Михаил Калашников, Елена Калашникова

Траектория судьбы

© Калашников М. Т., Калашникова Е. М.

© ООО «Издательство АСТ», 2015

* * *

Предисловие

Эта книга выходит в свет накануне моего 85-летнего юбилея. За ее основу взяты мои предыдущие книги: «Записки конструктора-оружейника», «От чужого порога до Спасских ворот», «Я с Вами шел одной дорогой». Кроме того, в нее вошло немало нового материала, подготовленного совместно с моей дочерью Еленой Калашниковой, ставшей моим соавтором, литературным обработчиком и составителем новой книги.

Судьба всех моих предыдущих книг в какой-то мере созвучна с судьбой России последних лет. Вспоминать и делать записи о своей жизни и творчестве я начал еще в середине 1970-х годов. Возможно, это было связано с нарастающим интересом к моей биографии сначала военных журналистов, а затем и гражданских. Я замечал, что каждый раз, рассказывая им о своей жизни, я находил в ней что-то новое, еще не высказанное, но интересное и важное. И после этих встреч я садился за пишущую машинку и вспоминал…

Думаю, любому человеку трудно восстановить в памяти все даты, все имена, все детали событий 10-ти, 20-ти, а то и 70-80-летней давности. Конечно, наша память содержит в своих «кладовых» немало информации, хотя многое и прячет от нас до поры до времени. Но иногда вдруг вспоминается что-либо в таких подробностях, что удивляешься сам. Тут-то и приходит мысль о том, что надо бы записать это «на всякий случай».

Таким вот образом к концу 1980-х годов у меня накопился довольно объемистый материал, который и лег в основу моей первой книги. Когда я показал написанный мной текст военным журналистам, они предложили его обработать и издать. Работал я над книгой вместе с полковником Михаилом Михайловичем Малыгиным, который делал литературную обработку и редактирование моих записей. Кроме того, полковник Малыгин помог дополнительно собрать некоторый доступный материал из архивов Вооруженных сил и ижевских заводов, а так же из других источников. Я искренне ему благодарен за эту высококвалифицированную помощь. Книга «Записки конструктора-оружейника» действительно получилась интересной, хотя и достаточно сложной для неподготовленного читателя. Кроме того, в нее не вошли мои воспоминания о родителях, о семье. Может быть потому, что не мог я тогда написать всей правды о «раскулачивании» нашей семьи и о моих детских скитаниях – время еще не пришло… С моей точки зрения, эта книга особенно интересна для оружейников и военных. К тому же и вышла-то она в 1992 году именно в Военном издательстве. И я рад был ее публикации, хотя выглядит она достаточно скромно: напечатана на не очень-то хорошей бумаге, с черно-белыми иллюстрациями. Но «Записки конструктора-оружейника» – мой первый литературный «ребенок», родившийся в тяжелое, «перестроечное» время. И, слава Богу, что это стало возможным!..

Над второй книгой «От чужого порога до Спасских ворот» я работал вместе с литературным обработчиком писателем Гарри Немченко и моим помощником-референтом Николаем Николаевичем Шкляевым. Она вышла в 1997 году в издательстве «Военный парад» перед юбилейной датой – 50-летием создания автомата АК-47. Часть материала нами была взята из первой книги (особенность написания автобиографических книг). В новую книгу вошли и неопубликованные страницы моих записей о семье, о детстве, о юности. Впервые был открыт и мой «черный ящик» – включен рассказ о трагической истории высылки раскулаченной многодетной семьи. Но, к сожалению, упущен довольно интересный материал о моих коллегах-оружейниках, о некоторых перипетиях моей творческой жизни – литературный обработчик посчитал этот материал излишним.

Так, две мои автобиографические книги вышли в свет. Совершенно разные книги, как по своему содержанию, так и по стилю и литературному языку. Доволен ли был я ими? Что-то нравилось, а что-то и нет. Они как дети, которые наследуют не только черты своих родителей, но и черты тех, кто их воспитывает… Поэтому я иногда чувствовал, что не совсем моим языком говорится в книге и не всегда правильно выражены мои мысли. Но все это – особенности литературного сотрудничества, его «издержки», которые, увы, неизбежны…

Третья книга вышла в 1999 году к моему 80-летию. Выпустил ее Издательский дом «Вся Россия». Название книги само говорит о ее содержании: «Я с Вами шел одной дорогой». В ней я написал о тех людях, с которыми был связан по работе и по жизни. О руководителях государства, промышленности, заводов. О тех, кто оставил в моей памяти след. О тех, кому благодарен за понимание и поддержку. Я рассказал о них короткими историями из своей жизни, вспоминая то главное, что нас связывало. По-человечески связывало, не официально. Есть в книге и воспоминания о моих поездках в США, о встречах с коллегами-оружейниками Юджином Стоунером, Биллом Рюгером и Узи Галом. Помощниками при написании этой книги были моя дочь Елена Калашникова и мой давний соратник по работе Николай Николаевич Шкляев.

И вот, в конце 2003 года возникла новая идея – создать и опубликовать в некотором роде «книгу-итог». Такую, которая бы в равной степени рассказала и о моей личной биографии, и о биографии творческой, и о моих взглядах на некоторые события или ситуации. То есть книгу, прочтя которую можно было бы считать, что состоялось знакомство читателя с конструктором стрелкового оружия, дважды Героем Социалистического Труда, генерал-лейтенантом Михаилом Калашниковым. С гражданином Советского Союза и России Михаилом Тимофеевичем Калашниковым. С человеком, прожившим 85 лет в нелегкое и беспокойное время в стране, которая выстояла и победила во Второй мировой войне, в стране, которую не раз разрушали, восстанавливали, перестраивали…

Книга состоит из глав, названных так, чтобы читателю сразу же было ясно, о чем идет речь. Быть может, этот прием не очень литературный, но вполне отражает развитие моей биографии, ее этапы.

Из предыдущих книг мы взяли то, что посчитали важным, сократив или дополнив тексты и увязав хронологически все происходившие события. Ведь сегодня открыты те самые архивы, информацию из которых невозможно было получить тогда, когда писались мои первые книги. Поэтому, в «старых», казалось бы, темах читатель найдет для себя немало нового.

Рассказывая об истории создания моих первых образцов, мы включили в текст цитаты из книги А. А. Малимона «Отечественные автоматы (записки испытателя-оружейника)», изданной Министерством обороны РФ в Москве в 1999 году. В приведенных цитатах – заключения комиссий по испытаниям и приемке образцов.

Публикуя этот биографический роман, я очень надеюсь на то, что каждый читатель сможет найти в нем что-либо интересное для себя из моей личной жизненной истории, из истории российского стрелкового оружия, из истории нашей страны. Мне же хотелось рассказать потомкам о создании известного российского автомата АК-47, о людях, которые были к этому причастны. В знак уважения к ним, в знак памяти…

Еще раз выражаю свою искреннюю благодарность за помощь, за труд и терпение моему другу и соратнику Николаю Николаевичу Шкляеву и моей дочери Елене.

М. Калашников Ижевск, 2004 г.

Детство

О жизни нашей семьи мне часто писали и рассказывали старшие сестры – Гаша и Нюра. Многого из того, что мне стало известно о наших предках, я не знал. Хорошо, что память моих сестер сохранила подробности тех лет. Я очень благодарен им за помощь в написании этих страниц!

Предки наши жили на северном Кавказе в станице Отрадное. Как вспоминали мои сестры, фамилия прадедов по отцовской линии якобы была не Калашниковы, а Калашник, а во второй половине девятнадцатого века они, добавив окончание «ов», изменили ее на русский манер.

Дед мой, Александр Владимирович Калашников, был единственным сыном в семье сельского учителя. Мой отец, Тимофей Александрович, родившийся в 1883 году, тоже был единственным сыном у Александра Владимировича и Катерины Тимофеевны.

Моя мама, Александра Фроловна, была из многодетной, зажиточной семьи Кавериных, имевших в роду даже священников. Замуж за Тимофея Калашникова она вышла по любви, но вопреки желанию своих родителей – семья моего отца была хотя и работящая, но небогатая.

Поженившись в самом начале двадцатого века, мои родители сразу же стали строить свой дом – обычный для тех мест саманный (турниковый) дом – «мазанку», завели скот. В 1903 году у них родилась первая дочь Рая, в 1905 – вторая, Агафья (Гаша), а в 1907 – сын Виктор. Жизнь молодой семьи была хоть и в согласии да любви, но трудная. Да и не бывает на селе жизни легкой, беззаботной – не будет у крестьянина достатка без мозолей на руках да бессонных ночей!..

Постепенно семья Калашниковых вставала на ноги – крепло хозяйство, росло подворье. У них появилась и своя сельскохозяйственная техника – веялка «Зингер» и молотилка. Отец всегда мечтал о больших урожаях, но пахотной земли у него для этого было маловато…

Время больших перемен в России не обошло стороной и станицу Отрадное. Когда в начале 1910 года пошел слух о раздаче крестьянским семьям земли в далекой Сибири, многие станичники задумались. Ведь тут, на северном Кавказе, земля хоть и плодородная, но наделы маленькие – большую семью не прокормить!

В том же году только из Отрадного уехало несколько десятков семей – искать свое счастье «за тридевять земель» от родных мест.

Решились на великое переселение и Калашниковы: молодая семья и родители моего отца – Александр Владимирович и Катерина Тимофеевна. Конечно, жаль было покидать родную станицу и навсегда расставаться с многочисленными родственниками, но стали они собираться в дорогу. Дорога предстояла дальняя, и брать с собой нужно только самое ценное, основное: крестьянскую технику, зерно и одежду. Остальное они отдали родным «на хранение» – до той поры, как в Сибири разбогатеют и вернутся домой, в Отрадное. Им тогда очень хотелось в это верить…

Так мои родители с двумя стариками, тремя маленькими детьми – 3,5 и 7 лет от роду – и крестьянским скарбом рискнули отправиться в дальний путь, в новую неизвестную жизнь! Думаю, не просто было решиться на переселение моему отцу Тимофею Александровичу, ведь он, как глава большой семьи, брал на себя все заботы, все волнения, все тревоги. И наверняка за долгое время пути он не спал ночей, задавая себе одни и те же вопросы: «Что за земля там, в Сибири? Плодородна ли она? Можно ли быстро поднять хозяйство на новом месте?» К тому же, в их семье ожидалось рождение четвертого ребенка, а значит и прибавление хлопот…

Мои родители всегда мечтали о большом и крепком крестьянском хозяйстве, о многодетной семье с множеством сынов.

Поэтому они очень надеялись, что на новом месте у них родится мальчик, на которого они получат дополнительный надел пахотной земли. Ведь землю выделяли только на мужские души! Не знаю, сбылись ли тогда их мечты насчет земли, но про сынов знаю точно – сбылись. Правда, значительно позже. А тогда в октябре 1910 года на Алтае у них родилась третья дочь Анна.

Как рассказывала сестра Гаша, до будущего места жительства семья добиралась очень долго, месяца полтора: «Сначала ехали на поездах в «телячьих» вагонах до Ново-Николаевской (Новосибирска), а потом уже до места добирались на конях. Тятя (так мы звали нашего отца), наверно, их купил в Ново-Николаевской…»

Вот так наша семья, покинувшая родные места в поисках лучшей жизни, и оказалась на моей родине в алтайском селе Курья! Почему именно в Курье, сейчас сказать трудно. В тот год многие переселенцы из родной станицы осели именно там. Некоторые из них даже свои дома с Кавказа перевезли!..

Выбрав участок земли для строительства дома на берегу небольшой, быстрой речки Локтевка, родители начали обживаться на новом месте: строить дом, подворье, возделывать полученную пахотную землю, выращивать скот. Огород разбили за домом, с выходом на речку: и с поливкой удобно, и дети всегда будут под присмотром. Работали всей семьей с раннего утра и до поздней ночи, стараясь поскорее поднять хозяйство. В семье, наконец-то, один за другим появились долгожданные сыновья – Иван и Андрей.

За многочисленными крестьянскими проблемами и заботами и не заметили Тимофей Александрович и Александра Фроловна, как в 1917 году в Россию пришла революция. Та самая, которая обещала «освободить их от каторжного труда и дать волю, землю и счастье».

Революция – обещала, а крестьянское хозяйство – обязывало! Некогда было Тимофею Александровичу вникать в революционные изменения. Главная забота крестьянина – прокормить семью. А семьи у многих тогда были большие – ведь в то время дети появлялись без особых раскладок и планов, «как Бог даст». Они, конечно, добавляли родителям забот, но и давали надежду на будущее: когда подрастут – работников в хозяйстве будет больше!

Моя мама, Александра Фроловна, родила восемнадцать детей, но из них выжило лишь восемь – две девочки Агафья (Гаша) и Анна (Нюра) и шесть мальчиков – Виктор, Иван, Андрей, Михаил, Василий и Николай. Моя старшая сестра Рая умерла от тифа в возрасте восьми лет, вскоре после переезда семьи на Алтай. Остальные дети умирали, часто не дожив и до года. Сейчас в это трудно даже поверить, но тогда детская смертность в России была очень высокая.

Помню, как мама, приехавшая в гости к нам в Ижевск, рассказывала о тех временах, о моих детских годах и о себе моим маленьким дочерям. Отвечая на их вопрос, сколько же всего у нее было детей, она принималась считать с помощью пальцев рук, называя каждого ребенка по имени:

– Параня, Гаша, Николай, Виктор, Иван, Нюра, Николай, Иван, Николай, Андрей, Михаил, Василий, Татьяна, Николай…

Девочки удивленно возражали ей:

– Бабушка, ты почему-то назвала двух Иванов и трех Николаев!

Мама с грустью объясняла им:

– Да это потому, что те, первые, умерли!.. Да и ваш-то отец чуть не помер! Миша в детстве был очень слабым, все болезни к нему так и приставали. Благо, в рубашке родился!..

В нашей семье часто вспоминали о моем рождении, говоря: «Наш Миша родился в рубашке… прямо в сенях»! Вот так, холодным осенним днем 10 ноября 1919 года, я и пришел в этот мир…

Моя мама всегда жила в постоянных и нескончаемых работах по дому. И в тот день, принеся воду из колодца, она едва успела поставить ведра на привычное место и повесить коромысло на гвоздик, как тут же в сенях и произвела на свет мальчика, которого назвали Мишей.

Родился я хилым и очень болезненным ребенком. Как говорили родные, не было такой болезни, которой бы я ни болел. Все детские болезни, буквально одна за другой, а то и сразу несколько, уживались в моем и без того слабом тельце.

Будучи еще совсем маленьким, я чуть было не помер. Настолько тяжело я тогда болел, что наступил момент, когда родители стали сомневаться, дышу ли я? Они поднесли легкое куриное перышко к моему носу, проверяя дыхание. А так как оно даже не шелохнулось, то решили, что жизнь моя остановилась…

Тут же, как часто бывало в деревнях, в нашем доме появился деревенский плотник и, замерив палочкой мой рост, вышел во двор мастерить гробик. И вдруг я начал подавать признаки жизни. Что тут началось! Бабушка бросилась к иконам читать благодарственные молитвы, а радостные родители побежали к плотнику со словами: «Жив! Жив!» Тот же, прекратив стучать топором, даже выругался в сердцах – не то на меня, не то на родителей, которые не могут определить, жив ли их ребенок?

Этот случай не прошел для меня без последствий. В Курье о нем вспоминали не раз. И мне всегда было очень обидно, если кто-то, рассердившись на меня, вдруг говорил: «Ты уже с детства научился притворяться!»

Еще одна детская болезнь оставила о себе долгую память: когда мне было около пяти лет, заболел я оспой. Все мое тело покрылось мелкой сыпью, не дававшей покоя ни днем, ни ночью. Мне очень хотелось ногтями расчесать, разодрать все эти пузырьки на коже. Родители, пытаясь меня остановить, повторяли: «Если ты будешь чесаться, то станешь таким же рябым, как соседская девочка Соня». А лицо у той Сони мне всегда казалось похожим на терку, которой терли картошку на крахмал для киселя. Зуд же был настолько велик, что иногда я был согласен походить и на Соню… Видя, как я потихоньку ковыряю болячки, родители стали связывать мне руки. И, несмотря на их старания и мои мучения, эта болезнь все-таки оставила свои отметки на моем лице. Уже взрослым юношей я проводил малоэффективные опыты по избавлению от этих немногочисленных следов оспы. Расскажу, как это было.

Во время службы в Армии в 1940 году я был командирован в Москву, где и разыскал институт Красоты (так ли он назывался, не помню). Там мне пообещали провести специальный курс лечения по удалению следов, на всю жизнь оставленных этой тяжелой болезнью. Не знаю почему, но я не решился быть пациентом под своей фамилией, а записался как Иванов – благо, что не требовался паспорт. И вот, в очередной раз придя на прием к врачу, я вдруг не среагировал на свой псевдоним: забыл, что Иванов – это я. Меня тут же подвергли тщательному врачебному осмотру: выяснить, нет ли у этого Иванова каких-либо побочных явлений от предыдущего лечения?.. Служба в армии и война не позволили мне тогда провести рекомендованные докторами еще два-три сеанса. Ну, а потом, после войны, время и возраст изменили мое отношение к столь незначительному недостатку моей внешности, и я успокоился.

Вернемся к годам моего детства. Когда был ребенком, много раз слышал, как мама, понизив голос, таинственно говорила соседкам: «Миша должен счастливым вырасти – ведь он родился в рубашке». И добавляла, глядя на лампадку и на иконы в красном углу: «А я берегу ее – храню там!»

После таких разговоров мне всегда хотелось взглянуть на ту рубашку, из-за которой я должен стать счастливым. Но сначала мне надо было ее найти…

И вот однажды, дождавшись редкого момента, когда остался в избе один, я подтащил стол поближе к углу, поставил на него табуретку, залез на нее и снял верхнюю икону. Отчего-то мне казалось, что необыкновенная обнова, которую от меня скрывают, находится именно в ней. Отогнув маленькие гвоздики, я снял у иконы крышку, но ничего особенного за ней, кроме толстой фольги и бумажных цветов, не нашел…

Мое любопытство было сразу же обнаружено, и за первым разочарованием последовало второе – я был наказан отцом изрядной «выволочкой». Он «дал мне ремня», приговаривая: «Теперь-то ты понял, что там?!» А мне было обидно и непонятно – за что отец меня наказывает: за порчу иконы или за злополучную рубашку? Спросить его я так и не осмелился.

Да, много хлопот я доставил своим родителям, много слез пролила моя мама, пока я вырос! Как говорится, со мной пришлось им горя хлебнуть…

Несмотря на то, что рос я болезненным и слабым мальчиком, всегда меня тянуло к ребятам постарше, к ровесникам моих братьев Ивана и Андрея. Я изо всех сил старался не отставать от них, быть с ними на равных во всех их затеях. Это стремление иногда приводило к плохим последствиям…

Помню, было мне всего лет шесть-семь, когда начал я бегать с братьями на замерзшую речку Локтевку. Обычно стоял на берегу и с тайной завистью смотрел на ребят, которые катались на самодельных деревянных коньках, подкованных полоской железа или проволокой. Я тогда мечтал о том времени, когда смогу кататься с ними вместе, скользя по расчищенному ледяному кругу. Возвращаясь с прогулки домой, я всячески уговаривал старшего брата Виктора смастерить мне такой же конек.

И вот, наконец-то, моя мечта сбылась: Виктор сделал конек, и сам прикрепил его веревочкой к моему валенку. Большего счастья невозможно было представить – и я, хромая от непривычки, сразу поспешил к реке, где катались ребята. И как на грех вышел на лед недалеко от нашей проруби! Стоило мне первый раз в жизни оттолкнуться одной ногой и заскользить на другой, как я тут же оказался в воде… Наверняка утонул бы, да спасла шуба старшего брата: распустившись веером, вернее, надувшись, как парашют, она держала меня по пояс в проруби.

Мои братья подняли крик и бросились бежать к дому, чтобы сообщить родителям о случившемся. Я не помню, как меня достали из воды и как принесли домой. Помню только, что в доме сразу же раздели догола и положили на русскую печь – туда, где сушился овес. Тепло, которое набрали зерна, тут же передалось мне, из меня градом начал лить пот. Родители еще долго не разрешали мне выбраться из овса и слезть с печки: боялись, что я могу заболеть чахоткой.

Слава Богу, все обошлось: разогретое зерно сделало свое доброе дело. Я на всю жизнь запомнил целительное тепло разогретого овса и часто вспоминал о нем, когда замерзал в военные годы в танке, потом и в госпитале, а после войны – на рыбалке или охоте. Стоило мне вспомнить теплую гору того овса, как сразу становилось теплей. Хотя бы на душе…

Но вот беда: кататься на коньках я так и не научился. Пробовал, надо сказать, неоднократно, и уже на настоящих коньках и на настоящем ледяном катке – на стадионе, но… нет, и все!

Раз уж заговорил о воде, то надо, пожалуй, рассказать и о «рекорде», который я чуть позже летом установил при нырянии.

Речка Локтевка, протекавшая через наше село, не была широкой и глубокой, но имела множество опасных мест – омутов, которых побаивались даже взрослые. С виду спокойная, она унесла не одну человеческую жизнь, затягивая неосторожных людей в свои коварные ловушки. А потому родители строго наказывали нам держаться подальше от этих мест. Нас же они и пугали, и притягивали!

Многие из нас, пытаясь продемонстрировать свою отчаянную храбрость, старались проплыть около самого омута. Однажды я тоже решил себя показать! И вдруг, оказавшись рядом с легкими завихрениями воды на границе омута, я почувствовал, что меня неудержимо тянет вниз. Как сейчас помню: вместо того чтобы сопротивляться потоку и пытаться вынырнуть из него, я, испугавшись, сжался в комок и начал безвольно опускаться все глубже и глубже на дно. Оказавшись сидящим на корточках на дне, я все сильнее сжимался и глотал воду. Когда с ужасом понял, что тону, в отчаянии открыл глаза и увидел перед собой растущую на дне зелень – она мирно подрагивала и вилась вверх. Трудно сказать, как долго я был в состоянии полного оцепенения. Помню лишь последние проблески сознания – мое детское воображение представило плачущую мать и всех родственников и соседей, плотным кольцом окруживших меня мертвого на берегу. И все они говорили одно и то же: это какая-то злая сила затащила Мишу – сам он не мог туда заплыть… Все это, как мне помнится, я ощутил весьма реально! А вот что было дальше, память не сохранила.

Как потом рассказали, подоспевшие на помощь взрослые ребята вытащили меня из воды, положили на одеяло и, приподняв его над землей, начали туда-сюда меня перекатывать. Перекидывали из стороны в сторону, откачивая воду. А потом прибежали перепутанные родители и окончательно привели меня в чувства.

Этот случай тоже оставил след в моей жизни: я и по сей день не умею плавать. Сколько раз я пробовал научиться, сколько лет не оставляло меня желание преодолеть этот обидный недостаток! Но все напрасно. Всякий раз, отплывая от берега на пять-десять метров, я с трепетом оглядываюсь на заветный берег, с ужасом ощущая под собой пугающую неимоверную глубину! Наверно, трудно представить, чтобы взрослый человек не мог пересилить тот страх, который однажды испытал в детстве. Но это так.

Как вспоминали мои сестры, наша семья на Алтае жила не голодно, но и не богато. Чужих людей отец никогда не нанимал, свои же – не сидели без работы. Старшие дети едва смогли научиться читать и писать: Гаша ходила в школу два года, Виктор – три, а Нюра и вовсе не училась. Не до учебы было – все они с ранних лет помогали по хозяйству: Гаша и Виктор работали в поле с родителями, а Нюра занималась с маленькими братьями-сестрами, которые звали ее не Нюрой, а Нянькой (так и осталась она для всей семьи «Нянькой» до самой смерти)…

Наше хозяйство на селе ничем особенно не выделялось. Дом был небольшой: одна общая комната, кухня и сени. Построен он был по «кавказским» традициям: в комнате пол деревянный, а на кухне, где готовили на печке, – мазанный, земляной.

Сестры рассказывали, как каждую субботу они мучались с тем самым земляным полом: «В комнате вымоешь чисто, а станешь кухню мыть – только грязь разведешь. Намочишь землю, намажешь и ждешь, пока она высохнет. Если раньше начнут ходить, то вся сырая земля в чистую комнату тут же тащится. И тогда – прощай, уборка! Иногда, чтобы долго не ждать, набрасывали солому на сырой пол. И опять «не слава Богу» – подмести такой пол невозможно: вдоволь наглотаешься пыли!»

Зимой вся семья спала в комнате: родители и дедушка с бабушкой на кроватях, а дети – на печке, на полатях или на лавках. Летом было раздольней – многие из нас перебирались спать на сеновал.

Обедала наша большая семья двумя группами: старшие – бабушка, дедушка, отец, мама, Виктор, Гаша и Иван – за столом. А мы, младшие, ели на полу, сидя на какой-нибудь постеленной тряпке вокруг большой чашки. Еду нам подавала Нянька – Нюра.

Наши родители одевали нас, маленьких детей, в самотканную одежду. У моей мамы была швейная машинка, на которой она шила мальчикам длинные рубахи, заменявшие и штаны, и рубашки. Так мы и ходили в них лет до семи, пока не начинали стесняться своего вида и требовать мужской одежды.

Гаша и Виктор с малого возраста работали наравне со взрослыми в поле. Летом они были «погонышами» лошадей на пашне и на молотилке, ходили за плугом и за бороной, пасли скот, косили сено и укладывали его в стога. А зимой они вдвоем это сено возили с поля домой. И всякое случалось с ними на том пути…

Отправлялись ребята ранним утром на пяти, редко – на трех, санях и ехали за несколько километров от села. Там работали весь день – надо было каждый стог ото льда и снега обчистить, замерзшее сено в сани вилами накидать, укрепить его, обвязать. А чтобы часто не ездить, на каждую повозку старались нагрузить сена побольше. Да так, что из-за него и лошадь было не видно. Вот такой вереницей стогов сена и возвращались домой: Виктор управлял первой повозкой, а Гаша – последней. Средние повозки катились сами по себе – лошади бежали за сеном предыдущей. Так и ехали, не видя друг друга, и лишь изредка перекликаясь.

Случалось, волки подбирались близко к повозкам и начинали так выть, что кровь в жилах стыла. И тогда ребятам надо было, переборов страх, кричать, что есть мочи, отпугивая хищных зверей. Тут выручали выученные в школе стихи. Хорошо, голос у Гаши был громкий, и стихов она запомнила много! Вот так и кричала она их всю дорогу, пока до деревни не доедут.

Были случаи, когда лошадь без седока сходила в сугроб и повозка переворачивалась. Виктор на первой повозке продолжал ехать вперед – ему не было видно из-за горы сена, что там сзади происходит. И опять приходилось Гаше кричать, что есть мочи, останавливая удаляющуюся повозку брата. Ребята с большим трудом вытаскивали сани из снега, ставили их на дорогу, собирая и укладывая упавшее сено. Окоченевшими руками поправляли лошадиную упряжь, стараясь при этом ласковыми словами успокоить перепуганное животное. Домой обычно возвращались вечером, затемно.

Приятно было после такого дня оказаться снова в тепле родного дома, в безопасности, почувствовать себя детьми. Конечно, как и у всех детей, у них были свои забавы. После таких поездок любили они забираться на печку и рассказывать нам, младшим, страшные истории, случившиеся с ними в дороге. Тут уже и волки не просто выли, а с яростью накидывались на лошадей и на самих ребят, и в поле страшно кричала нечистая сила…

Постепенно эти истории переходили в сказки, а потом кто-нибудь начинал напевать протяжные русские песни «про удальца-молодца, ухаря-купца и про несчастную любовь». В конце песни сестры тихонько всхлипывали, представляя себя на месте той обманутой и покинутой, о которой пелось… А нам, мальчикам, больше нравилось петь «взрослые», запрещенные песни, частушки или же играть в карты. Особенным картежником среди нас был Виктор. Он-то и научил своих сестер и братьев картежной игре. Ему больше всех и доставалось за это – отец карт не любил и ругал нас за них.

Вообще-то, Виктору от отца «доставалось» не часто. Может быть потому, что в нашей большой крестьянской семье он с ранних лет был основным помощником отца и немало забот по хозяйству легло именно на его плечи. А так как он был намного старше нас, младших братьев, то пользовался большим авторитетом. Говоря о нем, мы называли его уважительно: «Братка» и всегда старались ему подражать.

Виктор был невысокого роста, крепкого сложения, немногословен. Ходил – словно печатал каждый свой шаг. Любую работу выполнял в основном левой рукой. Он один из нас – шестерых братьев и двух сестер – был левшой. Любая работа в крестьянском дворе выполнялась им с большим старанием и с большим мастерством. Мы, младшие, часто удивлялись: как это он так ловко держит топор, молоток или еще какой-либо инструмент в левой руке?..

Стоило кому-нибудь из нас провиниться, он тут же говорил: «Ну, за это тебе полагается всыпать хар-рошую порцию ремня!» И мы знали, что его левая рука не дрогнет: врежет, так уж врежет! Долго потом будешь помнить, что она сильнее отцовской правой. Правда, ремень брат применял редко – больше воспитывал словами и личным примером.

Помню, как-то в зимнюю стужу на нашем дворе было уже на исходе сено для скота. Брат завернулся в тулуп, надел собачьи рукавицы и в снежную метель поехал за несколько километров – туда, где в поле стоял большой стог нашего сена.

Когда брат возвратился, я впервые увидел его таким сердитым. Виктор рассказал родителям, с каким трудом он добрался до места, где был наш стог, а его уже кто-то увез… Собрав остатки сена, он погнал бедных лошадей в обратный путь.

Брат еще долго не мог успокоиться и, поднимая свой левый кулак, все грозил кому-то невидимому, повторяя: «Ну, лентяи!.. Ну, лодыри!.. Ну, дармоеды! Все равно вас найду и всыплю по заслугам… так всыплю!» Но всыпать никому не пришлось, потому что снег давно скрыл следы: недаром же воровали в метель. А не пойман – не вор понятное дело!.. Даже, если ты знаешь, кто кормит свой скот твоим сеном, – как ты это докажешь?

Когда Виктору было лет шестнадцать, с ним произошел случай, запомнившийся нам всем надолго. Особенно, нашему отцу!

Старший брат с малых лет управлял лошадьми и был известным в селе ухарем – умело пользуясь кнутом и вожжами, любил прокатиться с ветерком. К сожалению, эта его страсть слишком дорого обошлась нашей семье.

Однажды летом он возвращался с поля домой на легкой подрессорной тележке, запряженной двумя сильными, хорошо откормленными лошадьми. Чтобы показать свою удаль перед любимой девушкой, он перед ее домом так поддал кнутом и без того бешеным лошадям, что те рванули, как вихрь, и помчались, уже не слушаясь седока. Как говорят: понесли.

Растерявшийся брат не знал, как остановить храпящих, брызжущих пеной, обезумевших лошадей. В этой дикой скачке он с силой тянул вожжи, и вот правая вожжа оборвалась, лошадей так завернуло влево, что они с разбега ударились лбами в крепкий бревенчатый сарай чужого дома. Лошади тут же пали, а когда Виктор подбежал к ним, были уже мертвы.

Зная крутой характер нашего отца, брат бросился бежать и, спрятавшись где-то в чужом доме, неделю дома не появлялся. Соседи приходили к нам и просили отца простить сына: такое несчастье, мол, может случиться с каждым.

Когда Виктор вернулся, то сразу же увидел во дворе распятые на торце амбара лошадиные шкуры. Он подошел к ним и виновато погладил. Вот тогда мы, младшие, в первый раз увидели, как наш старший брат плачет…

Без сомнения, на долю старших детей выпало нелегкое время – переезд на Алтай, обустройство на новом месте, голод войны, революция. Мне же, родившемуся в 1919 году, относительно повезло: семья уже почти десять лет жила на новом месте. Но все равно, и я успел хлебнуть немало лиха…

С малых лет нас брали на работы в поле. Иногда отец отдавал нас в помощь тем соседям, у кого не было маленьких детей, чтобы погонять в поле лошадей. А соседи, в свою очередь, помогали нашей семье в других работах. Такая «кооперация» всегда существовала на селе. Это была обычная крестьянская взаимовыручка. Удел мальчишек был – верховая езда на лошадях, а девочек – нянчить малышей, когда их родители в поле. Редко какая семья обходилась без такой взаимовыручки.

Так меня семи-девятилетним мальчиком брали наши соседи на время полевых работ в качестве погоныша. Вставать по утрам приходилось с восходом солнца, ложиться спать – с наступлением темноты. А в разгар лета на Алтае она наступает около полуночи.

Летняя ночь мне тогда казалась мгновением. Я не мог представить, что когда-либо удастся вволю выспаться. С утра до ночи, сидя верхом на лошади, боронишь или пашешь – и все смотришь и удивляешься: почему так медленно солнце идет к закату?

Хозяева мои сами работали «до шести лап», и меня заставляли не отставать… Объясню, что это такое. Ранним утром, когда солнце только встает, от любого из нас тянется по земле длинная тень, а потом солнце поднимается все выше и выше, а тень делается все короче. Часов тогда не было. Время обеда и послеобеденного отдыха наступало, когда тень твоя укорачивалась до шести твоих же ступней. С какой надеждой я начинал поближе к полудню одну за другой их отсчитывать! С какой радостью объявлял, наконец, старшим: «Шесть!»

Отдыхать полагалось тоже «до шести лап». Как только солнце пересечет зенит и начнет огибать тебя уже с другой стороны, отмеривай опять свои шесть ступней – и с Богом! Жара к тому времени в разгаре, и слепни кажутся еще злее…

Сколько наивных и пылких дум проносилось в несмышленой детской голове за это томительное время. Сколько песен споешь от восхода до заката! А поешь для того, чтобы не уснуть и не свалиться с лошади. Но и песни иногда не помогали: был я дважды под бороной. К счастью, лошади, радуясь возможности отдохнуть, тут же останавливались и начинали заниматься одним-единственным делом – отмахиваться от назойливых слепней и всякой мошкары.

Иногда пахарь, идя за плугом и видя, что погоныш начал «клевать», хорошенько подбадривал его кнутом. Были и обиды, были и слезы… Зато сколько было радости по окончании сезона работ в поле вернуться домой! Сверстники смотрели с затаенной завистью: им казалось, что ты уже на голову выше их и умудрен каким-то особым житейским опытом. Да и ты держишь себя с достоинством: «Я-де, мол, знаю, с каким трудом достается хлеб!»

Может потому, что так много песен было спето мной в те долгие дни утомительных полевых работ, но с той поры и по сей день я, по существу, все песни пою на один мотив. Видимо, и природа обделила меня – музыкальный слух совершенно отсутствует. Как говорят медведь на ухо наступил!

Однажды, будучи уже отцом семейства, я услышал удивительное пение итальянского мальчика Робертино Лоретти и сказал своим дочерям: «Слышите, как хорошо у людей поют дети!» На что они, с полным, как понимаю, основанием ответили: «В кого бы нам родиться, чтобы так петь?»

Тонкий намек, как говорится… Но все равно: оставаясь наедине, я частенько напеваю что-нибудь из старинных русских песен. И очень люблю их, особенно в исполнении хорошего народного хора или певцов, поющих «в живую», без фонограммы… И для меня всегда сущий праздник, когда слышу записи песен удивительной, истинно народной русской певицы Лидии Руслановой.

Вспоминая детство, не могу не рассказать, как ездили мы в ночное. Обычно парни постарше заранее сговаривались пасти ночью лошадей в определенных местах в степи. Они собирались группами по пять-шесть человек и намечали, в какой день и когда поедут. Иногда брали и меня, совсем еще ребенка, в свою «взрослую» компанию. Сверстники завидовали мне – каждый хотел бы побывать ночью в степи, послушать захватывающие дух рассказы, от которых порой не уснешь до утра. Обычно дело обстояло так. Пригнав табун в условленное место, путали и треножили лошадей, оставляя их посреди раздолья сочных трав – под крупными и яркими звездами. Сами же разводили костер и, собравшись вокруг него, с жаром обсуждали сельские новости, пели песни и рассказывали «ужасные» истории. А когда наступала пора появиться на сельских посиделках, старшие ребята садились по двое на лошадь и мчались в Курью. Мне же перед отъездом давали добрый совет: поскорее уснуть…

Легко сказать: «Уснуть»!.. В такой ситуации вряд ли кто-то захочет спать: как только стихал топот копыт, тебя охватывал жуткий страх… То слышишь, как воют волки; то какие-то тени неслышно движутся в твою сторону; то вдруг почувствуешь, что под твою самодельную «постель» ползет огромная змея; то почудится – леший дико вскрикнул! И так, в судорогах страха, прислушиваешься, присматриваешься, оглядываешься и успокаиваешь себя только одним: мыслью о скором возвращении ребят…

И вот, наконец, далеко за полночь слышишь, как они, весело перекликаясь в степи, скачут к почти угасшему костру, и тебе уже совсем не страшно и даже не хочется спать. На душе у тебя не то, что радостное облегчение – самое настоящее счастье. И сам себе уже кажешься настоящим героем: один на один с ночными страхами выстоял! Но никогда и никому не расскажешь правды о своих ночных видениях… Друзья же еще долго шепчутся, и лишь к утру их одолевает крепкий сон. Ночные похождения, конечно же, скрывались от родителей, хотя те наверняка обо всем догадывались.

В детские годы каждый ребенок подражает старшим, не особенно понимая – хорошо это или плохо? В долгие зимние вечера, когда за окнами завывала буря, к отцу приходили односельчане – такие же, как и он, отцы семейств. Их неспешные беседы – воспоминания о прошлом, мечты о будущем – длились порой чуть не до рассвета. Мы же, ребята, лежа на полатях, иногда вслушивались в их тихие разговоры. Если и не все могли расслышать или понять, то не беда! Мы, как завороженные, просто смотрели на них, могучих сибирских мужиков, и жадно ловили, впитывали в себя что-то необычное в их привычках, движениях, жестах, в их манере общения друг с другом.

Часто захаживал наш сосед – большой, широкий мужик с неспешными движениями. С затаенной завистью я внимательно наблюдал за ним. Особенно нравилась мне его манера закуривать папиросу. Делал он это необычным образом, совершенно не так, как остальные сельские мужики. Достав кисет, он зажимал его между пальцами левой руки. В этой же руке держал и клочок газетной бумаги, а правой неспешно и с чувством доставал из кисета щепотку табаку. Свернув папиросу, брал ее краем рта. Медленно доставал из кармана спичку. А затем закидывал левую ногу на колено правой и резким движением руки зажигал спичку о подошву сапога!..

Этот заключительный момент и приводил меня в полный восторг. Детское воображение рисовало картину, что это уже не он, а я так ловко умею прикуривать, вызывая общее уважение окружающих! Ох, как я мечтал поскорее стать взрослым! Курить!.. И делать это непременно, как сосед! Но так долго ждать я не мог…

И однажды, в кругу сверстников, я попытался все это повторить. Держа в зубах наполненную какими-то листьями папиросу, я, с такой же важностью, как сосед, достал спичку и начал… безуспешно чиркать по подошве своего сапожка. И надо же случиться такому конфузу – в этот самый интересный и ответственный момент моего «курения» я увидел своего старшего брата! Он крепко взял меня за ухо и повел к отцу для объяснений. Понимая всю плачевность своего положения, я не мог понять одного – откуда взялся в нашем «тайном» месте мой брат? Как он смог незаметно для нас подойти и подсмотреть?

Последовавшее отцовское «разъяснение» достигло своей воспитательной цели: став взрослым, я никогда не курил. Даже в войну в кругу своего танкового экипажа, когда в перерывах между боями курили все, у меня не возникало желания закурить. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло!

Сейчас я с благодарностью вспоминаю своего отца Тимофея Александровича, давшего нам первые жизненные наставления. Мы всегда его звали по-деревенски ласково – тятя. И хотя он не был с нами, детьми, таким же ласковым, как мама, но его строгость и требовательность сформировали в нас не самые плохие качества. Главные из которых – любовь к любому делу, за которое взялся, настойчивость и упорство. Каждый из нас в той или иной мере обладал этими качествами, применяя их впоследствии в самых различных сферах деятельности.

Семья, безусловно, была для нас той средой, в которой мы росли. Многодетная семья, в которой живут по три-четыре поколения, всегда отличается воспитанием детей. Тут и стар, и мал знают свои обязанности, и контроль за их выполнением всегда неусыпный – сколько старших есть над тобой, всех и слушайся!..

Это было не тиранство, а строгие правила жизни крестьянской семьи, ее устои. Да и православная религия всех тогда держала «в узде». Наши родители и бабушка с дедушкой были истинными христианами: в семье было принято молиться дома и ходить в храм. Мы не смели сесть за стол и начать есть без благодарственной молитвы.

В нашем доме газеты, журналы и книги были всегда. Отец был грамотным человеком по меркам того времени – он закончил два-три класса школы и любил читать, если выдавалось свободное время. Мама, хотя и была безграмотной, очень любила слушать, когда кто-нибудь читал вслух.

Хорошо помню, как мы коротали долгие вечера в осеннюю непогоду, либо в метель, зимой. Когда ветер бьется в оконное стекло, стучит мелким дождичком-мжичкой, либо мокрым снежком… Или когда начинается затяжная сибирская вьюга – «хурта», и вольный степной буран так ударяет в стены, что, кажется, он оторвет дверь и ворвется в избу. Жди, что завтрашним утром не сразу откроешь эту дверь – так она окажется завалена выпавшим за ночь снегом…

Поскрипывает сухое дерево на чердаке: неужели там и правда кто-то ходит? Но нам совсем не страшно! Ярко горит керосиновая лампа, и еще ярче пылает русская печь. Жаркие отблески вырываются из щелей чугунной дверцы и мечутся по стенам. Ужин давно позади, и теперь все заняты своими обычными вечерними делами.

Дед и бабушка легли отдыхать, утомившись за день. Отец за столом как всегда что-то чинит, ремонтирует, негромко постукивая то кухонным ножом, то стамеской, то молоточком. К деревянному стояку рядом с мамой прилажен большой пук овечьей шерсти – кудель. Она перебирает ее пальцами, теребит чесалкой – готовит под пряжу, а сестры рядом сучат ее, учатся прясть на веретене. Потом Гаша переходит поближе к лампе и принимается что-нибудь вязать. Брат Виктор сидит под лампой с книжкой в руках и нараспев, с «выражением» – только такую декламацию и одобряет отец – читает нам то о «несжатой полоске», то о том, как семеро мужиков «сошлися и заспорили: кому живется весело, вольготно на Руси?»

Пожалуй, для Виктора это было больше обязанностью, нежели его горячим желанием: иногда он словно о чем-то задумывался, спотыкался на слове, и становилось вдруг тихо-тихо… Тут уже Гаша подхватывала стих, продолжала его наизусть, а отец приподнимал ладонь, предупреждая Виктора: мол, теперь помолчи. Не мешай теперь!

Сестричка Гаша, терпеливая работяжка и умница!.. Последний раз мы виделись с ней в 1993 году, когда ей уже исполнилось восемьдесят восемь. Совсем «обезножела», как она говорила, – ходила с трудом. Но как она оживала, когда начинала вдруг припоминать те самые стихи Некрасова, которые подхватывала тогда, три четверти века назад. Тогда, когда наша большая семья была еще вместе… Опершись на свою клюку, она вставала и читала с такою радостью в голосе и так долго, что мои дочь и внук невольно устраивались поудобней: баба Гаша наверняка еще долго будет «рассказывать»…

А тогда, метельными вечерами, когда Гаша останавливалась, отец потихоньку запевал…Чуть выжидала и присоединялась к нему мама, начиная рукой приглашать остальных, и все один за одним выступали – кроме меня… Как они пели, какие песни! И «Славное море, священный Байкал», и «Ревела буря, гром гремел», и «Бежал бродяга с Сахалина»… И песню, которая почему-то тревожила меня больше остальных: «Скакал казак через долину, через кавказские края». У меня от нее начинало щемить душу – как у взрослого. От того, наверно, что упоминались те самые «кавказские края», откуда родом была наша семья.

А это всегда меня волновало. С детства я слышал разговоры о том, какие же это теплые и благодатные места! Там растут удивительные сады, в которых созревают очень вкусные фрукты – «хрукта»: яблоки и «баргамоты», абрикосы и «гранклет». Это все звучало как сказка! И когда я был маленьким, часто спрашивал родителей, зачем же они сюда приехали? Ведь на Алтае нет таких вкусных плодов! Но они, добродушно посмеиваясь, отвечали примерно одно и то же: мол, «хрукта» для человека не главное, это так – одно баловство. Основное же для каждого человека на земле – это хлебушек. «Хлебушка» – как они говорили. Потому и пришли они сюда – на земли хлебные. Здесь ведь «на деревьях растут булки»…

После таких объяснений, не понимая, что про «булки» родители просто шутят, я начинал приглядываться к деревьям – все искал, где же растут эти самые булки?..

Загадочные кавказские фрукты: яблоки, груши, абрикосы и сливы я попробовал, приехав на Кавказ через много лет. И был очень удивлен, узнав, что «гранклет» – это необычайно крупная слива сорта ренклод, а «баргамоты» – это бергамот, большая сладкая груша… Конечно, что такое – яблоки и абрикосы, я узнал еще в школьном возрасте, учась в Курье.

Годы учения в нашей сельской школе на всю жизнь оставили след в моей памяти. Я тогда открыл для себя много интересного, многому научился.

В школу я пошел, умея уже и читать, и писать. Это, видимо, еще одно преимущество многодетных семей: либо тебя научат старшие, либо исхитришься и сам выучишься, стараясь не отставать от них.

Первую мою учительницу звали Зинаида Ивановна. Каждый из нас видел в ней свою вторую маму, каждый мечтал заслужить ее похвалу. Она же с большим терпением и добротой учила нас, таких разных по своему физическому и умственному развитию, деревенских ребятишек. Любовь к крестьянскому труду, большая самостоятельность, помощь старшим были неотъемлемой частью нашего школьного воспитания.

Зинаида Ивановна часто навещала нас дома, стараясь узнать, в каких условиях живут ее ученики, как они занимаются, чем увлекаются, с кем дружат. Разговаривая с нашими родителями, она ненавязчиво и осторожно делала им замечания, давала советы – она любила своих учеников и хотела их видеть умными и добрыми. Трудно было сказать, кто больше любил Зинаиду Ивановну: мы, ее ученики, или наши родители. Ее авторитет был безусловным. Нередко родители говорили своему провинившемуся ребенку: «Смотри, вот расскажу об этом Зинаиде Ивановне!..» И уже одного этого было достаточно, чтобы тот все понял.

Интересные походы с множеством развлекательных игр устраивала наша учительница с целью привить нам доброе и уважительное отношение друг к другу. В тех походах девочкам, как правило, она давала более легкие задания, чем нам, мальчишкам. Но от всех требовала их исполнения с особой аккуратностью.

В зимнее время, на переменах между уроками, Зинаида Ивановна водила вместе с нами хороводы. Дети брались за руки, образовывая два круга: один большой – наружный, а внутри него – меньший круг. Большой круг ходил по часовой стрелке, маленький – против. Большой круг при этом пел: «А мы просо сеяли, сеяли…», а малый отвечал: «А мы просо вытопчем, вытопчем…». Играли мы на переменах и в другие детские игры. И всегда наша учительница была с нами.

Была у меня и первая детская любовь: красивая девочка из нашего класса, тоже Зина. Хорошо воспитанная, внимательная, умная и всегда с образцовыми тетрадками. Чего скрывать: в то время мне очень хотелось быть похожим на нее! И я старался…

В нашей школе был тогда «брошен клич»: «Каждый ученик должен взяться за научное выращивание животных». И когда я узнал, что Зина выращивает – по науке! – теленка, тут же заявил своим родителям, что, как только появится теленок у нашей коровы, я сам начну его выкармливать.

Мне повезло, и вскоре я уже стоял, счастливый, перед Зинаидой Ивановной, которая записывала мне в тетрадь рацион кормления новорожденного теленка на ближайшие две недели. Как будущему воспитателю, родители разрешили мне самому назвать своего питомца. Я назвал его Красавцем. Он действительно оправдывал эту кличку: весь черный, с красивой белой отметиной на лбу и с умными ласковыми глазами. Так я включился в соревнование «У кого лучше питомец?».

Зинаида Ивановна часто проверяла, не нарушаем ли мы нормы кормления и ее «рекомендации по научному выращиванию молодняка». И вот однажды она появилась в нашем доме со словами: «Я не одна, с помощницей». Как же я был удивлен и обрадован, увидев рядом с Зинаидой Ивановной свою подружку. Зина стояла раскрасневшаяся от зимнего мороза, а быть может, от смущения и старалась напустить на себя важный вид. Она только один раз, словно невзначай, взглянула на меня. При этом меня охватило такое волнение, что я уже не мог собраться с мыслями и спокойно рассказывать о своих успехах.

Мама все поняла и выручила меня: сама познакомила наших гостей с моим питомцем. Зинаида Ивановна задавала вопросы, мама отвечала. Мы же с Зиной, очень смущенные, все это время молчали. Девочка с подчеркнутым интересом разглядывала Красавца, ни разу не посмотрев в мою сторону.

Перед уходом Зинаида Ивановна похвалила меня, и тихо поглаживая Красавца по спине, пожелала дальнейших успехов. А Зина, обращаясь к маме, тихо произнесла: «Хорошего вы вырастили… теленочка!» Я же, не расслышав последнего слова, решил, что Зина сказала: «сыночка». И это прозвучало для меня, как объяснение в любви – я покраснел и потерял дар речи окончательно…

Поняв мое смущение, мама обняла Зину и, глядя на меня, сказала: «Это все он, наш Миша!» Вскоре, распрощавшись, наши гостьи ушли. А я потихоньку, чтобы никто не заметил, подошел к окну и долго смотрел им вслед…

Внезапно оборвалась наша детская дружба… Однажды в конце лета, когда я возвратился с полевых работ, моя мама как бы невзначай сказала, что Зина вместе с родителями уехала жить в другое село… Я знал, что мама сказала правду, но не хотел верить этому!

Найдя предлог, чтобы уйти из дома, я побежал туда, где жила Зина. Подойдя к ее дому, я замедлил шаг и с надеждой посмотрел на окна: вдруг передумали, не уехали? Вдруг я снова увижу свою подругу, ее улыбающееся лицо, ее русые волосы, заплетенные в тугие косы и украшенные красивыми голубыми бантами? Но ничего этого не случилось. В приоткрытые ворота был виден опустевший двор да следы поспешных сборов – валяющиеся ведра, какие-то мешки, рассыпанное зерно…

Сердце мое зашлось в печали – я ведь даже не простился с девочкой, которая мне очень нравилась и которая была мне другом. Увидимся ли мы с ней когда-нибудь?

Позже в их дом заселились другие люди, неизвестно откуда приехавшие в село. Узнав об этом, я понял, что Зина уехала навсегда. С той поры я начал обходить ее дом стороной – мне почему-то казалось, что в нем царит мрак и нет больше жизни.

Вскоре после этого, очень печального для меня события, по селу пошел слух, что семью Зины раскулачили и выслали в дикие таежные места Сибири…

Первое испытание: ссылка

Тридцатые годы двадцатого столетия для российского крестьянства были отмечены особо печальными событиями. Под лозунгом «активной всеобщей коллективизации» начались ужасные беззакония. Крестьянские семьи, имевшие более-менее продуктивное хозяйство, признавались «зажиточными», «кулацкими» и без особого суда и следствия, простым голосованием бедноты (а, зачастую, просто лентяев и бездельников) высылались в северные районы Сибири. Имущество высланных крестьян подлежало полной конфискации…

В эти же годы происходило повсеместное отрицание веры и попрание Церкви. Даже в далеком алтайском селе Курья организовался Союз безбожников, в который вошли убежденные атеисты, решившие уничтожить веру в Бога в народе. По всей России начали разрушать Соборы и Храмы. Сейчас-то мы признали это кощунством, пришли к раскаянию, но тогда?.. Тогда, при этих актах вандализма, нередко происходили очень странные и печальные случаи…

Мои старшие сестры вспоминали, как в 1934 году разрушали в Курье красивейший Храм, стоявший в центре села. Уцелевшие фундамент и часть стен напоминают о трагедии, которая произошла более полувека тому назад. Для того, чтобы снять с Храма Кресты, активисты Союза безбожников подъехали на тракторе, зацепили их веревками и повалили на землю. А в это время мимо Храма шла из школы маленькая девочка, второклассница. Так ее этими крестами и убило. Как и почему такое могло случиться? Многие сельчане тогда задавали себе этот вопрос…

Да, страшное было время. Тогда даже в частушках, которые печатались в календаре (численнике, как его тогда называли), чувствовалось невеселое настроение алтайских крестьян:

Сибирь – сторона хлебородная,

Хлеб в Поспелиху свезла –

Сама голодная!

Ох, матушки!

Новый хлеб заколосится –

Шелк оденем вместо ситца…

Ох, батюшки!

Крепко бабушка не ныла,

Революцию бранила…

Ох, матушки!

Вот свобода, так свобода –

Нету хлеба у народа!

Ох, батюшки!

Шел 1930 год. В этот год были раскулачены и высланы из села половина крестьянских семей. Это был поистине трагический год не только для нас…

Своим тяжелым повседневным трудом мои родители наконец-то обеспечили семье относительно сытую жизнь – мы дожили до среднего достатка.

К тому времени у нас произошли большие перемены: сначала, в 1923 году, родители выдали замуж старшую сестру Гашу, через пять лет – Нюру, а в 1929 году женился и старший брат Виктор. Старенькие родители моего отца тихо, один за другим, ушли из жизни.

Мои родители Александра Фроловна и Тимофей Александрович остались с пятью сыновьями. Долгожданные отцовы помощники были еще, как говорится, «мал мала меньше»: старшему сыну Ивану – 15, младшему Николаю – всего 3 года. В школу в то время ходили двое – я и Василий.

Мы, школьники, всегда были в курсе событий, происходящих в селе. А события в Курье для некоторых крестьянских дворов происходили, прямо скажем, катастрофические.

Сначала в село начали приезжать «специальные уполномоченные», которые проводили так называемые «собрания бедноты». На этих собраниях составлялись списки по трем категориям крестьянских семей: бедняки, середняки и кулаки. Хозяйства тех, кто попадал в третью категорию, подлежали конфискации, а все члены семьи должны быть высланы в северные районы Сибири.

Собрания эти проходили бурно, порою с вечера и до утра. Если вдруг во время спора кто-нибудь начинал возражать против зачисления в третий список тех семей, которым было далеко до «кулаков», то его самого тут же называли «подкулачником». Вот и попробуй тут вступиться за соседа…

Сколько же было пролито слез, когда в дома крестьян приходили те, кому было приказано изъять все, что считалось в хозяйстве лишним. Ведь ничего лишнего у мужика не было! Тогда невозможно было себе представить, чтобы кто-то чужой сказал: «Вот это и это у тебя лишнее, оно не должно тебе принадлежать». Но проверяющие забирали все: скот, птицу, хлеб и даже основной продукт крестьянина – картофель. Вся усадьба тщательно проверялась: не припрятал ли чего-либо хитрый хозяин, не закопал ли в землю?

Нам, детям, было известно, чьи родители рьяно выступали за лишение гражданских прав и за высылку тех, у кого на подворье более двух лошадей или другой животины. В школе началась смута и разобщенность, ученики также разделились на бедных и богатых. И пошли взаимные упреки и оскорбления, которые часто заканчивались крепкими потасовками.

Обзывались словами, которые только что стали входить в обиход: кулак, подкулачник, богатей, захребетник. В потасовках, как правило, всегда обвиняли «захребетников», хотя они и не нападали первыми – они защищались.

А велика ли была разница между теми «бедными» и «богатыми»? Богатые, как правило, имели большие семьи, а потому и держали больше скота, птицы и другой живности. Так что, попробуй разберись!

В один из зимних дней мы пришли в школу и нам объявили, что этой ночью четверо наших учеников вместе с родителями были увезены на железнодорожную станцию в Поспелиху для последующей отправки на север Сибири. Это был первый случай, и учительница по секрету нам сказала, что ночной плач высылаемых был слышен на все село. Эта новость подействовала на нас настолько угнетающе, что мы весь день чувствовали себя, как будто виноватыми перед теми, кто сейчас был в неизвестном пути.

Но закончился очередной учебный год, и началась привычная крестьянская подготовка к весенним работам в поле. Готовясь к сезонным работам, крестьянские семьи заранее договаривались о взаимопомощи: кто кому и как будет помогать. Родители снова определили меня к соседям в погоныши. Когда сговаривались, я слышал, как сосед похвалил меня за работу в прошлом сезоне, сказав, что я умело обращался с лошадьми и что те меня слушались. Конечно, моему отцу приятно было это услышать. Да и мне тоже…

Итак, в этом году я опять должен работать вместе с нашими соседями, проводя все дни на чужом поле. Только тот, кто сам бывал на сельских работах в поле, может понять, насколько это тяжелый и изнурительный труд.

Прошло три-четыре месяца с той поры, как из села была выслана первая партия крестьянских семей. Родственники стали получать письма от тех, кто уже определился на новом месте жительства. Невозможно было без слез читать эти письма с подробностями о тех испытаниях и несчастьях, которые выпали на долю первых переселенцев: абсолютное бездорожье, грубость начальников и конвоиров, болезни, недружелюбное отношение жителей глухих сибирских селений. Хотя, последних тоже можно понять: их сильно настораживало неожиданное соседство с измученными голодом и горем людьми.

В конце лета, перед самым началом учебного года, произошло событие, потрясшее меня до глубины души – из Курьи выслали еще несколько семей, в том числе и семью моей подруги Зины. Так, можно сказать, трагически закончилось мое первое детское увлечение.

В школьных классах между учениками вновь и вновь вспыхивали ссоры и драки. Трудно было понять, кто их затевает между бывшими закадычными дружками, между верными подружками и кто во всем виноват? Но дети были тем чутким барометром, который предвещал бурю среди взрослых. Вернее, грядущее ненастье над всеми нами!

Поздней осенью в Курью вновь прибыли специальные уполномоченные для организации очередного этапа раскулачивания и подготовки следующей партии семей для высылки в глухие таежные края.

На этот раз и наша семья оказалась в черном списке, подпав под эту самую «ликвидацию кулачества как класса».

Наш отец, хорошо зная, какие неприятности могли начаться из-за стычек между детьми, сразу же собрал нас пятерых. «Если кто из вас начнет свору с детишками бедняков, – сказал грозно, – тут же оторву голову!»

Мы хорошо знали, что наш отец не шутит – «неслухам» уже не раз пришлось испытать его крутой нрав.

В один из первых зимних дней в наш большой крытый двор согнали множество коров и овец, отобранных у тех крестьян, кто подлежал высылке. Высылке туда, «куда Макар телят не гонял», как говорят…

Все силы отец вкладывал в наше хозяйство. Он все собирался поставить новый большой дом. А теперь вот наш старый прямо-таки дрожал от разноголосого мычанья, визга, блеянья.

От этого ужаса нельзя было укрыться даже в доме. Через окно нам было видно, как коровы с телятами, свиньи, овечки, словно предчувствуя свою гибель, носятся по кругу, пытаются найти выход из своего заключения. Огромные бугаи, даже от дальнего рева которых всегда замирало сердце, теперь сотрясали двор своим захлебным хрипом, угрожающими раскатами своих тяжелых голосов и били передними копытами так, что густые комья мерзлой земли стучали по амбару, по стенам стаек, летели через ограду.

Неожиданно в наш двор вошли несколько дюжих мужиков с топорами и ножами в руках. И вот я впервые увидел, как одним ударом топора безжалостно убивают такого огромного и, казалось, непобедимого быка. После удара бык мгновенно припадал на передние ноги или сразу валился на бок, а в это время второй мужик быстро перерезал ему горло. Бык, как бы опомнившись от удара, пытается встать, но уже поздно, кровь бьет фонтаном из горла, хлещет по сторонам. Началась разделка туш коров и овец…

Внутренности выбрасывались за ограду, и там образовалась большая куча, в которой копошились не успевшие родиться живые телята и ягнята. Зрелище было жуткое. А перепачканные кровью мужики, убивая очередную стельную корову, хладнокровно похохатывали: «Вот, избавляем хозяев от лишних хлопот… детишек освобождаем, а то придумали тут: научное выращиванье».

Думаю, что так могли говорить только отцы тех наших однокашников, кому нечего было дома выращивать…

Последними забили наших коров и порезали наших овечек, а их шкуры повесили рядом с остальными на перекладинах во дворе. После того, как все туши и шкуры увезли, двор наш представлял страшное зрелище, и отец велел всем нам взять лопаты и засыпать снегом кровавые разливы. Но кругом все так сильно вытоптали и забрызгали, что нам пришлось несколько раз повторить засыпку – носить снег с огорода во двор, а затем убирать его, перебрасывая через забор во двор к соседям, которых уже до этого «раскулачили».

После такого погрома наступило время тревожного ожидания – несколько дней непривычно тихой жизни, когда в нашем дворе не раздавалось ни громкого слова, ни даже петушиного крика…

Родители готовились к предстоящим трудностям, собирая немалый скарб. На нас, пятерых ребят, одной одежды сколько надо взять!.. Слава Богу, что хоть старшие дети живут отдельно! Одна надежда, что теперь-то их с нами не вышлют…

У старшей, Гаши, росли два сына: старшему было 3 года, младшему – год. Ее муж Николай Овчинников был вроде бы неплохой мужик, работящий, но из убежденных активистов нового времени. Он был первым коммунистом на селе и первым «безбожником» (возглавлял Союз безбожников в Курье). Родственников жены он всегда не любил «за нашу кулацкую сущность». И хотя знал, как трудно жила наша большая семья, никогда не пытался помочь. Он не заступился за нас даже тогда, когда узнал, что отец числится в списках на выселение. Он лишь настрого запретил жене бывать у нас в доме после этого. Что ж, муж есть муж, глава семьи, что с ним поделаешь? Мы тоже стали обходить их дом стороной.

Когда в 1928 году наша тихая и ласковая Нянька-Нюра вышла замуж за бедного парня Егора Чупрынина, мой отец пытался помочь им, как мог. Он всегда неплохо относился к зятю. В ответ на это и Егор всегда разрешал своей жене приходить в родительский дом и помогать маме по хозяйству: нянчиться с нами, ребятишками. Ведь в то время младшему нашему брату Николаю было всего 2 года.

Жили молодые в старом маленьком доме с родителями Егора. Поэтому и отец, и мама очень хотели, чтобы после нашей высылки они перешли жить в наш дом. Но Анне с Егором даже взять ничего не позволили из нашего хозяйства, не то, чтобы обосноваться в нашем семейном доме. Так и остались они в плохоньком домике Егора, а наш дом после нашего отъезда был разграблен, разломан, сожжен… До самого выселения мы продолжали ходить в школу, хотя с трудом могли сдерживать свои эмоции. Обидеть нас было очень легко.

Помню, как-то раз, возвращаясь из школы, я услышал оскорбительные слова в свой адрес из подворотни одной покосившейся избы: меня даже не дразнили, а просто издевались надо мной. Как же захотелось мне в ответ дать обидчику по морде… Но я вспомнил слова отца, а он их на ветер не бросал. Слезы брызнули из моих глаз, и я скорее побежал от чужого двора, чтобы этот заморыш, который не только не работал – к лошади-то боялся подойти, не увидел, что я плачу. Таким же был и отец у него – и наши, и соседи про него говорили: боится тележного скрипа. А вот из подворотни обидное выкрикивать – это они запросто!..

После нескольких дней напряженного затишья к нашему дому подъехали две упряжки саней, набитых соломой. Настал день нашего отъезда в неизвестность. Погрузили все, что можно было взять с собой, торопливо уселись, кто как мог, и чужие сани повезли нас от родного дома.

Громкий плач матери и крик Нюры, бежавшей вслед за удаляющимися санями, вызвал слезы и на наших ребячьих глазах. Отец только глухо повторял: «Ну, хватит, довольно».

Мой старший брат Виктор, спрятавшись где-то в чужом доме, уклонился от высылки: он женился всего несколько месяцев назад и у него только что родился сын. Милиция тщетно пыталась его найти, и мы оказались в пути без нашего «братки».

И только несколько лет спустя мы узнали о том, что через несколько недель после нашей высылки один «добрый человек» указал милиционерам дом, где скрывался Виктор. Его тут же арестовали и судили как члена «кулацкой семьи», определив ему меру наказания: три года работы на строительстве Беломоро-Балтийского канала. Но он там был семь долгих лет – мой брат не мог смириться с незаслуженным наказанием и три раза пытался бежать. Но – безуспешно. И после каждого побега ему добавляли еще по одному году. Когда же он отработал на строительстве канала все шесть лет, ему сообщили, что он будет освобожден. Оставалось оформить все бумаги по освобождению, и можно возвращаться в родные края, к молодой жене и сыну. Но Виктор в комендатуре вдруг задал вопрос: «Скажите, за что же я был осужден на эти работы?» Ответ последовал такой: «Так ты не знаешь, за что?.. Тогда еще один год принудительных работ!» Когда же через год ему вновь объявили, что он свободен, Виктор не стал больше задавать вопросов…

Большой караван ссыльных из нашего района с невеселыми приключениями, с воем женщин и с плачем детей прибыл, наконец, на железнодорожную станцию Поспелиха. Здесь нас ждал железнодорожный состав из так называемых телячьих вагонов.

Нам, ребятам, сперва показалось: какие прекрасные это вагоны! Мы ведь других не видели…

Началась погрузка. С нами в один вагон разместили семью из соседнего села. Наши родители были знакомы, но мы, ребята, смотрели друг на друга как на чужестранцев.

Тяжелые двери вагона были постоянно закрыты, и нам не разрешалось выходить из вагона без разрешения коменданта, который сопровождал состав. Свет в вагон проникал через щели в дверях и через крошечное оконце.

Когда поезд тронулся, наши родители в углу вагона устроили туалет, поставив там большое железное ведро и отгородив его какими-то одеялами. Пользоваться таким туалетом помогала только темнота в вагоне да сильный стук колес. Выливать содержимое ведра разрешалось лишь на остановках поезда, когда открывалась, вернее, отодвигалась, дверь. Наши отцы приспособились производить эту операцию и на ходу поезда, чтобы в закрытом вагоне, где постоянно топилась чугунная печка, не застаивался и без того тяжелый воздух.

Вот и последняя остановка – железнодорожная станция Тайга. Началась поспешная высадка из вагонов и погрузка багажа в подъехавшие сани.

Всем взрослым было велено идти вслед за багажом в один из бараков, где мы должны ждать, когда придут подводы для дальнейшего пути. Бараки были бревенчатые. Внутри – четырехъярусные полати. Мы, дети, конечно же, сразу облюбовали себе четвертый ярус – под потолком. Родители расположились внизу.

Через два дня подводы за нами пришли. Нас снабдили в дорогу кое-какими продуктами, и после этого длинная вереница крестьянских разномастных подвод – саней, управляемых бородатыми мужиками, двинулась в неизвестный нам Бакчарский район. И где он, этот Бакчар?.. Какой он? «Государственная тайна», – коротко отвечали нам.

Долог и труден был тот путь. По едва пробивающемуся из-за тяжелых серых облаков солнцу можно было понять, что нас везут на северо-запад. Когда вечером мы проезжали мимо какого-то большого населенного пункта, один из охранников сказал, что это – город Томск, а наш пункт – за 210 километров от него. И добавил: «Скажите спасибо, что уже ударили морозы и едем по замерзшим болотам. Летом этот же путь был бы в три раза длиннее…»

За день мы проезжали не более сорока километров: дорог почти не было, да и зимние дни коротки. Часть пути даже мы, дети, шли пешком: иногда по команде охранников, иногда добровольно – чтобы согреться.

Но вот и Бакчар… Мужики, намучившись с нами за долгую дорогу, поспешно сбросили с подводы наш нехитрый багаж прямо в глубокий снег – все, мол, хватит, приехали!..

Сопровождавший нас милиционер (с револьвером на боку) передал наш списочный состав местному коменданту – тому, в чье распоряжение мы прибыли. Это уже его задача – распределить нас по конкретным лесным поселкам. Ссыльные начали просить – кого с кем вместе поселить, а куда – это уже не важно. И тут я услышал, как один из прибывших обратился к коменданту со словами «товарищ комендант», а тот даже не дал ему высказать просьбу. Громко, чтобы слышали все ссыльные, он заявил: «Товарищ вам – в брянском лесу волк, а я для вас – гражданин начальник. Запомните это раз и навсегда и обращайтесь ко мне только так».

Кто-то не вытерпев, тихонько, будто жалобно, сказал: «Так ведь оно было проще: товарищ, и все тут…»

Комендант, поправив кобуру револьвера, назидательно проговорил: «Того, что было, теперь у вас нету! Теперь я для вас только «гражданин комендант!»

Своим детским умом я еще долго не мог понять – в чем же разница между «товарищем» и «гражданином»? И хотя впоследствии я вновь и вновь слышал на собраниях односельчан назидательные повторения этих громких слов, но так и не понял ничего. Просто постепенно привыкал к тому, что я – «гражданин»…

По разнарядке коменданта наша семья попала в группу, направлявшуюся в поселок Верхняя Моховая. И снова наши сани тронулись в путь. Слава богу, добрались живыми и здоровыми до Верхней Моховой. А там, после непродолжительного отдыха, нас ждала следующая разнарядка – по ухабистым дорогам повезли нас в Нижнюю Моховую.

Надо сказать, что это не были строго охраняемые зоны, это были обычные небольшие деревушки, в которых жили и местные жители, и спецпереселенцы. Последним было предписано требование администрации: главе семьи регулярно отмечаться в милиции и отчитываться. И только в 1936 году новая Конституция СССР возвратила всем высланным гражданские права.

В Нижней Моховой нам предоставили жилье в пустующем доме: обживайте и обустраивайте все по своему усмотрению.

Соседями нашими оказались старообрядцы-кержаки. К нашему появлению они отнеслись не очень-то дружелюбно. Да и кому понравится такая полунищая ватага? Ведь в нашей семье пятеро детей – мальчишек!.. Люди обстоятельные, кержаки, конечно, опасались: не станем ли мы летом опустошать их огороды?

Но опасения эти оказались напрасными. Отец строго предупредил каждого из нас, чтобы мы были хорошим примером не только для местных жителей, но и для ссыльных во всей округе. Вот с такими отцовскими напутствиями мы с Василием и пошли учиться в новую, недавно организованную в селе начальную школу.

Наша семья только-только начала создавать новое хозяйство в Нижней Моховой, как на нее обрушилось страшное горе – мой отец Тимофей Александрович тяжело заболел чахоткой и в конце декабря умер, так и не успев обустроить семью на новом месте.

Отец всегда был для нас примером. Он старался дать нам основное – воспитать в нас жизненную потребность в труде. «Не бойся руки спачкать, не бойся, – как будто до сих пор слышу его насмешливый голос. – В черных руках – белая копеечка!» Должна быть. Так он ждал ее ради нас всех. Так надсаживался! «Надсажался», – причитала сломленная безмерным страданием, настигшим ее в чужом краю, наша мама.

Зима в том году была, как говорили, на редкость морозная и снежная.

Отец умирал в сильную метель, а умер – она завыла еще пуще. Из дома не то, что выйти нельзя – носа не высунуть. Поэтому похоронить отца мы не могли, и он еще несколько дней был вместе с нами, только рядом, в холодной комнате.

Как же хорошо нам бывало в такую погоду раньше, как счастливо мы, выходит, жили в Курье! Топилась жаркая печка, мама чесала шерсть, сестры вязали, братья что-нибудь мастерили, и кто-то один читал из книжки стихи, а потом отец начинал вдруг петь…

Дрожа от холода, подходил я теперь к двери в холодную комнату, где он лежал, долго-долго прислушивался, и мне все казалось, что вот-вот послышится его уверенный густой голос. Но нет… Не славил он «священный Байкал», и бродяга не бежал звериной узкой тропой, и казак не скакал через долину, через дальние-дальние «кавказские края»… Только гуляла злая метель вокруг нашей избы, да буря, казалось, была готова сорвать берестяную крышу. Я стоял около двери так долго, что мама пришла и сказала: «Что ж ты делаешь? У тебя слезы замерзли».

Когда утихла метель, то лошадь не смогла идти, снег был ей выше ноздрей, и гроб отца поставили на таежные охотничьи лыжи. Мы проваливались с головой, когда шли на кладбище, плакали в снегу в разных ямках, а потом тащили друг дружку и шли дальше.

Так наша мама осталась одна с пятью мальчиками на руках: Ивану было 16 лет, Андрею – 14, мне – 11 лет, Васе – 10, а Николаю – 4 года. Мы лишились отца, мама – мужа, а вся наша семья – защитника и кормильца. Несчастья валились на нас одно за другим: и голод, и холод, и детские болезни. Дом опустел без хозяина, и трудно было представить, как мы будем жить без него? Отец ведь все умел, а мы еще многому у него не научились. Вся надежда была на старших братьев, которым пришлось взвалить на свои мальчишеские плечи все заботы о семье. Один Бог знает, как жили, как выдержали все это…

С наступлением поздней северной весны начали приготовления к полевым работам – ведь надо же хоть что-то где-то посеять! Главными орудиями труда стали теперь топор, пила и лопата. На отдельных полянах надо было выкорчевать глубоко вросшие в землю пни и вскопать землю, вручную посеять зерно и деревянными граблями всю делянку забороновать. Труд, прямо скажем, адский. К тому же все это усугублялось наличием неисчислимой армии комарья и мошкары, от которой не спасала и надетая на голову специальная сетка – накомарник.

На весеннюю работу спецпереселенцы вышли все поголовно: от мальца, который едва научился ходить, до дряхлого старичка и бессильной старушки.

Начиналась борьба за выживание в тех нечеловеческих условиях, в которых оказались ссыльные.

Ясное дело, чтобы посеять зерно или посадить овощи, надо было где-то достать семена. А где? Для этой цели стали собирать в хозяйстве все то, без чего можно хоть как-то прожить. И начался бесконечный обмен вещей на те или иные семена, на тот или иной продукт.

Первые годы каждой переселенческой семье бесплатно выдавали для посадки семена ржи или овса и отводили участок для засева площадью в один гектар. Несколько семей объединялись вместе, так чтобы было 2–3 семьи, имеющие лошадь, и 2–3 таких как мы, «безлошадных». Вот так «бригадами» мы начали осваивать новые земли, помогая друг другу выжить….

Крестьянин всегда и везде надеется на будущий урожай, можно сказать, живет этой надеждой… Трудно передать словами, как мы надеялись на него тогда, в первый и самый трудный год нашей высылки. Казалось, что от него зависит вся наша жизнь. Работали с отчаянным остервенением, не замечая времени и не жалея сил.

Хорошо помню, как в один из осенних дней мы жали серпами созревший ячмень, и я по неопытности сильно порезал палец на левой руке. В деревне все делается просто: взяли пепел от самокрутки и засыпали мой порез. До сих пор виден на пальце шрам: напоминание о тех трудных днях.

Наступила школьная пора и мама снова отправила нас с Васей учиться. В нашей поселковой школе дети учились только до четвертого класса. Поэтому для меня начались трудности с учебой в другом селе – Воронихе, которое было в пятнадцати километрах от Нижней Моховой. Каждый день преодолевать этот путь было невозможно, поэтому меня определили на постой в чужую семью. Домой я ходил только раз в неделю – в воскресенье.

Зимой в хорошую погоду я с удовольствием преодолевал этот путь. А вот весной и осенью, когда надежный зимник окончательно таял или еще не успевал замерзнуть, идти по болотистой местности было сущее мучение. Весь путь приходилось проделывать по бревенчатому настилу. Устают не только ноги, но и глаза. Напряженно следишь за каждым шагом, чтобы не оступиться в болото. К тому же всю дорогу приходилось ветками отмахиваться от болотного гнуса. Бывало, над бревнами столбом висит мошкара, на одном месте вьется – ни обойти, ни объехать. И вот бежишь, отмахиваешься, тычешь кулаком в глаз, чтобы мошку придавить, и без конца балансируешь – то одной рукой, то двумя.

Как-то уже солдатом я попал в цирк, и там канатоходец с веером не удержался, упал. А я подумал: если бы он знал, что падает не на арену, а в болото, по которому я ходил в школу, – наверняка бы устоял!

Учиться в воронихинской школе было очень интересно. Там был сильный учительский состав из таких же спецпереселенцев, как и мы. Наши наставники пытались нам дать все, что могли.

Можно представить, как трудно им приходилось: все школьники из разных деревень, с их родителями и встретиться-то было невозможно. Обычным явлением для них были тогда и бесконечные школьные проблемы – ни учебников, ни тетрадей, ни вообще хоть какой-нибудь бумаги. Мы исписывали все чистые «островки» в газетах и книгах. Делали тетрадки даже из березовой коры. Берестяные грамотки расшифровывают сейчас ученые в старинном Новгороде, а сколько бы могла рассказать наша воронихинская береста, политая потом, покрытая пятнами чернил и раздавленных комаров-кровососов?! У нас даже появились подобия учебников на коре: помню, как я сам по просьбе учительницы вырезал таблицу умножения для младших классов. Права русская пословица: голь на выдумки хитра!

Поздно кланяться, нет в живых уже многих учеников, не то что учителей, но как хочется поклониться им до земли: примите, дорогие мои, запоздалую благодарность от одного из самых беспокойных ваших учеников!

Школа не только давала нам знания, она развивала в нас и творческие задатки, таланты. У меня, к примеру, их было два, каждый из которых находил поддержку моих педагогов: первый – поэзия, второй – техника.

Стихи я начал писать еще в третьем классе. Трудно сказать, сколько всего было написано мною за школьные годы: стихи, дружеские шаржи и даже пьесы, которые исполнялись учениками нашей школы. Блокнот и карандаш были моими постоянными спутниками: днем и ночью. Иногда, вдруг проснувшись в самую глухую пору, я доставал их из-под подушки и в темноте записывал рифмованные строки, которые утром едва мог разобрать.

Среди своих друзей я был признанным поэтом, известным на все село. Но, как потом показала жизнь, я не оправдал надежд своих сверстников, неожиданно для всех став «технарем». Хотя любовь к сочинительству я пронес потом через всю жизнь.

Мое второе увлечение – техникой – стало делом всей моей жизни. С детских лет я был одержим тягой к любого рода технике. Постоянно бродил в поисках всяких «железок», набивал ими карманы, не всегда понимая, зачем я это делаю, как буду их использовать? Потом все оказывалось нужным, все пригождалось!

Я разбирал и собирал все, что попадалось в руки, и было способно разбираться по деталям. Многое, конечно, портил, но кое-что и ремонтировал…

Когда мне в руки попадался какой-нибудь неисправный механизм, для меня наступало сокровенное время исследования. Для начала я тащил находку домой и понадежнее припрятывал в свой тайник на чердаке. Улучив момент, я доставал ее, брал в сарае отцовский инструмент и уходил за дом. Там раскручивал, отвинчивал, разбирал: мне было очень интересно узнать, как же эта штука работала и почему не работает сейчас? Чаще всего мне так и не удавалось восстановить механизм, но если такое случалось, я был очень доволен собой и горд – выходил из своего укрытия победителем!

В семье, конечно, знали об этих моих секретных исследованиях. Но сам я «открывал» их лишь в случае успеха. Почему? Мне было стыдно за пустое времяпрепровождение за домом: ведь у всех столько работы по хозяйству и в поле! Но уже тогда я чувствовал, что к механике меня тянет больше, чем к чему-либо другому.

В школьные годы в моей голове «поселилась» идея создания «вечного двигателя». Она-то, наверняка, и определила всю мою дальнейшую судьбу – судьбу конструктора. Поставив себе цель, я уже не мог думать ни о чем другом. Ходил, как одержимый, в поисках нужных деталей. Задиравший когда-то в детстве голову в поисках «готовых булок» на деревьях в окрестных лесах, теперь я, выражаясь современным языком, был похож на ищейку, натасканную на металл, – куда только, в какие только углы ни заглядывал!

Братья, друзья – все помогали мне, чем могли, пополняя мой тайник на чердаке. Люди, знавшие меня с детских лет, частенько утверждали, что это врожденная черта, проявившаяся еще в раннем детстве: умение не только убедить в своей правоте, но и заразить «идеей», заставить других работать на нее – своим примером, своей увлеченностью «без удержу».

Скорее всего, это так. Но далеко ли на этом уедешь, если живешь за несколько десятков километров от ближайшей станции, если каждую «железячку» приходится выпрашивать, на что-либо выменивать…

Несколько лет я мучился: собирал свой двигатель на чердаке, испытывал и снова разбирал. Я не мог ничего поделать – он не выдерживал параметра «вечности»… На этой почве я и подружился с учителем физики, уже достаточно пожилым человеком, появление которого в наших местах было окружено сочувственной тайной. Учеников, которые выделялись своими знаниями, он отличал, называя на старинный манер: я у него был Калашников Михаил Тимофеев. Вполне понятно, что он был и главным моим техническим консультантом, и самым серьезным оппонентом. И вот однажды, покопавшись в очередной раз в притащенных мной в школу составных частях будущего двигателя и просмотрев мои «чертежи», учитель задумчиво сказал: «Понимаешь ли, Михаил Тимофеев, лучшие мировые умы уже довольно давно сошлись на том, что создание вечного двигателя невозможно. Но ты так убедительно доказываешь обратное!..»

Через несколько десятилетий, вспоминая об этом случае, я сожалел, что не было у меня тогда возможности найти нужных для вечного двигателя миниатюрных подшипников, строго калиброванных по размеру и весу шариков… Их не было ни в Нижней Моховой, ни в Воронихе! Попадись они мне в ту пору, может, судьба моя сложилась бы несколько иначе. Вечного двигателя, конечно, не получилось бы, но механизм, близкий к нему, вполне мог быть изобретен и где-нибудь применен…

Прошло несколько лет после смерти нашего отца. Несколько очень трудных лет. Изо всех сил старалась мама быть сильной рядом с нами, своими сыновьями. Жила лишь одной надеждой – вдруг правда восторжествует, и можно будет возвратиться в родную Курью, в свой дом. Но годы шли, а той правды все не было…

Трудно нам тогда жилось, безысходно! Хотя, в эти самые годы нашей маме Александре Фроловне суждено было снова испытать счастье, встретив человека, ставшего хорошим для нее мужем, для ее детей – отцом. Это был наш сосед-украинец, такой же, как и мы – спецпереселенец. Ефрем Никитович Косач отбывал ссылку со своими двумя детьми – девочкой и мальчиком. Жена его умерла несколько лет тому назад, и он посватался к Александре Калашниковой, несмотря на ее большое «приданое» – пятерых ребятишек.

Косач был хорошим человеком – мягким, заботливым, трудолюбивым. По своей природной доброте он сразу же начал входить в роль отца, чем вызывал наше недовольство и сопротивление. Лично я воспринял появление отчима в семье так нервозно, что иногда даже вынашивал ужасные планы избавления от него…

Но со временем Ефрем Никитович своим бесконечным терпением и добродушием покорил нас всех. Мы постоянно работали вместе с ним: то гнали деготь в лесу, то заготавливали бревна и рубили новый дом, то пилили доски для потолка и пола. Да мало ли еще какой работы в крестьянском хозяйстве? И все это делалось под руководством нашего неутомимого отчима весело и дружно.

К маме Косач всегда относился с какой-то трепетной заботой, жалея ее и любя. Да и с нами со всеми он был таким же. Все наши шалости воспринимал с терпением и выдержкой.

Иногда приходила в голову мысль, что в некоторых ситуациях наш отец был бы круче – быстро бы «дал ремня».

Помню, был случай с младшим братом Николаем, который в то время учился в воронихинской школе…

Ребята нашего села всегда ходили в Ворониху пешком. Большая часть пути – по таежному лесу. Иногда случалось так, что школьникам приходилось оставаться в Воронихе на неделю, а в холодное время – и на две. И потому родители старались дать им с собой продуктов на несколько дней – на «всякий случай».

И вот однажды осенью мама, собрав моего брата на неделю, проводила его в школу. Но вскоре он прибежал обратно домой в страшном возбуждении. Вид его был жалок: одежда разодрана, царапины на руках и на лице. Николай с гордостью заявил маме и отчиму, что по дороге в лесу на него напал огромный медведь, отобрал продукты – «вон как поцарапал», и лишь по счастливой случайности удалось вырваться из лап разъяренного зверя…

Перепуганная мать, сочувствуя сыну, удачно ускользнувшему от медведя, разрешила ему не ходить пока в школу. На что мой брат с радостью согласился. Его цель была достигнута: он был герой!

Но вот как-то зимой наш сосед поехал в лес. Видит, на дереве висит мешок. Сняв его, он обнаружил там старые продукты и краюху засохшего хлеба, на которой грызуны оставили отпечатки своих острых зубов. Памятуя случай «нападения огромного медведя» на моего брата, сосед принес этот мешок нам домой. Как же был смущен брат, когда мама дрожащей рукой доставала из мешка все то, что осталось от продуктов, сложенных ею несколько недель назад!

Этот случай стал известен односельчанам. И многие родители, отправляя своих сыновей в школу, еще долго подшучивали: «Смотри, сынок, чтобы и тебя не поцарапал медведь!»

Трудно сказать, что могло побудить брата на такой поступок: охотничьи байки взрослых, желание быть героем или возможность увильнуть от этой учебы вдали от дома? Но только отчим даже тогда не «дал ремня» Николаю. Ныколке, как он его называл.

Меня же отчим всегда звал Мыша-большой, а своего сына, который был на три года моложе меня, – Мыша-маленький. На тяжелой работе отчим никогда не делал скидку на молодость своего сына. Все это как бы и сплачивало нашу новую семью, но иногда в ней бывали невыносимые для меня минуты.

Обедали мы, как правило, все вместе, и вот тут начинались мои страдания: я замечал, как мама пытается меня подкормить. Чего только она для этого ни делала, как только ни исхитрялась! То вроде бы случайно и раз, и два, и три все переставляла сковородку: та вдруг оказывалась напротив меня тем самым краем, где кусок был побольше да пожирней. То она так долго и так тщательно перемешивала кашу, что последний крошечный островок оплывающего масла все равно дотаивал как раз напротив меня.

Это выводило меня из равновесия, я бросал еду, если это было за столом, и уходил, сказав, что я сыт. Как будто я был самым слабым или маленьким в семье?.. Мама очень переживала такие моменты, но никогда ничего об этом не говорила.

Так долго это продолжаться не могло, и я стал вынашивать идею возвращения на родину – к сестрам. Я считал, что там жить мне будет спокойнее. Мне было почти 15 лет, и я считал себя способным к самостоятельной жизни.

Мама и отчим противились моим планам, сколько могли, но в конце концов поняли, что останавливать меня бесполезно. Собрали то, что могло мне пригодиться в дороге, приготовили еды на весь неблизкий путь. Отчим положил в мой карман листок бумаги с названием населенных пунктов, через которые мне предстояло идти: плод его долгих перекуров и с мужиками из чалдонов, и с теми, кто уже мало-мальски знал не только округу, но имел представление и о дальних местах.

Ранним утром жаркого летнего дня, простившись с родными, я отправился в дальнюю дорогу. С опаской шел по угрюмой тайге, радостно бежал по степи от сенокоса к сенокосу: все ближе и ближе к родной алтайской стороне.

Поначалу мне везло. Бывало, встретишь своих ровесников, мальчишек чуть помоложе или чуть старше, поговоришь с ними, почитаешь, какие любишь и какие помнишь, стихи – и ты уже свой в избе у кого-нибудь из этих ребят, где продолжается наш «литературный вечер». Как это напоминало мне наши давние курьинские посиделки! И так же, как когда-то дома, меня кормили и так же укладывали спать… Откуда была такая доверчивость? Осталась ли она сегодня у россиян? Или как раз она-то нас нынче и губит: никак не можем понять, кто нам друг, а кто – недруг…

Утром следующего дня или через день – дальше в путь-дорогу. Увидев на краю деревни мальчишку, приветливо здоровался и запросто начинал:

Трудно жить на свете

пастушонку Пете…

– А я и не Петя, – улыбался тот. – Я – Пашка!

– Тогда – пожалуйста:

Трудно жить на свете

пастушонку Пашке:

снова разбежались

по тайге барашки!

– Откуда ты знаешь? – искренне удивлялся местный мальчишка.

– Все знаю! – говорю уверенно. – Сам такой!

Однажды таким же образом я попал в семью к украинцам. Они меня долго слушали, умилялись, а потом хозяйка сказала: «Може, изучишь украинский стих – про школяра Миколу? Наш Иванко нэ хоче – такий стих дарма пропадэ!»

Не пропал зря стих – помню его до сих пор. Да и не раз он выручал меня в юношеские годы скитаний…

Как-то моим попутчиком оказался мужчина средних лет с сумкой за плечами и с толстой палкой в руке. Мы вместе шли весь день, и он все время рассказывал всякие занятные истории, чем расположил меня к себе. Я сразу же проникся к нему доверием, бессознательно предполагая в нем такую же искренность, с какой я сам обращался к моим доверчивым слушателям.

Под вечер мы подошли к селу, и я предложил спутнику уже испытанный метод ночевки: попроситься к кому-нибудь на постой. Но он категорически отказался, объясняя это тем, что нас могут задержать и отправить в милицию. Ну а оттуда путь один – обратно домой, да к тому же – под конвоем! Он так нагнетал атмосферу неуверенности и страха, что я сдался.

Когда мой попутчик предложил засветло съесть то, что у нас было с собой, я был очень рад – до того был голоден. Затем, посоветовав мне получше спрятаться, мужчина пошел на разведку в деревню. С нетерпением я ждал его возвращения и очень тревожился. Наконец, послышались осторожные шаги: он вернулся и сказал, что нашел такое место, безопасней которого не сыскать. Я доверчиво пошел за ним и – о, ужас! Мы остановились возле маленькой баньки на дальних задворках крестьянского хозяйства. «Чего ты боишься? – начал он меня уговаривать. – Сегодня же суббота, и, похоже, тут совсем недавно парились – все еще тепло. Да и хозяйка, видать, хорошая – все так чисто вымыла!»

Мне очень не по душе было ночевать вдали от людей, без спроса хозяев, но мой спутник подтолкнул меня к двери: «Да ты хоть загляни!»

Баня действительно была очень опрятная, внутри чувствовался знакомый запах березовых веников.

Страхи и подозрения продолжали меня мучить – однако, что ж теперь делать? Спать, так спать… Я расправил свой мешок с вещами, подбил его, как подбивают подушку, положил на него голову и уснул. А когда утром проснулся, то не увидел ни попутчика, ни своего мешка…

Сел возле злополучной бани и заплакал: ну как же мне быть дальше?

Хозяин дома, увидев меня в горьких слезах, стал расспрашивать, как я оказался возле его бани и почему плачу?.. Когда же я все ему рассказал, он, взяв меня за руку, повел в свою избу. Там мне пришлось повторить эту историю его жене. Они оба принялись меня жалеть, искренне удивляясь тому, как легко я мог поверить какому-то проходимцу.

Погоревав вместе со мной, хозяйка усадила меня за стол, налила большую тарелку холодного борща и дала кусок мяса. С удовольствием и благодарностью я все это съел и запил стаканом парного молока. Пока я ел, они сидели рядом и с состраданием смотрели на меня.

Когда я засобирался в дорогу, эти сердечные и заботливые люди снабдили меня продуктами, по-отечески наставляя: «Ради Бога, Миша, будь осторожен!» Поблагодарив за доброту и простившись с ними, я продолжил свой путь.

Продукты через день кончились, а дорога еще предстояла дальняя. Все сильней и сильней меня мучил голод. Что делать? Не воровать же? Да я и не умею, и не способен на это.

И вспомнилось мне, как к нам под окно, когда мы жили еще в Курье, подходили нищие и просили подать милостыню. А мама всегда говорила нам, что нельзя, когда подаешь, смотреть в глаза христарадника. Хорошо бы и на меня не смотрели! Но ведь перед этим надо сказать те слова, после которых тебя должны пожалеть. Как же их произнести? Нет, уж лучше я умру от голода, но слов этих не произнесу!

Может, мне тогда просто так казалось, что все деревни теперь на моем пути попадались одна беднее другой, а в них – что ни человек – то злей злющего? Всякий раз, когда я, выбрав дом побогаче, подходил к нему, чтобы постучать в дверь или в окно, и уже пытался поднять руку, но рука не слушалась – как будто кто заколдовал меня. Да еще, кроме того, что постучать, надо произнести эти невыносимо тяжелые слова!.. И я опять уходил от чужого дома.

Так продолжалось два дня. Ноги у меня уже подкашивались от голода, и я думал только о том, как бы поесть. Но каждая изба, к которой я подходил, как будто отталкивала меня, и я вновь говорил себе: «Нет, ты не произнесешь этих слов!».

Но голод требовал: «Забудь о совести, о стыде. Что такое «свое я», о котором столько говорили ссыльные учителя в воронихинской школе? Забудь о нем, плюнь!»

Не знаю, чем бы все кончилось, ни попадись мне возле одного дома пожилая женщина с добрым лицом, которой я и поведал о своем горе. Она обняла меня и сказала: «Милый мальчик, воровать грешно и зазорно, а вот просить честно – не стыдно. Или тебе никто никогда не говорил, что у Бога милости много? Найдется и для тебя! Наш народ всегда жил не только милостью Божьей, но и людской милостыней. Ты ведь не нищеброд какой, ты мальчик разумный, но это в тебе не гордость говорит, а твоя гордыня. Сломи ее!»

Сказала и ушла.

Много раз потом я возвращался к мысли: почему сама-то она не захотела мне дать кусок хлеба? Хотя, может быть, у нее и не было ничего? Может, сама она была не из этой деревни или вообще не из этих мест? А может?..

Какая-то загадка была для меня в ней и тогда, и остается теперь. Такое доброе лицо, такой ласковый взгляд, такой проникновенный голос… И дала она мне куда больше, чем простой хлеб – дала знание, которого у меня до этого не было, заставив тут же применить его. Тем самым она спасла меня.

Но об этом я размышлял уже гораздо позже, а тогда я был совсем в другом состоянии духа. Не помню уже, что я говорил, когда раз и другой стоял под окнами. Не помню, глядели на меня или нет. Но отчетливо сохранилось в памяти, что перед тем, как проглотить тот хлеб, я глотал слезы, и казалось, они были тверже хлеба.

Признаться, мне и сейчас не просто об этом рассказывать, но умолчать – было бы не то, что нечестно – несправедливо.

Только на седьмой день я добрался до станции Тайга. А там уже зайцем в товарном вагоне – до Поспелихи. От Поспелихи до Курьи предстояло пройти пешком еще шестьдесят пять километров.

День был жаркий, и я, сняв ботинки, принялся босиком покорять этот путь. Вскоре меня так начала мучить жажда, что я время от времени стал видеть миражи: казалось, вот она – вода! А ее все нет и нет.

Поздно вечером я постучал в дом сестры Нюры, жившей в маленьком селе совсем близко от Курьи. Увидев меня, она глазам своим не поверила. Только все повторяла: «Ты ли это, Миша?.. Да ты ли это?» Затем стала охать и причитать: да как же это я сумел один преодолеть такой тяжелый и такой опасный путь?

Потом Нюра принялась меня расспрашивать о семье, и ее вопросам не было конца. Как мама, братья, как умер отец и что за отчим у нас там появился? И я терпеливо рассказывал обо всем. И так она каждый день задавала мне все новые да новые вопросы: откуда она их только брала?.. Я не утаивал ничего. Хотя про ночевку в бане и про то, как голодал, рассказал не сразу, а через несколько дней – когда все ее переживания потихоньку улеглись.

После двухнедельного отдыха я решил, что пора бы чем-то заняться, и договорился насчет работы с колхозными мужиками, собиравшимися уезжать на заготовку леса. Меня взяли, хоть и предупредили, что дело это очень тяжелое. Но я был готов на все, лишь бы только в бедной семье сестры не быть «дармоедом».

Работа в лесу была не по моим годам и не по моим силенкам. Одежка на мне быстро оборвалась: мне досталось рубить сучья. А потом и ботинки пришли в полную негодность. Продолжать работу стало невозможно, и я попросил расчет. Мне выписали двадцать пять рублей, и на попутной машине я вернулся в село.

Жена моего брата Виктора пригласила меня немного пожить у нее. Я согласился: мне было жалко ее и их маленького сына, который мне сразу показался не совсем нормальным ребенком. Однажды, без злого умысла, я решил об этом написать Виктору в письме, которое недописанным оставил на столе. Жена Виктора его нашла и прочитала. После чего мне пришлось уйти от нее. Хоть я и не понял тогда, за что же она так рассердилась на меня: я ведь написал истинную правду?..

Старшая сестра Гаша пыталась было забрать меня в свою семью. Но, почувствовав вскоре недоброжелательное отношение ее мужа ко мне, «кулацкому сынку», я снова перебрался к Нюре. В бедной семье сестры я был явно лишним едоком. Поэтому решил: пока лето не кончилось, надо возвратиться обратно в Нижнюю Моховую, где у меня осталось столько друзей и знакомых. Да и нужно было продолжить учебу в школе.

Сестра Нюра долго отговаривала меня от этой затеи, но я настоял на своем.

Перед возвращением мне захотелось сходить в Курье на то место, где когда-то стоял наш дом. Ни от дома, ни от надворных построек не осталось и следа. Я ходил по углям и соображал, где у нас что стояло и как все было. Любопытные соседи, увидев меня в это время, позже сказали моей сестре Гаше: «Миша что-то искал на месте вашего дома, наверно, золото». Сестра ответила, что, когда родителей увезли, она взяла ведро и хотела набрать в их погребе картошки, но там уже все растащили, да и погреб разломали. Вот вам и золото! Мы тогда не имели о нем понятия.

Когда я стоял на пепелище бывшего нашего дома, то думал отнюдь не о золоте, а вспоминал стихотворные строчки Сергея Есенина – они ходили в нашей воронихинской школе по рукам, тоже переписанные на березовой коре:

Я никому здесь не знаком,

а те, что помнили, давно забыли.

И там, где был когда-то отчий дом,

теперь лежит зола да слой дорожной пыли.

Эти строки были для меня дороже золота и тогда, и теперь.

Итак, я снова в пути. До железнодорожной станции Поспелиха я доехал на попутной машине, потом легко добрался до станции Тайга. А вот пеший путь, пройденный мною почти три месяца назад, оказался для меня чрезвычайно трудным.

В дороге я переходил много маленьких речушек и ручейков, из которых иногда утолял свою жажду. Черпал кружкой воду и пил. На второй день пути я почувствовал очень сильную резь в животе. В таком состоянии дальше идти не мог. Мою боль ослаблял только один метод: сидение в прохладной воде, но надо было идти вперед. С большим трудом я дошел до села, и у одного из ближних домов лег около завалинки и уснул. Сколько я спал, не помню. Открыв глаза, увидел пожилых женщин, которые суетились около меня: не могли понять, откуда я взялся и почему здесь лежу.

Поговорив со мной, они определили, что со мной случилось. Принесли какой-то микстуры и дали выпить. Ох, как противно было ее пить! Вспоминаю это, и даже сейчас, много лет спустя, становится неприятно во рту. Но вечером я снова ее глотал, а потом поел каши и выпил чашку чая. Ночевал у добрых хозяек по-барски: в сарае на сеновале.

Утром бабушки вновь принесли мне микстуру, кашу и чай. Чай был приятный, настоянный на каких-то травах. Употребив все это, я поблагодарил добрых старушек и пошел по указанной мне дороге. Как жаль, что память не сохранила ни названия населенных пунктов, ни имена добрых людей. Как жаль!..

Идти на этот раз было гораздо труднее, чувствовалось, что организм мой совсем ослаб. Я стал часто останавливаться, чтобы собраться с силами.

Когда я, наконец-то, добрался до Нижней Моховой, было еще совсем светло, и идти в таком виде по селу, где меня все знали, я не решился. Развел костер и стал ждать темноты. Время, как на грех, тянулось медленно. Комары атаковали меня, как полчища Мамая. Отбивался ветками, подставлялся под дым, а им хоть бы что. Наконец-то стемнело, и вот я вновь перешагиваю порог своей избы, где каждая трещинка на досках пола и бревнах стен казалась давно знакомой.

Мама накормила меня, и долго от себя не отпускала – была ее очередь расспрашивать о Гаше, о Нюре, о бедном Викторе. Но, наконец, я поднялся на чердак, где стояла марлевая палатка от комаров и была постель для отдыха летом. Меня тут же окружили братья, друзья-сверстники, и мы проговорили далеко за полночь.

Так закончилось мое первое путешествие. Путешествие трудное и совсем не мальчишеское… Сколько же километров было пройдено и ради чего?

Продолжая учебу в воронихинской школе, я часто вспоминал о тех злоключениях, что происходили со мной в дороге, и пришел к выводу, что первый мой поход на родину был не продуман. Да и рановато я его совершил – мне было всего 14 лет, а надо бы достичь того возраста, когда по закону положено получить паспорт. Хотя, кто мне его здесь, интересно, выдаст? Ведь спецпереселенцам давали паспорт только по истечении срока наказания. Где и как мне получить паспорт – вопрос, над которым я стал все чаще и чаще задумываться. Он тревожил меня постоянно.

И вот у меня окончательно созревает идея снова вернуться на родину: на этот раз с документом, подтверждающим право на получение паспорта. Но где и как взять такой документ? Ведь он должен быть подписан не в сельском Совете, а в комендатуре округа, и подпись эта должна быть на соответствующем бланке, со штампом и печатью… А где их взять? Выходит, идея неосуществима?..

Но не оставляла она мою бедную головушку…

Обычно все свои начинания я любил обсуждать с друзьями. Но тут уж, упаси Господь! Никому ничего я не говорил. Ушел в себя и замкнулся. Это мое тревожное состояние заметила мама и стала допрашивать, не случилось ли чего со мной? Просила меня признаться, но я отвечал одно: года сказываются! В ответ она начинала тереть глаза: «Какие у тебя года? Ведь ты же еще ребенок!» Я пытался отшучиваться: «Ты, мама, по-видимому, до старости будешь считать меня ребенком?»

Но сердце матери, видимо, не обманешь.

Я стал уединяться все чаще и чаще. Я и до этого нередко уходил на чердак что-либо мастерить, например – берестяные туески. Мама знала, что я их делаю, и всегда меня за это похваливала: они получались и действительно загляденье. Посуду в наших краях трудно было достать, да купить особенно не на что. Поэтому мои туески заметно помогали в хозяйстве и считались хорошим, лучше не надо, подарком друзьям и соседям – в общем, шли нарасхват.

Но вдруг однажды мама увидела, как из кармана у меня выпал бесформенный кусок какого-то совершенно неизвестного ей материала… ни камень, ни дерево. Что такое?

Но это как раз и была моя тайна.

Я уже много месяцев потихоньку собирал конверты от писем, которые из разных мест приходили в наше село, и пытался воспроизвести оттиски незамысловатых штемпелей. Опыты свои проделывал на чердаке, где у меня была настоящая мастерская. Благо, что дом наш был покрыт большими листами березовой коры – под этой кровлей у меня было столько тайников-карманов, что запомнить, где какая вещь лежит, – и то была целая проблема. Но я продолжал тщательно прятать всякую мелочь – ни одна живая душа не должна знать о моих дерзких опытах.

Сотни опытов, сотни! И все они пока не давали нужного результата. Но неудачи меня не останавливали, а только подстегивали: пробуй снова и снова. Медленно, шаг за шагом, шел я к намеченной цели. И вот однажды я получил оттиск, близкий к оригиналу. Это вселило еще большую уверенность: я на верном пути. С удвоенной энергией и упорством я продолжил свою работу. Это была и в самом деле настоящая, серьезная работа, а не какая-либо забава. И вот, наконец, я увидел, что оттиск полностью соответствует оригиналу.

Теперь передо мной встала следующая задача: чтобы довести это дело до конца, мне нужен был надежный человек. В колхозе работал бухгалтером мой хороший знакомый Гавриил Бондаренко, или просто – Гаврик. Он был всего на два года старше и часто приглашал меня помочь ему в конторе. И я всегда с удовольствием помогал ему.

Вот и решил я обратиться к нему с просьбой: не смог бы он дать мне неучтенный документ с печатью и штампом комендатуры? Сначала он удивился, а потом сказал: «Попробую поискать». И однажды он принес мне хорошо сохранившийся документ, но предупредил: с возвратом! Я ответил: мол, конечно, с возвратом, но ты, друг, дай мне несколько листов чистой бумаги. И эту просьбу он тоже выполнил. Спрятав все под рубашку, я побежал к своим тайникам на чердаке.

Много дней я провел над воспроизведением штампа и печати грозного учреждения. Наконец результат оказался хорошим, и я принес показать тот оттиск Гавриилу. А он долго не мог поверить, что это моя работа: скажи, говорит, честно, где ты нашел эти бланки? И потом вдруг попросил меня взять его в компанию – ему тоже хотелось на волю. Я с радостью согласился: что ж, двое – лучше, чем один!

Теперь нужно было решить, как нам действовать дальше. Рассуждая, как можно использовать эти бланки, мы решили, что с их помощью вполне можно появиться на родине и получить паспорта. Ну, а там дальше будет видно, куда можно устроиться на работу. Был бы паспорт!

Мечты, мечты… Но как их осуществить? Прорабатываем вариант накопления хоть каких-то средств для дальней и небезопасной дороги: а что, если нам «заработать» за счет таких же справок? Ведь вернуться на родину – голубая мечта каждого ссыльного.

Решаемся пойти в ту деревню, где нас никто не знает, и попробовать предложить вариант освобождения. Заготовили примерный текст справки. Получилось неплохо. Поговорили с одним мужиком, потом с другим: боятся, а не обман ли это? Мы вошли в роль и говорим: «Не хотите на свободу – не надо!» И пошли дальше, но когда оглянулись, увидели: мужики пытаются нас догнать. «Дороговато, – говорят. – Да ладно – пишите». У Гавриила был очень красивый почерк, и он заполнял бланки с таким мастерством, что мужики только ахали: «Ну молодцы, ребята, ну молодцы!» Таким образом, скопив небольшую сумму денег, мы стали готовиться в дальнюю дорогу: заготовили справки для себя и раздобыли за малую цену старенькое охотничье ружье – на всякий случай…

Родители на этот раз не пытались отговаривать нас – так решительно, по-видимому, мы были настроены. Но мать есть мать. И вот она говорит мне: «Миша, неужели ты не намучился первый раз и хочешь повторить все сначала?» Я ответил: «Теперь, мама, мы идем на свободу, так что не плачь и не скучай». Она, конечно же, плакала: «Знаем, сынок, мы эту свободу!»

Ранним летним утром 1936 года с котомками за плечами, соблюдая осторожность, окольными путями мы вышли из Нижней Моховой. В стороне от нашей дороги находилось кладбище, где несколько лет назад был похоронен мой отец, и я с грустью сказал своему спутнику: «Гаря, давай зайдем!» Он ответил: «Как ни зайти, ведь я тоже хорошо помню твоего отца». Мы долго ходили по заросшему сорняками кладбищу и, наконец, увидели на березовом кресте еле сохранившуюся надпись. Постояли немного, и я сквозь слезы сказал: «Прости, отец! Я пошел в другую жизнь. Пожелай мне удачи!»

Выйдя на дорогу, мы долго шли молча. Да и о чем можно говорить в такие моменты?

Наше молчание нарушил внезапно выскочивший из зарослей на дорогу заяц. Словно издеваясь над нами, идущими с ружьем, он спокойно прыгал по дороге, показывая нам свой еще не вылинявший хвост. Эта забавная идиллия развеселила нас – приятно было видеть впереди себя этого смельчака. Но вдруг за крутым поворотом болотистой дороги мы его не увидели. Куда делся? Пройдя еще сотню метров, мы обнаружили отпечатки лисьих лап: вот почему заяц покинул нас! После этого мы шли и рассуждали: как хорошо, что звери обладают таким чутьем! Как иначе избавиться от неминуемой гибели? Вот бы и людям так!..

Что ж, заяц показал нам пример осторожности. Будем беречься и мы. Ведь «береженого Бог бережет», как говорила, напутствуя меня, мама.

Пройдя несколько километров, мы через мелколесье увидели сначала дымок над трубой, а потом и первую крестьянскую избу на нашем пути… Через село шли так: я, изображая пойманного злоумышленника, – впереди, а высокий ростом Гавриил – с ружьем сзади. Он – конвоир.

Прошли село, зашли в кусты, сели и, как ненормальные, расхохотались до слез: «Пронесло? Пронесло!» Сняли котомки, достали еще не успевшую остыть печеную картошку, вареные яйца, кусочек сала и специально выпеченный хлеб без добавок лебеды. Мать, зная мое неравнодушное отношение к блинам, напекла их побольше и, каждый сложив вчетверо, доверху наполнила ими разрисованный берестяной туесок.

Это был самый красивый туесок, сделанный мною последним. Вообще – последний мой туесок…

Отдохнув от первой усталости, мы ускоренным шагом пошли дальше по известному лишь мне трудному пути. Теперь-то нам вдвоем гораздо веселее! Правда, веселости этой немного, ведь в каждом населенном пункте нас могли задержать.

План нашего побега мы разрабатывали так: по крайней мере, первые два-три дня ни в селе, ни в колхозе никто не должен знать о нашем исчезновении. Дома предупредили: никому ни слова. На всякий лихой случай взяли ружье – вот и изображаем теперь доставку арестованного в какой-то поселок впереди. Некоторые встречные, особенно женщины, ахали: «Вот ведь какой молодой, а уже успел набедокурить! Что творится кругом, ну что творится?!» Нам самим, по молодости лет, такое шествие очень нравилось…

Но вот беда, когда в одном из сел мы проходили мимо комендатуры, нас заметили конные милиционеры, стоявшие около дороги. Кто-то из них крикнул нам вслед: «Веди, веди этого разбойника!» Мы ускорили шаг и уже подходили к густому лесу, куда вела наша дорога, как вдруг сзади услышали громкую команду: «Задержать их и проверить, кто такие, откуда ружье!?» Конники бросились в нашу сторону, но мы уже в непроходимом лесу: скорее дальше, скорей! Мы еще долго слышали лай дворняжек да ругань всадников: «Вот гады – обманули!»

Пробыли мы в этом лесу до темноты. Ночью, озираясь по сторонам, вышли на дорогу – и дай Бог ноги!

На следующий день мы решили избавиться от нашего ружья, как говорится «от греха подальше». Проходя через мост над бурной речушкой, бросили посередине реки то, что нас спасало не раз, но вчера чуть было не подвело…

На пятые сутки мы пришли в деревню, где жила семья Гавриила. Родня с плачем обнимает его и все приговаривает: «Ах, какой ты, Гаря, стал большой. Ни назови ты себя, мы бы тебя и не узнали!»

Вечер прошел в расспросах: «Что они там? Все ли живы? Как там твой братик: он же ведь был совсем ребенок?» Мой друг был хорошим рассказчиком и подробно обо всем доложил, и я тоже с интересом слушал историю еще одной ссыльной семьи…

Утром, когда позавтракали, Гавриил отправился в милицию, за паспортом. А я не знал, куда себя деть. Как я волновался! Вдруг сейчас явится и с порога выпалит: «Мы пропали»?!

Но этого не случилось. Дверь с шумом открылась, и еще на входе в избу Гавриил так саданул себя по груди, что звон пошел: «Завтра в этом кармане будет паспорт!» От радости у меня перехватило дыхание, слезы навернулись на глаза. Но тут же холодной змеей в сердце закралась тревожная мысль: а почему завтра? Почему не сегодня?! Вдруг это всего лишь проверка?..

Бессонная ночь прошла в тяжелом томлении: что нас ждет утром? Прикидывали варианты: как нам себя вести в том или ином случае? Что говорить? Чем оправдываться?

Но этого не понадобилось. Вскоре временный паспорт надежно лежал в кармане Гавриила. Мы стали собираться в дорогу на мою родину. Что мне скажут там?

Перед самым уходом в Курью произошло событие, в каком-то смысле предопределившее всю мою дальнейшую судьбу: Гавриил позвал меня на чердак дома и, покопавшись в каком-то старом хламе, достал нечто, завернутое в тряпки. Когда он развернул их, я увидел покрытый ржавчиной пистолет или «леворверт», как он мне тогда прошептал. Откуда взялся и каким чудом сохранился, не известно. Но это был тот самый пистолет Браунинга, с которого и началась моя любовь к оружию!

Гавриил взял пистолет с собой в Курью, спрятав в вещевом мешке. Поселившись у моей сестры Нюры, мы первым делом определили место хранения для него – в погребе под домом.

Через день мне, как и Гавриилу, выдали временный паспорт, и мы с ним пошли устраиваться на работу в курьинскую МТС (машино-тракторную станцию). Гавриила взяли бухгалтером, а меня – учетчиком.

Много дней я ждал момента, когда в доме сестры никого не будет, чтобы достать из погреба пистолет и как следует рассмотреть его на чердаке дома: там и светло, и спокойно. Наконец, момент настал. Затаившись на чердаке, я развернул тряпки, в которые было завернуто это «нечто», неизвестное мне доселе, и – замер: и страшно, и интересно! Потом трясущимися руками принялся разбирать эту, как мне казалось, чудо-технику. Все было покрыто ржавчиной, тем не менее, я быстро справился с разборкой. Для меня открылся новый мир механизмов – мир оружия! Я был поражен тем, насколько все в этом пистолете совершенно: каждая деталь сделана с удивительной простотой и изяществом. Я удалил битым кирпичом ржавчину с деталей. Собрал, разобрал, снова собрал.

Держа оружие в руке, я испытал сильное желание проверить его работу, пострелять из него где-нибудь в укрытии. Но патронов у меня не было: может, их не было и у Гаврика? Или он не решился доверить их мне, зная мои таланты мастерового? Опасаясь быть застигнутым врасплох, я спрятал пистолет в куче старых вещей, надеясь, при случае продолжить его изучение…

Прошло несколько относительно спокойных месяцев нашего пребывания в моем родном селе, и вдруг снова начались неприятности.

Однажды вечером накануне Нового года в наш дом пришел милиционер. А на следующее утро я уже сидел в комнате с решетками на окнах и упорно твердил одно и то же: «Никакого пистолета у меня не было и нет!»

Вспомним, когда это было, в какие непростые времена… Разве мог я признаться, хорошо представляя, что это будет не только моя вина, но и вина всей семьи? Сестры, принося передачу, со слезами на глазах упрашивали меня сдать этот злополучный пистолет, но я им отвечал, что его у меня нет.

Несколько дней заключения показались мне вечностью. Время от времени приходили в голову мысли о побеге. Я начинал разрабатывать план действий, но вскоре сам же убеждался в невозможности этой затеи.

Чтобы хоть как-то отвлечься от грустных мыслей, я начал вслух читать стихи моих любимых поэтов – Некрасова и Есенина. Потом вспомнил и свои собственные, читал их и с горечью думал: «Почему жизнь увела меня от нежной поэзии в стихию жестокой технической мысли?»…то есть к «вечному двигателю»?..

Сидя в камере предварительного заключения верхом на деревянной, грубо обструганной скамейке, я опять начал думать о своей несбывшейся мечте. Снова и снова задавая себе вопрос: «Почему же я не смог в школе довести до рабочего состояния свой вечный двигатель? Ведь все, кому я демонстрировал отдельные его детали и узлы, все были единодушны в своем мнении: «Должен работать»!

И я начал мысленно разбирать его, как бы раскладывая перед собой все детали… Но вдруг они стали изменять свою форму, постепенно превращаясь во что-то другое, очень знакомое. Что бы это такое могло быть?.. И тут я понял, что это уже не детали вечного двигателя, а части того самого пистолета, который стал виновником моего заключения за решетку. Да, это и в самом деле – он! И так со мной повторялось несколько раз. Это было как наваждение: то его контуры четко вырисовывались, то исчезали, оставляя в памяти лишь силуэт, размытый отпечаток…

– Ты что, оглох?! – вывел меня тогда из забытья голос дежурного. – Давай на допрос. К начальнику!

Начальник сказал, что ему совершенно точно известно: я храню оружие, хотя закон запрещает это делать. Конечно, я до своего ареста мог и не знать этого, но здесь, в милиции, мне об этом уже сообщили. Так что у меня было достаточно времени поразмышлять о том, что меня ждет…

– Ты все понял? – строго спросил начальник. – На новогодние праздники мы тебя отпускаем. Так что теперь иди домой и исправляй свою ошибку!

Переминаясь с ноги на ногу, я не решался поверить в это. Не мог понять, шутка это или действительно – свобода?.. Всю дорогу мне казалось, что кто-то идет за мной следом, кто-то смотрит за каждым моим шагом.

Подойдя к дому сестры, я долго не решался открыть дверь: был уверен, что увижу того самого милиционера, который приходил за мной. Но вместо него я увидел заплаканную Нюру, которая сначала оторопела от моего неожиданного появления, а потом сразу же принялась меня упрекать и уговаривать сдать пистолет.

В тот же вечер появился Гавриил, и посовещавшись, мы решили немедленно уехать к его брату в Казахстан.

Я начал готовиться к отъезду, намеченному на следующее утро. Не помню уже почему, но сестра в тот день была дома одна. Мне просто повезло с этим! Я старался собраться быстро и незаметно для нее, но Нюра все поняла и принялась отговаривать. При этом так плакала, что я не знал, как ее успокоить?.. Начал говорить, что если не уйти сейчас, то нас наверняка снова посадят и, быть может, расстреляют!.. Я старался придать своей речи побольше безысходности и отчаяния, и вскоре сестра, видя мою решимость, вытерла слезы и начала собирать меня в дальний путь.

Чтобы уйти из села тайно, мы с Гавриилом решили заночевать вместе, а ранним утром идти до железнодорожной станции пешком, не пользуясь никаким транспортом. Ночью сестра несколько раз выходила на улицу: посмотреть, какая погода будет утром. Разбудила она нас словами: «Как же вы пойдете? Ведь в такую погоду даже плохой хозяин свою собаку на улицу не выпускает!» Действительно, всю ночь за окнами бушевала вьюга.

Тот, кто жил на Алтае, знает, какие бывают суровые зимы в этих местах. Иногда за одну ночь буран наметет такие сугробы, что из-за них даже домов не видно. Но у нас не было времени ждать хорошей погоды, и мы все-таки решили идти.

Пытаясь помешать нашим планам, сестра прибегла к последней уловке. Зная мое неравнодушное отношение к блинам, она напекла их целую гору и угощала, приговаривая: «Ну, съешьте же еще хоть по одному блинчику! Дорога дальняя, где и когда вы сможете поесть?» Нюра всячески оттягивала время нашего прощанья, надеясь на чудо: вдруг мы передумаем и останемся дома. Нам же с Гавриком хотелось как можно быстрее покончить с этим тягостным расставанием, и мы торопили друг друга.

Когда же я, уже одетый, стоял на пороге, сестра внимательно оглядела меня и вдруг рассмеялась: «Как же ты пойдешь в своих поношенных валенках? В них тебе только на печи дома сидеть. Надевай мои новые, а я в твоих останусь».

Распрощавшись с нами, Нюра еще долго стояла на пороге дома и смотрела нам вслед.

Навсегда покидая родные края и своих близких, трудно удержаться от слез. Но мы были уже взрослыми мужчинами, принявшими столь серьезное решение, и обнаруживать свою слабость не хотели. Поэтому тайком, отворачиваясь друг от друга, мы вытирали свои мокрые щеки…

Шли какое-то время молча, оглядываясь по сторонам и ожидая преследования. Вскоре поняли, что нас окружают лишь покрытая снежной белизной степь да медленно ползущие по небу серые тяжелые облака.

Сунув замерзшую руку в карман, я почувствовал приятную прохладу металла, принесшего мне и радость познания, и горечь дальнейших событий, – это был он, виновник моих злоключений, мой первый оружейный знакомец. Пистолет несколько раз переходил из рук в руки. Мы понимали, что держать его у себя опасно и надо избавиться от него в ближайшем же овраге. Но как это сделать? Если сейчас снег все спрячет, то весной этот пистолет смогут легко обнаружить, и тогда уж нам точно несдобровать.

Но перед расставанием с пистолетом мы решили на прощанье пострелять из него – оказалось, что у Гаврика все же были патроны: около двадцати штук. Затем мы разобрали пистолет на отдельные части и стали разбрасывать их в заснеженных оврагах. А чтобы никто не смог найти детали в одном месте, разбрасывали их на большом расстоянии друг от друга на протяжении нашего пути. Наконец, расставшись с последней деталью, мы почувствовали огромное облегчение, словно скинули с плеч тяжкий груз. Одновременно с этим нас не покидало щемящее чувство утраты чего-то ценного, ставшего уже нам понятным, своим.

Сначала мы шли молча, каждый по-своему переживая потерю пистолета, а потом ускорили шаг, пытаясь скорее отвлечься от нахлынувших чувств.

Быстрая ходьба не в меру разогрела нас, а тут, как на грех, подул встречный ветер с колючими хлопьями снега. Идти становилось все трудней и трудней… Одежда постепенно покрылась изморозью и начала сковывать движения. Руки уже с трудом дотягивались до лица, чтобы смахнуть снег и хоть как-то защититься от обжигающе холодного ветра.

Дорогу так замело, что мы продвигались почти наугад, часто сбиваясь с пути и падая в рыхлый снег. Метель все усиливалась. Разговаривать при такой непогоде было совершенно невозможно, и мы, чтобы посовещаться, остановились и тесно прижались друг к другу. Гавриил вспомнил, что где-то читал о том, что в подобной ситуации следует зарываться в снег и ждать, пока успокоится разбушевавшаяся стихия. Иначе путник обречен на гибель. Трудно было представить, как долго будет продолжаться эта снежная круговерть? И потому мы решили воспользоваться прочитанным Гавриком методом.

Совершенно не понимая, где находимся, мы наугад сошли с дороги, надеясь найти рыхлый снег для нашего убежища: движемся, едва переставляя ноги, осторожно ощупывая ногой каждый бугорок и каждую ямку. Если бы в тот момент нам на пути встретилась медвежья берлога, мы, не раздумывая, залезли бы в нее, чтобы укрыться от этой безжалостной вьюги. Но вот под нашими ногами рыхлый снег, идем, все глубже и глубже утопая в нем. Наконец, останавливаемся и начинаем сооружать укрытие. Окоченевшие руки с трудом разгребают снег, а непослушные ноги в обледенелой обуви едва утрамбовывают его. Я, шутя, спрашиваю Гаврюху, не вычитал ли он, как надо отделывать подобное жилище изнутри?

И вот дело сделано: берлога наша готова! Мы заползли в нее и сели как можно ближе друг к другу, пытаясь согреться. Разговаривали мало. Нас начал одолевать сон. Мой друг вспомнил, что в той же книжке было написано: когда человек замерзает, ему неудержимо хочется спать. Этот сон может оказаться последним в его жизни… Мы тут же представили, что, если такое случится, нас зимой никто не будет здесь искать. И лишь весной, когда снег начнет таять, нас смогут обнаружить, если до этого мы не станем легкой добычей голодных хищников. Чтобы такого не случилось, мы решили бороться со сном, не давая друг другу заснуть. А как это сделать? Разговаривать? Но разговор чреват тем, что если не уснет говорящий, то уж слушающий уснет наверняка. И лишь наше дружное совместное пение сможет удержать от соблазна «немножко вздремнуть».

Каких только песен ни слышала алтайская степь в те томительные часы ожидания хорошей погоды! Наш песенный репертуар не был рассчитан на столь длительное время, а потому мы, словно вызываемые на бис, повторяли одни и те же песни по несколько раз.

Через некоторое время мы, совершенно охрипшие, попытались встать, чтобы взглянуть, какая над нами погода и не замурованы ли мы намертво в этом склепе. Но легко ли встать после такого сидения? С большими усилиями, опираясь на меня, Гавриилу все же удалось подняться. И вдруг я услышал его почти истерический крик: «Вижу! Ограда! Ограду вижу!» Я тогда не поверил своим ушам.

Позже, когда я и сам увидел это, от волнения спазмы перехватили горло, а по щекам непроизвольно потекли слезы. Мне уже не было стыдно за свою слабость. Да и потом, это были слезы радости: ведь всего двести – триста метров отделяли нас от ограды, а значит, и от чьего-то жилища.

Воодушевленные, мы выбрались из своего добровольного заточения и с большими усилиями добрались до заветной цели – крестьянской избы, почти до крыши занесенной снегом. Добрые хозяева, по-видимому, привыкшие к любым неожиданностям в такую погоду, почти не удивились, когда мы, замерзшие, в обледеневшей одежде, ввалились к ним в дом и тут же беспомощно осели на пороге, почувствовав долгожданное тепло от жарко натопленной печи.

Пока с нас стаскивали огрубевшую одежду и обувь, в избу внесли деревянное корыто, наполненное снегом. Хозяева с трогательной заботой принялись растирать наши обмороженные руки и ноги, приговаривая: «Миленькие, потерпите немножко, все будет хорошо». Никогда еще мне не приходилось чувствовать такую жгучую боль. Хотелось кричать, но оба мы мужественно терпели.

Накормив нас и напоив крепким чаем, хозяева стали расспрашивать: кто такие и куда держим путь. Мы, конечно же, не могли сказать им всей правды. Да и они, кажется, поняли это. Хозяева предложили нам остаться переночевать, и мы с радостью согласились.

Поздно вечером, прислонившись спиной к жаркой печке, я вдруг почувствовал, как приятное тепло струйками растекается по моему телу, и начал проваливаться в какой-то мягкий, теплый, обволакивающий туман… Первый раз в жизни я упал в обморок. И снова добрые люди хлопотали возле меня, приводя в чувство. Идти в таком состоянии в плохую погоду было бы безумием, и нам пришлось переждать еще пару дней.

Наконец установились ясные безветренные дни, и мы, поблагодарив заботливых хозяев, отправились в дальнейший путь. При подходе к железнодорожной станции снова вспомнили об опасности преследования и решили дальше идти по одному, стараясь не попадаться на глаза милиционерам. Но наши предосторожности были напрасны: никто, похоже, нас и не искал.

И вот мы уже в поезде, на пути к конечной цели. Лежим на третьей полке (на той, которая для багажа и безбилетных пассажиров) и обсуждаем события минувших дней. С тоской вдруг вспомнилось о доме, о своих родных: надо будет подать им весточку о себе, успокоить. Договорились, что, как только устроимся, пошлем им письмо через дальних родственников.

В Казахстане, на станции Матай, мы вышли из поезда. Добрались до депо. Разыскали брата Гавриила. Тот, конечно, не ожидал увидеть нас зимой, в разгар школьных занятий, но после сбивчивых объяснений понял, что деваться некуда – нас надо выручать. Когда мы шли к нему домой, он сказал: «Ну что же. Пока побудете у нас. Мы с женой живем на колесах. Найдем и для вас местечко». Я сначала подумал, что ослышался: как это можно жить на «колесах»? Но оказалось, что многие работники паровозного депо живут в вагонах, или, как их называли, в теплушках.

Зашли в вагон – «квартиру», где отдельные комнаты образованы за счет подвешенных одеял. Чувствовалось, что даже в таких условиях женские руки смогли создать некое подобие домашнего уюта. Вот у стены маленький столик, покрытый белой скатертью, на гвозде у рукомойника висит расшитое полотенце, у окна на специальной полочке растут цветы, а в рамке за стеклом – потемневшие от времени и паровозной гари фотографии. Приоткрыв висящее одеяло, вошли и увидели аккуратно заправленную железную кровать со стопкой взбитых подушек. Словом, квартира как квартира!

После нашего размещения «на колесах» мы откровенно рассказали брату Гавриила всю историю наших недавних злоключений. Затем обсудили главный вопрос: как нам жить дальше, и договорились, что на следующее утро мы вместе с ним пойдем к руководству депо решать вопрос о нашем устройстве на работу.

Так началась моя трудовая жизнь. Гавриила, закончившего курсы, зачислили бухгалтером, а меня – в эту же бухгалтерию учетчиком. Жилье нам предоставили в плацкартном вагоне, который громко называли «Дом ИТР» (инженерно-технических работников).

К работе мы приступили не то что бы с охотой – с большим энтузиазмом. Старались как можно быстрее освоиться в своих должностях. Этому способствовала и та атмосфера доброты и внимания, которую мы сразу почувствовали вокруг себя. Мы были вполне довольны своей, так удачно складывающейся новой жизнью. Что там говорить: повезло!

Прошло несколько месяцев. Меня приняли в члены Комсомола. Все складывалось удачно, и вдруг узнаю, что меня вызывают в политотдел. Я был в панике – ожидая любых неприятностей. Но оказалось, наша комсомольская организация рекомендовала меня на работу техническим секретарем в политотдел 3-го отделения Туркестано-Сибирской железной дороги. Для меня это было полной неожиданностью. Это значило, что коллектив доверяет мне, и я должен это с честью оправдать.

В отделе кадров сказали, что надо принести две фотокарточки. Я, зная особенности своего лица, решил кое-что улучшить. Кому же не хочется в восемнадцать лет быть красивее? Глядя на себя в зеркало, я видел, что от худобы щеки мои ввалились, и вид был истощенный, и я попробовал исправить положение с помощью… картофеля, вернее – двух сырых картофельных кругляшей.

Перед тем, как замереть на стуле перед фотографом, я заложил их по одному за каждую щеку – и получилось неплохо. На фотографии я выглядел более солидно, чем в жизни – все-таки технический секретарь политотдела Туркестано-Сибирской железной дороги. Признаюсь, этот опыт я «взял на вооружение» и в дальнейшей жизни еще не раз использовал…

Работа в политотделе мне очень нравилась. У меня был красивый почерк, и мне поручили оформление документов и различных бумаг. Кроме того, надо было отвечать на телефонные звонки. Более года – до того, как меня призвали служить в Армию, я проработал в политотделе.

За это время мне посчастливилось близко узнать многих прославленных работников паровозного депо – машинистов, водивших поезда на дальние расстояния, мастеров и рабочих, работавших в железнодорожных мастерских. Часто в свободное время я бежал в мастерские и с удовольствием осваивал рабочие специальности. С некоторыми из моих наставников дружеские отношения сохранились на всю жизнь. И я благодарен судьбе за то, что она привела нас к людям, на всю жизнь привившим мне любовь к творческой работе за простым слесарным верстаком.

У меня появилось много новых друзей, с которыми жить стало веселее. Я помню, как интересно мы проводили выходные дни. Работая в политотделе, я «попал под влияние» заядлых, умудренных большим опытом охотников, на всю жизнь прививших мне любовь к охоте и бережное отношение к природе. Они несколько раз брали меня с собой на озеро Балхаш, а там – и рыбалка, и добычливая охота. Я с удовольствием вспоминаю те благодатные места и то время.

Надо сказать, что впервые в жизни я взял в руки охотничье ружье в шестнадцать лет, когда мы с Гавриилом уходили из Нижней Моховой. Но настоящий азарт охотника пришел несколько позже, в Казахстане. Думаю, что охоте надо посвятить отдельную главу…

А теперь хочу кое в чем признаться…

До выхода в свет в 1997 году моей книги «От чужого порога до Спасских ворот» я никому никогда не рассказывал историю нашей семьи, историю ее раскулачивания. Многие десятилетия это было «закрытой темой» моей жизни. Будучи уже далеко не молодым человеком, я много раз пытался написать об этих днях моей юности, но «рука не поднималась»: трудно расставаться с тайной, которую хранил всю свою жизнь…

Да и можно ли было в наше прямолинейное время обнародовать эту часть моей биографии? Конечно, это бы неминуемо отразилось на моей творческой судьбе, на взаимоотношениях с руководящими структурами власти. Там быстро бы нашли в моих откровениях много такого, что «с идеологической точки зрения» не позволило бы мне стать тем, кем я стал. Кто бы разрешил мне работать в такой секретной области, как вооружение?.. Узнай кто-нибудь тогда эти подробности моей жизни – я сразу был бы вышвырнут на обочину дороги, по которой шел оборонный комплекс. А тот, кто всю жизнь заискивал перед сильными мира сего, пытаясь им угодить, кто перед власть имущими пресмыкался, наверняка не упустил бы случая побольней укусить человека, сказавшего правду о себе…

И вместе с тем, я уверен: моя сокровенная история – не такое уж необычное дело! И, слава Богу, что так оно все устроено: пусть у человека его тайну никто и никогда не сможет ни отобрать, ни выведать. Лично я всегда считал, что скрываю ее ради дела.

Как это ни удивительно, но даже никто из моих самых близких родственников, детей и внуков не знал о тех событиях, о которых я написал тогда в книге. Легко ли было держать это в себе за семью замками на протяжении всей жизни?..

Возможно, кто-то скажет: «Да он, наверняка, и сейчас не все говорит о себе!» И, возможно, что будет прав: кто из нас Богу не грешен, царю не виноват? Каждый человек уносит в небытие какую-нибудь свою тайну…

История моего первого побега из ссылки, это история не только о невероятных трудностях пути, по которому в прямом смысле я прошел в молодости. В переносном смысле тот путь, пожалуй, был намного трудней и опасней. И когда я плакал от стыда и обиды, стоя с протянутой рукой под чужими окнами и перед чужими порогами, я ведь, пожалуй, просил не только кусочек хлеба…

Мне многое далось. Я благодарю за это судьбу! Я всегда очень любил свое Отечество, какие бы сложные и какие бы горькие ни переживало оно времена…

Солдат своего отечества

В августе 1938 года меня призвали на службу в Рабоче-Крестьянскую Красную Армию – РККА.

На сборном пункте призывников я с завистью смотрел на сверстников, которых зачисляли в летные войска, в артиллерию или танковые части. Туда, как правило, брали физически сильных ребят, а я себя таковым никогда не считал: и невысокий, и щуплый… Но все-таки решил попытать счастье, обратившись непосредственно к руководителю отборочной комиссии с просьбой о зачислении в танковую часть. Рассказывал ему о своей неудержимой тяге с детских лет к технике, о том, как в школьные годы даже пытался изобрести вечный двигатель…

Видимо, речь моя была настолько убедительной, что мечта сбылась – меня зачислили в танковые части. А по прибытии к месту службы в западно-украинский город Стрый – определили в учебную роту, в которой готовили механиков-водителей танков.

Мы стали курсантами. Командиры проводили с нами занятия по изучению боевой техники и по различным военным дисциплинам, в том числе и по строевой подготовке. При этом большое внимание обращалось на выправку курсантов, на опрятность в одежде, на умение слаженно ходить в строю, петь строевые песни. Словом, нас учили четко выполнять все уставные обязанности.

Во время строевой подготовки мое место в строю было предпоследним – по причине маленького роста и отнюдь не блестящей выправки. К тому же я был явно не из лучших курсантов во время пения и маршировок, что давало повод постоянным шуткам нашего ротного старшины. Вскоре у нас с ним сложились своеобразные отношения. Он с особым удовольствием делал мне замечания, все время называя при этом «предпоследним». Его не всегда корректные придирки вызывали во мне желание постоять за себя и ответить, что я и делал. Чаще всего это заканчивалось ответной «наградой» – нарядом вне очереди.

Курсанты, получавшие такое наказание, должны были мыть полы в казарме и, что самое неприятное, – мыть отхожие места, туалеты. Но даже это не могло заставить меня не обращать внимания на обидные слова старшины: много раз мне приходилось по его команде мыть полы, работать на кухне, перезаправлять кровать, перешивать подворотничок, одному отрабатывать ходьбу строевым шагом и так далее…

Сейчас, спустя не один десяток лет, я могу «оценить» наше противостояние с другой стороны: многое умею и делаю сам, в чем, возможно, есть некоторая заслуга старшины!.. Как-то мы с внуком Игорем вдвоем чистили картошку, и тот, увидев, что отстает от меня, ревниво спросил: «Где ты так наловчился, дед? Тебя не догонишь!» Я ответил: «Как это где? В Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Когда отрабатывал на кухне наряды вне очереди!» Внук уловил, что я при этом невольно вздохнул и сочувственно спросил: «Тяжело было?» Я промолчал в ответ. Как признаться ему, что я получал эти наряды лишь потому, что не уступал старшине, не сдавался…

Это наше противостояние продолжалось на глазах у всей роты. Но, наконец, разрешилось… самым неожиданным образом.

Однажды, получив в очередной раз наряд вне очереди и уже закончив мыть пол в казарме, я подошел к товарищам, занимавшимся выпуском боевого листка. Листок, размером в половину газетной страницы, готовился ротной редколлегией и вывешивался на самом видном месте. Он должен был отражать все последние события в жизни нашего подразделения, и в том числе, конечно же, указы старшины. В задачу редакторской группы входило освещение как хороших, так и негативных явлений.

Я с интересом принялся разглядывать будущий листок, и тут мне на глаза попалась записка старшины: «Изобразить «предпоследнего» во время строевой подготовки». Я сразу понял, о ком идет речь… и вдруг на меня накатило вдохновение!.. Попросив лист бумаги и карандаш, я сел на подоконник и буквально за несколько минут выполнил задание старшины: в смешных стихах создал очень самокритичный образ!..

Ребята остались очень довольны моей работой и, нарисовав соответствующие карикатуры, поместили мое творение в газету.

Вечером после занятий курсанты, плотным кольцом окружив старшину, слушали, как тот под их заразительный хохот нараспев читал один куплет за другим. Время от времени он вытирал глаза от неудержимого смеха. Строки, посвященные «предпоследнему», зачитал несколько раз и, обращаясь ко мне, сказал: «Вот видишь, до чего дожил – уже все взялись за твое воспитание!» Друзья, знавшие о моем личном участии в этом «воспитании», многозначительно заулыбались…

На следующий день все курсанты узнали, что автором этих строк был я сам. Наш старшина совершенно не ожидал такого оборота – ведь он сам вчера с таким удовольствием перед всей ротой читал стихи «предпоследнего» о «предпоследнем», да еще и нахваливал их!.. Ему ничего не оставалось делать, как назначить меня членом редколлегии боевого листка.

С тех пор я прочно занял почетное место «ротного поэта» и вскоре мои стихи начали печатать в окружной газете. Вся рота читала их и, конечно же, гордилась своим сослуживцем. Был горд и наш старшина, считая, что он тоже участвовал в творческом становлении ротного поэта.

В начале 1940 года я написал несколько стихотворений и отправил в армейскую газету. Их напечатали. Вскоре после этого меня послали в Киев на слет молодых армейских литераторов.

Как сейчас помню, в президиуме были известные в ту пору армейские писатели и поэты. Шел разбор творчества начинающих литераторов. Много было и серьезных, и шутливых выступлений. Молодые солдаты-литераторы сами не раз дружно смеялись, когда со сцены зачитывались их немудреные творения. Некоторые на крыльях своей поэтической фантазии улетали так далеко, что, не имея большого словесного багажа, выдавали истинные «шедевры». Помню, зал взорвался смехом, когда зачитали произведение молодого тульского парня, сравнившего свою любимую девушку, ее красоту и добрый характер с дорогим его сердцу тульским самоваром…

Но все это не обижало нас, молодых авторов. Да и как обижаться – разбор был по-доброму поучительным и полезным. Встречались и интересные, почти профессионально написанные произведения. Иногда было трудно поверить, что все это сочинили молодые парни – солдаты и сержанты.

Возвратившись из Киева в воинскую часть, я был удивлен тому, как изменилось отношение нашего старшины ко мне, «предпоследнему». Стоило мне стать в строй, как он задумчиво начал ходить туда-сюда вдоль строя, потом остановился напротив меня и негромко, но весьма торжественным голосом скомандовал: «Курсант Калашников! Поменяться местами с соседом справа!» Мы поменялись – и я оказался третьим с краю. Придирчиво оглядев строй, старшина снова приказал: «Ищ-ще раз поменяться с соседом справа!» Это повторялось несколько раз, я был уже восьмым от конца шеренги, потом девятым, но ничего не получалось… Не удавалось старшине спрятать меня таким образом, чтобы явно не нарушить ранжира. Печально вздохнув, он приказал мне занять свое обычное место – предпоследнее…

Тут уж я ничем не мог ему помочь – я стремительно рос только в его глазах!..

Служба армейская шла своим чередом: занятия по освоению техники, изучение всей «начинки» танка, оружия. Главное для механика-водителя, да и, пожалуй, для всех в экипаже, – хорошо знать материальную часть и отлично владеть ею в любых условиях. Теоретическая учеба сочеталось с практической – вождением и стрельбой из всех видов оружия, находящегося в распоряжении экипажа. В том числе и из пистолета ТТ (тульского Токарева), которым тогда только что вооружили танкистов.

Во время таких занятий я сразу обратил внимание на неудобство использования пистолета ТТ при стрельбе из специальных щелей в башне танка. Одно дело – стрелять из-за укрытия «на свободе», и совершенно иное – через узкую щель в бронированной башне. Я попытался устранить этот недостаток и изготовил специальное приспособление, которое делало стрельбу через щель в башне более прицельной. А для повышения эффективности стрельбы из пистолета разработал магазин с увеличенным количеством патронов. В чем-то пригодился мне тогда и первый оружейный опыт с пистолетом Браунинга…

Постепенно в нашем солдатском коллективе организовался кружок рационализаторов. Не имея достаточного опыта и соответствующего технического образования, члены этого маленького коллектива ставили себе различные технические задачи и, помогая друг другу, искали пути их разрешения. Конечно, все наши изобретения изготавливались и испытывались в нашей же части.

Работали мы увлеченно – таиться не надо, иди в мастерскую в любое время, какое удастся выкроить в перерывах основных занятий, и твори. Правда, перерывы становились все короче…

Дело в том, что в мае 1940 года командующим Киевским Особым военным округом стал Георгий Константинович Жуков. Конечно же, невольная магия имени этого великого русского полководца заставляет теперь извлекать из памяти подробности службы, которые сразу воздали бы ему должное… Но что было, то было: за два года перед этим мы не «наездили» столько, сколько летом и осенью предвоенного сорокового.

Днем и ночью мы утюжили гусеницами полигон, совершали марши на большие расстояния. Наши танки находились под непрерывным боевым напряжением, и содержать их постоянно в рабочем состоянии было для нас, механиков-водителей, нелегко. Но вот что удивительно: психологические и физические нагрузки возрастали, а у нас словно второе дыхание открылось, повысился интерес к службе, к совершенствованию знаний и навыков. Видимо, немалую роль сыграло и то, что мы тогда непосредственно во взводах, в ротах осваивали боевой опыт, полученный Красной Армией в войне с Финляндией и в боях с японцами на реке Халхин-Гол. Перед нами на каждом учении и занятии ставили задачу: учиться сегодня тому, что нужно будет на войне. Обучение войск максимально приближалось к условиям реальных боевых действий.

Еще одна особенность нашей службы проявилась в том же 1940 году – активизировался творческий поиск в изобретательской и рационализаторской работе в воинских частях, заметно повысился интерес к ней. Что, как мне представляется, тоже непосредственно связано с вступлением Г. К. Жукова в должность командующего войсками округа.

Атмосферу творчества всячески развивали и поддерживали командиры. Сейчас, к сожалению, забылись имена тех, кто ставил нас постоянно в условия своеобразных творческих конкурсов. В полках появились специальные стенды, на которых вывешивались информационные листы с тематикой проблем, предлагаемых для решения войсковым умельцам. Каждая тема имела практическую направленность на совершенствование эксплуатации и обслуживания техники и вооружения.

В один из горячих летних дней наша рота вернулась из учебного центра. Казалось, полигонная пыль въелась в броню и пропитала ее насквозь. Пришлось всем экипажам изрядно потрудиться, чтобы прочистить каждый узел, каждый механизм.

Вот тогда-то командир роты, человек очень энергичный, то и дело подбрасывавший нам идеи для поиска, велел мне выйти из строя и задержаться. По-отечески взяв меня под руку, он спросил:

– Ты, Миша, не подходил к стенду, где объявления висят? Посмотри обязательно, что там написано. Нашим умельцам предлагают включиться в конкурс на создание одного интересного прибора, так необходимого нам, танкистам. Я думаю, это тебя заинтересует. Да и опыт у тебя уже есть…

Надо отдать должное нашему ротному – он хорошо знал индивидуальные особенности каждого из нас, умел заглянуть в душу, понимал, какую струну в ней затронуть. Мою тягу к «железкам», стремление покопаться в них, мои робкие попытки что-то конструировать он разглядел быстро.

Так командир буквально на ходу включил меня в проводившийся в части конкурс на создание инерционного счетчика для учета фактического количества выстрелов из танковой пушки. Не вдаваясь в подробности, скажу, что прибор, который я с помощью товарищей-курсантов изготовил и испытал, ставил заслон упрощениям и послаблениям при ведении огня танкистами на учениях и занятиях.

В моем архиве каким-то чудом сохранился любопытный документ шестидесятилетней давности – отзыв специалистов на созданный мною прибор: «Счетчик прост в изготовлении и безотказен в работе».

Это был первый маленький успех в моей едва наметившейся конструкторской деятельности. Я с благодарностью вспоминаю своего первого командира роты, сумевшего увидеть в угловатом, худеньком красноармейце, в том самом «предпоследнем», наклонности к техническому творчеству. И не просто увидеть, но и создать условия для их развития.

Я сейчас часто думаю: откуда только бралось время для работы над созданием приборов, различных приспособлений, если сутки были до предела насыщены занятиями, учениями, обслуживанием техники – словом, всем тем, что называется боевой подготовкой и является главным, определяющим в жизни военного человека, будь он солдат или генерал. И я понимаю теперь: у нашего командира роты, у командования части был истинно государственный взгляд на техническое творчество личного состава как на один из важнейших факторов повышенной боевой готовности. Да, со временем было трудно. Но для нас выкраивали «окна» в распорядке дня, давали дополнительную возможность поработать в мастерской, чтобы мы могли воплощать свои задумки в практические дела, в конкретные счетчики, различные приспособления.

Однажды, когда я был занят в танковом парке, ко мне подошли ребята из экипажа и посоветовали обратить внимание на листок, который только что повесил на стенд наш политрук.

На небольшом желтоватом листке было написано, что нашему вниманию предлагается ряд проблемных вопросов и каждый из нас может принять участие в техническом конкурсе. Внимательно прочитав все, я остановился на одном. Предлагалось разработать прибор для фиксирования работы танкового двигателя под нагрузкой и на холостом ходу. Крупно выделялись слова: «Создание такого прибора имеет для танкистов важное практическое значение».

Это сегодня современный танк до предела начинен электроникой. Работу всех его агрегатов, узлов и механизмов чутко фиксируют десятки совершенных приборов. А тогда, полвека назад, многое приходилось дорабатывать, делать не в конструкторском бюро, а непосредственно в войсках. И нередко идея, предложение, разработка рядового механика-водителя позволяли вносить существенные конструкторские доработки в тот или иной узел, создавать непосредственно в частях новые приборы, значительно повышавшие качество эксплуатации техники.

Наверное, с той довоенной поры, когда сам по мере сил и возможностей вносил предложения в совершенствование конструкций техники, я и следую святому для себя правилу: советоваться с теми, кто выходит на рубеж открытия огня с созданным мною оружием.

Возвращаясь в 1940 год, скажу, что идея создания прибора захватила меня. После того, как я узнал о конкурсе, где бы ни был, чем бы ни занимался, мысли мои каждый раз возвращались к будущему счетчику моторесурса. Но как подобраться к практическому воплощению в жизнь? За основу решил взять принцип тахометра, который фиксировал число оборотов коленчатого вала, характеризуя работу двигателя на разных режимах. В ученической тетради обозначил в эскизном наброске контуры будущего счетчика. Но где брать материал для его изготовления, на какой базе мастерить, как выкраивать время для работы над ним?

И вновь на помощь пришел командир роты. Он дал мне возможность в часы самоподготовки заниматься расчетами, и вывел на полковую приборную мастерскую, где я пропадал в свободное после ужина время. Не буду вдаваться в детали работы над прибором. Замечу лишь, что она заняла несколько месяцев. Не знаю, кто из нас больше радовался: я или командир роты, когда я доложил ему об окончании работы и попросил разрешения испытать прибор на своем танке. Установили счетчик быстро. Признаться, не было предела нашему изумлению, когда убедились, что прибор уверенно действует и точно фиксирует работу двигателя под нагрузкой и на холостом ходу.

– Поздравляю, – энергично пожал мне руку командир роты, едва мы покинули машину, и добавил: – Сегодня же доложу о твоем успехе командиру полка. Он ведь тоже следил за твоим поиском.

Командир полка лично проверил счетчик в действии, подробно расспросил, как я его создавал. Это было внимание глубоко заинтересованного человека. Он хорошо понимал: творчество механика-водителя способствует решению важной задачи – повышению надежности эксплуатации танковой техники.

Было решено направить прибор на суд окружных специалистов. Командир полка распорядился командировать в штаб округа и меня.

Думал ли я, уезжая в Киев, что расстаюсь с родной частью навсегда? Конечно, нет!.. Рассчитывал через несколько дней вернуться обратно. Знал: роте, полку предстояло участвовать в крупных учениях. Но учения состоялись без меня…

О приборе доложили генералу армии Г. К. Жукову, и он дал команду, чтобы создатель счетчика прибыл к нему.

Не без робости я входил в кабинет командующего округом – прославленного генерала, героя боев на Халхин-Голе. Когда докладывал о своем прибытии, голос мой срывался. И, видимо, заметив мое состояние, Георгий Константинович улыбнулся. Исчезла суровость с его широкого лица, подобрел взгляд.

