Шлифовальщик

ОЧЕРКИ ГАРНИЗОННОЙ ГАУПТВАХТЫ

От автора

Время действия — начало девяностых, конец апреля, уральский город-миллионник — областной центр. Главный герой — курсант-второкурсник военного командно-инженерного училища ракетных войск.

Если кому-то этот опус покажется неполиткорректным, то не обессудьте — я не выдумываю, а описываю те события, как они были.

Я постарался не употреблять матерных слов. Но полностью избавиться от них не получилось — теряется шарм сочных армейских выражений, а также драматический накал в ключевых местах. Поэтому, в непечатных словах я буквы заменил точками.

Все персонажи реальные, фамилии изменены. Рассказанная история тоже реальна.

Самоволка

В нашем военном училище четыре факультета. Я учусь на третьем; военные любят всё нумеровать — факультеты, кафедры… «По-граждански» специальность, приобретаемая на нашем факультете, именуется пафосно: «системы управления ракетно-космическими объектами и комплексами летательных аппаратов».

Для чего читателю сего произведения нужен номер моего факультета? А потому что наш факультет особенный. Другие факультеты расположены на территории училища, там, где учебные корпуса. У них — единый общеучилищный КПП, выйти через который без увольнительной записки («увольняшки») весьма проблематично. Там дежурят офицеры, обмануть которых сложно. Но и то обманывают. Другое дело наш факультет. Наша казарма расположена за территорией училища. У нас своя территория и свой плац, так уж сложилось «исторически». На нашем КПП дежурят курсанты (читай, никто не дежурит), поэтому проблем с выходом в город нет. Свой брат-курсант не станет требовать увольняшку, поэтому в свободное время возле окрестных магазинчиков и ларьков мелькают курсанты в основном нашего факультета.

Вообще-то выход за территорию училища без увольнительной записки считается по Дисциплинарному Уставу самовольной отлучкой, проще, самоволкой, у прожённых вояк — «самоход». Однако самоход самоходу рознь. Одно дело сбегать в перерыв после обеда до ларька купить «Сникерс», другое дело — покинуть казарму на всю ночь и вернуться только под утро, это уже тяжкий проступок. Ночные самоходы я люблю. Не знаю, что волнует больше — либо впрыск адреналина из-за рискованного проступка, либо глоток свободы протяжённостью в несколько ночных часов.

В тот злополучный вечер я готовился в очередной раз нарушить Дисциплинарный Устав. За несколько кварталов от нашего училища есть уже ставшее родным общежитие государственного университета, и в общежитии живёт Наташа, которую я не видел уже неделю. Она плохо представляет, с каким риском связаны ночные визиты, и я ей об этом не рассказываю.

Команда «отбой» уже прозвучала, офицеры покинули расположение («располагу») нашего курса. После отбоя в располаге жизнь кипит: кто-то в бытовой комнате («бытовке») выясняет дневные обиды, кто-то в комнате досуга («ленинке») переписывает лекции, кто-то в умывальнике курит…

Сегодня дежурным по курсу заступил наш командир группы — сержант Лёха Малахов. Для отслуживших читателей поясню, что в некоторых училищах, подобных нашему, не совсем «военная» терминология. У нас вместо взводов — группы, вместо роты — курс. Поэтому командир роты именуется начальником курса, командир взвода — курсовым офицером, замкомвзвода — командиром группы, дежурный по роте — дежурным по курсу. Малахов возле умывальника препирается с кучкой инициативных товарищей, желающих посмотреть телевизор после отбоя, что делать категорически запрещено. В конце концов сила коллектива ломает сопротивление сержанта, и любители радостно бегут к телевизору.

Я подхожу к Лёхе. Он сердито смотрит на меня, догадывается, зачем я к нему иду, и опережает мою просьбу.

— Даже не думай, Вован! Сегодня дежпофаку — Звездочёт. Спалит.

Внизу нашей казармы есть «аквариум», где сидит дежурный по факультету, «дежпофак» — ответственный офицер, который бдит за ночным покоем курсантов. Подполковник Авдеев — очень бдительный товарищ, прозванный Звездочётом за неуёмную страсть считать и пересчитывать среди ночи спящих курсантов. Каждая пустая кровать вызывает массу вопросов Звездочёта. В любом случае в расположении курса всегда есть пустые кровати: кто-то в наряде, кто-то в лазарете, а кого-то из блатных забрали на вечер мамы с папами. Неужели удрать на ночь не получится? Малахова я понимаю, ему лишняя головная боль не нужна.

— А ты дневального положи вместо меня, — предлагаю я выход.

Малахов отрицательно мотает головой:

— Звездочёт сперва весь наряд в коридоре строит, а потом считать идёт.

— А «кукла»?

Куклой называется свёрнутая хитрым образом шинель, которая кладётся в кровать вместо отсутствующего, накрывается одеялом и имитирует спящего, закутавшегося с головой в одеяло.

— Дурак что ли! — сердится Лёха. — Звездочёта не знаешь? Он же каждому спящему в глаза фонариком светит!

— Да фигня, Лёха, не спалит, — не совсем уверенно возражаю я, хотя умом понимаю, что сегодня как раз рисковать бы не следовало.

Мы долго спорим. В конце концов я убеждаю своего сержанта прикрыть меня по возможности.

— Иди, — вздыхает Малахов. — Но, если Звездочёт спалит, отмазывайся сам.

Уйти в длительную самоволку — целое искусство. У меня своя отработанная технология, проверенная. Этот ночной самоход у меня, наверное, тридцатый, и технология ни разу не сбоила. Дело в том, что я числюсь в спортсменах, поэтому на утренней зарядке я бегаю в общем строю вокруг училища вместе с сокурсниками. Для спортсменов существует так называемый «индивидуальный план». То есть утром я должен делать зарядку по какому-то своему плану. Этот план даёт мне право бегать по утрам не в военной форме и сапогах, а в спортивном костюме и кроссовках. Но обычно моя зарядка проходила по следующему «графику»: я переодевался в спортивный костюм, спускался в подвал, где у нас располагалась «качалка» с тренажёрами и спокойно досыпал, пока однокурсники нарезали круги вокруг училища.

Зато как этот «индивидуальный план» помогал при самоходах! Вечером я уходил в самоволку в спортивном костюме, а утром с наглой рожей возвращался якобы с зарядки. Главное, успеть вернуться в тот момент, когда курс возвращается с пробежки.

Я переодеваюсь в спортивный костюм и иду к крайнему окну в располаге. Мы живёт на втором этаже. Чтобы выйти на улицу минуя дежпофаку, нужно немногое — открыть фрамугу, вылезти в окно, повиснуть на руках и аккуратно спрыгнуть на козырёк чёрного хода. Затем по столбу съехать вниз и ты на свободе! Главное, чтобы на крыльцо в этот момент не вышел дежурный по факультету.

Так я и поступаю. Выскальзываю на козырёк, прошу закрыть за мной фрамугу, соскальзываю вниз и бегом огибаю здание казармы. Наша территория граничит с какой-то стройкой; я перелезаю через забор, едва не ломая ноги в темноте, мчусь через кучи кирпичей и мешки с цементом, перелезаю другой забор и выскакиваю в переулок. Вот и свобода!

Общага

В девятнадцать лет счастье эгоистично. Счастье — это когда ты свободен, пусть и до утра, когда ты молод и здоров, и на улице конец апреля, и тебя ждёт девушка, к которой ты мчишься на всех парусах. Ничего большего мне тогда и не хотелось. По крайней мере, я не думал о такой ерунде, как счастье для всего человечества, борьбе за мир или о том, чтобы накормить всех голодных. К тому же я всё равно не смог бы этого сделать: как сделать всех счастливыми, я не знал, а на еду для голодных у меня не было денег. У меня вообще не было денег в этот вечер, ни копейки.

До общаг госуниверситета я полушёл-полубежал окраинной улицей — самый короткий путь. Конечно, можно было сделать небольшой крюк и сесть на трамвай (проезд для военных в те времена был бесплатным, а в кармане у меня лежал военный билет, подтверждающий, что я — воин, хоть и одет по гражданке), но в трамвае есть шанс нарваться на училищных офицеров, которые усыпили (как говорят военные, «отбили» от слова «отбой») личный состав, а сами поехали по домам. Я предпочёл не рисковать.

У каждого российского города есть свой облик. Но он заметен лишь в центре. Зато окраины схожи, как близнецы. Я бежал кривыми улочками частного сектора — скопления потемневших бревенчатых домов, окружённых кривыми заборами, из-за которых отчаянно лаяли злобные волкодавы. Временами частный сектор разбавлялся серыми пятиэтажными «хрущёвками». Единственное приличное здание на весь этот унылый район — дворец культуры телефонного завода, называемый у нас в училище Телефонкой. Во дворце культуры в выходные проводились дискотеки, и самые отчаянные курсанты, переодевшись в гражданское, убегали туда. В училище был свой клуб с дискотеками, но на Телефонке было интереснее, хотя вероятность нарваться на мордобой была практически равна единице — местная гопота страшно не любила нас, вояк. Временами у нас на курсе рассказывали страшные истории о кровавых побоищах на Телефонке.

В то время в городе было три военных училища: наше ракетное (чёрный цвет погон), ВАТУ — среднее военное авиационно-техническое (голубые погоны) и МВД (краснопогонники). Между родами войск всегда существовало соперничество, зачастую превращающееся во вражду. Конечно, и наши курсанты не оставались в стороне от этого грандиозного процесса: встречи в центре города с курсантами других училищ превращались в весёлые кровопролития. Помню даже чудовищную драку между нашими курсантами и эмвэдэшниками на городской студенческой олимпиаде.

С краснопогонниками время от времени заключались стратегические перемирия. С авиатехниками же война шла постоянная, не на жизнь, а на смерть. Может, из-за того, что училище МВД, как и наше, было высшим (выпускались лейтенанты с квалификацией «инженер» и стандартным вузовским дипломом), а ВАТУ было среднетехническим училищем, в нашем понимании что-то вроде ПТУ. Мы ватушников («ватуханов», как называли их у нас) считали недолейтенантами, недоучками и придумывали про них обидные стишки вроде:

Пассажирский лайнер ТУ

Развалился на лету,

Потому что из ВАТУ

Выпускают х. ету!

Особенно много стычек было в общагах местного фармацевтического института (на жаргоне — фармы), в котором девчат училось процентов девяносто пять. Женский монастырь, как мы называли это заведение. В описываемое время протекторат над фармой держало наше училище. Над госуниверситетом ни одно училище не стремилось установить контроль, поэтому на его территории было спокойно.

Я без приключений добрался до вожделенной общаги. В те времена охраны в большинстве студенческих общежитий не было. Однако проникнуть в Наташину общагу было нелегко: на первом этаже жила комендантша Нателла Вахтанговна, относящаяся к посетителям крайне враждебно. Из окон её жилища прекрасно просматривались подступы к общаге. В такое позднее время посетителей было немного, поэтому ей удавалось встретить каждого и допросить с пристрастием, к кому и с какими целями он проникает на её территорию.

Борьба с нелегальными посещениями не мешала Нателле Вахтанговне заселить половину общежития всякими проходимцами, что в те времена было явлением не таким уж редким. Самый верхний пятый этаж населяли агрессивные кавказцы, этажом ниже жили миролюбивые китайцы. Коридоры «китайского» этажа были сплошь завалены клетчатыми баулами с барахлом, которым они торговали на рынке. Добродушные подданные Поднебесной к студентам относились дружелюбно и, бывало, даже подкармливали в трудные времена. С кавказцами же регулярно случались стычки. На других этажах заселение нестудентами было «точечное». Например, возле Наташиной комнаты проживал майор милиции азербайджанец Алиев.

Этим вечером слоноподобная Нателла Вахтанговна пила чай, сидя у окна и обозревая входной подъезд подотчётной территории. Звон многочисленных золотых цацек, которыми она была обвешана, казалось, слышался даже на улице. Я присел в кустах недалеко от входа и, дождавшись, пока комендантша отправится наливать себе десятый стакан, быстро прошмыгнул в общагу. Главное, зайти в общежитие и подняться на третий этаж, куда грузная комендантша подняться не могла по причине одышки.

Комнату Наташа делила с Ленкой — простоватой великовозрастной девицей, каждый год меняющей факультеты. Ленка, по-моему, уже сама забыла, на каком факультете она училась в данный момент. Наташина соседка подрабатывала в главном учебном корпусе уборщицей.

Сейчас, помимо Наташи и Ленки, в комнате находился ещё один человек — Ленкин любовник, кандидат геологических наук Павел Абрамович Лунтер в состоянии сильного опьянения. Лунтер лежал на полу, пытаясь найти очки. Галстук его съехал на бок, красивый костюм был, помял помят и облит какими-то помоями. В его русой бороде запуталась закуска, а на великолепном умном лбу красовался фиолетовый здоровенный шишак. Светило отечественной геологии пытался подняться, но каждый раз заваливался на бок.

— А, пушечное мясо! — дружески поприветствовал меня Лунтер. — Пить будешь?

По правде сказать, Павел Абрамович — первый и единственный еврей-алкоголик, которого я встретил за всю свою жизнь. Наверное, он пристрастился к этой вредной привычке во время геологических экспедиций. Лунтер был вообще человек очень странный. Большую часть времени он жил нормальной жизнью: вёл в универе семинары, работал над докторской. У него была семья — красавица жена и двое детей, хорошая квартира в центре города, уважение коллег. Но иногда он срывался, на недели две уходил в запой и переселялся к любовнице Ленке в общагу. Во время запоя Лунтер пропивал все деньги, и пару раз они с Ленкой даже воровали картошку в частном секторе. После запоя он опять возвращался к семье и работе.

