Белов Руслан

Бег в золотом тумане

Ирина Гришина живет на Алтае, в районном центре Мамонтово. Роман "Бег в золотом тумане захватил ее воображение, и она решила написать сценарий. Прочитав его, я потерял выдержку...

Часть 1. ИРАНСКИЙ ПЛЕННИК

1. Хочу жить.

Я лежал на спине. Пахло плесенью, мышами, и ещё чем — то, невероятно знакомым. Голова раскалывалась от боли. Кое — как раскрыв глаза, я попытался рассмотреть местечко, куда меня занесло, но ничего не увидел. Темнота, тошнота и неприятные ощущения в животе давали пищу для размышлений:

"Сколько верёвочке не виться, а конец близко!" — вспомнил я любимую присказку соседа по площадке дяди Васи и понял: "Настал и мой черёд уйти в небытие…

Ну, уж дудки! Буду землю грызть, но выберусь отсюда!"

Желание "жить и работать" овладело мною так сильно, что я тут же вскочил и начал искать выход из своего логова. Запнувшись — упал, ударился головой о камни и отключился. Но подсознание продолжало работать. Сначала оно бросило меня в прошлое, надеясь там найти причину моего жизненного фиаско, затем передо мной замелькали кадры настоящего, которые внезапно оборвались, щадя моё надломленное самолюбие, и я вспомнил, что уже испытывал нечто подобное…

* * *

Поздней осенью мы шли через Гиссарский хребет. Радиограмма, принятая накануне, предвещала снег, ветер и резкое понижение температуры. Проскочить перевал хотелось как можно быстрее. В долине нас ждали друзья, жёны, дети и развлечения.

Обильно падающий снег прилипал к подошвам.Уже через час ноги "налились свинцом".Руки окоченели. Рюкзак камнем давил на плечи и спину… Хлопья снега кружились вокруг меня в диком хороводе. Казалось, что я нахожусь в эпицентре смерча.Несколько часов борьбы со стихией измотали меня.

Я совершенно обессилел и желал только одного — лечь и заснуть,но продолжал идти. Шаг, ещё один, ещё…

Внезапно буря прекратилась. Я огляделся. Где все?!Куда меня занесло?!Тишина подавляла.Один, совершенно один!Мой крик был пронзительным и жутким!

Полчаса спустя, я увидел группу медленно бредущих товарищей. Потом мы часто вспоминали этот переход. Не все. Только те, кто остался в живых…

* * *

Очнувшись, я шевельнул руками, ногами — боли не было. Тошнота прошла. Я поднялся и начал изучать своё пристанище. Прощупал дно, стены, потолок. Работа шла медленно, но через полчаса я уже знал, что представляют собой мои "апартаменты". Это была яма объёмом не более трёх кубических метров… Обитель прикрывала автомобильная дверца, придавленная чем — то тяжёлым. Попытки приподнять её, оказались тщетными! Я сел на дно и заставил себя успокоится. Так!

Я нахожусь в древней выработке! Эти штольни соединяются друг с другом узкими проходами и тянутся длинными цепочками вдоль рудных жил. Значит, рядом должна быть точно такая же яма! С упорством, достойным крота, я начал искать выход. Не прошло и десяти минут, как мои пальцы нащупали место с необыкновенно мягким грунтом. Я начал разгребать его. Работал, как заведённый. Желание жить подвигло меня на необыкновенную производительность. Часа через два я уже мог протиснуться в отверстие, ведущее к свободе!

Медленно продвигаясь по тоннелю, я понимал — это единственный шанс, дарованный мне богом.

Мозг от нехватки кислорода работал с перебоями. То и дело он выхватывал фрагменты событий, в которых я приносил невероятные страдания своим родным и близким…

Только сейчас я отчётливо понял, что был не лучшим сыном, мужем, отцом и другом! Внезапно пробудившиеся угрызения совести не позволили мне потерять остатки самообладания. Надо выбраться отсюда и у всех попросить прощение! И у живых и у мёртвых!

* * *

Большинство моих, безвременно погибших друзей и коллег отправлялись к праотцам быстро и без рассуждений. Я вспомнил гибель друга Витьки — Помидора. Его накрыло глыбой весом около тонны. Когда её подняли — мы сняли шапки перед кровавым месивом. Это было всё, что осталось от весельчака и балагура — Виктора Петровича Кряжева.

А Борька Крылов? Полез на отвесную скалу, чтобы проследить рудную зону. Летел вниз три секунды! Врачи с санитарной вертушки сказали, что он умер в полёте от разрыва сердца…

А о гибели взрывника Саваттеича, я написал сценарий — миниатюру. Да простят меня почитатели современного кинематографа, я не дал сказать главным героям ни слова!

Если бы у меня было достаточно денег, я непременно пригласил наших звёзд, чтобы снять фильм в память о своём друге Семёне Саваттеивече Кузнецове.

Жена — Вера Алентова.

Друг жены — Александр Панкратов — Чёрный.

Семён — Иван Бортник.

Старушки, подростки, дети — танцоры из шоу балета "Тодес".

Режиссёр — Михаил Козаков.

Оператор — Юрий Векслер.

Фабула: Женщина и двое мужчин образуют вульгарный любовный треугольник. Развязка полна экспрессии и драматизма:

Картинка первая.

*ЦУ Оператору: Попеременно брать крупным планом резвящуюся парочку и глаза мужа.

Скромная до слёз квартирка. Гостиная, она же спальня. Диван эпохи первых пятилеток. На нём двое. Поза номер 5 по Камасутре. За играми парочки наблюдает мужчина. Это — неожиданно вернувшийся из экспедиции муж, то есть Саваттеич. То, что он видит — потрясает его до глубины души. Его губы беззвучно шепчут: " Эх! Маруся, Маруся " Парочка увлечена сменой позы номер пять на позу номер семь и не замечает Саваттеича.

Картинка вторая.

*ЦУ Оператору: Показать идиллическую картину взаимоотношений между соседями во дворе многоквартирного двухэтажногодома. Заострить внимание на клумбе с цветами. Общим планом: старушкина лавочке, дети в песочнице, подростки, играющие в дурака. Наезд камеры на Саваттеича…

Рогоносец выскакивает во двор и мечется, сшибая всех на своём пути. В глазах детей испуг, старушки помоложе, щерясь, зазывают бедолагу в гости. Пьяненькие подростки пытаются залезть на тополь, чтобы всё увидеть своими глазами. Звучит музыка из оперы Жоржа Бизе "Кармен". Тема: Тореро и Кармен. Вокруг Саваттеича образуется круг. Дети, подростки, старушк — все кружатся в вихре танца. Но Саваттеич ни на кого не обращает внимания. Он кусает себя за указательный палец, приходит в себя, находит досточку, подпирает ею дверь своей квартиры, садится на скамеечку, закуривает, достаёт боевик, осматривает, тщательно снаряжает, затем спокойно поджигает и бросает в окно спальни. В это время, Серафима Митрофановна вкушает сладкие плоды греха в позе номер 11 по Камасутре.

Картинка третья.

*ЦУ Оператору: Очень крупным планом: глаз Саваттеича и дырки на носках соперника.

Однако промахивается! Бросает второй раз — опять осечка! В третий раз мечтает бросить, а боевик — то над головой и взрывается! Частьи тела висят на тополе и лежат на клумбе…

К форточке спальни прицепился глаз. Эдакое, недремлющее око… Тихо звучит музыка: Финал. Из той же оперы.

Парочка продолжает упражняться в позе номер 14 по Камасутре.

Конец.

*ЦУ — ценные указания.

Симочка искренне горевала по мужу, но время не река — вспять не повернёшь! Грустные воспоминания придали мне сил: Тоннель расширился, и я вывалился в точно такую же яму, только ничем не закрытую! Надо мной сияли звёзды, свежий воздух пьянил. Как же я здесь очутился? От кого бежал? От себя или от Веры?

2. — Восток — дело тонкое.

В институте Геологии, на кафедре аэрокосмических исследований появилась сотрудница — обаятельная, эрудированная, с элементами западного воспитания. Белоснежка — ни дать, ни взять! Чтобы произвести на неё впечатление, мы с Сашкой Свитневым не жалели сил. Во — первых: мы забросили свои диссертации. Во — вторых: мы предупреждали каждое её желание. В — третьих: два гнома ростом сто восемьдесят сантиметров с хвостиком влюбились!

Однако наши потуги совсем не трогали Верочку. Тогда мы решили удивить её: Открыв бутылку "Ройяля", мы мгновенно испили её содержимое до дна. Глаза у дамы буквально слетели с орбит, когда мы, занюхав выпитое замусоленным сухариком, начали искать по карманам деньги на вторую порцию огненной воды. Обнаружив сорок семь копеек, мы искренне расстроились, обнялись и запели: "Ой, мороз, мороз не морозь меня!"

Описываемые события происходили летом, мы с Шуриком были трезвы, как космонавты, потому — что на самом деле пили противную хлорированную воду из-под крана, но это не мешало нашему куражу.

Часто мы поили Верочку "эликсиром вечной молодости, приготовленным из колосков овса, выращенного на моём подоконнике, с использованием естественной органики". На самом деле — это был трижды женатый чай.

И, наконец, я подстригся! Мои обнажённые уши являли собою зрелище, имевшее успех у слабого пола. Однако, на этот раз " Акелла" промахнулся. Но мы со Свитневым не "сломались". Выдумки продолжали сыпаться из нас, словно мука из сита. Но в один прекрасный момент я понял: Тактику надо в корне менять!

Маска Арлекино была сброшена, вместо неё "появился несчастный Пьеро"…

Я выждал подходящий момент и поведал девушке о "трагедии, разыгравшейся, много лет назад, в нашей семье":

"Вернувшись из очередной экспедиции, мой папа занялся любовью с мамой. Через девять месяцев родились близнецы. Я и моя сестрёнка. Видимо нам с сестрой было тесно во чреве мамы, потому что мои уши оказались сросшимися с пятками сестры. Оказалось, что за год до нашего появления, папа искал и нашёл урановое месторождение. И, конечно же, получил "дозу"…

Но маме ничего не сказал, так как подписал соответствующую бумагу…

Верочка слушала меня, затаив дыхание! Из её прекрасных глаз текли слёзы! А я продолжал срывающимся от волнения голосом…

К какому бы медицинскому светилу не обращались, убитые горем родители, — от всех получали отказ! Мама слегла, отец запил! Тогда сосед по площадке дядя Вася — фронтовик, прошедший войну от звонка до звонка, потерявший правую руку при форсировании Эльбы, наточил трофейную бритву, изготовленную, по его словам на заводе Круппа в цехе ширпотреба, продезинфицировал её и своё нутро, перекрестился и, двумя уверенными взмахами левой руки отсёк мои уши от пяток сестры"!

На следующий день Сашка сказал мне, что почти поверил про уши и дядю Васю. А Белоснежка стала ласковой, словно мать Тереза. Я часто ловил её нежный взгляд, направленный на мои "лопухи" и тихонько млел. Мы начали встречаться. Наша идиллия закончилась бряцаньем цепей Гименея. Вскоре Вера подарила мне хорошенькую девочку Полину Руслановну. Мы были счастливы и беззаботны.

Шёл 1991 год. Наступило смутное время. Наш семейный бюджет стонал от перегрузок. Приходная часть стабильно стремилась к нулю, а расходную зашкаливало, и переломить ситуацию не представлялось возможным. В семье начались ссоры. Жена и тёща настаивали на прекращении моей научной деятельности, так как не видели в ней никакой перспективы. Они нашли для меня работу на рынке. Я позволил себе не согласиться с их предложением, собрал чемоданчик, попрощался с дочкой и ушёл.

* * *

Буквально через полгода мне крупно повезло. Я заключил десятимесячный контракт с частной геологической фирмой, исследующей геологический потенциал Ирана. Несколько дней спустя, я прилетел в Тегеран. Встретили меня так, словно я был родной племянник Саддама Хусейна. Мне, осколку развитого социализма, определили оплату в размере полторы тысячи баксов в неделю. Я был потрясён щедростью фирмы и готов был свернуть горы в буквальном смысле!

Прежде всего, меня познакомили с достопримечательностями столицы. Я восхищался красотой храмов и мечетей. Побывал у могилы аятоллы Хомейни. Его тело покоится на солдатском кладбище. Могила отличается от других роскошью и величием. Кладбище новое. На нём захоронены, погибшие за дело революции, молодые иранцы. История повторяется…

* * *

На следующий день, после знакомства с коллегами, я принялся изучать фотоснимки территории Ирана, сделанные с космического спутника Лансдат. Этот американский фоторобот сканирует территории стран. Заинтересованные фирмы и государства покупают информацию за приличные деньги. А такие товарищи, как я — разгадываем приобретённые ребусы. Местные геологи — эрудированные ребята. Я быстро освоился, и мы часами сидели за компьютером, ломая голову над загадками, преподносимыми матушкой природой. Я немного говорил по-английски и на фарси. Как — никак родился и вырос в Таджикистане. Иранцы хорошо говорили на двух — трёх языках. Их образованности я завидовал и старался быть с ними на "уровне".

* * *

Через неделю приехал ещё один специалист из Москвы — Сергей Егорович Удавкин.

Он уже работал здесь. Профессионал старой закваски. С тихим голосом и глазками — буравчиками. Я сразу окрестил его "Человеком в футляре". Но сильно ошибся! Это был футляр без человека! Мы с первого дня не понравились друг другу. Он не понимал, как это мне за столь короткое время удалось завоевать симпатию и уважение иранских коллег. Мою эмоциональность он воспринимал как нечто неприличное. Мой ритм жизни раздражал его настолько, что он неоднократно делал мне замечания. Но я помалкивал. Понимал, что наши ссоры лишь навредят общему делу. Однажды Сергей Егорыч в порыве неприязненности процитировал мне отрывочек из басни дедушки Крылова:

"Какие у тебя, Руслан, ужимки и прыжки! Я удавился бы с тоски, когда бы на тебя был чуточку похожим"! Меня рассмешил его выпад. Я добросовестно пытался подобрать приличные слова, которые могли бы раз и навсегда убедить этого старикана в том, что я не собираюсь равняться с ним. "Ехать по его узкоколейке" мне не хотелось даже во сне! У него своя судьба, у меня — своя.

За те несколько секунд, что я унимал ярость, вспыхнувшую в моём продолговатом мозге[1], он шипел, не скрывая ненависти, что похоронит меня здесь в Иране.

Каким — то шестым чувством я понял, что Егорыч не шутит!

Как скоро он собирался исполнить задуманное — я не знал и не хотел знать! Я просто работал. Задача была непростой: Найти промышленное месторождение золота. Хотя бы 1 — 2 грамма на тонну руды. "Найдёшь металл — купим тебе хорошую машину" — не раз повторял мой шеф Али Захир.

* * *

Иранское нагорье открыто всем ветрам. Лишь случайно можно наткнуться на оазис или полуразвалившуюся кибитку скотовода. Рядом проходит граница с Пакистаном и Афганистаном. Оттуда контрабандисты везут наркотики, ширпотреб и недорогую, бытовую электронику. Обратный груз — бензин. Ночью граница открыта для всех, кто хочет подзаработать. Бензин везут в двухсотлитровых бочках, прицепленных к автомобилям. Тойоты и джипы мелькают словно мыши.

Местные власти предостерегали нас: "Не связывайтесь с челноками! Убьют, спрячут, никто не найдёт!" Но "бизнесмены" не тратили своё драгоценное время на русских геологов. У них были заботы другого плана: Их интересовала тара любого калибра, поэтому они частенько перекидывались парой фраз с нашим водителем Ахмедом, который, подкинув нас к очередному шурфу, сидел перед маленьким костерком и курил. Мой напарник Фархад говорил, что Ахмед курит опиум. И вправду, посидев у костра, тот становился либо очень разговорчивым, либо очень хмурым. А когда вёз нас обратно, то здорово встряхивал или даже опрокидывал старенького "Лендровера". Случалось, во время движения что-нибудь терялось, например, колесо или кардан. Мы привыкли к фейерверкам, вызываемым замыканием клемм и грохоту, срывающегося с насиженного места, аккумулятора. Несмотря на свое пристрастие к "дури", Ахмед был неплохим парнем.

Моя жизнь в Иране текла довольно размеренно: Работа в офисе, экспедиции за пробами, редкие дружеские беседы с коллегами, изучение английского языка, отдых. Это продолжалось до тех пор, пока местные власти не организовали крестовый поход против наркотиков и тех, кто способствовал их распространению среди населения. Они согнали к границе солдат, сделав жизнь контрабандистов невыносимой. Их семьи теряли единственный в этих краях источник дохода. В стране ввели полувоенное положение.

Кампания по борьбе с наркобизнесом преподнесла нам некоторые неудобства. Фирме пришлось каждый раз оформлять разрешение на экспедицию в интересующее нас место.

Однажды я заметил около Ахмеда маленького, небрежно одетого человека. Он что-то оживленно говорил, а Ахмед отрицательно качал головой. Подозвали меня. Иранец без предисловий предложил мне содействовать в транспортировке наркотиков от границы до Захедана. Знал наверняка, что нашу машину никогда не обыскивают на шлагбаумах.

Мужчина быстро говорил, а Ахмед переводил: "За это тебе будут давать опиум, много опиума, деньги, а также предоставят свое радушие… Но если ты откажешься, тебе отрежут уши"…

Отрезание, каких — либо жизненно важных органов, часто используется у здешних, мафиозно — племенных боссов в качестве радикального средства убеждения. Мне об этом рассказывал шеф. Учитывая то, что к наркотикам я полностью равнодушен, и к тому же здесь, в Иране за торговлю ими положена смертная казнь, я предпочёл потерять свои уши. Тем более, мне не привыкать! (Сейчас я расскажу правду и ничего кроме правды о них!) В десятом классе я громко хлопнул дверью кабинета физики, и через мгновение на меня полетели осколки наддверного окошка. Все — мимо, кроме двух, упавших точно на мои "пельмешки". Пришивал молоденький хирург, но получилось почти "от Кутюр"!

Правый граммофончик тесно прижат к черепу, а левый — изящно оттопырен. С тех пор, чтобы не пугать девушек, я ходил элегантно — лохматый. Так что предстоящая операция меня почти не взволновала. Тем более время её исполнения определено не было.

О своем решении я жестами сообщил Ахмеду.

— Иншалла[2], — протянул он разочарованно и что — то сказал мужичку.

Видимо, для исполнения угрозы, контрабандистам необходимо было с кем-то посоветоваться, и меня пока оставили в покое.

Вечером я рассказал Сергею Егорычу о предложенном сотрудничестве. Неожиданно, тот повёл себя странно. Пока мы разговаривали, меня не покидало ощущение, что он провоцирует меня заняться криминалом…

— Глазки — то горят, Руслан! Но ты боишься!

Но я не боялся! Напротив, ощущение надвигающейся опасности будоражило меня. Тем более, Егорыч обещал, что это будет последнее в моей жизни Геологическое Поле.

— А что Вы так переживаете? — спросил я, искренне удивившись.

Я ем хурму, а рот вяжет у вас? Удавкин не унимался, изображая строгого товарища:

— Если ты ввяжешься в это дерьмо, не просчитав все варианты, то всех нас за собой потянешь! Без исключения!

Сделав физиономию, а ля Луи де Фюнес, я пообещал быть честным и достойным сыном своей Родины.

Сергей Егорыч наточил свои глазки — гвоздики и пронзил меня до самых лопаток:

— Молодец! Но надо быть хитрее… А ты уж очень прост… А, может быть, прикидываешься?

Я валился с ног от усталости, и не стал вдумываться в его слова. А надо было!

Прошло несколько дней после встречи с наркоагентом, и я стал забывать неприятную встречу.

Как-то вечером, Фархад, Ахмед и я возвращались на базу. Настроение у всех было приподнятое. Я обнаружил участок, который тянул на хорошее медно — порфировое месторождение. До трассы оставалось несколько километров пути. Неожиданно наша машина остановилась. Ахмед вышел и через минуту доложил, что передние колёса сидят в глубокой канаве. В принципе, мы должны были въехать в нее на полном ходу с последующим окончательным развалом "Лендровера" на составные части, но к этому времени у нас уже была сломана рессора, и мы еле тащились. Все как в кино, только вместо бревна или поваленного дерева — траншея. Когда мы вышли из машины осмотреться, нас окружили какие — то люди. Фархада чем-то ударили, и он упал в придорожный куст. Меня свалили на землю, связали и понесли куда-то мимо Ахмеда. Он, заметив мой укоризненный взгляд, развел руками.

После трехчасовой езды по ночной пустыне, мы прибыли к "месту назначения". Меня бросили в загон около большой войлочной палатки. Когда мои глаза привыкли к темноте, я обнаружил рядом с собой симпатичного белого верблюжонка. Он был красивый и грустный… Его большие, влажные глаза светились недетской мудростью, Я знал, что этому одногорбому "чуду" надо понравиться. Они не любят, когда к ним притрагиваются, или делают резкие телодвижения. Рассердившись, этот малыш может запросто убить или покалечить резким ударом изящной ножки. Пообщавшись несколько минут с юным кораблём пустыни, я уснул.

Ранним утром следующего дня двое мужчин подтащили меня к небольшому костру, у которого уже сидело несколько человек. Не торопясь, развязали, налили чаю, дали кусок лепешки и куриную тушку с оторванными конечностями.

После трапезы один из них взял в руки нож и стал мне что-то говорить. В его речи часто повторялось слово "гуш", что на фарси означает ухо. Я понял, чего сейчас могу лишиться и, надеясь, что они ограничатся одним ухом, принялся вспоминать, какое из них оттопырено. Вспомнив, что левое, я повернул голову нужной стороной к незамысловато вещавшему и красноречиво жестикулирующему бандиту. Мысли мои метались, руки нервно теребили связку камешков, в которых я не так давно искал золото… (Всякий геолог, отколов образец, изучает его с помощью лупы, затем связывает длинной крепкой капроновой нитью в гроздь, которая всегда болтается у пояса.)

Внезапно я вспомнил фильм, где с помощью зеркал бы сожжён корабль. Я вынул из кармана лупу, поймал солнечный луч и начал нагревать голень правой ноги. Кожа под лупой покраснела, затем почернела и начала дымиться. Не торопясь, стиснув зубы, я расширил пятно до размеров мелкой монеты, а затем с пафосом начал выжигать следующее…

Вглядываясь в лица моих похитителей, я увидел ужас и отвращение, смешанные с удивлением, Один из них — толстощекий и довольно высокий подошел ко мне, охватил своей лапой запястье моей левой руки и повернул так, как будто хотел измерить мой пульс. Другой своей граблей он схватил лупу и стал собирать пучок света в основании моей кисти. Но у больших мужиков обычно слабые нервишки! И очень скоро шипение, и запах горящей плоти остудили его садистское любопытство. Дырка получилась совсем маленькой и на глазах затянулась. Фокус удался. Про уши никто и не вспомнил!

Разбойники связали меня, грубо забросили в кузов синей облупленной "Тойоты" и повезли в горы. Машина долго петляла среди невысоких, выжженных солнцем холмов. Любуясь ими, возможно в последний раз, я вспоминал Верины пирожки…

Наконец, бандиты остановилась. Меня вытолкали из кузова и поставили на ноги. Я пытался сказать нечто остроумное или, по крайней мере, жизнеутверждающее, но, получив сзади сильный удар в голову, отключился…

3. Главное — не открывать глаза. Удавкин пожаловал в гости. Предсмертная проповедь.

Утро принесло мне новее заботы. "Что же делать? — думал я, прислонившись лбом к холодному камню. Как выбраться из штольни? И почему меня так тошнило ночью?

И вдруг раздался знакомый высокий голос.

— Как поживаешь. Руслан?

— Сергей… Егорович? — Я не верил своим ушам…

— Да, это я, — явно улыбаясь, ответил мой бывший напарник.

С Фархадом. Напугал ты нас. Приоткрыли яму — в стенке дыра, тебя нет!

Нехорошо! Сначала думали, что ты ушел, не попрощавшись. Но когда стон услышали, сразу успокоились, потому что знаем: Джентльмены сермяжным способом не уходят! А ты, я знаю, причисляешь себя к этой породе!

Ведь так? Кстати, нам вчера анализы пришли из Еревана.

В одной твоей пробе золота полтора грамма на тонну.

И меди почти два процента.

Я молчал. Да и о чём было говорить с людьми, предавшими меня?!

Егорыч, зная о моей любви к "ораторскому искусству", забеспокоился:

— Дорогой, а ты не глубоко зарылся? Слышишь меня?

Я стиснул зубы и постарался ответить спокойно:

— Слышу. Так Вы заодно с наркомафией?

— Заодно, не заодно. Какая тебе разница?

— Никакой, — подумал я и замолчал…

— Ты говори, говори, — попросил Удавкин, что-то отбивая молотком.

— Проси что пожелаешь!

— Не дождётесь! — Я решил ограничиться односложными ответами.

— Вот ты всегда так. Знаешь что Руслан? Хочу тебе посоветовать…

Помочь, так сказать, обрести покой…

"Ты можешь заснуть, и сном твоим станет простая жизнь!"

Представь себя отшельником — легче будет. И про жизнь свою непутевую подумай… Вслух! Возможно, и поймешь, почему в эту

яму попал. А я буду дразнить тебя Чумазым Заратустрой!

Сергей Егорович чувствовал, что достает меня. Это придавало ему силы для продолжения истязаний. Подошел Фархад. Удавкин что-то сказал ему на английском языке и радостно засмеялся…  А я, чтобы не сойти с ума, начал шептать…

…Не бойся боли души и тела… Боль — свидетельница твоего бытия… Очисти свою душу — зависть и злоба сминают день и отравляют ночь, гнев и гордыня — пыль и сор, они закрывают солнце…"

— Медленнее, Руслан! И громче, — услышал я отдаленный голос Удавкина.

— Я старый и глухой человек не все слова различаю. Ты с выражением говори.

— Вы меня сбили! — сказал я спокойно. — А что, Фархад с вами?

— Со мной! Он на тебя очень обижен…

Всё верно! Фархад замечательно работал на компьютере, но не было у этого высокого, улыбчивого иранца азербайджанского происхождения страсти и азарта настоящего геолога.

Любые изыскания — это детектив, остросюжетный и динамичный. То, что ты ищешь, спряталось глубоко в недрах земли! Или высоко в горах под ползучими ледниками. При этом оно не забыло разбросать повсюду вещественные доказательства. Их надо найти, собрать воедино, тщательно проанализировать и принять решение. И, только потом — ножами бульдозеров, стилетами буровых скважин, скальпелями шахт и штолен довести "Дело всей жизни" до логического конца…

Да, не горел Фархад на работе… "Я — петрограф, а не осёл" — говорил он, когда нужно было напрячься и пройти пару километров с грузом. Часто приходилось идти одному. Когда усталый и злой, с тридцатью килограммами проб в вещмешке и еще двадцатью в штормовке, я приползал в лагерь, — Фархада, как обычно, ещё не было. Правда, когда он появлялся — всегда просил прощение! Да и в других, менее обременительных маршрутах его больше интересовала безопасность от лихих людей, чем прослеживание рудной зоны от начала до самого конца.

— Эй-эй! Ты чего? — не выдержав паузы, заволновался Удавкин.

— Ты чего молчишь? Не умер?

"".Не спеши, послезавтра — смерть. Улыбнись правдолюбцу и помири его с лжецом; братьям — близнецам не жить друг без друга. Обида глупа как обидчик.

Улыбнись скупому — он боится умереть бедным и меняет этот день на фальшивые монеты. Улыбнись подлому, — он меняет свет дня на темень своей души. Улыбнись им и себе в них и отведи глаза на мир. Послезавтра смерть, а эавтра- её преддверие. Живи сегодня и здесь… И жизнь станет бесконечной!

* * *

…Когда же я умирал в последний раз? Очень давно! От перитонита… Приступ начался дома. За пару часов я похудел на четыре килограмма.

Мама вызвала скорую помощь. Все остальное — словно в страшном сне. Когда я очнулся, вокруг меня кружились желтые, но веселые и жизнерадостные люди. Я же, белый, как полотно и прозрачный, словно китайский шёлк лежал без движения и не мог понять, где я и кто я. Мама мне после рассказала, что на второй день моего присутствия в гостях у приёмных детей Гиппократа, появился какой — то старичок.

Оказалось, что он — бывший врач-инфекционист. Ему, видите ли, дома не сиделось… Походил везде, слюной побрызгал. На меня наткнулся…

Всмотрелся в моё лицо и говорит лечащему врачу: "Везите-ка этого атланта в операционную… Ну, ежели в дороге помрет, сворачивайте в морг… У этого "красавца" обширный перитонит с интоксикацией!

Волшебники в белых халатах засуетились, и уже через неделю я гонял на велосипеде с друзьями.

* * *

Так, что там у нас с проповедью? Надо бы что-то о жизни и смерти вспомнить!

…Чтобы жить, надо умирать, чтобы иметь, надо терять. Надо пройти весь путь, зная, что он ведет в никуда, и, следовательно, бесконечен…

— Ну, слава Богу! — донесся до меня голос Сергея Егорыча

— Тебя, Руслан, почти полчаса не было. Фархад мне уже на небо пальцем показывал. А фразочку "чтобы иметь, надо терять" — это ты загнул. А "чтобы жить, надо умирать" — это правильно! Молодец, что рассматриваешь словоблудие Ницше, как руководство к действию!

— Чем Вы недовольны, коллега? Для Вас все складывается наилучшим образом.

— Да нет! Не все. Мучаешься ты как-то не так. Может быть, я мешаю? Чуть раньше, ты более естественно стонал. А сейчас — из рук вон плохо…

— Привыкаю… Кстати, спасибо, что вы не курите. Меня мутит и выворачивает при одной только мысли о сигарете!

Удавкин, словно ожидал моего признания. Ласковым голосом, не терпящим возражений, он проворковал:

— Фархад. голубчик, принеси, пожалуйста, сигареты. И, смотри, зажигалку не забудь. Минут через пять мучитель стал прикуривать сигареты и бросать на дно ямы. Несколько из них упали мне в ладони, другие провалились в щели междумоим торсом и камнем. Я закричал от удачи, а Егорыч это понял по своему, и тут же заметил, что рад содействовать моему хорошему самочувствию. Зажжённые сигареты приятно щекотало тело, уставшее от однообразной боли, Сладковатый дым входил в легкие давно забытым кайфом. Я представил себя, лежащим после плотного обеда, в тени Лендровера:

Я медленно и глубоко затягиваюсь, сосуды головного мозга наполняются до боли родным веществом и превращаются в тонюсенькие иголочки… Они проникают в каждую клеточку, боль утихает, мысли становятся ясными, а ситуация не такой безнадёжной…

* * *

— Ну что, не стало лучше? — спросил Удавкин, громко откашливаясь и возвращая меня к действительности…

— Слушай… Егорыч! Чем я тебя так достал? Ты измываешься, как будто я тебе яйцо оторвал. Хотя черта с два тебе их оторвешь! Отбить только можно Ты же из камня!

"…Ты бежишь от жизни, но прибежать никуда и не к чему не можешь. И устало прячешь голову в сыпучий песок повседневности. Хоть дышишь ты там неглубоко, но секунда за секундой песчинка за песчинкой замещают твои легкие, твое живое мясо, твой еще сопротивляющийся мозг, твои еще крепкие кости. И вот ты уже каменный идол и лишь иногда твои, не вполне остекленевшие глаза сочатся, не умеющие умереть в тоске о несбывшемся…"

Господи! Кому я читаю? Я замолчал и тут же ощутил невыносимое чувство голода. Сколько времени я подавлял свои естественные желания?

…Моя фантазия усадила меня за дастархан. На нём красовались:

Люля-кебаб, листы лаваша, плов с барбарисом и виноградными усиками самбуса, бешбармак. Я представил, как беру ромбик вкуснейшего вареного теста, заворачиваю в него маленький кусочек желтенькой картошечки, чуть — чуть баранины и красненький ломтик морковки. А маленькие кусочки прозрачного жира плавают в самбусе и так похожи на жемчужины!

Неожиданно вспомнилось, как мы в начале девяностых обедали в нашем институте. Кандидат географических наук Плотников — удачливый, молодой ученый, приносил с собой пол — литровую банку с потерявшими всякую самобытность, остатками домашнего супа. Осторожно откручивал крышку, опускал кипятильник, разогревал и потом медленно, пряча глаза, ел. Чтобы доставать со дна глубокой банки харч, ложку приходилось держать за самый кончик ручки. А она то и дело выскальзывала, и даже падала на пол.

А наш умный и расчетливый третейский судья, кандидат наук и компьютерный бог, да и просто мой закадычный друг Свитнев?! Из месяца в месяц приносил с собой две маленькие бугристые картофелины, яичко и горбушку серого хлеба. Все это он бережно располагал на ведомости планового ремонта атомных электростанций. Разложив, озирался, а затем деловито и аккуратно чистил, солил и, сделав паузу для растяжки процесса — ел.

Я же регулярно дробил окаменевшие горько-соленые кубики говяжьего бульона, затем высыпал их в граненый стакан, заливал крутым кипятком, посыпал зеленым луком, росшим на подоконнике и немного остудив, пил.

Наша стокилограммовая глыба — доктор наук Викторов, держал марку и поэтому посылал лаборантку в буфет за крохотной булочкой или пряником. Потом ел, прикрывая "ладошкой" X — объект и торжествующе на нас поглядывая. Мы делали на него ставки в размере рубля, пытаясь угадать, что же на этот раз принесла Аллочка. Это был мой единственный дополнительный приработок в рабочее время. И, как правило, очень редкий.

* * *

…Баран, какой я баран! Все ведь было, кроме денег. А они, как известно — дело наживное! Хотел остаться самим собой. Пронести и сохранить свою неповторимость по жизни, словно Красное знамя! Вот теперь сижу в глубокой яме и сохраняю…

— Ты слабый, Руслан, — донёсся до меня жизнерадостный голос Удавкина. И противоречивый. Ты не можешь жить просто, как все нормальные люди! Если никого не "укусил", — тебе плохо! Но ты наверно оценил, что я по доброте своей помог тебе избавиться от серости зарубежного бытия! И заметь! Совершенно бескорыстно! Ты не хотел, но я настоял! Скажи спасибо дяде Сержу!

Наконец — то я понял, почему меня мутило, и жутко болела голова! Эти сволочи дали мне дозу! Но я сделал вид, что не понял намёка и спокойно констатировал:

— Я отлично себя чувствую! Готов к переговорам и дальнейшим сюрпризам! А Вы, дядя, хорохоритесь, но всё напрасно! Кстати, вечером не забудьте принять горсть таблеток и поставить тёпленькую клизму! Мне почему — то кажется, что Вы регулярно рвёте свой зад, заботясь о таких болванах, как я! Даю совет совершенно бескорыстно! А когда вернётесь в Москву с радикулитом, щитовидкой, гипертонией, геморроем и извините за правду — простатитом и, как следствие — импотенцией, непременно посетите врачей соответствующего профиля! Они с удовольствием вытряхнут, заработанную Вами, "зелень" на дорогостоящие операции и последующее лечение! Хотя, лучше бы Вы потратились на гробовщика и посетили нотариуса, чтобы после вашего убытия к чёртям на сковородку, родственники остались довольны. Разве я не прав, дорогой дядя Серж?

Ну, что молчите? Жало проглотили?

— А ты сдохнешь! Завтра же сдохнешь! Уж я расстараюсь! Тихо, но уверенно пообещал человек, которому я только что, с претензией на точность, поставил диагноз.

* * *

"… Не принимай себя всерьез, ведь серьезность — это ощущение или желание значимости. А что может значить природа и ты — ее частичка? Кто может оценить Вселенную в целом или в частности? Знания человечества сиюминутны и субъективны, и с каждым мгновением они неудержимо расходятся с действительностью, даже если оправлены в бетон законов…"

Трах-тара-рах-тах! Я вздрогнул, услышав гром, издаваемый металлом. Наверху что — то изобретали. Потом всё затихло.

— А может быть, всё это мне привиделось?! И Удавкин и Фархад и сигареты. Я улыбнулся собственной фантазии.

— Эх, выпить бы сейчас!

"А когда я пьян мертвецки, Веселюсь по молодецки!" вспомнил я любимую строфу из Вагантов, а потом Юрку Плотникова, с которым мы, в Новогодний вечер, непотребно пьяные, просили милостыню в переходе на "Чеховской":

"Подайте кандидатам наук на пропитание!"

Охрипли, замёрзли, но кое — что собрали! Купили пакет сушек, газету "Правда" и пару банок пива.

* * *

Но тут опять загрохотало. Это мои коллеги придавливали автомобильную дверь каменными глыбами.

— Зачем Они закрывают? — удивился я. — Неужели Егорыч думает, что у меня хватит сил вылезти? А что же на этот счёт сказал дедушка Фридрих?

…И скоро из окружающего воздуха воплотится то, что соединяет землю и небо — появится Смерть. Ты поймешь, что жизнь прошла, и наступило утро небытия. И уже не твое солнце движется к закату…

4. Свобода!

Я настроился умереть тихо. Однако слова, всплывавшие в моей памяти, мало походили на молитву. Это было заклинание — эффектное, мрачно-торжественное, с блестками надежды на прекрасную потустороннюю жизнь.

Пока я тщательно проговаривал их, на меня упал небольшой камешек. Затем я ощутил толчок, идущий из-под земли.

— Не дадут умереть спокойно.

Шум усилился. Я напрягся, закрыл голову руками и не напрасно!

Первый камень упал мне прямо на руки. На него упали другие.

Стало нестерпимо больно. Штольня потихоньку обваливалась.

— Если меня засыплет заживо, то последние минуты жизни я проведу достойно! И, слава Богу, что больше не увижу этого мерзкого Егорыча с улыбкой Джоконды!

Пока я решал, как себя вести, обвал прекратился. Я вытащил ноги из кучи земли и камня, поднял руки вверх и упёрся ими в дверку, прикрывающую меня от "непогоды"…

— Похоже, я вылезу из этой дыры, — подумал я, наслаждаясь способностью соображать.

— Ну и что? Самое лучшее, что ждет меня впереди — это голодная смерть в безводной пустыне. Или "друзья" снова поймают и посадят меня на иглу. Для надежности. Нет! Лучше сразу умереть! А с другой стороны, лежать и ждать смерти пошло и скучно…

Выбраться было не просто, но свет звёзд, проникавший в дырочку от отвырванной ручки, давал мне силы и я, словно ниндзя стал карабкаться по боковым стенкам штольни. Подобравшись к горловине штольни, я начал скрести землю, срывая кожу с пальцев, и плача от ненависти к коллегам по цеху.

Кое-как протиснувшись в проход, образовавшийся между дверцей и кромкой ямы, я, извиваясь, словно уж, отполз от своей потенциальной могилки. Затем лег на спину и закрыл глаза. Внезапно каждую клеточку моего израненного тела сковал холод. Зубы начали постукивать, руки и ноги свела судорога.

— Это остатки дозы и причуды температурного режима каменистой местности, — безразлично подумал я.

— Там, в каменном мешке, было тепло. Но там не было Свободы, этой странной субстанции, заставляющей человека делать всё, чтобы получить её!

Внезапно раздавшийся шорох, вывел меня из философского состояния, и я увидел на фоне светлеющего неба две ушастые фигурки. Они были неподвижные, и чего — то ожидающие…

— Наверняка это лисы или шакалы. Когда я совсем ослабею, они растерзают меня.

Я представил, как эти твари рвут мою печень, и вспомнил древнегреческий миф о Прометее:

— Его спасли, а я погибну. Мною, утолят голод! Господи, помоги своему заблудшему барашку!

И вот, наконец, одно из этих мерзких животных, совершенно спокойно подошло ко мне и стало обнюхивать.

— Досчитаю до десяти и попытаюсь поймать, — подумал я и усмехнулся своей самоуверенности. Но на счете "десять", совершенно неожиданно, я схватил хищника за переднюю ногу. Он дико завизжал, бешено задергался и, конечно, вырвался бы, но я нашел в себе силы перевалиться и придавить его своим телом.

Дичь, сомнительных вкусовых качеств и наверняка зараженная какой-нибудь микроскопической гадостью, которая спровоцирует массу болезней, не шевелилась.

— Что же мне с ней делать дальше? — Это был главный вопрос, волновавший меня.

— Все пернатое и пушистое ощипывают…

Тварь от моих рассуждений нервно взвизгнула и попыталась освободиться.

— Охотник хренов! Сначала надо было её прикончить!

Нащупав шею животного, я сжал её пальцами и держал до тех пор, пока тело животного не обмякло. Затем я ощупал тушку в поисках лакомого кусочка. Конечно, это был окорок… Выдернув клок шерсти зубами, я долго сплевывал прилипшие к языку волосинки, затем разорвал зубами кожу и стал выедать теплое мясо.

* * *

Солнце уже поднялось.

— Итак, я сыт… Что дальше? — думал я, отдыхая после первобытной трапезы.

— Если пойду на север, то километров через 50–60 наткнусь на автомобильную трассу. Я ее хорошо помню по космическим снимкам. Там меня подберут и подбросят в Захедан, если не случится чего-нибудь ещё. Интересно, сколько я себя помню, судьба время от времени подталкивает меня к краю жизни и, продемонстрировав бесконечность форм смерти, уводит в сторону. Бережет меня кто — то, или просто хочется верить, что бережет?

Отойдя от ямы метров на сто, я вернулся. В голову пришла мысль, что Удавкин, или его сообщники могут в любой момент вернуться, не найти меня и организовать погоню.

Я тщательно собрал остатки своего завтрака, закинул их в своё бывшее пристанище, присыпал землёй, прикрыл дверцей и с чувством, что всё делаю правильно, потопал прочь от страшного места. Я шёл и рассуждал:

— Примерно через пару часов внутренности протухнут. Удавкин, втянув в себя воздух, поймет, что я вконец испортился и довольный этим обстоятельством закатит пирушку…

* * *

Прошкандыбав пять или шесть километров, и, устав шарахаться от подозрительных машин, я решил отдохнуть, найти пищу, а ночью, ориентируясь на Полярную звезду, продолжить путь. Выспавшись, я нашёл черепашку и окоченевшую змею. Пища показалась мне сносной. Вторые сутки моего путешествия подходили к концу. Жажда становилась невыносимой. Я плёлся чуть живой, то и дело вспоминая кадр из мультика "Маугли" и добавляя свои галлюцинации: "Звери собрались на водопой и среди них человеческий детёныш". И этот детёныш — я!

Наконец Создатель сжалился: Я увидел лужу! Колер у воды был светло-коричневый, но я познал вкус этого божественного источника.

Ночью мне несколько раз пришлось прятаться от "Тойот" — неутомимых тружениц, сеющих кайф, а в случае передозировки — смерть. Глупо было бы встретиться со своими старыми знакомыми. Одна из "Тойот", как мне показалось, искала меня. Фары этой машины внезапно вспыхнули в сотне метров от меня.

Я упал на четвереньки и побежал аллюром "три креста". Машина немедленно сделала манёвр. Ослепленный её ярким светом, я, совершено бездыханный, упал за небольшой камень. "Тойота" прошла совсем близко, и я заметил за баранкой Масуда, видимо, до сих пор мечтающего отрезать мне какой — либо орган. Рядом сидел Удавкин в своей обычной сине-красной ковбойке и крутил головой… В кузове стояли, оглядываясь, пять или шесть человек в белых одеждах. Увидев эти одеяния, я понял, что меня не заметили, только благодаря моему экзотическому окрасу: Мои, когда — то светлые, а теперь серо — коричневые одежды спасли мне жизнь.

К исходу третьих суток моими внутренностями вплотную занялись микроорганизмы. Несколько раз меня вывернуло наизнанку, но я упорно шёл к большаку.

Уже был виден свет фар, пролетающих по шоссе, машин Я сказал себе: "Ты дойдешь!" И отключился.

5. В раю. Хозяева и гурии. Опять пленник? Ксения, Ольга, Вера, Лейла…

Я открыл глаза. Шелковое, пахнущее лавандой постельное белье, мягкие подушки, невесомое одеяло. На мне — великолепный, расшитый серебряными нитями халат…

"Опять глюки!" — подумал я и больно прикусил язык. Но, увиденное великолепие не исчезло, а наоборот, украсилось множеством восхитительных деталей:

Я возлежал на кровати, необыкновенной красоты, в сияющей чистотой, просторной комнате со стенами, украшенными лепниной и золотым накатом. Пол, покрытый пушистыми персидскими коврами, ждал прикосновения моих кровоточащих ступней. Кругом стояли прекрасные вазы с цветами. На стенах висели гобелены ручной работы. На одном из них было изображено нечто знакомое и, немного поразмыслив, я понял, что передо мной "Тайная вечеря". Мастер, ткавший этот шедевр, не поскупился на цвета. Нити были подобраны так искусно, что мне на мгновение показалось, будто Иисус и его ученики живы…

— Итак, Христос с соратниками ужинают в богатом мусульманском доме… Загадка номер один!

Интересно, что они там едят? Если протертый супчик с пресными лепешками — то я бы отказался и подождал здешнего ужина… Не может быть, чтобы в этом доме не было просторной кухни с изобретательной стряпухой. Изобретательной и жаждущей восхищения!

Откинувшись на подушки, я попытался припомнить, что же со мной случилось после благополучного приземления на обочину автомагистрали Тегеран — Захедан. Но вспомнить ничего не удавалось. То, что приходило на ум, могло быть либо бредом изможденного человека, либо мечтаниями праведника, находящегося в Раю:

Мне виделись белоснежные облака. Я парил в них, окруженный заботливыми полуобнаженными девами со светящимися глазами. Прекрасные создания были охвачены лишь одним желанием — быть мне приятными. Одна из Юнон была особенно нежна. Она не сводила с меня своих чудных глаз, ее тонкие пальчики трепетно касались моего тела…

О, чудо! Я вспомнил все! Девушки, похожие на сирен омывали меня в беломраморной комнате. Одна из них поила меня каким-то божественным напитком. Мне казалось, чтоэто Пери. Глядя мне прямо в глаза, она смахивала пальчиком капельки, катившиеся мне на подбородок. При этом подушечка ее мизинца медленно поднималась к уголку моего рта, и я чувствовал своими потрескавшимися губами тепло ее тела…

Внезапно мои веки отяжелели, и я заснул.

Во сне я убегал от Гуля. Это чудище было похоже на Егорыча. Даже во сне я понимал, что надо спасаться. Возвратившись из мира грез в реальность, я вновь обратил свой взор на Христа и его соратников. Когда я стал разглядывать "ласкового и предупредительного" Иуду, в комнату вошли две женщины средних лет.

На них были черные одежды. Пряди волос были тщательно упрятаны под платки. Их желтоватые глаза внимательно смотрели на меня. Они перекинулись несколькими короткими фразами, а затем обратились ко мне. Язык был не персидский, по крайней мере, не полностью персидский. Вслушавшись, я понял, что это "заболи" — диалект, на котором говорят жители Забола — большого приграничного города на северо-востоке провинции. Это местечко славится рыбой и дешевыми контрабандными товарами.

— Ман фарси намедони. — Сказал я, улыбаясь. Они одобрительно загалдели, а я продолжил по-английски:

— Do you speak English? What date is it today?

Женщины ничего не поняли, но после употребления мною таджикских слов: сол и руз, означавших, соответственно: год и день, закивали головами и что-то долго говорили. Конечно же, я ничего не понял. Потом одна из них вышла и вскоре вернулась с листом бумаги, на котором нетвердой рукой было выведена дата. Выходило, что подземное путешествие и последующий бросок, вернее "ползок", до шоссе продолжались полных шесть дней. В принципе так я и думал:

— Наверно меня уже не ищут! Ну что же! Так даже лучше…

— Ты лежать, хорошо. Ты все хорошо. Мы принес еда, — загалдели женщины, вспоминая английские слова, видимо, только что заученные.

Я поблагодарил их и собрался попросить принести мне что-нибудь из лекарств, могущих помочь моему организму, но сообразил, что знаний английского и фарси вряд ли хватит для точной передачи смысла просьбы, и я могу получить что-нибудь такое, что отправит меня на тот свет. Однако я все же попытался объяснить им, что настоятельно нуждаюсь в большом количестве спирта. Они задумались на пару секунд, затем закивали и удалились.

Через пятнадцать минут появился столик с разнообразной едой. Среди яств возвышалась большая бутылка шотландского виски. Но пить и есть я не смог, потому что столик вкатило и стало разглядывать меня то самое небесное создание с пальчиками, нежнее лепестков роз, которое в одно мгновение перенесло меня в "райские кущи"…

На ней были прозрачные небесно-голубые шаровары, совсем не скрывавшие белизны и нежности бедер. Казалось, что ее обнаженные ступни не касались ковра. Ее животик притягивал мой взгляд! Я уже знал, что этот божественный образ навеки запечатлен в моём сердце. Лицо было скрыто, но я чувствовал, что не видел в своей жизни женщины — прелестнее и совершеннее, желаннее и восхитительнее…

Я представил, как снимаю с неё чадру, и дыхание мое замерло в абсолютном восторге…

"О! Ее грудь! Среди тысячи бюстов и умопомрачительных сосков, принадлежащих всевозможным рекламным богиням, я не видел ничего подобного! Выше человеческих сил описать ее божественное совершенство! Мои изумленные глаза сверкали, словно молнии. Мой мозг замечал одну её прелесть за другой. Я хотел постичь их сущность и предназначение. Понять, почему мне дозволено быть зрителем, почему мне даровано, величайшее счастье видеть, и запомнить все это?

Видеть и запомнить! И больше ничего!"

В конце концов, я потянулся к бутылке. Застенчиво и глупо улыбнувшись, налил себе полный фужер, залпом выпил и начал рассматривать предложенные мне яства… Небесное создание исчезло…

* * *

Здешняя еда требует к себе повышенного внимания. Жаркий климат приучил местных жителей к кислой пище. Если все скисает, значит надо любить кислое. Верх кулинарного творчества — особым способом приготовленные бобы. Они сначала отвариваются, затем, выдерживаются несколько суток где-нибудь на солнце под плотно закрытой крышкой для естественного и полного скисания, а потом съедаются. Я до сих пор помню восторг иранцев, приступающих к приему этой пищи. Бобы, оказавшиеся на столике, я убрал подальше. Потом вынул из протертого супа маленькие сушено-вареные лимончики и отправил к бобам. Все остальное было весьма аппетитным на вид и приятным на вкус.

Утолив голод, я выпил ещё виски и, откинувшись на подушки, вспомнил девушку. На ум сразу же пришли мысли о возможности полноценного общения между мной и ею. Языковой барьер не пугал. Мы одни и мне надо попытаться создать чувственный мир, в котором ее глаза загорятся страстью и она поймет, что все не случайно, все неизбежно, вечно и навсегда…

Мои грёзы становились все откровеннее и волшебнее… Съеденное и выпитое тоже оказало своё действие. И, я не заметил, как вновь очутился в царстве Морфея…

* * *

Проснувшись, я опять увидел женщину в черных одеждах и решил хорошенько её рассмотреть: Выше среднего роста, лицо серое, одутловатое, с богатой растительностью над верхней губой. На носу "изящная" родинка…

Скорее всего, она старшая в доме. Женщина тоже рассматривала меня. На её непроницаемом лице вдруг возникло нечто, похожее на жалость… Она щелкнула пальцами. Вошли девушки, и среди них была та, к которой устремлялись мои сладостные мечты… Каждая выполняла своё дело. Они не обменивались взглядами, не шептались и даже случайно не касались одежды друг друга… Когда я смотрел на одну, то другие как бы исчезали, растворялись в воздухе. Это было необыкновенно и сказочно! Но меня не только завораживало, но и почему — то настораживало всё, происходящее в этой комнате…

Незаметно исчезли все, кроме одной. Именно той, которая являлась объектом моей необузданной фантазии. Она присела на моё ложе, и я мог созерцать таинственно — незнакомый рельеф ее спины…

Вот уводящая в блаженство долина с волнующими островками позвонков. Вот ребрышко, из которого я хотел бы быть созданным и в которое я хотел бы превратиться в конце земного пути…

Неожиданно Незнакомка потянулась пальчиком к безобразной рваной ране на моем плече. На одно мгновение её грудь прикоснулась ко мне. Восторг опалил моё разгорячённое лицо. Сердце застучало так громко, что я не услышал звука неожиданно отворившейся двери…

В проеме черной вороной возникла хозяйка. На серебряном подносе она несла пузырьки и коробочки с мазями и притираниями. Подойдя ко мне, она улыбнулась и, показав на девушку, произнесла: "Лейла". Потом, показав на свою массивную грудь, представилась Фатимой. Вдвоем они растерли мои раны и царапины. Я, оставаясь в трансе, вызванном неожиданным переломом событий, безмолвствовал. Перед уходом хозяйка велела мне выпить какое-то лекарство. Горечь его была вполне компенсирована тем, что чашка со снадобьем управлялась бесконечно изящной ручкой Принцессы… Но, не успев поймать ни одного взгляда Лейлы, я заснул.

Проснувшись ближе к вечеру и обнаружив, что в комнате никого нет, я решил обследовать свой суперлюкс. После небольшой экскурсии выяснилось, что я заперт. Входная дверь, сделанная из крепкого дерева, никак не реагировала на мои попытки хотя бы пошевелить ее. На окнах за стеклами были решетки из толстых железных прутьев. Просторный внутренний дворик с чахлой финиковой пальмой, склонившейся над пересохшим бетонным бассейном, был охвачен оградой.

Снаружи к ней примыкали безнадежно высокие глухие стены соседних домов. Обернувшись на легкий шум, я увидел в комнате трех девушек. Они принесли ужин: жареную рыбу, вареный рис с зернами граната, фрукты. Улыбаясь, они внимательно разглядывали меня. Сердце мое давно принадлежало Лейле, несомненно, самой красивой из них, поэтому я скромно поблагодарил их и попросил выйти, так как собирался с аппетитом покушать. Когда они удалились, я без промедления приступил к рыбе и большой бутылке белого "Мартини".

Довольно быстро обнажил хребет первой и дно последней. После расправы с вином и едой я улегся на самый пушистый ковер, прикрыл глаза и стал вспоминать Женщин, окружавших меня на протяжении всей моей, не совсем праведной жизни.

* * *

Образ Прекрасной Дамы, далекий и недостижимый, впервые вошел в мое детское сознание с романами Майи Рида. Окуджава, своими песнями, завершил невозможный в реальной жизни образ:

"И в день седьмой, в какое-то мгновенье,

Она явилась из ночных огней…"

Вокруг меня всегда было достаточно женщин с нормальным стремлением выйти замуж, рожать детей, выщипывать брови, бросать деньги на ветер и кокетничать с молодыми мужчинами.

Почему они все так торопились жить? Моя первая жена Ксения подарила мне Сына. Но жизнь с ней была похожа на опасный маршрут по хребтам Памира.

Я очень старался. Но ничего не выходило… Не притерлись. Расходились целых восемь лет. Никак не мог оторваться от неё! До сих пор осталась обида, что первой решилась всё сломать Она.

Этот брак подорвал мою веру в счастливую семейную жизнь. Но я не отступал. Убедил ее переехать в Карелию. Смена климатической зоны ненадолго продлила агонию наших отношений. Через год, после бурной сцены ревности, Ксения побросала вещи в контейнер и уехала в Душанбе.

Я был убит, но надо было что-то делать, и я поступил в аспирантуру в Москве. Жил у мамы на диване. Полгода прилежно занимался научной работой. Никто не мешал мне, не устраивал истерик с битьём сервизов из китайского фарфора… Однако не прошло и полгода, как моя дражайшая половина поняла, что она не в силах выносить в одиночку "пресность бытия".

Вскоре Ксения приехала. Мы заново начали "вить гнездо". На Арбате, в комнатке за 60 рублей.

Летом, отправив сына в пионерский лагерь, мы поехали на "полевые" работы в Таджикистан. Там она влюбилась в нашего шофера Женьку Губина — разудалого белобрысого парня с голубыми глазами и золотым зубом. Они без всякого стеснения занимались любовью, пока я в одиночку маршрутил на Кумархе и Татобикуле.

Однажды Женька сказал мне: " Ксюхе сегодня в маршрут нельзя — у нее менопауза…" Я не верил своим ушам и придумывал всякие спасительные, фантастические объяснения. На заправке Женька попросил меня достать из его бумажника талоны на бензин. Внутри потрёпанного кошелька я обнаружил фотографию своей дорогой жены… С моими пламенными стихами, сочинёнными в момент, когда счастье семейной жизни переполняло меня. На этой фотографии Ксения сидит, откинувшись на спинку стула. Пушистые тёмные кудри до плеч, веселые, радостные глаза, озорная улыбка… Её фото — в бумажнике этого парня!

На этот раз я не смог придумать ничего, хотя и считал себя умным…

И опять — она в Душанбе, а я — в Москве. Через некоторое время начинался новый полевой сезон. Подбор рабочих кадров начинался сразу после Нового года. Везде расклеивались объявления:

"Требуются поварихи и лаборантки для работы в живописнейших местах Приморья и Памира".

Мой приятель — матёрый полевой волк посоветовал: "Бери такую повариху, чтобы любая еда полезла в горло". Я не стал мелочиться и взял сразу двух девушек.

И вот я в Таджикистане. Со мной первая из нанятых студенток — Татьяна. По дороге из Ташкента мы завернули на озеро Искандер-куль. На берегу этого красивейшего горного водоёма, рядом с машиной, в которой ворочался одинокий шофер Витя, я находил утешение в её жарких объятиях. Наш альков был в высшей степени незатейлив. Его роль исполнял старенький спальный мешок и палатка.

В день приезда в Душанбе я сразу бросился к Ксюхе, чтобы восстановить развалины нашей Ячейки. Она, холодно улыбаясь, сказала: "Я хочу немедленного развода!" Оказывается, Женя Губин переехал к ней. Пришлось остаться в спальном мешке.

Я был раздавлен. Но жизнь шла своим чередом и пришла пора провожать Таню и встречать Клару, молоденькую длинноногую и красивую сменную повариху. Она сразу же влюбилась в меня — будущее "светило"' геологической науки. Перед отъездом в горы мы несколько дней провели на душанбинской перевалочной базе. Вечерами, наслаждаясь долгожданной прохладой на раскладушке под виноградником, я часто становился объектом её нежности и ласки…

Закончив "полевые" работы, мы вернулись в Душанбе. Оказалось, что шофёр Витя земляк и приятель Женьки. И, конечно же, Ксения узнала о моём романе с Кларой. На базу она пришла расфуфыренной и готовой дать достойный отпор сопернице… Картинка была что надо! Мы сидели во дворе втроем:

Ксения, закинув ногу на ногу, с сигаретой в руке, долго и внимательно рассматривала Клару.

— Нет, ничего у тебя с ним не получится! — Сказала она, наконец, жестким, категоричным голосом.

— Почему? — робко спросила девушка.

— Ты ноги бреешь, а он этого никогда не сможет оценить! Провинциал он, понимаешь?

В конце концов, мы втроем переехали на мою бывшую квартиру.

Вечерами мы с Ксенией занимались любовью, а Клара в соседней комнате смотрела телевизор. Так прошло несколько дней. А потом Клара исчезла. Я решил про себя, что так будет лучше для всех.

Вернувшись в Москву, я нашёл её, и мы встретились еще пару раз. Во время последней встречи я был намеренно груб, и мы расстались. Через неделю в Москву приехала Ксения, чтобы окончательно рассориться…

Я уехал в приморье. Там познакомился с Ольгой. Замечательная девушка: голубые глаза, маленькая родинка на нижней губе — видна лишь, когда смеется, светлые крашеные волосы. Плечи с веснушками, горячее податливое тело, высокая, точеная грудь… Я был ее тенью, угождал каждому движению глаз, губ, тела…

Она поняла, что для меня нет ничего дороже её.

Я же знал, что придумал, вернее, приделал эту историю к уже известному концу. И потому наслаждался жизнью, как алкоголик наслаждается последней каплей спиртного.

Вечер этот пройдёт, завтра он будет другим,

В пепле костер умрёт, в соснах растает дым…

Пламя шепчет: "Прощай, вечер этот пройдёт.

В кружках дымится чай, завтра в них будет лёд…"

"Ночь эта тоже пройдёт" — костёр, догорая, твердит.

Чувства, как искры в разлёт, — ранящий сердце, вердикт.

Ты опустила глаза, слезинка в золу упадёт.

Ласково светит луна. Грусть твоя быстро пройдёт…

Прошло несколько лет. Я случайно встретил её на выставке в Доме Художников. Такая же красивая. Но в глазах печаль. Сказала, что помнит меня и нашу любовь…

Почему так много об Ольге? Наверное, потому, что всё было правдой, и мы это знали… Никто никого не обманывал. Всё честно. Всё до тех пор, пока любишь…

Вечер этот прошёл, он превратился в пыль.

Ветер любовь нашел и над тайгою взмыл.

Месяц тонким серпом, светит приятным снам.

Годы пройдут, но знай! Память вернётся к нам!

В сумраке я забыл запах твоих волос.

Чувство распалась в пыль, ветер его унёс.

Скоро, вдали от всех, он приласкает тебя

и умчит в ковыли, звёздами ночь серебря…

После Ольги были тоска и Таня по субботам. Но через год Таня укатила жить во Францию и осталась одна тоска.

Когда надежда на счастье совсем исчезла, появилась Вера. И все изменилось! После работы я мчался и домой, охваченный лишь одной мыслью: "Как же я счастлив, как хороша моя возлюбленная, моя жена, моя звезда!"

"Путешествие" в прошлое стремительно трансформировалось в сон… "Я вижу Лейлу. Она сидит у моего изголовья, и настроение у неё неважное. Грустный взгляд чёрных глаз, лицо бледное, тревожное. Я гляжу на неё и пытаюсь запомнить на всю жизнь. Моя фея слегка подкрашена… Своей бесконечной свежестью её уста выражают скрытый призыв. Она что — то говорит, но я не понимаю ни одного слова.

Я лежу в ожидании надвигающейся опасности. И лишь возможность слышать и видеть Лейлу оставляет меня в комнате. Через мгновение Лейла кружится вокруг меня. Она касается меня своим платьем, пальчиками, распущенными волосами. Я встаю с постели, мы берёмся за руки и летим к звёздам! Я понимаю, что всё происходит во сне и закончится, как только мои глаза откроются. Но всё равно счастлив и беззаботен. Вдруг я вижу, что держу в своей руке не ладошку своей милой, а змею — и в ужасе просыпаюсь"…

6. Плата за рай.

… Я тихо лежал и вспоминал неприятный сон. Голова болела. Перебрал вечером? Но бутылка вермута под хороший ужин — небольшая порция. Скорее наоборот. Так в чем же дело? До мельчайших подробностей я помнил, что после ужина появилась Лейла. Она нежно гладила мои раны, целовала глаза, руки…

А что было дальше? Дальше была пустота. Как будто из меня всё вынули. Тело будоражилось неизвестно откуда взявшимся вожделением, приправленным чем — то неприятным и даже ужасным. Моё подсознание явно что — то скрывало от меня! Но что?

Я осмотрел свое ложе. Простыня была основательно измята. А в самой середине — доказательство того, что моё бренное тело "всё ещё живёт и побеждает"… Мне казалось — нет, я был уверен, что не обладал Лейлой. Что же произошло минувшей ночью? Мои мысли роились, словно пчёлы в растревоженном улье.

* * *

Лейла, Лейла — я восхищен тобою! Юная богиня любви и красоты… Я мечтаю коснуться тебя, насладиться твоим естеством! Прости меня, но чувства мои пока далеки от любви — этого безумного состояния полного единения Души и Тела!

Ты для меня — прекрасная Песня на чужом языке… И предмет безумного и непреодолимого влечения. Знай, моё сердце всегда открыто для любви. Женщины находили в нём бури, затишья, страсть и нежность. Их нельзя было назвать совершенными красавицами, но все они были женственны, добры и умны…

Моя страсть быстро проходила, уступая место отчуждению…

Я успокаивался, но мои глаза! О, эти ненасытные глаза! Они начинали искать новую жертву…

* * *

Я возлежал, охваченный этими приятно — сумбурными мыслями, а в сознании крутилось одно: "Когда, наконец, эта дверь откроется и впорхнёт моя Птичка?" И она вошла, но поздним вечером, уже после ужина. Я сразу отметил, что она не просто грустна, а подавлена.

Чтобы как-то отвлечь ее от неприятных мыслей, я решил обучать ее русским словам и выражениям. Лейла неплохо знала английский язык, и мы стали использовать его для своих занятий. Мне всегда было легче учить, чем учиться и мы быстро освоили основные глаголы. Играя, словно дети, мы называли все предметы сначала на русском языке, потом на фарси. Когда я всё перечислил, пришлось обратить свой взор на губы, глаза, зубки, сердце. Я медленно очерчивал кончиком указательного пальца ее нежный животик. А потом повторял: "живот, живот, животик"…

Когда палец опускался в очаровательное углубление посередине, я шептал — "пупок, пупок, пупочек"…

* * *

Я уже предвкушал прелесть освоения более интимной лексики, как меня неожиданно охватил сон… Проснувшись на следующий день ни свет, ни заря, я сразу же попытался восстановить в памяти события предыдущего вечера. Я вспомнил, что опять неожиданно уснул, и мне снилась Лейла: я прикасался к ней, но мои руки не могли вспомнить нежности ее кожи. Ее милый образ за гранью бодрствования темнел и превращался в нечто неопределенное. Возможно, несоответствие возникало из-за того, что в моем подсознании гнездились тревожные мысли о будущем. Может быть, именно поэтому воспоминание о Ночи Любви с хрупкой девушкой было каким-то необъяснимо странным. И почему так неожиданно, на самом интересном месте я засыпаю? Слабость? А может быть, мне что-то подмешивают в питье? Надо проверить!

* * *

В полдень Фатима принесла мне небольшой телевизор, и я целый день переключал каналы, в надежде найти что-нибудь стоящее. Чаще всего показывали выступления исламских ортодоксов, митинги, шествия с плакатами, осуждающими американский империализм вкупе с израильским сионизмом и нравоучительные художественные фильмы. Если бы не бороды, не завернутые в черное женщины и не регулярные заунывные молитвы, можно было вообразить себя в Союзе на рубеже перехода к строительству социализма.

В конце концов, я остановился на телефильме, где показывали, как надо правильно отряхивать финиковые пальмы. Разлегшись на подушках, я стал готовиться к подвигу. Мне надо было собрать волю в кулак, чтобы вечером отказаться, о боже, от спиртного!

В тот момент, когда собранные финики начали ссыпать в ящики, мне пришла в голову мысль, что мне не стоит отказываться от вина. Надо просто его припрятать. Пригодится, да и отказ может вызвать подозрения у хозяйки. А для этого необходимо срочно найти какую-нибудь посудину, куда можно было бы слить любимый напиток Бахуса.

Захваченный идеей спасения спиртного, я немедленно вскочил с кровати и приступил к поискам. Такая посудина, высокая с узким горлышком фарфоровая вазочка, нашлась в небольшом, резном буфете. Оставалось найти пробку. Не найдя ничего подходящего, я решил сделать её из хлебного мякиша.

Незаметно наступил вечер. Поужинал я скромно. Вино припрятал и, довольный своими действиями, стал ждать Лейлу. Она появилась, и мы продолжили наши занятия по русскому языку. Однако всё это время я не мог смириться с мыслью, что на самом интересном месте мне придется бессовестно "заснуть". Но наклонности экспериментатора взяли верх над наклонностями сластолюбца и, как только моя рука коснулась узкой полоски ткани, разделяющей внутренние поверхности бедер девушки, я отвалился на подушку и засопел.

Через некоторое время Лейла легким движением одернула прекрасное прозрачное платье, нежно провела ладонью по моей голове и застыла в позе ожидания и смирения.

Неожиданно скрипнула дверь. Мощно "всхрапнув", я перевернулся на бок, лицом к двери и приоткрыл один глаз.

Сквозь ресницы я увидел, стоящую в проеме двери, Фатиму. Она грозно смотрела на Лейлу. Под тяжестью ее взгляда моя голубка прошла к двери с опущенной головой и исчезла. Хозяйка же выключила свет, сначала верхний, затем нижний, и затихла. Я стал дожидаться скрипа двери, подтверждающего ее уход, но вместо него услышал шорох: Фатима раздевалась!!!

Ее грузное тело проступало в сумраке расплывчатым белым пятном. Через секунду оно надвинулось на меня и легло рядом. Крепкий запах духов не мог скрыть запаха плоти полной женщины. Я попытался отодвинуться к стене, но Фатима, неожиданно ловко, обхватила меня руками и жадно притянула к своей обнаженной груди. Я, как загнанный зверь, стал лягаться и, брызжа слюной, повторять: "Нет! Нет! Нет!"

Но она продолжала молча гладить и целовать меня… Я кое-как вырвался, встал, перешагнул через ее извивающееся в экстазе тело и бросился к выключателю. Вспыхнул свет. На том самом месте кровати, где обычно сидела Лейла, лежала Фатима!

Её сумасшедший, застывший, желтый взгляд выражал ненависть и страх! Её белокожий, бугристый торс с обвислыми грудями был безобразен! Мгновение мы с ужасом смотрели друг на друга! Затем она вскочила, бросилась ко мне, извергая незнакомые, бранные слова. Наконец плюнула в ноги и, хлопнув дверью, убежала.

Нервная дрожь охватила меня. Я бегал по комнате, бил, ломал все, что встречалось на пути. Но очень скоро в моих руках оказалась высокая, с узким горлышком, фарфоровая вазочка… Я выпил почти половину её содержимого. К счастью, виски был крепкий и содержал так необходимое мне сейчас снотворно-наркотическое вещество. Захмелев, я сбросил оскверненную простыню с кровати и улегся. Под кроватью в пределах досягаемости стояла ваза с виски. Время от времени я отхлебывал из неё, пока не забылся крепким сном.

