украинец, член партии, отправляется на инспекцию в штрафной батальон. Бурлаков сначала предлагал других персонажей, например, майора Хохлова (Холодов посмеялся тогда над диалектическим противоречием в фамилиях Хохлов и Москаленко), которого отправили в штрафбат за то, что он отказался выполнять приказ политрука и вести батальон в штыковую атаку на немецкие танки. Но Виктор благоразумно отказался — воевать в теле опального майора, ныне рядового штрафбата, ему не хотелось. Гораздо проще заделаться инспектором-проверяющим.

Очнувшись после погружения, Виктор ощутил себя в кабине трясучего «Студебеккера». Бурлаков обещал, что Холодова смоделируют на попутную машину, везущую боеприпасы к месту назначения — благо, отдел регистрации мог отслеживать текущие мемкоординаты любого погруженца и степень его хистсжатия. Автоматический регулятор настроил хистсжатие Виктора, чтобы он перемещался по квазивремени мемориума в одном временном ритме с Твердыниным.

По обыкновению, Виктор огляделся, прислушался, принюхался, провёл руками по сидению — все органы чувств работали как в реале. Привычно похлопав по карманам, Холодов убедился, что хистприборы наличествуют. Документы тоже в порядке. Водитель-солдат, сельского вида дядька лет сорока, с удивлением покосился на беспокойного пассажира.

— Что с вами, товарищ старший политрук? — поинтересовался он с лёгким украинским акцентом.

Слава богу, вопрос был задан на русском! Значит, украинские меминженеры не добрались ещё до Харьковского котла. А, может, им просто не хотелось переделывать эту не очень героическую страницу истории.

— Да так, приснилось что-то.

Водитель неопределённо покачал головой, в такт шевельнулись на его груди четыре ордена Славы. Наверное, потомки основательно подзабыли статут этого ордена, поэтому солдат был награждён одним лишним.

Чтобы не брякнуть лишнего, Виктор отвернулся и стал глядеть в окно. Машина тряслась по ухабам. Мимо окна мелькали колонны плохо одетых солдат с одной берданкой на троих, подгоняемых истеричными командирами — реликтами, оставшимися с прошлой либеральной Исторической доктрины. «Студебеккер» пронёсся мимо железнодорожной станции, на которой солдаты грузились в теплушки, а командиры задвигали засовы и навешивали огромные амбарные замки. На открытые платформы загоняли лошадей — в составе переправлялись ещё и кавалерийские подразделения. Это были конники-смертники. Идиотская тактика Красной (или уже Советской?) Армии предусматривала особый тактический приём — конная атака с шашками наголо против немецких танков.

В конце состава два платформы были заняты самолётами. Вокруг платформ прохаживались военные в лётной форме без знаков различия. Морозов понял, что это лётчики-камикадзе штрафной эскадрильи. На боевых вылетах их не снаряжают боезапасом, поэтому вражеских асов они могут бить только одним способом — тараном. Лётчики весело переговаривались с подростками-диверсантами из соседнего вагона, которых в народе прозвали «сволочами». Выловленные по подворотням хулиганы-малолетки, наспех подготовленные и плохо вооружённые, забрасывались в тыл врага для подрыва вражеских коммуникаций. Юные смертники, казалось, не задумывались, что через некоторое время из их подразделения не останется в живых никого. Подростки задорно переругивались с лётчиками-штрафниками и стреляли у них папиросы.

Коллеги Виктора, политруки и комиссары различных рангов, скорее мешали погрузке, не к месту читая солдатам длинные речи, выкрикивая лозунги, а иногда и размахивая табельным оружием. Холодову даже начало казаться, что коммунисты воевали исключительно на стороне Гитлера, настолько сильной помехой они были для армии. Новая Историческая доктрина в отношении политработников не внесла никаких корректив, поэтому политруки остались прежними, как при либералах — тупыми, злобными и трусливыми существами. Краем глаза инспектор заметил, что водитель неодобрительно покосился на станционных политработников, затем в сторону Виктора и покачал головой.

Недалеко от станции дорога была изрыта воронками. Непривычный к тряске Холодов с нетерпением ждал, когда, наконец, они доберутся до места назначения. За окном замелькали фигуры военных в фуражках с синими околышами. Это были до зубов вооружённые рослые молодые люди в прекрасно сидящей чистенькой форме. Некоторые из них чистили пулемёты, другие жевали сервелат с белым хлебом или копчёную свинину.

— Заградотряд, — процедил сквозь зубы водитель. — Жрут, сволочи!

Виктор обернулся к спутнику, и тот моментально рассвирепел:

— Что смотришь? — сердито спросил он, нарушая субординацию переходом на «ты». — Твои собратья жрут!

Холодов заметил, что его собственная фуражка, лежащая на коленях, тоже имеет синий околыш. Виктор начал вспоминать, имели ли политруки в войну синие околыши, а водитель тем временем развил свою мысль:

— Вон какие морды наели! На нашей кровушке жируют.

— На чьей кровушке? — не понял фатумист.

— Известно на чьей. На кровушке простого мужика. Я, помню, в штрафбате воевал, так эти нелюди нас в спину расстреливали из крупнокалиберных пулемётов. Мы в атаку с голыми руками против миномётов и танков, а эти сволочи в тылу отсиживались с пулемётами и гаубицами. И пулемёты эти не на фашистов нацелены, а на нашего солдатика!

Солдат будто бы цитировал Историческую доктрину на память. Для уточнения Виктор решился на провокацию.

— Если за товарища Сталина, то можно и голыми руками врага душить! — осторожно возразил он собеседнику.

Водитель так зло рассмеялся, что чуть не оторвал баранку:

— За Сталина?! Кто пойдёт за него умирать?! Разве что вы, комиссары-горлопаны! Или оболваненные вашей пропагандой дурачки. А мы, простые мужики, воюем не за Сталина, не за коммунистов, которые в тылу жируют…

Солдат, вертя одной рукой баранку, другую запустил под гимнастёрку и бережно вынул нательный крест. Его лицо посветлело и стало добрым и благостным.

— Мы за Россию воюем! — проникновенно произнёс водитель и поцеловал крестик. — За берёзки наши, за просторы родные. Большевики приходят и уходят, а земля русская стояла и стоять будет.

«Неплохо работает местный эпохальный инспектор, — отметил про себя Виктор, — Зря на него Бурлаков бочку катит. Вон как прошляки по доктрине шпарят! Как будто наизусть учить заставляли». Солдат расценил задумчивый взгляд Холодова по-своему:

— Расстрелять меня хочешь? Так стреляй, комиссар-иуда! Умру с именем господа нашего на устах. Ибо веру в бога вы, коммуняки, никогда не вытравите из народа русского!

Фатумисту уже немного надоел пафос спутника. Ему даже захотелось в самом деле расстрелять водителя, чтобы тот ненадолго замолчал. Но тогда пришлось бы идти пешком до места назначения, которого Виктор не знал.

К счастью, они скоро добрались до расположения штрафбата, и поток речей водителя насчёт церквушек, берёзок и сволочных коммунистов прервался. Виктор выскочил из кабины и огляделся. Теперь необходимо найти Твердынина. Неподалёку возле старой воронки грелось несколько здоровенных татуированных мужиков самого криминального вида — бойцов штрафного батальона. Штрафники, видимо, недавно отобедали: рядом валялись пустые грязные котелки. Скинув гимнастёрки, уголовники подставляли спины, усеянные куполами, майскому ласковому солнышку.

— Опаньки, комиссар пожаловал! — нехорошо обрадовался один из татуированных, самый матёрый, и вся эта шайка-лейка разом подскочила.

Сколько раз уже твердили мемсценаристам, что уголовники воевали не в штрафных батальонах, а в штрафных ротах! Насмотрятся сериалов и городят, что ни попадя!

— Мы не боимся тебя, сволочь большевистская! — радостно продолжил матёрый, растопырив пальцы. — Дальше штрафбата не пошлёшь, тыловая крыса!

Виктор проигнорировал выпад прошляка и отправился туда, где толпа разношёрстных оборванных солдат принимала пищу. Попробуй-ка найди среди них Твердынина! Надо спросить у кого-нибудь, только выбрать собеседников поспокойнее. Чуть в сторонке от принимавших пищу бойцов сидел священник в рясе с одухотворённым лицом. Он с достоинством вкушал из солдатского котелка, время от времени обращая взор к небу и истово крестясь. Явно по недосмотру меминженеров, священника не переодели в военную форму.

— Здравствуй, батюшка, — обратился к священнику Виктор и на всякий случай поклонился. — Как воюется?

— С божьей помощью, сын мой! — чинно ответил батюшка, перекрестившись. — Ибо от танков и пушек проку мало, если господь отвернётся. Без нас, священников, он бы давно отвернулся от России-матушки и от большевиков-антихристов.

— Это само собой, — согласился Холодов. — Мне бы человечка одного найти, отец родной. Раба божьего рядового Твердынина…

— Мы за Россию воюем! — проникновенно произнёс батюшка, перебив фатумиста, и поцеловал огромный крест на груди. — За берёзки наши, за просторы родные. Большевики приходят и уходят, а земля русская стояла и стоять будет.

Совсем недавно Виктор слышал то же самое. Мемсценаристы частенько спешат со сценарием, вкладывая в уста разных персонажей одинаковые пафосные фразы. Хоть бы слова переставляли, что ли! Холодов ещё раз попытался выяснить, где находится Твердынин, но неожиданно перед ним вырос седой капитан с суровым, но добрым лицом и грустными глазами.

— Кто такой? — холодно спросил он.

Виктор внутреннее выругал себя за оплошность. Надо было сперва начальству представиться, а уж потом Твердынина разыскивать. Совсем забыл военные порядки! Холодов вынул удостоверение и, раскрыв, показал капитану, который, очевидно, был главным над этим потрёпанным людом. Пока офицер (или командир, как тогда называли?) вдумчиво изучал документы Виктора, тот приготовился к всякого рода неожиданностям. Отдел подготовки Мемконтроля вполне мог что-нибудь напутать с документами: или скрепки не те использовать, или фотографию не туда вклеить. Но всё оказалось в порядке.

— Командир сто тридцать пятого штрафного батальона капитан Приходько, — представится командир, возвращая документы. — С какой целью прибыли, товарищ старший политрук?

— С целью побеседовать конфиденциально с вашим бойцом, рядовым Твердыниным.

— Зачем понадобился этот доходяга? — не по-уставному удивился капитан.

— Я выполняю спецзадание СМЕРШ, — нашёлся Холодов. — И не в моей компетенции раскрывать служебные тайны, — веско добавил он.

Капитан немедленно замолчал, услышав грозное название, и знаком велел следовать за ним. Виктор мысленно поблагодарил нынешнего президента. Тот был ярым поклонником всякого рода спецслужб, поэтому в Исторической доктрине в главах, посвящённых войне, про контрразведку было сказано только хорошее. Смелые находчивые смершевцы слегка диссонировали с тупыми садистами из НКВД и добавляли остроты в без того пёструю военную мешанину из горластых политруков, священников-патриотов, уголовников, «простых мужиков», пригнанных на убой курсантов, бездарных командиров, репрессированных комбригов и интеллигентных фашистов.

Холодов с командиром штрафбата направились к небольшому лесочку, где при полевой кухне чистил картошку Твердынин. Интеллигент, оборванный и потрёпанный до потери человеческого вида, затравленно озираясь, неумело скрёб картофелину штык-ножом. Виктор глянул на капитана, и тот, понимающе кивнув, ушёл к бойцам. Повар, мельком посмотрев на политрука, продолжал мешать в котле гигантским половником.

— Исчезни! — приказал Холодов повару, решив не церемониться с прошляками.

Тот ухмыльнулся и продолжил кашеварить.

— Спецотдел контрразведки! — крикнул Виктор повару. — Имею право расстреливать на месте за неисполнение приказа!

Холодов коснулся кобуры, и повар бросился в лес, размахивая на бегу половником. Виктор подождал, пока тот скроется и обратился к Твердынину:

— Здорово, Антон Иваныч! Привет тебе от жены Любы и дочки Тамары. Ждут не дождутся папу…

Такой бурной реакции интеллигента Виктор не ожидал. Тот подскочил, будто обожженный снизу угольком, бросился к Холодову и вцепился ему в гимнастёрку, едва не сломав пару хистприборов.

— Родненький! Соврушка! Помоги выбраться из этого ада!

Фатумист шарахнулся от безумного, отдирая пальцы от гимнастёрки.

— Да погоди ты! Мне кое-что выяснить надо.

Но Твердынин, словно утопающий, совершенно потерял над собой контроль. Он, взвизгнув, попытался снова ухватиться за Виктора.

— Я не отпущу тебя, пока с собой не возьмёшь! Или вместе пропадём в этом котле!

Вдвоём они выкатились на полянку, на которой капитан как раз строил подчинённых. Виктор светски улыбнулся командиру. Тот, взглянув на истерику Твердынина, понимающе усмехнулся и продолжил построение. Фатумист, стукнув друг о друга носками сапог, активировал силовую подкачку и, почуяв прилив сил, легко скрутил инженера.

— Наступление через десять минут! — крикнул капитан вслед Виктору. — Поторопитесь!

И продолжил зажигательную речь перед строем:

— Мы все умрём в этом бою, потому что нас бросили на прорыв обороны противника. За нами пойдут автострадные танки. Из оружия у нас только дужки от кроватей, поэтому, чтобы выжить, каждый должен обзавестись трофейным оружием, добытым в бою. Но далеко не всем это удастся…

Виктор схватил Твердынина за грудки и как следует потряс, едва не задушив инженера, так как забыл в пылу схватки о своей чудовищной силе.

— Хочешь в наступление? Шансов выжить — ноль целых одна тысячная. Для советских командиров люди — расходный материал, дешёвый и легко пополняемый. Не то, что танки…

Интеллигент отчаянно замотал головой, не желая идти в атаку.

— Я могу тебя отмазать, — предложил Холодов. — А ты мне за это кое-что расскажешь.

Виктор оставил инженера и вернулся к капитану, который заканчивал речь:

— Мы за Россию воюем!.. — Холодов был готов поклясться, что командир целует крестик перед строем. — За берёзки наши…

Командирские излияния пришлось прервать:

— Товарищ капитан, на секунду!

— …за просторы родные! — закончил командир. — Ну, и далее по тексту.

И вопросительно посмотрел на политрука.

— В этот бой Твердынин не пойдёт, — с металлом в голосе сказал Виктор. — Он будет выполнять спецзадание СМЕРШ.

Снова услышав название авторитетной организации, капитан вытянулся и козырнул. Затем быстро закивал соглашаясь.

— По местам! — крикнул командир, и штрафбатовцы, крестясь и матерясь, бросились разбирать дужки от кроватей. А на горизонте уже показались гигантские паруса со свастиками, укреплённые на вражеских танках.

Глава 7

Пока шёл бой, Виктору удалось выяснить местонахождение управления НКВД, где в далёком тридцать седьмом допрашивали Твердынина. Холодов с помощью мемнавигатора переместился туда, наспех смоделировав энкаведешника-вестового. Найдя кабинет, где допрашивали инженера, он вошёл туда под предлогом передачи пакета, сунул Игнатьеву в руки какие-то на скорую руку смоделированные бумажки, и при этом украдкой сделал снимок совр-определителем — одним из набора выданных Холодову хистприборов.

Неискушённый в мемпутешествиях мог бы удивиться. Зачем, мол, такие сложности, если можно попасть в то место и просто схватить Игнатьева. Но это будет мнение человека, незнакомого со свойствами квазивремени мемориума. Дело в том, что настоящий современный Игнатьев, допрашивающий Твердынина, перемещается по квазивремени. Сейчас он может дожить, как и Твердынин, до сорок второго года. А на месте Игнатьева остаётся порожденец — тот же Игнатьев, только уже не свор, а прошляк. И вместо Твердынина также остаётся прошляк. Порожденцы, если только они не оставили яркого следа в истории, имеют свойство постепенно растворяться, рассасываться, как говорят мемористы — сторонники теории двухмерного квазивремени. Так что убийцы собственных дедушек, которых забавлял этот гипотетический временной парадокс, могли спать спокойно — в мемориуме он разрешался самым простым способом: своего дедушку убить можно, только это будет не реальный дедушка, а прошляк.

Порожденцы иногда вносили в мемориум элемент неожиданности. Например, порожденцы из эпох, близких к настоящему, когда они сами отправлялись в мемпутешествия и оставляли после себя порожденцев второго ранга, называемых ещё самопорожденцами. Те в свою очередь могли породить порожденцев третьего ранга, те — четвёртого и так далее. Иногда доходило до того, что цепь рангов у порожденца стремилась к бесконечности, и возникал так называемая порожденческая вирусная реакция, когда бесконечную цепочку самопорождений было не остановить.

Дальше всё пошло по накатанной. Совр-определитель выявил настоящую личность загадочного Игнатьева. Им оказался некий Северцев Игорь Павлович, служащий в какой-то мелкой государственной конторке. Оперативникам мемориума не удалось выйти на след Северцева в реале, но зато удалось через отдел регистрации выяснить, что Северцев сейчас находится в мемориуме, в октябре тридцать второго года в южноуральском селе Богданово, где через кровь и страдание народа шла массовая коллективизация. Основная сложность — попасть в нужную точку времени плюс-минус микросекунда, чтобы застать настоящего Игнатьева-Северцева, а не порожденца. И ещё одна проблема — регистраторы не могут выдавать точные координаты нужного погруженца, аппаратура позволяет регистрировать с ошибкой в несколько километров. Поэтому, придётся искать националиста по всей деревне. А кто лучше знает своих подопечных чем председатель колхоза, к которому и решил перво-наперво отправиться Холодов.

Когда Виктору передали по мемсвязи, что куда ему предстоит отправиться в поисках неуловимого националиста, фатумист обрадовался. Во-первых, Южный Урал — это мемтерритория России, то есть нет риска нарваться на иностранного эпохального инспектора. Когда-то мемориум был общим, интернациональным, и все шлялись без всяких мемвиз, где хотели, и меняли историю, кто во что горазд. Потом правительства просекли, что это чревато всякими нехорошими последствиями. Например, клюками (название образовалось от термина «клюква») — скажем, из-за американских меминженеров по российской части мемориума начали бродить медведи и бородачи в ушанках с автоматами Калашникова. Тогда была принята Хартия по мемориуму, в которой было сказано о территориальном разграничении мемориума. Из-за этого возникла масса международных скандалов. Скажем, Турция начала доказывать, что имеет право менять меморную историю Болгарии на правах Османской империи, что вызвало ряд возмущений болгарских политиков. Но потом удалось договориться, разметить мемориум согласно современным границам государств и всё успокоилось.

Во-вторых, Виктору предстояло отправиться в одну из самых непротиворечивых эпох. Диссонансов в эпоху коллективизации почти не возникало, ибо и патриоты, и либералы, и даже националисты по данному времени имели единое мнение: коллективизация — это процесс уничтожения лучшей части крестьянства бесхозяйственными кровавыми большевиками. Правда, был вяленький протест от кучки коммунистов и ещё каких-то левых, но кто в настоящее время слушает этих аутсайдеров.

Меминженеры Мемконтроля быстренько соорудили для Виктора персонажа — корреспондента областной газеты «Заря коммунизма», Ивана Пустохвалова (не умеют нормальные фамилии выдумывать в отделе погружения!), прибывшего в колхоз «Красный богатырь» для написания статьи об успехах коллективизации. Регулятор хистсжатия настроил Виктора на временной ритм Игнатьева. Псевдобиографию Холодов попросил не сооружать, чтобы не засорять мозги ненужными сведениями, рассчитывая в случае чего на собственный опыт и на разбуду. Виктор не любил неприятное чувство, возникающее от псевдопамяти: словно сон, в котором ты вспоминаешь другой сон и мучаешься по пробуждении, а был ли в самом деле тот сон, который вспоминал или нет.

Виктор ощутил себя на деревенской улице, стоящим в глубокой грязной луже, и шёпотом выругал бестолковых специалистов из отдела погружения, погрузившим мемпутешественника в грязь. Хорошо, ещё что сапогами догадались снабдить! На фатумиста немедленно закрапал октябрьский дождь. Оглядевшись, Холодов увидел тёмные покосившиеся избы, кривые заборы и ухабистую дорогу, являющуюся центральным «проспектом» этого села.

Мимо Виктора, обрызгав грязью, пронеслась стайка чумазых ребятишек. Один из них, самый чумазый, повернувшись в сторону вросшей в землю избёнки, крикнул:

— Ванька, выходи! Там гэпэушники приехали. Дядю Мишу будут казнить за колоски!

Холодов ухватил чумазого за рукав. Тот недовольно затрепыхался:

— Отпусти, городской!

— Ну-ка, малый, проводи к сельсовету! — приказал начальственным тоном Виктор. — А не то самого в гэпэу отправлю!

Мальчишка испугался и повёл фатумиста по грязной улице к самой чистой избе в селе, над которой развевался кумачовый лозунг «За один колосок уничтожаем трёх врагов Советской власти!» Слава богу, ГПУ возле сельсовета не наблюдалось — не хотелось неприятных расспросов от силовиков. Всё верно, гэпэушники предпочитают казнить в подвалах, а за неимением таковых — в оврагах, подальше от глаз людских, а не в центре села.

Войдя внутрь сельсовета, Виктор оказался в полутёмной прокуренной комнате. Когда глаза привыкли к полумраку, он разглядел стол в центре комнаты, за которым сидела мужественная чернявая девица в красной косынке, кожанке и папиросой в зубах. Перед ней на столе матово блестел наган.

— Ты к кому, контрик? — осведомилась девица, неприязненно кинув взор на городской плащ вошедшего.

— К председателю, — осторожно ответил Холодов, с опаской глядя на наган.