Мужик он был очень умный: два высших образования, кандидат наук, прекрасно разбирался в компьютере (в те времена, когда персональные компьютеры были редкостью, это было большим достоинством). В трезвом виде — интереснейший собеседник. Но пьяный он был безобразен. Прошлым летом я сдуру оставил у Наташи в общаге свой пуховик, чтобы не держать его в каптёрке, а Лунтер с Ленкой его благополучно пропили. Для тех, кто не застал девяностые, поясню, что хороший пуховик в те времена стоил приличных денег. Все обычно носили китайские пуховики отвратительнейшего качества, у которых через неделю пух ссыпался вниз. Человек в таком пуховике выглядел забавно: тощие плечи без пуха и толстенный курдюк внизу. У меня же был канадский пуховик, подаренный родителями. Лунтер с Ленкой продали его за две бутылки водки, бутылку пива и шоколадку. Но про меня эта парочка не забыла — пиво мне оставили.

— Замёрз? — спросила Наташа, когда я вошёл.

— Конечно, замёрз! — нетрезво засуетилась Ленка. — Надо для сугреву… По пять капель…

Она бойко разливает израильскую водку «Стопка» со вкусом лимона по разнокалиберным ёмкостям. С неженской силой подхватывает под мышки Лунтера и волочёт его за стол.

— Я не буду пить! — отказываюсь я, расстроенный тем, что Наташа не одна в комнате.

— Чего это? — пьяно обижается Лунтер. — Ты не хочешь выпить со старым евреем?

При опьянении средней степени Павел Абрамович всегда вспоминает свою национальность, и ему везде начинают мерещиться антисемиты.

— Скажи, что ты имеешь против евреев? — наседает на меня кандидат геологических наук.

— Ничего, — пожимаю я плечами.

— Тогда почему пить не хочешь? — недоумевает Лунтер.

Чтобы закрыть еврейский вопрос, я опрокидываю в себя стопку «Стопки» и ищу, чем закусить. На столе среди объедков стоит миска с неприятно пахнущей квашеной капустой, в кучу капусты воткнуло несколько окурков. Не найдя больше ничего съедобного, я занюхиваю рукавом. Тридцатиградусная «Стопка» — водка слабенькая, так что можно обойтись и без закуски. Ленка и Лунтер выпивают по полстакана «Стопки», непьющая Наташа пригубляет бокал с «Сангрией» — приторным алкогольным напитком тех времён, по вкусу напоминающим переслащённый компот из сухофруктов, разведённый техническим спиртом и щедро сдобренный химикалиями.

Через пару часов возлияний у Лунтера наступила завершающая стадия опьянения, буйная. Началась она с того, что он посмотрел вдруг расширившимися глазами на входную дверь и встревожено прошептал:

— Кагэбэ!

— Что? — не понял я.

— Кагэбэ! Спецслужбы! Они повсюду! Они везде среди нас!

Когда-то в далёкой молодости Лунтер был ярым диссидентом, и на этой почве у него, как говорится, съехала крыша. Когда он перепьёт, ему везде мерещатся злые кагэбэшники, установившие тотальный контроль на всей Земле и даже контролирующие его диссидентские мысли. Трезвый же он — совершенно нормальный человек без всяких психических отклонений.

— Вот они, твари!! — заорал вдруг диссидент и швырнул ботинком во входную дверь. — Фашисты!! Мне дышать трудно в этой поганой гэбэшной стране!! Слышите?! Дышать!! Я свободы хочу!!

— Да успокойся, Павлик! Нету уже никакого КГБ давно, — успокаивала разбушевавшегося диссидента верная Ленка.

— Врёшь! КГБ всегда было и будет! Эти подлюки такие живучие, при любом строе выживут, уроды!!

Неожиданно в дверь настойчиво постучали.

— Ага, гэбня пришла! — злобно обрадовался Лунтер. — Арестовать меня хотите?! А вот хрен вы меня возьмёте!

В его ногах вдруг появилась сила, и он моментально очутился возле окна. Окно ещё было заклеено с зимы, Лунтер с треском распахнул его, оторвав шпингалеты. Водка сделала диссидента настолько решительным, что он решил спрыгнуть с третьего этажа и, отстреливаясь, уйти огородами. Ленка бросилась вслед за борцом с гэбнёй и крепко уцепилась ему за штаны. Сделала она это спокойно и уверенно; видимо, диссидент не раз пытался уйти от спецслужб через форточку.

— Открывай, слышь, эй! — раздался из-за двери голос с сильным кавказским акцентом.

— Не открывайте! — посоветовала Ленка почему-то шёпотом.

Ситуация была настолько глупая, что мы с Наташей растерялись.

— Дверь вынесу, слышь, да! — пригрозил из-за двери невидимый кавказец. — Стрелять буду, да!

— Я открою, — сказал я Наташе. — Хрен знает, вдруг правда палить начнёт.

Собрав в кулак мужество и настроившись биться до последнего по крайней мере с десятком кавказцев, я подошёл к двери и открыл.

Лунтер оказался наполовину прав: за дверью стоял представитель власти майор Алиев в форме. Он демонстративно поигрывал наручниками, висящими на поясе.

— Чего не открываешь? — недружелюбно спросил он у меня.

— Замок заело, — ответил я, стараясь глядеть ему прямо в глаза.

Алиев, отодвинув меня, по-хозяйски прошёл в комнату.

— Не подходи, гороховое пальто! — заорал Лунтер. — Живым ты меня не возьмёшь, сексот!

— Да ты мне и мёртвый нахрен не нужен! — равнодушно ответил азербайджанец. — Какого хрена разорался? Ты уже заколебал всех своим КГБ!

У Алиева против диссидентов есть действенный метод. Он обычно отводит Лунтера в полуподвальное помещение и приковывает его наручниками к батарее. Несчастный геолог об этом знал, поэтому сейчас, когда майор милиции подошёл к нему, отстёгивая от пояса наручники, немедленно заорал, требуя соблюдения Конвенции о правах человека и грозя Гаагским трибуналом. Прыгать вниз Павел Абрамович почему-то раздумал.

— Катись в свой Израиль, и там хоть в ООН жалуйся! — посоветовал Алиев.

— В Израиль? — возмутился Лунтер. — Ты что ли коренной русак? Откуда сам-то приехал, мусульманин?

Алиев не стал раздувать исламо-иудейский конфликт. Он молча сгрёб Лунтера в охапку и поволок из комнаты. За ними бросилась вопящая Ленка. Гэбэшно-диссидентская братия прогрохотала по коридору и скатилась по лестнице вниз. Скоро всё затихло. Я, пошатываясь от проклятой «Стопки», подошёл к двери и запер её на внутренний замок.

Арест

Утром меня разбудил настойчивый стук в дверь. Наташа накинула халат и пошла открывать. Я тоже приподнялся, ожидая увидеть в дверях либо непротрезвевшего Лунтера, либо «гэбэшника» Алиева либо Ленку. Но мне на глаза попались часы, которые показывали полдесятого утра, и я понял, что всё гораздо хуже.

В дверях стоял мой курсовой офицер капитан Носов по прозвищу Нос. За ним — мой командир отделения младший сержант (как у нас называют, «капрал») Митяй Юсупов и Сашка Тоболов, сосед по койке в казарме. Наташа растерянно отступила в сторону, пропустив военных.

— Собирайся, — холодно приказал мне капитан, брезгливо покосившись на стол с объедками.

Я послушно киваю и быстренько надеваю спортивный костюм. Теперь выпутаться нет никакой возможности. Если бы я пришёл к подъёму, то ещё был шанс отмазаться перед Звездочётом. Но я проспал самым позорным образом.

— Тебя связать или сам пойдёшь? — интересуется Нос, заставляя побледнеть Наташу.

— Сам, — отвечаю я и улыбаюсь Наташе, чтобы подбодрить её.

Одевшись, я подмигиваю Наташе и прощаюсь с ней. Знаю, что прощаемся на этот раз мы надолго.

— Не бойся! — шепчу я ей. — Ничего со мной не будет. Товарищ капитан пошутил.

Мы едем в училище на трамвае. Я упиваюсь апрельским воздухом, зная, что на этот раз уйти от наказания у меня не получится. Капрал Юсупов осуждающе смотрит на меня и качает головой, мол, попал ты Вован на этот раз серьёзно. Капитан демонстративно глядит в окно. Дружок Сашка тоже помалкивает. Это всеобщее молчание угнетает меня. Мне представляется, как я неожиданно выпрыгиваю из трамвая и убегаю из-под конвоя. Капитан догоняет меня, но я вырубаю его ударом ноги слева…

В таких приятных мечтах я не заметил, как мы вышли из трамвая и добрались до казармы нашего факультета.

— Иди к Кожевникову! — приказывает мне Нос, когда мы поднялись в расположение.

Майор Кожевников — наш начальник курса по прозвищу Кожа. Несмотря на сухопарую фигуру и невысокий рост, он пользуется авторитетом среди курсантской братии. У него очень сильная воля, от его взгляда леденеют самые отъявленные курсовые хулиганы.

По глупости я, не переодевшись, бреду в курсовую канцелярию, где сидит начальник курса. Постучавшись, пробормотав «разрешите», я неосторожно вхожу в канцелярию и моментально нарываюсь.

— Это что за гражданский тип? — спрашивает майор суровым тоном, как будто не узнавая меня.

— Курсант Романенко по вашему приказ… — начинаю нести я чушь. По какому приказанию, чёрт возьми? Кто мне приказывал? Меня вытащили из тёплой постели и приволокли силком!

— Товарищ курсант, выйдите и явитесь по форме! — обрывает меня Кожа.

Я мчусь к своей кровати и мигом переодеваюсь в военное.

— Разрешите, товарищ майор? — являюсь я по форме, стараясь изобразить из себя эдакого бравого вояку.

— Где шлялся всю ночь? — не глядя на меня вопрошает Кожа. Такой вопрос должна задавать жена неверному супругу, явившемуся домой под утро.

— Такое дело, товарищ майор… — начинаю я, втайне надеясь на собственное словоблудие, но мне не даётся даже шанса.

— П. зда сильнее паровоза, товарищ курсант?! — взрывается майор. — Всё на свете позабыл?! Командира группы подставил, курсового офицера…

Мне нечего ответить. Я знаю, что подставил своим самоходом многих. Наказывают ведь не за сам проступок, а за то, что попался. Я вот как раз и попался самым идиотским образом.

— У таких, как ты, курсант, в мозгах одна п. зда! — проводит воспитательную работу майор. — С утра она маленькая, но к вечеру вырастает до чудовищных размеров. П.зда в твоих мыслях, курсант, затмевает всё остальное: учёбу, службу, товарищей… Х. й мозгам приказы отдаёт, курсант?

Обрисовав такую несколько сюрреалистичную картину, Кожа встаёт из-за стола и торжественно объявляет:

— Товарищ курсант, за самовольную отлучку объявляю вам… — Он немного медлит, — …семь суток ареста с содержанием на гарнизонной гауптвахте!

Я невольно вздрагиваю. Первый раз в своей жизни я поеду на гарнизонную гауптвахту. Я делаю последнюю жалкую попытку отвертеться от сурового наказания:

— Товарищ майор, у меня после майских праздников научная конференция ракетных войск, готовиться надо к докладу…

— Вот и расскажешь учёным мужам про свои самоходы, — равнодушно отвечает Кожевников.

— Но мне готовиться надо…

— Проблемы негров шерифа не е. ут, товарищ курсант! — Майор Кожевников — хранилище всяких крепких армейских поговорочек, большая часть которых матерная.

Начальник курса идёт к выходу и кричит:

— Старшина!

Вбегает испуганный дневальный:

— Товарищ майор, старшина отсутствует!

— Где его черти носят?

— На склад уехал.

— Зови дежурного по курсу!

Через полминуты в дверях появляется грустная физиономия Малахова. Он успевает мне показать исподтишка кулак.

— В оружейку этого до прихода старшины! — командует Кожа.

Под конвоем Лёхи я направляюсь к оружейной комнате, оружейке. Оружейка, помимо прямой функции — хранения личного оружия курсантов и патронов, выполняет ещё одну важную функцию: туда запирают провинившихся. Малахов демонстративно не разговаривает со мной, и я его понимаю. Представляю, какой он втык получил, когда Звездочёт не досчитался меня ночью. Сегодня на курсе ответственный старший лейтенант Филатов, но из-за моего проступка выдернули Носова и самого Кожевникова.

Я отпрашиваюсь покурить перед посадкой в оружейку. В курилке, расположенной в умывальнике, курят Нос и старший лейтенант Филатов по прозвищу Фил. Последний — мужик ничего, в конце первого курса мы с Сашкой Тоболовым у него подрабатывали рекламными агентами, рассовывая рекламные листовки по почтовым ящикам. Фил со своим бывшим однокурсником открыли какое-то страховое агентство, которых в те далёкие девяностые было пруд пруди. Зачем нанимать рекламных агентов, когда можно было использовать подчинённых. Фил нам строго-настрого запретил рассказывать об этом на курсе, побаиваясь Кожевникова. Военным запрещено заниматься коммерческой деятельностью.

Денег нам, конечно, не платили, зато с увольнениями (в том числе и ночными) во время дежурства Фила проблем не было. Грамотный бизнесмен, он расплачивался с нами самым дорогим — свободой. Потом его напарника убили какие-то бандюки, и страховое общество развалилось. Фил нам посоветовал не болтать языком, что мы у него работали.

Я с нахальным видом, мол, мне уже нечего терять, подхожу к офицерам и прошу прикурить. Нос уже не сердится.

— Сколько дали? — спрашивает он.

— Семь суток.

— Мало. Я бы тебе все двадцать впаял.

Филатов же смотрит на меня сочувствующе.

— Женщина? — интересуется он.