Командующий был не один. В кабинете находилось несколько генералов и офицеров. Все они внимательно знакомились с чертежами и самим прибором.

– Хотелось бы послушать вас, товарищ Калашников, – повернулся ко мне Г. К. Жуков. – Расскажите нам о принципе действия счетчика и о его назначении.

Так впервые в жизни мне довелось докладывать столь представительной комиссии о своем изобретении, откровенно говорить о его сильных и слабых сторонах. Много раз за последующие десятилетия конструкторской деятельности приходилось мне защищать созданные образцы, отстаивать свои позиции, драться за воплощение конструкторских идей в жизнь, иногда быть и битым. Но тот первый доклад, сбивчивый от волнения, не совсем связанный логически, врезался в память на всю жизнь.

Жуков предложил всем присутствующим дать оценку моей работе и внимательно выслушал каждого. Сам командующий подвел итог обсуждению: прибор оригинален по конструкции и, несомненно, позволит с большей точностью контролировать моторесурс танковых двигателей. А это, в свою очередь, даст возможность эффективнее вести борьбу за экономию горючего и смазочных материалов. Что и говорить, оценка была высокой!

По указанию Жукова меня направили в Киевское танковое техническое училище для проведения работ по доработке прибора. Там меня снабдили соответствующим документом – Справкой. Она была датирована 2 октября 1940 года и подписана исполняющим обязанности помощника начальника Училища, военным инженером 2 ранга Колесниковым. Это особенный для меня документ, а потому я хочу привести его дословно: «Дана настоящая (справка) красноармейцу-изобретателю тов. Калашникову М. Т. в том, что ему разрешается производить заказы на изготовление отдельных деталей по его изобретению в мастерских гор. Киева.» В этом официальном документе меня впервые назвали изобретателем!..

В мастерских училища мне предстояло изготовить два опытных образца прибора и подвергнуть их всестороннему испытанию на боевых машинах. В короткий срок это задание было выполнено.

И вновь встреча с генералом армии Г. К. Жуковым, уже после завершения испытаний. По времени она была гораздо короче первой. Командующий поблагодарил меня за творческую инициативу и объявил о награждении ценным подарком – часами. Тут же отдал распоряжение командировать красноармейца Калашникова в Москву. Мне предписывалось убыть в одну из частей Московского военного округа, на базе которой проводились сравнительные испытания прибора.

Не сохранились у меня часы, врученные Г. К. Жуковым. Но однажды напомнил мне о тех незабываемых днях конца 1940 года своим письмом военный журналист Анатолий Михайлович Киселев. Работая в архиве, он обнаружил экземпляр окружной военной газеты «Красная Армия», где рассказывалось о приеме командующим войсками округа красноармейца Калашникова.

Теперь, когда вокруг моей фамилии ходит столько самых разных легенд, появилась и такая: мол, в сорок первом, в самые трудные для России дни войны, Калашникова вызвал к себе Жуков и приказал: армии нужен безотказный автомат.

Этот сюжет очень любят журналисты за рубежом. Да и у нас иногда появляется эта фантастическая информация, зачастую обрастая «дополнительными» подробностями: великий маршал отечески положил руку сержанту на плечо и проникновенно сказал: «Сынок! Вся надежда на тебя!»

Этого, конечно же, не было.

Но было другое – смятение чувств рядового солдата: невольное благоговение перед уже знаменитым в ту пору генералом и робость перед ним… С одной стороны – гордость за свое изобретение, а с другой – страх: а вдруг всем этим умным генералам, собравшимся в кабинете командующего, прибор покажется примитивным и недостойным внимания?..

Хотя, признаться, в поисках своего вольного или невольного «крестного» я не раз потом мысленно возвращался к личности Георгия Константиновича Жукова… Да, были и перед встречей с ним те, кто помогал, наставлял, поддерживал – чем только мог. Но благословил-то и в самом деле Георгий Константинович. Именно с момента встречи с ним произошли в моей судьбе такие крупные перемены: я, солдат срочной службы, незадолго до начала войны встал на нелегкий путь конструирования.

Итак, с командировочным предписанием, с документами и двумя приборами я прибыл на сравнительные полевые испытания в Кубинку – в подмосковную воинскую часть. И там с сожалением узнал, что сравнительные испытания закончились – конкурсная комиссия уже определила победителя…

После некоторых разбирательств командованию части было приказано подвергнуть сравнительным испытаниям только что привезенные мною приборы. Они выдержали их с честью, достойно пройдя сквозь сито оценок придирчивых военных специалистов. И через несколько дней я с огромной радостью прочитал заключение конкурсной комиссии, в котором говорилось о том, что мой «счетчик моточасов» (так он стал называться) в полной мере удовлетворяет всем предъявляемым требованиям и рекомендован для серийного производства.

Это была уже реальная победа!

После этого я не вернулся не только в часть, но и в свой округ. Распоряжением начальника Главного бронетанкового управления РККА меня командировали на один из ленинградских заводов, где счетчик после отработки рабочих чертежей предстояло запустить в серию.

Ранним весенним утром 1941 года я прибыл в Ленинград.

Впервые в жизни я прошел через проходную на территорию завода. Трудно было представить себе, что на этом гиганте будут осваивать производство моего небольшого прибора.

По-уставному докладываю главному инженеру о своем прибытии. Он, приветливо улыбаясь, говорит:

– А мы вас ждали. Нам сообщили, что вы приедете. – И повернулся к человеку с копной седеющих непослушных волос. – Знакомьтесь: это главный конструктор завода товарищ Гинзбург. Держите с ним тесный контакт. Желаю удачи.

Деловой и доброжелательный тон, разговор на равных с двадцатилетним красноармейцем, сделавшим всего лишь маленький шажок в конструировании, уважительное, товарищеское отношение – все это я почувствовал сразу, едва окунулся в атмосферу конструкторского бюро и цехов. Здесь я, пожалуй, впервые по-настоящему познал, что такое конструкторская доводка образца в профессиональном заводском КБ. Сколько терпения, коллективных усилий надо, чтобы запустить изделие в серию!.. Конструкторы, технологи, рабочие – каждый вносил частичку своих знаний и навыков в мое такое еще несовершенное творение. И как важно, чтобы сохранялась обратная связь, чтобы инженеры, рабочие чувствовали: конструктор искренне ценит их труд.

Необычное состояние я пережил в опытном цехе, когда началось изготовление отдельных деталей прибора. Тогда мне впервые довелось испытать странное чувство – собственническое, скажем так, чувство конструктора: мое! Для меня было удивительно и приятно видеть, что детали, над которыми я ломал голову, делают теперь другие люди, да еще с каким старанием, с каким качеством! Меня постоянно тянуло каждую деталь взять в руки, рассмотреть. Я был бы счастлив оставить ее себе – для того, чтобы, вернувшись в часть, показать ребятам. Мне буквально приходилось бороться с постоянным желанием заполнить все карманы «своими» деталями. Я и сейчас часто вспоминаю это, охватившее меня, чувство. Но теперь, рассказывая кому-нибудь об этом, шутя, добавляю: «Если бы это чувство во мне взяло верх, то сейчас меня невозможно было бы отыскать в куче «моих» деталей – они погребли бы меня под собой».

Мне нравилось наблюдать, как детали одна за другой поступали на сборку, пройдя тщательный контроль. При этом я вспоминал свой первый образец, созданный в мастерской полка из отслуживших свой срок деталей, вручную, где каждый размер делался, можно сказать, на глазок. Я тогда был бесконечно благодарен военному инженеру Горностаеву, помогавшему мне выполнить чертежи, горячо поддержавшему меня и вселившему веру в победу.

В то время, пока в опытном цехе изготавливали опытную партию счетчиков моточасов для проведения войсковых испытаний, я занялся другим танковым прибором – выключателем массы. Тщательно проанализировав существующие и разрабатываемые в Конструкторском бюро варианты этого прибора, я спроектировал свой образец, изготовил его и предложил на рассмотрение руководству завода. Было решено подвергнуть его заводским лабораторным испытаниям.

И вот, первый выключатель массы моей конструкции был испытан, и мне под роспись вручили официальный документ, подписанный главным конструктором Государственного Ордена Трудового Красного Знамени завода № 174 имени К. Е. Ворошилова. Цитирую его текст полностью:

«В период прикомандирования к заводу № 174 им. К. Е. Ворошилова красноармейца т. КАЛАШНИКОВА для реализации его предложения по «счетчику моточасов» им был предложен выключатель на массу, который и был в опытном образце изготовлен автором в мастерских завода. Проведенные лабораторные испытания выключателя массы – тов. КАЛАШНИКОВА показали возможность производить с помощью предложенного выключателя разрывы электро-цепи постоянного тока силою 1500 ампер при напряжении 22 вольта.

По сравнению с существующими выключателями ВМ-9 и BM-80-lc выключатель массы тов. КАЛАШНИКОВА проще по конструкции, надежнее по работе основной пружины, меньше по весу и габаритам.

Обнаруженный при испытаниях перегрев корпуса, температура которого при 5 минутном прохождении тока силою 600 ампер – достигала 95 градусов свыше окружающей, объясняется малым сечением плюсового неподвижного контакта и нижней платы корпуса.

Заключение. Основываясь на простоте конструкции предложенного т. КАЛАШНИКОВЫМ выключателя массы и на положительных результатах лабораторных испытаний, завод в июле месяце с.г. отработает рабочие чертежи и изготовит образец выключателя массы для окончательных всесторонних испытаний его с целью внедрения на спецмашины.

Главный конструктор завода: <подпись> /Гинзбург/ Начальник КБ-9: <подпись> /Павлов/

Автор выключателя массы <подпись> /Калашников/»

К сожалению, всесторонние испытания не состоялись – в верхней строке над текстом стояла дата: 24 июня 1941 года – документ был подписан спустя два дня после нападения Германии на Советский Союз.

Началась Великая Отечественная война, и я должен был срочно возвращаться в свою воинскую часть.

Через несколько дней я распрощался с заводом, с рабочими и инженерами, ставшими для меня близкими за время напряженной совместной работы. На всю жизнь запомнил слова главного конструктора, обнявшего меня на прощание:

– Воюйте хорошо, молодой друг. И пусть вас никогда не покидает вера в силы тех, кто остался здесь. А приборы ваши мы доведем обязательно, только позже, после скорой победы над врагом.

В «скорую победу» мы тогда верили горячо и безоговорочно. Почти все были твердо убеждены, что воевать будем исключительно в согласии с советской военной доктриной: «малой кровью и на чужой территории».

Убежден был в этом и я, спешно покидая Ленинград…

Война

Шла первая неделя войны. Теоретически линия фронта проходила вдоль нашей западной границы, но на самом деле ее действительное положение невозможно было определить. Каждый день появлялись все новые и новые сообщения о стремительном продвижении войск противника вглубь нашей территории, о сдаче городов и сел, о больших потерях Красной Армии.

Направляясь в свою часть, дислоцированную на Западной Украине, я решил сначала ехать на юг, в сторону Харькова, и уже оттуда двигаться в западном направлении. В дороге меня не покидало беспокойство: по сводкам Информбюро город Стрый после ожесточенных боев был уже оставлен нашими войсками. Смогу ли я теперь разыскать своих товарищей?

Но произошел на пути моего следования, надо сказать, удивительный случай. Где-то на подъезде к Харькову наш поезд остановился на одной из станций. После проверки документов несколько человек, в том числе и я, вышли на платформу. Проводник нас предупредил, чтобы были внимательны и не отстали от поезда – тот может тронуться в путь в любую минуту.

Перед поездом на перроне собралось много военных. Шла посадка в вагоны. Все спешили поскорее занять места, говорили громко, нередко что-то кричали друг другу. И вдруг среди этого шума я услышал знакомый голос. Оглянувшись, увидел на соседнем пути грузовой состав, на открытых платформах которого сквозь брезент просматривались очертания танков. На одной из платформ стоял крепыш старшина сверхсрочной службы – наш командир танка, любивший слушать бой часов с луковицу величиной, доставшихся ему от деда – солдата Первой мировой войны. Я окликнул старшину и тут же бросился к платформе. Мы крепко обнялись. Ошеломленные столь неожиданной встречей, мы долго не могли прийти в себя и лишь хлопали друг друга по плечам.

Оказалось, что механики-водители нашей части незадолго до войны выехали на Урал для получения новой техники – тех самых танков Т-34, на которые мы с восторгом смотрели во время летних маневров в прошлом году. Поскольку в нашем экипаже на мое место механика-водителя никого не назначили, ожидая моего возвращения, то отправили на завод командира танка. Война застала моих однополчан в дороге. На этой небольшой станции под Харьковом им предстояло влиться во вновь формируемую танковую часть.

Пока я обнимался с сослуживцами, мой поезд отошел от перрона. В вагоне остались шинель и чемодан…

Однако горевал я недолго. Документы – при мне. Рядом – товарищи. При формировании экипажей меня назначили командиром танка, приказом по части присвоили звание старшего сержанта. Так начался новый этап моей жизни – фронтовой.

Сейчас трудно припомнить каждый боевой эпизод. Начальный период войны, как известно, для советских войск складывался неблагоприятно, нередко трагично. Наш батальон воевал порой даже непонятно где: то ли в тылу врага, то ли на передовой… Разведку часто приходилось проводить собственными силами.

Помню, как однажды наш лейтенант приказал мне залезть на высокое дерево и попытаться рассмотреть вражеские позиции. Взобравшись на достаточную высоту я увидел, что немцы совсем близко. Так близко, что мне не удалось остаться для них незамеченным – меня сразу же начали обстреливать. Пули засвистели рядом со мной, срезая ветки дерева и осыпая листву. От неожиданности и испуга я так быстро заскользил по стволу, что в считанные секунды оказался на земле. Да, неприятно было ощутить себя живой мишенью!.. Ведь мы, танкисты, чувствовали себя гораздо уверенней и безопасней в танке, хотя и видели часто, как те горят, превращаясь в бесформенную груду металла… Но все-таки танк был маневрен, у него пушка и снаряды к ней, а его экипаж защищен броней от пуль немецких автоматчиков. Наши же пехотинцы зачастую были вооружены только старыми трехлинейными винтовками Мосина или огнеметами, из которых можно было выстрелить всего два-три раза. Практически, они были безоружны перед хорошо обученной и вооруженной фашистской армией. Потому нас, танкистов, и бросали преимущественно туда, где туго приходилось пехоте: бесконечные марши, удары во фланг, короткие, но ожесточенные атаки, выходы к своим.

Многое в те тяжелые дни зависело от умения, выдержки, тактической сметки командиров. Подавая личный пример мужества в атаке, стойкости в обороне, они сплачивали нас на решительные действия.

Помню, как в сентябре 1941 года шли бои на дальних подступах к Брянску и будто вновь слышу голос командира роты:

– Калашников, остаешься за командира взвода. Будем прикрывать правый фланг стрелкового полка. Внимательно следи за моей машиной…

Рота вышла на опушку леса. Земля исполосована рубцами гусениц. Эти следы оставили мы, танкисты, утром, участвуя в контратаке. Бой тогда был коротким. Командир умело маневрировал огнем и машинами. Благодаря этому нам удалось быстро отсечь немецкую пехоту от танков, поджечь несколько машин.

И вот фашисты днем снова предприняли атаку на господствующую высоту: восемь танков неторопливо двигались на позиции нашей пехоты. Находясь в танковой засаде, мы выжидали, стараясь не обнаружить себя. Чужие бронированные машины накатывались волной. Казалось, еще немного – и они достигнут вершины высоты. Мой механик-водитель не выдержал, по внутренней связи выдохнул:

– Что мы стоим, командир? Сомнут же нашу пехоту…

И тут поступила команда: зайти фашистским танкам в тыл. Стремительный рывок из засады, залповый огонь из пушек – и несколько немецких машин загорелось. Вражеская пехота, не успев отойти, полегла под пулеметным огнем. Мы убедились, насколько расчетливо поступил командир роты, не рванувшись в бой раньше времени.

Я старался не упустить из виду танк командира роты. А он неожиданно круто развернулся назад. Сделал это командир решительно, быстро, уверенно. Очевидно, заметил, что немцы бросили в бой еще одну группу танков, пытаясь ударить нам во фланг и тыл.

Снаряды уже ложились рядом с нашими машинами, когда мы повторили тактический прием командира роты: вслед за ним мы на скорости скатились назад и скрылись в ложбине за высотой. Командир роты не только увел нас из-под огня противника, но и сумел вывести наши машины во фланг вражеским танкам. Получилась своеобразная карусель, в которой максимальные потери несли фашисты: их танки, то и дело вспыхивая чадными кострами, выходили из боя один за другим.

Но так было не всегда. Случались и страшные поражения, и горькие потери. Мы теряли товарищей, экипажи пополнялись новыми людьми.

В один из сентябрьских дней мы получили приказ занять исходный рубеж в густой роще, хорошенько замаскироваться и быть в готовности к контратаке. Когда все работы по маскировке закончили, я решил проверить, как приготовлен к бою пулемет ДТ (Дегтярева танковый). Не обратив внимания, что подвижные части пулемета находились на боевом взводе, вытащил соединительный винт, и… тут началась самопроизвольная стрельба. Она могла бы дорого обойтись экипажу, если бы нас не прикрыли своим огнем от появившихся немцев соседи.

Участвовать в военных действиях мне довелось недолго. В начале октября 1941 года под Брянском я был тяжело ранен. Случилось это в одной из многочисленных контратак, когда наша рота, заходя во фланг немцам, нарвалась на артиллерийскую батарею. Первым загорелся танк командира роты. Затем раздался удар по нашей машине, и после этого вдруг наступила полная тишина. Возможно, мы были просто оглушены, но в тот момент нам показалось, что бой стих. Как командир танка, я решил открыть люк и посмотреть, что происходит вокруг. Я только поднялся из люка, как рядом разорвался снаряд. На мгновение в глазах вспыхнул необычайно яркий свет…

Сколько я находился без сознания, не знаю. Наверное, довольно продолжительное время, потому что очнулся, когда рота уже вышла из боя. Кто-то пытался расстегнуть на мне комбинезон. Левое плечо, рука казались чужими. Как сквозь сон услышал:

– Чудом уцелел парень. В рубашке родился!

Ну, думаю, слава богу, жив!

Я лежал в блиндаже. Мое левое плечо было насквозь прошито осколком брони, отлетевшим внутри танка после прямого попадания в него. Спина казалась чужой, хотя болела так нестерпимо, как может болеть только своя. Левая рука не двигалась. Я плохо понимал, что со мной произошло и что творится вокруг – похоже, я был контужен…

Командир батальона дал команду отправить меня вместе с другими тяжелоранеными в медсанбат. Но где он, этот медсанбат, если мы сами уже оказались, по сути дела, в тылу немцев? Я пытался отказаться от отправки – не вышло.

Раненных, человек двенадцать, перенесли в грузовую машину – «полуторку». С нами были военврач и медсестра. Мне запомнилось лишь имя водителя – Коля. Видимо, потому, что он был единственной нашей надеждой во время пути. Ведь большинство из нас вообще не могли самостоятельно передвигаться.

К вечеру мы подъехали к какой-то деревне, и военврач распорядился остановить полуторку. Решил проверить, нет ли в селении немцев. В разведку послал водителя Колю, лейтенанта с обожженными руками и меня – тех, кто мог ходить. Вооружения на всех – пистолет да винтовка.

Поначалу все было спокойно. Деревня словно вымерла. Хотя потемневшие избы выглядели как-то неуютно. В каждой из них нам чудилась опасность. И действительно, неожиданно вдоль улицы в нашу сторону полоснула автоматная очередь. Мы прижались к земле и стали отползать назад к лесу, огородами, через картофельное поле.

Мы думали только об одном: надо успеть предупредить товарищей. Но вдруг с той стороны, где осталась машина, мы услышали выстрелы очередями. Наш лейтенант скрипнул зубами:

– Из «шмайсеров» лупят, сволочи! А нам хоть бы парочку автоматов…

Я зажал свой ТТ между коленями, передернув затвор, убедился, что патрон в патроннике. Пригибаясь, мы побежали через кустарники к месту боя.

Не знаю, чем бы все закончилось, поспей мы туда на две-три минуты раньше. Но немцы на мотоциклах с колясками уже пропали из виду за поворотом дороги…

Страшная нам открылась картина!.. Какой там бой… Тех раненых, кто мог слезть с машины, немцы расстреляли внизу, остальных изрешетили в кузове. Несколько человек, с которыми мы только что плечом к плечу сидели в полуторке, бились теперь под ней в конвульсиях. Сквозь хрип и шуршание в тягостной тишине было слышно, как из щели под деревянным бортом одна за другой туго шлепают капли: чаще, чаще… И вдруг о дорожный гравий ударила алая струйка крови.

Мы плакали от бессилия, сжимая в руках оружие. Нам хотелось ринуться вслед за врагом и стрелять, стрелять в него…

Но что мы могли сделать против немецких автоматов и пулеметов?..

Первым пришел в себя лейтенант:

– Надо пробиваться через линию фронта к своим!

Посовещавшись, решили передвигаться только ночью.

Шли тяжело и медленно. От разрывающей меня боли в плече я иногда впадал в забытье и приходил в себя, когда подбородок касался жесткого рукава гимнастерки Николая… Тащил ли он меня или успевал подхватывать, когда я собирался упасть?

Не лучше были дела и у лейтенанта…

Во время одной из дневок Коля увидел пожилого крестьянина, шедшего кромкой леса. В руке у него была небольшая сумка. Оказалось, житель ближнего села. Ходил в поле, чтобы деревянной колотушкой намолотить немножко ржи для своей голодной семьи. Все, какие были, продукты немцы у них отняли. Убирать урожай немцы запретили под страхом смерти: теперь он принадлежит «великой Германии». Так и уйдут под зиму неубранные поля!..

Стыдно было жевать то зерно, которое он помаленьку отсыпал каждому из нас в ладонь…

Мы спросили крестьянина, нет ли поблизости фельдшера – наши раны начали гноиться, бинты засохли и почернели от крови и грязи. Этот добрый человек взялся помочь: вывел нас на лесную дорогу, густо заросшую травой и объяснил, как добраться по ней до села и там отыскать дом фельдшера:

– Тут километров пятнадцать будет… очень душевный лекарь! Но сейчас светло, и вам не стоит рисковать. Дождитесь ночи – и, как только стемнеет, выходите на дорогу. Идите по ней на юг.

Поблагодарив крестьянина, мы стали ждать темноты. В томительном ожидании нам казалось, что солнце не собирается уходить. Вынужденный привал не приносил отдыха, хотя мы и пытались поспать, предвидя трудную ночь. Тревожно было на сердце…

С наступлением сумерек мы вышли на дорогу и осторожно, прислушиваясь к каждому шороху, двинулись в путь. Петляющая лесная дорога с бесконечными ухабами и неизвестностью за каждым поворотом вела нас к селу, где мы рассчитывали получить помощь. Шли всю ночь. Тем не менее, до рассвета нам не удалось войти в село. Надо было снова дождаться темноты.

Зная, где находится дом «душевного лекаря», мы постарались укрыться поблизости от него, чтобы можно было вести наблюдение и по очереди отдыхать. Ко второй половине дня поняли, что в селе воинских частей нет, а местные жители будто покинули свои дома: огороды пусты, никакого движения или шума. Мы решили послать Николая на разведку, посоветовав ему пробираться к дому лекаря огородами. Сами приготовили оружие, чтобы в случае опасности прикрыть его отступление.

Николай благополучно добежал до дома и скрылся в нем. Для нас наступили самые тягостные минуты – минуты ожидания товарища, который был нами же послан в неизвестность. Вернется ли?..

Наконец, откуда-то сбоку раздался короткий свист – наш условный сигнал. Мы ответили на него. И через пару минут уже развязывали принесенный Николаем узелок с едой. Сам же он, рассказывая нам о своем походе, все время повторял со слезами на глазах: «Ребята, вот это человек! Вот человек! Настоящий, наш, русский мужик!»

Когда сверток был раскрыт, нашему удивлению не было конца. На пожелтевшей газете, как на скатерти-самобранке, – половина каравая хлеба домашней выпечки, три вареные картофелины, два яблока и маленький пакетик соли! Поскольку самого Николая уговорили поесть в доме, все принесенное предназначалось для нас двоих. А пока мы ели, он рассказывал нам о лекаре.

Звать его Николай Иванович. У него три сына воюют на фронте. Немцы уже несколько раз к нему наведывались и вызывали в комендатуру в соседнее село. Поэтому он просит нас быть поосторожней. Но появиться в его доме мы должны непременно: без врачебной помощи нам не обойтись!

Когда наступил вечер, мы пробрались к дому Николая Ивановича. Он уже ждал нашего появления, предусмотрительно занавесив окна одеялами и приготовив весь имеющийся медицинский инструмент и материал…

Осторожно, стараясь не причинить нам боли, он освободил раны от намотанных тряпок и окровавленных бинтов, тщательно обработал их и наложил повязки. После оказания помощи он произнес мягко, но настоятельно:

– Ребята, нельзя вам сейчас уходить! Раны не смертельные, но весьма опасные, и желательно вам выдержать постельный режим. Хотя бы дня два, три… Я спрячу вас на сеновале. Не могу я вас отпустить в таком состоянии!

И, не дождавшись нашего ответа, со словами: «Вот и хорошо, вот и договорились! Прошу в палату!» – он повел нас на сеновал.

Почувствовав такой родной и такой любимый запах сухой травы, я чуть не потерял сознание. Николай Иванович пожелал нам спокойной ночи и, как бы извиняясь за то, что не оставил нас в доме, добавил:

– Мои орлы любили спать на сеновале…

Я лежал, зарывшись в душистое сено, и вспоминал свое, уже такое далекое, детство. Тоска по дому, по родным навеяла грустные мысли: что будет со мной, выживу ли я в этой страшной бойне?.. Как там мама? Скорее всего, все мои братья воюют, мама осталась одна. Жаль, сестры мои живут далеко от нее… С этими мыслями я погрузился в сон.

Ранним утром, пока все село спало, наш доктор разбудил нас. Он принес на сеновал еды на весь день, обжигающе холодную воду в двух ведрах да кучу старых книг и журналов, по большей части медицинских. Осмотрел наши раны и перевязал их. Уходя, он сказал, что не придет до темноты, чтобы не вызвать подозрений, а с наступлением ночи тщательно осмотрит нас в доме.

– А книжечки почитайте! – посоветовал. – Поверьте, они вам еще пригодятся.

Днем мы знакомились с проблемами медицины, читая принесенную литературу, и с тревогой обсуждали сложившуюся ситуацию и свой предстоящий путь выхода из окружения.

Ночью Николай Иванович рассказал нам об обстановке в селе и о том, что удалось узнать о последних боях наших войск. Сведения эти были очень неутешительными.

На сеновале нам пришлось провести двое суток. На третью ночь Николай Иванович разрешил уйти. Он дал нам с собой на пару дней продуктов, запас бинтов и йода, вывел огородами за село и показал направление, в котором предполагалось самое близкое расположение фронта. Мы обнялись с ним и, поблагодарив за помощь и доброту, расстались. К большому сожалению, мы тогда даже не узнали фамилии нашего спасителя…

Наш путь из окружения проходил по бездорожным глухим местам и с каждым днем становился все труднее и труднее. Шли мы, как и прежде, по ночам, пытаясь в светлое время отдыхать. Старались питаться как можно реже и меньше, экономя продукты. Тем не менее, они уже через три дня подошли к концу. Голод заставлял нас искать что-либо съедобное в лесу. Мы ели ягоды – рябину, калину, жевали сухую траву, грибы… Мучила сильнейшая жажда: воду отыскать можно было лишь в застойных местах, а от этой тухлой болотной воды болели животы, нас мутило.

Положение осложнялось еще и тем, что все это время вокруг было подозрительно тихо. Как будто шли мы не к фронту, а от него… От неуверенности настроение становилось все мрачней. Мы уже не пытались определять точное направление пути, а только одержимо шли и шли на восток.

Лишь на седьмые сутки нам посчастливилось выйти к расположениям частей Красной Армии. Произошло это около города Трубчевска. Смертельно уставшие, голодные, ободранные, с грязными повязками на ранах, но бесконечно счастливые, мы все-таки вышли из окружения!..

После недолгой соответствующей проверки нас разлучили: раненых – меня и лейтенанта – отправили в госпиталь, а Николая сразу же зачислили водителем в одну из действующих частей.

Расставались мы со слезами на глазах. Пережитое нами за эти несколько дней по-настоящему сблизило нас.

Я не знаю, как сложилась судьба этих двух моих товарищей, очень сильных духом людей. Может быть, они погибли в боях за Родину, а может, дошли до Берлина и стали свидетелями полного разгрома фашистской Германии и нашей долгожданной Победы…

Госпиталь

Эту главу мне хочется начать с письма ветерана Отечественной войны. Когда меня «рассекретили», подобные весточки стали приходить ко мне одна за другой.

«Здравствуйте, Михаил Тимофеевич!

Пишет Вам ветеран войны и труда. Увидел передачу по телевидению с Вашим участием и вспомнил военное лихолетье, декабрь сорок первого года. Калининский фронт. В районе Торжка я был ранен и лечился в эвакогоспитале № 1766 в городе Вичуге Ивановской области. Вместе со мной в палате в левом переднем углу лежал тяжелораненый солдат. Палата была рядового и сержантского состава, койки наши были рядом. И вот этот еле живой солдат все время чертил чертежи и говорил, что изобретет автомат для нашей армии. Над ним все смеялись, но я почему-то верил ему. В течение полутора месяцев я видел его чертежи, слушал объяснения о принципах работы. Он даже когда бредил, то об этом своем автомате, какой он будет. Выписали меня раньше. Имя этого солдата не помню. Запомнил старшую дежурную сестру Кученко.

Наша палата была на втором этаже. Вы это были или кто другой?.. Не важно. Ценно то, что автомат Ваш был изобретен и служит исправно в интересах Родины.

Вот и все. Хотелось бы узнать, Вы это были или кто-то другой?

Если Вы, это очень приятно. Спасибо Вам за автомат!

Счастья Вам, здоровья и всего самого наилучшего.

С уважением, ветеран войны и труда

Плюснин Валентин Александрович».

К сожалению, не знаю, жив ли нынче Валентин Александрович – время становится к фронтовикам все беспощадней.

А тогда я ответил этому уважаемому человеку:

«…Прошу извинить за несвоевременный ответ на Ваше дружеское письмо, в котором Вы подробно описали свой ратный путь во время Великой Отечественной войны. Да, нелегко досталась нам Победа, жаль, что участников тех тяжелых лет становится все меньше и меньше.

Валентин Александрович! Вы говорите о солдате, который обещал сделать автомат: что ж, это свойственно нашему народу. Ведь каждый советский человек на фронте и в тылу горел желанием все сделать для быстрейшего разгрома ненавистного врага. В то время, о котором Вы пишете, я находился в эвакогоспитале № 1133 в городе Елец. Но важно прежде всего то, что автомат все-таки сделан нашим русским солдатом.

Желаю Вам счастья, здоровья и многих лет жизни.

М. Калашников. 12.12.87 г.».

…Не думал я, что мое ранение, контузия выведут меня из строя на продолжительное время. В госпитале пожилой врач, осмотрев меня, покачал головой и спросил:

– Как же вас угораздило так запустить рану? – Потом вдруг изменил тон: – Окруженец?

– Примерно так.

– Придется у нас задержаться для лечения.

В госпитале я как бы заново переживал все, что произошло со мной за месяцы участия в боях – день за днем. Ночью, во сне, мне чудились автоматные очереди и снились расстрелянные в полуторке раненные товарищи. Задыхаясь, я снова и снова мчался к ним через лес, подбегал к изрешеченной пулями машине. Среди лежащих в ней погибших бойцов вдруг узнавал себя и в ужасе просыпался…

Ночная палатная тишина нарушалась лишь стонами тяжелораненых да вскриками тех, кому тоже снились ночные кошмары. Я лежал с открытыми глазами и думал: нам говорили, будем воевать «малой кровью», самым современным оружием!.. И вот, пожалуйста, кого ни спроси – все говорят одно и то же: одна винтовка на двоих, да на троих!.. Как же так?..

Много лет спустя, прочитав книгу Владимира Григорьевича Федорова «В поисках оружия», я с грустью осознал, что это – не только беда России… Может, это – ее проклятье? Вступать в войну, держа в руках единственное: свою шапку? Нас много – любого закидаем?!

Так было в Отечественную войну 1812 года, так – в Крымскую, в японскую, в первую мировую… Когда же мы, наконец, хоть чему-то научимся? Да и сегодня, глядя на наше беспорядочное, как в лихорадке, разоружение, с горькой иронией иногда подумаешь: как перед началом войны. Парадокс? Или тревожный знак?

Тогда же, лежа на госпитальной койке, я думал лишь об одном: почему у нас в армии нет автоматического оружия, легкого, скорострельного, безотказного?

К сожалению, очень не скоро мне удалось получить на это ответ!.. В 1963 году в серии «Военные мемуары» вышла книга Главного маршала артиллерии Николая Николаевича Воронова «На службе военной» – я храню эту книгу с дорогой для меня дарственной надписью и автографом. В 1941 году, в самые тяжелые дни войны, Воронов был назначен начальником артиллерии Красной Армии и занимался также стрелковым оружием. Состояние дел тогда было таковым, что распределением пистолетов-пулеметов и противотанковых ружей занимался сам Сталин. Лично!

«Приближался новый, 1942 год. Вечером 31 декабря, когда я занимался многими неотложными делами, – пишет Николай Николаевич, – вдруг позвонили из Ставки. Сказали, что два лыжных батальона должны срочно отправиться на фронт, но у них нет ни одного автомата, их надо вооружить в срочном порядке. Я попросил дать мне разобраться с нашими возможностями. Выяснилось, что в нашем распоряжении в этот момент имелось всего 250 автоматов – таковы были у нас тогда резервы стрелкового вооружения! Я доложил Ставке наши «автоматные возможности». В ответ получил распоряжение:

– Срочно выдайте лыжным батальонам сто шестьдесят автоматов, а девяносто имейте в своем резерве.

Так мы встретили 1942 год. Хоть и скромны были тогда наши возможности, но мы глубоко верили, что и на нашей улице настанет праздник!»

Вся страна в это верила, несмотря ни на что!.. Иначе не было смысла в отчаянном сопротивлении фашистам. Слишком велики были наши потери, чтобы сомневаться в будущей неминуемой Победе! И для этого, конечно, надо дать солдату надежное автоматическое оружие! Но каким оно должно быть? Как его сделать?..

Хотя нам, танкистам, не полагалось иметь на вооружении личного состава ППД (7,62-мм пистолет-пулемет системы Дегтярева), держать его в руках, разбирать и собирать мне доводилось. Знал я и о том, что пистолет-пулемет системы Дегтярева широко и успешно применялся еще в 1939 году во время советско-финляндской войны. По эффективности огня в ближнем бою его трудно было сравнить с каким-либо иным оружием. Он удачно сочетал в себе легкость и портативность с непрерывностью пулеметного огня, что и определило его наименование.

Знаменитый русский и советский оружейник В. Г. Федоров был не только блестящим практиком, но и талантливым ученым. В своей книге «Эволюция стрелкового оружия» в 1939 году он писал: «Пистолеты-пулеметы являются оружием сравнительно молодым, выдвинутым опытом мировой войны, причем еще до настоящего времени не везде усвоена мысль о той громадной будущности, какую со временем будет иметь это чрезвычайно мощное, сравнительно легкое и в то же время простое по своей конструкции оружие при условии его некоторых усовершенствований… В пистолетах-пулеметах блестяще разрешена задача дать пулеметный огонь при боевых столкновениях на близких расстояниях, когда в более сильных винтовочных патронах нет никакой необходимости…»

Генерал Федоров должен был обладать большой смелостью, чтобы в то время опубликовать эти строки. Ведь среди его противников находился такой влиятельный в те годы человек, как заместитель наркома обороны Г. И. Кулик, до войны возглавлявший Главное артиллерийское управление, ведавшее вопросами разработки современного вооружения и оснащения им Красной Армии.

Мне, раненому сержанту, конечно же, неведома была та борьба, которая шла на верхних «этажах» нашего военного руководства за признание пистолета-пулемета, за его будущее. Не знал я и того, что в феврале 1939 года пистолет-пулемет системы Дегтярева вообще был снят с производства и вооружения, изъят из войск и сдан на хранение на склады. Уже позже из книги выдающегося авиаконструктора А. С. Яковлева «Цель жизни» я узнал, насколько остро ставился вопрос о судьбе пистолета-пулемета, какую инертность, а то и просто негативное отношение к нему проявляли некоторые руководящие работники Наркомата обороны.

Когда сняли с вооружения пистолет-пулемет Дегтярева, Красная Армия не только осталась без этого важного вида оружия, но и лишилась возможности изучения его тактических характеристик, свойств, особенностей применения в бою. И все-таки, несмотря ни на что, конструкторы В. Г. Федоров, В. А. Дегтярев, Г. С. Шпагин продолжали бороться за то, чтобы пистолеты-пулеметы заняли достойное место в системе вооружения войск. Внимательно следя за развитием иностранной техники, они хорошо знали, что на вооружение иностранных армий, особенно Германии, все больше поступает пистолетов-пулеметов, совершенного автоматического оружия. Отставать нам было нельзя. Конструкторы последовательно и принципиально отстаивали свои убеждения. В частности, В. А. Дегтярев обратился в Наркоматы вооружения и обороны, настаивая на возобновлении изготовления ППД и наращивании мощностей его производства.

Окончательно решила судьбу пистолета-пулемета начавшаяся 30 ноября 1939 года советско-финляндская война. Оказалось, что в условиях лесистой и пересеченной местности пистолет-пулемет – достаточно мощное и эффективное огневое средство ближнего боя. К тому же противник, используя находившийся у него на вооружении пистолет-пулемет «суоми», наносил ощутимый урон нашим подразделениям в ближнем бою, особенно при действиях на лыжах.

В конце 1939 года по указанию Главного военного совета началось развертывание массового производства ППД, а 6 января 1940 года Комитет Обороны принял постановление о принятии его на вооружение РККА. Дегтярев вносит в свою систему ряд различных конструктивных доработок, чтобы максимально сократить время, необходимое для изготовления ППД в заводских условиях. Он стал технологичнее в изготовлении, проще, легче. Увеличилась и скорострельность ППД за счет создания магазина большей емкости.

Опыт применения ППД в боях на Карельском перешейке дал положительный результат. Сразу несколько конструкторов приступили тогда к созданию своих образцов, среди них Георгий Семенович Шпагин, талантливый ученик и соратник В. Г. Федорова и В. А. Дегтярева. «С самого начала, – вспоминал он позже, – я поставил перед собой цель, чтобы новое автоматическое оружие было предельно простым и несложным в производстве. Если по-настоящему вооружить огромную Красную Армию автоматами, подумал я, и попытаться это сделать на базе принятой раньше сложной и трудоемкой технологии, то какой же неимоверный парк станков надо загрузить, какую огромную массу людей надо поставить к этим станкам. Так я пришел к мысли о штампосварной конструкции. Надо сказать правду, даже знатоки оружейного производства не верили в возможность создания штампосварного автомата… Но я был убежден, что мысль моя правильная».

Уже в послевоенное время Георгий Семенович Шпагин рассказал мне, как ему пришлось торопиться с созданием ППШ в остром, бескомпромиссном соревновании с другими конструкторами, в частности с Б. Г. Шпитальным. И вот через полгода после начала работы конструктора пистолет-пулемет был подвергнут заводским испытаниям, а еще через два месяца – полигонным. 21 декабря 1940 года появилось постановление Комитета Обороны о принятии на вооружение Красной Армии пистолета-пулемета Шпагина (ППШ). До начала войны оставалось всего полгода.

Вот почему в первых боях с немцами войска Красной Армии испытывали острый недостаток в пистолетах-пулеметах.

Мне, рядовому бойцу, как и многим другим солдатам Великой Отечественной, конечно же, все это было неизвестно. Я тогда думал, что у нас, кроме В. А. Дегтярева, просто не нашлось конструктора, который сделал бы пистолет-пулемет легким по весу, небольшим по габаритам, надежным, безотказным в работе.

В госпитале, проснувшись от ночных кошмаров, я пытался мысленно представить себе, какой бы я сам сделал пистолет-пулемет? Утром, вытащив из тумбочки тетрадку, наспех делал наброски, чертежи. Потом неоднократно все переделывал…

Загоревшись идеей создания автоматического оружия, я с горечью осознал, что мне для этого не хватает знаний. Если при работе над счетчиком моторесурса мне было достаточно моего школьного образования, природной интуиции и опыта, приобретенного за время службы в армии механиком-водителем, то для создания пистолета-пулемета этого явно не хватает. Тут уже нужны специальные знания. Но где и как их получить, если прикован к госпитальной койке, если ноющая, тяжелая боль наполняет плечо и все тело и не дает ни читать, ни писать?..

Мне несказанно повезло – в нашем госпитале была неплохая библиотека, в которой я и нашел несколько нужных книг. Среди них – два тома «Эволюции стрелкового оружия» В. Г. Федорова, изданных Артиллерийской академией, наставления по трехлинейной винтовке, ручному пулемету Дегтярева, револьверу Нагана. Читал, сопоставлял, анализировал, чертил.

В госпитальной палате, где лежали и танкисты, и пехотинцы, и артиллеристы, и саперы, нередко вспыхивали споры о преимуществах и недостатках, сильных и слабых сторонах того или иного вида оружия. Участвовал в этих спорах я мало, но определенное впечатление от них осталось. С особенным интересом я слушал тех, кто сам ходил с пистолетом-пулеметом в атаку, сдерживал яростный натиск врага на свой окоп. Они убедительнее всего могли рассказать, каково оно, это автоматическое оружие, в действии, в ближнем бою. В моей заветной тетрадке после таких споров появлялись новые наброски. Размышляя о взаимодействии частей оружия, вновь обращался к книгам, наставлениям. Составил для себя сводную таблицу различных образцов автоматического оружия, проследил историю их появления и создания, сравнил тактико-технические характеристики.

Во многом мне помог разобраться лежащий в нашей палате лейтенант-десантник, до войны работавший в каком-то научно-исследовательском институте. Обычно молчаливый, он редко вступал в споры, но, тем не менее, внимательно слушал горячие, порой запальчивые слова раненых. Включался в разговор лишь тогда, когда слишком разгорались страсти.

Впоследствии я очень часто вспоминал того лейтенанта. Он как будто и в самом деле с неба свалился, этот десантник: рядом вдруг оказался человек, который мог и посоветовать, и разрешить многие мои сомнения…

Неоднократно мне приходилось слышать о моем почти фантастическом везении. И это действительно правда – часто случалось так, что стоило появиться какой-нибудь трудной загадке, как жизнь тут же начинала подсказывать способы ее постижения. К примеру: насколько труднее была бы моя задача, не окажись в библиотеке госпиталя двухтомника Федорова? Кстати, замечал не однажды: напряженная работа ума и особое состояние души словно мощным магнитом притягивают нужную тебе информацию. Не знаю, моя ли это особенность или общий для всех закон?..

Вернемся, однако, в палату госпиталя, где вспыхнул очередной спор. Чем хуже шли дела на фронте, тем яростней становились эти споры.

– Хар-роший пистолет-пулемет – вот что надо пехоте! – с застарелой болью опять начал разведчик с соседней койки. – Каждому! Только тогда почувствуем себя силой.

– Тоже мне сила, этот твой пистолет-пулемет. Возьми прицельную дальность стрельбы. Разве с винтовкой может сравниться? Мосинская-то, например, до двух тысяч берет, а самозарядка токаревская – до полутора. Ну а ППД? До пятисот метров едва дотягивает, – горячился сапер, лежавший у окна.

– Эх ты, мотыль саперный, – досадливо произнес разведчик. – Знал бы ты, как нас в финскую из своих «суоми» финны в ближнем бою косили. Затаятся в лесу, засядут на деревьях, подпустят поближе – и очередями. Что тут сделаешь со своей винтовкой? Один-два выстрела. А тебя в это время автоматическим огнем и накроют.

– Так разворотливей надо быть, – не отступал от своего сапер.

– Я хотел бы посмотреть, как ты развернешься между деревьями или в окопе с оружием, которое вместе со штыком более полутора метров длины имеет. Тебя уже к этому моменту несколько раз очередью прошьют. Какое облегчение настало, когда в нашей части стали заменять винтовки на дегтяревские ППД! Начали с нас, разведчиков. Вот уж тут-то мы финнам и показали кузькину мать. Против ихнего «суоми» наше оружие куда как лучше по всем статьям.

– А небольшая прицельная дальность и плохая кучность боя – ты об этом-то забыл опять, – не унимался сапер. Видимо, у него это в крови сидело – противоречить, свое доказывать, наперекор суждению другого идти.

– А вы знаете, что значит в переводе с латинского слово «автомат»? – негромко проговорил лейтенант. Все замолчали, ожидая продолжения фразы. –

Сам действует. Нажал – и работает, пока не остановишь. Так вот, основное достоинство пистолета-пулемета в том, что он действует в автоматическом режиме, у него высокий темп стрельбы, он легок и удобен в обращении. Думаю, что за таким скорострельным автоматическим оружием – будущее.

– И что, действительно наше оружие лучше, чем у немцев? Как же тут сравнить, если в частях в большинстве своем винтовки? – спросил артиллерист, до того не принимавший участия в разговоре.

– Сравнить можно только в бою. Но можете поверить на слово, наши ППД и пистолет-пулемет системы Шпагина (ППШ) солидно превосходят автоматическое оружие немцев. Перед тем как меня ранило, я сменил ППД на ППШ. Хорошо знаю достоинства и того и другого. Прав разведчик – чем больше у нас будет в войсках автоматического оружия, тем меньше мы сами станем нести потерь.

Лейтенант протянул руку к моей кровати, взял с одеяла листочек бумаги, на котором я делал очередной набросок, карандаш и стал что-то быстро писать.

– Сравнить хочу. Мне ведь довелось держать в руках и финский пистолет-пулемет «суоми» М-31, и немецкий МП-38, почему-то называемый у нас «шмайсером». К вашему сведению, конструктор Шмайсер к этому образцу отношения не имеет. МП-38, как и его собрат МП-40, создан фирмой «Эрма» и первоначально предназначался для парашютистов.

Чувствовалось, что десантник хорошо знал системы стрелкового оружия, был достаточно осведомлен в истории их создания. Все в палате с интересом слушали лейтенанта.

– Так вот, дегтяревский пистолет-пулемет, как и шпагинский, значительно легче, почти на сто миллиметров короче, чем «суоми». А это немаловажно, как понимаете. Гораздо выше у наших пистолетов-пулеметов и боевые свойства. Из МП-38, например, огонь можно вести только непрерывный, а у наших образцов есть переводчик на одиночную стрельбу. Посмотрите, я тут маленькую сравнительную табличку набросал на бумаге для наглядности.

Листочек пошел по рукам. Особенно внимательно разглядывал колонки цифр сапер, то и дело покачивая головой, словно не веря своим глазам. Его, видимо, заинтриговали слова, аргументы лейтенанта-десантника, и он недоверчиво поинтересовался:

– Так, значит, мы еще до войны были впереди наших противников в создании автоматов разных? Тогда возникает вопрос: почему их так мало в наших частях оказалось, может, вредительство какое тому причиной?

– Впереди иностранных конструкторов мы были – это точно. А что касается вопроса: почему мало автоматического оружия в войсках, однозначно тут не ответишь. Мое мнение, например, такое: в царское время не очень верили в творческий потенциал русских конструкторов, в будущее этого оружия, иностранные образцы считались лучшими. В наше время, считаю, недооценили работу таких конструкторов, как Федоров, Дегтярев, Симонов, их поиск в создании систем автоматического оружия.

Слушая лейтенанта, мы, кажется, забывали о своих ранениях. Его суждения, выводы были для нас своеобразным откровением. Мы все больше убеждались: он действительно знал много интересных и неожиданных вещей, этот спокойный, мужественный десантник, которому в бою крепко покалечило бедро. Никто не слышал от него ни стона, ни жалобы на боль. А страдал он не меньше каждого из нас. В нашей палате все были с тяжелыми ранениями.

– Вы, наверное, знаете и о кузнеце Рощепее? – робко спросил я.

Листая взятые в библиотеке книги, я встретил упоминание об этом человеке, и сейчас мне хотелось подробнее узнать, как сложилась судьба талантливого самородка-изобретателя.

– Рядовой русской армии, полковой кузнец оружейно-ремонтной мастерской Рощепей – явление среди оружейников, скажу вам, удивительное, – начал свой рассказ десантник. – Будучи солдатом, в начале двадцатого века он сконструировал первую из своих автоматических винтовок. При этом кузнец сказал в конструировании свое слово – особенностью образца стал принцип неподвижного ствола и свободного затвора, открывающегося с замедлением…

– И что же потом стало с этой винтовкой? – воспользовался паузой сапер.

– Печальна ее судьба, к сожалению. Высшие военные круги отнеслись с недоверием к этому оружию, не поддержали изобретателя и расценили его поиск как ненужную затею. Больше того, неверие в талант солдата-конструктора, неприятие автоматического оружия обернулись тем, что конструкторскими находками Рощепея воспользовались в других странах. Принцип свободного затвора стал предметом подражания, нашел свое применение в пулемете Шварцлозе в Австрии и в автоматической винтовке американца Педерсена, спроектированных под более мощные патроны.

Так беседа об оружии переросла в увлекательный рассказ об его истории. Лейтенант посвящал нас во все новые и новые, неизвестные нам, факты. Узнали мы и о работе В. Г. Федорова над автоматической винтовкой под штатный патрон калибра 7,62 мм. Примечательна она была тем, что результаты проведенных испытаний поставили эту винтовку на первое место среди всех испытывавшихся ранее систем, в том числе и иностранных, а автор образца был удостоен Большой Михайловской премии и избран членом Артиллерийского комитета. Оказалось, что еще перед первой мировой войной В. Г. Федоров начал работу над созданием принципиально нового промежуточного оружия – между винтовкой и пулеметом, дав ему название «автомат».

Правда, как и винтовка Рощепея, это оружие не нашло у военных поддержки. В 1916 году им была вооружена всего лишь одна рота…

– А кто же создал первый советский пистолет-пулемет? – возвратил нас к началу разговора артиллерист.

– Автором его стал наш оружейник Федор Васильевич Токарев. В конце двадцатых годов он изготовил опытный образец. А начинал Токарев свою трудовую биографию учеником в учебно-слесарной мастерской.

– Так ведь и Дегтярев из рабочих, одиннадцати лет работать пошел на Тульский оружейный завод, – подал голос сапер. – Помню, перед войной читал его биографию, опубликованную в газете, когда Дегтярев стал Героем Социалистического Труда и получил медаль «Серп и Молот» под номером два.

– И не только Токарев и Дегтярев прошли полный курс рабочих университетов. – Лейтенант, взявшись руками за спинку кровати, подтянул себя повыше, стараясь выбрать более удобное положение, чтобы дать отдохнуть уставшему от долгого лежания телу. – А возьмите Симонова. Был и учеником кузнеца, и слесарем, и мастером. Такой же путь прошел Шпагин… Тут важно, чтобы люди помогали друг другу и друг у друга учились.

Я не выдержал:

– Значит, одному – нечего и пытаться? Изготовить оружие… тот же автомат? Мне бы очень хотелось кое-что сделать…

С этими словами я протянул лейтенанту свою заветную тетрадку, в которой были первые наброски будущего пистолета-пулемета.

Он не усмехнулся, не стал иронизировать, а очень серьезно сказал:

– В одиночку трудно что-либо путное сделать, без помощников при изготовлении изделия все равно не обойтись. А вот разработать самостоятельно собственную конструкцию – можно. Тут тебе пример хороший – Токарев. Его пистолет-пулемет, его самозарядная винтовка СВТ, его пистолет ТТ – каждая конструкция – плод самостоятельной творческой работы.

С любопытством просматривая мою тетрадь лейтенант добавил:

– А вообще-то, должен сказать, и в оружейном деле наступило время перехода от кустарных методов конструирования к коллективному творчеству. Вой на вот мешает только. Конечно, такие сильные личности, как Токарев, еще многое могут сделать самостоятельно. Но, полагаю, при повсеместном переходе к автоматическому стрелковому оружию, при возрастающем усложнении его производства решающее слово будет за конструкторскими бюро. К твоему сведению, первое такое конструкторское бюро создал в двадцатые годы Федоров, книги которого, как я вижу, ты внимательно изучаешь.

– И вы знаете, кто с ним работал? В книге он об этом ничего не пишет.

– Еще время не пришло для такого рассказа. Но с кем в одной связке работал Федоров, можно хорошо проследить по образцам двадцатых годов – ручному пулемету системы Федорова – Дегтярева, спаренному ручному пулемету системы Федорова – Шпагина и другим конструкциям. Дегтярев, Шпагин и многие другие изобретатели стали и учениками Федорова, и его единомышленниками, войдя в возглавляемое им конструкторское бюро.

Не мог я тогда себе и представить, что когда-нибудь судьба сведет меня с такими известными людьми, как Ф. В. Токарев, В. А. Дегтярев, Г. С. Шпагин. А пока что, примостившись где-нибудь в палате или коридоре госпиталя, я с помощью карандаша и бумаги в беседах с лейтенантом-десантником «разбирал» на части известные мне системы наших оружейников, познавал их конструкторское мышление. Пытался, насколько было возможно, найти какой-то свой путь к созданию нового образца пистолета-пулемета.

Той информации, что черпал из книг, из разговоров с лейтенантом, явно было недостаточно, хотя и прибавляло знаний. Очень хотелось на практике проверить свои конструкторские замыслы, выполнить задуманное в металле.

Уже больше месяца я находился в госпитале, но раны заживали медленно, а рука действовала плохо. Сделав все, что было в их силах, доктора приняли решение: из госпиталя меня выписать и отправить на несколько месяцев в отпуск по ранению. Долечиваться в тылу…

Признаться, такого я не ожидал. Это решение казалось мне обидным, так как не отвечало требованиям военного времени!

Но врачи остались неумолимы: необходимо длительное лечение плеча, восстановление работоспособности руки.

Получив отпускной билет, собрал свои немудреные солдатские пожитки, бережно завернул в газету заветную тетрадку со своими записями об оружии и «чертежами» – эскизами.

Уезжал я в отпуск на свою родину, в Алтайский край. Провожая меня, лейтенант-десантник прошел вместе со мной до конца коридора на костылях. Прощаясь, он по-отечески обнял меня за плечи:

– Не горюй, Миша, что на фронт не отпустили. Еще навоюешься. Вернешься на фронт, – и дружески подмигнул. – Да со своим оружием, а?.. Вот и доводи его до ума. А землякам твоим привет. Передашь?

Не передал.

Потому что до Курьи не доехал.

Пистолет-пулемет Матай-1942 г.

Поезд шел на восток. Мой путь в родные края на Алтай я решил совершить через Казахстан – через те самые места, откуда в 1938 году был призван в Красную Армию.

Сидя в душном, битком набитом вагоне, я смотрел в мутное от паровозной сажи и грязи окно, за которым разворачивался угрюмый зимний пейзаж, и размышлял об устройстве будущего пистолета-пулемета, о его воплощении в металл. Я совершенно не знал – как это делать, с чего начать, где работать над ним? Мне очень хотелось посоветоваться с теми, с кем я познакомился и подружился в паровозном депо станции Матай – со специалистами…

В какой-то момент почувствовал, что сидящие на нашей полке солдаты стали уплотняться. Меня сдавили так, что боль в плече стала невыносимой, но я не смог даже пошевелиться. И тут увидел, что место освобождали для стоявшего в проходе слепого гармониста. Он явно был тоже из госпиталя: видавшая виды солдатская одежда, черные очки на обросшем исхудалом лице.

Устроившись на углу скамейки, он растянул гармошку и начал хрипло выкрикивать – с болью и горечью:

Немцы дошли до Смоленска!

Идут – и конца не видать!

А русский солдат из окопа –

с винтовкой…

Внезапно гармошка смолкла, а он повторял одно и то же – все выразительней, все тоскливей, все безысходней: с винтовкой!.. с винтов-кай!.. с вин-товка-ай!

Из-под очков у него текли слезы, а в голосе слышалась такая смертельная обида! Гармошка все молчала, а он опять сквозь рыданья прокричал:

с вин-то-ов-ка-ай-й!

И тут, наконец, гармошка сначала всхлипнула, а потом набрала какой-то неведомой грозной силы. Голос слепого солдата тоже налился ненавистью и гневом, и он выругался:

Поп-пались, т-туды т-твою…

Рядом завздыхали, заговорили, заерзали, а я смотрел в окно ничего не видящими от какой-то общей великой обиды глазами и вслушивался в колесный перестук, пытаясь уловить в нем что-то очень знакомое. Наконец, различил: «Матай!.. Матай!.. Матай!»

Паровозное депо в Казахстане… Там меня научили всему тому, что потом так пригодилось в армии. Там мои старые товарищи, там друзья-мастера… да еще какие умельцы! Только они и поймут, и помогут справиться с той почти непосильной задачей, которую я перед собой поставил.

«Матай!.. Матай!.. Матай!» – настукивали колеса.

Лучший вариант для меня? Или вообще – единственная возможность?..

Конечно, очень мне хотелось побывать и на Алтае, в Курье, увидеть своих сестер, узнать, как там мама, отчим, как братья, где они?.. Наверняка они тоже на фронте. Живы ли? Но до Курьи тогда я так и не доехал…

Чем ближе подходил поезд к станции Матай, тем больше крепла во мне уверенность работать над пистолетом-пулеметом именно там.

Сразу же с поезда я направился к начальнику железнодорожного депо. По счастливому совпадению он оказался моим однофамильцем. Был он на первый взгляд человеком довольно неприветливым, хмурым, с красными от недосыпания глазами. Меня, поначалу, даже робость охватила. Ну, думаю, приехал зря!.. Да и сам я выглядел не очень-то внушительно: худой, в помятой в дороге солдатской шинели, с перебинтованной рукой на перевязи, с тощим вещмешком за плечом. По-солдатски представившись, я протянул ему свои документы и срывающимся от волнения голосом выпалил свою просьбу: оказать незамедлительную помощь в создании макетного образца задуманного мною в госпитале пистолета-пулемета.

Естественно, Калашников-начальник был очень удивлен – почему же я пришел именно к нему, в паровозное депо? Узнав, что я работал здесь до призыва в армию, он как-то сразу «подобрел»: по-отечески усадил меня на стул и начал расспрашивать о фронтовых делах, о моем ранении, о госпитале. Мне даже показалось, что в его голосе промелькнули особенные отцовские нотки. Помню, с каким воодушевлением и с какой надеждой на понимание я принялся рассказывать о своем дерзком замысле, листая на столе перед ним заветную тетрадку с рисунками будущего оружия. Чувствую, моя идея постепенно его захватывает, а мой напор не оставляет времени для того, чтобы обосновать отказ. И вот он уже вздыхает: и тяжело, и вместе с тем с облегчением. Как человек, уже принявший непростое решение:

– А где же я тебе людей все-таки возьму? Многие у нас прямо в цехах на верстаках ночуют, на паровозах – чтобы время на дорогу домой не тратить. У самого у тебя только одна рука рабочая. Выход один: помогать тебе, не отрывая людей от основного дела. Но тут уж нам надо поговорить с людьми: кто и чем может быть полезен.

Как я сейчас понимаю, по меркам военного времени такое отношение к моей идее было настоящим подвигом. В жестокое, суровое время разрешить в мастерских депо делать «секретное» оружие?.. Как же я был благодарен своему однофамильцу!..

Решили с Калашниковым-начальником, что в опытную группу необходимо ввести слесаря-сборщика, токаря-фрезеровщика, электрогазосварщика, испытателя. Мне казалось, такого количества людей будет достаточно для работы над образцом. Я считал, что техническую, инженерную сторону дела выполню сам. Это была наивность человека, еще не отдававшего себе отчета в том, насколько сложна, трудна именно та часть, которая называется у конструкторов отработкой чертежей.

После беседы с начальником депо я представился районному военкому и доложил о цели моего приезда. И, на мое счастье, он одобрил наши действия!

Рабочие депо живо откликнулись на просьбу – помочь солдату-отпускнику в создании оружия. Многие из них готовы были трудиться и ночью. Особую радость я испытал, когда в одном из рабочих узнал своего давнего знакомого – Женю Кравченко. Еще до войны вместе работали в депо. И хотя мы не были близкими друзьями, Женя мне запомнился как отзывчивый, добросовестный человек, умевший на токарном и фрезерном станках творить чудеса. Мы нередко с ним встречались и позже, после моего перехода в политотдел железной дороги.

Работа над пистолетом-пулеметом началась. И вот – первые трудности. Как разрабатывать рабочие чертежи на отдельные детали, узлы, в целом на образец? Обратились в техническое бюро. А там работали одни женщины, не имевшие ни малейшего представления об оружии. Тем не менее они были полны желания нас выручить и делали все возможное для этого.

Женщины есть женщины! Они и наименования деталям, на которые выполняли чертежи, давали ласковые, домашние, исходя из конфигурации: «ласточка», «зайчик», «рыбка». Появилась и еще одна деталь, которую все вдруг стали называть «мужичок». Я сперва не понял и в запарке, под горячую руку, даже возмутился: мол, что за название? При чем здесь оно?

Старшая из чертежниц попыталась мне объяснить:

– Мужья у девчат на фронте. У наших баб. У двух уже убили. А остальные ждут днем и ночью. Тоскуют… Ты уж прости…

Давали «железкам» и паровозные названия: сказывалась специфика.

В конце работы над образцом я заменил наименования деталей и узлов на настоящие, оружейные. Но еще долго многие из нашей группы продолжали пользоваться теми, что родились в ходе работ.

Часто на объяснение формы детали уходило много времени. Не все понятно было рабочим и в чертежах, выполненных кем-либо из женщин. Поэтому мы стали пользоваться простыми набросками-эскизами. И уже потом, после изготовления самой детали, делали с нее чертеж. Прочтя эти строки, кто-то наверняка улыбнется: вот это «инженерное мышление», вот это кустарщина! Да, знаний, конечно же, не хватало! Многое изготовлялось вручную. Но каждый вносил в изделие все то, что умел, что мог выполнить. Выручала глубочайшая самоотдача. Иногда я с грустью думаю: как нам не хватает ее сейчас! Как бы она нас выручила, может, всех вместе и зажгла бы, и снова сплотила!..

Настоящие сюрпризы то и дело преподносил Женя Кравченко. Скажем, поздним вечером мы обсуждали, как лучше выполнить ту или иную деталь. Чертежа на нее еще не было. А утром Женя подходил к нашему столу уже с готовым изделием и, застенчиво улыбаясь, говорил:

– По-моему, что-то похожее получилось…

Получалось не просто «что-то похожее», а как раз то, что было задумано. Золотые руки были у Жени Кравченко! Он и мыслил на инженерном уровне. Доходил до всего сам, своим пытливым умом, самоотверженным трудом. Имел завидную способность воплощать в металл то, что на наших эскизных набросках представлялось путаницей линий, размерных стрелок и цифр.

При изготовлении деталей сложнее других оказалась проблема изготовления ствола. Необходимого специального инструмента для изготовления нарезного ствола не было. В местном военкомате удалось «выпросить» учебную мосинскую винтовку и использовать ее ствол.

Все больше становилось деталей, уже готовых к сборке. На двери комнаты, куда раньше мог свободно зайти каждый работник депо, появилась табличка: «Посторонним вход воспрещен» – мы все-таки работали над образцом оружия. Время военное, и должен соблюдаться определенный режим секретности.

При первой подгонке деталей обнаружилось немало неточностей в размерах и даже грубых отступлений от задуманного. И вновь выручили рабочие руки – на этот раз электрогазосварщика Макаренко. Своей ювелирной работой при наплавке металла он не раз спасал, казалось бы, напрочь забракованные детали. Это был мастер!

Так постепенно складывались узлы, шла сборка по частям. Трудно передать, сколько сложностей и непредвиденных препятствий встречалось в нашей работе. Долго сопротивлялся затвор – никак не хотел совершать положенные ему при стрельбе действия. Пришлось несколько раз переделывать чертеж ствольной коробки. Оказалось, маловат был ход затвора. Устранили недоработки.

Как-то Женя Кравченко спросил меня:

– Правда ли, что изобретатель Максим выпиливал свой пулемет в течение пяти лет?

– Не пулемет он выпиливал, а детали автоматики. Да и учти, что у него и станков таких не было, как у нас, и о сварке он мог только мечтать, – сказал я. – К тому же нам пять лет никто не отпустит на создание пистолета-пулемета. Армии он нужен сейчас…

Подобные разговоры об оружии возникали у нас постоянно. И я с удовольствием делился с товарищами тем, что узнал об оружии в госпитале, от моего «учителя» – лейтенанта-десантника, или прочитал в книгах. Было приятно, что в группе работали небезразличные люди, настоящие энтузиасты.

Надо сказать, что многие – знакомые и незнакомые рабочие, молодые и те, кого давно называли «батя», отработав две смены, подходили к нам и спрашивали: как дела – все ли в порядке? Может, помочь чем? А помощь была нам очень необходима. Даже сейчас, вспоминая этих людей, думаешь, какая сила смогла бы победить такой народ? Ведь каждый стремился сделать все возможное и невозможное, чтобы быстрее разгромить ненавистного врага. При этом все национальности нашей страны были вместе. Это нынче мы так бездарно, так бесславно растеряли чувство всеобщего родства, сплотившее нас, объединившее в годы страшной войны и сделавшее нас непобедимыми… А тогда оно было как непробиваемый щит, как незримые «живые помощи». Не важно, кто ты: русский, казах, украинец или якут. Это было великое чувство духовного единения.

Параллельно с созданием пистолета-пулемета мы с Женей Кравченко задумали сделать еще и ручной пулемет под винтовочный патрон. Я разработал его конструкцию, и Женя взялся за изготовление. Собрав первый макет пулемета, мы поняли, что на отработку этого образца у нас, к сожалению, не хватает ни сил, ни времени. Мы решили оставить эту затею.

Прошло всего три месяца упорного, я бы сейчас сказал – непосильного труда. Наконец, образец пистолета-пулемета был собран, и встала проблема: где и как его испытывать?

Мне удалось получить в местном военкомате несколько сот патронов. Испытывали мы пистолет-пулемет тут же, в комнате, где шла сборка. Поставили большой ящик с песком и проводили отладочные стрельбы. Ох, и влетело же нам от начальника депо! От выстрелов всполошились все рабочие в цехе, побросали работу, ринулись к нам. После этого мы вынуждены были установить специальную световую и звуковую сигнализацию и проводить отладочные стрельбы только по ночам. Оставшимися патронами проверили кучность одиночного и автоматического огня. Нам показалось, что полученный результат неплохой.

И вот уже наш первый опытный пистолет-пулемет, рожденный в этой маленькой рабочей комнате паровозного депо, лежал на промасленном верстаке и как бы ставил перед нами новую проблему: что же с ним делать дальше? А этого мы и сами не знали…

Единственное, в чем мы были абсолютно уверены, так это в том, что сделали очень важное и нужное дело, которое в какой-то степени может приблизить победу над вражеской Германией. Каждый из нас с трепетным чувством брал в руки отливающий черным лаком пистолет-пулемет номер один, любовно, по-отечески, гладил металл, отполированный приклад, нажимал на спуск, слушая работу подвижных частей.

И куда же теперь с ним идти? Кому показать?

После долгих размышлений было принято решение направить образец и его автора сержанта Калашникова в город Алма-Ату, в областной военкомат. Это военная организация – там наверняка подскажут, куда обратиться, чтобы продолжать работу над моим пистолетом-пулеметом…

Пистолет-пулемет Алма-Ата – 1942 г.

Сборы были недолгими. На вокзал к поезду пришли все, кто участвовал в рождении пистолета-пулемета. Наверняка каждый тогда с волнением думал: все ли мы сделали правильно, нет ли просчетов и упущений в работе? Но вслух с убежденностью и твердостью в голосе все говорили только о несомненных достоинствах сделанного нами образца, хорошем качестве его исполнения и уверяли меня, что на испытаниях он будет работать безотказно. Наперебой давая советы и напутствия, почти каждый совал в мой маленький чемодан какие-то свертки. Я же со слезами на глазах благодарил друзей за ту большую помощь, которую они мне оказали.

Поезд тронулся. Высунувшись из окна вагона, я долго провожал взглядом удаляющуюся группу людей, ставших мне такими близкими. Несколько перегонов простоял у окна, вспоминая и анализируя события последнего года – война, ранение, окружение, госпиталь и, наконец, рождение и воплощение, казалось бы, безумной и дерзкой идеи…

Когда вернулся на свое место, увидел рядом с моим чемоданом большой сверток с вложенной запиской: «Это тебе, Михаил, от нашей бригады – на здоровье и для храбрости!» Под этими словами стояли подписи всей нашей «спецгруппы». Эта записка сейчас была бы для меня дорогим документом, сохрани я ее в те годы. Напоминанием о тех ушедших в прошлое событиях, о людях, которые были не только первыми свидетелями становления конструктора-оружейника, но и активными его помощниками.

Вагон был до предела переполнен. Соседи по вагону – преимущественно военные люди. Почти каждый из них был ранен: об этом свидетельствовали ордена, костыли и свободные рукава гимнастерок. У меня и самого левая рука все еще была в бинтах.

Соседи, видевшие мои проводы, сразу стали донимать меня расспросами:

– Кто же ты такой? Боевых наград у тебя не видно, а такое количество народа провожало… За что же такая честь? А кто тот пожилой, который тебе долго что-то говорил? Отец или брат?

– Это старший мастер депо. Такой классный мастер – каждую деталь паровоза может сам изготовить! Он для меня как отец родной.

– Так, значит, ты и сам железнодорожник? А почему же эмблемы танкиста?

– Потому что я – танкист!..

Наконец, проводник сообщил, что вагонный «чай» – кипяток – готов, и лишь это радостное известие избавило меня от дальнейших допросов. Все принялись развязывать узелки с провиантом, солдатские вещмешки, открывать чемоданы, готовясь приступить к трапезе.

Достав нехитрые гостинцы своих провожатых, я начал разворачивать загадочный сверток. Его содержимое сразу обнаружило себя блеском стекла и прозрачностью содержащейся жидкости. Тут же решили отметить дорожное знакомство. Разлили драгоценный напиток по разнокалиберным кружкам и выпили за нашу скорую победу над врагом. Кто бы тогда мог предположить, сколько трудных военных лет ждет нас впереди?..

Алма-Ата встретила нас большим скоплением народа на вокзале. Распрощавшись со своими попутчиками, я начал расспрашивать встречных военных о месторасположении областного военкомата. Долго плутал я по военной Алма-Ате, где все куда-то спешили, а на мои вопросы не могли дать вразумительных ответов. И это неудивительно, поскольку город был наводнен эвакуированными, беженцами, ранеными.

Алма-Ата… Столица суверенного теперь Казахстана в моем сердце занимает особое место. Здесь до призыва в армию мне посчастливилось уже бывать, когда работал в третьем отделении политотдела железной дороги. Отсюда начался мой тернистый путь в конструирование стрелкового оружия.

В годы войны город принял много заводов, научных учреждений и учебных заведений, эвакуированных из европейской части нашей страны. В одном из таких высших учебных заведений – Московском авиационном институте – мне и помогали доводить пистолет-пулемет. Но это будет позже…

А тогда, с большими трудностями добравшись до цели, я вошел в здание военкомата и попросил дежурного проводить меня в приемную военкома. В приемной было полно народа – военных различных званий и родов войск. Около двери в кабинет военкома стоял большой стол, за которым сидел важного вида молодой адъютант. Я доложил ему по всей форме: дескать, старший сержант Калашников, находясь в отпуске после ранения, изготовил новый образец оружия, привез его с собой. Закончил свой доклад словами: «Прошу об этом доложить военкому!»

Дальше события развивались с такой быстротой, что я не успел опомниться, как оказался запертым в душной комнатке, которая называлась, конечно же, гауптвахтой. Не только без привезенного с собой «пистолета-пулемета номер один», даже – без армейского ремня.

Что ж, время военное, а тут приходит в военкомат какой-то сержант с оружием… Конечно, это вызвало подозрение и была проявлена высокая бдительность. Так что обижаться мне было не на кого. Оставалось лишь ждать и надеяться, что все быстро прояснится…

Время пребывания в заключении принесло немало грустных мыслей. Опять, как когда-то в Курье, я оказался под арестом из-за оружия. Но теперь «виновник» моего заключения был куда посерьезней!.. К тому же о том, что я здесь нахожусь, никто из моих друзей не знает. Неизвестно, что теперь будет со мной? И куда отправили мой пистолет-пулемет?

На четвертый день ближе к полудню открылась дверь и на пороге появился явно удрученный адъютант военкома, по воле которого пришлось столько пережить. Он подал мне ремень, пистолет-пулемет и вежливо сказал:

– Идите вниз, товарищ старший сержант. Вас ждет машина. Только приведите сначала себя в порядок.

Так, думаю, что же меня ждет?..

Спускаюсь по лестнице и у подъезда на улице действительно вижу черный автомобиль – «эмку». За что же, думаю, такая мне честь и куда меня повезут?

Сев в машину, спросил об этом сопровождающего. Он ответил однозначно:

– Приказано доставить вас в Центральный Комитет компартии большевиков Казахстана, к секретарю ЦК товарищу Койшигулову.

Больше ни в какие объяснения он не вдавался.

И только позже я узнал, что вызволил меня Иосиф Николаевич Коптев. Он же доложил обо мне и моей работе над пистолетом-пулеметом секретарю ЦК КП(б) Казахстана А. К. Койшигулову, курировавшему оборонную промышленность республики и одновременно возглавлявшему республиканскую комиссию по военным изобретениям при ЦК КП(б) Казахстана.

В предвоенные годы Иосиф Коптев был помощником начальника политотдела железной дороги по комсомолу, и до моего призыва в армию мы с ним несколько месяцев работали вместе: он наставлял меня, помогал и поддерживал. Так как теперь он работал в Алма-Ате в комиссии партконтроля при ЦК КП (б) Казахстана, то перед своим отъездом из Матая я, конечно же, разузнал его служебный телефон. Но совершенно случайно, приехав в Алма-Ату, я недалеко от вокзала встретился с Иосифом. Мы обрадовались, увидев друг друга, но он торопился на поезд, и я успел лишь поведать ему о цели своего приезда. Мы с ним договорились встретиться сразу же после его возвращения в Алма-Ату.

Честно сказать, я планировал позвонить Коптеву, чтобы поговорить с ним о моей работе над пистолетом-пулеметом, но мне хотелось сделать это после посещения военкомата – когда у меня появится хоть какая-то определенность. Но ведь недаром говорят: человек предполагает, а Бог располагает. При содействии Коптева меня освободили и доставили из военкомата прямо туда, куда я до этого и не мечтал попасть…

В Архиве Президента Республики Казахстан сохранился документ того времени с моим докладом секретарю ЦК КП(б) Казахстана по оборонной промышленности А. К. Койшигулову о проделанной мной работе над пистолетом-пулеметом. Сегодня, читая эти строки, я сам поражаюсь тому, насколько я был уверен тогда в своем неминуемом конструкторском успехе:

«Ст. Матай 25 июня 1942 г.

Секретарю ЦК КП(б) Казахстана Койшигулову А. К.

от бывшего командира среднего танка

старшего сержанта Калашникова М. Т.,

находящегося в настоящее время в лечебном отпуске

после ранения на фронте Отечественной войны

Находясь в отпуске после ранения и желая оказать активную помощь нашей Родине в деле быстрейшего разгрома немецких фашистов, вероломно напавших на нашу Родину, я за это время работал над изобретением нового образца пистолета-пулемета, который изготовил при содействии работников паровозного депо ст. Матай Турк[естано]-Сиб[ирской] железной дороги.

Изготовленный образец пистолета-пулемета испытан в боевом отношении мною в присутствии работников, участвующих в изготовлении этого оружия; пистолет-пулемет имеет следующие боевые свойства и отличия от действующих видов оружия:

1. Убойная сила пистолета-пулемета до 600 м при стрельбе с патронами от пистолета ТТ или ППШ и ППД.

2. Автомат обладает скорострельностью 650 выстрелов в минуту.

3. Пистолет-пулемет, снабженный двумя обоймами вместимостью по 14 патронов каждый, а в боевых условиях снабжается диском вместимостью 100 патронов или может применяться [при] действующей вместимости 71 патрон.

4. И, наконец, самое главное свойство изготовленного образца состоит в том, что это оружие сконструировано на принципах наиболее простого взаимодействия частей, исключавших какие-либо задержки при его боевом применении, так как сконструированный механизм имеет исключительные особенности по сравнению со всеми видами автоматического оружия как отечественного, так и зарубежного.

Подробное описание технических и боевых свойств изготовленного образца вместе со схемой при этом прилагаю.

Прошу предлагаемое мною изобретение пистолета-пулемета рассмотреть с тем, чтобы как можно быстрее ввести на вооружение и снабдить нашу Красную армию новым более совершенным боевым оружием для выполнения боевого приказа великого полководца и вождя нашей партии, наркома обороны т. Сталина, поставившего задачу по окончательному разгрому гитлеровских мерзавцев в текущем 1942 г.

М. Т. Калашников»

Ахмеджан Койшигулов, конечно, сразу понял, что оружие, изготовленное в кустарных условиях, требует большой доработки и на него надо подготовить основательную техническую документацию. И, может быть, сделать еще несколько образцов, но уже более совершенных. Только вот где? Он снял телефонную трубку и попросил секретаря с кем-то его соединить. Потом, обращаясь ко мне, сказал:

– У нас есть отличный знаток оружейного дела, правда авиационного, военный инженер второго ранга Казаков – декан факультета Московского авиационного института. Я пригласил его сейчас приехать ко мне. Вот и поработаете с ним. На факультете студенты старших курсов помогут вам познать технику проектирования, черчения, расчетов. Там сможете лучше освоить все, что связано с отработкой и изготовлением опытных образцов. У них в этом деле богатый опыт. Да и мастерские оснащены хорошим оборудованием. Я там не раз бывал. Знаю многих.

Разговор шел искренний, доброжелательный, доверительный. Мне даже не верилось, что всего несколько часов назад я был в полном отчаянии от своего положения. Но, действительно, повороты в жизни бывают порой просто удивительные.

Открылась дверь, и в кабинет вошел военный в летной форме. А. К. Койшигулов обратился к нему:

– Андрей Иванович, прошу взять старшего сержанта под свою опеку. То, что он вам представит, на мой взгляд, интересно и перспективно. Поработайте над его образцом вместе, помогите молодому конструктору. Информируйте меня о ходе работ. Когда начнутся отладочные стрельбы, непременно сообщите. Не забудьте, я хочу быть первым испытателем пистолета-пулемета! Желаю успеха.

Если сказать, что меня охватила тогда радость, этого, наверное, будет недостаточно. Я словно крылья обрел. Хотелось петь. Но я молча сидел в машине и смотрел, как Андрей Иванович Казаков делал какие-то пометки у себя в блокноте. Мы ехали в институт. Уж теперь-то, думалось мне, сделаю все как надо!

В институте была создана рабочая группа (в обиходе ее называли «спецгруппа ЦК КП(б) Казахстана»), которой поручили заниматься дальнейшей доводкой пистолета-пулемета. В нее вошли старший преподаватель Евгений Петрович Ерусланов и несколько студентов старших курсов, работавших по совместительству в лаборатории кафедры.

Молодость, увлеченность делом не просто сблизили, но и сдружили нас. Душой, заводилой в группе, неуемным в работе и дотошным в решении всех технических вопросов был Сергей Костин, позднее ставший профессором и вырастивший немало учеников. Большую помощь в овладении техникой проектирования, черчения мне оказывал Вячеслав Кучинский, впоследствии тоже профессор, кандидат технических наук. Мы с ним стали настоящими друзьями на долгие годы. Помню темпераментного, импульсивного Ивана Саакиянца…

В учебно-производственных мастерских института работали мастера своего дела с большим стажем. Многие из них, знаю, не раз подавали рапорт с просьбой отправить на фронт. Слесарь-лекальщик Михаил Филиппович Андриевский (он изготовлял лекала, штампы, специнструменты, участвовал в сборке образца), фрезеровщик Константин Акимович Гудим, токарь Николай Игнатьевич Патутин, медник Михаил Григорьевич Черноморец оказали неоценимую помощь в доводке образца. Ближе к концу работы над пистолетом-пулеметом подключились и сотрудники кафедры «Резание, станки и инструменты» – начальник лаборатории Василий Иванович Суслов и Карл Карлович Канал (латыш по национальности).

В процессе отработки образца немало деталей переделывалось по нескольку раз: сказывалась неопытность самого конструктора и чрезмерная напористость членов спецгруппы. Но никто не упрекал нас в том, что мы бывали торопливы и нетерпеливы. Тактично поправляли, подсказывали. Да и Андрей Иванович Казаков был рядом. Артиллерист по образованию, выпускник академии имени Ф. Э. Дзержинского, ученик А. А. Благонравова, он слыл образованнейшим специалистом в области вооружения. К тому же до перехода в МАИ А. И. Казаков длительное время был на практической работе на оборонных заводах – военным представителем по приемке автоматического оружия. Так что, предоставив нам немалую самостоятельность в решении инженерных вопросов, Андрей Иванович всегда вовремя вмешивался, если видел, что нас начинало заносить не в ту сторону.

Для работы нам выделили небольшое помещение площадью в восемнадцать квадратных метров в одноэтажном саманном домике с отдельным входом и застекленным крыльцом. Для Костина, Кучинского, Саакиянца и меня крыльцо служило и местом отдыха – там стоял топчан. Мы, по сути, находились на казарменном положении и территорию учебно-производственных мастерских покидали лишь раз в неделю, чтобы сходить в баню.

Доводка образца шла довольно быстро. Этому, безусловно, способствовала высокая квалификация рабочих, выделенных нам в помощь. Когда требовалась проверка пистолета-пулемета стрельбой, проводили ее по ночам в инструментальном цехе. Для этого в свободном углу цеха ставили вертикально штабель досок, ящик с песком, оружие закрепляли в тисках, а от спускового крючка протягивали веревку в соседнее помещение. Производили несколько выстрелов. Если после этого требовалась какая-то доводка – в основном припиловка деталей, то делали ее сами, в тех же тисках. После чего вновь стреляли. И так до утра.

Конечно, сейчас такая работа кажется примитивной. Но учтем и другое: шла война, да к тому же авиационный институт и его учебная материально-техническая база не располагали испытательным полигоном для стрелкового оружия. Приходилось приспосабливаться, что-то придумывать. Помню, в первую ночь, когда мы пришли в инструментальный цех для стрельб, случился небольшой казус. Помещение цеха хотя и было небольшим по площади, но с высоким потолком. Стены были кирпичные, слегка побеленные. Поставили ящик с песком, установили образец и начали испытания. После первых выстрелов заходим в цех, а там противоположной стены не видно от густой пыли красно-белого цвета. Впечатление было такое, будто стена рухнула, превратилась в пыль. Пришлось тогда срочно сооружать что-то вроде щита из досок.

В конструкцию пистолета-пулемета в процессе доводки вносили существенные доработки. В железнодорожных мастерских станции Матай был сделан образец, работавший по принципу свободного затвора. Мы добились этим максимальной простоты устройства. Но тут обнаруживался и ряд недостатков – не обеспечивалась высокая кучность боя; из-за массивного затвора нарушалась устойчивость оружия при автоматической стрельбе. В Алма-Ате мы разработали схему образца с полусвободным затвором, облегчили его массу, отказались от заднего шептала. Словом, изрядно потрудились, чтобы конструкция пистолета-пулемета была завершенной и надежной в действии.

Испытания вынесли за город, в горы. Убедившись, что автоматика работает хорошо и кучность боя неплохая, мы приняли решение доложить о готовности образца секретарю ЦК КП(б) республики. Никаких изменений по параметрам нами больше не проводилось из-за отсутствия на стрельбище необходимого оборудования и приборов.

На испытание нашего образца Ахмеджан Койшигулов приехал с каким-то генерал-майором, который первым проверил функционирование и безотказность работы пистолета-пулемета или, как его называли в нашей спецгруппе, ППК (пистолет-пулемет Калашникова). Генерал-майор выразил свое отношение к работе оружия одним словом:

– Хорош!

– Что ж, оценка, данная военным, довольно высокая, – подошел поближе секретарь ЦК КП(б) Казахстана Койшигулов. – Соответствует ли она истине, хочу убедиться лично. Как на это смотрит молодой конструктор? Не возражает?

Ахмеджан Койшигулов испытывал образец с каким-то упоением. Видимо, ему очень понравился пистолет-пулемет в действии и он так увлекся стрельбой, что мы не заметили, как закончились все привезенные нами патроны. Только после этого он поднялся с земли и поблагодарил всех за работу, а мне сказал:

– Потрудились вы славно. Однако наше мнение еще не окончательное, мы можем только вместе порадоваться вашему успеху. Решающее слово теперь за специалистами стрелкового оружия. Так что собирайтесь, товарищ Калашников, в Самарканд. Там сейчас располагается Артиллерийская академия имени Дзержинского. – И обратился к Казакову:

– Андрей Иванович, прошу вас подготовить рекомендательные письма в Военный совет Среднеазиатского военного округа и к профессору Благонравову, в Самарканд. Я сам их подпишу.

И снова – в путь. Еще одна республика входила в мою конструкторскую биографию, чтобы стать очередной вехой на моем творческом пути – Узбекистан. Я много слышал об этом солнечном крае, о гостеприимстве его народа. В военное лихолетье республика взяла под свое крыло тысячи детей-сирот, в узбекских семьях как родные звучали русские, украинские, белорусские, латвийские, молдавские имена.

В Ташкенте в штабе военного округа ко мне отнеслись очень внимательно. Видимо, свою роль сыграло письмо секретаря ЦК КП(б) Казахстана. Отвечавший за организацию изобретательской и рационализаторской работы в округе Михаил Николаевич Горбатов с интересом ознакомился с опытным образцом оружия и сделал все от него зависящее, чтобы я поскорее попал в Самарканд. Начальнику Артиллерийской академии генерал-майору артиллерии А. А. Благонравову было направлено письмо от имени Военного совета округа с просьбой дать отзыв на образец пистолета-пулемета.

Древний Самарканд оглушил меня шумным разноязычием восточных улочек. К сожалению, не удалось как следует вглядеться в минареты Регистана, восхититься изяществом мечети Биби-Ханым, побывать в мавзолее Тимура. Это я сделал уже в послевоенное время. А тогда торопился скорее попасть на прием к начальнику академии.

В Алма-Ате у меня была возможность прочитать один из трудов А. А. Благонравова – «Основания проектирования автоматического оружия». В нем хорошо даны общие обоснования для разработки новых образцов. Я старался, насколько было возможно, поглубже разобраться в теоретических положениях, изложенных в книге.

И вот докладываю генералу о своем прибытии, вручаю ему рекомендательные письма. Анатолий Аркадьевич прочитал их и произнес:

– Письма – это, конечно, хорошо. Но я бы хотел взглянуть на сам образец.

Разместив на рабочем столе генерала свой образец, я стал объяснять его устройство, показывать чертежи и результаты испытаний. Благонравов внимательно слушал, смотрел, а потом вдруг начал сам разбирать пистолет-пулемет. Причем делал он это настолько уверенно и быстро, словно не раз до этого видел образец и был хорошо знаком с его устройством.

Ревностное чувство шевельнулось во мне, хотя и приятно было видеть этого седовласого генерала, заинтересовавшегося моим детищем. Ведь он – один из главных авторитетов в том деле, за которое я взялся. Крупнейший теоретик. Характеристику пистолетам-пулеметам, которую он дал в своей книге об автоматическом оружии, я помнил наизусть: «Пистолеты-пулеметы проектируются под патрон пистолетного типа: в этом и состоит их основное отличие от автоматической винтовки, допускающее выигрыш в весе и получение портативного образца, дающего возможность вести автоматическую стрельбу и обладающего довольно емким магазином, но с весьма ограниченной сферой действия».

Что теперь скажет этот чуть ли не главный судья о моем образце?

Разложив детали пистолета-пулемета на своем столе, генерал стал расспрашивать о том, какие трудности встретились при его изготовлении. Он очень удивился, когда узнал, что у меня нет специального образования, а лежащий перед ним «пистолет-пулемет номер один» был сделан в мастерских паровозного депо и доработан в МАИ, эвакуированном в Алма-Ату. Затем Благонравов задал еще несколько вопросов, никак, казалось бы, не относящихся к причине моего появления здесь: о моей семье, о работе до армии, о службе, о фронтовой жизни… Я уже не «докладывал», а как своему старшему другу рассказывал обо всем этому внимательно слушающему генералу.

Как-то в одной из публикаций уважаемой мной центральной газеты известный журналист написал о моей встрече с генералом Благонравовым буквально следующее: «Анатолий Аркадьевич, покручивая в холеной руке карандаш, долго и молча рассматривал его чертежи. Вопросы задавал редко. Калашников отвечал браво, как и полагается отвечать старшему сержанту, когда спрашивает генерал. Благонравов эту лихость не любил с 1916 года, когда был юнкером Михайловского артиллерийского училища. Раздражение, однако, глушилось бесспорной талантливостью чертежей».

Знал ли этот журналист А. А. Благонравова раньше, встречался ли с ним, и если встречался, то в какой обстановке? Могу сказать одно: в своей публикации, очевидно желая как-то «поярче» показать характер профессора, он, прямо скажем, исказил образ Благонравова. Во всяком случае, описывая мою встречу с генералом, журналист выдумал и его «холеные руки», и мои «бравые ответы».

Анатолий Аркадьевич Благонравов, человек деликатный, глубоко интеллигентный, покорил меня своей благожелательностью, готовностью участвовать и в судьбе моего образца, и – в моей судьбе.

Выяснив все вопросы, Анатолий Аркадьевич попросил у меня «минутку терпения», а сам сел за стол и начал что-то писать, изредка бросая взгляд то на меня, то на разложенные на столе чертежи и детали пистолета-пулемета.

Мне показалось, что писал он очень долго. Потом вызвал секретаря, молодую черноглазую украинку и сказал:

– Пожалуйста, постарайтесь побыстрее напечатать это.

Мне очень хотелось узнать, что же было в той бумаге-приговоре? Но генерал Благонравов, собирая образец, продолжил прерванный разговор. Он посоветовал мне как можно больше читать, изучать все, что касается конструирования оружия, научиться хорошо разбираться и в российских, и в иностранных образцах: «надо знать, что сделано в этой области до тебя: не зная старого – не сделаешь хорошего нового»!

В это время вошла секретарь и положила на стол несколько напечатанных листов. Внимательно прочитав, Благонравов поставил на них свою подпись. Несколько листов он вложил в конверт и сам написал на нем адрес. Два листа подал мне. Я попытался бегло прочесть напечатанное, но не смог: от волнения строки сливались, буквы прыгали, и смысл не доходил до меня…

Прощаясь, генерал Благонравов вручил мне конверт со словами:

– Это передадите командующему Среднеазиатским военным округом. А те страницы, что у вас в руках прочтете позже сами. Желаю вам удачи, молодой человек, в нелегком деле, но советую не обольщаться первыми успехами.

Затем он пожал мне руку и мягко добавил: «Всего доброго и – счастливого пути»!

В большом волнении я вышел из кабинета начальника академии, подошел к окну и стал читать. Это были два разных документа. Мне еще никогда не приходилось читать подобного рода бумаг. Отеческий и в то же время необыкновенно уважительный по отношению ко мне, молодому сержанту, тон этих документов настолько растрогал меня, что комок подступил к горлу и на глаза навернулись непрошеные слезы…

Оказавшись в гостинице, я вновь и вновь перечитывал эти два документа. Оба были на бланках академии и имели вид очень важных бумаг. И действительно, эти документы сыграли очень существенную роль в моей конструкторской судьбе.

Оба документа хранятся с той поры в моем архиве. Хочется сейчас полностью их воспроизвести как свидетельство объективного, честного, заинтересованного отношения А. А. Благонравова к тем, в ком он обнаруживал «искру Божью».

Вот что сообщал начальник академии в Казахстан:

«СЕКРЕТАРЮ ЦК КП(Б) КАЗ. ТОВ. КОЙШИГУЛОВУ

КОПИЯ: ЗАМ. НАЧАЛЬНИКА АРТИЛЛЕРИИ САВО ИНТЕНДАНТУ

1 –ГО РАНГА ТОВ. ДАНКОВУ

При сем направляю отзыв по пистолету-пулемету конструкции старшего сержанта тов. КАЛАШНИКОВА М. Т. Несмотря на отрицательный вывод по образцу в целом, отмечаю большую и трудоемкую работу, проделанную тов. КАЛАШНИКОВЫМ с большой любовью и упорством в чрезвычайно неблагоприятных местных условиях. В этой работе тов. КАЛАШНИКОВ проявил несомненную талантливость при разработке образца, тем более, если учесть его недостаточное техническое образование и полное отсутствие опыта работы по оружию. Считаю весьма целесообразным направление тов. КАЛАШНИКОВА на техническую учебу, хотя бы на соответствующие его желанию краткосрочные курсы воентехников, как первый шаг, возможный для него в военное время.

Кроме того, считаю необходимым поощрить тов. КАЛАШНИКОВА за проделанную работу.

Приложение: отзыв на двух листах

НАЧАЛЬНИК АКАДЕМИИ Генерал-майор артиллерии /БЛАГОНРАВОВ/ (подпись)

ВОЕНКОМ АКАДЕМИИ полковой комиссар /ДОЛИНИН/ (подпись)»

Не менее примечателен и второй документ, адресованный Военному совету Среднеазиатского военного округа (САВО), а копия – мне как конструктору пистолета-пулемета:

«В Артиллерийскую академию старшим сержантом тов. КАЛАШНИКОВЫМ был предъявлен на отзыв образец пистолета-пулемета, сконструированный и сделанный им за время отпуска, предоставленного после ранения. Хотя сам образец по сложности и отступлениям от принятых тактико-технических требований не является таким, который можно было бы рекомендовать для принятия на вооружение, однако исключительная изобретательность, большая энергия и труд, вложенный в это дело, оригинальность решения ряда технических вопросов заставляют смотреть на тов. КАЛАШНИКОВА как на талантливого самоучку, которому желательно дать возможность технического образования.

Несомненно из него может выработаться хороший конструктор, если его направить по надлежащей дороге. Считал бы возможным за разработку образца премировать тов. КАЛАШНИКОВА и направить его на техническую учебу».

Под этим документом он подписался, видимо для большей убедительности, полным «титулом»:

«ЗАСЛУЖЕННЫЙ ДЕЯТЕЛЬ НАУКИ И ТЕХНИКИ

профессор, доктор технических наук,

генерал-майор артиллерии /БЛАГОНРАВОВ/».

На документах стояла одна и та же дата – 8 июля 1942 г. и место – город Самарканд.

Отправив меня, таким образом, «по надлежащей дороге» в июле 1942 года, Анатолий Аркадьевич много лет спустя встретил меня на одном из ее трудных перекрестков и мог своими глазами убедиться, как я по ней иду… Испытываю большое искушение сразу же рассказать об этой дорогой для меня встрече с академиком Благонравовым в 1964 году, однако всему свой час – до этого еще надо было дожить…

А пока я был в самом начале конструкторского пути.

В Ташкенте меня принял командующий войсками округа генерал-лейтенант П. С. Курбаткин.

– Посмотрим-посмотрим, что о вашем образце сказал уважаемый профессор Благонравов. – Генерал вытащил из конверта листок бумаги. – Значит, рекомендует направить вас по дороге конструирования? Дело это нужное. Правда, вот с учебой придется повременить. Считаю, прежде всего необходимо доработать пистолет-пулемет. Так что учиться пока придется в процессе практической работы.

Командующий еще раз взглянул на документ, подписанный начальником академии, и обратился уже к инспектору по изобретениям:

– В ближайший приказ включите пункт о награждении старшего сержанта денежной премией. Второе: подготовьте все необходимые документы для командирования Калашникова в Москву.

– В Главное артиллерийское управление? – уточнил инспектор.

– Да, в ГАУ. Направьте туда рекомендательное письмо. И сделайте его потеплее, без казенных фраз. Старший сержант будет представлять не просто какое-то безымянное воинское формирование, а наш славный Среднеазиатский военный округ.

– Кстати, вы откуда призывались? – Генерал-лейтенант повернулся в мою сторону.

– Из Алма-Аты, товарищ командующий.

– Что ж, приятно, что новый конструктор рождается из туркестанцев. Надеемся, продолжите лучшие традиции округа.

Генерал провел пальцами по своим пышным усам, словно подровнял и без того безукоризненно подбритые стрелки.

Когда мы выходили из кабинета, инспектор М. Н. Горбатов тихо проговорил:

– У командующего особая любовь к округу…

– Есть причины? – спросил я, когда мы закрыли дверь.

– Вся его служба, начиная с Гражданской войны и борьбы с басмачеством в Средней Азии, связана с нашим округом. Здесь он командовал взводом, ротой, был политруком полковой школы, командовал полком. – Горбатов понизил голос до шепота, словно поверяя тайну. – Он и в Испании был. Недолго, конечно. Вернулся опять сюда. Так что командующий у нас – боевой генерал!

На меня генерал-лейтенант Курбаткин произвел впечатление именно своей душевной гордостью за округ, его дела и людей. Среднеазиатский округ в военную пору занимал особое положение в структуре Красной Армии. В его частях и соединениях готовились фронтовые резервы. Отсюда уходили на передовую хорошо обученные маршевые роты и батальоны. Сюда были эвакуированы многие высшие военные учебные заведения, военные училища и гражданские вузы из европейской части страны, готовившие новые военные кадры.

Алма-Ата, Ташкент, Самарканд…

Надо сказать, что многое в моей последующей конструкторской деятельности было связано со Среднеазиатским (Туркестанским) военным округом. Собственно, именно здесь она началась и получила благожелательную поддержку. Я еще не раз буду возвращаться сюда для доработки того или иного образца, приезжать сюда и в пятидесятые, и в шестидесятые годы на войсковые испытания изделий, созданных в нашем конструкторском бюро.

Как ни вспомнить добрым словом тех, кто постоянно помогал, делал все возможное, чтобы я мог плодотворно трудиться, создавал мне для этого необходимые условия! В Среднеазиатском военном округе я повстречал немало отзывчивых людей.

В Ташкенте на вокзал меня провожал М. Н. Горбатов. Мы тепло попрощались с ним на перроне. Он пожелал мне удачи и выразил готовность оказать помощь в моей дальнейшей работе, если для доработки образца я вернусь в Ташкент.

Для обеспечения сохранности пистолета-пулемета мне выделили сопровождающего, вместе с которым мы и выехали поездом в Москву.

В конце этой главы, в подтверждение того, что я не был одинок в своем стремлении дать Армии новое стрелковое оружие, позволю себе привести еще одно письмо фронтовика и мой ответ на него:

«Уважаемый Михаил Тимофеевич!

Если после ранения на фронте, под Брянском, на излечении Вы находились в городе Казани, в эвакогоспитале 1645, размещавшемся в трех зданиях – гостиницы «Татарстан», мехового техникума и общежития медицинского института, тогда это письмо будет интересно для Вас, оно напомнит, как начиналась Ваша конструкторская деятельность.

Пишет это письмо Романенков Прокофий Алексеевич, бывший тогда военным комиссаром этого вышеназванного госпиталя. Точно дату уже не помню: ко мне в кабинет вошел политрук госпиталя по фамилии Садыков, положил на стол передо мной чертежи и говорит, что это конструкция нового стрелкового оружия – разработал его раненый. Назвал мне его фамилию, которую теперь я уже не помню. Посмотрев чертежи, Садыкову я сказал: передай автору чертежей, что их я направлю по назначению. Сам занялся уточнением, есть ли в городе Казани такое конструкторское бюро. После установления его адреса я сразу направился туда с чертежами нашего раненного. Меня принял главный конструктор. Он посмотрел чертежи и мне говорит: тут ничего особенно нет, но вы их оставьте нам, посмотрим более детально. Наши специалисты изучат их и результат сообщат вам. С этим я покинул конструкторское бюро. Прошли, по-моему, одни сутки, не больше, как в госпитале появились представители конструкторского бюро с предписанием об откомандировании автора чертежей в их распоряжение.

Начальник госпиталя Добровольская отвечает им: я не могу этого сделать, он еще не закончил лечение. Тогда я говорю Добровольской: поручите главному хирургу госпиталя Ждановой – пусть посмотрит историю его болезни, поговорит с лечащим врачом и даст свое заключение о возможности досрочной выписки из госпиталя. Жданова дала такое «добро», то есть разрешение досрочно выписать из госпиталя, и раненый, она говорила, сам об этом очень просил. И в тот же день новоявленного конструктора стрелкового оружия увезли из госпиталя в их распоряжение.

Уважаемый Михаил Тимофеевич! Об этом решил Вам написать после того, как прочел в газете Ваше о себе интервью. Если то, что выше написано, относится к Вам, то буду чрезвычайно рад, что, будучи совсем молодым по возрасту военным комиссаром – мне было двадцать пять лет, – правильно, по государственному отнесся к Вам и Вашим чертежам, что все в нашем госпитале помогли Вам проявить себя как выдающегося талантливого конструктора, а стране, ее оборонной мощи, получить грозное стрелковое оружие.

Желаю Вам и в дальнейшем больших успехов на этом важном для государства поприще.

Примите поздравления с наступающим нашим общим праздником: 50-летием Великой Победы над фашистской Германией. Михаил Тимофеевич, независимо от того, относится ли мой рассказ к Вам или нет, все равно очень прошу Вас сообщить об этом.

С большим уважением к Вам – подполковник в отставке, пенсионер, инвалид Отечественной войны 2-ой группы».

Я ответил этому уважаемому человеку так:

«Дорогой Прокофий Алексеевич!

Несмотря на то, что Ваше повествование ко мне не относится, не пришлось мне быть в казанских госпиталях, я очень признателен Вам за Ваше сердечное письмо и благодарю за пожелания дальнейших успехов. Ответить на каждое письмо ветерана-фронтовика я считаю своим святым долгом. Ведь «фронтовик фронтовика должен видеть издалека». Как брат брата. Нас теперь осталось так мало! Годы идут, мы стареем и все чаще прибаливаем, многим беспокойно не только от старых ран, но и от неустроенности жизни, от дороговизны всего вокруг. Тем не менее, вспомним: «Не старейте, друзья-ветераны!» В эти трудные для нашей Родины дни сохраним душевное равновесие, не дадим уверить себя в том, что прожили жизнь напрасно. Достойно и гордо отметим самый «нашенский» праздник: пятидесятилетие Великой Победы!

Здоровья и благополучия Вам, товарищ подполковник!

С уважением – генерал-майор Калашников».

Трудно передать мои чувства, когда я получал подобные письма от бывших фронтовиков. Описываемые ими случаи привели меня к выводу, что во всем этом есть нечто и закономерное, и сверхестественное, уникальное.

Мне стало ясно, что в моем изобретении аккумулировалось не только страстное желание всех наших бойцов иметь достойное оружие для защиты Родины, но и то, что часто называют вроде бы общими словами: творческая энергия народа. Уверен: АК-47 стал ее воплощением. Так пусть он будет общим памятником всем нам – с именами и безымянным. Символом единства народа в трудный для Отечества час.

Пистолет-пулемет Полигон – 1942-43 г.

В Главном артиллерийском управлении меня встретили доброжелательно. Начальник отдела изобретательства и рационализации Наркомата обороны полковник В. В. Глухов, прочитав письмо командующего войсками округа и отзыв А. А. Благонравова, произнес:

– Лучшего места, чем полигон, для продолжения работы над образцом сейчас не найти. На том и порешим.

Так, в начале августа 1942 года было решено командировать меня в одну из частей, дислоцирующуюся в Московском военном округе – в научно-исследовательский полигон стрелкового и минометного вооружения (НИПСМВО).

Дороги на полигон я, конечно, не знал. Добираться мне туда было бы очень сложно, учитывая, какой режим секретности окружал этот важный объект. Пока начальник отдела изобретательства размышлял, как лучше доставить меня на полигон, в кабинет зашел сухощавый человек среднего возраста, невысокий, с лауреатской медалью на пиджаке.

Начальник отдела поднялся ему навстречу, приветствуя, и попросил:

– Сергей Гаврилович, вы вчера оформили командировку на полигон. Возьмите с собой и старшего сержанта. С вами он будет как за каменной стеной, никто его не тронет и не снимет с поезда.

– Я не против. Вдвоем веселее ехать. Путь не ближний. Так что давай знакомиться, старший сержант. Имя и отчество мое ты уже слышал. А фамилия – Симонов. – И он протянул мне руку.

Симонов!..

Имя этого конструктора было хорошо знакомо каждому военному человеку еще с довоенных лет. Создатель автоматической винтовки ABC-36, противотанкового самозарядного ружья ПТРС, других замечательных образцов стрелкового оружия, он занимал одно из ведущих мест среди наших конструкторов. И вот теперь мне предстояло ехать вместе с ним на полигон!

Сергей Гаврилович сразу расположил меня к себе своей открытостью, я бы сказал, сердечностью. Ему тогда было уже под пятьдесят, но выглядел он очень моложаво. Да и походка у него была какая-то особая – легкая, стремительная. Сразу скажу, с того самого дня, как мы с ним познакомились, и до самой его кончины мы были в добрых отношениях. Простой и доступный в общении Симонов занял особое место в моей жизни. На протяжении многих лет он охотно откликался на каждую просьбу, глубоко вникая в суть дела, и никогда не подчеркивал дистанции, разделявшей нас и по возрасту, и, конечно же, по опыту.

В вагоне мы разговорились. Сергей Гаврилович рассказывал мне о базе, которая была на полигоне, посоветовал обязательно побывать в музее, созданном там, чтобы хорошенько уяснить, какие системы создавались у нас в стране и за рубежом, какие из них так и остались опытными образцами и почему не пошли дальше, не были приняты на вооружение.

Постепенно наша беседа дошла и до разговора о родных местах.

– Значит, ты из алтайских краев. Не довелось, к сожалению, там бывать. Слышал только, места те – хлебородные. – Сергей Гаврилович глянул в окно, за которым чистенькие березовые рощицы чередовались с мрачноватыми полустанками, железнодорожными переездами.

– А вот у нас, на Владимирщине, хлеб всегда трудно было выращивать. Нечерноземье, оно и есть нечерноземье – почвы для злаков питанием скудные. Рядом с моей родной деревней Федотово – сплошные известняки. Что на них родится? Сколько помню себя мальчишкой, там карьер разрабатывали, и мы бегали туда играть. Если время, конечно, позволяло.

– Видно, рано пошли работать, Сергей Гаврилович?

– Да уж раньше, наверное, некуда. С шести лет – в поле. Больше все, конечно, с картофелем мыкались – на него была вся надежда: хлеба-то лишь до нового года семье хватало. Чуть подрос, летом – на сенокос, а осенью – заготовка дров на зиму да на продажу. Любил мастерить всякую всячину, строгал, пилил. В десять лет, помню, маслобойку соорудил. Даже соседи приходили и просили попользоваться.

Симонов улыбнулся давнему своему воспоминанию. Чувствовалось, что оно его растрогало.

– А я в школе замахнулся было на вечный двигатель, да только не заработала моя конструкция тогда, – поделился и я своими воспоминаниями детских лет.

– Ты действительно слишком замахнулся – нам до революции приходилось более реально на вещи смотреть. Мастерили прежде всего то, что в хозяйстве ход имело, пользу приносило. Я и в кузнице, когда учеником был, все больше выполнял работу, которая крестьянину нужна была: ковали подковы, наваривали сошники и лемеха к плугам, лудили посуду и исправляли замки. Там-то и приобрел вкус к металлу. Там-то и понял его великие возможности в умелых руках человека.

– У меня тоже с кузницей нашей деревенской связаны самые сильные впечатления. Первые соприкосновения с металлом, работа с ним всегда волновали.

– Хорошо, что ты испытал такое же чувство. Именно оно во многом двигало и моим стремлением стать мастером по металлу, привело меня на фабрику, а потом в Ковров, в литейный цех, позже – на оружейный завод.

Симонов вдруг усмешливо прищурил глаза:

– Вот скажи мне: ты любишь разбирать механизмы?

– Еще бы! – воскликнул я. – И собирать, и опять разбирать, докопавшись до каждого выступа, шлица, углубления, до каждого винтика, чтобы понять до тонкостей, что и как работает.

– Вот приедем на полигон и займись поначалу именно этим: разобрать – собрать каждый образец. Почувствуй руками и глазами конструкции в металле – и ты многое поймешь еще лучше, и легче будет доводить свой образец.

– Обязательно, Сергей Гаврилович, сделаю это, – пообещал я Симонову.

Я благодарен судьбе за очередную «случайность» – за нашу встречу с конструктором Симоновым. Ведь меня, неизвестного молодого сержанта, в августе 1942 года впервые привез на подмосковный полигон сам знаменитый Симонов. Туда, где в последующие 4–5 лет прошло мое конструкторское становление: от поражений – к первому успеху. Ну, разве это не подарок судьбы?..

Приехав на полигон, мы с ним расстались. И встретились снова здесь же лишь на завершающем этапе Великой Отечественной войны: и как товарищи, и как конкуренты – представляя комиссии аналогичные образцы – самозарядные карабины. В том творческом соревновании конструкторов победил Сергей Гаврилович. Карабины наши были под новый в то время патрон образца 1943 года. Это было принципиально новым этапом в создании автоматического стрелкового оружия. СКС-45, самозарядный, 7,62-мм карабин системы Симонова наверняка знают многие: видели хотя бы издалека, хотя бы по телевизору, хотя бы на картинке. Много лет именно с этими карабинами стояли кремлевские часовые на посту номер один – у Мавзолея Ленина.

Подмосковный научно-исследовательский полигон представлял из себя небольшой военный городок, со штабом, казармами для солдат, служебными зданиями, жилыми домами, гостиницей, клубом, магазином.

Самой примечательной особенностью затерявшегося в лесной чащобе гарнизона была его хорошая материальная база, рассчитанная на ведение научных и испытательных работ. Оборудование для проведения экспериментов и исследований было там самым современным. В небольшой мастерской стояли различные станки, сварочные аппараты, «термичка» для закаливания деталей, был даже отдельный слесарный цех.

Испытания образцов оружия проводились на так называемых направлениях, представляющих собой километровые просеки в лесу, расположенные друг от друга на удалении в полкилометра. В начале каждого направления – небольшой домик. В нем размещались оборудование, приборы, необходимые для проведения испытаний.

Для желающих повысить свое техническое образование на полигоне были созданы все условия: хорошая библиотека и интереснейший музей стрелкового оружия.

Как и советовал Сергей Гаврилович Симонов, едва выдавалась свободная минута, я непременно шел в этот музей. Его коллекция оказалась действительно уникальной, позволяющей наглядно, на конкретных образцах, проследить все этапы эволюции оружия. Я брал в руки винтовки, карабины, пистолеты, автоматы, пулеметы и размышлял о том, насколько оригинальными могут быть конструкторские решения, непредсказуем полет творческой мысли изобретателей и насколько схожи порой в исполнении многие наши и зарубежные образцы.

Вот автомат, созданный В. Г. Федоровым в 1916 году и уже в советское время усовершенствованный. Именно этим оружием впервые в мире было полностью вооружено одно воинское подразделение. В конце двадцатых годов автомат сняли с вооружения Красной Армии. Одна из причин – он был спроектирован под японский 6,5-мм патрон.

Вглядываюсь в опытные образцы пулеметов системы Федорова – Дегтярева, Федорова – Шпагина, знакомлюсь с конструкциями автоматических винтовок систем Федорова, Дегтярева, Токарева… Как и обещал Симонову, разбираю, ощупываю пальцами каждый шлиц и выступ, изучаю автоматику. Восхищаюсь разнообразием подходов к проектированию.

Особенно долго вожусь с автоматической винтовкой системы самого Сергея Гавриловича – ABC-36. Когда она была создана, еще ни одно крупное иностранное государство не имело на вооружении своей армии подобного ей образца. Такое оружие, но уже после Симонова, создал американский конструктор Гаранд. Сколько же творческой выдумки, нестандартных решений продемонстрировал Сергей Гаврилович, проектируя свое изделие, совершенствуя его при доработке!

Что было особо важным для меня, молодого конструктора, так это наличие в музее многих опытных образцов, не выдержавших испытаний или по каким-либо причинам не принятых на вооружение. Я многократно разбирал эти образцы, изучая взаимодействие их частей и механизмов. И всякий раз искал причину: почему же они не прошли испытаний, в чем дело? При этом в отвергнутых образцах было много интересных решений. Иногда я замечал, что оригинальность не всегда сочетается с целесообразностью. Думаю, что там не было ни одного образца, укрывшегося от моих глаз и рук. Это и было тогда моим основным образованием…

К сожалению, времени для таких экскурсов в конструкторские подходы мне явно не хватало. В январе-феврале 1943 года проходили испытания моего пистолета-пулемета.

Переживаний и волнений было немало, хотя, казалось, особых сбоев образец не давал.

– Неплохо ты сработал свое изделие, старший сержант, да только сомневаюсь я, что итог испытания будет положительным, – вздохнул инженер-испытатель, после очередной серии стрельб осматривая раскаленный ствол.

– Почему вы так думаете? Ведь все идет нормально.

– Понимаешь, принять на вооружение сразу несколько пистолетов-пулеметов будет расточительно. У нас очень спешно прошел испытания образец системы Судаева. Особых преимуществ по сравнению с ним твое изделие, как я вижу, не имеет. Это, конечно, мое личное мнение. Хотя и нравится мне твоя работа, но будь готов к любому решению комиссии.

Многоопытный испытатель предостерегал меня от поспешных выводов и по доброте душевной, готовил, как я понимаю, к формальностям.

А вот и официальное заключение, подписанное начальником отдела Артиллерийского комитета ГАУ Красной Армии инженер-подполковником Рогавецким, его помощником инженер-капитаном Чеменой и утвержденное заместителем начальника ГАУ и председателем Артиллерийского комитета генерал-лейтенантом артиллерии Хохловым.

«Основываясь на материалах акта НИПСВО от 9.2.43 г. (вх. № 2734) и заслушав особое мнение автора, 5-й отдел АК ГАУ считает:

1. Заводские испытания пистолета-пулемета констр. Калашникова проведены удовлетворительно.

…

2. Доработка пистолета-пулемета должна устранить следующие недостатки:

…

3. Пистолет-пулемет Калашникова в изготовлении сложнее и дороже, чем ППШ-41 и ППС, и требует применения дефицитных и медленных фрезерных работ. Поэтому, несмотря на многие подкупающие стороны (малый вес, малая длина, наличие одиночного огня, удачное совмещение переводчика и предохранителя, компактный шомпол и пр.), в настоящем виде своем промышленного интереса не представляет».

– Не огорчайся так сильно, – стал успокаивать меня тот же испытатель, увидев, как я пал духом. – Лучше настраивайся на какую-то новую солидную работу.

Я искренне вздыхал: ведь я так верил, что с оружием моей конструкции фронтовики непременно будут бить врага. И вот, пожалуйста, такая неудача…

– Ты думаешь, не было неудач у Дегтярева, Токарева, Симонова или Судаева? Прежде чем что-то стоящее создать, они не раз темнели лицом от безжалостных выводов неумолимой комиссии. Можешь поверить, через мои руки прошло немало образцов разных конструкторов, именитых и не очень. Только духом конструкторы никогда не падали. Наоборот, это прибавляло им силы, они приезжали на очередные испытания с улучшенными образцами, а то и с новым изделием.

– А как Симонов относился к поражениям? – спросил я, вспомнив нашу совместную с Сергеем Гавриловичем поездку на полигон.

– Довольно стойко! Правда, переживал, когда мы расстреливали из его оружия одну обойму за другой. Все что-нибудь в руках крутил от волнения. Но не пал духом, когда в соревнованиях с Токаревым после конкурсных испытаний была отклонена его самозарядка. Мы-то, инженеры-испытатели, видели, что винтовка Симонова выгодно отличалась от токаревской компактностью и удобством обращения. Она была гораздо легче и проще по конструкции. Только решающее слово было не за нами…

Такие беседы с испытателями, как правило, давали возможность глубже вникнуть в «кухню» конструкторских идей, доработок, взаимоотношений. Общение с ними всегда было полезным. Это я хорошо усвоил, еще работая над доводкой своего первого образца.

От испытателей и конструкторов КБ полигона я узнал и о событиях, связанных с принятием пистолета-пулемета Судаева. Военное время торопило конструкторов-оружейников, и работы велись постоянно. Находившиеся на вооружении Красной Армии два образца пистолета-пулемета (Дегтярева ППД-40 и Шпагина ППШ-41) дорабатывались и проходили плановые испытания на подмосковном полигоне. Сравнительные испытания отечественных пистолетов-пулеметов и лучших иностранных образцов, проведенные в декабре 1941 года, показали, что ППД-40 и ППШ-41 не уступают зарубежным аналогам.

Но уже в начале 1942 года выявилась необходимость в новом пистолете-пулемете. В тактико-технических требованиях ГАУ на разработку нового образца отразились и опыт боевой эксплуатации, и опыт промышленного производства существующих ППД-40 и ППШ-41.

В соответствии с заданием ГАУ в работу по созданию нового образца пистолета-пулемета включились многие оружейные КБ, конструкторские коллективы учебных учреждений, изобретатели войсковых частей.

Полигонные испытания пистолетов-пулеметов проходили с 17 апреля по 12 мая 1942 года. Рекомендованные к доработке и конкурсным испытаниям – образцы Судаева, Безручко-Высоцкого и Шпагина.

В результате всех проверок и испытаний в июле 1942 года пистолет-пулемет Судаева был представлен Государственному Комитету Обороны (ГКО) для принятия на вооружение Красной Армии.

Естественно, что в силу особой секретности, с которой проводились все военные разработки, я не знал об этом, когда в начале 1942 года в паровозном депо далекой казахской станции Матай начинал изготовление своего первого пистолета-пулемета…

И все же, хоть мой образец пистолета-пулемета и «опоздал» к конкурсным испытаниям почти на полгода, я был далеко не последним в числе тех конструкторов, кто работал в этом направлении. В подтверждение сказанному приведу несколько выдержек из книги «Отечественные автоматы (записки испытателя-оружейника)» А. А. Малимона:

«После завершения конкурсных работ 1942 года и принятия на вооружение армии образца Судаева на полигонные испытания долгое время продолжали поступать все новые и новые конструкции этого вида оружия, разработанные различными авторами. Все проверявшиеся образцы по боевым и эксплуатационным качествам уступали ППС-43, но во многих из них отмечались оригинальные конструктивные особенности, представляющие интерес для конструкторов-оружейников.

Среди таких образцов был и пистолет-пулемет конструкции М. Т. Калашникова, проходивший полигонные испытания в феврале 1943 года. Вес этого образца 2,63 кг, длина с откинутым прикладам 747, со сложенным – 538 мм, длина ствола 250 мм, темп стрельбы 880 выстрелов в минуту. Работа автоматики основана на принципе полусвободного затвора, торможение отката которого осуществляется за счет взаимодействия его внутренней полости со спирально-винтовым профилем поверхности с неподвижным стержнем, имеющим аналогичную наружную поверхность. При испытаниях эта система не показала надежной работы вследствие сложного взаимодействия ударно-спускового механизма с движением затвора: на 2280 выстрелов 12 случаев раннего спуска ударника. «Вследствие конструктивной и технологической сложности пистолет-пулемет Калашникова не пригоден для массового изготовления» – говорится в заключении отчета полигона. Одновременно с этим отмечается: «Оригинальная особенность устройства подвижной системы заслуживает внимания конструкторов, работающих в области стрелкового оружия».

В июле 1943 года подвергся полигонным испытаниям пистолет-пулемет Зубкова. Он не выдержал испытаний по безотказности в работе, но определенный интерес вызвал 4-хрядный коробчатый магазин емкостью на 40 и 60 патронов. После доработки образца и повторных испытаний в феврале 1944 года его снова отвергли.

…В июле 1944 года проходил полигонные испытания пистолет-пулемет Языкова, отличавшийся от всех ранее испытанных систем весьма малым весом (1,720 кг без кобуры). И его постигла та же участь – не помогла ни доработка, ни повторные испытания.

…На полигон поступало и много других вариантов пистолетов-пулеметов с большим разнообразием конструктивных схем и особенностей, не представляющих по сравнению с рассмотренными принципиального новшества.»

В том же, 1943 году завершится разработка патрона большей мощности и с лучшей баллистикой по сравнению с пистолетным, впоследствии получившего наименование «образца 1943 года», с одновременным созданием под него облегченного оружия, более полно удовлетворяющего требованиям войны по эффективности стрельбы на средние дальности по сравнению с пистолетами-пулеметами.

А какова же судьба моего пистолета-пулемета? Сейчас этот опытный образец находится в Санкт-Петербурге, в Военно-историческом музее артиллерии, инженерных войск и войск связи. Он по-прежнему дорог мне как первенец моей конструкторской деятельности, как дитя, рожденное в немалых муках, в сложнейших условиях военного времени…

Ручной пулемет 1943–1944 гг.

И вновь я в Главном артиллерийском управлении. Владимир Васильевич Глухов, подробно расспросив меня о ходе испытаний, поинтересовался:

– Над чем будешь работать дальше?

– Если не возражаете, продолжу работу над ручным пулеметом.

– Что ж, пулемет так пулемет. Конкурс на его разработку объявлен еще в прошлом году. Только учти, к образцу предъявляются самые высокие требования. Над созданием его работают многие конструкторы. Соревнование будет жестким.

Владимир Васильевич поднялся, подошел к карте, висевшей на стене.

– Полагаю, тебе лучше работать в Среднеазиатском военном округе. Там тебя уже знают, относятся благожелательно. Так что командируем туда, откуда призывался в армию. Не возражаешь?

Так я включился в очередной конкурс, чтобы довести до конца то, что мы с Женей Кравченко начали еще в паровозном депо станции Матай: одновременно с созданием пистолета-пулемета изготовить и ручной пулемет моей конструкции. Но из-за нехватки времени пришлось прекратить эту работу.

В Алма-Ате военком Казахской ССР полковник Бышкин вручил мне особый документ – Удостоверение от 12 марта 1943 года: «…дано старшему сержанту Калашникову М. Т. в том, что ему поручено изготовить опытный образец оружия, утвержденного в проекте Главного Артиллерийского Управления Красной Армии. Согласно отношения за №… Генерального Штаба Красной Армии т. Калашникову М. Т. необходимо по его работе оказывать практическую помощь».

В Алма-Ате меня заверили в том, что мне будут созданы возможные для военного времени условия для проведения работ по созданию опытного образца. Кроме того, мне была обещана регулярная выплата денежного довольствия – ведь должен же на что-то конструктор жить?..

Работа над ручным пулеметом возобновилась там, где она и начиналась, – на станции Матай. О том, с какими трудностями мне тогда довелось столкнуться, можно представить из документа, составленного Иосифом Николаевичем Коптевым (Архив Президента Республики Казахстан):

«ЗАПИСКА ОТВЕТСТВЕННОГО КОНТРОЛЕРА И. Н. КОПТЕВА УПОЛНОМОЧЕННОМУ КПК ПРИ ЦК ВКП(Б) ПО КАЗССР И. П. КУЗНЕЦОВУ О НЕОБХОДИМОСТИ ВЫДЕЛЕНИЯ ДЕНЕЖНЫХ СРЕДСТВ ДЛЯ ОПЛАТЫ РАБОТЫ М. Т. КАЛАШНИКОВУ ЗА ИЗОБРЕТЕНИЕ РУЧНОГО ПУЛЕМЕТА

1 СЕНТЯБРЯ 1943 Г. Г. АЛМА-АТА

Изобретатель т. Калашников в начале 1943 г. изобрел пулемет-пистолет, за который Главное артиллерийское управление Красной армии выдало в порядке премии 5000 руб. После этого т. Калашников получил задание изготовить ручной пулемет. По приезде в г. Алма-Ату т. Калашников приступил к изготовлению вышеуказанного пулемета.

Приступив к изготовлению ручного пулемета, т. Калашников, начиная с марта 1943 г. денежных средств как для изобретения, а также на существование себе ни разу не получал, в то время, когда секретарь ЦК по оборонной промышленности т. Койшигулов и казвоенком обещали т.

Калашникову: «Вы езжайте, работайте, а деньги перешлем по почте». Фактически же деньги он не получил. 7 августа 1943 г. т. Калашников со станции Матай Турксибской железной дороги (где он изготовлял ручной пулемет) приехал в г. Алма-Ату за патронами и стволом для пулемета. Вторично поставил вопрос перед т. Койшигуловым о зарплате, последний вызвал к себе зам. начальника Турксиба т. Кривенко, перед которым поставил вопрос о зарплате из средств дороги т. Калашникову. Тов. Кривенко пообещал т. Койшигулову, что он даст указание начальнику Матайского паровозного депо о выплате денег т. Калашникову. Все это осталось невыполненным. Не имея средств на существование, т. Калашников вынужден оставить изготовление ручного пулемета. Считаю такое положение в дальнейшем нетерпимым. Прошу Вашего вмешательства.

Ответконтролер уполКПК по КазССР

И. Коптев»

Наконец, работа по созданию опытного образца ручного пулемета в Матае была завершена. Осенью 1943 года я был командирован в Узбекистан: для доработки этого образца и подготовки его к предстоящим полигонным испытаниям. В Ташкенте меня определили на одну из баз Среднеазиатского военного округа. Распоряжением командующего округом в помощь мне выделили несколько высококвалифицированных специалистов-рабочих, обеспечили помещением, инструментами, материалами. К моей работе было проявлено огромное внимание. Такое отношение тем более ценно, что происходило все это в военное время, в пору, когда на счету был каждый человек.

О большой поддержке, оказываемой мне, молодому конструктору, командованием округа, свидетельствует, например, такой факт. 10 ноября 1943 года (в тот день мне исполнилось 24 года) начальнику отдела изобретательства Наркомата обороны СССР В. В. Глухову было отправлено письмо за подписью начальника отдела боевой подготовки Среднеазиатского военного округа. В нем, в частности, говорилось:

«Сообщаю, что согласно заданию Артиллерийского комитета Главного артиллерийского управления Красной Армии конструктор Калашников М. Т. изготовляет на базе… заводской образец ручного пулемета по сделанному им самим образцу. Представленный им первый образец был рассмотрен и признан вполне отвечающим тактико-техническим требованиям.

Срок готовности второго образца – 15 декабря 1943 года. По проведении предварительных испытаний тов. Калашников будет командирован к вам с образцом для окончательного заключения.

Прошу санкционировать оплату расхода по изготовлению второго образца приблизительно 2000 рублей и выплату зарплаты конструктору Калашникову из указанного вами расчета».

Разрешение от В. В. Глухова последовало незамедлительно – телеграфом: «Оплату образца Калашникова и выплату жалованья полторы тысячи месяц санкционирую три месяца».

Дело в том, что хотя в то время я и был старшим сержантом срочной службы, но числился уже профессиональным конструктором. В казарме я не жил и на довольствии в армии не состоял. Понятно, что не мог я жить только на одном энтузиазме. Приходилось все бытовые вопросы решать самому, на установленную мне зарплату. Да еще – в условиях военного времени…

Работа над ручным пулеметом проходила увлеченно. Снова я видел вокруг себя людей, проникшихся моей идеей до такой степени, что порой не замечалось и смены суток. Все работали с огромной отдачей и высоким мастерством. Помню, в нашей группе работал слесарь, как говорится, мастер золотые руки, с немецкой фамилией Кох. Он с особой любовью отделывал каждую деталь, а на штампованном прикладе даже выполнил украшающую гравировку, что не принято делать на боевом оружии. Заканчивая работу над образцом, мы решили изготовить для него специальный упаковочный ящик. И тут не обошлось без дополнительных украшений!.. Довели мы образец до готовности раньше отпущенного срока и доложили об этом «по инстанции».

Для перевозки образца в Москву мне и моему сопровождающему выдали соответствующие проездные документы, проинструктировали нас и, пожелав счастливого пути и удачи на испытаниях, посадили на поезд.

В Москве ручной пулемет был представлен военным специалистам Главного артиллерийского управления. После доклада начальнику ГАУ мне было приказано доставить образец на подмосковный полигон – туда же, где испытывался мой пистолет-пулемет.

Ну, что ж, место уже знакомое и дорога до полигона пройдена мной не один раз. В хорошую летнюю погоду этот путь был весьма приятен, хотя пешком надо было идти несколько километров. Дорога шла сначала по полю, а затем по густому лесу, и красота окружающей природы придавала сил, компенсировала усталость. Мы вышли из вагона на станции Голутвино уже ночью. Весь день дул холодный северный ветер, а к вечеру началась настоящая метель. По темным улицам спящего города двигались довольно быстро, рассчитывая в том же темпе дойти и до полигона. Но вот дома кончились и мы, перейдя по длинному деревянному мосту на другой берег реки Оки, вышли в поле. Началась настоящая буря. Ветер с колючим снегом безжалостно бил в лицо, руки закоченели от холода и с трудом удерживали ящик с грузом. Невозможно было разглядеть дорогу, которая зимой была просто пешеходной тропой, вьющейся по полю. Снег заметал ее, и нам приходилось идти буквально на ощупь. Замерзшие ноги едва находили путь. А тут еще наш «багаж»!.. Нести его не было сил, да и тропа не позволяла нам идти нормально. Мы шли друг за другом, и наш тяжелый ящик то и дело бил нас по ногам, пытаясь свалить в сугроб. Измучившись, мы решили снять с себя ремни, обвязать ящик и так, волоком, дотащить его до проходной полигона.

Но вот уже мы добрались до леса, и деревья смягчили напор ветра, заслонив нас от снежной бури. Правда, в лесу стало еще труднее ориентироваться. Наконец-то вдали замелькали долгожданные огоньки, и мы убыстрили шаг, мечтая о скором тепле и отдыхе. Перед проходной решили привести себя в порядок: отвязали свои ремни и отряхнулись от налипшего снега. Взяв в руки ящик, мы вошли в проходную. Дежурный уже знал о нашем прибытии, и вскоре мы уже пили горячий чай в теплой комнате полигонной охраны.

Утром начались испытания образцов. До финальной части конкурса дошли три отличающихся друг от друга пулемета – В. А. Дегтярева, С. Г. Симонова и мой. Не буду рассказывать обо всех подробностях полигонных испытаний. Скажу лишь, что мой образец не выдержал экзамена. Комиссия сделала вывод: он не имеет преимуществ перед принятыми ранее на вооружение армии изделиями.

Так и мой ручной пулемет стал достоянием музея.

Неудача, признаться, крепко ударила меня по самолюбию. Не легче мне было и от того, что конкурсная комиссия не одобрила тогда и образец многоопытного Дегтярева, что не выдержал в дальнейшем испытаний и сошел с дистанции симоновский пулемет…

Вот что вспоминает о том конкурсе А. А. Малимон в своей книге «Отечественные автоматы»:

«…попытка создать лучший ручной пулемет по сравнению с существующей системой Дегтярева (ДП) в конечном счете оказалась неудачной. Сложность решения поставленной задачи обуславливалась несколько завышенными требованиями, предъявляемыми разработчикам, не в полной мере учитывающими реальные технические возможности их практической реализации.

По условиям конкурса от конструкторов требовалось создать ручной пулемет, обеспечивающий ведение непрерывного автоматического огня напряженным режимом, который под силу только станковому пулемету с более массивным стволом. Это вступало в противоречие с требованиями по обеспечению малого веса (не более 7 кг) как главной характеристики, определяющей маневренные качества этого типа оружия и его преимущества перед станковым пулеметом. Заданный для ручного пулемета режим огня (500 выстрелов без охлаждения ствола)…мог выдержать ствол весом порядка 5 кг и более…

По итогам конкурса лучшие результаты показал ручной пулемет Симонова РПС-6, но и его отработка не была доведена до конца в связи со встретившимися трудностями…

Все работы по ручному пулемету периода военного времени ограничились модернизацией штатного образца Дегтярева (ДП)… Доработанный пулемет был принят на вооружение в 1944 году под наименованием ДПМ».

Таким образом, моя вторая попытка заявить себя оружейным конструктором потерпела неудачу, почти по объективным причинам…

После очередного поражения я сделал для себя вывод: как можно глубже изучать все, что сделано и делается в этой области. Иначе никогда ничего не сделать стоящего.

Поэтому я с удвоенным энтузиазмом снова стал проводить дни в музее полигона, пересмотрел все, что там было из области стрелкового оружия. Кроме того, я просмотрел множество литературы по методикам испытаний и документов по проведенным испытаниям. Беседовал я на эти темы и со специалистами, опытными испытателями. Везде искал ответ на свой вопрос: «Почему же я потерпел эти два поражения, в чем была моя ошибка?» Хотелось самому понять недостатки моих образцов, подойти к ним объективно, без отеческой привязанности. Надо было научиться критически относиться к тому, что делаешь.

С годами в соревнованиях с коллегами-конкурентами пришло понимание, что при конструировании оружия необходимо учитывать удобства обращения с ним или, как мы сейчас говорим, удобства в эксплуатации. Добиваться максимальной простоты устройства, надежности в работе. Не допускать применения деталей малых размеров, которые могут быть утеряны при разборке. И так далее. Только последовательно, путем проб и ошибок у меня сложился этот подход к своему конструкторскому труду.

А в то далекое время моих первых конструкторских неудач именно нехватка этих знаний и привела к тому, что разработанные образцы не выдерживали конкуренции с теми, которые были на вооружении. Как было сказано в отчетах по испытаниям, пистолет-пулемет и ручной пулемет не были взяты на вооружение не потому, что не имели существенных преимуществ перед имеющимися в армии образцами. Они были забракованы как не отвечающие новым требованиям, предъявляемым к боевому оружию. Это и явилось причиной обеих моих неудач. Я соревновался с ними по другим критериям. Старался добиться хороших результатов, не подозревая, что есть и критерий простоты и надежности. Причем не на уровне специалиста, а на уровне солдата.

Начало 1944 года было отмечено радостным событием для всей нашей страны – разгромом немецко-фашистских войск под Ленинградом. На полигоне все поздравляли друг друга с долгожданным снятием блокады с города, жители которого почти тридцать военных месяцев демонстрировали всему миру свое мужество.

Победы нашей Армии отнюдь не расслабляли нас, оружейников, а еще больше придавали творческих сил и энергии.

Правда, меня начала донимать одна довольно грустная мысль: а что я для этого успел сделать?.. Клялся и себе, и своим близким друзьям-товарищам: скоро, скоро бойцы на фронте получат смертельное оружие для врага!.. И чем кончилось?.. Очередным провалом?..

После первых двух поражений я снова находился на распутье. Были тогда советчики, говорившие: «Может быть, тебе надо заняться чем-нибудь другим, не оружием?» Удрученный, я слушал эти «товарищеские» голоса и сам стал сомневаться в способности сотворить что-нибудь путное. После завершения конкурса несколько ночей я не мог спать от этих грустных мыслей. В таком взвинченном состоянии меня и застал приехавший в командировку на полигон Владимир Васильевич Глухов.

– Пойдем прогуляемся немного, – пригласил он меня. – Мне надо тебе кое-что сказать.

Я готовился к разносу, к самым суровым выводам. Начальник отдела изобретательства Наркомата обороны всегда говорил правду в глаза, какой бы горькой она ни была, отличался принципиальностью в оценке работ конструкторов, какие бы заслуги они ни имели. Что же можно было ожидать мне, молодому конструктору, который потерпел вторую кряду неудачу?

– Переживаешь? – Глухов положил руку мне на плечо. – Когда конструктор остро переживает неудачу – это уже хорошо. Не веришь? Потом сам поймешь. Советую только добавить к переживаниям и эмоциям самокритичный анализ проделанной работы, причин поражения. Давай вместе просчитаем: почему твой образец, равно как и образцы Дегтярева и Симонова, не пошел дальше испытаний?

– А может, мне действительно не стоит заниматься конструированием оружия? Плечо и рука у меня почти вошли в норму. Надо возвращаться на фронт, в свою часть.

– Я смотрю, пороху-то у тебя в запасе маловато, – остановился Владимир Васильевич и снял руку с моего плеча. – На фронт ты можешь уйти хоть завтра. Только это гораздо проще, чем здесь, в тылу, разработать такой образец оружия, который помог бы ротам, полкам, дивизиям, да и в целом фронту, еще успешнее бить врага, помог бы приблизить победу.

– Трудно мне, Владимир Васильевич. Опыта нет, знаний не хватает.

– А кому, скажи, сейчас легко? Дегтяреву? Симонову? Или, может, Судаеву, который в блокадном Ленинграде, полуголодный, работал над доводкой своего пистолета-пулемета, а потом испытывал оружие непосредственно на передовой? Опыт, дорогой друг, дело наживное. А знания, если не лентяй, сам приобретешь. Так что успокойся, и давай начнем анализировать твои промахи.

Мы зашагали по аллее дальше.

– Значит, в выводах комиссии сказано, что образец не принят на вооружение из-за того, что не имел значительных преимуществ перед существующими?

– Так точно.

– Но это общее заключение. А тебе надо копнуть глубже. И прямо самому себе сказать: образец не отвечает основным требованиям, предъявляемым к такому типу оружия, как ручной пулемет.

– Как так – не отвечает? – недоуменно спросил я. – При разработке проекта и создании образца были учтены все конкурсные условия.

– Так то условия, а есть еще требования, которые конструктор должен предъявить сам к себе: насколько он улучшит удобство оружия в эксплуатации, максимально упростит устройство, повысит надежность образца в работе, насколько отойдет в проектировании от стандартных решений?

– Так я и старался подойти к проекту нешаблонно. – Я начал торопливо перечислять то, на мой взгляд, новое, что ввел в свой образец при проектировании и доводке.

– Оригинальность в конструировании не должна заслонять основные требования, предъявляемые к тому или иному типу оружия. Ну, вот скажи мне, магазин емкостью в пятнадцать патронов – это разве питание для ручного пулемета? Автоматику ты сделал неплохую, да вот действие ее, к сожалению, недостаточно надежное, и это смазало все твои оригинальные подходы при ее проектировании. А кучность боя твоего пулемета? Если еще прибавить к этому и то, что некоторые детали твоего образца недостаточно живучи, то получается картина, скажем так, не из радостных.

Мы еще долго ходили по аллеям полигонного городка, анализируя вслух итоги моей работы над ручным пулеметом. Этот разговор дал мне очень многое. Главное – учил не бояться признавать свои ошибки, быть предельно самокритичным в оценке результатов своего труда, чего мне тогда явно не хватало.

– Принято решение направить тебя опять в Среднюю Азию. – Глухов достал из кармана гимнастерки сложенный вдвое листок бумаги. – Вот тебе командировочное предписание. Сначала заедешь в Алма-Ату, в республиканский военкомат и в Московский авиационный институт, а потом – в Ташкент и на базу, где работал над доводкой ручного пулемета. Детали поездки мы сейчас обговорим.

А дело было вот в чем.

Еще в мае 1943 года на смену пулемету «Максим», созданному в 1910 году, был принят на вооружение армии новый пулемет под наименованием «7,62-мм станковый пулемет системы Горюнова образца 1943 года (СГ-43)».

Фронтовики сразу оценили достоинства пулемета СГ-43: уменьшенный вес, маневренность, надежность. Но вскоре при боевом применении пулемета выявились некоторые недостатки и потребовалась его доработка.

К сожалению, создатель СГ-43 Петр Максимович Горюнов скончался в конце 1943 года и совершенствовался пулемет уже другими конструкторами. Для этого Главным артиллерийским управлением был объявлен конкурс на доработку пулемета СГ-43. К этому конкурсу по решению ГАУ меня и подключил начальник отдела изобретательства В. В. Глухов. Это и было моим «командировочным заданием».

В пулемете Горюнова не был решен вопрос стрельбы холостыми патронами, и требовалось обеспечить такую возможность. Это была не легкая задача, но она была мной решена. Другие мои доработки к пулемету не были приняты, но они послужили следующей ступенью в познании тонкостей оружейной техники.

Участие в доработке пулемета СГ-43, несомненно, добавило мне, начинающему конструктору, опыта и некоторой уверенности в своих силах. И принесло первый маленький успех.

Комиссия приняла предложенное и сделанное мною приспособление для СГ-43, которое решило вопрос ведения огня холостыми патронами. Это приспособление состояло в комплекте к СГ-43 до момента снятия пулемета с вооружения.

В моем архиве сохранились командировочные предписания и временные удостоверения военных лет. Они попались мне на глаза, когда я разбирал свои старые-старые записи. Признаться, сам удивился тому, как много мне пришлось тогда ездить: станция Матай – Алма-Ата – Ташкент – Самарканд – Москва – испытательный полигон.

По этому кругу довелось проехать не один раз. Учился, набирался опыта, работал, искал свой, неповторимый путь в проектировании и конструировании стрелкового автоматического оружия. Многое тогда зависело от настойчивости, от стремления не отступать перед трудностями. И, конечно, от встреч с такими людьми, как начальник отдела изобретательства Наркомата обороны Владимир Васильевич Глухов. С ними я обретал веру в себя и желание самозабвенно работать для достижения намеченной цели.

Карабин 1944–1945 гг.

Осенью 1944 года в один из приездов на полигон меня оставили для работы в его конструкторском бюро. Тогда я и загорелся неожиданной для себя идеей – разработать самозарядный карабин. Подтолкнула к этому встреча с Сергеем Гавриловичем Симоновым, который в то время доводил и испытывал на полигоне образец своего нового самозарядного карабина, получившего потом наименование СКС-45 и заслужившего широкую популярность в войсках.

В конструкторском бюро полигона несколько конструкторов уже работали над созданием своих опытных карабинов. Тогда и я поставил перед собой очередную цель в конструировании. В моем временном удостоверении в те дни запишут, что, согласно приказу командующего артиллерией Вооруженных Сил Главного маршала артиллерии Н. Н. Воронова, я прикомандирован к отделу изобретательства с 20 октября 1944 года для реализации своего изобретения.

Сразу скажу, что и с самозарядным карабином меня тоже подстерегала неудача.

Однако работа над этим образцом оружия подарила мне радость неожиданных решений в конструировании, стала фундаментом для нового, более качественного рывка вперед. Беру на себя смелость утверждать, что, ни будь уже готового карабина у С. Г. Симонова, как знать, может быть, и судьба моего образца сложилась бы по-другому…

Надо учесть, что Сергей Гаврилович начал работу над карабином под винтовочный патрон еще перед войной и тогда же было сделано несколько опытных образцов. Однако продолжить их испытания конструктору не удалось: с началом войны оружейники переключились на решение более насущных задач. В частности, Симонов поставил тогда перед собой, казалось бы, совершенно нереальную задачу – за один месяц создать противотанковое ружье. В те первые дни войны вопрос и в самом деле стоял так: жизнь или смерть…

Поистине неисчерпаемы, неизведанны силы и потенциальные возможности человека, глубоко переживающего за судьбу родного Отечества в лихую для него годину! Сергей Гаврилович вместе с сотрудниками своего КБ совершил настоящий конструкторский подвиг: противотанковое ружье (ПТРС) было представлено для испытаний уже 20 августа 1941 года, и вскоре его приняли на вооружение. А в ноябре 1941 года сотни фашистских танков, рвавшихся к Москве, уже горели от метких выстрелов пэтээровцев!..

Боевые действия первых двух лет войны показали, что армия срочно нуждается в легком и эффективном автоматическом оружии. Решение проблемы уменьшения веса при увеличении дальности эффективной стрельбы было невозможно без создания патрона нового образца. Массовый огонь стрелкового оружия редко применяется на расстояниях, превышающих 300–500 м. На этих дистанциях мощность винтовочного патрона избыточна, а оружие, использующее винтовочные патроны, громоздко, не маневренно. Пистолеты-пулеметы для ведения массового огня на таких расстояниях использоваться не могли – терялась убойная сила пистолетных пуль при одновременно большем их рассеивании. Таким образом, назрела необходимость создания патрона с лучшей баллистикой для индивидуального стрелкового оружия.

В СССР конструкторы боеприпасов начали решать эти проблемы еще до войны, но завершили разработку требуемого патрона лишь в военное время. Конструкторы Н. М. Елизаров и Б. В. Семин создали патрон образца 1943 года калибра 7,62 мм, занимающий по своим габаритам и мощности промежуточное положение между пистолетным и винтовочным патронами. Кинетическая энергия пули при длине ствола порядка 500 мм на дальности 1000 м – порядка 196 Дж, масса патрона – 16,2 г, масса пули – 7,9 г, масса заряда – 1,6 г.

В 1943 году патрон нового образца был принят на вооружение с пулями различного целевого назначения: обыкновенной, трассирующей, бронебойно-зажигательной.

В других странах в годы войны проводились аналогичные разработки. В 1942 г. немецкими оружейниками был отработан так называемый курцпатрон, полученный укорочением старой винтовочной гильзы – для уменьшения веса заряда и облегчения пули. А затем в Германии появились автоматы МП-43, МП-44 («Штурмгевер») и МП-15 («Фольксштурм»).

Принятый на вооружение в СССР промежуточный патрон образца 1943 года значительно облегчил решение вопроса по созданию более легкого и портативного стрелкового оружия. Конструкторские работы в этом направлении проводились по заданиям ГАУ и согласно Тактико-техническим требованиям этого военного ведомства. Первые конкурсные испытания различных образцов оружия под патрон образца 1943 года начались в апреле 1944 года.

Сергей Гаврилович Симонов возобновил отложенную на несколько лет работу над самозарядным карабином, но уже под новый патрон образца 1943 года. Внес в него ряд существенных конструктивных изменений. Серию карабинов по рекомендации Государственной комиссии направили в действующую армию – на фронт. После этого последовали доработки.

Вот тогда, когда Симонов уже окончательно доводил свой карабин, взялся и я изготовить такое же оружие своей конструкции под новый патрон образца 1943 года. Работал с интересом, с огромным увлечением. До сих пор помню, как протирал резинкой ватман до дыр, искал свои решения автоматики, крепления и отделения обоймы, размещения рукоятки перезаряжания. Тут-то мне и помог американский конструктор самозарядной винтовки Гаранд. Его опыт, идею подачи патронов в приемное окно карабина и автоматического выбрасывания пустой обоймы после использования последнего патрона я, только в иной вариации, заложил в конструкцию своей автоматики. Необычно разместил и рукоятку перезаряжания – слева. Было еще несколько оригинальных решений.

Предварительные испытания карабина на полигоне дали неплохой результат.

В это время на полигон приехал представитель Главного артиллерийского управления генерал-майор инженерно-артиллерийской службы Н. Н. Дубовицкий. Человек горячий, но, надо сказать, достаточно объективный и принципиальный. Он обычно возглавлял специальные комиссии по испытаниям тех или иных образцов стрелкового оружия. К сожалению, в некоторых случаях его импульсивность мешала объективной оценке той или иной работы конструктора. Думаю, так получилось и тогда, когда генерал решил лично провести стрельбу из моего карабина.

Мы наклеили мишени. Обоймы тщательно снарядили патронами. Прозвучала сирена – стрельба началась. Дубовицкий сделал одну очередь, другую, третью… Патроны кончились, и пустая обойма со звоном отлетела в сторону.

Вместо того чтобы вставить новую обойму и продолжить ведение огня, генерал положил карабин на бруствер и быстро стал искать что-то в траве. Мы поняли: он искал обойму. Я сказал ему, что этого делать не надо, так предусмотрено – обойма отстреливается. Дубовицкий резко махнул рукой:

– Я знаю. Только, думаю, и солдат так же станет поступать: начнет искать, полагая, что выскочила какая-то нужная деталь, и она может потеряться!..

Еще резче он высказался в отношении рукоятки перезаряжания:

– Конструктор, наверное, хочет, чтобы боец стрелял с закрытыми глазами?.. Эта ваша рукоятка во время стрельбы у меня все время перед глазом бегала, мешала.

И вот прозвучало окончательное заключение, обращенное уже ко мне лично:

– Ты, сержант, еще молодой конструктор. И если впредь будешь вводить подобные оригинальности в стрелковое оружие, то забудь к нам дорогу.

Понимаю: сказано, конечно, сгоряча. Можно было, как говорится, войти в положение, в настроение генерала: принят только что карабин системы Симонова, а тут вдруг вклинивается новичок со своим образцом и оригинальничает, требует к себе внимания. Лучше уж сразу отрубить: не пойдет. Так генерал и сделал.

Меня в тот момент захлестнула обида. Но из того урока, пусть в чем-то жестокого и несправедливого, я сделал необходимые выводы, позволившие в последующем поднять на новый качественный уровень мою работу уже над образцом автомата (АК).

Таким образом, мой карабин не пошел дальше опытного образца. Но чем запомнилась мне работа над ним, так это знакомством, считаю, с одним из интереснейших и самобытнейших конструкторов автоматического стрелкового оружия той поры – Алексеем Ивановичем Судаевым.

Я знал, что после снятия блокады Ленинграда в январе 1944 года Судаев сразу же приехал на полигон и одним из первых начал работу по созданию автомата под новый патрон 1943 года.