Вспомнив, что советские люди очень любят всякие документы и прочие бумажки с печатями, он вынул из нагрудного кармана френча мандат и предъявил его девице. Пока она читала, фатумист пытался понять, секретарша это или нет. Слишком самоуверенно ведёт себя для секретарши.

Прочитав, девица, глубоко затянувшись, с достоинством представилась:

— Берта Соломоновна Шнайдер…

«Мемконтроль Израиля, ау!»

— …секретарь сельской партячейки и штатный осведомитель ОГПУ. Местная молодёжь меня зовёт Железной Бертой, — зачем-то добавила она. — А ты, значит, журналист? Будь моя воля, писака, я бы вашего брата через одного к стенке ставила! Контриков среди вас, борзописцев, как грязи в этой деревне!

— Мне бы председателя… — напомнил Виктор, испугавшись, что Железная Берта начнёт читать ему лекцию о международном положении или ещё что-то в этом роде, что часто бывает у советских прошляков в тридцатые годы.

— Председатель занят! — отрезала девица, метким плевком загасив папироску.

— Да мне ненадолго…

Железная Берта вздохнула, нехотя встала из-за стола, не забыв прихватить наган, и открыла дверь в соседнюю комнату.

— Степан! К тебе посетитель из города. По виду — вылитая контра.

Невидимый Степан невнятно промычал в ответ, и секретарь партячейки пропустила Виктора в соседний кабинет.

Председатель действительно был занят. На столе перед ним стояла наполовину опорожненная четверть мутной самогонки, захватанный стакан и миска с квашеной капустой, распространяющая кислый запах. Одной рукой председатель расстегнул матросский бушлат, обнажив несвежую тельняшку, другой наполнил стакан. Подняв осоловелые глаза на вошедшего, он пьяно обрадовался:

— О, братишка! Ну-ка, садись! Выпей со славным революционным матросом Стёпкой Чеботарём!

«Степан Чеботарь». В голове Виктора что-то промелькнуло. Вспомнились документы, с которыми его знакомил Бурлаков. «Жалоба. Я, Дмитрий Вячеславович Закоркин, хистактёр (последняя мемроль — революционный матрос Степан Чеботарь)…» Холодов осторожно вынул совромер и нажал кнопку. Огонёк загорелся не красный, как для прошляков, и не зелёный для совров. Горел жёлтый. Понятное дело, порожденец наш председатель.

— Где там… Ну-ка… — нетрезво суетился матрос, роясь в ящиках.

Наконец он выудил из недр стола второй стакан, не чище первого, и щедро плеснул в него самогонки.

— Давай-ка выпьем, братишка, за солёную Балтику!

Вообще в планах Виктора было убедить председателя согнать народ на митинг или собрание и незаметно прошерстить толпу селян совромером, чтобы вычислить Игнатьева. Но, похоже, славный революционный матрос, находящийся на должности председателя колхоза, был не в состоянии это сделать.

Собеседники чокнулись и выпили за солёную Балтику, закусив пахучей капустой. Виктор прислушался к внутренним ощущениям. Сколько лет по мемориуму ползал, а всё не мог привыкнуть, что вкус пищи и опьянение ощущаются как в реале. В голове зашумело.

— Надоело, братка, сил нет! — словно продолжая начатый разговор, выдал Степан. — Почитай, с семнадцатого года революцию делаю. Кровушки на мне как дерьма в привокзальном сортире! В Гражданскую мирное население на тот свет отправлял пачками, потом председателем поставили — опять казнить приходится. Начальство план по кулакам требует, а где их столько набрать? Вот и приходится для процентовки в распыл пускать и середняков, и бедняков, кто похозяйственнее. А всё ради чего? Ответь, братишка!

Холодову крайне не хотелось ввязываться в застольные философские беседы, он пробурчал в ответ нечто дежурное. Ответ матроса удовлетворил, и он разлил по второй.

— А я тебе так отвечу, брат! Обманули нас, русских людей, иудеи проклятые! — Чеботарь пустил по заросшей щеке скупую пьяную слезу. — Коммунизм, мать твою! Не коммунизм это, братка, а власть масонских лож. И не колхозы мы строим, а кибуцы, которые потом загребут под себя сионисты. Сам бы я до этого не допёр — образование слабенькое. Хорошо мой заместитель растолковал, Серёга. Он — мужик умный.

Очень интересный заместитель! Скорее всего, это тот, кто нужен Виктору и Мемконтролю. Как бы ещё выведать аккуратно, где он сейчас находится.

— Всемирное господство хотят установить, сволочи! — развил свою мысль матрос. — Они везде, братишка. Всю землю русскую пропитали, в Кремле одни… Соломоновичи. Даже тут на селе от них дышать невозможно, — Стёпка кивнул на дверь в соседнюю комнату. — Вон сидит, лярва, буркалами своими чёрными зыркает…

Степень Степкиного опьянения из состояния слезливости и жалоб на скотскую жизнь резко переросла в агрессивную стадию.

— Щас я этой курве!.. — процедил матрос, неожиданно выудил из-под стола трёхлинейку и передёрнул затвор.

Виктор испугался, что нетрезвый порожденец поднимет шумиху, и сюда прибежит кто-нибудь из расстрельной команды ГПУ, поэтому быстро обезоружил собутыльника. Сделать это было несложно, учитывая стадию опьянения последнего. Самогонка имела весьма странное действие, поэтому агрессивная стадия матроса моментально сменилось удалой весёлостью.

— Эх, гуляй, Расея! — без всякого перехода выкрикнул обезоруженный Чеботарь и ударил ладошками по коленкам. — Всю землю продали, что ещё остаётся делать русскому человеку! Пей да гуляй!

На шум с соседней комнаты заглянула Железная Берта с наганом наготове. Увидев пляски Степана, она понимающе закатила глаза и собралась прикрыть дверь.

— Стой, турецкоподданная! — пьяным тенорком заорал Степан. — Ну-ка, спляши с гоем! Эх, яблочко!..

Видимо, стойкая девица привыкла к таким выходкам председателя, поэтому молча притворила дверь. Степан немедленно рухнул на пол и плавно перешёл к заключительной стадии пьянки — здоровому и крепкому сну. Виктор вышел из комнаты и, стараясь не делать резких движений, осторожно выведал у Железной Берты, где находится зампредседателя. Суровая девица, пробурчав что-то насчёт недобитых контриков, неохотно рассказала, что зампредседателя по случаю «болезни» председателя проводит среди колхозников собрание. Узнав, что собрание проводится в здании старой конюшни и, выяснив местонахождение, Виктор на цыпочках покинул гостеприимный сельсовет.

В бывшей конюшне было тесно и накурено. Колхозников было набито под завязку; это были в большинстве своём нетрезвые оборванные люди, похожие на современных бомжей. Удивительного ничего тут не было, поскольку самая трудолюбивая часть крестьянства была уничтожена большевиками, и в колхозы шли в основном нищие, бездельники, пьянчуги, уголовники и сельские дурачки. Впрочем, были и единицы вполне нормальных крестьян, загнанных в колхоз силой с помощью органов ГПУ. Их записывали в колхоз для того, чтобы завладеть их имуществом, которое потом распределить поровну между остальными колхозниками — пьяницами и лодырями.

Протискиваясь поближе к импровизированной трибуне, наспех сколоченной из каких-то ящиков, Виктор слышал, как на трибуне ораторствовал кто-то с громким голосом:

— Я ещё раз повторю, что нельзя в колхозы пускать местных татар и башкир. А почему? Да потому что по сравнению с русскими это неполноценные народы. Антропологи доказали, что по биохимическому составу крови и строению черепа башкиры находятся на примитивной ступени развития. Более того, им никогда не догнать по развитию русских. Назовите мне хоть одного известного башкирского учёного, поэта или военачальника?

Услышав такие долгожданные слова, Холодов начал пробираться к трибуне с удвоенной энергией. Не особо церемонясь, он расталкивал локтями мерзко пахнущих оборванцев-колхозников, получал в ответ тычки и матерки, но не обращал на это внимания.

— К тому же большевики потворствуют смешанным бракам, — продолжал оратор. — А, как известно, от русско-башкирских или русско-татарских браков родятся ублюдки — неполноценные дети-дебилы, которые вообще не способны к выживанию и развитию. Это противоестественно. Нигде в природе нет такого, чтобы волки и шакалы давали совместное потомство. Так что весь этот интернационализм придуман для того, чтобы русская нация выродилась.

Виктор, наконец, пробрался к трибуне и незаметно убедился, что совромер, наведённый на оратора, помаргивает зелёным. Всё с тобой ясно, оратор, он же зампредседателя колхоза Серёга, он же националистический агитатор.

— Как известно, революцию сделали евреи, — Оратор подозрительно покосился на приблизившегося Холодова. — Интернационализм — их изобретение. Это они сделали для того, чтобы разбавить русскую здоровою и сильную нацию ублюдками, которые в свою очередь наплодят ещё более ублюдочных тварей. Духовно богатая, волевая и целеустремлённая русская нация всегда мешала евреям — нации торгашей, иуд и жуликов.

Холодов подумал, что неплохо бы пригласить сюда Железную Берту с наганом, чтобы она привела оратору пару свинцовых контраргументов в голову. Но, разумеется, он этого делать не стал — нельзя упускать из виду националиста. Виктор легонько постучал по виску, в реале моментально отозвалась девушка-оператор: Мемконтроль был начеку. Холодов по своему печальному опыту понял, что через пять-десять секунд здесь материализуется группа задержания с полным набором пыточных инструментов для экспресс-допроса подозреваемого на месте. Они, силовики, и в реале не гнушаются допрашивать с пристрастием, а уж в мемориуме у них руки полностью развязаны. Зато эффективно — через десять минут допроса зампредседателя сознается хоть в покушении на президента Боливии.

Мемсвязь — штука не совсем удобная. Погруженцу слушать комфортно — голос абонента раздаётся прямо в голове. А вот отвечать приходится голосом, иногда говорящий сам с собой человек вызывает удивление у прошляков. К тому же, чтобы разговаривать с погруженцем, который использует хистсжатие, нужно использовать специальную переговорную мемкабину, в которой временной ритм синхронизируется с погруженцем.

Виктор по мемсвязи шёпотом дал условный сигнал тревоги — кодовая фраза «О, чёрт, совсем забыл!» и стал ждать группу захвата. Чтобы оттянуть время, он вмешался в речь зампредседателя.

— В колхозы русских крестьян загоняют тоже иудеи? — невинно спросил Виктор.

— А как же! — без особого энтузиазма отозвался оратор, подозрительно глядя на фатумиста. — Нельзя нашему мужику без славянского хозяина. Где нет русских хозяев, появляются еврейские. Всемирное масоно-сионистское правительство.

— Нетолерантные ты вещи говоришь, Серёга, — заметил Виктор, подойдя ближе. — Или ты товарищ Игнатьев? Или Игорёк Северцев?

Зампредседателя содрогнулся, побелел и захлопал по карманам в поисках сердечных капель. Когда Холодов догадался, что он не капли искал, было уже поздно. Игнатьев-Северцев резко вынул мемнавигатор, и через долю секунды перед Виктором вместо националиста-совра стоял уже порожденец и глупо хлопал глазами.

— Где он? — Двое оперативников возникли перед фатумистом, предусмотрительно облачённые в форму ГПУ.

— Ушёл… — расстроено пробормотал Холодов.

В порыве гнева он подошёл к порожденцу и отвесил ему пинка.

Глава 8

Хорошо, что отдел регистрации отреагировал довольно быстро.

— Виктор, перемещайся в тысяча девятьсот тринадцатый на Златорусьинскую ярмарку! — раздался в голове голос Бурлакова. — Слушай координаты…

Через секунду Холодов оказался в тринадцатом году на окраине Златорусьинска. Перемещение было организовано наскоро, поэтому своим появлением Виктор чуть не сшиб с ног двух крестьян, стоящих в тени, отдыхая от полуденной жары. На перемещенца, как водится, они не обратили внимания. В метрах двадцати начинались торговые ряды. Среди толп покупателей, расхаживающих вдоль рядов, Холодов заметил улепётывающего во все лопатки Игнатьева. Националист двигался сквозь толпу в противоположную сторону, туда, где на горизонте высилось ненормально огромное колесо обозрения.

Молодец Бурлаков, что додумался в комплект хистприборов положить и мемобраз. Фатумист достал хистприбор и моментально соорудил себе наряд, украдкой подглядывая за крестьянами и стараясь повторить основные черты их одеяния. У Игнатьева явно не было мемобраза, раз он удирал в том самом виде, в котором только что пропагандировал колхозникам арийские ценности. По фасону одежда дореволюционных крестьян и советских колхозников мало чем отличалась, разве что у вторых она была победнее, погрязнее и похуже качеством.

Соорудив себе наряд и смоделировав окладистую бородищу для убедительности, Виктор хотел продолжить преследование. Но тут ему пришла в голову здравая мысль, что у неуловимого Игнатьева тоже есть совромер — не может человек на такой рискованной работе обходиться без этого нужного хистприбора. А раз так, то националист запросто вычислит преследователя, и никакая борода не спасёт.

— Да, Николенька, погода — просто благодать, — говорил крестьянин из стоявших рядом, который постарше другому, молодому и безбородому. — Боженька нашу ярмарку благословляет.

— Верно, дядя Митяй, — ответил безбородый Николенька и невпопад, но очень патриотично, добавил: — И Россию нашу тоже благословляет.

— Потому что нет в мире страны, более духовной, чем матушка Русь, — глубокомысленно вздохнул дядя Митяй. — Ну, вкусим, что ли, от трудов наших.

Николенька развязал мешок и вынул пару бутербродов с чёрной икрой и корзинку с кусками копчёной оленины. Мужики, перекрестясь, чинно принялись за еду. Виктор прятался за ними так, чтобы вести наблюдение за Игнатьевым, который остановился и начал водить совромером по толпе покупателей.

— Есть ведь в городе лихие люди, дядя Митяй, — рассуждал, жуя, Николенька, — которые Россию нашу погубить хотят. Революционеры или как их…

— Антихристы это, Николенька, всем недовольные. Не рады они ни солнышку ясному, ни небу чистому, ни царю богопомазанному. Всё хотят уничтожить, всё погубить, всю стабильность нарушить. Всё бы им стачки да майданы устраивать. Нелюди это, прости господи! Столыпина убили, который так хотел Россию сделать ещё могучее. А какой человек был Пётр Аркадьевич! — Дядька Митяй всхлипнул и истово закрестился на виднеющиеся вдалеке золотые купола. — Как крестьян любил, царство ему небесное!

На слове «майдан» Холодов вздрогнул, поняв, что дядя Митяй употребил его не в значении «площадь». Потом вспомнил, что мемлингвисты часто адаптируют старые эпохи, чтобы мемтуристы чувствовали себя комфортно, и им не резали слух постоянные «гой еси», «житие мое» и разные «аки-паки». Но часто мемлингвисты юного поколения при адаптации перебарщивают, и прошляки древней эпохи начинают вворачивать в речь современные термины и жаргонизмы.

Из своей засады Виктор разглядел, как Игнатьев, закончив обшаривать толпу совромером, двинулся вдаль через торговые ряды. Прошмыгнув мимо столыпинофилов дяди Митяя с Николенькой, Холодов осторожно двинулся вслед за националистом. Неизвестно, боженька благословил или местный Гидрометцентр, но жара стояла ужасная. Страшно хотелось пить, тем более что вокруг Виктора покупатели то и дело что-нибудь пили: или хлебный квас, или клюквенный морс, или воду со льдом на бруснике, заедая мидиями, устрицами либо жульеном из крабов. Фатумист прекрасно знал, что где-то там в реале его тело, лежащее в мемкапсуле, исправно подпитывается водой и питательными смесями, и жажда вызвана скорее привычкой, но от этого пить хотелось не меньше. Тем более что пьющие, влив в себя щедрую порцию освежающей жидкости, удовлетворённо крякали, ухали, и, крестясь, благодарили бога за благодать, тем самым раздражая и без того дёрганого фатумиста.

Под лёгкое треньканье далёких балалаек и выкрики зазывал из ярмарочных балаганов, Виктор быстро двигался сквозь торговые ряды, стараясь не упустить Игнатьева и, в то же время, не попасться ему под совромер. Благо, силовая подкачка помогала преодолевать сопротивление толпы без особых усилий. Националист порой оглядывался, и Холодов моментально прятался за розовыми свиными окороками, кадками с икрой, связками балыка, бочками с маринованной стерлядкой, гирляндами домашних свиных колбасок, мясных рулетов или гор тульских печатных пряников. Продавцы косились на подозрительного бородатого малого, но Виктор немедленно реагировал. «Во имя господа и во благо России» — говорил он, крестился и прижимал палец к губам. Услышав о боге и России, суровые продавцы моментально таяли и вежливо крестились в ответ.

Ближе к торговому дому стали появляться мемтуристы. В других эпохах, где побывал сегодня Виктор, мемтуристами и не пахло. Значит, лето тринадцатого года пользуется популярностью: желающих посмотреть Россию, которую мы потеряли, очень много. Вероятность столкнуться в мемориуме двум группам туристов крайне мала. Если их разделяет одна миллионная доля секунды, то они уже друг друга не увидят. А Виктору попалось на глаза уже трое. Значит, плотность туристического потока в эту эпоху очень большая. Есть популярные эпохи, куда мемтуристы лезут как мухи на варенье. Ещё следует учесть тех погруженцев, которые сейчас незримо присутствуют в режиме бога. Любого начинающего мемтуриста поначалу это пугает — что его в любой момент могут увидеть невидимые погруженцы. Ему потом и в реале начинает казаться, что за ним незримо следят тысячи глаз. Это называется синдромом боязни всевидящего ока.

В голове Виктора неожиданно раздался голос оператора мемсвязи. Холодов спрятался за широкими спинами трёх мирно беседующих празднично одетых рабочих, только что отоварившихся в торговых рядах, и вполголоса отозвался.

— Витя, это Бурлаков, — раздался в голове голос полковника. — Догнал Игнатьева?

— Почти, — уклончиво ответил фатумист. — Ты мешаешь.

Полковника было плохо слышно, потому что рядом стоящие рабочие громко разговаривали. Самый рослый разглагольствовал:

— Эх, жизнь пошла, братцы, просто сахарная! Сроду не думал, что можно так хорошо жить на Руси!

— Царю-батюшке скажи спасибо! — отвечал другой с двумя здоровенными осетрами под мышками. — Разве в какой другой стране рабочий ест каждое утро на завтрак осетринку?

Третий громко смеялся:

— Каждый день осетрина надоест! Я вот по утрам лёгкий завтрак предпочитаю: креветки или омлет из страусиных яиц.

Виктор, досадливо покосившись на гурманов, зажал уши, чтобы лучше слышать Бурлакова.

— Тут нам позвонили из Общества по защите прав прошляков, — говорил тот из кабины мемсвязи, это было слышно по характерному эху. — Там обреалились двое из какой-то квазиславянской альтерны. Парень с девкой. Так вот, они говорят, что у них заправлял всем волхв Густояр. Девица рассказала, что слышала беседу волхва с «богом». Бог называл Густояра Игорем, а тот «бога» — Владимиром Степановичем. По всем признакам Густояр — это Игнатьев. Отдел регистрации только что подтвердил. А мы пока попытаемся пробить Владимира Степановича по базе националистов.

— Как смогли твои парень с девкой обреалиться из альтерны? — удивился Холодов. — На моей памяти такое было раза три, не больше.

— Парень шустрый попался, Игнатьева-Густояра скрутил и заставил обреалить их с девицей.

Виктор больше поразился ушлости не парня-прошляка, а Общества по защите, которое моментально загребло в свои сети свежеобреаленных молодых людей. Холодов знал эту либеральную организацию, которая постоянно устраивала пикеты и митинги, требуя уравнять в правах реальных людей и прошляков. Либералы вообще любят всех равнять со всеми: белых с неграми, нормальных с извращенцами, умных с тупыми (альтернативно одарёнными), совров с прошляками. Как водится, организаторов в Обществе было раз в пять больше чем подзащитных прошляков — типичные либералы: болтливые, трусоватые и нервно-истеричные.

Виктор отнял ладони, и разговор рабочих снова потёк в уши.

— Приходил один, говорит, хозяев надо скинуть, — бубнил под ухо рослый. — А зачем мне их скидывать, если я нашего мастера, Фрола Кириаковича, уважаю?

— И заводовладелец, Карл Оттович Кейних, тоже редкой души человек, — вторил ему рабочий с осетрами. — Кормилец наш. Дай ему бог здоровья и процветания!

— Все эти марксисты — пьяницы и неудачники, — разглагольствовал третий. — Если жизнь не сложилась, так пойди в церковь, помолись, свечку поставь. Зачем же смуту устраивать? Нам не нужны великие потрясения!

Холодов, едва не выругав болтунов, отошёл в сторону, потому что Бурлакова почти не было слышно. И тут Виктор заметил, что Игнатьев подошёл почти к самому торговому дому, на котором висел огромный плакат «Мы кормим российской пшеницей пол-Европы!». Запутавшийся Холодов так и не смог понять, обработали тринадцатый год националисты или он был таким, лубочно-патриотическим, изначально. Зажав уши, фатумист бросился в погоню. Добежав до площади перед торговым домом, Виктор чуть не потерял националиста в толпе. Потом, разглядев его чуть ли не в конце площади, Холодов, извиняясь направо и налево, быстрым шагом двинулся вслед. Мельком он успел заметить, что публика изменилась. Теперь в толпе преобладали гимназистки с нежным румянцем, подтянутые юнкера, бравые офицеры, солидные господа в сюртуках.

Бурлакова он опять не расслышал, так как окружающая публика мешала разговорами, что зажатые уши не помогали:

— Ах, вчера мы у Мими играли в фанты. Серж, такая душка! Когда мне ручку целовал, так занятно краснел!..