Я киваю. Старший лейтенант улыбается. Известный всему училищу бабник, Фил любой проступок готов оправдать, если дело касается женского пола.

— Говорят, ты у нас — отпетый самоходчик? — ухмыляясь, спрашивает Носов.

— А кто это говорит? — невинно интересуюсь я, уходя от ответа.

— Люди говорят.

— Стукачей слушаете, товарищ капитан? — наглею я, но Нос спокоен.

— У меня стукачей нет. Просто некоторые твои одногруппники не умеют держать язык за зубами, — честно заявляет капитан.

Мне не удаётся продолжить столь интересный разговор и узнать, кто это у нас в группе такой болтливый. В курилку заглядывает испуганный Малахов и торопит меня, ссылаясь на то, что из канцелярии скоро выйдет Кожевников.

В оружейке скучно. Окно зарешёченные, на входной двери тоже есть маленькое окошечко. В это окошечко просовывается любопытная квадратная физиономия дневального Васи Силина. Мы его зовём нацистом. В те ранние девяностые вокруг военных частенько вертелись какие-то мутные личности из «Союза свободных славян», «Русского кулака», «Белого братства» и прочих националистических организаций с пафосными названиями. Националистам очень хотелось иметь в союзе военных. Двоих на нашем курсе удалось сагитировать в какую-то нацистскую секту, один из сагитированных был курсант Силин. Видимо, нацистов привлекла его истинно арийская внешность (почти двухметровый рост, спортивное телосложение, блондин с правильными чертами лица и ярко-синими глазами).

— Скучаешь, Вованище бестолковое? — радуется нацист, заглядывая ко мне в оружейку.

Ему скучно стоять «на тумбочке» и хочется поговорить. Парень он ничего, только больно ехидный. Месяц назад у нас на курсе было повальное увлечение боксом. Боксировали после отбоя в бытовой комнате. Из меня плохой боксёр, а бороться я любил. Силин когда-то занимался классической борьбой, я — дзюдо, поэтому мы с ним боролись по «среднеарифметическим» правилам вольной борьбы. Боролись мы с ним раз десять, из которых мне удалось его припечатать на лопатки лишь два раза, и то случайно. Больно здоров был этот арийский шкаф!

А курсовым чемпионом по рукопашному бою у нас был чуваш по прозвищу Мазут, крепко сбитый хулиган и уличный драчун с какого-то особо хулиганского района Йошкар-Олы. Силин, глядя на Мазута, всегда сердился, что этот жилистый подвижный расово неполноценный чуваш противоречит всем расовым теориям — побеждает в схватке любого славянина меньше чем за полминуты.

Я не нахожу остроумного ответа арийцу. Тот, скучая, некоторое время ехидничает возле окошечка, потому ему это развлечение надоедает. В углу оружейки я нахожу свёрнутый брезент, расстилаю его в углу и падаю на него. В полудрёме мне мерещится, как я вскрываю пирамиду с оружием. Прикладом автомата я сбиваю замок у ящика с патронами и быстро снаряжаю магазин. На вой сигнализации сбегаются офицеры, а я, ловкий и стройный, меткой очередью выворачиваю засов оружейки, выскакиваю из заточения и укладываю всех лицом вниз. Я не кровожадный, я просто приказываю всем лечь и угрожаю автоматом…

Меня будит гвалт вернувшихся с обеда однокурсников. Я запихиваю брезент в угол и подхожу к двери. В окошечко просовываются любопытные лица. Смотрят на меня однокурсники как на забавного зверька, попавшего в ловушку. В окошке появляется смуглая физиономия Мазута.

— Попался? — улыбается он. — На кичу поедешь?

Не знаю, откуда к нам просочился блатной жаргон, но с некоторого времени гауптвахту стали называть не «губой», а «кичей».

Я покивал.

— Не заморачивайся — жить везде можно, — «сочувствует» опытный Мазут, сидевший на губе уже раз пять, и советует. — Ремешок только возьми похуже и бабки оставь. С.издят.

Малахов приносит мне обед. У военных так принято: какая бы ни была провинность, но обед — это святое. Оставить без обеда равносильно осквернению боевого знамени. Есть не хочется, но я съедаю котлету с хлебом, зная, что на киче кормёжка отвратительная.

Прибытие на гауптвахту

Каптёрщик у нас на курсе — ингуш Магомет. Парень он нормальный. Но когда встречается со своими земляками с других курсов, его словно подменяют: появляется агрессия и спесь. С каптёрщиком у меня отношения нормальные. Я ему помогаю решать контрольные по матанализу и аналитической геометрии, он меня снабжает редкими вещами: кожаным ремнём вместо «деревянного» (так у нас называют ремни из кожзаменителя), офицерской полевой сумкой вместо курсантской, юфтевыми сапогами вместо кирзовых. В обычной жизни Магомет — смекалистый парень, на занятиях же — дуб дубом. Он никак не может увязать реальную жизнь с непонятными для него интегралами и диффурами. А ещё он терпеть не может, когда его называют чеченцем. Магомет любит прихвастнуть и приврать, как он воевал на Кавказе против чеченцев, которых ингуши терпеть не могут, и лично убил с десяток чеченских головорезов. Каждый раз, рассказывая эту историю, каптёрщик увеличивал число убитых чеченцев на пять-десять человек.

Магомет мне находит «деревянный» ремень, я отдаю ему на хранение кожаный по совету Мазута. Заодно я отдаю ему на хранение «гражданский» брючной ремень, получив в замен «уставной».

На кичу, как и принято, меня везёт наш старшина, старший прапорщик Соловьёв. Некоторые курсанты обращаются к нему на «ты» и зовут Михалычем, подчёркивая, что они — будущие офицеры, а он — всего лишь прапор. Мне такое не нравится, поэтому я к нему с глазу на глаз обращаюсь по имени-отчеству и на «вы», а при людях — по-военному, «товарищ старший прапорщик».

По дороге Михалыч меня отчитывает, рассказывает ужасные байки, что его племянника охмурила какая-то «стерва», и остерегает меня связываться с «бабами». Я уныло киваю, поддерживать разговор не хочется.

Гауптвахта расположена в самом центре города, рядом с гарнизонной комендатурой на территории военной части, называемой исторически Красными казармами. Отвратительное место! Я несколько раз побывал в комендантском наряде: и охранял комендатуру, и в патруле был, и выводным на гауптвахте. И каждый раз поражался, насколько мрачными были Красные казармы. Казалось, что тут никогда не меняется время года — территория вечной осени. Страшные старинные здания из красного кирпича, деревья, круглый год стоящие без листьев и безликие солдаты-зомби, попадающиеся на территории.

Офицер офицеру рознь. Есть офицеры боевые, те, которые командуют в действующих военных частях — жёсткие мужики, любящие конкретику, не терпящие сантиментов. Есть офицеры, проходящие службу в военных училищах — мужики умные, корректно-вежливые, интеллигентные. А есть третий вид офицеров — офицеры комендатуры. Мне казалось, что в комендатуру отбирают офицером по принципу подлючести, злобности, дегенеративности и склонности к садизму. Яркий пример — военный комендант полковник Левенштейн, которому на глаза лучше не попадаться, когда ты в комендантском наряде. Брюнет с удивительно злобной рожей, в золочённых модных очках, он требовал, чтобы все вытягивались перед ним в струнку, когда он вылезал из своего дорогого джипа. Недостаточно вытянувшихся он с садистским наслаждением отправлял на гауптвахту, которая находилась в паре сотен метров от здания комендатуры.

Гауптвахта занимает довольно скромную территорию. Большая часть гауптвахты занимает одноэтажное серое здание, где содержатся арестованные. Перед зданием плац, на котором проводятся утренний развод и занятия по строевой подготовке. У здания есть пристрой, где находится кабинет начальника гауптвахты («начгуб» по нашей терминологии) и комната приёма арестованных. Здание, пристрой и плац обнесены высоким бетонным забором, верх которого украшает колючая проволока. Концлагерь!

Караульное помещение находится за забором. Часовые и выводные заходят на гауптвахту через калитку, охраняемую часовым. Мы со старшиной идём через другую калитку: на этот раз я не караульный, а арестант.

К моей радости я попал в период несения караула курсантами нашего училища. Как я уже говорил, в городе три военных училища, и поэтому каждый месяц наряд по гауптвахте делится на три равных части. Первую декаду месяца наряд несут ватуханы, вторую декаду — краснопогонники, третью декаду — наши. При своих сидеть гораздо легче. С эмвэдэшниками мы живём относительно дружно: краснопогонники не будут издеваться над нашими заключёнными, потому что придёт время, когда в наряд заступят наши, и эмвэдэшным арестантам тоже не поздоровится.

Увы, с ватуханами нет дипломатических соглашений. Дело в том, что в ВАТУ своя училищная гауптвахта, поэтому им чихать на нас — всё равно их арестованные недосягаемы. Иногда, ватуханский караул «беспредельничает» по отношению к нашим и краснопогонникам.

Начгуба сегодня нет, и меня «принимает» писарь. Писари при гауптвахте — тоже особая солдатская каста. Обычный рядовой, но форсу — как у комдива! Наглая сытая рожа, не по правилам подшитая хэбэшка, неуставная тельняшка, торчащая из-под не по Уставу расстёгнутой верхней пуговицы и толстенная золотая цепь на шее а-ля бандит. Писарчук — великая сила на губе.

Я сдаю писарчуку военный билет, оба ремня — поясной и брючной — и головной убор. Писарь записывает мои «контактные данные» фломастером на пластиковую доску: фамилия (имя тут никого не интересует), звание (курсант, то есть рядовой), когда и за что посажен.

Мы прощаемся со старшиной. Выводной ведёт меня через плац в главное здание. Я тащу в одной руке шинель «в скатку» и пакет с «мыльно-рыльными» принадлежностями, другой рукой поддерживаю штаны, сползающие без брючного ремня. Ещё одна бронированная дверь — и мы в знакомом коридоре гауптвахты. В нос шибает привычный запах немытых тел, прокисшей пищи и несвежих портянок. Меня ведут в «курсантскую» камеру, номер пятнадцать. У камеры две двери: одна бронированная, из железа-«пятёрки» с замком и глазком, другая — решётчатая, внутренняя, закрывается на засов, который легко открыть изнутри, просунув руку сквозь решётку. Для чего она нужна, вторая дверь, остаётся загадкой. По внутреннему коридору гауптвахты всё время расхаживает часовой с автоматом и пристёгнутым к нему штык-ножом.

Все мои будущие сокамерники были на работах, и мне стало очень неуютно, когда за мной захлопнулись обе двери и застрекотал замок. Первым делом я вынул из кармана припасённую верёвочку и подвязал штаны, чтобы не сползали. Дурацкое правило — отнимать ремни! Потом я оглядел своё временное жилище.

Камера маленькая, квадратов десять, не больше. Серые бугристые стены, к которым даже не прислониться. Сваренные из швеллера опоры под нары посреди камеры (на них можно сидеть, но они холодные и неудобные). Тяжеленные нары, в дневное время прикреплённые к стене. Параша в углу, которой пользоваться «западло», чтобы «не воняло в камере». Я помню с прошлого наряда, что три раза в сутки выводные устраивают коллективные посещения сортира, выводя заключённых покамерно. На противоположной дверям стене — крохотное окошко под самым потолком, которое выходит на плац. В камере холодно, отопление уже отключили, но конец апреля выдался холодным. Я сажусь на холодный пол и пытаюсь прислониться к бугристой стене.

Поскольку я находился один на один со своими мыслями, мне в голову начали лезть всякие грустные думы. Я вспомнил, что не смог поступить в знаменитый МФТИ, сдав отлично математику и физику, но с треском провалив сочинение (в те времена в вузах был один обязательный экзамен все зависимости от факультета — сочинение). До сих пор недолюбливаю «Сказки» Салтыкова-Щедрина, которые я не смог раскрыть в сочинении, получив позорный «трояк».

Родители были довольны, что я, чтобы не терять времени в армии, поступил в военное училище. Они сами сводили концы с концами в это лихое и смутное время, когда «птица-тройка» Русь перестала обгонять другие страны, а, растеряв коней и оглобли, управляемая вечно пьяным, понимаешь, возницей, устремилась по колдобинам и канавам в светлое рыночно-демократическое будущее. Родители радовались, что в училище меня хотя бы три раза в день кормили. И за крышу над головой не надо было платить. А я так не хотел быть военным!

Почему-то вспомнилась бабушка, которая сейчас далеко-далеко, сидит у окошка и ждёт писем от внука. А внучек-первенец (чуть не всхлипнул я), которому так радовались и восхищались первыми шагами и первым прорезавшимся зубиком, сидит в тюряге! В камере за решёткой, и его охраняет бдительный часовой с автоматом. Незаметно для себя я заснул.

Меня разбудил грохот двери. В камеру ввалилась дружная ватага курсантов, таких же разгильдяев, как я. Это вернулись с дневных работ заключённые.

— О, ещё один! — обрадовался Слон, здоровенный третьекурсник с нашего факультета. — Здорово, разгильдяй!

Я жму руки всем по очереди. Среди заключённых (около десятка разнокалиберных курсантов) я замечаю ещё одного знакомого — второкурсника Руслана с первого факультета. Мы с ним в прошлом году лежали в лазарете, в чесоточном изоляторе. В конце прошлого года в училище вспыхнула эпидемия чесотки. Помню, как я, ощутив первые признаки столь неблагородной болезни, пошёл отпрашиваться в лазарет к начальнику курса. Циничный Кожевников тогда заявил: «Меньше нужно по всяким подворотням лазать, товарищ курсант!»

— Сигареты есть? — интересуется Слон.

