Виктор Дубровский

Трое в подводной лодке, не считая собаки

Блажен, кто посетил сей мир

В его минуты роковые!

Его призвали всеблагие.

Ф.И. Тютчев

Глава 1

Три молодых парня берут с собой собаку и отправляются на охоту. Вместо охоты попадают сами знаете куда.

Этим летом Шубин томился смутными желаниями. Жена в очередной раз хлопнула дверью, обнаружив следы губной помады на воротнике рубашки, сезон охоты ещё не начался, в отпуск его принудительно отправили, несмотря на яростное сопротивление, в общем, со всех сторон была засада. «Поехать банки, что ли пострелять, — мучительно размышлял он, — после пива. Взять ящик пива, а потом банки расстрелять». Компания под это дело никак не срасталась. Костя в очередной раз на звонки не отвечал, а с ботаником Ярославом было неинтересно. Ну ладно, ладно, пусть хоть рыбу половит, решился, наконец, Саша. В это время, видимо, уловив его страдальческую ментальную посылку, позвонил Костя.

— Искал? — без предисловий поинтересовался он.

— Во, Костя! Во! Братка, ну давай мотнёмся на недельку, моченьки моей нет терпеть эту мерзость бытия! Ну хоть по баночкам популяем? А?

— Что, опять влетел?

— Ну дык! — покаялся Саша, — не уследил!

— Говорил я тебе, кабаки и бабы доведут до цугундера, — ответил Костя цитатой, — я согласен. На сколько?

— Ну, на недельку, а там глядишь, и сезон откроется. Ботаник подписался тоже, — зачастил Саша, видимо боясь, что Костя передумает, — мне тут пацаны координаты скинули на GPS. Место — закачаешься, во Владимирской области. Прикинь, глухие места…

— Окей, завтра в шесть, — отрезал собеседник и отбился.

Досье:

Шубин Александр, 26,5 лет, шатен, типичный кинестетик. Глаза карие, рост выше среднего, полноты легкой, не переходящей в ожирение. Среди товарищей пользуется уважением. Характер — отсутствует, раб своих страстей и вредных привычек. Заядлый охотник, но не рыбак, человек действия, а не размышлений. Любитель и знаток женщин, умеет их приготовить и попользоваться.[1] Истинной страстью его является охота, от чего жизнь семейная трещит по швам, грозя вот-вот развалиться. Многочисленные амурные похождения Александра добавляют огонька в его нескучную жизнь, но грозят окончательно похоронить её под руинами семейного счастья. Из всех женщин предпочитает в меру упитанных, невысоких фигуристых шатенок, а всем им, вместе взятым — ружьё «Сайга», патронташ и ягдташ. На охоту подрывается практически мгновенно, как охотничья собака, услышав звук рога, благо рюкзак его всегда собран, порох сух, а ружья почищены. На выезды всегда берёт с собой верную собаку Белку, породы якутская оленегонка.

Саша непонимающе покрутил трубку в руке и начал названивать Ботанику. По принципу, все, типа согласились, один ты тормозишь. Это на Ярослава действовало самым завораживающим образом, видать, стадный инстинкт у него развился сильнее лени и страсти к бумажкам.

По какому-то, совершенно уникальному стечению обстоятельств, расположению звёзд, фазы Луны и размещению Сатурна относительно плоскости эклиптики, Ярослав был не только свободен десять дней, но и готов был развеяться. Правда, как он пояснил Александру, он готовился поработать в библиотеке, ну раз уж все собрались, то, пожалуй, и ему не грех.

— Ну эта, старик, — сказал Слава, — ты, конечно, не обижайся, но я с собой кое-какие материалы возьму. Надо поработать вечерком, возле костра, это будет прикольно. А то мой научрук уже волком воет. Так что пива — минимум, ты уж извини. Нет, дорогой, водки тоже не надо. Давай как-то чаем обойдёмся.

— А, ну ты не пей, чо. Да, удочки не забудь. А то будет, как прошлый раз, ха-ха-ха, — Саша непременно уже третий год вспоминал «этот прошлый раз», шутка была малость траченная молью.

— Вам бы всё над человеком издеваться, — сделал вид, что обиделся Ярослав.

Досье:

Ярослав Ханссен, из обрусевших. Он же — Ботаник. Характер мягкий, на первый взгляд, граничащий с бесхребетностью. На второй и последующие взгляды в характере обнаруживаются включения кобальт-хром-ванадиевого сплава. По образованию историк, по профессии — историк, по роду деятельности — помощник главы Управы своего района по вопросам исторического наследия. На ниве муниципального управления ничем ярким себя не запятнал, но хорошо изучил быт, нравы и классификацию подводных течений в административном аппарате. Способен одновременно построить двадцать пять, на первый взгляд, непротиворечивых планов по достижению мирового господства, но не способен принять какого-либо однозначного решения. Нередко, погрузившись в теоретические разработки, отрывается от реальной жизни, так, что приходится возвращать его на землю.

«Хороший малый, но педант», — так о нём говорят друзья, и не просто педант, а перфекционист высочайшей пробы. По той же причине у него в столе лежит недописанная диссертация, которую он правит вот уже три года, после каждого посещения библиотек и архивов. Немного не от мира сего, однако водку пьёт исправно, в подпитии первой степени брызжет юмором, понятным только ему самому, во второй стадии выдаёт парадоксальные теории, в третьей — тихо засыпает. Личная жизнь отсутствует, по крайней мере, видимые внешние признаки таковой. Охоту не любит, но не оттого, что совесть его, или гражданская позиция, не позволяют убить живое существо, а просто от непонимания того, из чего, собственно, извлекается удовольствие в процессе охоты. На этот счёт у него (естественно!) есть своя теория, но она как-то не очень коррелирует с практикой. Друзья, отчаявшись приучить его хотя бы правильно держать в руках ружье, научили его рыбачить, и это наиболее полно соответствует его внутренним устремлениям. В процессе рыбалки проявляет несвойственный ему азарт, удивительное терпение и отрешённость от вещного мира.

Обижаться на самом деле Слава не собирался. С приятелем было легко и непринуждённо, вот уж, кто никогда не кичился ни своим папой, ни своими успехами. А похвастаться, конечно, Саше было чем. Но суть не в этом. Александр очень сильно уважал Ярослава за его практически бездонные знания по истории, у него всё всегда оказывалось учтено, записано и запомнено. Немного разгильдяю, Саше импонировала эта, чуть ли не тевтонская пунктуальность во всём. И, соответственно, раздражала медленная обстоятельность. Зато Ярослав тянулся к Саше, как к стихии порывистой, чуждой всяких рефлексий и самокопания. Саша легко ошибался, но так же легко признавал свои ошибки, и даже, по мере сил, готов был их исправлять. Всё, в общем, говорило о том, что противоположности притягиваются. Несколько особняком в этой компании стоял Костя, в силу своей природной скрытности и слабого выражения каких-либо эмоций вообще. Но скала. О такого можно опереться, не боясь, что улетишь в пропасть. Это как-то чувствуется, даже без слов. Так что два, в общем-то, слабохарактерных парня, постоянно потакающие своим желаниям, невольно тянулись к Константину. А Костя? Кто его знает. Как всегда, он молчит и лишь немного снисходительно улыбается.

Досье:

Берёзов Константин, характер нордический, стойкий. К врагам родины беспощаден, по темпераменту типичный флегматик, или кажется таковым. Производит впечатление унылого, во всём разочаровавшегося человека, однако глаза его внимательно ощупывают окрестности, не забывая заглянуть за вырез платья проходящим девушкам, благо рост позволяет это делать, не вставая на цыпочки.

К охоте абсолютно равнодушен, ибо за свою жизнь, как он любит повторять, настрелялся за семерых, и вообще, друзья знают о нём только от него самого. Но они-то, однажды убедившись, что Берёзов честен, смел, камня за пазухой не носит, и вообще, настоящий друг, не особенно-то и интересовались ни его прошлым, ни его настоящим. Главное, что по телефонному звонку он отвечал «да» или «нет», и в дальнейшем строго исполнял свои компанейские обязанности, не темня и не отлынивая. Водку всегда разливает поровну, бутылку лихо выбрасывает через левое плечо, иногда попадая кому-нибудь по телу. В выходы и заходы непременно тащит с собой необъятной величины рюкзак, а то и два. На удивлённые, по этому поводу, взгляды приятелей, неизменно отвечает: «Идёшь в лес на день — бери запаса на неделю», что говорит о нём, как о человеке битом жизнью, и оттого предусмотрительном.

Наконец, часам к восьми, доехали до Балашихи. Костя сосредоточенно вёл машину, стараясь не упустить из виду Сашу. Хотя, при таком потоке разогнаться было невозможно. Связь поддерживали через портативные рации CB, на всякий случай, вдруг потоком их разорвёт. Разрывало не только их.

— Хонда, хонда, приём! После бензоколонки направо, как слышите?

— Шкода, приём. Слышу нормально. Только не вижу ничего. Какой-то чудила на Туареге между нами втиснулся.

— Хонда, Шкода, приём. Это чудила на Туареге. Слышу вас нормально. И ещё примерно шесть машин тоже вас слышат. Счастливого пути!

Славе было скучно, и он решил развлечь Костю.

— Вот же гримасы истории. Вон там, — Слава махнул рукой вправо, — усадьба Горенки, там ещё Петя Второй резвился, вместе со своим другом Иваном. В общем, вотчина Долгоруких. Их же отсюда и попросили в Берёзово. Вот же, да? Они в Берёзово Меньшикова законопатили, а их самих туда. А третьим в то же Берёзово улетел Остерман, который поспособствовал, чтобы и Меншиковых, и Долгоруких туда спровадить. Жаль старика, честно говоря, негуманно с ним поступили. Он же совсем старый был.

— Ты про каких Долгоруких-то говоришь? — проявил свою эрудицию Костя.

— Про Алексея Григорича и Ивана Алексеевича.

— А! — лаконично ответил Костя.

Похоже, что гримасы истории его волновали мало. По крайней мере, истории тех времён. Вот, если бы про Цусиму поговорить, то тут Костя разливался соловьём. Они, приятели, и познакомились-то как раз на форуме, где безуспешно решали проблему типа «что было бы, если было бы…» или «что было бы, если бы не было бы…», к примеру, ППС был бы калибра 6,5 мм, а Владимир Ильич бы утоп в Женевском озере, торопясь поскорее достичь канадской границы. Им также было интересно, что было бы, если б Руднев вырвался из Чемульпо, золотым выстрелом утопив Чиоду, а Пётр Алексеевич, не выдержав издевательств со стороны своей сестры Софьи, ушёл бы в монастырь. Таких людей на форуме толклось изрядно, видать, желающих пошуршать в нашем прошлом предостаточно. Разумеется, исключительно на гибель супостату и потенциальному противнику, к вящей славе и процветанию России. Но вот, как-то сложилось, что сговорились они в субботний день попить пивка, так и продолжали дружить вот уже сколько лет. Это, видимо, какие-то слабоизученные наукой закономерности, которых простые обыватели любят называть случайностями.

Но Ярослав, уже погрузившийся в только ему известные глубины, не заметил такого прохладного отношения к животрепещущей теме, бормотал:

— Как сейчас помню, 1730 год, надо бы подъехать, посмотреть. Прикоснуться, так сказать, к истокам, вздохнуть воздухом. Ведь история, она такая живая, — казалось, Слава говорит не о холодной науке, а о любимой девушке, — и тут, входит Она, в пышном развевающемся платье, глаза её полны слёз. Розовые ленты из атласа струятся вдоль её волос… А Пётр не хотел ведь, замучили парнишку, подлые Алексеевичи… Тут на каждом шагу — история, Костя! Вот, к примеру, Ожерелки! Костя, Костя, мы куда едем?

— Не знаю, — ответил Константин, — куда-то во Владимирскую область, а точно у Сашки джипиэска. Я за ним держусь.

— А, ну ладно. Тебе, я вижу, всё это неинтересно. Тебе бы всё из пушек стрелять! Супостата разбивать, а сколько не менее страшных тайн хранят эти дома! — он пафосно провел рукой справа налево, выбив из подставки начатую бутылку с водой.

— Ах, пардоньте меня, — пробормотал Слава, — что-то я совсем.

До города Петушки не доехали, и сентенций на тему бессмертного произведения «Москва — Петушки» скандального русского прозаика не прозвучало. Не читали юноши этого произведения, а там столько умных мыслей, боли за родную страну, прикрытых ёрничаньем и эпатажем. Перед Покровом Саша взял влево, на Московское Большое Кольцо. Костя пробормотал:

— И куда его чёрт несёт? Там, вроде, никаких охотхозяйств нет.

Но, видимо, у Александра были совершенно точные данные, куда ехать и зачем. Они мчались в сторону Киржача. Костя взял рацию и спросил:

— Эй, мачо! Не пора ли притормозить, отлить чутка?

— Хр-хрр, — ответила рация, но Сашина машина замигала поворотниками и приткнулась к обочине.

— Куда ты завёл нас, проклятый старик? Мы вообще куда едем?

— Верный компас, друг Санчо Пансы, ведёт нас прямиком… э-э-э-э… куда-то. Ну, неважно, через пару километров свернём направо и там, короче, через мост.

— Через речку, — поправил Костя, — или мост через овраг?

— Через речку, да, забыл как называется. Но это неважно. Тут этих речек — не перечтёшь. Ну вот. А там направо. Вроде бы. Ну чё ты докопался? Джипиэска ведёт, координаты точные, зуб даю, — для верности Саша со щелчком ногтем поддел правый клык, — в треугольнике Киржач — Александров — Кольчугино. Там старая турбаза должна быть. Кажется.

— Вот дать бы тебе в рыло, а? — возмутился Константин таким безалаберным, граничащим с преступным недомыслием, отношением к прокладке маршрута, — заведёшь в болота, там мы тебя и утопим. Правда, Слава?

— А? — очнулся от своих мыслей Ярослав, — да, конечно. Непременно. Невзирая ни на что. А что?

— Я спрашиваю, Сашку утопим? — переспросил Костя.

— Может, обойдёмся менее радикальными средствами? — вернулся Слава к жизни, — у него навигатор всё-таки…

Посмотрел на самодовольную рожу Александра и добавил:

— Хотя, самолюбование — путь в пропасть. Но мы дадим, а, Кость? Дадим ему право искупить, ежели что?

Саша быстро свернул прения:

— Гармин, этот нас не подведёт. Всё учтено могучим ураганом! Ладно, варяги, хватит трепаться. Белка! В машину!

Собачка вильнула хвостом и запрыгнула на переднее сиденье.

В полном соответствии с Сашиными словами, через некоторое время машины свернули направо и по не очень разбитой дороге поехали вдоль какой-то речки. Названия речки, конечно же, никто не знал, а указателей, как и водится в наших, не слишком облагороженных сервисом местах, не было. Костя проворчал:

— Нет, этот урод меня с ума сведёт. И карты у меня, блин, как назло в рюкзаке. Куда едем, нихрена не понять.

— Какая разница, — ответил Слава, — куда-нибудь всё равно приедем.

— Нам куда-нибудь не надо, нам надо на место.

— Не вижу большой разницы, — парировал Слава.

Дальше пошло хуже. Саша свернул на какую-то грунтовку, хотя и не сильно разбитую. Костя с Ярославом поначалу плевались на то, что подлый механизм завёз их в какой-то колхоз, но не сильно, исключительно по привычке ругать русские дороги, помня о том, что дорогой у русских называется место, где они собираются проехать. Через час в движении Сашиной машины появилась какая-то неуверенность, хорошо заметная мало-мальски опытным водителям. Костя спросил у Ярослава:

— Он там косячок не задолбил в одиночку? Что-то как-то он едет неровно.

— Нет, не может быть, — ответил Слава, — он вообще не того, не балуется. Может, заблудились?

Недоразумение разъяснилось буквально через пятнадцать минут. Саша доехал до речки и остановился. Вместо моста из воды торчали чёрными пеньками остатки опор, а сам мост, судя по всему, был смыт половодьем ещё в середине прошлого века. Когда вторая машина подъехала к Саше, тот с плохо скрываемой яростью вырвал Гармин из креплений и закинул его в безымянную речку. Вместе с проводами.

— Падла! Привёз! Куда привёз, сука подлая! — орал Саша, — понадеялся! Гармин хвалёный! У-у-у-у-у! Ненавижу!

— Ты что разоряешься? — спросил подошедший Костя, — фиаска прилетела откуда не ждали?

— Курва мать, я давно подозревал его в измене! Нет, ну надо же, а? Ты глянь, как теперь быть? Вот, деревня — в двух шагах, а хрен доедешь!

За речкою виднелось село и маковка церкви. Близок локоть, да не укусишь

— Может вброд?

— Да какой брод? Посмотри, берега топкие!

— Ну и чо? Давай в объезд. Не один же мост на этой речке. Ну, подумаешь, круга дадим. Не на Северный же Полюс поедем? Гармин-то за каким выкинул?

— Хрен с ним, и даром такое говно не нужно. Лучше вообще без него, чем с таким Сусаниным.

— Ладно, ты успокаивайся. Я первый поеду, с Белкой, а ты садись на заднее сиденье, тебе, такому нервному, сейчас нельзя руль доверять. Хе-хе.

Саша спорить не стал. Поскольку мечта в этом самом месте дала трещину, то и всё остальное — тоже гуано. Мир против Александра, что может быть хуже? Он с сопением забрался на заднее сиденье собственной машины. Ярослав многозначительно хмыкнул и сел за руль второго автомобиля.

Берёзов вырулил на едва заметную колею, что тянулась по лугу вдоль берега, и поехал впереди. За ним пристроился Ярослав. Саша, как дискредитировавший высокое искусство ориентирования на местности, сидел на заднем сиденье и пыхтел. Все уже видели, что Саше плохо. Понятно, что это Сашкино злое пыхтение — минут на двадцать, не больше, но до того момента его лучше не трогать. Ровно катилась машина по кем-то давным-давно накатанной колее, шелестела трава по днищу машины, солнце поднялось на вершину неба. Погода, строго говоря, шептала, что надо остановиться и разбить бивак, гори синим огнём Сашина охота. Но Костя, видимо, имел какие-то свои представления о маршруте. Так что пока они просто ехали вперёд.

Саша, наконец, успокоился и нашёл себе занятие — смотреть по сторонам.

— Костя, Костя, заяц! — вдруг закричал он, — давай его!

От прежней обиды на белый свет не осталось и следа. Костя быстро глянул по сторонам. Действительно, буквально в десяти метрах от них большими скачками убегал здоровенный русак. Не теряя своего флегматического вида, он притопил газ и вывернул руль вправо. Выскочив из колеи, машина помчалась по ровному, как на заказ, без колдобин и буераков, полю. Саша с невиданной доселе скоростью собрал ружьё, зарядил его и опустил стекло. Азарт уже колотил его, он от возбуждения вскрикивал:

— Правее! Левее! Ату его!

Костя пробормотал «Не учи отца сношаться», но как-то ловко вывернул машину на удачный ракурс, грохнуло дуплетом Сашино ружьё. Он попал, как не попасть с такого расстояния, да и опыт, как известно, не пропьёшь. Только вот, когда они подбежали к тому, что когда-то было зайцем, оказалось, что в одном стволе почему-то вместо тройки оказалась картечь. Оттого передняя половина оказалась настолько перфорированной, что её немедля пришлось отдать Белке, а от задней — остались только клочок шкурки, полтора ребра и ноги с хвостиком. Но всем известно, что и такой трофей, по нынешним временам, был вполне съедобным и тянул как раз на полкотелка каши с зайчатиной. К моменту, когда Ярослав подъехал к друзьям, Саша гордо потрясал окровавленным полиэтиленовым пакетом с добычей, разве что не кричал от восторга. Его буйство немедленно пресёк Костя:

— А теперь сматываемся. Быстро-быстро.

Пояснять необходимости не было. Сезон ещё не начался, оттого их выходка была сущим браконьерством. Ребята быстро попрыгали в машины и покатили по той же колее, по которой ехали раньше. Чуть погодя дорога начала немного подниматься и впереди чёрной стеной встал ельник. Однако Костя смело рулил вперёд и вскоре протиснулся по старой дороге меж ёлок. Проскрежетали ветки по бокам машины, и они выехали на пологий холм, заросший высоким кустарником. То тут, то там виднелись берёзы и редкие дубы. Саша начал ныть, что, дескать, пора бы и перекусить, зайца зря что ли с собой возим? Наконец Косте это надоело, и он сказал:

— Перекур пять минут, всем выйти, оправиться, съесть по пять бутербродов. Запить чаем из термоса. Гы-гы-гы.

— Во, смотри, там фигня какая-то, давай подъедем, глянем, — ответил Саша.

— Не барин, пешком дойдёшь, — возразил Костя, но подъехал поближе к странному сооружению. Следом остановилась и Славина машина. Они вышли и осмотрелись. На холме, меж четырёх вековых дубов виднелись сгнившие остатки деревянного тына с проходом, обозначенным двумя серыми столбами с перекладиной.

— Господи, древность-то какая, — пробормотал Слава.

Они с Костей зашли внутрь ограды. Посреди небольшой площадки высилось идолище. То есть, деревянный столб с вырезанной на нём человекообразной личиной. Саша же, временно оставленный без внимания, повёл себя совсем странно. Он растолкал Славу и Костю, подошёл к бревну с мордой. В руках он держал пакет с полутушкой зайца. Саша стал макать палец в кровь и мазать губы истукана, приговаривая какую-то совершеннейшую ахинею.

Костя отступил немного в сторону и вопросительно посмотрел на Ярослава. То пожал плечами, грустно улыбнулся и покрутил пальцем у виска. Вообще-то насчёт своей конфессиональной принадлежности никто никогда и не распространялся, но поступок Саши показался Косте и Ярославу несколько чрезмерным, и, может быть, даже нарочитым. Не иначе как родновер Саша, да и пусть его. Главное, чтоб человек хороший был. Но факт остаётся фактом, измазав рожу этого полена кровью и положив со всей почтительностью остатки зайца перед идолом, Саша развернулся и какой-то деревянной походкой пошёл прочь. Ребята пошли вслед за ним. Возле машины Саша развернулся, постоял немного. Слава заметил, что взгляд у него какой-то остекленевший. Костя хотел было высказать некоторым своё фе за странную шутку, но внезапно Саша встрепенулся и спросил вполне чётким и ясным голосом:

— А что стоим? Кого ждём?

— Тебя и ждём, — ответил Слава, а Константин лишь покачал головой.

Саша с недоумением посмотрел на измазанные в крови руки, хмыкнул и начал оттирать их тряпкой. Они сели в машину и молча поехали дальше. Сразу за следующей полосой ельника, слева по ходу движения, нашёлся ровный песчаный брод. Взяв ещё левее, Костя повёл караван вдоль противоположного берега речки. Саша молчал.

Инда дело всё-таки шло к полднику, и пора бы сделать привал, поскольку предыдущий не удался. На самом деле привал пришлось делать вне зависимости от их желания. Дорога, до того момента вполне определяемая, постепенно превратилась в какой-то едва заметный след на траве, и наконец, упёрлась в поляну с дубом посредине. Впереди была речка, слева и справа стеной стоял лес. За речкой едва виднелась маковка церкви, и Костя подозревал, что это та самая, которую они видели в первый раз, возле разрушенного моста. Стало ясно, что они уехали неизвестно куда. Навигатор покоился на дне реки, а карты предстояло ещё достать.

Так что Костя остановил машину и предложил посовещаться.

— Ну что, братья-славяне, есть предложение здесь и встать биваком. Надоело ездить, задница уже квадратная.

— Ну а что, — ответил Саша, — по банкам можно и здесь популять, а сезон всё равно только через неделю откроется.

На том и порешили. Место и впрямь оказалось замечательным: ровная поляна, заросшая малость вытоптанной травой, в двадцати метрах — речка, по периметру — кустарник, и невдалеке имелись руины то ли сарая, то ли балагана. Машины возле него и поставили, чтобы не портить грязью лужайку, которая хоть и несла следы былого пребывания людей, но на удивление не заросла мусором. Правда, Костя потребовал разворачивать полноразмерный лагерь, то есть ставить палатки, из машин всё барахло перенести под дуб. Саша и Слава начали возмущаться, дескать, зачем эти ненужные сложности? Костя беззлобно дал ему пинка и сообщил, что настоящие охотники, вроде древнеримских легионов, поступали именно так. При каждом привале строили крепость, обносили её забором, и тщательно охраняли от варваров. Саша, же полагал, что проблемы себе изобретать надо по мере их поступления, и ему вообще не лень сходить до машины, если что надо принести. Костя сообщил, что именно ему как раз и лень за каждой мелочью таскаться к машине, поэтому он вот так, не медля ни минуты, сделает по-своему. Перетащил к дубу палатку, рюкзак, ружья и свалил в кучу. Палатки всё-таки, парни поставили. Не май месяц, пойдёт ненароком дождичек — и пиши пропало. Потом развели костёр, Саша пошёл к машине за котелком, заодно принёс мешок с крупой и прочими припасами. Потом Ярослав пошёл к машине за тушёнкой и принёс весь ящик. Когда же дошла очередь до водки, то Костя принёс опять же весь ящик. Не бегать же каждый раз! В конце концов, всё барахло и перекочевало к дубу. Его сложили кучей и накрыли палаткой.

Костя усмехался и приговаривал:

— Я же вам говорил, что это нужно было сделать сразу. И ведь я вам это говорю каждый раз, и каждый раз вы всё делаете через задницу!

Саша сопел и молчал. Ибо всё это была сущая правда.

В конечном итоге, картина художника Перова «Охотники на привале» была бы лучшей иллюстрацией того, что случилось на берегу реки, под дубом, в неизвестном месте. Каша почти съедена, немытая посуда сложена в стопку, водки выпито. Музыка из магнитолы, что-то там такое мягко-ненавязчивое, создавала лирический настрой. В организмах настало долгожданное блаженство и покой. Солнце село, и вот-вот должна была наступить ночь.

Саша подкинул ещё дров в костёр и спросил у Славы:

— А ты вообще по чём диссер свой кропаешь?

— Не по чём, а о чём! Развитие капитализма в России. Не в том смысле, как дедушка Ленин подтасовавал статистические данные в угоду марксовой теории, а развитие в динамике. Что, где, когда и сколько. Ну и сопутствующие условия. Заодно история техники, от времён промышленной революции в Англии до нашей революции.

— И чё? Когда защиту обмывать будем?

— Скоро. Но меня больше всего интересовал другой вопрос. У меня создалось впечатление, что каждый из императоров всероссийских никогда не решал назревшие проблемы, а оставлял их своим потомкам. Пётр Великий начал — так и помер не вовремя. Хотя, может и вовремя, это как посмотреть. Потом почти сорок лет тишины и застоя. Эпоха дворцовых переворотов, мать её ети. Даже освобождение от крепостного права провели так, что лучше бы вообще не проводили.

— Так это же был прогрессивный шаг! Вся Европа рукоплескала, — ответил Саша.

— Насрать на Европу. С крепостным правом, во-первых, не всё так просто, как кажется на первый взгляд, а во-вторых, крестьянам та свобода нужна была постольку-поскольку. Крестьянам нужна была земля. Компренэ? И вообще, с этим освобождением опоздали на сто лет. Священная корова, тронуть боялись. Вот я и всё время думал, где сломалась госмашина, в какой момент? Или России по жизни так глобально не везёт?

— Это потому что Романовых-государей извели противники России, — убеждённо сказал Саша, крутя в руках какую-то штучку, — одни немцы остались!

Так и не начавшийся спор прервал Костя:

— Я не доверяю всем систематикам и сторонюсь их. Воля к системе есть недостаток честности. Это не я сказал, это Ницше.

— Что нам больной на всю голову, да вдобавок немецкий философ? — обиделся Слава.

— Я это так, в порядке умственной разминки. Вы как хотите, а я предлагаю ещё по соточке, чтоб для закрепления пройденного матерьялу, — ответил Берёзов.

Его поддержали. Потом поддержали ещё по маленькой. Потом осоловевший Слава уполз в свою палатку, а Саша начал звонить своей жене и просить прощения. Костя глумливо усмехнулся и решил, что, пожалуй, на сегодня хватит. Саша тоже не задержался. В раздражении выключил телефон и забрался в спальный мешок.

Догорал костёр. Белка подошла к котелку, обнюхала его, опрокинула на бок и начала вылизывать недоеденную кашу. Она была очень умной собакой. От реки полз туман, заволакивая поляну, дуб, кусты. Мутный лунный свет озарял тихую природу. Где-то далеко ухнула сова. Белка обеспокоенно начала принюхиваться к миру, потом, поскуливая, забралась в палатку в Саше и легла ему под бок.

Утром первым проснулся Ярослав. В силу особенностей организма, он засыпал всегда раньше, чем успевал набраться до состояния, исключающего утреннюю бодрость. А встал он, вообще-то, с одной целью — справить малую нужду.

Мир был ещё во власти тумана, в пяти шагах не ничего видно. Предрассветная тишина, посветлевшее небо обещало ясную, солнечную погоду. Ярослав поёжился от утренней прохлады и, брезгливо зачерпнув ладошкой воды из речки, сполоснул лицо. Его окружала мистическая картина. Едва заметные контуры кустов и деревьев, противоположный берег реки вообще не виден. Слава решил, раз уж встал, то и можно половить рыбки на утренней зорьке.

Похвалив себя за то, что нет надобности тащиться к машине за лопаткой, он быстро из-под куста наковырял червей. Первый заброс оказался удачным. Не успел поплавок успокоиться на воде, как началась поклёвка. Второй заброс тоже был удачным, и третий, и пятый, и десятый. Казалось, плотва в этой реке вообще ничего не ела со времён сотворения мира.

Развиднелось, и тут Слава, немного отключившись от азарта, начал обеспокоенно озираться. Что-то было не то. Неуловимо. Взошло солнце, туман окончательно рассеялся, и тут Славу пронзила сумасшедшая догадка.

Он бросился в свою палатку, вытащил мобильник. Так и есть. Вчера ещё Сашка звонил своей жене и просил у неё прощения, а сегодня сети уже не было. Сердце провалилось в живот. Он судорожно включил магнитолу. Она усердно шипела на всех диапазонах, эфир был пуст, без малейших признаков несущих. Быстро оббежав дуб по кругу, он убедился в том, что догадка его оказалась верна. Вместо лужайки вокруг кучерявился густой кустарник, сгнившего балагана не оказалось на месте. Машин тоже.

Первым делом он бросился будить парней. Не совсем удачная идея, но Костя отчего-то быстро среагировал на ключевое слов «попали».

— В смысле? На что попали? На бабки? С хрена ли? Отстань, я вечером порешаю этот вопрос…

— Не на что, в куда. И когда.

Саша вообще никак не реагировал на пинки. Зато Белка страшно возбудилась. Она бегала по кустам, всё обнюхивала и фыркала. Наконец Костя продрал глаза.

— Чё за кипеш? Ну что тебе, блин, не спится? Ну попали, главное не на бабки… Чёрт, мне такая муть снилась.

Он с хрустом зевнул и выполз на божий свет.

— Давай, докладывай, с чего ты всполошился.

Слава начал отвечать:

— Вот тропинка, от берега к тому месту, где был балаган. Смотри, круг, вполне чёткий.

Костя посмотрел. Потоптанная лужайка сменялась ясно видимой непромятой, по колено высотой, травой. На бывшей тропинке валялся ровно обрезанный пластиковый стаканчик. Лес, для нашего нынешнего горожанина, в сущности, среда враждебная. По крайней мере, для Ярослава он таков и был. Он обошёл вокруг дуба, посмотрел по сторонам. Буйным цветом везде колосилась природа — кусты в рост человека, травка по колено, и много-много деревьев.

— В какую сторону идти-то? Тут джунгли какие-то, а не лес! Ты посмотри на этот кустарник, это же мрак какой-то. И вот эта синяя ягода — наверняка ядовитая!

Костя сорвал с куста пару ягод, кинул их в рот и сказал:

— Тямнота! Это же ежевика, причём спелая. Сезон, значит. Мобильник, радио проверил?

— В первую очередь. Пусто.

— Убедительно, — он ещё раз зевнул, — надо бы кофия сварганить.

Ярослав чуть не задохнулся от возмущения:

— Костя, мы же по-па-ли! А ты про какой-то кофе…

— Ну, попали, что теперь, не жрамши жить? Мы же целы и здоровы? Атмосфера пригодна для дыхания? Климат умеренный? Хищников и разумных насекомых нет? — он ловко на лету раздавил комара, — есть только насекомые неразумные.

Слава смолк от таких убедительных и непробиваемых аргументов. Однако вымученно произнёс:

— Вот и заводи костёр. Я рыбу ловлю.

Глава 2

Встреча с прекрасной незнакомкой. Ребята узнают точку заброса.

«Они вели счёт времени по праздникам, по временам года, по разным семейным и домашним случаям, не ссылаясь никогда ни на месяцы, ни на числа».

(Гончаров)

Поскольку терпеть всякие неприятности вдвоём было выше Костиных сил, он самым бесцеремонным и садистским способом разбудил Сашу. То есть вытащил его из палатки вместе со спальным мешком и пригрозился вылить на него ведро воды. Белка радовалась такой забаве, весело скакала вокруг Саши и постоянно лизала ему лицо. Наконец недовольный Александр выполз, поворчал. Когда Костя сообщил ему новость, то он трижды проверил сотовый, магнитолу, сбегал к тому месту, где, по идее, должны были бы быть машины, но чуть не заблудился в кустарнике. Всё тщетно. Одно радовало: они были на Земле и, судя по всему, вообще на том же самом месте.

Если много людей много-много о чём-то думают, то рано или поздно это что-то случится. Закон природы, сформулированный широко известным в узких кругах эзотериком N, с этим не поспоришь. Но бурная Сашина натура требовала, просто вопила предпринять хоть какие-то действия, а не раздумывать.

— Ну чё сидим-то? Чё сидим?

— Ты полежи, само пройдёт, — посоветовал ему Костя, — я лично, без чашки кофе с места не сдвинусь. И чё бежать-то? У нас что, горит? Жрать нечего? Или что?

Саша в изнеможении плюхнулся на свой спальник.

Ярослав, понятное дело, тоже не был в восторге от того, что их переместили неизвестно куда и неизвестно зачем, но включил голову и начинал думать, как из этого выбираться. Думать было не о чем — не зная где они, думать было бесполезно.

Что касается Константина, то он никаких признаков паники не показал, и, похоже, неприятностью попаданство не считал. Он так же флегматично продолжал лежать под дубом и жевать травинку, а потом заявил:

— Ну что, сейчас выйдем к людям и всё узнаем. Куда мы попали, в когда мы попали, и есть ли здесь феечки, гоблины и эльфы. Эх, я бы феечке впиндюрил! По самые помидоры! Гы-гы-гы!

При этом он даже не пошевелился, чтобы куда-то бежать и что-либо узнавать. Саша, наоборот, вместо того, чтобы успокоится, снова вскочил, начал нарезать круги и вопить:

— Всё! Всё пропало! Мы где? В жопе? А? Не? Эти все проблемы с того Гармина начались!

— Нет, твои проблемы начались, когда ты родился, — ответил Костя и рассмеялся, — Саша, прекращай истерить! Что ты как баба с писаной торбой?

— А ты что лежишь как статуй каменный? У тебя всё в порядке? У тебя есть план, мистер-р-р Фикс-с-с? — ядовито прошипел Саня.

— У меня нет плана. План будет потом. Как узнаем, где мы. Или когда мы. Люди везде и во все времена одинаковые, и здесь, если здесь, конечно, люди, а не гоблины, всегда можно договориться.

— Ну так вставай, пойдём что ли?

— Вот так всё бросим и пойдём? — флегматично спросил Костя, — а как же завтрак?

— Давай хоть окрестности посмотрим.

Костя нехотя признал:

— А идти надо… Впрочем, уже не надо.

В лесу едва слышны были чьи-то задорные крики: «Ау! Манька, не теряйся».

— Анекдот про экипаж самолёта знаешь? Который упал на необитаемый остров?

Саша знал, ибо рассказан тот был не менее шести раз.

— Значит, сами придут. Нечего суетиться. Придут, да, а мы тут голодные. И угостить-то нечем. Ну-ка, живо картошку чистить, а я костром займусь.

Полагая, что тройная ушица — самое верное средство выведения алкогольных токсинов из организма, Костя стремительно развёл костёр, подвесил котелок с водой и помог Саше чистить картошку. Слава в этот момент занимался тем, что пытался выудить крупную рыбу, которая ходила кругами вокруг крючка и не хотела его брать. «Жерех, наверное, как пить дать, жерех. Это они тут самые умные».

Белка внезапно вскочила и сделала стойку. Костя посмотрел с удивлением на неё.

— А что это вы тут делаете? А? — в тишине раздался женский голос с едва заметными истерическими нотками[2].

Щуря глаз от попавшего в него дыма, Костя обернулся на голос, быстро оценил обстановку и спокойно произнёс:

— Шла бы ты отсюда, девочка.

Молоденькая девушка стояла у кустарника дальней, от Кости, стороны полянки. Бесформенная, подпоясанная шнурком, серая хламида на ней оставляла самый широкий простор для фантазии, но не могла скрыть гибкий стан и приятные округлости. На ногах её были лапти с онучами, а в руках — небольшое лукошко, а русые, слегка вьющиеся волосы покрыты чёрным платком. Она отчаянно трусила, это было видно невооружённым взглядом, но неведомая сила заставляла её бросаться в бой.

— На моей земле рыбу ловите без разрешения! А кто вы такие? Беглые? Пошто по лесам скрываетесь? Я вот сейчас мужиков кликну, вас разом отведут в холодную!

Ярослав немного замешкался, но хотел обернуться, посмотреть, чей же это дивный голос он слышит. Однако судьба-злодейка чуть не испортила всё. Он начал уже разворачиваться, и тут произошло сразу несколько событий. Слава наступил в ведро с наловленной уже рыбой и начал падать. Удочка в его руках совершила рывок в сторону и вверх. Жерех решил, что его лишают заслуженного завтрака, рванулся и ухватил приманку с крючком. В итоге удочка полетела в одну сторону, жерех прилетел прямо в руки Константину, а Ярослав встал нараскоряку, упираясь руками в глинистый берег, перед юной, судя по всему, женщиной. Он, насколько смог быстро, вскочил на одну ногу, с грехом пополам освободил сапог из ведра, поправил очки на переносице, оставив грязные разводы на носу. Девушке эти эволюции показались настолько комичными, что она звонко рассмеялась, прижав кулачок ко рту.

Костя в это время боролся с резвым жерехом, Саша спешно собирал с лужайки разбежавшуюся плотву, а Слава смотрел на девушку и не мог насмотреться. Что-то мямлил совершенно непотребное, вроде, «дриада из кущ лесных, нимфа, Афродита… позвольте лобызать следы ваших ног…» и тому подобную чушь. Стоял, растопырив измазанные в глине руки, на лице его написана обида на столь, как ему казалось, неуместный смех, пополам с восхищением прекрасной женщиной. Выражение его лица вызвало у неё новый приступ смешливости, отчего Ярослав и вовсе скис.

Саша в смехе девицы сразу почуял шанс. Нужно было ловить благоприятный момент. Пока она смеётся, явно не побежит звать околоточного

— Сударыня, э-э-э… не стоит беспокойства. Мы не тати, а скромные паломники, заблудились вот э-э-э… и решили остановиться возле речки. Да ежели мы бы знали, то нешто? Непременно бы у вас спросили позволения, но вы-то неужто скитальцам не позволили бы переночевать в вашем лесу? Страннолюбие — есть первая заповедь господня, ибо сказано в Писании: «Страннолюбия не забывайте, ибо через него некоторые, не зная, оказали гостеприимство Ангелам»[3].

Костя уже откинул вторую порцию рыбьей мелочи и кинул в котелок куски жереха. Еще пять-семь минут — и можно было подавать на стол. Со словами: «иди, рожу умой», — бесцеремонно отодвинул Славу от прекрасной незнакомки и произнес:

— Позвольте представиться, Константин Иванович Берёзов. Это мои друзья, Ярослав Ханссен, — он показал на Славу, — и Александр Шубин. Путешествуем.

— Лежнёва, Анна Ефимовна, — ответила ему девушка, — помещица села Романова.

— Милости прошу к нашему шалашу, отведайте, чем бог послал, — проворковал он и негромко прошипел в сторону Александра: «Суетись, суетись!» От первых мгновений зависело слишком многое, нужно во что бы то ни стало привлечь женщину на свою сторону. То, что это не юная девушка, а женщина лет 23–25, не оставалось сомнений.

Саша мухой вытащил на белый свет пластиковый столик и раскладные стулья — он страстно любил отдыхать с комфортом, более, того, с некоторым шиком и даже дешёвым понтярством. Вытащил плетёную корзину со столовым набором (пластик под фарфор) на шесть персон, ложки, вилки и ножи из китайской нержавейки. Ловко, как будто всю жизнь этим и занимался, Костя под локоток подвёл Анну Ефимовну к столу, подал ей складной стульчик:

— Присаживайтесь, Анна Ефимовна, сделайте одолжение.

А тем временем Саша со сноровкой бывалого полового расставил посуду на столе.

— Как же вы в лес, а вдруг действительно здесь тати какие были бы?

— На всё воля божья, — с тоскливым фатализмом произнесла Анна, — и возле дома могут…

Что тати могут сделать возле дома, она не стала говорить, а Саша наливал уже в любимые гранёные стаканы лимонад.

— Не побрезгуйте, Анна Ефимовна, — предложил он. — Сей момент ушица будет.

— Невместно женщине с мужчинами за одним столом бражничать, — сказала помещица заученную фразу.

— Это не хмельное. Это безал… фруктовый напиток. Сладкий.

Анна пригубила чуть лимонаду и удовлетворённо зажмурилась.

— Хороший напиток. В нос только шибает.

Наконец и уху Саша разлил по тарелкам. Анна почему-то не начинала есть, поглядывая то на одного, то на другого. Слава сообразил и сразу же перекрестился:

— Ну, приступим, помоляся. Вы, Анна Ефимовна, кушайте. У нас тут без патриархальных церемоний, а молитву каждый про себя читает.

Ели молча. Анна — не наклонялась над тарелкой, а подносила ложку ко рту, держа под ней ломтик хлеба. Потом Ярослав решил поухаживать за дамой, забрал у неё суповую тарелку, а подал другую, с хорошим куском отварной рыбы. За что заслужил благодарный взгляд женщины.

— Добрая у вас уха получилась. Мужики-то все на поле нынче, некому рыбки наловить. А что это за овощ у вас?

— А, — догадался Слава, — это картофель. Сиречь, земляное яблоко.

— Так оно же ядовитое? И батюшка наш анафемой его называл!

— Оно ядовитое оттого, что неправильно готовили. У картошки съедобные корешки, а отнюдь не вершки, как некоторые считают.

— Картошка — второй хлеб, — добавил Саша многозначительно, — спасение крестьянства.

Ему очень хотелось произвести впечатление, но он не знал, на какую тему говорить, и вообще, как себя вести. Кроме того, по тем взглядам, что изредка бросала Анна на Ярослава, становилось понятно, куда будут направлены её симпатии.

Для дальнейшего ублажения гостьи и фиксации достигнутого успеха, подали на стол чаю с шоколадными конфетами, чем окончательно смутили женщину. Костя заметил, что она вела за столом очень деликатно.

— Анна Ефимовна, — продолжил Костя, — Мы несколько сбились со счёта в днях в своём путешествии, да и у схизматиков счёт иной. Не подскажите ли, который нынче день?

— Так Спас завтра[4], - ответила Анна.

— А год какой? — с нетерпением спросил Ярослав.

— Двести тридцать третий, ой, тысяча семьсот двадцать пятый, — она смущённо улыбнулась. — Батюшка у нас старенький, он всё по-прежнему считает. Сам никак к новому счёту не привыкнет, и нас путает. А что, у схизматиков не так разве?

— Схизматики разные бывают, — пояснил Слава, — у некоторых из них лета числят вовсе на наше не похоже.

Саша в это время пытался соотнести Спаса с привычным ему календарём, у него ничего не получалось. Поняв, что сейчас это самый простой способ сойти с ума, забросил это занятие.

— А вы, видно, в самых разных краях бывали? Ой, что это я.

Анна встала, поклонилась неглубоким поклоном, почему-то в сторону Кости, и сказала:

— Спасибо вам за хлеб, за соль. Засиделась я с вами.

— Куда же вы спешите, Анна Ефимовна?

— С девками по ягоды пошла, сейчас самое время малину брать. А оне, как без пригляду, так никакой ягоды не возьмут. А вас, судари, милости прошу к нам в дом. Негоже, как татям, в лесу хорониться, и обо мне что люди подумают?

— Э-э-э-э, Анна Ефимовна, тут дело деликатное. Наши одежды и кое-какие вещи могут привести в смущение людей. А там, по недомыслию, донесут ненароком, а мы не хотели бы доставлять вам беспокойства.

Она немного подумала и сказала:

— Я пришлю человека, он немой, ничего никому не скажет.

— Герасим что ли? — встрял Саша.

— Да, Герасим, а вы откуда знаете?

— Так просто подумалось.

Про Муму он деликатно промолчал.

— И одёжу я вам тоже присмотрю, — добавила Анна.

Всегда подозрительный Костя подумал: «А неспроста ли это жу-жу?», но, тем не менее, сообразил кулёк, насыпал конфет и всучил ей чуть ли не силком.

После ухода Анны, Ярослав сказал:

— Почти триста лет, а?

— Мне похрен скока лет, я в дикости прозябать не хочу! Унитазов нет, туалетной бумаги нет, автомобилей нет, нет даже парового двигателя! — воскликнул Саша. — Электричества нет, промежуточного патрона нет, и вообще!!! патронов, как таковых — нет! Химии нет, водки — и той нет! Как жить во тьме веков, если мы даже по-русски толком не можем разговаривать! Поелику, понеже, вельми паки, паки, иже херувимы!

В его голосе сквозило нешуточное отчаяние, он горько рассмеялся и склонил голову на колени. Сквозь листву проник луч тёплого летнего солнца и отразился на блестящей лысине. Хотя, надо признать, Саша был не вполне прав: Анна говорила вполне по-человечьи, а из всяких старорежимных слов сказало только одно: «впусте».

— Застарелая и неистребимая болезнь нашей вшивой интеллигенции, — сказал Костя с насмешкой, — в том, что она всегда во всём права. Но делать ничего не может, не хочет и не умеет. Нет, одно дело она умеет делать очень хорошо — это жаловаться на что-нибудь.

Поморщился, а потом спросил:

— На кой хрен ты к тому истукану полез, кровью его мазать?

— К-к-какому истукану? — по лицу Саши было видно, что он искренне не понимает, о чём идёт речь. Он обернулся с вопросительным взглядом к Славе.

— Да-да, — подтвердил тот, — пляски ещё всякие шаманские плясал. Мы думали, ты повыёживаться хотел, поглумиться, так сказать, над святынями. С вас, болотных, такое станется. То сношаетесь в музее, то в храме оргии устраиваете.

У Ярослава, похоже, прорвалось давно накопившееся раздражение, тем более, что Саша как-то имел неосторожность при нём, пусть даже и в шутку, одобрительно отозваться о любителях подобных перформансов и инсталляций. Теперь Ярослав высказывал всё, что думал, свалив в кучу всё, сразу, и без разбору, не забыв и приглашение Саши выйти на Болотную площадь. В тот раз Слава просто послал его с резкой отповедью, сказав: «Мне некогда по Болотным шариться, мне на жизнь зарабатывать надо».

— Вы хоть расскажите, что было-то, — взвыл Саша, — что вы взъелись на меня? Мы ж не пили, мы ж трезвые были, что-то мне рассказываете, а я ничего не понимаю!

Костя подробно, поминутно рассказал Саше, как всё происходило, с момента остановки машины в лесу.

— За что мне, господи, такое наказание небесное? И что, так и было? Я что, как обкуренный был? — Саша тщетно пытался увидеть хоть бы след насмешки в глазах приятелей, но они были абсолютно серьёзны.

— Был, — подтвердил Ярослав, — и, кстати, что за хрень ты в руках крутил вчера вечером? Не от неё ли все наши беды? Я у тебя такой штучки раньше не видел.

После краткой реконструкции вчерашних событий все сошлись на том, что Саша всё-таки что-то в руках крутил, и это что-то было связкой светлых, по всей вероятности костяных, пластинок. Минут через сорок, изнурённые бесплодными поисками злополучного артефакта, он свалились на траву.

— Как сквозь землю провалились, — резюмировал Константин, в последний раз выворачивая наизнанку Сашину куртку, — и ведь, главное, как вчера всех накрыло. Про зайца даже и не вспомнили вечером!

— Что делать-то будем? — спросил Ярослав. — Кстати, Саша, не всё так и плохо в мире. Имперская Академия наук на ноги становится, Кант ещё жив, жив Эйлер, Яков Брюс, Карл Линней. Ньютон и братья Бернулли, правда, при смерти, зато Даниил Иваныч Бернулли в Питере сейчас. Недавно помер Лейбниц, известно слов «интеграл», дифференциальные уравнения люди решают. Михайло Ломоносов и Виноградов уже в возраст вошли, скоро в Европу поедут учиться, жив Гюйгенс, а химик Глаубер давно уже изобрёл азотную и соляную кислоты. На престоле барынька Екатерина, скоро помрёт. Года через два.

— Может с будущим царём закорешиться? — спросил Саша.

— Так тебя к царю и допустили. Сейчас его Меньшиков возле себя держит, а позже — Долгорукие. Те вообще никого к нему не подпускали.

Саша вскочил и начал нервно ходить вокруг дуба, потом сказал:

— Будем, значицца, торговать.

— Чем? — хором спросили Костя и Ярослав.

— Продадим алюминиевый котелок, два штука, топорик — два штука и столовый набор из нержавеющей стали на шесть персон! В коробочке! Смотрите, какая хорошая коробочка из фанеры, покрытая несгибаемым дерматином весёленькой серенькой расцветочки! А наш китайский столовый сервиз из Франции? Севрский фарфор из пластика, ему же цены нет! Водку вот выпьем, а бутылки продадим! Это же дефицит!

— И пойдёшь, как офеня, солнцем палимый. Тебя, Саша, в таких одеждах в ближайшей деревне на вилы поднимут, — сказал Слава, — я тебе авторитетно заявляю. Ну, или ограбят лихие люди, сразу же, за ближайшим поворотом. Что-то одно точно случится. Так что ты готовься пострадать на благо обчества, — и весело засмеялся.

— А я… — продолжал он, — нет, давайте выпьем, а то мозговой центр заржавел.

Он налил себе полстакана водки, и, не предлагая приятелям, закинул себе в рот. Помолчал и произнёс:

— Моя творческая либида совершает променады по мозговой извилине. Если чем в это время торговать, так это только своими мозгами.

— Ты их прежде пропьёшь, чем продашь, — заявил Костя и тоже плеснул себе на четыре пальца, — кстати, о стаканах. Ноу, типа, хау! Стекло ещё не прессуют, а выдувают.

Стаканы, те самые, классической формы советские гранёные, возились Сашей в отдельной упаковке и береглись, как ничто другое. На фоне всеобщего падения нравов и питья из вульгарной одноразовой посуды, это выглядело несколько по-снобски, но вызывало всеобщую зависть. Таких теперь не делают!

— Ну хоть какой-то бонус за такое попаданство-то должен же быть? Мы ж не просто так должны страдать? — Александр тоже выпил водочки.

Он был большим специалистам по разным способам попадания, прочёл всё ныне существующие книжки на эту тему и твёрдо был уверен, что всякая, а особенно такая крупная, неприятность должна была бы компенсироваться приятностью. То бишь, внезапным магическими способностями, богатырским здоровьем, супернавыками единоборств или тому подобными плюшками, явно облегчающими адаптацию в новых, никому не известных условиях, и позволяющих не только выжить, но и достичь определённых успехов в новом мире. В идеале, конечно же, стать Властелином Вселенной, ну или, на крайний случай, просто Императором.

— Плюс десять к харизме и плюс пять к потенции, — рассмеялся Слава, — так тебе и привалило счастье. Карман держи шире.

Тут же грустно добавил:

— А вообще нахрена нас было сюда закидывать? Сейчас придёт добрый волхв и расскажет нам Пророчество? И будет нам щастье? Или нам всё-таки придётся обустраивать Россию? Мля.

— А что не так?

— Это крайне неблагодарное, если не пустопрожнее занятие. Ты видел, как в болото камень падает?

— Ага. Не видел, — ответил Саша.

— Ну, представь. В точке падения — всплеск и брызги, а в пяти метрах — только колыхнётся и всё. И всё! Через пять минут и следов никаких. Так же и в России. Впрочем, так же, как и везде, — огорчённо сказал Ярослав.

— Ну так надо создать условия для модернизации!

— Так, философские споры — нах, — прекратил прения Костя. — Ща опять за старое возьмётесь!

Это он имел в виду форумские баталии, которые, как всем известно, никогда и никому ничего не доказывали, только убеждали всех участвующих в чувстве правоты собственной и ничтожестве оппонентов.

— Мы таким образом сейчас расплюёмся и всё. А тут думать надо, как дальше жить, хотя бы в первое время! Мы тут, сейчас, сияем как чирьи на заднице! — начал раздражаться Костя. — А вы, блин, за какую-то модернизацию заговорили. Да ща любой крикнет «Слово и дело» и пипец котёнкам, будем болтаться на дыбе! И петь, и петь, и петь! Как соловушки майские, а потом тихо прикопают нас, чтоб не вносили сумятицы в мозги людские!

— Всё-всё-всё! Костя, успокойся, мы не совсем тупые! — стал успокаивать его Ярослав, — давайте как-то действительно думать, что делать будем.

Костя начал сразу:

— Первым делом легализация. Легенда. Кто мы, откуда мы, чьи дети, где родня и всякое такое. Вариантов минимум. Да что там говорить, нет вариантов. Блин. Слава, что у тебя конкретно по этому времени? В смысле, насчёт бюрократии?

Ярослав открыл свою сумку и начал там рыться.

— Ага, вот оно, — он начал листать толстую растрёпанную тетрадь на 96 листов в виниловом переплёте, разбухшую от вклеек и вкладышей.

— Всё херова, господа присяжные заседатели, — объявил он, — легенду состряпать можно, но она до первой серьёзной проверки. Жизнь человеческая, даже если он и крепостной, расписана не только от рождения до смерти, но и на три поколения вперёд и назад. Причём бумажек и записей тьма тьмущая, у нас до такого не додумались. Начиная от процедуры бракосочетания дедов и родителей.

— А чё там бракосочетание? Ну, повенчались и все дела? — спросил Саша.

— Перед венчанием — запись в исповедную книгу, это только номер раз. А вообще, каждый член общества, был учтён в Метрических книгах, Ревизских сказках, в Писцовых, Переписных и Исповедных книгах. Так что никто не забыт, ничто не забыто. И любой перекрёстный поиск выведет любого из нас на чистую воду, если, конечно, буде у кого такая потребность поискать. А ещё нынче в ходу паспорта, ага. А в замкнутые сословия типа духовенства проникнуть вообще невозможно. В купечестве все друг друга знают, или через третьих лиц все знакомы. Да и посадские тоже не жаждут нас принять, я так думаю. Так что, господа, у нас выбор, в общем-то, и невелик. Одна радость — император Петр взбаламутил Русь святую так, что кое-где кое-куда протиснуться можно. Кстати, господа… а все ли из нас крещёны?

Саша и Костя неопределённо буркнули.

— Вы внятно отвечайте! — вдруг неожиданно взвился Слава.

— А в чём проблема-то?

— Крестики у вас на шее есть? Молитву хоть одну знаете? Отче Наш, Символ Веры и Богородице Радуйся?

— Э-э-э…

— Понятно. Тупите, господа. В нынешнее время без этого никак нельзя. Какие бы вы не были прогрессивно-мыслящие обезьяны. Безбожниками кличут сейчас людей, от общества оторванных

— Ну поняли мы, поняли. Что кричать-то? У меня нету, не ношу. В смысле, дома есть, а так — нет, — сказал Саша.

Костя достал из рюкзака моток медного провода, счистил изоляцию и с помощью мультитула скрутил крестик, очень похожий на настоящий. Передал его Саше:

— А коловрат свой спрячь. Не место и не время им светить. А то инквизиция Феофана Прокоповича тебя быстро оприходует.

— Ну, на кострах-то не жгли?

— Зато жгли в избах и скитах, — возразил Костя.

— Да это единичные случаи!

— Тебе и одного раза хватит. Кстати, помимо богохульства. Никогда, я повторяю, никогда, и ни при каких обстоятельствах, если мы проколемся и нас раскусят, а нас обязательно раскусят, не говорите про истукана. Это прямое обвинение в колдовстве и волхвовании, это — совсем другая статья, — добавил к сказанному Слава, — и немедля начинаем учить необходимый минимум.

— Так что про легализацию-то? — снова спросил Костя.

— Да хрен его знает. Походу, надо подкупить какого-нибудь приказного дьяка в городе и забрать документы покойника. Или ещё лучше, идея из «Дня шакала», идти на погост и выискивать могилки померших крещёных младенцев, а там уже дело техники.

— Короче, в Сибирь надо драпать. А ещё лучше — в Америку! — неожиданно заявил Саша.

— И зарасти там диким волосом и покрыться плесенью? Ну уж нет. Деньги надо делать здесь, в центре России. В кондовой, так сказать, глубинке. Да и женщины ихние мене вовсе не по ндраву! Не возбуждают оне мене! — ответил Костя.

— Ты что, уже того? Попробовал?

— Нет, я так, чисто умозрительно. Я ж говорю, не стоит у меня на них.

— Ну а что тогда не Урал? Там вроде уже цивилизация?

— Тебя там, мил друг, прикуют к тачке и будешь ты во глубине сибирских руд кайлом махать. За пайку. Нет, нет, и ещё раз нет! Тем более, — Костя многозначительно понизил голос, — здесь точка перехода. Когда-нибудь она должна будет открыться. По крайней мере, я всегда буду на это надеяться.

— Ну есть, короче, несколько вариантов: идти в Академию наук, впроголодь совершать открытия во славу русской науки, можно как-нибудь подсуетиться и какую-нибудь мануфактурку открыть, например стеклянную или фарфоровую — в Европе фарфор уже открыт, в России — нет, и не скоро откроют. Можно…

— Ты скажи, что сейчас с преступностью? Шалят ли на больших дорогах тати-душегубцы и охотники до чужого добра?

— Буквально не скажу, но все историки говорят одно. Что бандитов развелось столько, что даже Меншиков по своей губернии боялся ездить. В смысле, в окрестностях Санкт-Петербурга.

— Хорошо, — ответил Костя и промычал: «выхожу один я на дорогу, передо мной кремнистый путь блестит», — а ты поройся в бумагах, может найдёшь кого, кто при Петре Первом уехал за границу и там помер… А мы типа вернёмся…

— Это в ноуте. А его надо распаковать. И, кстати, как-то питать. Чёрт. В экономичном режиме на пять часов хватит, — сказал Слава.

— Давайте типографию откроем! Газету начнём выпускать, — у Саши прорезалась новая идея.

— На дыбу тебя отправят, немедля, — ответил Ярослав.

— За что?

— За то, что замышлял!

— Что замышлял?

— Вот на дыбе ты и расскажешь, что замышлял и против кого. Если до этого не заручишься личным, его величества, соизволением, печатать что-либо вообще, не говоря уже о газетах.

Ещё одна чудесная идея завяла, так и не принеся России плодов Просвещения.

— Ребята, ну хотя бы надо как-то со своими умениями определиться. Ну, теми, которые помимо охоты и рыбалки. Надо всё, всё, что есть в головах, выкладывать, иначе ведь так и сгинем. Самые бредовые. Любые идеи и навыки.

— Хорошо. Я вот могу полицаем работать, — сообщил Костя. — Или подследственным.

Он обернулся, и в течение секунды из цветущего, жизнерадостного мужчины превратился в подобострастную, трясущуюся тварь. Гнусавым, вызывающим тошноту голосом, заглядывая Ярославу в глаза, чудесным образом снизу вверх, хотя и был выше его на полголовы, произнёс:

— Товарищ сержант, ну может не надо? А? Товарищ сержант, вот возьмите детишкам на молочишко.

Преображение было настолько правдоподобным, что даже пацифисту Ярославу захотелось вытереть об Константина ноги.

— Я, может быть, только с вами и отдыхаю. Везде враги, все хотят бедного сироту обидеть.

Со злости, видимо, закрутил гвоздь-сотку спиралью вокруг пальца, а потом тут же и распрямил. Лениво развернулся лицом к Ярославу, посмотрел на него холодным, немигающим взглядом. Так же лениво козырнул и изобразил, похлопывая палкой по левой ладони:

— Старший сержант Опупэнко. Ну что тут у вас? Документики предъявляем! Куда следуете? Почему нарушаем? А вас, гражданин, не спрашивают. Не спрашивают, я сказал! Или пройти в отделение желаете на трое суток? До выяснения? Нарушаем, значицца. Права придётся изъять. До выяснения, значицца. Чтобы впредь, так сказать.

Ярослав, с детства неспособный противостоять полицейскому произволу, немедленно захотел дать на лапу этому чудовищу триста, нет, пятьсот рублей. Настолько манера поведения, интонации и общая аура высшего существа, снизошедшего до разговора со смертным, соответствовала облику сержанта с поста ДПС N 134, который Славу видел, кажется, за километр, и всегда, не промахиваясь, выдёргивал из общего потока.

— Ну ты артист ваще… Ты что, в Гнесинке учился, а, Станиславский? — поёживаясь, спросил он у Кости.

— Нет, я в других академиях учился, а так вообще жисть заставляет. Надо будет, ещё и не тому научишься.

— Костя, ты где служил-то? — спросил Саша, также впечатлённый удивительными превращениями Кости.

— В подводных войсках Украины, гы-гы., в степях под Херсоном. Как матрос Железняк. Теперь ты давай, колись.

— А я чо. Я механик. Инженер-механик. Проектирование технологических машин и комплексов, специальность 151701. Бауманку закончил. Два года на заводе отработал, потом к буржуинам перешёл, в проектный офис. Пилить, сверлить, точить и строгать умею. А что ещё-то?

— Это хорошо. Это прекрасно, — сказал Слава. — Есть идея тебя сделать настоящим механиком. Но об этом чуть позже. Из меня, к сожалению, мало что в практическом смысле полезного. Я ведь историк. Просто историк. Во, глядите, Герасим едет, у нас вещи не собраны.

К дубу приближались лошадь, телега и Герасим. Настолько колоритный персонаж, что Саша произнёс:

— Как в книжке Льва Николаича[5], я в детстве так себе Герасима и представлял.

Герасим подъехал и что-то невнятное промычал.

— Ты Герасим? — на всякий случай переспросил Костя.

Мужик закивал. В отличие от книжного персонажа, он был всё-таки просто немой. Это во многом облегчало коммуникации.

— Давай, кидай в телегу всё, что собрано. А мы остальное сейчас упакуем.

Парни начали складывать палатки, спальники и прочий разбросанный бутор. Костя указал всем перемотать портянки, идти неизвестно сколько, а сбить ноги — раз плюнуть. Когда-то Костя удивил всех своими пристрастиями в обуви — он всегда носил яловые офицерские сапоги, а в запасе имел сменные ботинки и две пары портянок. «Сухие ноги — залог долгой и счастливой половой жизни», — говорил он, и теперь и Саша и Ярослав на природу выбирались только в сапогах, и ни разу об этом не пожалели.

Герасим выдал ребятам три просторные полотняные рубахи — первые в этом времени вещественные артефакты. Ткань была похожа на до предела застиранную брезентуху, как по фактуре, так и по телесным ощущениям. Костя скинул с себя лёгкую куртку и начал натягивать новую одежду. Ярослав увидел на нём, поверх тельняшки, сбрую с подмышечной кобурой и спросил:

— Это что, а? Ты так на охоту ездишь?

— Я всегда так езжу, — ничуть не смутившись, ответил Костя, — наша служба и опасна и трудна. Нечаянности подстерегают нас на каждом шагу, и долг каждого гражданина — встретить их во всеоружии.

Слава понял, что Костя опять из него дурачка делает, и правды не говорит. Он упаковал рюкзак, закинул его в телегу. Через плечо закинул себе главную драгоценность — сумку с ноутбуком и тетрадями.

Ещё раз пробежались по поляне, вокруг дуба и собрали в костёр все материальные следы своего присутствия. Саша на прощание залил костёр, кинул котелок в телегу и они тронулись. Вперёд, к человечеству. Рядом с телегой трусила Белка.

Глава 3

Парни глазеют по сторонам и преют. Первые шаги в новой жизни. Подписание Конвенции.

«В Александровой слободе всех сел и деревень крестьяне податьми дворцовыми через меру их гораздо неосмотрительно от главных правителей слободы той обложены и отягчены; уже множество беглецов и пустоты явилося; и в слободе не токмо в селах и деревнях не крестьянские, но нищенские прямые имеют свои дворы; к тому ж и не без нападочных тягостей к собственной своей, а не ко дворцовой прибыли».

(Соловьёв С.М.)

По описанию Болотова, дом его в указанное время состоит из «одной большой комнаты (угловой), маленькой рядом, с несколькими сенями, кладовыми и чёрной горничкой, при обстановке, состоящей из двух простых дубовых столов, лавок и скамей, нескольких старинных стульев, шкафчика и кровати».

Всего того леса было километра полтора, не больше. Зато до, собственно, села Романова, пришлось изрядно пройтись. По просёлку, по кромке леса, вдоль скошенных лугов со стогами сена. Костя крутил головой, пытаясь понять, как же они вчера проехали к реке — и не узнавал ровным счётом ничего. Похоже, с этим переносом всё было гораздо сложнее, чем он думал поначалу. «Ладно, — успокоил он себя, — примем по факту. Пытаться понять такие мистические завороты просто бесполезно». Первая мысль, пробежаться по своим следам и спалить к едрене фене тот чурбан с рожей, чтоб впредь неповадно было, угасла. Только вот от этих рассуждений следовал весьма неприятный вывод: что они оказались игрушками в руках Высших Сил или крайне высокотехнологичных инопланетных монстров, и что ещё более неприятное, повлиять на этот процесс они никак не могли, и цели этого бесчеловечного эксперимента были неизвестны. Гадать же на бараньих потрохах, кофейной гуще, а так же пытаться заглянуть за Кромку в поисках истины, подобно тунгусскому шаману, Костя не собирался. Оставалось только приспосабливаться к обстановке и, по мере возможности, постараться получить от этого удовольствие.

Саша со Славой просто таращились на удивительные картины крестьянской жизни. Лапти, онучи, соха, лошадь в упряжке. Телега. Навоз. Навоз отдельно, и запах навоза — тоже отдельно. Слева, на поле, недалеко от дороги пахал землю одинокий крестьянин. Остановился, стал смотреть на проезжающих. Не сумев правильно понять, что это за люди, на всякий случай снял шапку и неуверенно поклонился. Саша хотел крикнуть: «И вам здравствуйте», но смутился своего порыва. Он испытывал некоторое огорчение, что они вот так, не подготовившись капитально, попали в этот удивительный мир. Но кто ж знал-то? Поэтому поначалу они молчали и просто смотрели. И мысли у всех были разные. Большей частью невесёлые.

— Сашок, а Сашок, — обратился к Шубину Костя, — ты никак в грех уныния впасть хочешь?

На Сашином лице именно это и было написано. То есть, вселенское уныние от того, что все перспективы выглядели настолько туманными, что стоило говорить об отсутствии перспектив, как таковых.

— Я, Костя, думаю вот.

— А ты меньше думай. Примерно как я. И знаешь, слазь-ка с телеги, мышечные нагрузки — лучший способ мыслить позитивно, — ответил Константин. — Ты эта, если твои представления о действительности не совпадают с действительностью, меняй действительность!

Он как-то ловко поддел Сашину ногу, что тому поневоле пришлось спрыгнуть с телеги. Широким шагом, в ногу, они потопали вперёд. И действительно, мысли куда-то стали улетучиваться, захотелось пить, солнышко хорошо грело лысину и пессимизм начал растворяться. От окончательного сумасшествия его берегло только то, что унывать более двадцати минут подряд он не был способен физически.

Сзади пыхтел Слава, упорно не желающий освободить свои плечи от сумки. Он тоже думал, и его мысли были едва ли не горше Сашиных. Потому что он был просто историк, интеллигент в четвёртом поколении, чьи предки тоже были историками, профессорами и всякое такое. В общем, очень известными и уважаемыми, в узких научных кругах, людьми. Но гвоздя забить не умели, а лампочку в люстре меняли всей семьёй. И Ярослав тоже. Оттого ценность его в феодально-крепостнической России стремительно приближалась если не к отрицательным значениям, то к нулю точно. Но Слава решил не сдаваться. Никогда и не при каких обстоятельствах. Надо будет, думал он, научусь пахать. Невелика проблема. А вот проблемой было то, кому и на каких условиях можно было продать свои знания, или же каким-то образом пустить их на благо самих себя. Единственной радостью было то, что теперь он мог бы наблюдать воочию всю ту историю, на которую положил всю свою жизнь. Краем уха он услышал разговор Кости и Саши:

— Ты хоть знаешь, где находится стреха? А я знаю. Там моя прабабка от прадеда спрятала деньги и забыла где. Потом, когда реформа шестьдесят первого года прошла, случайно и нашла их. Ох и ругалась. Давай, обновляй лексический запас. Рига, гумно, овин, плетень, околица, журавль, борона. Кстати, между нами, молоко нынче не в тетрапаках на деревьях растёт, а из-под коровы его добывают. А хлеб — пекут!

Костя откровенно издевался, пользуясь тем, что только он один имел хоть какое-то представление о жизни в деревне, хоть изрядно истёршееся за давностью лет.

— В русской печи, имей в виду, есть место, которое называется хайло. Кстати, брателла, шапчонку-то надень. Нынче без шапки только фрики, эпатирующие общество, ходят. Выражение «опростоволоситься» слышал? Это как раз про тебя.

Слава же знал, к примеру, слово «недоуздок», но это слово для него не несло никакой смысловой нагрузки, так же, как и шлея, которая попала под хвост, и ещё много-много чего, А некоторых названий и не знал вовсе. Или же они вышли из употребления лет так пятьдесят, если не больше, назад, или же потому, что круг его интересов лежал совсем в другой плоскости. Чем лошадь отличается от кобылы, а конь от мерина? И здесь нет интернета с его вездесущей википедией, чтобы быстренько щёлкнуть мышкой и получить хотя бы минимальное представление по какому-нибудь вопросу. Только сейчас до него стал доходить весь ужас того положения, в которое они попали. Саша оказался прав: они будут разговаривать с местными на разных языках.

Однако заниматься самоедством стало поздно. Они проехали погост с маленькой, почти игрушечной часовней, и въехали в село[6]. Герасим перекрестился на появившуюся маковку церкви, Слава и Саша это момент пропустили, а Костя сразу же подумал: «Палимся. Уже палимся», и тоже перекрестился.

На первый взгляд, село, как село. Два ряда подворий и посредине улица. Если бы ребята что-нибудь понимали в сельской архитектуре, они, может быть, и сделали какие-то выводы, насчёт отличия деревни сегодняшней от деревни завтрашней. Однако среди них таких специалистов не оказалось. Дома, как дома, откровенных руин нет, и вросших в землю по самые уши полуземлянок тоже. Может быть, позже и найдутся, но на виду таковых не имелось. Всего дворов в первой половине села было около десяти, по пять с каждой стороны улицы. Деревянная церковь в центре, а напротив неё — господский дом, дальше снова дома.

Ошеломительным ударом по представлениям о помещиках стало их прибытие в усадьбу. Они, то есть Саша с Костей, как-то иначе представляли себе помещичий дом. Ну, на самый крайний случай, хотя бы, как в Абрамцево, бог с ними, Юсуповскими дворцами, но то, что он увидели, никак не тянуло на дворянское гнездо. Ярослав же хотя бы, пусть даже чисто умозрительно, представлял себе как общую ситуацию в стране, так и положение помещиков в это время.

Изба, может быть, большая, чем избы крестьянские, наверняка знавала лучшие времена. Основное, что от всех прочих изб её отличало — наличие стёкол в двух невеликих, выходивших на улицу, окнах. Крыша, крытая дранкой, уже покрылась лишайником, однако сруб стоял ровно, а двустворчатые двери в сени плотно закрыты. Наличники на окнах чудной красоты резьбы соседствовали с такими же ламбрекенами. По двору бродили куры, под забором валялась тощая, как велосипед, свинья, коза тянулась через ограду к ветвям яблони, с целью нанести ей непоправимый ущерб.

Белка быстро обежала двор, обнюхала всё, что надо, цапнула за ляжку козу, и улеглась возле крыльца. Герасим остановил телегу, начал отворять ворота слева от дома, чтобы загнать транспорт во двор. Ребята начали выгружать своё имущество. Из дома вышла Анна Ефимовна, начала распоряжаться, что куда нести и где складывать. Она стояла на крыльце, за её подол держался босой мальчонка лет четырёх, в балахоне до пят. Герасим увёл лошадь куда-то на задворки и окончательно исчез из поля зрения.

Слава сразу же заметил, а он не мог не заметить, что Анна за текущей суетой имеет вид несколько расстроенный, и даже глаза её, если не со слезами, то явно покрасневшие. Он бросил всё и подошёл к ней:

— Анна Ефимовна, что с вами? Почему у вас такой расстроенный вид? У вас горе? Неприятности?

Анна тяжело вздохнула:

— Батюшка совсем плох. Уж не знаю, боюсь, отойдёт сегодня, в горячке весь, отца Фёдора зовёт.

К разговору подключился Костя:

— Что ж вы нам сразу не сказали? Ведите, может и мы на что сгодимся?

— Господи, а вы-то чем поможете, — всхлипнула она, чуть снова не залившись слезами, но, тем не менее, провела ребят вглубь дома.

По пути она вкратце объяснила что к чему:

— Бродили[7] с мужиками, а потом и слёг с горячкой.

— Ох, блин… — заявил Костя, — ну и запашок.

Действительно, в мрачной комнате, с мелкими окошками, затянутыми бычьим пузырём, застоявшийся воздух пах болезнью, чем-то кислым и гнилостным. Под тёмными образами в красном углу едва теплилась лампадка. В кровати под одеялом лежал отец Анны.

— Так, — взял власть в свои руки Константин, — А ну-ка все в сторону.

