Санитарка

Записки практикующего врача

Андрей Валентинович Красильников

© Андрей Валентинович Красильников, 2015

© Дмитрий Трубин, иллюстрации, 2015

Корректор Ксения Ложкина

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Санитарка

Случилось так, что в военном госпитале стали меняться руководители. После того как долго работающий начальник по возрасту убыл на гражданку, каждый следующий работал недолго. И это сильно нервировало коллектив. Нет, конечно, никаких медицинских нововведений не было. Благо военно-медицинская доктрина менялась крайне редко. К примеру, в госпитале до сих пор лечили пневмонию калиевой солью пенициллина: внутримышечными инъекциями шесть раз в день. В то время как остальной медицинский мир давно приравнял такую терапию к телесным наказаниям и отказался от неё.

А вот поведенческие особенности у сменяющихся начальников были разные и требовали безусловного к себе внимания. Только успевал коллектив приспособиться к регулярным выпивкам одного командира, как его сменял другой и вводил сухой закон. Первый был любителем сауны – и коллектив тоже любил попариться. Трезвенник считал это неуставным проявлением – и баню прикрыли.

Но вот произошли на окраине государства боевые действия, и первый, вспомнив, что он ещё хирург, отправился снижать восполнимые санитарные потери. Только-только сменивший его второй закрутил дисциплинарные гайки, как вскоре отбыл на повышение в центральный госпиталь. Прибыл третий за короткий период командир.

Человеком он оказался на удивление уравновешенным. В течение первой недели почти не ругался матом и не искал симулянтов среди вновь поступивших бойцов. С начальниками отделений был суров, но справедлив. С женской частью коллектива – подчёркнуто вежлив. Никаких специфических требований не выдвигал и очевидных пороков не имел. Те, кто работал в госпитале недавно, уже было возрадовались – вроде нормального прислали. Но старослужащие предлагали не торопиться с выводами.

Командир находился на той ступени карьерной лестницы, когда длительные мытарства по дальним гарнизонам начинали уравновешиваться широкими возможностями старшего офицерского звания. Должны были быть, просто обязаны были быть какие-то, если не пороки, то человеческие слабости.

Поверить в то, что в госпиталь назначен образцово-показательный командир, было чрезвычайно сложно. С момента его основания таких начальников не бывало. А если, не дай бог, это случилось? Что прикажете, соответствовать высокому моральному духу, крепить дисциплину и расстаться с теми милыми традициями, что так скрашивали военно-медицинские будни? А вдруг он конченый карьерист и просто выделывается перед получением следующего звания? А мы должны терпеть тяготы практически как на передовой? Так или примерно так думало подавляющее большинство персонала.

Вынужденный находиться в постоянной боевой готовности, коллектив грустил и в сотый раз соглашался, что каждый следующий начальник хуже предыдущего.

Счастье привалило внезапно.

В пятницу, которая при нынешнем руководстве стала обычным рабочим днём вместо укороченного ожидания группового безрассудства, начмед вылетел из кабинета начальника сияющим. Срочно созвал совещание с единственным вопросом: командир идёт в баню.

Новость была воспринята присутствующими как долгожданное падение длительно осаждаемой крепости. Все заговорили одновременно, но общий смысл был понятен: мистер Икс оказался обычным мужиком.

Когда улеглась первая волна радости, решили, что нужно максимально качественно подготовить событие. Такое простенькое мероприятие, как командирский поход в сауну, не предвещало сложностей. На всякий случай начмеда попросили ещё раз детально озвучить перечень пожеланий.

Тот бодро начал: «К восемнадцати ноль-ноль сауна должна быть готова».

«Есть!» – хором ответили присутствующие, довольные тем, что почти не придётся напрягаться, чтобы угодить главному.

«Приготовить два берёзовых веника».

«Есть!» – рапортовали сотрудники хозчасти.

«Пол-литра спирта. Охладить, но не взбалтывать» – схохмил начмед.

«Разрешите бегом?» – солировала старшая операционная сестра.

«К двадцати одному ноль-ноль подогнать санитарку», – завершил председательствующий и словно сам удивился звучанию последних слов. Присутствующие затихли и попросили уточнить смысл последней фразы, втайне надеясь, что это не то, о чём они подумали. Озадаченный начмед лишь подтвердил, что и так было общеизвестно: тревожить командира глупыми вопросами – себе дороже.

Как-то само собой был сделан неутешительный вывод о склонности начальника к алкоголизму и половой распущенности по отношению к младшему медицинскому персоналу.

Повестка совещания естественным образом дополнилась вопросом: где в военном госпитале взять санитарку, способную справиться со столь деликатной задачей?

Имеющихся отвергли сразу. Они пребывали в том возрасте, когда не то, что предложение, мысль о таком была уже неуместна.

Возникло предложение, что лучше всего справилась бы переодетая профессионалка из гражданских. Но этот вариант также отклонили как отягощённый проникновением посторонних на военный объект. Хотя сама идея с перевоплощением была поддержана.

Оставалось найти подходящую кандидатуру среди своих. Перебрав с десяток, остановились на заведующей складом. Она не сразу поняла, что от неё требуется. Когда поняла, решила всплакнуть. Но со всех сторон проникновенно и убедительно говорилось, что… всего один раз… ради общего благополучия… в обстановке строжайшей секретности.

В общем, в девять часов вечера вновь обращённая санитарка в синем фланелевом халате стояла на пороге сауны. Постучать она так и не решилась. Дверь распахнулась, и начальник в верхней одежде прошёл мимо неё. Пребывая в смятении от проваленного задания, завскладом также направилась к выходу.

У КПП размеренным голосом, чётко выговаривая слова, командир объяснял кому-то: «Санитарка, она же буханка, она же батон, она же головастик, она же бухлобус – санитарно-транспортное средство УАЗ-3962…»

Расизм в архангельском роддоме

Да простят меня темнокожие братья, но речь пойдёт именно о разном цвете кожи. Точнее, о его восприятии в неожиданных обстоятельствах. Причем хочу подчеркнуть сразу, что я убеждённый интернационалист, воспитанный на идеалах борьбы чернокожего народа за равные права.

Международная интеграция достигла Русского Севера. Всё чаще на улице можно встретить молодых людей с чёрной кожей. И не только юношей. Именно представительница лучшей половины оказалась в весьма сложной ситуации.

Собираясь в далёкую Россию, юная леди скромно умолчала о совсем маленькой беременности, которая благополучно развивалась во время её долгого пути. Некоторое время ей удавалось скрывать интересное положение и во время учебы в одном из архангельских вузов. Но беременность – это состояние постоянного увеличения живота, который в один прекрасный момент начинают замечать все. Кроме того, беременность осложнилась отёками и повышением давления. Словом, юная чернокожая оказалась в отделении патологии роддома.

И врачи, и соседки по палате отнеслись к ней очень внимательно. Однако вскоре выяснилось, что чёрная девушка имела довольно странное представление о распорядке дня. Днём она спала, а ночью, громко шаркая ногами, бродила по этажам. Бог бы с ней, если бы она почивала тихо, но у девушки был не по годам богатырский храп. Стоит добавить, что за стенкой палаты находился холодильник, исправно работающий с момента постройки роддома. Он регулярно поколачивал в стенку, соревнуясь с храпящей мадам.

Беременные жёнки, поневоле оказавшиеся в столь необычном соседстве, стойко сносили сложности своего положения. Но однажды очередной раскатистый всхрап всё же заставил их обратиться к заведующему отделением с просьбой облегчения их судьбы. Если не от беременности, то хотя бы от звукового оформления их пребывания в больнице. Заведующий и сам подумывал, что стоило бы иностранку поместить в более комфортные условия, и перевел темнокожую в отдельную палату. Это было воспринято ей не как улучшение бытовых условий, а как махровое неравенство из-за цвета кожи.

Прояснить ситуацию или выразить своё возмущение она не могла по причине незнания русского языка. И пребывала в полной уверенности, что стала жертвой расизма. От этого она временно утратила свой могучий сон и практически круглосуточно нарезала круги по отделению, обдумывая планы побега из рассадника апартеида.

В это время этажом ниже после очередных родов отдыхала славная труженица пригородного совхоза. Женщина она была серьёзная и, осознав, что активный период прибавления семейства завершен, решила выкурить по этому поводу сигарету. Делать это в роддоме категорически запрещалось, но после пережитого курить хотелось страсть.

Чтобы не совершать противоправный поступок в своём отделении, она воспользовалась служебным лифтом и поднялась наверх. Дело было глубокой ночью. Оставив дверь лифта открытой на случай бегства, она оглядела пустынный коридор, закурила и собралась поразмыслить о причинах снижения надоев совхозного стада. После второй затяжки послышались приближающиеся шаги. Она быстро спрятала сигарету в рукав и, обернувшись, выдохнуть не успела. В неярком свете дежурного освещения к ней приближалась абсолютно чёрная беременная женщина. Потрясение от увиденного было столь сильным, что она только успела протянуть вперед руку, словно отгоняя видение, и тут же без чувств рухнула на пол.

Мятежная дочь африканского народа (это была именно она) сообразила, что случилось что-то нехорошее. Секунду поколебавшись, она юркнула в приоткрытую дверь процедурной, соображая позвать на помощь или подождать.

Тем временем в комнате персонала дежурная акушерка в горизонтальном положении с закрытыми глазами под одеялом напряжённо думала о своих функциональных обязанностях. Её тренированный к громким крикам слух вряд ли бы среагировал и на рёв корабельной сирены. Но глухой удар упавшего тела имел совершенно иные звуковые свойства. Большой практический опыт подсказывал акушерке, что необычные звуки ночью на дежурстве ничего хорошего не предвещают. Выглянув в коридор, она поняла, что опыт её не подвел, – в конце коридора лежало неподвижное тело.

Одним скачком акушерка преодолела расстояние до потерпевшей и в следующий миг определила явный признак жизни: частый пульс шейной артерии. Жива. Уже хорошо. Но дальше было сложнее. Подопечных своего этажа она знала в лицо. Эта же безмолвная женщина была ей не знакома. На громкие окрики она не реагировала. Установить, кто она и откуда, было невозможно. Сообразить с ходу, что стало причиной потери сознания и как вернуть её в чувство, как-то не получалось. Отчаявшись вернуть незнакомку к жизни и убедившись, что та не собирается покидать этот мир совсем, акушерка бросилась за дежурным врачом.

Всё это время африканка находилась в сильном смятении, понимая, что каким-то образом причастна к происшествию. Она посматривала из своего укрытия за происходящим и никак не могла решить: уже пора выходить или ещё нет.

Подоспевший дежурный врач добился того, что неизвестная стала дышать ровнее, открыла глаза, но не могла вспомнить, кто она. Осмотрев её одежду, они обнаружили на рубашке печать послеродового отделения, тем самым разобрались, откуда столь странный гость. Причина же её невменяемого состояния по-прежнему оставалась тайной. Когда дар речи начал постепенно возвращаться, она стала рассказывать о своих родах, которые были… шесть лет назад. Что она делала всё это время, объяснить не могла. Врач и акушерка тревожно переглянулись и одновременно подумали, что это послеродовой психоз. Такое иногда случалось.

Когда собрались вызывать психиатрическую бригаду, виновница происшествия решила, что самое плохое уже позади. Все живы, и пора покидать убежище. Смущённо улыбаясь, она подошла со спины медиков так, что они не могли её видеть. Зато успела увидеть труженица села перед тем, как вновь отключиться, успев подумать, что навсегда.

Второй раз за вечер одним своим видом убить бледнолицую сестру – такое испытание психика африканки не выдержала, и она грузно завалилась рядом, также утратив связь с внешним миром.

Закончилась эта история вполне благополучно. После той памятной ночи обе женщины подружились. Несмотря на языковой барьер у них оказалось много общего. К слову, сельская жительница так же выразительно храпела по ночам.

Выкидыш

Выкидыш – самопроизвольное прерывание беременности в период до 22 недель.

Медицинская энциклопедия

Выкидыш – гражданин, по каким-либо причинам выпавший из окна.

Профессиональный жаргон врачей скорой помощи

Сегодня не каждый студент знает, что такое распределение. Для выпускников же вузов прошлого столетия это было не просто слово, а событие, которое буквально определяло твою судьбу.

Понятно, что всем хотелось судьбы счастливой. Для начинающего врача это связывалось с большой городской клиникой. Поэтому в течение всего выпускного курса наиболее оборотистые эскулапы использовали родительские связи, чтобы непременно остаться в городе. Была, впрочем, и другая перспектива: работа в сельской местности. В участковой, совсем маленькой или центральной районной, большой больнице. Правда, из городских жителей туда особо никто не стремился.

К моменту распределения мне удалось получить гарантию трудоустройства в городском родильном доме. По всем признакам должно было сработать. В дипломе – «хорошо» и «отлично». Благодетель – главный врач обещал…

Крепким выпускником с дипломом акушера-гинеколога я шагнул к столу распределительной комиссии. После нескольких ритуальных вопросов-ответов председатель торжественно поздравил меня с первым рабочим местом… и назвал неведомую мне тогда больницу в совершенно незнакомом сельском районе.

Я так никогда и не узнал причину своего провала. Постепенно привыкал к суровой реальности – стать сельским доктором. Усиленно читал медицинскую литературу, чтобы с первых дней не попасть впросак. Это в городских больницах в трудном случае всегда можно спрятаться за спину опытного коллеги. Мне же предстояло работать одному. Это обстоятельство сильно тревожило. Я лихорадочно изучал возможные клинические случаи, чтобы быть во всеоружии, не подозревая, что меня ждёт.

Работать мне действительно пришлось одному – на трёх вакантных ставках сразу. Видимо, не столь совершенна была распределительная система. Рабочий день начинался с обхода родильного отделения. Затем я бежал в поликлинику консультировать амбулаторных больных. Ближе к обеду мчался в гинекологическое отделение, где уже ждали страждущие избавления от внезапной беременности.

Впрочем, это был условный порядок работы, потому как экстренная помощь оказывалась также мной круглосуточно. Срочные больные поступали исключительно по закону случайных чисел, а беременные имели привычку рожать в ночное время.

Спасало, что в больнице были опытные акушерки и медсёстры. Самой выдающейся из них была старшая акушерка Екатерина Прохоровна Быстрова, или просто Прохоровна, как все её называли. С крепкой фигурой, мужественными чертами лица и крутым нравом, она вполне могла быть моделью для скульпторов соцреализма.