— Есть. — Перед посадкой я заныкал во внутреннем потайном кармане пачку «Бонда». По договорённости писарь не обыскивает курсантов, поэтому у меня получилось пронести в камеру запрещённое удовольствие. По Уставу курить на гауптвахте строжайше воспрещается. Попробуй-ка курильщик, выживи семь суток без курева!

— Чего нары-то не опустил? — спрашивает Ваня, второкурсник со второго факультета.

Нары в камере опускаются из коридора. Часовой поворачивает ручку, штырь выскакивает из проушин, и нары опускаются. Но у опытных курсантов есть маленький секрет. По утрам, когда во всех камерах нары поднимаются и запираются часовым, вместо того, чтобы дать штырю пролезть в проушины, нары поднимают не до конца и привязывают к штырю заранее подготовленными верёвочками. После такой нехитрой операции нары становятся «независимыми» от часового: в любой момент можно их опустить.

Слон предупреждает часового, чтобы тот стукнул прикладом, если появится кто из начальства (нары днём опускать строго-настрого запрещено). Мы опускаем нары, рассаживаемся на них в кружок. Слон достаёт откуда-то засаленные карты, и мы до смены караула весело режемся в «дурака».

Вечер на гауптвахте

В начале седьмого на гауптвахте началась весёлая процедура смены караула. Заступал третий курс второго факультета нашего училища. Опытные «губманы» говорят, что лучше всего сидится со старшекурсниками — спокойствие, тишина, выводные почти не заходят в помещение. Хуже всего с первым курсом — много лишней суеты, криков, истеричных команд. Третий курс — ни то, ни сё.

При смене караула обязательной процедурой является проверка, шмон. Заключённые покамерно выбегают (на гауптвахте заключённые передвигаются только бегом) в коридор по «форме одежды номер ноль», то есть абсолютно голыми, держа в руках своё барахло. Двое выводных под бдительным взглядом начальника караула шмонают одежду заключённых, двое других в это время обшаривают камеру. В основном ищут запрещённое курево, которое заключённые прячут в самые потайные места: в ворот «афганки», в складки штанов, под штукатурку на стене. Рыться в несвежем белье заключённых чистоплотным выводным не хочется, поэтому они брезгливо ковыряют одежду осматриваемого шомполами. По правилам выводные, в отличие от часовых, безоружны. Единственное оружие у них — шомпола от автоматов. Задача выводных — прямая работа с заключёнными: вывод на приём пищи, в туалет, в умывальник, на работы. Я сам пару раз заступал в наряд выводным. А теперь будут выводить меня.

Наша камера осматривается последней. Мы прислушиваемся к командам выводных в коридоре:

— Первый пошёл!

— Вторая камера — приготовиться! Форма одежды номер ноль!

— Воротник смять! — Шуршание.

— Карманы вывернуть! — Снова шуршание.

— Г. внодавы в руки! Постучать! — Стук каблуков сапог друг о друга.

Осмотр со стриптизом продолжается долго. Наша камера по традиции последняя. Сначала осматриваются одиночные камеры, одиночки. В них по правилам содержатся заключённые с серьёзными проступками или подследственные: дезертиры, неуставщики и прочие полукриминальные элементы. Это — так называемые безвыводные. Их запрещено привлекать к работам, еду им разносят по камерам. В туалет их тоже не выводят, поэтому им «не западло» пользоваться парашей. В групповых камерах содержатся дисциплинарники: выпивохи, самовольщики. Но камеры дисциплинарников обычно переполнены, и часто солдат-выпивох и самовольщиков сажают в одиночки. Жуткое дело — сидеть неделю в одиночке. Без книг, без общения, без телевизора — рехнуться недолго!

К шмону наша камера готова. Нары подняты. Запрещённые сигареты прикреплены к подставкам из швеллера снизу на жвачку — со стороны ни за что не разглядишь. Мы не раздеваемся догола, у курсантов на губе есть ещё одна маленькая привилегия — осмотр мы проходим в форме не раздеваясь. Шмон приближается к нашей камере. Старший камеры, Ванька, стоит на изготовку у двери.

Застрекотал замок. Ваня в ту же секунду просовывает руку через решётку и отодвигает засов внутренней двери. Внешнюю дверь открывает выводной, Ваня одновременно с ним открывает внутреннюю и кричит:

— Смирно!

Мы вытягиваемся по стойке «смирно». Старший камеры докладывает начальнику караула, начкару:

— Товарищ старший лейтенант! Камера номер пятнадцать с осмотру готова! Старший камеры курсант Рудаков, пять суток ареста за опоздание из увольнения!

Улыбчивый начкар заглядывает в камеру:

— Ваш выход, господа офицеры! — приглашает он издевательски.

В отличие от солдат, мы не выбегаем в коридор с выпученными глазами. Мы с достоинством выходим из камеры (хотя по гауптвахте и полагается передвигаться бегом, но мы здесь — привилегированная каста) и выстраиваемся в одну шеренгу. Правофланговым стоит старший камеры Ванька. Началось представление:

— Курсант Барышев! — представляется Слон. — Семь суток ареста за употребление спиртных напитков!

— Курсант Николаев! — докладывает Лёха, интеллигентного вида третьекурсник с четвёртого факультета. — Пять суток ареста за нарушение правил несения внутренней службы!

— Курсант Ахметов! — сообщает Руслан. — Семь суток ареста за халатное отношение к служебным обязанностям!

— Курсант Романенко! — рапортую я. — Семь суток ареста за самовольную отлучку!

Постепенно представляется вся камера.

— Ну, граждане алкоголики, хулиганы, тунеядцы, — улыбается старлей, — взять в руки кителя! Смять воротники!

В отличие от солдат выводные не сильно бдительно обыскивают нас. Выводным, шмонающим камеру, Слон успел шепнуть, чтобы они не слишком усердствовали.

В момент осмотра произошло досадное происшествие: жвачка отклеилась, и моя пачка «Бонда» упала на бетонный пол. Начкар это заметил.

— Курить вредно! — сообщает он. — Минздрав не рекомендует!

Пачка перекочёвывает в карман старлея. Осмотр закончен, и «господа офицеры» возвращаются в камеру.

На ужин мы ели непонятную серую липкую массу с бурыми волокнами, именуемую почему-то макаронами с тушёнкой. Не скрасил ужин и белый хлеб с двойной порцией масла. По неписаным правилам арестованные солдаты не ели порционное масло, которое отдавалось нам, курсантам. Белый хлеб у них тоже отбирали. Я бы с удовольствием поужинал чёрным хлебом, но не стал нарушать традиции.

После ужина мы отпросились у выводных покурить в прогулочный дворик. Начальник караула отсутствовал на ужине, поручив всё выводным, и мы этим воспользовались.

Один из выводных вынул пачку «Бонда» и протянул её Слону:

— Возвращаю. В другой раз жуй лучше, чтобы не падала.

Слон отдаёт пачку мне, и я щедро оделяю сокамерников сигаретами.

— Только бычки в толчок выкидывайте, — посоветовал выводной. — Бычок начгуб заметит, проблем не оберёшься.

Прогулочный дворик представляет собой окружённую бетонными стенами асфальтированную площадку размером примерно три на четыре метра. Дворик сверху закрыт решёткой. В дворике становится тесно. Как говорит наш начальник курса майор Кожевников «соберитесь девки в кучу, я вам чучу отп. здючу».

— Небо в клеточку, друзья в полосочку, — комментирует Ванька.

Мы смеёмся над избитой шуткой. В маленький дворик нас набилось много, вся камера. Некурящие вышли подышать апрельским вечерним воздухом.

— Что покушал, что радио послушал! — возмущается Слон, прислушиваясь к ощущениям в своём слоновьем желудке.

— Кормят г. вном всяким, — поддакивает Ванька.

— Свиньи в свинарнике лучше едят, — с надрывом говорит Лёха.

Мы с Русланом тоже поругали вечерний рацион, от которого остались неприятно-липкие ощущения в животе.

— Мы такое же едим, — встрял в разговор выводной. — Кормёжка здесь г. вённая. Как только солдатня жрёт её два года!

У нас в училище кормёжка тоже не бог весть какая, но по сравнению с этой у нас просто ресторан «Пекин».

После перекура начались вечерние развлечения. Опытный Слон подсказал, чем скрасить досуг. Часовому у дверей было наказано стоять «на шухере», чтобы в разгар развлечений нас не застал начкар или стукач-писарь.

Первым номером вечерней программы были бои без правил. В одной из одиночек сидел солдат-десантник, невысокий жилистый парень с выпученными глазами. Он сидел уже третий месяц и успел отрастить патлы и одичать. По Уставу запрещено содержать военнослужащего на гауптвахте более двадцати суток, а этот десантник, видимо, здорово провинился. Поэтому после отсиживания им очередных двадцати суток, его выводили за калитку гауптвахты, объявляли новые двадцать суток и тут же заводили обратно. Ни одна комиссия не придерётся! Был на свободе? Был. Значит, следующие двадцать суток формально считаются новым сроком.

Десантника выводят из камеры, он диковато озирается. Странно видеть военнослужащего с такими длинными волосами, но парикмахеров на киче нет, и привести десантника в божий вид некому. Выводной ищет соперников для десантуры, но желающих среди солдат нет. Крепыш Ванька, отличный рукопашник, явно хочет провести с десантурой пару раундов, но боится потерять авторитет при возможном проигрыше.

Выводной подходит к камере номер четырнадцать.

— Желающие есть? — вопрошает он.

«А в ответ тишина».

— Есть желающие? — повышает голос выводной.

«Ответа нет».

— Пять секунд — никого не вижу! — командует рассерженный выводной, и в камере происходит бурное движение.

Это — невинная забава выводных: заглянуть в глазок камеры и крикнуть «пять секунд — никого не вижу». Заключённые должны за пять секунд успеть спрятаться кто куда. Даже удивительно, куда они умудряются спрятаться в абсолютно пустой, прекрасно обозреваемой через глазок клетушки. Я со стыдом вспоминаю, что сам, будучи выводным, несколько раз играл в подобную «игру». Я мысленно даю себе зарок больше никогда не заниматься подобными вещами.

После «пяти секунд» в камере так и не нашлось желающих. Поэтому выводной открыл камеру и выбрал двух «добровольцев» покрепче на вид. Десантник будет биться один против двоих. Для победителя приготовлен отличный приз — булка белого хлеба, оставшаяся с ужина.

— По морде не бить! — предупреждает выводной бойцов. — Я за ваши синяки отчитываться не намерен!

Я не люблю подобные зрелища, поэтому отхожу в сторонку и прислоняюсь к двери одной из одиночек. Из глазка слышится шёпот:

— Вован! А Вован!

Я вздрагиваю и гляжу в глазок. В одиночке сидит незнакомый солдат с дружелюбной улыбкой. Я вспоминаю, насколько хорошо тут работает «внутренняя почта» — не успеешь сесть, как вся губа уже знает, как тебя зовут, за что ты сел и на сколько.

— Есть сигаретка, а?

Курсанты обычно держат дистанцию при отношениях с солдатами-срочниками. Но голос просящего разжалобил меня, и я, оглянувшись на выводных (они не любят, чтобы баловали солдат), сую ему через глазок «бондину».

— Благодарствую, бро! — радуется солдат.

Постепенно мы разговорились. Солдат оказался неформалом-панком, вылетевшим с мехмата универа за систематические пьянки. Парень был умный и по-панковски жизнерадостный. Он сообщил, что он местный, и до армии частенько тусовался возле оперного театра, где по вечерам собирается весь цвет неформальной молодёжи города.

— Меня ночью в казарме «деды» подняли после отбоя и велели петь, — рассказывает рядовой панк свою невесёлую историю. — Гитару раздобыли. У нашего замкомвзвода день рожденья. Я спел пару песен, а потом дежурный по полку пришёл. Песню, главное, дослушал, а потом мне десять суток вкатил за нарушение распорядка дня, п. дор!

Пока мы беседовали, бой закончился. Под свист и топот «публики» десантник красиво уложил двоих и заработал приз. Вцепившись в булку хлеба, он, не обращая ни на кого внимания, тут же сжирает половину. Десантуру уводят и запирают в камере.

Следующий номер вечерней программы — заключённый из одиночной камеры рядовой Маадыр. Когда выводной открыл камеру, Маадыр сидел на полу в позе «лотоса» и с буддистским спокойствием взирал на мирскую суету.

— Слушай, Мойдодыр, тебя за что посадили? — спрашивает Слон, прекрасно зная ответ на этот вопрос.

— Город большой первый раз, — улыбается Маадыр. — Никогда такой большой не видел. Пошёл посмотреть, патруль меня схватила и сюда привезла.

— Он без увольняшки в город попёр! — комментирует Ванька. — Святая простота! Захотел город посмотреть, вышел и попёр в центр. Там на патруль нарвался.

Мы смеёмся, самовольщик тоже улыбается.

— Давай, Маадыр, спой, и спать ложись, — распоряжается Слон.

Буддист кивает головой, и в вонючем сером помещении проклятой гауптвахты нелепо звучит сказочное горловое пение. Маадыр, маленький и плюгавый, берёт настолько низкие ноты, что резонируют решётки внутренних дверей. В голове всплывают картины стойбищ и юрт, а возле костра шаман Маадыр призывает богов снизойти и послать дождь…

Мы не чужды прекрасного, поэтому все тихо, без шепотков и пересмешек, слушают и изумляются удивительному искусству горлового пения. Маадыр заканчивает петь и улыбается.

— Про что песня, Мойдодыр? — спрашивает Ванька, первым выходя из транса.

— Про леса, поля…

— Он каждый раз так отвечает, — поворачивается к нам Иван. — Сколько не спрашиваю, всё время «леса-поля».

— Держи, Маадыр, заслужил! — Слон протягивает певцу булку белого хлеба.