* * *

А когда очнулся, понял, что совершил нечто непростительное. Я лежал в чулане! Дневной свет еле пробивался через крошечное оконце. Все изощрения цивилизации находились здесь же. На полу стояла миска, из каких обычно кормят собак. В ней было немного воды. Прошло двое суток. Лишь в начале третьих, под дверью появилась немытая жестянка из-под брынзы. В ней лежал кусочек лепёшки. На четвертый день на минуту появилась Фатима. Она подошла ко мне вплотную и выкрикнула на фарси громко и решительно:

— Есть Фатима — есть Лейла! И добавила по-английски, показав сначала на себя, а потом в сторону двери:

— Будешь заниматься со мной любовью, выйдешь отсюда!

Догадавшись, что до меня дошёл смысл, сказанного ею, она развернулась и вышла.

Что же мне делать? Судя по всему, сам, не ведая того, я дважды занимался с Фатимой сексом, и мне всего лишь предлагается продолжить общение по отработанной схеме. В обмен я получу совершенно необходимую для меня возможность видеть Лейлу…

А если я откажусь? Получу яд в пищу? Или меня выдадут полиции, как грабителя или контрабандиста? Удавкин, наверное, постарался, и меня ищут.

Итак: Лейла — вечером, Фатима — ночью: "Спокойной ночи, дорогая Лейла, с добрым утром, милая Фатима…" Или: "Дорогой, мама уехала в Забол за виски и уступила мне свою очередь!"

Но вероятнее всего: "Лейла заболела, и целую неделю ты будешь мой!" Куда не кинь, везде клин! Выхода нет!

Кстати, о выходе! Я, попав в "гарем", ни разу не подумал о попытке выхода из комнаты через дверь.

Что со мной? Мозг расплавился? Прочь наваждение!

Фатиму по тыкве и в ковер. А сам на волю! Устроил себе райскую жизнь: дыни с вишнями, девочки на сладкое. Попки, стройные бедра, божественные губки… "Одиссей" хренов!

А вообще-то, иранская тюрьма, наверное, похуже будет, И. говорят, в ней долго не сидят… Так, может быть, поселиться здесь навечно? Фатима станет старшей женой, Лейла — любимой, а там, смотришь, и третью заведу! Здешние законы это разрешают. Детей я люблю, да и они ко мне всегда тянулись. Открою лавку, заведу верблюда, назову его Васькой и буду молоком из блюдечка поить и ездить по улицам Захедана на вечернюю молитву в окружении двенадцати детишек…

Как сказал бы Сашок Свитнев: "Сон в летнюю ночь"!! И никуда, видимо, от этого не денешься. Только в тюрьму или к стенке.

Как бы сдаться достойно? Спустить на тормозах. Поломаться немного, потом согласится…

Лишь бы не передумали эту гадость в вино подливать!

И тут из меня полез непричёсанный сюр.

"Если Фатиму одеть по моему вкусу… Бельишко кружевное — черное или красное… Чулки на поясе… Черные, в мелкую сеточку… И красные туфли сорок первого размера с изящными каблуками в двенадцать сантиметров…

Очень эротично получиться! Живот, правда, немного бугрится. Ничего! Посадим на жёсткую диету! Литр воды и одна лепёшка в сутки! Осталось придумать, какой на неё надеть бюстгальтер.

Конечно Чёрный! Из кожи! С красными кружевами по периметру! В области сосков сделать отверстия и накрасить их помадой алого цвета! Недурно! Следующий этап преображения — боевая раскраска! Главное, не путать вечерний макияж с дневным! И ночной с вечерним!

Яркие губы, серебристые тени, длинные ресницы, брови — вразлёт, скулы тронуты шоколадными румянами…

Не забыть выжечь родинку, как у Мэрэлин Монро и обесцветить волосы! Усы завить, как у Пуаро, выпить бутылку крепкого вина и:

"Если вся моя родня будет ей не рада,

Не пеняйте на меня — я уйду из стада!"

Как правильно сказал один умник: "Некрасивых женщин нет! Есть мужчины со скудной фантазией!"

Господи! Самец, какой самец! Рядом Лейла — юная, земная, неповторимая"…

* * *

Успокаивает одно. У всех есть "Серебряный Ключ"[3]! Даже у юных школьниц, не говоря уже о бледных монашках. О мужчинах и женщинах, прошедших "университеты" Брака и говорить не стоит… "Золотой Ключ"[4] держал в руке каждый…

Помню, водителю Женьке понадобился срочный ремонт машины. База находилась в Ташкенте. Моя жёнушка Ксения изъявила желание его сопровождать: "Нельзя одного шофера через два перевала отпускать!"

Ну и до свидания! Пару дней я повздыхал, а на третий — с закадычным дружком Борей Бочкаренко пошел к Сонечке, подруге Ксении. А куда деваться, если законная супруга больше беспокоится о шофёре…

Софи — стройная, ладненькая, всё французское, всё на месте, ну прямо "сахарная тростиночка, кто тебя первый сорвет!"

Бомонд проходил на самом высоком уровне! Мы были "Джентльмены", а хозяйка — "Леди".

Как мы попали в Борькину квартиру, — я не помню, так как у Сони много и долго пили. У Бори добавили нечто, напоминающее домашнее вино. На чём настоянное, — уже было неважно!

Потом мы помогли Сонечке взгромоздиться на столик… Танец живота в костюме праматери Евы был бесподобен! Красноречиво играющие бёдра и трепещущая попка, оставили в моём сердце след на всю оставшуюся жизнь!

Потом мы дружно, втроём упали в постель. Но орудие сладострастия моё и друга Бори "почило в бозе"…

Отчаяние охватило нас и подняло до невиданных высот, в употреблении ненормативной лексики… А наша дама, периодически проверяя соответствующие места, хохотала до поросячьего визга. Банановый ликер с шампанским сделали своё черное дело…

Когда пришло время расходиться, выяснилось, что у Софи пропала нижняя часть интимного туалета. Искали везде. Только что собак не звали…

На следующий день, жена Бори обнаружила эту деталь в щели между матрасом и спинкой кровати. Я точно помню, что искал там.

Что можно сказать?

Обычная шутка свободной женщины — "расписаться" в семейном гнезде своего бой — френда!

* * *

"Разврат, так разврат… — подумал я и решил сдаться обстоятельствам,

Поплаваю пока в этой мутной водичке! Со временем можно будет оценить обстановку в доме и решить, что делать дальше. Хотя, честно говоря, у меня совсем не было желания оставаться в этом омуте. Интересно, мужики у них есть или нет? Что за пламенная страсть к чужаку? А Лейла-то на иранку совсем не похожа!

Столько вопросов и не одного ответа!

Интересно, думают меня кормить в этом "пансионе" или нет?

Я начал биться в дверь кричать:

— Эй! Ты, жирная индюшка! Иди ко мне! Не бойся!

На этом эпитете дверь отворилась, и я увидел Фатиму. Несколько секунд она удовлетворённо созерцала меня, затем поджала губы и предложила следовать за ней.

По застланному коврами коридору мы прошли в богатую беломраморную ванную комнату. Все было знакомо… Да, похоже, именно отсюда, я начал свое вхождение в плотские радости и муки. Вокруг были зеркала, по углам стояли вазы с прекрасными цветами. Фатима царственным жестом указала мне на необыкновенно широкую ванну, больше похожую на бассейн, и вышла.

Я разделся и плюхнулся в воду. Пока она была чистой, я глотнул немного. Вкус оказался бесподобным! Вероятно, вода была из местного источника.

Неожиданно, словно облачки, ко мне "вплыли" три девушки в прозрачных голубых шароварах и рубашках. Лейлы среди них не было. Да простит меня, радость моих глаз, но я скоро забыл о ней! Девицы окружили меня и начали совершать омовение.

Довольно быстро я освоился и стал легкомысленно заигрывать с ними: брызгать водой на одежды, шлёпать по попкам, касаться прелестных маленьких грудок, и затащил сначала одну, а затем и остальных в воду.

И конечно, мой организм адекватно прореагировал на происходящее…

Девочек "это" привело в неописуемый восторг, и они начали что-то шептать, указывая пальчиками на то, что я пытался прикрыть от их пытливых взоров. По их виду нетрудно было понять, что они уговаривают друг друга познакомиться со мной поближе. "Эти румяные яблочки недалеко от яблони попадали" — томно подумал я и улыбнулся. Наконец, одна из них, брызнув мне в лицо водой, устремила прелестную ручку в воду и неожиданно для меня, ловко схватила "предмет моей гордости" за основание и медленно заскользила пальчиками к узлу сплетения моих нервных окончаний.

"Хорошее не может продолжаться долго", — подумал я, и тотчас дверь ванной комнаты распахнулась…

Перед нашей развеселившейся компанией маячила зловещая фигура Фатимы — единственной владычицы моего фаллического "столпа"!

И тут меня понесло:

— Подлая, ненасытная тварь! Ты что, думаешь, я продамся за кусок лепёшки?

Ведьма молчала. А до меня дошло, что она ничего не поняла, и решил изменить тактику своего поведения.

Шлепнув, ближайшую девушку по уже застывшей попке, я вылез из ванны и в чем был, не торопясь, пошёл в свою комнату… Она сверкала чистотой. Я бросился на тщательно застланную постель и отдался мыслям:

"Не готов я бежать! Куда? Как?! Да! В штольне было всё ясно!"

Жаль, рассказать будет некому. А ведь в этом вся соль! Влипнешь куда-нибудь, выскочишь, не знамо как, и балдеешь потом, рассказывая о приключениях, чуть не сведших тебя в могилу. Может быть, и сейчас выберусь. Главное — не отчаиваться!

Я хмыкнул. "Нашлись бы придурки лечь на мое место! Ха-ха!"

Мои размышления были прерваны нежным прикосновением чьей-то ручки. Я раскрыл глаза и увидел рассерженное лицо Лейлы. Её очи сверкали словно угли…

"Да не ревнуешь ли ты? — пришло мне в голову. Ну и ну! На "Поле брани" вступают Юность и Красота Газели против Хитрости и Похотливости старой Крысы! Что же мне делать? Надо просто отдаться в руки Его Величество Случая — решил я. А пока я буду взирать на их бой с высоты своего ложа! Вперед, моя дорогая девочка!"

Лейла, уловив мои мысли, несколько раз больно толкнула меня кулачком в бок, заплакала и убежала.

Я многое повидал на своем веку и потому многое воспринимаю холодно, если не равнодушно. Я могу хладнокровно взирать на растерзанную человеческую плоть, часто равнодушен к чужой боли, чужому горю, но тихие женские слезы берут меня за душу цепко и глубоко.

Вечером, после ужина, Лейла не пришла. Я лежал, переваривая обильный ужин, запитый бутылкой апельсинового ликера. Мысли о причине замены "тюремной администрацией" виски на дамский напиток — будили во мне противление злу. Я медленно выпил остаток ликёра и заснул. Ночью ко мне пришла грузная женщина, и я зло и быстро изнасиловал ее…

7. Подготовка к побегу.

Проснувшись, я сразу же сел за дверью в засаду. Как только она приоткрылась, и я увидел ненавистную черную фигуру, вся злость, накопившаяся к этой женщине, бросила меня вперед. Я схватил, бешено сопротивлявшуюся Фатиму за жирные плечи, втащил в комнату и толкнул на пол. Она хотела подняться, но я пнул ее в мягкий зад и потом с огромным удовольствием, но не сильно — в пах. Трофей тут же успокоился и, жалобно всхлипывая, распростерся у моих ног.

Как только мой взгляд, блуждающий от перевозбуждения, остановился на желтых глазах Фатимы, у меня зачесались руки! Собрав волю в кулак, я с ненавистью хлопнул её по жирным щекам. Её взгляд взаимно выражал ненасытное желание сию минуту выпить мою кровь, а тело расчленить на мелкие кусочки! Подумав, чем бы достать Хозяйку, я с наслаждением заткнул ей рот своим носком! А когда она начала, словно змея, извиваться, я с чувством глубокого удовлетворения закатал толстуху в пушистый персидский ковер!

Кокон с Фатимой оказался большим, поэтому я изрядно попотел, пряча его под кровать. Случайно взглянув в зеркало, я подмигнул своему двойнику, и вышел из комнаты в поисках Лейлы.

В коридоре я сразу же столкнулся с ней. Она в безотчетном порыве подалась ко мне, обняла нежно и страстно поцеловала в губы.

Не медля ни секунды, мы вернулись в комнату.

Увидев под кроватью сверток, с торчащими из него ногами матери, она подошла и, взявшись за массивную резную спинку ложа, качнула несколько раз.

Свёрток взвизгнул, хрюкнул и затих. Лейла озорно улыбнулась, взяла меня за руки и мы, любуясь, друг другом, опустились на кровать. Под ней раздались какие-то нечленораздельные звуки, но мы не тратили на них своё драгоценное внимание.

Мы прилегли на подушки. Я боялся ее целовать — одно прикосновение ее губ — и я надолго забуду обо всем на свете. Расслабиться даже на минуту я не имел права. Надо бежать скорее из этого дома! Вполне возможно, что сёстры Фатимы уже вызвали полицию.

— Кто еще живет в доме? Кроме тех, кого я знаю? — смущенно отстранившись от Лейлы, спросил я по-русски.

— Ти, я, систерс, мой мама, её систерс, — перечислила Лейла, загибая свои маленькие розовые пальчики.

— Мой мама болеть. Она любить европейский мужчина. И брать их в дом. Все мой сестра иметь белый папа. Мой папа быть франсмэн. Он искать ойл. Мама брать папа в Тегеран.

— Ну и ну… Женщина — Дракула!

— А кто здесь бывает, кто еще?

— Брат Шахрияр. Он любить меня. Он ходить ночь твой офис и брать твой паспорт.

— Шахрияр? Наш рабочий? — удивленно спросил я.

Этот высокий, крупный парень, младший сын богатого и плодовитого полу-белуджа, полу-иранца был хорошо мне знаком. Он иногда подменял шофера в маршрутах. Любил приезжать утром на работу на белом отцовском "Мерседесе".

Покоренный красотой Индии, Шахрияр мечтал там жить и учиться. Но отец пока не давал ему денег. Считал эту затею несерьёзной.

— Шахрияр, Шахрияр! Ты знать его хорошо. Надо бежать отсюда. В Россия. Здесь тебя… — подбирая слово, запнулась Лейла и не найдя его, склонила головку к плечу и жестом изобразила веревку.

— Бежать? — воскликнул я и показал бег, быстро двигая указательным и средним пальцами. — Как? На всех ваших дорогах стоят солдаты. Меня схватят на перовом же посту. Она весело и чуть презрительно засмеялась. В действительности, местные мафиози давно отработали способы нелегального перемещения по стране. Мне рассказывали о проселочных дорогах, по которым можно попасть куда угодно, хоть в Тегеран.

Ночью, не зажигая фар, по ним с бешеной скоростью мчатся контрабандисты и поставщики дешевой афганской рабочей силы. В Иране на крупных заводах не хватает рабочих рук.

Нелегалы и контрабандисты безбоязненно перемещаются даже днем — на рейсовых автобусах. Шофер останавливает автобус в километре от контрольно-пропускного пункта, высаживает нелегалов и едет дальше.

Проверка на пунктах длится не меньше часа. За это время высаженные джентльмены успевают, не спеша, обойти КПП и вовремя прибыть на посадку к заранее условленному месту.

Однажды, близ Ираншахра, славного пальмово-духанного городка, я наблюдал любопытное зрелище. Наша машина сломалась — лопнул картер, и мой отряд в течение двух часов любовался красотами расстилающегося вокруг Джаз — Муриана, одной из самых жарких пустынь мира. Мимо нас на большой скорости проносились машины. Одна из них — "Тойота" с кузовом, полным людей — остановилась на минуту, не больше, в сорока метрах от нас, над водосбросной трубой. Люди в пуштунских головных уборах быстро оставили машину, спустились с насыпи и… скрылись в этой самой трубе. Сидели они в ней, не вылезая, около получаса. Потом приехала та же самая машина и увезла их.

— На заправку ездила. Там всегда солдаты — объяснил мне Фархад.

К слову сказать, в том же Ираншахре, мне приходилось близко видеть и неудачливых "гастарбайтеров " — под дулом автоматов афганцев вели в комендатуру. Весёлых рабочих — среди них не было.

Посмеявшись вволю, Лейла придвинулась ко мне, обняла и поцеловала в губы.

— Я буду прятать тебя сюда, — игриво показала она себе за пазуху и нежно улыбнулась.

— Там я готов сидеть всю жизнь, — ответил я и чмокнул ее в шею.

— Но трус никогда там не будет!!!

— Вот как? Это меняет дело… За это можно все отдать, как сказала одна наша замечательная певица. Ну а ты что? Мать ведь тебе не простит, а?

— Я пойти и ты пойти!

— Ты хочешь бежать со мной!? Да я — бич! Авантюрист поневоле! Ты пропадешь со мной! Я ничего не имею!

— Ты иметь я!

— Ну, ну! Я привыкну "дышать" тобой, а ты исчезнешь! Ты такая красавица! Да и лет тебе — всего восемнадцать. А самое главное — не пройдет и месяца, как ты, вместе со мной попадёшь в какую-нибудь историю и пожалеешь, что на свет родилась…

— Иншалла!

— Ну, ты даешь! А виза, загранпаспорт? Да тебя схватят на границе. А меня шлепнут или в тюрьму запакуют.

— Мы идти Мешхед. Я все делать сама. Ты смотреть я.

Я смотреть ты. Я любить ты.

Ты ничего не знать. Тебя давно искать полис.

И сбивчиво, переходя с одного языка на другой. Лейла передала мне рассказ Шахрияра.

Оказывается, задолго до того, как контрабандисты подкатили ко мне с просьбой переправлять через приграничные районы опиум, Удавкин не имел мужества отказаться от подобного предложения, и сделал несколько рейсов. Он быстро привык к легким деньгам. Когда же меня похитили, Фархад сказал своим боссам, что я связался с наркодельцами, что-то не поделил, и меня шлепнули.

Боссы предположили, что я работаю на контрабандистов, переполошились, надавили на Сергея Егоровича, и тот раскололся. Вместе они придумали идти в администрацию провинции с тем, чтобы сдать меня, как они думали, мертвого. Так они рассчитывали укрыть связи Удавкина с наркомафией, и попытаться спасти многомиллионный контракт, с правительством провинции!

В конце своего сбивчивого повествования Лейла всхлипнула и уткнулась мне в грудь лицом. И что-то окутало нас. Нахлынувший прилив необычайной нежности отражался в наших глазах. Мы ласкали её, как некое восхитительное существо, которое своей энергией потеснило все наши страхи и заботы. Каждая миллиметр моей кожи стремился вновь и вновь соприкоснуться с Лейлой, чтобы восторженно воспламениться в бесконечном узнавании…

Прошла вечность, прежде чем мы оторвались друг от друга. Полчаса мы приходили в себя, распластавшись на полу…

"Чувство двоих не терпит привыкания, — думал я, прислушиваясь к учащённому дыханию Лейлы.

Оно не должно распыляться в Пространстве и Времени. Сжавшись под воздействием Взаимного тяготения в крошечную Звезду, оно светит двум бьющимся Сердцам, и не даёт угаснуть Пламени, дающему начало Новой Жизни!

Звонкий смех прервал мои грустные мысли. Это моя птичка вспомнила о матери! Вдвоем мы вытащили рулон с бедняжкой из-под кровати и перенесли в другую комнату.

Я развернул ковер и "бедная, несчастная" женщина предстала перед нашими глазами… Лейла со слезами бросилась к ней, обняла и начала гладить своими маленькими ладошками ее голову, плечи, утерла выступившие материнские слезы. Потом, поцеловав ее в лоб, поднялась и, взяв меня за руку, повела из комнаты.

По дороге в садик она, не спеша, изложила наши дальнейшие планы. На их семейном "Лендровере" мы должны ухать в Мешхед. До приграничного с Туркменией города надо ехать около двадцати часов. С нами поедет Шахрияр. Он будет сопровождать меня в обходах. В тот момент, когда мы обсуждали возможные нештатные ситуации, появилась одна из сводных сестричек новоиспечённого "Колобка". Она принесла одежду — широкие штаны и длинную рубаху с разрезами по бокам. Облачившись во всё белое, и покрасовавшись перед зеркалом, я твёрдо решил прогуляться в этом наряде по Москве. Однако через пару секунд добавил вслух: "Если буду жив…"

Вечером, перед тем как лечь спать, Лейла решила попрощаться с матерью. Я увязался за ней и, как оказалось, не напрасно. Лишь только мы вошли в комнату, на меня бросилась Фатима. В её руках сверкал длинный кривой нож[5]. Если бы Лейла не оттолкнула мать в сторону, исход оказался плачевным. Вырвав нож, я крепко выругался, сорвал портьеру и связал злодейку.

— Вот дрянь! Если бы я не пошел за тобой, она убила бы тебя!

— Она больной! Многа лекарства нада! — лепетала моя возлюбленная.

— Понятно! Капли от бешенства гениталий ей надо! Три раза в день.

Тут Фатима, лежавшая у нас под ногами, жалобно застонала и открыла глаза. Они остановились на мне и вспыхнули ненавистью.

— Я убью тебя, все равно убью! — Брызжа слюной, зашипела она на привычной для моего уха смеси трёх языков.

— Ты не уйдешь от меня, не спрячешься! Я найду тебя, везде найду!

Укрыв Фатиму одеялом, мы ушли в мою комнату. Ночь пролетела, как одно мгновение…

8. Побег. Ведьма на колесах. Прощай, Белуджистан!

Ранним утром следующего дня нас разбудил, доносившийся из гостиной, голос Шахрияра. Лейла быстро поднялась и побежала умываться. Я тоже вышел к её брату. Он похлопал меня по плечу своей громадной ладонью и повел завтракать. К восьми часам мы были готовы к отъезду.

За руль села Лейла, мы же с Шахрияром разместились на заднем сиденье. Первый КПП был в десяти минутах езды. Он стоял на дороге Захедан — Забол, и мы объехали его задворками. Со вторым КПП было сложнее, так как он располагался на выезде из Захедана.

Невысокие хребты гор были разделены широкой долиной. Нам с Шахрияром пришлось идти туда. На протяжении всего пути мы хорошо видели КПП с огневыми точками, шлагбаумом и вереницей машин по обе его стороны. Белуджистанская башня с крупнокалиберным пулеметом белела далеко в отрогах противоположного хребта. Может быть, сейчас оттуда молодой иранский солдат, наблюдая наш маневр в бинокль, спрашивает своего командира о необходимости сообщения этого факта на КПП. Но телефона, скорее всего, у них нет, рации тоже — и это обнадёживало.

"Конечно, построили эту башню не зря!" — подумал я и вспомнил, что около месяца назад проезжал мимо аналогичного чуда местной фортификации: Большой четырехугольный мешочный редут с башенками по углам. В пустыне, вдалеке от больших дорог и населенных пунктов. Мираж, да и только…

Крепости и башни мгновенно растаяли в знойном воздухе, и я увидел, что наша машина преодолела блок-пост. Но, не доехав до намеченного ранее места встречи около полутора километров, неожиданно остановилась. Немного погодя из нее вышла Лейла, Она открыла капот и начала копаться в моторе.

— Вот этого нам не хватало! — вырвалось у меня.

Не успев добавить к сказанному волшебные слова: "…Твою мать!" — я услышал у себя за спиной взволнованный голос Шахрияра:

— Руслан! — Но я уже и сам видел, как с КПП к нашей машине рванули два джипа, полные людей в военной форме.

Подъехав, солдаты высыпали из машины и окружили Лейлу. Через минуту трое солдат уже что-то делали, погрузив руки во чрево "Лендровера". Лейла в стороне о чем-то болтала с офицером. На первый раз все обошлось, и через полчаса мы мчались к свободе со скоростью 120 километров в час.

Дороги в Иране всегда вызывали у меня зависть. 120 — 150 километров выжимаются хорошей машиной без напряжения. В придорожных лавочках всегда в наличии полагающиеся дорожные и придорожные аксессуары и косметика. А если трассу решено обновить или отремонтировать, то старую не закрывают. Просто рядом прокладывают новую. Правда, практически нет придорожных шашлычных и мест, где можно "побыть" одному…

Хотя в старину эти заведения явно были. Довольно часто нам встречались живописные развалины караван-сараев. Глиняные, с размытыми дождём крышами, они напоминали о том, что не всегда транспорт двигался с нынешней скоростью. По обе стороны дороги расстилалась пустыня. Лишь вдали виднелись густо рассеченные темными и красноватыми гранитами, причудливые складки гор.

Я, забыв обо всем, не мог оторвать глаз от этого чуда природы. Шахрияр вывел меня из геологического экстаза, предложив совершить очередную прогулку вокруг КПП. Мы удачно проделали этот привычный уже "ход конем" и ушли в сторону от больших дорог.

После прогулки за баранку сел Шахрияр. Было видно, что ему хорошо известны эти места: он уверенно вел машину по петляющей грунтовке и раздумий сворачивал на развилках. Дорога во многих местах была засыпана песком. Рядом, на северо-западе простирался Дашти-Лут — пустыня, славящаяся своими бурями.

Мы сидели с Лейлой, обнявшись, и она рассказывала мне об отце.

Он был геологом — нефтяником и работал по контракту с известной иранской фирмой. Мать познакомилась с ним в Тегеране, на приеме у одного из родственников. Когда их роман был в самом разгаре, грянула Исламская революция. Фатима, старшая дочь богатого торговца, не приняла перемен. Слишком многого они ее лишили: ежегодных поездок на фешенебельные западные курорты Майами, Ниццы, Рио-де-Жанейро, ночных увеселений в барах и ресторанах Тегерана, приемов в шахском дворце, где она демонстрировала немыслимо дорогие наряды и драгоценности.[6]

В период антиамериканской кампании любовника Фатимы на всякий случай обвинили в шпионаже в пользу США и разыскивали по всему Тегерану.

Они уехали в Захедан. Уже на подъезде к нему, глубокой ночью, их машина на полной скорости врезалась в оставленный на дороге асфальтовый каток. Француз отделался царапинами, а Фатима, сидевшая за рулем, получила многочисленные ушибы нижней части тела и сильнейшее сотрясение головного мозга. Она выздоровела, но со временем стало ясно, что у неё практически полностью утрачено чувство привязанности к дочерям, а сексуальность вкупе с агрессивностью стали преобладать над всеми остальными желаниями.

Когда всё более — менее успокоилось, отец Лейлы решил вернуться на Родину, но не тут-то было. Фатима понимала, что, с отъездом любовника, она потеряет последнюю связь с милой ее сердцу прошлой жизнью.

Уехать с ним она не могла, потому что отец Фатимы к тому времени разорился и не мог обеспечить ей сносного проживания на Западе. И бедному французу пришлось жить в Иране ещё около полутора лет. За это время он ослаб физически и морально. Однако нашёл в себе силы организовать побег. Ночью, он тайно покинул дом, а потом его переправили в Пакистан.

К этому времени Фатима уже ждала ребенка от австралийского геолога, выполнявшего съемочные работы в Белуджистане. Потом были другие любовники, и от всех она рожала. Не считая несчастного француза, я был шестым невольником женщины с неуёмной потребностью острых сексуальных ощущений.

* * *

После рассказа Лейлы мы надолго замолчали. Я стал смотреть на дорогу и увидел знакомые места. Это было месторождение меди Чехелькуре — то самое, выпотрошенное в глубокой древности, в копях которого я совсем недавно отбирал пробы на золотоносность. Незадолго перед тем, как очутиться в яме, прикрытой сверху автомобильной дверью. Как знать, не побывай я в этих краях, пришла бы мне тогда в голову мысль искать выход из моей темницы? Наверняка не пришла бы! И тогда, может быть, все было проще: без побега, без Лейлы и без этого путешествия…

Подержали бы деньков пять в штольне, а потом выпустили, добившись согласия на плодотворное сотрудничество… И мчался бы я сейчас куда-нибудь не с милой моей Лейлой, сладко вздремнувшей на моем плече, а с Сергеем Егорычем и наркотиками в китайском термосе. Брр…

Проехав знакомые горы, мы взяли курс на запад, и очень скоро нас обступил Дашти-Лут… Пересыпанные песком участки дороги встречались все чаще. И нам пришлось снизить скорость сначала до восьмидесяти, а потом и до сорока километров. Удовольствие от такой езды очень небольшое, и нам захотелось размять ноги и перекусить чем-нибудь горячим.

Вероятность привлечь чье-нибудь внимание в пустыне, была мала. Но мы решили все же перестраховаться и стать где-нибудь в укромном месте. Бережёного — бог бережёт. Таким местом мог быть невысокий горный массив, протянувшийся параллельно дороге. Однако тратить время на трехкилометровый крюк туда и обратно мы не захотели и решили дождаться, когда, дорога прижмётся к горам. Через тридцать километров пути мы увидели углубление в скале. Недолго думая, Шахрияр направил машину в это укромное местечко.

Солнце уже прилепилось к горизонту, окрасив его зловеще — багровым цветом. Поставив машину метрах в ста от дороги в широкой ложбине с ровным и каменистым дном, мы расстелили байковое одеяло, и вытащили из сумок все, что у нас было съедобного. Оставив спутников сооружать бутерброды, я пошел искать сухие сучья для костра.

"Чай не пьешь, — откуда силу возьмешь?" — говорят на Востоке. Несколько минут Шахрияр удивленно смотрел, как я ломаю ветки кустарника, потом широко улыбнулся, залез в машину и достал из-под сиденья маленький газовый баллон. Повозившись несколько минут, он надел на него сверху какую-то насадку, зажег огонь и поставил на него чайник. "Совок даже в Иране остается совком", — прочитал я у него в глазах. Допивая вторую чашку чая, я лениво раздумывал, закуривать сигарету или нет. Но как только я решил, что спешить не надо, сидевшая рядом Лейла вдруг вскочила на ноги и стала напряженно вслушиваться и вглядываться в сторону дороги. За ней вскочили мы и увидели вдалеке клубы пыли и красную машину, мчащуюся на бешеной скорости…

— Это наш авто, — сказала она, растерянно качая головой.

— Мама ехать, меня брать!

Не успела она закончить фразу, как на том месте дороги, где следы наших шин сворачивали на обочину, раздался скрежет тормозов. Через мгновение машина, за рулем которой я увидел пригнувшуюся Фатиму, съехала с дороги, и, набирая скорость, помчалась к Лендроверу! Не успели мы отбежать в сторону, как раздался скрежет металла! На полном ходу "Форд" Фатимы врезался, вынесенным вперед самовыгаскивателем, в нашу машину.

Затем она отъехала задом метров на пятнадцать-двадцать, остановилась на мгновение, выбирая подходящий момент для смертельного удара, и на третьей скорости вонзила лебедку в бок, многострадального "беглеца". Завороженные и оцепеневшие, мы проводили взглядом, быстро удаляющийся к горизонту, "Летучий Голландец"…

Я был уверен, что после второго удара Фатима вылезет из своего штурмовика, как минимум, с малайским ножом в зубах, но ошибся.

Наше потрясение продолжалось недолго. Его снял запах горящего бензина. Мы, как один, повернули головы к "Лендроверу" и, увидев робкие еще языки пламени, бросились прочь! Вслед нам ударила горячая взрывная волна, сбила с ног и бросила в песок! Первым после потрясения высказался Шахрияр. Расстроено качая головой взад — вперед, он сказал по-русски: "Приехали! Сливай вада".

* * *

Я знал, что в Иране многие автомобильные термины; "бензин", "мотор", "тормоз" и другие заимствованы из русского языка со времен знаменитой Конференции Стран — Союзниц, проходившей в 1943 году. Тогда в Тегеране, несколько месяцев квартировала спецдивизия, обеспечивающая безопасность Советской делегации…

Сейчас же, эти хорошо известные на российских дорогах слова означали абсолютно буквальные вещи! Мы остались в пустыне без колес, воды и еды! А до ближайшего населенного пункта или КПП около 100 километров! Надежда, что мы встретим какую-нибудь машину в пустыне, вдалеке от основных дорог, была мизерной. По крайней мере, последние четыре часа езды мы не видели ни единой. Значит, нам остается только одно — пройти эти километры или погибнуть.

Пока Лейла что-то оживленно обсуждала с Шахрияром, я провел учёт продуктов и воды, сохранившихся после прерванного ужина. Получилось, что у нас на настоящий момент имеется: три листа лаваша, полбанки, пахнущего бензином тунца в масле, полпачки галет, две бутылки "Парси-Колы" и литр питьевой воды в сплавившемся пластиковом бидоне. Этого вполне хватит на четыре дня. Но вынесет ли Лейла, моя хрупкая тростиночка, стокилометровый переход по пустыне?

Мое воображение рисовало ее безжизненное тело, распростертое на песке, ее изможденное серое лицо, ее потухшие, мечтающие о смерти глаза. Нет, нет! Только не это. Я этого не вынесу! Что угодно, но только не смерть! Я согласен на все — на сдачу властям, черту, дьяволу, готов не пить, не есть, нести ее на руках, готов остановить любую машину, если таковая, по воле Аллаха покажется, на этой, забытой даже чёртом дороге!

Брошусь к машине Фатимы! Если, конечно, она вновь появится и возьмёт нас в плен.

Поговорив несколько минут, Лейла с Шахрияром подошли и, стараясь не смотреть мне в глаза, сказали, что, по их мнению, надо идти к ближайшему поселку, а там уже действовать по обстоятельствам.

Я улыбнулся, хлопнул по плечу Шахрияра, потом нежно обнял Лейлу. Эта лирическая пауза, закончившаяся долгим поцелуем, придала мне уверенности в благополучном исходе нашего, как говориться, совершенно безнадежного предприятия. Затем мы все вместе подошли к дымящейся еще машине, покидали в рюкзак сохранившиеся продукты и затопали по пыльной дороге.

Скоро стемнело, и опасность сбиться с пути стала очевидной. Мы отошли метров на пятьдесят в сторону от дороги, расстелили уцелевшие одеяла и легли спать.

Я проснулся раньше всех и стал прикидывать, сколько километров мы прошли вчера. Час ходьбы — это километров пять. Значит, нам осталось идти, по крайней мере, ещё девяносто пять…

С этими невесёлыми мыслями я поднялся и внезапно услышал шум машины, несущейся на огромной скорости. Я обернулся и увидел красный "Форд" Фатимы…

Растолкав спящих товарищей, я бросился по направлению быстро приближающейся машины. "Дочь свою задавит, змея!" — мелькнуло у меня в голове. Она бы так и сделала: Но не Лейла была нужна Фатиме. Меня, раздавленного и истекающего кровью, мечтала видеть она на песке! Не отводя глаз от стремительно надвигающегося красного пятна, я приготовился к прыжку. "Пенальти наоборот! — сверкнула мысль. Главное — броситься в нужную сторону и "пропустить этот мяч"!"

Сначала я хотел уйти влево, но вовремя понял, что в этом случае под колесами "Форда" окажется Лейла с Шахрияром, Я сделал все наоборот! И крыло машины лишь скользнуло по моей ступне…

Поднявшись, я увидел, что мои друзья уже стоят на ногах в пяти метрах друг от друга и сжимают в руках увесистые камни. Фатима же быстро развернула "броневик" и опять бросилась в атаку…

Второй прыжок был менее удачным. На этот раз я прыгнул влево, но не с толчковой ноги. Резкий удар по стопам развернул меня по часовой стрелке и бросил под колёса… Но за моей спиной явно маячила тень "Госпожи Удачи". Я отделался лёгким ударом о диск. И сразу же вскочил на ноги…

К этому времени " моя пассия" совершала новый разворот. Перед последним ударом я увидел ее глаза — немигающие глаза кобры. Вернее это были датчики, посылающие в её холодный мозг данные о моем состоянии и положении в пространстве.

И я понял: пока у нее есть горючее и питьевая вода, она будет охотиться за мной. А жертвами, кроме меня будут Лейла и её друг.

Сквозь шум мотора, я услышал крик Шахрияра. Он кричал, обращаясь ко мне и махая рукой в сторону пустыни: Я ничего не расслышал. А Фатима неумолимо приближалась ко мне. Я мчался к небольшой ложбинке временного ручья. К моему великому огорчению — он оказалась с пологими берегами. Они не могли защитить от машины взбесившейся женщины. Фатима пронзала мою спину стрелами ненависти отвергнутой женщины. Только моя смерть могла утолить её гнев!

Распластавшись, после очередного прыжка на небольшом бархане, я понял, что имел в виду Шахрияр. Надо бежать в сторону песков! Там леди Макбет станет безопаснее полевки! И я стремглав помчался к песчаной равнине. Мне удалось опередить машину на секунду. Когда моё тело достигло безопасной зоны, "Форд'" резко затормозил и остановился!

Я показал преследовательнице классическую, красноречивую фигуру из двух рук. В глазах промахнувшейся охотницы я увидел ненависть, смешанную с упорством и решимостью достать меня даже под землёй!

Она врубила задний ход, затем развернулась и помчалась к Лейле! С помощью Бога или Чёрта я понял её намерения! Помутившийся разум Матери восстал против дочери! Она решилась размазать по солончаку, втереть колесами в грязь хрупкое, любимое мною существо!

Я бросился за машиной.

— Лейла! Лейла! Беги! Беги! — хрипел я, но Лейла стояла гордая и спокойная. Странно было видеть, что Шахрияр прохаживался рядом и не подавал никаких признаков беспокойства.

Подъехав к Лейле, Фатима резко затормозила, и только в этот момент я увидел, что девушка стоит за невысоким окопчиком из камней.

"Умница"… — подумал я и с легким сердцем пошел к ним.

Несколько минут мы стояли у границы песков и обсуждали ситуацию. Фатима отъехала к дороге и демонстративно завтракала. Она сидела, открыв дверцу и выставив левую ногу наружу. В руках у нее был большой гамбургер, в котором даже издалека можно было заметить пламенеющие кружочки помидоров и нежно-зеленые листочки сочного салата. Рядом краснел необъятный термос.

"В машине есть маленький рефрижератор. В нем она возит еду и многое другое", сглотнув слюну, высказался Шахрияр на английском.

Наконец мы решили, что ситуация остается достаточно отвратительной!

Голод, дневная жара и ночной холод вкупе с "дамокловым" мечом — Фатимой на колесах, будут снижать скорость нашего движения раза в два или три. Но делать нечего и мы медленно побрели вдоль кромки барханов. Февральское солнце было высоко, но всё равно было холодно. Ветер дул прямо в лицо. Наши спины, обращенные к югу, согревались солнечными лучами, спереди же все леденело.

Пройдя около десяти километров, мы остановились. Лейла обессилила и не могла идти самостоятельно. Глазки были полны слёз. Мы дали ей воды и уложили в защищенном от ветра месте. Я размышлял вслух:

— Нам надо пройти еще километров 85. Это пять — шесть дней. Мы не сможем преодолеть этот путь. Лейла не вынесет. Конечно, сегодня мы пойдем до упора, но побережем силы… Ночью ляжем спать, вернее сделаем вид, что легли спать, а сами пойдем на "охоту". Наша "амазонка" наверняка станет на ночевку поблизости, и тогда мы экспроприируем ее машину… Кое — что из моих слов Шахрияр понял. Он улыбнулся и одобрительно произнёс:

— О кэй!

— Всё, что нам надо сделать, так это изобразить крайнюю усталость и истощение. Это будет не трудно, — улыбнулся я, окинув взглядом "ощетинившегося" Шахрияра.

К ночи мы прошли еще километров десять. Лейла одолела лишь половину. Во второй половине дня мы по очереди несли ее на руках. Весь день справа от нас маячило красное пятно. Время от времени оно превращалось в машину Фатимы, или огромный гамбургер с сочными помидорами, или необъятный термос с красными хризантемами на боку и живительной влагой внутри… К вечеру я видел эти пятна везде — под ногами, на западе, востоке, и в небесах…

После захода солнца, до предела изможденные, мы упали на песок и через час, когда я пришел в себя, мысль о том, что сейчас надо идти искать где-то этот фантом, показалась мне идиотской. Но мы пошли. Шахрияр — на юго-восток, я — на северо-восток. Искали до полуночи. Потом мы искали друг друга и Лейлу. Когда нас опять стало трое, мы обнялись и дали слово больше не теряться…

Я наговорил им, что слышал вдалеке какой-то резкий звук, очень похожий на хлопок автомобильной двери. Они поверили и мы стали обсуждать, что надо будет делать, если завтрашней ночью мы найдем машину, а ее двери окажутся закрытыми изнутри.

На следующий день мы отсыпались часов до одиннадцати, а потом все повторилось. Половину пути Лейла шла, а потом мы ее несли. И опять около нас маячило красное пятно. Голод и жажда создавали внутри "космос", в котором отсутствовала даже "звёздная пыль"…

На третий ночной привал мы упали в шесть вечера. Я свалился так, чтобы можно было видеть дорогу со стоящей на ней машиной Фатимы, и позволил себе отключиться, удостоверившись, что она развернулась и уехала в южную сторону. По крайней мере, мне так показалось.

В девять часов наш бродячий хоспис в полном составе пришел в себя, и мы сели ужинать. Медленно, давясь, съели галеты и высохший лаваш, выпили бутылку "Парси-Колы" и стакан воды из оплавленной канистры. После ужина у нас осталось полтора стакана жидкости.

Если мы и этой ночью не найдем машину — нам конец!

На этот раз мы с Шахрияром решили искать машину вместе, тем более, что я видел в какую сторону уехала Фатима. Шахрияр шел по обочине дороги, а я в двадцати метрах восточнее. Видимость была около трёх метров, и нам часто приходилось останавливаться и вглядываться в какое — нибудь подозрительное пятно. Скоро нам стало холодно, потому что мы всю верхнюю одежду сняли, чтобы укутать Лейлу.

Примерно к середине ночи мы прошли километров пять-шесть, и поняли, что идти дальше нет смысла. На большее расстояние от места нашей ночевки Фатима не должна была уехать. Горючее в пустыне надо экономить

Далеко на восток от дороги она тоже не могла уйти — там, в предгорьях ездить невозможно. Может быть, она ушла на запад, в пески? Это было хитро и вполне в ее стиле.

Мы перешли на другую сторону дороги и побрели назад. И через два или три километра, потеряв уже всякую надежду, увидели в ложбине между двумя невысокими барханчиками темный силуэт Форда!

Как было условленно, мы, крадучись, подошли и положили по большому камню под его колеса. Заканчивая диверсию, мы не заботились о тишине, и конечно Фатима проснулась. Мгновенно оценив обстановку, она завела двигатель. но тщетно!

Попытка вырваться из наших рук не удалась! Шахрияр, выбил стекло водительской двери, открыл ее, поймал за волосы пленницу, вытащил наружу и бросил на землю.

Я не стал ее бить, хотя и мечтал об этом все последние дни.

Вместо этого, переступив через объятую страхом женщину, залез в машину.

Там, к своему глубокому удовлетворению, я обнаружил полные двадцатилитровые канистры с бензином, объемистую сумку, набитую всяческой снедью, портативный холодильник с котлетами, помидорами, виноградом и воду — около десяти литров.

Утолив жажду, мы на всякий случай связали Фатиме руки и помчались к Лейле. Мы нашли ее, замерзшую и бесчувственную. Отогрев девушку в машине, мы устроили пир, — съели содержимое нескольких банок, весь виноград, попили чаю и тронулись в путь.

Стоит ли говорить, что после этих, благополучно завершившихся приключений, мы забыли об осторожности и мчались вперед, не разбирая дороги и не обходя охраняемых перекрестков? И, конечно, поплатились…

Это случилось, когда наша машина, покинув пустыню, свернула на восток и оказалась в довольно узкой долине, сжимаемой скалистыми кручами.

Уже в третьем часу ночи, за очередным поворотом мы неожиданно наткнулись на баррикаду, построенную из бензиновых бочек, металлических штанг и откатавших свои километры — автомобильных шин. Я знал, что такие баррикады строятся на ночь там, где контрабандисты, ввиду отсутствия объездных путей, особенно не церемонятся со стражами границы и рвутся напролом.

Перекинувшись парой слов, Лейла с Шахрияром вышли к баррикаде, и тотчас к ним из темноты выступил солдат. Говорили они минут пять, потом солдат подошел к машине и стал рассматривать нас с Фатимой через открытое окно задней двери. С каждым мгновением мой перочинный ножик микрон за микроном, входил в брюшные жировые складки моей потенциальной тещи…

Затем солдат ушел в темноту и вернулся с младшим офицером. Шахрияр сунул ему в руки какие-то бумаги. Пошуршав ими в свете фар, офицер покачал головой и приказал съехать с дороги в сторону небольшого строения. Лейла подошла к машине и с растерянным видом сказала, что нас, из-за отсутствия у меня надлежащих документов на проезд, задерживают до рассвета. Утром они будут звонить на командный пункт и, конечно же, все немедленно раскроется — ведь я уже наверняка нахожусь в розыске…

Не успела она договорить, как на наблюдательном пункте часто замигал фонарик. С каждой новой вспышкой озабоченность офицера сменялась все большей тревогой. Он закричал что-то в темноту, потом замахал рукой Шахрияру. Тот, за несколько секунд добежал до машины, завел ее и начал спешно разворачиваться. Лейла впрыгнула уже на ходу в раскрытую мною дверь, и мы помчались прочь.

— Мы должен быть Мешхед утро, — отдышавшись, сказала мне Лейла на смеси трех языков. Теперь они знать, где мы и куда ехать.

— А что случилось?

— Они вся неделя ждать с боковой дороги много машина с наркотик и "Калашник" из Афган. Они видеть четыре машина с контрабандист. Нам говорил ждать сторона, пока все кончается. Но мы ехать быстро Мешхед.

— Замечательная идея! — обрадовался я. — Поехали! "Ба пеш, ба суй! Вперёд! К победе коммунизма! — как говорили в Советском Таджикистане!

К счастью, Шахрияр хорошо знал обходную дорогу и через двадцать четыре часа после пленения Фатимы, мы были в Мешхеде. Там нас разместили в просторном доме одного из многочисленных братьев Шахрияра. Разбитую неудачей и, казалось, сломленную Фатиму сразу же заперли в задней комнате. Меня переодели в европейскую одежду — джинсы, ковбойка, кроссовки и тоже спрятали от чужих глаз подальше. Но не одного, а с Лейлой. Наша комната была похожа на захеданскую. С мягкой королевской кроватью, передвижным столиком, с коврами, зеркалами и вазами! Не хватало только Иисуса с учениками…

Почему-то захотелось "пообщаться" с ними. Наверстать упущенное.

В Захедане мне было не до них. Земное начало взяло верх над Вечными ценностями. Напрягшись, я вспомнил глаза Спасителя. Они были грустны.

Он знал, что с ним будет. А я нет! В одно мгновение мне показалось, что я вечеряю со своими "братьями". И о Чудо!

Я вдруг понял, что всё будет хорошо! А главное — Лейла останется со мной!

* * *

В один прекрасный день, в дом неожиданно нагрянула полиция, и устроила обыск. Но мы были предупреждены и отсиделись над кухней в комнатке кухарки. Два часа мы лежали втроем под неширокой кроватью. Я лежал у стенки, Лейла — посередине, а Шахрияр — с краю. В общем, все обошлось.

Через день мы трогательно распрощались с ним. Шахрияр усадил тётю и покатил домой в Захедан. Три дня мы Лейлой не показывали носа на улицу. На четвёртый день за сто долларов, средь белого дня, нас переправили в Туркмению. Мы пробрались к ближайшей железнодорожной станции, сели в поезд и через три часа были на узловой станции.

На вокзале я подошел к пьяненькому русскому мужичку и честно все рассказал. Он посоветовал ехать в Узбекистан. Но Судьба преподнесла нам ещё один сюрприз…

Мы сели не на тот поезд!

ЧАСТЬ 2. ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ ЗА ГИССАРСКИМ ХРЕБТОМ

1. Куда нас черт занес…

Мы сели не на тот поезд и вскоре очутились в Душанбе. Представьте — Вы очутились в родном городе, который покинули много лет назад. Вы настороженно всматриваетесь в знакомые улицы, дома, скверы и понимаете, что все другое! Но это ненадолго! Очень скоро родной город примет Вас. И не только он. Милиционер, прочитав в паспорте строчку: "…Родился в г. Душанбе…", будет более "сдержан", выполняя свой профессиональный долг. А возможно пожелает доброго пути, здоровья и благополучия!

Итак, мы с Лейлой приехали в мой родной город!

Я это понял сразу, когда, приоткрыв раздвижную дверь вагона, вместо унылых Кара-Кумских пейзажей увидел проплывающую мимо желтую пивную бочку на автобусной остановке "13-й Микрорайон".

Еще через день я сидел в пивной со своим однокурсником Сергеем Кивелиди, которого считал самым лучшим другом. Он отличался независимым характером и необыкновенной добротой. Мастер спорта СССР по фехтованию, он ни разу не заикнулся об этом на экзаменах. Хотя знал, что преподаватели лояльно относятся к спортсменам. Его мать часто болела. Да это и не мудрено. При весе более ста килограммов надорвать можно не только ноги, но и сердце. Отец Серёги также слыл большим оригиналом. Провёл несколько лет в тюрьме. Домой вернулся не с "пустыми руками". "Капитал" Маркса знал назубок и часто цитировал, приводя в замешательство всех, начиная от домоуправа и кончая участковым дядей Жорой, бывшим партийным работником, разжалованным в органы внутренних дел за аморальное поведение в "Коммунистической ячейке общества".

* * *

Пивная находилась на улице Красных партизан. Очень давно, когда мы были студентами, часто посещали этот Оазис. Такие походы назывались скромно: "Пошёл в Партизаны!"

И вот я снова здесь! Перед тем как посетить святое место, где прошла наша юность, мы пропустили по паре стаканов неплохого таджикского портвейна. А уж потом, с ''чувством собственного достоинства", принялись за пиво. Рассказывали каждый о себе. Несколько лет назад Сергей расстался со своей женой и с тех пор ее не видел.

— Я знаю, ты встречал ее в Москве, да? — почему то покраснев, спросил он. Я честно ему всё рассказал.

— Да, она приезжала ко мне. Сначала с Сашкой, а на следующий год — с Люсей. Твои дети тебя ненавидят. Так воспитала их твоя бывшая жена. Сашка, наверняка, не раз разыгрывал в воображении сцену твоего убийства. Люська — та вообще закатила истерику, когда я сказал, что девочка должна любить всякого отца.

"Я не хочу слышать о нем"! Заплакала и убежала.

Люба хватила с ними горя. Я думаю, она сама виновата во всём.

— Хватит, Черный, душу травить!

— Ну, ладно, завяжем с этим. Чем теперь занимаешься?

— Всем. — Коротко ответил он, с прищуром взглянув мне прямо в глаза. Всем! От и до…

— Ты меня пугаешь! Представляю себе род твоих занятий! Надеюсь, заказы на "зачистку" не принимаешь?

— Принимал бы, куда денешься"? Но заказчиков нет. Вернее, хороших заказчиков. Слушай, хватит об этом! Расскажи лучше о себе!

— Что рассказывать? В девяносто третьем году женился на Верочке. Переехал к ней с зубной щеткой и амбициями до небес. Кому это понравиться? К тому же денег приносил мало. Со мной начали разговаривать по — простому: Вера убеждала бросить науку. Её дядя уговаривал освоить профессию охранника рынка. Но этот род занятий меня не прельщал. Жена пристроилась в какую — то фирму исполнительным директором. Ударилась в политику, почти не появлялась дома. Мы перестали "выходить на люди". Она попросту стала стесняться меня. В итоге я опять стал одиноким мужчиной. Потом подвернулся контракт поискать золото и прочие ископаемые в Иране. А сейчас я сижу перед тобой!

После моей исповеди, Сергей начал рассказывать свою историю, не менее трогательную. В результате беседы мы поняли, что нам надо подниматься на ноги и как можно скорее. Темп откровений понемногу угасал. Мы допивали шестые кружки, и собирались уходить, как вдруг на свободный стул упал мужик с тремя чистыми стаканами в руках. На лацкане его засаленного пиджака болтался большой белый значок с надписью:

"МЕНЯЮ ЖЕНУ НА ШИФЕР".

Человек был ликом ужасен и вровень с нами пьян. А ещё — очень напоминал высохшего от скудной закуски алкоголика-дизелиста. Одного из тех, кто хоть на месяц, но скрывается в геологоразведочных партиях от неодолимой тяги к спиртному. Я угадал, он был бульдозеристом, а потом горнорабочим в Гиссарской геолого-съемочной партии. Работал на участке Пакрут — Кумарх.

— Послушай, послушай, дорогой! — услышав о Кумархе, воскликнул я и стал внимательно вглядываться в глаза собеседника.

— Ну конечно! Видел я тебя в 1977-ом году в конце сезона. Ты неделю или даже меньше работал на Восточном участке!

Мужичок заулыбался, неприятно обнажив, давно не чищенный феррум, и довольно оригинально ответил:

— Бачил мою репу на доске Совдепов! Да, там я и вкалывал! Духовка свистела, на метр не подойти! Пока Варакин меня не шуганул.

Я тут же пояснил Серёге:

— И, знаешь, за что его выгнали? — Исчез новенький бульдозер С-100, и пропал ни с кем-нибудь, а вместе с этим симпатичным гражданином с лучезарной ухмылкой.

Поехали искать по свежим следам. Сначала следы бульдозера аккуратно по колее шли. Правда, они несколько раз обрывались у самого края дороги! Закончились все эти чудеса прямо перед буровой.

Слегка помятый, бульдозер стоял на обочине и как ни странно — тарахтел. В кабине, храпел пьяный "пилот" Федя. Ребята хорошо его взбодрили и развернули на 180 градусов.

— Ну, шифернулся пару раз под откос, кирной был в доску, а этот гад пархатый физию мне, как иконку расписал, и уволил…

— Да, Варакин с такими фруктами, как Гуськов Фёдор Иванович, особенно не церемонился! Хорошо помню, он сказал мне с досадой: "Жаль, классный бульдозерист. До сих пор не понимаю, как он, ночью, пьяный, по таким крутым спускам на дорогу выбирался…"

Мы еще немного потрепались о нашем крутом главном инженере, вспомнили начальника партии Вашурова, бригадира проходчиков Елизарьева и других. Все замолчали.

Федя вытащил из ближайшей пепельницы отслужившую спичку, с минуту поковырял ею сначала в ушах, потом под чёрными и корявыми ногтями, затем достал из бокового кармана пиджака поллитровку "Столичной", не спрашивая, разлил по стаканам, придвинул их к нам, тронул бутылкой и сказал:

— Давай, мужики, тяпнем, разговор есть!

И тут же, не дожидаясь нас, выцедил водку мелкими глотками, занюхал блестящим от грязи рукавом и, часто оглядываясь на дремлющего бармена и возившуюся в углу судомойку, стал рассказывать тихим, переходящим в шепот, голосом.

И вот что он нам поведал:

В середине восьмидесятых, как раз перед кровавыми событиями в Душанбе, Федя работал в геологической партии, переоценивающей месторождения и рудопроявления золота в Ягнобской долине. Он с товарищем занимался расчисткой старых штолен, пройденных вручную еще в середине 50-х годов на месторождении Уч-Кадо. Жили они там же, в палатке, поставленной на промплощадке. Участковый геолог приходил раз в неделю из базового лагеря, привозил продукты, документировал и опробовал, очищенные от многолетних обвалов, штольни давал новые задания и уходил. Золота особого на этом месторождении не было — так, встречались отдельные короткие участки с содержанием 10–15 граммов на тонну.

И вот, когда почти все уже было сделано, они получили последнее задание: По кварцевой жиле пробить вручную небольшую рассечку длинной 3–4 метра. После пятой отпалки они увидели в забое золото. Крупные, с кулак, самородки сидели в кварцевой жиле, рассекавшей забой от почвы до кровли.

Рассказ Феди был обильно сдобрен крепкой феней и мимикой, достойной самого Джима Керри. Воспоминания о золотых самородках внезапно прервались жутким кашлем. Было очевидно, что Федя подавился собственной слюной от распиравших его эмоций. Внезапно он закатил глаза. Мы, ни минуты не раздумывая, начали его отхаживать, потому что урка ещё не сказал самого главного.

А когда Сергей приготовился делать ему искусственное дыхание, "старатель" прищурился и заржал:

— Ну что, соколики! В грудях мандраж, в колбаске раж!

Меня разрывало от злости, но я кивнул, потому что понял, — рассказ действительно интересный. Отдышавшись, Федя продолжил:

— Когда мы растолкали по рюкзакам куски породы с желтяком, в рассечку нарисовался Васька-геолог. Сразу перо достал и начал металл царапать.

"Золото, факт! — И добавил:

В Душанбе — заварушка. Русских режут. Все наши семейные уже смылись. Я зашел по пути, вас предупредить". Он хотел сказать "пока", но не успел — я ударил его по кумполу булыжником!

Мы слушали, не перебивая. Федя понял, что заинтересовал нас и зашёлся диким хохотом. Его слюни долетали до нас. Я взорвался, но Кивелиди опередил меня. Брезгливо утираясь, он резко спросил:

— Какого хрена ты нам байки травишь? Не с кем больше язык почесать? И почему ждал столько лет?

Тракторист продолжил, как ни в чём не бывало:

— Кончай, братки, икру метать, слушай сюда! Потом, для верности, я замочил и напарника своего! Оттащил его вглубь штольни, взял, сколько смог золотишка, рванул капитально вход и в Душанбе отчалил.

Потопал через Зидды. Там мне местные таджики сказали:

"Не ходи дальше — убьют". Но я пошлепал, хоть и щекотно было. На попутке догреб до Варзоба а чуть ниже, на двадцатом километре, когда водила побрызгать вышел, меня засекли в кузове местные из кишлака и с дрынами кинулись ко мне. Потом я узнал, им мулла сказал: "Гасите русских!"

Я прямо сверху, из кузова сиганул в речку. Река там, братаны, — чистая Ниагара! Волны — "девятый вал"! Камни — с пивной ларёк! Одно слово — Цунами! А на мне мешок с добычей! Я топориком сразу на дно поканал! Там еще пару раз долбанулся об камни и захлебываться стал!

Все, думаю, хана, писец котёнку! До смертинки — три пердинки. Скинул рюкзак, из последних сил вынырнул и выплыл у Варзобского озера. Там опять ко мне пацанва бросилась с палками и кирпичами! Короче, я, как последний навоз, кувыркался по реке аж до самого города. Не поверите, братва, плакал, как сука! Век воли не видать, но воды в реке прибавилось! А мешок с добычей глючит мне до сих пор!

Там, ниже по реке, наверное, россыпь образовалась. Можно золотой песочек мыть!

Я взял Фёдора за грудки и с подозрением спросил:

— Ну а почему раньше туда не пошел? За золотишком-то?

— Да в этот же день меня повязали — сказал Федя, вырвавшись из моих рук и, опустив глаза.

— Натырился залечь в пустой норке на улице Федина. Не знал, что русаки самооборону держат везде, особенно в микрорайонах.

И. как говориться, мой корабль заплыл не в ту гавань! Из самопала прилетела сольца в жопу, потом отмантулили сапогами и сдали ментам. Тянул три года за мародерство. Там трепанись кому про золото — сразу в расфасовку отправят…

Когда откинулся с зоны, одному фраеру шепнул. Верный кореш был, но скурвился! Серпом меня хотел пощекотать! Пришлось замочить. Отверткой в бурчалку, га-га-га! А заложила меня баба его, полюбовница моя бывшая. Ещё полчирика отмотал. На воле полгода всего. Шарюсь по злачкам, ищу пассажиров. Но глухо! Подписать некого! Кругом одни анчутки! Русских мало — одни старики дохлые. Хрен на блюде, а не люди…

— Послушай, мусью, а ты не боишься? — спросил Сергей.

— Мы не фраера, мы народ интеллигентный, но кто такие "пассажиры" — знаем с детсада! А сейчас просто нальем тебе пару стаканов и сунем в сортир, за театром Оперы и балета! Ты, гад пархатый, заслужил всей своей предыдущей жизнью говном чужим захлебнуться! Придём домой, отмоемся от твоих слюней, обмозгуем всё и рванем в горы! Черный их знает, как свои яйца! Вот такое кино!

— Мусью все в Париже! — отрапортовал Федя. Про "пассажиров" шутканул. На понт брал! Извиняйте, коли чего не так! Мартышка всю жизнь хитрит, а жопа голая!

Ну ладно! Ближе к телу! Без меня, где нашмонаете аммонит, шнур, детонаторы? А там всё заныкано! Банки, сахар, сухари, снаряжение всякое, что осталась от геологов — палатки, мешки спальные.

На хрена вам все это переть на себе? Да и штольни там три. Две из них взорваны. Придется наугад вскрывать. Пока наковыряете самородков, народ кишлачный набежит! Если не отбомбитесь, юшку пустят, спорим на третью ходку!!!

— Может быть, ты и прав… — задумчиво согласился Сергей. В Париже нам понадобится переводчик! Ты заметил, Чёрный, наш новый товарищ знает, что такое Мусью!

Федя снисходительно посмотрел на Кивелиди и гордо произнёс:

— Я много чего кумекаю, дорогой! И не встревай, когда я козыри сдаю!

Просморкавшись, он что — то подсчитал и выдал:

— Надо бы пристегнуть ещё парочку гегемонов, но чтобы верняк! Га-га-га… Без дыма в одном месте!

Потом ласково поглядев на нас, он подытожил:

— Чухаю я, ребятки вы тёртые! Без климаксов! Прокалываться не любите. И сучить друг дружку не будете! Да и зачем? На горке товара столько — всё, что "не стоит" вздыбится, а оставшийся лайф будет сплошной кайф!

И он опять взорвался диким хохотом…

С расстановкой, еле скрывая накатившуюся злость, я выдал:

— Послушай, ты, Сатир недорезанный! Популярно объясняю:

Идти сейчас в горы, значит искать приключения на мягкие места! Отары на каждом шагу, всякая шпана с автоматами разгуливает. Там, знаешь, сколько народу отсиживается от одной власти до другой? Кто, что, зачем пришли? Вся долина узнает… Тем более, наверное, все выселенцы вернулись, которых при советской власти вывезли в хлопкосеющие районы. Новые кишлаки появились…

— Это вряд ли, — покачал головой Сергей. — Разве что брошенные восстановили…

— И сколько мы утащим на плечах? По тридцать килограммов руды! Это по сто тысяч баксов на брата! В лучшем случае! В худшем — пуля в живот от посредника. Мне лично нужно гораздо больше! Помнишь, Серый, на третьем курсе мы считали, сколько нужно на всю жизнь? У меня получилось двести тысяч рваных, у тебя, пижона, триста!

Сергей, вероятно вспомнив о больной матери, выдал:

— А сейчас мне нужен миллион. Как товарищу Бендеру.

— Будет Вам и кофа и какава с чаем! — загоготал Федя, фамильярно хлопнув меня по плечу.

Наш новый знакомый был явно в приподнятом настроении. Похоже, он решил, что сделал правильный выбор. Конечно, мы с Сергеем тоже были охвачены эйфорией. Мысли набегали одна на другую. Перед глазами стоял Федя, деловито набивающий рюкзак самородками. "Я бы так не складывал. Отбил бы пустую породу. Ведь было же время!"

— Ладно, мы согласны! Унесём, сколько сможем!

В молодости я таскал и по пятьдесят килограммов. Повезёт, ишаков в кишлаках наймём. Главное, надо правильно рассчитать, когда выйти в поход! Топать на перевал 3800 с грузом зимой — замерзнем! А может быть, идти сейчас? Под видом геологической партии? Якобы на соседнее месторождение Кумарх или Тагобикуль? Или даже на само Уч-Кадо? Скажем, что Советская власть возвращается и ей нужно много олова, сурьмы, меди…

Еще можно сказать любопытным, что просто идем за мумие или золотым корнем. Вот оно — золотой корень будем копать! Или сурков стрелять.

Сурчиный жир всегда в спросе. Или скажем, что чумные сурки и мыши у них появились, надо изучить ареал их распространения!

Наденем белые халаты и вперед! На местных жителей и всяких там космополитов это повлияет положительно! Оставят нас в покое. Главное, — в самом деле, друг друга не перебить!

Ну, Серый, что скажешь?

— Все правильно! И очень понятно. Но ты быстро "опьянел", Черный! Стареешь!?

Надо все обдумать детально, найти денег, оружие. Эх, были бы доллары! Наняли бы вертушку и в один день все проблемы в сторону! Ну что, идем в сортир? — улыбаясь, продолжил он, приобняв Федю.

— Можно и в сортир, — хмыкнул "миссионер". Все там будем, рано или поздно. Но сначала — обмыть дело. Мани есть?

Мы наскребли на пару бутылок "Памира", выпили и договорились встретиться здесь же, завтра, после обеда.

— Ну, что? — Прищурившись, спросил меня Сергей, как только Федя спустился с террасы заведения. — Может на Уч-Кадо быть промышленное золото? Я почесал затылок и начал рассуждать:

— В принципе, да. Рудный столб[7] может идти на тысячу метров вглубь. Если в нем такие крупные выделения самородного золота, то запасов металла может быть десятки, сотни тонн. Но, скорее всего, там просто ловушка со ста, или более килограммами.

Вообще же, с геологической точки зрения, какие-либо значащие запасы золота в тех краях маловероятны. Не та рудная формация! Само месторождение — сурьмяное. По ближайшим речкам в шлихах нет существенных знаков[8] золота, не говоря уже о россыпях.

Сергей поддакнул:

— Да, я тоже сомневаюсь. Вокруг такой жилы должен быть интенсивный ореол эндогенного рассеивания. И съемочные партии его бы подсекли геохимическим опробованием…

— Все это верно, — согласился я. — Но всё равно почему-то верю этому душегубу.

Вспомни, как он слюной брызгал. И как глаза его блестели…

— Да, ты прав. Когда он говорил, не нас видел, а золото. И еще: Представь себе нашу дальнейшую жизнь, если мы не сбегаем туда посмотреть все своими глазами! Не простим себе никогда! Так что придется идти. Все продумать, подготовиться и идти.

— Втроем?

— Да нет. Я думаю нам надо взять с собой таджика. Без своего "пресс-секретаря", без тесной работы с общественностью нам не обойтись. Есть у меня давний приятель, взрывник он, живет, правда, далеко, в Нагзе. Это в пяти километрах от Рамита, вверх по Сардай-Мионе. Парень сообразительный, коммуникабельный. Разболтать, правда, может, но это — технические трудности. Надо его выманить в Душанбе и переговорить. Хотя зачем? Мы пойдем на Уч-Кадо через Рамит и его зацепим по дороге. Погостим пару дней, разузнаем обстановку и вперед!

— А почему не через Зидды?

— В Зиддинке рыбы мало. Никто на рыбалку не ездит. Сразу вызовем подозрение у местных. Нет, по-моему, надо идти через Рамит. Это самый лучший вариант. От Нагза до реки Арху — километров двадцать по грунтовой дороге. Там бросим машину и пойдём пешком по конной тропе.

— На всё это деньги нужны. Долларов триста. Может Федю попросить? Но ведь зарежет, сука, кого-нибудь! А нам приключения на седалища сейчас не нужны… Хотя кого здесь зарежешь? Нищета кругом. Ну ладно. Сотню баксов я найду, а там — посмотрим.

— А есть у тебя покупатель? Я помню, ты что-то рассказывал о каком-то миллионере из Шахринау.

— Давай, Черный, не будем "шкуру неубитого медведя" продавать!. Потом разберемся — кому и почём!

Есть у меня кое-какие мысли на этот счет…

— Не хочешь сейчас сказать — не надо! Только потом молчи, когда будем "пролетать на фанерке" мимо Парижа! Мне кажется…

— Смотри, смотри, — прервал меня Сергей и легким кивком указал на, вошедшую в пивную, девушку.

Эффектная, в коротком платье, она гордо прошла мимо нас к прилавку и, бросив пару слов бармену, тут же повернула к выходу.

— У Вас о-очень красивые ноги, маде… мадемуазель! — обронил я, развязно глядя в её чёрные глаза. — Особенно левая! Она гораздо длиннее правой!

— Болван, — зашипел на меня Сергей после того, как за девушкой захлопнулась дверь.

— Это дочка Каримова, он хозяин здесь! За нее тебя через мясорубку пропустят, котлет наделают и собакам скормят! Это к её папаше я думал подвалиться с золотом!

Мы расстроились. Добавили еще, и совсем захмелели. Тут на соседний стул запрыгнула симпатичная белая кошечка и стала ластиться ко мне,

— Смотри, персиянка! — обрадовался Сергей. — Твоей Лейлы землячка. Давай угостим ее!

— Конечно, в чем же дело, — ответил я и, обернувшись к стойке, крикнул бармену:

— Гарсон! Три Виски… Три Вискаса с содой! Живо!

Бармен, молодой таджик, подошёл к нам и на чистейшем русском языке презрительно выдал:

— Пьянь залётная! Кончайте выступать! А то будет Вам и вискас и сникерс и тампакс! И всё в одно место! Это Вам не Россия! И не семидесятые годы. Давайте, отчаливайте, пока целы!

От его агрессивности мы немного протрезвели и быстренько удалились. Понимали, что затевать скандал не время и не место.

Пока шли, Кивелиди меня наставлял: "Пойдешь дворами.

К ментам и солдатам местным — не подходи! По-русски не разговаривай. Машину увидишь, — прячься! У нас тут каждая ночь — Варфоломеевская!"

— Да знаю я! В девяносто втором году, на Мостопоезде, меня солдаты грабанули — часы и кошелек отняли. Потом приказали куртку кожаную снять, которую мне мать только что на последние деньги купила. А я прикинул, какая разница, от кого смерть принимать — от солдат сейчас или от матери через час и побежал восьмёрками! Второй раз может не повезти. Тем более, голодных сейчас больше, чем тараканов в столовой!

Выкурив по последней сигарете, и поговорив за жизнь еще немного, мы разошлись до завтрашнего дня. Я пошел к Лешке Суворову, у которого мы с Лейлой имели кров и пропитание.

2. Пристанище и хозяин. Федя становится Фредди. Появились соперники. Сборы в дорогу.