Весной и летом 1944 года я занимался в Средней Азии доработкой пулемета Горюнова. И хотя неоднократно приезжал в командировку на полигон, ни разу не встречался с Судаевым и не был с ним знаком.

И вот однажды осенью 1944 года, когда меня прикомандировали к конструкторскому бюро полигона, мы с ним, наконец-то, встретились. При весьма необычных обстоятельствах…

В отведенной мне для работы комнате стояла чертежная доска. На ней я делал контуры-наброски деталей карабина, отчаянно действуя карандашом и резинкой. И не заметил, как в комнате появился высокий, широкоплечий и немного сутуловатый офицер с майорскими погонами. Он стоял и смотрел на меня, растерявшегося, теплым, открытым взглядом. На кителе я увидел ордена Ленина и Красной Звезды.

– Что же это ты, товарищ старший сержант, без разрешения хозяина в его апартаменты вселился? – шутливо произнес он. – Ладно-ладно, не тушуйся, ты делаешь государственное дело – оружие для Победы.

Майор стал успокаивать меня, увидев, как я стал нервно поправлять гимнастерку под ремнем.

– Давай лучше будем знакомиться и, надеюсь, дружить.

При этом он крепко, до боли сжал мою руку. Мне даже показалось, будто она онемела. Но вскоре я забыл про боль в руке – ведь это был знаменитый Судаев. Оказалось, что меня поместили в его рабочую комнату и с той поры мы работали рядом, часто обсуждая какие-либо технические проблемы.

В первый день нашего знакомства мы долго еще сидели вместе над чертежами, рассматривая то, что было изображено на них. Едва я начинал объяснять задуманное, он тут же, уловив суть, по ходу анализировал мои конструктивные решения. Чувствовалось, что системы стрелкового оружия он знал в совершенстве, глубоко изучил их особенности. О многом мы успели поговорить.

Мне было с ним легко, наверное, потому, что в возрасте нас разделяла относительно небольшая разница – он оказался старше меня всего на семь лет: ему едва перевалило за тридцать. Правда, он выглядел очень усталым, и вид у него тогда был болезненный. Хотя, как еще тогда мог выглядеть человек, приехавший не просто с фронта, а выживший в тяжелейших условиях длительной блокады Ленинграда?..

Конструктор Судаев работал в осажденном Ленинграде, был свидетелем прорыва блокады, перенес тяготы и невзгоды, выпавшие в те годы на долю мужественных ленинградцев. Сейчас трудно представить, но это факт теперь исторический: изготовление первых пистолетов-пулеметов Судаева началось в сложнейших условиях блокады при непосредственном участии самого конструктора. Когда он рассказывал мне об обстановке, в которой ему пришлось давать жизнь своему образцу, я думал о том, что трудности, испытанные мною при создании пистолета-пулемета, – это ничто по сравнению с тем, что довелось пережить Судаеву.

– А куда отправлялось ваше оружие? – задал я тогда Алексею Ивановичу, как теперь понимаю, наивный вопрос.

– Куда могли идти мои пистолеты-пулеметы, кроме Ленинградского фронта? – просто ответил он. – Так что войсковые испытания прошли непосредственно в боях при защите города и прорыве блокады.

Не только серьезные разговоры велись в нашей рабочей комнате. Любил Алексей Иванович и пошутить. Однажды, войдя в комнату, он увидел, как я безуспешно пытаюсь и не могу решить очередной «ход» в конструкции автоматики карабина, и заразительно рассмеялся:

– Отвлекись немного от своей чудо-машины. Ты вот, я смотрю, оригинальничать любишь, стараешься позаковыристее автоматику сделать. А знаешь, что случилось недавно с Рукавишниковым, когда он отлаживал свой очередной образец?

– По-моему, какое-то недоразумение вышло…

– Вот-вот, именно недоразумение. Собрал образец, а разобрать его не смог. Пришлось разрезать крышку ствольной коробки, чтобы извлечь детали. Так лихо он закрутил конструкцию.

Судаев подошел к чертежной доске.

– Проще тут надо. Каждый лишний паз, шлиц, соединение неизбежно ведут к усложнению в эксплуатации оружия. Оно любит простоту, но, конечно, до известного предела.

Каждый разговор с Алексеем Ивановичем был своеобразным экскурсом в историю оружия. Не раз мы возвращались к нашим образцам пистолетов-пулеметов, разбирали их по косточкам.

– Чем хорош твой пистолет-пулемет? Из него можно вести и непрерывный, и одиночный огонь. Спусковой механизм моего образца допускает ведение только автоматического огня. Тут, конечно, ты ушел вперед. – Судаева всегда отличали предельная объективность и честность в оценке своей работы, критический взгляд на нее. – Но, согласись, в эксплуатации пистолет-пулемет твоего покорного слуги выглядит устойчивее, у него лучше кучность боя. На передней части защитного кожуха я предусмотрел дульный тормоз-компенсатор, а чтобы смягчить удар подвижных частей в крайнем заднем положении, – амортизатор затвора. А почему мой образец стал гораздо легче и технологичнее ППШ-41? Подавляющее число деталей делалось методом штамповки и сварки. Мы добились того, что для изготовления пистолета-пулемета потребовалось в два раза меньше металла и в три раза меньше станочного времени для механообработки, чем для ППШ. Представляешь, как много это значило при организации производства оружия в условиях осажденного Ленинграда?

Одержимость – вот то качество, которое я отметил бы в характере Судаева. Он ставил перед собой цель и непреклонно шел к ней. Алексей Иванович буквально загорался работой, не любил приблизительности, неопределенности, разбросанности. И когда видел, что при решении какой-то задачи я допускал небрежность, непременно замечал:

– Ты опять как Божок?!

Был у нас на полигоне конструктор с такой фамилией. Человек с интересными идеями, но суетливый, не совсем аккуратный, нередко делавший поспешные выводы и дававший слесарям порой не очень вразумительные указания.

Однажды, когда шла сборка его пистолета-пулемета, потребовалось утяжелить затвор. Сварщик наплавил металл. Теперь надо было обработать все это, тщательно отшлифовать.

Божок подошел к слесарю-сборщику Сергею Ковырулину и, подавая затвор, торопясь, как всегда, куда-то, на ходу сказал:

– Сережа, пиляй.

– А сколько «пилять-то» надо?

– Пиляй, пока я не приду.

Отсутствовал Божок довольно продолжительное время. Наконец прибежал, хотел тут же забрать затвор и увидел, что Ковырулин все еще его «пилит», а от наплавленного металла уже и следа не осталось.

– Что же ты наделал, Сергей! – закричал конструктор. – Зачем снял наплавленный металл?

– Так вы же сказали: пиляй, пока не приду! Вот я и стараюсь.

Этот эпизод имел свой определенный смысл: без организованности, четкости, собранности, сосредоточенности в работе успеха не бывает. Так что не случайно Судаев вспомнил этот курьез с нашим коллегой. Подобные «происшествия» часто становились частью истории КБ полигона, частью нашего конструкторского фольклора.

Наверняка, без подобных шуток и юмора жизнь на полигоне была бы намного скучней. Вот и пытались ее скрасить немудреными розыгрышами и безобидными шутками, многие из которых скоро становились «штатными»…

Много раз попадался и я. Часто это было связано с моей будущей женой Катей Моисеевой. Она в то время работала в конструкторском бюро полигона чертежницей. Работала удивительно грамотно и аккуратно. Чутьем понимала, что хочет конструктор от той или иной детали, глядя на не всегда понятные наши эскизы. А со мной и вовсе было тяжело работать, так как специальной конструкторской подготовки у меня не было, да и способности к рисованию были весьма сомнительными…

Часто, делая чертежи по моим эскизам, Катя не могла их разобрать. А я не мог грамотно объяснить. Приходилось иногда делать деталь раньше чертежа, а затем Катя снимала с нее размеры и выполняла документацию. Эти наши частые свидания вызывали определенные намеки со стороны наших товарищей. А когда они поняли, что я в нее еще и влюбился, то начали просто одолевать меня своими шутками.

Часто, зайдя в мастерскую, я слышал:

– Только что приходила Катя Моисеева. Искала тебя! Сказала, что не может разобраться в эскизе. Просила тебя зайти.

Ясное дело, что я тут же бежал к ней в комнату. Спрашиваю:

– В чем вопрос?

А она не может понять, в чем дело. Я смущаюсь и краснею, и она – тоже. Зато всем остальным – весело!

Так что, несмотря на напряженность и серьезность нашей работы, несмотря на суровость военного времени, мы оставались молодыми, задорными и веселыми…

Автомат АК-47 1945–1948 гг.

…Итак, карабин мой не пошел дальше опытного образца. Но все интересные идеи, заложенные в нем, я решил перенести в оружие, над проектированием которого в ту пору работали уже несколько наших конструкторов. Речь идет об автомате, создаваемом под новый патрон образца 1943 года.

Пионером здесь был Алексей Иванович Судаев. Он начал конструирование этого типа оружия под новый патрон сразу по возвращении из блокадного Ленинграда в начале 1944 года. Уже тогда аналитическим умом Судаев понимал: в автоматическом стрелковом оружии нужно отрешиться от шаблона прежних систем, а для этого необходим решительный и качественный рывок вперед, новый поворот в конструкторском мышлении. Пистолеты-пулеметы не отвечали требованиям боевой эффективности по дальности огня и кучности боя.

Вслед за Судаевым многие наши конструкторы тоже включились в эту работу.

В мае 1944 года, когда советские войска вели успешные наступательные бои по всему фронту, на подмосковном полигоне испытывалось новое автоматическое стрелковое оружие.

Я в то время занимался в Средней Азии доработкой станкового пулемета Горюнова (СГ-43) и часто приезжал на полигон. Ход испытаний нового стрелкового оружия был для меня, молодого конструктора, безусловно, очень интересен и я внимательно наблюдал за всеми происходящими событиями.

Один за другим на полигон стали приезжать конструкторы, участвовавшие в конкурсных испытаниях. В. А. Дегтярев шел от машины, не глядя по сторонам, думая о чем-то своем. Прославленного конструктора Г. С. Шпагина я узнал сразу, едва встретил его на одной из дорожек военного городка – видимо, хорошо запомнил его лицо по публиковавшимся в газетах снимкам. С Сергеем Гавриловичем Симоновым поздоровались как давние знакомые. Вспомнили нашу совместную поездку на полигон, беседу в поезде.

Начались испытания.

Как же они проходили, эти первые экзамены оружия, созданного под новый патрон? Прибегну к рассказу непосредственного участника тех событий военного испытателя полигона А. А. Малимона («Отечественные автоматы»):

«На испытаниях присутствовали руководители КБ оборонной отрасли, представители главных управлений Наркоматов обороны и вооружения, научных организаций. На короткий срок приезжал на испытания и самый молодой нарком Д. Ф. Устинов, умелый организатор оружейного производства, обеспечивавший в необходимых количествах выпуск всех видов вооружения для нужд фронта…

Эти первые испытания автоматов явились не только показом новых творческих достижений талантливых отечественных конструкторов старшего поколения, но и предоставляли возможность раскрытия творческих способностей новой конструкторской смены, обладающей свежими теоретическими знаниями и вносящей элементы новизны в способы конструирования оружия.

Действие автоматики всех представленных систем было основано на принципе отвода пороховых газов через отверстие в стенке неподвижного ствола с прямолинейным движением поршня.

На первые полигонные испытания автоматов согласно объявленному в апреле 1944 года конкурсу были представлены образцы Дегтярева (3 образца), Токарева, Симонова (2 образца), Коровина, Судаева (2 образца) и Кузьмищева.

Не выявив победителей конкурса, комиссия А. Я. Башмарина рекомендовала на дальнейшую доработку образцы с лучшими конструктивными особенностями и лучшими результатами испытаний: конструкции Судаева обоих вариантов и Дегтярева с секторным магазином – как автоматы, а образцы Дегтярева с ленточным питанием, Симонова с металлическим прикладом и Коровина – как ручные пулеметы. Срок доработки, отпущенный комиссией, был крайне ограниченным – 1 месяц. Представить образцы на повторные испытания надо до 1 июля. Доработке должен быть подвергнут и патрон, с его размерами необходимо было увязать и размеры патронников оружия с учетом унифицированных требований по основному зазору узла запирания, контролируемому специальным калибром.

На повторные испытания, проводившиеся в июле-августе, кроме доработанных образцов Дегтярева, Симонова, Судаева, Кузьмищева были представлены две новые системы – автомат Шпагина и Булкина».

Хорошо помню, как на повторные испытания летом 1944 года на полигоне снова «высадилась» представительная «бригада» конструкторов: начинались повторные испытания различных типов автоматического стрелкового оружия под патрон образца 1943 года. Представили свои изделия В. А. Дегтярев, С. Г. Симонов, Г. С. Шпагин, А. И. Судаев, конструкторы из полигонного КБ. Приехал один из создателей нового патрона – Н. М. Елизаров.

Посмотреть в работе принципиально новые образцы прибыл и теоретик оружейного дела генерал-майор инженерно-технической службы Владимир Григорьевич Федоров, стоявший, как известно, у истоков рождения автоматического оружия и ставший первым разработчиком автомата.

Как мне тогда хотелось к нему подойти!.. Поблагодарить за тот его двухтомник, который мне в госпитале так помог! Но это, пожалуй, было бы слишком большой смелостью с моей стороны…

Когда испытания близились к концу и были подведены их предварительные итоги, по предложению генерала Бульбы все работники и конструкторы полигона сфотографировались с участниками испытаний. К сожалению, меня тогда на полигоне не было – я был вызван в Москву. Снимок на первый взгляд получился обычный: впереди сидят начальник полигона и конструкторы, а сзади – группа сотрудников различных служб полигона.

Утомленно смотрит в объектив С. Г. Симонов, крепко сжав пальцами правой руки ладонь левой. Как всегда, немного вздернул подбородок Г. С. Шпагин. Спокоен В. А. Дегтярев.

К его плечу чуть склонился В. Г. Федоров, словно старый учитель, опирающийся на надежное плечо уже немолодого ученика. Рядом с Федоровым стоит А. И. Судаев, измученный работой в блокадном Ленинграде, с заострившимся от постоянного недосыпания лицом.

Я назвал бы этот снимок историческим. Ведь в тот, предпоследний, год войны конструкторы и работники полигона, запечатленные на фотографии, испытывая образцы под новый патрон, по существу, определяли стратегию развития автоматического стрелкового оружия на многие десятилетия вперед. После тех официальных конкурсных испытаний в конструировании оружия произойдет новый прорыв по всем параметрам. В разработку образцов на качественно иной основе включится немало молодых конструкторов. Свое веское слово скажут и разработчики оружия старшего поколения.

Шли последние дни повторных испытаний. Каждый вечер конструкторы получали результаты испытаний, анализировали их и принимали решение – продолжать свое участие в конкурсе или нет.

Первым сдался и уехал Шпагин. Расшифровав первоначальные записи скоростей движения автоматики своего образца, сопоставив данные, он, огорченный, заявил, что покидает полигон. Позже создатель ППШ отказался вовсе от дальнейшего участия в конкурсной программе. Все чаще захлебывался от невероятного напряжения, перегреваясь от бесконечной стрельбы, образец Дегтярева. Он не показал хороших результатов, и Василий Алексеевич засобирался обратно в Ковров. Тут же пошли слухи, что старейшина конструкторов стрелкового оружия готовится нанести мощный удар конкурентам в следующем туре испытаний. Однако этого не случилось. Как ни странно, в том туре, он, как и Шпагин, вышел из соревнования добровольно, не стал прилагать больших усилий к доработке образца. Не знаю, чем объяснялась подобная пассивность выдающегося конструктора. Может быть, сказывались усталость и напряжение военной поры…

Снова сошлюсь на книгу «Отечественные автоматы» А. А. Малимона:

«По результатам заключительных полигонных испытаний комиссией А. Я. Башмарина сделано заключение:

«1. Автомат Судаева, как обеспечивающий вполне надежную работу автоматики в нормальных и различных условиях эксплуатации, а также живучесть деталей в пределах ТТТ, подвергнуть широким войсковым испытаниям, изготовив для этой цели серию автоматов.

2. Ручной пулемет Дегтярева с ленточным питанием…доработать к 20 сентября 1944 года и представить на полигонные испытания два образца.»

В декабре 1944 года на полигонные испытания был представлен автомат Токарева, доработанный по замечаниям комиссии первого тура конкурсных испытаний. Испытаний не выдержал…

…Войсковые испытания, проведенные в ряде округов, показали, что по мощности огня автомат Судаева АС-44 вполне отвечает требованиям войск, однако по своим маневренным качествам намного уступает штатным пистолетам-пулеметам.

…1945 г., при получении первых отзывов из войск, Судаев переконструировал некоторые узлы своего автомата…

По результатам полигонных испытаний в октябре 1945 года доработанный АС-44 по маневренным качествам по-прежнему уступает состоявшим на вооружении пистолетам-пулеметам, показывая при этом худшую кучность на ближних дальностях стрельбы. В 1945 году решить проблему повышения маневренных качеств автомата до уровня требований войск за счет дополнительного снижения веса хотя бы до 4,5 кг и уменьшения длины оружия (без укорочения ствола) не представлялось возможным….В связи с этим в 1945 году ГАУ приняло решение организовать в конкурсном порядке разработку новых автоматов, более полно учитывающих требования и пожелания войск, выраженные комиссиями по войсковым испытаниям АС-44.

…Согласно новым ТТТ…. «автомат должен являться индивидуальным оружием, предназначенным для вооружения автоматчиков в стрелковых подразделениях, в специальных командах всех родов войск, взамен состоящих на вооружении ПП-41 и ПП-43… Автомат предназначается главным образом для поражения живых целей на дальностях стрельбы до 500 м, прицельная дальность стрельбы – 800 м.

…Предельный вес оружия – не более 4,5 кг. В новых ТТТ более резко выражены основные свойства автомата, которыми должен обладать новый образец, главными из которых являются высокая маневренность и гибкость огня. Конкретизированы и требования по кучности боя».

Вся упорная работа молодого талантливого конструктора Судаева по созданию и доработке его автомата проходила на моих глазах. Все его победы и поражения явились для меня хорошим примером «выживания» конструктора в условиях жесткой конкурентной борьбы в требовательных рамках конкурсов, проводимых военными заказчиками.

Несмотря на то, что автомат Судаева хорошо показал себя на испытаниях летом 1944 года, необходимо было повысить живучесть деталей (ударника, стопора, газового поршня, выбрасывателя) и надежность работы автоматики. Алексей Иванович Судаев вскоре представил комиссии оружие, устройство которого значительно отличалось от предыдущего образца. Самоотверженность, смелые и решительные действия при отказе от того, что было уже проверенным, выстраданным, вызывали уважение к этому конструктору.

В 1945 году была выпущена серия автоматов Судаева. Оружие проходило полигонные и войсковые испытания. Одним из основных недостатков автомата была его большая масса, и перед конструктором была поставлена очередная задача – облегчить конструкцию.

Я тогда тоже включился – наверное, прежде всего под его влиянием – в конкурс на создание автомата под новый, так называемый промежуточный патрон. Если я эту работу только начинал, то Судаев ее продолжал, совершенствуя свой образец. В те дни мы виделись редко.

Наступил май 1945 года. Долгожданной победой закончилась Отечественная война.

Победа! Как же мы все ее ждали!.. Очень живо в памяти, как ликовали мы в год нашей Великой Победы. Казалось, с победой в войне пришел на нашу многострадальную землю вечный мир, который теперь никто не посмеет нарушить.

И вдруг по радио передали сообщение о том, что на Хиросиму и Нагасаки сброшены первые в истории человечества атомные бомбы. Десятки тысяч бессмысленных жертв в Японии – и вновь люди осознали, как хрупок и непрочен этот мир и как важно быть во всеоружии к отражению любой агрессии. Очень скоро кончилось благодатное лето: потянуло ранними заморозками «холодной войны».

Особенно остро почувствовали всю взрывоопасность послевоенной международной обстановки, по-видимому, мы, конструкторы оружия и военной техники. Активизировались работы по созданию новых образцов, ужесточились требования к их качественным параметрам.

Конкурс, объявленный ГАУ в 1945 году был закрытым, то есть каждый его участник должен всю документацию по своему проекту представить комиссии под псевдонимом, скрыв свою фамилию. А в отдельном конверте в комиссию конструктор присылал расшифровку своего псевдонима – свою истинную фамилию. Эти конверты комиссия вскроет только после рассмотрения проектов и объявления занятых этими проектами мест. Это было сделано с той целью, чтобы добиться большей объективности в оценке, чтобы груз имен «знаменитостей», признанных авторитетов не давил на решение членов комиссии. Тут уже все участвовали на равных!

Нелегко мне было решиться на участие в этом конкурсе. По его условиям требовалось представить не только чертежи общих видов, но и деталировку основных узлов, расчеты на прочность узла запирания ствола, определить темп стрельбы и ряд других характеристик. В случае отсутствия каких-либо требуемых материалов проект к рассмотрению комиссией не принимался.

Сейчас, вспоминая то время, я с трудом представляю себе: как можно было браться за такое большое дело без специальной подготовки?! Но молодость и уже выработанный в предыдущих соревнованиях азарт, склонили меня к участию в борьбе.

И я решился!..

Начал с эскизного проекта. Делаю сотни зарисовок отдельных деталей. Безжалостно рву то, что еще вчера казалось лучшим, а сегодня – неудовлетворительным. Советуюсь со специалистами. И так день за днем…

Прошли недели напряженного труда, и на моей чертежной доске уже обозначились основные контуры будущего автомата. Подробно разработаны его основные детали. Теперь в помощь мне дали несколько чертежников и техников. И снова возник маленький творческий коллектив. Мы были одержимы желанием победить маститых оружейников, показать, что молодость – это тоже важный козырь в конкурсной борьбе. Работали, не жалея своего личного времени, оставаясь до полуночи за кульманами.

Большим подспорьем для меня в этой работе стала предыдущая разработка только что забракованного самозарядного карабина. Главный, как теперь говорят – оригинальный, узел запирания канала ствола был с некоторыми изменениями взят из карабина, так как при испытаниях он показал очень хорошие результаты: факт был на полигоне известный. Это, по-видимому, и привлекло к новому проекту большое внимание полигоновских офицеров. Каждый из них, как мог, подбадривал меня, агитируя упорно продолжать начатый проект. Они же помогали мне своими советами, критиковали мои технические решения. Когда встал вопрос о проведении требуемых по условиям конкурса расчетов, то в этом вызвался помочь подполковник Борис Леопольдович Канель. С большим профессионализмом и подчеркнутой аккуратностью он выполнил эту важную часть проекта, чем здорово помог мне. Я по сей день искренне и сердечно благодарен ему за помощь в то очень важное для меня время.

Шли дни за днями, неумолимо приближая день подачи проекта. Все время сверлило сомнение: «Смогу ли, успею ли?»

Но вот, наконец, все готово к отправке: чертежи выполнены, расчеты проведены и отпечатаны, подготовлены требуемые проектом приложения. Теперь дело стало за псевдонимом, которым надо подписать все материалы. До окончания работы над проектом я с каким-то суеверием оттягивал этот вопрос, не задумывался над ним.

Начали обсуждать псевдоним. Предложений поступило много: и серьезных, и вызывающих улыбки и смех. Наконец кому-то пришла в голову мысль дать псевдоним, состоящий из первых слогов имени и отчества его автора: «Михтим». Все одобрили. А я смутился: никто еще и не звал меня, молодого сержанта, по имени-отчеству. А тут – Михтим! Я высказал свое сомнение. Но друзья уговорили меня – я уступил. Так что на пакете, в котором отправляли проект в Москву, указали московский адрес, а внизу жирным шрифтом написали слово-псевдоним: «Михтим».

Проект был отправлен, и наступило томительное время ожидания решения по нему. Никогда еще стрелки часов не двигались так медленно, как в те дни. Все мы жили в страшном напряжении. Решение могли сообщить в любую минуту. Я вздрагивал при каждом стуке в дверь… и вот вздрогнул в очередной раз! Дверь приоткрылась, и такой родной женский голос тихонько спросил: «Можно зайти?»

В комнату вошла сияющая Катя Моисеева. Пытаясь напустить на себя строгий вид, протянула мне ладонь:

– Сотрудники нашего бюро поручили мне поздравить вас с утверждением на конкурсе проекта вашей «стрелялки»!

Я, признаться, растерялся. А потом подумал: ну не шутники ли?.. Горько вздохнул и отвернулся – нашли же, чем шутить!..

Катя смутилась, пожала плечами и вышла. А я стоял и ничего не видящими глазами смотрел в окно.

Поверил лишь тогда, когда меня вызвали в штаб.

В штабе официально сообщили, что проект под девизом «Михтим» выдержал конкурс. Его автору предлагается реализовать свою работу в металле и принять участие в последующих соревнованиях вместе с другими победителями конкурса. Поздравив меня с победой, добавили с улыбкой: мол, официальное поздравление задержалось из-за того, что в части долго не могли найти человека с такой странной фамилией – Михтим…

Об этом курьезе узнал, конечно же, весь полигон. Со временем мои близкие друзья закрепили за мной этот «творческий псевдоним», и он остался в моей жизни и как еще одно мое имя, и как счастливое эхо далекого 1946 года…

Среди проектов конструкторов, трудившихся в КБ полигона и представлявших свои работы на конкурс, проекту Рукавишникова присудили первое место, мой был вторым, третье место занял проект молодого конструктора К. А. Барышева.

Несомненно, еще один конструктор КБ полигона участвовал в состязании на создание автомата и был, как говорится, вне конкурса – А. И. Судаев. Его образец к тому времени уже прошел несколько циклов испытаний, включая и войсковые, для чего была выпущена опытная партия автоматов его конструкции. Но предполагалось, что включение в конкурс и нас – полигоновских конструкторов и разработчиков оружия из других КБ вдохнет в состязание подлинно соревновательный дух. Но, к глубокому сожалению, в то время, когда соревнование вышло на новый виток, самого Алексея Ивановича Судаева не стало…

И так случилось, что нам троим – Рукавишникову, Барышеву и мне предстояло тогда, после утверждения наших проектов, образно говоря, поднять стяг, выпавший из рук Судаева, поддержать честь и продолжить традиции конструкторского бюро полигона.

Самый опытный среди нас, конечно же, был инженер-полковник Н. В. Рукавишников, занимавшийся разработками оружия еще с конца двадцатых годов. За ним шел я, за последние четыре года уже получивший некоторый опыт конкурсной борьбы, хотя и путем горьких поражений. Замыкал нашу «тройку победителей» К. А. Барышев, который совсем недавно начал работать на полигоне в должности инженера-испытателя. Он только что закончил Артиллерийскую академию и сразу же был включен в состав конструкторского бюро полигона.

Вот как вспоминает о тех же самых событиях автор книги «Отечественные автоматы» А. А. Малимон:

«А. И. Судаев ввиду тяжелой болезни в новом конкурсе не участвовал. Его не стало в августе 1946 г. Но прогрессивно-новаторские идеи этого конструктора, его творческие находки получили свое практическое воплощение в других системах, обретя как бы вторую жизнь. Нельзя отрицать и того факта, что творческий поиск, новаторские устремления и опыт первопроходца, а также его конструкторское наследие оказали прямое влияние на успехи в работе других конструкторов КБ полигона, разрабатывающих технические проекты автоматов по новым, более жестким требованиям.

Не случайно три лучших его проекта по результатам рассмотрения и оценки в ГАУ принадлежали конструкторам КБ полигона: Н. В. Рукавишникову, М. Т. Калашникову и К. А. Барышеву.

Перспективные по конструкторской новизне образцы автоматов разработали А. А. Дементьев на Ковровском заводе и А. А. Булкин в Тульском КБ.

А. А. Булкин повторил схему узла запирания своего образца, представлявшегося на первый конкурс, одновременно реализовав возможности изготовления разгруженной ствольной коробки методом штамповки из листового металла.

Оригинальную конструкцию короткого автомата создал тульский конструктор Г. А. Коробов. Наряду с другими образцами он был представлен на конкурсные испытания.

Заслуживала также внимания конструкция, созданная в Коврове Г. Ф. Кубиновым и В. В. Дегтяревым, с поворотом затвора при запирании штоком через спиральный паз на затворе. Этот образец не дошел до полигонных испытаний из-за неотработанности системы по живучести деталей.

Изготовление первых образцов автомата Калашникова (АК-46), а также доработка этой системы на этапе прохождения конкурсных полигонных испытаний, осуществлялись на Ковровском заводе с привлечением опытных специалистов отдела главного конструктора и других служб этого предприятия.

Автоматы Рукавишникова изготовлялись в механической мастерской полигона, а автомат Барышева в металле не реализовался в связи с занятостью конструктора разработкой самозарядного пистолета, тоже по конкурсу».

После того как проекты автоматов Рукавишникова, Барышева и мой были утверждены, Рукавишникову и мне определили места, где мы должны были изготовить образцы в металле для сравнительных испытаний. А вот с определением места для дальнейшей работы Барышева решение вопроса затянулось. И Константин Александрович в это время включился еще в один конкурс – по разработке проекта пистолета под 9-мм патрон.

И здесь Барышев тоже преуспел. Из двенадцати разработчиков личного оружия, представлявших образцы для сравнительных испытаний, для дальнейшей доработки, как мне помнится, были рекомендованы изделия двух конструкторов – Н. Ф. Макарова и К. А. Барышева.

И в это же время Константин Александрович получил выписку из приказа, которым определялось, куда, на какой оборонный завод ему надлежало убыть для изготовления образца автомата. Как быть? Продолжать участие в обоих конкурсах или отдать предпочтение работе над каким-то одним образцом? Барышев выбрал второе – доработать пистолет, выйти с ним на последний этап полигонных испытаний, не забывая и об изготовлении образца автомата.

Таким образом, для участия в дальнейших соревнованиях от КБ полигона остались проекты двух конструкторов – Рукавишникова и Калашникова.

Технические возможности мастерской полигона не позволяли вести работу по изготовлению моего образца автомата: на ее базе несколько конструкторов уже работали над осуществлением своих проектов.

Приехавший к нам из ГАУ инженер-майор Владимир Сергеевич Дейкин сообщил о принятом решении отправить меня на завод, где трудился в то время один из самых известных конструкторов-оружейников В. А. Дегтярев. Я должен был ехать в город Ковров Владимирской области.

Перед отъездом я получил письмо из дома, из родной своей Курьи, от сестры Анны Тимофеевны. Она сообщала о наших семейных новостях. Сначала, по обычаю, делилась радостными вестями. Одна из них – остался жив, вернулся в родное село мой младший брат Василий. Но на этом вся наша семейная радость и кончалась. Дальше сквозь каждую строку чувствовались горючие слезы. Да и как было без них обойтись, если пришли «похоронки» на моих старших братьев Ивана и Андрея, если и Анна не дождалась мужа своего – Егора Михайловича Чупрынина, вместе с которым прожила душа в душу немало лет. Остались у нее трое ребятишек, трое полусирот…

Письмо всколыхнуло во мне многое. Очень хотелось повидать родных и близких. Сердцем рвался я на Алтай, но прервать работу даже на неделю-другую просто не представлялось возможным.

В Коврове я никогда не был, но хорошо знал, что именно там работает знаменитый конструктор оружия Василий Алексеевич Дегтярев. Да и Петр Максимович Горюнов был тоже ковровец. Я ведь еще совсем недавно работал над модернизацией его пулемета СГ-43. Так что вроде бы что-то родное мне там было, и я радовался встрече с этим.

И в то же время меня пугало то обстоятельство, что в Коврове уже привыкли работать с опытными конструкторами, с высокими авторитетами и чинами. Ведь Дегтярев – генерал, да и другие явно повыше меня чином… Примут ли там молодого чужака, неизвестного сержанта-конструктора? Ведь, по сути, я ехал соревноваться с прославленным генералом-оружейником в родных ему стенах. В его родном доме!.. Но, приказ – есть приказ…

С большим волнением я ехал в город прославленных оружейников. И лишь присутствие рядом со мной моего ровесника, представителя Главного артиллерийского управления майора Дейкина, успокаивало меня. Вдвоем не так страшно осваиваться на новом месте! Позже, с годами, Владимир Сергеевич Дейкин стал не только незаменимым наставником, но и моим большим другом. Наши семьи были близки, а наши дети росли вместе. Дружба продолжалась на протяжении долгих лет, пока ее не оборвала смерть полковника в отставке Владимира Сергеевича Дейкина. Многое, очень многое в моей жизни связано с его именем, но об этом скажу позже. Пока ограничусь тем, что с благодарностью скажу: Дейкин тогда смог на месте решить целый ряд организационных вопросов, в частности связанных с назначением ко мне в помощь знающих дело конструкторов и опытных рабочих, без которых главный конструктор образца, будь он хоть семи пядей во лбу, не сумеет по-настоящему отработать свое изделие.

Попав на завод, я все переживал: как буду работать рядом с самим Дегтяревым?! Но мне объяснили, что Василий Алексеевич работает совсем в другом бюро, в «своем КБ». После этих слов я испытал смешанное чувство: и успокоился, и одновременно огорчился – очень хотелось увидеть знаменитого конструктора за работой!

Специалистом по отработке технической документации, а затем и по изготовлению образцов мне порекомендовали молодого конструктора Александра Алексеевича Зайцева. Мы с ним очень быстро нашли общий язык. Обращались друг к другу только по имени (так он и остался для меня навсегда – Сашей Зайцевым). Сблизили нас, по всей вероятности, молодость и увлеченность делом. Мы были готовы день и ночь пропадать на заводе, особенно когда шла работа над первыми образцами. Постоянно вносили какие-то изменения как в отдельные детали, так и в узлы в целом.

И вот первые образцы готовы. Можно приступить к отладочным испытаниям. Для их проведения на заводе имелся специально оборудованный тир. Я слышал, как там постоянно шли стрельбы и однажды спросил Зайцева:

– Кто это там ежедневно палит?

– Так ведь испытывают опытные образцы Василия Алексеевича! Он готовится к участию в том же конкурсе, что и ты.

Я встревожился:

– Когда же нам испытывать свой образец?

– Дейкин сейчас выясняет, какое время выделят нам.

Наконец нам для отладочных стрельб отвели часы, когда тир покидали конструкторы и отладчики КБ Дегтярева.

Как это ни парадоксально, проработав почти год в Коврове, я так ни разу и не встретился со знаменитым конструктором. Мы отрабатывали каждый свои образцы, словно отгороженные каким-то невидимым забором…

Самого знаменитого конструктора мы видели лишь издали да слышали о нем «заводские легенды». Иногда мы видели его машину – длинный легковой автомобиль ЗИС. Об этой машине, подаренной Василию Алексеевичу лично Сталиным, и ходили легенды. Рассказывали, будто в стене деревянного Дворца культуры завода плотники специально выпиливали проем, через который и выехал на сцену на «сталинском» автомобиле прославленный конструктор – в генеральской форме и при всех орденах. Вышел из своего черного автомобиля и приложил руку к козырьку – отдал честь сидящим в зале рабочим и инженерам… Крышу, мол, потом пришлось осматривать: не поднялась ли где: такой раздался в зале грохот аплодисментов, такой поднялся радостный крик.

Было это или не было – не в том дело. Сам факт народной молвы об этом случае припоминаю часто. И с волнением, и с грустью… Уж слишком редко мы нынче «отдаем честь» тем, чьими трудовыми мозолями, доброй душой да светлой головой создано многое из того, что имеет наша страна…

Наконец подошло время подавать заявку на участие в сравнительных испытаниях. Работая над образцом, мы поняли, что он вполне работоспособен и живуч, и если его надо будет дорабатывать, то – не меняя основного принципа. В Ковров прибыли представители главного заказчика – ГАУ с тем, чтобы перед отправкой на полигон проверить, в полной ли мере реализованный проект удовлетворяет требованиям конкурса. Главные из них – обеспечение нормативов по кучности боя, по весу и габаритам оружия, по безотказности в работе, живучести деталей и по простоте устройства автомата.

И в это время произошел небольшой конфуз…

Когда мы отрабатывали и испытывали дульное устройство, стрельбу в тире вел всегда один и тот же стрелок. Видимо, он так наловчился стрелять, что результаты по кучности превосходили все заданные нормативы. Мы были довольны такими результатами и считали это большим достоинством самого образца. Об этом я и доложил представителям ГАУ. Будучи грамотными специалистами, они знали, насколько это нелегко сделать, но приведенные нами данные по кучности были весьма убедительными.

Незадолго до проверки оружия представителем заказчика мы узнали, что наш стрелок уволился с завода, но не придали этому особого значения, так как были абсолютно уверены в полученных результатах. И ошиблись…

Представители ГАУ приступили к проверке. И тут выяснилось, что наши показатели по кучности не подтверждаются.

Как будто их никогда и не было! Можно представить себе мое положение… Я не знал, куда деться от обиды, стыда и расстройства. Оказывается, отличные показатели по кучности были не у моего образца, а у стрелка-испытателя!

На всю жизнь я запомнил этот урок и всегда с большим сомнением отношусь к поспешным хорошим оценкам по испытаниям, говоря в подобной ситуации: «Не надо делать поспешных выводов. Не надо торопиться!»

Пришлось нам с Александром Зайцевым и с отладчиками быстро устранять недостаток, доводить автомат по кучности боя до уровня, требуемого условиями конкурса.

Наступило время испытаний – конец июня 1947 года. Из всех бригад мы первыми прибыли на полигон, где в свое время родился проект моего автомата. Теперь проект, воплощенный в металл, вернулся сюда в готовых образцах.

Знакомые подмосковные места. Встречи с теми, с кем сблизила совместная работа в годы войны. И самая желанная встреча – с Катей, разлука с которой длилась почти год.

И все-таки на душе было тревожно: меня не покидало постоянное ожидание неминуемой, как мне казалось, грустной развязки. Хотелось приблизить момент окончания испытаний: если уж и плохой результат, то хоть поскорее бы!

Ничто не могло отвлечь меня от тревожных мыслей: все ли мы учли, все ли сделали, нет ли серьезных упущений? В результате этих дум появлялись идеи новых доработок автомата. Очень хотелось тут же их реализовать, а не сидеть, сложа руки, ожидая тех, кто еще работает над своими проектами. Мое положение было незавидным – еще до испытаний образца я начал все более и более критически относиться к своему несовершенному детищу. А уверенность в своей правоте всегда нужна в такие ответственные моменты!

На следующий день рано утром я поспешил в конструкторское бюро полигона. Мне не терпелось встретиться с теми, с кем я работал над проектом автомата, увидеться и со своими коллегами, конструкторами.

Обменялись мнениями с Н. В. Рукавишниковым, Н. М. Афанасьевым, И. И. Раковым, К. А. Барышевым, работавшими тогда на полигоне. Много знакомых лиц среди приехавших на испытания конструкторов. Узнаю, что сегодня прибыл конструктор А. А. Булкин. До этого приехали и другие, не известные мне пока еще конструкторы.

Время от времени опять закрадывается коварная мысль: «С кем ты взялся соревноваться? Жди, что первым покинешь полигон». Но тут, из глубины детства выплывало спасительное: «Ноги босы, грязно тело, и едва прикрыта грудь… Не стыдися! Что за дело? Это многих славный путь».

Я подбадривал себя: «Не боги горшки обжигают. И ты можешь победить. Должен!»

Во время томительного ожидания начала полигонных соревнований я часто вспоминал те дни, когда проводились испытания моего карабина. Я тогда уже работал в КБ полигона над проектом автомата. Сидя над чертежной доской, я слышал стрельбу из моего карабина на испытательных направлениях и был как бы одновременно в двух местах. Иногда при этом происходили курьезы. К примеру, работаю над чертежом, вдруг – стрельба. Сразу слышу – мой карабин. Знаю, что должно быть десять выстрелов. Но внезапно какое-то чувство подсказывает мне: было сделано не десять выстрелов, а меньше. А это значит, что произошла какая-то задержка в работе карабина. Тут же бегу к телефону, звоню. А испытатели смеются: «На трассу вышел лось. Вот мы и прекратили стрельбу. Стоим и спорим: скоро ли ты позвонишь?»

И так было не раз!..

Часто конструкторы не присутствовали на испытаниях, чтобы не вмешиваться в сам процесс стрельб, не лезть, что называется, под руку… Иногда ведь эмоции захлестывают тебя, рвутся через край, а там, глядишь – уже и стрелок начинает нервничать.

Вот и теперь, при испытаниях автомата, я искал себе место подальше от направления. Однако, где бы ни находился, я безошибочно узнавал на расстоянии звук своего автомата. Замирая, слушал, как он шьет «строчку». Боялся только одного: чтобы его «мелодия» не прерывалась. Ведь пауза – это, как правило, задержка в оружии!..

И опять случались розыгрыши…

Оборвется «мелодия», произойдет сбой, бросаюсь со всех ног к телефону: «В чем дело?!» – «Да вот поспорили, – отвечают, – за какое время ты до телефона добежишь»?.. Работаю дальше. Снова тишина. Опять сбой? Звоню: «Ну, что там случилось?» – «Да слух твой проверяем, а заодно и нервы… А ты молодец! Хороший образец сделал!» – «Правда?!» – «С этим-то мы не шутим!..»

И уходит обида на шутников. И вместе с нею уходит нервное напряжение… пожалуй, иначе и нельзя! Кстати, опытные испытатели на полигоне после первого дня стрельб могли сказать, в какой очередности будут отвергнуты образцы. Их предположения, как правило, подтверждались. И вот что для меня было тогда удивительным: в этой «обойме» не назывался мой автомат.

По-разному вели себя во время испытаний образцов и разработчики оружия.

Мне всегда было интересно наблюдать за Дегтяревым. Василий Алексеевич всем своим видом демонстрировал, что его мало занимают стрельбы и он весь во власти новых идей. Обычно мэтр садился в стороне от всех и что-то сосредоточенно чертил на песке прутиком или палочкой. И все же, полагаю, равнодушие маститого конструктора было напускным. Просто надо было ему в это время быть наедине с собой.

Шпагин внимательно анализировал записи скоростей движения автоматики своего оружия, погружаясь в размышления, в анализ первых же выстрелов.

Булкин ревниво следил за каждым шагом испытателей: придирчиво проверял, как почищен образец, обязательно лично интересовался результатами обработки мишеней. Ему, видимо, казалось, что конкуренты могут подставить ему ножку.

Была еще одна категория конструкторов – эти скрывали свое волнение за шумным общением друг с другом. Вокруг них всегда собирались любители анекдотов и небылиц. В поисках слушателей они, бывало, переходили от одного конструктора к другому. А поскольку я был еще молодым, неопытным, то сразу же стал жертвой этих «хохмачей». Они решили, что я – самый внимательный и терпеливый слушатель, и с удовольствием рассказывали мне свои «истории», не подозревая, что на самом деле я их пропускаю мимо ушей, думая о своем. Внимание мое постоянно было лишь там, на испытательной площадке…

Ничто не проходит бесследно. Даже мои мучения от общения с теми словоохотливыми людьми принесли пользу: у меня выработалась привычка слушать болтунов, совершенно не вникая в смысл сказанного. Не запоминаю ни баек, ни анекдотов и не могу блеснуть ими в компании. Другое дело – шутка. Уже в зрелые годы мне довелось прочитать у великого датчанина Нильса Бора: «Есть настолько серьезные вещи, что о них можно говорить только шутя». Часто и шутка, и меткое словцо сами приходят как раз в тот момент, когда именно они-то более всего и нужны…

Окончательные результаты испытаний наших образцов анализировались и рассматривались компетентной комиссией, куда входили и представители заказчика – Наркомата обороны, и ответственные сотрудники Наркомата вооружения. Выводы ее были, прямо надо сказать, суровыми. Некоторые образцы не рекомендовались даже для дальнейших доработок, снимались с соревнования. Тяжело было смотреть на товарищей, вместе с которыми только что участвовал в жестком состязании: столько огорчения было на их лицах. Каждый до последнего выстрела питал надежду на успех. Каждый…

На повторные испытания с последующим устранением недостатков комиссия рекомендовала лишь три образца оружия. Среди них – и мой автомат.

Более подробно о результатах этих испытаний, закончившихся в августе 1947 года, рассказал А. А. Малимон в своей книге «Отечественные автоматы»:

«По новым Тактико-техническим требованиям ГАУ 1945 года разработали, изготовили и представили на конкурсные полигонные испытания свои автоматы конструкторы: Н. В. Рукавишников, М. Т. Калашников, А. А. Булкин, А. А. Дементьев и Г. А. Коробов. Их испытания были проведены в период с 30.06. по 12.08.1947 года комиссией под председательством Н. С. Охотникова согласно заданию АКГАУ от 27.06.1947 года и письму УСВ от 24.06.1947 года с программными указаниями, разработанными И. Я. Литичевским. Параллельно с опытными образцами по отдельным вопросам были предусмотрены также сравнительные испытания автомата Судаева АС-44, пистолета-пулемета Шпагина ППШ-41 и немецкого автомата МП-44.

Пытаясь не отставать от требований времени, В. А. Дегтярев в инициативном порядке в 1947 году представил на полигонные испытания пулемет под винтовочный патрон, совмещающий в себе функции ручного и станкового, с применением ставшей уже модной в конструкторском мире схемы запирания поворотом затвора и прямой подачей патрона из металлической звеньевой ленты. В силу ряда причин, отработка этой системы не была доведена до конца.

По итоговым результатам первых испытаний на дальнейшую доработку комиссией рекомендуются образцы Калашникова, Дементьева и Булкина. В рекомендациях и предложениях комиссии главное внимание было обращено на необходимость улучшения кучности боя и боевой скорострельности до норм ТТТ, дальнейшего снижения веса и уменьшения габаритов оружия, а также повышения надежности работы и обеспечения установленной нормы живучести автомата без поломок и опасных трещин в деталях.

Конечным итогом испытаний явился проект заключения конкурсной комиссии:

«1. Все представленные на испытания автоматы не удовлетворяют ТТТ ГАУ, и ни один из них не может быть рекомендован на изготовление серии.

2. Автоматы Калашникова (со штампованной ствольной коробкой), Дементьева и Булкина, как наиболее полно удовлетворившие ТТТ, рекомендовать для доработки.

Доработку произвести в полном соответствии с выводами отчета.»

Заключение полигона и его предложения по доработке испытанных систем было одобрено Решением УСВ от 10 октября 1947 года.»

Я был переполнен счастьем, хотя до окончательной победы было еще ой как далеко: из трех образцов только один мог иметь право на жизнь. И чтобы достичь в этом соревновании лучших результатов, предстояло не просто доработать оружие, а сделать еще один качественный рывок вперед. Надо было упростить отдельные детали, облегчить вес автомата, а это плохо сочеталось с улучшением кучности боя, на что мне тоже указали как на недостаток. Требовалось устранить возможность повторения задержек при стрельбе. Словом, слабых мест в образце хватало. За время испытаний в блокноте появились записи, расчеты, эскизные наброски, направленные на совершенствование автомата.

И вновь – путь в Ковров.

За долгие месяцы работы этот небольшой исконно русский город стал мне близким. Я любил в редкие часы отдыха приходить на пристань, смотреть на тихую водную гладь реки Клязьма. Иногда по ней неторопливо проплывали басовитые пароходы в Москву, Горький, Владимир.

В то время в Коврове еще не было автобусного сообщения и все расстояния приходилось преодолевать пешком. Впрочем, пешие прогулки доставляли удовольствие: маршруты пролегали обычно через сады, парки, скверы, которыми славился город.

Но особой гордостью Коврова являлись два завода – экскаваторный и оружейный, названный позже именем В. А. Дегтярева. Шагающий экскаватор «Ковровец» завоевал тогда широкую популярность в народном хозяйстве, снимки этой могучей машины то и дело появлялись на страницах газет и журналов как символ научно-технического прогресса.

О другом, не менее важном и известном заводе пресса, как правило, молчала. И если о нем сообщали, то как о предприятии, выпускающем одну из марок мотоцикла. Между тем славу ему принесли, прежде всего, люди, работавшие на оборону страны, на создание отечественного стрелкового оружия, поступавшего на вооружение Красной Армии. Оружия, сыгравшего значительную роль в разгроме немецко-фашистских захватчиков.

В. А. Дегтярев, П. М. Горюнов именно здесь воплощали в металл свои проекты. Материально-техническая база завода по тому времени была достаточно современной. Да и работали на нем специалисты, знающие свое дело до тонкостей.

Ковровский завод по праву являлся не только крупнейшим производителем автоматического оружия, но и разработчиком новых оригинальных стрелковых систем. Накануне Великой Отечественной войны здесь стали производить разработанные собственным КБ образцы автоматического оружия – ручного пулемета ДП, 12,7-мм пулемета ДШК, пистолета-пулемета ППД, противотанкового ружья ПТРД.

В военные годы завод освоил производство и наладил серийный выпуск не только своих конструкций, но и ряда образцов военной техники, разработанных в других конструкторских бюро.

Чем глубже я вникал в историю предприятия, узнавал его людей, тем радостнее было сознавать, что судьба привела меня именно сюда. И до войны, и в военные годы завод по темпам освоения серийного производства новых систем автоматического оружия считался одним из лучших в Наркомате вооружения. Помогавший мне в доводке изделия конструктор Александр Зайцев с гордостью рассказывал о талантливом организаторе и руководителе В. И. Фомине, все военные годы являвшимся бессменным директором завода. Гордостью завода были начальник производства инженер М. В. Горячий, слесарь Д. Е. Козлов, лекальщик П. В. Савин, главный конструктор завода И. В. Долгушев, ведущий конструктор отдела главного конструктора С. В. Владимиров. Многих из них я узнал, когда работал над автоматом.

Считаю, есть необходимость сказать подробнее о самом заводе, дать несколько штрихов из его, прямо скажем, боевой биографии.

Уже к концу июля 1941 года предприятие увеличило объем изготовления некоторых видов вооружения в четыре раза по сравнению с июнем того же сорок первого. Особенно показателен пример с освоением выпуска противотанковых ружей В. А. Дегтярева (ПТРД). Задачу срочно развернуть их производство поставили в конце августа 1941 года. К тому времени все имеющиеся мощности были заняты изготовлением оружия, уже освоенного в производстве. Казалось бы, в резерве ничего нет. Но ковровцы нашли выход. И в октябре первая партия ПТРД в количестве трехсот штук была вручена фронтовым бронебойщикам.

Характерен и такой штрих. Одной из самых неудобных операций при изготовлении оружия являлось так называемое формообразование канала ствола, нанесение нарезов. Ковровцы стали разработчиками нового метода формообразования – путем выдавливания нарезов или, говоря техническим языком, метода дорнирования. Для того времени этот метод, разработанный и внедренный в производство оружия калибра 7,62 мм инженером-исследователем М. С. Лазаревым и его группой, стал одним из выдающихся достижений в оружейном производстве. Достаточно сказать, что его внедрение позволило в пятьдесят и более раз сократить время выполнения одной из самых длительных операций и получить большой экономический эффект. В дальнейшем метод дорнирования был внедрен в производство систем оружия калибров 12,7, 14,5 и 20 мм. Новая технология, по сути, произвела технический переворот в ствольном производстве.

В первой половине 1942 года завод сумел в кратчайшие сроки освоить серийное производство 23-мм авиационной автоматической пушки ВЯ-23, разработанной тульскими конструкторами А. А. Волковым и С. Я. Ярцевым. Добавим, что одновременно с ВЯ-23 завод освоил еще и производство пистолета-пулемета системы Шпагина (ППШ), усовершенствованного конструктором на основе опыта боевого применения и результатов массового выпуска.

Порой просто диву даешься, откуда ковровцы брали силы и возможности, чтобы выполнять такие задания. А они смогли за несколько месяцев наладить выпуск надежной скорострельной автоматической пушки для вооружения штурмового самолета конструкции Ильюшина Ил-2, наводившего страх на фашистов и прозванного ими «черной смертью».

Когда я впервые приехал на Ковровский завод, там царила по-особому приподнятая атмосфера. Оружейники все еще находились под впечатлением обстановки, созданной вручением предприятию ордена Ленина. Коллектив был удостоен этой высшей награды Родины за успешное выполнение заданий Государственного Комитета Обороны по обеспечению Красной Армии авиационным и пехотным оружием. Начальник КБ В. А. Дегтярев был награжден полководческим орденом Суворова I степени.

Считаю это награждение совершенно справедливым. То, что сделал Василий Алексеевич как конструктор в годы войны, определяя оружейную стратегию при разработке образцов, можно назвать действительно полководческим подвигом. Тем более, что Дегтяревым в суровое военное время был разработан, а также усовершенствован ряд образцов стрелкового оружия, принятых на вооружение Советской Армии уже после Великой Победы.

О значении вклада ковровских конструкторов в создание новых систем стрелкового оружия говорит и такой факт. За годы войны они создали девять новых образцов вооружения, принятых в войсках, не считая работ по модернизации уже освоенных производством систем. Только в 1944 году заводом было поставлено на производство шесть новых образцов техники, из них три изделия освоены в поточном массовом изготовлении. Ни одному предприятию такого профиля не удалось добиться подобных результатов.

Сам завод, его конструкторские бюро во время войны работали и на перспективы. Здесь в те трудные годы проводились опытно-конструкторские и научно-исследовательские работы в области дальнейшего совершенствования стрелкового вооружения Советской Армии. Речь идет, прежде всего, о ручном пулемете системы Дегтярева (РПД), самозарядном карабине системы Симонова (СКС) и, конечно же, об образцах первых автоматов этих же конструкторов…

Осенью 1947 года поезд снова мчал нас – меня и моего «куратора» – сотрудника ГАУ В. С. Дейкина из Москвы в Ковров. Я с большим нетерпением ждал встречи с моим соратником и другом Александром Зайцевым – хотел как можно быстрее поделиться с ним своими новыми задумками по доработке оружия. И очень обрадовался, увидев в окно вагона знакомое улыбчивое лицо. Выйдя на перрон, я сразу попал в объятия друга.

Владимир Сергеевич Дейкин тронул Зайцева за плечо:

– Не задуши, Саша, нашего Михтима в своих объятьях, видишь, как он похудел за время испытаний?

– Ничего, мы здесь его подремонтируем. – Саша разнял руки, заглянул мне в глаза. – И, если пожелает, поженим. У нас в Коврове, считаю, самые красивые девушки, особенно на ткацко-прядильной фабрике.

– Предложение твое, Саша, запоздало, – засмеялся Дейкин. – Михтим победил не только на сравнительных испытаниях, он успел окончательно покорить и одно женское сердце.

– Ты что, действительно женился? – изумленно вскрикнул Зайцев.

Я молча кивнул головой.

– Если бы я знал, Владимир Сергеевич, что такое произойдет, мы не отпустили бы Мишу на полигон, – повернулся мой друг к Дейкину и притворно-огорченно вздохнул: – Какого жениха потеряли!

– Хватит, хватит об этом, – замахал я руками. – Давайте о деле поговорим.

И стал вытаскивать из кармана заветный блокнот с расчетами: не терпелось рассказать Зайцеву о том, что родилось в голове в ходе испытаний по совершенствованию образца.

Дейкин перехватил мою руку:

– Нет, о деле будем говорить только завтра. На дворе уже сумерки. Нам с тобой, Михтим, надо немного отоспаться. Так что сдаем образцы под охрану – и в гостиницу.

Владимир Сергеевич был неумолим, как ни пытался я его убедить, что нам с Сашей очень необходимо кое-что прикинуть уже сейчас.

Но Дейкин оказался прав. Едва я коснулся подушки, как тут же уснул – сказалось нервное напряжение последних дней испытаний. И пришла во сне моя Катя, Катюша, первой в свое время принесшая мне весть о том, что жюри утвердило проект моей «стрелялки». После почти года разлуки, вызванной работой в Коврове, встретившись, мы поняли, что не можем друг без друга. Так полигон и стал для нас местом регистрации брака. И сразу – разлука. Катя работала чертежницей в КБ полигона и ехать со мной в Ковров не могла. Словом, у меня были еще и особые, семейные причины для того, чтобы как можно быстрее вернуться с доработанным образцом на полигон.

Утром на совещании у главного инженера завода В. С. Дейкин подробно доложил о результатах нашей поездки и о задачах, которые надо решить в кратчайший срок «по доработке автомата конструктора Калашникова». Откровенно скажу, на том совещании некоторые специалисты выразили неудовольствие, а точнее, несогласие с тем, что заводчанам придется помогать какому-то пришлому, совсем неизвестному молодому «варягу», когда у ковровцев есть собственное КБ, которое разрабатывало аналогичный образец. Они предложили бросить все силы на доводку собственного образца.

Владимир Сергеевич Дейкин сумел силой аргументов, выводов погасить местнические, скажем так, настроения. Он убедил людей, что, как бы ни престижно было им работать только над своим оружием, необходимо приложить усилия и помочь начинающему конструктору.

Наконец страсти утихли и обе стороны стали обсуждать только один вопрос: как лучше использовать имеющиеся на заводе возможности для продолжения работы, на которую отводилось чуть более двух месяцев.

Во-первых, нам надо было срочно устранять выявленные при испытаниях недостатки автомата. И у меня уже были кое-какие на этот счет предложения. Но, кроме этого, родилась одна смелая идея, которую я мог обсудить лишь с близким другом-помощником, с Сашей Зайцевым.

Я предложил сделать капитальную перекомпоновку всего автомата, и Саша меня в этом поддержал. Конечно же, это могло вызвать серьезные возражения со стороны завода. Поэтому у нас втайне от руководства созрел дерзкий замысел: маскируясь доработками по замечаниям комиссии, сделать намеченную перекомпоновку автомата. Мы шли, конечно, на известный риск: условиями конкурса перекомпоновка не предусматривалась. Но она значительно упрощала устройство оружия, повышала надежность его в работе в самых тяжелых условиях.

Так что, игра стоила свеч. Беспокоило одно: сумеем ли уложиться в срок, отведенный для доработки образца?..

В свой тайный план мы все-таки посвятили и В. С. Дейкина. Вникнув в расчеты и эскизные наброски, он не просто поддержал эту затею, но и помог советами как специалист по стрелковому оружию. Владимир Сергеевич был удивительным человеком, тонко чувствовавшим новаторские идеи, умевшим уловить творческую инициативу и помогавшим обязательно развить ее. В моей судьбе конструктора и судьбе АК-47 он сыграл, повторяю, немалую роль.

Мы с Сашей Зайцевым сутками то сидели у чертежной доски, разрабатывая новые детали, то пропадали в цехе, воплощая задуманное в металл. Спали урывками. Когда на сборке появилась затворная рама как одно целое со штоком, один из специалистов озабоченно произнес:

– Какая же тут доработка? Ведь у вас совершенно новая деталь. Раньше-то и затворная рама, и шток существовали отдельно друг от друга.

Переделали мы и спусковой механизм, и крышку ствольной коробки – теперь она стала полностью закрывать подвижные части. Очень радовались, что удалось решить проблему переводчика огня. Он теперь стал выполнять несколько функций: обеспечивал переключение огня с одиночного на автоматический и на предохранитель, одновременно закрывая паз для рукоятки перезаряжания, предохраняя тем самым ствольную коробку от попадания внутрь пыли и грязи.

Опытные механики-сборщики сразу определили, что новые детали гораздо проще, технологичнее и надежнее прежних. Их мнение во многом повлияло и на тех, кто не воспринимал нашу работу, считая, что мы отступаем от условий конкурса. Если бы мы тогда не проявили энергии и напора, едва ли сумели бы победить на повторных испытаниях. Не побоюсь сказать: то, что мы делали, было настоящим прорывом вперед по технической мысли, по новаторским подходам. Мы, по существу, ломали устоявшиеся представления о конструкции оружия, ломали те стереотипы, которые были заложены даже в условиях конкурса.

В тактико-технических требованиях указывались главные параметры будущего автомата, в частности его общая длина и длина ствола. Новая компоновка деталей не позволяла нам выдержать это требование в установленных рамках. Мы пошли на дерзкое отступление. Длину ствола с 500 миллиметров укоротили до 420, уложившись в параметры общей длины оружия.

Риск был немалый. Меня могли вообще снять с соревнований. Но мы рассудили так: отступление от размеров общей длины автомата при сравнении с другими образцами могли заметить сразу, а укороченный ствол в глаза не бросался. Естественно, при этом добились, чтобы укорочение не нарушало требований баллистики, что являлось нашим главным оправдательным аргументом, если бы вдруг эту нашу «вольность» обнаружили. Забегая вперед, признаюсь: ее действительно обнаружили, но уже в ходе повторных испытаний.

За месяц до окончания работ вдруг нависла угроза остановки производства опытных автоматов: руководство завода поставило нас в известность, что перечисленных Москвой денег не хватает, а дальнейшее субсидирование почему-то вдруг прекратилось. В этой ситуации мы просто могли не успеть к началу испытаний. Выход у меня был один – срочно ехать в Главное артиллерийское управление.

Оказавшись в Москве, я встретился с полковником В. В. Глуховым и, рассказав ему о сложившейся ситуации, попросил срочно помочь. Владимир Васильевич тут же попытался, видимо, сам решить этот вопрос, но финансовая служба не вняла его аргументам, не пошла навстречу.

Помню, он вернулся в отдел мрачнее тучи:

– Придется выходить на Главного маршала артиллерии Воронова. Не удивляйся, если он даст команду, чтобы ты прибыл к нему.

Глухов позвонил в приемную, спросил, на месте ли Воронов. Потом вышел из кабинета и отсутствовал довольно долго. Когда начальник отдела изобретений возвратился, было заметно, что настроение у него улучшилось.

– Приведи себя в порядок. Сейчас пойдем к Главному маршалу. Думаю, вопрос о дальнейшем финансировании твоей работы будет все-таки решен положительно. Есть такое предчувствие, – довольно потер ладони Владимир Васильевич.

Эта первая встреча с Н. Н. Вороновым мне хорошо запомнилась. Проходила она не совсем обычно. Докладывая Главному маршалу артиллерии, я не смог скрыть своего волнения. Поняв это, Николай Николаевич остановил мой запинающийся доклад о работе над автоматом и открыл дверь в соседнюю с кабинетом комнату. Это была, как я понял, комната, где он мог немного отдохнуть, задерживаясь в управлении далеко за полночь. Обставлена она была по-особому. На стенах висело несколько ружей, заграничных и отечественных, многочисленные ножи в чехлах и без чехлов, охотничьи трофеи.

– Ты охотой-то, сержант, увлекаешься?

– Так точно! Очень люблю с ружьем бродить.

– Тогда оцени мою коллекцию. Правда, трофеи все больше старые… Жаль, сейчас очень редко удается на охоту вырваться! А за каждым из этих трофеев, доложу тебе, – любопытнейшая охотничья история. – Николай Николаевич показал на рога лося, на кабанью морду, на чучела птиц.

– Рожденьем-то ты, из каких краев?

– Алтайский. На границе тайги и степи жил.

– Знаю-знаю, места для охоты славные.

И тут разговор как-то сам собой перешел на мою конструкторскую деятельность.

– Понимаю, сержант, тебе бы не автоматы изобретать, а охотничьи ружья… Да, как видишь, для этого время еще не пришло… Слежу за твоей работой. Вижу, неплохо получается. Глухов докладывал о твоих успехах. Так и держи. А теперь доложи, как идут дела, что сделано, каковы планы на будущее?

Я начал рассказывать о том, как организовано на заводе производство опытных автоматов. Добрым словом вспомнил благожелательное отношение ко мне ковровцев, заинтересованность в оказании помощи со стороны инженерно-технического состава.

– Только одного не хватает, товарищ Главный маршал, – необходимых средств для окончательного завершения работ по изготовлению опытных образцов. Прекращено финансирование, и мы остались без денег.

За разговором мы с ним уже вернулись в рабочий кабинет, и он обратился к начальнику отдела изобретений:

– В чем дело, выясняли?

– Так точно, товарищ Главный маршал. Финансисты мотивировали свои действия тем, что, поскольку нет фирмы, иначе говоря, конструкторского бюро, давать деньги на создание какого-то отдельного образца они не могут. Считают это распылением средств. К сожалению, убедить их я не сумел.

– Плохо, полковник, что не сумели, – ворчливо проговорил Николай Николаевич. – Надо было настойчивее наседать на этих финансовых тузов, дальше своего носа не видящих. – Он неожиданно улыбнулся и обратился уже ко мне: – Так сколько же нужно тебе, сержант? Назови конкретную сумму.

Мы с В. В. Глуховым и В. С. Дейкиным все расходы подсчитали заранее, и я, не мешкая, назвал цифру.

– Что ж, попытаемся помочь твоему горю.

Воронов взял телефонную трубку и, услышав голос ответившего, спросил:

– Что же ты, генерал, обижаешь сержанта Калашникова? Почему не даешь возможность ему закончить работу? Почему не выделены необходимые средства на изготовление опытных образцов?

Послушав того, кто находился на другом конце провода, Воронов жестко произнес:

– Вот что, генерал, ты, я вижу, все «фирмами» мыслишь, а о том, что за каждым образцом стоит конкретный человек, конкретный конструктор, не думаешь. А я, Главный маршал, в данном случае выступаю за отдельный образец, потому что у нас иные «фирмы» деньги требуют, а отдачи нет. Доложи, когда будет перечислена необходимая сумма? – Видимо, ответ его удовлетворил, и Воронов бросил отрывисто: – Ну и договорились.

– Какие еще ко мне вопросы? – Николай Николаевич ждал, что я скажу.

– Просьб больше нет. Спасибо за помощь, товарищ Главный маршал.

– Надо бы, конечно, посмотреть, что ты за охотник, – с улыбкой сказал Воронов, когда мы прощались. – Да как-нибудь в другой раз. А теперь принимайся за дальнейшую работу. Нам сейчас необходимо хорошее оружие. Так что хочу пожелать тебе, сержант, удачи…

Начался декабрь 1947 года. Шли последние дни лихорадочной работы по подготовке образцов к полигонным испытаниям. Уверен, это был самый ответственный момент в рождении АК-47. Надо сказать, что автомат с первых отладочных выстрелов подтвердил правильность нашего решения о перекомпоновке. Но любая наша малая оплошность сейчас могла впоследствии на испытаниях дорогого стоить. Там мы уже не сможем ничего изменить или исправить.

Срок, отведенный комиссией на доработку образцов, подходил к концу, и нам оставалось лишь тщательно проверить, все ли сделано так, как требовалось по условиям конкурса.

Наконец, наш автомат в нескольких экземплярах был готов для участия в повторных испытаниях.

В это время, перед отправкой образцов на полигон, в Ковров приехали представители заказчика. По их инициативе мы тогда впервые встретились с В. А. Дегтяревым лицом к лицу.

– Теперь вы можете открыть друг другу карты, – пошутил один из представителей заказчика, когда знакомил меня с прославленным конструктором.

Василий Алексеевич улыбнулся как-то устало, словно на него давила невидимая тяжесть, движения его мне показались слишком уж замедленными, походка была заметно шаркающей. Правда, он сразу оживился, увидев наш образец автомата.

– Что ж, давайте, посмотрим, что нынче творят молодые. – И Дегтярев стал внимательно разглядывать каждую часть, каждую деталь, разбираемого мною тут же, на столе, автомата.

– Да, хитро придумано, – произнес Василий Алексеевич, беря в руки затворную раму, крышку ствольной коробки. – Считаю оригинальным и решение с переводчиком огня.

Дегтярев не скрывал своих оценок, размышляя вслух. Мы в это время знакомились с его образцом. Выглядел его автомат, на наш взгляд, утяжеленным по весу, не все до конца было доведено и с точки зрения взаимодействия частей. А Василий Алексеевич, еще раз осмотрев наш образец уже в собранном виде, неожиданно заключил:

– Мне представляется, посылать наши автоматы на испытания нет смысла. Конструкция образцов сержанта совершеннее наших и гораздо перспективнее. Это видно и невооруженным глазом. Так что, товарищи представители заказчика, наши образцы, наверное, придется сдавать в музей!

Мы были буквально ошеломлены признанием старейшего конструктора. Не думаю, чтобы он расписывался в собственной слабости – не тот характер. Просто Дегтярев умел мудро и объективно проводить сравнительный анализ и не боялся, увидев превосходство другого конструктора, сказать об этом гласно, при всех. Получилось, по сути, то же, что и при решении вопроса о принятии на вооружение пулемета конструкции П. М. Горюнова в 1943 году. Тогда Василий Алексеевич отдал предпочтение образцу своего ученика, хотя полностью прошел испытание и пулемет конструкции самого Дегтярева.

Готовые к испытаниям образцы были упакованы и вместе с чертежами и описанием заранее доставлены на полигон Александром Зайцевым. На этот раз он предпочел не оставаться в Коврове, а переживать вместе с нами, следя за судьбой нашего автомата.

Через несколько дней мы с Владимиром Сергеевичем Дейкиным должны были выехать вслед за Александром. И тут произошла интересная история.

Уехать из Коврова в Москву в то время было не так-то просто. Билетов на поезд, как правило, купить в кассе не удавалось. И мы иногда обращались к сотрудникам В. А. Дегтярева с просьбой о помощи в приобретении билетов – для прославленного конструктора специально бронировались места в одном из вагонов. Нам давали записку к начальнику вокзала, и проблема обычно решалась.

Пошли мы по проторенному пути и в этот раз. С запиской в кармане постучались в кабинет начальника вокзала, а тот, увидев нас, отрезал:

– Помочь ничем не могу. Полчаса назад звонила жена Василия Алексеевича Дегтярева, и по ее просьбе забронированные места уже проданы.

Как быть? Ехать надо!..

Идем с Дейкиным к кассе. Всеми правдами и неправдами приобретаем два билета. А в вагон нас не пускают: все переполнено – мест нет. Так мы и ехали от Коврова до Владимира сначала в тамбуре, а потом вынуждены были переместиться на площадку между вагонами. Промерзли насквозь. Хорошо еще, что образцы увез на полигон неделей раньше Саша Зайцев…

Полигонные испытания проходили в период с 16 декабря 1947 года по 10 января 1948 года. Участвовали в них образцы автоматов Булкина, Дементьева, Калашникова.

И снова – день за днем мучительное ожидание результатов по очередным проверкам: кучность, живучесть и т. д. Наш автомат с первых же выстрелов показал надежность в работе, ни разу не захлебнулся от напряжения, да и по внешнему виду выглядел он элегантнее тех образцов, которые испытывались.

Правда, когда автомат проверяли на кучность боя, инженер, ведущий испытания, что-то, видимо, заподозрив, решил приложить линейку к стволу.

– Вы что же, нарушили один из главных пунктов условий конкурса? Ствол-то на восемьдесят миллиметров короче, чем положено. Что будем делать, товарищи? Какое примем решение? – обратился он к членам комиссии.

Я в тот момент находился как раз на месте испытаний. Подумал: все, придется прощаться с надеждой на успех! Было от чего прийти в отчаяние…

Но тут услышал, как один из членов комиссии уточнил у инженера-испытателя:

– Перед повторными испытаниями размеры проверяли?

– Выборочно, – замялся инженер. – Посчитали, достаточно того, что обмеры делались перед первыми испытаниями.

– А каковы результаты стрельбы? Отклонения от нормы есть?

– Результаты? – переспросил инженер и заглянул в свой «бортовой» журнал. – Результаты по кучности боя выше, чем у других образцов.

– Тогда, полагаю, продолжим испытания. Мы сами допустили промах: не провели обязательных повторных обмеров. К тому же стрельба показала: укорочение ствола не ухудшило боевых свойств оружия.

Полковник, сказавший все это, повернулся в мою сторону:

– А вас, старший сержант, предупреждаем о недопущении впредь таких вольностей. Требования конкурса едины для всех конструкторов, молодых и старых. Зарубите это на носу.

Я выслушал его приговор, радуясь в душе, что бурю пронесло, и очень надеясь, что наш риск будет оправдан.

Условия испытаний все усложнялись. Одна из неприятных процедур – замачивание заряженных автоматов в болотной жиже и после определенной выдержки ведение огня. Казалось, детали насквозь пропитывались влагой. Было по-настоящему страшно: сумеет ли оружие стрелять после такой экзекуции? Меня, как мог, успокаивал Саша Зайцев:

– Не переживай, все будет в норме. Слышишь, никакого хлюпанья носом у твоей «стрелялки» после купания нет, выводит и выводит она мелодию.

Действительно, испытание грязной водой образец прошел достойно, без единой задержки отстреляли полностью магазин.

На очереди не менее тяжкий экзамен – «купание» оружия в песке. Сначала его тащили по специальной песчаной насыпке за ствол, потом – за приклад. Как говорится, вдоль и поперек волочили, живого места на изделии не оставили. Каждая щелка и каждый паз были забиты песком. Тут не хочешь – да засомневаешься, что дальнейшая стрельба будет идти без задержки. Один из инженеров даже выразил сомнение, смогут ли сделать из образцов хоть один выстрел.

Вот тут-то, когда автоматы проходили, что называется, через огонь и воду, мы с В. С. Дейкиным и Александром Зайцевым воочию увидели, что не зря вместо доработки образца решились на полную перекомпоновку. После нескольких выстрелов зачихал, а потом и смолк вовсе автомат моего конкурента. А наш образец?

– Смотри, смотри, – услышал я возбужденный голос Саши Зайцева, когда стрелок, взяв в руки наш автомат, сделал несколько одиночных выстрелов. – Песок летит во все стороны, будто водяные брызги!

Мой друг нетерпеливо схватил меня за руки, увидев, что я отвернулся. А я, признаться, готов был не только отвернуться, но и зажмурить глаза, чтобы не быть свидетелем этого издевательства над оружием.

Но жестокость испытания – одно из условий конкурса. Вот стрелок щелкнул переводчиком, поставив его в положение автоматического огня. И тут, волнуясь, закрыл глаза уже Саша Зайцев. Очередь – одна, другая, третья… Уже и магазин пуст – и ни одной задержки.

Вот когда проявилось явное преимущество сделанной заново крышки ствольной коробки, оригинального переводчика огня, ставшего одновременно и надежным предохранителем от попадания внутрь песка и грязи. К нам подошел Дейкин, крепко пожал мне и Саше руки, поздравляя с успехом, с первыми удачами.

Это были действительно лишь первые удачи.

Автомат продолжали испытывать на жизнестойкость, бросая его с высоты из разных положений на цементный пол, проверяли после каждой стрельбы все детали и механизмы на наличие даже мельчайших повреждений, поломок, трещин, других дефектов. Оружие должно быть в бою живучим. Таково одно из основных требований к его свойствам. По каждому изделию у инженеров-испытателей накапливались плюсы и минусы. Нам, естественно, хотелось, чтобы было больше плюсов.

Испытания подходили к концу. Скрупулезно подсчитывались результаты стрельб, сравнивались по каждому параметру. Мы с Сашей Зайцевым не находили себе места, хотя убедились в ходе соревнований, что наш автомат имеет целый ряд преимуществ перед образцом, испытывавшимся параллельно.

По итогам работы конкурсной комиссии научно-техническим советом было принято Решение:

«1. 7,62 мм автомат Калашникова под патрон образца 1943 года по безотказности работы, живучести деталей и эксплуатационным характеристикам, в основном, удовлетворил ТТТ ГАУ и может быть рекомендован для изготовления серии и последующих войсковых испытаний.

2. По кучности стрельбы автомат Калашникова не полностью удовлетворяет ТТТ. Учитывая, что при одиночном огне он значительно превосходит ПП-41, а при автоматической стрельбе равноценен ему, АК может быть рекомендован на войсковые испытания с полученной кучностью боя. Работы по улучшению кучности боя автомата следует вести параллельно, в срочном порядке, не задерживая выпуска серии.

3. При подготовке чертежей для запуска серии устранить все недостатки образца, обнаруженные при полигонных испытаниях.

4. 7,62 мм автоматы конструкции Булкина и Дементьева не удовлетворяют основным требованиям ТТТ ГАУ и полигонных испытаний не выдержали».

Комиссия составила отчет, и меня ознакомили с окончательным выводом: «Рекомендовать 7,62-мм автомат конструкции старшего сержанта Калашникова для принятия на вооружение».

На календаре – январь 1948 года. Первые «огни и воды» мой автомат прошел…

Немногим более двух лет потребовалось для создания нового вида автоматического стрелкового оружия, которое завоевало себе место под солнцем на десятилетия вперед. Для сравнения скажу, что обычно образец находится в работе до стадии окончательных испытаний пять-семь лет. Чтобы подтвердить, насколько велико было значение рождения во второй послевоенный год нового советского стрелкового оружия, сошлюсь на мнение одного из самых больших знатоков оружейных дел в Соединенных Штатах Америки Эдварда Клинтона Изелла, главного советника отдела истории вооруженных сил и хранителя коллекции огнестрельного оружия Национального музея США. В его фундаментальном труде по истории нашего отечественного оружия, работе над которым он посвятил много лет, имеются такие строки: «Появление автоматов Калашникова на мировой арене есть один из признаков того, что в Советском Союзе настала новая техническая эра».

Сразу оговорюсь, воспроизвожу эти строки не для того, чтобы лишний раз напомнить о собственных заслугах. Просто считаю важным подчеркнуть, что 1947 год стал во многом переломным в жизни нашей страны, в том числе и в обеспечении надежной обороноспособности в условиях усиливающейся «холодной войны».

Именно в сорок седьмом советские ученые раскрыли секрет атомной бомбы. В тот год была проведена денежная реформа и отменены продовольственные карточки. Восставая из разрухи, наша страна показывала всему миру, насколько велик ее научный, технический, экономический и культурный потенциал.

…Итак, образец моей конструкции, победив в соревновании, был рекомендован к принятию на вооружение. Правда, официальный документ о его принятии вышел через полтора года – «Постановление Совета Министров СССР от 18 июня 1949 года».

Тем не менее, после тех испытаний нам казалось, что все самое трудное позади: взаимные поздравления, счастливые, улыбающиеся лица. Ощущение было такое, словно мы – школьники, сдавшие последний выпускной экзамен. Будто гора с плеч свалилась. Можно было позволить себе помечтать и об отдыхе.

Саша Зайцев, обращаясь ко мне, мечтательно произнес:

– Слушай, а теперь ведь можно и на охоту махнуть. Помнишь, ты говорил: вот выиграем в конкурсе, ружье на плечо – и в лес.

– Помню, – ответил я другу. – Только, по-моему, Владимир Сергеевич Дейкин на другое настроен. Он уже успел меня проинформировать, что завтра надо быть в готовности выехать на один из оборонных заводов, где будет изготовляться первая серия автоматов.

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, – разочарованно вздохнул Зайцев. – Значит, мне следует готовиться к отъезду в Ковров? Расстаемся?..

– Нет, Саша, ты включен в нашу группу, – успокоил я товарища. – И еще с нами едет капитан Сухицкий, военпред. Группу возглавляет подполковник Дейкин.

– Опять все вместе! – обрадовался Саша. – Тогда другой разговор. Тогда и охоту можно перенести на более поздние сроки. Причина, честно говоря, уважительная.

Постановлением комиссии предусматривалось изготовление пока только первой серии автоматов. Она предназначалась для новых испытаний, пожалуй, еще более ответственных, чем сравнительные, – войсковых. От них зависело многое в дальнейшей судьбе оружия. Я уже знал, что не раз у некоторых конструкторов случались неприятности именно на этой стадии. Ведь проверка армейским полигоном – это, по сути, проверка боем, и не все образцы успешно ее выдерживали, попадая в руки солдат, сержантов, офицеров. И тогда выпуск оружия ограничивался опытной серией, оно не шло в массовое производство. Не спасали порой даже доработки, которые пытались делать после испытаний, внося изменения в конструкцию образца.

Опять тревога: неужели автомат не оправдает наших надежд?..

Войсковые испытания 1948 г.

Выпуск первой партии нового автомата предполагался на одном из уральских заводов – на Ижевском мотозаводе, производившем во время войны военную продукцию, в том числе пулемет «максим». Завод не очень большой, но специалисты там работали грамотные. По крайне мере, так мне говорили в Москве в ГАУ, напутствуя перед очередной командировкой в неизвестные края, успокаивая и обещая всячески поддерживать и помогать.

Не думал я тогда, что этот незнакомый и далекий от Москвы город станет конечным пунктом в моей творческой биографии.

В марте 1948 года мы выехали в Ижевск вчетвером – я, Владимир Сергеевич Дейкин, Александр Алексеевич Зайцев и Степан Яковлевич Сухицкий. Инженер-подполковник Дейкин был представителем ГАУ, командированным на мотозавод для поддержки и помощи в реализации проекта. С этой же целью от Ковровского завода был командирован и Зайцев. Инженер-капитан Сухицкий был назначен в Ижевск на должность старшего военпреда. И впоследствии, так же как и я, осел здесь навсегда.

Мы все были ровесниками, и это обстоятельство делало наше общение простым и приятным. К тому же, нас связывало общее дело. И хотя перед поездкой мы договорились, что в дороге «о работе ни слова», все наши разговоры в действительности сводились к одному: что же нас ожидает на новом месте?..

Волновало многое: как на чужом заводе нас примут; сумеем ли мы добиться качественного изготовления первой партии автоматов; смогут ли ижевские специалисты работать так же оперативно, как ковровские?

Как правило, начинал эту «рабочую тему» Александр Зайцев.

– Хорошо бы ответственным за разработку технической документации и изготовление опытной серии назначили толкового инженера. По Коврову знаю, как много зависит от этого человека, – вроде бы ни к кому не обращаясь, произнес Александр Алексеевич.

– Я тоже не раз убеждался, насколько важно, чтобы работу возглавлял знающий, инициативный главный специалист, – поддержал Дейкин. – Помню, как в Ижевске на старейшем оружейном заводе в первые месяцы войны решили наладить выпуск противотанковых ружей. Так получилось, что, кроме Ковровского завода, никакие другие предприятия не могли включиться в их производство. Но и ижевцы совершенно не были готовы к такому повороту событий.

– И как же они вышли из этого положения?

– Поручили организацию дела опытным специалистам. Не поверите, за месяц, всего лишь за один месяц, были изготовлены сотни различных приспособлений и штампов, более тысячи видов режущих инструментов, десятки профилей проката и штамповок. Да и решалось все на высоком техническом уровне. Когда начался массовый выпуск ружей, ни конструкторы, ни военпреды не могли предъявить никаких претензий.

Мы с интересом слушали Владимира Сергеевича. Он работал в ГАУ и как представитель главного заказчика часто выезжал на заводы. И потому знал немало подобных примеров.

– Кстати, многое зависит и от наших военных представителей на предприятиях, – повернулся Дейкин к сидевшему у окна капитану Сухицкому. – Известен такой случай из нашей практики. В начале войны потребовалось резко увеличить выпуск трехлинейных винтовок системы Мосина. Если не ошибаюсь, раз в шесть.

– Ничего себе! – не удержался Зайцев.

– Удивляться тут нечему. К сожалению, потери оружия, особенно в первые, неудачные для нас месяцы войны, были весьма и весьма значительными. Требовалось быстро восполнить потери. Как известно, выпускались трехлинейки на том же оружейном заводе Ижевска, о котором я уже говорил. – Чтобы ускорить изготовление оружия не снизив качества, решили реализовать все накопившиеся к тому времени предложения по улучшению технологии винтовки, упрощению ее узлов и деталей.

– А как же смогли переступить военную приемку? – поинтересовался Сухицкий. – Введение принципиальных изменений в техдокументацию инструкциями запрещается, и военпреды должны строго придерживаться этих требований.

– Вот-вот, об этом-то и речь. К счастью, на заводе старшим военпредом работал человек с гибким мышлением, страстно болевший за дело, смотревший на свои действия с государственных позиций, – подчеркнул Дейкин.

– И что же он предпринял? – недоверчиво спросил Сухицкий.

– Когда старшего военпреда ознакомили с предложениями и попросили дать согласие на изменение технологии, он поддержал поиск заводчан и сделал все возможное, чтобы эти предложения нашли поддержку и у начальника управления ГАУ по приемке стрелкового оружия генерала Дубовицкого. Так что понимание всеми заинтересованными сторонами важности общих задач и компетентный подход к ним позволили в кратчайшие сроки увеличить в шесть раз выпуск трехлинеек, так необходимых в то время фронту.

Разговор наш продолжился далеко за полночь. Саша Зайцев вспомнил о славной странице своего Ковровского завода – о том, как в сложнейших условиях военного времени комсомольцы во внеурочное время начали возведение нового производственного корпуса, чтобы ускорить массовый выпуск принятого на вооружение станкового пулемета Горюнова. Отработав одиннадцать часов в цехах, люди шли на стройку. Корпус возвели за два с половиной месяца!

– Но мы сами-то сейчас едем на завод, где нам не придется включаться в такое строительство. – Военпред Сухицкий вновь вернул всех к тому, что предстояло впереди. – Для нас нынче важно, наверное, другое – разработать пооперационные технологические процессы, подготовить оснастку и оборудование для выпуска первой серии.

– Да-да, забот, конечно же, будет много. Степан Яковлевич, безусловно, прав, – подтвердил Дейкин.

– В таком случае есть предложение окунуться в них отдохнувшими. Товарищ инженер-подполковник, разрешите подать команду «отбой»? – привстал с полки Сухицкий.

Дейкин рассмеялся:

– Утро вечера всегда мудренее. Всем спать!

Надо сказать, что волновались мы тогда напрасно. В Ижевске уже полным ходом шли работы по подготовке к серийному производству нового оружия. Министерство Вооружения СССР приняло решение об организации производства опытной серии автоматов в Ижевске на заводе № 524 (мотозаводе) с привлечением помощи двух заводов: № 74 (машиностроительного) и № 622 (механического). Приказом министра вооружения Д. Ф. Устинова от 21 января 1948 года предписывалось:

«10. Директору завода Сысоеву П. А. обеспечить изготовление и поставку заводу № 524 по его чертежам и заявке:

а) ложу к автомату АК-47 в количестве и сроках согласно графика завода № 524;

б) штампы, приспособления, инструмент и калибры в количестве… в срок до 15.03.48…

11. Директору завода № 622 Палладину Н. И. обеспечить изготовление и поставку заводу № 524 оснастку по его чертежам и заявке в количестве…

…

17. Учитывая ответственность данного задания и необходимость обеспечить поставку оружия для войсковых испытаний, обязываю начальников Главных управлений и директоров заводов обеспечить точное соблюдение сроков и ежедневно докладывать о выполнении».

На Ижевском мотозаводе нас встретили очень доброжелательно. Меня очень обрадовало то обстоятельство, что руководство предприятия еще до нашего приезда продумало, с чего мы начнем свою работу. Нам представили человека, ответственного за разработку технической документации и изготовление опытной партии оружия:

– Винокгойз Давид Абрамович, главный конструктор завода. – Рукопожатие его оказалось крепким.

Во всем облике главного конструктора виделась основательность. Говорил он неторопливо, заостряя внимание на самых важных, по его мнению, позициях:

– Для организации выпуска опытной серии у нас создана специальная группа. С вошедшими в нее конструкторами, технологами, аналитиками я вас познакомлю непосредственно на рабочих местах. Начнем, полагаю, с детальной проработки технической документации. Лучше все сразу просчитать самым тщательным образом, во всех чертежах хорошенько разобраться. Тогда и в цехах дело пойдет легче. – Давид Абрамович взял папку с документами и достал из нее одну из бумаг. – Вот здесь расчет на подготовительные работы. Этот этап считаю наиболее сложным. Что нам предстоит изготовить самим? Приспособления, штампы, видимо, часть режущего инструмента, калибры. В каких цехах и что будем делать? Какими силами? Взгляните. Чем быстрее вникните во все детали, тем слаженнее будет идти наша работа.

Скажу откровенно: с главным конструктором завода нам чрезвычайно повезло. Отличный организатор, он хорошо знал как массовое производство вооружения, так и процесс выпуска опытных серий. Весь технологический процесс был им отлично спроектирован, по цехам размещена оснастка, изысканы станки для производства деталей. Позаботился Винокгойз и о металле, заготовках, штамповках. Подобрал высококвалифицированных слесарей, токарей, фрезеровщиков.

Со многими из тех, с кем пришлось мне работать, он помог установить тесные доверительные отношения. Будь то конструктор, технолог или рабочий. Причем делал это незаметно, ненавязчиво: подведет меня к такому человеку, познакомит, постоит рядом, придерживая нас за талии, а потом спросит улыбнувшись: «Я могу уйти?» и уходит по своим делам. А контакт остается…

Как важно для конструктора, да еще молодого, когда на заводе готовится к производству серия, пусть и опытная, его оружия, иметь не только компетентную, но и отеческую поддержку.

Наша работа по выпуску серии автоматов шла настолько успешно, что я дерзнул попросить Давида Абрамовича пойти на небольшой эксперимент.

Мне очень хотелось в заводских условиях изготовить несколько образцов самозарядных карабинов собственной конструкции, но уже без тех «фокусов», на которые указал мне на испытаниях несколько лет назад генерал Дубовицкий. Готовы были у меня чертежи и модернизированного пистолета-пулемета, существенно отличавшегося от моего первенца. Вот я и спросил Винокгойза, нельзя ли выполнить эти образцы в металле?

Главный конструктор загорелся этой моей задумкой.

– Что ж, можно попробовать. Не боги горшки обжигают. Вячеслав, – подозвал он одного из инженеров-технологов, – посмотрите чертежи. Я вижу здесь немало интересного. Давайте поможем товарищу конструктору.

В очень короткие сроки были изготовлены несколько образцов карабина и пистолета-пулемета. Нет, их не приняли на вооружение. Но они позволили нам более строго подойти к работе над автоматом, подсказали несколько оригинальных ходов при совершенствовании выпуска опытной серии. Важно было и другое: Давид Абрамович Винокгойз дал мне почувствовать, наконец, что такое свобода творчества.

Все шло хорошо, и трудно было предъявить какие-либо претензии к заводчанам. Правда, порой мне казалось, что некоторые детали или узлы делаются медленно, и я просил Винокгойза:

– Давид Абрамович, давайте ускорим изготовление спускового механизма.

– Не торопитесь, молодой человек. Лучше не допустить ошибку, чем, поспешив, потом исправлять ее.

Так он по-доброму, по-отечески учил терпению и выдержке. Часто, обнимая меня за плечи, с улыбкой повторял: «Не торопись – не ошибешься!» И он был прав.

Я считал и считаю этого скромного человека и блестящего специалиста своим «крестным отцом» в Ижевске. И хотя мы проработали вместе недолго, но я и в дальнейшем неоднократно прибегал к его советам и помощи. И Давид Абрамович всегда с удовольствием делился со мной своими знаниями и опытом. Наша дружба с ним оборвалась лишь с уходом его из жизни – почти через тридцать лет после нашего знакомства.

Главный конструктор завода любил выверенность в решениях, в действиях. Он был из той гвардии инженеров-конструкторов, которые ценили человека прежде всего по отношению к делу, по умению работать истово и честно. Он строго спрашивал с тех, кто допускал хоть малейшую небрежность. Работа рядом с Давидом Абрамовичем Винокгойзом обогатила меня опытом квалифицированного решения инженерных конструкторских задач в заводских условиях.

Хочу особо сказать о роли главного конструктора завода в судьбе каждого из нас, разработчиков оружия. Ведь мы работаем над своими собственными изделиями, и на заводе в производстве одновременно бывает до десятка образцов разных конструкторов. Да еще идет и массовое производство, и изготовление опытных серий. Поэтому, главному конструктору предприятия приходится глубоко вникать во все детали. Многое тут зависит и от его способности в ходе освоения производства и непосредственно во время выпуска изделий помочь в совершенствовании конструкции, и от его умения сказать свое веское слово в процессе отладки технологических операций.

В. А. Дегтярев всегда с уважением говорил, например, о главном конструкторе Ковровского завода И. В. Долгушеве, человеке высокой профессиональной подготовки, умевшем быстро разглядеть слабые места в конструкциях. Работая в 1942 году в составе специальной комиссии по выявлению причин отказов противотанковых ружей ПТРД, Долгушев помог точно обнаружить болевую точку в конструкции, предложил после многочисленных экспериментов и испытаний несколько интересных конструктивных решений. В конструкцию ПТРД ввели дополнительную муфту, насаживаемую с натягом на казенную часть ствола, и повысили чистоту обработки деталей затворного узла. Недостаток был устранен, и противотанковые ружья надежно действовали на фронте в любых условиях.

Немало добрых слов довелось мне самому услышать о главном конструкторе Ижевского оружейного завода военной поры Василии Ивановиче Лавренове. О преданном делу человеке, умевшем тонко чувствовать сложные ситуации при выпуске оружия, как бы они ни складывались. Это он в первые военные годы предложил внедрить в производство множество рационализаторских предложений по улучшению технологии, упрощению узлов и деталей винтовки Мосина, что позволило намного ускорить изготовление оружия без потери качества.

Вот из такой же славной плеяды главных конструкторов оборонных заводов был и Д. А. Винокгойз. Конечно, было бы неправильно утверждать, что все в наших отношениях шло гладко, что выпуск опытной серии автоматов осуществлялся без трудностей. Но, наверное, в том и состоял еще талант Давида Абрамовича, что он умел найти выход, казалось бы, из тупиковых ситуаций, снимал нервное напряжение шуткой, тактично разводил по углам спорщиков неожиданным «вопросом на засыпку» – и тому и другому.

Сроки выпуска опытной серии автоматов находились под постоянным контролем Министерства вооружения. В приказе начальника 5-го Главного Управления MB К. Н. Руднева от 14.06.48 отмечалось: «На 11.06.48 сборка автоматов укомплектована только на 500 автоматов. Производство не приступило к изготовлению деталей для автомата АК-47 с откидным прикладом. Есть угроза, что опытная партия автоматов не будет готова до 20.06.48 для отправки в войска».

Для усиления кадрового состава организаторов производства были привлечены работники машиностроительного завода. Из того же приказа MB от 14.06.48: «Ответственным руководителем сборки автоматов и начальником цеха сборки автоматов на период изготовления данной серии назначить начальника производства завода № 74 (машиностроительного) тов. Пищулина А. А. Главному конструктору, главному технологу и всем начальникам цехов завода № 524 (мотозавода) безоговорочно и немедленно выполнять все указания и требования Пищулина». Кроме того, тот же приказ обязал директора машиностроительного завода Сысоева «направить для обеспечения выполнения порученного Пищулину задания по его требованию и в помощь технических работников завода и квалифицированных рабочих».

Партию автоматов АК-47 и АКС-47 выпустили в июле 1948 года с незначительной задержкой от намеченного военными срока.

Осуществлявшие приемку военпреды майор С. Я. Сухицкий и капитан Л. С. Войнаровский тщательно проверяли все узлы и механизмы. Было радостно видеть, как эти отливающие черным лаком автоматы выстраивались в пирамиды. Первые, изготовленные промышленным способом, они будут отправлены в войска на испытания.

Наконец, оружие упаковали в специальные ящики, опломбировав каждый из них, и отвезли на вокзал. Для сопровождения вагона выделили караул, так как груз шел с грифом «Секретно».

Солдаты, грузившие тяжелые опломбированные ящики в вагон, с каким-то недоверием посматривали в мою сторону. Видимо, им сказали, что это я, сержант, являюсь творцом того, что содержится в этом специально охраняемом грузе.

Когда оружие отправили, в моей душе возникла какая-то опустошенность. Несколько дней мне казалось, будто что-то дорогое потерял и уже не вернуть. Наверное, сказывалось напряжение нескольких лет работы над автоматом, по сути, без отдыха, без отпусков. Прекрасно понял мое настроение добрейший Д. А. Винокгойз: зная, что я любитель охоты, подошел однажды ко мне с предложением:

– Да не майтесь вы сейчас в цехах. Возьмите ружье – и в лес. Отдохните на природе. Если нет пока своего, найдем мы вам ружье у наших охотников… Одно ружье? Два?

Мы с Сашей Зайцевым переглянулись и вопросительно посмотрели на В. С. Дейкина. Тот утвердительно кивнул головой: мол, не возражаю. Помолчал еще немного и потом сказал:

– Три ружья, Давид Абрамович!

– Ур-р-ра! – громко выразили радость мы с Сашей…

Через два месяца после отправки опытной серии автоматов в войска я получил предписание прибыть в Москву в Главное артиллерийское управление – для участия в предстоящих войсковых испытаниях нового стрелкового оружия.

В Москве узнал, что для ознакомления с работой нового оружия в войсковых условиях на эти испытания собирается выехать Главный маршал артиллерии Н. Н. Воронов. Но не мог я тогда предполагать, что доведется ехать с маршалом в одном поезде.

Когда вошел в свой вагон, первым, кто мне встретился, был Василий Алексеевич Дегтярев. Оказывается, и его вызвали в Москву, и Сергея Гавриловича Симонова. Так что теперь мы все вместе уезжали в воинскую часть. А в соседнем с нами служебном вагоне разместился Н. Н. Воронов.

– Вот опять встретились, – добродушно улыбнулся Дегтярев, увидев меня. – Все продолжаете обгонять нас, стариков? Что ж, молодым у нас везде дорога открыта, обставляйте, когда есть что нового сказать. Не обидимся. Была бы Отечеству польза!

Из соседнего купе вышел С. Г. Симонов. В строгой костюмной паре, галстук на белой рубашке. Встал рядом с Дегтяревым, как всегда, подтянутый, аккуратный, и тихо произнес:

– Что же там нам скажут военные? А, Василий Алексеевич? – И вздохнул.

Дегтярев сказал ему в тон:

– Да, хотел бы я знать!

Одновременно с моим автоматом в войсках испытывались ручной пулемет системы Дегтярева (РПД) и самозарядный карабин системы Симонова (СКС). Потому-то, видимо, и решил Главный маршал собрать нас всех вместе, чтобы мы могли прямо в частях выслушать предложения, претензии солдат, сержантов, офицеров и чтобы он сам мог поговорить с нами в той же обстановке.

Мы стояли в коридоре втроем, и что-то никак не клеилась между нами беседа. Каждый, наверное, думал о предстоящих испытаниях, об оценках, которые вынесет нашим изделиям простой солдат. Мимо стремительно проносились перелески, небольшие деревушки. Постояв немного, мы разошлись по своим купе.

Я уже собирался прилечь, как дверь в купе открыл незнакомый проводник.

– Старший сержант Калашников? – обратился он ко мне.

– Так точно.

– Вас вызывает Главный маршал. Прошу вас, следуйте за мной в служебный вагон.

Признаться, я терялся в догадках: для чего понадобился Воронову, по какому поводу предстоит разговор?

Спросил проводника:

– Дегтярева и Симонова он тоже вызвал?

– Нет, вас одного.

Подтянул ремень, расправил складки на гимнастерке, провел щеткой по сапогам и пошел в соседний вагон.

– Проходите прямо в салон. Вас ждут, – услышал сзади голос проводника.

Зашел, согласно воинской субординации доложил о прибытии. Николай Николаевич поднялся из-за стола, высокий, убеленный сединой, поздоровавшись, положил тяжелую руку на мое плечо.

– Присаживайся за стол. Сегодня отобедаем с тобой вдвоем. Не возражаешь?

Видимо он уловил в моих глазах недоумение по поводу такого неожиданного приглашения и, заметив мою нерешительность, сделал энергичный жест рукой:

– Не стесняйся. Просто хочу поговорить с тобой о жизни, о твоей работе над автоматом, о планах на будущее. Но для начала надо поесть. Какая может быть беседа на пустой желудок? Правда?..

Николай Николаевич разговаривал со мной как с равным, внимательно выслушивая все, о чем я говорил. И как-то незаметно исчезла та дистанция, которая неизбежно возникает при встрече младшего по званию со старшим: ведь я, старший сержант, был вызван на беседу к Главному маршалу. Но простота Николая Николаевича и его обаяние взяли верх…

Полагаю, Николай Николаевич следил за моей работой еще с конца войны. Видимо, его заинтересовало прежде всего то, что в ряды известных конструкторов-оружейников ворвался вдруг старший сержант – танкист, да еще со своими неожиданными подходами к проектированию оружия.

Главный маршал артиллерии Воронов периодически подписывал документы о прикомандировании меня к отделу изобретательства Наркомата обороны, чтобы начальник отдела полковник В. В. Глухов мог непосредственно и направлять, и контролировать мою деятельность, и в случае необходимости оказывать помощь.

Так было, в частности, в 1944 году во время работы над ручным пулеметом. Так произошло и в 1947 году в ходе создания автомата, когда в самое ответственное время выяснилось, что выделенных средств на изготовление опытных образцов не хватает, и субсидирование прекратилось.

И вот новая встреча с Главным маршалом артиллерии Н. Н. Вороновым. Сижу рядом с ним за обеденным столом в служебном вагоне. Посуду уже убрали. Мы ведем неторопливую беседу под перестук колес.

Не утаил я от Николая Николаевича того, как в Коврове, дорабатывая автомат после первого тура сравнительных испытаний, мы многие детали и даже узлы сделали заново, перекомпоновали образец. Признался, что в немалой степени помогло нам выполнить эту дополнительную работу своевременное поступление средств, которые мы с Глуховым у него выпросили.

– Да, хитро вы поступили, – одобрил Воронов. – Теперь ты внимательно анализируй все замечания, предложения войсковых товарищей. Они помогут окончательно довести конструкцию. Старайся чаще бывать на боевых стрельбах и учениях – в одной цепи с солдатами. Дегтяреву и Симонову труднее это сделать, а ты молодой и должен быть легким на подъем. – Николай Николаевич вдруг чисто по-домашнему провел несколько раз ладонью по столешнице, словно разглаживая складки скатерти, и продолжил: – К тому же, с тобой, сержантом, все будут откровеннее, искреннее. И не обижайся, если какие-то замечания станут бить по твоему самолюбию, не задирай носа.

Должен отметить, что это была удивительно доверительная беседа старшего с младшим. Жизнь еще не единожды сводила нас с Вороновым. Последняя встреча состоялась у него дома, в Москве, незадолго до его кончины. Он тогда подарил мне свою книгу военных мемуаров и поделился новыми творческими планами. Вспомнил, что собирался со мной на охоту, да так вот и не выбрал времени посмотреть, как я держу в руках охотничье ружье…

А тогда, в 1948 году вместе мы ехали на войсковые испытания, и, видимо, сама обстановка располагала к доверительности. Николай Николаевич от разговора об оружии перешел к недавним военным событиям, в которых довелось принимать непосредственное участие. Он воевал в Испании в составе Интернациональной бригады, а во время Великой Отечественной войны непосредственно руководил многими военными операциями.

Понимаю теперь, что в его словах таилось много недосказанного, что в них было много таких глубинных размышлений, что не всякому и выскажешь… А напротив него тогда сидел я, молодой сержант.

И все-таки от той встречи и разговора с Николаем Николаевичем Вороновым у меня осталось неизгладимое впечатление. Я тогда увидел в нем не просто военного человека, Главного маршала, приказами вершившего судьбы людей, но и человека, умеющего сопереживать другим.

На следующий день мы прибыли на место. Каждому из конструкторов отвели отдельную комнату, приспособленную для того, чтобы можно было и работать, и отдыхать.

Перед началом войсковых испытаний новых образцов оружия Воронов решил сам представить нас солдатам, сержантам и офицерам. И вот мы идем по плацу: впереди – Главный маршал, чуть сзади – Дегтярев, Симонов и я. Первый раз в жизни я шел в такой знаменитой компании…

Дойдя до середины строя, мы остановились. Главный маршал, поздоровавшись, обратился к солдатам и офицерам:

– Перед вами, товарищи, – создатели нового оружия. Со многими образцами генерал-майора Дегтярева вы уже знакомы – в бою проверили и полюбили. А теперь будете испытывать его новый пулемет.

Представив Василия Алексеевича, Главный маршал взял под руку Симонова:

– Конструктор Симонов известен вам как создатель автоматической винтовки, противотанкового ружья, других интересных образцов. Для войсковых испытаний он привез партию конструктивно усовершенствованных самозарядных карабинов.

Тут Николай Николаевич прервал свое представление и, немного помолчав, шагнул ко мне. Дальнейшие его действия оказались неожиданными и для стоящего в строю «личного состава», и особенно для меня. Главный маршал подхватил меня руками и неожиданно приподнял.

– А вот старший сержант Калашников, которого пора называть конструктором в полном смысле этого слова. Он прибыл сюда, чтобы узнать ваши пожелания по дальнейшей доработке своего автомата!

Признаться, я был ошеломлен и покраснел, как говорится, до корней волос. Обстановку разрядили аплодисменты, раздавшиеся из строя. Громче всех аплодировали солдаты и сержанты, выражая, как я понимаю, тем самым одобрение: и среди конструкторов, оказывается, есть их ровня!

Наверное, именно этот эпизод, случившийся по воле Воронова, в немалой степени и помог мне очень быстро найти общий язык с теми, кто испытывал автоматы.

С самого первого дня работы в войсках я не расставался с карандашом и блокнотом. Увидев меня на стрельбище, Воронов напомнил:

– Записывай, сержант, все подробно, не надейся на свою молодую память – она может и подвести.

Стрельба велась на различных рубежах дальности. Трассирующие пули то и дело вычерчивали траекторию полета. Волнующее, что там ни говори, зрелище!..

Воронов переходил от одного огневого рубежа к другому. Его интересовала буквально каждая мелочь, касающаяся боевых качеств нового оружия. Все шло как будто хорошо. И вдруг на одном из рубежей подошел ко мне солдат. Главный маршал, заметив это, подозвал нас к себе:

– Давай-давай, сынок, выкладывай начистоту, что тебе не нравится в новом автомате?

Солдат повернулся в сторону Воронова.

– Нет-нет, не мне рассказывай, а конструктору оружия. Ему все надо знать, – уточнил Николай Николаевич.

– Да, может, это и пустяк то, о чем я скажу, – неуверенно произнес солдат. – Сам-то автомат мне нравится. Только вот при ведении автоматического огня звук сильно бьет по ушам. Три дня шумит в них после такой стрельбы. Так, я думаю, нельзя ли приглушить звук выстрела?

– Что скажет конструктор? Замечание, по-моему, существенное. Уши у солдата одни, их беречь надо. – Воронов вопросительно смотрел на меня, ждал, что я отвечу.

А я и сам знал этот недостаток, и понимал, что надо сделать, чтобы уменьшить звук. Но существовало столько ограничений на конструкцию, что я не решался вводить это нужное, с моей точки зрения, изменение. И вдруг такой случай…

– Попрошу вас дать команду, чтобы мне выдали три автомата, – обратился я к командиру части. – Мое решение – срезать дульный тормоз, – докладываю Главному маршалу.

– Ин-те-ре-сно, – растянул слово Воронов. – Впрочем, ты – конструктор, тебе и карты в руки. Экспериментируй. Самый лучший выход, если это возможно, устранение недостатка на месте.

Автоматы доставили в полковую мастерскую. Оружейный мастер, правда, усомнился в том, что отказ от дульного тормоза не снизит боевых качеств образца. Видимо, в этом же сомневался и Воронов. Все-таки мы тормоз убрали. На стрельбище один из автоматов вручили солдату, сделавшему замечание. Он тут же опробовал оружие. Поднимаясь с земли, удовлетворенно произнес:

– Ну, теперь совсем другое дело.

Такое же заключение дали и другие стреляющие. Звук значительно уменьшился, стрелять стало легче. После этого уже в массовое производство автоматы пошли без дульного тормоза. И лишь при модернизации был введен небольшого размера специальный компенсатор.

Следующая поправка в конструкцию автомата была внесена на основании замечания, высказанного одним сержантом, командиром отделения. Он руководил чисткой оружия после стрельбы, и мы, проходя мимо, услышали его недовольный голос:

– Попробуй тут доберись до этой чертовой железячки…

– В чем дело? – остановившись, интересуюсь у сержанта.

Тот не смутился:

– Да, понимаете, в вашем оружии есть места, чистка и смазка которых затруднительна. Очень трудно, например, подобраться к деталям спускового механизма, поскольку он неразборный.

Командир отделения наглядно продемонстрировал, с какими сложностями связана чистка этих деталей.

– И совсем непонятно мне, для чего предназначено отверстие, высверленное в рукоятке затворной рамы. – Сержант недоуменно развел руками. – И чем его чистить – ума не приложу. Для этого необходимо специальное приспособление.

Я собирался что-то ответить в оправдание, но остановил себя. В словах командира отделения виделось мне рациональное зерно. Тут к нам подошел один солдат из группы чистивших оружие и слушавших наш разговор.

– Обратите внимание на выбрасыватель, товарищ конструктор. Как только начинаешь его разбирать, пружина так далеко в сторону выбрасывает вот эту небольшую деталь, что с большим трудом потом ее находишь. Приходится при разборке приглашать на помощь товарища. Я разбираю, а он шапку за уши наготове держит, чтобы деталь поймать.

Еще предложение, еще недостаток…

Вечером мы собрались в комнате у Дегтярева, чтобы проанализировать результаты испытаний. Симонов, увидев, как я листаю страницы блокнота, заполненные записями, заметил:

– Вижу, Михаил, ты хорошо поработал, полблокнота исписал. Много, видно, интересного наговорили.

– Признаюсь, Сергей Гаврилович, столько замечаний я не думал получить. Просто удивительно, как можно было пропустить некоторые очевидные недоработки. А солдаты их сразу заметили. Вот, скажем, отверстие в рукоятке затворной рамы. Оно появилось у нас из соображений чисто технологических и никакой функциональной нагрузки не несло. Здесь же на него обратили внимание как на недостаток. Так что буду решать как-то по-другому.

– Между нами, конструкторами, говоря, не знаю более полезного дела, чем общение с солдатами, – вступил в разговор Дегтярев.

Я замер от этих лестных для меня слов: между нами, конструкторами. А он продолжал:

– Никто лучше солдата не оценит достоинства и недостатки нашего оружия. Поэтому с таким вниманием относился и отношусь к отзывам из войск. И сам бываю непосредственно в ротах. Кстати, совет тебе дам, Михаил Тимофеевич, – налаживай переписку с армейскими изобретателями и рационализаторами. Они многое могут подсказать в улучшении конструкции оружия. На собственном опыте убедился.

– А как ваш пулемет оценивают? – спрашиваю Василия Алексеевича.

– Немало претензий высказано. Предложения в основном интересные. Так что есть над чем подумать и поработать, когда вернусь в Ковров.

Так завязался у нас разговор. Послушать таких мастеров оружейного дела, как Дегтярев и Симонов – когда бы мне еще удалось? А тут вот собрались вместе, в одной комнате, и нет беседе конца.

– Обязательно сделаю разборным спусковой механизм, внесу изменения в выбрасыватель, – делился я планами с известными конструкторами. – Доработаю рукоятку затворной рамы. Надо, видимо, придать ей новую форму.

– Размышляй, размышляй хорошенько, Михаил. После поездок в войска придется тебе десятки раз разбирать оружие по винтикам, выискивая возможность упростить отдельные детали, сделать их более надежными в работе и удобными в обращении. Это нужно и для облегчения массового производства автомата, и его удешевления, – поддержал меня Симонов. – Вот и мне с карабином еще предстоит повозиться. А казалось, учел при доработке образца все, что требовалось…

Да, было тут чему поучиться! Ведь и Дегтярев, и Симонов были в зените конструкторской славы. Но они никогда не допускали небрежности в работе, тщательно взвешивая каждое замечание по уже отработанным системам, не важно, от кого они исходили – от солдата или испытателя оружия, от генерала или ведущего специалиста. Такой подход стал законом их деятельности в области технического творчества.

В тот вечер не обошлось и без воспоминаний. С особым вниманием я слушал В. А. Дегтярева, с которым до этого еще не доводилось столь доверительно и откровенно разговаривать.

– Наша конструкторская работа такова, что она не знает практически перерывов. – Василий Алексеевич встал. Седой, в плотно облегавшем его генеральском мундире, он, на мой взгляд, больше походил не на военного человека, а на умудренного жизнью, много повидавшего на своем веку учителя. – Так вот, – продолжал Дегтярев. – Идешь иногда по городу, прогуливаешься, вроде к чему-то приглядываешься, с кем-то разговариваешь. А когда приходишь домой, жена спрашивает: что интересного видел на прогулке, с кем встретился? Так ведь и вспомнить ничего не можешь. Мысль-то работала в другом направлении: что сделать, к примеру, чтобы возвратно-боевая пружина в ручном пулемете не нагревалась при стрельбе?

– Наверное, вы вспомнили то время, когда работали над доводкой пулемета ДП? – включился в разговор Симонов.

– Да, опыт применения ДП на фронтах много выявил. Надо было повысить надежность его автоматики. Вот и размышлял постоянно… Выход, кстати, подсказали фронтовые пулеметчики, – Василий Алексеевич подошел ко мне. – Вот почему так важно знать, что думают о нашем оружии в войсках.

– И что же вы предприняли после замечаний фронтовиков? – поинтересовался я у Дегтярева.

– Не зря, видно, на той пешеходной прогулке я ничего и никого не замечал, – усмехнулся Василий Алексеевич. – Решение нашел очень простое. Возвратно-боевую пружину из-под ствола перенес в ствольную коробку, устранив тем самым нагрев пружины и ее осадку в ходе стрельбы. Задержки в работе пулемета исчезли.

– Вот так мы зайцев теперь и бьем!.. – рассмеялся Симонов. – Не на охоте, а на работе.

Василий Алексеевич с улыбкой кивнул головой: так, мол, так…

– Но вы-то, знаю, не ограничились лишь этим усовершенствованием? – уже серьезно спросил Симонов.

– Так оно и было. Попутно мы сделали более прочным спусковой механизм. Тем самым предотвратили непроизвольную стрельбу. Ввели пистолетную рукоятку и изменили форму приклада, улучшив условия ведения прицельного огня. Придали пулемету неотъемные сошки новой конструкции. Словом, внесли немало изменений и в короткий срок…

В нашем разговоре наступила небольшая пауза.

– Да что мы все об образцах своих говорим? – Дегтярев повернулся в мою сторону. – Вам, молодой человек, не набили оскомину наши беседы о том, что было?

– Что вы, Василий Алексеевич, – встал я с табуретки. – Слушать все это очень интересно и полезно!

– В таком случае я вам расскажу, как мы организовали у себя на заводе выставку трофейного стрелкового оружия. Ты-то, Сергей Гаврилович, наверное, слышал о ней? – спросил Дегтярев Симонова. – Открыли мы ее в октябре сорок третьего года, и существовала она довольно продолжительное время.

– Конечно же, слышал. Она тогда привлекла внимание не только ваших заводчан, – откликнулся Сергей Гаврилович. – Помню, из командировки в Ковров возвратился один из наших конструкторов и делился впечатлениями о выставке. Его особенно поразило то, что там читались интересные лекции ведущими конструкторами вашего КБ. На нескольких из них он сумел побывать.

– Да-да, были и лекции, – живо продолжал Дегтярев. – И главное, можно было при этом сопоставить конкретные характеристики образцов, захваченных у противника, и наших изделий. Выходило очень наглядно. Нам хотелось не просто сравнить, какое оружие имеют немцы и каким располагаем мы, но и разобраться, в чем еще мы можем прибавить, какие наилучшие конструктивные решения найти.

Василий Алексеевич одернул китель, как бы сглаживая уже приметную сутулость плеч, пододвинул поближе к столу табуретку, сел.

– Выставка, можно сказать, стала местом и формой учебы. Число ее посетителей исчислялось несколькими тысячами. Это при том, что шла война и люди ценили каждую свободную минуту.

Наверное, Дегтярев мог бы в тот момент с гордостью сказать, что выставка продемонстрировала полное превосходство советского стрелкового оружия над оружием фашистской Германии и ее союзников. Замышлялась она, насколько мне стало потом известно, и с этой целью.

Но Василий Алексеевич делал упор на другом: учиться не зазорно и у противника. Хотя он прекрасно знал: оружие его конструкции по своим боевым свойствам было действительно гораздо лучше, чем стрелковое оружие врага. Это не раз признавала противоборствующая сторона. Об этом с благодарностью писали прославленному конструктору фронтовики.

Это касалось, в частности, и ручного пулемета ДП (Дегтярев пехотный), принятого на вооружение еще в 1927 году и ставшего почти на два десятилетия основным видом автоматического стрелкового оружия. О его совершенствовании в военную пору и шла речь…

Всех этих проблем мы касались тогда, в сорок восьмом, когда сидели в маленьком уютном дегтяревском номере и после очередного дня войсковых испытаний наших образцов обсуждали итоги стрельб. Многое я вынес для себя из той беседы. Как-то по-особому высветились для меня характер, отношение к своему делу В. А. Дегтярева.

Обычно прятавший свои чувства, Василий Алексеевич под занавес нашего разговора неожиданно признался:

– Как давно я не был на охоте! Устал. В лес хочется…

Симонов до этого мне уже говорил, что Дегтярев – страстный охотник. Надо сказать, что многие из нас, конструкторов-оружейников, – большие любители охоты. Возможно, сказывается наше профессиональное занятие – все-таки всю жизнь имеем дело с конструированием оружия. Некоторые из нас и сами были разработчиками охотничьих ружей.

А вообще, у каждого конструктора существует свой способ расслабиться, забыться, отвлечься от работы.

Дегтярев всегда увлекался охотой. Для него не было лучшего отдыха от напряженной работы, чем провести несколько дней на природе, если это, конечно, удавалось. Шпагин был заядлым рыбаком. Он постоянно придумывал оригинальные насторожки, звонки, особые удилища. Любил мастерить, виртуозно работал на различных станках. Токарев любил фотографировать, сам занимался конструированием фотоаппаратов и очень любил рыбалку.

Мне даже кажется, что тут есть некоторая закономерность. Наши выдающиеся конструкторы-оружейники В. Г. Федоров, В. А. Дегтярев, С. Г. Симонов, Ф. В. Токарев прожили долгую жизнь, практически не снижая до конца дней своего творческого тонуса, так как они были приверженцами здорового образа жизни и активного отдыха. Каждый из них любил книги, много читал, не замыкаясь в рамках чисто технических проблем. Все это помогало нестандартно мыслить, учило находить оригинальные подходы в конструировании.

И еще одно, главное: они все были людьми долга и этому подчиняли все остальное.

…Наша работа в войсках заканчивалась. Поздно вечером в мою комнату постучался посыльный, передал распоряжение Главного маршала артиллерии Воронова прибыть к нему. Его служебный вагон стоял на запасном пути. Пришлось бегом бежать на станцию.

Вызов казался неожиданным. Николай Николаевич собирал уже нас, Дегтярева, Симонова и меня, для окончательного подведения итогов войсковых испытаний, и мы должны были разъехаться для продолжения работы над образцами перед запуском их в массовое производство.

Зашел в вагон. Там вместе с Главным маршалом находилось десятка полтора офицеров – командный состав соединения, на базе которого проводились войсковые испытания. Воронов, как я понял, давал им последние указания, связанные с дальнейшей эксплуатацией нового комплекса оружия.

– Проходи, конструктор, смелее к столу, – заметив меня, произнес Николай Николаевич. – Товарищи офицеры хотят с тобой поближе познакомиться. С Дегтяревым и Симоновым они уже встречались, а ты для них пока неизвестная личность. – Воронов улыбнулся. – Расскажи о себе, кто ты есть, откуда родом. Давай все как на духу и по порядку.

Пришлось «докладывать» свою биографию. Потом посыпались вопросы. Так, по инициативе Николая Николаевича, состоялась первая в моей жизни официальная встреча с военными, своеобразная пресс-конференция. Оказывается, офицеры хотели как можно больше знать о создании оружия и его разработчике.

Я подробно отвечал на все вопросы, стараясь удовлетворить их любопытство – и профессиональное, и обычное человеческое, и тут вдруг отчетливо понял, что с моей стороны было бы черной неблагодарностью не сказать, как помогало мне заинтересованное отношение маршала. Ведь это же была истинная правда! Но как же об этом сказать достойно в присутствии стольких офицеров?..

– Простите мне это, но я обязан упомянуть об отеческой помощи товарища маршала…

Как будто бы рассердившись, Николай Николаевич погрозил мне пальцем и с напускной строгостью сказал:

– Ну, вот с отцом и поедешь в Москву. Вещи твои уже здесь.

Офицеры распрощались и вышли из вагона.

Все оставшееся время до сна я задавал себе одни и те же вопросы: почему вдруг Главный маршал оставил меня в служебном вагоне? Что-то меня ожидает? В этих раздумьях я и заснул под мерный стук колес.

Утром при нашей встрече Воронов вдруг спросил меня:

– Как думаешь устраивать свою судьбу дальше?

Что было мне ответить? Я как-то и не думал об этом.

– Я же человек военный, товарищ Главный маршал, десять с лишним лет на срочной службе. Так что все в вашей власти… – сказал я, чуть помолчав.

И тут я впервые увидел, как Воронов поморщился. Видимо, мой ответ не очень-то понравился ему.

– Ну, а если я предложу тебе: остаться в кадрах армии с присвоением офицерского звания или другой вариант – уволиться в запас и продолжать конструкторскую работу гражданским человеком. Что ты выберешь?

Не знаю, какого ответа ждал от меня Николай Николаевич. Скорее всего, он думал, что я предпочту дорогу, выбранную в свое время Дегтяревым, – и профессионального военного, и конструктора, как говорится, в одном лице.

Но мне, признаться, уже давно хотелось снять военную форму. А если еще учесть, что я был женат и имел к тому времени двоих детей… Кроме того, передо мной был пример конструкторов Токарева и Симонова – людей сугубо гражданских, но почитаемых и среди военных, и среди тех, кто занимался вопросами разработки образцов вооружения.

– Хотел бы уволиться в запас, товарищ Главный маршал, – выдохнул я.

– Что ж, воля твоя. Главное, чтобы ты не потерялся как конструктор. Приедем в Москву – буду ставить вопрос на практическую основу. – И совсем неожиданно для меня сказал: – Подари мне на память свою фотографию. Дегтярев и Симонов автографы на снимках уже оставили. А вот твоего нет.

Наверняка Воронов мог бы пригласить фотографа и сделать, как это обычно бывает, парадный снимок для истории: он и сержант-конструктор рядом с ним. Да Николаю Николаевичу, видно, порядком надоело групповое фотографирование, и он решил взять у каждого из нас фотографию на память.

– У меня только вот такой снимок есть, – вытащил я из кармана гимнастерки фотографию, на которой был запечатлен в военной форме, стоящим у кульмана.

– Вот и хорошо. Сразу видно, что конструктор в работе, – одобрил Воронов.

По рекомендации Комиссии по войсковым испытаниям автомат получил официальное название: «7,62-мм автомат Калашникова АК-47».

В Москве начальник отдела изобретений полковник В. В. Глухов вручил мне командировочное предписание, подписанное Главным маршалом. Я должен был выехать для налаживания массового производства автоматов на один из оружейных заводов на Урал – в город Ижевск.

Владимир Васильевич проинформировал:

– Вся техническая документация с завода, где изготавливалась опытная партия оружия для войсковых испытаний, уже передана соседям. Будешь работать на предприятии, выпускавшем в годы войны различные образцы вооружения, способном быстрее других переналадить технологические линии на выпуск автоматов. У них богатый опыт подобного маневрирования.

– Когда выезжать?

– Через несколько дней. О прибытии доложишь. А пока поброди по столице. Побывай в музеях, в театрах, – Владимир Васильевич пристально взглянул на меня. – Тебе что, не нравится мое предложение? Не вижу радости в глазах.

– Предложение нравится. Только мне пока неясно, как будет решаться вопрос с моей дальнейшей конструкторской работой?

Я неслучайно был озабочен этой проблемой. Проектирование и создание автомата показали: необходимо конструкторское бюро с включением в него опытных технологов, конструкторов, металлургов, инструментальщиков и других ведущих специалистов. Предстояло продолжить работу на новом месте с новыми людьми, готовить техдокументацию для массового выпуска автоматов. В одиночку я уже потянуть не мог. И если в Коврове меня выручали временно выделенные в помощь инженеры и рабочие, то на новом месте требовалось формирование команды единомышленников, людей, объединенных одной творческой идеей, способных вместе со мной идти на штурм в решении технических сверхзадач. Своим беспокойством я и поделился с полковником Глуховым.

– Тревога твоя понятна, – Владимир Васильевич прошелся по кабинету. – Информирую: вопрос о создании нового конструкторского бюро в стадии решения. Полагаю, после того, как будет отлажен выпуск автоматов и они станут поступать в войска, ты сможешь собрать и свою, как ты ее назвал, команду. Пока собирай ее в уме. Готовься. А главная задача теперь – освоение нового производства. Вопросы будут?

Вопросов не было, но тревожные мысли меня не оставляли. Моя семья, жена Катя и две дочки – семилетняя Нэлли и полугодовалая Лена, останутся пока на подмосковном полигоне, недалеко от Щурово, где жила моя теща. Неизвестно, когда получу жилье в Ижевске и смогу перевезти их туда…

Кроме того, скажу честно, мне самому было очень жалко расставаться с подмосковным полигоном. Я приехал туда впервые в августе 1942 года, мне тогда не было и двадцати трех лет. Там прошли мои самые лучшие годы, самые волнующие, самые азартные годы конструкторского взросления. Там я жил и работал рядом с незаурядными людьми, образованными, интеллигентными. А, главное, они были высококлассными специалистами именно в той самой области, в которой я работал. Да и жили мы на полигоне как одна большая дружная семья. И впоследствии, приехавшие в разное время в Ижевск «полигоновцы» навсегда остались той монолитной группой и в радости, и в горе, которая называется «компанией». Да, мы продолжали жить одной семьей-компанией и на новом месте нашей службы. До самых последних дней жизни…

Одному из первых мне предстояло осваиваться в Ижевске. Для меня, много лет прожившего в условиях закрытых воинских частей, это было непросто. Признаюсь, был страх оказаться в совершенно иной, практически неизвестной мне среде: в большом рабочем городе, на неизвестном мне большом оружейном предприятии, без семьи, без друзей, без знакомых и надежных помощников. Одному…

Массовый выпуск АК-47

1949 г.

В марте 1949 года я вновь возвратился в город Ижевск. «Согласно командировочному предписанию старший сержант Калашников прибыл для прохождения дальнейшей службы на Ижевский машиностроительный завод», – ведь я все еще был военным человеком.

Работать мне предстояло на одном из старейших оружейных заводов России. Когда-то он так и назывался: «Ижевский оружейный завод». Документация, сопровождавшая выпуск опытной партии АК-47 для войсковых испытаний на Ижевском мотозаводе, уже давно была передана специалистам Машиностроительного завода. Теперь должен я, его автор, освоиться в незнакомом коллективе оружейного конструкторского бюро этого завода.

Снова были волненья, снова вопросы: что мне, как конструктору, даст работа на этом предприятии? Долго ли она продлится? Как пойдет массовый выпуск автомата и его дальнейшее совершенствование?

В то время я не мог знать о том, что решение о выпуске автоматов АК-47 на Ижевском машиностроительном заводе № 74 было принято еще в середине 1948 года, когда опытная серия еще только-только осваивалась на мотозаводе.

Приказом министра вооружения СССР Д. Ф. Устинова от 11 мая 1948 года предписывалось: «Директору завода № 74 обеспечить срочную отработку опытных образцов автомата АК-47…» А приказом директора завода № 74 П. А. Сысоева от 11 ноября 1948 года планировались уже конкретные организационно-технические мероприятия по выпуску автомата АК-47 с первого квартала 1949 года. Сроки отводились минимальные: конструкторскому отделу, например, требовалось к 15 ноября оформить чертежи на АК-47 и передать их технологам. В декабре были изготовлены первые 4 автомата. Один из них был испытан на 13350 выстрелов. По живучести и безотказности в работе автомат соответствовал действующим нормам технических условий. Поломок и дефектов в деталях не было.

Оказавшись на новом заводе, я с первых же рабочих дней старался выкроить несколько минут, чтобы забежать в просторное помещение, в котором находился своего рода музей, существовавший при конструкторском бюро. Заведовал им бывший боевой офицер Мельников, инвалид войны и страстный, как понимаю, любитель отечественной истории. Немало интереснейшей информации как о заводе, так и о городе я узнал от него.

В 1760 году на небольшой реке Иж был основан поселок при железоделательном заводе графа Шувалова. В 1764 году завод за долги перешел в царскую казну, а в 1774 году во время восстания Емельяна Пугачева подвергся серьезному разрушению.

Вторым рождением Ижевска стал 1807 год, когда выдающийся горный инженер и талантливый заводчик Андрей Федорович Дерябин основал оружейный завод. Уровень технической оснащенности нового завода не уступал европейским стандартам.

До революции Ижевск официально считался заводским поселком и только в 1918 году приобрел статус города. В 1934 году Ижевск стал столицей Удмуртской автономной республики. Удмурты, коренное население республики, до революции проживали преимущественно в сельской местности, а в городах и заводских поселках в основном жили и работали русские.

Ижевск строился как типичный уральский завод-город: с прудом, промышленной зоной ниже плотины пруда и с идущей прямо от завода главной улицей. Начиная с 1807 года, на оружейном заводе Ижевска изготавливали качественную сталь, холодное оружие, охотничьи ружья, в том числе украшенные гравировкой, берданки и все разновидности «трехлинейки». В 1865–1884 годах казенный завод находился в аренде «Товарищества промышленников», в котором своим капиталом и знаниями участвовал Людвиг Нобель, известный конструктор станков, оружейник и изобретатель, экономист и просветитель – брат знаменитого изобретателя динамита Альфреда Нобеля.

Экономический расцвет города и завода пришелся на конец девятнадцатого века, когда начался массовый выпуск «трехлинейной винтовки Мосина образца 1891 года». Максимальный выпуск этой винтовки в первую мировую войну 1914 года достигал 2200 штук в день. К тому времени в Ижевске было много частных оружейных мастерских, некоторые из которых перерастали в фабрики. В 1917 году были наиболее известны три оружейные фабрики: Петровых, Евдокимова и Березина, выпускавшие в основном охотничьи ружья.

Перед революцией 1917 года в Ижевске действовали банк для рабочих, два базара, две гимназии, цирк, десяток клубов, в том числе национальных. В городе было два православных храма, пять приходских церквей, несколько часовен, кирха, синагога и мечеть.

По меркам России рабочий класс оружейного завода жил достаточно зажиточно. Поэтому идеи революции здесь не были поняты, а советская власть – не принята. Большевики столкнулись с яростным нежеланием рабочих города-завода отречься от монархического девиза «За Веру, Царя и Отечество!» Много жертв революции, гражданской войны и репрессий последующих лет насчитывает Ижевск. Репрессиям подверглось духовенство, техническая и национальная интеллигенция, владельцы мастерских и просто рабочие-мастеровые. В 1930-е годы были разрушены почти все храмы и церкви.

В советское время город продолжал быть «оружейной кузницей России». Но к традиционной оружейной номенклатуре изделий постепенно добавлялись мотоциклы, станки, пулеметы «максим», авиационное оружие, автоматические винтовки Симонова, самозарядные винтовки Токарева. А в последствии – автомобили, бумагоделательные машины, космическая техника и многое другое.

В годы Великой Отечественной войны оружейными заводами Ижевска было выпущено более одиннадцати миллионов винтовок, миллион пистолетов, сто тридцать тысяч авиационных пулеметов, около ста тысяч противотанковых ружей Симонова и свыше сорока тысяч – Дегтярева, больше восьмидесяти тысяч станковых пулеметов. За военные годы Ижевск, благодаря напряженному, изматывающему труду его жителей, поставил на фронт 12,5 миллионов стволов – вдвое больше, чем все оружейные заводы Великобритании.

Но эти «рекорды» дались не просто. Рабочие неделями не выходили с завода – ночевали в цехах, прямо у станков. Для того, чтобы в несколько раз увеличить выпуск оружия, на вновь созданные рабочие места привозили мобилизованных из деревень людей. Но и их не хватало. Выручили дети: школьники с 12-летнего возраста работали в цехах оружейного производства. А чтобы они могли достать до станка, приходилось им под ноги подставлять ящики…

В большинстве школ города размещались госпитали. Старшие школьники по вечерам ехали на вокзал разгружать эшелоны с ранеными. Они же и дежурили в госпиталях, помогая санитарам, выступали перед ранеными с концертами.

Удаленность в 1200 км от Москвы сделала из Ижевска надежный тыл: сюда были эвакуированы из Москвы Баумановский институт, театр оперетты и другие предприятия. Да и не только из Москвы, но и из Ленинграда, из Белоруссии, с Украины.

Такова была краткая история города, в котором мне предстояло жить и работать…

Ижевск конца 1940-х годов представлял собой довольно тихий, провинциальный промышленный город, в котором проживало около 300 тысяч жителей (1990-х годах – более 600 тысяч). Застроен он был в основном одноэтажными деревянными домами, в разных районах города отличными друг от друга.

Около завода, в так называемом заречном районе, жили в основном люди рабочие, потомственные оружейники и металлурги. Их одноэтажные дома во время весенних паводков часто затоплялись, но зато в огородах по осени всегда был отменный урожай. В центре города дома были хоть и деревянные, но уже двухэтажные. Жили в них люди большего достатка: городская интеллигенция, заводское начальство, торговые работники. Правда, часто в этих домах жили несколько семей, имеющих по одной-две комнаты. В Ижевске почти не было богатых купеческих домов. Лишь только на одной улице сохранились двух– и трехэтажные каменные дома, но совершенно простые по архитектуре. Они были перестроены под магазины или конторы. Возможно, когда-то эти дома принадлежали тем, кого репрессировали в советское время.

Центральная улица была продолжением городской набережной и шла от завода через весь город. На этой улице в довоенное время были построены самые первые пятиэтажные кирпичные дома в городе – для заводской элиты. Там жили семьи начальства и семьи молодых специалистов. По меркам того времени это было вполне комфортабельное отдельное жилье для семейных людей, а по сегодняшним меркам – общежитие для холостяков.

Почти каждая семья Ижевска, так или иначе, была связана с «градообразующим», как теперь говорят, предприятием – Ижевским машиностроительным заводом, впоследствии переименованным в «Ижмаш». С этим заводом, как оказалось, и будет связана вся моя дальнейшая конструкторская деятельность. В 2004 году мне исполнится 85 лет, а моей трудовой деятельности на заводе – 55.

Начав работать на машиностроительном заводе, я приходил в конструкторское бюро одним из первых. Обычно мой рабочий день заканчивался очень поздно. Теплыми весенними вечерами я выходил из проходной завода и шел к берегу пруда. В это время около заводской проходной и на набережной пруда не было ни души. И только бронзовый бюст Андрея Федоровича Дерябина, основателя Ижевского оружейного завода, возвышался на постаменте – прямо напротив дверей главного заводского корпуса.

Я садился на деревянную скамейку под вековыми тополями и смотрел на памятник Дерябину, на заводскую башню за ним. И размышлял о том, какая тесная связь существует между творцом – Дерябиным и его творением – заводом. Почти полтора столетия они рядом: и в истории, и в памяти народа. Замечательно, когда после твоего ухода из жизни остается твое дело, твой след. И благодарные потомки установят памятник…

Не мог я тогда и предположить, что через двадцать семь лет, в 1976 году, когда за разработку комплекса стрелкового оружия я получу орден Ленина и вторую золотую звезду Героя Социалистического Труда, то будет решаться вопрос о месте установки моего бронзового бюста. И тогда я дерзну написать шутливое четверостишье, как бы обращаясь к тому самому бюсту Дерябина:

А ну-ка, Дерябин, подвинься немного!

Нам вместе придется у пруда стоять.

Ты строил завод, опираясь на Бога,

а я опираюсь на Родину-мать!

Сразу скажу, Дерябин остался в одиночестве – мой бюст находится не в Ижевске, а на моей родине в далеком алтайском селе Курья…

А той весной, в апреле 1949 года, я получил Сталинскую премию. Узнал об этом из газет. И сейчас хорошо помню, с каким волнением я читал строки: «Сталинская премия первой степени присуждается старшему сержанту Калашникову Михаилу Тимофеевичу за разработку образца вооружения». Такой же премии были удостоены и работы моих коллег-оружейников: Дегтярева и Симонова – за новые образцы стрелкового оружия.

На меня обрушился поток поздравлений – от родственников, друзей, товарищей по работе, коллег. Многих удивляла молодость (не было и тридцати) и малый чин (старший сержант) конструктора, удостоенного столь высокой награды. Радость мою разделили все, кто помогал мне, кто поддерживал меня, кто «участвовал в становлении конструктора-оружейника». Моя премия была признанием не только моего труда, но и их тоже.

Этим была подведена определенная черта под многолетним трудом. Теперь уже я просто не имел права ставить вопрос: «Что дальше? Как дальше?» Дорога была ясна.

Моим первым помощником в доработке автомата по замечаниям войсковых испытаний на машиностроительном заводе стал молодой конструктор Владимир Васильевич Крупин. Или просто – Володя. Мы познакомились с ним еще в середине 1948 года, когда на Ижевском мотозаводе изготавливали первую серию автоматов.

Мне хочется привести выдержку из его интервью тележурналистам, в котором он вспоминал о нашей первой встрече: «В 1948 году я работал на машиностроительном заводе и вместе с главным конструктором Лавреновым приехал на мотозавод, чтобы ознакомиться с чертежами автомата, с самим образцом и встретиться с его конструктором. Почему-то я ожидал увидеть человека высокого роста и… непременно в очках!.. После того, как мы разобрались с чертежами и автоматом, обратились к главному конструктору мотозавода Винокгойзу: «Пригласите этого человека-гения, который создал такое замечательное оружие». Вскоре в кабинет вошел невысокий молодой человек, в черном рабочем халате с засученными рукавами, с напильником в руках, грязных от слесарной работы. Все продолжали обсуждение рабочих вопросов, не обращая внимания на вошедшего. И вдруг Винокгойз говорит: «Вот Михаил Тимофеевич Калашников». Мы никак не ожидали такой встречи! Оказывается, при изготовлении опытной партии автоматов он часто основные операции сам делал, сам подгонял и главную деталь – затвор. Да и впоследствии, во время нашей совместной работы над комплексом стрелкового оружия на машиностроительном заводе, он постоянно спускался в опытный цех, вставал к верстаку и сам доводил ту или иную деталь до готовности. Многие из нас помнят, как он, работая, напевал: «Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить. С нашим автоматом не приходится тужить…»

Вот такие воспоминания о нашем знакомстве остались у Владимира Васильевича Крупина.

Я же могу без преувеличения сказать, что с 1949 года, с первых дней нашей совместной работы, мы стали очень близкими друзьями как в конструкторской деятельности, так и в личной жизни. Володя был моложе меня на шесть лет, и рядом с ним я впервые почувствовал себя опытным и пожилым конструктором, наставником и вдохновителем. Никто не понимал меня так, как он: мало сказать – «с полуслова», вернее – «без слов». Он помогал мне находить решения в самых, казалось бы, тупиковых ситуациях. Причем, грамотные и оригинальные. Такой соратник стоит иногда целого конструкторского бюро.

Начиная с 1949 года, мы одновременно занимались двумя направлениями: проводили работы и по подготовке к массовому выпуску автомата, и по доработке конструкции образца по предложениям и замечаниям, которые были высказаны во время войсковых испытаний. И это было очень непросто. Не раз нам приходилось сталкиваться с противодействием некоторых специалистов: они не хотели менять то, что на их взгляд было уже проверено и утверждено. И дело тут не в их консервативном мышлении, а в тех жестких сроках, которые были установлены для производства и выпуска с завода АК-47. Отвечая за оперативное освоение производства и высокое качество продукции, они опасались вводить конструктивные изменения, которые вполне могли снизить качественные показатели изделия. И, как следствие – задержка производства и «не соблюдение срока поставки автоматов в армейские части».

Все это я прекрасно понимал. Как и то, что мне, как конструктору автомата, необходимо его дорабатывать. Любыми способами. Иногда и прибегая к некоторой хитрости.

Приведу один такой случай. Мы наметили значительно изменить одну из основных деталей автомата – затвор. Он не удовлетворял нас по некоторому конструктивному оформлению. Но это влекло за собой изменение целого ряда других деталей, входящих в его сборку.

Мы сделали несколько опытных образцов с измененным затвором и испытали их. Результаты оказались хорошими. Но старший военпред С. Я. Сухицкий категорически возражал против внесения «на ходу» изменений в выпускаемый образец. И мы никак не могли его переубедить. Наших заверений в том, что все будет в порядке и для тревог нет никаких оснований, явно было не достаточно. Он остался на своей принципиальной позиции. А слово представителя заказчика, военного представителя приемки, являлось для всех законом. Ведь в сферу его ответственности входила окончательная оценка продукции, и переступить через сказанное им «нет» было делом чрезвычайно трудным. Нередко просто невозможным.

И тогда мы пошли на хитрость. Старший военпред собирался в отпуск. Мы подождали его отъезда и затем выдали свои чертежи технологам, которым наш подход к изменению оформления затвора очень нравился. Новые детали пошли в производство и на сборку.

Вернувшись из отпуска, старший военпред был поставлен перед свершившимся фактом: в конструкцию внесено изменение, качество оружия улучшилось. Конечно, нелегко было ему смириться с тем, что все сделано наперекор его позиции. Но он был исключительно грамотным офицером, хорошим специалистом, в совершенстве знавшим оружие. Вскоре он и сам понял: наша доработка конструкции пошла не во вред, а во благо.

Около четверти века мы трудились с С. Я. Сухицким вместе, бок о бок. Будучи уже полковником в отставке, он часто приходил на завод. И мы нет-нет, да и вспоминали наши расхождения, споры, помогавшие нам в итоге делать одно общее, государственное дело – выпускать, совершенствуя, автоматы на высоком техническом уровне. Многие годы были близкими друзьями – с нашего первого приезда в Ижевск в 1948 году до момента его кончины. Он был яркой личностью в нашей ижевской «полигоновской компании»: большой эрудит, целеустремленная, увлекающаяся натура. Освоил «для себя» несколько иностранных языков, играл на пианино, пел. Мы дружили семьями, постоянно проводили вместе праздники. И если кто-то приезжал к нему в гости с его родины, Украины, то в моей квартире непременно раздавался телефонный звонок:

– Михаил Тимофеевич, приглашаю вас с Екатериной Викторовной на украинские галушки и послушать мою ридну украинску мову.

Никто ни на кого зла не держал, и, несмотря ни на что, мы всегда оставались близкими друзьями…

Надо сказать, что завод сумел освоить выпуск нового оружия в 1949 году за очень короткие сроки. Но это не означало, что все трудности были позади. Завершился лишь первый этап на пути к массовому производству – выпуск первой серии образца. На его дальнейшую конструктивную и производственно-технологическую доработку потребуется еще не один год.

Заканчивалось лето 1949 года, а приказа о моем увольнении в запас пока не было. Я все еще ходил в форме военнослужащего срочной службы, с нетерпением ожидая приказа со дня на день. Только после этого можно было начать гражданскую оседлую жизнь, привезти в Ижевск жену и детей.

Наконец, было оформлено мое увольнение в запас, и Ижевск стал постоянным местом жительства для всей моей семьи. Раньше смена мест проживания была для меня просто сменой комнат в гостиницах или общежитиях. Теперь же надо было обзаводиться домом и хозяйством, и моя жена Катя взяла на себя решение всех вопросов по обустройству на новом месте. На ее же плечи легли все заботы и по воспитанию детей, так как я до глубокой ночи пропадал на заводе, захваченный новыми проблемами.

С сентября 1949 года по апрель 1955 года я работал ведущим конструктором в отделе главного конструктора (ОГК). К работам по моей тематике эпизодически привлекались специалисты ОГК, опытного цеха и технологи. Постоянным моим соратником в конструкторских делах все эти годы был В. В. Крупин. Лишь в 1955 году для централизации сил по новым разработкам была создана небольшая специализированная группа внутри ОГК, уже официально работавшая под моим руководством.

В первые годы у нас было очень много работы: за два года войсковой эксплуатации автомата к нам на завод поступило около 50 различных замечаний и предложений. По каждому надо было определить причину и найти пути устранения. Проблемы могли быть как конструктивного характера, так и технологического. Одно без другого не решалось, все было взаимосвязано. Малейшие изменения в конструкции или в технологии изготовления приводили к необходимости многократной проверки образца по всем параметрам всеми участниками производства. Последним этапом такой проверки были испытания: заводские, полигонные и войсковые. Только после этого разрешался промышленный выпуск изделий с внедренными изменениями.

Кроме того, на любом заводе всегда существуют свои насущные задачи – такие как экономия материала, электроэнергии, снижение себестоимости, внедрение новой техники и т. п. В результате проведенных работ за первые два года (1949–1950) завод добился снижения себестоимости одного изделия в 3 раза: с 2202 до 676 рублей. Уменьшение объема металла на одно изделие за тот же срок составило 1,2 кг. Все надо было делать так, чтобы не ухудшать эксплуатационных качеств образцов. То есть через новые творческие поиски, через конструкторские и технологические исследования – все по тому же кругу изменений и проверок, по кругу внедрения.

Это была наша текущая работа. Но мы занимались еще и новыми разработками. Ведь главная забота конструкторов-оружейников, как и других конструкторов, – опережать время, работать на перспективу.

За несколько лет постепенно собралась та команда, о которой я давно мечтал. Сколько бы я мог рассказать о каждом! О первом моем помощнике, о Владимире Васильевиче Крупине я уже говорил. Под стать ему были и другие молодые конструкторы, смелые и талантливые инженеры, входившие в нашу маленькую конструкторскую группу. Каждый в чем-то был сильнее остальных, выделялся чем-то особенным. Например, грамотный инженер Алексей Дмитриевич Крякушин отстаивал свои идеи так, что зачастую у нас возникали общие творческие споры, в которых, как водится, и «рождается истина». Совершенной противоположностью Крякушину был Виталий Николаевич Пушин – неторопливый, обстоятельный, надежный. Валерий Александрович Харьков – большой эрудит, наша «ходячая энциклопедия». Вместе с нами работали две обаятельные молодые женщины – техник-конструктор Федора Васильевна Белоглазова и копировальщица Вера Алексеевна Зиновьева. Последняя, кстати, через несколько лет окончила институт и в дальнейшем работала у нас конструктором. Обе они были той частью группы, которая вносила вклад даже своим присутствием: при них наши нередкие конструкторские споры протекали значительно спокойнее, корректнее. Да и в рабочем отношении они всегда были на высоте.

Примерно в таком составе мы проработали все вместе до 1955 года. В связи с начавшимися работами по модернизации АК-47 и новыми разработками наша «неформальная» конструкторская группа была оформлена как специальная конструкторская группа в составе отдела главного конструктора. И я стал уже официальным руководителем этого творческого коллектива.

Модернизация, унификация 1950–1958 гг.

После принятия на вооружение Армии АК-47 конструкторы, чьи автоматы не прошли полигонных испытаний, продолжали работу по совершенствованию своих образцов. Лишь при условии достижения значительного превосходства над АК-47 они могли рассчитывать на участие в следующих конкурсах, в следующих испытаниях.

Так, например, автор «короткого автомата», привлекшего на прошлом конкурсе большое внимание специалистов-оружейников, тульский конструктор Г. А. Коробов отказался от жесткого запирания ствола, а вместе с тем и от газоотводной системы. Он построил работу автоматики своего нового образца на принципе отдачи полусвободного затвора. И это позволило заметно уменьшить усилие отдачи оружия по сравнению с системой АК.

В образце Коробова было несколько новаторских решений, заинтересовавших специалистов ГАУ и полигона. В 1952 году были проведены испытания новой системы. Но первую модель оценить не удалось из-за ранней поломки муфты ствола. При повторных испытаниях доработанный образец удовлетворил основным требованиям, предъявляемым к данному типу оружия.

Был отмечен ряд преимуществ автомата Коробова перед системой АК: «по кучности стрельбы, по простоте конструкции и изготовления, и в освоении». И, несмотря на наличие в нем сложных по трудности устранения недостатков, специалисты оценили его как «перспективный образец, претендующий на занятие видного места в системе вооружения армии».

Для нашей конструкторской группы это явилось серьезным поводом для форсирования работ по совершенствованию штатного АК-47.

Начался новый виток соревнований конструкторских разработок по совершенствованию вооружения, в котором приняли участие многие конструкторские коллективы.

В соответствии с требованиями военных конструкторы работали над вопросами дальнейшего облегчения носимого индивидуального и группового стрелкового оружия с целью уменьшения нагрузки на солдата с одновременным улучшением его тактико-технических характеристик.

События развивались почти стремительно.

В сентябре 1952 года полигон рекомендовал изготовить на Ижевском заводе небольшую серию автоматов Коробова для проведения войсковых испытаний. Любопытно, что ситуация, в которой я сам находился в 1946 году, приехав в Ковров на завод Дегтярева для изготовления образца-конкурента, в 1952 году повторилась для туляка Коробова. Только в роли Дегтярева был уже я сам. Правда, я не был столь же известным и влиятельным, как Дегтярев.

Массовое производство АК-47 на заводе в то время еще не вошло в стабильное русло, были трудности производственного освоения, продолжались конструктивные доработки, отрабатывалась и совершенствовалась технология. А тут еще и конкурент…

Но работы по изготовлению образцов Коробова начались довольно оперативно. И вскоре, по инициативе директора завода Тихонова, на заводе создали специальную комиссию, которая должна была в недельный срок произвести технологическую оценку производства автомата Коробова сравнительно с АК-47. Оказалось, что трудоемкость изготовления образца Коробова почти в 2 раза меньше.