Она умела силой взгляда, жеста, коротким словом направлять действия персонала в нужное русло. Своей внутренней силой и спокойствием она вселяла в рожениц уверенность. А медицинский персонал её либо горячо любил, либо не менее сильно побаивался.

Правда, именно в тот день Прохоровны на смене не было. Да и начинался он довольно обыденно. На утреннем обходе я обнаружил, что накануне с ранними признаками родовой деятельности поступила совсем юная селянка. Возраста позднего детства – 15—16 лет. Звали её Светкой. Личностью в районе она была хорошо известной благодаря своему вызывающе распутному поведению. Словом, в роддоме оказалась не в результате непорочного зачатия.

Осмотрев пациентку, я не обнаружил с медицинской точки зрения каких-либо проблем. Роды начались в срок. Схватки хорошей силы. Правда, свою беременность Светка воспринимала как-то отстранённо. Она совсем не готова была переносить боль и сразу же спросила, когда всё это кончится. Так как времени для лекции у меня не было, я ограничился обычными назначениями и отбыл в поликлинику.

Через полчаса в моём кабинете раздался телефонный звонок, и дежурная акушерка сообщила, что родовая деятельность у Светки хорошая, но она совсем не терпит боли, грязно ругается и предпринимает попытки убежать из отделения.

Из дополнительной информации следовало, что попасть в буйствующий организм успокоительным средством невозможно. Набор стандартных приёмов по убеждению не делать глупостей исчерпан. Весь персонал мобилизован на борьбу. А санитарка, рискуя жизнью, заблокировала собой выход. Мне предлагалось срочно вернуться в роддом и каким-то образом прекратить безобразие. Поняв, что творится что-то неладное, я бросился к месту событий.

Одного взгляда на корпус родильного отделения было достаточно, чтобы понять, что обстановка серьёзно изменилась. Из форточки ближнего к выходу окна наполовину торчала истошно вопящая фигура. Конечно, это была Светка. В два вздоха-выдоха преодолев расстояние до злополучного окна, я смог более детально оценить обстановку. Светке непостижимым образом удалось протиснуть верхнюю часть своего тела, включая огромный живот, через форточку наружу, а вторая половина осталась внутри. Тело заняло равновесное положение на хрупкой перекладине форточки и плавно покачивалось под выразительный мат беженки.

Приблизившись к окну и пытаясь как-то помочь несчастной, я совершил первую ошибку. Оказавшись в пределах досягаемости Светкиных рук, я тут же получил увесистый удар в глаз. Не встретив должного понимания, я решил зайти с тыла. Каково же было моё удивление, когда входная дверь оказалась наглухо закрытой.

Я решил идти напролом и со всех сил рванул дверь на себя. Из-за неё с визгом вылетела повисшая на ручке санитарка, которой было поручено охранять выход. Оказывается, она так вошла в свою героическую роль, что на всякий случай удерживала и вход.

Внутри отделения акушерка быстро обрисовала мне картину, которая, впрочем, была понятна и без слов. Светка совсем вышла из-под контроля. В больничном белье пыталась бежать прочь, но застряла в самом неподходящем месте. Крайне неприятным было то, что роды в таком подвешенном положении роженицы были невозможны. Перекладина, передавив Светке низ живота, мешала продвижению плода. А тут ещё, как назло, стали отходить околоплодные воды.

Светка от непонимания происходящего завыла ещё сильнее. Я же под влиянием экстремальных обстоятельств совершил вторую ошибку, оказавшись в радиусе вращения болтающихся ног. Мощный удар Светкиной пятки в другой глаз с грохотом поверг меня на пол.

В это время, привлечённый необычным шумом, в отделение заглянул больничный плотник дядя Коля. Осмотрев поле битвы, он удручённо заметил, что рамы-то очень старые и если, не дай бог, деревяшка треснет… Я мгновенно представил, как осколки стекла разрезают беременное тело насквозь, лужи крови, части тела… И тут мне стало совсем плохо. Мысли лихорадочно бились в голове, но ни одной стоящей среди них не было.

Так и не придумав чего-то определённого, я решил подготовиться к худшему. В душе надеясь, что, может быть, Светку разрежет не сразу и не напополам. И уж если повезёт, то потребуется срочная операция. Значит, мне нужен анестезиолог. А он почему-то сегодня не вышел на работу. Дав поручение срочно готовить операционную, я выскочил на улицу, чтобы выяснить ситуацию.

Отсутствие анестезиолога на рабочем месте не было чем-то исключительным. Исключительной была роль этого врача в коллективе больницы. Вячеслав Иванович, так звали коллегу, привлекался как специалист по обезболиванию и наркозу во всех случаях хирургического вмешательства. Без него не могла состояться ни одна плановая, ни одна экстренная операция. Такое положение дел быстро сделало Славика, как мы его за глаза называли, звездой районного масштаба. А звезда могла позволить себе многое. Когда позволяла больше, чем могла, как правило, следующий день был нерабочим.

Препятствовала развитию звёздной болезни у редкого специалиста не только администрация. Большую роль играла жена Славика Надежда. Эта семейная пара была наглядным примером единства противоположностей. Он – анестезиолог. Она – офтальмолог. Он – у операционного стола на переднем рубеже ежедневного спасения жизней. Она – в тихом кабинете с безобидными подслеповатыми бабушками. Он – маленький, но чрезвычайно задиристый. Она – крупная и флегматичная.

Когда Вячеслав, по мере увеличения дозы выпитого, приходил в боевое расположение духа, для него не было более подходящего объекта для нападок, чем собственная жена. На Надежду сыпалась гора упрёков – от никчёмности работы офтальмолога до непонимания величия личности супруга. Надежда слушала это всё с отрешённым безразличием. И уж если Славик совсем её доставал, могла встряхнуть его так, что тот замолкал уже надолго.

Хорошо зная все эти обстоятельства, я не стал рыскать по больнице и прямиком рванул к Славику домой.

Когда я оказался на пороге Славиной квартиры, явных признаков присутствия хозяина в доме не было. На мой нетерпеливый вопрос, где же он, Надежда с грустью взглянула на диван и порывисто вздохнула. Посмотрев туда же, я никого не обнаружил. После некоторой паузы явно смущённая Надежда рассказала, что утром не вполне трезвый Славик был как-то особенно резок в своих выражениях и чем-то сильно её обидел. Ослеплённая праведным гневом, она, мол, всего лишь крутанула пару раз охальника и швырнула его на диван. Но, к несчастью, тело отклонилось от цели, и Славик оказался не на, а под диваном.

Далее начались всхлипывания, что он там уже около часа, самостоятельно выбраться не может, потому что плотно зажат, и пугает её рассказами о каком-то синдроме длительного сдавливания, от которого люди умирают. Смерть единственного в районе анестезиолога в преддверии срочной операции была бы крайне некстати, поэтому его освобождение заняло считаные секунды.

Через минуту мы уже бежали в сторону больницы и обменивались мнениями, что же делать. Славик предложил радикальный вариант: не вступая в переговоры, с ходу заехать Светке по физиономии и разом прекратить этот балаган. На вопрос, как он это себе представляет: два врача на глазах у сочувствующих избивают беременную женщину, – Славик лишь досадливо покачал головой и сказал, что без крайних мер шансов спасти её нет.

К моменту нашего прихода перед окном собрался народ. Вновь пришедшие пытались узнать у тех, кто уже стоял, что же такое теперь творят в роддоме с жёнками, если те уже в окна сигают.

В то время как Славик уже примеривался, как бы половчее осуществить свой первоначальный план, я краем глаза увидел приближающуюся к месту событий Прохоровну. Словно не замечая толпы, она спокойно подошла к окну. Ловко перехватила летящий ей в лицо кулак и, подтянув к себе Светку, что-то тихо сказала ей на ухо. Затем она так же невозмутимо скрылась за дверью отделения. Следом произошло невероятное: мгновенно затихшая Светка самостоятельно убралась внутрь.

…Ни сразу после происшествия, ни много позже ни под какими предлогами нам так и не удалось узнать то заветное слово. На все наши расспросы Прохоровна лишь хмурилась и говорила, что, мол, с людьми работать надо.

На удивление, роды у Светки прошли успешно. Да и сама Светка как-то изменилась. Вскоре вышла замуж. Выучилась на швею. Стала работать. Но обидное прозвище Выкидыш так навсегда и прицепилось к ней.

Нарколог-новатор

To, что алкоголизм – это болезнь, знал ещё Гиппократ. Он же определил, что в малых дозах алкоголь – лекарство, а в больших – яд. С тех пор как человечество осознало пагубность пристрастия к алкоголю, придумываются разные способы лечения этого недуга.

Правда, в доисторические времена не существовало крепких спиртных напитков. Народ тогда всё больше налегал на виноградные вина. Соответственно, градус напитка был значительно меньше и алкоголизм развивался в массах пьющего населения медленно.

С момента появления водки, коньяка, виски и прочей сорокаградусной продукции уровень алкоголизма в государстве стал стремительно нарастать. Этому не могли помешать революции, войны, смены государственного режима и разные другие социально-экономические катаклизмы.

Стоит сказать, что руководители нашего государства отдавали себе отчёт в том, какие проблемы для общества таит его алкоголизация. А так как совсем недавно мы строили светлое будущее, в котором не должно быть места порокам, принимались соответствующие меры по обузданию негативного явления. В медицинских институтах готовили специалистов-наркологов, которые профессионально должны были помогать злоупотребляющим людям.

Одним из таких был Борис Исаевич Хайкин. Работал он в центральной районной больнице, название которой ничего не скажет читателю. В то время как личность Бориса Исаевича заслуживает куда большего внимания.

Ростом он был выше среднего, сутуловат, без лишнего веса. Голову его венчала выдающаяся лысина, обрамлённая чёрными курчавыми волосами с лёгкой сединой. Пронзительный взгляд и стильные «штабные» усики. Таким его знали коллеги и обожали пациенты.

Необычайно своеобразно вёл он свой приём. Помешивая чай в стакане с ажурным подстаканником и громко гоняя во рту карамельку «дунькина радость», он пристально вглядывался в пациента. Иногда задавал вопросы. Чаще был задумчив. Реже что-то напевал про себя. Когда казалось, что доктор ушёл глубоко в себя, он одним махом выпивал остывший чай. Отчётливо и категорично формулировал диагноз. Затем уже более размеренно и спокойно диктовал медсестре то, что следовало записать в амбулаторной карте.

Больные совершенно искренне и подробно рассказывали врачу об истоках своего страдания, с первых минут общения попадая под магию лечащего врача.

Именно нарколог был наиболее востребован в районе благодаря особенности этого муниципалитета. Особенность заключалась в том, что производства было всего два: трусопошивочный комбинат и завод по изготовлению лимонада. На первом преимущественно трудились женщины, на втором – мужская половина.

Технологически лимонад готовили просто: путём разбавления семидесятиградусной фруктовой спиртовой эссенции и последующим разливанием в бутылки.

Трудность заключалась в том, спиртовой концентрат перед разбавлением невозможно было не попробовать. У местных рабочих было стойкое убеждение, что его где-то по дороге уже разбавили. Чтобы уличить неведомых вредителей, пробу снимали с каждой партии. Конечно, можно было использовать спиртометр. Но, во-первых, кто ему доверял, а во-вторых, зачем же обижать признанных знатоков своего дела.

Высокий градус напитка быстро формировал пагубную зависимость и неиссякаемую очередь на приём к Борису Исаевичу. Именно к нему потому, что в среде пьющего населения безграничным доверием пользовался только его метод чудодейственной капсулы.

После того как все менее радикальные способы отворотить oт заразы бывали исчерпаны, болезного приводили на приём к легендарному доктору. Атмосфера кабинета и магнетическая личность врача обеспечивали добровольное согласие нациста на самое действенное средство – «вшивание капсулы в голову», как кратко обозначали процедуру больные.

Конечно, не в голову, а под волосистую часть кожного покрова. Но для усиления эффекта доктор, как правило, не уточнял детали операции. Самым важным моментом всей методики было ожидание эффекта «рассасывания». Вольному объясняли, что нельзя употреблять спиртные напитки, пока капсула определяется при ощупывании. После же того как капсула рассосётся, организм больного нормализуется и он, как все обычные люди, сможет выпивать и контролировать своё состояние.

Таким образом, у больных Бориса Исаевича не было категорического раз и навсегда наложенного табу. Им лишь предлагалось временно воздержаться, что переносилось гораздо легче, чем категорический запрет.

Главное было периодически ощупывать свою голову. Если твёрдый катышек определялся – ещё рано; если нет – всё, процесс лечения закончен. Чтобы папист преждевременно не определил завершающую стадию лечения, жене или близким больного рекомендовалось совместное ощупывание головы.

Поначалу больные по несколько раз в день трогали голову, потом реже. На какое-то время забывали совсем, спохватывались, трогали. Нащупав, с удивлением обнаруживали, что уже не так сокрушаются по поводу её наличия. Шло время. Тяга к спиртному ослабевала, у некоторых исчезала совсем. Трудовые будни построения социализма обеспечивали постоянную занятость общим делом и индивидуальным решением бытовых проблем. Чем и занимался освобождённый от алкогольной интоксикации организм.

Конечно, основной причинный фактор заболевания не исчезал. По-прежнему регулярно поступали цистерны с концентрированным алкоголем. Но рабочие с капсулой в голове, или «заряженные», как они сами себя называли, уже не стремились в разливочный цех. Прослойка непьющего пролетариата росла. Заводское начальство не могло нарадоваться росту производительности труда. Жены исцелённых боялись открыто радоваться происходящему, чтобы на всякий случай не сглазить, но на доктора молились коллективно.

Что из себя представляла магическая капсула, её состав и прочие физико-химические данные, понятно, было строжайшим профессиональным секретом доктора. Никто из больных и коллег её не видел. В нужный момент врач извлекал что-то из банки тёмного стекла и тут же плотно закупоривал сосуд. По окончании операции банка с заветными капсулами исчезала в сейфе.

Простота, доступность, а главное результативность методики обеспечили громкую славу доктору Хайкину. Постепенно она докатилась до областного центра и, кто знает, катилась бы дальше, если бы не зависть. Обыкновенная профессиональная зависть своих коллег. Когда у маститых светил сократилась очередь к кабинету, когда стали поступать сведения о каком-то сельском лекаре, творящем чудеса, профессиональное сообщество отреагировало мгновенно.