— У Таточки на именинах мы вальсировали с Анатолем. Он меня ангажировал, проказник!..

— …а он мне, я ненавижу царя! А я ему, не смей, подлец! И хлоп по мордам!

— Как вы грубы, Алексис! Не уподобляйтесь, голубчик, хамам! Негоже русскому подпоручику такими словами…

— После дня ангела мы с маман и папа поедем на воды…

Колесо обозрения, казалось, возвышалось прямо над головой. По мере приближения становилось видно, что оно чудовищных размеров.

Виктор продолжал настойчиво пробираться сквозь толпу под звуки военного духового оркестра, играющего вальсы, вероятно, Шуберта. Иногда оркестр глушился колокольным звоном, исходящим от многочисленных златокупольных соборов, окружающих площадь. Увидев впереди огромный рекламный щит «Посети единственный в этой эпохе луна-парк!», Холодов разглядел под ним Игнатьева. Тот направлялся в парк, и Виктор понял его замысел: в луна-парке развлекаются в основном мемтуристы, совры, поэтому националист рассчитывал затеряться среди них. Едва не сбив с ног торговку французскими булками, Холодов рванул к парку развлечений. Многие меминженеры приукрашивают неинтересные эпохи, чтобы повысить посещаемость: вносят элементы приключений в жизнь исторических персонажей, повышают эпичность битв и сражений. Есть даже профессионалы хистаниматоры, задача которых — развлекать мемтуристов в какой-нибудь скучной эпохе, устраивать разные интересные мероприятия вроде королевской охоты или гладиаторских боёв. Видать, тринадцатый год в России — эпоха и без того интересная, если меминженеры решили обойтись тривиальным луна-парком.

Единственное, что выдавало националиста — одежда. Холодов попробовал поставить себя на место преследуемого и понял, что сделал бы следующее: по луна-парку ходит большое количество порожденцев от мемтуристов, нужно заманить жертву поглупее в укромное место и заставить поменяться одеждой. Мемтуристы в большинстве своём не используют мемобразы из-за экономии, поэтому они при погружении имеют свой реальный облик и свою одежду. Если националист наденет универсальную туристическую экипировку всех времён и народов — шорты, бейсболку и сандалии, то совершенно растворится в толпе.

У входа в луна-парк толпились — мемтуристы, большинство из которых уже стали порожденцами. Большинство из них были соотечественники, но попадались и иностранцы-европейцы. Виктор отличал их по глазам: у интуристов взгляд пустой, стеклянный, а у наших — агрессивно-презрительный. Мемтуристы натолкнули за очень простую мысль, до которой он почему-то не додумался сразу. Виктор вынул мемобраз и моментально переоделся в мемтуриста, точнее, военная хитрость, в мемтуристку, чуть не забыв удалить надоевшую бороду. Пусть теперь националист попробует распознать в жирной тётке в шортах и мемфотоаппаратом на груди преследователя!

Странно, что данный развлекательный парк назвали луна-парком. Аттракционов, конечно, хватало. Да ещё каких! В реале вряд ли в каком парке появятся полукилометровое колесо обозрения, стометровой высоты американские горки и катание на живых мамонтах. В мемориуме возможно всё, как гласила реклама. Но, помимо аттракционов, в парке были и другие развлечения, призванные удовлетворить непритязательные вкусы мемтуристов: боулинг, несколько баров, ресторан, бильярдная и зал игровых автоматов. Всюду виднелись логотипы крупнейших мемоператоров России: «Мем-тур», «Трансмем», «Пэрэдайз мемо», «Хист-логистик».

Виктор разгадал замысел Игнатьева. Националист, поводив совромером, разговорился с каким-то порожденцем от мемтуриста, и повёл его в конец луна-парка. Сейчас тюкнет по голове и заберёт одежду, никто и не заметит. Поправив на груди фотоаппарат, Виктор догнал (или догнала) националиста, изобразил, как мог, жизнерадостный иностранный оскал на своём женском лице с тремя подбородками и выкатил глаза.

— Эй, тофарисч! Мошно непольшой хильфе? — Голос Холодова смоделировался низким, грудным. — Битте!

Игнатьев испуганно оглянулся, в его руке зелёным замигал совромер.

— Фото, память, шпайхер! — усиленно улыбаясь и вспоминая все известные ему немецкие слова, сказал (сказала) Виктор, протягивая мемфотоаппарат.

Националист подозрительно смотрел, как к нему подходит толстая иностранная мемтуристка.

— Руссия — карашо! — для убедительности добавил Холодов. — Фодка, матрьошка, палалайка… Партизанен пух-пух!

— Ну, давай камеру, немчура! — растаял патриотичный Игнатьев. — Только быстро!

— Нет. Пусть он телать фото, — Виктор указал на порожденца. — Нас фместе, аллес цузамен. Фото с русиш мушик.

Националист осмотрел Виктора с головы до ног, и, видимо, не заметив ничего предрассудительного, согласился.

— На фон колеса, — улыбнулся Холодов ещё шире, наивно хлопая подведёнными ресницами. — Гросс колесо. Колоссаль.

Виктор сунул камеру порожденцу и, обняв за талию Игнатьева, начал позировать на фоне колеса обозрения. Националист, ответно обняв Виктора за плечи, нехотя улыбнулся. Но улыбка моментально слетела, когда Холодов прытко залез нему во внутренний карман и выудил мемнавигатор.

— Ты чего, колбасница? — удивился Игнатьев. — Ошалела?

— Спокойно, злой волшебник Густояр! — улыбнулся Виктор накрашенными губами. — Ты имеешь право на один телефонный звонок…

— А ты кто?

— Василиса Потаповна в пальто. Спецагент Мемконтроля по изъятию мемнавигаторов.

Националист рванулся, но Холодов продолжал его держать за талию: силовая подкачка не подвела. Со стороны казалось, что похотливая иностранная мемтуристка урвала себе ядрёного русского мужика, а тот усиленно сопротивляется своему счастью. Порожденец не обратил на это внимания и побрёл прочь, забыв вернуть мемфотокамеру.

— Ответь на пару вопросов, иначе сюда явятся ребята, которые погрузят тебя в средневековую Испанию в подвал инквизиции. Там ты заговоришь охотнее и быстрее. Знаешь, что такое испанский сапожок?

В отличие от киношных мужественных нацистов этот оказался похлипче.

— Я скажу, скажу! — заорал он на весь луна-парк.

— Тихо, Игорёк! Пойдём в сторонку, а то на нас уже смотрят.

Сладкая парочка, продолжая обниматься, двинулась к ближайшей лавочке.

— Откуда погружается ваша банда? — спросил Виктор.

— Ну… Много мест.

— Ты лично откуда?

Игорёк назвал адрес. Холодов порадовался, что отдел регистрации фиксирует все разговоры. Сейчас там в реале по адресу отправятся оперативники.

— Кто такой Владимир Степанович?

— Это наш руководитель, — робко отвечал Игнатьев. — Я не знаю больше ничего о нём.

— Где у вас находится хистусилитель?

— Не знаю! — лепетал националист. — Честное слово, не знаю. Им один профессор занимался.

— Что за профессор?

— Профессор Воздвиженский из Академии биоэнергоинформационных технологий. Кстати, он может знать о Владимире Степановиче.

Виктор слегка удивился, но не показал виду.

— Воздвиженский? А имя-отчество?

— Пётр Вениаминович, кажется.

Докатились! Холодов помнил профессора Воздвиженского. Тот сидел в диссертационном совете, когда Виктор защищался. Удивительно, как доктор наук ушёл работать в такую одиозную организацию как Академия биоэнергоинформатики, сборище альтернативно одарённых учёных-неудачников, фриков, как их называют. О, времена! Холодов даже расстроился о судьбе отечественной мемористики: доктор наук становится фриком, поддерживающим националистов, кандидат наук — мемачом. Дожили!

— Он нам помог добыть хистусилитель, — продолжил националист. — Мощный. Только я не знаю, где он находится.

— Ничего-то ты не знаешь, — пробормотал Виктор, усиленно думая, где теперь разыскивать и хистусилитель, и фрика Воздвиженского.

Глава 9

Поначалу люди удивлялись, мол, как это можно менять в мемориуме события, подстраивая под ту или иную политическую точку зрения. События ведь уже произошли и намертво записались во вселенскую «базу данных». Как бы ни так, возражали мемористы. У материи есть разные формы движения: и движение неживой материи — звёзд, частиц, галактик, и жизнь, и социально-психологическая форма движения — разум. А поскольку отражение есть взаимодействие материальных объектов, то и у отражения имеются аналогичные формы. Если неживые объекты просто оставляют следы — царапины и вмятины, то живые реагируют на окружающую среду более сложным образом. Ну, а сознание — отражение разумной материи — тем более. И социальная жизнь в мемориуме — это не остатки вмятин и царапин, а зафиксированная сумма представлений о мире каждого человека.

Тогда и была открыта ещё одна концепция социальной части мемориума — материализованная суммарная память человечества. Если мы помним, что Ленин — злодей, Екатерина Вторая — нимфоманка, а Жуков — безжалостный и жестокий вояка, тысячами посылающий солдат на гибель, значит, в мемориуме они такими и будут. Разумеется, если так считает подавляющее большинство людей. Если один человек считает Александра Македонского бездарным полководцем, а остальное человечество — нет, то, разумеется, ничего в мемориуме с сыном Зевса не случится. А вот если почти все будут считать его бездарностью, тогда он изменится в бездарную сторону. Хуже, если мнения разделятся примерно пополам — возникнет диссонанс.

Узнав о таком замечательном свойстве мемориума, за дело принялись политиканы. Вначале, подстраивая под ту или иную политическую линию, они газетами и сайтами меняли мнение людей, которое тут же проецировалось в мемориум. Но тут один умник изобрёл хистусилитель, с помощью которого можно изменить запротоколированное прошлое, не спрашивая мнения большинства людей. Любой индивидуум может придумать какое-нибудь историческое событие или нового персонажа, а хистусилитель материализует, будто это явление — в головах миллиардов людей. И началось! Теперь каждый вновь избранный президент переписывал под себя не только Конституцию, но и историю.

Доходило до смешного. Когда Виктор учился в старших классах, появилась особая группа мемачей — копилефтеры. Они на заказ меняли авторов признанных шедевров, примерно так, как программисты могут изменить создателя-владельца у любого файла. Началось с того, что один известный олигарх попросил поменять у «Войны и мира» автора с Толстого на свою очередную пассию фотомодель Машу. Копилефтеры справились неплохо: удалили раннюю критику на роман, так как Маша якобы написала его в наши дни, заменили Толстого во всех учебниках, словом вызвали цепочную реакцию в мемориуме. Однако они упустили одну маленькую деталь — фильм «Война и мир». Эта киноэпопея бесконтрольно перегенерировалась, самопроизвольно сменила авторство одного Бондарчука на другого, и в результате на свет родился крепенький динамичный боевичок с потрясающими компьютерными спецэффектами в клипово-мелькающем формате. Молодёжи понравилось, а редкие эстеты разбивали от ярости телевизоры и пили вёдрами корвалол.

Смена авторства вошла в моду. Каждому захудалому хозяину ларька хотелось стать автором чего-нибудь эдакого. И вот тут случилась маленькая неприятность: один ушлый товарищ стал автором «Тараса Бульбы». А, поскольку в то время у власти стоял президент-либерал, то автора посадили, припаяв ему антисемитские и шовинистские высказывания в повести. Покумекав, власть решила, что негоже менять авторов у произведений, копилефтеров начали массово отлавливать и этот «бизнес» постепенно засох.

Профессор Воздвиженский нашёлся быстро. Но Холодов понял, что меморная эпопея ещё не закончилась — профессор тоже находился в мемориуме. Отдел регистрации вычислил, что Воздвиженский погружён в альтерну Академии биоэнергоинформатики. В наше время любая более-менее солидная организация, политическая партия, социальная группа стараются обзавестись собственной альтерной.

Альтерны, как явление, открыли не так давно. Чуть раньше них были открыты параллели — копии участков мемориума, идущие параллельно с Основной Линией. Интерес к последним возник после того, как люди научились погружаться в сознание известных исторических личностей. Появился новый вид мемтуризма, дорогой, но очень интересный. Однако Мемконтроль через некоторое время забил тревогу. Если каждый мемтурист начнёт перекраивать историческую фигуру под себя, но от Основной Линии скоро ничего не останется, кроме диссонансов. Мемористы возражали, указывая на связность. Как раз последняя и была темой диссертации Виктора. Холодов тогда доказывал постулат: чем известнее историческая личность, тем больше у неё коэффициент связности, то есть тем сложнее переделать и деятеля, и его судьбу. Известная историческая фигура связана событиями, другими людьми и обстоятельствами гораздо сильнее чем рядовой исторический персонаж. Скажем, попробуй-ка, например, сделать Гришку Распутина женоненавистником. Замаешься!

Хотя бывали и исключения. Так, один рок-музыкант накопил денег от концертов и внедрился в тело Ельцина. Аскетичный язвенник Ельцин моментально стал пьяницей. Более того, любитель музыки в теле первого президента России никак не мог удержаться от музыкальных пристрастий, поэтому Ельцин то дирижировал оркестром, то отплясывал со звёздами российской эстрады. Отсюда Виктор в диссертации делал глубокомысленный вывод, что связность первого президента была не очень большой, раз его какой-то неформал смог сбить с пути истинного.

Поэтому и понадобились параллели, чтобы такие горе-путешественники меняли любых деятелей на свой вкус и лад, а на Основной Линии это никак не отражалось. А потом появились альтерны — дальнейшее развитие концепции параллелей. Альтерна по сути — та же параллель, только существующая в мемориуме «на постоянной основе» для определённой социальной группы. И сразу возникла целая плеяда альтерн: магические, анархистские, альтернативно-исторические. Всю совокупность альтерн в мемориуме стали называть альтернариумом.

Виктор с альтернами учёных фриков был знаком только понаслышке. Он знал, например, что есть длинная альтернативно-историческая альтерна, где князь Владимир одновременно являлся Чингисханом, Мамай был русским вельможей, атланты и лемуряне воздвигали свои циклопические сооружения, а китайцы вообще были помесью русских и татар. Профессор Воздвиженский же обитал в естественнонаучной альтерне, которая располагалась в Безвременье — области мемориума, которая не привязывалась ни к какому историческому периоду, а болталась сама по себе. Ложачник Рома Гунявый, сосед Холодова-Сугроба по шконке в СИЗО, бывал в псевдонаучной альтерне не раз. Он вытаскивал оттуда разные медицинские ложаки вроде браслетов, регулирующих давление, и нейтрализаторов магнитного поля Земли, которые затем через посредников впаривал доверчивым бабушкам.

Погрузившись в естественнонаучную альтерну, Холодов тут же присел: над головой пронеслась пара дискообразных летательных аппаратов, сделанных по нацистским технологиям времён Второй Мировой войны. Сзади раздался сигнал. Виктор отскочил, едва не задетый инерциоидом, который на огромной скорости пронёсся мимо. Фатумист обнаружил, что материализовался на проезжей части, и благоразумно перешёл на тротуар. На проезжей части улицы мелькали инерциоиды и автомобили с двигателями на воде. Виктор огляделся в поисках здания меморного филиала Академии биоэнергоинформатики. Здание он обнаружил не сразу. Оно ютилось в самом конце улицы, стиснутое энергетическими пирамидами, в которых самозатачивались ножи, вечными двигателями самых удивительных конструкций, и генераторами Теслы, которые выстреливали шаровые молнии, сформированные из Мирового Эфира.

Пока Холодов шёл к Академии, он глазел по сторонам на разные диковинные штуковины, которые встречались здесь повсеместно. Трудно было догадаться даже об их назначении, не говоря уж об устройстве. Фатумист знал, что в подобных псевдонаучных альтернах фрики используют так называемую закваску: надумывают разные нелепые теории и законы, а затем наблюдают как несчастные прошляки-аборигены, подстраиваясь под эти законы, начинают усиленно изобретать всякие странные штуковины. Эти изобретения, зачастую бесполезные и даже вредные, нужны учёным не для обреаливания, а для того, чтобы натолкнуть на мысли и создать теории, ещё более бредовые чем были, тем самым вызвав новый приступ творчества у аборигенов-изобретателей. В теоретической мемористике это называется эффектом самоката, когда прошляки живут своей жизнью, в том числе и изобретают многочисленные механизмы разной степени нелепости.

В отличие зданий в реале, на входе у которых сидит охрана, требующая предъявить паспорт с пропиской, вход в Академию был свободным. Виктор направился блуждать по многочисленным коридорам, заглядывая в разные кабинеты и спрашивая, где найти профессора Воздвиженского. К сожалению, Холодов не знал, какой именно альтернативной наукой увлёкся профессор на старости лет, поэтому, когда его спрашивали, какое отделение ему нужно, Виктор только пожимал плечами. Фатумист уже начал уставать от расспросов многочисленных целителей, альт-лингвистов, специалистов по эгрегорам и разработчиков климатического оружия.

В одном из коридоров он столкнулся с плюгавым мужчиной, строго одетым и держащим в руке блокнот. У мужчины был не менее растерянный вид.

— Вы не знаете, как найти профессора Воздвиженского? — обратился к нему фатумист на всякий случай.

— Воздвиженский… — задумчиво пробормотал мужчина, роясь в блокноте. — Воздвиженский… Ах да, есть такой! Футурная мемористика. А футмемтористы у нас сидят в другом корпусе.

— А как?…

— Пойдёмте, я вас провожу.

Собеседники двинулись к лестнице. Слава богу, усталость в мемориуме переносилась гораздо легче, чем в реале, поэтому лифтом тут было пользоваться необязательно.

— Вы не из Мемконтроля случайно? — спросил мужчина.

— Почти… — не стал вдаваться в подробности Виктор.

Мужчина моментально преобразился: его растерянность на лице сменилась яростью.

— Вот бы и разобрались с этим гадюшником! А то всё на нас повесили!

— А вы, простите, откуда будете? — осторожно поинтересовался Холодов.

— Пискунов Юрий Брониславович из комиссии по борьбе с лженаукой. Прислали проинспектировать здешний заповедник мракобесов, рериховцев и разных звенящих кедров. Будь моя воля, я бы девять из десяти этих «учёных» посадил!

— А за что? — Виктор знал, за что.

Пискунов моментально взвился:

— Как за что?! За рептилоидов с НЛО! За планету Нибиру, чтоб её! За лемурян трёхглазых! За волновые геномы! За комету Еленин с синильной кислотой на хвосте!

Не будучи психологом, фатумист мог с уверенностью сказать, что любой фрик в споре с таким нервным учёным выиграет. Потому что фрик будет спокойно доказывать свою муть, а борец с лженаукой будет возмущённо корчиться от непроходимой тупости собеседника.

— Вы не расстраивайтесь так! — посоветовал Виктор, огибая бак со структурированной водой, выставленный в коридор. — Нет таких статей в уголовном кодексе, чтобы сажать за рептилоидов.

— А надо бы сделать! — упорствовал Юрий Брониславович. — Я тут полдня торчу, и уже голова кругом идёт от всех этих экстрасенсов и тесламанов!

Пискунов с яростью наподдал генератор торсионных полей, мирно работающий в конце коридора.

— Поаккуратнее, товарищ Пискунов! — посоветовал Виктор. — А то сделаете какую-нибудь дыру в пространстве и провалитесь туда.

— Ничего не будет! — с жаром возразил Юрий Брониславович. — Потому что всё это туфта, липа! Ни черта у этих фриков не работает, жуликов!

— Нанотехнологии в реале тоже не работают, — напомнил Виктор. — А, тем не менее, государственная стратегия.

— Причём тут нанотехнологии! — чуть смутившись, возразил Пискунов. — Они — действительно перспективное направление. А вот эта хренотень!..

Он ещё раз пнул торсионный генератор, и тот угрожающе загудел.

— Торсионные поля повышают удои скота и ветвистость пшеницы, — поддел Виктор, но он зря это сделал. Возмущённый до предела борец с лженаукой заорал:

— Смотри, невежда!

С этими словами он подошёл к торсионному генератору, сунул голову в отверстие в корпусе прибора и прогудел оттуда:

— Ну, гляди внимательно, повышаются у меня удои или ветвистость? Да я, между прочим…

Но Пискунов так и не успел договорить, что он «между прочим», так как торсионный генератор, взвыв, моментально испарил неверующего Фому. Кто его знает, может Пискунов был заброшен в параллельные миры, может, его унесла куда-нибудь антигравитация, или же энергия торсионного поля зашвырнула несчастного в иную точку пространства. Виктор посочувствовал бедняге, забывшему, что в альтерне физические законы устанавливает не природа, а человек, и любые альтернативно-научные штуковины в самом деле функционируют.

Кабинет футурной мемористики, вполне себе академической науки, по непонятным причинам обосновавшейся в этом заповеднике фриков, представлял собой тесную комнатку, захламлённую разнообразной мебелью и какими-то хитрыми хистприборами. Среди этого хлама Холодов разглядел молодого человека в очках с толстыми линзами. Неужели солидный седовласый старик Воздвиженский принял в альтерне такую невзрачную внешность?

— Профессор Воздвиженский? — аккуратно поинтересовался Виктор, притворив за собой дверь.

— Нет, его ассистент, Андрей Юшечкин, — дружелюбно улыбнулся молодой человек. — А вы — тоже футмеморист?

— Любитель, — ответно улыбнулся Холодов. — А где профессор?

— Он отсутствует, — ответил ассистент со странной фамилией. — Погрузился в мемориум второго порядка.