Он подошёл к мужчине, потрогал лоб. Горячка, она самая, в чистом виде, температура градусов под сорок. Лоб больного был покрыт испариной, дыхание частое и неглубокое, с хрипами. Все признаки воспаления лёгких, тут думать нечего. Впрочем, если это было что-то другое, лечение Костя провёл бы всё равно то же самое — лекарств у него был минимум. Главное, это не оспа, не чума и не холера, а так, глядишь, старик и выкарабкается.

— Кто таков? — слабым голосом спросил отец, едва приоткрыв глаза.

— Лекарь, — ответил Костя, — настоящий.

— А, коновал! Я велел отца Фёдора привести. Анна где?

— Ща лечиться будем. Батюшка чуть позже подойдёт. Послали за ним, — не мигнув глазом, соврал Костя, — Анна Ефимовна, нужно воды ковшик.

«Силён мужик, — подумал Костя, — одной ногой в могиле, а хватка — будь здоров». Он вышел из комнаты, вытолкав из неё Сашу, Славу и какую-то девку. Из бокового кармана рюкзака достал две оранжевые пластиковые плоские коробочки, покрутил в руках и засунул обратно. Вытащил жестяную коробку, открыл её и вынул оттуда блистер и белую упаковку с таблетками. Из блистера выдавил одну капсулу, подумал, выдавил ещё одну. Приготовил таблетки. Анна поднесла ковш с водой.

— Что это? — прохрипел старик, пытаясь отодвинуться от Кости.

— Пейте, пейте, папаша, — ответил тот, — лекарство это. Парацетамол называется.

Затолкал капсулы ему в рот и дал запить водой. Отец начал было сопротивляться, но оказался совсем слаб. Костя втиснул ему ещё таблетку и заставил выпить.

— Пейте, пейте. Вот и хорошо, вот и славненько. Отдыхайте.

Он взял под руку Анну и вывел из комнаты.

— Анна Ефимовна, через полчаса примерно, у вашего батюшки… э-э-э, — он хотел сказать, «спадёт температура», но быстро исправился, — горячка кончится, батюшка покроется обильным потом… Надо будет его переодеть в чистое и сухое. И горенку проветрить надо, слишком там дух болезненный.

— Хорошо, Константин Иванович, сейчас всё сделаем. А вы и вправду лекарь?

— Нет, я не лекарь. Так, нахватался вершков, — тут Костя ничуть не соврал, — и никому не говорите, как мы лечили отца. Часа через два всё станет ясно, но я думаю, поправится.

— Глашка! Глашка, где тебя носит, окаянная! — Анна Ефимовна с ходу занялась исполнением указаний доброго доктора, — истопи печь немедля, да соломой!

Примчалась та самая девка, Костя бросил на неё быстрый взгляд: молода, да пригожа, только лицо её портили несколько оспин. Начала суетиться, похоже, не зная, за что хвататься.

— Соломой печь протопи, — ещё раз пояснила Анна Ефимовна, — а где Ванятка?

— С гостями на заднем крыльце. Балуют оне его, сладостями кормят, а обеда не было ещё, — нажаловалась Глафира, не забыв стрельнуть на Костю глазами.

— А к обеду что готово? У нас гости, не видишь?

— Так я сейчас Фроську с Маруськой позову, быстро спроворим. А что за гости, барыня? — понизив голос, спросила Глашка, — иноземыя?

— Я тебе поговорю сейчас! А ну шевелись!

Девка улетела исполнять дела, видать, иногда Анна Ефимовна давала дворне прикурить. Но и Глашку понять можно, надо же немедля своим подружкам сообщить горячую новость, что к барам приехали иноземцы! Похоже, тайну прибытия соблюсти не удастся. И теперь вопрос легенды вставал ребром.

Костя прошёл через дом, к слову, невеликий, и вышел на заднее крыльцо. Саша и Слава сидели на лавках возле стола, вкопанного в землю, в небольшом палисаде, возле летней кухни. Они меланхолически смотрели на бродящих по двору кур. Рядом с ними толокся малец, похоже, сын хозяйки. Подбородок его измазан шоколадом, понятно, что добрые дяденьки угостили мальчишку. Костя с Анной подошли к ним.

— Мы чужие на этом празднике жизни, — сообщил Косте Саша.

Слава пробормотал, не отрывая взгляда от Анны: «Чистейшей прелести чистейший образец…». Она услышала эти слова и слегка зарделась.

— Анна Ефимовна, — обратился к ней Саша, — а Герасим-то куда делся?

— Он вам нужен? Он в поле пошёл. А вещи ваши покамест в телеге. Потом Глашка вам комнату покажет, куда сложить

Саша спросил:

— А можно я на сеновале буду спать?

Удивлению Анны не было предела:

— На сеновале? Отчего же нельзя. Раз вам так хочется, то конечно.

— Мне ничего не надо. У меня спальник есть, я в нем буду спать.

Тут из-за плеча хозяйки нарисовалась девка:

— Барыня, которого петушка велите ощипать?

Женщины удалились выбирать, кого сегодня съесть, а Костя сел на лавку и спросил мальца:

— Тебя как звать-величать?

— Иан Инисаич! — гордо ответил ребёнок.

— А! Иван Денисович! А ты чей? Мамкин или тятькин?

— Мамкин.

— А тятька где?

— Помел, у меня только дедка остался, и мамка. Дедка тоже помьёт сёдня.

— Не помрёт, — уверенно ответил ему Костя, — сходи-ка проведай его, может ему воды надо попить или ещё чего.

Костя вздохнул. Как-то не по-человечески всё это. Народ мрёт, а ребёнок об этом говорит спокойно.

Глашка прокралась вдоль забора, поймала молодого петуха и ловко свернула ему шею.

— Сань, ты что это на сеновал? — спросил Слава.

— Боюсь я. Клопы там, блохи в доме. Вши, может быть.

— Ну да, логично. Интересно, баня есть здесь? Или надо было в речке мыться?

— Потом узнаем. Вопрос другой, что нам с нашим инкогнитом делать? — спросил Костя у приятелей, — и как долго мы можем пользоваться гостеприимством хозяев.

— Я думаю, надо Анне сказать, — ответил Ярослав, — и у неё же узнать варианты. Мне она показалась женщиной практической, без истерик.

— А дед что скажет? Хозяин вроде он? Нынче с этим сурово. Поперёк батьки никто не пойдёт, — сказал Костя.

— Вот у Анны и узнаем. А деду ничего не скажем. Пока. Потом, может быть. Обнюхаемся, то да сё.

— Ты Саня? Твоё мнение?

— Я тоже, за.

— Тогда вопрос третий. Чем на жисть будем зарабатывать? Скоро зима, лето красное пропела, оглянуться не успела. Грешно на шее у хозяев сидеть. Мы сегодня чушь болтали, исключительно, мне сдаётся, от психологического шока, — продолжил заседание Константин.

Саша согласился.

— Точна-точна. Да ещё выпили чутка. Всё! Водку использовать только для экстраординарных случаев: крестины, свадьба, похороны. Медицина и подкуп должностных лиц. Больше никуда.

— Хорошо. Принимается. Славик, ноут когда включишь?

— Когда определимся, что там искать. Пять часов, это предел его работы. За это время надо найти что-то и переписать на бумагу. Кстати, бумаги тоже с гулькин хрен, авторучки всего три. А здесь, что бумага, что чернила — стоят нехилых денег. И писать придётся гусиными перьями, но это я так, на будущее. Так что первый архиважный вопрос — это создание устройства электроснабжения. Чтобы запустить на постоянку ноут.

Саша ответил:

— Предлагаю изобрести гальванический элемент и назвать его шубиноэлементом.

— А почему именно гальванический? — спросил Костя, — может, проще генератор намотать? Медь есть, магниты тоже вроде есть.

— Теоретически можно. Но есть два нюанса, — изоляция и коллекторы. Я пока плохо представляю себе, как их делать. Но у батареи есть два несомненных плюса — известная ЭДС, это чтобы сдуру ноут не спалить, и лёгкость изготовления. Корыто, купоросное масло, медь и цинк.

— Ми-и-нуточку! — ответил Слава, — вы будете смеяться, но цинка нет. По крайней мере, ни в Европе, ни в России его ещё не выделили в чистом виде. Впрочем, так же нет хрома, ванадия, никеля и марганца. Где-то мелькала непроверенная инфа, что в Персии уже знают этот металл, но вы ж знаете… что иногда пишут.

— Я же говорил, что мы в дикости прозябать будем! — начал снова раздражаться Саша.

— А я тебе с утра ещё говорил, что пора включиться в изменение реальности. Кроме того, может, мы не в своём прошлом, а в альтернативном. И, может, цинк уже есть. Если нет, так надо его сделать. Всего-то проблем! — перебил его Костя.

— Я, значит, записываю, что искать в первую очередь. Как у персов назывался цинк, и, во-вторых, где у нас в России цинковые месторождения. Что дальше? На чём мы можем подняться? — продолжил Слава. — Стекло, текстиль, металл, кожа, керамика, бытовая химия, сельское хозяйство. Что ещё?

— Походу, кожа и сельское хозяйство отпадают? Что мы в них соображаем? Давайте смотреть бумагу, фанеру. Валенки, о! Самовар!

— Медицина. Кстати, господа, а мы ведь не привиты даже от оспы. Не говоря уже про чуму или холеру. Мыло и стиральная машина.

— И это тоже. Паровые машины. Типография.

Слава строчил все мысли в тетрадку.

— Я сейчас записываю в самом общем виде. Потом начнём детально каждый пункт разбирать. Кто тут на систематиков хулу возводил, а? — он глянул на Костю.

— Да я это так… В эрудиции упражнялся, — посмеялся тот.

— Может по пивку? Не то прокиснет, это же не водка, — предложил Саша.

— Обед скоро. Вот там и выпьем. Банки не выкидывать. Нам теперь каждая булавка нужна, — строго окоротил его Костя.

— Лады, — поспешно согласился Саша, — итак?

— Итак, — начал Слава, — поговорим о…

Ни о чём поговорить не удалось. Подошла Анна и пригласила их к столу.

— Ого, — Костя глянул на свои «Командирские», — два часа сидим. Анна Ефимовна, может, не будем в доме садиться? Глядите, как здесь хорошо. Погода замечательная, комаров нет… почти. Да и поговорить бы нам не мешало. Без лишних ушей.

— И то верно, — ответила хозяйка, — сейчас прикажу.

Анна Ефимовна на этот раз от пива не отказалась, что всеми было понято, как доброе предзнаменование. После обеда Анна отправила Глашку кормить деда с ложечки, а ребята, без обиняков, открытым текстом, сообщили откуда прибыли.

Мысль о вмешательстве высокоразвитых цивилизаций Анну Ефимовну не посетила, и оно, может быть, и к лучшему. Без колебаний сообщила она, что на появление здесь гостей из будущего была воля божья, и никак иначе. Просто иного не могло быть, потому что не могло быть никогда. К этому вопросу она подошла совсем практически, без охов и ахов, расспросов, что нынче носят женщины в Москве и какие в моде шляпки. Нет. Только исключительно с хозяйственной точки зрения.

Потому что земля находится в запустении, мыслимое ли дело, многие имения стоят впусте, подати непомерны, а взыскивают недоимки методами вовсе зверскими. Селяне поминают, при появлении сборщиков податей, польское нашествие и разорение Киева Мамаем. Тем годом, с божьей помощью, отбились, мужики взялись за дрекольё, когда солдаты за недоимки начали с подворий сводить лошадей. Хорошо, хоть село стоит на отшибе, а не на торговом тракте, а то бы подоспела подмога, и разорили бы село напрочь.

— В этом году тоже надо отбиться, — вставил Слава, — и подушного не платить, и недоимок тож. В следующем году будет послабление, скостят недоимки-то.

Далее Анна сделала вывод, что парни здесь появились исключительно ради того, чтобы каким-то образом облегчить жизнь трудовому народу вообще, и ей, Анне Ефимовне, в частности. В её голосе была такая твёрдая и непоколебимая уверенность в их великой миссии, что попахивала тяжеловесным пафосом, в который уже не верили ребята. То есть, если развивать дальше эту мысль, то снова перед ними встал бы вопрос, что и зачем их сюда перенесло. Думать такие мысли — это заведомо переливать из пустого в порожнее. Главного они достигли — Анна не впала ни в священный экстаз, ни в панику с истерикой, и, была, в сущности, готова им помочь. Только вот помощь надо было бы облечь в некую конкретную форму.

— Анна Ефимовна, — мягко сказал Ярослав, невзначай закрыв её ладонь своей, — божий замысел понять нам не дано в силу его величия. Мы же люди практические, привыкшие делать какое-нибудь дело. Помогите нам по первому времени в вопросах житейских, а мы вам чуть позже, отплатим сторицей.

Анна Ефимовна руку не убрала. И сказала, что всё, что в её силах, она сделает.

Поскольку у Анны и Глафиры, как заметили ребята, дел по хозяйству было невпроворот, то они пока женщину оставили в покое и продолжили мозговой штурм. Листок начал обрастать прямоугольниками и квадратиками со стрелочками, поясняющими смежные или зависимые технологии. Получалось кисло и тупиково.

— Я тебе состав любой марки стали хоть сейчас скажу, — горячился Саша, — с точностью до десятых долей процента. У нас на материаловедении дрючили — мама не горюй. На сопромате и то не так сурово было. Но только и где ты сейчас вольфрам, к примеру, возьмёшь или бериллий? Тот же алюминий? А я даже приблизительно не представляю, откуда они берутся. Понятно, что руда, плавка, то, сё. А я ту руду в глаза не видел. А терминология? Ну ладно, серная кислота — это купоросное масло, а остальное?

Саша немного слукавил, когда сказал про то, что закончил Бауманку. Он закончил её с отличием. Во-первых, учёба ему давалась на удивление легко. Во-вторых, это было связано с его неоднозначными отношениями с отцом, человеком непростого, если не сказать, тяжёлого, вплоть до невыносимости, характера. Поимо просто издевательств над родным сыном, он допускал и глумление со смыслом. Ну, Саша, по крайней мере, считал отношение отца к себе издевательством. К примеру, ограничивал выдачу карманных денег до такого прискорбного уровня, что говорить о разгульной студенческой жизни, со шлюхами и блэкджеком, не приходилось. «Была б моя воля, я бы тебя в армию законопатил, чтоб немного поумнел» — говорил отец, это ли не издевательство? Мать, более заботящаяся о себе, нежели о сыне, тем не менее, мало-мало подкидывала ему на жизнь. Не до веселья, прямо сказать, но и эти крохи позволили ему не заботиться о хлебе насущном все годы учёбы. Насчёт работы Саша отца даже и просить не стал, полагая, что вместо тёплого места получил бы очередную порцию унизительных оскорблений. И поэтому ушёл на завод. Наконец, когда отец, посчитав, видимо, что сын его хоть на что-то годен, предложил ему перевестись в свою фирму, то Саша отказался, не желая прощать отцу его издевательств. Поэтому он гордо перешёл в немецкую компанию, и, надо сказать, был там на хорошем счету, с очень приличной, даже по московским меркам, зарплатой. Так что знания его были не только теоретические, а вполне подкреплённые реальной практикой.

Любая мало-мальски продвинутая технология тащила за собой целый шлейф необходимых изысканий, и, в итоге, превращалась в форменную индустриализацию. Похоже, надо было бы менять всё. Искать новые месторождения, строить новые заводы, готовить новые кадры. Не получалось прогрессорства никак, даже модернизация выглядела сомнительно.

Наконец Слава затих и уставился невидящим взглядом в небо. Костя с Сашей начали было беспокоиться, но Слава очнулся и сказал:

— Нет, мы думаем не так, не о том, и не в том порядке. Давайте сначала. Цель обсуждения? Что для нас на сегодня самое главное. Чего мы хотим добиться сразу, чего в среднесрочной перспективе, а что есть цель глобальная.

— Попасть домой, — мгновенно ответил Саша.

— Где-то так, — согласился Костя, — но если пути назад нет? Тогда, полагаю, жить долго, счастливо, и, желательно, ни в чём себе не отказывая. В комфорте, разумеется. Но мысль фиксируем.

— О'кей, — согласился Слава, — тогда из этого и надо исходить, а не строить вавилонских башен. Что для этого нужно?

— Деньги, деньги и ещё раз деньги, — ответил цитатой Саша.

— И не только. Стабильность в политическом и экономическом положении страны. Бэкграунд, так сказать, ландшафт для ведения бизнеса. Чтобы из-за войны или внезапного изменения законодательства нас в один прекрасный момент не обобрали как липку. Но с этим на ближайшие сорок лет всё вроде нормально, хотя сам ландшафт мог бы быть и поровнее. В перспективе — необходим выход на придворную камарилью и хорошие отношения с властью.

— Лепо бяшешь, но не растекайся… В тебе гений бизнес-администрирования помер. Нафига ты историей занимался? — перебил его Костя.

— Преемственность поколений. Дальше, — прежде Слава за собой особенных ораторских талантов не замечал, а тут как по писаному, — прежде, чем строить металлургический комбинат по производству жести, нужно твёрдо встать на ноги. Твёрдо — это значит иметь стабильный источник дохода. Долго раскачиваться нам нельзя, поэтому… Быстрые деньги может принести либо торговля, либо производство ТНП. Превращаться в офеню я не хочу, доступа в купечество нам пока нет, и не предвидится. Но, как вариант, с известными оговорками, можно поставить в план.

Слава отхлебнул ещё пива, перевёл дыхание и продолжил:

— Я, простите, сегодня буду категоричен. Не стану врать, я об этом думал давно и много. Так что не считайте это экспромтом.

— Давай, не извиняйся. Режь правду-матку, мы тут не барышни кисейные, — поддержал его Саша.

— Итак. Предлагаю производство ТНП типа текстиль. Полотно льняное, сукно, посконь, шёлк и даже сермяга. Поясняю свою мысль.

— Давай без пояснений. Мы уловили основную посылку, — перебил Ярослава Саша, — и так понятно, что фундаментом восточных тигров был текстиль. Англии, впрочем, тоже.

— Да, — добавил Костя, — только про экономику объясни. С чего мы начнём быть текстильными магнатами. И с рынком сбыта.

— Объясняю. У меня в компе по текстилю всё. Абсолютно. Начиная от чертежей станков, кончая местом расположения всех существующих и будущих мануфактур. Мануфактур тоже всех. И стекло, и железо, и керамика, — Слава волновался, оттого речь его теряла связность, — Так вот, у нас восемь лет до изобретения Кеем летающего челнока и ещё больше — до всех остальных изобретателей: Харгривса, Картрайта, Хайса и прочих. Бушон, Фалькон и Вокансон уже работают, создают фундамент для триумфа Жаккара. И, главное, у меня есть чертежи работающих станков, дешёвых станков. Есть шанс подмять под себя рынок массовым и дешёвым товаром.

— А мы не пролетим? Как фанера? Покупательная способность основной массы населения — чуть более, чем никакая. Крестьяне живут идеями чучхе — всё производят сами. Зимой делать нечего, вот и прядут, ткут и шьют. А тут мы со своим текстилем. И вообще, каждый помещик — это практически замкнутое натуральное хозяйство. Подняться можно только на госпоставках или на экспорт. И кто нас ждёт с этим экспортом? Кто у нас ткань купит для армии? Уверен, что везде всё уже поделено и без нас, — Саша изобразил определённый скептицизм.

— Ну, не все помещики такие. Во-первых. А во-вторых, давай проблемы решать по мере их поступления?

— Нет, не давай. Бизнес-план нужен, иначе ты вложишься в текстиль, а потом прогорим, как шведы под Полтавой. А кушать что будем? — возразил Костя.

— Продадим что-нибудь. Тем более, вложения небольшие, станки пока что деревянные. Сырьё пока будет бесплатное, у Анны Ефимовны пряжу заберём. Потом прикупим, по ходу дела. Всё равно никаких иных вариантов я не вижу. Варианты-то есть, конечно, только мы к ним не готовы. Из меня ни механик, ни металлург не получится. Саша тоже не гений феодальной экономики. А ты? Пойдёшь к царю полки нового строя изобретать? Так тому царю десять лет, и ему, как пишут, военные парады — похрен. Не вдохновлён он ни флотом, ни армией.

— Остаётся одно, грабить корованы, — деланно вздохнул Костя.

— Ты чо, серьёзно что ли? Что за уголовные устремления?

— Это я так мрачно пошутил. Или поехать в Тулу, новые ружья чиста поизобретать. Можно ещё жениться на богатой вдове. Но это, пожалуй, я оставлю на самый крайний случай. Ну ладно, я твою мысль понял. Ты собрался устраивать революцию.

— Промышленную революцию в отдельно взятой стране, методом постепенного внедрения прогрессивных технологий, — уточнил Слава, — Тем более, у нас такой гандикап. А что, у тебя есть другие предложения?

— Я, как Джеймс Клэнси[8], всегда готов поучаствовать в любой революции, — сообщил Костя. — Но как насчёт предпосылок? Я, вообще-то, классиков читал, и уверен, что экспорт революции невозможен.

— Работать будем над этим, — ушёл от ответа Слава.

— Тогда, развивая твою мысль, ты собрался построить капитализм в отдельно взятой стране? — продолжал давить Костя.

— Ну, как минимум, создать условия для его возникновения, — согласился Слава.

— Да, планы-то у тебя наполеоновские, — с иронией заметил Саша.

Костя замолчал, постукивая по столу авторучкой. Потом очень серьёзно сказал:

— Я участвую. Но с одним условием.

— С каким? — спросил Слава.

— Надеяться, что мы тут просто так разбогатеем — не следует. Надо этот процесс ставить на научную основу, как завещали основоположники. Мы вступаем на практике, как и положено по классической теории, в стадию первоначального накопления капитала. Без ограничений, соплей и ложно понятого гуманизма. Вы согласны?

Саша и Слава сразу поняли, куда клонит Костя.

— Ну? — уже жёстко спросил Костя.

— Согласен, — сдался Ярослав.

— Согласен, — подтвердил Саша.

— И никаких возражений по методам добычи денег? — на всякий случай переспросил Костя.

— Будут, — не стал врать Саша, — если ты массовые убийства будешь практиковать.

— Есть четыреста сравнительно честных способов… Не слышал про такие? Как, например, рэкет, рейдерство, подделка завещаний, шантаж? И не надо из меня монстра делать. Мой цинизм, может, всего лишь защитная реакция организма от мерзостей окружающего пространства.

Слава едва заметно выдохнул.

— Теперь давайте поговорим об организационно-правовой структуре и будущем распределении обязанностей, полномочий и доходов…

Так в лето 1725 от Рождества Христова был учинён сговор о создании Товарищества на вере «Аякс».

Глава 4

Генеральная Линия и Генплан. Феодализм с человеческим лицом. Аграрно-сельская пастораль. Торжище.

Консенсус в компании был достигнут. Все получили то, что хотели, и это главное. Более того, появилась цель, пусть, может быть, и неверная, но всё-таки цель. Это позволяло не заниматься самоедством и решением нерешаемых вопросов, а деятельностью сугубо практической. Рыть лопатой, пилить пилой, вышивать крестиком или шагать строем. Неважно.

Вторым этапом решили сделать Генеральную Линию. Она позволила бы не вихлять по сторонам, тратя невеликие ресурсы на заведомо невыполнимые задачи, и, не теряя ориентиров, последовательно наращивать мускулы. Слава нарисовал эту линию на листе формата А4, сверху вниз, и изобразил ёлочку. Наверху оказался, разумеется, ткацкий станок с летающим челноком. Вниз поползли перспективные планы первого, второго и прочих порядков. Там, где возникали сомнения или отсутствовали точные данные, он так и ставил вопросительные знаки. Всё технологии, которые они собирались внедрять в жизнь, очень хорошо ложились в предложенную схему. Из Генеральной Линии сам собой организовался Генплан, то же самое, но в табличном виде.

Они бы и просидели до темноты, но первым спохватился Костя:

— Так, братцы. Надо с текучкой закончить.

Тут же, сообща, для получения стартового капитала, решили продать из имущества всё, что им не требуется в ближайшем будущем, включая пустую водочную бутылку. Чтобы не откладывать в долгий ящик, позвали Анну Ефимовну и навели ревизию. Под продажу попадал столовый сервиз на шесть кувертов, в корзине из лакированной лозы, переложенный синтетической стружкой. Стружку заменили сеном, дальше под раздачу попали четыре из шести гранёных стаканов (два решили всё-таки оставить на развод), столовые приборы из китайской нержавейки на шесть персон и походный столик с четырьмя складными стульями. Вот, собственно, и всё. Палатки, спальники, ружья, патроны, удочки и фонарики решили пока не продавать в силу собственной надобности в них, и явной чужеродности веку. Этим вещам надо было делать тщательную ревизию отдельным порядком. Парней смущала дура Глашка, которая крутилась поблизости и норовила сунуть свой нос куда не следует. Нет сомнений, что к утру всё село будет знать, что у ребят в чемоданах, рюкзаках и коробках.

— Хорошо, — наконец сообщила Анна, — я узнаю, где первая ярманка будет, в Александровой Слободе, Киржаче или в Посаде, так вам и скажу. Съездим, расторгуемся.

Картошку сдали в погреб, туда же, куда чуть позже положат капусту, репу и редьку с морковкой. Крупы и макароны отдали Глафире на кухню, а фаянсовую чайную кружку с котейками Слава презентовал Анне лично в руки. Коробки с чаем, кофе, сахаром-рафинадом и прочими колониальными товарами хозяйка лично унесла в шкапчик и заперла ключом. Эмалированное ведро немедля ушло в дело, а два пластиковых, помельче — надёжно спрятаны.

— Вот и избавились, с божьей помощью, — резюмировал Костя, — от барахла. Жить оттого стало значительно веселее. Чувствуете в душе лёгкость необыкновенную? Это вас мирское отпускает. Материальное.

— Тебе бы всё скалиться, — ответил Саша, — да шуточки шутить. А у меня душа кровью обливается.

— Ниче, разбогатеем, обратно всё выкупим. Нам, главное, продержаться до весны. А там цветуёчки пойдут, лепесточки, жаворонки запоют. Пошли лучше пиво допьём, чтоб не скисло.

У Кости стало превосходное настроение. Саша тоже повеселел. Они подошли к столику, где Слава втыкал в Генеральную линию и о чём-то мучительно размышлял.

— Старик, ты чо? Медитируешь?

— Нет, мне мысль в голову пришла, и я её думаю. Я так, чисто теоретически. Боюсь, что мы… нет, я… методологически неверно подошёл к вопросу о развитии технологий. По поводу их линейности. Но об этом завтра. Я додумаю и сообщу. Напомните мне о точках кристаллизации и метатэгах.

— Ничё тебя прёт, — восхитился Саша, — это от пива что ли?

— Нет, как ни странно — вот от этой ёлочки, — он показал на Генеральную Линию, — есть идея забить на кое-какие принципы, которые нам вколачивали в универе. На принцип детерминированности, ага.

— Блин, да ты на святое покусился? — Саша удивился, — ну ладно, завтра, так завтра.

— И ещё пару слов. Я тут вспомнил, что с утра погорячился. Насчёт религии. Завтра Успенский Пост начинается, и надо будет идти на заутреню. Так я подумал, что совсем не обязательно себя позиционировать, как православного. Мы же, типа, из-за бугра прибыли, и всё село уже знает об этом. Ничё не скрыть, с этим просто надо смириться. Да.

Он тяжело вздохнул и продолжил:

— Я боюсь. Назвать себя православным — это значит вписаться во всю обрядовую систему. В том числе, идти на исповедь — и я боюсь ляпнуть что-нибудь и пропалиться. Чиста случайно. Пока ещё не записали во всякие ведомости, сколько их там есть, нас вроде бы не существует. Стоит начать — и понеслась, тем более у нас проблемы с сословной принадлежностью. Глашка нас вот барами считает, а ковырни…

— И вылезет татарин, — рассмеялся Костя, — и чо?

— Ну, я собираюсь косить под протестанта. Типа немца. И оттого в церковь не ходить, пост не соблюдать, да и вообще… В таком случае косо посмотрят — и всё. Будет давление, а может нет, насчёт перкреститься, но это так… факультативно. Опять же на странности поведения меньше внимания будут обращать. Ну, немец, нерусь, что с него взять?

— Логично, — сказал Костя, — мы уже пропалились. Надо было креститься на храм, когда его видно стало. А мы прощёлкали. Герасим на нас косился. Здесь многое вообще на автомате делают, а мы как белые вороны.

— Мля, — ответил Саша, — мы реально не православные. Даже и близко не стояли. Не, идея неплохая. Тогда надо хоть в одну дуду дудеть, что ли? Откуда мы прибыли.

— А откель бы не прибыли, всё одно. Никто не уличит. Ну, давай, что ли… из Австралии, что ли. Оттель, где кенгуры и евкалипты, — добавил Костя, — или с Гавайев. Русская ж земля была! В смысле будет. Главное, обтекаемо формулировать и не вдаваться в частности.

— Предлагаю всё-таки Русскую Америку. Непроверяемо в принципе, и слухи о той земле уже ходят. Дежнёв вон, в 1648 году будущий Берингов пролив открыл, о чём станет известно широкой публике только в 1737. А сколько таких, как он, ушло и не вернулось? Что мы о них знаем, и кто знает о них? На Аляске первые поселения русских были уже в 17 веке. Но там холодно. Хочу Калифорнию. — Слава выдохнул.

— А как насчёт документов? — спросил Саша.

— Нас по дороге обобрали лихие люди. Едва живыми мы вырвались из их цепких лап. Душераздирающая история, — с ухмылкой ответил Костя.

— Ни хрена себе, обобрали! — Саша кивнул на телегу с мешками и рюкзаками.

— Но мы же вырвались, — уточнил Берёзов, — с боем, так сказать, и трофеями. Благодаря своей силе, ловкости и незаурядной везучести. Ну и с божьей помощью, как без неё? Документы утопли в реке Яик вместе с вожаком разбойников Чапаем. Вообще, я лично намерен забить на всё, до тех пор, пока хвост конкретно не прищемят.

— Чем чудовищнее ложь, тем легче в неё поверят… — добавил Костя, — хоть религия и опиум для народа, но в церковь я завтра всё-таки пойду. Я вскорости грешить собрался, так мне надо будет где-то каяться.

Слава, как новоявленный протестант, разумеется, никуда не шёл. Сашу определили в некрещёные, но сочувствующие. По причине гибели от рук диких индейцев племени навахо православного священника отца Гермогена, окормлявшего паству в пампасах от верховий Сакраменто до мыса св. Луки, он так и остался некрещёным, отчего, якобы, ужасно мучился. Отсвет геенны огненной озарял его мрачное чело, и всё такое. Пусть отец Фёдор теперь работает, приводя в лоно церкви такого вот… непутёвого сына.

— Однако мы и засиделись, — сказал Слава, — всё самое интересное пропустили.

Уже оказались отворены ворота в усадьбу, и Глашка загоняет в стойло тупую корову, которая словно и не была целый день на пастбище, и мимоходом норовит прихватить кусок смородинового куста. Малые пацаны помогают втолкать в ворота пять овец и барана, которые оказывались ещё тупее коровы. По всему селу слышны выкрики хозяек, зовущих на место кормилиц, мычание, блеянье и общий шум. Пришёл и Герасим, ведя на поводу савраску, и видно было, что он умаялся сверх всякой меры. Плечи его согбенны, а походка шаркающая.

Шестерни времён крутились безостановочно, но как-то ещё не зацепили ребят, не втянули в своё коловращение. Они пока ещё были зрителями в зале, а на сцене разворачивалось действо непонятной им жизни. Пахота, сев, уборка урожая, покос, молотьба — всё было на своём месте, всему было своё время. Так же, как двести лет назад, так же, как и двести лет вперёд. Где-то там, далеко, столица, а в ней императрица и Сенат. Они там, думают, что вершат судьбы народа, а народ ничего не думает. Он просто работает. При любой власти, при любом строе, и будет так же работать и впредь. Феодалы, капиталисты, коммунисты… Как это всё далеко.

Вышел из конюшни Герасим, подошёл к бочке с дождевой водой, плеснул себе на лицо, сполоснул руки и утёрся подолом рубахи.

— Герасим, — окликнул его Костя, — ходи сюды.

Герасим подошёл и сдёрнул шапку, ожидая, чего же надо этим… непонятным. От непонятных всякого можно ожидать.

— На-ка, выпей пивка, — Костя протянул ему стакан, — да шапку не ломай. Садись.

Герасим осторожно пристроился на краешек лавки. Пригубил пива, потом выпил всё. Поставил осторожно стакан на стол. Костя налил ещё.

— Хорошо? — спросил он.

Герасим удовлетворённо загукал.

— Пей. Последний день гуляем. Скажи, ты можешь нас научить лошадь запрягать?

Герасим чуть не подавился пивом. В его голове никак не помещалась мысль, что кто-то не может запрячь лошадь. Костя правильно понял его мимику.

— Ну, так получилось. Там, где мы жили, не было лошадей.

Немой изобразил на лице недоумение. Как же люди живут без лошадей? Это что ж, есть места, где люди в дикости находятся? Но договорились. Вечером, немного времени потратить. Запрячь-распрячь.

— Вот и хорошо. Завтра, да?

Герасим помотал головой.

— Послезавтра?

— Гу-гу, — ответил мужик.

Подошла Анна Ефимовна, тяжело присела на лавку. Герасим снова вскочил.

— Иди, наколи дров на завтра, — приказала хозяйка, — и можешь идти.

Герасим ушёл, а Анна Ефимовна сказала:

— Не балуйте мне мужиков, а то на шею сядут. Вы что-то хотели от него? Так надо было сказать, я бы приказала.

— Так эта… — промычал Костя.

— Безлошадный он. Весной лошадь околела, так я свою даю. Батюшка ругается, конечно. А у него трое детей, и все девки. Так отрабатывает, чем может. А не дать лошадь — совсем в разор войдёт. У меня и так… — она махнула рукой и тяжело вздохнула, — даст бог, может к весне купит себе.

Она ещё раз вздохнула и продолжила, видимо, всё-таки у неё в душе наболело, а поделиться, чиста по-бабьи, было не с кем.

— И так уже, не усадьба, а богадельня. Глашка вон…

— А с ней-то что? — удивился Саша. — Вроде, не криворука и не горбата?

— Глафира — разведёнка. Пустая баба, три года прожила со своим мужиком, да так и не затяжелела. К епископу во Владимир ездили, челобитную возили. Но дал всё-таки позволение на развод. Я и забрала её к себе, иначе жизни ей не будет. А так побаиваются трогать.

Может, она знала больше, чем сказала, но Саша опять подумал, что кое-какие вещи для селян являются очевидными, не нуждающимися в дополнительных пояснениях. И так выплывали какие-то странные, непонятные причины, из которых следовали такие же странные следствия.

— Ничего, Анна Ефимовна, — сказал Ярослав, — мы тут измышляем, не как время праздно провести, а чем снискать хлеб насущный. Всё будет хорошо.

— Ваши бы слова, да богу в уши. А вы? Что людям-то говорить из каких краёв прибыли? А то я всё про себя, да про себя.

— Всем говорить будем, что из Америки. Страна такая есть, за морем-акияном.

— И там православные живут? — удивилась Анна столь широкому ареалу распространения русских людей.

— И не только. Много язычников и дикарей. Есть и католики, и лютеране, есть даже индейцы, которые верят в таких богов, что… страсть одна. А земля там плодородная и родит богато, — Слава, видя поощряющую улыбку Анны Ефимовны, заливался соловьём.

Он так и нагородил бы сорок бочек арестантов, про грозных апачей, коварных навахо, добрых сиу и могикан-охотников, если бы не пришла Глашка и не поставила на стол крынку парного молока и несколько ломтей хлеба. Она тут же развесила уши, ожидая продолжения рассказа про диких аблизьян, разоряющих покосы, но Анна быстро её спровадила прочь.

— Поди-ка, набей тюфяки свежим сеном, неча тут, — энергично распорядилась она, — Спать сёдни в летней будешь, на сеновале Александр Николаевич ляжет. Константину Иванычу и Ярославу Карловичу в горенке постели.

— А отчего вы, Анна Ефимовна, решили, что мы из благородных? — Косте не терпелось прояснить кое-какие мутные моменты.

— А отчего ж? Чело у вас, сударь, ясное и чистое, лицо голое, руки ухоженные, на ногах ботфорты. Речь ваша учтива и ровна, крестьяне и посадские так не говорят. Одежды опять же.

— Хм. И то верно. Ну ладно. У нас ещё будет время наговориться. Надо старика проведать, таблетку дать. Как, кстати, его по отчеству?

— Ефим Григорьевич. Я тоже гляну.

Они поднялись из-за стола. Слава замешкался, а Саша прошептал ему в ухо:

— Анютка-то на тебя неровно дышит, Слав! Не теряй ориентиры. Смелость, быстрота и натиск! А какая крыша получится!

Слава чуть ли не оскорбился таким прагматическим подходом к женщине, но и… крыша. И, всё-таки, это было противно. Он, с такой предпосылкой, превращался бы в гнусного альфонса, а розовый куст любви оборачивался зарослями мерзкого меркантильного чертополоха. Стрела Амура, как говорится, не пронзала ещё его сердца. Не сказать, что он женского пола чурался, но всё было как-то так… Не по-настоящему. Поэтому встреча с Анной явилась для него сильнейшим потрясением. Он, в общем-то, и не знал в этот момент, что и делать, он же не Сашка, который играючись, без смущения, завлекал в койку любую мало-мальски смазливую девицу.

— Дурак ты, Санёк, — грустно ответил он, и пошёл вслед за Костей.

Санёк тоже догадался, что сморозил глупость. Однако он увидел Герасима, уже выходящего со двора, догнал его. Сунул ему в руки пакетик леденцов:

— Это дочкам. Пусть побалуются сластями.

Сунув сонному деду ещё одну капсулу лекарства, Костя пошёл прочь. Прижал в сенцах Глафиру к стене. Та охнула:

— Ох, барин, охальник!

Коленки у неё ослабли, чуть не сомлела. Костя погладил её по бедру, но сказал:

— Не пужайси. Солдат ребёнка не обидит. Дайка-ся мне шапку какую получше, потом верну.

Бейсболку защитного цвета с длинным козырьком он посчитал для села несколько авангардистской. Напялив на голову какой-то бесформенный колпак, отправился на рекогносцировку. Ещё не стемнело, так что можно ещё проверить пути отхода и тому подобные вещи. Где огороды, где заросли бурьяна, а где канавы. Однако никуда не дошёл. Увидел, как пацаны посреди улицы играют в чижа и засмотрелся. Потом не выдержал и подошёл к ним:

— Ну-ка, дай-ка мне биту.

На ту картину стали из-за плетней выглядывать селяне и усмехаться: «Чудит барин». Гогот парней постарше и звонкий смех девушек раздавался от околицы.

Анна в это время на кухне уговаривала Ванятку идти спать. Ванятка куксился, требовал всякого, то пить, то есть. Ярослав сказал:

— А иди-ка спать, Иван. Мамку не слушаешься, а тебе сказку не расскажу.

— Какую? Пло Ивана-дулака?

— Нет, про царя Салтана.

— Я про богатыя хочу!

— Всё равно не расскажу. Ты мамку не слушаешься, — добавил он, и вздохнул: «безотцовщина».

— Я буду слуфать. Рассказы' пло богатыя.

— Ты ложись, а я буду рассказывать.

Малой улёгся на кровать, а Слава речитативом начал:

— Сказка о славном и могучем богатыре князе Гвидоне Салтановиче и о прекрасной царевне Лебеди. Три девицы под окном пряли поздно вечерком. Кабы я была царица, говорит одна девица, то на весь крещёный мир приготовила б я пир.

Малец слушал внимательно, глаза его соловели и, наконец, он заснул. Анна переложила его на сундук, поправила подушку и пёстрое одеяло. Обернулась и встретилась глазами с Ярославом.

Саня же, увидев, что все потихоньку расползлись, широко зевнул, прихватил свой спальник, сунул в карман фонарик и поплёлся на сеновал. Следом за ним потрусила Белка. Глашка гремела посудой в летней кухне. Саша бросил куль на землю, зашёл в клеть. Приобнял Глашку за талию. Та чуть не сомлела и прошептала:

— Что ж это деется, люди добрыя? Мёдом что ли намазано?

— Хочешь большой и чистой любви, а, Глафира? — проворковал Сашка.

— Так кто ж не хочет-то, барин? — отвечала Глашка, отводя взгляд.

— Так покажи мне дорогу на сеновал.

— Так вона, вдоль анбара, с дальней стороны лестница.

Сашка подмигнул ей и вышел из кухни. Глафира стояла и вытирала сухие руки о передник. «Охальник», — прошептала она.

Проходя мимо длиннющего сарая, Саша увидел в приоткрытой двери мерно болтающийся хвост бурёнки. Тихо квохтали куры, усаживаясь на насест. Хрустела сеном лошадь. Ий-э-эх… судьба злодейка. С торца сарая он нашёл лестницу и начал по ней взбираться на чердак. Белка легла под стену. Саша добрался до проёма, ударился о притолоку, чертыхнулся и включил фонарь. Увидел пару, висящих неопрятными тёмно-серыми мешочками, тушек летучих мышей, собрал головой клочья густой паутины, стукнулся пару раз лбом о низкие стропила. Наконец, среди ворохов прошлогоднего сена нашёл умятое место, судя по всему, Глашкино лежбище. Кинул спальник, снял сапоги, разделся и влез в спальник. Романтики не получалось. Под боками оказались какие-то комки, он никак не мог улечься по-человечески. Потом не мог заснуть, в голове крутились события сегодняшнего дна. Впридачу, где-то в недрах сена шебуршились то ли насекомые, то ли мыши. Через пол чердака доносились всякие звуки: то фыркнет лошадь, то начнёт переступать ногами корова, то хрюкнет свинья. Запахи навоза и перепревшей соломы лезли в нос, а сено вместо луговых трав пахло пылью. Вдобавок, внизу шумно начала ссать корова. Ночёвка на сеновале переставала быть романтичной. Вдруг захотелось курить. Он ворочался и так и сяк, и, наконец, измученный заснул. Во сне его, беспокойном и тяжёлом, гардемарины скакали вперёд, фаворит вытворял с императрицей что-то совсем непотребное. Набатом гудел Герценовский колокол, заглушая сладостные менуэты растлённого двора. Главный виновник их бед, идолище поганое, скалилось и пыталось Сашу укусить. Он убегал от него, убегал, и всё никак не мог убежать.

Глафира помолилась на маленький образок, зевнула и улеглась на лавку. Но не спалось. Круговерть сегодняшнего дня слишком была необычна. Новые гости, колгота. Зато утёрла нос этим дурам, Фроське с Маруськой. Конечно, господам помыли косточки, как без того. И пива попробовала из той банки. Тайком, правда, но никто не заметил. И кусочек сахару припрятала. Потом пригодится. Мысли её начали путаться, потом она начала крутиться, ворочаться, не выдержала, пробормотала: «Грехи наши тяжкие, распалили окаянныя и сбёгли…», встала. Накинула на плечи платок, и так, в сорочке, вышла во двор.

Костя заигрался. Уже совсем стемнело, уже выползла на небо луна, уже стали зазывать домой детишек матери. Постепенно улица опустела. Костя подошёл к барскому дому, потрогал двери и калитку. Всё заперто. Сел на крыльцо. На деревне становилось всё тише, изредка слышится скрип от затворяемых ворот или стук засова. Село засыпает, лишь изредка, то в одном, то в другом конце, подбёхивают собаки, или долетит невнятный говор и смех расположившихся на ночлег на сеновале ребят. Полночь близится.

Костя перемахнул через забор, в свете полной луны увидел мелькнувший возле амбара белый призрак. Тихонько отворил заднюю дверь и прокрался в горенку. Успел стащить с себя сапоги, завалился на подушку и заснул мгновенно.

Пурпурный взгляд зари восточной уже озарил край неба. Уже где-то встал пастух, перекрестился, помолился на восток, перекинул через плечо котомку. Вышел из ворот, звонко щёлкнул кнутом. И вот уже мычанье, блеянье прогоняемой в поле скотины пробуждает деревню. Бабы молодые и старухи, с заспанными лицами, одетые кое-как и босиком, торопятся выгнать со двора на пастбище скотину. То тут, то там раздаются то ласковые слова, обращаемые к скромной телушке, то брань глупым овцам и бестолковым коровам, то резкое слово против невежества глядящего исподлобья и глухо мычащего быка. Скрип то отворяемых, то затворяемых ворот, хлоп кнута, разнообразный крик стада, всё смешивается в один нестройный гул.[9]

Дальше кто-то шёл досыпать, а хозяйки начинали топить печи, ставить хлеб и готовить еды на день. Глашка после утренней дойки уже умылась и причесалась, а теперь ворочала квашню. На её лице блуждала загадочная улыбка.

При таком раскладе спать Костя уже не мог. Под окном как дивизия Будённого проскакала. Он со стоном поднялся, покачался из стороны в сторону, не открывая глаз, но сил в себе встать всё-таки нашёл. Выполз в залу, что одновременно служила столовой. Все, кроме Сашки были на ногах.

— Всем с добрым утром. Анна Ефимовна, — спросил Костя, — а кофе где у нас?

Слава жевал корку хлеба с молоком, блудливо отводил глаза и смотрел большей частью в стол. Анна о чём-то жизнерадостно щебетала. Костя сразу всё понял. Пробормотал: «Не вынесла душа поэта». Вообще-то Костя нечто подобное предполагал, но думал, что клинья к Анне начнёт бить Сашка, а рафинированный интеллигент Ярослав со своей любовью окажется на обочине. Поморщился, — «и то хорошо». Стал бы у нас тут вместо мужика страдалец, мучайся потом с ним. «М-да, — подумал он ещё раз, — Славик-то непрост. Что-то я в нём не разглядел». Ещё раз посмотрел на хозяйку, пропустил мимо ушей её фразу, что-то там про водосвятие. Анна просто цвела. «И то тоже хорошо, — думал Костя, прихлёбывая кофе, — недотрах не успел принять хроническую форму. А то получилась бы, неровен час, новая Салтычиха. Баба с мужиком — это совсем иное, нежели баба без мужика».

Приполз Саня. Такой же смурной. Так же, как и Костя, с заметным усилием сдерживая зевоту. Глашка закрутилась веретеном, почему-то вокруг Саньки, и незаметно норовила подсунуть ему кусок потолще. «Ни фига себе, — удивился Костя, — да я самое интересное проспал?» Саша тоже увидел всё, оценил, сделал выводы. Незаметно шепнул Славе:

— Ты извини за вчерашнее. Не подумавши ляпнул.

— Угу, — ответил тот.

Он не видел ничего. Он был просто счастлив. Слава, видимо, рассказал Анне про конфессиональную принадлежность каждого, потому перед ним и Саней на стол Глашка поставила по кружке молока, ломти хлеба. А Косте и всем остальным — миску чищеных орехов и стакан воды. «На кой ляд я в православие подался? — мучительно соображал Берёзов. — Строгий пост, его ити». Хотелось скрыться и втихую заточить баночку тушёнки, он даже сглотнул густую слюну.

Женщины ушли переодеваться к церкви.

— Анна! Анна! Где мой мундир!

Ребята обернулись. В дверном проёме, между светлицей и кухней, стоял Ефим Григорьевич собственной персоной, в длинной ночной рубахе. Из-под неё виднелись тощие, покрытые густым чёрным волосом голени. Седые, растрёпанные патлы, недельная сивая щетина. Он стоял, держась за косяк, и требовал мундира!

Костя подскочил к нему:

— С добрым утром, Ефим Григорьевич! Куда же вы собрались?

— В церкву! А ну отойди. Анна! Анна, где ты там?

— Ефим Григорьевич, какая церква, вам лежать надо! — Костя хотел уладить вопрос увещеванием

— А ну! — вдруг взъярился папаша. — Указывать мне тут!

Тут и Костя взбесился. С недосыпу, голоду и бестолковой ночи:

— Ты куда, старый хрен? Я тебе покажу церкву! А ну в койку! Вчера от лихоманки чуть в ящик не сыграл, а сегодня в церкву собрался! Но ногах, курва мать, едва держишься, а всё туда же!

Старик хотел двинуть Косте кулаком в лицо, но не преуспел. Берёзов втолкнул того в светёлку. Оттуда понеслась густопсовая матерщина самого низкого пошиба, грохот опрокинувшейся лавки. Слава с Сашкой развесили уши — шедевры изящной словесности сыпались как с одной, так и с другой стороны. Стоял такой ор и лай, что примчалась не только Анна Ефимовна, но и Глашка из летней кухни. Анна беспокойно приговаривала: «Батюшка, батюшка!», но в комнату войти не смогла. Там Костя боролся с вредным стариком. Победили задор и молодость, измождённый изнурительной болезнью дед не смог противостоять натиску. Костя закатал того в одеяло и уложил на кровать. Поправил подушку и, тяжело дыша, сообщил:

— Вот и лежи!

Дед всё-таки выпростал из-под одеяла костлявый кулак и сложил Косте фигу. Отдышавшись, уже спокойно спросил:

— Ты где так лаяться навострился?

— В армии, — буркнул Костя, — а вы?

Ефим Григорич самодовольно усмехнулся:

— Так тоже… Покойный государь Пётр Алексеич загибал за будь здоров, грешно было не научиться.

— А вы встречались с государём?

— Атож! — гордо ответил старик. — Последний раз в тринадцатом годе, когда абшиду просил. А в походе на Прут, так и вовсе.

Всё. Ни в какую церковь Костя не пошёл.

Саша со Славой, пока женщины ходили на заутреню, а Костя разговаривал с Ефимом Григорьевичем, уединились в горенке и начали насиловать компьютер. И только исключительно по делу. За два часа Саша, благо он чертил быстро и красиво, успел снять копии с трёх чертежей ткацких станков, законспектировать описание. Потом пришли Анна с Глашкой, срочно пришлось всё прятать и упаковывать. Саша успел упорядочить записи, сделать спецификацию. Немного напрягала непривычная терминология, эти ремизки, батаны и бёрды. Но Александр был полон оптимизма. Лиха беда начало, главное — уже что-то начало шевелиться. Это уже жизнь, движуха, а не прозябание.

Костя развил бурную деятельность. Он неожиданно трепетно отнёсся к хозяину поместья. Притащил горячей воды, баллончик с гелем для бритья. Обмотал шею деду полотенцем и побрил того современным станком. Облил лосьоном, нашёл в закромах у Анны чудовищные, весом килограмма полтора-два, железные ножницы и постриг старика. После этого удовлетворённо осмотрел его и удивился. Старику было лет сорок пять, край — пятьдесят. То есть он оказался мужчиной, что у нас называют «в полном расцвете сил». Странным образом, после утреннего эпизода старик принял Костю за своего, и не противился его манипуляциям. К приходу женщин из церкви он сиял, как новенький пятак. Анна даже охнула, когда увидела своего отца таким помолодевшим.

Глафира тем временем накрыла стол. Обещался к больному зайти отец Фёдор, как только, так сразу. И к этому визиту готовился пирог с капустой и ещё что-то. Хозяйка сообщила ребятам, что на водосвятие они не пойдут, обойдутся там без них. А сразу, после визита священника, поедут в Александрову Слободу. Там как раз воскресная торговля, и на неё надо успеть.

Пришёл поп, навестить болезного хозяина. С ним явились два типа, с постными рожами, но масляными глазками, похоже, что сыновья. Сам батюшка, действительно был очень стар. Согбенный, тщедушный старичок, но с внушительным басом. Что-то бубнил в комнате у хозяина, наложил на Костю епитимью, невзирая на то, что тот пытался оправдаться уходом за больным. Зато освободил от поста и разрешил больному скоромное. Указал, опять же, Константину, на необходимость не позднее Рождества прийти на исповедь. Сжевал кусок пирога и отчалил. Его спутники не забыли прихватить приготовленную Глашкой корзинку.

Так и Трифон подъехал на своей телеге. Ребята загрузили свои корзины поверх дерюжных кулей с рожью. Анна пояснила, что много не берут, а так. Разведать цены, уточнить перспективы. Возница укрыл всё рогожей, увязал верёвкой. Все расположились, кто как смог, и поехали. Глашку оставили на хозяйстве.

Лошадь бежала рысью, телега грохотала на кочках, ветерок шаловливо играл кудрями выбившихся из-под платка русых волос Анны. Цветастого платка, — заметил Костя. Чёрт, в этих тонких условностях, нюансах и прозрачных намёках можно спутаться. Он догадывался, что платок чёрный — знак вдовства. А вот что значит всё остальное — хрен её знает. Клубилась пыль под копытами коняшки. Анна светилась внутренним светом, иногда поглядывая на Славу. «Мадонна, — шептал он, — восхтительнейшая из восхитительнейших». Она счастливо улыбалась. Слава потом что-то шептал её на ухо, она заразительно смеялась. Костя тоже начинал улыбаться, и даже серьёзный Трифон тихонько посмеивался себе в бороду, мотая головой. «Любовь у людей, — подумал Саша, — страшная сила», — и сам начинал беспричинно лыбиться.

До Александровой Слободы доехали два часа с небольшим. Но пока добрались до торжища, пока расположились. Пока пробежались по рядам, узнать что почём. Масштаб цен, так сказать. Саша так и ушёл бродить по лавкам. Торговать поставили Трифона, как имеющего опыт. Сервиз и приборы решили продавать по тридцать рублей, и не копейкой меньше.

Но или масштаб ярмарки был не тот, что не находилось покупателей на красоту за такие деньги, то ли ещё что. Подходили, да, приценивались. Но Трифон, как скала, стоял на страже хозяйских интересов. Когда же начались попытки ушлых мужичков сбить цену и прессовать мужика, Костя насторожился. Как бы не нашлись желающие кинуть лошка. Докопаются, что ворованное, и потащат на правёж. А потом ищи-свищи тот сервиз. Все схемы придуманы ещё до исторического материализма. Он пододвинул поближе к Трифону Славу с Анной. Если что, она должна будет объявить о своей собственности.

Однако дело не двигалось. И не двигалось бы дальше, если бы не слухи, которые, видать, донеслись до людей с деньгами. Толпа заволновалась, и Костя увидел женщин в монашеском одеянии, которые целенаправленно двигались к ним. Возглавляла процессию низенькая, кругленькая и такая же подвижная, как капля ртути, монахиня. Он стремительно подлетела к Трифону. «Что? Почём? Откуда? Кто хозяйка? Сколько? Уступишь?». Вмешался Костя и, скрепя сердце, решил уступить. Рубль, и то если оптом, или скинуть два — то за всё сразу. Тут же послали за деньгами, такие деньги с собой никто на базар не носит. В итоге сошлись на шестидесяти пяти рублях за всё. Так же быстро монахини умчались с ярмарки, только мужики за ними тащили купленные вещи.

— И кто это было? — спросил Костя у Трифона.

— Матушка Манефа, келариня Успенского монастыря, — ответил тот.

— Стремительная женщина, — резюмировал Саша, — обула нас, и глазом не моргнула.

До конца ярмарки Саша со Славой решили ещё раз пробежаться по лавкам, в свете скорого приобретения кое-каких вещей. Костя остался с Анной и Трифоном возле телеги. Деньги ещё надо до дома довезти.

Глава 5

Вторник, 16 сентября 1725 г. Спас Нерукотворный. Александр Шубин, многостаночник-инноватор. Отец Онуфрий, брат келарь Лукиановой пустыни.

Петровские реформы, изъявшие у монастырей в казну около 54 % общего дохода, 28 % оброчного хлеба и 36 % десятинной пашни, подорвали монастырское хозяйство, приобретшее с тех пор натурально-потребительский характер. Этому способствовали также дополнительные государственные налоги и повинности, которыми облагались монастырские крестьяне (поставка провианта, лошадей и подвод, фуража для гарнизонов), и большие рекрутские наборы, сокращавшие количество крестьянских дворов.

(Русская православная церковь. Монастыри: Энциклопедический справочник. Под ред. Архиепископа Бронницкого Тихона. М. Республика, 2000)

Саша наминал сапогами дорогу в сторону Александровой Слободы, бубнил себе в голове тарахтелки, ворчалки, шумелки, пыхтелки, кричалки и прочие походные песни Винни-Пуха. После того, как была утверждена Генеральная Линия, Сашина голова включилась в нужную тональность. Это он замечал давно — стоит начать думать о чём-то конкретном, как начинают всплывать всякие сопутствующие сведения. «Откуда что берётся, — думал он, — и сколько в голове мусора, обрывочных сведений, строчек из прочитанных книг и фраз из кинофильмов». То вдруг вспомнится лекция по матанализу, на которой он клеил одногруппницу Людку, то вдруг всплывал, казалось бы, уже забытый курсовик с прекрасным названием «Расчёт напряжённо-деформированного состояния пролётной балки мостового крана», то ещё какая-то чепуха. Тут его накрыло намедни, что ликтричиство в банках можно получать не только от кислоты, но и от щелочи. И вообще, цинк — не нужен. Просто два металла — и любой электролит, лишь бы в нём ионы плавали. Это как раз они обсуждали всякую всячину, после того, как сдулся ноут. Они, вообще-то, и не сильно жалели, всё что нужно, уже оттуда получили. В том числе инфу по месторождению цинка в Башкирии, марганца на Украине и ещё кое-что по мелочи.

— Тебе заняться нечем?? — заявил Костя. — Что ты с того ноута ещё хочешь? У тебя чертежей на два года работы. А документы по истории и биографии вельмож Славка и так наизусть помнит. Короче, не отвлекайся.

Костя стал каким-то невыносимым поборником Генерального Плана. Прям апологет какой-то. «Помни! План — это закон! Выполнение его — долг, перевыполнение — честь», и откуда у него в голове целые пачки каких-то замшелых лозунгов? То Маркса цитирует, то Сталина. «Цели определены, задачи поставлены, за работу, товарищи, за работу!» — и ржёт при этом. Но насчёт Генеральной Линии у него просто бзик какой-то.

Слава же, по своей привычке теоретизировать ни о чём, начал развивать мысль, что для ускорения процесса надо бы слить информацию по месторождению Акинфию Демидову. Он всё равно там где-то рядом. Заодно и его брату. Брат его, Никита, вот-вот начнёт, кроме прочего, работать в Берг-Коллегии, и что интересно, в нём победит? Чиновник или делец? Акинфий Никиту на Урал не пускал, оттого они друг друга люто, бешено ненавидят. И сказал брат брату, то — моё, а — то моё же. Руки пипец какие загребущие. И Строганов тоже не прочь будет поиметь месторождение. Конечно, соблазн был, и великий. Стравить двух тигров и посмотреть, что из этого получится. А они обезьяной поработали бы.

Но Саша резонно заметил, что трудно убедить человека в том, чего нет. Цинка в природе как бы нет — значит, его и нет. Не о чём спорить, профит с того цинка весьма сомнительный, никто не знает же, куда его применять. Не, конечно у Демидова и немцы работают, они могут поставить эксперименты и получить то, что надо. Но когда это будет?

Но тут взвился Костя. Его просто давила жаба, оттого, что хоть что-то нужно отдавать в чужие руки. Он, похоже, жил по тем же принципам, что и Демидовы.

— У нас есть план? Вот и работаем по плану! А когда, — он сдвинул палец по Генеральной Линии вниз, — мы дойдём до металла, то я вам обеспечу сырьевую базу. И железо, и цинк, и марганец, и уголь. Я даже знаю, где город Никель находится, у меня там друган живёт. А второй — в городе Бодайбо, что на реке Витим. Как освободит его царское величество земли возле Донецка и Кривого Рога, так сразу всё и хапнем. Пусть исполняет основную роль государства, обеспечивает стабильность в регионе. А башкиры в Казань сами руду привезут, главное им точку показать, где копать. А Демидова, олигарха, заложить её величеству, что втихую серебришко плавит и не делится. Пусть попрыгает.

— Ишь ты, раскипятился, — ответил Саша, — ну пусть, чо.

Даже в этот момент Саша не был уверен, что Генеральная Линия — это то, что им надо, но тут совершенно ожидаемо Костю поддержал Ярослав. «Договор дороже денег. Будем хвататься за все подряд и бессистемно — пролетим. Давить будем в одно место, об этом ещё Бэкон говорил».

Так и отложили цинк на следующий год, что не мешало Саше ходить по купцам и у всех спрашивать про персицкий металл калаем, туций или просто цинкум. Вообще, по лавкам пришлось походить, да и ещё раз съездить на ярмарку.

В первый раз так ничего толком не купили. Костя, ни с того, ни с сего, начал гоношиться и всех поторапливать. Саша тогда подумал, что ему что-то чудится, ан нет. Их догнали примерно на полпути к Романову. Он так и не понял истоков Костиной паранойи — то ли она у него врождённая, то ли благоприобретённая. Но только вот он как-то незаметно соскочил с телеги и скрылся в кустах. Саша тогда подумал, что мужику приспичило, с кем не бывает. Но когда со стороны Александрова прискакали пятеро удальцов, с нечленораздельными криками типа всем стоять бояться руки за голову! Костя вышел у них с тыла и расстрелял налётчиков. Вот так вот. Спокойно, будто он всю жизнь этим занимался каждый день. Вот, кстати, и это место. Саша покосился на кусты. Там где-то трупы должны лежать.

— Господи, грех-то какой! — сказал тогда Трофим, но Костя так посмотрел на него, что мужик аж голову в плечи вжал и стал в два раза меньше ростом. Трупы сволокли в кусты, благо на дороге никого не было, только ещё полчаса в траве и пыли искали гильзы. Трупы Костя обшарил, документов, разумеется, при них не нашли. Денег целый пятак, вот вся добыча. Лошадок тоже к делу приставили, одну потом отдали в аренду Герасиму, остальные пошли в конюшню хозяевам.

В общем, пришлось ещё раз ехать на торжище, прикупить нормальной одежды. Тут, как нигде, действовало правило «по одёжке встречают». Они, чтобы не сильно светиться, выбрали себе наряды усреднённого посадского человека. И ещё смотреть, слушать и делать выводы. «Рынок не насыщен», — сообщил Слава, когда они битый час простояли, наблюдая, сколько тканей привезено, какого качества, и как идёт торговля. Скуплено было всё, начиная от дерюги и кончая белёным полотном.

Саша же был не только механиком-инноватором, он же был и руководителем проекта, и должен был принять решение — покупать ли инструмент и самому делать всё, или довериться профессионалам. Сам бы Саша и напилил бы, и настрогал, руки, чай, не из задницы растут, но инструмент не продавался. В том смысле, что не было ларька с надписью «Инструмент столярный». На базаре не оказалось ни шпунтубеля, ни зензубеля, ни простого штангенциркуля. Прочего инструмента тоже не оказалось. Или Александров-сити был слишком мелким для таких завозов, то ли нужно было идти к кузнецу и заказывать индивидуально.

Первый визит к кузнецу оставил у Саши сложные впечатления. В общем масштабе цен, простая стамеска стоила бы слишком больших денег. Если бы он, не разгибаясь, резал матрёшек денно и нощно, то она окупилась бы лет через двадцать. Ложки деревянные некрашеные, к примеру, продавали связками по алтыну. И вообще, Демидов уже вовсю гонит железо на экспорт, заколачивает свои миллионы, а родную страну так и не завалит дешёвым металлом. Саша уже представил свой металлургический комбинат, который штамповал бы косы, серпы, дверные петли и прочий скобяной ширпотреб, из ворот выезжали бы доверху гружёные телеги, а сам Саша сидел в кресле на горе и потягивал бы шабли. Он гнал от себя соблазнительные картины, и плевался, и плевался. Тогда он и понял великую Славину идею — делать всё из дерева. Тот, похоже, знал, что к чему, только вот подробно не объяснил, оттого Саша нервничал. Типа, что за каменный век? А оно вона как. Зато по случаю прикупил за три копейки полтора бронзовых подсвечника, наверняка ворованных.

Саша уже начал впадать в самую чёрную меланхолию, пытаясь внутренне смириться с тем, что инструмент придётся заказывать индивидуально. Круг по мастерам, хоть что-то делающим из дерева, был безрезультатным. Ему же не просто столяр нужен был, ему нужен бы столяр, который смог бы сделать то, что нужно, и с нужным качеством. Оставался один-единственный вариант — ехать во Владимир. Но судьба, которую клял Саша, совершила поворот на сто восемьдесят градусов и явила ему дворик, усеянный стружкой.

— Бог в помощь, хозяин! — сказал Александр, зайдя во двор.

Саша перестал тупить уже после первого захода к мастерам с возгласом, что-то в том духе, «Эй, ребята, привет! Кто тут в чертежах разбирается?» Он тогда едва увернулся от обглоданного мосла. Трифон долго мялся, увидев такое безобразие, но просветил Сашу, что так поступают люди, не уважающие себя, и не уважающие других. Главное, службу понять, как говорил Костя. Поймёшь службу — поймёшь всё. Так что Саша уже был на пути к пониманию и просветлению, и, по крайней мере, научился правильно здороваться.

— Благодарствуем! — ответил мастер, седой живенький мужичонка лет сорока, в шапке набекрень.

Слово за слово, как говорится. Саше разрешили посмотреть инструмент и приспособления. Токарный станок оказался без суппорта, так что всякая работа зависела исключительно от силы и твёрдости руки токаря. На Сашин вопрос, как же он точит без поддержки, тот залихватски ответил: «А нам не нать! У нас и так глаз пристрелямши!». То же касалось и всего остального инструмента, Саше незнакомого. Насчёт сделать ткацкий станок, Ерофей не долго думал и согласился. Вопрос, соображает ли он в чертежах, Саша задавать не стал. Сам прочитает и мастеру объяснит.

Он Саше понравился какой-то бесшабашностью, готовностью к работе, и неунывающим характером. «Вот, — думал Шубин, — настоящий русский мастер, из тех, кто играючись, одним топором, строил пятиглавые храмы без единого гвоздя. И тем же топором рубил люльку для своего ребёнка». И, наконец, чтоб у заказчика не было сомнений, столяр показал ему образцы готовой продукции. Они ударили по рукам, а Саша выплатил задаток в один рубль, в размере одной трети он запланированного бюджета. За две недели, мастер Ерофей пообещал Саше, станок они сделают.

Окрылённый успехом, Саша отбыл домой, а чтоб не выпускать из рук процесс, и где нужно, корректировать, каждый день пешком приходил в Слободу, и общался с Ерофеем. Много он от такого общения не вынес, но, тем не менее, через неделю каркас станка был готов. Зато выучил дорогу наизусть, что там говорить, для бешеной собаки семь вёрст — не крюк. Позавчера было воскресенье, вчера — Успение, а поскольку в такие дни никто не работал, Саша решил идти во вторник. Как раз к этому времени Ерофей обещал выточить челнок со шпулькой. И вот сегодня над Сашей вились мрачные призраки опричнины и тень невинно убиенного сына грозного царя. Иначе говоря, Шурик вступал в Александрову Слободу. Настроение у него было самое радужное, и ничто не омрачало его чело.

В это же время в Слободу, с диаметрально противоположной стороны, размашистой походкой входил ещё один человек. Худощавый мужчина в сапогах, в рясе и скуфье, с суковатой палкой в руках. Вот у него чело как раз и было омрачено.

В силу исполняемых обязанностей, брат келарь Лукиановой пустыни, монастыря, что в одиннадцати верстах на север от Александровой Слободы, позволял себе некоторые вольности в одеянии. Носить скуфию, например, вместо камилавки и не надевать мантию. Отец Онуфрий мотался по весям с проверками. Весей было не так чтобы много, но они разбросаны по всей Александровской земле, то тут, то там, да порой в таких местах, что не сразу-то и дойдёшь. Приходилось в день до сорока вёрст отмахивать.

Уже средина августа, а закрома и кладовые монастыря полны едва наполовину. И пока отец Онуфрий не видел никаких причин, по которым они к зиме наполнятся. Прежнее руководство монастыря, по своей дряхлости, не могло должным образом уследить за разнообразным хозяйством, и оно постепенно приходило в упадок. Всего год, как братия избрала его келарем, но поправить дела так и не успел. Вот, к примеру, мельница на реке Малый Киржач, пожалованная обители государем Петром Алексеевичем в пятнадцатом году, за отсутствием должного ухода работает через пень-колоду, и вообще, дышит на ладан. А крестьяне вот-вот повезут зерно нового обмолота, и если мельница встанет, то и не видать обители значительной части муки.

Государь Пётр Алексеевич, царствие ему небесное, одной рукой давал, а другой отбирал, причём отбирал гораздо больше, чем раньше давал. И вскорости, если так дело дальше пойдёт, монастырь и вовсе придёт в оскудение. То ли ещё будет? Да что там говорить, казалось бы, благоденствующий Свято-Успенский монастырь, и тот начинает хиреть. «Что Бог даёт, то додаёт, что отбирает, то добирает», эту народную мудрость пришлось познать на горьком опыте. Неожиданно оказалось, что сельцо Филимоново опустело едва ли не полностью от мора, и стоят пажити впусте, зарастают бурьяном, и сделать с этим ровным счётом ничего нельзя. Отец Онуфрий перекрестился на купол собора Троицы Живоначальной и пробормотал: «Испытания, боже, посылаешь токмо для укрепления Духа моего». Но с мельницей что-то надо делать. Отец Онуфрий думал свои тяжёлые думы, лоб его пресекали скорбные морщины. Ровно до того момента, пока не услышал, а потом не увидел мужика, стоявшего с закрытыми глазами во дворе столяра Ерофея, и громко ругающегося. Отец Онуфрий, хоть и не знал, что такое «пидарас», но общий смысл уловил.

— Отчего непотребно лаешься, сын мой? — спросил он у мужика.

Саша подходил к дому столяра вполне довольный начавшимся строительством, и уже предвкушал, что сегодня-то точно получит работоспособный челнок, а там уже и дойдёт дело до сборки рабочего экземпляра. Перед подворьем Саша притормозил. Что-то было не так. Не слышно ни ударов киянки, ни ругани подмастерьев. Дверь дома нараспашку. Неужели, ограбили? Нет, из избы доносилось какое-то гудение.

Саша осторожно подошёл к избе и заглянул в дверь. Мастер сидел за столом, понурив голову, и что-то мычал. Песню пел, не иначе, запах сивухи однозначно говорил о том, что пьют здесь не первый день

— Ерофей! — позвал Шубин.

Мастер встрепенулся, сфокусировал глаза на заказчике.

— Здравы будьте, Александр… э-э-э… Николаич! Вот, сделал, — пьяно улыбаясь, сообщил мастер. — Как велели!

И сунул Саше под нос какую-то кривую загогулину.

— Шпулька, как прказыыали, — заплетающимся языком продолжил он.

— А где челнок?

— Эта, ну эта… с челноком не успел. Но вы не извольте беспокоиться. Вот, счас… сделаю. Сегодня.

В интонациях Ерофея Саша не уловил ни тени раскаяния, ни желания работать, а только намёк удалиться как можно быстрее и не мешать пить.

Холерическая составляющая Сашиного темперамента дала взбрык. Он захотел врезать этому уроду промеж рогов! Выгрызть ему горло и расстрелять из пулемёта. Но мастер был под таким наркозом, что бить было бесполезно.

Накануне он показался Саше слишком весёлым и говорливым. Ну, подумаешь, в субботу вечером человек решил отметить уикенд, это было Саше близко и понятно. И не встревожился. Показанные мастером творения не вызывали никакого сомнения в его квалификации. Только не знал, что всё им сделанное — продукт трезвого труда. То есть, сделанное в период ремиссии.

— Тварь козлиная! Гандон!

Вера в былинных русских мастеров разом потускнела. Саша выскочил во двор, ухватился за невысокую калитку, стал глубоко дышать, медленно выпуская воздух сквозь сжатые зубы.

— Я доброе солнце. Я доброе, ласковое, тёплое солнце! Я согреваю своим теплом окружающий мир. Я горное озеро в безветренную погоду. Я спокоен! Я, блин, спокоен, как гранитная скала! Пи-и-дар-р-рас! — прорычал он в завершение, а свирепый ментальный посыл в сторону алкаша должен был обеспечить тому жидкий стул до конца года.

— Отчего непотребно лаешься, сын мой? — услышал он.

Саша открыл глаза и на автомате сказал:

— Здравствуйте, батюшка. Аутотренингом занимаюсь, сиречь приобретаю внутреннее спокойствие, чтоб до греха дело не дошло.

— А отчего не молитву читаешь, а языческими словесами глаголешь? И что такое ауто… э-э-э… трениг?

Спокойными и строгими глазами[10] смотрел на него священнослужитель. «Монах, что ли?» — подумал Саша, в голове всплыло старое слово «чернец», но сразу же продолжил, чтоб хоть как-то сгладить свой дурацкий косяк.

— «Ауто» — это по латыни «само», «тренере» — упражнение, — соврал с ходу Сашка. — А молитву, подходящую случаю, по темноте своей, не знаю, оттого успокаиваюсь, как умею. Да и как не успокаиваться, батюшка?

Но монаха, похоже, такими наивными ходами с панталыку сбить было невозможно:

— Хм… Никогда не слышал такого слова. А что ж матерно ругался? Или других слов не нашлось?

— Да как не ругаться, батюшка? — взвыл Саша, — у нас и так глаз пристрелямши, — визгливо передразнил он столяра, — сучий потрох, а сам, скотина, в хлам! Шпульку! Шпульку выточить не смог! Вы знаете, что такое шпулька? Вот, полюбуйтесь!

Не давая монаху опомниться, сунул под нос ему то, что, по мнению столяра, должно было быть шпулькой. Батюшка взял деревяшку и покрутил перед носом.

— А ведь я ему рубль заплатил задатку! Рубль! Это что? Это! А он пьёт уже третий день, скотина криворукая! Не желаете ли полюбоваться? Милости прошу, — ёрничая, продолжал Саша, — к ихнему шалашу!

— Здравы будьте, отец Онуфрий, — попытался встать с лавки и поклониться столяр, но завалился на бок, разваливая и так собранный на живую нитку каркас будущего стана, да и более не встал. Он был не просто пьян, он был пьян мертвецки.

— У-у-у-у-у-у, ирод! Креста на тебе нет! — погрозил Саша кулаком в сторону Ерофея.

Отец Онуфрий хмыкнул и сказал:

— Пойдём из этих вавилонов. Пенаты, похоже, здесь бражничают вместе с хозяином. Это же Ерофей, крепостной из Дуброва, что за помещиками Сытиными. Руки золотые, но к пияцтву зело привержен. В том году на иконе Пресвятой Богородицы слово давал, что хмельного более в рот более не возьмёт. Но видать… Так что шпуля? Что в ней не так? Или она должна быть иная?