Под надуманным предлогом в клинике областного центра у «заряженного» пациента была извлечена «капсула». Ею оказался обыкновенный… велосипедный подшипник.

То, что началось после этого, сравнимо с компанией против «врачей-вредителей» в рамках областного масштаба. Редкий представитель официальной медицины не отметился в хоре негодующих и требующих немедленного наказания.

Однако полному уничтожению «шарлатана от медицины» мешала статистика. Она неумолимо, неудобно, невыгодно показывала самые высокие проценты излеченных именно у доктора Хайкина. Помогли также коллективные обращения трудящихся лимонадного завода и трусопошивочного комбината с просьбой взять опального доктора на поруки.

Сам Борис Исаевич, казалось, не замечал происходящего. Только крепче заваривал чай и чуть громче постукивал ложечкой. В его по-прежнему проницательном взоре читалась твёрдая уверенность всеми доступными средствами помогать болеющим.

«Буратино»

Так назывался газированный напиток, который выпускал наш лимонадный завод. Казалось бы, какое отношение к производству безалкогольных напитков имеет выпускник мединститута – начинающий врач? Самое непосредственное, как мне объяснил главный врач больницы, где я должен был трудиться по основной специальности.

На первой неделе самостоятельной работы он вызвал меня к себе, заранее не обозначив тему беседы. Мыслей по поводу улучшения лечебного процесса было много, и я с готовностью прибыл в указанный час.

Главный был фигурой колоритной. Несколько зубов снизу отсутствовало, и, хотя он был ещё человек нестарый, это обстоятельство его ничуть не беспокоило. Напротив, он находил в этом определённое удобство. Перед тем как начать разговор с собеседником, он разминал папиросу «Беломорканал» и надёжно устраивал её на месте дефекта. Зажатая между зубами, она дымила в своём режиме и совершенно не мешала беседе. Иногда разговор носил эмоциональный характер, и главный, забыв о первой, автоматически прикуривал и вставлял на другую сторону вторую папиросу. Если беседа принимала экстремально напряжённый оборот, он начинал почёсывать открытую часть голени между нижним краем брюк и верхним краем носка, останавливаясь лишь, когда появлялась кровь. С окровавленными руками и ногами, в клубах табачного дыма, с двумя окурками во рту, он производил неизгладимое впечатление.

Неудивительно, что за глаза коллеги называли его Горынычем. Они же предупредили меня о поведенческих особенностях руководителя и что разговор желательно закончить без кровотечения.

Увидев меня, Горыныч приветливо, что уже настораживало, поздоровался и, спокойно зарядив папиросу, начал разговор. С первых слов стало понятно, что не о клинике речь. О международной обстановке, которая традиционно была непростой. Американская военщина наращивала ядерный потенциал, бряцала оружием и всячески мешала устанавливать мир во всём мире. Более того, потенциальный противник уже наметил себе стратегические цели на территории нашего государства.

Видя моё недоумение, к чему это он, мол, клонит, шеф продолжил терпеливо объяснять. По данным соответствующих органов, наш район попадает в сферу преступных интересов империалистов. И это понятно, ведь как минимум два стратегически важных объекта у нас есть: трусопошивочный комбинат и лимонадный завод. Стоит нанести по ним ракетно-ядерный удар, и экономика района будет уничтожена. Чтобы сразу после бомбометания оказывать помощь пострадавшим, на обеих производствах уже сформированы санитарные дружины из числа работающих. Для практического руководства и теоретической подготовки они должны быть усилены врачебным персоналом. Это общественная, но в то же время почётная нагрузка. Санитарной дружиной комбината уже руководит анестезиолог, а мне предлагается возглавить дружину заводскую.

Осознав высокое доверие, я осторожно заметил, что, если агрессор будет точен с ядерными боеголовками, то никакие дружины не понадобятся. Главный понял моё замечание как банальное желание закосить и сообщил, что я уже внесён в списки гражданской обороны, то есть смысла отпираться нет.

Первое занятие было ознакомительным и проходило в заводском актовом зале. Десятка два скучающих рабочих, они же санитары военного времени, в расслабленных позах разместились перед трибуной, где мне предстояло вещать.

Перед началом заботливая женщина спросила, что желает лектор для голоса – воду или «Буратино»? Именно так, с ударением на последний слог. Не придав этому особого значения, я решил, что на территории завода, производящего лимонад, следует пить лимонад и попросил поставить мне стакан «Буратино».

Услышав мой выбор, аудитория как-то взбодрилась и с интересом стала приглядываться ко мне. Между тем я уже начал своё выступление и по первым словам понял, что избыточно волнуюсь. Чтобы как-то взять себя в руки, сделал большой глоток из стоявшего передо мной стакана и понял, что это не газировка.

Жгучая волна прокатилась по пищеводу. Дыхание перехватило. Я на мгновение замолк. Слушатели также замерли в ожидании. Было очевидно, что химический состав напитка им знаком. Я решил продолжать несмотря ни на что. Аудитория одобрительно загудела.

Волнение исчезло, и настроение как-то улучшилось. На удивление легко и образно поведал о поражающих факторах ядерного взрыва. Снова отхлебнул из стакана. Слушатели живо откликнулись громким одобрением.

Реактор положительных эмоций работал в животе, посылая по магистральным сосудам лучистую энергию в разные части моего организма. Я был в ударе. Описывал симптомы лучевой болезни и методы её лечения. Клеймил позором загнивающий Запад, развязавший гнусную гонку вооружений.

Третий глоток почти опустошил стакан и был принят публикой бурными аплодисментами. Теперь каждая фраза давалась мне с трудом. Окружающий мир начинал сужаться, темнеть и вдруг исчез совсем… Я отключился.

Действительность вернулась ко мне в образе той самой женщины, что принесла огненной воды. Она оказалась мастером разливочного цеха и одновременно начальником штаба гражданской обороны. Я находился в её кабинете на брезентовых носилках в позе сильно травмированного бойца с симптомами глубочайшего похмелья. С её слов, здесь я оказался после того, как во время лекции выхлестал стакан семидесятиградусного спирта. Наверное, я единственный, кто не знал, что «Буратино» – с ударением на последний слог – это спиртовой концентрат фруктовой эссенции, из которого посредством многократного разбавления и газирования готовят окончательный продукт. Чтобы не путать безвредный лимонад с исходным сырьём, местные умники и поменяли ему ударение.

Конечно, и раньше бывали лекторы, которые уважали «Буратино», но после основного доклада и под закуску. А вот так, чтобы на глазах всей аудитории и между тезисами, – это было впервые, откровенно неожиданно и очень впечатлило бывалых санитаров. Это они доставили моё тело в кабинет и вежливо поинтересовались датой следующего занятия.

Вскоре заводская санитарная дружина под моим руководством на межрайонном смотре санитарных бригад заняла первое место.

Карлсон

Что производит трусопошивочный комбинат, понятно из его названия, – трусы. Мужские. Всех размеров. Двух цветов: чёрные или тёмно-синие. Материал – сатин. Фасон один – «семейные»: свободного кроя примерно до середины бедра.

Работали на комбинате преимущественно женщины. Точнее, в цехах кроили и шили женщины, а вот в руководстве, как это часто бывает, уже встречались мужчины. Одним из них был Аркадий Семёнович Поткин – начальник цеха готовых изделий.

Ничем особенным он до определённого момента не выделялся. Производство знал досконально. К работницам по пустякам не цеплялся. Внебрачных связей не имел. Мог бы считаться крепким производственником, если бы не одно «но». Любил выпить. Причём в рабочее время. Если доза выпитого была небольшой, инцидент проходил незамеченным. А вот если закладывал прилично, начиналось представление. Представление в буквальном смысле.

Дело в том, что в молодости Аркадий Семёнович мечтал стать модельером и даже закончил техникум лёгкой промышленности по специальности «технолог». Дальше учёба не пошла. Нужно было кормить семью. А стабильный заработок обеспечивало единственное в районе швейное производство.

Поначалу молодой специалист Аркаша очень старался и даже был на виду у начальства. Но трудовой порыв его быстро угас, разбившись об однообразие выпускаемой продукции и абсолютную невостребованность новых форм. Для предприятия главное было выполнить план. А новый фасон, как объяснили ему старшие товарищи, – это пусть в главке придумывают.

От осознания того, что он лишь винтик в слаженном механизме социалистического производства нательного белья, Аркаша сильно загрустил и стал искать утешения в рюмке. Алкоголь пробуждал в нём чувство протеста, желание немедленно что-то изменить в устоявшемся процессе трусопошива. Но эмоциональные стенания об убожестве бытия дальше родного цеха не уходили. Мастера хоть и не одобряли выпивки начальника на рабочем месте, но и не жаловались выше, справедливо полагая, что мужик-то он в общем-то хороший, а если заменят, ещё неизвестно, кого пришлют.

Однажды сильно одухотворённый Семёныч достал всех вопросом: знает ли хоть кто-нибудь в его цеху, что такое дефиле? Работницы с тревогой посматривали на него – не слишком ли много сегодня принял, если уж материться по-русски не может?

В конце смены, не ограничившись простым переводом иностранного слова, Семёныч раздал мастерицам всю дневную партию готовых трусов. И объяснил суть дефиле: демонстрация готовых изделий – неотъемлемая часть технологии производства.

Почему такое неоднозначное предложение не встретило отпора, сейчас уже неизвестно. Вряд ли в отдельно взятом цеху собрались отъявленные эксгибиционистки. Скорее, необычность действия и возможность массового озорства посреди унылого конвейера имели решающее значение. Кроме того, полного обнажения не требовалось – сверху был обычный производственный прикид.

Первый показ прошёл сумбурно, но весело. Не самая элегантная часть мужского гардероба на хрупких женщинах смотрелась вызывающе нелепо и в тоже время смешно. Однако смеяться моделям категорически запрещалось. Это приравнивалось к профессиональной непригодности. Нужно было с отрешённым видом, как ни в чем не бывало, двигаться по проходу.

Постепенно сценарий был отточен и приобрёл законченный вид. Участницы должны были пройти через весь цех к застеклённой будке начальника и, крутанувшись на месте, вернуться обратно. Сначала шли небольшого роста женщины в трусах меленького размера. За ними по мере увеличения размера изделий выдвигались более рослые. Завершала процессию самая пышная дама. Ей выдавались трусы просто необъятные. Такие в каждой дневной партии были в единичном экземпляре. Собственно, кроме трусов на ней ничего и не было. Резинка поднималась до ключиц, а нижний край заканчивался на уровне колена. За сходство с известным персонажем детского мультфильма финалистку прозвали Карлсоном. Со временем имя собственное утратило первоначально значение, став чем-то вроде театрального амплуа.

Шоу Семёныча кардинально отличалось от традиционных показов, где культивировались утончённость, походка от бедра и прочие женские штучки. На своём дефиле он требовал помнить, для кого предназначены готовые изделия и как их будут носить.

После таких установок модели двигались вразвалку, раскачивались из стороны в сторону, некоторые явно косолапили, кто-то пытался смачно сплёвывать или почесать пах.

Апофеозом постижения мужской сути было выступление участницы «карлсон». Подтянутые вверх трусы предательски врезались в интимные места. При движении неудобство усиливалось, что заставляло героиню поправлять одной рукой сзади, а другой спереди. По единодушному мнению участниц это максимально соответствовало ночному движению мужчины до туалета и обратно.

Однажды комбинат особенно напряжённо трудился к юбилею любимой революции. План был чудовищный. Работали на износ, но знали, что идут на рекорд по отрасли, и старались все. В едином порыве, проявив чудеса трудового героизма, комбинат задание выполнил. Руководство сообщило в райком о новом историческом достижении, и первый секретарь решил лично поздравить отличившихся.

Когда партийный босс появился на пороге цеха готовой продукции, представление близилось к финалу. Облакообразное существо в мужских трусах невообразимого размера с угрюмым видом двигалось прямо на него…

Скандал был грандиозный с не менее грандиозными формулировками приговора: от идеологической диверсии до массового растления трудящихся. Семёныча уволили с треском.

Впрочем, от финальной стадии алкоголизма и полного забвения его спас ветер перемен, который уже вовсю трепал могучую державу. Вскоре после событий на комбинате в городе открылся первый производственно-швейный кооператив «Карлсон».

Корабельные крысы

Студенты медицинского института после пятого курса проходили военные сборы на кораблях Северного флота. Предполагалось, что мы рядом с боевыми офицерами осваиваем специфику военно-морской медицины. Принимаем присягу. И получаем вдобавок к гражданскому диплому специальность «врач-хирург корабельный». На всё про всё отводился месяц. Срок небольшой и вполне приемлемый, если учесть, что мы становились офицерами запаса. К тому же это был июль. А что может быть лучше летнего приключения с морским уклоном в компании своих однокурсников? Так нам казалось вначале, когда вся мужская половина курса грузилась в вагоны. Кто-то пел «Прощание славянки», кто-то выпивал на посошок, а кого-то провожали грустно-влюблённые подруги. Дух военной романтики, пусть и посреди мирного времени, незримо витал в воздухе.

Веселье закончилось, когда поезд прибыл в Мурманск. На перроне лежал мокрый снег. Первого июля. Откровенная грусть навалилась, когда на сортировочном пункте забрали гражданскую одежду. Не добавила оптимизма новость, пущенная матросом-интендантом, что в прошлом году вот так же студенты собирались на месяц, а, попав на подводную лодку, загремели вместе с основным экипажем в автономное плавание на полгода.

Мне относительно повезло. Участь подводника благополучно миновала. В составе пяти человек нас отправили на артиллерийский крейсер. Это был огромный корабль времен Второй мировой войны. В жерло пушек главного калибра свободно влезала голова самого умного студента, что мы проверили впоследствии экспериментально. Сопровождавший нас мичман доверительно сообщил, что, несмотря на своё героическое прошлое и боевой потенциал, корабль уже давно на приколе и нам вряд ли грозит выход в море.

Хорошая новость согревала недолго. Оказалось, что нас никто не ждал. Мы были обузой для героического экипажа, который вынужден нас терпеть. Но устраивать нам курорт не обязан. Напротив, то, что матрос узнаёт за три года, мы должны понять за тридцать дней.

Уже на трапе мы грубо нарушили дисциплину, устроив давку. На верхней палубе, куда мы всё же попали, нас с неподдельным интересом ожидал дежурный офицер.