Старый мой приятель и однокурсник Лешка Суворов жил один в бараке на улице Дзержинского. Поблизости так и остался стоять бюст Сокола Революции. В юности я не раз задавал Лешке вопрос о необходимости присутствия около его дома бюста Лучшего Чекиста Прошлого, Настоящего и конечно — Будущего.

И Алексей Суворов сурово мне отвечал:

" Он стоит здесь затем, чтобы ни одна любопытная сволочь не проникла на мою улицу и не узнала, как я живу!"

Деревянные бараки для русскоязычных переселенцев стали появляться в Душанбе на заре Советской власти. Люди, с помощью которых теоретики марксизма — ленинизма готовили прыжок из феодализма в коммунизм, прибывали со всех концов Советской страны. Родители Лёхи также приехали строить Светлое Будущее. Но они не дожили до своей Мечты. Может это и к лучшему…

Мы заняли одну из комнат, с облупившимися обоями, прогнившим полом и обвалившимся потолком. Я подремонтировал всё, что сумел. Воздвиг из досок и старого матраса ложе. Лейла вымыла пол, подклеила обои и повесила занавески, найденные в комоде.

Жену и двоих детей Лёха отправил в Россию к знакомым. Обещал воссоединиться месяца через два. Но подзадержался. Домик, в котором он родился и вырос, могилы родителей, или ещё что-то, чего не выскажешь словами, не отпускали его.

Маленький, сухой, с внимательными глазами, он любил застолья, пышных женщин, анекдоты, шутки… Его выдумке мог позавидовать знаменитый Остап Оглы ибн Сулейман.

Планы быстрого обогащения рождались в его кудрявой голове так часто, что времени на их претворение в жизнь не оставалось. Следствием этого маленького недостатка были: чёрный полуразвалившийся барак, еда — что бог пошлет, и задумчивые глаза мученика — мыслителя…

О разговоре в пивбаре я пока молчал. Таков был уговор с Серёгой. Но совсем ничего не сказать я не мог, потому что Лешке, как никому, нужна была какая-то надежда. Месяц назад у него по всему телу пошли язвы. Его пытались лечить, но безуспешно. В конце второй недели врачи развели руками: "Эффективных лекарств нет, и вряд ли они появятся в ближайшее время". Посоветовали двигать во Францию или Германию. Лёшка не внял добрым советам и пошёл на прием к Марусе, живущей поблизости и практикующей с помощью заговоров, спиртовых настоек и мануальной терапии. Она сделала всё, что смогла и чуточку больше, потому что, когда Суворов говорил о ней, его лицо делалось счастливым.

— Скоро, Леша, у нас будет достаточно денег на хороший портвейн и приличную ливерную колбасу, — тихо сказал я, потом вынул бомбу "Памира" из видавшей виды пластиковой сумки и продолжил:

— Возможно, наскребём и на лечение! Где-нибудь в Штатах…

— Что-нибудь надыбал? — недоверчиво спросил Суворов, и в его глазах загорелся давно потухший огонёк.

— Да, мой хороший! Наклёвывается экспедиция. Похоже, проклятые капиталисты интересуются оловом Кумарха. Надо бы туда сбегать и взять пробы. Как ты на это смотришь?

Лёха молчал. Пауза затягивалась. Тогда я с пафосом сказал:

— Давай выпьем, Леха, за процветание всего человечества и его представителей, то есть — нас с тобой!

Моё воодушевление передалось другу. По его лицу было видно, что мечты о процветании — это святое, и трогать их, не помыв руки — кощунство. Не сговариваясь, мы поняли, чего нам недостает в этот исторический момент!

Под аккомпанемент, противно капающей, ржавой воды, мы нашли стаканы, первозданная прозрачность которых, была подернута дымкой нищеты и убогости. Когда я взял в руку это хрупкое творение человеческого гения, мне показалось, что кусочек мутного стекла — моя Душа. Её, как и стакан, трогали разные руки…

Смою ли я когда-нибудь грязь, прилипшую ко мне? И чем?

Налив себе и Лёхе до краёв, я залпом выпил. Портвейн оказался крепким. Мы крякнули и потянулись к тарелочке… Щербатая, с зияющей трещиной, она гордо исполняла незамысловатую обязанность: Кружочки чайной колбасы, несколько перьев зеленого лука и великолепная гроздь винограда создавали аппетитный натюрморт, достойный кисти Поля Сезанна!

Эту незамысловатую красоту, созданную Лёшкой в порыве радости, мы разрушили за полчаса. Лишь виноград напоминал о былой экспрессии живой картинки.

Лейла что-то готовила на кухне. Судя по запаху — плов. Но не иранский, а наш, родной, среднеазиатский, из голубей, которых наш хозяин наловил во дворе с помощью большого медного таза. Деньги Лейла берегла для Москвы и мясом с рынка нас баловала не часто.

* * *

Покрутив головой и убедившись, что никого рядом нет, Суворов подмигнул мне и выдал:

— Насчет олова и проклятых капиталистов ты это здорово придумал. Ценю! Но почему-то тебе не верю! Не то время. Чёрный! Сейчас в горы, ни за какие коврижки, никто не сунется!

— Сунутся, Леха, сунутся. Мы первые пойдём…

Лешка долго смотрел мне в глаза, а потом выдал, словно просканировал мой мозг вдоль и поперёк:

— Олово Юго-Восточной Азии вдвое дешевле. Даже я это знаю. Не надо лезть на высокогорье и штольни в мерзлоте ковырять!

А в тех краях… Все, что есть в тех краях, не считая западного Таджикистана, — это золото Пакрута, но его очень немного. Еще есть Уч-Кадо. Не темни, Черный, давай, колись!

Ну, в общем, я и раскололся. Может, и понадобится Лешка. Народа всякого он знает много, да и хата его может пригодиться для перевалки. В любом случае я подкинул бы ему зелёных.

Докопался до правды — пусть отрабатывает!

Перед сном я пытался уговорить Лейлу не ехать с нами. Просил остаться с Лешкой в "тылу". Она, будучи восточной женщиной, не спорила со мной, но в ее миндалевидных глазах блестели слёзы.

Беззвучные слезы всегда были аргументом слабого пола, и я сдался. Она тут же уселась ко мне на колени и начала приглаживать мои кудри, быстро лопоча по-своему всякие нежности.

Наши отношения с Лейлой последнее время стали проще. Я уже спокойнее любовался её неземной красотой. Быть рядом с ней — вот единственное желание, ради которого стоило жить!

Когда мы оставались одни, наши руки начинали переплетаться в ласках. Сердца бились в унисон, а наши тела сливались в единый организм, имя которому — Любовь! Я до сих пор не могу понять, почему Лейла пошла со мной? Почему мужественно терпит нищету и неустроенность? И почему я не могу ради нее же, расстаться с ней?

* * *

На следующий день наша "святая" троица сидела в пивной. Бармен был другой и обслужил нас без "претензий".

Кивелиди опоздал почти на час и выглядел расстроенным. Выпив по кружке пива, мы заговорили о деньгах. Федя вынул из кармана пятьдесят долларов мелкими купюрами.

— Если нужно, будут еще, — ухмыльнулся он, продемонстрировав, полное игнорирование зубных щёток и паст.

— А может не надо нам ехать куда-то, шкурами рисковать, — мрачно улыбнулся Кивелиди, перебирая мятые зеленые бумажки.

— Похоже, мы уже оторвали свой самородок в Федином лице. Смотри, сколько за ночь насобирал!

— А чё, мы не маленькие, завсегда на чифир накоцаем, — хохотнул Федя.

— Но вас, мужики, чаем не напоишь, вы птичьего молока желаете! Из девичьих сисек, ха-ха-ха…

Я, наконец, взорвался:

— Господи! С кем мы связались! Мерзкое лицо, ногти не стрижены! Копия Фредди Крюгера!

— Валяй, величай Крюгером! Мне до фени! — прищурился Федя.

— Нэйм клёвый! — Забугорный! А то, что рылом не вышел, не моя вина. Да и ты не Ален Делон!

— Ты прав, Федор! Извини!

Новоиспечённый Крюгер махнул рукой:

— У тебя жало не вмещается в мясорубке, а народ страдай?

Я настроился на миролюбивые отношения, не стал ерепениться и начал рассказывать компаньонам о Лёшке.

— Поздравляю, Черный! — сказал Сергей через минуту.

— Ты сумел испортить мне настроение раньше, чем я тебе! Ведь ты знаешь, что Суворов трепач и все, что мы можем сделать сейчас — это пожать друг другу руки и разойтись по своим делам. Надеюсь, что послезавтра ты не побежишь за Гиссарский хребет с Федей. Предлагаю пойти прямо сейчас к Лехе, но сначала возьмем с тебя слово, что не спустишь с Суворова глаз!

— Да ладно тебе, Серый, — махнул я рукой.

— Жалко стало человека. Сидит без копейки без лекарств. Года не пройдет, — окочурится.

— Хоть спросил бы нас!

— Да ладно тебе. Расскажи лучше, что случилось?

— Пойдем к Лешке, там поговорим. А сейчас, чтобы не видеть твоей довольной рожи, скажу: сегодня, утром я был в Управлении геологии и кое-что узнал. От этой информации хоть камень на шею и козлёночком в воду!

— Ты что, в натуре, темнишь? — забеспокоился Федя, — Шпрэхай, не тяни душу!

— Наследил ты, братец! — вздохнул Сергей.

— Пошли к Лешке. Без стакана водки слова больше не скажу…

* * *

К несчастью, Сергей был прав с Лешкой! Диагноз "хроническое недержание" уже ни у кого из нас не вызывал сомнений!

Потому что, когда мы ввалились к Суворову, там сидел Юра Житник, по глазам которого было ясно, что блеск желтого металла уже возбудил в нём всё "самое лучшее". Я не подозревал, что они знакомы так близко. Может быть, встречались в семидесятые годы пару раз у меня на вечеринках?

Этот поворот событий усложнял мое положение. Юркина мечта прицелиться в мою спину — становилась реальностью при любом раскладе. Все, кто знал о наших с Житником взаимоотношениях, в этом не сомневался…

Юрка Житник работал в Кумархской партии геологом и был непременным участником всех домашних тусовок. Чуть ниже среднего роста, плотный, лицо по циркулю, глазки бесцветные, волосы ёжиком. По натуре — хозяин, а точнее — жлоб. Меня не жаловал. В то время я был старшим геологом, и Юрочка старательно демонстрировал мне своё уважение. И ещё: Он волочился за моей женой Ксенией, работавшей техником — геологом. А возможно — просто хотел нагадить мне в душу, или испытать на прочность ножки моей кровати.

Однажды я послал его на базу партии Калтуч разобрать пробы по номерам. Их привозят с разведочных участков и бросают, как попало, в кернохранилище. Через несколько дней он вернулся и рапортовал о выполнении задания. А вскоре, меня вызвал главный геолог экспедиции и сделал замечание по проделанной работе.

Я тут же нашёл Юрку и довольно резко сказал ему всё, что я думаю о нём и его отношении к работе.

Он, глядя мне прямо в глаза, медленно произнёс:

— В следующий раз, за такие слова я набью Вам морду!

Меня рассмешила его самоуверенность.

"Сначала слюнявчик сними!" Сказал я спокойно, продолжая что-то чертить. Житник — туша под сто килограммов, бросился на меня, подмял и начал беспорядочно молотить.

К нам бросилась Ксения и стала тянуть агрессора за шиворот. Юрка немного приподнялся, и этого было достаточно, чтобы я схватил его за правую руку и мгновенно завернул ему за спину.

Раздался слабый щелчок, Житник взвыл и пообещал отомстить, во что бы то ни стало! Не прошло и часа, как его увезли в больницу, а мне позвонил заместитель начальника Управления геологии. Он сообщил, что я могу оформляться на работу за рубеж…

Загранкомандировка — мечта каждого советского геолога. Мои родители не смогли осуществить своё желание, хотя один из руководителей "Зарубежгеологии" был их хорошим товарищем. Причиной был дядя матери, который пропал без вести в сорок первом году под Ржевом. Кэгэбэшники ничего не забывают.

Я начал бегать по инстанциям, собирать нужные бумаги для поездки в Афганистан.

Но через их решето я, к великому огорчению, тоже не прошёл…

Материальное благополучие, просторная квартира, хорошая машина — все, что можно было получить, съездив за Бугор, улетело в тартарары. Я оказался не выездным! И куда! Туда, где уже несколько лет ограниченно контингентила наша армия. Конечно, была определенная опасность вернуться на Родину в "Черном Тюльпане" или, в лучшем случае, долгие годы зубрить суры Корана, но моя душа Авантюриста страдала от обиды за недоверие!

К этому времени, покалеченный мною, Житник выписался из больницы, подал на меня иск в суд и, будучи деловым человеком, выставил условия сбережения моего зада от тюремного надругательства — пять тысяч тогдашних денег и развод с Ксенией!

Но я выкрутился. Следователь попался толковый, да и в Управлении геологии за меня вступились. Нас вызвал прокурор. Житнику он сказал, что даст мне срок, который я заработал, но и сам Юрий Львович получит статью за злостное хулиганство.

… Мы разошлись по-хорошему:

Я оплатил Юрке бюллетень за три месяца, что составило — 650 рублей советских денег, и получил милую моему сердцу статью УК Таджикской ССР: "Непредумышленное нанесение телесных повреждений, приведшее к потере трудоспособности пострадавшего"

Меня посадили в вахтовку и отвезли на ближайшую штольню, где толпа проходчиков вынесла мне "порицание", с заключительными словами: "…Надо было этому хряку руку совсем отломить и холодец сварить!" Итак — Жора сидит передо мной… Мне ничего не оставалось, как напрячься и предстать перед ним в образе миротворца.

— Знаешь, я рад тебя видеть, — медленно начал я.

— И всегда к тебе очень неплохо относился. Я часто вспоминаю нашу компанию… Мы работали до упада, пили, ругались. Ну, погорячились тогда немного, наделали глупостей. Рука твоя зажила, Ксения — черт знает, где и с кем…

Знаешь, греки говорили, что победа при ближайшем рассмотрении всегда оборачивается поражением. А кто тогда победил? Во всяком случае, не я. Хотя, не случись всего этого, я бы, наверное, не уехал бы в Карелию, не побывал бы на Крайнем Севере, в Иране…

— Тане, Мане, двух Ларисках и Светлане! — перебил меня Суворов и надолго захлебнулся мелким смехом. На замечание Лёхи я не среагировал, чтобы он знал, с кем шутит…

— Короче, давай, Юра, забудем все… — продолжил я, улыбаясь так, как это делают американцы: на все тридцать два, не вполне голливудских зуба…

— Кончай! — остановил он меня, нервно откинувшись на спинку скрипнувшего стула.

— Хватит соплей! И ближе к делу! Я слышал, есть работа, не пыльная, но денежная?

— Работа-то есть, — зевнув, ответил ему Сергей.

— Но если дело и дальше так пойдет с подбором кадров, то у нас вполне хватит народу, чтобы устроить где-нибудь в горах шоу — на подобие "Десять негритят". Веселенькое нам предстоит путешествие…

— Все путем мужики! Умных много, а нас еще больше! — сказал Федя, подмигнув Житнику.

— Нутром чую — этот парень свой в доску! И золота на всех хватит!

— А ты чем нам хотел настроение испортить? — обратился я к задумчиво сидящему Сергею.

— Черт! А я забыл совсем! А ну, братцы, наливайте!

Выпив залпом, Кивелиди попросил ещё…

— Да вроде нет ничего, — растерянно ответил ему Суворов.

— Как нет? Там у меня в сумке две бутылки "Варзоба" и три "Памира". Несите сюда, вместе будем отмечать "ДеньТраура" по нашему, не родившемуся дитю!

Житник взвился, словно его шилом пырнули в одно место:

— Попрошу без загадок! И без детей! Выкладывай, да без фокусов!

Сергей, продолжал, будто и не слышал замечание:

— В общем, так: Пошел я с утра в Управу узнать, что там, на Ягнобе, за прошедшие годы делалось "А может быть, Всё давно уже вынули? И зря мы суетимся? Ведь после того, как Федя порядок на Уч-Кадо навел, времени много прошло…"

Во дворе сразу наткнулся на Абдурахманова Тимура Абдурахмановича. Оказывается, он сейчас опять главный геолог Южно-Таджикской экспедиции. Обрадовался мне, хоть мы с ним раньше только "здравствуйте, до свиданья" говорили. Обнял меня, за руку трясёт. "Пошли, — говорит, — на базар, ударим по плову",

Такой поворот событий, сами понимаете, меня устроил, и мы потопали на Зеленый базар, плова взяли, водки бутылку. Выпили, разговорились. Ещё добавили. И он шёпотом поведал мне интересную историю. Оказывается, на эти Майские праздники он с дружками плов на природе затеял. Раньше они по такому поводу выезжали в Ромитское или Варзобское ущелья, а сейчас это стало опасно, и они решили отдохнуть на берегу Душанбинки. Подъехали к самой реке, костер разожгли…

И когда Тимур Абдурахманов пошел мыть рис и мясо, на отмели увидел крупинку золота!

Пока Сергей выливал в себя стакан "Памира", я стал излагать свою догадку:

— Это рюкзак с Фединым золотишком всплыл. Его наш почтенный друг Фредди под Варзобом посеял.

— Угадал! — утвердительно качнул головой Кивелиди.

Только Тимур в воду не полез. Подумал, что это слюда или пирит окисленный. Товарищи с ним согласились. Откуда в Душанбинке золото? И пошли они спокойно пить и пловом закусывать. А когда под завязку набрались, купаться пошли. Потом стали собираться домой. Пошёл один из них мисочку мыть, да на полчаса задержался! Намыл почти три грамма презренного металла!

Удивлению не было предела. Последняя шлиховая съемка проводилась в этой речке лет десять назад. Никаких намеков на золото не было. Форма и характер поверхности крупинок говорили о краткосрочном пребывании золота в Душанбинке!

Следующие несколько дней друзья старались так усердно, что им впору было присвоить звание "Ударники коммунистического труда", не смотря на скромный конечный результат.

Хотели уже бросить это безнадежное дело, но в это время в лабораторию Управления поступила партия проб на внешний контроль с Западного Таджикистана. Тимур, не откладывая дела в долгий ящик, подбросил экспертам своё золото.

— И когда он эти анализы получил, — встрял я, — ему стало все ясно.

— Да. Тимур хорошо знал золото Таджикистана. Он сразу понял, что металл с такой пробой и с таким содержанием сурьмы и некоторых других характерных генетических примесей, имеет не ювелирное происхождение. То есть, он попал в речку не из какого-нибудь древнего клада, а мог появиться в Душанбинке только с другой стороны Гиссарского хребта! А также, по количеству намытого золота, он предположил, что в речку его попало достаточно много. Несколько десятков килограммов. И значит его очень много там, где оно было добыто! Мы все сидели, словно парализованные. Ждали продолжения истории…

Но Серёга не торопился. Он, не спеша, отпил из стакана пару глотков портвейна, облизнул губы и выдал:

— Абдурахманов показал мне карту. Большой круг, очерченный синим фломастером, охватывал все рудные поля центральной части Зеравшано-Гиссара. А другой круг, совсем маленький, не падайте, братцы — включал наиболее вероятное месторождение! А когда я поинтересовался насчёт ориентира, Тимур долго смеялся, грозил мне пальцем, а после второго стакана заговорщицки прошептал:

"Маленкий секрет Болшого друга!"

В общем, в конце разговора я понял, что "веников он не вязал". Навёл справки в геологических фондах, поспрашивал знающих людей. И теперь даже штольню знает и место в ней, где золото сидит! По крайней мере, мне так сказал… По всем приметам он вышел на Уч-Кадо!

— И что Абдурахман, в конце концов, решил? — негромко, но отчетливо спросил Житник, внимательно рассматривая свои ногти.

— Пусть тебе Черный ответит. Он уже, наверное, догадался, — встрял Лёшка.

— А чего тут гадать? — я криво усмехнулся.

— Зарплаты сейчас маленькие, и их давно не платят. Тимур решил оставить закрома Родины без золотого пайка.

— Не угадал! Он придумал план, достойный Великого Джузеппе Калиостро:

"Расходы — ваши, золото — наше!"

Быстренько состряпал проектик по разведке запасов сурьмы, и снарядил экспедицию в Ягнобскую долину. Нанял Ми-четверку за счёт государственных средств и полетел к предполагаемому месторождению…

— Ну, я пошел! — Житник с шумом отодвинул от себя жалобно скрипнувший столик. — Прощевайте, братаны! Дел навалом. А я тут с вами груши хреном околачиваю…

— Но вертушка на полпути забарахлила, — спокойно продолжил Кивелиди, — и они едва до Вистонской вертолетной площадки дотянули.

Там, когда чинились, на них кто-то наехал, и пришлось им на неисправной машине смываться на метровой высоте. Один из них, который взлет прикрывал, там остался, ничего о нем не знают.

Недалеко от Кальтуча, их занесло на провода высоковольтной линии. Наскребли на свой хребет! Одного из них в этом полете инфаркт ударил. Он умер через три часа после посадки в Душанбе. А через день, другого золотоискателя, кто — то ограбил и на "таз" посадил. Позвоночник повреждён. Умрет через день, другой, точно.

* * *

Житник, скрипнув столиком, сел. Стало тихо. Все смотрели на сине-зеленую муху, которая билась о стекло в поисках свободы…

— Этот золото проклятый, — вдруг нарушил тишину тревожный голос Лейлы. — Оно погубить всех!

— Проклятый, не проклятый… Вы гадайте, сколько хотите, презрительно прервал наметившуюся паузу Юрка.

— А я непременно хочу своими глазами посмотреть, кто кого погубит, или нет!

— Ты, Юр, знаешь… — медленно произнес Сергей,

— Держись пока к нам поближе. Я тебе не угрожаю, не в моих правилах. Но пока мы не "решим это Дело", каждый будет поступать так, как все решат. Понял Юрий Львович?

— Понял, начальник… — ответил Житник и спрятал колючие глазки.

— В общем. Тимур предложил мне работу, продолжил рассказ Сергей.

— Тридцать процентов предложил. Я сделал вид, что не поверил ни единому его слову и стал плакаться о своем радикулите, болезни матери, обещал подумать и через пару дней ответить.

Он задумался на минуту, потом так на меня посмотрел! Пристально, тяжело, как на врага. Я понял, что если откажусь, точно закажет! Или до матушки доберется. Он хорошо знает, где она живет. Мне приятель один недавно о нем рассказывал:

Говорил, что Абдурахман ни перед чем не остановится.

Особенно сейчас, когда если не ты, то тебя в унитаз спустят!

Недавно братва какая-то изуродовала возможного претендента на место главного геолога Управы. Глаза выкололи. И тот, которому позвоночник "сделали'' — его рук дело!

Утечку информации пресекал! Так вот, смотрю я ему в глаза и думаю, как выкрутиться? И тут вспомнил, как ты, Черный, в былые времена жену свою дурачил…

— Серый! — повысил я голос, быстро оглянувшись в сторону кухни, где по моим расчётам хлопотала Лейла.

Я жил тогда по кодексу строителя коммунизма и всегда был честным семьянином. И никогда никого не обманывал! Жалеть случалось, ненавидеть — тоже! Но обманывать! Извините!

— Так вот, дорогие товарищи! Этот почетный "строитель светлого будущего" часто жалел одиноких девушек! Естественно, чтобы их "успокоить" надо затратить время! А дома красавица жена, волновать которую, также не в характере нашего, извиняюсь, "передовика"!

— Как только Ксюха открывала ему дверь, трезвому, как стёклышко, потому как, сами понимаете, в постели с девушкой Строитель — джентльмен водку не пьет…

— Серый! Да тише ты! Если Лейла услышит, ты сменишь профессию!

— Не понял! — загоготал Кивелиди.

— Сейчас поясню! Ты будешь сурдопереводчиком для тех, у кого немота и глухота от рождения. Ты лишишься своего орудия чёса в жестокой схватке со мной!

— Ну, в общем, — продолжил Сергей, понизив голос, — как только дверь открывалась, Черный со стоном и закатившимися глазами бросался мимо подбоченившейся жены в туалет и часа два смачно "извергался в унитаз". А утром она его спрашивала:

"С кем ты, милый, так надрался? С Бочкоренкой или Кивелиди?"

— Так вот, со второй "Пшеничной" я начал алкаша изображать. Потом взял третью бутылку и после первого же стакана целоваться начал. Накоплю слюны во рту и лезу, целуюсь.

Когда он оттолкнул меня и по-таджикски отца моего собакой назвал, я плакать начал за жизнь свою паскудную. Классно, скажу я вам, повеселился! Потом на пол упал и отрубился! Благо всю ночь не спал и утром три стакана выпил.

— И все? Неубедительно! Надо было описаться, — съехидничал я.

— Извини, Черный, не получилось! Нет опыта, как у тебя! Я ведь и в самом деле заснул. А когда утром всё вспомнил, не поверите, — плакал от злости, что Абдурахманов наскребёт людей и отправится в экспедицию на наше место!

— Не боись, Серый, — тронул его коленку Суворов.

— Не найдет он тебя. Мы понарошку устроим твои похороны. Слухи в Управе распустим. Некролог во все газеты дадим. На первой полосе:

"Такого-то июня, средь бела дня, в помещении пивного бара, внезапно лопнул выдающийся спортсмен, талантливый геолог, Мичуринец с большой буквы — Кивелиди Сергей. Не приходя в сознание, — он скончался! Соседи, Друзья и Родственники скорбят по невозвращенным долгам. Покойный, задень до трагедии, завещал себя завялить и подать на поминках к пиву. Прощание с остатками тела состоятся на месте кончины. Язвенников, трезвенников и завистников просим не беспокоиться! Друзья".

— Некролог — это всегда можно, — улыбнулся Житник. — Но есть у меня один вопросик к тебе, Серый. Почему ты нам все это рассказал? И почему ты отказался? Ты ведь мог с ним лететь на вертушке и отхватить треть или больше. В зависимости от сообразительности! А в нашей компании тебе светит… — Юрка обвёл нас взглядом — максимум двадцать процентов? А?

— Я, конечно, думал об этом, — улыбнулся Кивелиди.

— Но я ведь умный. Я знал, что Черный трепанется Суворову, а Суворов — тебе. А от путешествия с тобой, дорогой, я никак не мог отказаться! А если серьезно…

— Во-первых, если бы я сказал Абдурахманову о Черном, Лейле и Феде, а не сказать бы я не мог, то появились бы вариации на тему:

"…Комсомольское сердце пробито…" А во-вторых, в горах замыкающим лучше Чёрного иметь, чем Абдурахмана. Надеюсь, что теперь всем всё предельно ясно.

— Слышишь, Черный? — повернул ко мне лоснящееся лицо Житник. — Кивелиди хочет тебя иметь!

— Резвишься, — спокойно констатировал я и, посмотрев Житнику в глаза, продолжил:

— А что ты так расстроился? Никто тебя не хочет? Или клянёшь судьбу, что она — злодейка, Серегу столкнула с Абдурахмановым, а не тебя?

— А что такого? — Недоумённо пожал плечами Юрик.

Нормальное явление.

— Ладно, хватит лирики, — выпив стакан "Памира", я подвёл черту:

— Короче, если я все правильно понял, мы должны собраться за пару дней. Если, конечно, хотим успеть к раздаче пирожков! Помнишь? Серый, как мы на природу с ночевкой выезжали?

Сергей впервые за день улыбнулся и начал рассказывать, обращаясь преимущественно к Лейле, только что появившейся из кухни и стоявшей у меня за спиной:

— Мы целую неделю готовились к походу в Варзобское ущелье, а когда на место приехали, обнаружилось, что на семь человек взяли тридцать одну бутылку спиртного, полкило колбасы и буханку хлеба…

Хорошо, что Черный прихватил с собой одноклассницу Нинку Волчкову. Не подумай чего-нибудь! В далекие и прекрасные дни своей юности он исповедовал платонические отношения между людьми…

От мук голода нас спасло содержимое ее сумки…

Лейла сдержанно посмеялась и предложила ужинать. Она подала жареную картошку, салат из помидоров и огурцов, пучок зелени. Лешка достал сало и, получив разрешение девушки, нарезал его тоненькими ломтиками.

Сергей откупорил оставшиеся бутылки. Молча, не говоря ни слова, мы выпили и, не издав ни одного междометия, поели.

Вкусный обед и вино немного взбодрили.

Поблагодарив Лейлу, мы дружно закурили. Молчание становилось гнетущим, и я решил разрядить обстановку: Сел рядом с Федей и начал:

— Вот, скажи мне Фёдор, как ты собираешься потратить денежку, о которой мечтал восемь долгих лет?

Он посмотрел на меня удивлённо и промолчал, но в глазках — буравчиках был лёд. Я поразился его сдержанности. Ещё вчера этот человек, словно вулкан, извергал эмоции, а сегодня передо мной сидел совсем другой, странный Федя. Я решил, что он в шоке от Серёгиного рассказа и начал делать долгосрочный прогноз Фединого будущего:

" Ну, купишь ты себе дом, ну найдёшь девочку по своему утончённому вкусу, ну будешь её в рестораны водить, пока перо в бок не получишь…"

— Ну, скажи, что я не прав!

— Сука ты, Черный, — трудно выдавил из себя Фредди.

За кого ты меня держишь? За фраера казённого? Ты маракуй, как свои финики спускать будешь! Если только будешь!

Мне не понравился Федин тон, была в нём какая — то загадка, но я не стал ломать себе голову, а поспешил исправить положение:

— Ну, ну, успокойся, — я, слегка похлопал его по плечу.

Правильно, каждый из нас будет ломать голову, как превратить золото в красивую жизнь. Процесс этот сложный, но что самое интересное — он провоцирует применение к неопытным фокусникам некоторых статей уголовного кодекса!

Вот я, поверь, всегда мечтал о необыкновенной жизни! Но, как видишь, ещё не настал этот исторический момент!

Торопиться не буду. Пусть всё идёт своим чередом! Запомни, деньги и власть — это не самое главное! Хотя, каюсь, было время, — тянуло и меня сесть в " красный эшелон". Я пытался! Но каждый раз срывался! А почему? Очень простой ответ, Фёдор! Ты его знаешь! " Не вышел ростом и лицом…" Так ведь поёт наш Учитель, Отец и Брат — Володя Высоцкий?

Со временем это желание прошло. Может быть потому, что приходилось не раз сталкиваться со многими из тех, кто достиг каких — либо высот. Вы удивитесь, но у "сытых" людей тоже есть неприятности! Они усиленно борются с ними. Между их и нашими чаяниями — пропасть!

— Не пойму, зачем тебе золото, юродивый ты наш!? Хочешь познакомиться с пулей — дурой? — Лешка был на удивление прямолинеен, поэтому я тоже ответил честно:

— Свинец в спину я ещё успею получить! Мне нужны деньги, чтобы нормально жить с любимой женщиной. Тебе, чтобы вылечится, Житнику, чтобы обзавестись хозяйством…

Рога, копыта, мясо, шкурки…

— Нарываешься, Черномырдин! — Сострил Юрка.

— Да нет, Жирик! Ты неправильно меня понял. Это однозначно!

От тебя будет большая польза! Я думаю, тебя наградят медалью "За трудовую Доблесть"! Ты же будешь кормить народ!

— Не таких ли идиотов, как ты, Черный? — У будущего орденоносца зачесались кулаки.

— Поздравляю! Ты попал в точку! Это говорит о том, что твоя головка иногда варит!

— Эй, Махновец! Сгоняй-ка лучше за пивом, — прервал меня Кивелиди, кинув на стол мятые деньги. — Лешка, дай ему какую-нибудь ёмкость…

* * *

…Некоторое время мы сидели молча, понимая, что за стенами барака "бушует Торнадо". А мы — "застигнутые непогодой, несчастные бродячие актеришки, играем фарс, который в любую минуту может превратиться в трагедию… Сценарий написан, декорации "нарисованы". Репетиция нашего эксклюзивного Шоу идёт полным ходом. Каждый из нас лицедействует, не жалея сил…"

… Минут через пять моё общение с духом Лукреция[9] грубо прервали, сунув в руки полиэтиленовый пакет с двумя трёхлитровыми банками.

* * *

Идти было недалеко. Заветное место находилось на перекрестке улицы Дзержинского и улицы Кирова. Бочку только что привезли, жаждущие давно были на месте, и мне пришлось с полчаса стоять в очереди. На стене дома, в тени которого пряталась желтая пивная емкость, большими коричневыми буквами было выведено: "КАШТАНКА СУКА". Надпись поразила меня своим реализмом и многозначительностью. Глядя на нее, я вспомнил другую, подмосковную, более определенную: "РИЭЛТЕР ВАРЛАМОВ из города ЮБИЛЕЙНЫЙ — ЖУЛИК". Этот выстраданный текст, старательно и многократно был написан на задних стенках гаражей, выстроившихся вдоль Ярославской железной дороги…

Потом память выдернула еще один перл: " Теплый летний вечер. Взявшись за руки с Верой и Полинкой, мы прогуливаемся по тенистым переулочкам. Идём в сторону Клязьмы и видим покосившийся, зеленый забор ветеринарной лечебницы с надписью — клеймом: "ЧИФЕР — ПАДЛА".

* * *

Я вспомнил, как поразил меня приговор неизвестного "судьи"! Было в словосочетании что- то знакомое, но тогда у меня не нашлось времени поразмышлять над значением слов. Немного порывшись в памяти, я вспомнил, что падшего ангела звали Люцифер. Если отбросить слог `Лю', то останется — `цифер'. Почти Чифер! Слово `падла' и `падший' — однокоренные.

Тот, кто выводил эти слова, явно хотел напомнить людям, о чём не следует забывать! Это было ясно — как божий день!

Но ещё более ясно мне было другое: "Семьи нет. Страны нет. Денег нет. Кто даст ответ? Бог, Человек, Дьявол, Чифер"?..

* * *

Когда подошла моя очередь, я подал деньги, и в банку весело побежало пиво.

Внезапно со стороны дороги раздались выстрелы из автоматов. Стуча и звеня банками и бидонами, пивная очередь дружно попадала на землю. "Автобус 201! В него стреляют!" — услышал я уверенный голос моего соседа сзади.

Я поднял голову и успел увидеть желтый "Икарус", быстро уходящий в сторону улицы Ленина. Посередине дороги стояли два таджика с автоматами и строчили ему вслед. Расстреляв рожки, они, озираясь, пробежали мимо нас к прятавшемуся в переулке новенькому "Жигуленку" и уехали в сторону памятника Победы.

Я поднялся на ноги первым и сразу же увидел, что моя банка успела переполниться. Пиво бежало в неглубокую посудину, предназначенную для пены. Туда же изо рта продавца стекала кровь.

— Пулю прямо в рот схлопотал! Смотри, затылок как разнесло! — Мужик, стоявший в очереди за мной, был почти спокоен.

— Вижу! Так это… его мозги у Вас на лице?

— Наверно! А ты что раззявился? Бери пиво и мотай отсюда!.

— Так у меня две банки.

— Давай, набирай. Да быстрей! Эти могут опять приехать. Хотя, погоди, кран для скорости выбить надо Братва! — встрепенувшись, обратился он к очереди.

— Давайте отнесём Каштанку к стене, — мешается он!

Один из дюжих парней схватил продавца со странным прозвищем под мышки и перетащил к стене с поразившей меня надписью. Остальные, мгновенно выбив камни из-под бочечных колес, быстро покатили емкость в переулок, в котором только что пряталась машина террористов.

Раздумывая о происходящем с позиций УК, я медленно побрел следом за бочкой, потому что имел полное право заполнить вторую банку. Когда подошёл, сосед по очереди уже деловито тюкал по крану булыжником. Вскоре краник, подхваченный мощной струёй, пенящегося пива, со стуком упал на клеенку с выцветшими вишенками. Мужичок быстро заткнул образовавшуюся дырку тряпочкой и подозвал меня…

Забрав пиво, я отошел в сторону и стал закрывать банки крышками. Закончив, я взглянул на толпу, окружившую бочку, и с удивлением заметил, что мужики набирают пиво не в банки, а в обычные пластиковые сумки. Недолго думая, предварительно надув и проверив, на отсутствие дырок пятикилограммовый пакет с Самантой Смит, я опять врезался в толпу,

* * *

К бочке со всех сторон спешили люди с банками. Некоторые задерживались около лежащего на дороге мужичка. Он уже шёл домой и предвкушал, как утолит свою жажду.

Но его сразила шальная пуля террористов. Из раны медленно текла кровь. На земле она смешивалась с пивом, вытекающим из простреленной канистры…

Нагрузившись под завязку, я нырнул в первый же переулок, так как где-то поблизости уже урчал бронетранспортёр.

Выслушав рассказ о происшедшем, Сергей тяжел вздохнул:

— Мы уже ко всему привыкли. Знаешь, бывает такая стрельба, что сбитыми ветками весь асфальт усыпан. Интересно, конечно. Что говорить? Где такое увидишь? По телевизору, брат, не те эмоции! Да ты теперь и сам знаешь!

Потом мы пили пиво, с высохшим, до стеклянного состояния лещом, одновременно решая финансово-организационные вопросы. Деньги отдали обстоятельному даже в мелочах Юрке. Он обещал достать ещё сто баксов, вертикалку двенадцатого калибра и того же калибра обрез с навинчивающимся стволом. Патроны к ним надеялся сделать убойными для вертолета.

Раздобыл хирургический набор. Катетеры, скальпели, ножнички, пинцет, пила…

После краткого обсуждения маршрута экспедиции, мы пришли к решению, что возвращаться в Душанбе будем через Варзобское ущелье.

Дважды мозолить глаза жителям Сардаймионской долины и ментам на КПП нам не хотелось.

Суворова мы обязали дожидаться нас в зиддинской чайхане, конечном пункте пешей части нашего Золотого кольца. Перед тем, как "поселиться" в чайхане, он должен будет провести тщательную разведку обстановки от Душанбе до Зиддинского перевала и подготовить пути и варианты отхода.

Лешка с радостью согласился и тут же, войдя в роль Штирлица, выложил нам уже имеющиеся у него данные. Оказывается, сегодня утром он узнал от знакомого рыбака, что в Рамите нет армейского блок — поста, как и шлагбаума перед въездом в заповедник.

Проехав через него, водители притормаживали, запускали левую руку за сидение, нашаривали там припасенную бутылку портвейна и, раскрутив содержимое, водоворотом выливали в горло. Пассажиры, в основном это были буровики и проходчики, к этому времени давно уже были склонны к песнопениям и бурно выражали свой восторг по поводу присоединения шофера к их веселой компании.

— Все это хорошо, — выслушав Суворова, сказал я.

— Но давайте предположим, что есть там и блок-посты и шлагбаум. Кстати, они могут быть и по дороге в Рамит. Надо послать Юрку на разведку. На мотоцикле с удочкой, пусть половит рыбу. После его возвращения решим, как и когда ехать.

* * *

Через два дня все было готово. Закуплены продукты, заготовлено снаряжение. Правда, Сашку Кучкина мы не нашли, да и особо не искали и потому остались без карабина. В Шахринаусском садвинсовхозе Суворов задешево достал канистру коньячного спирта. Сергей принёс откуда-то два спальника. Большой мешок получили мы с Лейлой, второй, поменьше, туристический, был отдан Феде. Кстати, он оказался проворным малым. Притащил откуда-то два карбидных светильника и пару килограммов карбида. Житник нашел "Газ-66". Старенький, но хорошо сохранившийся.

Разведданные, собранные Юркой, мы обмозговали, и решили ехать в середине дня. Ночью в долине неспокойно, а утром на всех перекрестках пасётся местная милиция. Днем же, в самый пик жары, дорога пустует.

Мы упаковали продукты в два баула. Запаслись на две недели. Мои вещи решили поместить в большую черно-белую сумку. Остальным нашли рюкзаки. Обувь — сапоги резиновые и кирзовые. В запасе — кроссовки и ботинки. Сделали две удочки. Житник вооружился сачком для ловли бабочек.

Наша одежда и аксессуары должны были ввести в заблуждение всякого встречного в истинных мотивах путешествия. Моя идея — изобразить отдыхающих горожан, воплотилась в жизнь лишь благодаря Фредди. Он, видимо, мечтал о сачке с детства и рассчитывал в будущем отнять его у Житника. Лейле решено было закрыть лицо до глаз, потому что её красота могла привлечь нездоровый интерес кого бы то не было Но от этого она стала таинственной и ещё более красивой!

Перед дорогой мы присели и по старинному обычаю приняли на посошок.

Я налил каждому по двести граммов прекрасного марочного вина, также добытого Лешкой. Он бурно потребовал двойной дозы, и все с этим согласились.

Оставалось вспомнить какую-нибудь песню — например: " Смело, товарищи, ногу…" и бодро зашагать навстречу Неизвестности…

3. Поехали…

Машина, Газ-бб прибыла на час позже. За это время вино незаметно перекочевало из оплетенной трехлитровой бутыли в нашу кровь. Я видел, как Лёха страдал, но ничем не мог помочь!

Саид, водитель машины, был родом из Рамита. Он часто ездил в Душанбе и хорошо знал места, где "паслась" милиция. Парень поверил, что мы едем на недельку в верховья Сардай-Мионы, чтобы отдохнуть и вспомнить места, где я провёл своё детство и юность.

Лейлу ему представили, как мою супругу, отданную мне в жены её отцом за спасение от неминуемой гибели в Белуджистанской пустыне.

Это его вторая, любимая жена! — со значением сказал Федя. Первая осталась в Москве.

Лейла, согласно разработанному плану движения сквозь милицейские заслоны, сразу же устроилась в кабине. Наш улыбчивый красавец — шофер был этому рад несказанно. Он время от времени украдкой поглядывал на девушку, вызывая у меня чувства, очень похожие на ревность.

Не прошло и нескольких минут, как они оживленно принялись обсуждать климатические особенности Северного Ирана и положение современной женщины в постсоветском Таджикистане. Разговор велся на фарси, и меня это задевало…

— Хохотушка у него широкая, — с пониманием улыбнулся Серёга, перехватив мой косой взгляд. Смотри, не прозевай девчонку! Умыкнёт и фамилию твою не спросит!

Мельком увидев мою хмурую физиономию, Лейла поняла, какие чувства меня обуревают.

Она нежно взглянула в мои глаза, и я сразу успокоился.

* * *

Наконец мы тронулись! На скамейке у правого борта уселись Сергей и Юрка.

Напротив — мы с Федей. Между нами лежали рюкзаки, сумки, удочки и сачок.

Первый блок-пост был на Оржабадской развилке. Приблизившись, мы увидели двух милиционеров, пивших чай под тутовым деревом. На столе, рядом с облупленным фарфоровым чайником, лежали автоматы. Как и было задумано, Саид остановился сам. Сережка и я, не спеша, подошли, поздоровались и стали спрашивать, нет ли каких-нибудь запретов, и сможем ли мы проехать до Нагза.

— Зачем Нагз едешь? — подозрительно спросил один из милиционеров,

— Зачем в горы идут? Рыбка ловить, водка пить, — ответил я, коверкая слова. Там мой друг живет — Бабек. Давно в гости звал.

— Бабек? Маленький такой? — страж порядка показал ладонью рост, обидный даже для лилипута и засмеялся.

— Мой родственник.

Очень белый девочка любит, ха-ха-ха! Ладно, езжай. Там, на Ёсе стоят наши. Постовой жадный очень. Есть у тебя пятьдесят тысяч? Дай ему. Только мелкими бумажками. Крупные увидит, подумает, что богачи и все перевернет. Что хочет возьмет и назад отправит. Привет от меня передай. Скажи, что я — твой друг. Ахмедов моя фамилия. Откуда такой красивый девочка? — заинтересованно кивнул он в сторону кабины.

— Его жена, — одобрительно похлопал меня по плечу Сергей, — из Ирана привез, Хомейни — его тесть. Милиционер с недоверием посмотрел на меня, потом понимающе улыбнулся и махнул рукой на прощание,

Река Еся впадает в Кафирниган там, где широкая Гиссарская долина превращается в довольно узкое ущелье. Езды до нее было минут тридцать. Забравшись в кузов, мы рассовали предназначенную для взятки мелочь по ближним карманам, и с хмурым видом поехали знакомиться с местным Иваном Калитой.

Но, к нашей всеобщей радости, оно не состоялось. Блок-пост был пуст. Мы, чуть замедлив ход, пронеслись мимо него по узкой, застланной маревом дороге в твердой уверенности, что жизнь прекрасна и удивительна.

Круто вверх уходили рыжие, опаленные летом горы. Внизу, под шоссе, бухтел и пенился голубой Кафирниган. Впереди, на слиянии рек Сорво и Сардай — Мионы, раскинулся Рамит.

Когда мы бесповоротно поверили, что удача на нашей стороне, где-то вверху, слева и чуть сзади, послышалось характерное вертолетное тарахтение. Оно, притягивая наши глаза и уши, сопровождало нас с небольшими перерывами целых десять минут. Этих бесконечных минут хватило с лихвой, чтобы наш оптимизм растаял, в ослепившей нас голубизне неба. И только перед Кальтучем мы, наконец, увидели злополучную тарахтелку. Это была бело-голубая Ми-восьмерка.

— Ну, братцы, у меня душа в пятки ушла! — с улыбкой признался сразу повеселевший Сергей. Это не Абдурахманов. Живем, братцы!

— Они ушли на север. Туда, где наши вертолетчики всегда сворачивали, уходя на Кумарх… — покачал я головой.

— А что касается Ми-восьмерки, скажу прямо; У Абдурахманова нет выхода. Пилот Ми — четверки сам мог найти другую машину…

— Сейчас в душанбинском вертолетном отряде штук десять вертушек, — вступил в разговор Житник.

— И все они летают каждый день. Слабонервные падут на поле брани сами, без вмешательства Абдурахмана.

— Юрка прав, — сказал я, потирая шею, — Если мы перестанем сканировать небосвод, то наши шеи и всё остальное будет целее. Я уже не говорю о психике каждого из нас…

Мы въехали в Рамит ровно в три часа дня. Без остановки промчались мимо продовольственного магазина, последнего на трассе Душанбе — Кумарх. Пока он не скрылся за поворотом, я провожал его глазами как старого доброго знакомого… В эпоху расцвета геологоразведочных работ кодекс полевого люда предписывал оставлять в его винном отделе последнюю копейку, или точнее, последние три — шестьдесят два, или рубль — двадцать семь[10].

Еще пара поворотов и мы выскочили прямо к шлагбауму.

Простреленный в нескольких местах, он вызывал противоречивые чувства.

Около него стоял человек и смотрел на нашу приближающуюся машину. Когда мы подъехали, мужичок заулыбался и жестами стал приглашать нас к чаю. Мы вошли в домик, уселись на широкую — от стены до стены — тахту.

На дастархане лежал обычный чайный набор: сушеный урюк, пропыленный сахар-рафинад, дешевая карамель. Мы добавили к этому "изобилию" пачку печенья, кружок копченой колбасы, несколько помидоров, огурцов и буханку городского хлеба.

В какой-то момент мои глаза встретились с глазами Сергея и Житника.

После треволнений дороги надо было слегка оттянуться и я пошёл за спиртом. Нашему знакомому этот поворот событий понравился. Выпив, он стал предлагать остаться на ночь:

— Баран режем, плов делаем, дутар играем, — сказал он, достав из-под тахты горячо любимый таджиками музыкальный инструмент. Очень хорошо играет! Всю ночь слушаем, песня поем!

Мы, естественно, вежливо отказались. Все, что нам здесь было нужно — это узнать о нынешнем положении дел в долине и ее ближайших окрестностях.

Еще он сказал, что каждый переворот в городе приводил в эти края новых людей в маскировочной форме. Да и понятно. Ведь через Сорво(левую составляющую Кафирнигана) и далее по горным тропам отсюда легко попасть в Гарм, в Дарваз и Памир. А через долину Сардай-Мионы проходят тропы к Ягнобской и Зеравшанской долинам — к Самарканду и Ходженгу. Часть из этих пришлых людей осела в горных кишлаках к неудовольствию местных жителей и духовенства.

Рамитский мулла политикой не интересуется и поэтому пользуется всеобщим уважением. Благодаря его миротворческим усилиям, психи с автоматами и пьяными выходками, здесь долго не задерживаются. Сейчас в долине остался лишь один из них. Резвон его зовут. К нашему огорчению он терроризировал именно Нагз.

Бободжон не советовал нам туда ехать:

Савсем больной он, в голова масла нет, полкишлак убежал. Лучше Сорво иди. Кишлак Каняз-Поён знаешь? Там люди хороший, шир-мохи[11], гуль-мохи[12] много есть.

После этого сообщения наше настроение резко упало, и мы распрощались, немного посидев, для приличия.

Проехав чуть меньше километра по разбитой каменистой дороге, мы поняли, что надо остановиться и продумать наше положение. Саид нашёл живописную полянку, окруженную ореховыми деревьями, и ловко притормозил, поразив своей виртуозностью Лейлу.

Серега сразу же попенял мне, что я забыл спросить Бободжона о Бабеке. Я ответил ему тем же. Говорить о ждущих нас впереди приключениях никто не спешил. Мы, так и не начав прения, надолго замолчали…

И без разговоров всем было ясно, что совет, в общем-то, и не нужен — обратной дороги для нас нет! До злополучного Нагза оставалось всего пять километров. С каждой минутой он притягивал нас все больше. В конце концов было решено остановиться на этом месте, чтобы отдохнуть, поужинать, а ночью попытаться прорваться, по возможности не применяя оружия. Чем все это закончится — никто не знал. Настроение у всех моих спутников, кроме Саида, оставалось подавленным. Лейла, видя, что я раздражен и едва сдерживаюсь, старалась держаться вне моего поля зрения, но я чувствовал ее либо спиной, либо мое боковое зрение угадывало ее черный силуэт.

Понемногу каждый из нас нашел себе занятие. Житник, казавшийся наиболее спокойным, неторопливо приводил в порядок ружья. Закончив, он надвинул на лицо армейскую шляпу и улегся спать под кустами алычи и барбариса. Саид с Лейлой, истощив, наконец, тематику творчества Хафиза и Хайяма, занялись приготовлением ужина.

Я же пошел к реке. Под крутым берегом, поросшим плакучими ивами, сидел Сергей и, казалось, бездумно бросал в воду камешки. Я сел рядом с ним и занялся тем же.

— Послушай, ты недавно мне что-то о Чечне говорил, — спросил меня Сергей, не оборачиваясь. — Что ты там забыл?

— Смеяться будешь! Я специализировался на поиске редких металлов, а потом золотом увлёкся. Точнее, увлекли…

Однажды Дудаев по ТВ сказал, что в Чечне золота полно. Сейф, говорит, вон тот, за моей спиной забит самородками. А у меня был один знакомый чеченец. Позвонил он, как-то летом 92-го, как раз после той телепередач и предложил на пару недель слетать на вертолёте в какой-то там район и золото поискать.

Я поехал. Приняли хорошо. На следующий день в вертушку посадили и в горы отвезли. Красиво у них там — башни пустые, высокие, прямые! Покосившиеся могильники, забитые полумумиями, полускелетами. Огляделся я, и сразу понял: — золота здесь нет, и в ближайшие геологические периоды не будет. Ну, думаю, хоть "ваньку повалять" надо, жаль ребят огорчать. Начал я шлихи мыть. Тружусь, как муравей, а рядом четыре автоматчика. От скуки в деревья стреляют. Их интересовало, с какого расстояния можно прострелить берёзу диаметром в полтора метра. А я отмыл десяток шлихов, достаю лупу и им к глазам: — смотрите — есть металл!

Они на блёстки слюды пялятся, языками цокают, сетуют, что очень мелкие камешки…

Мне этот цирк очень скоро надоел. В речке форель плещется, в кармане леска с крючком на палочку намотана, а я золото "ищу"!

Я им говорю: "Давайте, ребята, хватит! Поздно уже, топайте в лагерь, отдыхайтеа я с удочкой пройдусь". А они: "Нет, ты — гость, охранять будем".

Рыбалка была сказочная! Форель на голый крючок бросалась!

Но это не мешало мне быть начеку.

* * *

Через пару дней наш бугор, Харон, осознав, наконец, что чеченского золота нет, и не будет, предложил сходить за ним в соседнюю Грузию. По его словам неподалеку от границы, было какое-то промышленное месторождение.

Часть чеченцев понимающе закивали головами, другая же часть, человек шесть, после небольшого обсуждения, предложили оперативный план с использованием вертолета Ми-8, отвлекающим маневром и совсем небольшим кровопролитием. В качестве тренировки они тут же устроили соревнование по стрельбе. Полюбовавшись на это безобразие, я предложил в качестве цели свой геологический молоток. Воткнул его торчком на расстоянии сто метров, а призом выставил право росписи на берёзовой ручке. Но, к великому огорчению стрелявших, никто не потревожил покой моего верного "друга"! В Грузию я не поехал, сославшись на "неизлечимый недуг". Через пару дней я был в Москве и искал работу. Вот и весь вояж! Ну что? Пошли, что ли, рыбу половим! А то после воспоминаний о чеченской форели у меня слюнки потекли…

Сергей с радостью согласился и тут — же полез в воду за рачками для наживки. Я пошел к машине, достал из кузова удочки и вернулся к реке. Очень скоро на наших куканах трепыхались четыре небольших, с ладонь, маринки.

Удовлетворившись этим, мы пошли к машине, чтобы немедленно зажарить рыбу на углях. По пути я заметил небольшую скалу с прилепившимся сбоку деревом. Обычно около них вода вымывает глубокие ямы, в которой наверняка сидит крупняк. Вода медленно кружилась в омуте, устремляя за собой опавшие листья и пену.

Почему-то волнуясь, мы насадили наживку и стали ждать поклевки.

Сереге повезло, и он быстро вытащил форель граммов на четыреста и неплохую маринку. Я занервничал, ведь до этого самой крупной была моя рыбина! Я терпеливо ждал, и не напрасно! За следующие две минуты мне удалось вытащить одну за другой три большие маринки.

Когда я вынимал крючок из пасти четвертой, из глубины омута медленно поднялось лицо с закрытыми студенистыми веками. Вслед за головой всплыли белые вымоченные руки с пальцами, объеденными рыбой. Утопленник был в ковбойке и черных джинсах. Ноги его либо застряли в корнях росшей на берегу чинары, либо были обуты в тяжелую обувь, либо просто были утяжелены грузом, и поэтому тело не поднялось полностью, а косо расположилось в воде под углом около 50 градусов. Потеряв способность говорить, мы сели на край омута и стали смотреть на утопленника.

— И за что ты его не любишь. Черный? — выдержав паузу, спросил тихо Сергей. — Вроде нормальный парень…

— Понимаешь, Серый, трудный он, — ответил я, поняв, что речь пошла о Житнике. — Но ты не прав. Я его "люблю" по — своему, потому что подлянок он мне сделал — не счесть! Понимаешь, если каким-то чудесным образом из памяти выбросить все плохое, то все хорошее в ней поблекнет! Вот за эту непонятную метаморфозу я и терплю Юрия Львовича!

Я говорил, а в мозгу шевелились мысли: "Мужик русский, голова пробита, на боку, похоже, тоже рана, в воде — около недели. Надо бы возвращаться…"

Время от времени тело утопленника сносило течением немного вправо.

— Может, вытащим, закопаем по-христиански, а? Нерешительно спросил Сергей.

— И охота тебе? За руку потянешь, — оторвется. Видишь, он в кисель превратился! Не отмоешься потом. Пусть здесь покоится.

Похоже, ему нравится. Как в ванне нежится! Кайфует.

— Можно его в речку отбуксировать…

— Да ну его к чёрту! А если тут их десяток таких? Хоронить будешь неделю! Забудь, пошли назад.

— Пошли. Рыбу из омута с собой возьмем или выбросим?

— Давай возьмем. Хоть похвастаемся…

Мы нанизали выловленную в омуте рыбу на кукан из ивовой ветки и решили никому не говорить об утопленнике.

Все равно Юрку с намеченной цели не свернуть, один пойдет!

— Так что одно нам осталось — вперед и прямо. Серёга немного подумал, а потом нерешительно выдал: А рыбу-то жаль выбрасывать! Послушай, однажды в Каратегине у меня в отряде провиант закончился. Осталось полмешка сушёных, заплесневелых буханок хлеба, галки в небе и сурки вокруг. Патронов не было, и стали мы сурков ловить. А они поняли и попрятались… Еще вчера табунами бегали, а тут ни сурченка вокруг! Наконец, через два дня один удавился… Шерсть клочьями, блохи, с муху размером, тучей из него прыгают. Стал я его разделывать. Шкуру снял, брюхо распорол. Меня чуть не вырвало. Забросил я его подальше в траву.

Два дня мы ходили вокруг тушки, а она провялилась на ветру, симпатичная такая стала, в общем, аппетитная почти. Собратья же бедняги вовсе исчезли, как ветром сдуло. К вечеру третьего дня мы переглянулись, потом порубили сурка на мелкие кусочки и зажарили в жиру до красноты. Ничего, вкусно было, хоть и не на хлопковом масле…

Ты уже, наверное, понял, к чему я это рассказываю?

— Понял. Рыбу, пойманную в яме, зажарим до красноты и съедим!

* * *

Когда мы шли к биваку, Кивелиди начал разговор, давно терзавший его: — Знаешь, почему я ушел из Управления геологии на стройку, потом на тюльпаны, потом цитрусовыми занялся и прочее?

Хотел сам прорваться, своими руками и головой. Но не вышло!

В такой "грязи извалялся"!

БИЧ я теперь — Больной Индифферентный Человек! И не возражай мне! Были такие моменты, — убил бы свою жену! За понимание и всепрощение!

Меня обманут, обидят — она успокаивает: "Не расстраивайся, мелочи все это!" Сделала из меня Толстовца! За это я озлобился на неё!

И не могу простить!

— Серый! Ты же большой мальчик! И поэтому должен понимать, что прорываются только через "дерьмо''! Надеюсь, в школе учил зоологию? Слушай загадку: "Оно всегда там, где люди"! А здесь "его" нет. Здесь дремучий лес, крутые скалы, тихие омуты! А это, сам понимаешь, ни с чем не сравнимо. Так что дерзай, друг прорывайся! Фортуна сегодня с тобой!

У машины нас ждал дастархан. Лейла приготовила рис с зернами граната и он, белоснежный, зернышко к зернышку, аппетитно дымился на блюде. Рядом стояла чашка с извлеченными со дна казана кусками поджарки. Завершала весь этот изыск тушёнка, с поджаренными на костре кусочками лука и хлеба!

Не мешкая, я соорудил из камней нечто, подобное мангалу. Нагреб туда утлей из костра, сделал из зеленых веток решетку и бросил на неё нашу добычу.

Через десять минут сказочный запах жареной рыбы распространился по всей поляне, и мы забыли и о рисе, и о тушенке.

После форели и двух маринок, а также полкружки спирта, жизнь показалась мне настолько прекрасной и удивительной, что я рассказал товарищам о причине повышенной упитанности рыбы, только что выловленной, из омута…

Нисколько не смутившись, Федя и Юрка по — братски разделили последнюю тушку…

Выехали мы к вечеру. Солнце уже опустилось за горы, подул ветер, стало прохладно. Машина, рыча и чертыхаясь, мужественно, метр за метром преодолевала тернистый путь, ведущий нас к Мечте… Нас бросало из стороны в сторону, но когда грунтовка стала терпимой, я прикрыл глаза, и мысли мои унеслись в прошлое…

Наша вахтовка шла по этой дороге из Пакрута. В проходе, между боковыми сидениями лежал завернутый в палатку труп дизелиста, погибшего на перевале. От тряски, особенно на крутых спусках, он съезжал к передним торцевым сиденьям и терся головой о ноги пассажиров. Время от времени кто-нибудь из них брался за голову покойника и задвигал вглубь салона…

4. Архитектор золотой лихорадки. В яме у бандитов.

— Смотри, братва! Нагэ начинается! — разбудил меня возбужденный возглас Житника, заметившего впереди обычные для окраин кишлаков лоскутные поля ядовито-зеленой люцерны.

— Ну, ну! Чувствую, мы здесь задержимся. Главное — не суетиться, — пробормотал я, пытаясь скрыть волнение. — Наверняка нас ждут. Вечером машину слышно за километр.

— Не боись, Руслан, прорвемся! — впервые за весь день я услышал голос Феди.

Въехав в кишлак, мы остановились. Путь нам преградил немудреный шлагбаум из брошенного поперек дороги ствола толстенного тополя. За ним в темноте слышались голоса. Говорили по-таджикски.

Мы высыпали из машины и за валунами обочины увидели пятерых или шестерых людей в тюбетейках и разноцветных стеганых халатах. У троих были автоматы. Один из них, плотный, с застывшим обветренным лицом, приказал нас обыскать, а затем, ткнул поочередно указательным пальцем в Юрку, меня, Серегу и Федю, коротко сказал:

— Пойдете со мной.

Переглянувшись, мы пошли за ним к ближайшему кирпичному строению с новой шиферной крышей. Дом был окружен глинобитным дувалом, у широко распахнутых, высоких, резных ворот стоял Саид. Я подошел к нему и попросил присмотреть за Лейлой.

— Слушай, не отпускай ее далеко. Ты ей теперь и брат и отец,

— Хоп, Руслан. Что могу, — сделаю. Иди, не бойся. Это мой дядя. Хороший человек, но немножко крутой. Резвон его зовут.

— Так ты знал, что здесь нас ждет!!?

— Зачем знал? — обиделся Саид, но тут же заулыбался вновь. — Дядя давно меня в гости звал. Поэтому я соглашался Арху с вами ехать.

— Понятно… Значит не Юрка тебя, а ты Юрку нашел…

Мысли о возможных неприятностях потихоньку стали досаждать мне.

Несколько минут спустя, мы сидели в просторной, среднеазиатской комнате. Пол был застлан красивыми паласами. В углу возвышалась кипа разноцветных ватных одеял. У стены стоял обычный, зеркальный, платяной шкаф на ножках. Рядом косо висела неизвестно, как очутившаяся здесь, старинная сабля. Мы уселись на курпачах и стали ждать. Через некоторое время вошел Резвон, сел напротив и начал нас рассматривать одного за другим.

— Племянник Ваш — веселый парень… — выдержав его пронзительный взгляд, начал Сергей.

— Куда едете? — надменно вздернув подбородок, оборвал его Резвон на чистом русском, без тени акцента.

— На рыбалку в Арху. Вот гость из Москвы, приехал отдыхать. Друг мой, однокурсник, — кивнул на меня Сергей.

— Родился в Таджикистане, работал здесь долгое время.

— На Пакруте, Кумархе, Тагобикуле. Хорошо знает Бабека. Он работал в его партии взрывником.

— Очень хорошо. Вы вовремя приехали, — улыбнулся он, как будто бы сам назначал дату нашего прибытия в Нагз.

— Мне хорошие геологи нужны. Хочу золото добывать на Пакруте. Знаешь Пакрут?

— Я же говорил, он знает, — показал Сергей на меня.

— Давай, рассказывай! — жестко обратился Резвон уже ко мне.

— Есть там золото в одном месте. В двенадцатой рассечке первой штольни. Сто граммов на тонну. Чешуйки — с миллиметр… Когда это место нашли, пришлось ставить в рассечке бетонную стенку. Каждый день кто-нибудь выковыривал оттуда кусок золотоносной породы на память. Голыми руками выковыряли нишу длиной два метра. Но я бы вам не советовал добычу организовывать. Там, на всем месторождении одну тонну золота до глубины двести метров насчитали. Подсчет запасов знаешь? Проходят буровые скважины, штольни, рассечки, берут тысячи проб, тратят на все миллион долларов, а потом говорят: "здесь десять килограммов золота с содержанием 4 грамма на тонну и никому это никогда не будет нужно".

— "Досвидайкин", как говорит мой дядя Эдгар. В общем, не советую. Дело это утомительное. Естественно, народу сюда набежит предостаточно, и стрельба пойдет по всей долине. Потом воду в реке в рот не возьмешь из-за плавающей мертвечины. Тут Резвон метнул в меня острый взгляд.

— А потом правительство танки сюда нагонит. Лучше грабить на больших дорогах — доходнее.

Помолчали. Резвон, видимо подбирая слова, назидательно изрёк:

— Кому надо — к золоту сами придут, а потом всё здесь оставят. А если танки придут — ещё лучше! У меня к ним должок есть. Давний должок. Давно отдать его хочу…

— А спецназу, в Москве обученному, Вы ничего не должны? Тем, кто на танках сюда приедет? Они тут камня на камне не оставят,

— Они сюда, а я с друзьями туда, ха-ха! Соображать надо! Всё понял?

Я все понял. И мои товарищи тоже. Мы ему нужны, чтобы создать видимость добычи золота на Пакруте. Золотая лихорадка ему нужна. А сам будет "стричь" старателей. Под отвалами штольни, можно намыть десяток граммов за день. Так что будет, чем людей увлечь! А заодно он и то место со ста граммами постарается раскопать. Нашими руками. Короче — мы заложники! В руках умного и волевого бандита…

— Понял. Ты нас не отпустишь. И не убьешь, — мы нужны тебе!

— Правильно, дорогой, правильно. Только я сделаю небольшой профилактика, — сказал он на южный манер, — посидите два-три дня в яме. Хорошая, яма, сухая! Зиндан называется. Потом расскажете, зачем вам для рыбалки столько оружия. И коптилки зачем, и хирургический инструмент зачем. Познакомимся поближе, узнаю, чего от вас ожидать. А то был у меня один знакомый, на геологическом вертолете прилетел. Я хотел его с друзьями в гости пригласить, на несколько лет, ха-ха, но он стрелять начал. Когда патроны у него кончились, я его поймал, помучил совсем немного. Хотел знать, куда летели с кирками и аммонитом. Когда кол в его задница чуть-чуть зашел, сантиметров на пять всего, кайф, наверно, даже поймал, ха-ха, он говорить начал. И рассказал про пакрутское золото. Сказал, что его там много. Год назад в Управлении геологии повторно проанализировали пробы и выяснили, что лаборатория сильно занижала содержание металла. Рассказал он всё подробно об этом месте. Это через него я решил, как и что делать. Подружились даже, как брат мне стал. Резвончиком меня называл, ящик водки выпили, три барана съели… А потом убежать хотел… Неблагодарный. От меня убежать! Сам убил его и в воду бросил. Хороший парень был. Боксер. Часто говорил мне: "Давай, ака, помолочу кого-нибудь из твоих джигитов". Всех моих богатырей побил. Робертом его звали. Все о жене своей рассказывал, "Тамара, Тамара" — головой качал, плакал даже.

Мы с Сергеем в удивлении переглянулись: "Это Роберт, наш однокашник, был там в воде!" Чтобы скрыть минутное замешательство, я спросил Резвона:

— Ты, командир, говорил: "познакомимся поближе". Ты что, в зиндан с нами пойдешь?

— Ха-ха, насмешил! В яме будешь сидеть липший день! Шутка, дорогой! За два-три дня в яме каждый из вас раскроется — кто злой, кто хитрый, кто слабый знать буду. Потом кто-нибудь на кол сядет и расскажет мне подробно, почему сюда в такое время геологи зачастили, и куда они на самом деле рвутся. А еще завтра мулла Рамитский сюда приедет, будет меня воспитывать. Зачем его волновать?

— Не любит он вас? — спросил я. — Очень не любит! — рассмеялся Резвон. А сделать ничего не может. Здесь, дорогой, я сила и власть! Сейчас вам чай-пай принесут. Пейте, ешьте последний раз, может быть, ха-ха…

Он ушел. Через некоторое время нам принесли зеленый чай, горячие лепешки, карамель и чуть позже — по большой чашке шурпо[14].

Шурпо был очень красивый! Куски аппетитной баранины, желтоватые картофелины, узкие дольки ярко-оранжевой моркови и пузатые горошины купались в прозрачном бульоне, посыпанном зеленью. Красота могла поспорить со вкусом. Это было чудо поварского искусства! В шурпо каждый ингредиент сумел сохранить свой неповторимый вкус. Наши ложки стучали до тех пор, пока не показалось дно пиал…

* * *

После обеда нас посадили в глубокую каменистую яму, вырытую во дворе дома между курятником и хлевом.

"Неплохое место для Даунклуба"… с грустью подумал я, но промолчал…

Зиндан был тесноват, но мы кое-как расположились и стали обсуждать сложившееся положение: "Услышит или не услышит охранник шум при попытке освободиться"? Решили ждать — утро вечера мудренее…

Разговор постепенно перешел в другое русло:

Был или нет полуразложившийся парень в омуте нашим однокашником и мужем нашей однокурсницы Тамары?

* * *

"Тамара, Тамара, ты мне не пара… Я влюбился, женился и с супругой живу…" — пел под гитару Таиров Искандер, наш курсовой весельчак и сорвиголова… Пел, не сводя озорного взгляда с нежного личика Тамары Галкиной, наверное, самой привлекательной девушки на нашем факультете.

Однажды, на первом курсе, на лекции по истории таджикского народа, я провел конкурс на самую красивую студентку. После подсчета голосов оказалось, что над моим эксклюзивным опросом посмеялись! Первое место завоевал я. Томочка заняла второе место.

Перед моим очередным днем рождения мама посоветовала мне пригласить Тамару. На мой удивленный вопрос, откуда она вообще ее знает, мама ответила, что эта симпатичная девушка давно ходит к ней на работу и рассказывает обо мне очень пикантные истории. Например: как я стираю полотенце вместе с грязными носками и очень удивляюсь идентичности конечных расцветок…

На дне рождения Томка была в умопомрачительном, обтягивающем, черном платье. Яшмовые запонки подарила. Когда все ушли, я поставил пласт Давида Тухманова "По волне моей памяти" и мы присели с ней на диван. Во время затяжного поцелуя я краем глаза увидел, как приоткрылась дверь, и в проеме нарисовалось любопытное личико моей сестренки…

Всё мои линии на руке оказались параллельны Тамариным линиям.