— Всё должно быть иное, и шпуля и челнок. Такой, чтобы по склизу внизу лопасти батана летал. В смысле, чтобы челнок летал. Так и называется, летающий челнок или просто самолёт.

— Э-э-э, а причём здесь шпуля?

— Так я и говорю, шпулька вставляется в челнок, а он летает…

— Хм… забавно. А как же челнок может летать?

Саша начал раздражаться, но подавил в себе животное. Чернец — личность неизвестная, рано ещё с ним ссориться. Он спросил монаха:

— Камень может летать?

— Нет, — ответил отец Онуфрий, не понимая, куда клонит этот странный мужик.

Саша поднял с земли камешек, подкинул его и пнул. Камень улетел вдоль улицы.

— Но летает, не правда ли? Э-э-э… не знаю, как вас величать, — про косность и зашоренность служителей культа Саша деликатно промолчал.

— Зови меня отец Онуфрий. А ты чьих будешь?

— А я Шубин. Александр Николаевич, к вашим услугам. Вольный механик.

Шестерни истории лязгнули, провернулись, вошли в зацепление, вовлекая в своё вращение и Сашу, и брата келаря, и всех, причастных и не очень. Отец Онуфрий уже мысленно потирал руки. Механик, господь бог услышал его молитвы!

Саша тем временем продолжал:

— Но пока на контракте у помещика Романова.

— Каких Романовых? Не Николая ли Павловича?

— Нет, Ефима Григорьевича.

— А, это у него дочь за Демидом Лежнёвым?

— Денисом. Вдова, три года уже.

Сашу эта проверка чуть не рассмешила. Такой примитивной она ему показалась. А отец Онуфрий подумал, откуда у тех Романовых деньги на наём механика? И, главное, зачем? Мельницу на их землях не построишь, разве что ветряную. Да и денег это стоит таких, что и более состоятельные помещики не могут себе это позволить.

— А скажи мне, Александр, что ты Ефиму Григорьевичу строить будешь?

— Так я ж говорю, стан ткацкий с летающим челноком.

— А что такого в том стане, что механика пришлось приглашать со стороны? Любой мужик сам себе делает, так спокон веку велось

— Видел я те станы, что мужики на коленке делают. Мой стан против обычного вдвое полотна даст, — ответил Саша, — а если ещё покумекать, так и вчетверо. Две девки наткут столько же, сколько и восемь.

Вряд ли понимал брат келарь тонкости ткаческого ремесла, но про вчетверо сообразил. Но поверить сразу в такое не смог.

— Что-то мнится мне, что блажь это барская. Перевод денег.

— Вы можете думать всё, что вам угодно. Это у вас крепостных немеряно, что вам беспокоиться? Посадите, сколько надо за станки, и пусть пашут не разгибаясь! — зло сказал Саша, мало того, что алкаш все планы порушил, так ещё этот умник, мля, со своими рассуждениями, — а те, у кого каждый человек на счету, начинают думать, а не уповать на милость господню. Ладно, заболтался я с вами, извините, что отвлекаю от важных дел.

Говорить с монахом, действительно, было не о чем. Слава просветил его насчёт благосостояния Романовых. Хорошо живут только монастыри и вотчинники из старых родов, у них по центральным областям России 80 процентов всей земли и крепостных. Оставшиеся 20 процентов земли делят 90 процентов полунищих мелкопоместных дворян. Гусь, как известно, свинье не товарищ. Он уже было развернулся, чтобы идти на базу, но отец Онуфрий решил механика не отпускать, и любыми способами затащить его на мельницу. Несмотря на то, что во Вселенной отца Онуфрия всё происходило по воле божьей и царскому повелению, он не мог не признать, что под лежачий камень вода не потечёт. И он не стал бы келарем, если бы не умел договариваться с самыми разными людьми. Он даже не стал уточнять, что значит «пахать на станках».

— Погоди, Александр, не горячись. Мы, верно, сможем договориться.

Распалённый собственной речью, Саша включился не сразу.

— И о чём же нам договариваться?

— Можешь ли ты мельницу починить?

— Не знаю, — ответил Саша, — как я могу сказать, если ту мельницу в глаза не видел.

Отец Онуфрий понял его по-своему.

— Так съездим, посмотрим? — ласково произнёс келарь.

— У меня план и контракт, — сообщил Саша, — у меня дело стоит. Дело всей жизни, можно сказать. И до конца сентября у меня должен работать стан. И он будет работать. Если у вас есть что предложить — так милости просим. А нет — так нет.

Посмотреть на мельницу он был не прочь, пока мастер пьёт, всё равно работы не будет. В Генплане водяные машины стояли где-то сбоку, как не обеспечивающие круглогодичную работу. Более того, они и простаивали именно тогда, когда крестьяне были свободны. Но мало ли как дело повернётся, в теме всё равно надо быть. Но просто ходить и смотреть — это неправильно. Надо что-то содрать с монаха за услуги.

— Давайте, святой отец, решайте. Время — деньги.

— Хорошо. Пойдёмте, что здесь стоять. А по дороге вы всё объясните. Почему всё-таки стан произведёт вдвое полотна?

По традиции иеромонахи Лукиановой Пустыни вели богослужения в храмах Свято-Успенского монастыря, так что отец Онуфрий имел хорошие отношения с матушкой Манефой, келариней. Он быстро сочинил в голове цепочку. У матушки есть артель столяров, у отца Онуфрия есть мельница, куда повезут монастырское зерно, и, если дать келарине послабление за помол, то можно взять у неё столяров, сделать этому механику стан, а механик починит мельницу. Всё логично. И потом посмотреть, что получится, возможно, имеет смысл такие же станы сделать себе, и может, удастся убедить и саму матушку Манефу о пользе новых станов. У неё последнее время тоже не очень хорошо с людьми.

— Я сейчас поговорю с матушкой Манефой, так платой за ремонт мельницы может стать работа её мастеров. И они сделают тебе стан, — продолжал плести свои тенета отец Онуфрий.

— Я, — ответил Саша, — не обещал, что починю мельницу. Я обещал посмотреть, можно ли её починить. И, если можно, то объяснить, как. И потратить на это своё драгоценное время. Так что давайте исходить из этого. Думайте о том, что я, вместо того, чтобы заниматься своей работой, буду заниматься вашими делами. Это не есть гут.

И вот тут Саша, вместо того, чтобы продолжать давить и выколачивать из монаха неизвестно что, внезапно решил пойти ему навстречу. В голове его забрезжила пока какая-то мысль, ещё не оформившаяся окончательно, на уровне весьма зыбкого интуитивного просвета.

— Но я всё-таки съезжу на мельницу. Питание, проживание — за ваш счёт, — уточнил он, — потом я с вас за это что-нибудь потребую, но это будет потом. Когда точно буду знать, что мельницу починим. И, если всё-таки починим, то артель будет на меня работать, пока мы не сделаем два стана.

— Хорошо, — обрадовался отец Онуфрий внезапной Сашиной уступчивости, — вот мы и пришли.

Они вошли на территорию монастыря. Саша как-то не удосужился в своё время съездить в Александров, но в Суздале был, поэтому его не сильно удивила открывшаяся картина. Ну что? Забор, храмы, казармы. И монахини. Много монахинь[11].

Отец Онуфрий велел Саше далеко не уходить, а сам улетел куда-то вдаль. Саша поглазел по сторонам, побродил меж построек. Прошёл почти час, а может больше. Саша в уже думал, где бы перехватить корку хлеба, как примчался отец Онуфрий.

— Пойдём в трапезную, нас накормят, — сказал он Саше, — я поговорил с матушкой Манефой. Она даст тебе мастеров.

Сколько это стоило отцу Онуфрию, Сашу мало волновало. «Пусть хоть натурой расплачивается», — подумал он, а сам соображал, его решение — это шаг вперёд или два шага назад? Потом всё-таки посчитал, что доступ к монастырским мастерским — это очень неплохо. Нет худа без добра, этот однозначно. Диалектика-с, не хрен собачий. Главное теперь — починить мельницу.

— Давайте уточним порядок работ, — предложил Саша.

Они уточняли недолго. Порядок найма рабочей силы носил вполне упорядоченный характер. Сколько работник получает деньгами, сколько натурой и харчами, что следует за провоз и проживание. Когда расчёт, каков задаток. Какие объёмы работ, за какой срок. Этому Сашу научил Трифон, во время КМБ, как Костя называл недельный курс обживания. Мужики каждую зиму уходили на отхожий промысел и знали все нюансы.

Идти надо было за пятнадцать вёрст, на речку Малый Киржач, где, собственно та мельница и находилась. Саша было дёрнулся идти домой, сообщить своим, что исчезнет на неделю-две, чтобы не волновались, но и тут отец Онуфрий распорядился. В Романово послали послушника, а Саше предложили келью в странноприимном доме. Харчеваться в монастырской трапезной, вместе с другими паломниками. Сказать, что Саша был в восторге от монастырской еды, так нет. Несмотря на то, что пост кончился, кормили всё равно без мяса. А и то верно. Ходють тут всякие, кормятся за чужой счёт

Вышли они на рассвете, сразу после того, как отец Онуфрий отстоял заутреню. Саша в храм не пошёл, отчего брат келарь начал Сашу лечить.

— А я не крещён, — спокойно заявил Шубин, — меня отец Фёдор до крещения не допускает.

Отцу Онуфрию скакать верхом было не по сану, Саша так и не привык к лошади, предпочитая, если возможно, ходить пешком. Шаг брата келаря был размашистый, привычный к дальним переходам, но и Санёк не отставал. Так они и шагали по горам, полям и долам, а Сашка травил истории из будущей Русской Америки.

Рассказал брату келарю байку про отца Гермогена, который принял от рук дикарей мученическую, однозначно, смерть.

— И храм божий спалили, что в Клондайке, — добавил для правдоподобности Саша, — пятиглавый, собранный без единого гвоздя. Навахо, это по-русски значит воры. Ну, они воры и разбойники и есть.

И никак иначе, без всяких скидок на ментальность и трудные жизненные обстоятельства. Он уже настолько заврался, что начал всё, выдуманное им же, принимать за чистую правду, оттого его речи выглядели исключительно правдоподобно. Крохи воспоминаний из Фенимора Купера, фильмов про индейцев, и даже фантастических романов — всё шло в ход. Но он не переходил грань, что отличала бы благородный вымысел от бессовестного вранья. Всё было прекрасно в славной Америке, разве что не летали дирижабли и не строчили пулемёты. А так всё было. Прямо земля обетованная. Золото, к примеру, в отрогах Кордильер просто под ногами валяется.

— И что, много ли ты золота с собой привёз? — поинтересовался отец Онуфрий.

— За морем телушка полушка, да рупь перевоз, — загадочно ответил Сашка, — кушать золото не будешь.

Отец Онуфрий, тем временем, просветил Сашку по поводу истинного состояния дел в обители в частности, и монастырях вообще, после Указов Петра I, и о том, что людишек, в общем-то, и нет. Монастырь, как хозяйствующий субъект, переводя на современный язык, постепенно загибался. Нет, силы ещё есть, но тяготы непомерны. И, если бы не караул с мельницей, то разговор сразу же пошёл бы о ткацких станах. Саша, почувствовав поляну для пропаганды, начал соблазнять брата келаря интенсификацией и механизацией, что в условиях ограниченности рабочей силы, как ресурса, есть истинное спасение. И пока монастыри ещё способны что-то сделать, пока их вовсе не задушили, то сейчас самое время стряхнуть с себя замшелые оковы старых представлений о ведении хозяйства. Саша распинался перед отцом Онуфрием ещё и с дальней целью, что тот донесёт до матушки Манефы суть идеи.

Наконец, изрядно проведя время в увлекательных и познавательных беседах, добрались и до мельницы. Пока монах выяснял отношения с мельником и работниками, Саша не стал откладывать дело в долгий ящик, а сразу же начал осмотр чуда инженерной мысли.

Нет, это даже не стим-панк, это ватер-панк. Круче не бывает. Саша истинным зрением посмотрел на кинематическую схему и вычленил главное. Короб, прикрывающий вал и шестерни от воды, сгнил и развалился. Вода попадала куда не надо, дерево размокало и лохматилось. Иначе говоря, попросту съело зубья, шестерни проскальзывали, оттого мельница работала урывками, и тряслась, как припадочная. Ещё чуть-чуть, и выворотило бы главный вал из гнёзд, и тогда мельнице пришёл бы полный и окончательный кирдык. Водяное колесо уплыло бы прямиком в Каспийское море, если раньше его не прибрали бы на дрова ушлые крестьяне. Хорошо, хоть само колесо цело. Голландцы делали на совесть, но исключительно на совесть голландскую. Построили, уехали, инструкций по эксплуатации и ремонту, ясно дело, не оставили. И это мы проходили, вздохнул Саша, не нами, оказывается придумано.

До вечера Саша провозился, осматривая всё и вся. Как это сделано, выяснить слабые места, и уже, когда вдруг придётся строить свою гидромашину, то построить её с учётом всех прочих недостатков и новейших инженерных решений. Мысль заскакала по привычным инженерным шаблонам. Вот если сюда, да подшипник, бронзовый или чугунный корпус с вкладышами из баббита, а вот тут поставить обечайку, то эта штука будет работать вечно. Нагрузки практически постоянные, это всё-таки не коленвал дизеля. Но он себя останавливал. Он сюда ремонтировать пришёл, а не полную реконструкцию мельницы проводить

По-хорошему, как Саша определил, мельницу нужно было бы остановить и сделать капремонт. Но это уже дело заказчика. Шубин отложил написание дефектовочной ведомости на следующий день, а пока обрисовал отцу Онуфрию общую картину, и спросил, что тот собирается делать. Ибо просто текущий ремонт и восстановление работоспособности — это одно, капитальный ремонт — совсем другое, а реконструкция — третье. И время идёт.

— Давай повечеряем, а завтра, с утра, я всё скажу.

Так и порешили.

Глава 6

Август 1725 г. Костя едет в Бахтино. Костя едет в Бахтино. Костя едет в Бахтино. Костя приезжает в Бахтино.

У Кости была мечта, но он предусмотрительно о ней молчал. Она всё равно не входила в противоречие с Генеральной Линией, а лишнего ребятам знать не надо. Психика у них целее будет. Не то, что он собирался щадить чувства Славки или Сашки, просто их лишние сомнения в выбранном пути были ни к чему. Да и Анна Ефимовна, пожалуй, косо посмотрела бы на будущую Костину деятельность. А дед, так и вовсе. Нет, лучше молча делать дело.

Он пришпорил своего мерина и громко заорал:

— Ха-ха-га-га! Воля! Воля вольная!

Животное сделало попытку перейти на рысь, но после трёх-пяти шагов, решило, что это лишнее. Тем более, что хозяин и не настаивал. Константин теперь ехал в деревню Бахтино. На своих лошадях. Он их забрал у разбойников, которые напали возле Александрова. Разбойник, собственно, был один. Остальные четверо так, мясо, массовка, чтобы напугать и задавить числом. Теперь Константин оказался состоятельным мужчиной. В качестве управляющего, в полном соответствии с контрактом. Ибо, как у нас встарь повелось, без бумажки никуда. Контракт был подписан помещиком Романовым, и более ни каких заверениях не нуждался.

Страна пока ещё путалась в новых законах и указах, и выяснить, кто, где и за что отвечает, было практически невозможно. Тем более, что до такой глубинки, как Александрова слобода, известия доходили с большой задержкой. Пришлось Ефиму Григорьевичу надевать парадный мундир, и ехать вместе с Костей к представителю власти, находящемуся в пределах досягаемости, выяснять кое-какие нюансы нынешнего законодательства. Ибо Слава, как назло, на этот раз ничего сказать не смог.

Настоящий полковник, князь Пётр Фёдорович Мещерский, находился в одном из своих имений, где-то на полпути к Москве, в тех же местах, где находился на постое в окрестных деревнях Владимирский драгунский полк, командиром которого он и был. Во времена не столь отдалённые, Ефим Григорьевич Романов служил в том полку, в нём же и ходил на Прут, и надеялся, что бывший командир его не забыл. Костя поехал с дедом в качестве денщика.

Командир не забыл. Встреча была тёплой настолько, что Костя уверился в том, что печень у дедов железная. Сам же он, как настоящий могиканин, в дела ветеранов не лез. Вёл себя, как и положено воспитанному молодому человеку — много слушал, в разговор старших не встревал, отвечал только когда спрашивали. Деды тёрли, как это в таких случаях и бывает, про боевую молодость, походы, пыль да туман. Опрокидывали по чарочке, и, наконец, когда утвердились во мнении, что нонеча, не то, что давеча, перешли к делам.

В стране ещё не успели прижиться Петровские реформы, как их уже начали отменять. И Пётр Фёдорович сам путался в том количестве наказов, указов и прочих постановлений, которые непрерывным потоком летели из столицы, что по стародавней привычке поступал, как и положено мудрому солдату — ждал, когда указ отменят.

Косте пришлось ещё раз сочинить Историю освоения Америки и байку про поездку ребят через Тихий Океан, Сибирь и Урал-камень. Со всякими подробностями, исключающими подозрение во вранье, но плавно огибающими мутные места. Князь, как оказалось, ничего не знал ни про Охотское море, ни про Камчатку, короче, Костя расширил ему горизонты обитаемого мира до полей Аризонщины, островов Гавайи и Инкской империи, где, по словам знатоков, жили — не тужили Гог и Магог.

Поскольку князь был в весьма приподнятом и благодушном настроении, то вызвал писаря для разбора ситуации. Писарь ничего вразумительного насчёт паспортов сказать не смог, потому что по странному разумению Петра Великого, иностранцы должны были приходить прямиком в Петербург откуда-то из Европы, а отнюдь не с Америки. Вдобавок, почему-то считалось, что все они, как один, должны были идти на государеву службу, или, на самый крайний случай, организовывать мануфактуры, но никак не могли существовать сами по себе. Ещё не наступили времена, когда помещики массово выписывали себе немецких кучеров в качестве гувернёров к своим недорослям, так что нормативно-правовая база, как нынче принято говорить, зияла жуткими дырами.

После очередной чарочки, когда Костя рассказывал о кровопролитнейшей войне между мирными пахарями апачами и коварными ворами навахо, где с каженной стороны участвовало аж по двадцать человек, а храм Христа Спасителя, вместе с прибитым к воротам жуткими деревянными гвоздями отцом Гермогеном, горел красивым синим пламенем, князь очнулся и переспросил:

— Тык вы что там, крещёны чтоль?

— А как же, — ответил Костя, показывая из-за ворота рубахи серебряный крестик, — отец Гермоген и крестил. Редчайших душевных качеств человек был. Настоящий подвижник.

— Так вотоночто! — воссиял отец солдатам, — какие же вы тогда иноземцы?

Тут же сообща постановили, что раз в Америке живут православные, говорят по-русски, присяги иностранным государям не давшие, то это никак не может быть заграницей, так что никаких пачпортов в Коллегии Иноземных дел не брать! В Москву не ездить тож! Решительный натиск на юридический казус кончился тем, что теперь поступать следовало вовсе по другому закону, а Косте и за ребят мог свидетельствовать любой помещик «или лицо, заведомо благонравное». На всякий случай полковник велел писарю поставить полковые печати на бумаги, и, когда тот замешкался, Костя успел тиснуть печатью на пять чистых листов. Когда-нибудь пригодится.

Рассказывать про свои ружья Костя не стал. Соблазн был, и великий соблазн. Но при Костиной категорической нелюбви к любым государственным институтам, он эту мысль выбросил из головы. До 1850 года русская армия серьёзных поражений не имела, а вопрос внедрения нарезного оружия — это не вопрос производства оружия — это вопрос политический. А политика, как верно считал Константин — дело политиков, и мараться в ней Костя не собирался.

Он заливался соловьём про несметные богатства Америки по одной причине: может кто-то когда-то соблазнится и пошлёт туда человеческую экспедицию, а не то недоразумение Беринга, когда тот выписывал круги возле Камчатки и американских берегов, и не ведал вообще, где он есть. Костя, может быть, и попридержал свой язык, если бы знал, что через несколько дней Пётр Фёдорович Мещерский отпишет в Санкт Петербурх своему брату письмо, в котором, в качестве курьёза, помимо прочего будет написано следующее.

«Порутчика Ефима Романова прикащик, апачского князца Гаяваты, сиречь Берёзы, сын младший, в крещенье Константин, ис Америки прибыл. Баял, от города Охоцка иль с Камчатки плыть на восход, до американского берега, именуемого Аляска, а оттель на полдень, седьмицы три или четыре. Земли там богатые, родят хорошо, сам-восемь, сам-десять, растут померанцы и дерево кактус. Наберегу живут людишки чинук, мирные, охочие к торговле. Железа, коней и порохового зелья не знают, рухлядь дёшева, за топор меняют семь сороков бобра. На Аляске живут тлинкиты и самоеды, голанцы их притесняют, отберают рухляди и золото. Голанцы бьют також невозбранно в наших водах морского зверя, и чинят разор пажитям. Рисовал мапу, где какие острова и берега, и где какие племена живут. Острова Гаваи, Аппонию, Сахалин и берега Китай, чертил також. На островах Гавайских ореха кокоса, что с голову младенца величиной, за тридцать пудов и протчий припас просили железный нож.

В лето 7156 казак Сёмён Дежнёв со товарищи и Алексеев Федот, московского купца Алексея Усова прикащик ходили собирать ясак с ламутских князцов. Прошли они от Нижнеколымского острога Северным океаном до стойбища Анадыря. Кочи те раскидало жестоким штормом, и оттого из семи кочей два унесло в Америку, где и поныне руские люди живут. Баял Константин, что меж Азией и Америкой пролив есть, а зимой ламуты и чукчи ездят на другой берег к своей родне по льду».

Господни мельницы мелют медленно, и теперь неизвестно, какую муку смелют из этих слов. Может, не будет приказа предателя Нессельроде о запрете ставить город Владивосток. А может и нет.

И вот теперь во всеоружии, то есть с бумажками, Костя ехал в деревню Бахтино, от хорошего настроения напевал мелодию из кинофильма «Хороший, плохой, злой», вернее, то, что должно было её изображать. Но больше, всё-таки, это походило на подвывание степного акына. Творчество Морриконе, как песни Фрэнка Синатры, Костя знал наизусть. Больше этого, правда, он ничего не знал, потому что у его соседа ничего другого и не было. С утра субботы Костин сосед располагался на балконе с четырьмя бутылками водки и катушечным магнитофоном, и до вечера воскресенья тосковал исключительно под этих исполнителей. Так что с юных лет любовь к зарубежной эстраде Косте прививали принудительно, а из современного как-то в голове ничего не держалось. Однобокость Костиного музыкального образования компенсировалась его энтузиазмом, на что каурая лошадка, нагруженная Костиным имуществом, неодобрительно косила глазом и прядала ушами. Белка, до этого бегавшая по придорожным кустам, оборачивалась и укоризненно смотрела на Костю.

На третий день, рано утром, он въехал в славный град Владимир. «Деревня деревней, — думал Костя, — одно название, что город. Татары его пожгли, поляки пожгли, теперь владимирцы пожгли. Самовозгорание. На этом круговорот должен закончиться». Полюбовался на чёрные провалы пожарищ, остовы печей и обгорелые срубы. Страшный пожар 1719 года, от которого сгорело 11 церквей, Гостиный двор, Земская изба и 79 дворов, превратил город в руины. Костя проехал до торжища, прикупить что-нибудь из свежего съестного, поиздержался слегка. Заодно узнать дорогу в сторону Судогды. Карты Генштаба, которые он изучал перед выездом, слегонца привирали. Не сильно, но в некоторых, весьма важных деталях. Города Кольчугина ещё не было в природе, а на него завязывалось слишком многое. Так что Костя положился на деда в указании маршрута, на собственный язык и божью помощь. Лучше всего было бы приказать кучеру, чтоб довёз, только вот беда, кучеров в наличии не было. Бояться Косте, в общем-то, некого, за исключением служилого люда, а точнее говоря, полной безнаказанности служилых людей по отношению к российским подданным. То, что позже называлось перегибами на местах. А с разбойниками разберусь, думал Костя.

От Владимира в сторону Судогды дорога была, что называется «бык поссал». Шириной в две телеги, она петляла в лесах, как сумрачный тоннель. Вот в таких-то местах и исчезали караваны. Час пик миновал, из деревень в город уже проехали, а обратно ещё нет. «Чужие са! поги натёрли ноги!» — пробормотал он. Небо начало затягивать серыми облаками, дело шло к дождю. Костя поёжился и поправил лежащее поперёк седла ружьё.

Вообще-то Костя отобрал у Сашки всё. Обобрал, короче. Самым бессовестным и безапелляционным способом. И когда они начали наводить ревизию и потрошить свои рюкзаки, то вылезло много всякого. Во всяком случае, с оружием было всё в порядке. В наличии оказались Сашкины курковка ТОЗ-66, Сайга-12К, и Костины МР-153 и ТОЗ-17-01. И, чуть позже, он узурпировал право разбираться с содержимым рюкзаков, ящиков и коробок.

«Понты, одни сплошные понты», — бормотал Костя. Но на этот раз ничего Саше не сказал, своё фе он высказал гораздо раньше, и в гораздо более обидных выражениях. Да и до монстров обвеса и тюниха, которых он видел на предыдущих выездах на охоту, ему было далеко. Вот где была ярмарка тщеславия, так это там. Саша на свою Сайгу привинтил ещё не всё, что можно было. Планку Пиккатини, да коллиматорный прицел с тактическим фонарём. Ещё Костя обнаружил отдельно в коробке ночной прицел, судя по всему, Yukon не из самых дешёвых. Это несколько примирило его с Санькиными заворотами. «Я-то думал, Сашок на баб-с все деньги спускает, ан нет. Маньяк, в натуре», — продолжал бормотать Костя. Дальше из рюкзака вывалился бинокль Carl Zeiss с лазерным дальномером, баллистическим вычислителем и ещё с хрен знает с чем. Костин потёртый Б8х30 выглядел по сравнению с ним откровенно по-сиротски. Нет, Костя, конечно, понимал, что если есть чем, то почему бы и не облегчить себе жизнь, и в этом ряду кое-какие советские, а позже российские, вещи были не самыми лучшими. Но он считал, что брать с собой в лес что-то, чем нельзя забить гвоздь и не испортить вещь, не стоит. Прицел Victory HT 1,5-6×42, это единственное, что Костя себе позволил.

— Сань, ты рюкзак когда последний раз чистил? — спросил Костя.

— А? Не помню. Вообще-то никогда.

— А это что за хренотень? — брезгливо спросил Костя, когда увидел на внутренних швах какие-то белёсые разводы и прилипшие семена.

— Помидоры раздавил. В прошлом году.

— А чё за помидоры у тебя были? Из Ашана? Или из Пятёрочки?

— Обижаешь, начальник. С тёщиной дачи

— Генномодифицированые?

— Ты при тёще такого не скажи, глаза выцарапает. Она подвинута на здоровой пище. Никаких гибридов и прочего, только натурпродукт. Навоз, прикинь, за деньги покупает, — ответил Саня. Тёщины пристрастия он, судя по всему, глубоко презирал.

— Прекрастно, прелэстно, — сказал Костя и начал аккуратно ножом отделять прилипшие семена и складывать в целлофановую обёртку от сигаретной пачки.

Вопрос с патронами тоже оказался непрост. Вернее, для Костиных целей совершенно не годились патроны 12 калибра с дробью. Ему хотелось картечь и пули. Стали с Сашкой совещаться и порешили дробь высыпать и перелить. Костя отставил это дело на время, патроны прибрал. Для мелкашки в наличии были восемьсот патронов, самых разных производителей. Рекорд, Биатлон, Aguila Super Colibri, Federal, Winchester, Sellier&Bellot. Всё, короче, что было в продаже. Костя намеревался произвести их массовый отстрел с целью оценить недавно приобретённую винтовку. К ней же и брался прицел, вместо штатного и, по рекомендациям лучших собаководов, десятизарядный магазин от полуавтомата Аншутц. Теперь такой разнобой стал дополнительной трудностью, которую предстояло преодолевать. Хотелось бы, конечно, здесь иметь свою Сайгу-М и ящик патронов 7,62, но кто ж знал? Они же не на копытных собирались, а так, уток пострелять.

«Нет, Слава — это диагноз», — бурчал Костя, вытаскивая из одного кармана Славиного рюкзака дырявый несгибаемый носок и жестяную банку с неопознанным содержимым, но с мохнатой плесенью и запахом тухлецы, а из другого кармана такую же банку с мусором. Костя, во всяком случае, считал, что это мусор.

— Эй, ботаник, иди, отскребай навоз, — крикнул Костя Ярославу, выворачивая над расстеленной палаткой Славкин рюкзак. Оттуда сыпался всякий шлак, мотки лески, коробочки с блёснами и крючками. Из полезного попалась начатая коробка с сухим горючим. Однако и из мусора Костя извлёк два десятка семечек подсолнуха и четыре — кукурузных, как результат незаконченных Славкиных экспериментов с наживками и прикормками. Костя их тоже забрал в пакетик с семенами. Потом пригодятся, потом. Просто он не был уверен, что в средней полосе есть смысл их высаживать. Вот где-нибудь южнее, это да. Вроде, поговаривали, что табак, картошка и подсолнух были известны на Руси ещё в 17 веке. Патриарх Никон лично клял их с амвона. Но одно дело — известно, а другое дело — широкое применение.

Дальше в сторону отложились фонари. Несмотря на то, что Костя не любил светодиодные фонари из-за их нечеловеческого спектра, но сейчас пришлось признать, что по экономичности равных им нет, и, по всей вероятности, придётся ими и пользоваться. Дальше образовались две кучи, годного, с точки зрения Кости, и негодного имущества. Годное постепенно перекочевало в два рюкзака, а ружья Берёзов с Сашкой разложили на столе, чтобы почистить и смазать.

В этот момент в дверях избы нарисовался Ефим Григорич. Скрываться было уже бесполезно, поэтому Костя изобразил картину «А мы тут плюшечками балуемся». Пришлось раскрывать свойства вооружений и их ТТД. На старика было жалко смотреть. Он вцепился в Сашкину курковку подарочного исполнения, с чудной гравировкой золотом, и вырвать её у него из рук можно было только с кровью.

Для сравнения было вынесено охотничье ружьё Ефим Григорича, калибр которого обещал всем желающим сломанные рёбра, выбитые зубы и лёгкую контузию. Начался разговор специалистов, периодически перетекающий в матерную брань. Дед немедля бы отправился в столицу изобретать новый штуцер и капсюль, если бы не одно но. Он органически не переносил ни Меншикова, ни императрицу. Вслух, конечно, он этого не говорил, ибо это было чревато десятью годами без права переписки, но общие интонационные нюансы Костя уловил.

Старик обладал неуёмным, невыносимым, чудовищным характером. Ему казалось, стоит только прилечь — как движение во всём мире остановится. В его деревне — точно. И оттого он периодически рвался то сеять, то пахать, то указывать крестьянам, что и как делать. Оттого всегда слегал со всякими болезнями, в основном, лёгочными. Во хмелю был шумен, а его деятельность приобретала безудержный, но хаотический и, слава богу, недолговременный характер. Хорошо, хоть до откровенного самодурства он не доходил, но попытки заставить крестьян выходить на поле строем были. От скуки он иногда задирался с соседями, к примеру, из-за двух сажен заливного луга. Помещики ругались, потом пили мировую, и так до следующего раза. У него была одна слабость — дочь, и, будучи даже в самом сильнейшем раздражении, немедля обмякал, когда с ним начинала говорить Анна. «Повезло Славке, — думал Костя. — Женщина — мечта поэта… никогда слова поперёк не скажет, а всё равно выходит по ейному. И, главное, всё по уму». Старика он подкупил своим неподдельным интересом к его боевому прошлому. Какой ветеран не любит поговорить о былом, хоть благодарный слушатель всего один. Но зато какой! И Костя у него так и был человеком номер один в их компании.

Во время консилиума Сашкины акции в глазах деда поднялись на пять пунктов, а Славкины — на три, только за счёт полного владения темой рыбной ловли. А до этого он их ни в грош не ставил, по имени-отчеству не величал и напрямую не обращался. Костя даже слышал, что Романов выговаривал Анне, что она предпочла Славку, человека, по его мнению, никчёмного, а не Костю. Анна что-то тихо отвечала, но старик всё равно оставался недоволен. А тут такой прогресс.

Поскольку Сашкины пулелейка Lee вместе с картечницей остались дома, то надо было как-то решать вопрос с производством на коленке картечи. После недолгих консультаций решили делать резаный пруток, а потом раскатывать меж чугунными сковородками. Костя пошёл к Глашке и спросил:

— Слышь, коза, где тут у тебя сковородки?

— И что вы, Константин Иваныч, меня всяко обзываете? — игриво обиделась Глашка, — сковородки на летней кухне.

Пошли в летнюю. И тут Костины шаблоны затрещали, но выдержали. Чугунных сковород не оказалось. Глафира вытащила две обливные глиняные тарелки и назвала это сковородами. Костя кинулся к Славке:

— Славка, чё мне Глашка вместо сковородок суёт? Не в курсе? Где чугуний-то?

— Видишь ли, Костя, — Слава поправил привычным движением очки на переносице, — наша национальная кухня, в силу своих особенностей, традиционно жарку не использовала. В русской печи или пекли, или варили, или томили. Но не жарили. Поэтому использовалась в основном глиняная посуда. Чугунные сковороды, конечно же, есть, но зачем переплачивать за вещь, если есть более дешёвая, но с теми же потребительскими свойствами? Массовое производство относительно дешёвых чугунных сковород и горшков будет налажено лишь к средине следующего века, да и то, глиняные горшки в некоторых местах используются и поныне.

— Ты, конечно, умеешь популярно объяснять простые вещи. Буквально двумя словами. — Костя крякнул и утешился чесанием затылка. Он теперь понял отчаяние Сашки, когда тот истерил насчёт дикости и прозябания. В итоге картечь у Константина так осталась рубленая.

Патроны с пятёркой и семёркой Костя всё-таки оставил. Сашка начал уже трястись, дескать, когда поедем на охоту, вроде уже сезон? Ефим Григорич тут же доходчиво объяснил, что на охоту нормальные люди выезжают после дожинок, то есть, когда всю оставшуюся на полях рожь дожнут и свезут с полей. С первого сентября, обычно. Саша притих на время. Он уже пару раз сходил в Александрову слободу, узнавать насчёт своих дел. И Косте пора уже двигать. Сашка как раз был дома. Они договорились, что Белку Берёзов забирает, Шубину уже не до регулярной охоты.

— Белка, на охоту пойдем! — крикнул он.

Бела подскочила, посмотрела на Костю, потом — вопросительно на Сашку.

— Иди, иди. Иди с Костей, — разрешил он, — у меня дела.

Белка знала, что такое дела, да и с Константином она уже в лес выбиралась. Парни обнялись на прощанье.

— Ухожу в автономку, — сказал Костя, — раньше Рождества не ждите.

И поехал. Белка побежала за ним, но ещё долго оборачивалась на стоявших возле крыльца Славку с Сашкой, как бы спрашивая, «Ну давай, давай хозяин, бросай свои дела. Что может быть лучше охоты?!»

На горизонте появилась древня Баракова. «Такими темпами, — думал Костя, — до ночи доберусь до Судогды». Пора бы уже Берёзову подумать и об обеде. Тучки как собрались, так и разобрались, оставив дорожной пыли маленькие кратеры. Для ускорения процесса, он поменял тушку зайца в придорожном трактире на готовый обед. Невкусный и малопитательный, зато объёмный и быстрый. Фастфуд, он и есть фастфуд. Послушал басни ямских кучеров, ничего путнего не узнал. То есть, никого не ограбили и пока не убили. А басни про куму тёткиной свекрови ему было слушать неинтересно.

Через сутки Костя уже въезжал в Бахтино. Экзотика ему уже надоела. Деревни, как под кальку, города, похожие на деревни, в общем, полная пастораль, хоть ложкой жри. Стада, пастухи, родные понурые осины и кудрявые берёзки. В иное время Костя бы непременно умилился бы таким картинам, но он устал, как собака, хотел слезть с лошади и просто лежать. Вдобавок, деревня безмолвствовала и не встречала Костю бурными овациями.

Деревня была, вообще-то, смех один, десять с половиной домов, шестьдесят с небольшим жителей. Зигзаги отечественной законотворческой деятельности привели к тому, что эту деревню было проще продать, нежели получать с неё доход. Но Костя развеял сомнения Ефим Григорьевича. То есть, плавно подвёл к мысли, что Костино присутствие в деревне, есть залог будущего процветания Бахтина вообще, и Романовых, в частности. Косте та деревня была, честно говоря, пофик. Но он, как услышал, что та деревня есть, причём в таком чудном месте, то начал немедля старика обхаживать.

За верную службу Пётр отписал Романову, при выходе в отставку, деревеньку Бахтино, что на Чёрной речке во Владимирских краях. Однако же, перенарезка Петром губерний и провинций, привела к полной дезорганизации власти на местах. Так что неудивительно, что крючкотворы попутали одну Чёрную речку с другой, в итоге деревеньку дед получил не в пятнадцати, а в ста пятидесяти верстах от Романова. Спорить в то время было бесполезно, так что Романов получил, то, что получил, а проблемы вылезли чуть позже. С введением 26 июня 1724 года «Плаката о зборе подушном и протчем» далее тридцати вёрст без записки от помещика отъезжать крестьянам с места жительства было запрещено. Но и при наличии записок тех хватали без разбору, и чинили форменное вымогательство, а то и вообще норовили забрить в солдаты. В Судогде Косте сообщили точное расстояние до Бахтино. Три раза. И все три раза отличались весьма значительно. По одним получалось, что до Бахтина было 12 вёрст, по другим — 25, а по третьим — и все сорок. Широчайшее поле как для произвола, так для всяких махинаций. По карте, в общем-то, так и получалось, четырнадцать километров по прямой, и ровно тридцать с половиной — по длинной дороге. Но это не важно. Важно то, что те же четырнадцать вёрст было от деревни до трассы Владимир — Нижний Новгород. И всё лесами, по бездорожью.

Сама деревня стояла почти вплотную к лесу, лицом к Косте, и архитектура оказалась вполне себе лесная — глухие заборы, массивные ворота. Жители занимались углежогством да смолокурением, тем и жили. Пахать и сеять в тех местах было негде.

Костя добрался до ближайшего дома, постучал сапогом в ворота и проорал:

— Эй, хозяева! Есть кто живой?

Из-за забора неуверенно гавкнул кабыздох. Белка приподняла шерсть на загривке и рыкнула.

— Цыть, окаянна. И кого там принесло, — женский голос гостеприимства не сулил.

— Открывай, хозяйка, медведь пришёл, — ответил Костя, — драть вас буду, как сидоровых коз.

— Добрый день, — сказал он, когда ему приоткрыли калитку, — я ваш новый управляющий, от Ефим Григорича Романова. Мужики-то где?

— Так в лесу все, — растерянно отвечала хозяйка.

— Меня зовут Константин Иванович. Палатку поставлю возле леса, на лужайке. После вечерней дойки жду всех на сход. Бывайте здоровы.

Костя развернулся и пошёл. Баба смурно глядела ему вслед.

Разгруженных лошадок Костя отправил пастись, Белка бегала по кустам, осваивая новую территорию. Благодать. К вечеру потянулся народ. Вообще-то на сходах положено было быть только мужикам, но такое шоу никто пропускать не хотел. Костя немного для увеличения важности подождал, потом выполз к людям

— Здравствуйте, мужики, — начал Берёзов свою программную речь, — все ли собрались?

Мужики согласно загудели. Костя рассматривал толпу. Морды совершенно бандитские, заросшие волосом по самые уши, и зыркают гляделками.

— Ну хорошо. Меня зовут Константин Иванович, меня к вам послал Ефим Григорич Романов. Если есть грамотные, то вот бумага, можете прочитать. Грамотных нет? Отлично. То есть плохо. Старшой кто у вас? Нет старосты? Плохо. Тогда я вам скажу, что Ефим Григорич сильно серчают на вас. Да. Сто пятьдесят семь рублей, три алтына и две денги недоимок с вас. Вы тут случайно подумали, раз барин далеко, так у вас здесь началось райское житьё? Так я вам сообщаю, что те деньги я с вас получу. Или как? Или вы добром отдадите?

Толпа загудела энергичнее. Костя пресёк разброд и шатания, и приказал:

— Говорим по одному. Или один за всех. Вот ты, давай, начинай жаловаться, — он специально выбрал кого постарше.

Тот немедля и слёзно начал рассказывать про всемерное оскудение, на своё разорение, на безысходную нищету. Костя чуть не рассмеялся. Всё точь-в-точь, как Анна предупреждала. И почти теми же словами.

— По три коровы во дворе, это у вас нищетой называется, а? Ну-ка, сочините что-нибудь поновее.

Мужик начал с другого конца:

— Сараи углём забиты доверху, шестьсот кулей лежит и двенадцать бочек смолы. Выйти с деревни нельзя, всё шастають, окаяннае, помещика Манилова люди, всё норовят схватить, да взамен себя в солдаты отдать. Никакой жисти не стало. И солдат подговаривают, чтоб хватали. Нам хучь волком вой, а гумаги от барина нет. И что гумага? Вона, Картмазово разорили, считай, напрочь. Как ехать продавать? И что барину давать?

Потом сбавил накал страстей и уже просительно добавил:

— Вы уж, Константин Иваныч, угомоните тех окаянных. А мы недоимки-то соберём.

— Хорошо. Я добрый, — ответил Костя, — но до поры, до времени. Маниловщину пресечём. Сделаете мне вот что. До завтрева изберёте старосту, я буду вести дела только с ним. Потом поставите мне избу, пятистенок с печью и деревянным полом, и баню. Это в счёт оброка. Бабу мне дадите, чтоб приходила кашеварить, да постирать. Да не какую-нибудь смазливую вертихвостку, а почтенную пожилую женщину! Пока буду кормиться по домам по очереди, староста мне порядок скажет. Всё, можете идти.

Обчество начало расходиться, поглядывая на Костины одежды. Больше всего, видимо, их удивила красная шапка с меховой опушкой и полотняная рубаха с дырой на груди. А что поделать? Пистолет-то как-то надо доставать. Костя вздохнул и пошёл играть с пацанами в лапту.

С раннего утра, только замычали коровы, защёлкал пастушеский кнут, и забряцали ботала, Костя выполз из своего тёплого лежбища. Потянулся, сполоснул лицо из фляжки. Начал помаленьку разминаться. «Совсем в той деревне расслабился, — сетовал он, — форму потерял». В тот момент, когда он подтягивался на берёзовой ветви, мимо пастух гнал стадо. Древний мужичок, с правой, возможно парализованной, рукой. Она у него была заткнута за пояс, а в левой он держал кнут. Дед остановился и уставился на Костю.

— Что дед, рот раззявил? — спросил у него Костя, спрыгнув на землю, — или проходи, или деньгу плати за просмотр.

— Ичо это ты такое делаешь? — спросил дедок.

— Разминаюсь, — ответил Костя, — разогреваюсь, чтоб потом пойти Манилову ребра намять.

— Грозен ты, я погляжу, — рассмеялся старик, при этом взмахнул кнутом и ловко сбил соцветие репейника.

Тут уж Костина очередь пришла удивляться. Трёхметровым кнутом так точно угодить куда надо — это было интересно.

— Да уж, — ничего не смог ответить он, — с кнутом научишь управляться?

— Отчего ж не научить, — ответил дед, — приходи на пастбище, там и поговорим.

Но до пастуха Костя дошёл только после полудня. Он пробежался по окрестностям, знакомясь, так сказать, с оперативной обстановкой. Театром будущей деятельности. Далеко, конечно не забегал, навестил то там, то сям углежогов, добрался по краю болота до смолокурни, которую квалифицировал, как «каменный век». Тут как раз и было то место, которое отсекало Бахтино от внешнего мира с запада. Сплошные болота, старицы неизвестных рек и прочая вода.

С севера от деревни шла не дорога, а больше — широкая тропа, до самого Владимиро-Нижегородского тракта, мимо микроскопического хутора о трёх домах. На юге находился тракт Владимир — Судогда — Муром, и удивительное место — каменные обрывы. А с востока — опять леса и болота. Кругом рубили лес и изводили его на уголь, вырубки зарастали кипреем и постепенно превращались в луга. От этого Костя сердился и решил вечерком вздрючить селян.

Он в полдень примчался в Бахтино, кормиться не стал и пошёл на пастбище. К деду, как ему уже объяснили, Микеше. Во время его бегов Белка подняла зайца, а Костя из винтовочки его приголубил. Так что к новому учителю Костя шёл не пустой. И пришёл как раз вовремя. Дедушка размачивал сухарь в молоке и его обсасывал. Совсем беззубый, старость она не радость ни разу.

Костя сообразил костёр, котелок и кашу с зайцем. Да зайца-то упарил так, что мясо от костей само отваливалось. Лучок там, лаврушечка, чутка перчику, короче каша получилась объеденье. Тут и подпаски прибежали, учуяли вкуснятину. В общем, обед удался.

Потом Костя начал мучить кнут, стараясь не попасть самому себе по затылку. Получалось плохо. Причём сам учитель левой рукой показывал такие фокусы, что Костя бледнел от зависти. На это дед Микеша сказал:

— Для лесу покороче надо. Ты завтре приходи, сделаем, какой надо кнутик.

На следующий день Микеша притащил на пастбище кожаные полосы, а Костя под его чутким руководством плёл косицу. На кончик кнута пришлось пожертвовать пулей из патрона. Потом высохшую кожу, задубевшую, как камень, мазать салом и разминать. Микеша был неумолим, и точно знал, как делать настоящие кнуты. Косте он сказал.

— Умелые люди плёткой с лошади волка одним ударом забивают. А ты пока научись по чурочке попадать.

И Костя учился. Всего-то с расстояния двух метров попасть кончиком кнута по чурбачку, установленному на пне. Расплачиваться приходилось с учителем едой. Костя, вместо того, чтобы заниматься делами по контракту, полдня охотился, а полдня лупцевал пень. Заодно изучил ближайшие окрестности, как свои пять пальцев.

Дед Микеша долго наблюдал над тем, как по утрам Костя разминается и выполняет свои упражнения, а потом работает с кнутом, в один из обедов заявил Косте:

— А ведь ты тать. Душегубец.

Костя внимательно посмотрел на него:

— Сдаётся мне, кто-то из нас слишком умный.

Дед засмеялся мелким, дребезжащим старческим смешком.

— Не боись. Свояк свояка видит издалека, — и сложил пальцы в какую-то фигуру.

Глава 7

Август 1725, Александр Шубин, промоутер, механик и руководитель проекта. Ярослав Ханссен, немец, занимается блажью.

— Ты, Онуфрий, вроде умный человек, а иной раз просто меня удивляешь, — так в деликатной форме Шубин обозвал монаха дураком, — стоило произвести планово-предупредительный ремонт весной, и тогда тебе не пришлось бы на десять дней останавливать мельницу в самый сезон.

Сезон, натурально, был в разгаре. У мельницы образовался целый табор из крестьян, привезших зерно на помол, отчего работать было просто невозможно. Сашку всегда удивляла вот такая особенность русского народа — стоило кому-то остановиться более чем на день, как тут же он начинал обустраиваться, будто собрался здесь жить год. «Это у нас скифское, изначальное, — думал он, — так вот и Русь образовалась. Ехали, остановились на пару дней, так и остались. Оттого всё временное у нас имеет обыкновение превращаться в постоянное. Главное, что без особых затрат энергии».

Вообще-то, спич в сторону брата келаря преследовал своей целью подвигнуть того на заключение долговременного контракта на профилактическое обслуживание мельницы.

— И поступаешь, как самый нормальный человек — вперёд не смотришь, о прошлом забываешь. И ждёшь, когда мельница развалится, а потом построишь новую, потому что старую чинить будет бесполезно.

Отец Онуфрий на уговоры поддавался туго. Он в принципиальном вопросе с Саней был согласен, что мельницы надо периодически осматривать, но платить за это упорно не хотел. Не видел в этом овеществлённого труда. А за ничто никто не платит. Никакие финансовые выкладки на него не действовали. Ни упущенная выгода, ни простой, вообще ничего. Чинил — есть работа, не чинил — нет работы. Нет работы — нет денег. Сашка исчерпал все аргументы, но толку не добился. Зато мстительно пообещал себе, что за следующий ремонт сдерёт с монаха втрое против сегодняшнего. Следовало признать, что станция машинного доения клиентов не состоялась, в связи с отсутствием клиентуры.

Очередной этап охмурения снова пропал втуне, но Саня не унывал. Он точно знал, что мельник в шестерёнках ни в зуб ногой, а капремонт мельнице делать всё равно придётся. С иезуитским коварством Сашка подписал у отца Онуфрия Акт выполненных работ, и теперь мотал ему нервы, расписывая все ужасы будущей катастрофы:

— Ты, отче, начинай искать механика прям сейчас. Не откладывай на завтра, иначе поздно будет. Главный вал менять надо в любом случае, он ещё сезон продержится, и всё. Потом будешь колесо вылавливать из реки. Если успеешь. У меня, имей в виду — гарантия полгода, исключая форс-мажор. Позже будешь сам расхлёбывать. Да, и опоры главного вала менять надо. В самом колесе две лопатки вылетело, тоже работа.

Отец Онуфрий раздражённо сопел, Сашкины речи ему были, как соль на рану. А Саня продолжал:

— Я тебе дружеский совет дам. Забесплатно. Ты выпиши из Голландии мастеров. Они в этом деле доки, собаку съели на ремонте мельниц. И берут недорого. Относительно, конечно. Качество, опять же, голландское. Но мне сдаётся, что раньше, чем года через три, до нас они не доедут, у них своих мельниц навалом.

Известная китайская пытка каплями воды на темечко — это, пожалуй, самая точная аналогия Сашкиных манипуляций. Брата келаря от его речей корёжило, призрак уплывающего колеса начал уже преследовать его даже во сне. Но платить неизвестно за что он не мог. В чистом виде когнитивный диссонанс.

Потом Сашка плюнул на это дело, не стал отца Онуфрия доводить до нервного срыва. «Ничё, — думал он, — жисть тебя заставит. Никуда ты не денешься. От меня, по крайней мере».

Вообще-то ремонт прошёл для Сашки почти безболезненно. Он составил дефектовочную ведомость и технологическую карту. Изложил на бумаге, как положено, и предъявил заказчику. Немцы Сашу выдрессировали на все пять баллов, хоть поначалу его разгильдяйская натура и протестовала против подобного занудства. Но против корпоративных бизнес-процессов не попрёшь, это Саше объяснили в первую очередь. И теперь такие вещи он делал просто на автомате.

Когда-то всё на мельнице было сделано по уму, этого Саня не мог не признать. То есть, единый технологический уровень был виден во всём. Но, по каким-то причинам, сломалась одна шестерня и её поменяли, и, судя по всему, впопыхах. Не пропитали, хотя бы для видимости, ни салом, ни маслом, или просто не знали. Неведомый меняльщик даже короб, закрывающий механизм от попадания воды толком не собрал. Оттого и произошло всё, что произошло. В Ведомость потребных материалов, помимо сухих дубовых плах толщиной в три пальца, Саша вписал полведра масла льняного, котёл медный или чугунный, фунт воску, полведра скипидару, полведра олифы. «В чём-нибудь одном воск точно растворится, — думал он, — а излишки верну». Полкуля пакли и ведро дёгтя — тоже вписал. И вручил отцу Онуфрию, одновременно с требованием бригаду мастеров доставить немедленно.

Монаха финт с работниками не очень вдохновил. Вообще-то было принято приглашать мастера, как правило, со своей артелью, который делал всё, с начала до конца. Такое вот разделение труда ему встретилось впервые. Сашка ему популярно объяснил, что настоящий художник краски не растирает, и механик — это не плотник. Вообще-то в исходном состоянии фраза звучала, как «шеф-повар картошку не чистит», но Саша переиначил её к требованиям текущего момента. А сам он подумал, что надо каким-то образом сколачивать свою артель. Каждый раз работать с чужими мастерами — не есть гут, во-вторых, ему будут нужны мастера, заточенные именно на его работу, в-третьих… и в-четвёртых. Одиночке вообще в этом жестоком мире выжить крайне трудно. За крестьянином стоит мир, за работником — артель. Оступиться не дадут, но и выбиться в люди — тоже. Инструмент, опять же, в одиночку весь не собрать. Но как подобраться к решению этой проблемы он пока не знал.

Артель приехала через двое суток, целым обозом, на шести телегах. Эпическая картина, достойная кисти передвижников. Прибыли собственно мастер, пятеро подмастерьев, пятеро учеников, кучера, инструмент и расходные материалы. Инструмент, как мысленно определил Сашка, привезли весь, что имелся в распоряжении артели. Немедля эта орава оккупировала сенной сарай. Отец Онуфрий представил Сашку мастеру Трифону, и велел тому исполнять всё, что приказано будет.

Саня велел приготовить четыре дубовые плахи, а мастера спросил:

— Циркуль и линейка есть?

— А что есть тако циркуль? — переспросил Трифон.

— Круги чертить инструмент такой, — ответил Саша.

— А, так то разножка. Есть, а то как же.

Если бы он сейчас сказал «А нам не нать, у нас и так глаз пристрелямши!», Саша бы взорвался. Но тут, похоже, был другой коленкор.

Саша на досках стал размечать будущие детали шестерёнок. Трифон от него не отходил и внимательно смотрел, потом спросил:

— И долго этому ты учился?

— Десять лет в школе, пять лет в университете.

— Это что за учёба такая? Страсть одна.

Рядом толокся отец Онуфрий, который тоже удивился.

— Гдеж это видано, чтоб вот так вот… И чему же там учат?

— Механике и учат, — отрезал Саша, не желая вдаваться в подробности.

Весь следующий день Сашка чертил детали, потом проверял и перепроверял. Вроде всё было верно. Карандаш исчезал прямо на глазах. Подмастерья успели за это время смотаться в соседнюю деревню и огрести от местных. Отец Онуфрий упылил по своим делам, а Трифон от Сашки не отставал. Всё переспрашивал, отчего так, а отчего этак.

— Если тебе скучно и поговорить не о чём, так иди поспи, — сказал ему Шубин, — а если учиться собираешься, так и скажи. Начинать надо с совсем другого.

— Я уразуметь хочу, отчего ты так делаешь, а не иначе.

Сашка ответил:

— Учёба денег стоит, знаешь об этом?

— Атож!

— Так что думай, что мне сможешь предложить.

Пришлось по ходу рисования объяснять, почему он именно так располагает разметку. Вся эта многоходовая задумка была в том, чтобы волокна древесины по возможности шли радиально. Сашка собирался применить первый в этом мире способ продольно-поперечного склеивания древесины, прообраз будущей фанеры. Хотя сами слои были пока по полдюйма толщиной. Подобные объяснения сильно тормозили работу, но, по крайней мере, потом не пришлось бы объяснять мастеру, почему вот эту плашку нужно при склеивании повернуть на тридцать градусов. А также откуда они берутся, эти тридцать, шестьдесят и сорок пять, и что такое градус вообще.

Наконец он всё закончил и отдал Трофиму.

— Вот это вырезать и склеить.

Потом пошло быстрее. Бригада взялась за свою непосредственную работу. Пока они работали, Сашка смотрел. Работники были классом повыше Ерофея, причём значительно. Трофим дрючил подмастерьев немилосердно, не пропуская ни малейшего огреха. Саша бы, по все вероятности, согласился бы с некоторой долей допустимых отклонений, шестерням работать год, от силы — полтора, до следующего ремонта. Но Трифон был неумолим. Тут уже Шубину пришлось чесать затылок, потому что перфекционизма такого накала он не видел даже у Славки. Когда шестерни склеили, пропитали воско-скипидарной смесью и отшлифовали, казалось, что они целиком отлиты из материала, лишь по недоразумению называющимся деревом.

Пока Саня занимался ремонтом, отец Онуфрий мотался по своим делам, изредка пробегая мимо мельницы и интересуясь ходом работ. Реально, монах не знал покоя ни днём, ни ночью. В один из таких приездов, Сашка спросил у него, что стряслось, отчего на нём лица нет. Брат келарь протянул Сашке лист бумаги. Писано было полууставом, так что Саня вернул бумагу келарю и сказал:

— Я в этих кракозябрах не понимаю. Прочти сам.

— Обобрали лихие люди дом дьячка в Семёновском. Совсем страх божий потеряли. Дьячок пишет: «пограбили пожитки всякие и письма все, которые в бытность мою в приходе и расходе были, записные книги в отпуск столовых припасов и денег в обитель, что отпущено было, и приёме того посланного запасов и денег из обители ответственные, пограбили всё без остатку».

А экспроприировали церковных пожитков немало: образ Воскресения Христова, оклад серебряный, вызолочен, цена 5 рублёв; образ Пресвятой Богородицы Владимирской, оклад серебряный, вызолочен, цена 7 рублёв; образ Пресвятой Богородицы Одигитрии — оклад серебряный, вызолочен, подниз с жемчугом, цена 8 рублёв. Хлеба, ржи 2 четверти — цена 4 рубля, ячменя 7 четвертей — цена 10 рублёв 16 алтын 4 деньги, муки пшеничной осьмина — цена 1 рубль 16 алтын 4 деньги.

Отец Онуфрий ещё долго зачитывал перечень на сумму сто с лишним рублей.

— Пиджак, замшевый импортный — три, — пробормотал Сашка фразу из бесконечного Костиного репертуара, а вслух добавил, — похоже, дьячок вашу обитель крепко нагрел, а теперь хочет на воров всё списать. Ты бы провёл следствие, сдаётся мне, что всё это в ближайшем лесу спрятано.

— И то верно, — вздохнул брат келарь, — нет сил никаких. Воруют безбожно, всякий страх потеряли.

В конце концов, артель то, что надо приклеила, то, что надо — промазала и приколотила. Сальник плотно набили паклей, пропитанной дёгтем, и закрыли крышкой. Сашка с трепетом душевным приказал мельнику открыть заслонки и перекрестился. Вода хлынула на колесо, стронулся со стоном камень жерновов. Процесс пошёл. Засуетились возчики, амбалы потащили первые мешки с зерном на мельницу, а невесть откуда явившийся отец Онуфрий выговаривал Трифону, что перед пуском не провели молебен.

Измотанный нервным напряжением Александр ушёл на сеновал. Мерно шумела вода на плотине, поскрипывали валы, тяжело ворочались жернова. Сашка поначалу с тревогой прислушивался к этим звукам, как бы чего не треснуло, но равномерный шум его успокоил и он заснул.

На следующий день, с утра он заставил Отца Онуфрия подписать Акт выполненных работ, сдал ему же излишки расходных материалов, кроме воска. Душа его пела и плясала, невиданный успех окрылил его. Не иначе, как на радостях, он начал молоть что ни попадя, а именно, что жернова хорошо бы заменить на чугунные, неплохо бы поднять плотину до полутора сажен, сделать второе колесо, заменить главный вал и поставить раздатку. Если что-то сделано хорошо, хочется, чтобы оно стало ещё лучше. Вот Сашка и желал присосаться к дармовым мощностям. Однако брат келарь пока не был готов к таким смелым инновационным решениям. Шубин остыл, и начал сватать ему почти бесплатный пакет услуг по техобслуживанию, но и тут отец Онуфрий оказался твёрд в своих убеждениях. Но Саня не обижался. Что обижаться-то? Клиент ещё не дозрел до принятия ответственных решений. В конце концов они расстались на несколько дней. Брат келарь вместе с обозом артельщиков отбыл в монастырь, а Сашка рванул домой.

Две недели — как с куста, полмесяца. Время летело незаметно, вот уже и ночи стали холодные, да и леса начали подёргиваться желтизной, а кое-где и красными лихорадочными пятнами. Крестьяне тащили корзины ярко-алой рябины, добирали грибы и ягоды.

Сашка страдал от немытого тела, не просохших толком портянок. Мельник, вопреки указаниям брата келаря, Сашку не очень-то и привечал, а кормил, по Саниному мнению, из той же бадьи, в которой готовили для свиней. «В баню даже, гад, не пустил, — рычал Сашка, — выставлю допсчёт Онуфрию за такое безобразие, а в следующий раз и это обговаривать надо». Он как-то незаметно начал зарастать пегой бородой, волосы отросли и, вкупе с лысиной, превратились во что-то совсем непотребное. Как ещё вши не завелись, так вообще уму непостижимо. Он спешил в Романово, чтобы успеть к бане, которую, как оказалось, топили отнюдь не каждый день. Вышел, называется, на пару дней. Ни мыла не захватил, ни полотенца, ни запасных портянок. Теперь он начал понимать Костю, с его немыслимыми, как раньше казалось, заскоками. А у него самого в заплечном мешке лежало полкаравая хлеба и картонная папочка с верёвочными завязками, вместе с его записями.

Пятнадцать вёрст — это вполне достаточное расстояние, чтобы кое о чём подумать. Критически переосмыслить результаты своей деятельности. Всё, казалось, было прекрасно. Ремонт удался, Сашка даже гордился собой, как минимум тем, что отец Онуфрий должен ему два ткацких станка. Но что-то свербело. Потом, на пятой по счёту версте, до него дошло. Время. Полмесяца для двух, пусть не самых простых шестерён — это много. Это чудовищно много. Так он и до Рождества никакого станка не построит. А глядя на Трофима, думать, что тот согласится на снижение качества в пользу скорости — не стоит. Опять всплывает вопрос своей артели. Команды, если хотите, которая сможет понять разницу между массовым и штучным продуктом. И уяснить, где та грань упрощения изделий, за которой наступит потеря качества и репутации. Он тяжело вздыхал, не вполне ещё осознавая, что он уже идёт по Пути, встал на ту тропинку, с которой свернуть невозможно. По самым разным причинам.

Однако погода была прекрасная, самое начало бабьего лета, солнышко светило, птички чирикали, и Сашкино настроение качнулось в обратную сторону. От избытка чувств он запел песню «Плывут туманы белыя, с моей тоской не знаются…». Голосом и слухом его бог не обидел, приятный мощный тенор, отягощённый семью годами музыкальной, и не самой плохой, школы, разнёсся над дорогой.

К бане Саня успел. Но больше всего его удивило не это. У него чуть глаза на лоб не полезли, когда он увидел мирно беседующих Ярослава и старика Романова. Прям какая семейная идиллия! Старик обладал несносным характером, ни Славу, ни Сашу, ни в грош не ставил, и, казалось, терпел в своём доме только из милости. Несколько сгладила острые углы их причастность к огнестрельному оружию, но не до конца. А тут благолепие какое-то, дед в очередной раз в постели с простудой, а Славка за столом, строчит что-то там в тетрадь. И когда он наловчился гусиным пером писать?

— Изздрассти вам, — поздоровался Сашка, — хвораете, Ефим Григорьевич?

— Кхе-кхе, да вот… — ответил старик.

— О, Саня! Вернулся, совсем пропащий. Как дела, срочно рассказывай!

— Лукиановой пустыни мельницу отремонтировал. В зачёт двух станков ткацких. Устал, жрать хочу. Охота, как я понимаю, накрылась?

— Накрылась твоя охота, да я тебе скажу, немного ты потерял. Ефим Григорич, мы вас покинем ненадолго?

Старик лишь вяло махнул рукой. Сашка метнулся в баню, пока вода горячая ещё была, а потом уселись они за стол, делиться наболевшим. Пришла Анна, зарядила Глашку накрывать неурочный ужин. Сашка вкратце рассказал, как он профукал рубль, и о монастырском подряде.

А Славка, пока Александр трудился на благо компании, занимался сущей ерундой. То есть они со стариком наносили визиты к соседним помещикам.

— Нынче, — сказал он с постным лицом, — мнится мне, что зима будет снежная. Берёза не облетела, а осина уже голая. Несомненно, Дарья Матвеевна. Значить и озимые хороши будут. Сам-три, даст бог, возьмём в следующем году.

Ярослав не выдержал и рассмеялся.

— Как тебе концерт? А мне эту оперу чуть ли не каждый день исполнять надо. Чудовищно всё. Такие же нищеброды, как и мы. И интересы вот такусенькие. У богатеньких свой клуб, да и тусят они в основном в столицах, мы для них так, прах под ногами, разве что не христарадничаем. Такое ощущение, что тебе норовят корку хлеба в карман сунуть, чтобы отвязался поскорее. Прощупываю почву под создание АО, так вот и ездим.

Вздохнул.

— Только КПД никакущий. Невместно, дескать, пачкать дворянскую честь презренным ремесленничеством или торгашеством. Тьфу, — сплюнул он, — сидят, как индюки, иной раз в доме жрать нечего, а им, видите ли, невместно деньги зарабатывать. На паперть скоро пойдут, смех смехом, а всё равно не почешутся. Гоголь гений будет, однозначно. Все эти Плюшкины, Коробочки…

— Ну не все ж такие? — спросил Саня.

— И это хорошо, что не все. Есть люди, есть. С мозгами. Но тоже со своими клопами в голове. Всё равно, пока выгоды не увидят, не пойдут. Закон природы. Как начинать дело — так нет желающих. Стоит только на ноги встать — так сразу и желающие прибегут, и доброхоты, и всяк захочет к успешному делу присосаться. — Он передразнил кого-то, — деды так наши жили, и негоже старый порядок нарушать.

— В поместьях, в основном старики сидят, вроде нашего Ефим Григорьевича, ветераны, так сказать, либо не способные по состоянию здоровья служить. Сейчас, правда, потихоньку начали офицеров со службы отпускать, в связи с оскудением казны. Нам бы любых. Пусть и нищих. Просто уровень другой. Дворянин, даже нищий — это дворянин. Ну ладно, я с ними работаю. Когда жрать нечего будет, сами придут. А может, у кого раньше соображалка сработает.

— А ты со стариком, чё, закорешился? — спросил Саша.

— Ну дык. Костя попросил, ветеранские воспоминания записать. А потом самому интересно стало.

Слава никогда бы не подумал, что у такого флегматичного и немного замороженного Кости могут быть какие-то страсти. Но оказалось, что есть.

— А вообще сейчас я готовлюсь школу открывать. Нам люди нужны, сам понимаешь. Грамотные. Учебник вот пишу, — он кисло улыбнулся, — не разгибаясь.

— Ты давай, амиго, не унывай, — ответил Сашка, — я тоже вот никак ума не приложу, как с кадрами быть. Но бог не выдаст, свинья не съест. Прорвёмся.

С утра Саша снова шёл в Александрову слободу, с хрустом зевал и раздражённо думал: «Блондинок, однозначно, надо было ещё в прошлом веке расстрелять. Нет, не расстреливать, это слишком гуманно. В концлагерь всех загнать, за колючую проволоку. Всех загнать в один лагерь, пусть там разговаривают между собой». Его кровожадные мысли были оттого, что Глашка почти до полуночи грузила его долгими, занудными, с никому не нужными подробностями, деревенскими новостями. Сашка хотел было уже двинуть ей в ухо, чтоб замолчала, раз простых намёков не понимает, но когда уже развернулся, оказалось, что Глашка спит сном младенца. Зато Саня потом долго не мог заснуть, кляня говорливую девку. Оттого он был зол, несмотря на обильный завтрак.

В Свято-Успенском монастыре он встретился c братом келарем. Тот огорошил Сашку новостью:

— Столярня Ерофея сгорела.

— А я сам эту хибару хотел поджечь, вместе с этим алкоголиком, — мстительно сказал Саша, — чтоб неповадно было.

— Что такое алкоголик?

— Тот, кто злоупотребляет алкоголем, в ущерб всему прочему. Аль кохоль — это по-арабски значит «нежнейший», то, что в браге содержится и делает человека пьяным и счастливым.

— Тебе арабский язык ведом? — удивился отец Онуфрий.

— Нет. Но слова и понятия приходят к нам из разных языков, — Саша выкручивался, как мог, — у нас в Америке все так говорят.

— Впредь более такого не говори, — сказал ему монах.

— Что именно? — не понял Сашка.

— Что замышлял. Я-то знаю, что ты со мной был, а другое услышат, донесут. Век потом не отмоешься.

— Хорошо, — сразу согласился Сашка, — а что, намерение есть действие?

— Именно так, — совершенно серьёзно ответил брат келарь.

Сашке сразу стало не до шуток. Сразу вспомнилось слово «замышлял» и сопутствующие инструменты — испанский сапог, дыба, раскалённые щипцы. «Да, — подумал он, — молчание не только золото, но и залог здоровья».

— А сам-то Ерофей жив?

— Жив. Соседи говорят, скакал вокруг дома наг и бос, словеса непотребные лаял.

«Белочку словил», — диагностировал Сашка и вспомнил свою собаку. Как она там? Ерофея было жаль.

Дошли они до матушки Манефы. Она сразу стала расспрашивать Сашку, что это он надумал? Нет ли там бесовского? В отличие от отца Онуфрия, в ткачестве она разбиралась, и оттого вымотала Сашке всю душу, что и как там летает, не ангелы ли небесные? Или не дьявольской непотребной силою носится тот челнок?

Сашка отвечал заученными словами, дескать, ногой толкаем, рукой дёргаем, оттого ткачиха не встаёт, перегибаясь буквой «зю», чтобы протолкнуть челнок, а сидит ровно на лавке. Оттого всё быстрее и получается.

Похоже, этот разговор был так себе, на Сашку посмотреть, оценить и сделать выводы. Решено всё было давно, а если челнок не залетает, так то проблемы не матушки Манефы, а неудачливого изобретателя. Тогда в шею его, и впредь более на порог не пускать. В этом мире всё просто.

— А не вы ли нам миски с тарелками продали заморские? — вдруг вспомнила она.

— Мы, — не стал отпираться Сашка.

— А что? Зачем?

— В дороге поиздержались, — ответил Саня, — жить-то надо на что-то.

— Ещё что надумаете продавать, идите сразу ко мне, — приказала матушка, — неча меж холопов толочься.

Саню проводили к Трифону, сестра келариня обсказала тому, что следует сделать, а более того не делать ничего.

— И кузнеца тоже надо, — встрял Саня, — крючки отковать. Немного.

Матушка Манефа зыркнула на отца Онуфрия, но сказала:

— Я скажу ему, чтоб сделал.

Вообще, Сашка к обеду понял, что сегодня они не построят ничего. Трофим сначала смотрел на чертежи, как баран на новые ворота, потом, после пространных Сашкиных объяснений, отправился в дровяной сарай, выбирать подходящую древесину. Нет, не в тот дровяной сарай, что рядом с монастырём, а в тот, который был в Заречье. Чтоб ненароком кого-нибудь не оскорбить, Шубин отправился к кузнецу, на ознакомление с будущим полем битвы. Туда же, в Заречье.

Вообще, Александрова слобода по тем временам представляла собой редкостное захолустье. Ярмарки и то здесь не было, только торжище, где по мелочи торговали купцы не самого высокого полёта, да местные крестьяне. И народ такой же здесь жил, без полёта мысли, придавленный ежедневными заботами. Поэтому Сашка не удивился, что в кузнице нет ни токарного станка, ни тиглей для выработки легированной стали, ни просто тиглей. Но Сашке кровь из носу нужно было наладить с кузнецом взаимопонимание, но, похоже, это было ни к чему. Самые сложные задачи, что здесь решались — подковка лошадей, да правка топоров. После всех реверансов и замечаний о погоде, Сашка спросил кузнеца, отольёт ли он несколько деталей из бронзы.

— А где ж ту бронзу взять? Бронза денег стоит, — кузнец Вакула поднял кривой чёрный палец к потолку, — вздорожала нынче бронза-то!

— У меня есть бронза, — ответил Сашка, — если я принесу, то отольём?

— Как принесёшь, так и посмотрим. Может и отольём. А может быть и нет. Бронза, она такая! Бронза — она обхождения требует!

Каззёл! — резюмировал Сашка, выходя от кузнеца. Было же видно, что тот работать не хочет, поэтому и изображает из себя такого умудрённого жизнью.

Надо было сразу в Москву ехать. Тут только нервы, и ничего кроме нервов. Поднимать глубинку — это, конечно, почётно, но глупо. Нахрена мне эти амбразуры? Ни одного луча света в этом тёмном царстве! Мордор, в натуре, и кругом одни орки. И, главное, ни у кого нет ни честолюбия, ни самолюбия. Одно собственное достоинство. Вот тут-то полный порядок! Не так посмотрел, поздоровался не так — не уважаешь! А за что тебя, спрашивается уважать? Ур-р-оды. Нет, до Москвы день пути, ежели верхами, а там и токари, и столяры человеческие. Опять же, мать городов русских.

«Ладно, — успокаивал он себя, — у нас медленно запрягают, зато быстро ездят». И то правдой оказалось. В мастерской Трофима уже готовые брусья разложены по лавкам, а во дворе мастерской двое учеников под руководством подмастерья ладили козлы для распиловки досок.

— О, Трофим! У тебя дела, я гляжу, движутся?

— Помаленьку. Бог даст, за неделю-то тебе сладим стан-то. Только что там такого особенного? Разве может челнок летать?

Третий раз у Саши сил объяснять не было.

— Увидишь, всё сам увидишь.

— Ты мне объясни как в тех чертежах, что нарисовано. Чтоб я представление в голове имел.

Хорошо, хоть с пространственным воображением у Трофима было всё в порядке. Саша ему на пальцах и деревянном бруске объяснил суть прямоугольной проекции. Что такое проекция вообще, и для чего существуют чертежи.

— Это как грамота для механиков, — сказал Саша, — любой механик в любой стране смотрит на чертёж и видит, как надо строить машину.

— Эвон оно как… А мы вот безо всяких чертежей… как отцами велено и дедами заповедано.

— Оттого, — Саша обозлился, — голландцы и приезжают мельницы строить, а потом никто их починить не может. А потом жалуемся, что мы такие сирые и убогие.

— Это верно, — пробасил Трифон, — но заповеди дедовские негоже нарушать.

Саша плюнул и понял, что всё бесполезно. Пока такие вот будут оперировать дедовскими понятиями, он будет биться, как корова на льду.

— А что ты про учёбу тогда говорил? — решил всё-таки использовать последний шанс Санёк.

— Так то и заповедано дедами, — ответил Трифон, — если кто умное что скажет, от того нос не воротить.

— А! — с облегчением сказал Сашка, — сделаем первый стан, так и учиться начнём.

Пока Трофим готовился к трудовой вахте, Сашка пошёл искать себе приключений.