Из приветственной речи, состоящей из мата и непереводимого морского сленга, мы смутно уловили, что, вообще-то, командование не в курсе о прибытии на судно какой-то «зелени подкильной». На военном корабле могло быть только три категории военнослужащих: матросы, мичманы и офицеры. Мы не подходили ни к одной. На робкое блеяние кого-то из нас, что мы студенты-медики и после принятия присяги должны стать офицерами запаса, дежурный с нежностью садиста поведал, что до этого надо ещё дожить. А судя по нашему вызывающе наглому поведению, шансов у нас немного. В чём заключалась наглость, спрашивать уже никто не решился.

Очень скоро стало понятно, что подобные речи – просто специфическое изложение материала, базирующееся на незыблемой доктрине абсолютной тупости нижестоящего по званию, и что это не желание оскорбить и унизить, а лишь стремление в максимально доступной форме донести информацию.

Чтобы понять военно-морское мироустройство нам хватило недели. За это время мы искали ключи от ватерлинии. Выясняли, сколько мичманов живёт в шпигате. Продували макароны – не могут же моряки варить их с пылью. Драили до блеска якорную цепь. На нас отрабатывались все корабельные приколы. Но это были трудности новичков. А были ещё общекорабельные проблемы.

И самой главной из них была проблема крыс. Крысы на корабле были всегда: на стоянке, в море, в момент боевых действий и в мирный период. И везде: на камбузе, в матросских кубриках, каютах офицеров и даже в артиллерийском погребе.

Основной груз по снижению численности серых тварей лежал на матросах. При уничтожении ста штук полагался десятидневный отпуск домой. Но раз в три месяца проводилась глобальная дератизация силами медчасти. Естественно, что очередной срок выпал на нашу долю.

Задача была поставлена чётко и ясно. Одеться в противохимические костюмы и противогазы и, двигаясь двумя группами с носа и кормы, все жилые и нежилые помещения закидать дустовыми шашками, которые при горении выделяли густой удушливо-вонючий дым.

Неизвестно, как это влияло на крыс, но не успевшие выскочить из кубаря матросы сквозь слёзы и сопли обещали нас убить. В момент выполнения задания угроза не казалась нам реальной. Более того, мы получили возможность отмщения за свои мытарства. В порыве азарта мы открывали двери пинками, бросали шашки и только потом выясняли, есть ли там люди.

Через какое-то время корабль представлял собой необычное зрелище. Весь личный состав находился на верхней открытой палубе, а из всех щелей и отверстий струился желтоватый дым. Когда мы сняли противогазы и готовились доложить о выполнении приказа, оказалось, что добрая половина из полутора тысяч человек пострадала от наших действий. Силы были неравны: пять студентов и сурово обиженный экипаж. Отступать нам было некуда. За спиной был сплошной нами же разведённый дым.

Возможность спасения пришла неожиданно. Кок офицерского камбуза, который иногда подкармливал нас съедобными продуктами, предложил не выбрасывать нас за борт сразу, а дать возможность исправиться. В пятидесяти метрах от нашего корабля у причала стояла подводная лодка. Повар предположил, что надо бы поделиться дымком. Нам предлагалось попасть дымящей шашкой в открытый люк и заслужить прощение или… Что «или», выяснять не хотелось, и мы принялись разжигать боеприпасы.

Метнуть прицельно снаряд на полсотни метров было непросто. Только три шашки из десяти попали внутрь. Подводная лодка по известным причинам делалась более герметичной, чем надводный корабль, поэтому дым шёл только из открытого люка. Однако никаких признаков людей не было. Когда уже казалось, что мы закидали пустую лодку, в носовой части с грохотом и воплями открылся дополнительный люк. Оттуда, как черти из преисподней, кто в чём, стали выскакивать подводники, решившие, что случилось самое страшное на лодке – пожар.

Свесившись с верхней палубы, их горячо и сердечно приветствовал крейсерский экипаж. В течение короткого периода доблестные моряки и подводники обменялись речами с упоминанием интимных связей в отношении ближайших родственников, из которых стало понятно, что глубокие непримиримые отношения надводной и подводной частей Северного флота имеют место быть.

После столь удачно проведённой операции наше положение существенно улучшилось. Нас перевели на питание в мичманский камбуз. Перестали привлекать на совсем уж идиотские работы типа отгона шваброй радиопомех. И даже сняли на фото присягу, что было делать категорически запрещено по соображениям секретности.

В канун Дня Военно-морского флота мы покидали корабль. Печаль расставания была условной и больше походила на плохо скрываемую радость. Действительно огорчились, когда достали из-за переборки тщательно спрятанные фотоснимки. Практически все были погрызаны крысами – маленькая животная месть за дымовую атаку.

Катя Климова

Катя Климова работала санитаркой в родильном отделении. При дефиците специалистов ведра и швабры она могла бы работать и в менее хлопотном месте. Например, в терапии, где никакого шума, крови и ночью можно спать. Но Катя была предана своему первому рабочему месту. К тому же именно здесь непутёвая мать-одиночка отказалась от неё, узнав о родовой травме ребёнка.

Во время учёбы в доме-интернате для не совсем одарённых детей Катя так и не смогла освоить работу швеи. Слишком серьёзными оказались увечья: рука не разгибалась, нога, напротив, не хотела сгибаться. Но ведро и швабру она держала уверенно. Полы мыла на совесть. Сотрудники отделения её сильно уважали. А роженицы и родильницы просто любили. Любили за редкую человеческую черту – улыбаться.

Возможно, улыбка была тем инструментом, которым Катя пользовалась, чтобы большой и чаще враждебный к сироте мир не был так безысходно глух. А может, по другой причине. Но это было искренне, естественно и без всякой фальши. Роженицы, увидев в отделении рыжую, конопатую, с огромной улыбкой, санитарку, эмоционально чувствовали себя спокойнее. Для них уже не так удручённо горел свет бактерицидной лампы и ожидание исхода беременности не было столь тягостным.

Но не только на работе Катя пользовалась заслуженной популярностью. Проживала она в общежитии для медицинских работников. Вообще-то туда селили несемейных врачей и медсестёр, но для Кати было сделано исключение. Возможно, с определённой целью. Буйный молодой народ в свободное от работы и дежурства время готов был заниматься чем угодно, только не жилищными проблемами. И Катя как нельзя лучше подходила на роль неформального завхоза.

А проблем хватало. Из всех бытовых удобств было только паровое отопление. Даже туалет был свободного падения. Именно туалет в зимнее время представлял наибольшую сложность для проживающих. Впрочем, сложность его использования по назначению была круглогодичной из-за особенностей дизайна. Дырка располагалась не в полу, как это принято в классическом варианте, а в кубической форме тумбы. Тумба высотой с колено располагалась в углу. Отверстие чуть шире хоккейной шайбы.

Человек, впервые попавший в сие отхожее место, впадал в глубокую задумчивость, обусловленную попыткой соизмерить свои возможности. Во-первых, забраться, пятясь задом, на пьедестал. Во-вторых, удержаться на нём в процессе физиологического акта. И, в-третьих, простите, не обделать всё вокруг. С последним было хуже всего, и туалет требовал постоянной уборки.

Зимой же проблема усугублялась. В период стойких морозов из недр выгребной ямы начинал расти сталагмит, который со временем перекрывал отверстие. А так как в туалет прибывают обычно в состоянии крайней необходимости и невозможности альтернативных решений, то очень скоро это место превращалось в полное санитарное безобразие.

Однажды на общем собрании жильцов решили не доводить дело до крайности и принять радикальные меры – закрыть туалет на зимний период. Благо общежитие было рядом с больницей, куда уже пришла цивилизация в виде ватерклозета.

Закрыть с первого раза не получилось. Кто-то неинформированный выбил дверь, и санитария была вновь нарушена. Тогда решили действовать более радикально. Заколотить дверь. Быстро нашли инструмент, доски. Но с самим действием что-то затянули. Шутники-педиатры предложили отметить последний рабочий день гальюна. Пригласили всех желающих и, естественно, администрацию в лице Кати.

Праздновали обстоятельно. На робкие попытки Кати отправить уже кого-нибудь колотить гвозди поначалу не реагировали. Затем предложили ей, как самой нетерпеливой, сходить и заколотить. Катя обиделась, сказала что-то про мужиков с руками, растущими не из обычного места, и ушла с молотком.

Поначалу никто не заметил длительного отсутствия завхоза. Затем стали строить предположения, что Катя либо не может попасть по гвоздю, либо пошла искать дополнительные доски. Когда догадки кончились, отправили гонца прояснить ситуацию. Вскоре из коридора раздался буквально взрыв хохота. Все вывалили за дверь, где, держась за живот, катался не вполне трезвый, но безумно весёлый посланец.

Оказалось, что Катя уже справилась с заданием и заколотила туалет… изнутри. Всех живо интересовало, как это произошло. Катя молча сопела за дверью и слушала варианты спасения. Кто-то предлагал пилить дверь бензопилой. Кто-то вышибать плечом. Кто-то прыгать в сугроб, благо снег уже выпал и этаж был второй. Веселились все необычайно.

Из всех вариантов остановились почему-то на бензопиле. Предупредили Катю, что это инструмент мощный и не всегда можно предугадать, куда пила отскочит внутри. Мол, не переживай. Хирург ещё не сильно пьян и, если что, – пришьёт обратно. С юмором у Кати было не очень, но воображения хватало. Она громко заявила, что лучше будет прыгать в окно. По тону было понятно, что пленница запаниковала и готова на безрассудный поступок. Наиболее трезвые принялись отговаривать. Остальные побежали вниз то ли как-то помочь, то ли занять лучшие места для обзора.

Когда Катя появилась в оконном проёме, стало очевидно, что она прыгнет. Все на перебой закричали и вдруг разом затихли – прыжок состоялся. Снег взметнулся и стал оседать. Из снежного тумана сначала показалась несгибаемая нога, а потом и рыжая башка с неизменной улыбкой.

Полоскалка

Решением распределительной комиссии я был заброшен в село и готов был бороться с трудностями профессиональными. Но оказалось, что существуют ещё и бытовые. И если в больнице могли подсказать опытные врачи, то дома приходилось рассчитывать только на себя.

По сельским меркам мне повезло. Нам, молодой семейной паре, дали двухкомнатную квартиру в деревянном доме. Из привычных для горожан удобств не было ничего: ни водопровода, ни парового отопления, ни канализации. Но, во-первых, это было наше первое отдельное жилище. Во-вторых, апартаменты располагались в среднем подъезде на втором этаже. Таким образом, можно было зимой экономить на дровах: с трёх сторон тебя отапливали соседи.

Необходимость топить печь была трудностью наименьшей. И не беда, что длина топки была шестьдесят сантиметров, а дрова привозили девяностосантиметровые. Главное было получить устойчивый огонь и подталкивать поленья внутрь по мере их сгорания.

Трудностью средней руки была необходимость принести из колонки воду для всех хозяйственных нужд. Точнее, эта трудность была двойная. Вся использованная вода должна быть вынесена в помойную яму. Звяканье вёдер, чистых или помойных, – это та музыка, которая практически не умолкала в нашем доме.

Был ещё ряд проблем, обескураживающих поначалу человека городского: необходимость колоть дрова, пользоваться туалетом свободного падения. Но экстремальной сложностью была, конечно, стирка белья.

Для этого привлекалась семья в полном составе. Я таскал дрова, приносил воду, топил плиту. Жена замачивала бельё в моющем растворе и кипятила его в большом баке, периодически перемешивая содержимое деревянными щипцами. Очень скоро влажность во всей квартире достигала ста процентов. От стирального порошка слезились глаза и хотелось кашлять. Когда силуэт супруги исчезал в клубах горячего пара, жёны декабристов казались мне всего лишь романтическими барышнями.

Впрочем, геройства хватало и на мою долю. Всё бельё, что кипело и бурлило на плите, после выжимания укладывалось в плетёную двуручную корзину. Далее следовал завершающий этап – полоскание. Полоскание в самом первородном его виде: руками на реке. Летом – с мостков. Зимой – в проруби.

Особенно запомнилось первое и последнее зимние полоскания.

Первое – тем, что опущенный в воду пододеяльник набрал в себя столько воды, что стал совершенно неуправляемым. Течение предательски затащило его за кромку проруби, и, несмотря на мои лихорадочные попытки извлечь его обратно, «сия пучина поглотила его». По возвращении домой и объявлении об утрате семейного имущества я обнаружил, что даже девушки интеллигентных профессий способны на ненормативную лексику.

Последнее полоскание, напротив, складывалось очень благополучно. Солнечный мартовский день. Лёгкий морозец. За долгую зиму приобретены навыки безубыточного полоскания. У проруби практически никого нет, за исключением граждан, временно ограниченных в правах.

Надо заметить, что, кроме распределяемых врачей, в район не по своей воле попадали осуждённые за различные преступления. Они содержались на особом поселении – уже не за решёткой, но и несвободные совсем: так называемые бесконвойники. Ребята они были довольно смирные, а собеседники в процессе полоскания – лучше не придумаешь. Рассказывалось множество захватывающих историй, в которых они были исключительно робин гудами. Вот только несовершенство уголовного кодекса и сволочь-прокурор прервали их бескорыстную деятельность.

Белья у них всегда было много, до десятка корзин, поэтому приезжали они на бортовой машине. И, если подгадать ритм полоскания и закончить процесс одновременно, они никогда не отказывали подбросить домой.

В тот день всё шло просто отлично. Отполоскали быстро. Успели обсудить дела вольные и тюремные. Закончили синхронно. Забросили корзины в кузов, залезли сами и тронулись в обратный путь. В дороге пара старых анекдотов на блатном жаргоне сошла за новые.

И вот я в прекрасном настроении на пороге своей квартиры. Желая поразить жену морозным запахом свежего белья, откидываю крышку корзины… Далее словно ожог сетчатки от увиденного: тюремная роба с казённым штампом вместо белоснежных простыней. Слезая с кузова, я прихватил не свой груз!

Жена ещё набирала воздух, чтобы выразить, кто я есть, а я уже летел вниз по лестнице, понимая, что с пустыми руками обратно дороги нет.

Запредельный уровень адреналина в крови и запутанная дорожная разметка внутри села помогли мне сделать невозможное – догнать грузовик, вернуть пропажу, восстановить семейное благополучие. Но штамп исправительного учреждения – «М-300» – долгое время был сюжетом моих кошмарных снов.