Ого, вот те раз! Вот и пойми этих умников, на кой ляд потребовалось учёному погружаться в такие дебри! Про мемориум второго порядка Виктор, разумеется, слышал, но никогда там не был. Второпорядковый мемориум или вторая производная, порождён обитателями «обычного» мемориума, так сказать, мемориум от мемориума, отражение отражённой материи, копия, сделанная резервной копией. Если реальный мир рождает мемориум, то почему бы и самому мемориуму не родить нечто подобное. Прыткий ложачник Гунявый рассказывал пару раз о мемориуме второго порядка и даже хвастался, что вытаскивал оттуда через «обычный» мемориум такие ложаки, глядя на которые шарики за ролики завернутся. Теоретическая мемористика не исключает существования мемориумов третьего, четвёртого и высших порядков, бесконечнопорядкового мемориума, а также мемориумов с дробными, мнимыми, комплексными и переменными порядками, но в такие дебри не забирался даже неутомимый Рома Гунявый.

— Профессор исследует потенциариум, — подсказал Юшечкин.

— А что это? — изумился Виктор, услышав незнакомый термин.

— Вы разве не футмеморист? — ответно удивился юноша, и Холодов выругал себя за неосторожность. — А мне послышалось…

— Сказал же, что любитель!

— Но даже любитель знает об исследованиях потенциариума, — неподкупно стоял на своём ассистент профессора. — Статьи регулярно печатаются, сайт есть…

— Я по другим вопросам специализировался, — Виктор усиленно припоминал всё, что ему известно о будущем в мемориуме. — Я изучал классическую футмемористику, меморное будущее…

Ассистент так презрительно рассмеялся, что Виктору стало стыдно за такой подход к изучению будущего.

— Меморное будущее! Какое в мемориуме будущее?! Если вы называете туманные и нелепые представления о будущем, которые материализуются в квазивремени мемориума, то это — детский лепет! Бывал я в таком «будущем»: полупрозрачные утопии, бесплотные очертания каких-то монстроидных зданий… Да ещё и пустых мест полно, незаполненных. Мы их кавернами называем. Чушь, а не будущее!

— А потенциариум?

— О, потенциариум — это новое слово в науке вообще! — раскраснелся пылкий юноша и без остановки скороговоркой понёс: — Материя движется в континууме, отражается в мемориуме, но все почему-то забыли о ещё одном таком атрибуте материи как возможность. Материя ещё и обладает потенциалом, так сказать, может! У материи есть не только энергия и информация, но и вероятность — мера возможности. И вот мир — «континуум» всех-всех возможностей — это и есть потенциариум. В потенциариуме одновременно существуют все возможности, даже самые невозможные. Вот оно, истинное будущее!

— Не пойму я что-то… — искренне признался Виктор. — Ну, потенциариум. Ну, третий атрибут материи. А почему в потенциариум можно попасть через мемориум? Да ещё и второго порядка?

Ассистент посмотрел на Холодова как на идиота:

— Так ведь в настоящий потенциариум пока не придумали способов путешествия! Пётр Вениаминович в мемориуме второго порядка создал альтерну, в которой смоделировал потенциариум, и теперь отправился туда изучать его свойства. И вернётся очень нескоро. Мы из-за лёгкого моделирования тут и торчим с профессором среди медиумов и фриков.

— А разве нельзя было смоделировать потенциариум в «классическом» мемориуме?

Юноша развёл руками:

— Увы! Для этого нужно создавать альтерну первого порядка. Там денег нужно раз в двадцать больше. А где ж их взять?

— Ладно, — махнул рукой Виктор, понимая, что от путешествия в мемориум второго порядка, точнее в модель потенциариума, ему не отвертеться. — У вас есть ещё одна мемкапсула второго порядка?

— Даже две! — улыбнулся ассистент. — Давайте отправимся в потенциариум, я вам помогу разыскать профессора. А то вы с непривычки там заблудитесь.

Глава 10

В первые десять минут после погружения Виктор ничего не мог разобрать среди хаотичного мелькания полупрозрачных призраков. Затем глаза начали постепенно привыкать, и он разглядел себя с Юшечкиным на площади небольшого города. Ассистент немедленно вынул координатор и начал вычислять местоположение профессора.

Прямо на них шла стайка молодёжи, не собираясь свернуть в сторону. Рассерженный таким хамством, Холодов всё же собрался посторониться, но не успел — молодые люди прошли сквозь них с ассистентом, словно призраки. Виктор вскрикнул от неожиданности, Юшечкин рассмеялся:

— Привыкайте! В потенциариуме несколько тел могут занять одно место. Вон на те здания гляньте.

Фатумист послушно повернул голову и в самом деле увидел странную картину, как три дома громоздились, абсолютно не мешая друг другу, на одной сравнительно небольшой площадке. Выглядело это так странно, что будь Виктор писателем, он не смог бы подобрать нужных слов, чтобы описать это явление — одновременное нахождение в одном месте нескольких объектов.

Молодые люди, бесцеремонно прошедшие сквозь мемпутешественников второго порядка, остановились неподалёку, встретив своего товарища.

— Пойдёшь в кино? — спросил кто-то из группы.

— Да — нет, — одновременно ответил встречный. Наверное, благодаря необычным свойствам потенциариума, он смог выдать два противоположных ответа одновременно, словно звезда российской эстрады, поющая сама с собой на два голоса под «фанеру».

— Ну, так разверсивайся быстрее! — поторопили встречного молодые люди.

Встречный раздвоился. Один из экземпляров отправился с группой молодых людей в кино, другой продолжил свой путь, так же без затруднений просочившись сквозь Холодова с Юшечкиным.

— Не завидуйте, — хихикнул ассистент. — Мы тоже можем разверсиваться. Это и есть настоящая свобода, когда не мучаешься выбором, как Буриданов осёл, а выбираешь сразу оба варианта. А то и больше…

— Ты давай профессора ищи, — напомнил Виктор.

— Ищу, ищу! — огрызнулся юноша, тыча в координатор.

Выругав про себя нерасторопного Юшечкина, Холодов стал озираться по сторонам, будто ожидая увидеть среди раздваивающихся полупрозрачных и не очень людей профессора. Возле памятника Ленину остановился роскошный лимузин. Из него вышел нарядный батюшка в роскошной ризе. Он поклонился памятнику и перекрестил вождя мирового пролетариата.

— Видали? — заметив, довольно спросил ассистент, будто бы сам лично примирил атеиста Ленина с православной церковью. — Общество полной гармонии, сплошное согласие и примирение! Красных с белыми, православных с атеистами, патриотов-славянофилов с либералами-западниками. А как иначе? В потенциариуме миллионы разных вариантов развития событий, истории, так что им между собой надо как-то уживаться…

— У нас в обществе тоже полная гармония, — хмыкнул Холодов. — Я живу на улице Коммунистической, напротив моего дома стрип-клуб. Гармоничней некуда — стрип-клуб на Коммунистической.

Ассистент рассмеялся:

— Я на Советской живу. У нас гей-парад недавно проходил. Тоже ничего звучит — гей-парад на Советской улице!

— Нашёл профессора? — перебил Виктор, удивляясь свойству творческой интеллигенции заводить пустые беседы в любой ситуации.

— Чуть-чуть осталось…

Виктор немного помолчал, глядя по сторонам.

— Почему тут некоторые прозрачные хотят? — неосторожно спросил он. — С мемориумом понятно, там прозрачные прошляки — это полузабытые или наспех смоделированные…

— О, здесь чуть по-другому! — обрадовался новой теме для разговора Юшечкин, оторвавшись от координатора. — Тут прозрачность характеризует вероятность. Вон мужик раздвоился и пошёл, один экземпляр, который направо завернул, почти матовый, другой — как стекло. Это значит, что у мужика пойти направо вероятность выше. Хотя можно усилить другую вероятность и сделать её более вероятной… Есть такой прибор для прокачки вероятностей…

— Ладно, занимайся, не отвлекайся.

Через пару минут Юшечкин наконец порадовал результатом:

— Профессор отправился в здешний пятидесятый год. Координаты я засёк. Отправляемся? — Ассистент достал потнавигатор — аналог мемнавигатора, только служащий для перемещения по потенциариуму.

— Поехали, конечно.

Опять щелчок, темнота перед глазами, и путешественники оказались в августе пятидесятого года. Вначале, оглядевшись, Виктор не заметил особых перемен — та же площадь с памятником вождю, прохожие разной степени прозрачности, здания, занимающие одно и то же место. Но потом различия с прошлым временем стали бросаться в глаза: большинство прохожих было одето в военную форму без погон. У многих на груди сияли награды — всё-таки война недавно закончилась.

— Видите, многие из военных прозрачные? — спросил Юшечкин.

— Ну?

— Это те, которые могли бы жить.

— В смысле? — не понял Виктор.

— Это — погибшие на войне, — серьёзно и грустно сказал ассистент. — Теперь они остались жить только в потенциариуме. Тут много таких: нерождённые дети, погибшие, умершие в раннем возрасте… Здесь они живут и здравствуют.

Навстречу путешественникам двигался странный субъект. Виктор бы назвал его нечеловеком. У нечеловека не были несветлые неволосы, несиние неглаза и невоенная неформа.

— Изъянец, — пояснил Юшечкин, отметив внимание Холодова, обращённое с нечеловеку. — Мы так называем тех, которые актуализировались.

Глядя в пустые глаза Виктора, ассистент добавил:

— Этот субъект переместился в реальный мир, актуализировался и поэтому изъялся из потенциариума. А здесь от него осталось пустое место, небытие. Но оно тоже упорядочено, поэтому мы видим, какие у него были глаза и волосы, — словно угадав мысли фатумиста прокомментировал Юшечкин.

— А почему именно он переместился, а не другая его ветка?

— Разные причины бывают. Неживые предметы актуализируются по принципу наименьшего действия. Механику изучал? Здесь ведь практически конфигурационное пространство.

— Ну, а живые организмы? — рассеянно спросил Виктор.

— Животные тоже перемещаются в положение, где их потенциальная энергия минимальна. Стараются актуализироваться так, чтобы побольше жрать и поменьше чего-то делать.

— Не только животные, — заметил фатумист. — Большинство людей тоже к такому стремится.

Пока Виктор провожал глазами несубъекта, ассистент, сверившись по потнавигатору, сказал:

— Профессор где-то рядом. Увы, тут, в мемориуме второго порядка, координаты вычисляются ещё хуже. Придётся ножками походить, поискать… Давайте-ка тут в центре поищем. Воздвиженский любит людные места, там лучше явления потенциариума просматриваются.

Путешественники двинулись вниз вдоль площади. Метров через сто началось форменное безобразие, которое не возникало даже в самых отвязных альтернах мемориума. На глаза путешественникам начали попадаться военные в форме, похожей на белогвардейскую времён Гражданской войны. Белогвардейцы были тоже с наградами. Помимо георгиевских крестов, Виктор с удивлением разглядел на их кителях медали «За взятие Будапешта», «За оборону Москвы» и странные награды вроде «За взятие Афин» и «Тридцатилетие Брусиловского прорыва». К белогвардейцам аборигены относились спокойно. А через некоторое время стали попадаться ещё более странные люди — в немецкой форме времён Второй Мировой. Невоенные прохожие при встрече обливали их ненавистью и старались побыстрее пройти мимо.

— Это что за явление? — спросил Виктор всезнающего ассистента, когда они поравнялись с немецким патрулём.

— Тихо! — дёрнул за рукав Холодова Юшечкин. — А то сейчас аусвайс затребуют!

Путешественники осторожно миновали патрульных, подозрительно посмотревших им вслед. Ассистент перевёл дух.

— Ну, так что это было? — продолжал наседать Виктор, настырно требуя ответа.

— Сам не понял, что ли? — отмахнулся Юшечкин. — Другая ветка истории — СССР оккупирован Германией. Это тебе не альтернариум, тут все варианты истории присутствуют одновременно. Кстати, у меня хистприборчик есть, вариатор. Он может выделять интересующую ветку, а остальные отключать. Так что, если надо…

К патрулю быстрыми шагами подошёл военный в форме советского лётчика с целым иконостасом орденов на груди, среди которых ярче всех сияла золотая звезда Героя. Он жестами попросил прикурить. Почиркав предложенной зажигалкой, лётчик прикурил папиросу, отдал зажигалку, дружелюбно кивнул немецким патрульным, словно однополчанам, и двинулся дальше.

— А что вы хотите, — предугадал вопрос Виктора Юшечкин, — люди из разных ветвей истории должны между собой как-то уживаться. Вот и уживаются, не грызть же друг друга сутками. Это явление мы называем взаимодействием разновозможных вариантов.

— Да, наворотили вы тут на пару с профессором! — возмутился Виктор. — Надеюсь, в настоящем потенциариуме такого безобразия нет, как в вашей корявой модели!

Не особо патриотичный Холодов с необъяснимой неприязнью посмотрел вслед патрулю, мерно вышагивающему вдоль по улице обычного городка в самом центре России. Только тут фатумист обратил внимание на руины, занимающие одно и то же место с обычными зданиями. Оно и понятно: руины от бомбёжек — следствие одной ветви истории, целые здания — другой. Ну, а белогвардейцы — некая третья ветка, в которой Октябрьской революции не было, и от фашистов пришлось отбиваться бравым поручикам и ротмистрам царской армии. Только уж больно призрачная эта третья ветвь. Виктор поделился своими наблюдениями с ассистентом.

— Не удивительно, — равнодушно ответил ассистент. — Если приглядеться, можно и четвёртую ветку разглядеть, которая вообще еле видна — СССР от нацистов освободили англичане с американцами. Есть и пятая, практически невозможная — Россия была освобождена инопланетянами.

— Какие ещё инопланетяне?! — раздражённо высказался Виктор, которого уже стала утомлять неопределённость потенциариума.

— С другой планеты, какие же ещё! Полностью невозможных событий в мире нет. То, что СССР могли освободить инопланетяне, вероятность крохотная, почти ничтожная, но в потенциариуме она тоже присутствует.

— Надо было в нашем времени подольше задержаться, — пробормотал Виктор себе под нос, но ассистент услышал.

— Зачем это? Мы ведь профессора…

— Посмотреть ту ветку, где инопланетяне российскую экономику поднимают. А то, похоже, без них мы сами не справимся: то доллар вверх скачет, то нефть вниз…

Юшечкин невесело хохотнул, затем некоторое время путешественники шли молча, оглядываясь по сторонам в поисках прыткого Воздвиженского. Но долго молчать ассистент, взявший на себя роль потенциарного гида, не мог. Он, бесцеремонно ткнув Виктора вбок, указал на огромный портрет Сталина, висевший на самом высоком здании на этой улице. На портрете было написано: «Слава великому Сталину — вождю Коммунистической партии, русскому националисту, эффективному менеджеру!»

— Ещё один пример гармонии, — хихикнул Юшечкин. — Так сказать, три в одном. Сталин — и националист, и коммерсант, и на дуде игрец! И никаких диссонансов, как в мемориуме. Тут их вообще не существует.

— Не удивительно! — фыркнул Виктор. — У нас Сталина тоже каждая партия старается под себя подгрести, приватизировать. Кроме ультралибералов закоренелых. Одни его благодарят, что он евреев из Политбюро вывел, другие — что был экономистом-прагматиком, установившим государственный капитализм… Так что у нас в реале ничуть не хуже чем в твоём потенциариуме.

— Только нацисты по улицам не разгуливают, — мрачно добавил ассистент.

— Да как сказать.

Профессор нашёлся на удивление быстро. Он мирно сибаритствовал в частном кафе в полукилометре от места высадки путешественников. Сначала Виктор не понял, с кем это Воздвиженский делит столик и оживлённо беседует. Но тут глаза фатумиста округлились — профессор занимал столик в трёх экземплярах. Потенциариум для людей профессорского склада — явная находка: можно, размножась, беседовать с самим собой, не боясь показаться сумасшедшим. Перед каждой из трёх версий профессора стояла чашечка кофе.

Силовой вариант задержания исключён. Во-первых, пока фатумист заламывает один экземпляр профессора, два других могут удрать. То есть большей своей частью профессор избежит ответственности за помощь националистам. Во-вторых, группу захвата не вызвать — мемсвязь не рассчитана на вызов из мемориума второго порядка. Но была не была, попробуем взять словоблудием, решил Виктор и, повернувшись к ассистенту, предложил:

— Ты погуляй пока… — Этого восторженного юношу нужно устранить на некоторое время, чтобы не вмешался.

— А что такое? — обидчиво вскинулся Юшечкин.

— Мне с профессором тет-а-тет поговорить нужно. Коммерческая тайна.

Под таким весомым аргументом ассистент сдался и, обиженно нахмурившись, двинулся в сторону от площади. Холодов, облегчённо вздохнув, начал аккуратно приближаться к профессору (профессорам). Воздвиженский не обращал внимания, так как он расплачивался за кофе.

— Сколько с меня?

— Триста и три рубля, — непонятно сказала официантка.

— Держите пятьсот и пять, — Профессор протянул одну купюру.

— Двести и два сдачи.

Фатумист без помощи ассистента понял, о чём идёт речь. Раз в потенциариуме всё такое многозначное, значит, и купюры тут многозначные. Мельком промелькнула мысль о странной потенциарной математике многозначных чисел, в которой если от пятисот-и-пяти отнять триста-и-три получается двести-и-два. Но эта мысль перебилась другой — как скрутить многократного профессора.

Неожиданно выход нашёлся сам собой: поскользнувшись на скользком тротуаре, Виктор, стараясь удержаться, сделал невероятный выверт руками и вдруг раздвоился. Ощущение было очень необычным. Фатумист раньше думал, что, если раздвоиться, то сознание, разум останется в какой-то одной копии, а другая будет как бы сама по себе. Холодов тогда долго размышлял над вопросом, в какую именно из копий поместится его «я» и по какому принципу.

Всё оказалось не так. Виктор ощутил себя одновременно в двух телах. Это было очень неудобно и непривычно — обозревать мир двумя парами глаз, размахивая четырьмя руками. С другой стороны, в этом был большой плюс — теперь можно было обездвижить хотя бы все версии профессора. Ну-ка, как там делается… Холодов резко извернулся, интуитивно взмахнув руками, и через секунду его стало четверо. Такой бригадой можно и с тремя версиями профессора потягаться!

Несколько минут Виктор привыкал к кратности своего тела, размахивая руками и лягаясь ногами. Он старался, чтобы каждая версия двигалась автономно, а не повторяла движения смежной. Поначалу это было трудно: левой рукой махали все четыре версии синхронно, но постепенно Виктор совладал с кучей конечностей, и решил, что теперь можно двигаться к профессору.

Зайдя к Воздвиженскому со спины, Холодов произнесли (чёрт, забыл речь асинхронную отработать!) в четыре рта:

— Зиг хайль, герр профессор! Слава России и Перуну, москаляку на гиляку!

Профессор от неожиданности подскочили и вскрикнули в три глотки.

— Спокойно, профессор, я не из антифа, — утешил профессора четырёхкратный Виктор. — Поговорить надо.

Но Воздвиженский, словно помешанные, опрокинув стол, ринулись к выходу. Холодов вчетвером бросились за ним, свалив стол и пролив кофе. Лишь бы не попасться на глаза немецкому патрулю, пришла в головы Виктора мысль. Следом за ней пришла другая: надо бы поймать одну версию профессора и выкрутить её обратным образом так, чтобы остальные в неё схлопнулись, и Воздвиженский оказался бы в одном экземпляре: тогда с ним будет легче управиться, а, впоследствии, и договориться. Холодов поразились, насколько чётко и ясно думалось несколькими головами, подтверждая народную мудрость «одна голова хорошо, а две лучше», которая как нельзя лучше к нему сейчас подходила. Четыре — ещё лучше.

Но, сделав падающее движение, каждая версия профессора раздвоилась, и теперь перед Виктором стоял шестикратный Воздвиженский. Развосьмеряться не было времени, и поэтому все версии Холодова вцепились в профессора, причём двум версиям досталось по два экземпляра противника. Воздвиженский сопротивлялись так, будто Виктор собрались его немедленно четвертовать. Поднялась суматоха, будто потасовка на каком-нибудь дурацком шоу близнецов. Холодов никак не мог приспособиться к движениям, поэтому некоторые его версии двигались синхронно.

— Мне просто поговорить нужно, профессор! — кричали все глотки фатумиста. — Я — Виктор Холодов, помните, диссертацию защищал который!..

Удивительное дело, все версии Виктора одновременно запыхались. Видимо, чтобы преодолевать синхронную усталость, нужна отдельная тренировка. Впрочем, каждая версия профессора тоже начала уставать.

— Мемконтроль чёртов! — ругались профессор в шесть ртов. — И здесь добрались, сволочи! Ну нет, шиш вам, не арестуете!

Воздвиженский и Холодов полным составом выкатились на тротуар. Воспользовавшись тем, что одна из версий профессора, запнувшись о соседний экземпляр, повалилась на асфальт, Виктор вдвоём набросился на неё и перекрутил в обратную сторону, моля бога, чтобы всё получилось. Лёгкий щелчок — и перед Виктором уже стоял Воздвиженский в одном-единственном экземпляре. Две версии Холодова взяли профессора под руки и поволокли подальше от кафе, остальной Виктор, улыбаясь и кланяясь, пятились задом от кафе. Фатумист опасались скандала; за перевёрнутый стол и разлитый кофе администрация кафе вполне могла вызвать милицию или немецкий патруль. И опасения оказались не напрасными: выскочила хозяйка кафе, вцепилась сзади в крайний экземпляр Виктора и заорала:

— А кто платить будет? Я сейчас гестапо вызову! Или жандармов!

Насчёт гестапо она, конечно, преувеличила, но приятного, всё равно, мало. Холодов начали договариваться с ней, но она продолжала орать, одной своей лужёной глоткой легко перекрикивая четыре горла Виктора.

— Милочка! — мягко сказал тогда профессор, высвобождаясь из захвата версий фатумиста и беря под руку хозяйку. — Я возмещу ущерб. Только не надо скандала, гестапо, Интерпола… Никого не надо.