— Хрен, с этим Вакулой, неужто других кузен нет? Заплачу, не обеднею. Куплю, если на то пошло, пять вёдер угля, той бронзы расплавить, смех один. Сходил на рынок, приценился.

— Мир чистогана, — ворчал он. — Всё, всё стоит денег! И за что, главное? Горсть алебастра — алтын! Уму непостижимо. Не то, что в ранешние времена, пошёл на ближайшую стройку и взял у Джамшута полмешка цемента. Почти даром.

Нарезав круг по территории монастыря, он нашёл, что хотел. Возле одного из зданий шел то ли ремонт, то ли реконструкция. Возможно, до сих пор восстанавливали порушенное поляками, а возможно просто красоту неописуемую наводили. Посмотрев на слаженную работу строителей, Сашка беспредельным цинизмом сказал какому-то пацану:

— Эй, малой! Матушка Манефа велела полбадейки либастры отнести в столярку, дядьке Александру отдать.

И, не останавливаясь, помчался дальше. Ничего насчёт литья подшипников он ничего лучше алебастра не придумал. Лучше бы, конечно гипс, так где его взять. Детали мелкие, точность нужна высокая. Так он в мастерской у Трофима и просидел до вечера, лепя из воска прототип будущего подшипника и посматривая за работой мастеров. Работа у тех шла споро.

Уже вечером, в гостевой келье монастыря, он, поджигая очередного клопа зажигалкой, по странной ассоциации вспомнил, что Ерофеев дом сгорел. Слова брата келаря, о том, что намерение есть действие. Нет, глупости это. Не потушил лучину с перепою, вот и дом сгорел. Клоп затрещал и заблагоухал дешёвым коньяком. Саша где-то читал, так, мельком, о силе мысли и формировании желаний, но в то время посчитал всю эту муть бредом эзотериков. Нет, опять успокаивал он себя, случайность. Не бывает так — я подумал, а дом сгорел. И что всякая ерунда в голову лезет. Потом он всё-таки забылся тяжёлым, беспокойным сном.

К концу недели станок всё-таки сделали. Саша, правда, не понимал как. Действия Трофима казались ему заторможенными, вся работа тянулась, как капля мёда по стеклу. Саша психовал, но фонарный столб было проще сдвинуть с места, чем пытаться ускорить работу Трофимовой бригады. Не ждал Сашка, подумывал уже об оправданности массовых расстрелов, а оно вот как получилось. С видимым наслаждением погладил челнок, гладкий, отполированный челнок, сердце его станка.

По неведомым телеграфным линиям слух о готовности стана долетел до всех заинтересованных лиц. Примчалась матушка Манефа и отец Онуфрий.

— Я предлагаю, — сказал им Саня, задвигая пяткой бадейку с краденым алебастром под верстак, — испытать стан прямо здесь, в монастыре. Как вы на это смотрите, матушка?

— Хорошо, тащите его в нижние палаты, — она с некоторым удивлением смотрела на необычную конструкцию.

Стан разобрали, перетащили и собрали в полуподвальном помещении монастыря, в тех палатах, что остались ещё со времён Ивана Грозного. Невысокие, зато просторные помещения, со сводчатыми потолками. Зашли тихие монахини и начали молча снаряжать станок. Саша как мог, пояснял им, что к чему, благо терминологией уже владел:

— Зев здесь образуется не петельками, как на простом станке, а прорезями, вот сюда, вот сюда заправляйте.

Пришлось тут же, на ходу, изобретать специальный крючок для продевания нитей, и ещё всякую мелочь. Зарядка станка заняла почти два часа. Сашку уже поколачивало от нервного возбуждения. Заработает ли его первый опыт? Он, наверное, больше мешал монашкам, чем помогал. И это прошло, с облегчением вздохнул Сашка, когда монахиня села на лавке, привычным движением качнула ногой привод ремизки, продела первые две нити утка и пробила набилкой. Сашка снова вставил челнок в толкатель и сказал:

— Вот теперь резко дёргай за вот этот шнур. Резче дёргай, резче. Не бойся, не сломаешь.

Грохнул, как выстрел, первый удар податчика, челнок пролетел меж нитями основы.

— И ещё раз, — Саня чуть ли не кричал, — смелее, смелее. Ногой толкай планку и сразу дёргай.

Бданц-бданц! Эхо разносилось под сводами древних палат. Железный конь идёт на смену крестьянской лошадке, ни к селу, ни к городу всплыла в голове у Сашки фраза из какой-то книги. Монашка приноровилась к новым движениям, а все, затаив дыхание смотрели, как летает в зеве челнок. Бданц-тынц! Бданц-тынц!

— Летает, летает! — ликовал Саня, — я сделал это!

Ему даже не верилось, что все его нервы и тревоги не вылились в очередной пшик, а принесли вот такой, вполне осязаемый результат. Надо, судорожно думал он, срочно намоточный станочек делать, шпульки заправлять. И на челнок какой-то демпфер ставить, типа резинового. Больно уж звук резкий, по ушам бьёт.

Глава 8

Август-сентябрь 1725. Константин Берёзов, Председатель. О вреде сомнительных кредитных линий.

— Значить так, мужики. Езжайте домой, и ни в чём себе не отказывайте, — так Костя напутствовал бахтинских, — и не забывайте, что я вам сказал. А я скоро вернусь.

А сказал бахтинским мужикам он за всё это время немало. Это, конечно был его личный заскок, к насущным делам не имеющий никакого отношения. Когда он пробежался по всему лесу, что окружал Бахтино, и посмотрел на вырубленные деляны, заросшие черноталом и бурьяном, то первым делом вспомнил своего дядьку, лесничего из Арчединского лесхоза. Во дворе его дома рос дуб, хрен знает сколько лет, в четыре обхвата.

Дядька объяснял Косте:

— Отсель до самого Дона дубравы были, вдоль Арчеды и Медведицы. Петя, слава ему вечная, всё на корабли перевёл. Теперь ни кораблей, ни дубов. Мы вона, видишь, ломаемся, лесопосадки устраиваем, да всё бестолку. Эрозия, мать её ити. Где теперь поля колхозные, а где и вовсе овраги. Что-то, конечно делаем, но это так… себя обманываем, да это хоть что-то.

С тех пор у Кости случился в голове коллапс, на тему хищнического истребления лесов. Так он мужикам и сказал:

— Живёте, как свиньи, которые дуб подрывают, им жёлуди дающий. Во мраке живёте и в дикости. Не думаете, что детям своим оставите и внукам. Раз, значить, лес господский, так можно его свести на нет. А потом в пустыне жить будут ваши потомки или с сумой по миру пойдут. Но раз у вас своей соображалки нет, так я чичас её вам вставлю.

Проверил, внимательно ли его слушают мужики и продолжил:

— На вырубках первый и второй год сеете рожь. Потом перепахиваете и сажаете дуб и берёзу. Красиво садите, на расстоянии полутора сажен друг от друга. И скотину туда уже на выпас не гоните. Бабам делать всё равно нечего, так что пусть и садят. Увижу, что деляны всякой хренью зарастают — буду пороть нещадно.

— И ещё. Вы тут думаете, что баре по лесам не лазят, и в лесах ничего не понимают. Так спешу вас обрадовать. Тот кругляк, что вы приготовили толкнуть налево, сложили стопами по разным углам, после Покрова, как снег ляжет, отвезёте в Романово. Забесплатно. И ещё отвезёте три кадушки масла коровьего, и ушат мёду. Это будет ваша плата за то, что рубили лес бестолково и без спросу.

Мужики посмурнели. То, что селяне Косте привирали, было ясно с самого начала, а лёгкие пробежки по лесу убедили его в том, что они мутят.

— В остальном мы с вами будем жить душа в душу. Я в ваши дела не лезу, живите, как хотите.

Это был второй разговор с мужиками. Третий разговор состоялся, когда стало ясно, что с маниловщиной просто так, с наскоку, не совладать.

В отличие от Манилова гоголевского, Манилов-местный вёл весьма активную, но однообразную жизнь. Вообще, его поведение напоминало впавшего в запой мелкого купчика, а не приличного дворянина. Верхом его придумок было явиться в Судогду с четырьмя-пятью весёлыми парнями и кошмарить обывателей. Или поймать прохожего в своём селе и заставить его плясать комаринского в качестве оплаты за проезд.

Нет, Костя один раз проехал. Но, видать, безнаказанные безобразия помещика самым растлевающим образом действовали и на селян. Пацаны перегородили улицу жердью и пытались содрать с Кости за проезд. Костя расплатился с подрастающим поколением кнутом поперёк спины, для вразумления. Видимо, у них ещё не выродились остатки совести, потому что «караул, убивают» орать не стали, и побыстрее смылись с места преступления. Знали, видать, за что схлопотали.

Или у их хозяина лапа вот такая мохнатая наверху, что они страх божий потеряли, либо они просто распоясались, не встречая серьёзного отпора. В любом случае эту проблему решать надо. Крестьяне платят оброк в том числе и за крышевание, чтобы не было вот таких наездов. После эпического столкновения двух цивилизаций в Судогде никаких шансов выправить дело миром не было. Один из прихлебателей Манилова, из его же крестьян, схлопотал дрыном по лицу от бахтинских. Не успел он выплюнуть осколки зубов, как получил тем же дрыном по затылку. Но на этом боевые успехи бахтинских закончились. Пришлось в спешном порядке ретироваться дальней дорогой, в виду явного численного преимущества маниловских. Хорошо, хоть фатальных потерь бахтинцы не понесли.

Но пока Костя не готов развязывать локальные войны. Как это не печально осознавать. И как бы ни хотелось насолить Манилову лично, и всей его деревне вообще. «Но ничего, будет вам ещё звезда пленительного счастья, — подумал Костя. — Звезда Полынь называется». У него в голове крутились самые разные планы мести. Например, принести в жертву Тёмным Богам чёрного козла на кладбище, организовать безлунной ночью кровавый ритуал вызова из другого мира бульдозера типа Катерпиллер, с целью столкнуть клятое село в реку. Или поджечь. Дождаться когда ветреный день будет, и подпалить село с двух сторон, чтоб вам жисть малиной не казалась. Ничего путного в голову не приходило. Просто поджигать — никакого проку, только морально удовлетвориться, безо всякого педагогического эффекта.

В конце концов, на Судогде мир не кончился, да и продавать уголь в краю углежогов было неинтересно. Надо инициировать новые методы, негоже стесняться в средствах. И Костя предложил все разом поехать по заточной, то есть, почти заброшенной дороге к Нижегородскому тракту, и продавать товар прямо с обочины. Пришлось сказать правду — убивать Манилова Костя не будет, а с маниловщиной иначе бороться трудно. Вот когда создадим профсоюз, вот тогда и поборемся. Мужики на профсоюз среагировали нервно, но Костя объяснил им, что вообще-то такие люди есть, и они называются карбонариями. От слова «карбон», то есть, уголь. В Италии, да, в солнечной Италии есть такие люди, но вождём борцов за народное счастье Константин пока становиться не собирался. В общем, поехали они мимо Сергеевки, на Нижегородский тракт. Доехали, сколотили помост из жердей и разложили товар. Как раз, в конце июля закончилась Макарьевская ярмарка и купчишки должны были, аккурат в это время, потянуться к своим амбарам.

Дальше они сделали то, что Костя назвал «активными продажами, плавно перерастающими в агрессивный маркетинг». Как этот процесс называли другие участники, Костю волновало мало. Но, наверняка, грабежом на большой дороге, хотя от грабежа там было только дорога, двадцать мужиков, и два ружья. Остальное делалось ласковым, добрым словом.

Первые два обоза пришлось пропустить. Больно уж грозная у них оказалась охрана. А вот третий, четвёртый и пятый охотно купили у них уголёк.

Один купец даже начал дерзить:

— А с чего это мне вам платить? А я вот сейчас отберу у вас весь уголь…

— И ляжете все здесь, — равнодушно ответил Костя, — ты думаешь, что это я здесь один стою, такой красивый? Или ты не понял ещё? Благодарить меня ещё будешь, как до моста на Чёрной речке доедешь.

На то и было рассчитано, что никто не мог понять, сколько именно у Кости народу. А купец доехал до моста. И поблагодарил бога, что не стал с теми отморозками связываться. Перед мосточком в крайне неудобной позе сидели пять трупов весьма неприглядного вида. А перед ними в землю была воткнута доска с надписью углём «ВорЪ» и подпись «#». Костя решил, что пора не только очистить операционное пространство, но и заявить о себе.

Так что, почти за полтора суток они удачно расторговались, и Костя решил, что свой гражданский долг перед деревней он выполнил, и теперь можно было заняться теми делами, ради которых он сюда и прибыл. Попрощался с мужиками и отбыл, вместе с Микешонком и Белкой, на трёх конях. По делам, разумеется.

Дело у Константина было одно, но в разных концах длинного тракта. Но волка кормят ноги. И рассуждать тут нечего. Длинные рассуждения могут привести или к пароксизму головного мозга, или одно из двух. Это Костя усвоил давно, и с тех пор длинно не рассуждал.

Микешонка ему сосватал дед Микеша. Практически, подарил. Вообще, Костя не пожалел, что две недели, вместо того, чтобы заниматься делом, ради которого он приехал в Бахтино, просидел с дедом. Очень уж колоритный персонаж ему попался на жизненном пути.

Дед тогда сказал:

— Свояк свояка видит издалека, — и сложил пальцы в какую-то фигуру.

Костя на это не среагировал, просто не понял ничего.

— Ты что, совсем дикой что ли? — уточнил Микеша.

— Не понял, — переспросил Костя, — какой такой дикой?

— А, значить дикой! — удовлетворённо сказал дедок, — это значить, тать одинокий, кровопивец необученный, в ватагах не состоял, правильного разговора не знаешь.

— С чего ты всё-таки взял, что я убивец какой?

— А по повадкам, Костя, по ухваткам. Волка ить в овечьей шкуре можно спрятать, но ты же не таилси. Думал, тут в глуши никто не сразумеет. Да смерть у тебя из-за правого плеча выглядывает. Ты ведь на тракт собрался, вижу я. То ножики в дерево кидаешь, то вот боевым кнутом привадился крутить. И всё в ту сторону смотришь. Да я вот и думаю, что не помочь хорошему человеку? Чтоб ненароком не обледевонился.

И то верно. Кнуту Костя посвящал всё свободное время. Очень уж удобная штука оказалась, ныне забытая. А Микеша продолжал:

— Нынече-то хорошего человека не стало. Всё замулынданные людишки пошли, нет прежнего порядку.

Дедок разложил на тряпице печёное яичко, берестяную кружку с молоком и два ломтя хлеба. Пареную репку, щепоть соли и туесок чем-то, похожим на сыр. Позвал своего подпаска, Степашку. Начал есть, и потихоньку рассказывать о потаённой жизни России. Однорукий бандит оказался варнаком, из тех, давних времён, времён благородных разбойников. Жертвой войны двух бандитских группировок, как перевёл для себя Костя, а Микеша называл их ватажками. История началась с появления на Владимирщине остатков разгромленного войска Степана Разина, которые, конечно же, ни сеять, ни пахать не собирались. Но вновь созданная Муромо-Владимирская ОПГ подмяла под себя все разрозненные шайки, и настало полное взаимопонимание волков и овец. Прям благолепие какое-то, недоверчиво качал головой Костя. Купцы за спокойствие платили денежку малую, и могли не опасаться мелких, диких шаек разбойников. Фирма гарантировала. Говорить, что прежние разбойники были человеколюбцами и гуманистами, или хотя бы чтили уголовный кодекс, так нет. Строптивых наказывали самым безжалостным образом. Обозы разграбляли, оставляя трупы и разорённые телеги прямо на тракте. Чтоб иным неповадно было. Зато и приблудных разбойников выводили так же безжалостно. Лепо было, в общем, тридцать лет назад. «Девки, однозначно, были моложе», — перевёл на свой язык Костя. Чёрт, не зря же говорят… есть просто леса, а есть леса Муромские. Так же, как волки вообще, и волки тамбовские.

Когда он был молод и красив, по прикидкам Кости, лет пятьдесят назад, территории меж разными группировками распределялись конвенционально, и, в общем-то, разумно. Банда Филина держала два тракта, Владимир-Гороховец и Владимир-Муром. Другие участки трактов и реку обслуживали другие люди. Среди ватаг тоже была неслабая конкуренция, все хотели на сытные хлеба и тёплые места. И на трассу Владимирскую дорогу тоже были желающие. Тем более место устроенное и служба поставлена как надо.

Дед поел и замолчал. Предполагалось, что разговор продолжится позже. Подпасок тоже слушал рассказы о старине глубокой. Миловидный пацанчик, лет двенадцати, с чистым личиком, белокурыми кудряшками и бесстрастными глазами рептилии. Костю аж передёрнуло от такого несоответствия.

— Ты мальца-то чему учишь?

— А всему, — не моргнув глазом, сказал Микеша, — глядишь, и выживет. Приблудный он здесь. Я помру, так съедят его живьём. Ты видел мужиков здешних? То-то же.

Местные мужики-то да, так и просились на иллюстрации к книжкам Ломброзо.

— А тебя-то как приняли? Люди-то, я погляжу, гостеприимством не страдают?

— А батька нынешнего старосты… Мой знакомец давний был, царствие ему небесное. Деревню вот здесь держал, — продемонстрировал Микеша сухонький кулачок.

Время шло, наступала осень, а Костя ещё не почесался по своему основному делу. Но знакомство с дедом стоило многого. Вместо того, чтобы лазить по дебрям и выискивать стоянки разбойников, он получил информацию в готовом виде. На самом деле, достойных мест для грабежа, то есть гарантированного грабежа с малыми потерями, на трактах было всего шесть. Остальные не годились по самым разным причинам. Кроме того Микеша, как оказалось, был кладом сведений, как нынче говорят, в открытом доступе не находящимися.

Как грамотно потравить собак, как успокоить чужую лошадь, как разговаривать с уважаемыми людьми. На том, исконном феньском языке, ещё не опошленном еврейскими и цыганскими заимствованиями. Секретные знаки пальцами, что можно было узнать своего, и даже договориться, кого сегодня будут грабить, и как в дальнейшем поделят добычу. Кто, где и как держит ножики, которых у иных до пяти штук бывает, чтоб потом нечаянно не оказаться трупом.

Микеша с Микешонком жили во вросшей в землю избушке с крышей набекрень, и теперь, помимо встреч на пастбище, приходил по вечерам к ним. А дед продолжал, как бы невзначай, делиться своими воспоминаниями.

Конец полному счастью наступил, когда слишком много возжелала Нижегородская группировка. То есть, забрать под себя весь тракт от Владимира до Нижнего, да с прицелом подмять под себя и дорогу до Москвы. Однако Филин, который в то время сидел в Вязниках, совершенно с этим грубым нарушением конвенции согласен не был. Началась маленькая войнушка, которая кончилась плачевно для обеих сторон. Пахан нижегородских поступил совсем низко, а в понятиях Микеши, так и вовсе ссучился. Сдал Филина с бригадой властям. Да так хорошо сдал, что в живых только чудом, ценой правой руки, остался лишь Микеша. Нижегородским та победа стала и вовсе пирровой — они в стычках потеряли столько народу, что удержать район в руках не смогли. Тут же, весьма некстати, началась перестройка. Пётр Алексеевич стране так закрутил гайки, что кровавый пот потёк. А в леса потекли беглые.

— При Фёдоре Михайловиче, чай, не бегали! Ни солдаты, ни холопы! — бормотал в сердцах Микеша, — энтот Петрушка-анчихрист пришёл и началось! А где это видано было, что государевых указов не исполнять? А энтот, Манилов, мало того, что нетчик, так сидит в своём гнезде, как упырь! Людям жизни не даёт.

— Ты не боишься государя хулить? — спросил Костя.

— Отбоялся уже! Мне всего ничего осталось. Даст бог, до зимы дотяну и довольно.

Хотя, по мнению Кости, старичка возмущало не правление Петра, как таковое, а то, что из-за его действий высокое искусство татьбы навек оказалось потеряно. Беспредельщики заполонили леса, а бойцы старой гвардии, которые могли сохранить высокие стандарты разбоя либо померли, либо ушли по тому же тракту, с которого кормились. Те же, кто остался, либо были размыты огромной массой босяков, либо сами потеряли всякие берега. Некоторые даже пали настолько низко, что стали «разбойниками по найму». «Перерожденцы», — квалифицировал Костя.

Однако зачем дед рассказывал легенды о добрых разбойниках, Берёзов так и не понял. Полагал, видимо, что умному и этого достаточно. Зато выдал одну забавную байку. Филин со товарищи отнюдь дураками не были, мыслили на перспективу. Иначе говоря, часть добычи постарались инвестировать в реальный сектор экономики. И Косте предлагалось проехаться по старым адресам и стрясти дивиденды.

— О-шо-шо, пошо, пошо, — напевал Микеша, — я вот мальца взял, думал, подрастёт, поможет старику. А не дождусь ведь. Ты ведь собрался, я вижу. Елозишь, места себе не находишь. Ты съезди, посмотри, что там к чему. Да мальца возьми с собой, пусть на мир посмотрит.

Мафия должна быть бессмертна, решил Костя, и согласился.

Микешона с Белкой и лошадьми он оставил в лесочке. В трактир заявился вполне по-хозяйски, роль называлась «мент, крышующий точку общепита». Дождался удобного момента и показал пальцами знак, что научил его дед Микеша.

Хозяин трактира, а это был, наверняка сын должника, никак не среагировал. Тогда Костя спросил у него:

— Папаша где? Жив ли ещё мой друг Спиридон?

— Немощен батя. А что надо? — мрачно спросил хозяин.

— Так поди, скажи ему, что от Филина пришли. Да шевелись, а то осерчаю.

Немощный старик нарисовался довольно быстро. Костя ещё раз сложил пальцы в тайную фигуру, отчего старикан аж дёрнулся.

— Что, Спиридоша, не пора ли должок вернуть?

Дед с ненавистью прошипел:

— Что, явилси, кровушку мою пить? Я-то не ждал, не чаял! Всё надёжа была, что сдохли вы все, чёртово семя! Микеша, небось прислал? Сидел себе тихо, как мышь под веником, а вот, нашёл-таки себе окаянного. Рано, видать, я успокоился.

— Ты, дядя, должен. Не забыл ещё, кому и сколько? За двадцать восемь лет много набежало. Внучата, я смотрю, подросли? Резвые мальцы, в лес одни бегают. А, Хрящ?

— Ванятка, — обратился Костя к мальчишке, — пойдём со мной. Я тебе ножик подарю, настоящий. Ты потом тятьку свово пырнёшь в живот, как твой дедусь своего пырнул.

Дед посерел лицом и прохрипел:

— Оставь дитё, изверг!

— Шо, Хрящ, правда глаза режет? Думал, раз Филина похоронили, так все разом всё и забыли? Никто, дядя, не забыт и ничто не забыто, имей в виду. И топор положи на место, не спасёт тебя топор. Начнёшь дёргаться, положу вас всех, вместе с пащенками. Я не расслышал, платить собираешься, не? Триста тридцать шесть рубликов, как с куста.

Старикана колбасило. «Как бы кондратий дедушку не посетил, — думал Костя, — накроются денежки».

— Хрен с тобой, — наконец решил тот, — забирай последнее! Чтоб вы все подавились, чтоб вас в аду не приняли!

— Ты, муля, меня не нервируй! — пригрозил Костя, — я ить и уйти могу. Но тогда к тебе другие люди придут.

Дед уполз, едва шевеля ногами, Костя уже начал волноваться, но сынок его притащил всё-таки мешок с деньгами.

— Что батя-то не пришёл? — спросил Костя, — ты у него спроси, почему он по рублю кажен месяц должен, до скончания времён. Чтобы потом непоняток не было. Не прощаюсь.

И уехал. Сын пришёл к отцу спрашивать, но тот уже висел на вожжах в конюшне. Костя этого не знал, а знал бы, так не сильно бы огорчился. Гнилым был, гнилым и помер.

На этом удача плавно стала разворачиваться к Константину с компанией филейной частью. Впрочем, было бы глупо считать, что кто-то вот так запросто отдаст денежки, которые давно считал своими. Следующий трактирщик выразился прямо:

— Ты что явилси? Я Полфунту плачу, иди отсель!

— Но, но! Кому ты платишь, мне всё равно. У тебя ряд был не с Полфунтом, а с Филином. Как там было сказано, а, Пузырь? По рублю кажен месяц до скончания времён. Двадцать восемь лет ни дед твой не платил, ни батя, теперь ты не плотишь!

— Ничего не знаю. Иди отсель.

— Хорошо, Пузырь. Я ухожу. Приползёшь ко мне, скотина, в зубах кошель принесёшь. А тебя я ставлю на счётчик, по рублю за каждый день.

Бодаться было бесполезно. Трактир в хорошем месте, хозяин не только оброс жирком, но и развёл крепкой дворни сверх всякой меры. Тут или всех нужно было положить, или ещё что-нибудь. Резать курицу Костя не хотел. Нужна была показательная порка, чтобы потерявшие нюх трактирщики вспомнили кое о чём. В первую очередь о том, на чьи деньги и на каких условиях были построены эти самые трактиры. Порка пока не складывалась.

Не спеша Костя со Степашкой доехали до Вязников, посмотреть на места боевой славы героев невидимого фронта. Во всех придорожных трактирах сидел смирно, краем уха слушая разговоры случайных людей. И везде невидимой тенью маячил образ великого и ужасного Полфунта. Злой гений Гороховецкого уезда, прям такой вездесущий и неуловимый. Поминали в связи с ним и помещика Троекурова, но как-то не очень убедительно.

Костя Микешонка сократил до Мышонка. Не время тут выёживаться, когда Родина в опасности. Зато справил ему сапоги, одежонку путнюю, портянки запасные и шляпу. Кормил, как на убой. Зато и стал требовать по взрослому.

— Тебе, Мыша, мышцу надо качать, я тебе так скажу. Дед Микеша тебя кой-чему обучил, но это мало. Ходишь, как глиста недокормленная. Двадцать подтягиваний в день, двадцать отжиманий и двадцать вёрст бегом, с полным мешком. Три Д, знаешь такое? Не? Будем работать.

Для начала, конечно, пацан на него окрысился. Жил, не тужил, а тут на тебе, благодетель нашёлси, три Д ему подавай. Но силы оказались неравны. Костя поколотил его пару раз палкой. Хорошей, гибкой ореховой палкой, за неимением бамбуковой сошла и отечественная. По-первости, конечно, Степашка двадцать раз не подтянулся и не отжался. И сдох на третьей версте. Но если что-то делать каждый день, то рано или поздно что-нибудь начнёт получаться.

А ещё всякие премудрости. То панимаиш, растяжки какие-то, то ногой по дереву колотить, то самбы всякие. Но Костя оказался неумолим. Зато харч от пуза. Микешонок уже смирился. Ибо против лома, как говорил Костя, приёма нет. Кстати, добавлял он, против опасной бритвы тоже, но об этом говорить рано. Рано тебе ещё бриться и других брить. Вот вырастет бородка, тогда посмотрим. Сам же Константин зарос чёрной, богатой и красивой курчавой бородой и теперь стал совершенно неотличим от тех портретов, коих недавно поминал.

— Дядь Кось, ты людей убивал? — как то на привале спросил малой.

— Людей — нет, — ответил Костя, — и вообще, малыш, в приличном обществе в лоб такие вопросы не задают. В приличном обществе за такие вопросы могут сразу зарезать. И это будет правильно. Чему тебя Микеша учил, ума не приложу. Узнавать надо человека по повадкам. Хотя… что ты видел в своёй глуши? Так, пару пустяков. Учись. Будем изучать хомо сапиенсов. Станешь людоведом, хе-хе, и душелюбом.

Кто ищет, тот всегда найдёт себе приключений. Костя уже собрался свернуть с наезженной дороги, насчёт проверить Андреевскую падь, бывшую базу ватаги Филина, не там ли сидит упырь и кровопийца Полфунта. И услышал вполне характерные звуки разбоя и грабежа. Сразу же свернул в густой кустарник за обочиной, спешился и потащил всех вглубь леса.

— Переодевайся, — крикнул он Мышу, а сам стал напяливать на себя маскхалат.

Есть шанс увидеть банду в естественной среде обитания.

— Сидите здесь, охраняйте лошадей, — сказал он Белке с Мышом, взял бинокль и прокрался смотреть картину Репина.

Если бы восторженный почитатель Робин Гудов посмотрел на эти сцены, то был бы наверняка избавлен от иллюзий. А особо чувствительные получили бы себе неутихающий невроз на всю оставшуюся жизнь. Споро работали разбойнички, ничего не скажешь. Добивали раненых, грузили трупы на телеги, сразу отводили лошадей по примыкающей дороге, куда-то в сторону.

— Санитары леса, итиомать, — прошипел Костя.

Больше всего его поразило то, что ехавший по дороге крестьянин не стал орать «караул», а решил принять участие в грабеже. Но быстро получил по мордасам, и так же спокойно поехал дальше.

В малиновой шёлковой рубахе, в расстёгнутом ярком кафтане на сцену явился атаман. Нет, Атаман. С большой буквы. Шестёрки подали ему что-то, он покрутил в руках и брезгливо откинул в сторону. Костя продолжал следить за бандой, перемещаясь вслед за ней по лесу. По дороге прихватил кожаный кошель, который выбросил главарь. В нём оказались бумаги. Конечно, блэародные разбойники не любят бумаг. Зато Костя очень любит.

Когда же он увидел, где шайка остановилась, то был ошарашен. Подобной беззастенчивой наглости он даже не мог и предположить. Он думал, что тати прячутся по чащобам, высовывая нос только чтоб кого порешить, а тут буквально у всех на виду! Чуть ли не на обочине дороги! И, видимо, они все настолько были развращены безнаказанностью, что не выставили даже охранения.

Костя вернулся к Мышу и Белке, потрепал по холке коня, и сказал:

— Пойдём, посмотрим, как красиво живут разбойники. Белка, охранять!

Взял бинокль, на винтовку прищёлкнул оптический прицел. Подобрался на подходящее расстояние и начал наблюдать за бытом и нравами маргиналов. Банда расположилась привольно, народ, человек пятьдесят, разбился на группки, по каким-то своим предпочтениям. Явно что-то ждали. Атаман угнездился на пеньке, в окружении шестёрок и прихлебал. Для него персонально развели костёрчик, стали что-то варить. По кругу пошёл ковшик с хмельным. Вполне узнаваемые типажи. Вот что-то нашёптывает на ухо ему верный клеврет, вот сидят быки, парочка зверообразных детин, а вон просто шестёрки. Весь, так сказать, ближний круг. Атаман что-то рассказывал, ближняки восхищённо подхихикивали. Потом бугор начал перематывать портянки. Не иначе, чтобы лишний раз всем показать, что они у него из красного бархата. Он так любил себя в роли вершителя человеческих судеб, что наверняка испытывал при этом многократный оргазм. Самолюбование, воистину путь в пропасть.

Костю интересовали не они, а пятеро мужичков, сидящие кружком возле кустов. Явные бойцы, в отличие от основной массы мужичья. Они разложили на тряпице нехитрую снедь и что-то жевали. Время от времени о чём-то переговаривались, бросая неодобрительные взгляды на пахана. Внутренняя оппозиция, ясно дело, без неё банда — не банда.

Костя шепнул Мышу:

— Подползи изнавись (тайком) со стороны куста, послушай о чем вон те людишки говорят.

Через некоторое время Степашка вернулся:

— Это, значь, Ухо, Рыло и Нос. Хают атамана свово. Полфунтом величают, сильно ропщут. Но боятся в открытую идти против него.

Полфунта, это хорошо. Внутренний конфликт в коллективе — прекрасно.

— Иди, переоденься в обычное. Подойдёшь к ним, вроде заблудился, и скажешь, что добрые люди недовольны Полфунтом, не на свою поляну он сел. И, если что случится, в Александровой пади добрые люди помогут. Слово в слово скажи.

Мыш кивнул и исчез. Костя подтянул винтовку к себе поближе. Если разговор пойдёт не так, то можно будет пострелять. Однако обошлось. Малец подошёл, сказал и сразу юркнул в кусты. Мужики повертели головами, но задницу от земли не оторвали. И то хорошо.

Проводить долговременную кампанию по дискредитации оппонента и приведению его к системному кризису Костя посчитал излишним. Не тот уровень, рылом не вышел противник. Давняя российская привычка хоронить проблемы вместе с их носителями и здесь взяла верх. Он перевёл прицел на Полфунта, собираясь положить тому в глаз привет из будущего. Однако тут же Костя понял, откуда у атамана такой авторитет. Он начал уже выбирать свободный ход спускового крючка, как порывом ветра качнуло веточку и на мгновение листком заслонило прицел. Полфунта за это время исчез из поля зрения. Пытаясь сохранять прежний величавый вид, он бочком стал пробираться к своей лошади, что-то выговаривая своим подельникам, одновременно кося глазом в направлении Кости. Ах, чёрт. Вот, поистине, звериное чутьё. Движения его стали дёргаными и суетливыми, и Костя понял, что акцию придётся отложить.

Тем временем прибыло то, чего все ждали. Ба, знакомые все лица, чуть не воскликнул Берёзов. Прибыл с подводами Пузырь. Вот оно, недостающее звено логистических схем разбойников. Костя аж мысленно потёр руки.

Что-то, тем не менее меж трактирщиком и атаманом не заладилось. Разговор пошёл на повышенных тонах. Были срочно посланы шестёрки на место преступления. Ага, кошель потеряли, — сделал вывод Костя, — да тут заказухой попахивает. Посланцы ничего, естественно, не нашли и стороны расстались крайне недовольные друг другом. Пузырь убыл, а ватага тоже засобиралась. Однако, прям как цыгане по Бессарабии.

Костя с Мышом переоделись в кустарнике и снова стали простыми мужичками, едущими по своим делам. Дела, странным образом, были там, куда убыла шайка. Конечным удивлением на сегодняшний день для Константина стало то, что банда, не проехав и пяти вёрст, втянулась в село, и потихоньку в нём растворилась.

— Ах, кудесники, — сказал он Мышу. — Махновщина, в чистом виде. Просто красота.

Атаман, тем не менее, с телегами, гружёнными добром и пока ещё живыми пленниками, отправился дальше. Как выяснилось, к господскому дому, что стоял на берегу пруда, в полуверсте от села. Ворота усадьбы открылись, и процессия втянулась во двор.

Вот она, образцовая организованная преступность, восхитился Костя. Симбиоз и трогательное единодушие, смычка города и деревни. Вот откуда растут ноги столь вольного поведения разбойников.

Не теряя своего ленивого вида они проехали село и скрылись в ближайшем леску.

— Отсель грозить мы будем шведу, — сообщил Мышу Костя очередную непонятку, — назло надменному соседу.

Предстояло долгое сидение на месте, разведка и сбор информации.

— Мыш, ставим шалаш и отдыхаем. Коней распряги.

Косте нужны были бойцы, а они подтянутся только к успешному главарю. Нужна была громкая акция, а для неё нужны были люди. Замкнутый круг получается. И Костя решил проверить варианты. Вот он, богатенький Буратино, а удастся ли взять его в одиночку — большой вопрос. Он прилёг на пригорок с биноклем. Кипела обычная сельская жизнь. К воротам усадьбы подъезжали подводы, гружённые копнами ржи, возвращалось стадо с пастбища, гавкали псы, а девки стирали бельё в речке. Ничто не говорило о том, что несколько часов назад мирные пахари на гоп-стоп взяли целый караван. Из ворот усадьбы выехал Полфунта с присными и отправился на постой. Смеркалось. Туман потянул с речки, попрохладнело. Село гуляло. Разнузданно, как будто последний раз. Визжали девки, слышались грубые матерные крики, возможно, кого-то били. Обычный вечер.

С утра Мыш отправился на разведку, поближе к усадьбе. Мало ли в селе огольцов, так решил Костя, вечно они путаются под ногами. Дворовые, как правило, не знали деревенских, а деревенских близко к усадьбе на подпускали.

Мыш, тем не менее, быстро разобрался, что к чему. Играл с пацанвой в лапту, потихоньку с ними же воровал репу с огородов, в общем, вёл вполне буколическую жизнь. И потихоньку собирал информацию. Вечером он Косте рассказывал, как устроена жизнь в усадьбе. А в той усадьбе было весело. Господин Троекуров, помещик, развлекался с девками, пил горькую, и слыл редкостным самодуром. Жену свою ни в грош не ставил, а уж каким был он примером для своих четырёх детей, так и вовсе непонятно. Пленников содержал в холодном погребе, периодически требуя с них выкуп, и так же, как это ни странно, тот выкуп получал.

— Дворня живёт в длинной избе, где летняя кухня. В барском доме только сенная девка и барин с семьёй. На ночь во дворе трёх собак спускают. Страшные, аж жуть. Унять их может только конюх. Но он пьёт шибко, и ночью не встаёт. Говорят, что барин от этого серчает, но ничего сделать не может, — объяснял диспозицию Мыш.

План начал вырисовываться. Слабость усадьбы была в её силе. Очень кстати на Воздвиженье жена Троекурова с детьми засобиралась на богомолье в Суздаль.

— Свари-ка, Мыш, собачкам покушать. А я в город мотнусь на денёк, привезу кой-чего.

Троекуров через два дня каялся во всех своих грехах. Раскаялся на сумму около семи тысяч рублей. Костя чуть не надорвался, вытаскивая из дома двести килограмм серебра. Потом открыл погреб, отшатнулся от смрада. Сказал пленникам:

— Выходите. Выводите лошадей и проваливайте.

— Кто ты, спаситель наш? — спросили его из темноты.

— Клетчатый, — лаконично ответил Костя, хотя, конечно же, хотел сказать — Дубровский.

От леса он обернулся. Помещичий дом красиво полыхал в ночи, выбрасывая в чёрное небо шлейфы искр. А село безмолвствовало.

Глава 9

Сентябрь—ноябрь 1725. А. Шубин, как персональный магнит. Знатоки женщин редко склонны к оптимизму.

3 сентября между Великобританией, Францией и Пруссией был заключён Ганноверский Союз.

4 сентября 15-летний Людовик XV женился на 22-летней Марии Лещинской. Елисавет Петровной побрезговали.

Даниэль Дефо написал книгу «A New Voyage round the World».

11 октября спущен на воду 50-пушечный корабль «Нарва».

13 ноября — прошло первое научное заседание Петербургской Академии наук.

17 ноября в Туле скончался Никита Демидов.

«Как жить, если тебя никто-никто не понимает?» — вопрошал сам себя Сашка Шубин, шлёпая в свой дом по грязи, и не находил ответа. Он здесь чужой. Это торчало из всех щелей, это ему явно и неявно намекали все, с кем он общался. «К столу не зовут, по имени-оччеству не величают», — горько пробормотал он фразу из мультика. Артель питалась сама по себе, монастырь жил своей жизнью, отец Онуфрий вообще не друг, и не товарищ. Саня только немного завидовал Славке, у которого всё в личной жизни складывалось просто прекрасно. Зато у Сашки всё шло наперекосяк. Отношения с кузнецом были испорчены, мастер Трофим брыкался и не хотел работать по-новому, попытки отлить подшипник раз за разом проваливались.

Бабье лето прошло, помахав оставшимся журавлиными крылами. Моросил тусклый дождик, ветер скрежетал голыми ветвями деревьев по мокрым крышам. Саша кутался в свой армячишко, мечтая о камине, пледе и глинтвейне. Ещё бы неплохо кресло-качалку. Но у него не было ни первого, ни второго, а была русская печь, лавка, и крынка какого-то шмурдяка, который и пить-то страшно. С прежней жизнью Сашку теперь связывали только те два стакана и две бутылки из-под водки, наполненные нынче неизвестного генезиса спиртосодержащей жидкостью, которую, по каким-то странным соображениям, здесь называли «вино хлебное», но Саша считал, что это просто разновидность антифриза. Там было-то всего градусов тридцать, зато всё остальное, видимо, составляли сивушные масла. Ещё у него был арендованный, за три рубля в год у купчихи Калашниковой, флигель, пустой и, возможно, нетопленный. Если Лукерья опять проспала или поленилась.

Вся его жизнь в этот момент казалась ему тяжким сном, противоестественным затянувшимся кошмаром. Казалось, вот-вот, грохнет гром, сверкнёт молния, разверзнутся пространства, и он вернётся в своё уютненькое время. Но не клубились тучи, не грохотали громы — небо было затянуто серой, мутной и беспросветной пеленой, от которой ждать ничего хорошего просто невозможно.

«За что, за какие грехи мне это наказание?» — задавал сам себе Сашка вопрос, и сам на него отвечал: «Это наказание за мою неправильную жизнь! Вот если бы не был я обуян страстью к охоте, так не поехал бы баночки стрелять, и всё было бы хорошо». Потом мысль его устремлялась дальше, вспомнился воротник, измазанный помадой, хлопок двери за ушедшей женой, и Саша понял, что последний выезд на охоту — всего лишь финал того затянувшегося пути, по которому он бездумно шёл в пропасть. «Да, в пропасть! И теперь — катарсис! Через боль, через осознание! Вернусь, попрошу прощения у Машки. И у Людки тоже. И у Светки. И у мамы с папой». На самом же деле ему хотелось просто прийти в свою избу, лечь на лавку и тихо умереть.

Ему стало себя жалко до слёз, он запел: «По приютам я с детства скитался, не имея родного угла. Ах!» — от меццо-форте внезапно он перешёл в фортиссимо: «Зачем я на свет появился, ах, зачем меня мать родила!» Голос приобрёл трагическое звучание, едва заметное тремоло его сочного, богатого обертонами голоса, добавляло песне недостающую драматичность. Его пение, через тонкую плёнку бычьего пузыря, услышала Матрёна и сказала своему мужу:

— Ишь как выводит, шельма!

— Это ж Санька из слободки горло дерёт! — грубо ответил ей Пахом, но в той неизбывной печали ему показалось что-то родное и близкое.

— А сёранно жалостливо-то как! — вздохнула Матрёна и утёрла слезу, — ты бы, Пахом, хоть яичек бы яму занёс, сиротинушке. Смотри, как убиваецца-та!

Сашка в своих страданиях наверняка бы дошёл бы до всяких ненужных мыслей, например, стоит ли мылить капроновый шнур или так сойдёт, если бы в этот критический момент мимо него с грохотом не промчался какой-то шарабан, запряжённый парой лошадей. Сашку обдало потоками жидкой грязи из-под колёс, что сразу же вернуло его в суровый пространственно-временной континуум.

— Шумахер, блин! — пробормотал он, пытаясь отряхнуть с подолов кафтана налипшую грязь. — Лети-лети, — злорадно добавил он, — голубь сизокрылый.

Из-за поворота раздался вполне ожидаемый удар и треск ломающегося дерева. Там была могила для всех телег, и знающие люди заранее объезжали эту улицу стороной. Саша прибавил шагу, полюбоваться на гибель своего обидчика. Посреди необъятной лужи стоял тот самый шарабан, со сломанным колесом, и, судя по всему, сломанной осью.

— Редкая птица долетит до средины! — удовлетворённо подумал Саня.

— Шайзе! Бевеге зих, бетрюнкен швайн! — орал прилично одетый мужчина, приоткрыв дверцу колымаги.

— Налетели, вороны, Россию-матушку клевать! — с ненавистью подумал Саня, но вслух спросил: — Что тут у вас стряслось? Куда ты мчался, дубина?

Возле колымаги стоял, сняв шапку, белобрысый мужичок и непонимающе лупал белёсыми ресницами.

— Так эта… кричал всё время. Шнель, шнель. Кулаком в ухо бил, немец проклятый! — пожаловался кучер, шмыгнул носом и добавил, — свалился на мою голову.

— Что ты там разорался, прусская сволочь? — спросил Саша по-немецки.

— Я не пруссак, я шваб! — заносчиво ответил немец.

«Насчёт сволочи возражений не последовало», — удовлетворённо подумал Саша, а вслух сказал:

— Ты попал, шваб! Ты в России!

Настроение почему-то сразу улучшилось. Немец же, ничуть не обижаясь на обращение «сволочь» — видимо, у них там, в солнечной Швабии, это было нормальным обращением к незнакомым людям, сказал:

— Я слышу речь цивилизованного человека! Никогда бы не подумал, что в глубине этой дикой, варварской страны можно встретить соотечественника!

— Я не соотечественник, — уточнил Саша, — я русский. Шубин Александр, к вашим услугам

— О! А я — Гейнц, Гейнц Шумахер! — приподнял шляпу вместе с париком немец.

— Быстроходный Гейнц, — усмехнулся Сашка.

— О! Откуда вы знаете? Меня быстроходным Гейнцем назвал господин Брюс, когда узнал, что до Санкт-Петербурга я доехал всего за три месяца! Скажите, герр Александер, где мы? И можно ли здесь починить мою карету?

На улице ещё было вполне светло, поэтому вокруг сломанного шарабана начали собираться мужики из окрестных домов. Они ожидали момента, когда их позовут вытаскивать из лужи застрявшую повозку, и деловито прикидывали, как они будут делить багаж незадачливого путешественника. Саша затравленно огляделся по сторонам и сказал:

— Можно. У нас всё можно. Но, боюсь, это обойдётся слишком дорого.

Посмотрел на туфли с квадратными носами и бронзовыми пряжками, в которые был обут немец и добавил:

— Сидите там, я сейчас.

Достал из котомки свой планшет, бумагу и карандаш, и заорал:

— Та-ак! Кто карету сломал? Видоки, начинаем записываться. Кто что видел? Вот ты! Куда? А ну стой! Ну-ка всё записываемся! Пахом! Ты куда? Я тебя записал!

Ненависть русского народа к разного рода документам, переписям и росписям носит, видимо, иррациональный и безусловный характер. Мужики как-то незаметно растворились в сумерках, остался всего лишь один Пахом. Он с обречённым видом подошёл к Саше и спросил:

— Лександра Николаич, может не надо меня записывать? Может мы так… договоримся?

— Договоримся, — согласился Саня, пряча письменные принадлежности. — Дам рупь, если возьмёшь нормальных мужиков, и вы дотащите телегу до моего дома. Чтоб только ни-ни! А то ведь запишу! И жердь какую принеси, немчуру вызволять. А то здесь утонет или лихоманку схватит — греха не оберёмся, если помрёт.

И тут же, на всякий случай, добавил:

— Вот тогда нас точно всех перепишут. И сосчитают.

— Сделаем, Александр Николаевич, — с видимой радостью согласился Пахом, — нешто мы без понятия? Я сейчас, мигом.

Вообще-то поначалу Саня, разозлённый тем, что его так бессовестно облили грязью, хотел дождаться окончания гуманитарной операции. Потом, через недельку, подобрать, при необходимости, на задворках ближайшего кабака впавшего в ничтожество немца и пристроить к делу. А не пристроится — так просто забыть его, как прискорбный анекдот отечественной действительности. Но что-то в нём дрогнуло. Какие-то ещё окончательно не деградировавшие интеллигентские рефлексии сработали. Видимо, он подсознательно поставил себя на место немца и содрогнулся.

Однако через час карета стояла во дворе у Сашки, аккуратно установленная на четырёх чурбаках. Сломанное колесо вежливо было прислонено к забору. Зато три других растворились в пространстве. Видимо, сметливые слободские мужики решили, что хорошим барам надо облегчить, сколь возможно, их бестолковую жизнь. Глупо загромождать двор — всё равно скоро зима и карету придётся ставить на полозья.

Саша удовлетворённо вздохнул. Весь багаж остался цел и даже лошади стояли в конюшне. Хрен с ними, с колёсами, всё равно на полозья ставить. Степан, незадачливый кучер, поселён там же. Правда до этого, чтобы он не замёрз, его заставили натаскать воды в баню, наколоть дров и вообще.

— Движение — это жизнь, Степан, — сказал Саша, — отдыхать будешь… потом. Не пылит дорога, не дрожат листы… Завтра в имение поедешь, сена привезёшь. А то здесь вы со своим немцем подохнете, а я виноват буду.

— Избавьте, барин, от ирода немчурского, сил больше нет терпеть! Ни слов по-русски не разумеет, только орет и в ухо бьёт. Чем могу отработаю, вот истинный крест!

— А ты чьих будешь? — спросил Саня, — что тебе велено было?

— Уваровых, графьёв. На извозе мы, по оброку. Отвесть, значицца, господина Шумахера до городу Екатеринбургу и взад обертаться. Если что, я по-немецки и голански разумею, — умоляюще уточнил он.

— Ну, — Саня посчитал по пальцам, — года полтора у тебя ещё есть. Большего обещать не могу. Но отработаешь.

— Заходите, герр Шумахер, — сказал он спасённому немцу, — перекусим, расскажете про то, как вы до такой жизни докатились.

Шутка показалась швабу удачной, и он вежливо рассмеялся. Саня подпалил зажигалкой свечи, не обращая внимания на вытаращенные глаза гостя, достал из печи горшок с тушёной капустой. «Опять пост, — тоскливо подумал он, — опять без мяса». Нарезал каравай хлеба своим бессменным ножом.

— Меня в Санкт Петербург вызвал троюродный брат моего отца, — начал свой рассказ немец, — когда получил место секретаря в Академии Наук. У меня есть письмо за подписью русского царя, Петра. Да. Родственник помог нашей семье. Мы люди небогатые, приходилось всякое видать, но Страсбургский университет я закончил. Да. Потом долго работал, не представляете герр Александер, за какие гроши я работал. В Шварцвальде искал руды, в Зулле работал в литейной мастерской, и даже почти стал мастером. Я узнал секрет… Ну, неважно. М-да. Фамильный секрет… Едва скрылся. Пришлось скитаться, терпеть лишения. Я посчитал, что многому научился, но открыть своё дело не мог. У нашей семьи просто нет денег. Мой отец писал герру Шумахеру — он троюродный брат моего отца. Он откликнулся. Да. Всё-таки родственники — это великая вещь. Ну, разумеется, там были кое-какие условия, — Гейнц поморщился, — но я согласился. Он ходатайствовал перед царём, я получил приглашение на работу в Берг-Коллегиум. Только пока я ехал, царь Пётр умер. Это мне в Риге сообщил господин Репнин.

Немец, не переставая, жевал, но при этом успевал рассказывать свою душераздирающую историю. Сашка с трудом понимал его речь, искажённую чудовищными швабскими диалектизмами и вкраплениями французских слов.

— Через тернии, герр Шумахер, лежит путь к звёздам, — трюизмом поощрил он шваба на дальнейшие воспоминания.

— О, да. Именно так. Аникита Ивановитч давал мне письма для своих родственников в Санкт-Петерсбург, и расстались мы в хороших отношениях. Но лучше бы я тех писем не брал! Князь Меншиков, узнав о моих сношениях с Репниным, вообще меня не принял, но хорошо, что в русской столице есть добрые люди. Мой родственник, господин Шумахер — а он, как я уже говорил, троюродный брат моего отца, помог получить высочайшую аудиенцию. Новая императрикс отказала мне! В русской казне нет денег!

— Там всегда нет денег, — мрачно прокомментировал Сашка, — сколько себя помню, столько там и нет денег. Одни недоимки.

Изыскания внутренних резервов и сокращение управленческого аппарата, так нынче называется то, что из века в век происходило в России, странным образом денег в казну никогда не добавляло.

— Я заезжал в Берг-коллегиум, Якоб Брюс мне соболезновал. Он прозвал меня «быстроходный Гейнц», за то, что я добрался до Санкт-Петербурга всего за три месяца. Хе-хех-хе… — он весело рассмеялся, видать кличка «Шнеллер Гейнц» ему сильно импонировала. — Но денег не дал. Написал рекомендательные письма к Никита Демидофф и Вильхельм де Геннин. Я хорошо знаю литейное, кузнечное производство, поиск руд. Как вы думаете, герр Александер, у меня есть шансы получить хорошую должность?

— Никита Демидов помрёт скоро, сейчас там Акинфий, — задумчиво сказал Саня. — Так ты, значит, карьерист?

Сейчас, в это самый момент, он готов был достать с полки стаканы и бутылку, но в неверном свете восковых свечей увидел ползущую по воротнику Шумахерового камзола вошь. Его передёрнуло. Паническая Сашкина брезгливость и боязнь всяких бытовых насекомых делала из него ревностного поборника гигиены почище некоторых санитарных главврачей.

Через час он вытащил бесчувственное тело за тощие ноги из бани. Посмотрел внимательно и пробормотал:

— Хренасе! Мужик-то весь в корень пошёл.

Судьба шваба в этот момент оказалась предрешена. Он окатил его ледяной водой. Гейнц приподнялся, помотал налысо обритой головой и спросил:

— Я уже умер?

— Нет, ты живее всех живых, — рассмеялся демоническим хохотом Саша и собрался вылить на него вторую бадью воды. Шваб со скоростью ошпаренного таракана нырнул в баню. Саша затолкал ногой шмотки многострадальца, включая шляпу и парик, в прогоревшую печь.

— Что сгорит, то не сгниёт, — удовлетворённо сказал он, прислушиваясь к тому, как в печи с треском лопались от жара вши, — а сгорит, так оно, значь, судьба!

Теперь уже, без всяких нервических комплексов, можно было и поговорить по существу. Немец вытащил из своих баулов запасные кальсоны и теперь восседал за столом в неприличном виде. Впрочем, это никого не смущало.

— Я получил всё-таки место ассистента. Академиум это ужас. Мой троюродный дядя бьётся, чтобы навести там порядок. Но всё бесполезно. Банка со змеями. Вы знаете, герр Александер, что такое змеи?

Саня хотел сказать, что наипервейшая змея и есть, собственно, господин Иоанн-Даниил Шумахер, но промолчал. Сейчас эта правда никому не нужна, а потом с гнобителем науки вообще, и русской, в частности, разберёмся. Гейнц тем временем продолжал:

— Дядя дал мне сто рублей. В долг, конечно же, под божеский процент. Всего двадцать пять. Потом этот свинский ублюдок Стьепан сказал, что поедет короткой дорогой, минуя Москву.

— Ну он, в общем-то, прав, это и есть кратчайшая дорога. Но не быстрейшая. Давай лучше выпьем. Немножко, за знакомство.

— Что это? — покосился Шумахер на бутылку 0,7 с этикеткой от Смирновской.

— Лубрикант шмурдяка. Крайне токсичное вещество. В смысле, в малых дозах токсичное. Ну, за встречу!

Он зажмурил глаза, задержал дыхание и вкинул в себя полстакана жидкости. Немедля, не выдыхая, зажевал солёным огурцом. Его передёрнуло, на спине начал топорщиться волос. Огорошенный таким замысловатым парадоксом, Гейнц решил последовать за Сашкой. После третьей шмурдяк показался Сашке не столь мерзким и перестал походить на жидкий иприт. Действительно, парадокс начал рассасываться сам собой, и после четвёртой даже Гейнц никаких признаков токсичности не заметил. Прям пердюмонокль какой-то. Теперь он периодически ощупывал свою бритую голову и спрашивал:

— Герр Александер, зачем вы это сделали?

— Я сегодня дважды спас тебя от смерти! Мы, мон шер, живём в стране с давними обычаями гостеприимства! И обычаями безусловного соблюдения правил гигиены! Вошь, по мнению любого русского мужика, есть исчадие ада и должна уничтожаться вместе с носителем!

— Чудовищная страна! У нас их называют божьими жемчужинами! Как вообще можно жить в такой неразвитой стране, вдали от цивилизации!

— Гейнц, прекращай жаловаться на Россию. А то я тебе дам в твоё свинское швабское рыло. Ик. В пятак!

Саша уже устал в том мире от жалоб немцев на чудовищно невыносимые условия жизни в России, за которые те получали, на той же должности, что и Сашка, зарплату втрое большую, чем он. И не нами ведь заведено, ёшкин кот, сетовал Саня, как Пётр развратил эту братию, так и пошло. Сами, прости господи, на родине своей, тьфу и растереть, а тут гля-кася, крылья расправили. Свет цивилизации они, суки, нам несут. Зато падки на халяву настолько, что Саше иной раз было стыдно за своих сослуживцев. Не всех, конечно, но в общей массе. И морду ещё морщать, что им, видите ли, недоплачивают и сортиры на вокзалах недостаточно чистые.

— Почему мне никто вообще не сказал про столь ужасные обычаи? Скажи мне, Урал — это тоже Россия? Или это уже Тартария? Надо срочно ехать!

— Урало-тартарская губерния, мой дорогой Гейнц, это Россия в кубе! Ты знаешь, что такое куб? Ик. В третьей степени. Ты знаешь, что такое третья степень? Так вот, там каждую пойманную на человеке вошь прибивают к его телу гвоздями. Ик. Раскалёнными. И вообще!

Саша отхлебнул рассолу, промочить горло.

— Брось, Гейнц. Никуда ты не уедешь. Начинаются дожди, вы утонете за ближайшим поворотом. Ты для начала мои жалобы послушай. Всё равно в ближайшее время тебе ничего делать не придётся, пока не ляжет снег. Если ты поможешь решить мне маленькую проблему, я никому не расскажу, что у тебя были вши. И даже буду тебя кормить и поить.

Гейнц пьяно посмотрел на просвет голубую опалесцирующую жидкость. Ему померещилось, что там, в глубине бутылки, вспыхивают и тают синие искры.

На следующий день Сашке жизнь не казалась такой беспросветной, как ранее. Она стала совсем беспросветной. Опростав полкрынки рассолу, он тяжело вздохнул: «Нет, срочно надо делать человеческий самогонный аппарат. Иначе я просто не доживу до триумфа науки в отдельно взятом городе». Погода тоже не улучшилась, везде хлюпало, капало и мокрилось. В артель он решил пойти попозже. Всё равно проку от него сейчас никакого, только перегар. Хм. Да. Неудивительно, что Ерофей подвинулся рассудком. С таким пойлом вообще странно, что он дотянул до столь преклонных лет. Призрак столяра-алкоголика помаячил в воздухе, помахал Саше ручкой и растворился в утренней хмари.

Однако благотворное действие солей калия и прочих народных ингредиентов из рассола сделало своё дело. А Саня решил сделать своё. Он тяжко вздохнул, и направился к дому купца Калашникова. Ко второму дому, тому, что с лавкой. Флигель первого дома купчиха сдавала Сашке, вместе со всеми дворовыми постройками, а в большом доме, исключительно из экономии, не жила. Саню всё устраивало в этом деле, особенно бездействующая дворовая кузня, которую приспособил к своим нуждам. Пока, к сожалению, безрезультатно. И ещё были кое-какие нюансы этой аренды, которые Сане совсем не нравились.

Сам купец Калашников, не купец, а так, купчишка руки ниже средней, года два назад отправился со своими подельниками в Персию, то ли за шёлком, то ли за зипунами. С тех пор о нём не было ни слуху, ни духу. Его соломенная вдова, женщина в полном расцвете русской красоты и таких выдающихся статей, что должна бы быть, как минимум, купчихой гостевой сотни, а никак не женой провинциального лавочника, благосклонно сдала Сашке флигель. Она с первой встречи прозрачно намекнула, что надобно бы того-сь. Сашка того-сь не хотел. Не в том смысле, что совсем не хотел, а не хотел именно вот так. Но намёки становились всё прозрачнее и прозрачнее, и однажды он увернуться не смог и оказался прижат к тёплой стенке. После этого позорного, с точки зрения христианской морали, падения, и ошеломительного, с другой стороны, успеха, Елена Васильевна почему-то арендную плату снизила до семнадцати копеек в месяц.

Подобный мезальянс Сашку тяготил, уж очень сильно смахивал на банальное альфонсирование и сексуальную эксплуатацию. Да что там говорить, он этим самым и был. Однако раз в месяц надо было арендную плату вносить, и от любвеобильной купчихи никуда не деться. Тем более, что она периодически приходила инспектировать свой второй дом. Неоднократно Шубин поминал бессмертного героя поэта-охальника Баркова, поминал рукоятку от лопаты и соседний с его домом секс-шоп, где в витрине высился сувенирный фаллоимитатор. Неудивительно, что купец Калашников не спешит вернуться к родным пенатам, борщу и блинам. Но Сашка был молод, полон сил и удивительно вынослив. Вынес он и это. А в мире чистогана кто смотрит на моральные терзания? А на этот раз Александр вполне сознательно решил пожертвовать собой ради блага компании.

— А у меня немец в гостях, — заявил он Елене, как отдышался после горячей встречи.

— И что с того? — ответила она, — только ты мне люб!

Сашка промолчал про конюха, шорника и кузнеца, зато что-то прошептал на ухо купчихе.

— Да быть того не может! — выдохнула она, — врёшь небось?

— Вот те истинный крест! Сам видел. В бане.

— И за что я в тебя, Санька, такая влюблённая, ума не приложу. Приходите завтрева на обед со своим немчиком. После заутрени сразу и приходите, нехристи, — проворковала она, а её нежная рука блуждала где-то чуть выше Сашкиного колена.

«И что это у тебя глазки-то так мечтательно затуманились?» — с ехидством подумал Сашка. Он твёрдо, невзирая ни на что, решил, что немец никуда не уедет. И вообще, от такого не уезжают.

В своём доме он обнаружил весёлого и бодрого Гейнца. «Блин, у него что, печень железная?» — подумал Саня.

— Ты как после вчерашнего? — на всякий случай спросил он немца.

— Прекрасно. Это был прекрасный шнапс, Александер! — радостно сообщил он, — прекрасный шнапс. Да, я пил этот напиток в Нюрнберге, в 1720 году. Ужасно дорогая вещь. Что ты мне вчера говорил про дела? И когда у вас ляжет снег? Ты заказал уже изготовить полозья для саней?

— Заказал. Полозья, — клятвенно пообещал Сашка Гейнцу, — будут готовы сразу же, как только. Как только, так в тот же день.

— Зер гут, — потёр ладони шваб, — пойдём смотреть твою кузню.

Саня провёл его на место его предыдущих экспериментов. Показал исходные материалы: бочка песка — бесплатного; бадейка алебастра, краденая; два куля угля, взятого взаймы и корыто с глиной, купленной. Рассказал обо всех своих опытах, показал фаянсовую кружку с котейками, в которой плавил бронзу. Остатки первого подсвечника, и ушат с застывшими комьями последней формовочной смеси.

Шумахер от всего этого страшно возбудился, стал пинать по полу осколки алебастровых и прочих форм, результаты неудачных Сашкиных экспериментов.

— Это ви, рюски! Трах-бах, идея! Шнелль, шнелль, делать инвенциум! — от возмущения он перешёл на немецкий. — Бах! Идея не работает. И ты её выбрасываешь! Немец не делать идея. Немец тысяча, сто тысяч раз делать вещь, много думает, пока всякий штюк не будет сделан. Аккуратность, педантичность, последовательность! Никаких трах-бах! Методично достигать своей цели. План всякого немца — к старости получать свой домик, фрау и пятеро детей, свою законную кружку пива, и сосиску с капустой. У тебя есть план, херр Александер? Трах-бах! — он осуждающе покачал головой. — Ты никогда не сделать вещь, никогда у тебя не будет добродетельной фрау. Ты знаешь добродетель всякой женщины? Нет? Я тебе объясню. Кухня, кирха, дети.

Он передохнул и продолжил:

— Можешь идти в свою столярную, делать инвенциум. Там, может быть, у тебя что-нибудь получится. И не забудь про полозья. Степан будет качать меха, я буду работать. Гейнц не шнеллер, когда работает, Шумахеры никогда не отступались от своего слова! Я сделаю тебе подшипники.

Саня убыл решать свои вопросы. А решать было что. В тот знаменательный день его первенец показал всем неверующим кузькину мать, — за сутки было соткано две стены полотна, что ровно в два раза больше обычного. Ему-то этот первый станок нужен был лишь для одного — проверить работоспособность идеи, увидеть слабые места в конструкции, вживую прочувствовать всю технологию ткачества. Книжонка 1865 года, скажем прямо, рассчитана была как раз на крестьянство со столярной подготовкой чуть ниже средней, и никаких инженерных изысков не могла предложить.

Разговор с матушкой Манефой состоялся после того, как на работающий станок пришла смотреть сестра игуменья, худощавая высокая женщина с красивым, но строгим ликом, — именно так Саша для себя и определил — лик. Поглядеть на новую механику и вынести свой вердикт. В ней, похоже, боролись два противонаправленных вектора. С одной стороны, выход полотна увеличивался, с другой — облегчать труд инокинь было неканонически. Величественный взмах рукой и она ушла. Саня, чуть не разинув рот, смотрел ей вслед. Пипец, что за властная женщина! В итоге было принято воистину соломоново решение — монашкам ткать по-прежнему, но только тесьму и ткани с золотой канителью, аксамит и алтабас, по-нынешнему — парчу, а станки выдать крепостным девкам, пусть ткут, не покладая рук. На благо монастыря, святой православной церкви и, в конечном итоге, на благо России.

Видимо, Саша где-то в горних сферах получил плюс пять к карме, или ещё что, но его пригласили отобедать к сестре келарине. Обедали скромно, на столе ничего, кроме лебеди, утки, груди бораня верченой с шафраном, языков верченых, кур росолных, ухи курячей, юрмы, солонины с чесноком и с зелем, зайцев сковородных, зайцев в репе, кур верченых, печени белой борани с перцом и с шафраном, свинины шестной, колбасы, ветчины, кур шестных, карасей, кундумы и штей не было. Ни вина, ни водки не дали.

Разговаривали о перспективах. Саня с первого же захода добился главного, первый стан остаётся в монастыре, а следующий экземпляр Саня заберёт себе. То есть, НИОКР, что как раз и подразумевало расходы на первые, сырые экземпляры, и выработку подходящих конструктивных изменений, фактически оплачивал монастырь. Получил задание на производство ещё пяти станов для отца Онуфрия и пяти — для Свято-Успенского монастыря. И тут Сашка начал догадываться, что все эти длинные разговоры нужны всего лишь для одного: как бы побыстрее поставить его в позу сломанной берёзки.

— Нет, друзья мои, — сказал тогда он, и посмотрел на отца Онуфрия, — мы как договаривались? Я чиню мельницу, а Трофимова артель мне делает два стана. Два. Один мы уже сделали, он показал свою эффективность, но остаётся у матушки Манефы. С вас ещё два стана. Плюс роялти за моё изобретение.

Роялти вызвало в рядах оппонентов переполох. Саня пояснил, что это такое, но понимания не встретил. Привилегии введут в России только в 1812 году, а сейчас бедным изобретателям приходилось работать за так. Или кланяться в ноги императрице с требованием монополии. Кланяться Саня рылом не вышел, поэтому пришлось утереться. Торговли идеями не существовало. Все изобретения в России принадлежали народу.

— Ну ладно, — продолжил Саня, — пусть Трофим делает что хочет. Но без меня. А мне, извольте всё-таки два стана сделать, брат Онуфрий. Уклад у меня всё-таки был с вами.

Противные стороны взяли тайм-аут на согласование позиций, а Сашка засобирался к Трофиму. Надо разобраться с этой мутной экономической подоплёкой, тёмные бартерные сделки позволяли предполагать, что Саню на чём-то крепко нагревают.

— А сколько ты бы взял денег, если бы я тебе заказывал стан? В смысле, такой стан, что мы сделали? — спросил напрямую он у мастера.

Трофим почесал репу и ответил:

— Три рубли. За неделю.

— Три рубля — это много. Никто у тебя не купит за такие деньги стан, — заявил Трофиму Сашка. — И неделя — много. Три дня нужно на такой простой станок.

Однако у Трофима были свои резоны

— Нам до Рождества хочь один, хочь десять станов сделай, всё одно. Пока кабала у Матушки Манефы не закончится.

— Значит к этому надо готовиться. Как кабала закончится, так чтобы ты был готов. А что за кабала? Вы что, крепостные?

— Нет, мы посадские. Два подмастерья — Успенского монастыря крепостные, и уйдут после Рождества. А мы закабалились за то, что лес брали у матушки Манефы. Как раз до Рождества и кабалились.

— Хрена тебя матушка Манефа отпустит, — ответил Саня, — не в её правилах отпускать. Найдёт что-нибудь. Прицепится, хрен отдерёшь. Сколько вы ей должны?

— Шесть рублёв.

— Я тебе дам шесть рублей, — пообещал Шубин, — если тебе, конечно нужно. Без процентов, под твоё честное слово. Чтоб вы обязательно выкупились. И второе. Кто кабалился? Ты лично или вся артель целиком?

— Вся артель.

— Кто у тебя в артели числится, кто кабалился?

— Я да трое подмастерьев. Сыновей моих.

— А ученики?

— Ученикам не можно. Они ж ученики, дети несмышлёные.

Некоторым детям было лет по двадцать, но Сашка смолчал. В чужой монастырь, как говорится…

— Разделяй артель, мой тебе совет.

Трофим делить артель не пожелал. Не вписывалось это в его картину мира. И жил-то за счёт учеников. Первые два-три года вообще, натаскай воды, вынеси помои, наколи дров. Пшёл вон. Потом допускали выметать мусор из мастерской. А зачем его учить, когда свои четверо сыновей подрастают? Этакий сатрапчик. И не то чтобы Трофим был какой-то зверь — нет. Его так учили, и он так учит. И его дети так будут учить, и его ученики, если когда-нибудь выбьются в люди. Полжизни учился сам, а потом полжизни учил сыновей, и, между делом — кого придётся.

Сашка тогда пожал плечами и ничего не сказал. Пусть живут, как хотят. Но выводы сделал. Реально было снизить стоимость станков до рубля, а срок изготовления — до трёх дней. Это, в смысле, тех, простейших, крестьянско-лапотных.

А сегодня Сашка пришёл к отцу Онуфрию требовать сатисфакции, с перечнем того необходимого, что требовалось на ткацкий стан v.2.0.

Беседа с монахом стала похожа на то, что писали в своё время в брошюрах, в изобилии лежавших в поликлиниках во время оно, рядом с кабинетом венеролога, с обобщённым названием «Расплата».

Сам отец Онуфрий, по простоте душевной и общей технической неграмотности, вообще-то думал, что стан будет похож на крестьянский — этакая штука из восьми плохо отёсанных жердин. Но когда же увидел объём работ по второму станку, то чуть не схватился за голову.

— Плевать. Два. Два стана, мы договаривались. И не говорили, насчёт того, каких стана, — Саша давил на него со всей возможной силой, — Если ты думаешь, что это угрёбище, которое мы сколотили на скорую руку — так это не станки, а слёзы для крестьянской избы. Но что ты разволновался-то? Я тебе, брат Онуфрий, не враг.

С улыбкой карателя из расстрельной команды он продолжал диктовать Ведомость потребных материалов:

— Скобы и уголки по двенадцать штук, большего от Вакулы требовать бесполезно. 2 золотника мыла, 1 золотник соды, 8 золотников пшеничного крахмала и 2 золотника желтого воску. 1 фунт масла льняного, 5 золотников сурику гончарного, 1 золотник зильберглета, 12 золотников умбры французской и 12 золотников белил свинцовых. 20 золотников канифоли. Это я буду делать лак для ремизок.

Отец Онуфрий утер со лба испарину.

— Ещё, для пропитки собственно деталей станка, воску пуд и ведро скипидару. Для проварки осей — ведро льняного масла и котёл.

Воск Сашка бессовестно использовал для свечей. Пользоваться лучиной или покупать в лавке сальные свечи по копейке за штуку он не собирался.

— Ты можешь не записывать. Не беспокойся, у меня второй экземпляр есть, — радостно сообщил он монаху. — Что ты, в самом деле, разволновался? Ты же с Матушкой Манефой так же договаривался? На два стана?

Отец Онуфрий тоже повеселел. Он с Матушкой Манефой договаривался точно так же. На два стана. Неизвестно каких. И в этом раунде проигравшей была она. То, что брату келарю казалось ловушкой, оказывалось выходом из капкана. Хотя надеяться на то, что она оставит этот кидок без последствий, было бы наивно.

— И теперь главное. Я делюсь только с тобой. В новый стан я за свои кровные сделаю кое-какие улучшения, которые буду ставить сам, без Трофима. И эти станы, как я и обещал, будут полотна давать вчетверо против нынешнего. Только вот пока мы в проигрыше. Да. В монастыре стан уже работает, а мы пока лапу сосём. Да.

— Думай, — добавил Сашка, — то ли нам сейчас по-быстрому настрогать дешёвые и простые станы, или подождать, когда будут готовы новые. И подумай насчёт мельницы, там можно было бы два стана поставить. Ты заходи как-нибудь на днях, обсудим в узком кругу.

Саня немного лукавил. По плану новый стан должен был бы заработать тогда, когда в Романове будут готовы под него помещения. Но сам себя не пожалеешь, никто не пожалеет. Он бодро помчался домой, по дороге заскочил в кузню. Полаялся с Вакулой и прибыл в свой двор.

Обнаружил, что Степан катает ногой по двору бочку. Туда и обратно. В бочке что-то погромыхивало и с шелестом пересыпалось что-то сыпучее.

— Гейнц, что это ты делаешь? Двор равняешь?

— Оборотная смесь, Александер, это одно из двух основополагающих достояний всякой литейной мастерской. И она не готовится трах-бах. Многие поколения литейщиков хранят фамильные рецепты. В мастерской… г-хм… ну, неважно кого, я узнал не только секрет, а даже то, почему так ею дорожат.

Потом Гейнц оккупировал единственный имеющийся у Сани глиняный горшок, насыпал туда белого песка и начал калить в печи. Калил долго, часа три или четыре, Степана пришлось менять дважды, чтобы качать меха. Наконец, когда, по мнению немца, процесс завершился, он схватил ухватом горшок и, придерживая его куском подола от новенького Сашкиного тулупа, вывалил в ушат с водой. Завоняло горелой овчиной, вскипела вода. Саша застонал, но смирился. Всё на благо компании. Ничего личного. Я — ничто, Генплан — всё. Конец горшку, конец тулупу. Однако Гейнц был преисполнен энтузиазма.

— Прекрасно, Александер, всё идёт по плану. Недели три-четыре, — он достал из ушата горсть пережаренного песка и помял в руке, — и мы сделаем нормальный человеческий подшипник по твоим чертежам. Я хочу видеть, куда ты будешь их ставить. Кстати, объясни мне, откуда у тебя в голове такие странные идеи? Я в университете изучал механику, но ничего похожего не встречал.

— Инвенциональный парадокс Кулибина, он же третий закон Мэрфи. В европейских университетах этого не преподают. Чем больше погружаешься в изобретательскую задачу, тем ошеломительнее результаты. Причём, что удивительно, результаты можно получить совсем не в той области, над которой работаешь. Попутная волна, если тебе это хоть о чём-то говорит. Возбуждение ментальных резонансов в неэвклидовом пространстве.