Шаман — не десантник. Буддист принимает награду за пение спокойно и с достоинством, улыбаясь в благодарность.

— Выводной! — кричит Слон. — Опусти нары Маадыру. Пусть спать ложится.

— До отбоя ещё полчаса… — сомневается выводной.

— Ничего. Заслужил.

Маадыру опускают нары, и он ещё раз одаривает нас добродушной улыбкой. Музыкальный вечер не закончен: со стороны Красных казарм доносится надсадное солдатское пение — началась вечерняя прогулка. В большинстве военных частей на вечерних прогулках в девяносто процентах случаев исполняются две песни, два солдатских хита всех времён и народов. Первый:

Мы — армия страны, мы — армия народа.

Священный подвиг наш история хранит.

Второй:

Россия — любимая моя,

Родные берёзки, тополя.

Как дорога ты для солдата

Родная русская земля!

До сих пор без содрогания не могу слушать эти в общем-то неплохие песни.

Перед сном мы ещё раз идём покурить в прогулочный дворик. Ванька просит выводного вывести одного шустрого солдатика, чтобы помыть пол у нас в курсантской камере.

— С зубной пастой, — добавляет он. — А то набз. ели за вечер — не продохнуть!

Мытьё полов с зубной пастой — верх разврата. Делается это для того, чтобы в камере стоял приятный запах хотя бы половину ночи. Курсанты полы в своей камере не моют — западло.

Солдатик моет камеру быстро. Пока мы курили перед сном и трепались о том, о сём, камера уже была помыта. Мы берём свои шинели из специального шкафа в коридоре и идём спать.

Кинопрокат

Сейчас я по прошествии стольких лет удивляюсь, как можно спать на голых досках полностью одетым (даже в сапогах), укрываясь шинелью. Молодость берёт своё: мы спали в ужасной тесноте и холоде на нарах крепче чем я сплю сейчас на широкой удобной кровати. Уснул я сразу, как только затылок упёрся в холодные доски нар.

Утром нас разбудит часовой, забарабанив прикладом в дверь. Моментально проснувшись, мы подпрыгнули от неожиданности.

— Ты чего барабанишь, идиот?! — заорал спросонья невыспавшийся Слон. — Больной что ли?

— Вставайте, засони! Начгуб приехал, развод будет лично проводить.

Начгуб — это плохо. Начгуб — абсолютное зло. Как я говорил, в комендатуре по моим наблюдениям служили самые сволочные офицеры. А начгуб был такой сволочью, по сравнению с которым даже военный комендант казался ангелочком.

Мы быстро посещаем туалет, умываемся (наши мыльно-рыльные принадлежности хранятся в специальных ящичках в умывальнике), развешиваем шинели в шкафу и старательно их выравниваем. Военные помешаны на прямых линиях. Выравнивается всё: шинели в шкафу — шеврон к шеврону, постели в казармах — чтобы без единой складочки, кровати по верёвочке, сугробы — по девяносто сантиметров. Злые языки утверждают, что любовь к прямым линиям возникает при прямых извилинах в мозгу.

После скудного завтрака мы выходим на плац и строимся покамерно в одну шеренгу. Вся губа, все заключённые, кроме безвыводных — курсанты и солдаты.

— Смирно!! — истошно командует кто-то из выводных.

Мы вытягиваемся. Стоим по стойке «смирно» пять минут, десять, пятнадцать… Ожидание затягивается. Несмотря на конец апреля, утро сегодня холодное. Начинают мёрзнуть конечности от неподвижного стояния. Но никто не шевелится, не переминается с ноги на ногу: мы знаем, что окна кабинета начгуба выходят на плац, и он, скорее всего, сейчас глядит на нас из окна.

Наконец, выходит он, местный царь и бог, благодетель и повелитель — начальник гарнизонной гауптвахты капитан Абдрахманов, рослый крепкий мужик с узкими серыми глазами, стрижкой «ёжиком» и удивительно агрессивным выражением лица. Начгуб одет в гражданское, на нём чёрный кожаный плащ, в котором он здорово смахивает на эсэсовца. Картину дополняет любимица начгуба — здоровенная немецкая овчарка, бесшумно вышагивающая возле ног хозяина. По другую руку капитана — писарь с неизменной пластиковой табличкой в одной руке и фломастером в другой.

Мы вытягиваемся ещё сильнее. Абдрахманов обводит нас колючими серыми глазами. Стоит жутковатая тишина, только слышно карканье ворон. Эсэсовский плащ начгуба, овчарка, вооруженные часовые, выводные с шомполами в руках, вороньё, колючая проволока — настоящий концлагерь! «Слафянские сфиньи толшны карашо арбайтен, иначе — расстрель!»

Начгуб выдержал паузу и произнёс гениальную фразу, которую я запомню до конца жизни:

— Выше подбородки, подонки!!

«Подонки», и я в том числе, старательно задираем вверх подбородки. Через пару человек от меня — крепыш-солдатик, у которого практически отсутствует шея. Он старается больше всех, но мышцы короткой шеи не позволяют ему поднять подбородок до необходимого уровня. Абдрахманов медленно подходит к нему:

— Я сказал, выше голову, подлец!!

Указательным пальцем начгуб подцепляет подбородок солдата и грубо вздёргивает его вверх. Однако голова солдата никак не желает подчиняться начгубовскому пальцу. Капитан, не оборачиваясь, кричит:

— Писарь!!

Писарчук на полусогнутых ногах подбегает к капитану и подобострастно заглядывает ему в глаза внизу вверх.

— Добавь этому мерзавцу ещё пять суток! — приказывает начгуб.

Писарь, хихикнув, немедленно снимает колпачок с фломастера и черкает в своей сволочной табличке. Овчарка тихо рычит на «мерзавца» и «подлеца».

У начгуба есть право удлинять срок пребывания на гауптвахте. Капитан медленно обходит строй, и пара солдат получают по трое «бонусных» суток. Один — за оторванную пуговицу, другой — торчащую из воротника нитку. То, что у наглого писарчука самым бессовестным образом расстёгнута верхняя пуговица, из-под которой торчит неуставной тельник с золотой цепью, начгуб почему-то не замечает.

После осмотра начгуб с писарем удаляются и через некоторое время возвращаются, ведя за собой толпу гражданских личностей, странно выглядевших в нашем концлагере.

— Покупатели, — едва слышно комментирует интеллигентный Лёха, стоящий справа от меня.

Это приехали наши работодатели, и мы старательно встаём ещё смирнее, чтобы понравиться. Каждому хочется уехать на работу. Там можно курить, там покормят нормальной пищей, там можно не бояться, что кто-то добавит несколько суток за повёрнутую не ту сторону пуговицу. А кому-то не повезёт, и он весь день останется на гауптвахте, где будет до одури заниматься строевой подготовкой под бдительным взором начгуба. По идее существует несколько способов перевоспитания нас, дисциплинарников: чтение уставов, например. Но Абдрахманов признаёт только один способ — строевая. По Строевому Уставу нога марширующего должна подниматься на пятнадцать-двадцать сантиметров от землю, но у начгуба своё видение. «Нога при строевом шаге на гауптвахте поднимается на девяносто-сто сантиметров», любил повторять он. После трёхчасовой строевой таким шагом, напоминающим шаг почётного караула у Кремлёвской стены, отваливаются ноги.

Работодатели в сопровождении капитана, писаря и овчарки ходят вдоль строя, выбирая счастливчиков.

— Как рабовладельцы! — шепчет впечатлительный Лёха. — Ещё бы в зубы заглянули!

Квадратного вида «браток» в короткой кожанке выбирает Слона и Ваньку. У писаря в руках волшебным образом исчезает пластиковая табличка и появляется пачка нарядов на работы. Счастливчикам выписывается наряд, и они уезжают с братком.

Я смотрю на покупателей и удивляюсь, как им не совестно использовать рабов в конце двадцатого века. Вон стоит опрятная женщина среднего возраста, по виду похожая на учительницу. Неужели не знает, куда она пришла и кого выбирает для грязной муторной работы?

Строй постепенно редеет, и я начинаю волноваться. Ко мне подходит скромно одетый пожилой человек и кивает на меня:

— Вот этого!

Писарь моментально заполняет на меня наряд.

— И этого! — добавляет дядька, указывая на Руслана.

Нам с Русланом повезло в сегодняшней лотерее. Ноги сами несут к выходу.

Мужичонка оказался с городского кинопроката — организации, которая хранит и развозит фильмы по городским кинотеатрам. Наша с Русланом задача — до конца дня выкопать канаву. В выданном мужичку наряде на работу должна быть проставлена оценка нашей сегодняшней работы. Начгуб любит говорить, что его рабы, извиняюсь, заключённые работают только на круглые «пятёрки». За оценку «четыре» он добавляет трое суток, за «тройку» — пятеро, за «двойку» — десять. В наших интересах быть сегодня отличниками по копанию канав.

Комендантская машина привозит нас на место. Нас охраняет вооружённый автоматом выводной. Мужичонка отпускает конвоира.

— Не сбегут, — утверждает он, указывая на нас.

В этом он прав. Это для солдат-срочников необходим конвой при работах. Солдат может сбежать. Курсант же не сбежит: он пришёл в армию по доброй воле.

— Поэтому я всегда выбираю курсантов, — скалится мужичонка. — Проблем меньше.

Мы копаем канаву с двумя гражданскими мужиками бомжеватого вида. Наш вид тоже не лучше — головные уборы и ремни нам не выдали, поэтому мы сами напоминаем бомжей. Копать тяжело: постоянно попадаются камни и корни. Через час работы Руслан взбунтовался:

— Пошли они все нахрен! — высказался он и швырнул лопату. — Я не раб!

Я испугался. Наряд у нас на двоих. Поставит работодатель за нашу работу «двойку», и придётся сидеть на нарах до середины мая. Не вовремя у напарника проснулось свободолюбие, ох, не вовремя! Поэтому я отвожу Руслана в сторону и пытаюсь надавить на совесть:

— Руслан, ты ведь меня тоже подставляешь! Мне десять суток лишние не нужны. У нас на двоих наряд!

Но напарник упирается. Видя, что его не переубедить, я начинаю усиленно искать выход из неприятной ситуации. Я подхожу к мужикам.

— Один хрен, до вечера с канавой не управимся, — равнодушно говорит один из копателей. — Тут до хрена работы!

— Хозяин велел до вечера выкопать, — возражаю я, вспоминая приказ работодателя.

— Это он так, чтобы вы не филонили! — смеётся мужик.

— Работать неохота? — сочувствует второй, судя по наколкам на руках, недавно отсидевший.

— Конечно! У вас работа измеряется в рублях, а у нас в сутках, — вспоминаю я бессмертный фильм.

Наколотый понимающе кивает. Видно, что ему понятны наши «зековские» проблемы.

— Пузырь поставишь, прикроем, — предлагает он. — Без базара!

Я возвращаюсь к Руслану и рассказываю о сделке.

— Что толку, — горестно качает головой впавший в депрессию курсант. — Бабок нет один хрен.

У нас нет денег, это верно. Даже если бы и были, всё равно бы не взяли их с собой на губу. Я возвращаюсь к мужикам:

— Не обещаю, но мы постараемся достать флакон.

Мужики верят обещанию и начинают буравить почву с удвоенной силой. Моё невыполнимое обещание оттянет время, но что делать дальше, я не знаю. Голова усиленно работает, решая задачу, где раздобыть флакон, но ничего не придумывается.

Мы оттягиваем время до обеда. Перед обедом появляется наш работодатель. Он смеривает глазами вскопанное и качает головой. Я развожу руками и пускаюсь в пространные объяснения, что земля, дескать, плохая, одни камни да корни. Рабовладелец слушает вполуха, затем объявляет перерыв на обед и нехотя выдаёт нам с Русланом талоны на питание.

Талоны можно отоварить в ближайшем ПТУ. Мы идём в столовую. Там как раз большой перерыв, и мы обедаем в толпе пэтэушников, которые с любопытством косятся на нас. Вопросов, правда, не задают. Наверное, они уже не раз видели нашего брата заключённого: у работодателя, видать, дорожка на гауптвахту протоптана давно.

Не часто удаётся поесть нормальной пищи. Армейская еда почему-то всегда невкусная, как будто армейских поваров специально обучают портить продукты. А тут первый раз за длительное время мы едим вкусный борщ, отличное пюре с котлетой, пьём сладкий компот.

До обеда я попытался обменять талоны на наличные в столовской кассе, но кассирша наотрез отказалась. Поэтому талоны мы проедаем. Проблема с флаконом остаётся пока нерешённой.

После сытного обеда мы с Русланом выходим на улицу и медленно (до конца обеда ещё полчаса) бредём к кинопрокату под любопытными взглядами прохожих. Мы проходим мимо городской мечети, где как раз начался намаз. Раздаётся заунывное «алла-бесмилла-ильрахман» муэдзина, возле ворот мечети сидит несколько нищих. Я гляжу на нищих, и мне в голову приходит великолепная идея.

— Слушай, Руслан, садись тоже возле ворот. На флакон насшибаем денег.

Напарник смотрит на меня дикими глазами.

— Попрошайничать?!

— Чувство достоинства не позволяет? — возмущаюсь я. — По-моему, в нашем положении думать о достоинстве глупо.

— А почему я? — сопротивляется Руслан.

— У тебя рожа татарская.

— У тебя тоже татарская, — не сдаётся вредный напарник. — На себя в зеркало давно смотрел?

— Твоя татаристее моей. Я — просто чернявый, а у тебя ещё и скулы лопатой, — убеждаю я, становясь похожим на нациста, оценивающего полноценность человека путём измерения черепа линейкой.

— А если спросят, почему я попрошайничаю?

— Скажешь, что убежал от дедовщины и злых командиров. У нас народ сердобольный, жалостливый.