А на следующей неделе я случайно познакомился с ее подругой, маленькой, очень милой Наташей. До сих пор помню ее очень открытое лицо, лучащиеся голубые глаза, нежные, чувственные поцелуи…

Я хотел быть рядом с ней! Млел, но руки не мог протянуть, чтобы прикоснуться… Мы стали встречаться, но однажды Наташа мне сказала, медленно и четко выговаривая слова, что у нее есть парень, и она его любит. Лишь многие годы спустя я узнал, что Тома жестоко избила свою подругу и вынудила порвать со мной.

На второй практике ко мне стал придираться Роберт Калганов с первого курса. Он часто был безмолвным третьим в Тамариной палатке, куда я частенько заходил позубоскалить. Ему, крепкому парню, боксеру-перворазряднику, мои экспромты и комплименты почему-то не нравились, и он начинал приставать:

"Выйдем, да выйдем". Я не понимал зачем, отмахивался…

Кончилось все поздней осенью. Ночью меня избили до полусмерти у дверей собственной квартиры. Человек семь. Когда я уже на звук и свет не реагировал, двое взяли меня под руки, а третий с размаху начал бить в пах… и приговаривать: "Это тебе от Тамары… А это — от Роберта!"

— Ты бы, наверное, хотел, чтобы это был Калганов? — "вернул" меня в яму Сергей.

— Чепуха, я наоборот, жалел его. Ты помнишь, когда я выяснил, что моя возлюбленная Ксеничка не девственница, я переживал очень. Но я хотя бы не знал парня, опередившего меня. А Калганов был уверен, что именно я лишил его жену целомудрия. Его можно понять. А Томку жалко… С ней я понял, что такое женщина. Мужчиной, можно сказать, стал.

— Кончай треп, спать давай, первый час уже, — зло проскрипел Юрка, которому всегда доставались всласть погулявшие женщины. Понял, не понял. Какая теперь разница? Завтра ты поймешь, что такое осиновый кол в твоей заднице…

— Завтра здесь не будет ни моей, ни твоей задницы…

— Хотел бы я в это верить… — усмехнулся Сергей. — А почему ты так считаешь? Цыганка нагадала?

— Опыт, дорогой! Смерть избегает встреч со мной!

— Ну, ну…

— Нет, серьезно. Я понял это, когда в геологии начал работать. В 75-ом со мной случились три неприятности.

Расскажу по порядку: в конце мая, мне впервые в жизни доверили документировать забой на пятой штольне. Пришел с горным мастером, как и полагается по технике безопасности. Он ломиком основательно прошелся по кровле и стенкам, заколы[15] снял и разрешил работать. Гордость так и распирала меня: это не какие-то канавы или керн документировать, а штольню — тяжелую горную выработку, да еще, идущую по рудному телу! В обстановке необычайного душевного подъема я зарисовал забой и начал набрасывать развертку штрека.

И тут мне понадобился компас, чтобы замерить элементы залегания пласта[16]. Я похлопал по карманам, посмотрел в полевой сумке — нигде нет. Оглянулся вокруг и в ярком луче недавно снятого с зарядки фонаря увидел компас у кромки забоя. Забыл, оказывается на камешке, когда азимуты мерил.

И только я шаг ступил в сторону забоя, как с кровли чемодан упал весом килограммов триста… Аккуратненько, на то самое место, где я только что стоял! Упал и кованым уголком карман моей штормовки оторвал… Я только и услышал звук рвущейся ткани и глухой звук — "шмяк!"

А неделей позже я делал повторные пробы на второй штольне. Часа три ковырялся, потом поболтал немного с буровиками, которые в камере напротив бурили, и на обед пошел. Кто-то из проходчиков крупного фазана застрелил, и повариха обещала его в суп положить вместо тушенки. Когда я наслаждался его крылышком, приходят буровики и говорят:

— Счастливый! Как только звуки твоих шагов затихли, рассечка села. Обрушилась прямо в преисподнюю!

Но, по сравнению с третьим случаем, все это чепуха. Клянусь, до сих пор понять не могу, как остался "жить и творить"…

В общем, через неделю после обрушения рассечки спускался я с Тагобикуля. Шёл радостный, что живой и здоровый и напевал: "Синий, синий иней…"

Попутно сурков высматривал. Увидел одного и с ходу выстрелил ему в бок. Зверёк закрутился у самого обрыва! Когда он уже в него летел, я попытался схватить сурчонка. Вниз мы летели вместе! И никаких вариантов! Вниз головой с двадцатиметровой высоты! И без всяких деревьев и кустов, которые спасают в фильмах и снах…

… Но чудеса бывают! Через пару секунд свободного полета я ударился о небольшой выступ. Тут же оттолкнулся и, сделав сальто в воздухе, крепко встал на ноги в двух метрах ниже на следующий выступ! Шириной всего пятнадцать сантиметров! Это невероятно, тем более за всю свою жизнь я не сделал ни одного сознательного сальто! Я до сих пор не могу в это поверить!

— Завтра поверишь, — презрительно выдавил из себя Житник. — И "бессмертность" свою проверишь. Болтаешь, почем зря, вместо того, чтобы о Боге подумать и о своей Душе грешной!

— Зачем проверять? — расхохотался Кивелиди. Его давно уже проверили и от армии освободили. Да, Черный? По статье 26, кажется?

— "Годен к нестроевой службе в военное время", — подтвердил я. — Правда, я эту статью снял, когда билет военный выстирал и новый получил. Теперь я простое пшено перед вами, господа лейтенанты!

— И давно в твоём скворечнике печка дымит? — поднапрягшись, спросил Житник. В его голосе явно чувствовалось беспокойство.

— Оказывается, ты не только "бессмертный", но и контуженный?

— Ага. Параноик без страха и упрёка! Это моё естественное состояние, когда я бодрствую. А когда сплю — превращаюсь в лунатика! Вот такой сложный диагноз!

— И где же ты демонстрировал себя в последний раз? — с сарказмом осведомился мой лучший "друг".

Занудство Юрки, меня угнетало в сторону только что обнародованного диагноза…

— На Кумархе, Юра, на Кумархе, — заулыбался я, решив в полной мере удовлетворить неуёмную дотошность Житника. В 1976-ом году мы разрабатывали 10-ое рудное тело. Когда вошли в зону мощного разлома, нас чуть не снесло потоком воды. Подождали пару дней, пока вода уйдёт и дальше пошли. Но рудной жилы за разломом не оказалось. Характер и направление разлома определить не удалось: В его зоне я не смог найти ни одного зеркала скольжения[17].

Стою, соображаю, а в голове никаких зацепок, в каком направлении жилу искать… А проходчики сзади стоят, на мою шаткую психику давят:

"Давай, доцент шурши мозгами! Нам до конца месяца надо еще пятьдесят метров пройти. Да не ошибись, Пифагор"…

Постучав молотком по гранитной глыбе, я понял, что гадом буду, если не оправдаю их доверия. Виртуозно завернув парочку русских слов, я пошел в палатку изучать погоризонтные планы[37] и планы опробования. Заснул далеко заполночь, так и не решив, в какую сторону поворачивать. А утром прихожу в забой и вижу: проходчики влево повернули и второй блок уже отбуривают.

Я к ним бросился, руками размахиваю…

— Кто велел, вашу мать!!?

— Как кто!!? Ты же сам ночью приходил и велел влево "рельсы" гнуть!

Ну, думаю, и хрен с вами, надо же куда-то поворачивать… Расстроенный, поднялся в палатку, смотрю: на моей чертежной доске лежит погоризонтный план. И аккуратно кнопочками приколот! А я помню, что перед сном убирал его в тубус! Подлетаю к столу и глазам своим не верю: этот неподдающийся участочек со злополучным разломом отрисован на плане полностью! И жила, и секущий ее разлом. И, даже стрелочки нарисованы, указывающие на левое крыло сброса[18]. Вот так дела! Во сне творил по наитию. И все точно. И на штольню во сне же потом спустился, и распоряжения проходчикам отдал. Через пять отпалок снова на потерянную жилу вышли. С тех пор ко мне обращались не иначе, как Пифагор…

— Все это замечательно, — равнодушно зевая, продолжил беседу Сергей, — но как ты с "26" статьёй в военном билете ежегодную медкомиссию проходил?

— Простенько и со вкусом! На справке "Чернов Р.А." я менял букву Р на букву К и засылал Ксению Алексеевну во "вражеский стан"! Кстати, в моей справке, разрешающей работать в высокогорных условиях и на подземке, всегда последней стояла отметка гинеколога: "Здорова"… За семь лет ни одна экспедиционная крыса этого не заметила.

— Нет, ты не лунатик! Ты гермафродит! А это неизлечимо… — тоном профессионала подвел черту Житник и мерзко захихикал.

— "Ну, держись, Жиркомбинат, сейчас тебе мало не покажется!" — подумал я, и сказал с пафосом:

— Я горжусь этим, дорогой! У одного из десяти тысяч папа — Гермес, а мама — Афродита! У некоторых похуже будет… Я помолчал, и тихо, с дуринкой в голосе выдал:

— Вот у тебя, Жорж, мама — простая советская хохлушка, а папа — Кентавр[19]! Знаешь, как я догадался? Очень просто! Ты унаследовал от папаши копыта и до седьмого пота скреб ими в сторону моей бывшей жены! Наверно все подковы снёс?

Я замолчал и закрыл глаза в ожидании ответного "удара"…

Моё "смирение" Юрка истолковал правильно. Его глаза увлажнились скупыми мужскими слезами, а кулаки обрушились на мою "буйную" голову…

Нас еле разняли… Я тут же прикинулся бывшим пациентом заведения с узкой специализацией, широко зевнул и, как ни в чём не бывало, сказал:

— Доверь вам потаённое! До конца жизни дразнить будете…

— Завтра уже не будем! — усмехнулся Федя в полусне.

— Все… Отбой!

Не успели мы устроить свои головы на бедрах и животах друг друга, как крышка нашей ямы откинулась, и в свете полной луны мы увидели Лейлу и какую-то молодую женщину, по виду — русскую. Не говоря ни слова, они спустили нам жердяную лестницу, Мы быстро поднялись по ней и, озираясь, пошли к воротам, около которых чавкали два матёрых волкодава. Женщина подошла к одному из них, почесала за ухом. Псина, недовольная вмешательством в трапезу, глухо зарычала. Бочком, бочком мы миновали собак, и подошли к нашей машине, стоявшей в соседнем дворе.

— Ты сядешь? — коротко спросил Юрку Сергей.

— А кто еще? — презрительно ответил Житник, одинаково хорошо управляющий всеми видами автотранспорта

Он открыл дверь кабины и сразу же бросил:

— Мешка нет, пошли назад.

Делать и в самом деле было нечего: понятно, что без нашего арсенала благополучный исход предприятия становился весьма проблематичным.

— И спирта нет, — зло прошипел Федя из кузова — Надо брать эту хату…

Посадив женщин в машину, мы с ним и Сергеем пошли в дом. У порога, на корявых тесаных ступеньках лежал парень в ватном халате. Рядом валялась распустившаяся чалма.

— Видно, на стреме стоял. Девка его вырубила, — опять прошипел Федя. — Как бы не очнулся…

… Ухватив голову незадачливого "секьюрити" за прядь волос, густо измазанных запекшейся кровью, он, профессионально тюкнул ею о край ступеньки. Понаблюдав со смешанными чувствами за этим "контрольным ударом", мы, крадучись, вошли в дом. Присмотревшись, увидели, что все наши пожитки и канистра сложены в углу знакомой нам комнаты. В тусклом свете неизвестно зачем горевшей керосиновой лампы мы похватали их и бросились к выходу.

В это время отворилась дверь смежной комнаты, и мы увидели хозяина дома. Серега молниеносно сорвал со стены саблю, обнажил её и ударил Резвона по голове. Тот упал, словно мешок с мукой. Только сейчас я понял, что звание "мастер спорта" дают не за красивые глаза. Перешагнув через падающее тело, Сергей бросился в комнату, и мы услышали глухие звуки падения, по крайней мере, еще двух тел. Через секунду он появился перед нами и. слава богу, лезвие сабли было сухим.

Но Фортуна не дала нам даже одного мгновения, чтобы вкусить радость победы…

Во дворе дома ударила короткая автоматная очередь, и тут же за дверью послышался топот ног… Секунд через пять, нас окружили вооруженные люди, полные решимости немедленно растерзать нас. Осмотрев их, Сергей криво улыбнулся, повертел в руке саблю, затем повернулся к стене и, вложив в поднятые с пола ножны, повесил на место.

5. Жизнь бьет ключом… Спасительный сель.

Мгновенно свалив нас на пол и связав по рукам и ногам, бандиты бросились в комнату главаря, откуда уже раздавались бессвязное бормотание, матерные выкрики на русском и отрывистая таджикская речь — это Резвон раздавал "ордена и медали" своим охранникам.

Через минуту мы предстали перед его очами. Его левое ухо даже в тусклом свете керосиновой лампы выглядело чуть великоватым и густо малиновым. Но от бешенства он не чувствовал боли. Его глаза смотрели с такой дикой злобой, что и без слов было ясно — часы наши сочтены.

Оглядев комнату, и найдя лежащего на полу Сергея, Резвон подошел к нему, и несколько раз ударил ногой в голову, пах и живот. Бил расчетливо, сильно, с удовольствием. Увидев, что Сергей надолго потерял сознание, он отошел к стене и стал рассматривать саблю.

— Это сабля Тамерлана, — сказал он, обернувшись ко мне.

— Из краеведческого музея Душанбе.

— Вас сильно надули, раис-ака[20]! Всё настоящее давно в Москве, Даже фрески.

— Сабля настоящая!

Сказав это, Резвон снял саблю со стены, вынул из ножен и подошёл, к бездыханному Сергею. Кончиком сабли, мелкими шажками — уколами он стал водить по лицу и шее моего товарища…

Поняв, что Сергей не сможет в ближайшее время сознательно участвовать в развлечении, бандит плюнул ему в лицо и, взяв саблю в обе руки, поднял над животом Кивелиди, намереваясь немедленно пригвоздить его к полу.

Но вдруг, неожиданно и очень ярко вспыхнула давно забытая и богом и чёртом электрическая лампочка… Охранники, задрав головы, уставились на нее и разом загалдели. По отдельным словам я понял, что загоревшаяся лампочка — это знамение. Оказывается завтра, а точнее уже сегодня приезжает мулла.

Покачав головой, Резвон что-то приказал своим людям и вышел, задумчиво растирая ладонью подбородок. Подручные время даром не теряли: схватили и вынесли из комнаты сначала Сергея, а затем и Федю, Через минуту они привели Лейлу и освобождавшую нас незнакомку. Грубо толкнули девушек на пол, крепко связали им руки и ноги, и тут же удалились.

— Как там Юрка, живой? — спросил я Лейлу.

— Ну, ты, барин, даешь! — удивилась незнакомка. — У него баба от страха дрожит, а он окрестностями интересуется! Живой и невредимый твой приятель. Он с другими вашими в яме сидит.

Резвон вернулся минут через пятнадцать-двадцать, когда я уже успел или, по крайней мере, постарался внушить Лейле надежду на освобождение. Войдя в комнату, он сразу же подошел и внимательно проверил наши путы.

— Значит так, — обращаясь ко мне, начал Резвон.

— Мне, дорогой, надо чтобы ты меня слушался. И завтра, когда мулла приедет и потом, когда моим главным геологом будешь. Скажу честно, послезавтра я все равно всех остальных убью. Кроме твоей красавицы, конечно. Не могу, понимаешь, поступиться принципами!

Если ты меня не будешь слушать, то буду твою подругу на глазах у тебя мучить и насиловать всеми средствами и всем своим личным составом, а потом, когда она в себя придет, буду два месяца тебя мучить у нее на глазах. После этого навсегда останешься безвольной скотиной, яйца мои будешь лизать, хвостом вилять и спасибо говорить…

— Хозяин — барин. А что тебе завтра от меня надо?

— Когда мулла приедет, ты Робертом будешь. Похожи вы, понял? А мне надо мулле кого-то показать, чтобы отстал пока. Он как муха голодная над лагманом! "Где этот человек, где?" Ищет этого Роберта кто-то из города. Какой-то большой раис.

Потом своего муллу буду ставить… Этот совсем надоел… В общем, я тебя с твоей красавицей покажу ему, а ты скажешь, что не хочешь в город возвращаться, а будешь в Пакруте золотодобычу организовывать. Завтра генералом у меня будешь. По полной программе. Вино, шашлык, фрукты, ковры мягкие и подушки. До его отъезда, ха-ха! Есть еще вопросы?

— Нет, агаи[21] Резвон, нет вопросов. Есть одно пожелание. Девушку эту не убивай, а?

— Женщина все-таки. Пусть завтра рядом со мной посидит?

— Не убью, ей хуже будет. Она сама у меня лишнего дня жить не захочет, ха-ха-ха!

— Наверно ты правду говоришь! — я пытался взять верный тон.

— Не пойму только, чего у тебя руки так чешутся? Вижу, не любишь ты людей! Значит, себя не любишь. При этих словах Резвон ухмыльнулся:

— Нравишься ты мне! Только не надо меня учить! Ладно, оставлю ее… на ночь, ха-ха. Покайфуй с ними, только смотри, не переусердствуй! Завтра ты мне свеженький нужен! Я ночевать у жены буду, так что никто тебе не помешает!

Резвон потушил свет и удалился, напевая себе под нос:

"Если б я был султан, я б имел трёх жён!…"

То, что предлагал Резвон, мне было нужно, как в бане лыжи… Я тут же стал продумывать возможности освобождения. "Как это делается в боевиках? Надо попытаться развязать веревки зубами. Или пережечь их над открытым огнем. Но керосиновую лампу они унесли… Можно еще разбить какую-нибудь посудину, лечь на нее и, раня руки и, обливаясь кровью, перерезать веревки осколками"…

Ничего стеклянного в комнате не оказалось, и я решил освободить девушек с помощью собственных зубов. Извиваясь, я приблизился к Лейле и начал исследовать ее ноги. Они оказались туго перемотанными тонким капроновым фалом. Я попробовал распустить узлы зубами, но скоро понял, что дело это безнадежное! Оно потребует столько же времени, сколько потребовалось графу Монте-Кристо, чтобы убежать с острова Иф.

— Да, спеленали тебя как мумию, — посетовал я. — К мамке-то не хочется?

— Нет! — честно ответила Лейла и тихо заплакала.

— Не плачь и не бойся! Ничего с нами не случится. Резвон получит свое. А мы уйдем. Я это чувствую. И потому отчаяния нет. Один кураж.

— Кураж?

— Кураж — это когда с тобой ничего сделать не могут. Или сделают, а тебе не обидно… Или, как в словаре написано, наигранная смелость. Опять я болтаю. Надо тебе руки осмотреть…

Я перевернул Лейлу на живот и стал рассматривать узлы из тонкого экранированного кабеля, зверски стягивающего ее хрупкие запястья. И услышал у себя над ухом злорадное, знакомое до боли "ха-ха".

— Сзади предпочитаешь? А не рановато ли ты на нее полез? — Прошипел Резвон.

— Не разогрел совсем! Смотри, какая грустная. Нет, вас надо по углам развести, а то завтра утомленные будете, и мулла подумает, что я вас мучаю!

— Да нет, агаи Резвон, я просто хотел узелки проверить… Теперь вижу, что ты человек серьезный, не то что эти фраера из штампованных голливудских фильмов, которые вареными макаронами руки врагам связывают, а остатки себе на уши красиво укладывают.

От моих слов лицо Резвона перекосило, но он моментально взял себя в руки:

— Почему ты не хочешь понять, что играть будешь по моим правилам? Я могу раздавить тебя как вошь! Как червяка! Могу сунуть твою голову в бочку с водой!

— Надеюсь с теплой?

— Точно, дорогой! А может под подол бабы твоей. Будешь хорошо себя вести, я тебя к ней подсуну, и при мне будете любовью заниматься! И как надо!

— Понял! Ты хочешь подучиться немного!

* * *

— Ты всё правильно говоришь, прорычал наш мучитель и поволок Лейлу, а затем и незнакомку в противоположный конец комнаты. Потом, вытащив из-под шифоньера чемодан, он задвинул девушек на освободившееся место, затем опустился на колени и, сунув руки под шкаф, дополнительно связал ноги пленниц шнуром от утюга. Теперь они, надежно прикрепленные друг к другу, не могли двигаться и никто не смог бы достать их путы зубами.

Я, наблюдая за этими действиями, вспомнил далекий, жаркий, родной Захедан, мою роскошную комнату с "Тайной вечерей" на стене и бедную Фатиму под кроватью… Да. Аллах видит всё…

— Теперь ты их не достанешь! — ухмыльнулся Резвон. А я пока подумаю, что с тобой делать.

Я лениво процедил:

— Сунул бы в яму до утра и все дела! Бандит прищурился:

"Нет, дорогой! Я, знаешь ли, в душе артист! Точнее — режиссёр! Главное в моей работе — творить и не попадаться! Обожаю экспрессивный реализм во всём: В отношениях между людьми, одежде, гриме, даже в мелочах! Я знаешь, какой мастер по "макияжу"! Твои дружки, надеюсь, оценили "кисточки и красочки" от фирмы Резвон и Компания. Надеюсь, ты понимаешь, о чём я говорю…"

— Лучше, чем ты можешь себе представить! Тебе не дают покоя известность Чикатило и лавры Квентино Тарантино. Скажу прямо: Предел твоей карьеры — заведующий кишлачным бюро "В последний путь"! На более значительные свершения у тебя не хватит ума!

Бандита чуть не хватил удар от моих речей.

— Слушай, ты, остряк — самоучка! Что ты себе позволяешь! И что ты вообще знаешь о жизни! Научился золото от слюды отличать и благодари своего Иисуса! Он тебе продлит мучения на этом свете! Я лично побеспокоюсь! Таких умников, как ты, насквозь вижу!

Не зря протирал штаны в университете. Кстати, у меня тоже всё хорошо начиналось. Как у людей.

Женился на третьем курсе. Тебе и не снились такие девушки! Тёща была не в восторге от меня. Хотя в некотором роде мы с ней были коллеги: Я осваивал общую и криминальную психиатрию, а она была хирург от бога или от дьявола!

Начиная с войны, кромсала людей. Да! Ей не хватало только ступы, помела, да печи, чтобы живьём зажаривать " черкесов". Она так называла всех, кто был чуть смуглее её самой. Начали жить вместе…

Приду поздно — жена молчит, а эта ведьма "душу из меня вынет и кухонным ножом в ней ковыряется", пока не устанет! Однажды пришел с занятий и нарочно спрятался в её сундук. А она ищет по квартире и кричит: " Ты где? Выходи! Арап немытый! "

А я говорю из сундука: "Мама, идите сюда, здесь так хорошо! Как в гробу — тихо, прохладно! Вам давно пора в прохладе лежать…"

* * *

Резвон молчал, я тоже. Неожиданно он продолжил свою исповедь:

— Ты должен знать! Плохим парнем меня сделала простая русская баба! Моя тёща Клавдия Владиленовна. В Питере психодромом заведовал её однополчанин. Она договорилась с ним, и в один прекрасный день приехал "голубок"…

Когда меня выводили, закутанного в смирительную рубашку, она шепнула: "Хотел с психами общаться, вот и пообщаешься! Изучай, набирайся опыта, пригодится, когда практиковать начнёшь!"

Нас "лечили" звери, присягнувшие, когда-то Гиппократу, но явно позабывшие клятву. Среди пациентов было достаточно таких, как я, совершенно здоровых. Но очень немногие из них приспособились к ненавязчивому сервису "санатория". Их протест воспринимался однозначно: "Буйное помешательство". И меры принимались соответствующие: Избиение до полусмерти, доза препарата, парализующего мозг, расслабляющего нутро и домогательства санитаров…

Мне тоже "посчастливилось" пройти через этот ад. Текли слюни, моча, слёзы и ещё кое — что! Я затаился, стал изображать покорного и глуповатого "Homo Sapiens". Помогли знания, приобретённые за три года учёбы…

Только через пять лет мне удалось бежать. Помог душевнобольной, а может и не больной, который умел говорить разными голосами. Мы оделись в белые халаты, неизвестно откуда взявшиеся, и пошли к выходу. Встречаясь с "коллегами", он говорил пару слов и каждый раз новым голосом. Выйдя за ворота, мы попрощались. Я звал его с собой, но он сказал, чтобы я не волновался, потому что уйти из этого богоугодного заведения для него не составляет никакого труда. "Просто не пришёл мой час. Когда я выйду, найду тебя сам".

… Пошёл я домой, дверь открыл мужчина: молодой, холёный, уверенный. "Вы к кому?" А позади него — моя красотка с мальчиком на руках, который мог бы быть моим сыном…

"Извините, ошибся адресом!" — сказал я и ушёл. Вот и вся моя история. Надеюсь, что теперь ты иначе взглянешь на мои, мягко говоря, чудачества!

Спустя некоторое время, я сошёлся с крутыми "ребятками", которые убивали на заказ. Сначала я пытался разобраться: "За что… " А они мне отвечали: " За слабость! И запомни! Быть сильным — добро, а слабым — зло!" Я очень хотел быть сильным, чтобы забыть всё то, что со мной сделали люди. Но не простить!

В какой то момент мне показалось, что человеческие чувства ещё теплятся в этой израненной душе. И я тихо сказал:

— Да, тяжело тебе. Лечиться не пробовал?

— Нет. Я сам себе доктор. Человека убью, — как будто дышать легче становится, но ненадолго. Опять душно! Свободы мне не хватает, пространства! Вот я и разгребаю "человеческие" завалы. Последним умру сам…

— Конечно, ты же высшим судией себя вообразил! Люди навоз, да? И всё с ними можно делать. Но тебе противно, что ты такой же маленький и ничтожный. И ненавидишь себя. Потому что таким быть не хочешь! Но боишься "уйти" из жизни. Ну, признайся! Боишься! Вижу… Себя поставил в последнюю очередь…

— А ты, выходит, ничего и никого не боишься? Наверно думаешь, что я тут благотворительностью занимаюсь?

— Да нет, не думаю. А смерти в глаза я смотрел много раз! У меня только инстинкт самосохранения и остался. Короче, на все плевать, но на твой кол добровольно не сяду. Хотя терять мне вроде бы нечего. И жизнь моя, в общем-то, никому не нужна!

— Врешь ты все!

— Наверное. Как же без этого? Боюсь немного. Никто ведь не знает, есть ли на том свете пиво и девочки. Я заболею с тоски, если не встречусь с ними в преисподней!!

— Что, и детей нет?

— Есть. Сын взрослый… Давно не виделись, правда… А дочь живет с бабушкой, тещей бывшей, которая из нее саму себя лепит. И успешно, надо сказать.

— А Лейла?

— Без меня ей гораздо лучше будет! Меня тревожит только то, как ты с ней обойдёшься…

— А сам от боли умереть не боишься?

— Да ничего ты нового для меня не придумаешь. Опустишь разве? Ну и что? Ты ведь тоже опущенный. Только не могу понять куда…

Резвон наотмашь ударил меня по лицу, затем встал, замахнулся ногой, но бить, почему-то не стал. Вместо этого он перевернул меня на живот и тщательно ощупал узлы веревки, стягивающей мои конечности. Потом вышел, но через десять минут вернулся, потушив свет и плотно прикрыв за собою дверь. Еще минуты три мы могли слышать, как он отдавал приказы охранникам.

— Лейла! Как ты там? — окликнул я свою подругу, как только смолкли все звуки.

— Рук не чувствую совсем. И пахнет чем-то неприятным. И домой хочется… В Захедан…

— В Захедан… Очутишься там, тебе Нагз подавай! Так что считай, что это твое будущее желание уже исполнилось. Пальчиками пошевели и постарайся заснуть. Может быть, завтра удастся поговорить с муллой. Он — наша последняя надежда.

И я замолчал, твердо намериваясь заснуть. Но мысли об освобождении не оставляли меня.

"Сабля!" — вдруг мелькнуло в голове, когда я уже решил оставить свои тщетные потуги "родить" идею.

— Кажется, он повесил ее на место. Если я смогу ее достать и вытащить из ножен, то все остальное будет также просто, как чихнуть!

Я попробовал встать на ноги и, после шести попыток, преуспел в этом. Но первый же прыжок по направлению к сабле оказался неудачным. Подвела излишняя торопливость и эйфория, охватившая меня после заслуженной победы на первом этапе освобождения. Дверь отворилась, вошли охранники, разбуженные шумом моего падения, и равнодушно поколотили меня. Прошло полчаса не меньше. Услышав их храп, я снова встал и решил не прыгать, а двигаться к сабле боком, осторожно переступая с пяток на носки. Но и эта попытка, из-за скрипа рассохшихся половиц, завершилась тем же… В третий раз встать на ноги я не смог из-за резкой боли в коленках и спине, разбитых коваными сапогами охранников. И, пожелав девушкам спокойной ночи, я задремал.

Через мгновение я был разбужен Лейлой, склонившейся надо мной и трясшей меня за плечи. Я ничего не понимал. За окном было темно и тихо. Из-за спины Лейлы на мгновение появился Федя с керосиновой лампой в руках и тут же исчез.

— Вставай, чего разлегся, — зло прошипел мне Сергей, сменивший его в кадре. Или ты с Резвоном остаешься? Скорешился?

— Где мы? — прошептал я, зевая и растирая сонное лицо ладонями.

— У Резвона. Дождешься, сейчас я тебе врежу. Невзирая на заслуги.

— А-а… А что происходит? Амнистия вышла? Или реабилитация в правах?

— Ты чего, Черный? С Луны свалился? Или свихнулся от событий? Может, тебя, как дитятю, на руки взять? — зашипел Сергей и схватил меня за шиворот, явно намериваясь тащить мое не проснувшееся тело и остатки мозгов волоком.

— Я ходить умею, — ответил я, широко зевая, — Куда идти-то?

— За мной иди, герой! Да быстрее!

Через пять секунд мы были у машины. Уже светало. Житник боролся с зажиганием, Серега отворял ворота, Наташа, время от времени, отталкивая от себя вилявших хвостами волкодавов, бросала наши пожитки в кузов. В это время позади себя я услышал шум, обернулся и увидел человека, быстро бежавшего из покинутого нами дома по направлению к машине. Я мгновенно выхватил обрез из рюкзака, лежавшего под колесом "ГАЗа", и дернул курок…

К счастью, выстрела не последовало. К счастью потому, что этим человеком был Федя. Оказывается, по дороге из дома он заглянул в подвернувшуюся кладовку и зацепил там освежеванную тушку барана и… ящик водки. "Не ящик, — сказал он потом, уже сидя в машине и премного довольный нашими одобрительными взглядами, — а цельных двадцать две бутылки!"

* * *

Наконец мы на свободе и мчимся навстречу неизвестности! В кузове я, наша новая знакомая и Федя. Он, не обращая на нас никакого внимания, поёт "народные" песни. Его глазки излучают счастье, бровки топорщатся, рот кривится, демонстрируя дьявольский темперамент…

* * *

А я ловлю себя на мысли: "Ну не нравится мне этот мужичок и всё тут"! Его совершенно непрогнозируемая личность навязчиво ассоциируется с картинкой, увиденной мною в журнале "Крокодил", в глубоком детстве: "…Корабль с черепом на флаге. На бизань — мачте сидит пират. За поясом торчит огромный нож. Пальцы обеих рук скручены в классические фигуры…".

Нервишки шалят, приятель! Придерживая ящики, с драгоценной влагой, я заглянул в кабину и увидел, что моя персиянка сидит лицом ко мне на моторе, упершись обеими руками в потолок. А за талию ее придерживает Сергей…

Незнакомку опять кинуло мне на колени, и я заметил, что её миловидное лицо покрыто застарелыми синяками. Густые черно-фиолетовые разводы окружали ее глаза, пестрели на носу и скулах.

— Меня Русланом зовут, — представился я. — Или Черным. В школе девочки Черненьким называли. А как тебя зовут, благодетельница? Все некогда было спросить…

— Наташа Полухина, — ответила она, подняв на меня невозможно синие глаза,

— А где другая половинка?

— Какая половинка?

— Уха, конечно, — улыбнулся я, украдкой рассматривая ее разбитую бровь.

— Ты, Руслан, весёлый человек. И, наверное, не злой. Что смотришь? Нравится "радуга"? Всё очень просто. Били почти каждую неделю.

— А как ты попала к этому извергу?

— Он меня из города привез. Я в ресторанах подрабатывала. Пела, посуду мыла. Пригласил помочь его жене. Обещал хорошо заплатить. Хотела скопить денег на дорогу в Москву, — вот и поехала с ним. Только на следующий день поняла, о какой "помощи" жене он говорил…

Будешь смеяться, но рабыня Изаура была принцессой по сравнению с моим положением в доме этого таджика…

В это время нас сильно тряхнуло. Я прижал девушку к себе, чтобы у неё не прибавилось синяков, и надолго замолчал. Федя, исчерпав свой богатый репертуар, тоже затих. Я думал о Саиде. Он вёз нас к своему дяде — зверю, зная точно, что нас ждёт, и весело болтал с Лейлой. Такого коварства я ещё не встречал в своей жизни.

* * *

— А его племянник Саид чем занимается?

— Он и Резвон — "нитка с иголкой". Делает всё, что прикажет дядя. А что собой представляет этот злодей, ты и сам знаешь!

— А собак-то как приручила? Вон как хвостами виляли,

— Подкармливала, ласкала…

Месяц назад бежать хотела, так они меня чуть не загрызли. С тех пор сама недоедала, псам несла…

— Да, волкодавы — серьезные звери… Я сам их побаиваюсь. Не раз в горах сталкивался. Однажды меня вместе с лошадью чуть не порвали. Один такой пёс — ярко-рыжий, огромный — метр в холке, на круп кобыле запрыгнул и стащил меня на землю… Как ни странно — лошадь меня спасла! До сих пор ее помню. Пена изо рта, как будто мыла наглоталась, глаза выпученные, безумные. Вот-вот вылезут!

Но не убежала почему-то, топтать стала пса, да и меня заодно! Потом две недели от маршрутов отдыхал, раны с ушибами залечивал… Но история на этом не закончилась.

Представляешь, в конце полевого сезона этот волкодав ко мне в лагерь пришел и у дверей моей землянки поселился. Кормил я его с опаской, уж очень свирепый был. Неожиданно чабаны ко мне зачастили: — …"продай, да продай, породистый, мол, очень"…

Наконец, не выдержал и отдал его за полбарана. Чабан сует мне веревку: "Свяжи его", — говорит. А пес голову поднял, оскалился и на меня так выразительно смотрит: "Разорву, мол, дурачок, на части, если сделаешь хоть шаг!" Что делать?

"Твоя собака — ты и связывай", — сказал я пастуху. Пришлось бедняге самому с ней договариваться. А через два дня выхожу утром в маршрут и вижу, — псина на своем месте лежит и мордой в пустую миску тычет! Потом еще раза два его покупали…

— С псами-то можно сладить… — чуть улыбнувшись, промолвила Наташа.

— А вот если эти двуногие нас догонят, то пощады не жди! Пытать будут. Резвон это делает профессионально… Мужиков кастрирует, или на кол сажает. А женщин, которые ему не угодят, — своему ишаку в жены отдает: Привязывает их туловище к станку в позе, которую предпочитает ишак. Затем приносит ему много хорошей еды. Всё остальное природа матушка делает… Резвон только наблюдает.

Если не хочет, чтобы животное "растерзало" женщину, даёт ей маленькую плоскую тыкву, с отверстием насквозь, и позволяет надевать ишаку на "орудие труда". Этот ишак так пристрастился, что и ослиц в упор не замечал. Меня однажды тоже отдали, но животное не в духе было. Тогда Резвон одним ударом кулака ишака свалил. Если бы не ты, некоторые из нас уже давно были бы на небесах!

— Если бы не я? Что-то вы с утра загадками говорите. Что же такого я натворил?

— Ты правда ничего непомнишь? Тогда слушай! После того, как резвоновские сторожа тебя избили, я думала, что ты до утра не придёшь в себя. Лейла сразу забылась. А я не смогла. Да и как заснешь? Знала, что нас ждет! Примерно через час ты зашевелился. Я всё видела, потому что зрение у меня кошачье! Потом встал и к сабле пошел[13]. Ухватился зубами за рукоятку…

— Эфес…

— Да, за эфес зубами ухватился и со стены снял. Затем уложил оружие на пол и лег на него спиной и, плечами и задом двигая, вытащил из ножен. Веревку перерезал таким же способом минут за пять. Подошёл к шкафу, под которым томились мы с Лейлой. Шнур от утюга развязал, меня вытащил и снял верёвки. А подругу оставил связанной. Покопался у нее в веревках, рукой махнул и пошел…

— Очень на меня похоже, — закивал я и ободряюще улыбнулся Лейле, встретив в окне кабины грустные, очень усталые, но бесконечно милые моему сердцу, глаза.

— Ты женщина сильная, уверенная, помочь могла моей птичке.

— Потом ты открыл дверь и ударил кого — то саблей… Бандиты и понять ничего не успели. Во дворе еще одного положил.

— А потом?

— Потом мы с тобой вдвоем из ямы ребят освободили. Как только они наверх вылезли, ты, ни слова не говоря, саблю бросил и в комнату вернулся. Я подумала: "К Лейле пошел", — и за тобой увязалась, чтобы помочь в чувство ее привести. Очень уж она плоха была. А ты вошел и спокойно на свое место лег и сразу же заснул. Только тогда я догадалась, что ты и не просыпался вовсе. Потом Сергей сказал, что ты ну, этот… Сам знаешь…

— Знаю. Moondaboy! А что потом?

— Я Лейлу стала развязывать. Долго возилась. Она сразу к тебе бросилась, припала к груди, а ты на спину перевернулся и захрапел!

— Старость — не радость! А ребята как? Где Резвон был?

— Он же сказал, что к жене пойдет. А она на краю кишлака живет. Он там дом отстроил. Тебя с Сергеем хотел ей отдать.

— Зачем?

— Служить! Верой и правдой. Но перед этим собирался превратить вас в бесполых и бессловесных существ!

— Я этого не перенёс бы! Странно, почему они оставили нашу машину во дворе? Бери и езжай?

— Машину негде больше ставить. А оружие ваше у охранников было, забыл что ли?

* * *

Примерно через час мы остановились. Знатоки в лице Юрия Львовича и Сергея Кирилловича тут же поставили диагноз: "Бензонасос и карбюратор не находят общего языка"… Кое-как проехав еще сотню метров, мы нашли удобное для стоянки место. Дорога просматривалась, на удивление, хорошо. Но я всё равно волновался, потому что знал, на какую жестокость может подвигнуть Резвона наш побег.

Кивелиди с Житником тут же сняли бензонасос и начали колдовать. Я достал аптечку и густо смазал зелёнкой царапины и уколы, покрывавшие лицо и шею Серёги, затем подошёл к Лейле. Убедившись, что с ней всё в порядке, я взял двухстволку и потопал в тыл, глубиной километра полтора.

Место для засады я нашёл по всем правилам снайперского искусства:

Разместился на взгорке, за валуном и стал воображать, как ударю дуплетом по шоферу и, сидящему рядом Резвону, когда их машина, натужно ревя, будет преодолевать крутой, почти в 45 градусов, подъем.

Неожиданно погода начала портиться. На северо-западе, над верховьями речушки нависла огромная черная туча. Через некоторое время она закрыла небо, и откуда-то сбоку посыпались первые капли дождя.

"Если эта симпатичная тучка, останется там, то у нас появится шанс дожить до обеда и, естественно, не сесть на кол" — подумал я, собирая капли в ладонь.

* * *

Моё желание было услышано потусторонними силами! Летучая цистерна была столь тяжела и неповоротлива, что поднявшийся ветер не смог сдвинуть ее с места. Туча застыла, извергая косые потоки дождя в полукилометре от меня. Не прошло и двадцати минут, как вода в реке сначала побурела, а потом и вовсе стала густо-коричневой.

Постепенно поток раздался в ширину и начал подбирался ко мне. Теперь его можно было переехать лишь на "ЗИЛ-131" или на "Урале". И если Юрка починит бензонасос, а в этом я был уверен, то мы оторвемся от преследователей!

Я продолжал удовлетворенно ловить ртом крупные капли и мечтать о сытном завтраке, как вдруг из-за поворота появилась машина.

Тоже "ГАЗ-66", и в ней сидели бабаи[22] с автоматами. Когда они подскочили к бурно клокочущему потоку, Аллах "снизошёл'' к ним! Раздался глухой рокот и через секунду я увидел страшное зрелище: Камни, валуны, растерзанные стволы деревьев, жалкие, жеваные остатки кустарника стремительно неслись, смешиваясь с в жидкой грязью! Прошло несколько минут, в течение которых я стоял с раскрытым ртом, но за это время сель воздвиг мощную плотину, перекрывшую Сардай-Мионе. Ниже по течению струились жалкие остатки мутной воды, не опасные даже для курицы, страдающей водобоязнью.

Выше — реки не стало! На моих глазах она превратилась в озеро.

В отличие от меня, наши преследователи не стали восторгаться мощью и красотой стихии. Они развернули машину и немедленно уехали. Я же вернулся к своим товарищам и рассказал о происшедшем.

— Ну и что теперь? Что мы с этого имеем? — невозмутимо спросил Сергей, продолжая копаться в двигателе. Я терпеливо, словно ребёнку начал объяснять ему:

— А то имеем, что в ближайшие сутки они будут вещи таскать. Наш друг Резвон тоже. Его дом у самой реки стоит. Когда прорвет плотину, могут возникнуть всякие неприятности. Может и Рамит пострадать. Это в былые времена через пару часов приезжал Вашуров с взрывниками, и еще через три они тихо спускали селевое озеро, предварительно набив все имеющиеся мешки живой рыбой. Представляешь, сколько ее сейчас в ямах ниже плотины? Начерпал ведром — и порядок! Что с бензонасосом?

— Тоже порядок! — гордо ответил Житник. — А рыбки бы набрать надо… Что добру пропадать? Мы станем вон под той скалой, приготовим что-нибудь пожевать, а ты и Федя сгоняйте за рыбой.

Юрка разговаривал со мной ласково. Я тоже не помнил зла. Главное — мы живы и продолжаем путь!

Я позвал Фёдора, и мы пошли на "охоту". Люблю, когда рыбы много и не надо часами сидеть с удочкой…

Мы быстро добрались до плотины, но рыбы под ней не оказалось. Её смыло селевым потоком. Пришлось спускаться вниз по реке. Примерно через километр мы нашли заводь, в которой весело кувыркался наш обед.

Я с азартом ловил всё, что лезло в руки, и складывал в мешок. Федя гонялся исключительно за крупной форелью. Весь мокрый и грязный, он удовлетворённо подмигивал мне, не забывая сказать что — нибудь ядрёное. Когда рыбы набралось достаточно, мы завязали мешок и пошли к стоянке.

— Вот это рыбалка, ё-моё! Хоть магазин открывай… Отродясь так не кайфовал! -

Федик, предвкушая чудный обед, радостно щебетал, пока мы карабкались вверх. Я слушал его, и моя неприязнь потихоньку таяла. Чтобы поддержать в себе положительные чувства в отношении урки, я решил рассказать случай из своей, богатой приключениями, жизни.

— Это что! Вот у меня однажды рыбалка была! В Карамазаре — это рудный район в Северном Таджикистане — у нас продукты кончились. Машина во время не пришла, и мы одни макароны жевали. Наша палатка стояла в русле пересохшей реки. А под корнями вывернутого дерева была яма с водой. Смотрю, а в ней рыбки играют, змейки снуют и ещё всякой живности мелкой не счесть! Чем только я крючок не наживлял, — не клюет! Долго я ходил вокруг да около. Но делать нечего, полез в воду! А рыба такая смелая, — в плавки лезет, щекочет, плавниками колет! Такой азарт на меня нашел, — наловил почти ведро! Дай, думаю, ещё одну достану. Сунул руку в воду, вытаскиваю — змея! Выкинул ее на берег и опять в воду. Вытаскиваю, смотрю — опять змея, а в пасти — маринка, сантиметров двадцать пять, наверное, только хвост наружу торчит!

"Ах, ты, дрянь этакая, — говорю, — отдай!" — схватил рыбину и тащу за хвост. Змея извивается, но не отдаёт, — самой кушать хочется…

…И тут, за спиной, мы услышали характерный звук, означавший только одно: — мы под прицелом взведенного автомата!

6. Бабек.

Взглянув в застывшие от страха глаза Феди, я представил его и себя сидящими на колу[23] у бывшего здания сельсовета, на центральной площади Нагза. Я попытался сказать ему что-нибудь, ободряющее, но услышал уверенный и резкий крик:

— Стой! Рука вверх!

Мы медленно, не разгибаясь, повернули головы и увидели стоящего на берегу маленького таджика с кучерявой шевелюрой и окладистой бородой.

— Бабек! — радостно воскликнул я, сразу же узнав своего старого приятеля. — Ты!?

— Здравствуй, Руслан! Рыбка ловишь? А я тебя поймал! Пойдем теперь.

— Куда пойдем?

— К тебе пойдем. Где твой машина? Куда едешь?

— На Кумарх еду. Дело там есть. Не пыльное, но денежное, как Житник выражается. И ты нам нужен, мы тебя искали, хотели с собой взять, а нас твой друг Резвон в яму посадил. Пошли к машине. Там все расскажем. Ты только автомат отдай, а то Юрка тебя шлёпнет.

Бабек, не раздумывая, отдал мне автомат, взвалил на плечи мокрый мешок, сверкающий чешуёй, и мы пошли к машине. По дороге к нам присоединился Житник — он и в самом деле сидел в кустах и наблюдал за нами и дорогой.

Бабек хорошо знал Юрку по полевым работам, но друзьями они не были. У Юрки, по-моему, вообще не было друзей. Но они тепло поздоровались, Бабек был рад знакомому человеку, а Житник — что не пришлось поднимать шума.

Бабек рассказал, что люди Резвона не поедут нас искать. Надо спускать озеро, да и куда мы денемся? Нас будут ждать — и в Нагзе, и в Рамите, когда мы будем возвращаться.

— Этот человек сказал, что с вас кожа будет сдирать, а Наташа ишаку без тыква отдаст, — продолжил Бабек, пытливо глядя мне в глаза и старательно выговаривая забывшиеся русские слова. — Вам надо Арху идти. Перевал Хоки пять лет никто не чистил — бульдозер нет, машина не пройдет. А зачем вам на Кумарх надо? Какой дело там есть?

— Это, дорогой, мы тебе на месте объясним, — усмехнувшись, сказал Сергей.

— Если хорошо будешь себя вести, А как ты сюда попал? Не с бандитами случайно приехал?

— Да, с ними. С кем еще? До речка. Потом немнога наверх брод переходил и сюда шёл. Видишь, до сих пор весь сапоги грязный. Им говорил, что вас сторожить буду…

— Врешь! — перебил его Житник. — Это Резвон по наши души тебя послал!!? Говори, так?

— Да, посылал. Беги, сказал, пешком и их машина догоняй, — криво улыбнулся Бабек. — Потом, сказал, "Калашник" отдавай и стенка становись.

— Да, он прав. Не могли они знать, что у нас машина сломалась. А если замочить нас послал, то зачем он к нам с Федей вышел?

— Тебя ему жалко стало! — процедил в ответ Житник.

— А что с Саидом? — спросил я.

— Чай пьет, песня поет, — пожав плечами, ответил Бабек.

— Очень веселый человек. За машина свой савсем не боится. "Куда денется? Из долина никуда не уйдет" — говорит. Руслан, давай поехали быстрей. Лучше уезжать отсюда, пока Резвон ничего не придумал.

* * *

И мы поехали. Впереди были несколько кишлаков, но без бандитов, рождённых военным временем. Часа через два, оставив машину, у трепещущего подвесного моста, мы зашли в Гускеф — большой красивый кишлак и пообедали у бабековского знакомого Махмуда.

Здесь мы купили пару немолодых ишаков и полмешка муки — печь лепешки.

Хозяйственный Житник где-то раздобыл три ватных одеяла. Скорее всего, он решил позаботиться о бедной Наташе. Они сразу подружились, хотя невооруженным глазом было видно, что антураж этой дружбы создавался Юркой. Он крутился вокруг стройной, ладненькой девушки и если видел, что кто-нибудь собирается перекинуться с ней парой слов, немедленно вступал с нею в разговор. Она же, как я сразу заметил, пыталась встретиться глазами с Сергеем. "Ну-ну, Серый, — подумал я, наблюдая за ней, — как-то ты разберешься с Юркой? С ним шутки плохи…"

Ишаки никак не хотели лезть в кузов по скату, устроенному из корявых досок, но мы особенно не церемонились. У всех было приподнятое настроение, и вредные животные не могли его ничем испортить!

При погрузке Сергей со смехом, переходящим в общий хохот рассказал, как однажды обнаружил в палисаднике большого белого ишака, неизвестно как оказавшегося в городской черте. При этом он особо подчеркнул, что был не один… "Нас было трое, и мы были в "тельняшках" ". Напустив туману, он многозначительно посмотрел на меня и Лейлу…

"Сначала Черный на него сел, поехал, потом я сзади пристроился, — вещал Кивелиди, давясь от смеха. — Лехе стало обидно, и он стал проситься в пассажиры: "Возьмите меня, гады"! Посадили и его, ткнули шестью ногами ишаку в бока, чтобы бежал быстрее, но он, скотина, — ни с места! Я посмотрел под осла и вижу — брюхо его от тяжести по земле волочится! Жалко нам его стало, слезли и думаем, что дальше делать? Тут Черный и говорит, "Давайте его на четвертый этаж поднимем!"

"Классная идея!" — поддержал нас Лёха Суворов, в генах которого без сомнения, "хранилось" всё об Альпийском походе потенциального предка.

И вот мы повели бедолагу к "хрущевке". Как мы его затащили, — не знаю! Наверху привязали моим новым галстуком к дверной ручке и — деру! Черный тогда болел два дня — сорвал что-то в горле от смеха".

* * *

После погрузки Бабек ушел по делам в кишлак. С ним в экскурсионных целях увязалась Наташа. Мы же с Сережкой и Федей сели на придорожную траву и закурили на посошок. Некурящий Житник закрыл глаза и тут же закемарил. Лейла спустилась к речке и чертила что-то пальчиком на мокром прибрежном песке. Кивелиди смотрел на нее сквозь прикрытые веки.

— Ты ее не профукай! — сказал он мне, закрыв глаза.

— Всё может случиться! Не моя она. Украл у матери. Люблю и понимаю — не пара я ей! А если потеряю — не выживу!

— Пока она твоя. Смотри, как нимфа! Часть природы…

— Природа ее часть. А ты, брат, поэт! Хорошо-то как… Похоже, все у нас будет тип-топ.

Но Всевышний опять не позволил благодушию и оптимизму поселиться в наших сердцах; "Тр-тр-тр-тр-тр", — раздалось где-то, совсем рядом. — "Тр-тр-тр-тр-тр." Вмиг застыв, мы уставились друг на друга, кто недоуменно, кто испуганно.

— Вон он! — встрепенулся Житник, указывая не вверх, а в сторону пышной ореховой рощи, разросшейся чуть выше по течению реки от Гускефа.

И тотчас мы увидели несущуюся прямо на нас большую грязно-зеленую муху.

Она, замедлив ход и, едва не чиркнув винтами по придорожным скалам, пролетеда над нами на высоте всего десяти метров. Я смог ясно различить не только пилотов в обычной гражданской летной форме, но и лица пассажиров.

Из-за голов пилотов выглядывал, согнувшись в поясе и выгнув шею, плотный, загорелый, коротко стриженый человек в белой мятой рубашке с короткими рукавами.

Когда тарахтение вертолета стихло, мы обернулись к машине и увидели вылезающего из-под нее Сергея.

— Ты чего сховался? — Федя даже присвистнул от удивления.

— Чего, чего? А вдруг там Абдурахманов? Чтоб его черти съели и не подавились! Матушку жалко. Достанется ей из-за меня. Он не перед чем не остановится!

— Так он и меня, как облупленного знает! — усмехнулся я. — И что мы с тобой друзья-однокурсники…

— Значит, и тебе надо было прятаться! Знаешь, я уже жалею, что соблазнился участвовать в гонке за золотым тельцом! … Полпути не проехали, а уже покалечились… Печень болит, голова, словно тыква!

— Успокойся, Серый, прорвёмся! Отступать некуда, а впереди — мост в Новую Жизнь!

А в кабине пилотов действительно стоял кто-то, очень похожий на Тимурчика! — И, похоже, с Кумарха они летели. Через Арху, — вставил Житник, нервно меняя патроны в вертикалке.

— А ты, Юрий Львович, никак переживаешь? Забыл, что нам говорил, когда первый раз вертушку увидели?

— Она, наверное, не знает, что я не железный. И не зеленый, как она.

Следующий раз ударю из обоих стволов. Летально, — не глядя ни на кого, произнёс он четким, жестким голосом.

Я подвёл черту:

— Лично я не сомневаюсь, что это Абдурахманов в вертолете был. И летел с Уч-Кадо. Там он наёмников своих высадил золотишко добывать. Через три дня, максимум через неделю, вернется за ними с мешками.

Самый повреждённый из нас — Кивелиди, очередной раз, прижигая ранки и морщась от боли, на удивление живо заинтересовался нашими, вновь возникнувшими, проблемами:

— Если это так, то, что делать будем? Я имею в виду, если на Уч-Кадо найдем кого-нибудь?

— Возьмем на абордаж чумазых, — отозвался Житник, целясь в верхушки гор.

— А Абдурахманова тебе придется кончать. Выхода у тебя, нет, Серый! Или он, или золото. Выбирай,

— Да хватит душу травить! На месте все решим. Давайте купаться! — сказал я и пошел к мосту, на ходу раздеваясь.

* * *

А тот человек в белой рубашке, рассматривавший нас из вертолета, и в самом деле был Абдурахманов.

Когда на Зеленом базаре Кивелиди упал пьяным под стол и заснул, Тимур ему не поверил. Он брезгливо ткнул его пару раз носком ботинка в живот и пошел купить зелени и резаной морковки. Через пятнадцать минут, на обратном пути он заглянул в забегаловку и, увидев Сергея в прежней позиции, успокоился.

Абдурахманов недолюбливал русских. Возникла эта неприязнь в университете, где он понял, что городские русские лучше подготовлены к дальнейшему обучению, чем он, отличник кишлачной школы. Его самолюбие было сильно травмировано. Это подстёгивало его, и он закончил геологический факультет с красным дипломом.

Распределился на работу в Карамазар. Там трудились известные во всем Союзе геологи. Почти все они были фанатиками своего дела, то есть работали до упада, потом пили до упада, потом валились в постель с предусмотрительно принятыми на работу женщинами и занимались любовью до упада.

А у Абдурахманова к тому времени была жена и куча ребятишек, и он тоже много работал, но цель была другой:

"Чтобы в достатке жить с семьёй в своем доме под тенистым виноградником".

Когда он стал главным геологом и переехал в Душанбе, его неприязнь к русскоязычным коллегам усилилась. Надо было постоянно доказывать, что ты лучший. А для этого необходимо было читать до полуночи специальную научно-техническую литературу, быть в курсе всех геологических изысканий в стране и за рубежом, знать и использовать в работе современные технологии по накоплению и обработке информации о геологическом потенциале страны.

И ещё: читать на вечеринках рубаи Омара Хайяма было недостаточно. Надо было хотя бы знать, что Микеланджело Буонарроти и Микеланджело Антониони не один и тот же человек…

Потом начались смутные времена и ходжентских таджиков, занимавших в столице многие руководящие посты, стали вытеснять местные и кулябские таджики. Абдурахманов остался не у дел и ввязался в эту авантюру с золотом. Да ешё дела шли не так, как хотелось. Не было надежных людей и денег…

Жена, потерявшегося в первой экспедиции пилота, оббивала, чреватые неприятностями, пороги… И второй, сегодняшний, вылет сорвался. Вертолет, при подлете к Уч-Кадо чуть было не разбился. А самое неприятное, — когда они возвращались в город, у Гускефа

Абдурахманов увидел стоящий у моста "Газ-66", рядом с которым сидели вооруженные охотничьими ружьями люди. Среди них он узнал Чернова, близкого приятеля Кивелиди… Садиться и разбираться с ними — не было времени и технической возможности. У Абдурахманова был лишь пистолет Макарова, а хорошо вооруженные вертолетчики, не знавшие об истинной цели предприятия, вряд ли захотели бы участвовать в нападении.

Так что летел Абдурахманов в город в плохом настроении. "Золотое дело", как он с любовью называл свое предприятие, никак не хотело сдвигаться с мертвой точки. И настроению этому в самом ближайшем будущем предстояло стать совсем скверным. Когда он прилетел в аэропорт, то узнал, что пилот первого его вертолета, "Ми-4", решил действовать самостоятельно… А когда он приехал домой, жена со слезами на глазах вручила ему повестку: "Явиться в следственный отдел УВД". Органы завели дело о пропаже пилота Калганова.

Подумав, Абдурахманов пошёл ва-банк — он продал все, что можно продать и на вырученные деньги нанял двух головорезов с автоматами и ручным пулеметом с целью раз и навсегда покончить со всеми соперниками и недоброжелателями…

* * *

Наташа и Бабек вернулись быстро. Я влез на канатный мостик, который тихонько раскачивался над голубоватой, пенящейся водой. Скинул с себя одежду, я прошел к его середине, взобрался на проволочные поручни и головой вниз прыгнул в обжигающе холодную воду.

Проплыв метров двадцать, вылез на берег и зарылся в горячий песок. Через несколько минут рядом со мной лежали все мужчины нашего отряда, кроме Бабека. Сергей послал его наблюдать за дорогой.

А женщины стояли наверху, и на лицах у них было написано глубокое сожаление по поводу отсутствия купальников.

"А неплохо было бы увидеть их в бикини… — подумал я и бросил взгляд на подол Наташиной юбки. — Ноги стройные… Но слишком крепкие"…

Когда мы вылезли из заводи, в которой смывали налипший песок, то предстали друг перед другом во всей красе! Да и было из-за чего: Резвон и его команда оказались непревзойдёнными художниками — визажистами! Огромные амебы синяков всех оттенков фиолетового цвета красовались на наших бренных телах. Больше всех был раскрашен я. Сергей мог бы, конечно, претендовать на первенство, но только спереди и с правого бока, А Юрка — на оригинальность исполнения. Его, видимо, били не сапогами, а тяжелыми предметами всевозможных форм и назначений. Меньше всего синяков и кровоподтеков было у тщедушного Феди, и это его откровенно радовало…

— Не боись, братва! У меня всё еще впереди! — выдал он, заметив наши завистливые взгляды.

* * *

Ближе к вечеру мы подъехали к мосту через Арху. Место, где эта река вырывается из своей узкой долины и сливается с Сардай-Мионой — одно из самых красивейших в этих краях. По берегам бурных, голубых потоков, в густом ковре манящей покоем травы, зеленеют березовые и тополиные рощи.

Высокие, выжженные горячим солнцем горы, прячут в их прохладе свои подножья. Здесь все пропитано неспешной мудростью времени, просветленной и откровенной…

Перед мостом, мы свернули с дороги, идущей по долине Сардай-Мионе к перевалу Хоки и далее вниз по Ягнобу к Кумарху. Въехали в березовую рощу и покатили по колее, оставленной много лет назад машинами геологов, жаждущих насытиться царственным великолепием этих мест перед тем, как на много недель или месяцев затеряться в голых скалах. Вокруг виднелись заросшие изумрудной зеленью остатки закопченных каменных очагов и мангалов. Также виднелось битое бутылочное стекло и кучи ржавых, опустошенных консервных банок.

Через несколько метров дорога уткнулась в огромный камень, за которым начиналась тропа на Кумарх.

Мы быстро разгрузили машину. Ишаки, уставшие от перехода, с радостью позволили себя разгрузить. Бабек с Лейлой, найдя и оттащив в сторону кухонные и продуктовые рюкзаки, сразу же занялись приготовлением ужина. Чистя картошку, Лейла вертела головой по сторонам, восторженно разглядывая уходящие в небо белоснежные стволы многолетних берез.

Проследив за выгрузкой спиртного, Федя отправился в дозор к выходу из ущелья.

А Юрка с Наташей занялись приведением в порядок нашего арсенала.

Как выяснилось, Наташа в юности успешно занималась стендовой стрельбой. И предельно просто продемонстрировала это. Из Юркиной вертикалки она, не глядя, разбила в пух и прах все подброшенные Бабеком камешки, а из Сережкиного тяжеленного "ТТ" с десяти метров с первого выстрела сбила с березы развесистую сухую ветвь, которую мы тут же порубили для костра. Она попросила у Бабека "Калашника", но тот, смущенно улыбаясь, отказал:

— Два рожок есть, болше нет.

На его "болше" Сергей тут же вспомнил старый анекдот об учителе таджикской школы:

"Дэти, запомните хорошенко: вилька, бутилька и копилька пишутся без мягкого знака, а сол, фасол и антресол — с мягким!"

После ревизии Серега с Юркой устроили раздачу оружия. Впрочем, раздаче подлежал только обрез с навинчивающимся стволом, так как вертикалка, ТТ и "Калашник" уже имели своих хозяев. Я, принципиальный противник огнестрельного оружия, с удовольствием от него отказался в пользу Наташи. Получив дробовик, она быстро проверила его, затем закинула за плечо и ушла купаться.

Мы с Лейлой решили искупаться вместе. Я знал, что чуть ниже, по течению Арху есть неплохое место с песчаными берегами.

Лейла медленно разделась, оглядываясь на кусты, и ослепляя меня белизной своего тела, вошла в воду. Меня она совсем не стеснялась, и поэтому я смог насладится естественностью девичьего купания. Оно было столь волнующим, что его пришлось разделить на несколько частей. Причём, одна плавно переходила в другую…

* * *

На ужин нас ждала наваристая тройная уха, жаренная на углях рыба и лепешки, испеченные Бабеком на нагретых костром валунах. Все это предполагалось запивать водкой. Кстати, мы вылили содержимое двенадцати бутылок в опустевшую на половину канистру с коньячным спиртом, семь бутылок отдали на сохранение Феде, а оставшиеся три выставили на стол.

Мы сидели в свете костра на разостланных одеялах и спальных мешках. Посреди дастархана; на большой алюминиевой крышке дымилась рыба с белыми, выпученными от жара глазами. Вокруг нее стояли зеленые эмалированные кружки, непременные атрибуты повседневного быта всех путешественников.

Говорить не хотелось. Все переваривали уху и сегодняшние события. К моему удивлению, Лейла не отказалась от пятидесяти граммов исконно русского напитка и выпила всё одним глотком. Через несколько минут ее щёки порозовели, она приклонила голову мне на плечо и задремала.

Федя тихо сидел, подогнув под себя ноги. В руках он вертел непочатую бутылку и глубокомысленно морщил лоб. Житник лежал на боку, поджав ноги и сцепив пальцы. Сергей, то и дело встречаясь глазами, с сидевшей напротив Наташей, пытался улыбнуться, но ничего не получалось. Его глаза оставались печальными. Рядом с ним, чуть раскачиваясь из стороны в сторону, сидел Бабек. Все, кроме меня и Лейлы пребывали в состоянии напряжённости. Это тревожило, и я решил взбодрить компанию разговорами о семье, друзьях и женщинах. Начал с Бабека:

— Как тебя жена отпустила?

— Нет жена! Город ушла. Она — красивый. К ней пойду потом. А твой Лейла, смотри! Cпать не стал, веселый сидит!

— Ты домой уже не хочешь? — поцеловав Лейлу, спросил я.

— Нет, не хочу! Улыбнулась она.

— Мне очень нравится жить с вами! В пустыня плохо! Потом опять хорошо. В кишлак чуть не умерла. Теперь хорошо!

После взволнованных слов девушки все задумались. Я, как всегда, подвёл итог:

— Да, жизнь кажется прекрасной и удивительной после того, как почувствуешь дыхание смерти.

Но страшнее её — это быть в чьей-то власти! Не важно — кто или что взяло над вами верх! Бандит, болезнь, алкоголь или наркотики…

— Кончай, Чёрный, мозги полоскать!

Федя взвился, будто его укусила змея, и ловко увёл разговор в другое русло:

— Давайте оттянемся после кутузки! Угощаю! Чеколдыкнем по паре пузырей на рыло и амба! Алкашами от такого, извиняюсь, мизера мы не станем!

Я уже хотел сделать Фредди замечание насчёт злоупотребления моим терпением, но меня опередила Наташа.

— Пара пузырей — это немного для настоящего мужчины. Один мой знакомый "шел" к любовнице, естественно не с пустыми руками, и столкнулся с лошадью…

Когда ему сделали вскрытие, в желудке нашли полтора литра водки, а в крови — смертельную дозу алкоголя. Санитары, не долго думая, открыли сумку — а там три бутылки коньяка!

— А у нас случай был, до смерти не забуду! — Начал рассказ Сергей, неторопливо доедая рыбную тушку:

— Поехали мы за горячительными напитками в Гарм. Тридцать километров проскочили за полчаса! Заходим в ларёк, а на прилавке лежит "джентльменский набор": соль, спички и мыло хозяйственное! Что делать? Гришка Огневой не вынес такого издевательства, пошептался с продавцом и тот ему шампунь выставил. Не отходя от прилавка, Гриша свернул крышечку, раскрутил флакушечку и… выпил всё до капли! Едем мы обратно. Все злые, кроме нашего выпивохи. Ему, понимаешь, некогда сердиться. Он через каждые сто метров, как попугай: " Постучите шофёру, братцы! Пусть остановит машину!".

К вечеру дело шло, я не выдержал и говорю:

— "Пошёл, Гриша, на фиг! Садись на задний борт!"

Делать нечего — сел он, перевесил зад наружу, мы его привязали, чтобы не потерялся, и началось! Полтора часа мы умирали от смеха! Виртуоз! Такое "Соло для попы с мотором" я вряд ли когда услышу!!

* * *

Разгоряченные рассказами, мы выпили еще.

Затем навалились на рыбу и моментально с ней расправились.

— Что еще человеку надо? — благодушно произнёс Кивелиди, закурив и удобно пристроившись на рюкзаке. Люблю посидеть у костра с кружкой и потрепаться. Многие городские думают, что геологи только этим и занимаются. Но я, когда в полевых партиях работал, очень редко себе это позволял. Только и помню, как приползал из маршрутов и с ног валился! Свободного времени практически не было…

"Он прав, — подумал я, пристраивая голову на горячие бедра Лейлы.

— Свободное время появлялось, когда много часов шёл дождь или падал снег. Бывало, что полевые работы на высокогорье заканчивались, ввиду ранней зимы… Тогда геологи собирались где-нибудь в теплой долине и слушали "истории из жизни"…

Может, кто-нибудь и поморщится от нашей любви к байкам, но что поделаешь, — половину личного времени геологи, тратят на рассказы о своих и чужих приключениях. Иные — похлеще "Кентерберийских сказочек"[24] будут! Наслушавшись и насмеявшись вдоволь, некоторые уходят к Прекрасным дамам, другие — расписать пульку, третьи — на рыбалку или охоту… А были и такие — не буду показывать пальцем, штопали носки или соединяли проволокой разбежавшиеся штанины в целые брюки… "

— Мировая жратва! — Федя до блеска вычистил тарелку из-под рыбы кусочком мякиша и с удовольствием съел его.

— Я вам, соколики, расскажу сейчас про одного ловчилу!

Кайфуюсь я как-то в гадюшнике, со стаканом бормотухи. Потягиваю, никуда не спешу. Рядом насос, хороший уже, опрокидывает чебурашку. Вижу — тяжело пошла в него, родимая, и вежливо так, прошу буфетчика дать хлебушка бедолаге. Мордоворот ухмыльнулся, достал из воздуха замусоленный сухарь и в морду алкашу тычет. Тот понюхал его, хотел куснуть, а сухарь, бля, как живой — раз и в дамках! Прямиком под прилавок! Я чуть не уписался! Многоразовый закусон!

Потом кореша сказали, что сухарь к резинке привязан…

Чувствуя, что все давно "поспели", чтобы узнать " горькую правду" о моём злоупотреблении горячительными напитками, я разделил остатки водки, оглядел всех и голосом Хазанова начал рассказывать:

— Устроила наша повариха Зина праздник по случаю своего дня рождения. Бражки наварила — целую флягу. Все напились до посинения! Кое-как мы с Сашкой Кучкиным доползли до моего кубрика. А ночью нам совсем плохо стало. Сашка стонет, пить просит. А я, говорю: "Отвяжись, нет у меня воды! " Он не поверил, встал кое-как, пошёл искать воду, упал пару раз…

И вдруг говорит мне тихо и с легкой укоризной:

"Черный, я нашел воду! Хочешь?" Пью я, наслаждаюсь, а в мозгах, изможденных алкоголем, мысль тяжело и тревожно ворочается:

"Где же этот чёртов "Коломбо" воду-то нашел? Ведь точно не было!"

Утром, как только в себя пришел, я сразу по углам глазами зашарил. И увидел то, что мы ночью пили! И не вырвало меня только потому, что я начал смеяться! Оказывается, Кучкин нашел трехлитровую банку с водой на подоконнике. В ней месяц или больше стояли полевые цветы. Так вот: цветочки он выбросил, а оставшейся жидкостью — черной и вонючей напился, и меня угостил…

Все хохотали до слёз. Даже Житник! Серёга катался по траве, Федя побежал в кусты… Я был доволен. Релаксацию получили не только мозги, но и тела моих дорогих товарищей!

* * *

Ближе к ночи, сверх нормы была распита еще одна бутылка водки и чайник чая. Мы сидели у костра и лениво перебрасывались словами. Луна была еще не видна, но её лучи уже серебрили верхушки деревьев, обрамлявших сине — черные окошечки неба. Звезды в них мерцали красиво и таинственно.

Поняв, что банкет подошел к концу, и выпивки больше не будет, Федя ушел на свой боевой пост, где он оборудовал уютное гнездышко из скошенной травы.

Мы с Лейлой улеглись в большой спальный мешок. Наташе дали два одеяла. Бабеку досталось одно. Он завернулся в него и улегся на палатку рядом с Сергеем и Юркой.