Повышение квалификации

Отъезд

Каждый практикующий врач в России должен раз в пять лет пройти курс повышение квалификации, или усовершенствования. Назвать можно по-разному, но суть одна – дабы не закиснуть в деле профессионального развития, ты обязан ознакомиться с новыми методами диагностики и лечения в течение двух месяцев на базе медицинского института.

Начало 90-х. Полный бардак в стране. Никому ни до кого нет дела. Но профессиональное переобучение врачей по инерции ещё очень достойное. Центральные институты остаются носителями академической культуры и передовой мысли, что привлекает докторов из провинции.

Мне несказанно повезло. Пришла путёвка в Москву. Это было моё первое повышение после пяти лет самостоятельной работы. За плечами уже было три года работы в селе и два в центральной городской больнице. Стоит ли говорить, что, отработав столь длительный срок, я считал себя абсолютным профессионалом, которому не лишне будет кое-чему подучиться в столице.

В связи с тем что в нашей семье это было первое расставание надолго, собирали меня тщательно. Кроме обычной в таких случаях суеты, жена давала ценные указания по достойному поведению за пределами домашнего очага, обозначая все тяжкие и особо тяжкие преступления против семейной морали. Меня это злило и отвлекало от глубоких мыслей о вершинах профессионального мастерства. К тому же трёхлетний сын пытался повторять за мамой непонятные термины, и библейские заповеди, произнесённые женой, эхом отзывались устами младенца. Словом, все нервничали.

По завершении сборов прощались дома. Поезд уходил из Исакогорки. Тащить маленького ребенка туда и обратно было слишком хлопотно.

Но вот ритуал прощания, поездка в такси и посадка в поезд позади. Соседи в купе попались нормальные. Впереди сутки пути и два месяца на чужбине. Выхожу в коридор бросить прощальный взгляд на заснеженный перрон. И вдруг вижу мою жену, бегущую вдоль поезда. На два вагона сзади за ней бежал незнакомый мужик, под мышкой у которого болтался мой малолетний сын. В полном недоумении о происходящем я выскочил из вагона. Оказалось – впопыхах оставил на тумбочке в прихожей паспорт и кошелёк. Раньше при посадке в поезд паспорт не требовался, поэтому я ни сном ни духом не догадывался о проблеме.

Самоотверженная жена бросилась выручать мужа за сорок минут до отхода поезда. Минута на сборы. Ребёнка в охапку. Одевание в лифте. Бросок под первую легковушку. И вот уже обалдевший водитель газует в сторону удалённого вокзала.

Успели за пять минут до прощального гудка. Очевидно, что с ребёнком на руках до нужного вагона, который, конечно, оказывается далеко в голове состава, не успеть. Жена скороговоркой объясняет шофёру, что оставляет малыша и скоро вернётся, чтобы ехать обратно. Жизненный опыт водителя подсказывает, что, может, и не вернётся. И вообще, всё очень похоже на то, что непутёвая мамаша просто подкинула ребёнка и пытается скрыться на уходящем поезде. Не мешкая, он хватает мальчика и мчится вдогонку.

За минуту до отхода каждый получает своё. Жена – ребёнка. Водитель – оплаченный рейс обратно. Я – паспорт, кошелёк и уверенность в том, что миром правит любовь.

Театральная жизнь

В профессиональном плане Москва оправдала ожидания. Было интересно побывать в прославленных клиниках и общаться с ведущими специалистами. Многих из них я знал только по написанным ими учебникам. А тут буквально плечом к плечу со светилами в операционной. Можно было ухватить нюансы, которые никогда не войдут в монографии. Надо отдать должное: уважаемые профессора и академики охотно общались с нами – никому не известными врачами. Иногда мы поражались тому, что на утренних конференциях нашим мнением интересовались и всерьёз принимали его.

Так незаметно пролетала неделя. Выходные же дни положено было содержательно проводить вне клиники, чтобы в понедельник с новыми силами впитывать новые знания.

Несмотря на сложность исторического момента, характеризующегося путчем, расстрелом парламента, крайней нестабильностью политической и экономической систем, Москва таила в себе неисчерпаемые возможности культурного развития заезжих докторов.

Посещения театров, музеев, выставок мирового уровня закончились на первом месяце пребывания в столице. С деньгами было туговато и приходилось искать менее затратные формы досуга. Однажды мне на глаза попалась афиша выходного дня, в конце которой обнаружился спектакль Еврейского музыкального театра. Я не был знатоком музыкального наследия еврейского народа, и это меня чрезвычайно заинтересовало. К тому же одно из последних мест в афише предполагало, по моему мнению, умеренные цены на билеты. А это уже было определяющим фактором. И, как оказалось, не только для меня. Пара приятелей также выразила готовность приобщиться к театральной сокровищнице древнего этноса.

Естественно, за билетами отправили инициатора похода, то есть меня. Театр располагался на Таганке, но найти его было непросто. Все знали прославленный театр Любимова. При попытке же выяснить, где располагается искомый, многие удивлялись, что такой вообще существует. Сделав пару кругов по Таганской площади, я нашёл неказистое здание и, если бы не табличка, никогда бы не поверил, что в таком месте может находиться храм Мельпомены.

В обшарпанном помещении кассы не было никого. Учитывая явную заброшенность здания и отсутствие людей, я уже начал подумывать, что заведение не работает, как из окошечка кассы показалась женская голова.

– Чего вы хотите, молодой человек? – спросила она.

От неожиданности я начал как-то издалека:

– Мы вот… это… понимаете… первый раз в вашем театре. Хотели бы спектакль посмотреть, – наконец сформулировал я.

Голова внимательно осмотрела пустое помещение, словно ища обоснование использования множественного значения слова «мы», и, не найдя никого, снова обратилась ко мне:

– Ну так и в чём же дело?

– Скажите, а театр работает? – напрямую спросил я, пытаясь развеять смутные сомнения, возникшие от внешнего вида учреждения.

– А что я, по-вашему, здесь делаю? – обиделась кассир.

Чтобы сгладить возникшую неловкость, я подробно рассказал о стремлении группы иногородних врачей посетить именно этот театр. Деликатно упомянул о финансовых сложностях в реализации этой цели. Выразил надежду, что если всё же получится купить билеты, то на самые лучшие места. Пытался ещё что-то объяснять, но кассир перебила меня:

– Я всё поняла. Давайте деньги.

Заглянув в кошелёк, я понял, что ситуация гораздо хуже, чем я её обрисовал, – основные деньги остались в гостинице. Одинокая десятка сиротливо покоилась в складках кошелька. Этих жалких рублей никак не могло хватить на три билета. Хотя стоимость их до сих пор не оговаривалась, но я уже был уверен, что культпоход полностью провален по моей милости. Оставалось только как-то завершить разговор с кассиршей, которая продолжала вопросительно смотреть на меня.

– Знаете… так получилось… денег, вероятно, не хватит. Может я быстренько смотаюсь на Сокол. Возьму, сколько надо, и вернусь обратно, – робко предложил я в надежде, что дама пошлёт меня ещё дальше и я с лёгким сердцем свалю восвояси.

Не вышло. Мадам, не меняя выражения лица, продолжала пристально смотреть мне в глаза и снова спросила:

– Сколько у вас денег?

– Да ну, что вы! Этого никак не хватит, – я пытался уйти от ответа. Мне не хотелось даже обсуждать эту позорную сумму и называть конкретную цифру. Кассир же, напротив, хотела именно этого.

– Сколько у вас денег? – снова уже более требовательно повторила она.

– Десятка, – обречённо выдохнул я, ожидая, что сейчас всё и закончится.

– Ну так и давайте её сюда, – неожиданно продолжила собеседница.

Совершенно сбитый с толку таким поворотом разговора, я пытался сообразить, как на эту сумму можно купить три театральных билета. Сомнения уже другого свойства снова охватили меня. И я попытался уточнить:

– Простите, вы меня правильно поняли? Мне нужно три билета рядом на вечерний спектакль, на хорошие места и… по такой цене?

– Я уже давно всё поняла. Давайте деньги, – не меняя интонации, требует кассир.

– Скажите… а как это… возможно? – из последних сил пытаюсь разобраться я, в чём же подвох.

– Давайте деньги.

– А-а…

– Деньги!

Будь что будет. Протягиваю мятую купюру. Жду. Вопреки мрачным ожиданиям получаю три билета. Третий ряд партера. Места восьмое, девятое, десятое. Судя по схеме зала, лучше мест не бывает.

Но как это? Этого просто не может быть! Где засада? И сколько же стоит билет, если десять без остатка не делится на три? Машинально переворачиваю билеты. Синим штампом проставлена цена каждого. Место №8 – 5 руб. Место №9 – 3 руб. Место №10 – 2 руб.

Вспоминаю, что за порогом разруха, кризис и выживать нужно не только докторам.

Окошечко кассы захлопывается. Конец первого действия. Занавес.

Может быть, обычные театры и начинаются с вешалки, а еврейский начинается с кассы.

Мясные страсти

Стажировка близилась к концу. Чем меньше оставалось денег, тем больше хотелось домой. В рабочее время всё было хорошо. Профессия захватывала и увлекала. Хотелось увидеть и узнать как можно больше. Но, когда возвращались в гостиницу, становилось грустновато. До отъезда ещё неделя, а есть уже практически нечего.

Ввели режим жёсткой экономии. Сначала из рациона исчез крепкий алкоголь, затем пиво, мясные, а вскоре практически и все остальные продукты. Но молодой организм, изнурённый получением знаний, не понимал происходящего, и есть хотелось постоянно.

В один из вечеров группа голодающих докторов проводила консилиум на тему пищевой ценности костной муки. В холодильнике оставалась тщательно обглоданная свиная рулька. Мнения коллег разделились. Одни считали, что кость нужно дробить сразу. Другие предлагали предварительно извлечь костный мозг. Высказаться я не успел. По межгороду звонила жена.

Оказалось, что тёща, прознав про моё скорое возвращение, решила переслать со мной посылку. И уже отправила её с проводником волгоградского поезда. Мне необходимо было встретить поезд, забрать гостинчик и доставить его домой. Особо порадовало содержимое груза – двадцать килограммов свежей говядины. Сегодня в это трудно поверить, но в 90-е мы часто перемещали пищевые продукты на довольно длинные расстояния.

Когда товарищи узнали счастливую новость, от дробления костей решено было воздержаться. Тем более что поезд приходил ближайшей ночью, то есть через несколько часов. Точнее, в пять утра.

На последнем поезде метро я прибыл на Павелецкий вокзал и стал ждать. Нет ничего ужаснее ночи на вокзале. Твёрдое сиденье. Измученные, озлобленные соседи. Борьба со сном.

Сначала я бодрил себя мыслями о глубоких родственных чувствах, испытываемых к матери своей жены, которая так замечательно придумала отправить продукты. Затем я стал представлять себе того железнодорожного начальника, который столь заботливо составляет расписание поездов. Помогло, но ненадолго. Переход от действительности ко сну прошёл незамеченным. Очнулся от толчка в плечо. Передо мной стояли два милиционера и, судя по всему, уже теряли терпение меня разбудить. Традиционная скороговорка-представление. Проверка документов. Пожелание быть внимательнее пришлось как нельзя кстати. На часах без пятнадцати пять.

Времени только-только хватило найти перрон, как появился поезд. Почему-то именно в такое время поезда никогда не опаздывают. Дородная проводница с характерным южным «хэ» вместо «гэ» извлекла из какого-то подполья две защитного цвета брезентовые сумки. Выяснила, кто я такой, и отдала мясо. На морозе оно приобрело каменистую твёрдость, и я был уверен, что именно в таком виде довезу ценный груз до гостиницы.

Однако час ожидания открытия метро в тёплом помещении вокзала, затем ещё час езды сделали своё дело. Мясо начало таять. К дверям гостиницы я подошёл, когда на брезенте уже отчётливо определялись бурые пятна неправильной формы.

Гостиница была ведомственная с небольшим количеством постояльцев, но с бдительной охраной. Когда с двумя тяжёлыми сумками, перепачканными кровью, я прошёл мимо охранника, тот сделал вопросительную стойку, но ничего не сказал.

В номере меня поджидала очередная проблема. Мясо хоть и подтаяло, но по-прежнему представляло из себя два огромных куска, которые никак не влезали в холодильник. На улице была зима, и, не долго думая, я решил закрепить сумки на карнизе с уличной стороны окна.

Обследовав карниз, я убедился, что ширина позволяет это сделать. И угол наклона был небольшой. Должно было получиться. Требовалось только как следует привязать сумки. С крепежом вышла заминка. Надёжной верёвки в номере не оказалось, и я решил использовать медицинский бинт из аптечки. Одним концом привязал сумки за ручки, другим зафиксировал груз к батарее. Проверил натяжение бинта, устойчивость поклажи и закрыл раму.

Далее произошло невообразимое. Металлический угол рамы легко и непринуждённо срезал бинт. И сумки, словно глубинные бомбы, одна за другой ухнули вниз с седьмого этажа. Через мгновение двойной глухой удар. И тишина.

Выглянуть из окна сразу я не решился. Я лихорадочно думал о возможных последствиях мясопадения. Самой ужасной была мысль о припаркованных машинах.

Но аварийной сирены не было, и я с опаской посмотрел вниз. Обе сумки покоились на мёрзлом асфальте. Я стремительно метнулся вниз спасать драгоценный продукт.

Проскочив мимо охранника, я тут же вернулся снова с тяжёлыми кровавыми сумками. От падения они ещё больше пропитались кровью и выглядели не совсем эстетично.

Несомненно, что мужик, спозаранку таскающий кровавые тяжести, вызовет подозрения у любого охранника. А у бдительного особенно. А если учесть, что бандитские разборки со стрельбой и кучей трупов были обычным фоном того времени, то ничего удивительного, что до номера я не дошёл.

Я был задержан с применением табельного оружия в холле, как полагал охранник, с поличным. До приезда ОМОНа я пытался объяснить, что произошло, но только усугублял ситуацию. История выглядела дешёвой отмазкой.

Когда появились люди в масках, доблестный страж порядка изложил свою версию. По ней выходило, что я чуть ли не серийный убийца, расчленяющий трупы. Из-под сумок как нельзя кстати растекались бурые лужицы.