Учитывая результаты произведенной технологической оценки, ГАУ согласилось с мнением полигона о целесообразности проведения войсковых испытаний системы Коробова. Министерство вооружения признало целесообразным изготовить серию автоматов Коробова для войсковых испытаний. Но выпуск этой серии не состоялся, так как вскоре были развернуты работы по созданию унифицированного комплекса облегченного оружия под патрон образца 1943 года.

Вслед за Коробовым в разработку новых автоматов включились конструкторы Симонов и Константинов. В инициативном порядке они разработали также и автоматы-карабины под тот же патрон, в перспективе предназначавшиеся для совмещения функций находящихся на вооружении армии автомата и карабина.

Несколько позже наша конструкторская группа тоже включилась в соревнование по созданию автомата-карабина, одновременно дорабатывая штатный АК-47 с целью снижения его веса и улучшения кучности стрельбы. Мы понимали, что участие в соревнованиях по различным образцам не только дает возможность проверять новые конструкторские идеи, но и помогает находить те или иные решения для совершенствования уже существующей системы.

Я бы сказал так: участием в соревнованиях оттачивается мастерство конструктора, стимулируется его творческое мышление. Даже если не будет победы, все равно – надо участвовать. Например, в 1950–1951 годах я разрабатывал автоматический пистолет. И хотя из-за нехватки времени пришлось прекратить эту работу, так и не доведя ее до конца, но она тоже внесла свой вклад в мою конструкторскую «копилку». Была не во вред, а на пользу. Сейчас этот образец пистолета входит в экспозицию, посвященную моей творческой деятельности, в Военно-историческом музее артиллерии, инженерных войск и войск связи в Петербурге.

Создавая автомат-карабин, я пытался взять все лучшее из своих предыдущих разработок. Образец объединил в себе признаки автомата и карабина, с большим уклоном в сторону последнего по устройству подвижной системы (автоматики).

Испытание моего автомата-карабина на полигоне показали, что образец имеет равноценную с АК-47 кучность стрельбы, но уступает ему по надежности и эксплуатационным качествам.

При технологической оценке автоматов-карабинов различных конструкций, в числе которых был уже и мой образец, предпочтение было отдано конструкциям Коробова и Константинова. Технологический институт рекомендовал их как «базу для дальнейших разработок данного вида оружия».

А мы в это время завершали работу по снижению веса штатного автомата АК-47. Еще в конце 1953 года ГАУ поставило перед нами задачу в короткий срок снизить вес автомата на 180 грамм за счет конструктивных изменений деталей без нарушения их взаимозаменяемости с ранее выпущенными автоматами.

К решению этой проблемы были привлечены конструкторы и технологи завода. Принимали участие и представители ГАУ. Работа шла во всех направлениях – дорабатывали ствольную коробку, крышку коробки, приклад, отдельные детали возвратного и спускового механизма, магазин и т. д. В результате, вес автомата был снижен примерно на 500 грамм (с 4,3 кг до 3,8 кг) – почти в три раза больше требуемого «облегчения»! А боевой вес автомата с комплектом снаряженных 6 магазинов снизился на 1 кг – с 10,1 до 9,1 кг.

В 1954 году облегченный автомат с внесенными в него изменениями был поставлен на производство. Правда, не были одобрены ГАУ изменения по облегчению затворной рамы с поршнем, нарушающие энергетический баланс системы. Произведенная доработка АК дала нам хороший опыт перед началом работ по его фундаментальной модернизации: вес системы практически сравнялся с весом автомата Коробова периода 1951–1953 годов и весом карабина Симонова СКС-45.

А военные тем временем делали свои выводы, анализируя имеющийся войсковой опыт эксплуатации АК-47, который подтверждал высокую надежность этого оружия и его хорошие эксплуатационные качества. Поэтому в 1954 году было принято решение о проведении войсковых и полигонных испытаний на предмет возможности использования облегченного АК-47 как единого образца индивидуального оружия солдата. Главное артиллерийское управление своим заданием от 17 июня 1954 года поручило полигону всесторонне изучить вопрос возможности замены карабина Симонова автоматом Калашникова, провести необходимые для этого испытания и представить обоснованное заключение.

Около четырех месяцев полигон проводил исследования, которые показали, что по эффективности огня АК-47 не только не уступает СКС-45, а иногда и превосходит его. Явное преимущество автомата было и по боевой скорострельности, и по маневренным качествам. Отчет полигона по проделанной работе заканчивался словами:

«В целях повышения эффективности огня, надежности работы автоматики, живучести деталей и маневренных качеств оружия 7,62-мм СКС целесообразно заменить 7,62-мм АК».

Вот так, без какого-либо вмешательства со стороны конструкторов принимались решения о замене одних образцов оружия, находящегося на вооружении, другими.

Возможно, что это решение о снятии с вооружения карабина Симонова СКС-45 и положило начало большой работе по унификации образцов стрелкового оружия.

В середине 1950-х годов Главное артиллерийское управление (ГАУ) и Министерство оборонной промышленности (МОП) инициировали работы «по облегчению штатных и разработке в конкурсном порядке новых, более легких образцов стрелкового оружия, в том числе и под патрон образца 1943 года». Тактико-технические требования (ТТТ) на унифицированные автомат и ручной пулемет были разработаны еще в марте 1953 года. Разработку нового автомата требовалось осуществить в комплексе с ручным пулеметом под тот же патрон при максимальном уровне унификации деталей, в первую очередь по устройству автоматики.

Согласно указанным требованиям, новый автомат должен быть значительно легче, проще и дешевле в изготовлении, чем АК-47, не уступая ему по надежности работы и по другим эксплуатационным качествам. Это должен быть единый образец, предназначенный для вооружения рядового и офицерского состава.

В августе 1954 года на ижевский завод доставили письмо начальника Управления стрелковым вооружением ГАУ А. Н. Сергеева от 6.08.54 следующего содержания:

«В связи с актуальностью данной работы, а также, учитывая целесообразность параллельной работы с другими КБ и заводами МОП (Министерство оборонной промышленности), которые в инициативном порядке уже приступили к разработке легких образцов стрелкового вооружения, прошу и на Вашем заводе широко развернуть указанные работы и нацелить ОГК (Отдел главного конструктора) на разработку легкого автомата и легкого ручного пулемета на базе автомата Калашникова в текущем году».

В перечисленных в письме требованиях к разработкам допускалась возможность создания унифицированного оружейного комплекса (автомата и пулемета) на новой конструктивной схеме. Но при этом некоторые требования для легких образцов – по живучести, эксплуатационной прочности деталей – были снижены.

Заключительные слова письма прозвучали для нас как сигнал к бою:

«УСВ (Управление стрелкового вооружения) считает, что сильный коллектив конструкторов-оружейников Вашего завода вполне может включиться в работу по созданию легких образцов стрелкового вооружения»…

Проблема унификации во все времена была заветной мечтой оружейников. В чем же ее сущность? Если коротко – создаваемые типы оружия должны иметь одинаковое устройство механизмов автоматики и отличаться лишь отдельными деталями. Что это дает? Многократно упрощает изготовление и ремонт оружия. Приносит весьма солидный экономический эффект. Значительно облегчает организацию производства новых образцов. Облегчает изучение поступающих типов оружия в войсковых подразделениях.

История отечественного оружия знает смелые подходы к унификации. Я обозначу сейчас лишь некоторые из них.

В одной из экспозиций Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи в Петербурге демонстрируются несколько унифицированных образцов оружия для пехоты, танков и авиации на базе автомата системы Федорова. Их передал в музей сам конструктор. К сожалению, они из-за своего несовершенства, из-за того, что проектировались под 6,5-мм патрон, не могли пойти в серийное производство. Но своими работами, теоретическими обоснованиями В. Г. Федоров значительно продвинул вперед отечественную школу унификации.

Много внимания исследованию унифицированных образцов стрелкового оружия уделял знаменитый теоретик и практик стрелкового дела Н. М. Филатов. Под его руководством ружейный полигон был превращен в крупный научно-исследовательский центр по оружейно-стрелковому делу. Здесь ученый определял возможности создания различных типов оружия на базе единой системы и установления их конструктивных особенностей в зависимости от назначения.

В середине 1920-х годов проходили полигонные испытания различные унифицированные образцы, созданные на базе автомата Федорова. Это и серия ручных пулеметов системы Федорова – Дегтярева, и спаренный ручной пулемет системы Федорова – Шпагина, и авиационный пулемет системы Федорова – Дегтярева, и спаренный танковый пулемет системы Федорова – Иванова, усовершенствованный Шпагиным.

Словом, рождалась целая семья на одной базе. Двенадцать различных типов автоматического оружия было создано тогда в бюро В. Г. Федорова. Подчеркнем, что не только работы и исследования по унификации были проведены впервые в мире в нашей стране, но и сама идея ее возникла у нас в Отечестве раньше, чем где бы то ни было.

Перед началом Великой Отечественной войны в приказе народного комиссара оборонной промышленности была дана высокая оценка роли унификации. Приведу лишь несколько строк из него: «Задачей оборонной промышленности является – обеспечить возможность значительного развертывания всех изделий оборонной промышленности в момент мобилизации, используя в порядке кооперации помощь других заводов. Одним из мощных средств, облегчающих решение этой задачи, являются унификация изделий, типизация узлов их, полное осуществление принципов взаимозаменяемости деталей в изделиях, инструмента, нормализации и стандартизации материалов… Только полное применение этих принципов в организации производства позволит полностью обеспечить массовый выпуск оборонных изделий».

Хорошие слова. Насущная проблема. Жаль только, что начавшаяся в 1941 году война не дала возможности конструкторам-оружейникам продолжить в полную силу работу над унификацией образцов.

Лишь в 1950-е годы вновь вернулись к решению этой очень важной проблемы. Главное артиллерийское управление объявило конкурс на создание унифицированных образцов под промежуточный патрон.

Причин для этого в то время было несколько. Главная из них – это осложнившаяся международная обстановка. Страна переживала нелегкое время. Экономика только-только начинала работать на обеспечение благосостояния советских людей. А над миром вновь стали сгущаться тучи военной опасности. Известная фултонская речь Черчилля прозвучала призывом к созданию англо-американского военно-политического союза, направленного против СССР и стран Восточной Европы.

Был создан Североатлантический блок. В противовес ему в мае 1955 года в Варшаве состоялось подписание коллективного союзнического Договора о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи, вошедшего в мировую историю как Варшавский Договор. В него входили и обязательства по совместной обороне.

Договаривающиеся Стороны согласились на создание Объединенного командования вооруженных сил. Первым Главнокомандующим Объединенными вооруженными силами Варшавского Договора, председателем Военного совета был назначен Маршал Советского Союза И. С. Конев.

Одним из основных направлений сотрудничества вооруженных сил социалистического содружества наряду с координацией планов их развития, осуществлением согласованных мероприятий по совершенствованию боевой подготовки являлось проведение единой военно-технической политики. Требовалось решить вопросы, связанные с оснащением соединений и частей едиными современными комплексами техники и вооружения.

Все эти вопросы остро встали перед Военным советом. И, как я понимаю, Маршал Советского Союза И. С. Конев проводил консультации не только с военачальниками, но и с конструкторами различных систем, чтобы выработать единый взгляд на то, каким оружием будут оснащены войска. Видимо, этим и объяснялось совершенно неожиданное для меня приглашение прибыть к нему для беседы.

Что я знал о И. С. Коневе? Во время войны в армии о нем шла молва как о генерале, не терявшемся в самой сложной боевой ситуации. После войны прославленный военачальник стал главнокомандующим Центральной группой войск и верховным комиссаром по Австрии, потом в течение нескольких лет – главнокомандующим Сухопутными войсками, к середине 1950-х – заместителем министра обороны.

Как разработчик оружия я с ним не встречался ни разу, хотя именно в бытность Конева в должности главкома Сухопутных войск стрелковые части начали оснащаться автоматами АК-47. Слышал, что Иван Степанович любил лично опробовать поступающие на вооружение образцы, высоко ценил дегтяревский ручной пулемет РПД, симоновский самозарядный карабин СКС. Знал и о том, что он придавал большое значение овладению автоматическим стрелковым оружием, постоянно интересовался, как ведут себя различные системы в боевой обстановке, на учениях.

Помню, как прибыли мы к Главнокомандующему Объединенными вооруженными силами Варшавского Договора вместе с начальником управления стрелкового вооружения ГАУ Е. И. Смирновым. Иван Степанович поднялся нам навстречу, высокий, широкоплечий, походка твердая, военная.

– Автомат ваш держал в руках, стрелял из него, а вот его создателя, к сожалению, вижу впервые, – крепко сжал мою ладонь Конев. – Присаживайтесь. Хочу с вами посоветоваться.

Разговор сразу принял деловой характер. Иван Степанович стал обстоятельно расспрашивать меня: над чем работаю, какие есть новинки в проектировании оружия, как они выглядят по сравнению с иностранными образцами. Я понимал, что он, конечно же, все это знал. Но, видимо, ему хотелось сверить свои позиции, утвердиться в созревшем у него решении.

– Сколько у нас в армии сейчас на вооружении находится образцов стрелкового оружия? – обратился Конев к Смирнову.

– Одиннадцать образцов, товарищ маршал.

– Значит, более десяти только в наших войсках. Да плюс к этому в армиях наших союзников свои, отличные образцы. Тут, полагаю, есть над чем задуматься. Крайне необходимы нам единые, унифицированные образцы, простые, живучие, надежные. Каково же мнение на этот счет конструкторов?

– Конечно, создание комплекса автоматического стрелкового оружия с высокой степенью унификации ликвидирует большое разнообразие конструкций, – ответил я. – Наша опытно-конструкторская группа активно включилась в решение этой задачи. Только к нашей работе отношение неоднозначное. Возникает немало трудностей.

– В чем они заключаются конкретно, поясните, пожалуйста.

– Некоторые из наших ведущих конструкторов считают этот путь неоправданным. Они утверждают, что он приведет к застою в оружейном деле, ограничивает творческие возможности. В Государственном комитете по открытиям и изобретениям порой даже не рассматривают заявки, в которых заложена унификация. Довод: в такой работе нет новизны.

– Вот как, – удивился Главнокомандующий. – Путь к максимальной простоте оружия, к обеспечению взаимозаменяемости деталей, к уменьшению разнообразия конструкций, оказывается, почитаем не у всех разработчиков оружия. Спросили бы у нас, прошедших войну, у солдат-фронтовиков, горько иной раз сожалевших, что нельзя было, а такая необходимость возникала часто, переставить детали с дегтяревского образца на шпагинский или судаевский. Еще сложнее обстояло дело с пулеметами. Совсем разных конструкций.

– Знаете, Иван Степанович, для нас, конструкторов, много легче разработать новый образец, чем создать унифицированный. Гораздо труднее другое – совместить боевые и эксплуатационные качества нескольких образцов в одном; унифицированном.

– Слышал, что ваши новые образцы находятся уже на стадии заводских и полигонных испытаний.

– В конкурс на создание таких образцов включились не только мы, но и конструкторы из других КБ. Наши усилия поддержали Министерства оборонной промышленности и обороны. Очень помогает тесный контакт с управлением, возглавляемым генералом Смирновым, – повернулся я в сторону Евгения Ивановича.

– В Главном артиллерийском управлении, исходя из требований, предъявляемых к унифицированным системам, отрабатывается стандартизация методов и средств испытания образцов, – добавил Смирнов.

– Это как нельзя своевременно сейчас, – поддержал Конев. – Военный совет Объединенных вооруженных сил, проводя в жизнь единую военно-техническую политику, надеется, что автоматическое стрелковое оружие, разработанное нашими конструкторами на основе унификации, станет базовым и при оснащении соединений и частей как нашей армии, так и армий стран социалистического содружества. Желаю вам успеха.

Разговор с Главнокомандующим еще раз убедил нас, насколько важно сосредоточение наших усилий на безусловном выполнении всех опытно-конструкторских работ по модернизации и унификации.

Была еще одна объективная причина, стимулировавшая конструкторов-оружейников на оперативное, скажем так, решение вопроса унификации оружия. В системе оборонной промышленности в те годы существовало несколько самостоятельных оружейных производств, несколько заводов, выпускавших три различных образца стрелкового оружия, находившегося на вооружении всего лишь одного небольшого армейского отделения, – ручной пулемет РПД, самозарядный карабин СКС и автомат АК-47. Такой подход с экономической точки зрения был явно неоправдан.

На одном из совещаний у нас, на заводе, Д. Ф. Устинов делился своим беспокойством:

– Работы по унификации оружия требуют ускорения. Надо как можно быстрее замкнуть цепочку: унификация и стандартизация образцов, обеспечение автоматизации и механизации производства, снижение стоимости изделий в производстве. Здесь, как видите, все взаимосвязано.

Эту же линию неуклонно проводил в жизнь сменивший Д. Ф. Устинова на посту министра (одно время ведомство носило наименование Государственного комитета) С. А. Зверев, взявший под свой личный контроль ход работ по унификации и стандартизации стрелкового оружия.

В 1955–1956 годах в соревновании по созданию унифицированного оружия приняли участие все ведущие конструкторы-оружейники. Кроме Г. А. Коробова и А. С. Константинова, ранее других включившихся в эту работу, начали свои разработки С. Г. Симонов, В. В. Дегтярев (сын В. А. Дегтярева), Г. С. Гаранин и я.

Надо сказать, что мы в 1955 году приступили к этой большой работе уже в ином качестве. Этот год в моей конструкторской судьбе, считаю, стал заметной вехой, подарив радость совместной работы с людьми, объединенными не только одними идеями, одними творческими проблемами, но и ставшими единым конструкторским коллективом. Наша специальная группа наконец-то была организационно оформлена в составе семи человек с прикреплением к ней четырех рабочих из опытного цеха. Мы тогда словно на крыльях летали. Представлялось, что нет и не будет перед нами непреодолимых барьеров, и, за какую опытно-конструкторскую тему мы ни взялись бы, у нас обязательно все получится. Все мы были молоды, энергия била через край, идеи рождались одна за другой…

В спецгруппу вошли инженеры-конструкторы В. В. Крупин, А. Д. Крякушин, В. Н. Пушин, В. А. Харьков. Надежными помощниками в работе над проектами образцов были техник-конструктор Ф. В. Белоглазова, копировальщица В. А. Зиновьева. Немало полезных рекомендаций мы получали от инженера-аналитика Ф. М. Дорфман.

И, конечно же, нашей лучшей опорой во всем, что касалось изготовления опытных деталей в металле, были фрезеровщик Г. Г. Габдрахманов, токарь Н. А. Бердышев, слесарь-механик П. Н. Бухарин и слесарь-отделочник Е. В. Богданов.

Я неспроста еще раз выделяю фамилии этих людей, хотя мог бы сейчас назвать еще десятки имен тех, кто непосредственно участвовал в работе над доводкой АК-47 в опытном цехе и на производстве. Просто на этапе решения опытно-конструкторских тем, модернизации автомата и создания первых унифицированных образцов именно на этих людей, составлявших костяк группы, пала наибольшая нагрузка, именно они внесли наибольший вклад в рождение целой семьи унифицированного автоматического стрелкового оружия нашей системы.

В условиях конкурса предусматривалось кроме унификации значительно снизить вес оружия и улучшить кучность боя.

По условиям разработанных военными специалистами технико-тактических требований для унифицированных образцов были снижены нормы живучести автомата на 1/3 по сравнению со штатным АК-47. Вес автомата был ограничен величиной 2,8 кг, но впоследствии с учетом реальных конструкторских возможностей был увеличен до 3,1 кг.

Перед нами, конструкторами-оружейниками, была поставлена сложная задача. Но как ее решить? У каждого образца есть свои особенности, свои функции…

На вооружение армии были приняты три совершенно разных образца стрелкового оружия: мой АК-47, ручной пулемет Дегтярева и самозарядный карабин Симонова. И хотя все сделаны под один патрон, по своему устройству они не имели ничего общего. Даже такой вопрос, как питание патронами, решен в них по-разному. Пулемет имеет ленту, карабин – неотъемный магазин на десять патронов, а автомат – отделяемые магазины емкостью на тридцать патронов каждый. Несомненно, конструктивные различия образцов усложняют их изучение и боевое применение в армии.

В конструкторском бюро Дегтярева пытались решить поставленную задачу на базе пулемета. Начал работу над этой проблемой и Сергей Гаврилович Симонов. Было и несколько новых проектов, самым сильным из которых оказался проект известного тульского конструктора Коробова.

Мы в этой работе взяли за основу мой АК-47. И не потому, что не смогли создать нового образца – мы и это делали. А потому, что автомат к этому времени уже зарекомендовал себя и высокой надежностью, и простотой устройства.

Зная, что живучесть у автомата почти в два раза меньше, чем у пулемета, мы не могли считать отдельные детали унифицированными, не проведя соответствующей их доработки. При этом некоторые детали десятки раз меняли свою форму. Сделали специальную гоночную машину, чтобы испытывать эти детали ускоренным методом, без стрельбы. После проверки на этой машине мы ставили проверенные на ней детали в автомат и отправляли его в тир. Там уже наши испытатели проверяли образец, не жалея патронов. Иногда результаты простой механической гонки и стрельб были противоречивыми. Окончательные выводы мы делали, конечно, только после стрельбы.

Нелегко было решить вопрос единого питания патронами двух различных по своему боевому назначению образцов оружия. Лента и магазин трудно совместимы, так же как отъемный и неотъемный магазины. Мы начали отработку сразу нескольких вариантов магазинов повышенной емкости для будущего пулемета. Это было необходимо потому, что в коробке РПД – лента на сто патронов, а нам следовало иметь если и меньше, то не намного. Иначе ленту не «вытеснить». Остановились на круглом варианте магазина на семьдесят пять патронов. Сделали его, испытали – работал без задержек. Прочность его также не вызывала сомнений. Магазин прошел испытания, удовлетворив всем требованиям.

В автомате фрезерованную ствольную коробку заменили штампосварной, из листовой стали с приклепанными деталями. Для улучшения кучности боя ввели специальный замедлитель межциклового времени. Он обеспечил значительное улучшение кучности боя с упора. Стрельба с рук, как мы ее называем – «из неустойчивых положений», улучшилась за счет введения дульного компенсатора.

Все детали, подлежащие разборке и сборке в армейских условиях, сделали так, чтобы обеспечить их взаимную перестановку из автомата в пулемет и из пулемета в автомат.

Автомат и ручной пулемет стали значительно легче своих предшественников по весу. И кучность боя в них была улучшена. Обоюдоострый штык заменен удобным в эксплуатации ножом. Этим ножом каждый солдат легко сможет разрезать проволочное заграждение, даже если оно будет под напряжением.

Заводская отработка образцов новых изделий закончилась.

В начале 1957 года мы подали свои образцы легкого автомата и ручного пулемета на конкурсные испытания, которые, как обычно, должны проходить в несколько туров с постоянным уменьшением количества конкурентов. Ну и, конечно, с дальнейшими доработками по результатам испытаний каждого тура.

Место испытаний было хорошо знакомо – подмосковный полигон. Из книги «Отечественные автоматы» А. А. Малимона:

«В числе представленных образцов – легкие автоматы Калашникова, Коробова, Константинова, а вместе с ними и легкие ручные пулеметы, унифицированные с автоматами по устройству автоматики и многим разборным деталям. Полностью унифицированы детали автоматики у образцов Константинова. У образцов Калашникова унификация подвижной системы ограничена различием весов затворных рам и некоторыми другими отличиями, у образцов Коробова она вовсе отсутствует. Автомат Симонова представлен на испытания без пулемета, а пулемет Дегтярева – Гаранина – без автомата. Работа автоматики образцов Коробова, Константинова и Дегтярева – Гаранина основана на принципе отдачи полусвободного затвора при разгруженном патроннике, имеющем продольные канавки.

…Поданный на конкурсные испытания образец Коробова разработан на базе модели, проходившей полигонные испытания в 1952–1953 годах. Автомат Симонова представляет собою новую конструкцию, построенную на принципе отвода газов».

«Полигонные испытания показали, что по кучности стрельбы очередями с применением упора удовлетворил ТТТ только автомат Коробова….Ближе к нему был автомат Калашникова.

По надежности работы в затрудненных условиях в полной мере предъявляемым требованиям, особенно в условиях запыления и дождя, удовлетворял только автомат Калашникова. У образцов с полусвободным затвором отмечена повышенная загрязняемость продуктами сгорания пороха в условиях испытаний с длительной выдержкой образцов без чистки (5 суток).

Ненадежная работа автоматов Симонова послужила причиной прекращения их испытаний. Остальные системы были испытаны большим количеством выстрелов. Автомат Константинова показал ненадежную работу на патронах со стальной лакированной гильзой…

…Но ни один из легких автоматов на первых конкурсных испытаниях не удовлетворил в полной мере ТТТ и не был рекомендован на изготовление опытной серии для войсковых испытаний.

По итогам конкурса более перспективной признана система Калашникова. Должная оценка была дана и образцам конструкции Коробова и Константинова, имеющим преимущество перед системой АК в технологичности. Лучший из них по уровню отработанности – образец Коробова, как и система Калашникова, был рекомендован для дальнейшей доработки и последующих испытаний».

Итак, основным моим конкурентом стал тульский конструктор Коробов, привезший уже на первый тур испытаний хорошо отработанные образцы автомата и ручного пулемета. Герман Александрович являлся новатором в создании оружия с полусвободным запиранием канала ствола. Штамповка деталей его образцов, я бы сказал, классическая. Он, безусловно, очень сильный инженер и большой мастер оружейных дел. Мне много раз и в дальнейшем приходилось с ним встречаться, и всякий раз он оставлял самые лучшие впечатления о себе и о своей работе.

Неудивительно, что многие предсказывали ему победу в последнем туре сравнительных испытаний. Действительно, наша борьба шла на равных, и только введение новых конструкторских решений позволило обойти его образцы.

Получив заключение конкурсной комиссии по итогам первого тура испытаний, мы возвратились в Ижевск. У нас в руках было заключение комиссии, с перечнем недостатков системы и планом ее доработки. Кроме того, мы сами делали «секретные» записи во время испытаний и каждый вечер после стрельб разбирали все случаи сбоев в работе автомата и пулемета. Так что домой мы возвращались уже с созревшим планом мероприятий по доработке образцов.

Расскажу подробней о некоторых случаях, что происходили с нами за время этих работ.

На испытания в подмосковный полигон и в войска мы часто ездили по очереди: конструкторы и слесари-отладчики. Помню, на очередной этап испытаний ручного пулемета уехал Евгений Богданов, и мы с нетерпением ожидали от него хоть каких-то известий.

Наконец, почтальон вручает мне долгожданную телеграмму: «Решето хорошее. Хожу руки карманах. Женя».

По условиям конкурса информировать ведущего разработчика о ходе испытаний не разрешалось. К тому же открытым текстом говорить об этом по телефону или телеграфировать было нельзя. Это значило пойти на разглашение секретных сведений. Вот мы и договорились с Богдановым о сообщениях на условном языке.

Решето, если перевести на обычный, разговорный язык, означало у нас такой важнейший показатель, как кучность. Перед испытаниями в образец пулемета был внесен ряд существенных конструктивных изменений, и, конечно же, все мы, оставшиеся на заводе, переживали, как поведет себя новый образец.

И вот сообщение Богданова: кучность хорошая. Как тут ни порадоваться! Но что крылось за его словами «хожу руки карманах»?

Выражение это могло иметь два смысла.

Во-первых, для нашей группы «ходить руки в карманах» являлось своеобразным фирменным символом. То есть мы старались на заводе так отработать образец, чтобы на испытаниях он не давал задержек, чтобы мы уже не касались его руками, зная, что оружие не подведет. Значит, эти слова вполне могли быть сигналом, что все идет отлично!?

Но был и другой смысл этих же слов. Дело в том, что представителям заводов и КБ делать записи во время испытаний запрещалось. Всеми подсчетами занимались сами испытатели. Мы могли только подойти к мишеням и посмотреть, куда и как попали пули. Тот, кто при осмотре мишеней нарушал запрет, удалялся со стрельбища. Наверное, это слишком жесткие требования, но все находились в равных условиях и пенять тут было не на кого.

Так вот, Богданов ходил к мишеням, обычно держа руки в карманах. В одном из них у него хранились обломанный карандаш и небольшой листок бумаги, на котором он, не вынимая руки из кармана, записывал результаты. Тогда еще не существовало на направлениях пультов обратной информации, где электроника фиксировала бы результаты стрельб. Кучность можно было определить лишь по «дыркам» в мишенях.

Когда стрельба заканчивалась, Евгений Васильевич шел в укромное место и расшифровывал свои каракули. Таким образом он мог фиксировать текущие результаты испытаний и сообщать о них нам.

Но что же все-таки было в телеграмме? Или «все отлично», или «хожу, работаю»?..

Телеграмму Богданова я показал Крупину, который занимался отработкой ряда основных узлов образца.

– Вот она что значит, живинка в деле! – воскликнул он радостно.

А это у нас означало, что все было отлично – из сказа Бажова: «живинка, она во всяком деле есть, впереди мастерства бежит и человека за собой тянет».

Но нам еще пришлось помучиться, чтобы получить ту самую «живинку в деле», чтобы довести наши образцы до ума.

В то время мы ломали голову над проблемами, часто забывая о сне и отдыхе. Помню, как решали вопрос подачи патронов в ручном пулемете. Засиживались у кульмана допоздна, а дело с места двигалось плохо.

В один из таких вечеров, где-то около полуночи, увидев, вероятно, свет в нашей комнате, к нам заглянул задержавшийся на заводе по каким-то срочным делам главный конструктор В. И. Лавренов.

– Нет, друзья, так не годится. Я вижу, вы уже до того начертились, что и не соображаете, куда линии прокладываете. – Василий Иванович взял из рук Крупина чертежные принадлежности, положил их на стол. – А сейчас идите домой. Утро ночи мудренее. Да и пешая прогулка по ночному городу вам, надеюсь, никак не помешает.

За заводской проходной рябилась вода пруда. Дохнуло свежестью, запахом неблизкого леса. А мы опять как заведенные вернулись к проблеме, которая нас так волновала.

– Ясно, что трудно совместить в унифицированных образцах ленту и магазин. А уж о каком-то неотъемном магазине и речи не может быть, – прервал молчание Крупин.

– Давай будем искать решение где-то посередине. Почему? Да потому что мы не сможем вытеснить ленту, если в нашем магазине не уместится количество патронов, близкое к тому, которое входит в коробку дегтяревского пулемета.

– А что, если нам взять за исходное число семьдесят пять? – продолжил мою мысль Крупин. – И принять как вариант дисковый, круглый магазин?

Завтра с утра надо все это хорошенько обмозговать, изобразить на чертежной доске.

– Не знаю, что будет завтра, – рассмеялся я, намекая на то, что «завтра» уже наступило. – А сегодня с утра мы точно должны хотя бы эскизные наброски сделать.

Домой каждый из нас попал часам к двум ночи. А рано утром, наскоро перекусив и поймав укоризненный взгляд жены, которая видела меня, как и дети, в последнее время довольно редко, я уже спешил на завод. Однако опередить Крупина не успел: Владимир Васильевич стоял у доски и чертил эскизы.

Развить идею, воплотить ее немедленно графически – его стихия. Причем он старался чертить детали, узлы всегда в масштабе один к одному. Такой подход позволял избежать ошибок в размерах, когда что-то делали заново. В эскизах рождался новый магазин необычной формы. Пока в контурах, набросках, но увлекающийся по характеру Владимир Васильевич уже нетерпеливо поглядывал на дверь.

– Ты куда это собираешься? – спрашиваю.

– В цех надо. Богданову хочу эскиз показать. Магазин поначалу вручную сделаем. Дело тонкое. Его только Женя своими чувствительными руками осилить сумеет.

– Подожди. Прикинем еще раз, – останавливаю Крупина. – Да и Богданов с Пушиным сейчас «живучку» испытывает. Не до того ему.

– Ладно. Отложим немного. Потом попробую подключить кого-нибудь из слесарей опытного цеха. Не откажутся, надеюсь, помочь нам.

То, что он уговорит рабочих помочь, я не сомневался. Такой уж у него характер: если не удавалась атака с фронта, он не отчаивался, пробовал зайти с флангов или с тылу, но своего всегда добивался. Удивительно, мы с ним проработали бок о бок почти полтора десятка лет, и ни разу у нас не было конфликтных ситуаций, даже повода для них, хотя по темпераменту, по многим позициям мы совершенно разные люди. Нас объединяло, прежде всего, дело, увлеченность работой, а все остальное мы считали недостойным быть яблоком раздора.

В ходе модернизации автомата мы изменяли многие детали, максимально упрощая образец, повышая его живучесть и надежность. Одной из первоочередных задач был переход от фрезерованной ствольной коробки к штампоклепаной конструкции из листовой стали. К сожалению, наше предложение не находило поддержки у технологов.

– Михаил Тимофеевич, давайте мы с Бухариным сами изготовим несколько ствольных коробок. Убедим технологов действием, – начал заводиться Крупин. – Стыдно уже из 5,5-килограммовой поковки получать всего лишь килограммовую коробку. Четыре с половиной килограмма металла в стружку уходит.

– А кто сборку клепать будет? Бухарин один не успеет.

– Я с ним за верстак встану. Надо же нашим технологам доказать, что безвыходных положений не бывает, – горячился Владимир Васильевич.

Энергия в нем просто била ключом. Он действительно где-то месяца на полтора ушел в рабочие, занялся клепкой деталей. Его тут же с оклада инженера перевели на сдельную оплату рабочего. Но это было для него неважно – так требовали в тот момент обстоятельства…

На одном из этапов модернизации автомата – повышения живучести его деталей нас стал подводить возвратный механизм. На испытаниях плохо жила, не выдерживала предельных нагрузок возвратная пружина. Требовалось выявить причину.

– Давайте, чтобы напрасно не жечь иголки во время реальной стрельбы в КИСе, прокатаем возвратную пружину в гоночной машине, – предложил Богданов.

– Там же испытаем после доработки и затворную раму с затвором, – дополнил Крупин. Чтобы не жечь патроны.

На том мы и порешили.

Вообще, вопросы экономии в большом и в малом были для нас вопросами принципиальными. Говоря о нас, я имею в виду не только нашу опытно-конструкторскую группу, а и в целом завод.

Мы постоянно учились, как говорил Владимир Маяковский, «траты стричь». С помощью заводских специалистов постепенно стали внедрять не только штамповку, но и литье по выплавляемым моделям, порошковую металлургию. По-новому начали подходить к проектированию конструкций. Если брать работу непосредственно нашей группы, только на проектировании унифицированных образцов автомата и пулемета, предусматривавшем прогрессивные методы обработки, был получен эффект экономии почти в миллион рублей. Деньги по тем временам немалые…

Простота, надежность, живучесть, технологичность, доступность сырья и материалов… Десятки, сотни раз мы испытывали наши образцы на эти факторы. Сколько времени пришлось повозиться со ствольной коробкой, сколько усилий затратить, чтобы отладить ее конструкцию. Переходя на изготовление ее из листовой стали методом штамповки, мы ведь не просто добивались снижения металлоемкости изделия, но и выходили на новый уровень повышения надежности и живучести образцов в целом, добиваясь значительного снижения их трудоемкости.

В ствольной коробке, образно говоря, размещалось сердце оружия – его автоматика, то, что обеспечивало безотказность его работы. Все детали, размещенные в ней, выполняли основные рабочие, скажем так, двигательные функции. А там, где есть движение деталей, их соприкосновение друг с другом, неизбежно возникает трение. Пыль, вода, загустевшая смазка – все это способствует усилению трения, ухудшает работу механизмов.

Как избежать того, чтобы воздействие грязи, попавшей вовнутрь, смазки, загустевшей при сорокаградусном морозе, не ухудшало работу автомата? Мы прикидывали вариант за вариантом. Так возникла идея «вывесить» детали. То есть увеличить зазор между коробкой и подвижной частью, между затвором и затворной рамой.

Работа велась на основе коллективного обсуждения различных вариантов. Правильность выбранного нами пути подтвердили не только полигонные, но и войсковые испытания, которые проводились в трех военных округах одновременно.

Труднее всех досталось Владимиру Крупину, выехавшему в Туркестанский военный округ. Середина лета в Средней Азии – пик активной жары. Между тем ему целый день приходилось быть в учебном центре, на стрельбище, под нещадно палящим солнцем. Плюс ко всему испытания были ужесточены. В один из дней получаю от Владимира Васильевича телеграмму: «Волочение машинами прошло нормально. Крупин».

Оказалось, чтобы поднять потолок надежности, представители ГАУ решили устроить волочение образцов за танками вместо обычного запыления. Выехали в учебный центр и по выбитым траками, покрытым густой пылью полигонным дорогам проволокли все испытываемое оружие. И тут же, не отходя, – стрельба по полной программе. И ничего – выдержали наши образцы. Задержек практически не случалось. Когда потом открывали крышку ствольной коробки, то внутри обнаруживали какую-то взбитую серую массу – словно сливки из пыли.

Как действовала в данном случае автоматика, просто уму непостижимо. Впрочем, оказалось, постижимо – нам помог тот самый эффект «вывешивания» деталей.

Получив тогда от Владимира Васильевича телеграмму, я вспомнил, как мы с ним испытывали сами оружие на живучесть. Делали это в заводских условиях с помощью так называемых горячих патронов. За городом нам оборудовали что-то вроде небольшого испытательного полигона. Чтобы пули не уходили в стороны, соорудили для предохранения накат из дров и коротких кряжей. Патроны нагревали самым примитивным и, конечно же, далеко не безопасным способом – клали их в кастрюлю с водой и ставили на плитку.

Стреляя этими горячими патронами, мы раскаляли стволы, казалось, сверх всяких пределов. Смотришь иной раз в сумерках – ствол становится красным от длительного автоматического огня. А мы стволу новое испытание – опускали в бочку с водой для охлаждения.

Еще раз хочу подтвердить: разработчик оружия вместе со своими помощниками должен обязательно довести конструкцию еще в заводских условиях до такой степени надежности, чтобы на полигонных испытаниях действительно ходить «руки в карманах», как сообщил мне Богданов в своей телеграмме.

Считаю, не последнюю роль в нашей победе сыграло то, что мы придавали такое большое значение отработке деталей на живучесть. Конечно, это была самая черновая, порой нудная и изматывающая работа. Но мы продолжали ею заниматься.

В один из дней Виталий Пушин, который настреливал в тире, испытывая детали, по двадцать и более тысяч выстрелов, зашел ко мне и положил на стол затвор.

– На двадцать первой тысяче у основания боевых выступов появились микротрещины, – доложил он. – Не выдерживает деталь. Что-то надо делать.

– Твое предложение?

– По-моему, есть смысл поискать новую ее форму.

– Заметьте, микротрещины образовались там, где острые углы, – бросил реплику Крупин, рассматривавший в это время затвор.

– Ты полагаешь, их лучше сгладить?

– Во всяком случае, я попробовал бы ввести специальные радиусы у основания боевых выступов, – продолжил Владимир Васильевич. – Согласен с Пушиным, придется при этом видоизменить несколько форму затвора.

Испытания затворов на живучесть после внесения радиусов в основания боевых выступов подтвердили правильность принятого решения. Так мы вели доработку по нескольким направлениям, согласно замечаниям конкурсной комиссии. Мы буквально выбивались из сил в поисках решений для устранения перечисленных недостатков, постоянно находясь в дороге, курсируя между Ижевском и подмосковным полигоном. В различных сочетаниях практически вся наша группа была постоянным участником испытаний. Иногда к нам присоединялись и другие представители завода.

Но вот, наконец, наступил завершающий момент. Летом 1957 года прошли повторные испытания систем. Для более объективной оценки происходящего, снова обратимся к книге А. А. Малимона «Отечественные автоматы»:

«Доработка автомата Коробова значительно замедлилась и его участие в повторном конкурсе в установленные сроки было под сомнением. В связи с этим было принято решение провести заключительные полигонные испытания, не дожидаясь системы Коробова.

Вторые испытания образцов Константинова неудачно сложились с самого начала. После проверки кучности и надежности работы в затрудненных условиях они были сняты с испытаний ввиду массового проявления слабых наколов капсюля наряду со сквозными пробитиями и по просьбе КБ возвращены автору для доработки.

На полигонных испытаниях оставались одни образцы Калашникова, но и в этой системе не все протекало благополучно. В связи с ее облегчением снизилась прочность ствольной коробки, крышки коробки, которые ввиду понижения жесткости хуже стали сохранять сборочные размеры. Снизилась жесткость металлического приклада, отрицательно повлиявшая на кучность стрельбы и его служебную прочность…

…Осень 1957 года была не самым счастливым временем в жизни безусловно талантливого конструктора-оружейника А. С. Константинова. Он доработал свой автомат, «провалившийся» при втором заходе на конкурсные испытания, устранив недостатки в работе ударно-спускового механизма. На третьих полигонных испытаниях его образцы показали вполне удовлетворительные результаты. Но это был уже «утешительный» заезд на полигон конструктора, закончившего свою работу с чувством исполненного долга. Завершение работы доставило ему чисто профессиональное удовлетворение.

Месяцем раньше для изготовления серийной партии с целью проверки в производстве и определения возможности постановки на массовое изготовление полигоном был рекомендован легкий автомат Калашникова. При этом должна была быть произведена дополнительная его доработка. Но в ГАУ принято было решение провести войсковые испытания опытной серии, поскольку на них по опыту прошлого выявляются отдельные недостатки, которые не проявляются в специфических полигонных условиях. Вопрос этот увязывался с отработкой легкого ручного пулемета одноименной конструкции для войсковых испытаний, который полигоном в том же отчете рекомендовался для дополнительной доработки без рекомендации на серию.

…Доводка автомата до законченного вида проводилась уже на полигоне. Экспериментальными стрельбами проверялись некоторые разновариантные элементы конструкции отдельных деталей с целью выбора лучшего варианта из них…

…Уменьшение весовой нагрузки на солдата с учетом 4 комплектных магазинов составило 1,1 кг, что наряду с достигнутым улучшением кучности стрельбы явилось основным итогом модернизации системы АК. Модернизация повысила ее боевые и маневренные качества, сохранив основные положительные свойства штатного АК-47 (простоту устройства, удобства обслуживания, надежность в работе), заложенные в ненарушенной принципиальной схеме устройства».

Войсковые испытания моего нового автомата прошли успешно и показали его явное преимущество перед штатным АК-47. Военные рекомендовали этот образец для принятия на вооружение взамен АК-47 с условием предварительного устранения некоторых выявленных испытаниями недостатков. А. А. Малимон:

«По результатам обобщения материалов войсковых комиссий, проведенных ГАУ, легкий автомат Калашникова вместе с ручным пулеметом одноименной авторской разработки Постановлением Совета Министров СССР от 8.04.59 года принят на вооружение Советской Армией. Ему присвоено наименование: «7,62-мм модернизированный автомат Калашникова (АКМ)».

Так были приняты на вооружение автомат АКМ и ручной пулемет РПК под один и тот же патрон калибра 7,62 мм. Буква «М», появившаяся в названии моего автомата, означает – «модернизированный».

Теперь в армейском отделении вместо трех разнотипных образцов под один и тот же патрон находятся два. А, учитывая стопроцентную взаимозаменяемость основных деталей и механизмов, можно сказать, один. Проведенная работа значительно облегчила эксплуатацию оружия в войсках и дала большой экономический эффект.

Это краткое, я бы сказал, «облегченное», техническое описание событий и дел того времени едва ли создает впечатление о той напряженности, в которой я и мои товарищи жили в те годы…

Когда мы заканчивали работу над АКМ и РПК, к нам на завод приехал Д. Ф. Устинов, тогда уже заместитель Председателя Совета Министров СССР. Мы хорошо знали привычку Дмитрия Федоровича первым делом ознакомиться с тем, что сделано, что запущено в серию или осваивается в производстве. В большом зале на столах разложили продукцию. Представлено было не только боевое оружие нашей системы, но и образцы охотничьего и спортивного оружия, разрабатываемого нашими коллегами-конструкторами.

Первому пришлось докладывать мне. Я осторожно спросил:

– Каким временем располагаете, Дмитрий Федорович?

– Ох, и хитер конструктор, – отозвался Устинов. – Считай, что располагаем тем временем, в течение которого тебе интересно будет рассказывать, а нам интересно слушать.

Он прошел вдоль столов, бегло осмотрел образцы и повернулся к сопровождающим его нескольким военным и гражданским лицам.

– Послушайте внимательно конструктора. Представленное нам автоматическое стрелковое оружие, унифицированные системы – новый шаг вперед в оружейном деле.

Образцы лежали по порядку: два базовых – автомат АКМ и ручной пулемет РПК и вся «семья», рожденная на их основе. Автомат для ВДВ (воздушно-десантных войск) и других родов войск – АКМС (с металлическим складным прикладом). Автомат с ночным прицелом для пехоты – АКМН и АКМСН. И еще три ручных пулемета – соответственно РПКС и с ночными прицелами РПКН и РПКСН.

Докладывая, я назвал несколько цифр:

– Если сравнить АКМ с АК, то преимущества первого по сравнению с его старшим «братом» выглядят так: вес уменьшился на двадцать пять процентов, кучность боя при автоматической стрельбе улучшилась в полтора-два раза.

– Каков эффект от нововведений?

– Значительно сокращен расход легированных дорогостоящих сталей. Трудоемкость изготовления каждого изделия снижена на 20 процентов, расход металла – на 13 процентов.

– Это все по модернизированному автомату. – Дмитрий Федорович опять пошел вдоль столов, на одном из них притронулся к ручному пулемету. – Скажи, пожалуйста, как соотносится трудоемкость изготовления твоего изделия, скажем, с дегтяревским РПД?

– По технологической оценке трудоемкость РПК составляет 60 процентов от трудоемкости РПД, наш пулемет на два килограмма легче дегтяревского.

– Хороший показатель, – откликнулся на мои слова один из сопровождавших Устинова генералов.

Я долго еще рассказывал об особенностях унификации представленного оружия, приводя конкретные цифры, наглядно демонстрируя при разборке и сборке образцов. При этом я обратил внимание всех присутствующих на плакаты, где было наглядно отображено: какие детали и узлы взаимозаменяемы.

Устинов обратился к тем, кто его сопровождал:

– Я думаю, товарищи, вы составили себе представление о том, насколько выгоден для войск и для производства решительный поворот к унификации оружия. Первое. Максимальная простота устройства, надежность в работе. Второе. Высокая технологичность. Третье. Дешевизна производства изделий. Четвертое. Войсковая ремонтопригодность.

Когда знакомство с образцами закончилось, всех пригласили в тир. Устинов шел рядом с директором завода. По дороге он пригласил меня к ним присоединиться. Я подумал, что Дмитрий Федорович хочет продолжить разговор о работе нашей группы. Однако совершенно неожиданно Устинов спросил:

– Доложи, когда ты последний раз в отпуске был?

Я смутился, не зная, как реагировать на его вопрос, начал вспоминать.

– Кажется, года четыре назад.

– Так не годится, товарищ конструктор. Вроде бы время сейчас не военное, чтобы наши конструкторы по нескольку лет в отпуск не могли ходить. И директору завода надо подумать над этим хорошенько.

За нашу работу, «за успехи по укреплению могущества нашего государства» большая группа рабочих и инженерно-технических работников была отмечена правительственными наградами. Мне в 1958 году было присвоено звание Героя Социалистического Труда с вручением золотой звезды Героя и ордена Ленина.

Награды и трудности

Обратная сторона медалей 1950–1958 гг.

В своих выступлениях и интервью я часто с гордостью повторяю, что Родина всегда высоко оценивала мои заслуги. Вероятно, в сегодняшнее «материальное» время это трудно понять, но лично я считаю, что ни за какие деньги невозможно купить признание твоих заслуг перед Отечеством, признание народа.

Первые награды – орден Красной Звезды и медаль «За победу над Германией» мне вручили в 1946 году, и, разумеется, это было большим событием в жизни двадцатисемилетнего сержанта.

В течение первых десяти лет с момента принятия на вооружение АК-47 я получил за свой труд несколько высоких правительственных наград. В 1949 году – Сталинскую Премию I степени, в 1957 году – орден Трудового Красного Знамени, а в 1958 – орден Ленина, золотую медаль «Серп и молот» и звание Героя Социалистического Труда. Кроме того, в 1950 году меня избрали депутатом Верховного Совета СССР.

Но это лишь одна сторона моей удачливой творческой карьеры. Я всегда повторяю еще и то, что признанному успеху часто сопутствует и зависть, и ревность, и просто – праздное любопытство. Так уж устроен мир…

Указ о присвоении мне высокого звания Героя Социалистического Труда в 1958 году был опубликован в газетах. Как правило, в таких случаях всегда получаешь множество поздравлений. Приходят телеграммы, письма от родных и близких, от друзей-соратников и от совершенно незнакомых людей. Бывает, читая письмо, с трудом можешь вспомнить автора, с которым много лет тому назад или работал, или служил. Но, случается, что и не вспомнишь – человек ошибся и принял тебя за кого-то другого. Тем не менее, ответить ему надо…

Как-то получил я письмо от бывшего солдата, участника войны. Он пишет: «Однажды я повстречал солдата с автоматом и спросил его, что это за автомат? Он ответил, что это – АКМ. Спрашиваю, что означают эти буквы? Он сказал, что это автомат Калашникова модернизированный. Я был просто поражен! Ведь это я давал вам все идеи автомата, когда вы были у меня слесарем. А вы даже не удосужились вставить букву из моей фамилии в название этого автомата!» Далее этот человек пишет, что мы «вместе служили», и перечисляет ряд городов, где проходила «наша» служба. Этот перечень и подтвердил, что мы с ним совершенно незнакомы – я никогда в тех местах не был, а в тех войсках, о которых он пишет, не служил. Ну, что тут скажешь? Пишу вежливый ответ, иначе он до конца своей жизни будет считать, что прав. А он мне отвечает: «Надо же, до чего казенным языком вы мне ответили!» И такие недоразумения случались нередко. То росли в детстве, то служили, то работали вместе…

Но все-таки чаще я получал и получаю добрые письма. Всегда много писем от рационализаторов-солдат, которые просят дать им совет. Такие письма возвращают меня к моему конструкторскому прошлому. Я вновь и вновь вспоминаю о том, какими путями пришли ко мне признание, известность, награды. При этом вспоминается не только радость от конструкторского успеха, но и горечь от тех перипетий, через которые я шел к своей победе…

Мое раннее признание совершенно не означало того, что после получения высоких наград для меня открылись все двери и моей работе стали оказывать повышенное внимание. Нет, ничего такого не происходило. Уверяю, меня никто никогда «на руках не носил» и «зеленых улиц» моим работам не было.

Помню, как довелось мне в начале 1950-х годов заниматься не столько творчеством, решением задач доводки АК-47, сколько отстаивать право на самостоятельность, на независимость в работе. Иногда, признаюсь, охватывало отчаяние от нежелания руководства завода понять мои конструкторские замыслы, пойти навстречу. Чем объяснялось такое отношение? Думаю, тем, что на этом известном оружейном заводе, как ни парадоксально, не было своего ведущего разработчика оружия, способного смотреть дальше существующих образцов, работать на перспективу. Местные конструкторы использовали в работе принцип количественной постепенности, не ставя перед собой принципиально новых технических задач. Они удовлетворялись, как правило, мелкими конструкторскими доделками, дополнениями к уже освоенным образцам.

Исключение составлял, пожалуй, лишь С. Г. Симонов, налаживавший здесь производство своих образцов еще до войны и в годы суровых военных испытаний. Он пришел сюда зрелым разработчиком оружия, имевшим за плечами богатую творческую биографию. Завод не стал для него местом постоянной конструкторской деятельности. В Ижевск Сергей Гаврилович наезжал эпизодически, хотя порой работал тут продолжительное время.

И вдруг в 1949 году на заводе в моем лице появился молодой чужак, претендующий на роль лидера в разработке оружия, проявлявший невиданную самостоятельность в конструировании…

Возможно, не последнюю роль в настороженном ко мне отношении со стороны руководства предприятия играло и то обстоятельство, что непосредственно на мое имя, нередко минуя и директора, и главного инженера, и главного конструктора, приходили телеграммы из Министерства вооружения и Министерства обороны. В них, как правило, мне предлагалось поработать над устранением того или иного недостатка в каком-либо из образцов оружия или принять участие в очередном конкурсе по разработке нового.

Трудно было мне работать в заводской обстановке. По существу, безоговорочно я был принят и понят лишь молодыми конструкторами нашего маленького творческого коллектива. Должность моя была невелика для того, чтобы все намеченные нами работы без промедления выполнялись: я был просто ведущим конструктором в конструкторском отделе завода. И только через шесть лет стал руководителем небольшой специализированной группы внутри того же отдела.

Посоветоваться, как заниматься созданием новых изделий в условиях завода, как правильно построить взаимоотношения с его руководством, я мог лишь с коллегами – оружейниками, работавшими в подобных условиях. Но, к сожалению, один за другим ушли из жизни выдающиеся конструкторы стрелкового автоматического оружия: в 1949 году умер В. А. Дегтярев, в 1952 – не стало Г. С. Шпагина. В последние годы меня с ними связывали тесные творческие и человеческие контакты, хотя мы работали на разных заводах. Опыт знаменитых оружейников, их заинтересованное участие в моем конструкторском становлении для меня были очень важны. Но, к сожалению, я лишился их дружеской поддержки…

Отношения на заводе были непростые. Помню, как в начале 1952 года ко мне подошел начальник опытного цеха К. И. Колосков. Его мрачный, насупленный вид не предвещал приятного разговора. Он вытащил из кармана вчетверо сложенный лист бумаги, развернул его. Как я понял, это был документ, поступивший из Министерства вооружения.

– Опять требуешь себе для работы особые условия? Ну, где я тебе возьму таких квалифицированных рабочих, как фрезеровщик, токарь, слесарь-отладчик? – Константин Иванович помахал бумагой, словно флажком. – Тебе и так помогают Габдрахманов, Бухарин, Бердышев, а ты никак не угомонишься.

– Не спорю, помогают, – отозвался я, отрывая напильник от зажатой в тисках заготовки. – Да только помощь-то эта эпизодическая. Вы то и дело перекидываете рабочих на другие участки, не даете возможности своевременно изготовить опытные детали. Самому приходится постоянно за верстак вставать. А много ли я могу сделать один? – Я в сердцах бросил напильник. – Есть же распоряжение министерства, так выполняйте. А вы все волокитой занимаетесь, срываете сроки работ…

– Ты поосторожнее в выражениях-то, – еще больше ожесточился начальник цеха. – Не у одного тебя срочные дела. Хороших специалистов я не рожаю. Так что и дальше будешь довольствоваться тем, что дают. А начнешь артачиться – вовсе никого не получишь.

В словах Колоскова таилась реальная угроза торможения работ, в которые я тогда активно включился. Понимал: мог вообще оказаться не у дел, столь велико было бюрократическое противодействие моим попыткам претворить в жизнь новые идеи.

Так оно и случилось. Сроки изготовления деталей затягивались. На мои устные обращения к главному конструктору, к главному инженеру я слышал лишь обещания разобраться. Обещания, к сожалению, повисали в воздухе.

Пришлось обратиться с письменной докладной на имя главного инженера А. Я. Фишера. Приведу ее полностью, чтобы показать, насколько трудно порой пробивались в жизнь новые конструкторские задумки. Срок на документе – 8 апреля 1952.

«При переводе меня на работу в отдел № 53 в министерстве и на заводе неоднократно говорилось, что все опытно-конструкторские работы будут и должны выполняться в экспериментальной мастерской ОГК (отдела главного конструктора) вне очереди.

Практически, начиная с начала 1949 года и по сей день, наблюдается обратное, то есть сроки изготовления самых незначительных опытных деталей цех (который, кстати сказать, называется опытным цехом) настолько затягивает, что каждый раз у конструкторов притупляется всякий интерес к исполнению нового.

У руководителей цеха вошло в практику откладывать изготовление опытных деталей на недели, а некоторые из них – и на долгие месяцы. Подобная практика вошла в систему работы отдела и цеха, что создало крайне нетерпимое положение с ведением опытных работ.

В защиту установившегося порядка руководители ОГК и цеха каждый раз выставляют причины систематической перегрузки цеха серийными и валовыми заказами.

Начиная с 1949 года практика показала, что ведение опытных тем в установившемся порядке в отделе постоянно приводило к срыву выполнения работ.

Учитывая значительное количество и большую важность опытных работ, утвержденных на 1952 год, прошу Вас дать соответствующее указание о выделении ряда цеховых работников и станков, закрепив их на изготовление опытных работ, создав таким образом спецгруппу, которая в работе подчинялась бы руководителям опытных тем.

Считаю, что только при таких условиях возможно будет успешно вести опытно-конструкторские работы».

С подобным же письмом я обратился и в Министерство вооружения.

В министерстве среагировали на мое обращение очень быстро. Уже через две недели на завод пришло письменное предписание выделить в мое распоряжение квалифицированных рабочих и обеспечить срочность исполнения моих заказов.

Предписание министерства вызвало раздражение у руководства завода и опытного цеха. Однако не выполнить его на предприятии все же не осмелились. Вышел приказ, в котором определялось, кто из рабочих будет помогать мне в опытно-конструкторских работах. Но этот приказ был лишь формальным ответом на указание министерства. Практически не было и дня, чтобы он не нарушался. Без моего ведома выделенных специалистов то и дело переводили на выполнение других заказов.

На мой вопрос, почему подобное происходит, начальник опытного цеха только разводил руками и, отводя взгляд, вздыхал:

– Таков приказ директора.

Ссылался он на директора К. А. Тихонова не случайно. К сожалению, Константин Алексеевич не очень благоволил к конструкторам-оружейникам. Ему, видимо, казалось, что мы только хлопот заводу прибавляем. Вечно поглощенный производственными заботами, он с неохотой выкраивал время для наших личных с ним встреч. В отделе и цехе, где мы трудились, он почти не появлялся.

С одной стороны, понять директора можно: он руководил крупнейшим на Урале машиностроительным заводом. Кроме оружия здесь выпускали технику для народного хозяйства. К тому же во многих цехах шла реконструкция, чтобы наладить производство мирной продукции.

Тем не менее, оставалась необъяснимой позиция, занимаемая К. А. Тихоновым по отношению ко всему новому, что появлялось у нас, разработчиков оружия.

После конфликта с начальником опытного цеха и после того, как главный инженер А. Я. Фишер, на имя которого я подавал докладную, не предпринял никаких серьезных практических шагов, мне ничего не оставалось делать, как искать личного контакта с директором завода.

Тем более что у меня накопились вопросы, поставленные передо мной, как депутатом Верховного Совета СССР, избирателями. Немало проблем было у работников завода, искавших помощи у депутата, работавшего на одном с ними предприятии. Решение многих из них находилось в компетенции только директора завода.

Во время встречи я начал разговор с К. А. Тихоновым с жалоб, просьб и заявлений, высказанных мне избирателями во время депутатского приема. Самыми больными вопросами были социальные – обеспечение жильем и трудоустройство. Особенно нуждались воины, демобилизованные из армии. Большинство из них, пройдя фронтовыми дорогами, после войны оставались служить в армии еще по пять – семь лет. Их вхождение в мирную жизнь проходило весьма тяжело. У многих из них были семьи, маленькие дети…

Я настойчиво просил директора оказать помощь самым нуждающимся, стараясь добиться от него положительного решения хоть по трем, двум….одному заявлению…

Выслушав меня, директор завода выдвинул ящик стола и достал толстую папку. На мои вопросы он ответил вопросом:

– Ты знаешь, сколько у меня здесь, в этой папке, таких заявлений? Десятки, сотни. Понимаешь, сотни… Где я возьму квартиры, если в войну жилья ни метра не строили, а после войны по крохам жилплощадь росла, так как средства на реконструкцию завода уходили?

– Но, Константин Алексеевич, этим людям, считаю, надо обязательно помочь, – настаивал я на своем. – Иначе человек, не найдя поддержки, может просто сломаться!..

– Скажи, а кто поможет мне в срок запустить новый конвейер на нашем главном производстве? Может, ты? Тут и твои высокие депутатские полномочия не принесут пользы, – устало и как-то грустно произнес директор завода. – Сверху все жмут: «Давай!», все грозят карами: «Пеняй на себя, если не исполнишь в срок». У кого мне-то найти поддержку, чтобы не сломаться?

Да, Константину Алексеевичу завидовать было нечего: на его плечах лежал огромный груз ответственности.

– Так как же, сможем мы решить вопрос с жильем хотя бы для одного работника? – снова задал я вопрос директору завода.

– Ты прав, надо сохранить для завода хорошего специалиста, а для семьи – сына, мужа, отца. У нас и так война отняла немало толковых мужиков. Считай, что этот вопрос мы утрясли. Высказывай быстро следующую проблему. Времени у меня в обрез.

– Разработка опытных тем по доводке оружия, считаю, на грани срыва. Продолжается чехарда с отрывом рабочих. Их постоянно отвлекают на другие работы без нашего ведома. Константин Алексеевич, требуется ваше вмешательство.

– Но был же мой приказ выделить специалистов для обеспечения твоих опытно-конструкторских работ. В чем еще дело?

– Главный конструктор и начальник цеха каждый раз, когда забирают людей с моего участка, говорят: «Таков приказ директора».

– Черт знает что такое, – тяжело поднялся из кресла Тихонов. – Напиши докладную записку на мое имя. Разберемся. У тебя все?

– Последний вопрос, Константин Алексеевич. Как решается вопрос с созданием конструкторского бюро? В одиночку, пусть и с подключением иногда того или иного инженера из отдела главного конструктора, очень сложно работать над доводкой автомата, модернизацией и созданием новых образцов. Необходимо сосредоточение конструкторских сил…

– Сосредоточение сил, говоришь? – оборвал меня на полуслове директор завода. – Оно, конечно, необходимо. Только силы-то еще накопить надо.

– Так они есть, Константин Алексеевич: Крупин, Пушин, Крякушин, – стал я перечислять инженеров-конструкторов, которые были подключены к разработке опытных тем на базе АК-47.

– Ладно, хватит об этом. Все изложишь в докладной. – Тихонов протянул мне руку, давая понять, что разговор окончен.

Докладную записку я написал немедля. Только вот проку от нее большого не было. Правда, рабочих стали срывать с места не так часто. Что касается создания конструкторского бюро, то решение вопроса не продвигалось вперед еще несколько лет. Только в конце февраля 1955 года была создана специальная конструкторская группа при отделе главного конструктора…

Все это, конечно, не могло не сказаться на качестве и темпе доводки АК-47 в ходе его серийного выпуска, а также в последующих работах по модернизации образца и унификации оружия.

И, тем не менее, работа шла. Инженеры-конструкторы нашей группы в тесном контакте с заводскими технологами прилагали немало усилий, совершенствуя АК-47 в ходе производства. Активно помогали в этом все заводские службы.

Ни один автомат не уходил от нас в войска, не пройдя через руки заводских испытателей. Через руки тех, кто проверял работу оружия при стрельбе, испытывал его на прочность. Надо сказать, занимаются этим люди с большим опытом, знающие толк в каждом образце.

В опытном цехе завода есть такая необычная служба, как контрольно-испытательная станция, коротко – КИС. В нее входят конструкторы и стрелки-испытатели. Вот они-то и «измывались» над оружием, перед тем как отправить его в войска.

Конечно, КИС нам нервы трепала крепко. Н. А. Афанасов, руководя группой испытателей, буквально брал оружие на разрыв. Исходил он, безусловно, из интересов дела: чтобы в войска не прошел ни один неотработанный, некачественный автомат. Более того, его принципиальная позиция помогала нам, конструкторам, еще тщательнее дорабатывать каждый узел, механизм, каждую деталь.

Контрольно-испытательная станция, как правило, составляла план-график испытаний, выделяла стрелков, инженеры контролировали выполнение этого плана. Многие инженеры-испытатели к тому же сами были людьми творческими, с неординарным мышлением. Содружество с ними позволяло выводить на новый уровень и процесс работы над образцами.

Как-то Афанасов показал мне несколько чертежей.

– Вот решили сделать специальную гоночную машину для испытания оружия ускоренным методом, без стрельбы.

– Что она вам даст? – поинтересовался я у Николая Александровича.

– Первое – экономия патронов. Второе – еще перед испытаниями стрельбой можно обкатать многие детали на разных режимах, проверить их на живучесть. Третье – ускорится темп опытно-конструкторских работ.

– Судя по замыслу, по чертежам, дело вы затеяли нужное. За такую помощь мы, конструкторы-оружейники, только спасибо скажем.

Замечу, что создание гоночной машины, установка ее в опытном цехе значительно улучшили качество испытаний оружия. Только после жестокой трепки на этом своеобразном испытательном стенде многие детали находили свое законное место в автомате и получали направление на следующий экзамен – в тир. Правда, механическая гонка в машине и реальная стрельба порой вступали в противоречия по своим результатам. На стенде, казалось, деталь выдерживала все, а когда дело доходило до тира, приходилось ее выбраковывать – ломалась от реальных нагрузок. Требовалось искать новые подходы к ее исполнению.

Совершенствование образцов современного оружия, их улучшение – процесс непрерывный, в нем участвуют, проявляя творческую смекалку, рабочие и конструкторы, технологи, инженеры-испытатели и военпреды, десятки, порой сотни людей, работающих у станков и кульманов. Важнейшее место в этой цепочке занимает совершенствование цеховой технологии выпуска продукции.

В первое послевоенное десятилетие на заводе остро встала проблема автоматизации производства оружия. Из всего оборудования свыше трех четвертых станочного парка, линий служили еще в довоенное время. Требовалась серьезная перестройка производства. Надо было искать пути выхода на современные технологии, снижение трудоемкости операций. Коренную реконструкцию цехов с созданием новых автоматических линий решили проводить наряду с модернизацией старого оборудования. Механизировали и автоматизировали часть станочного парка и существующих технологических линий своими силами, с подключением заводских изобретателей и рационализаторов.

Тогда же, в начале 1950-х годов, при освоении серийного выпуска автомата АК-47 на заводе было внесено несколько конструктивных изменений в саму систему оружия. Одно из них связано со ствольной коробкой. При производстве опытной партии образцы имели штампованную ствольную коробку с вкладышем ствола из поковки.

Штамповка – прогрессивный способ изготовления деталей, позволявший повышать технологичность изделия. Но, к сожалению, в том исполнении, которое родилось в процессе создания опытной партии, коробка не имела достаточной жесткости и не обеспечивала надежной работы оружия. Требовалось найти новый ее вариант.

Выход предложил заместитель главного конструктора завода В. П. Кавер-Камзолов. Валентин Петрович был грамотным инженером, имел богатый опыт конструкторской доводки оружия. В годы войны он участвовал в серийном производстве авиационного вооружения и многое сделал для его совершенствования, бывая непосредственно в частях.

Кавер-Камзолов рекомендовал изготавливать ствольную коробку из поковки способом фрезерования. На первый взгляд такое решение – шаг назад в технологии массового производства оружия. Приоритет штамповочно-сварной конструкции был очевиден: значительно упрощалось производство, снижалась металлоемкость, сокращалась трудоемкость. В свое время применение штамповки сыграло решающую роль в соревновании конструкторов на полигонных испытаниях пистолетов-пулеметов. Система Шпагина (ППШ) получила преимущество именно по этому показателю. ППШ стал первым образцом стрелкового оружия, в котором широко и умело применялись штамповка и сварка деталей.

И все-таки возвращение в начале 1950-х годов к изготовлению ствольной коробки автомата из поковки фрезерованием считаю оправданным. В. П. Кавер-Камзолов с присущей ему высокой степенью компетентности помог внести в конструкцию детали немало новых элементов, что значительно упрощало ее производство способом фрезерования. Таким образом, на том этапе в кратчайшие сроки была обеспечена достаточная жесткость и надежность работы оружия. Организация его серийного выпуска не дала сбоя. Пришли положительные отзывы из войск.

Творческое сотрудничество с Кавер-Камзоловым у нас продолжалось и позже, после его назначения главным инженером на один из оборонных заводов. Мы продолжали встречаться с ним, так как на том предприятии запускали в массовое производство один из образцов нашей системы оружия, шла наладка конвейера и конструкторская доработка образца. Мнение, практические советы Валентина Петровича имели при этом немаловажное значение. А несколько позже, уже в 1960-е годы, к нам в КБ пришел его сын Владимир Валентинович Камзолов – молодой инженер, энергичный, напористый, с хорошей творческой жилкой. Он был очень похож характером на отца: такой же устремленный на решение перспективных задач в конструировании оружия. Принимая участие в разработке пулемета, немало сделал для улучшения образца. Бесконечно жаль, что этот способный молодой конструктор рано ушел из жизни.

При освоении технологии серийного выпуска изделия вносилось немало предложений, улучшавших конструкцию автомата. Авторами их нередко были рабочие опытного цеха, подлинные мастера своего дела. На одном из этапов доводки АК-47 у некоторых образцов во время испытания в заводском тире появилась задержка: не до конца отходила подвижная система. Стали искать причину. Казалось, все было в порядке. Но тогда в чем же дело?

Стрелковое оружие имеет свои особенности в эксплуатации. Одна из них состоит в том, что его приходится очень часто разбирать и собирать. Потому-то так важно, чтобы детали сами просились на свое место, чтобы солдат не ломал голову, откуда, скажем, та или иная из них или куда, к примеру, поставить пружину. Он все должен делать даже с закрытыми глазами, наощупь, стрелять без единой задержки.

По укоренившейся уже привычке я пришел в цех, чтобы обдумать все за верстаком, за которым любил работать. Зажал в тиски деталь, привычно запел свое: «Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить…» Хотя, признаться, настроение в те минуты никак не располагало к пению: из очередной партии автоматов у десяти на испытании произошла та же самая задержка. Значит, причина крылась где-то в конструкции.

– Михаил Тимофеевич, у меня разговор к тебе есть, – вдруг услышал за спиной голос П. Н. Бухарина, слесаря-механика.

– Что-то придумал, Павел Николаевич? – Я знал, что без причины, для пустого разговора, Бухарин от своего верстака не отойдет.

Старый рабочий, пришедший на завод еще в начале 1920-х годов, он ценил не просто каждую минуту, но и секунду, был щепетилен в обработке каждой детали. Ему в свое время довелось трудиться бок о бок с В. А. Дегтяревым, Ф. В. Токаревым, С. Г. Симоновым, Г. С. Шпагиным. Наши выдающиеся конструкторы-оружейники высоко ценили мастерство Павла Николаевича, всегда прислушивались к советам слесаря, умевшего обработать металл так, что любо-дорого было смотреть. Нет, неспроста Бухарин подошел ко мне…

– Интересная штука получается, скажу тебе, Михаил Тимофеевич. Нашел я, кажется, закавыку. – Бухарин своими сильными жилистыми руками взял с верстака несколько деталей разобранной подвижной системы. – Погляди хорошенько на курок и шептало. – Павел Николаевич поднес поближе к моему лицу эти детали. – Вроде бы все тут в норме?..

– Так, – утвердительно кивнул я головой.

– Так, да не так. Сходил я в тир, посмотрел в работе автоматы, у которых происходит задержка. Потом разобрал подвижную систему и до меня дошло, что вся причина в сильном трении, возникающем во время стрельбы между курком и радиусом шептала автоматического огня. Оно и тормозит ход подвижной системы.

– Вот это фокус! – подивился я, выслушав Павла Николаевича.

– Действительно, фокус. Только лучше обойтись без него, – загадочно проговорил Бухарин. – Я уже и эксперимент провел на одном из автоматов.

– В чем его смысл?

– Все очень просто. Удалил радиус и сделал у шептала скос под углом. Испытатели попробовали автомат на живучесть – по вине подвижной системы ни одной задержки, – радостно доложил Павел Николаевич.

Я обнял Бухарина, поблагодарил за удачную находку.

Такие кадровые мастера-оружейники, как П. Н. Бухарин и Г. Г. Габдрахманов, воспринимали свою помощь конструктору в устранении возникших неполадок или недостатков разрабатываемых образцов как совершенно естественную необходимость. Они жили работой, производством, не мыслили себя без самоотверженного труда. Большая удача для любого коллектива, если в нем работают такие мастера – «золотые руки», да к тому же – истинные патриоты дела. И хорошо, и справедливо, что таких Мастеров Родина отблагодарила за их многолетний труд высокими наградами: П. Н. Бухарина – орденом Ленина, а Г. Г. Габдрахманова – орденом Трудового Красного Знамени.

Мои представления о настоящем мастерстве, которое сродни легендарному тульскому Левше, связано именно с ними – заводскими умельцами. Доброе имя мастера, рабочая честь являлись лучшей гарантией от брака в работе, от халтуры. И хорошо, если ряды таких рабочих-мастеровых не скудеют, если создается «их школа» и приходят к ним в ученики такие же будущие умельцы.

Однажды, за одним из верстаков опытного цеха я приметил молодого слесаря, увлеченно обрабатывавшего деталь. Мне бросилось в глаза то, что он пользовался преимущественно инструментом, необходимым для чеканки по металлу. Я начал за ним наблюдать. Приходил он в цех пораньше, а уходил позже многих остальных. Впечатление было такое, словно ему, истосковавшемуся по работе, в радость было брать в руки инструмент, поковки и он с неохотой расставался с ними вечером.

В то время мне стало известно, что вот-вот должен состояться приказ о создании специальной группы для выполнения опытно-конструкторских работ по темам, разработку которых я вел. Предоставляли и право выбора специалистов, необходимых для воплощения проектов в металл.

У начальника цеха я поинтересовался, откуда пришел к нам слесарь-новичок.

– Ты имеешь в виду Женю Богданова? Со службы армейской вернулся. Да и не новичок он вовсе. Ты, может, его и впервые видишь, а мы Женю еще мальчиком знали. Во время войны подростком родители в цех его привели. Еще до призыва на военную службу успел он толковым слесарем стать. Хорошо, что обратно к нам вернулся. Я уже убедился: навык он не потерял. Да и посмотри, с какой жадностью работает.

– Вижу-вижу, – заверил я начальника цеха. – А кому конкретно из конструкторов он помогает?

– Персонально пока никому. На подхвате вроде бы. То к одному инженеру подключим, то к другому. Все довольны его работой.

– А что, если мы включим его в нашу группу? – посоветовался я с начальником цеха.

– Возражений принципиальных нет. Поговори с ним. Вы ведь, можно сказать, за соседними верстаками работаете.

Вечером, после смены, я подошел к Богданову. Недавний солдат, он еще не снял гимнастерки, на которой заметно выделялись следы от погон, был сухощав, подтянут и строг. Мы познакомились. Я поинтересовался, над чем он работает и предложил войти в состав нашей группы.

– А кто еще из рабочих нашего цеха будет входить в группу? – поинтересовался Богданов.

– Бухарин, Габдрахманов, Бердышев… – начал я перечислять. – Ты, наверное, их хорошо знаешь.

– Еще бы не знать! – Лицо молодого рабочего озарилось улыбкой. – До службы в армии у каждого из них понемногу учился работе с металлом. Одно слово – мастера!

– Ну, так что же ты ответишь на мое предложение?

– Согласен, конечно!

Более трех десятков лет с той поры мы трудились рядом с Евгением Васильевичем Богдановым. За это время он был удостоен нескольких орденов, в том числе и высшей награды – ордена Ленина. Специалист-виртуоз, мастер золотые руки – так его называют.

А в ту пору начались работы по унификации, и я поручил Богданову изготовить спусковой крючок для ручного пулемета, разрабатываемого параллельно с модернизацией автомата. Некоторые детали мы тогда делали не по чертежам, а по эскизам, сразу воплощая в металл.

И вот через некоторое время Богданов принес мне готовую деталь. Выполнена она была способом чеканки, доведена по форме до совершенства. Чувствовалось, слесарь вложил в ее изготовление не только все свое умение, но и частицу души. Как принято говорить в таких случаях: тут нельзя было ни прибавить, ни убавить. Повторю, что деталь делалась по эскизу, где все размеры давались приблизительно.

По правилам, для того, чтобы изготовить деталь, сначала надо было сделать штамп. Мы же очень часто брали просто примитивную поковку и чеканили деталь. Тут, конечно, необходимо быть терпеливым. Подобным искусством мог овладеть только редкостный мастер. Бухарину, Габдрахманову и Богданову это было по плечу, потому что они всегда очень продуманно подходили к любой работе, не пасовали перед трудностями.

И что удивительно – работа у нас всегда шла быстрее, чем на других участках. Мы успевали, разрабатывая свои основные опытно-конструкторские темы, принимать участие и в ряде конкурсов, объявленных Главным артиллерийским управлением. В одном из писем начальник отдела ГАУ инженер-полковник И. П. Попков прислал положение о конкурсе на разработку станков для механической чистки каналов стволов стрелкового оружия. Вроде бы и несложное дело – чистка канала ствола. Однако не все нами, конструкторами, было в этом вопросе продумано до конца, чтобы максимально упростить, облегчить и сократить по времени саму операцию.

Пришлось в орбиту конкурса на заводе включить ведущих конструкторов, изобретателей и рационализаторов из опытного цеха, из других подразделений. Одновременно мы провели работу по увеличению срока службы шомпола. Приспособление нехитрое, но оказалось, что и недолговечное. Из войск шли нарекания: шомполы часто ломаются.

Обычные конструкторские будни. Они сотканы из решения десятков различных проблем, связанных с разработкой оружия или его доводкой. Ведь процессу совершенствования предела нет, да и не может быть. К тому же, невозможно заранее все предвидеть.

Словом, случалось всякое. Особенно при доводке АК-47 в 1951–1954 годах. Вот и приходилось мне сновать челноком: из своей рабочей комнаты – в тир, к испытателям, от них – к отладчикам, в опытный цех, оттуда – на сборку и вновь – в тир. Часто сам вставал за верстак, ночей не спал, размышляя, как довести до требуемых форм и размеров ту или иную деталь.

К тому же, военная приемка, в лице старшего военпреда Степана Яковлевича Сухицкого и его подчиненного Леонида Семеновича Войнаровского, не давала нам покоя, если в очередной партии обнаруживали на испытаниях ту или иную задержку.

Строга военная приемка, но самый строгий судья для конструктора – он сам. Вот и мучаешься, переживаешь, ищешь то варианты улучшения образца, то пути совершенствования технологии производства. Надо самому во всем разобраться.

В одной из партий автоматов произошли задержки из-за неподачи патронов, в другой – из-за утыкания пули, в третьей – из-за неэкстракции гильзы…

А тут, вдруг еще одна проблема: необходимо что-то делать с деревянными деталями автомата – прикладом, цевьем, накладкой, рукояткой… Вроде и хорошо они отделаны, материал – натуральная береза – позволяет фрезеровать и полировать детали, наносить не один слой лакировки. Получалось и удобно, и красиво, но, очевидно, в ущерб надежности. Стали поступать сигналы из воинских частей о том, что часто колется приклад, а цевье и накладка потрескались.

Узнав об этой проблеме, все члены нашего небольшого творческого коллектива собрались у меня в кабинете.

– То, что березу как материал следует исключить из конструкции автомата, тут сомнений быть не может, – старший инженер-конструктор нашей группы В. В. Крупин высказывал свое мнение, как всегда, горячо, напористо.

– А что, если нам попробовать сделать приклад из фанерной плиты? Она, по-видимому, будет и для обработки легче, – предложил слесарь-механик П. Н. Бухарин, державший в свое время в руках приклады токаревской винтовки, дегтяревского пулемета, симоновского карабина, шпагинского пистолета-пулемета.

Я слушал своих товарищей, помечая в блокноте все то, что предлагалось дельного, и думал о том, что надо бы поручить Володе Крупину решение этой проблемы в мое отсутствие. Сам же я должен завтра ехать в Москву на очередную сессию Верховного Совета, за время которой мне надо решить несколько важных вопросов. Это были наказы от избирателей сельских районов, выдвигавших меня в высший орган страны. И я должен донести их до некоторых министров, чтобы сдвинуть с мертвой точки обеспечение деревень, колхозов жизненно необходимой для них техникой.

Когда все предложения членов нашей группы были обобщены, я попросил Крупина:

– Владимир Васильевич, пока буду в Москве на сессии, обмозгуй наши замыслы с технологами, с производственниками. После моего возвращения продолжим наш разговор и разработаем конкретные практические меры с учетом их замечаний и предложений. Договорились?

Приехав на очередную сессию Верховного Совета СССР, я сразу же вышел на министра сельского хозяйства. Крайне требовалась его помощь в решении целого ряда вопросов. На селе надо было строить, а строительных материалов не давали, не хватало техники. Никуда не денешься от реалий жизни тех лет: депутат высшего органа страны, пользуясь своим мандатом, чаще всего был просто «выбивалой», просителем, который мог выйти на министерский уровень. Признаюсь, в министра я тогда вцепился как клещ и не отпустил его, пока не получил документальных гарантий в том, что депутатские наказы начнут выполняться, не откладываясь в долгий ящик.

Требовали разрешения и накопившиеся конструкторские проблемы.

Ехал я из Москвы в Ижевск, после окончания сессии, имея в запасе новые варианты усовершенствования АК-47. Идеи приходили, как правило, неожиданно: то в перерыве между заседаниями, то во время обеда, то ночью. Сидя у вагонного окна, я расшифровывал заметки, сделанные наспех, сразу же, как только осеняла меня какая-нибудь идея.

На одной из станций я увидел строй солдат. По всей вероятности, подразделение следовало на полигон. Под чехлами, в которых было укрыто оружие, угадал по форме автоматы АК. Должен заметить, что АК до середины 1950-х годов носили только в чехлах: оружие считалось секретным. Категорически запрещалось давать его снимки в открытой печати, раскрывать тактико-технические характеристики.

Не знаю, насколько оправданным было такое засекречивание с точки зрения сохранения военной тайны, но то, что оно мешало нам, разработчикам оружия, и не давало возможности вести как следует боевую подготовку в войсках, на мой взгляд, было очевидным. Только одно собирание гильз на стрельбище отнимало сколько времени: ведь требовалось найти все до единой, иначе и стрелявшего, и командира ждало суровое наказание.

На следующее утро В. В. Крупин доложил мне о предложениях, связанных с заменой деревянных деталей автомата. При этом были учтены замечания заводских технологов. Береза на цевье и прикладе заменялась фанерной плитой.

Накладку решили изготавливать из клееного шпона штамповкой. Рукоятку – делать из пластмассы. Почти все детали подвижной системы полировались, применялся так называемый белый узел. Остальные детали автомата покрывались методом оксидирования. Позже такое покрытие заменили на фосфотирование с последующим лакированием, резко сократив полировку деталей.

Думаю, есть смысл дать короткую тактико-техническую характеристику АК-47, над доводкой которого мы работали в ходе его серийного производства. Так легче сравнивать его с другими образцами, в частности с модернизированным автоматом АКМ.

АК является автоматическим оружием, действие которого основано на использовании энергии пороховых газов, отводимых через отверстие в стенке ствола. Запирание канала ствола осуществляется поворотом затвора и сцеплением его боевых выступов с боевыми упорами ствольной коробки. Питание – из коробчатого магазина емкостью на 30 патронов. Ударный механизм куркового типа работает от боевой пружины. Спусковой механизм обеспечивает ведение одиночного и непрерывного огня. Переводчик огня одновременно является предохранителем, запирающим спусковой крючок.

При доводке автомат сделали в двух вариантах – с деревянным прикладом и с откидным металлическим прикладом, позволявшим в сложенном виде иметь значительно меньшую длину оружия. Последний вариант образца предназначался для вооружения специальных войск, в том числе воздушно-десантных.

Автомат с деревянным прикладом обеспечивал лучшую устойчивость оружия при стрельбе и позволял наносить удары прикладом в рукопашной схватке. Предназначался он для стрелковых подразделений. Для борьбы с противником в рукопашном бою к автомату присоединялся клинковый штык. Автоматический огонь – основной вид огня из этого образца – наиболее действенен на расстоянии до 400 метров, а прицельная дальность стрельбы – 800 метров. Вес автомата без штыка, с неснаряженным магазином – 3,8 килограмма.

Ф. В. Токарев так высказался об АК-47: «Этот образец отличается надежностью в работе, высокой меткостью и точностью стрельбы, сравнительно небольшим весом».

К примеру, в сравнении с ППШ, при тех же габаритах, массе и той же скорострельности автомат имел в два раза большую дальность действительного огня. Он выделялся в лучшую сторону и по своим баллистическим свойствам, обеспечивая хорошее пробивное действие пули. Весомо улучшалась меткость огня одиночными выстрелами.

Тем не менее, мы продолжали искать новые пути дальнейшего повышения надежности оружия, точности стрельбы, снижения его веса.

Помню, как был объявлен специальный конкурс на снижение веса автомата. За каждое реальное предложение – премия. Общими усилиями заводчан вводилось много новшеств в изготовление деталей: листовая штамповка, профильный прокат, пластмассы, новые марки сталей…

Если бы мне в самом начале работы над проектом автомата сказали, чтобы я сделал его в три килограмма весом, я тогда не взялся бы, посчитав такое предложение авантюрным. Но шло время – и у нас, разработчиков оружия, менялись представления о перспективах развития оружия, перед нами открывались новые технические возможности.

Очень многое в нашей работе значили терпение и настойчивость при воплощении задуманного в металл. Скажем, при модернизации автомата одних ударников было сделано более ста различных вариантов. А ведь, казалось бы, что может быть примитивнее этой детали? Слесари Павел Бухарин и Евгений Богданов, образовав вместе своеобразный сплав опыта и молодой настойчивости, в пятый, десятый, пятидесятый раз чеканили ударники. Одни из них от нагрузок ломались, другие не отвечали размерам, приходилось удлинять или, наоборот, укорачивать их. И вновь Бухарин и Богданов становились за верстаки, закрепляли в тисках заготовки, брали в руки инструмент.

Делали семидесятый ударник, потом – восьмидесятый… и опять слышали от меня слова: «Не годится, выбрасываем». Никто из них не обижался на придирчивость конструктора. Каждый понимал: модернизация автомата – не косметическая доводка, а качественный шаг вперед в разработке оружия, рывок к унификации образцов. Многое делалось поначалу вручную. И конструкторы, и рабочие нашей группы часто по вечерам задерживались на заводе, не считаясь со временем.

Описываемые события происходили в пору, когда страна продолжала напрягать усилия, поднимаясь из разрухи, нанесенной войной. В то время на заводах не было возможности вводить новую технику, и особое значение придавалось поиску резервов совершенствования производства непосредственно на рабочих местах, в цехах, в творческой инициативе каждого специалиста, на каком бы участке он ни трудился.

Огонь творчества надо было поддерживать, а людей пытливых, нестандартно мыслящих, не жалеющих времени для поиска новых подходов к конструированию, к разработке, совершенствованию образцов и производственной базы, всемерно поощрять. Правда, не так просто было тогда изыскать на заводе средства для материального вознаграждения мастеров, лучших изобретателей и рационализаторов. Но руководство завода нередко забывало о такой важной стороне творчества, как его стимулирование.

Дмитрий Федорович Устинов, будучи министром вооружения (с 1953 года – оборонной промышленности), и заместителем (позже первым заместителем) Председателя Совета Министров СССР, и секретарем ЦК КПСС, а последние восемь лет своей жизни и министром обороны СССР, часто бывал на нашем заводе. И всегда он общался с людьми, интересуясь их рабочими проблемами.

Как-то на одном из этапов наших опытно-конструкторских работ Д. Ф. Устинов обратил внимание директора завода на то, что рабочих, техников и инженеров очень скупо поощряют непосредственно на предприятии, ничем не отмечают самоотверженный, инициативный труд людей.

Вскоре после приезда Дмитрия Федоровича появился приказ о премировании многих наших товарищей за активное участие в отработке изделий. Среди них инженеры-конструкторы В. В. Крупин, А. Д. Крякушин, В. Н. Пушин, техник-конструктор Ф. В. Белоглазова, фрезеровщик Г. Г. Габдрахманов, слесари П. Н. Бухарин, Е. В. Богданов, ложейник П. М. Пермяков.

В следующий свой приезд на завод Д. Ф. Устинов, любивший бывать в цехах и беседовать с людьми, расспрашивая о ходе опытно-конструкторских работ, поинтересовался:

– Поощрять-то вас начальство не забывает?

Получив утвердительный ответ, он удовлетворенно улыбнулся. Понимаю, что Дмитрий Федорович неслучайно задал этот вопрос. Щепетильный, пунктуальный во всем, особенно в том, что касалось заботы о людях, он строго контролировал, как выполняются его указания на этот счет.

Мне довелось не раз встречаться с Д. Ф. Устиновым по своим конструкторским делам, присутствовать на его беседах с рабочими, конструкторами. Поражало умение Дмитрия Федоровича быстро находить общий язык с аудиторией, вызывать на откровенный разговор самого неразговорчивого собеседника. Наверное, этому помогало его человеческое обаяние.

Дмитрий Федорович получил хорошую трудовую закалку, работая в молодые годы слесарем, а потом, после окончания Ленинградского военно-механического института, инженером-конструктором. Поэтому он хорошо знал и понимал людей, их нужды. На мой взгляд, быстрое продвижение по служебной лестнице (как известно, накануне войны – 9 июня 1941 года – Д. Ф. Устинов в 32 года стал уже наркомом вооружения) нисколько не лишило его доброжелательного, заинтересованного отношения к человеку-труженику, чьим мнением он всегда дорожил, какой бы пост сам ни занимал.

В сложные 1950-е годы поддержка Дмитрия Федоровича для меня значила многое. Он как-то по-особому, на мой взгляд, относился к оружейникам, в том числе и конструкторам. Наверное, сказывалось то обстоятельство, что сам он в свое время был тесно связан по инженерной специализации с конструированием вооружения.

Хорошо помню разговор, состоявшийся между нами в один из приездов Д. Ф. Устинова на завод.

– Как работаете, Михаил Тимофеевич? – поинтересовался министр, когда речь зашла о ходе опытно-конструкторских работ по модернизации АК-47 и о разработке унифицированных образцов оружия.

– Стало полегче, Дмитрий Федорович. Наконец-то у нас есть свое единое конструкторское бюро. А до этого шесть лет, можно сказать, в одиночку на заводе довелось работать.

– И что, тебе никто не помогал?

– Почему же, помощь оказывали, подключая к разработке тем инженеров из отдела главного конструктора. Но только теперь вот приказом директора утверждена организационная структура нашей группы. Правда, за то, чтобы спецгруппа получила право на существование, пришлось крепко драться, – вырвалось у меня признание.

– Как драться? Я, например, не могу понять позицию некоторых наших авиационных и танковых конструкторов, пытающихся отделиться от производства. А тут, оказывается, разработчику оружия пришлось бороться за право создать КБ на заводе. Любопытная ситуация. Ну-ка расскажи подробнее, – подошел ко мне поближе Д. Ф. Устинов, выразительно взглянув на директора завода К. А. Тихонова и секретаря парткома И. Ф. Белобородова.

Пришлось мне рассказать о том, как писал докладные записки руководителям завода, как выступал на партийно-хозяйственном активе с критикой в их адрес из-за того, что у нас на заводе распыляют конструкторские силы по отдельным мастерским, цехам и отделам и затягивается выпуск новых изделий.

– Было такое, Иван Федорович? – повернулся министр к секретарю парткома.

– Все верно, Дмитрий Федорович.

– Забываешь, Иван Федорович, проверенный опыт, – укоризненно покачал головой Устинов. – Помнишь конец 1941 года? Тогда производство оружия на заводе стал тормозить кузнечный цех, где ты был начальником. Помнишь, какой выход мы в то время нашли? Создали единую группу конструкторов, технологов, других специалистов, спроектировали новое кузнечное оборудование, на металлургическом заводе его изготовили, и кузнечный цех перешел на многоручьевую штамповку. Что, в свою очередь, помогло успешно перевести производство оружия на поток. Вот что значит создание мобильной конструкторской группы с включением в нее опытных специалистов-производственников. Разве можно сдавать в багаж опыт организации дела, позволявший нам подниматься на качественно новый технический уровень? А в случае с Калашниковым вы медлили неоправданно. Тем более что он включился в разработку таких опытно-конструкторских тем, которые в одиночку сейчас не решить.

Министр прошелся по кабинету, помолчал немного и продолжил свой монолог:

– Вам ли не знать, что главным требованием к оружию было и есть обеспечение его превосходства над аналогичным образцом оружия противника. Подчеркиваю: не соответствие ему, не приближение к нему, а именно превосходство по всем параметрам. Такое, которое имеет сейчас АК. Превосходить должны, следовательно, и модернизированные, и новые образцы.

Д. Ф. Устинов обладал каким-то удивительным чутьем на все новое, что рождалось в отрасли, особенно на заводах. Его всегда отличало стремление поддерживать новаторов, широко использовать достижения науки и техники для совершенствования технологии производства.

Говоря о Д. Ф. Устинове, хочу обратиться к словам генерал-полковника И. В. Илларионова, многие годы работавшего под его руководством: «Если при Сталине он еще не был в «высшем эшелоне власти», вроде бы не мог полностью отвечать за его действия, то при Хрущеве и особенно при Брежневе непосредственно участвовал в формировании государственной политики. Но у меня не повернется язык сказать, что Дмитрий Федорович был одним из тех руководителей, кто привел страну к застою. Время, конечно, накладывало отпечаток и на его деятельность, не могло не накладывать. Но если говорить в целом, то на протяжении десятилетий главным для него была как раз таки борьба с консерватизмом, успокоенностью, самолюбованием, местничеством».

Общаясь с Д. Ф. Устиновым на протяжении многих лет, могу подтвердить, что знал я его именно таким.

И еще один факт, идущий вразрез сегодняшнему расхожему мнению о «явной негативной роли КПСС» в истории нашей страны, в жизни ее народа. Во многом благодаря активной поддержке со стороны тогдашнего первого секретаря обкома КПСС М. С. Суетина произошло то, что директор завода повернулся лицом к нашим конструкторским заботам, по-другому взглянул на мою деятельность как ведущего разработчика оружия. Часто бывая на заводе, Суетин глубоко вникал в ход опытно-конструкторских работ, хорошо знал людей, их нужды, запросы, настроения и умел энергично влиять на положение дел. Именно он поддержал мою позицию по созданию конструкторского бюро, высказанную в моем критическом выступлении на партийно-хозяйственном активе. Именно он взял поднятые мной вопросы на контроль, способствуя скорейшему решению проблем.

В те годы у нас создался хороший творческий коллектив, центр которого составляли инженеры-конструкторы В. В. Крупин, А. Д. Крякушин, В. Н. Пушин, В. А. Харьков.

Самым старшим в нашей спецгруппе был я, ее руководитель, – мне было почти 35! Остальным – не было и 30! И этот молодой творческий коллектив работал днями и ночами, не замечая ничего вокруг! Мы приходили домой поздно ночью, а рано утром бежали на завод, спеша поделиться с друзьями-коллегами новыми идеями, появившимися за время короткого отдыха.

Наши семьи, наши дети практически нас не видели. Никому из нас и в голову не приходила мысль о том, что можно было бы себе позволить уйти в отпуск или, не дай бог, заболеть. Мы даже выходные дни и праздники проводили все вместе, собираясь семьями у кого-нибудь на квартире. А надо сказать, что в то время многие из нас жили в очень стесненных условиях. Чаще – в одной комнате большой коммунальной квартиры, где проживало еще две-три семьи. На коммунальных кухнях было так тесно от столов и людей, что лишний раз и воды попить не зайдешь. Я и сам жил в Ижевске в подобных условиях почти четыре года, пока не получил «шикарную», по тому времени, двухкомнатную квартиру. А ведь в те годы моя семья состояла уже из пяти человек…

Ну, так вот. В праздничный день, забрав жен и детей, мы шли «в гости» к кому-нибудь из нас. Как правило, наше застолье продолжалось до первой высказанной рабочей проблемы, после чего праздничный стол быстро превращался в рабочий, появлялась бумага и карандаши, и начинался рабочий процесс. Жены переходили на диван и шептались, рассказывая друг другу о своих, вернее, наших, семейных новостях и проблемах. Дети играли где-нибудь в углу комнаты, а потом тихо переходили на чужие кровати и засыпали там, не дождавшись окончания нашего «производственного совещания». И только около полуночи мы расходились, унося на руках спящих детей и думая о том, что скорее бы наступило утро, когда мы снова встретимся и продолжим прерванное обсуждение.

Все мы тогда буквально жили производством. Устранение неполадок и упущений воспринимали как личную и неотложную заботу, заинтересованно подходили ко всему, что могло служить достижению общего успеха. Вместе росли, мужали профессионально и нравственно. И это, считаю, было не менее важно, потому что коллективный труд, коллективное творчество в конструировании – необходимое условие качественного рывка вперед. Любые результаты в конструировании, в частности в разработке оружия, как бы значительны они ни были, создаются, собираются по крупицам руками, умом, сердцем каждого из тех, кто работает за верстаком и у станка, кто корпит над анализами в лаборатории и кто проектирует, стоя перед чертежной доской…

Немало праздничных дней довелось провести каждому из нас вдали от дома, от родных. Мы забывали порой и о том, что нам еще необходимо кормить семью, получать деньги, материально обеспечивать себя и близких. В то время для нас не существовало ничего важнее Работы. Завод для нас был и семьей, и домом.

Такое напряжение не могло пройти бесследно, и, кто знает, может, именно оно впоследствии явилось причиной ранней смерти Виталия Путина, одного из моих самых близких помощников…

Пожалуй, самым драматичным в моей конструкторской судьбе, да и в жизни всех членов нашей группы, стал 1956 год. В то время мы продолжали увлеченно трудиться над проблемой унификации, создавая модернизированный автомат и ручной пулемет.

В феврале месяце состоялся XX съезд КПСС, взбудораживший всю страну. Был развенчан наш вождь Иосиф Сталин, и Центральный Комитет КПСС призвал парторганизации к всемерному развитию критики и самокритики, к взыскательной оценке результатов проделанной работы, к решительной борьбе с проявлениями самообольщения, хвастовства и зазнайства.

Этот призыв как нельзя лучше отвечал настроениям коммунистов и всего народа. Во всех партийных организациях страны принципиально анализировали все, чего достигли к тому времени, о недостатках говорили друг другу открыто, прямо в глаза, невзирая на должности. Мы вступали в период, который во второй половине 80-х годов назовут хрущевской «оттепелью».

Оттепель в общество несла нравственное очищение, освобождение от того, что породил культ личности, вызвала к жизни потребность людей в полный голос говорить правду. Впрочем, не обошлась и без «перегибов», один из которых задел и меня, отозвавшись в моем сердце глубокой болью.

Летом я был в Средней Азии, в Самарканде – там проходили войсковые испытания автоматов и ручных пулеметов, изготовленных с учетом замечаний и предложений, высказанных на предыдущих полигонных испытаниях и непосредственно на заводе.

Когда вернулся из командировки, то сразу заметил, что товарищи по работе как-то необычно ведут себя при разговоре со мной. Спросил, что произошло в мое отсутствие, и тут мне показали заводскую газету «Машиностроитель», в которой был отчет о партийном собрании заводоуправления, на котором обсуждалось постановление ЦК КПСС «О преодолении культа личности и его последствий». Доклад был сделан директором завода, выступившими в прениях поднимались проблемы заводской жизни. Правда, фамилии в выступлениях почти не назывались. Пожалуй, самыми сильными критическими стрелами были безадресные: «отдельные руководители общезаводских отделов высокомерно обращаются со своими подчиненными, не считаются с их мнением».

Однако одно имя в одном из выступлений все-таки прозвучало – на этом собрании выступил один из наших конструкторов и подверг резкой критике конструктора Калашникова. Приводилось множество спорных примеров моего «культа»: не считается с мнением рядовых конструкторов, игнорирует их предложения, и нередки случаи, когда заслуги целого коллектива приписываются одному Калашникову…

Вот такой, для меня неожиданный, выпад моего коллеги.

Скорее всего, он озвучил то, что ему поручили руководители. Но для меня тогда это было непонятно. Ведь мы с ним работали рядом. Не скажу, чтобы были близкими друзьями, но нас связывали деловые, творческие контакты. Он работал над опытно-конструкторскими темами самостоятельно, в нашу конструкторскую группу не входил и никаких, вроде бы, претензий мы друг к другу не имели. Да вот выяснилось, не все так просто…

Возможно, кому-то не нравились моя манера поведения и мои взаимоотношения с людьми. Возможно, я действительно не во всем был безупречен, порой резковат, порой слишком категорично отвергал те или иные предложения конструкторов, работавших рядом со мной. Возможно… Потому что я действительно не ангел…

Жаль только, что поводом для этих обвинений послужили не благие намерения критическим словом воздействовать на исправление моего характера и устранение упущений в руководимом мною конструкторском бюро. Тем более, что сам я на собрании не был, так как находился в командировке и не мог лично встать и ответить…

Позже я понял, что дело было в другом. Мою «самостоятельность» мне не забыли. Создание в 1955 году опытно-конструкторской группы под моим руководством (которого я добивался 6 долгих лет!..) и ее плодотворная годовая работа многим на заводе не давали покоя и под маркой преодоления культа личности и его последствий хотели развенчать или хотя бы просто унизить конструктора, слишком дерзко и смело, по мнению некоторых, взлетевшего в творчестве. К тому же, имеющего «защитников» в Москве, в Главном артиллерийском управлении.

Такая вот сложилась ситуация.

Мне пришлось срочно просить об отстранении меня от выполнения опытно-конструкторских работ до того момента, пока компетентная комиссия не разберется, чьи и какие заслуги мне были приписаны или же я сам приписал. Слишком серьезным, тяжким было это обвинение. Мною руководило не уязвленное самолюбие, а желание восстановить истину.

Много горьких дум довелось передумать, пока находился не у дел. Я ощущал себя без вины виноватым, но ведь не станешь же оправдываться перед каждым работником огромного завода?..

Вечерами, приходя домой, я не мог найти себе места. Настроение снова стало искать выхода в стихах, но они получались не очень оптимистичными:

Я никому теперь не нужен.

Кому был нужен, тех уж нет.

Я жизнью трудной проутюжен,

Как дедов старенький бешмет.

Размышляя, я все больше укреплялся в мысли, что по работе нашей группы, по мне лично выпущен заблаговременно подготовленный и прицельный залп. Видимо, кое-кому из руководителей завода не нравилось наше стремление на все иметь свое мнение, проверенное опытом. Не нравилось и то, что в критические моменты мы нередко выходили на прямые связи с главным заказчиком, с министерствами. Вот и начали формировать мнение: он много на себя берет, он прыгает через головы, его следует остановить…

И вот остановили. Надолго ли?

Впрочем, остановили лишь меня. Конечно, я продолжал ходить на работу, многократно анализировал свои конструкторские замыслы, но активного руководства в творческой группе не осуществлял. Группа как бы продолжала работу самостоятельно. В. В. Крупин информировал меня, как идут дела по разработке опытных тем, советовался по наиболее сложным вопросам.

В один из дней у меня состоялся разговор с секретарем партийного бюро заводоуправления А. Я. Матвеевым. Переживая случившееся со мной, он близко к сердцу принял все, что произошло на том собрании. Однако и он, по всей видимости, продолжал оставаться в плену представлений, которые создавались на заводе людьми, не видевшими ничего, кроме местнических интересов. Иначе, чем объяснить его упрек:

– Понимаешь, твои запросы, обращения наверх вызывают явное раздражение. Получается, будто ты один беспокоишься за судьбу опытно-конструкторских работ да личный интерес отстаиваешь.

– Вот и вы, Александр Яковлевич, оказывается, не до конца поняли мою позицию, – горькая обида вновь всколыхнулась во мне. – Вспомните, о чем я вам говорил, когда мы встречались в цехе или в отделе? До каких пор мы новые изделия будем создавать и испытывать в запущенных помещениях и на старом оборудовании? Почему опытные цехи занимаются серийной продукцией, а нередко вообще исполнением посторонних заказов? Разве вам неизвестно, что я десятки раз устно и письменно обращался к директору завода, в партком о создании хотя бы сносных условий для работы? Разве вы не читали письма из ГАУ и нашего министерства, где говорилось, что работа по созданию новых образцов ведется заводом крайне медленно?

Монолог мой был длинным. Каждая проблема – боль сердечная. Секретарь партбюро слушал, опустив голову, не прерывая, осмысливая, видно, мои слова.

– Скажите, почему я, конструктор, должен делиться приоритетом в разработке новых изделий, если этот приоритет принадлежит мне? К тому же я приехал на завод с уже готовым образцом! Иное дело, что коллектив завода, его технических служб решает производственно-технические вопросы, связанные с доработкой этого изделия и организацией массового производства: разрабатывает технологические процессы, предлагает применение наиболее подходящих материалов, заготовок, защитных покрытий. Может, кое в чем следовало бы разобраться и парткому, и вам. Почему лишь вмешательство приехавшего на завод начальника ГАУ позволило наконец-то решить проблему выделения для нас помещения для сборки образцов? Почему только после указаний из Министерства оборонной промышленности организовали, прямо скажем, карликовую конструкторскую группу? Почему?..

– Воистину точно сказано, – всякому хорошему делу сопротивляются силы, вооруженные вроде бы здравым смыслом, – вдруг проговорил Матвеев. – Вот что, Михаил Тимофеевич, не будем пороть горячку. Во всем надо обстоятельно разобраться. И если были не правы, думаю, должны перед тобой извиниться.

Видимо, по каким-то каналам о создавшейся ситуации узнали в ГАУ и в нашем министерстве. Из Москвы мне позвонил Е. И. Смирнов, тогда начальник управления стрелкового вооружения:

– Вы своим внезапным отъездом из Средней Азии приостановили испытания изделий там, на месте. В чем дело?

Я объяснил ситуацию. Евгений Иванович, человек деликатный, не стал больше ни о чем расспрашивать, лишь пожелал:

– Постарайтесь, чтобы конфликт не отразился на главном – на доводке образцов. Надеюсь в скором времени увидеть вас активно включившимся в орбиту решения всех неотложных задач.

Можно было понять начальника управления. Для заказчика выход из конкурсной борьбы кого-либо из конструкторов даже на короткое время неизбежно отражался на ходе соревнования, на качестве испытаний. Нисколько не удивился, вскоре увидев Смирнова на заводе. Товарищи из ГАУ всегда оперативно реагировали на любые задержки в работах по их заказам.

К тому времени конфликт мы исчерпали. Состоялось партийное собрание заводоуправления. Секретарь парткома в своем выступлении признал необоснованность обвинений в мой адрес. Его поддержали коммунисты. Мне были принесены извинения. У меня будто гора с плеч свалилась…

Может, и не стоило вспоминать об этом, не стоило тревожить давно зажившую душевную рану. Но не хочу, как говорится, выкидывать слов из песни, сглаживать углы… Все было в жизни, к сожалению, далеко не так просто. Сталкивались суждения, позиции, мнения. И хорошо, если находилось мужество признать свою неправоту.

Вот такие «обратные» стороны имеют те самые ордена и медали, которыми я был награжден за первые десять лет своей работы на ижевском заводе…

Единый пулемет 1958–1962 гг.

В конце 1958 года, за несколько месяцев до принятия на вооружение армии автомата АКМ и ручного пулемета РПК, в самое напряженное для нашей группы время нас в срочном порядке привлекли к новым работам по созданию единого пулемета.

Несколько лет тому назад военными были разработаны тактико-технические требования на создание унифицированного (единого) пулемета под винтовочный 7,62 мм патрон, которому предстояло заменить все пулеметы, находящиеся на вооружении армии в различных родах войск. В конструкторских коллективах оружейных заводов начались работы над созданием единого пулемета.

Задача была непростая: единый пулемет должен совмещать в себе все основные качества ручного, станкового, танкового и бронетранспортерного пулеметов. Требовалось спроектировать и создать такой унифицированный образец, в котором могли бы сочетаться высокие маневренные свойства ручного и мощность огня станкового пулемета, простота в эксплуатации, надежность и безотказность в работе.

Идея создания такого пулемета принадлежала В. Г. Федорову. Еще в начале 1920-х годов наш выдающийся оружейник предложил различные варианты пехотного пулемета. Оружие в зависимости от установки – либо на сошки, либо на легкий полевой станок – могло использоваться в качестве ручного или станкового пулемета. И разрабатывал Федоров этот образец на базе автомата своей конструкции образца 1916 года. Опережая события, скажу, что почти через сорок лет мне довелось воплотить его идею в жизнь, только на базе автомата собственной конструкции образца 1947 года…

В то время, как многие оружейные КБ участвовали в конкурсе на создание этого нового оружия, наш небольшой конструкторский коллектив занимался отработкой унифицированного комплекса под промежуточный патрон. Конечно, мы были в курсе и всех новых работ. Знали, что многое сделано в этом направлении на Тульском оружейном заводе, что по итогам конкурсной борьбы уже определился образец-лидер тульских конструкторов Г. И. Никитина и Ю. М. Соколова и что промышленность уже приступила к изготовлению большой партии их пулемета.

Вот как вспоминал об этом конструктор Г. И. Никитин в письме автору книги «Советское стрелковое оружие» Д. Н. Болотину: «В 1953–1958 годах мною совместно с Ю. М. Соколовым проводилась работа по созданию единого пулемета. Были спроектированы, изготовлены и испытаны несколько образцов. В результате этих работ и испытаний был решен ряд спорных вопросов о том, каким должен быть будущий образец. Были решены вопросы о прикладе, стволе, магазинных коробках, о станке, спусковом механизме. В 1958 году единый пулемет нашей конструкции проходил войсковые испытания. Он получил положительную оценку, после чего была изготовлена большая серия таких пулеметов».

В этот конкурс по созданию единого, унифицированного пулемета под винтовочный патрон я включился неожиданно для себя в 1958 году. В тот момент и соревнования-то, как такового, уже не было. Единый пулемет Никитина-Соколова проходил войсковые испытания. Тульские конструкторы, работавшие над ним пять лет, создали оригинальную систему, совершенно новую по сравнению с ранее принятыми образцами конструкции Горюнова: СГ-43 и СГМ.

Мы же последние пять лет у себя на заводе занимались разработкой автомата АКМ, ручного пулемета РПК и созданием унифицированных образцов на их базе. Хлопот нашей небольшой группе хватало. Я и не помышлял о переключении на решение каких-то других опытно-конструкторских тем, пока мы не доведем до конца свою работу. К тому же мне было известно, что Никитин и Соколов сделали действительно очень хороший образец.

Но однажды вечером, когда я уже собирался уходить домой, в моем кабинете раздался междугородный звонок. Взяв трубку, я услышал знакомый, чуть протяжный голос инженер-полковника В. С. Дейкина из Главного артиллерийского управления.

Коротко обменялись приветствиями, и Владимир Сергеевич тут же перешел к деловой части разговора:

– Звоню тебе по поручению заместителя начальника ГАУ генерала Смирнова, – официально произнес Дейкин.

Я насторожился. Первая мысль: что-то затормозилось с моими новыми образцами, которые должны были принимать на вооружение армии.

– Не беспокойся, речь не идет об автомате и ручном пулемете. Тут все в порядке, – словно угадав мои мысли, успокоил Владимир Сергеевич. – У нас есть к тебе предложение или даже настоятельная просьба – словом, как хочешь, так и понимай – срочно включиться в одну работу.

– А с чем она связана?

– С разработкой единого пулемета под винтовочный патрон.

– Да вы что? – вырвалось у меня, когда услышал эти слова Дейкина. – И кому это нужно, если Никитин со своей конструкцией уже прошел войсковые испытания?

– Нам это необходимо. Понимаешь, нам, главному заказчику, – мой собеседник выделял голосом каждое слово.

– Но зачем? – продолжал я упорно недоумевать. – Да и работы у меня невпроворот. Ведь разработку-то надо начинать с нуля. Сами понимаете, не до единого пулемета мне сейчас.

– Да ты подожди, не горячись, – уже более мягко произнес Владимир Сергеевич. – Дело в том, что в изделии Никитина-Соколова есть недостатки. Мы просим их устранить, а разработчики не торопятся. Знают, что конкурентов у них нет, и не спешат. Нам очень важно их подхлестнуть.

– И вы выбрали меня в качестве кнута?

– Не обижайся на неудачное слово. Просто начни работу и сделай так, чтобы Никитин и Соколов узнали об этом. Появление конкурента, я думаю, заставит их завершить доработку образца. Договорились?

Я молчал. Дейкин, видимо, воспринял мое молчание как знак согласия и произнес:

– Значит, договорились. Срок – два месяца. Удачи тебе! – И положил трубку.

Я не удивился бы, если бы такое предложение поступило в начале конкурса, при проектировании образцов. На начальном этапе в соревновании участвуют до десятка и более конкурентов. В данном же случае ситуация складывалась по-иному. Мне предложили начать работу в тот момент, когда образец конкурирующей стороны уже прошел войсковые испытания и промышленность приступила к изготовлению большой партии этих изделий…

На следующее утро первый совет у меня состоялся с моим самым близким помощником Владимиром Васильевичем Крупиным. Я очень сомневался. Мне казалось, что наш «порох» может быть растрачен впустую. По сути, ситуация складывалась так, что я практически не имел шансов на успех. Да и в ГАУ, судя по тону Дейкина, не очень верили, что мы на самом деле успеем что-либо сделать. Для них было важно другое: подтолкнуть Никитина и Соколова к завершению работ. Ведь смысл предложения-просьбы главного заказчика ГАУ был однозначным: как только в Туле узнают о начале работ у нас, они тут же серьезно займутся устранением присущего их пулемету недостатка, который был выявлен в ходе войсковых испытаний. Что же, иногда и такие методы полезны для нашего брата конструктора…

И все-таки мы с Крупиным решили рискнуть, попробовать свои силы и в этом трудном деле.

Работали мы все так же: в заводском конструкторском бюро отдельной группой. Все, можно сказать, молодые конструкторы. Я был старейшим из них, уже ветераном, хотя было мне тогда менее сорока лет. Тем не менее, очень сильный создался коллектив. Боевой, одержимый, грамотный – все это почти в одинаковой мере. К тем из моих соратников, кого я уже называл ранее – Крупину, Пушину, Крякушину, Старцеву добавились Камзолов-младший, Коряковцев, Юферев. В опытном цехе нашими основными помощниками были все те же мастера-оружейники: Бухарин, Богданов, Габдрахманов.

Конечно, это далеко не все, кто трудился вместе с нами, а, так сказать, ядро нашего коллектива, его цвет. С ними-то я и продолжал работы по унификации, и с ними же включился в соревнование по созданию единого пулемета.

Мы начали думать, с чего начать, как подступиться к этому делу. Оно для нас новое, так как под винтовочный патрон мы не проводили еще разработок, не пробовали тут своих сил.

Для правильного выбора пути в разработке новой системы нам было необходимо хотя бы в общих чертах знать, чем сильно оружие нашего конкурента. Сделать это не составляло труда, поскольку образец Никитина-Соколова уже прошел войсковые испытания. Их единый пулемет по принципу действия автоматики принадлежал к системам с отводом пороховых газов через поперечное отверстие в стенке ствола, как это было у станкового пулемета СГ-43. Затвор запирался поворотом его с помощью паза на затворной раме. Ленточное питание пулемета осуществлялось из металлической коробки на 100 и 200 патронов. Интересным был подающий механизм – в виде рычага с подающими пальцами, работающего от скоса затворной рамы. Конструкторы применили оригинальную отсечку газа, обеспечивающую равномерное воздействие на раму на большом пути ее перемещения.

Достоинств у образца Никитина-Соколова было немало. Но имели место и недостатки, выявленные в ходе испытаний. Одна «особенность» пулемета отмечалась представителями главного заказчика как недопустимая при эксплуатации в боевых условиях. Стоило после стрельбы замочить пулемет в воде, как после этого первые два-три выстрела шли только одиночным огнем. Стреляющему после каждого одиночного выстрела приходилось перезаряжать оружие, то есть вручную ставить его на боевой взвод не менее двух-трех раз.

Мы знали, что при создании единого пулемета все конструкторы, участвовавшие в соревновании, вели работы в двух направлениях. Одно из них – создание конструкции на базе состоящих на вооружении пулеметов. Многим этот путь казался привлекательным. Предполагалось выиграть во времени за счет сокращения срока проектирования системы, ее освоения промышленностью. Еще один плюс – не требовалось переучивать войска.

И все-таки, как показал опыт, наиболее целесообразное направление работы – проектировать новую систему, выйти на новый качественный уровень в разработке единого пулемета, опираясь на последние достижения в оружейном деле. По нему пошли Никитин с Соколовым и еще несколько конструкторов.

Этот же путь выбрали и мы. За основу взяли схему автоматики и принцип работы принимаемых на вооружение армии новых систем автомата и ручного пулемета, простых в изготовлении и обслуживании, надежных в эксплуатации. Все эти качества мы решили сохранить и в едином пулемете.

Сделали эскизы, чертежи. Главный конструктор завода В. И. Лавренов дал нам возможность в любое время подключать к работе над расчетами аналитическую группу. С согласия главного инженера А. Я. Фишера мы могли привлекать необходимых нам специалистов.

Основная нагрузка легла, конечно, на наши плечи. Исходя из опыта предыдущей работы, разделили на первом этапе разработки опытных образцов зоны ответственности. Крупин отрабатывал вопросы питания пулемета. Пушин занимался стволом и его оснащением. Крякушин – всем, что было связано с прикладом и сошками.

Конечно, такое распределение носило условный характер. В нашей группе каждый был готов к переключению на работу, связанную с изготовлением, разработкой, испытаниями любой детали, любого узла. И подобная универсализация для конструктора-оружейника имеет весьма серьезное значение.

Молодому инженеру Коряковцеву я поручил заняться проверкой теоретических расчетов по таким параметрам, как скорострельность, баллистика и прочность отдельных ответственных деталей. У нас были подобные расчеты по автомату, но требовалось посмотреть эти параметры и для пулемета.

Разработку мы начали с того, что продумали, какой будет ствольная коробка, в которой разместятся механизмы автоматики. Зная, что у пулемета Никитина ствольная коробка фрезеруется из тяжелой кузнечной поковки, решили непременно сделать ее из листовой штамповки с приваркой и приклепкой арматуры по подобию автоматной.

Главные и определяющие надежную работу механизмы мы также спроектировали по подобию тех, которые хорошо зарекомендовали себя в других моих изделиях. Применяли и новые конструкции, не используемые ранее. Тщательно проверяли их, отвергая те, которые в чем-либо не удовлетворяли нас. Так незаметно проходили дни за днями. Увлеченные работой над различными вариантами единого пулемета, мы сутками не уходили с завода: ночью делали чертежи, а утром спускались в опытный цех и сами помогали рабочим делать детали. Часто случалось встречать рассвет нового дня на заводе.

За два месяца мы успели не только разработать документацию, но и сделать четыре опытных образца пулемета и провести их заводские испытания.

Не ладилось, пожалуй, больше всего с решением проблемы питания. Каких только схем, исходя из практики оружейного дела, я ни придумывал. Идеи рождались одна за другой. Пробовали варианты в металле и без сожаления выбрасывали, убеждаясь, что сделанное не обеспечивает необходимой надежности в стрельбе. И снова приходилось ломать голову, проводя ночи без сна.

Долго возились с так называемым гусем, обеспечивавшим подачу патрона из ленты. Механизм оказался кинематически довольно сложным, однако надежной работы от него мы не добились. «Гусь» – своеобразные двухпальцевые щипцы наподобие клюва – брал патрон из ленты, опускал его на уровень ствола и при движении вперед освобождался от патрона. «Клюв» «мотался» в ствольной коробке вверх-вниз да еще взад-вперед, порой перекашивая патрон, что вызывало задержки.

Отказались мы от него. Остановились на несложном в изготовлении и простом, если подходить с позиций кинематики, извлекателе. Посадили его на затворную раму, двигался он только прямолинейно. Рычаг, обеспечивавший подачу ленты, крепился к ствольной коробке. Проверили весь механизм в действии много раз – ни одной задержки.

Казалось бы, на этом можно и успокоиться. Ведь в нормальных условиях питание пулемета не подводило. Но мы, как и при отработке АК, АКМ и РПК, старались еще в заводских условиях проверить работу деталей, узлов, механизмов на предельных нагрузках. Скажем, имитировали высокие температуры, работу пулемета при жарком солнце, палящем зное, когда смазка практически исчезает, не держится в оружии. Для этого мы делали детали сухими, промывая в бензине и протирая ветошью насухо. После чего начинали стрельбу. Вот где нас выручал принцип «вывешивания» трущихся деталей автоматики в ствольной коробке.

Мы сумели добиться того, что и без смазки пулемет действовал безотказно. Но нас не удовлетворяло то, что при интенсивной стрельбе, особенно после включения третьего «газа», лента с трудом шла через приемник. Возрастало трение.

– Надо соорудить треногу метра в три высотой, а к ленте прицепить пятикилограммовую гирю, чтобы подтяг был с нагрузкой, – предложил я на одном из наших частых технических совещаний.

– Лучше всего сделать ее из бревен, наверху с перекладиной, – откликнулся Крупин. – Пулемет установим на перекладину и будем стрелять.

– Что ж, давайте попробуем. Евгений Васильевич, – обратился я к слесарю-отладчику Богданову, – чтобы не откладывать надолго, займись, пожалуйста, завтра же этим сооружением. Если потребуется помощь, скажи.

Назавтра громоздкое сооружение, прозванное сразу же не очень благозвучно – виселицей, было сооружено. Крупин залез на верхнюю ступеньку лестницы и стал вести огонь, постепенно прибавляя «газ». Лента, туго натянутая висящей на ее конце гирей, с трудом поступала в приемник. В конце концов – случилась задержка.

– Есть идея! – вырвалось у меня, когда я наблюдал за действиями Крупина и работой частей пулемета. – Нам надо уйти от трения скольжения рычага подачи ленты, заменив его на трение качения.

– Каким образом мы это сделаем? – спросил спустившийся с лестницы Крупин.

– Введем на рычаге ролик, за счет его взаимодействия с криволинейным пазом затворной рамы усилится подтяг ленты. Принимается такое предложение?

– Только треногу не будем убирать, пока не испытаем работу пулемета после введения ролика, – предостерег Богданов. – А то опять придется строить.

– Конечно-конечно, – согласился я с Евгением Васильевичем. – Мы даже попробуем при повторном испытании увеличить вес груза.

Введенный ролик снял в нашей дальнейшей работе многие проблемы. Система питания обрела стабильность, надежность, безотказность. Подача патронов не вызвала нареканий в последующих полигонных и войсковых испытаниях. Как многие решения, так и это – пришло неожиданно. Но оно было подготовлено всей предшествующей напряженной работой над образцом.

В те лихорадочные дни мы не вспоминали об отдыхе, не думали об отпуске. Понимали, что разработка единого пулемета – это как раз тот самый случай, когда день, неделя, тем более месяц задержки могли обернуться отставанием от Никиткина и Соколова на многие годы.

В нашей конструкторской деятельности без самоотверженности, полной отдачи сил, без работы на опережение едва ли можно выйти на новое качество изделий. Мы постоянно помнили, что стену на песке не построишь, а оружие не создашь на одних, пусть и великолепных, идеях и замыслах. Все должно быстро воплощаться в металл и многократно испытываться на прочность, живучесть, простоту устройства.

Именно эти качества мы закладывали непосредственно в заводских условиях в первые, еще опытные, образцы, понимая, что любые недостатки, обнаруженные в нашем пулемете на этапе полигонных испытаний, а тем более, войсковых, обрекут нас на неудачу. Ведь у Никитина и Соколова изделие уже прошло этот круг, и им оставалось только доводить пулемет.

Еще один недостаток, обнаруженный на заводских испытаниях, не давал нам покоя. Во время интенсивной автоматической стрельбы нередко прихватывало гильзу и шла задержка. Что мы только ни делали, чтобы понять, отчего подобное происходит. Гильза вылетала наружу за доли секунды, и определить визуально, на каком отрезке ее прихватывает, было практически невозможно.

Не спали с Крупиным ночь, делая расчеты, размышляя, сопоставляя. Активно подключили к работе и других конструкторов, в частности Крякушина и Пушина. Утром собрались в тире и попросили зайти туда главного технолога завода М. И. Миллера. Он, понаблюдав за работой пулемета, предложил:

– Могу дать один совет – попробуйте использовать во время стрельбы скоростную киносъемку.

– Мы уже думали об этом, – отозвался Крупин. – Только где взять аппаратуру? У нас-то, на заводе, к сожалению, ее нет.

– Адрес, где она имеется, подсказать могу. – Михаил Иосифович подошел к Крупину. – Владимир Васильевич, сделай еще несколько очередей.

Крупин вновь лег за пулемет, чуть поводил стволом и выпустил несколько очередей.

– Да, определенно тут может помочь лишь скоростная киносъемка, – еще раз подтвердил Миллер. – Аппаратуру вы можете взять в механическом институте. Я позвоню туда, чтобы вам не чинили препятствий, да и специалиста выделили.

Киносъемка нам сразу открыла глаза на то, что мы не могли заметить в обычных условиях. Выяснилось, нет согласованности вылета гильзы с работой щитка, который автоматически открывался, пропуская стреляную гильзу, и снова закрывался. Это буквально мгновение, а вот синхронности недоставало, и следовала задержка за задержкой.

Решение пришло тут же, в тире. Попросил Богданова, слесаря-отладчика, сделать небольшие скосы на рычаге, толкавшем щиток. Отработали и пружину, определявшую возврат щитка в исходное положение. Восстановили синхронность в действиях деталей, и о такой задержке в едином пулемете, как «прихват гильзы», больше никогда не шла речь.

По роду своей деятельности конструкторы находятся, я бы сказал, в особом положении. Они соединяют науку с производством, постоянно обращаясь к последним научно-техническим достижениям, проверяя теорию практикой.

Участвуя в разработках оружия, мы непременно взаимодействовали с научно-исследовательскими институтами (НИИ), высшими учебными заведениями (в одном из них позже я защищал докторскую диссертацию, в другом долгое время был членом ученого совета). Постоянный контакт с наукой помогал совершенствовать образцы как на стадии проектирования, так и в процессе их отработки в заводских условиях, на испытаниях, при освоении в производстве.

В НИИ, например, работало немало ученых, прошедших школу конструирования в различных КБ. Большинство из них наряду с научными исследованиями продолжали заниматься и практическими разработками систем, добиваясь значительных успехов. Как, например, К. А. Барышев – тот молодой конструктор, с которым мы вместе в 1945 году работали в КБ полигона и участвовали в конкурсе проектов на автомат.

Что же касается собственно конструкторского становления, достижения качественно нового уровня в разработке оружия, то без опоры на современную науку, на передовую техническую мысль трудно осуществить прорыв вперед.

Такую опору мы находили в одном из подмосковных научно-исследовательских институтов, где долгое время работал теоретик оружейного дела В. Г. Федоров. Часто приходилось консультироваться с В. М. Сабельниковым, отвечавшим за проведение научного исследования по особо сложным техническим проблемам. Без консультации с ним и инженерами, работавшими под его началом, я ни разу не обходился, начиная с разработки своего первого автомата АК-47.

В. М. Сабельников, будучи крупным специалистом в области боеприпасов, принимал непосредственное участие в практических разработках. К примеру, в творческом содружестве с другими конструкторами разработал специальный патрон для снайперской винтовки.

Позже, в конце 1960-х годов, когда я взялся за проектирование нового комплекса оружия 5,45-мм калибра, впервые в мировой практике решая проблему широкой (межвидовой) унификации не только в пределах одного калибра, но и при переходе на другой, с Сабельниковым нас объединила тесная творческая связь. Именно под его руководством группа инженеров-конструкторов НИИ разрабатывала патрон уменьшенного 5,45-мм калибра с пулей со стальным сердечником и с трассирующей пулей.

Не стала исключением с точки зрения консультаций и рекомендаций и наша работа над единым пулеметом. Здесь нам немало помог сотрудник НИИ И. И. Бабичев, позже удостоенный Ленинской премии.

О том, что мы работаем над опытными образцами единого пулемета, конечно же, быстро узнали в других КБ. Эти сведения дошли и до Никитина с Соколовым. Возникшая было у них встревоженность скоро сменилась спокойствием: мол, ничего Калашников не успеет сделать, ситуация, дескать, не та, пройдена уже стадия войсковых испытаний, выпускается большая партия пулеметов.

Непосредственно в нашем родном Министерстве оборонной промышленности на эту работу прореагировали весьма болезненно. Как-то раздался звонок одного ответственного сотрудника:

– Вы что, серьезно взялись за разработку единого пулемета?

– Решили сделать для пробы несколько опытных образцов, – отвечаю спокойно.

– Прекратите заниматься самодеятельностью, – раздраженно прозвучал голос на другом конце провода. – Тем более что в план ваших опытно-конструкторских работ эта тема не заложена. Никто не позволил вам средства, выделенные на решение конкретных плановых задач, тратить не по назначению.

– Но мы надеемся, если наша работа пойдет удачно, вы выделите нам определенную сумму для ее продолжения, – попробовал я уточнить позицию.

– И не надейтесь. – В голосе моего собеседника зазвучали металлические нотки. – Деньги вложены в изготовление большой партии уже отработанных изделий. Конструкция получила по многим параметрам положительную оценку. И нечего вам сейчас вмешиваться.

– Но Главное артиллерийское управление попросило начать работу, и я не мог не прислушаться к мнению главного заказчика, – попытался я сослаться на авторитет Министерства обороны.

– Хочу напомнить – вы работаете в нашем ведомстве и слушайте, что вам говорим мы, – резко прозвучало на другом конце провода. – Словом, еще раз повторяю: продолжение вашей работы над образцом не желательно.

Можно было, конечно, после такого разговора и руки опустить. Командно-волевой стиль ломал немало конструкторов, заставляя их порой отказываться от интересных разработок или отправлять в музей уже готовые изделия. Запрет на творчество, на поиск, пожалуй, худшее, что можно придумать для конструктора под флагом заботы о якобы государственных интересах.

И может быть, запрет подействовал бы и на нас, отступи мы тогда. Или не поддержи наши усилия главный заказчик – Министерство обороны и руководство нашего завода.

С директором завода И. Ф. Белобородовым наши отношения складывались не совсем просто. На мой взгляд, он порой был слишком крут с людьми, под горячую руку принимал не всегда продуманные решения, иногда не считаясь с мнением, разумными предложениями других.

Но в тот период, когда шла разработка опытных образцов единого пулемета и создалась сложная ситуация с продолжением работы над ними, Иван Федорович пошел нам навстречу, не побоявшись никаких министерских авторитетов, ни санкций сверху.

Самое главное, что могло нас сдерживать в дальнейшей работе, – это, конечно же, отсутствие средств, денег и материалов. Да был и другой момент, очень беспокоивший меня. Чтобы включиться в сравнительные испытания образцов, предстояло, «всего лишь», задержать испытания, на этап которых вывели вновь свой пулемет после доработок Никитин и Соколов. Приостановить испытания мог только министр обороны СССР.

Я позвонил директору завода и попросил о встрече. Получив согласие, зашел к нему. У Белобородова в кабинете находились главный инженер А. Я. Фишер и главный конструктор В. И. Лавренов. Они оба уже знали о звонке из министерства и, видимо, перед моим приходом успели обменяться мнениями.

– Сколько вы сделали опытных образцов? – спросил меня Иван Федорович.

– Четыре.

– У вас есть уверенность, что ваша новая система не подведет?

– Если бы не был уверен в ней, Иван Федорович, я не настаивал бы на включении пулемета на сравнительные испытания.

– Хорошо, – Белобородов негромко побарабанил пальцами по столу. – Какое время потребуется для изготовления опытной серии?

– По нашим подсчетам, месяца полтора, – подал голос главный конструктор.

– Сколько изделий вы намерены включить в серию? – опять повернулся ко мне директор завода.

– Думаю, двадцати пяти будет достаточно, – уточнил я и добавил: – Только министерство отказало нам в финансировании этой работы.

– Знаю, – подтвердил Иван Федорович. – Я полагаю, мы можем изготовить образцы за счет средств, отпущенных на модернизацию автомата. Тем более, как мне доложил главный конструктор, опытные темы вы выполнили с опережением и при этом сэкономили деньги и материалы. Так, Василий Иванович?

Лавренов кивнул головой и сказал:

– Группа в ходе модернизации поработала хорошо. Есть возможность поощрить людей материально.

– Подумаем и о материальном поощрении, – согласился директор завода. – Но на данном этапе, считаю, самое важное для них поощрение – моральное. Дать возможность довести образец и выйти на сравнительные испытания.

Белобородов окинул нас взглядом и повернулся к столику, где стояли телефоны, взял трубку телефона ВЧ.

– Прошу соединить меня с маршалом Малиновским, – представившись телефонистке в Москве, попросил директор.

Через некоторое время абонент на другом конце провода вышел на связь. Короткий обмен приветствиями, и Иван Федорович изложил министру обороны суть дела.

– Родион Яковлевич, нам необходима ваша помощь. Прошу приостановить дальнейшие испытания единого пулемета Никитина-Соколова. У нас отработан аналогичный образец конструкции Калашникова, и мы готовы его выставить на сравнительные испытания.

Белобородов, послушав, что говорил Малиновский, утвердительно произнес:

– Да-да, опытные образцы изготовлены по просьбе Главного артиллерийского управления.

Снова пауза. Видимо, министр что-то уточнил и потом вновь вышел на связь с директором.

– Спасибо, Родион Яковлевич. Мы все представим в срок, – ответил Белобородов на последние слова Малиновского и положил трубку.

– Вы все слышали и, надеюсь, поняли, что вопрос будет решен положительно. – Иван Федорович опять внимательно посмотрел на всех и остановил свой взгляд на главном инженере. – Абрам Яковлевич, ваша задача – оказывать всемерную помощь в изготовлении образцов. Сроки жесткие. Сделайте все возможное. С товарищами из нашего министерства по принятому решению я буду разговаривать сам. Вопросы есть у кого-нибудь?

Не знаю, что за разговор состоялся у директора с представителями нашего министерства, но, полагаю, он был не из приятных… Пришлось, видимо, Белобородову выслушать немало нелестных слов о самоуправстве, о нежелании считаться с мнением ведомства. Сужу об этом по короткой фразе, которую однажды произнес Иван Федорович, когда мы вспомнили ситуацию, сложившуюся в ходе моей работы над единым пулеметом:

– Мне пришлось выдержать с ними настоящий бой.

К сожалению, противодействие нашей работе, преодоление барьеров, искусственно ставившихся перед нами, довелось выдержать и при отработке пулемета в заводских условиях, и в ходе его испытаний на полигоне, и в войсках. Причем особо усердствовали в этом некоторые сотрудники нашего министерства. И тому была веская причина. Единый пулемет Никитина-Соколова еще не приняли на вооружение армии, а ведомство затратило немалые средства, выпустив на одном из оборонных заводов большую партию этого оружия. Таким образом, создалось довольно щекотливое положение.

Но последнее слово оставалось за главным заказчиком, и не прислушаться к его мнению, заключениям и предложениям изготовители вооружения не имели права. Наши образцы допустили к сравнительным испытаниям.

Опытную серию пулеметов изготовили на заводе в рекордно короткий срок.

Образец единого пулемета требовалось представить на испытания как на сошках (как ручной пулемет), так и на станке (как станковый пулемет). Вариант пулемета на сошках мы успешно отработали. Сложнее оказалось с постановкой изделия на треножный станок – станка у нас просто не было.

С просьбой выделить нам один станок конструкции Саможенкова (именно на него поставили свой образец Никитин с Соколовым) мы обратились к своим конкурентам. Однако получили отказ. Понять их позицию в данном случае, вероятно, можно: не хотелось делиться материальной частью, которую, кстати, они лично не разрабатывали, с нами, их соперниками, так неожиданно вставшими на их пути. Но принять ее сердцем я до сих пор не могу, потому что сам никогда так не поступал и не поступаю.

Тогда мы, пожалуй, впервые столкнулись с явным нежеланием конкурентов содействовать нам в честном соревновании, если у нас возникала сложная ситуация.

Перед нами встала проблема: где взять станок? Изготовить новый? Нет времени…

Вскоре мне пришлось быть в Москве в Главном артиллерийском управлении по делам, связанным с принятием на вооружение унифицированных систем под промежуточный патрон. При разговоре со своим старинным другом инженер-полковником Дейкиным я, делясь нашими заботами по отработке единого пулемета, обмолвился о возникшей проблеме. Высказал тревогу, что мы не сможем выйти на полигонные испытания, если не найдем треножный станок.

Владимир Сергеевич поднялся из-за стола.

– Идем, я проведу тебя в одну комнату. Может, там ты на первый случай и подберешь для своего пулемета что-нибудь подходящее.

Мы прошли в кабинет, напоминавший собой небольшой музей с коллекцией оружия и несколькими образцами принятых на вооружение треножных станков.

– Вот посмотри, – обвел рукой Дейкин. – Здесь есть и станок конструкции Саможенкова. Понимаю, нагорит мне за самовольство, но другого выхода помочь тебе не вижу, кроме того, чтобы отдать этот станок. Хотя он теперь и музейный экспонат, но, полагаю, интересы дела превыше всего. Так что забирай и работай.

– А как же с разрешением?

– Не волнуйся, я все улажу. Предвижу, конечно, что не избежать жалоб от твоих конкурентов, да не заваливать же твою конструкцию еще до испытаний. – Владимир Сергеевич помог мне собрать станок, и мы вышли. – Мой тебе совет – свяжись с Саможенковым, поговори с ним сам. Возможно, потребуется некоторая переделка станка, чтобы приспособить его под ваш образец. Личная твоя договоренность с конструктором, а я думаю, он пойдет навстречу, позволит снять все вопросы, если конкуренты вдруг запротестуют.

Дейкин словно в воду глядел. Узнав, что у нас появился треножный станок, выделенный ГАУ, наши соперники выразили протест и пожаловались на самоуправство Дейкина. Я по совету Владимира Сергеевича связался с Е. С. Саможенковым и объяснил ситуацию, в которой мы оказались. К тому же, нам требовалось немного убавить «рост» станка, чтобы из пулемета было удобно стрелять. Евгений Семенович не возражал. Я поблагодарил его за поддержку.

Забегая вперед, уточню, что принятый позже на вооружение армии наш единый пулемет ПК более пяти лет, вплоть до его полной модернизации, обеспечивался треножным станком конструкции Саможенкова. А сам конструктор в 1964 году вошел в число лауреатов Ленинской премии за разработку единого пулемета. Нашего пулемета.

И вот мы впервые встретились на полигоне с тульскими конструкторами Г. И. Никитиным и Ю. М. Соколовым в очном соревновании. Григорию Ивановичу Никитину тогда было за пятьдесят, и тридцатилетний Юрий Михайлович Соколов выглядел рядом со своим старшим коллегой, можно сказать, юношей. В их творческом содружестве проявился сплав конструкторской мудрости и молодой напористой инициативы. У Григория Ивановича, потомственного оружейника, был богатый опыт работы в конструкторском бюро, куда он пришел после окончания института в начале 30-х годов. Многое ему дало общение и совместная работа с такими известными разработчиками оружия, как Ф. В. Токарев, С. А. Коровин. Никитин наряду с интересными конструкторскими разработками занимался исследовательским поиском. Соколов же участием в разработке единого пулемета, пожалуй, впервые заявил о себе как конструктор с большими потенциальными возможностями, что он позже доказал своими работами, став, как и Никитин, лауреатом премии имени С. М. Мосина.

В ходе испытаний конкуренты предъявляли нам все новые претензии. Они опротестовали внесенное нами изменение в конструкцию станка. Главный заказчик не нашел в этом никакого криминала, и протест отклонили, уточнив, что на это изменение мы получили согласие конструктора.

Обстановка во время испытаний была весьма напряженной. Нервозности хватало. Часто приходилось, как когда-то говорил, попадая в трудные ситуации, Цицерон, не только выбирать из двух зол меньшее, но и извлекать из них то, что могло быть полезным. Ведь мы разрабатывали свой образец вовсе не для «подстегивания» работы тульских коллег – нам хотелось сделать конкурентоспособный пулемет, показать свой класс работы. Да и – обогнать туляков.

В итоге, на полигонных испытаниях наш образец, равно как и образец Никитина-Соколова, получил положительную оценку и был рекомендован на войсковые испытания.

Министерство обороны образовало специальную проверочную комиссию, в обязанности которой входило проведение сравнительных испытаний в различных по климатическим условиям военных округах и в различных родах войск. Составили специальные программы, учитывающие самые тяжелые методы испытаний. Определили равное количество представителей от каждого соревнующегося КБ. Особо оговорили, чтобы не допускались какие-либо различия в испытаниях, – все должно быть на равных, все должно быть идентично.

Войсковые испытания начались. Проводились они в нескольких военных округах, в том числе Туркестанском, Одесском и Прибалтийском. От каждого конструкторского бюро выезжали на места проведения испытаний равное количество представителей.

В. В. Крупина, хорошо изучившего специфику, климатические условия жаркого юга еще во время испытаний автомата и ручного пулемета, мы делегировали в Среднюю Азию. В. Н. Пушина – к Черному морю, Л. Г. Коряковцева – в Прибалтику. Это были самые сложные и ответственные округа.

Мои сподвижники разъехались по военным полигонам. Я же остался в Ижевске – на так называемой «оперативной» работе: получал от них сведения о ходе испытаний, давал им рекомендации и советы. Помогал мне в этом А. Д. Крякушин, который при необходимости тоже выезжал в войска.

Заранее договорились по телефону открытым текстом не разговаривать, поскольку это была секретная информация и она не должна быть понята спецслужбами. В противном случае неприятностей не оберешься… Придумали свой особый шифр, которым и пользовались. На мой домашний адрес в разное время приходили очень «странные» телеграммы: «ПЫЛЬ ДОЖДЬ ПРОШЕЛ ТРЕТЬЕМ ГАЗЕ НОРМАЛЬНО=ЖЕНЯ», «ВТОРЫЕ БОЛЬШИЕ УДАРЫ ОТЛИЧНЫЕ ДЕЛА ИДУТ НОРМАЛЬНО=ПУШИН», «СЧЕТ ДВА ШЕСТЬ НАШУ ПОЛЬЗУ ТЕЛЕФОНА НЕТ СВЯЗИ=ПУШИН», «ЗАКОНЧЕНЫ ОБА ОТЛИЧНО=ПУШИН». Таким образом, я полностью был в курсе проводимых испытаний.

В экстренных случаях я сам срочно выезжал в «неблагополучный» округ. А что делать? То одно не учли, то о другом не подумали… Да и как создать на заводе все разнообразные «климатические» и все «эксплуатационные» условия? К примеру, мутную арычную воду, песок и жару? Так и переезжали мы с конструктором Никитиным из округа в округ до конца всех испытаний: то в пески Средней Азии, то к соленой морской воде. Много раз, перебираясь из одного места в другое, ижевчане и туляки вместе коротали время в аэропортах и на вокзалах.

Хочу рассказать о некоторых неожиданных проблемах, которые возникли при войсковых испытаниях нашего образца.

Пулеметы, хорошо показавшие себя в условиях средней полосы России, стали капризничать в жарких климатических условиях Узбекистана. Испытания проводили в Самарканде. Наше КБ там представлял, как я уже говорил, один из сильнейших инженеров, ведущий конструктор В. В. Крупин. С ним был опытнейший отладчик. О результатах испытаний они информировали меня почти ежедневно.

На одном из этапов испытаний выявилась неприятная закономерность: после интенсивного «отстрела» образцов почти докрасна разогретый ствол отделялся от ствольной коробки лишь с помощью молотка. И все усилия со стороны Крупина и нашего отладчика по устранению этого неприятного явления – задержки-пригорания ствола к внутренней полости вкладыша ствольной коробки – были напрасны.

Наконец получаю от них телеграмму: «Сделали все, но результатов нет. Срочно выезжай».

Да, положение у Крупина, видимо, складывалось отчаянное; если он, очень находчивый человек, не смог на месте принять меры сам. Я немедленно связался с директором завода, доложил обстановку и свое решение вылететь в Самарканд на испытания. Белобородов сразу понял, что дело нешуточное, спросил, чем необходимо помочь.

Но чем он мог помочь? Мне надо лишь быстро добраться до Самарканда…

Это сейчас, на современных авиалайнерах, можно долететь до любого уголка страны за несколько часов, а в те годы (испытания проходили в июле-августе 1960 года) не так-то просто было попасть с Урала в Узбекистан самолетом. Мне пришлось лететь с несколькими пересадками.

Через день я был на испытательном полигоне в Самарканде, и мы уже вместе с Крупиным стали решать эту нелегкую задачу. Наконец, убедившись, что в полевых условиях этот недостаток не устранить, я пишу заявление в испытательную комиссию с просьбой выдать мне несколько стволов на доработку – подобные случаи оперативного вмешательства разрешаются для любой из соревнующихся сторон.

Выданные мне стволы я аккуратно сложил в чемодан, из которого Крупин вытряхнул в гостинице свои личные вещи. Вместе с членом комиссии, работником военной приемки нашего завода подполковником Малимоном, мы поехали в город на военную базу.

Получив «добро» от начальника базы, мы с чемоданом стволов пришли в мастерскую, к оружейным мастерам. Надо сказать, что это был конец последнего рабочего дня недели и мы едва успели застать людей на месте. Я обратился к ним с нижайшей просьбой: выручить нас в этот трудный момент, поработать с нами сегодня вечером и, если можно, завтра. Надо нанести декоративное хромированное покрытие на посадочные места стволов.

Работать действительно пришлось до утра. Не было опыта хромирования именно посадочного места. Конечно, эта была непростая работа. Но только отхромировав стволы по требуемым размерам, я мог надеяться, что «пригорание» больше не повторится.

Утром следующего дня мы, уставшие и довольные, возвратились к месту испытаний, бережно неся в руках чемодан с доработанными стволами – решение одной из неожиданных для нас проблем. Приступили к повторным испытаниям. Думаю, что большая часть членов комиссии, да и всех участников испытаний, не верили в возможность быстрого устранения нашей недоработки.

В тот день с самого утра стояла знойная духота, и даже обычно прохладный ветерок, дувший с гор, не приносил свежести. Стволы изделий после нескольких сотен выстрелов начинали краснеть, становились раскаленными. Шло испытание тем самым «горячим» патроном. «Пригорания» не было обнаружено ни у одного из испытывавшихся образцов.

Все сомнения присутствующих рассеялись после первых же проверок: ствол стал отделяться очень легко! Как будто и не было с ним никаких проблем. Стало совершенно ясно, что хромированное покрытие раз и навсегда устранило пригорание по посадочным местам.

Напряжение на испытаниях все возрастало. Количество выстрелов росло до 20–30 тысяч. Все наши пулеметы работали нормально. Впрочем, и у наших конкурентов ни один из образцов не дал сбоя, пока условия испытаний не усложнили.

Солдатам, стрелявшим из пулеметов, дали команду опустить пулеметы в арык, в воду, в которой было больше ила, чем воды. В притопленном состоянии оружие поволокли. Потом последовала команда «На берег, огонь!» И солдаты вновь начали стрельбу. Из наших образцов сразу открыли автоматический огонь, а у конкурентов пулеметы зачихали одиночными выстрелами.

Представитель тульского КБ начал заметно нервничать. Замочку в арычной воде повторили. И вновь чихание образцов у них и нормальная автоматическая стрельба у нас.

Вроде бы все складывалось для нас удачно. Но я не обольщался результатами. Случай с «пригоранием» стволов при стрельбе «горячими» патронами наводил на серьезные размышления. Пусть мы быстро устранили этот недостаток, задержек больше не происходило, однако минус в работе нашего пулемета на том этапе испытаний комиссия все же зафиксировала.

Недостаток есть недостаток. И хотя не обошлось без задержек и у системы Никитина-Соколова, я понимал, что нельзя успокаиваться.

Самые сложные испытания проходили именно в Туркестанском военном округе, где сами по себе климатические условия часто экстремальны, где в жесточайших условиях оружие проверяется на надежность, живучесть, безотказность.

После купания в арыке пулеметам предстоял экзамен на поведение в условиях запыленности. А проще – волочение за танками в густой пыли, как это было при испытании автомата и ручного пулемета. Наши образцы сравнительно успешно преодолели и этот сложный барьер. Вновь нас выручил эффект «вывешенности» трущихся деталей в ствольной коробке.

Далее испытания продолжались своим ходом, а мы облегченно вздохнули… Да, пока только «вздохнули».

Но после такой напряженной работы, накануне нашего отъезда из Самаранда, мы могли позволить себе небольшую передышку. Расслабиться, снять накопившуюся за эти дни усталость, отвлечься. К тому же все эти дни не спадала дикая среднеазиатская жара…

И вот, в конце рабочего дня, мы с Александром Андреевичем Малимоном решили поехать на реку Зеравшан, окунуться в прохладную воду и пару часов отдохнуть на природе. Проезжая мимо базара, купили огромный арбуз и ехали, опьяненные предвкушением двух удовольствий сразу: холода реки и сладости арбуза. Но не пришлось насладиться ни тем, ни другим…

Перед самым въездом на мост из прибрежных кустов выскочил велосипедист, и солдат-шофер, увертываясь от столкновения, крутанул руль так, что наша машина пошла под откос. Через мгновение, с оборванным о деревья тентом и изуродованными крыльями, она оказалась метрах в десяти ниже дороги. Мы ничего и понять не успели, кроме того, что, слава Богу, остались живы и здоровы. Но арбуз наш разбился вдребезги, осыпав нас всех своими черными мелкими семечками.