— Кстати, учи русский язык. Иначе ты здесь, в России подохнешь под забором и никто тебе не поможет. И вообще, держись рядом со мной, надёжнее будет. Со мной, хе-хе, не пропадёшь.

Саша бодрился. Дела шли под откос, деньги стремительно исчезали, и пока неизвестно, где их можно было бы взять. Ожидаемой отдачи от станков ещё не было. Вот так и гибнут любые, самые замечательные новации. От какой-то презренной мелочи, вроде пары-тройки сотен рублей. Деньги, деньги. На всё требуются деньги. Миллионное дело, как всегда, приходится начинать в нищете.

Глава 10

Октябрь—декабрь 1725. Собаки Баскервилей — начало. «Бесплодность полицейских мер обнаруживала всегдашний приём плохих правительств — пресекая следствия зла, усиливать его причины». Последний из могикан.

Развиднелось. Хмурое небо поголубело, свежий утренний ветерок разогнал жидкие низкие облака, и по лесу пробежали яркие лучи солнца. Хоть и средина осени, но уже случались первые утренники, трава на лугах пожухла, но в лесу всё ещё бодро висели остатки разноцветной листвы. Особенно стойким оказались орешник, боярышник и бересклет, так что Костя бегал в старом камуфляже. Он выскочил на поляну и резко остановился. Белка напряглась и сделала стойку. На противоположном конце поляны стоял волк.

Костя сдёрнул с плеча ружьё, щёлкнул предохранителем, приготовился, но ждал. Стрелять без особой причины он не любил, тем более, что волк никакой явной, направленной сторону Кости, агрессии не проявлял. «Старый что ли? Одиночка? Сытый?» — мысли промелькнули в голове и исчезли. Волк приподнял нос по ветру и повёл им вправо-влево. Хвост его осторожно шевельнулся.

Блин, и надо ж было так упороться и встать по ветру. Вот Белка его и не почуяла. Костя положил руку на загривок собаке, а она с чего-то начала подскуливать. Не со страху, а от какого-то нетерпения.

— Ты что это, подруга, засуетилась? — спросил Костя, продолжая внимательно смотреть на волка. Тот переступил лапами и снова осторожно вильнул хвостом. Костя убрал руку, и Белка рванула навстречу волку.

— Белка! Белка! Белка, ко мне!

Белка на мгновение приостановилась, обернулась посмотреть с укором на Костю: «Что ж ты, бестолочь, не понимаешь? Любовь зла!», и помчалась дальше. Он обхватил голову руками, ну что за напасть, и как не вовремя. Костя начал корить сам себя за то, что знал ведь, что у Белки течка началась, думал, что в лесу перебесится, лишь бы с каким деревенским кобелем не спуталась. Ан нет. И здесь нашла. Природа сильнее всего, против неё не попрёшь. Вот сука, предательница. Прасститутка! Блядищща! Вот так, у всех на глазах, в блуд ударилась. Свинья, определённо свинья! Которая грязи всегда найдёт.

Дальше можно было и не смотреть. Кобелиные вальсы Костя знал наизусть. Всё, охота, можно сказать, накрылась, зато можно сходить к своим отщепенцам. Проверить, всё ли там в порядке. Парочка влюблённых скрылась в зарослях, Костя поставил ружьё на предохранитель и побежал дальше.

Отщепенцев Костя перевёл поближе к Бахтино, в район Сергеевки. Александровская падь, как ему показалась, была слишком известным местом. От старых времён там осталось несколько оплывших землянок, даже вал какой-никакой имелся. Место давно брошенное, но, по всем признакам, иногда посещаемое. Там же он и встретил пятерых, сбежавших от Полфунта разбойников. Трое, Косте уже знакомые Ухо, Рыло и Нос, и двое сомнительных, с точки зрения дальнейшей от них пользы, персонажей. Один был какой-то тощий и вертлявый мужичонка, с узкими слюнявыми губами, редкими сальными волосиками и бегающим взглядом. Второй — крепкий парень лет шестнадцати, с сосредоточенным лицом, но каким-то нездоровым, граничащим с фанатичным, блеском в глазах. Казалось, что его неотступно гложет какая-то мысль.

— Вы что припёрлись? Вас не звали, — недружелюбно спросил у этих двоих Костя.

— Так Нос почуял. Нос всегда хорошее место чует, — ответил плешивый, — вот мы за ним и пошли.

— Все побежали, и я побежал, — пробормотал Костя, а в сторону незваных парней громко добавил, — идите-ка, погуляйте, пока взрослые люди разговаривают.

Первого из профессионалов звали Ухом, потому что у него почему-то одно ухо было оттопырено чуть больше, чем другое. Второго — Нос, из-за его шнобельника, похожего на прошлогодний клубень картошки, а уж третьего — просто Рыло. Ну, Рыло, оно и есть рыло. И по внешнему виду они трое чем-то схожи, манерой поведения, что ли. Держались они настороженно, и, вероятнее всего, как Костя предполагал, начали бы знакомство с наезда. Но слухи об ограблении Троекурова уже циркулировали в народе, а это было под силу только безбашенным отморозкам и, по мнению народа, только большой, хорошо организованной ватаге. И главное, удачливой. Слухи о Клетчатом начали расползаться по Владимирщине.

— А вы, гости дорогие, с чем пожаловали?

— Это ты чтоль мальца посылал? — спросил Нос, — так и пришли. Хотим узнать, что ты нам предложить хочешь.

— Вы что, девки красные, вам предложения делать? Или баре какие? Ну, раз спрашиваете… Только не знаю, будет ли у вас то, что я хочу вам предложить.

Братва не сразу сообразила, что же такое сказал Костя.

— Рассказывайте, почему от Полфунта ушли, — добавил он.

— Неча нам с Полфунтом делать, — ответил Нос.

И рассказал про ужасное. Про ничтожество, возомнившее о себе невесть кем, чуть ли Князем Земли Владимирской, особенно, после того, как Троекуров погиб. Что вокруг Полфунта крутятся какие-то скользкие личности, и вообще всё не так, как задумывалось. Ну, по крайней мере, не так, как думали эти трое. А к Косте они пришли с детской, наивной обидой, что их, ветеранов ножа и топора, задвинули на третьи роли. И делёж добычи неправедный, и Троекуров сам указывал, кого грабить, кого нет. И вообще.

Костя сделал беспроигрышный ход:

— У нас всё будет по-другому! Всё по правильному, — рубанул он ладонью по воздуху, — по справедливости! Главное, вы меня слушайте. И никто не уйдёт обиженным!

Он понял, чего ждут и на что надеются. Мифической справедливости, всеобщего равенства и разбойничьего братства. Конечно же, сладкой жизни. «Госсподя, такие взрослые, а всё в сказки верят. Романтики, блин, с большой дороги. Судя по всему, последние. А в голове каша». Однако произнёс речь, полностью соответствующую текущему политическому моменту и ожиданиям электората. Будут деньги, дом в Чикаго, много женщин и машин. И всё награбленное, безусловно, поделено будет по-братски.

— А эта шелупень откуда взялась? — спросил он напоследок, кивнув в сторону незваных гостей.

— Привязались, что репьи, — ответил Ухо, — гнали их, так нет же.

— Позови их сюда.

Пришли Лысый и Тать, как окрестил их Костя. Осторожно сели рядом с костром.

— Ну, раз пришли, так слушайте мои правила. Звать меня будете Бугор. Всё, что я ни скажу — выполнять бегом. Два раза повторять не буду. Не нравится — валите отсель, не держу. Но завтра будет поздно. С завтрашнего дня начнётся учёба, и никакой татьбы. Никаких выходов с кистенём на большую дорогу, пока не научитесь работать.

Внимательно посмотрел на собравшихся и добавил:

— Ну, раз все согласные, тогда садитесь, перекусим, чем бог послал.

Тать спросил со скрытой надеждой:

— А мы помещика Петухова убьём?

— Убьём, — пообещал Костя, — всех убьём, одни останемся.

Кашу с мясом умяли удальцы быстро.

— Лысый, помой котелок, — сказал Костя.

— А чоя, чо сразу, Лысый? Вот, малой, — он кивнул на Мыша, — есть, так пусть и моет!

Молниеносным движением Костя ударил прикладом Лысому в зубы.

— Разнуздал звякало, гнилуха! Я сказал, Лысый! Мало? Ща добавлю, — и пнул качественным носком качественного сапога Лысому под рёбра.

Оглядел всех остальных и добавил:

— Два раза не повторяю. Последний раз говорю, не нравится — пошли нахрен, я других найду.

С утра Костя проверил всех, кто на что годен. Избил каждого, несильно. Потом заявил:

— Для начала неплохо.

Атаман, атаман, атаманище. Он рычит, и кричит, и усами шевелит. Для ничего не понимающих разбойников началось совсем непонятное.

— Зачем? Зачем, — спрашивали они, — вот эти все ужимки и прыжки? Мы и так и сильные и ловкие.

Костя им раз за разом показывал, как они заблуждаются. Универсальной формулой отечественных педагогов, усиленной нынешними простыми нравами. Не умеешь — научим, не хочешь — заставим, всё остальное — вколотим. В общем, в некоторых полезных государству вооружённых подразделениях до сих пор, как всем известно, не утрачены навыки превращения самого разнообразного контингента в востребованный обществом продукт.

Через неделю, поняв, что помещика Петухова никто убивать не собирается, сбежал Тать. Костя не сильно горевал, ибо Тать никаким педагогическим Костиным приёмам не поддавался.

— Убивать надо быстро, тихо и по делу. Понял, не? Это работа. Если я увижу, что ты убиваешь просто так или из удовольствия — сразу тебя удавлю. Понял, не?

— Они тятьку… и мамку закатовали… — шипел Тать.

— Ниипёт, — отрезал Костя, — или ты будешь делать то, что я сказал, или прощай навеки, понял, не?

Малец не понял. Костя для начала избил его до потери сознания. У всех на виду, чтобы знали, что бывает, когда некоторые ссут против ветра. Нет, от него надо было избавляться. Впрочем, если выживет, будет толковый боец, но по опыту Костя знал — такие долго не живут, у которых всё прочее вперёд разума. Всё, что угодно. Ярость, месть, бахвальство, глупость, гордость или жажда славы. Погибают такие первыми, и, того хуже, заваливают операцию и всех палят. Нет, точна. Гнать. Костя собирался жить долго и счастливо, и ставить свою жизнь в зависимость от таких, с перегретой головой, отрубей, не хотел. Теперь и эта проблема снялась сама собой, а Костя даже из этого прискорбия решил устроить показательный урок. Апологеты инвективной педагогики перевернулись бы в гробах от таких экзерсисов, но Берёзову это было по барабану. Он организовал погоню за молодым придурком. Гнал своих будущих бойцов, Белка вела всех по следу. На второй день Татя поймали в стогу сена, на краю обширной луговины.

— Ну, сучонок, попался, — Костя обернулся к своим будущим подельникам, — убейте его.

Рыло и Ухо недоуменно переглянулись, как? Вот так просто взять и убить? Но Лысый со сладострастной улыбочкой на лице уже прошёл вперёд и ударил длинным ножом вжавшегося в берёзовый ствол Татя. И тут же сам упал с пулей в затылке.

Костя обернулся к оставшимся и, засовывая пистолет в кобуру, веско произнёс:

— Урок первый. От меня уходят только вперёд ногами. Если собрались соскочить — можете вешаться прям сейчас. И для особо тупых повторяю, кто будет убивать не по делу, а из забавы или из удовольствия — заставлю жрать собственные кишки. Уловили? Теперь дышать будете только по моему приказанию.

Ещё раз обвёл взглядом ошарашенных такой быстрой расправой мужиков, добавил:

— Ну, раз все поняли, тогда вперёд.

Базу пришлось сменить — слишком популярное место в разбойничьей среде, и оставаться здесь нечего и даже опасно.

Костя, собственно, налегал не столько на общефизическую подготовку своей будущей команды, сколько на промывание мозгов. Он впервые встретился с настоящим разбойничьим фольклором. И когда Ухо, Нос и Рыло ему рассказывали, про те чаяния и надежды, что питали всю эту разнообразную разбойничью массу, удивился, какая каша творится у них в головах. Никаких стратегически правильных ориентиров. Юфтевые сапоги, яркая шёлковая рубаха и бархатные красные портянки — вот предел мечтаний. При этом есть желание переселиться в некое справедливое царство, в котором водочные реки текут вдоль берегов из хорошо просоленного сала, а всем этим рулит правильный, справедливый царь. А они — в своих мечтах становятся справедливыми боярами, у которых много-много справедливых крепостных. Беглые — это и есть беглые. Со смазанным мировосприятием, с отсутствием точных жизненных целей. Сбиться в шайку, награбить, погулять от души, почувствовать себя барином на сутки-двое, максимум на неделю. И на каторгу, с вырванными ноздрями.

— Учиться, учиться и учиться. Настоящим образом. Иначе, — он добавил с интонациями доктора Ливси, — я не дам и гроша за вашу трижды никому не нужную жизнь. Только тогда вы сможете заработать себе красные бархатные портянки честным разбойничьим трудом. В противном случае портянки вам понадобятся ненадолго. А путь в светлое будущее лежит через трудную и неустанную учёбу. Только тогда вы станете жить долго и счастливо.

Он клевал терпеливо и методично в их тугие мозги, вымывая из головы ложные установки и тупые стереотипы, замещая весь этот навоз правильными посылками. Из которых, соответственно, следовали правильные выводы. Благо, байки про Филина Костя мог транслировать в любом, ему выгодном ключе, ставя в головах у разбойников нужные якоря. Даже кое-что заставлял учить наизусть, как новобранцев — Устав караульной службы, а потом хором скандировать речёвки. А потом бегать с мешками за спиной. «Волка ноги кормят, — любил повторять Костя, — ноги, а не зубы с когтями». Песталоцци, ещё не родившийся, мог бы трижды перевернуться в гробу от таких педагогических экзерсисов, но Косте было плевать на него. И на Макаренко с Ушинским тоже. Главное результат, а результат через месяц всё-таки был. Хиленький, требующий постоянного внимания, но был.

А сегодня, коль охота сорвалась, Костя решил вывести своих людей на первое дело. Для отработки взаимодействия, да и так, вообще, на мир посмотреть. Себя показывать Костя не спешил, а новости узнать надо было бы.

Первую остановку сделали в Плоховских Двориках, у единожды обобранного сироты. Тот не сильно возражал, что гостиничный комплекс на некоторое время заняли бравые, жилистые ребята.

— Ты не боись, — сказал Костя хозяину, — с тебя уже взяли, так что до следующего года не тронем.

Ребята попарились в баньке, сожрали всё мясное, невзирая на пост, и на следующий день, поутру, отбыли дальше. Между делом узнали последние новости. Оказывается, Костя последний месяц жил в башне из слоновой кости и пропустил самое интересное. А именно — по всем градам и весям ловили Клетчатого. Костя удивился гримасам отечественной законоприменительной практики. Почему-то искали не Полфунта, который терроризировал половину Владимирского наместничества, а со страшной силой, граничащей с остервенением, искали убийцу помещика Троекурова.

Судя по всему, Троекуриха, вернувшись с богомолья, начала вайдосить с такой страшной силой, что перекричала всех вместе взятых купцов Мурома, Гороховца, Владимира и даже Нижнего Новгорода, включая предместья. Кому-то где-то крепко накрутили хвоста, к Троекуровке была отправлена команда поимщиков.

Никто толком не мог сказать, кто это был. Герой нашего времени, освободивший заложников и спаливший поместье, или же это редкостной жестокости тать, сжёгший заживо всю дворню вместе с домом. Одни говорили, что это был великан саженного роста, другие говорили, что это плюгавенький мужичок, не более ребёнка. Ему приписывали совершенно чудесные свойства, более подходящие былинному богатырю, тихо осуждая всю деятельность Троекуровской камарильи. Про дворню, опять же разное говорили, что и вовсе она не сгорела, а ударилась в бега. Хватали всех подряд, невзирая на возраст. «Разнарядку, что ли спустили?» — думал Костя, и не сильно ошибался. Невыполнимость отдельных приказов у нас всегда компенсировали служебным рвением.

В Вязниках же, в один из трактиров через пару дней ввалились десяток нищебродов, записных пьяниц и кабацких ярыжек, кои потребовали обслуживания по самому высшему разряду. Эта голь кабацкая вела себя нарочито вызывающе, и сразу у кабатчика вызвала законное подозрение и предчувствие неприятностей. Неприятности сидели в углу и глумливо усмехались. Отверженные голосили всё громче и начали напирать. Замелькали ножики и лавки. Отдыхающие в тиши купеческие приказчики включились в это разнузданное веселье. А в это время в конюшне на стропилах висел привязанный за руки кабатчик и давал показания. Допрашивал Рыло, слушал Ухо. А Костя и Нос шерстили закрома. В закромах нашлось четыреста пятьдесят рублей, кои и пополнили кассу концессионеров.

Полфунта в это же самое время, ошалев от своей полнейшей безнаказанности, взалкал славы, и, в качестве начала триумфального шествия по миру, во главе пышной процессии въехал в Вязники с востока. С юга в Вязники заходила рота солдат, посланная ловить Клетчатого. После непродолжительной стычки Вязники остались за Полфунтом. Солдаты откатились назад, утёрли кровавую юшку и послали гонцов в Муром, Гороховец, Владимир и Нижний. Возбуждённые полковники и воеводы кинули к Вязникам резервы.

Мирные крестьяне, хлебопашцы и прочая соль земли подтягивали свои разрозненные шайки из окрестностей Коврова, Нижнего и Арзамаса. Были даже делегаты из Пензы, некоторые с пушками. Поимка бутозёра Клетчатого превращалась в войсковую операцию регионального масштаба.

Костя с компанией только чудом в разгар этого карнавала вырвались из Вязников, буквально огородами и в сумерках. Они не знали истинных масштабов происшедшего, но встречаться с поклонниками как той, так и другой стороны не спешили. Отобрали на берегу Клязьмы у какого-то припозднившегося рыбака шаланду, переправились на другую сторону реки и затаились. Наутро лесами ушли на базу. В регионе становилось неспокойно, никаких условий для честного бизнеса. На вопрос же своих партнёров, когда будем делить добычу, Костя ответил:

— Это не добыча. Это долги. Добычи мы ещё не добыли. Но нам с тех долгов кой-что перепадёт. Немного, только на жизнь.

Тем не менее, Костя дрессировать своих подопечных не собирался прекращать. И они перестали роптать. Любой, самый плохой порядок лучше самого распрекрасного беспорядка. Шесть дней в неделю, воскресенье — самоподготовка. Кроме разбойников у него были и другие дела.

Пока он после забега обтирался холодной водой, Матрёна причитала:

— Ты штей сёдни похлебай, пока горячие. А то лядащщай-то, страсть одна. И что девки по такому сохнут, ума не приложу!

— Это кто это сохнет? — встрепенулся Костя.

— Дед Пихто, — не стала развивать тему тётка, — штей-то наливать, али как?

— Щи пустые, небось? Остохренела мне ваша репа. Хоть бы картошки посадили штоль.

— Господь с тобой! Анчихристово семя в землю сажать! Где ж это видано? Оть, бают, ту картошку разрезають, а во внутрях младенческа кровь

— Тьфу, дура. Так блинов что ли испекла бы.

— Так не с чего печь-то! Осталось горстка вот мучицы ржаной, да горстка гречишной.

— Так смешай, да испеки! Поскреби по сусекам!

— Это не блины будут, а так… Ни богу свечка, ни чёрту кочерга. Так наливать-та?

От простой глиняной миски несло прогорклым жиром, хлеб был вообще не такой, как надо. Он отодвинул недоеденные шти и вышел во двор. Хотелось шашлычка под бутылочку Телиани, да с зеленью, да с лавашем. На крайний случай сошёл бы супчик куриный, да с поторошками. Всё прибедняются, скряги, а сами хлеб с маслом жрут. Впрочем, лес валить да коренья корчевать — работа тяжёлая, а мужики ожирением отнюдь не страдают. Но экономят так, что Костя, будучи в деревне, постоянно испытывал лёгкое чувство голода.

Он присел на завалинку, подставляя лицо холодному осеннему солнцу. От скуки и для разминки мозга начал высчитывать коэффициент сексабельности деревни Бахтино. Тема на текущий момент была наболевшая. Повертев в голове проблему туда-сюда, с прискорбием он вынужден был констатировать, что коэффициент неотличимо похож на ноль. Прав был Михаил Юрьевич Лермонтов, прав. Не брать же во внимание Матрёнину внучку и её подружек, девок лет по четырнадцати, которые смотрели на Костю преданными глазами. Хоть у них и присутствовали все необходимые для половозрелых девиц атрибуты, хотя Матрёна твёрдо намеревалась к Рождеству выдать внучку замуж, но нет. Нет, это вообще какая-то педофилия получается, подумал он, нет. Ка равно десяти в минус двадцать седьмой степени, тут без базара. Костя хотел по привычке цыкнуть зубом, но не цыкнулось.

Его терзали смутные сомнения. Пломба, которая по всем признакам должна была вывалиться ещё полгода назад, исчезла. При внимательном изучении всех остальных зубов, оказалось, что дефектов никаких нет. Явных, по крайней мере. Да стал он замечать за собой какую-то неестественную лосиную выносливость. Пятнадцать вёрст по лесу, с рюкзаком, бегом — и хоть бы хны. Это явно произошло не от Матрёниных штей, и не от экологически безупречной среды. На всякий случай Костя перекрестился, со словами «Спаси и сохрани», но прекрасно понимал, что это пустое. Если за них взялось что-то, пусть хоть святые угодники, пусть хоть тот самый чурбан-идолище, то тут хоть бей поклоны, хоть приноси в жертву белых петухов. Всё будет бестолку, потому что неизвестен механизм того, как это всё действует.

Можно было бы подумать, что это была какая-то разовая акция с бонусами, как Сашка говорил, а можно считать это непрерывным воздействием. Впрочем, как не считай, легче от этого не становится. Нет, легче-то как раз и становится, только эта лёгкость ниразу не радовала.

— Интересно, — подумал он, — а у Сашки со Славкой как? Случилось что-нибудь или нет? Что-нибудь этакое?

Костя был в глубине души мистиком-материалистом, хотя никогда бы и никому в этом не признался, и считал, что ничего из ничего не происходит. Само, по крайней мере. Он верил в приметы так же, как в растущие цены на бензин, и никогда не оставлял без внимания знаки, которые щедро разбрасывает по жизни судьба. Точно так же, как надписи на заборах, сообщающие всем, что за забором лежат дрова, а отнюдь не то, что написано. «Куда, куда мы двигаемся, — думал он, — верный ли вообще мы выбрали путь? Кто придумал заниматься капитализмом, вместо того, чтобы отправиться к Меншикову, пообещать тому небо в алмазах и получить свой профит?»

И вообще, стал он думать дальше, а откуда вообще в голове мысля взялась про Генеральную Линию? Чья вообще это идея? Может быть, она этак ненавязчиво нам внедрена теми силами, что тут нами вертят? Привычка докапываться до самой сути вещей была его второй натурой. А что, если взять и взбрыкнуть? Взять, к примеру, стволы, отправиться в Питер и там все замочить? Всех, без исключения? Меншикова, Петра, Елизавету, Остермана, всю свору Долгоруких и прочих Голицыных.

Видение в голове у Кости сложилось настолько яркое, что он почувствовал запах сгоревшего пороха, крики умирающих людей, кишки на стенах, мозги на потолках, а ноги по щиколотку в крови. И он, такой непринуждённо-весёлый, шагает по анфиладам дворца и палит из всех стволов направо и налево. Как в кине про этого… как его, киллера, короче. Потом дворец окружают солдаты гвардейских полков, а он с крыши улетает на дельтаплане.

— Все горшки мне испоганили! — бурчала во дворе Матрёна.

Костя вздрогнул и проснулся. Чёрт, задремал. В голове крутилась остаточная мысль: «Взяли моду баб на трон сажать!». Во рту ощущался какой-то мерзкий металлический привкус. Костя сплюнул тягучую слюну и ответил:

— Отмоешь, невелика барыня. Как сыр жрать, так вы горазды, а как на плесень смотреть, так вы брезгливые, что прям страсть. Мой давай, да не забудь закваску на новую партию поставить. Жрать вы все горазды, — ещё раз повторил Костя, — за уши не оттащишь. А как готовить, так сразу испоганили. Как готовить, так вы брезгливые. Совсем обленились.

Костин вклад в приведение бахтинцев в стойло цивилизации произошёл совершенно случайно. Он однажды увидел, как Матрёна тащила бадью с простоквашей.

— Куда простоквашу понесла? — спросил Костя.

— Так тялёнку же! Да поросю немного.

— Сдурела баба. А ну-кася стой.

Количество молока на душу населения вырабатывалось столько, что бахтинцы по осени и не знали, куда его девать. Били масло, готовили творог, жрали и пили в три горла, но всё равно оказывались излишки. Не было технологии длительного хранения. А Костю пробило на воспоминания. И он решил рискнуть здоровьем, воспроизвести то, что делал его прадед. То есть, Костя знал технологию от своего деда, который рассказывал Косте, как прадед делал дома сыр. Фамильный рецепт чуть не оказался утерянным, ибо самому деду никто и никогда не позволил бы воспроизвести это в городской квартире. По словам деда, сам процесс у всех, без исключения, вызывал чувство омерзения, но зато все, без исключения, за обе щёки наминали конечный продукт. Если не знали, конечно, технологии приготовления, оттого это и была тайна.

Всю собранную по дворам за вечер простоквашу Костя разлил в конфискованные глиняные горшки и поставил в печь. Все, сколько влезло. С утра потребовал от Матрёны полотна два аршина и просовню (корзину). Простокваша за ночь створожилась, а Костя отметил про себя, что в следующий раз надо будет насушить заячьих желудков. Исключительно для ускорения процесса. Через старое, застиранное полотно, уложенное в корзину, откинул творог и вывесил полотняный кулёк стекать. Ближе к вечеру перетащил его в избу и оставил в покое на две недели.

Через две недели, когда куль с творогом покрылся ровным, шелковистым на вид, слоем зелёной плесени, да стал характерно попахивать, развёл во дворе костёр. В котелке растопил масла, и, когда оно достаточно нагрелось, высыпал в него весь заплесневелый творог. Грел, помешивая до тех пор, пока творог весь не растопился. Зелёную пену ложкой аккуратно собрал с поверхности и выкинул. В получившийся сыр начал потихоньку добавлять муки и хорошо присолил. Всю смесь беспрерывно и быстро мешал чистой палкой до тех пор, пока она не стала тягучей. Затем горячую массу вытянул в верёвку, и её накрутил на смоченную холодной водой палку. Получившейся верёвке дал остыть, равномерно, петлями, развесил её на палке и пошёл коптить. Через пару часов продегустировал продукт и остался весьма доволен. Солоноватый копчёный сыр получился лёгкого пряного вкуса, с нотками ореха и миндаля.

Вечером на огонёк к нему заглянул староста Никифор, явно по какому-то пустяковому делу. Костя пил чай из кипрея и жевал новоявленный сыр.

— Угощайся, — кивнул Костя Никифору, — чай наливай.

— Это что это? — спросил мужик, вертя в пальцах кусок сыра, больше похожий на какого-то червяка.

— Сыр. Настоящий, а не тот творог, что вы за сыр считаете.

Никифор пожевал с опаской кусочек, но потом разохотился:

— Дай-кась, Константин Иваныч, толичка ещё.

— Что, понравилось? Так я тебе скажу, незаменимая вещь. Месяцами не портится, если в сырости не хранить. А сытная — страсть. Ты возьми, угости мужиков, — он пододвинул остатки сыра Никифору.

Через пару дней Никифор пришёл с просьбой открыть секрет. Костя открыл, не стал таиться. В конце концов, в его избе теперь на шестах висели разной степени заплесневелости кошёлки с сырной массой. Костя, в итоге, переселился в баню, а его изба стала общественной сыроварней. Кузминишна первая придумала завязывать сыр в «куколку с петелькой», что стало стандартом для сыров подобного типа.

Когда Костя принёс первую порцию денег, Микеша страшно возбудился, воспрял, можно сказать, духом. Ласково что-то проговаривал, напевая свою песенку:

— О-шо-шо, пошо, пошо.

Попенял Косте, что не всех бездельников прищучил, и выразил надежду, что в скором времени все долги будут взысканы в полном объёме. Костя на этот счёт не обольщался. На его требования выдать половину денег на восстановление порушенного разбойничьего братства, дед гнусно рассмеялся и сказал, что, дескать, правильный человек должен с дороги кормиться, не просить у бедных и несчастных стариков подаяние. Потом исчез на некоторое время, а когда вернулся, выдал Косте пятнадцать рублей.

Когда Берёзов притащил вторую порцию денег, Микеша был в самом подавленном состоянии духа. Уже прошёл Покров, принеся мглу, морось и всякую осеннюю мерзость, на пастбище стадо уже не гоняли. Бабы ещё тащили из лесу последних опят, а старик сидел дома. Увидев деньги, дед порадовался, но создавалось впечатление, что это он уже делает через силу. Потом он куда-то ушёл, а когда вернулся, сказал Косте:

— Пошли, в одно место сходим. Покажу тебе.

И они пошли на край болота. Микеша остановился и говорит:

— Вот запомни это место. Вот там, где стоишь. Помру, так придёшь сюда.

И всё. Они ушли домой, а Костя недоумевал, что там за волшебное место такое. Но дед молчал.

Вскорости вернулась Белка. Костя её встретил неласково.

— Ты по каким притонам шалалась, проститутка, а? Блох, небось, притащила ведро. А ну, мыться! Живо!

Она отощала, шерсть местами свалялась, а на боках и хвосту висели целые гроздья репьёв. Зато преданно смотрела в глаза и задорно виляла хвостом. Костя едва привёл её в порядок, местами даже выстригая шерсть и вычёсывая всякий мусор.

Дни становились всё короче, по ночам ощутимо подмерзало, но снег всё никак не ложился. Снегопады сменялись оттепелями, и Костя начал уже нервничать. Из-за погоды Генплан летел к чёрту, так и не удавалось отправить в Романово обоз с лесом.

Откуда не возьмись по ночам в недалёком лесочке стал выть волк. Мужики всполошились, а Микеша прокомментировал:

— У волков, вишь, оно так. Он Белку за свою волчицу держит, вот и зовёт. Что ты думаешь, она скотина бессловесная? Нет, у них всё как у людей. Знаю случай, как волчица за своего волка мстила. Полдеревни вырезала, после того, как её волка мужики затравили. Воеводе писали, чтобы их от напасти избавили. Потом-то, конечно и её убили, но шуму много было.

Белка навостряла уши, потом успокаивалась и снова укладывала морду на лапы. Любовь у неё прошла, чё теперь горевать-то? Жизнь удалась. На данном этапе, по крайней мере. Но иногда бегала, да, навещать своего кобеля, но ненадолго. Костя подозревал, что она приворовывала мясцо для этих целей.

От своих разбойников Костя получал последние сплетни по обстановке в наместничестве. Народно-освободительная армия была разбита. Основная часть мятежников укрылась в лесах, в той самой Александровой пади. Косте пришлось организовывать подмётное письмо командованию правительственными войсками. Остатки банд были окружены и взяты в плен. Костя этим удовлетворился, в конце концов, искоренение разбойников — это задача правительства, а не его.

Операция по поимке Клетчатого закончилась. Кампанейщина, так квалифицировал Костя прошедшие события. Войска начали расползаться на зимние квартиры. Троекуриха, решительная и неугомонная вдова, получила сатисфакцию в полном объёме. Правда, как это всегда и бывает, совсем не в том виде, как она себе её представляла. Три четверти её мужиков увели по Владимирскому тракту, махать киркой в подземельях и повышать ВВП, а она осталась у разбитого корыта.

Поймали, как минимум пятерых Клетчатых, которые давали нынче показания в застенках у Владимирского наместника. Костя тут решил, что назваться Клетчатым вообще, и вообще назваться, было скоропалительным и ненужным решением. Скромнее надо быть, товарищ Берёзов, пожурил он себя. Лучшим следствием этого административного пароксизма стало исчезновение Манилова. Одни говорили, что поехал во Владимир на дворянский смотр, другие же — что увезли его в железах. Косте было всё равно. Главное, что этот раздражитель исчез с горизонта и село останется цело. Он заглянул к Манилихе, на огонёк, обсудить межевание покосов. Огонёк горел двое суток без малого, порой превращаясь во всепоглощающий пожар. Жертв и разрушений не случилось, зато Костя через пару дней убрал межевые столбы и теперь до самой речки заливные луга стали бахтинскими.

Микеша слёг окончательно.

— Срок мой пришёл, нутром чую, — спокойными глазами смотрел на Костю дед.

И вообще, у Кости создалось впечатление, что дед Микеша только и ждал его, Константина, чтобы тихо помереть, а вообще его в жизни держало только одно незавершённое дело. Костя хотел сказать, что ты, дескать, тебе ещё как медному котелку тарахтеть, но осёкся. Дед точно знал, что скоро помрёт, это Костя просто почувствовал. Лицо Микеши осунулось, он начал заговариваться.

— И тогда я ему яйца-то куделькой и перетянул… куделька-то жарко горит…

Потом открыл глаза, ясным взором посмотрел на Костю и сказал:

— Попа зови.

Пока Мыш гонял за попом в соседнее село, Микеша, сжимая своей горячей рукой Костину ладонь, сказал:

— Всё, последний мой час пришёл. Слушай сюда. Как придёшь на заветное место, увидишь три знака. О-шо-шо, пошо, пошо. Так и пойдёшь, первый знак увидишь десную, пойдёшь, дойдёшь до него — пойдёшь шуюю. Так и дальше. Сам поймёшь, на другие знаки не смотри, сгинешь. Ключ возьми у меня с шеи.

Привезли попа, Костя вышел из избёнки. Вот как оказывается, о-шо-шо, пошо, пошо. Правый знак, левый, правый… «п» — прямо. Криптографы, однако.

Поп вышел из дома и сказал:

— Преставился раб божий Михаил.

Лицо у попика было, мягко говоря, ошеломлённое. Уж в чём перед смертью исповедовался дед, теперь уже никто не узнает. Всхлипывал Мыш, прижавшись к Косте, а он гладил его по голове и приговаривал:

— Ну, всё, всё. Успокойся.

У самого тоже было тяжело на душе — ушла с концами целая эпоха. Старика похоронили, тётки организовали какие-никакие поминки, в общем, всё как у людей. На четвёртый день Костя напялил болотники и отправился на разведку. Белка трусила рядом, а Мыша на этот раз они оставили дома. Что же там такого оставил ему в наследство Микеша? О-шо-шо, пошо, пошо, как бы не сбиться с тропы.

Примерно через час, вымотавшийся и взмокший от напряжения, Костя добрался сквозь болото к острову. И там он увидел три полутораэтажных барака, стоявших буквой П.

Сами здания, неопределённо-древние, оказались сложены из могучих дубовых брёвен, да ещё и на каменных фундаментах из известняка. Костя отпер замок на двери и осторожно зашёл внутрь. Первое помещение оказалось конюшней. Он поднялся по скрипучей, рассохшейся лестнице на второй этаж. В доме было подозрительно сухо, несмотря на то, что остров находился посреди болота. Горницы, светёлки, лавки, столы. Полати, печи, сундуки.

Костя открыл один из сундуков, с трудом подняв крышку из дубовых плах, обитую полосами железа. Протянул на себя богато расшитую шубу. Ткань под его руками расползлась, с прогнивших ниток на пол посыпался жемчуг. Он понимал крышки сундуков, и ошалело глядел на эти богатства. Просто тупо шёл по помещениям и один за другим открывал сундуки. Наконец дошёл до того места, где лежали последние два мешка, те самые, которые Костя принёс с последней добычи. В одном триста двадцать рублей, во втором — триста пятьдесят. Понятно, что Микеша даже перед смертью сюда всё тащил. Костя открыл последние сундуки. Один был набит доверху серебряными монетами, а другой — золотыми.

Костя вышел во двор.

— Зачем? — растерянно спрашивал он. — Зачем эта корейковщина? Сидеть на миллионах и питаться пареной репкой?

Тут Костя понял, что старик был сумасшедшим. Тихим сумасшедшим маньяком, подвинутым на идеалах своей далёкой молодости. Хранителем разбойничьего общака. Ждал, до самого конца ждал, что хоть кто-нибудь вернётся, что, может быть, кому-нибудь удастся вырваться. Так и не дождался и отдал всё Косте, надеясь, что тот приумножит разбойничье богатство, восстановит порушенный воровской порядок. Может быть, когда Костя принёс ему первую отвоёванную дань, поверил, что у него появился преемник. Или заставил себя в это поверить. И, не появись Костя, он тянул бы до последнего, выращивая себе смену, воспитывая Мыша в лучших традициях былых героев. Растёр ладонями лицо, пытаясь понять чувства такого уровня.

Достал из рюкзака последнюю пачку сигарет, распечатал её и закурил, с надеждой осознать своё богатство. Сумма никак не осознавалась. «У нас две беды, — думал он, — когда нет денег, и когда есть деньги».

Пошёл снег, вдалеке зашумел ветер в вершинах деревьев. «Надо валить отсюда, пока не началось», — подумал Костя. Насыпал себе в рюкзак золота и серебра, немного, килограмм двадцать пять, и пошлёпал домой. Уже возле самой деревни порывом ветра его качнуло. До Рождества оставалось три недели, и начиналась первая в этом году серьёзная метель.

Глава 11

Песталоцци Александровского уезда. Ноябрь—декабрь 1725 г.

Школа, превращавшая воспитание юношества в дрессировку зверей, могла только отталкивать от себя и помогла выработать среди своих питомцев своеобразную форму противодействия — побег, примитивный, еще не усовершенствованный способ борьбы школяров со своей школой. Школьные побеги вместе с рекрутскими стали хроническими недугами русского народного просвещения и русской государственной обороны. Это школьное дезертирство, тогдашняя форма учебной забастовки, станет для нас вполне понятным явлением, не переставая быть печальным, если к трудно вообразимому языку, на каком преподавали выписные иноземные учителя, к неуклюжим и притом трудно добываемым учебникам, к приемам тогдашней педагогии, вовсе не желавшей нравиться учащимся, прибавим взгляд правительства на школьное ученье не как на нравственную потребность общества, а как на натуральную повинность молодежи, подготовлявшую ее к обязательной службе. Когда школа рассматривалась, как преддверие казармы или канцелярии, то и молодежь приучалась смотреть на школу, как на тюрьму или каторгу, с которой бежать всегда приятно. Ключевский, Лекция LXIX.

— Темой сегодняшнего урока будет рычаг. Записываем. Рычагом называется любое твёрдое тело, которое может вращаться вокруг неподвижной опоры. Рычагом первого рода называется рычаг, в котором точка опоры располагается между точками приложения сил. Пример — безмен или журавль в колодце. Рычаги 2 рода, в которых точки приложения сил располагаются по одну сторону от опоры, по-русски называются вагой. Пример — жердина, которой мы приподнимаем тяжёлое бревно.

Саша с трудом подавил зевок и продолжил:

— Кратчайшее расстояние между точкой опоры и прямой, вдоль которой действует на рычаг сила, называется плечом силы. Чтобы найти плечо силы, надо из точки опоры опустить перпендикуляр на линию действия силы. Что такое перпендикуляр, кто мне напомнит? Михаил!

— Perpendicularis — суть прямая, пересекающая данную прямую или плоскость под прямым углом.

— Хорошо, Михаил, садись. Григорий расскажи неучам, что такое прямой угол.

— Э-э-э… — замычал отрок.

— Можешь идти домой и больше здесь не появляться.

Саша протёр свои красные от недосыпа глаза.

— Первое письменное объяснение рычагу дал две тысячи лет назад Архимед, связав понятия силы, груза и плеча. Записали? Прекрасно. Теперь разберем условия равновесия и практический пример.

Александр устал. Просто нечеловечески устал. Он уже трижды проклял своё обещание Трофиму учить отрочество всяким механическим наукам, но, раз обещал, то оно конечно. И теперь тянул лямку с обречённостью вола. И это помимо того, что приходилось воевать с самим Трофимом, с кузнецом Вакулой, с отцом Онуфрием, и ещё три раза в неделю вести математику в девичьей школе Свято-Успенского монастыря. Поддался на уговоры матушки Манефы, смалодушничал, не захотел портить отношения. Шайтан вас всех побери, просвистели полимеры, мать вашу за ногу, а теперь мучаются сами, и Сашку мучают.

Про полимеры он узнал недавно, в беседах с отцом Онуфрием. Краткая, так, сказать, история провала становления народного образования в отдельно взятом регионе, хотя Сашка подозревал, не только в нём одном. Вкратце, пока шла переписка между Адмиралтейством, Синодом, Владимирской Епархией и воеводой по поводу того, кто должен организовывать школу и кто будет в ней учиться, присланный из столицы учитель, выпускник навигацкой школы, чудом не помер с голоду и удачно свинтил взад. В итоге, ни школ, ни учеников. Оттого и подрядила мать игуменья Сашку в учителя, посредством матушки Манефы.

Поначалу Шубин никак не мог решить, в каком объёме читать лекции трофимовским ученикам, да и самому Трофиму. То ли начинать с курса физики для средней школы, то ли сразу, без математики, давать механику в её прикладном значении. После долгих и бесплодных мучений, в один из приездов в Романово, посовещался с Ярославом. А тот процитировал:

«Философия определяется как логика, физика и этика. Первая заключает в себе всю филологическую часть человеческого ведения, то есть, грамматику, риторику с пиитикою и диалектику. Вторая, именуемая „философия естественная“ заключает все науки естественные. Третья, „философия правная“ заключает в себе юридическая, экономическая и социальные науки, венец которых составляет политика — „царственная мудрость“. Таким образом, в понятии о единой философии заключается зародыш факультетского разделения образования, которое, однако, не лишается чрез то значения общего образования; оно существенно едино, как тройственное проявление единой мудрости».

— Вот такая нынче академическая наука. Кстати, от этого до сих пор в западных странах нет понятия, «кандидат каких-то там наук», как в России. У них все «доктора от философии», PhD. Кандидаты, в общем, в доктора.

— Ладно. Я всегда говорил о преимуществах политехнического образования перед академическим. Пойдём от частного к общему, нефик ремесленникам голову забивать риторикой, — принял решение Саша.

— Не угадал, — ответил Ярослав, — я всегда тебе говорил, что основа основ — академическое образование, а не однобокое политехническое. Ф-ф-у, ПТУ, одним словом. Европе пятьсот лет как работают Университеты и там как раз и учат философии с физикой.

— А что за университеты то были, не смешите мои тапочки! — съязвил Саня.

— Система накопления, сохранения и распространения не только информации, но и методов мышления. Это школа. Оттуда и вышли и Бэкон, и Ньютон, и Бернулли, и Лейбниц с Галилеем. А с развитием книгопечатания распространение знаний вышло на новый виток. Учёных мало, но они уже могут обмениваться результатами исследований. Новые становятся на плечи предыдущим, а рукописи перестали уничтожаться. М-да. А у нас первую типографию попы загнобили. Я имею в виду Ивана Фёдорова. А ведь он вот здесь начинал, в Александрове, при Иване Васильиче. Только теперь появились, и то… хрен подступишься. Частная типография была одна, и та, вроде, скончалась. У потомков владельца надо бы, по-хорошему, выкупить права на типографию, только денег нет. Одна надежда, что Костя привезёт.

Саша приостановил прения, потому что Ярослава снова могло занести в неудобоваримые эмпиреи.

— Всё равно, в этих Университетах копили, хранили и распространяли заблуждения. Одни метеориты Парижской Академии чего стоят. Мне-то что делать? С чего учить?

— С того и учи. Тех, которые читать-писать умеют, проверишь знания, и сразу физику начнёшь преподавать. Форсированными темпами, с упором на самоподготовку. Пятилетку за три года, чо, — и засмеялся, — нет, только механику. И это уже будет прорывом. Потому что, мил мой друг, закон сохранения энергии ещё не сформулирован. И нет такого понятия, как энергия, хе-хе! Слову «сила» придаются различные значения. Путались в показаниях и Майер в 1842 году, и гражданин Гельмгольц ажнык в 1847, называя силой или величину, которую мы теперь называем силой, или величину потенциальной энергии, или, наконец, отождествляя понятие «сила» с понятием «энергия» вообще. Ты будешь первооткрывателем! И пиши сразу учебник, как я. Проведи черту между понятиями сила, работа, мощность и энергия. Человечество тебя не забудет!

Насчёт человечества Саня не заблуждался, а жить нужно было сейчас и здесь. В итоге Саша пошёл по самому простому пути. То есть, решил, что те, кто хочет учиться — выучатся, а кто не хочет — так флаг им в руки. И стал просто читать лекции, перемежая их, по мере возможности, с практическими занятиями. Получилась помесь школы с ПТУ. Трифоновы работники, которые мало что понимали, но упорно продолжали сидеть, и Онуфриевы чернецы. Монахов подогнал брат келарь, видать тоже захотел иметь своих механиков в монастыре. Впрочем, его понять можно. Периодически появлялся сам Онуфрий, понаблюдать, не произносится какой ли крамолы в адрес православной церкви, засиживался, увлечённый Сашкиными лекциями.

Однако случилось то, что и должно было случиться. Слухи о школе просочились по разным щелям в мокром и стылом Александрове, пробрались за стены монастыря, шёлковыми нитями оплели окрестные поместья. Дважды Саша получал предложения, от которых, в общем-то, не отказываются, поработать домашним учителем у помещиков, но он деликатно увиливал. В конце концов, до него добралась и матушка Манефа, что ещё более способствовало увеличению циркулирующих слухов о новых гуманных методах обучения. Тогда уже к Сашке стали приходить простые посадские, с просьбой взять малолеток в ученики. И тут Сашка не сплоховал, провёл небольшой кастинг и взял пятерых мальцов в возрасте от пяти до десяти лет на обучение. По существу, он получил в своё распоряжение рабов на пятнадцать лет, по уговору. Пять лет учёбы и десять лет на отработку. И вот этими-то мальцами он занялся всерьёз. А Трофимовским читал физику и геометрию, тоже не без задней мысли.

— Так, — продолжил урок Саша, — домашнее задание. Какого веса бревно сможет подважить мужчина весом пять пудов, если отношения плеч рычага составляют один к шести. После перерыва приготовиться к геометрии.

«Где мне найти своего маркиза Гвидобальдо дель-Монте, — думал Саня, — спонсора какого-нибудь?» Со спонсорством было негусто. А с этой учёбой получалось так, что ему все должны. Только проку с этого было мало — долгами сыт не будешь. Да ещё и Трифоновы ученики стали посматривать, не уйти ли к Сашке под руку, видели, что учёба у него совсем другого свойства, нежели у столяра. Саня бы и их забрал, но это грозило полным разрывом отношений с Трифоном. Рано пока было разбегаться, только-только по-человечески работать начали. Но такой возможности не исключал.

Да, с Трифоном, вроде, разрулили все тонкие места. Особенно поначалу, когда Саня заявил, что прежде, чем делать станок, надо сделать «Универсальный Конный Привод». Тут у Трофима случился кризис в понятийном аппарате, пришлось помаленьку, не сильно травмируя, растолковать, что это такое. Концепция универсальности плохо приживалась на почве, в которой властвовало штучное, эксклюзивное производство — лавки и столы. Но те лавки можно было без боязни использовать в качестве тарана, а из столов делать крепостные ворота. И все одинаковые, проверенные временем конструктивные решения, похожие друг на друга, как однояйцовые близнецы. Так что Трифон и команда готова была делать конные приводы, но — уникальные. Штучные. К каждому стану — свой, уникальный привод. И станы тоже собирались сделать уникальными. Это противоречило всякому Сашкиному опыту и будущей концепции индустриального производства. Они бы так и бодались до посинения, если бы у Трофима не сломался токарный станок. И тогда Саня чуть ли не силой продавил решение не ремонтировать рухлядь, а сделать нормальную вертельню. То есть, тот самый высокопроизводительный станок с человеческим лицом. С суппортом, к-хм… конечно же, он по-русски называется педесталец, или поддержка, на другой случай.

Тем более, что выяснилось, что все эти шпунтубели и прочие куншты назывались вполне себе по-русски, безо всяких ненужных заимствований. Шерхебель — он же драч, фальцгебель — нагродник, и несть им числа. Для Саши всё это было, честно говоря, откровением, но он стиснул зубы и молчал. Потому что засилье неметчины в отдельно взятом Александрове уж достало. Одного Гейнца на весь Александров было много, чтобы ещё внедрять всякие зензубели с шерхебелями. Когда же русские столяры стали забывать родные названия? Сашу это страшно бесило. Поэтому он сознательно избегал всяких слов, вроде стамески, рубанка или, упаси боже, рейсмуса, в разговорах. Впрочем, его занудного славянофильства хватило ненадолго, слишком уж привычными для него были эти слова, слишком прочной была семантическая связь.

Опять же, давить на Трофима пришлось по всяким мелочам. Тот же конный привод Трофиму показался ненужным. Но, действительно, зачем токарному станку такая мощь? Однако, когда Саня сообщил мастеру, что нужно приготовить две тысячи одинаковых катушек под пряжу, тот сильно озадачился.

Саня втолковывал ему:

— Потому что вот это мы встремляем в пазы, в боковую раму, расклиниваем, и от этого привода может работать всё что угодно. Хочешь ткацкий станок, хочешь прядильный, хочешь — токарный. С другой стороны, с таким креплением, любой станок можно прикрутить хочь к водяному приводу, хоть к лошадиному, хоть к паровому.

— И что это такое паровой привод?

— Потому увидишь. Может быть. Главное, чтобы соединения были одинаковые. На чём ты собрался делать две тысячи одинаковых катушек, — повышал голос Саня, — и когда? И кто их будет делать? Ты учеников подпускаешь к токарному станку только для того, чтобы рукоятку вертеть! И работа — простейшая! У нас такую мелочёвку десятилетние пацаны делают!

Он продолжал рвать шаблон Трофиму. Трофим был стоек в своих заблуждениях, но Саша долбил его с методичностью парового копра. Иной раз у него опускались руки, он устал пробивать корку замшелых представлений о работе, постоянно натыкаясь на Трофимовы суждения:

— А нам не надо, нам и так хорошо. Наши деды… — и снова заводил свою шарманку, чтобы через день-другой изменить своё мнение на противоположное.

Эту систему надо менять, Шубин был в этом уверен. Качественный инструмент, это в первую очередь, помимо всего прочего, позволял вести в строй подмастерьев гораздо раньше, чем они научатся топором рубить на четыре части вертикально поставленную спичку.

Сашка был не мастером, Сашка был руководителем проекта и должен бы заставить работать всех этих людей. Каждого со своими привычками, капризами, навечно заученными догмами. Каждого похвалить, отругать, воодушевить, обнадёжить, научить. Заставить, в конце концов. Несмотря на то, что он получил разрешение изготовить в кузне монастыря скобы и уголки, решил, что обойдётся без них. Трофимовы соединения держались вполне и безо всяких железных подпорок. И поэтому решил под видом разрешённого изготовить неразрешённое.

Кузнец Вакула был преисполнен собственной значимости и под видимым почтением плохо скрывал лёгкое пренебрежение этим вот выдумщиком. Что «этот вот» нам тут может сказать нового, лезет со своими придумками.

— Вот это переделать, — сказал однажды Саша.

Вакула возмутился, как это? Как это переделать такую замечательную вещь?

— Ты всё сказал? — пододвинул к нему деталь и равнодушно повторил, — переделать так, как начерчено, а не так, как ты себе придумал.

Строптивый кузнец переделывать не желал, он желал покоя и привычных подков. Наконец, Саша не выдержал:

— Я тебя не учу железо ковать? Так и делай, что тебе сказано! А то много воли взяли, то — хочу, это — не хочу. Будешь много говорить, так матушка Манефа тебе поправит образ мыслей.

Пороть на конюшне — Саша вообще считал это выражение, как некий стёб, мем, выдернутый из псевдоисторических романов, но в этой реальности пороли на козле. По пятницам. Вот Вакулу и отпороли, с приговором — за несоразмерную гордыню.

«Командно-административная система всегда добивается выполнения поставленных задач» — сделал вывод Саня, но теперь, конечно, о сердечных отношениях с Вакулой можно будет забыть. Однако сам Вакула, на удивление, считал случившееся всего лишь мелким эпизодом и зла на Саньку не держал. Ибо получил за дело. Дальше дело пошло лучше. Саня беззастенчиво списывал на нужды будущего станка железо, а Вакула ковал инструмент. Железо было так себе, кузнец тоже умениями не блистал, но при помощи Гейнца, цементации и чьей-то матери Саня своего добился. И в первую очередь сделал резец для токарного станка, позволяющий даже однорукому делать по две штуки абсолютно одинаковых катушек за раз.

Вторым ходом Саша продавил внедрение Образцов, что по-нерусски назывались шаблонами, Лекал — слава богу, это оказалось русским словом и Проводников, которые неправильно будут называться кондукторами, и прочими приспособами для повышения производительности труда, из-за чего они чуть не подрались с Трифоном.

— Ты можешь своих учеников учить столько, сколько тебе заблагорассудится. А у меня жизнь одна, и я хочу прожить её так, чтобы не было мучительно больно! Мне к Рождеству нужно два новых стана сделать, а ты кота за яйца тягаешь. У тебя почти двадцать человек друг за другом ходят, чурбачки с места на место перекладывают, а ты им серьёзной работы не даёшь!

— Как же качество, — с трудом произнёс новое слово Трофим, — если ученикам работу доверять?

— А всё просто. Самые малые делают самую тупую работу, доски размечают с помощью лекал, или готовые детали олифят, или баклуши готовят, кто посноровистей — те пилят и строгают, а уж самые ответственные операции делают твои подмастерья. А ты — контролируешь! При необходимости вмешиваешься. Ты Мастер, а не пильщик досок, твоя работа — руководить.

Когда пыль немного улеглась, Саша решил, что не всё так плохо, как казалось поначалу. Трофим смирился с тем, что в его лексиконе появились новые слова, и вроде даже ученики не сильно косячили в своей работе. Жизнь помаленьку начала приобретать привычные очертания стабильности, тем более, что Александр Николаевич свои обязательства исполнял строго.

Отец Онуфрий тоже поторапливал Сашку и Трифона. Всё чаще и чаще он появлялся в мастерской и смотрел с укором на то, как Саша внедряет прогрессивные методы труда и новый инструмент.

— Отче, не гони лошадей, — успокаивал его Шубин, — всё пока идёт по плану. Ты лучше езжай в свою деревню возле монастыря и строй работный сарай, вот по этому чертежу.

— А что ты говорил, про улучшения стана против того, что в Свято-Успенском монастыре стоит?

— Бронзы нет, — сказал Саня, — я бы для тебя всё, что хочешь, но увы. Ну ты подумай, может там у тебя в кладовках какие неликвиды завалялись, ну, старые подсвечники, кадила… кресты, в конце концов. Может колокол когда упал с колокольни и разбился?

Отец Онуфрий вильнул глазами. Саша это понял по-своему.

— А потом положим на место. Ну мы же не крадём, а только для дела. И, в конце концов, эта же бронза не уйдёт налево, она же в монастыре останется.

Отца Онуфрия корёжило. Пойти на разбазаривание монастырского имущества ему ещё не позволяла совесть. А тут перед глазами пример. Новый стан в Свято-Успенском монастыре исправно выдавал продукцию, а у них только какие-то подготовительные работы. Может зря он повёлся на Сашкины увещевания, может, не стоило гоняться за несбыточным, а построить такой же простенький стан? Но дело зашло слишком далеко.

— Есть пушка, — наконец выдавил он, — бронзовая. С польской войны осталась. Только как ты её плавить будешь? А может попроще станок поставить? Тот же работает?

— Прекрасно, — ответил Шубин, — как-нибудь расплавим. Было бы что, а уж как расплавить — мы придумаем. Я тебе, как человеку говорю, второй стан будет в четыре раза производительнее нынешнего. Зачем тебе раскидываться? И опять же, ты с сестрой келариней о чем договаривался? О двух станах для меня. Во! И тебе будет два стана. А может, у тебя и свинец есть? — ласково спросил он, — немного, нам чуть-чуть надо.

Тёмные коммерческие ходы отца Онуфрия Сашку волновали мало, бронзу он собирался сэкономить. Тем более, что брат келарь тоже ниразу не упускал попользоваться Сашкиными талантами, насчёт поучить своих монасей, да и за мельницу ещё не расплатился. И тут Саша был с ним полностью солидарен.

Пушку во двор всё-таки привезли, и Шумахер стал над ней колдовать. По крайней мере, острота проблемы хоть в чём-то была снята. Не считая всех остальных проблем. Слишком много навалилось. Он в той жизни никогда так не упахивался, как здесь. Ничё, уговаривал себя Саша, ещё чуть-чуть, маленько разгребёмся, высплюсь по-человечески. Он потёр ладонями лицо. Руку от этого паскудного гусиного пера сводило судорогой, бумага больше походила на обёрточную. Кругом засады. «В конце концов, главное, чтоб капилляр был, и вовсе не обязательно, чтобы это была нержавейка. Бронза, например. Пусть-ка Гейнц озадачится. Заодно и про капилляры ему расскажу», — думал Саня, мечтая о простом металлическом пере. О шариковой авторучке он уже не мечтал. «Дичаем, — продолжал он разговаривать с самим собой, — как же быстро мы дичаем! Пружины опять же нужны. Это Шумахер пусть работает. Пусть пашет, половой гигант». Играя на его непомерном, гигантском самолюбии можно было ставить перед ним абсурдные, с точки зрения его современника, задачи. И Гейнц вёлся. Благо, процесс закабаления Шнеллер-Шумахера шёл полным ходом.

Купчиха аккуратно уложила последние витки колючей проволоки вокруг судьбинушки шваба. Видимым успехом его похождений стало то, что их переселили в пустующий дом, а старуха Лукерья из приходящей прислуги превратилась в постоянную. Теперь дома была еда. Иногда. Иногда даже съедобная. Но на обеды к купчихе Саню уже не приглашали. И теперь Сашка вроде бы как находился на иждивении у Гейнца.

«Вот же ж, блин, — Саня корил сам себя, — стоило тут из себя невинную гимназистку изображать, высокими моральными стандартами бравировать. Жил бы, сейчас, как Гейнц. Как сыр в масле бы катался, а не питался бы сейчас объедками с праздничного стола. Я Чужой на этом празднике жизни». Кое-какое разнообразие в рацион голодающего Шубина вносила купеческая дочь, которую маманя оправляла понаблюдать за подворьем, пока Гейнц её обедал. Сам же Шумахер, по ему одному понятным резонам, концлагерь, в котором оказался, считал делом вполне естественным, и вырваться из застенков не стремился. Он со своим чудовищным самомнением принимал всё как должное. Никаких рефлексий не высказывал, и, Саша где-то подозревал, считал всё поразительным везением. Разговоры про полозья для кареты почему-то в последние недели возникали всё реже и реже, пока окончательно не затихли, тем более, что зима всё не наступала. Редкие снегопады сменялись оттепелями, дороги превратились в моря липкой грязи. Временами даже шёл дождь.

В это время, вообще-то, все порядочные люди готовились залечь в зимние квартиры, а вот Шубину было совсем не до этого. Но мысля не дремала, и однажды он добрался, наконец, до шерстобитной мастерской. В клубах пара ничего разглядеть было невозможно, слышались лишь мерные хлопки вальцов, да негромкие ругательства.

— Эй, кто есть живой? — спросил во мглу Саня.

— Слава богу, здесь все живые, — отвечали ему невидимые невооружённым взглядом люди.

— Изздрассти вам! — проорал в туман Шубин, — ну так покажитесь хоть.

Стук стих и из водяных паров Сане навстречу вышел мужик со скалкой в руках.

— Пошто кричите, барин?

Из-за его спины высунулись морды помоложе. Саня подкинул на ладони монету.

— А я вот спросить зашёл, никто заработать рубль не хочет?

— А что делать? — заинтересовались морды.

— А мне сапоги сваляйте из войлока. Или скатайте. Тогда рупь — ваш.

Рожи недоверчиво переглянулись.

— Шутковать, барин, идите в другое место, — сурово ответил старшой.

— Ну как хотите, — разочарованно протянул Саня, — тогда прощевайте, — и шагнул в звенящий снежный вечер.

Собственно, он и не надеялся на что-либо положительное. Ему уже хорошо была известна позиция мало-мальски стоящих на ногах мастеров. Мы как-нибудь сами, по старинке, не нужны нам потрясения. И рубль не поможет, и пять. Однако, через десяток шагов, не успел он ещё свернуть в переулок, как его догнал пацанчик без шапки и в одной рубахе и портах.

— Барин, а барин! — позвал он Саню, — точно рубль дашь?

— Дам. Как сделаешь мне валенки, это такие сапоги из валяной шерсти. Только не мягкие, как кошма, а из плотного войлока, чтоб только ножом резался. Тогда дам рубль и ещё добавлю.

— И где тебя искать, как сделаю?

— На подворье купчихи Калашниковой найдёшь. А тебе рупь зачем?

— Маньке серьги на ярманке купить, — шмыгнул носом отрок, — а то не любит она меня!

Саня вздохнул. Если не любит, то и за серьги не полюбит, но сейчас объяснять это пацану было бесполезно, но инновационные порывы масс надо как-то поощрять.

— На, вот тебе в задаток гривенник. Только ты внимательно посмотри, может Машке те серьги и не нужны.

В общем, может срастётся что, а может и нет, Саня загадывать не стал. Есть дела и поважнее валенок. Тем более, что личная жизнь Шумахера внезапно заиграла новыми красками. Резвая купеческая дочка тоже захотела получить кусок своего сладкого медового пирога и легко обошла мамашу на повороте. После чего Гейнц как бы случайно сделал то, после чего не только простые джентльмены, но и дерзкие мачо обязаны были жениться. О чем вполне недвусмысленно напомнили Гейнцу два крепких дяди поруганной девицы, заставшие парочку в положении, исключающем всякие ложные толкования. Не просто так застали, конечно же. Сашка им калитку, собственно, и открыл.

— Надругалси, окаянный! Прокралси и соблазнил! — заламывая руки, рыдала девица, — соблазнитель коварный. Порушил честь мою девичью!

Саша уже, как минимум трижды, вполне успешно эту самую честь рушил, причём ни в первый, ни в последующие разы никаких признаков оной не заметил. Он успокоил немца, что решит вопрос полюбовно, без членовредительства. Дело поворачивалось к свадьбе. Мадам купчиха с удвоенной силой начала обедать Шумахера, дочка расцвела пуще прежнего. По идее, Гейнц, ну, по крайней мере, Саня так предполагал, должен был бы уже шататься на ветру, но он удивительным образом округлился и залоснился. Всё, что русскому смерть — немцу только на пользу. Он, судя по всему, считал, что держит бога за бороду, и оттого у него стали проявляться некие нотки превосходства в голосе. Даже он начал Сашку поучать, как жить, отчего Саня чуть не взбеленился.

«Русские атмосферы, что ли, на них так влияют? — возмущался Шубин. — Двух месяцев не прошло, как приехал, а уже нотации читает». Но Саня прощал этому гаду все его шовинистические заезды по одной причине — Гейнц работу свою делал с упорством роторного экскаватора. И настолько качественно, что Саня просто не мог надивиться на то, что у Шумахера получилась даже бронзовая гребёнка батана, самая сложная и тонкая часть стана. Вообще-то Саня и не подозревал, что в это время можно хоть что-то путное сделать, имея в виду механические станки, но Ярослав как-то опустил его на землю. Напомнил, что станки Нартова, пусть даже в единичных экземплярах, но уже сделаны, а в часах используется балансир Гюйгенса, изготовление которого — отнюдь не тривиальная задача. В мире уже действуют паровые насосы, а Польхем построил полностью, как говорят, автоматизированный завод. Его потом сожгли, правда, возмущённые рабочие, но это детали.

Однако Генеральный План трещал по всем швам. До сих пор не были готовы помещения в Романово, хотя Саня уже отвёз туда упакованные в рогожу разобранные станки. Все оба два, в комплекте. И теперь настала очередь получить свой пряник отцу Онуфрию. И Саша в некотором роде пожалел, что не отдал самый первый стан второй версии сразу в монастырь. Отработали бы все мелкие недочёты, а потом бы и за своё взялись. Так нет же, жаба придушила. Но ничего, ничего, ещё поработаем, теперь и у меня есть ученики и инструмент.

Все заинтересованные лица собрались в деревушке Лукояново, что возле одноимённой обители. Настало время смотреть на свои труды воочию. С удовлетворением он увидел, что здание построили именно так, как и требовалось — широкий шестистенок, с двумя большими срубами по краям и в середине этакая половинка избы. По бокам больших третей здания пристроили сарайки для лошадиного привода. Саня проконтролировал сборку стана и проверил его работу.

Мягко хлопал батан, громко стукали погонялки, с едва заметным шелестом сновали ремизки. Саше в этих звуках слышалась какофония будущих цехов текстильного комбината

Поставить контроль обрыва нити… ещё восемь ремизок, чтобы сделать саржевое и сатиновое переплетения… а ещё… и ещё… сменные челноки, и ещё… рычаги и коромысла, тяги и торсионный вал с эксцентриковым толкателем, сменные рейки с кулачками разного типа. Саша погрузился в экстаз и чуть не впал в грех улучшения улучшенного. Вовремя, правда, поймал себя на том, что начал уподобляться Славику. То есть, начал создавать идеальную вещь, и, попросту говоря, не сделав ничего, собрался утонуть в бесконечных усовершенствованиях. Поэтому остановил бег мысли и просто наслаждался хорошо сделанной работой. На станине красовалось выжженное клеймо «АяксЪ 1725» в овале.

— Der Teufel soll den Kerl buserieren![12] — восхищённо произнёс Гейнц, — Я куплю у тебя этот инвенциум!

— Это, Гейнц, не инвенциум, а так, игры праздного ума. Вот начёт настоящей инвенции мы с тобой поговорим ближе к Рождеству. Ты хочешь по-быстрому срубить бабла и слинять? Хрена тебе. Я тебе в первый день сказал, что ты попал. Ты попал в Россию. Рупь за вход, и три за выход.

«Ты уже слишком много знаешь, — подумал Саша, — чтобы тебя вот так просто выпускать».

Отец Онуфрий мысленно потирал руки и мучительно соображал, стоит ли делиться новшествами с матушкой Манефой, или же по-тихому всё подмять под себя. Несомненно, стоило подумать и о реконструкции мельницы. Александр показал, что действительно, в механике что-то такое пользительное есть.

А Сашка с Шумахером пешочком топали обратно в Александрову слободу. По едва примёрзшей слякоти начала мести скупая позёмка, завивая вокруг ног жиденькие снежные вихри. Гейнц прибавлял шагу, ноги, в его европейских модных туфлях с квадратными носами и бронзовыми пряжками, начинали мёрзнуть. Саня злорадно ухмылялся: «Здесь вам не тут, едрёна корень, это тебе не по Европам щеголять». Мысли немедля перекатилась на насущное, его сапоги тоже не шибко грели. На охоту ребята выезжали, а не на зимовку. «Надо что-то придумать, — начал уже и Саня подскуливать, — иначе замёрзнем, как Амундсен в Антарктиде». Тулуп его, приобретённый по случаю, был уже разодран на клочки предприимчивым Гейнцем, а новый Саня так и не удосужился купить. Позёмка становилась всё плотнее, мир превращался в белёсую мешанину из снега и облаков. Начиналась первая в этом году метель.

Сане пришлось ещё раз ехать в Романово, клянчить у Ярослава деньги, заодно пожаловаться на жизнь и невыносимые условия работы. Исключительно по привычке, потому что жаловаться больше было некому.

— Это не работа, это панихида какая-то. Пипец что за дремучие люди. Всяк на свой аршин мерит, у каждого, прикинь, индивидуальный, проверенный временем! Это же вообще сводит на нет все возможности заказа деталей на стороне. То есть, если мы раму закажем у одного столяра, и скажем, что она должна быть пяти аршин в ширину, она и будет пяти аршин, только плюс-минус с небольшим. Плюс-минус четверть дюйма, с необходимостью подгонять деталь по месту рашпилем. Ничего сложнее деревянной ложки изготовить невозможно. И то, один бьёт баклуши, а второй режет. За что ни возьмись, всё не так.

— Не зря же была верста вообще и верста коломенская. Ещё Иван Четвёртый указы писал о введении единой системы мер, — ответил Слава, — гонцов по градам и весям рассылал, только не впрок это всё было. Как было, кто в лес, кто по дрова, так и осталось. Нет единого рынка, нет единой системы. С персами торгуют так, с Европой — вот этак, а где-то посредине усредняют. Оттуда и такие экзотические меры веса, как контарь. Если что, надо к своим чертежам свой аршин прикладывать.

— А гирькой — в висок, — кровожадно пошутил Саня.

Ну а любвеобильного шваба, а вместе с ним и Саню, постигла великая кручина. Дело о надругательстве над невинной девицей Калашниковой, несомненно, кончилось бы полюбовно, и свадьба бы состоялась сразу после Рождества. Только вот идиллия разрушилась в тот самый момент, когда из командировки внезапно вернулся собственной персоной Калашников, решительно прошел через ворота, едва не снеся развесистыми рогами перекладину.

Обломал оглоблю об спины любвеобильных матери с дочкой, потом ещё часа два с налитыми кровью глазами гонял жену по двору обломком жерди. Его тонкая душевная организация не выдержала столкновения с суровой тканью бытия и оскорблённая столь откровенным попранием семейных ценностей, нашла утешение в вине. Точнее говоря, он не смог смириться с потерей почти половины своей недвижимости, которая должна была бы уйти в качестве приданого к Гейнцу. Почему-то виноватым в этом он назначил бедного Шумахера, а отнюдь не свою жену, и уж, тем более, не свою дочь. Наверное, не запей горькую, купец Калашников смог бы, несколько ранее предназначенного времени, создать «Союз Михаила Архангела». Но страсть к спиртному и общие последствия алкогольных упражнений превысили его ненависть к иноземцам. Тем не менее, Шурику и Гейнцу было предложено, и отнюдь не в куртуазных выражениях, покинуть купеческое подворье немедленно. Точнее говоря, на ночь глядя, прихватив всё, что на них было. Так что скитальцы за неделю до Рождества брели в Романово как погорельцы, причём Гейнц щеголял в подшитых кожей валенках, а Саня думал, щёлкая зубами, что помрёт, не приведи господь, единственный металлург в их компании, и некому будет делать подшипники.

Глава 12

Накануне Рождества 1725 г. Зима, крестьянин торжествуя!

Судя по этим сведениям, не только большинство фабричных изделий было хуже иностранных, но некоторые из отраслей производства оставались даже совершенно недоступными для русских фабрик. «Штофцев суконных», например, на них вовсе не делали так же, как не производили кое-каких видов «лент, галунов тафтяных и лент зубчатых банберековых и тафтяных нумерных и флоретовых и других мелких цветных»; в таком же положении находилась в 1727 году и выделка «штофов золотных и серебряных, всяких штофов, бархатов венецких и флоренских атласов цветных с золотом и без золота, объярей насыпных, отласов гладких венецких, всяких цветов тафт турецких, штофцов полушелковых, полуобьярцей насыпных и черезниточных с золотом и серебром, обьярей глатких шелковых и белокосов грезетов турецких камок италианских цветных и одноцветных, а также всякаго звания товаров; а нынече из заморя, писали купцы, в вывозе не имеетца».

(Лаппо-Данилевский, «Русские промышленные и торговые компании в первой половине XVIII столетия», СПб, 1899, стр. 36).

Какой россиянин не любит быстрой езды? Ветер в лицо, слёзы от ветра — из глаз, снег звонко визжит под полозьями на поворотах. Яркое зимнее солнце сияет в снежном отражении и тысячами искр слепит глаза. Красота!

— Вот мчи-и-тся тройка удала-а-я! Вдаль па-а-а-дароге столбовой! — Костя весело горланил малую дорожную песню, от избытка чувств, конечно же, отчего кучер испуганно оборачивался, а Белка начинала подвывать.

Казалось, вся Россия ждала этого момента, дождалась и тронулась в путь. Их обгоняли, они обгоняли, навстречу ехали обозы, караваны, путники одинокие и группами. Как только лёг снег, только прекратились метели, так Костя повёл караван со строевым лесом в Романово. И сам поехал, в качестве сопровождения, раз уж все планы трещали по швам. Но обещался к Рождеству, так и надо приехать вовремя. Денег, похоже, у парней уже нет, а он везёт кое-что. Толику малую, около двадцати пудов серебра и золота, не считая всякой мелочи. А чтобы довезти в целости и сохранности такое добро, требовалась охрана, вон она, едет немного впереди. Троица неразлучная, Ухо, Нос и Рыло. И с ними Костя, в расписном возке, взятом, вместе с кучером, напрокат у доброй сердцем помещицы Маниловой.

Не доезжая пары вёрст до Алабухино, Костя остановил свой авангард.

— Значьтак, орлы. Дальше я сам доеду. А вы, — он строго посмотрел на подельников, — возвращаетесь назад. Ухо — к Мурому, Рыло — к Вязникам, Нос — к Владимиру. Подберёте себе пять-семь подходящих человек, как договаривались Сроку вам три месяца, и чтобы к этому времени представили мне каждый не меньше, чем по три человека. Смелых, ловких, умелых. Вместе не собираться. В конце марта прибываете на базу, устрою смотр, какие из вас получатся бойцы невидимого фронта, и тогда не обессудьте. Порядок вы знаете — не справился — прощай навеки, здравствуй камень на шее. Вот вам денег на первое время. Поняли? Всё, до встречи, свободны.

— Слышь, Бугор, — замявшись, спросил Рыло, — ты бы рассказал, как усадьбу Троекурова подломил? А?

— Всякая крепость есть своё слабое место, — перефразируя Джеффа Питерса, сказал Костя, — говорить вам ничего не буду, потому как вы, по глупости своей, захотите повторить. А в нашем деле — повторение — не мать учения, а прямой путь на галеры. Так что, на каждое дело будем делать свой план. Всё, идите, не будите во мне зверя.

— Бывай здоров, Бугор, — чуть ли не хором сказали разбойники и развернули коней.