Подозрения с меня были сняты после того, как содержимое сумок вывалили на пол. На одном из кусков мяса отчётливо виднелся чернильный штамп волгоградского мясокомбината.

Дед Мороз

Дед Мороз существует.

Ни на чём не основанная уверенность автора

В студенческие времена, когда стипендия была 40 рублей, а зарплата инженера 120, я за три дня зарабатывал 150. Работал Дедом Морозом.

Стал сказочным персонажем случайно. Как то взял и позвонил в бюро бытовых услуг. Поинтересовался, нужны ли Деды Морозы. Оказалось, что приём уже закончен, но одного могут взять. Нужно было показаться заведующей. Нет, это был не кастинг в нынешнем понимании этого слова. И даже не творческий отбор, как бывало раньше. Просто заведующая должна была удостовериться, что принимает на работу неочевидно пьющего человека.

Студент медицинского института подозрений не вызвал, и меня приняли. Пришлось осваивать новую профессию с ходу. В канун Нового года в бюро бытовых услуг дел было невпроворот, и никто не собирался отдельно заниматься с новичком.

Сама по себе технология доставки подарков детям была несложной. Родители загодя приносили подарок. Указывали адрес и дату доставки. Оплачивали услугу. Бюро заказывало такси. Дед Мороз и Снегурочка развозили подарки. Работа была сдельной: с каждого подарка шёл процент на зарплату Дедушке и внучке. Задача состояла так составить график движения, чтобы развести максимальное количество подарков. Кроме собственно доставки, полагался короткий ритуал с речёвкой Дедушки Мороза, редких реплик Снегурочки и обязательного стихотворения любимого чада, без которого вручение подарка теряло свою праздничную одухотворённость.

На одно посещение не более 10 минут. При максимальной собранности творческой пары, лихого водителя и отсутствия форс-мажора за вечер можно было доставить 30—35 подарков. Но за таким результатом стоял серьёзный подготовительный процесс.

Первым делом костюм. Кроме собственно шубы, шапки, валенок и бороды с усами, необходимо было предусмотреть, чтобы никакие детали современной одежды с ходу не выдали вместо настоящего Деда переодетого дяденьку. Дети смотрели во все глаза. Родители платили за сказку. Провал был никому не нужен. Маскировались и гримировались тщательно.

Второе (с опытом стал понимать, что это всё же первое) – Снегурочка. Готовились Деды и Снегурочки отдельно, а потом в один из дней собирались вместе. И здесь было очень важно выхватить наиболее миловидное создание. Почти как любовь с первого взгляда. Молодым человеком в те времена я был застенчивым. Но когда на меня ласково посмотрела восточная красавица типа Гюльчатай, у которой плавная линия одной густой брови без перерыва переходила в другую, быстро преодолел сомнения и метнулся к более каноническому русоволосому образу.

У избранницы с внешним видом всё было в порядке. И в костюме она смотрелась бесподобно. Но в процессе работы выявилась другая проблема – девушку укачивало в такси. В конце первого дня, проклиная неработающие лифты и обманчивую славянскую внешность, я тащил в одной руке мешок с подарками, в другой действительно бледную, как снег, Снегурочку. Глядя на нас, дети искренне верили, что Дедушка очень устал.

В последующем, чтобы избежать случайности выбора, заранее договаривался с симпатичной подругой, оговаривая все скрытые сложности ремесла.

Внешние данные Снегурочки проверялись на папах. Если дети неотрывно смотрели на Дедушку, то папы, кто украдкой, а кто и явно, разглядывали внучку. Критериев оценки было три.

«Хорошо» – папа периодически бросает одобрительный взгляд, заботясь о том, чтобы мама его не перехватила.

«Очень хорошо» – у папы отвисает челюсть, и, кроме Снегурочки, он уже никого не видит.

«Отлично» – мама, не дожидаясь нашего ухода, начинает пинать папу за наглое пялиние на Снегурку.

Следующим важнейшим секретом мастерства была способность отказаться от спиртного. Это было главной производственной вредностью. Когда подарок был уже вручён, довольные родители подносили стопочку или бокал, настаивая на совместном распитии. Отказать впрямую было невозможно, но и пить тоже было нельзя. Наличие запаха алкоголя после окончания трудового дня автоматически означало увольнение. Борьба напористого гостеприимства и профессиональной этики была практически в каждой квартире. Для меня она проходила без последствий. Но так было далеко не у всех. Обычно мы теряли одного-двух Морозов за сезон по указанной причине.

Самым сложным из всех рабочих дней был третий – последний день – первое января нового года. В 11 часов утра ты уже должен был быть в бюро. После новогодней ночи, закончившейся пару часов назад, нужно было приходить в творческое состояние. Снегурочка опаздывала. Такси ломалось. Дети были капризными. Родители с бодуна. А ты снова и снова нарочито сурово выяснял, как дитятко себя вело в минувшем году и какой бы оно хотело подарочек. Выслушивал стих, вручал подарок, обещал вернуться на следующий год.

Завершил я свою трудовую деятельность по объективной причине – окончании института. С тех пор ни разу так и не случалось более поработать добрым Дедушкой. Но белые валенки до сих пор хранятся в гараже. Глядя на них, каждый раз вспоминаю детские широко распахнутые глаза и выразительное шепеляво-картавое «К нам на ёлку, ой-ой-ой! Дед Мороз пришёл живой…»

Фекальная кодировка

В конце прошлого века одному партийному лидеру пришла в голову мысль бороться с пьянством и алкоголизмом в отдельно взятой стране. Сама по себе идея была неплоха. Но, как часто бывает, дойдя до своего практического применения, она почему-то трансформировалась в борьбу с алкоголем. И к тотальному дефициту продовольствия добавился ещё и дефицит продукта, позволяющего в какой-то мере переживать отсутствие всего остального.

Как любая компания в нашей стране, битва против алкоголя велась широко и масштабно. Даже в маленьком районном центре, где мне пришлось работать после мединститута, ощущалось веяние исторического противостояния.

Внезапно спирт в больнице стали подкрашивать зелёнкой. Медицинским целям это не мешало. А вот употребление внутрь грозило превращением в зелёного человечка. По мнению хирургов, это было негуманно. Да и резкое ограничение этанола в пищевой цепи грозило снижением производительности труда и хандрой целого хирургического отделения. В связи с чем зелёнка была заменена на хлоргексидин – бесцветный антисептик. Спирт вновь стал прозрачным, но зато приобрёл экстремально горький вкус. Неаппетитные эксперименты с «ворошиловкой»[1] заставляли страждущих искать альтернативу в традиционной водке.

Это было нелегко. В продаже её практически не было, а нелегальный бизнес был в стадии становления.

Попытки подпольной торговли водкой пресекались силами местной милиции. Но так как неизвестно, что было делать с изъятым продуктом, начальник отделения, дабы не вводить подчинённых в искушение, выбрасывал конфискат в отхожее место.

Рядовые милиционеры, конечно, единодушно одобряли политику партии и правительства. Но со смешанным чувством пользовались туалетом, где бесследно исчезал напиток, годами формировавший национальный характер.

Обычно, когда выгребная яма заполнялась, её следовало опорожнить. Возникал вопрос в поиске трудовых ресурсов, способных это осуществить. Желающих добровольно чистить ментовский сортир не было. Но благо нарушителей общественного порядка хватало, а исправительных работ никто не отменял.

Очередная нужда в очистке случилась глубокой зимой, что в некотором роде облегчало процесс. Содержимое вырубалось большими кусками и перемещалось в замороженном виде.

Удачно подвернулись исполнители – Толя Крендель и Марк Куницын – обычные деревенские пьяницы. Несмотря на дефицит алкоголя, они постоянно были «на поддаче», чем, безусловно, оскорбляли социалистическую мораль и бросали вызов неуклонно трезвеющему обществу. Обычно задержание с ограничением свободы применялось к ним при необходимости улучшения криминальной статистики или возникновении хозяйственных нужд.

В состоянии хронического похмелья они были препровождены к рабочему месту. Вяло вскрыли доски, взялись за лом и лопату, постепенно углубляясь в субстрат. Дежурный, оценив объём накопившихся экскрементов, доложил начальнику, что к вечеру должны управиться.

Выполнение такой работы обычно сопровождалось множеством требований со стороны задержанных. То они выпрашивали перерыв через каждые полчаса, то просили водички, то злонамеренно портили инструмент. Словом, всячески уклонялись от исправработ. В этот же раз было как-то подозрительно тихо. Дежурный уже начал было думать об исцеляющей силе труда, пусть даже столь специфичного, когда из ямы послышались слова популярного романса: «Плесните волшебства в хрустальный мрак бокала…»

Чтобы выяснить, каким образом вырубание говна на морозе способствует пению, милиционер решил оценить обстановку на месте. Но заглянув вниз, зажал рот и бросился на улицу, где и осквернил белоснежный снег рвотными массами.

Блюющий средь бела дня подчинённый вызвал неподдельный интерес начальника, который наблюдал за происходящим через окно. Он немедленно послал заместителя разобраться, что происходит. Вскоре тот так же стремительно избавлялся от завтрака на противоположный сугроб.

Резкое ухудшение здоровья сразу двух сотрудников походило на диверсию, и начальник, на всякий случай передёрнув затвор табельного ПМ, отправился лично устранять проблему.

Оказалось, что обычная работа правонарушителей из-под палки закончилась, как только они обнаружили в замёрзшем куске бутылку «Столичной». И хотя пробка была цела, содержимое приобрело желтоватый оттенок. Незнание закона диффузии – взаимного проникновения жидкостей, как следствие неполного среднего образования, способствовало употреблению найденного раствора внутрь. Неожиданный опохмел и перспектива следующей находки стимулировали невиданный трудовой энтузиазм.

Работали с азартом старателей, нашедших долгожданную жилу. Каждый следующий сосуд аккуратно извлекался и сортировался по названию и объёму. После второй выпитой трудовой процесс дополнился творческим. Они не просто махали лопатами, а вырубали себе сиденья и столик. Когда «мебель» была готова, труженики уселись за «стол», открыли по маленькой[2] и затянули романс.

Толик плоховато знал слова да и не был особым любителем пения. Пока Марк старательно пел, он вырезал из подвернувшегося куска фекалий подобие хлебной буханки, чтобы при обилии выпивки создать видимость закуски. Когда Марк закончил пение, ему показалось, что кореш в одиночку хомячит неизвестно откуда взявшуюся закусь и попытался её отобрать. Толик же решил, что подельник хочет унизить его, испортив поделку. Завязалась борьба.

Тонко организованным милицейским натурам при взгляде на происходящее показалось, что на дне выгребной ямы задержанные не только пьют подозрительно жёлтую водку, но и пытаются закусывать куском мёрзлого дерьма, который отбирают друг у друга, что, собственно, и привело к взрывному рвотному рефлексу и временной утрате двух единиц личного состава.

Вскоре выяснилось, что впечатление от увиденного имело отдалённый эффект. Милиционеры стали как-то сторониться дружеских попоек. По результатам выполнения особо важных заданий всячески уклонялись от законных ста грамм. С удовольствием дежурили по праздникам и выходным. Приобрели репутацию законченных трезвенников, но на отрез отказывались объяснять непосвящённым причины, на это их подвигнувшие.

Тюрьма

В тюрьму я попал на пятом курсе мединститута – по собственному желанию. В моё студенчество считалось хорошим тоном подрабатывать ночами в больнице: на младших курсах санитаром, после четвёртого года обучения – уже медсестрой. (Советские чиновники, видимо, не предполагали, что при кадровом дефиците в исключительно женской профессии появятся мужчины. Так и сохранилась в трудовой книжке запись: «Принят на должность медицинской сестры».)

Работа была почётной: студенты общались с настоящими врачами, наблюдали тяжёлых больных, помогали на операциях. Эмоционально делились потом впечатлениями на лекциях. К тому же преподаватели спокойно относились к опозданиям, если оправданием было дежурство в клинике. То есть врастание в профессию врача из санитарки через медсестру всячески приветствовалось в вузе.

Я тоже с первого курса подрабатывал: дворником, оформителем, охранником ВОХР и даже Дедом Морозом. А вот приблизиться к будущей профессии как-то не получалось. Не то чтобы я сильно переживал по этому поводу, но лёгкий намёк на начинающийся комплекс появился.

Счастье, как всегда, привалило внезапно. По «страшному секрету» однокурсник сообщил, что появилась вакансия ночной медсестры в тюремной больнице на левом берегу. Он уже работал там и козырем учреждения считал зарплату: в больнице платили в два раза больше, чем в любой городской клинике. Да, доплата шла «за вредность», потому как пациентами были воры, убийцы, насильники, тоже, как и их жертвы, имеющие право на медицинскую помощь. Меня эта специфика работы за колючей проволокой совсем не пугала.

Первые неприятные ощущения возникли, когда проходил ворота больницы: лязг металлических решёток, проверка документов, железный голос охранника. Всё говорило о том, что тут – граница свободы и неволи. Зона. Пусть больничная, но со всеми атрибутами тюрьмы.

Главная сестра встретила меня взглядом бывалой сотрудницы пенитенциарного заведения. На мгновение показалось, что и от меня ждет зековской «речёвки» с перечислением статей осуждённого – обязательный для заключённых ритуал при обращении к начальству. Но она абсолютно буднично перечислила, чем мне придётся заниматься, и сама провела по всем корпусам, где я должен был появиться в ночное время.

Вновь что-то неприятно завибрировало в организме, когда мы оказались внутри заведения. Кругом из-за решёток меня изучающе разглядывали. Оценивали. Я пытался уговорить себя, что они в первую очередь больные. Получалось не очень. Особенно, когда увидел, как в одной палате-камере развлекался заключённый-пациент. Имея огромный рост и такую же силу, он горизонтально вытягивал руки, и на каждой висли по два зека. Руки оставались горизонтально. Потом он несильно сотрясал своё тело, и кореша сыпались ему под ноги, так и не сумев разогнуть кувалдообразные верхние конечности. Заметив моё недоумение, главная сестра пояснила: заключённый – с впервые выявленным сахарным диабетом, в отделении – для подбора дозы инсулина.

– Фамилию всё равно не запомнишь. Она будет в листе назначений. А кличка у него Ваня-Люся, – пояснила начальница.