Малимон достал из-под сиденья уцелевший кусок арбуза, откусил и предложил мне попробовать: «Надо же, какой оказался вкусный, не зря мы его так долго выбирали!» Так вот, шуткой, снял шок, в котором мы оба пребывали. Понятно, что отдых наш на этом был закончен…

Правда, на следующий день командование части, узнав о нашем вчерашнем неудачном купании, а также о предстоящем отъезде домой решило поправить дело. И мы все-таки смогли убедиться, что не зря стремились к Зеравшану: он того стоит!

Накануне своего отъезда из Самарканда я получил телеграмму из Прибалтийского округа от Л. Г. Коряковцева: «Связь прервана. Дела идут хорошо. Отр. друзей выдержал только 7,5. Упражнение, скорость, эффект выиграли. Позднее попытаюсь связаться. Получением телеграфируйте. Всего хорошего. Ливадий».

Весть эта очень порадовала меня. До поездки в Самарканд я уже побывал в Прибалтике и убедился, что наши образцы показывали на испытаниях лучшие результаты. Хотя пришлось мне поволноваться и там…

По условиям испытаний стрельба из пулеметов велась так: сначала следовали в 3–4 выстрела короткие очереди, потом несколько длинных – в 10–12 выстрелов. И вот во время одной из длинных очередей у наших конкурентов произошла задержка – перехлест ленты. Потом еще такая же задержка. А дальше стрельба пошла нормально.

И вдруг через какое-то время на экстренное заседание собралась комиссия, проводившая испытания. Оказалось, представители конкурирующего с нами КБ пошли на хитрость: чтобы избежать перехлеста ленты, они предупредили всех, кто стрелял: длинные очереди давать не более 10 выстрелов. Этот маневр заметил офицер, член комиссии, и привел все в соответствие с условиями испытаний. И тогда сразу у нескольких пулеметов случились задержки, связанные с перехлестом ленты.

Сам факт попытки представителей конкурентов облегчить установленные правила получил очень суровую оценку. А тут вдруг у них еще одно чрезвычайное происшествие: из-за сильной отдачи одному из солдат ушибло скулу лица. Отдача на затвор шла с весьма большим давлением и передавалась на приклад, который бил в скулу. Если в спокойной обстановке стреляющий мог прижать приклад как ему удобнее и обуздать отдачу, то в бою выбирать такое положение будет некогда и неизбежно может последовать травма лица.

Все эти факты и рассмотрела комиссия на своем заседании. Представителей наших конкурентов строго предупредили о недопустимости каких-либо вмешательств в действия стреляющих.

Но вернемся к телеграмме, полученной из Прибалтийского округа. За долгую дорогу из Самарканда в Ижевск я неоднократно ее перечитывал, «расшифровывал», анализировал. О чем же она? «Связь прервана» – значит, Коряковцев несколько раз пытался выйти со мной на телефонный разговор, но не смог. «Дела идут хорошо» – тут все ясно. «Отр. друзей выдержал только 7,5» – произошла поломка отражателя гильз у пулемета наших конкурентов после 7,5 тысячи выстрелов. Недостаток серьезный, требующий времени для устранения. «Упражнение, скорость, эффект выиграли» – выполнение «упражнения», или стрельба по мишеням на кучность боя, – важнейший параметр при определении боевых преимуществ образцов. И то, что наши пулеметы на испытаниях в Прибалтийском военном округе показывали лучшие результаты, не могло не радовать.

А что крылось за словами «скорость, эффект»? Быстрота и качество разборки и сборки оружия. Солдаты, сержанты и офицеры, испытывавшие образцы, должны были показать, насколько быстро и эффективно они могут разобрать и собрать каждый пулемет. Любая, даже небольшая, усложненность в конструкции, как правило, замедляла этот процесс. Максимальная простота устройства нашего образца дала возможность обойти конкурентов и по этому показателю.

В Ижевск я вернулся довольный текущими результатами, но отнюдь не успокоенный.

Уверен, проектируя, разрабатывая оружие, конструктор не должен обольщаться результатами, достигнутыми при испытаниях в заводских условиях, на полигоне и даже в войсках, какое бы удовлетворение они ни приносили. Мой принцип: при разработке образцов исходить не из результатов двухнедельных и месячных испытаний, а думать о том, как поведет себя оружие при длительной эксплуатации в войсках, хватит ли ему надежности и живучести при использовании в дождь и снег, в мороз и жару, в горах и пустыне, после ударов и падений.

Вскоре после возвращения из Самарканда мне пришлось вылететь в Одессу. Как я уже упоминал, в Одесском военном округе представлял нашу группу конструктор В. Н. Пушин. Он и сообщил мне о предстоящем купании пулеметов в соленой морской воде. Присутствуя на этом этапе испытаний, я еще раз убедился, что наши образцы по ряду показателей превосходят конкурирующие с ними изделия. Морские ванны не изменили их поведения: пулеметы работали нормально.

Через несколько дней после возвращения в Ижевске я получил от Пушина телеграмму: «Закончены, все отлично».

Испытания подошли к концу. Все те, кто участвовал в них от нашей группы, возвратились домой. Нам оставалось только дождаться сообщения о решении проверочной комиссии. В те дни мы подолгу засиживались на заводе, обсуждая все случаи сбоев в работе нашего пулемета во время испытаний и все серьезные претензии к нам, высказанные членами комиссии, военными, испытателями.

Мы предполагали, что будут приняты положительные для нас решения везде, кроме Средней Азии. Так и случилось. Лишь в Туркестанском военном округе комиссия не дала однозначного заключения ни по системе Никитина-Соколова, ни по моей конструкции. Мнения членов комиссии разделились. Одни отдавали предпочтение нашим конкурентам, другие – нам. Тогда вопрос поставили по-другому: какая из систем единого пулемета обеспечила наиболее перспективный результат и может быть доработана в ближайшее время и с наименьшими затратами. Вот тут-то чаша весов и перевесила в нашу пользу.

Когда окончательные выводы комиссий из всех округов были обобщены, главный заказчик остановил выбор на нашем едином пулемете ПК (пулемете Калашникова). Но развитие дальнейших событий приняло совершенно неожиданный поворот.

В правительство поступило письмо от руководителей завода, где еще до наших сравнительных испытаний изготавливалась большая партия пулеметов системы Никитина-Соколова. В нем, насколько мне известно, обращалось внимание на то, что на освоение этого образца в производство вложены немалые средства и во многом уже отработана технология серийного выпуска. А тут вдруг предпочтение отдают иной конструкции. Но это же неоправданные расходы, новые материальные затраты. То есть совсем не государственный подход…

Правительство приняло решение создать специальную комиссию, куда вошли и представители Министерства оборонной промышленности, и Министерства обороны. Ей поручалось сделать окончательный вывод, решить, какую же систему рекомендовать на вооружение армии. Члены комиссии с пристрастием изучили все документы, касающиеся отработки изделий и их испытаний. Подключили сотрудников научно-исследовательского института. На его базе и состоялось заседание комиссии.

На заседание пригласили нас, конструкторов систем единого пулемета. Первому выпало докладывать мне. Рассказал, в чем вижу преимущество нашего образца, что и в какие сроки предполагаю в нем доработать, исходя из результатов испытаний. По предложению одного из членов комиссии разобрал и собрал образец. Многих удивило то, что неполная его разборка и сборка осуществлялись мной без применения принадлежности (набора инструментов), свидетельствуя о простоте конструкции. Словом, провел своеобразную защиту своего образца.

Это же самое после меня сделал Г. И. Никитин. Правда, в ходе разборки пулемета Григорий Иванович замешкался и к нему на помощь вынуждены были прийти его помощники. Общими усилиями оружие разобрали и собрали.

Не буду вдаваться в подробности долгих дискуссий, состоявшихся после наших докладов. Сторонники системы Никитина-Соколова главным аргументом в пользу принятия ее на вооружение выдвигали все то же, что и прежде: на освоение пулемета уже затрачена немалая сумма, с чем, мол, нельзя не считаться.

Военные, среди которых были представители Генерального штаба, Сухопутных войск, Главного артиллерийского управления, вполне резонно заявили, что не заказывали Министерству оборонной промышленности недоработанный пулемет и не просили выпускать его большими партиями еще до принятия на вооружение. А для войск больше подходит простой в устройстве, надежный в работе, живучий в любых условиях и технологичный в изготовлении единый пулемет ПК.

Итогом работы комиссии стало постановление Совета Министров СССР от 20 октября 1961 года о принятии на вооружение Советской Армии единого пулемета ПК и его разновидностей.

В последующие годы наряду с доработкой самого пулемета ПК, мы разработали на его базе пулеметы для оснащения танков – ПКТ и бронемашин – ПКБ. Работа над ними проходила все по тому же замкнутому кругу: чертежи – производство – испытание… и так до момента принятия образцов на вооружение.

Расскажу о том, как мы работали над ПКТ. Это была еще одна крупная конструкторская задача – создать танковый пулемет, сохранив большинство деталей, принцип разборки и сборки такими же, как у базового пулемета ПК.

Поставив задачу сохранить высокую степень унификации, мы облегчали обучение личного состава, упрощали условия эксплуатации и ремонта оружия, сокращали время постановки его на производство. Но все-таки нам пришлось внести в конструкцию серьезные изменения. Как и прежде, каждая новая доработка детали, узла проверялась нами досконально в заводских условиях.

Первые неприятности обнаружились при испытании электроспуска: начали ломаться болты, крепящие электроспуск к ствольной коробке. Затем при продолжительном настреле стали часто ломаться шпильки на возвратном механизме…

Вот так и шли мы от решения одной задачи к другой, от частных технических вопросов к принципиальным, касающимся не только судьбы наших образцов, но и тех, кто помогал мне их доводить, совершенствовать, запускать в производство.

Начало 1960-х годов больно ударило по нашей спецгруппе, по мне, по моим соратникам. Взятый тогда в связи с сокращением армии и флота курс на уничтожение самолетов, кораблей, целого ряда вооружений и ставка на ракеты стратегического назначения привел к тому, что стрелковое оружие причислили к так называемой «пещерной технике»…

И как следствие этого курса – одна из первых ласточек – расформирование и ликвидация подмосковного научно-испытательного полигона. Быстро начал падать и престиж разработчиков оружия. У инженеров-конструкторов стало возникать все больше сомнений в целесообразности продолжения работы в КБ нашего профиля.

Первым об этом сказал вслух мой ближайший помощник В. В. Крупин.

– Как вы смотрите, если я буду подыскивать себе другое место работы, – поделился он со мной, когда мы по устоявшейся привычке поздно вечером вместе возвращались с завода домой. – Не вижу я для себя перспективы, на глазах меняется к нам отношение.

Что я мог ответить человеку, первым пришедшему в мою группу и с которым долгое время мы были в одной рабочей связке? Отругать? Так не за что. Даже вынашивая мысли об уходе, он продолжал трудиться, как раньше, с полной отдачей, с творческой инициативой. Попробовать удержать? Но что может дать ему работа в нашем коллективе для дальнейшего творческого роста, если то, что мы делаем, стали называть «пещерной техникой»? Да к тому же, я хорошо знал, что его семье нужна квартира, а я никак не могу ему в этом вопросе помочь…

– Спасибо за откровенность, Владимир Васильевич. Понимаю, как нелегко ты пришел к такому решению. – У меня перехватило горло, говорить было трудно. – Не стану задерживать. Ты волен в выборе, где трудиться. Единственно, что прошу, не уходить, пока не доработаем танковый пулемет. Осталось ведь совсем немного.

– Конечно, сначала его доработаем. Это дело моей чести. – Чувствовалось, Крупину нелегко было справиться с волнением, с переживаниями, связанными с этим разговором. – Вы намечали отправить меня в командировку на танковый завод. Когда выезжать?

– Дня через два. Туда должен приехать конструктор танков Морозов, и надо согласовать с ним ряд вопросов, связанных с установкой пулемета. Несколько позже и я подъеду на завод.

Мы попрощались и разошлись по домам. А я еще долго не мог успокоиться, думая о будущем всей нашей группы, о людях и судьбах…

Забегая несколько вперед, скажу: вслед за В. В. Крупиным КБ покинули еще несколько творчески интересных конструкторов. Но, несмотря на потери, конструкторское бюро сумело сохранить свое лицо, свой костяк. К нам пришли молодые сильные специалисты, и мы продолжали разработку новых систем оружия. А вскоре изменилось к лучшему и отношение к нам, конструкторам-оружейникам.

А пока мы все вместе продолжали отрабатывать танковый пулемет. Надо сказать, танкостроители без большого энтузиазма восприняли наше стремление установить на машины новое изделие. Система Горюнова СГМТ устраивала их больше: отработаны технология производства, сопряженность оружия с пушкой, система питания патронами, гильзоулавливатель…

Так что мы со своим пулеметом сразу же почувствовали «прохладное» к себе отношение. Впрочем, не только со стороны производственников, но и конструкторов нового танка.

Да тут еще приехавший к ним в командировку Крупин «подлил масла в огонь». Встретившись с главным конструктором танка А. А. Морозовым, он попросил его дать команду на новую отливку раструба башни.

– Вы что, рехнулись? – резко оборвал нашего представителя Александр Александрович. – Вы понимаете, что значит новая отливка? Это же изменение конструкции башни, технологии изготовления, немалые затраты! Ищите другой путь установки вашего пулемета.

– Понимаю, – отступил Крупин. – Но нам отливка необходима всего лишь для проведения эксперимента.

– Об экспериментах поговорим, когда встречусь с главным конструктором системы. Он собирается сюда приехать?

– Будет здесь завтра, – ответил Крупин.

Худой, порывистый в движениях Морозов обычно вел разговор, полуприсев на стол, внимательно слушая собеседника. Кабинет на заводе у него был маленький, в деревянном домике. В нем буквально негде было повернуться. Но Александр Александрович этим не тяготился.

Морозов стал для нас одним из первых конструкторов танковой техники, сумевшим уловить, что мы со своей разработкой можем стать ему союзниками. Он нервничал в то время, видимо, потому, что не все у него ладилось с доводкой машины. А тут еще мы со своим пулеметом и со своими требованиями…

При нашей личной встрече я сразу сказал:

– Мы не собираемся просить изменить конструкцию башни. Свою задачу видим в другом – установить изделие в гнездо для СГМТ без коренного переустройства. Работать будем с пулеметом, а не с башней.

– Ну, так это же совсем другой разговор, – улыбнулся Морозов. – Если потребуется какая-то помощь или мой совет – всегда к вашим услугам. Тем более вы сами – бывший танкист. Нам ли не понять друг друга?

Разговор у нас тогда получился откровенный, доверительный. Вспомнили предвоенные годы. Я даже признался в том, что сочинил стихи, посвященные его танку Т-34. Морозов тут же попросил меня их прочитать. Что я и сделал, вспомнив свое далекое солдатское прошлое:

Мы шли сквозь туман и засады,

И грозно гремела броня.

Сметали врагов без пощады

Могучей лавиной огня.

С Александром Александровичем Морозовым с той первой нашей встречи меня связывали прочные деловые и товарищеские отношения. Он был одним из выдающихся конструкторов советского танкостроения, обладал неутомимой жаждой знаний, не мыслил себя без постоянного творческого поиска. Начав работать с пятнадцати лет копировщиком на паровозостроительном заводе, Морозов в 36 лет стал главным конструктором, одним из создателей прославленного в годы войны советского танка Т-34.

Когда лет через десять мы встретились с ним на торжественном мероприятии в Кремле, я впервые увидел на его пиджаке две золотые медали «Серп и Молот» и четыре лауреатские: одна – лауреата Ленинской премии, три – Государственной премии СССР – признание его выдающихся заслуг перед Родиной.

Наша совместная работа продолжалась. Вопросов для решения было достаточно. Если учесть, что танковый пулемет не снабжался индивидуальным прицелом, а вместо него использовалась сетка прицеливания, находящаяся в прицеле пушки, пришлось удлинить ствол ПКТ, чтобы обеспечить сопряженность траекторий. Удлинили ствол, и пришлось по-другому, чем у ПК, крепить его в коробке, предусмотреть улучшение теплоотвода. Конструкция газового регулятора, аналогичная пехотному варианту, в танковом пулемете была неприемлема.

Военные были заинтересованы в том, чтобы наша работа шла быстро и качественно. Прибывший на танковый завод начальник бронетанковых войск Советской Армии маршал П. П. Полубояров, встретившись со мной, предложил:

– Для согласования усилий, для более оперативного решения всех проблем, если не возражаете, будем подключать к вам специалистов нашего управления, ГАУ и бронетанковой промышленности. А с Морозовым, вижу, у вас контакт прочный, что очень важно в работе конструкторов, чьи интересы не должны быть разобщены или противоречить друг другу.

Маршал подметил верно – разобщенности или противоречий между конструкторами-оружейниками и конструкторами танков принципиальных не было. Но возникали иногда разногласия по техническим вопросам, и довольно острые.

Как-то получил телеграмму из министерства: срочно отправить на один из заводов нашего представителя. У танкостроителей возникло восемь вопросов, дающих им основание сомневаться, есть ли смысл менять в выпускаемых ими машинах пулемет СГМТ на ПКТ. Сам я в тот момент выехать к ним не имел возможности. Отправил в командировку ведущего конструктора В. Н. Пушина, человека уравновешенного, умеющего разобраться в обстановке.

Через несколько дней получил от него телеграмму: «Счет два шесть нашу пользу». Значит, Виталий Николаевич снял в основном возникшее напряжение, ответил на шесть из восьми вопросов. Но оставалось еще два, касавшихся установки пулемета. С телеграммой Пушина в кармане я тогда срочно вылетел в Москву – вызвали в министерство по другим делам. Оттуда предполагал выехать на завод. Вечером позвонил в ГАУ заместителю начальника Главного управления Е. И. Смирнову. Поскольку времени у меня было в обрез (рано утром уходил поезд), Евгений Иванович попросил меня подъехать к нему домой.

– Очень важно вам самому на месте во всем разобраться. – Евгений Иванович пододвинул поближе ко мне чашку с чаем. – Одним поездом с вами выедут на завод инженер-полковник Дейкин и представитель бронетанкового управления. Я связывался с маршалом Полубояровым, он уточнил, кого направит в командировку. А теперь расскажите обо всем подробнее.

Я вытащил из кармана телеграмму, показал ее Смирнову.

– Ваш Пушин, видимо, ни к футболу, ни к хоккею отношения не имеет, – улыбнулся Евгений Иванович. – Настоящий болельщик обязательно сказал бы: шесть два в нашу пользу, а не наоборот.

– Виталий Николаевич, наверное, торопился, вот и поменял цифры местами, – попытался я защитить своего конструктора.

– Ладно-ладно, не защищайте, – улыбнулся Смирнов. – Пушин сделал большое дело, сняв часть вопросов. А в чем еще загвоздка?

– Главная проблема с гильзоулавливателем.

– А горюновский нельзя доработать? – уточнил генерал.

– Пытались. Но он дает сбои, и порой гильзы разлетаются по боевому отделению танка.

– Это недопустимо, – предостерег Смирнов. – В башне находятся люди, она начинена приборами, и не попавшая в специальное устройство гильза в бою может натворить беды.

– Мы уже все оценили, – успокоил я Евгения Ивановича. – Приняли решение сделать свою конструкцию гильзоулавливателя. Сейчас испытываем ее у себя на заводе. Думаю, что и этот вопрос уладим с танкостроителями…

Беседа наша затянулась далеко за полночь, и Вера Александровна, жена Смирнова, несколько раз меняла нам остывавший чай. Но все проблемы, связанные с дальнейшей доработкой танкового пулемета и его установкой мы обсудили в деталях. Евгений Иванович был человеком конкретного дела, чутко улавливавшим перспективу развития вооружения. Его советы и помощь носили всегда конструктивный характер, что для разработчика оружия было очень важно.

И вот, наконец, пулемет ПКТ в 1962 году приняли на вооружение армии и стали осваивать в массовом производстве, устанавливая на новые танки и бронемашины. Ведь в каждой вновь разрабатываемой машине требовалось найти оптимальное местоположение пулемету и обеспечить герметизированный вывод ствола наружу.

Ни у конструкторов танков, ни у танкостроителей к нам вопросов вроде бы не возникало. По мере появления новых машин мы продолжали им помогать в установке оружия и быстро реагировали на любые возникавшие у них вопросы, выезжая непосредственно на место.

И вдруг в один из ноябрьских дней я получил телеграмму, подписанную министром оборонной промышленности С. А. Зверевым: «5 ноября 10 часов на заводе… состоится заседание коллегии по изделию… Ваша явка обязательна…»

Посмотрел на индекс объекта, по которому должно было состояться заседание коллегии: он относился к разработке, которую осуществляли и ставили на производство конструкторы танка. Почему в таком случае моя явка обязательна?

Недоумевая, я спросил об этом министра при встрече.

– Понимаете, в КБ Морозова ссылаются на то, что их изделие задерживается с выходом из-за не доработанного вами до конца пулемета, – объяснил Сергей Алексеевич.

– Как же так, лично к нам с их стороны не предъявлялось никаких претензий? – Моему возмущению не было предела.

– Вот так и бывает, – встал из-за стола Зверев. – Не успевают сами вовремя что-то доработать и стараются вину на кого-то переложить, авось пройдет. Хитрят, словом, время пытаются выиграть. А чтобы не хитрили, я и решил пригласить вас на коллегию. Полагаю, вам и выступать не придется. Увидят разработчика пулемета – и, думаю, сами сразу сообразят, о чем говорить надо. Глядишь, и истинные причины задержки работ узнаем. Так что вы просто присутствуйте на заседании.

Докладывать предстояло Морозову. Перед этим, увидев меня на заводе, он тут же подошел.

– Значит, и вас пригласили на коллегию? – пожал мне руку главный конструктор танков. – Вы уж извините великодушно, что мы, ссылаясь на вас, прикрыли образовавшуюся у нас брешь – не хватало времени доработать один узел.

На заседании Коллегии никто не кивал на задержку работ из-за конструкторов-оружейников. Но министр Зверев, когда Морозов закончил доклад, задал ему вопрос:

– Так что, Александр Александрович, выходит, разработчики пулемета вас не задерживали и не мешали совершенствовать вашу конструкцию?

– Нет, не задерживали, – ответил Морозов. – Калашникову я уже принес свои извинения…

Несмотря на подобные, скажем так, издержки производственного характера, между конструкторами разных изделий, видов техники, будь то разработчики стрелкового оружия или танков, артиллерийских систем или самолетов, всегда существовала тесная творческая взаимосвязь. Не обходилось, конечно, и без конфликтных ситуаций. Но не они определяли нашу совместную работу. Когда дело доходило до окончательного, принципиального решения, руководствовались, прежде всего, государственными интересами, интересами повышения обороноспособности страны.

Но вскоре для многих из нас наступили неприятные времена. Тогда вся наша работа на какой-то момент потеряла свою ценность. Я имею в виду взятый Хрущевым курс на перевооружение армии. Много негативного он принес нам, конструкторам военной техники, да и всей армии.

Появление наших новых образцов в армии всегда встречалось с большим одобрением. Мне приходилось не раз убеждаться в этом, бывая в войсковых частях и встречаясь с личным составом. Каждая такая поездка свидетельствовала о том, как бережно и с любовью относятся солдаты к отечественному оружию. Каждая такая встреча давала дополнительный заряд для дальнейшего совершенствования новых, еще более мощных, образцов оборонной техники.

Конечно, с началом развития ракетной техники многое изменилось в оценке значимости нашего труда, труда оружейников. Так бывает всегда: новое направление развивается бурными темпами и как бы вытесняет своих предшественников. И только после некоторого времени их «соперничания» оказывается, что оба направления должны развиваться параллельно, дополняя друг друга, а не вытесняя и изживая одно другое. Но пока понимание этого придет, уйдут годы и годы. И за эти годы чего только не приходится услышать и пережить…

Приведу случай из жизни, подтверждающий это печальное правило.

Главных конструкторов-разработчиков оружия – меня, Симонова, Владимирова, Стечкина и Макарова – пригласили на Высшие офицерские курсы «Выстрел» для встречи со слушателями и преподавательским составом курсов. Каждый из нас коротко рассказал о своей работе. После нас выступали преподаватели. И вот один из них, обращаясь к нам, говорит: «Спасибо, что вы нам так хорошо рассказали о своих работах. Но ответьте, пожалуйста, кому нужна в нынешние времена эта ваша пещерная техника?»

Сразу мы даже не нашлись, что ответить. Правда, следующий оратор тут же попытался исправить ситуацию, назвав выступление своего коллеги ошибочным, но термин «пещерная техника» был как бы показателем складывающегося нового мышления молодых офицеров, да и немолодых тоже…

И вот вскоре после этого случая в очередной раз на наш завод приехал секретарь ЦК КПСС Дмитрий Федорович Устинов. Мы с ним встречались при каждом его появлении в Ижевске. Встретились и на этот раз.

Тут и рассказал я ему о случае на курсах, о «пещерной технике». Он улыбнулся и, обращаясь к присутствующим, сказал:

– Ну, конечно же, это пример очень неправильного отношения преподавателя к этому важному виду оружия. Он не понимает, что, отдавая предпочтение какому-нибудь одному виду оружия, будет бит другим! Следует строго спрашивать с тех офицеров, кто так считает. Тем более с преподавателей!

Его слова подбодрили меня, сняв штамп «неперспективности» с моего творчества. Ведь в это время происходил резкий отток хороших специалистов из нашей оружейной сферы. Уходили и в автомобилестроение, и в ракетостроение, в электронику. Они для себя сделали выбор, разубеждать их было бесполезно.

Мотивы ухода часто были и житейские, квартирные, но очень насущные. Как ни тяжело мне было расставаться с некоторыми из коллег, я по-человечески их понимал: семья, дети… И не их вина в том, что не смог я настоять на особом отношении дирекции завода к специалистам нашей группы. Не удержал я тогда и лучшего из них – моего ближайшего помощника и друга Владимира Васильевича Крупина. Предложили ему должность заместителя главного инженера Ижевского автозавода с условием предоставления квартиры, и он согласился. А что я мог ему предложить?..

Как обидно и жалко было терять грамотных соратников! Но остались энтузиасты нашего дела, да и вскоре к нам в КБ пришло молодое пополнение, выросшее сейчас в хороших оружейников.

Через год после всех этих событий мы узнали, что наша работа выдвинута на соискание Ленинской премии. Когда все материалы уже были в комитете по премиям, меня вызвали в Москву. Мне предстояло рассказать о созданном нашей группой комплексе, подчеркнув особо то новое, современное, что в нем заложено. Все «образцы» были привезены с собой для демонстрации.

Я очень волновался, но, к счастью, все прошло хорошо: члены комитета слушали с интересом, вопросы задавали по существу. Кроме того, одним из них оказался мой Учитель-наставник, академик Анатолий Аркадьевич Благонравов. Мы не виделись с ним более двадцати лет и вот, надо же, встретились при таких удивительных обстоятельствах…

Возвратившись домой, я собрал всех своих товарищей по работе, всех соратников и рассказал им о своем выступлении на заседании комитета, о своей удивительной встрече со знаменитым академиком, старейшиной оружейной науки А. А. Благонравовым. И высказал свое предположение: все должно закончиться хорошо и премию нашей работе присудят.

Предчувствие меня не обмануло: за разработку этого комплекса в 1964 году была присуждена Ленинская премия группе из семи человек: М. Т. Калашникову, B. C. Дейкину, В. В. Крупину, А. Д. Крякушину, В. Н. Пушину, Е. С. Саможенкову (создателю станка к пулемету), Е. Ф. Драгунову (за винтовку СВД).

С Евгением Федоровичем Драгуновым мы работали вместе в отделе главного конструктора Ижевского машиностроительного завода. Не скажу, чтобы были близкими друзьями, но нас связывали деловые, творческие контакты. В середине 1950-х годов Е. Ф. Драгунов начал проектирование и разработку винтовки, активно включившись в конкурс по ее созданию. Талантливый конструктор, он обладал особыми творческими способностями, отличался оригинальностью конструкторского мышления. Настоящей его удачей, результатом упорного труда стало создание принятой в 1963 году на вооружение самозарядной снайперской винтовки СВД – системы, и поныне у нас являющейся наиболее совершенной из всех образцов этого типа.

Вручение Ленинской премии пятерым конструкторам завода стало большим событием и для города, и для республики. К сожалению, и тут не обошлось без некоторых интриг. Связаны они были с директором нашего завода Иваном Федоровичем Белобородовым.

Когда составляли список кандидатов, мы с Владимиром Васильевичем Крупиным, не сговариваясь, оба включили в него И. Ф. Белобородова: его участие в деле было несомненным. Но директор, узнав об этом, резко запротестовал. Неизвестно, из каких соображений он сделал это? Может быть потому, что Иван Федорович всегда привык подставлять свое плечо и не считал свое участие в любом деле чем-то из ряда вон выходящим. А, может быть, не захотел быть вычеркнутым партийными руководителями республики, с которыми у него были довольно напряженные отношения…

Тем не менее, мои «доброжелатели» на заводе пустили слух, будто бы именно я был против внесения фамилии директора завода в список кандидатов на соискание Ленинской премии. Что абсолютно не соответствовало действительности.

За более 55-ти лет работы на Ижевском машиностроительном заводе («Ижмаше») мне приходилось регулярно встречаться с разными директорами этого предприятия. Всего их за это время было шестеро. Но именно И. Ф. Белобородов был особо яркой и оригинальной личностью и руководил заводом дольше всех – почти четверть века (1957–1980). Приехав на машзавод в 1935 году после окончания Тульского механического института, он начал работать мастером в кузнечном цехе. В годы войны был признан лучшим начальником цеха: несмотря на тяготы и лишения военного времени, цех выполнял напряженные задания по выпуску поковок и штамповок для пушечного и оружейного производств. Вскоре после окончания войны был назначен ЦК КПСС парторгом на заводе, а в 1957 году – директором.

Два раза в месяц руководители конструкторских отделов и я, как ведущий конструктор, а позже начальник КБ и главный конструктор по стрелковому оружию, отчитывались перед директором завода о ходе работ, докладывая о проблемах, возникающих при выполнении технических заданий Главного ракетно-артиллерийского управления.

Проблемы были обычные для 50–70-х годов: нехватка рабочих кадров, недостаток высококачественных сортов металла и точного технологического оборудования. Присутствующие на совещании главные специалисты и снабженцы тут же получали конкретные задания со сроками их обеспечения. Каждый из них знал, что на последующих совещаниях будет строгий спрос с непременными выводами о служебном соответствии.

И к нам, конструкторам, требования были жесткими – советское оружие должно превосходить иностранные образцы по всем показателям. Примечательно, что Иван Федорович вместе с нами, конструкторами, шумно радовался, когда на конкурсных полигонных испытаниях заводские образцы оружия оказывались лучшими. Но когда результаты бывали совсем не такими, к каким мы стремились… Нет, разносов он не устраивал. Проводился скрупулезный технический анализ конструктивных недостатков, намечались способы их устранения, назначались жесткие сроки изготовления новых, доработанных образцов.

Он был истинным патриотом «Ижмаша», ему хотелось, чтобы заводские конструкторы были всегда в числе победителей. За победу поощрял щедро, за проигрыш не ругал, но от его немого укора так сжимало сердце…

Я познакомился с Иваном Федоровичем в январе 1950 года, когда он был парторгом на заводе. Беседы с ним тогда носили обычный человеческий характер: как живется, работается, велика ли семья, как устроились на новом месте, как принял меня коллектив отдела, какие есть просьбы.

Начало директорской деятельности Белобородова совпало с модернизацией АК-47. Это совпадение было кстати: Иван Федорович всегда сам предлагал свою помощь, о которой я мог только мечтать. Особо он помог при разработке единого пулемета под винтовочный патрон 7,62 мм. Предельно сжатый срок изготовления партии пулеметов (25 штук) для проведения войсковых испытаний был выдержан исключительно благодаря требовательному участию директора завода. Ведь предстояло защитить престиж не только конструкторского бюро Калашникова, но и самой фирменной марки «Ижмаш».

Директор, а позже генеральный директор широкопрофильного «Ижмаша», смело брался выполнять госзаказы со многими разновидностями вооружения. Кроме стрелкового и пушечного производств, завод успешно осваивал и выпускал ракеты, бортовую электронную аппаратуру, оптические приборы и магнетроны. Завод выпускал и гражданскую продукцию: металлообрабатывающие станки, мотоциклы «ИЖ», а в 1970-х еще и автомобили.

На заводе работал 50-тысячный коллектив, но система управления цехами и отделами была четкой.

Заслуги И. Ф. Белобородова в развитии отечественного машиностроения отмечены двумя золотыми медалями «Серп и Молот». В 1980 году ему присвоили звание дважды Героя Социалистического Труда.

Иван Федорович вышел из той славной когорты инженеров, большинство которых пришло на завод молодыми специалистами в предвоенные годы и выросло здесь в командиров производства. Со многими из них мне пришлось работать, решать вопросы в разные периоды моей конструкторской деятельности. Это уже упоминавшийся мной директор завода К. А. Тихонов (его сменил И. Ф. Белобородов), главные инженеры А. Я. Фишер, И. А. Шарапов, С. В. Дандуров, Б. Ф. Файзулин, главные технологи В. П. Болтушкин, К. Н. Мамонтов, М. И. Миллер, главный конструктор В. И. Лавренов. Все они помогали в кратчайшие сроки доводить образцы и осваивать их в производстве, вкладывая в это свои богатые знания, практический опыт и силы.

Счастлив, что на протяжении многих лет работал с ними рядом. Счастлив, что именно завод сблизил нас, дал возможность узнать друг друга через напряженный творческий труд.

Вспоминая каждого из них, еще глубже понимаешь, что главная гордость завода, основа его достижений, воплощения всех наших конструкторских идей в жизнь – рабочие и инженерные кадры, компетентные, болеющие за дело, свято хранящие и приумножающие славные трудовые традиции завода.

Малый калибр: АК-74 1965–1976 гг.

В последующее десятилетие, начиная с середины 1960-х, мне довелось принять участие в двух интересных и ответственных конкурсах – по созданию модернизированного единого пулемета и проектированию нового автомата под патрон уменьшенного 5,45-мм калибра.

В конкурсе по модернизации единого пулемета, как и в конкурсе по его созданию, я снова встретился с тульским конструктором Григорием Ивановичем Никитиным и снова одержал победу.

Основным условием, выдвинутым главным заказчиком, являлось снижение веса оружия на 20–25 процентов. Мы решили разработать два альтернативных варианта. Один из которых – отработка изделия со значительными изменениями конструкции узлов и деталей. Другой – на базе схемы пулемета ПК добиться снижения веса. И в обоих случаях для нас было чрезвычайно важным получить облегченный треножный станок к пулемету.

Решив остаться верными идее унификации в работе по второму варианту, мы сосредоточили усилия на борьбе за снижение веса штатного пулемета ПК в основном за счет повышения его технологичности. Казалось бы, на чем можно «сэкономить» 1,5 килограмма, на которые предлагалось облегчить сам пулемет? Просчитав массу вкладыша ствола, мы нашли возможность ее уменьшить. На 0,6 миллиметра стал тоньше лист на кожухе ствольной коробки. Облегчили ствол, пламегаситель, доработали патронную коробку.

Все складывалось из граммов, десятых и даже сотых долей миллиметра. Вместе с заводскими технологами вели эту, незаметную на глаз, работу инженеры нашего КБ – В. Н. Пушин, А. Д. Крякушин, А. И. Юферов, В. А. Лекомцев, Н. И. Милютин, И. А. Говязин, Э. А. Старцев, Л. Г. Коряковцев. Каждый из них вносил свой вклад в борьбу за снижение веса пулемета. Опыт, полученный нами при производственном освоении модернизированного автомата АКМ, очень пригодился: многие детали пулемета изготавливались методом листовой штамповки.

Конструктор всегда работает в условиях альтернатив. С момента проектирования изделия до момента запуска в производство он должен искать несколько вариантов решения по каждой создавшейся проблеме. Конечно, случаются озарения, когда и первый вариант оказывается единственно верным. Но это исключение из правил. Выход на качественно новый уровень в разработке конструкций обеспечивают все-таки альтернативные решения. Они требуют от конструктора решительности, точности, я бы сказал, гибкости в выборе наиболее оптимального и целесообразного варианта. Впрочем, в нашей практике нередко соседствуют истинное новаторство и технический авантюризм.

Особенно склонны забывать о том, что сложное решение приходит раньше, чем простое, и что простое достигается более напряженным творческим мышлением, молодые конструкторы.

Помню, еще когда отрабатывали и испытывали единый пулемет ПК, у нас возникла проблема с фиксацией газовой трубки. При снятии ствола, едва пулемет, стоявший на сошках, наклоняли вперед, она сходила с пазов, и пулемет падал на землю. Мы задумали сделать небольшой фиксатор.

Казалось бы, что тут сложного? Однако пришлось немало повозиться, пока нашли то, что надо. Одно из интересных решений предложил молодой инженер Л. Г. Коряковцев. Однако, заметив явное стремление Ливадия Георгиевича пойти по усложненной схеме, я обратил его внимание на это.

– Да что вы, я все рассчитал по науке, зазоры, размеры, допуски, – стал убеждать меня Коряковцев. – Вот посмотрите.

Он развернул передо мной чертежи и начал объяснять, горячо доказывая целесообразность немедленного принятия предложенной им схемы. Он был абсолютно убежден в своей правоте.

– Вот что, Ливадий, давай решим вопрос так, – пододвинул я поближе к себе чистый лист бумаги и взял ручку. – Сейчас я напишу записку начальнику опытного цеха, чтобы тебе вне очереди помогли выполнить фиксатор в металле. А потом примерим деталь непосредственно на пулемет.

Коряковцев ушел. Вскоре он, сияющий, появился в кабинете с готовым фиксатором. Поставили деталь на место и сразу увидели: ее конструкция не отвечала требованиям простоты устройства и удобства при обращении с оружием.

– Вы оказались правы, – признался автор этого «изобретения».

Конечно, заставить молодого конструктора искать другой вариант гораздо легче, чем помочь довести до конца его замысел, пусть и ошибочный. Но я уверен: ни приказом, ни убеждением не повлиять на его творческое развитие. Вот почему я старался всегда дать возможность конструктору попробовать в металле то, что он задумал. Конечно, если видел, что вариант небезнадежно ошибочный. Настоящая творческая личность формируется через проверку опытом, пробуя и ошибаясь, увлекаясь и разочаровываясь.

Другой молодой конструктор из моей группы В. В. Камзолов старался везде применять штампованные детали. И при разработке единого пулемета, и при его модернизации Владимир Валентинович вносил предложения по штамповке, в частности, подающего рычага и возвратного механизма. Правда, рычаг оказался довольно сложным в производстве, а возвратный механизм в штампованной конструкции не обеспечивал достаточной надежности, высоких эксплуатационных качеств оружия. И только после того, как мы на испытаниях убедились в этом, конструктор отступил.

Интересным, считаю, был замысел Камзолова изготавливать патронную ленту, ее звенья из пластмассы. Он сам буквально зажигался своими идеями. Я же старался осторожно поправить молодого коллегу, когда тот чрезмерно увлекался и уходил на ошибочный путь. Но если он продолжал настаивать на своем – давал ему возможность экспериментировать. Мне по душе были его напористость, желание доказать свою правоту и настоять на своем решении. Надо сказать, при модернизации единого пулемета у нас пошли в штампованном варианте подающие пальцы рычага – одного из элементов системы питания оружия, предложенного Камзоловым.

Стараясь развивать в характере молодых конструкторов склонность к конструктивно-техническому осмыслению деталей и узлов механизма, я и сам жил стремлением к постоянному творческому росту. Так, в бесконечных поисках оптимальных конструкторских решений мы, опытные конструкторы, работали вместе с молодыми специалистами над нашими новыми проектами.

Достичь общего желаемого результата по снижению веса модернизированного пулемета позволило использование треножного станка, предложенного тульским конструктором Степановым. Вес этого станка – 4,5 килограмма, а вес станка конструкции Саможенкова – 7,7.

Путь, по которому пошел Л. В. Степанов при разработке своего изделия, – упрощение конструкции за счет сокращения ряда элементов станка, – считаю одним из самых разумных и перспективных в конструировании. Но при этом, упрощение ради упрощения никакого ощутимого эффекта не принесет и чревато снижением надежности образца. Леонид Викторович пошел путем использования многофункциональности элементов – сумел нагрузить оставшиеся элементы дополнительными функциями. У станка Степанова количество деталей на 29 штук меньше, чем у станка Саможенкова. При этом трудоемкость изготовления станка уменьшена на 40 процентов.

Такой конструкторский прием очень эффективен, так как ведет к простоте изделия, уменьшает затраты на его производство.

– Откуда у вас такое умение технологически отрабатывать конструкции? – поинтересовался я у Леонида Викторовича, когда мы ближе узнали друг друга в ходе совместной работы по модернизации пулемета.

– Школа сказывается. Ведь я после окончания института работал технологом в сборочном цехе конструкторского бюро. Довелось принимать участие в технологической отработке станка Саможенкова сначала под пулемет Никитина-Соколова, потом – под ваше изделие. И только года через три, почувствовав вкус к самостоятельной работе, перешел в КБ конструктором. А знаете, где изготавливали первый макет станка моей конструкции под ваш пулемет?

– Видимо, в опытном цехе завода?

– Ошибаетесь. Сделан он был в студенческом конструкторском бюро, которым я в то время руководил на общественных началах, – рассмеялся Степанов. – Эта школа тоже многое мне дала. Развивая у студентов умение нагружать элементы конструкции одновременно несколькими различными функциями, я сам совершенствовался.

В треножном станке Степанова были унифицированы или совмещены многие элементы. Не стану их перечислять. Скажу лишь об одном, характерном для всей работы. Для переноски станка вместе с пулеметом на поле боя он ввел на его правой ноге стойку, на которой сумел укрепить еще и патронную коробку. Какое преимущество имело это нововведение? Оно дало возможность во время боя переносить станок вместе с пулеметом одному солдату, а не двум и менять огневую позицию без разряжания оружия.

Подходы Леонида Викторовича к конструированию близки мне по духу. Это и его способность увидеть, казалось, за второстепенными моментами нечто принципиально новое, определяющее функционирование образца. И постоянное стремление улучшать, обновлять изделие, искать новые области его применения, исходя при этом из экономических интересов. И, что очень важно для производства, умение существенно повышать технические характеристики путем изменений, не нарушающих ход серийного производства.

В 1969 году после прохождения всех этапов испытаний наш образец модернизированного единого пулемета ПКМ был принят на вооружение армии. В станковом варианте – ПКСМ – он был принят вместе с облегченным станком конструкции Степанова. На вооружение армии были приняты и новые пулеметы для танков – ПКМТ и бронемашин – ПКМБ.

Одновременно с работами по модернизации единого пулемета наша группа включилась в соревнование по проектированию и разработке автомата под патрон «малого калибра» – 5,45-мм.

Быстрое развитие военной техники, применение бронированных и механизированных средств, и особенно появление средств массового поражения потребовало от автоматического стрелкового оружия новых качеств.

В условиях современного боя автомат должен был обеспечивать эффективную стрельбу на дальность не менее 800 метров из самых неустойчивых положений – с колена, с бедра, стоя. При этом он должен быть маневрен, иметь как можно меньшие габариты и вес. И вместе с тем – быть живучим, надежным и простым.

Желаемые требования к автомату, сформулированные военными еще в 1962 году, были следующие: вес – не более 2,5 килограмм, гарантированная дальность стрельбы – 800 метров, снижение трудоемкости изготовления на 50 % по сравнению с АКМ.

Каким образом достичь требуемых результатов? Над этим вопросом работали не только конструкторы автоматического оружия, но и конструкторы боеприпасов к нему.

Военные специалисты постоянно отслеживали и анализировали тенденции развития стрелкового оружия за рубежом: последние разработки автоматического оружия западных конструкторов в основном базировались на применении малокалиберного патрона 5,56-мм.

В это же время мы вместе с группой специалистов научно-исследовательского института в подмосковном Климовске работали над повышением боевых характеристик АКМ и РПК за счет улучшения баллистики патрона 7,62 мм образца 1943 года. Опытная партия модернизированных патронов нами была опробована, и результаты оказались хорошими: значительно увеличились показатели по дальности и кучности стрельбы.

Но к этому времени в том же институте другой группой специалистов был создан новый патрон калибра 5,6 мм. Директор института В. М. Сабельников, поддержав новую разработку, прекратил все работы по дальнейшей модернизации патрона образца 1943 года.

По сравнению с 7,62-мм патроном малокалиберная пуля, имея высокую начальную скорость и большую поперечную нагрузку, обеспечивала более настильную (пологую) траекторию, обладала хорошей пробивной способностью. Малый импульс отдачи при ведении огня этим патроном улучшал меткость и кучность боя, особенно при автоматической стрельбе, а уменьшение массы патрона позволяло увеличить носимый боекомплект. Переход к патрону уменьшенного калибра повышал эффективность стрельбы из нового автомата по сравнению с АКМ предположительно в 1,5 раза. Этот патрон получил название «патрон калибра 5,45 мм», где 5,45 мм – диаметр канала ствола по полям, 5,6 мм – размера канала ствола по нарезам.

Если у нас в стране в то время только начинались работы по созданию автомата под малокалиберный патрон, то в США уже была создана новая штурмовая винтовка AR-15 (М16) под патрон 5,56-мм конструктором Юджином Стоунером.

Не дожидаясь окончательной отработки 5,45 мм патрона, ГРАУ (Главное ракетно-артиллерийское управление – образованное из ГАУ) в 1966 году объявило конкурс на создание автоматов под этот, так называемый «малокалиберный» или «малоимпульсный», патрон.

Когда мы, конструкторы, ознакомились с требованиями технического задания, по которым должно отрабатываться создаваемое оружие, нам показалось, что они абсолютно невыполнимы.

Уверен, по трудности реализации, по новаторству, по напряженности конкурентной борьбы процесс создания автомата под малокалиберный патрон можно сравнить лишь с рождением автомата АК-47 под патрон образца 1943 года.

В связи с появлением патрона уменьшенного калибра потребовался поиск новых оригинальных подходов к конструированию, неожиданных решений в разработке автоматики, узлов и механизмов.

Научно-исследовательский институт под руководством директора В. М. Сабельникова проводил поиск новых принципов автоматики и схем оружия. В результате исследовательских работ нам, оружейным конструкторам, в 1967 году для разработки автомата под малокалиберный патрон была рекомендована так называемая схема «сбалансированной автоматики». Ее принцип действия основан на взаимной компенсации ударов при встречных движениях подвижных частей образца.

Многие конструкторы взяли за основу эту новую схему в связи с тем, что по условиям конкурса при переходе на меньший калибр требовалось не только значительно уменьшить вес оружия, но и существенно повысить кучность боя по сравнению со старой классической схемой.

Но у нас в КБ к тому времени уже был накоплен интересный опыт унификации оружия, и было бы ошибочным пренебречь им, «сдать его в багаж». Нельзя оставлять без внимания то, что прослужило много лет и считалось самым простым по устройству, надежным в работе и оцененным многими специалистами как «лучшее в мировой практике». Хотя в то время нашлись те, кто настойчиво советовал мне начать с создания совершенно новой конструкции.

Не обошлось без серьезной критики и от коллег-оружейников. Узнав о моем решении проектировать новый автомат, взяв за основу принципиальную схему автоматики АКМ, известный разработчик автоматического стрелкового оружия, мой давний товарищ и постоянный конкурент в соревнованиях по разработке новых образцов А. С. Константинов недоумевал:

– Неужели ты не видишь, что из своей конструкции взял все, что мог?..

– Но подожди, – возразил я ему. – Разве надежность и безотказность действия во всех условиях эксплуатации, высокая служебная прочность и большой ресурс работы, простота устройства и обслуживания – это не самое главное в системе? Я лично считаю, что эти свойства будут основными и для новой конструкции.

– Не спорю, в пределах одного калибра тебя эти преимущества питали, – согласился Константинов. – И ты добился законченности базовых образцов и их разновидностей. А теперь-то речь идет о переходе на другой калибр. Сомневаюсь, чтобы бесконечная эксплуатация одной схемы автоматики дала тебе в данном случае положительный результат.

– Поживем – увидим, Александр Семенович. Все проверяется практикой, о чем ты прекрасно знаешь. Так что спор наш решим в честном состязании, поскольку ты в него тоже включился. Кстати, можешь еще раз обвинить меня в приверженности старой схеме, но здравый смысл мне подсказывает, что несколько торопимся мы с переходом на разработку конструкции под 5,45-мм патрон. Я убежден в том, что возможности 7,62-мм патрона далеко не исчерпаны. Надо только активнее поработать в этом направлении.

– Не могу с твоей позицией согласиться, – возразил Константинов. – Потому что она означает топтание на месте.

– Ты не первый упрекаешь меня в этом. Вот и на коллегии министр высказал недоумение, почему я не тороплюсь вступать в конкурс. Сам понимаешь, надо это всесторонне взвесить…

Так что, немало было упреков со стороны и своих товарищей, и тех, кто пошел другим путем в решении этой сложной проблемы. Все они обосновывали свою позицию тем, что якобы схема АКМ устарела.

Значительно позже я прочитал слова, подтвердившие правильность выбранной мной тогда конструкторской позиции: «Конструктор, который постоянно доводит свою работу, находящуюся в эксплуатации, до более высокой степени совершенства, имеет возможность раньше других установить необходимость новой разработки и момент, когда он должен заменить старую, исчерпавшую свои возможности».

Это суждение принадлежит А. А. Рихтеру, конструктору-оружейнику, немало поработавшему над созданием образцов вместе с известным конструктором авиационного вооружения А. Э. Нудельманом. При наших встречах с Рихтером я не раз слышал от него то, что он и сформулировал в своей книге «Логика конструкторского мастерства».

Проведенные нами опыты подтверждали, что база автомата АКМ сможет проявить себя с лучшей стороны. Я был совершенно уверен, что не исчерпала еще своих возможностей существующая конструктивная схема, сумеет постоять за себя и быть достойным конкурентом всех новых разработок.

При проектировании конструкций с новым уровнем возможностей, считаю, очень важна преемственность всего лучшего, что было заложено в предыдущих изделиях. То, что новый образец рождался не на голом месте, на мой взгляд, во многом и определило его успех в конкурсе. Кроме того, мы приняли решение разрабатывать сразу унифицированный комплекс оружия под патрон 5,45 мм: и автомат, и ручной пулемет.

Для более эффективного решения стоящей перед нами задачи создали в своем коллективе несколько групп, работавших в различных направлениях. В подготовительный период были проведены большие экспериментальные работы. Малый калибр таил в себе много непредвиденных особенностей. Больше всего пришлось потрудиться над стволом и автоматикой оружия. Основным моим помощником в те годы был ведущий конструктор А. Д. Крякушин.

Узнав о моем решении взять за основу схему автоматики АКМ, один из наших заводских руководителей как-то высказал любопытную мысль: дескать, тут и выдумывать-то ничего не надо – достаточно просто заменить ствол…

Я удивлялся наивности подобных суждений. Конечно, поменять ствол большего калибра на меньший – дело нехитрое. Возможно, потому и «гуляло» расхожее мнение «специалистов» о том, что я всего лишь поменял ствол, да цифру «47» заменил на «74»…

Нет, совсем не о «перестволении» мы думали, когда брались за разработку нового вида оружия. При общей сохранности принципиальной схемы мы переработали очень многие узлы и детали. Из 25 сборочных единиц и 97 деталей, входивших в будущий образец АК74, мы заимствовали из 7,62-мм автомата 9 сборок и 52 детали, что составляет соответственно 36 и 53 процента.

Самая большая сложность была в том, что изменять пришлось важнейшие, командные, детали и узлы. И мы часто получали такие «сюрпризы», от которых порой ставилась под сомнение вся работа. К примеру, от наполнения ствола водой при первом же выстреле автомат выходил из строя. Кроме того, выстрел с водой мог привести к самым неожиданным поломкам, и значит, такое оружие было небезопасно для стрелка.

Много усилий потребовала работа по достижению требуемой живучести ствола. Пуля, скользя по каналу ствола, как жесткий цилиндр, стирала и скалывала хромовое покрытие. Ствол не выдерживал норму живучести в 10 тысяч выстрелов, хотя тот же показатель для АКМ был 30–35 тысяч. Только благодаря проведению большого количества опытов по внедрению новых нетрадиционных изменений и в конструкцию образца, и в технологию изготовления ствола, нам удалось избавиться от этого недостатка, присущего малому калибру. Да и сами разработчики нового патрона были вынуждены сделать некоторую его доработку.

Заданные нормативы по кучности боя невозможно было обеспечить без разработки специальных дульных устройств, с которыми нам пришлось изрядно «помучиться». Чтобы повысить износостойкость, мы решили хромировать посадочные места на конце ствола и на дульном тормозе. Этому неожиданно воспротивились технологи. Их довод: повысится трудоемкость изготовления и потребуется оборудование дополнительного участка. Технологи выдвинули свой альтернативный вариант – увеличить выходное отверстие в тормозе. Но тут уже мы категорически возражали, так как это «нововведение» заметно снижало эффективность работы дульного тормоза.

И здесь нашими союзниками стали военпреды – представители военной приемки. В частности, служивший в то время на нашем предприятии полковник Н. Н. Шкляев. Николая Николаевича всегда отличало особое чутье на то, что предлагалось конструкторами. При этом он, не следуя формальным инструкциям, старался понять замыслы разработчиков оружия и в случае необходимости активно их поддержать.

Так и в случае с дульным тормозом не очень-то многословный Николай Николаевич, выслушав наши суждения и понаблюдав образец в работе, кратко и лаконично изложил технологам свое мнение.

Надо сказать, полковник Н. Н. Шкляев нередко поддерживал нас и тогда, когда требовалось отстоять тот или иной принципиальный вопрос, не принимавшийся Главным управлением Министерства обороны.

Я всегда с уважением относился и отношусь к представителям военной приемки. В большинстве своем это люди высококомпетентные, отлично знающие оружие, тонко чувствующие конструкторскую мысль, хорошо разбирающиеся во всех звеньях производственного процесса. Мной уже назывались фамилии С. Я. Сухицкого и Л. С. Войнаровского, с которыми довелось начинать работу в Ижевске еще в 1950-е годы. В этом же ряду стояли А. Ф. Ракетцкий, П. И. Параничев, Н. Н. Шкляев.

Меня удивляет, когда иной конструктор пытается представить военпреда как противника творчества, как специалиста, ничего не видящего, кроме буквы инструкции. Быть может, такой конструктор просто еще не дорос, не поднялся до понимания тех целей и задач, которые стоят перед представителями военной приемки. Хотя, конечно, в реальной жизни всегда бывают исключения из правил.

Для того, чтобы найти окончательную форму дульного тормоза, мы опробовали несколько десятков различных его конструкций. Определив оптимальный вариант, мы установили его на образце, снизив тем самым энергию отдачи почти в два раза.

При создании автомата под патрон уменьшенного калибра многое из того, что до этого считалось простым, оказалось весьма сложным, а подчас и вообще невыполнимым. В ходе этой работы мы попали в своеобразные ножницы. Как производственники, так и некоторые военные специалисты – представители главного заказчика, требовали максимального упрощения деталей и узлов. Что, по их мнению, давало возможность снизить трудоемкость, а соответственно и себестоимость изготовления автомата.

Я сам всегда обеими руками голосовал за простоту устройства оружия, поклонялся и поклоняюсь этому «конструкторскому богу». Но разработка малокалиберного автомата – это как раз тот самый особый случай, когда высокая надежность достигалась ценой некоторого усложнения конструкции. А на меня продолжали оказывать давление: «Упрощай, об усложнении не может быть и речи»!..

Пришлось мне тогда искать встречи с генерал-лейтенантом А. А. Григорьевым, председателем научно-технического комитета – заместителем начальника Главного ракетно-артиллерийского управления Министерства обороны по опытно-конструкторским и научно-исследовательским работам.

– Слышал, не все ладится у вас с разработкой нового образца? – Александр Афанасьевич сел напротив меня и пододвинул к себе какую-то папку. – Вот тут документы, свидетельствующие о том, что вы, не считаясь с мнением некоторых специалистов, встаете на путь усложнения конструкции.

– Хочу уточнить сразу: отвергаю лишь некомпетентное мнение, – я выразительно посмотрел на папку с документами. – Борьба за надежность оружия при переходе на малый калибр требует иных, нестандартных, подходов и даже отступлений от некоторых классических схем. Усложнение какой-либо детали или узла, повышающее живучесть автомата, на мой взгляд, оправданно.

– Но вам ли, конструктору с опытом, не знать, что усложнение конструкции – это и повышение трудоемкости изготовления, и удорожание в производстве.

– Александр Афанасьевич, как бывший солдат я всегда стараюсь поставить себя на его место. Поверьте, взяв оружие в руки, он в бою не станет думать, в какую цену обошелся государству автомат, что «намудрил» в нем конструктор. Для него важно другое: насколько надежно, безотказно это оружие, сможет ли оно стрелять, «искупавшись» в воде или в песке.

– Абсолютно верно, – согласился со мной Григорьев. – Только нам с вами при решении опытно-конструкторских тем следует подниматься на уровень и государственных интересов.

– Неужели вы считаете, что я, усложняя конструкцию, не думаю об экономической стороне дела?

– Ладно, не будем горячиться, – успокаивающе поднял ладонь Григорьев. – Лучше повернем разговор в несколько иную плоскость. Что в работе над образцом вызывает наибольшие трудности и как вы выходите из сложных ситуаций? Насколько мне известно, главная загвоздка заключается в отработке стволов.

– Да, со стволами большие трудности. И, как понимаю, не только у меня, но и у других разработчиков оружия. Низкая живучесть. Моментально изнашиваются нарезы. Что и говорить, малый калибр да еще слишком «жесткая» пуля – все это сочетать нелегко.

– И какие, если не секрет, планы по уменьшению износа?

– Секретов больших тут нет. Увеличиваем хромированное покрытие внутри ствола, изыскиваем другие способы повышения его износостойкости. – Я стал перечислять то, что мы делаем. – Сейчас боремся с водобоязнью автомата. К сожалению, еще один недостаток малого калибра – вода из ствола сама не вытекает.

– Конечно, солдату в бою не до того, чтобы для удаления капель воды то и дело опускать оружие стволом вниз, трясти его и при этом передергивать затвор, – поразмышлял вслух Александр Афанасьевич. – Не писать же отдельную инструкцию, как вести себя, если вода попадает в ствол.

– А что, таковая имеется, к примеру, у американского солдата по винтовке М16. Но мы вышли в устройстве автоматики и ствола за рамки классической схемы. Для исключения выштамповки капсюля и разрыва гильзы боек вывели за зеркало затвора и полнее замкнули чашечку затвора.

– Но подождите, такая вольность в конструировании оружия никогда не разрешалась! – воскликнул Григорьев. – Вы действительно перешагнули границу, через которую, считалось, переходить нельзя.

– Поначалу и мы сомневались, – подтвердил я слова генерала. – Тем не менее, все получилось. Конструкция, правда, несколько усложнилась. Но у нашего автомата пропала водобоязнь, а у солдата прибавится уверенности, что его личное оружие в бою не подведет ни при каких обстоятельствах.

Разговор у нас затянулся. Александр Афанасьевич хотел обстоятельно разобраться во всех деталях работы над новым образцом. Один за другим снимались вопросы «из папки», возникшие у тех, кто видел лишь одну сторону нашего проекта – усложнение конструкции. Видимо, они так и не поняли, во имя чего мы шли на это…

Проектирование и разработку нового автомата под малокалиберный патрон вели несколько конструкторских бюро. Многие мои коллеги участвовали в соревновании – А. С. Константинов, Г. А. Коробов, Ю. М. Соколов, Ю. К. Александров, А. И. Шилин и другие.

Первые же испытания в 1968 году показали, что все представленные автоматы не удовлетворяли требованию по весу: конструкторам не удалось сделать образцы легче 3,2 кг (вес АКМ – 3,4 кг). Не помогло и использование в некоторых образцах нового принципа «сбалансированной автоматики». Хотя показатели кучности стрельбы у них были выше.

В том конкурсе было создано и неоднократно испытано немало оригинальных образцов. По некоторым из них еще на первых этапах – в научно-исследовательском институте, на полигоне во время испытаний – заключение давалось однозначное: учитывая бесперспективность представленной системы, считать ее дальнейшую доработку нецелесообразной.

С одним из «сошедших с дистанции» разработчиков нового автомата, образец которого не рекомендовали даже для дальнейшей доработки, мне довелось ехать после испытаний, ставших для него неудачными, в одном купе до Москвы. Огорченный своим поражением конструктор все сокрушался, что к его образцу подошли предвзято, поругивал слишком принципиальных испытателей, неуступчивых представителей главного заказчика. Словом, обвинял в неудаче кого угодно, только не себя. И вдруг, ничуть не смутившись, предложил:

– Михаил Тимофеевич, давайте объединим наши усилия и представим новое изделие на дальнейшие испытания. Ваше имя, мои идеи – и мы непобедимы! – патетически воскликнул он.

Я, ошеломленный, только и смог произнести:

– Да как вы можете?!..

– Не верите, что у меня есть интересные идеи? Могу документально подтвердить. Авторские свидетельства на изобретения у меня с собой. – Конструктор стал вытаскивать из внутреннего кармана какие-то бумаги.

– Не надо, прошу вас, – остановил я его. – Не привык я свое имя разменивать. Что же касается идей, у меня и самого их хватает. Так что поищите себе в партнеры кого-нибудь другого, если, конечно, кто-то согласится на подобное «сотрудничество».

Я отвернулся к окну. Огорченный моей несговорчивостью конструктор встал и вышел из купе со словами:

– Напрасно отвергли мое предложение. Константинову вы все равно проиграете. Ваше дело безнадежно.

Он, видимо, ничуть не усомнился в ценности своего предложения, совершенно не считая, что оно откровенно цинично, бесстыдно, безнравственно.

К сожалению, подобные, как я их называю, «прилипалы», в конструкторском творчестве не единичны. Разными способами они присасываются к разработчикам систем, пытаются свое имя внести в любые списки, чтобы не только значиться в них, но и стричь купоны – и моральные, и материальные. При этом часто такой «конструктор» за новизной решений прячет свою конструкторскую бесплодность, нанося непоправимый вред развитию истинного технического творчества. И в новых разработках обрекает себя на неудачу, если не идет в своих поисках дальше формул, дальше незначительных усовершенствований…

В 1970 году на полигонных испытаниях доработанных автоматов мы, как уже случалось раньше, остались втроем – я, ковровец Константинов и туляк Коробов. Испытания должны были определить перспективы развития и совершенствования представленных типов автоматики: новой схемы «сбалансированной автоматики» и устоявшейся схемы АК. Отличительной чертой образцов «сбалансированной автоматики» Константинова и Коробова была хорошая кучность, а моих – надежность работы и высокая живучесть деталей.

Однажды на испытаниях побывал секретарь ЦК КПСС Д. Ф. Устинов. С ним вместе приехал генерал армии В. Ф. Толубко, в то время главнокомандующий Ракетными войсками стратегического назначения. Мы познакомились. Устинов предложил Толубко опробовать наши образцы в работе.

Автоматы были закреплены на станках, стволы смотрели в бойницы. Если Устинов, как всегда, обстоятельно вникал в устройство новых конструкций, стрелял, словно вслушиваясь, на что они способны в бою, то генерал армии поступил по-иному. Он подошел к одному образцу, к другому, небрежно подергал за спусковой крючок, стреляя короткими очередями, даже не всматриваясь в мишени.

– Ваш автомат мне не нравится, – вдруг повернулся главком в мою сторону. – Я лично отдаю предпочтение вот этому изделию. – И Толубко показал… на мой образец.

Меня до глубины души возмутил этот дилетантский выпад человека, стоявшего на довольно высокой ступени военной лестницы. С трудом сдерживая себя, я отчеканил:

– Товарищ генерал армии, во-первых, вы неожиданно выбрали автомат моей конструкции, хотя, как сказали, он вам не нравится. Во-вторых, какому образцу быть на вооружении, слава Богу, определять не вам, а на войсковых испытаниях. Последнее слово за солдатом, которому с оружием в бой идти.

– Не слишком ли много берете на себя, конструктор? – посмотрел на меня Толубко тяжелым, недобрым взглядом и зашагал в сторону, где поодаль стоял Устинов с группой офицеров.

Не знаю, в каком «цвете» подал этот эпизод Дмитрию Федоровичу главком. Разумеется, не в розовых красках, потому что Устинов вскоре мне сказал:

– Постарайся все-таки с главкомами быть повежливее.

И больше никак не комментировал свои слова. Да и не хотел, по всей вероятности, их комментировать, зная, что замечания Толубко часто основывались на его эмоциях, на настроении.

К счастью, когда определяли, какие образцы принимать на вооружение армии, то подобные подходы были не правилом, а исключением. Лишь всесторонние, продолжительные испытания выявляли лучшее изделие.

Так было и в конкурсе по разработке автомата под 5,45-мм патрон.

По результатам полигонных испытаний автоматы Калашникова и Константинова были рекомендованы к изготовлению в серийной партии для испытаний в войсках. Образец тульского конструктора Коробова из дальнейших соревнований выбыл.

Надо сказать, что за годы своей конструкторской деятельности мне неоднократно приходилось конкурировать с представителями тульского КБ. Это очень сильный творческий коллектив, отличная оружейная школа, много известных лидеров. Не раз мы оказывались с ними на последнем финишном этапе, когда делался выбор: кто сильнее – Тула или Ижевск? И когда предпочтение отдавалось нам, туляки вели себя очень уважительно и корректно. Хотя, достойно пережить поражение бывает еще труднее, чем победить.

И есть один факт в моей биографии, особо демонстрирующий наши добрые отношения и великодушие, благородство туляков. Вскоре после того, как был отвергнут автомат Коробова, именно Тульский политехнический институт вышел с предложением о присвоении мне ученой степени доктора технических наук «по совокупности работ». Против существующих правил – без положенной защиты. Ограничившись моим докладом о работах и их демонстрацией. Докторская степень была присуждена мне в ноябре 1971 года.

Вскоре начались войсковые испытания.

У финишной черты соревнований остались два конструктора – я и ковровец А. С. Константинов, убеждавший меня в свое время отказаться от унифицированной схемы АКМ как базы при разработке нового изделия. Думаю, войсковые испытания и подвели итог тому давнему разговору…

Испытания проходили в несколько туров, с последующими заводскими доработками образцов по замечаниям военных специалистов.

Первый тур победителя не выявил: недостатков было много и у меня, и у Константинова.

И только общие результаты войсковых испытаний могли определить победителя. Для этого каждый военный округ, в котором проводились испытания, должен был порекомендовать те образцы, которые по всем турам испытаний и по опросу солдат и офицеров определены лучшими. Само собой, что нам, главным конструкторам, и нашим представителям запрещалось проводить какую-либо агитацию в пользу своих образцов. Это считалось грубейшим нарушением установленного порядка.

Конкурируя с ковровской школой оружейников, я ни на минуту не забывал о том далеком времени, когда в 1946 году я в этой школе делал свои первые конструкторские шаги на заводском оружейном производстве. Я всегда с благодарностью относился к своим коллегам из Коврова, ко всем тем, кто принимал активное участие в рождении первого автомата АК47. А вот теперь, через четверть века, я стал их основным соперником.

Справедливости ради надо сказать, что при всех жестких условиях конкурентной борьбы в период отработки образцов, да и на войсковых испытаниях, представители ковровского КБ вели себя самым достойным образом. Все они, от слесаря до ведущего конструктора, были предельно корректны и доброжелательны. Не было случая, чтобы кто-то начинал оспаривать результаты испытаний. Словом, с такими конкурентами, хорошо знающими оружейное дело и по-человечески порядочными, приятно встречаться в любой период работ.

Конечно, это совершенно ни значило, что они без слов соглашались со всем и со всеми. Нет, если нужно, они отстаивали свою работу, защищая честь своей ковровской школы, своего завода. Но делали это спокойно, «без нервов», без эксцессов.

С автором ковровского образца конструктором Александром Семеновичем Константиновым у меня к тому времени сложились самые хорошие, дружеские отношения. Это известный конструктор-оружейник, талантливый, широко образованный и опытный. За время войсковых испытаний нам неоднократно приходилось вместе волноваться за свои изделия. И в те моменты вряд ли кто мог предположить, что мы с ним – два соперничающих разработчика, а не два сподвижника: каждый из нас обычно хвалил чужое больше, чем свое…

Заключительные войсковые испытания проводились в 1972 году в двух военных округах – Забайкальском и Московском. Как и прежде, испытывали образцы в различных климатических условиях, чтобы точнее определить возможности, заложенные в каждом из них. Понятно, что единодушного мнения на этот счет у комиссий разных округов не было, да и быть не могло. У каждого образца были свои достоинства и недостатки, свои сторонники и противники.

Забайкальский округ отдал предпочтение моему автомату, а Московский – автомату Константинова.

При обсуждении результатов испытаний в Москве на заседании научно-технического комитета ГРАУ начальник отдела стрелкового вооружения полковник Е. И. Прямилов отметил сильные и слабые стороны каждого образца. Но вывода о том, какому же автомату отдать предпочтение он не сделал, а предложил конструкторам, Константинову и мне, самим защищать свои образцы.

Каждый из нас, представляя свой автомат, привел веские доводы относительно того, почему необходимо принять на вооружение армии именно его образец. Я делал ударение на простоту устройства моего автомата, на его надежность, на уже привычную для солдат боевую и техническую эксплуатацию. Константинов подчеркнул, что его автомат имеет лучшие показатели по кучности стрельбы, и, кроме того, использованный в нем принцип «сбалансированной автоматики» перспективен, а мой автомат по схеме АКМ – это «выжатый лимон», из которого уже не получить дополнительных боевых качеств…

Выступившие председатели комиссии по войсковым испытаниям обосновали выводы своих отчетов, не добавив ничего к тому, что в них рекомендовалось.

Состоялась дискуссия, в ходе которой большинство выступавших рекомендовало принять на вооружение армии 5,45 мм автомат Калашникова.

Завершили обсуждение начальник Главка Министерства оборонной промышленности СССР Л. С. Мочалин и заместитель начальника Главного ракетно-артиллерийского управления генерал-лейтенант А. А. Григорьев. Они оба признали за автоматом Константинова некоторое преимущество по кучности стрельбы – нижний предел которого по результатам статистической обработки составил 20 процентов. Но с позиции оценки эксплуатационных качеств оружия: простоты, надежности, живучести и многолетнего положительного опыта войсковой эксплуатации АК-47 и АКМ – предложили рекомендовать для принятия на вооружение автомат Калашникова. Кроме того, существующая «преемственность» нового образца с АК-47 и АКМ дает возможность его быстрого промышленного освоения.

Заключение Главного ракетно-артиллерийского управления и Управления боевой подготовки сухопутных войск по результатам проведенных испытаний было следующим: «Рекомендовать для принятия на вооружение СА (Советской армии) и ВМФ (Военно-морского флота) автомат Калашникова под патрон калибра 5,45 мм взамен автомата АКМ калибра 7,62 мм».

Военно-технический совет Министерства обороны СССР 22 марта 1973 года принял решение о необходимости доработать автомат по замечаниям войск, разработать его вариант со складывающимся прикладом и отработать унифицированный с ним ручной пулемет. То есть создать новый унифицированный комплекс стрелкового оружия под 5,45 мм патрон.

Несмотря на некоторое усложнение конструкции, важнейшим условием нашей работы стала борьба за повышение технологичности нового оружия в производстве. В результате кропотливого и продолжительного совместного труда конструкторов нашего КБ, заводских технологов и металлургов, в образцах 5,45-мм комплекса стали закладываться 15 деталей (вместо десяти в АКМ), изготавливаемых из точных литых заготовок по выплавляемым моделям. Среди них такие трудоемкие, как газовая камора, кольцо цевья, спусковой крючок, колодка прицела и колодка мушки.

Интересные конструкторско-технологические решения были найдены и при изготовлении многих других деталей. В частности, шептало одиночного огня, защелка складывающегося приклада, прицельная планка, выполненные из металлокерамики, значительно снизили затраты на производство изделий. Большую работу мы провели по разработке конструкции и основных технологических параметров некоторых сборок и деталей из литьевой пластмассы.

Чтобы нагляднее представить, какой экономический эффект мы получили, внедрив при разработке 5,45-мм комплекса прогрессивные материалы и методы формообразования, приведу несколько цифр. Внедрение всего лишь двенадцати наименований точных заготовок из литья по выплавляемым моделям дало возможность высвободить почти двести человек рабочих, повысить коэффициент использования металла на 67 процентов, аннулировать 700 наименований технологической оснастки. Производительность труда возросла почти в два раза.

Совершенствуя конструкцию технологически, мы не снижали боевых и эксплуатационных качеств образцов. Использование прогрессивных материалов и заготовок позволило улучшить эстетическое оформление изделий, хотя об этой области конструирования у разработчиков боевого оружия как-то не принято говорить. Но внешний вид автомата или пулемета имеет далеко не второстепенное значение. Эстетика боевого оружия – в его простых, законченных, лаконичных и строгих формах. Никакой вычурности, никаких украшательств.

Унифицированный комплекс был принят на вооружение армии Постановлением Правительства от 18 января 1974 года и последующим Приказом Министерства обороны СССР от 18 марта 1974 года. Новый автомат получил наименование «5,45-мм автомат Калашникова АК-74».

Новый унифицированный комплекс калибра 5,45 мм состоит из четырех автоматов и четырех ручных пулеметов с двумя вариантами прикладов, с учетом возможности крепления оптических и ночных прицелов. Автоматов АК74, АК74 (с гранатометом), АК74Н (с прицелом ночного видения), АКС74 (модель ВДВ – со складным прикладом). Пулеметов РПК74, РПК74Н и РПК74Н2 (с использованием прицелов ночного видения), РПКС74 (со складным прикладом).

Во второй половине 1974 года на Ижевском оружейном производстве начался массовый выпуск АК74 без прекращения выпуска АКМ. Благодаря высокой степени унификации этих образцов, стало возможным использование одного и того же сборочного конвейера.

Конструкторам, технологам, химикам, аналитикам и другим специалистам завода пришлось немало потрудиться над доработкой АК74, над совершенствованием технологии производства, над организацией массового выпуска изделий. Проблемы при освоении новых изделий всегда неизбежны.

Как только новые образцы поступили в армию, военные сразу же дали им положительные отзывы. Даже те, кто сомневался в правильности решения комиссии, вынуждены были смириться. Большая конструктивная преемственность и высокая степень унификации были восприняты нашей армией как должное в оружейной технике.

При эксплуатации автоматов АК74 в войсках нами было получено лишь одно серьезное замечание. На завод через отдел вооружения пограничных войск поступили два автомата с дульными тормозами, у которых было «прострелено» выходное отверстие из-за значительного ослабления резьбового соединения тормоза со стволом (с колодкой мушки).

Начали разбираться, чем это могло быть обусловлено, анализировать, проводить исследовательские эксперименты. В качестве решения проблемы я предложил способ войскового ремонта автоматов обжимным приспособлением, проверив ремонтную операцию на заводе.

Бригада в составе представителя Главного штаба пограничных войск, районного инженера ГРАУ и ведущего конструктора нашего КБ выехала на дальневосточные и тихоокеанские заставы, откуда поступили замечания о «разбалтывании» дульных тормозов.

На десятках погранзастав было проверено оружие и, при необходимости, отремонтировано или обжимкой юбки тормоза по резьбе, или заменой тормоза на новый. Одновременно проверяли автоматы и в мотострелковых дивизиях Дальневосточного округа. И оказалось, что почти половина автоматов пограничников требует предложенного ремонта, тогда как все автоматы мотострелков были исправны.

Как выяснилось, причина была в том, что пограничники, проходя по сопкам в наряде через каждые четыре часа, набирают в полость дульного тормоза достаточно много песка и ежедневно прочищают резьбовое соединение. Износ посадочных мест тормоза на их автоматах значительно больше, чем у мотострелков. После такого вывода и было принято решение о хромировании посадочных поверхностей и создании дополнительной цилиндрической посадки по сопрягаемым диаметрам.

Освоение ручных 5,45 мм пулеметов РПК-74 и РПКС-74 проходило на машиностроительном заводе в городе Вятские Поляны. Сложности освоения были абсолютно одинаковыми с АК74. Но вятско-полянские оружейники с освоением своего пулемета не задержались и первую промышленную серию изделий сдали в срок.

В 1976 году за создание нового унифицированного комплекса стрелкового оружия большой коллектив работников нашего завода удостоился правительственных наград.

Самую большую из них вручили мне. Формулировка Указа о моем награждении была следующая: «За выдающиеся заслуги в создании образцов новой техники Президиум Верховного Совета СССР Указом от 15 января 1976 года наградил Вас орденом Ленина, второй золотой медалью «Серп и Молот» и постановил соорудить бронзовый бюст на Вашей родине».

Безусловно, это была не только очень высокая оценка моего конструкторского труда, но и большая ответственность.

Мой бюст был сооружен на родине, на Алтае, в районном центре Курья в 1980 году.

Позволю себе закончить эту часть воспоминаний маленькой «семейной историей»…

За несколько дней до получения сообщения о награждении я почувствовал себя плохо. Постоянная ноющая боль в левом боку не проходила ни днем, ни ночью. Я пытался облегчить свое состояние различными «домашними средствами», но они не помогали. Обращаться к докторам не хотелось – воспоминания о госпитальном времени, о крови, об уколах вселяли в меня панический страх. Обычно, заболев, я лечился дома сам, применяя старинные деревенские средства. Простуду вылечивал за один-два дня: под меховым тулупом дышал паром от вареной в кожуре (в «мундирах») картошки. И, слава Богу, долгие годы обходился вообще без больниц.

А тут вдруг такое невезенье!..

Продолжал ходить на завод буквально в полусогнутом состоянии. Жена возражала, пробовала не пускать меня на работу, уговаривала обратиться к врачам. Но я успокаивал ее: на заводе, мол, чувствую себя гораздо лучше, отвлекаюсь, да и боль, похоже, уже проходит…

Но однажды утром, перед моим уходом на работу, Екатерина Викторовна предупредила меня, что пойдет в больницу, проконсультируется. И если врачи будут настаивать на госпитализации, она приедет с ними за мной прямо на завод.

Ровно в восемь часов утра я вошел в рабочий кабинет под звуки продолжительного телефонного звонка. Сняв трубку, услышал хорошо знакомый голос секретаря ЦК КПСС Дмитрия Федоровича Устинова. После первых слов приветствия он, с какой-то особенной, торжественной интонацией, сообщил о решении правительства присвоить мне звание дважды Героя Социалистического Труда. По этому поводу он меня поздравил и пожелал дальнейших творческих успехов, здоровья, счастья.

После такого неожиданного известия я совершенно забыл про свою боль…

С искренним волнением ответил Дмитрию Федоровичу, что горжусь этой наградой и от души благодарю правительство за столь высокую оценку моего труда.

Положив телефонную трубку на аппарат, стал осмысливать все сказанное Устиновым и припоминать свой ответ. Наверняка, можно было бы сказать и лучше. Но ведь в такой ситуации от волнения не сразу соберешься с мыслями…

Резкий телефонный звонок вновь вернул меня к действительности. Взял трубку и услышал голос жены. Она звонила из больницы после консультации с врачами по поводу моей болезни. «Такими вещами не шутят. Нужен срочный осмотр, нужны анализы», – вынесли свой приговор доктора. Не дослушав жену до конца, я сообщил ей о награждении. От неожиданной радости она заплакала, чем сильно озадачила присутствовавших при разговоре врачей. Они решили, что мое состояние совсем ухудшилось, и принялись ее утешать и подбадривать: они, мол, сделают все возможное…

И только придя в себя, Екатерина Викторовна смогла их успокоить, рассказав о моей высокой награде. Они порадовались за меня вместе с ней, но все-таки просили мне передать, что тем более я не имею права быть таким невнимательным к своему здоровью.

Но не суждено было мне воспользоваться их советами: через несколько часов после памятного утреннего разговора мой организм сам избавился от камня в почках, и боль оставила меня.

Я не медик, но сдается, что большая внезапная радость меня тогда и вылечила…

Последние разработки после 1976 г.

Более полувека прошло с того времени, как на вооружение армии был принят в 1949 году мой автомат АК-47. Более полувека воины Вооруженных Сил нашего Отечества держат в руках автоматы и пулеметы, носящие мое имя. И все это время не прекращались работы по усовершенствованию выпускаемого оружия.

Активный процесс создания новых унифицированных систем и модернизация уже существующих образцов оружия на базе последних достижений науки и техники стали типичным явлением в развитии автоматического стрелкового оружия второй половины 20-го века не только в нашей стране, но и за рубежом.

Примерно через год после промышленного освоения автоматов и пулеметов под патрон уменьшенного калибра у нас появилась идея создать новый укороченный автомат под 5,45-мм патрон. Возглавил группу конструкторов, работавших по этой тематике, ведущий конструктор подполковник в отставке С. Н. Фурман, бывший заместитель старшего военпреда нашего завода.

Приняв за основу АК74, установили такую длину ствола, при которой начальная скорость 5,45 мм пули равнялась скорости пули 7,62 мм при выстреле из АКМ. Затем видоизменили несколько деталей и узлов для получения укороченного автомата, названного впоследствии автоматом АКС74У. В конце 1976 года он был готов для предъявления на войсковые испытания.

Испытания длились четыре месяца. На полигонах мотострелковой и воздушно-десантной дивизий Закавказского военного округа проводилась проверка 5,45 мм автоматов АКС74У, сопоставлялись их боевые и эксплуатационные характеристики в сравнении с 7,62 мм автоматом АКМС.

Представители от нашего завода постоянно работали в комиссии по испытаниям. Но в какой-то момент возникла необходимость моего личного присутствия, и я срочно вылетел в азербайджанский город Кировабад.

На полигоне, где проходили стрельбы, мне доложили о полученных результатах: точность стрельбы из новых автоматов – на одном уровне с АКМС, их надежность – без особых замечаний. Уже на данном этапе испытаний можно было предположить, что скоро вместо АКМС на вооружение армии поступит АКС74У.

Правда, на испытаниях все-таки был выявлен один серьезный недостаток: после стрельбы и двухдневной выдержки автомата без чистки дульный тормоз по резьбе «прикипал». Других замечаний пока не возникло, но военным еще предстояло более подробно изучить эксплуатационные свойства образца.

Воспользовавшись моим приездом в Кировабад, командование Закавказского округа обратилось ко мне с просьбой встретиться с офицерским составом дивизий. И вот, в один из дней мы выехали на военный аэродром, где проводились летные испытания нового грузового самолета «Антей». Нас пригласили его осмотреть. Командир экипажа самолета подробно рассказал нам об этом гиганте и провел экскурсию в его «залах»: в насыщенной электронными приборами кабине экипажа и в огромном грузопассажирском салоне, где свободно можно разместить несколько крупных танков и бронемашин.

Я поразился тому, как все в этом самолете было отработанно, взаимоувязано. Сколько же конструкторских коллективов занималось его проектированием и изготовлением, сколько сил и средств пошло на это? А ведь таких «новинок» в советских ВВС не один десяток…

Я испытал тогда особое чувство гордости и сопричастности к большому делу, называемому просто: оборонная мощь Родины.

В конце экскурсии нам сообщили, что на аэродроме сейчас находится известная женщина, летчик-испытатель Марина Попович, которая вместе со своим экипажем готовится к штурму очередных рекордов.

Мы тогда с Мариной Лаврентьевной встретились впервые. Она поразила меня своей незаурядной энергией и какой-то особой смесью мужественности военного человека (она имела воинское звание) и необычайной женственности. В этой женщине гармонично уживались и острый ум, и веселый нрав. После той первой встречи мы встречались еще не раз, и каждый раз я убеждался в ее человеческой неординарности, в ее многогранном творческом таланте. Никогда не забуду, как прилетев на мой 75-летний юбилей в 1994 году вместе с космонавтами Георгием Береговым и Александром Серебровым, полковник Марина Попович подняла с мест всех присутствующих на банкете военных немалых рангов и званий для общего приветствия юбиляра «троекратным»: «Ура, ур-а-а, ур-а-а-а!»

Выступая в Кировабаде перед офицерами дивизии, Марина Попович рассказала о себе, своих достижениях. Узнал о них и я: военный летчик-испытатель, единственный в мире летчик, установивший около сотни мировых рекордов на самолетах различных типов, кандидат технических наук, обладатель множества наград, в том числе и международных…

Перед тем, как завершить выступление, Марина Лаврентьевна прочитала свои собственные лирические стихи (замечу, что сегодня она полковник в отставке и член Союза писателей России!).

Я тоже коротко поведал присутствующим о своем жизненном пути и своей конструкторской работе. Затем мы побывали в солдатских казармах. Для меня такие встречи всегда полезны: солдатам и сержантам интересно знать, как создается оружие, которым они вооружены, а мне важно от них услышать отзывы о новом автомате, чтобы потом учесть их пожелания.

Накануне моего отъезда из Кировабада военные организовали совещание с членами комиссий по испытаниям. Я записал в блокнот все текущие пожелания и замечания и доложил обо всем в Москве заместителю министра оборонной промышленности Л. С. Мочалину и начальнику управления ГРАУ генералу Н. И. Смолину.

Вроде бы пока все складывалось хорошо. По боевым качествам новый автомат показал себя вполне равноценным со сравниваемым АКМС, но выгодно отличался от него уменьшенными габаритами и весом при увеличенном запасе боекомплекта. Судя по всему, образец этот будет принят на вооружение в первом полугодии 1977 года, и нам надо срочно завершить отработку конструкторской документации для серийного выпуска изделий.

В акте по результатам войсковых испытаний было отмечено, что автоматами АКС74У могут быть вооружены разведчики, связисты, саперы, артиллеристы, ракетчики, танкисты и водительский состав.

После принятия в 1979 году на вооружение армии автомата АКС74У интерес к нему проявили и другие силовые структуры. Серийный выпуск укороченных автоматов был организован на Тульском оружейном заводе.

1979 год стал годом ввода в Афганистан советских войск «для выполнения интернационального долга». С началом боевых действий на завод начали поступать кое-какие замечания и предложения от военных из Афганистана.

Мы оперативно разрешали все вопросы, возникшие в ходе применения оружия в условиях реальных боевых действий. Тщательно разбирались с каждым случаем, с каждым сообщением и обо всем докладывали непосредственно в Москву, военным руководителям.

По этому поводу я не раз встречался с маршалом артиллерии Павлом Николаевичем Кулешовым. Кадровый военачальник, он был назначен руководителем ведомства Министерства обороны, снабжающего армию различным вооружением – от стрелкового оружия и патронов до сложнейших электронных систем противовоздушной обороны.

Кулешову в то время было чуть более семидесяти лет, но выглядел он значительно моложе. Невысокий, стройный и очень подвижный, он напоминал мне молодых полководцев Великой Отечественной войны.

В нашей оружейной технологии и тематике маршал освоился быстро и основательно. Мне предстояла непростая беседа с ним по поводу эксплуатации стрелкового оружия калибра 5,45 мм в Афганистане. Я начал с самого «загадочного».

Это сообщение нам показалось весьма странным: якобы при стрельбе из 5,45 мм оружия невозможно поразить противника через траву или кусты – легкая пуля от них рикошетит. Об этом доложили даже маршалу Д. Ф. Устинову. Тот приказал срочно провести сравнительные стрельбы из 7,62 и 5,45 мм оружия …и результаты испытаний полностью опровергли надуманные претензии.

Кроме этого, я рассказал маршалу, что офицеры 40-й армии обратились к нам с просьбой срочно изготовить и снабдить их подразделения магазинами с увеличенной емкостью. И предусмотреть в них контрольные отверстия, чтобы можно было убедиться в отсутствии или наличии патронов. Доводы были такие: солдаты жалуются, что «не успел нажать на спусковой крючок, а магазин уже пустой». На это маршал артиллерии Кулешов заметил: «Надо учить солдат стрелять прицельно, короткими очередями, а не нажимать на спуск и со страху держать, пока не кончатся патроны».

Тем не менее, мы решили вопрос с увеличением емкости магазина и отгрузили в Ташкент для пересылки в Афганистан большую партию магазинов на 45 патронов, а также приспособления для спаривания штатных магазинов.

Получали мы из Афганистана и благодарственные письма, подтверждавшие надежность и эффективность нашего стрелкового оружия, его превосходство над оружием противника. Знали мы и о том, что зачастую противник был вооружен …нашими же автоматами и пулеметами. Конечно, конструктору это очень неприятно слышать. Вместе с тем, этим еще раз подтверждался тот факт, что опасность диктует воюющей стороне лишь одно правило – идти в бой с тем, что надежнее. Тем более в тех специфических условиях…

Многолетний опыт производства и эксплуатации стрелкового оружия моего имени показал, что созданная в конце 40-х годов система АК подтвердила свою жизненность и конкурентоспособность и с переходом на патрон малого калибра. Конструктивная и эксплуатационная простота оружия обусловлена рациональной схемой компоновки его деталей.

Впоследствии схемой АК широко пользовались не только отечественные оружейные конструкторы, но и зарубежные. Выдержав испытание временем, она показала высокую конструкторскую долговечность, на протяжении полувека сохранив лидерство среди многих отечественных и зарубежных аналогов. На ее базе создано большое количество и военных образцов, и «гражданских» – охотничьих.

Первый самозарядный охотничий карабин «Сайга» был разработан на базе автомата АКМ еще в 1974 году. В последующих модификациях в нем стали использовать ряд узлов и деталей от автомата АК74. Затем были созданы две модели карабина «Сайга» на базе АК74.

В 1992 году в рамках конверсии оборонной промышленности России конструкторский коллектив нашего завода начал новые разработки охотничьих карабинов на основе автомата Калашникова. Признаюсь, мне не очень-то нравилась идея использования «боевых качеств» автомата в охотничьих ружьях. Но сложившаяся в те годы на оборонных предприятиях тяжелая экономическая ситуация, грядущая безработица для десятков тысяч инженеров, конструкторов, технологов и рабочих не позволили мне остаться в стороне от конверсионных программ.

Желая способствовать максимальному сохранению ижевской школы автоматического стрелкового оружия, я подключился к разработкам охотничьих карабинов и сконструировал несколько оригинальных узлов. Многое в них было и рационально, и привлекательно для охотников, но не все было внедрено, хотя и было признано изобретением. Помехи известны: производителям оружия выгодно заимствовать максимум деталей и узлов от боевого оружия. Технология отлажена, деталь берется из потока, это рентабельно. К тому же, реализация карабинов, сделанных максимально приближенными к известным во всем мире автоматам АК, не нуждается в дополнительной рекламе.

Вслед за нарезными карабинами стали разрабатывать различные модификации гладкоствольного гражданского оружия, предназначенного для охоты, самообороны и охранной службы. Они тоже имеют схему автоматики от АКМ, но в них уже много оригинальных деталей. Карабины типа «Сайга» в настоящее время развиваются дальше.

Не останавливалась работа по созданию и боевого оружия. В эти же годы были разработаны автоматы серии «АК100»: АК101, АК102, АК103, АК104, АК105 – разных калибров и эксплуатационных предназначений.

Созданием новых образцов с повышенными баллистическими характеристиками конструкторы-оружейники многих стран занимались постоянно. Да и в нашей стране такие работы не прекращались.

Одновременно с доработками имеющихся образцов системы АК в конструкторском отделе нашего завода велись работы по созданию принципиально новых автоматов. Начались они практически сразу после принятия на вооружение в 1974 году унифицированного комплекса стрелкового оружия под патрон уменьшенного 5,45-мм калибра.

В конце 1970-х годов перед оружейными конструкторскими бюро и специальными институтами Главным ракетно-артиллерийским управлением была поставлена очередная задача: создать новый автомат с повышенной боевой эффективностью: в полтора-два раза превосходящей АК74.

Создание 5,45-мм патронов позволило автомату АК74 повысить дальность эффективной стрельбы за счет повышения начальной скорости пули и улучшения настильности (пологости) траектории ее движения. Но при этом значительного улучшения кучности стрельбы на средних дальностях не было достигнуто.

К решению этой проблемы военные заказчики и призвали конструкторов-оружейников. При этом они хотели, чтобы создаваемый образец сохранил уровень надежности работы автоматики, присущий АК74, и обеспечивал возможность разработки на его базе целого комплекса стрелкового оружия, устанавливаемого на всех существующих видах военной техники.

В работах по созданию нового автомата в рамках конкурса «Абакан» приняли участие конструкторы ведущих предприятий отрасли: Тулы, Ижевска, Коврова и подмосковного Климовска. Сам я участие в этом конкурсе решил не принимать, доверив это моим более молодым коллегам, в числе которых был и мой сын Виктор.

На первом этапе конкурса было представлено комиссии двенадцать конструкторских проектов, девять из которых были реализованы в опытных образцах. По своему схемному решению они делились на три группы. Первая группа: выполненные по ударной схеме конструкторами Г. А. Коробовым, Н. М. Афанасьевым (оба – Тула) и И. А. Постниковым (Ижевск). Вторая группа: выполненные по схеме со сбалансированной автоматикой конструкторами Б. А. Гаревым, П. А. Пикинским (оба – Ковров) и В. М. Калашниковым (Ижевск). Третья группа: выполненные по схеме со смещенным импульсом отдачи конструкторами И. Я. Стечкиным (Тула) и Г. Н. Никоновым (Ижевск). Последний представил на конкурс два разных образца.

В образцах с классической ударной схемой преимуществ по кучности по сравнению с АК74 выявлено не было. У автоматов со сбалансированной автоматикой такие преимущества были, но оказались недостаточными. И лишь автоматы третьей группы со смещенным импульсом отдачи показали хорошие результаты по кучности стрельбы. Более полно удовлетворял требованиям тактико-технического задания автомат ижевского молодого талантливого конструктора Геннадия Николаевича Никонова.

Испытав представленные автоматы, комиссия решила оставить для дальнейшего участия в конкурсе лишь три из них: два образца Никонова и один – Стечкина.

Последовавшие полигонные испытания определили автомат-победитель. Им оказался образец Никонова, известный сегодня как автомат АН-94. Он и был рекомендован для войсковых испытаний, состоявшихся в Гвардейской Таманской дивизии в 1991 году.

Войсковые испытания показали, что кучность стрельбы из автомата Никонова намного превосходит кучность АК74. А эффективность стрельбы из него в различных положениях в среднем в 1,6 раз выше, чем из АК74.

Для улучшения кучности стрельбы в автомате Никонова используется принцип смещения импульса отдачи. Он реализуется подвижной установкой ствола со ствольной коробкой и механизмами автоматики в кожухе оружия, который выполняет роль своеобразного лафета.

Автомат Никонова по результатам войсковых испытаний был рекомендован к принятию на вооружение армии в качестве второго образца для его эксплуатации параллельно с АК74. В 1997 году решением Правительства его приняли на вооружение как «5,45-мм автомат Никонова АН-94».

Небольшие партии этих автоматов с 1998 года изготавливаются на нашем заводе в Ижевске и направляются в войска. Являясь более эффективным по своим боевым качествам, автомат АН-94 несомненно уступает своему предшественнику АК74 по простоте как конструктивного устройства, так и обслуживания при эксплуатации.

Создание автомата АН-94 стало шагом вперед в развитии индивидуального автоматического стрелкового оружия, хотя и не повлекло за собой быстрого перевооружения армии. Этому есть несколько причин – и технических, и экономических.

Но сам факт, что автомат ижевского конструктора Никонова одержал победу в соревновании с образцами представителей других оружейных школ, немаловажен. Он говорит о том, что за последние пятьдесят лет на Ижевском заводе создался конкурентоспособный коллектив, имеющий сильных лидеров. То есть возникла закономерная преемственность поколений. Мне, опытному конструктору, интересно работать рядом с молодыми и талантливыми коллегами.

Жаль только, что в 2003 году победитель конкурса «Абакан», создатель автомата АН-94 Геннадий Николаевич Никонов очень рано ушел из жизни. Возраст – пятьдесят лет, это максимально творческий возраст, когда у конструктора в равной мере имеется все для успешного творчества – и знания, и умение, и опыт…

Очень хочется верить в то, что скоро произойдут изменения к лучшему в экономической жизни России, которые смогут оживить несколько сникшую творческую активность нашей науки и техники. И тогда на смену нам придет талантливая молодежь с новыми дерзкими идеями.

Оценка творческого пути

Двадцатилетним красноармейцем я начал заниматься усовершенствованием военной техники. В 1940 году, сделав счетчик моторесурса для танка, я стал «армейским изобретателем». Этот несложный прибор я считаю своим первым творческим успехом.

Над созданием стрелкового оружия я задумался в первые годы войны – в самое тяжелое для нашей страны время. Все тогда мечтали о каком-то новом эффективном оружии: надо было скорее остановить фашистов, вероломно напавших на нас, топтавших нашу землю, сжигавших наши дома, убивавших наших родных и близких. Так что оружие я создавал не для нападения, а для защиты рубежей своего Отечества.

Я часто повторяю фразу: «Война с фашистской Германией сделала меня оружейником». Хотя, как мне кажется, конструктором я стал бы непременно. Может, в какой-то иной сфере деятельности, но обязательно конструктором. Это влечение к механизмам, желание их познать и усовершенствовать жило во мне с детства и нашло выход в создании образцов стрелкового оружия.

Лет с семи-восьми я буквально был одержим тягой к разного рода «железкам»: постоянно бродил по селу, выискивая их и складывая в карманы. Даже не понимая, для чего беру, как буду использовать?.. Удивительно, но впоследствии все найденное оказывалось нужным, все пригождалось. Я разбирал и собирал то, что попадалось в руки и было способно разбираться по деталям. При этом многое, конечно, портил, но кое-что и ремонтировал.

Затем в моей голове «поселилась» идея «вечного двигателя», измучившая меня своей неразрешимостью. Возможно, она-то и определила мою будущую судьбу – судьбу конструктора.

Уверен, что непременно добьется успеха тот, у кого в детстве была подобная сумасшедшая идея. Если только не упустит момент, когда творческие мысли надо перевести в реальную плоскость, в первую конструкторскую работу. И после этого надо ставить себе только выполнимые цели, все возрастающие по трудности. Иначе, кроме неудовлетворенности и шизофрении, можно ничего не получить…

И, конечно же, не останавливаться на том, что сделано. Я повторяю тысячу раз одно и то же: «Совершенствованию нет предела»! Надо, чтобы молодые люди думали, как усовершенствовать то, что существует на сегодняшний день. Любую технику можно совершенствовать. Но надо идти в этом целенаправленно – хватаясь за многое, можно ничего не сделать. Выделяя конкретную узкую проблему, можно многого добиться.

Хороший конструктор-изобретатель всегда находит себе поле деятельности – и на работе, и дома. Я считаю, если занимаешься техникой, то должен непрерывно продолжать процесс творческого мышления и поиска. Иногда, конструируя какую-то специальную систему, мысленно проводишь аналогию с чем-либо известным в бытовой жизни, берешь что-то оттуда, какие-то идеи, какие-то интересные решения.

Случается, ремонтируя какой-нибудь дверной замок неизвестной конструкции, находишь идеи, которые впоследствии можешь использовать в чем-то другом.

Вспомним мой первый прибор, учитывающий работу танкового мотора на месте и в движении. Ведь я использовал там будильник – часы. Надо было только сделать так, чтобы они запускались каждый раз при включении мотора танка, а механик-водитель (кем был тогда я сам) не мог ничего изменить. То есть на готовом «материале» – часах, которые я в большом количестве испортил во время конструирования, я и сделал свой первый прибор. В следующем своем «изобретении», «выключателе массы» для танка, я применил необычную пружину, которую видел, когда изучал и разбирал какой-то маленький прибор в нашей армейской мастерской.

И еще: надо уметь «работать над ошибками». Каждый раз после оценки любого из моих изобретений компетентными комиссиями, я получал «Заключение» или «Решение» с перечнем недостатков, которые обязан был устранить. Для того, чтобы решить поставленную задачу, необходимо было мыслить комплексно, не отрывая один недостаток от другого, но в то же время четко «проранжировать» их по степени значимости и взаимозависимости. Согласно этому наметить план доработок, выделяя главное. Конечно, иногда на устранение этого главного, определяющего недостатка тратишь меньше времени, чем на какую-то «ерунду», устранение которой может привести к повторному циклу выполнения всего намеченного плана.

При этом каждая проблема захватывала меня так, что я не мог спокойно жить, постоянно думал о ней: и днем, и ночью, и работая, и отдыхая. Пока я не решал ее, я не успокаивался. Вернее, скажем так: она просто не давала мне покоя.

Не менее важен момент «коллективного творчества». Когда я работал в КБ со своими молодыми коллегами, мы все время «делили» пункты намеченного плана доработок, согласно творческим способностям каждого. А потом надо было очень грамотно и осторожно «увязать» вместе все доработки, все идеи. И делать это в правильной последовательности.

Начиная что-либо конструировать, надо хорошо изучить все то, что в этой области уже создано. Мне думается, изобретатели техники на самом деле ничего не изобретают, они только конструируют, используя то, что было давно изобретено.

На одной из встреч с гражданской аудиторией меня как-то спросили:

– А вы сами никогда не заимствовали?

Я ответил, что никогда не заимствовал, а вот оригинально и нестандартно мыслить – учился, в частности, у американского конструктора Гаранда, когда в конце войны проектировал самозарядный карабин. Считаю, как считали и В. А. Дегтярев, и С. Г. Симонов, что учиться этому не зазорно и у зарубежных коллег. Мой принцип такой – перед тем как приниматься за любое дело в конструировании, следует внимательно изучить и учесть опыт своих предшественников. В любой области человеческой деятельности овладение опытом, расширение профессионального горизонта – непременное и обязательное условие движения вперед.

На этой же встрече мне задали и такой вопрос:

– Действительно ли у нас было и есть хорошее стрелковое оружие?

И я вспомнил разговор со знаменитыми конструкторами Дегтяревым и Симоновым, происходивший во время войсковых испытаний новых образцов в 1948 году. Вспомнил неторопливые суждения В. А. Дегтярева, его самокритичный взгляд на системы своей конструкции и ответил:

– Думаю, что действительно хорошее.

Считаю, в своем ответе не покривил душой. Не стал я приводить многочисленные признания зарубежных специалистов на этот счет. Упомянул лишь несколько красноречивых фактов. Немецкие оружейники, например, перед войной, оценив высокое техническое совершенство самозарядной винтовки системы тульского мастера Ф. В. Токарева, взяли ее за основу при создании своей самозарядной винтовки. Или вот современное финское автоматическое оружие. По существу, это же наши образцы! В Израиле открыто признают, что их пулемет отличается от российского только сошками и прикладом. Таков объективный показатель качества и авторитета советского стрелкового автоматического оружия.

У нас в КБ есть, можно сказать, постоянно действующая выставка. Мы ее называем коллекцией оружия наших и зарубежных образцов. Конструкторская работа заставляет нас быть в курсе всего, что делалось и делается в этой отрасли за границей. И мы внимательно изучаем (как изучали В. А. Дегтярев, другие конструкторы в 1943 году на выставке трофейного оружия) зарубежные конструкции и видим (как видел тогда В. А. Дегтярев): не мы заимствуем, а у нас заимствуют, и порой довольно беззастенчиво. Объясняется это еще и тем, что наши военные оружейники, в отличие от конструкторов в других областях технического творчества, никогда не патентовали своих работ.

Тогда казалось, что самим фактом патентования можно раскрыть военные секреты. Но, тем не менее, все «секреты» становились раскрытыми другим путем – попадая в руки противника как трофеи. Так было всегда с военной техникой.

Помню, как в начале 1950-х всячески охраняли новый автомат АК-47, проводя в войсках стрельбы в режиме повышенной секретности: автоматы носились в чехлах, а все отстрелянные патроны собирались и сдавались под строгий учет.

Но потом произошли события в Венгрии, которые приоткрыли миру завесу над этим оружием.

А уж во время Вьетнамской войны секретов просто не осталось – американские солдаты брали трофейные АК-47 и воевали нашим оружием (преимущественно китайского производства).

Вьетнамская война широко освещалась в нашей прессе. Советский народ сочувствовал вьетнамцам, видя, как мощная военная держава США пытается установить свои порядки, выступая на стороне Южного Вьетнама. Поэтому Советский Союз и поддерживал Северный Вьетнам. У нас проходили митинги солидарности, лозунг которых был: «Руки прочь от Вьетнама»! Я тоже считал, что американцам во Вьетнаме делать нечего!

Узнал я об использовании АК-47 во Вьетнаме из телевизионных репортажей и снимков в газетах. А однажды, развернув газету «За рубежом», прочитал маленькую заметку, перепечатанную из американской газеты «News Week»: «… Но еще более надежным, чем ракетные снаряды или минометы, оказался неразлучный спутник вьетконговца – короткий автоматический карабин “АК-47” советского производства. Он проявил себя как оружие куда более надежное, чем капризная американская винтовка “М-16”. …Этот карабин настолько хорош, что американские солдаты, которым посчастливилось захватить “АК-47” в бою, продолжают пользоваться им, рассчитывая на трофейные боеприпасы».

Конечно, мы знали, что наше государство помогает вьетнамцам оружием, но лично мне никто никогда не рассказывал ни о поставках АК-47 во Вьетнам, ни о каких-либо технических особенностях применения АК-47 в тех, необычных для России, условиях. Мне думается, опыт использования АК-47 во Вьетнаме, как и в любой другой стране, безусловно, собирался и анализировался военными Главного ракетно-артиллерийского управления. Направляя нам свои требования по доработкам образцов, они не объясняли их причин. Это все входило в рамки той секретности, в которой мы работали.

Повторяю, никогда нам, конструкторам, не сообщалось об экспортных намерениях военных ведомств. Наверно, можно нас, конструкторов военной техники, назвать «заложниками» политиков и военных. И я знаю точно, что эта практика всех государств, всех политических систем. Помимо воли конструктора АК-47 Михаила Калашникова и конструктора М-16 Юджина Стоунера Вьетнам стал большим испытательным полигоном по проверке российского и американского стрелкового оружия. В этом-то и заключается человеческая, моральная проблема конструкторов военной техники – сделав что-либо для своего народа, своей страны, они сразу же становятся бесправными соучастниками политических игр…

В 1993 году я впервые посмотрел четырехчасовой фильм талантливого французского журналиста Жиля дю Жонше «Годы Калашникова» и многое для меня стало большим откровением. Этот фильм не о годах моей жизни, а о годах жизни оружия. Автор проделал серьезное исследование причин тех или иных событий в истории последней половины 20-го века, связанных с применением оружия. В том числе и моего: Венгрия, Чехословакия, Вьетнам, Афганистан…

Конечно, не всегда конструктор согласен с тем или иным использованием своего «детища», рожденного в муках и в радости творчества. Ведь каждому родителю больно смотреть на неудавшуюся, трудную жизнь своих детей. К сожалению, не всегда возможно оградить их от жестокостей и соблазнов окружающей действительности.

Последние несколько лет мир захлестнула волна терроризма. Это ужасное явление и по своей идеологии, и по своим действиям. Не понимая и не принимая это явление, я с негодованием смотрю, как зачастую террористы используют мое оружие. И когда журналисты задают мне вопросы на эту тему, я удивляюсь их непониманию: разве я, начиная создавать оружие в 1941 году, знал, что через 40–50 лет какие-то головорезы будут им устрашающе размахивать? Разве моя вина в том, что они считают его самым надежным? Не я его вложил в руки бандитов и террористов, и не моя вина, что оно бесконтрольно «гуляет» по миру.

В завершение этой темы не могу не написать об одной встрече. Произошла она на Высших офицерских курсах «Выстрел», куда мы, несколько разработчиков стрелковых систем, были приглашены посмотреть занятия по огневой подготовке. Вечером нам предложили поговорить с офицерами, прибывшими для учебы на курсы из социалистических и развивающихся стран. После наших выступлений слово взял присутствовавший на встрече министр обороны Народной Республики Мозамбик. Выступая, он вдруг повернулся в мою сторону и сказал:

– Знаете ли вы, уважаемый конструктор, что силуэт вашего оружия начертан на Знамени нашей республики? Так вот, примите от нас это Знамя, пусть в сувенирном варианте. На нем вверху, у древка, вышиты три символа – раскрытая книга, обозначающая борьбу с неграмотностью, мотыга – знак раскрепощенного труда и автомат вашей конструкции – символ освобождения от иноземного гнета.

Я всегда высоко ценю людей, прошедших школу армейской закалки. Но особое уважение питал и питаю к пограничникам. Почему? Наверное, потому, что воины в зеленых фуражках несут службу с постоянно заряженным оружием. Всегда готовые к немедленному действию, они лучше других знают цену применения этого оружия и, естественно, содержат его в отличном состоянии.

Я часто бывал у них в гостях. Приезжая на заставу, первым делом просил открыть пирамиду и смотрел, в каком состоянии содержатся автоматы и пулеметы. Ведь от порядка на заставе зависит и безопасность страны. Безопасность от тех, кто не желает жить в мире и согласии…

Проверенное в боях, испытанное в самых экстремальных ситуациях стрелковое оружие, носящее мое имя, перешагнуло в новый 21-й век. И мне более всего хочется, чтобы, пока не ликвидирована полностью опасность военных конфликтов, оружие всегда содержалось в боевой готовности, находясь исключительно в руках военных. Оружие должно быть, прежде всего, своеобразным символом гарантии надежной защиты нашей страны, гарантией мирного неба над ней.

Образование и талант

Мне часто задают один и тот же вопрос: «Как вы стали конструктором, не имея даже среднего образования?» Мой ответ прост: «Трудом. Упорным трудом».

Правда, иногда я пытаюсь объяснить интересующимся, что по меркам 1930-х годов для мальчика из семьи репрессированных «кулаков», сосланных на север Томской области, девять классов, которые мне удалось закончить, имели довольно солидный вес. И что дальше в моей биографии были побег из ссылки, работа в паровозном депо в Казахстане, служба в Красной Армии, война…

Великая Отечественная война нарушила все планы и устремления молодых людей моего поколения, лишив их не только возможности дальнейшей учебы, но, зачастую, и самой жизни…

И потеряла наша Родина в той войне тысячи и тысячи не успевших раскрыться талантов…

А мне посчастливилось выжить. Сделал за время отпуска, предоставленного по ранению, в паровозном депо станции Матай свой первый пистолет-пулемет и получил на него отзыв от авторитетного оружейного специалиста профессора А. А. Благонравова. В отзыве есть слова и о моем таланте и образовании: «В этой работе тов. КАЛАШНИКОВ проявил несомненную талантливость при разработке образца, тем более, если учесть его недостаточное техническое образование и полное отсутствие опыта работы по оружию. Считаю весьма целесообразным направление тов. КАЛАШНИКОВА на техническую учебу, хотя бы на соответствующие его желанию краткосрочные курсы воентехников, как первый шаг, возможный для него в военное время».

Но не получилось ни с какими курсами – Отечество было в опасности и нуждалось в надежном и простом автоматическом стрелковом оружии.

…Так что аттестата о среднем образовании я не получил, и если мое девятиклассное образование измерять оконченным полным курсом обучения, то оно – «семь классов».

Конечно, я отнюдь не считаю, что и не надо учиться, совершенствоваться. Без знаний, без образования, без глубокого изучения предшествующего опыта ни инженером, ни конструктором, ни учителем, ни доктором стать нельзя. Однако полученное образование принесет пользу и тебе, и родному Отечеству лишь при условии, если заявишь себя реальной работой, реальными успехами. Надо нацеливать себя на решение сверхзадач, и тогда в творческом поиске могут покориться такие вершины, о которых и думать когда-то было страшно.

В подтверждение своих слов хочу рассказать об интереснейших судьбах нескольких конструкторов автоматического стрелкового оружия, с которыми в разные годы мне посчастливилось встретиться. Все они прославились своими делами и их имена стали известны далеко за пределами узкого круга оружейников. Но только один из них – Ф. В. Токарев с детских лет определил главное дело своей жизни и получил оружейное образование. Все остальные пришли к конструированию оружия значительно позже через самостоятельные попытки создать образец, не имея за плечами специальной подготовки…

Федор Васильевич Токарев (1871–1968) родился в семье донских казаков в станице Егорлыкской. Закончил два класса церковноприходской школы. Уже в то время у него проявился интерес к оружию и в 11 лет его отдали в ученики к станичному кузнецу. Через два года он оказался в учебных слесарных мастерских при специальном двухклассном училище: тут первым наставником Токарева стал конструктор шестилинейной казачьей винтовки тульский оружейник А. Е. Чернолихов.

Затем он окончил Новочеркасскую военно-ремесленную школу, получив звание хорунжего и став оружейным мастером в казачьем полку. Потом снова учеба: военно-казачье юнкерское училище, закончив которое стал казацким офицером. Затем в 1907 году – Офицерская стрелковая школа в Ораниенбауме. Тут он и разработал свой первый образец автоматической винтовки. Опытные образцы прошли испытания в 1910 и 1914 годах. Конструктору было тогда более сорока лет.

Токарев относился к тем одаренным людям, которые не так быстро достигли первого успеха и признания, но смогли остаться непревзойденными достаточно долгое время. Хотя, конечно, в жизни конструктора было немало волнительных моментов: побед и поражений.

Помню, как в 1966 году я приехал в Москву по приглашению Федора Васильевича Токарева, которому исполнялось 95 лет. Во время нашего с ним разговора он вспомнил вдруг конкурсные испытания автоматических винтовок далекого 1928 года.

– Пришлось мне тогда противостоять сплоченной команде изобретателей из Ковровского КБ. Ох, и нелегко было! Федоров, Дегтярев, Уразнов и, кажется, еще Кузнецов и Безруков совместно представили сразу три образца. А у меня – лишь один. Но какой! – Старейшина нашего конструкторского корпуса оружейников улыбнулся, довольно пощипал пальцами белую густую щеточку усов. – Не уступил я тогда ковровцам. Нет, не уступил!

Поговорили мы тогда с Федором Васильевичем не только об оружии, но и о жизни. У нас с ним было кое-что общее – наши предки были казаками. И я обратил внимание: Токарев отмечал как важное и непременное условие творческого успеха именно то, что я сам всю жизнь исповедовал – привитую сызмальства потребность к труду.

Конструктор Токарев награждался почти всеми имевшимися советскими орденами и медалями, в том числе полководческими – орденом Суворова II степени. В 1940 году в 69 лет Федор Васильевич стал доктором технических наук, в том же году ему присвоили звание Героя Социалистического Труда.

Петр Максимович Горюнов (1902–1943). Во время военного 1942 года, когда я работал на подмосковном испытательном полигоне над доводкой пистолета-пулемета, судьба подарила мне радость общения с этим замечательным самородком-оружейником. Он поражал глубиной технического мышления, оригинальностью конструкторских решений, хотя и имел за плечами всего три класса сельской школы.

В 14 лет он – слесарь Коломенского машиностроительного завода, в 16 лет – боец Красной Армии, в 21 – вновь на заводе у слесарного верстака.

В начале 1930-х Горюнов переехал в город Ковров работать на оружейном заводе слесарем-монтажником, а затем – слесарем-отладчиком в опытной мастерской бюро новых конструкций и стандартизации. Там работали наши талантливые оружейники – В. А. Дегтярев и Г. С. Шпагин. Участие в сборке и отладке новых образцов, личное присутствие на многих испытаниях опытных конструкций, непосредственный контакт с конструкторами-изобретателями стали для Горюнова великолепной школой навыков, профессионального мастерства. Да и сам он жадно тянулся к знаниям, своим пытливым умом докапывался до глубинной сути оружейного дела.

А потом Горюнов и перед собой большую цель поставил – создать пулемет, превосходящий по своим боевым качествам, простоте, технологичности находившийся в то время на вооружении армии громоздкий станковый пулемет Максима. С «максимом» он прошел пять лет по дорогам Гражданской войны, и хорошо знал все достоинства и недостатки этого оружия. Не выдерживал «максим» напряжения боя, интенсивной стрельбы, отказывая иногда в трудную минуту. Тяжело было его транспортировать на маршах, при смене позиций.

Но начал Горюнов свою работу с создания деревянного макета ручного пулемета. Его и утвердили для изготовления опытного образца, прошедшего позже заводские испытания боевой стрельбой удовлетворительно. Сделали опытную серию этого пулемета. Автоматика его основывалась на принципе использования энергии пороховых газов, отводимых при выстреле через отверстие в стенке ствола. Многие детали изготовлялись методом холодной штамповки, что значительно повышало технологичность оружия. Однако испытание пулемета стрельбой на полигоне выявило ряд серьезных недостатков, требовавших доработки конструкции.

Казалось, изобретателя постигла неудача. Но не в характере Горюнова было опускать руки, хотя здоровье его, подорванное еще в Гражданскую войну, стало сдавать. Уже в мае 1942 года он включился в конкурс по разработке станкового пулемета, взяв за основу свой, не пошедший в серию, ручной пулемет. Правда, конструкцию его он солидно переработал, внес немало усовершенствований. И действовал уже не в одиночку. Ему активно помогали мастер опытной мастерской отдела главного конструктора В. Е. Воронков и слесарь опытной мастерской М. М. Горюнов (племянник конструктора).

Опытный образец они назвали по первым буквам своих фамилий – ГВГ. Заводские испытания дали положительный результат. На очереди были полигонные и войсковые испытания, и Петр Максимович интенсивно работал над рабочими чертежами и доводкой пулемета. В. А. Дегтярев, деятельно участвовавший в становлении самородка-конструктора, всячески ему помогал, подключая к доработке конструкции ведущих специалистов из своего КБ.

Василий Алексеевич, кстати, сам предложил для пулемета ГВГ пехотный станок, который был одобрен и принят.

Вообще для Дегтярева всегда были характерны доброжелательность, стремление поддержать начинающих конструкторов. Его заинтересованное отношение проявилось и ко мне, когда мы встречались с ним на испытаниях как конкуренты, представляя комиссиям аналогичные изделия. Помню, как в декабре 1947 в Коврове перед последним туром испытаний В. А. Дегтярев мужественно констатировал: «Мне представляется, посылать наши автоматы на испытания нет смысла. Конструкция образцов сержанта совершеннее наших и гораздо перспективнее». А через год я вместе с Дегтяревым и Симоновым участвовал в войсковых испытаниях новых образцов оружия, принятых на вооружение армии. И обычно сдержанный в проявлении чувств Василий Алексеевич, ознакомившись с новым автоматом АК-47 в работе, сердечно улыбнулся и сказал: «Да, хорошую вещь сделали. Обставляете, молодежь, нас, стариков. Впрочем, это и понятно. Ведь будущее за вами!..»

Такое же душевное отношение с его стороны постоянно испытывал к себе Горюнов. Его работу над станковым пулеметом мне довелось наблюдать уже в ее заключительной стадии, когда сам-то я делал лишь первые шаги в конструировании автоматического стрелкового оружия. Но я видел своими глазами, как переживал Дегтярев, поддерживая Горюнова. Скажу больше (об этом, правда, я узнал гораздо позже): Василий Алексеевич проявил истинное благородство, по-настоящему государственный подход и немалое мужество при окончательном решении вопроса – принять или не принять на вооружение Красной Армии станковый пулемет системы Горюнова?

А дело было так. Известно, что еще в предвоенные годы И. В. Сталин взял под свой непосредственный контроль ход конструкторских работ по стрелковому и авиационному вооружению. Этот контроль особенно усилился в годы войны. И. В. Сталин лично предложил Наркомату вооружения СССР при создании конструкторами нового пулемета – над ним тогда работали несколько изобретателей, в том числе и В. А. Дегтярев – принять за основу станковый пулемет системы Дегтярева (ДС-39). Хотя этот пулемет имел ряд существенных недостатков, выявившихся в процессе производства и эксплуатации в войсках, и его выпуск накануне Великой Отечественной войны был прекращен, Верховный Главнокомандующий настаивал на том, чтобы именно ДС-39 оставался основой для создания других образцов. Не было принято во внимание, что даже работа над устранением конструктивных недостатков пулемета не дала положительных результатов. Требовалась коренная переделка всей системы, над чем и работал в то время сам Дегтярев.

И вдруг специальная комиссия после сравнительных государственных испытаний сделала неожиданный вывод: пулемет системы малоизвестного для всех конструктора Горюнова по надежности действия, безотказности в работе и живучести деталей превосходит пулемет маститого изобретателя Дегтярева и рекомендуется для принятия на вооружение Красной Армии.

Узнав о заключении комиссии, И. В. Сталин потребовал созыва в начале мая 1943 года специального совещания для окончательного решения вопроса о принятии образца станкового пулемета на вооружение войск. На это совещание вместе с руководителями наркоматов пригласили и В. А. Дегтярева. На вопрос Верховного Главнокомандующего, какой пулемет принимать на вооружение – Дегтярева или Горюнова, Василий Алексеевич, не колеблясь, ответил, что если исходить из интересов боеспособности армии, то следует принять станковый пулемет системы Горюнова.

14 мая 1943 года решением Государственного Комитета Обороны новый станковый пулемет был принят на вооружение под наименованием «7,62-мм станковый пулемет системы Горюнова образца 1943 года (СГ-43)».

Как конструктор, могу сказать, что пулемет СГ-43 стал действительно замечательным образцом советского стрелкового автоматического оружия. Появление его в действующих частях на завершающем этапе войны, когда наши войска стремительно наступали, имело огромное значение.

Бесконечно жаль, что Петр Максимович Горюнов, талантливый рабочий-изобретатель, рано ушел из жизни – ему было чуть больше сорока лет. Он умер в конце 1943 года, когда только-только началось серийное производство его пулемета. Конструктор так и не успел поработать над устранением некоторых недостатков, выявившихся при применении СГ непосредственно в боях.

Этим занимались уже другие. Было изменено крепление ствола, улучшена конструкция спускового механизма. Легкий треножный станок системы В. А. Малиновского – А. М. Сидоренко повысил маневренность пулемета и облегчил его маскировку. В начале 1944 года я тоже принял участие в доработке пулемета СГ-43 и сконструированное мной приспособление для холостой стрельбы, решившее вопрос ведения огня холостыми патронами, было принято.

В 1946 году П. М. Горюнову (посмертно), В. А. Дегтяреву, В. Е. Воронкову, М. М. Горюнову за создание СГ-43 была присуждена Сталинская премия (впоследствии переименованная в Государственную премию СССР).

Жизнь, самоотверженная работа Петра Максимовича Горюнова, на мой взгляд, – яркий пример того, как многого может достичь человек, когда он ставит перед собой конкретную и принципиально новую задачу.

Для конструкторов вообще характерна совместная творческая работа, совместное совершенствование «чужого» образца. Я назвал бы это особым свойством деятельности, прежде всего, оружейников. И речь идет совсем не о том, чтобы поставить свое имя рядом с фамилией какого-нибудь знаменитого разработчика. В лучшем случае оно остается в каком-нибудь из документов, а приоритет все равно сохраняется за автором изделия.

Классический пример тому – совершенствование крупнокалиберного пулемета ДШК образца 1938 года под 12,7-мм патрон с бронебойной пулей. Разработан он был В. А. Дегтяревым для борьбы с защищенными броней боевыми машинами и самолетами. За основу его конструкции была взята отлично себя зарекомендовавшая схема ручного пулемета ДП. Это, кстати, один из примечательных подходов к унификации автоматического стрелкового оружия.

Крупнокалиберный пулемет – оружие, прямо скажем, особое. К его конструкции предъявляются очень серьезные требования. Ведь с его помощью приходится решать задачи борьбы не только с наземными, но и с воздушными целями. Так что большое значение имеет сочетание в таком пулемете надежности действия и бесперебойного питания патронами, высокий темп стрельбы и быстрый перевод из наземного положения в зенитное и наоборот.

Сам В. А. Дегтярев не сумел добиться наиболее рациональных условий для совмещения этих требований. И тут свое слово сказали два замечательных конструктора – Г. С. Шпагин и И. Н. Колесников. Георгий Семенович Шпагин решил задачу, увеличив скорострельность пулемета, разработав систему ленточного питания патронами, что обеспечило высокий темп стрельбы при огне по быстродвижущимся наземным и воздушным целям. Ну а Иван Николаевич Колесников создал для пулемета универсальный станок, позволивший осуществлять быстрый переход для ведения огня по наземным и зенитным целям. Пулемет был принят на вооружение под наименованием ДШК (Дегтярева – Шпагина крупнокалиберный).

Расскажу об интереснейшей судьбе еще одного конструктора-оружейника, создателя целого ряда спортивных пистолетов собственной системы – системы Марголина.

С Михаилом Владимировичем Марголиным (1906–1975) я встретился впервые в Москве, в Главном артиллерийском управлении в середине 1940-х. Иногда мы с ним виделись на подмосковном полигоне в Щурово. А когда я работал в Ижевске, то Михаил Владимирович, приезжая в командировку на Ижевский механический завод, непременно меня разыскивал. Одним из первых он поздравил меня в апреле 1949-го с получением Сталинской премии. Можно сказать без преувеличения, что нас с ним связывали тесные товарищеские и творческие контакты.

Созданный Михаилом Владимировичем спортивный пистолет был признан в нашей стране и за рубежом одним из лучших образцов спортивного оружия и назван его именем – пистолет Марголина. Конструктор получил звание заслуженного изобретателя РСФСР. А ведь Марголин шел к созданию пистолета, будучи слепым. Он потерял зрение в середине 20-х годов после тяжелого ранения при ликвидации одной из банд в Абхазии.

Любовь к оружию, понимание оружия, умение владеть винтовкой, пистолетом, пулеметом – этого не могла отнять у Марголина даже полная потеря зрения. Что имел за плечами восемнадцатилетний молодой человек, когда в 1924 году после ранения был подчистую списан из армии? Несколько классов гимназии. Работал конюхом, помощником шофера, ходил матросом на шхуне. Прошел Всевобуч. Воевал пулеметчиком, дорос до командира взвода… Уже слепым, окончил курсы массажистов.

Когда Михаил Владимирович рассказывал о себе, о своей жизни, он много шутил. Он вообще любил юмор. Вспоминая его, я думаю, какой же силой воли, страстностью и преданностью делу надо обладать, чтобы переступить через физическое «не могу» и заниматься любимой работой, взвалив на себя такой груз ответственности, какой не всякому зрячему по плечу. Это по его инициативе в Москве в конце 20-х годов в Центральном доме комсомола организуется военный кабинет, начальником которого его самого и назначили. Марголин проводил там занятия, военные игры, с открытыми, но незрячими глазами учил разбирать и собирать находившееся на вооружении Красной Армии стрелковое оружие.

Это он, слепой, 7 ноября 1928 года шел во главе комсомольского батальона Замоскворечья по Красной площади и провел роты, ни разу не сбившись, парадным маршем.

Вспоминая то время, Михаил Владимирович обмолвился однажды, что не представлял бы себя военным организатором, если бы сам не разбирался в военной технике и оружии и, понимая это, старался использовать все мыслимые возможности, чтобы изучать военно-технические новинки, расширять и углублять военные знания. В начале 70-х годов Михаил Владимирович работал над книгой своих воспоминаний «Я солдат еще живой». Помню, когда Марголин ждал ее выхода, то пообещал обязательно подарить ее мне. Но не довелось ему этого сделать…

Приведу несколько штрихов из жизни Марголина. Они, полагаю, дают ключ к пониманию характера Михаила Владимировича как человека-бойца, как конструктора, сотворившего себя постоянным стремлением к познанию, напряженным творческим трудом.

Пулемет системы Дегтярева, например, Марголин впервые освоил на выставке в ЦДКА. К тому времени он уже знал все пулеметы, состоявшие на вооружении Красной Армии, многие иностранные образцы. Могут спросить: как же Марголин, слепой, изучал оружие и военную технику?

Зрение пропало, но оставалось осязание, которым ему приходилось, насколько возможно, компенсировать утрату. Он не мог похвастаться тонким осязанием, каким обладают люди, ослепшие с детства. Но у него было другое свойство, помогавшее быстро и основательно познавать попадавшее в руки оружие, – сильное зрительное воображение и зрительная память.

Просто подержать в руках пулемет Дегтярева, конечно, интересно, но это никак не могло удовлетворить его жадного стремления постичь новую систему полностью. И он под руководством опытных товарищей разбирал пулемет до последнего винтика, тщательно исследовал пальцами узлы и механизмы, прослеживал их работу, сам собирал пулемет.

Все это Марголин проделывал до тех пор, пока не запомнил всех тонкостей так, как если бы он рассматривал оружие зрячими глазами. Сложно? Да! Трудно? Конечно! Но такой уж Марголин был закалки, что брал, казалось бы, невозможное в жизни, преодолевал непреодолимое и стал конструктором оружия.

Как я уже упоминал, встречались мы с Михаилом Владимировичем в конце 40-х годов в Ижевске. Он тогда работал на Механическом заводе, где готовилась опытная партия того самого, знаменитого, спортивного пистолета Марголина. На полигоне оружие показало безотказность работы механизмов, высокую кучность боя, и его поставили на серийное производство.

Конструктор, уставший, предельно вымотанный заботами, находил-таки время для доброй улыбки, для поддержки других. Ко мне он относился с огромным душевным расположением, сразу сломавшим ту возрастную дистанцию, которая разделяла нас (он был старше меня на тринадцать лет).

Стоял октябрь, четвертый послевоенный. Городской комитет комсомола пригласил нас на празднование 30-летия ВЛКСМ, попросил выступить на одном из предприятий.

Я, по природе своей человек не очень разговорчивый, старался больше слушать. Особенно покорил меня тогда Марголин рассказами о своей военной юности, доверительным тоном, искренностью, открытостью.

– Как мне удалось справиться с такой нагрузкой, наверное, непосильной и для иного зрячего человека? – говорил он. – Не надо искать ответа в какой-то моей одаренности. Дело не в ней. Передо мной была совершенно ясная, отвечающая моим убеждениям, моему мировоззрению цель, и я со всей силой, со всем упорством добивался ее осуществления. Цель была в том, чтобы принести больше пользы Родине на конкретном участке – в оборонной работе…

Слепой человек, он все годы Великой Отечественной войны работал в арсеналах, на полигонах, оборонных заводах, внося свой вклад в совершенствование и создание оружия Победы.

Летом 1950 года мы встретились вновь. Он приехал к нам на завод. В один из вечеров собрались у меня дома поговорить о наших конструкторских делах. Допоздна сидели в моей небольшой комнатке, ели яичницу, пили чай. Удивительно созвучны были наши мысли, устремления. Мы говорили о наших новых конструкторских замыслах. Не смущали нас тогда коммунальные неудобства послевоенного быта. Забывались огорчения и от рабочих неудач. Это все было неважным – мы с оптимизмом смотрели в свое конструкторское будущее.

Когда прощались, вручил я Михаилу Владимировичу на память в качестве сувенира ударник необычной формы от последнего образца созданного в нашем КБ автомата. И увидел, как растроганно расширились его незрячие глаза. Он взволнованно ощупывал ударник пальцами и говорил, что более подходящего подарка для оружейника трудно и придумать.

Через несколько лет он прислал мне письмо, обращаясь и как к товарищу-оружейнику, и как к депутату Верховного Совета СССР. Марголину потребовалось изготовить в ходе работы над новым образцом несколько специальных пружин. В Москве никто не взялся их сделать. От настойчивого конструктора в большинстве своем просто отмахивались или отделывались деликатными обещаниями. Мне самому приходилось встречаться с фактами, когда в ходе доводки того или иного образца какую-то деталь из-за различных бюрократических проволочек невозможно было быстро изготовить, и я хорошо понимал состояние Михаила Владимировича. Знал: по пустякам он никогда не побеспокоит. И постарался сделать все возможное, чтобы пружины были срочно изготовлены и отправлены изобретателю.

В нашем КБ в собранной нами коллекции оружия есть и пистолет под официальным наименованием самозарядного спортивного пистолета 5,6-мм калибра конструкции Марголина. Мирное спортивное оружие, созданное конструктором удивительной судьбы. Когда беру пистолет в руки, вспоминаю наши встречи…

Марголин почти никогда не рассказывал о том, сколько неудач довелось ему пережить на тернистом пути конструирования, сколько обидного недоверия пришлось встретить от чинуш, отвергавших саму возможность слепого изобретателя творить, созидать. Выстоял он благодаря силе духа, постоянной нацеленности на решение сверхзадач. И появились новые образцы спортивного оружия системы Марголина. Среди них – однозарядный матчевый малокалиберный пистолет, однозарядный пистолет для начинающих, духовой пистолет…

Для Михаила Владимировича Марголина творить, создавать, приносить Отечеству максимальную пользу – означало отдавать себя до конца любимому делу, гореть на работе. Его без преувеличения можно назвать личностью героической. Я высоко ценю Михаила Владимировича за его конструкторский и человеческий подвиг.

Я рассказал о трех русских конструкторах, преодолевших барьер «известности», несмотря на явную нехватку специального академического образования. Конечно же, надо при этом учитывать обстоятельства того времени, в котором они жили.

Кстати, знаменитые зарубежные коллеги-конструкторы, с которыми мне удалось познакомиться лично, тоже начали заниматься конструированием оружия, не имея специального образования.

Создатель американской винтовки М16 Юджин Стоунер (1922–1997) во время второй мировой войны служил в морской пехоте США. Его воинское звание было – капрал (таким оно и осталось до его кончины). В армии он пытался, как и я, спроектировать пистолет-пулемет, но так и не закончил эту работу. В 1944 году (в неполные 22 года!) разработал эскизы своей первой винтовки, но проект не был реализован. А в 1952 году он разработал и воплотил в металл полуавтоматическую винтовку М5. В 1954 начал работу над штурмовой винтовкой AR-10, ставшей базой для разработки всех последующих образцов: М16, М16 А1, М16 А2.

Как и я, Юджин Стоунер создал ряд образцов с единым базовым механизмом: карабин, штурмовая винтовка, ручной пулемет, станковый и танковый пулеметы. Разрабатывал он оружие и под патроны разных калибров. Далеко не все образцы конструктора Стоунера были приняты на вооружение, но его штурмовая винтовка М16 и ручной пулемет с ленточной подачей патронов много лет успешно эксплуатируются военными как в США, так и других странах.

Израильский конструктор Узи Гал (1923–2002) родился в Германии, а в 1933 году, спасаясь от нацистов, оказался в Англии. В 1936-м – в контролируемой британцами Палестине. Окончив школу, вступил в ряды израильского сопротивления (подпольной пехоты), где ремонтировал и обслуживал оружие. За владение оружием в 1943 году был арестован и осужден к 6 годам лишения свободы. В 1946-м – помилован.

В 1948 году Узи Гал участвовал в войне за независимость в северном Израиле. Когда в мае 1948 года государство Израиль было образовано, Узи направили на офицерские курсы, где он продемонстрировал прототип пистолета-пулемета, который до этого разработал. Для продолжения работ по совершенствованию этого оружия его послали на одно из оборонных предприятий Израиля. И через два года, после доработки конструкции пистолета-пулемета, Вооруженные силы Израиля приняли образец на вооружение как штатный пистолет-пулемет, присвоив ему наименование «Узи» – по имени его создателя. Пистолет-пулемет «Узи» впервые поступил на вооружение войск специального назначения в 1954 году, а его создатель прослужил в Вооруженных силах Израиля до 1975 года и вышел на пенсию в звании подполковника. В дальнейшем жил и работал в США. За работы по созданию «Узи» он был награжден несколькими высочайшими наградами своей страны.

Я очень коротко изложил биографии двух моих зарубежных коллег, предоставив возможность читателям самим отметить некоторую похожесть в наших конструкторских судьбах. Не случайным мне кажется то, что мы все трое родились почти что в один год (1919, 1922, 1923), так или иначе, оказавшись участниками второй мировой войны.

Идея «защиты своего Отечества» сделала из нас конструкторов-оружейников, мобилизовав на это весь наш, заложенный природой, творческий потенциал. Наш талант.

Итак, я глубоко убежден, что для достижения высот в практическом деле важно не только то, какое у тебя образование: полное или неполное, среднее или высшее. Отнюдь не всегда этим определяется уровень знаний! И сам по себе диплом о высшем образовании не является залогом успешной творческой деятельности.

Должен быть «вечный двигатель» в детстве, который в какой-то момент должен быть вытеснен реальной творческой мечтой!

Полигон – мои университеты

Особое место в моей судьбе, в моем конструкторском становлении занимает Научно-исследовательский полигон стрелкового и минометного вооружения Главного артиллерийского управления – НИПСМВО. Мне довелось подолгу здесь жить и работать в военные и в первые послевоенные годы. И потом, работая ведущим конструктором заводского КБ в Ижевске, я часто приезжал на полигон для испытаний новых изделий – вплоть до его расформирования в 1960 году.

Что же такое – Научно-исследовательский полигон?

Еще в 1904 году под Санкт-Петербургом был основан Ружейный полигон при Офицерской стрелковой школе в Ораниенбауме под руководством выдающегося теоретика и практика стрелкового оружия Николая Михайловича Филатова (1862–1935). Там изготавливали и испытывали первые автоматические винтовки известные оружейники Федоров, Токарев, Рощепей. Там же начинал свой творческий путь и Дегтярев, работавший вольнонаемным мастером, испытывавшим иностранные образцы.

В первые годы советской власти испытательный полигон перебазировался из Ораниенбаума поближе к Москве. Для него было выбрано место в окрестностях небольшого старинного города Коломны. Возможно, при этом были приняты во внимание достаточная удаленность этого города от Москвы (120 км) и наличие в нем развитой тяжелой промышленности.

В 1940 – 1950-х годах добраться до полигона было непросто. Из Москвы поездом ехали до станции Голутвин, и там либо ждали редкий автобус, либо искали попутную машину, либо шли пешком через поселок Щурово (кстати, сам полигон часто так и называли – щуровским).

Попасть на полигон можно было только через проходную Контрольно-пропускного пункта – КПП. Вся территория была обнесена высоким забором и до 1960 года тщательно охранялась. За забором размещался компактный военный городок со всеми соответствующими для небольшого военного гарнизона службами, штабом, жилыми домами с коммунальными квартирами для семей офицеров и вольнонаемных. Там были маленький клуб, магазинчик, общежитие для холостяков и гостиница для командированных, в которой постоянно не хватало мест.

Центральная территория полигона – штаб и все технические и обслуживающие подразделения – дополнительно охранялась комендантской службой. Работающие на этой выделенной территории имели особые пропуска.

Еще при основании НИПСМВО был организован музей оружия с интересной и богатой коллекцией. На полигоне конструкторы могли ознакомиться с русскими и иностранными образцами, созданными за всю историю стрелкового оружия: от прошлых веков до последних лет. Кроме того, в музее была собрана обширная коллекция тех изделий, которые разрабатывались в советское время и испытывались здесь же, на полигоне. И главное, в музее хранились все отчеты по испытывавшимся образцам: читая которые можно было понять, какими же достоинствами и недостатками обладала та или иная конструкция.

Полигон выполнял важнейшую задачу для армии – выбор образцов стрелкового оружия, которые предлагались к принятию на вооружение. Кроме того, специалисты полигона постоянно проводили научно-исследовательские работы, вырабатывали рекомендации для новых конструкторских разработок, создавали свои собственные образцы оружия.

Существовала еще одна, не менее важная задача: в условиях жесткого творческого соревнования помочь конструкторам-оружейникам в их профессиональном совершенствовании. Для этого на полигоне были все возможности: высококлассные специалисты и хорошая материальная база. Его мастерская была оборудована по последнему слову техники. В ней можно было изготавливать опытные образцы по заданиям конструкторов полигона и проводить небольшие доработки испытываемых образцов.

Научные работы на полигоне велись по нескольким темам – «направлениям». Каждое из них имело свои людские и материальные ресурсы, а для проведения стрельб – свои испытательные участки со всем необходимым оборудованием. Эти испытательные участки тоже назывались «направлениями» и представляли собой прорубленные в лесу просеки. Расстояние между направлениями было полкилометра, длина каждого – один километр, что позволяло вести прицельный огонь по различным дальностям.

В начале каждого направления стоял небольшой деревянный дом с оборудованием, необходимым для проведения испытаний. Огневая позиция находилась под крытым навесом перед домом. Там же размещались различные стенды, станки и другие вспомогательные приспособления для всесторонних испытаний оружия. На различных дальностях были установлены фанерные щиты. Их размеры возрастали по мере удаления от огневой позиции.

В самом доме находились служебные помещения для подготовки оружия к испытаниям, для ремонта или несложных доработок испытываемых образцов, для работы инженеров и техников, закрепленных за данным направлением.

Полигон, по существу, являлся лабораторией передового опыта. На его базе проходили проверку самые интересные идеи, рождавшиеся в среде конструкторов-оружейников. Где бы ни трудились наши выдающиеся разработчики оружия – В. Г. Федоров, В. А. Дегтярев, Ф. В. Токарев, С. Г. Симонов, Г. С. Шпагин, проектируя и воплощая в металл свои новые образцы, они непременно приезжали на полигон, чтобы с помощью инженеров-испытателей, высококвалифицированных специалистов других служб и подразделений удостовериться: на верном ли они пути? Сверить, как говорится, часы.

Здесь проходили службу, работали люди, как правило, с инженерным образованием, многие из них побывали в жестоких боях Великой Отечественной войны, прошли нелегкую войсковую службу. Они-то и являлись основным богатством полигона, его мозговым центром, его душой.

Полигон – воинская часть. И как положено в армии, во главе ее стоял командир. В годы войны им был выпускник Артиллерийской академии 1934 года генерал-майор инженерно-технической службы И. И. Бульба. Я долго не мог привыкнуть к строгому виду Ивана Иовича и обычно, заметив, что он идет навстречу, старался уйти в сторону, не попадаться ему на глаза. Видимо, Бульба уловил «маневры», проделываемые мной неоднократно, и, как помнится, приехав на очередные испытания на направление, взял меня под руку и, отведя в сторону от домика, спросил:

– Что же ты, старший сержант, чураешься генерала? Негоже так поступать фронтовику-танкисту.

Пожурив по-отцовски, Иван Иович предложил, не стесняясь, если возникнут какие-то вопросы, требующие безотлагательного решения, обращаться непосредственно к нему. Генерал ценил людей, и ему платили взаимным уважением. Особо уважительно он относился к конструкторам, понимая, насколько важна их деятельность для повышения боевой готовности нашей армии.

Жизнь на полигоне всегда отличалась особой семейно-дружеской обстановкой. Большинство военных и гражданских служащих – не старше 30–35 лет. У многих уже были семьи, маленькие дети. В условиях замкнутого городка все его жители были знакомы друг другу: в будни вместе работали, в праздники вместе отдыхали. Главы семей были, как правило, офицерами средних воинских чинов: лейтенанты, капитаны, майоры.

В конструкторском бюро полигона, возглавляемом в то время полковником Кузьмищевым Василием Филипповичем, работали представители разных поколений, и в основном они были выпускниками Артиллерийской академии имени Ф. Э. Дзержинского. Многих из них мне довелось близко знать, со многими конкурировать при проектировании и создании новых образцов. У конструкторов-оружейников полигона была своя, не похожая на другие, школа, свои традиции, отмеченные высоким профессионализмом, оригинальным инженерным мышлением, отточенной культурой проектирования.

И первым среди таких разработчиков оружия я бы назвал Николая Васильевича Рукавишникова, сдержанного в манерах, немногословного в разговорах человека. По стажу конструкторской работы в КБ полигона он, да еще, пожалуй, В. Ф. Кузьмищев, являлись для нас, молодых разработчиков оружия, настоящими ветеранами.

Конструкторская биография Рукавишникова началась в конце 1920-х годов, когда он наряду с конструкторами Дегтяревым и Безруковым принял участие в разработке спаренной установки пулеметов ДА (Дегтярева авиационный). Ими был спроектирован станок, внесены конструктивные изменения в пулеметы, вызванные условиями их спаривания и эксплуатации в боевых условиях, разработана система крепления.

Еще до войны, в 1938 году, Николай Васильевич включился и объявленный Наркоматами обороны и оборонной промышленности конкурс на разработку самозарядной винтовки, участвовал в конкурсных испытаниях, в которых представляли свои системы Ф. В. Токарев и С. Г. Симонов.

Значителен вклад Рукавишникова в создание огневых средств для противотанковой борьбы. В связи с появлением в армиях вероятного противника крупных подвижных соединений, оснащенных легкими быстроходными танками, Артиллерийский комитет ГАУ стал настаивать на скорейшем принятии на вооружение противотанковых ружей. В 1939 году Н. В. Рукавишников наряду с конструкторами Б. Г. Шпитальным и С. В. Владимировым разработал противотанковое ружье под 14,5-мм патрон с пулей Б-32 в соответствии с новыми тактико-техническими требованиями. В результате полигонных испытаний лучшим было признано противотанковое самозарядное ружье системы Рукавишникова, и вскоре постановлением Комитета Обороны при СЦК СССР его ввели на вооружение РККА. Наркомату вооружения предлагалось уже в следующем году довести выпуск таких ружей до пятнадцати тысяч штук.

Рукавишников продолжал совершенствовать систему, устраняя недостатки, выявленные в ходе дальнейших испытаний образца. Однако массовый выпуск ружей так и не был осуществлен. Возобладало ошибочное мнение, что танки противника будут иметь сильную броню, против которой противотанковые ружья ничего сделать не смогут, да, мол, и Красная Армия достаточно насыщена артиллерией для подавления танков противника.

Словом, судьба противотанкового ружья системы Рукавишникова повторила, по существу, в предвоенные годы судьбу пистолета-пулемета системы Дегтярева. Только судьба ружья была, пожалуй, печальнее судьбы ППД. Если дегтяревский пистолет-пулемет, исходя из опыта советско-финляндской войны, вскоре вновь запустили в серийное производство, то выпуск противотанкового ружья Рукавишникова так и ограничился несколькими штуками. Сколь недальновидной оказалась в этом плане позиция некоторых ответственных работников Наркомата обороны, в особенности Маршала Советского Союза Г. И. Кулика, показало уже начало Великой Отечественной войны. В войсках для борьбы с танками врага не оказалось в то время так необходимых нам противотанковых ружей.

В военные годы Рукавишников продолжал активно работать над созданием новых систем стрелкового оружия. В начале 1942 года Николай Васильевич разработал оригинальный вариант однозарядного противотанкового ружья под штатный 12,7-мм патрон. Оно выгодно отличалось от других образцов подобного типа по массе, габаритам, дешевизне и быстроте изготовления, удобству и надежности в работе. Ружье не пошло в серийное производство по причине того, что, имея меньший калибр, уступало системам Дегтярева и Симонова по бронепробиваемости.

В том же году Рукавишников включился в конкурс по созданию пистолета-пулемета, более надежного в любых условиях эксплуатации, удобного в боевом применении, с легкосменяемым магазином, более легкого и простого в изготовлении, чем штатный образец ППШ, и не уступающего ему в боевых качествах. Николай Васильевич тогда наряду с Дегтяревым, Шпагиным, Судаевым, Коровиным представил наиболее интересный проект.

Николай Васильевич всегда готовил проекты своих будущих образцов такими, что просто залюбуешься. Чистота линий, выверенность расчетов, веская аргументация. Ну, а что касается случая со ствольной коробкой, которую однажды пришлось разрезать, – что ж, с кем не бывает…

В конкурсах проектов конструктор Рукавишников, как правило, занимал призовые места. И тогда, в 1946 году его проект был признан лучшим из всех полигоновских проектов, участвовавших в конкурсе по проектированию автомата под патрон образца 1943 года. Мой «Михтим» был вторым, проект Барышева – третьим. Это было в самом начале тех конструкторских соревнований, которые закончились победой АК-47…

Одним из самых ярких конструкторов КБ полигона, безусловно, был Алексей Иванович Судаев. Его конструкторская деятельность уложилась в рамки всего лишь каких-то четырех-пяти лет. Но за это время он сумел достичь таких вершин в создании оружия, какие иным конструкторам и за всю жизнь не снились. Добавим, что это были годы самых тяжелых испытаний для советского народа, для каждого человека – годы Великой Отечественной войны.

Судаев был человеком удивительного обаяния, непосредственности, искренности, скромности в отношениях с людьми. Он выделялся высокой технической эрудицией, способностью быстро схватывать суть дела. Талантливый конструктор и незаурядная личность!

К сожалению, в настоящее время конструктор Судаев незаслуженно обделен вниманием. О нем, его жизни и творческой деятельности очень мало сказано, опубликовано. А ведь Судаев внес весомый вклад в совершенствование советского стрелкового оружия, особенно в годы Великой Отечественной войны.

До войны Алексей Иванович Судаев успел многое сделать для своего личного образования и был в этом настойчив и напорист. Поработав слесарем на заводе, поступил в железнодорожный техникум. Потом два года служил в армии, дорос до воентехника и уволился в запас. И вновь – учеба. Теперь – в Горьковском индустриальном институте. На втором курсе принял решение перевестись в Артиллерийскую академию имени Ф. Э. Дзержинского, которую блестяще закончил в 1941 году. А тут началась война…

Судаев стремительно врывается (иначе это и не назовешь) в ряды конструкторов-оружейников. Уже в начале войны он разработал проект упрощенной зенитной установки, производство которой было организовано на московских заводах из имевшихся в наличии материалов. После этого стал работать над созданием пистолета-пулемета. Добился, чтобы его командировали в осажденный Ленинград. И непосредственно там принял участие в организации производства оружия, а затем занялся его усовершенствованием, уже исходя из опыта боевого применения.