Худой Руслан с наголо стриженой головой и в мятой форме, в самом деле, имел такой жалкий забитый вид, что, по моим расчётам, ему немедленно должны набросать целую кучу денег.

Мы немного попрепирались. В конце концов мне удалось его убедить. Мы завернули за угол, привели форму Руслана в ещё более нищий вид, и страдалец отправился к мечети.

Стриженый Руслан, сидящий у ворот в позе «лотоса», напоминал пленного башкира из пугачёвского войска, ожидающего казни. Я, стоя за углом, умирал со смеху, глядя, как попрошайничает мой напарник. Посетителей в мечети было прилично: наверное, был какой-нибудь мусульманский праздник. С удовольствием я наблюдал, как кучка денег возле ног Руслана постепенно росла.

К концу обеда Руслану удалось насшибать достаточную сумму. Мы понеслись к ближайшему ларьку, где купили бутылку «Абсолюта» (в те времена водка продавалась в ларьках и была зачастую палёная, но нашим «коллегам» было пить всякую гадость не впервой) и на сдачу два «Сникерса», которые тут же сожрали. Любому военному известна дикая тоска по сладкому, которого в армейском рационе практически нет.

«Абсолют» бомжам мы благоразумно не вручили, пообещав отдать водку по окончании работ. «Коллеги», узрев пойло, заработали как два хороших экскаватора. Мы с Русланом отправились в местный кинозал, в котором сотрудниками кинопроката просматривались фильмы перед отправкой в кинотеатры. До конца рабочего дня мы успели посмотреть пару каких-то тупых американских боевика.

В конце дня «Абсолют» был торжественно вручён «коллегам». Работодателю бомжи сказали, что мы с Русланом работали не покладая рук, без перекуров и перерывов. В наряде рабовладелец, видимо, довольный дневной канавной выработкой, поставил желанную «пятёрку». Он велел нам отправляться на губу своим ходом, пообещав, что позвонит Абдрахманову и скажет, чтобы машину за нами не присылали.

— Если бы вы были солдатами, я бы вас не отпустил, — подчеркнул он, отдавая подписанный наряд.

Довольные, мы отправились пешком к Красным казармам. По дороге с нами случилось одно не очень приятное происшествие. Переходя через центральный проспект города, мы нарвались на патруль. В патруле обычно один офицер и два курсанта. Если бы офицер был наш, училищный, проблем бы не было. Но мы успели разглядеть, что курсанты наши, а офицер — старший лейтенант — с голубыми погонами, ватухан.

— Стоять! — закричал старлей, и патруль помчался за нами.

Курсанты разглядели, что мы — свои, чернопогонники, поэтому преследовали нас вяло. Зато старлей нёсся за нами как сайгак. Застарелое соперничество между родами войск заставляло его преследовать нас до посинения. Это ведь так здорово: поймать нарушителей из другого училища, тем самым выполнив план по поимке. За своими ватуханами он бы не стал так бежать.

Наш внешний вид, в самом деле, оставлял желать лучшего. Без головных уборов и ремней, в мятой форме, мы бросали вызов всем воинским уставам, вместе взятым. Хоть в том не было нашей вины, что мы оказались в центре города в таком затрапезном виде, мы всё равно удирали от патрульных. Ведь в армии наказывают за то, что попался. Если бы нас поймали, начгуб, за то что попались, влупил бы нам дополнительных суток от души. И сидеть бы нам с Русланом до конца света на проклятой киче.

Последний раз я убегал от патруля год назад, когда ходил без увольняшки на переговорный пункт. Выходя из дверей я нос к носу столкнулся с ватуханским патрулём. Гнали они меня тогда долго, кварталов пять-шесть. Но мне удалось оторваться.

Мы с Русланом в отчаянии «поддали газу», прилично оторвались от преследователей и заскочили в троллейбус, уже закрывавший двери. Нам повезло — красный свет на светофоре остановил преследователя. Мы прилипли к окну на задней площадке троллейбуса и со злорадством наблюдали, как отчаянно офицер пытается перебежать дорогу на красный свет, чтобы догнать нас и поставить лишнюю галочку в плане поимки нарушителей. Он немного не успевает; троллейбус трогается, и Руслан показывает старлею средний палец.

Продуктовый склад

Вечером в наряд по гауптвахте заступил первый курс нашего факультета, и мы немного приуныли. Наше уныние не скрасила даже жратва, которую Слон с Ванькой наворовали на продуктовом складе, куда их забрали утром на работу. С первым курсом сидеть муторно: уж больно первокурсники суетливые и исполнительные! Выводные боятся отпускать курить в прогулочный дворик, боятся устраивать вечерние поединки, боятся отбирать у солдат масло и отдавать нам, курсантам. Всего боятся.

Помню сам свой первый наряд на гауптвахте ровно год назад. Первокурсников начинают отправлять в караул по гауптвахте после полугода учёбы, чтобы не травмировать юные незаматеревшие души зрелищем камер и арестантов. В свой первый караул я заступил выводным, и в первый же караул на гауптвахте случилось небольшая неприятность. В одиночной камере один из подследственных, ждущий суда за дезертирство, вскрыл вены обломком лезвия, непонятно как попавшим ему в камеру. Мы с другим выводным, однокурсником Колей Чирковым по прозвищу Коляба, вооружившись автоматами, повезли незадачливого самоубийцу в гарнизонный госпиталь. Поехали мы на комендантском УАЗике, водителем был солдат-старослужащий.

В госпитале дезертира перебинтовали и мы поехали обратно. По неопытности мы с Колябой сделали две ошибки: первая, я сел на переднее сиденье, и вторая — мы не догадались связать самоубийцу. Всю дорогу дезертир сидел спокойно, но, когда мы подъехали к воротам комендатуры, он неожиданно оттолкнул Колябу, распахнул дверь и рванул на свободу. Был поздний вечер, и беглец рассчитывал скрыться в темноте. Мы с Колябой выскочили и помчались за ним.

Вокруг комендатуры — обычный спальный район. Дезертир был одет в гражданское, поэтому ему в кроссовках бежалось легче чем нам в сапогах. Коляба выдохся быстрее меня и отстал. Я услышал за спиной звук передёргиваемого затвора и истеричный выкрик Колябы:

— Стой, стрелять буду!

Я оцепенел. Неужели Коляба собрался открывать огонь на поражение в жилом районе? Вокруг ведь полно детских площадок! Я обернулся, чтобы заорать на напарника, но увидел, что по нашим следам мчится, хлопая незакрытыми дверьми, комендантский УАЗик. Догадливый водитель-солдат понял, что мы можем потерять дезертира в темноте, и здорово помог нам, подъехав и осветив местность фарами. Тут мы и увидели беглеца, сжавшегося в живой изгороди, окружавшей детскую площадку. У Колябы, видать, открылось второе дыхание. Он подбежал к дезертиру и треснул его в бок прикладом:

— Ты дебил!! — закричал напарник, едва не всхлипывая от переживаний. — Я же тебя чуть не застрелил!! Ты это понимаешь?!

На этот раз мы не сплоховали. Руки беглеца мы стянули отстёгнутым ремнём от автомата. Для страховки я разрезал штык-ножом резинку на штанах дезертира, чтобы он в приспущенных штанах не смог далеко убежать.

Мы рассказали о происшествии начкару, водитель подтвердил наши слова, и мы с Колябой получили за это поощрение — по благодарности и внеочередному увольнению.

Вечер прошёл относительно спокойно. Сначала мы проводили на волю Слона, у которого окончился срок. Он уехал со сменившимися с караула третьекурсниками на училищной машине. Десантника выводные отказались выпустить подраться, зато мы упросили их послушать горловое пение Маадыра. Курить пришлось в камере по очереди, вставая на нарах на цыпочки и выпуская дым в окошко — неопытный выводной побоялся отпускать нас в прогулочный дворик. Но дать солдата, чтобы тот помыл нашу камеру зубной пастой, не отказался.

Некоторое время мы, лёжа на нарах, делимся впечатлениями сегодняшнего дня и моем кости Абдрахманову и писарю, имени которого мы не знаем. Ванька говорит, что таких как начгуб и писарь нужно душить в эмбриональном возрасте. А овчарку начгуба желательно пустить на мыло.

Ночью произошло одно забавное происшествие, виной которому был автор этого опуса. Часа в четыре утра я проснулся от дикого желания «сходить до ветру». Желание было настолько сильным, что я в помутнении рассудка чуть не побежал к параше. Но волшебное слово «западло» остановило меня. Наверное, дикарю так же трудно нарушить какое-нибудь табу.

Повздыхав, я повернулся на бок и попытался заснуть. Но сон никак не шёл. Помаявшись, я начал переворачиваться на другой бок.

— Зае. ал вошкаться! — ткнул меня в бок Ванька. — Спи давай уже!

Я честно попытался заснуть, но теперь уже «завошкался» Ваня. У него спросонья возникла та же проблема, что и у меня. Я, кряхтя, поднялся, подошёл к двери, открыл внутреннюю решётку и глянул в глазок. Хорошо, что глазки на дверях камер представляют собой просто вырезанные отверстия, так что без разницы, с какой стороны двери смотреть.

Мимо нашей двери прошёл часовой-первокурсник, и я с радостью узнал его. Это был Артём — брат моего однокурсника. Я прислонил губы к глазку и позвал его.

— Артём, выпусти пос. ать, а? — попросил я.

— Дурак что ли, Вован? — испугался Артём. Слава богу, узнал меня! — Я же на посту!

— И что?! Я тебя обезоруживать не собираюсь!

— Ключи от камер у выводных, — возражает часовой. — А они спят по графику.

Я вздыхаю от неопытности первокурсника. Ведь любую камеру можно открыть штык-ножом, достаточно сунуть остриё в замок и немного нажать вниз. Я наскоро объясняю технологию открытия дверей непонятливому часовому. Осторожный Артём по-прежнему упирается с глупыми отговорками, мол, запрещено часовому отстёгивать штык-нож от автомата.

Постепенно наша перепалка будет всю камеру. Сначала Ванька, потом все остальные встают с нар и подтягиваются к двери. Поскольку в камере холодно, то всем спросонья тоже хочется «по-маленькому».

— Артём, не будь козлом! — уговаривают хором сокамерники, услышав от меня, как зовут часового. — Выпусти, а!

— У вас же параша в камере! — упирается Артём.

— Западло!

— Тогда до утра терпите!

— Будь человеком, Артём! — взывает к совести бдительного часового Лёха. — Знаешь, что долго терпеть вредно?

— Артём, я скоро освобожусь, найду тебя в училище и морду набью! — угрожает Ванька. — Я сейчас через глазок в коридор нас. у, а тебе отвечать!

Я прыскаю, представив, как снайпер Ваня мочится через глазок. После получасовой полемики Артём ломается. Он отстёгивает штык-нож, минут пять возится с замком и, наконец, мы, как взбесившееся стадо, несёмся по коридору к сортиру, невольно выполняя правило гауптвахты — перемещаться бегом.

После того, как все справили нужду, мы наглеем и упрашиваем Артёма открыть штык-ножом прогулочный дворик, чтобы покурить перед сном. Сломленный общественным напором часовой сдаётся.

Покурив, мы уже спокойным шагом возвращаемся в камеру. И тут совершенно неожиданно в коридоре возникает начальник караула капитан Никитин, курсовой офицер первого курса. Просто бестолковый Артём, не смотря на высокую бдительность, забыл запереть изнутри входную дверь на гауптвахту, поэтому начкар свободно вошёл в помещение губы. Никитин, видя царящий разврат, бледнеет и выхватывает пистолет из кобуры.

— Всем на пол! — орёт он. — Руки за голову!!

Мы с хохотом валимся на пол, принимая нужную позу. На Артёма страшно смотреть, настолько сильно он побледнел. Казалось, что ещё немного, и несчастный часовой рухнет в обморок.

— В камеру по одному бегом марш!! — разоряется капитан, размахивая пистолетом.

После того, как нас загнали в камеру, начкар некоторое время орёт в коридоре на часового, затем всё затихает. Мы немного посмеялись над происшедшим. Разгадка оказалась проста. У каждой камеры есть сигнализация, которая выводится на табло в караульном помещении. Она срабатывает, как только открывается камера, воет и высвечивает на табло номер открытой камеры. Когда в караул заступают старшие курсы, начкар, полагаясь на опыт старшекурсников, просто отключает сигнализацию, чтобы не беспокоила своим воем. Мы забыли, что в карауле сегодня первый курс, поэтому бдительный капитан Никитин, не особо доверяя подчинённым, оставил сигнализацию включённой. Видать, когда Артём открыл нашу камеру, сигнализация сработала, и воинственный начкар примчался, чтобы разобраться на месте в причине срабатывания.

Не успел я заснуть, как загремела входная дверь. В камеру вошёл убитый горем Артём, без автомата, поясного ремня и головного убора. Он шмыгал носом и подтягивал штаны, лишённые брючного ремня. Забавная ситуация: только что охранял нас, теперь его самого охранять будут.

— П. доры вы всё-таки! — заявил он с порога.

Мы начинаем хохотать, катаясь по нарам от смеха. Артём вымученно улыбается:

— Хоть высплюсь, — заявляет он, вызывая новый взрыв смеха. — Двигайтесь давайте!

Найдя местечко, бывший часовой валится на нары и засыпает. Лежащий рядом Лёха благородно делится с гуманным часовым своей шинелью.

Но в течение часа нам заснуть не удаётся: начкар по непонятным причинам арестовал ещё одного часового и одного выводного. На нарах становится тесновато.

— Никитин — долбо. б! — сонно пробурчал Иван, когда дверь загрохотала, пропуская в камеру очередного арестанта. — Так до утра он весь караул пересажает. Один будет охранять кичу со своей пукалкой!