7. Прорвёмся или нет…

Под утро стало холодно. Я проснулся рано, хотел встать, чтобы готовить завтрак, но Лейла спала так сладко, что я решил повременить, потому — что без меня она замерзла бы и проснулась.

Через некоторое время я все же осторожно выполз из спального мешка и начал разжигать костер. Когда пламя побороло влажную от росы древесину, я повесил над костром чайник и кастрюлю с остатками загустевшей ухи. Еще через полчаса мы уже сидели: кто — где и молча скребли ложками алюминиевые миски.

Всех нас расстроил Бабек, сказавший, что в эту зиму снега в горах выпало необычайно много и будет не так-то легко пройти перевал высотой 3800 метров… Может быть, даже придется возвращаться в устье Арху и идти вкруговую через перевал Хоки, а это более 50 км пешего пути.

В старые времена автодорога через Хоки на Кумарх открывалась в конце июня, и мы хорошо знали, как тяжело было нашим бульдозерам пробиваться на перевале через снежные заносы, приводить в порядок раскисшие и оползшие от избытка влаги крутые серпантины.

Это удовольствие ожидало нас на северной стороне Гиссарского хребта. Южная же сторона была согрета летним солнцем и казалась заманчиво доступной.

Свернув лагерь и нагрузив ишаков, мы налегке, с полупустыми рюкзаками тронулись в путь. Впереди всех шёл ишак Пашка. Следом шел Бабек. Он, как и я, перевал не пересекал. Сергей вел второго ишака, названного по цвету шерсти "Черный". Я был против, но Юрка отомстил мне за "Кентавра", присоединив свой голос в пользу этой клички. За "Черным" шли Наташа, Житник, Федя, Лейла.

Цепочку замыкал я…

Километра полтора тропа петляла в зарослях кустарника. Затем она начала забирать круто вверх. Наше продвижение замедлилось.

Самым слабым оказался Федя. Он шел еле-еле, тяжело дыша и часто останавливаясь. Мы не торопили его, так как понимали, — через час или два все будем в таком же положении.

Я знал, загадывать о чём — либо в горах, — пустой номер.

Проверено: стоит только пообещать, уходя по маршруту, что вернешься к десяти вечера, — доберёшься утром.

Существует общепринятое мнение, что геологи, альпинисты и туристы обожают ходить по горам: вверх и вниз, взад и вперед. Во-первых: это миф! А во-вторых: труд! По правде сказать, — пройти пару километров вверх, — полезно не столько для тела, сколько для души…

Моя первая жена Ксения не могла преодолеть расстояние, равное длине самой короткой автобусной остановки. Я взял ее в партию техником — геологом, начал посылать в самые тяжелые маршруты, чтобы никто не обвинил меня в "радении родному человечку". И что же? Очень скоро она стала весьма выносливой дамой! Окрепла и телом, и духом… Даже слишком! Но более всего влияет на человека красота и величие гор!

…Идешь, пот градом, рюкзак то вдавливает в тропу, то тянет в обрыв. А как поднимешь глаза к небу, и увидишь белоснежную вершину… сердце заходится от счастья! Эта красавица не сразу подпустит к себе! Не надейся! Она позволит приблизится только тогда, когда поймёт что имеет дело с упрямым и волевым человеком!

Вот и сейчас заснеженный Гиссарский хребет резко делит небосвод.

Чуть в стороне от перевала застыл над пропастью висячий ледник.

Легкий, холодный ветерок, струящийся с гор, вселяет сомнение в наши, много испытавшие за последние дни, сердца.

"Может быть, надо было идти через Хоки? Снега столько же, но там грунтовка и я знаю каждый ее изгиб, — думал я.

А здесь, судя по всему, ни одной отары не прошло".

Наверняка об этом думали все. Но отступать никто не собирался. Все знали — стоит расслабиться, и мы окажемся в Душанбе у своих разбитых корыт.

Глядя друг на друга, мы собрали нервы в один комок и продолжили путь. Житник, то и дело оборачиваясь, разговаривал с Наташей.

Серега любовался окрестностями. Я не просто шёл, а собирал вешенки. Хотел угостить Лейлу и Наташу грибным супом.

Когда Юрка стал говорить Наташе, что в опасных местах следует идти, держась за хвост ишака, я вспомнил одну из своих полевых историй. Сгорая от желания скорее рассказать ее, я подобрался к ним поближе.

— Однажды, на Майдане, — начал я, — золотоносном рудопроявлении невдалеке от Кумарха, мне посчастливилось найти отставшего от отары барана. Понятно, — что с воза упало, то к геологу попало! Долго я за ним гонялся! Наконец, с пятой или шестой попытки, поймал. Веревки, чтобы поводок ему сделать, не было. Так я, сидя на баране, вытащил из капюшона штормовки тесемку, обвязал ею, снятую с рюкзака застёжку, и надел упрямцу на шею, чтобы не бегал больше самостоятельно. Повернул его на тропу и ногой под зад ударил. Баран — ни с места! Поздно уже, вот — вот светило закатится, а он, как дерево. Довёл меня до истерики. Я его прутиком по спине, по яйцам…

Наконец тронулись, но со скоростью километр в час. Делать нечего, — смирился я с его медлительностью, тем более луна выкатила, светло стало. Иду о шашлыке мечтаю, А скотинка впереди трусит… Неспешно так, задумчиво. Оглядывается по сторонам, цветочки кушает… И вот уже лагерь вдалеке появился — километра полтора до него по тропе через закрепленную осыпь. Уклон крутой, — градусов 45, и тянется прямо к обрыву. А там сланцы на поверхность выходят. Есть такие осыпи из мелочи остроугольной, суглинком слегка сцементированные. Упадешь — зацепиться не за что. Не разобьешься, но живого места на коже не будет.

Тропа хорошая, иду смело! И вдруг слышу, — в лагере музыка во всю мощь заиграла. Шофер со студенткой Кларой танцы устроили! Я их предупреждал: если кто — то в маршруте — в лагере должно быть тихо! У нас в экспедиции один геолог погиб так. Дополз покалеченный, почти до лагеря, кричал, но никто его не услышал.

Так вот, я разозлился, потерял бдительность, оступился — и вниз! Всё! За одно мгновение жизнь перед глазами прошла!

Неожиданно, мое продвижение к мучительной, безвременной смерти резко замедлилось, а потом и вовсе прекратилось. Посмотрел вверх, а барашек — маленький такой, килограммов двадцать без шкуры, на шашлык хороший не хватит, как стоял на тропе, так и стоит, родной. Лишь дернулся немного, когда веревка под тяжестью моих ста двадцати килограммов до отказа натянулась. Полежал я с минуту на склоне, дух перевел. Потом подтянулся по этой веревочке, сел рядом со спасителем, обнял за шею, погладил нежно. До сих пор его запах помню — родной такой, надежный. Растрогался, разговаривать с ним начал. "Прости, — шепчу, — брат, за былую грубость!

Хочешь, я тебе имя красивое придумаю?"

Своё обещание сдержал — "Незабудкой" его назвал. Долго я не давал разрешения на съедение моего спасителя. Только через месяц, со слезами на глазах, на день рождения Клары мы сделали из "Незабудки" шашлык…

* * *

Через несколько часов, мы подошли к подножию перевала. Здесь долина разветвлялась на две, идущие параллельно южному склону Гиссарского хребта. То здесь, то там ущелья и бегущие по ним ручьи разрезали остатки, сошедших зимой, лавин. Их было необычайно много для этого времени года. Да и понятно — прошедшая зима была суровой и богатой на снегопады.

Одна из таких лавин оказалась на нашем пути. Под ней, в промытом тоннеле бешено клокотала вода. Мы осторожно шли по самой середине снежного моста. Внезапно послышалось тарахтение вертолёта. Все замерли…

Федя поднял голову и, не удержавшись, соскользнул вниз. Проводив взглядом Ми-четверку, мы с Сергеем, матерясь, бросились к провалу, но Феди там не было, — поток унес его.

Мы побежали по течению, туда, где вода выбиралась из-под снежного свода, но Феди не было и там, хотя тоннель просматривался метров на восемь. Мы сели на берегу ручья и закурили. То, что этот бедолага появится у наших ног, сомнений не было. Вот только мертвый или живой? Не успели мы сделать и пяти затяжек, как из тоннеля раздались трёхэтажные выражения. Еще через минуту Сергей, с сожалением выкинув недокуренную сигарету, ухватил, Федю за шиворот, и мы вдвоем вытащили его на берег.

— Ну, блин, лажанулся! И з-з-значок сгорел! - Начал плакаться искатель приключений:

— Хороша была шавка… Шиффер Клавка!

— Федор Иванович! Вы удивительно хорошо плаваете! Скажите, где Вы прячете жабры, — я, как мог, пытался взбодрить несчастного и мокрого Федю.

— Расскажешь кому, что его вертолет сбил, — не поверят, — усмехнулся Сергей, мрачно разглядывая небо.

А в это время злополучный и всеми нами проклятый вертолет появился со стороны Ягнобской долины и, не снижая высоты и не меняя курса, ушел в направлении к Сардай-Мионе.

— Опять вертушка! А мы всё смеемся, — слегка поморщился Кивелиди, задумчиво выжимая воду из плечевых накладок Фединого пиджака.

— Похоже, Тимур уже рудник там организовал. И гребет самородки лопатой.

— Ну и хрен с ним! — отозвался я. — Зато молодость вспомнили. Я все мечтал в этих краях побывать.

— Радуйся тогда. Твои мечты исполняются, — усмехнулся Серёга и, обернувшись к несостоявшемуся утопленнику, строго приказал:

— Федька, доставай водку!

Пострадавший мгновенно взбодрился и быстро развязал вещмешок.

— Усе в порядке, шеф! — радостно воскликнул он, понюхав, многократно обернутый в нижнее белье и перевязанный сверху бечевкой, мокрый сверток. Наливай, Русик, не тяни!

Фредди веселел на глазах.

— Ну что? Полетал чуток, Коуперфильд хренов!?

Я размотал сверток, достал бутылку и, сорвав зубами крышку, подал жаждущему Феде. Отпив граммов сто пятьдесят и немного порозовев, он пообещал, что впредь будет более осторожным. На его языке это звучало примерно так:

" Яйца морозить больше не буду! Век воли не видать"!

— Не будешь, конечно. Я тебя на ишака посажу и проводом примотаю. Есть у меня такой провод — тонкий и многожильный. Юрка ими сурков ловит. Отвязывать буду лично — по малой и большой нужде!

Пообещав это, я вспомнил давнюю историю и рассмеялся. Мужики удивлённо взглянули на меня, и я начал рассказ, надеясь отвлечь Сергея от мрачных мыслей:

— Однажды мы возвращались с Барзангинского горного узла. С нами "шёл" геолог — Одиннадцать Лет Октябрьской Революции Иванович Худяков. Такое вот экзотическое имя — Олор. Мы его уважали. На студенческую скамью майор Худяков сел в сорок пятом, сразу после войны.

На этот раз, наш малопьющий и уважаемый коллега столько выпил, что в седле не держался ни при каких обстоятельствах!

Был вечер, а надо было добраться до промежуточного лагеря. Мы крепко привязали Олора Ивановича проводом к лошади и спокойно продолжали путь.

Подкралась ночь. На отдых устраивались в кромешной тьме…

Утром встали, кое-как позавтракали и побрели в основной лагерь. Лишь километра через три вспомнили, что Олора ночью никто с лошади не снимал, и что утром его в лагере никто не видел.

Бросились назад, начали искать и, наконец, в дальней березовой роще нашли беднягу. Он висел на проводах вниз головой под мирно пасущейся лошадью!".

Я взял бутылку, отхлебнул пару глотков и наткнулся на жалобные, просящие глаза нашей "амфибии". Сердце моё не выдержало и, после одобрительного кивка Кивелиди, я вручил Феде остатки "живой воды".

* * *

Странное дело! Этот урка, прикончивший, как минимум, трёх человек, начал вызывать у нас какие-то теплые, может быть, даже дружеские чувства.

В геологии всегда ошивается много зеков, в том числе, отмотавших срок, за тяжкие преступления. Они всегда имеют оправдательные легенды, в которые естественно никто не верит:

"Иду, никого не трогаю, гляжу, — мертвая девочка лежит в арыке.

Ну и понес ее в медпункт…"

Эти истории неизменно вызывали у всех неприятный осадок и еще что-то. Постепенно на первое место выходили качества зеков, важные в условиях экспедиции и относиться к ним начинали иначе.

Часто разговаривая у костра по душам, я пришёл к заключению, что иным наш попутчик Фёдор Гуськов быть и не мог, потому что родился в семье, где основным развлечением отца и матери была водка.

Когда Феде было три года, отец, хохоча, дразнил его, словно щенка, куском хлеба и говорил: "А ну — ка, отними!" Этих простых слов было достаточно, чтобы жизнь мальчика "покатилась по тем самым рельсам, которые приводят в места не столь отдалённые"…

Понимая всё это, мы приняли Федин менталитет к сведению, и не стремились ставить перед ним задач, над которыми бьётся лучшая часть Человечества.

Достаточно того, что в "разведку" с ним мы уже идём…

Воссоединившись с Лейлой, Бабеком и Юркой, мы переодели потерпевшего и начали медленно подниматься по вьющейся тропе.

Через некоторое время Житник приметил рощицу из тальника, спрятавшуюся в уютной лощине. Подойдя к ней, мы обнаружили развалины небольшой летовки. От этого места до перевала было не более пятисот метров.

Посовещавшись, мы решили разбить лагерь. Быстро поставили четырехместную палатку, соорудили очаг, нарубили дров. За это время Юрка завалил тощего и облезшего после зимовки сурка. Наши мусульмане Бабек и Лейла, поморщились и попросили не использовать общей посуды для его приготовления.

* * *

Мусульмане не едят сурков, считая их родственниками хрюшек. На самом деле, мне кажется, причина не в родственных связях, а в том, что сурки являются распространителями чумы. Мне говорили, что в начале века от этой беспощадной болезни полностью вымер близлежащий кишлак Анзоб. В его окрестностях, в почвенном слое, я видел тонкий слой извести. После смерти последнего жителя, царские эпидемиологи посыпали негашенкой всю округу. А началось все с простого пастушка.

Он, бедняга, гоняясь за убежавшим бараном, сорвался со скал и здорово ободрал спину. Местный знахарь лечил пострадавшего древним способом, а именно — пересадкой кожи. Он просто-напросто содрал с первого попавшегося сурка шкуру и наложил на рану. К несчастью, сурок оказался чумным, и пастушок утащил в могилу весь кишлак.

* * *

Пока Житник разделывал сурка и жарил его в скороварке, Бабек с Лейлой приготовили себе рисовую кашу с бараниной. Поев, мы стали готовиться ко сну. Назавтра было решено подниматься с рассветом.

Я всегда был совой и никогда, даже валясь с ног от усталости, не засыпал до наступления ночи. Лейла заснула, лишь только ее голова прикоснулась к спальному мешку. Я выбрался к догоравшему костру, подбросил пару веток и стал думать о нашем трудном и опасном предприятии.

Меня беспокоило будущее всех моих друзей, отважившихся пойти за золотом. Все ли мы вернёмся назад? Даст ли богатство счастье Феде, Юрке, Лёхе, Сергею, Бабеку, Наташе, мне и Лейле? Ответов не было, и это очень меня удручало…

С запада, медленно выплывали легкомысленные перистые облака — нежные, бледно-розовые, но очень яркие на фоне темнеющего неба. Ниже застыли темно-серые тучи. Перистые облака, уносились на восток и там, в стороне от вечерней зари, казались уже не облаками вовсе, а жалкими помарками. Тучи же степенно двигались на север, становясь, все более угрюмыми и настораживающими…

Я пошел к ишакам. Они сосредоточенно выискивали среди травы остатки нашего ужина. Я отвязал их и повел к ложбинке, сплошь поросшей изумрудными стрелками зеленого лука.

"Странно, что Бабек сразу не оставил их здесь, — думал я, привязывая ослов к забытому чабанами колышку.

А эта вертушка… Что она здесь делает? А если Абдурахманов действительно уже на Уч-Кадо? Юрка, гад, точно устроит гражданскую войну!

Стало темно. Луна повисла над горами. Одна горная гряда отбрасывала тень на другую. Скалы, неприступные в лучах солнца — в лунном свете загадочны. Снег резкими белыми мазками расчерчивает склоны дальних вершин.

Внизу шумит река. Ледник, застрявший на перевале, мерцает таинственным блеском. Небосвод, словно подиум, а звёзды, одна ярче другой и луне приходится прятаться за ближайшей тучкой…

Костер совсем потух, но угли все еще тлели и иногда, то там, то здесь охватывались короткими протуберанцами.

Вдруг очень захотелось спать. Войдя в палатку, я лёг, обнял Лейлу и закрыл глаза. В полудрёме мелькнула последняя мысль: "Скоро разбогатею и стану плавать с моей рыбкой в мраморном бассейне с искусственной морской водой и настоящими пальмами вокруг"…

8. Кумарх.

В шесть часов утра, мы уже бодро шагали навстречу неизвестности. Я напевал себе под нос:…

"И можно свернуть, обрыв обогнуть,

но мы выбираем трудный путь,

опасный, как военная тропа…"

Самое удивительное, что эти незабываемые строки подходили нам на все сто! Еще несколько часов и там, за перевалом, мы увидим речку Кумарх и за ней Кумархское рудное поле. Поле моей юности, поле надежд. Я был еще молодым специалистом, лохом, можно сказать, и вдруг нежданно-негаданно для многих и, прежде всего для себя, стал старшим геологом партии. Глеб Корниенко заболел туберкулезом и, ложась в больницу, рекомендовал меня на свое место. Как я понял, прежде всего, за мою нестандартность, которую он в течение полугода стойко испытывал на себе. И я стал полновластным "хозяином" месторождения! О боже, как меня распирало чувство собственной значимости! Как я был горд и высокомерен! Пока не наделал ошибок, которые до сих пор стыдно вспоминать…

— Слышишь, Черный, кажись опять вертушка? — мои мысли прервал тревожный голос Кивелиди.

— Я, Сергей, удивляюсь! — взорвался я, зашарив глазами по небосводу. Ты же знаешь, что полагается за панику "на корабле"! Голой задницей в снег!

— Да хоть передницей! — Кивелиди был похож на пружину.

— Они ведь могут и из автомата шарахнуть.

— Ну и наблюдай тогда! А я буду тебе под ноги смотреть…

Первые несколько километров тропа была отличной. Но выше, она разбухла от грязи.

Периодически, кто-нибудь из нас, включая ишаков, падал, и скоро мы стали жёлто — коричневыми от глины. А через километр "наступила зима". Наша "нить Ариадны" — тоесть тропа, исчезла под снегом, и я не знал, куда идти. Двигаться наугад, было опасно.

Посовещавшись, мы решили идти по лавине, покрытой ледяной коркой. Возможно на другом её краю найдётся наша тропинка…

Мужчины поочередно меняли впереди идущего. А Лейла с Наташей меня просто восхищали. Они ни разу не пожаловались на трудности перехода. А когда я заглядывал им в глаза, — ласково улыбались…

Неожиданно один из ишаков — "Черный", сорвался. Но он оказался сообразительным, и успел упереться копытом в торчащий из снега скальный выход.

Возвращение "Чёрного" на исходную позицию заняло больше часа. Эта операция отняла последние силы, но перевал был уже перед нами. Казалось, что его можно "коснуться рукой"!

* * *

И вот наконец мы на Кумархском плато. Оно знаменито месторождением оловянного камня — касситерита[26].

Нашим взорам предстала площадка в четыре квадратных километра, обезображенная глубокими шрамами разведочных канав и траншей.

Касситерит содержится в кварц-турмалиновых жилах, рассекающих месторождение с востока на запад и прослеживающихся на несколько километров. Жил — десятки, а минерала немного и не везде. Методы поиска — обычные: На поверхности рудного поля, перпендикулярно направлению жильной серии, рылись канавы и траншеи. На вскрытых жилах брались пробы руды.

Через полгода приходили результаты химического и спектрального анализов, и мы начинали выделять рудные тела — более или менее протяженные участки кварц-турмалиновых жил мощностью (шириной) не менее 0,8 метров и с содержанием олова выше 0,40 %. Иногда это удавалась сделать, и тогда рудное тело прослеживали на глубину.

Где-нибудь на крутом склоне, ниже канав, вгрызались в рудоносную жилу штрековой штольней и опробовали ее через каждые три метра. Или рассекали всю жильную серию штольней. А уже из нее проходили штреки по жилам, с промышленным содержанием касситерита и по жилам "слепым", то есть, не обнаруженным на поверхности. Много лет назад, уезжая с Кумарха, я думал, что никогда сюда не вернусь. Но через два года я приехал сюда со своим аспирантским отрядом.

Прошли годы, и я снова здесь… Землянки, в которых мы жили в течение многих лет, растащены на дрова, устья многих штолен — завалены. Природа почти "залечила раны", многие из которых были нанесены лично мной. Бесчисленные канавы и траншеи, дороги и подъездные пути, отвалы и буровые площадки заросли бурьяном. Крутые склоны осыпались. И не было со мной товарищей, с которыми я делил радости и печали, хлеб и водку…

Их раскидало по месторождениям и рудопроявлениям Таджикистана.

А потом они стали беженцами и разбрелись по заброшенным городкам и сёлам России-матери.

Я скользил взглядом по развалинам нашего базового лагеря. Вот здесь была баня и бильярдная, здесь пекарня, а здесь — моя камералка, в которой мы после прихода вахтовки частенько устраивали пиры и танцы… Вон там стояла моя палатка. А неподалёку от лагеря — "Восьмое чудо света". Так называемая, Верхняя тропа, извивающаяся по скалам стометровой высоты. По ней я гонял студентов, чтобы не боялись ни бога, ни чёрта!

Некоторых, наиболее впечатлительных, приходилось выносить на руках, но действовало безотказно. А вон там, в зарослях иван-чая до сих пор видны ржавые остатки бурового копра — памятник моему позору!

Задавая эту скважину, я глупейшим образом ошибся в масштабе и вбил определяющий устье кол, не в двухстах метрах от рудной зоны, а всего в пятидесяти. И рудная зона была вскрыта не на глубине 300 метров от поверхности, как проектировалось, а в десять раз ближе.

Никто ничего не заподозрил, а я смолчал. И двести тысяч советских рублей вылетело в трубу.

А вон там, на той крутой канаве N1337, чуть не погибла Ксения, сваленная с ног солнечным ударом. Она катилась вниз по склону метров десять и искалечилась бы, если бы совершенно случайно ее не откинуло в мощный куст кислячки или, по-европейски, ревеня.

Вон стоит списанный, но почему-то не увезенный на металлолом, бульдозер ДТ, дэтешка.

Облупленный, заржавленный. А когда-то он был оранжево-голубым, веселым, шумным… Валька, мой пятилетний сын, любил, подражая бывалым бульдозеристам, сидеть за его рычагами с приклеенным к нижней губе окурком "Беломора".

Это мой Кумарх… Я знал здесь каждую канаву, знал, где и какой мощности в них подсечены рудные жилы и какое в них содержание олова. Я знал здесь каждую тропку, каждый камень, все грибные места и каждую неразорвавшуюся мину[25].

Я вернулся! Налюбовавшись красотами Памира, мы начали спускаться вниз, в долину Хаттанагуля, левого притока Кумарха. Не прошли и двух шагов, как Федя упал. Он поскользнулся на ровном месте и, опрокинувшись на спину, поехал вниз по склону. Ему понравилось, и он стал искать место, где бы еще прокатиться. Наташа тоже решила развлечься и, выбрав крутой участок, заскользила чуть согнув колени.

Когда их энергия иссякла, я решил прочитать лекцию о некоторых правилах поведения на высокогорье. Выйдя вперед и, периодически оборачиваясь к Наташе, я стал говорить, что спуск с вершины — конечно, веселая штука, но, как ни странно, подниматься всегда труднее и опаснее.

"Человека тянет вниз вес его тела и кажущаяся легкость спуска, — поучал я. — К тому же, почувствуйте разницу: он поднимается головой вперед, а при спуске — впереди задница. Поэтому, чтобы не было ненужных приключений, давайте внимательнее глядеть под ноги и не…"

Последние слова я сказал уже кувыркаясь. В трёпе я не заметил, что склон слева стал значительно круче. И поэтому, оступившись, я не смог удержаться и рухнул вниз. Метров триста я скользил на седалище и финишировал на небольшой площадке перед известняковой грядой. Снега на ней почти не было, и между двух скальных выходов я увидел фрагмент тропы!

Я поднялся на ноги и стал кричать остальным, чтобы они спускались таким же способом, сбросив предварительно рюкзаки и ослиную поклажу. Услышав мои слова, Юрка и Сергей подошли к Бабеку и, размахивая руками, стали о чем-то говорить. Я понял, что они обсуждают горнолыжные способности наших ослов, И по последующим приготовлениям и нервозности длинноухих догадался, что они не согласны с решением Homo Sapiens.

Не прошло и пяти минут, как рюкзаки и остальная поклажа полетели вниз. За ними лихо соскользнула Наташа, но эффектного зрелища не получилось:

Примерно на середине пути она потеряла равновесие, и остаток пути ехала на животе головой вперед. Житник, недовольно покачав головой, снял куртку, сложил ее наподобие подушки и подошел к Лейле. Положив эти импровизированные салазки перед ней, он жестом пригласил ее воспользоваться ими.

Поколебавшись немного, Лейла села и поехала вниз и, к счастью, без приключений.

"Еще немного снега, солнца и ветра и эти бархатные щечки, этот гладенький лобик и особенно этот миленький изящный носик станут такими, словно она побывала на Средиземноморском курорте".

Пока я смазывал лицо Лейлы, нашедшимся у меня в рюкзаке вазелином, наверху развернулась веселенькая сценка…

Ребята связали ослам ноги, и, лишив возможности самостоятельного спуска, скинули одного за другим. Ослы заскользили вниз, вращаясь вокруг своей оси. Им вдогонку покатились мои товарищи. Юрка догнал одного из ишаков и повалился на него. В Юрку врезался Бабек, и к нашим ногам скатилась куча из животных, чертыхающихся людей и снега. В общем, все обошлось. Тропа спускалась к подножью известнякового пласта и терялась под ледяной коркой. Посовещавшись, мы решили пробиваться через снежные навалы. У нас была саперная лопатка, охотничий топорик и ножи.

Ковырялись мы до вечера без перерывов. Работали в две смены, по двое. Федя не принимал участия в сооружении тропы. Его мутила панорама круто сбегающего вниз, блестящего, оплавленного солнцем, снежного ската и обрыва, усеянного камнями с острыми краями.

* * *

Первыми по рукотворной тропе прошли ишаки, затем женщины. Потом все остальные. Хуже всех чувствовал себя Федя. Увидев это, я взял его сзади за полу пиджака и посоветовал идти обычным шагом и смотреть вперед…

— Иди ты впереди! — жалобно попросил он.

— Не трусь! Здесь не страшнее, чем в городе. Просто там ты ко всему привык. И к "перу" в пивной, и к голоду и к холоду. Думаешь, мне не страшно? Страшно, но я хочу дойти до костра, до горячего ужина, и конечно до Лейлы! По этой самой тропе. И ты иди к ним. Или к чему-то другому… Уверяю, дойдешь, никуда не денешься!

В правой руке у меня был топорик. Им я время от времени врубался в склон, В мою левую руку, словно клещ, вцепился Федя, тяжело дышащий, и с покрасневшими глазками, готовыми в любое мгновение выпустить слезу. Его мандраж действовал мне на нервы, но я терпеливо, словно ребёнка, вёл Федика навстречу райской жизни.

Время от времени он наступал мне на "пятки'', извинялся, хныкал, и при этом ругался так, что ему могли бы позавидовать авторы книги "Синтаксис русского мата".

Когда наши мучения стали подходить к концу, Федин мозжечок отключился, и мы дружно соскользнули вниз. В падении, напарник успел ухватиться за капюшон моей штормовки, и тот немедленно оторвался…

Я мгновенно врубился топором в лед и замер.

Подняв голову, я увидел Сергея на том самом месте, откуда мы так "удачно" стартовали с нашим полиглотом. Юрка и Наташа хлопотали над, лежащей без чувств, Лейлой…

Прошло несколько бесконечных минут…

Сергей бросил мне конец верёвки, связанной из нескольких кусков вьючной. Другой конец, он накручивал себе на руку.

— Не удержишь! — крикнул я ему. Вруби лопату и привяжи к ней!

— Времени нет! Ты долго не удержишься! Хватайся за верёвку!

— Беги за лопатой…

— Держись Чёрный! Сейчас принесу! Только смотри, яйца не отморозь!

Пока Сергей нёс лопату, мне ничего не оставалось делать, кроме как, думать…

…Несомненно, вытаскивать меня с помощью незакрепленной верёвки было обоюдно опасно. Я мог утащить за собой Кивелиди, или он, спасая себя, мог выпустить конец из рук. Что тут скажешь! Прощайте Мечты о лучшей доле! Но и с помощью закрепленной веревки, подняться по оплавленному солнцем льду было не так-то просто. Связанная из чего попало, она могла не выдержать моего веса под сотню килограммов…

Так и случилось, — когда я прошел половину дистанции — около восьми метров, верёвка лопнула, и я опять полетел вниз. Но снова успел зацепиться своим чудо — топориком.

"Теперь буду выкручиваться сам, — слава Богу, что ещё дышу и немного соображаю…"

Свободной рукой я вынул нож, подаренный мне Верой, раскрыл его зубами и собрался выдолбить упор для ног, но тут топорик неожиданно соскользнул с засечки…

Борьбу за свою жизнь я затеял нешуточную, поэтому успел врубиться в лёд ножом. На удивление он вошел глубоко и держал меня достаточно крепко. Я смог подтянутся грудью к его ручке. Теперь мне не составляло большого труда вырубить топором просторную ступеньку. Став на нее, я начал делать следующую…

Мелкая вибрация моих коленок наводила на грустные размышления.

… "Мы рубим ступени, ни шагу назад, и от напряженья колени дрожат"…

Вовремя вспомнив строчки из замечательной песни Володи Высоцкого, я понял, что тремор моих конечностей происходит от больших эмоциональных и физических перегрузок, а не от трусости.

Это немного подняло моё настроение…

К моему удовольствию Сергей ничего не говорил и не советовал. Он, свесив ноги, сидел на тропе и спокойно курил. В его позе чувствовалась бравада, которая демонстрировала якобы "плёвую" ситуацию. "Ничего особенного с тобой, друг сердешный, не случилось! Видишь — сижу, курю и закатом любуюсь".

Всё верно. Не можешь помочь, — не суетись, сядь, молчи!

Минут через сорок, когда силуэты товарищей, маячивших у конца тропы, едва проглядывались в сумраке подступившей ночи, я приблизился к Сергею.

Он взял меня за руку, вытянул из провала и отвёл на безопасное место.

Несколько минут спустя мы были все вместе. Шок у Лейлы прошёл, но глаза, ещё мокрые от слез, сверкали в темноте словно опалы. Я, как мог, успокоил ее, быстро выкурил сигарету и мы, кое-как прикрепив вьюки лентами, надранными из чехла Юркиного спального мешка, пошли вниз. У подножья нижней известняковой гряды пришлось разделиться на две группы.

Мы с Сергеем отправились навестить Федины останки, а остальные пошли искать ближайшую, пригодную для стоянки, площадку.

Медленно, часто спотыкаясь о камни, метр за метром мы спускались вниз. Тьма, только-только вступившая в свои права, решила устроить для нас шоу. По ее замыслу, Луна не должна была спешить на "сцену", где таинственно мерцали звезды.

Жёлтый диск слегка подсвечивал снежные вершины, которые искрились огоньками, словно бриллианты в короне, когда — то виденной мною на выставке сокровищ Алмазного фонда.

Мы замерли от восторга, позабыв на мгновение, куда и зачем идём! Наконец лик "Моны Лизы" появился из-за гор, великодушно позволяя нам, насладится его чарующей, притягательной силой. Тьма отступила, звёзды поблёкли, а мы вспомнили о товарище, улетевшем в пропасть…

* * *

Почти полтора часа мы добирались до обрыва, в который упал Федя.

Потратив на поиски минут сорок, мы поняли, что всё напрасно, и решили возвращаться.

— Мавр сделал свое дело, мавр может умереть, — сказал Кивелиди, протягивая мне пачку сигарет.

Я закурил и опустился на камень. Сергей присел рядом. Не успев, как следует затянуться, он затушил сигарету и встал.

— Точно, Федя! — пробормотал он, пристально глядя чуть в сторону. — Как только закурю, Федя появляется… Помнишь, вчера, не успел затяжку сделать, как он выплыл… И сейчас то же самое. Затянулся, глянул в сторону и увидел…

* * *

…Федя лежал на глыбах, уткнувшись лицом в небольшую лужицу с кровью. Сергей стал нащупывать пульс, а я с грустью думал о том, что Её Величество — Смерть начала собирать "урожай" задолго до момента нашего Триумфа!

Вдруг глаза Сергея округлились — мешок с костями подавал признаки жизни!

Феде повезло! Он упал лицом вниз и не захлебнулся кровью, шедшей из горла. Всевышнему было угодно оставить его на Земле для подвигов и свершений.

Мы вынесли раненого на ровное место и тщательно обследовали. Скальп в лобной части был почти на четверть снят, из правого предплечья на сантиметр торчала кость. Судя по обширным ссадинам на левой стороне груди, у него наверняка было сломано несколько ребер, но это уже мелочи. Я натянул лоскут сорванной со лба кожи на место, затем осторожно вправил кость. Потом мы привязали руку к телу. Получилось почти так, как нарисовано на плакатах по оказанию медицинской помощи при переломах. Пока мы приводили в порядок израненное тело, душа Феди попыталась "улизнуть". Вовремя заметив это, мы не на шутку перепугались…

— Интересные "шляпки" носила буржуазия! — сокрушенно покачал головой Сергей.

— Ну, мы даем! Косметический ремонт сделали, а "кондиционер включить" забыли! Может, еще не поздно. Но учти, я с ним целоваться не буду! У меня аллергия к искусственному дыханию. Давай, Черный, нагнетай в него воздух сам! Я никогда не делал искусственное дыхание, но пасовать не собирался.

"Танки идут ромбом!" — сказал один из классиков социалистического реализма, а я, как — никак "дитя" этого исторического периода!

…Федя благоухал чем — то кислым и "натуральным". Но я совладал с собой и, нарушая все правила техники безопасности, то — есть без платочка, провел сеанс "изо рта в рот". Через десять минут пострадавший засопел.

Убедившись, что это надолго. Сергей молча взвалил Федю на плечи и поковылял к месту нашего ночлега. Я побрел за ним. Минут через пять он остановился, чтобы перевести дыхание.

— Что, Черный, молчишь? Поделись впечатлениями! — Явно усмехаясь, попросил он.

— Издеваешься… Кстати, в пивбаре ты собирался помочь Феде!

— Это я сгоряча! — Тяжело дыша ответил Кивелиди.

— Кстати, что ты там бормочешь?

— Да так! Один чудак, кажется, Дали, придумал мужской одеколон. Называетя: "Солдаты идут". Чёрный флакончик в форме сапога. Уверен, что это любимый Федин парфюм.

Мы замолчали. Неожиданно я понял, что процесс искусственного дыхания не вызвал у меня сильного отвращения. Человек, дышащий вместе с умирающим, подобен Творцу. Возвращая к жизни холодеющего Федю, я, проникся уважеием к самому себе, потому что смог быть полезным!

Сергей первым нарушил тишину:

— Возьми Федора, а я перед тобой "раскроюсь", как на духу!

— Ну, давай, выкладывай!

Сергей аккуратно уложил Федю на обочину тропы, и. отдышавшись, начал рассказ:

"Однажды, сдавал я технику безопасности заместителю начальника экспедиции — Едешко Петру Алексеевичу. Он почти не отличался от орангутанга. Рассказывали, что женщины сбегали от него на второй день. Размеры его детородного органа могли присниться только в кошмарном сне! Напившись, он показывал трюк, достойный Ивана Поддубного: Втискивал своё "достоинство" в граненый стакан, резко поворачивался, и разбивал посудину вдребезги о дверной косяк!"

— Погоди, Серый! Похоже, этот "Супермен" опять не дышит!

— Давай, посмотрим, — вздохнул Сергей и, вынув из моего нагрудного кармана осколок зеркала, поднес к носу Феди.

— Нет, дышит еще! — констатировал он через минуту.

— Смотри, как конь надышал. Идём! По дороге доскажу про экзамен.

Побрызгав в сторону и взвалив Федю мне на плечи, Кивелиди продолжил свой рассказ:

"Так вот, на все вопросы в билете я ответил. Едешко помолчал, подумал и попросил рассказать о способах искусственного дыхания.

— Способ изо рта в рот, — говорю, — наиболее эффективный.

— Расскажи! — Масляно улыбаясь и заглядывая в мои глаза, предложил он.

— Ну, это просто! Надо бережно положить пострадавшего на спину и вдыхать воздух в его рот! Желательно через чистенький носовой платочек. И делать это, пока пострадавший не очнется, или не посинеет от безвременно наступившей смерти.

— Не совсем правильно рассказываешь! Давай — ка на мне покажи!

"Примат", в предвкушении моего позора, лег на кушетку, закатил глаза и обнажил зубы в саркастическом оскале…

Члены экзаменационной комиссии почуяв, что сейчас произойдёт нечто незабываемое, по накалу страстей не уступающее жёсткому порно, привстали со своих мест и приготовились смотреть спектакль: " Жизнь после смерти"…

— Пусть "земля Вам будет пухом", — выдал я, содрогнувшись от отвращения, и выскочил за дверь.

— Нос пострадавшему зажимать надо! — сразу ожив, закричал мне вслед экспериментатор. На всю жизнь запомни!

— И я запомнил. До сих пор его лошадиные зубы перед глазами стоят…

— То, о чём ты мне поведал, не смешно! А очень даже грустно! Ты не сможешь помочь мне, если я сейчас начну умирать.

Я поправил сползшего со спины Федю и нервно воскликнул:

— Мы, кажется, заблудились! Почему Юрка до сих пор костёр не разжёг?

Серёга шёл налегке, поэтому был более оптимистичен:

— А куда здесь денешься? Вперед и прямо, мимо них не пройдем… Долина ровная, ледником отутюженная. Спрятаться здесь негде… Тем более четверым!

— Так то оно так, да вот этого можем не донести! Возьми его. У меня что-то в паху заболело… Догадались бы навстречу выйти…

— Не выйдут! Федю они уже похоронили. Житник твой, наверное, уже руки потирает… Как же, человеком меньше — доля больше!

Я промолчал. Сергей был прав.

…Редкая до этого момента облачность стала почти сплошной и низкой.

Скальный уступ, по которому мы спускались, окутался густым туманом.

Поплутав в окутавшем нас облаке с полчаса и вконец вымотавшись, мы решили передохнуть. Только Федя очутился на траве, впереди по курсу, всего в пятидесяти метрах от нас, появились и затрепетали "языки", только что зажжённого, костра. Они немедленно вырвали из ночи и огромные валуны, и палатку и фигурки товарищей, стоящих вокруг, набирающего силу, огня.

— М…да! Это называется — палатку поставили… — с грустью изрек Сергей, разглядев появившуюся перед нами живую картинку…

"Поставили" — конечно, было громко сказано: палатка, из-за отсутствия кольев, висела на веревках, примотанных к двум довольно высоким валунам. Боковые и угловые растяжки были наспех привязаны к небольшим камням. Это придавало палатке форму основательно помятой консервной банки.

— Скажи спасибо, — прокряхтел я, вконец придавленный Федей, — на ночь хватит и ладушки!

* * *

Иначе и быть не могло. Старые геологи, а Житник был геологом со стажем, отличались от молодой геологической братии никем не превзойдённой, "элегантной" небрежностью.

Ставить палатку, укладывать рюкзак, разжигать костёр — это не для "богов", прошедших горнило десяти и более лет полевой жизни.

Особенно это касалось геологических молотков. По этому инструменту всегда можно было определить — кто есть кто!

У давно работающего геолога, он свободно болтался на треснувшей ручке из заштатной березы.

Начальники партий щеголяли с красивыми молотками, изготовленными первогодками, пришедшими в поле после институтской скамьи.

У начинающих геологов молоток почти как у начальства — чистенький и гладенький.

Настоящие же зубры нашей трудной и романтичной профессии усвоили одну простую истину: "Не всё золото, что блестит, не всё старое — плохое, не всё новое — достойно внимания"…

* * *

Вместе с Юркой и Бабеком мы донесли и бережно положили Федю на разостланный возле костра спальный мешок.

Набравшись смелости, мы начали восстанавливать пошатнувшееся здоровье своего товарища.

"Эскулапы на час"' — так окрестила нас Наташа, и я с ней не спорил, потому что принимать кардинальные решения в области хирургии надо было без промедления.

Я вспомнил рассказ незабвенного Антона Павловича Чехова "Хирургия" и сразу осмелел…

Сначала мы с Сергеем влили в горло Феди стакан водки. Потом приступили к голове. Подождав, пять минут, обработали рану йодом, затем обмыли кромки кипяченой водой. Я приладил сорванный лоскут кожи на место, и пришил его швейной иголкой, с белой ниткой, стерилизованной раствором борной кислоты. На перевязку головы ушли почти все запасы бинтов. Зато голова получилась, как яичко…

С открытым переломом предплечья мы разобрались не хуже профессиональных костоправов.

Федя был худосочен, и поэтому без премудростей, типа рентген, мы определили, что верхняя конечность сломана наискось. Я предложил разрезать околомышечную ткань и зафиксировать кость чем-нибудь металлическим, вроде шины… Сергей скривился и выдал нечто, явно противоречащее философии Гиппократа:

— Ну его на фиг, брось с ним возиться. Срастется, не срастется — пусть Аллах решает. Открыли тут филиал Склифосовского…

Юрке же идея понравилась. Он сам пару месяцев носил титановые стяжки, закреплённые винтами. Его предложение связать Федину кость нихромовой проволокой, завалявшейся у него в бардачке, мне показалось правильным…

От наших "мясницких" разговоров Федя очнулся и замычал. Мы тут же влили в него ещё полбутылки водки. Он моментально замолк и безропотно отдал себя в наше полное распоряжение. Я стянул ему руку выше перелома. Житник достал свой хирургический набор, прокипятил на костре и мы, обработав кожу в области перелома и свои руки йодом, начали оперировать.

Наташа светила нам китайским фонариком, Лейла, не выдержав вида крови, ушла к палатке готовить ужин. Всё оказалось до безобразия просто. Не задев крупных сосудов, мы обнажили кость, и с помощью плоскогубцев и пинцета обвязали ее в двух местах прокаленной проволокой.

Теперь оставалось зашить и перевязать рану. Моя и Юркина ловкость потрясла всех, наблюдавших за нами.

— Хирурги сраные! — от всего сердца похвалил нас Сергей, когда всё было закончено. — Через пару дней отрезать будете.

Я и без Серёгиной иронии понимал, что этот экспромт может выйти боком! Но другого решения в сложившейся ситуации не видел.

Каждый из нас не раз слышал, леденящие кровь, байки об оторванных от Большой земли геологах, отпиливающих друг другу пораженные гангреной конечности при помощи ножовки и водочной анестезии. Представить себя героем аналогичных событий я даже не мечтал! Но Жизнь, как говорится, диктует свои правила…

Поразмыслив, я предположил, что воздух стерилен, и ничего нового в рану попасть не могло, а завтра можно сгонять в горы и набрать мумие. Вот тогда заживет, как на собаке.

Уставшие от потрясений, выпавших на нашу долю, мы сели ужинать. С водкой, конечно. Нарезали баранины и нажарили вполне приличных шашлыков. Молодая баранина тем и хороша, что ее не надо мариновать и долго жарить. Вспрыснул разведенным уксусом или, как мы, лимонкой, подержал минуту над углями — и порядок!

* * *

Федя, замученный новоиспечёнными хирургами, спал.

Температуры у него не было. Я сидел, обняв Лейлу. Она ещё не отошла от усталости и беспокойств минувшего дня. Было видно, что в душе она не может смириться с издержками нового для нее образа жизни:

"Ты можешь погибнуть. И с кем я останусь? Я не смогу жить без тебя. А когда-нибудь ты не сможешь выбраться на тропу" — читал я в её глазах.

Сидела бы сейчас в Захедане и смотрела фильм об особенностях хайкинга в горах Эльбурса. А я бы в тюрьме персидской, как говориться, пайку хавал. Все равно бы через полгода мамочка вытащила…

Наташа сидела рядом с Житником. Она заснула, и ее голова потихоньку опустилась на Юркино плечо. Видимо, она сделала свой выбор. Приняв обстоятельства к сведению, решила идти не за, убегающим от нее Сергеем, а к идущему навстречу Житнику.

Истинная женщина!

Бабек о чем-то думал. Казалось, что-то камнем лежало у него на душе. И вообще, он был несколько странным. Совсем не обращал внимания на женщин. Не было у него, обычного для всех мужчин, многозначительного взгляда, устремленного в сторону наших прелестниц.

— Наверное, мечтает о жене, — думал я. Как она там, в городе?

Ишаки, забыв об ободранных боках, сосредоточенно поедали густую молодую травку, покрывавшую берега. Им явно было лучше всех…

* * *

На следующий день, рано утром мы отправили Бабека за мумие. Километрах в трех отсюда он знал пещерку, в которой было это природное лекарство, чудодейственно сращивающее кости и заживляющее раны. Собственно говоря, мумие — это, высушенный горным воздухом и солнечными лучами, мышиный помет. Стараниями полевок мумие постоянно воспроизводится. Из одной и той же пещеры можно каждые три года набирать примерно одинаковое количество снадобья. Я не всегда верил в лечебные качества мумие, но как-то однажды, играя в футбол, я поранился. Вернее — мне наступили ботинками на кисти обеих рук. Я смазал их мумие и к моему удивлению, уже на следующий день ранки зарубцевались!

Отправив Бабека в горы, мы занялись медосмотром пациента. Он чувствовал себя неплохо, лишь немного жаловался на головную боль.

Поразмыслив, мы выдвинули две версии: Это могло быть следствием сотрясения мозга, или похмельный синдром. От обеих болезней помогает водка, которую Федя и получил в количестве двухсот пятидесяти граммов.

— Эх, мужики! Не бережёте водичку! Что делать будете через неделю, когда все вылакаете? — сказал в сердцах бережливый Юрка.

— В Нагз побежите? Там магазина нет…

— Через неделю мы будем ведрами пить французское шампанское в Душанбе, а может быть — в Москве, а может быть — в Париже… Правда, Федя? — спросил я опохмелившегося больного и продолжил серьезно.

— Не подведешь, дружище? Дотянешь до респектабельного морга?

— Все путем! — Бодрясь, ответил он и, вдруг помрачнев, спросил:

— Слушайте, братва, на хрена я вам? Почему не бросили меня под скалами? Простой вопрос требовал такого же ответа. В голову полезло как всегда патетическое, и я не стал себя сдерживать:

— Понимаешь, Теодор! Бросить товарища — это равносильно самоубийству! Скажу красивее: "Сам погибай, а товарища — выручай!''

Это ЧП — Чудесное Правило было вбито в наши ДД — Детские Души молоденькими и красивенькими вожатыми. Вот такая, брат, чернуха! А вспомни стишки дедушки Корнея:

…"Он пришил ему новые ножки"… Заметьте, товарищ больной, о наркозе ни слова! Вот вам и "добрый" доктор Айболит! Неужели ты, Фёдор, не оказал бы посильную помощь кому-нибудь из нашего отряда?

Молчи, тебе трудно говорить! Я вижу по твоим честным глазам, что ты бы поступил правильно!..

Я разошёлся не на шутку… Федины глазки, затуманенные народной анестезией, глядели на меня, как на Магомета.

— Давным-давно, шли мы с Кумарха через перевал Хоки.

Метель! Снегу — по пояс! Все в изнеможении… Семь часов шли. Один, на самом перевале скопытился от кровоизлияния в мозг… Короче, на самый верх залезли все вместе, а вниз покатились, кто, как мог… Тот, кто покрепче был — вперед ушёл, бросив слабых. Я с Олежкой Бочкарёвым, оказался рядом. Сибиряк в пятом колене. Неплохой геолог. Маленький такой, розовощекий.

Так вот, обошёл он меня, и головы не повернул, потому что мой темп тормозил его. Тащусь, тихонько. Ног не чувствую, потому что отморозил! Наконец, обессилел и упал. Прямо на Бочонка — он поперек тропы лежал и замерзал. Улыбочка на лице блаженная…

"Оставь меня…" — шепчет. Я рассвирепел, глядя на него, надавал ему по щекам и потащил вниз. Откуда силы взялись! Дотащил до машины, полбутылки водки влил ему в горло, а он ничего не понимает, руками-ногами двигает, как будто идет еще. Такие вот дела! Со стороны может показаться, что я его спас. А на самом деле — вид Олежки меня взбодрил и не дал погибнуть!

— Ты заколебал уже всех этой историей, раз пять ее только при мне рассказываешь, — почему-то возмутился Юрка.

— Ты лучше расскажи, как во сне с саблей наголо нас освобождал. Эту историю мы еще не знаем! Ха- ха!

Но я не слышал Житника. Я глядел на Федю: Его подбородок дрожал, по небритым щекам катились слёзы, и вдруг с хрипотцой, так напомнившей голос Высоцкого, Федя запел:

…"Парня в горы тяни, — рискни, не бросай одного — его"…

Мы в первый момент остолбенели, а потом стали подпевать ему…

* * *

Когда пришел Бабек с мумие, Наташа осторожно смазала раны новоиспечённого барда и граммов двадцать заставила проглотить.

После такой интенсивной терапии он вновь уснул.

Ишаки к этому времени были навьючены. Один из них, Пашка, ходил счастливым — его вьюк был сегодня в три раза легче, чем у его коллеги. Но лишь до тех пор, пока мы не водрузили на него Федю. Идти нам оставалось совсем немного и по хорошей тропе. Через полчаса мы вышли к реке Кумарх, а еще через час неспешной ходьбы по ее берегу — к речке Уч-Кадо. Отсюда, до подножья скал, в которых прятались штольни Уч-Кадо, было рукой подать,

9. Рудник.

Подойдя к устью Кумарха, я объяснил Бабеку, зачем мы идём вверх по Уч-Кадо, к штольням. Выслушав наши доводы, Бабек сразу же поинтересовался насчет своей доли и, получив демократичный ответ, радостно сказал:

— Очень хорошо, мне много денег нада — еще два молодой жена покупать буду, болшой дом строить буду!

Радость его не уменьшилась и после нашего рассказа о конкуренции Абдурахманова. Он заулыбался еще шире и предложил отправить его на прочесывание окрестностей Уч-Кадо. Получив согласие, сразу же ушел вверх, в скалы. Мы решили дать ему время на обстоятельную разведку. А сами сели пить чай.

В самом начале чаепития на правом берегу Кумарха, под бывшей вертолетной площадкой Тагобикульской партии появилась небольшая, баранов в тридцать, отара, охраняемая парой облезлых, разноцветных волкодавов и несколькими мальчишками. Заметив нашу компанию, они сначала рассматривали нас минут пятнадцать, затем повернули стадо и спешно удалились. Наверняка эта отара была из ближайшего селения.

Название этого живописного кишлака, раскинувшегося на правом берегу Ягноба, чуть выше устья Уч-Кадо, я точно не помнил.

Кажется, он назывался Дехиколоном.

Многие его жители, голубоглазые потомки согдийцев, работали на кумархских штольнях горнорабочими. Конечно же, завтра утром они заявяться в гости, и им придется объяснять, что мы здесь "потеряли".

До верховьев Уч — Кадо мы добрались быстро, без приключений и сразу приступили к поиску подходящего места для лагеря. Внизу, в долине нашлось бы много таких мест, но было бы тяжело и нудно каждое утро подниматься вверх, к штольням. Ставить же палатки рядом с местом добычи опасно — местные жители, жаждущие общения или терзаемые любопытством, неминуемо окажутся в выработке. А нам это ни к чему!

После тщательных поисков мы выбрали местечко на плоской седловине небольшого скалистого отрога, ответвляющегося чуть ниже штолен. На южной стороне седловины было несколько мочажин, поросших диким луком и дававших исток довольно широкому ручейку с прозрачной ледяной водой.

Незамеченным подобраться к нашему лагерю было трудно. Долина Уч — Кадо просматривалась с обеих сторон.

Через полчаса к нам присоединился Бабек. Он клятвенно заверил, что облазил все окрестности и никого не встретил.

После короткого совещания было решено поселить женщин в отдельной палатке и в ней же устроить кухню и столовую. Поставив эту палатку первой, мы сразу же перенесли в нее все наши припасы и посуду. Затем Сергей и Бабек занялись сооружением обеденного стола из сланцевых пластин. Наши дамы в это время чистили и жарили шампиньоны, собранные неподалёку.

Кстати сказать, резвоновские синяки у Наташи совсем исчезли, и она стала очень даже привлекательной. Точнее — сексапильной мэм.

* * *

Они были такие разные с Лейлой. Всем своим видом Наташа говорила: "Я знаю, что нравлюсь мужчинам, и мужчины мне не безразличны. И если мы нравимся друг другу, то я с радостью выполню все Ваши мечты!"

Лейла — совсем другая: "Ну, так получилось, что я хороша собой. Это приятно, не скрою, но это вовсе не моя заслуга. Меня смущают ваши плотоядные взгляды… Почему вы не видите, что я всецело, всею душой, принадлежу своему избраннику?"

* * *

После вкусного обеда Федя заявил, что чувствует себя хорошо, и вызвался ехать с Юркой за припрятанными много лет назад припасами и снаряжением. Я, как лечащий врач, был против этого похода. Но моё мнение было проигнорировано. К удивлению всей честной компании, они вернулись, не прошло и часа. У Феди заболела грудь и голова, но штольню, в которой был склад, он успел показать.

Прихватив с собой Сергея и Бабека, Юрка тут же ушел обратно.

За пару часов они проделали проход в обрушенную взрывом рассечку и к вечеру, сделав две ходки, привезли всё в лагерь.

Осмотр нас порадовал. Консервы — банок тридцать: "Завтрак туриста". "Килька в томатном соусе", и еще что-то без этикеток, но густо смазанное солидолом, было решено считать сохранившимися. Все крупы заплесневели и поэтому были переведены в разряд фуража и немедленно скормлены ишакам.

Мешок муки, как и мешок сахара, был в прекрасном состоянии, — хоть пекарню открывай и бражку ставь. Четырехместные палатки наполовину сгнили, но после просушки могли сгодиться для подстилок. Из пяти шерстяных спальных мешков сохранились только два. Те, которые были завернуты в полиэтилен.

Две кирки, два лома, кувалда и несколько зубил, были, естественно, в полном порядке. Более всего нас порадовали самоспасатели. С ними можно будет запросто ходить в забой сразу после отпалок. Скальный аммонит, капсюли, огнепроводный шнур и зажигательные стаканчики требовали, конечно, проверки. Я поручил Бабеку поджечь один из пяти мотков ОШ — так сокращенно называют огнепроводный или бикфордов шнур. Он горел отменно и с положенной скоростью: сантиметр в секунду, а главное — без прострелов. Капсюли-детонаторы — КД, заложенные на хранение в водонепроницаемой шкатулке, обмазанной к тому же сверху солидолом, также хорошо сохранились и рвались в горном воздухе звонко и безотказно.

С взрывчаткой на мой дилетантский взгляд, было сложнее…

… Это патронированный скальный аммонит производства 88-го года, в обычной провощенной красной бумажной оболочке. Со студенческой скамьи я знал, что лежалые ВВ (взрывчатые вещества) опасны. Из них при длительном хранении выделяется легко детонирующий, даже от слабого удара, компонент.

Я помнил, что такое выделение называют эксудатом, но как оно выглядит, не знал, но тут подошёл Бабек, много лет проработавший взрывником.

Он долго рассматривал ВВ, потом успокоил меня:

— Я сто тонн взрывчатка взрывал, но все время свежий был, откуда старый? Не бойся. Руслан! Если не взорвался, когда сюда везли, то сам не взорвется уже. Насколько нам пригодятся припасенные Федей взрывные материалы, мы не знали. Короче, была бы взрывчатка, а что взрывать — всегда найдется.

Разбирать вещи мы закончили в сумерках. Поужинали оставшимися с обеда жареными грибами и Федиными консервами.

"Завтрак туриста", как был гадостью пять лет назад, так и остался. Сгущенка потемнела, но была вполне сносной. Тушенка тоже.

Вообще, геологов и другой бродячий люд с большой натяжкой можно называть гурманами. В поле им приходится питаться чем угодно, вплоть до галок и ворон, не говоря уж о змеях, лягушках и головастиках. Впрочем, земноводные, жареные на растительном масле, представляют собой восхитительный деликатес, с треском поедаемый даже самыми брезгливыми плотоядными.

А наши "скакуны" с экспедиционной базы? Если Воронок безвременно, после непродолжительной болезни или тяжёлого увечья, покидал белый свет, то все маршруты отменялись и весь личный состав партии, засучив рукава, весело приступал к изготовлению пельменей и котлет!

Конечно, особенности полевой кухни накладывает свой глубокий отпечаток на отношение к еде. До сих пор гречку терпеть не могу. Случалось, что эту крупу мы ели три раза в день на протяжении нескольких дней!

* * *

После ужина мы посидели немного у костра, и пошли спать. Из соседней палатки был слышен звонкий голос Лейлы, — она на ломаном русском рассказывала Наташе что-то об Иране и обо мне.

Ночью мне приснился сон: "Я, зажатый со всех сторон холодными камнями, сижу в штольне. Пытаюсь вырваться, но тщетно. И вдруг вижу танцующую Фатиму. Она тянет ко мне руки. Но это оказывается змеи"… От ужаса я проснулся и долго не мог успокоиться. В сердце поселилась тревога за мою персиянку и за успех нашей затеи. Мои товарищи похрапывали, а я лежал и пытался разгадать кошмар, приснившийся пять минут назад…

Незаметно я снова уснул.

…"По Млечному Пути идёт Лейла. Я понимаю, что между нами миллионы световых лет, но для нас — это не расстояние. Она бросает мне свой шарф. Я ловлю его и повязываю вокруг своей шеи. Мне радостно от её подарка и улыбки.

Она тянет ко мне руки. Но это опять змеи… Чертовщина какая-то, думаю я во сне и решаюсь дотронуться до них. Змеи тут же превращаются в двух женщин. Я знаю, кто они! Вынимаю саблю и отрубаю им руки!"…

* * *

Когда я проснулся, солнце только выплывало из-за гор. Сердце бешено колотилось, волосы были мокрые, спальные принадлежности скручены, словно канаты… Я не стал делиться своей ночной феерией с Лейлой, так как был уверен в том, что ей будет неприятно узнать о моём глумлении над её матерью и тётей. Одно я знал точно! Фатима что-то задумала!

Оставив в лагере Бабека и Лейлу хозяйствовать, мы ушли на штольни. Ишаки везли взрывчатку, чайные принадлежности и кое-что из еды. Предусмотрительный Серёга взял с собой пару пачек матерчатых пробных мешочков и небольших полиэтиленовых пакетов, найденных среди Фединых запасов. Шли мы около получаса. И вот мы стоим на узенькой площадке перед обрушенным устьем штольни.

* * *

Короткая, метров сорок и узкая, метр тридцать на метр шестьдесят, эта выработка была сделана ручным способом, то есть шпуры пробивались молотобойцами с помощью кувалды и зубила. О силе молотобойцев тех лет до сих пор ходят легенды. Маленький и щупленький подручный после каждого удара поворачивал зубило на 90 градусов. А молотобоец, стоя на коленях, бил со скоростью тридцать ударов в минуту. Ослабев, они менялись местами, но работа отнюдь не замедлялась. Отбитую породу нагружали в вагонетки и вручную катили к отвалу. Все это совершалось в тусклом свете карбидных ламп и без принудительной вентиляции. Двадцатью годами позже, на Кумархе, мы работали с помощью всякой техники — перфораторов, погрузочных машин, электровозов и мощных вентиляторов. Длина штолен была больше километра, а сечение — 6,4 квадратных метра, т. е. в три раза больше, чем здесь на Уч-Кадо.

Проходчики — крепкие, гордые и чуточку шебутные ребята. После обвала мужественно собирают в вёдра, останки коллег, нарушивших правила техники безопасности…

А как захватывает работа погрузчика! Это забрызганное грязью страшное стальное животное, яростно мотая ковшом, с грохотом и визгом наезжает по рельсам на отбитую породу и, набив ею пасть, легко перебрасывает через себя в вагонетку!

А как щекочет нервы поездка по неосвещенной штольне на буфере последней вагонетки? Состав с грохотом мчится на огромной скорости, ветер бьет в лицо, вагонетки раскачиваются… Время от времени луч фонарика шахтёрской каски вырывает из темноты бревна крепления, соединительные коробки, трубопроводы. И надо от них увернуться, но не всегда это получается!

И тогда: "бум" и "та-та-та" — каска весело скачет сзади по рельсам и шпалам!

А сделать первый забой в руде? Это — охота! Ведешь штрек по рудной зоне, несколько метров в день — ничего нет, пустая жила, барабан… Пробиваешься дальше и твердишь: "Должна быть руда, должна!"

Через день или два, в четыре часа утра, стучат проходчики в дверь твоего кубрика и говорят, посмеиваясь: "Беги! Да пошустрей! Там все блестит от стенки до стенки!"

* * *

И вот я опять здесь… Но уже в качестве "Джентльмена удачи". Будь моя воля, я и сейчас, не раздумывая, предпочел бы стабильные: 175 рублей, плюс 40 % высокогорных, 40 % полевых, 15 % районных и на все это — ещё 10 % подземки.

Штольня была завалена капитально. Федя, удобно устроившийся на согретом солнцем отвале, пояснил:

— Полпачки на устье угробил! На десятник завалено, как в аптеке!

— А ребят, убивец, где бросил? — спросил я с, накатившим вдруг, отвращением.

— Там они, под завалом!

— Сам, сука, хоронить будешь!

— А что, схороню в натуре, не впервой! Ты речь скажешь, Наташка слезу пустит, по горсти землицы в могилку бросим, — пытался шутить Федя, но замолк, придавленный нашими злыми взглядами.

— Хватит болтать, орлы! Тут работы на целый день — и это в лучшем случае. — Сергей был прав. Федя не скрывал от нас своих "подвигов", и нечего свирепеть от его молотьбы. Надо работать!

— Будем вкалывать парами. Начнем я и Черный. А ты, Юрик, по мере надобности будешь подменять кого-нибудь из нас. А пока шлепни пару сурков. Печень, к примеру, в эти полиэтиленовые мешочки положи, и этикетки прикрепи. Для отвода глаз будешь у нас противочумным врачом. И чтобы инструменты твои хирургические на виду были. А ты, Наташа, набери травки всякой и тоже в мешочки уложи, красиво и аккуратно, чтобы сразу было видно, что ты у нас ботаник — аспирант.

— Надо понимать, мы тебя "товарищ начальник" должны называть? — хищно сузив глазки, съязвил Юрка.

— Или предпочитаешь — "господин управляющий"?

— Ну а что? Валяйте. Если мы тут партию изображаем, кто-то должен быть начальником. Или, может быть, ты хочешь им быть? И что тогда будет? Черного в Кальтуч за пробами отправишь? Или куда подальше?

— Кончай, Серый! Твой прирожденный талант руководства заслужил мое восхищение и лично я обеими руками голосую за "Ваше святейшество", — решительно сказал я и, улыбнувшись, спросил:

— Послушай, когда ты сказал "начнем с Черным, ты, наверное, ишака имел в виду?

— Тебя дорогой, тебя. Ишак в штольню не пролезет.

— Благодарю! Оправдаю доверие ценными мыслями. Вот первая: Выдавать Юрку за врача — противочумника — несерьёзно. Его здесь каждая собака знает! Пусть Наталья по совместительству сурчиным ливером заведует.

Другая ценная мысль: давай не будем весь завал разбирать — на это уйдет несколько дней. Мы проделаем только лаз, чтобы на четвереньках можно было до золота добраться, а там — посмотрим по обстоятельствам. Может, металла и нет вовсе… Потом можно расширить проход, если потребуется.

— А как камни будем вытаскивать? На веревочке за собой?

— Да нет! Штольня, наверняка, не всплошную села, а участками. Будем породу складывать в неповреждённых частях выработки. А то, что Федя на устье наворочал, мы сейчас вмиг в речку скинем. Благо, палатки в стороне, на них не покатится…

— Что же, давай, начнем, — пробормотал Сергей и вдруг рассмеялся.

— Ты чего? — посмотрел я на него с подозрением. — Назначению радуешься?

— Да нет, конечно! Представь, Черный, своё и моё лицо: спускаемся в штольню, а там — "нуль пишем, два нуля на ум пошли"!

Неожиданно его смех скоропостижно угас. Он застрял в медленно сомкнувшихся губах, которые скорбной скобочкой украсили вытянувшееся лицо.

И было отчего: где-то за горами, скорее всего в районе перевала Арху, появилось слабое, ненадолго смолкающее, тарахтение. Через минуту стало казаться, что оно раздается отовсюду. И что это не один вертолетик, а целая эскадрилья! Казалось, еще минута и мы навсегда нырнём в "океан тихого помешательства".

Мы понимали, что соло одного вертолета отражается скалами и превращается в хор, но всё равно страдали!

Постоянное ожидание, постоянные поиски в небе этого "Дамоклова меча" сделали свое дело — нам срочно требовались положительные эмоции.

Звуки длились минут пять, но вертолет не появился. Более того, тарахтение смолкло, как будто какой-то небесный оператор вырубил динамик.

Еще минут пять мы ждали возобновления "симфонии". Но было тихо.

— Серый! Ты слышал что-нибудь? Ну, например, вертолетное тарахтение? — стараясь выглядеть равнодушным, спросил Житник, когда стало ясно, что кроме шелеста реки, в природе не осталось других звуков.

— Да как тебе сказать, Юра… — пожал плечами Кивелиди. — Может, что-то и показалось…

— Чтобы больше не казалось, и народ не дергался, я предлагаю срочно созвать пятиминутную конференцию по НЛО, — начал я.

— Ввиду наличия кворума, есть мнение открыть ее сейчас же. Как вы думаете, господин управляющий, чем нам грозит приземление вертолета с гражданином Абдурахмановым Тимуром Абдурахмановичем и его командой?

Кивелиди поскрёб за ухом и с грустью констатировал:

— В "лучшем случае" придется с ними делиться, и доля каждого может уменьшиться примерно в два раза и станет равной суточному заработку аппетитной референтки в каком-нибудь Роскомбанке. Ну, о-очень аппетитной.

Положительные стороны "лучшего случая" — вертолетная эвакуация добычи. В худшем случае нас ждет сыра — земля!

— Ми-четверка, тонну вытянет, — стал я думать вслух, одобрительно покачивая головой.

— Это четыре человека и шестьсот килограммов металла. Делим шестьсот на четырнадцать, то есть поровну на две команды по семь человек, и получаем примерно по сорок килограммов руды на брата. Да… Получается — "Что бог послал, то и мяконько!"…

— Не горюйте, башканы! За день сотку кило можно натаскать! -

Вставил слово до сих пор, молчавший Федя.

Все обернулись к нему. Меня поразил голос нашего Сусанина. Он вибрировал и срывался. Казалось, ещё секунда и Фредди задохнётся от волнения. Руки золотограбителя не находили себе места. Дополняла картину грязная повязка, которая съехала на шею, обнажив "фирменный шов":

— И еще триста за следующую неделю! Ещё минута, и он бы заплакал…

— И еще полтонны за следующий месяц, — закончил я за него, затем повернулся к Житнику и спросил:

— Каково Ваше мнение, "сир"? Только короче, пожалуйста!

— Согласен с Вами товарищ "оглы" с точностью до наоборот!

— Лучший вариант считаю худшим. Никаких братаний с Тимуром и его бандой! Отнять вертушку и баста! Я обязуюсь лично поднять её в воздух и посадить, куда надо!

— Вот этого-то я и боюсь. Не хочется развязывать войну. Ставлю на голосование проект "Соглашения о намерениях" под девизом "Вертолет за половину добычи". Кто за проведение в жизнь лучшего варианта с конечным выходом на уровень суточной зарплаты аппетитной работницы банка?

Так! Четыре — "за", один — "против"? Принято! Согласно нормам коалиционной демократии, предлагаю включить товарища Житника Юрия Львовича в комиссию по урегулированию деталей данного "Соглашения". Естественно, с правом гневно сверкать очами и сучить ногами под столом! Предлагаю начать "движение навстречу" с написания красочного плаката:

"Добро пожаловать. Тимур-ибн-Абдурахман!"

Все заулыбались. Особо очаровательно это сделал Федя. Он сверкнул челюстью не хуже Джека Николса, суперстара, сеющего разумное, доброе, вечное на американских фабриках грёз.

Цель была достигнута! Мы доказали сами себе, что большой опасности

Абдурахманов для нас не представляет а, наоборот, может даже помочь. Тем более, мы уже здесь, а ему еще предстоит до этих мест добраться. Даже, может быть, нам стоило подождать его и договорится о совместной добыче и перевозке золотой руды.

Обсудив, уже спокойно и обстоятельно характер и ход наших действий при появлении Тимура и его команды, мы принялись за работу.

10. Разбираем завалы. Подземные хранители. Вот оно, золото!!! Добыча на потоке.

Самый сложный участок завала, конечно, был около устья. Здесь скальная порода, ослабленная приповерхностными трещинами, полностью обвалились или, как говорят горняки, села от взрыва. В глубине штолен порода обычно покрепче и обвалы редко полностью перекрывают горную выработку.

После двух направленных взрывов, откинувших обрушенную породу от устья, мы проделали узкий, извилистый лаз в штольню. На разведку спустились я и Сергей.