Пока Воздвиженский договаривался, Холодов терпеливо ждали, глядя в восемь глаз, чтобы профессор опять чего-нибудь не отчубучил.

Глава 11

Воздвиженского, едва выспавшегося, привели к Бурлакову утром. Полковник, словно не обращая внимания, стоял у окна и читал протокол вчерашней беседы с профессором. Всё стало на свои места: уважаемый Пётр Вениаминович, светило отечественной мемористики, на пару с загадочным Владимиром Степановичем раздобыли хистусилитель и коверкали мемориум, стараясь найти в нём место отечественным националистам. Да и Владимир Степанович теперь уже не загадочен: это — известный предприниматель Малыгин, владелец заводов-пароходов и кандидат в президенты России от партии «Русский меч».

Господин Малыгин, в отличие от других кандидатов, выполняющих роль подтанцовки, решил к предстоящим выборам готовиться основательно. Определённый шанс у него был: в обществе националистические настроения сильны. Любые таксист, бабулька у подъезда, смазливая девица, рыночная торговка, нетрезвый десантник, вылезший из фонтана, охотно расскажут, как им надоели «понаехавшие чёрные». Одуревшие от кризисов и безденежья, отупевшие от сериалов, показывающих яркую жизнь, и рекламы, самые бедные слои населения с удовольствиям верят россказням о том, что они великие «по умолчанию», на генетическом уровне.

На этих люмпенов достаточно было самого простого воздействия. Отечественный фюрер будоражил их умы предвыборными пламенными речами, приводя примитивные аргументы. «Есть животные полезные и есть вредные, — говорил он. — Есть муравьи-труженики и есть клопы-паразиты. Первых нужно беречь, а вторых — безжалостно уничтожать. Нации тоже бывают полезные и вредные. Клопов невозможно перевоспитать в муравьёв. Так и разный понаехавший разномастный сброд невозможно сделать полезным. Приезжие так и останутся клопами, сосущими кровь из русской земли. Поэтому для спасения нашей Родины с ними нужно поступать так же, как с вредными насекомыми — травить до полного уничтожения».

Но этого электората мало, и ушлый Владимир Степанович решил подгрести под себя и среднеобеспеченные слои населения — офисных клерков, мелких торгашей и разных прочих дизайнов-психологов. Но речами влиять на них гораздо сложнее, поэтому было решено использовать косвенные методы воздействия, а именно мемориум. Расчёт был сделан верный: средний класс, жадный до удовольствий, уставший от турецких и египетских курортов с убогими развлечениями и сенообразной едой, последнее десятилетие охотно путешествует в мемориум, считая последний чем-то вроде Антальи или Хургады. Поэтому Малыгин решил показать не особо умным клеркам, что на всём протяжении российской истории национализм являлся значимой силой. А для этого понадобилось не так уж много: хистусилитель высокой мощности да помощь оболваненного профессора мемористики. И теперь обыватели в мемориуме могут наблюдать злых большевиков-евреев, хороших националистов — спасителей русской нации и могучих предков — гиперборейских славян-ариев, конструирующих звездолёты.

Бурлаков потёр покрасневшие от бессонной ночи глаза, закурил и, будто только заметив, поглядел на профессора Воздвиженского.

— Утро доброе, штандартенфюрер от мемористики! — улыбнулся он с дружелюбием волкодава. — Как спалось в «обезьяннике»?

— Как в номере-люксе, — буркнул профессор, поудобнее усаживаясь перед полковником.

— Я скажу, даже лучше. У нас нары ортопедические: выправляют сколиозы и кифозы, улучшают кровяное давление… Жаль, что скоро придётся тебя в СИЗО отправить.

Полковник присел на краешек стола напротив профессора.

— Я там камеру одну присмотрел, Пётр Вениаминович. Попросил в ней для тебя местечко забронировать, — задушевно произнёс Бурлаков, выпуская дым в сторону Воздвиженского. — В камере твои соратники сидят, футбольные фанаты. Ребята общительные, весёлые. Жаль только, придётся им твою фамилию сообщить. А она у тебя, профессор, очень подозрительная. Да и внешность у тебя соответствует фамилии. Боюсь, ребятам не понравится.

Воздвиженский побелел, но продолжал угрюмо молчать.

— Хотя нет, я по-другому поступлю! — обрадовался своей мысли Бурлаков. — Там другая камера есть. В ней сидят братья Аслановы, головорезы и террористы. Я тебя к ним отправлю. А перед этим шепну, что ты любишь зиговать и пророку Мухаммеду в Коране разные недостающие части тела подрисовывать. До утра эти славные сторонники радикального ислама сделают из тебя, как бы помягче выразиться… муэдзина.

Полковник резко наклонился к профессору и быстро зашептал:

— А перед посадкой я тебя ещё в одну камеру на часок заведу. Там сидит один художник, спец по татуировкам. Он тебе наколочку сделает, свастику. А под ней напишет «Смерть мусульманам!» И я постараюсь сделать так, чтобы эти художества братья Аслановы заметили как можно скорее.

— Зачем вам это? — еле слышно спросил Воздвиженский.

Бурлаков не ответил. Он, словно впервые увидев профессора, отодвинулся и, прищурившись, заговорил:

— Гляжу я на тебя, учёный муж, и диву даюсь. Скажи, на кой ляд тебе понадобилось с нацистами связываться? Среди вашей яйцеглавой братии такое вряд ли встретишь. Кто любит на кухнях поговорить и под гитарку у костра поголосить, идут к либералам. Пошустрее и покарьеристей — к патриотам. Нытики и неудачники — к коммунистам. А чем тебя арийцы соблазнили?

— Вам не понять, — еле слышно прошептал профессор.

— Отчего же! Скажи, попробую уяснить, всё-таки коллеги мы по вузу. Торгашей арбузных по рынку гонять нравится? Или в ОМОН с футбольных трибун огрызками кидать? Или форма нравится чёрная; так ты вроде не гламурная девица без мозгов… А, может, тебя таджики с молдаванами раздражают, которые плитку кладут на улицах? Тогда у тебя, брат, комплекс неполноценности. Потому что от плиточника куда больше пользы обществу, чем от твоей научной демагогии и писулек.

— Националисты мне с научной работой помогли… — пискнул Воздвиженский.

— С какой это?! — удивлённо вскинулся полковник. — Доктрина «вечного льда»? Арийская физика? Или что-то вроде «Ещё к вопросу о величине надбровных дуг у неполноценных народов»?

— С моими исследованиями по футурной мемористике, — уже смелее заговорил профессор, — на которые у родного правительства денег не нашлось. А всё потому, что в правительстве одно дубьё сидит. Недоучки, умеющие только выпучивать глаза, орать лозунги и прогибать позвоночник!

— Батюшки мои! — картинно всплеснул руками Бурлаков. — Ещё один непризнанный гений! То-то тебя к научным фрикам потянуло. Не те времена, профессор, чтобы любой бред выслушивать и публиковать из уважения к твоим сединам. Нет спроса, значит, хреновое предложение.

Профессор иронично посмотрел на полковника:

— А, может, просто потребитель — дебил?

— Не передёргивай, Пётр Вениаминович! Эдак ты всю страну в дебилы запишешь. А страна без твоих опусов как-нибудь обойдётся. На достойные предложения всегда есть спрос. А такие предложения рождаются не во фриковых альтернах, а современных научных центрах вроде Сколково.

Воздвиженский хрипло рассмеялся:

— Сколково?! Это который бизнес-инкубатор? Видел я тамошних цыплят…

— Не цыплят, профессор, а бройлеров, которые запросто склюют старых червяков типа тебя. Это молодые толковые ребята, а не замшелые пеньки, защитившиеся при Иване Грозном. Они прекрасно знают, что от любой теории нужна в первую очередь экономическая отдача. Не при коммунистах живём, Пётр Вениаминович, чтобы годами над всякой ахинеей корпеть, от которой и прибыли-то нет.

— И во сколько сейчас оценивается теорема Пифагора? — ехидно спросил профессор. — Сколько старому пеньку Пифагору отвалили бы?

— Не ёрничай, Пётр Вениаминович! На старину Пифагора рабы горбатились, и у него было времени свободного до чёртиков. Сиди себе под кипарисом и думай над всякой лабудой, о жратве заботиться не надо. А у нас — рыночная экономика, и никто на тебя задарма пахать не станет ради призрачного прогресса человечества.

Бурлаков соскочил со стола и, подойдя к профессору, встал у него за спиной.

— Расскажи-ка мне, уважаемый, над чем ты так упорно трудился в альтерне? Саму суть изложи.

— А разве вам интересны бредни замшелого пенька?

— Какой обидчивый! Не для меня это, для протокола.

Виктор проснулся от того, что входная дверь хлопнула. Некоторое время он соображал, сидя на диване, где он находится. Потом вспомнил, что, утомлённый вчерашними приключениями в мемориуме, уснул на диване в каком-то пустом кабинете, куда его разместил Бурлаков. Поскольку из мемориума Холодов выгрузился поздно, полковник принял решение подождать до утра, а утром решить, что делать дальше.

— Ну, как спалось? — дружелюбно спросил Бурлаков, входя в кабинет. — Лучше чем на шконке в СИЗО?

— Получше, — отозвался Виктор, протирая глаза.

— Держи, — Полковник протянул Виктору бутерброд. — Чайник на окне, кружка тоже. Поешь и давай опять в мемкапсулу.

— Не понял?

— Я непонятно сказал?

— Почему опять в мемкапсулу? — Виктор оттолкнул предложенный бутерброд и вскочил с дивана.

— Потому что тебе надо найти Владимира Степановича Малыгина. Помнишь, я тебе про него говорил по мемсвязи?

Фатумист рассвирепел:

— Слушай, мы так не договаривались! Я обезвредил хистусилитель? Обезвредил…

— Ты только профессора нашёл.

— Какая разница? Мы о чём в СИЗО говорили? Надо нейтрализовать националистов. Я их нейтрализовал. Какой ещё Владимир Степанович?

— Вот именно, нейтрализовать. А они по-прежнему будут гадить в мемориуме, пока их фюрер — Владимир Степанович — на свободе. Наши опера к нему домой поехали, а он, собака, в мемориум сбежал. И не понять, откуда погрузился. Кто-то его предупредил… Думаю, он не успел настроить мемобраз, фото я тебе потом покажу. Наши регистраторы его зафиксировали, так что найти труда не составит.

Виктор подошёл к Бурлакову и едва удержался от того, чтобы сграбастать полковника за грудки.

— Послушай, Санёк, у нас даже самый последний ложачник своё слово держит. Ты обещание-то своё выполни! Я не собираюсь горбатиться на Мемконтроль до скончания веков! Поймаю Владимира Степановича, а ты мне новую работку подкинешь. За пивом бегать для всего твоего отдела.

— Отказываешься, значит? — угрожающе прищурился полковник.

— Я не собачонка, Санёк. Если ты думаешь, что меня тюряга пугает…

— Для особо упорных у нас есть одна альтерна. Её сюрреалисты и прочие любители психоделики смоделировали. Там нормальный человек через пять минут свихнётся. Можно, например, взять и туда упёртого человека вроде тебя силком отправить…

Фатумист презрительно рассмеялся:

— Альтерной мемача пугать? Ну-ну!

— Да причём здесь ты! Твоя бывшая супруга с дочкой послезавтра собираются в мемпутешествие от «Хист-логистики». Представляешь, какой будет кошмар, если они вместо эпохи Петра Первого совершенно случайно попадут в психоделическую альтерну? У мемоператоров бывают ошибки.

Виктор побелел:

— А ты, Санёк, оказывается, скотина!

— Работа такая, Витёк. Да ты соглашайся, я с условным сроком не обману. И про твою бывшую семью забуду.

Холодов угрюмо молчал.

— Только есть одна деталь: Малыгин отправился в финитум.

— Я там не был ни разу, — пробурчал Виктор.

— Не беда, мы тебе в помощь футурного мемориста выделим. Твоего знакомого господина Юшечкина. Это его тема, он специалист по меморному будущему. А профессор здесь останется на подхвате.

Лицо Бурлакова стало озабоченным:

— Только ни мемобраза, ни мемнавигатора я тебе не дам. Одну мемсвязь оставлю.

— Вот новость! — возмутился Виктор. — Мало того, что шантажируешь семьёй, так и хистприборы зажал! Условия игры изменились?

— Какой игры! — отмахнулся полковник. — Просто с тобой Юшечкин погрузится. А он, скорее всего, нацист, как и профессор. Так мало ли что может случиться. Вдруг он выхватит у тебя хистприбор и улизнёт.

— Куда он улизнёт из мемкапсулы? — нахмурился фатумист, подозрительно глядя на Бурлакова.

— Из мемкапсулы он, конечно, никуда не денется. А вот найти Малыгина по мемнавигатору и предупредить он сможет.

— А мемобраз?

— Да ты не волнуйся, — заверил полковник. — Отдел регистрации вас наводить будет, отдел погружения облик сформирует. Всё нормально будет, не в первый раз.

Виктор не стал настаивать на мемобразе, понимая, что Бурлаков чего-то не договаривает. А вот что именно, пока не ясно.

В своё время по поводу финитума было много споров. Философы доказывали, что финитум — четвёрная сущность после континуума, мемориума и потенциариума. Мол, материя движется в континууме, отражается в мемориуме, «может» в потенциариуме и «хочет» в финитуме. Основываясь на понятиях целесообразности и целеустремлённости, философы — сторонники телеономии — считали, что у каждой системы есть цель. И финитум — конечная цель всех систем во Вселенной. Сюда же философы прикручивали волюнтаризм, навязывая каждой системе волю к победе, к осуществлению своих целей. Особо зафилософствовавшиеся считали, что у материи есть и другие «континуумы», помимо перечисленных, и указывали разное их число, от десятка до сотен тысяч.

Затем мемористы опровергли философов, доказав что финитум — это часть мемориума, лежащая в бесконечно удалённой в будущем точке времени. Что-то вроде предела последовательности временной цепочки. Финитум — конечная цель развития Вселенной, итог который может быть достигнут только в бесконечности. Так сказать, несбыточный идеал, к которому нужно стремиться, исполнение всех «мечт». Однако философские споры о природе финитума не утихли до сих пор. Виктор знал только одно, что в такие дебри не забирался даже тёртый ложачник Рома Гунявый.

В зале погружения на бортике мемкапсулы сидел мрачный ассистент Андрей Юшечкин. Увидев Холодова, он сердито кивнул.

— Здорово! А ты, оказывается, жулик! А я-то думал…

Как быстро вежливый юноша перешёл на «ты»! Хотя, правильно, чего с жуликом-мемачом церемониться.

— Утро доброе! А ты, оказывается, нацист! — в тон ему ответил Виктор.

— Я не нацист! — вскинулся ассистент.

— Ну, националист. Я в не разбираюсь в сортах…

— И не националист! — перебил Холодова Юшечкин.

— А кто же ты? Космополит?

Ассистент не стал ввязываться в спор. Он поколупал бортик мемкапсулы и спросил:

— Ты знаешь, куда отправляемся? В погоню за каким-то Малыгиным.

— Знаю. Говорят, ты финитум как пять пальцев знаешь.

— Преувеличивают. Был там раз пять всего, — равнодушно возразил ассистент и пожаловался: — Плохо без мемнавигатора по финитуму шастать!

— Из-за тебя, между прочим.

Юшечкин удивлённо вскинул брови:

— А мне сказали, что из-за тебя. Мол, ты жулик: выхватишь хистприбор и удерёшь.

— Куда я денусь из мемкапсулы, — пробормотал Виктор, соображая, для чего это нужно Бурлакову.

Ассистент поковырял бортик и добавил:

— В финитуме запросто можно заблудиться. Он ведь не одно целое.

— Два целых?

— Много целых. Финитум как бы куча альтерн. Мы их пропосами называем Потому что у каждой системы своя цель. И у социальных групп у каждой свой пропос. И у политических партий. Есть анархистские пропосы, православные, социалистические, обывательские…

— Значит, Малыгин отправился в какой-нибудь нацистский пропос, — резонно заметил Виктор. — Там его и прижучим.

— Понятно, что в нацистский. Но по финитуму так просто не полазаешь. Там в нужный пропос попадаешь с третьего-четвёртого раза. Так что за Малыгиным мы ещё побегаем по пропосам. Туговато нам придётся без мемнавигатора.

— Тебе-то зачем Малыгин? — поинтересовался Виктор. — Я — жулик, меня обстоятельства прижали. А ты? Послал бы к чёрту Мемконтроль да домой поехал.

— Воздвиженский — мой научный руководитель, — уныло проговорил Юшечкин. — Диссертацию у него пишу кандидатскую. Он попросил помочь Мемконтролю.

— Понятно. Ты помогаешь Мемконтролю, профессор тебе помогает с диссертацией. Знакомая история, — ухмыльнулся Холодов. — Что ж, поздравляю с выбором нескучного руководителя, коллега! Интересно, чем Бурлаков профессора соблазнил? Званием члена-корреспондента?

— Профессор ведь с националистами… — неуверенно предположил ассистент.

— Да ладно! У нас демократия, каждый имеет право на любую точку зрения. Националисты с экранов выступают. Вот и пойми наше государство, когда с одной стороны «не допускать расовой неприязни», а с другой — «свобода политических взглядов». Диалектика сплошная!

Виктор вздохнул и нехотя полез в мемкапсулу.

Глава 12

В пропосе, куда погрузились Холодов с Юшечкиным, был ранний вечер. Виктора ослепил неоновые огни многочисленных рекламных вывесок, в основном на английском языке, перемигивающихся на все лады, и оглушил гул вечернего мегаполиса. Путешественники стояли на тротуаре, в паре шагов от них по широкому многополосному проспекту неслись иномарки, с виду не самые дешёвые. Вокруг высились небоскрёбы, верхние этажи которых терялись в облаках. На первых этажах небоскрёбов виднелись дорогие элитные бутики и многочисленные уютные кафе, в которых можно было заказать что-нибудь эстетско-сибаритское вроде глинтвейна или кофе с пирожными.

Прохожих было много, все были полупрозрачные, что неудивительно: ведь это были идеальные жители идеального мира, которые никогда не существовали в реальности. Бросалось в глаза, что на лицах у них были жизнерадостные и немного неестественные улыбки. Пока фатумист озирался, его несколько раз толкнули прохожие хипстерского вида, снующие туда-сюда по тротуару. Толкнувшие, улыбнувшись пошире, немедленно извинялись, но тут же, оглядев путешественников, прятали глаза и быстрым шагом спешили прочь.

Взглянув на ассистента, Виктор понял, в чём тут дело. Вид у Юшечкина, очевидно, не вписывался в здешние стандарты моды: кожаная куртка без воротника, камуфлированные узкие штаны, тяжёлые берцы и бритая наголо голова с вытатуированной на затылке свастикой. Глянув себе под ноги, Холодов увидел такие же военные ботинки у себя на ногах. Проведя по затылку рукой, он ощутил под ладонью гладкость черепа.

Ассистент, посмотрев на Виктора, расхохотался:

— Ну и вид у тебя!

— У тебя не лучше! — огрызнулся фатумист. — Интересно, какой дурак нас так вырядил?

— Меминженеры. Мы ведь отправляемся на поиски националиста, значит, и вид должен быть соответствующий для маскировки, — логично рассудил Юшечкин. — Так они рассудили.

— Знали ведь, идиоты, что мы не сразу в нужный пропос попадём! — продолжал возмущаться Виктор, распугивая окружающих хипстеров. — А если бы к коммунистам попали, нас бы в пять секунд в распыл пустили! Эй, Бурлаков! — крикнул фатумист, активируя мемсвязь. — Ты чего нас как клоунов вырядил?!

Бурлаков не ответил. Пока Виктор орал, Юшечкин озирался по сторонам.

— Да, мы не в нацистском пропосе явно, — заметил он. — Интересно, куда нас занесло? Может, обывательский пропос?

— Тебе виднее, — раздражённо фыркнул Виктор, чувствуя себя в этом наряде словно пугалом. — Кто из нас жулик, а кто — подающий надежды футмеморист?

— Или мы в иностранном пропосе? — продолжал гадать ассистент.

— Вроде нет… — неуверенно заметил Холодов, прислушиваясь к речи прохожих, говорящих на русском языке, правда, вставляя в речь множество англицизмов.

— Почему нет? — возразил упрямый Юшечкин. — Есть же мультилингвальные альтерны. Там сразу на нескольких языках разговаривают, а перевод настроен автоматически. Например, есть альтерна Средиземье, так там толкинисты из разных стран…

— А надписи почему не переводятся? — не сдавался фатумист, глядя на несчётное число мигающих вывесок вроде «Ambulance», «Police» или «Bookcrossing». — В мультилингвальных альтернах глянешь на надпись, и тут же перевод в ушах звучит.

Тут ассистент хлопнул себя по лбу и заорал:

— Вот я идиот! Мы же в либеральном пропосе! Я был тут пару лет назад.

— Интересно, что среди либералов делает нацист Малыгин? — задумчиво пробормотал Виктор.

— То же, что и мы: тычется как слепой котёнок. Наверное, скоро в другой пропос переместится.

Поскольку погрешность в точке высадки в квазипространстве финитума ещё выше, то националист должен находиться в радиусе пяти километров. Как его искать в центре шумного мегаполиса, Виктор слабо представлял. Путешественники от нечего делать, двинулись к более спокойному месту — небольшому скверу, названному по-русски «Литературный сквер» возле роскошного здания странной формы с русской вывеской «Дворец современной литературы».

В сквере Холодов и Юшечкин под презрительно-опасливые взгляды аборигенов заняли одну из лавочек и начали советоваться, что делать дальше. Мемсвязь Бурлаков тоже не подключил, якобы из опасения, что ассистент будет общаться условным языком с сообщником-профессором. Искать Малыгина здесь — всё равно что иголку в стоге сена, бесполезная трата времени.