Осуждённый, поняв, что речь идёт о нём, подключился к разговору. После пары его фраз происхождение клички стало очевидным: каждое предложение заканчивалось присказкой «Е… ть твою Люсю». Сидел он по 206-й статье, или «хулиганке», как её обычно называли. Кого-то покалечил по пьяни.

И вот – у меня первая самостоятельная смена. Ночь. Холодный осенний дождь. Дорога – между корпусами. Какие-то тени кругом, кажущиеся зловещими. Стараюсь идти спокойно, но очень хочется бегом добежать до хирургии, где моё основное рабочее место. Всё как-то нереально, будто я сам про себя смотрю кино…

В отделении встречает любезный до подобострастия Сашка-санитар. Как и у других санитаров, у него «нетяжёлая» статья, он лоялен к администрации. Или – откровенный стукач. Предлагает с ходу начать вечерние уколы. Пока вожусь в процедурке с листами назначения, Сашка выстраивает нуждающихся. Нетерпеливо поглядывает на меня.

После нескольких неуклюжих попыток попасть иглой в тощий зековский зад, успокаиваюсь. Сашка сыплет блатными приговорками, сопровождая каждого больного характеристикой согласно его тюремному статусу. Он как бы дает мне понять, кто есть кто.

Расположив таким образом к себе, санитар незаметно перетекает в процедурку за моей спиной. И, продолжая регулировать процесс, шарит рукой под накрытым стерильным столом. Периферическим зрением вижу, что происходит. Но, не зная как реагировать, на всякий случай не реагирую никак. Оказывается, Сашка ищет ключ от сейфа, где хранится спирт. Выждав момент, он практически одним движением открывает сейф, сливает заветную жидкость, доливает емкость водой, ставит бутыль на место, закрывает… Уже из коридора докладывает, что здесь мы закончили.

– Неплохо начинается первая самостоятельная смена, – подумалось мне. Санитар с ходу тырит спирт. Судя по всему, готов и к другим сюрпризам, а впереди ещё вся ночь.

Тогда я ещё не знал, на что способен сам.

В терапии уколов было назначено гораздо меньше. Зато там появилась их новая разновидность – подкожные, для введения инсулина. После больших внутримышечных иголок тоненькие подкожные показались игрушечными. Плюс я старался держать в голове «инсулиновую особенность»: если обычное лекарство измеряется миллилитрами, инсулин дозируется международными единицами. Для него есть специальные миниатюрные шприцы. Но вот именно такого шприца почему-то не оказалось, когда вошёл Ваня-Люся.

– Здорово, медицина! Нам бы уколоться, – прогрохотал великан.

– 64 единицы простого инсулина, подкожно, – пробормотал я вместо ответа, лихорадочно продолжая искать специальный шприц. Но лоток был пуст.

– Ну чё? Колоть будем или глаза пучить? – напомнил о себе Ваня.

Вызывающий тон пациента и нестандартная ситуация подтолкнули к сомнительному решению. Я взял самый маленький обычный шприц. Набирая лекарство, пытался вспомнить, какой объём жидкости будет похож на 64 единицы.

Вот столько. Нет, ещё чуть-чуть. Или хватит? Ещё капельку. Вот, вроде где-то около того…

Пока вводил инсулин под кожу плеча, подумал, что это плечо раза в два больше моего бедра. А уж насколько мощнее… Как-то само собой представился гражданин, попавший под эти ручищи… Дальше мудрить на грустную тему не захотелось. Я же нашёл выход, выполнил назначение. Значит, вперёд и долой сомнения!

Остальная работа уже не казалась сложной. Оставалось раздать таблетки туберкулёзникам и заглянуть к «полосатикам» (особо опасные носили робу в полосочку и содержались отдельно). После этого я рассчитывал передохнуть. Попить чаю. Посмотреть программу «Время». Заварив чай, я устроился возле чёрно-белого «Рекорда». Но не успел вникнуть в суть нового исторического решения Пленума ЦК КПСС, как в ординаторскую влетел Сашка:

– Всё, Склифасовский, тебе пи… ц!

Несмотря на неожиданность заявления, я почему-то в него поверил.

Сашка, задыхаясь от бега и важности информации, в лицах рассказал, что произошло. Когда после нашего ухода из терапии заключённые-больные готовились к ужину, Ваня-Люся как-то странно беспокойно себя повёл. А когда пошёл по малой нужде, всем телом грохнулся возле параши, едва не расколотив унитаз своей башкой.

– Похоже, ты с инсулином чего-то набодяжил! – заключил санитар и уставился на меня, как на обречённого.

Ситуация была понятна: доза инсулина оказалась гораздо больше необходимой. И вместо нормализации уровня сахара инъекция снизила его до критического, отправив Ваню в гипогликемическую кому. Спасибо, до летального исхода дело не дошло. Могучий организм справился. Однако лежание возле параши сильно задело самолюбие пациента. Со слов Сашки, в данный момент Ваня-Люся рассказывает сокамерникам, что он сделает со студентом, так опустившим его авторитет.

Самым безобидным из длинного перечня угроз было отрывание конечностей с последующим помещением их в конечный отдел пищеварительной системы. В остальное вникать не хотелось. Хотелось сохранить ноги на прежнем месте и побыстрее унести их отсюда. Видно, не судьба мне была поработать медсестрой.

С Сашкой порешили так: он молчит о происшествии в терапии. Я молчу об исчезновении спирта.

В больнице той я больше не появился.

На что другие тратили годы, на то мне потребовалось одно дежурство: на всю оставшуюся жизнь я усвоил основной принцип медицины – «Не навреди!».

Вагон-видеосалон

Лейтенант Побединский садился в поезд Мурманск – Москва в плохом настроении. Ехать предстояло не в столицу, а в Архангельск, где располагался штаб его десятой армии ПВО. Примерно на середине пути архангельский вагон цепляли к другому поезду, и он снова катил на север.

В хорошие времена на коллегию штаба армии послали бы офицера в звании не меньше полковника, а то бы и сам командир отправился. Но февраль 1990 года хорошим не назовёшь.

Некогда великая держава мучительно бьётся на очередном историческом перекрёстке. Пустые прилавки магазинов. Забастовки шахтёров. Армия и флот забыты. Провозглашённая перестройка в военном плане кажется откровенной капитуляцией.

К моменту окончания училища от престижа профессии офицера не осталось и следа. Когда же молодой лейтенант прибыл на место службы, его приняли за сумасшедшего. Порядком опустившиеся старшие товарищи сквозь многодневный перегар пытались объяснить ему, что мир сошёл с ума. У власти проходимцы, ведущие страну к катастрофе. Что нормальным людям не место в армии. Пока ещё молод, нужно срочно рвать отсюда когти и выживать как-то на гражданке.

Лейтенант видел упадочное состояние дел в полку, но отказывался верить, что это надолго. И даже не допускал мысли, что навсегда. Он продолжал вовремя приходить на службу. Имел безупречный внешний вид. Отказывался глушить водку. Словом, действительно сильно отличался от основного коллектива.

Это и стало решающим фактором при выборе кандидатуры для поездки на коллегию. Командир справедливо рассудил, что штабные разговоры топлива полку не добавят, а созерцание генералом его опухшей рожи вряд ли полезно для карьеры. Других образцово-показательных офицеров не наблюдалось, и участь Побединского была решена.

Сразу после посадки проводница, собрав билеты, выдала минимум информации: постельное бельё сырое, чая не будет, вагона-ресторана нет уже полгода. Пассажиры даже не удивились: цены скакали так, что вполне могли измениться вдвое, пока посетитель ждал заказ. Вот и переделали под видеосалон.

– Хлеба уже нет, а зрелища ещё остались? – спросил военный.

– Точно. Позырить есть чего, – ответила проводница с лёгким недоумением,

что кто-то отважился её перебивать.

– Водку брать будете? – переходя на шёпот, продолжила она.

Соседи по купе живо откликнулись на тихий призыв и зашуршали купюрами, вслух обсуждая, сколько же брать, чтобы не бегать дважды. Побединский в групповом пьянстве участвовать отказался. И дабы своим трезвым видом не смущать окружающих, решил скоротать время за просмотром видео.

Добравшись до видеосалона, лейтенант оценил, что до отцепления вагона успеет посмотреть два-три фильма. В репертуаре была эротика и ужасы. Фильмы плохого качества, но всё же лучше, чем кошмары пьяного купе.

Полуголая красотка Эммануэль[3] на какое-то время отвлекала внимание. Но мысль периодически проваливалась в подсознание, в котором скопился один негатив. И хотя было думано-передумано, тоска продолжала точить: «…Боевые самолёты полка давно в капонирах. Топлива летать нет. Зарплату офицерам задерживают уже полгода. Жене в глаза смотреть стыдно – здоровый мужик не может обеспечить семью. А тут ещё чёрт-те знает куда, в какой-то Архангельск, на три дня засылают. С дорогами – неделя. Командировочных, естественно, нет. Как хочешь крутись…»

Когда на экране Фредди Крюгер[4] поскрёб стальным лезвием по трубе, стало совсем тошно и Побединский решил вернуться в своё купе, тем более что время уже поджимало.

Погружаясь в тяжёлые мысли и думая, что хуже в жизни, наверное, не бывает, он подошёл к последней двери перед своим вагоном и… понял, что бывает. Сквозь замёрзшее стекло в ночную темноту убегали рельсы. Вагона, где остались все командировочные документы, форма и багаж, не было.

В два прыжка пролетев коридор, обалдевший лейтенант заколотил в купе проводницы, выяснить, что случилось, хотя и так было всё предельно ясно.

– Ну чего дверь ломаешь? Нажрутся, а потом ни хрена не слышат. Час назад объявление по трансляшке было, что отцепляют на час раньше, – выпалив всё на одном дыхании, железнодорожная дива захлопнула дверь перед окончательно убитым военным.

Сообразив, что мужик-то вроде был трезвым, она через мгновение вновь открыла дверь и более миролюбиво продолжила:

– Небось, в салоне торчал… Так ведь там, как фильм включают, трансляцию совсем глушат. Вот что, слушай сюда. До следующей станции едем в одном направлении, а после – мы на юг, они на север. Архангельский состав сзади минут на десять. Но мы на ней не останавливаемся, только притормаживаем. Хочешь – прыгай…

Сказав это, проводница осеклась. Прыгать с поезда в тридцатиградусный мороз в трико и футболке было смерти подобно. Да и зачем избавляться от молодого красивого и, что особенно приятно, трезвого попутчика.

– А может, ну его на фиг… Ну прыжки эти. Переночуешь у меня в подсобке, а завтра что-нибудь придумаем, – совсем ласково предложила проводница.

Побединский в это время представил себя идущего по замёрзшему перрону в шлёпках и трениках под конвоем военного патруля в комендатуру Ярославского вокзала. Решительно отверг предложение и двинулся в тамбур.

Поезд в это время уже вползал на едва подсвеченный редкими фонарями полустанок и заметно снижал ход. Приняв решение, Побединский на одном дыхании открыл железную дверь и спрыгнул в темноту на заиндевелый перрон.

Потная футболка мгновенно встала колом и хрустела при движении. Шлёпки примерзали и норовили слететь с ноги.

– Как в космос без скафандра, – подумал полуголый-полубосой лейтенант. Сквозь густой иней на ресницах он осмотрелся. Станция была необитаема. Укрыться негде. Лишь вдалеке виднелись огни маленького посёлка.

Переступая с ноги на ногу и бешено колотя себя руками, лейтенант вглядывался в темноту, откуда должен был появиться его состав. Должен-то должен, но десять минут, отмеренные проводницей, могли вполне оказаться последними в его жизни, если произойдёт какая-то заминка.

– Космонавт, хренов! Сидел бы сейчас в тёплом купе, чаёк фыркал, – он уже раскаивался в содеянном, как вдалеке застучали колёса и темноту прорезал мощный прожектор локомотива.

Разумеется, что архангельский поезд тоже не останавливался здесь и никто не собирался открывать двери на ходу какому-то прыгающему идиоту, неизвестно как оказавшемуся снаружи.

Поезд снизил ход до очень тихого. Потом вздрогнул железными сочленениями и начал медленно набирать ход. Отчаявшись привлечь к себе внимание и понимая, что есть только шанс добраться до своего вагона, до Архангельска, до штаба, до коллегии, не замёрзнув тут насмерть, Побединский прыгнул и вцепился в поручни.

Когда за стеклом двери снаружи внезапно возникла синяя орущая голова, куривший в тамбуре мужик едва не поперхнулся хапчиком. «Ещё вторую не допили, а тут такое…» Но всё же сбегал за корешами и позвал проводницу.

Побединского втащили в тамбур, посадили около угольной печи. Кто-то сгонял за водкой. Первый стакан прошёл залпом. Второй не заставил себя долго ждать. Потом отвели в купе, расспрашивали, снова поили… В сон он провалился мгновенно.

Перед началом коллегии генерал осмотрел присутствующих. Вроде бы всё по уставу. Однако помятые лица большинства огорчали начальника, не вселяя уверенности в боеспособности личного состава. Взглядом командующий нашёл лишь одного прилично выглядевшего офицера, отличавшегося от прочих и ростом, и выправкой. Желая уверить себя, что есть ещё в армии на кого опереться, попросил офицера представиться.

Лейтенант Побединский!

Генерала окатила могучая волна свежего перегара. «Даже этот», – безнадёжно вздохнул командующий и двинулся к трибуне открывать коллегию.

Ошибка терапевта

В центральной районной больнице, куда попал по распределению, трудился терапевтом Витя Паршин, всего на пару лет старше меня. Но два года самостоятельной практики обеспечивали ему неоспоримое превосходство при обсуждении клинических проблем. Кроме того, у местного Паршина было преимущество в общении с больными, так как многие в районе говорили на местном диалекте. И Витя, в отличие от меня, получив «закодированную» жалобу о причинах простуды – «Анакдысь на передызье было порато студено», – с ходу понимал: «Накануне в сенях было очень холодно».

Словом, терапевт Витя Паршин пользовался заслуженным авторитетом у земляков. Купался в лучах славы и не упускал момента подчеркнуть своё превосходство над молодыми врачами. Чтобы ещё и внешне отличаться от нас, незрелых, Витя отпускал бороду. Она же, как известно, не сразу становиться окладистой. И не на всех стадиях её роста носитель подбородочной растительности является привлекательным. Но ради конечного результата Паршин готов был терпеть.