За завалом в тусклом свете карбидных ламп мы увидели первые плоды Фединых рук: У стенки, ногами к выходу, лежало высохшее тело его напарника. Штольня была сухая, что, видимо, и способствовало мумификации тела. Постояв над ним минуту, мы пошли вглубь. Перед поворотом в рассечку мы нашли вторую мумию. Васька — геолог сидел у стенки, опустив голову на плечо и перегородив проход ногами. Он был в обычной для каждого участкового геолога одежде:

Выгоревшая на солнце штормовка, прошитые белыми капроновыми нитками брезентовые штаны, солдатский ремень, ботинки на протекторах, с верёвочками вместо шнурков.

— Да, братишка, спецуха тебе великовата… — пробормотал я, разглядывая сильно усохшие руки и ноги бывшего коллеги.

— Потом выразишь соболезнование, — ткнул меня в спину Сергей. Там злато за углом, а он: "Бедный Йорик, бедный Йорик…"

Освещая проход, мы вошли в рассечку, и замерли, увидев то, к чему так настойчиво стремились!

Весь забой был инкрустирован самородным золотом. Матушка — природа постаралась не хуже затейника Фаберже! Крупные — с ладонь, и мелкие — с ноготь, самородки блестели на поверхности белоснежной кварцевой жилы.

Мы не стали царапать ножами желтый металл, испытывая его на твердость и пластичность. Все было и без того ясно. Опытные геологи недаром говорят:

"Если сомневаешься, что это золото, то это не золото".

Да, это было золото, много золота! Перед нами фактически был огромный самородок с включениями кварца! Ориентировочно золота в этом гиганте было 50–60 процентов! Знаменитая плита Холтермана[27] — самый крупный в мире самородок — была, наверняка, поменьше!

Мы внимательно, сантиметр за сантиметром, осмотрели и обстучали кувалдой всю рассечку, но нигде больше, в том числе в кровле, видимых выделений золота не было.

— Что будем делать? — бессильно опустившись на колени, спросил Сергей дрожащим голосом.

— Что, что… Ясно, что! — просипел я, садясь рядом с ним. В этот момент я понял, что испытывал Федя несколько лет назад. Но быстро взял себя в руки и начал изощряться в стёбе, чтобы не "съехать с катушек":

— Да! Прекрасный материал для серии научных статей! Жирные заголовки во всех газетах:

"Найден самый крупный в Мире Золотой Самородок — Плита Фредди — Чернова — Кивелиди!", "Триста Килограммов Золота Передано Правительству Таджикистана!"

Или, ну все это к черту? Давай похороним свою известность, продадим Золотого Тельца и спустим всё в казино на Канарских островах!

Серега молчал.

— Вижу, ты не согласен! А жаль! Кстати, назвать самородок

Плитой Фредди — Кивелиди — Чернова не скромно! Значит, будем взрывать! И немедленно, архисрочно! Хочу сию минуту набить этим карманы! Но, знаешь, жалко портить… Такая красота. Если потом я все потеряю, и черт с ним, не жалко, то одних воспоминаний об этом великолепии хватит, чтобы ни о чем никогда не жалеть!

— Да, ты прав! Наконец — то к Серёге вернулось сознание и речь.

— Глаза слепит, но душу почему — то не греет… Возни будет много. Не кварц же с собой везти. Надо отпалить здесь пару раз, посмотреть, что дальше будет, а потом — ручная разборка. Здесь, я вижу, можно довольно легко выдолбить три-четыре шпура. Оторвет на метр почти. Больше аммонита заложим, — больше искрошит, а нам это на руку. Я этим займусь. Пошли наверх!

— Иди один. Я подберу пока то, что лежит. Потом накроет оторванной породой и придется разгребать. А с сушеными что будем делать?

— Давай здесь их оставим. Слушай, а если там наверху уже гости из кишлака пришли?

— Притащим их сюда, — скажем, что золота навалом. На всех хватит…

И уже не обращая на меня внимания, Сергей опустился на корточки, вытащил из-за пазухи карманный фонарик и начал выискивать в кварцевом крошеве мелкие самородки и складывать их в мешочки. Я тоже не мог отказать себе в этом приятном занятии. Заодно мы немного поговорили о возможных поворотах событий. В меру утолив свою алчность, я вышел из рассечки, взял на руки совсем легкого Васю и снес его к забою штольни. Другого покойника решил отнести туда же по возвращении.

* * *

Яркий, слепящий солнечный свет, приятное тепло земли, свежий воздух и подпирающие голубизну неба заснеженные горные цепи встретили меня как никогда радостно. Люблю выйти к ним из затхлой тесноты и мрака штолен, сесть на подвернувшийся камень, отереть руки и спецовку от приставшей рудничной грязи, закурить помятую сигарету!

Чай уже был готов. В тарелке аппетитно румянились сурчиные конечности. На камне, брезгливо отвернувшись от этой пищи богов, сидел с кружкой чая Нур — наш бывший пекарь из Дехиколона.

Итак, долгожданная торжественная встреча с коренным населением состоялась! Кроме Нура пришел еще один местный, как выяснилось позже — школьный учитель. Его я не знал. Степенный, широкоплечий, с цепкими немигающими глазами. Его лицо говорило о достатке интеллекта и мужества.

Наверно учит письму и устному счету две дюжины разновозрастных детишек и нескольких взрослых… Мы похлопали друг друга по плечам, расцеловались трижды и сели поговорить.

За чаепитием они сказали, что через несколько дней сюда пригонят отары. А пока в округе пасётся только местный скот. И вообще, пришлые пастухи хорошо вооружены, а в кишлаке оружия нет. Я сообщил Нуру, что в этом году здесь и на Кумархе будет работать небольшая геологическая партия, и что рабочих из местных, мы брать не будем. Но лично его, если он не боится работать в заброшенных выработках, я возьму, с оплатой баксов в пятьдесят. Потом я ему поведал, что в штольне кто-то есть: в конце ее я слышал какие-то голоса и потому убежал.

Нур конечно подумал, что я его проверяю на смелость. Геологи — горняки всегда любили байки о подземной нечистой силе. Он сказал, что не боится ничего и может пойти со мной. Попив чаю, мы пошли к лазу в штольню.

— Ну, что? Пойдем, посмотрим?

Нур счел, что за пятьдесят баксов можно проявить безрассудство и согласился. Я сунул ему в руки зажженный фонарь и пустил первым.

Это было кино! Как мы и договаривались с Сергеем, лишь только в штольне появились фонарь и голова Нура, из темноты восстал высушенный покойник и надвинулся на бедного пекаря. С диким воем Нур выскочил из лаза наружу на четвереньках задом наперед и заметался по промплощадке, пока не уткнулся ногами в костер и не опрокинул чайник с кипятком.

Ожегшись, Нур заорал еще громче и тут же сорвал голос. Его безумные глаза ничего не видели, он ничего не слышал и не чувствовал. Мы, посмеиваясь, уложили его рядом с безмятежно спящим Федей. Житник тут же смотался за родниковой водой и вылил её Нуру на голову. Через некоторое время из штольни вышел Сергей. Подойдя к нам, он поздоровался с учителем, и удивленно спросил:

— Что случилось? Что с вашим товарищем?

— Вам лучше знать! — ответил учитель, внимательно глядя в глаза Сергею. Тот присел напротив Нура, обхватил его за плечи и стал с тревогой спрашивать:

— Что с тобой, дорогой? Почему болеешь?

— Я в штольня видел мертвый, черный, сухой человек! Он меня за горло хватал! — заикаясь, пролепетал Нур.

— Ну, ты даешь! Я там два часа работал и никого не видел. Звук шагов и голоса какие-то, правда, слышал, но в любой штольне полно всяких звуков. Вода там капает или течет, порода потрескивает…

— Не знаю, не знаю, — сказал я, задумчиво качая головой. — Вот, когда я в Карелии на Кительской шахте работал, там проходчики приезжие, только голоса неясные слышали, А вот местные карелы обладателей этих голосов хорошо видели. Наверное, ваши предки убили невинных и не похоронили их по — человечески. И они затаились в этой штольне.

Но учитель покачал недоверчиво головой.

— Не веришь? Давай, проверим, — иди сам посмотри, — сказал ему Сергей.

— Зачем? Мне Нура домой отвести надо. Потом разберемся, почему вы такие веселые.

Когда они ушли, мы обсудили возможные последствия этого визита и пришли к выводу, что от учителя можно ожидать всего. И потому надо как можно быстрее вынуть золото и уходить. Потом я снарядил несколько боевиков, и мы втроем — я, Юрка и Серега вернулись в штольню.

Мертвяка решили оставить на месте, может, еще пригодится.

Юрка с Сергеем продолжили поиск самородков в отбитой породе, а я, начал выдалбливать шпуры.

Их надо было расположить так, чтобы вырвало и размолотило только золотоносную часть жилы. Правда, я не знал, что будет с золотом. Что с ним сделает взрывное давление, мне было неясно.

В общем, сделал я сикось-накось десяток шпуров, зарядил, затем поджег их одновременно с помощью зажигательного стаканчика и пошел к выходу.

Ребята ушли загодя, а у меня на выход было всего минуты полторы времени.

Грохнуло, когда я корячился в лазе. Часов через шесть, когда пыль осядет, можно будет начинать "битву за урожай".

Оказавшись рядом с товарищами, я закурил и вспомнил внимательные, недоверчивые глаза учителя. Хорошее настроение сразу улетучилось, я помрачнел и стал цепляться ко всем подряд.

Сначала я ласково поинтересовался у Феди, чем он размешивает сахар, когда пьёт чай.

Тот дружелюбно ответил, что нашёл гладкую палочку с зарубками, отмыл и высушил её на солнце. А теперь пользуется. Очень удобная палочка!

— Ты, чудище, сначала посмотрел бы на друзей своих! Тебя бы высушить так! Дети, наверное, у них были?

— Не было! Васька — тот вовсе от баб подальше держался. Корешки трепали, что в городе его какая-то аппетитная немочка охмуряла, домой все зазывала. А он, вроде не отказывался. Хряпнет пару мерзавчиков и в аут! До утра храпит промеж её тёплых сисек. И все потому, что на подлодке матросил. А второй замоченный — и без моей помощи сдох бы от цирроза через месяц, или в горячке через два. Себе они были не нужны, а я думай о них?! Мусор! Я и себя то не больно когда жалел!

Наконец — то Федя показал своё настоящее лицо! И я не упустил случая поговорить с ним о будущем:

— Вот скажи мне, Фёдор, только откровенно! Каковы наши шансы дожить до старости и нянчить внуков? Я знаю, что наша встреча — это не игра случая, а изощрённо сыгранный тобою спектакль. Пройдёт несколько лет, и ты расскажешь очередным лохам о нас, убогих, которые портили, извиняюсь, воздух около тебя? А ты, как я понял, подрядился санитаром работать! Марафет взялся наводить!

Федя как — то странно взглянул на меня, криво улыбнулся и выдал:

— Если ты, Чёрный, будешь своим спиногрызам мозги квасить так же, как мне сейчас, они тебя в дурку упрячут и правильно сделают!

— Браво! Хорошо сказал. Обнадёжил! Спасибо! Теперь я знаю, кого мне опасаться! А ведь я засомневался в тебе!

Знаешь что? Расскажу-ка я тебе стихотворение. Один странствующий монах зарифмовал безобразия, творящиеся в его стране. Крик его души дошёл до нашего времени из мрачного средневековья! Не знаю, дойдёт до тебя или нет! Но всё равно, слушай!

Ложь и злоба миром правят,

Совесть душат, правду травят

Мёртв закон, убита честь,

Непотребных дел не счесть.

Заперты, закрыты двери

Доброте, Любви и Вере.

Церковь учит в наши дни:

Укради и обмани!

Друг в беде бросает друга,

На супруга врёт супруга,

И торгует братом брат!

Вот какой царит разврат!

Ни порядка, ни покоя,

Что за времечко такое!

И Господень Сын у нас

Вновь распят! В который раз!

Когда я говорил последнюю фразу, закрыл глаза, чтобы никого не видеть. Было такое ощущение, что эти строчки написаны не в глубине веков, а только что, и с одной единственной целью — вывернуть нас всех наизнанку! В душе каждого, я уверен, было смятение. Я это чувствовал, как никогда остро. Все молчали. Причём очень долго.

Первой заговорила Наташа.

— Убийцам и всякой мрази надо красить головы в несмываемый красный цвет! Пусть отличаются от нормальных людей!

Все посмотрели на Федю…А Сергей подошёл к нему, взял за грудки, притянул к себе и ласково сказал:

— А тебя, дорогой мы выкрасим с головы до ног! Был Гусём лапчатым — станешь Петушком гамбургским!

До этого момента Федя терпел все наши упрёки, но когда Кивелиди назвал его петухом, взорвался…

— Вы чё, в натуре, мужики! Задолбали! Знали ведь, что свидитесь с моими жмуриками! Лучше порешите меня, шакала! Смойте кровью моё паскудство! Только лепить горбатого мне не надо!

Все молчали.

А — а - а! не хотите свои крючья марать! Тогда чёрт с вами! Красьте! Я согласен! Хоть сейчас!

Федя бился в истерике, но жалости не вызывал.

А Наташа добавила:

— А тех, кто животных убивает, надо пачкать зелёной краской.

Я её поддержал:

— Идея мне нравится. Представьте — идут по улице внешне приличные люди, а головы у них красно — зелёные!

Сразу же в моду войдут очки на всю "харчевню" или какие-нибудь шляпы с вуалькой!

Сергей сморщился и жалобно констатировал:

— Черного хлебом не корми, а дай Слово молвить!

Измучил ты нас своими кроссвордами! Перевернул всё внутри! Не надо так делать! А не то я повернусь и уйду. И на золото наплюю!

Дождись, когда куча ''зелени" будет лежать у нас в кармане, тогда хоть о Юрском периоде рассказывай!

— Ты, Серый, зануда. Не можешь понять простых вещей! Мне

Федя поднял настроение до невиданных высот! Ты порадуйся!

Но Кивелиди молчал. Он не мог вычислить источник моего, мягко говоря, нездорового энтузиазма. А я просто не хотел жить по принципу:

"Нашёл — молчи, потерял — молчи!"

И, чтобы раз и навсегда избавить друга от депрессии, я вытянул руку вперёд ладонью вниз, развёл пальцы веером, растопырил ноги и голосом всенародно любимого Муслима ибн Магометовича Магомаева запел:

" Ах, эта свадьба, свадьба, свадьба пела и плясала!"

А я на этой свадьбе водку пил!

И мне на этой свадьбе было места мало!

Невесту друга с детства, нежно я любил!

Ну, как? Лейла смотрела на меня с восхищением. У Житника и Феди лица остались прежние, то есть — хмурые. Серёга, улыбаясь, махнул на меня рукой:

— Ладно, чеши, пока есть здоровье! -

А Наташа заказала ещё спеть о любви. Я хитро прищурился и начал:

— Пролог геолога: Ты красивая женщина! А была бы ещё красивее — потеряла бы что — то Земное. Это закон природы! Один мой приятель, увидев совершенную красавицу, воскликнул:

"Безнадежно, безнадежно красивая". И добавил: "Красота должна быть с изъяном". А теперь слушай…

Без возлюбленной бутылки — тяжесть чувствую в затылке!

Без любезного винца — я тоскливей мертвеца!

Но когда я пьян мертвецки, веселюсь по-молодецки!

И горланя, во хмелю, Бога истово хвалю!

Наташа ожидала чего-то более лиричного. Но я не оправдал её надежд. Юрка, заметив огорчение на лице девушки, зашипел:

— Давай, топай отсюда! Смотришь на нас со своей "кривой колокольни" и ни шиша не видишь! Мы тебе не козявки, а люди! И кое — что видели в жизни. Не такие, как ты ломали себе шейки!

Я понимал, что Юрка не тот человек, который может оценить поэзию вагантов, да ещё в моём исполнении, поэтому не стал с ним дискутировать о том, что я "вижу со своей колокольни".

Я подкрался к предыдущей "жертве своего длинного языка" и с энергией, достойной лучшего применения, затеял разговор по душам…

— Федя, милый, давно хотел тебя спросить, — ты знаешь, для чего нужны насечки на твоей чайной палочке?

— Не знаю. Веревочки, наверное, разные для нужды какой накручивать.

— Не веревочки, кормилец, а кое-что очень похожее. Эту деревяшку чабаны наверное потеряли. У каждого есть такая палочка.

Я тебе сейчас всё расскажу: Сижу как — то у них в юрте, горячими лепешками, мясом жаренным объедаюсь. Парная ягнятина — пальчики оближешь! А перед лицом палочка, как у тебя, болтается на ниточке.

Я спросил чабана, что это такое. И он, улыбаясь, объяснил: "Это, — говорит, — палочка чтобы ришта наматывать. Червяк такой есть, тонкий и длинный, метр почти. Живет под кожа у человек, и один раз в год из нога вылезает яичка ложить". И пояснил мне, что если начнешь руками этого червяка наружу вытаскивать, он рвется сразу и дохнет… Нежный гад! А остаток в ноге начинает гнить. И хана тогда человеку… А палочка эта — выручалочка. Вылезет червяк на сантиметр, а чабан обернет его нежно так вокруг палочки и привяжет ее рядом с червячной норкой к ноге. И так: сантиметр за сантиметром, день за днем, пока всего не вытащит! Ну, пока, дорогой… Как говориться — приятного аппетита! Палочку-то не выбрасывай. Пригодится…

Я шёл к палатке и даже спиной чувствовал волны гнева, излучаемые Федей.

"Так тебе и надо, "работничек ножа и топора". Получи фенечку, за Убиенных товарищей!"

* * *

Пыль в штольне почти осела, но газа было полно. Дыша в самоспасатель, я осмотрел плоды своего труда. Породу раздробило неплохо, — вся рассечка была усыпана белой кварцевой крошкой, среди которой густо блестели чешуйки, зерна и куски золота самой разной величины. Некоторые самородки были раздавлены и причудливо изогнуты и закручены.

Кварцевая жила сократилась в мощности, особенно внизу, и напоминала теперь клин, обращенный острием вниз. Тупой его конец на высоте около полутора метров упирался в блокирующий разрыв, круто погружавшийся по направлению рассечки. Скоплений золота стало меньше, но в площади они увеличились. Было ясно, что золотоносной породы осталось чуть меньше четверти кубометра. И ковырять ее будет не трудно — отладка[28] пары неглубоких шпуров, пробуренных по плоскости блокирующего разрыва, откинет жилу легко и просто.

Я хотел сразу начать бить эти шпуры, и даже тюкнул пару раз по зубилу, но газы сделали свое дело, — сотрясаясь от страшного кашля, я бросился к выходу. День незаметно превратился в вечер, но мы решили не возвращаться в лагерь до тех пор, пока не закончим буровзрывные работы. За ночь выработка успеет хоть как-нибудь проветриться и дышать станет легче.

Я нарисовал на земле план забоя и объяснил, как и где надо долбить шпуры. Было решено идти в забой по одному, и работать, сколько хватит сил. Я предложил отправить Наташу с Фёдором в лагерь, — с самого утра тревога за Лейлу не покидала меня.

Юрка был недоволен этим предложением. Очень уж хотел, чтобы его зазноба была рядом. Судя по всему, их роман стремительно развивался. Они всегда старались быть рядом, искали уединения, а в минуты отдыха Юркина голова часто находила пристанище на стройных бедрах Натальи. Вот и сейчас, она сидела на траве, откинувшись на рюкзак со шмотками, и нежно теребила русые волосы счастливчика…

* * *

Полевые романы! Сколько их было вокруг! Чаще всего они были групповыми. Повариха или студентка — практикантка обслуживали нескольких затосковавших по женской ласке мужчин.

Причем количество клиентов всегда было обратно пропорционально красоте хозяйки незатейливого сервиса. Я помню случай, когда одна, скромно говоря, милая московская студентка два месяца практически не покидала своей палатки, — поток желающих прерывался только во время обеда и ужина.

Но если дама была в какой-то степени привлекательной, то ею, конечно, всецело завладевал сильнейший представитель нашей братии. Часто после джентльменских "переговоров". Тот же Юрка долгое время обхаживал одну молодую специалистку — недурненькую маркшейдериху Диану Сидневу.

Но не смог противостоять шестидесятилетнему начальнику участка.

Как-то поздним вечером я заглянул после маршрута в приземистое окно "Белого дома".

Высшее техническое начальство жило не как мы, в полусгнивших за пять разведочных лет землянках, а в оштукатуренном и побеленном здании на две комнаты.

Как на экране телевизора, я увидел значительно улучшенный вариант культового фильма "Интердевочка": Диана сидела на начальнике участка, словно Иванушка — дурачок на Сивке — Бурке!

Задом — на — перёд!

Макшейдериха не знала отца и потому предпочитала зрелых мужчин.

* * *

Взяв на заметку увиденную сценку и, наслаждаясь прохладой свежего ночного воздуха, я продолжил обход лагеря. Прошло около часа. И вдруг моё ухо уловило странные звуки. Подойдя поближе, я увидел следующее: Пьяный в стельку Житник с разбегу ударял своей девяностокилограммовой тушкой в закрытую изнутри дверь Белого дома. Падал, некоторое время лежал, приходя в себя, затем, шатаясь, вставал, отходил метров на десять и повторял попытку открыть дверь.

Возможно, Житник и не видел великолепной скачки, которую наблюдал я, но вторую серию он явно захватил…

Мужчина, выигравший даму сердца, всегда пользовался уважением. Если это была повариха, то в столовой можно было часто наблюдать следующую картину: Сотрапезники, потерявшие всякую надежду найти в борще мясо, время от времени бросают завистливые взгляды на любимца женщины, выковыривающего скудные лепестки капусты из мясного архипелага…

В "высшем" же обществе, включавшем руководство полевых экспедиций и их жен, нравы были, конечно, "изысканней". Вращалось это общество в отдаленных экспедиционных поселках, по довольно часто пересекающимся, особенно ночью, орбитам. Такие пересечения, как правило, приводили к следующим любопытным последствиям:

Во время командировки в одну из таких экспедиций, я познакомился с двумя приятными молодыми людьми и девушкой. Парни были неуловимо похожи на красавца главного инженера, а Оля — так её звали, по чертам лица, телосложению и манере держаться была копией начальника экспедиции.

На следующий день я мимоходом сказал начальнику экспедиции, что у него очень симпатичная дочь и, похоже, что она влюблена в одного из сыновей главного инженера. Начальник вдумчиво посмотрел на меня и, не сказав ни слова, сухо распрощался.

Вечером, после моего рассказа об этом непонятном случае, надо мной громко, до слез, смеялись все мои друзья и знакомые. Оказалось, что похожая на начальника девушка, на самом деле была юридической дочерью главного инженера. А похожие на главного инженера юноши, были де-юре, сыновьями начальника… Они всё прекрасно знали и без моего комплимента.

Непонятными для моего "утончённого" вкуса были разновидности романов типа: "Союз меча и орала".

Пасущиеся на рудных полях научные сотрудницы бальзаковского возраста, как правило, окружали себя гаремом из пятнадцати — шестнадцатилетних пареньков.

Глаза у madam, как правило, были с лёгкой грустинкой… Года улетали, искривляя юный овал и, вплетая в причёски серебро…

Сочетание одежды "травести" и игривости делало их немного эпатажными, но при этом не лишало мудрости.

Они понимали, что " Вино Любви пьётся ими не из своей посуды"…

Выдать полевую любовь за романтическую — невозможно! Все здесь на виду! Ничего не придумаешь и никого не обманешь…

Полевая любовь заменяет тоску по женщине, оставленной далеко в городе. Мечтая о ней, даришь свои ласки другой…

В этом и заключается горькая правда, от которой не спрятаться и не убежать!

* * *

Но и без фантастики в этом жанре не обходится…

Однажды, после серии тяжёлых маршрутов, мы выбрались из приморской тайги в посёлок Кавалерово. Всю неделю я и мои студенты занимались по вечерам лишь одним делом: — поиском прекрасных дам, способных поднять нам настроение. Но старания наши, невзирая на все ухищрения, были тщетными… И мы вернулись в тайгу еще на месяц, злые и расстроенные… Мой воспалённый мозг не мог смириться с таким положением вещей и придумал объяснение — гениальное по своей простоте: "В посёлке не было нашихженщин"!Приехав на место — дикую, безлюдную тайгу, густо населенную тиграми и медведями обоего пола, мы обнаружили в старом заброшенном зимовье квартирующий геохимический отряд в составе семидесятилетнего шофера, двух премиленьких алогубых студенток и их прелестной пышнотелой начальницы… То, что случилось ночью, рассказывать не надо! Это понятно без слов…

* * *

Первым в штольню спустился Сергей. Его хватило на десять минут. За ним ушел Житник. За те двадцать минут, что его не было, я успел снарядить боевики. После Юрки вместо меня опять пошел Сергей — кашель по-прежнему раздирал мои легкие на куски. Когда, сопровождаемый товарищами, я пришел в забой, шпуры были уже практически готовы. Газ в выработке ещё оставался, но работать было можно.

Собранное золото мы сложили рядом с невозмутимым Васей. Затем, зарядив и запалив шпуры, мы быстро покинули штольню.

Житник решил остаться около входа до ночи. Всё верно!

"Береженое добро — бог бережет"! Сергей счел разумным его поступок — не оставлять золотой запас без присмотра, и мы решили, что после ужина и до рассвета нести охрану буду я с Лейлой.

Как это мне раньше в голову не пришло — уединится здесь с моей киской? А с рассветом, пораньше пообещал прийти Сергей.

Мы пошли в лагерь. Я предвкушал встречу с Лейлой и представлял, как брошу спальный мешок около штольни, на лужайке. Обниму её, и опять увижу ее маленькие точеные груди, почувствую, как оживут ее губы, и как их страстная упругость будет сменяться расслабленной нежностью, приводящей в неистовство моё сердце…

Часть 3. Таджикская рулетка

1. — Лейлу похитили. — Ночное нападение.

На подходе к лагерю нас встретили Наташа и Фредди. Их лица выражали отчаяние! Лейла с Бабеком бесследно исчезли! Возможно даже утром. В палатках все было на своих местах, никаких следов борьбы, поспешного бегства или ограбления они не заметили.

"Что же могло случиться? — думал я, растерянно оглядываясь по сторонам. Вряд ли это было нападением со стороны. Это мог сделать только Бабек!

Теперь я не сомневался, что это Резвон приставил его к нам. Черт, была ведь такая мысль! Но я отбросил ее, глядя в простое, добродушное лицо старинного приятеля.

Теперь все становится понятным — его странное появление, поведение, неестественное для его характера и наклонностей".

Я прошелся по лагерю в надежде найти хоть какой-нибудь след дневных событий. У ручья, там, где женщины мыли посуду, я наткнулся на зеленый пластиковый тазик, полный чистых кружек. Рядом стояли две чашки с остатками пищи. На посудной тряпочке лежал маленький кусочек туалетного мыла. Я поднял его и увидел следы детских пальчиков Лейлы.

"Спокойно, Черный! Стоять! — приказал я себе и, прикусив губу, попытался сдержать навернувшиеся слезы. Бабек увел ее сразу же после нашего ухода на штольню! И, наверняка, в Нагз… Если побегу за ними сейчас же, то к утру буду у перевала. На устье Арху догоню. Убью собаку!"

— Этот Бабек, сволочь. Похоже, он с Резвоном заодно, — вернувшись к палаткам, сказал я товарищам

— Побегу-ка я за ними. Если он доберется до Саидовской машины раньше меня, то все… Уйдет… И тогда конец и ей и мне! Думать даже не хочется, что её ждёт! Вы сваливайте отсюда как можно скорее! Завтра, самое позднее — послезавтра, Резвон будет здесь.

— В Душанбе потом пойдете? — участливо спросил Сергей.

— А может быть, ещё всё обойдется? Я усмехнулся про себя, поразившись наивности своего лучшего друга.

— А куда еще? Не сюда же возвращаться, В городе встретимся у Суворова.

— Может, возьмешь с собой парочку самородков? Возьми, всегда пригодятся!

— Да ну их к чёрту! Чувствовал, что выйдет боком этот вояж! Так нет! Решил ещё раз испытать судьбу! Хлебца захотел покушать от трудов неправедных! Лежал бы сейчас рядышком со своей девочкой где-нибудь в Сочи или Севастополе… В глаза ей смотрел… Слова ласковые говорил!

— Ну, тогда ни пуха тебе, ни пера… Долю свою ты все равно получишь.

О нас не беспокойся, — сказал Сергей, и, похлопав меня по плечу, пошел к ручью умываться.

Я сел у костра переобуться перед дорогой. Федя устроился рядом и, пытаясь поймать мой взгляд, сочувственно кряхтел. И вдруг, совсем рядом, раздался треск автоматной очереди! Пули, высекая искры, ударили в скалу за палаткой. Следующая очередь прошла ниже и прострочила насквозь нашу кухню. Выстрелы оказались смертельными, и палатка, испустив дух, осела, продемонстрировав абрис внутренностей. Третья очередь ушла в сторону родника.

Но все это видел лишь я, потому что Федя, забыв о своих ранах, мгновенно вскочил и побежал к скалам.

Я смотрел на него и думал не о смерти, а о том, как ловко он передвигается: Траектория его движения была безупречна с точки зрения военного искусства. Так красиво бегают две категории профессионалов: — десантники и зайцы… Федя явно был исключением из правил. А может, он служил в армии, и просто у нас не было случая поговорить по душам! Если будем живы, обязательно расспрошу его обо всём подробно!

Несколькими секундами позже, пренебрегая опасностью, петляя и пригибаясь, я помчался следом за Федором. Спрятавшись за камнями, мы, в надежде увидеть Наташу или Сергея, стали всматриваться в сторону лагеря.

Через минуту Кивелиди неожиданно появился с восточной стороны скалы, за которой мы прятались. Он бежал к нам, припадая на одну ногу, и кричал:

— Там, за вами, только что стоял кто-то. С ружьем! — тяжело дыша, он, упал на землю рядом с нами.

Мы в смятении обернулись и в полутьме, всего в десяти метрах от себя, увидели Наташу с одностволкой в руках.

— Ты как здесь очутилась? Да еще с пушкой? — удивленно спросил я, когда она приблизилась к нам.

— Как, как! Когда ты с Сергеем прощался, я заметила невдалеке уларов. Спугнул их кто-то. Вот и решила посмотреть, — ответила она, напряженно всматриваясь в сторону лагеря. Кивелиди стонал:

— Ну, вы даете! О птичках беседуете, а ваш товарищ кровью истекает! Не видите, что ли рану на ноге? Перевяжите Христа ради! Не дайте погибнуть в расцвете сил на пороге "Волшебного настоящего"!

Бедро Сергея было прострелено насквозь, но крови было немного. Я выдернул шнурок из ботинка и перетянул ногу выше входного и выходного отверстий. Наташа вынула из нагрудного кармана штормовки перевязочный пакет, взрезала спереди и сзади намокшую кровью штанину и быстро, почти профессионально, перевязала рану.

— А тебе везет. Черный! — ткнул Сергей меня в бок, удовлетворенно рассматривая плоды ее труда. — Не придется тебе через Арху бежать. Похоже, Резвон сам сюда пожаловал. И Лейла, алмаз твоего сердца, наверняка с ним.

— Да, это он притопал… Больше некому, — согласилась с ним Наташа, и глаза её засверкали от ненависти.

— Как некому? — еле сдерживаясь, чтобы не закричать, задал я риторический вопрос.

— Не удивлюсь, если Резвон здесь, но и Абдурахман за скалой может прятаться! Слышали ведь вертолет…

— Почему они ночи не дождались? — продолжила Наташа, внимательно посмотрев на меня, — Положили бы тёпленьких! Торопятся… Не терпится им в войну поиграть! Что же, поиграем!

— Ну-ну! С одностволкой против автоматов… — скептически скривил губы Федя. — Не оторвется номер…

— А что? Юрка от штольни не уйдет. Значит, они у нас в окружении!

Надо пугнуть их, чтобы сами не полезли. Вы тут пока полежите, а я вперед пойду, "поохочусь"… Что толку здесь топтаться! Вскинув ружье, Наташа ушла в темноту…

Всё правильно! Сергей ранен, мой мозг парализован горем, а святое место командира единогласно досталось красивой и смелой женщине…

* * *

Как только наша боевая подруга растворилась в темноте, наверху у штольни раздался взрыв гранаты. Через минуту полной тишины мы услышали один за другим два выстрела, произведённых из Юркиной вертикалки. Сообразив, что именно он поставил точку в дуэли на штольне, мы воспрянули духом.

А когда через минуту, в тридцати метрах от нас бухнуло ружье нашей атаманши, мы все чуть не расцеловались… Её выстрел явно кого-то достал. Сразу же после него раздался вопль, через небольшую паузу перешедший в отчаянную матерную тираду.

— Смотри ты, русак попался! Красиво как говорит! — восхитился я. — Серый, что там было — дробь или пуля?

— Дробь наверняка. Слышишь, как рыдает? Вот, дает! А Юрку-то, после взрыва гранаты, я похоронил, — прошептал Сергей. Если он в лазе сидит, его гранатометом не достанешь. Молодец!

— Да… — согласился с ним Федя. — Фартовый мужик! Но ежели враги поимеют Житника, — то все! Хана штольне со всеми потрохами!

— Хватит гадать! — Я был на взводе, поэтому и оборвал Фредди.

— Как нога? Минут через двадцать жгут ослабить надо, не то гангрену заработаешь!

— Нормально. Крови нет, правда болит и дергает здорово. Что делать будем? Я не ответил Серёге. В это время в голову мне пришла мысль, что Лейла ушла добровольно, не выдержала совершенно ненужных, тяжких даже для мужчины, испытаний. Поняла, что я не тот человек, который способен беречь и обихаживать хрупкую женщину… И ушла через Зидды в город. И Бабек, как истинный мужчина, решил ее сопровождать.

Такое спасительное для моего воспалённого мозга объяснение было столь очевидным, что я тут же расплылся в радостной улыбке.

— Что делать будем? — переспросил я, с трудом вернув лицу серьезность. Я думаю, надо срочно идти в лагерь за Юркиным хирургическим набором. Разрежем тебе, Серёга, ногу! Почистим, аккуратно зашьем белыми нитками… Федя будет мне ассистировать!

— Да ну тебя к чёрту! Я серьезно.

— Подождать надо немного. Они наверняка уйдут, если не ушли уже. А мы не снайперы, чтобы ночью в засаде сидеть. Подбирая слова, чтобы сказать ещё что-то, я вспомнил вдруг кроткий взгляд Лейлы и опять провалился в бездну отчаяния.

— Если Резвон здесь, и Лейла у него, — уже дрожащим голосом продолжил я, — то завтра они обязательно явятся и будут ее на золото менять. Зачем под пули лезть, если можно так все взять? Но он все сделает, чтобы и рыбку съесть и нас на кол посадить. И скажу сразу, Серый: если Резвон согласится на обмен, то я все сделаю, чтобы и вы согласились. В твоем согласии я, впрочем, убежден. Никуда не денешься, как и Наташа. А от Житника и Фредди прикроешь. С ней вместе прикроете.

— Ну… Черный! Ты как всегда худший вариант отслеживаешь. Не улавливаешь, что после обмена всё наоборот будет: он в штольне, а мы снаружи. И учти, если он кокетничать начнет, мы пообещаем ему полтора ящика золота взорвать. И разнести всю эту штольню в пух и прах. Пусть с лупой по горам окрестным самородки ищет!

— А может, ты и прав… Но если что — прикроешь. А сейчас надо к штольне пробираться. Там все решим. Слышишь? Идет кто-то…

— Это я. — Услышали мы мелодичный голос Наташи.

Через минуту она появилась перед нами; в рутах у нее был автомат, на плече ружье.

— Откуда дровишки? Никак завалила кого? — Глаза Серёги увлажнились. Он отодвинулся и освободил ей место на валуне.

— Да, одну сволочь… — устало протянула Наташа, бросив "Калашник" под руку Кивелиди. — Выглянула из-за скалы, ну, той, что сразу за вашей палаткой, а он боком ко мне стоит с автоматом. Я ему с десяти метров по рукам ударила. Он заорал, автомат бросил, танцует и матом чувства выражает: "Твою мать, твою мать". Подошла осторожно, смотрю, а это Вовчик, дезертир. Обе руки по локоть в крови. У Резвона он отирался. Да вы его, кажется, видели. Бил меня, гад, когда Резвон уставал. А когда сознание теряла, — насиловал зверски. Не удержалась, тюкнула прикладом между ног. Упал на колени, ботинки мои стал целовать. Хотела пристрелить, но рука не поднялась! Стала расспрашивать, сколько их и что им конкретно надо. А он обезумел от страха, мычит, дергается, пена изо рта пошла. Я опять прикладом по инструменту! Он взвился и со скалы сиганул. Там еще один с ним был… После моего выстрела в сторону ускакал.

— Надо было Вовчика сюда вести, а не прикладом размахивать! — мягко сказал Кивелиди и с уважением посмотрел на нашу боевую подругу. Наташа возразила:

— Да бог с ним! Главное — штольня! Это наш вокзал, почтамт и Смольный.

— И Форт-Нокс[29]! — Ввернул Фредди со значением в голосе.

— Ещё раз удивил, братец! И по-английски знаешь! И сказать можешь! Полиглот ты у нас, оказывается! Сделав комплимент Феде, я подумал, что ещё не раз этот "ирокез" преподнесёт нам какой-нибудь сюрприз.

— А ты думал! Я в зоне много книжек перехрумкал. Почти всю библиотеку! Кой чего фурычу! А что у тебя голосок то подрагивает?

— Тебе показалось, Федя! — похлопал я его по плечу и продолжил:

— Пока мы на "щите". Если Юрка не промахнулся, то 2:0 в нашу пользу.

Мы с Серёгой к штольне пойдём, а ты, Наташа и ты Федор идите в лагерь, еды возьмите, патронов и догоняйте нас. Да осторожнее! Может, сидит где-нибудь, тот, у которого Наташа щекотала "достоинство" и жаждет отомстить!

Мы замолчали, вслушиваясь в ночь. Наташин бок согревал моё бедро. Мне было спокойно рядом с ней. Я понимал, что она приложит всё своё мастерство стрелка, чтобы вернуть Лейлу! Мне захотелось сказать ей что-нибудь приятное. Когда стало ясно, что подозрительных звуков нет, мы поднялись и пошли.

— Послушай, красавица, — уже на ходу обратился я к девушке.

— Я вот что хочу сказать… Ты такие вещи о себе рассказываешь: ишаку отдавали, били, насиловали… Я понимаю, женщина должна быть с прошлым, но не с таким же! Понимаешь?

— Конечно, ты прав! Слушай внимательно…

"Меня украли прямо из аудитории института, где я защищала кандидатскую диссертацию на тему:

"Зоофилия и Некрофилия как методы релаксации, победившие импотенцию".

Отвезли в горы. Там я не теряла времени даром, а собирала и систематизировала данные, полученные с помощью местного населения"… Ну что, сойдет?

— Совсем другое дело! Еще пару-тройку штрихов и мои глаза засветятся искренним восхищением…

— Спасибо тебе Руслан, за поддержку и, что не презираешь меня за всё происшедшее со мной! Наташа крепко пожала мне руку и стала догонять Федю.

Я тоже прибавил ходу, чтобы не отстать от Сергея. Пока я шёл, мне вдруг пришла в голову мысль, что Лейла, может быть, и не попала к Резвону. Мой приятель Бабек умыкнул её для себя…

"Ведь он — любитель сладкого, — думал я.

— И мог прийти сюда по приказу Резвона, а уйти по другой причине. Украл полюбившуюся девушку вместо того, чтобы нас перестрелять… Даже золота не дождался! Ну, конечно! Лейла и золото… Несравнимо… Точно, втрескался, змей! До потери алчности!"

И ревность, эта "дремавшая во мне, не очень приятная Дамочка встрепенулась и, почувствовав лёгкую добычу, впилась ноготками в душу и смертельно укусила " в сердце.

"Ну, ты, даешь. Черный… — пытался я себя успокоить.

— Ты не страдал так, когда думал, что она у Резвона… Жестокого, безразличного. У которого она не прожила бы и часа…

А мысли, что кто-то таращится на нее маслеными глазками, кто-то сидит рядом с ней и может коснуться её пальчиков, груди, мысли этой вынести не можешь. И знаешь ведь, что если она у Бабека, он ее не тронет. И вернет, в конце концов".

* * *

Через сорок минут мы подошли к лазу нашей штольни и стали кашлять Житнику, давая ему знать о нашем приближении.

— Здесь я! — услышали мы откуда-то сбоку его глухой голос.

— А мы думали, ты в штольне сидишь. Как в дзоте, — сказал я, увидев Юрку, выступившего из темноты с автоматом в руках, Судя по широкой улыбке, Житник был явно доволен жизнью.

— Что там у вас? — спросил он, пересчитав нас глазами. — Все живые?

— Бабек Лейлу увел. — Ответил ему Сергей. — И привел Резвоновских шакалов. Наташка одного подранила, вниз убежал. И ты, судя по автомату, времени даром не терял?

— Спрашиваешь! — усмехнулся Житник. — Пошли в штольню. А что касается твоих слов, Руслан, то, во-первых, дзот — это древесно-земляная огневая точка. Штольню лучше сравнивать с дотом — долговременной огневой точкой. А во-вторых, в ней третий до кучи появился… При желании на троих сообразить смогут! Ха — ха — ха! Все при деле: Васька злато сторожит, тот, второй — вышибалой по-прежнему в сенях стоит, ну а новенький, который с "Калашником" под вечер проведать меня пришел, — перед выходом теперь отдыхает…

— Замочил его? — хмуро спросил подошедший с Наташей Федя.

— Да нет, живой пока. Афганец он, понимаешь. Они думали, что я в лазе сижу, и очень грамотно поступили. Сначала лимонку туда кинули! А я здесь, под скалой залег и дремал себе потихоньку. Когда бабахнуло, — проснулся. Смотрю — нет никого, да и что в темноте со сна разглядишь? Через минуту присмотрелся, заметил одного перед лазом, в шляпе пуштунской, а чуть позже и другой появился. Ну, я ботинки скинул, подобрался поближе и врезал им по очереди, как в кино. Афганец сразу лег, а другой завыл негромко и вниз скатился. Гадом буду, Резвон это был! И голос, и фигура, — точно он! А этот, — Юрка пнул лежащего иноземца, — до утра не доживет…

— Слышь, ты, Мандела[30], — Житник повернулся ко мне и посмотрел прямо в глаза. Первый раз в человека стреляю! Представляешь, чувствовал, как железо в него входит! Как будто я пальцами его проткнул! А сейчас чувствую, как оно, железо, сидит там, у него под кожей, рвет красное мясо, трет белую кость и жжет, жжет, и кровь сочится. Скоро сдохнет, и сгниет, и мухи снесут в него яйца!

Я еще в городе, когда гвозди для стволов рубил, симфонию эту предчувствовал.

Я завалил своего врага! И, знаешь, Черный, мне понравилось это! Видишь, даже говорить стал, как ты, с картинками. Метафоры и гиперболы сами в голову лезут. Я другим человеком стал и поверь, снова хочу все это испытать!

* * *

— Ну — ну, успокойся, это — истерика! — Я похлопал Жорика по плечу и продолжил:

— Похоже, ты, братец, смерти боишься. А когда трус убивает, крик у него в душе появляется: "Я не такой, как вы все! Я не жертва!!! Я убийца!!! Я буду жить, а вы все умрете! Тебя гнетёт тяжелая наследственность, лишний вес и некачественная пища! Все демоны искренне верят, что каждая отнятая ими жизнь, продлевает их существование… "Горца" помнишь?

А вообще, тебе надо было Резвона шлепнуть. Недавно он примерно то же самое говорил. Сдаётся мне, что вы с ним духовные близнецы — братья, Как Виссарион и Адольф!

— Ты мне тут параллели не черти! Психиатр — самоучка!

Скажи ещё, что Фатима — моя сводная сестра!

Житник и впрямь стал опасен…

— Да ну вас на…! — прервал Сергей нашу "дружескую" беседу, остановившись у штольни.

— Ты, Черный, умный, но под кожу без мыла лезешь! Человек, может быть, жизнь нам спас, а ты его обзываешь!

Я очередной раз удивился наивности друга и сразу же прочёл лекцию, касающуюся всех:

— Находясь в полном сознании, я заявляю: Сергей, ты не прав!

Я могу изъясняться на Федином наречии, могу украсить любые уши первосортным "Спагетти"! Всяких гастролёров вижу за версту…

Когда приспичит — Душу выну по филиппинской методике без шума и пыли… Вот только трепанация черепушек ваших мне никак не удаётся. До серого вещества не могу добраться, хоть плачь!

Не понимаете что ли, что Человек должен получить то, что ему причитается? Ото всех! Вот если мне постоянно говорят, что я не симпатичен, не прав, да ещё и не умён, то это для меня отправная точка, чтобы посмотреть на себя глазами окружающих меня людей!

Даже если эти характеристики не точны или вовсе не правильны!

А что может быть хуже теории "Всеобщей любви"? Что она может подарить человеку? Полноценную жизнь? Нет! Минуту забвения, а потом полное разочарование!

— Ты прав, Черный! — обернувшись, засмеялся Сергей. —

Особенно насчет непротивленцев. Терпеть их не могу. Ты знаешь, многие геологи в маршруте ширинок не застегивают. Зачем? Все равно вокруг одни сурки и мыши. Удобно — побрызгал и пошел. И в городе привычка эта остаётся. Пробегаешь весь день в костюмчике модном, а "оттуда" — оказывается, кусок рубашки торчит! И ни одна сука не скажет… Кстати, расскажу я вам мировой анекдот на эту тему:

"Женщина, увидев непорядок в нижней части мужского костюма, очень деликатно сделала замечание: "Мужчина! У Вас магазин открыт!" Мужик, как истинный Эзоп, спрашивает: " Продавец стоит за прилавком?" Женщина взглянула ниже пояса мужчине и отвечает: "Продавца нет, только пьяный грузчик на двух мешках валяется!"

От всей души, посмеявшись и разрядив обстановку, все за исключением Наташи, добровольно оставшейся на страже, сидели в штольне между завалами и ужинали в тусклом свете карбидных ламп.

Мумию циррозника мы решили подселить в забой к Ваське-геологу.

Его, чертыхаясь, потащил Федя.

Я достал из Наташкиного рюкзака несколько банок кильки в томатном соусе и "Завтрака туриста". Юрка выложил кусков десять холодной жаренной сурчатины и фляжку родниковой воды. Есть никому не хотелось, но все понимали, что завтра времени на еду может и не найтись.

Глядя на лица товарищей, я остро чувствовал, что исчезновение Лейлы, для них не беда. То, за чем они пришли, — по-прежнему было у них в руках. Лишь иногда, то один, то другой вглядывался мне в глаза, пытаясь определить степень моего расстройства. И если они находили ее достаточной, — в их глазах проступало сочувствие. Отряд потерял бойца, но остался отрядом…

* * *

"Господа, присяжные! Заседание продолжается! Сундук мертвеца и бутылка рома", отрапортовал Федя, демонстрируя знание произведений классиков Советской России нэпманского периода и зубра прозы творившего на территории Туманного Альбиона. Сделав паузу, он продолжил сокрушенно:

— И что вы за люди геологи? Себя не уважаете! Вот, Васька мужик был продвинутый, гордый — пальцем его не тронь, а в таких штанах шкандыбал! Я дворняга, но от такого галифо у меня рвотики пошли бы! А мотня — не поверите, братва, смётана белой леской! Стежки — бляха! Мышь, проскочит!!

— Все в норме, дорогой, — засмеялся Сергей, взглянув на свои не раз ремонтированные брюки.

— Главное — не красота, а надежность. А насчет внешнего вида анекдот есть старый. Слушай:

"Однажды Политбюро по просьбе своих жён решило мужикам смотр устроить.

Ну и вызвали представителей сильного пола на свое заседание. Первым, конечно, прошелся перед ними свой человек из министерства легкой промышленности. — Выбрит гладко, отутюжен, пахнет хорошим одеколоном и смотрит весело, будто американец.

— Внешний вид, — говорят, — "Отлично".

— Курите? — спрашивают.

— Нет!

— Пьете?

— Да вы что!

— А как насчет женщин?

— Только с собственной женой!!!

— Не ценят они наших подвигов! Следующий!

Следующим был морячок. Бескозырка белая, тельняшка чистая. Выбрит, опрятен, красив, зубы так и сверкают! Тоже получил за внешность высший бал.

— Курите? — спрашивают.

— Только советские папиросы!

— Пьете?

— Только "Советское шампанское"!

— А как насчет женщин?

— Только в советских портах!

— Замечательно! Таких патриотов мы ещё не встречали! Можете идти!

Третьим по недоразумению какому-то геолог вышел. Небритый, один сапог кирзовый, другой резиновый, одежда порвана, нос облуплен, глаза бегают…

— Да… — говорят. — Внешность неуд… Курите?

— А есть?

— Пьете?

— Наливай!!!

— А как насчет женщин?

— Айн момент! Сейчас будут!

Все, кроме меня, засмеялись, хотя рты у каждого были забиты опостылевшей пищей, которую не хотелось ни жевать, ни глотать.

— Да, бичей среди геологов полно, — сказал я, стараясь выгнать из головы невеселые мысли. Стать им просто. Особенно без женской ласки и долго злоупотребляя "Завтраком туриста".

Нет бабы — все! Конец геологу. Сначала перестаешь бриться, потом — ширинку застегивать, затем — мыться, затем — ложкой пользоваться и одежду менять!

Однажды оставили мы на зимовку на Кумархе Олега Семакова, нашего техника-геофизика. Чтобы местные жители не разворовали все до "нитки". На пять месяцев, с декабря по апрель. Когда в мае пришли назад, — никто его не узнал. Зверь зверем. Зарос весь, грязный, говорить разучился. Таджики из Дехиколона сказали, что вставал он с кровати раз в месяц, когда самогонка у него кончалась.

— Кладовщица Нина Суслановна потом пяти мешков сахара не досчиталась! А в Карелии я был знаком ещё с одним бичом. Классный геолог, большой специалист по апатитам и строительному камню. Я полтора года с ним рядом проработал, так он за все это время ни разу одежды и носков не сменил.

Представьте, как от него пахло. А ел он, как зверь… Наклонится над чашкой и быстро, не жуя, чавкая и обливаясь, жрёт! Извините, но другого слова я не могу произнести!

И, знаете, чувствовалось, что ложка для него не столовый прибор, а символ принадлежности к людям что ли"…

Заканчивал я уже автоматически. Опять мои мысли унеслись к Лейле.

"Моя богиня! Болтаю здесь… Как будто ничего не случилось. Измучил тебя. Давно надо было отправить тебя к родственникам в Париж. А я повел тебя сюда. Негодяй! Что мною двигало?

Боязнь, безмерный страх одиночества? Нет, одиночество — это слишком отвлечённо… Это — клеточный страх, страх клетки остаться одной и не функционировать в организме. Не выполнять чего-то, запрограммированного эволюцией…

А у меня — Сердечная Недостаточность!

Обычная Человеческая Недостаточность по своей Половинке! Воспоминание о некогда полном единении, о восхитительном слиянии одной частички мироздания с другой повергло меня в глубочайший транс…

А может Лейла из Антимира? И что может получиться при единении частиц с античастицами? Ничто! Вакуум! Это открытие поразило меня своей метафизической простотой и жестокостью…

* * *

В конце нашей скудной трапезы раздался глухой протяжный стон. Мы встрепенулись, повернули головы к штольне и стали вслушиваться.

— Афганец мой, похоже, откидывается… Судорога его бьет! — первым сообразил Юрка.

— Сидел бы дома, спичками торговал, а то нет — сюда за смертью пришел, — грустно сказала Наташа, несколько минут назад, смененная Федей.

— А ты чего дома не сидишь? — усмехнулся Житник.

— Я не по своей воле здесь.

Помните, Лейла на Арху говорила: "Когда не умер — жить хорошо? Я тогда ее поняла… Когда от Резвона в первый раз убежала, в скалы пошла. Стала вверх карабкаться. И над обрывом повисла… На пальцах. Потом вылезла, не знаю как! Чудом… Легла на краю. До сих пор помню все вокруг… Как заново родилась и первый раз увидела солнце, скалы, небо… Все такое чистое, новое…

* * *

— Чистое, новое! Завтра, может быть, всех нас шлепнут и поделом… — С трудом, проглотив последний кусок "Завтрака", переменил Сергей тему разговора:

— Давайте лучше о деле, то есть о том, что нас ждёт!

Все вместе мы видели четверых бандитов. Один из них, судя по всему, откинулся. У другого, возможно, Резвона — прострелена нога, чему я искренне рад. Третий, Наташкин Вовчик — ранен в кисти рук, и стрелять не может. Четвертый — жив и невредим! Наверняка, есть ещё пара человек. Или больше, если они кишлаки окрестные подняли… Но это маловероятно. Теперь о завтрашних делах: Я предлагаю тебе, Руслан, идти на разведку! Если хочешь, возьми Наташу. С ней будет спокойнее!

— Давай, я с Черным пойду, — мрачно перебил его Житник. В колеблющемся свете лампы, его глаза мерцали, словно угли.

— А Наташку с кувалдой в забой? Понимаешь ведь, что штольня — это ловушка. И женщин лучше держать от нее подальше. Слушай дальше, джентльмен! После ухода Черного и Наташи мы подготовим для гостей "Бурю в пустыне". А именно: перенесем весь аммонит в рассечку. Поставим ящики где-нибудь у стенки, чтобы не мешали.

На дно ящиков камней набросаем, на них патроны положим. Чтобы, значит, видно было, что взрывчатки у нас вагон и маленькая тележка. И если ее взорвать, то от золота одна пыль останется. Ящики зарядим. Потом в брезентовые мешки золото соберем… Которое оторвало после последней отпалки…

— Загадками говоришь, начальник! Зачем все это? — опять перебил Сергея Житник. На что Кивелиди спокойно ответил:

— Опытным путём установлено, что когда за тобой следит кто-то, да еще с оружием, всегда хочется разрешить конфликт полюбовно.

Рано или поздно Резвон с килерами придут сюда менять Лейлу на золото, и тогда одного из них мы приведем в забой и покажем эти ящики с взрывчаткой и золото, естественно. И предъявим им ультиматум: Либо они отдают Лейлу, либо мы взрываем этот рудник. И даем знать об их шайке городским властям. При благоприятном для нас исходе сделки Юра с Федей грузят мешки на ишаков и соединяются где-нибудь на пригорке с Черным и Наташей. Потом Резвон отпускает Лейлу, и мы с ней идём в Зидды на третьей скорости, А Резвон получает в собственность штольню со всеми ее потрохами.

— Для этого обмена, — покачала Наташа головой, — надо ему доказать, что в штольне много золота осталось…

— Я заходил в рассечку после отпалки. Там на стенке в заколе два самородка: с блюдечко и тарелку! Классное зрелище. Мало ему не покажется, — сказал Житник и, немного подумав, добавил:

— Все, конечно, будет совсем не так. Резвон может не поверить Сергею, что мы можем взорвать штольню. Сам бы он наверняка так и сделал! А вообще, делайте что хотите, а за вынос мешков из штольни буду отвечать я! Вынесу, а там трава не расти! А Лейлой пусть муж занимается!

— Не волнуйся, Георгий! Эту тончайшую и ответственейшую операцию я доверю только себе! А эмоции "верю — не верю", мы рассеем! Можно огнепроводный шнур на боевике сделать очень коротким, сантиметров пять-десять… И Резвону показать. И объяснить, что на выход из штольни останется ровно двадцать секунд…

И если он станет вредничать, то его мечты о богатстве растворятся в атмосфере вместе с золотом! И, естественно, показать, что другого шнура мы нигде не прячем. Короче, у нас есть товар, и у противной стороны он имеется! Резвон умный мужик, хоть и зверь. Думаю у нас всё получиться!

Поговорив еще немного о возможных осложнениях, и путях их преодоления, мы втроем — я, Юрка и Сергей спустились в рассечку, чтобы подготовить ее к возможному визиту бандитов.

2. — Бабек редактирует события. Опять Фатима!

Когда в штольне всё было готово, внизу у реки послышались короткие автоматные очереди. Их было три, скорее всего из одного оружия. Стрельба с перерывами длилась минуты две, не больше.

— Похоже на расстрел… — пробормотал Кивелиди, приподнявшись.

Не говоря не слова, я схватил один из трофейных автоматов, и побежал искать лагерь Резвона. Когда я выскакивал из штольни, одна за другой раздались еще две очереди.

Я догадывался, где мог быть лагерь наших преследователей: внизу, в двадцати минутах ходьбы от штолен, между двумя ручьями, есть треугольная по форме уютная полянка. Высокие, обрывистые берега ручьев защищают ее с двух сторон, а с третьей к ней примыкают непреступные, отвесные скалы. Наверняка, они устроились именно там — более надежного места для ночевки, да и для обороны, в этих краях не найти.

Небо уже посветлело и скоро я смог убедиться в своей правоте. На поляне действительно стояла покосившаяся четырехместная палатка. Старая, выцветшая от южного солнца, она довольно легко различалась в утренних сумерках. Крадучись, я подобрался к лагерю и залег на седловине одной из скал, возвышающихся на правом берегу Уч-Кадо.

Скоро стало совсем светло и перед входом в палатку у потухшего костра я смог различить неподвижно сидящего Бабека.

Рядом с ним, на цветастом одеяле лежала Лейла. Позади палатки, прямо на траве, в неестественной позе валялся человек в стеганом халате. Под обрывом, у самой речки, паслись два осла.

Неожиданно Бабек поднял голову и посмотрел в мою сторону, затем быстро встал и пошел в палатку. Через минуту он вышел, пятясь и волоча за ноги явно мертвого Резвона. Бросив его недалеко от входа, Бабек вернулся в палатку, и таким же образом вытащил другого мертвеца, потом снова посмотрел в мою сторону и призывно, вкруговую, махнул рукой. Будь мои товарищи рядом, им бы ничего не оставалось, как подумать, что Бабек мой сообщник в какой-то тайной игре. На их месте я и сам бы так подумал, если бы мне не были хорошо известны простодушие и непосредственность этого горца. Он интуитивно следовал здравому смыслу и всегда был прав! Вот и этой ночью он решил, что разумнее перейти в наш лагерь. Я встал, забросил автомат за спину и открыто пошел к палатке.

* * *

Лейла была без сознания. От ее бледно-серого лица веяло болью невыносимого страдания. Я посмотрел на Бабека, желая услышать опровержение ударившей в мозг догадки. Но тот мелко и быстро закивал головой.

— Резвон ее взял, — сказал он дрожащим голосом.

— Я слышать, как она кричит, я стрелять в него. Потом я ее вязал, — она убивать себе хотел. Два часа лежит, но живой. Не развязывай совсем — пусть к себе придет. Мусульманский женщина после такой беда жить не может, — сам себя убивает.

Я аккуратно примостил голову Лейлы на колени, пригладил ее растрепавшиеся волосы. Она была холодна как камень. Бабек, прочитав мои мысли, сбегал в палатку за стеганым одеялом и занялся разведением костра. Я бережно укутал Лейлу до подбородка и задумался.

"Несколько часов назад на этом красном, дырявом одеяле Резвон насиловал Лейлу… Сейчас он мертв. А Лейла… Нет, я не отпущу ее с ним! Главное — успокоиться. И правильно себя повести. Если я хоть как-то покажу ей, что я, как и она, убит горем, то — конец.

Надо дать ей понять, что все плохое прошло, а все хорошее осталось…

Если я остался прежним, значит, все между нами осталось прежним. И я с утроенной нежностью буду целовать ее губы, бедра и всё остальное!"

— Она будет живой, не бойся, — подойдя к нам, прервал мои мысли Бабек.

— Что тут случилось? Расскажи всю правду!

— Что рассказывать? Резвон, когда сель нам дорога закрывал, приказал мне идти за вам, узнавать все и потом твой жена брать и назад идти. Он хитрый, не верил, что просто рыбалка идете. Откажусь, плохо мой семья будет. Он весь мой родственник в Душанбе знает, где мой жена живет знает… Ну, я пошел. Когда сюда попал, я все узнал, потом я взял твой жена и ушел назад Сардай-Миона. Я ее сильно не обижал, не бойся. В Хатганагуле Резвон встречал. Еще с ним мама и тетя Лейлы был.

— Так они здесь!!? — вскричал я. — Мне они снились! Я им руки отрубил! Я не дам им даже прикоснуться к Лейле!

— Зидесь, зидесь! — ответил Бабек, с интересом слушая мои речи.

— В палатка сидят. Не кричи только. Смотри, Лейла спит.

— Они опять ступили на тропу войны!!! — прошептал я, укачивая девушку.

— Зачем ты их в палатку посадил?

— Я знать, что ты их увидишь, — злой будешь. Они мне все рассказал про твой иранский жизнь!

Нет, Бабек, не всё! Фатима хотела, чтобы я стал её мужем. А я полюбил Лейлу! Ладно, дальше рассказывай! Кто еще с ними был?

— Еще шесть человек был. Два — уже мертвый, на перевале умирал. Они вертолет видел. Он низко вокруг летал. Как в Гускеф. Они в его автоматный залп дали и вертолет падал прямо в них и савсем убивал.

— Да ты что!!? Какой вертолет был?

— Маленкий, не болшой. Взрывался савсем и гарел.

— И кто в нем был?

— Три человек. Один черный был, савсем гарел. В лоб его кокарда был. Летчик, наверна. Другой таджик белый короткий рубашка был, голова тоже горел, два нога нет, сначала живой был, потом умирал… Русский еще был, белый волоса чуть — чуть остался…

— Ну и дела! Всё это хорошо, Бабек, но противовоздушный бой на нас повесят!

— Не повесят. Резвон там горелый бумага находил. Полетный документ. Там был написан, вертолет савсем другой сторона летает, Барзанги-Калон.

— Все равно машину найдут. С воздуха.

— Э!!! Зачем боишься? Это долго не будет. Месяц, наверно, пройдет. Мы Душанбе уже сидим.

— Может быть, ты и прав. Валяй дальше. Если ты мне скажешь, что у тебя в палатке рота марсиан сидит, с портативным, аффинажным[31] заводиком, я поверю сразу… без вопросов и улыбок!

— Никакой завод и марсиан палатка нет. Один Фатима и Фарида там.

— Жаль. Ну, потом вы лагерь здесь поставили и пошли нас мочить. Дальше что?

— Ночью, когда от ваш лагерь и штольня пришли. Резвон злой был. Он с пропавший афганец штольня ходил, немного дробь ему жопа попадал. Меня ругал, — зачем стрелял, не резал. Я нарошно в скала стрелял, — вас предупреждать хотел.

— Нарочно скала стрелял? Да ты чуть Сергея не убил, — бедро ему насквозь прострелил!

— Сергей пападал? Жалка, ругать меня будет… Ракашет, наверно. Я в сторона стрелял.

— Рикошетом пуля так не ранит, не ври! Странный ты человек — сначала их привел, потом нас предупредил. А вечером, после чая, всех дружков перестрелял.

— Зачем странный? Если другой был, — давно ворона и шакал дикий меня мертвый кушал. Это вы странный, — сюда пришел, наш золото брал, люди убивал! А меня наш мулла спасибо за Резвон и его шайка будет говорить. Уважать будет!

— Да ты, братец мой, стратег и тактик! Давай, рассказывай, что дальше было!

— Дальше он говорил, что утром ловит вас будет. Лейла хорошая наживка! Потом Лейла брал, палатка шел. Фатима, мама ее, и тетя руки его хватал. Он сказал мне привязать их. Что буду делать? Привязал, за палатка положил… Потом Лейла кричать сильно стал, меня звал. Я ее уважал, хороший она девочка и палатка пошел. Другой человек не пускал. Я злой стал, автомат брал, его стрелял. Резвон палатка выскочил, — я его стрелял. Вовчик сзади меня толкал, — я его тоже стрелял. Палатка потом зашел, — Лейла угол лежит, голый совсем, ничего говорить не может, ходить не может. Меня увидел — из палатка побежал, в речка с обрыв падал. Я ее ловил, она кусался, царапался, убежать опять хотел. Я ее одевал, очень красивый девочка, вязал, на одеяло ложил. Чай крепкий, сладкий через ложка давал. Я знал, кто- нибудь придет, потом тебя видел, рука махал…

— Ты говорил, кроме тебя и Резвона еще четыре человека было. Где четвертый?

— Он меня стрелял, но плохо. Потом убежал. Я в него попал, наверно. Вниз убежал Если в Нагз первый попадет, — плохо мне будет! У него родственник много, злой будут, никакой мулла не помогает!

— Времени на размышления у меня не было. "Ночь длинных ножей" — иначе не назовёшь то, что сделал Бабек…

— Спасибо! Ты молодец! Всё сделал правильно! Ты иди сейчас за четвертым! Если он в Дехиколон убежал и людей сюда поведет — не пускай их. Впрочем, в кишлаке все равно слышали пальбу и прибегут посмотреть. До вечера не пускай никого сюда. Скажи им, что из города плохие люди пришли, всех убивают, а тот, сбежавший — один из них. Слушай, а если ты опять от нас убежишь? К местным?

— Не убегу, наверно. Их много, на всех золота мало будет. Но если плохо будет — убегу, может быть. Зачем умирать? Я долго жить хочу. Жить хорошо, Руслан. Ладно, я пойду тот человек искать… Савсем не могу больше Лейла твой смотреть. Такой белый!

— Иди, иди! Только, сначала подбери за собой. Возьми женщин и закопайте тела бандитов вон там, в углу полянки, под скалой. Вечером, если мы не придем, найдешь нас на штольне. И не смотри на Лейлу такими жалостливыми глазами, не береди душу!

Бабек пошел в палатку, развязал женщин и приказал им оттащить трупы Резвона и его подручных в дальний угол полянки. Когда сестры тащили мимо меня Резвона, я оглянулся и посмотрел на него. Он был светел лицом и казался вполне довольным.

— Резвон мне говорил, что он сабля нарошно тебе на стена оставлял, — сказал Бабек. заметив мой пристальный взгляд на покойного.

"Я, — говорил, — режиссер!"

— И мне об этом же говорил… — устало сказал я.

— Он слишком был уверен в себе и не допускал мысли о провале своего кровавого "спектакля"!

Яму копать они не стали. Просто заложили трупы камнями, воткнули в продолговатые холмики палки, с привязанными к ним, лоскутами белой ткани. Оглядев плоды своего труда, Бабек помолился вместе с женщинами, засунул за пазуху пару лепешек и ушел.

* * *

Я проводил его взглядом, а когда посмотрел на Лейлу, увидел, что она пришла в себя и, не мигая, смотрит мне в грудь сквозь длинные свои ресницы

В её глазах я прочитал ужас, смешенный с отвращением к себе. Я хотел поцеловать её в губы, но она, резко и истерично задергав головой, отвернулась. По её щекам катились слезы…

— Я люблю тебя, I lоvе уои… Все будет хорошо, вот увидишь, — шептал я ей.

— Тебе плохо, но я постараюсь. Пройдет совсем немного времени, и ты забудешь обо всем! Кроме меня! Ты полежи здесь немного! Я сейчас…

К счастью, и на этой полянке нашлась кумархская рудостойка[32]. То ли местные чабаны ее сюда притащили, то ли — люди Резвона, но костер было чем раскочегарить. Под палаткой я нашел топорик и начал рубить дрова. Когда я разогнулся, то сразу же уперся глазами в черные, зловещие фигуры двух женщин. Меня охватил приступ ярости, я замахал топором, и стал кричать им срывающимся голосом, чтобы ушли с глаз долой.

С тех пор, как мы с Лейлой покинули Иран, я не воспринимал этих двух фурий, как некую реальность. Все в них было мне непонятно.

"Зачем они здесь? — думал я, провожая их взглядом. — Зачем они преследуют нас? Чего хотят? Наверное, им до чертиков надоела родная пустыня… Или Фатима — просто больная, как и говорила Лейла… А почему я перестал бояться ее?

Она ведь сюда приехала по мою душу. А здесь автоматы на каждом углу валяются…"

Поглощенный этими сумбурными мыслями, я вырыл позади палатки, прямо под отвесной скалой, яму диаметром около полуметра, выложил ее плоским булыжником и развел на них огонь. Затем обложил костёр крупными камнями. В оцинкованне ведра и два больших алюминиевых чайника набрал воды и поставил греться.

К этому времени Лейла начала приходить в себя, и я с трудом влил ей в рот полкружки разведенного сгущенного молока. Но ее вырвало. Отерев ей шею и грудь байковым пробным мешочком, я перенес ее поближе к костру с тем, чтобы она могла наблюдать за мной, а я за ней. Краешком глаза я видел ее безжизненное лицо, пустые равнодушные глаза. Но в них отражалось пламя костра. Живое, озорное пламя, и это вселяло в меня надежду…

Дров было много, и очень скоро камни очага раскалились и начали потрескивать. Примерно через час я отодвинул их в сторону, собрал и выбросил угли и золу, а кострище засыпал принесенной с речки галькой. И поставил над ним снятую с прежнего места палатку. Скоро в ней стало тепло, как в бане.

После этих приготовлений я подошел к Лейле. В глазах ее что-то засветилось. Это было, — не умирающее ни при каких обстоятельствах, женское любопытство! Я взял ее на руки, перенес в палатку и поставил на согревшуюся гальку.

— Это, конечно, не твоя мраморная ванна в Захедане, но сгодится, — поцеловав ее в лоб, нежно сказал я.

Глаза Лейлы начали теплеть, тело ее стало податливо — упругим, и мне удалось почти без затруднений раздеть ее донага…

Она стояла передо мной беспомощная, словно младенец, смущённая моим восхищенным взором.

— Да, милая, да! Приговаривал я. — Ничего не случилось, ничего! Всё то, что есть между нами, все превращает в любовь! Прости, я сейчас. Я вышел из палатки, нашел Фатиму и бросил ей в руки изодранную одежду Лейлы и моток черных ниток с иголкой — они всегда были при мне в нагрудном кармане штормовки.