«Гвозди бы делать из этих людей, — ласково подумал Костя, — им бы цены не было». Хоть оставшиеся три версты шли глухим лесом, здесь Костя подвохов не ждал. А светить свою настоящую базу было рано. Доверия нет пока к охламонам, надо бы проверить орлов на вшивость, как они среагируют на большие массы драгметаллов. И не такие люди ломались.

Его всегдашнее ожидание подвоха от любого, самого малого подарка судьбы, его вечная настороженность к бесплатному сыру и здесь взяла верх. Не бывает такого, мучительно соображал он, чтобы такие суммы выдавались по первому требованию просителя просто так. А золото — металл тяжёлый. Скольких на дно отправил — не счесть. Эти тяжкие мысли постепенно рассеялись. В конце концов, брать или не брать — поздняк метаться. Он уже взял. И теперь нечего заламывать руки и причитать, ожидая той разной степени паскудства череды неприятностей, которые идут вслед за такими сумасшедшими деньгами. Которые, как правило, совершенно непропорциональны полученным подаркам.

В конце концов, никаким самоедством люди со здоровой психикой долго заниматься не способны. Это удел неврастеников в пятом поколении, это у них хорошо получается есть себя поедом в течении дней и месяцев. Оттого у них желчный цвет лица и готовность сорваться в истерику при самом незначительном случае. Даже таком простом, как поездка на трамвае. Костино настроение вновь вернулось к праздничному, в конце концов, на улице хоть и мороз, зато солнце светит ярко, а по ветвям елей скачут снегири и клесты. Костя бы, конечно, успокоился бы сразу, если б догадался, что люди гибнут за металл оттого, что придают ему слишком много значения. А кто просто пропускает этот холодный блеск через себя, не прилипая к нему, как правило, и не несут никакой судебной ответственности. Судебной — от слова судьба. Теперь же просто предстояло всё своё богатство конвертировать в ходовую монету и материальные ресурсы.

Усадьба Романовых сразу, как прибыл Костя с обозом, превратилась в какой-то цыганский табор, во всей своей красе. Только Анна Ефимовна только ей ведомым образом в течении десяти минут навела порядок, и, что характерно, безо всякого рукоприкладства. Лес сгрузили, мужиков и лошадей определили на постой. Костя выгрузил в кладовые мёрзлую тушу сохатого, бочата с мёдом, ушата с маслом и корчаги с сыром, и особенно аккуратно перетащил в комнатёнку мешки с деньгами. Зашёл в дом, обнялся с ребятами, зашёл к деду персонально поздороваться.

Позже, уже сидя за вечерним столом со скудной постной трапезой, он пристально вглядывался в лица Славки и Сашки, пытаясь увидеть в них какие-нибудь следы изменений.

— Ты чё это, Кость?

— Так… смотрю вот на вас, насмотреться не могу. За собой последнее время никаких феноменов не замечали?

Слава пожал плечами:

— Да нет, вроде. Живём, как жили. Ты лучше расскажи, как ты там воевал, каким криминальным способом денег добыл?

— Экспроприировал экспроприаторов, как классики завещали, — ухмыльнулся Костя, — Мыш, а ну спать вали, хватит тут уши греть со взрослыми.

Мыш беспрекословно подчинился.

— Реализовал, так сказать, своё право меньшинства на реквизицию доли общественного богатства, узурпированного большинством. Ребята, ну ей-богу, не надо вам этого знать. Меньше знаете, крепче спите, я вам точно говорю. Деньги это чистые, не бойтесь. Насчёт того, что на них нет крови, божиться не буду, но я с кистенём по большой дороге не ходил. Честное пионерское.

— Ну уж нет, брателла, ты давай, выкладывай, банду сколотил уж наверное?

— Какие вы чёрствые, циничные люди.

При дрожащем свете воскового огарка Сашка никак не мог разобрать, то ли Костино лицо покраснело, то ли почернело. Обострившиеся скулы обтянуты обветренной кожей, щёки ввалились.

— Что-то ты отощал настолько, что совсем на татарина стал похож

— На калмыка, — пояснил Костя, — дед у меня калмык. Ну так вот, вместо мечты всей жизни у них — марш бросок на пятнадцать вёрст с полной выкладкой, потом какое-то непонятное рукомашество, и, главное, никак нельзя сачкануть. Гы-гы-гы.

Он торопливо ел, не разжёвывая, кашу, и продолжал свой рассказ:

— Я всё ждал, когда они меня убивать соберутся. Они же себе в голове придумали, что жисть будет у них малина, сходил, пограбил — и сразу кум королю. Бабы, выпивка и парчовые портянки. Кстати, почему у них, причём поголовно, мечта всей жизни парчовые, край — шёлковые, портянки? И обязательно, чтоб красные. Какой-то, видимо, древний архетип. М-да. Соразмерно возможностям должны быть потребности, а не так, увидел красивое и побежал хватать. Я им разъяснил их порочную логику.

Он уже бормотал, едва слышно, в полудрёме. Потом тихо всхрапнул и затих.

— Пошли, Саша, пусть человек отдохнёт.

Костя встрепенулся, покачиваясь, встал из-за стола и пробормотал:

— Спать, спать. Подарки завтра.

Ефим Григорич, с появлением Славки в своей жизни, несколько умерился характером, только иногда ворчал:

— Долго ли пролежал, глядь, уж везде беспорядок. А умри — и все прахом пойдет.

Но, тем не менее, перестал на всякий бряк в одном исподнем выскакивать на улицу, стал гонять по делам Славку, оттого поправился здоровьем, да и валенки, отобранные у Гейнца, пришлись ему впору. Костя с утра преподнёс ему волчью доху и подходящую шапку, из тех, с тайного склада, что вполне прилично сохранились в сухих, проветриваемых помещениях, а не сгнили в сундуках.

— Вы что тут, как кошки угорелые мечетесь? — спросил Костя, увидев нездоровую суету в усадьбе.

— К свадьбе готовимся, — на лице Ярослава было некое мечтательное выражение.

— А ты что мрачный, Саня?

— Сердце моё преисполнено горечи, — буркнул Саня, — выкинули нас, как щенят.

— Тьфу-ты ну-ты, рассказывайте.

Ярослав долго не мог понять, к чему Анна заводила издалека все эти разговоры, про то, что живут они во грехе. То есть, было совершенно очевидно, что это намёки, но Слава всё никак не мог понять, к чему они. Ровно до тех пор, пока Анна, поняв, что прозрачные вздохи уходят впустую, прямым текстом не объявила ему, что беременна. Тут Славку схватил судорожный припадок, потому что он теоретически, конечно же, представлял, откуда берутся дети и что нужно делать в таких случаях, но практически — нет. Более того, он и подступиться к этому вопросу не мог, боясь всё испортить. На путь истинный его наставил Сашка, заявив:

— Баран. Ты, Слава, хоть умный с виду, а по жизни — дурак дураком. Иди, припадочный, пади на колени и проси руки, как полагается. Хотя нет, сиди.

Саня сходил к Глашке и напрямую спросил, что ж та, дура набитая, молчала до сих пор? Заодно вызнал, как происходит в порядочных домах порядочное сватовство. Поскольку дом, строго говоря, порядочным не являлся, Саня секвестрировал волевым решением половину обычных при сватовстве этапов, вроде смотрин и прочих приседаний, подкупил попа и наконец, взвинтил в нужное состояние Ярослава.

— Так, иди прям сейчас к Анне и проси её руки. Как полагается, встань на одно колено и всё такое.

— Зачем… как? И так вроде… Вроде у нас и так всё ясно?

— Придурок. Женщинам иной раз важнее не факт, а ритуал. Понял, не? Процедура, как ты любишь выражаться. Церемониал, то есть. Без надлежащей процедуры они всё как-то не всерьёз всё воспринимают, может и обидеться, поверь, я знаю, что говорю. Всё, иди, не тяни вола за хвост.

Ну и далее всё прошло, как по писаному. Молодые бухнулись в ноги Ефиму Григорьевичу, с иконой в руках, с просьбой благословить. Старик, как и положено, не сильно кочевряжился, а тут и поп подоспел. Так что сговор прошёл по всем правилам, и свадьбу назначили как раз на Святки, из расчёта не сильно потратиться на угощение, да и все ребята должны к этому времени быть в сборе. Теперь Анна Ефимовна стала не, прости господи, сожительница заблудшего проходимца, а вполне себе невеста, что сразу же сказалось на её настроении, и вообще, атмосфере в доме.

Зато в следующий приезд уже Саня сидел за столом и обнимал свою лысину обеими руками:

— Не, я чо, я готов женится, ежели такое дело…

— Нет, Александр Николаевич, — Слава поправил очки на переносице, — на Глашке тебе жениться никак нельзя. Не тот формат. Мы тут с Аней посоветовались, и она решила Глашку выдать замуж за… ну неважно. Короче, выдать.

Так и разрушилась Санькина буколическая жизнь.

— А Глашка-то что? — спросил Костя.

— А ничего. Рыдает. От счастья, наверное. Родня этого пацана взбрыкнула было, но пообещали за Глафирой в приданое коня, пять рублей денег, на том те и успокоились.

— Тэксь, мужики, давайте вечерком соберёмся, потолкуем о наших планах на будущее. В свете вновь открывшихся обстоятельств. А мне пока надо с Мышом позаниматься.

— Пиши. Ра-бы не мы. Мы не ра-бы. Бо-га-ты-ри не вы…

Затрещина. Мыш тяжко вздохнул, рука его дрогнула, на бумажный лист упала ещё одна клякса.

— Сколько раз говорить, «не мы» пишется раздельно! Ма-ма мы-ла ра-му.

— Зачем же так, Костя? Гражданин граммар-капрал? Подзатыльники? — вмешался в процесс Ярослав.

— Подзатыльник — наиболее гуманный способ показать ученику, что он не прав. Ты в своей школе можешь выбирать, кого учить, а кого нет. А я пользуюсь тем, что есть, — ответил Костя.

— Так отдал бы в школу, учился бы он с детьми, нормально

— Нельзя его от себя отпускать. Дед Микеша, царствие ему небесное, внушил пацану совершенно асоциальные установки. О превосходстве одних видов деятельности перед другими. Да. Вот теперь всю оставшуюся жизнь придётся перевоспитывать.

Гейнц, сидевший возле печки и гревший свои тупорылые ботинки, что-то пробормотал.

— Что эта немчура мелет? — переспросил Костя.

— Одобряет твои садистские педагогические методы, — перевёл Саня.

Гейнц вообще-то всегда смотрел на Сашку, как на образец преступного легкомыслия, скрепя сердце соглашаясь с тем, что Трифон таки да, Трифон — мастер. И поступает очень правильно, что своих учеников гоняет и в хвост, и в гриву. «Шпицрутен — вот лучший учитель, — вещал он. — Херр Кюммелькранц так воспитывал меня, и я так буду воспитывать. И тебе советую».

— Он говорит, что русские розги слишком мягкие для учеников, нужно, как в Швабии, шпицрутены использовать.

— Я вот на нём в следующий раз испробую, когда русский язык начну с ним учить, — уведомил Шумахера Костя посредством Сашки.

— Что, кстати, у Калашникова на подворье осталось? Что надо эвакуировать? Как это вы так, а?

— Вот так, — ответил Саня, — буйный этот Калашников, невменяемый. И с ним ещё пара то ли приказчиков, то ли работников. Взашей вытолкали, и гуляй, Вася. Осталось там кое-что, карета, к примеру, Гейнцева, полбочки оборотной смеси, инструмент.

— Хам, — резюмировал Костя, — а хамов надо учить. Воспитывать. Завтра съездим, повоспитываем. Что-то у мну руки чешутся.

— Надо ехать, в Александрове много дел осталось недоделанных. В основном, из-за недостатка денег. Валенки бы заказать, ещё там всякое по мелочи.

— Хорошо, завтра и поедем. Вразумим.

Костя сел возле окошка читать, — наконец-то есть время, — те бумаги, что он изъял во время своей короткой, но бурной деятельности на Муромщине. Около часа продирался сквозь замысловатые каракули, что нынче называется письмом, выясняя, из-за чего же Пузырь поцапался с Полфунтом. Невидящим взглядом уставился в потолок

— Интерее-е-е-сно девки пляшут, ошо-шо-шо, пошо пошо. Какие тут, оказывается, интересные гумаги. Роман в закладных. Трагедия в векселях. Драма в долговых расписках. Честертон отдыхает и нервно курит в сторонке. Есть чем заняться на досуге.

Он дочитал и те бумаги, что прихватил у Троекурова, аккуратно рассортировал документы по стопкам, потом спрятал в кожаную сумку, ту самую, прихваченную во время налёта Полфунта на купеческий обоз. «Если, — подумал он, — пустить всё это в дело, то можно пару имений прибрать к рукам, а потом кое-каким купчикам хвост прищемить». Перспективы намечались радужные, и, главное, денежные.

Вечером собрались на маленькое собрание акционеров. Обсудить достижения, уточнить планы, определить перспективы. Первым начал Саня, как Главный Механик.

— У нас всё с задержкой, хотя и в пределах допусков. Да. Задержка, в основном, из-за отсутствия производственных помещений. Но это — он посмотрел на Костю, — вроде как форс-мажор. Я так думаю, что перехватим одну бригаду странствующих плотников, и нам за две недели сделают всё как надо. С самими станками проблем нет, думаю, что восемь станов версии два пока нам хватит. И Трофимовские немного пообтесались, сейчас делают ещё два станка в долг, думаю, до Рождества управятся. Должен сказать, что из-за трудностей с финансами подвисли дела с кирпичами и валенками. Ещё кузню надо в деревне реконструировать, раз нас выгнали из тёплого места. В перспективе — до лета поработать на станках версии два, потом покумекать с сырьём и выходить на версии три и четыре. Это уже со всеми наворотами. Хлопок по возможности, шёлк в дело пустить, шерсть, атлас там делать и прочее. Да и вообще, надо на речку садиться. На лошадях мы много не наткём. К-хм. Только скажу я вам, для станов версии четыре, по моим прикидкам, потребуются стальные или чугунные станины. Пределы прочности для дерева к тому моменту будут исчерпаны. В приемлемых, я имею в виду, габаритах. То есть, о своём металле надо начинать задумываться уже сейчас.

— Хорошо, — ответил Костя, — я вообще считаю, что мы вперёд графика идём. Про металл и речку я думал уже. Деньги у нас есть, пока что, — уточнил он, — но я не уверен, хватит ли нам сразу на всё? Я двадцать привёз, а сколько осталось… хм, ну в общем, хватит.

Сумма всех воодушевила и даже вызвала нездоровый ажиотаж. Всем захотелось сразу пожить красиво, и, между делом, что-нибудь построить. В особенности воодушевился Саня, которому надоела полубичёвская жизнь, надоела деревня, и вообще! Костя, уже осмысливший и переживший этот позорный этап, сразу сказал:

— Не жили красиво, так и нефик привыкать. Вы уподобляетесь тем же разбойникам с большой Муромской дороги. Хапнули, промотали — и снова зубы на полку. Давайте как-то конструктивно.

— По текущим делам, я думаю, сразу после Рождества запустим ткацкие станы на полную мощность, — ответил Слава, — и есть подозрение, что пойдут первые деньги. По железу — если всё делать по уму, то можно и ссуду у государства вытребовать.

Костя поморщился, как от зубной боли.

— А что, без государства вообще никак?

— Серьёзное дело никак, в силу сложившихся общественно-экономических отношений в современной России. Всё зарегулировано до предела, и практически полный контроль государства, чуть ли не во всех сферах жизни. Мы тут затихарились в глубинке, а вообще власти на местах на каждый чих в столицу письма пишут. Впрочем, ладно. Я тоже за то, чтобы куда-нибудь съехать, к проточной воде.

Саня добавил:

— Та мельница, что у отца Онуфрия, много не потянет. Слишком дебет низкий у той речки. Надо что-то помощнее.

— И железо пора бы уже, я тут с Саней согласен. Дело не быстрое, пока то, да сё, время-то летит, — добавил Костя.

— И сукно, — вставил Слава, — я тут порылся в бумагах, оказывается, несмотря на все усилия властей, армия до сих пор испытывает нужду в сукне. А из того, что нынче производят, треть примерно — такое фуфло, что даже армия не берёт. Впрочем, это относится ко всем отраслям. Я тут справочку видел, так даже иголок, прости господи, продано были только 80 процентов от произведённого, остальное такого качества, что и русские не берут, стараются импортные использовать. Кое-что не производится вообще, из-за отсутствия квалифицированного персонала. Так что развернуться есть где. И с сукном тоже. И с железом сейчас вполне подходящая ситуация. Пока не отменили один Указ Петра от девятнадцатого года, о разрешении искать руды, невзирая на собственников земли, так можно покрутиться. И ещё не распустили Мануфактур-коллегию. А в Берг-коллегии начальником пока сидит Яков Брюс.

Ефим Григорич, услышав знакомое слово, встрепенулся.

— Яшка-то? Высоко взлетел, каналья. Но князь Петр Фёдорович Мещерский говорил, старых друзей не забывает, но и во всякие комплоты не вступает. Эх, сожрут его там.

— Не успеют, — не согласился Слава, — он в марте в отставку подаст и в июле уедет в своё имение. Императрица к нему благоволит, а Меншикову он не соперник, хотя хрен того Светлейшего знает, если он своих закадычных-то подельников скоро всех пересажает.

— Так надо к Яшке ехать, — взбодрился Романов-старший, — раз он в Берг-коллегии начальник. Ты что говорил? Что все места знаешь, где руды лежат? — пихнул он локтем Ярослава.

— Знаю, только вопрос-то принципиально не решён…

— А что тут решать, — добавил Саня, — если деньги есть, так надо точно куда-нибудь… Э-э-э… Ну где у нас металлургия развиваться будет?

— Есть места, относительно недалеко. Кольчугино, Ковров. Чуть дальше — Выкса, Унжа, Гусь. Хотя я бы взял за основу Выксу. Там и руда рядом, на первое время, и лес и, главное, транспортная система. Ока рядом, Волга, а Выксунские пруды живы до сих пор. В смысле… ну вы поняли.

— Мы тебе поверим, — сказал Костя, — я тоже как-то был в Выксе, видел этое дело. Впечатлило.

— Вопрос о месте проработаем чуть позднее, — остановил прения Слава, — принципиальный вопрос решаем: вкладываемся в металлургию или нет?

— Вкладываемся, без базара.

— Ну тогда я насчёт Выксы голосую. Тут тоже, как и у нас в недавнем прошлом, пятилетками всё меряется. Предположим, получим разрешение Берг-коллегии на основание железоделательного завода, через пять лет должны будем показать продукцию. Пока получим дозволение, пока всякие заготовки организуем, то, как раз, года за четыре управимся.

— А чё года за четыре? — возмутился Саня, — пятилетку у нас за три года положено. Правда, Кость?

— Правда у всех своя, — ушёл от ответа Константин, — Слава нам сейчас расскажет.

— А хотя бы год, минимум, нужен на то, чтобы приготовить потребное количество леса. Желательно лиственницы. Нарубить, привезти, просушить как следует. И не пороть горячку, как Баташевы, у которых Запасный пруд оказался ниже Верхнего, на котором основной завод стоял. То есть нужна топосъемка местности, тщательное планирование и всё такое, чем должен заниматься наш Главный Инженер. Ферштейн?

— Яволь, мой генераль, — ответил Саня.

— Вот в таком вот, значицца, аксепте. Пятилетку, чтоб не нарушать добрых традиций, выполним за три года. То есть, при крайнем сроке в пять лет, продукцию мы должны дать через три года. Пусть даже не товарную, но чтоб было, что показать высоким инспектирующим лицам. Так-сь. Да. А потом разовьёмся по ходу дела. Саня, ты проджекты уж рисуй на три этапа. Вообще, я считаю, что самое трудное в данном деле — это получение разрешения от Берг-коллегии, ведь там придётся общаться с чиновничеством, о котором мы никакого представления не имеем. Но есть надежда, что Ефим Григорич столкуется с Брюсом. Ну и придётся, наверное, подмазать кое-кого.

Костя тяжело задышал и набычился.

— Костя, не сопи так сильно, за административный ресурс придётся платить, это закон природы. Никакого важного дела нельзя было сделать, не дав им взятки; всем им установилась точная расценка с условием, чтобы никто из них не знал, сколько перепадало другому. Это были истые дети воспитавшего их фискально-полицейского государства с его произволом, его презрением к законности и человеческой личности, с притуплением нравственного чувства. Конец цитаты, Ключевский. Это, к слову, о птенцах Петровых.

— Ладно, — согласился Константин, — дадим, только немного. А то каждому платить, так и денег не останется. В смысле, на вино и женщин. Мне так проще в рыло дать, чем денег.

— Дашь ещё, какие проблемы. Как бумажка будет на руках, так сразу и дашь. Так, давайте уж сразу перейдем к пунктам два и три. Если уж ехать в Питер. Разрешение на гимназию, разрешение на типографию.

Анна Ефимовна молча просидела всё совещание, но потом, когда Ярослав закончил свои речи, произнесла:

— Вы собирайтесь покамест, а мы со Славой посчитаем, что нам будет потребно до лета потратить.

— Да, да, — поддержал её Слава, — бюджет накропаем, пока суд, да дело. В заключение хочу сказать, что в Петербург нужно попасть до февраля, пока Верховный Тайный Совет не создали. А то потом втрое придётся платить, хе-хе.

— Ну и хорошо, — ответил Костя, — мы тоже что-нибудь напишем. Ефим Григорьевич, надо бы с трофейными бумагами разобраться, может, что полезное придумаем. А что ты за гимназию затеял?

— А-а-а… тут такое дело! — ответил Слава. — Ну они, вообще-то, всякое образование на болту вертели…

— Слава! — возмущённо воскликнула Анна.

— Прости, к-хм… забили в смысле, болт, на всякое образование, дескать, раньше жили, и теперь проживём. Но есть подвижки, да, есть обнадёживающие сигналы. В общем, я им на пальцах объяснил, что каждому не под силу держать трёх учителей, но сообща получат достойное образование. Ну и Сашкина репутация тоже кое-чего значит.

Когда к старику Романову пришли первые ходоки с просьбой переуступить контракт Шубина, Слава сделал стойку. Когда пришли вторые и третьи, он сообразил, что популярность Шубина растёт день ото дня, он один, а помещиков много, и сразу включился в работу. Он проявил недюжинные способности агитатора за процветание народного образования. Некоторые соседи долго не могли понять, почему они пожертвовали на начальную уездную школу денег, если дети их уже давно выросли, а внуков пока не ожидалось. Но противостоять всем тонкостям Славиных логических построений не могли. Он многозначительно водил пальцем справа налево, и весьма, весьма убедительно говорил, что вопрос с разрешением на школу вообще не стоит, потому что это привилегированное учебное заведение для дворянских детей, а вот если уважаемые господа захотят, то можно будет вести речь и о гимназии! Но и с гимназиумом практически решён. Ну, остались мелкие шероховатости, а так вообще, бумага практически в кармане. И даже прозрачно намекал на некие обстоятельства, весьма деликатного свойства, разглашать которые, в силу их принадлежности персонам очень высокого ранга, никак не сообразуется с понятиями дворянской чести, и что благодарность не преминет настичь все участвующих в этом мероприятии лиц. Слабым утешением потраченным деньгам было обещание внести их фамилии на бронзовую мемориальную доску, на которой будут высечены имена всех жертвователей.

— Слава у нас гений, однозначно. В смысле гений чичиковщины и хлестаковщины. Я его иной раз слушаю, а рука сама тянется в карман за деньгами, пожертвовать на богоугодное дело. Славка может убедить в чём угодно даже самых косных ретроградов.

— Ты насчёт хлестаковщины поосторожней. Не посмотрю, что я интеллигентный мужчина, могу и кочергой огреть!

— А ты не пробовал деньги просто так брать? — спросил Костя, — на помощь голодающим Зимбабве или на устройство приютов для бездомных кошек?

— Я что, совсем идиот, что ли? Надо ж хоть какую-то совесть-то иметь!

— Ни одно доброе дело не останется безнаказанным, зуб даю. Ты бы лучше акционеров в наше дело привлекал.

— Нет. Это, извини, совсем другой коленкор. Собрать деньги на школу — это одно, а вот работать со всякими непроверенными людьми — это другое. Тут осторожность нужна. Нет, я пробовал. Но, прикинь, у всех будто одна мысль в голове — про триста процентов годовых, и, главное, ничего делать не надо. Нет, я не хочу разочаровывать людей, они же потом, как их ожидания не оправдаются, с говном нас съедят.

— К-хм… — сказал Костя, — интересная мысль про триста процентов. К-хм. Известная всем схема в чистом виде, надо будет потом… Но вы не отвлекайтесь, не отвлекайтесь, господа.

— Ну и ещё одна немаловажная деталь: нынешний народ органически неспособен работать в компаниях. Проверено на практике, и хорошо, что не нами. При первом же удобном случае норовит вывести капиталы из дела, или, того хуже, начинает делить основные средства. Ну их нафик, теперь и сами справимся, с такими-то деньжищами.

Те деньги, что привёз Константин, всех нормальным образом воодушевили. Казалось, все препоны позади, только надо немного поработать, и оно всё само образуется. Главное, есть деньги.

Встреча с купцом началась с того, что Костя сразу расставил все акценты в нужном месте. Пару раз промахнулся, уж больно увёртливым оказался купчишка. Но, в конце концов, прижал его в углу двора.

— Я тебе щас вломлю, до конца жизни кровью ссать будешь, — пообещал Костя, но врезал всё-таки по печени, а не по почкам.

Козьма Никитич пребывал в весьма подавленном настроении, его организм ещё не оправился от длительных упражнений с алкоголем. Печень его, тем более, перенесла за эти дни многое, оттого Костин удар пришёлся во второе, после головы, самое болезненное место.

— Ты кого обидел, знаешь? — вопрошал Берёзов, но Калашников лишь мычал и мотал головой. — Ладно, убивать тебя сегодня не буду, давай, встречай гостей, как полагается. Стол там накрой, щамы водочки с тобой выпьем и помиримся.

Он крикнул Славке и Гейнцу, которые с опаской вошли во двор:

— Вы там грузите, что надо, а я с хозяином потолкую.

Несильно подталкивая Кузьму Никитича в поясницу, он повел его к крыльцу. В окошке терема мелькнули лица хозяйки и дочки. Видя плачевное состояние клиента, Костя налил ему соточку из фляжки, а подоспевшая и мигом сообразившая, что к чему, Елена Васильевна подала калач и, почему-то, солёный огурец. Отдышавшись, купец, наконец-то смог говорить членораздельно:

— Ты мы ж… если бы знали… так то тож… сгоряча-то…

— Ну да, я не виноватый, она сама пришла, — хмыкнул Костя, — ну давай, больше не балуй, а то ведь однажды буду не в духе, прибью ненароком. Есть к тебе дело…

Через час умиротворённый Костя вышел на крыльцо, а немного погодя появился и сам купец.

Раздражённый таким гуманизмом, Сашка спросил:

— Что ты там с этим чучелом реверансы танцуешь?

— После выдачи люлей надо клиенту выдать пряник. Мы ж не хотим тут устраивать всякие Монтекки с Капулеттями. Пусть отрабатывает наше доброе к нему отношение. Он тебе пряжу будет поставлять из Касимова. Вообще-то жизнь нас учит избегать всяких отношений с алкоголиками, наркоманами и гомиками, но, поскольку наш купчик до сих пор не разорился окончательно, есть шанс, что не прогорит и в дальнейшем.

— А ещё, Константин Иваныч, — догнал Костю Калашников, — тут приходил приказчик от купца Игнатьева, разыскивал Александра Ивановича. Что-то, говорят, привезли ему. Велите послать за ним?

Костя велел.

Лишний раз все убедились, что Сашкины трудности не прошли бесследно. Как круги по воде, информация потихоньку расползлась по необъятным просторам нашей родины. Тот купец сказал этому, этот — тому, так и пошла гулять байка, что есть в Александровой слободе чудак, которые покупает всякие, никому ненужные штуки. Не прошло и полгода, как купец Игнатьев прознал про это, а у него мёртвым грузом лежало два с лишним пуда этого самого, не к ночи будет помянуто, которое купил незнамо зачем, помутнение какое-то на него нашло. Перс просто всучил ему этот калаем, чуть ли не силком, и только теперь вроде бы, помилуй господи, нашёлся покупатель. Послал в Александрову слободу своего приказчика, и велел ему, чтоб продал тому человеку металл, кровь из носу. И ведь продал! И даже получил заказ на новую партию, по той же цене. Чудны дела твои, господи, да не переведутся на свете такие дураки, что покупают всякую ерунду за звонкую монету. Тут же договорились и о продаже сурьмы и купоросного масла, и, что удивительное, дали задатку. Окрылённый приказчик умчался врать своему патрону, что де, едва продал тот цинкум за бесценок, но других покупателей нет, и не предвидится. Зачем людям калаем, приказчик на радостях забыл спросить, за что и был жестоко бит Игнатьевым.

Сашка порадовался, сообщил новость Гейнцу.

— Что за чушь, — безапелляционно заявил на это немец, — какой ещё металл цинкум? Металлов, всем известно, всего семь, по числу планет. Никаких других металлов нет и быть не может!

— Не значит, будет металл без планеты, а ты со своими алхимическими воззрениями можешь и дальше прозябать в дремучести. Ты ещё попросишь у меня знаний!

Сане сильно хотелось всё-таки дать в рыло этому носителю академических суждений, но сдержался. Всё-таки интеллигентные люди, образованные, не пристало им, как сиволапым, отношения выяснять на кулаках. Тем более день такой благостный, канун Рождества.

Эпилог 1725 года

Санкт-Питерсбурх погрузился в святочное безумие. Вразнобой грохотали пушки, по улицам шатались пьяные в неимоверном количестве. Ея величество изволили осматривать праздничных фейерверков, между которыми означена была надпись: «свет твои во спасение». Как оная окончилась, тогда вошли в Переднюю господа: адмирал Апраксин, канцлер граф Головкин, князь Ромодановский; и через доклад его светлости князя Меншикова к Ея величеству вошли в Столовую, которых Ея величество изволила пожаловать по рюмке вина. Потом вошли Его королевское высочество герцог Голштинский Карл Фридрих, и господа здешние, и иностранные министры и генералитет, и штап-офицеры, с поздравлениями, и, выпив за здоровье Ея величества, отбыли восвояси. Вслед за ними отбыл и Светлейший, а императрица изволила в своих покоях играть в новомодную игру шнип-шнап вместе с генерал-адмиралом Апраксиным и своими фрейлинами.

Ея величество было с устатку и не в духе. Опухали ноги, и императрица лечилась известным лекарством — красным венгерским. Но настроения не было, и оттого гогот молодых жеребцов-гвардейцев, из-за закрытых в апартаменты дверей, заставил её поморщиться.

— Что там? — недовольно спросила она у генерал-адъютанта Нарышкина.

— Сию секунду, Ваше величество, — ответил придворный и исчез за дверями, но тут же вернулся в сопровождении подпоручика Мещерского.

— Вот, Ваше величество, — быстро перевёл стрелки Нарышкин.

— Так точно, Ваше величество, — гаркнул подпоручик.

Он был изрядно пьян, однако всем известно, что в преображенцах слабаков не держат. На лице императрицы было написано высочайшее неудовольствие.

— Разрешите доложить, — уже на тон ниже спросил Мещерский, и, дождавшись кивка, продолжил, — от дядюшки Петра Фёдоровича батюшка получил письмо… Я сегодня пересказал его господам офицерам…

— О чем письмо-то? — переспросил Апраксин.

Мещерский доложил.

— Но, — добавил он, — поручик Ржевский то письмо толковал превратно и зело непотребно, о чем не осмелюсь докладывать Вашему величеству.

— Докладывай, — милостиво повелела императрица, макнула белую булку в плошку со сладким красным вином, и деликатно откусила кусок.

Мамзели Арсеньева и Крамер растопырили уши. Фёдор склонился к уху императрицы и что-то прошептал.

— Вот уж, действительно, охально… — ответила с улыбкой императрица, — но забавно. Покойный Пётр Алексеевич иной раз… Да… Вот тебе золотой, развеселил…

Отпила из серебряного кубка и велела:

— Всё, ступай, да скажи этим обалдуям, чтоб проваливали прочь.

Не совсем трезвая императрица махнула пухленькой ручкой в сторону Апраксина:

— Фёдор Матвеевич, отпиши-ка друг мой, Берингу указ, чтоб не блукал он там впотьмах, а ехал напрямки в Америку. Пусть того князца, коль они там все крещёны, найдёт, и мне ко двору привезёт. И отправь к командору солдатиков, вели ему, чтоб тех холанцев гнал в шеи, да пусть отпишет нам, с подробностями.

Допила остатки вина из кубка и велела:

— Эй, девки, ведите меня спать, ноги что-то ломит…

Фрейлины подхватили императрицу под руки, и повели в опочивальню. По дороге Екатерина заплетающимся языком едва слышно пробормотала:

— Надо же, выдумали, Хуеватов сын…

Пролог 1726 года

С января начались занятия в Академическом университете Петербургской Академии наук.

8 февраля основан Верховный Тайный совет.

26 февраля Н.Н. Демидов поступает на службу в Берг-Коллегию.

В феврале, в Петропавловской крепости, скончался Иван Посошков.

28 февраля родился Чичагов Василий Яковлевич.

Князь С.Ф. Мещерский производится в генерал-майоры. Переводится главнокомандующим в Нижегородскую губернию.

6 марта 1726 года Мездряков доносил Берг-коллегии, что завод [на Сноведи] «воровские люди разорили и совсем ограбили…»

На 1726 год на Царицынской линии стояли Вятский, Владимирский и Азовский драгунские полки.

В марте Екатерина I жалует дворянское достоинство братьям Демидовым.

31 марта Екатерина I удовлетворяет просьбу Я.В. Брюса об отставке.

В апреле граф Рабутин приехал в Петербург в ранге чрезвычайного цесарского посланника.

В начале мая В.Н. Татищев возвращается из Швеции в Петербург.

25 мая Верховный тайный совет принимает решение о чеканке монет пониженной пробы.

9 мая на Галерном дворе были спущены на воду четыре галеры.

В мае англо-датская эскадра адмирала Уоджера блокировала Ревель.

20 мая на Галерном дворе случился пожар.

Ф.И. Соймонов получил чин капитана 3 ранга.

6 июня Яков Брюс уходит с отставку с чином генерал-фельдмаршала и орденом Александра Невского.

В июне кн. Меншиков отбывает в Митаву для решения Курляндского вопроса.

С 15 июля Феофан Прокопович становится первым членом Святейшего Синода.

Приглашён работать в Санкт-Петербург Леонард Эйлер.

Христиан Мартини перешел на кафедру логики и метафизики

Братья Лёвенвольде получают графские титулы.

6 августа года Россия присоединилась к Венскому союзу.

9 августа к Ганноверскому союзу присоединилась Голландия.

24 августа граф Рагузинский прибыл на китайскую границу с дипломатической миссией.

Пруссия вышла из Ганноверского союза и присоединилась к Венскому союзу

Вышли первые два тома «Путешествий Гулливера» Джонатана Свифта.

31 октября Верховный тайный совет издал указ о соединении арифметических школ с архиерейскими под началом Синода

24 октября Антон Девиер возведён в графское достоинство, 27 декабря пожалован чином генерал-лейтенанта.

Глава 13

Январь 1726. Ярослав Ханссен с тестем и Константином покоряют столицу.

Кто станет разбирать между хитростью и доблестью, имея дело с врагом?!

(Вергилий)

— Извините, господа, что вмешиваюсь, — громко сказал Костя и опустил с размаху канделябр на затылок прилично одетого мужчины, — у нас в полку завсегда били за такое шандалами.

Офицеры вскочили с возмущёнными криками:

— Да как вы смеете?

Однако Костя не терялся и сразу прокричал:

— Шулеры! Держи вора! — при этом развернулся и кинул подсвечником в голову одному из подельников каталы, который хотел под шумок выскочить из избы.

— Вяжи шельму! — продолжал нагнетать атмосферу Костя, — не дай уйти!

Мыш в это время подставил подножку третьему и толкнул его в сторону купцов. Те встретили человека вполне ожидаемо: в кулачки. Шум, гам, бестолковщина.

— Как вы посмели, — возмущённо вскочил из-за стола бледный от такой вопиющей бестактности подпоручик, продолжая держать в руке кружку.

Костя прижал голову обеспамятевшего от сильного стресса каталы к столу и вытащил у того из-за обшлагов карты.

— Извольте полюбоваться, тройка, семёрка, туз. Магическое сочетание, смею вас заверить, очко называется. Он вас оставил бы в одном исподнем не далее, как через час.

Подпоручик в растерянности молча плюхнулся обратно на стул. Берёзов потёр пальцами карты из колоды и заявил подошедшим офицерам, что и карты краплёные. Тут же Костя убедился, что гренадёрская лексика росла из тех же корней, что и драгунская, поскольку господа офицеры выражались одними и теми же словами.

— Не стоит благодарности, господа. Это был мой долг, как всякого честного человека.

— А ещё графом Ракоци представился, — возмущению офицеров не было предела, — ещё и бобровую шубу надел!

В это время Мыш вываливал на стол всё, найденное на телах мошенников. Золото и серебро, перстни с каменьями и прочие мелочи, вроде трёх колод карт и четырёх ножей.

— Я думаю, господа, — очнулся один из офицеров, — будет по-честному вернуть себе всё, что у нас выиграл этот жулик!

— Верно, — поддержали его остальные.

— Константин! Коська, чёрт бы тебя подрал, что за шум?

Это из своей клетушки вышел Ефим Григорьевич, причём в страшном раздражении и расстёгнутом мундире.

— Почему невозможно отдохнуть спокойно, а надо обязательно буянить? — продолжал дед, — моё почтение, господа.

— Виноват, Ефим Григорич, — бодро отрапортовал Берёзов, — шулера ловили.

— Били? — уточнил дед.

— Нет ещё, сейчас начнём.

— Повесьте его на берёзе, и весь сказ! У нас в полку не церемонились.

Костя устранился от экзекуции, но, тем не менее, содрал со лже-графа кафтан и задрал ему сорочку.

— Вот, полюбуйтесь, господа, — произнёс он, показывая на спину шулера, всю в шрамах от кнутов, — дран был не раз.

Мошенников отправили в холодную, а господа гренадёры, на радостях, решили спрыснуть столь знаменательное событие, как возврат денег и фамильных перстней. Иначе говоря, пропить то, что не проиграли.

Берёзов мотнул головой Мышу. Они пробрались в комнатёнку, в которой остановились мошенники, Костя обнаружил и бобровую шубу, и погребец с различными драгоценностями и скляночками. Постучал по стенкам, и бесцеремонно выломал дно. Выгреб все бумаги.

— Однако, — сказал он, принюхиваясь в отрытой бутылочке, — весьма широкого профиля ребятишки. Ничего нового под Луной, — деланно вздохнул он, — водка и клофелин, вино и опиум. И ещё какие-то мазута. Вот этот явно цианидом попахивает. Многостаночники, блин. И что с ними делать? А, Мыш?

— Бритвой по горлу — и в колодец, — рассудительно ответил Мыш.

— В корень зришь. Поставить лицом к стенке и пулю в лоб. При попытке бегства. Высокого полёта гуси, не нам чета. Завтра примчится их крыша с кичи вызволять, не знаю, что отвечать будем. Ладно, завтра мы их типа в кутузку повезём, а по дороге они убегут. В ту степь.

Помолчал и добавил:

— Что-то тяжеловата шубейка.

Ощупал швы и добавил:

— Ну что ж, деньги к деньгам. Если я не ошибаюсь в нашем станционном смотрителе, то ночью он должен послать гонца или выпустить мошенников. А наша задача — ничего подобного не допустить.

Впрочем, Костина паранойя на этот раз дала сбой. Ночь прошла спокойно, только перед смертью бывший лже-граф указал на свою крышу.

— Не по зубам тебе мой хозяин, — хрипел он, — узнает — удавит лично!

— Хозяин твой далеко, а я вотонон… Через десять минут ты меня умолять будешь, чтобы я у тебя ещё хоть что-нибудь спросил, — хладнокровно пообещал ему Костя.

И когда услышал фамилию крышевателя, чуть не присвистнул. Хотя и это не было неожиданностью, да в конце концов, какое ему дело? Мало ли мы таких в своей жизни видели? Впрочем, никакой практической ценности эти сведения не представляли, на текущий момент, по крайней мере.

В пять утра он поднял ямщиков, а полшестого — и деда, и Славку, и Мыша, и силком заставил выметаться с ямской станции. До Петербурга оставалось полсотни вёрст и хотелось эти вёрсты проехать за день. Старик Романов оказался с лёгкого похмелья, Славка вообще проспал и ничего не слышал. Они погрузились в свои возки, а Костя прошёл в конюшню и стал седлать вороную кобылу дивных статей. Кобыла пыталась Костю укусить, но он ударил её кулаком в морду.

— Ну-ка, подруга, угомонись.

Кобыла дрожала и косила на Берёзова карим глазом.

— На-кася морковочку, — он приговаривал ласковым голосом, — со мной дружить надо, и будет тебе счастие.

Кобыла морковку, после некоторого раздумья, приняла, и дело сладилось. До Питера Костя доехал верхом, а к заходу солнца они уже устраивались на постоялом дворе, на берегу Глухой речки, именуемой впоследствии каналом Грибоедова.

Вообще, дорога, к удивлению концессионеров, заняла всего четверо суток. Решили ехать на перекладных — так быстрее. Не поскупились, заплатили прогонные за четырёх лошадей на ближайшей почтовой станции. Повезло, конечно, что после разгульных Святок, аккурат накануне Крещения, страна толком не проснулась, ямские станции стояли пустые, разве что изредка появится кто-то, кому надо по неотложным делам. Скучную и нудную дорогу скрасили всякими разговорами и воспоминаниями.

Свадьба удалась, хотя и не вылилась в безудержное гульбище, всё-таки Анна Ефимовна не девка молодая, а вдова с дитём. Чинно так посидели в узком кругу. Были приглашённые из соседских помещиков, люди немолодые, к разгулу не склонные. Ефим Григорич, как настоящий мачо и джентльмен, в связи с воем волков в недалёком лесе — а это, как все знают, выл неудовлетворённый Белкин любовник, — и начинающейся метелью, поехал провожать слегка перебравшую помещицу Собакину в соседнее село и вернулся только два дня спустя. После этого он ещё сутки спал, а проснувшись, спросил, когда же едем.

Отдельной статьёй воспоминаний была эпопея с увещеванием отца Фёдора, который, закоснев в предрассудках, отказался венчать Анну Ефимовну, православную, и Ярослава Ханссена, лютеранина. Хорошо, что насчёт венчания начали заранее договариваться, а то был бы конфуз. Гости бы приехали, а поп объявил мятеж! Батюшка оказался, несмотря на внешнюю хлипкость, крайне твёрд духом и всяких новомодных указов не читал. Забаррикадировался в церкви кадушкой с квашеной капустой, и никого туда не пускал. Из-за дверей, с неистовством товарища Троцкого в момент наивысшего революционного экстаза, он грозился предать семейство Романовых анафеме. Это начало уже беспокоить новобрачных — время поджимало. Кто таскал брагу в церкву, так и осталось неизвестным, но поколебал его категорические нравственные установки брат Онуфрий. Он увещевал отца Фёдора черенком от метлы, так что в богословском споре победила молодость и энтузиазм. В конце концов, с утра 27 декабря помятый поп крестил Сашку, а после обеда — обвенчал Славку с Анной Ефимовной, и, следом, — Глафиру с ейным женихом. Если бы этот взбрык продлился на день дольше, Костя бы отца Фёдора прибил, невзирая ни на что. Возможно, спалил бы вместе с божьим храмом, настолько его выбесила фанатичная упёртость попа.

Перед отъездом Костя выгнал всех из кузницы, а Степана заставил качать меха. Расплавил полсотни золотых монет в тигельке и плеснул в бадью с мокрым песком. Аккуратно отделил золото и ссыпал в кожаный мешочек. Чисто на всякий случай, это могло пригодиться ему в самых разных комбинациях, начиная от получения дворянства и кончая подкупом должностных лиц. Перелопатил результаты своих осенних путешествий, сложил несколько мешочков в баул. Славка, Анна и Ефим Григорич собирали в дорогу харчи и подарки. Саша с Гейнцем, накрученные Костей, готовили походный обогреватель для кареты, наконец-то поставленной на полозья. В общем, работы нашлось всем, даже несмотря на то, что Святки продолжались. По улице бродили ряженые и вымогали у добрых хозяев угощение.

Костя принял от Гейнца пакет для его дядюшки. Однако, испытывая недоверие к нынешним немцам вообще, и Шумахерам, в частности, нашёл нужным всё-таки уточнить все неясные места со статусом самого Гейнца.

— Так, брателла, — заявил Костя, в присутствии Сашки и Ярослава, — давай так. У нас правила простые. Если ты с нами работаешь, то никаких левых ходов. Коммерческая тайна, понял? Всё остальное — по общему и единогласному согласию. Решай, ты своими мозгами и руками входишь в состав компании, или ты работаешь по найму. Результат всё равно один — живём мы небогато, но попробуешь соскочить тайком — найду и утоплю.

Гейнц почему-то Костю боялся до дрожи в коленках, поэтому быстро согласился участвовать мозгами, на готовых харчах и жилье. Ему выделили пять процентов от будущих прибылей.

На следующий день, обвешанные стволами, как техасские рейнджеры, тронулись в путь, а Сашка остался объяснять немцу значения слов брат, братец, братушка, братишка, браток, брателла, братва, братишечка, братан и прочие тонкие, иностранцу непонятные смысловые нюансы.

По дороге обсуждали, как развивать стройку в Муромско-нижегородских краях, как крутился в своё время Баташев. Решали, где брать крестьян и как их размещать.

— А что тут думать? — легкомысленно отвечал Костя, — Баташевы сделали — и мы сделаем, по образу и подобию.

— Таких, как Андрей Баташев, нужно было давить ещё в колыбели, — неожиданно кровожадно заявил Слава, — у них методы бесчеловечные были.

— Всех не передавишь, — ответил Костя.

— Не, этот-то уникальный был злодей, — продолжал Слава, — просто невообразимой жестокости, наглости и изобретательности.

Костя ответил:

— Только такие в это время и могут создать что-либо действительное достойное. Те же Демидовы — они такие же. Нет, я их не оправдываю, но просто время такое. Сейчас только так и надо играть в такие игры, в рамках предложенных обстоятельств. Не натиск, но наглый нахрап, не смелость, но хитрость. Только те, кто так действует, те и побеждают.

Слава так толком и не понял, осуждает или оправдывает Костя Баташевых.

— Противоестественно поперёк законов божеских и человеческих ходить, — отозвался Романов, — другие как-то без злодейства и душегубства умудряются жизнь прожить.

— Я так думаю, что будь жив Акинфий, то хрена бы Баташевы развернулись. Не дал бы. Невозможно в одно время таким людям по земле ходить, — ответил Костя, — хотя на бой быков было бы интересно посмотреть. Желательно со сторон, гы-гы.

— Будет тебе ещё бой быков, а ты в главной роли. Монополия убивает развитие металлургии. Демидов уже Фёдора Молодого разорил. Кстати, — сказал Ярослав, — а ведь Акинфий сей момент тоже в Питер едет. Хлопотать о медных заводах и дворянстве.

— А нам что с того? — равнодушно ответил Костя.

— Он станет дворянином, а ты как был безродным сиротой, так и останешься. Потом, как нам нужно будет на Урал соваться, он нас просто придавит, как клопов и не поморщится.

— Ничё, — ответствовал Костя, — жисть покажет.

Тяжело засопел и замолчал.

Что удивительно, чем дальше они продвигались на север, тем становилось теплее и промозглее. Периодически валил сырой снег и рыхлыми комьями вылетал из-под полозьев. Где-то под Тверью, согреваясь по русской привычке водочкой, Ефим Григорич с тонкой Костиной наводки, разоткровенничался по поводу его неприязни к императрице.

— Приворожили государя Петра Алексеевича, это я точно вам говорю, тёмным заговором присушили. Не бывает такого, чтоб человек, а уж государь был человечище, такие глупости из-за бабы совершал. Она путается направо и налево, а государю как кто глаза отводит. И после Монса — что самое удивительное, коронует её императрицей. Можно всякое простить, все мы люди, я всяких баб видал, и тех, которые по моему разумению, могли бы и с империей управиться. Но бывшая крестьянка и портомойня никак на такое не способна.

— Поговаривают, — добавил Слава, — что уморили государя Екатерина с Алексашкой, Блюментрост раньше вполне удачно купировал приступы у Петра Алексеевича, а в тот раз и лекаря к нему не допустили.

— С этих станется, — проворчал дед, но больше к этой теме не возвращался.

Ближе к Питеру стало оживлённее, но не настолько, чтобы на станциях не было свежих лошадей. Так и доехали до Тосно, где Костя и встрял в приключение с шулерами. Но нет, не мог он смотреть, как нагло и бессовестно пацанов раздевают. Ну и кой-какой прибыток себе. Особенно хороша оказалась кобыла, тут Костя не устоял и свёл её с почтовой станции. Решил дать её кличку Ромашка, потом сократил до Машки. Ну что за прелесть, эти дорожные авантюристы, дарят добрым людям таких замечательных лошадей, деньги и разные документы.

— Откуда у тебя эта лошадь? — наконец окончательно проснулся Романов, когда они остановились у постоялого двора.

— Граф Ракоци, перед тем как бежать, от щедрот своих презентовал. Ну и шубу бобровую. Вона, в возке лежит.

Бывший драгун с завистью посмотрел на кобылу.

— Ох, не по чину тебе такая лошадь, Коська, — вздохнул он, — но хороша, ой как хороша.

— Она у нас будет для представительства, — заявил Константин, — Машкой зовут, ежели чё.

— А остальные мошенники где? — спросил Ефим Григорьевич.

— Сбежали. Перегрызли запоры и сбежали. Такие резвые оказались, что просто жуть. Куда правительство смотрит, ума не приложу.

С утра, после небольшого совещания, разработали план покорения столицы. Для начала заняться традиционной русский забавой — пускать пыль в глаза. Но Костя сформулировал кратко и ёмко — понты дороже денег, иначе Ефима Григорьевича просто на порог не пустят. Да и самим ребятам надо было обновить гардероб, так что Саня с Костей пошли искать нормальных портного и сапожника, заодно подыскать более подходящее место для квартирования, нежели занюханная фатерная изба.

Месили сапогами жуткую смесь мокрого снега, сена и конского навоза, дышали через раз, рассматривая с интересом и брезгливостью будущую Сенную площадь. Возы и телеги с сеном и дровами, австерии и харчевни, погреба возле Морского рынка с напитками самого разного качества, продающимся на месте и на вынос. Здесь же зазывали прохожих в кабаки и притоны весёлые женщины с колечками во рту. Гомон и выкрики мужиков, торгующихся за каждую денгу. Слышен стон, что у нас песней зовётся, пропившихся до последней нитки бражников. Гремели цепи выводимых сюда для сбора подаяния колодников. Всё, как везде, и, в общем-то, всегда.

— Странная позиция властей, — сказал Костя, — тракт из Москвы, а вместо оркестра и ковровых дорожек путника встречает вот это.

— Так исторически сложилось, — ответил Слава, — и теперь уже ничего не поделаешь. Нормальные люди сворачивают на Загородный проспект и в эту клоаку не суются. Может и суются, но не задерживаются.

Все эти столичные красоты производили тягостное впечатление. Ребята вышли к Фонтанке, сквозь заросли тальника полюбовались на неустроенные низкие берега, плюнули и убрались прочь. Мимо землянок и бараков на месте будущего Апраксина двора вышли на Садовую и поплелись в сторону Невской першпективы.

— Ну и цены здесь, спаси и сохрани, — ворчал Ярослав, — да у нас на эти деньги…

— Столица, сэр, — язвил Костя, — да вдобавок недостроенная, с неразвитой инфраструктурой. И эту помойку поэты окном в Европу называли?

— Альгаротти.

— Что?

— Франческо Альгаротти, писака. Petersbourg est la fenЙtre par laquelle la Russie regarde en Europe.

— А по-русски? — потребовал Костя.

— Петербург — это окно, в которое Россия смотрит в Европу. А потом Пушкин переиначил.

Пока портной готовил новые одежды, Костя шалался вместе с Мышом по рынкам и прочим злачным местам, высматривая, как течёт невидимая простому обывателю жизнь. Решал неразрешимую философскую задачу, Демидов наглый такой, потому что везучий, или он везучий, потому что наглый? Но в любом случае надо было превентивно попортить карму этому прожжённому дельцу, иначе, Славка прав, потом придётся бодаться уже с дворянином. Никаких иллюзий насчёт того, что стоит им только мало-мало встать на ноги, как начнутся самого разного рода конфликты, и не обязательно с Демидовым. Без Мыша Костя заходил в питейные заведения, подсаживался к людям. Ставил выпивку и уже скоро стал своим. Кое-где его узнавали и приглашали за стол. Так он впитывал столичные манеры и заводил полезные знакомства. Присмотрел себе будущего клиента, даже дал ему опохмелиться, когда тому было особо тяжко.

Ну, в конце концов, сладилось и с одеждой, и с сапогами. Мыша приодели приличным мальчиком, в стиле «примерный слуга на посылках и для мелких поручений» и отправили с запиской к Брюсу.

Их оставалось всё меньше и меньше, ветеранов одиннадцатого года, и всё чаще их пробивала печаль по временам, когда они были молоды, красивы и энергичны. Тяжкое забывалось, былые ссоры казались мелкими и ничтожными, и прошлое казалось золотым времечком, которое уж и не вернёшь. Поэтому и Яков Вилимович и принял Романова в тот же вечер. Во время оно они были не настолько накоротке, чтоб сказать можно было, что они хорошо друг друга знали, однако общие тяготы, битвы и походы создавали чувство общности. Принадлежности к некоему закрытому клубу, тем более что Романов был рубака не из последних.

— Пятнадцать лет прошло… Господь мой, как летит время… — говорил Яков Вилимович, встречая Ефима Григорьевича. — Ну проходите, гости дорогие.

Начали, как водится, в выдачи подарков хозяину. Костя презентовал, в великом смятении, свой бинокль, тот, который Б8х30, сияющий начищенной латунью. Дед выставил на стол бутылку водки, да не простую. Над этикеткой парил переливающийся всеми цветами радуги голографический двуглавый орел. Причём, спасибо Сашкиному папе-олигарху, орёл не канонический, а Петровский. Кто без клопов в голове? Ограниченную партию выпустили в честь трёхсотлетия Санкт-Петербурга, для раздачи лицам, особо приближённым. Саня и тягал помаленьку из папиных закромов.

Брюс был ошеломлён этим дивом, потом схватился за бинокль. Потом всё бросил и предложил перекусить. Однако всё нетерпеливо поглаживал бинокль и норовил уйти к окну, полюбоваться на виды Петербурга.

Выпили, закусили. Деды вспомнили былое, а потом-таки перешли к делам. Начали грузить Брюса проблемами, всеми поочерёдке. Сначала насчёт выделения земли под железоделательный завод.

— Вы же знаете порядок? — ответил им всем Яков Вилимович, — как положено действовать?

— А то как же, — ответил Слава, — привезти руду, дождаться результатов исследования, потом только подавать челобитную. И получить 26 десятин земли, которые в нашем случае — ни богу свечка, ни чёрту кочерга. Среднеокский железорудный дистрикт имеет свою специфику — руда лежит гнёздами, переслоённая осадочными породами, и та площадь 250 на 250 сажен, что положена нам по государеву указу от 10 декабря девятнадцатого года, для нас — это смех, ради которого не стоило даже в Петербург ехать. Мы бы их и так втихомолку раскопали и переплавили. Нам нужен весь, на крайний случай, половина этого рудоносного дистрикта. Не говорил ли государь Пётр Алексеевич, что не надо устава держаться, как слепой — стены? Это как раз наш случай.

Брюс от такого напора несколько опешил.

— Что значить среднеокский железорудный дистрикт? Почему не знаю?

— Знаете, — ответил Слава, — сейчас там, в устье Сноведи, уже есть один завод, муромских посадских людей Данилы Железнякова с братьям Мездряковыми… Только в разоре он нынче, лихие люди там во множестве по лесам шастают, спокойствия нет никакого. Но суть не в этом. Все помаленьку по всему Ардатовскому уезду дудки копают, руду им везут. Вдоль рек Железница, Маслёнка, Виля, Сноведь, Велетьма, Вязовка, Малая и Большая Выксунь, Крутец, этих речек там по три на версту. В общем, Яков Вилимович, рудная ситуация такая, что на каждое гнездо заявку не напишешь, а из-за одной мелочиться не хочется. Тем более — прошу обратить ваше внимание на чертёж — зеркало только одного пруда около ста десятин, а таких прудов у нас будет три.

Догрузил Слава Брюса представленной картой, планами двух заводов, схемой прудов и прочие мелочи, должные внушить всем всю серьёзность намерений соискателей.

— Зеркало — хорошее слово, — ответил Яков Вилимович, погружаясь в изучение схемы, — а вот это что тут у вас такое?

— Мы люди небогатые, — ответил Слава, — так что решили сразу поставить на нижних уровнях полотняную мануфактурку, чтобы наиболее полным образом использовать возможности, — хотел сказать «этой гидросистемы», но поправился, — все возможности этих речек. Вообще, при рациональном пользовании, тут получается девять разных заводов. Вот посмотрите, чугунный на две домны, железный, проволочный, гвоздевой, лесопильный, прядильный и ткацкий. Всё, конечно, будет делаться в несколько очередей, но планы такие. Поэтому мы сейчас просим дозволения только на два завода.

— Только как быть нам с Мануфактур-коллегией? Вот мы сразу и хотим похлопотать и за железный завод, и за полотняный, — добавил в заключение Ярослав, — а поскольку они в одном и том же месте, то мы и не знаем, как быть.

— И у вас деньги есть, — усомнился Брюс, — на такую стройку?

— У нас экономический вариант, — ответил Слава, — нам не нужно триста тысяч, чтобы мануфактуру построить, мы люди скромные. За счёт применения новых ткацких станов и некоторых секретов, обойдёмся для первой очереди суммой в двадцать тысяч. Наше товарищество обладает такими деньгами.

— Хорошо, — сдался Яков Вилимович, — завтра приходите в Берг-коллегию, начнём составлять документы. Дел много по этому вопросу, надобно будет отправить запросы в другие коллегии, и на место, в Нижегородскую губернию, но вам помогут. И с Новосильцовым, Василием Яковлевичем, переговорю.

Яков Брюс всё-таки был более артиллеристом, чем геологом и чиновником, и явно тяготился своей нынешней работой. Может быть даже, что он и артиллеристом был тоже вынужденно, а так вообще — он учёный.

— А вот скажите мне, что это за чёрточки здесь в бинокле, — спросил он у Кости.

— Это угломерная сетка, для измерения углов и расстояний, и для корректировки артиллерийского огня, — ответил тот.

«Лучше бы он молчал или отбрехался что ли», — с тоской подумал Ярослав, ибо слушать спор двух фанатиков было мучительно больно. Какое дело Славе до того, что бинокль такой короткий из-за того, что в нем по две призмы, и возможна ли стрельба с позиций, с которых не видно поле боя? «Синус угла полёта пули равен двум», — скорбно думал Слава.

Оппоненты раскраснелись и охрипли. В разные стороны летели брызги чернил, испорченные листы бумаги порхали по комнате, как пух и перья. Самодовольно ухмылялся Ефим Григорич. Нечасто удаётся поразить столичных генералов в самое больное место.

— Я-то сделаю такое орудие, — распалился Костя, — только вот кто этим воевать будет? У нас же воюют либо как деды завещали, либо бездумно с европейских подразделений копируют. Внедрение нового оружия влечёт за собой изменение тактики, а кто этим будут заниматься? Рейхсмаршал?

Брюс сник. Дело было именно так. Меншикову сейчас не до того.

— Ладно, — резюмировал он, — приходите ко мне завтра.

Эту фразу все поняли правильно — как предложение раскланяться.

Два дня спустя, этак на пятый день после Крещения, когда все гулящие пришли в себя и им можно было бы без опаски появляться в присутствии, Фёдор Матвеевич Апраксин размышлял о разном. Беспокойство вызывал тот самый разговор у императрицы, про меховые промыслы в Охотском море. Екатерина, будучи нетрезвой, не сообразила приказать найти первоисточник, а Апраксин не стал искать себе дополнительной работы. Фёдор Матвеевич позже задумался, а откуда, собственно, у князя Мещерского такие странные гости, потом отмёл эти мысли, как несвоевременные. Потом как-нибудь встретимся, перетолкуем, тем паче, что Петра Фёдоровича вызвали в столицу.

Екатерина демонстрировала все признаки старческого склероза, то есть дела минувших дней помнились лучше, нежели, да ещё и усугублённые красненьким, дела вчерашние. Так что шутка про апачского князца быстро забылась, но верный Апраксин уже собирался отправлять гонца к Берингу, и к Тобольскому воеводе, чтоб выдал в сопровождение письма две роты солдат и толкового поручика. Но решил для начала переговорить с Мещерским. Вспомнил Соймонова, и его слова, обращённые к Петру Алексеевичу: «А как вашему величеству известно, сибирские восточные места и особливо Камчатка от всех тех мест и филиппинских и нипонских островов до самой Америки по западному берегу не в дальнем расстоянии найтиться можно. И потому много б способнее и безубыточнее российским мореплавателям до тех мест доходить возможно было против того, сколько ныне европейцы почти целые полкруга обходить принуждены». Второй причиной задержки была старая обида.

Обида на Меншикова за то, что Фёдора Матвеевича обошли в 1704 году и не приняли в монопольное компанейство по добыче морского зверя, не стихла и до сих пор. Хотя, кого-кого, а его-то должны были взять. Но ничего, проиграл тогда, отыграюсь сейчас. И это желание подкреплялось хорошо скрываемой ревностью к Меншикову — в том числе и за практическую узурпацию власти. Хотелось получить доступ к тем богатствам, что описывал неизвестный гость Мещерского.

«Морских солдатиков можно ещё послать, две роты, с верным человеком, — размышлял Апраксин, — тех, которые не относятся к Военной коллегии. Найти подходящего корабельного мастера, да чтоб построил корабли сообразно обстоятельствам, а не указу». Мысли блуждали в самых приятственных направлениях. Фёдор Матвеевич уже было собрался навестить Мещерских, как явился с обер-секретарь Тормасов. Доложил, что поступила странная челобитная от дворянина Романова и что с ней делать — неизвестно, ибо прецедент был всего один — с пастором Глюком, и то его решал лично вечныя и блаженныя памяти государь Пётр Алексеевич. Действительно, просьб о создании частных арифметических школ и гимназий в Адмиралтейств-коллегию ранее не поступало.

— Ты иди, Иван Афанасьевич, — сказал Фёдор Матвеевич, — я поразмыслю позже. И вели там, чтобы экипаж подавали, устал что-то я, домой поеду. А по Романову наведи справки, да отпиши ему срочно, пусть явится.

Конечно же, старая проститутка Крамер наверняка донесла Меншикову про тот разговор, а Светлейший ревностно следил за тем, чтобы никто не покусился на его прерогативы, в том числе и по способам обогащения. Поэтому надо и свои тайны поберечь.

В средине января, когда внезапно похолодало, и мерзкий ветер с Невы так и норовил выдуть остатки тепла из-под тощей епанчи, в сторону Васильевского острова скакал курьер. Вёз он пакеты из Сената и Военной коллегии Светлейшему князю Александру Даниловичу Меншикову. Навстречу ему, из-за поворота, проскакал чей-то мальчонка, видать хозяева послали по делам. Не успел курьер моргнуть глазом, как в тот же момент потерял сознание от сильного удара в голову. Когда он очнулся, сквозь мутный туман в глазах маячила борода какого-то мужика.

— Барин! Барин! Неужто сомлел?

— Сумка, сумка где? — спросил курьер.

— Вот сумка ваша. Неужто лихие люди позарились на государева человека? — продолжал бормотать мужик. — Все гумаги разбросали.

Пакеты собрали. Курьер с дрожью в руках пересчитал — слава богу, все на месте, иначе не сносить головы. Непонятно только, почему их двенадцать, вроде одиннадцать брал? В голове шумело. Мужик помог взгромоздиться ему на лошадь, и почта была доставлена Меншикову вовремя.

— Робингуды мы с тобой, Мыш, солнцем палимые, — сообщил Костя пацану, отдирая накладную бороду, — благородные разбойники, без страха и упрёка. Все нормальные люди под себя гребут, а мы — от себя подкладываем. Жаль, оценить некому.

Мыш аккуратно укладывал в сумку кожаный ремешок с привязанным к нему мешочком с дробью.

А с утра фактический правитель России читал почту.

«Светлейший Князь Александра Данилович, отец родной и благодетель богу молимся, чтоб не покинул ты нас своими милостями…» — так, это пропустить. Пробежался по тексту, это какой-то пасквиль на Акинфия Демидова. Всё пишут завистники, нет никакого покоя. Хотел было откинуть письмо в сторону, но глаз зацепился за написанное: «Похвалялся, что граф Апраксин у Ея Величества испросит дворянство… и вовсе Алексашке никакой веры нет… Баял де Алексашка будет у меня на посылках, вот где он у меня — в кулаке!».

Побагровел Данилыч от возмущения, закашлялся.

Дворянство ему, значит! На посылках я у него, значит, буду. Прав был государь, эту семейку на коротком поводке надо держать, да в железном ошейнике и в двух намордниках. Так и норовят руку откусить. Не зря ведь дворянство Петр Алексеевич им дал, да недодал, грамоту дворянскую не выписал. А они, значит, теперь по новой, не мытьём, значит, так катаньем. Ах, вор и разбойник! Вот, значит, как! Одной рукой даёт, а в другой камень держит! Были, были у Светлейшего делишки с Акинфием, да такие делишки, что, прознай о них в своё время Пётр, висели бы они на одном суку. И тут такой удар от верного, как ему казалось, подельника. Возможно и не поверил бы таким наветам, выкинул бы письмо, как и раньше выкидывал, но Светлейший знал Демидова, что у того амбиции простираются очень далеко. Ничуть не меньше, чем у него самого.

Схватил письмо и ещё раз прочитал, продолжая яриться. Так, Апраксину — пять тысяч, Макарову — три тысячи, и ему, Меншикову, три тысячи! Это его возмутило более, чем пожелание Акинфия иметь у себя в услужении самого князя, что его цена — как Макарову. «А более того князюшке не давать, не стоит он того, все равно скоро будет мне сапоги чистить…» А ещё было написано, что, подлец, дескать, Акинфий, за теми медными рудниками, что он просил, скрывает рудники серебряные и золотые. «Твой верный раб по гроб жизни Васисуалий Лоханкин». Кто таков Лоханкин, Александр Данилыч вспомнить не смог, да мало ли у него рабов? Всех и не упомнишь.

С ненавистью открыл вчерашнее письмо от Демидова: «…мое прошение в Берг-коллегии о даче нам Лапаевских казенных заводов со крестьяны, токмо и поныне на то резолюции я не получил…» И не получишь! В раздражении смял и бросил на пол письмо. Двуличный мерзавец! Ярость его достигла крайнего предела, пришлось секретарю звать лекаря, отворять князю кровь.

Светлейший, конечно же, не знал, что эпистолярная лихорадка поразила в тот же день не только Лоханкина. Хлестаков, Балаганов, Воробьянинов и другие, не менее уважаемые люди, тоже писали письма своим адресатам, с различием в мелких деталях, но с двумя неизменными тезисами: Акинфий на всех клал с прибором, и руда змеиногорских рудников содержит, помимо меди, третью часть серебра.

За Лоханкина отработал найденный Костей в каком-то притоне бывший писарь какого-то приказа, редкостный ханыга, пропивший всё, кроме перьев и чернильницы. Правда, похож он был больше на беглого попа-расстригу, чем на человека, но дела это не меняло. Подвизался тот на писании всяких челобитных и прошений от неграмотных, чем и снискал себе славу человека, пишущего в любом состоянии. Костя восхитился им — мастерство, воистину, не пропьёшь. Нанял его на пару дней, чтоб написал то, что нужно, со всякими там ятями и юсами. Чуть позже, подделывая почерк, вписал имена получателей.

Ещё через пару дней в изрядный трактир зашёл человек в истрёпанной форме, вернее, в обносках, в которых угадывалась военная форма, с пропитой рожей и трясущимися руками, в разбитых напрочь сапогах. Лоб его пересекал безобразный шрам от сабельного удара. Таких, пропившихся вдрызг, мучимых неизбывной жаждой, кабатчик видел на своём веку не раз, и не два. Поэтому собирался было уже принять в заклад шпагу у этого недоразумения, но проситель представился берг-гауптманом Евграфом Мечниковым, клялся, что честный человек. Только вот поиздержался немного.

Деликатно отводил трактирщика за локоток в сторонку, и, подобострастно глядя тому в глаза, просил купить карту. Верную карту, где нарисован путь к золотым приискам. Готов продать её за триста рублей, но, в связи со стеснёнными до предела обстоятельствами, может уступить за тридцать. Находясь в крайне расстроенном состоянии здоровья, может дать посмотреть, за кружку белого вина. Не верящему в такие сказки кабатчику показывал мешочек с самородным золотом и, для пущей достоверности, высыпал его на засаленную столешницу. Потом, испугавшись своего порыва, торопливо сгребал трясущимися руками золото обратно, испуганно озирался, и, хлюпая, выпивал свою водку. В тот момент в кабак вбегал зачуханный малец и, со слезами и криками: «Тятька, тятька, хватит уже пить! Мамка помирает, ухи просит!», уводил пропойцу домой. Карту, естественно, по пьяному делу, тот забывал забрать. Кабатчик же, после его ухода бросался самолично вытирать стол от пролитого вина и тайком выковыривал из щелей крупинки золота. Посланные за забулдыжным офицером приказчики с благородной целью — обобрать бухаря, ворочались ни с чем — сатанинское отродье исчезало, как сквозь землю проваливалось.

Таким же образом берг-гауптман за день похмелился в восьми кабаках, а потом тихо исчез. Видимо, утопился с перепою, поскольку его одежды были найдены на Неве, рядом с прорубью, недалеко от Петропавловской крепости. Да так удачно подгадал, мерзавец, что писарю Тайной канцелярии Зотову мимо пройти было никак невозможно. А тут ещё какой-то оборванец поднял шум, и с криками: «Тятька, тятенька утоп, господи спаси и сохрани!», хватал Зотова за рукав и, волей-неволей пришлось встревать в это дело.

— Барин, господин начальник барин, — пронзительно вопил малец, — Христа ради прошу, тятька с рудника приехал, руду привёз! Подайте на пропитание сироте, заберите всё, не дайте помереть бедному сиротинушке!

Пока Зотов ковырялся в обносках, пострелёнок незаметно исчез. В сумке обнаружилось письмо Демидова неведомому адресату с предложением тайно разрабатывать золотые прииски, полфунта золотого песку и карта. Пришлось о происшествии докладывать Ушакову.

Глава 14

Январь—февраль 1726. Гейнц Шумахер, сирота, утешается в работе. Александр Шубин, прогрессор, в свободном падении. Отец Онуфрий ищет и не находит. Путь к истине лежит через сомнение.

После того, как Калашников совершил свой бесчеловечный поступок, Гейнц ещё раз показал полную покорность судьбе и фатализм, не ропща и не заламывая руки. Он с философической отстранённостью принимал, как должное, в равной степени и благоволение купчихи Калашниковой, и своё сиротское существование в имении Романовых, что однозначно говорило об произрастающих из глубины веков корнях германской философской школы. Несомненно также и то, что их предтечи немало претерпели в России, иначе ничем иным объяснить появление фундаментальных трудов по философии в конце XVIII века, невозможно. Всем известно, что бескрайние заснеженные русские просторы самым завораживающим образом действуют на неподготовленные, чувствительные натуры. Если перед путешествием заранее не запастись тройкой с бубенцами, тулупом и водкой, то самые широкие философские обобщения непременно появятся в голове любого человека, даже совершенно необразованного немца. Этот период зарождения классической философии ждёт ещё своих исследователей, и, наверняка, их ждут ошеломительные открытия. Слава богу, Гейнца не посещали видения, как в своё время Филиппа Теофраста фон Гогенхайма или же Якоба Бёме, иначе бы компания «Аяксъ» вместо металлурга получила бы экзальтированного психопата, и Шумахер закончил бы свои дни так же, как и Квирин Кульман, чей пепел до сих пор метёт злая вьюга по улицам Москвы.

Гейнц находил утешение в работе — и он работал, то есть закручивал барашковые гайки на баке, аккуратно поправляя кожаную прокладку под крышкой. Наступал ответственный момент — испытание новой, прогрессивной системы разделения веществ. Система, собственно, была известна ещё арабским алхимикам, но для Сашки с Гейнцем это был первый опыт, тем более они не самогон гнали, а испытывали новый технологический процесс.

В тот же день, во время дегустации условно чистого продукта, Саня с Гейнцем набрались до зелёных чертей. Конечно, закусывать солёным огурчиком можно, но только первые пару рюмок. При употреблении самогона в больших объёмах, нужна закусь посолиднее. Во второй стадии, когда мир расцвёл всеми красками, Саня взялся петь известную песню

Gaudeamus igitur,

Juvenes dum sumus!

Post jucundam juventutem,

Post molestam senec…

На четвёртой строчке он сбивался и начинал заново. Шумахер пытался его поддерживать, но безуспешно. «Sexies pro sororibus vanis»[13], — наконец вставил свой тост Гейнц, они выпили, и твёрдо решили пойти по бабам. Это, к слову, показывает принципиальное отличие русской питейной традиции от западноевропейской. За баб-с у нас пьют обычно третью, и уж ежели приспичит потом отправиться к оным, то есть шанс, что дело не кончится унизительным и постыдным провалом. После шестого стопаря, как показывает практика, лучше смирно посидеть за столом и поговорить о работе. Дошли ли приятели до нужного места — неизвестно, и не замёрзли они насмерть в тот день только потому, что Герасим поздно вечером приволок бесчувственные тела к барскому крыльцу.

— Истинно блажен тот, кто соблюл воздержание, потому что воздержание подлинно великая добродетель. Есть воздержание в питии — владеть собой и не ходить на пиры, не услаждаться приятным вкусом вин, не пить вина без нужды, не выискивать разных напитков, не употреблять без меры вина[14].