Виктор блуждал глазами по скверу, словно надеялся на чудо: вдруг здесь, возле обители современного искусства промчится Владимир Степанович в эсэсовском наряде. Но взгляд натыкался только на скульптуры писателей с подписями «Осип Мандельштам», «Марина Цветаева», «Белла Ахмадулина». В центре сквера возле памятника Гумилёву рекламный щит приглашал всех желающих на «Солженицынские чтения». Возле плаката стояла стайка молодых людей богемного вида, сжимающими в руках «Доктора Живаго» Пастернака, «Ледокол» Виктора Суворова и «Лолиту» Набокова.

У соседней лавочки стояла пара средних лет, одетая, как все аборигены, вычурно и пёстро. У мужчины была причёска-хвост, в ушах блестели серьги, а обут он был в высокие сапоги-ботфорты. Женщина была одета примерно так же, но в отличие от мужчины блистала бритой головой, как у путешественников, только без свастики. Дама закурила тонкую сигарету, подозрительно держа её между большим и указательным пальцем, и в воздухе завитал сладковатый запах какого-то лёгкого легализованного наркотика.

— Социализм стирает грань между городом и деревней, а капитализм — между мужчиной и женщиной, — шёпотом изрёк Виктор, глядя на соседей.

— Не так. Социализм делает женщину мужественной, а капитализм — мужчину женственным, — выдал свой вариант ассистент.

Холодов вспомнил Железную Берту и было согласился, но, посмотрев на лысину соседки, сам себя опроверг. Пара, неодобрительно посматривая на двух хихикающих нацистов, продолжала неторопливо переговариваться, видимо, обсуждая выставочные работы:

— С точки зрения экзистенции, — глаголил мужчина, — в романе видна определённая трансцендентальность. Гиперболизм, конечно, но вполне эклектично, хотя и дисгармонирует с общим концептом постмодернизма. Фекальная тема нынче в тренде.

— Я бы не вынесла книгу на паблисити, — отвечала лысая дама, со всхлипом затянувшись, от чего её зрачки расширились. — Там явная декогерентность и стилизация под минимализм.

В руках хвостатый мужчина держал книгу с блестящей пёстрой обложкой с непонятным рисунком и большим заголовком, видным даже отсюда: «Танго с унитазным бачком» автора Джереми Шита.

Другую свободную лавочку тоже заняла пара: молодые улыбчивые юноша и девушка в строгих деловых костюмах, видимо, закончившие свою офисную работу в соседнем небоскрёбе деловом центре.

— Нельзя применять стандарт тиджиай в трейд-маркетинге, — сердился юный клерк. — Ладно, при ребрендинге, но в ретейл-дизайне — это драйвел, рэмбэл. Европейцы над нами смеяться будут! Я не аккаунт-менеджер, чтобы пресейлом заниматься, а коучер, практически тьютор!

Молодая девица гладила юношу по руке и успокаивала:

— Не ангризируй! Главное, ебитда выросла.

Виктора передёрнуло от почти неприличного слова. Но вскоре он дёрнулся вторично, увидев, как юноша, неожиданно вынув из-за пазухи бутылку водки, в два глотка ополовинил содержимое.

— Ах ты, алкаш подзаборный! — завопила голосом базарной торговки девица и, вырвав у него бутыль, вылила в себя оставшееся.

— Ты что творишь, ведьма офисная?! — Юноша подскочил к девице и размахнулся, но она вцепилась ему в волосы, и через секунду пара юных клерков каталась по земле, вырывая траву на газоне.

Юшечкин расхохотался, глядя на эту странную сцену:

— Даже в финитуме бывают лёгкие диссонансы, — прокомментировал он и на немой вопрос Виктора добавил: — Просто либералы между собой не могут договориться. Одни считают, что русских можно сделать свободными как европейцы, а другие говорят, что русские способны только на пьянство. Вот местных и корёжит.

В подтверждение слов ассистента пара поднялась и, отряхнувшись, как ни в чём не бывало продолжила свою беседу, обильно пересыпая речь маркетинго-офисными американизмами.

— Хотя мне тут нравится, — закончил мысль ассистент. — Свобода полная.

— Я вижу, — скривился Виктор, глядя на диссонирующую пару.

Проходивший мимо пожилой человек в берете и с длинным шарфом, нарочито небрежно обмотанным вокруг шеи, остановился возле Холодова и вмешался в разговор, не обращая внимания на вызывающий наряд путешественников:

— Зря иронизируете, молодой человек! — проговорил он со старческой неторопливостью, обращаясь к фатумисту. Помпон на его берете качнулся. — У нас именно настоящая свобода. Любой может добиться успеха, благодаря трудолюбию, упорству и предприимчивости. Ему никто не будет чинить бюрократических препонов.

Любой мемпутешественник, погружавшийся в мемориум хотя бы с десяток раз, сталкивался с эффектом авторской речи. Подойдёт к тебе прошляк, сделает стеклянные глаза и начнёт долго и скучно рассказывать о текущей ситуации, словно и в самом деле читая размышления автора в каком-нибудь скучном романе. То, что старик говорит «от автора», было ясно из его речи — в ней почти не было заумных слов, обожаемых либералами.

— У нас нет принудиловки, — размеренно говорил старик, практически ни к кому не обращаясь. — Армия — частная, полиция — нет, но есть много частных сыскных бюро. Ценится творчество в любых сферах. Я работал в хай-тек корпорации, так, бывало, сделаешь рацпредложение — и тебе уже через час в конверте премию несут за принесение прибыли.

— Вы забыли упомянуть, что тут нет тоталитаризма и уравниловки, — напомнил Виктор старику, но тот, не обратив внимания на замечание, монотонно бубнил:

— Мы не воздвигаем себе лживых идолов и кумиров, как коммуняки. Любой трезвомыслящий человек знает, что Александр Матросов просто поскользнулся, Зоя Космодемьянская была пироманкой, а «Молодая Гвардия» — сборищем хулиганистой молодёжи, мешающей европейским демократическим реформам в Краснодоне. У нас каждая свободная личность — сам себе кумир. Единственные люди, достойные уважения — это те, которые смогли с нуля сколотить себе состояние. Сначала чистил обувь на улицах, а через десять лет — директор крупной корпорации.

Постепенно носитель авторской речи стал раздражать, и путешественники отправились на другой конец сквера. Вслед им некоторое время доносился бубнёж «автора», затем он как ни в чём не бывало отправился дальше на поиски новых слушателей.

Пока коллеги по несчастью удалялись, Юшечкин успел рассказать Холодову о гипотезе Воздвиженского насчёт эффекта авторской речи. Одиозный профессор считал, что раз существуют мемориумы второго, третьего и высших порядков, то наш реальный мир можно считать мемориумом нулевого порядка. А, значит, вполне можно допустить, что существует мемориум минус первого порядка, по отношению к жителям которого мы будем считаться прошляками, а они соврами. То есть прошлячество относительно. Верующие люди, молясь богу, не подозревают, что они на самом деле молятся меминженерам мира минус первого порядка, чтобы те повлияли на их судьбу. Заодно, гипотеза профессора объясняла разные необъяснимые явления вроде магии или экстрасенсов — это просто влияние реального мира минус первого порядка на прошляков нулевого порядка, то есть на нас.

Разумеется есть мемориумы минус второго порядка и ниже. Мемориум минус второго порядка будет для мемориума минус первого порядка божественным, а для нас — ещё более божественным чем мир минус первого порядка. То есть божественность и реальность тоже относительны: чем ниже порядок мемориумов, тем они реальнее и больше у них божественной силы. Абсолютно божественным можно считать мир порядка минус бесконечность.

— Надоел бред этого маразматика! — облегчённо вздохнул Виктор, когда путешественники потеряли нудного старика-демократа из виду и подумал про напарника: «И твой тоже».

— Отнюдь не бред, — неожиданно вступился за старика ассистент. — Тут любой человек может заняться бизнесом, если есть желание и трудолюбие. Чем больше работаешь, тем больше получаешь — общество справедливости. И товары в магазинах качественные и дешёвые.

— Сомневаюсь что-то…

— Почему? Всё логично. Есть Иван Петрович делает грабли прочнее и дешевле чем Пётр Иванович, то все будут покупать их у Ивана Петровича, и тот разбогатеет. А Пётр Иванович будет стараться делать грабли ещё прочнее и дешевле. Это и есть конкуренция — двигатель прогресса.

Холодов усмехнулся наивности собеседника:

— Не так. Пётр Иваныч, увидев, что товар Ивана Петровича лучше, просто нанимает киллера… Ну, или бескровно: идёт в городскую администрацию, пьёт коньяк с мэром, и тот даёт зелёный свет Иванычу, а Петровичу перекрывает кислород. Есть третий вариант: договориться с Петровичем продавать по одной цене.

— А качество? — выпучил глаза Юшечкин.

— А качество со временем станет хуже и хуже. Любые товары самых раскрученных марок с годами ухудшаются по качеству. Ты вообще в магазины ходишь? Или торчишь целыми днями в своей уютненькой альтерне?

— Это только у нас в России такое, — не очень уверенно проговорил ассистент. — А на Западе и конкуренция настоящая, и товар качественный, и выборы демократические, а не липовые.

— Выборы везде липовые, юноша. Шоу для доверчивых дурачков вроде тебя. А таких в любой стране полно: хоть в Штатах, хоть в Новой Гвинее.

— Ты говоришь как совок недоразвитый, — обиделся на «дурачка» собеседник.

— Я говорю как трезвомыслящий человек, — ответил Виктор. — Мне нельзя быть доверчивым — работа такая. Ну где там Бурлаков?!

Привыкший за годы бурной жизни к постоянной деятельности и конкретике, Холодов никак не мог смириться с теперешним положением: не понять, куда попали, кого искать, где искать и что будет дальше. Не дождавшись ответа на вызов, Виктор, почувствовав, что нервы за вторые сутки беготни по мемориуму начали сдавать, принялся для разрядки костерить Мемконтроль и Бурлакова в частности на чём свет стоит. Холодов в запале употреблял русские ругательства всех времён, в которых ему удалось их услышать. Это привлекло внимание посетителей парка, и возле ряженых националистов постепенно собралась толпа.

— Надо немедленно вызвать полицию, безобразие какое! — возмутился благообразный мужчина с линкольновской бородкой. — Нацисты средь бела дня разгуливают и ещё ругаются в общественном месте!

Подошедшая лысая литераторша, глубоко затянувшись, изрекла:

— В инвективной лексике есть определённая экспрессия, хоть большая часть контента эпидерсивна.

А её хвостатый спутник набросился на бородатого:

— Мы живём в демократической стране, придерживающейся общечеловеческих ценностей, и у нас никого нельзя преследовать за убеждения. За исключением опасных, разумеется: террористов, наркоторговцев и коммунистов.

— Я на них в суд подам! — продолжал разоряться бородатый. — У нас ещё и правовое государство. Своим обликом они нанесли мне моральный вред. И на вас тоже подам, уважаемый, за публичное замечание, оскорбляющее моё достоинство! В Европе вы бы уже перед судом стояли!

Виктор хотел ретироваться, чтобы не привлекать лишнего внимания, но толпа плотно обступила лженацистов. Полный господин в сером костюме, выдвинувшись вперёд, спокойно заговорил:

— Господа! Я, как политолог, замечу, что мы, профессионалы, по данному вопросу сказали бы следующее: несмотря на определённые сдвиги, есть частное мнение, что разрешение указанной проблемы лежит вне сферы интересов определённых тенденций развития.

Холодов заметил в толпе офисную пару. Юноша, ополовинив вторую бутылку водки, лез через толпу, крича издалека почему-то Виктору:

— Эй, пацанчик! Мерчендайзер хренов! Ты чо, дерзкий, да? Борзый как шоппер-маркетолог? Сейчас получишь по ебитде!

Видимо, юный клерк начал диссонировать всерьёз. Вспомнив, что Бурлаков на этот раз поскупился на силовую подкачку, Холодов приготовился дать отпор наглецу. От хлипкого Юшечкина, скорее всего, будет мало проку. Но неожиданно, протолкавшись до путешественников, клерк растерял свой пыл и, допив водку, обернулся к девице-коллеге и ударился в рассуждения о захвате рынка и каких-то биржевых индексах.

А ещё через несколько секунд в голову раздался долгожданный голос полковника:

— Витя, приём!

— Какой приём, Саня?! — взорвался фатумист. — Нам тут уже морды бьют!

— Не набили бы, не бойся. От либералов только одна болтовня, а не конкретика. Мы вас сейчас в другой пропос сейчас перенесём. Малыгин туда отправился. Так что, внимание!..

И в тот же миг Виктор и ассистент покинули гостеприимный мир подлинной демократии.

Глава 13

Джек Ивнинг, молодой талантливый программист из Техаса, был патриотом своей страны. Россию он не любил. За что любить эту страну, самодовольно назвавшуюся единственной сверхдержавой, когда она несла всему миру свои дурацкие духовные скрепы зачастую с помощью оружия! Агрессивный Североледовитый блок, в который, помимо россиян, входили развитые страны мира — Казахстан, Боливия, Армения, Уругвай, — разместил свои базы по всей Латинской Америке. Штаб-квартира Североледовитого альянса находилась в Манагуа, откуда русские медведи активно вмешивались в дела миролюбивых стран по всему миру.

По иронии судьбы Джек сейчас находился в Москве, откуда он отправится на работу в Дмитровский технопарк. Кварковый экспресс Джека отходил через три часа, поэтому Ивнинг отправился на Красную площадь поглазеть на сердце сверхдержавы. Денег у него было мало, пришлось идти пешком. За последние полгода курс рубля вырос почти в два раза, и Джек, меняя валюту, ощутил себя во столько же раз беднее. Ему стало до боли обидно за свою страну, которая только умеет торговать нефтью за нефтерубли. На востоке родного штата Ивнинга есть месторождение Ист-Тексас, откуда день и ночь идут нефтяные составы на прокорм ненасытной России и её сателлитов — латиноамериканских стран. Стыдно быть сырьевым придатком Востока, который высасывает из твоей страны ценные природные ресурсы, а взамен поставляет дешёвые и некачественные бразильские товары, загадившие весь мир.

Американская пресса вовсю трубила, что доллар упал из-за санкций, которые Россия и страны Латиносоюза наложили на родные Штаты. Мол, из-за того, что Штаты якобы поддерживают сепаратистов, которые отказались сотрудничать с новым пророссийским премьер-министром, поставленным на пост в результате переворота. Продались глупые канадцы за русские бублики, купились на обещания безвизового режима в Латинскую Америку, куда их вряд ли кто пустит. «Канада — есть Латинская Америка», идиоты! Лишь мятежные регионы, где проживало наибольшее количество англоязычных граждан, не поддержали переворот. Антилатинисты создали две народные республики — Саскачеванскую и Новошотландскую, и Россия немедленно обвинила Штаты в поддержке сепаратистов. Хотя это было глупейшее обвинение — какая поддержка, когда Штаты продавали Канаде газ?

Русские, являясь мировыми жандармами, охотно использовали мозги из других стран. В Дмитровском технопарке было много американцев, бразильцев и аргентинцев, и Джек надеялся встретить там соотечественников. Чуть-чуть успокаивало то, что американцев используют в качестве инженеров, учёных или программистов, в то время как норвежцы, шведы и французы чистили белорусские или киргизские сортиры. Нацеленность России на использование чужих мозгов чаще всего высмеивал американский юморист Майкл Ардор, говоря про них «ну тупые!», намекая, что у граждан сверхдержавы не хватает собственных толковых голов. Любой простой американец, говорил юморист, гораздо смекалистее и смышленее тупого российского обывателя с заштампованными мозгами.

Хорошо, что в школе Ивнинг учил русский язык, а не другие распространённые языки мира — казахский или украинский. Русский было учить несложно, потому как английский язык пропитался русизмами дальше некуда, и русские слова были постоянно на слуху. Раздражало, что прайс-лист приходилось называть «тсенником», ноутбук — «портатьивной эвээм», а бизнесмена — «дьеловым тшеловьеком». И даже фаст-фуд — мерзкое изобретение русских — приходилось называть «бистропитом». Консервативный Джек в студенческие годы никак не мог понять увлечённость однокурсников бистропитом: высококалорийными и вредными для желудка «бльинтшиками», «пьирожками» и «булотшками». К тому же программист Джек постоянно работал с несколькими языками программирования, в которых функции и служебные слова, как известно, русские. А лет пять назад была проведена кириллизация математики, и старые американские учёные рыдали, когда им приходилось писать что-то вроде «Щ + Ъ = Б».

Подходя к Красной площади, Ивнинг заметил, что народу на улицах заметно прибавилось. Вероятнее всего, люди спешили на какой-нибудь праздник или митинг, которые тут в России обожают. У многих в руках трепыхались трёхцветные флаги. Дмитрий не стал спрашивать прохожих, опасаясь за свой американский акцент. Русские высокомерно относятся к американцам, и в лучшем случае, узнав, что ты американец, скажут какую-нибудь глупость вроде: «О, Штаты! Знаю, знаю! Виски, банджо, джинсы…» или «У вас в Штатах койоты по улицам ходят». Просто российский обыватель воспитан на глупых русских фильмах всемирно известной киностудии Мосфильм, где американцев показывают дураками, постоянно ходящими в ковбойских шляпах — стетсонах и поголовно вооружённых кольтами. Русским обывателям фильмы навязывали мнение, что все американцы — гангстеры и пьяницы.

Многие бывшие однокурсники Джека уехали на Украину на заработки. Там народ поспокойнее, попроще. Украинцы — более интеллигентные и доброжелательные чем русские. Митинги у них, конечно, тоже есть, но они исключительно мирные. С народом там общаться проще, особенно с некими бандеровцами, которые спокойно и уважительно относятся к американцам. Эта организация вообще славилась миролюбивыми, интеллигентными и умными людьми, интереснейшими собеседниками, разбирающимися и в искусстве, и в науке и в политике.

В толпе Джек неожиданно разглядел двух соотечественников, одетых смело и вызывающе. Сам он, убывая в Россию, постарался как можно меньше выделяться внешним видом во избежание эксцессов. А эти — храбрые парни, настоящие американцы — были одеты в джинсы и ковбойские жилетки с вышитыми на спинах яркими родными звёздно-полосатыми флагами. Ивнинг поспешил к землякам, услышав мимоходом, что один сказал другому по-русски: «Ну и как в этой толпе Малыгина искать? Бурлаков совсем рехнулся!»

Погрузившись в новый пропос, Холодов и Юшечкин оказались в гуще празднично одетых весёлых людей. Судя по Историческому музею, путешественники попали в Москву. Хотя, мемориум есть мемориум, музей ещё ни о чём не говорил; Виктор бывал в альтернах, где Храм Василия Блаженного находился в Новосибирске, а Эйфелева башня — в Челябинске.

Фатумист обратил внимание на многочисленные трёхцветные флажки в руках у публики. Он уловил обрывки фраз прохожих:

— Мы всех сделали!

— Россия — вперёд!

— Российское — значит, лучшее!

Где-то в районе памятника Минину и Пожарскому надрывался ведущий этого праздника или митинга, его голос гремел из мощных динамиков:

— Мы — единый народ, величайшая в мире держава!! Светлое будущее уже наступило!!

Окружающие люди взрёвывали в ответ. Толкнув в бок Юшечкина, Холодов сказал:

— Похоже, мы на месте. В нацистском пропосе.

Ассистент огляделся:

— Вроде, не похоже. Скорее, в обывательском.

Тут его взгляд пал на Виктора, ассистент улыбнулся:

— Ну и видок у тебя!

Холодов глянул на Юшечкина; увидев его ультраамериканский наряд, он разозлился:

— Вернёмся, я устрою этому Бурлакову! Как будто специально невпопад наряжает!

— Просто меминженеры с опозданием работают, — заступился за полковника ассистент.

Виктор не успел ответить, как вдруг к ним из толпы подскочил молодой человек в одежде, не отличающейся от одеяния большинства, и радостно залопотал что-то по-английски. Холодов со школы помнил только «ай гет ап эт севен о клок», поэтому, виновато улыбнувшись, виновато развёл руками.

— Вы — американцы? — по-русски спросил приветливый молодой человек с лёгким акцентом.

— Нет, — ответно улыбнулся ассистент.

— Европейцы? — не отставал юноша, слегка разочаровавшись. — Германия? Финляндия?

— Нет, мы местные, — неохотно проговорил фатумист, желая отвязаться от непрошеного собеседника. Он боялся, что опять нарвался на «автора», и тот сейчас начнёт рассказывать, как прекрасно живётся в этом мире. Но юноша оказался не «автором». Он выпучил глаза от изумления, секунду постоял в оцепенении, и тут же начал пожимать руки путешественникам:

— Я, как американец, преклоняюсь перед вашей смелостью! — говорил он, держа в двух руках ладони путешественников. — Вы, русские, протестуете против Системы! Это здорово! Вы — настоящие свободные люди!

— Это к нему, — кивком указал Виктор на напарника. — Он у нас борец за свободу и справедливость. А я так…

Холодова занимала другая важная мысль. Даже не поиск неуловимого Малыгина, а необходимость выбраться из этой праздничной гущи народа, пока им не вломили от души за американский наряд патриотичные аборигены. Он подтолкнул Юшечника, и напарники начали выбираться из толпы, но неожиданно прямо над головой раздался голос ведущего:

— А сейчас для вас, дамы и господа… Президент России!! Встречаем!!

Над головами восторженных людей пронёсся украшенный двуглавым орлом вертолёт с каким-то человеком, храбро висящим на верёвочной лестнице. Вокруг немедленно взвыли и начали протягивать руки к небу. Вертолёт улетел к Лобному Месту, и оттуда также донёсся радостный вопль, разбавленный девичьими взвизгами. Толпа понесла путешественников на Красную площадь. Кто-то сунул в руки Виктору газету, и, стиснутый толпой фатумист, неудобно держа газету одной рукой, успел пробежать глазами передовицу: экспорт духовных скреп, безоговорочная поддержка нового правительства Канады, боевики Саскачеванской и Новошотландской бандитских незаконных формирований, переговоры в Панамском формате… Всё до боли знакомое, только вывернуто наизнанку.