На утреннем разводе на этот раз было спокойно. Начгуб отсутствовал, поэтому писарь быстренько «развёл» нас на работы. К Ваньке подошёл вчерашний бандюган, и сокамерник указал на меня. Теперь я вместо освободившегося Слона поеду на продуктовый склад. Ванька непонятно для чего договаривается с писарем, и тот разрешает взять нам с собой шинели.

На склад нас доставил бандюк на чёрном «бумере». Ванька ехал с явным удовольствием. Я, равнодушный к машинам, сидел на заднем сиденье и дремал. Мне без разницы, на чём ехать — на «бумере» или в крытом кузове училищного КАМАЗа. Разговорчивый бандит всю дорогу учил Ваньку жизни, объясняя нехитрые житейские истины. «Ща такое, мля, время, крутиться надо. Выживает, мля, сильнейший. Что в жизни, мля, главное? Толстый лопатник, мля, и уважение пацанов. А вы как лохи, мля, вояки, мля».

Чего только не было на этом складе! Огромные стеллажи, битком забитые разными вкусностями: здоровенными банками с китайской тушёнкой «Великая стена», почти полностью состоящей из непонятной жижи с редкими соевыми волокнами; печеньем с начинкой настолько яркой, что она просвечивала сквозь упаковку; сокоимитаторами «Зуко» и «Инвайт»; псевдомаслом «Рама», не таявшем даже в тёплом помещении склада… Ешь, Россия! Чай, не пробовала никогда заморской пищи? А чтобы было веселее шагать в славное рыночное завтра, на соседних стеллажах имеется импортное пойло самого высшего качества, разлитое в российских подвалах китайскими нелегалами: водка «Смирнофф», «Абсолют», спирт «Рояль», квазиконьяк «Наполеон». Вся эта благодать, необходимая для построения гражданского свободного общества, развозилась по многочисленным ларькам — зародышам будущих гипермаркетов и мегамоллов.

Мы с Ванькой работали добросовестно, то есть особо не утруждались, через каждые полчаса перекуривали и при каждом удобном случае отлынивали от работы. Для чего Ванька взял шинели, стало понятным: в свёрнутую в скатку шинель очень удобно прятать банки с консервами. Шинели мы сложили в сторону на пустые ящики, и, пока работали, потихоньку нагружали их банками и упаковками. Опытный Ваня взял с собой несколько верёвочек, чтобы подвязать шинели в «опасных» местах, иначе «экспроприированные» ценности могут вывалиться в самый неподходящий момент.

Заодно мы успеваем наесться впрок на месте. Когда никто не видит, мы потихоньку вскрываем ящик с чем-нибудь вкусным, выхватываем оттуда пару-тройку упаковок и сжираем содержимое с невероятной скоростью. Эх, славное было время, когда понятия «видеонаблюдение» не существовало! Скоро во рту становится противно-кисло от приторных импортных печенек и соевого шоколада. Алкоголь мы не берём и на месте не употребляем: не хочется попадаться ни бандюкам, ни начгубу.

Обедом нас кормят в местной кафешке, где питаются хозяева склада, кладовщики и какие-то стриженые личности в кожанках. Нас обслуживает молодой человек с липкой улыбкой.

— Давно хочу спросить вас, пацаны, — вкрадчиво говорит он, расставляя перед нами тарелки с обедом, — правда, что у вас в училище?.. Ну, баб ведь у вас нет… Поэтому вы друг друга… В общем, п. диков у вас там много. Так про вас говорят.

Ваня дёргается, как от удара, и на его лице появляется неприятная улыбка.

— Странно, — говорит он с нажимом, — а у нас в училище то же самое про официантов рассказывают.

Ответ дерзкий. Официант смотрит на Ванькины руки со сбитыми от постоянных тренировок костяшками пальцев и решает не связываться.

— Холуй! — процедил с ненавистью Ванька, когда официант отошёл. — Не понимаю, как здоровый мужик может целыми днями кланяться и улыбаться! «Чего изволите-с». Тьфу!

После обеда мы ещё немного работаем, затем идём играть с местными грузчиками в настольный теннис. Я тогда играл неплохо, Ванька тоже, поэтому мы не срамим честь родной гауптвахты, обыгрывая местных.

Назад нас отвозит всё тот же бандитообразный молодой человек. Он подозрительно косится на наши скатки, вдруг раздувшиеся непонятным образом, но ничего не говорит. Более того, у нас с Ванькой в руках по объёмистому пакету: кладовщик разрешил взять с собой немного продуктов. Так что возвращаемся мы с хорошей добычей. И наряд на работы у нас закрыт, разумеется, с оценкой «пять».

— Писарю дадим банку сгущёнки и банку тушёнки, — говорит Ванька, когда нас высаживают из «бумера» возле ворот комендатуры.

— Нафига? — удивляюсь я.

— Чтобы разрешил вечером сожрать остальное. Не дашь — он завтра же настучит начгубу, падла.

Мы зашли отметиться в кабинет писаря. Наглый солдат развалился в кресле и смотрел телевизор, закинув ноги в мягких тапочках на стол. Заметив нас, он нисколько не смутился.

— Отметьтесь сами, — вяло произнёс он, не отрываясь от экрана. — Наряд на стол положите.

Мы кладём наряд и припечатываем его банкой тушёнки и банкой сгущёнки. Писарь равнодушно косится на наши подношения.

— Всё-то вы меня балуете! — улыбается он снисходительно.

— Как же, как же! Для хороших людей ничего не жалко! — злобно скалюсь я, но писарчук не замечает иронии.

Интересно, догадывается он или нет, что больше всего на свете в данный момент мне хочется открыть банку «Великой стены» и размазать пахучую жижу по широкой писарчуковой морде.

Овощная база

По возвращении нас с Ванькой ждал сюрприз. Когда мы с богатыми трофеями вошли в камеру, там сидел ватушник — голубопогонный сержант в парадной форме с круглой улыбающейся физиономией. Наверное, мы бы меньше удивились, если бы увидели в камере американского «морского котика» или ещё какого-нибудь рейнджера.

— Ого! — недобро восхитился Ванька. — Живой ватухан! Ты откуда, чудо?

Добродушный ватухан смеётся и рассказывает, что его сюда посадил командир роты (аналог начальника курса) за пьянку. Ещё сержант сообщает, что он учится на первом курсе, куда поступил после того, как год отслужил срочную.

— А чего ты в парадке?

— Переодеться не успел с увольнения.

— Твой командир тебе западло сделал, — сочувствует Ванька. — У вас же есть своя губа в училище!

Постепенно, в камеру начинают прибывать вернувшиеся с работ курсанты. Как и мы, они, войдя в камеру, первым делом цепенеют, увидев ватушника.

Отдав выводным часть добычи и попросив часового постоять на «шухере», мы начинаем пирушку. Угощаем и несчастного ватухана, так глупо попавшего на гарнизонную губу. Ватушник оказывается парнем компанейским. Во время пирушки с ним проводится воспитательная работа: ему втолковывается, за что на киче не любят ватуханов.

Ванька был прав: начкар капитан Никитин, пока мы были на работах, арестовал половину караула. Несчастные первокурсники весь день работали на гауптвахте на уборке территории. Теперь начкар амнистировал их, и они, счастливые, собирались уезжать. Вместе с караулом уехал и отмотавший срок от звонка до звонка талантливый попрошайка Руслан.

На следующий день вчерашний бандит со склада не приехал. «Наверное, застрелили», равнодушно прокомментировал Ванька. На этот раз мы с ватуханом попадаем к старлею из Красных казарм, которому срочно понадобилась пара человек для поездки на овощную базу.

Мы едем не одни. Старлей прибыл на крытом армейском КАМАЗе, в кузове которого сидело с десятка полтора солдат. «Деды» заняли все сидячие места, «духи»-первогодки сидели на полу кузова. Ватухан, забравшись в кузов, уверенно направился к «дедам».

— Сморщите ж. пы! — приказал он.

«Деды», покосившись на сержантские погоны, послушно «сморщили» требуемое, и ватушник уселся. Я проделал ту же операцию, вспомнив, что по железной армейской неофициальной иерархии формально являюсь «дедом».

До овощной базы ехали долго: куда-то за город. Я дремал, стиснутый двумя здоровенными «дедами», и в полусне вспоминал, как наше училище осенью участвовало в уборке овощей в соседнем совхозе. В те далёкие девяностые наступила долгожданная свобода, и поэтому студенты, освобождённые от ига тоталитаризма, перестали ездить на картошку. Зато на военных нагрузка по уборке сельхозпродукции возросла вдвое: в те времена сельское хозяйство ещё не развалилось окончательно.

Осенью мы убирали капусту и морковку. В один прекрасный день мне в голову пришла, как ни странно, замечательная мысль. Я попросил местных взять с собой мешок капусты. Мне охотно пошли на встречу: капусты в тот год было много, и её, как обычно, было негде хранить. Мы с Сашкой Тоболовым загрузили полный мешок и вечером пошли по окрестным домам продавать. Мешок свежей капусты, только что привезённой с поля, мы продали мигом — народ тогда жил не очень богато. Продали мы по цене, раза в два меньшей чем в магазинах.

Поняв, что напали на золотую жилу, мы начали каждый день возить по два-три мешка капусты и продавать её. Пару раз привозили по мешку морковки. Я догадался, что у овощей долен быть товарный вид, поэтому перед началом торговки мы добросовестно чистили овощи от сохлых листьев и комков земли. Косноязычный Сашка отправлял «впаривать» товар меня:

— У тебя хорошо получается, — говорил он. — Ты как профессиональный торгаш умеешь разговаривать. Давай ты ходи по квартирам, а я буду мешки таскать.

Однажды мы здорово нарвались. В одном из домов я, как обычно начал ходить по квартирам, звон в двери и предлагая товар (в те времена ещё не было железных дверей на подъездах и домофонов). В одной квартире мне открыли дверь, и я отпрянул: передо мной стоял одетый в халат начальник одной из училищных кафедр, полковник.

— Что у вас? — спокойно спросил он.

— С… св… свёкла… — пролепетал я.

— Почём?

Я назвал цену, основательно занизив.

— У меня только половина, — сказал начкафедры. — Держи половину, а завтра зайди ко мне на кафедру, я тебе остальное отдам.

Само собой, на кафедру на завтра я не зашёл. Более того, я эту кафедру обходил стороной самыми дальними коридорами, чтобы не попасться на глаза «клиенту».

Постепенно расширив клиентскую базу, мы начали возить на заказ: кто-то из жителей просил нас привезти мешок картошки, кто-то — свёклы.

Постепенно нашему дурному примеру последовали ещё некоторые однокурсники. Мы с Сашкой перестали сами таскать мешки, а занялись исключительно маркетинговой деятельностью: принимали заказы у клиентов, давали адреса постоянных клиентов нашим курсантам, устанавливали твёрдые цены и скидки. Я вёл бухгалтерию, а хороший рукопашник Сашка выполнял полицейские функции, расправляясь с теми, кто пытался торговать минуя наш «овощной концерн».

Но наше коммерческое предприятие скоро рухнуло. Кто-то донёс начальнику курса о нашей предпринимательской деятельности. Кожевников построил курс и начал нас воспитывать:

— Есть у нас некоторые предприимчивые товарищи, — начал он, постепенно повышая голос, — которые торгуют по вечерам сп. жженной капустой. Бегают по квартирам и медоточат «капустки свеженькой не желаете». Торговки базарные! Я корову продала и козу купила; по Москве её вела, по п. зде лупила!

Начальник курса долго грохотал, иронизировал, высмеивал. А в конце пригрозил, что будет беспощадно сажать на губу торгашей. Овощная эпопея завершилась.

На овощебазе мы занимаемся тем, что таскаем мешки с картошкой из одного здания в другое. Нас разбивают на две бригады, я попадаю в бригаду к «духам», ватухан — к дедам. До обеда мы с молодыми солдатами работаем дружно и задорно. Мышцы за время отсидки стосковались по нагрузкам, и я с удовольствием ворочаю мешки.

Старлей, который привёз нас на базу, ближе к обеду выдаёт всем, включая нас с ватуханом, армейские сухпайки. Но они нам не пригождаются: обедом нас кормят селяне. Обед просто роскошен: огромная порция борща, в котором стоит ложка, с домашней сметаной, две большущие котлеты с пюре, сладкий компот. Я предлагаю солдатам обменять сухпайки на сигареты в ближайшей деревне. Нам удаётся провернуть коммерческую сделку в местном сельпо. Армейский сухпаёк в те времена делался по советским стандартам (тушёнка в нём тоже была советская, это не «Великая стена», в ней было почти одно мясо без жижи и сои), поэтому ценился очень высоко. Продавщица, взглянув на состав продуктов пайка, моментально согласилась.

Пока мы с молодыми работали, «деды» с ватуханом дрыхли где-то в тёмном углу склада. После обеда я покидаю молодых и присоединяюсь к бригаде «дедов», молодые выполняют двойную работу. Я не устал и тоже потаскал бы мешки до конца рабочей смены, но статус старослужащего надо поддерживать.

«Деды» любезничают с местными девчонками из сельхозтехникума, которых прислали перебирать картошку: отделять хорошую от гнилой. Заметив нового человека, то есть меня, девчата интересуются, почему у меня на погонах буква «К». Они не знают, что это означает «курсант».

— Ты — капитан? — любопытствует одна из них.

— Нет, кенерал, — не очень остроумно отвечаю я, но неприхотливые в части юмора селянки смеются.

В такой трепотне и безделье заканчивается день, и мы возвращаемся в родную пятнадцатую камеру.