Сашка открыл правый глаз, ибо левый заплыл и не открывался. Увидел отца Онуфрия, который с явным садистским удовольствием читал мораль, явно взятую из каких-то Житий Святых.

— Уйди, — просипел Сашка, — Христом богом, покинь меня… Или рассолу дай…

Потрогал заплывший глаз. Застонал. «И где же это мы так огребли? Как мы вообще дома оказались?» Память возвращалась урывками и лишь частично. Потом вспомнил, что они обсуждали с Гейнцем теорию флогистона. Кажется, поспорили. Скинул с себя ноги немца и попытался встать.

— Что ж я маленьким не сдох? — вопросил Сашка и припал к крынке с рассолом.

Онуфрий, с полным отсутствием христианского милосердия, продолжал:

— Есть воздержание в пожелании порочного сластолюбия — владеть чувством, не потакать пожеланиям, не склоняться на помыслы, внушающие сладострастие, не услаждаться тем, что впоследствии возбуждает к себе ненависть, не исполнять воли плоти, но обуздывать страсти страхом Божиим[14].

Анна Ефимовна всем своим видом показывала своё полное неодобрение Сашкиным поведением. Это у неё, неизвестно как, получалось без единого слова. Он до сих пор никак не мог взять в толк, как женщина только спиной может указать мужику всю порочность выбранного им пути в целом, и отдельные недостатки, в частности. Указать на дно той пропасти, куда падают горькие пьяницы, которой не видно и в ясный солнечный день.

Рассол постепенно оказывал своё благотворное действие на истерзанный организм.

— Ну всё, всё… Я осознал. Я раскаиваюсь. Я больше не буду. Алкоголь — это яд и вселенское зло.

— Сказал авва Пимен Великий, человека согрешающего и кающегося предпочитаю человеку не согрешающему и не кающемуся, — удовлетворённо сказал отец Онуфрий, — вижу, что слово старцев святых имеет в тебе отклик.

— Ты чё пришёл-то? — спросил Сашка, едва оторвавшись от крынки, — неужто грешника поддержать в минуту слабости? Не дать ему опохмелиться?

— Есть проблема со станом.

Слово «проблема» он позаимствовал у Сани, поскольку тот это слово произносил по двадцать раз на дню. Сане, конечно же, сейчас было совсем ни до чего, его организм был самой большой проблемой. В голове бухали молоты, мир перед единственным действующим глазом расплывался. Саня с очевидным сожалением побултыхал остатки рассола в кувшине и убрал в сторону. Надо немцу оставить на поправку здоровья.

— Ладно, чичас малость отойду, расскажешь.

На кровати заворочался Гейнц и пробормотал:

— Флогистон есть.

Его заплывший левый глаз мерцал неярким лиловым светом. Саня поморщился. И этот человек окончил европейский университет! На себя смотреть не хотелось. По всем признакам он сам от Гейнца мало отличался

— Ну что за дурак. Флогистона нет! Ну его к чёрту, — и обратился к отцу Онуфрию, — таксу знаешь?

Сейчас лучше всего было исчезнуть из Романова, чтобы не терпеть эти невыносимое молчаливое порицание Анны Ефимовны. К мукам физическим добавлялись муки совести.

— Понятно. Та-а-ак, — мрачно произнёс Саня, — и кто это у нас тут главный рационализатор?

Похмелье ещё не выветрилось, оттого Саня был зол вдвойне. Единственный пока действующий стан в Лукиановой пустыни выдавал явный брак.

— И что тут должно было быть? У вас нить основы не натянута, как на других станках, до предела, вы с пасмы ткёте, поэтому вот эта планка должна прижимать нить основы в момент, когда набилка пробивает уточную нить. Здесь была фетровая прокладка. Где она?

— Где? — спросил Саня и приготовился вцепиться в бородёнку брату Евстафию, ответственному механику текстильного производства. Тот отшатнулся, начал креститься и бормотать какую-то молитву.

— Ма-алчать я тебя спрашиваю! На божью помощь надеетесь и на святых угодников!? Нет! Вы на авось надеетесь!

С такими же обличающими интонациями, в недалёком будущем, городничий будет вопрошать зал. В голове пульсировало.

— Я чему вас учил? На кого я положил свои вырванные годы? — скорбно вопрошал Шубин, отчего всем присутствующим становилось стыдно.

Саша устало отвернулся, потёр виски и сказал брату келарю:

— Отец Онуфрий, отлучи его к бениной маме от церкви, ибо он враг рода человеческого. Ему нельзя доверять даже деревянную лопату для разгребания навоза.

Брат келарь недобро посмотрел на братию, толкущуюся у ткацкого стана. Не следовало сомневаться, что санкции вскоре последуют.

— Никитка, — приказал Саня своему старшему ученику, — приклей прокладку, да проследи, чтоб раньше времени не трогали.

Шубин уже безо всякого стеснения таскал за собой своих учеников, полагая, что они так быстрее поймут, что к чему.

— Завтра, как просохнет, можете начинать работать. С вас рубль тридцать.

Онуфрий взял Саню под локоток и повёл обсуждать расценки за ремонт.

— Я тебя предупреждал, — втолковывал Саня келарю, — что дилетанты вообще гораздо хуже полных неучей, ибо думают, что всё познали и всё умеют. Твоя братия не способна учиться, в силу догматического склада ума. Они могут только тропари да кондаки зубрить. Ладно, я тебя лечить не буду, у тебя своя голова на плечах.

Он слегка разомлел, после двух стаканов церковного вина и горячей ушицы. Утёр испарину с лысины. Прикидывал, что бы ещё такое стрясти с монастыря. Хотя, что из них трясти, с горечью подумал он. Такой же нищий монастырь, как и мы сами. Нищий, как церковная мышь. М-да. Хорошо, хоть за пушку и свинец рассчитались подшипниками, и, частично, зерном.

— Мой тебе совет, потихоньку избавляйся от бестолковых. Растолкай, если есть возможность, по другим монастырям, или как. А набери молодых, энергичных. Кадры, это не я сказал, решают всё.

— Не мочно по государеву указу новых монахов брать, — ответил огорчённый отец Онуфрий.

Надо сказать, что Саня маленько пообтесался в монастырских реалиях, стал немного понимать внутреннюю кухню. Брат келарь, по существу, сейчас заправлял всем монастырём в одиночку. Настоятель, иеромонах Иоасаф, был немощен настолько, что Сашке показалось, что он уже вообще не понимает, на каком свете находится. Брат Иосиф, строитель, был примерно в таком же состоянии. Так что Саня в глубине души надеялся, что отец Онуфрий под шумок начнёт себе кадры подбирать.

— Ты в послушниках людей можешь держать хоть до морковкиного заговенья, никто тебе слова не скажет. Они же не монахи, не? А как кто из братии преставится, так и запишешь послушника под тем же именем. Да и с крестьянами так же можно. У тебя, ты говорил, одна деревенька опустела — так пиши туда беглых, кто прибьётся, под старыми именами. Так потихоньку состав обновишь, глядишь, свои механики появятся. Ладно, это всё басни. Рупь гони, это я из чистого к тебе сострадания. Я бы и бесплатно сделал, но ты меня за тридцать вёрст по пустяковому делу гонял. И вообще, я тебе ещё в том году предлагал, давай заключим договор на обслуживание сложной техники. Не пришлось бы тебе суетиться, доктора вызывать. Я весь день потратил, ты потратил весь день и рубль, кому от этого хорошо? У меня, между прочим, с тех пор, как мельницу чинили, нихрена времени больше не стало.

Отец Онуфрий выдал Сашке рубль мелочью и тяжело вздохнул:

— Нельзя на неправедный путь становиться.

— Да не будь ты таким квадратным. Есть много способов, формально не нарушая предписаний и обычаев, по факту их обходить.

Сане после винца захорошело, он опять готов был любить весь белый свет.

— Ты мне вот что скажи, — спросил брат келарь, — что делать, если нить рвётся?

— Да, серьёзный вопрос. Правильный. Я над ним работаю. Как доработаю, так сразу и скажу. В тот же день.

С таким бланшем, как у Сашки, показываться в приличном обществе не следовало. Так что Саня пнул Никитку, и они поехали в Романово. Нужно было бы заехать к Трофиму. Нужно было бы заехать к Калашникову. Нужно было ещё и то, и это, и ещё стопиццотмильёнов дел, день пропал зря. Тут Саню настигло истинное раскаяние. «Нет, нельзя. Никак нельзя сейчас бухать, тем более с Гейнцем». Аппарат, надо признать, немец сделал знатный. Даже ручки для переноски присобачил. Супротив русского технического минимализма это выглядело, однозначно, выигрышнее, хотя результат был тот же. Но Сашке пить больше нельзя, что бы там не говорили про веселие, алкоголь — это яд.

Саня поправил воротник, посмотрел на луну — туманный круг около месяца на Ермилов день предвещал метель — и задумался о том, что его стремительный переход к станам v.2.0 был серьёзным стратегическим просчётом, но, с другой стороны, даже при периодических остановках, производительность его была выше, чем на старых станках. Хотя до расчётной и не дотягивала. Это Сашку выводило из равновесия, создавало подлинную фрустрацию. Бесило ещё и то, что у матушки Манефы не было проблем на тех станах, к которым Сашка относился так презрительно, там ткали вовсю, без остановок. Более того, разведка докладывала, что те подмастерья, что ушли от Трофима обратно к матушке Манефе, продолжали клепать те модели один за другим, по приказу келарини. Из-за чего отец Онуфрий уже косо смотрел на Сашку, а Саня и сам на себя уже злился, никак не понимая, где, собственно, просчёт.

Проблема рвущихся нитей встала уже в полный рост, и игнорировать её никак было нельзя. Не сказать, что нити рвались все и сразу, но существенно замедляли работу. Анна Ефимовна, которая взяла на себя руководство текстильным цехом, тоже не могла ничего сказать, потому что в практике домашнего ткачества такой проблемы не было вообще. Саня был механик, а не текстильщик, и, вообще-то думал, что сделав высокопроизводительный стан, сразу получит много ткани. Но так не получилось. В чём проблема? Так она же на поверхности! Раз регулировка стана не даёт ничего, то значит проблема в пряже.

Надо срочно порыться в ноутбуке. Тут у Сашки в голове щёлкнула и сложилась цепочка ноутбук-батарея-цинк-флогистон. Всё встало на свои места, то бишь, он вспомнил, отчего у него под глазом сияет фонарь, разве что дорогу не освещает.

— Никитка! — крикнул он вознице, — рули сразу в работную избу.

С момента памятного производственного совещания все, с точки зрения Сани, занимались ерундой. Только он, как пчёлка, не разгибая спины, натруженными до боли руками строил фундамент благополучия компании, изредка отвлекаясь на всякие мелкие мероприятия, — Рождество там, свадьба и прочее. Со свадьбой все сложилось хорошо, Глашка на прощанье была неистовой, как никогда, это единственное светлое пятно на Саниной биографии того периода.

Гейнц, после того, как отлил пластины для батареи, смирился с присутствием цинка в природе. Не сильно, в дальнейшем, нагруженный металлической работой, потихоньку, вместе со Степаном, переоборудовал кузню, и между делом, построил перегонный куб. А Саня со своими учениками пластался на строительстве. Вообще, деревенская публика зимой не сильно перетруждалась, и работать раньше Крещенья не собиралась. За исключением пришлых плотников, которых Сашка перехватил сразу после Онуфрия. Те сидели на сдельщине, и праздники праздновать им было недосуг, тем более, в чужом селе. Сашка убедился, что деревенским вся эта возня с новостройкой была глубоко побоку. Не более, чем тема для пересудов.

Только ходили и смотрели. В основном, бабы, потому что мужики большей частью убыли на отхожие промыслы. Саня от этого скрипел зубами и бормотал: «Вы ещё попроситесь, паскуды». Но сам молча делал своё дело. Ситуацию немного прояснила Анна, сообщим, что в данной ситуации никто ничего сделать не сможет, ибо баба — это не мужик. Суть этой, как Сашке казалось, очевидной сентенции открылась гораздо позже.

Дело помаленьку делалось, и вот уже на Федосея Глашка со своим, как его Саня называл, Хрюнделем, переселилась в новую избу. Надо сказать, что Саня гордился своим проектом. Дом стоял между двух громадных, по сто квадратов, будущих цехов, и Глашка, по идее, должна была за всем этим делом следить. Хрюнделя также пристроили к делу, к Герасиму, который стал истопником и конюхом в одном лице. Саня с учениками и присланными Трофимом подмастерьями смонтировали стан, набрали, где смогли пряжи и сделали пробный заход.

Вообще, всё шло совсем не так, как себе, в основном из-за своих заблуждений относительно природы крепостничества, представлял Сашка. Начиная с того, что пряжу пришлось покупать у баб в деревне, а не изымать волевым решением. Сволочные бабы же отнюдь не стремились ту пряжу продавать. Наконец Калашников привёз из-под Твери нормальное количество пряжи, которая, чёрт побери, стоила денег, и укатил в Касимов. Находясь в очередном периоде ремиссии, он отличался необыкновенной энергичностью. Наконец дело пошло. Анна взяла в свои руки процесс тканья. Глашка стала первым оператором новых станов, Никитка с пацанами обеспечивали работоспособность механизмов, Герасим снабжал производство лошадиной энергией. Анна даже настояла на торжественном открытии производства, с приглашёнными гостями, молебном и всеми полагающимися в этом случае атрибутами и процедурами. Казалось, вот он, момент триумфа прогресса. Но Саня был крайне недоволен и категорически не согласен. Всё было не так!

А тут ещё Гейнц со своим самогонным аппаратом. Нет, понятно, что Сашка сам был виноват. Пришёл, как товарищ к товарищу, на огонёк. Произвести дегустацию, оценить перспективы. Выпили, раскраснелись. Закусили огурчиком. И вот, когда, как казалось, ничто не предвещало… Гейнц, лучась самодовольством, как новенький пятак, сказал Сане:

— А я открыл флогистон!

Саня чуть не подавился огурцом, прокашлялся, и ответил вполне в духе той традиции, которую привнёс в русскую жизнь турецко-подданный:

— Флогистона нет!

— Флогистон есть! Я тебе сейчас покажу!

Гейнц потащил Сашку к столу, где бросил кусочек цинка в серную кислоту и начал поджигать лучинкой появляющиеся пузырики. Пузырики вспыхивали через раз, что ничуть Гейнца не смущало.

— Это не флогистон, — заявил Саня, — это водород. Газ такой, объясняю для тупых. И на свои дурацкие опыты ты потратил цинк, ты потратил купоросное масло. Это, мало того, что денег стоит, так его и нет нигде!

У Сани не было желания ни устраивать НИИ неорганической химии, ни становиться передовым учёным-исследователем, и уж, тем более, потакать Гейнцевым попыткам заслужить всемирное признание.

— Тебя компания держит для исполнения конкретной работы, а не для того, чтобы финансировать твою любознательность!

— Как ты можешь так говорить? — оскалился Гейнц, — я выделил чистый флогистон!

Били Гейнца вдвоём со Степаном. Саня бил за фамильный Шумахеровский непробиваемый апломб, а Степан — за все те невзгоды, которые перенёс из-за Гейнца, да и вообще, потому что немец. Впрочем, они недалеко ушли от нравов некоторых академий, где глубоко теоретические дискуссии проходили столь же практически. Но и убивать Гейнца они не собирались. Ну, помутузили маленько, с кем не бывает. Отряхнулись от снега и пошли пить мировую. Потом пытались петь Гаудеамус, и далее по списку.

Наконец Саня с Никиткой добрались до работной избы. В полупустом цеху возились Анна с Глашкой. Герасим тихо сидел в уголке и пил чай, а Хрюндель шуровал в печке. На полу развалилась Белка. А Ванятка и один из Сашкиных учеников строили из кубиков крепость. Идиллия. Анна Ефимовна ещё раз продемонстрировала Сашке всю степень своего презрения.

— Аня, ну что ты дуешься… — опыт общения с женщиной после загулов Саня отработал давно, — ты ж мне как сестра! Я же хоть и оступился, но я же осознал! Ой, какие у тебя красивые серёжки! Славка подарил?

Покориться судьбе и всё такое, склонить голову и просить прощения. Неважно за что, пусть это будет маленьким женским триумфом.

— Ну как же так, Саша! Как так можно? Ты на себя в зеркало смотрел? — тон сместился в нужную сторону, она вздохнула, — когда вы уже напьётесь досыта?

— Ой, а что это вы делаете? — не растерялся и перевёл стрелки Саня, — и главное, зачем?

— Полотно режем, — ответил Анна.

Одной из основных Сашкиных идей при разработке именно этой модификации стана была возможность производства полотна бесконечной длины, а не тех обрезков, которые он видел на торжище. Именно за счёт сменных катушек с нитями основы. Кончается нить, ткачиха меняет катушку, просто подвязывая новую нить к старой. И нет выматывающей заправки стана каждый раз, когда основа кончается. Две с половиной тысячи нитей основы зарядить — это не конь чихнул. Если любая баба у себя дома заправляет стан два раза в год и получает кусок ткани, равный длине заранее готовой пряжи, то здесь получается ткань любой длины. Саня знал о борьбе Петра с узким[15] полотном, но модель стана содрал с готового чертежа, не сильно задумываясь о смысле той борьбы. Катушки для основы он добавил уже от себя, исключительно для того, чтобы не терять время на перезарядку стана. А тут его изобретение режут на части!

— Как же так? Зачем?

— А кто же будет концы ворочать?

И тут Саня узнал то, что, по-хорошему, должен был бы узнать до того, как взялся за строительство ткацких станов. Ворочать холсты — это трудоёмкий и длительный процесс отбеливания. Это может длиться и две недели, и месяц, и полтора. Ткань мажут навозом, щёлоком, полощут, выкладывают на солнце, и так ровно столько, сколько необходимо. Снова полощут в реке, потом снова расстилают. До тех пор, пока не побелеет. «Бей красных, ага», — догадался Саня. Для него шоком оказалось то, что полный цикл обработки льна длится до десяти месяцев, это считая с момента уборки урожая. И, кроме, собственно тканья, включает в себя ещё кучу всяких операций. Лексикон Сашкин сразу же обогатился — треста, моченец, кострика, мыкать, очёс, изгребы и пачесы, моты и прочее. Заодно узнал, чем посконь отличается от сермяги. Попутно, а уж мимо этого больного вопроса женщины пройти не смогли — Саше объяснили и социально-общественную составляющую этого процесса. Количеством и качеством произведённой пряжи и полотна определялась женская и вообще семейная репутация. И, в том числе, положение женщины в сельской неписаной бабской иерархии. Саня схватился за голову.

— Так, всё, хорош, — остановил он Анну с Глафирой, — я всё понял. Так дальше жить нельзя. Десять месяцев — это перебор. Надо всё менять. В корне менять. Определимся, кто виноват и что делать, и сразу всё поменяем.

Похмелье выветрилось, и Саня был готов жить и действовать. Он отправился в свою секретную биндюжку, включил ноутбук и принялся за работу.

В это же примерно время отец Онуфрий завернул в тряпицу рукопись Стефана Яворского, которую ему привезли тайно, и спрятал её под тощий матрас. Списки писем Феофана Прокоповича уложил на полку. Никакой ясности от чтения этих текстов в голове не появилось. И тот прав, и другой прав. И оба неправы. Истина должна быть где-то посредине. Сашкины речи возбуждали в нём странные мысли, а прочитанные книги ответов на них не давали. Их также не было ни в Святом Писании, ни в Житиях Святых. «Помилуй мя господи, грешного, вразуми неразумного раба своего», — бормотал брат келарь. Он задул свечу и пошёл стоять полунощницу.

Утром, с красными от недосыпа глазами, Сашка поднял Гейнца ни свет, ни заря, и сообщил ему:

— Вставай, естествоиспытатель хренов. Мне нужно новые подшипники и пружины. Вот чертежи и спецификации. Я в слободу поехал.

У Трофима он погрузился в привычную уже атмосферу, насыщенную плотной смесью запахов свежей стружки, скипидара и столярного клея. Благодаря Сашкиным заказам Трофимовская артель стала процветающим предприятием, и, несмотря на уход двух серьёзных подмастерьев, продолжала исправно выдавать продукцию. Трофиму пришлось, скрепя сердце, доверить часть работы ученикам, — Санин метод разделения труда тоже сыграл свою роль, — но он так и не перестал скрупулёзно отчитывать их за каждый промах. Также жиденьким ручейком шли заказы на станы версии 1.0, они распространялись по принципу «одна бабка сказала», но о нормальном продвижении продукта речи не шло. И не пошло бы, из-за слишком громкого стука челнока, который никак не удавалось уменьшить. Не помогали ни кожаные, ни войлочные демпферы. Опять же, стоимость. Не хотели простые крестьяне деньги отдавать. В итоге Трофимские стали делать только челночный узел, оставляя каркас, раму и все прочие причиндалы на усмотрение самого строителя. И только под заказ.

Саня покрутил в руках разные детали и завистливо вздохнул. Никак он не понимал, как без прецизионного сверлильно-пазовального центра с ЧПУ можно вырезать пазы такой точности, в которые без малейшего зазора вставала гребёнка батана производства Гейнца.

— Так, Трофим, — огорошил мастера Саня, — те два стана, что сейчас в работе, пока надо отставить в сторону, потом доделаем. У нас смена приоритетов.

Мастер непонимающе уставился на Шубина.

— Приоритет — это важность дела, — пояснил Саня, — станы покаместь подождут. Хвосты подбирать будем. Вот, я чертежи принёс, надо бы сделать несколько деталей, сейчас поясню.

Достал из сумки новые эскизы, стал объяснять.

— Вот это — складная вороба, а к ней впридачу — моталки. Но самое главное и срочное — это вот эта вот штуковина. Простая, но у неё много-много колёсиков. Это, значицца, у нас будет мочилка и сушилка. Самое срочное дело, просто кровь из носу. Обрати внимание вот на эти отжимные валики.

Трофим ничего не сказал, а бумагу отложил в сторону.

— Вот это — называется самопряха. Не так срочно, сразу за сушилкой.

И теперь Трофим хмыкнул:

— И что, вот так сама и прядёт? Опять всякую блажь выдумываешь! Наши бабы и так, слава богу, сами прядут, безо всяких тама!

Эти песни Саня знал уже наизусть, и уже не бросался всем и каждому доказывать полезность его новаций. Вдобавок он уже убедился, что Трофим в штыки встречает всякое новшество сразу, без разбора. Но не было ни одного случая, чтобы он оставил без внимания хотя бы одно Сашкино замечание. А возражал исключительно для проверки твёрдости Сашкиных убеждений

— Не сама. Само ничего не делается, сколько раз тебе говорить? Нет в природе ни гуслей-самогудов, ни скатерти-самобранки. Ты, Трофим, сделай, пожалуйста, — хмыкнул он, — а я уже найду, как эту штуку к делу приставить.

— Вот гляди. Как бабы прядут, знаешь? — добавил он, — ну вот, катушка здесь делает два дела — она и есть, собственно, веретено, которое нить скручивает, и она же — катушка, на которую наматывается готовая нить. Чтобы пряжа наматывалась — для этого здесь стоит вот эта рогулька. Так и называется, рогулька. Вся эта красота приводится в действие подножкой, которую пряха качает ногой, и через вот этот коленчатый вал. Ну дальше понятно, посредством ремня колесо крутит и веретено и рогульку. Вот деталировка. Коленвал и крючки на рогульку Вакула сделает, подшипники на шатун и колесо я привезу, а остальное уже вы.

Потом начался торг — во что Саше обойдётся это строительство. Трофима на кривой козе не объедешь, пришлось отдать в мастерскую три воза лесу.

— Ошкуривай и клади сушиться, — добавил Саня в заключение.

— А дуб есть? — спросил Трофим.

— Ты что, меня под монастырь хочешь подвести? Нет дуба! — громко ответил Саня.

Потом оглянулся, чтобы никого рядом не было, и добавил вполголоса:

— Среди еловых спрятаны дубовые, их сразу увидишь.

Это сразу снизило накал страстей, но всё равно до хрипоты торговались, пока, наконец, не решили вопрос полюбовно.

— А, кстати, чуть не забыл. Ульи готовы?

— Ульи? А-а-а-а, ульи! — вспомнил Трофим. — Мальцов поставил, ничего там сложного нет. Скоро будут. Не переживай. К весне аккурат и поспеют.

Саше приходилось расхлёбывать ещё и всякие пожелания своих друзей. Славка заказал, срочно, к весне, хоть какую-нибудь сеялку. Костя заказал пять ульев, хорошо, хоть эскизы накидал, и всё это, конечно же, доверили строить Трофиму, а толкачом работать Саньке.

— Они там по столицам гуляют. По Невскому проспекту прогуливаются, а тут сидишь, как сыч, света белого не видишь, — бурчал про себя Шубин, хотя понимал умом, что на тот Невский ему пока спешить не стоит. Без парней он чувствовал себя неуютно.

Сашке сегодня вообще-то ещё нужно было к печнику, потом к кожемякам, потом к шорнику и ещё много-много дел. Неплохо бы ещё навестить шерстобитню, поговорить с папашей того мальца-инноватора, который сделал первые валенки. Папаша как-то — и ведь не подумаешь с первого раза на такого тугодума, — очень быстро сообразил, что его сынок заработал рубль с гривенником практически на ровном месте. Взгрел сынка, чтобы тот не лез поперёд батьки в пекло, и взял дело в свои натруженные руки. Качество, конечно же, сразу стало иное, но и цену мироед держал прежнюю — рубль, да и делали только под заказ. Это Саню нервировало, не должен кусок войлока стоить таких денег, и это тоже надо было разрулить. Для начала — поторговаться. Не выйдет — растиражировать идею другим.

На производство кирпича профессионалами Сашка уже посмотрел осенью. Тот же перфекционизм, что и у Трифона. Две трети продукции из печей шло в отвал, а из оставшейся трети мастер выбирал кирпичи поштучно, осматривал со всех сторон, постукивал, прислушивался и лишь после этого отдавал на стройку. Это всё Сашке нравилось, потому что для печек ему не нужен был кирпич со знаком качества, и он отбросы скупал за треть цены. Мастер поначалу даже разговаривать не хотел, насчёт пустить в дело брак, но Сашка его уломал. И сосватал печника, видимо, в глубине души — поэта, ибо у него получались не печи, а поэмы. Пусть и не изразцовые, как в монастыре, но для сельской местности были в самый раз. Теперь надо было сосватать его ещё раз — кое-что переделать, в свете новой технологической концепции.

На все эти перемещения у Сашки ушёл весь день. Не выспавшийся, голодный, он возвращался в Романово, но ощущение того, что дело двигается, не давало ему грустить. А ещё у Анны Ефимовны появилась новая дворовая девка, взамен ушедшей на производство Глашки. Очень интересная девка, думал Саня, и муж у неё — бывший Глашкин. Это было подозрительно, но мысль никак не приобретала законченную форму.

— Пойдём, Аня, смотреть, из чего мы ткём, где собака зарыта, — сказал Саня, когда вернулся домой.

Пряжа шла самого разного калибра и качества, Калашников, судя по всему, гнал всё подряд, надеясь на барыш. «Ничего, — решил Саня, — это мы ему ещё припомним». Пробормотал, «из конины не сделаешь бифштекс». Тем не менее, — уж нельзя других-то дурней себя считать, — Анна с Глашкой уже рассортировали пряжу по сортам. Пока на два, а вообще, полагалось на пять. Пределом тонкости, которого достигали очень редкие пряхи, считался мот-девятерник, то есть 1080 нитей, который можно протащить через необручальное серебряное кольцо.

— Будем считать это высшим сортом. Ориентиром, иначе говоря, — сообщил Саня женщинам, — и вообще, с сегодняшнего дня вводим входной контроль. Если купчина привезёт ерунду — вернуть ему взад, пусть его жена из такого ткёт.

— Ничего, — сообщил он Анне, — это последний раз так. Не досмотрели.

Саня удалился опять читать умные книжки. Конечно же, в книжках написано не все. Никакая литература не заменит практики, и теперь многое Сашке придётся определять экспериментальным путём. Но всё равно, генеральная линия вырисовалась. Ещё день-два, и он нарисует производственную диаграмму, наконец-то ту, с которой и надо было всё начинать.

Он, что называется, «просёк фишку».

Глава 15

Январь — февраль 1726. Константин Берёзов, гуляет по городу цугом. Романов удивляет всех. Победа разума не только над сарсапариллой, но и над здравым смыслом. Ярослав, Явный Могол Внутреннего Храма, внушает. Мыш всех удивляет втройне.

«Но вместо плода и действа в Москве у мануфактуре бывши, Бурновиль близь года гулял по городу цугом и только возмущал мастеровыми людьми и заказывал (запрещал) французам русских учеников учить и самим по данному им регламенту работать; да он-же бунтовал знатно хотя всю мануфактуру остановить: купленные во Франции к вышеозначенному делу ремензы (ремизки) и ниченки (нитчёнки), без которых никаких парчей делать не можно, незнамо куда девал, хотя оные в его щете… компанейщикам в поданных книгах имянно были написаны в покупке из их денег.

И мы усмотря то его непотребство и напомня прежде от него учиненные нам вышеозначенные убытки, разсудили за благо и велели, выдав ему на Москве жалованье, которое надлежало, хотя он того и не заслужил, отпустить сюда, а здесь дали ему паспорт для проезду до отечества его».

Цитируется по книге Лаппо-Данилевского.

«Есть мучительный недуг, который видел я под солнцем: богатство, сберегаемое владетелем его во вред ему».

(Экклезиаст)

— Прекрасные времена, прекрасный город! — восклицал Костя, лёжа на кровати.

Мыш в это время на столе чистил и смазывал винтовку, а Слава пришивал пуговицу к камзолу.

— Я бы за полгода, при таких райских условиях, стал бы лучшим другом всей русской аристократии, разбогател бы и не мучился. Славка, вот скажи мне, на кой ляд мы вообще с этими заводами закружились? Тут же, в столице, рай земной и все условия для работы. Честному предпринимателю, вроде меня, развернуться — раз плюнуть.

Слава зыркнул на него недобро, но Костя продолжал:

— Прикинь, во дворец к императрице зайти — никаких проблем. Главное — нужная одежда и морда кирпичом. Потом оказать пару-тройку мелких услуг — и мы в дамках! А придворные? Это же край непуганых идиотов. Все заняты своими мелкими проблемами, по сторонам не смотрят, что хошь бери — не хочу. Вот, к примеру, бывший граф Ракоци…

— Костя, — едва скрывая раздражение, ответил Ярослав, — не ты ли первый за Генеральную Линию голосовал?

Его больше всего возмущало то, что никогда не поймёшь, что Костя говорит всерьёз, а что — его дурацкие шутки. И где, в конце концов, кончаются его шутки, которые потом на поверку оказываются правдой.

— Ты зачем устроил этот цирк с конями? — спросил он Костю, — с золотом и с бесплатной раздачей карт?

— Поджёг муравейник. А то здесь скучно, просто болото какое-то. Застой, трясина и ряска. А так хоть какое-то развлечение. — Помолчал, а потом добавил уже серьёзно, — по двум причинам. Первая причина — дискредитировать Демидова. А во-вторых, нам, Слава, того золота сейчас не взять. Чтоб им пользоваться, надо выполнить четыре простых арифметических действия — доехать туда, накопать там, выбраться обратно, желательно живыми и вместе с золотом, и потом его продать. И при этом не попасться. Пока у нас нет на это ни сил, не возможностей.

— Ты хоть какие карты раздавал?

— Разные, в основном Колыму пропагандировал, — весело рассмеялся Костя, и тут же фальшиво пропел, — люди гибнут за металл, Сатана там правит бал! Туру-рум, ту-у-у-рурум! Те, которые поедут туда, нам протопчут тропинку. Главное, создать ажиотаж, запустить вирус золотой лихорадки, а потом уже и самим поучаствовать в мутной воде. Когда всех горячих, алчных и тупых перебьют, но, может, тракт в сторону будущего Магадана появится. Да и не очень-то оно нужно, то золото, его навалом в другом месте.

— Ни черта они не найдут, и я думаю, что они и с картой будут вокруг золота ходить и не замечать его, — ответил Ярослав.

— Это почему же? — привстал на кровати Костя, — я же им на блюдечке с золотой каёмочкой!

— Это нам, расиянам, тяжкое наследие европейской геологии. Про россыпное золото почти никто не знает. Ищут поэтому только рудное. По тому же миасскому золоту пешком ходили, пока не обнаружили чисто случайно, и только в 1797 году.

— А нам не один хрен? — спросил Костя, — наше дело совсем в другом состоит.

— И то верно, — ответил Ярослав.

— Вообще-то у меня первая мысля была припасть к ногам императрицы, преподнести русское золото, вместе с картой, и получить дворянство. За такое точно дворянство дала бы, если б в настроении была.

— Без волосатой лапы ничё ты не получишь. Обвинят в краже у уважаемых людей, и на дыбу. Демидов-то Никита сначала просил у Петра, потом Акинфий просил, и сколько он на лапу всем давал, счёту не поддаётся. И Баташевы хлопотали, да только к концу жизни и получили. Так что побудем пока так. У нас столько денег нет, всем давать.

— Поломается кровать, — одобрил его Костя, — как, кстати о баранах, твои дела с документами?

— По-всякому. Но контора пишет, шуршит, Брюс не даёт застояться. Он рядом живёт, семьи нет, так отрывается на подчинённых. И в бинокль смотрит, — хихикнул Слава, — только его окна на восток выходят, Европу нифига не видать.

— А Григорич где?

— К Апраксину поехал. Вызвали его нарочным в Адмиралтейство.

— Похоже, наши дела худо-бедно идут. Ладно, я схожу, проветрюсь, навещу нашего друга библиотекаря. Похмелье заодно растрясу.

— Ты как с ним разговаривать собираешься? Ты что, уже шпрехаешь, что ли?

— Не-а. У меня приятель есть, он толмачом за поллитру поработает.

Слава не удивился. У Кости в любом месте, стоит им только на день задержаться, непременно образовывались кореша, дружбаны и прочие подозрительные ребята в неимоверном количестве, причём не всегда из благопристойных семей.

Костя вернулся часа через три, в компании с молодым человеком. Одет был тот в какой-то мундир, Слава плохо разбирался в нынешней амуниции. От ребят за версту разило перегаром, но удальцы были возбуждены, веселы и бодры. Костя в руках держал кувшин с какой-то жидкостью.

— Тяжёлый случай, Слава, я бы даже сказал, безнадёжный. Клиника, в чистом виде. Кстати, познакомьтесь, это Яков, иногда бывает грозен, — и весело рассмеялся, — а это Ярослав Ханссен, обрусевший викинг. Смирный. Гы-гы-гы…

— Чего это вы такие весёлые?

— Мы не весёлые, мы злые. Этот сучий потрох, прикинь, продержал нас на улице, пока изволил писать ответ своему родственнику. Нам пришлось коротать время в соседнем шинке. Но ради поиска истины… не той, которая в вине, а истины высшего порядка… Э-э-э… в общем, ну её на хрен.

Костя взял нож и безо всяких церемоний вскрыл письмо от Шумахера Шумахеру.

— Яша, напряги остатки мозгов, прочитай нам депешу. На вот тебе, для сугреву. Мыш, дай стаканы.

Костя разлил из кувшина красное вино.

— Говорят, портвейн. Но по мне — так больше похоже на домашнее вино. Но дерут, как за портвейн. Ну, чтоб не в последний раз!

Выпили, занюхали калачом. Слава едва пригубил, Мышу не было положено по возрасту.

— Константин, ты уверен, что не будет бесчестным читать это письмо? — спросил Яков.

— Уверен. У меня есть подозрение, что господин библиотекарь — мошенник и враг России. И сейчас мы либо развеем его, или мы получим подтверждение.

— Хорошо. Я тебе верю. Ну тут написано вот что. Здравствуй, мой мальчик!

— Всякую муть пропускай, — сказал Костя, — давай по сути.

— Вот пишет, чтобы деньги вернул. Потом вот что: мне кажется, что тебя обманули эти русские. Я тебе сразу говорю, что никакой инвенциум не может быть придуман в этой варварской стране. Русские к этому неспособны без руководства высшими нациями, к коим, несомненно, относится и германская.

Яков от этих слов аж поперхнулся.

— Как же так-то, а? Нешто мы звери дикие? — растерянно спросил он.

— Ты читай, читай. Ещё, мне сдаётся, и не такое увидишь.

— Но я, мой мальчик, видел много разных механизмов, читал много книг, и скажу прямо — челнок не может летать. Если бы он мог это делать, то немецкие учёные давно бы уже построили такой механизм. А что, челнок разве может летать? — недоумённо спросил Яков.

— И левретка, если её хорошо пнуть, может летать. Вот, кстати, идёт однажды поручик Ржевский по бульвару…

Дико заржали, видимо шутка им казалась верхом остроумия. Слава поморщился, Костя, как всегда, со своим казарменным юмором…

— Константин, ой, не могу… — сказал Яков, всхлипывая и утирая слёзы, — к дождю! Константин! Ты мне уже третий этот… анекдот, про Ржевского, сильно смешно. Только, я тебя умоляю, не надо их больше рассказывать в трактирах. Ржевский — сын Нижегородского губернатора, зело чванлив, спесив и злопамятен. Однако на язык остёр. Я не думаю, что вам нужен такой враг.

— А меня непотребно обзывать, это что? Моя-то родословная длиннее Ржевских будет. Мой род идёт от самого Великого Маниту, собирателя земель Американских. Когда Ржевские сопли рукавом подтирали, мои предки Тлеткаучитатлан раком ставили! Давай-ка, поручик, ещё по маленькой. Нервы береги, они не восстанавливаются.

Выпили ещё по одной. Яков продолжил переводить.

— Хочу тебя сразу предупредить, русские — все пьяницы, воры и мошенники. Они, наверное, украли этот секрет у настоящего немецкого учёного, и твой долг, как всякого честного человека, вернуть этот инвенциум родине. Даже если этот механизм и работает, то русским он всё равно ни к чему. Они не смогут им распорядиться так, как бы это сделал настоящий немец. Так, дальше… Не связываться с этим… этими э-э-э… Gesindel… С этим нищим сбродом, оборванцами, забирать чертежи и образец станка, и ехать в наш родной Кольмар. Там ты получишь за них достойное вознаграждение. Я тебе даже дам рекомендательное письмо господину… неразборчиво… Но по своей молодости ты, наверняка, испортишь и это дело. Так что, не мешкая, вези их ко мне, а я распоряжусь ими самым наилучшим образом. Я потом прощу тебе за это твой долг. Твой дядя Иоанн.

Слава аж опешил от такой дикой спеси и откровенного, ничем не прикрытого желания присвоить результаты чужих трудов.

— Мне кажется, господа, в России Шумахеров на одного больше, чем необходимо, — сказал он и нервно поправил очки на переносице.

Берёзов недоверчиво посмотрел на него, ведь за интеллигентом в четвёртом поколении раньше такой кровожадности не замечалось. Хотя, вообще-то Слава думал совсем о другом — как бы сделать так, чтобы Шумахер просто покинул Россию.

— Ты это серьёзно?

— Протестанты они такие. Что полезно мне — то полезно богу, их девиз. А каким способом — неважно, если ты украл — это хорошо, если у тебя украли — это плохо. Вот такие истоки двойных стандартов. Только нам от того не легче, это же паразит в чистом виде.

— Хорошо, позже поговорим.

Якову налили ещё, для восстановления душевного равновесия.

— Ну вот, а ты боялась, даже платье не помялось. Пойдём, Яша, я тебя домой отвезу, а то друзья волноваться будут.

Костя вернулся минут через сорок.

— Это кто был? — спросил у него Ярослав.

— Что, не узнал? Шаховской Яша. Добрейший человек, и, главное, без того комплекта клопов в голове, который меня в бешенство приводит.

— И что, вот так вот князь с тобой вино пил?

— На халяву и уксус сладкий. Гвардейцы — парни, в своей массе, недалёкие и небрезгливые. Этот-то хоть облик человеческий не теряет, а так господа офицеры мимо дармовщинки не пройдут. Навязываться не будут, но угощаются охотно.

Он разделся и сел за стол. Побултыхал кувшин, и, видимо удовлетворившись, продолжил:

— Я всякого тут насмотрелся, и даже на наше будущее посмотрел. Нью дженерейшн, — зло, как будто выплюнул, сказал Костя. — Живут во дворцах, в город выбираются, как в тыл врага, острых ощущений ищут.

— Страшно далеки они от народа? — спросил Слава.

— Типтаво. Я Шувалова Ивана подловил как-то, с компанией. Я этим братам-акробатам показал кое-что, чтоб связь с реальностью не теряли.

Костя отхлебнул прямо из кувшина, кинул в печку письмо и сказал:

— Насчёт Шумахера у меня сомнение есть. Ой томулия далада, ага. Может дождёмся, когда он Ломоносова благословит в заграницы на учение?

— Он до этого, — возразил Саня, — Эйлера и Бернулли из Академии выживет! А Ломоносов? Что Ломоносов? Буйный характером, невоздержанный на язык. Разбрасывался, ни одного дела до ума не довёл и помер. Лисавет Петровне зато знатные оды писал, на сорок листов. Виноградов-то хоть одно дело сделал, но до конца. Так что Ломоносова постараемся сами перехватить, чтоб под нашим чутким руководством химией занимался. А оды — в свободное от работы время.

Грохнула входная дверь и в комнату ввалился Ефим Григорьевич. Мыш мухой подлетел к нему, помог снять шубу. Романов стянул в головы парик и бросил его на кровать. Принюхался к кувшину, молча допил остатки. Тяжело выдохнул, утёр пот со лба и сказал:

— По мне так лучше целый день в атаку ходить, чем во дворцах всякие разговоры с подходцем разговаривать. Ох, и тугой, этот Фёдор Матвеевич, да скользкий. Сорок бочек арестантов наговорил. И всё кругами, кругами. Тьфу. Всё про тебя, Коська, пытал. Откель, да отчего. Князь Мещерский проговорился, и вишь, слухи до Апраксина дошли. А чего хочет, так я и не понял. К себе в гости зовёт. Готовься и ты, зятёк, завтре будешь словеса мудрёные рассыпать. Как бисер по паркету. Мне уж не с руки переучиваться, а ты вроде гладко говоришь.

— Если к себе зовёт, значит ему что-то из-под нас надо. Конечно, не с нашим рылом к генерал-адмиральскому крыльцу соваться, но раз приглашают, то конечно, — рассудил Костя.

На следующий день и поехали. Подъехали к воротам, ливрейный лакей открыл им двери, а другой повёл вглубь дома. Пустота в доме была подозрительная, обычно у хлебосольного Фёдора Матвеевича, как было известно Ярославу, полно народу.

Костя шёпотом спросил у Славы:

— Когда Апраксин помрёт?

— В ноябре двадцать восьмого, — ответил он, и тут же испуганно спросил, — ты что затеял, Костя?

— Тс-с-с-с. Так, на всякий случай, — и негромко добавил, — учись, Мыш. Век живи — век учись. Смотри, запоминай, привыкай. Даст бог, в люди выбьешься, так хоть знать будешь в какой руке вилку держать. Ножик, слава богу, Микеша тебя держать научил, чтоб ему пусто было.

Мыша, однако, до взрослых разговоров не допустили, посадили в коридор, выдали тарелку со сластями и орехами. Начались светские приседания, ещё допетровской эпохи — как бы не потерять лицо перед другими. Однако и это пережили. Фёдор Матвеевич пригласил позавтракать, чем бог послал, а бог к Апраксину, видимо, был милостив, и послал ему изрядно.

За столом Генерал-адмирал продолжал свои ненавязчивые расспросы. Из раздела, не будет ли урона его чести общаться с низкородными. Но Костя его так же ненавязчиво успокоил:

— Из апачских князей, временно терплю лишения.

Апраксину, вообще-то было все равно, из бурятских, тунгусских или апачских был Костя, но на всякий случай спросил:

— А насколько древен ваш род?

— Не могу сказать точно. Ярослав, когда наши взяли Китчиганский плацдарм?

— В тридцать третьем году. До рождения Христова, — не моргнув глазом, ответил Ярослав.

— Ну вот, именно с этого года и идёт моя родословная. Извините, не могу показать, кипу с семейными записями висит у моего отца в вигваме.

— А что такое кипу? — поинтересовался Фёдор Матвеевич.

— Древнее узелковое письмо аненербе, сиречь Наследие Предков. Передаётся из поколения в поколение, от отца к сыну. Нескорые семьи хранят записи по две тысячи лет. Так что мы не самые знатные, но не из последних.

— Хорошо. А что ж вы бега ударились? Неужто сотворили что непотребное?

— По деликатным причинам. Смею вас заверить, ничего, роняющего честь, я не совершал. Разве что бежал из-под венца, но, простите… мало ли таких примеров? На крокодилицах жениться… это выше моей сыновней покорности. А друзья детства — за компанию.

— Гордые, значит, — резюмировал Апраксин, — эх, молодёжь, молодёжь. А что ж по приезду ко двору не пожаловал? Бухнулся бы к императрице в ножки, глядишь, она бы в несказанной милости своей и российским дворянством пожаловала. Деревенек бы отписала. Она ведь о вас спрашивала, велела к ея императорскому престолу доставить апачских и ламутских князцов, чтоб народ ваш под свою руку взять.

— Так езжайте и доставляйте, — пожал плечами Костя, — я-то здесь при чём? Я не князец, а сын евойный, предложить ея величеству ничего не могу.

Этот заход Костя расценил, как некий тест, ибо Апраксин этой темы больше не касался.

После завтрака, когда слуги убрали всё со стола, добрались и до дел.

— А скажите-ка, — осторожно спросил Апраксин, — правда ли князь Пётр Фёдорович писал, что вы знаете дорогу в Америку?

— Э-э-э… это было бы слишком смелым утверждением, — так же осторожно ответил Костя, — но, безусловно, кое-что знаем. Только вот мы в Санкт-Петербург приехали совсем по другому поводу.

Это Костя намекнул Апраксину, что разговор будет только при удовлетворении их интересов.

— А, пустое, — ответил тот, — это мы решим. Чуть позже, но решим. Ко взаимному удовольствию.

Начиналось прощупывание. Апраксин хотел убедиться, что рассказы о пути в Америку — не досужий вымысел, Костя, хотел понять, что же Апраксин хочет на самом деле. Судорожно вспоминал, что же такого он наплёл Мещерскому, в нетрезвом экстатическом воодушевлении, что может вызвать неподдельный интерес у графа. Засадить бы сейчас сто пятьдесят, чтобы язык развязался. Напряжение Костю так и не отпускало, было ощущение тонкого льда. «Ланна, — подумал он, — пройдёмся по ключевым словам». И начал монотонно рассказывать про трудности пути через Тихий океан, про золото и дикого зверя.

— И что, — перебил его граф, — вот так вот, тысячами лежат на берегу?

— Десятками тысяч, — подтвердил Костя, — счёту не поддаётся, — а сам подумал, «хапуга, вот ты и попался».

— Вы позволите карту, чернила и бумагу? Так сподручнее будет объяснять.

Брякнул колокольчик, из-под земли неслышно появился халдей. Доставил потребное.

— Сейчас вам Слава объяснит, он у нас это дело лучше знает.

— По Нерчинскому договору 1689 года Россия, — Ярослав начал водить пальцем по карте, — потеряла не только самые плодородные земли вдоль реки Амур, но и единственный удобный путь к Тихому Океану. Россию прижали чуть ли не к Алдану и Олёкме.

Апраксин нервно дёрнул щекой, это, дескать, и без тебя известно.

— И нет никаких причин, по крайней мере, в ближайшее время, что это положение изменится. Империя Цин сильна, как никогда, и потеснить её пока не удастся. Разве что поддержать Джунгар в их войне с Цин, но это не моё дело. Так что до берегов Камчатского, или иначе называемого Охотского моря, можно добраться кораблём, вокруг Индии. А поскольку у России сейчас таких кораблей нет, то остаётся только идти туда пешком.

Это был вообще булыжник в огород руководителя Адмиралтейства. «Зря он так, — подумал Костя, — нельзя так по его самолюбию топтаться».

— Но мы знаем, что это вызвано объективными причинами, война со Швецией и на Азове забрала все силы. Кораблём, значит, будет полгода, пешком — год. Поэтому, если конечно, всё делать по уму…

Тут у Кости закрались какие-то смутные подозрения. Слава начал что-то долдонить, вроде бы не относящееся к делу, бубнить какие-то лозунги, и стихотворные примеры, что-то чёркал на бумажке, а Апраксин молча кивал головой, вроде бы соглашаясь.

— …и таким образом, Сахалин в нашем случае является второй ключевой точкой на пути к Алеутским островам, к Японии и южным портам Китая, а также золоту Америки. Третьей точкой — собственно, сами Гавайи…

Костя очнулся от своих мыслей. Атмосфера в кабинете разительным образом переменилась. Апраксин как-то обмяк, куда-то делась его каменная надменность. На верхнем листе бумаги нарисована весьма условная карта западных берегов Америки с жирным крестом на островах Хайда-Гуаи, более известном в будущем, как Королевы Шарлотты, и отметкой в устье реки Фрейзер.

— Хорошо, Ярослав Карлович, — сказал Фёдор Матвеевич.

Замолчал, пожевал губу, потом произнёс:

— Я вот что скажу… То тайна велика есть. Но, раз уж вы и так больше меня всё знаете, так скажу. Вечныя и блаженныя памяти государь Пётр Алексеевич посылал экспедиции на Камчатку и в Охотск не письменным указом, а устным распоряжением. Иван Евреинов и Фёдор Лужин в девятнадцатом годе ходили чертежи не пролива меж Азией и Америкой рисовать, как в указе написано было, а брега Камчатки и устье Амура, как указано было государём изустно. И Берингу по указу было написано одно, а должен был делать, что государь укажет. Но не успел указать, преставился, царствие ему небесное.

Апраксин перекрестился, и добавил:

— Вы наливайте, наливайте себе. Прислугу-то я отослал, чтоб не наушничали кому попало.

Костя разлил по бокалам венгерского, которое было на порядок лучше того шмурдяка, что продавали в трактире.

— И если голланцы уже пронюхали про те места, то это плохо. Зело секретно всё делалось, как раз из-за того, чтобы ни англичане, ни испанцы раньше времени не прознали про те берега. Я отпишу Берингу письмо, как государыня приказать изволила, но это не всё. Хочу всё-таки и государеву волю исполнить, и себя не обидеть.

«Есссть! — мысленно воскликнул Костя. — Цель поражена».

— Хочу послать туда две роты морских солдатиков, да мастеров корабельных, чтобы готовились отплыть, куда укажу. Своей волей пошлю, без решения Сената, благо императрица такой приказ отдать соизволила. Но никак ума не приложу, надобно человека верного над ними поставить, а таковых нет. Те, что верные — стары уже, а новым веры у меня нет, — и пристально посмотрел на Костю.

— Не желаешь ли, Константин, перейти на государеву службу, на флот? Дам маеорский чин, сразу же, у государыни дворянство выхлопочу?

Костя совсем не собирался ни в какие Америки ехать, и начал со скоростью света соображать, как от этого дела отбояриться.

— Э-э-э… Ваше сиятельство, чрезвычайно вам благодарен за доверие, — «мля, угораздило же вляпаться, и отказаться нельзя, и служба та нахрен не впёрлась…» — но мне никак немочно в тех краях появляться. Никак, под страхом самой лютой смерти. Зело отец невесты яр в обиде своей, а мой папенька его поддержит. Ибо нарушил вековые правила.

— И как у вас казнят? Колесуют? — спросил Апраксин, полагая, что супротив цивилизованных казней, у варваров вряд ли что жуткое найдётся.

— К столбу привяжут.

— И всё? — удивился граф.

— Над муравейником, и пятки кровью измажут. И через седмицу от человека остаются одни кости.

Апраксин мысленно представил, как это происходит и содрогнулся. Он-то всяких казней насмотрелся, но вот так…

— М-да… действительно, — пробормотал, — что ж там за муравьи такие…

Положение спас, и совершенно неожиданно, Ефим Григорьевич.

— А не будет ли мне позволено, ваше сиятельство, просить вас о назначении меня начальником экспедиции?

Все с неимоверным удивлением посмотрели на деда.

— Я ещё бодр, раны мои затянулись, а вот Славка говорит, что мне будет полезен морской воздух. Вернусь на службу, послужу ещё во славу отечества.

— Ты чё, дед, рехнулся на старость лет? — не выдержал Костя.

— Константин! — упрекнул его граф.

— Виноват, ваше графское сиятельство, простите меня Ефим Григорьевич, не со зла брякнул, — сдал назад Берёзов, — а токмо беспокойством за ваше здоровье.

— Я ещё тебя переживу, — озлился Романов, лицо его пошло красными пятнами, — говорить много начал!

— Всё, всё, всё… — стал успокаивать деда Славка, — ну в самом-то деле… Негоже при чужих людях лай устраивать. Только вы хорошо подумали?

— Подумал, — как отрезал, сказал Ефим Григорьевич, — силы есть ещё, что дома на печи сидеть?

— Хорошо, — удовлетворённо сказал Апраксин, — и это очень хорошо. Господин поручик смелостью и рассудительностью своей в своё время благоволение государя имел. Напишешь мне напрямую, минуя Воинскую коллегию, я сам все документы сделаю, — распорядился он.

— Ну раз мы, — осторожно начал Ярослав, — это решили, не соизволит ли ваше графское сиятельство помочь нам в нашей челобитной? По поводу гимназии.

— Ну да, разъясните мне, к чему вам нужно те школы.

— Ну, для начала я осмелюсь напомнить вашему графскому сиятельству печальную историю с де Бурновилем.

Апраксин потемнел лицом. Не сказать, что это была какая-то тайна, но кому приятно, когда тебя тычут носом в твои провальные ошибки? Тридцать тысяч ефимков коту под хвост!

— Но это я вам не в упрёк, — успокоил его Ярослав, — а о трудностях поиска достойных мастеров в иных странах. И как среди них много жуликов и мошенников. Надо только надеяться на наших, русских. Самим учить и самим воспитывать.

Нет, они не проходимцы какие-то, вот, к примеру, ходатайство от попечительского совета будущей гимназии. Уважаемые, достойные люди, все, как один, удивительной честности и полного самопожертвования. На алтарь отечества, да. И, главное, бронзовая доска с именами на фасаде здания. Вот проект. Вот программа обучения.

Слава говорил ровно и складно, умело играл интонациями и модуляциями. Вовремя делал паузы и вовремя восклицал. Плавно жестикулировал и, если надо, смело рубил ладонью воздух. «Оратор! Ритор высшего класса!» — начал было гордиться Славкой Костя, но тут ему показалось, что Фёдор Матвеевич как-то временами выпадает из реальности. И что он, Константин, снова теряет нить Славкиных рассуждений. «Под вашим сиятельнейшим патронажем… первоприсутствующий попечительского совета… птенцы гнезда Апраксина… под сенью крыл русской Минервы расцветёт и воссияет… "

Он потряс головой. Союз Меча и Орала, не иначе! Что он несёт? Что за сиротский дом? Мы же договаривались!

— …вашей милостью не будут оставлены. А мы, со своей стороны, опираясь на уездное дворянство… На лучших представителей…

Апраксин лучился самодовольством, с лёгкой тенью сомнения, но внимал, в целом, благосклонно. Тут что-то за дверями стукнуло, послышался звук падающего тела. Костя мигом сорвался, уронив стул, распахнул дверь. За ним, пыхтя отдышкой, примчался граф.

Мыш прижал коленом к полу какого-то человека, накинув тому на шею кожаный шнурок. Фёдор Матвеевич остолбенел на мгновение. Спросил:

— Что тут такое?

— Подслуха поймал, — пояснил графу Мыш, — к двери ухом стоял. Прикажете удавить?

На Фёдора Матвеевича ясными синими глазами смотрел малец с чистым ангельским личиком.

— Какой, однако, резвый, живенкай мальчонка, — восхитился Апраксин, — чей будешь?

— Сирота, ваше сиятельство, Степаном величают, — доложил вместо него Костя, стягивая за спиной у лакея руки, — подобрал, обогрел. Обучен чтению, письму и счёту. Разрешите негодяя допросить, в тихом месте?

— Иди, — кратко бросил граф, — на конюшню.

Потрепал Мыша по густым белокурым вьющимся волосам, тяжело вздохнул. И тут Мыш совершил совершенно, с точки здравого смысла, бессмысленное действие.

— Деда, дедушка, — бросился он в Апраксину, вцепился ему в камзол, — неужто ты меня забыл? Я скитался, голодал, добрые люди из милости кормили… — подвывал Мыш, размазывая сопли и слёзы по лицу, — а ты меня бро-о-о-сил… Я тебя звал, искал, а ты куда-то исчез…

Фёдор Матвеевич отшатнулся, попытался отстраниться от Мыша. Но тот настолько жалостливо и настойчиво называл его дедушкой, что пришлось графу внимательно всмотреться.

— Ну-ка, ну-ка… — Взял ладонями его лицо ладонями и повернул на свет, — где вы его нашли? — взволнованно спросил он.

— Недалече от Владимира, — не стал уточнять детали Костя.

— Да, так оно и есть, — бормотал, продолжая рассматривать лицо Мыша, — Аннушка, вылитая Аннушка… Господи, боже мой, это меня настигают грехи мои тяжкия… Внучек… — и начал заваливаться набок.

Костя подхватил Апраксина, аккуратно уложил на пол. Рванул лацканы тугого камзола, золотые пуговицы с глухим стуком разлетелись по полу. «Не хватало, чтобы старый пердун кони двинул прямо щас. Мыша прибью, сироту сраного», — мысли скакали с места на место.

— Лекаря, лекаря сюда, — зычно проорал Ефим Григорич.

Засуетилась дворня, откуда-то из-за угла, как чёрт из табакерки, выскочил лекарь, графа уложили на кушетку и пустили кровь.

Лекарь, судя по всему, немец, протокольным голосом начал вещать:

— Госсподин граф есть плёха чувствовать. Нада дать ему покой.

— Пшёл вон, — сообщил ему Апраксин, — где Романов? Константин? Ярослав?

— Все здесь, ваш сиясь, — отозвался Костя.

— Чей подсыл, узнал?

— Графа Толстого.

— Что с ним?

— Захлебнулся на конюшне. Криком захлебнулся, — тут же уточнил Берёзов, — я взял на себя смелость… Он всё слышал, самое важное…

— Тогда… — Фёдор Матвеевич сделал неопределённый жест рукой.

— Не извольте беспокоиться, всё чисто будет.

— Пусть Ефим останется, вы идите, — Апраксин говорил тихо, но властно, — помогите встать.

О чём толковали целый час граф и Романов, так и осталось неизвестным, Ефим Григорич оказался твёрд, как алмаз.

Костя, Слав и Мыш уселись в столовой, поближе к винцу.

— Душераздирающее зрелище, — прокомментировал Костя, — какое-то противоестественное. Ты чё творишь, урод? — обратился он к Мышу, — чуть фигуранта в ящик не отправил!

— А кто ж знал, — ответил Мыш, — что он такой больной.

Ни тени раскаяния, ни следа слёз и былого, совершенно искреннего, горя.

— Ты сам говорил, надо всякие шансы использовать, — рассудительно сообщил Косте юный мошенник, — а я разговор подслушал, что дядька Ярослав тёр графу… про сирот…

— А если б сорвалось? — продолжил допрос Костя.

— Ну и чё? Получил бы подзатыльник, да и все дела. Я ж у него не серебро из буфета тырил…

— Артист, блин, погорелого театра, — тяжело вздохнул Костя, — чуть всё дело не сорвал.

Но Мыш продолжал теребить Костю за рукав.

— Я как почувствовал, дядь Кось, будто кто толкнул… — начал взволнованно частить Мыш, — что надо именно так сделать… Я не знаю, дядь Кось… я боюсь, можа бесовское наваждение?

Слава заинтересованно слушал пацана.

— Ты это брось, — ответил Костя, — скажешь тоже, бесовское. Не иначе, волею твоего ангела-хранителя.

Хотя и сейчас Берёзов не имел никакой уверенности ни в чём. «Атас, полный аут… — растерянно думал Костя, нервно стуча пальцами по столешнице, — феерия какая-то, Босх, Брейгель и мексиканский сериал. Деда на подвиги тянет, Апраксин, Апраксин! — воспылал любовью к ближнему своему, сироток возлюбил… Мыша какие-то силы толкают на авантюры, должные провалиться ещё на стадии задумок, а они срабатывают. Чёрт знает что творится!»

Вся картина мира рушилась на глазах, все планы и заготовки летели псу под хвост. Планировали же тихо, не светясь, получить свои бумажки, и так же тихо свалить из Питера. Нет, в случае осложнений Костя допускал, что придётся придушить пару-тройку бюрократов-взяточников, но чтоб так вот… Мыш — графинчик, уссаться можно!

— А потом попустило, как старикан сказал «внучек», я боюсь, дядь Кось, что делать-та? Какой же из меня граф?

— Не сцы, малыш, прорвёмся. Старик к тебе гувернёров приставит, научит всякому, не только шнурком людей давить.

Он налил себе полный бокал вина и выпил.

— Блин, какая-то мыльная опера. Как бы не передумал граф, насчёт гимназий, — пробормотал Костя.

— К завтрему созреет, — уверенно отвечал Слава, — ночь помучается, день поразмыслит и согласится.

— Ну-ка давай, колись, что это было? Как ты клиента охмурял?

— Я сам толком не знаю. Я поначалу, ещё в Романово, испугался, потом привык. Главное, говорить то, что хотят услышать. С людьми надо говорить на том языке, который они понимают. Вот и я, проговариваю, подталкиваю, а потом все сами всё делают. Начинаю пробовать разными ключевыми понятиями — слава, богатство, удовольствия, или же на эмоциональную сферу. Как воздушный шарик нажимаю. Пока не почувствую, что в резонанс вошёл. А там уже проще, как на одной волне. Конечно, против базовых установок личности не попрёшь, если они есть. Но у некоторых и этого нет. Есть люди с сильной волей, сформировавшимися целями в жизни, с теми обычно туго. Это я чувствую.

— Ну вот, а ты говорил, когда я из Бахтино приехал, что у вас с Сашкой никаких изменений нет. Это же вообще! Не пробовал МММ организовать?

— Пробовал один раз, — смутился Ярослав, — ни черта не получается. Как в трясину попадаю, как-то фальшиво всё… какое-то косноязычие нападает, я сразу тупить начинаю со страшной силой, и народ просто шугается. А стоит по реальному делу поговорить, так что откуда берётся. И слова находятся, и красивые аллегории и привлекательные образы. И расстёгивает народ кошельки на раз-два. Мне иной раз аж стыдно бывает, что люди, может быть, последние деньги отдают.

— А Апраксина на чём взял?

— Перед последним порогом многие начинают смотреть на вещи иначе, чем при жизни. А он в сильных сомнениях. Жизнь, считай, прожита, богатств накоплено — дай бог каждому, а дальше что? Он, в общем-то, глубоко несчастный одинокий человек. Детей нет, помри — и всё по углам растащат. Положение неопределённое. Они-то, птенцы Петровы, при живом государе делали, что прикажут, а как его не стало, так кто в лес, кто по дрова. Нет, главное, чётких ориентиров, куда плыть. Они, как пишет Ключевский, служили Петру, а не России.

Он это пока не осознаёт, но нутром чует, что дела идут не так, а мысли трезвые, когда появляются, гонит. От страха гонит. Императрица плоха, это уже все понимают, а что дальше будет — не знает никто. Вот я и подыграл ему. Сначала возбудил сомнение и страх, потом обнадёжил, что не всё так плохо. И что к его бронзовому барельефу не зарастёт народная тропа. Тщеславен, что там говорить. Бессмертие в вечности, бессмертие в потомках — слишком сильный соблазн, чтоб ему сопротивляться. А там или ишак сдохнет, или султан помрёт.

Слава тоже не выдержал и выпил бокал вина.

— Хм. Хорошо винцо. Ты, кстати, не в курсе, почему во времена всякой нестабильности и государственных катаклизмов появляется какое-то неимоверное количество кликуш, юродивых, экстрасенсов и парапсихологов с провидцами?

— Не-а. Интересно, а что Саньку досталось? Или он не засёк ещё?

— Не знаю, а у тебя что?

Костя поделился своими наблюдениями.

— Но если с нами так, то и у него что-то должно быть. Если есть — значит это заказной квест, стопудова.

— Яйца бы оторвать тому заказчику. Хоть бы знаки какие это чудо-юдо нам давало, — с сомнением сказал Костя.

— Они есть. Должны быть. Может, ты их не замечаешь, но должны быть. Или же, я только могу предполагать, нам просто не будет удаваться ничего, что противоречит какой-то линии, или пути к какому-то решению. И наоборот, удаваться всё, что согласуется с какими-то условиями.

Костя вспомнил тот мерзкий металлический вкус во рту, когда он было размечтался побегать по Зимнему с дробовиками.

— М-да, пожалуй. Ты давай, работай, классифицируй. Ты же у нас систематик и аналитик, потом обобщим. Хоть какая-то ясность будет. А эта фигня, — Костя мотнул головой в сторону Мыша, — как объяснить? Кино и немцы же!

— Ты со стороны видел, хладным, так, сказать, разумом. А для участников всё, наверняка, было естественно. Тем, кто внутри системы, любая фантасмагория кажется естественной. Похоже, что каждый верит в то, во что хочет верить. Давай, не будем о непознанном. И так голова кругом идёт.

Пришел халдей, вызвал парней с Мышом к старому графу. Судя по всему, деды о чём-то договорились, или что-то, весьма серьёзное, обсудили.

— Константин, подойди, — потребовал Апраксин. — Отдай мне Степана.

— Не могу, ваше сиятельство. Степан — человек свободный, я ему не хозяин, не родственник и даже не опекун. Как скажет, так и будет.

Фёдору Матвеевичу, видать, концепция свободного человека была не по нутру, отчего он поморщился, но спросил Мыша:

— Хочешь к деду вернуться?

Мыш стоял, потупив глаза, ни дать, ни взять — примернейший мальчонка, на зависть окружающим, надёжа и опора родителей в старости, продолжатель дела всего рода, воспитанный в лучших традициях Домостроя. Апраксин что-то ему говорил, а тот примерно повторял:

— Да, дед. Конечно, дедусь. Как прикажете, дедушка.

Апраксин, казалось, ожил. Такая искренняя радость была в его глазах, вместо былой свинцовой беспросветности.

Приехали в снятый домик. Дед ещё сердился на Константина, всем видом показывая свой неудовольствие. Гремел стульями, бесцельно передвигал стаканы на столе, что-то бурчал. Костя выставил на стол четыре бутылки.

— Вот, с графской кухни, — с виноватым видом сообщил он, — ты прости меня, Ефим Григорич, прекрати дуться. Я ж не со зла, а только знаю о твоём слабом здоровье. Вот и ляпнул.

Дед оттаивал медленно. Только поле третьей кружки соизволил простить Константина.

— Далеко пойдёт твой мальчонка, — неодобрительно заметил он, — однако граф его признал. Не знаю, почему, — и с подозрением посмотрел на Ярослава и Костю, — но признал. Темны воды в облацех. Мне велено молчать было, — он ещё раз свирепо зыркнул на парней, — и вам тоже.

Те отвели глаза и деликатно промолчали.

На следующий день, с утра Костя упылил по делам. Выдумывать новых долгоиграющих ходов, с целью дискредитации Шумахера, было некогда, поэтому рабу божьему Иоганну, библиотекарю, пришлось срочно поскользнуться на обледенелой лестнице и сломать себе шею. Правда, Слава об этом так и не узнал.

Зато дела для Ханссена завертелись со страшной силой. Адмиралтейство, наконец, проснулось, и к обеду прислало нарочного. Ефим Григорич убыл к Брюсу, то ли вспоминать молодость, то ли квасить, что, впрочем, одно и то же.

Между тем Акинфия замели, на что Слава сказал:

— Ничего. Не тот Демидов человек, чтобы не выкрутиться. Нам-то что? Чтоб он дворянство не получил, а остальное — ерунда. Главное, осадочек-то останется.

Но дело оказалось глубже, чем все предполагали. Дело об утаивании золотых рудников — смертная казнь, хотя и по ведомству Берг-коллегии. Пришлось Ушакову почесать затылок, знал, чья Демидов креатура. Ивана Долгорукого, Александра Нарышкина и Андрея Ушакова пугало всесилие Меншикова, но… С одной стороны, хотелось насыпать соли на хвост Светлейшему, но с другой стороны, можно было за это очень сильно пострадать.

Демидова Акинфия взяли под белы ручки и посадили. Пока со всем вежеством, но потом — кто знает? Ушаков ждал окрика от Светлейшего, но Меншиков молчал. Осторожно, с экивоками и готовностью отступить, Ушаков доложил императрице. Заметил, что Макаров ходит как побитая собака, поставил себе в голове галочку.

— Ты, Андрей Иваныч, драл ли его? Пытал о злоумышлениях? — спросила Ушакова Екатерина.

— Нет ещё, матушка. Никогда не поздно, и, ежели ваше величество приказать соизволят…

— Иди покамест… Я подумаю, потом скажу, пусть потомится в холодной. Не бывает дыма без огня, — резонно рассудила Екатерина, макнула сладкую булочку в вино, — Иди, не стой над душой.

У Меншикова она спросила:

— Что там, мин херц, какие-то разговоры Ушаков ведёт про Демидова?

— Вечныя и блаженныя памяти государь Пётр Алексеевич не зря им грамотку не выписывал, матушка. Государь после войны был зело недоволен Никитой. Нельзя на Урале единолично распоряжаться и казенных людей ни во что не ставить, как государю Татищев и де Геннин отписывали. И про то серебро не в первый раз доносят, только Акинфия за руку никак не удаётся схватить. Изворотлив, каналья.

При этом, конечно же, забыл упомянуть, что немалая доля Демидовской изворотливости была создана его же хлопотами и стараниями. Вызвали Брюса, потом накрутили хвоста де Геннину, и понеслась. Де Геннин спалил Демидова на раз, прислав в письме недоумение, оттого, что Степан Костылев, тобольский крестьянин, в 1724 году подавал заявку на медные и серебряные руда по реке Алей. Почему до сих пор от Берг-коллегии нет решения по этому вопросу, он не ведает. Пока длилась переписка, Акинфий парился на нарах, пытаясь хоть как-то повлиять на ситуацию, но тщетно. Разрешали только писать письма, но тщательно их перлюстрировали. Ничего, кроме как по управлению заводами, не пропускали.

Наконец, из Берг-коллегии доложили, что Демидовские заводы грозят остановиться из-за отсидки хозяина. Меншиков же побаивался, что на дыбе Акинфий расскажет слишком много, и Екатерина выпустила Акинфия. Но с наказом удалиться в Невьянск, и в столицах более не показываться. Подарок в сто тысяч рублей на рождение Петра Петровича не забылся, а пиетет государыни перед людьми, к которым благоволил Пётр Алексеевич, не позволил совсем разорить Демидова. Но дворянства не дали, как и Лапаевских заводов. Вдогонку, в качестве прощального пинка страдальцу, отписали Фокино и все нижегородские деревни в казну. Не по доказательству вины, а чтоб знал, кто в государстве хозяин. Но это станется только в конце апреля.

Тем временем Костя начал беспокоиться и жаловался Ярославу и Романову, что, дескать, время идёт. Что он обещался прибыть к своим отщепенцам в конце марта, а уже средина февраля.

Теперь Ефим Григорич зачастил в Адмиралтейство, а потом потребовал у Константина деньги на майорский мундир, хотя должность была полковничья. Костя, то к Апраксину, проведать Мыша и выдать ему новую порцию ценных указаний, то к Брюсу, обсудить кое-какие вопросы применения нарезного оружия и его место в современной войне. Слава мотался и туда и сюда. К Апраксину, поговорить о сиротских домах и проблемах народного образования, то к Брюсу — обсудить методы познания. Дела шли медленно, хотя накрученные своими начальниками три коллегии трудились, не разгибаясь.

Наконец, в течении недели всё решилось почти одновременно. Апраксин просто передал с Романовым пакет документов, а Брюс, почему-то, вызвал к себе Константина. Вручил упаковку, перетянутую бечевой.

— Не скажу, чего мне это стоило, — усмехнувшись, сказал Яков Вилимович, — но, слава богу, императрица пока ещё умеет расписаться, там, где ей покажут. Почему-то за вас, что мне вполне удачно помогло, стал хлопотать граф Апраксин. Будьте с ним осторожны, очень опасный человек. Но я хотел сказать совсем другое. Документы я вам выправил со всей возможной скоростью, только потому, что ты, Костя, сможешь сделать пушку. Если ты её не сделаешь, я тебя перед смертью прокляну. Помолчи, — добавил он, — я и так знаю, что ты хочешь сказать. Скажи, почему ты, бывая у Апраксина и у меня, не просил представить тебя императрице?

— Минуй нас пуще всех печалей и царский гнев, и царская любовь, — перефразировал Грибоедова Костя. — Я, Яков Вилимович, иногда бываю до крайности категоричен, боюсь, не сдержусь.

— Странно, мы, нерусские, боремся за процветание России. Горько на это всё смотреть, поэтому я подал прошение об отставке. Прости, но Ефим Григорьевич — драгун, и мысли у него драгунские. Хотя нет никаких резонов сомневаться в его верности Отечеству. Поэтому я отвечу на тот вопрос, который ты мне хотел задать. Не всё в России делается возле трона. Есть люди, которые радеют о России, и их много. Гораздо больше тех, кто думает только о себе. Вот тебе список первых. Они к тебе обратятся, и ты им можешь верить. Вот список людей, которые, возможно, к тебе обратятся, но ты им не верь никогда. Тогда ты сделаешь нужные пушки.

Глава 16

На Починки 1726-го года и позже. Александер Шубин, в очередной раз разочаровывается. Ненадолго, минут на двадцать. Тень маркизы ненадолго заслоняет солнце. Солнце ненадолго освещает каморку папы Карло. Тори против вигов.

А иные воображают частные силы и разнообразят их, как понадобится. Выставляют напоказ способности притягательные, удержательные, отталкивательные, направительные, распространительные, сократительные. Это было простительно Гильберту и Кабею и даже в недавнее время Гонорату Фабри, когда еще не стал известным или не получил еще надлежащего признания здравый способ философствования. Ныне же никакой разумный человек не может вынести эти химерические качества, которые они выдают за последние начала вещей.