Холодов решил, что они попали в мир-перевёртыш. Ведь, парадокс Демьянова-Розенгольца распространяется не только на судьбы людей, но и на «судьбы» вообще всех систем, в том числе и стран. Бывают такие альтерны, в которых судьба одного государства навязывается другой стране: Сингапурская империя завоёвывает полмира, Лихтенштейн подчиняет себе Европу, а России уготована участь карликового государства в пределах Московской области. Интересно, как Мемконтроль Штатов допустил такое искажение истории своей страны? Но тут же Виктор вспомнил, что в финитуме на Хартию о мемориуме закрывают глаза, и каждая страна может переделывать целый мир по своему вкусу внутри пропоса. Главное, чтобы за пределы пропоса не вылезать.

На площади была установлена огромная сцена, по которой прыгали полуодетые люди, видимо, местные звёзды эстрады. Вертолёт завис над сценой, и с него в руки звёзд лихо спрыгнул человек. Публика снова заревела, давая понять путешественникам, что это — обещанный президент. Последний поприветствовал всех поднятой вверх рукой и взял микрофон:

— Я снова с вами, дорогие сограждане!

Из-за того, что над ухом Виктора неприятно визжала какая-то юная гражданка, он практически ничего не слышал из речи президента. Хотя фатумист и не прислушивался; стиснутый со всех сторон гражданами, он был практически обездвижен.

— Мы — свободны и независимы! — кричал президент. — Мы никому не позволим навязывать нам свою волю! Мы любим Россию, мы умрём за Россию, это наша страна!

И всё в таком духе. В мощных динамиках, из которых звучал громкий голос президента, раздался рёв моторов. На сцену выехали байкеры и закружили вокруг президента.

— С сегодняшнего дня, — провозгласил президент, — моим главным советником и помощником будет… — Он выдержал эффектную паузу и во всю мочь закричал: — Байкер Стоматолог!! По этому случаю я решил наградить его званием Герой России! А байкеры из клуба «Ночные псы» отныне являются особой государственной службой с правами полного контроля над всеми прочими государственными структурами, включая правительство, суды и прокуратуру!

Услышав о байкерах, Виктор отказался от мысли о мире-перевёртыше. Скорее всего, это вообще какой-то аномальный мир, в котором представители неформального объединения находятся в такой тесной дружбе с президентом. Холодов понял, что выбираться отсюда нужно как можно быстрее. Он заработал локтями с удвоенной силой. Юшечник, заметив усилия напарника, тоже начал проталкиваться к выходу. За ними поспешил новый знакомый с английским акцентом. Друзья с огромным трудом выбрались на Манежную. На удивление их никто не попытался задержать. Люди, косясь на американский наряд путешественников, презрительно усмехались, некоторые вздыхали и крутили пальцами у виска.

Зато на Манежной площади к ним подскочила вертлявая девица с короткой стрижкой и с диктофоном в руках.

— Молодые люди, постойте! Вы по-русски понимаете?

Юшечкин утвердительно кивнул.

— Нам некогда! — отрезал Виктор. Не хватало ещё интервью давать в этом ультрапатриотичном пропосе.

— Вы почти без акцента разговариваете! — похвалила девушка, не обратив внимания на отказ. — Как вы лично расцениваете вторжение американских войск в Канаду?

— Понимаете… — начал было Юшечкин, но Виктор, более-менее поняв из передовицы, что к чему, перебил его:

— Мы считаем, что Канаде давно пора вернуться в цивилизованный мир, — брякнул он, озираясь в поисках, куда бы удрать от назойливой репортёрши. — И Америка одна против всего мира ничего не сделает. Тем более, что мы на неё санкции наложили.

Ответ попал в точку. Девица просияла и задала следующий вопрос:

— Вы знаете о том, что на Саскачеванщине действует индейский спецназ?

— Мы не одобряем действия индейских головорезов, — проводя аналогии, ответил Холодов. — И все цивилизованные страны тоже, — добавил он на всякий случай.

Возможно всё бы и обошлось, но в разговор влез увязавшийся за путешественниками юный американец:

— На Саскачеванщине нет американских войск! — твёрдо заявил он. — Там воюют местные добровольцы.

Девица тут же обрадовалась и направила диктофон на него.

— А как же доказательства? — ехидно пропела она. — Американские паспорта у пленных индейцев? Обломки техники с американскими флагами?

— Это чушь! — твёрдо заявил американец. — А ваша брехливая пресса её раздувает.

Вокруг интервьюируемых собралась толпа не меньше чем на площади. Проклиная Бурлакова за дурацкий наряд, Виктор попытался дёрнуться, но высокий мужчина в кожаной куртке вытолкнул фатумиста в центр круга, образованного сердитыми людьми.

— Канада никогда не будет русской! — вошёл в раж американец. — Канада наша, и Саскачеван ей прирезали в своё время по ошибке. По менталитету саскачеванцы схожи с жителями Монтаны или Северной Дакоты.

Виктор сграбастал юношу за шиворот и попытался заткнуть ему рот. Но независимый американец вырвался и воззвал ещё громче:

— Вы думаете, что правите всем миром? Купить канадских селян за бублики — немного чести. И что теперь в Канаде? Экономика наладилась? Коррупция исчезла? Что вы принесли канадской земле кроме нищеты и разрухи?!

К юноше протолкался здоровенный волосатый байкер с огромной рыжей бородой. Холодов понял, что сейчас будут бить американского патриота, а затем и их с ассистентом.

— Слышь, Бурлаков, вытаскивай нас отсюда! — закричал он по мемсвязи, не обращая внимания на людей.

Но полковник не спешил выручать попавших в переделку путешественников. Тогда Виктор, не раз попадавший в подобные ситуации в бытность фатумистом, решил действовать хитростью. Подмигнув Юшечкину, он подошёл к американскому патриоту, закрутил ему руку за спину и громко крикнул:

— Граждане, спокойно! Я — из контрразведки, — Виктор опасался, что в этом пропосе нет такого института как контрразведка. — Только что мы с коллегой поймали американского шпиона.

Ассистент был не дурак, он мигом сообразил, что от него требуется. Он подскочил к юноше-американцу с другого боку и схватил его за руку. Толпа одобряюще заревела, Виктор понял, что попал в цель. Какая-то женщина с трёхцветным флажком в руках подбежала к американцу и попыталась ткнуть его древком. Но Холодов быстро отвёл её руку и закричал:

— Отойдите, гражданка! Самосуда мы не допустим. Мы будем судить его по нашим православным законам. Пропустите, граждане, не мешайте работать органам.

Американец затрепыхался, пытаясь вывернуться, но Виктор шепнул ему на ухо:

— Тихо, дурень! Тебя же спасаю!

И путешественники с захваченным «шпионом» начали выбираться из толпы. Холодов уже собрался было облегчённо перевести дух, но тут истошно завопила девица-репортёр:

— Это не контрразведчики, а американцы! Я у них только что интервью брала! Хватайте, они сами шпионы!

— Не верьте ей! — ещё громче заорал Виктор. — Эти продажные писаки всегда хотят опорочить нас, силовиков! Брехуны и либералы!

Опытному фатумисту удалось переорать репортёршу. Когда успокоенная Виктором толпа рассосалась, в ушах раздался долгожданный голос Бурлакова:

— Витя! Приготовьтесь к перемещению в другой пропос. Малыгин только что туда отравился.

Глава 14

Серые облезлые здания с заклеенными газетами окнами, выщербленный тротуар, угрюмых прохожих в грязных робах, марширующих по улице нестройными колоннами, громко звучащий из невидимых репродукторов бравурный марш, вздымающиеся высоко в бурое небо прокопчённые трубы многочисленных заводов — вот что заметил Виктор сразу после погружения. Первая мысль была, что они наконец-то попали в нацистский мирок. Но, заметив лозунги «Слава Партии родной», «Мир, труд, май» и «Отстоим завоевания Октября», отказался от этой мысли. Холодов привычно оглядел напарника и уже не удивился, увидев, что Юшечкин одет как попугай — так одевались аборигены в либеральном мире. Он понял, что сам одет как модель с показа высокой моды. Интересно, для чего Бурлакову специально подбирать для путешественников провоцирующий наряд? Ведь ему нужно, чтобы Холодов и ассистент изловили националиста Малыгина. А если не нужно?

— Где мы, интересно? — подал голос Юшечкин, осмотревшись.

— Сам не видишь, что ли? — раздражённо ответил Виктор. — В коммунистическом пропосе. И, по-моему, нам опять придётся делать ноги из-за наших нарядов.

На наряды ассистент никак не отреагировал. Он ещё раз внимательно осмотрел окружающую местность и, подумав, ответил:

— Нет, это не коммунизм.

— Здрасьте! А что же это?

— Мы в антифинитуме.

Напарники, чтобы не бросаться в глаза, спрятались в подворотне между двумя облупленными домами.

— Это антифинитум, — повторил ассистент. — Финитум — это конечная цель, то, чего хочет любая система. А антифинитум — это то, чего система не хочет, боится. Верующие бы назвали финитум — раем, а антифинитум — адом. Как видишь, у каждой социальной группы есть свой рай, а всё остальное для неё ад.

— Это антикоммунизм, что ли? — уточнил Виктор.

— Конечно! Думаешь, коммунисты мечтают о кривых домах и марширующих оборванцах?

— Чёрт их знает!.. — почесал в затылке Холодов. — Может, и мечтают.

Юшечкин выглянул из подворотни и тут же, передёрнувшись, опять спрятался:

— Уж лучше в либеральном мире торчать чем тут или в патриотическом пропосе.

— Чем же лучше? — ухмыльнулся Виктор. — Слова умные слушать?

— По крайней мере, либералы мирные.

— Улыбка — не признак миролюбия, — не согласился Холодов. — Они тебя убивать будут и улыбаться при этом.

— Эти нас скорее убьют, — Ассистент кивнул в сторону улицы.

— Кто? Доходяги в робах?

— Да ты выгляни!

Виктор высунулся из укрытия. На улице появилось несколько молодых людей в форме, похожей на комсомольские юнгштурмовки послереволюционного времени. Они выдернули из строя нескольких оборванцев и повели их куда-то за угол. Через минуту оттуда раздались выстрелы.

— Ну, как тебе пропос? — спросил ассистент, помрачнев.

— Да, печально, — проговорил Виктор. — Теперь надо думать, как отсюда слинять побыстрее.

Мимо путешественников прошла бабушка в затрапезной одежде. Оглянувшись, она засеменила к комсомольцам, издали крича:

— Молодые люди! Так в подворотне стиляги стоят! Или шпионы!

Не став дожидаться реакции юнгштурмовцев, путешественники, не сговариваясь, рванули внутрь двора и едва не сбили с ног мужчину в робе с туго набитым мешком за плечами, из которого торчали щепки. Мужчина, моментально сообразив, тихим голосом позвал:

— Молодые люди, за мной!

Не оборачиваясь, он бодро рванул через дворы. Путешественники побежали за ним, скорее от безысходности: мало ли кем мог оказаться спаситель. Они бежали через помойки, перелезали кучи металлолома, перепрыгивали через ржавые лужи, пока не достигли длинного барака из почерневших брёвен. На бараке висела вывеска «Четвёртая бригада седьмой трудовой армии» и объявление «Сегодня наша бригада меняется жёнами с третьей бригадой».

— Давайте сюда! — задыхаясь от быстрого бега, крикнул мужчина.

Увидев, что спасённые замешкались, он добавил:

— Никого в казарме нет, все на работе. Я — дневальный, за щепками для растопки ходил…

Напарники вошли в казарму. В нос шибануло ядрёным запахом несвежих портянок, подгоревшей каши и хозяйственного мыла.

— Дежурный по бригаде спит, — шепнул спаситель. — А вы пока в каптёрке посидите. У меня ключи…

— Почему вы нас спасаете? — шёпотом спросил Виктор.

Мужчина не ответил. Он, проведя путешественников между длинными рядами неструганых нар, подвёл их к обитой железом двери, возле которой стояла раскалённая печка-«буржуйка», застрекотал ключами и впустил напарников в комнату, набитую чистыми портянками и ящиками с мылом.

— Посидите здесь пока, — шепнул спаситель. — А я разузнаю, что к чему.

Дверь захлопнулась. Путешественники перевели дух.

— Ад, говоришь? — удостоверился Холодов у ассистента. — Думаю, ты прав на этот раз.

— Сам же видишь, — отозвался тот. — У потенциариума тоже есть антипотенциариум, — добавил он без всякой связи и, не дождавшись ответа, прокомментировал:

— Антипотенциариум — хранилище невозможных судеб. А антимемориум — хранилище того, что люди не помнят.

— А антиконтинуум? — рассеянно спросил Виктор, оглядывая единственное окно на предмет возможного побега. Окно было слишком узким даже для головы.

— Сам мог догадаться. Раз континуум — форма существования бытия, то антиконтинуум — небытие.

— Лучше бы сказал, что нам делать, — проворчал Холодов, размышляя о своей нелёгкой судьбе. — Про небытие и я рассуждать умею…

Впечатление, что Бурлаков специально их подставляет под удары, усилилось. Если следующий пропос будет православным, Виктор нисколько не удивится, увидев себя в чалме и изаре. Как будто полковник специально чинит препоны, чтобы путешественники вместо поимки Малыгина, бегали по новому пропосу от местных.

— Нам боятся нечего, — улыбнулся ассистент и похвастался: — У меня есть пульт управления хистусилителем. Я его сам измыслил.

— Что за пульт? — скривился Холодов, не сильно доверяя изобретательским способностям бывшего обитателя фриковой альтерны.

Тот слегка растерялся:

— Любой ведь хистприбор можно измыслить, если хорошо представить его устройство и принцип действия, — пробормотал он. — Вот я и решил управлять хистусилителем дистанционно. Придумал пульт управления, подключил его к нашему усилителю, и готово! Теперь можно прямо из мемориума управлять.

— Погоди! Так мы сейчас можем хистусилителем воспользоваться? — дошло, наконец, до Виктора.

— Я ж про это и толкую! — покраснел от непонятливости собеседника Юшечкин. — Только одно плохо, — помрачнел он, — один раз можно воспользоваться.

— Почему?

— Вычислят моментально, — терпеливо пояснил ассистент. — И хистусилитель заблокируют. Он ведь у профессора на кафедру стоит. Значит, до него уже Мемконтроль добрался.

— Дела… — протянул Холодов. — Как в сказке о Золотой рыбке. Только желание у нас одно вместо трёх.

— Положение у нас не очень. Давай-ка я попробую им воспользоваться…

— Погоди пока, не трать желание, — осёк ассистента Виктор.

Он уже давно заметил, что в каптёрке есть внутренняя дверь, ведущая в другую комнату. Заглянув туда, Холодов тихонько вскрикнул от радости — смежная комната была заставлена стеллажами, на которых лежали новенькие робы. Виктор схватил с края пару комплектов, вернулся к ассистенту и швырнул ему на колени один из них.

— Переодевайся!

Юшечкин, сообразив, тоже обрадовался. Напарники мигом переоделись, их хипстерскую одежду Холодов отнёс в смежную комнату и запихал под стопку роб на самом дальнем стеллаже. Затем он начал оглядывать каптёрку, и судьба снова улыбнулась ему. В каптёрке был стол с выдвижными ящиками, в которых хранились какие-то бумаги. Начав в них рыться, Виктор нашёл пачку незаполненных бланков с заголовком «Предписание о явке на работу». Откопав в ящике ручку, Холодов умостился за столом и заполнил два бланка. На немой вопрос Юшечкина, он оптимистично ответил:

— Может, прокатит. На всякий случай.

Едва Виктор успел закончить с бланками, за дверью каптёрки раздались голоса.

— Дневальный! Где тебя черти носят?!

— Я здесь, товарищ дежурный по бригаде!

— Почему полы не вымыты?

— За растопкой ходил, товарищ дежурный…

— Почему зубных щёток в умывальнике не хватает?

— Петров себе одну забрал…

— Он, что, капиталист, собственник?! Забыл, что у нас при коммунизме всё общее?!

Молчание.

— А где каптёрщик?

Путешественники напряглись.

— Уехал на центральный склад. Там для каптёрщиков субботник организовали.

— Ключи оставил от каптёрки?

— Э… никак нет!

Напарники вздохнули и расслабились. Но тут же снова напряглись, когда дежурный спросил:

— Видеонаблюдение в каптёрке работает?

— Никак нет, товарищ дежурный. Отключено, — Путешественники поняли, что расслабляться пока рано.

— А почему?! — заревел дежурный. — А вдруг там произойдёт акт хищения коммунистической собственности? — выдал он канцелярско-юридическую фразу.

— Не могу знать, товарищ дежурный, — бодро отбрехивался спаситель. — Комиссар трудового десанта велели отключить во избежание замыкания.

— Давай полы мой, — смягчился голос дежурного. — Сейчас парткомиссия придёт. Если полы будут грязными, и с нас снимут переходящее знамя, я буду драить пол твоей башкой, а потом расстреляю тебя как врага народа. У меня есть такое право. Ты понял?

— Как не понять, товарищ дежурный.

Виктор наклонился к Юшечкину и вполголоса спросил:

— Как ты думаешь, почему этот дневальный нам помогает?

Ассистент пожал плечами:

— Может, местный диссидент какой…

— Не нравится мне это, нутром чую, что тут нечисто.

— Давай хистусилителем воспользуемся?

— И что ты собираешься сотворить? — хмыкнул Холодов. — Ковёр-самолёт?

— Есть одна идейка. Надо расшатать этот пропос, а дальше он резонировать начнёт.

— Чего?

Юшечкин с удивлением посмотрел на напарника.

— Ты же меморист по образованию! Вы изучали боевую социологию?

Виктор из этой дисциплины помнил ровно столько, сколько из школьного английского. Поэтому он неопределённо пожал плечами.

— Ну и зря! — упрекнул его Юшечкин. — Тебе, как… практику, это бы пригодилось. Я вот чего хочу…

Ассистент понизил голос и быстро зашептал:

— В любой социальной группе, включая и целую страну, и всё человечество, можно найти точку противоречия, которая делит эту группу на две противоположные части, или больше. Если на эту точку нажать хистусилителем, то группа пойдёт в разнос.

— В смысле?

— Господи! Ну, возьмём капиталистическое общество начала двадцатого века. Точка противоречия — собственность на средства производства, которая делила общество на две части, два класса — буржуазию и пролетариат. А разнос системы — Октябрьский переворот.

— Похоже, боевую социологию используют наши патриоты в предвыборной гонке, — догадался Виктор.

— Разумеется, — не удивился ассистент. — Сам посуди, против патриотов действуют три силы: националисты, либералы-западники и левые. Если они объединятся, патриотам хана. Поэтому нужно найти точки противоречий. Берём сталинские репрессии — националисты объединяются с либералами против коммунистов, берём гей-парады — националисты с коммунистами против либералов, берём вопрос с мигрантами — коммунисты с либералами против националистов. Всё просто.

— Но тут ведь коммунизм, — вернул Юшечкина к текущим вопросам фатумист. — Точнее, коммунизм в представлении антикоммунистов. Попробуй-ка найди противоречия в бесклассовом обществе.

Юшечкин на некоторое время задумался.

— Ну и что? — наконец выдал он. — Точку всё равно можно найти.

— Так ищи, думай, — зевнул Виктор и начал снова рыться в столе в поисках чего-нибудь интересного.

Ассистент помялся и, наконец, осторожно проговорил:

— Боюсь, как бы последствий не было…

— Каких последствий? — рассердился Виктор. — Разрушить этот пропос боишься? Ну и развалится он, велика потеря! Мемтуристов тут нет. Разве что в режиме бога глазеют какие-нибудь ультралибералы и потом детей своих коммунизмом пугают…

— Последствия могут сказаться на реале.

Холодов от неожиданности чуть не уронил стул.

— Причём здесь реал?! Боишься, что этот коммунистический ад исчезнет? По-моему, этого никто в реале и не заметит, за исключением замшелых демократов…

— Всё сложнее, Витя! — Юшечкин впервые назвал напарника по имени. — Мне Воздвиженский за пару недель до твоего появления рассказал о своей новой теории. Вот ты, меморист, разве не думал о мемориуме как о базе данных?

— Это не только я, это все так считают, — снисходительно посмотрел на ассистента Виктор.

За дверью послышался топот множества сапог и раздались голоса:

— Чья очередь за пайками идти?

— Пятое звено.

— Что на ужин дают?

— Кормовая свёкла и морковный чай с сахарином.

— Свёклу ведь на обед давали!

— На обед турнепс был, дурень!

Ассистент, возбуждённый научным разговором, не обратил ни малейшего внимания на шум.

— Так почему никто до сих пор не сказал, где этот гигантский сервер находится?! — почти кричал он. — Куда записывается каждый миг копия нашей Вселенной? В параллельный мир, что ли?!

— Не ори. Какая разница, где находится? Ну, пусть это будут параллельные миры. Каждый мир — своя копия. Это никому не интересно.

— А зря! — торжествующе посмотрел на Виктора Юшечкин. — Потому что запись каждой резервной копии производится на реал. У нас нет другой Вселенной, другого сервера. Резервная база копируется на саму базу! Если множество отображается на само себя, то это преобразование, а не просто отображение! Вот и материя отражается на саму себя, а, значит, и преобразовывает! И это правильно, потому что отражение материи — это взаимодействие материальных объектов.

— Ну и что? — Холодов, отвыкший от теоретических изысканий, никак не мог сообразить, чем эта очередная теория профессора может помочь им в нынешнем положении.