Амнистия

Наступила суббота, пошли четвёртые сутки отсидки. На губе, как и большинстве частей родной армии, ПХД, парково-хозяйственный день. Почему «парково», я не знаю до сих пор. В этот день все отправляются на уборку территории: метут, чистят, моют…

У нас в училище по субботам тоже проводится ПХД, который я называю «похотливый день». На последнем ПХД мы с однокурсником Гришей Панковым удачно увильнули от работы и уселись играть в карты в «бытовке». Заигравшись, мы прозевали появление майора Кожевникова, который нас застукал за таким бестолковым занятием.

— Что, лодыри, работать не хочется?! — загремел он с порога. — Кто работал и трудился, тот давно п. здой накрылся, так что ли?!

Разгневанный майор дал нам с Гришей невыполнимое задание. Рядом с казармой была стройка, и в яму свалился спортивный городок — набор всяких тренажёров, лесенок и прочих спортивных штук, сваренный из толстенных труб. Задача — вытащить это тяжеленное сооружение из ямы. Вдвоём с Гришей мы не могли его даже шевельнуть.

Тогда я решил применить знания физики на практике и поднять городок из ямы рычагами второго рода. Мы выпросили у старшины пару ломов, нашли два деревянных кругляша и попытались выволочь хитрое сооружение из ямы. Классическая механика немного помогла нам — городок выполз из ямы только наполовину. Тогда Гриша, разочаровавшись в законах физики, применил на практике командирские навыки. Когда начальник курса куда-то отлучился, Гриша уговорил однокурсников помочь вытолкать проклятый городок. Силой трёх десятков человек сооружение было вытащено в пять минут.

Мы носимся по территории губы с мётлами и носилками. После обеда должен появиться начгуб, чтобы проверить качество уборки. Получить дополнительные сутки никому не хочется. Работают даже отъявленные бездельники.

— Возьми носилки! — просит меня солдат-первогодок, нагрузив их с «горкой» битым кирпичом.

Я медлю, глазами оценивая вес носилок.

— В падлу что ли? — кричит солдат.

Я не успеваю ответить. Рядом со мной возникает Ванька.

— Ты попутал что-то, родной? — обращается он к солдату. — Тебе кто разрешил на будущих офицеров орать?!

Ванька даёт зарвавшемуся солдату несильного пинка и находит ему напарника для носилок. Я для поддержания «авторитета» тоже даю солдату лёгкий пиночек.

— Давай покажем солдатне, как нужно работать? — неожиданно предлагает Ванька.

Наша курсантская братия начинает работать так, что пыль полетела. Азарт работы захватывает нас. Время до обеда летит незаметно.

После обеда шустрый Ванька, сбегав к писарю, узнаёт две новости. Классика жанра — хорошую и плохую. Хорошая: завтра Первое Мая, и поэтому начгуб скорее всего объявит амнистию. Сладкое слово «амнистия»! Её объявляют на губе перед праздниками или приездом крупного начальства. Не все подлежат амнистии: отпустят тех, у кого за время отсидки не было «залётов». Естественно, подследственные и сидящие в одиночках останутся сидеть. Плохая новость — сегодня в караул заступают ватуханы.

Абдрахманов приезжает на губу после обеда с семьёй. У него, оказывается, есть жена и двое детей. Абдрахманиха и абдрахманята, как выразился Ванька. Семья приехала на губу отдыхать. На заднем дворике солдаты организуют мангал. Писарь лично жарит шашлыки. Пока кушанье готовится, вызывая у нас своими запахами обильное слюнотечение, абдрахманята носятся по гауптвахте. Нас с Лёхой и сержантом-ватушником Абдрахманов заставляет мыть его «Фольксваген» модного тогда цвета «мокрый асфальт».

— Вот дегенерат! — высказался Лёха, отжимая тряпку. — Выходные с семьёй на киче проводить — это ж каким дебилом надо быть!

— Больной на голову, — соглашается ватухан, — лучше бы на природу съездили.

— И ещё детей с собой тащит, выродок! — возмущается Лёха. — С малолетства воспитывает, что солдаты — это рабы, нелюди.

Ванька оказался прав — наевшийся шашлыков и подобревший начгуб объявил об амнистии. Но освободиться с губы не так-то просто. В армии, когда увольняются в запас срочники («дембеля»), они перед этим выполняют какую-нибудь муторную тяжёлую работу — так называемый «дембельский аккорд». Освобождающиеся с губы тоже выполняют аккорд — «откидной».

Начгуб заявил, что освободит всех курсантов, за исключением свежепосаженного ватухана, отчего весёлый сержант приуныл.

— Вам хорошо! — завидует он нам с Лёхой. — Вы сегодня на свободу пойдёте, а мне с этими п. дорасами сидеть!

Это он про своих голубопогонников так! Хорошо провёл воспитательную работу Ванька, раз ватушник обзывает своих же одноучилищников такими словами!

Мне достаётся несложный «аккорд» — покрыть лаком стенд с распорядком дня внутри гауптвахты. Работу нужно выполнить до смены караула. Если начгуба выполненный аккорд устроит, то я выйду на свободу и уеду вместе с караулом в училище. Другие курсанты тоже получают по заданию разной степени сложности.

Я быстро покрываю доску лаком и иду в подсобку, чтобы поставить банку лака на место. На обратном пути меня останавливает панк из одиночки.

— Вован, можешь сделать доброе дело? Я отсюда нескоро выйду, мне сегодня начгуб ещё десятку впаял, с. ка! Передай моим предкам записку, что их сын жив-здоров.

Я соглашаюсь. Стрельнув у выводных ручку и листочек, я просовываю в глазок камеры панка, и тот быстро пишет записку.

— Я там адрес написал. Я в Заречье живу, там внизу адрес написал.

Я обещаю отвезти записку в самое ближайшее увольнение. Панк доволен:

— Ты читать любишь?

— Люблю.

— А фантастику?

— Ещё бы!

Панк улыбается:

— Так и знал. Я там в записке написал, чтобы предки предъявителю сей записки отдали «Стальную крысу» Гаррисона. Все части!

Я сердечно благодарю весёлого панка.

Потом я возвращаюсь, чтобы полюбоваться на свою работу, и у меня обмирает всё внутри. Лак на доске почему-то пошёл пузырями, которые полопались и успели засохнуть. Стенд был окончательно испорчен. Колени подкашиваются, и я чуть не падаю на пол. Я понимаю, что, увидев такое, Абдрахманов оставит меня на губе до второго пришествия.

До смены караула нас загоняют в камеру. Напряжение растёт. Я сижу не жив не мёртв. Господи, поскорее бы уж всё решилось! Ожидание хуже смерти!

Ватуханский караул заступает на смену. Среди голубопогонных выводных мы замечаем двух крепких парней с туповатыми лицами, одетых в редкий в те времена камуфляж. На одном красуется голубой десантный берет. Отбарабанив скороговоркой наши сроки, мы возвращаемся в камеру и ждём. Совсем рядом, в кабинете начгуба сейчас решаются наши судьбы. Наш караул уже собрался, ребята стоят возле ворот и ждут училищной машины.

Два камуфлированных возвращаются на губу. Мы слышим, как они открывают одну камеру за другой и избивают солдат. Типичный сволочной приём: поставить солдата по стойке смирно и «пробить фанеру», изо всех сил ударив его в грудную клетку.

Стоны избиваемых солдат затмевают наши переживания.

— И это будущие офицеры! — стонет Лёха. — Недоучки, олигофрены! Какие это к чёрту офицеры!

Ванька сурово молчит, играя желваками. Он стискивает кулаки до такой степени, что краснеют сбитые костяшки пальцев. Да, тот самый Ванька, любящий заставить солдата помыть камеру с зубной пастой и рьяный последователь армейской иерархии, тоже переживает. Каждый удар по солдатской груди заставляет ёкать моё сердце. Меня, как и сокамерников, корчит от бессилия. Я даже забываю о собственных переживаниях, об испорченном стенде, и обдумываю, как себя вести, если начгуб не амнистирует меня. Избиений я не боялся — эти два скота побоятся поднять руку на курсантов.

Фортуна в этот день повернулась ко мне лицом. Абдрахманов, уверенный в своём непоколебимом авторитете, не пошёл проверять «аккордные» объекты; наевшись шашлыков, он уехал с семьёй на дорогущем «Фольксвагене», заработанным, как говорят злые языки, потом заключённых. А заступающий ватушный караул при приёме проглядел, что стенд окончательно потерял человечий вид.

— Выходите! — открывает камеру один из камуфлированных и презрительно хмыкает. — Офицеры недоделанные!

Мы сглатываем обиду, собираем барахло и дружной толпой идём в кабинет начгуба. Писарчук выписывает необходимые для освобождения бумаги. Но радость от долгожданной амнистии подпорчена дикими выходками ватушников. За воротами нас встречает наш караул, и мы вместе со сменившимися часовыми и выводными ждём машину.

Через калитку видно, как два камуфлированных дегенерата, устав от трудов праведных, выходят на крыльцо гауптвахты и разминают пальцы. Ванькина чаша терпения переполняется. Теперь он свободный человек, а не бесправный заключённый. Поэтому Ванька открывает калитку и дерзко кричит:

— Эй ты, пятнистый в берете! Иди сюда!

Камуфлированный недоумённо смотрит на калитку.

— Тебе говорю, пижон!

Выводной в берете делает несколько шагов к калитке. Потом, видно, соображает, что дал слабину и выполняет команду бывшего заключённого. Но было уже поздно. Камуфлированный подходит к калитке.

— Чё надо?

— Бьют солдат только чмыри! — заявляет Ванька.

— Можно и не солдат, — ухмыляется камуфлированный.

— Откатаем произвольную программу? — предлагает Ванька, хрустя костяшками пальцев.

Ватушный выводной меряет Ваньку с головы до ног, кривится в усмешке и закатывает рукава.

— Стоять! — кричит начальник нашего караула, молодой старлей.

Он встаёт между бойцами. Подбегает начальник ватуханского караула, капитан.

— Чего это твои парни моих достают? — с неприязнью спрашивает он нашего старшего лейтенанта.

— Кто кого ещё достаёт! — с ответной неприязнью отвечает наш начкар, и мы радуемся, что офицер за нас заступается.

Два офицера холодно смотрят друг на друга, забывая о забияках. Ванька обращается к камуфлированному:

— Ты местный?

— Местный.

— Встретимся на праздниках?

— Не вопрос!

Что поделать, дань моде девяностых — «забить стрелку». Ванька и камуфлированный договариваются встретиться второго мая на «нейтральной территории» в центре города, чтобы «поговорить по душам».

— Помощь нужна? — предлагаю я Ваньке вполголоса.

— Зови, если что, — Лёха тоже не остаётся в стороне.

Ванька смотрит на нас с лёгкой усмешкой:

— Спасибо, парни. Сам справлюсь.

Через десять минут пришла машина, и мы едем в училище. Я, зажатый между двумя часовыми, дремлю. Хоть мне в бок больно упирается подсумок соседа, я почти что счастлив.

Эпилог

Ванька встретился с теми камуфлированными гадами. На разборку он взял с собой «секундантов» из наиболее крепких курсантов. Точно знаю, что с нашего курса «бить ватуханов» ходили Мазут и нацист Силин, большие любители острых ощущений. Одному из камуфлированных сломали два ребра, после чего Ваньку как зачинщика несколько раз таскали в особый отдел на допрос. Мы с Лёхой тоже ходили в особый отдел, чтобы рассказать, из-за чего возник весь этот сыр-бор.

Записку панка я передал, как обещал. Съездил в Заречье к его родителям в ближайшее увольнение. Но «Стальную крысу» брать постеснялся, хотя они, выполняя волю сына, пытались мне всучить многотомник.

В первый же день освобождения я созвонился со знакомыми краснопогонниками и рассказал им про изуродованный стенд на гауптвахте. Эмвэдэшники заступают в караул на губу после ватуханов, и я им посоветовал не принимать наряд до тех пор, пока ватушники не сделают новый стенд. Это было моей маленькой местью голубопогонникам.

Ванька не закончил училище. Он ушёл с четвёртого курса и стал работать начальником охраны местной телерадиокомпании. Лёху как отличника отправили служить в Подмосковье, в НИИ ракетных войск. Сашка Тоболов окончил училище, отслужил положенное по контракту, уволился и теперь работает тренером по каратэ в городе Сочи.

Командир группы сержант Малахов теперь полковник. Нацист Силин дослужился до подполковника и уволился в запас. Нацизмом больше не увлекается. Мазут закончил военную академию и теперь полковник. Руслан отчислен с третьего курса за хроническую неуспеваемость.

Капитан Абдрахманов с началом чеченской войны был отправлен в Грозный. Вернувшись через несколько лет с боевыми наградами, он основал «Общество по борьбе с коррупцией», председателем которого трудится до сегодняшнего дня. Начальник гарнизона полковник Левенштейн уволился в запас и теперь он — советник губернатора по вопросам социальной политики.

Старший лейтенант Филатов, курсовой офицер, во время приезда какой-то особо важной комиссии напился и, в порыве буйства, разломал в канцелярии стол и телефонный аппарат. За подобную выходку он был отправлен служить в войска. Где сейчас капитан Носов и майор Кожевников, я не знаю.

Через год мы с Наташей поженились, живём до сих пор и воспитываем двух дочек. Я окончил училище, но военным не стал. Через год службы в войсках я в звании старшего лейтенанта уволился в запас.

За годы учёбы в военном училище я сидел на гауптвахте четыре раза.

2014 © Copyright Шлифовальщик (rumata2008@rambler.ru)

Content

Шлифовальщик
ОЧЕРКИ ГАРНИЗОННОЙ ГАУПТВАХТЫ

От автора

Самоволка

Общага

Арест

Прибытие на гауптвахту

Вечер на гауптвахте

Кинопрокат

Продуктовый склад

Овощная база

Амнистия

Эпилог