(Лейбниц Готфрид Вильгельм. «Против варварства в физике за реальную философию и против попыток возобновления схоластических качеств и химерических интеллигенций»)

«В воскресный день с сестрой моей мы вышли со двора», — продекламировал Саня, и помог Анне Ефимовне сесть в розвальни. Большая экспедиция в Александрову слободу началась ранним утром. В конце концов, невозможно трудиться не разгибаясь. Сашка вообще, чувствовал себя, как шахтёр, выползший из забоя на солнечный свет и отставивший в сторону кирку. Опять же, воскресенье, самое время вздохнуть полной грудью.

Это вообще-то Анна спровоцировала поездку в слободу, надоело в четырёх стенах сидеть. И Стешка туда же, хотя Саня и не понимал, зачем. Стешка — это новая дворовая девка, которую Анна Ефимовна взяла вместо Глашки. С ними увязался Гейнц, да и Саня взял с собой своих учеников — надо и им посмотреть на людей, себя показать, родню проведать. В общем, собрались, поехали.

Вообще-то они собрались на торжище, надо бы прикупить кое-что по мелочи, да посмотреть, почём можно продать полотно. С полотном, похоже, проблема была больше в голове у Сашки, нежели на самом деле. Анна Ефимовна, к примеру, была крайне довольна такими станами — они за три недели наткали столько, сколько иные за зиму не делали. Теперь надо было бы проверить, какие деньги они с этого поимеют.

На торжище толклось, судя по всему, всё население слободы. В основном, чтобы себя показать. Сане нравилось вот так просто ходить, здороваться с незнакомыми людьми, — как оказалось, его все знают! Ясное синее небо, солнечная погода, да и потеплело изрядно. Самое время играть в снежки и катать снежных баб. Гейнц, конечно же, встретил Калашникову с ключницей Лукерьей, и незаметно растворился в пространстве. «Вот неугомонный», — равнодушно подумал Саня, а самого кольнула обида — Елена Васильевна в его сторону даже не посмотрела. Впрочем, для Сашки это был пройденный этап, а вот с дочкой бы он того-сь… встретился бы ещё пару раз.

Анна потащила Сашку смотреть на полотно. Сукно серое было по девяносто копеек, байка — тридцать копеек, а холсты — по полторы копейки аршин.

— Нет, Аня, мы не будем продавать свой холст по такой цене. Надо дело до конца довести. Отбелим, а потом продадим. Тем более, что у нас полотно широкое, не то что это вот.

«Всё хорошо, прекрасная маркиза, дела идут и жизнь легка. Ни одного печального сюрприза, за исключеньем пустяка». Глубинная Россия жила по своим законам и плевала на указы Петра о тканье широкого холста. По двум причинам. Первая, и не самая главная, — широкие станы не лезли в избы, а вторая — то, что рубахи и сорочки шились именно из ткани такой ширины. И покупать широкое полотно, для того, чтобы его потом покромсать на куски, желающих не было. Так что Сашкины инновации были хороши только в том случае, если поставлять ту ткань в казну или на экспорт. Как завещал великий Пётр. «Ещё один эпик фэйл, — подумал Саня, — и как дальше жить?» На Анну рычать бесполезно, она и так беременная. И на себя тоже. Каждый должен совершить те ошибки, которые ему предназначены, которые необходимо совершить, чтобы достичь просветления. Так что винить кого-либо в своих собственных промахах — это не наш путь, надо просто сделать выводы.

Через двадцать минут, ровно столько, чтобы выпустить в яркое небо весь пар, он уже собрал вокруг себя своих учеников и занялся текучкой по теме «Естествознание. Агрегатные состояния веществ».

— Ну, к примеру, смотрим вот на эту сосульку. Отчего вообще сосулька здесь взялась? Не знаете? Начинайте думать. Подсказываю, сосулька — это твёрдая вода.

— Потому что снег с крыши стаял! — ответил Степашка Большой.

— А почему сосулька мокрая? Почему с неё течёт вода?

Детвора задумалась ненадолго.

— Потому что солнце светит.

— Так, ход ваших мыслей мне нравится. Ещё где вы это видели? Когда руку к лучине подносите? Что происходит?

Степашка Малой выставил ладошку на солнце и крутил ею вправо и влево.

— Да! Греет, так же как и от лучины.

— Это значит, что мы наблюдаем тепло, одинаковое, что от солнца, что от лучины. А в тени, обратите внимание, вода снова замерзает.

Пацаны стояли огорошенные Изумлённые первым, возможно, в своей жизни открытием. Несопоставимостью масштабов одного и того же явления. Весь мир превращался одну большую физику.

— Очень хорошо будет, — сказал в заключение Учитель, — если вы научитесь задавать себе вопрос «почему» и правильно на него отвечать.

«Прям как древние греки, — умилился сам себе Саня, — учитель прогуливается с учениками и они ведут глубокомысленные беседы. Как эти… перипатетики. Или пифагорейцы? Неважно».

Вообще настроение было самое наилучшее. Однако для егозливых ребят дела были и поважнее Старшие пытались сохранить некое подобие серьёзности, но их надолго не хватило. Вона как с горки катается молодняк, визг, крики и задорный смех, как тут устоять?

— Всё, можете идти. Сбор после обеда, возле Герасима.

У Сашки была ещё одна мысль — присмотреть место для дома, чтоб было где голову преклонить, когда приезжает в Александрову слободу. Он от торжища прошел к храму Рождества Христова, потолокся вокруг. Всё застроено, да и косогоры кругом. Точнее говоря, было застроено именно там, где и Саня был не прочь поселиться. Прикупить бы у Сытина участок со сгоревшей избой, но хотелось, чтоб всё было по уму. Дом с каменным фундаментом, просторным подворьем, баней и даже кузенкой, примерно так, как у Калашникова, или даже больше. И чтоб вода была рядом, и чтоб сухо в подополе было… Нужен, конечно же, какой-то компромисс, потому что вода внизу, а сухо — наверху.

С Царёвой горки полюбовался на расстилающуюся перед ним панораму. Белыми столбами поднимался дым печей, — «к вёдру, не иначе», — удовлетворённо подумал Сашка. Красивые виды, только не вполне понятно, что двигало Иваном Грозным, когда он строил свой дворец в низине, а не на высоком правом берегу. Одно хорошее половодье — и есть риск что всё уплывет вдаль. Но поскольку за двести лет ничего никуда не уплыло, то можно присмотреть место для домика возле монастыря.

Он спустился по какому-то закоулку, мимо собора Рождества Христова, к Конюшенной улице, потом перешёл по льду через Серую, к Стрелихе, а уж мимо неё, огородами, добрался до задов Кузнечной. Здесь всё застыло со времён Ивана Грозного, впало в спячку, ожидая хоть каких-нибудь перемен. Саня уже подумал о том, что зря вообще связался с Вакулой. В слободе, однако, помимо него было ещё около двадцати кузен.

Саня прошёл по Кузнечной к монастырю, свернул направо, к улице Коровьей. Поглядел на пустырь за монастырём, не удовлетворился. Что-то всё не так. А если всё не так, то по закону природы «не так» стало продолжаться и дальше. Не успел Саня пройти мимо стен монастыря обратно к речке, как нарвался на матушку Манефу, собственной персоной.

«Шайтан-кирдык тебя забодай, — беззлобно подумал Саня, — надо же так вляпаться». Однако изобразил искреннюю улыбку и неподдельную радость от встречи.

— Здравствуйте, матушка!

— Ох, Сашенька, здравствуй, а на ловца и зверь бежит.

Саня себя зверем отнюдь не считал, но продолжал улыбаться, в надежде, что всё обойдётся. Он вообще твёрдо считал, что если кому-то что-то надо из-под него, так пусть и приходят. Желательно, кланяются в ножки. А тут такая засада. Сам пришёл. Это ж надо ж!

— Что ж ты нас совсем забыл, совсем позабросил, — ласково причитала матушка Манефа, а Сашке слышались интонации Кабанихи из всем известного фильма про грозу.

— Да тут праздники, то да сё, завертелся. И жить негде, — пытался он оправдаться, — а всё ли у вас в порядке? Я слышал станы новоманерные ткут хорошо, что ж вам беспокоиться?

Матушка Манефа так пристально посмотрела на Саню, что ему стало немного не по себе. И вообще, захотелось немедля приобрести такой же стан и самому сесть ткать. «Пожалуй, у неё станы не забалуют, даром что деревянные».

— Но я не про то, — келариня каким-то странным образом развернула Сашку лицом ко входу в монастырь, — школу, говорят, собралися вы открывать? Хорошее дело.

Они уже шли по территории монастыря. Саня рассеянным взглядом осматривал знакомый пейзаж. Он до этого вообще всерьёз не воспринимал монастырь, как сосредоточие православного духа. Для него монахи вообще были как бесплатный антураж для экскурсии по Суздалю или Ростову. А сейчас огляделся, засёк совсем не монашеский взгляд от проходившей мимо послушницы. Мелькнул взгляд, а не успеешь рассмотреть — так идёт себе монашенка очи долу, мелко перебирает ногами. Интересно, какие же здесь страсти бурлят под внешним благочестием? В какие тёмные глубины может завести сублимация, одному богу известно. И что это? Зачем? Понятно было бы, если старушки какие шли в монастырь. А девки молодые? Зачем? А вон та ничё так на мордашку, что-то в ней есть такое, привлекающее взгляд. Послушница с вызовом посмотрела Сане в глаза. Тот не удержался, улыбнулся и подмигнул ей. Девушка вскинула подбородок и отвернулась. Он вздохнул, а матушка Манефа что-то ему втирает про невиданный урожай.

— И что, Александр Николаевич, не возьмёшься ли посмотреть крупорушку? А мы уж разочтёмся с тобой по-божески. И, глядишь, место тебе найдём под домик, недалеко отсюда. Да что там говорить, мы уж отблагодарим тебя, как сможем. Гляди-ка, вон в Кузнечной Ефим Лысков сын дом оставляет…

У женщин вообще не менее ста тысяч пятисот миллионов способов крутить мужиками, как им заблагорассудится. И главное, что мужики обычно понимают это значительно позже, когда ничего уже изменить нельзя.

— А что вообще эта… крупорушка делает? — оторвался Саня от своих мыслей.

Вопрос, безусловно, был идиотский, но кто ж вообще в наше время в той сельхозтехнике разбирается? Тут ещё и сеялка, всплыло в памяти. Но крупорушка нихрена не вписывалась в генплан, но поскольку заказчик платит, то почему бы и нет?

— Гречу от шелухи обдирает, просо да горох. У нас две беды, то неурожай, то урожай, так и сломалась вот.

— А что с ней не так?

— Сломалась. А что ты ещё говорил про чугунные жернова?

— А, да. Камешков в муке не будет и проще тонкость помола устанавливать. Басы фальшивят.

Келариня остановилась и непонимающе смотрела на Сашку.

— Басы, говорю, фальшивят, кто там в храме поёт? Кому-то медведь на ухо наступил.

— А, так то распевка. С прихода Рождественского храма дьячок иной раз берётся распевать. Матушка Евдокия стара уже. А что, Александр, мне тут Пахомиха говорила, что жалостливые песни горазд петь? — неожиданно сменила тему келариня. — Грех, конечно, мирским соблазняться, да кто из нас не без греха. Все, все мы грешны.

Матушка Манефа начала истово креститься на купола. Саня испугался столь резкому повороту разговора. Ладно там, крупорушка какая-то, так ещё и запрягут в церковном хоре петь, то уж совсем ни в какие ворота… Но обошлось.

— Ты, Сашка, не забывай нас. Заходил бы почаще, обогрели бы тебя, накормили бы. Так что, крупорушку сделаешь?

— Не знаю, — ответил Саня, — нет времени. Своих дел по горло. В общем, посмотреть смогу не раньше, чем через неделю. А уж чинить — как получится.

— Вот и хорошо, — удовлетворилась матушка Манефа, — жду тебя вскорости.

Саня решил поскорее удалиться прочь, пока чего-нибудь нового не вспомнилось келарине. Он сразу не сообразил, кого же ему своей манерой поведения напоминает матушка Манефа. Потом вспомнил — его тёщу, так же мягко стелет. У самых ворот монастыря ему снова встретилась та послушница. Совершенно невозмутимо она смотрела Сашке в глаза и демонстративно поправляла выбившиеся из-под платка русые волосы.

Саня отвёл глаза и ускорил шаг. Одно дело — читать «Декамерон» и анекдоты про монашек, а другое — соблазняться монахинями в реале. Ему мерещилась стройные ряды православной инквизиции, испанский сапог и треск разгорающегося костра. Он быстро дошёл до Торговой площади. Из головы не шла та девица. «А хороша, бесовка, ой как хороша, — думал Саня, — и губки такие рабочие», но гнал эту мысль от себя.

Анна уже набрала в корзинку чего-то своего, женского, и уже была готова ехать в Романово. Не было только детей, но и время ещё не вышло.

— Давай, Аня, съедим к Трофиму, заберём кое-что. Потом вернёмся.

У Трифона они забрали не только мотальные приспособления, корыта и прочую мелочь, но и первую готовую самопряху. Саня, как её увидел, спросил:

— И что, так быстро сделали?

— А что там делать-то, — ответил Трофим, — с новым-то токарным станком это быстро. Дольше лошадь запрягать в привод.

— Зато быстро точим. Я тебе ещё закажу, на следующей неделе, несколько штук. Только зачем? Зачем ты вырезаешь на спицах вот эти финтифлюшки?

— Надо чтоб душа радовалась! — в непоколебимой уверенностью ответил Трифон, — негоже, когда простые палки вставлять!

— Ты ещё хохломой распиши, — съязвил Сашка, — тогда-то точно душа радоваться будет. Сколько она потом стоить будет?

— Хохломой никак не можно, — спокойно отвечал Трифон, — ихний секрет никто не знает.

Саня, конечно, понимал, что надо дерево покрывать хоть каким-то лаком или краской, чтоб не рассыхалось раньше времени, и был согласен с простым восковым покрытием. Но вот эта высокохудожественная резьба, да еще с покраской!

— Подумаешь, секрет, — тем не менее, ответил он, — оловянный порошок используют, а потом покрывают олифой и запекают в печи. Олифа желтеет, и оловянное покрытие становится похожим на золото.

— Да неужто? И что, вот так просто?

— Ну, не совсем просто. Грунтовка перетёртой глиной там, сушка, все дела. Только если ты каждую самопряху или ткацкий станок расписывать будешь, так твои станки будут стоить, как кареты. Нет, так нельзя. Нам не нужны шедевры народных промыслов. Нам нужны простые, функциональные, и, главное — дешёвые изделия. Ладно, мне-то всё равно как ты их будешь продавать. Мне, пожалуйста, без того… безо всякого, попроще.

— Никак не мочно. Нет, Александр, и не проси, — твёрдо сказал Трофим, — меня люди знают, ко мне не просто так идут. Потому что знают! А то увидят у тебя такой уродец — будет мне позор на мои седины.

Спорить было бесполезно, ибо это был не первый, и, Саня подозревал, не последний разговор на эту тему.

— Ладно, — примирительно сказал он, — не серчай, это я так. На днях заеду, ещё кое-какие механизмы обсудим.

Тем временем жизнь в деревне шла своим чередом. Вне зависимости от привходящих обстоятельств. Не без новостей, однако. Появившийся дом бывшей дворовой девки Глашки возбуждал в селянах нешуточное любопытство, но, по всем деревенским правилам, проявлять прямой интерес было нельзя. Все, конечно знали, что там, внутрях — какие-то особенные ткацкие станы, но кто запретит барам чудить так, как им захочется? Для прояснения ситуации были предприняты все традиционные методы агентурной разведки. Послать, к примеру, дочку за щепоткой соли, или же сынка отправить с каким-нибудь пустячным вопросом. Жаль, что Герасима невозможно допросить.

Общественное мнение, — не умозрительное газетное мнение, выдаваемое за общественное, — а настоящее, кондовое, без которого никакая жизнь в деревне невозможна, склонялось к тому, что Глашка зажила слишком красиво. И все, конечно же, искренне переживали за чужое счастье, ибо наш народ не может дышать полной грудью, пока у соседа всё хорошо.

Разведка донесла, что Глафира живет в совершенно барских условиях — в тепле, при свете, на таких, казалось, безразмерных площадях! Мыслимое ли дело — печь топится по белому! Корову Глафира не доит, свиней не держит, знает себе, ниточки подвязывает, экое дело, это все умеют. Бабы видели только внешнюю сторону процесса, поэтому возникал вопрос — за какие такие кренделя Глашке привалило такое счастье? Дело запахло бы остракизмом, но Глашка и так… Блокаду прорвала дочка Герасима — десятилетняя Марьянка, которая, во-первых, ещё была далека от политических раскладов, а во-вторых, здраво решила, что сидеть в просторном, светлом и теплом цеху гораздо лучше, чем в своей избе. Она попросилась к Глашке, та не отказала. Опять же, помощница, какая-никакая. Потом на чуть-чуть забежала компания отроковиц, насчёт погреться, а то на улице такой мороз!

Сашка, ясное дело, так же был далёк от деревенской политики, как и детвора, потому что крутился, в основном, в другом крыле рабочей избы. Там он начинал делать свою батарею, ещё не догадываясь, во что вляпался. Всё, в общем-то, было понятно. Теоретически.

Бормотал про себя:

— Нужно 19 вольт, это значит… э-э-э… ну, пусть будет э.д.с. 1,2 вольта, это значить… э-э-э… 15,8… ну пусть будет шешнаццать элементов. Минус потери на внутреннее сопротивление, при токе 4,74 ампера, это, значить… э-э-э-э… хрен его знает то внутреннее сопротивление… короче, надо делать двадцать элементов, а потом коммутировать, при необходимости. Допуск палюбасу плюс-минус десять процентов. Значить, от 17 до 21 вольта. Аккумулятор начнёт заряжаться, значит просадит хорошо.

Саня не заметил, как начал грызть ноготь. Привлекать Гейнца никак не хотелось. Всё в одиночку, тайком. Проводов нет, всё на шинах, вес батареи тянул на полста килограмм. Сане хватило ума сообразить, что в кислоте оставлять цинк нельзя, так что пришлось делать блок, чтобы вынимать батарею из одного бака, макать в другой, с раствором поташа, а только потом оставлять подвешенным в воздухе, для просушки. В конечном итоге он потратил на все эти телодвижения массу времени и сил, что подтвердило всем известный, но часто забываемый закон природы — всё просто только в представлении дилетантов. Но пока не попробуешь, не узнаешь. В общем, гемора оказалось гораздо больше, чем казалось вначале, и это — не считая поляризации, про которую Сашка, конечно же, забыл. Пришлось упражняться в ликвидации этой напасти. В целом, эта батарея была похожа на современные Сашке источники питания, так же, как и паровоз братьев Черепановых на «Locomotiv GT».

Цинк исчезал, оставляя на дне корыта черные мелкие чешуйки и какую-то муть. Это, видать, металл оказался такой условно чистый. М-да. Не то слово. Грязный цинк. И неизвестно, что теперь в растворе. Можно было цинк просто перегнать, но для этого оборудование нужно. Нужно, да. Тигли и всякая герметичная посуда, с термостойкостью до тысячи градусов. Или под вакуум с приёмной колбе? Как сложно жить. И всё равно что-нибудь придётся придумывать, рано или поздно появится руда, и придётся каким-то образом из неё добывать металл. Мысль крутилась и вертелась, как карусель, ровно до того момента, пока Саня сам себя не остановил. Нахрена нам вообще цинк? Мы, вообще-то, текстилем занимаемся. Цинк, конечно, полезное вещество, но не актуальное. Под серьёзное электричество нужно делать серьёзный генератор. А пока ноут поработает на том, что есть. Камень с души свалился. Цинк пусть себе растворяется, потом можно будет сделать более стабильный элемент Якоби, нечего пока добру пропадать, пусть ток выдаёт. Теперь же, для второго этапа модернизации Гейнца пришлось всё-таки привлекать. Тот принёс три свинцовые пластины и ещё куски пяти шин, что Саня ему заказал накануне.

— Ну что ты ещё тут такого придумал? — спросил Гейнц, отряхивая валенки от снега.

Первый шаг к получению чистых химических веществ почти что провалился, из-за непростительной слабости экспериментаторов. Зато биметаллический термометр, который размерами походил на суповую тарелку, работал исправно. Товарищ Фаренгейт, который нам вовсе не товарищ, и Реомюр, и многие другие, лепили что ни попадя, пока нормальному человеку по имени Цельсий, не пришла в голову правильная мысль. Начитанный Гейнц было начал настаивать, видимо из чувства ложно понятого патриотизма, на шкале Фаренгейта, но Саня его окоротил. То есть послал в самых простых выражениях и сделал человеческую шкалу. Чтобы подсластить пилюлю в целях торжества науки, назвал её шкалой Шумахера. Вообще, Гейнца последнее время постигли самые разные открытия, и всего лишь из-за одного цинка. Сашка даже начал опасаться, что от такого обилия новшеств у немца поедет крыша, но, как всем известно, Шумахер был немного философом и принимал явления природы со спартанским спокойствием.

Таиться дальше было уже невозможно, поэтому Сашка и пошёл на такой шаг, с разоблачением и материализацией. Впрочем, Гейнц вообще пока не видел ничего, кроме двух ящиков с непонятным содержимым.

— Электрический флюидый эфир и его последствия, — ответил Саня, — ты вот только скажи, ты во что веришь — в корпускулярную или коит… континуальную концепцию?

— Я верю в Господа, — ответил он, — но Декарта читал. Когда смог пристроиться придворным алхимиком, к герцогу… неважно к какому… его всё равно отравили. М-да. Хорошее время было, жаль недолго.

Сашке было интересно узнать ещё пару-тройку фактов из богатой биографии Шумахера, но дело есть дело.

— Давай, прикручивай, — пробурчал он, — ща дело сделаем, и потом обсудим герцога и его алхимию.

Гейнц прикрутил-таки жалким подобием гаечного ключа железные — меди катастрофически не хватало, — шины в указанное место шестью, причем разными, парами болтов с гайками. «Подгоняли по месту, — догадался Саня, — индивидуальная, ручная работа». Метчиков и плашек в наличии не имелось. Не имелось также рубильника, предохранителя и реостата. «Всё на коленке, всё через задницу, — бурчал Саня, — даст бог, не взорвёмся, не сгорим, и не отравимся».

Сам он, конечно же, внутри мандражировал. При таком каменном веке дождаться нужного результата можно только при одновременной помощи Маниту, Аматерасу и Николая-угодника. Кто в нынешнем пантеоне русских святых отвечает за физику и неорганическую химию, Саня не знал, поэтому перекрестился и постучал по разъёму ножевого типа, чтобы обеспечить хороший контакт и благоволение небес. Внешне, конечно же, электрические явления сразу никак не проявились, если не считать мелкую искру во время подключения батареи.

— Ну всё, — заявил Сашка, — пусть работает. С божьей помощью.

Однако показались пузырьки на электродах, процесс пошёл. Что будет в результате — гипохлорит или хлорат натрия, покажет время. Может вообще какая-нибудь непригодная для применения смесь. Но Саня надеялся, что всё-таки нужное количество гипохлорита натрия он получит. Не зря же он в своё время мучился с получением бертолетовой соли посредством электролиза. Правда и время было иное, и реактивы, и электроды. Были и амперметры с вольтметрами, и вообще. Чуть пальцы не оторвало, — это он вспомнил, как на простой бумажке у него в руках рванула смесь красного фосфора и бертолетки, что, в целом, показывало верный, с точки зрения электрохимии, и порочный, с точки зрения соседей, Сашкин Путь.

Однако Гейнц всё-таки усмотрел в корыте с раствором соли некоторые изменения.

— Кипит? Само? — спросил он и попытался наощупь определить температуру.

— Реагирует, — возразил Сашка, — пошли пока отсюда, тут сейчас вонять будет. За час что-нибудь получится. Не может не получиться, — успокаивал он уже сам себя.

Они вышли во двор и оставили открытой дверь.

— Пусть проветривается, — сказал Сашка, — у тебя есть вопросы?

— Что это за… — Гейнц не смог сразу подобрать подходящего слова, — за этакое… такое ты построил?

— Прогресс, или наука на марше, — самодовольно объявил Сашка, — я ж тебе говорил, электрический флюидный эфир я получил, и сразу к делу приспособил.

— Что ещё за очередную чушь ты мне тут рассказываешь? Мне, значит, говоришь, что флогистона нет, а сам тут флюиды какие-то изобретаешь.

— Это не чушь. Это то, что есть на самом деле, в отличие от чисто умозрительного флогистона и мифического теплорода.

Саня понимал, на какую зыбкую почву он становился, но решил на этот раз додавить Гейнца. Один раз, но до конца. «И что я к тому флогистону докопался, — думал он между делом, — всё равно ничего сейчас, в наших условиях, не докажешь».

— Ты меня послушай, — начал он издалека, — я сейчас тебе, к сожалению, натурно доказать много чего не могу. Так что прошу поверить мне на слово. Кое-что покажу, когда реактор остынет, а сейчас внимательно слушай. Я использую свои знания для дела, и доказывать тебе не собираюсь ни-че-го! Если вы там, в своих Европах, прозябаете в невежестве, то это ваши проблемы. Будет время тебе что-то объяснять — объясню, а бодаться с тобой, из-за того, что ты считаешь это ересью, чем-то невозможным, или ещё по каким-то тобой придуманным причинам не буду!

В голове у Шумахера варилась какая-то невыносимая каша, смесь махрового мистицизма, трепетного идеализма и самого грубого материализма. Настоящая химия начнётся только с Лавуазье, а пока приходилось изворачиваться так. Однако пока Шумахер был готов слушать.

— Отчего железо превращается в ржавчину? Не думал? Не ду-у-умал, — удовлетворенно констатировал Саня, — потому что это для тебя явление привычное и неизбежное, как восход солнца. И, следовательно, ты не задумывался о том, что при этом происходит. В общем, я тебе открою тайну — ржавление и вот эта батарея — это явления одного порядка. Связь между ними неочевидная, но она есть. А во второй емкости происходит обратный процесс. В целом это называется окислительно-восстановительные реакции. Философическая диалектика, дуализм, единство и борьба противоположностей. У восточных народов это называется несколько иначе, ну там и менталитет другой.

Нарисовал Гейнцу тайцзы, которая, как всем известно, в краткой и доступной форме изображает круговорот всего сущего в подлунном мире. У русских же она трансформировалась в неразрешимую философскую задачу: «Где начало того конца, которым кончается начало?» С Гейнцем чуть не случился пароксизм мозга, поскольку слова Сашка говорил все знакомые, а вот вместе они никак не сочетались. Всё это, по мнению немца, относилось к разделу магии, поскольку разумом не осознавалось, как научно подтверждённый процесс. Но он молчал. Боялся, что Сашка замолчит, а результаты его опытов — вот они. И они требовали хоть какого-то объяснения.

Сашка тоже боялся. Боялся всего — начиная от того, что Гейнц начнет обвинять его в сношениях с дьяволом, или, на крайний случай, начнёт аргументированно возражать. Трудно тягаться с Шумахером, который цитировал таких авторов, о существовании которых Саня даже и понятия не имел. Гейнц хоть и был так же далёк от теоретической физики, как и Сашка от теоретической химии, но, поскольку дело касалось металлов, он решил дослушать до конца. Было видно, что у него происходит ожесточенная внутренняя работа.

— Ладно, пошли, там, кажется, уже получилось, то что нам надо.

Отсоединили батарею, Сашка опять произвёл все манипуляции с нейтрализацией, заодно успев показать Гейнцу искры. Вытащили полурассыпавшиеся свинцовые электроды из второй бадьи. Гейнц закашлялся:

— Что за хрень? Чем это воняет?

— Это благоухают новые знания, — ответил Шубин, оставил немца в задумчивости, а сам прошёл в первый цех.

Невидящим взором обвёл собравшуюся там компанию. Хмыкнул, что-то там многовато народу. Забрал кусок ткани серо-коричневато-зеленоватого цвета, того, что кратко называется «пегий», вернулся. Бросил ткань в бадью с мутным реактивом и с чувством глубокого удовлетворения наблюдал, как стремительно белеет тряпка. Гейнц сразу сообразил, что происходит, даром, что металлург, и выразил своё восхищение замысловатой фразой. Из-за того, что западные народы не имеют доступа к лексическим богатствам Востока, немцам, живущим в России, приходится приобщаться к русскому культурному наследию таким вот своеобразным способом. Саня же молча достал тряпку и потёр ее пальцами. Раствор мылился. Он сполоснул руки в предусмотрительно приготовленном уксусе. Кажется, получилась «Белизна». Впрочем, с точки зрения конечного результата не столь важно, что там получилось, главное, чтоб не было смертельно ядовитое. А уж чем оно там отбеливает, кислородом или хлором, так то без разницы.

— Ну всё, Гейнц, — сказал Саня, — теперь можно монтировать моталки-пермоталки и систему шлихтования.

Немец уже перегрузил мозг себе новыми терминами и не возмущался. Шлихта, так шлихта. Пока Саня отфильтровывал отстоявшийся раствор в другую посуду, примчались его пацаны и начали собирать по чертежам воробы, мотовила и прочие рамы с колёсиками. Саня смазал подшипники остатками солидола, того самого, до миллиграмма соскобленного с банок тушенки. Чем дальше будем смазывать — одному Небесному Механику известно.

Сашкины надежды, что Гейнц разобрал перегонный аппарат, разбились, как хрустальная мечта. Великой тайной для него было и то, откуда немец брал брагу. Но самогон с каждым днём становился всё качественнее, видимо Гейнц отработал технологию и температурные режимы. Не выпить же сегодня, в честь победы разума над слепыми силами природы, было невозможно. Они и выпили. Потом уже Гейнца растащило на откровения. Видимо, в ответ на Сашкину лекцию о настоящей химии, где нет места химерическим интеллигенциям.

— Ты знаешь, Александер, когда я был молод, когда учился в университете, какие мечты меня обуревали! Какие планы я строил! Я мечтал стать учёным! Получить всемирную известность. Но увы. Все мечты разбились о суровую действительность. Для того, чтобы заниматься наукой, нужны деньги. Много денег. Кое-кому хорошо, кое-кто смог стать клиентом у людей с деньгами и положением, а мне пришлось зарабатывать на хлеб своими собственными руками. Даже ваша академия, что в Санкт-Петербурге — это совсем не то. Это… Да ладно. Всё прошло.

— Всё прошло, как с белых яблонь дым… — поддержал его Саня, — но мы не сцым с Трезоркой на границе. Просто ещё не пришло наше время. Ты прав, на хорошую лабораторию нужно много денег. Но ещё нужно до хрена хренищева времени. Вот заработаем денег и сразу сделаем самую лучшую в мире лабораторию. Я тебе открою секрет, — всё, что я знаю про электричество — сейчас в мире вряд ли поймут хотя бы два человека. А пока будем пользоваться явлениями природы безо всяких доказательств.

Эти слова Гейнца привели к некому подобию внутреннего спокойствия. По крайней мере, с будущим образовалась хоть какая-то определённость.

— Ты вот что, — вспомнил Сашка, — разбери тут вот эти мешки, что Костя привёз. А то я в минералах не силён.

Сам Берёзов, гуляя по Муромским землям, оказывается даром время не терял. Откапывал, по возможности, небольшие шурфы и брал пробы. Складывал в мешочки и даже подписывал бирки — где взято. «Некоторые, представь себе, — говорил он Сашке, — не в эмпиреях витают, а ходят по земле и, представь, иногда даже смотрят под ноги». Вообще, в Судогдском уезде во времена оны было около двадцати стекольных заводиков, больше, чем на всей прочей Владимирщине, вместе взятой, так Костя хотел знать, было ли сырьё привозное или же его добывали на месте. Угля, слава богу, там было завались. Ну и всякие прочие камни он тоже привозил. Это, конечно, было вполне в Костином стиле — привезти, нагрузить работой и свалить. «Сам-то небось, по Невскому сейчас гуляет», — бурчал Саня. Вряд ли он сам смог отличить простой известняк от доломита или магнезита, не стоит даже и стараться. «Не надо себе льстить, — думал Шубин, — не знаешь, значит надо искать того, кто знает. Если в стране кто-то варит сталь, значит, есть люди, которые знают, как это делать. Вот пусть Гейнц и разбирается».

— Ты, Гейнц, разбирайся, а я пошёл. На посошок, да. Но больше — ни-ни.

Он вышел в лунную морозную ночь, напевая себе под нос: «Где вы теперь? Кто вам целует пальцы? Куда ушёл ваш китайчонок Ли?.. Ны-нын-ны-ны на-на… та-та-да-дам… Лиловый негр вам подаёт манто». Потом решил, что до такого оголтелого декадентства Россия ещё не доросла, поэтому продудел фрагмент из «Прощания славянки». Из-за угла амбара был слышен страстный шепот какого-то парня, и неуверенно-протестующие ответы девчонки. «Не даёт она ему, — подумал Саня. — И правильно делает. Много таких вот желающих. Поматросит и бросит. А девке потом в прорубь головой».

— А кто это тут у нас безобразия нарушает, а? — гаркнул он в сторону амбара.

Костины дурацкие, как ему раньше казалось, шуточки намертво въелись в подкорку. В ответ раздалось лишь хихиканье и торопливый скрип шагов.

Спать было рано, организм, подогретый порцией горячительного, требовал умеренной деятельности. Поэтому он и пошёл в цеха, ещё раз проверить соблюдение техники безопасности. Заодно посмотреть, как его ученики собрали новое оборудование.

Посиделки — вполне деревенская традиция. Конечно же! Исключительно по бабским партиям, коих в Романове насчитывалось три. Девки и молодухи, не вхожие, так сказать, в эти авторитетные группировки, перебивались как попало, по избам победнее. И вот тут обнаружилось просторное, тёплое и светлое место, откуда не гонят, где привечают, так и потянулся сюда народ. Тем более, у Глашки над душой не висели ни свекровь, ни золовки, барыня являлась изредка, а вечером так и вовсе не приходила. Просто рай земной. Туда же, на огонёк, пришкандыбала давно потерявшая влияние бобылка Панкратиха, принесла в девичьи посиделки опыт поколений.

Саня зашёл во второй цех, убедился, что всё собрано правильно. В первом цехе царило какое-то нездоровое оживление. Он тихонько приоткрыл дверь, посмотрел и охренел. Сельский клуб за наши деньги! Придраться, правда, было не к чему, станки исправно работали, но мысль о монетизации этого дела появилась. На крайний случай Сашка готов был взять натурой, то есть, трудоднями. Мысль ещё окончательно не сформировалась, но начала думаться. Зря что ли он обеспечивал отопление и освещение в производственных помещениях? Он постоял, послушал, о чем там талдычит старушка Панкратиха. У него сразу покраснели кончики ушей. Пожалуй, подумал он, русские народные срамные сказки имеют глубокие корни, пронзающие тьму веков. Декамерон сразу показался ему пресным и никчемным чтивом. Он прикрыл дверь и ретировался в дом, к Стешке под бок.

Вопрос о том, как заставить работать на себя всю эту мелкобуржуазную, частнособственническую массу деревенских баб не покидала его ни на минуту. Анна вкратце объяснила Сашке суть проблемы. Обычно первого ноября, то бишь на Козьму и Дамиана, бабам раздавали оброки, как правило — лён на переработку, с целью получить весной готовую пряжу. В этом году Анна Ефимовна вместо льна отдала бабам перебирать рожь — как часть затеянной Славкой программы повышения урожайности. То есть, с романовских ждать пряжи не приходилось. То же, что женщины пряли сами — всё шло исключительно на внутреннее потребление. Девки собирали себе приданое, а замужние — занимались повышением собственного рейтинга. Теперь Сашке стала и понятна та нелюбовь к общественному труду у женщин. Сама напряла, сама наткала, сама выбелила и пошила — и теперь можно чваниться перед односельчанками, какая она вся из себя рукодельница. И пусть все на свете Лидии Сергеевны умрут от зависти.

Попытка посадить баб прясть в счет денежной части оброка провалилась. Тягло распределялось исключительно на мужицкую часть населения, а бабский кошелёк никак не сопрягался с кошельком мужниным, в чём Саня увидел махровую дискриминацию и стойкие пережитки давно отмершего матриархата. У Сашки всё смешалось в голове, как в доме Облонских. То хочу, этак — не могу, вот это буду делать, а это — не буду. Потихоньку зрела мысль о производстве колючей проволоки, создании трудовых коммун и вышек с пулемётами. Анна Ефимовна плавно отстранила Саньку в сторону, и решила с бабами вопросы по-бабски. Она-то точно трудов народовольцев не читала, и знала всю эту деревенскую кухню не понаслышке.

На следующий день он продемонстрировал Глашке новый, высокопроизводительный способ отбеливания и технологию шлихтования пряжи. Несмотря на то, что Глафира уже зашивалась, Саня пообещал ей в скорм времени значительное послабление. Для этого он приготовил бабскому обчеству мину замедленного действия.

Вообще-то это происходило везде, всегда и по одинаковому алгоритму. «Нет, вы сошли с ума — в этом что-то есть — как же мы раньше без этого жили». Так Сашке рассказывали на корпоративном тренинге «Противодействие инновациям в крупных компаниях», но деликатно замечали, что это также относится и к компаниям некрупным. Перескочить эти этапы не удавалось никому, и Сашка размышлял, как минимизировать издержки внедрения новых технологий, пусть и компания была и вовсе микроскопическая. «Не каждый день американским мальчикам достается белить забор», — злорадно пробормотал Саня.

Он притащил в первый цех самопряху и уговорил Марьянку попробовать утереть нос всем сельским колотыркам (чванная щеголиха). Дети вообще гораздо легче воспринимают всё новое — так решил Саня. Марьянка быстро освоила новый инструмент. До обеда спряла дневную норму. В обед прихватила из дома мешок кудели и умчалась. Мать её только покачала головой — разве сможет такая малая столько спрясть за день? Но успокоилась, всё хорошо, когда ребёнок при деле, да и отец, ежели что, присмотрит.

К вечеру, когда начали подтягиваться на посиделки девки с молодухами, Саня уже сидел рядом с Марьянкой. В качестве моральной и силовой поддержки. Рядом с малой лежали мотки сегодняшней пряжи, причём уже ослепительно-белой.

— А ну осади, — остановил он любопытствующих, — неча тут. А то ишь! Пришли, так ведите себя смирно. Как полы мыть — так вас нету, а как языком лязгать, — так вы вот они!

Девки глухо зароптали.

— Вы мне характер не показывайте, а то пойдете по домам. Марьянка, — он погладил девочку по голове, — умница, не вам чета. И работящая. Знатная невеста будет, я вот думаю. Сколько за день напряла — вашими кривыми руками столько и за седмицу не спрясть. И отбелить успела. А вы, коровы, вон, сядьте возле печки и сопите в дырочку, крутите ваши веретена. Не доросли вы ещё до самопряхи.

Плевок в глаза обществу был на грани фола. Или девки съедят Марьянку вместе с потрохами, или же сообразят, что к чему. Страсти разрядила вовремя прибывшая Панкратиха. Божий одуванчик, как её звал Саня, с зубами как у крокодилицы, истёршимися о кости её деревенских товарок. Она, даром, что косила под подслеповатую и недалёкую маразматичку, мигом сообразила, как малая напряла за день столько пряжи. Бесцеремонно отодвинула Сашку с Марьянкой, пробурчала, что, дескать некоторые только добро переводят, и показала класс. Саня был уверен, что та выдавала пряжу тридцатку, а то как бы и не сороковку.

На следующий же день он принимал делегацию четвёртой, прогрессистской партии романовских девок. Деревенские тори начали терять свои позиции, а Саня довольно ухмылялся.

Глава 17

Март 1726 года, парни погрязают в грехе, а Мыш тоскует.

«Прислуга… одевала его и умывала, причесывала и приглаживала, укладывала спать на отвратительно чистые простыни, без единого пятнышка, которое он мог бы прижать к сердцу, как старого друга. Надо было есть с тарелки, пользоваться ножом и вилкой, утираться салфеткой, пить из чашки; надо было учить по книжке урок, ходить в церковь; надо было разговаривать так вежливо, что он потерял всякий вкус к разговорам; куда ни повернись — везде решетки и кандалы цивилизации лишали его свободы и сковывали по рукам и по ногам. Три недели он мужественно терпел все эти невзгоды…»

М. Твен, «Приключения Тома Сойера».

«О силы учения! От сияния его пресветлаго! Поистинне свет учения, честнеише есть солнца света! Не деиствует бо свет солнца то, еже деиствует свет учения. Не сотвори бо свет солнца знати Бога, ведати Его волю. Учения ради вся сия в разум наш приведеся… Велия есть беда света телесныма очима не видети: много паче беднее во тме неведения шататися».

Иван Иконник, «Грамматика беседословная», 1733 г.

— Ни хрена себе ты тут наворотил, — Костя оглядывал с неподдельным интересом моточные станки, корыта с химикатами и сушилку.

И, с не меньшим интересом, рассматривал деваху, что быстро смотала высохшую пряжу, сгребла в охапку катушки и, перед тем как выйти из цеха, успела стрельнуть на Константина глазками. Костя проводил её пристальным взглядом.

— Иди, иди, Акулина! — вдогонку девке сказал Саня. — Негры пашут, — удовлетворённо заявил он, — Им сейчас не до праздников. Чтоб меньше брали в голову, Анна их заставила брать в руки. Пас-с-куды.

— Это я не про этих, — поправился он, — эти-то — лица, особо приближённые. В том цеху теперь враг народа Панкратиха за фюрера. Мне, правда, пришлось собрание провести, объяснить, что за право сидеть в тепле и при свете, нужно на обчество, то есть на нас, работать. Пряжу мотать, станы заправлять. Да хотя бы и полы мыть, всё работа. Глашка чисто по времени не успевает, да и пузо у неё. Они, в общем-то, и рады стараться, тем более, мы им платим денег, так теперь у нас внутривидовая конкуренция. Я всё ждал, кто первый сообразит к Трофиму наведаться, новую самопряху заказать. Так первая сообразила Панкратиха, как это не странно. Остальным пришлось в принудительном порядке сдать в аренду.

Сашке хотелось похвастаться своими успехами среди понимающих людей, ибо Анна Ефимовна удовлетворялась количеством полотна. Но, в свою очередь, хвасталась, конечно же, чисто по-бабски, своим соседкам, таким же мелкопоместным помещицам. Чаще всего почему-то приезжала Собакина, долго сидела у Анны, а выходила от неё с покрасневшими глазами.

К приезду Константина и Славки Александр Шубин мог гордиться собой, Гейнцем и Степаном. Мог он гордиться также Герасимом, Хрюнделем и всеми теми, кто разоблачил новоявленных луддитов. Это, конечно же, было не то, чтобы ожидаемо, но Саня не предполагал, что движущей силой несостоявшегося погрома будет разрушительная энергия массового деревенского сознания. И ведь не потому, что самопряхи каким-то там образом ущемляли или наносили ущерб селянам своими действиями — только и только во имя расчёсанного до крови собственного гондураса.

Наглое, вызывающе хамское поведение, чтобы какие-то замулынданные девки вывешивали на плетень пряжи вдвое против любой лучшей, обществом признанной романовской пряхи? На кухнях начались бурления общественных мнений. Не имеют права они прясть больше! Если так кажная девка, или, прости господи, сноха, по стольку прясть будет, то куды котится мир? Разрушение устоев и вообще, страшно сказать, революция!

Однако возмущаться — это одно, а сделать это другое. Дело, собственно, в понятиях деревенских, не отягощённых хотя бы минимальными навыками увязывания причин со следствиями, одно — поджечь к хренам, чтобы много о себе не думали ни Глашка, ни змея подколодная Панкратиха. Поджечь, даже не думая о том, что вместе с цехами сгорит ещё полдеревни.

Но шпиёны из всех трёх лагерей, ещё окончательно не потерявшие сознание, вовремя проболтались о готовящемся теракте, и инициаторов взяли на горячем. Саня впервые видел Анну Ефимовну во гневе. Тезис о неотвратимости наказания действовал со страшной силой, и помещица, под страхом вызова следственной команды из Александровой слободы, закрутила гайки до предела. Борцуны и борчихи за посконную социальную справедливость покаялись, получили по пять плетей и новые нормы выработки. Благо Саня к тому времени Трофиму заказал компактные самопряхи версии два, в количестве двадцати штук, которые и стали основой повышенной производительности труда.

Финалом противостояния стала эпическая битва возле колодца, когда в поисках виноватых — а ведь должен же быть кто-то виноват! — молодые девки, науськанные лидерами противоборствующих группировок, сошлись стенка на стенку.

Саня с Гейнцем издалека любовались на народные забавы, до них доносились крики:

— А ну, дурка, удались борзо, не то харю раздроблю. Ишь боешница сыскалась! Я те в разбор съезжу, сверну салазки, — провопила одна баба.

Вокруг драчух сгрудились и пялились как завороженные — эко диво, девки бьются, — мужики, отвлекшиеся от своих дел. Послышались крики:

— Дай ей бухана!

— Рубани ей чушку!

Начали спешно подтягиваться резервы с разных концов деревни.

Гейнц пробормотал:

— Jebaleitung! Wie schwer ist es ohne Pistole in dem Dorf![16]

— Трилобиты, ага, — услышал его Саня, — жаль, коромысла в дело не пустили. Не знаю, почему.

Драка закончилась ничьей. Истины оппоненты, как и водится в таких случаях, не нашли, зато выпустили пар. Ну и развлечение, какое-никакое.

Кстати о наганах, тут же перескочила его мысль на замечание Гейнца, можно ведь попробовать? Бертолетку, слава богу, сделаем, а там и до унитарного патрона недалеко… Ну, накрайняк, просто капсюль сделать — уже прогресс, всё не чиркать кремнем под дождём. Добавим какой-нибудь флегматизатор, навроде толчёного стекла, слава богу, бутылки из-под водки ещё остались, и сделаем капсюли. Хотя, опять же подумал он, зачем нам капсюли? Мы же текстилем занимаемся.

— А в том цехе что? — всё-таки переспросил Костя, судя по всему, интересующийся не что, а кто в том цехе.

— Там ткацкие станы. Не ходи туда, там работа и детский сад. Хорошо, что печи стоят голландские, а то бы и жратву там варили. Работает три стана, хотя я планировал восемь! От незнания, да. Пять так и лежат разобранные в сарае. Так эти три жрут пряжу со страшной силой, от десяти до четырнадцати пудов пряжи в месяц каждый стан. Калашников уже всех своих приказчиков поодиночке в разные углы разослал, Трифона не отпустили на отхожий промысел, отправили по деревням. До Москвы уже добрались. Да и тут левые купцы уже стали появляться. Скупаем всё, что можно, всё в дело пускаем. И коноплю, и лён и шерсть.

— Как там наш алкоголик? — спросил Костя.

— Поначалу начал кудри заворачивать, так я ему пообещал, что ты скоро приедешь, рёбра переломаешь. Притих, перестал всякое фуфло везти. Как один раз ему оглобли развернули, так больше не выёживался.

— Надо будет к нему зайти, проведать добра молодца. Жена у него смачная, так и просится. Да и дочка вроде ничё.

— Ничё, — подтвердил Сашка, — особенного. Шерсть вообще никакая, только валенки катать и шинельное сукно делать.

— Это у неё что ли?

— Да нет, — мотнул головой Сашка, — я тебе про ткани, а у тебя одни бабы на уме.

— Дык… два с лишним месяца, прости господи, без женских ласк. Ну ладно, ладно, — ответил Берёзов, увидев, что Сашка к этой теме равнодушен, — давай про ткани.

— Вот, посмотри, поэкспериментировали. В дело пускаем всё, что привозят. П/ш сделали, основа лён, уток — шерсть. Но получается так ничего себе. Это из пробной партии.

Саня раскладывал перед Костей образцы тканей.

— Вот эта мяконькая, из него неплохо бы трусы пошить. А то я уж совсем поистрепался, — заявил Костя.

— Это да, это экспериментальное полотно. Щёлочь разрушает что-то там в льняном волокне, так она вот такая мягкая и получается. Ну а вот это парусина, чистая посконь, больше похожа на брезент. А вот тут и вообще мешковина. В общем, на складе у нас сейчас… Ты что явилась? — возмущенно спросил Сашка, когда увидел, что Акулина снова пришла во второй цех.

— Меня бабка Панкратиха послала, спросить, не надо ли чего барам, может чаю заварить?

— Надо, — сказал Костя, — вечером придёшь в баню, спину мне тереть!

Акулина пискнула и исчезла.

— Зря ты это сказал, — осуждающе сказал Саня. — На складе у нас около ста штук разных тканей. По сто двадцать аршин в штуке. Нет, здесь не дадут поговорить, ща пока все девки на тебя не посмотрят, не успокоятся. Пошли в дом.

Костя нехотя согласился. Они вышли на крыльцо.

— 13 алтын 2 денги за фунт табаку, 2 алтына 2 денги за трубку, — похвастался Костя, — настоящий табачок-с, не то что нынче в сигареты пихают. Держи, это я тебе лично привёз в подарок.

Они с наслаждением перекурили и зашли в дом. Поскольку Славка сразу же по приезду умчался квохтать вокруг Анны Ефимовны, так парни, после испивания настоящего кофия с сахаром, вышли ещё раз покурить на крылечко.

— У нас две стратегические новости, — по дороге сказал Костя, выпуская в небо замысловатый виток дыма.

— Начинай с плохой.

Костя поднял палец в небо и менторским тоном произнёс:

— Стратегические новости не могут быть или плохими или хорошими, потому что они стратегические. Хе-хе. Так вот. Старый хрен напросился на руководство экспедицией на Сахалин. Пока на Сахалин. Вот же подсуропил, все планы наперекосяк! И что ему шлея под хвост попала? Новость вторая — мы получили разрешения на всё, что просили, включая типографию. Генеральным цензором назначен Брюс, потому что никто больше в этом не понимает. Да, забыл сказать — можно печатать всё, всё, кроме духовной литературы.

— А что, в России есть какая-то иная? — хмыкнул Саня.

— Ну, остальное — учебники, календари, мемуары и планы завоевания мира. Но это не срочно. Деда в дорогу будем собирать мы. Отсюда вытекают новости помельче: А — мы стали поставщиками Адмиралтейства, в части снаряжения экспедиции. Б — нужно срочно готовить комплектацию. В — часть работ по Генплану переносятся на потом.

— Да, действительно. Я-то тут раздухарился… Планы составлял… Мечты лелеял.

— Тебе не надо будет делать всё. Погоди, вот приедет Григорич, привезёт бумагу от Апраксина, тогда можно будет нагибать и туляков, и Адмиралтейские мастерские. Нам, главное, иметь точные чертежи того, что мы хотим получить. А получить нам надо много чего. Фургоны, палатки, полушубки, валенки, накомарники. Полевые кухни, сани, лыжи. Энцефалитки, шапки-ушанки, рукавицы, шарфы. Сапоги, верёвки, штыри, карабины. Полевые печки, крупы, мука и сало. Я бы ни за что не впрягся в это дело, без нас сто лет жили, и ещё сто лет проживут. Но раз уж дед идёт, то надо его и снабжать по полной, чтоб не загнулся раньше времени во глубине сибирских руд. Я потом напишу списки. Из расчёта на сто пятьдесят рыл, с запасцем на непредвиденные обстоятельства.

Пришел блаженно улыбающийся Славка.

— И что обсуждаем?

— Трём всякое, на сухую. Сань, ну что, блин, за жисть? Банный день сегодня или как?

— Алкоголь — это яд, — мрачно ответил Сашка, — я это твёрдо знаю. Ты сначала в баню сходи, потом перекусим, а я вам ещё страшного расскажу.

— Баня топится, — сказал Славка, — Анна распорядилась. Что у тебя страшного?

— Гейнц всемирной славы взалкал. Письма приготовил.

— Куда? — хором спросили Костя и Ярослав.

— Вроде в Парижскую Академию Наук. И, что немаловажно, про нас там ни слова.

— За такое надо бы его убить, — заявил Костя.

— И остаться без металлурга, — возразил Саня, — и бить его бесполезно. Били уже. Вдвоём со Степаном, а ему хоть бы хны.

— Да-а-а, дела, — протянул Славка, — хотя… Незавершённые гештальты, ребята, приводят к самым неожиданным последствиям. Надо малость послабление дать. Пусть напишет, только под нашим чутким руководством. Надо только тщательно продумать, что писать будем. Пока прессовать не будем, может он искренне заблуждается. Тащи, Саня, сюда преступника.

Костя ткнул Гейнца поддых.

— Ты что, дефективный, не понял, что тебе говорили?

Подсудимый плюхнулся на лавку в стороне от ребят и тяжело молчал.

— Ты чего хочешь? — продолжал Костя, — славы или денег?

— Вы ничего не понимаете! — возмутился шваб. — Я писал дневник, в форме писем. Вы мне потом ещё спасибо скажете, что хоть что-то для истории сохранилось. А в Академию что я могу написать? Я не могу даже придумать подходящего объяснения тем вещам, что мы делаем, и с чем же идти в Академию? Засмеют. Александер ни-че-го мне не объясняет, только делает. А что он делает? Флогистона нет, а вместо него какие-то электрические магнитофлюиды у него! Так что вы зря тут! Я же слово давал!

Все глубоко вздохнули. И что делать, непонятно.

— Ладно, — прокашлялся Костя, — набить бы тебе рожу. Бронза-то хоть осталась? Хотя бы на четыре подшипника? Я имею в виду, фургоны делать грузоподъемные?

— Бронзу всю перевели на подшипники для реконструкции Онуфриевой мельницы. И сурьму тоже, и часть свинца, — Саня вопросительно посмотрел на Гейнца.

То закряхтел:

— Ну, если только перегонный куб переплавить…

Костя подскочил:

— У вас что, и перегонный куб есть? Вы что, самогонку гнали? Нет, никогда! Аппарат что ли сделали? А? Саня, что ж ты молчал?

— А я что? Я ничего… это Гейнц сделал, я тот самогон не пью. Почти. Почти не пью, разве что после бани. Так, чуть-чуть, — он потёр левый глаз, — а то у нас никогда в меру не получается.

— Нет, ребята, аппарат я ломать не дам. Правда, Гейнц? Столько трудов вложено, — Костя понял, кто тут главный двигатель прогресса, — в условиях тотальной антисанитарии без самогона нам никак, а Гейнц?

— Да, — ответил немец, — пива нет, так приходится пить, то что есть. А от сырой воды, говорят, нарушается проистечение желчи в организме.

— Кислотно-щелочной баланс точно нарушается, — заявил Костя.

Увлекательную дискуссию о пользе напитков крепче сорока прервала Стешка, что, дескать, баня готова. Первые пошли Славка с Анной, пока ещё там не шибко жарко было, а парни собирались идти чуть попозже, когда каменка раскочегарится на полную

— Что, Гейнц, в баню-то пойдёшь?

— О, я, я… — ответил шваб, — банья — это как это по-русски? Ешь — потей, работай — мёрзни?

— Не совсем так, но в целом верно. Врастаешь в Россию, это хорошо. Ты давай, тащи шнапс, после баньки, как говорил один хороший человек, «займи, но выпей». А до парилки — ни-ни. Саня, веники есть?

— Есть… Всё есть, и метла, и помело, и голик-веник сто рублей денег.

Наконец баня освободилась, а мужики ломанулись, как стадо коней на водопой. С остервенением парились, выскакивали в клубах пара из баньки и с уханьем валялись в снегу. Первым сдался Гейнц, потом ушёл Саня. Костя пришел через два часа. Молчал, потом что-то промычал и помотал головой.

— Вакханки, блин, — наконец у него появились слова, — менады неукротимые… Кошмар какой-то. Ну что ждем-то? Вы что, без меня начали?

— А то, пока тебя дождёсси, слюной изойдёшь, — ответил Сашка, и поднял бровь на Костю, — только я от тебя таких слов что-то раньше не слышал?

Тот налил себе полстакана и заявил:

— Это мне штрафная. Исчадья мастерских, мы трезвости не терпим… — и выпил.

Теперь уже Славка с удивлением посмотрел на Костю. Тот самодовольно ухмыльнулся:

— Что, не ожидали? Думали, сапог — кирзовая рожа, в репродукции Рубенса только селёдку заворачивал? Я так и знал, что вы меня недооцениваете. Но я вам не здесь!

Славка смутился, он действительно считал Костю недалёким солдафоном, родившимся, судя по всему, прямо в казарме, там же проведшим детство, отрочество и юность.

— Так откуда дровишки-то? — внезапно оживился Сашка.

— Когда сидишь в… неважно, где сидишь, а у тебя под рукой только «Русская поэзия конца XIX — начала XX века» издательства Московского университета 1979 года, твердый тёмно-зелёный переплёт, не хватает страниц со сто восемнадцатой по двести двадцать четвёртую, так выучишь наизусть не только стишки, но и все выходные данные этой книжки. Зато я теперь специалист по акмеизму. Девушкам очень нравится. Такая, говорят, у вас, Константин Иванович, трепетная и чувствующая натура. Давайте, значицца… наливайте, не тормозите. Знатный самогонище! Кто автор? Ты, Гейнц? Обалдеть, так глубоко в суть русской души никто ещё не проникал… и, главное, баню любит, это вообще…

— И это говорит нам человек с тонкой, чувствующей… У тебя, Костя, случилось словесное недержание?

— Да, от избытка чувств. Давно мы так вот культурно не сидели, культура ведь это наше всё! Наши непреходящие ценности.

— Про непреходящие ценности тебе Панкратиха расскажет. Образно и доходчиво, аж уши заворачиваются.

— Вот я и говорю. Наши непреходящие ценности — это баня, водка и бабы! Ну давайте, вздрогнем, чтоб хер стоял и деньги были!

Примерно в то же время, пока наши герои обсуждали судьбы русской культуры, Мыш, именуемый нынче «барчук», предавался болезненному сплину. Опытный специалист без труда определил бы его недуг, как «синдром Гекльберри Финна», когда у того сбылась его мечта, и он стал неприлично богат. Но если Гек Финн нашёл в себе силы порвать с условностями света, то Мышу это никак не светило. Чёткие и недвусмысленные директивы Константина Ивановича сияли перед его внутренним взором, как «мене, текел, фарес». Так что он молча тосковал по воле вольной, что безмятежно проходила под сенью дубрав и берёзовых рощ, пусть иной раз впроголодь, пусть иной раз в холоде и под дождём — но та жизнь ему казалась настоящей, полной событий и ежедневных открытий.

Первое время он через силу исполнял обязанности юного графа. Носил тупорылые ботинки с пряжками, белые чулки, какие-то смешные панталончики, синий камзольчик и сорочку с кружавчиками. Кудри ему завивал кауфер, одевали и обували его теперь двое лакеев, на завтрак — который, вкупе с обедом, происходил, чёрт побери, по звонку! его приглашали. Однако он быстро уловил все выгоды своего положения, и перестал смущаться от всяких пустяков.

Как в воду дядька Коська глядел, уныло думал он, лениво ковыряя вилкой в каком-то бланманже, мечтая о гречневой каше со шкварками. На кой ляд на него обрушилось Слово Божье, он решительно не понимал. Занудная Псалтирь, Часослов и всякие «аз-буки-веди», и ещё «ижица — кнут к жопе движется». Причем, старый хрен не стеснялся к сиятельнейшей заднице применять розги, после чего Мыш твёрдо решил, что дьячку жить осталось не более полугода. Как только, так сразу. Как только выдастся подходящая возможность.

Если до недавнего времени Мыш считал, что дядька Коська хочет его сжить со свету своими растяжками, растопырками и прочими три-Д, а ещё давал подзатыльники за ошибки в письме, то теперь уверовал, что та учёба было сродни лёгкому отдыху, а уморить его решил учитель грамматики. А есть ещё арифметика, немецкий и английский язык, латынь и греческий, что и вовсе ни в какие ворота. Но он терпел, и твёрдый наказ дядьки Константина «Учиться, учиться и учиться! Настоящим образом!» был ярким маяком в ночи, не позволявшем Мышу упасть в бездны самой черной меланхолии.

Одной отрадой были занятия фехтованием. Дед поставил учителем старого капрала Ефимушку, который ничего внятного не говорил, а только знал две фразы «погань пархатая» и «тебя в коромысло раскудрить», а уж, вошедши в раж, мог плашмя палашом отходить за будь здоров. Но тут Мыш терпел — без боли не бывает настоящего учения. Сам себе удивлялся Степашка, что совсем неуютно чувствовал себя без тех самых, простых упражнений, которыми его нагружал Костя — растяжки, малый разминочный комплекс и двадцать отжиманий, двадцать подтягиваний. Бегать, правда, было негде, но Мыш считал, что это дело времени. Вскоре Ефимушка начал выговаривать новые слова, и малой считал, что это сказывается его благотворное влияние, потому что успехи в фехтовании у него появились достаточно быстро.

Но помимо всего прочего Мышу приходилось наизусть учить родословную Апраксиных, чтоб, не приведи господь, не поставить себя ниже всяких худородных, ибо они родня правящей фамилии… тут дед Фёдор начинал что-то невразумительное бормотать, но Мыш понимал, что есть вещи, которые вслух не говорят. В редкие вечера, когда дома не толпились гости, и никто им не мешал, он должен был слушать воспоминания деда о славных днях его молодости и тому подобный старческий маразм. Однако слушал, а потом, увлечённый картинами совсем иной жизни, забирался с ногами на мягкое кресло, и даже иной раз спрашивал: «А дальше что было, дед?» Дед таял и погружался в рассуждения, как хорошо было до Петра, как терпимо было во время Петра, и как оно паскудно сейчас. Потом спохватывался, выныривал из воспоминаний и грозил Мышу пальцем: «Ты не вздумай где болтать что попало языком!»

Через три недели Мыш сделал фундаментальное открытие — он мог помыкать дедом, как ему заблагорассудится.

— Бу-бу-быр-бу… Быр-бу-бу-бур…

Саня перевернулся на другой бок и застонал. «И что людям не спится? — пробормотал он. — Устраивают всякие собрания» и попытался снова заснуть. Но сон уже ушёл.

— Ты, Онуфрий, главное уже понял, а сам боишься. Боишься это осознать, потому что от таких мыслей прямая дорога сам знаешь куда. Или в леса, или на дыбу.

Он невольно прислушался, это в горничке разговаривали Славка и брат келарь. «Он что, специально приходит, когда я с похмелья?» — спросил сам себя Сашка. Как всегда, они накануне удержаться не смогли и перебрали лишку. Сашка ещё раз прислушался к себе, нет, вроде нормально. Ну, по крайней мере, не смертельно, прогресс с качеством самогона налицо. Надо вставать.

— Не ты первый эту мысль думал, ведь, если знаешь, то Соборное Уложение 157 года похоронило все былые крестьянские свободы. И были люди, которые противились этому, но их затоптали. Вот, к примеру, недавно Иван Посошков помер. Из-за чего? Слишком умный патамучта был. Книжку написал, хорошую книжку, а помер в Петропавловской крепости.

— И где та книжка? — переспросил брат келарь.

— Спрятали её добрые люди. До поры, до времени. Я тебе как-нибудь, при случае, найду.

Саня оделся и отправился исправлять свои надобности. По дороге заглянул в пустующую, до недавнего времени, псарню. Белка должна была вот-вот ощениться, поэтому Сашка её устроил в хорошем месте. Даже старый тулуп выдал. Но пока всё было в норме — он потрепал Белку за ухом, пробормотал: «Ну лежи, лежи. Сейчас принесу пожрать».

Когда он вернулся, беседа продолжалась.

— И Нил Сорский был, и жизнью своей доказал, что жить иначе можно. Ты, — Славка усмехнулся, — сам попробуй своим крестьянам волю дать.

— Братие не допустит… — пробормотал брат Онуфрий, — привыкши оне к сытости… На настоятеля уже зуб точат, что не позволяет им в праздности пребывать.

— Чиво-чиво? — это уже Костин голос, — на пахана хвост задирают? Так ты мне скажи, мы там быстро благолепие наведём!

Саня в этот момент заваривал себе кофе.

— Челобитную владыке отписали, чтобы настоятеля другого прислал. Не по нраву им, виш ли, строгости по уставу.

— А что владыко? Попустительствует?

— Не знаю. Может пришлёт нового настоятеля, а может и не пришлёт.

— Пойдём-ка на крылечко, бледнолицый брат мой, перекурим и поговорим. Ты мне объяснишь, как это всё происходит.

Саня зашёл в горничку, плюхнулся на лавку и прихлебнул кофе.

— Что Онуфрий хотел?

— Тебя наслушался, книжек начитался и вот сумления его взяли, что вроде бы неплохо бы где-то местами народу свободу дать. Хорошо хоть ко мне зашёл, а не попёрся сразу проповедовать, — буркнул Славка, — нестяжатель новоявленный.

— А ты-то что осерчал?

— Да так… Ляпнет где-нибудь неподумавши, и отправится на Соловки. А мы за ним паровозом ещё куда-нибудь.

Вернулись с крылечка Берёзов и келарь. У Кости на лице блуждала многозначительная улыбка. Не иначе опять что-то противозаконное или асоциальное выдумал, — содружество абстиненции и Костиной фантазии иной раз рождало всякие непотребства. Онуфрий немного повеселел. А Славка продолжил лечить келаря:

— Нужна ли та свобода всем — вот главный вопрос. И, если хорошенько подумать — то не всем. Некоторым и так хорошо, иной жизни они не знают, и знать не хотят. Ты, главное, то, что надумал — не вздумай говорить хоть кому-нибудь. И уж не вздумай записывать.

Онуфрий обиженно засопел:

— Так то понятно, что негоже с кем попало разговаривать.

Славка добавил:

— Вот и хорошо. Ты через недельку подъезжай, поговорим предметно.

— А когда мельницу делать будем? — тут уже брат келарь обратился к Сашке.

— Так ты с Трофимом договаривайся, его люди работать будут. У меня всё готово. Мне три рубля за работу заплатишь и за подшипники пять рублей.

— Сколько?! Они что, золотые?

— Да, пять. Поверь, по себестоимости отдаю. Да кроме того я же даю пожизненную гарантию на три года.

Онуфрий тяжело вздохнул. Пожизненная гарантия — это хорошо, но восемь рублей! Где ж такие деньги взять? Однако он засобирался.

— Поеду я, — удручённо сказал он, — проведать надо Фёдоровку.

— И что, даже чаю не попьёте? — пошутил Саня, а Славка добавил:

— Давай, брат во Христе, не побрезгуй, позавтракай с нами, никуда не опоздаешь.

Костя для убедительности хлопнул Онуфрия по плечу, отчего у того колени подогнулись и он плюхнулся на лавку.

После лёгкого завтрака брат келарь засобирался по делам. Саня сидел, задумчиво уставившись в потолок.

— Ты чё это? — обеспокоенно спросил его Слава, — хмель не выветрился?

— Томление в грудях какое-то нездоровое, — пожаловался Сашка, — набрали всяких дел, аж подумать тошно. За что хвататься? И только-только первый этап до ума довёл, да и то не до конца. А тут это вот ещё, с этой экспедицией, прости господи, ни в звезду, ни в Красную Армию. Ладно, мне в Александров надо, у меня сегодня учёба с трофимовскими. Ты у моих младших проверь арифметику, а то я не успеваю.

Костя лениво листал какую-то книжку.

— Если б я учился по такой грамматике, — он постучал пальцем по открытой странице, — я бы тоже из школы сбежал. Несмотря ни на что.

Костя кинул на стол книжку и ушёл в свою каморку, Саня упылил к своим ученикам, но покоя не было. Если день начался с визитов, так это верная примета, что гости будут толочься до вечера. Прибыл собственной персоной купец Игнатьев, лично посмотреть на тех болезных, которые готовы снова купить у него персицкие штучки, заодно пронюхать, что же такого из них можно поиметь. Заодно провентилировать, можно ли дальше гнуть ту же цену, или накинуть ещё пятиалтынный с фунта. Однако вымелся он часа через два, ошарашенный объёмом заказов, но с твёрдым Костиным мнением, что жить с такими запросами — это гневить Господа, который, как всем известно — совсем не фраер. Но его, Игнатьева, примут с распростёртыми объятиями, если он привезёт цинк, сурьму, шёлк, нефть и хлопок. И всё это в неограниченных количествах и по божеской цене. Опять-таки, корил себя купчина, так и не понял он, зачем же этим странным господам нужны все эти вещи.

Чуть позже Гейнц втолковывал Косте на смеси русских и немецких слов:

— Не надо торопиться, ты не Sprintficker[17], когда подделываешь завещание, надо правильно выбирать чернила и не скупиться. Мне из Нюрнберга пришлось бежать, потому что не хватило денег на нужные чернила, — с совершенно серьёзным видом вещал он.

Костя рассмеялся:

— Не боись, у меня всё учтено.

Кто-то упражнялся в расписывании собственной подписи. Любовался, видимо кудрявыми завитками на четвертинке бумажки, и вот Костя решил этое самое изобразить. Не сказать, что получалось плохо, но всё равно, до идеала было далеко.

— Надо поближе к Нижнему перебираться, иначе нам доставка в копеечку влетит, — резюмировал Славка.

Не успел Игнатьев выехать с села, как нарисовалась соседка Собакина. И нет, чтобы идти к Анне Ефимовне дальше давить слезу за своё несчастное бытьё, так с обличающим видом докопалась до Славки, что, дескать, бросил в неведомой дали любезного её сердцу Ефим Григорича. Косте тоже досталось. Анна Ефимовна не вышла к гостье, беременность протекала тяжело. И эта, наконец, умелась.

Славка с Костей сидели и лениво продолжали переругиваться, всё никак не могли закончить начатый ещё в дороге спор. До этого они спорили до хрипоты, выясняя, когда же, и нужно ли вообще вмешиваться в жизнь Петра II.

Славка настаивал на том, что если и встревать, не раньше 1729 года, когда у Петра начнётся кризис и он произнесёт что-то вроде того, что «он скоро найдет средство разбить свои оковы». И вообще, «у Романовых кровь порченая», — так он заявил, и был противником всяких таких действий. Костя возражал, всё же последний из прямых потомков, не хухры-мухры.

Костя считал, что Мыш должен стать лучшим другом цесаревича, опередив при этом Долгорукого, и перекрыв тому возможность развращать Петра. Вплоть до самых радикальных мер. Однако, понимая, что свинья всегда грязи найдёт, если к тому есть такая склонность, и то, что Иван всего лишь реализовывал тайные желания самого Петра, надеялся всё же на лучшее. В чём и постарался убедить Ярослава, оставляя Мыша, как мелкого диверсанта в тылу врага. Не зря Костя почти неделю грузил его, вколачивая основные принципы того, что должен будет сделать Степашка. Сможет ли Мыш это сделать в одиночку — неизвестно, но на этот случай у Славки с Костей имелся список лиц, не замаранных в преступлениях режима. Костя больше боялся того, что сам Мыш вот-вот войдёт в пубертатный возраст, и тогда туши свет. Что может получиться из золотой молодёжи, не видящей никаких берегов, он знал. «Убью, — думал он, — вот только начнёт выкаблучиваться, так сразу и убью. И его, и всех этих князей с длинными руками. А Лизаньку, красотку несравненную, выкраду и отдам на поругание». Поругание ему виделось в самых завлекательных позах, а всегда, почему-то, в бане.

В конце концов, они договорились до того, что чему быть, того не миновать, и если царевич пустится во все тяжкие, то можно будет пустить в дело план «Б», то есть спасти его от лютой смерти.

— Вервия Судьбы, оне такие… скрученные, — резюмировал Костя и перестал заниматься пустым любомудрствованием.

Сашка тем временем мрачно размышлял о судьбах цивилизации. А именно о том, что прошло уже больше, чем полгода, а чего он добился? Не вообще, а конкретно — развития техники и технологии? Сделано только в одном месте, и, более того, только с одной артелью. Помри он сейчас — всё, что с таким трудом наработано, что с такими усилиями создано — исчахнет немедля, и все опять начнут работать по старинке. Как деды завещали, в полном соответствии с законами энтропии. Трение покоя, плюс потенциальная яма. Получим карго-культ и шаманство возле станков. Будут тупо копировать, хорошо, хоть кто-то найдётся с мозгами, хоть что-то продвинет вперёд.

Пацаны пока мусолили разные узлы и составляли из них простейшие механизмы. Эту идею Саня вспомнил, что читал в какой-то научно-популярной книжке. Механическая азбука Польхема. Написано про Польхема вообще было до обидного мало, но сама идея, на Сашкин взгляд, была феноменальной. Пока всеми хвалёный Нартов изобретал сферического коня в вакууме, простой шведский мастер создавал систему, формировал у детей особенный стиль мышления. Сашка же, для развития идеи, к этому добавил ещё деткам и ханойскую башню, опять же, для возбуждения мозговой извилины. Так что есть надежда, что все его усилия не пойдут прахом.

Никак не получалось технологического рывка, даже в таком простом деле, как ткачество. Приходилось, вместо точечного прорыва работать широким фронтом. Только внедрение нового стана версии 2 тянуло за собой необходимость введения новых инструментов прядения, отбеливания, шлихтования, а впереди непаханое поле. Чем больше производительность, тем больше проблем. Хорошо хоть, решаемых проблем. Придётся заниматься химией, тут ничего не попишешь. Ибо всё к одному, всё настолько взаимосвязано, что приходится работать широким фронтом, а не тем технологическим деревом, что рисовал Славка. Только наличие того самого Генплана и позволяло держаться на плаву, не потерять сознание и ориентиры, не опустить вёсла и не отдаться под власть течения.

Примечания

1

«Евгений Онегин», гл. с X по XII — это как раз про него.

2

2-3% по шкале Лурье-Кащенко.

3

Евр 13:2

4

Медовый Спас — 1 августа, начало Успенского поста

5

Саша не знает, кто написал рассказ «Муму».

6

По стат. Сборнику 1863 г. дворов 27, мужеского полу жителей — 84, женского — 104, Церковь Воскресения Словущего, от уездного центра — 8 вёрст.

7

таскали бредень по речке, с целью вылова рыбы.

8

О.Генри. «Короли и капуста»

9

Абзац написан по мотивам «Год земледельца» Селиванова.

10

добрыми и всепрощающими

11

в тот момент 400

12

перевод не приводится по цензурным соображениям.

13

«In Taberna», стих третий.

14

Преподобный Ефрем Сирин

15

Не более 12 вершков.

16

«Какое варварство! Тяжело в деревне без нагана!»

17

спринтер (нецезурн.)

Content

Виктор Дубровский
Трое в подводной лодке, не считая собаки

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Примечания