Можно со всей ответственностью сказать, что пистолет-пулемет системы Судаева (ППС), созданный им и начавший поступать на вооружение Красной Армии в 1942 году, был лучшим пистолетом-пулеметом периода второй мировой войны. Ни один иностранный образец не мог с ним сравниться по простоте устройства, надежности в работе, по удобству эксплуатации. За высокие тактико-технические, боевые свойства в сочетании с небольшими габаритами и весом судаевское оружие очень любили десантники, танкисты, разведчики, бойцы-лыжники.

Когда Судаев работал в 1942–1943 годах в осажденном Ленинграде, выпускаемое заводом оружие сразу же шло в войска, обороняющие Ленинград. Историки сейчас обнародовали количество изготовленных в течение 1943 года пистолетов-пулеметов Судаева – 46 572. Эта цифра может кому-то показаться не очень впечатляющей, учитывая, что в этот же год серийный выпуск целого ряда образцов оружия зашкаливал за сотни тысяч. Однако не будем забывать: судаевское оружие изготавливалось в блокадном городе, непосредственно по чертежам опытного образца, ленинградскими рабочими, находившимися под обстрелом вражеских дальнобоек, испытывавшими голод и холод.

В 1995 году в санкт-петербургском издательстве «Полигон», в судаевском Ленинграде, вышла глубокая и в достаточной степени полная работа талантливого исследователя, доктора исторических наук Давида Наумовича Болотина, лауреата дорогой оружейникам премии имени конструктора С. И. Мосина – «История советского оружия и патронов». Давид Наумович довольно часто, спасибо ему, цитирует многих из нашего брата оружейника – живших и ныне живущих. Позволю и я себе его процитировать:

«О высоких боевых свойствах ППС и простоте его конструкции свидетельствует тот факт, что в последние месяцы войны в связи с нехваткой производственных мощностей, связанных с потерей части оружейных заводов и отсутствием собственной модели, пригодной к массовому производству из недефицитных материалов на универсальном станочном оборудовании, немецкая промышленность приступила к упрощенной модификации судаевского пистолета-пулемета, выпускавшегося под индексом MP.709. …В Финляндии в 1944 г. был принят на вооружение пистолет-пулемет М-44 9-мм калибра под патрон парабеллума, также явившийся копией ППС. Пистолеты-пулеметы Судаева и его модификации производились и состояли на вооружении и некоторых других государств вплоть до 80-х годов. В Польше в 1951 г. они изготавливались по лицензии, а с 1952 г. их модификации PMWS 3/52. В Китае ППС-43 состоял на вооружении в 1953–1956 гг. под наименованием «образец 43» и выпускался в нескольких вариантах с незначительными изменениями, связанными с технологией различных предприятий. В Федеративной Республике Германии ППС-43, скопированный с его финского варианта М-44, в 1953 г. был принят на вооружение жандармерии и пограничных войск под индексом DUX53, а позже DUX59».

Несколько лет тому назад я получил не очень-то объемистую бандероль и достал из нее книжку… и в тот же вечер уже не закрывал ее. Это была документальная повесть генерала Рождественского «Конструктор А. И. Судаев». Буквально через день-два я отправил ее автору письмо:

«Уважаемый Николай Федорович!

С благодарностью получил книгу о конструкторе А. И. Судаеве и как бы вновь повстречался с ним.

Читая страницу за страницей, я все думал, какой кропотливый труд проделал автор книги, чтобы собрать достоверный материал о давно минувших днях.

Творческий труд Алексея Ивановича по времени не так долог, но сделанное им за это время будет восхищать каждого, кто хоть что-то смыслит в нелегком оружейном деле.

Верю, что эта повесть будет пополняться новыми находками и еще не раз переиздаваться. Тираж явно не соответствует собранному и хорошо обработанному материалу. Наш завод дал заявку на приобретение Вашей книги.

Вспоминая прошлое, хочу сообщить Вам такой факт. Когда исполнилось десять лет с той поры, как не стало Алексея Ивановича, мы, знавшие его, собрались у меня на квартире, подняли рюмки, стояли, не чокаясь, и тогда я зачитал только что написанный, возможно не совсем так, как это удается поэтам, свой экспромт о Судаеве:

Жизнь его в туман одета

Тех военных лет.

Он промчался как комета,

Но оставил след!

Вот вы, Николай Федорович, идя по этому следу, и рассеяли хоть слегка тот туман. Спасибо Вам за этот нелегкий труд!

12.12.90 г. М. Калашников»

В начале 1944 года сразу после возвращения в КБ полигона Судаев одним из первых начал работать над созданием принципиально нового вида стрелкового оружия – автомата под «промежуточный» патрон. И думаю, он добился бы великолепных результатов, прибавил бы еще славы нашему отечественному стрелковому оружию, если бы не его неожиданная кончина в августе 1946 года. Лично для меня это была потеря невосполнимая…

Оригинальные конструктивные замыслы отличали и разработчика оружия И. И. Ракова, входившего в полигонную конструкторскую команду. Наибольших успехов он добился в проектировании и разработке личного оружия – пистолета. Помню, когда доводилось заходить в кабинет, где работал Иван Ильич, он тут же закрывал лежащие перед ним на столе чертежи белыми листами бумаги. В раскрытии своих идей всегда проявлял осторожность, чтобы конкуренты не могли узнать, какой путь в разработке образца им принят и что уже реально сделано.

Особенно успешно проявил себя Иван Ильич в конкурсе на проектирование и изготовление пистолета нового образца – 7,62-мм самозарядного пистолета, предлагаемого в 1938 году взамен ТТ. Конкурировал он с такими известными конструкторами-оружейниками, как С. А. Коровин, П. В. Воеводин, Ф. В. Токарев, чьи образцы уже зарекомендовали себя. А пистолет ТТ системы Токарева состоял тогда на вооружении.

После полигонных испытаний наиболее удачным был признан образец системы Ракова и в числе других рекомендован для доработки. При повторных испытаниях пистолет конструктора Ракова представили к первой премии и рекомендовали к серийному выпуску. Однако так уж случилось, что в судьбу образца вмешался К. Е. Ворошилов. После личного опробования пистолета он волевым решением отменил эту рекомендацию и дал указание на дальнейшее усовершенствование всех представлявшихся на конкурс изделий. Пошли доработки и испытания, затянувшие принятие нового пистолета на вооружение на два года. А начавшаяся Великая Отечественная война вообще помешала этому, поставив на повестку дня перед оружейниками совсем другие задачи.

И лишь в 1945 году на основе опыта боевого применения личного оружия в боях был опять объявлен конкурс на разработку нового пистолета взамен ТТ. Раков вновь в него включился вместе со своими довоенными соперниками Токаревым, Коровиным, Воеводиным. Появились и новые более молодые конкуренты: Н. Ф. Макаров, К. А. Барышев и другие.

Несмотря на неудачу с пистолетом, Иван Ильич Раков продолжал конструировать. В войсках, в частности, нашла широкое применение разработанная им по оригинальной схеме машинка для снаряжения пулеметных лент.

А в том конкурсе 1945 года победил один из молодых конструкторов. Это был Николай Федорович Макаров, чей 9-мм пистолет показал в ходе полигонных испытаний очень хорошие результаты, имея по сравнению с конкурирующими образцами, и тем более с ТТ, меньшие размеры и массу, наличие самовзводного ударно-спускового механизма, что позволяло быстро открывать огонь и вести его с большой скорострельностью. Простота устройства, удобство в эксплуатации, легкая и быстрая разборка и сборка без применения какого-либо инструмента – все это дало возможность конструктору первенствовать в состязании с именитыми разработчиками оружия.

Я познакомился с Н. Ф. Макаровым во второй половине сороковых годов, когда он приезжал на полигонные испытания. Ближе мы узнали друг друга уже в семидесятые годы. Мы не раз встречались, бывая вместе в гостях у слушателей, преподавателей и командиров курсов «Выстрел». Кроме конструкторских дел, нас сближало и то, что оба мы были из «железнодорожников»: Николай Федорович родился в семье машиниста в городе Сасове на Рязанщине. А для меня «конструкторской родиной» стало паровозное депо станции Матай.

Николай Федорович Макаров прошел отличную школу разработки образцов под руководством Г. С. Шпагина на одном из оборонных заводов. Так что у Ракова и Барышева, работавших в КБ полигона, оказался очень сильный конкурент. Уступили они в соревновательной борьбе достойному сопернику, сумевшему при создании пистолета превзойти другие образцы по главным параметрам – надежности, простоте и живучести.

В дальнейшем Макаров принимал участие в создании образцов авиационных пушек, был удостоен звания Героя Социалистического Труда, награжден несколькими орденами, стал дважды лауреатом Государственной премии СССР.

Так оно и должно быть. Николая Федоровича отличали завидная энергия, упорство и удивительная работоспособность. Создание пистолета явилось большим творческим достижением Н. Ф. Макарова. В своем альбоме-книге «История советского стрелкового оружия» Д. Н. Болотин приводит отрывок из личного письма Макарова к автору:

«Чем можно объяснить мой успех в создании пистолета? – писал он. – Прежде всего тем колоссальным трудом, который я вложил в это дело. Достаточно сказать, что я в то время работал ежедневно, практически без выходных дней, с восьми часов утра и до двух-трех часов ночи, в результате чего я дорабатывал и расстреливал образцов в два, а то и в три раза больше, чем мои соперники, что, безусловно, дало возможность в совершенстве отработать надежность и живучесть».

Николай Михайлович Афанасьев. В 1943 году в один из своих приездов на полигон я встретил в военном городке незнакомого мне сержанта. Зачесанные на прямой пробор волосы. Открытое лицо. Сразу приметил, что побывал он на фронтовых дорогах. Подумалось тогда: видно, был ранен и теперь тут в подразделении, обслуживающем полигон.

Через несколько дней я увидел его на направлении, где испытывалось групповое оружие – пулеметы и спросил у одного из испытателей:

– А что здесь делает этот сержант?

– А что на полигоне делаешь ты? – рассмеялся испытатель, ответив вопросом на вопрос.

– Как что? Образец испытываю.

– Так вот, и Коля Афанасьев тем же занимается – свой образец испытывает.

Тут я неожиданно услышал звонкий голос самого Афанасьева, как-то не вязавшийся с его довольно внушительной фигурой.

– Товарищ капитан, давайте поработаем с пулеметом еще немного. Надо же выяснить, почему вдруг стала появляться задержка.

– Давай поработаем, пока сигнал «отбой» не дали, – согласился офицер.

Вечером, когда возвращался в штаб вместе со знакомым испытателем, вновь зашел разговор об Афанасьеве.

– Толковый конструктор из него вырастет. Поверь моему опыту, он еще скажет свое слово в разработке оружия, – уверенно говорил мой попутчик. – Одна схема автоматики с ускорительным механизмом, досылающим патрон из ленты в ствол пулемета, чего стоит. Оригинально придумано!

– Я понял так, что он сюда, на полигон, с фронта прибыл, – уточнил я на ходу.

– Совершенно верно. Отозван из действующей армии. Только должен тебе сказать, Афанасьев на полигоне – не новичок. Он еще до войны у нас служил.

– Вот как?! – невольно вырвалось у меня.

– Да. А до этого, насколько мне известно, проходил срочную службу где-то на дальневосточной границе. Там-то и разработал проект скорострельного двуствольного авиационного пулемета.

– А как же он на полигон попал?

– Как и ты – был прикомандирован к конструкторскому бюро полигона, чтобы продолжить начатую работу. Только не успел он довести образец до конца. Началась война, и Афанасьев ушел на фронт. Под Москвой воевал…

Так я узнал, как схожи наши с Афанасьевым судьбы, вхождение в конструкторскую деятельность. Мы с ним быстро сблизились. И всякий раз, когда доводилось мне бывать в командировке на полигоне, радовались нашим встречам, делились планами, мечтами.

Николай Михайлович Афанасьев старше меня на три года. До войны окончил техникум механизации сельского хозяйства. Став в воинский строй, увлекся конструированием. Его работы заметили и дали возможность одну из них реализовать в профессиональном КБ, помогли в совершенствовании конструкции.

Когда Николай Михайлович рассказывал об этом, мне казалось порой, что шли мы не только одним путем, но как бы рядом: такая схожесть обнаружилась в наших, тогда еще коротких, биографиях. Единственное, пожалуй, где наши конструкторские пристрастия разошлись, так это в выборе класса разрабатываемого оружия. Он стал конструктором в области авиационного стрелково-пушечного вооружения, я – в области автоматического стрелкового.

– А ты знаешь, в чем мы с тобой еще разошлись? – уточнил как-то Афанасьев во время одной из наших уже более поздних встреч. – В сроках службы. Я демобилизовался в сорок пятом, ты – на четыре года позже.

Пришлось напоминать Николаю Михайловичу, что в победном сорок пятом он не просто демобилизовался, но и уехал с полигона и в течение года работал в конструкторском бюро минометного вооружения, которое возглавлял Б. И. Шавырин.

– Ты зря меня упрекаешь. Я не мог сразу изменить полигону, – рассмеялся Николай Михайлович. – Через год вернулся в свое родное полигонное КБ и отдал работе в нем еще два года. Помнишь?

– Что было, то было. А потом ты ушел навсегда, в самостоятельное плавание. От проектирования и создания крупнокалиберных пулеметов шагнул к созданию зенитных комплексных установок и авиационных пушек, соревновался с такими асами в конструировании авиационного вооружения, как Шпитальный и Нудельман. И, насколько мне известно, немалого достиг. Во всяком случае, мне самому доводилось видеть на боевых вертолетах оружие твоей конструкции.

– Отрицать такие факты трудно, – все еще смеясь, подтвердил Афанасьев. – Кстати, ты не забыл, что у нас есть общее в некоторых конструкторских подходах к разработке оружия?

– Ты имеешь в виду, что мы оба оригинальные схемы автоматики своих первенцев, разрабатывавшихся на полигоне во время войны, использовали при проектировании нового вида оружия?

– Вот-вот. Ты в автомате применил схему, которую до этого заложил в автоматику своего самозарядного карабина, а я в 23-мм авиационной пушке – автоматику, разработанную мной при проектировании крупнокалиберного пулемета.

Можно смело сказать, что именно работа на полигоне дала Николаю Михайловичу Афанасьеву путевку в большую конструкторскую жизнь. Он стал одним из ведущих конструкторов авиационного стрелково-пушечного вооружения и внес значительный вклад в оснащение советской военной авиации современными образцами пулеметов и пушек, значительно превосходящими иностранные по своим боевым характеристикам. Родина отметила заслуги Н. М. Афанасьева присвоением ему звания Героя Социалистического Труда, присуждением Государственной премии СССР и премии имени Мосина, награждением двумя орденами Ленина, орденом Октябрьской Революции и другими орденами и медалями.

Работая в конструкторском бюро полигона, я, пожалуй, впервые понял, что творчество есть приближение к тому, что даже трудно сформулировать. Занимаясь творчеством, конструированием, ты будто греешься у огня, который сам сумел развести и пригласил к нему других насладиться его теплом.

Часто трудно, очень трудно бывает войти в работу. Но когда входишь, выйти из нее становится невозможно. Она превращается в величайшее наслаждение и радость. Дивное это состояние души, которое, считаю, очень нелегко передать кому-либо. Нелегко, потому что оно сугубо индивидуально. На полигоне умели оберегать это состояние души, ценить индивидуальность конструктора.

Кузьмищев, Судаев, Рукавишников, Раков, Афанасьев – каждый был личностью со своим неповторимым почерком в конструировании. У одного получалось лучше, у другого – хуже. Но все работали с наслаждением и огромным увлечением, относясь с уважением к тому, что проектировал и создавал каждый.

В КБ полигона входили не только чистые оружейники. Рядом с нами в муках творчества трудились разработчики боеприпасов и даже конструктор… вьючного снаряжения. Так называемые вьюки для действий в горных условиях разрабатывал капитан П. С. Кочетков, а до этого он был испытателем оружия. Еще в начале нашего знакомства с ним я удивился: нашел, мол, себе, однако, занятие – вьюки! Но потом узнал, что это – заказ от армейских конников.

Веселого нрава, не унывающий, кажется, в любых ситуациях, Кочетков любил шутку, часто подтрунивал над товарищами. Кстати говоря, именно с его губ, как мне помнится, впервые сорвалось обращение ко мне: Михтим. После победы в конкурсе проектов под этим именем я посвятил ему неумелый, но искренний стих:

Мы ведь только вдвоем обсуждали:

Мол, девиз будет втайне храним!

Ну, а как же о нем все узнали?

И с тех пор мое имя – Михтим…

Правда, вскоре и к нему самому начали обращаться, называя по первым буквам его имени и отчества – Палсип…

Что там ни говори, мы все на полигоне служили «по одной части», по воинской, и главное для нас было – успехи на основной службе.

Несмотря на суровое время военных и первых послевоенных лет, а может быть, именно благодаря ему, в коллективе конструкторов, да и всех сотрудников полигона, царила атмосфера доброжелательности, отношения были уважительные, деловые. Как-то я обратил внимание на то, что мальчишки полигона, сыновья тех, кто служил и работал там, называли друг друга не по именам, а по фамилиям. Я был удивлен этим. А потом понял: каждый из них гордился своим отцом и относился с уважением к отцу своего приятеля. И обращаясь по фамилии, он как бы подчеркивал и эту гордость, и это уважение.

Однажды летним утром 1946 года на дорожке, ведущей к штабу, я приметил офицера в еще не обмятой форме. Шагал он подчеркнуто твердо, выказывая всем своим видом подтянутость, выработанную годами учебы в военном учебном заведении. Войдя за ним в здание штаба, услышал, как он докладывал дежурному по части:

– Старший инженер-лейтенант Барышев… Прибыл на полигон для дальнейшего прохождения службы после окончания Артиллерийской академии.

– Подождите немного. Я доложу о вашем прибытии генералу Бульбе. – И офицер, выслушавший Барышева, стал подниматься на второй этаж, где находился кабинет начальника полигона.

На следующий день в отделении испытания индивидуального оружия появился новый инженер – Константин Александрович Барышев. Правда, служил он там совсем недолго – вскоре его прикомандировали к конструкторскому бюро полигона.

Вот тогда мы с ним и познакомились. Тем более что довелось нам работать в одном кабинете, пользоваться одним кульманом. Оказалось, что инженер-лейтенант Барышев только недавно защитил диплом в военной академии – по разработке автомата и патрона к нему. Конечно, приехав на полигон, он горел желанием включиться в конкурс проектов этого нового образца оружия.

С просьбой дать ему возможность продолжить работу, начатую в академии, Барышев обратился к Владимиру Сергеевичу Дейкину, представителю ГАУ на полигоне. Просьбу его вскоре удовлетворили.

Мы были с ним молоды, увлечены одним интересным делом, полны энергии и честолюбивых конструкторских замыслов и потому, видимо, быстро сошлись, стали друзьями, хотя по характеру, темпераменту, да и, прямо скажем, по уровню профессиональной подготовки отличались друг от друга. У него за плечами – учеба в Московском высшем техническом училище имени Баумана, в военной академии, у меня – лишь девять классов школы, годы срочной службы да фронтовые дороги.

Впрочем, это не мешало нам иметь общие интересы. Мы нередко вместе делали вылазки в лес, на природу. Ходили за грибами, увлекались рыбной ловлей. Но самое главное, что объединяло нас крепче всего, – беззаветная любовь к творчеству, к конструированию.

Я уже тогда заметил: разрабатывая свой проект автомата, Константин Александрович подходил к исполнению задуманного больше не с практической точки зрения, а с теоретической, с исследовательской. Мы с ним были конкурентами, однако почти ничего не скрывали друг от друга. Если требовалось, охотно поясняли чертежи, советовались. Мне, конструктору-практику, видевшему саму деталь сначала в воображении, а потом уже ее проработку в чертежах, казалось, что Барышев слишком теоретизирует, готовя свой проект. К тому же он с одинаковым рвением и влечением спешил делать сразу несколько дел, заявляя, что у него хватит знаний и опыта довести все до конца. Знаний, конечно, у него хватало, а вот опыта…

Я пытался предостеречь своего товарища от такого подхода к конструированию. Но ему, в двадцать три года, представлялось, что он может горы свернуть.

После того, как в 1946 году были утверждены три проекта по созданию автомата, поданные от КБ полигона (Рукавишникова, Барышева и мой), нам предстояло изготовить образцы в металле и представить их на сравнительные испытания.

Но где нам изготавливать свои автоматы?

Пока решался этот вопрос молодой конструктор Барышев включился еще в один конкурс – по разработке проекта пистолета под 9-мм патрон. И в этом конкурсе он тоже победил. По результатам сравнительных испытаний из двенадцати разработчиков, представивших образцы пистолета, только двум из них – Макарову и Барышеву было рекомендовано доработать свои изделия для дальнейших испытаний.

И в это же самое время молодому конструктору сообщили, на каком оборонном заводе ему предстоит изготовить образец автомата. Что делать? Он решает временно отказаться от работы над автоматом, чтобы довести пистолет до последнего этапа полигонных испытаний. И уже после этого продолжать дальнейшую разработку автомата.

К сожалению, Константину Александровичу не удалось ни победить в соревновании Н. Ф. Макарова, ни выставить на испытания свой автомат. Все-таки сказалось, на мой взгляд, стремление угнаться за двумя зайцами, подвел тот самый фактор растрачивания усилий, интересов, отсутствия нацеленности на главное.

Увы, творчество не прощает конструктору разбросанности. Уже тогда, на полигоне, я все больше убеждался: для разработчика конструкций необходимо сосредоточение усилий, говоря военным языком, на направлении главного удара. После объявления конкурса на разработку нового пистолета меня и самого, признаться, так и подмывало принять участие в его проектировании.

Едва удержался от соблазна. Приказал себе думать только об одном – о работе над проектом автомата. В моей короткой конструкторской биографии уже случалось такое, когда в 1942 году я пытался одновременно разрабатывать два разных образца – пистолет-пулемет и ручной пулемет. И из этой затеи ничего хорошего не вышло…

Конечно, конструктор, как, впрочем, и каждый творческий человек, может и даже обязан иметь разные интересы, но в нем должна быть, вне всякого сомнения, и жесткая центростремительная сила, направленная на достижение основной цели. В противном случае он попросту может не состояться как творец.

Но по молодости лет мы нередко принимали сиюминутные увлечения, небольшие успехи за взлет творческой мысли, за интересную находку. И ошибались. И это тоже были уроки полигона. Хотя, жаль. Мне кажется, займись Барышев воплощением проекта автомата в металл – а проект обещал интересный образец с оригинальной схемой автоматики и других механизмов, – он сумел бы многого достичь.

В начале 1950-х годов К. А. Барышева перевели в научно-исследовательский институт. Заниматься исследованиями, касающимися сферы автоматического стрелкового оружия, он начинал, будучи еще испытателем, разрабатывать образцы собственной конструкции.

В институте Константин Александрович защитил диссертацию, стал кандидатом технических наук. Но, видимо, стремление создать реальное изделие, которое нашло бы практическое применение в войсках, жило в нем неистребимо. Барышев, как говорится, без отрыва от научной работы продолжал конструировать.

В конце сороковых годов был принят на вооружение пехотный пулемет конструкции Владимирова ПКВ – 14,5-мм, а затем остро встал вопрос об облегчении его веса за счет уменьшения массы станка. За проектирование нового станка и взялся Барышев. В основу своего проекта он положил совершенно, на мой взгляд, необычную идею, показавшуюся многим специалистам поначалу просто нереальной. Она ломала представления об уже сложившейся треножной схеме станка.

– Откровенно говоря, я и сам сначала не очень верил в то, что задумал, – как-то признался в разговоре со мной Константин Александрович. – Решил на сошнике передней ноги закрепить дополнительный откидной сошник-зацеп для прочного удержания станка на грунте. Рассчитал. Все вроде элементарно просто.

– Но я-то знаю, что это твое, как ты называешь, элементарно простое решение имело очень солидный эффект.

– Если говорить об улучшении боевых свойств пулемета, то характеристики его стали лучше в полтора раза. Если говорить о снижении веса, то станок стал почти в три раза легче того, что был на вооружении.

– Иными словами, твоя выглядевшая непривычной схема с передним сошником дала возможность уменьшить массу не на несколько процентов, а в несколько раз. Это прорыв. Тот самый прорыв вперед, о котором мечтает каждый конструктор, если он ставит, конечно, перед собой такую задачу.

– Что ж, если хочешь, назовем эту работу прорывом, – согласился Барышев. – Только оговорюсь: не было бы уроков полигона, не было бы, вероятно, и моего конструкторского рывка вперед. Этого самого прорыва…

Добавлю к конструкторской деятельности Константина Александровича еще несколько штрихов. Его схема станка с передним сошником позже с успехом была использована для иностранных образцов стрелкового оружия и даже в 105-мм английской гаубице. Позже К. А. Барышевым в содружестве с конструктором Л. В. Степановым было разработано еще два станка с оригинальными схемами. Один из них, станок системы Степанова – Барышева для 12,7-мм крупнокалиберного пулемета НСВ, по своей массе стал в шесть раз легче станка, применявшегося в пулемете ДШК, много меньше его по габаритам, удобнее в эксплуатации, к тому же еще обеспечивал лучшую кучность боя.

…«Bce цветы должны цвести» – гласит восточная мудрость. Применив ее к работе конструкторов, я сказал бы так: каждый конструктор должен обязательно раскрыться как творческая личность. Естественно, для этого необходимы соответствующие условия. Назову несколько, на мой взгляд, наиболее важных. У конструктора должно быть право выбора цели. Его творческая дерзость может проявиться только в его самостоятельном решении, в котором заложен качественный прорыв вперед. Конструктор обязан «делать себя сам». И чтобы раскрыться, ему необходимы надежная материальная база и накопленный предшественниками опыт.

Полигон помогал конструкторам-оружейникам «цвести». Он стал для многих из нас школой обучения профессиональному мастерству, развития потенциальных возможностей. Здесь глубже раскрылись творческие дарования Судаева, Афанасьева, Барышева. И, конечно же, мои. Здесь нашли свою стартовую площадку в службе многие и многие инженеры, испытатели, специалисты полигонных служб.

Один из них – Александр Афанасьевич Григорьев, выпускник Артиллерийской академии 1941 года, позже ставший заместителем начальника Главного управления Министерства обороны СССР. Но это позже, гораздо позже. А тогда…

«Практический опыт на полигоне сделал тов. Григорьева ценным специалистом в области баллистики и разработки новых боеприпасов стрелкового оружия. За последнее время принял непосредственное участие и успешно руководил разработкой вариантов патронов уменьшенной мощности. При этом достигнуты положительные результаты», – отмечал в аттестации на своего заместителя начальник отдела управления стрелкового вооружения ГАУ в 1947 году.

А вот мнение начальника управления: «Занимаемой должности вполне соответствует. Может быть с успехом использован на научно-исследовательской работе, к которой имеет склонность».

«Толковый, технически грамотный, растущий инженер», – лаконично добавил генерал-майор инженерно-технической службы Н. Н. Дубовицкий, в то время заместитель начальника Главного артиллерийского управления.

Скупы строки документов. Но они дают возможность хорошо представить, какой школой стала для Александра Афанасьевича работа, точнее, служба на полигоне. Она выковала из него ценного специалиста в одной из важнейших областей стрелкового вооружения. Она привила будущему председателю научно-технического комитета и заместителю начальника Главного управления по опытно-конструкторским и научно-исследовательским работам вкус к творчеству, к неутомимой исследовательской деятельности.

Ну, а кем был Григорьев на полигоне в конце 1943 года, когда мы с ним познакомились? Он служил в должности начальника баллистической лаборатории. Я в то время привез на испытания образец ручного пулемета. Баллистика для меня являлась еще, можно сказать, тайной за семью печатями. Александр Афанасьевич приоткрыл ее мне, и я с удовольствием усваивал его уроки.

Вскоре мы расстались. Григорьева перевели на должность старшего инженера Артиллерийского комитета ГАУ, а я вновь был командирован в Среднюю Азию.

О работе, проделанной в то время Григорьевым на полигоне, пожалуй, опять убедительнее всего могут сказать строки документа: «В 1944 году награжден орденом «Знак Почета». Инженер по боеприпасам. Самостоятельно решал технические и организационные вопросы производства опытных образцов, их испытания и анализа результатов испытаний. Провел большую работу по отработке технологии и приемных испытаний для патрона обр. 1943 г.».

Нам хорошо известны разработчики патрона образца 1943 года Н. М. Елизаров и Б. В. Семин. Во всяком случае, для нас, конструкторов-оружейников, их работа имела огромное значение, открывая новые перспективы в конструировании автоматического стрелкового оружия. Именно разработка этого патрона во многом определила рождение и развитие «семьи» образцов автоматического оружия системы Калашникова.

Но были люди, оставшиеся, как принято говорить, за кадром. Люди, определявшие перспективу развития боеприпасов, доводившие патроны до качественного уровня, испытывавшие их, запускавшие в производство. Одним из них и был Александр Афанасьевич Григорьев. Если сжато сформулировать свойства его инженерной натуры, то я определил бы их так: эрудиция, смелость в решениях, умение мыслить масштабно, глубоко анализировать проблемы и делать новые выводы.

Как-то в послевоенные годы Григорьев приехал на полигон в командировку. Он в то время состоял в должности заместителя начальника отдела управления стрелкового вооружения ГАУ. Мы встретились вечером у меня дома, в маленькой комнатке в коммунальной квартире. Говорили о многом, в том числе и о выпускниках Артиллерийской академии, служивших в различных подразделениях полигона. Вспоминали не так давно ушедшего из жизни А. И. Судаева, и я обмолвился, что Алексей Иванович всегда с уважением говорил о своем учителе А. А. Благонравове.

– Об Анатолии Аркадьевиче и нельзя говорить иначе, – подтвердил Григорьев. – Ведь Благонравов, будучи начальником факультета вооружения, создал свою неповторимую школу инженеров-оружейников, где более всего ценилась самобытность. Последний выпуск в этом качестве он сделал перед самой войной.

– И многие из них сейчас у нас на полигоне.

– Совершенно верно. Канель, Лютый, Шевчук, Кузнецов, Куценко… – начал перечислять Григорьев фамилии инженеров-испытателей, со многими из которых мне приходилось встречаться на испытаниях. – Кстати, Дейкин тоже из школы Благонравова. Тот, кто прошел ее, никогда не потеряет вкуса к творческому поиску. – Александр Афанасьевич немного помолчал и вдруг рассмеялся: – Да ты же сам уже прошел школу Благонравова, хотя и не учился на факультете вооружения. Так что можешь судить, что она собой представляет. – Григорьев поднялся с табуретки, посмотрел из окна на редкую россыпь домов военного городка, на дорогу, проложенную к направлениям, где проводились испытания образцов.

Оттуда, со стороны леса, как раз возвращался наш полигонный автобус, старенький, дребезжащий, развозивший испытателей по направлениям, а вечером доставлявший их к штабу.

Наблюдая, как из автобуса выходят, продолжая оживленно разговаривать, инженеры и техники из научно-испытательного отдела, Григорьев, видно, что-то припомнил:

– Для конструктора, особенно молодого, толковый, знающий, болеющий за дело и за судьбу каждого образца испытатель – настоящий клад. Если он отлично чувствует оружие, сколько он может конструктору подсказать…

– На собственном опыте уже убедился, – откликнулся я на слова Григорьева.

Действительно, разные по характеру, темпераменту, испытатели, предлагая по ходу испытаний те или иные исправления в образец, учили постоянно видеть перед собой солдата, которому придется с этим оружием совершать многокилометровые марши под дождем и снегом, форсировать реки, сражаться с противником в жестоком бою.

Доржи Миронович Битаев, человек сдержанный по натуре, много помогал нам по баллистике боеприпасов, старался доходчиво донести до конструктора свои предложения. Мы с ним не один десяток лет поддерживали хорошие отношения. Также как и с Василием Федоровичем Лютым, который был совершенной противоположностью Битаева: довольно словоохотливым, любящим пошутить. Это было просто в природе его характера. Но за шуткой мы всегда видели серьезный профессиональный взгляд. Его отчеты отличались четкостью замечаний по испытываемому образцу и конкретностью предложений по его доработке. Кстати, Василий Федорович испытывал автомат АК-47 на повторных испытаниях, а первый образец автомата испытывал У. И. Пчелинцев.

Увлекающимся человеком, любившим обстоятельно потолковать с конструкторами об их оружии, помню Ефима Абрамовича Слуцкого. Занимаясь на полигоне научно-исследовательской работой, он интересовался также и практикой испытаний, стараясь подсказать неожиданное решение.

Серьезно и вдумчиво относился к делу молодой испытатель Александр Андреевич Малимон, пришедший на полигон после окончания академии в 1943 году и ставший вскоре руководителем подразделения по испытаниям группового оружия. Впоследствии он много лет проработал на Ижевском машиностроительном заводе военпредом и неоднократно принимал участие в войсковых испытаниях новых образцов оружия. А в 2001 году вышла его книга «Отечественные автоматы (записки испытателя-оружейника)», которая, думаю, интересна не только специалистам по стрелковому оружию. Особую ценность книги составляет то, что в ней приводятся выдержки из официальных документов полигона, из отчетов по конкурсным испытаниям оружия. То есть воссоздана правдивая история создания отечественных автоматов.

Испытатели оружия… Наверное, неправомерно сравнивать их работу с делами летчиков-испытателей, которые каждый раз, поднимаясь в небо, рискуют жизнью. Однако земная, скажем так, полигонная служба испытателей оружия, людей исключительно самоотверженных, достойна всяческого уважения.

Постоянно в отрыве от семей, часто в командировках, они больше занимались обучением и воспитанием нас, конструкторов, чем собственных детей. Они учили наше оружие стрелять, быть живучим в любых условиях. Ради этого лезли с ним в болотную грязь, в ледяную купель, подвергали себя воздействию «высоких и низких температур» в специальных камерах – шли в жар и в холод.

Общаясь с испытателями, я накрепко для себя усвоил: конструктор, который пренебрегает их мнением, не учится у них профессиональному мастерству, не сможет правильно и оперативно решать сложные задачи по проектированию и совершенствованию оружия. Инженеры-испытатели на полигоне были отлично подготовлены, до тонкостей разбирались во всех типах и видах стрелкового оружия, в совершенстве владели им. Среди них подлинным виртуозом слыл Б. Л. Канель, помогавший мне при проектировании автомата.

Борис Леопольдович обладал глубокими инженерными знаниями, отличной, на мой взгляд, теоретической подготовкой. Ему обычно поручали наиболее сложные расчеты и измерения. Еще об одном примечательном штрихе в характере Канеля не могу не упомянуть – о его великолепном чувстве оружия и тренированной памяти. Как-то Канель поспорил с приехавшим из Москвы представителем ГАУ, что сумеет сделать из пулемета СГ-43 столько выстрелов, сколько тот пожелает.

– Что ж, попробуйте для начала тридцать два выстрела отсчитать, – предложил представитель ГАУ.

Должен заметить: программировать из станкового пулемета на слух очередь в 32 выстрела – это больше похоже на авантюру! Но надо было знать Канеля. Он спокойно лег на землю. Изготовил оружие. Замер на какое-то мгновение и, открыв автоматический огонь, вскоре прервал стрельбу.

– А теперь попрошу вас посмотреть, сколько патронов в ленте использовано. – Выпрямившись в полный рост, Борис Леопольдович отошел в сторону.

– Вы правы, израсходовано ровно тридцать два патрона, – потряс пулеметной лентой представитель ГАУ и, видимо, не веря до конца в свершившееся, поставил испытателю еще одну задачу: – Продолжим эксперимент. Попытайтесь сделать семьдесят восемь выстрелов.

– Не будем пытаться! – уверенно произнес Канель. – А просто сделаем.

Он дал длинную пулеметную строчку и вновь предоставил возможность представителю ГАУ проверить количество израсходованных в ленте патронов. Заказ оказался выполненным – один в один!

Как правило, Борис Леопольдович побеждал и в другом соревновании, которое иногда устраивали инженеры-испытатели, – в стрельбе из пистолета по кирпичу. Он обычно без промахов рубил кирпич на половинки, постепенно доводил его выстрелами до малюсенького кусочка, который потом превращал в крошки…

Так что у Канеля было чему поучиться. Особенно любили общаться с ним молодые инженеры, офицеры, вливавшиеся в группу испытателей после окончания Артиллерийской академии или военных училищ. Однажды К. А. Барышев, служивший тогда еще в отделении испытателей, с удивлением поделился со мной:

– Я вот попросил Бориса Леопольдовича посмотреть мой отчет по испытанному образцу, так, не поверишь, он, едва пробежав страничку глазами, отложил ее и слово в слово повторил все по памяти, а потом указал на слабости некоторых моих формулировок. Надо же…

Барышеву еще не раз пришлось прибегнуть к умению и опыту своего старшего коллеги. Все это ему, как он позже скажет, очень пригодилось, когда он вплотную занялся конструированием.

Военные годы и послевоенный период были временем интенсивной, плодотворной работы по совершенствованию оружия и методов его полигонных испытаний, а также специальных исследовательских работ по оружейной проблематике. Работа испытателей в сороковые и пятидесятые годы, особенно в военное время, проходила в исключительно напряженных условиях – большое число испытаний, крайне сжатые сроки.

В тяжелую военную пору шла не только доработка изделий, поступавших на снабжение фронта, но и разрабатывались новые образцы, делались заделы для новых оружейных комплексов. Много проблемных вопросов по доработке оружия возникало в процессе освоения массового производства новых изделий. При их решении требовалось большое количество испытаний и экспериментально-технических исследований не только на полигоне, но и непосредственно во фронтовых условиях.

На фронт командировались и конструкторы, и испытатели. Так, я уже упоминал, на Ленинградском фронте находился разработчик пистолета-пулемета ППС А. И. Судаев. Будучи ведущим специалистом по испытаниям, доработке конструкции и созданию руководства по эксплуатации нового станкового пулемета системы Горюнова (СГ-43), выезжал в 1944 году в части 3-го Украинского фронта для организации войсковых испытаний пулемета инженер-капитан В. Ф. Лютый.

Василий Федорович за три месяца пребывания в действующих частях, участвовавших в наступательных боях, непосредственно на передовой смог убедиться в высоких боевых качествах нового оружия. Анализируя результаты полигонных испытаний и учитывая выявленные недостатки при войсковом применении нового оружия, В. Ф. Лютый подготовил рекомендации по усовершенствованию СГ-43. Работа, которую он осуществил во фронтовых условиях, позволила впоследствии провести модернизацию пулемета.

Инженер-капитан Лютый был награжден за это орденом «Знак Почета». Но не просто сложилась его дальнейшая судьба: в 1951 году я с сожалением узнал о том, что хорошо известный мне по работе на полигоне Василий Федорович Лютый был осужден за «антисоветские высказывания». В то время он работал уже в одном из московских институтов, и какой-то его «доброжелатель» донес на него в КГБ. В 1955 году, через два года после смерти Сталина, Василия Лютого реабилитировали и восстановили в воинском звании. В отставку он ушел, будучи полковником Советской Армии. Последние годы он жил и работал в Киеве…

Повышение требований к оружию сделало необходимым и совершенствование методов его испытаний с максимальным приближением их к реальным условиям боя. В связи с этим были разработаны новые методики испытаний, а полигон оснастили современным оборудованием и средствами лабораторного обслуживания. Эта работа была завершена к середине 1950-х годов.

Испытания по новым методикам стали более жесткими. Многие опытные образцы не выдерживали испытаний, особенно в условиях воздействия на оружие различных «факторов окружающей среды». Потребовались новые подходы к его конструированию, применение более прогрессивных принципов проектирования. Кто из разработчиков с этой задачей справлялся лучше, тот и выигрывал соревнования.

Организационно-техническое руководство работой испытательных подразделений на полигоне осуществляли инженер-полковник Н. А. Орлов и его заместитель инженер-подполковник Н. А. Цветков. Всю работу по научной части, по экспериментально-техническим исследованиям координировал на полигоне инженер-полковник Н. С. Охотников – заместитель начальника полигона генерала И. И. Бульбы, а затем и сменившего Бульбу инженер-полковника И. Т. Матвеева.

С большим уважением относились к Охотникову конструкторы, инженеры и техники. Скупой на слова, Николай Сергеевич умел выделить главное в проблеме. Его ценили за глубокую техническую эрудицию. Испытатели считали: если отчет по испытываемому образцу прошел «сито» Охотникова и не возвращен, значит, можно вздохнуть с облегчением. Разговаривая с подчиненными в рабочей обстановке, Николай Сергеевич обычно покручивал очки за одну из дужек, и по тому, в каком темпе он это делал, можно было понять, нравится ли ему отчет, доволен ли он проделанной работой или нет.

К заместителю начальника полигона относились по-особому тепло еще и потому, что знали о его, можно сказать, жизненной трагедии. Отец Николая Сергеевича до революции был предводителем дворянства в одной из крупных губерний. Его родной брат служил у Врангеля, а затем эмигрировал. Сам Охотников был высокообразованным офицером – в 1934 году закончил Артиллерийскую академию и до войны служил начальником одного из отделов полигона. А перед самой войной «кто-то» обратил внимание руководства ГАУ на сомнительное происхождение подполковника Охотникова и его уволили из рядов Красной Армии.

Оставшись на полигоне, Николай Сергеевич пытался добиться правды, и, как говорили, ему помогло личное обращение к Сталину, в котором он просил дать ему возможность служить в армии. К этому ходатайству добавилась просьба его сослуживца полковника Бульбы. В 1942 году Охотников был восстановлен в звании подполковника и через некоторое время назначен заместителем начальника полигона. Проработав в этой должности на полигоне более десяти лет, Охотников перешел в научно-исследовательский институт, где работал в тесном контакте с выдающимся теоретиком и практиком оружейного дела В. Г. Федоровым.

Военный городок тесен, все тут на виду. Поэтому нам всем было известно, что у Николая Сергеевича есть увлечение, казалось бы, стоявшее совершенно в стороне от его служебной деятельности. Охотников принимал активное участие в спектаклях драмкружка, в которых играл его сын, и сам рисовал декорации.

Любил Охотников и классическую литературу. И хотя жили мы тогда достаточно бедно и стесненно, у него дома была большая библиотека, состоящая в основном из русских классиков.

Помню, однажды со мной произошел такой случай. В короткий промежуток между стрельбами, поднимаясь с земли после отдыха на травке, я по привычке произнес: «Довольно, Ванюша! Гулял ты немало. Пора за работу, родной!»

Откуда тогда рядом со мной появился Охотников, я так и не понял, но он буквально схватил меня за руку: «Любите Некрасова, сержант?.. Чудно! Это наш великий поэт, поверьте – великий!»

…Я не мог рассказать ему тогда о том, как Некрасов выручал меня, когда я подростком убегал из ссылки на родину, на Алтай. Как защищал он меня, как придавал сил, как спасал. Не мог я тогда поделиться своей тайной ни с Охотниковым, ни с кем-либо другим – и рассказать о себе то, о чем и вспоминать было непросто…

Но, идя по жизни, я часто вспоминал родные строки стихотворения Некрасова, выученного еще в детские годы в родительском доме в Курье:

– Ну, пошел же, ради Бога!

Небо, ельник и песок –

Невеселая дорога…

Эй! садись ко мне, дружок!

Ноги босы, грязно тело,

И едва прикрыта грудь…

Не стыдися! что за дело?

Это многих славных путь.

Вижу я в котомке книжку.

Так, учиться ты идешь…

Знаю: батька на сынишку

Издержал последний грош.

…Скоро сам узнаешь в школе,

Как архангельский мужик

По своей и Божьей воле

Стал разумен и велик.

Не без добрых душ на свете –

Кто-нибудь свезет в Москву,

Будешь в университете –

Сон свершится наяву!

Там уж поприще широко:

Знай работай да не трусь…

Благодарю судьбу за то, что «университетом» для меня стал подмосковный полигон, а фраза любимого поэта «работай да не трусь» – моей главной жизненной заповедью.

Полигон, полигон… Не могу без глубокого волнения думать и говорить о людях, делавших все возможное для того, чтобы на заводские конвейеры пришло первоклассное оружие. О тех, кто не только помогал конструкторам выявить недостатки в образцах, но и давал рекомендации по их устранению. Можно ведь было подходить и формально: отметил положительные и отрицательные стороны, зафиксировал их в отчете – и достаточно. Перевесили плюсы – значит, будут рекомендовать оружие для доработки; минусов больше набралось – образец в музей.

Тем и славился полигон, что усилия его специалистов направлялись на главное – в условиях жесткой конкуренции, строжайшего отбора выявить в каждом образце все его лучшие качества. И даже если он не был допущен к повторным испытаниям или сошел с дистанции на заключительном этапе, испытатели и другие специалисты полигона стремились к тому, чтобы идеи, оригинальные подходы к конструкции могли обрести второе дыхание, вторую жизнь в следующем поколении оружия, уже в новых разработках.

Полигон подчинялся Главному артиллерийскому управлению, и конечно же его работники, особенно те, кто отвечал за развитие стрелкового вооружения, можно сказать, «не вылезали» отсюда. Со многими из них мне довелось работать в тесном контакте, тем более что мы и знакомились обычно здесь, на полигоне.

Как-то зашел я по служебным делам в отделение испытаний группового оружия. Открыл дверь кабинета и увидел горячо обсуждавших какую-то проблему испытателя Александра Андреевича Малимона и незнакомого мне инженер-капитана. Услышал отчетливо последнюю фразу, произнесенную инженер-капитаном:

– Да ты не смотри, кто исполнял этот документ, я его исполнял. Вдумайся лучше в содержание нашей программы!

– Ну, если вы исполняли, тогда другое дело. Теперь я буду знать, с кем уточнять вопросы, – скупо улыбнулся Александр Андреевич и, заметив меня, махнул рукой: – Заходи, заходи, не стесняйся. Вот познакомься. Инженер-капитан Смирнов, старший помощник начальника отдела управления стрелкового вооружения ГАУ. – Малимон, любивший во всех вопросах точность, отрекомендовал собеседника по званию и должности.

– Старший сержант Калашников, – представился я.

– Конструктор, – добавил дотошный Александр Андреевич.

– Очень приятно, – протянул руку Смирнов. – Нам надо непременно поговорить потом. О вашей работе я уже слышал.

– Так продолжим наш разговор, – повернулся инженер-капитан к Малимону. – Пусть и старший сержант послушает.

Речь, оказывается, шла о дополнениях к программе испытания доработанного серийного изделия, предложенных Малимоном.

С Евгением Ивановичем Смирновым у нас сразу сложились теплые отношения, и не прекращались они до его совершенно неожиданной кончины в конце 1960-х годов. А в то время, когда произошла наша первая встреча, Смирнов занимался вопросами доработки станкового пулемета СГ-43 и часто бывал на полигоне. О многом мы, встречаясь, говорили, но больше всего о работе над тем или иным образцом, о ходе или результатах испытаний.

Позже, когда Смирнов стал заместителем начальника Главного управления Министерства обороны, я, приезжая из Ижевска, нередко бывал у него дома в Москве. И вновь разговоры не о личном, а о том, чем жили оба: он – на службе, я – в конструкторском бюро на заводе в Ижевске. Я знал о его продвижениях по службе, о том, как рос он в воинских званиях: в конце 1950-х годов я поздравил его с получением первой генеральской звезды, потом – второй. И вот только сейчас, обратившись к документам, узнал, каким был жизненный путь человека, долгие годы непосредственно отвечавшего за развитие современного вооружения и за его производство.

За полтора месяца до начала войны Смирнов с отличием окончил Артиллерийскую академию и был направлен в Ленинград военпредом на один из оборонных заводов. Служил в блокадном городе. Потом – назначение на Урал, на другой завод. «Работая на заводах по приемке образцов стрелкового оружия, много внимания уделял повышению качества оружия, оказывал большую помощь заводам», – отмечалось в аттестации Смирнова военных лет.

Как это было важно тогда, в годы войны, чтобы качество оружия, отправляемого на фронт, росло с каждым днем. От представителей военной приемки зависело в ту пору очень многое.

С завода Евгения Ивановича вскоре перевели в один из отделов ГАУ. И начальник отдела инженер-подполковник Мандич, аттестуя подчиненного, запишет: «В 1944 году непосредственно участвовал в доработке станкового пулемета Горюнова и модернизации станкового пулемета Максима. В результате проведенной модернизации значительно улучшилась работа образцов… Награжден орденом Красной Звезды. Вполне заслуживает присвоения воинского звания инженер-майора во внеочередном порядке».

И еще запись в личном деле Смирнова, относящаяся уже к 1955 году: он «являлся основным лицом в отработке автоматов и пулеметов». Поскольку на протяжении многих лет Смирнов действительно являлся «основным лицом» ГАУ в отработке принципиально нового автоматического стрелкового оружия, то мне, конструктору автоматов и пулеметов, конечно же, немало пришлось поработать с Евгением Ивановичем, можно сказать, в одной связке. И местом нашей совместной работы чаще всего был подмосковный полигон.

Соратником и другом на долгие годы стал для меня еще один представитель ГАУ на полигоне – Владимир Сергеевич Дейкин. Наше знакомство состоялось в один из первых моих приездов на полигон. Но тесное сотрудничество и крепкая дружба завязались тогда, когда мы вместе работали на ковровском заводе, где изготавливались первые образцы моего автомата.

Владимир Сергеевич был почти на 4 года меня старше: он родился 15 января 1916 года в Орловской губернии в многодетной крестьянской семье. Его детство совпало с годами революции, гражданской войны, первыми годами советской власти. Тяжелый крестьянский труд ему, как и мне, был знаком не по рассказам. И так же как я, он всегда стремился к знаниям: после сельской школы и рабфака поступил в Самарский сельскохозяйственный институт. За отличную учебу в институте его наградили так называемой «кругосветкой» – походом по Волге на шлюпках. Этой наградой он гордился не меньше, чем более поздними государственными наградами.

В 1936 году сельскохозяйственный институт перевели из Самары в Ленинград, и успевающему студенту перед призывом в армию предложили перевестись в Москву в Военную артиллерийскую инженерную академию имени Дзержинского. После ее окончания в 1939 году Дейкина в качестве военного специалиста-испытателя стрелкового вооружения направили на подмосковный полигон. Вместе с ним в Щурово в военный городок переехала семья – жена и две дочери.

Во время службы на полигоне работа сводит Дейкина со многими конструкторами стрелкового оружия. В 1941 году Владимира Сергеевича переводят в Москву в Главное Артиллерийское Управление (ГАУ), и он работает на полигоне уже в качестве военного представителя от ГАУ. Семья остается жить в военном городке в Щурово вплоть до 1952 года, пока они не получили в Москве маленькую однокомнатную квартиру уже на пятерых – в Щурово у них родился сын.

Через несколько лет они переехали в хорошую по тем временам трехкомнатную квартиру, в которой, бывало, на несколько дней поселялся кто-либо из моих детей. Мне и самому случалось, приезжая в Москву, жить у Дейкиных. Эта семья всегда жила очень дружно и очень просто. К примеру, я не переставал удивляться тому, что они, проживая в Москве, купили для отдыха небольшой дачный участок за 300 км от Москвы – под Ковровом. Для меня даже 100 км – огромное расстояние: наша дача в 20 минутах езды от дома. Но видимо, Владимир Сергеевич за время наших длительных командировок в послевоенный Ковров полюбил природу тех мест. Да так, что и последний свой день 22 сентября 1985 года он провел именно там, на даче. Не дожив 4 месяцев до своего семидесятилетия…

Вся деятельность Владимира Сергеевича Дейкина, вся его жизнь, начиная с 1941 года и далее, была связана именно с ГАУ (позднее – ГРАУ). Даже после ухода в запас, а затем и в отставку, он не смог оставить любимую работу и уже в качестве гражданского инженера занимался делом, которому посвятил всю свою жизнь. Он и в это время часто приезжал к нам в Ижевск на завод для решения рабочих вопросов.

Надо сказать, что Дейкин был не просто «представитель военного ведомства». Он сам был личностью творческой, сам занимался конструированием стрелкового оружия и достиг в этом значительных успехов.

Во время войны в КБ полигона пробовали свои силы в создании новых образцов оружия не только конструкторы, но и испытатели полигона. В 1943 году в работах по модернизации пулемета Горюнова СГ-43 приняли участие офицеры В. Ф. Лютый и В. С. Дейкин.

В том же 1943 году был создан оригинальный образец ЛАД (Лютого, Афанасьева, Дейкина) – легкий ручной пулемет с ленточным питанием под пистолетный патрон. Этот образец содержал в себе признаки как ручного пулемета (тяжелый длинный ствол, сошки и патронная лента на 100 патронов), так и пистолета-пулемета.

На полигонных испытаниях ЛАД показал неплохие результаты по сравнению с более легкими пистолетами-пулеметами по кучности стрельбы и скорострельности. Положительные конструктивные особенности системы ЛАД были отмечены опытнейшим конструктором В. А. Дегтяревым.

Несмотря на положительные отзывы по системе ЛАД, работы по ее доработке не проводились, так как на смену пистолетному патрону пришел новый, более мощный патрон образца 1943 года. Вскоре началась разработка иного вида легкого стрелкового оружия, более эффективного на средних дальностях стрельбы – автоматов. Положительные конструктивные особенности системы ЛАД нашли свое отражение при конструировании нового оружия.

О том, как мы с Дейкиным вместе работали над созданием автомата АК-47 и других образцов оружия, я рассказал в предыдущих главах. Напомню лишь – за разработку унифицированного комплекса стрелкового вооружения в 1964 году группе из семи человек была присуждена Ленинская премия. В их числе был и Владимир Сергеевич Дейкин.

Всякое случалось за время нашего сотрудничества, которое со временем переросло в ровную и прочную дружбу. Были и моменты, когда, казалось, все – дружбе конец. Дейкин, как главный военный заказчик, зачастую требовал от меня сверх возможного, а я, исполнитель, трезво оценивая ситуацию, пытался его остановить. Как в случае с подключением нашей группы к разработке единого пулемета в 1958 году …только для того, чтобы подстегнуть туляков…

Подобное происходило и с разработкой автомата под малый калибр: я до последнего момента тянул с этой работой, не приняв ни душой, ни разумом необходимости перехода на новый калибр 5,45 мм.

Уже и не вспомню когда, но написал я как-то посвященные этим нашим рабочим спорам с другом-полковником четыре строки, которые и прочитал ему «при случае»:

Дейкин в адрес мой когда-то

Отпустил весомый мат.

Он хотел, чтоб я из мата

Сделал легкий автомат.

Если судить по полученным результатам, то военный заказчик в этом случае оказался абсолютно прав…

Скажу откровенно – без таких умных, знающих, глубоко-порядочных людей, как Владимир Сергеевич Дейкин, мне было бы очень трудно работать и жить.

Конечно, мои воспоминания о Научно-исследовательском полигоне стрелкового и минометного вооружения Главного артиллерийского управления и о тех, кто работал там в военные годы (мой отсчет – с лета 1942 года) и в первые послевоенные годы далеко не исчерпывают всего того, о чем можно было бы рассказать. На мой взгляд, история полигона, вклад тех, кто там служил и работал в разные годы, в дело усовершенствования системы стрелкового вооружения заслуживают отдельного исследования, а то и отдельного документально-художественного повествования.

Может быть, моя оценка всех тех, о ком я рассказал, не совпадет с мнениями людей, которые их знали. Что ж, каждый преломляет отношение к тому или иному человеку через призму личного видения, через ситуации, в которых им довелось встречаться и работать. Наконец, через призму пережитого и отдаленного десятками лет. Надо учесть и то обстоятельство, что я в ту пору был совсем молодым конструктором и общение с каждым, кто встречался на моем жизненном пути, рассматривал прежде всего с позиций обогащения опытом как профессиональным, так и житейским…

К величайшему сожалению, Научно-исследовательский полигон стрелкового и минометного вооружения разделил судьбы многих кораблей, самолетов, иной военной техники и других, подобных ему, воинских частей в то время, когда многое, считаю, необдуманно резали, отправляли в металлолом, расформировывали, сокращая Вооруженные Силы…

Расформирование полигона в 1960 году по своим дальнейшим последствиям явилось, на мой взгляд, не оправданным не только для испытательного дела, для научной работы, но и для нас, конструкторов-оружейников. Ведь была сокращена лаборатория живого опыта!

Пошли на слом испытательная техника и лабораторное оборудование, создававшиеся годами. Рассеялись по стране опытнейшие кадры инженеров и техников. Только небольшая группа специалистов старого полигона влилась в состав другого полигона для организации небольшого подразделения по прежнему профилю уже под Ленинградом.

Непосредственно конструкторским работам по дальнейшему усовершенствованию отечественной системы вооружения – именно им! – был нанесен громадный ущерб. Увеличились сроки испытаний, сократился объем испытаний и экспериментально-технических исследований по оружейной тематике.

Уверен, Научно-исследовательский полигон стрелкового и минометного вооружения (НИПСМВО) неотделим от истории отечественного стрелкового оружия. На протяжении многих лет он принимал непосредственное участие в создании новых, все более совершенных образцов отечественного стрелкового оружия.

Почти двадцать лет, с военного 1942 года, подмосковный полигон давал мне настоящие «академические» уроки профессионального мастерства: развивал и углублял творческие способности, обогащал конструкторскими знаниями, закалял жесткой конкурентной борьбой. А потому, подмосковный полигон неотделим от моей судьбы, судьбы конструктора стрелкового оружия, оставшись для меня единственным моим Университетом!..

«Живый в помощи»

«Живый в помощи» – древний монашеский и воинский «оберег», пояс с православными охранительными молитвами.

Начну с вопроса, который за последние 10–15 лет, отмеченных печатью «ново-русских» жизненных ценностей, мне постоянно задают как российские, так и иностранные журналисты: «Вы богатый человек? А если «нет», то Вам не обидно за то, что на Западе Вы могли бы быть мультимиллионером, тогда как в России Вас материально недооценили»?

Начну с темы «богатства».

Кто мне докажет, что «богатство» – это те самые деньги, на которые можно приобрести Счастье в жизни, Удачу в творчестве, хороших, истинных Учителей, верных Друзей-помощников, высокие Награды страны за многолетний труд?!

А ведь в моей жизни все это было и есть.

Жизненное Счастье мое состоит в постоянном стремлении к творчеству. С детства сидит во мне и не дает покоя неутомимая тяга к труду, к совершенствованию того, что вижу и могу.

Удача моя состоит из длинного списка с именами тех людей, с кем меня свела судьба, тех, кто учил, наставлял, помогал. А разве это не истинное богатство, которое дается человеку от Бога? Стал бы я «знаменитым конструктором Калашниковым», если бы мне не встретились эти люди?.. Сомневаюсь…

О многих из них, об их роли в моей творческой биографии я постарался рассказать читателям. Конечно, далеко не обо всех и не так полно, как надо бы. Но невозможно изложить все нюансы и расставить все акценты в биографии человека, 85 лет шедшего по ухабистой и извилистой дороге жизни в самое переменчивое и трагическое время для его страны.

Выделю еще раз тех, перед кем склоняю свою голову в знак уважения и благодарности.

Своими Учителями-наставниками я считал и считаю Г. К. Жукова, А. А. Благонравова, Н. Н. Воронова и В. В. Глухова. Учителями-коллегами: В. Г. Федорова, Ф. В. Токарева, В. А. Дегтярева и С. Г. Симонова. Друзьями-помощниками: В. С. Дейкина, А. А. Зайцева, Д. А. Винокгойза и В. В. Крупина. Друзьями-наставниками: А. И. Судаева, Г. С. Шпагина, Е. И. Смирнова и А. А. Григорьева.

О многих из них я уже рассказал в других главах. Здесь же хочу поведать о самых важных встречах с моими замечательными Учителями-наставниками. Вспомнить и рассказать об этом так, как это сохранила память…

В 1940-х годах молодым солдатом-изобретателем встретил я замечательных людей, которые поддержали меня и «направили по надлежащей дороге». Я счастлив, что уже через несколько лет они смогли убедиться в том, что я оправдал их доверие, – вышел на эту дорогу. А в последние годы их жизни я порадовал их тем, что уверенно зашагал по ней, расставляя на своем пути «столбы-указатели» из созданных мной и принятых на вооружение армии образцов оружия.

С маршалом Советского Союза Георгием Константиновичем Жуковым (1896–1974) судьба свела меня в 1940 году, когда я сконструировал свой первый военный «образец» – прибор для танка. Считаю, что именно Жуков «благословил» меня на пороге конструкторской жизни. К сожалению, он единственный из моих Учителей, с кем так и не довелось встретиться в последующие годы. Несколько раз я видел легендарного маршала на сессиях Верховного Совета СССР в 1950–1954 годах, но подойти и поговорить не решился…

С генерал-лейтенантом артиллерии Анатолием Аркадьевичем Благонравовым (1894–1975) я познакомился в июле 1942 года в Самарканде, куда привез свой первый пистолет-пулемет. Это ему принадлежат слова, сказанные обо мне: «Несомненно из него может выработаться хороший конструктор, если его направить по надлежащей дороге».

За последующие пятнадцать лет многое было мной сделано. В 1949 году на вооружение Советской Армии приняли автомат АК-47. В 1959 году были приняты на вооружение автомат АКМ и ручной пулемет РПК под один и тот же патрон калибра 7,62 мм со всеми модификациями: АКМС, АКМН, АКМСН, РПКН, РПКСН. В 1961–1962 годах приняли единый пулемет ПК и его разновидности: ПКТ и ПКБ.

И вот, через 22 года после той памятной встречи, я вновь повстречался с академиком Благонравовым. Это произошло в Москве на заседании комитета по присуждению Ленинских премий.

В начале 1964 года стало известно, что наша работа по созданию новых образцов стрелкового оружия выдвинута на соискание Ленинской премии. Когда все материалы уже были в комитете по премиям, меня вызвали в Москву. Надо было представить работу, рассказать о созданном комплексе оружия, особо подчеркнув то новое, современное, что в нем заложено. Все образцы специально были привезены для демонстрации.

В тот день рассматривалось несколько выдвинутых на соискание премии работ, поэтому мне пришлось ждать своей очереди в большой приемной перед залом заседания комитета. Народу там было довольно много. Все тихо переговаривались, перебрасывались шутками. Но в самом воздухе витало то волнение, что охватывало каждого из нас, соискателей этой высокой по тем временам награды.

Я стал нервничать и сомневаться, что вернусь домой с радостным известием для тех, кто был включен в список соискателей вместе со мной. Но тут назвали мою фамилию, и я вошел в зал заседаний. Не смогу сейчас вспомнить и подробно описать тот зал. Помню лишь длинный стол, за которым сидели члены комитета.

Суетливыми движениями я принялся раскладывать на столе свои образцы. Мое волнение при этом было явно заметно. Но, собравшись с духом, я сделал положенный доклад, а затем ответил на вопросы членов комиссии, поясняя все на изделиях. Когда все закончилось, я, наконец-то, успокоился и поднял глаза. И тут увидел, что из-за стола поднимается невысокого роста пожилой человек в сером костюме и идет ко мне.

И я вдруг вспомнил совсем другой стол… Стол в кабинете генерала Благонравова в Самарканде. И на нем сиротливо лежащий образец – матайский «пистолет-пулемет номер один».

Я почти выкрикнул:

– Анатолий Аркадьевич!

Обнимая меня, он по-отечески тепло произнес:

– А я гляжу… старый знакомый – во всеоружии!

С большим волнением я показал рукой в сторону своих образцов, лежащих на длинном столе:

– Целый комплекс, да. Все это – одна семья!

– Выходит, я у них – крестный? – улыбнулся Благонравов.

Конечно, он заметно постарел, но это как будто добавило ему и обаяния, и мягкости.

– Всегда считал вас крестным, всегда помнил!

– Молодцом! – растроганно сказал он. – Молодцом!.. И мне такая радость, и такое утешение. Спасибо!

Как важны, как необходимы подобные неожиданные встречи через годы и годы!.. Того, кто когда-то дал свое благословение, с тем, кого он благословил. Того, кто много лет назад наставлял тебя в начале пути, в начале «надлежащей дороги». Тебя – дошедшего-таки до цели!

Не могу не сказать коротко и о собственном пути Анатолия Аркадьевича Благонравова. Это был Учитель по-настоящему с большой буквы. Родился в 1894 году в Ивановской области. Гимназист, недоучившийся студент кораблестроительного факультета Петербургского политехнического института, призванный в армию в 1916-м. Ускоренные курсы Михайловского училища. Прапорщик на Кавказском фронте. Командир в Красной Армии в Гражданскую. В 1924 году окончил Высшую артиллерийскую школу, потом, уже в 1929-м, – Военно-техническую академию. Руководил там кафедрой стрелкового вооружения. С 1932 года был начальником факультета вооружения Артиллерийской академии им. Дзержинского, в войну занимался обобщением опыта боевого применения стрелкового оружия. После войны стал «мирным» заместителем министра высшего образования СССР. Занимал ответственный пост президента Академии артиллерийских наук. Доктор и профессор. С 1943 года – действительный член Академии наук СССР, а с 1959-го – вице-президент Комитета по космическим исследованиям при Международном совете научных союзов. Действительный член Международной академии астронавтики и действительный член Чешской академии… И, конечно же, – член комитета по Ленинским премиям.

Я считал и считаю, что такие высокообразованные люди, такие специалисты своего дела, такие патриоты своей Родины, как Анатолий Аркадьевич Благонравов, всегда будут ее истинным богатством, ее славой, ее гордостью.

Это по направлению генерал-майора А. А. Благонравова я попал в «надежные руки» Главного артиллерийского управления и подмосковного полигона.

Главный маршал артиллерии Николай Николаевич Воронов (1899–1968) и полковник Владимир Васильевич Глухов оказались теми, кому в июле 1942 года Благонравов передал всю заботу о дальнейшем творческом развитии начинающего конструктора – старшего сержанта Калашникова.

Начальник артиллерии Красной Армии Н. Н. Воронов, начиная с лета 1942 года, периодически подписывал документы, с которыми я «курсировал» между подмосковным полигоном и Среднеазиатским военным округом. Эти документы в тяжелое военное время давали мне возможность заниматься творческой деятельностью. Благодаря им я мог принимать участие в конкурсах по созданию тех или иных видов стрелкового оружия. Мог жить и работать.

Готовил все эти важные документы начальник отдела изобретательства Наркомата обороны полковник В. В. Глухов. Он лично направлял и контролировал мою деятельность, оказывая, в случае необходимости, незамедлительную помощь. И только тогда, когда не хватало собственных сил, он подключал к решению создавшейся проблемы Главного маршала артиллерии Н. Н. Воронова.

Так было, в частности, в 1944 году во время работы над ручным пулеметом. Так произошло и в 1947 году в ходе создания автомата, когда в самое ответственное время выяснилось, что выделенных средств на изготовление опытных образцов не хватает и субсидирование работ прекратилось. И всякий раз Н. Н. Воронов, несмотря на свою огромную занятость (а во время войны он был еще и представителем Ставки Верховного Главнокомандования на фронте), принимал соответствующие меры для исправления ситуации.

Невозможно забыть, как Главный маршал артиллерии Н. Н. Воронов в 1948 году, взяв меня на войсковые испытания нового оружия, лично представил стоящим на плацу солдатам и офицерам Советской Армии: «А вот старший сержант Калашников, которого пора называть конструктором в полном смысле этого слова. Он прибыл сюда, чтобы узнать ваши пожелания по дальнейшей доработке своего автомата!»

А через полтора десятка лет, весной 1964 года, когда я в очередной раз приехал в Москву, мы встретились с маршалом в последний раз. В одном из военных учреждений старый знакомый протянул мне крошечный листок с номером телефона: тебя, говорит, хотел бы повидать маршал Воронов. Будет ждать у себя дома в любое удобное для тебя время. Но просит предварительно ему позвонить.

Казалось бы, чего проще? Снял трубку, набрал номер…

Но не так-то просто было позвонить Главному маршалу артиллерии, который сам меня разыскал. Неудобно получилось!.. И почему я сам-то не искал с ним встречи? Знал ведь, что Николай Николаевич вышел в отставку и теперь, наверняка, не так уже занят…

Нахлынувшие воспоминания бередили душу, заставляя с сожалением вздыхать…

Поддержка маршала, его незримое духовное шефство, попытки наставить на путь истинный и тем самым определить будущее… Скупые строки многочисленных документов тех лет, хранящихся у меня, – свидетельство тому. Невозможно было забыть ту огромную помощь, которую он мне оказывал.

И тут, выходит, стал я все это забывать?..

Ну, что ж теперь делать? Звонить, так звонить!..

Медленно вращаю диск. Отвечает женщина. Извиняюсь за беспокойство и прошу пригласить к телефону Николая Николаевича.

Годы не властны над его рокочущим голосом!.. После того как я назвал себя, тут же услышал в ответ: «Ты что же? Был сержантом – часто бывал у меня, а как стал Героем – забыл маршала? И, не дав мне оправдаться, тут же предложил: «Ну, если ты свободен – заходи часам к двадцати. Сегодня же».

Благодарю за приглашение, кладу трубку и первым делом смотрю на часы: времени остается катастрофически мало. А ведь надо успеть приобрести для маршала подарок, за который было бы не стыдно, и цветы…

Какой же подарок?…

И тут я подумал: а ведь маршал – охотник. Да еще какой! Вспомнив, как однажды он мне показывал чучела на стенах в комнате отдыха рядом со старым его кабинетом в наркомате, я решил: надо подарить ему охотничий сувенирный нож. Тот самый, что хранится в сейфе у моего друга Владимира Сергеевича Дейкина. Правда, я привез его в Москву для подарка совсем другому человеку – на нем даже инициалы выгравировали на заводе: «ЛБ» – Леониду Брежневу…

История же этого ножа была такова. Года два тому назад в Ижевск приезжал Леонид Ильич Брежнев, занимавший в то время пост председателя Президиума Верховного Совета СССР. Конечно, побывав на «Ижмаше», он посетил производство АКМ. Заводское начальство поручило мне сопровождать высокого гостя и давать все пояснения, связанные с оружием. А я, зная, что от таких визитов во многом зависит будущее и всего предприятия, и оружейного дела, решил в придачу к общезаводским просьбам добавить свою, конструкторскую: вновь поднять вопрос о строительстве отдельного инженерного корпуса для оружейников. Хотелось создать подобие того самого «полигона», который в 1960 году так бездумно разрушили под Москвой.

Знакомясь с производством АКМ, Брежнев брал в руки готовые автоматы и первым делом обращал внимание на штык-нож… Этот его интерес был настолько явным, что заводскому начальству пришлось-таки подарить Леониду Ильичу завороживший его штык-нож. Он был очень доволен подарком. Да и я, улучив момент, смог изложить ему свою проблему…

Но после этой истории на заводе задумались над «сувенирной» проблемой и попросили меня сделать охотничий нож специально для подобных случаев.

Вскоре опытный образец сувенирного ножа, очень похожего на штык АКМ, был предъявлен для «заводских испытаний». Хотя лезвие по размеру было почти таким же, тут введены были и «маленькие хитрости». Само лезвие очень прочно крепилось внутри ручки специальными зацепами, но при помощи кнопки с пружинами при надобности оно вынималось вообще, и тогда ручка сама по себе превращалась в отдельный перочинный нож: со всеми приспособлениями первой необходимости. Ножнам придали соответствующую форму, не напоминавшую боевую.

В отделяемом ноже, кроме экстракторов для патронов 12-го и 16-ro калибра, было лезвие – по длине ручки – и консервный нож в обратном торце, который даже при небольшой фантазии мог быть использован как вилка. Кроме того, там были довольно прочная пилочка, которая возьмет не только дерево, но и металл, добротное шило, отвертка и …штопор. Щечки на ручке ножа делались из рога лося – во всяком случае, на том экземпляре, о котором рассказываю.

Этот сувенирный охотничий нож предназначался Леониду Ильичу Брежневу, от которого зависела судьба инженерного корпуса для оружейников в Ижевске. На одной из ослепительно отполированных, белых щечек наши гравировщики старинным готическим шрифтом вывели две крупные буквы: «ЛБ». На другой: «от МК». Леониду Брежневу, значит. От меня. Ценный свой подарок я привез в Москву, где рассчитывал повидать Леонида Ильича, чтобы вручить его из рук в руки. А заодно и напомнить о мечте ижевских оружейников…

Но встреча пока откладывалась, а новое мое холодное «оружие» определил в свой сейф старый друг и советчик В. С. Дейкин.

Срочно ему звоню:

– Будь у себя, еду на такси!

В ГРАУ объясняю Владимиру Сергеевичу свою весьма деликатную ситуацию. Дейкин согласно вздыхает:

– Ну, что тут говорить? Маршал есть маршал. Не кто-нибудь. Воронов!

Слух о неожиданной нашей заботе стремительно распространился по отделам ГРАУ…

В кабинет Дейкина вошел Глухов, крепче обычного пожал руку, произнес любимую свою шекспировскую цитату: «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам».

Высококлассный специалист, эрудит-книгочей и блестящий офицер, обычно он к этому всегда добавлял, поглядывая на меня с дружелюбной усмешкой: «Надеюсь, вы понимаете, сержант, что Уильям Шекспир вел речь не только об изобретателях и рационализаторах?» Он подчеркивал особо: Уильям! Нынче же голос Глухова звучал таинственно и вместе с тем торжественно, а фраза была сказана без этой иронической добавки. Было понятно: он тоже в курсе. И тоже – «за»!

Мы посвятили в свою тайну генерала Евгения Ивановича Смирнова, и он нас тоже поддержал. Дал свою служебную «Волгу» и поручил полковнику Дейкину сделать все возможное к назначенному часу: двадцати ноль-ноль.

Мы поехали исправлять гравировку на подарочном ноже.

Дело было к вечеру, рабочее время заканчивалось, и граверные мастерские в центре закрывались одна за другой. Все осложнялось еще тем, что наши заводские мастера выбрали редкий старинный шрифт – граверы пожимали плечами и отрицательно качали головой: «Нет! Извините, с таким шрифтом мы не работаем»…

Наша машина буквально рыскала по центру Москвы. Смотрю на Дейкина: он сосредоточен, как в те моменты, когда нам приходилось разрешать самые «тупиковые», казалось, проблемы.

– Кузнецкий мост! – решительно командует водителю Владимир Сергеевич.

Останавливаемся возле витрины, за которой кто-то еще есть. Окошко уже закрыто, но из мастерской доносятся громкие голоса: так обычно разговаривают с теми, кто недослышит.

Стучу в окошко. Нам открывают. Я протягиваю свой нож:

– Пожалуйста!.. Войдите в положение! Выручайте!

– Приходите завтра, – спокойно говорит мастер. – Попробуем что-нибудь придумать.

Он уже возвращает нож, как тут же за ним из окошка тянется старческая рука с дрожащими пальцами, и слышится прерывающийся голос: «Дайте… дайте-ка!» И почти тут же: «Вы не могли бы зайти в мастерскую?»

Входим и видим древнего старичка, который через толстые стекла очков разглядывает наш злополучный сувенир… Как же у него дрожат руки! Ясное дело: это ему кричали на ухо мастера куда моложе его по возрасту.

И вдруг он уважительно, с подчеркнутой любезностью говорит:

– В наше время, поверьте, это такая редкость! Вы пользуетесь моим любимым готическим шрифтом. Я просто обязан помочь вам. Обязан…

Когда же старый мастер взял дрожащей рукой штихель и занес его над нашим ножом, мы замерли. Послышался еле слышный скрип…

Что теперь будет? Мы с Дейкиным молча переглянулись: считай, что все пропало…

Несколько томительных минут ожидания показались нам долгими часами. Но вот наш спаситель попросил у молодых мастеров краску и принялся усердно втирать ее в невидимые нам буквы. Затем долго рассматривал наш нож под лампой, хмуря над очками с толстыми стеклами совершенно седые брови. И, наконец, как-то виновато произнес:

– Ну, вот, вроде бы то, что вам нужно…

Мы с Дейкиным были просто удивлены его работой: неужели ее и впрямь сделал старый, почти немощный человек?! Хотя все это происходило на наших глазах…

Выразив свой восторг и глубокую признательность мастеру, мы дружно схватились за бумажники. Но исхудавшие руки со старческими пальцами как будто вознеслись нам навстречу:

– Не обижайте мастера! Я ведь тут не служу… Иногда прихожу посмотреть, как работают мои ученики. А вознагражден я уже тем, что кому-то доставит удовольствие видеть мой любимый шрифт, которым я пользовался всю жизнь!

Если бы старому мастеру и в самом деле довелось увидеть, с каким неподдельным восхищением смотрел маршал Н. Н. Воронов на выведенные готической вязью: «НВ».

Владимир Сергеевич Дейкин высадил меня у дома Воронова и, пожелав мне доброй встречи, уехал.

Дежурный в подъезде был предупрежден о моем приходе и проводил до лифта. Поднявшись на нужный этаж, звоню. Дверь открыла красивая женщина средних лет: белолицая, с черными, как вороново крыло, локонами и такими же черными бровями. У ног ее, сдержанно рыча, сидела белая болонка, то и дело переводя взгляд то на хозяйку, то на пришельца, словно раздумывая: «Цапнуть его?.. Или нет?»

– Спасибо за цветы, проходите, – мягко произнесла женщина. – Николай Николаевич очень вас ждет!

И тут из кабинета вышел маршал: в форме, с орденскими колодками на широкой груди… Какой же он, все-таки, богатырь!..

– Ну, не заблудился? – спрашивает громко. – Дай поглядеть на тебя: каков стал?

– Такой же, как и был, – говорю виновато.

Голос у него набирает силы:

– Нет, ты теперь у нас известный конструктор. Я рад за тебя. Проходи!

Мы с маршалом прошли в кабинет, сплошь уставленный шкафами с книгами. У стола стоял большой ящик с множеством фотографий, которые, очевидно, он просматривал до моего прихода.

Засиделись мы далеко за полночь. Жена Николая Николаевича несколько раз уносила пустые чашки и снова приносила чайку, а мы все говорили и говорили… В то время только что вышла книга мемуаров маршала «На службе военной», и он рассказывал о тех трудностях, с которыми осуществлялось издание. И о том, что надо бы книгу переиздать – ему хотелось дополнить ее новыми материалами, над которыми надо еще поработать…

На прощание он вручил мне свою книгу с дарственной надписью, сделанной четким, разборчивым почерком с еле заметным наклоном влево: «Талантливому конструктору замечательного автоматического оружия Михаилу Тимофеевичу Калашникову, на добрую память. От автора – Главного маршала артиллерии Н. Воронова. 6.4.64 г., Москва».

Поблагодарив хозяина за подарок, я в свою очередь вручаю сувенирный охотничий нож с блестящими щечками из рога лося, на которых были выгравированы наши инициалы и стояла та же самая дата: 6.4.64. Николай Николаевич принялся с восхищением его рассматривать. Потом он внимательно наблюдал за тем, как я, демонстрировал возможности ножа, вынимал и вставлял обратно большое лезвие, приводил в рабочее положение и убирал на место всякую «приспособу». А после проделал все это же сам, весело комментируя широкие возможности ножа – от пилочки до штопора…

И вдруг маршал с грустью произнес:

– Все это очень хорошо. Обещаю тебе: этот твой подарок будет храниться на самом видном месте… Но как жаль, что мы так и не выбрались с тобой на охоту! Теперь я уже меньше стреляю. Все больше фотографирую, – он положил руку на угол большого полированного ящика со множеством переложенных закладками фотокарточек. – Ты не пробовал?.. Увлекательнейшее занятие!.. Твоя-то карточка, помнишь? «Конструктор за работой». Тоже тут!.. Ты, брат, подумай-ка и займись!

На том мы и расстались с Николаем Николаевичем Вороновым. Расстались, чтобы больше никогда не встретиться…

Через четыре года, не дожив до семидесяти лет, Главный маршал артиллерии Н. Н. Воронов ушел из жизни, так и не осуществив плана по переизданию своей книги.

Полковник Владимир Васильевич Глухов, начальник отдела изобретательства Наркомата обороны, много лет был для меня настоящим «ангелом-хранителем», сопровождавшим в тернистом пути восхождения на конструкторский Олимп. Много раз Владимир Васильевич поддерживал отчаявшегося сержанта-изобретателя, вселял в него волю и желание к дальнейшему творчеству: пистолет-пулемет, ручной пулемет, карабин, автомат…

Встречаясь с начальником отдела изобретательства после каждого поражения, я был готов признать свою беспомощность, несостоятельность и попроситься на фронт, но всякий раз получал от него новые командировочные предписания и денежные субсидии для выполнения следующих работ. Он лично руководил всеми моими передвижениями по маршруту «Средняя Азия – Москва»…

Летом 1942 года я впервые переступил порог Наркомата обороны СССР с рекомендательными письмами от профессора, генерал-майора артиллерии А. А. Благонравова и командующего Среднеазиатским округом генерал-лейтенанта П. С. Курбаткина. Эти письма и свой пистолет-пулемет я передал начальнику отдела изобретательства полковнику В. В. Глухову. И вскоре получил от него предписание: отбыть на подмосковный полигон для проведения испытаний привезенного мною образца.

Результат испытаний и последовавшее заключение были для меня нерадостными: «Пистолет-пулемет Калашникова в изготовлении сложнее и дороже, чем ППШ-41 и ППС. …Поэтому, несмотря на многие подкупающие стороны …в настоящем виде своем промышленного интереса не представляет».

Шел февраль 1943-го. Задерживаться на полигоне больше было незачем. Снялся с довольствия – и в Москву. Выписал пропуск в Наркомат обороны, в кабинет В. В. Глухова, а он уже в курсе. Я выразил желание доработать начатый мной в Казахстане ручной пулемет, и Владимир Васильевич поддержал эту идею. Он направил меня обратно в Среднеазиатский округ, снабдив командировочным предписанием и проездными документами.

Должен сказать, что В. В. Глухов тогда оказал мне хорошую финансовую поддержку, решив погасить расходы по изготовлению образцов и выплачивать мне денежное содержание в полторы тысячи рублей ежемесячно. Работа длилась около трех месяцев.

С новеньким ручным пулеметом в чехле, в сопровождении офицера из штаба округа, я вернулся на полигон. Настроение было радужное, но ненадолго. И на этот раз по результатам испытания моего пулемета комиссия сделала вывод об отсутствии у него преимуществ перед пулеметами, состоящими на вооружении.

Только тот, кому приходилось бывать в подобной ситуации, поймет, каково было мое душевное состояние. Утрата уверенности и бесконечное сомнение: сумею ли я вообще создать что-либо путное?..

В таком прескверном расположении духа и застал меня приехавший в начале 1944 года на полигон В. В. Глухов. После доверительной беседы и тщательного анализа причин моего поражения Владимир Васильевич объявил, что принято решение командировать меня обратно в Среднюю Азию, на ту же военную базу в Ташкенте: для доработки пулемета Горюнова СГ-43.

Если бы тогда не было поддержки и советов опытного в таких делах полковника Глухова, то, наверняка, бросил бы я свою затею заниматься созданием оружия. Только Владимир Васильевич смог убедить меня не поддаваться панике и унынию, продолжать конструкторскую работу. Он по-отечески наставлял: нельзя опускать руки.

И вот – первая победа: комиссия приняла предложенное и сделанное мной приспособление для ведения огня холостыми патронами из пулемета СГ-43.

Полковник Глухов остался доволен результатом моей работы и дал мне возможность осенью 1944 года включиться в работу над самозарядным карабином под новый патрон образца 1943 года. Для этого я был прикомандирован на полигон, где и прослужил до 1949 года.

Мой самозарядный карабин комиссия полигона признала не только не уступающим самозарядному карабину Симонова, а даже имеющим кое-какие преимущества, но решение о принятии карабина Сергея Гавриловича уже состоялось, и завод оснащался под его выпуск.

В это время многие конструкторы начали работать над созданием автомата под патрон образца 1943 года. В 1945 году приступил к работе над автоматом и я. Процесс создания автомата был многолетний и многоэтапный: с целой серией конкурсных испытаний образцов и затем их последующих доработок.

На протяжении всей работы над автоматом: от проектирования и до принятия его на вооружение в 1949 году полковник Владимир Васильевич Глухов поддерживал меня советами и помощью.

Когда в конце 1947-го вдруг нависла угроза остановки производства первых опытных автоматов на заводе в Коврове, я в очередной раз обратился за помощью к полковнику Глухову. Он, в свою очередь, подключил к решению этой проблемы Главного маршала артиллерии Н. Н. Воронова.

Принятие на вооружение армии автомата АК-47 и награждение его создателя Сталинской премией в 1949 года стало большой победой и радостью не только для меня, но и для моего «ангела-хранителя» полковника Владимира Васильевича Глухова.

Интересно, что мое награждение имело забавную предысторию, связанную опять-таки с этим человеком. Рассказал мне о ней в 1950 году конструктор Михаил Владимирович Марголин. Он был невольным свидетелем разговора начальника отдела изобретательства полковника В. В. Глухова с представителем комитета по премиям. Из комитета спрашивали, как писать о Калашникове, кто он – инженер?

– Нет, – ответил Глухов.

– Техник?

– Техникум он не успел до армии закончить.

– Какое воинское звание имеет?

– Старший сержант.

– Вот и прекрасно, – сказал представитель комитета. – Так и напишем: лауреат Сталинской премии старший сержант Калашников. Звучит?

– Мне кажется, звучит, – произнес Глухов.

Вот таков он был, мой самый близкий наставник и друг…

В апреле 1957 года полковник В. В. Глухов написал мне о том, что выходит в отставку и думает всерьез заняться журналистикой. Признался, что Льва Толстого из него, наверное, не выйдет, но он не унывает. Он устроился репортером промышленного отдела в местную газету, состоял в редколлегиях журналов «Техника молодежи» и «Юный техник». Предлагали ему еще и работу в журнале «Изобретательство в СССР», но времени на это уже не хватало.

Тогда-то Владимир Васильевич и предложил мне заняться литературной работой – в тех пределах, которые разрешены цензурой. Первая моя статья была опубликована в журнале «Юный техник» под названием «Мои детские увлечения». Прочитав ее, я подумал: «А ведь, наверняка, придет такое время, когда имя Калашникова станет открыто и широко известно»…

По совету Глухова я начал вести личные записи о наиболее серьезных событиях в работе и жизни; храня их в сейфе в рабочем кабинете. Здесь же, в особой папке, накапливались разные бумаги, справки, документы, газетные статьи. Я надеялся, что когда-нибудь они мне пригодятся.

С того времени храню там и письма Глухова. Вот одно из них:

«Сегодня в «Правде» опубликовано сообщение Центризбиркома о выборах в Верховный Совет, в числе депутатов с радостью увидел твое имя, Миша. Мы с Клавдией Прохоровной поздравляем тебя от уши. Будешь в Москве, заходи, не забывай нас, стариков».

Ну, какие же они были старики, им и шестидесяти тогда не было. Мне бы сейчас эти годы…

В 1966 году Владимир Васильевич впервые начал жаловаться на боли в сердце. Тогда я не знал, что это такое, и не умел помочь. Просто старался, чем мог, скрасить жизнь друзей. Получаю я как-то от Глуховых такое письмо:

«Получили твой подарок. По дороге домой гадали, что может быть там, в ящике? Саша приложил ухо к донышку и говорит: «Деда, что-то тикает». Если бы это было в дни моей службы в штабе Министерства обороны, непременно бы струсил, подумав, что кто-то, пользуясь твоим именем, прислал мне мину замедленного действия, сиречь, адскую машинку. Но в настоящее время я не представляю никакой ценности и уничтожению не подлежу.

Дома осторожно вскрыли ящик, и на лицах у всех заиграли улыбки умиления: великолепный подарок для нашего деда, утеха на долгие годы. Часы-то своим ходом пришли и показывают точное московское время, восхитительно! У тебя, Миша, богатая фантазия. Даже в оформлении этого сувенира ты проявил талант, как и в оформлении своих образцов. Словом, подарок подбодрил меня, побудил к активной деятельности. Сердечное спасибо!»

Именно он, Глухов, в 1968 году первым сообщил мне печальную весть о болезни и кончине маршала Н. Н. Воронова.

В последующих письмах Владимир Васильевич Глухов стал жаловаться на сердечную недостаточность и несколько раз лечился в госпитале имени Бурденко. С болезнью сердца врачи и сейчас не всегда могут справиться. Тем более, 30 лет тому назад… Больное сердце моего друга перестало биться. Но память о нем я сохраню до конца своих дней.

Как и обо всех моих Учителях и Друзьях…

Хочу закончить свои воспоминания о них словами замечательного русского поэта Михаила Юрьевича Лермонтова: «Да, были люди в наше время!»

Депутат Верховного совета

Слово «депутат» в советское время для меня было очень значимо. За этим словом виделась большая государственная ответственность, которую в то время не связывали ни с привилегиями, ни со скандальной известностью, ни с каким-то особым образом жизни.

Многие конструкторы-оружейники избирались депутатами Верховного Совета СССР, что говорило о всенародном признании их трудовых заслуг перед Родиной, перед армией. Депутатами были и мои старшие коллеги, разработчики стрелкового оружия.

В. А. Дегтярев и Ф. В. Токарев избирались дважды – в первый и второй созыв (1940, 1946), Г. С. Шпагин – во второй созыв (1946). В 1950 году мне довелось принять эстафету у своих знаменитых предшественников: депутатом я избирался шесть созывов – в 1950, 1966, 1970, 1974, 1979, 1984 годах.

Часто встречаясь на подмосковном полигоне с известными конструкторами-депутатами, я не видел, чтобы они как-то подчеркивали свою исключительность, свою «депутатскую значимость». Не замечал и того, чтобы они когда-либо пользовались особыми депутатскими привилегиями, которые им, наверняка, полагались. Помимо своей основной конструкторской деятельности эти люди исполняли многочисленные депутатские обязанности. Они и в этом были примером, достойным подражания…

Расскажу о том, чему сам был свидетелем.

Так случилось, что за первые два-три года работы на подмосковном полигоне я подружился с создателем легендарного пистолета-пулемета военных лет ППШ Г. С. Шпагиным. Несмотря на его всеобщую известность и на тот факт, что он на 22 года меня старше, в общении со мной Георгий Семенович был простым и искренним. Характер наших отношений совершенно не изменился и тогда, когда в 1946 году его избрали депутатом Верховного Совета СССР.

Конструктор Шпагин в то время жил и работал в городе Вятские Поляны. Название говорит само за себя: небольшой уютный город расположен на красивой реке Вятка. От Ижевска до Вятских Полян всего 200 километров в сторону Москвы. Возвращаясь после полигонных испытаний или совещаний из Москвы домой, мы с Георгием Семеновичем иногда оказывались в одном поезде. Бывало, что вместе добирались от подмосковного полигона до Москвы. Конечно, эти случайные совместные поездки были событием неординарным для меня.

Помню, как-то в 1948 году мы вместе ехали поездом от станции Голутвин до Москвы. Взяли билеты, вошли в свой вагон, а там – «яблоку негде упасть»: все места заняты, вагон переполнен. В вагоне почему-то в основном ехали военные, преимущественно молодые солдаты. Теснота была такая, что присесть негде.

Шпагин медленно пошел по вагону, поглядывая, где бы нам разместиться. Выглядел он весьма солидно и одет был, как всегда, в полувоенную форму. Хотя прославленному конструктору было уже за пятьдесят, походка его оставалась твердой, широкие плечи расправлены. Если что и говорило о возрасте, так это редкие волосы да глубокие залысины.

Прошлись с ним вдоль вагона – безрезультатно. На нас никто и не обратил внимания: мало ли всякого народу садилось в поезд на станциях?..

– Что, так и будем до Москвы стоя ехать? – обернулся ко мне Георгий Семенович. – Впрочем, попробуем хитростью место найти, используя, так сказать, служебное положение оружия системы Шпагина.

В его больших глазах, обычно строгих и серьезных, появились искристые смешинки, скуластое лицо вспыхнуло легкой краской. Услышав, как в одном из купе несколько солдат заспорили о том, какому типу автоматического стрелкового оружия принадлежит будущее, Георгий Семенович с ходу включился в разговор:

– Думаю, что той системе оружия обеспечено будущее, в конструкции которого недостатков нет.

Я чуть не расхохотался, услышав последние слова Шпагина. На испытательном полигоне, куда мы, конструкторы-оружейники, привозили свои образцы, эти слова стали воистину ходячими. Каждый раз, едва Георгий Семенович со своим изделием появлялся на испытаниях, он с неизменной серьезностью, без тени улыбки провозглашал:

– Уверяю вас, у этой конструкции недостатков нет.

Неискушенный человек, не знавший Шпагина, обычно принимал его заверения за чистую монету. Некоторые представители главного заказчика тут же пытались, со строгостью в голосе, поставить конструктора на место:

– Не торопитесь с выводами. Только испытания могут подтвердить, есть или нет недостатки в вашей конструкции.

– Может быть, может быть, – бормотал в ответ Шпагин и подмигивал едва заметно кому-нибудь из нас, так и не сбрасывая с лица маску серьезности.

Вот и в вагоне он ввернул свое любимое выражение, сразу расположив к себе молодых воинов. Один из них, что побойчее, тут же спросил:

– А сегодня, у какого оружия нет недостатков в конструкции?

– Будем считать, у ППШ, – не раздумывая, ответил Георгий Семенович.

– Это почему же у ППШ? – удивленно вздернул брови солдат.

– Вот ты все спрашиваешь, а присесть мне не предлагаешь. Разве может быть разговор на равных, когда один собеседник сидит, а другой стоит, топчется перед ним, словно школьник?

– Извините, пожалуйста, – поднялся с полки солдат. – А ну-ка, ребята, освободим место для товарищей, потеснимся немного.

– Так все-таки, почему же у ППШ недостатков нет? – переспросил молодой воин, как только мы разместились.

– Да потому что он свое уже отслужил, – рассмеялся Шпагин.

– А вы откуда знаете? – вдруг подозрительно засомневался боец.

– Как не знать, сынок, если я сам его создавал. – Георгий Семенович сказал это уже серьезным тоном.

– Неправда, не может быть, – вдруг вскочил с места солдат, чуть не ударившись головой о край верхней полки. – Конструктор Шпагин – это… это… такой человек… Он… он в «общем» вагоне не может ездить…

– Ну, здесь ты, солдат, явно загнул. Если я – конструктор, да еще известный, так должен, по-твоему, обязательно в вагоне «люкс» ехать? Мне ближе, сынок, другое: общение с тобой и твоими товарищами. А поскольку ты, Фома неверующий, бдительность воинскую правильно понимаешь, убедись, кто я такой. – Георгий Семенович вытащил из кармана френча документ с вытесненным на обложке Гербом Советского Союза.

Шпагин показал всем сидящим в купе солдатам свое удостоверение депутата Верховного Совета СССР…

Весть о том, что в нашем купе едет знаменитый конструктор, быстро разнеслась по всему вагону. Солдаты и сержанты столпились в проходе, заглядывая через плечи товарищей, чтобы лучше рассмотреть Шпагина. Потом стали задавать ему вопросы, на которые тот отвечал очень просто и доходчиво. Георгий Семенович беседовал с окружившими его молодыми солдатами, как отец с сыновьями. У меня было такое впечатление, будто собеседники давным-давно знали друг друга.

– Вот он, депутатский прием, каким должен быть. Лучшей обстановки и не придумаешь, – успел шепнуть мне Георгий Семенович во время одной из пауз. – А в кабинете разве так откровенно по душам поговоришь?

В этих словах был весь характер Шпагина, человека непоседливого, постоянно ищущего контакта с людьми, любящего послушать и самому порассказать. Он и на заводе не мог усидеть в кабинете, больше пропадал в цехах. Если видел сбой в работе какого-то специалиста, будь то токарь, фрезеровщик или слесарь, сам становился к станку или за верстак и учил, помогал. Его отточенным навыкам работы могли позавидовать многие. За плечами Георгия Семеновича была великолепная школа рабочей закалки в опытной мастерской, где трудились тогда В. Г. Федоров и В. А. Дегтярев. Можно сказать, не отходя от слесарного верстака, он и шагнул в конструкторы, участвуя в создании новых образцов оружия.

Когда Г. С. Шпагин собирался куда-нибудь в очередную командировку, на заводе его спрашивали:

– Вам билет в какой вагон взять?

– Не беспокойтесь, я съезжу на вокзал сам, – отвечал Георгий Семенович.

И брал билет в общий вагон, хотя, как депутат Верховного Совета СССР, Герой Социалистического Труда, лауреат Сталинской премии, имел право на внеочередное получение билета и на самое лучшее место. Не любил он пользоваться предоставленными ему благами, потому что, как признавался, чувствовал себя неуютно, словно своих товарищей несправедливо обижал.

После разговора с молодыми солдатами, мы с Георгием Семеновичем вышли в тамбур немного проветриться.

– Славные ребята, – сказал Шпагин. – Им до всего интерес есть. От них и сам заряжаешься энергией…

Когда поезд уже подходил к Москве, молодой солдат, первым заговоривший со Шпагиным, тронул конструктора, смотревшего в окно, за локоть:

– Георгий Семенович, а вы можете что-нибудь подарить на память?

– Отчего же не сделать подарок такому славному парню, – улыбнулся Шпагин, – Только вот какой? Впрочем, есть кое-что…

Георгий Семенович достал из кармана френча небольшую фотографию и, сделав собственноручную надпись, вручил солдату снимок. Боец принялся разглядывать фотографию, а затем, с нарочитой медлительностью, чтобы видели все окружающие, положил ее в карман гимнастерки. Он был по-настоящему счастлив и, полагаю, запомнил эту встречу и разговор со знаменитым конструктором на всю жизнь.

В столице мы со Шпагиным почти не виделись, хотя и жили в одной гостинице. Я больше пропадал в отделе изобретательства Главного артиллерийского управления, решал свои вопросы в Министерстве вооружения, а он был занят допоздна кроме конструкторских еще и депутатскими делами. Как-то вечером мы встретились в вестибюле гостиницы. Георгий Семенович выглядел уставшим и чем-то крайне озабоченным. Я поинтересовался у него, что за хлопоты тревожат.

– Понимаешь, крайне не люблю победных рапортов, когда многое еще до конца не выверено, не доведено. А тут: на явное очковтирательство пытаются толкать, – в сердцах махнул рукой Шпагин.

Не знаю, что имел в виду Георгий Семенович в те минуты, кого поминал недобрым словом… В подробности он не вдавался. Знаю только одно: Шпагин всем своим существом восставал против любой недобросовестности, его глубоко ранило всякое проявление чванства, попытки выдать желаемое за действительное. Во всяком случае, я помню его именно таким.

Есть своеобразный символ нашей Победы в Великой Отечественной войне – солдат в каске, плащ-накидке, в поднятой руке – пистолет-пулемет системы Шпагина – знаменитый ППШ. Этот символ запечатлен в граните, на полотнах художников, во многих фильмах. И неудивительно: ППШ – оружие фронтовиков, его знают все – от солдата до маршала.

Как депутат, я часто встречался с избирателями, и здесь примером для меня всегда был Г. С. Шпагин.

Об «имидже депутата», как сейчас принято говорить, я мог тогда судить не понаслышке, не по газетным публикациям, а по реальной жизни своих старших коллег: Ф. В. Токарева, В. А. Дегтярева, Г. С. Шпагина. Они были незаурядными личностями, являющими собой честь и славу огромной страны.

* * *

В советское время депутаты, как правило, были людьми известными, отличившимися своей трудовой деятельностью, заслуженные. Герои Советского Союза, Герои Социалистического труда, маршалы, генералы, космонавты, ученые, выдающиеся артисты, спортсмены, рабочие и колхозники…

Сейчас, вероятно, можно смеяться над тем, как более полувека тому назад в Советском Союзе проходили выборы в органы верховной власти – выборы без альтернативы. Но в те годы мы совершенно не воспринимали это как «нарушение свободы» выбора, как «злоупотребление доверием» народа, как обман…

Последнее десятилетие двадцатого века считается временем демократических преобразований в России. После того, как развенчали и обличили институты власти Советского Союза, в том числе и «безальтернативную избирательную систему», «бесправных и безынициативных» депутатов, игравших роль статистов при управлении страной, что же мы имеем теперь?

Когда я вижу в телевизионных репортажах заседания Государственной Думы новой России, ее депутатов, прошедших туда в результате каких-то интриг и скандалов, мне лично становится страшно за народ, за избирателей, которые получили право «свободно выбирать». Кого выбирать? Кто сейчас может быть депутатом? Академик, писатель, инженер?..

Мне совершенно непонятно нововведенное голосование «за партию». Кто же от этой партии после выборов будет решать наши многочисленные проблемы в Думе? Смотрю иногда на никому не известных двадцати-тридцатилетних молодых людей, у которых за плечами нет ни профессиональных достижений, ни жизненного опыта, и удивляюсь…

Конечно, порядочные, умные и честные люди не перевелись еще в России! Но у кого из них могут быть деньги на избирательную кампанию? Вот и видим мы сейчас такой «цвет нации», что становится стыдно за страну. Тем более мне, пробывшему в этом институте власти шесть созывов.

Я счастлив тем, что работал в составе депутатского корпуса, состоящего из умнейших и известнейших людей страны: маршал Георгий Жуков, математик академик Мстислав Келдыш, писатель Михаил Шолохов, поэт Расул Гамзатов, космонавты Юрий Гагарин, Валентина Терешкова, Алексей Леонов…

Не было у нас в Верховном Совете СССР «лоббистов от денег», за спиной которых стояли бы финансовые или криминальные структуры. Да и криминал в то время был далек от законотворческой власти.

Сейчас же выбор избирателей часто ограничен двумя категориями: либо вор, имеющий деньги на всю эту «кампанию», либо скандальный политик, искусно играющий на националистических чувствах народа. Поэтому, когда я вижу, как в Думе такие депутаты дискутируют при помощи рук и ног, то с гордостью вспоминаю свое далекое депутатское прошлое…

Выборы в Верховный Совет СССР проводились раз в пять лет и депутатский корпус обновлялся практически на две трети. Повторно выбирались немногие: руководители областей и республик, либо люди, каким-то образом очень полезные для своих избирателей. Не хочу быть нескромным, но свое неоднократное избрание я объясняю тем обстоятельством, что особая известность моей фамилии легко открывала двери многих «больших» кабинетов…

В эти кабинеты мне приходилось обращаться не только для решения вопросов своего избирательного округа, но и помогать всей нашей маленькой автономной республике Удмуртия. А проблем в то время было много, тем более, в провинции. Строительство больниц, заводов, дорог, школ не обходилось без вмешательства избранников народа: все просили помочь, у всех были «особые обстоятельства».

Кандидатуры будущих депутатов тщательно подбирались областными и республиканскими властями – по одному от каждого территориального округа.

Так составлялся «список кандидатов». Затем он опубликовался в газетах и оглашался по радио. И только после этого начинался период встреч кандидатов в депутаты со своими избирателями.

На каждой встрече кандидату в депутаты давались «наказы». Они-то впоследствии и были основой той программы, которую депутат выполнял за годы своего пребывания в Верховном Совете. Уверяю, «хождение во власть» в те времена не являлось дополнительным удовольствием в жизни избранного депутата, а было тяжелым и ответственным поручением народа, часто связанным с ограничением личных планов и интересов.

Рядовые депутаты освобождались от своей основной работы лишь на время заседаний Верховного Совета и для работы в функциональных комиссиях. Рабочие заседания Верховного Совета СССР (сессии) проводились два раза в год, изредка дополняясь краткосрочными «юбилейными» заседаниями. Дата проведения сессий сообщалась за месяц, так, чтобы депутаты со всех концов страны смогли спланировать свой приезд в Москву на одну неделю для работы Верховного Совета.

Несколько созывов я был членом бюджетной комиссии, разрабатывавшей проект бюджета страны. Для работы в комиссиях депутатов вызывали в Москву иногда за месяц до очередной сессии. В то время не было никаких «депутатских домов», никто не старался стать за время своего «депутатства» жителем столицы. Никому и в голову не приходила мысль, что можно обосноваться в Москве, привезти туда семью и не возвращаться никогда в ту провинцию, которая тебя «выбрала».

За последние 10–15 лет Москва буквально наводнилась новоиспеченными избранниками народа со всеми их чадами и домочадцами, с помощниками, водителями служебных автомобилей и прочими слугами «слуг народа», как раньше называли депутатов. Мы же всегда жили в гостиницах и считали это нормальными условиями для выполнения своих депутатских обязанностей. По окончании сессий иногородние депутаты спешили на поезда и самолеты, чтобы поскорее вернуться домой – к своим семьям, к основной работе, к избирателям.

После возвращения из Москвы в течение месяца мы ездили по предприятиям своих округов с отчетами о проделанной работе. Встречаясь с людьми, принимали с благодарностью их критику и пожелания. А между сессиями вели обязательные приемы избирателей как по личным вопросам, так и по вопросам целых предприятий. Часто приходилось депутатам встречаться и с горем, и с обидами, а иногда и с обманом. Но как же было приятно, если приходили люди, которым смог помочь чем-либо, и благодарили!..

Скажу откровенно, каждое мое избрание было большой честью, ответственностью и выдающимся событием и для меня, и для моих коллег, и для всей моей семьи.

Но первое было особенным. Помню, как радовалась и гордилась мной жена Екатерина Викторовна, как мои маленькие дочки с трудом произносили непонятные им слова: «депутат», «сессия». А вскоре семье пришлось привыкать к моему еще большему отсутствию в доме: к продолжительным командировкам на испытательные полигоны добавились поездки в Москву на сессии, встречи в избирательном округе.

В нашу небольшую квартиру «на депутатский прием» стали приходить люди со своими просьбами, жалобами, советами. Обычно я принимал своих избирателей в одной из наших двух комнат. Для того, чтобы нам никто не мешал, жена заботливо закрывала двери, объясняя детям, что они должны соблюдать тишину в доме. Это означало, что им разрешалось либо тихо читать книги или играть на кухне, либо идти гулять во двор. Таким образом, вся наша семья по-своему участвовала в «приеме избирателей»!

В нашем доме бывали разные люди. Приходили многодетные матери, оставшиеся после войны без мужа, а, значит, без материальной поддержки. Они обычно просили или помочь с жильем, или устроить их на работу, или ребятишек определить в интернат. Приезжали из села «погорельцы» – те, кто после пожара остался без дома, и просили помочь хоть чем-нибудь…

Иногда приходили непризнанные изобретатели. Они раскладывали передо мной свои рисунки и чертежи и шепотом рассказывали о своих открытиях. Помню, один такой посетитель попросил меня перед разговором даже закрыть все окна в доме, чтобы информация об его изобретении «не улетела» на улицу. И, что делать?.. Пришлось ходить с ним по квартире и проверять все окна, обеспечивая «строгую секретность» нашей беседы.

Только после этого «изобретатель» вытащил из-за пазухи свои наброски конструкции сверхсекретного оружия и начал шепотом объяснять его действие. При этом он периодически подходил к входной двери и, приложив ухо, вслушивался в шорохи в подъезде. Когда же ушел, я еще долго не мог прийти в себя.

Было очевидным, что «изобретатель» – человек талантливый, но не совсем здоровый. И, действительно, когда через неделю после его посещения я позвонил по оставленному им телефону, мне ответили, что он, к сожалению, болен и находится в психиатрической больнице…

Запомнился еще один необычный прием. В 1953 году после смерти Сталина была большая амнистия. Множество преступников досрочно было выпущено на свободу: воров, хулиганов, убийц. Все они нуждались в хлебе насущном и добывали его самыми различными способами.

В один из холодных декабрьских дней ко мне на прием пришел рослый красивый молодой человек, показавший свои документы об освобождении из тюрьмы. Он рассказал «свою» историю, как по молодости и по глупости он ограбил магазин. Его пришедший с войны отец-инвалид нуждался в лекарствах, а денег, конечно же, не было. Вот и совершил он это преступление…

Меня же посетитель попросил помочь с устройством на работу на наш завод и, если можно, дать ему кое-какую одежду. И хотя он был на голову выше ростом и гораздо шире в плечах, я попросил жену подобрать ему что-нибудь из моего гардероба.

Катя принесла пару рубашек и костюм, который был мне немного великоват. Мы все это завернули в газету и отдали молодому человеку. Я пообещал ему узнать о работе и через неделю дать ответ. Он ушел от нас счастливым. Да и мы были довольны тем, что помогли такому приятному человеку. И вдруг, через несколько дней, жена мне рассказала о том, что встретила нашего просителя на рынке. Он был очень хорошо одет и продавал различную мужскую одежду, в том числе и мою…

Сейчас, по прошествии полувека, время моего первого депутатского срока вспоминается как время активного познания окружающей действительности, знакомства с человеческими судьбами, а значит, и с реальной историей страны. До этого времени я был поглощен своей работой, и того, что было вне моей конструкторской деятельности, для меня просто не существовало…

* * *

Первый раз меня избрали депутатом в Верховный Совет СССР в 1950 году, практически через год после присвоения мне Сталинской премии. Мне было тогда всего тридцать лет, и в Ижевске я был известен очень малому кругу лиц – только тем, с кем работал на заводе. Когда узнал о моем выдвижении в депутаты, настолько растерялся, что не смог даже слов благодарности произнести. В моей голове стучало лишь одно: «Смогу ли оправдать это высокое доверие народа?»

Мысль эта не давала мне покоя долгие годы. Все время казалось, что я делаю мало и не так эффективно, как хотелось бы. Полагаю, это чувство и называется «чувством ответственности перед народом», как бы высокопарно это ни звучало сейчас.

Перед первой сессией нас, избранных депутатов от Удмуртии, собрали в республиканском Обкоме КПСС. Я не был в то время членом Коммунистической партии (в партию вступил в 1953 году) и никогда не встречался с ее республиканскими руководителями. Депутатов было около десяти человек, среди которых были партийные руководители, директор завода, известный врач, рабочие, председатели колхозов. Нас всех поздравили с избранием, рассказали об обязанностях и правах депутатов, о порядках проведения сессий в Москве. Осторожно дали понять, что мы теперь «лицо республики» и должны соответствовать этому и манерами поведения, и высказываниями, и даже …одеждой.

Наконец, наступил срок первой сессии. Наша делегация в полном составе выехала поездом из Ижевска в Москву. Путь был неблизкий: предстояло ехать более суток и провести в поезде ночь. И хотя мы дисциплинированно легли вечером спать, почти никто из нас не смог заснуть.

Я лежал, вглядываясь в темноту за окном и пытаясь отыскать звезду, которая всегда светила и помогала мне. И в детстве на Алтае, когда проводил ночи в степи, сторожа табун лошадей, и когда подростком шел по сибирской тайге из ссылки в родную деревню… Сейчас же мне снова захотелось увидеть ту звезду, почувствовать ее защиту и одобрение. Но небо было облачным, и отыскать ее было невозможно…

В Москве нашу делегацию разместили в гостинице со странным завораживающим названием «Балчуг». В одну комнату поселили всю делегацию – и мужчин, и женщин.

Условно поделив комнату на две части, мы переместили кровати, поставили посередине стол со стульями и распаковали чемоданы. На стол стали выкладывать привезенные из дома продукты, а за форточку в окне привязывать мешки и сетки-авоськи с домашним салом, колбасой и прочей скоропортящейся снедью.

Вот какие условия жизни депутатов были в те времена!..

Можно себе представить, сколько курьезных случаев происходило с нами в той тесной дружеской обстановке. Но это только способствовало нашему быстрейшему знакомству и дружбе, и я не припомню более сплоченной депутатской группы.

К первому заседанию мы готовились ответственно. Приводили в порядок одежду, читали выданный нам заранее материал, обсуждали его, как перед экзаменом. Все вместе направились в Кремль. Когда проходили через Спасские ворота мимо солдат, стоящих на карауле, я почувствовал, как холодок пробежал по всему телу. Ведь я ступил на землю самого центра большой страны, на землю, по которой ежедневно ходит сам вождь наш, Иосиф Виссарионович Сталин. Я никогда не был фанатичным его поклонником, но эта великая личность всегда вызывала у меня уважение. Да и представьте себя на моем месте: мне было всего тридцать лет, а на лацкане моего пиджака сиял золотой значок лауреата Сталинской премии.

Мы прошли в большой зал, где проходили заседания. К моему сожалению, наши места были довольно далеко от президиума. Когда весь зал встал, приветствуя аплодисментами появление Сталина, я не смог увидеть этого волнующего момента. Попытался встать на цыпочки, но и это не помогло. Вождь стал виден только после того, как зал успокоился и сел.

Сталин был совершенно таким, каким я его знал по фотографиям в газетах и по тем документальным кадрам из «Новостей», которые показывали перед фильмами в кинотеатрах. Та же строгая полувоенная одежда, те же глаза с прищуром, смотрящие и на нас, и, как бы, мимо нас, вдаль. Свои чувства он умело скрывал и под этим взглядом, и под своими знаменитыми усами. Он нес на себе печать постоянной напряженной озабоченности. Да и как еще мог выглядеть руководитель государства, растерзанного пятилетней войной, тайными интригами власти, происками врагов?..

Вне зависимости от обсуждаемой на заседании темы, Сталин непременно присутствовал в президиуме в первой половине дня, а после обеденного перерыва его место пустовало. Это было нормально, так как все понимали исключительную занятость вождя.

Несмотря на отсутствие Сталина, зал никак не расслаблялся, заседание продолжалось в заданном стиле – строго, по-деловому, без лишних эмоций. Депутаты сидели, не шелохнувшись, в креслах и ловили каждое слово выступающего депутата.

Во время заседаний никаких хождений по залу не разрешалось, никаких экстренных вызовов из президиума не допускалось, и даже к Сталину никто никогда не подходил. Сам же он всегда очень внимательно слушал докладчика, изредка делая какие-то записи.

Свои редкие короткие выступления Сталин произносил с ровной интонацией, казалось, совершенно без эмоций. Но все эмоции были заложены в содержании произносимой речи, в ее смысле. После заключительной фразы и нескольких секунд тишины зал буквально взрывался аплодисментами. Иосиф Виссарионович, выждав пару минут, принимался успокаивать жестами депутатов, давая понять, что пора продолжать заседание. Чем это было продиктовано: природной скромностью и строгостью? Или это было «актом поддержки имиджа» вождя? Кто сейчас скажет?..

На заседания Верховного Совета Сталин приходил до самой своей смерти в марте 1953 года. Весть о его кончине была воспринята народом как конец всей нашей жизни, как потеря ее смысла. Впереди замаячила пугающая неизвестность: кто придет к власти, что будет с нами, с Советским Союзом? Мы ведь не были посвящены в те многочисленные «дворцовые интриги», которые всегда велись в Москве.

Мы искренно переживали потерю «отца народов», забыв о своих личных несчастьях и бедах, забыв о тех, кто пострадал за время построения социализма в нашей стране…

После смерти Сталина началось смутное время разоблачений. Сначала был Берия. Естественно, его мало кто любил и поддерживал, а потому это было почти долгожданным наказанием злодею. Затем последовали Молотов, Маленков и другие. Обо всех изменениях в составе правительства и ЦК КПСС страна узнавала по радио, каждый раз замирая при словах диктора о состоявшемся внеочередном пленуме ЦК.

Только после официального утверждения Хрущева наступила какая-то стабильность в жизни государства. Все знали, что Н. С. Хрущев был близок к Сталину, а значит, резких изменений в жизни страны не произойдет. В те годы он не был очень известен в народе как личность, хотя и был членом ЦК. Думаю, вряд ли кто из рядовых граждан страны мог вспомнить, как выглядел Никита Сергеевич до момента его назначения.

Когда Хрущев стал первым лицом государства, то, естественно, все принялись сравнивать его с известным обликом вождя, но из этой затеи ровным счетом ничего не выходило. С одной стороны, Хрущев подкупал своей «народностью». Казалось, это свой парень из соседней деревни. Но его манеры резко отличались от сталинских, и это воспринималось нами с трудом: его какая-то неряшливость во всем облике, простецкая внешность, суетливость, которую невозможно скрыть никакой высокой должностью…

Но постепенно народ привык к новому руководителю страны и начал замечать перемены к лучшему. Стало возможным высказывать критические замечания без опаски быть арестованным, спал гнет всеобщей подозрительности и недоверия, люди стали не такими обособленными. Но и в этом проявились «перегибы» – после ХХ съезда КПСС, состоявшегося в феврале 1956 года, все стали разоблачителями культа личности. Этот культ стали так тщательно выискивать, что дело доходило до смешного – в этом могли обвинять и дворника с метлой…

Встречаться и беседовать лично с Хрущевым мне не пришлось. Депутатом при нем я не был, на съезды КПСС меня не выбирали. Правда, я его видел несколько раз на юбилейных приемах в Кремле, но какого-то личного особого мнения об этом человеке у меня не сложилось.

Хотя во время правления Хрущева шла напряженная работа над созданием унифицированного комплекса образцов стрелкового оружия, я не был в стороне от политики руководителя государства. Вернее, эта политика внесла немало горьких моментов в мою творческую жизнь. Чего только стоил объявленный курс Хрущева на перевооружение Армии?..

Это было время появления в войсках ракетной техники. Ею восторгались и прочили великое будущее, отодвигая все остальные виды вооружения на задний план. Стрелковому оружию досталось больше всех. Мне даже пришлось услышать новый термин «пещерное оружие» применительно к своим образцам. К сожалению, все это спровоцировало резкое сворачивание новых конструкторских проектов и, как следствие, расформирование многих творческих коллективов. Из моей группы ушло несколько опытных и талантливых конструкторов, инженеров, технологов.

Запомнился Хрущев нашему народу и своими экспериментами в сельском хозяйстве: его желание сделать страну «кукурузной» приводило к абсурду.

Традиционная ориентация областей на определенные виды зерновых заменялась повсеместно возделыванием кукурузы. Результаты были плачевные, но ослушаться правителя не смели. Даже мед у нас появился новый – «искусственный кукурузный»! Хотя издревле в русских сказках говорилось: «Стали жить-поживать, добра наживать, да медок попивать»…

Конечно, вспоминается сейчас Хрущев не только этими странными нововведениями, но и первыми поездками по зарубежным странам, Международным фестивалем в Москве, первыми полетами в космос и многим другим. …В том числе и своим нестандартным поведением в ООН, где он позволил себе постучать снятым ботинком по кафедре.

Лично я в годы правления Хрущева «за достигнутые результаты в создании образцов стрелкового оружия» стал кавалером ордена «Трудового Красного Знамени», ордена Ленина и золотой медали «Серп и молот», Героем Социалистического труда, лауреатом Ленинской премии.

* * *

Брежнев пришел к власти в 1964 году, после вынужденной отставки Хрущева. Эта смена в руководстве страны не повлекла особых перемен, надежд или разочарований. Все было по-прежнему: страна работала, училась, сеяла хлеб и рожала детей.

Когда Л. И. Брежнев еще был председателем Президиума Верховного Совета СССР, он приезжал в Ижевск и посещал различные предприятия, в том числе и наш завод. Я был среди тех, кто демонстрировал ему продукцию завода.

Леониду Ильичу в ту пору не было и пятидесяти лет. Он отлично выглядел, был здоровым красивым мужчиной, как говорится, «в самом расцвете лет». Живо интересовался всем, что касалось представленного оружия, задавал вопросы конструкторам, сам брал в руки образцы, а в заключение выразил желание пострелять из них. Нам было известно о том, что он страстный охотник, но в испытательном тире мы убедились еще и в том, что он был метким стрелком. Первый раз мы видели руководителя такого высокого ранга, стреляющего в нашем тире, да еще из положения «лежа»…

В 1966 году я снова стал депутатом Верховного Совета. Прошло двенадцать лет с той поры, как я был в Кремле на последней сессии третьего созыва. Конечно, меня поразили те перемены, что произошли за эти годы. Не было уже той строгой дисциплины в зале заседаний, когда все буквально ловили каждое слово, сказанное с трибуны выступающим.

Четыре созыва я был депутатом Верховного Совета при Брежневе и наблюдал всю эволюцию этого института власти. На последних заседаниях во время докладов к столу президиума могли подойти помощники и передать документы. В зале хождений не было, но иногда допускалось после перерыва не участвовать в заседании. Читаемые доклады стали значительно длинней и наводнялись всякой незначащей информацией. Во время выступлений депутаты позволяли себе тихо обмениваться репликами или просматривать рабочие документы, которых стало несравненно больше.

Брежнев всегда старательно читал написанные для него доклады, не позволяя себе никакой импровизации. Он был в напряжении до того момента, пока не произносил последнюю заключительную фразу. После этого он снимал очки и улыбался депутатам, всем своим видом демонстрируя хорошее расположение к ним и радость от окончания чтения. Конечно, депутаты стоя приветствовали и докладчика, и долгожданный момент завершения его речи. Любопытен тот факт, что хотя Брежнев был человеком общительным и интересным, он никогда не позволял себе свободного общения с залом. Сейчас я думаю, что это вполне мог быть комплекс, вызванный промахами Хрущева…

Жизнь депутатов во время заседаний комиссий и сессий в Москве стала комфортнее. Я жил теперь в респектабельной гостинице «Москва» или в современной большой гостинице «Россия». И в отдельном номере. В исключительных случаях депутатам разрешалось привезти с собой в Москву жену или детей, и тогда мы ходили по вечерам в театры, приобретая дефицитные билеты в специальных кассах в гостинице. Кроме того, появилась возможность покупать кое-что в закрытых магазинах, работающих после заседаний сессии прямо в гостиницах. Хотя очереди и там были достаточно большими и шумными…

Конечно, это и есть те привилегии, за которые нас критиковали в горбачево-ельцинские времена. Но скажите, когда депутату было ходить в столичные магазины, чтобы привезти своим близким и родным подарки «из Москвы»? Лично мне никогда бы не удалось приобрести тех книг, что я купил «на сессии». Они и сейчас составляют самую значительную и дорогую для меня часть домашней библиотеки.

В 1976 году я был включен в состав делегации от нашей Удмуртии на XXV съезде КПСС. Это было незабываемое, многолюдное и шумное действо, напоминающее огромный спектакль. Я никогда больше не участвовал в подобных мероприятиях, не видел такого множества известных людей страны, такого грандиозного концерта на сцене Дворца Съездов.

При Брежневе в 1976 году «за особые заслуги» мне присвоили звание дважды Героя Социалистического Труда с вручением второго ордена Ленина, а в 1982 году я получил орден Дружбы народов.

Как «дважды Герою» мне полагалось установить бронзовый бюст на Родине – на Алтае в селе Курья. И мне пришлось осваиваться в новой роли – я стал «моделью» для скульптора Анатолия Бельдюшкина, ученика знаменитого Томского.

Для нас обоих это было очень сложно, поскольку мастер жил в Москве и работать мог лишь во время моих приездов на сессию. И уж если заполучал меня «на часок», то старался не отпускать как можно дольше.

Сеансы в мастерской скульптора приводили меня в состояние такой усталости, какую я не испытывал и от тяжелого физического труда. Казалось, все тело затекало и становилось каменным. Голова от напряжения начинала болеть. Возвращаясь в гостиницу, я буквально падал на кровать, чувствуя себя совершенно обессиленным…

Каждый раз, приезжая в столицу и переступая порог гостиничного номера, я с ужасом ждал телефонного звонка от А. И. Бельдюшкина и приглашения в мастерскую. Мне было искренне жалко мастера – ему достался такой неудобный «дважды Герой», но пересилить себя я не мог и всячески уклонялся от встреч, уговаривая Анатолия Ивановича поработать с моими фотографиями. В ответ он снова и снова просил меня немного потерпеть, так как скульптура «уже почти готова».

А мне почему-то казалось, то, что я видел в мастерской, было настолько не похоже на меня, что конца этой работе не будет. То я замечал нехарактерные для меня большие брови, то мои скулы неестественно выдавались вперед, то нос начинал задираться.

Иногда в шутливой форме, стараясь не обидеть мастера, я просил что-либо подправить. А он, отвечая мне встречной шуткой, так хлопал инструментом по критикуемому месту на лице моего двойника, что я ощущал эти хлопки на себе. Сложнее всего пришлось с большими, как у Брежнева, бровями. Он всячески пытался их отстоять, убеждая меня, что этим он выражает мои «мысли, мысли»…

И так продолжалось три года…

Наконец, бюст был готов, и нам назначили срок его установки в Курье. Большая делегация из родственников и друзей поехала со мной на Алтай. Все происходило очень торжественно. Бюст поставили прямо напротив здания старой деревянной школы, в которой я когда-то учился. Когда сбросили с него покрывало, я увидел перед собой большого бронзового двойника, который в отличие от оригинала был суровым и похожим на волевого военного начальника, способного одним движением бровей послать на битву полк…

Это были мои личные эмоции, субъективные. Все же присутствующие нашли полное сходство и поздравили нас со скульптором А. И. Бельдюшкиным с удачным завершением установки бюста. Я же обнял своего нового «родителя» и поблагодарил за труд и терпение…

* * *

Наступила эпоха правления Горбачева. Михаил Сергеевич появился на политическом Олимпе, покорив народ своими правильными речами. Его мягкий украинский говор приятно отличался от стальных интонаций предыдущих правителей, а демонстрируемые всему миру «общение с народом» и «дружба семьями» с лидерами иностранных государств вселяли надежды на перемены к лучшему.

Помню, как странно звучало и воспринималось нами произносимое горбачевское слово «перестройка». Какая? Чего? Как долго? Конечно же, все понимали, что это может быть чревато какими-то временными неудобствами, ведущими к новому обустройству страны для повышения благосостояния народа. Но никто не мог предположить, что мы зайдем так далеко в этом процессе, что развалим весь фундамент под тем самым зданием, которому был вынесен Горбачевым приговор: «Перестройка»!

Постепенно начали приедаться речи этого многообещающего политика, а его улыбчивая говорливость не приводила к улучшению жизни народа и заполнению пустующих витрин магазинов.

Объявленный Горбачевым курс на «всеобщую компьютеризацию» страны привел к заполнению свалок валютными отходами «технического прогресса» Запада. Разрешение оплачивать сделки предприятий наличными деньгами – к стимулированию обманных операций и резкому личному обогащению их руководителей. Антиалкогольная кампания – к вырубке виноградников и спаиванию народа суррогатом. Единственная заслуга Горбачева состоит в «открытии границ», да и то нам пока не известен конец этого процесса…

Ослабленный трещинами демократических нововведений Горбачева корабль политической власти в большой стране СССР пошел ко дну, потянув за собой огромные пласты человеческих жизней и судеб.

* * *

Борис Ельцин. Этот человек очень непрост и вызывает во мне огромное противоречие чувств. Он как загадочный фарфоровый китаец, стоящий на прилавках антикварных магазинов. Что он думает, чего хочет, этот «Ель Цин»? Только головой покачает, если его тронуть…

На протяжении последнего десятилетия, получая от первого президента России Ельцина поздравительные телеграммы (кстати, начал эту, продолжающуюся до сих пор традицию, Брежнев), мне всегда становилось не по себе. Ведь все написанное очень правильно и умно, а вокруг все неправильно и абсурдно…

Первый шаг его действий – развал большой страны, называемой Советским Союзом, считаю, был преступен. Мои предки пришли с Северного Кавказа, где мирно уживались украинские и русские казаки, местные народы. Я родился в далеком селе на Алтае (юго-восток Сибири), где рядом жили представители многих национальностей. Потом наша семья была сослана на север Томской области (север Сибири), где мы породнились с украинской семьей, а в нашей школе были ссыльные со всех уголков страны. Далее, был Казахстан, Узбекистан, Москва, Удмуртия…

Какой национальности были те, кто шел рядом со мной по жизни? Не смогу и ответить, так как это не было их главной особенностью. Самое важное, что они были порядочными людьми, занятыми своим делом, а не межнациональными склоками.

Помню, как был проведен первый референдум в СССР, на котором народ однозначно высказался за сохранение Советского Союза. И что? Кто это выполнил? А кто компенсировал народные деньги, затраченные на эту пустую акцию?

Не с позиций преданности идее введения демократии в стране было развалено наше, некогда крепкое, государство, а с позиций пустых амбиций и личных выгод.

Затем в стране провели совершенно непонятную, дикую приватизацию: как бы давалась по справедливости некоторая часть государственного богатства каждому гражданину. Лично я в свои семьдесят лет получил свою часть, по стоимости равную той, что получил мой восемнадцатилетний внук. Справедливо, не так ли?..

Я подарил эту «заработанную» мной «личную часть государственного достояния» дочери, а она, попросив меня расписаться на ваучере, оставила его как семейную реликвию, подтверждающую абсурд того времени.

Так началась всеобщая капитализация страны, повлекшая резкий спад производства, увольнения работников с предприятий, закрытие новых научных разработок. Особенно тяжелое время наступило на оборонных предприятиях. На наших заводах месяцами и годами не платили заработную плату. Умнейшие, опытнейшие инженеры и конструкторы превратились в торговцев китайским и турецким товаром. А что делать, если дома у них голодные дети?..

Ельцинский «геройский» поступок в октябре 1993 года вызвал в народе содрогание и страх. Стрелять из танков в избранный народом парламент не пришло бы в голову и Сталину. Но Ельцина, похоже, мало интересовало чужое мнение – он уважал только свое!

Из народного любимца, притесняемого властью Горбачева, он быстро превратился в «Царя земли Российской», и в этом качестве я его неоднократно встречал лично.

На мой 75-летний юбилей в ноябре 1994 года он приехал в Ижевск, чтобы лично вручить мне награду – орден «За заслуги перед Отечеством» за номером один. Конечно, эта акция была тщательно продумана его помощниками и республиканскими властями. В подобных случаях не приходится рассчитывать на простые человеческие чувства, тут более важна наработка положительного имиджа политиков.

Тем не менее, мне было приятно узнать о столь высоком уровне проводимого торжества. Честно сказать, руководители государства не ко всем на юбилеи приезжают. Да и для нашей Удмуртской республики, для Ижевска это было событием неординарным – редко посещают нашу провинцию политики высокого ранга! А тут все-таки – первое лицо государства…

Конечно, где президент, там уже совсем другой, более значимый уровень мероприятий, там повышенное внимание общественности, атака прессы и т. п.

Имея привычку волноваться перед встречами с любой аудиторией, будь то школьники или солдаты, я был особенно напряжен. Причины для волнения у меня были – одно дело, когда в своем кругу проводишь торжество, другое дело – приезжает высокое официальное лицо. Совсем иначе себя чувствуешь, и это отражается на всем, даже на том, как ты оделся, как побрился, как причесан…

Когда же наши республиканские власти узнали, что приедет сам Ельцин, тут уж началась совсем другая подготовка к проведению торжественного заседания, с большей ответственностью.

В день торжества на улицах было много и милиции, и народа. Дороги были перекрыты, и нам пришлось кое-где ехать в объезд. Подъезжая к месту проведения торжества, я увидел на площади перед Музыкальным театром большое количество народа, сдерживаемого плотным кольцом охраны президента. Не без труда я преодолел эти преграды, ощущая себя не столько виновником всего этого события, сколько причиной многих неудобств, причиненных жителям Ижевска.

Меня провели в специальную комнату, где бы я смог раздеться и привести себя в порядок. Сказали, что президент должен подъехать минут через пятнадцать, и я подумал, что у меня еще есть время сосредоточиться и вспомнить свои «домашние заготовки» для «благодарственного слова юбиляра». Но от волнения в голову ничего не приходило, и мне оставалось надеяться только на импровизацию во время речи. Со мной часто такое случается: подготовлю текст выступления, а потом все это, выученное заранее, не использую, потому что речью руководят нахлынувшие эмоции. И, как потом говорят, получается весьма удачно…

Наконец, сказали, что президент приехал и мне надо идти в зал, вернее, на сцену зала. Мое место в президиуме было в центре, рядом с президентским.

С огромным волнением я вышел на сцену и увидел, как с противоположной стороны появился Ельцин. Мы пошли на встречу друг к другу. Зал при нашем появлении встал и зааплодировал. Торжественное заседание началось.

Много речей звучало с трибуны, много подарков было вручено. Но самое главное прозвучало из уст министра обороны Грачева – приказ о присвоении мне звания генерал-майора. Признаюсь, это было моей давней «тайной мечтой». Не самоцелью, нет! Хотя, как говорят на Руси: «Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом»! Я же в том, что мне присвоили генеральское звание, вижу факт признания Армией моей причастности к ней.

Когда Ельцин объявил о вручении мне новой российской награды – ордена «За заслуги перед Отечеством» за номером один, зал снова встал и аплодировал все то время, пока президент прикалывал награду к лацкану моего пиджака.

После окончания торжественного заседания мы с Борисом Николаевичем сфотографировались, а затем прошли в маленький банкетный зал. Там уже были и руководители нашей республики, и московские гости: вице-премьеры России, пять-шесть министров и другие официальные лица. Минут через пятнадцать Ельцин попрощался со мной, пожелав всего, что положено в таких случаях, и отбыл в Аэропорт, чтобы улететь обратно в Москву. Высокие гости, прибывшие с президентом на празднование моего юбилея, остались в Ижевске для участия в следующих мероприятиях.

Итак, какие же чувства у меня к первому президенту новой России, к Борису Николаевичу Ельцину? Безусловно, как законопослушный гражданин я уважал его официально занимаемую должностную позицию, позицию президента, первого лица государства. Но при этом я не был согласен с его действиями.

Особой симпатии у меня к Ельцину никогда не было. Разве только тогда, когда Борис Николаевич возглавлял Свердловский обком КПСС. В те времена, приезжая к своим родственникам в Нижний Тагил, я часто слышал хвалебные отзывы о нем. О том, как он лично руководит строительством дороги Свердловск – Серов, каждую неделю тщательно проверяя все строящиеся участки дороги, перелетая на вертолете от одного к другому. Вот тогда я подумал, что именно такие рачительные и беспокойные руководители и должны быть у нас. Но это мое мнение было заочным и, как показала жизнь, неоправданным…

Когда же он развалил Советский Союз, то я подумал, что не должны такие люди руководить, способные в два счета развалить большое могучее государство. Ведь это, безусловно, трагедия для всего нашего народа. Мы 75 лет жили все вместе, единой семьей. Мы не думали, кто какой национальности и кто в какой республике живет: в России, на Украине, в Белоруссии, Грузии, Казахстане… У нас было много смешанных браков, и родственники могли жить в любой республике Советского Союза. Никогда не было проблем для их общения. Ну, а как теперь им быть, после этого развала? Конечно, это настоящая трагедия!

Непростительно это! Ведь нашу страну раньше уважали, с ней считались. Вот мы сейчас кричим: «Великая Россия»! Какая она великая? У меня есть книга, в которой подробно описываются деяния каждого царя на пользу своего Отечества. Так у каждого из них большой перечень благих деяний: они укрепляли Россию, делали ее единой и могущественной. Сколько сделал Петр Первый Великий для этой цели? А Екатерина Вторая? Ведь все это было нашим российским наследием, которым не допустимо было распорядиться так, как это сделал Ельцин!..

Так что, хотя Ельцин и наградил меня самыми большими наградами, я считаю его преступником по отношению к своей стране…

Семья

Наша молодость пришлась на военные годы. И все, что происходило в наших судьбах, все было связано с войной – и работа, и дружба, и любовь…

Со своей будущей женой Екатериной Викторовной я познакомился на подмосковном полигоне в 1943 году. Ей тогда было чуть меньше двадцати двух лет, и звали ее просто Катей. Катей Моисеевой. Работая чертежницей-копировальщицей в конструкторском бюро полигона, она делала копии чертежей по проектам многих конструкторов полигона: Рукавишникова, Ракова, Судаева, Афанасьева, Барышева и других.

Катю отличали хорошие исполнительские качества и она была постоянно загружена работой. Для конструктора всегда важно, чтобы тот, кто работает с ним вместе, творчески подходил к выполнению задания, по возможности, вникал в то, над чем работает. А, главное, не стеснялся спрашивать конструктора, когда что-то непонятно.

В предвоенные годы без какой-либо специальной подготовки Катя начала работать в конструкторском бюро полигона, и через несколько лет стала хорошим помощником конструкторам, толковым и аккуратным. Жалко конечно, что и ей война помешала получить высшее образование. А потом, после войны – заботы о муже и детях…

Родилась Катя в 1921 году в семье заводских служащих. Ее отец, Виктор Петрович Моисеев, был руководителем высшего звена на одном из подмосковных заводов и в 1930-х годах был командирован в Германию на стажировку. Мать, Антонина Ивановна, работала бухгалтером-нормировщиком. В семье Моисеевых было трое детей: Катя – старшая, Нина – на два года младше, Олег родился в 1936 году, когда Кате было почти пятнадцать лет.

Как вспоминала моя жена, они с сестрой росли в любви и чрезмерной опеке родителей и жившей с ними бабушки – папиной мамы, которая вела все домашнее хозяйство. Бабушка когда-то училась в гимназии и была хорошо образована. Самой большой ее страстью было чтение книг, за что она и получила от своей невестки прозвище – «чернокнижница». Не без бабушкиного влияния начала проводить за чтением книг все свое свободное время и Катя. Из двух девочек только она стала близким другом для своей бабушки, унаследовав ее страсть к книгам.

Воспитывая уже наших дочерей, жена часто им рассказывала о том, как неправильно поступали ее родители, не доверяя детям никаких домашних дел. Она сожалела, что ее мама не разрешала бабушке учить внучек шить, вязать, готовить. Всю эту работу при надобности делала сама бабушка. Мама же строго следила за тем, чтобы они не брали в руки и швейной иголки – не дай бог, поранятся…

О чем моя жена с большим удовольствием вспоминала, так о том, как вечерами в их семье устраивались музыкальные концерты – все играли на инструментах: гитаре, мандолине и все пели.

Хорошо учась в школе, Катя мечтала стать преподавателем немецкого языка. Их семья некоторое время жила по соседству с семьями немцев, и этот язык был языком общения детей. Привлекала мою будущую жену и медицина – до конца своих дней она постоянно штудировала медицинские книги в поисках информации о причинах заболеваний своих близких.

Но учиться в московских институтах Кате Моисеевой не пришлось. В последние предвоенные годы сначала умерла старенькая бабушка, а затем, серьезно заболев, умер отец. Катина мама, долгие годы не работавшая, была вынуждена снова пойти на завод. Брат был еще совсем маленький. Конечно же, в такой ситуации старшая дочь не могла оставить семью без своей помощи…

После смерти отца они все переехали из отдельного большого дома в небольшую квартиру в подмосковном Щурово. Недалеко располагался Научно-исследовательский полигон стрелкового и минометного вооружения (НИП-СМВО), на котором работали вольнонаемными служащими многие жители поселка. Туда же перед войной устроилась на работу и Катя Моисеева.

Дом стоял на самом краю поселка на улице, что вела к полигону. Каждое утро надо было пройти несколько километров по полю и лесной дороге на работу, а вечером – домой.

Началась Великая отечественная война, принесшая стране горе и поломавшая немало людских судеб. Осенью 1941 года, когда фашисты рвались к Москве, полигон был срочно эвакуирован под Челябинск, в Чебаркуль. В то время у Кати уже была первая семья. Когда опасность полностью миновала, полигон вернулся обратно в Подмосковье.

В годы войны в Щурово и Коломне располагались военные госпитали, в которых по вечерам помогали санитарам и нянечкам служащие полигона. Работала там и Катя, получившая в госпитальных палатах некоторые практические навыки, пригодившиеся ей в дальнейшей жизни: детям и мне уколы всегда делала сама.

Полигон для моей жены стал воистину домом родным. В трудные, голодные годы войны она могла по мере возможности поддерживать свою маму. Получая на полигоне продуктовый паек, делила его на две части: одну – себе и маленькой дочери, другую – маме и младшему брату.

Когда я познакомился с Катей, у нее уже была годовалая дочь Нэлли. В то время они жили вдвоем в небольшой комнатке одного из домов «жилой» зоны полигона.

После того, как я стал работать в конструкторском бюро полигона, мы с Катей решили жить вместе. Образовав семью, начали сообща решать хозяйственные проблемы. В том числе и продовольственные.

Еще в первые годы войны многие семьи, живущие на полигоне, получили в личное пользование небольшие участки земли для разведения огородов. Чаще всего там выращивали овощи: картошку, свеклу, капусту, огурцы, помидоры. Но иногда… сеяли и зерно. Нам тоже дали такой участок и как человек, знакомый с крестьянским трудом, я взял на себя ответственность за наш огород. И надо сказать, результаты получал неплохие…

Помогали мы и Катиной маме – у нее перед домом тоже был небольшой участок для огорода. Снятый по осени урожай был очень дорог для наших семей.

Чем еще занимались жители полигона в редкое свободное от работы время, так это охотой и рыбалкой. Удавалось иногда выбраться на природу, побродить с ружьем по лесу, с удочкой посидеть на берегу реки Оки. Бывало, возвращались домой с трофеями…

С весны 1945 года жизнь на полигоне начала изменяться к лучшему: люди стали чаще улыбаться, шутить, смеяться. Будто тяжелая ноша спала с плеч, и мы всей грудью вдохнули пьянящий запах Победы. Праздники, отмечаемые нами в войну, были с привкусом понятного общего горя, как тот «пир во время чумы». Послевоенные праздники стали настоящими народными гуляньями для тех, кто пережил ужас войны.

Со временем на полигоне возобновились прерванные войной физкультурные соревнования. В них принимали участие все, кто хотел и мог. От тех, кто любил бегать, прыгать, плавать и нырять – отбоя не было. Наша семья тоже участвовала – Катя бегала на стадионе, плавала и ныряла в воду с вышки, а мы с маленькой дочерью засекали секундомером ее результаты – болели за нашу маму…

Отдыхая в выходной день на пруду, мы втроем плавали по нему на маленьком плоту. Катя любила нырнуть с него, а потом плыть, толкая его вперед. Для меня это было немалым испытанием – я ведь боялся воды после того, как тонул в детстве…

Наступил 1948 год, в начале которого произошло самое важное в моей конструкторской судьбе событие: автомат АК-47 вышел победителем в длительном и трудном соревновании и впереди был следующий этап – войсковые испытания.

В марте месяце меня командировали в далекий приуральский город Ижевск с очередным заданием – участвовать в производстве первой опытной серии автоматов АК-47, необходимых для войсковых испытаний. Обычная командировка. Значит, мое пребывание в Ижевске будет временным и после войсковых испытаний может последовать новое назначение. Не исключено, что на тот же самый подмосковный полигон. Мы с женой все обсудили и решили ничего не менять в нашей жизни до окончания войсковых испытаний.

Я поехал в Ижевск один, без семьи. Жена с дочерью остались на подмосковном полигоне до той поры, пока у нас не появится определенное место жительства. Катина мама жила недалеко от полигона, что было немаловажно – бабушка Тоня иногда выручала – брала часть забот о маленькой Нэлли на себя. А если у нас появится еще один ребенок, тогда тем более без тещиной помощи не обойтись.

Время показало, что мы все сделали правильно.

В конце сентября 1948 года на свет появилась наша первая общая дочь. Помню, как только я узнал о приближающихся родах, сразу же приехал из Ижевска в Щурово. Подъезжая к дому тещи, все думал: «Сын или дочь?..» Бегом поднялся на третий этаж, вошел в квартиру и взволновано спросил: «Кто родился?» Антонина Ивановна посмотрела на меня, улыбнулась и говорит: «Пока никого, Миша, но ты не переживай, все будет хорошо. Проходи, раздевайся, садись к столу, будем ужинать! А потом спустимся, и еще раз спросим».

Надо сказать, что родильное отделение больницы находилось на первом этаже того же дома, а окна палаты, где лежала Катя, были прямо под окнами тещи. Никаких телефонов тогда не было, и за известиями мы ходили сами или посылали Катиного двенадцатилетнего брата Олега.

Ожидание длилось двое суток. Наконец, утром третьего дня сообщили: «Поздравляем, у вас – девочка!» Так родилась наша дочь Елена, Лена или, как я ее маленькую называл: «дочь моя Алена». Когда девочку принесли домой, брат жены внимательно посмотрел на нее и сказал: «Ну, вылитая цыганка!» Кожа у дочери была смуглая, а волосы – черные, как смоль, и кудрявые. У меня самого в детстве были очень черные волосы и брови, но кудрей не было никогда. Кстати, после первых же купаний они исчезли и у Алены…

Долго оставаться с семьей я не мог – надо было срочно возвращаться в Ижевск, готовиться к войсковым испытаниям.

Испытания прошли успешно, и вскоре после них последовало новое назначение – в Ижевск, на Машиностроительный завод налаживать массовый выпуск АК-47.

Шел март 1949 года. Младшей дочери не исполнилось и полгода, и забирать с собой семью было рискованно – в Ижевске нет ни жилья, ни родных, ни знакомых. Решили, что жена с девочками еще на полгода останутся на полигоне, а я за это время смогу кое-что решить на новом месте. К тому же, все еще было не ясно – надолго ли в Ижевск?..

В апреле 1949 года я узнал о присвоении мне Сталинской премии. Теперь перед моим именем появилась первая высокая «степень»: «лауреат Сталинской премии».

Летом автомат АК-47 был принят на вооружение официально – «Постановлением Совета Министров СССР от 18 июня 1949 года».

Через пару месяцев судьба моя была определена – я демобилизовался и получил направление на работу в конструкторское бюро Ижевского машиностроительного завода.

С сентября 1949 года началась «гражданская» жизнь и мы с женой решили, что пора налаживать семейный быт на новом месте, переходить от командировочного состояния к состоянию оседлости. Оставив старшую дочь Нэлли с бабушкой, мы втроем отправились осваиваться в Ижевске. Маленькой Алене был год.

Приехав в этот далекий уральский город, мы поселились в номере единственной гостиницы. Номер был небольшой, обстановка казенная, из мебели – только две кровати, стол, два стула и маленький шкаф. В комнате все время топили небольшую печку-буржуйку: ею обогревали комнату, на ней варили еду для себя и ребенка.

Первые месяцы семейной жизни в новом городе были очень трудными – за окном суровая снежная уральская зима, в комнате холодно. Ночью было слышно, как скребутся мыши и крысы. Однажды крыса чуть в кроватку к маленькой Алене не забралась – хорошо, жена вовремя встала поправить одеяло на дочери!.. Подойдя к кроватке, Катя услышала, как что-то тяжелое упало на пол. Мы перепугались, подумав, что это вполне могла быть крыса. Конечно, после такого случая стали спать все вместе и даже днем мы боялись оставлять дочь без присмотра…

Когда в 1949 году я получил Сталинскую премию, которая составляла солидную по тем временам сумму денег, мы с женой долго решали, что же нам на нее купить. Изголодавшись за военные годы и намучившись по тесным казенным комнаткам, мы решили приобрести свой дом в Ижевске.

Иметь отдельный деревянный дом, хозяйство, огород и, непременно, корову – таков был предел мечтаний в послевоенные годы для нас, тридцатилетних. Мы стали ходить по городу, искать подходящий вариант дома. Почти за год так ничего хорошего и не приглядели, а потому решили купить… легковой автомобиль «Победу».

С этой целью летом 1950-го года мы с женой поехали в Москву. Оформив в столице дорогую покупку, возвращались домой уже «своим ходом», проверяя и испытывая наш новенький автомобиль плохими российскими дорогами. Сейчас невозможно и представить: мы добирались от Москвы до Ижевска почти целую неделю. Часть пути мы ехали на платформах, часть пути я сам вел машину по бездорожью, вспоминая свое танкистское прошлое. Через реки иногда и мостов-то не было – нам приходилось переправляться на паромах. Ночевали или в машине в чистом поле, или просились на постой в деревне. Хозяева с любопытством пускали нас к себе в дом – легковая машина для них была невидалью. И на следующее утро почти вся деревня приходила нас провожать.

Что там говорить? В Ижевске-то было тогда всего три частных автомобиля, один из которых – мой. А дороги в городе были такие, что машины иногда застревали на центральной улице. И приходилось бежать за помощью к друзьям, которые приносили с собой доски под колеса и лопаты – благо, что все жили недалеко. Еле-еле общими усилиями выталкивали мою «Победу» из той чавкающей глинистой жижи, куда ее занесло в самом центре города…

Сейчас вспоминаю то «автомобильное» прошлое как сказку – ездить можно было там, где проедешь, машину оставить там, где захочешь. Автоинспекции нет, знаков нет – транспорт-то в городе был в основном конный.

Тем же летом 1950-го произошло еще одно радостное событие: нам дали ордер на получение одной комнаты в трехкомнатной коммунальной квартире большого пятиэтажного дома. Теперь мы уже могли привезти к себе старшую дочь, которая в сентябре месяце пойдет в школу.

Первая полученная нами в Ижевске комната была совсем маленькая, метров 12. Мебели не было никакой. Из заводского общежития нам дали во временное пользование две кровати с матрацами. Матрацы были ватные, скатавшиеся, спать на них было неудобно. Вспоминая детство, я как-то рассказал жене о том, как замечательно спать на сеновале – и тепло, и мягко. Эти воспоминания и подсказали выход – надо попросить на заводе солому и набить ею матрацы. Ведь на заводе есть свой конный двор, и соломы там много. Да и начальство обещало мне помочь, если потребуется…

Вечером следующего же дня я с гордостью показал жене записку о том, что нам выделялась солома для наполнения двух матрацев. Надо только самим поехать за ней на конный двор, взяв пустые наволочки или большие мешки.

Ввиду моей занятости это предстояло сделать жене. Оставив Алену с соседями и надев свои московские наряды, а главное – красивую фетровую шляпу с длинными кисточками, габардиновое пальто и высокие ботики на каблуках, Катя отправилась на завод, разыскивать то место, где ей должны выдать долгожданную солому.