Вернувшись, я разделся до пояса, быстро выстирал в ведре нижнее белье Лейлы и положил его сушиться на горячие камни. Все это время Лейла удивленно наблюдала за мной.

— Не мужское это дело, стирать для любимой, да? — окончив непривычное занятие, спросил я. Затем, бормоча Лейле разные ласковые слова, я облил ее теплой водой, плеснув немного на камни. Облако пара окутало нас. Мне захотелось обнять свою возлюбленную, но я, укротив руки, но не глаза, начал омывать ее тело намыленным пробным мешочком.

"И в день седьмой, в какое-то мгновенье,

Она явилась из ночных огней!

Без всякого небесного знаменья,

Пальтишко было легкое на ней!"[33]

Напевая, я намылив ее всю, потом посадил на корточки, и осторожно вымыл голову. Глаза Лейлы совсем потеплели и она, улучив момент, нежно прикоснулась влажными губами к моей, давно не бритой, щеке.

"Белый парус разлуки на мгновенье покажется

и исчезнет вдали как туман, как туман…"

Мурлыкал я, приступив к завершающей стадии омовения. Взяв Лейлу за хрупкие плечи, и возомнив себя Праксителем[34], я помог ей встать на ноги и медленно, струйка за струйкой вылил из чайников воду, смывая со своей Афродиты пену, играющую разноцветными огоньками…

— Чем же я вытирать тебя буду, радость моя? — спросил я ее в растерянности… — У меня нет ничего…

— Я высохну так, — сказала она, подойдя совсем близко, к еще горячим камням, — А голову высушу на солнце. Нам надо уходить отсюда! Не надо золота. Хватит убивать!

— Хватит-то, хватит, но выбираться надо всем вместе. Завтра утром уйдем в город!

Через полчаса мы уже поднимались к штольне. Перед нами семенили два трофейных ишака, нагруженные под завязку отличными продуктами и снаряжением, а сзади, о Господи, плелись мать и тётка моей ласточки!

Они несли по два автомата со снятыми рожками. Мы шли, не спеша, и Лейла тихо, сбивчиво, часто замолкая, рассказала мне о вчерашних событиях и о том, что она узнала от матери.

Когда мы пошли к штольне, Бабек наставил на нее автомат, и приказал идти вперед. Дойдя до верховьев Хаттанунги, они встретили отряд Резвона, только что похоронившего двух воинов. Своим донесением Бабек изрядно поднял настроение головорезам, воодушевленным неожиданным и полным успехом своей противовоздушной операции.

После недолгого раздумья Резвон решил дождаться ночи и вырезать наш отряд. Добравшись до верховьев Уч-Кадо и оставив там теток и двух бандитов стеречь пленницу, он с Бабеком и двумя подручными пошел к нашему лагерю. Вернулись они злые, особенно Резвон. Сзади, в бедре у него была рана. При свете китайского фонарика он, с помощью Фатимы выковырял перочинным ножом несколько дробин и потребовал к себе Лейлу. Фатима привела свою дочь в палатку и удалилась. Оставшись наедине с девушкой, Резвон предложил ей руку и сердце, а когда она отказалась, набросился на нее.

Лейла начала кричать, ударила его по лицу. Насильник рассвирепел и сильным ударом в пах бросил ее на пол, сорвал одежду…

— Ладно, ладно, не надо об этом. Ничего этого не было. Бабек мне сказал, что мать с тёткой вступились за тебя. Врал, значит! Зачем? Выгородить, что ли хотел? Ну — ну, Бабек! Добрая душа! А как твоя мать здесь очутилась?

— Я люблю тебя! — тихо сказала Лейла.

— Давай сядем, я устала!

Мы сели на теплый, согретый солнцем камень, обнялись, и она рассказала о приключениях своей матери:

"После возвращения из Мешхеда, Фатима объявила властям о похищении мною ее дочери. О моем исчезновении и возможной связи с контрабандой наркотиками они сразу же сообщили в Российское представительство. Мое дело было передано уголовной полиции, та провела расследование. Стрелочником оказался Шахрияр, но родственники, в том числе и Фатима, выручили его, — все как один заявив, что в Мешхед он был взят мною, как и Лейла, в качестве заложника. И всю дорогу, в том числе и на КПП, на котором нас задержали ночью, я угрожал им гранатой. Шахрияр же сказал следователю, что сейчас я, наверное, нахожусь в Москве.

Оставшись ни с чем, Фатима совсем взбесилась, и предприняла немыслимую авантюру!

Достала себе и своей сестре разрешение на поездку в Россию по семейным обстоятельствам. Доверить поиск сбежавшей парочки компетентным российским органам она не могла. Удавкин дал ей все мои адреса, в том числе — и Веры. Приехав в Россию, "поседевшая от горя мать", сразу же бросилась к моей бывшей жене, но "концов" не нашла. Моя же мать, каким то чутьём сразу определила, какие проблемы терзают Фатиму, и сразу же пообещала близко познакомить ее со своим свирепым зятем — кавказцем.

В Иране хорошо знают необузданность бывших советских подданных, и Фатиме ничего не оставалось, как обратится в свое посольство.

Дипломаты поехали на Петровку и выяснили, что в России и СНГ я не значусь и, вообще, формально нахожусь в Исламской республике Иран. И тут ей пришла мысль о возможном нашем нахождении в Таджикистане.

Она прилетела в Душанбе первым же самолетом, предварительно позвонив в Тегеран и узнав от Удавкина имена моих тамошних друзей, знакомых и номера их телефонов. В Таджикской столице случилось персональное для Фатимы чудо. В иранском представительстве она наткнулась на человека, основной обязанностью которого было слоняться по улицам города и всё видеть, слышать, запоминать. Этот

"Шерлок Холмс" рассказал ей, что неделю назад он видел на Путовском базаре девушку в родном иранскому сердцу наряде и пошел за ней. У мясных рядов — Аллах свидетель, он услышал ее фарси, и понял, что его внимание привлекла иранка. От базара до Лешкиного жилища — двадцать пять минут ходьбы, и он проводил ее, оставшись незамеченным.

Узнав все это и прихватив с собой нескольких милиционеров, Фатима с азартом бывалого охотника тут же бросилась в Суворовский барак, но нас уже не было. Мы уехали в Рамит часом раньше. Суворов вежливо сказал им, что мы отбыли или в Москву, или во Владивосток. Но милиция не поверила и провела допрос с пристрастием. Лешка, не эная, конечно о наших нагзских осложнениях, признался, что мы, наверное, рыбачим на Сардай-Мионе… Люди в серых шинелях, естественно, были против непредсказуемых издержек преследования преступников в высокогорных условиях и были таковы.

А. что Фатима? Вместо того, чтобы заняться в Таджикской столице пропагандой образа жизни исламских ортодоксов, и обращать в истинную веру испорченных Советским влиянием правоверных, она едет в Рамит и, наняв там машину, направляется в Нагз. Подозреваю, что далеко не материнские чувства владели ею безраздельно. Только неудовлетворённая страсть может подвигнуть женщину на такое глобальное преследование!

Так вот, в Нагзе она, конечно, знакомится с Резвоном, который только что осушил селевое озеро и мечтал "осушить" наши тела и души. Они бросаются в погоню, на перевале теряют двоих, хотят уже вернуться, но тут, о Иншалла, на них натыкается Бабек со своей прекрасной наложницей"…

* * *

К обеду мы были около штольни. Нас встретила Наташа. Все остальные были в рассечке. Приказав Фатиме приготовить что-нибудь к обеду, я привязал трофейных ишаков на мочажине рядом с братьями по разуму, и начал устраивать место отдыха для Лейлы. Ей явно надо было поспать. Оставив ее под присмотром Наташи, я пошел к ребятам.

Выслушав мой рассказ, и немного позубоскалив надо мной и Фатимой, они сделали вывод:

— Это, наверное, Абдурахманыч приказал долго жить! Жалко мужика, пробормотал Сергей, пытаясь скрыть довольную улыбку.

— Ну и хрен с ним! Баба — с возу, кобыле легче, — Житник радостно захохотал, с любовью рассматривая в луче фонарика самородок замысловатой формы. Бережно положив его в карман, он добавил:

— А с Бабеком не соскучишься! Если бы он шлепнул шестого, я бы его в эадницу поцеловал… А теперь его самого в Нагзе шлепнут и нас в Душанбе, может быть, искать станут. А как ты думаешь, Черный, пойдёт на нас местный народ, когда узнает о золоте?

Я его успокоил:

— Не пойдут они на автоматы! Подождут, когда уйдем домой, и к штольне побегут! Уже "лыжи смазали". Тут после нас еще килограммов пять — шесть можно надробить и намыть. Если "варежку" не будем разевать — прорвемся…

Как я и предполагал, в мое отсутствие ребята не теряли времени даром. Все самородки были выбраны. Оставалось собрать мелочь, чем они и занимались. Федя здоровой рукой дробил обломки кварцевой жилы. Сергей с Юркой насыпали измельчённую руду на брезентовое полотнище и затем, взявшись за четыре угла, долго его трясли. Потом они, словно бывалые старатели, выбирали, скопившиеся под кварецм, кусочки золота, очень похожие на стружку или опилки.

Я начал укладывать самородки в пробные мешки. Юрка стал требовать, чтобы в каждом было примерно одинаковое количество золота.

— На тот случай, если придется разбегаться в разные стороны, — объяснил он. Никто не стал спорить, потому что на этот раз Житнмк был абсолютно прав!

Мешков было восемь. По одному на каждого, считая Бабека и Лешку Суворова. Было не просто разложить самородки поровну. Они были разной величины и с разным вкраплением кварца, но под рентгеновскими взглядами Житника я справился с этой задачей.

Когда все было переработано, мы засыпали золотой песок в те же мешки, в пустоты между самородками, завязали их и подтащили к выходу из штольни. Прикинув на глаз общий вес добычи, я остался доволен.

— Гадом буду, килограмм тридцать в каждом мешке, — сверкая глазками, предположил Федя, на мгновение, позабыв о своих травмах.

— Килограммов двести пятьдесят всего. Без кварца — двести, — мечтательно продолжил Житник. Тысяч на девятьсот зеленых, а может и больше…

— Слушай, давай считать не будем, — прервал его Сергей. — Сколько дадут — все будут наши! Да и Черный говорил, что сурьмы в этом золоте полно — малоценное оно.

— Смотрите, Юрка сейчас мешки гладить начнет, — присоединился я к разговору.

— Спорим, Юрик, что ты разделил уже девятьсот на восьмерых, потом на шестерых, а сейчас потеешь, на пятерых делишь? Смотри, не перетрудись!…

— Я ему помогу, — усмехнулся Сергей. — В городе. А сейчас пойдёмте наверх. Там Фатима, небось, знатный обед приготовила и с нетерпением ждёт нас со словами: "Кушать подано!"

Все пошли к палатке, а я остался в рассечке, чтобы проститься, со ставшим родным для меня, местом. Любуясь сводами, я увидел в кровле закол. По старой своей привычке не оставлять заколов на рабочем месте я сковырнул его брошенным в углу ломиком и на обнажившейся свежей поверхности увидел кусок золота размером чуть меньше блюдца. Он призывно блестел в свете карбидной лампы и манил меня. "Ну, это уже слишком! Серега прав — жадность губит, не взирая на личности! Оставим природное сокровище местному населению. И приятно ему будет и нам не так совестно", — лениво подумал я. Хотя, зачем им золото, здесь, в горном раю, не знакомом с основными постулатами "цивилизованного" общества потребления? Передерутся…"

Выйдя на-гора, я рассказал о своей находке товарищам, но никто не изъявил желание продолжить добычу. Все, даже алчный Юрка, понимали, что оставаться еще на день опасно. А этот самородок лучше оставить на видном месте с тем, чтобы отвлечь местное население от погони за нашим караваном.

* * *

Мы быстро съели варево, явившееся верхом кулинарного искусства Фатимы: Она просто смешала все имеющиеся продукты — крупы, несколько банок "Завтрак туриста", тушенки и кильки в томате. Затем залила все водой и прокипятила.

Потом попили чаю, погрузили мешки с золотом на ишаков и пошли к нашему лагерю. Там мы быстро и аккуратно завернули золотой груз в спальные мешки и навьючили ишаков. Посидев у очага, и выпив на посошок, мы водрузили Лейлу на трофейного ишака, выглядевшего самым сильным и пошли вниз к Ягнобу. У каждого в руках был автомат. О том, что случилось с Лейлой, по моей просьбе никто не говорил. Я считал, что так она быстрей отойдёт от потрясений, выпавших на её долю. На устье Кумарха мы увидели толпу кишлачных жителей. Их было человек пятнадцать. Возглавлял митинг знакомый нам учитель. Я поискал глазами Бабека и быстро нашел его на вершине скалы. Заметив нас, он махнул рукой, призывая подойти поближе.

— Долина на замке? А ты, дорогой, как триста спартанцев! — восхитился я, приблизившись к нему. — Как дела?

— Я сказал им не ходить туда. Иди ты говорить с муаллимом[35]. Скажи, что мне человек нужен, который от меня убежал. Если с ним не говорить, он вперед домой в Нагз придет, его родственник меня и мой семья убьют! — стал говорить Бабек о наболевшем.

— Хоп, майляш, дорогой! Ты молодец! Настоящий товарищ! Я тебе мешок тилло[36] приготовил, килограмм на тридцать — довольный будешь. С этим мешком тебе в Нагзе делать нечего. В Стамбул с семьей уедешь! В Мекку будешь каждый год ездить. Ходжа — Бабек будешь!

Не зная еще, что буду говорить, я медленно подошел к толпе и почтительно поздоровался. Ответили не все и, перекинувшись парой фраз со старыми знакомыми, я отозвал в сторону учителя. Он, нехотя, отошёл, и мы сели у берега Уч — Кадо на камни.

— Похоже, вы здесь главный. Дело к вам есть. Мы золото нашли, взяли по совести и уйти хотим, — начал я говорить ему доверительно. Все знают, — недра принадлежат народу и только поэтому, мы взяли себе совсем немного. Я думаю, что большого греха в этом нет. Здесь я прожил и проработал намного больше лет, чем вы.

Дело в другом: Сейчас кроме вас никто о золоте не знает. Ну, еще тот парень, что к вам прибежал. Если вы всем все расскажете, то очень скоро вся Ягнобская долина, а потом и Гиссарская будут здесь, а золота там осталось хоть и много, но на всех не хватит! Вам сейчас об этом думать надо, а не нас судить. Тысячи людей придут сюда, выскребут золото, а вам оставят рожки да ножки. Вы всё понимаете. Я Вам, муаллим, вот что предлагаю. Идите на штольню прямо сейчас. Там, внутри, недалеко от устья, мы полтора ящика аммонита оставили. Взорвите их. Сможете? Это просто. В ящике сверху лежит патрон аммонита, из него шнур торчит. Зажгите его спичками и бегите к народу. Когда прибежите — расскажите какую-нибудь сказку. Скажите, например, что золота нет никакого, а злые духи там свирепствуют и просят оставить их в покое. А к золоту вернетесь, когда в столице все успокоится, и всех бандитов пересажают или за Пяндж отправят. А теперь решайте сами. Вы все поняли?

— Аллах вас покарает!

— Значит, поняли! Ну, пока, вернее — прощай навеки, — сказал я, немного обидевшись на то, что муаллим не оценил моё красноречие.

— Да! Того бандита, который у вас сейчас, не отпускайте. У него семьи нет, никого нет, — продолжил я. Отпустите — он таких головорезов приведет, всю жизнь потом жалеть будете! Если в живых останетесь! Пусть здесь пока поживет. Прощайте! А что касается Аллаха, дорогой учитель, одних он карает нищетой и смертью, других богатством и жизнью!

Я вернулся к ишакам, вручил поводья каждой из женщин, и мы повели караван вниз по тропе — к Ягнобу. Правильно оценив ситуацию, Юрка быстро перебрался в первые ряды, а Бабек, Серёга и Федя, озираясь, пошли сзади. Учитель вернулся к своим односельчанам и начал им что-то с достоинством объяснять.

Через час, в тот самый момент, когда мы вышли на левый берег Ягноба, за нашими спинами раздался глухой взрыв.

3. Финишная кривая.

Вот и все! Впереди финишная прямая! Часов десять пешего пути и мы выскочим на автодорогу республиканского значения Душанбе — Ходжент и на ее обочине увидим километровый столб с надписью "66 " Этот столб был хорошо известен большинству из нас еще с зиддинской студенческой практики. Именно здесь мы околачивались часами, ожидая попутки в город или до его не менее известного коллеги с надписью "56". Около него всегда было холодное "Жигулевское" пиво, и горячая, хрустящая самбуса. Или до "25"-го с его просторным универсамом, славившимся прекрасным винным отделом… С такими близкими, рукой подать, километровыми столбами жизнь становилась до того простой и очевидной, что захотелось праздника.

— Серый, а, Серый! У меня нос с утра что-то чешется. Давай заскочим в какой — нибудь ларёк и отпразднуем событие!

— Какое событие? — ехидно спросил Житник, явно намекая на случившуюся с Лейлой беду.

— И вообще, — продолжил я, игнорируя Юрку, — отсидимся там, посмотрим, пойдут кишлачники за нами или нет, а потом, исходя из обстоятельств, решим куда идти: В Анзоб или Зидды. Ишакам дадим отдохнуть, а завтра рано утречком рванем дальше!

— Расслабиться, водочки попить — это, конечно хорошо, душа и у меня просит… Но следы! По ним они могут узнать, куда мы пошли, — резонно возразил мне Кивелиди.

Но я не унимался:

— Да посмотри! Следов ишачьих на тропе полно! Ну, можно еще прогнать длинноухих вперед и вернутся стороной… А вообще, я этот разговор начал, потому что все устали! Два дня вкалывали, ночь не спали, нашелся я, — и еще твоя нога меня беспокоит. Вижу, как все больше и больше прихрамываешь. Надо бы тебя и Федю капитально перевязать.

Сергей не успел ответить, — всех нас привлек шум камня, упавшего откуда — то сверху. Бабек, не сказав ни слова, крадучись, пошел в сторону шума.

— Ну, вот тебе и пикник! — сказал Сергей и с досады пнул подвернувшийся камешек.

— Давайте, орлы, прятаться. Вон, в ту промоину…

— Да это архар, наверное. До того, как геологи появились, их было очень много… — предположил я, изучая узкий, но широкий овражек, предложенный Сергеем в качестве укрытия.

— Это не архар, — задумчиво сказал Кивелиди. — А если и архар, то с автоматом. И с третьесортными путевками на тот свет…

— Точно, архар! Вечером прямо в шкуре запечем его в яме, — облизнулся Юрка.

— В самом верху, на водоразделе с Интрузивным саем жили штук пять. Я эти места знаю хорошо. Канавы здесь документировал, сурков стрелял. А в 74-ом, вмаршруте — секретную пятидесятитысячную карту посеял. Целую неделю потом, с утра до ночи взад — вперед ходил, искал. Раза три на стадо натыкался, но сами понимаете, не до архаров мне тогда было.

* * *

Необходимо пояснить, что секретные материалы или "секреты" сопровождают геолога на протяжении всей его жизни, вернее, всей его производственной деятельности. К ним обычно относятся карты с нанесенными высотными отметками и горизонталями[37]. Серии аэрофотоснимков и отчеты, содержащие сведения о запасах стратегического сырья.

Серьезное отношение к секретам прививалось с первого курса, а потеря всегда воспринималась, как катастрофа, или стихийное бедствие, потому, что такое ротозейство каралось первыми отделами длительным лишением доступа к оным, что фактически было однозначно отстранению от мало-мальски важных геологических дел. Но многое в системе охраны секретов вызывало улыбку. К примеру, еще молодым специалистом я писал отчет, содержащий сведения о запасах олова на только что опробованном месторождении. И каждое утро вместо меня в первый отдел ходил мой главный геолог, брал, написанные мною страницы и возвращал их вечером. А один мой приятель имел крупную неприятность, не сдав в первый отдел прекрасный крупномасштабный космический снимок, полученный в подарок на какой-то международной конференции. Ему и голову не пришло, что надо секретить от "них" их же снимок.

— Ну и что, Юра? Нашёл карту?

Впервые я услышал речь Феди, напрочь лишённую жаргонных изысков и поэтому казавшуюся искусственной[38]. "Человек — загадка"! Очередной раз констатировал я про себя, но ничего не сказал, так как уже надоел всем своими экзерсисами.

— Нашел! Рядом с сурчиной норой валялась. Я залег там, а сурок — скотинка, целый час из нее не показывался. Так я решил время даром не терять и маршрут свой на карту нанести. А когда сурок вылез — большой, как собака, красно-рыжий, прямо огненный, отродясь таких не видел, — забыл обо всем…

Пока Житник досказывал, холодящие кровь, подробности поимки и разделки сурка, мы с Лейлой затаскивали в овражек "Черного".

Неожиданно, откуда-то сверху раздалась длинная автоматная очередь. "О, господи! Опять война! Когда это кончится?" — подумал я и вместе с Лейлой упал на землю. С нами упал "Черный".

Приземлившись на наши руки и головы, бедный ишак забился в предсмертных судорогах. Пули угодили ему в висок и круп. Через несколько секунд, истекая кровью, он покинул белый свет…

Я закрыл его прекрасные, полные отчаяния глаза, и дал себе слово, что живым меня ни одна тварь не возьмёт!

— Не стреляйте! — приказал Кивелиди, увидев, что мы с Юркой готовим автоматы. — Бабек там. Его можем подстрелить.

— А ты, дорогой, уверен, что это не Бабек, стрелял? — ехидно откликнулся Юрка, залегший за камень. Этот парень до обеда с нами, а после обеда — с вами.

— Вряд ли. Он бы всех нас пришил! Отошел бы метров на десять, и вон с того камня положил. А мы, похоже, все целы, — ответил ему Сергей.

Лишь только он закончил говорить, раздался одиночный выстрел, эхом рассыпавшийся в скалах.

— Может быть, это Бабека подстрелили… — тут же заволновалась Наташа, лежавшая рядом с Сергеем, — Надо туда идти…

— Нет, в него бы очередью стреляли, — успокоил я ее.

— Наш Чингачгук шума лишнего не поднимет. Вон, он бежит! И кажется, со вторым автоматом!

Несколько минут спустя, Бабек, улыбаясь, рассказал нам, что нас обстрелял сбежавший приспешник Резвона. Все это время он шел за нами и ждал подходящего момента.

Когда Бабек наткнулся на него, тот выстрелил первым, но его автомат заело, и Бабек убил его. Чуточку придя в себя, мы вспомнили о "Черном". Струйка густой крови стекала с его головы в дорожную пыль. Такая же струйка сбегала с его бедра.

— Похоже, это знак для меня… Следующим буду я! — мрачно сказал я, рассматривая поверженного тезку и, немного помедлив, с озабоченным видом спросил Житника.

— А ты, Жорж, не контужен?

— Нет. А что? Житник чувствовал подвох, но пока не понимал, в чём он проявится. А я как ни в чём не бывало, продолжил:

— Странно, я ведь своими глазами видел, как пуля ударила тебе в лоб и отскочила…

Все русскоязычные загоготали, Сергей успокаивающе похлопал Юрку по плечу, клятвенно заверив, что сам не прочь иметь такой же котелок.

Бабек, поняв из сказанного мною, чуть больше, чем, оставшиеся в живых ишаки, тут же предложил скинуть с тропы "Черного" и переложить его ношу на вышеупомянутых стоиков. Взяв беднягу за ноги, мы оттащили его к ближайшему обрыву и сбросили вниз.

Тотчас высоко в небе закружились два орла…

Юрка сделал мне зверское лицо, и я понял, что расплата настигнет меня, "когда её совсем не ждёшь"!…

— Господа! Банкет по случаю успешного завершения золотодобывающих работ переносится на безопасное расстояние,

— сказал я, отирая с ладоней кровь "Черного".

— Когти, короче, надо рвать. И чем быстрее, тем лучше. Вдруг, кто-нибудь очень храбрый и с детских лет, мечтающий о Париже, словно Джин из бутылки, возникнет на нашем пути?…

— Ты прав. Драпать надо не жалея башмаков, — согласился Сергей.

— Но сначала давайте решим, как отсюда выбираться будем. Черный, ты можешь выдать исчерпывающую рекогносцировку?

— Да все очень просто. В трех километрах отсюда, близ устья реки Тагобикуль, тропа разветвится на две: Одна из них пойдет прямо, по левому берегу Ягноба, и примерно через двадцать километров выскочит на первый снизу серпантин автодороги через Анзобский перевал. И кишлаков по этой тропе полно и, наверняка, в них полно своих Резвонов! Вторая тропа заберет влево и пойдёт вдоль долины Тагобикуль. Затем уйдет к Зиддинскому перевалу через Гиссарский хребет. От этого перевала до кишлака Зидды рукой подать — часа за два доберёмся. Меня волнуешь ты и Федя. Как вы себя чувствуете?

— Удовлетворительно! — бодро ответил Сергей за себя и за Федю.

— Я тоже за этот вариант, — вступил в обсуждение Юрка,

— Тем более, если через шесть километров после Даганы свернуть по хреновенькой боковой тропке вправо, можно вернуться на анзобскую тропу. Будет куда свернуть, если вдруг погоня образуется…

— Значит, пойдем по зиддинской тропе, тем более Суворов нас там дожидается, — заключил обсуждение Сергей, и, обернувшись к Фредди, крикнул:

— Фёдор, иди сюда! Мы тут решаем, что с тобой делать. Черный предлагает для пущей сохранности сломанную руку аккуратно отрезать и в рюкзаке нести. А Юрка, вот, с ним не соглашается и предлагает тебе на месте перелома суставчик сделать. Рассверлим, говорит, дырочки у обломанных концов, посадим их на ось…

— Сделайте суставчики своим "игрушкам — балдушкам"! От баб не отобьётесь! Казановы хреновы!

Мы поняли, что Федя на пределе и шуток уже не понимает. Впрочем, это состояние испытывал каждый из нас, включая Фатиму…

Надежно зафиксировав Федину конечность и перевязав Сергея, мы тронулись в путь. Далеко внизу серебрился Ягноб, за ним взбирались к небу отроги Зеравшанского хребта. На склоне одного из них разбросал свои сакли и ячменные поля Дехиколон, очень похожий на лилипутское поселение..

По тропе, ведущей к кишлаку, игрушечная лошадь везла мешки с сеном. Стайка крошечных детей с кувшинами бежала к роднику… Похоже, там Рай… Все в порядке, все по расписанию!

Наше приподнятое настроение передалось ишакам. Они шли быстро, и мы едва поспевали за ними. Сережка балагурил, лицо Юрки сияло. В его мечтательных глазках отражалась Наташка с кучей детишек. Я не сводил глаз со стройной фигурки Лейлы, шедшей передо мной. Хотя ее длинное платье скрывало завораживающие линии тела, мои глаза легко проникали сквозь плотную черную ткань, и время от времени, загорались страстью.

Но скоро тропа запетляла между крупными, высотой в полтора — два человеческих роста, глыбами, и я отвлекся, определяя по старинной привычке их петрографическую принадлежность. И когда я пришел к выводу, что большинство из них сложены либо среднезернистыми гранитами, либо биотитовыми роговиками, из-за глыб, а, может быть, и из-под земли выскочили люди в разноцветных халатах и спустя мгновение — Аура Счастья и Удачи, доселе сопровождавшая наш караван, растаяла в прозрачном горном воздухе.

Да и как же иначе! В одно мгновение мы были связаны и посажены под глыбой кварцевых диоритов.

"Господи, опять двадцать пять! — думал я, пытаясь выморгать песок, попавший мне в глаза при пленении. — Но сразу не убили… Это плюс. Значит, будут мучить — это минус. А может, просто набьют морду и отпустят? Во всех неприятных вариантах обычно есть свои положительные моменты…"

И очень скоро эти положительные моменты посыпались как из рога изобилия.

Во-первых, Лейла сидела рядом со мной, и ее круглая коленка преднамеренно касалась моей. Во-вторых, она не казалась расстроенной крутым поворотом событий. В-третьих, из толпы наших победителей выступил… Учитель.

Это было похуже коленок, но все равно очень здорово: Вряд ли интеллигентный человек станет поджаривать нам пятки и, тем более, снимать с живых кожу.

Или, подобно Резвону, сажать не кол. А в — четвертых, спустя минуту, откуда-то сбоку к Учителю, выскочил мой бывший верный пекарь Нур и стал ему быстро говорить что-то по-таджикски. Лейла тут же перевела, что наш инвалид Федя, не смотря на открытый переломом, и скальпированный череп, при задержании вырвался из рук двух дюжих нападавших и, проявив изрядную прыть, скатился вниз к Ягнобу. Нур со своим племянником бросился за ним в погоню, но не догнал, однако видел, как Федя упал в Ягноб, и его унесло течением.

— Братцы! — вскричал я, обращаясь к загрустившим товарищам. — Наш Фредди сплыл!

— Не сплыл, а в Ягнобе утонул, — хмуро поправил меня Юрка, немного понимавший таджикский язык и понявший суть Нуровского сообщения. — Очень большая разница, дорогой…

— Жорик, милый, ты наивен, как ребенок! Каждый из нас знает, что Фредди не тонет!

— Ну, допустим, что сбежал… Но вряд ли он со своей рукой выплыл. — Вступил в разговор Сергей.

— Да я и сам, Серый, не верю, что Фредди выплыл. Но, может быть, ему повезло… До сих пор ведь везло…

Нашу беседу прервал учитель:

— Вы извините, что я вмешиваюсь в вашу беседу, но разрешите мне сказать:

— Не стоит, наверное, убеждать вас, что украденное вами золото принадлежит жителям долины. В качестве же наказания за грабеж, вам назначаются каторжные работы на известной вам золотоносной штольне. Срок будет установлен позже, но во всех случаях он будет не менее трех лет…

— Ты шутишь, паря! Ты, бля, в какие игры играешь? Каторжные работы! Начитался исторических романов, Робин Гуд, твою мать! Бери золото и вали отсюда! взорвался Житник.

— Шутить с вами я не намерен! Вы скоро поймете, что я никогда не шучу. Завтра вас закуют в кандалы.

Его самоуверенный тон прямо взорвал меня!

— В кандалы? Господа! Минуточку внимания! Мы находимся в эпохе рабовладельческого строя, взятого на вооружение ярым приверженцем марксизма — ленинизма! Вам с вашей фантазией, батенька, нужно не здесь воздух портить, а на рудниках Гулага, как минимум! Я так понимаю, вы просто не хотите нас отпускать?

Выдержке Учителя можно было позавидовать.

— Да! Вы недавно, совершенно правильно говорили, что золотая лихорадка нам ни к чему. Убить вас без суда я не могу. Принципы не позволяют. Так что побудете пока здесь, поработаете с пользой, а там посмотрим…

— А с кандалами вы серьезно?

— Я ведь уже сказал, что не шучу никогда…

— Что ж! Это, в общем-то, неплохо. То, что не шутите… Легче будет угадывать ваши поступки. А что диктуют ваши принципы в отношении слабого пола? Как вы поступите с нашими женщинами?

— Они останутся с вами. Если, конечно, захотят. И тоже будут закованы. Если они выберут проживание в кишлаке, то им будет обеспечен менее жёсткий режим содержания. Они смогут преподавать у меня в школе…

— Фарс какой-то! Я, кажется, сплю и вижу дурной сон…

— Сон? По законам нашей Республики вам полагается расстрел с полной конфискацией имущества!

— Так, значит, мой телевизор "Рубин" выпуска 1976 конфискуете? Поделом вам! Но, — продолжил я, — не передавая нас властям, вы совершаете тяжкое преступление… Может быть, отбудете вместе с нами срок, полагающийся вам за самосуд? Пообщаемся… Человек вы, судя по всему, неординарный…

— Власти в настоящий момент не могут обеспечить безопасность нашего населения, — не моргнув глазом, ответил Учитель. — Следовательно, мы сами должны позаботиться о себе.

Нас тщательно обыскали, ограбили уже по мелочи. Отобрали часы, перочинные и охотничьи ножи, деньги, потом построили в колонну и повели назад в нашу штольню! Они ее вовсе не взрывали. Услышанный нами взрыв был хитростью, призванной усыпить нашу бдительность.

— Расчетливый Доцент, — сказал вполголоса Сергей. — И очень хитрый! Сдается мне, что он того парня, Бабековского кореша, намеренно подпустил. Как Коня Троянского. Раненого. Нас отвлек, расслабил и от него избавился…

— И время выиграл для обходного пути… — добавил я. — Стратег! Не удивлюсь, если окажется, что у него дома припрятаны погоны майора!

— На хитрую задницу с резьбой всегда есть хрен с винтом, — зло, не оборачиваясь, бросил Житник. — А волосы-то у него светлые, не иначе "Белая геолога" спала с его мамой…

— Очень хитрый муаллим. Я сам сильно удивлялся, зачем тот человек раненый, слабый совсем, к нам пошел, — подхватил Бабек и, нервно подергав связанными за спиной руками, неожиданно горько запричитал:

— Савсем плохо теперь будет. Автомат нет, ружье нет. Савсем маленький теперь человек я. Маленький, как муха…

— А ты к ним переметнись. И баб иранских с собой возьми. Нам без них легче будет… — ехидно посоветовал ему Юрка.

— Я хотел. Подходил, тихо с ним говорил. Он голова качал и сказал: "Ты очень много человек убивал. Отвечать теперь должен".

А женщина, Фатима и Фарида, кишлак с ним пойдут. Он говорил, что они не виноват ни в чем!

Все замолчали. По полным грусти глазам товарищей я понял, что наметившаяся пауза заслуживает немедленного уничтожения.

— Вы знаете, — начал я излагать первую, пришедшую в голову мысль: Как ни странно, но фанатизм учителя, обнадеживает. Надеюсь, что скоро с ним и его гвардией мы распрощаемся. Идеи, взлелеянные конкретным человеком, во все времена заводили в тупик. Он сам очень скоро поймёт несостоятельность своих замыслов.

— А если не скоро? Или не поймёт? Ты что, предлагаешь мощной умственной атакой рассеять его уверенность в том, что мы принесли несчастья на его родные просторы? — злорадно усмехнулся Сергей. — Представляю, как после сеанса гипноза, он, со слезами на глазах, вернёт золото и проникновенно скажет:

"Возьмите, друзья! Это единственное, чем я могу отблагодарить вас за приятное знакомство!" Чепуха! В жизни все проще: либо стража заснет, либо мы средь бела дня ее перебьем…

— Или она нас… — услышал я сзади дрожащий голос Наташи. — Я чувствую, что все это очень плохо кончится…

Мы замолчали и до самой штольни не проронили ни слова.

4. — О боге, о вере, о жизни…

Через два часа мы уже сидели в штольне. Фатиму и Фариду отправили в Дехиколон. Снаружи осталась стража из трех человек. Перед тем как завалить за лаз, нам бросили подстилку, чайник с родниковой водой, несколько сухих лепешек и найденные в нашем лагере консервы.

Оказавшись в полной темноте, мы потихоньку занялись обустройством. После недолгих разговоров, ночевать решили в промежутке от устьевого, до первого завала. Семь квадратных метров на шесть человек было маловато, но зато здесь чувствовался приток свежего воздуха.

Место общего пользования было решено устроить в забое. Для полного интима мы завесили его куском палаточного брезента, на котором ещё совсем недавно трясли руду.

Как только вопрос с ночлегом был решен, Лейла попросила предать земле тела покойников, и мы похоронили их за вторым завалом. Когда бедняг укладывали в вырытую наспех яму, они развалились. У Васьки отлетела голова и правая нога. Уцелевшая левая нога в могилу полностью не поместилась и торчала наружу. Ее пришлось отломить и завалить под стенкой.

Закончив общественные работы, мы принялись обустраивать личные гнездышки.

— Ну, дела! Дожили! — проворчал Сергей, разворачивая спальный мешок, резко пахнущий плесенью.

— Это воля Аллаха, — начала говорить Лейла. — Вы мало верите в бога, и он вас карает!

— Мы совсем не верим! Нас так воспитали! Проблема существования бога не была главной для советского человека. Главный вопрос и вполне злободневный — это: "Существует ли загробная жизнь"…

— Опять ты, Чёрный, за старое! Как свободная минута, так ты тут как тут со своей чумной философией! — Житник, ворчал на удивление добродушно.

— Юр! А ты веришь в загробную жизнь? — задумчиво спросила его Наташа.

— Веришь — не веришь! В любом случае закопают! Давайте спать! Я верю, что завтра, ближе к ночи, у нас от усталости не будет желания не только говорить, но думать!

— Ты нас всех обрадовал своими простыми словами, — прокомментировал Сергей грустные воззрения Жоржа на Жизнь после Смерти… А я, маясь от бессонницы, добавил:

— Скоро люди в белых халатах начнут клонировать себе подобных с необходимыми качествами. Эти живые роботы будут делать то, что захочет Человек! Их расселят, к примеру, на Марсе или даже на Венере. И кем мы, грешные, будем для них?

— Богами, твою мать! — проскрежетал Житник. Вы дадите трудовому человеку спокойно отдохнуть или нет!

— Отдохнёшь на том свете! А сейчас наслаждайся жизнью! Представь, что ты Бог! Думай о своих овечках, то есть о нас! И не мешай своей пастве общаться перед сном!

Юрка взвизгнул:

— Я слышу только твой мерзкий голос! Остальные или спят, или молчат! Но раз ты так мечтаешь, я устрою тебе, божьей овечке, в волчьей шкуре, встречу с настоящим Господом! Вне очереди! Пообщаешься, а потом мне лично расскажешь о своих впечатлениях!

Нервы Житника были явно на исходе, и я воскликнул:

— Да не верю я в загробную жизнь! Успокойся! Хотя не верить становится все опаснее и опаснее. Прокажённым себя чувствуешь. В Иране, когда узнали, что я неверующий, прилепили клеймо: Коммунист. У них это равносильно дьяволу…

А я даже комсомольцем не был! Не приняли, сославшись на мои закордонные приоритеты. Битлов любил без памяти….

— Вечно ты во что-нибудь вляпаешься, — вздохнул Сергей.

Я хотел продолжить дискуссию, но Лейла решила иначе.

— Не надо больше об этом, — проворковала она, прикрыв мой рот маленькой ладошкой. Ею же нашла мой лоб, приподнялась, нежно поцеловала влажными горячими губами и прошептала:

— Бог милостив! Он нам обязательно поможет…

Ей явно было не по себе после сегодняшних событий и так же, как и все, она не могла до конца поверить в случившееся пленение.

Никто, конечно, не собирался ехать за золотом и обратно на мягких подушках белого "Мерседеса". Но столько погонь, засад, смертельного риска могли бы придумать только папаша и сынок Дюма…

— Вы будете смеяться, но где-то в глубине души я всегда мечтал поносить кандалы. Наверное, повлияли, книги, прочитанные в детстве. Что-то в этом есть романтичное — каторга, цепи, кандалы…

— На галеры бы тебя посадить! На сутки! — прошипел, всё ещё бодрствующий, Юрка. — Помахать пудовыми вёслами, пока концы не отдашь!

— А что? Гребля — мой любимый вид спорта! Кстати, кто мечтает опробовать сортир?

— Ты, Чёрный, ври да знай меру! У тебя не гребля любимый вид спорта, а… ловля рыбок на червячка… — Житник окончательно взбодрился и первым пошёл вглубь штольни, чтобы спокойно посидеть над золотишком.

Через несколько минут я и Сергей присоединились к Юрке.

— Жаль, света нет! Золота не видно! — то и дело сетовал он.

Тут до фига еще оставалось…

— Завтра увидишь… Когда экскременты свои убирать будешь, — кряхтя, успокаивал его Сергей.

— Да… Между прочим, за долгую свою полевую жизнь, куда я только не "ходил"… Особенно мне нравилось делать это в тайге, в буреломе! Выберешь дерево с обзором, заберешься повыше, штаны спустишь, обмажешься чем-нибудь от насекомых и сидишь, природой любуешься. Белочки по кедрам скачут, бабочки порхают, а сверху, руку только протяни, — гроздь висит кроваво-спелого лимонника… Красота! Сплошная поэзия!

— Или на вершинке повыше, на проталинке… — подхватил тему Сергей. — Красота! Кругом — ледники, пикушки заснеженные… Найдёшь местечко, где подснежников поменьше, посидишь полчасика, и легко на душе становится — не описать! А в полевой сумке мешочки пробные[39] припасены для "большого" случая… Особенно я любил байковые или ситцевые с маленькими цветочками…

— А в пустыне, когда ветер сильный, туго с этим делом, — вспомнил я недавно приобретенный горький опыт Дашти-Лута. — Не знаешь, куда и полетит…

…Внезапно, с болью в душе я ощутил, как Поэзия и Проза жизни сплелись в экзотический клубок, распутать который было по силам только искалеченному Федору. Я понимал это, как никогда ясно и мечтал о том, чтобы Федя был жив…

* * *

Вернувшись на свои места, мы улеглись и мгновенно заснули. Мне, как обычно, снились кошмары. Проснувшись от очередного шока, я растолкал Серёгу:

— Слушай! Может быть, попытаемся через часик — другой выбраться отсюда? По крайней мере, проверим охрану на вшивость!

— Хочешь выход разобрать? — встрепенулся он.

— А что? Попытка — не пытка! Похоже, пока мы им нужны, они не будут нас пускать в расход. Пока не будут… Но как только учитель получит от нас то, что хочет, нас сразу же "отправят в гости к Богу!"

Чувство близкой развязки настолько обострило мою память, что я мог кусками вырывать строчки из песен ВВ. Именно те, где говорилось о смерти!

Через пару часов, отдохнув и собравшись с мыслями, мы начали разбирать выход. Я осторожно вынимал камни и передавал их Сергею, а тот — Бабеку.

Дело шло медленно, но верно и, главное — практически бесшумно. Лишь единственный раз я не удержал в руках большой камень, и он со стуком упал мне под ноги. Мы застыли на мгновение и со страхом начали вслушиваться в доносившиеся извне звуки. Но, там, наверху, было тихо. Лишь иногда слышался лай собак.

— Кажется, нет никого… — прошептал я.

— Спят, суки! Сейчас мы их замочим! — размечтался Житник.

— Не думаю… — засомневался Сергей. — Затаились, гады…

— Не похоже, что там кто-то есть… — встрял я, продолжая разбирать выход.

— Если бы кто там был, то уже давно поднял всех в ружьё. Со мной все согласились и с упорством стахановцев продолжили работу.

Прошло не более пяти минут: В результате самоотверженного трудового порыва мы проделали отверстие сбоку от бывшего лаза, заваленного огромными камнями и прикрытого деревянным настилом. Я вылез первым и затаился, напряженно вглядываясь в темноту и улавливая едва различимые звуки. В этот момент я чувствовал себя не хуже любой овчарки.

— Никого… Смотри ты, никого нет! — прошептал Сергей, выбравшись вслед за мной. — Что-то мне не по себе. Что теперь делать будем?

— Не нравиться мне все это… — прошипел я.

В это время из лаза вылез Житник. Секунду он лежал, озираясь, рядом с нами, затем быстро вскочил и опрометью рванул вниз по склону.

— Может быть, он и прав… — пробормотал Сергей, глядя ему вслед.

— Давай всех наверх, — ответил я раздраженно, мысленно сокрушаясь тому, что никто из нас не подумал, что мы будем делать, выбравшись на волю.

— Вон, уже светает, драпать надо.

"Никто не думал, что так повезет… Становимся пессимистами, перестаем верить в удачу…" — думал я, помогая Бабеку выбраться.

Как только он сделал несколько шагов — все встало на свои места. Ночная тишина со всех сторон взорвалась разноголосым лаем и через несколько секунд на нас набросились разъяренные волкодавы. Их было пять или шесть штук.

Бабек побежал в сторону скалы, но его сбила с ног огромная овчарка и принялась грызть. На меня бросились сразу две собаки. Я успел протолкнуть самой крупной из них руку в пасть и схватить за язык. Она жалобно завизжала, и стал вырываться. Вторая собака вцепилась мне в левое запястье, к счастью защищенное отвёрнутым обшлагом штормовки, и стала тянуть на себя. Я упал на нее и придавил своим телом. Сергею повело меньше всех. На него напал вожак. Он вцепился в плечо и опрокинул его на землю. Кивелиди, как мог, защищал лицо.

В это время к полю боя, не спеша, подошли трое охранников с автоматами. Оживленно переговариваясь, они стали смотреть на неравную схватку.

Было понятно, что основная задача своры заключалась в том, чтобы испугать нас и подавить всякое желание повторить побег. Когда волкодав, лежавший подо мной вырвался, охранники разогнали и остальных, тыкая в их головы дулами автоматов. Пока мы приходили в себя, один из охранников сходил в глубь промплощадки и принес новенькую аптечку и большую керосиновую лампу. Из штольни поднялась Лейла, за ней Наташа. Слава богу, что они не успели вылезти раньше! Вместе с Наташей они осмотрели Сергея. Правое плечо было изрядно порвано. Моя рана на запястье не представляла опасности. Лейла вручила мне найденный в аптечке перевязочный пакет. Я приладил его к руке, затем уселся на камень и стал наблюдать, как Наташа перевязывает Сергея, а Лейла осматривает Бабека.

* * *

После оказания друг другу помощи, мы вернулись в штольню и стали обсуждать Юркин побег. В конце концов, предположив, что Житник вряд ли будет рисковать своей жизнью ради нашего освобождения, мы улеглись спать.

Укрыв Лейлу, я попытался заснуть, но не мог. Мысли о безопасности моей дорогой возлюбленной не давали мне покоя…

"Надо непременно убедить Лейлу уйти в кишлак, — думал я. — Поживет там немного и с первым караваном, вместе с матерью и тёткой уйдут в город. Потом переберется в Париж к папаше, найдет себе мужа. Кругом полно настоящих мужчин…

Я другой! Кто-то сидит во мне и гонит "туда — не знаю куда, чтобы взять то — не знаю что!"… Наверно все предыдущие жизни были под стать теперешней, непутёвой…"

* * *

Внезапно я заснул. Сначала мне привиделась стая рычащих волкодавов, с вымазанными кровью мордами. А когда они исчезли, я увидел себя где-то в бескрайней степи, среди покосившихся кибиток, загонов, полных блеющих овец и молчаливых лошадей… Привычность окружающего пейзажа давит, рождает недовольство, постепенно перерастающее в негодование… Я мал, незначителен, и жалок. Я пытаюсь понять, что со мной, кем я прихожусь всем этим овцам и баранам…

…Я вливаюсь в стадо. Вижу себя, взлетевшего в седло лучшего скакуна.

Прочертив вздернутым подбородком небрежную кривую, скачу прочь от всех навстречу восходящему солнцу… Конь, подстёгиваемый моей безжалостной плетью, мчится слишком медленно. Внезапно моя душа разделилась…

Я вижу себя, гарцующего рядом с красавицей, напоминающей Лейлу. Я кричу ей, что удалец, кружащийся около неё, не я, а злой дух Гуль[40]… Лейла меня не слышит, она смеётся вместе с оборотнем… Я следую за ними словно призрак.

…Привальный костер горит, жадно пожирая сучья… Он торопится к своему концу. Он выгорит дотла и превратится в эфир… Вокруг удивительный мир… А я скачу к вечно отступающему горизонту! Он хранит тайну! Вперед, вперед! — Ты не спишь, милый? — услышал я сонный голос Лейлы. Из-за акцента слово "Милый" получилось каким-то особенным. Я крепко обнял её и с жаром поцеловал: — Всё сделаю, чтобы ты была счастлива! — проворковал я и со спокойной совестью уснул до утра.

5. Кандалы и цепи…

Утром под дулами автоматов мы вышли на промплощадку. Как только мои глаза привыкли к яркому свету, я приблизился к Лейле, отстранено взиравшей на пенящуюся далеко внизу речку, и поцеловал ее в затылок. Она обернулась и, увидев испачканные кровью штаны, прижалась ко мне и беззвучно заплакала. Обняв друг друга, мы молча стояли несколько минут.

Неожиданно мое внимание привлек стоящий за ее спиной ящик с цепями. Эти густо смазанные солидолом железки привез на Кумарх снабженец Фернер. Рядом лежали метровый кусок рельса, которому, видимо, предстояло служить наковальней, и браслеты, сделанные из колонковой стали.

Наверняка, весь вчерашний вечер и всю ночь, кишлачный кузнец гремел железом в своей допотопной кузне. Дело свое он явно знал.

— Смотри, смотри! — закричал вдруг Бабек, указывая пальцем в сторону родника.

Мы все уставились в указанном направлении и увидели Юрку. Он, связанный по рукам и ногам, лежал у кострища. Мы подошли поближе и увидели, что собак хватило и на его долю.

— Что уставились? Если бы не собаки…

— Если бы, да кабы… Положили б нас в гробы, — отозвался Сергей и начал осматривать раны Житника.

— Засохло уже все… — пробурчал тот. — Догнали они меня, порвали немного, но я вовремя успел на скалу залезть. До утра они меня сторожили, пока Нур не пришел… Давайте, развязывайте, чего смотреть?

Мы развязали Юрку, уселись рядом с ним и начали осматривать, полученные ночью, раны.

— Ничаво, ничаво! — бывает савсем плохо! Пожалел нас Нур.

— Завтра все заживает. Пошли, железо будем вас одевать…

Начали с Сергея. Сковали его по всем правилам, — намертво заклепали браслеты, ручные и ножные цепи соединили перемычкой. Затем пришла моя очередь. Когда дело дошло до ножных цепей, я хотел подсказать насчет целесообразности прикрепления к ним пушечных ядер, но сдержался, убоявшись гнева товарищей.

Через полчаса мы все, кроме Лейлы и Наташи "весело" бренчали цепями.

Доцент, — этот влюблённый в Фемиду миротворец, пощадил женщин, но через Нура, исполняющего, видимо, обязанности начальника каторги, передал мне, что не закованы они условно, и любое нарушение режима скажется на них, нашем самочувствии и рационе.

Еще нам Нур сообщил, что дневная норма руды на шесть человек определена в пятьсот килограммов. Кроме того, в кратчайший срок нам предписывается наладить и ввести в действие процесс обогащения золотоносной руды. Низкая производительность труда тоже будет наказываться урезанием пищевого довольствия. Через час он ждет от нас устного перечня материалов, необходимых для организации добычи и обогащения руды.

— Горно—обогатительная артель по имени: "Крушение Светлых Надежд" торжественно клянётся! Работать, пока смерть не разлучит нас! — Я пошутил, но никто даже не улыбнулся!

— Ну, тебя! И чего ты резвишься? — нервно сказала, осунувшаяся за ночь, Наташа:

— Как будто в пионерский лагерь попали…

— Понимаешь, не принимает моя многострадальная душа и мой воспалённый мозг все это, хоть убей, — виновато ответил я, глядя на девушку.

— Агония мышц моего языка будет продолжаться долго, поэтому придётся терпеть! Понимаешь…

— Понимаю, потому что второй раз за последний год, переживаю подобное потрясение, — медленно и тихо выговорила Наташа.

Она сидела на камне, уставившись в землю и бездумно, как четки, перебирала звенья цепи, сидевшего рядом. Юрки.

— Как будто кинофильм смотрю, про себя… — продолжила она грустно:

— Мыслей в голове нет. И сердце почти не бьётся. Внутри меня холод и пустота!

— Потерпи, пройдет все!

— Шел бы ты… Лейлу успокаивать… — нехотя повернул ко мне голову Житник.

Я осмотрелся и вполголоса доложил:

— Послушайте! Я заметил, что постоянного персонала здесь — всего три человека! Нур и два стражника. Один сидит на скале, там над штольней. Видит все, как на ладони. Второй вокруг штольни ходит. У всех автоматы. Но, судя по их глазам, — служили в стройбате, и их бывший командир, не сойти мне с этого места, поклялся на Уставе, не допускать их к оружию даже в случае атомной войны.

— Нада работать! Золото копать! Давай, говори, что нада привозить, — прервал разговор дюжий напарник Нура, больно ткнув дулом автомата мне в плечо. — Сидеть не нада, работать нада! Давай!

— Отвали, гад! — огрызнулся я. — Нур! Иди сюда!

Нур быстро подошел и, как обычно, услужливо улыбаясь, взглянул в глаза.

— Слушай! Ты о Женевской конвенции слышал?

— Какой женский конь? Лошадь? Учитель ничего про лошадь не говорила…

— Короче, если кто будет по-хамски к нам относиться, я лично тебе голову оторву. Ты меня знаешь. Под пули пойду, но оторву! Понял?

Нур меня знал. Знал, что в молодые годы, если меня задевали хоть словом, то я, не раздумывая, лез в драку, а потом уже разбирался. И мало было на разведке людей, желавших со мной столкнуться. Да и видел, наверное, как я однажды студента блатного за руку водил, как малыша, по промплощадке… Учил относиться уважительно ко всем, кто работает в поле. Буром на меня пошел, зелень пузатая! Ростом под два метра, амбиций ещё больше, а в итоге — сопли по лицу размазывал…

Видимо, вспомнив все это, Нур подошел к напарнику, и сказал пару фраз по — таджикски. Тот стал быстро говорить что-то про муаллима, но потом махнул рукой и отошел в сторону.

— Давайте, что ли и в правду работать? — предложил тут Сергей. — Начнем, как говориться, вживаться в образ. Тем более за ударный труд кормить обещали. Предлагаю начать с промывочного агрегата. Вода тут есть. Надо доски для бутары заказать, четверти куба хватит. Шкур овечьих пару. Ну, конечно, инструмент всякий, гвоздей. Но бутара[41] — это просто! Как породу крошить будем? Пусть, что ли мельницу внизу, на реке ставят! Вручную много не надробишь… Полтонны в день мало не покажется…

— Заставят долбить. Никуда не денешься, — каторжники мы, не забывай, — покачал я головой.

— Ну, тогда пусть снимают емкость с компрессора. Там, на Кумархе, наверняка есть. Если ее разрезать надвое, две неплохие ступы получится. И пусть подберут что-нибудь тяжелое для пестиков.

— А как будем порода ломать? Аммонит пол — ящик остался… — начал Бабек. — Вручной трудно будет.

— Ты забыл, где находишься? На каторге, дорогой, на каторге! — похлопал я его по плечу. — Помнишь фильмы о фашистских концлагерях? Изможденные люди-скелеты в полосатой черно-белой униформе долбят крепчайший камень… Вот один из них, сгибаясь от тяжести, тащит обломок мрамора… Но силы оставляют его! Он падает в грязный снег. К нему подходит мордатый, брезгливый эсэсовец в черном мундире и, презрительно затушив сигарету о бледный, вспотевший лоб узника, равнодушно стреляет ему в висок…

— Хорошо говоришь! Вот бы тебя… — начал говорить Житник, но его прервал Нур.

— Готово план? Скажи, что надо!

Мы ему обстоятельно рассказали, что нам потребуется для добычи и обогащения руды. Когда он заверил нас, что все понял, я поинтересовался, почему нет Учителя.

— Он кишлак сидит. У него очень много важный вопрос. Днем придет, важно ответил Нур, явно копируя манеры босса.

В это время внизу появился четвертый вольный член старательской артели. Он привел с собой трех наших ишаков с поклажей и одного нам незнакомого, тащившего две половинки расщепленной рудостойки. Мы, спотыкаясь о непривычные еще цепи, быстро разгрузили их. Все наши пожитки были на месте, за исключением, конечно, Юркиных двустволок, канистры со спиртом и мешков с золотом.

После разгрузки я попросил девушек приготовить что-нибудь поесть, а Бабека отправил в рассечку посмотреть, сколько осталось взрывчатки. Сам же с Сергеем и Юркой пошёл к ручью, мелодично вызванивая чуть ли не Бухенвальдский набат. Посидев с минуту, мы начали готовить водовод для бутары.

Погонщик ослов, попив чаю, погнал их в кишлак за нашими заказами.

Девушки приготовили рисовую кашу со свежей бараниной. Хорошо поев, и выпив крепкий зеленый чай, мы с Сергеем побрели в штольню выгребать остатки руды, отбитой нами позавчера. Юрка решил расчистить штольню, — ему надоело ходить по ней на четвереньках.

До обеда он значительно расширил лаз сквозь устьевой завал, а мы, не спеша, вынесли из рассечки около полтонны золотокварцевых обломков и всякой рудной мелочи.

Когда я в очередной раз вылез из штольни с обломком, в котором весело сверкали чешуйки золота, то предстал перед Учителем.

Его лицо было строгим и непроницаемым. Не обращая внимания на наши вопросы, он без сопровождения сходил в штольню и, вернувшись, приказал переделать устье в нечто подобное колодцу, с тем, чтобы по ночам его можно было накрывать прочным деревянным щитом.

Приказ Юрке, конечно же, не понравился и он нецензурно высказавшись добавил:

— Когда коту делать нечего, он яйца лижет.

Учитель ничего не ответил. Он подошел к Нуру и тихим голосом отдал распоряжение.

Нур с помощью пришедших с Учителем людей торчком вкопали в землю сначала одну половинку рудостойки и затем, на расстоянии метра от нее, другую. Затем к Юрке подошли четверо, взяли его под руки и повели к установленным столбам.

Почувствовав неладное, Житник начал яростно брыкаться и размахивать цепями. Но, получив прикладом сильный удар в голову, упал и отрубился.

Обмякшего Юрку поволокли к столбу и подвесили головой вниз за ножные цепи.

Все это время Лейла и Наташа стояли окаменевшие, и безмолвные, но когда с повисших волос Юрки на камни закапала кровь, его подруга бросилась к нему и приложила к ране платочек. Вдоволь насладившись этой идиллией, Учитель подошел ко мне, и с каменным лицом, выспренно отчеканил:

— Вы также вели себя неадекватно и проявили неуважение к моим подчинённым. Да и за попытку побега кто-то из вас должен ответить. Поэтому, вы будете подвергнуты наказанию. Идите к свободному столбу. Его врыли для вас.

Внутри меня вскипела ярость.

— Ублюдок! — прошипел я вполголоса и, бодро улыбнувшись, Лейле, побрел к лобному месту.

Меня подвесили так же, как и Юрку, за ножные цепи. Несмотря на мое непривычное положение в пространстве, все происходящее по-прежнему казалось мне сном, после весёлой пирушки. Тем более ничего страшного пока не происходило. Да и вряд ли нам придется висеть долго. Скоро привезут доски для бутары, а простоя практичный Учитель наверняка не потерпит.

— Серый, дай закурить! — крикнул я товарищу. Пусть сука знает, что геологи, как моряки, живыми не сдаются!

Испросив разрешения, у М'учителя, и, получив знак согласия в виде кивка, Сергей подошел, хромая, с гримасой боли опустился на корточки, прикурил сигарету и сунул мне в зубы.

— Дым из задницы не пойдет? — участливо спросил он, заглядывая мне в глаза.

— Не должен… Я не затягиваюсь…

В это время Лейла, сбросив, наконец, с себя оцепенение, подбежала к новоявленному рабовладельцу и начала ему что-то говорить. Он, посмотрев на часы, ответил ей короткой фразой и отвернулся. Сжав кулачки, Лейла постояла с минуту за его спиной, затем резко повернулась и направилась ко мне. Присев рядом с Сергеем, она поднесла к моим губам свою розовые пальчики, вынула сигарету, утерла выступившие от дыма слезы и залопотала:

— Ты не беспокойся за меня. Я люблю тебя. Не нервничай, пожалуйста. Он сказал, что через час вас снимут. Я пойду готовить обед. Ты наверное, есть хочешь…

— Хочу, конечно… Ты тоже… за меня не беспокойся. После Нагза здесь даже… немного скучновато… Эх, хватит ли у меня выдержки, чтобы не сорваться и не получить пулю в разрывающееся на кусочки Сердце!

Лейла встала, подошла к всхлипывающей Наташе, обняла ее за плечи, помогла встать. Вдвоем они направились к очагу, и скоро там загремела алюминиевая посуда.

Минут через десять Юрка пришел в себя и. мастерски изобразив бодрячка, спросил:

— Почему причёска не по уставу? Немедленно подстричься!…

Я не успел поздравить его с возвращением души в тело, как к нему подбежала Наташа. Опустившись на колени, она поцеловала Жоржика в губы и обтёрла его лицо влажным платочком.

— Вот… это… другое дело. Так… висеть можно. Ты приходи ко мне почаще и передачки приноси. Что там у нас на обед?

— Пока вот только это! — тихо ответила Наташа и снова поцеловала его.

— Да, ради этого стоит жить и бороться! — неожиданно искренне и радостно, без тени иронии выдал Житник.

— Слушай, Юрий хочешь… анекдот на злободневную тему? — завидуя Житнику, я начал травить лёгкую, не обязывающую долго смеяться, жизненную историю.

— Как-то дефилировал Заяц по кладбищу и увидел Лису. Схватил и к кресту потащил. "Ты что, косой, хочешь меня распять? — взволнованно спросила рыжая. "Нет, раз десять!" — ответил

Заяц, деловито готовясь к любовным играм..

Но Юрка уже не слышал, его душа опять легкомысленно ускакала в поисках новой телесной оболочки.

Наблюдающие за нами подручные Учителя, вдруг загалдели и бросились с промплощадки вниз. Через несколько минут они вернулись, ведя караван ишаков, груженных лесом и железом.

— Во дают! — с трудом ворочая языком, восхитился опять пришедший в себя Житник.

— За… три часа…туда — обратно. И ведь… все это… надо было собрать по дощечке… навьючить. Ударники каптруда, вашу мать!

— Торопятся, золото в цене…

— Надо что — то делать! Как ты?

— Нормально…

— А я ног уже не чувствую. Ступни — как отрезало. И голова сейчас лопнет.

— Вряд ли… Она же чугунная.

— Довыпендриваешься…

— Уже…

Я не успел договорить. По неуловимому знаку Учителя к нам бросились люди, быстро сняли со столбов, бросили на землю.

— Ну вот, "и как Христа, его сняли с креста". Давай полежим, отдохнем; обедом, вроде, еще не пахнет, — продолжил я, повернув к Юрке гудящую голову.

— Ты не злись на меня! Если бы я не уважал тебя, то есть, некоторые твои качества, я и в сторону твою не посмотрел бы…

— А мне твое уважение на хрен не нужно. Ты на меня свою "рубаху надеть" хочешь, но силёнок не хватает! — тихо ответил он, отчужденно глядя в небесную синеву.

— Я давно знаю, что тебе по душе "одёжка от Резвона"! Житник пропустил мимо ушей последнюю фразу, возможно даже и, не поняв, о чём я ему намекнул. Его волновали "старые раны":

— Слушай, Чернов, давно хотел тебя спросить, как там твоя Ксения поживает?

— Я мало что знаю. В 1989 — ом замуж вышла и уехала на Алтай, в родное село к брату Валерке. Дочку родила. Назвала Ксюшей. Не ухмыляйся! С фантазией у неё никогда не было проблем. Наверное географический центр Евразийского континента не пошёл ей на пользу. В 1991 году умер брат. С мужем разошлась. Не смогла найти нишу для своих амбиций и запила на всю катушку. Она всегда с нами, мужиками, наравне употребляла. Муж — мягко говоря, покинул её, не поняв до конца, как и я, за что полюбил… Сын рассказывал. Он к ней ездит каждый год. Выслушав меня, Юрка спросил:

— Радуешься, наверное?

— А чего радоваться? Рядом с ней всё горит… Она мне жизнь испортила, теперь сын с ней мается. Сестренка в школу в этом году пойдёт… Накупил ей всего! Заботится…

Житник подвёл черту:

— Не любила она тебя. И вышла замуж за твою квартиру, факт! И всегда хотела сама по себе быть. Она тебе рога отрастила, будь здоров!… Я-то всё знаю!

С Мишкой, студентом кучерявым из Львова, на виду у всех крутила! Ты только не замечал… Карандаши грыз, над картами корпел, весь тушью цветной измазанный. А она ему у родника, не поверишь, из голубеньких незабудок веночки плела! А потом с ним в город уехала. Провожать. Ты сам ее отпустил. И три дня они из постели не вылезали. Я к тебе на квартиру тогда приходил. И идиллию эту лицезрел… А потом с дружком твоим закадычным и собутыльником любимым Игорьком Горбунковым… Прямо в маршруте, в траве некошеной… Их Федька Муборакшоев видел… В бинокль с другого борта ущелья. Говорил потом, зенками блестя и слюну сглатывая: "Высший пилотаж! В кино такого секса не увидишь! Чуть окулярами себе глаза не выдавил! "

— Слушай. Юр! Мне, конечно, больно все это слушать. Не вспоминать, а слушать. И знаешь почему? Ты думаешь, что с нормальным человеком говоришь… А я перегорел. И к рогам своим отношусь, как мать к больному ребёнку! Ты не представляешь, но их у меня от Ксении несколько пар осталось. И не все ты, наверное, видел. Есть прелюбопытные экземпляры! А ты что, собственно, так неравнодушен? В тюрьму хотел посадить… Развода нашего требовал… Не давала тебе, что ли?

— Давала, не давала… — огрызнулся Юрка, — Кончай, вон Наташка и подруга твоя от ручья идут.

— Опять бодаетесь? — улыбнулась Наташа, присев с Лейлой на корточки рядом с нами. Всем своим видом она хотела показать, что взяла себя в руки.

— Да так… В меру сил… Просто вспомнили, как в былые годы Юрик проказничал. Понимаешь, дурная привычка у меня была, — я в задумчивости карандаши грыз, скрипя мозгами над картами и планами штолен. А он, Сатир местного замеса, издевался надо мной: Для смеха обглоданные концы перцем красным натирал. Ночью, под одеялом. Потом вся партия ржала, гримасы мои наблюдая… — поведал я девушкам историю с ностальгической улыбкой. И тут же, пропел:

— Ты так красива, милая Лейла. И не рифмуются с тобою "Рожки", пока хожу Я по дорожке! Пока я жив, "этого" не повторится, мотай на ус, Жорж!!!

Минуту спустя, из штольни вылезли Бабек с Сергеем. Подошли к нам, уставшие, но полные решимости достойно вынести все испытания. С помощью девушек они посадили нас на землю.

— Как жизнь? Бьет цепями по ногам, задевая голову? — похлопав меня по плечу, спросил Кивелиди.

— Ты, Серега, и не представляешь, какие нам жизнь преподносит подарки, — сказал я, растирая появившиеся на голенях багрово-красные рубцы.

— Я еще смогу насладиться жизнью. Если захочу. И, может быть, не раз!

Подошел доцент и дополнил:

— Последующие нарушение режима и неуставные отношения будут караться строже. Подвешенных рабов будем сечь плетьми! И, пожалуйста, не надо умничать! О Женевской конвенции я знаю, но это не про вашу честь!

— Мы вам верим! Товарищ! — сказал я, преданно глядя ему в глаза. Глубина и стойкость Ваших принципов, нас восхищает! Ваша последовательность в претворении их в жизнь будоражит! Вы настоящий Учитель! С большой буквы. В знак благодарности за Ваши уроки, я готов в свободное от каторги время сделать Вам учебные пособия для Ваших будущих учеников — гильотину и дыбу в натуральную величину! С их помощью Вам легко будет сеять "разумное, доброе, вечное"…

— Вы много говорите, а работа стоит. А насчет дыбы я подумаю… Хорошая идея…

Сказано это было спокойно и без иронии, что ещё более угнетало и заставляло призадуматься. Через некоторое время мы с Юркой смогли встать на одеревеневшие ноги и приступить к приему пищи "А ля Фатима". Но мы не привередничали. Хорошая кулинария требует полета мысли, а какой может быть полет в неволе, особенно у объятых страхом женщин?

— Ты не говори с ним больше, — тревожно глядя мне в глаза, попросила Лейла, как только мы закончили трапезу. — Он злой на тебя. Он — начальник здесь, а ты хочешь быть умнее.

— Лейла правда говорит. Если ты его злой делаешь, — всем плохо будет, — присоединился к ней Бабек.

— Ладушки! С этой минуты я его в упор не вижу… — погладив Лейлу по голове, я продолжил, обратившись к Сергею:

— А ты, может быть, сходишь к нему, поговоришь насчет мельницы? Пусть думает, что мы здесь всерьез и надолго расположились, и бежать не собираемся. Да и продолжительность своей Жизни увеличим, если их убедим в необходимости постройки мельницы.

После обеда по приказу Учителя мы занялись сооружением деревянной крышки для прикрытия лаза в штольню. Сколотив ее из толстенного горбыля, принялись за бутару. Сделали грохот, лоток, настелили овечьих шкур, приладили планок.

Уже в сумерках для пробы промыли рудную мелочь. Ее было килограммов пятьдесят, выход же золота составил грамм пятьсот-шестьсот. Получалось, что содержание золота в отходах нашей вчерашней и позавчерашней добычи было огромным. Оно составляло около 10 килограммов на тонну!

Вечером, явно довольный, Учитель осторожно ссыпал сданное ему золото в двойной полиэтиленовый мешочек и начал интересоваться нашими дальнейшими планами на каторжное будущее.

— Водяную мельницу надо строить для мелкого помола руды, — начал Сергей. — Внизу, на Уч-Кадо. Выход золота будет выше. Процентов на десять-пятнадцать.

— У нас есть специалист в мельничном деле. Завтра с утра я вам его пришлю.

— И еще нужны сигареты, — сказал я, закуривая последнюю памирину.

— И надо подумать о принудительной вентиляции. Когда кончится аммонит, придется действовать по старинке — огнем и водой. У вас, в кишлаке, полно разрезанных на полотнища прорезиненных вентиляционных рукавов. Все крыши ими крыты. Надо сшить из них рукав, длиною метров пятьдесят и диаметром сантиметров сорок. Чтобы легче было везти, шейте по десять метров, здесь соединим.

— К утру сделаем, — кивнул учитель, что-то отмечая в записной книжке.

— Помимо труб нужны мехи для нагнетания воздуха и молодая баранина для нас. — Продолжал перечислять я. — Пока вы все необходимое будете изготавливать, мы опробуем борта жилы. В них может быть хорошее золото.