В стадии недельной небритости на Виктора свалилась дополнительная нагрузка: терапевт с соседнего участка ушла в отпуск. Светилу сельской медицины это огорчило несильно. Участок был рядом с больницей, практически в центре посёлка. К тому же главный врач обещал не обидеть с оплатой.

Он действительно Паршину симпатизировал. Вот и сегодня из окна кабинета умилённо наблюдал, как по центральной улице деловито движется молодой, из своих, местных, терапевт. «Вот только зря он всё же бриться перестал, – подумал главный. – Да и шапку какую-то странную надел. Вроде финкой называется, но уж больно издалека зековский кепон напоминает».

Решив в конце дня обсудить внешний вид перспективного специалиста, главврач вернулся к своим делам.

Стоит пояснить: лет пять назад рядом с районным центром, где жители исконно не пользовались дверными замками, был развёрнут посёлок для бесконвойных заключённых. Отсидевшим большую часть срока и почти искупившим вину честным трудом и хорошим поведением гуманное социалистическое правосудие дало возможность адаптироваться к обычной жизни… Крайнего Севера.

Душегубов, рецидивистов и насильников среди бесконвойников не было. А вот ворья всех мастей – хоть отбавляй, что очень быстро поняли местные жители, наивность которых исчезла вместе с прИставками[5]. Внешне бесконвойники легко опознавались по чёрной робе, особой шапочке (самими зеками прозванной «пидоркой») и зыркающему, недоброму взгляду. Взаимной любви аборигенов и поселенцев не наблюдалось, но всем приходилось терпеть мудрую социальную политику государства.

…Виктор почти закончил вызовы на дом. День складывался удачно: больные не спрашивали, где их основной терапевт, напротив: узнав в новом докторе земляка, встречали радостно, пытались напоить чаем, угостить шанежкой.

По адресу последнего вызова оказался рубленый вековой дом с деревянным конём на крыше, традиционным орнаментом наличников и большим амбаром сзади.

Паршин уверенно ступил в полутёмные сени.

– Доктора вызывали? – традиционно начал он.

– Ак вызывали, милок, вызывали… – неуверенно пропищала старушка, судя по виду, ровесница дома. – А ты-то кем будешь?

Виктора несколько задел прямолинейный вопрос. Видимый только ему ореол славы на мгновенье притух. Паршин скороговоркой объяснил про отпуск коллеги и, желая поскорее закончить рабочий день, предложил пожилой женщине… раздеться.

Ничего особенного в этом предложении, конечно, не было. Так делают все доктора, но… предварительно выслушав жалобы пациента, измерив давление. Некоторые могут даже пульс посчитать. Но, видимо, корона величия так сдавила мозги, что Витя серьёзно ошибся, перепутав алгоритм осмотра. И, что свойственно подчас молодым специалистам, не желая признавать ошибку, стал настаивать на своём предложении.

– Ак может, руки пока сполоснёте? – напряжённо предложила больная, пятясь задом в соседнюю комнату.

О-о-о! Она сразу поняла, в чём дело… «Ишь ты, зычара! Морда небритая! Терапевтом решил прикинуться… А то я терапевтов всех не знаю! Нет, касатик, шалишь! Со мной не пройдёт! Не таких видали! И, главное, с порога – „Раздевайтесь!“ Это где ж такому терапевтов учат? Знамо где!.. Понятно, чего ему надо!..»

Распахнув рамы, она ловко, как будто каждый день это делала, сиганула в окно и прямиком побежала в милицию.

Виктор вымыл руки. Достал из чемоданчика тонометр. Погрел в ладони металлическую мембрану стетоскопа. В это время в соседней комнате слышалась какая-то возня. Деликатно подождав несколько минут, Паршин окликнул хозяйку. Тишина. Чуть громче повторил вопрос. Снова ничего. Теряя терпение, заглянул в комнату и бабушки не обнаружил. Открытое окно наводило на мысль, что именно через него хозяйка почему-то покинула свой дом…

Дежурный милиционер серьёзно отнёсся к заявлению гражданки. Последнее время поступали сообщения о мелких кражах, хулиганстве, драках со стороны поднадзорного контингента. Но посягательство на половую неприкосновенность тянуло на особо тяжкое преступление, и дежурный немедленно выслал наряд по месту жительства почти потерпевшей.

Оперативники разобрались быстро. Вернули бабушку домой. Поблагодарили за бдительность. Пожелали здоровья и долгих лет жизни.

А вот у Виктора начались тяжёлые времена. Избежать общения в маленьком врачебном коллективе было невозможно. Да и не мог коллектив просто смотреть, как человек пошёл по наклонной. Нужно было бороться за него и помогать. Помогали долго, изощрённо и с явным удовольствием.

Спрашивали, мол, когда это началось? Ну, внимание к пожилым дамам. А что с ровесницами не так? А не длительное ли воздержание тому виной? А знает ли он меру уголовной ответственности? И как это соотносится с клятвой Гиппократа и кодексом советского врача?

Закончили воспитательный процесс после того, как Паршин сбрил бороду и подарил финку – головной убор из нерпы – психиатру, который ласково, но очень настойчиво предлагал ему консультации по поводу странностей сексуального поведения.

Чиликуны

Произошло это в начале 60-х годов в далёкой пинежской деревушке. Главному герою – Ивану Николаевичу Пряхину, а тогда просто Ваньке – было лет восемь– десять, не более. Мать воспитывала его одна, и рос он пареньком довольно отчаянным.

Как-то поспорил он с другом, кто быстрее заберётся по стропилам гумна на самый верх. Сарай был ветхий. От влажного сена деревянное строение изрядно прогнило. Однако это нисколько не смутило пацанов. По команде они наперегонки бросились карабкаться по деревянным перекрытиям. Ванька вырвался вперед и был уже почти у конька, когда перекладина подломилась и он в один миг брякнулся в стог сена. Левую руку пронзила резкая боль, и слёзы сами собой брызнули из глаз. Запястье распухало на глазах, боль была страшная. И парнишка, понимая, что случилось что-то неладное, бросился домой.

Вернувшаяся с фермы мать обнаружила зарёванного Ваньку, который сидел у печки и придерживал левую руку. Она стянула с шеи платок, связала концы узлом и накинула на шею сыну, пропустив больную руку в образовавшуюся петлю.

«Побегай, пока засветло, к Митьке-костоправу. Неважная рука-то. Вона как раздуло. Может, он, чем поможет», – сказала женщина и грустно вздохнула.

Ванька выбежал из дома, удивлённый и обрадованный мирным отношением матери. Огорчало только, что до деревни, где жил местный лекарь, километров восемь и вернуться засветло вряд ли удастся. Это было бы полбеды, но единственная дорога шла через погост, который ребятня и днём старалась обходить из-за множества мрачных присказок на кладбищенскую тему.

Быстро миновав деревенское кладбище, Ванька вздохнул облегчённо и припустил к соседям. Там жил ветеран войны, прозванный односельчанами Костоправом за свою способность оказывать первую медицинскую помощь.

«Перелом», – коротко бросил Костоправ после осмотра.

«Тебе в район, в больницу надо. Тута гипс накладывать нужно», – добавил он степенно.

Услышав загадочное слово «гипс», Ванька собрался реветь. Но Костоправ успокоил его. Положил больную руку между двумя дощечками, перебинтовал её и проводил мальчика до калитки.

На улице тем временем стемнело. И как ни спешил Ванька, к леску, где располагалось кладбище, он подошёл в полной темноте. При виде силуэтов могил мальчик откровенно струсил, но продолжал осторожно двигаться вперед. С каждым шагом непонятный, а оттого ещё более ужасный страх нарастал. Ему казалось, что кто-то враждебно-таинственный пристально наблюдает за ним.

Откуда на входе у первых могил взялась лошадь, Ванька так никогда и не узнал. Когда задремавшая кобыла, потревоженная шагами, вдруг неожиданно тряхнула сбруей, напряжённое ожидание разрешилось в истошном вопле. Он, не разбирая дороги, со всех ног бросился в сторону, забыв о больной руке. Однако сам того не подозревая, свернул с основного пути на второстепенную дорожку. Туда, где днём мужики, копая могилу, накидали приличный холм земли.

Ванькины ноги одновременно врезались в препятствие, а тело продолжило движение в форме свободного падения в свежевырытую могилу. Вопль оборвался одновременно с глухим ударом тела о дно ямы. Ещё не понимая, где он, Ванька принялся орать с новой силой, почти обезумев от страха и неизвестности. Когда страх одновременно с голосом стали ослабевать, Ванька стал шарить здоровой рукой по сторонам и быстро понял, что он на дне ямы с вертикальными стенками. Догадался он также, что глубокая яма на кладбище называется могилой. Орать уже не было ни сил, ни голоса.

Иван присел на дно и обдумал своё положение. Выбраться самостоятельно из могилы глубиной около двух метров и со здоровой рукой трудно, а уж с ломаной и подавно невозможно. Как ни крути, выходило одно: ждать помощи. Раздумывая так и постепенно успокаиваясь, Ванька стал ощупывать дно, чтобы устроиться поудобнее.

Неожиданно рука наткнулась на грубую шерсть, а в следующее мгновенье ощутила изогнутый рог. Ужас снова пронзил всё тело мальчика, и в следующий миг Ванька уже с каким-то недетским рёвом, осыпая себя землёй, карабкался по противоположной стороне могилы в полной уверенности, что он в преисподней, и сам почему-то молчаливый дьявол сейчас расправится с ним. Наверх ему было не выбраться. Решив биться до последнего и не переставая орать, он кидал подвернувшиеся комья земли в сторону ужасной находки. При первом же попадании раздался протяжный звук: «Ме-е-еэ».

«Баран?!» – мысль, при которой Ванька застыл на месте. В следующую секунду он уже обнимал неожиданного товарища по несчастью, который в силу менее развитого воображения гораздо спокойней переносил кладбищенский плен. Вероятно, животное свалилось в могилу ещё днём и с тех пор мирно почивало в углу. Как бы там ни было, но ожидать помощи с живым существом, пусть даже бараном, было совершенно нестрашно. Ванька прижался к барану, гладил его и разговаривал вслух так, как будто тот всё понимал. Он говорил, что утром их обязательно найдут, вытащат и на всю оставшуюся жизнь они будут друзьями. Окончательно успокоившись, мальчик задремал на тёплом шерстяном боку, который мерно покачивался в такт дыханию. Вдруг сквозь сон послышался скрип колёс и металлическое позвякивание.

Спасение приближалось на телеге в лице Кольки-хромого, который задержался на вечерней дойке и теперь вынужден был добираться домой в полной темноте. Радости ему это не доставляло, и он напряжённо таращил глаза, выглядывая деревенские огни. Вдруг словно из-под земли раздался приглушённый крик: «Дя-ядь Ко-ля-я! По-мо-ги!» Это было настолько неожиданно, что в следующее мгновение пятидесятилетний мужик орал дурным голосом и хлестал перепуганную лошадёнку.

Окрылённый верой в скорое спасение, а большей частью из-за собственного крика Ванька не сразу понял, что неожиданная подмога стремительно уносилась прочь. С каждой секундой звяканье бидонов становилось глуше. От бессилия изменить ситуацию Ванька разревелся вновь.

В это время оправившийся от первого испуга колхозный извозчик притормозил, а затем и вовсе остановил телегу. Прислушался и отчётливо уловил детский плач. Он развернул лошадь и медленно, стараясь определить направление, поехал на звук. В полном отчаянии Ванька продолжал рыдать на дне и не слышал, как вернулся односельчанин.

«Пацан, ты как тут очутился?» – вглядываясь в тёмный провал, спросил Хромой.

И Ванька, сглатывая слезы, сбивчиво рассказал о своих злоключениях, второпях забыв упомянуть, что он здесь не один. Края могилы осыпались, и конюх, опасаясь падения, опустил вниз вожжи, чтобы таким образом извлечь бедолагу.

Следует напомнить, что времена те были довольно искренние и выражение «Сам пропадай, а товарища выручай» было, скорее, не поговоркой, а руководством к действию. Именно так и поступил пионер Ваня, решив первым подать своего нового друга, так и не представив его Хромому.

Когда на краю могилы показался едва различимый пыхтящий силуэт, Хромой решил помочь больному ребёнку и, протянув руку в темноту, ухватился за жёсткую баранью шерсть. В тот же миг возможность что-либо соображать покинула голову спасателя. Бросив ЭТО обратно с воплем «ЧИЛИКУНЫ!!![6]», колхозник без оглядки бросился бежать, невзирая на физический недуг. Спасение вновь стремительно удалялось.

Ни слёз, ни слов, ни эмоций, чтобы как-то реагировать на происходящее, у Вани уже не осталось. Чехарда ночных событий отняла все детские силы, и усталость, а с ней и безразличие навалились на ребёнка. С трудом по оставленным вожжам он выбрался наверх, уселся на повозку и вскоре был дома. Ничего не объясняя встревоженной матери, Иван повалился спать, отказавшись даже поесть. Уже сквозь сон он слышал, как к матери заглянула соседка сообщить главную деревенскую новость: Колька-хромой, похоже, сдвинулся рассудком – прибежал домой пешком, скрывается от чиликунов на повети и… Дальше он уже не слышал ничего. Он спал и видел во сне одинокого барана, который с грустной укоризной смотрел ему в глаза.

Примечания

1

«Ворошиловка» – (сленг) слово, образованное слиянием двух слов: ворованный и «шило» – спирт. Ворованное шило – ворошиловка.

2

«Маленькая» – бутылка водки ёмкостью 0,25 литра.

3

Эммануэль – героиня одноимённого эротического сериала, популярного в начале 90-х годов прошлого столетия.

4

Фредди Крюгер – главный герой серии фильма ужасов «Кошмар на улице вязов».

5

ПрИставка – поставленная под углом к входной двери палка, чаще метла, означающая, что хозяев нет дома. При этом дверь остаётся незапертой.

6

Чиликуны – разновидность нечистой силы в Пинежском районе Архангельской области.

Content

Санитарка
Записки практикующего врача
Андрей Валентинович Красильников

Санитарка

Расизм в архангельском роддоме

Выкидыш

Нарколог-новатор

«Буратино»

Карлсон

Корабельные крысы

Катя Климова

Полоскалка

Повышение квалификации

Отъезд

Театральная жизнь

Мясные страсти

Дед Мороз

Фекальная кодировка

Тюрьма

Вагон-видеосалон

Ошибка терапевта

Чиликуны

Примечания