Вдоволь нагулявшись под дождем в запутанных и грязных заводских переулках, Катя наконец-то пришла на конный двор, отыскала там начальника и вручила ему записку. А тот посмотрел на нарядную «барыню» с явным сочувствием, развел руками и, как бы извиняясь, произнес: «Хорошо. Но только у меня все работники заняты. Идите вон в тот сарай, и сами набивайте в матрацы солому. А как закончите, крикните меня. Я дам вам лошадь, чтобы довезти вас до дома!»

Катя так туго набила матрацы соломой, что они стали похожи на две огромные круглые цветные сардельки, которые и погрузили на повозку. А сверху на эти матрацы взгромоздилась счастливая «барыня» в модной шляпе с кисточками. Так она и ехала по главной улице города…

Когда вечером я пришел домой и увидел эти матрацы, то поразился их совершенно невиданным размерам и формам. Доставая из них явно лишнюю солому, недоумевал, для чего надо было туда так много ее натолкать?.. Но оказалось, что моя предусмотрительная жена сделала это специально – той «лишней» соломой мы пару раз топили титан с водой в ванной комнате.

Этот первый хозяйственный подвиг жены мы часто со смехом вспоминали.

В нашей коммунальной квартире жили три семьи. С соседями нам повезло: люди хорошие, работящие. Мы быстро подружились и нередко проводили вместе праздники. Ну, а в будни помогали друг другу, чем только могли.

В одной из семей был маленький мальчик, ровесник нашей Алены, с которым нянчилась приехавшая к ним из деревни молодая родственница. У молоденькой девушки был врожденный недостаток – небольшой горб, которого она очень стеснялась, и поэтому не любила выходить из дома. Тамара (так звали девушку) всегда с удовольствием оставалась в квартире с двумя маленькими детьми, в то время, как Катя ходила по общим хозяйственным делам.

Девушка очень полюбила нашу младшую дочь, и мы в шутку прозвали ее «Лениной нянькой». Катя тоже привязалась к Тамаре и, как могла, помогала ей осторожными советами, пытаясь научить жить, не обращая внимания на физический недостаток.

Когда через два года мы получили отдельную квартиру, пришло время расстаться с соседями. Тамара же долгие годы оставалась тем звеном, которое нас связывало. Много лет, до самой смерти моей жены, Тамара была рядом с нашей семьей. Иногда один раз в несколько лет, а иногда чаще, «Ленина нянька» появлялась в нашем доме, и мы всегда были рады ее видеть…

Переселение в новую двухкомнатную квартиру в пятиэтажном доме стало для нас неописуемым счастьем. В то время редкие семьи жили в столь роскошных условиях: две большие комнаты, большая кухня с прилегающей столовой, ванна, туалет. Все удобства!.. Кроме того, что совсем немаловажно, – в подвале дома находилась большая кладовка для дров, которыми топили печь на кухне и титан с водой в ванной комнате. Позже мы вырыли погреб для хранения овощей. Картошка, свекла, морковь и соленые овощи: капуста, огурцы, помидоры составляли хорошее подспорье в нашем питании в зимнее время.

Заготовка овощей на зиму была очень важной частью наших общих домашних дел. Мы всегда занимались этим вместе и с большим старанием. То был настоящий ритуал! И, между прочим, моя жена Катя, будучи чисто городским жителем, быстро всему этому научилась.

Ранней осенью мы, погрузив в нашу новенькую «Победу» корзины и мешки, ехали в подсобное хозяйство завода, где и покупали все овощи для заготовок. Это было не только дешевле, но и лучше – все овощи были только-только собраны с грядок и пахли так, что вся машина превращалась в душистую оранжерею.

Приехав домой, сразу начинали процесс засолки. Пока жена перебирала и мыла овощи, я готовил большие дубовые бочки («бучил» их) – тщательно мыл в ванной комнате, сушил. Затем, залив на четверть высоты бочки горячей воды, бросал на дно каждой раскаленные на печке кирпичи, опускал туда ветки душистого вереска и, закрыв бочку крышкой, обматывал ее одеялами, шубами, старыми пальто. Так бочки стояли всю ночь, после такого «бученья» можно было начинать загрузку овощей и их засолку. Опускали готовые к хранению бочки в погреб всей семьей, а то и с привлечением соседей…

Всю зиму мы доставали из погреба соленые овощи и подавали на стол и в праздник, и в будни. У нас не было большого достатка, чтобы покупать их в магазинах, да и не было там таких разносолов. Я и сейчас с большим удовольствием их вспоминаю!

Вернемся к 1952 году, к нашему второму новоселью, вскоре после которого у нас с женой состоялся разговор о вероятном пополнении семьи. До самого рождения ребенка мы часто гадали: кто будет, сын или дочь?

В шутку, конечно, я убеждал жену, что по всем признакам должен родится сын. Отправляя ее в больницу, обнял и сказал: «За сыном приеду на машине (а машина тогда все еще была большой редкостью), а за дочерью – на лошади, которую возьму на знакомом тебе конном дворе! Да попрошу дать мне самую старую клячу!»

Жена пересказала эту мою «угрозу» медсестрам, объясняя, что ей теперь надо рожать непременно мальчика… Не поняв шутки, те удивились: «Неужели у тебя такой сердитый муж? Неужели такой эгоист? Рожай ему, видишь, только сына. Ну и отцы пошли!»

30 января 1953 года появилась на свет дочь, которую мы еще до рождения нарекли Наташей.

Пришло время выписки из больницы и жена звонит: «Приезжай за нами!» И вот я в коридоре роддома. Сестры вручают мне аккуратно завернутое в одеяльце крохотное живое существо. Я бережно беру его, дочь тихонько заводит свое «уа-уа», а я, покачивая ее на руках, нарочно громко говорю: «Вася, Васенька, успокойся! Сейчас поедем на машине домой. Я тебе уже приготовил ружье, скоро пойдем с тобой на охоту!»

Слышу, сестры тихонечко говорят: «Неужели она ему так и не сказала, что родила дочь?..»

Таким образом, в нашей сложной семье появилась третья дочь. Сложной, потому что старшая дочь Нэлли была дочерью Кати от ее первого брака, а у меня в Казахстане рос сын Виктор, который был на полгода старше Нэлли. Виктор жил со своей матерью на станции Матай.

В конце 1957 года я внезапно получил телеграмму: «У вашего сына умерла мать, он остался один».

Обстоятельно в присутствии дочерей проводим семейный совет. Как быть?! Принимаем решение – срочно забрать сына к себе: малый возраст и трагическое положение могут сделать его легкой добычей недобрых людей. В его положении дурные привычки воспринимаются быстро и надолго, а на избавление от них часто не хватает и жизни.

Дорога в Казахстан была нелегкой. Наконец, завершив все формальности, мы через несколько дней возвратились в Ижевск. Жена с девочками встречали нас у дома, помогая вытаскивать из такси вещи Виктора. Теперь наша семья состояла уже из трех дочерей и одного сына. А это уже была большая семья!..

Честно признаюсь, что воспитанием всех четверых детей больше занималась жена. Она же вела все домашнее хозяйство – у нас никогда не было прислуги в доме. Не легко было ей справляться со всем этим, но она ухитрялась находить время еще и для общественной работы. Наши дети учились в одной и той же школе в общей сложности пятнадцать лет. И все эти годы жена была членом родительского комитета школы, занималась организацией и проведением праздников, подарками детям и учителям. А в нашем большом многоквартирном доме она несколько лет подряд возглавляла общественный комитет, в котором решалось множество бытовых вопросов.

Как она успевала со всеми этими делами справляться, я и не знаю. Сам я редко приходил с работы домой раньше десяти часов вечера, да к тому же периодически месяцами пропадал на испытаниях.

Иногда моя жена, стараясь вечером хоть как-то успокоить расшалившихся детей, говорила им: «Сейчас же прекратите безобразничать, иначе я поставлю вас в угол – стоять до тех пор, пока отец с работы не придет!» А это было самым большим наказанием для них – ведь никто не знал, когда я приду с работы в тот вечер: в девять, в десять или в одиннадцать часов?

Но если поздно вечером у меня в рабочем кабинете раздавался телефонный звонок, то это означало, что пора мне идти домой – выпускать из угла провинившегося ребенка. Чаще всего звонила Лена и жалобным голоском спрашивала: «Пап, а ты когда с работы придешь? Скоро?» И я сразу же понимал, что работа на сегодня закончена…

Иногда, если удавалось освободиться часов в шесть-семь вечера, я звонил жене и предлагал ей прогуляться вместе с нашими младшими дочерьми. Зимой она брала санки, сажала в них обеих дочек и шла с ними по центральной улице города до большого лестничного спуска, ведущего прямо к проходной завода.

Там мы встречались, и потом я уже сам вез детей домой. Иногда сворачивали к снежной горке и еще часок катались с нее все вместе.

Вот в чем я постоянно принимал участие, так это в подготовке к семейному новогоднему празднику. У нас в доме всегда была настоящая, живая елка. Жена покупала ее сама: брала санки и шла с кем-нибудь из детей на елочный базар. Там покупала самую большую елку – чтобы она обязательно доставала до потолка комнаты. Домой везли ее на санках, придерживая руками ветки со всех сторон. Ну, а потом звонок мне: «Пап, а ты когда с работы придешь? Скоро?» Это был сигнал о том, что сегодня меня ждут домой пораньше для того, чтобы поставить в большой комнате елку…

Открывая дверь в нашу квартиру, я сразу чувствовал запах оттаявшей от мороза хвои, смешанный с запахами кухни, на которой уже пеклись праздничные сладости к новогоднему столу. Весь вечер мы с детьми наряжали елку: развешивали на ней огни, цепляли за ветки игрушки, конфеты и грецкие орехи, обернутые в серебряную фольгу. Каждый старался спрятать подальше свою «заветную» игрушку, для того, чтобы победить в нашей семейной игре «Найти игрушку на елке по ее описанию».

Новый год был самым любимым праздником в нашей семье. Дети радовались наступившим зимним каникулам и многочисленным подаркам, получаемым и дома, и в школе, и на заводском детском празднике. Радовались они и тому обстоятельству, что я в эти дни больше бывал дома – приходил пораньше со «своей работы».

Так уж было заведено в нашей семье: самое главное – моя работа. Потом дети, а потом уж мы сами с женой. А потому, не оставалось у нас времени на отдых вдвоем, не ездили мы на курорты или в туристические поездки.

Катя, правда, несколько раз «отдыхала» с детьми. Первый раз она отправилась на берег Черного моря в Сухуми летом 1954 года, взяв с собой двенадцатилетнюю Нэлли, шестилетнюю Лену и полуторагодовалую Наташу.

Они сняли комнату в доме большой грузинской семьи, в которой оказалось множество друзей-ровесников для наших девочек. Вся эта ватага каждый раз присоединялась к моим детям, когда те ходили купаться на море. И Катя с маленькой Наташей на руках вела всех на пляж. А там, попробуй, уследи за всеми в море!

Через месяц, когда семья возвратилась домой, дети наперебой рассказывали мне о горах, о море, о волнах и по очереди предлагали послушать шум морского прибоя, прикладывая к моему уху свои сувениры – морские раковины. А я виновато смотрел на уставшую жену и понимал, что я все равно не смог бы поехать с ней, разделить ее заботы…

Почти каждое лето мы отправляли детей в пионерские лагери. Они возвращались домой окрепшие и довольные. Лесной воздух и лагерный режим делали свое дело. В лагере они участвовали в художественной самодеятельности, занимались спортом. Помню, как-то приехали мы с женой на лагерный праздник к Лене и удивились, когда стали объявлять победителей спортивных соревнований – все грамоты за первые места по легкой атлетике получила наша дочь, ставшая абсолютной чемпионкой лагеря.

Меньше всех в лагерь ездила наша младшая дочь. Наташа часто болела, и нам жалко было оставлять ее без родительской опеки. Слабое здоровье, хрупкое телосложение, постоянно плохой аппетит не позволяли нам отпускать ее от себя. И надо же такому случиться, что она первая из детей уехала учиться в другой город! Наташе было всего восемь лет, когда она прошла конкурс в Пермское хореографическое училище, и через полгода жена повезла дочь в Пермь устраивать в общежитие училища. Маленькая Наташа в то время мечтала только о балете!

Вообще, надо сказать, что дети у нас не были «проблемными». Конечно, трудности переходного возраста были у каждого из них свои: Виктор рано начал курить, хотя у него были слабые легкие, Нэлли могла встречаться с подругами в ущерб своей учебе в школе, Лена перестала учиться на «отлично» из-за своих спортивных тренировок, Наташа часто обижалась и плакала, как нам казалось, без особого повода… Но кто же из нас не был трудным ребенком в возрасте 10–15 лет? Так что, грех нам было жаловаться на своих детей…

После того, как в 1949 году мы переехали в Ижевск, нам стало легче поддерживать постоянную связь с моими родными, жившими на Алтае, в Томской области, в Нижнем Тагиле. И как только мы получили отдельную двухкомнатную квартиру, сразу стали приглашать к нам в гости родственников – как моих, так и Катиных. Сами же, из-за моей постоянной занятости, очень редко выбирались к ним.

Моя мать Александра Фроловна Калашникова прожила со своим вторым мужем, моим отчимом, Ефремом Никитовичем Косачем более двадцати пяти лет. В 1950-х годах они несколько раз приезжали к нам в Ижевск из Томской области. Тогда они жили уже не в Нижней Моховой, а на родине Ефрема Никитовича в районном центре Асино. Перед самой войной им разрешили возвратиться в родные места, и они переехали туда, откуда в 1930 году выслали семью отчима.

Мы не виделись почти двадцать лет. Время сделало их похожими друг на друга – оба были такие спокойные, маленькие, аккуратные. Мама превратилась в рыжевато-седоватую старушку, полную, но статную. Отчим стал очень симпатичным старичком благообразной внешности, с бородкой. Он был всегда исключительно тактичным и вежливым. Моя жена Катя восхищалась его предупредительным отношением ко всем нам, но особенно, к моей матери Александре Фроловне.

Помню, как всякий раз волновалась Катя, готовясь к приезду свекрови и свекра. Как пыталась она развлекать дорогих гостей! Она показывала им наш город, пруд, возила их в лес. И, непременно, дарила что-нибудь из одежды. Свекру покупала новые рубашки-косоворотки и примеряла на него «городские» костюмы, а свекрови дарила платки, кофточки или отрезы ткани, из которых сама же что-нибудь ей шила.

Помню, как впервые моя мать попросила Катю сшить ей что-нибудь из подаренной ткани. Надо сказать, что до того момента жена брала иголку в руки лишь для того, чтобы подремонтировать детскую одежду – пришить петлю к пальто или зашить чулок. А тут свекровь попро сила сшить наряд…

Это был первый случай, когда Кате надо было шить самой. Но она и виду не подала: ничего не объяс няя, взяла ткань, поставила перед собой мою мать и для начала при колола булавками ткань к ее одежде. А затем ножницами стала резать ткань прямо на оторопевшей от удивления свекрови. И, представьте, сшила ей новый сарафан! Правда, та все-таки выразила свое удивление по поводу странного способа шитья: «Катюш, сколько живу на свете, первый раз вижу, чтобы так шили!..»

Ничто не бывает без пользы – после того урока моя жена начала сама шить платья нашим дочерям.

Моя мать была женщиной спокойной, но с характером, с особыми привычками. Помню, как она у нас в Ижевске пила сладкий чай непременно с соленым огурцом. За «соленым огурчиком» посылала моих дочерей в подвал дома – там мы хранили заготовки в больших дубовых бочках.

Девочки дружно пытались доказать своей ба бушке, что чай с солеными огурцами не пьют, а пьют с чем-нибудь сладким, например, с лежащими на столе сухариками, печеньем, конфетами. Но упрямая бабушка отказывалась есть это «баловство», «городские сладости» и грозила, что если ей не принесут огурчиков, она пожалуется отцу. После таких слов дочери нехотя шли за бабушкиными лакомствами.

Со временем дочери, конечно, поняли: то была не бабушкина прихоть, а ее «кавказская» привычка – там любят соленые арбузы. И на Алтае всегда выращивали арбузы и солили их. Потому, вместо арбуза бабушка и пила чай с солеными огурчиками…

В каждый приезд моих родителей жена устраивала поход в фотоателье, чтобы «оставить па мять об их пребывании в Ижевске». Всякий раз она пыталась уговорить свекровь сделать прическу из ее пушистых седых волос, но та их просто расчесывала под гребень, а то и повязывала платок на голову. К нашему внешнему виду жена относилась строго: все должны быть одеты в самую лучшую одежду! Дочерей одевали в нарядные платья, в их косы вплетали красивые банты. Эта подготовка занимала полдня!..

После этого мы, изрядно измученные сборами, отправлялись в самое лучшее фотоателье нашего города. А там уже продолжал наши мучения знаменитый фотограф Миша: рассаживая, выстраивая в ряды, заставляя долго смотреть в объектив и при этом бесконечно долго радостно улыбаться.

Помню, как это было утомительно для всех, особенно для детей, и как мы все не любили эти походы за «памятью»! Но сейчас я так благодарен жене за ее настойчивость и жалею лишь о том, что слишком мало фотографий осталось от тех лет…

Осенью 1958 года мы получили телеграмму о том, что моя мать Александра Фроловна Калашникова скоропостижно скончалась. Отчим пережил ее всего на два года.

Как же сложились судьбы моих сестер и братьев? Попробую и об этом коротко рассказать.

Сестра Гаша прожила долгую жизнь – более девяноста лет. До последних дней она отличалась ясностью рассудка и особым чувством юмора. Последние двадцать лет она жила со своим сыном Володей, но все делала сама, не допуская ни детей, ни внуков к хозяйству. Когда была помоложе, держала скотину – корову, свиней, овец. До последних дней сажала и убирала овощи, выращивала приятные душе и глазу цветы, разводила пчел. И все – сама! Да еще и нас, младших, продолжала воспитывать. Даже в отношениях с восьмидесятипятилетней сестрой Нюрой она оставалась «руководящим звеном». Мне она всегда писала хорошие наставнические письма, «чтобы я не оторвался от народа, от его нужд»…

Брату Виктору после освобождения от принудительных работ на строительстве Беломоро-Балтийского канала в 1937 году определили место жительства в Томской области, куда была выслана наша семья. Там он встретил свою вторую жену Варвару. Первый их сын Александр родился в тяжелом 1942 году. Шла война, был голод – все продовольствие шло на фронт. Жили только тем, что корову держали, да продавали часть молока. Виктор работал на лесоповале, плотничал. Руки у него были золотые – из дерева мог сделать что угодно. Конечно, с такими руками он без работы не сидел, но деньги заработать было трудно – люди жили бедно, платили тем, что могли, а то и просто – добрым словом.

На войну в армию Виктора не забирали – как «неблагонадежного», но вот в трудовую армию в 1943 году его призвали. Послали работать на Урал в Нижний Тагил на лесоповал. Потом его определили плотником в дорожное строительство, дали комнату при конторе, где он и жил до 1950 года. В 1946 году приехала с сыном жена Варя и стали они вместе думать о том, как построить свой собственный дом, завести свое деревенское хозяйство. Семья пополнялась почти через каждые два года – родились две дочери. Конечно, семья нуждалась в собственном большом доме.

Сбылась их мечта: в 1950 году они построили добротный деревянный дом в маленьком поселке недалеко от города. Там у них был огород и небольшой скотный двор для коров, свиней, гусей, кур. Варя была отличной фермершей, знала и умела все делать сама. Ее хозяйство было образцовым. Каждую зиму они присылали нам в Ижевск посылку с настоящим русским деревенским гостинцем – домашним свиным салом. Ничего подобного в магазине купить нельзя!

Мы с женой удивлялись, как она могла управляться с большим хозяйством при наличии такой многодетной семьи – в новом доме у них появились еще три сына. В их семье росло шестеро детей! Да еще старенькую мать Вари привезли к себе жить…

Что сказать, мой брат был поистине сыном своих родителей, настоящим продолжателем их семейных традиций и крестьянских устоев. Он построил много домов для своих родных и оставил этим добрую память на земле. Виктор продолжал работать плотником в дорожном строительстве до самой своей кончины в 1986 году.

Моя сестра Анна-Нюра, обладая тихим добрым нравом и бесконечной заботливостью о своих близких, так и была всю жизнь «Нянькой» сначала для нас, младших братьев, потом для ее детей и племянников, потом для ее внуков и правнуков.

Ее муж Егор ушел на войну в 1942 году и не вернулся. Он погиб в 1943 году, оставив 33-летнюю Нюру вдовой, а детей – сиротами.

Всю свою жизнь Нюра прожила рядом с Гашей, опираясь на надежное плечо старшей сестры. Они и в восьмидесятилетнем возрасте были все такими же – Гаша сильная и крепкая, Нюра – мягкая и тихая. Обе прожили долгую, нелегкую жизнь, обе рано остались без мужей, обе до старости сохранили работоспособность, живой ум и чувство юмора. Когда в 1993 году я был в Курье у них в гостях, то на мой вопрос: «Как вы себя чувствуете, сестры?» они ответили так:

Моя милка заболела

И холера не берет.

Дайте ножик поскорее,

А то кожа пропадет…

Они даже частушки читали вместе: каждая произносила по одной строке, хотя знала весь текст.

Помню, как они приезжали к нам в Ижевск. Жена очень хотела сделать их пребывание интересным, дать им возможность отдохнуть от домашних забот-хлопот. Погода была отличная, и мы увезли их к нам на дачу, на берег красивого ижевского пруда. Снабдили их продуктами и оставили на пару дней отдыхать от городской суеты. Но когда на следующий день мы приехали их навестить, Нюра отвела в сторонку мою жену и тихонько попросила: «Катюш, заберите нас отсюда! Ну что мы здесь сидим, весь день на бревна глядим?»

Надо сказать, что дача расположена в живописном хвойном лесу, который является главным украшением наших мест. А для моих сестер, проживших всю жизнь в степных просторах Алтая, он был просто – «бревнами», строительным материалом, который привозили в Курью издалека для возведения домов…

Сестрам было «тесно» в лесу, хотелось видеть горизонт, как на родине. Да и без работы не могли они жить, не привыкли к отдыху!..

У моих братьев Ивана и Андрея судьбы сложились похоже. Они были старше меня, а потому оба успели жениться до войны. У них обоих родились дочери. Они оба ушли на фронт в самом начале войны. Андрей погиб в 1943 году на Украине, а Иван пропал без вести.

Василий был младше меня на один год. Он ушел на фронт в 1943 году, был ранен, контужен. После Победы вернулся на Алтай, в Барнаул. Работал небольшим начальником. У него росло два сына. Видимо, не очень хорошо складывалась семейная жизнь, и решил он уехать к старшему брату Виктору в Нижний Тагил. Построили ему там дом, но не смог он жить вдали от семьи и засобирался обратно в Барнаул.

Так и не сложилась его семейная жизнь, уехал он в наши родные сельские края, поближе к сестрам. Там он и умер в возрасте 75 лет.

Николай был самым младшим из нас. Его призвали в Армию в самом конце войны. На фронте он не был – служил на Урале, в Свердловске. После демобилизации женился и приехал в Нижний Тагил к Виктору, который взялся помочь ему с жильем и работой.

Николай устроился на работу кондуктором на тепловозе, а потом работал плотником и электриком на шахте. Вместе с Виктором они построили ему на той же улице большой дом. Его жена Анна родила двух дочерей и одного сына. Они тоже держали скотину, занимались огородом, имели пчелиные ульи и собирали мед.

К сожалению, Николай умер рано, в возрасте 59 лет, неожиданно смертельно заболев после полученной простуды.

Такова история моих родителей и моих братьев и сестер…

Но на Алтае и в Нижнем Тагиле остались их дети, внуки, правнуки – родные нам люди, с которыми не потеряна связь. Мы всегда с удовольствием встречаемся и у нас в Ижевске, и у них.

Вернемся к событиям, происходившим в моей семье в Ижевске.

В 1960 году произошло радостное для нас переселение из двухкомнатной квартиры в большом пятиэтажном доме в отдельный благоустроенный дом на две квартиры на улице Бородина. Такие дома назывались тогда «коттеджами». А жили в них, как правило, руководители ижевских заводов.

Дом был разделен на две половины, на две квартиры. В нашей квартире были четыре комнаты, кухня и большая веранда. Около дома – большой сад и отдельный от дома большой сарай с навесом, под который я ставил машину. В самом сарае был двухэтажный погреб для хранения домашних заготовок – мы с женой в первую же осень расширили «засолочный ассортимент», добавив еще бочку с мочеными яблоками.

В этом доме у младших детей появились долгожданные «домашние друзья»: собака, кот, черепаха, белка. Но, к сожалению, исчезли из их жизни многие развлечения, обычные для большого многоквартирного дома. Не было уже у них привычной шумной компании, хотя в нашем дворе можно было и в мяч играть, и на велосипеде кататься. Помню, несколько зим подряд мы с женой пробовали заливать водой дорожку для катанья на коньках, но дети по-прежнему предпочитали кататься на городском катке с друзьями и под музыку…

Старшие дети Виктор и Нэлли стали студентами, а через несколько лет обзавелись собственными семьями и стали жить отдельно. В 1966 году у нас появились первые внук и внучка. Мы с Катей стали дедушкой и бабушкой. Мне было 47 лет, а ей – 45.

В том же году Лена, закончив школу, уехала учиться в Пермский политехнический институт. В город, где училась Наташа. Обе дочери жили в общежитиях, а мы с женой остались одни в нашей большой квартире.

Наступивший долгожданный покой уже через неделю стал так тяготить мою жену Екатерину Викторовну, что она не выдержала и решила искать работу. До этого времени она постоянно была занята заботами о большой семье, домашним хозяйством. И после почти двадцатилетнего перерыва она начала работать в одном из отделов нашего завода. Освоилась быстро и в работе, и в коллективе. Все было хорошо, кроме состояния ее здоровья – начали болеть руки.

В доме воцарилась непривычная тишина, нарушаемая лишь во время каникул, когда младшие дочери приезжали из Перми домой. Или когда в дом приходил со своей семьей Виктор. Или когда приезжала в отпуск из Подмосковья Нэлли с мужем и маленькой дочкой. Ну, и конечно, в праздничные дни, когда к нам приходили друзья семьи!

Это была большая компания, состоящая из пяти – семи семей: Сухицкие, Войнаровские, Фурман, Параничевы, Зинаковы, Малимон. Вместе с ними мы проводили все праздники, отмечали все важные события. У всех нас не было родственников в Ижевске, все мы приехали сюда работать в начале 1950-х годов. Поэтому мы и жили единой большой семьей, как родные люди, помогая и заботясь друг о друге. Их дети нас никогда не звали по имени-отчеству. Для них я всегда был «дядя Миша», а моя жена – «тетя Катя». Так же и наши дети обращались к нашим друзьям.

Наша компания была очень веселой. Мы устраивали концерты с переодеваниями, розыгрыши, читали свои шутливые стихи, пели, танцевали. Каждый праздник был особенным, незабываемым. Наверно, это потому, что все наши друзья были интереснейшими личностями, каждый имел свой особенный талант.

Признаюсь, я никогда не был большим любителем шумных компаний и часто пытался отказаться от общих застолий, ссылаясь на свою усталость от работы. Но моя энергичная жена делала все для того, чтобы меня туда вытащить. Дело доходило и до размолвок.

Но чаще всего я уступал ее уговорам и с неохотой шел «на праздник». Через час все вставало на свои места, появлялось праздничное настроение, и я уже не сожалел, что пришел. А Катя, как всегда, пела, танцевала любимую «цыганочку» и с удовольствием читала свои стихи, посвященные друзьям и мужу. Иногда критические, иногда торжественно-хвалебные. Например, прочитанное, как загадка: «О ком я написала»:

Талант, скажу вам по секрету,

В любой работе у него.

Возьми проблему ту иль эту –

Решить ему не мудрено.

Он вам и слесарь, он и столяр.

Он вам монтер, он вам портной.

И похвалы любой достоин,

Но скажем просто: «Он – Герой»!

Всегда работает до пота

И возится, как муравей.

Бывает – не нужна работа,

Но отдыхать ему трудней…

Все быстро разгадали Катину загадку: «Так это же твой муж!» Приходили мы домой «из гостей» веселые и довольные…

В 1968 году наши младшие дочери возвратились. Летом мы с большим трудом уговорили Наташу уйти из хореографического училища, так как у нее начались проблемы со здоровьем. А осенью уехала из Перми и Лена. Она перевелась в Ижевский механический институт, чтобы учиться на вновь открытой современной специальности – «вычислительная техника». Так определилась ее будущая профессия программиста.

И моя жена Катя снова стала домохозяйкой. Она приняла решение уйти с работы и из-за вернувшихся в Ижевск девочек, и из-за своего здоровья. Постоянно принимая лекарства, ей надо было не реже двух раз в год проходить медицинское обследование.

Через пару лет к нам в дом стали наведываться проектировщики городских новостроек. Они говорили, что принято решение на этой территории построить высотное здание Проектного института города. А это значит, что скоро наш дом снесут…

Все эти разговоры приводили нас к вынужденному поиску нового жилья. В 1970 году мы переехали в новый дом, построенный рядом с тем, в котором у нас была первая отдельная двухкомнатная квартира. Все возвратилось на круги своя!..

За время этого круга дети наши выросли, стали мамами и папой. У сына Виктора и его жены Любы подрастали два сына – Саша и Миша. Виктор стал, как и я же, оружейным конструктором, работал над серьезными проектами. В начале своей конструкторской деятельности даже занимался разработкой образца-конкурента моему автомату АК74. Ну, что же, я был только рад: молодое поколение обязано идти нам на смену. Дай бог! В дальнейшем, уже в «перестроечное» время Виктор конструировал газовое оружие и пистолет-пулемет «Бизон» для Министерства внутренних дел.

Нэлли переехала жить на родину мужа Владимира в подмосковный город Электросталь. Две ее дочери, Женя и Саша, приезжали каждое лето к нам, под бабушкино «крыло».

В 1971 году в нашей семье произошли два важных события. Первое из них – присвоение мне ученой степени доктора технических наук.

Тульский политехнический институт выступил инициатором того, чтобы докторскую степень мне присудили по результатам практической деятельности – за принятые на вооружения разработки. Это было совсем неожиданно для меня, так как именно тульские конструкторы всегда были моими основными конкурентами…

Мне заранее сообщили о том, что защита будет состоять из моего доклада с демонстрацией на представленных реальных образцах. Казалось бы, о чем волноваться? Все уже и так сделано, все работает… Но я волновался: защита необычная, и все ли пройдет хорошо?

С такими мыслями мы с женой сели в самолет, летящий в Тулу. После того, как пилоты включили двигатели, маленький Ил-14 так затрясло, что в нем все стало дребезжать и стучать. Чувство было такое, что этим самолетом в очередной раз кто-то хочет испытать мою судьбу: долечу я до «защиты» или нет? Мы с Катей испуганно посмотрели друг на друга и взялись за руки…

Когда самолет набрал высоту, мы, немного успокоившись, достали из сумки блокноты и карандаши. Чтобы отвлечься от всех тревожных мыслей, мы принялись за «домашнее сочинительство». Катя закончила свое четверостишье первая и протянула мне свой блокнот:

Наш полет – как трудное задание.

До чего ж волнующий полет…

Мучают сомненья и терзанья:

Тула ждет. А что там нам грядет?..

На эти ее строки я ответил позже, в гостинице, после удачной защиты:

К счастью, те опасенья напрасны,

Нас по-дружески встретили там,

Речи были просты, не ужасны –

Как до этого думалось нам.

Мое же стихотворение, написанное в самолете, было «по мотивам» давнего спора оружейников: «Тула или Ижевск?»:

В самолете от гула и шума

Раздается повсюду трезвон.

Как нас встретит «блошиная» Тула?

«Подкует» или выгонит вон?

В девятнадцатом веке русский писатель Н. С. Лесков написал своеобразный гимн тульским оружейным мастеровым – повесть «Левша». В ее основу была положена народная присказка: «Англичане из стали блоху сделали, а наши туляки ее подковали, да им назад отослали».

Эта «блошиная тема» с тех пор и стала мерилом мастерства: кто кого «подкует»?

Я тоже как-то «употребил ее» в своем поздравлении другу и бывшему соратнику Л. С. Войноровскому. Леонид Семенович в 1949 году приехал в Ижевск и много лет проработал военпредом на нашем заводе, занимаясь моими образцами. Но затем его перевели в Тулу. И вот, приехав на его пятидесятилетний юбилей в Тулу, я прочитал ему свое шутливое приветствие:

Ты работал с нами –

Стрельбы вел в логу.

Теперь с туляками –

Ищешь ту блоху.

А найдешь – увидишь,

На подковах ржа,

Только не ржавеют

Гвозди из Ижа.

Их ковал ведь мастер,

Зная свой престиж.

Он на каждый гвоздик

Ставил марку «Иж».

Действительно, часто в соревнованиях по созданию образцов стрелкового оружия конкурсные комиссии оказывались перед выбором: Тула или Ижевск? Тула – общепризнанный исторический оружейный центр России, и этот факт просто обязывает туляков побеждать. Но, это не всегда получается…

До Тулы мы долетели благополучно. Защита прошла, как я говорю, «без сучка и задоринки» – тульские ученые были в своем решении единогласны: я стал доктором технических наук.

Это радостное для нас с женой событие мы отметили веселым застольем с друзьями сначала в Туле, а потом и в Ижевске. На этих застольях жена с большим волнением читала посвященное мне стихотворение:

Я вспоминаю Полигон:

КБ, молоденький сержант…

Кто ж знал тогда, что будет он

Большой конструктор и талант?

Он эти годы – четверть века,

Почти без отдыха прожил.

Не походил на человека –

Минутой каждой дорожил.

Годами отпуск не гуляя,

Без выходных частенько был.

Семью свою не замечая,

Он все творил, творил, творил…

А жизнь летела словно птица.

Года как ветром унесло.

Он может званьями гордиться –

Итогом дела своего!

* * *

Пожелаю тебе я успеха!

Будь здоров, поживи для меня –

Говорю я тебе не для смеха,

Говорю я тебе все любя…

Эти стихотворные строки наверняка далеки от поэтического совершенства, но написаны моей женой искренне и с чувством.

Вторым важным событием 1971 года стало замужество нашей дочери Елены.

В следующем году родился внук Игорь, а в день, когда ему исполнилось три месяца, Лена получила диплом инженера-электроника. Катя помогала дочери, как могла: и с ребенком, и с дипломом. Да и я, бывало, брал внука на руки, пытаясь утешить его, голодного: «Тише, тише, скоро твоя мама прибежит из института!..» Когда Игорю исполнился год, семья дочери стала жить отдельно.

В 1 9 7 7 году в возрасте пятидесяти пяти лет ушла из жизни моя жена Катя, с которой мы прожили вместе более тридцати лет. Она погибла от постоянного приема медицинских препаратов, так как не хотела быть скованной в движениях неизлечимой болезнью и приняла решение: «Лучше прожить один год полноценным человеком, чем десятилетиями страдать от боли». Каждое утро было для нее мучительно – ломало все суставы рук и ног, но к вечеру лекарство оказывало действие и все проходило: она уже могла, как говорила, «танцевать цыганочку»…

Мы остались с младшей дочерью вдвоем.

Наташа взяла на свои хрупкие плечики балерины женские хлопоты по дому и всю заботу обо мне. С какой благодарностью я это ощущал!

В детские годы Наташа проучилась в хореографическом училище пять лет. К сожалению, эти пять лет очень интенсивных нагрузок сказались на ее здоровье. Доктора посоветовали нам забрать дочь из училища и постараться оградить от физических перегрузок. Вернувшись в Ижевск, наша младшая дочь начала учиться в обычной школе и заниматься танцами в балетном кружке при театре. Здоровье ее постепенно улучшилось.

После окончания школы Наташа поступила в Механический институт. Получив диплом инженера, дочь решила некоторое время поработать в танцевальном ансамбле – с большой неохотой прощалась она со своим увлечением. Очевидно, уход из балетного училища был для маленькой девочки настоящей трагедией, в какой-то мере отразившейся на всем дальнейшем коротком жизненном пути.

Иногда мы с женой смотрели балетные постановки и концерты с ее участием. Необыкновенная легкость, четкость и законченность движений, какая-то особая одухотворенность были свойственны ей не только на сцене, но и в повседневной жизни. Все это, казалось, было у нее от рождения.

Помню, как однажды, после ее выступления я прочитал посвященные ей строки:

Дочь моя Наташа,

Милый мой ребенок, –

Балериной стала

Сразу – из пеленок!

Она рассмеялась и сказала:

– Это, конечно, не твой любимый Некрасов, но тут что-то есть.

Я не отставал от нее:

– Ну что, скажи – что?

Переменив тон, она сказала очень серьезно и очень трогательно:

– То, что ты меня любишь, папочка!

Она относилась ко мне с какой-то особой, такой искренней нежностью.

Наташа имела характер, отличавшийся и мягкостью, и одновременно – необыкновенной целеустремленностью. У нее было много хороших друзей и подруг – она умела притягивать к себе как магнит.

Помню, как каждый год я отговаривал ее не собирать наших друзей на мой очередной день рождения. И чего я только ни придумывал! Объяснял, что это не юбилейная дата, что хоть годок нам стоит пропустить, что… Но она всегда настаивала на своем.

Так было и в тот, печальный 1983 год.

В том году готовиться к моему дню рожденья ей помогал тогда еще одиннадцатилетний Игорь, сын Лены, которая в то время лежала в больнице. Они вместе напекли столько разных пирожков, кренделей, шанежек… Было много и других вкусных блюд!

С племянником у Наташи были особо теплые отношения. Мне всегда казалось, что она любила его ничуть не меньше матери. Их сердечной дружбе все удивлялись – они были «не разлей вода».

Вечер прошел очень весело. Наташа танцевала отрывки из своих танцевальных номеров. Мы ее просили: еще, еще!.. И она опять танцевала – ей нравилось доставлять нам всем радость!

…А через день ей надо было лететь в Москву.

Погода в те дни стояла нелетная. Игорь дважды провожал ее в аэропорт и, возвратясь, всякий раз говорил: «Ну, завтра улетит обязательно».

В нашей семье было заведено: если кто-то уезжает, перед выходом из дома надо непременно «на дорожку» присесть.

Два дня мы аккуратно присаживались, а на третий Наташа с ходу открыла дверь, и они с Игорем стали быстро спускаться вниз. Наташа с сумкой через плечо, Игорь тоже что-то такое нес.

Раньше я никогда не выходил за порог, когда кто-либо уезжал, а на этот раз стою у раскрытой двери и наблюдаю, как они торопливо бегут. Внезапная мысль вдруг мелькнула в голове: а не в последний ли раз я ее вижу? Наташу.

Иду на кухню, смотрю в окно.

Вот они садятся в такси, вот машина трогается… И снова та же мысль: неужели – в последний раз?!

Иду в свой рабочий кабинет, бессмысленно перебираю бумаги, и все жду обещанного звонка.

Ведь Наташа говорила: как только объявят рейс, она посадит Игоря в такси и тут же мне позвонит.

Резкий звонок нарушил тишину квартиры. Беру трубку и слышу голос дочери: «Папочка, погода снова нелетная, сдаю билет и завтра уеду поездом». Ну и хорошо, поездом так поездом.

В тот день на дорогах был сильный гололед…

На обратном пути Наташа села рядом с таксистом, Игорь с вещами устроился на заднем сиденье. При выезде на главную дорогу молодой водитель делает крутой правый поворот, машина плохо слушается, вылетает на встречную полосу и попадает боком под бампер тяжелого автофургона. Тем самым боком, где сидела Наташа…

Сильный удар выбрасывает машину далеко в поле.

Таксист по инерции давит на газ, ревет мотор. В машине шок, а вокруг начинается тревога и суета. В автофургоне были пассажиры. Они тут же выскочили из машины на дорогу и стали открывать заклинившие двери такси. Подбежали люди из других машин. Наташу вытащили из такси и понесли к первому попавшемуся автомобилю, чтобы срочно отправить в город.

Игоря с вещами посадили в такси, которое ехало за ними следом: в аэропорту, рассказал потом внук, они подошли к стоянке одновременно с молодой парой и даже минутку полюбезничали, уступая друг другу очередь. И вот Игорь один, теперь уже без Наташи, едет с ними…

В доме у нас раздается звонок, открываю дверь и вижу только Игоря с вещами. Спрашиваю внука: «А где же Наташа?..» Он до того перепуган, что еле произносит: «Мы попали в аварию. Наташу, наверно, увезли в больницу».

Наступают мучительные минуты ожидания: вот-вот она появится, вот-вот…

Это как бы само собой разумеется. А как иначе?

То и дело выглядываю в окно, потом тороплюсь к двери и приоткрываю на всякий случай, оставляю щелку, чтобы ей не пришлось там стоять перед звонком… Сейчас появится Наташа, вот-вот!

Но ее нет и нет…

Начинаю обзванивать больницы. В одной из них мне объясняют: сегодня выходной день, дежурит только больница «Ижмаша». Это больница нашего завода, и находится она как раз у дороги из аэропорта. Но там мне уже дважды отвечали, что к ним моя дочь не поступала…

Звоню сыну, звоню друзьям: подскажите, что делать? Кто-то из них посоветовал: срочно звони в милицию!

Набираю номер 02, а мне отвечают: «Возможно, ваша дочь в морге ижмашевской больницы». Как обухом по голове: рука перестала слушаться, не могу справиться с телефонным диском. Игорь сам звонит Виктору, потом моему старому другу генералу Неверову: «Николай Иванович, пожалуйста, приходите к нам».

Втроем помчались в больницу, и всю дорогу как сквозь вату я слышу их слова: «Успокойся… это ошибка… сам понимаешь, это ошибка».

Вот и больница. Нас куда-то ведут, открывают мертвецкую, где лежат неопознанные трупы. Все во мне сопротивляется, все кричит: куда мы пришли? Зачем?! И тут увидел Наташу… лежит на покрытом цинком стеллаже: почему они сюда ее принесли? Почему оставили одну среди мертвых?!

Что же это, если не страшный сон, не наваждение, в котором оказались мы все – бедная Наташа, я, Виктор с Николаем Николаевичем, врачи и сестры?..

Бросился к дочери, обнимаю и повторяю одно и то же: «Наташа, дочка, ведь ты живая, зачем ты здесь?.. Сейчас мы уедем отсюда, доченька, сейчас…» Слова сына и слова друга до меня почти не доходили. Только прорывалось как будто очень издалека: «Тебе надо успокоиться… нет больше Наташи… смириться, слышишь? Нет больше…»

Как это – нет? Вижу на руке Наташи под браслетом часов бумажку. Дрожащими пальцами разворачиваю и сквозь слезы читаю: «Неопознанный мальчик 15… 17 лет».

Наташа была невысокая, худенькая, и в дорогу она надела джинсы со свитером, дубленку и мужскую шапку-ушанку. Обула сапоги и заправила в них джинсы…

Так она родилась, как я пошутил когда-то, «Васей, Васенькой» и ушла из жизни «неопознанным мальчиком».

Похоронили мы ее рядом с матерью. На памятнике у Наташи выбиты цифры: «1953–1983». На ее могиле почти все время лежат свежие цветы. Приносят брат, сестры, племянники, друзья… Для всех для них у нее хватало тепла.

Моя дочь погибла 13 ноября. В народе число 13 называют «чертовой дюжиной»… А мне до этого все казалось, что тринадцать – это счастливая для меня цифра. Везучая. Потому что в течение стольких лет новые образцы моего оружия с номером 13, как правило, проходили всесторонние испытания без каких-либо замечаний, «без сучка и задоринки».

В дороге я любил тринадцатое место, об этом многие знали. Не раз, бывало, когда депутаты от Удмуртии заходили в Ижевске в вагон, чтобы ехать в Москву на сессию, тут же кто-нибудь нарочно громким голосом объявлял: «Не забывайте, тринадцатое место не занимать! Оно пожизненно закреплено за конструктором!»

Я так ко всему этому привык, что иногда даже дни рождения с десятого ноября переносил на тринадцатое. И вот не какое-либо другое число, а именно это оказалось для всех для нас роковым: из жизни так нелепо ушла Наташа. И боль о ней вместе со счастливыми воспоминаниями – все это теперь и в самом деле «закреплено» за мною пожизненно…

В день ее рождения в нашем доме каждый год собираются однокашники и друзья Наташи. Говорят, что однажды приходил и тот водитель такси, сидел и потихоньку плакал, но мне сказали об этом уже потом.

За городом, на берегу живописного ижевского пруда расположен небольшой дачный поселок. Он начался с трех маленьких домиков, построенных еще в довоенное время для летнего отдыха начальства нашего завода. Постепенно этот поселок застраивался дачами для городских и республиканских руководителей, да так, что заводские домики оказались в самом его центре. Каждое лето я арендовал одну из трех заводских дач для своей семьи. Мы очень любили там жить в жаркое летнее время. Но дом наш, что называется, стоял «на семи ветрах»… Невозможно было и думать о работе – со всеми, проходящими мимо дачниками, надо поговорить-поздороваться…

В конце концов, мне выделили под дачу отдельный участок уже за общим забором, где установили легкий щитовой домик, который через пятнадцать лет я снес и построил на этом месте собственный двухэтажный дом из бруса.

Вокруг дома на участке – дикий лес! Он тут был всегда, но с той поры, как я сюда перебрался, сделался еще гуще: я засадил его молодыми деревьями и кустарником.

«Саженцы», как правило, привожу с рыбалки или с охоты. Увижу маленькое деревце, которое растет на каком-нибудь очень уж бесприютном или опасном месте, где ему долго не простоять, – бережно выкапываю и везу на свой участок. Сажаю, начинаю ухаживать за ним и переживать: а приживется ли эта малютка на новом месте?.. Когда и поговорю, и подбодрю, и утешу: «Ничего, мол, ничего, все хорошо будет – видишь, как я стараюсь? Держись!» И кажется, что маленькие деревья все это понимают и на заботу отвечают своим стремительным ростом. И даже как будто преображаются: становятся и стройней, и пушистей. Из какой-нибудь кривой дурнушки, которую я почему-либо в лесу пожалел, вырастает вдруг такая красавица!

Эта березка, правда, и сразу была удивительно стройной и удивительно красивой. Рядом с ней в лесу уже виднелся след от тракторных гусениц… Долго ли она еще простоит?

Привез я ее в багажнике – совсем маленькая была. И посадил у самой калитки.

Этой березке я дал имя: Наташа. Как приветливо, как радостно она на него отозвалась!

Ухаживал за ней особенно тщательно, в сухую погоду, в жаркие дни специально приезжал из города поливать, и она росла, как говорят, не по дням, а по часам. Через три года была уже высокой и стройной! «Расти! – просил я ее. – Наташа, расти!»

Рядом через дорогу сплошной лес: много в нем разных деревьев, в том числе и берез. Но эту березку я привез издалека, продлив ей жизнь на новом, на безопасном месте. Стоит теперь такая нежная и такая красивая…

И вот однажды весной подъезжаем с Игорем к даче, и я не верю своим глазам. Где же моя красавица? Где Наташа?!

Выскочил из машины… деревца не было. Чья-то безжалостная рука срубила почти под корень.

Внук Игорь, видя, как я задыхаюсь от возмущения, подошел к пенечку, потрогал его рукой и показал мне ладонь: «Смотри, дед!.. Сок так сильно течет – по-видимому, ее только что срубили».

Я ответил ему: «Дорогой внук, это не березовый сок. Это Наташины слезы». Заплакал и не стал этого скрывать. Ведь это и мои слезы. И мои…

Увлечения

Одним из первых серьезных увлечений в моей жизни я считаю поэзию. С того момента, как в детские годы в родительском доме на Алтае услышал первое стихотворение – все во мне настроилось на восприятие дивной завораживающей мелодии рифмованных строк.

Мой поэтический мир постепенно наполнялся стихами Некрасова, читаемыми зимними вечерами в Курье старшим братом Виктором или сестрой Гашей. Особенно мне нравилось, как читала Гаша: каждое слово она произносила с какой-то особой интонацией, а весь стих у нее походил на песни, что иногда пели наши родители.

Ничто не вызывало у меня стольких волнений и радости, как поэзия.

Думаю, под влиянием тех зимних вечеров я и начал сочинять сам. Первые стихи писал легко и быстро, но читал их вслух редко. До какой-то поры я даже не осмеливался и признаться родным в своем увлечении, считая эти «творения» слишком несовершенными.

Но в школе, среди ровесников, я раскрыл свои поэтические способности, и меня сразу же нарекли «школьным поэтом». Я с удовольствием сочинял маленькие четверостишья по различным поводам и читал их одноклассникам. И был даже немножко «знаменит»…

Во время службы в Красной Армии я вновь стал «поэтом», но уже – солдатским. Несколько моих стихотворений было опубликовано в газете «Красная Армия» (орган Киевского особого военного округа). В конце 1940 года меня пригласили в Киев на окружной слет молодых армейских литераторов, во время которого украинские прозаики и поэты проводили свои семинары. Хочу привести одно из тех стихотворений, которые я там читал. Оно называлось «Танкисты» и на конкурсе молодых армейских литераторов заняло призовое место:

Споем о геройстве и силе,

О танках Советской страны,

Их в битвы отважно водили

Великой Отчизны сыны.

Враги на себе испытали

Напористость нашей брони,

Былиной народною стали

Походов чудесные дни.

Мы шли сквозь туман и засады,

И грозно гремела броня,

Сметали врагов без пощады

Могучей лавиной огня.

Недаром все звонче и краше

Великий свободный народ

Поет о водителях наших,

О танках советских поет.

Общение с опытными «товарищами по перу» во время того киевского слета армейских литераторов обогатило меня, но одновременно и убедило в том, что поэзия – не основное мое призвание. В то время во мне уже брало верх другое, более серьезное увлечение – техникой. Но поэзию я любил и люблю. Своими любимыми поэтами считаю русских поэтов Пушкина, Некрасова и Есенина, и нравится мне «острая» поэзия француза Беранже. Писать же свои собственные маленькие четверостишья я не прекращал никогда. Одно только – не всегда мне было до поэзии…

За последние 10–15 лет я пристрастился к чтению книг философского характера. Быть может, сказывается тот багаж лет, что за моими плечами?.. Или виной этому сегодняшняя суетная, а потому и не комфортная для меня жизнь? Что-то заставляет меня «защищаться» погружением в иные категории ценностей, в вечность ума и мыслей…

Автомобилизм по-настоящему так и не увлек меня, хотя в армии я был механиком-водителем, и это мне очень нравилось. Мой интерес «эксплуатировать» технику постепенно трансформировался в интерес ее «создавать». С 1950 года, со времени приобретения первого собственного автомобиля «Победа», я стал семейным водителем. Но моя большая загруженность на работе не позволила превратиться в «страстного автомобилиста» – до сих пор я сажусь за руль лишь по необходимости.

Из чисто «мужских» занятий я предпочитаю рыбалку и охоту.

Первая рыбалка – в детские годы с самодельной удочкой с берега реки Локтевка в Курье. Иногда приносил домой и рыбку, как говорят в таких случаях: «кошке на обед». В юности в Казахстане рыбачил с друзьями на озере Балхаш. Там уж уловы были серьезные. На подмосковном полигоне рыбачили на реке Оке и на Москва-реке. В Ижевске – на пруду или на реках Кама и Белая.

В начале 1950-х годов в нашем ижевском пруду было очень много рыбы. Особенно щук. Иногда летними ночами на щук рыбачили дедовским методом: с лодки острогой. Ходили с бреднем, ставили сети. Но все это не для того, чтобы взять большой улов, нет! Для того чтобы развести на бережке костер, сварить уху и посидеть с друзьями до зари, поговорить…

Иногда на рыбалку ездили всей семьей на своей «Победе». Отправлялись за сотню километров от Ижевска и ночевали в машине или в палатке. А с самого раннего утра на надувной лодке плыли к речным заводям или затонам. Если встречался нам плавучий островок («лабаза», как у нас говорят), то выходили из лодки и рыбачили с него. Самый большой улов был именно в таких местах.

Помню, как в Одессе на Черном море мы с дочерями рыбачили с лодки на простую леску с множеством крючков. Безо всяких червей, безо всякого хлеба ловили какую-то рыбешку этими «самодурами», как их там называли. Причем, вылавливали сразу по 5–7 штук. А потом, на берегу нам каким-то особым образом их мариновали – через несколько минут можно было есть…

Где я только ни рыбачил?! И в озерах, и в морях, и в океанах. Везде по-своему интересно. Но главное удовольствие, конечно, получаешь от общения с живой природой. Как на рыбалке, так и на охоте.

К охоте я пристрастился еще до призыва на службу в армию, когда жил в Казахстане. Много было интересных и, я бы сказал, опасных случаев в этом увлечении и в те времена, и позже. Но рассказать хочу лишь о трех – самых необычных, запомнившихся на всю жизнь.

Работая в политотделе Туркестано-Сибирской железной дороги на станции Матай, я познакомился и подружился с заядлыми охотниками. После каждого выезда на охоту они так интересно и увлекательно вспоминали об этом, что невозможно было остаться равнодушным. Своей «охотничьей болезнью» они заразили и меня – начал я с ними по выходным дням выезжать с ружьем на природу.

К охоте мы всегда готовились тщательно, заранее предусматривая все возможные неожиданности. Но, как оказалось, всего не предусмотреть…

Однажды поздней осенью мы решили организовать охоту на перелетную дичь. Договорились за соответствующую плату в сов хозе о выделении двух лошадей, запряженных в телегу, и вчетвером выехали к большим водоемам с камышовыми зарослями. Там, как нам казалось, был наиболее вероятен пролет уток.

Остановились на берегу какой-то речки. Подготовили все для ночлега, сделали из камыша шалаш и решили разведать обстановку в окрестностях нашей стоянки. И разошлись, как полагается, по разным направлениям…

Я отправился туда, где виднелись самые густые заросли камыша. Путь был неблизким и неприятным. Дул холодный ветер и в тихих мелких заводях около самого берега реки уже стала появляться прозрачная корочка льда.

В камышах ветра почти не чувствовалось. Удаляясь вглубь этих зарослей, я хотел определить их протяженность, чтобы найти наилучшее место для завтрашней засады. Но я все шел и шел, а камышам и конца не было. Вокруг все было настолько однообразным, что мне вдруг показалось – я хо жу по кругу. Может быть, я потерял ориентацию? Остановившись, начал внимательно приглядываться к месту и… обнаружил под ногами свои же следы от резиновых сапог.

Что делать? Решил оставлять метки, кое-где заламывая камыш и завязывая узлом осоку. Но и это не помогло: я неизбежно возвращался к своим же собственным следам. По-видимому, множество препятствий, создаваемых разливами воды и едва проходимым камышом, заставляли меня делать очередные круги.

Всерьез испугавшись, я начал кричать и стрелять, чтобы хоть как-то подать друзьям сигнал. Но все бесполезно… Ни крики, ни стрельба не вызывали ответных действий моих спутников, которые, как потом выяснилось, делали то же са мое. Принимаю решение: нарезать камыш, развести костер и таким об разом коротать время до утра. Но тут же словно кто-то подсказал: «Костер ты не разведешь, у тебя нет спичек». Тогда решил из наре занного камыша сложить копну и, забравшись на нее, переспать. Кроме того, с ее высоты мне, быть может, удастся разглядеть место нашей стоянки.

Начав срезать камыш ножом, сразу же понял: и эта затея не осуществима. Камыш был выше меня почти в два раза, и его надо было бы рубить топором, как дерево. Но топора, к сожалению, у меня тоже не было.

В запасе у меня оставалось всего три патрона, а впереди – холодная, полная неизвестности ночь. Через камыш было видно лишь небольшую часть неба. Как ночная болотная птица выпь – стою, глядя на первые неяркие звезды, и думаю: что же мне делать?..

И вдруг мой слух уловил далекий выстрел. Тут же даю ответный. Жду. Вот выстрелы все ближе и ближе… Наконец, слышу групповой залп: это и есть ориентир моего выхода из плена!

Пробираясь сквозь за росли камыша, я бесконечно сочувствовал диким животным, которые всю жизнь проводят в этих суровых условиях: руки мои были сплошь порезаны, на лице – множество царапин. Но я так был возбужден, что не ощущал никакой боли. Главное: друзья где-то близко!..

Когда, наконец, я вышел на небольшую поляну и почувствовал приятный запах дыма от разведенного костра, мне показалось, что все трудности позади. Но не тут-то было: нас разделяла речная протока! В вечерней темноте эта преграда выглядела довольно зловеще: поверхность воды пугала своей абсолютной чернотой.

Почти не видя друг друга, мы все-таки уже могли переговари ваться. Товарищи посоветовали мне перейти протоку вброд. Но один вид той черной воды приводил меня в трепет – ведь я не умел плавать. А эта река представлялась мне в ту ночь совершенно бездонной…

Но что оставалось делать? После долгих уговоров я согласился рискнуть. Зашел по грудь в воду и вдруг почувствовал, как ноги в тяжелых сапогах все глубже и глубже погружаются в тягучий ил. Испугавшись, возвратился на свой берег и крикнул друзьям: «Лучше умру на берегу, чем в этой тряси не!» Вскоре ночной холод и мокрая одежда вызывали такую дрожь во всем теле, что я решил снова забраться в воду: там было гораздо теплее, чем на берегу.

Друзья решили испробовать следующий вариант спасения: переб росили веревку и посоветовали привязаться к ней – с ее помощью они хотели перетянуть меня на другой берег. Но как только, подбадриваемый их криками, я дошел до уже известной мне глубины, страх взял свое: с необыкновен ной проворностью я принялся развязывать узел этой, как мне каза лось, предательской веревки.

Поняв наконец-то, что мне самому не выбраться из этого речного плена, один из охотников переправился на лошади на мой берег. Но теперь уже я не хотел выходить из согревающей меня воды. Наконец, не уговоры друзей, а их доб рая брань заставила меня сделать это…

С большим трудом мой товарищ втащил меня на холку лошади, которая тоже дрожала от холода как осиновый лист. Сидя на лошади, мы осторожно переправились через протоку. Друзья помогли снять всю мокрую одежду и переодеться в кое-какие свои вещи. После этого меня заставили выпить изрядную порцию спиртного и бегать вок руг костра.

С наступлением рассвета мы начали собираться в обратный путь: охота бы ла закончена…

Надо было видеть картину нашего возвращения с «охоты»: три молодца сидят в телеге, свесив ноги, а следом, спотыкаясь, бредет «горе-охотник»… Вид у меня, пожалуй, был действительно нелепый и смешной – все на мне было явно с чужого плеча. Друзья были непреклонны в своем решении, заставляя меня всю дорогу идти пешком. И только перед въездом в село они разрешили мне забраться в телегу. Что там ни говори, а они к тому времени были уже известными на всю округу охотниками и не желали «пустое» свое возвращение превращать во всеобщее посмешище…

Конечно, «шила в мешке не утаишь» – история нашей охоты вскоре стала известна многим. Но меня это отнюдь не остановило, а наоборот, подзадорило: уже через неделю я стал участником куда более увлекательной охоты – на зайцев…

Много лет прошло с той поры, но и сейчас иногда со мной такое случается: находясь в лесу, могу потерять ориентир и долго выбираться к условленному месту.

Хочу рассказать еще один курьезный случай, связанный с охотой. Он произошел значительно позже, в 1955–1960 годах, в Удмуртии. Был я тогда, как мне казалось, уже достаточно «пожилым человеком» и вполне опытным охотником.

Много раз слышал я от бывалых охотников, что самая удачливая охота на волка – это охота с поросенком. Надо лишь раздобыть подходящего поросенка и сделать его приманкой для хищника. Волк сам, почуяв добычу, выйдет на охотника. А тому останется лишь подстрелить хищника.

Вот эти-то охотничьи россказни и раззадорили меня…

Однажды, решив осуществить охотничью мечту, я обратился в заводское подсобное хозяйство с просьбой продать мне самого худого и визгливого поросенка. Удивленные таким выбором работники свинофермы с удовольствием избави лись от назойливого и изрядно облезшего поросенка с красивой кличкой Зурек. Мне же покупка показалась весьма удачной: пока я вез Зурька к себе домой, он всю дорогу радовал меня своим криком – пищал на все лады!

Поросенку пришлось ждать дня охоты в небольшой загородке, которую я для него устроил между двумя входными дверями нашей квартиры. Несмотря на мои запреты, дочки сразу стали его усиленно подкармливать, чтобы он не визжал от голода.

Наконец, настал долгожданный день. Взяв в машину по росенка, я отправился в путь. Когда остановился в одной из попутных деревень, чтобы отдохнуть и разузнать дальнейшую дорогу, местные ребятишки стали меня упрашивать, чтобы я взял в компанию еще и их щенка – якобы «охотничьей породы». Я не смог отказать, и щенок был посажен в багажник машины к поросенку.

Мы тронулись в путь. Деревенские ребятишки гурьбой бежали за машиной, провожая нас и давая мне последние напутствия – им так хотелось, чтобы их щенок помог нам с маленьким Зурьком в этой опасной охоте на волка!

Прибыв в намеченное место, я выпустил и щенка, и поросенка из машины погулять. А перед тем, как стемнело, взял веревку и привязал их обоих к дереву, стоявшему на расстоя нии выстрела от машины. Вторую, сигнальную, веревку я протянул от своих помощников к машине и накрутил на руку. Все это было сделано по со вету одного бывалого охотника.

Нацелив из окна машины ружье, стал ждать. Прошло совсем немного времени, как оба мои «охотника», прижавшись друг к другу, притихли. А я же от них ожидал иного!.. Стал дергать за веревку, пытаясь расшевелить животных, но те совершенно не пода вали признаков жизни. Видимо, крепко уснули. Ну, что ж, думаю, волк и так может добычу учуять – надо только ждать!..

Через какое-то время сон стал одолевать и меня: закрыв окна ма шины, я тут же заснул.

Проснувшись рано утром, увидел, что около того дерева собрались проходившие мимо крестьяне. Они спорили друг с другом, пытаясь найти разумное объяснение столь нелепой ситуации. Не мог ли они взять в толк – для чего были привязаны эти жалкие, дрожа щие животные к покрытой инеем машине? Мне стало так неловко за себя, что я решил не обнаруживать своего присутствия.

Когда люди ушли, быстро отвязал животных, посадил их в машину и умчался в деревню. Там выпустил щенка на волю. Оставшись один, Зурек вдруг начал визжать. Я дал полный газ, чтобы поскорее уе хать, не вызвав этим поросячьим визгом переполох в дерев не. А щенок еще долго бежал за машиной, провожая своего ночного дру га Зурька…

Вернувшись домой с поросенком, я не знал что с ним теперь делать? Посовещавшись с женой, решил, соблюдая строжайшую тайну от детей, попросить какого-нибудь специалиста его зарезать. Но наши чувствительные дочери все поняли и наотрез отказались есть приготовленного поросенка, хотя мы их уверяли, что это – совсем не наш Зурек…

С той поры прошло уже много времени, но как только я вспоми наю эту злополучную охоту, тут же передо мной встает живая картина: жарко спорящие крестьяне и два маленьких несчастных существа, недоумева ющих, для чего их увезли в холодную ночь так далеко в поле?

Никогда больше не появлялось у меня желание повторить подобную «охоту на волка».

Сейчас я уже реже охочусь: в моем возрасте трудно «гоняться» за зайцами да за птицами. К тому же эта охота требует хорошего слуха, а я, к сожалению, многих звуков в лесу уже не слышу. Поэтому и чувствую себя полноценным охотником лишь при «позиционной» охоте, например, на лосей.

В 1980 году была у меня такая лосиная охота, о которой вспоминаю гораздо чаще, чем обо всех остальных. В то время я гостил в Минске у своего друга Героя Социалистического Труда Евгения Ивановича Климченко, с которым нас сдружила депутатская работа. Мы с ним встречались не только в Москве, но иногда и приезжали друг к другу в гости. Он в те годы работал слесарем-инструментальщиком Минского тракторного завода и был избран в Верховный Совет СССР от Белорусской республики. Евгений Иванович был необыкновенно симпатичным и искренним человеком, внимательным к другим и очень скромным. Я бы назвал его представителем рабочей элиты, рабочей интеллигенции: война помешала ему в свое время получить высшее образование. Но он стал настоящим мастером своего дела и уважаемым человеком.

Так вот, пригласил меня тогда Евгений Иванович на лосиную охоту. Да ни куда-нибудь, а в знаменитую Беловежскую Пущу…

– Я у тебя на охоте был, – сказал он. – Неужели ты уедешь, не поглядев на нашу Белую Вежу?..

Вот мы уже стоим на номерах, и я вглядываюсь в рыжий подлесок передо мной. И надо же было такому случиться: вскоре прямо на меня вышла крупная лосиха. Я уже поднял ружье, прицелился и вдруг даже не увидел – каким-то чутьем уловил: она не одна!.. Или он случайно чуть приотстал, ее лосенок, или мать нарочно вышла только сама: глянуть по сторонам, чтобы убедиться – нет ли опасности?

Я задержал палец на спусковом крючке и вдруг, действительно, вижу: он догнал ее, вышел сбоку!.. Мать слегка повернула голову, будто хотела убедиться, что он с ней, и они медленно пошли рядом – точно на мой выстрел.

Мне стало страшно: вдруг кто-нибудь из наших охотников не увидит, не поймет, что лосиха с маленьким лосенком?.. Желая предупредить роковой выстрел, я вскинул ружье и выстрелил вверх.

Как же стремительно они исчезли!.. За лосенком я даже не уследил: куда делся? Или, может, мать, смертельно напуганная, закрыла его от меня своим боком?

Евгений Иванович, стоявший на номере справа, подбежал ко мне. Ружья у него с собой не было, и он, протягивая мне обе руки, громко кричал:

– Я знал, Миша, я знал, что ты не выстрелишь!

Мы с ним радостно обнялись, похлопывая друг друга по спине. При этом мой друг все повторял: «Я знал, Миша, я знал!..»

Вскоре к нам подошли и остальные охотники. Они смотрели на нас, отворачивались, терли глаза…

За свою жизнь мне приходилось охотиться на разного зверя: от лося и кабана в России до диких индюшек и каких-то маленьких полевых зверушек в США.

Но где бы охота ни происходила, я всегда получаю наибольшее удовольствие от общения с дикой природой, а не от охотничьих трофеев.

Ну что, кроме рыбалки или охоты, может вытянуть городского человека из современной квартиры и погнать за многие километры от дома в те романтические места, в которых только и можно понять всю красоту, всю гармонию жизни?

Разве тот рассвет, что каждый день виден из окна квартиры, похож на охотничью утреннюю зорьку с ее птичьим щебетом и волшебной красотой пробуждающегося ото сна леса?..

Думаю, нет!..

Зарубежные коллеги

В далеком 1972 году американский историк-оружейник Эдвард Клинтон Изелл написал мне, «засекреченному» советскому конструктору Калашникову, свое первое письмо. Позже он назовет это «удачным выстрелом в темноту».

Этот «выстрел» открыл новый период моей жизни – период личных встреч и контактов с иностранными оружейниками, а Эдвард Изелл стал для меня Христофором Колумбом, открывшим мне не только Америку, но и весь мир. За последнее десятилетие двадцатого столетия я неоднократно бывал и в США, и в других странах мира.

Да, большие изменения произошли в нашей жизни! Сегодня уже никого не удивляют «заграничные поездки» и «связи с иностранцами», за которые пару десятков лет назад пришлось бы объясняться в КГБ. Теперь запросто, без проблем в мой почтовый ящик попадают письма из-за рубежа от знакомых и незнакомых людей, посылки с оружейными журналами, книгами. Обычным явлением стали телефонные звонки от американских, немецких и английских друзей, поздравляющих меня с праздниками. А мои встречи с приезжающими в наш город иностранными делегациями уже не требуют «особого разрешения».

А ведь еще совсем недавно все было по-другому – мы жили в «закрытой» стране СССР, работали на «закрытых» заводах и в «закрытых» научных институтах («ящиках»), а кое-кто из нас и сам-то был «закрытым»…

Как нам тогда жилось? Честно скажу, лично я никакого неудобства от «закрытой» жизни не испытывал – в те годы для меня не было ничего важнее работы, постоянного творческого напряжения. В то время «мир заграничный» был реален для нас, конструкторов, в конкурентных разработках, интересных идеях и решениях зарубежных коллег-оружейников. Информацию о них мы получали из публикаций в иностранных специализированных журналах и книгах, и из других источников. Мы знали о своих коллегах самое главное – их имена и образцы стрелкового оружия. Выражаясь современным языком, мы, конструкторы, всегда жили в едином информационно-творческом пространстве, разделяемые и охраняемые своими государствами. Конечно же, никому из нас и в голову не пришла бы мысль о личных знакомствах и встречах!

Но в 1989 году мы с доктором Изеллом впервые увиделись в Москве, а через год я приехал с визитом в США – горбачевская «перестройка» дала нам такую возможность.

В довольно короткий срок, за три первых визита в США, я встретился с основными зарубежными коллегами, знаменитыми конструкторами-оружейниками. В мае 1990 года в Вашингтоне Эдвард Изелл познакомил меня с давним конкурентом Юджином Стоунером, создателем знаменитой американской винтовки М16. В апреле 1992 года известный американский конструктор-оружейник Билл Рюгер пригласил посетить его фирму STURM, RUGER & Company в Аризоне. В январе 1993 года на выставке в Хьюстоне я встретился с Узиэлем Галом, конструктором широко известного израильского пистолета-пулемета «Узи».

И все это стало реальным благодаря усилиям Эдварда Изелла. Наши встречи были именно его идеей, его мечтой. Историк-оружейник, посвятивший жизнь серьезной исследовательской работе в области стрелкового оружия, написавший книги, не имеющие мировых аналогов (Edward C. Ezell «Small Arms of the World», Edward C. Ezell «The AK47 Story»), он хорошо знал каждого из нас, конструкторов. Наши разработки являлись для него тем самым материалом, на котором базировались его «образцы» – его книги. Поэтому мы, конструкторы-оружейники, и стали для него почти родными людьми.

С момента нашего первого заочного знакомства прошло более двадцати лет. За это время Эд Изелл (он просил меня называть его просто – Эд) стал для меня близким человеком, и я очень огорчился, узнав от наших общих друзей, что он серьезно болен. Ведь ему тогда не было и пятидесяти четырех лет…

Друзья сообщали: несмотря ни на что, доктор Изелл полон творческих планов и интенсивно работает. А его жена Вирджиния продолжала присы лать мне его письма и статьи. Но в канун западного Рождества, 23 декабря 1993 года, я получил печальное известие, что моего дорогого друга Эда Изелла не ста ло: болезнь все-таки взяла над ним верх. Это произошло за две недели до моего четвертого визита в США, и я почувствовал, что теперь мне там будет очень одиноко: в Америке я осиротел…

Доктор Эдвард Клинтон Изелл был первым иностранным специалистом-оружейником, с которым меня свела судьба. Впоследствии он стал и первым зарубежным другом. Поэтому я хочу рассказать о нем и наших отношениях более подробно.

Эдвард Изелл родился в 1939 году в Индианаполисе. Закончив с отличием Батлеровский Университет, защитил кандидатскую диссертацию по американской промышленной истории в Делаварском Университете и докторскую диссертацию по истории технологии в Кейз Институте Технологии в Кливленде. Преподавал в университетах Северной Каролины и Иллинойса.

С 1972 по 1974 год доктор Изелл работал в Сингапуре в качестве заместителя начальника вооружений Азиатского региона по стрелковому оружию. В 1974 году он – историк НАСА и соавтор исторического сопровождения двух космических проектов: «Аполлон-Союз» и исследование Марса. С 1982 года – штатный сотрудник Смитсоновского Института в Вашингтоне и непосредственный участник нескольких телевизионных программ, в числе которых такие, как «РОЖДЕННЫЙ ЛЕТАТЬ – Первые пятьдесят лет», «ПЕРСОНАЛЬНОЕ НАСЛЕДСТВО – Исцеление нации», «АМЕРИКАНСКИЕ СОЛДАТЫ ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ – Опыт американского солдата». Осуществил серию видеозаписей для исторической программы Смитсоновского института – с Юджином Стоунером и Михаилом Калашниковым.

Доктор Изелл – автор пяти книг по стрелковому оружию и ответственный редактор 11-го и 12-го выпусков серии «Стрелковое оружие мира: основной путеводитель по стрелковому оружию». Написал несколько десятков статей. Организовал и был директором Исследовательского Института со статусом неприбыльного по Стрелковому Оружию в Международной Безопасности (после его кончины институт возглавила его жена Вирджиния Изелл).

Вот, вкратце, биография этого талантливого и неутомимого ученого-оружейника.

* * *

Полагаю, когда в 1972 году доктор Изелл послал свое первое письмо в СССР конструктору Михаилу Калашникову, он едва ли рассчитывал на успех. Хотя затяжная Вьетнамская война и закончилась, наши страны были еще очень далеки от завершения политического противостояния.

В те годы в Советском Союзе сам факт получения письма из-за рубежа был заметным явлением, ну а в «закрытом» Ижевске – просто сенсацией! Можно представить мое волнение, когда я вдруг получил необычный голубой конверт с обратным адресом: «Вашингтон, США». Я ни минуты не сомневался в том, что об этом письме уже многие знают!..

Это было деловое письмо, написанное уважительно и корректно. Чувствовалось, что его отправитель – большой знаток оружейного дела и настоящий историк-оружейник. Правда, сквозила некоторая понятная настороженность – десятилетия «холодной войны» держали нас всех в напряжении!..

В письме Эдвард Изелл рассказал о себе, о своей рабо те, о своих планах и проектах. Один из них – написать книгу о русском оружии. Поэтому он решил обратиться лично ко мне с просьбой: ответить на ряд вопросов относительно АК-47, сообщить некоторые данные моей биографии, выслать несколько фотографий.

Я был рад помочь доктору Изеллу, но сначала надо выяснить: можно ли мне отвечать ему или нет? К сожалению, и наши «офици альные лица», и руководитель местного КГБ (мой хороший друг Николай Иванович Неверов) категорически «посоветовали этого не делать»! Конечно, особых секретов в моем ответе не могло и быть, но еще в силе был режим нашей «всеобщей засекреченности»…

А в далеком Вашингтоне доктор Изелл, предвидя подобную ситуа цию, не хотел успокаиваться и предпринимал все новые попытки «пробиться» ко мне. И вдруг, почти через год, те же самые «официальные лица» в Ижевске советуют мне «не медлить с ответом американцу», так как «из МИДа СССР поступило указание»!

Я был очень удивлен таким поворотом собы тий и обрадован – значит, времена все-таки меняются! Сам же доктор Изелл, вспоминая об этой истории, написал так: «Послав свое письмо Калашникову в далекий город Ижевск, я словно сделал выстрел в темноту!» Несмотря на то, что ответ от меня Эдвард Изелл получил лишь через 13 месяцев, могу однозначно утверждать, что тот выстрел был сделан отличным стрелком!

Через два года доктор Изелл прислал мне книгу больших размеров и очень ценного содержания – «Стрелковое оружие мира: основной путеводи тель по стрелковому оружию» (Edward C. Ezell «Small Arms of the World»). Это настоящая большая энциклопедия стрелкового оружия. Я поразился работой, которую проделали ее авторы: огромное количество информации об оружии было собрано и систематизировано.

Все последующие годы доктор Изелл время от времени присылал мне американские оружейные журналы со своими статьями. И наконец, в 1986 году я получил от него самую дорогую для меня книгу «История развития АК-47» (Edward C. Ezell «The AK47 Story»). Вот когда я очень пожалел о том, что не знаю английского языка!..

Когда мне перевели книгу на русский язык и я ее прочитал, то проникся еще большим уважением и благодарностью к автору – даже в нашей отечест венной оружейной литературе нет ей аналога. А ведь книга доктора Изелла – о нашем российском оружии, начиная с начала девятнадцатого века и заканчивая последними конструкторскими разработками!

Подробнейшим образом автор рассказал о развитии стрелкового оружии Российской империи с 1812 года до 1917 года, о процессе перестройки военной промышленности во время и после Гражданской войны, о создателях российского стрелкового оружия, о том, как и в каких условиях проходила конкурентная борьба между ними. Нельзя не удивиться тому, с какой достоверной точностью указаны не только даты принятия стрелковых образцов на вооружение, но количество их промышленного выпуска, даны подробные характеристики их боевых качеств. В нашей отечественной военной литературе трудно отыскать информацию о том, кто и когда руководил вопросами развития военной техники, а в книге доктора Изелла все это есть!..

Ну, как мог человек, не имевший доступа к нашим ар хивам, так достоверно отследить всю цепь событий, при ведших к принятию моего образца АК-47 и так точно это описать? Некоторые моменты даже для меня самого были открытием.

Конечно, официальный титул Эдварда Изелла на тот момент говорил сам за себя: начальник отдела истории вооруженных сил и хранитель национальной коллекции огнестрельного оружия Национального музея американской истории при Смитсоновском институте США. Но мне кажется, что кроме этого он сам был еще и философ оружия…

Я уверен, что труд доктора Изелла «История развития АК-47» займет достойное место среди книг по исследованию малого стрелкового оружия России, не уступая нашей отечественной оружейной литературе по точности информации и грамотному подходу автора к освещению технических вопросов. Признаюсь, таких специалистов оружейного де ла, как Эд Изелл, я за всю свою жизнь встретил не много…

Наше личное знакомство с Эдвардом Изеллом состоялось в июле 1989 года в Москве, в «Доме Оптики». В то время он занимался подготовкой материала о конструкторах-оружейниках для программы видеоистории Смитсоновс кого института. Приведу отрывок из письма Изелла, в котором он просил о нашей встрече, объясняя суть этой программы:

«Как историк стрелкового оружия, я считаю, говоря без лести и преувеличения, что Вы оказали решающее влияние на развитие этого класса техники во второй половине ХХ века. Думаю, что в мире не найдется двух мнений на этот счет. Это обстоятельство обязывает нас отнестись с особым вниманием к Вашей творческой деятельности, которая сыграла важнейшую роль в формировании известного нам облика мира. В подобном случае крайне желательным является показ специфики творческого процесса становления конструктора, его мотивов, методов, условий его работы, определяющих направленность его мысли и его возможности. Помимо научного и человеческого интереса, такого рода знание представляет большую воспитательную и образовательную ценность для молодого поколения и, как мне кажется, может способствовать росту взаимопонимания и взаимоуважения между народами наших стран».

В Москву доктор Изелл приехал с рабочей группой, состоявшей из шести человек. Мы провели вместе почти неделю.

Для меня это было первым общением с иностранцами и первым участием в международном проекте. Не имея никакого опыта в подобных делах, я очень волновался и потому «для психологической поддержки» взял с собой в Москву дочь Елену и переводчика Александра Морозова. В Москве к нам присоединился военный журналист полковник Михаил Михайлович Малыгин, с которым мы в то время работали над моей первой автобиографической книгой «Записки конструктора-оружейника». Он, как профессионал, сразу же понял историческую ценность нашей с Изеллом встречи, и не упустил возможности получения нового материала для газеты «Красная Звезда», в которой работал, и нашей книги.

После первых же минут общения с доктором Изеллом мое напряжение спало: вопросы, составленные автором проекта, отличались корректностью и укладывались в рамки моей профессиональной компетенции. И самое главное, в них ощущался искренний интерес к российской оружейной истории, что располагало к сотрудничеству.

Второй день совместной работы прошел в подмосковном Солнечногорске на Высших офицерских курсах «Выстрел»: съемки во время полевых стрельб входили в планы группы доктора Изелла.

Надо сказать, я много раз бывал на этой военной базе и хорошо знал ее возможности. Неоднократно встречаясь с командным составом Курсов «Выстрел», всегда с особым удовольствием посещал музей стрелкового оружия, возглавляемый уважаемым в наших кругах специалистом полковником Александром Лови.

Командование Высших офицерских курсов «Выстрел» с пониманием отнеслось к проекту Смитсоновского института и создало все условия для нашей работы. Перед съемками нас всех пригласили в кабинет командира для встречи и знакомства с командным составом курсов. Доктор Изелл рассказал о проекте видеоистории Смитсоновского института и представил членов американской съемочной группы.

Находясь на огневых позициях рядом с доктором Изеллом, я впервые увидел этого человека в его «родной стихии». Меткостью стрельбы он поразил не только меня, но и помогавших нам солдат и офицеров базы, видевших стрелков самого высокого класса. Было очевидно, что историк оружия не только силен теоретически, но и имеет неординарные практические навыки, великолепно чувствует механизм. Стреляя, Эд Изелл как будто сливался с образцом, составляя с ним единое и гармоничное целое, добавляя к металлу собственные достоинства: ум, знания, любовь и опытные руки. С большим удовольствием я наблюдал за его стрельбой со стороны, хотя для меня стрельба – совершенно обычный рабочий процесс.

Доктор Изелл контролировал и корректировал работу операторов, часто требуя от них повтора нужных кадров. Съемочная группа беспрекословно выполняла все распоряжения руководителя, работая четко и слаженно. Пленки менялись одна за другой…

В Москву возвратились поздно вечером. Несмотря на усталость, американцы были явно довольны проведенным в Солнечногорске временем и отснятым там материалом.

На следующий день мы переехали в Ленинград, где в Музее Артиллерии продолжили съемки с участием российских коллег доктора Изелла. Историк-оружейник Давид Болотин и главный специалист по коллекции стрелкового оружия Юрий Нацваладзе подготовили большую экспозицию моих образцов.

Войдя в зал стрелкового оружия, мы увидели на полу перед стеллажами длинную дорожку из белой бумаги, на которую организаторы «выставки» поместили все мои образцы, хранящиеся в музее. Среди множества известных были и опытные, не прошедшие испытаний. Как, например, автоматический пистолет, разработанный мной в 1951 году, но так и не доработанный до конца из-за нехватки времени.

Доктор Изелл начал съемку экспозиции. Мы как будто пошли с ним вместе по дороге моей творческой жизни, по моей судьбе – начиная с первого пистолета-пулемета 1942 года (правда, с номером 2). Хорошо помню реакцию Изелла, когда он его увидел: как будто нашел то, о чем давно мечтал! Бережно взяв в руки образец, он принялся его рассматривать и, вдруг, повернувшись ко мне, озабоченно спросил:

– А где же хранится Ваш самый первый пистолет-пулемет, за номером 1?

С сожалением и горечью пришлось признать, что тот образец был просто утерян – в военные годы не сохранились многие опытные образцы оружия. Так что, слава Богу, что цел хоть этот мой, второй!..

И в Москве, и в Ленинграде мы провели вместе с Эдвардом Изеллом очень интересное и полезное время. За несколько дней нашей совместной работы мы стали друзьями. Поэтому, прощаясь в Ленинградском аэропорту, я с грустью и надеждой произнес:

– Доктор Изелл, может быть, в следующий раз мы сможем встретиться у меня дома, в Ижевске? – это уже было из разряда неосуществимых желаний…

Осенью 1989 года ко дню моего семидесятилетия доктор Изелл прислал подарок и коротенькое письмо: «В память о нашей, я бы сказал – исторической, встрече в июле 1989 года посылаю Вам образец недавно принятого на вооружение под американский автомат М-16А2 штыка М9. Думаю, что он представит для Вас некоторый интерес». Я был действительно очень рад этому оружейному подарку и благодарен Изеллу за него. Штык я повесил на самом видном месте – над рабочим столом в своем домашнем кабинете.

И вот, в начале следующего года я получил от доктора Изелла приглашение посетить США «для продолжения работы над проектом видеоистории».

Честно скажу, для меня это было настолько же нереально, как если бы меня пригласили на Луну. Я очень сомневался в вероятности осуществления этой авантюры – сомневался, что меня выпустят из России! Да и в США-то вряд ли впустят…

После долгих раздумий, я все-таки решился дать согласие доктору Изеллу. Американская сторона приглашала меня в Вашингтон с дочерью Еленой и переводчиком Александром Морозовым.

Преодолев все трудности с оформлением заграничных паспортов и американских виз, 15 мая 1990 года мы прилетели в Вашингтон. В аэропорту нас встречала целая делегация.

Доктор Изелл представил нам свою очаровательную жену Вирджинию и всех тех, кто был с ними – представителей VGCA (Ассоциация коллекционеров оружия штата Вирджиния) и охотничьего клуба NORVA. Позже мы узнали, что именно они выступили спонсорами этой части проекта видеоистории, взяв на себя все заботы о нашем пребывании в США. Эти замечательные люди сопровождали и опекали нас повсюду, стараясь показать нам свою страну такой, какой они ее знают и любят. Их доброе и предупредительное отношение к нам сделало тот первый визит в США незабываемым.

* * *

На следующее утро в ресторане отеля «Вашингтон» произошла моя первая встреча с создателем известной американской винтовки М16 Юджином Стоунером, специально прилетевшим в Вашингтон для участия в проекте. Думаю, мы оба были одинаково взволнованы этим событием, так как встретились после многих лет нашего заочного знакомства, нашей скрытой конкуренции. Встретились, как равные по известности и достижениям коллеги, как уважающие друг друга профессионалы.

Во время совместного завтрака Эд Изелл рассказал о своих планах. По его замыслу, мы с Джином Стоунером проведем в горах в резиденции охотничьего клуба NORVA несколько дней, во время которых будет отснята оставшаяся часть материала проекта видеоистории: наши интервью и совместные, и каждого в отдельности. Идея была интересной и надо признать, что мы провели незабываемое время вместе – и работая, и отдыхая.

Находясь в Вашингтоне, мы вместе посетили Смитсоновский институт, его музеи и самое главное – гордость доктора Изелла – хранилище малого стрелкового оружия. Увиденная коллекция превзошла все мои ожидания. Многие из собранных там образцов оружия, безусловно, имеют большую национальную и мировую ценность.

Эд с гордостью демонстрировал нам со Стоунером самые уникальные из них: известные и не очень известные в широких оружейных кругах, но имеющие то или иное оригинальное техническое решение. Чувствовалось, что тут он был в своей родной стихии – стихии историка и технического эксперта стрелкового оружия. Его руки любовно и уверенно разбирали и собирали выбранные им образцы, а глаза азартно загорались, когда он начинал объяснять их особенности. Я с интересом смотрел и слушал, восхищаясь высоким профессионализмом моего американского друга.

В одном из залов мы познакомились с японскими специалистами, работавшими над материалами для журнала «GUN» – Масами Токои и Теруси Джимбо. Позже они присоединились к нашей группе и были вместе с нами до конца визита. С легкой руки доктора Изелла они впоследствии стали нашими хорошими друзьями.

Перед отъездом в горы мы посетили основные достопримечательности Вашингтона – от Капитолия до Арлингтонского кладбища.

Помню, как шли вместе с Джином Стоунером вдоль стены Мемориала Вьетнамским Ветеранам, глядя на начертанные имена американских парней, погибших во Вьетнаме. Конечно же, это было непросто для нас, конструкторов оружия, из которого стреляли в то время с противоположных сторон. Хотя, разве мы посылали этих людей убивать друг друга?..

Я всегда говорил и говорю: «Конструкторы не виноваты в том, что происходит по вине политиков»! Мы с Джином Стоунером были молодыми солдатами во время Второй мировой войны, когда начали создавать оружие для защиты своих государств. И нам по-человечески горько видеть длинные списки имен погибших солдат, высеченные на черном мраморе мемориалов и кладбищ! Вне зависимости от национальности, места, времени…

Работа по видеопрограмме на территории охотничьего клуба NORVA проходила несколько дней. Съемки были организованы четко. Доктор Изелл этой работой руководил и не допускал в ней ни сбоев, ни каких-либо отклонений.

Наше пребывание в резиденции охотничьего клуба NORVA началось с осмотра импровизированной выставки оружия, подготовленной и представленной самими коллекционерами оружия. Для этого были привезены самые интересные образцы стрелкового оружия из их личных коллекций – вплоть до пулеметов «древних» конструкций. Каждый хотел, чтобы Стоунер и я обязательно постреляли из них. Правда, не все образцы удавалось привести в рабочее состояние, но ведь надо учитывать их древность. Но внешне они все сохранились, я бы сказал, просто отлично. Да и их хозяева иногда просили нас только сфотографироваться с их коллекционной ценностью – для них и это было немаловажно.

За несколько дней наших съемок в клубе NORVA мы по-человечески сблизились и подружились. Все трое – Стоунер, Изелл и я.

Джин Стоунер был человеком моего поколения – всего на три года моложе меня. Эд Изелл был меня моложе, как потом оказалось, ровно на двадцать лет. Мы трое были даже внешне в чем-то похожи. Правда, Джин и Эд были несколько выше меня, но такого же крепкого телосложения, с такими же умелыми руками, привычными к различным «металлическим» делам.

Странно, но мы даже одевались как-то похоже – моя дочь это заметила сразу. Я очень люблю носить мягкие шерстяные пуловеры и легкие курточки вместо пиджака. Джин и Эд чаще всего были одеты именно так. На съемки мы втроем, не договариваясь, приходили одинаково одетые: или в светлых летних костюмах, или в рубашках и брюках. И думаю, что на официальных приемах они, как и я же, «поеживались» в своих строгих пиджаках, мечтая их поскорее снять…

Джин Стоунер производил впечатление скромного, тактичного, дружелюбного человека. Никакой спеси, никакой самовлюбленности. Он искренне радовался нашей встрече, нашему общению. Когда мы с ним оказывались в компании людей, разбирающихся и интересующихся оружием, он вел себя как великодушный хозяин – уходил в тень, оставляя меня одного в центре внимания. Я не заметил у него ревности к моей известности в США. Или зависти…

Конечно, была одна заметная разница между нами: то, что мы получали за свой труд от своего государства. Во время официальных встреч у меня на груди сияли две золотые звезды Героя Социалистического Труда, золотой знак лауреата Ленинской премии – высшие награды Родины, и Стоунер с интересом поглядывал на них. Меня же удивило, что конструктор М16 не так известен в США, как я в России, и не имеет никаких наград от правительства. Хотя в отличие от меня, он был человеком весьма состоятельным…

Но эта разница не накладывала никакого отпечатка на характер наших взаимоотношений. Мы были коллегами, по достоинству ценившими друг друга. Общаясь через переводчика, мы часто понимали друг друга и без его помощи. Особенно, когда речь шла об оружии – общие интересы делали это вполне возможным.

Многие говорили, что конструктор Стоунер – «человек-загадка». Встреч с прессой он всегда избегал, жил замкнуто. Родился в 1922 году в Индиане. Начинал простым чертежником в известной компании «Локхид». С началом войны включился в разработку боеприпасов, а потом – автоматического оружия. Но самое совершенное из его изобретений – винтовка М-16 прошла «боевое крещение» во время войны во Вьетнаме. В отличие от моего АК, она, как и полагается, была запатентована. Всего у него около ста самых разных изобретений. Стоунер, увлекаясь пилотированием самолетов, имел небольшой реактивный самолет и вертолет, и сам садился за штурвал.

Навсегда останутся в моей памяти те несколько дней, что я провел за совместной работой вместе с Юджином Стоунером. Наше взаимное уважение сделало общение между нами в достаточной мере открытым, деловым и вместе с тем – приятным.

День, когда мы завершили съемки в резиденции NORVA и возвращались в Вашингтон, был особенно интересен: мы заехали на базу морских пехотинцев в Куантико. Вместе с американским конструктором я оказался на строго охраняемой военной базе, расположенной в тридцати шести милях от Вашингтона. Говорили, что она имеет непосредственную связь, как с Пентагоном, так и с президентом США, который там бывает.

Невозможно и передать, как я волновался, попав туда. Мне все это казалось почти не реальным. Ведь база – нечто похожее на наш подмосковный испытательный полигон. С не меньшей степенью секретности… И вдруг – я тут!..

В кабинете начальника базы генерала Коффилда мое нервное «оцепенение» постепенно прошло, и я стал более активным участником той интересной беседы, что завязалась между доктором Изеллом и хозяином кабинета. Они оба вспоминали те военные события во Вьетнаме, которые происходили более двадцати лет тому назад.

Ну, а после того, как генерал в присутствии Эдварда Изелла и Юджина Стоунера сказал, что он командовал подразделением морской пехоты во время вьетнамской войны и с тех пор знаком с АК-47, а теперь рад видеть его создателя своим гостем, я совсем успокоился. Кстати, в дальнейшей беседе генерал рассказал нам и о том, как многие американские солдаты предпочитали воевать трофейными АК-47, а не винтовкой М16. Но сам он не мог себе этого позволить. Во-первых, это было бы не патриотично и, кроме того, могло вызвать встречный огонь на себя: звук АК-47 очень характерный и ассоциировался он с наличием противника.

Что ж, это не самая малая похвала для конструктора! Да еще все это было сказано генералом морской пехоты в присутствии американского оружейного исследователя и американского конструктора, создателя винтовки М16…

Генерал предложил нам познакомиться с морскими пехотинцами и посмотреть, чем и как занимается батальон огневой подготовки. Интересное дело: здесь, на базе, испытывали боевое и спортивное оружие, которое поступало сюда с заводских конвейеров, и доводили его до нужных параметров. Особое внимание уделялось кучности стрельбы. Велась компьютерная обработка стрельб, все делалось быстро и точно. Заводские недоработки исправлялись прямо тут же – вручную, и надо сказать, что это совмещение новейшей электроники с человеческим мастерством впечатляло.

– А теперь мы хотели бы, – улыбаясь произнес генерал, – чтобы творцы оружия показали нам, как они им владеют… Надеюсь, вы не против того, чтобы пройти в тир?

В тире нас ожидал еще один «сюрприз», который приготовил нам начальник базы:

– Есть одна просьба к вам, чтобы мистер Стоунер стрелял из АКМ, а мистер Калашников – из винтовки М-16. Надеюсь, наше предложение будет принято?

Мы с Джином дружно согласились: почему бы и нет?

Отстрелявшись, поменялись оружием и показали теперь в работе каждый свое. Результаты, к общему удовольствию, оказались примерно одинаковыми: ни конструкторы, ни их образцы ни в чем не уступили друг другу.

С большим интересом мы встречались и общались и со старшими командирами, воевавшими во Вьетнаме, и с молодыми курсантами. Когда один из них спросил, что мы думаем о нашей встрече, о моем приезде в США, Джин Стоунер ответил: «Мы коллеги и конкуренты. И наша встреча – это очень значительное событие. Это страницы настоящей истории! «И я сказал: «Мы провели вместе незабываемые дни. Мой американский коллега оказался хорошим, открытым человеком. Безусловно, я считаю его очень талантливым конструктором!»

Вечером того же дня военные устроили большой прием в помещении Музея морской пехоты – в честь известных конструкторов стрелкового оружия. Участники этого вечера с большой теплотой высказывались о нашем визите и о необходимости укреплять дружбу между нашими странами. Я бережно храню память о том приеме: большой лист бумаги, на котором изображены автомат АК-47 и винтовка М-16 Стоунера, а вверху над этим изображением каждый участник прощального приема оставил свой автограф.

Следующая встреча с Джином Стоунером состоялась в январе 1993 года на SHOT Show в Хьюстоне. Он был с женой Барбарой, я с дочерью Еленой. Мы провели вместе целый день и, прощаясь, договорились вскоре увидеться в России. Стоунеры мечтали приехать в Петербург, в Москву, и к нам в Ижевск. Барбара спрашивала нас о России: какой самый жаркий месяц и делаем ли мы лед для американского чая со льдом?

К сожалению, этим планам не суждено было сбыться. В том же 1993 году, в декабре скончался Эд Изелл, а вскоре заболел Джин Стоунер. Он боролся за жизнь почти три года.

Моя дочь Елена постоянно переписывалась с Джинни Изелл и узнавала новости о моем американском коллеге. В начале 1997 года мы узнали, что он находится в тяжелом состоянии в госпитале, а в апреле месяце Джинни сообщила нам печальную подробность: Стоунер сам попросил отключить его от поддерживающих жизнь систем…

Мой коллега, известный американский конструктор Джин Стоунер скончался во Флориде, в городе Палм Бич. Его похоронили недалеко от Вашингтона на кладбище военных ветеранов – рядом с той самой базой морских пехотинцев в Куантико, которую посещали в 1990 году.

Через полгода после смерти Стоунера моя дочь Елена привезла мне из США от его жены Барбары гильзу от патрона, которым был дан прощальный залп на могиле моего американского коллеги, конкурента, друга.

С первой же нашей встречи со Стоунером я понял, что между нами не может быть никакого духа соперничества. Познакомившись поближе, я узнал, что мой американский коллега прожил жизнь, подобную моей – в самоутверждении через труд, через постоянное напряжение ума и воли к победе. Как и я, он создал много интересных образцов стрелкового оружия, но самый известный из них – автоматическая винтовка М16. Как у меня – АК-47.

Во время второй мировой войны Юджин Стоунер был капралом морских пехотинцев. Его конструкторский талант, как и мой, был разбужен взрывами снарядов и криками раненных солдат. Его жизненный путь очень схож с моим – без специального оружейного образования он достиг успеха в конструировании стрелкового оружия, обогнав при этом многих своих коллег.

Приехав в октябре 1998 года в США, я посетил могилу моего коллеги, талантливого конструктора-оружейника Юждина Стоунера. Это было моим запоздалым прощаньем с ним.

* * *

Один из проектов неутомимого Эдварда Изелла заключался в организации моей встречи с известным американским конструктором, автором целого семейства американских винтовок и пистолетов Биллом Рюгером – главой компании STURM, RUGER & Company.

Доверяя своему другу доктору Изеллу, в апреле 1992 года я рискнул на второе путешествие в Америку. Мне было интересно встретиться с Рюгером – одним из самых известных американских конструкторов, чье имя так часто встречается там, где идет речь об оружии. Ознакомившись с программой предстоящего визита, я с удовольствием отметил, что в ней предусматривалось посещение заводов по производству стрелкового оружия. Заранее хотелось поблагодарить коллегу и за то, что он планировал обсудить со мной совместный проект разработки спортивного оружия (хотя это было маловероятным).

Билл Рюгер приглашал меня с дочерью Еленой и переводчиком Валерием Шилиным. Предложенный план путешествия был очень интересен, с множественными перелетами и переездами внутри страны: Бостон – Феникс – Прескотт – Солт-Лейк-Сити – Вашингтон – Ньюпорт – Бостон. Нам предоставлялась возможность увидеть другую, незнакомую еще Америку. Это было очень заманчиво!

В Бостоне нас встретил Майкл Буссард, сотрудник STURM, RUGER & Company и наш главный «шеф». Отдохнув в отеле после утомительного перелета, на следующее же утро мы вместе с ним полетели в Феникс, штат Аризона. Там, в старой столице Старого Запада, в экзотическом ковбойском городе Прескотт, находится главная резиденция и основное производство компании STURM, RUGER. Там жил и сам Билл Рюгер, известный конструктор и производитель многочисленной гаммы образцов стрелкового оружия.

Феникс поразил своей экзотической красотой: обилием пальм и огромных апельсиновых деревьев вдоль дорог. Зеленые ветки с яркими оранжевыми шарами как многочисленные живые светофоры раскачивались над крышами машин. Вся эта красота исчезла, как только мы выехали из города…

В машине по дороге из Феникса в Прескотт Майкл рассказывал нам о компании STURM, RUGER и о ее хозяине Билле Рюгере, который, как ни странно, очень любит Аризону с ее тяжелым климатом и экзотическо-аскетической природой и не хочет жить в других местах, в своих других резиденциях.

Я слушал Майкла и смотрел из окна машины. Пейзаж был действительно какой-то тоскливый: огромные кактусы и редкий кустарник на невысоких горах, а под ними поля рыжей сухой земли, абсолютно без признаков жизни…

Проехав по такому ландшафту более двух часов, я тихо посетовал, обращаясь к дочери: «Ну, посмотри! Как же они тут живут? Ведь здесь ничего не растет!» Елена успокоила меня: «Не волнуйся за них! Наверняка, они все выращивают в других местах!» Но не мог я равнодушно смотреть на эту, казалось, мертвую землю – во мне еще был жив крестьянский дух.

Постепенно пейзаж оживился – выжженные солнцем бесплодные поля и трехметровые кактусы на горах сменились лесами. Майкл сказал, что мы почти приехали. Билл Рюгер выбрал для нашего проживания загородный отель в горах, чтобы было не очень далеко и до города, и до его завода. К тому же, это был один из лучших отелей Прескотта.

В номерах нас ждали огромные букеты цветов и корзины с фруктами, вином, конфетами, с приветственными письмами от мистера Рюгера. Майкл сообщил, что через пару часов он и сам приедет в отель, чтобы пообедать с нами в ресторане.

Вечером в назначенное время Билл Рюгер ожидал нас в холле отеля, тихо беседуя с каким-то господином. Оказалось, это был его близкий друг, большой коллекционер и знаток оружия, мечтавший познакомиться с создателем легендарного АК-47. После взаимных представлений мы пошли в ресторан, и я невольно обратил внимание, что движения Билла Рюгера были несколько скованными: шел он медленно и, казалось, с большими усилиями, хотя не был грузным человеком. Можно сказать, он был даже стройным, если не учитывать некоторую сутулость, естественную при его высоком росте. Когда же мы оказались за одним столом, и я увидел его руки, то сразу все понял: это была та же самая болезнь суставов, что на протяжении многих лет мучила мою жену Катю. Представляю, как не просто было моему американскому коллеге придти к нам в отель на эту встречу, ждать нас, ужинать с нами…

Но внешне все обстояло очень красиво и приятно. Играла тихая музыка, мы вели интересный разговор о жизни и творчестве американских и российских оружейников, вспоминали о встреченных нами знаменитых конструкторах, об оружейной истории. Билл Рюгер был в хорошем настроении, постоянно шутил. Три часа нашего обеда пролетели незаметно.

Только на следующее утро за завтраком мы увидели, среди какой красоты вчера провели вечер. Из окон ресторана открывался потрясающий вид – внизу, в ложбине между живописных гор раскинулся бело-розовый город. Можно подумать, что на стене висит специально заказанное для оформления зала огромное живописное полотно маститого художника. Хотелось сидеть и смотреть на эту сказочную красоту, забыв обо всем на свете.

Но у нас был план, и Майкл заторопил – через час мы должны быть на заводе мистера Рюгера, где уже все готово для демонстрации оружейного производства известному российскому конструктору. Я никогда раньше не был на производственных предприятиях за рубежом, и мне было интересно ВСЕ! Я провел более сорока лет на больших оружейных заводах в России и знал до тонкости все технологические процессы. А как это выглядит здесь, в США, я не представлял. И насколько мне откроются производственные нюансы, секреты?

Проехав от Прескотта по автостраде минут двадцать, мы свернули на тихое шоссе, и через пять минут остановились перед одноэтажным зданием, больше похожим на огромный склад или на амбар, чем на завод. Я решил, что Майкл пошутил, сказав, что это и есть оружейное производство фирмы STURM, RUGER. Я не поверил, потому, что привык к устройству и размерам наших российских заводов, к многоэтажным корпусам, разбросанным на большой территории, к улицам между ними, паровозам, грузовым машинам, тележкам, снующим между различными производствами. Здесь же ничего такого не было!..

Но тут к нашей машине подошла невысокая приятная женщина, которая оказалась секретарем-референтом мистера Рюгера госпожой Маргарет Шелдон и сказала, что нас ждут главные менеджеры фирмы, чтобы показать оружейное производство, как об этом распорядился мистер Рюгер.

Экскурсия по заводу продолжалась несколько часов. Мы посетили почти все цеха – литейный, прессовый, механический, сборочный, а так же проектно-конструкторский отдел и даже музей компании. Завершили экскурсию визитом в тир и стрельбой из пистолетов.

Интересный случай произошел во время нашей экскурсии по заводу. Когда мы проходили по цехам, рабочие с большим любопытством и удивлением смотрели на меня, на золотые звезды на моем пиджаке, подходили пожать мне руку, выразить свою радость от возможности встретить «такого знаменитого человека». У кого-то из них нашелся фотоаппарат, и они стали просить меня сфотографироваться с ними на память. Глядя на все это, один из менеджеров, сопровождавших нас, сказал: «Вы знаете, господин Калашников, на прошлой неделе у нас была очень известная актриса, звезда Голливуда, так наши работники ее так не встречали, как Вас! И не фотографировались с ней, как с Вами! Похоже, Вы у нас более популярная личность, чем звезда Голливуда!».

Закончился визит на завод встречей в кабинете мистера Рюгера, где собрались руководители компании STURM, RUGER, ведущие специалисты и несколько журналистов, представлявших прессу и телевидение. Я поблагодарил Билла Рюгера за приглашение посетить США и предоставленную возможность увидеть изнутри современную американскую оружейную индустрию. Затем я подарил ему сувенирный маленький автомат, запаянный в искусственное стекло, украшенный тончайшей серебряной вязью, и нас сфотографировали в память об этом событии. Моя дочь Елена подарила маленькую иконку Богоматери – лаковую миниатюру, написанную ее подругой художницей Риммой Шаляпиной. Билл Рюгер посмотрел на нее с восхищением и сказал: «Отличная работа и я чувствую, тут есть, что посмотреть, но для этого требуются хорошая лупа и время. К сожалению, ни того, ни другого сейчас нет – я вижу, что наши гости устали, а они должны хорошо отдохнуть перед завтрашней поездкой к Гранд Каньону».

Замечу, что при нашей совсем небольшой разнице в возрасте (всего три года), Билл Рюгер как-то по-особому заботливо относился ко мне. Я все время ощущал его внимание. Но делал он это не нарочито, не выставляя на показ, а по-отечески незаметно и мягко. Благодаря его опеке мы увидели новую для нас Старую Западную Америку: индейскую и ковбойскую. Он же настоял и на том, чтобы мы обязательно выбрали себе в знаменитом ковбойском магазине Прескотта шляпы, джинсы, рубашки, сапоги, ремни для джинсов и пряжки для ремней – и все это было его подарком в память о нашем пребывании на Диком Западе. А для моих сапог подобрали еще и шпоры!

Скажу откровенно, что сейчас ковбойские шляпы висят в моем кабинете на стене, ковбойские джинсы я с тех пор полюбил и ношу с удовольствием, а вот в сапогах со шпорами не выходил из дома ни разу, – да простит меня Билл Рюгер!..

Будучи большим патриотом своей страны и человеком щедрой души, он с гордостью делился с нами тем, что имел, показывая нам свою любимую Западную Америку, ее удивительную природу, ее уникальное явление – Гранд Каньон.

Путешествие к Гранд Каньону было, я бы сказал, спланировано и исполнено с большим вкусом. Это походило на кино, где реальность переплетается с нереальностью, но этого уже никто не хочет замечать, наслаждаясь полученным эффектом. Невозможно найти слова, чтобы в полной мере описать впечатление от увиденного. Такое чувство, что ты прикоснулся к тому, что зовется словом «Вечность», и ощутил всю малость, мгновенность жизни человеческой, этакой песчинки в огромном океане той самой «Вечности»…

Из Прескотта мы вместе с мистером Рюгером вылетели в Солт-Лейк-Сити, где проходило заседание NRA (Национальной оружейной ассоциации), и была организована большая оружейная выставка. Там мы познакомились с младшим сыном Рюгера – Томом Рюгером и встретились и с доктором Эдвардом Изеллом.

Одним из «ключевых» моментов нашего пребывания в Солт-Лейк-Сити стал большой прием в мою честь, устроенный Биллом Рюгером, на котором присутствовали как сотрудники его компании, так и руководители NRA. Звучали приветственные речи в мой адрес. Выступил и я, поблагодарив хозяев за предоставленную возможность увидеть то, что интересно и полезно мне, как профессионалу-оружейнику.

Когда перешли в зал, в котором проходил фуршет, нас поразили стоящие на специальных столах две огромные ледяные скульптуры в виде фирменных знаков: компании Рюгера и нашего ижмашевского треугольника со стрелой. Этим устроители как бы подчеркнули свое уважение и ко мне, и к предприятию Ижмаш.

Не буду описывать подробно дальнейшую часть визита, скажу только, что мы вместе с Изеллом прилетели в Вашингтон, где встретились со своими старыми друзьями. Затем мы отправились в Новую Англию – в Ньюпорт, где нас принимал старший сын мистера Рюгера – Билл Рюгер-младший, возглавляющий там большое производство компании. Познакомились мы и с дочерью мистера Рюгера – Молли.

В целом, поездка была настолько насыщенной, настолько интересной, что и сейчас вспоминается с большим удовольствием и благодарностью к ее организатору – моему коллеге, известному оружейному конструктору Биллу Рюгеру.

Я давно знал, что Рюгер – талантливый оружейник. Но, познакомившись с ним поближе, я понял, что он – интереснейшая личность, с тонкой душой художника и мудростью тибетского ламы. Он был похож на тех российских оружейников, с которыми меня свела судьба в молодости. Что-то общее, особенное было в них. Какая-то своеобразная «старая закалка».

К сожалению, больше мы с ним не встречались. Я приглашал его на свои юбилеи, но он не смог приехать из-за проблем со здоровьем. Тем не менее, я был очень рад, когда на празднование 50-летия создания АК-47 в 1997 году в Ижевск приехал вице-президент компании STURM, RUGER Роберт Статлер. Все-таки, если не сам Билл Рюгер, так хоть его представитель был моим гостем в России.

В июле 2002 года Вирджиния Изелл сообщила нам печальное известие о кончине одного из крупнейших оружейных конструкторов США и мира – Билла Рюгера.

Вспоминая, хочется отметить – все то, что делал Билл Рюгер, он делал талантливо, с большим удовольствием и с большим вкусом. В отличие от нас, более молодых конструкторов, он представлял другую, старую школу оружейников. Как наши российские оружейники Федоров, Дегтярев, Симонов, Шпагин. И даже внешне Рюгер был похож больше на них, чем на меня, Юджина Стоунера или Узи Гала. Я не понимаю, как это происходит? Могу только констатировать.

* * *

С творчеством израильских конструкторов Узиэля Гала и Израэля Галили я был знаком по их работам. Они оба в 1950–1970 годах работали в Израильской Военной промышленности, и оба участвовали в разработках различных типов стрелкового оружия. Достижением Узи Гала стало создание пистолета-пулемета, названного его именем – «Узи». Но позже, в конкурсе по разработке штурмовой автоматической винтовки для пехоты он потерпел поражение, представив принципиально новую схему. Победу в этом конкурсе одержал Израэль Галили, «с помощью»… Михаила Калашникова и Юджина Стоунера!

В подтверждении этих слов приведу цитату из книги Эдварда Клинтона Изелла «История АК-47»:

«На Ближнем Востоке как Израиль, так и Египет производили различные варианты автомата Калашникова. Израильская Военная промышленность создала для Израильских Вооруженных Сил вариант третьей модели АК-47 – под патрон 5,56 × 45 мм.

Проведя войсковые испытания АК-47 и американской винтовки М16А1, они предпочли действующий механизм АК-47 американскому М16А1, вследствие его большей надежности, и американские патроны 5,56 х 45 мм советским патронам 7,62 х 39 мм, вследствие их большего убойного действия. В результате, Израильские Вооруженные Силы занялись созданием такого оружия, которое сочетало бы эти два элемента.

Израильская Военная промышленность поручила создание такого оружия группе под руководством Израэля Галили (урожденного Блашникова). Он модифицировал модель АК-47, взяв ствол, переднюю часть затвора, детали, и магазин на 30 патронов от американской системы «Стоунер-63». Испытания этого оружия дали прекрасные результаты. В честь руководителя рабочей группы это оружие получило название «Галил».

Что тут скажешь? Как к этому относиться? Выходит, мы с Юджином Стоунером для израильского конструктора Израэля Галили и его образца получаемся вроде как «родителями»…

Для нас, оружейных конструкторов, это совершенно обычное явление. При создании военных образцов подобное случалось не раз. Никто ничего не защищал, и никто ничего не оспаривал: все могли брать друг у друга – кто что хотел!..

Думаю, что тот же Израэль Галили, безусловно, конструктор талантливый, поскольку он получил хороший результат от нашего «родства» со Стоунером. Не так-то уж много в мире таких результатов…

Правда, его победа, как я смею предположить, явилась причиной того, что его конкурент, Узи Гал после своего поражения покинул Израиль, перебравшись со своей семьей в США. Талантливый израильский конструктор продолжил свой творческий путь, работая в крупнейших оружейных компаниях США со многими известными американскими конструкторами, в том числе с Биллом Рюгером и Юджином Стоунером.

Первая наша встреча с Узи Галом произошла в январе 1993 года, когда мы с дочерью Еленой были на Национальном оружейном шоу в США в Хьюстоне. Нас познакомил Юджин Стоунер, бывший с израильским конструктором в хороших дружеских отношениях.

Мы обменялись приветствиями и комплиментами, обычными в подобных случаях. Затем Узи Гал представил нам свою жену Ахуву, довольно высокую стройную женщину с копной ярко-рыжих волос. Наше первое общение было немного натянутым. Узи был немногословен, и, казалось, несколько смущен. Может быть, он почувствовал мое непростое отношение к израильскому конструктору, мою настороженность?

Выручили, как всегда, женщины: Ахува начала по-английски рассказывать Елене о своей семье, ее русских корнях. Оказалось, что бабушка Ахувы была родом из Одессы, а сама она знает только несколько русских слов: «Любочка» – это ее имя по-русски, «Калинка» – название песни, и «Высоцкий» – это имя нашего известного барда Владимира Высоцкого. Эти рассказы Ахувы как-то разрядили обстановку и мы с Узи подключились к общему разговору.

Вечером в отеле, когда мы вспоминали это неожиданное знакомство, оправдывая некоторую свою сдержанность к израильскому конструктору, я сказал: «Ведь они там, в Израиле, у меня все взяли! «На что Елена ответила: «Но Узи-то в этом не виноват! Да и сам Израиль Галили… Виновато лишь время, в которое вы жили и страны, в которых вы жили! Кстати, Узи Гал был очень почтителен, выразив свое безусловное уважение к тебе в присутствии Юджина Стоунера, сказав: «Вы среди нас самый непревзойденный и авторитетный конструктор! «Ну, разве это не доказательство объективности известного израильского конструктора?»

В последующие дни выставки мы еще пару раз встречались с супругами Гал. От этих встреч осталось несколько фотографий, которыми я теперь дорожу. А между женщинами установились дружеские отношения, и некоторое время они переписывались. В нашем семейном архиве хранится пара писем и рождественских открыток от семьи Узи Гала, написанных Ахувой. Чувствовалось, что Ахува являлась организующим началом, своеобразным жизненным стержнем семьи. И нам это было понятно, поскольку и у нас в семье было то же самое. Да и во многих семьях, где мужья не могут отключиться от своих рабочих проблем ни днем, ни ночью, женщины берут все на свои плечи. Им поневоле приходится это делать…

Во вторую, и последнюю, нашу встречу осенью 1998 года в Вашингтоне на выставке вооружения армии США Узи Гал был один, и мы с сожалением узнали, что два месяца назад он похоронил свою жену Ахуву.

Признаюсь, в этот раз Узи мне показался более простым и дружелюбным. Хотя, быть может, я сам изменил отношение к израильскому конструктору, перестав видеть в нем представителя страны, мягко говоря, использовавшей мою разработку.

На выставке мы провели вместе с Узи весь день, посещая стенды фирм малого стрелкового оружия. В перерыве, во время совместного обеда, даря ему свою книгу «От чужого порога до Спасских ворот», я сказал: «Признаюсь, что я написал уже две автобиографические книги и сейчас собираюсь писать третью. Вот и Вас, дорогой коллега, я призываю делать то же самое. Хватит нам создавать оружие, его и так очень много понаделано. Попробуйте и вы себя в другом творчестве! Уверен, Вы могли бы много интересного рассказать людям о своей жизни!»

Вечером мы большой компанией решили поехать к Вирджинии Изелл, жене нашего общего друга, историка оружия Эдварда Клинтона Изелла. И Узи был с нами…

Больше мы с ним не встречались. Он очень хотел приехать на мой юбилей в 1999 году, но, к сожалению, из-за проблем со здоровьем, не смог… Возможно, это уже было начало той самой болезни, которая почти всегда одерживает победу.

Когда Джинни Изелл сообщила о том, что Узи в плохом состоянии, мы с дочерью Еленой написали ему письмо, чтобы хоть как-то ободрить его, поддержать морально.

В середине сентября 2002 года друзья написали нам, что израильский конструктор стрелкового оружия Узи Гал в возрасте 79 лет скончался в США. Через несколько дней его похоронили в Израиле.

* * *

Как я уже упоминал, в октябре 1998 года я снова приехал в США по приглашению VGCA (Ассоциации коллекционеров оружия штата Вирджиния) и охотничьего клуба NORVA – тех, кто в 1990 году были главными опекунами моего первого визита. В этот раз я был с дочерью Еленой и внуком Игорем.

В те дни в Вашингтоне проходила выставка вооружения Армии США и мы решили ее посетить. Джинни Изелл взяла на себя все организационные вопросы и все получилось отлично.

На выставке к нам присоединились еще несколько человек, среди которых был мой коллега Узи Гал и близкий друг и последователь Юджина Стоунера – Рид Найт. С большим удовольствием и пользой я провел вместе с ними время. Мы переходили от стенда к стенду нашей многочисленной группой. Джинни, Узи и Рид хорошо знали, что мне может быть интересно, и обращали мое внимание именно на это.

После посещения выставки мы решили все вместе пообедать в ресторане. Так сказать, устроить импровизированный вечер памяти Эдварда Изелла и Юджина Стоунера. Но Вирджиния предложила нам провести этот вечер в ее доме, и мы с радостью согласились.

Правда, сам Эд никогда не жил в этом доме – Вирджиния обосновалась здесь после его ухода из жизни. Но она перенесла в новый дом весь кабинет Эда с его книгами, бумагами, фотографиями и любимыми вещами. Я удивился, когда увидел здесь многое из того, что присылал или дарил доктору Изеллу. Наши совместные фотографии и мои первые письма к нему висели на стенах комнат. Таким образом, попав сюда, я как будто окунулся в ту атмосферу, в которой жил и работал этот талантливый человек и мой хороший друг.

Эд Изелл был действительно необыкновенно талантлив. Его обаяние, его жизнерадостность и энергия, уникальная работос пособность проявлялись в творчестве, в том, что и как ему удалось написать и сделать. Трудно писать об этом в прошедшем времени, но, что поделать – жизнь есть жизнь! Конечно же, она продолжается, несмотря на наш уход и важно то, что остается после нас. Я думаю, Эдвард Клинтон Изелл оставил нам часть самого себя – своими книгами, видео фильмами, статьями и письмами. Для меня же самое дорогое из его наследия – это «История развития АК-47»!

На следующее утро мы посчитали своим долгом посетить могилы наших друзей и поехали на кладбище военных ветеранов неподалеку от той базы военно-морских пехотинцев в Куантико, на которой в мае 1990 года мы были вместе.

Сначала подъехали к могиле Юджина Стоунера. Захоронения здесь были совсем недавние, и трава на этом участке еще не успела прочным ковром укрыть землю. В последнем ряду, около леса, мы увидели могилу, где на памятнике было высечено: «Юджин Моррисон Стоунер, капрал военно-морских пехотинцев, Вторая мировая война, Ноябрь 22 1922, Апрель 24 1997». И никакого упоминания об его конструкторской деятельности. Здесь он – просто капрал Второй мировой войны. Признаюсь, меня это очень удивило – как будто бы он умер молодым капралом пятьдесят лет тому назад…

Но таков на этом кладбище порядок и никто не может его изменить! Почтив память своего коллеги, талантливого конструктора-оружейника Юджина Стоунера, я положил цветы на его могилу.

Затем мы направились к месту захоронения Эдварда Изелла. Здесь было по-другому – не было щемящего душу вида свежих могил, царили смирение и покой. Среди зелени подстриженной травы белели невысокие памятники. Вокруг поляны, под деревьями, стояли скамейки для отдыха. Сквозь громкое пение птиц слышно было отдаленную стрельбу из каких-то орудий. Мы присели на траву около памятника Эда и помолчали. Наверное, каждый из нас вспоминал что-то свое, особенное об этом человеке.

Я поинтересовался у Джинни, что означает слово на памятнике Эда? Оказалось, что это слово – «Ориентации» – название любимой книги Эда.

Я никогда не спрашивал доктора Изелла о его возрасте и сейчас был очень удивлен, прочитав: «Эдвард Клинтон Изелл, Ноябрь 7 1939, Декабрь 23 1993». Да, очень мало прожил этот человек, казавшийся мне столь близким не только по интересам и знаниям, но и по жизненному опыту.

Еще одно обстоятельство поразило меня. Оказалось, что Изелл, я и Стоунер родились в одном месяце, в ноябре: 7, 10 и 22! А я раньше и не знал о том, что мы родились под одним знаком Зодиака…

Зарубежные поездки

Болгария

Мой первый выезд за рубеж был почти что «нелегальным». В 1963 году нас с женой включили в список туристов, выезжающих на отдых в Болгарию, но с условием: никто не должен знать, кто я такой, где работаю, чем занимаюсь.

Для многих советских граждан поездки в социалистические страны в 1960-1970-х годах уже стали весьма привычным делом – были бы деньги. Решили и мы с Екатериной Викторовной отдохнуть на Золотых Песках. Страна, в которую мы собирались, была дружественная, близкая по славянскому духу, но все же…

Перед выездом меня попросили зайти в соответствующие органы для инструктивной беседы, которая была серьезной и достаточно долгой. Ее содержание мне не вспомнить, но главный смысл был примерно следующий: группе туристов предстоит побывать в городе Казанлык, где расположен оружейный завод, выпускающий автоматы Калашникова… Так вот, при любых встречах и там, и в Болгарии вообще, я не должен вступать в разговоры об этом ни со своими спутниками, ни тем более – с иностранцами. Я для них должен быть Ивановым, Петровым или Сидоровым. Но только никак не Калашниковым!..

Находясь в Болгарии, я постоянно себя контролировал: кто я такой? – Иванов…

Понятно, что оказавшись в Казанлыке, я особенно четко соблюдал эти пожелания и, вспоминая о заводе, только вздыхал: вот бы хоть одним глазком глянуть…

По особому вниманию к себе я чувствовал, что в нашей туристической группе, конечно же, есть люди, которые не воспринимают меня как рядового путешественника и о чем-то догадываются… Но я говорил себе: не обращай внимания, Иванов! Это тебе, Петров, только кажется… Не можешь, что ли, несколько дней побыть Сидоровым?

Но однажды я обо всем этом забыл… И стал сам собой: конструктором-оружейником… Это случилось во время одной из экскурсий, когда по крутой лестнице с каменными ступенями мы поднялись на знаменитый горный перевал Шипка.

Собираясь в Болгарию, я кое-что прочитал о русско-турецкой войне 1877–1878 годов, в том числе о кампании на Балканах, о той помощи, которую Россия оказала тогда Болгарии, много веков страдавшей от османского ига. Именно в этих местах русские офицеры и солдаты под командованием славных генералов Скобелева, Гурко, Драгомирова плечом к плечу с болгарскими добровольцами, с патриотами, только мечтавшими тогда о регулярной армии, насмерть стояли против превосходивших их по численности, имевших больше пушек отрядов Сулеймана-паши и других турецких военачальников.

Я знал, что в той войне погибло около 200 тысяч наших соотечественников, и мне вдруг вспоминалась знаменитая картина художника Верещагина «На Шипке все спокойно». Еще не убранные после боя трупы солдат в снегу, околевшие лошади, замерзающий часовой… – вот цена того «спокойствия»…

Мы молча стояли около величественного памятника Свободы, как вдруг за своей спиной я услышал негромкое бормотание, которое все усиливалось, становилось и внятнее, и ритмичнее… Стихи?..

Обернувшись, я увидел чуть поодаль от нашей группы одиноко стоящего старого крестьянина. На нем были баранья шапка, несмотря на жару, безрукавка на простой холщовой рубахе, грубые кожаные постолы. В руках – длинная палка, очень похожая на пастушью. Словно не замечая ничего вокруг, этот человек смотрел на памятник и все говорил, говорил… Вид у него был совершенно отрешенный, глаза блестели – он как будто молился.

Я хотел выждать момент и подойти к нему с переводчицей, но наша группа уже начала спускаться. Сопровождавшая нас молодая болгарка лишь коротко пояснила: «Это стихи нашего поэта Ивана Вазова, он жил как раз в то время, когда русские нас освободили. Стих называется «Здравствуйте, братушки!».

Ближе к подножию горы мы остановились перед сказочно красивым храмом, похожим на терем с розовато-белыми стенами и золотыми куполами. Вид у него был таким родным, таким благостным! Притихшие, мы вошли внутрь… На стенах храма увидели темные лики русских и болгарских святых на старинных иконах и большие мемориальные доски с именами погибших. Там же висели списки с именами жертвователей на строительство храма. Везде были и русские фамилии, и болгарские…

Внимательно мы слушали объяснения гида: болгарский креститель святой Борис… святой Владимир – креститель русских. Совместный славянский пантеон. Создавался при содействии комитета граждан обеих стран, в него входили жена генерала Скобелева, первый губернатор Болгарии генерал Игнатьев. Церковь носит имя Рождества Христова, наверное, потому, что самые жестокие бои и самые тяжелые жертвы здесь были в рождественские да крещенские зимние дни… Строительство закончили в 1901 году, а в 1944-м здесь была установлена еще одна памятная доска: с именами советских солдат, погибших при освобождении Болгарии от немцев.

Находясь в Болгарии рядом с памятниками, сооруженными в честь русских воинов, погибших в боях за свободу чужой страны, я задумался над тем, как же Россия должна им быть благодарна за ратный подвиг. Ведь они в Болгарии прославляли не себя, они прославляли страну, пославшую своих солдат умирать на чужбину. Здесь, в Болгарии, оборвалась не только их жизнь, но и связь с Родиной, с потомками. Кто знает, может быть, и мои предки покоятся тут: ведь родители родом из казацкой станицы, а казаки всегда были основой российского войска… Может, и погибшие во время Второй мировой войны мои братья, друзья, односельчане лежат здесь в братских могилах…

Никак не мог я в таких святых для русского человека местах считать себя ни Ивановым, ни Петровым, ни Сидоровым. Потому что именно я, Михаил Калашников, создавал надежное оружие для наших солдат. Чтобы ни при каких обстоятельствах не оставались они в чужой земле. Чтобы возвращались живые домой, в Россию, к матерям, женам и детям. А главное – чтобы таких обстоятельств никогда не возникало…

И опять мне вспомнилась картина Верещагина «На Шипке все спокойно». И опять как будто услышал набирающий силу голос старого крестьянина, с просветленным лицом читавшего наизусть стихи… Что же в них, подумал, такого, что заставило его забыть обо всем вокруг?

Дома в Ижевске я почти первым делом разыскал в библиотеке двухтомник Ивана Вазова, нашел стихи.

– Мама, мама!.. Вон взгляни!

– Что там? – Ружья, сабли вижу

русские! – Да, то они.

Встретить их пойдем поближе!

Это их послал нам Бог,

чтобы нам помочь, сынок.

Мальчик, позабыв игрушки,

побежал встречать солдат.

Словно солнцу рад:

– Здравствуйте, братушки!.

Едет генерал-орел,

а за ним вслед эскадроны.

Пахарь с пашни подошел,

их встречает, изумленный:

кажется, что это сон…

Налетели – топот, звон,

словно вихрь потряс верхушки.

Пахарь шапку снял, глядит,

с поля им кричит:

– Здравствуйте, братушки!..

Побывать в другой стране, познакомиться с жизнью ее народа, с традициями и культурой всегда интересно. Поездка в 1963 году в социалистическую Болгарию стала для нас большим событием, большим подарком. Но рассказывать кому-либо об этом все-таки нам не рекомендовали. Даже наши дети догадались о том, что мы выезжали за пределы СССР лишь по привезенным нами болгарским сувенирам.

Вот такая была история: и чуть смешная, и грустная…

Еще одна история, связанная с Болгарией, произошла в 1966 году в мой строго «невыездной» период жизни. Зная, что мой автомат выпускают в Болгарии, я хотел попросить, чтобы меня направили в деловую командировку на завод в Казанлык. Все-таки не покидало меня желание своими глазами увидеть производство моих изделий за рубежом…

Начать разговор об этой командировке я решил сразу с Дмитрием Федоровичем Устиновым, который был в то время секретарем ЦК КПСС, курирующим оборонную промышленность.

Относился ко мне Устинов хорошо. Работать при нем было и легко, и приятно. Он был из тех руководителей, кто, схватывая все на лету, решения принимал не всегда быстрые, но зато твердые и никогда их потом уже не менял. На него можно было положиться: не подведет, не бросит на полпути, не покинет в трудную минуту… Когда он приезжал в Ижевск, искать встречи с ним не надо было: тут же находился сам. Уезжая, непременно напоминал: будешь в Москве – не забывай!

Хорошим расположением Устинова ко мне часто пользовались областные и городские власти.

Однажды, втроем пришли на прием к Устинову: я, секретарь Обкома и директор завода. Меня подтолкнули вперед. Стоило мне показаться в дверях, как Дмитрий Федорович встал из-за стола и, раскинув руки, пошел навстречу: «Дядя Миша приехал!..»

Я был на десяток лет его моложе, но какое это имело значение при той братской уважительной интонации, с которой он это говорил. Крепко обнял меня, и, не разнимая рук, покружил по кабинету. При таком приеме казалось, что ему переместить меня через государственную границу с Болгарией – пара пустяков.

Я еще не успел договорить о том, что мне надо бы посмотреть на оружейном заводе в Болгарии, как Дмитрий Федорович разом помрачнел и нахмурился. Потом негромко сказал: «Товарищ майор!»

Я был, как всегда, в штатском, но мне вдруг захотелось подняться с кресла и стать навытяжку: такой у Устинова появился тон.

Тут надо знать еще один нюанс: это было как раз то самое время, когда после газетной издевки американцев над тем, что «русский сержант» вооружил весь «Варшавский блок», меня стали стремительно повышать в звании. Можно сказать, утром узнаю, что я старший лейтенант, а к вечеру – уже капитан.

Ясно, что Дмитрий Федорович лично следил за моим «продвижением по службе»: теперь вот от него, от первого, узнал, что я, оказывается, уже стал майором…

Но положение дел это не меняло.

По спине у меня пробежал холодок, когда Устинов очень выразительно произнес: «Вы мне этого не говорили. Я от вас этого не слышал. У вас – все?»

Через четверть века все-таки осуществилась моя мечта – дважды я побывал в Болгарии с деловым визитом – в 1993 и 1995 годах. К тому времени у меня уже имелся достаточный опыт заграничных поездок.

В Болгарию я приезжал по приглашению руководства завода «Арсенал», выпускающего «родственников» моих автоматов и пулеметов. Несмотря на официальный повод моих визитов, встречи и приемы были очень радушными, праздничными.

Я ходил по «арсенальским» цехам почти как по родному заводу: совершенно свободно общался с инженерами и техниками, с рабочими. Они с полуслова понимали меня, а я – их. Разговаривали мы при помощи с детства знакомых общих славянских слов и понятных нам всем общих оружейных терминов.

При посещениях заводского тира обязательно устраивались стрельбы. Когда болгарские хозяева в первый раз попросили меня пострелять, я вдруг вспомнил и рассказал им про свою поездку в их страну в 1963 году. И пошутил, громко обратившись к себе самому: «Не подкачай, Иванов! Не промахнись, Петров! Стреляй, Сидоров!»

Стреляю я, слава Богу, как бывалый солдат. И сам остался доволен, что оправдал надежды, и болгары тоже: автомат хорош по кучности боя.

В Болгарии мне было приятно встретить знакомого тульского конструктора-оружейника Н. И. Коровякова, жившего в те годы в Софии. В Туле его работы широкого признания не нашли, скорее всего, его там «не поняли», а в Болгарии удостоили звания академика. Весомый факт признания его творческих заслуг. И я сердечно пожелал Николаю Ивановичу дальнейших успехов.

Одна из моих поездок совпала с празднованием Дня Освобождения Болгарии от турецких завоевателей, и мне тогда удалось снова побывать на Шипке.

Поднявшись с моими болгарскими «опекунами» на перевал, я увидел выстроенные войска и большое количество пришедшего на праздник народа. Вскоре в окружении министров прибыл премьер Виденов, и торжественное открытие праздника началось. Сначала были речи и возложение цветов к памятнику, а затем – большая панихида по погибшим воинам в уже знакомом мне храме Рождества Христова.

На следующий день мы поехали в деревню, где было организовано большое костюмированное представление в честь праздника Освобождения. Этот большой народный праздник болгар меня по-человечески тронул. Нахлынули воспоминания и я, словно мальчишка, который не перестал верить добрым сказкам, стал вглядываться в лица старых крестьян: нет ли среди них того доброго человека, который тридцать лет тому назад читал стихи на перевале?..

Когда я через несколько лет услышал о том, что новое руководство Болгарии собирается поднять вопрос о вступлении страны в блок НАТО, долго не мог успокоиться. Неужели нашим странам теперь идти по разным дорогам? И это после стольких жертв со стороны России?..

Вспомнил и еще раз перечитал полюбившийся мне стих болгарского классика Ивана Вазова, написанный им в 1878 году:

Шипка, Шипка! Слышен гром:

Гурко перешел Балканы!

Шумно, празднично кругом –

и нарядны, и румяны

к храбрым девушки спешат –

и в цветах ряды солдат,

ружья, сабли, пушки…

Словно братьев дорогих

все встречают их:

– Здравствуйте, братушки!

Ну и храбрый же народ!

Сколько сил в нем молодецких:

вот один казак ведет

целый полк солдат турецких! –

А народ, смеясь, глядит:

жалкий у злодеев вид,

тащатся, как побирушки!

Русских храбрецов-солдат

все благодарят:

– Здравствуйте, братушки!

И вот теперь Болгария – в блоке НАТО. Та самая Болгария, в земле которой покоятся сотни тысяч русских воинов, отдавших жизнь за свободу этой страны. Русских воинов!..

Мне трудно это понять.

А «на Шипке все спокойно»?.. Какой же ценой?..

Соединенные Штаты Америки

Мои отношения с американским оружейным миром начались в 1972 году, с момента получения письма от доктора Эдварда Изелла. В 1989 году в Москве произошла наша первая с ним встреча, во время которой проходили съемки для программы видеоистории Смитсоновского института в Вашингтоне.

И вот, в конце марта 1990 года я получил уведомление, что Смитсоновский институт официально приглашает меня принять участие в работе в рамках программы видеоистории – с 15 по 23 мая. В письме доктора Изелла сказано: «Мы хотим продолжить документирование Вашей карьеры и карьеры г-на Юджина М. Стоунера. Сообщите, пожалуйста, сможете ли Вы прибыть в Соединенные Штаты в предлагаемые сроки. Надеюсь на удачное продолжение нашего проекта по интервью для видеоистории и думаю, что мы подготовили приятный визит для наших советских друзей».

Вместе со мной в США приглашали и мою дочь Елену и переводчика Александра Морозова.

Читая присланную программу нашего будущего пребывания в Штатах, я был удивлен, с какой точностью в ней все расписано. Буквально по минутам! Были указаны лица, отвечающие за каждое мероприятие. Напротив одного, называемого словом «пикник», значилось: «Ответственный – Господь Бог. Молимся, чтобы не было дождя! «Забегая вперед, скажу, что молитвы дошли до Бога: погода в тот день стояла солнечная, голубое небо было без единого облачка.

После того, как я отправил согласие на визит, вновь получаю добрые слова доктора Изелла: «Я и Юджин Стоунер с нетерпением ждем вашей мягкой посадки в Вашингтоне».

Подготовку к поездке в США мы начали с оформления заграничных паспортов и виз. Предоставив множество бумаг, пройдя множество проверок, мы получили новенькие ярко-красные загранпаспорта граждан СССР. До поездки оставалось около двух недель, и надо было срочно ехать в Москву, в посольство США за визами.

О том, как в те годы наши сограждане получали американские визы, я тогда не имел никакого представления. Думаю, если бы мне было это известно, я бы наотрез отказался посещать Америку…

Проехав почти сутки в поезде от Ижевска до Москвы, мы рано утром оказались у Американского посольства. До начала его работы было не менее двух часов, но желающие получить американскую визу уже выстроились в длинную очередь. Через три часа мы получили Анкеты для заполнения, а потом столько же ждали, пока нас пригласят к окну приема документов и для собеседования.

Молодой сотрудник посольства, прикрепив к нашим паспортам маленькие цветные бланки, сообщил, что принял решение дать нам визы. Но в это время нашему переводчику Александру пришла в голову «удачная» мысль рассказать о том, что я – «тот самый» Калашников, конструктор известного АК-47. И что еду я на встречу с создателем американской винтовки М16 Стоунером!..

После такого «признания» молодой американец растерянно улыбнулся, и вдруг, спохватившись, взял наши документы и оторвал прикрепленные бланки, оставив на память от визы лишь металлические скрепки на корочках паспортов. Извинившись, пояснил, что в таком случае он обязан послать запрос в Госдепартамент США. Ответ можно ожидать не раньше, чем через 10 дней, то есть, перед самым нашим вылетом в Вашингтон.

Вечером того же дня мы, уставшие и расстроенные, уехали домой в Ижевск. Вот тебе и приглашение в США!..

Времени оставалось не так много, и надо готовиться, покупать подарки, сувениры, книги. Продумать, что брать с собой, как одеться? Ведь запланированы и официальные приемы, и охота, и съемки видеоистории, и посещения музеев, и стрельба, и прием на базе морских пехотинцев… Складываем свои вещи в чемодан, и думаем: «Все напрасно! Скорее всего нам визы не дадут!»

И вот мы снова в Москве в посольстве США. Подходим к окошку, объясняем, что у нас заказаны билеты на завтрашний рейс, наши друзья нас ждут – они звонили в Госдепартамент и там их заверили, что проблем не должно быть никаких! Но все напрасно, нам говорят: «Официальный ответ Госдепартамента еще не пришел. Ждите!» И мы ждали… весь день.

Перед закрытием касс авиакомпании «Пан Американ» мы были вынуждены оформить билеты, не имея виз в паспортах. Риск большой, но надежда на благополучный исход у нас еще была.

Мы снова вернулись к зданию посольства. Сидим с дочерью в машине, а наш Александр бегает – от машины к посольству и обратно. Как я ругал себя за всю эту авантюру! От таких стрессов и напряжения у меня заболело сердце и я начал пить лекарство. Ну, думаю, визит в США закончится приступом аритмии и больницей в Москве!.. И зачем только я согласился на эту поездку? Сидел бы сейчас дома или на даче…

Посольство заканчивало свою работу. Из него вышли последние посетители. Чуть позже из здания начали выбегать в спортивной одежде на пробежку по Садовому кольцу посольские клерки. Входные двери, с которых мы не спускали глаз, открывались все реже и реже…

С нетерпением мы ждали появления Александра с любым известием, даже плохим, потому что мечтали только об одном: скорей уехать от этого несчастливого места и, наконец, отдохнуть. Нам уже не хотелось ни есть, ни пить! Не хотелось уже и в Вашингтон!..

Прошел час после официального закрытия посольства. «Что же там происходит? Где наш Александр? «– задавали мы друг другу вопросы, не предполагая на них ответа.

Наконец-то увидели спешащего к машине, улыбающегося Александра. «Получили!» – радостно объявил он. На что мы без особого энтузиазма ответили: «Хорошо! Молодец! Как тебе это удалось?» Саша сказал, что ответ из Госдепартамента пришел только сейчас, и ему пришлось сидеть в кабинете чуть ли не самого посла, который все и оформил.

Ранним утром 15 мая 1990 года, пройдя строгий контроль российских таможенников и пограничников, я впервые «пересек границу» родного государства. Присутствие дочери и переводчика помогло мне справиться с естественным в моем положении волнением – все-таки это был мой первый самостоятельный выезд за рубеж!

Наш полет в США проходил с остановкой во Франкфурте, где у нас была пересадка на Боинг-747, летящий через океан в Вашингтон. Так случилось, что именно Германия стала для меня первым «вражеским» государством, на землю которого я ступил. Перед выходом из самолета дочь Елена, похлопав меня по плечу, пошутила: «Ну, что, пап? В плену у немцев оказались?..»

Германия! Страна, против которой Россия воевала полвека тому назад! Находясь на фронте с июля 1941 года, я стрелял в немецких солдат из своего танка Т-34. А в октябре того же года немцы меня ранили. След того ранения до сих пор виден на моем плече. И я хорошо помню, как мы во время войны ненавидели этих фашистов, этих немцев и мечтали лишь об одном – скорей бы их всех уничтожить! Можно сказать, что Германия мобилизовала меня на создание автомата АК-47, а война сделала оружейником!..

С опаской смотрел я на самолеты с немецкой символикой, на людей, снующих под ними, на пассажиров вокруг меня… Кто же они, эти немцы? Как они теперь относятся к нам, русским?

В таких раздумьях я провел пару часов в аэропорту Франкфурта, ожидая наш рейс на Вашингтон. Перед самой посадкой в самолет я испытал еще один стресс: вдруг слышим объявление, в котором упоминается: «Калашников». Невольно тут испугаешься: что случилось, что они говорят обо мне? Повторяют объявление уже по-английски. Снова слышу свою фамилию. Тут уж наш переводчик Александр пошел выяснять, что от меня хотят здесь, в Германии?

Оказалось, что служба безопасности полетов заинтересовалась нашим багажом. Еще в Москве мы сдали в багаж сумку с упакованными подарками и сувенирами. В ней был красивый металлический расписной самовар для доктора Изелла, в который мы положили несколько сувенирных металлических медалей, посвященных юбилею композитора Чайковского. Вот это и вызвало подозрение у службы безопасности, проверявшей наш багаж при погрузке в самолет. Пришлось Александру объяснять, что за «снаряды» везет русский конструктор Калашников своим друзьям в Америку!

Перелет через океан был долгим и перед самой посадкой в Вашингтоне нас всех сморил сон – ощущалась разница по времени.

В Аэропорту Даллеса для нас не было строгих проверок – нас провели сразу в зал ожидания. Я находился все еще в каком-то «полусонном» состоянии, когда услышал слова дочери: «Ну вот, теперь мы уже у американцев в плену!..»

Шутка мгновенно привела меня в чувство, и я сразу вспомнил «типичного американца» – карикатуру из сатирического журнала «Крокодил» времен холодной войны: большой и толстый «дядюшка Сэм», с огромным денежным мешком, на котором стоял знак доллара «$». Изо рта, растянутого в самодовольной улыбке, у него вместо зубов торчали бомбы…

Я начал озираться по сторонам, ища подобие того самого «дядюшки Сэма», но вместо него я вдруг увидел радостно улыбающегося Эдварда Изелла с огромным букетом цветов в окружении машущих нам людей. Подойдя к ним, мы сразу оказались в их крепких объятьях.

В числе встречающих была жена доктора Изелла Вирджиния, или просто – Джинни, и представители Ассоциации коллекционеров оружия штата Вирджиния VGCA и охотничьего клуба NORVA – основные спонсоры нашего визита и основные наши «кураторы».

Нас разместили в самом центре Вашингтона на Пенсильвания-авеню рядом с Белым Домом в гостинице «Вашингтон». Такое размещение позволяло не только ездить по Вашингтону на машинах, но и передвигаться пешком. А это всегда интереснее.

Вечером первого же дня нас пригласили на ужин в город Александрию в пригороде Вашингтона, в ресторан, где, как нам сказали, любил в свое время обедать президент Джордж Вашингтон. Там были многие уже знакомые нам американцы, приезжавшие год назад вместе с Эдом Изеллом в Москву и основные наши «кураторы» со своими женами: Эд Джонсон, Эд Костелло, Эддисон Херст, Мартин Икс, Билл Йорк.

На следующее утро к нашей группе присоединились американский конструктор, создатель винтовки М16 Юджин Стоунер и оружейные специалисты из Японии Масами Токои и Теруси Джимбо. В Вашингтоне они занимались подготовкой материала по исследованию различных образцов стрелкового оружия. Конечно же, с помощью и при участии Эда Изелла.

Через пару дней на нескольких машинах мы отправились в горы в резиденцию охотничьего клуба NORVA. По дороге много раз останавливались: то перекусить, то в магазин оружейный зайти, то красивым видом с горы полюбоваться. Добравшись до места, стали размещаться: кто куда. Нам с дочерью выделили отдельный трейлер, в котором были не только две комнаты и кухня, но и остальные удобства, включая собственный туалет и душ с горячей водой.

На территории резиденции есть один большой общий корпус и несколько маленьких домиков. В «общежитии» клуба созданы все условия для проживания тех, кто приезжает на несколько дней для охоты или отдыха на природе. Члены клуба часто бывают здесь и только один день – для того, чтобы пострелять из своих коллекционных образцов в прекрасно обустроенном открытом тире, который они сами же и соорудили.

Нам сказали, что все работы на территории делаются собственными силами. Это касается и чистки леса, и уборки помещений, и готовки еды. Сторож, живущий там с семьей, только охраняет резиденцию.

Первый вечер мы все провели у костра, где готовилось мясо для завтрашнего пикника, на который приглашено множество гостей: членов охотничьего клуба и коллекционеров оружия.

Зная, что я увлекаюсь охотой, новые друзья решили доставить мне удовольствие: отправить рано утром вместе с президентом клуба Мартином Иксом на охоту.

Я поднялся с постели почти за час до выхода и с нетерпением ожидал Мартина. И вот мы уже в лесу, ружья заряжены. У Мартина в руках манок, но он и без него издает какие-то звуки, имитирующие голоса лесных обитателей, – поистине заядлый охотник!

Удивительное дело: он не знает русского, а я английского, но мы очень хорошо понимали друг друга. Побродив по лесистым горам несколько часов, мы, усталые, без дичи в рюкзаках, возвратились на базу.

Около костра все еще суетились устроители пикника. Завидев нас, они начали шутить, показывая на то мясо, что жарилось: не это ли, мол, результат вашей охоты? Мы тоже, смеясь, качали головами: «Да, да, это, конечно же, наш трофей!»

Наша работа по созданию видеоистории продолжалась несколько дней, в течение которых мы с Юджином Стоунером не только участвовали в интервью, но и соревновались в стрельбе по летающим тарелочкам, ездили на небольшие экскурсии в окрестностях Западной Вирджинии. Например, посетили небольшой частный зоопарк и побывали на специальной рыбной ферме – посмотрели, как разводят форель.

Возвращаясь в столицу после завершения съемок в охотничьем клубе NORVA, мы по дороге заехали в Музей гражданской войны США в Манасасе, и, после этого, отправились на обед в личную резиденцию семьи Эда Джонсона. Там был устроен небольшой прием в нашу честь, после которого хозяин с удовольствием показал нам свои владения. Оказалось, что он – известный в стране коллекционер оружия и старинных вещей, связанных со временем гражданской войны в США. В его «арсенале» и в самом деле чего только не было: от ящика для перевозки денег – до пушек…

Узнали мы еще об одном хобби Эда: коллекционировании автомобилей старинных марок. Он не просто коллекционирует, он их своими руками восстанавливает. На одном таком, приведенном им в рабочее состояние, мы с ним прокатились. На радиаторе этого автомобиля стоял год выпуска – 1933-й.

Следующий пункт нашего посещения – база военно-морских пехотинцев в Куантико. Нас было не менее 15 человек на нескольких автомобилях: я, Юджин Стоунер, Эд Изелл и все те, кто был с нами.

Лично для меня первый визит на военную базу в США был «из области фантастики» – ведь здесь действительно сосредоточено немало секретных объектов. Для того чтобы попасть на территорию базы, мы останавливались в нескольких контрольных зонах, хотя к лобовым стеклам наших автомобилей были прикреплены заранее оформленные специальные пропуска.

Рослые морские пехотинцы подходили к нам, подозрительно осматривали документы, и возвращались на пост: очевидно, связывались с командованием базы. Через некоторое время нам разрешали переместить автомобили в следующую зону, где все повторялось сначала.

Во время первой проверки, когда наш автомобиль находился с внешней стороны границы базы, я испытывал волнение, подобно разведчику: «впустят меня или не впустят?» Ну а при последней проверке уже на территории базы за контрольно-пропускным пунктом, мысли появились иные: «выеду ли я обратно? «И все эти волнения были усилены каким-то общим, фоновым предчувствием опасности, которое не покидало меня во время первого визита в США.

На военной базе нас ждал прием по «высшему» разряду: мы встретились и с командованием, и с офицерами, и с рядовым составом. Посетили и батальон огневой подготовки, стреляли в тире. Вечером на территории базы в Музее морской пехоты был устроен прием, на котором произносилось много лестных слов и в адрес создателя АК-47, и в адрес России. Я тоже выступил с небольшой ответной речью и поблагодарил наших американских друзей за те интересные дни, что мы провели в их стране.

Благодаря стараниям Эдварда Изелла наш первый визит был отлично организован. Все проходило четко и интересно: и рабочие съемки в горах Вирджинии на территории клуба NORVA, и пикники, и встречи, и приемы. Везде нас окружали приятные, заботливые и душевные люди и мы с удовольствием общались с ними, стараясь узнать, как они живут, работают, отдыхают. Нам было приятно, что и они интересовались нашей страной и нашей жизнью.

Кроме того, всех нас объединяло общее увлечение оружием. Конечно, не с точки зрения его применения, а с точки зрения исследования эволюции технической мысли.