— Ты точно кандидат наук? — скривился ассистент. — Это говорит о том, что и мемориум имеет влияние на континуум. Изменяя историю, мы вполне может изменить и наш мир. Обратная связь. Нельзя безнаказанно менять историю. Сломаю я этот коммунистический ад, и в нашем уютном мирке что-нибудь обрушится…

Холодов не успел ничего высказать по поводу новой теории одиозного профессора, как в замке каптёрки застрекотал замок. В дверях показалось очень много народу: спаситель со шваброй в руках, дежурный по бригаде с повязкой, рослый парень в кожанке и с полдесятка коротко стриженых молодых людей в юнгштурмовках.

— Эти, — указал шваброй на путешественников спаситель.

— Хвалю за бдительность! — улыбнулся уголком рта юноша в кожанке. — Можешь получить двойную пайку.

Подлый «спаситель» обрадовался и мигом умчался вместе со шваброй. А «кожанка» вперился глазами в путешественников и ледяным тоном спросил:

— Кто такие?

Виктор, чтобы не брякнуть лишнего, молча протянул «кожанке» заполненные собственноручно бланки, проклиная себя, что не помог ассистенту воспользоваться хистусилителем. Парень принял бланки и долго их изучал, шевеля губами.

— Из лагеря? — спросил он.

Наверное, эти бланки заполнялись для бывших заключённых. Холодов осторожно кивнул.

— В третью бригаду направляетесь?

— Ага. — Виктор порадовался, что в графе «Бригада назначения» он поставил цифру три, вспомнив объявление на казарме об обмене жёнами.

— Тогда почему вы здесь ошиваетесь, когда ваши товарищи работают?! — немедленно вскипел «кожанка». — Обратно в лагерь захотелось? Я вам могу впаять ещё по пятку лет!

— Не надо, господин… товарищ… э-э-э… начальник, — залепетал Юшечкин, решив поучаствовать в разговоре. Виктор толкнул его ногой, но «кожанка» уже спрашивал:

— Какой ещё господин?! Мы что, при капитализме живём? Издеваешься?!

— Извините его, товарищ, — вмешался Виктор, спасая болтливого напарника. — Он контуженный. На него в лагере сосна упала, когда мы план перевыполняли.

— Он бы меня ещё вашим благородием назвал! — неостроумно ответил «кожанка», но его юнгштурмовцы дружно захохотали. Но парень нахмурился, и хохот тут же оборвался.

— Быстро дуйте в свою казарму и скажите дежурному, что товарищ Синицын, то есть я, вам по три наряда вне очереди дал.

Виктор, мысленно перекрестившись, быстрым шагом, чуть не срывающимся на бег, рванул к выходу. Вслед за ним засеменил ассистент, понявший, что нужно помалкивать. Возможно, профессор прав, и существуют какие-то божественные силы в мемориумах отрицательных порядков, потому что напарников никто не стал сопровождать. Только неугомонный Синицын крикнул вслед:

— Сами дорогу найдёте?

Виктор, сделав страшные глаза Юшечкину, крикнул в ответ:

— Так точно, товарищ Синицын!

Холодов, завернув за угол казармы, подождал нерадивого напарника, и путешественники что есть мочи рванули в ближайший лесок, не разбирая дороги. Перепрыгивая через многочисленные расстрельные рвы, пустые баки из-под гексогена и зарина, противогазы с выбитыми стёклами, Виктор думал, что он сделает с Бурлаковым, когда вернётся в реал из погружения. О том, что нужно искать Малыгина, путешественники уже и думать забыли. Да и где его тут найдёшь, в этом огромном трудовом лагере, где обычные граждане загнаны в казармы, разбиты на трудовые бригады и трудятся за скудную пайку, которой бы заключённый Бухенвальда побрезговал.

Полковник, словно прочитав мысли Холодова, ту же вышел на связь:

— Витя, приём! Приготовьтесь к перемещению.

— Знаешь что, Бурлаков! — заорал Виктор на весь лес. — Если ты решил меня подставить!..

— Малыгин переместился в нацистский пропос, — невозмутимо продолжил Бурлаков. — Вы там его тёпленького и возьмёте.

В глазах тут же помутнело и началось погружение в очередной пропос, который, по идее Бурлакова, должен стать окончательным.

Глава 15

Когда-то русские были сильны. Их не могла сломить ни одна вражья сила. Поняв, что не переломить русскую силу в открытом бою, враги-неруси решили одолеть Русь коварством. Сначала они сбили с толку рабочих еврейскими идеями интернационализма и солидарности трудящихся. Рабочие прогнали русских хозяев, насадив на свои шеи масонских бесов. Но по-прежнему был силён дух воинственных русичей. И тогда враги наслали якобы для работы на Русь орды чёрных дикарей из Средней Азии и Кавказа. Те заполонили все рынки, отняли у местных рабочие места, научили русичей пьянству, матерщине и прелюбодеянию, нагадили в лифтах и на детских площадках. Вступая в браки с местными девушками, нерусь разбавляла алую русскую кровь своей бурой зловонной жижей.

Но терпение русских дошло до предела. Вскипели как-то раз русичи и прогнали смрадных гадов назад в их аулы и кишлаки. Отродье со смешанной кровью уничтожили, дабы очистить русскую нацию от ублюдков. А татарву и прочую местную погань загнали в резервации, и строго-настрого запретили даже смотреть в сторону русских людей. И не узнали поначалу русичи своей истерзанной земли, настолько она стала чистой и привольной. Как только сгинул последний кавказец, русские перестали пить, курить, грязно ругаться и изменять супругам. На рынках прекратили обманывать покупателей, ибо исчезли нечистоплотные торговцы липким приторным урюком, а вместо них теперь торговали ароматной репой приветливые русские бабушки. Зарплаты тут же повысились, поскольку хозяева предприятий стали русскими, а русич-хозяин, в отличие от еврея, не станет обманывать рабочего своей же нации. Улицы городов стали спокойными и безопасными, и теперь по ним можно было гулять всю ночь, любуясь русской луной и не боясь хулиганов, которые, как известно, были все нерусскими. На обложках модных журналов вместо похотливых чернявых уродин замелькали фотографии стыдливых русских красавиц с русыми косами и платьями до пят. И даже плитку возле магазинов теперь клали не криворукие безобразные азиаты, а светлоголовые мастеровитые красавцы с чистым русским выговором.

Только теперь русские не будут такими наивными и доверчивыми, какими были до сих пор. Жизнь закалила русичей и превратила их в бойцов, не знающих страха и милости к нерусям. Русский Легион, название которого исходило не от римских легионов, а от русского легиона-неведия, что означало огромное число — воинское братство, призванное защищать матерей и детей от иноземных горбоносых и узкоглазых орд. Воины Легиона, куда брали далеко не каждого юношу, были всегда начеку, надёжно охраняя русскую землю от разной погани.

Дубыня был счастлив, когда попал на службу в Русский Легион. Теперь он был в строю самых отборных бойцов, и любая девушка трепещет как ласточка, когда на неё обратит взор юный защитник Русской земли и Рода. Сегодня у него патрульная служба. Дубыня шагал в строю со своими сослуживцами по русским улицам и подставлял лицо весёлым лучам Хорса. Десять крепких парней, вооружённых резиновыми дубинками, патрулировали улицы родного городка в русской глубинке.

Десятник Милодар, увидев, что прохожие любуются русскими богатырями, приосанился и весело подмигнул подчинённым:

— Давай-ка, братцы, нашу «Походную».

И на тихой улочке раздался громовой речитатив:

— Мы землю сотрясаем чеканными шагами,

И грозно раздаётся доспехов наших звон.

Не побоимся встретиться лицом к лицу с врагами.

С победой возвратится Русский Легион!

У Дубыни от «Походной» всегда бежали мурашки по коже. Рубленые строки боевой русской песни звали на битву.

— Берёзок хороводы под русыми лучами,

И ветер синеглазый едва коснулся крон…

Эй, мрази чернозадые, бегите лучше сами -

Идёт по ваши души Русский Легион!

Рука Дубыни сама стискивала рукоять боевой дубинки.

— На нас с небес взирают великих предков боги.

Для нечисти поганой мы — броневой заслон.

Эй, нерусь черномазая, ну-ка прочь с дороги,

Когда по ней шагает Русский Легион!

Глаза соратников по оружию горели огнём: песня никого не оставляла равнодушным. Но тут случилось нечто странное, из ряда вон выходящее. Бойцы Легиона оторопели, и патруль без команды остановился.

В уютном русском городе посреди русской улицы под лучами русского бога Хорса стояли два кавказца. Они были настолько отвратительны, что у Дубыни подкатил рвотный комок к горлу и кожа стала гусиной. Невероятно волосатые с копнами чёрных кудрей на неправильной формы черепах, заросшие чёрной до синевы щетиной, они испуганно смотрели на русичей своими гадкого разреза глазами из-под развесистых косматых бровей. До ноздрей тонкого гиперборейского носа Дубыни донёсся тошнотворный запах немытых тел и пережаренной шаурмы.

Опытный воин Милодар быстрее всех пришёл в себя от такой наглости.

— Взять их!! — выкрикнул он и первый бросился к неполноценным.

Кавказцы зачем-то оглядели друг друга, затем посмотрели на подбегающих к ним легионеров, охнули и пустились бежать, шустро перебирая своими кривыми ногами и размахивая на бегу волосатыми руками. Для неполноценных они бежали довольно резво, и Дубыня уже начал выдыхаться в тяжёлом бронекостюме.

— Ничего, ребята! — прокричал на бегу Милодар. — Гоните в конец улицы, а там патруль Славомира их перехватит!

На бегу один из кавказцев нацепил нечто вроде наушников и завертел в руках какой-то пульт. Перед концом улицы кавказцы резко свернули в проулок, и разогнавшиеся ребята Милодара нос к носу столкнулись с патрулём Славомира.

— Стоять! — крикнул Славомир, размахивая дубиной.

— Ты чего, брат? — удивился Милодар. — Пошли неполноценных ловить!

— Это вы, уроды, неполноценные! — неожиданно ответил Славомир. — Бей их, ребята! — обратился он к своим легионерам.

— Да ты, никак, белены объелся, земляк?

— Я тебе не земляк, выродок! — ответил Славомир десятнику. — Мы, кривичи — истинные арийцы, потомки ведов. А вы, словене — недочеловеки с толстыми носами и кривыми черепами. Всыпьте-ка им, парни!

Легионеры Славомира накинулись на бойцов Милодара, и между двумя разноплемёнными патрулями закипела битва.

— Сволочь этот Бурлаков! — отдышавшись, произнёс Юшечкин с сильным кавказским акцентом, снимая наушники от пульта управления хистусилителем. — Если бы не пульт, покромсали бы нас здесь эти арийцы, мамой клянусь!

Он тут же осёкся на последней фразе и с изумлением ощупал рот, выдавший такие странные слова. Несмотря на трудное положение, Виктор не мог без смеха глядеть на напарника. Меминженеры Мемконтроля постарались и вогнали путешественников в такие карикатурные образы кавказцев, какие бывают только на националистических демотиваторах.

— Ничего! — злорадствовал, приплясывая, ассистент. — Сейчас они помнут друг другу бока, гипербореи! Я додумался до точки противоречия, да. Решил, раз они так сильно чтут цвет кожи и размеры лобных долей, то я усилю это качество. Даже в нацистском монолите есть маленькая трещина. Теперь кривичи будут бить словен, а вятичи гонять северян. Вах-вах!

— А когда кривичи всех перебьют, то за нас примутся, да? — Холодов удивился своей гортанной речи с акцентом и характерными словечками-паразитами.

— Тогда я ещё усилю противоречие. Нацисты без врагов не могут. Кривичи поделятся на две группы — псковскую и полоцко-смоленскую и начнут меж собой выяснять, чей череп правильнее, да. Но, по-моему, до этого не дойдёт — они раньше друг друга перебьют.

Но Виктору было не до кривичей с вятичами. Одна мысль, зародившаяся ещё в прошлом пропосе, наконец, оформилась окончательно.

— По-моему, Бурлаков-Шмурлаков нас с тобой хочет угробить, — высказался он.

— Зачем, дорогой? — удивился Юшечкин.

— Меня, чтобы не выполнять своё обещание. Не нужно будет с судьёй договариваться. Просто меня тут зарэжут, а в реале я сойду с ума. Упекут Витю Сугроба в психушку — и дело закрыто.

— Что ты говоришь! А меня? — недоумевал ассистент.

Виктор пожал плечами.

— Наверное, много знаешь лишнего, да.

— Вах, чего я знаю лишнего? — рассмеялся Юшечкин.

Виктор никак не мог уцепиться за кончик нити узелка, который уже почти распутался. Проклятые меминженеры Бурлакова изменили не только облик и говор путешественников, а ещё и напихали псевдопамяти. Поэтому, вместо мыслей о Бурлакове и его связи с Малыгиным и профессором Воздвиженским, в голову лезли дурацкие мысли о торговле курагой, шашлыке из молодого барашка и красавице Лейли.

И тут фатумиста осенило. Он резко обернулся к ассистенту и гортанно спросил:

— Слушай, дорогой, что ты говорил о последней гипотезе профессора? Про отражение материи на саму себя, да? Скажи, дорогой, я денег дам!

Юшечкин тут же отреагировал, будто только что прервал разговор:

— Ну да. Изменение истории влечёт за собой изменение нашего мира, мамой…

— Значит, хистусилителем можно воздействовать и на наш мир?! — перебил Виктор, от волнения заговоривший почти без акцента.

Холодов расхохотался, в смехе его послышались истерические нотки:

— Ты спрашивал, для чего тебя нужно ухайдакать в финитуме, дорогой? Да потому что об открытии профессора знали только два человека — сам автор и ты. Бурлаков допросил Воздвиженского и понял, что хистусилителем можно менять реальный мир, да. И теперь он может перестроить мир под себя, сделаться императором или диктатором. Или договориться с Малыгиным, двинуть его в президенты хистусилителем и получить тёплое местечко в советниках! Да отсохнет мой язык, если я сказал неправду!

Юшечкин подскочил и закричал в ответ:

— Да наш реал и без того уже превратился в мемориум! Виртуальные национальные проекты, президенты-шоумены, несуществующие стройки, в которые вкладывают реальные деньги. Мнимое величие страны, у которой нет ни производства, ни сельского хозяйства. Мы уже давно живём в выдуманном мире и сами превратились в прошляков!

Виктор и ассистент стояли друг против друга, непроизвольно делая кавказские жесты руками, и было похоже, будто два темпераментных кавказца, скажем, аварец и лезгинец, выясняют, чья нация более арийская. Они были настолько увлечены беседой на повышенных тонах, что не обратили внимания, как на улицах тихого русского городка, куда они попали, начался хаос. Впрочем, жителям города, а, может, и всего пропоса, выясняющим принадлежность к вятичам или кривичам, было не до двух горячих кавказских парней.

— Всё из-за телевидения и Интернета, да! — орал Юшечкин. — Напишет в Глопедии один баран, что сила гравитационного притяжения обратно пропорциональна не квадрату расстояния, а кубу, и тут же тысяча идиотов это разнесут по всему свету, укажут на этот лживый факт в своих статейках-шматейках! А миллионы баранов прочитают, и в их тупых башках уже сложится неправильная картина. И детям своим расскажут, а те — внукам, правнукам. Получается неверное представление о нашем мире! Я тебя на кинжал насажу, если не согласен!

— А теперь этими баранами будет управлять хитрый Бурлаков с фюрером Малыгиным! — кричал в ответ Виктор. — Эти два перекроят весь мир по-своему. И тогда даже твой олух-профессор не догадается, каков реальный мир на самом деле! Эй, боги! — обратился к небу Холодов, вспомнив предыдущую гипотезу Воздвиженского об мемориумах отрицательных порядков, — сделайте что-нибудь! Тьфу на вас! Я ваш трон шатал!

Фатумист задрал голову и плюнул в небо. И, словно в ответ на «молитву», в голове раздался голос Бурлакова.

— Эй, вы, уроды! — визгливо завопил полковник. — Вы чего наделали?!

Услышав визг ироничного и сдержанного Бурлакова, Виктор оторопел и моментально успокоился.

— Вы же весь реал обрушили!! — надрывался полковник. — Вы на кой леший финитум кромсать начали, умники?!

Ассистент, поняв по выражению лица Виктора, что тот разговаривает по мемсвязи, насторожился и начал прислушиваться к ответам напарника.

— Это я тебя хочу кое-что спросить, Саша-бей… — ответил Виктор. — Что, карьерист, не вышло нас угробить?! Хоть в кого нас преврати, всё равно выпутаемся. Понял, гад?! Чихал я на твой реал, да!

— Что, что там с реалом? — встревожился ассистент и затряс Виктора за рукав.

— Вас кто просил хистусилителем размахивать?! — не слушая Холодова кричал полковник так, что у абонента начала болеть голова.

— Ты-то что орёшь, сын ишака? — хмыкнул фатумист. — Это нам с Юшечкиным орать надо…

— А потому, что вы, идиоты, таких дел натворили… — убито проговорил Бурлаков. — Если бы ты знал…

— Что ты кудахчешь, интриган! — начал сердиться Виктор. — Толком объясни, дорогой!

— Юшечкин с тобой рядом?

— Да.

— Возьми его тогда за шиворот, — посоветовал полковник, — стукни по башке хорошенько и объясни, что, разрушив идеальный мир националистов, он параллельно разрушил и либеральный рай, и патриотический. Плохо профессор ассистента готовил! Не объяснил элементарных вещей.

— А причём тут другие пропосы? — удивился Холодов.

— А потому, двоечник, что патриоты-державники, либералы-демократы и националисты — три стороны одного общества! Нашего общества! Убери одних, и вся система разваливается. И в финитуме они взаимосвязаны — сломай один, в разнос пойдут все остальные! И на реале это отражается. А ассистент, видать, мимо ушей это пропустил. Я и то понял!!

Виктор побледнел:

— Так что, всё у вас развалилось, что ли?

Бурлаков всхлипнул:

— Поглядел бы сам!.. Одни коммуняки и прочая левая сволочь по улицам разгуливает!.. Конец всему реалу! Из-за твоего напарника-дегенерата! И профессора! Сволочи! Сволочи!! Ну что теперь делать прикажешь, а?!

Неожиданно связь прервалась. То ли Бурлаков больше не захотел разговаривать, то ли его расстреляли коммунисты. Виктор, чуть не спятивший от услышанного, испугался не того, что они с Юшечкиным теперь могут навсегда остаться в финитуме. Ничего, через месяц сработает аварийная разбуда, и они проснутся в своих мемкапсулах. Но это — такая мелочь, по сравнению с гибелью мира.

По совету Бурлакова Холодов сграбастал умника-ассистента за шиворот и от души встряхнул. Юшечкин из ответов Виктора понял, что случилось там, в реале, и только бормотал:

— Я ведь не знал, Витя! Не знал, мамой кл… Думал, хрен с ним, с нацистским пропосом. Я же не думал, что весь финитум в разнос пойдёт…

— Не весь, дебил, не весь! — Холодов ещё раз встряхнул растерянного напарника. — Коммунячий пропос остался, где мы с тобой не побывали в этот раз! А все остальные разрушились.

— От этого в реале потеряли цели в жизни и либералы, и патриоты… — убито прошептал Юшечкин. — Им и в реале конец наступит скоро… Одни коммунисты и прочая левая шушера останется…

— Именно, гад! И что теперь прикажешь делать? В реал возвращаться, чтобы в лагерь коммунячий загреметь? Чтобы расстреляли без суда и следствия?

Пряча глаза, ассистент успокаивающе бормотал:

— Да ладно… При коммуняках тоже жить можно…

Нервы Виктора, и так расстроенные за последние бурные два дня, окончательно сдали. Он отшвырнул от себя ассистента, сбил на землю, наклонился над ним и закричал:

— Жить при коммуняках?! Ходить строем? Носить хламиды вместо нормальной одежды? Жратву получать по талонам? Я чем заниматься буду при красных, а?!

— У них наука вроде ничего… — оправдывался Юшечкин. — Ты ведь кандидат наук…

— Наука, да?! Писать докторскую о значении мемориума для народного хозяйства? Горбатиться в НИИ за копейки, да? Я не хочу гнить от зарплаты до зарплаты и получать талоны на сахар! Я хочу зарабатывать, сколько смогу, и тратить от души, а не как велит партия! И жрать хочу в ресторанах, а не давиться в очередях за гнилой селёдкой!

— Ты ведь сам общество потребления ругал, дорогой… — мямлил ассистент.

— И что?! Это моё общество было, имел право и поругать! Это не значит, что его надо рушить! Я не большевик, чтобы «до основанья, а затем…» Я свободу люблю, Андрюша: хочу — потребляю, хочу — нет. Это был мой мир, мой!!

Фатумист, резко повернувшись, пошёл прочь от нашкодившего Юшечкина, который остался валяться на улице. Вокруг Виктора пробегали, задевая, аборигены, продолжающие выяснять, чьё племя ариистее. Пропос рушился на глазах. В уютном городке полыхали дома, на тротуарах стонали раненые, по финитуму покатывали волны диссонансов. Холодов с ужасом думал о том, что и в других пропосах, в которых он сегодня побывал, творится подобный хаос. Ведь без национализма не могут существовать ни патриоты, ни либералы. Не зря ведь их объединяют одним словом — правые. И он, фатумист, тёртый и опытный мемач, не смог догадаться до такой простой вещи! Теперь к прежней жизни не вернёшься.

Боясь, что от таких мыслей сойдёт с ума, Виктор рванул с места и побежал на своих кривых волосатых ногах. Он без мыслей и чувств нёсся по идущему в разнос пропосу. По тому будущему, которое уже никогда не наступит.

Content

Шлифовальщик
Безальтернативная история

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15