Посещая дома моих новых американских друзей, я никогда не задумывался над стоимостью их частных коллекций оружия. Для меня в этих коллекциях важнее другое – интеллект их владельцев, уровень оружейной образованности и творческих способностей. И мне понравилось то, что каждый коллекционер – не только собиратель всего этого «оружейного арсенала», но еще и мастер, обслуживающий его.

Надо признать, что такое «коллекционирование оружия» было для меня самым удивительным в США, поскольку у нас в России нет ничего подобного. Мы не коллекционируем оружие, мы его покупаем для охоты. У меня самого немало охотничьих ружей, в том числе несколько подарочных. Но боевого оружия в частном владении в России нет ни у кого. Конечно, я имею в виду, владение на законном основании…

Время нашего первого визита закончилось. Непросто было расставаться с американскими друзьями, уезжая из США. Ведь никто из нас не был уверен в том, что мы когда-нибудь снова увидимся…

Это было незабываемое время, сдружившее нас всех на долгие годы. В дальнейшем, посещая Штаты, я каждый раз с удовольствием встречался с этими людьми. Да и они к нам в Ижевск неоднократно приезжали на мои юбилеи: в 1994, 1997 («50 лет АК-47») и 1999 годах. Собираются приехать и на предстоящее празднование моего 85-летия в ноябре 2004 года. И сами они много раз приглашали меня приехать в США с частным визитом: отдохнуть, поохотиться, пообщаться с друзьями.

В США я побывал неоднократно: в 1990, 1992, 1993, 1994, 1996, 1997, 1998 и в 2003 годах. Причины моих визитов были разные, но в основном, деловые. В 1992 году – по приглашению владельца оружейной фирмой STURM, RUGER & Company и известного американского конструктора Билла Рюгера. В 1993 и 1994 годах участвовал в Национальной оружейной выставке (SHOT Show) – в Хьюстоне и Далласе. В 1996 в составе делегации Ижевска посетил Сан-Франциско и Атланту, а в 1997 году приезжал с делегацией компании «Росвооружение».

И только весной 1998 года, получив от моих друзей из охотничьего клуба NORVA очередное приглашение, я дал согласие приехать в США с частным визитом дней на десять. Желательное время для поездки: конец сентября – октябрь.

Друзья приглашали меня приехать с дочерью Еленой и внуком Игорем и просили нас поработать над планом визита вместе с ними. Признаюсь, при моем характере это очень трудно сделать: во-первых, я всегда стараюсь освободить людей от излишней заботы о моей персоне и никогда не злоупотребляю их готовностью выполнять мои желания. Во-вторых, сложно желать чего-то, о чем не знаешь. Конечно, в чужой стране для иностранца интересно все и можно бесконечно ходить по одним и тем же местам, каждый раз получая новые впечатления от увиденного и услышанного.

Я поручил дочери вести все переговоры на эту тему, а мне лишь показать перед поездкой готовый план. Как человек технический, я должен убедиться в том, что наше пребывание будет упорядоченно и во времени, и в пространстве…

За суетой наших дел, за бурными событиями в связи с российским «дефолтом» и ожиданием новых изменений в политике и правительстве страны, незаметно подошло время нашего отъезда в США: 6-го октября – в Москву, рано утром 8-го октября – в Вашингтон.

В Москве мы остановились на один день 7-го октября. День для России был очень серьезный – день всероссийского протеста против политики Президента и Правительства. По телевидению постоянно говорилось о возможных акциях неповиновения, о грядущих беспорядках на улицах, митингах. Конечно, мне не хотелось попасть в подобный вихрь событий перед дальней дорогой, и я решил провести этот день, отдыхая перед телевизором, в кругу друзей.

Из телевизионных новостей я неожиданно узнал о том, что президент наградил меня орденом Святого Апостола Андрея Первозванного за номером 2! Но почему-то, вслед за этим сообщением показали кадры, снятые четыре года тому назад, когда президент награждал меня Орденом «За заслуги перед Отечеством» за номером 1…

С этим «благословением» на следующее утро я улетел из своей страны.

В вашингтонском аэропорту нас встречала группа друзей во главе с Мартином Иксом. В 1990 году он был президентом охотничьего клуба NORVA и, на правах хозяина, ревностно следил за осуществлением всех пунктов плана нашего первого пребывания в США. И в этот раз он стоял впереди всех в своей причудливой одежде с охотничьими атрибутами и, расставив широко руки для объятий, улыбался нам. Мы были рады увидеть этого удивительного человека здоровым, так как знали, что полгода назад он попал в автокатастрофу и чудом остался жив. Лишь повязка для руки, висящая на шее Мартина, напоминала о случившемся. Говорят, оптимизм и жизнелюбие помогли ему выбраться из почти безвыходной ситуации.

Поскольку теперь Мартин пенсионер и не связан работой, он опять оказался главным координатором нашей поездки. Кроме того, он и его жена Хеллен любезно предложили нам остановиться не в отеле, а в их доме. После недолгих раздумий мы согласились: ведь это еще одна неизвестная нам сторона путешествий – погрузиться в чисто американский быт, узнать своих друзей в их повседневных привычках и заботах. К тому же, это упрощало дело – мы все время были вместе и могли без труда согласовывать детали плана.

Наша малая «группа поддержки» состояла из Мартина Икса, Билла Йорка и Тома Дира. На двух автомобилях мы с ними совершали все поездки. Том и Билл были такими умелыми водителями, что даже в напряженном трафике вашингтонских дорог ухитрялись не терять друг друга из виду.

Друзья волновались за наше здоровье и первые два дня были адаптационными – лишь небольшие экскурсии в ближайших окрестностях Вашингтона. А на третий день было запланировано посещение Танкового музея: «Демонстрация подвижного состава Военного Музея Алана Корса».

Выехав за пределы пригородов Вашингтона, мы свернули на небольшую дорогу, идущую через какие-то фермерские хозяйства. Через некоторое время мы увидели огромное зеленое поле, на котором находилась военная техника – танки, бронемашины, легкие маневренные машины и ходили люди в военной форме самых разных времен и государств. На пригорке было что-то, вроде большого самолетного ангара, под навесом стояли столы с едой и толпились собравшиеся зрители.

Мы поставили машины и, взяв фотоаппараты, подошли к ангару. Нас тут же окружили многочисленные друзья из клуба NORVA. Тут были Эд и Кэрол Костелло, Эддисон Херст, Эд Джонсон, Джон Воллес и, наконец, Вирджиния Изелл – вдова моего друга, историка-оружейника Эдварда Изелла.

Нас подвели к Алану Корсу и я увидел перед собой молодого еще человека с военной выправкой, очень корректного и внимательного. Мы решили, что Алан – директор этого музея и главный организатор шоу. Чувствовалось, что он немного волнуется, но очень рад всему происходящему здесь.

И только покинув музей, мы узнали о том, что это была личная коллекция Алана, которую он демонстрирует раз в год. Несколько человек постоянно следят за техникой, поддерживая ее в рабочем состоянии. Трудно представить, что это лишь хобби для Алана, поскольку основная его работа не здесь. Алан – очень состоятельный человек, владелец крупной компании. Но, как нам сказали, он настолько увлечен Музеем, что ежегодно устраивает подобные шоу. Причем, на каждом из них происходит не только демонстрация ходовых способностей машин, но и готовятся историко-технические доклады по специальной тематике.

Алан Корс предложил нам до начала шоу посмотреть коллекцию и показал рукой направление в сторону леса. Пройдя участок с английской техникой и солдатами английской армии 60-х годов, мы вдруг наткнулись на русского солдата, который, улыбаясь, показал нам в ту же сторону, что и Алан.

На опушке леса мы увидели два танка Т-34. Около них стояли американские парни, одетые по всем правилам в военную форму Советской армии времен войны. Я как будто попал в свое прошлое, в боевую атмосферу 1941 года… И только одна деталь не укладывалась в эти рамки – на одном из танков Т-34, на башне которого развевался красный флаг, огромными белыми буквами было написано: «МИХАИЛ КАЛАШНИКОВ».

Вот это и возвратило меня к действительности – такого танка раньше, конечно же, я не встречал! Это было очень трогательно. Дело в том, что накануне Мартин Икс неоднократно, как бы между прочим, справлялся у нас: какое название было на танке, на котором я воевал до своего ранения? Американцам было непонятно, что в кошмаре первых военных дней нам было не до названий. Это потом уже появились «За Родину», «Вперед на врага» или «Иосиф Сталин». А поскольку кроме «Т-34» я ничего не сказал, то, видимо, решили восполнить пробел, написав «МИХАИЛ КАЛАШНИКОВ».

Признаюсь, мы с внуком с удовольствием залезли в этот танк, и я показал ему его устройство. Конечно, по сегодняшнему времени допотопное, но по-тогдашнему – чудо техники!

На шоу среди гостей были и русские эмигранты, в основном, мои ровесники. Американцы пригласили их, как участников Великой отечественной войны, поскольку здесь предстояла демонстрация русских танков Т-34. Мы заметили, как Алан спрашивал каждого из них об их чине в Советской Армии и о местах их сражений. Все это он записывал для представления гостей участникам шоу. Присутствовали здесь и представители Российского посольства в Вашингтоне – военный атташе Российского посольства генерал-майор Андрей Моршанкин и его заместитель. Был и почетный американский гость – сенатор штата, сидевший во время выступлений докладчиков на земле, поджав ноги. Он поднялся лишь раз, когда Алан его представлял.

На этот раз шоу было посвящено знакомству с английской техникой 60 –70-х годов и доклад делал английский полковник в отставке. По реакции зрителей можно было определить, что случайных людей здесь не было.

После выступления английского военного и демонстрации английской техники перешли к «русской теме». Для начала представили всех русских, присутствующих здесь, и дали слово одному из «американских» русских ветеранов. Он начал со своих детских лет, затем – война, основные сражения, в которых ему пришлось участвовать, и так – до дней Победы. Он говорил на английском языке и очень волновался. Чувствовалось, что он тщательно готовился к докладу, так как такое количество имен военачальников русских и немецких невозможно было ни запомнить, ни произнести. Доклад длился минут сорок, и слушатели изрядно устали.

Я уже начал сомневаться, хватит ли у присутствующих терпения выслушать мое выступление? Но я говорил не более 10 минут, что вполне укладывалось в американские нормы. По реакции слушателей я чувствовал их одобрение. Говорил, конечно же, по-русски, а переводил генерал Моршанкин. Он был здесь особым гостем, которого Алан, представляя присутствующим, поблагодарил за помощь в приобретении русских танков. Наше выступление с генералом закончилось под овации присутствующих и под рев наших «Т-34», которые подрулили к трибуне так, что около меня оказался «МИХАИЛ КАЛАШНИКОВ». На его фоне мне пришлось поработать «фотомоделью» – фотографируясь и раздавая автографы всем желающим.

На следующий день была запланирована поездка в горы, в резиденцию клуба NORVA. А по пути – заезд к Эддисону Херсту для «ланча в кругу друзей». Перед домом Эддисона мы увидели на высоком флагштоке два больших флага – американский и российский. Около дома стояла группа приглашенных гостей, среди которых я едва узнал Джинни Изелл: она была в необычной велосипедной одежде, с черным птичьим шлемом на голове. Я и не знал, что она страстная велосипедистка, и в уик-энд предпочитает не пользоваться машиной.

Эддисон повел нас в дом, показать свой «музей». Он был военным врачом во Вьетнаме и все, что относится к тем годам, бережно хранит. На стенах висят фотографии, наградные листы, вырезки из газет, на стеллажах лежат каски, гильзы и прочие атрибуты войны. Когда Эддисон вспоминает о той войне, он говорит, что это было ужасное время, Америка совершила большую ошибку, пострадали от которой простые американские парни, его ровесники.

На самом видном месте мы увидели стенд, посвященный моему первому визиту в США – я, доктор Изелл, Стоунер. Под стеклом – наши фотографии, автографы. Там же все письма и поздравительные открытки, присланные семье Херстов из России. Посмотрев большую коллекцию оружия и всяческого охотничьего приспособления, я еще раз убедился в том, что хозяин дома – человек очень основательный, аккуратный: все в образцовом порядке, все систематизировано.

Во время ланча мы узнали еще об одном увлечении этой семьи. Жена Эддисона, Мона, сама делает шоколад, конфеты и пирожное и отдает на продажу. Думаю, что материальной причины для этого нет, так как Эддисон инспектирующий врач, и в доме чувствуется уверенный достаток. Вот такие они – наши американские друзья! Быстро промелькнули пять часов в доме Херстов и, распрощавшись с хозяевами, мы двинулись дальше – в сторону гор. Из окна автомобиля я наслаждался живописностью предгорных мест. Осенние краски только-только начали проявляться на траве и деревьях и делали природу сказочно красивой. Какая-то мягкость и умиротворенность была во всем. И погода была под стать – теплая, солнечная.

Проехав часа три, мы остановились у маленького магазина, в котором продавалось все – от ружей и патронов до репчатого лука и мороженого. Я вспомнил этот магазин и его хозяина. В 1990 году мы заезжали сюда вместе с Юджином Стоунером и Эдвардом Изеллом. Прошло столько лет, а здесь, как будто, все осталось по-прежнему. И магазин, и его хозяин, и охотничьи трофеи, развешанные над головой, и поразивший меня ассортимент ножей и оружия.

На следующее утро была запланирована охота, и хозяин магазина выписал мне и Игорю что-то типа «охотничьих билетов», записав в них лишь имена и адреса. Все выглядело вполне официально – мы были «зарегистрированы» для охоты в этой местности! Правда, о типе самой охоты мы тогда не смогли бы и догадаться. Но об этом позже…

Мы отправились дальше и через каких-нибудь полчаса свернули с асфальтового шоссе на грунтовую дорогу по территории охотничьего клуба. Когда подъехали к знакомому дому центральной резиденции с большой вывеской «NORVA», опять вспомнилась картина из прошлого. Наши друзья всегда отличались какой-то особо трогательной выдумкой. Так, в 1990 году, когда мы въехали на территорию клуба NORVA, они подрулили наш автомобиль к красной ковровой дорожке, ведущей к трейлеру, предназначенному для меня и дочери. Было и смешно, и приятно… Как и тогда, на площадке перед домом дружно развевались два больших флага наших стран. Только не было трейлера, но почти на том же месте появилась новая постройка – специальный гостевой дом. В нем мы и расположились своей семьей. Дом небольшой, но очень уютный. Без излишеств, но с кухней, туалетом, душем и, конечно же, горячей водой.

В первый же визит нас поразил такой комфорт – тут до ближайшего жилья настолько далеко, что предположить бесконечно текущую воду, да еще горячую, для нас, русских людей, было невозможно. А когда американцы подъезжали к стрелковому тиру на машинах, хотя это в пятидесяти метрах?.. Пятьдесят метров спуститься с горки в ложбину!..

Часа три мы провели в этом тире в ложбине гор, за стрельбой по мишеням из разнообразного стрелкового оружия. Это было особенно интересно для моего внука Игоря, так как он впервые попал в подобную обстановку, когда можно пострелять из того, что никогда до этого и в руках не держал. Все оружие и боеприпасы – из частных коллекций наших друзей, а уж они всегда стараются продемонстрировать нам лучшее.

Надо отдать должное, оружие почти столетней давности содержится в столь же образцовом состоянии, как и современное. Конечно, отдача при стрельбе у них такая разная, что можно на себе почувствовать эволюционный процесс в развитии оружия. Я с большим удовольствием наблюдал за стрельбой, но сам стрелял лишь из желания сделать приятное кому-либо из владельцев оружия. Интересуясь моим мнением об их коллекционном оружии, они, время от времени, подходили ко мне и протягивали свое «сокровище». Ну и, конечно же, фотографировали меня с ним. Понимая и уважая их увлеченность этой техникой, я искренне старался показать свою заинтересованность их коллекционными образцами.

Наконец, звездная ночь остановила стрельбу и погнала нас в горку, к дому, в котором собралось для обеда (русского ужина) человек двадцать пять. Они весело общались, шутили и между делом накрывали на стол. Обедом заправлял Дэн Лейман, нынешний президент клуба NORVA.

Как всегда, еды было столько, что съесть нельзя, а шуток и тостов так много, что не запомнить. В этой теплой обстановке мы сделали шутливые подарки – кому рог охотничий из бересты, кому разрисованную сувенирную балалайку, кому маленькие русские лапоточки. Ну и, конечно, дарили мою автобиографическую книгу на английском языке с автографом. Вернее, с факсимиле. Учитывая мои проблемы с написанием автографов, связанные со старым военным ранением правой руки, мы специально поставили факсимиле на все книги еще в Ижевске. Но всякий раз друзья протягивали мне их и просили: «Автограф, пожалуйста! «Ну, что тут сделаешь, приходилось стараться».

На следующее утро подъем был намечен на шесть часов, чтобы с первыми лучами солнца быть в лесу готовыми к охоте на белок. Всю ночь я просыпался и глядел на часы – не хотелось оказаться недисциплинированным. В назначенное время мы с Игорем присоединились к группе собравшихся охотников. Нам дали ружья, объяснили вкратце суть охоты на белок, посадили в машины и повезли по разным местам. Я оказался в компании с «охотничьим ассом» Мартином Иксом, а Игорь – с опытными Гарри Холдерманом и Джеком Бокинским.

Мы с Мартином объехали гору и оказались на противоположной стороне ложбины. Лес только-только просыпался, и мы должны были дождаться того времени, когда белки проснутся и задумаются о еде. Присев на раскладные стульчики, мы погрузились в созерцание леса в первых лучах восходящего солнца. Наша задача состояла в слушании шорохов и наблюдении за движением веток на деревьях. По причине проблем со слухом мне лично оставалось последнее.

Когда я смотрел сквозь оптический прицел на шевелящиеся от ветерка ветки и ждал появления в них маленького пушистого зверька, я думал лишь о том, что это не очень приятная для меня цель. Сколько доверчивых белок я кормил с рук в парках и на улицах городов, а одна даже жила когда-то в нашем доме, как кошка или собака. Мы с женой привезли ее, подраненную, с родного Алтая.

Нам подарил ее старый лесничий, и она жила у нас лет пять. Помню, как горевала вся семья, когда наша Белянка по деревьям убежала далеко от дома и потерялась. Остались лишь воспоминания от нее – ободранная обшивка дивана и испорченные меховые пальто…

Невозможно мне и представить такого рода охоту, и я был бы несказанно рад ее неудаче! Хотя, само пребывание в лесу доставляло мне большое удовольствие.

Кроме того, мне было очень интересно наблюдать за моим спутником Мартином Иксом. Часа через полтора после нашего сиденья он вдруг оживился и принялся время от времени направлять ружье в сторону раскачивающихся веток. Видимо, он слышал треск и пытался поймать в прицел маленьких юрких зверушек. Я же только молился об их спасении и, очевидно, был услышан! Ни одной белки мы не подстрелили, хотя выстрелы были сделаны. Для Мартина это была неудача – он хотел удивить меня охотничьим трофеем…

Когда мы вернулись на охотничью базу, Игорь поделился со мной своими впечатлениями – видел нескольких белок, но стрелять в них не стал принципиально. Я порадовался и за него.

После завтрака и отдыха было еще «немножко охоты»…

Американские друзья предложили нам с дочерью поехать куда-то на часок поохотиться. Взяли опять свои винтовки с оптическими прицелами, бинокли, сели в машины и «поскакали» как настоящие ковбои…

Подъехав к чьей-то ферме, мы вышли из машин, и направились через скотный загон, мимо стоящего стада, за ограду. Вокруг простирались поля, окруженные лесистыми холмами. На самом дальнем из них нам показали стоящего оленя. Мы с дочерью решили, что теперь – охота на оленей, и удивились какой-то смешной легкости и непонятности происходящего.

Олень не двигался, а наши спутники группой бегали от одного места к другому, вскидывая ружья и глядя в оптические прицелы. Они делали это либо стоя, либо падая на землю. Затем они начали громко обсуждать что-то, показывая рукой в сторону далеко расположенных кустов. Мы ничего не могли понять из их действий, а они были так увлечены этой охотой, что забыли нам объяснить, кого же они все-таки ищут среди этих грандиозных просторов. Показанный нам олень все стоял на том же самом месте, и мы поняли, что он вообще не настоящий…

Дальше было еще смешней: все начали бегать по полю и искать нарытые дырки. Это не кротовые следы, а что-то необычное для нас – диаметром около тридцати сантиметров и глубиной около пятидесяти. Видимо какой-то невиданный нам зверек портит поля и нервы фермеров. Друзья, наконец-то, пояснили, что хозяин фермы бывает просто счастлив появлению охотников, и они время от времени совершают подобные вылазки в его владения.

Побегав таким образом с часок, мы вернулись на ферму и, наконец-то, познакомились с хозяином, его женой и побывали в их доме, которому почти две сотни лет. Затем фермер усадил нас на ковш трактора и прокатил по всему полю, подвозя к тем загадочным дыркам.

На следующий день мы своей «десантной группой» направились в Вашингтон, где проходила выставка вооружения Армии США. Там к нам присоединилось еще несколько человек, среди которых был мой израильский коллега Узи Гал, близкий друг и последователь Юджина Стоунера – Рид Найт, Джинни Изелл, переводчица Люба, полковник морской пехоты Санни Лейн и журналист Гомер Бреф.

В огромных лабиринтах выставки легко было потеряться, и наше передвижение осуществлялось небольшими перебежками, с остановками и ожиданиями. Всегда спешащий Рид Найт задавал скорость, а медлительный Мартин Икс все время отставал. При этом он ворчал: «Нет, мне больше нравится быть в «Норве», чем здесь!..»

Мартин был на этой выставке необычен и странен в своей «ковбойско-охотничьей» одежде, и снующие мимо деловые посетители поглядывали на него с любопытством. Он действительно совершенно гармоничен лишь с дикой природой «Норвы», и потому старается все свое время проводить в горах. Рассказывали, что Мартин часто живет в охотничьей резиденции один и наслаждается этим, а когда кто-нибудь нарушает его уединение телефонным звонком, он, вместо: «Алло!», говорит: «Рай слушает!»

Рассказывая о выставке, мне хочется отметить не то, какие чудесные сверхсовременные образцы там можно увидеть, а то, насколько американцы умеют гордиться всем этим. Мы видели, как около каждого стенда кипела работа – люди в военной форме и штатские «делали бизнес». Тут шел ознакомительный процесс с последними достижениями в области вооружения, и планировались будущие заказы.

Конечно, обойти всю выставку за один день невозможно, и, следуя плану Джинни, мы посещали лишь стрелковые стенды, интересующие меня и Узи Гала. Виржиния заранее договорилась о встречах на стендах известных оружейных фирм, таких как «Кольт» и «Беретта». Встречаясь со своими американскими коллегами, мы останавливались, знакомились с их работами, фотографировались, дарили маленькие сувениры. Надо отметить, что их отношение ко мне и Узи было очень уважительным и даже слегка восторженным. Со многими из этих людей я уже встречался раньше, но некоторых видел в первый раз.

После выставки всей большой компанией мы провели вечер памяти наших ушедших из жизни друзей – Эдварда Изелла и Юджина Стоунера в доме Джинни Изелл. И мы решили на следующее же утро посетить кладбище военных ветеранов, где они оба похоронены. Это печальное место находится совсем недалеко от базы военно-морских пехотинцев в Куантико – той самой, на которой мы были вместе с ними в 1990 году.

Узнав о моем пребывании в США, сотрудники Музея морской пехоты, находящегося на территории базы, очень хотели показать мне свою коллекцию и просили нас по дороге к кладбищу заехать ненадолго к ним. Ну, что ж, этот визит тоже – визит памяти…

На этот раз мы попали на территорию базы как-то проще. Возможно потому, что с нами был Санни Лейн, отставной полковник морской пехоты. Без задержки мы проследовали до здания, где размещается музей оружия.

Осмотр его экспонатов был очень интересен. Чего тут только не было, вплоть до стреляющих тростей, палок и зонтиков! После осмотра ко мне подошел молодой капрал, на груди которого красовались знаки лучшего стрелка из всевозможных видов малого стрелкового оружия и, представившись, вежливо попросил меня сфотографироваться с ним на память. Я пожал ему руку и подарил свои юбилейные значки, как дополнение к его наградам. Поблагодарив меня, он снял с себя все свои знаки отличия и приколол к моей одежде.

Выехав из Куантико, мы проехали около километра по лесной дороге и оказались перед центральными воротами кладбища военных ветеранов. При въезде стоял стол под навесом, на котором находится большая регистрационная книга всех захоронений. По фамилии мы легко нашли точные координаты могил, чтобы отыскать их в считанные минуты. Возможно ли нам в России представить такое? У нас, как будто одна большая общая могила для всех, кто похоронен. Если вы не были на могиле своего знакомого пару лет, то без провожатого это место просто не найдете.

Как рассказала нам Джинни, на этом кладбище родственники не знают заранее место захоронения, а узнают о нем позже, из книги регистрации. Прощальную церемонию проводят на большой центральной поляне – звучит музыка, гремят оружейные залпы, отдаются последние воинские почести. Затем гроб закрывают и увозят на место захоронения. А родственники и друзья поминают усопшего тут же, на поляне, под установленным навесом. Все разумно предусмотрено…

Мне кажется, в подобной церемонии и проявляются истинная демократия и равенство. Да в том, что все памятники абсолютно одинаковые, из одинакового мрамора, одинакового размера. Даже расположение надписей одинаково: имя умершего, звание, род войск, даты рождения и смерти. Отличие лишь в символе веры, высеченном сверху над именем, да в последней строке, куда родные могут поместить что-то личное. Например, Джинни поместила там слово «Ориентации», которое является названием любимой книги Эда.

Еще одна интересная особенность этого кладбища: с другой стороны от установленного памятника обычно хоронят жену или мужа умершего. При этом, на обратной стороне памятника высекают лишь имя и надпись – «жена» или «муж». Так покоятся американские ветераны армии…

Могилы наших друзей мы определили из окна автомобиля, проезжая по дороге, идущей между пронумерованными полянами с захоронениями. Координаты захоронения – это номер такой поляны и номер на обратной стороне памятника.

Мы остановились у поляны, где похоронен Юджин Стоунер. По номеру захоронения отыскали его могилу и я с волнением прочитал высеченные на памятнике слова: «Юджин Моррисон Стоунер, капрал военно-морских пехотинцев, Вторая мировая война, Ноябрь 22 1922, Апрель 24 1997». Не конструктор, не создатель знаменитой винтовки М-16, а именно «капрал Второй мировой войны»… Воткнув вазочку с цветами в землю перед памятником моему коллеге, все присутствующие сфотографировались на память об этом печальном свидании. Потом мы все направились к другой поляне, наискосок, к памятнику на котором написано: «Эдвард Клинтон Изелл, майор армии США, Ноябрь 7 1939, Декабрь 23 1993». Расположились на траве возле памятника, помолчали, вспоминая этого удивительно светлого и необыкновенно талантливого человека…

Посетив могилы Джина и Эда, я почувствовал, насколько близка мне стала далекая страна Америка. У меня здесь много хороших друзей и даже есть знакомое кладбище…

В один из следующих дней мы совершили путешествие в город Анаполис, столицу штата Мериленд. Центральная часть этого города очень похожа на Старую Англию: маленькие игрушечно-красивые домики в колониальном стиле, кривые узкие улочки, ведущие к площади, одна сторона которой обращена к заливу, заполненному яхтами, лодками, маленькими прогулочными кораблями. Полюбовавшись набережной, мы поехали на территорию Академии военно-морского флота США – NAVY. В музее Академии нас поджидал симпатичный молодой курсант Майкл, сын соседей Мартина Икса, ставший нашим экскурсоводом на все пять часов, проведенных нами в Анаполисе.

Сначала Майкл провел нас по территории Академии и показал учебные корпуса и улицу, на которой стоят дома начальственного состава. Надо сказать, что все это смотрится как большая парковая зона, где между огромными деревьями и зелеными подстриженными полянками с множеством прыгающих белок и причудливыми беседками, расположены четырех – и пятиэтажные учебные и административные здания Академии.

Мы зашли в академический собор, в котором проходят ежедневные службы для курсантов и преподавателей и пышные церемонии венчания во время «студенческих» свадеб. Был полдень, в соборе никого не было, и нам представилась возможность полюбоваться красотой всех его цветных оконных витражей и скульптур.

Продолжая экскурсию, мы оказались перед главным административно-учебным корпусом, где проходила репетиция какого-то события. На оцепленном плацу строились, маршировали под музыку академического оркестра курсанты, кричались команды, и передвигались командиры. Закончилось это все спуском флага, красивым заходом строем всех курсантов, а за ними и оркестра, в здание.

Только после того, как последний барабанщик скрылся из виду, оцепление было снято, и мы смогли войти в эту цитадель – главный административно-учебный корпус Академии. Майкл повел нас вниз – в столовую для ланча, и мы оказались в таком огромном зале, что не смогли увидеть ни его начала, ни конца. Говорят, что там за пять минут можно накормить четыре тысячи человек одновременно.

Курсанты сидели за длинными столами, а по проходу сновали официанты, разнося недостающую еду. Столы были заранее сервированы. Мы заняли один из столов и попробовали «солдатской» еды – салаты, блинчики с мясом по-мексикански с острым соусом и кукурузой и специальный рис. Это все было настолько сытно, что десерт – очень вкусный пудинг с фруктами – мы попробовали лишь из вежливости.

Время от времени к нашему столу подходили друзья Майкла – пожать мне руку и сфотографироваться на память. Что ж, мне приятно было видеть их истинный интерес и ко мне, и к России – ведь молодежь определяет будущие отношения между нашими странами.

После обеда Майкл предложил нам совершить морскую прогулку на одной из учебных яхт. Мы с радостью согласились. Майкл убежал сменить свой парадный китель на спортивный костюм, а мы пошли на причал. Там было множество небольших пирсов, около которых покачивались пришвартованные яхты. Каждая из них имела свое название и была раскрашена по-особому. На самом большом пирсе мы увидели военный корабль, только что вошедший в порт, и встречаемый на берегу выстроившимися курсантами с музыкой и флагами.

Вода в заливе не была спокойной, и нас буквально на руках перенесли с пирса на яхту. В команде было три человека вместе с Майклом. Когда шли по заливу, ребята предложили мне взять штурвал и управлять движением яхты. Погода была чисто осенняя – солнечная и ветреная, а значит, подходящая для паруса.

Выйдя из залива, мы раскрыли паруса и яхта стремительно заскользила по воде, рассекая встречные волны и наклоняясь при маневрах так, что иногда и дух захватывало. При этом брызги соленой воды летели со всех сторон – то от ветра, то от волн. Чувствовался запах моря, рыбы и кораблей. Мимо нас прошел военный корабль, начиненный торпедами и прочим военно-морским оружием. Мы с любопытством все это разглядывали и фотографировали. Наверняка, никому на том корабле не пришло бы в голову, что это русские люди болтаются в яхте под их мощным бортом.

Морская прогулка продолжалась часа два, после чего нас опять на руках перенесли на пирс. Поблагодарив Майкла и его друзей за хорошо проведенный день, мы, покачиваясь, пошли к машинам.

В последующие дни мы посетили усадьбу Джорджа Вашингтона в Маунт Вернон, гуляли по улицам старого города Александрия, побывали на русском ужине в доме чудесной женщины, русской американки Марины Годуновой, и, наконец, посетили резиденцию Национальной Оружейной Ассоциации Америки NRA в Вашингтоне.

У входа в красивое высотное здание, в котором располагается NRA, нас встречал президент «Сафари-Клаб», бывший конгрессмен от Аляски Ховард Поллак, известный нам с дней «охоты на кроликов». Радостно обняв нас, ввел в большой холл первого этажа, где уже собрались поджидавшие нас люди. Тут были наши друзья и знакомые из охотничьего клуба и множество других людей, членов NRA.

После взаимных приветствий хозяева предложили нам осмотреть Музей оружия NRA. Директор музея повел нас по экспозиционным залам, рассказывая о развитии американского оружия на фоне всей истории Америки.

В музее NRA собрано большое количество коллекционного оружия. Тут можно встретить оружие выдающегося стрелка-спортсмена, оружие, принадлежавшее и завещанное музею президентами США, выдающимися личностями, известными конструкторами. Есть целая комната оружия Франклина Рузвельта, который, оказывается, был большим знатоком этого дела и страстным коллекционером. Там воссоздана обстановка его личного музея в Белом доме.

В одном из залов мы увидели на стене портрет моего американского коллеги и хорошего друга Билла Рюгера. Он тоже передал музею свою частную коллекцию оружия.

Интересная атмосфера ощущалась в этом музее. Что-то домашнее и неофициальное чувствовалось во всех этих залах и даже в коридорах и холлах. Таких музеев я до той поры не посещал. Конечно, он закрыт для свободного доступа, и, как я понял, даже не все члены NRA могут увидеть его коллекции. Но это, безусловно, большое достояние и самой Национальной Оружейной Ассоциации (NRA), и всей страны в целом.

Расписавшись в книге посетителей, мы поблагодарили хозяев за любезно предоставленную возможность увидеть и подержать в руках самые дорогие оружейные экспонаты США. А они пригласили нас на торжественный обед, который устраивали члены правления NRA по случаю завершения работы Сессии руководителей «первичных организаций», представляющих все штаты США, от Аляски до Калифорнии.

Вечер начался с приветственной речи президента NRA, который поздравил коллег с успешным завершением работы и сообщил о моем пребывании здесь, представив затем не только меня, но Елену и Игоря. Зал ответил аплодисментами! После маленькой официальной части председательствующий прочитал молитву, во время которой все замерли с опущенными головами на несколько минут. И только после дружного: «Аминь!», ужин начался.

Произносились тосты, первым из которых был: «За русского конструктора-оружейника, по счастливой случайности оказавшегося здесь! «. После этих слов весь зал встал и, трижды просалютовав мне дружным «ура», выпил. Признаюсь, такое внимание меня растрогало.

Во время обеда организаторы проводили аукцион, в котором и продавцами, и покупателями были все присутствующие. Смысл такого аукциона в том, что кто-то из участников обеда приносит с собой кое-что из своей коллекции, а кто-то это покупает. А вся выручка остается в Музее в качестве пожертвования.

Аукцион вел профессиональный «ведущий», и мы смогли получить полное представление о том, что такое настоящий американский аукцион. Цены он произносил нараспев, начиная со стартовой до конечной, вперемешку с расхваливанием товара и шутливыми комментариями. Присутствующие шумели, смеялись, подначивали друг друга, поднимали руки в знак того, что готовы, согласны на покупку. А ведущий не делал никакой передышки в своем пении цен, пока, наконец, не говорил: «Продано за… долларов»! И затем под аплодисменты зала он вручал победителю покупку.

Это было захватывающее шоу. Так продавались антикварные книги об оружии, современные книги американских авторов с моим автографом, приспособления для обслуживания стрелкового оружия, подписанные мною магазины к АК-47, фотографии моего первого визита и просто «черные ящики» – упакованные коробки с неизвестным содержанием.

На следующий день, рано утром мы отправились снова в горы, в резиденцию клуба NORVA, где друзья устроили пикник по случаю нашего визита в США. Народу собралось много, человек пятьдесят, не меньше. Снова приветствия, объятья, фотографирование. И, конечно, застолье! Как и в 1990 году, самым главным угощением здесь было барбекю, приготовленное Эдом Джонсоном. Ради этого он даже не присутствовал на вчерашнем приеме в NRA, поскольку должен был начать приготовление в ночь накануне пикника.

Когда мы приехали, мясо было почти готово, и улыбающийся Эд продемонстрировал нам все новшества, которые он ввел в техпроцесс за последние восемь лет. А я вспомнил, как удивительно было видеть это действо впервые! Мы тогда не знали никого из этих людей и воспринимали их сквозь призму российской действительности. Хочу сказать, что Эда Джонсона я лично принял за кухонного работника – слугу, который весь вечер и всю ночь возился у большого оригинального мангала, следя за пламенем костра под ним и за мясом в нем. Ночью, просыпаясь и выглядывая из окна трейлера, я видел Эда, колдующего над мангалом и мысленно жалел его, укоряя «проклятых капиталистов-эксплуататоров».

Так я и думал, до тех пор, пока через три дня не приехал в его резиденцию в Манасасе и не увидел его огромный дом, богатую коллекцию оружия и различных вещей времен гражданской войны, гаражи с несколькими старинными автомобилями, на которых он меня прокатил, ангары с какими-то пушками и ремонтные мастерские.

И никаких слуг во время ланча в его доме я не увидел: только друзья, жена Дороти, дочь и сын. Так я посетил дом первого знакомого мне американского «эксплуататора».

Вернемся к пикнику в клубе NORVA. Часам к двенадцати все было готово, столы накрыты и ланч начался. В течение двух часов мы передвигались с тарелками и стаканами от одной группы к другой. Постепенно перешли к десерту и интересным беседам. Кто-то показывал фотографии, кто-то свои любимые коллекционные экземпляры оружия или охотничьи сувениры, кто-то демонстрировал своих собак. Все были так заняты общением, что и не заметили, как подошло время расставания.

Следующий день прошел в сборах, а вечером мы отправились на прощальный прием в резиденцию Сэма Ли. Я никогда с ним не встречался до этого, но знал о нем из рассказов друзей. Говорили, что Сэм был очень болен. Последний год он буквально сражался за свою жизнь и, вроде бы, одерживал победу. Но, как потом оказалось, то было лишь временное улучшение – через три месяца Сэм умер…

А в тот вечер он был радушным хозяином и устроил нам большой прием, на котором были почти все наши друзья. Мне показалось, что все они как-то особенно тепло и сердечно относятся к хозяину дома. Атмосфера приема была очень дружественной, свободной, я бы сказал, родственной.

Мы распрощались с нашими друзьями в тот вечер в полной уверенности, что до своего отъезда их больше не увидим. Каково же было наше удивление, когда на следующий день они все приехали в аэропорт. Окружив нас плотным кольцом, они как будто не хотели выпускать нас из своих крепких объятий. Но время неумолимо отделяло нас друг от друга…

Китай

2 апреля 1991 года я получил письмо от генерального секретаря Китайской северной индустриальной группы господина Го Цюаня: «В ходе своего визита в прошлом году господин Лай Цзиньле, президент Китайской северной индустриальной группы, встречался с Вами и сделал Вам предложение посетить Китай. Сейчас мне поручено пригласить Вас в Китай с целью посещения предприятий по производству стрелкового оружия. Время посещения с Вами согласовано с 19 августа по 2 сентября 1991 года».

В своем ответном письме я поблагодарил за приглашение и сообщил, что участниками поездки будут мой сын Виктор и технолог Евгений Шумков.

Закончив все формальности по оформлению поездки, мы за сутки до отправления авиарейса приехали в Москву. В гостинице в день вылета мы вдруг услышали по радио «обращение ГКЧП к советскому народу». Тут же стали наводить справки: не будет ли отменен наш рейс? Нас успокоили, что никаких изменений пока нет, и мы выехали в аэропорт.

С тяжелым, тревожным чувством неизвестности отправились мы в далекий путь. Весь полет только и думали о том, что там у нас в России происходит?

После восьми часов беспосадочного полета наш самолет сделал посадку в Пекине и мы вошли в здание аэропорта. Всматриваюсь в лица встречающих, и мне все кажется, что они хотят спросить нас об одном: ну, как там у вас, в России? А мы и сами ничего толком не знаем…

Нас встречала целая делегация, в числе которой был переводчик Шэн Юнцай, хорошо говоривший по-русски. Он представил нам своих спутников и повез в центр Пекина для размещения в гостинице. После двухчасового отдыха, мы поехали в Зал заседаний Ассоциации, где я должен выступить с докладом перед специалистами оборонной промышленности.

Наша программа была составлена с учетом чередования рабочих заседаний и культурного досуга. В ней были запланированы посещения основных достопримечательностей тех мест, в которых мы находились. И первое из них состоялось на следующее же утро – посещение музея Гугун (императорского дворца).

В тот же день после обеда состоялось следующее заседание Ассоциации, на котором я продолжил свой доклад и отвечал на вопросы. Второй день я наблюдал, как все присутствующие с необычайной сосредоточенностью вели записи перевода моего выступления.

Очередная рабочая встреча – в институте легкого оружия. Территория института большая, хорошо ухоженная, в лабораториях самое современное оборудование. Чувствуется высокая профессиональная подготовка обслуживающего персонала. Встреча прошла со взаимным интересом. В тире института нам предложили пострелять из различных образцов оружия.

И тут произошло одно маленькое событие, которое сразу же обернулось для меня большими неприятностями…

Я стрелял из автомата малого калибра с коротким стволом и без надульного устройства, уменьшающего звук. На мне были наушники, но это, видимо, не устраивало телеоператора, ведущего съемку: пожалуй, что ему нужен был «Калашников без наушников». Кто-то подошел и снял их с меня…

Конечно же, я должен был немедленно запротестовать! Если, предположим, телеоператор не догадывался, чем может для меня обернуться такая стрельба, я-то сам знал это очень хорошо!.. Но какое-то непонятное чувство – то ли гордость, а то ли своего рода профессиональное упрямство – помешало мне прервать стрельбу, и я продолжал нажимать на спусковой крючок.

Сразу же после завершения стрельбы я почувствовал неприятный звон в ушах. Разговор своих спутников стал восприниматься искаженно и словно издалека. И тут я понял: все это не пройдет даром… Жаль, что цена очень велика – с тех пор мой и без того неидеальный слух профессионала-оружейника еще более ухудшился.

И опять «культурная программа» – посещение Великой Китайской стены. Сплошной людской поток по дороге на гребне этой стены говорит о том, что народ проявляет очень большой интерес к этому чудо-сооружению своих далеких предков.

Гигантскую крепостную стену построили на Севере Китая еще в третьем веке до нашей эры. Длина ее более 6 тысяч километров, высота от 6 до 10 метров, а ширина по гребню – более 5 метров. Считается, что это самое большое сооружение из тех, что были построены человеческими руками. Строительство стоило жизни тысячам людей. Строили довольно быстро по тем временам – примерно десять лет. Из 300 тысяч строителей несколько тысяч умерших были замурованы в стене. Ее называли не только «Великой», но и «Самым длинным кладбищем мира» или «Стеной слез».

Я подумал тогда: что за опасность заставляла еще в те времена так обороняться? Ведь понятие «Великая Китайская стена» и сегодня означает некий нерушимый и неприступный рубеж!..

На следующий день мы вылетели в город Чунцин, на завод по производству стрелкового оружия. Тут мы попали, можно сказать, в свою стихию, но более «раннего периода». В цехах, которые расположены в тоннелях гор, стояло оборудование пятидесятых годов. На обработке многих деталей широко применялся ручной труд. В связи с избытком рабочей силы в цехах работают только четыре часа в смену.

Побывали мы и еще в двух городах на оружейных заводах. Там видели светлые корпуса цехов, оснащенных современным высокопроизводительным оборудованием. Готовая продукция, как часто мы теперь говорим, соответствует мировым стандартам.

Несмотря на то, что рабочие дни были максимально уплотнены, китайцы позаботились и об организации познавательного отдыха – нас привезли в Каменный лес. Иначе, как причудой природы это не назовешь…

Мы возвратились в Пекин и стали готовиться в обратный путь. Перед отъездом посетили несколько больших магазинов – надо привезти своим родным что-то из Китая. В те годы в России китайские товары были еще большой редкостью и мы с удовольствием их покупали.

Перед нашим вылетом в Пекине ко мне обратился главный редактор военного журнала Ли Хун с просьбой ответить на ряд его вопросов. Вот один из них: «Вы посетили Научно-исследовательский институт стрелкового оружия и некоторые заводы нашей страны. Какие ваши впечатления?»

Я ответил так: «Институт, который мы посетили, имеет высокий технический уровень. Там разработано много новой продукции. Однако во время посещения заводов мы заметили, что на некоторых оборудование явно устарело. Трудоемкость ручных работ у вас очень большая. Но даже в таких неблагоприятных условиях выпускается продукция высокого качества. Это нас удивило. Но оружие изготовляется небольшими партиями, исходя из этого, такую технологию можно терпеть. Я первый раз приехал в Китай. Поездку считаю очень полезной. Хотя время пребывания промчалось быстро, я успел увидеть, что китайский народ усердно трудится. Это оставило у меня глубокое впечатление. И еще – давайте вспомним старые лозунги: «Пусть дружба между народами наших стран будет вечной! «Хотел бы через ваш журнал еще раз поблагодарить ассоциацию специалистов оборонной промышленности за приглашение и за теплое, дружеское гостеприимство. К этой благодарности присоединяются мои спутники – Евгений и Виктор».

Аргентина

Поездка в октябре 1991 года в Аргентину – моя первая официальная зарубежная командировка на выставку вооружения.

Известие о том, что меня включили в состав делегации, которая поедет в Аргентину на выставку «Оружие-91», для меня было полной неожиданностью. Большинство членов делегации – военные, сама идея участия в этой выставке осуществлялась ими при поддержке Министерства оборонной промышленности. Я совершенно не понимал, в чем должна состоять моя роль на этой выставке…

В любом случае – надо ехать.

Я начал готовить кое-какие сувениры. Хорошо бы – книги о нашем стрелковом оружии, но… где их взять? Обидно до боли в сердце: наша оружейная история начиналась очень давно, но литературы об этом ничтожно мало. К сожалению, мы всегда отдавали предпочтение зарубежным оружейникам, а к своим проявляли недоверие. Что говорить о далеком прошлом, когда полно примеров на нашей памяти. Ну, где можно прочитать о таких конструкторах, как П. М. Горюнов, А. И. Судаев, Г. С. Шпагин, Н. Ф. Макаров?.. Как хотелось бы видеть о каждом из них хорошо иллюстрированную их работами книгу! Они ее заслужили.

Настал день вылета из Москвы. Наша делегация собралась в Чкаловском аэропорту. Мы почти все знаем друг друга: это хорошо! С большой радостью увидел я среди членов делегации ведущего специалиста нашего министерства Владимира Михайловича Мартынова. Время многолетней совместной работы сделало нас хорошими друзьями.

Все собравшиеся заполнили декларации и прошли в самолет.

В 16.30 московского времени 15 октября 1991 года Ил-62М взял курс на Аргентину, с посадкой перед перелетом через океан в африканской Гвинее.

Через четыре часа полета мы миновали Мальту. И вдруг в салоне объявляют, что полковник Муаммар Каддафи разрешил нашему борту пролететь над Ливией, а спустя некоторое время командир лайнера пригласил меня в пилотскую кабину.

Мне было интересно посмотреть на оборудование кабины, познакомиться с рабочими местами пилотов, взглянуть их глазами на землю. Это совершенно иное восприятие полета – передо мной как будто распахнулась вся вселенная!

Мы спокойно общались все вместе, поскольку самолет в то время летел на автопилоте. После ознакомительной экскурсии командир экипажа мне вдруг задает вопрос:

– Так вы поняли, почему полковник Каддафи разрешил нам тут пролететь? Обычно мы делаем большой крюк.

Я ответил, что нет, не знаю почему.

– Ему доложили, что среди пассажиров на борту конструктор Калашников, и тогда он распорядился пропустить борт – это знак уважения к вам лично! – улыбаясь, пояснил командир.

Сейчас я думаю, что следовало тогда на тот дружеский знак руководителя Ливии как-то ответить: попросить экипаж связаться по радио, передать привет и дружеские слова благодарности за этот жест. Но, к сожалению, тогда я не догадался и не сделал этого…

Наконец, через восемь часов полета команда: «Пристегнуть ремни! Подлетаем к столице Гвинеи – Конакри». Здесь у нас дозаправка перед перелетом через океан.

Посадка не из легких: гроза и сильнейший ливень сопровождали наше ночное приземление. Но опытный экипаж справился с задачей блестяще – мы сели на удивление мягко.

К самолету подвезли крытый трап. Что ж, в такой дождь хоть там постоять на Африканском материке, хоть поглядеть по сторонам… Ко мне подошел темнокожий старший лейтенант, и довольно хорошо заговорил по-русски. Оказывается, учился во Фрунзе. Разговорились. Я спросил про его семью, и он сообщил, что у него три жены и восемнадцать детей. Спрашиваю: не трудно ли с таким большим семейством. Он на секунду-другую задумался, а потом вздыхает: вот если бы ему представилась такая возможность – побывать во Фрунзе, то он, может быть, попытался бы привезти оттуда четвертую жену…

Мы уже попрощались с ним и я начал подниматься по трапу, когда кто-то из наших спросил старшего лейтенанта: а знаешь ли ты, с кем тут стоял и о семейных делах беседовал? Это же конструктор автомата Калашников!

После этих слов тот схватился за лоб: мол, столько времени проговорил, и впустую! Приложил ладонь к сердцу и медленно поклонился, а потом протянул обе руки, словно желая сказать что-то главное или о чем-то главном спросить, и его безмолвный вид был выразительней многих слов.

Я уже вошел в салон, сел на свое место к окошку и тут вдруг увидел, что старший лейтенант внизу идет вдоль нашего самолета, напряженно всматриваясь в иллюминаторы. Я дружески помахал рукой, он увидел и снова протянул ко мне руки…

Еще несколько часов полета и мы – у цели. Объявили: температура в Буэнос-Айресе плюс семь градусов. Здесь самое начало весны.

После размещения в гостинице меня и руководителя нашей делегации пригласили на обед: здесь мы должны познакомиться с организаторами выставки. На обеде было человек шесть. Чувствовался очень большой интерес к нам ко всем, к российскому оружию, к моим образцам, которых на выставке должно быть довольно много.

На следующий день начинается работа: интервью для газет, для телевидения. Во время интервью для руководителей оружейных фирм я рассказал о своих образцах, об истории их создания, о нелегком пути конструктора-оружейника. И после этого, прямо тут же, в зале, мне вдруг вручили аргентинские «сувениры» – образцы стрелкового оружия и патроны к ним…

Невозможно и передать моей растерянности: что мне с этим «арсеналом» делать, как его везти в Россию? Но надо сказать, что аргентинцы все вопросы взяли на себя и сейчас это оружие находится в Военно-историческом музее артиллерии, инженерных войск и войск связи в Петербурге.

В один из дней нас пригласили на прием к директору Научно-исследовательского института вооруженных сил Аргентины. Все прошло хорошо, при доброжелательном взаимном интересе. В конце приема директор института по-дружески спросил меня, с какими достопримечательностями я успел в Аргентине познакомиться? Я ответил: всего пока две достопримечательности: выставка оружия и гостиница, в которой живу. «Завтра все изменится! «– пообещал директор.

И действительно, на следующий день по его указанию была организована экскурсия в район знаменитого водопада Игуасу. Он оказался не так близко, как я вначале предполагал. Рано утром на небольшом самолетике пролетели 1200 километров, а после приземления отправились дальше на микроавтобусе.

Дорога хорошая, по сторонам экзотический лес. Сопровождающий рассказывал не только об Аргентине, но и о соседних с ней странах. Вдруг он сообщает, что едем уже по бразильской земле… А где же граница? Граница тут чисто условная. Но знаменитый водопад и его окрестности принадлежат Бразилии, тут один из ее туристических центров.

Водопад производит грандиозное впечатление. Он, конечно же, не самый большой в мире, но все же при высоте в 72 метра он выглядит весьма устрашающим. Громадные каскады воды как бы с обрывистых берегов очень широкой реки падают на большую глубину. Самый мощный поток называют «Горлом дьявола». Невольно вспомнились мне омуты на реке моего детства, на алтайской реке Локтевке…

В районе водопада процветает туристский бизнес: к услугам приезжих путешественников вдоль кратера водопада курсируют ярко раскрашенные вертолеты. Я от прогулки по воздуху наотрез отказался – водопад впечатляет и без того.

20 октября утром сразу же едем на выставку. Ожидается, что сегодня на выставку прибудет сам президент Аргентины.

Когда меня представляли посетившему наш павильон президенту, он долго не отпускал моей руки, говоря лестные слова в мой адрес. Но не только мне одному это было приятно видеть и слышать. Ведь эти комплименты не только в мой личный адрес, но и в адрес всей России. В адрес нашей Родины, которой нынче так нелегко приходится.

Я вручил президенту цветную фотографию автомата со своим автографом.

И снова обычная работа на выставке – встречи, выступления, интервью…

И аргентинские газеты, и бразильские высоко оценивали наше участие в выставке. Заголовки статей самые неожиданные: «Калашников – последняя живая легенда оружейной техники», «Михаил Калашников – солдат, умеющий рисовать».

Выставка закрыта, образцы проданы, теперь они не наши. Отчего-то грустно… Я сидел в номере отеля и без звука смотрел по телевизору аргентинские передачи, пытаясь хоть что-то понять по изображению. Начались новости и в них показали президента, посетившего выставку. Я вспомнил его теплые слова, сказанные как будто бы от чистого сердца.

Вновь достал свои аргентинские «сувениры»: подаренные мне образцы оружия. Рассматриваю их и удивляюсь, как здесь все просто! Лежат они у меня в номере на полках и в чемодане. Вчера добавили еще один, теперь их уже восемь. Пистолеты и револьверы. Один с прикрепленным к нему фонариком, чтобы ночью стрелять не то кроликов, не то крыс, которые тут якобы чуть ли не сбивают с ног… Патронов различного назначения – более 500 штук. Ну и что? Никому до этого нет дела, так как, по их понятиям, все это принадлежит теперь мне.

Нам это довольно трудно представить. Как, пожалуй, им тут трудно представить, сколько впереди у меня различных хлопот и объяснений на границе, в таможне… и где-то еще потом, если позволят провезти дальше?..

На следующий день с самого утра я укладывал вещи. Потом мы с Владимиром Михайловичем Мартыновым пошли в ближний сквер, чтобы сфотографироваться в этом прекрасном городе, который мы так и не успели хорошенько рассмотреть, несмотря на старания гостеприимных хозяев.

В парке мы поснимали один другого, а потом решили, что хорошо бы сфотографироваться на память вместе. Стали смотреть по сторонам: кто бы мог нам помочь?

Мимо проходил высокий парень в остроносых ботинках со шпорами и в ковбойской шляпе, и мы его окликнули: «Амиго! «Друг, значит. На этом наши познания закончились, и уже с помощью жестов и русского языка мы начали ему объяснять, что и как нажать. И вдруг он заговорил с нами на русско-украинском языке. Оказалось, что он тут родился, но его отец – белорус, а мать – с Украины. Тут, как он выразился, «каждый третий» – выходец из Европы. Особенно много славян: русских, украинцев, сербов, поляков…

Вот какой неожиданной встречей почти что с «соотечественником» закончилось мое путешествие в далекую и незнакомую Аргентину!..

Ливия

В нашей жизни случаются такие моменты, когда кажется, что все заранее предрешено свыше. Думал ли я в 1991 году, пролетая над Ливией «по личному разрешению ее руководителя Каддафи», что через десять лет сам смогу сказать ему за это «спасибо»?..

В начале июня 2001 года, будучи проездом в Москве, я узнал о том, что посол Ливии господин Салех хотел бы со мной встретиться. При встрече он передал мне официальное приглашение лидера Ливийской революции Президента Социалистической Народной Джамахирии полковника Муаммара Каддафи посетить страну в качестве его личного гостя.

Подготовка к поездке не заняла много времени. В конце того же месяца, завершив оформление документов для выезда, я в компании четырех сопровождающих вылетел в Ливию.

В Триполи мы прилетели в три часа ночи. Выходя из самолета, мы почувствовали, что здесь довольно прохладно. Оказалось, что той пятидесятиградусной жары, которой нас пугали в Москве, не было даже днем…

В аэропорту нас встретила небольшая группа ливийцев во главе с бригадным генералом Абдель Хамид Амер Заидом, руководителем генеральной инженерно-промышленной компании (раньше она называлась главным управлением оборонной промышленности Ливии).

На следующее утро нам объявили о том, что уже назначена моя встреча с Муаммаром Каддафи. Со мной может поехать к Президенту только переводчик.

Когда мы летели на небольшой высоте на легком реактивном самолете вдоль прибрежной полосы, землю под нами было видно очень хорошо. С одной стороны – Средиземное море, с другой – пустынные просторы с небольшими островками оазисов около моря. В центре каждого из них стоял белоснежный коттедж, а на берегу можно было разглядеть какие-то пляжные постройки и яхты возле причала. Все эти островки соединялись асфальтированной дорогой.

Наконец наш самолет сделал разворот и пошел на снижение, стремительно приближаясь к неприметной издали взлетно-посадочной полосе. Через пару минут мы подрулили к небольшим белым зданиям, стоящим в тени окружающих их раскидистых деревьев.

Было как-то странно, что вокруг взлетной полосы мы не видели ни самолетов, ни вертолетов. И только позже я понял, что они здесь есть, но стоят в ангарах, выкрашенных под цвет жилых домов. При выходе из салона самолета мне показалось, что вдоль посадочной полосы раскинуты маскировочные сети, которыми можно покрыть полосу при отсутствии взлетов и посадок самолетов. Может быть, это одна из охранных мер?.. Хотя, усиленной личной охраны Лидера, о чем много говорят, я тогда не заметил.

Мы пересели в автомобили и направились к летней резиденции Президента, в сторону побережья. Здесь, рядом с морем, я увидел совершенно обыкновенный одноэтажный дом. Вокруг него были красивые цветы, подстриженный кустарник и песчаные дорожки. У входа в дом нас встретил дежурный адъютант Президента и провел в небольшую приемную.

Не прошло и пяти минут, как к нам из своего кабинета вышел Муаммар Каддафи. Быстро подошел ко мне: объятия, рукопожатия, слова приветствия. Хотя я не очень-то хорошо слышал, что говорил переводчик, но понял, что это были вопросы о нашей дальней дороге, о том, как нас встретили в Триполи, о сегодняшнем перелете. Поэтому я в ответ сказал, что все было хорошо, и поблагодарил за предоставленную возможность посетить эту интересную страну. После этих слов Президент пригласил нас в свой кабинет.

Очень поразила меня подчеркнутая простота кабинета Каддафи, в котором не было никаких излишеств, никакого украшения. Там было все необходимое для работы Президента в отпускное время. Да и одет он был, я бы сказал, как-то по-домашнему: в свободной рубашке-безрукавке, в легких брюках, на ногах – летние сандалии.

Говорил Президент не спеша, обдумывая каждое произносимое слово. Поэтому и переводчик в том же темпе переводил мне его речь так, что я мог все расслышать. Мы обсудили многие вопросы, не затрагивая политики. Он понимал, что я не политик, а конструктор. Тем для разговора нам хватило и так: и об оружии, и о личной судьбе конструктора, и о положении на нашем оружейном производстве.

На мой вопрос о том, какая отрасль народного хозяйства Ливии дает жизненный доход для населения, он ответил, что безусловным богатством страны после обретения независимости стала нефть. За счет ее экспорта и живет население. Страна завозит много разной продукции из-за рубежа, не имея многих отраслей промышленности. Да и земля скудна, неплодородна, так что и продукты питания тоже приходится закупать в других странах.

Когда разговор принял деловой характер, соответствующий нашему приглашению в Ливию, Муаммар Каддафи сказал, что на переговорах со специалистами – руководителями военно-промышленной отрасли мы узнаем все подробности. Тем не менее, он вкратце изложил свой взгляд на идею возобновления технического сотрудничества между нашими странами. Когда-то в Ливии был построен завод, производивший мои автоматы. Вот и теперь, вспомнив об этом, Президент дважды повторил, что хотелось бы им вооружить свою армию автоматами, созданными на базе АК. Но это должен быть «ливийский калашников», который бы я «сделал» только для Ливии…

В конце беседы я передал Президенту привезенные российские сувениры: свою книгу, альбом оружия и нож, сделанный мастерами-оружейниками города Златоуста. А так как по обычаю за нож надо взять хотя бы копейку, даже если это подарок, то Каддафи «расплатился» за него какой-то своей монеткой. Эту ливийскую монету я, приехав в Россию, передал автору ножа.

Перед прощанием с Президентом мы вышли с ним на берег моря сфотографироваться. Эти наши снимки получились очень хорошо.

В Триполи мы возвращались на том же самолете.

После прибытия в отель и встречи с остальными членами нашей группы, мы все выехали на переговоры в Генеральную инженерно-промышленную компанию Ливии.

На переговорах глава компании Абдель Хамид Амер Заид сказал нам то же самое, что мне говорил сам Каддафи. Присутствующие на встрече специалисты обсудили рабочие вопросы и составили протокол о намерениях. Окончательное решение по всем намеченным пунктам взаимовыгодного сотрудничества будет принято на Российском федеральном уровне.

В завершение этой деловой встречи один из руководителей ливийской стороны обратился ко мне с просьбой принять личное участие в решении вопросов, которые обсуждались на совещании. А вопросы эти не простые…

Вечером нас всех пригласили на ужин в ресторан, расположенный на последнем этаже высотного здания торгового центра. Верхняя часть здания медленно вращалась вокруг своей оси, давая возможность посетителям увидеть ночной Триполи со всех сторон. За время нашего пребывания здесь мы совершили полный круг.

Ужин был необычен тем, что на нем совершенно не подавались алкогольные напитки. Тем не менее, наше общение за столом было раскованным и теплым, звучали слова обычных «тостов» – слова взаимной благодарности. Генерал Абдель Хамид Амер Заид назвал мой визит в Ливию историческим событием и выразил желание увидеть меня при первых же результатах будущего сотрудничества. На прощанье он вручил мне огромный альбом с фотографиями встречи с Муаммаром Каддафи и красивые сувениры на память о своей стране.

Германия

Так случилось, что Германия стала первой «чужой» страной, на землю которой я ступил в 1990 году, в самом начале своего «выездного» периода жизни. Тогда я прилетел в аэропорт Франкфурта, чтобы через три часа сесть в самолет на Вашингтон.

Первое настоящее пребывание в этой стране состоялось позже, когда ко мне обратился телеканал «Премьера» из города Гамбурга с просьбой об участии в их программе в прямом эфире.

Я дал согласие и вылетел в Германию вместе со своей дочерью Еленой в июне 1993 года. В те годы в консульстве России в Гамбурге работали самые близкие друзья дочери и они постарались познакомить нас и с городом, и с его окрестностями – прекрасными приморскими курортами. Чистота, порядок, красивое оформление площадей, улиц, домов и даже зон отдыха на скоростных трассах нас поразили. Представьте, что прямо на крыше туалета на одной из таких зон отдыха была устроена огромная цветочная клумба, которая видна всем проезжающим по этой автотрассе…

Субботним утром мы заехали на так называемый «рыбный рынок», на котором только в этот день недели до обеда идет бойкая торговля не только рыбой и другими морепродуктами, но и фруктами, цветами, сырами. Через час после закрытия рынка никаких следов торговли – везде образцовая чистота…

Для нас тогда еще была необычна присущая такому рынку оптовая форма продажи – ящиками, коробками, пакетами продавалось все намного дешевле. Мы ходили и с любопытством смотрели на те маленькие спектакли, что разворачивались около каждого прилавка или машины.

Помню, как с одной машины продавали фрукты – по 10 марок за пакет. Молодые мужчины-продавцы на глазах публики в большой полиэтиленовый пакет складывали, безо всякого взвешивания, апельсины, персики, яблоки, бананы, киви и другие фрукты. Сопровождалось это какими-то шутками-прибаутками, да так, что публика хохотала. Время от времени продавцы брали большие связки бананов, разрывали их и кидали бананы в толпу потенциальных покупателей. Пока мы стояли и наблюдали за столь оригинальной рыночной торговлей, и нам кое-что досталось…

Телевизионная передача, в которой я участвовал, пользовалась большой популярностью у немецких телезрителей. Ее автор и ведущий был настоящим профессионалом, который постоянно интервьюировал в прямом эфире известных людей и Германии, и мира. На той студии меня впервые подготовили к съемкам по всем актерским правилам – и расческой, и кремом, и пудрой…

Несмотря на мои волнения, передача прошла очень спокойно, по-доброму заинтересованно. И хотя ощущалась небольшая задержка в моих ответах, так как «синхронный» переводчик чуть-чуть отставал, в целом наш разговор в эфире на двух разных языках вполне походил на дружескую беседу. Газеты, по крайней мере, опубликовали хорошие рецензии.

Проведя всего три дня в Германии, мы получили некоторое представление об этой стране и ее народе.

Следующая моя поездка в эту страну состоялась уже через четыре года – в феврале 1997. Интересно рассказать о том, как это стало возможным – о тех сложностях, с которыми столкнулись организаторы этого визита Гюнтер Браун, Йохан Хенниг и Клаус Мюллер.

Идея нашей встречи у них родилась давно, но воплотить ее в жизнь все как-то не получалось. Они написали мне письмо, но не могли послать его, не зная адреса. Попытались воспользоваться различными российскими дипломатическими каналами, но все было тщетно – им везде задавали один и тот же вопрос: «С какой целью Вам нужен господин Калашников?..»

И тут подвернулся «счастливый случай» – один из трех организаторов нашей поездки – Йохан Хенниг прилетел в Москву со знаменитой теннисисткой Штефи Граф на Кремлевский теннисный турнир в декабре 1996 года. И вот, через Штефи Граф, через Правительство Москвы, через министра спорта России мне, наконец-то, было передано то письмо из Германии… Вот так турнир теннисистов помог встрече оружейников!..

Получив приглашение от главы фирмы «Г. Браун Электроник» господина Гюнтера Брауна и его друзей, я решил ехать. Меня заинтересовала перспектива участия в проведении «круглого стола» вместе с представителями высшего командования бундесвера, директорами военных музеев, главными редакторами журналов «Visier», «DWJ», «Sehweizer Weffwnmagasin» и представителями военно-исторического музея в городе Хаттен во Франции. То есть, предстояло общение с оружейными профессионалами, что всегда полезно.

Я понимал, что мое выступление перед этой аудиторией и есть главная цель визита. В остальные дни пребывания мне предлагалось посетить интересные исторические и географические места.

Была еще одна причина согласиться на поездку. Германия – это страна и знаменитых оружейников: Маузера, Вальтера, Грюнера, и многих представителей мировой культуры, композиторов, поэтов, писателей.

Но был и сдерживающий фактор: следы ранения и временами появляющаяся боль в левом плече. Война с фашистской Германией не дает себя забыть. Как мне относиться к немцам? Хотя и я сам, будучи командиром танка, тоже стрелял в сторону немецких позиций…

Размышляя об этом, я представлял, как в Германии встречу своего ровесника, ветерана войны, который тоже был ранен. О чем мы будем говорить? Вероятно, скажем друг другу: «Не наша вина в том, что когда-то мы были солдатами и воевали по разные стороны фронта». И дружески пожмем друг другу руки, пожелаем доброго здоровья и долгих лет жизни…

Вот с такими мыслями я готовился к очередной поездке за границу…

Предполагалось, что со мной в Германию поедут мой внук Игорь и сотрудник госкомпании «Росвооружение» Алексей Кудряшов, с которым в заграничной поездке я не впервые.

Встретившие нас на немецкой земле, в аэропорту Франкфурта, господин Гюнтер Браун с друзьями и переводчиком на автомобилях повезли нас на юг по Рейнской долине в город Шпейер, земля Пфальц.

Нас разместили в очень интересном отеле, в котором, кроме обычных удобств для проживания, был прекрасный оздоровительный комплекс, расположенный в цокольной части здания на площади в четыре тысячи квадратных метров. Современное оборудование, лечебные ванны и бассейны, массажные кабинеты. Чего только там нет…

Земля Пфальц называется страной замков. Тут очень много исторических мест, возможно, потому, что эта область Германии во всех отношениях является самой благодатной и привлекательной. Многие известные в мире политики приезжали сюда, на родину канцлера Хельмута Коля: Горбачев, Клинтон, Ширак, Тэтчер и другие.

На следующий день мне предстояло весьма ответственное выступление с докладом на «Международном симпозиуме-97». Волновался не только я, но и мои спутники. Они еще и еще раз просматривали тезисы моего доклада, придирчиво оценивали мой внешний вид: прическу, одежду и обувь.

К назначенному часу нас доставили к месту проведения симпозиума. В зале заседания встретили аплодисментами. Гюнтер Браун официально представил нас присутствующим, познакомил с некоторыми гостями. Среди них были специалисты-оружейники Германии, Франции, Швейцарии, США.

Слово предоставили мне. Справившись с первым волнением, я рассказал присутствующим о развитии стрелкового оружия в России с довоенных лет до нашего времени.

Опытная переводчица, хорошо ориентируясь в оружейных терминах, четко и почти синхронно переводила мою речь на немецкий язык. Свой доклад я завершил под громкие аплодисменты, после чего объявили перерыв, во время которого прошел мини-конкурс по стрельбе из пневматической винтовки. Тут же рядом, в холле. Приглашались все желающие пострелять, а победителя ждал приз.

В начале второй части симпозиума объявили результаты этого конкурса, и я вручил победителю прекрасный приз – музейный экспонат моего автомата АК-47, закрепленный на панельной доске с памятной табличкой и с моим автографом. Победитель в стрельбе оказался следующим докладчиком на симпозиуме…

Доклады были интересные, затрагивающие острые темы применения оружия в самых различных ситуациях. Говорили и о новом понимании предназначения оружия – о неубийственном его использовании. В своем заключительном слове я с воодушевлением поддержал эту идею. Прогнозируя возможные пути дальнейшего развития стрелкового оружия, сказал, что хотел бы видеть его в музеях и частных коллекциях, в руках защитников правопорядка и, с некоторым ограничением, в руках охотников.

Завершился симпозиум киносъемками, фотографированием, обменом автографами и адресами, дружескими беседами и рукопожатиями. Участники симпозиума с большим интересом просмотрели панорамный фильм «Голубая планета», снятый с использованием уникальных научных и космических материалов НАСА, и совершили экскурсию по Военно-историческому музею города Шпейера.

Особо интересным показался нам предпоследний день пребывания в Германии. И не только в Германии…

Утром прямо на площади перед отелем нас посадили в вертолет, и через двадцать минут мы оказались в соседней Франции. Никаких виз, никаких таможенных или пограничных преград. Для российского гражданина, а тем более бывшего советского, это все было непостижимо.

Вертолет приземлился во Франции близ города Хаттен около подземных бункеров знаменитой линии Мажино на территории Военно-исторического музея.

Линия Мажино – это система оборонительных сооружений на границе с Германией, построенная французами в 1929–1934 годах. Еще нескольких лет продолжались ее доработка и укрепление. Казалось, что на протяжении четырех сотен километров территории Франции обеспечена полная безопасность в случае военного нападения. Но в 1940 году фашистские войска обошли линию Мажино с тыла и после недолгих боев неприступные бункеры были сданы – французские гарнизоны капитулировали. При этом погибли как французские солдаты и офицеры, так и жители тех населенных пунктов, которые находились рядом с линией Мажино. Длинные списки погибших французов висят на стенах бункера-музея.

Внутреннее помещение бункера очень напоминает подводную лодку с каютами и отсеками. В автономном режиме в этой подземной «лодке» можно продержаться довольно продолжительное время. Смотритель музея, пожилой француз моих лет, сам в годы войны служил в таком бункере, предназначенном для солдат, выводившихся на восстановительный отдых с поля боя. Он рассказал, что бункеры не только были защищены от бомбового удара, но и оборудованы противохимической защитной системой.

На большой территории музея и в бункерах, и в павильонах, и на небольших полянах выставлено большое количество экспонатов периода второй мировой войны, образцов вооружения и военного снаряжения всех армий стран, участвовавших в ней.

Самое первое, что я увидел, выйдя из вертолета, был мой боевой друг – прославленный советский танк Т-34. Позже нам рассказали, что этот танк, как и другие экспонаты музея, был найден и приобретен Клаусом Юргеном Мюллером, настоящим знатоком военной истории, ценителем оружия и военной техники. Он был одним из инициаторов создания этого музея, а теперь он – его вице-президент.

Как выяснилось, все экспонаты музея «Хаттенский бункер» – личная собственность его устроителей. Они же сами и работают здесь: строят павильоны, создают экспозиции, ухаживают и за экспонатами, и за территорией музея. Посвящая этому «хобби» все свое свободное от основной деятельности время.

В павильонах воссозданы эпизоды сражений в последние месяцы войны перед разгромом гитлеровских войск. Тут и фашистские стрелки-мотоциклисты, и раненные солдаты с санитарами, и американские солдаты на джипах, и домик в немецкой деревне, в котором мать под обстрелом кормит своих детей тем, что смогла раздобыть…

После осмотра музея нам устроили прием у бургомистра Хаттена в здании ратуши. Бургомистр и его заместитель встретили нас торжественно, при всех своих регалиях. После приветственной речи супруга бургомистра преподнесла нам хлеб-соль, угостила хорошим французским вином. Затем она пригласила всех присутствующих на обед, отведать традиционные блюда Франции.

Поблагодарив хозяев за теплый прием, мы на вертолете полетели в Германию.

Перед тем как вернуться в Шпейер, наш пилот Йохан Хенниг предложил совершить воздушную экскурсию над землей Пфальц. Мы как на карте находили те места, где уже успели побывать, и те, которые нам хотелось посетить, если останется время.

С высоты птичьего полета сказочно красиво выглядели старинные фамильные замки, расположенные на холмах в окружении виноградных плантаций, Рейнская долина, начинающая уже зеленеть и сама река в отблесках солнечных лучей.

Это было хорошим завершением нашего путешествия – на следующее утро мы простились со своими немецкими друзьями, пожелав друг другу всего самого доброго и новых дружеских встреч. Я пригласил их на предстоящее в ноябре того же года празднование пятидесятилетия создания автомата АК-47 в Ижевск. К сожалению, лишь один из них смог приехать. Клаус Мюллер стал посланником всех тех, с кем мы успели подружиться за время той поездки. А через пять лет, в 2002 году, уже на празднование 55-летия создания АК-47 в Ижевске был другой представитель – Йохан Хенниг.

Кто из них будет на моих последующих юбилеях, я не знаю. Но уверен – они приедут непременно!..

Все-таки, это люди необыкновенные. Все они были детьми во время Второй мировой войны. Кто постарше, тот помнит те страшные события, а другие знают о них лишь по рассказам родных и близких. Учитывая все эти обстоятельства, нельзя не уважать то дело, которое они начали. Музей «Хаттенский бункер», расположенный на земле Франции, созданный силами немецких волонтеров, по их инициативе и, практически, на их личные деньги. Это ли не покаяние?!

Когда немецкие друзья обратились ко мне с просьбой прислать им кое-что для расширения экспозиции музея, я посчитал своим долгом и честью это сделать. Хочу привести текст письма, посланного мной в 1998 году в адрес одного из руководителей этого музея, вице-президента ассоциации друзей музея «Хаттенский бункер» Клауса Мюллера:

«Дорогой друг Клаус!

В этом письме мне хотелось бы выразить Вам признательность за инициативу открыть посвященную моему творчеству мемориальную экспозицию в Вашем музее. Мне кажется это неплохой идеей, которая свяжет два далеких друг от друга географических места и три великих державы. Русский город Ижевск – место, где прошли мои почти пятьдесят творческих лет, где работали и работают русские оружейные мастера мирового масштаба. И французский Хаттен, являющийся чем-то вроде «общей территории» для двух великих держав Франции и Германии и сохранивший следы прошлых сражений. В истории наших трех стран много доброго, созидательного. Но есть в ней и страницы войн, взаимных разрушений. Это и наша общая боль и трагедия, это – и мировая история. Нахожу достаточно символичным и то, что делами Музея, находящегося на территории Франции, ведает такой человек, как Вы, Клаус Мюллер – немец по национальности, родившийся почти что в России (в Кенигсберге-Калининграде) на исходе Второй мировой войны. И еще одно интересное совпадение мне приходит на ум. Побудительные мотивы при возведении в начале этого века линии Мажино во Франции были чисто оборонительного характера: ведь никто же не строит на своей земле подобных укреплений для цели захвата территорий! И во время Второй мировой войны основным побудительным мотивом в моей творческой судьбе был тот же мотив – защита Родины. Думаю, что все эти «неслучайные совпадения» и привели нас сегодня к дружбе и сотрудничеству.

Я помню свое пребывание в Хаттене и посещение Музея в 1997 году. С того времени я считаю себя другом Вашего Музея. Буду рад помочь Вам, Клаус, а в Вашем лице и всему Музею в работе над осуществлением намеченных целей.

Искренне Ваш, Михаил Калашников

Россия, Ижевск

05.03.98»

Часто я задаю себе один и тот же вопрос: как же так получается, что хорошие и добрые соседи внезапно становятся отвратительными зверями, жаждущими крови? И как дальше жить их потомкам в любви и согласии? Как научиться прощать и жалеть?

Как же немцам относиться ко второй мировой войне? К поражению Германии? К фашизму? И когда придет то время, которое сотрет последние следы этого печального для Германии и всего мира периода истории?..

Не знаю, можно ли считать маленьким шажочком в этом направлении мою следующую поездку в Германию или нет? Но хочется, чтобы это было так.

В конце июля 2002 года я был приглашен в качестве почетного гостя в Германию в город оружейников Зуль на открытие выставки моих образцов, посвященной 55-летней годовщине создания АК-47.

Надо признать, что немцы провели очень солидное мероприятие: они собрали практически все мои образцы, изготовленные за рубежом по нашей документации, и издали прекрасный 100-страничный специальный выпуск журнала «Визир» («Прицел»), впоследствии переведенный на русский язык и изданный в России.

После показа по немецкому телевидению сюжета об открытии выставки в город Зуль со всей Германии стали съезжаться специалисты по стрелковому оружию, журналисты и просто любители автографов. Вплоть до отъезда из Германии от них буквально не было отбоя.

От столь повышенного внимания я невольно испытывал волнение, хотя уже не раз был в Германии. Но каждый раз перед поездкой в эту страну я опасался, что здесь могут возникнуть какие-либо некорректные ситуации – все-таки во второй мировой войне я воевал против немецких захватчиков. Так сказать, я – бывший противник. К тому же еще и оружейник!

Эти опасения и на этот раз оказались напрасны – мне не было задано ни одного недоброжелательного вопроса.

Но все-таки была одна волнительная встреча. После моего выступления подошел ко мне пожилой мужчина, примерно моих лет, протянул для рукопожатия руку и сказал: «Господин Калашников! С начала войны я участвовал в военных действиях на территории вашей страны. И стрелял в советских солдат. Сейчас мне стало известно, что осенью 1941 года вы были ранены. Я хочу извиниться и покаяться: ведь может быть, это я вас тогда ранил? «На что мне оставалось только ответить: «Знаете, а я ведь тоже тогда стрелял из своего танка в вашу сторону. Но не мы с вами виноваты в том, что так было – политики виноваты». После этих слов мы с ним обнялись…

Хорошо, что мы перестали видеть друг в друге врага!

Очень приятно было и то, что меня, автора автомата, организаторы выставки провозгласили послом мира и дружбы!..

Как всегда, в поездках бывает и отдых. И хозяева, как и полагается, стараются показать гостям то, чем дорожат, то есть свою культуру, свои народные обычаи и традиции.

В один из дней я и мои спутники попали на необычное мероприятие – праздник сбора черники в небольшой пригородной деревушке. У нас в России сбор этих ягод – всегда тяжелое занятие: ползай на коленях, собирай с кустиков маленькие черные ягоды весь день… Да еще кусаются постоянные спутники ягодников – комары да мухи! Ну, какой же это может быть праздник?..

Скажу откровенно, мы так и остались в недоумении: то ли в Германии черника по-другому растет, то ли тут комаров и мух нет, то ли немцы знают какой-то особый секрет сбора лесных ягод.

Мы удивились, когда к зданию местной Ратуши целыми семьями стали подходить веселые и нарядные сборщики черники. Они приносили ягоды в больших плетеных корзинах, которые ставились ими на весы. Взвешивание производил лично мэр города Зуля, гарантируя тем самым беспристрастность соревнований!

Наконец, были объявлены победители – так называемая «королевская семья» праздника – вес собранной ими черники составил 31 кг! Мэр вручил призы и затем начался праздничный «королевский бал» с музыкой, танцами, играми. Нам, русским гостям праздника, скучать не пришлось!

Последний день моего третьего визита в Германию был печален – по дороге в аэропорт мы заехали в Веймар – город великих немецких поэтов Гете и Гейне. Красивый, сказочный город, в пригороде которого в гитлеровские времена разместили известный концентрационный лагерь Бухенвальд, в печах которого сжигались неугодные фашистам народы – евреи, поляки, русские, французы, украинцы, югославы…

Музей Бухенвальда хранит жуткую память о них в виде различного рода изуверских «сувениров» и «художественных поделок» из волос, костей и т. п. Страшно видеть все это, но и нельзя не знать и не чувствовать этого! Кстати, как символ этого ужаса, как его девиз звучат слова, расположенные на главных металлических воротах Бухенвальда: «КАЖДОМУ – СВОЕ»!

Всю дорогу в самолете я размышлял о том, как легко можно разрушить жизнь на этой планете – и жизнь одного индивидуума, и жизнь целых народов. Почти все народы, все страны в разное время были и завоевателями, и покоренными. Что же это, возмездие?..

Сербия и Черногория

В конце октября 2003 года сербский оружейный завод «Застава-оружие» готовился отметить свое 150-летие и пригласил меня в Республику Сербия и Черногория для участия в юбилейных мероприятиях.

Я был знаком с руководством этого предприятия по тем многочисленным встречам, которые обычно проходят во время работы оружейных выставок. Хорошо знаком и с продукцией завода, достойной всяческих похвал.

При каждом моем появлении на выставочных стендах завода его представители приглашали меня приехать к ним в город Крагуевац. Долго я откладывал свое решение, но когда узнал о 150-летнем юбилее оружейного завода, сразу же согласился приехать. И из уважения к «возрасту» завода, и в знак солидарности с его мужественным коллективом.

Не секрет, что в последние годы заводу «Застава-оружие» пришлось нелегко. Мне рассказывали, что во время событий в Косово в 1999 году он подвергся массированной бомбардировке. В те дни американская авиация бомбила практически все промышленные предприятия Сербии, но особенно серьезные разрушения были на оборонных заводах.

Помню, с каким негодованием я смотрел тогда телевизионные репортажи об этих бомбежках. Все во мне восставало от такого вмешательства «миротворцев». Безусловно, оно принесло Сербии не только огромные экономические потери, но и большое людское горе: в результате бомбардировок погибло более 5000 мирных жителей…

Прибыв самолетом в аэропорт города Белграда, я сразу оказался под двойной опекой. Меня встречали наши российские представители Торгпредства и Рособоронэкспорта и представители завода «Застава-оружие».

В город Крагуевац, центр оружейной и машиностроительной промышленности Сербии, мы добирались на автомобилях. Расположен он в 140 километрах от Белграда. По дороге мои сопровождающие рассказывали об истории этого города, бывшего в 18–19 веках первой столицей сербского государства, центром борьбы против османского господства.

Судьба города печальна – его жители периодически подвергались массовому уничтожению. Войны не обходили стороной Крагуевац: турецкие завоеватели, немецко-фашистские захватчики – все истребляли сербов. В городе есть мемориальный комплекс, построенный на месте массовых расстрелов фашистами жителей Крагуеваца в октябре 1941 года. В течение двух дней за убийство югославскими партизанами нескольких немецких офицеров фашисты собрали в местном парке более 7 тысяч человек и расстреляли. Среди расстрелянных было около 300 детей одной местной школы, которых фашисты привели в парк прямо с занятий.

В первый же день при осмотре достопримечательностей города я возложил на месте захоронения школьников цветы…

Когда меня водили с экскурсией по заводу, я увидел все те разрушения, что причинили цехам завода «Застава-оружие» американские бомбардировки. Страшно было видеть их «миротворческие» следы.

На второй день состоялась торжественная церемония, посвященная 150-летию основания завода «Застава-оружие». Среди приглашенных были представители министерства обороны страны, послы некоторых государств, в том числе США и России.

Генеральный директор завода полковник Маринко Петрович в своей речи, рассказывая об истории завода в 1970–1980 годах, подчеркнул, что именно образцы оружия, созданные Калашниковым, составляли основную часть продукции завода. Он так же отметил, что понятие «Калашников» за последние годы вышло за рамки чисто военного термина, оказывая влияние на политику и культуру. В связи с этим упомянул популярную в Сербии песню «Калашников». В заключение своего выступления директор вручил мне точную уменьшенную копию автомата АК-47, выполненную лучшими мастерами завода.

В своем ответном слове я поздравил собравшихся с юбилеем завода, коротко рассказал об истории создания автомата АК-47, о том, что за 55 лет моей работы на ижевском заводе коллектив конструкторов, возглавляемый мной, разработал более 150 образцов стрелкового оружия. Отмечая давние связи наших двух стран в области конструирования новых образцов вооружения, я высоко оценил профессиональную подготовку местных конструкторов.

На следующий день в здании дирекции завода «Застава-оружие» была организована пресс-конференция, а затем – поездка в Белград на встречу с министром обороны Республики Сербия и Черногория Борисом Тадичем. На этой встрече с министром присутствовал и посол России. В конце встречи министр обороны поблагодарил меня за приезд в страну, и, отмечая мою заслугу в укреплении ее обороноспособности, наградил Почетным золотым знаком Министерства обороны Республики Сербия и Черногория за номером 1.

Четвертый день начался с посещения завода – я встретился с его конструкторским коллективом. Мне было интересно поговорить с профессионалами-оружейниками, узнать об их последних разработках, рассказать о том, что делаем мы.

Директор завода полковник Маринко Петрович, работавший долгое время конструктором, рассказал о создании своего автомата М-21. Пройдя в тир, мы с ним постреляли из его образца. Я испытал оружие в работе – практически все тридцать пуль попали в цель. После такого результата я с удовольствием пожал руку конструктору и похвалил местных специалистов за создание отличных образцов стрелкового оружия.

Во второй половине дня, сердечно поблагодарив руководство завода «Застава-оружие», я выехал в Белград. И первое, что там посетил, – Военный музей, в котором была специально подготовлена выставка моих образцов. Меня там ждали – над входом висел большой приветственный транспарант.

В Белграде продолжились мои встречи с журналистами. Во время этих встреч не только они узнавали что-то от меня, но и я – от них. Оказывается, что после того, как по телевидению показали репортаж о моем пребывании в Республике Сербия и Черногория (которую мне по старой памяти так и хочется назвать Югославией), во всех эфирах зазвучала песня «Калашников»…

Индия

В Индии я был два раза – в 1997 и в 2004 годах. В первый приезд участвовал в работе III Международной выставки-конференции по военным и гражданским видам оружия. Во второй – был членом российской делегации ФГУП «Рособоронэкспорт» на международной выставке ДЕФЭКСПО-2004.

В этой выставке приняли участие порядка двух десятков государств. На ее открытие прибыл министр обороны Индии, который сразу же после этой церемонии посетил экспозицию России. Там он встретился с руководством делегации и со мной лично.

Выставка в целом прошла успешно: презентации, встречи, интервью состоялись, контракты были подписаны. Все – как обычно, как всегда на подобных выставках. Вот только посещение каких-либо интересных достопримечательностей, да встречи и общения с кем-то из выдающихся людей бывают особенными и надолго оставляют в душе и памяти след.

В Индии нам довелось быть «в гостях» у знаменитого индийского киноактера и режиссера Радж Капура. Его самого уже более пятнадцати лет нет в живых, но его дети и внуки поддерживают, как сейчас говорят, его имидж.

Нас принимала вся семья: дочь Риту Нанда с мужем и двумя детьми и сын Раджив Капур. Все мы были до глубины души тронуты тем, как они относятся к нам, русским, и к нашей стране. Это был вечер обоюдного восхищения.

Кто для нас такой Радж Капур? Это тот красавец-мужчина, что не сходил с экранов кинотеатров в Советском Союзе в 1950-1960-х годах. Вся страна смотрела фильмы с его участием – «Бродяга» и «Господин 420». Вряд ли тогда можно было найти того, кто не слышал его имени. Индийские фильмы всегда были с музыкой и песнями, которые потом часто звучали по радио. Можно без преувеличения сказать, что Радж Капур был звездой первой величины для кинозрителей большой страны СССР. Его любили все.

Но как сказала его дочь, эта любовь всегда была взаимной – Радж Капур искренне любил русский народ и всегда относился с большим уважением к нашей стране. Даже имена своим внукам дал русские – Наташа и Николай.

За столом я произнес тост за дружбу наших народов и пригласил Риту Нанда приехать в Ижевск на мой предстоящий юбилей.

На следующий день в мой номер принесли альбомы с фотографиями нашей встречи и подарки от семьи Капур-Нанда.

В последний день мы решили на автомобиле совершить небольшую экскурсию по Дели. Нас сопровождал представитель «Рособоронэкспорта» в Индии. Как человек, хорошо знающий город, он показывал нам то, что считал интересным.

Так мы оказались у памятника Владимиру Ильичу Ленину в парке имени Джавахарлала Неру. Нас поразило то, что и сам памятник, и прилегающая к нему территория были исключительно ухоженными. Чувствовалось, что за этим кто-то заботливо следит.

Мы постояли немного, сфотографировались и пошли к машине. Проходя мимо группы индийской молодежи, расположившейся неподалеку от памятника, разговорились. Оказалось, что это студенты университета. Мы поинтересовались у них, знают ли они, кому поставлен этот памятник? Они долго переговаривались на своем языке, а потом один из молодых людей по-английски сказал, что это был русский политический деятель. И неожиданно добавил: друг Гитлера и Муссолини…

Да, быстро течет время, быстро одно поколение сменяет другое и мало что берет от предыдущего. Может быть – к сожалению, а может быть – и к счастью…

Новые времена

Последнее десятилетие двадцатого столетия стало временем больших перемен не только для всей России, но и для каждого ее гражданина. Что же принесло лично мне это «новое время», время российской капитализации?

С 1949 года я работал на государственном предприятии Ижевский машиностроительный завод. Тогда это было большое промышленное предприятие, имевшее крепкие оружейные корни и выработавшее хорошие производственные традиции. В 1970-е годы после открытия автомобильного производства, завод переименовали в Производственное объединение «ИЖМАШ». После того, как прошла приватизация и его переименовали в Открытое акционерное общество, это некогда крепкое предприятие стало постепенно разрушаться.

К сожалению, его судьба не уникальна. Мы сейчас видим множество подобных примеров: заводы, производившие оборонную продукцию, после взятого курса на конверсию стали терять высококвалифицированных специалистов, закрывать свои высоконаучные и высокотехнологичные производства. Переход в частное владение, зачастую неумелое и безответственное, довершил этот губительный процесс. Не может улучшиться ситуация никакими преобразованиями предприятий: ни делением на несколько мелких заводов, ни последующим укрупнением.

В процессе проведенной приватизации нашего завода я, как и многие работающие на нем, получил некоторое количество акций, которые не дали мне ни власти, ни дивидендов. Поэтому собственником предприятия, которое выпускало и выпускает разработанное мною и носящее мое имя оружие, я так и не стал – капитализация этого производства не сделала из меня капиталиста…

Процессы, связанные со стремительным переходом страны из мира народной, общественной собственности в мир частной собственности, воспринимаются мной болезненно. И не потому, что я против появления людей состоятельных, обладающих капиталом. Нет! Но не могу я смириться с тем, что богатство, которое создавалось многие годы, многими поколениями граждан большой страны в один момент перекочевало в чьи-то карманы, причем без малейшего труда, по наскоро написанным законам. Уверен, таким образом полученная собственность не принесет пользы ни ее владельцам, ни нашей стране.

Что тут говорить? Всему миру известно понятие «новые русские»! Жаль, что в этом случае синонимом хорошему слову «новые» является слово «плохие»…

Произошедшие изменения в жизни России поставили в особо сложные условия тех, кто уже не в силах как-либо изменить свою жизнь. Я имею в виду людей моего возраста, моего поколения. Трудно стало им ориентироваться в постоянно меняющейся обстановке, в нестабильности политической, экономической и правовой жизни страны. И нет ничего удивительного в том, что они, воспитанные в духе патриотизма, гражданского долга и самопожертвования оказались самыми беззащитными и потерянными в сегодняшней России.

Как и многие мои ровесники, работая над созданием оружия для защиты рубежей своей страны, я всегда руководствовался идеей бескорыстного служения Отечеству, народу. Мне посчастливилось прожить трудную, но очень интересную жизнь, со взлетами и падениями, с победными фанфарами и бессовестной клеветой…

С гордостью скажу: результат моего творчества – созданный комплекс стрелкового оружия России, носящий мое имя, завоевал себе мировое признание. На рубеже веков французская газета «Либерасьон» назвала автомат Калашникова одним из выдающихся изобретений ХХ века. Всемирная известность моего имени – это итог всей моей жизни и все мое богатство, которое я оставлю в наследство своей стране, своим потомкам.

До горбачевской «перестройки» я не мог себе и представить, что мировая известность имени будет нуждаться в защите, что появится множество желающих воспользоваться им, что я могу оказаться втянутым в какие-либо конфликтные ситуации.

Уверен, что подобное положение – есть следствие нашей прежней закрытости и общей юридической безграмотности. В 1990 году, впервые оказавшись в США, я отверг предложение американских друзей зарегистрировать мое имя как собственную Торговую марку и тем самым положил начало всем дальнейшим неприятностям.

Сделал я это исключительно из-за своей преданности России, считая, что страна должна владеть всем, что у меня есть. Никогда личные интересы не были для меня важнее интересов Отечества! Я и сегодня не поменял своего мнения. Вот только жаль, что в настоящее время Россия не может (или не хочет?..) защитить свое богатство, закрывая глаза на то, как оно растаскивается в разные стороны.

Не знаю, сможет ли меня понять человек, не знакомый с подобными «социалистическими» идеями, но эти идеи и явились той основой, на которой строились все мои «капиталистические» приключения…

Признаюсь, когда осенью 1992 года мне сообщили о том, что на уровне Правительства России решается вопрос о создании Акционерного общества «Калашников», я испытал даже некоторую гордость. При разговорах в кабинетах больших начальников с особой важностью произносилось новое слово «фирма», которое в то время звучало «по западному»: надежно и деловито. Хотя лично для меня аргументы приводились старые, «социалистические»: «Надо для страны, для заводов, для тех людей, что оказались без работы и без зарплаты!»

Предполагалось, что в АО «Калашников» войдут все предприятия нашей Удмуртской республики, выпускающие военную технику, чтобы сообща решать вопросы экспорта вооружения. Мое имя должно было помочь завоевать видное место на мировом рынке торговли вооружением.

Я согласился, …не оговорив никаких условий передачи имени. Мне предложили занять должность президента и я посчитал это вполне достаточным для того, чтобы в дальнейшем контролировать использование имени. И только позже понял, что совершил ошибку, исправить которую было уже нельзя. Фирма с моим именем начала жить самостоятельной жизнью, а контролировать ее деятельность я не имел никакого права – это не было предусмотрено ни уставными документами, ни моей почетной президентской должностью…

Обстоятельства, в силу которых фирма не смогла экспортировать оружие и другую военную технику за рубеж, спасли мое положение. Так что никто никому не продал этот специфический товар «от Калашникова».

Это была первая, но далеко не последняя попытка использования моего имени в коммерческих целях. Много раз меня подводило обостренное чувство патриотизма.

Помню, как во время визита в Болгарию в марте 1995 года я посетил знаменитую Шипку – место, дорогое для каждого русского человека. В отель я возвратился растроганный думами о трагической судьбе России, ее народа, ее воинов. В этом-то настроении меня и застали молодые люди, представившиеся патриотами болгаро-российской дружбы. Они создали фонд «Шипка» и планировали сделать много добрых и нужных дел в Болгарии. А меня попросили стать почетным председателем фонда, вручив его Устав и Лист-обращение ко всем гражданам, предприятиям, органам государственной власти и средствам массовой информации России и Болгарии. В обращении излагались благородные цели и задачи фонда. Обращение заканчивалось словами: «Принимая и горячо поддерживая цели Фонда, а также твердо веря в добрые намерения и успех молодых людей – его учредителей, прошу Вас помочь, насколько это в Ваших возможностях и соответствует Вашему отношению к целям и задачам Фонда «Шипка». Каждый лев (рубль), предоставленный Фонду, будет с гарантией использован на достижение его идеальных целей и прежде всего – упрочнения дружбы между молодыми людьми Болгарии и России – будущего обеих стран. Предварительно выражая Вам благодарность, остаюсь с уважением: Почетный председатель Фонда «Шипка» М. Калашников».

Сейчас, по прошествии многих лет, я понимаю, что не должен был подписывать такой документ. Но тогда, обуреваемый патриотическими чувствами после посещения Шипки, я воспринял это как то единственное, что могу сделать в память павших за свободу Болгарии российских воинов. И я подписал…

Дома, рассказывая дочери о поездке, я достал болгарские бумаги. Мы начали читать их вслух, обсуждая каждую фразу. В конце этой работы я понял, что поступил слишком опрометчиво, доверившись своим чувствам, а не разуму. Из Устава фонда мы узнали, что его создали четыре болгарских гражданина за полмесяца до моего приезда, и никакой Почетный председатель в Фонде не предусмотрен…

Причин для того, чтобы огорчиться, было немало: подписать незнакомым людям воззвание на сбор денег? Конечно, нельзя было этого делать, не имея уверенности в том, что мне будет известно об их получении и расходовании! Все произошедшее со мной в Болгарии принимало свое истинное значение: картина вырисовывалась не в мою пользу, да и не в пользу молодых болгар.

Эта история не уникальна по своей обманной сути. Но эти болгарские бумаги я храню в своем архиве, как документы, подтверждающие непростой путь моего перехода из социализма в капитализм. Признаюсь, горько мне писать эти строки, но это наша современная жизнь, во всех ее «капиталистических» проявлениях и опасностях…

Расскажу еще про одно «проявление капитализма», начало которому было положено в 1996 году, и оно было связано и с моим именем, и с моей работой.

В перестроечное время резко сократились оборонные заказы на изготовление военной продукции на российских оружейных заводах, и они были вынуждены искать иные пути выживания. С этой целью в нашем конструкторском бюро открылось новое направление – охотничье. Мы начали активно заниматься разработкой охотничьих карабинов на базе автомата АКМ – серии «Сайга». В этой связи завод должен был осваивать новый международный рынок – рынок охотничьего оружия.

Завод искал иностранных партнеров, а иностранные партнеры искали пути привлечения потенциальных покупателей. Один из таких путей – при создании совместных предприятий использовать «привлекающий момент» – широко известное имя «Калашников».

В декабре 1996 года было принято решение о создании американо-российского предприятия для продажи оружия нашего завода в США и другие страны.

Мне не по душе была эта очередная идея использования моего имени для продажи оружия, но в очередной раз меня уговорили сделать это для блага завода, для блага людей, работающих на оружейном производстве, да и для моего личного блага…

Учитывая ошибки прошлых лет, я согласился на это предложение с условием, что в течение 2-х месяцев будет оформлен Авторский договор с создаваемым совместным предприятием об использовании имени. Прошло семь лет, а я так и не получил обещанного договора от компании «Kalashnikov-USA-Ltd”…

Приехав в 1997 году на торжества по случаю 50-летнего юбилея АК-47, американский совладелец и директор компании уверял меня в своих самых добрых намерениях. Он пообещал регулярно присылать все финансовые документы компании и перечислять какие-то положенные деньги на мой счет. В подтверждение этих слов он оставил свою визитную карточку …с изображением моего АК-47 и написанной большими буквами моей фамилией в названии его предприятия…

Компания с названием «Kalashnikov-USA-Ltd» возможно существует в США и до сих пор, но я к ней не имел и не имею никакого отношения!..

Хотя, быть может, если все так складывается, значит, так оно и должно быть!.. Да, не просто было достичь мировой известности имени «Калашников». И не только не просто, но и опасно с этим, как оказалось, жить. От желающих мне «помочь разбогатеть» не было, и нет отбоя. В основном их цель одна – используя меня и мое имя разбогатеть самим или, по крайней мере, «приобщиться» к моей славе, стать известными. Сфера деятельности возможна любая – и производственная, и литературная, и кинематографическая. Причем, всякий раз я слышал одно и то же: «Все, что было сделано (написано, снято) до нас – плохо. А вот мы сделаем (напишем, снимем) с Вами шедевр».

Если рассказывать обо всех перипетиях, в которых я оказался волею «перестройки», то это будет отдельная большая книга. Хотя, думаю, что не один я попал в подобную ситуацию. К моему огромному сожалению – не я один!..

Что хорошего принесла лично мне «перестройка», так это возможность увидеть мир. Я побывал во многих странах. Это были поездки по приглашению зарубежных фирм и частных лиц, поездки в составе делегации на выставки и деловые переговоры, поездки для участия в телевизионных проектах и просто на отдых.

С 1995 года я – консультант генерального директора государственной компании «Росвооружение», а в настоящее время, после реорганизации этой компании – консультант «Рособоронэкспорт». Около 90 % всего оружейного экспорта из России приходится на долю этого предприятия. И это правильно – только крупная государственная компания способна эффективно работать на международном рынке, точно и в срок выполнять свои обязательства перед иностранными партнерами, особенно, когда речь идет о крупных сделках и долгосрочном сотрудничестве. Тут уж я считаю своим долгом использовать и имя, и знания, и опыт для продвижения российского оружия на зарубежные рынки.

После назначения консультантом генерального директора «Росвооружения», а позднее «Рособоронэкспорта», мне пришлось в составе делегаций участвовать во многих международных выставках оружия. У меня появилась возможность, что называется, подержать в своих руках многие новейшие образцы мирового стрелкового оружия.

В 1993 году по инициативе Ижевского механического завода, и лично его генерального директора Василия Сергеевича Чугуевского, в нашей стране был создан Союз Российских Оружейников. Его члены – предприятия, производящие как оружие, так и боеприпасы. Целью Союза является объединение усилий всех российских оружейных и патронных заводов для решения многочисленных общих вопросов. Возможно, даже таких, которые потребуют изменений тех или иных существующих российских законов. С момента организации Союза Российских Оружейников и по настоящее время я имею честь быть его президентом. Зная положение дел в оружейной промышленности не понаслышке, я считаю своим долгом помочь тем заводам, что «ковали оружие Победы» в 1941–1945 годах, выстоять в нелегкое время на рубеже XXI-го века.

Летом 2002 года мы создали наш, пока почти семейный, Фонд моего имени и я стал его первым президентом. Хотя, как я понимаю сейчас, это надо было делать как минимум лет десять тому назад. Но как говорят, оправдывая свое запоздалое решение: «Лучше позже, чем никогда!» Надеюсь, что Фонд имени М. Т. Калашникова сможет правильно распорядиться моим наследием, употребив его на благо тех, кто нуждается в поддержке или защите своих законных прав.

Хочу верить, что наш Фонд сможет помогать молодым, талантливым людям найти наилучшие пути для их творческой реализации. Нельзя забывать и о тех, кто всю свою жизнь трудился во славу нашего Отечества и в пожилом возрасте оказался в трудной ситуации. В сегодняшнее время можно выжить, сохранив все самое лучшее из прежних времен, и только сообща. Так, как пел наш известный поэт и бард Булат Окуджава: «Возьмемтесь за руки, друзья, возьмемтесь за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке…»

Итоги…

У меня за плечами почти 85 лет…

Многие журналисты задают мне вопрос о том, счастлив ли я, прожив именно такую жизнь, став именно тем, кем стал? Я всегда теряюсь в однозначном ответе, так как нет точного определения для слова «счастье». Но когда меня спрашивают, доволен ли я прожитыми годами, я отвечаю без промедления: да, доволен!

Последнее время я часто думаю о своей судьбе, вспоминаю какие-нибудь события, анализирую прошлое. И пытаюсь понять самого себя: каким я, Михаил Калашников, стал за эти долгие годы, чего достиг?

У меня, как и у всех нормальных людей, есть не только достоинства, но и недостатки. Наши характеры закладываются генами родителей, формируется под воздействием времени и обстоятельств. Я родился и жил в суровое время, поэтому мое упрямство, одержимость и требовательность вполне объяснимы. Я даже сказал бы, что именно они помогали мне в жизни и работе. Конечно, эти качества не всегда хороши для того, кто рядом. Наверняка, найдется немало тех людей, кто это подтвердит.

В свои восемьдесят пять я, слава Богу, вполне здоров для того, чтобы продолжать активно трудиться и на заводе, и дома. Последние десять лет мне помогает справляться со всеми рабочими проблемами и вопросами полковник в отставке Николай Николаевич Шкляев, мой помощник и референт. Мне сейчас трудно представить, как до этого я обходился без него – у нас с ним нескончаемое количество дел.

Дома, после рабочего дня, я отдыхаю, чаще всего, за чтением книг. В основном это стихи любимых поэтов Пушкина, Некрасова, Есенина, либо те книги, которые мне подарили с авторскими надписями, либо что-то философское. Обычно, прочитывая книгу, я подчеркиваю для себя что-то важное и оставляю на последней странице короткую запись: дату и подпись. Это просто выработанная привычка.

Чтение газет и журналов сейчас не приносит мне никакого удовольствия. Видимо, прошло их время: мировые и российские новости я узнаю из телевизионных передач. И это тоже привычка – каждый вечер в одно и то же время я сажусь с наушниками, помогающими мне лучше слышать, к телевизору. До окончания «Новостей» все остальное для меня перестает существовать: ни телефонные звонки, ни звонки в квартиру, ни приглашения к столу меня не отвлекут. Все домашние об этом уже давно знают…

Выходные и праздничные дни я стараюсь проводить на даче – отдыхать. Только дети и внуки знают цену этому моему «отдыху». На даче я читаю значительно реже и меньше, чем в городской квартире – на ее территории находится работы столько, что мне некогда даже в дом заходить. Разве что для быстрого обеда и короткого получасового сна. Бывает, устаю за день отдыха так, как за всю неделю не уставал. Но не могу не работать, не могу спокойно смотреть на непорядок и ждать кого-то. Это уже характер.

Иногда сам думаю: надо научиться ограничивать себя от физических и нервных перегрузок. Надо! Вот только на глаза опять попадается что-то такое, что требует действий: листья падают с деревьев, поленницы дров для бани и камина не убраны в сарай, выросшая трава и сухие ветки деревьев мешают ходить. Делаю все это, а про себя повторяю строки, написанные когда-то моей покойной женой: «Всегда работает до пота и возится, как муравей. Бывает – не нужна работа, но отдыхать ему трудней»…

И это – абсолютная правда! Приезжая на курорт, я буквально изнываю от ничегонеделания в санаториях. Мне вполне хватает и трех дней, чтобы отдохнуть «по-человечески». На четвертый я уже начинаю выискивать то, что может меня заинтересовать: как они тут поливают траву, цветы, деревья; как стригут газоны; удобной ли метлой чистят тротуар? Я не раз «брал на вооружение» какие-либо новые приспособления, увиденные «на отдыхе». Часто, возвратясь домой, я тут же изготавливал их сам. Много лет тому назад я сделал газонокосилку – тогда в магазинах их просто не продавали. И до сих пор она у меня в действии. Самодельным поливочным приспособлениям и различным механизмам для ловли кротов нет счета. Собственная универсальная шашлычница очень выручает на даче, когда приезжают гости.

После смерти жены Екатерины Викторовны и гибели младшей дочери Наташи я живу один. Правда, внук Игорь живет со мной «рядом»: он живет по своим планам и расписанию то на даче, то дома. Мои дети, внуки и правнуки бывают со мной довольно часто, так что я не могу сказать, что одинок. Для моих лет я имею не очень-то большую семью: две дочери и сын, две внучки и три внука, две правнучки и два правнука. Плюс мужья и жены моих детей и внуков. Конечно, это не сравнимо с многодетной семьей моих родителей. Но, видимо, ушла в прошлое наша русская вековая потребность в большой семье.

Оглядываясь назад, я вспоминаю тех, кто встретился на моем пути. Каждый из нас, идя дорогой жизни, вольно или невольно приобретает себе и друзей, и недругов. И я тоже не исключение. Сейчас хочу, как и полагается, поблагодарить первых и попросить прощения у последних…

Нет возможности написать обо всех интереснейших личностях, которые оставили след в моей душе, знакомством и дружбой с которыми горжусь. Судьба, можно сказать, баловала меня в этом отношении. В книге я рассказал только о некоторых из них. Остальные – в памяти и в сердце моем. Я знал близко не только оружейных конструкторов или высоких руководителей страны, но и людей самых разных профессий. И простых, и именитых. Таких как космонавты Георгий Тимофеевич Береговой (мы с ним называли друг друга братьями – оба Тимофеевичи), Алексей Леонов, Александр Серебров, Валентина Терешкова. Дирижер Евгений Светланов, врач-офтальмолог Святослав Федоров, известный хирург академик Федор Углов, ученый-физик, лауреат Нобелевской премии Жорес Алферов. Оперный певец, солист Большого театра народный артист СССР Иван Козловский, поэт Расул Гамзатов. И многие, многие другие…

Каждому из них я не просто пожал руку при знакомстве. О каждом из них я мог бы написать отдельные воспоминания о наших встречах, о нашем общении.

Как, к примеру, о совместной поездке в 1993 году в США на выставку оружия с яркой и интереснейшей личностью – Георгием Береговым. Или о том, как в 1999 году я познакомился с человеком, поразившим меня своей жизненной активностью и энергией – с Федором Григорьевичем Угловым, о наших встречах и увлекательных беседах. Ему тогда было 95 лет! А недавно уважаемый академик прислал мне приглашение на свой …столетний юбилей, который будет отмечаться в октябре 2004 в Петербурге!..

Ну, как не благодарить судьбу за то, что она свела меня с такими людьми?!

О многих из тех, кто помог мне реализоваться творчески, я рассказал в этой книге, в ее предыдущих главах. Еще раз, низкий им поклон! То, что я состоялся как профессиональный оружейник, подтверждается высокими наградами, которые мне вручало советское правительство. Я лауреат Сталинской (сейчас – Государственной) и Ленинской премий СССР, дважды Герой Социалистического Труда, кавалер многих орденов и медалей. В 1994 году правительство России меня наградило орденом «За заслуги перед Отечеством» 2-й степени.

Расскажу о некоторых наградах, которые мне вручили за последние десять лет.

В начале октября 1998 года меня наградили орденом Святого Апостола Андрея Первозванного. Это один из старейших русских орденов, учрежденный еще Петром Первым в 1699 году. В новой России мой орден «за исключительные заслуги, способствующие процветанию, величию и славе России» – за номером 2.

В том же 1998 году Президент Республики Беларусь Александр Лукашенко вручил мне Орден «Пашаны» (Почета).

В ноябре 2000 года в Москве я стал лауреатом премии «Российского Национального Олимпа» по номинации «Человек-Легенда» с вручением фигуры «Золотого Пегаса». Среди награжденных в других номинациях были Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II, знаменитый летчик и героический человек Алексей Маресьев, эстрадные певцы Иосиф Кобзон и Людмила Зыкина. При вручении мне восьмикилограммового Пегаса я не удержался от шутки. Поглаживая коня по золоченой гриве, я перефразировал стихи любимого поэта: «Трогай, Саврасушка, трогай, натягивай крепче гужи. Служил ты народу так много, теперь вот и мне послужи!» Зал отреагировал одобрительными овациями…

В 2001 году в Киеве я стал лауреатом Международного Открытого Рейтинга популярности и качества товаров и услуг «Золотая Фортуна» и получил высшую награду – серебряную статую «Богиня Фортуна с золотым мечом». Среди обладателей этой награды – известнейшие имена современности: Папа Римский Иоанн Павел II, знаменитый оперный певец Пласидо Доминго, основатель современной школы хирургии сердечно-сосудистых заболеваний Николай Амосов, основатель мировой хирургической школы Александр Шалимов, президент Национальной академии наук Украины Борис Патон, Государственный Большой Академический театр России.

В 2002 году на следующей церемонии вручения наград Рейтинга в Киеве я был отмечен еще одной наградой – Орденским знаком «Золотая звезда».

Я перечислил далеко не все награды, присужденные мне как правительствами стран СНГ, так и их общественными организациями. Кроме этого, я являюсь почетным академиком 14 академий. Такое впечатление, что в сегодняшнее время происходит какой-то академический и орденский «калейдоскоп» – все всех награждают. У меня же серьезное благоговейное отношение лишь к государственным наградам и званиям. Остальное все – веяние времени…

В мае 2003 года меня пригласили в «соседнее» государство Казахстан – туда, где после ранения на фронте начинал свой творческий путь конструктора-оружейника молоденький сержант Михаил Калашников. В этой поездке со мной был сын Виктор, родившийся и до 15-летнего возраста живший в Казахстане.

Надо ли рассказывать, что испытал 83-летний человек, посещая места своей юности: город Алма-Ату (сейчас Алматы) и станцию Матай?..

Особенные волнения были связаны с осмотром паровозного депо, в котором я работал еще до призыва в Красную Армию: сначала учетчиком в бухгалтерии, а потом и техническим секретарем в политотделе 3-го отделения Туркестано-Сибирской железной дороги. Того самого депо, в котором в военном 1942-ом и был создан мой первый пистолет-пулемет.

Конечно, мало, что было узнаваемо там – ведь прошло более 60-ти лет с тех пор. Тем не менее, я рад, что совершил своего рода паломничество к дорогим для меня местам.

В новой столице Казахстана Астане меня принял Президент Казахстана Нурсултан Назарбаев и вручил мне орден «Достык» (Дружбы) 1-ой степени – «За значительный вклад в развитие дружбы и сотрудничества между народами».

В этой связи интересные приходят мысли, интересные прослеживаются параллели: мир, дружба, оружие. Знает ли кто-нибудь ответ на вопрос о том, как сохранить мир, не применяя оружие?..

Не однажды меня, конструктора-оружейника, называли «посланцем мира», награждали «за укрепление дружбы». Не однажды мне выражали благодарность военнослужащие в разных странах, в том числе и в США.

Помню, как «мучили меня поклонники» при каждом моем визите в эту страну. В 2002 году на Национальном оружейном шоу (SHOT Show) в Орландо каждый день они вставали в очередь для того, чтобы только пожать мне руку со словами: «Спасибо, сэр!»

Хочу привести строки из письма молоденькой русской девушки Натальи Говей, неотлучно сопровождавшей меня в Орландо. Это письмо она написала моей дочери:

«…Мне хотелось бы поделиться своими воспоминаниями о приезде Михаила Тимофеевича в США, на SHOT Show в Орландо, написать о тех нескольких днях, которые я провела вместе с Вами.

…Для многих любителей и профессионалов оружейного дела – встреча с Михаилом Тимофеевичем была мечтой их жизни. Помню, как один американец даже встал перед ним на колени и сказал: “Встреча с Вами – это лучшее, что было в моей жизни”! Другой почитатель принес посвященную Михаилу Тимофеевичу поэму и подарил ее ему напечатанную и помещенную в рамку.

…Многие пожилые американцы подходили к Михаилу Тимофеевичу со своими рассказами о том, как они использовали АК во Вьетнаме, предпочитая его американской винтовке М16. Они говорили, что АК более надежный и более легкий в использовании, и часто произносили почти одни и те же слова: “Хоть брось его в песок, грязь, бей его о камни – АК все равно, он продолжает работать, хотя уже весь в дырках”. Многие из них заканчивали свои истории словами: “Если бы не АК, то меня давно бы уже не было в живых” или “АК спас мне жизнь!“

Помню, как мы ходили по улицам Орландо, города, где проводилась выставка, и часто незнакомые люди подходили к Михаилу Тимофеевичу и благодарили его за вклад в мировую историю. За эти несколько дней в его адрес было сказано столько теплых, добрых и искренних слов, что было трудно поверить в то, что мы находились в США, а не в России..!»

Отношу все эти восторженные слова не к себе лично, а к нашему русскому оружию, которое в каком-то роде отстаивает Честь России, составляет ее Славу. Что касается меня, его создателя, то могу сказать лишь одно: только беззаветное служение Родному Отечеству приносит Всемирную Славу. Только через любовь к собственной стране ты сможешь в своем творчестве достичь мировых высот. Хвала нашему оружию – это хвала не только конструкторам-оружейникам, но и нашей Армии, как бы она не называлась: Русской, Царской, Красной, Советской или Российской. Ведь Армия, по сути, и была Главным Создателем всего российского оружия. В ее рядах служили наши первые прославленные оружейники: Мосин, Федоров, Благонравов, Дегтярев. Армия делала главный выбор: какому оружию быть. Так что, это в ее адрес можно отнести все те добрые слова, что я много раз слышал во всех частях света. И, конечно, в адрес наших российских заводов-производителей, всех тех, кто доводил это оружие «до степени совершенства».

Но не только наши друзья и наши бывшие и настоящие противники (сторонники мирового терроризма) любят и ценят наше оружие. Самое главное – оно незаменимо в руках российских воинов. Я никогда не слышал историй о том, как наш солдат бросает отказавший АК-47 и берет в руки оружие противника. Никогда!..

Совсем недавно я с волнением прочитал книгу Виктора Николаева «Живый в помощи». Ее автор – офицер, прошедший Афганистан, Сумгаит, Тбилиси, Нагорный Карабах и выполнявший свой воинский долг там, куда его направляла Армия. Его воспоминания наполнены горечью и болью за гибель российских воинов, и гордостью за их героизм, за их воинский подвиг. Есть там и строки, посвященные нашему оружию, в частности автомату Калашникова:

«…Начальник штаба заставляет всех повторить учебный эпизод.

После обеда, полнота и сытость которого по-суворовски приравнивается к порции новорожденного младенца, приступают к основе основ боя – к личному стрелковому оружию.

Калашников Михаил Тимофеевич! Поклон, Вам, русский гений-самородок! В ХХ веке нет равных Вашему боевому детищу и уже не будет!

Автомат Калашникова – сам “калашников“. О нем мужики, стоя в кружок, говорят, как о верном друге, как об одушевленном надежном спутнике. Его бьют, он не бьется, его топят, он не тонет. Бросают с пятнадцати метров на скалы с вертолета – даже не треснет.

Только самые зажиточные “духи“ имели этот автомат. Остальное оружие других стран ценилось по принципу: на безрыбье и рак – рыба…

Газнийцы долго хохочут, вспоминая рассказ джелалабадских ребят, когда те разом отбили попытку командиров царандоя (местное название Народной армии Афганистана – авт.) поспорить, чье оружие лучше: наш “калашников“ или штатовская М-16. Сюда же в спор привлекли и “псевдо-калашниковых“ болгарского и китайского производства.

Конкурс был открыт в 16.00 при жаре +60 С. Проверка шла очень просто: победит тот, кто расстреляет больше патронов при непрерывной смене магазинов. Итог был так же прост, как и замысел…

Китайский “калаш“, бездарно сворованный по технологии, на седьмом рожке уныло провис стволом от перегрева.

Болгарский собрат заклинил на девятом магазине.

М-16 едва дотянула до третьей сотни пуль и раздула ствол грушей.

Русский автомат, окутанный дрожащим маревом накала, стало просто сердечно жалко на пятнадцатом рожке. 450 патронов! Это что-то.

У него, перегретого, но не сдавшегося, наши мужики сердечно попросили прощения за проявленное недоверие со стороны местных вояк. Честно говоря, соревновательное напряжение было. Наши ребята поздравили героя и себя с первенством от души, с удовольствием чокаясь фронтовыми ста граммами о казенник “призера”.

Пили за очередную победу русского оружия. И офицеров царандоя великодушно пригласили на жареного барана, которого афганцы проиграли Калашникову Михаилу Тимофеевичу…»

Вот каким образом иногда проходит испытание то оружие, которое, казалось бы, уже давно выдержало «огонь, воду и медные трубы»…

К сожалению, мысли о нашей Армии, о ее тяжелом сегодняшнем положении не дают мне покоя. Ведь я жил и работал во имя ее славы. Сколько же пришлось пережить русским солдатам и офицерам за прошедший век и, особенно, за последние 10–15 лет, когда в России армию разворовывали и распродавали так же, как промышленность и сырьевые ресурсы.

Хотелось бы надеяться, что не уйдут в небытие «военные подвиги» некоторых ее руководителей, принесшие и армии, и России огромные убытки. И материальные, и моральные. Как, например, вывод Западной группы войск из Германии… Сейчас решается вопрос о реформе Армии. Опять внедряются очередные западные нововведения, которые для России могут быть совершенно неприемлемы. Понятно, что контрактная Армия для маленькой европейской страны – это хорошо. Но в России?..

Помню, когда меня в 1938 году призывали в армию, это было большим событием в моей жизни. Я шел на военную службу с радостью и гордостью. Это был шанс приобщиться к технике, получить какие-то дополнительные знания. Это была почетная обязанность. Как же сегодня сделать так, чтобы наша молодежь не отворачивалась от воинской службы, которая всегда на Руси была связана с такими высокими человеческими понятиями, как Честь и Слава?

Конечно, положение в Армии не сможет улучшиться до тех пор, пока не будет наведен общий порядок в России. Порядок!!!

Я отнюдь не сторонник так называемого «сталинизма», но я сторонник того, чтобы предприятия в стране работали и людям платили заработную плату, достаточную для нормальной жизни. Чтобы дети, пенсионеры и инвалиды не чувствовали себя ненужными, брошенными на произвол судьбы. Чтобы молодежь не «покупала» дипломы об образовании за деньги, а получала их за знания. Чтобы российская наука процветала. Чтобы медицина не «выживала», а жила достойно и была доступной каждому гражданину, вне зависимости от его благосостояния. Чтобы не было беспризорных голодных людей, готовых пополнить армию преступников.

Сегодняшнее время как будто вынесло на поверхность все возможные человеческие пороки. Проблемы, тревожащие общество и в мире, и в России одни и те же: алкоголизм, наркомания, терроризм. И оружие…

Терроризм и бандитизм живут и крепнут оттого, что существуют те, кому важнее всего получение сиюминутной собственной выгоды от продажи оружия, чем жизни тысяч и тысяч невинно погибших людей. Когда смотрю телевизор и вижу оружие, которое я создавал для защиты своего Отечества, в руках этих «Бен Ладенов», то задаю себе один и тот же вопрос: как оно попало к ним?!

Мы часто видим по телевизору сюжеты о захвате бандитских оружейных арсеналов в разных городах России. Каких там только образцов нет?! Есть и иностранные! Но кто же их поставляет в нашу страну? Откуда, скажите, оружие у тех террористов, что захватывают заложников даже в Москве?

Я всегда говорил и говорю: боевое оружие должно находиться только в руках военных и хорошо охраняться – быть под надежным замком. А иначе мы получаем такие опасные и сложные ситуации, как в Чеченской Республике, где нередко обнаруживаются целые склады различного оружия в домах ее «мирных» жителей.

Как могло все это случиться, и кто в этом виноват?

Многое из того, что происходит сейчас в России, заставляет печалиться. На ум приходят мысли о том, что у нашей страны какая-то особая мученическая миссия. Есть ли еще такой народ, который называет свою страну как мы: многострадальной?.. И при этом говорит о ней ласково: Русь-матушка и матушка-Россия!..

Не могу сказать, что я человек абсолютно неверующий. Крещеный в детстве православной верой и проживший в семье, где без молитвы и работать не начинали, и за стол не садились, в юности я был сторонником атеистических взглядов. Затем – комсомол, партия. Мы жили идеями новой жизни, распрощавшись со старыми ценностями. И вот сейчас, через многие десятилетия мы снова на пороге Веры в Бога. Это очень непросто. По крайней мере, для таких, как я.

Люди в России сегодня пытаются выйти из лабиринта своих страстей, своих пороков. Что им поможет в этом? Возможно, Вера. Вера в то добро, что непременно одержит Победу. Мне очень хочется жить надеждой на лучшее время для нашей страны. Снова и снова повторять, перефразировав любимого Некрасова, его слова о будущем российского народа:

Вынесет все – и широкую, ясную

Грудью дорогу проложит себе.

Верю, что жить в эту пору прекрасную

Долгие годы и мне и тебе.

Напоследок, хочу признаться в своей истовой и бесконечной любви к нашей многострадальной стране, матушке-России словами, сказанными еще одним ее поэтом, Сергеем Есениным:

Если крикнет рать святая:

«Кинь ты Русь, живи в раю!»

Я скажу: «Не надо рая,

Дайте родину мою».

Остаюсь верным сыном России, до конца разделившим маленький отрезок ее судьбы,

Михаил Калашников

Ижевск,

июль 2004 года

Память

10 ноября 2014 года моему отцу, конструктору стрелкового оружия генерал-лейтенанту Михаилу Тимофеевичу Калашникову, исполнилось бы 95 лет. К сожалению, до этой юбилейной даты он не дожил, уйдя из жизни холодным зимним вечером 23 декабря 2013 года.

В течение двух дней, 25 и 26 декабря, жители Ижевска прощались со своим знаменитым земляком. Часами люди стояли на улице, ожидая очереди, чтобы войти в Михайловский собор – возложить венки, цветы и поклониться Михаилу Тимофеевичу за то, что он сделал для нашей страны, Удмуртии и города Ижевска.

Похороны конструктора состоялись 27 декабря на Федеральном военном мемориальном кладбище (ФВМК) в подмосковных Мытищах. Естественно, что такое решение принималось на самом высоком уровне власти нашей страны и при согласии семьи М. Т. Калашникова.

Официально ФВМК открыли в июне 2013 года – 21 июня прошла церемония захоронения праха неизвестного солдата, останки которого были доставлены с одного из мест под Смоленском, где осенью 1941 года велись ожесточенные бои. Как оказалось, именно там сражались части, сформированные на алтайской земле – на родине Калашникова. А это значит, что в тех боях могли погибнуть не вернувшиеся с войны односельчане и пропавший без вести родной брат Иван…

В церемонии прощания с конструктором Михаилом Калашниковым участвовали Президент Российской Федерации Владимир Путин, члены Правительства нашей страны, главы министерств и оборонных ведомств, депутаты Государственной Думы, члены Совета Федерации, военные и гражданские лица. Под тихую траурную музыку, исполняемую военным оркестром, через зал прощания медленно проходили военнослужащие Московского гарнизона, слушатели военных академий, курсанты военных учебных заведений. В числе тех, кто присутствовал на траурной церемонии, были представители оборонных предприятий, делегации от Алтая и Удмуртии, родные и близкие конструктора, его коллеги и друзья.

Все было очень достойно, торжественно и печально: возложение венков и цветов, прощальные речи от руководства страны, от различных делегаций, от соратников и друзей. Митрополит Крутицкий и Коломенский Ювеналий совершил чин отпевания. Траурное шествие, сопровождаемое военным оркестром и ротой почетного караула 154-го отдельного комендантского Преображенского полка, медленно двигалось к месту погребения. После троекратного салюта из автоматов Калашникова АК-47 тело конструктора-оружейника предали земле…

Генерал-лейтенант Михаил Тимофеевич Калашников – первый человек, ушедший из жизни в мирное время и удостоенный высокой чести быть погребенным на Федеральном военном мемориальном кладбище.

Кем же он был и что сделал для Родины, награждавшей его самыми высокими наградами? Каким он запомнился нашим соотечественникам и зарубежным коллегам и друзьям? Что о нем думают и говорят те, кто его хорошо знал, и те, кто никогда с ним не встречался?..

В дни траура по М. Т. Калашникову в адрес семьи конструктора пришло много соболезнований от людей самого разного ранга: от Президента и Председателя Правительства нашей страны, от Патриарха Московского и всея Руси – до простых наших граждан. Все очень душевно и искренне выражали свое отношение к ушедшему из жизни создателю стрелкового оружия.

Но в числе полученных соболезнований были совсем необычные и неожиданные, которые каким-то удивительным образом дошли до нашей семьи.

Во время похорон в зале прощания ко мне подошел пожилой мужчина и, выразив сочувствие нашему горю, вложил в мою руку какой-то свернутый листок. Я убрала его в сумку и только по дороге в аэропорт достала и прочитала. Написанное всего лишь на половинке листа обычной бумаги послание меня потрясло… Захотелось непременно найти и поблагодарить человека, который так просто и мудро выразил свою боль от утраты… моего отца. Аккуратными прописными буквами в левой стороне этого послания было написано стихотворение:

Ушел ОТЕЦ, не попрощался,

Устал от жизни он земной,

Но в памяти моей остался

Всегда любимый и живой…

Теперь ДУША твоя на небе,

Надеюсь, АНГЕЛЫ с ТОБОЙ.

Я попрошу их, чтобы вечно

ОНИ хранили твой покой…

Справа от стихотворения большими печатными буквами: «ОН БЫЛ СЫНОМ ОТЕЧЕСТВА, А СТАЛ ОТЦОМ – СВЯТЫМ ОТЦОМ. ХРАНИМЫЙ БОГОМ ДЛЯ ВСЕХ ДОСТОЙНЫХ ЛЮДЕЙ. СПАСИБО ВАМ ЗА ПАПУ». В самом низу – подпись: «От дочки летчика-бомбардировщика, который молодым покинул меня: не выдержало сердце… И пока был жив МИХАИЛ ТИМОФЕЕВИЧ, я не считала себя сиротой». И дата – 27.12.2013.

Через несколько дней после похорон отца произошла еще одна удивительная история. В моем почтовом ящике оказался какой-то странный конверт – на нем написаны адрес получателя: «Е. М. Калашниковой – семье. г. Ижевск, Удмуртия» и адрес отправителя: «г. Дедовск, М. О.» Раскрыв вложенное в конверт письмо, я прочитала еще одно удивительное послание: «Здравствуйте, дорогие родные и близкие упокоенного раба Божия Михаила Тимофеевича Калашникова. Меня зовут Коняшин Николай Николаевич, 58 лет. Примите искренние мои соболезнования. Я преклоняюсь перед Михаилом Тимофеевичем. Это Великий русский человек-самородок. Я бы с ним и в танке воевал, и в пехоте, и в самолете, и на флоте. С ним и работать легко на производстве, и отдыхать на охоте. Простой Великий. Вечная ему память и на земле, и на небесах. Рыдает душа у всех здравомыслящих».

Обратный адрес на конверте – город Дедовск…

В те же самые дни, читая в Интернете одну из статей по поводу похорон конструктора Калашникова, я вдруг начала просматривать и отзывы на нее. Много там было разных слов и мнений: нельзя не учитывать, что профессия оружейника – это специфическая профессия. Тем не менее в основном это были слова «от сердца», которые хоть и относились к конкретному человеку – к Михаилу Тимофеевичу Калашникову, но в целом они характеризуют сложившееся в нашей стране отношение к оружейникам:

«На одного НАСТОЯЩЕГО человека стало меньше…»

«Такие люди, как он, заставляют гордиться своей страной до мурашек по коже. Земля Вам пухом, настоящий герой своей Родины».

«Преклоняю колени. Склоняю голову…»

«Гроб – на лафет! Ему не было равных и нет. Гроб – на лафет! Наклоните знамена к лафету. Гроб – на лафет! Он уходит к другим берегам. Гроб – на лафет! Плачут флейты, и бьет барабан».

«Светлая память Михаилу Тимофеевичу. Автомат АК-74 № 907286 за время службы ни разу не подвел».

«Е851 – номер моего первого АКМ. Много лет прошло, но его не забыть – великолепное оружие!!! Честь и слава этому ЧЕЛОВЕКУ!»

«Вечная память Михаилу Тимофеевичу Калашникову! Ваш талант не раз спасал нам жизни. Мы мерзли, мокли под дождем, тонули в болотах, глотали пыль, изнывали от жары, месили грязь. Мы не были уверенны в своих силах. Но всегда верили в надежное оружие, созданное вами, и оно нас никогда не подводило. Вы спасли много жизней наших ребят. Подарили надежду женам, матерям и детям в том, что у солдат все же есть шанс выжить в мясорубке войны. Потому что оружие их не подведет!»

«Великий человек, хотя и не знал его лично. Его автомат вместе со мной дошел до пенсии. Менялись модификации, номера и калибры, но имя Калашникова – талисман, спасший не одну жизнь».

«Калашников – в строю сынов России верных Тебе стоять навек народ постановил. За труд и доблесть, жизнь без нравов скверных, за ум, за честь, за совесть он тебя боготворил».

«Таких людей мало, ими надо дорожить».

«Честь, и слава, и вечная память великому сыну великой страны».

«Вечная память легендарному Калашникову! Его имя никогда не забудут не только в России, но и во всем мире. Он один из немногих, кто своей работой не дал агрессорам совершать злодеяния по всему миру. Он генерал не только по воинскому званию, но и Генерал от оружейной науки. Именно поэтому его и похоронили с достойными его генеральскими почестями».

«Он наш – он русский человек. Его запомним мы на много долгих лет».

«Уходят последние фронтовики. Как и мой отец»…

Ну как тут в очередной раз не поразиться нашей «загадочной русской душе»! Очень жаль, что человек, кому адресованы все эти замечательные слова, уже не услышит их. Уйдя из жизни 23 декабря 2013 года, он оставил нам возможность лишь помнить его и чтить.

Жизненный путь Михаила Тимофеевича Калашникова пришелся на время больших перемен: от возникновения и становления нового государства СССР – до его распада и создания Российской Федерации. Будучи верным сыном своей страны, он был убежденным патриотом и интернационалистом: «работать во благо Родины» и «никогда не делить людей по национальностям» – его принципы, его ориентиры. Надо отметить, что большинство его ровесников были именно такими людьми. И в этом была сила того поколения, давшая возможность выстоять в лихие для нашей страны годы, чтобы затем невероятными усилиями и самоотверженным трудом вновь создать величие нашей Родины, обеспечивая благополучие ее народа и мирную жизнь.

Помню, как болезненно мой отец воспринимал новости о периодически вспыхивающих в разных странах вооруженных конфликтах, во время которых, как он с возмущением говорил, «бесконтрольно гуляет по рукам созданное мной оружие». Мне невозможно и представить его реакцию на события, происходящие сегодня на Украине, – ведь с украинского периода своей жизни Михаил Калашников стал формироваться как конструктор военной техники! В западноукраинском городе Стрый он служил в танковых частях Красной Армии и там начал заниматься рационализаторством и изобретательством. В штабе Киевского особого военного округа молодого красноармейца с созданным им прибором для танка принял командующий округом Г. К. Жуков. В одном из документов того времени его впервые назвали «красноармеец-изобретатель», а отметка на бланке того документа – «2 октября 1940 г., Киев». А потом из Киева по приказу командующего его командировали в подмосковную Кубинку…

Конечно, никогда не думали наши оружейники – создатели «оборонного щита Родины» о таком повороте событий: бывшие наши люди воюют друг с другом нашим же оружием!.. Конструктор Калашников всегда говорил так: «В том, что применяется созданное конструкторами оружие, не они виноваты, а виноваты политики! Конструкторы создают оружие для защиты рубежей своего Отечества!»

Интересен тот факт, что, приезжая на юбилеи Михаила Калашникова, его друзья-оружейники из США часто удивлялись: «Как же хорошо у вас относятся к оружейникам! Поздравить с юбилеем приезжают первые лица государства! И юбилейные мероприятия проводятся широко и открыто. А в нашей стране дети оружейника не могут сказать, чем занимается их отец, – у нас это не очень-то уважаемое дело». На эти слова ответ наш был такой: «Это потому, что на вашу страну никто не нападал и ваша армия не отступала с кровопролитными боями до самой своей столицы. В нашей же стране, к сожалению, все это было, и не один раз. А когда враг завоевывает наши города и села, то на кого может надеяться народ? На оружейников! Потому-то в нашей стране им особый почет и уважение».

Исторически сложилось так, что фамилии многих конструкторов стрелкового оружия достаточно известны в нашей стране: принимая образец на вооружение армии, ему присваивается наименование, содержащее первую букву фамилии конструктора. Примеры тому – конструкторы Токарев (пистолет ТТ и винтовка СВТ), Дегтярев (пулеметы РПД и ДП), Симонов (карабин СКС и винтовка АВС), Шпагин (пистолет-пулемет ППШ), Судаев (пистолет-пулемет ППС), Калашников (автоматы АК, пулеметы РПК и ПК), Макаров (пистолет ПМ), Драгунов (снайперская винтовка СВД), Никонов (автомат АН).

Это очень правильная традиция, так как в этом случае на конструктора ложится большая ответственность за сохранение жизней солдат, в чьих руках находится его оружие. Хотя бы на морально-этическом и ментально-мистическом уровнях! Подтверждение тому можно найти в воспоминаниях наших военнослужащих – там часто повторяются рассказы о том, как автомат Калашникова они называли просто «калашников». Потому что чувствовали в нем защитника и друга, который не подведет!

На вопрос о том, как же конструктор смог создать такое надежное оружие, Калашников отвечал: «Я сам был солдатом. Я хорошо знал, что солдаты академий не кончают. И потому для них надо создавать оружие, обладающее двумя главными качествами – простотой и надежностью!»

М. Т. Калашников часто бывал и в воинских частях, и в трудовых коллективах российских городов и сел. Будучи депутатом, он постоянно встречался с избирателями и хорошо знал, как живет наш народ. Был он и за рубежом. Всемирно известный человек был одинаково прост и естественен как среди лидеров и руководителей государств, так и среди рабочих, солдат, жителей села.

В составе официальной российской делегации и по приглашению коллег-оружейников Михаил Тимофеевич неоднократно выезжал за рубеж для участия в оружейных выставках. Там он встречался с военными, со своими коллегами-конструкторами, с производителями и коллекционерами оружия.

В США, в Англии и в европейских странах много тех, кто является коллекционером оружия. Некоторые из них после первой же встречи с советским конструктором Михаилом Калашниковым на долгие годы стали его добрыми друзьями. Казалось, парадокс: создатель оружия служит делу мира и дружбы. Но это именно так! Подтверждением тому являются искренние, душевные письма его американских друзей, приславших свои соболезнования, как только они узнали о том, что произошло 23 декабря 2013 года. Позволю себе процитировать перевод некоторых отрывков из полученных мной писем:

«С большим огорчением я узнал о кончине твоего отца. Сообщили в новостях здесь, в США. Не могу найти слов, чтобы описать нашу потерю. Мы все будем мысленно с тобою в эти трудные дни».

«Я очень, очень огорчился сегодня, узнав о кончине твоего отца. Ты, твоя страна, весь мир потеряли великого человека. Я и друзья мои здесь, в Соединенных Штатах, потеряли еще и замечательного друга. Прими наши глубочайшие соболезнования».

«Я очень, очень огорчилась, узнав о смерти твоего отца. Утром слушала телепередачу на работе и услышала об этом. Шлю тебе мои соболезнования. Жаль, не могу быть рядом, чтобы тебя поддержать. Знай, что я помню о тебе и молюсь за тебя. С глубокими соболезнованиями и любовью»…

«Хочу выразить мои самые искренние соболезнования по поводу ухода твоего дорогого отца и нашего близкого друга. Он был в первую очередь добрым, благожелательным человеком с открытой для всех душой. Я буду вечно радоваться тому, что он принял нашу Святую Апостольскую Соборную Православную Церковь и, превыше всего, нашего Пресвятого Спасителя Иисуса Христа.

Сейчас твой отец покоится у нашего дорогого Господа. И теперь твой отец обрел неисповедимый покой, который только Господь может даровать. Как ты сейчас видишь и понимаешь, в конце концов наша Святая Православная вера снова восторжествовала во всей России. Мы, как православные люди, говорим о твоем дорогом отце: «Вечная память!» Я никогда не забуду его. Он был воистину великим – и не потому, что изобрел такое оружие, а потому, что таким человеком он был».

«До меня только что дошла печальная весть о кончине твоего отца 23 декабря. Прошу принять мои соболезнования и выражения самых теплых чувств в это трудное для тебя время. Знай, что мы все с тобой – стрелки (в США – это профессионалы, знатоки и любители оружия и стрелкового спорта. – Прим. автора) никогда не бросают своих друзей и соотечественников.

Позволь произнести краткую хвалебную речь о твоем отце.

Михаил Т. Калашников был последним из великих конструкторов-оружейников XX века. В одном ряду с ним такие знаменитости? как Хайрем Максим, Джон Браунинг, Пауль Маузер, Джон Гаранд, Узи Гали Юджин Стоунер. Поэтому можно сказать, что 23 декабря 2013 г. стало концом эры.

Твой отец был воистину «человеком Возрождения», в котором наряду с техническими знаниями, обретенными им самостоятельно, было врожденное понимание того, чего хочет обычный солдат и что ему нужно. Пусть это и кажется очевидным, мало кто из конструкторов-оружейников был на это способен.

И потому твой отец превосходил многих других конструкторов стрелкового оружия.

Такими людьми, как твой отец, движет не стремление к богатству. Их ведет вперед сочетание интереса к технической стороне оружейного дела, любовь к охоте и стрельбе и патриотическая преданность своей стране.

Несмотря на то, что твой отец получил много наград, мне кажется, что больше всего он гордился тем, что был «оружейным человеком», который работал в оружейной сфере, потому что любил это дело. Стрелки сразу же видят это в человеке. Именно по этой причине твой отец пользуется любовью и восхищением среди стрелков в очень многих странах во всем мире.

В США, когда умирает «оружейный человек», мы говорим, что он «ушел из тира». В нашей среде это означает, что о нем не забудут, пока живы те, кто помнит о нем. О твоем отце будут еще очень долго помнить стрелки во всем мире. Пусть он и «ушел из тира», мы надеемся, что в будущем встретимся с ним, и молимся о том.

Я помню твоего отца добрым, спокойным и доброжелательным человеком, никогда не забывавшим своих друзей. Он всегда здраво смотрел на вещи, никогда не поддавался тщеславию из-за того, что был знаменит. Поэтому мы все относились к нему с любовью и восхищением. Он нравился всем, кто с ним встречался. Мы все так любили быть с ним рядом, нам будет его не хватать.

В его жизни начинается новая глава, и пусть его путь будет сопровождаться такими словами:

Пусть дорога ложится под ноги тебе,

Пусть ветер не дует в лицо,

Пусть согреет тебя теплый солнечный свет,

А дожди охладят тебя мягко.

И, пока мы не встретимся снова,

Да хранит тебя Бог на ладони своей!»

Вот такие слова соболезнования прислали друзья конструктора Калашникова из Соединенных Штатов Америки. И это еще раз подтверждает истину о том, что личное общение чаще всего сближает людей и роднит. Когда встречаются люди разных менталитетов и вероисповеданий, то всегда они одинаково реагируют на добро и зло, на ум и на глупость, если только живут они сердцем и душой!

Знакомство с судьбой оружейного конструктора, с историей его творчества, с его жизненной философией – все это дает возможность понять масштаб его личности и оценить полученные им при жизни заслуги.

В начале 1942 года старший сержант-танкист Михаил Калашников после лечения в госпитале принял решение: создать пистолет-пулемет, чтобы он помог советскому народу остановить наступление немецких войск, освободить нашу страну и навсегда покончить с фашизмом. Через много лет, будучи уже известным на весь мир конструктором, он говорил так: «Это немецкие фашисты виноваты в том, что я стал оружейником!» А потом всегда подчеркивал, что «тогда время было такое – каждый хотел что-то сделать, чтобы приблизить Победу».

Но, к сожалению, не осуществилась тогда мечта начинающего конструктора-оружейника. В январе – феврале 1943 года на подмосковном полигоне прошли испытания его пистолета-пулемета, и ему вручили официальное заключение: пистолет-пулемет Калашникова «несмотря на многие подкупающие стороны (малый вес, малая длина, наличие одиночного огня, удачное совмещение переводчика и предохранителя, компактный шомпол и пр.), в настоящем виде своем промышленного интереса не представляет».

И хотя первый образец оружия – пистолет-пулемет Калашникова – не прошел полигонных испытаний, работа над ним дала молодому изобретателю опыт и знания для дальнейшего творчества. В 1943–1944 годах он разработал собственные конструкции ручного пулемета и самозарядного карабина. Но и эти образцы не прошли полигонных испытаний, не принесли конструктору успеха.

И наконец, в 1945 году, работая в КБ подмосковного полигона в Щурово, Калашников включился в конкурс по созданию автомата и одержал победу на первом, можно сказать проектном, этапе.

Опытные образцы автомата Калашникова изготавливались в 1946–1947 годах в Коврове. Выдержав и полигонные, и войсковые испытания, автомат АК-47 был рекомендован для принятия на вооружение. Весной 1949 года двадцатидевятилетний старший сержант Калашников стал лауреатом Сталинской премии первой степени.

Опытная партия автоматов Калашникова для войсковых испытаний была изготовлена на Ижевском мотозаводе в 1948 году. В 1949 году на Ижевском машиностроительном заводе начался массовый выпуск автоматов. В том же году М. Т. Калашников уволился в запас и переехал в Ижевск, и с сентября 1949 года начал работать ведущим конструктором в отделе главного конструктора завода.

При участии и под руководством Михаила Тимофеевича Калашникова проводились доработка и модернизация автомата, разрабатывались различные его модификации (АКМ, АКМС, АКМН, АКМСН), создавались ручные пулеметы (РПК, РПКС, РПКН, РПКСН) и пулеметы под винтовочный патрон (ПК, ПКС, ПКТ, ПКБ). В 1970-е годы разработаны автоматы и ручные пулеметы калибра 5,45-мм (АК74, АКС74, АКС74У, РПК74, РПКС74). В 1990-х годах на базе автомата АКМ создан ряд нарезного и гладкоствольного охотничьего оружия.

До конца своих дней создатель всех этих образцов работал на Ижевском машиностроительном заводе, куда он в сентябре 1949 года прибыл старшим сержантом для запуска в массовое производство легендарного автомата АК-47.

Немало было сделано Михаилом Калашниковым за более чем 70 лет творческой жизни! И немало было получено им званий и наград!

М. Т. Калашников – генерал-лейтенант (1999), доктор технических наук (1971) и академик нескольких российских и зарубежных научно-технических академий. Он шесть созывов избирался депутатом Верховного Совета СССР – в 1950, 1966, 1970, 1974, 1979 и 1984 годах.

Михаилу Тимофеевичу Калашникову дважды присвоено звание Героя Социалистического Труда (1958, 1976), звание Героя Российской Федерации (2009); он – лауреат Ленинской премии (1964), Сталинской премии I степени (1949) – в 1962 году заменена Государственной премией СССР, Государственных премий РФ (1998, 2007) и премии Президента России (2002), а также ряда других ведомственных премий и премий общественных организаций.

Награжден орденами СССР – Ленина (1958, 1969, 1976), Октябрьской Революции (1974), «Отечественной войны» I степени (1985), Трудового Красного Знамени (1957), Дружбы Народов (1982), Красной Звезды (1946), «За заслуги перед Отечеством» II степени (1994), орденами РФ – Святого апостола Андрея Первозванного (1998), «За военные заслуги» (2004), орденом Республики Беларусь – «Пашаны» (1998 – «Почета»), орденом Республики Казахстан – «Достык» I степени (2003), многими ведомственными и юбилейными медалями.

М. Т. Калашников – Почетный гражданин Удмуртской Республики (1995), Почетный гражданин Алтайского края (1999), Почетный гражданин города Ижевска (1989), ему присвоено звание «Заслуженный работник промышленности СССР» (1989) и звание «Почетный профессор ИжГТУ» (1984), «Почетный доктор ТулГУ» (1998).

Более подробно о самых последних наградах конструктора: в ноябре 2009 года в связи с 90-летием Главой Российского Императорского Дома Великой Княгиней Марией Владимировной Михаил Тимофеевич Калашников награжден орденом Святого Николая Чудотворца I степени, чем возведен в потомственное дворянское достоинство. А летом 2010 года посол Венесуэлы в РФ Уго Эрнандес вручил конструктору М. Т. Калашникову награду от Президента Республики Венесуэлы Уго Чавеса – копию шпаги Симона Боливара.

Творческий путь конструктора не был легким. На том пути были и неудачи, и разочарования, а иногда и совершенное отчаяние. Но было и много хорошего. И потом, в 2009 году на вопрос режиссера фильма «Просто Калашников» Андрея Никишина: «А есть у вас какая-то мечта, о чем-то вы мечтаете?» – Михаил Калашников уверенно ответил: «Чтоб я на твердых ногах был и ушел таким. Жизнь интересная штука. Что я вам скажу – я не тужу ни о чем. Если бы мне сказали: надо ее повторить, я бы только по такому пути пошел. По такому пути!»

Калашникова Елена Михайловна,

дочь Михаила Тимофеевича Калашникова –

президент фонда имени М. Т. Калашникова,

лауреат Национальной литературной премии «Щит и меч Отечества»

Ижевск, 2015 год

Content

Михаил Калашников, Елена Калашникова
Траектория судьбы

Предисловие

Детство

Первое испытание: ссылка

Солдат своего отечества

Война

Госпиталь

Пистолет-пулемет Матай-1942 г.

Пистолет-пулемет Алма-Ата – 1942 г.

Пистолет-пулемет Полигон – 1942-43 г.

Ручной пулемет 1943–1944 гг.

Карабин 1944–1945 гг.

Автомат АК-47 1945–1948 гг.

Войсковые испытания 1948 г.

Массовый выпуск АК-47

Модернизация, унификация 1950–1958 гг.

Награды и трудности Обратная сторона медалей 1950–1958 гг.

Единый пулемет 1958–1962 гг.

Малый калибр: АК-74 1965–1976 гг.

Последние разработки после 1976 г.

Оценка творческого пути

Образование и талант

Полигон – мои университеты

«Живый в помощи»

Депутат Верховного совета

Семья

Увлечения

Зарубежные коллеги

Зарубежные поездки

Болгария

Соединенные Штаты Америки

Китай

Аргентина

Ливия

Германия

Сербия и Черногория

Индия

Новые времена

Итоги…

Память