— Прекрасно. Мы все сделаем очень быстро. А вместо сигарет пришлю вам сушеный табак, — задумчиво ответил он, видимо, уже обдумывая свои дальнейшие действия. — А вам пора спать. Даем вам десять минут на ужин и необходимые процедуры.

— А как там Фатима с Фаридой поживают? — спросил я, забыв о своем обещании не общаться с Учителем. — Страстные женщины, я вам скажу. Кишлак ваш на уши теща моя еще не поставила? Если скажете "Нет", я не поверю. На фейсе Учителя возникла гримаса, очень похожая на ту, которая возникла у меня на лице в Захедане, когда я в полутьме, у своей кровати увидел Фатиму, пытающуюся раздеться. Выслушав моё эссе, муаллим сделал себе пометку и ушел в кишлак.

Перед тем, как нырнуть в лаз, я несколько минут смотрел в грустные глаза Лейлы, а потом поцеловал их нежно и проникновенно. Её синие очи повеселели, и руки привычно обвили мои плечи.

6. Записка с того света. Взрыв в ночи.

Утром нас разбудило громыхание. Кто-то из стражи колотил алюминиевой миской по устью лаза.

— Горниста не хватает, — потягиваясь, пробурчал Житник.

— Я - не я, если там нас не ждет манная кашка на тарелочке с голубой каемочкой.

— Мечтаю о кашке… — сглотнув слюну, протянула Наташа, — На молоке и с желтым пятнышком сливочного масла посередине…

— Поскакали тогда, — усмехнулся Юрка. — А то какао остынет…

Гремя цепями, мы выбрались на свет божий и минуты три бегали гуськом по промплощадке. На этом настоял Сергей. "В здоровом теле — здоровый дух", процитировал он какого — то классика Марксизма — Ленинизма. Мы не стали с ним спорить и, помахав руками, занялись приготовлением завтрака, а именно — придвинули к костру открытые банки с консервированной говядиной из Фединой запасов. Когда в них забулькало, появился мальчик из кишлака со стопкой свежих лепешек. Нам досталось три штуки Мы ели тушенку, окуная в нее, еще теплые лепешечные ломти.

После завтрака Житник с Бабеком занялись промывкой оставшейся со вчерашнего дня рудной мелочи, а мы с Сергеем пошли в штольню, чтобы решить, что делать дальше. Осмотрев забой, мы нашли в нижней части кварцевой жилы несколько небольших вкраплений золота и начали выковыривать этот участок с помощью кувалды и зубила. Выбив большой кусок кварца, мы обнаружили в нём самородок размером с тарелку, и ещё несколько обломков с тонкопрожилковым золотом. Когда Сергей шёл к промплощадке, держа на груди кусок породы со шматком желтяка, нам казалось, что он несёт Солнце…

Как только мы вышли на промплощадку, Сергей вместе с подошедшим Юркой начал освобождать золото из каменного плена.

Вдруг из-за скалы, словно чёрт из табакерки, выскочил смердящий, безобразный и практически голый представитель человечества… Клочья приставших к коже фрагментов обгоревшей одежды, не позволили нам, усомнится в нашей догадке, но и общаться с ним мы не имели ни малейшего желания. Оттолкнув меня, этот несчастный с воем бросился к самородку.

Сергей, сидевший на корточках, импульсивно, совсем как ребенок, не желающий расстаться с игрушкой, попытался задвинуть его за спину, но человек мощным толчком опрокинул его на землю и, яростно рыча, принялся душить. Секунд пять мы с Юркой находились в состоянии ступора! А потом, с резвостью, достойной анаконды, бросились на помощь товарищу. Перевернув образовавшийся живой бутерброд с Сергеем наверху, мы увидели лицо напавшего человека. Оно было ужасное; лишенное век и практически всей правой щеки, с обнаженными костями скул, с огромными, распухшими от нарывов, губами!

Пока я оценивал все прелести этого натюрморта, Житник грязно выругался и попытался освободить оцепеневшего Сергея. Но, едва лишь он схватил квазимоду за руку, его пальцы утонули в гноящейся плоти. Побелев как полотно, Юрка мгновенно отскочил в сторону и стал лихорадочно стряхивать "кисель".

Но он прилип. И Юрку вырвало. Отблевавшись, он, желая отереться, поднес к лицу правую руку, но, увидев на ней частички разложившейся плоти, вновь зашелся в рвоте…

Подавив острое желание присоседиться к Юрке, я прикрыл рот и нос ладонью, поднял лежавшую под ногами большую металлическую скобу и освободил с ее помощью уже пришедшего в себя Сергея. Поняв, что золото ускользнуло из рук, человек завыл, жалобно модулируя звуки красно-черными распухшими губами, и, стремительно вскочив, убежал вниз к Уч-Кадо.

Следующие полчаса ушло на приведение в чувство потерявшей сознание Наташи. Лейла, как ни странно, перенесла этот ужасный эпизод стоически.

Если бы не этот досадный обморок, то, пока стражники и Нур приходили в себя, мы успели бы добежать до узбекской границы!

Но, видно не Судьба!

Нур, заикаясь, и размахивая руками, стал рассказывать, что это был тот самый черный мертвый человек, который двумя днями раньше схватил его за горло в штольне. Я же и мои товарищи не могли отвести изумленных глаз от известняковых гряд, скрывающих от нас перевал Арху. Полусгнивший человек, явно член экипажа сгоревшего вертолета, приполз с Арху! Даже здоровому человеку трудно было бы это сделать!

* * *

Нур был потрясен до такой степени, что не знал, что делать. Он с вытаращенными глазами метался по промплощадке и, срываясь на фальцет, орал на подчиненных. Ему было ясно, что место здесь проклятое, и надо немедленно "смазывать пятка скипидар". Но нарушить приказ Учителя он не мог. На наших глазах, этот спокойный таджик озверел, и начал палить из автомата куда попало. Мы, словно автодорожные столбики, снесённые пьяным водителем, попадали на землю. Лёжа в неловкой позе, я, в который уже раз, молил Небожителя о помощи. Было ясно, что на этот психопатический поступок Нура толкнула простая мысль: "Нет штольни, нет живых мертвецов, нет страха". В его душе шла жестокая схватка между честью Воина и слабостью Правоверного.

— Чуешь, Чёрный, как он боится Доцента?! — Не то спросил, не то констатировал Житник, глядя на Нура.

— Не убежал, остался. Ну и дисциплинка у них! Резвон, по сравнению с Доцентом, — нянька детсадовская. Ох, братцы, как мне всех нас жалко… Не видать нам Эйфелевой башни, не гулять у Букингемского дворца и даже, извините за прозу жизни, не сидеть культурно в родном туалете…

Юрка был прав. Но у меня появилось одно сомнение:

— А я вот о чем думаю… Кто этот человек? Явно не Абдурахманов… Тот плотнее, и выше… А ведь только он знал местонахождение штольни. Вполне может быть, что…

— Это не Абдурахманова сбили на перевале! — закончил за меня Житник.

— Да! И тогда вполне может быть, что Абдурахманов еще прилетит сюда… Не сегодня, так завтра. И тогда нам — хана. Он быстро договорится с Учителем и нас…

— Все это фантазии… — перебил меня Сергей, явно не желавший брать в голову сказанное мною.

— Вечно ты что-нибудь выдумаешь…

— Поживем, — увидим… А ты, Серый, как себя чувствуешь? — Я переменил тему, и шутливо ткнул его пальцем в живот. — Волнуюсь я что-то! И чего эта головешка от тебя добивалась? Ума не приложу… Будь осторожен, дорогой! У него вроде всё на месте и, похоже, в полном порядке…

Мы еще немного пошутили над притихшим Сергеем и Юркой, по-прежнему брезгливо рассматривающим свои ладони. А потом тихонько спустились в штольню, чтобы успеть выполнить дневную норму…

* * *

Обгоревший полутруп, напавший на Сергея, и в самом деле был не Абдурахманов. Это был пилот вертолета Ми — 4. С ним Тимур начинал свое "Золотое дело". Этот пилот, прозванный друзьями и знакомыми Ходжой Насреддином[42] за его козлиную бородку и веселый нрав, действовал весьма хитро. Решив подтолкнуть соперника к пешему варианту путешествия на Уч-Кадо, он провел небольшой симпозиум с приятелями[43]. После этого вертолеты, заказанные Абдурахмановым от имени Управления геологии, начали ломаться при подлете к Уч-Кадо, или задерживаться метеослужбой ввиду каких то, совершенно опасных процессов в безоблачной атмосфере. Но чаще всего рейсы просто откладывались на неопределенный срок по причине отсутствия керосина или внезапной болезни одного из членов экипажа.

Однако, самого Ходжу Насреддина подвело банальное любопытство. Увидев с вертолета людей на перевале, он решил, что это Тимур со своими людьми, но вместо того, чтобы отдать приказ об их немедленном уничтожении, слава богу, оружия на борту у них было достаточно, он начал совершать облет. Уж очень ему хотелось сначала покуражиться над неудачливым соперником. И когда он увидел, что ошибся, было слишком поздно! Вертолет расстреляла банда Резвона в упор из пяти автоматных стволов. И все что он мог сделать, так это направить загоревшуюся машину на головы обидчиков.

…Когда глаза Насреддина открылись, он увидел свои обожженные руки. Его, ничего не чувствующее, обуглившееся тело, лежало на снегу рядом с обгоревшим вертолетом. Поняв, что жить ему осталось несколько часов, он поднял глаза к горизонту, и стал смотреть на, казавшиеся такими близкими известняковые скалы. И вдруг, почти угасшим взором, он увидел, как над Уч-Кадо взметнулись в небо клубы пыли. Секунду спустя, Ходжа услышал "Ба-бах!".

"Он там, этот паршивый Абдурахманов! — подумал пилот со звериной ненавистью. — Он опередил меня и добывает мое золото!" И, собрав последние силы, пополз на Уч-кадо[44].

* * *

Второй каторжный день прошел незаметно. Мы работали молча, хотя тем для обсуждения накопилось предостаточно. Мы были подневольными рабочими, но здоровое любопытство профессиональных геологов, к счастью или беде, нас не оставило. Нам было интересно узнать, много ли золота в обрамляющих кварцевую жилу породах.

* * *

Золото есть золото и вы не найдете геолога не мечтающего открыть золоторудное месторождение. Или, по крайней мере, разведать его с первой канавы. Но дело это трудное по многим причинам.

Во-первых, — открывается обычно не месторождение, а рудная точка, как правило, с небольшим содержанием золота. А во-вторых, чтобы перевести эту точку в разряд месторождения, необходимо немалое время. После нескольких, а чаще долгих лет разведки этой рудной точки, Государственный комитет по запасам соглашается, наконец, что это промышленное, то есть рентабельное для добычи месторождение. Министерство геологии начинает раздавать награды и премии, но среди лауреатов и награжденных, вы не найдете человека в выцветшей штормовке, стоптанных сапогах, и банкой кильки в полевой сумке! Человека, впервые тюкнувшего молотком по неприметному камешку. О нем давно забыли… Он оказался не при чем. И святые для каждого геолога значки "Первооткрыватель недр" привинчивают себе на грудь важные начальники экспедиций, руководители министерских и научно-исследовательских отделов. И иногда — главный геолог разведочной партии, без которого не смогли обойтись на докладах…

* * *

Начали мы с того, что отобрали вокруг жилы десяток проб, килограммов по пять каждая. Раздробили и промыли, каждую пробу в отдельности, в большой алюминиевой миске. Грохот камня, звон железа, наши крики раздавались на промплощадке весь день.

Результаты опробования показали, что золото есть не везде. Наибольшее его количество — 500 грамм на тонну — было обнаружено в кровле рассечки на расстоянии около метра от кварцевой жилы. Отбор дополнительных проб показал, что золото насыщает, примыкающую к жиле, зону розовых кварцитов. Мы внимательно рассмотрели породу при дневном освещении и обнаружили в ней густую, но очень мелкую вкрапленность золота. Золотоносная порода даже визуально отличалась от пустой. Была более плотной и много светлее.

После отбивки руды и доставки ее на-гора можно будет по этим признакам производить ручную сортировку и тем резко сократить очень трудоемкий и нудный процесс дробления.

Учитель явился ближе к обеду с жителями кишлака. Доклад Нура он выслушал с едва заметной презрительной улыбкой. Как мы узнали позже, в кишлаке уже знали о гибели вертолета на перевале, и Учителю ничего не стоило отождествить обожженного человека с уцелевшим членом экипажа. Когда Нур кончил говорить. Учитель начал пристально нас рассматривать. Потом улыбнулся и, схватив нашего коменданта за лацкан пиджака, приказал ему изловить обгоревшего агрессора и подселить к нам.

* * *

Вечером, сидя за ужином, мы пришли в ужас от объема проделанной нами работы. Золотоносной руды и породы было переработано около семисот килограммов!

— "Давайте, братцы, не стараться, поработаем с прохладцей", — качая головой, процитировал Юрка Высоцкого. — Так рабы и каторжники не работают. Помните бессмертное учение Маркса-Энгельса? "Рабский труд самый непроизводительный в мире"!

— Да, Потеряли чувство меры… — согласился Сергей, — Привыкли вкалывать:

"Нам солнца не надо — нам партия светит, нам хлеба не надо — работу давай!" — так, кажется, поется в гимне молодых строителей коммунизма? С такими темпами, через неделю мы им будем не нужны. И "человеколюбивый" но практичный Доцент нас спишет…

— Все это так, но сдается мне, что завтра мы будем работать еще лучше.

— Ты хоть загнись! — начал Житник, смерив меня презрительным взглядом.

— Вы помните палочку, ну, ту самую, которой Федя свой чай размешивал? — посерьезнев, обратился я к друзьям. — По-моему, он не выбросил ее после моего рассказа о риште…

— Нет, не выбросил. Я видела, как он ее в задний карман спрятал. Удивилась еще: зачем она ему? — добавила Наташа.

— А к чему ты это вспомнил?

— Только тихо, коллеги! Головами не вертите. Видите, Нур прислушивается? Сейчас шея у него хрустнет, точно. Дело в том, что эта палочка лежит за моей спиной в углу промплощадки, Там, где кусок белого кварца на травке валяется. Головами только не вертите. Сейчас пойду туда якобы по нужде.

Испросив разрешения у Нура, на отправление физиологических нужд, я подошел к палочке и выдрал ее из земли вместе с пучком травы. Затем свернул за ближайшую скалу, спустил штаны и стал складывать пучок должным образом.

Как я и предполагал, через минуту из-за скалы появилась голова стражника. Увидев, чем я занимаюсь, он удовлетворенно кивнул и удалился. Я же стал разглядывать палочку. В средней части она была обернута клочком плотной бумаги с фрагментом серийного номера. "Из паспорта выдрана" — подумал я и не ошибся. Разорвав верёвочку и развернув клочок, я увидел корявую надпись, сделанную химическим карандашом: "Мина первый завал. В два ночи ковер-самолет. Целую, Федя".

Закончив с туалетом, я, не спеша, подошел к своим товарищам и сказал им шепотом:

— Там записка. В ней написано: "Я уехала". И снизу подпись: "Ваша крыша".

— Ты брось дурака валять, — подавив улыбку, сказал Сергей. — Что, ничего нет?

— Есть кое-что, — подмигнул я и, заметив, что Нур прислушивается, громко продекламировал: "От Клавки Шиффер пламенный привет и новенький бюстгальтер".

— Ничего не понимаю! При чём здесь бюстгальтер? Может быть, объяснишь?! — Наташа начала сердиться.

— Да это просто к слову. Тебе можно и без "бронежилета" — Я рассмеялся и, обращаясь к Сергею, добавил:

— Это от твоего горелого друга послание. Свидание тебе назначает. Обещал завтра утром продолжить свои домогательства. На, читай.

И незаметно передал ему записку. Через минуту мы все дружно поднялись на ноги, и под недоуменным взглядом Нура, побрели в штольню. Наверное, не надо было этого делать, пусть бы загнали, как обычно, но ждать до положенного времени мы уже не могли.

Как только мы расселись по своим местам, Сергей несколько раз прочитал записку. Но никто ничего не понял. Мы начали строить догадки.

— Понятно одно: надо что-то искать под первым завалом, — сразу предположил я. — Но что такое ковер-самолет?

— Это, наверное, какая — то фенечка, — неуверенно предположил Кивелиди.

— Руслан, переведи, помнишь, ты хвалился, что можешь по фене пикать!

Я понимал, что выгляжу сейчас перед своими товарищами эдаким "Бароном Мюнхгаузеном", но перевести слово "ковёр — самолёт" с фени на русский язык не мог. Моё молчание становилась всё более неприличным и похожим на знаменитую паузу Станиславского. Из этой заминки меня вывел бодрый голос Серёги.

— Ну, что? Будем искать?

— Мину? Искать? В темноте? — подключился к прениям Житник. — Замечательно! Нет, господа, лежать с вами в братской могиле я не желаю!

— Послушайте! — воскликнула Наташа. — Вчера вечером, поправляя перед сном подстилку, я случайно нащупала что-то в земле. Проводок, или что — то похожее…

— Нащупала что-то! В темноте! — усмехнулся Сергей. — Юр, это не твой "кобелёк-то" был?

Едва сдерживая смех, я пробрался к Наташе и, пытаясь определить ее точное местонахождение, попал растопыренными пальцами в упругую грудь. Она немедленно поймала мою руку, и ткнула ею в нужное место. Я тщательно ощупал проводок и понял, что оба его конца уходят в грунт подошвы штольни. Обломком супинатора, недавно послужившим мне консервным ножом, я стал откапывать проводок. Оказалось, что их два, и они тянутся под стенкой от устьевого завала до первого внутреннего и уходят под них.

На откапывание проводов из-под внутреннего завала ушло около часа.

Чтобы не загромождать "спальню", или выхода к свободе, камни приходилось таскать к месту захоронения Васи и его товарища по несчастью. Наконец наши труды были вознаграждены! Проводки привели нас к двум пачкам патронированной взрывчатки, заложенной в почву выработки. Рассмотрев их, Сергей сказал задумчиво:

— Это мина на электродетонаторе. Провода от нее ведут к промплощадке…

* * *

Вернувшись к своим подстилкам, мы некоторое время сидели молча.

— Этот милый парень Фредди, похоже, хотел отправить на тот свет своих компаньонов, то есть нас… — произнёс я медленно, но чётко.

— Точно! — Вскричал Житник. — Подорвал второй заряд в штольне, потом закопал под завалом эту штучку, и вывел провода наружу. Самое интересное, что где-то на поверхности — взрывная машинка! Покрути ее, поверни ручку — и до свидания!

— Всё правильно! Чем мы лучше предыдущих "товарищей"? — продолжал я рассуждать. — Заманил нас — "лохов", "поимел", а затем в расход… Но потом передумал… Пожалел? А может быть что — то понял?

— В любом случае мы пока живы, — задумчиво сказал Сергей. — А Федька хотел, наверное, чтобы мы в два часа ночи выход долбанули, отвлекли стражников… Но как он, калека, с ними справится?

— А может у него есть оружие? Автомат или ружьё… — услышали мы голос Наташи.

— Да он сковородки не поднимет, не то, что ружья! — перебил ее Юрка.

— Погоди, погоди! — вдруг озадаченно повысил голос Сергей.

— Когда нам Резвоновское оружие досталось, я свой "ТТ" в рюкзак кинул, чтобы карманы не рвать. А потом, после стрельбы я сунулся в него за сигаретами, а ствола не было… Я еще подумал, что он на дно завалился и не стал рюкзак выворачивать.

— Послушайте, послушайте! — воскликнул я, осененный неожиданной догадкой. — А может всё очень просто? Помните щит? Который Доцент приказал сбить, чтобы выход из штольни на ночь прикрывать? Может быть, охранники ночью спят на нем? И Федя придумал из него…

— Ковер-самолет устроить? — закончил за меня Сергей и, подумав немного, продолжил:

— Что-то мне все это не нравится.

— Не нравится? — воскликнул я, — да в нашем положении любые Федины игры нам на руку! Вот только чем мы сделаем бабах? Электричества — то нет. А без него, как известно, электродетонаторы не взрываются!

— У меня есть детонатор! — услышали мы голос доселе молчавшего Бабека.

— Я брал один, когда первый день мы в лагерь их проверял. Он зеленый был мал — мал. Вада, наверно, пападал. Я его карман ложил. Я любил взрывник быть, скучаю теперь… Хороший был работа…

— А шнур огнепроводный?

— Фитиль сделаем! — предложил Житник. Из завязки от спального мешка.

Мы сразу же принялись за дело. Бабек осторожно, чтобы снаружи не услышали звона цепей, стал укладывать заряд так, чтобы взрыв вышиб "дверь" аккуратно, не повредив существенно лаза. Я, детонатором соскребал серу со спичек, и она сразу же сыпалась в дульце. Сделать это, было решено на всякий случай. Вдруг слабо тлеющего огонька фитиля не хватит для взрыва лежалого детонатора[45]. Сергей с Юркой экспериментировали с фитилем. Оказалось, что если его смочить бензином из зажигалки и дать немного подсохнуть, то он неплохо и быстро горит.

Через пару часов все было готово. И тут мы услышали взволнованный голос Лейлы:

— А время? Как мы узнаем время? Часы нет!

Несколько минут в штольне была полная тишина. Если мы взорвем выход не во время, то на свободе нас могут встретить автоматные очереди!

— Дела! — протянул Кивелвди. — Написал Федька "В два часа", значит, надо в два рвануть. Не зря ведь он паспорт портил.

— Что же делать? — растерянно спросила Лейла.

Все смолкли. Лишь наши напряженное сопение и грустные вздохи нарушали тишину штольни.

— Слушайте! — прервал я затянувшуюся паузу, — я давно заметил, что если перед сном я скажу себе: "Завтра встаю в 7-13", то я встаю точно в 7-13. Если, конечно, не боюсь проспать. Тогда я вообще не засыпаю. Может быть, попробуем? Обсудив всё досконально, мы постановили: Я — главный хронометр, а Сергей — запасной. После этого мы улеглись спать…

* * *

Когда я проснулся, никто не спал. Бабек со спичками в руке ждал мою команду. Ровно в два я махнул ему рукой… Взрывная волна оглушила нас. Не обращая внимания на кровь, выступившую из ушей, я кинулся к отверстию, проделанному минуту назад. За мной вылез Серёга, подталкиваемый Житником. Бабек и Юрка вылезли сами.

На промплощадке одиноко лежал Нур с огромной кровавой дыркой вместо глаза. А из-за скалы вышел человек, и мы услышали до боли родные слова:

— Ну, чё хлеборезки раскрыли? Целоваться будем, или пузыриться? Через мгновение, перед нами стоял наш спаситель. Тощий, босой, с лихорадочно поблёскивающими глазками и с грязными бинтами, болтающимися вокруг шеи. В здоровой руке он держал Серёгин пистолет. А переломанная рука болталась плетью и вызывала чувство сострадания.

Я кинулся к Феде, обнял тщедушное тельце, и простил ему всё сразу и бесповоротно! Юрка, бросив на него испепеляющий взгляд, взял нуровский автомат и ушёл в дозор. Бабек кинулся к ишакам. Я усадил Фёдора около костра и принёс покушать. Он ел, словно волчонок: урча и повизгивая. Ложка то и дело выскальзывала и падала. В конце концов, не выдержав её провокаций, Федя начал есть просто — через край отхлёбывал варево и стонал от удовольствия… Глядя на него, я думал о том, что бумеранг — это не только деревяшка, возвращающаяся на исходную позицию, но и нечто, относящееся к философской категории.

Отыскав с Серёгой этого несчастного и вернув к жизни, мы возействовали на его душу и тем самым спасли себе и остальным жизнь.

Потом мы с Кивелиди стали обдумывать, как лучше устроить засаду на Учителя и его людей. Через некоторое время к нам присоединились Лейла с Наташей. Растерянно улыбаясь, они рассказали, что чуть не погибли. Оказывается, как только они вышли из убежища, обвалился кусок скалы, под которым они стояли. Я обнял обеих девушек и повёл к Феде. Подойдя к костру, я рассмеялся: Прошло минут пятнадцать, как я отошёл, а Федик всё ещё рычал и рвал пищу своими железными челюстями, больше похожими на мясорубку. Подошёл Бабек. Я спросил про ишаков.

— Всё готово, Руслан! Нада уходить!

— Кандалы бы вам снять! — помогая укладывать тяжелый рюкзак, напомнил нам Федя о недавнем рабстве. — С ними далеко не убежишь!

— Возится некогда! — возразил Сергей. — Перебьем цепи, а остальное потом снимем.

Пока мы таскали вещи, Федя нашел на промплощадке кувалду с зубилом. Разбив кое — как цепи, мы навьючили ишаков и быстро стали спускаться вниз к реке.

Но не прошли мы и нескольких метров, как увидели силуэт человека. Даже в темноте мы узнали его и вздрогнули!

Лицо, как и все тело, было покрыто мусором, налипшим на влажные раны и воспаленную кожу. В его дергающихся руках прыгал автомат. Он пытался стрелять, но сделать этого почему-то не мог. Он злобно выл, борясь с непослушным оружием, но, слава богу, безуспешно. Юрка бросился к окаменевшей Наташе и, обняв ее за плечи, стал приговаривать:

— Тихо милая, тихо… Давай без глупостей… Это просто детский фильм такой… Ужастик называется…

Мы же с Сергеем бросились к монстру, но он, кинув в меня автоматом, убежал за скалы.

— Автомат у него… — удивленно пробормотал Сергей, глядя ему вслед. — Как говорил Ходжа Насреддин, если это кошка, то где же плов? А если это плов, то где же кошка? Значит, наших охранников завалил этот тип, а не Федя…

— Пошли, пошли, — зашипел на него Житник. — Сейчас Наташка опять в обморок рухнет и придется нам еще полчаса здесь торчать…

— Вы идите, а я за ним побегу, — выпалил Сергей, явно решившийся навсегда покончить с назойливым полутрупом. — А то он на каждом километре приставать будет. Надоело.

И, сверкнув глазами, побежал вниз по склону.

— Хозяин — барин… — протянул Юрка, пожав плечами.

Мы вернулись к своим ишакам, поправили поклажу и спешно двинулись вниз по тропе. И через сотню метров наткнулись на Сергея, почему — то стоявшего на коленях. Перед ним лежал наш преследователь. Прикопав его и обложив камнями, мы двинулись навстречу неизвестности…

* * *

А Абдурахманов в это время ехал, с вооруженными до зубов головорезами, в аэропорт. Несколько дней назад поняв, что вертолеты, нанятые от имени Управления геологии, не долетели до Уч-Кадо, он занялся поисками подставного лица. Нашел его в виде родственника жены, занимавшего довольно значительный пост в Министерстве здравоохранения.

Узнав об Уч-Кадинском золоте, этот чиновник запросил себе половину добычи и, получив согласие, в один день договорился о предоставлении Тимуру санитарного вертолета.

Приехав в аэропорт, Абдурахманов узнал об исчезновении в районе Барзангинского горного узла машины с коварным Ходжой Насреддином. Естественно, он не поверил в катастрофу. Отрицательные эмоции переполняли Тимура, и в любую секунду он мог лопнуть от их передозировки:

— Убью! Всех убью! — Повторял он, шагая по аэродромным плитам. — И этого паршивого грека, и этого негодяя Ходжу! Оболью керосином и сожгу!

— Зачем тебе пачкаться, Тимурчик! Разреши эту приятную работу сделать нам, — недобро улыбаясь, вторил ему, шедший рядом, наемник по прозвищу Хирург.

— И клянусь Аллахом, если ты не получишь полного кайфа, то мы с Сафаром съедим друг другу уши!

— Не сомневайся начальник! — подтвердил исполнение ушного харакири второй наемник Сафар.

— Хирург в этом деле профессор! Не постесняюсь сказать, почти — академик! Он в Чечне "такое" выделывал — сам Хаттаб удивлялся…

* * *

Через полчаса мы вышли на тропу, по которой два дня назад шли в город, довольные, полные радужных планов, с мешками, полными золота.

— Нет, не надо туда… — замученным голосом остановил нас едва волочивший ноги Федя.

Мы не успели его спросить почему. В дехиколонской стороне густо затрещали автоматы.

7. Дорога на Тагобикуль.

Стрельба в Дехиколоне длилась минут десять, не больше.

— Передрались, наверное, из-за золота, — предположила Наташа, с тревогой глядя на скрывающие кишлак остроконечные кумархские скалы.

— Говорил я ему, взорви штольню и живи спокойно, детей учи! Нет, полез в историю, карбонарий хренов[46]! Кому теперь золото достанется? Ни себе, ни людям! Я мечтал лишь об одном: Не ввязаться в очередной конфликт и спокойно дойти до барака Лехи Суворова.

— А ты что темнишь, Сусанин долбаный? Что — то знаешь? — прицепился к Фредди Житник.

— Говори, куда нас вести собираешься! Мы тебя, орла драного, теперь хорошо знаем. Шоры то спали с глаз! Небось, не одно минное поле для нас приготовил! Кстати, пушку Серегину верни, ворюга… Федя выслушал Житника молча. Потом степенно, без злости выдал:

— Хватит тявкать! Дай сказать!

Я махнул Юрке, и тот умолк. И тогда Федя подробно рассказал, что рядом с тропой, по которой мы шли в город три дня назад, сейчас стоит большая дехиколонская отара, и чабаны вооружены. И вряд ли они пасутся на этом участке тропы в целях повышения суточных привесов. Слишком жидковата травка… И поэтому он предлагает подниматься на другой борт реки Уч-Кадо и оттуда, по Интрузивному саю, спуститься к реке Тагобикуль.

Времени это путешествие займет почти столько же, сколько через Ягноб.

Мы сочли это предложение разумным и, сбив кандалы на куске гранита, потопали вверх по давно заброшенной дороге.

В прежние годы частенько, не дождавшись старенького, и вечно ломавшегося вахтового "ГАЗ -51", я подымался по ней пешком в наш разведочный лагерь. Грунтовая дорога была местами с резко завышенным уклоном, глубокими, под брюхо, колеями и многочисленными крутыми поворотами. Она начиналась в долине Уч-Кадо на высоте 2700 м и заканчивалась на отметке 3820 м у последней нашей штольни в развороченных бульдозерами "альпийских" лугах. В те времена неспешный подъем с частыми переходами на тропы, срезающие отдельные пологие петли дороги, занимал у меня около полутора часов. Сколько времени он займет у нас после трех суток лишений, я не знал. Да и знать не хотел. Главное — мы с каждым шагом уходим прочь от этого проклятого места, пусть пустые, но живые…

Дойдя до первого поворота дороги, мы перешли на тропу.

По ней я пошел первым. Лейла семенила позади ишака, ведомого мною, и смотрела то себе под ноги, то на казавшуюся совершенно недостижимой вершину 3904. В начале подъема я сказал ей, что мы пересечем водораздел чуть левее и ниже, и сейчас в глазах девушки светилось любопытство: она никак не могла поверить, что сможет туда добраться.

— Сколько часов мы будем лезть? — крикнула она мне. — Десять или двадцать?

— Без ''иншалла" три часа. К обеду будем! А ты что, сомневаешься, что поднимешься? Брось! После Арху это тьфу!

— Не сомневаюсь! — Ответила моя козочка и опять посмотрела на вершину.

Когда она опустила глаза, я увидел в них слезы.

— Что случилось? — спросил я удивленно

— Ничего! — прошептала Лейла, отвернувшись в сторону.

— Если не скажешь, то я сейчас от огорчения споткнусь и упаду вниз, как Федя! — шутливо пригрозил я, кивнув в сторону обрыва, вплотную подобравшегося к тропе.

— Оттуда будет видно все… — пробурчала Лейла, не поднимая головы.

— Опять ты за свое! — повысил я голос, поняв, что Резвон опять ворвался в нашу жизнь, и его надо будет как-то забывать.

К счастью, в это время внизу в распадке на берегу ручья я увидел прямоугольники палаточных площадок своего старого поисково-съемочного лагеря и, обрадовавшись возможности отвлечь Лейлу от воспоминаний, начал быстро рассказывать:

— Смотри, видишь вон те заросшие бурьяном прямоугольнички? Там стояли мои палатки, когда твой отец еще и не думал, что попадет сначала в Иран, а потом и под твою мать.

— Ты сказал что-то грубое про мою маму?

— Прости, я больше не буду.

— Красивое место. Вы, я вижу, долго здесь жили. Плотина на ручье была…

— Да плотина. И канал обводный. Ничего не могу с собой поделать: как только попадаю на ручей какой-нибудь, сразу начинаю плотины строить, изгибы выпрямлять или вовсе русла изменять. С детства и до сих пор. Мне иногда кажется, что когда-то, в другой жизни, я был строителем каналов…

— А на Марсе каналы не ты строил? — прокричал из середины каравана Сергей.

— Не знаю, — ответил я честно, обернувшись к нему. — Может быть…

* * *

Через десять минут мы выбрались на третий снизу поворот серпантина.

Четверть пути была позади. Но метров через двести, на самом крутом участке дороги, Федя неожиданно остановился и. указав на нижний конец длинной и глубокой канавы, торжественно сказал:

— Копайте!

Это была канава N 667, или, как пишут на геологических картах и в документационных журналах, К-667. В ее средней части в 78-ом году была вскрыта сульфидно-кварцево-турмалиновая жила, с содержанием олова 11,2 кг/тонну и серебра 250 г/тонну. В нижнем ее конце, в рыхлых склоновых отложениях были найдены обломки другой жилы с видимым касситеритом. Чтобы достать и опробовать коренные породы, нам пришлось проделать на дне канавы углубление метра полтора. На это место указывал Федя.

Мы недоуменно переглянулись и, оставив женщин наблюдать за ишаками, пошли за ним. Догнав его у самого конца канавы, я хотел спросить, какого черта он выпендривается, но застыл с раскрытым ртом. Углубление было засыпано! И недавно! И кто-то хотел, чтобы издалека следов засыпки не было заметно. В недавно набросанный грунт были воткнуты несколько пышных, но пожелтевших кустов югана.

— Я похаваю чуток, а вы копайте, — сказал очень довольный собой Федя, доставая из кармана остатки лепешки и, неизвестно откуда взявшиеся, замызганные кубики рафинада.

— Заодно и расколюсь, как дело было! Только икру, чур, не метать, если мои шестёрки лягут вам не в масть, а на погоны! Прапорами у меня будете! Федя заржал, ему явно нравилось чувствовать себя фаворитом ситуации.

Мы молчали. Первым высказался Житник:

— Копать? Руками? Ты это здорово придумал! Но имей в виду, — если там дохлый баран, то я горячиться не буду. Просто удавлю тебя собственными руками, — мрачно пригрозил Юрка, откидывая ногой маскировочный юган.

— Вот так всегда! Выручишь козлов, а они копытом норовят, да побольней!

— Давай, Федя, ближе к делу! — проворчал я, начав выковыривать камни. Я понимаю, что ты три дня молчал, и наболтаться теперь не можешь! Только старайся понятнее изъясняться и без фени!

— Я Оксфордов не кончал, но рассусолю, ежели кому, чего не совсем ясно будет! Ответ Фредди поразил меня своим здравомыслием, но я терял терпение:

— Ты в зоне исправлялся пять лет, а я с вами, уркаганами десять лет из одной миски ел! На Кумархе на пятьдесят человек рабочих, отсиженного срока было сто сорок семь лет! Меня следователь на этот счет просветил, когда у нас два ящика аммонита из склада унесли.

В город спустишься, — неделю привыкаешь говорить без мата и прочих наречий народов мира. Хватит лирики! Давай, рассказывай! И пожалуйста, подробно! Проглотив кусок лепешки, начал Федя свой рассказ:

— Когда я усек, что рука моя не скурвилась, извиняйте! И голова, вроде, тоже на месте, решил я к вам возвернуться. Тем более, ствол уберег. Как сука нахлебался, но причалил к борту и заныкался в канаве. Чуток левее того места, где нас тормознули… Посидел в ней с полчасика, погрыз вокруг всю эфедру[47] и поверху за вами потопал. На Уч-Кадо мудило-учитель с тремя кишлачниками распрощался и ишаков с желтяком в селение погнал. И что мне было делать? — продолжил Федя, посмотрев на нас всё ещё голодными глазами.

— Куда бежать? Некуда! Приземлился вон там, в кривой канаве. Сижу и маракую: С чего начать? Решил заночевать. Утром очухался еле-еле. К вечеру вылез до ветра, да корешков всяких накопать. Вижу, — учитель этот, с двумя ишаками внизу, вон, из-за той белой скалы нарисовался! Близко совсем, хоть время спрашивай. И курс — прямо на меня! Деловой такой, автомат на плече… Я пушку вынул, пальнул пару раз, но пшик получился, бобики отсырели. Все, думаю, хана. Упал в иван-чай и в канаву свою пополз. Но учитель моего скока не заметил. Думу, видно, какую-то думал. Ну, я потихоньку башку высунул и зырю, что твой сурок из блиндажа! Подошел он к этой канаве, покидал что-то в яму и испарился. Что — я не видел, темно уже было! Покумекал я маленько и решил — точно, наши мешки заныкал, больше нечего! Прикиньте, братва, я мог бы ночью ишачка у чабанов оторвать и в город с золотишком рвануть, но я к вам погреб…

— Ну, ну, филантроп ты наш! Соскучился, по нашим ласкам, — усмехнулся Сергей, сменивший меня на раскопке.

— А теперь, милый, расскажи нам, на кого ты, гад мину ставил?

— И скажу! А чо врать? Мне народец-то нужен был для компании, чтобы сюда добраться. Дохлый номер одному в горы топать. Сами видели, — полно всяких резвонов кругом ошивается. Да и работы до хрена, одному не одолеть! Вот и надумал тогда шпану разную набрать, золотишко добыть, а потом всех разом порешить. Одного только — какого похитрее, оставить: без напарника — то на обратной дороге не обойтись. В любой кодле такого человечишку можно найти…

— И у вас, сукой буду, такой имеется…

— Капабланка долбанный! Нет, хуже! Сомоса грёбаный! — Вот ты кто!.

— Ругайте, братишки! Только не бросайте! Я после перевала, после того, как спасли вы меня, передумал вас убивать… Я там, под обрывом, хоть и без сознания был, но чувствовал, как Черный в меня кислород качает! Я же в башке весь поход на сто раз проиграл. И как людей соберу, и как подельника среди вас сосватаю, и как в штольню заманю. Картинка у меня перед зявками стояла, как я динамо кручу, лохов хороню! И как на подходе к городу напарника кончать буду… Всё продумал! И все думал, что неплохо бы ствол заиметь для порядка и надежности. В мыслях в руках его держал, ласкал, чистил! Но в городе не выгорело достать, крутанули меня барыги, бабки отняли, едва ноги унес. Вы, бля, вытряхнули из меня, извиняюсь, навоз! Я чё, сука, не помнящая добра? А вот когда обстрел начался, я нащупал пушку Серого в рюкзаке и не выдержал, увел! Руки сами, по привычке, век воли не видать! Всё как на духу говорю!

— Ну и народ попался! — наконец высказался Серёга. — Самородки, вашу мать! Что Бабек, что Федя… Какие ходы! Какие комбинации! Без старушки Марпл хрен разберёшься! Водку с нами, сука, пил. А на привалах раздумывал, как бы половчее избавиться от нас! Лучше акул и крокодилов баттерфляю учить, чем рядом с такими фишками находиться… С животными хотя бы есть шанс остаться в живых!

— Ладно, Серый, успокойся и копай дальше! — Я, как мог, тормозил друга, готового за секунду скрутить Федю в бараний рог. Но продолжил дознание, потому что меня мучил один вопрос:

— Слушай, ты, Франкенштейн — самоучка! Почему назначил салют именно на два часа?

— Да так… — простодушно ухмыльнулся боец невидимого фронта. — В два, или три — какая разница? Со временем солиднее.

— А кто охрану замочил?

— Не знаю… — честно ответил он. — Наверное, ваш Абдурахман-ибн-Хаттаб. Когда я к Нуру с моченой пушкой подбирался, сбоку кто-то выскочил с ломиком или забурником и ткнул его в глаз, а потом к штольне побежал.

— "Не знаю", "Наверное"… Фуфло! Я бы этого минера драного… — сменив Сергея в яме, продолжил дебаты Житник, но вдруг осекся, нащупав под очередным вынутым камнем клок белой овечьей шерсти… И все сразу почувствовали, что в канаве, на глубине около полуметра, захоронена овца…

Житник, не говоря ни слова, вылез из ямы, тщательно отряхнул с себя пыль, затем медленно подошел к Феде, взял его за лацканы пиджака и сильным рывком поставил перед собой.

— Ты чего, Жорик? — заволновался Федор. — Там, под шкурой, может быть золото. Я сам бы его прикрыл падалью!

— Сам ты падаль! — коротко и зло прошипел Житник и с размаху ударил Федю в скулу.

Тот мешком, молча упал в канаву. Юрка колючим взглядом нащупал его правый бок — он любил бить в печень, занес ногу, но ударить не успел: Сергей, бросив автомат Бабеку, цепко схватил Житника за руку, потянул на себя и они оба, не удержавшись на ногах, кубарем скатились на несколько метров вниз на небольшую площадку под канавой. Житник вскочил на ноги первым и ударил Сергея ногой в пах. Но Кивелиди выдержал удар, перехватил ногу противника и попытался пережать ему ахиллесово сухожилие. До этого момента я раздумывал: идти на помощь другу или нет? Но когда Кивелиди встал на ноги, я с облегчением опустился на край канавы и, склонив голову набок, начал спокойно наблюдать. В драке с равным или даже несколько уступающим по силе соперником Юрка не имел практически никаких шансов. Он слишком любил себя, чтобы допустить хоть малейшую возможность порчи своей драгоценной шкуры. И поэтому дрался преимущественно с женщинами…

Но, в данном случае, я ошибся. Юрка, даже получив несколько раз в глаз и по носу, продолжал отражать и наносить удары. И лишь когда он изловчился и, с заметным наслаждением, ударил носком тяжелого ботинка Сергея в раненую ногу, я понял, почему драка продолжалась так долго: Юрка помнил, где у соперника больное место!

Секунды мне хватило, чтобы скатиться вниз и встать между ними.

— Жирик, у тебя сейчас рука будет сломана, — медленно проговорил я, когда холодные глаза Житника сфокусировались на мне.

— В локте. Никакие титановые накладки не помогут, клянусь! И прокладки тоже. Хочешь, покажу, как это делается? Хочешь?

— Оставь его, — выдавил Сергей, морщась от боли. — Конь он и в горах конь! Нашел время — копыта распускать! Пошли наверх.

— Значит так, Львович! — заявил я понуро шедшему впереди Юрке.

— Я попрошу Бабека, киллера нашего штатного, чтобы стрелял по рукам без протокола о намерениях всем любителям мордобоя! Кто мечтает остаться на тропе с побитой рылейкой и прострелянными верхними конечностями, пусть продолжает междоусобицы! Фамеди[48]?

— Андэстзнд! — огрызнулся Житник, не оборачиваясь. И через минуту добавил уже миролюбиво:

— Ну, пободались… С кем не бывает.

Вместе с Бабеком мы подняли Сергея на дорогу. Порывшись в рюкзаках, Наташа нашла бурый от пыли бинт, и мы перевязали ему ногу… Потом я посмотрел на Федю: Он был, как огурчик! Рука, у него была в полном порядке, рана на голове немного покраснела, но тоже не вызывала никаких опасений.

— Надо идти по старой тропе, — сказал он, когда я смазывал ему голову оставшимся у Бабека мумие.

— Врал насчет чабанов? — усмехнулся я.

— Врал! Просто я вас удивить хотел. И обрадовать. Но остальное — чистая правда! — Твердо глядя в глаза, ответил мне Федя.

— Умные люда, а не рубите в колбасных обрезках. Ну, на хера ему переться из кишлака в такую даль, да еще в гору? Чтобы вонючую шкуру хоронить?

— Хватит ругаться! Надо в город идти! — со слезами на глазах перебила нас Лейла.

— Неужели вы хотите остаться все здесь навсегда? Или вам понравилось долбить камень в штольне? Мы все погибнем в этих горах, если будем ссориться…

— Все, киска, все! — успокоил я ее. — Через день, максимум — через два мы будем наслаждаться праздничным пловом во дворе Лешкиного барака. И запивать его холодным пивом и шампанским…

— Из ливерной колбасы плов или из голубей? Только на ливер деньжат у вас и хватит, — благодушно съехидничал Юрка, решивший, замять только что случившуюся драку.

— Кстати, друзья — товарищи, сэры и господа, неплохо было бы сейчас чем-нибудь перекусить, а?

После недолгого обсуждения мы решили позавтракать в более безопасном месте. Посадив Кивелиди на безропотного Пашку, мы пошли по знакомой тропе в город.

Не успели мы пройти и ста метров, как Кивелиди с высоты своего положения заметил внизу человека, неподвижно лежащего ничком в короткой разведочной канаве. Оставив женщин с нетрудоспособным Серёгой и слабосильным Федей, мы с Бабеком и Юркой побежали вниз.

Это был Учитель. Я понял это еще наверху. Мы осторожно перевернули его на спину. Он, не приходя в сознание, протяжно застонал. Белая застиранная рубаха на животе была пропитана кровью… Я задрал ее до груди и в середине живота увидел пулевое отверстие.

— Допрыгался, интеллигент! Поделом! — сквозь зубы процедил Житник.

— Да, ты прав… согласился я. — Похоже, что — то он сделал не так!

По брюшным ранениям я, к сожалению, не специалист. Не нравиться мне в кишках ковыряться. Пристрелить бы его. Из милосердия и уважения к просветительским заслугам. А то его живьем съедят звери.

— Не надо стрелять! — покачал головой Бабек. — Иншалла! Если не кушал перед пуля, может, жить будет. Я ему перевязка делаю, потом мумие в рот даю.

— А ты ведь дело говоришь, дорогой! — встрепенулся вдруг Житник.

Молодец! Правильно, не надо его стрелять. Я его с собой возьму. В себя придёт, — я его вниз головой на столб повешу! Быстренько вытрясу, куда золото спрятал. Или кишки вытряхну. А вы, медбратья сраные, можете валить отсюда! Без вас дешевле! А я повеселюсь! Последнюю неделю меня только и трахали! Теперь моя очередь!

— Мы тебе не отдадим раненого! — твердо сказал я. — Не надейся! Женевское соглашение писано для цивилизованных людей! Мы его с собой возьмем. Очнется, — сам расскажет. Пообещаем "пряник'', до "кнута", надеюсь, дело не дойдёт!

Бабек тем временем разорвал свою рубаху на бинты, посыпал рану аммонитным порошком, перевязал учителя, затем разжал ему челюсти ножом и вложил в рот почти весь оставшийся запас мумие. Окончив процедуры, он поднялся на ноги и стал ходить вокруг канавы, внимательно глядя себе под ноги. Когда мы с Юркой уже начали подниматься к товарищам, он вдруг остановился, и радостно воскликнул:

— Посмотри, Руслан! Он туда ползал! В тот следующий канава. Видишь: там внизу в яма юган воткнутый стоят, как на первый канава со шкура бараний. Он туда ползал! Хотел там умирать, чтобы потом кто-нибудь из его люди это место находил!

Конец его речи мы уже не слушали. Подбежав к указанному Бабеком месту, мы окружили его, и прямо руками стали разгребать рыхлый каменистый грунт. Через десять мгновенно прошедших минут, наши ногти заскребли по железу, и еще через минуту в наших руках была хорошо нам знакомая канистра со смесью коньячного спирта и водки…

— Больной он что ли? — растерянно пожал я плечами. В одном месте сгнившую шкуру закопал, в другом — спирта канистру, а в третьем — наверняка будут лежать пустые банки из-под "Завтрака туриста". Или мои старые носки, которые я на штольне выбросил…

— Нет, он умный! — покачал головой Бабек. — Он шкура закапывал, и не один, наверно, чтобы собака настоящее место не находила… Банка и носки тоже мог закапать, если пахнут харашо. Или, может быть, чувствовал, что смотрит кто-то, и следы запутывал. Давай дальше копать — там земля еще рыхлый!

Стоит ли говорить, что творилось с нами после того, как мы, практически одновременно, нащупали перехваченную алюминиевой проволокой горловину первого мешка! Такого знакомого, такого родного, такого бугрящегося самородками пробного мешка! Не обращая внимания на кровоточащие раны на руках, мы продолжали раскопки. В яме оказались не только наши мешки, но и вьючная сума с золотом, намытом нами уже под мудрым руководством Учителя. В канистре была все та же смесь, благоухающая коньяком. Ни минуты не раздумывая, мы налили всем по кружке этой божественной жидкости, залпом выпили, потом молча посидели на мешках минут пятнадцать. А на шестнадцатой, уже хохотали над каждым словом, обнимались, хлопали друг друга по плечам. Со стороны могло показаться, что это десант пациентов "санатория" имени незабвенного Петра Петровича Кащенко…

8. Сюрприз Бабека. Разговор у могилы.

Ловко погрузив мешки с золотом на ишаков, мы стали решать, что делать с Учителем.

Первым высказался Житник:

— Оставим его на тропе. Зачем нам эта головная боль. Найдут — его счастье, а не найдут — так сдохнет. А если совсем невмоготу — отправьте его в кишлак с Бабеком.

— Нельзя его туда возвращать, не согласилась с ним Наташа. — Он ведь оттуда сбежал.

Житник был категоричен и не простил экзекуций над своим телом. В дебаты встрял Серега и как всегда высказался веско и правильно.

— Чтобы совесть свою не мучить, дотащим его до места нашего предполагаемого перекуса. Если, конечно, он до этого не умрет, в чем я жестоко сомневаюсь. А если не умрёт, — потащим его до ближайшего кишлака на анзобской тропе.

— А как потащим? — спросил Федя. — На ишаке он сразу окочурится.

— До тропы на руках спустим, — ответил Сергей. — А потом из палатки салазки сделаем и к ишаку привяжем…

Мы так и сделали. В полутора километрах от места нашего выхода на тропу начинались крупноглыбовые развалы, те самые, где так печально окончилась наша первая попытка прорваться в город. Не знаю, как мои товарищи, но я предчувствовал, что нас там ждет что-то неприятное, и шел, как идут по минным полям. Бабек с автоматом на взводе шел в авангарде, внимательно озирая местность и следы на тропе. Я топал позади него с другим "Калашником". Легконогая Наташа с "ТТ", словно шаттл, оказывалась то справа, то слева от нашего каравана. Инвалидная команда, возглавляемая Лейлой, шагала рядом с ишаком, волокущим палатку с учителем. На труднопроходимых участках и крутых спусках его брали на руки.

Через некоторое время справа, далеко за Ягнобом, нашим взорам открылся Дехиколон. Улочки его были совершенно пусты. "Что же там случилось? — думал я, вспоминая идиллический вид, открывавшийся отсюда три дня назад.

— Передрались и теперь сидят по домам, оплакивают покойников? Или спрятали женщин и детей, а сами скопом ушли на облаву?"

На подходе к злополучным развалам мы договорились, что первым в них войдет Бабек и, если все будет в порядке, вернется и помашет нам рукой. Его не было полчаса. Мы не знали, что и думать. Всё это время нами попеременно овладевали то растерянность и уныние, то слабые надежды на то, что Бабек попросту присел по большой нужде где-нибудь в укромном месте. И вот, наконец, из-за глыб показался наш разведчик и помахал рукой.

— Там есть два большой сюрприз для вас! — радостно крикнул он и, не дожидаясь отклика, опять ушел за глыбы. Войдя в развалы, мы остолбенели: За камнем сидели Фатима и Фарида с вещмешками в ногах и Юркиным ружьём на коленях!

— Ну и ну! Вот уж действительно — сюрприз, так сюрприз! Ничего не скажешь, порадовал! Взбодрил! Хоть с тропы вниз головой, — произнес я, глядя на женщин исподлобья. Но Бабек. блестя глазками, тараторил, подбирая слова:

— Они нас спасал. Эта хитрый Фатима стрельба кишлак делал. Там все жители друг-друг драться стал!

Бабек, как впрочем, и Лейла, всегда хуже говорил по-русски, когда волновался. Я его успокоил, и попросил все рассказать, не спеша и обстоятельно.

* * *

Как только Фатима очутилась в кишлаке и поняла, что оставаться там придется долго, а может быть и навсегда, она стала присматриваться к мужчинам. Добродушный Бабек значительно завуалировал эту часть рассказа, но, зная Фатиму-сладострастнипу, не трудно было представить реальные события. Одному дехканину она очень понравилась, и скоро он стал прогуливаться вокруг дома учителя, где знойная женщина с сестрой нашла временное пристанище. Но жена любителя "клубнички'', настоящая хохлушка, бывшая разбитная работница городского общепита, сумела настроить против иностранки всех женщин доселе спокойного горного селения, и Фатиме стало очень туго. Так туго, что она решилась немедленно бежать. В любое другое время правоверные мужчины вряд ли допустили бы такое, несоответствующее шариату, поведение своих женщин, но золото Уч-

Кадо уже сделало свое чёрное дело. Кишлак раскололся на два враждебных стана, жаждущих полновластного контроля над рудником и добытым металлом. Наверняка, именно из-за этого, Учитель, уже тяжело раненный, решил до лучших времен спрятать золото вне кишлака. Так вот, минувшей ночью, услышав взрыв на Уч-Кадо и воспользовавшись возникшей суматохой, Фатима с сестрой схватили Юркины двустволки, спрятанные учителем в сундуке с учебниками, и, набив вещмешки подвернувшейся едой, бежали из кишлака. И надо же было такому случиться — они наткнулись на прохожего, и Фатима, не долго думая, всадила ему дуплетом в грудь из вертикалки! Что тут началось! Оба враждующих лагеря решили, что начались широкомасштабные военные действия и тоже схватились за оружие!

— И чем все это кончилось? — спросил я,

— Они стрелял, пока патрон был. Не бойся, они плохой стрелок! Раненый, наверно, мало был. Таджик стрелять не любит. Мирный народ. Потому долго живет.

— Ну-ну, мирный! Десять лет уже воюете друг с другом! И, похоже, до последнего таджика будете воевать…

— Это не наш люди! Это афганский моджахед чистый вода мутить, чтобы опиум Москва и Америка хорошо возить был. Или узбек хочет Узбекистан уходить. А ночь, Фатима говорит, кишлачный народ, автомат за угол держал и стрелял, куда не видел!

— Так ты полагаешь, за нами из кишлака никто не погонится?

— Нет, Руслан, не погонятся. Они Учитель с тилло ищут совсем другой сторона. Крайний случай на штольня кто-нибудь жадный пойдет. И еще смотри туда, вон, на тот темный туча. Сильный дождь будет скоро. Весь след смоет, тропа жидкий будет, река большой будет, не пройдешь савсем!

— Да, ты прав! Если через пару часов дождя не будет, — можете вечером оставить меня без закуски. Так что, я думаю, нам надо бежать до ближайшего ручья. А то после лекарства из канистры что-то аппетит у меня нещадно разгорелся. Кушать хочу. А от дождя в Дагане спрячемся.

— Пойдем по старому плану до пиндарского отворота? — спросил меня Кивелиди.

— А что? Мы ведь вернулись в первобытное состояние! Все на месте! Даже эти тетки.

* * *

И мы пошли к зиддинскому перевалу. Но прошли совсем немного, всего несколько сотен метров. Подошла Лейла и тихонько сообщила, что умер Учитель. Бабек снял его с ишака, завалил тело камнями и начал тихонько молиться. Чтобы не тратить время зря, Сергей и Юрка решили перевьючить ишаков с расчетом на дальнюю дорогу.

Мне стало грустно. Я присел у могилы Учителя и попытался представить его жизнь:

В маленьком кишлаке родился мальчик. Когда ему стукнуло двенадцать, его семью переселили в раскаленный солнцем Яван, чтобы не бездельничала, а сеяла хлопок на благо социалистической родины. С хорошими отметками окончил школу. Потом поступил в пединститут. Через десять лет стал доцентом. Потом начались войны, унесшие жизни двух его сыновей, и он вернулся в горы. Учил детей. Потом пришли мы, и он погиб в перестрелке со своими собственными односельчанами. И некому теперь рассказывать детям о Добре и Зле. И они, возможно, не узнают, что где-то рядом с их домами залегает золотоносная жила. Дети останутся в долине. И не скоро появится в этих местах другой Учитель…

* * *

— А кто такой Вангоген? — вернул меня на землю возникший перед глазами Федя.

— Ван Гог и Поль Гоген. Сокращённо — Вангоген.

— А чем они прославились?

— А надо тебе это знать? Если ты будешь разбираться в искусстве, то потеряешь способность хладнокровно убивать ненужных тебе людей! Выбирай!

Минут пять мы молчали. Я терпеливо ждал Фединой реплики. Наконец он начал говорить:

— Не хочу больше жить в дерьме! Всё! Баста! Хочу стать другим. Хочу приносить пользу! Чёрный, ты мастер гнать гусей! Просвети, как начать жить по-другому! Век не забуду!

Эх, знал бы этот человек, что я сам жил не всегда праведно! Конечно, давать советы — дело несложное. Но с чего — то нужно начинать! Время было, и я решил осветить дорогу, идущему навстречу к новой жизни, Фёдору. А заодно и себе напомнить, что существует прекрасный и вечный мир любви и дружбы, утончённый мир поэзии и музыки, загадочный мир цвета и формы…

Я говорил долго и страстно. За всё время Федя ни разу не перебил меня и не вставил ни одного междометия…

Лекцию я закончил просто:

— Люби себя и ты полюбишь других! Отдавай себя, и с тобой рядом будут люди, нуждающиеся в твоём участии. Обогрей странника и он поведает тебе о мудрости племён, живущих за морями, за горами, за зелёными лугами…

* * *

Федя долго думал, потом выдал:

— Хорошо кукуешь! Кстати, когда будем в городе, черкни мне, как зовут того, ну сам знаешь! Помнишь, он написал про то, что Христа распяли в сотый раз!

Я погладил Федю по заживающему скальпу и без всяких примочек сказал:

— Запомни на всю оставшуюся жизнь, крестник! Это Гуго Орлеанский!

Ликбез явно шёл Феде на пользу. Его Душа, уставшая от крови, жадно впитывала в себя простые человеческие истины… Мои уроки, конечно, не повернут его жизнь на 180 градусов, но и не исчезнут, как зерно в " закромах родины"! В этом я был абсолютно уверен!

* * *

А в это время санитарный вертолет летел над перевалом Арху. Увидев обгоревшие обломки вертолета Ходжи Насреддина, Абдурахманов испытал радость. Но одного круга над Уч-Кадо было достаточно, чтобы эти приятные чувства улетучились. Наметанным глазом Тимур сразу же увидел опрокинутые ступы, покосившуюся бутару, белые полоски кварцевого шлама, распространившиеся далеко вниз по ручью…

— Это Кивелиди с Черновым! — вскричал он, и начал остервенело биться головой об иллюминатор.

— Они опередили, опередили меня!

Рискуя людьми, Абдурахманов заставил посадить вертолет на небольшой площадке над штольней. Выпрыгнув, из еще не приземлившейся машины, он сбежал вниз и увидел, что штольня обрушена… И сразу же понял, что до оставшегося золота ему не добраться и все, что он может из всего этого выцедить, так это значок "Первооткрыватель недр" от благодарного правительства Таджикистана. Ругаясь, он ходил вокруг бутары и выискивал на земле крупицы золота. Когда набралась полная пригоршня, он сел над ручьем и, уткнувшись лицом в золото, зарыдал…

Первый пилот и наемники нашли Тимура лежащим в ручье лицом вверх.

Покрасневшие глаза смотрели в голубое небо немигающим взглядом.

Наемники вытащили его из воды и посадили под бутарой. Когда Абдурахманов пришел в себя, вертолетчик, виновато улыбаясь, сказал ему:

— Тимурджон, мы должны лететь. В республике опять очень большой тарарам начался. По рации передали, что Оманкельдыев взял Ходжент, захватил Шахристан[49] и идет на Анзоб. Очень много убитых и всем вертолетам приказано срочно возвращаться в Душанбе… Пошли в машину…

— Нет! — спокойно и твердо ответил Абдурахманов. — Мы остаемся здесь, чтобы найти этих шакалов!

* * *

Чуть не доходя до поворота на Зидды, мы нашли небольшой ручей, звонко булькавший в густой траве. Двадцатью метрами ниже тропы он выбирался из зелени и, резво проскочив между двух желтых скал, каскадами небольших водопадов устремлялся вниз, к Ягнобу. Кругом, то там, то здесь, испуганно вертя головами, стояли у своих нор оранжевые сурки.

— Давайте остановимся у тех скал! — предложила Наташа, завороженная красотой и спокойствием этого райского уголка.

— Здесь так мило!

— Ты это здорово придумала! Одобряю! — согласился я. — Всегда мечтал попить чаю на чудесной поляне под волшебные звуки горного потока. Вот только правая из этих рыжих скал выдает от 1500 до 2000 микрорентген в час… Это, очень опасно! А на самой верхушке левой скалы мой радиометр зашкаливало…

* * *

Каждый геолог Министерства геологии СССР обязан был носить в маршрутах радиометрический прибор СРП весом около четырех килограммов, и с датчиком, размеры, которого лишь немного уступают размерам гранатомета "Муха". Хорошо, если у вас есть маршрутный рабочий и можно кинуть все это сокровище на дно его рюкзака…

А если нет, то прибор, висящий на шее на грубом брезентовом ремне, и обязанный постоянно покоится у вас на животе, будет совершать замысловатые движения вокруг вашей вертикальной оси, датчик будет в самые затруднительные моменты выскальзывать из рук, а его метровой длинны кабель будет обвивать все, что только можно обвить. Приборы эти, нуждались в регулярной калибровке, и для этого в полевых отрядах нужно было держать бездельников геофизиков и эталоны. Последние, хранившиеся в тяжелых свинцовых капсулах, легко прорывали днища рюкзаков и постоянно терялись. И тогда весь персонал партии неделями занимался прочесыванием предполагаемого места потери.

Разогрев тушёнку и, вскипятив чай, мы быстро поели и поспешили убраться от радиоактивной скалы. На другой берег Тагобикуля мы пробирались по чуть живому мостику. Несколько раз возникали неприятные моменты, но в итоге — всё обошлось…

Начал накрапывать дождь и мы решили переждать его где — нибудь в сухом укромном месте.

Выбравшись на берег, мы подошли, к сакле, с более или менее уцелевшей крышей. Наташа сразу же стала разглядывать помещение.

— Неужели здесь люди жили? — спросила она Бабека, подняв глаза к заплесневевшему потолку.

— Не только жил, но рожал тоже, — ответил он, показывая на валявшуюся в углу разломанную детскую кровать — колыбельку. Деревянная, когда-то раскрашенная яркими красками, она притягивала взоры и рождала у девушек улыбки.

— А зачем тут отверстие посередине сделано? — рассматривая кроватку, удивленно спросила Наташа.

— Детский попка туда торчит. Маленький матрас, простыня тоже дырка делают. Удобно очень, когда детей очень многа. Ребенок прямо в дырка писает и какает. Маме не нада билье менять. Еще ребенок мало кричит, потому чта он сухой…

— А если мальчик? Они же вверх делают! Фонтанчиком! Неужели они на животе все время лежат?

— Если мальчик, то на пиписка трубка одевают. Он туда все время писает, пока ходить не будет…

Пока Бабек просвещал Наташу, ливень ослаб, а через минуту и вовсе прекратился. В дырявую сланцевую крышу сразу же заглянула небесная синь.

Мы высыпали наружу и, сломав на дрова оконные и дверные рамы одного из обвалившихся домов, разожгли на галечном берегу костер. Однако, как только он разгорелся, его пришлось перенести повыше. Река угрожающе вздулась, и вода все ближе и ближе подбирались к огню. Через двадцать минут наша одежда полностью высохла, и мы могли продолжать путь.

Когда мы были готовы покинуть кишлак, запасливый Бабек срубил несколько стоек для палаток. Потом ещё пару толстых ветвистых сучьев на костер. Стойки он вручил нам в качестве временных посохов, а сучья прикрепил за комли к бокам одного из ишаков.

Покидая это место, я оглянулся, чтобы напоследок проникнуться его очарованием. Но в глаза бросился тальник с обрубленными и обломанными ветками. "Вот так всегда"! С горькой иронией подумал я: "Перед нами все цветет, за нами все горит"!

Когда мы отошли от кишлака метров на пятьсот и начали взбираться на террасу, Бабек вдруг закричал, указывая пальцем в сторону Тагобикуля: "Смотри, смотри — мост сломался, в река падает!".

Мы обернулись и увидели корявые бревна, несущиеся в грязном, пенящемся потоке…

9. Последний привал.

Меньше, чем через час мы были на месте. Свернув с зиддинской тропы вправо, мы очутились в узком уютном ущелье, в верховьях которого и был перевал, вернее седловина, ведущая к Пиндару. Солнце уже падало к горизонту. Горы, сразу ставшие загадочными, притягивали своей величественной красотой.

* * *

Люблю всё высокое. Мне подолгу приходилось работать в тайге, тундре, и пустыне. Тайга давит, в ней ты как пчела в густой и высокой траве. Она красива извне, сбоку. Особенно в Приморье, когда ободранный колючками аралии и элеутерококка, облепленный энцефалитными клещами вываливаешься из нее на высокие, изумительно красивые берега Японского моря. А тундра… Я знал людей, которые подолгу могли рассказывать о прелестях ее просторов. Но любоваться ею лучше с вертолета, как впрочем, и пустыней. Землю оживляют Горы…

Они — апофеоз природы, главное ее богатство… Это украшение планеты зарождается глубоко в недрах Земли. Процесс длится миллионы лет!

Потом наступают "Роды". Клокочущая плоть яростно устремляется к небесам! Звуки, возникающие при этом, создают симфонию. И тот, кто слышит эти мощные аккорды, вернее их отголоски — гул землетрясения, шепот лавины, крики птиц — это самый счастливый человек…

Когда стоишь внизу и знаешь, что ты можешь подняться на самый верх, сердце начинает биться от восторга! Оказавшись на

Вершине, понимаешь, что у подножья лучше… Наверху нельзя быть всегда…

Человеку надо "спускаться с покорённых вершин"…

* * *

Как только мы развьючили ишаков, Сергей потребовал сдать ему все автоматные рожки и ружейные патроны.

— А если появится кто — нибудь из Дехиколона, один воевать будешь? — съехидничал явно недовольный Юрка.

— Буду, Юра буду! — решительно ответил Кивелиди, складывая боезапас в свой рюкзак. Все это я закопаю. Часть — под своим местом у костра, остальное — под спальником в палатке. Перепьёте, — передеретесь, постреляете друг — друга, а мне столько желтизны не унести!

— Чему быть — того не миновать, — проговорил Житник себе в нос и, поворчав еще немного, улегся подремать на прохладной траве.

— Так, с последствиями предстоящего банкета Серый разобрался, — обратился я к обществу, начавшему разбирать рюкзаки.

— Теперь надо подумать о самом банкете. Я имею в виду Меню. Чем будем закусывать? "Завтраком Туриста" под белым соусом от Фатимы?

— Руслан, давай я плов делать будем? Смотри, что у Фатима и у Нур в рюкзак был! — Бабек, с широкой улыбкой стал вытаскивать из вещмешка и рюкзаков увесистые целлофановые пакеты с рисом, морковью и луком.

— А масло, а мясо?

— Масло тоже есть! — радостно отозвался Бабек, доставая из бокового кармана другого рюкзака хлопковое масло.

— И мясо — баранина, два задний нога есть! Все есть! Нур мне говорил: "Люблю плов кушать!" И главный — хороший такой алюминиевый казан есть. На пятнадцать человек хватит!

Мы возражать не стали и сразу же принялись за дело. Пока Бабек с разбуженным и недовольным Юркой ходили ломать арчу на дрова, мы развьючили ишаков, закопали мешочки с золотом рядом с очагом и кое- как, на одну ночь, поставили две палатки. Скоро посреди лагеря во всю пылал костер, а в казане шкворчало мясо, распространяя запах жареной моркови и лука. Лейла с матерью и теткой перебирали рис. Бабек ушел за водой к ближайшему роднику. Юрка опять лег спать, а мы с Наташей развернули медпункт.

Я уже перевязал Федину голову найденным в аптечке Нура бинтом, когда на зиддинской тропе, со стороны перевала появились двое неизвестных..

Сергей сразу же бросился к прерывистой скальной гряде, отделявшей наш лагерь от тропы. Я побежал за ним.

Мы залегли за камнями и стали ждать приближения нежданных гостей. Они только что скрылись за невысоким, но протяженным холмиком и должны были появиться из-за него минут через пять. В это время за нашими спинами послышался тяжелый топот и через пару секунд рядом с нами упал Юрка.

Автомат у него был с рожком.

— За три минуты отрыл! Молодец! Я их полчаса почти закапывал, — усмехнулся Сергей, с интересом разглядывая Юрку.

— В следующий раз патроны из рожков выщелкивать придется!

— Яма осталась! Щас мы кого-то в нее закопаем!

— Не получиться! — я привстал в изумлении. — Похоже, эта парочка поможет нам услышать, как гремит опустевшая канистра! Смотрите! Ведь это Лешка Суворов ковыляет! А второй — Толька Зубков, точно!

Зубков был приятелем моих приятелей и капитаном милиции. Занимался Организованной преступностью, вид имел далеко не атлетический, но был невероятно силен и ловок. Напившись пьяным, часто бил себя в грудь и кричал: "Я мент! Мент я!" Чем, по-моему, выражал одновременно и гордость и стыд за свою профессию. Вообще-то фамилия у него была не Зубков, а Зубко, то есть он был украинцем, и потому в своё время обожался Ксюхой, хохлушкой по отцу. Он был женат, и, довольно счастливо, на симпатичной полукореянке, полутатарке Инне, имел двоих детей и боготворил Высоцкого.

"И того купить, и сего купить, а на копееечку — лишь только воду пить!" — пел он жене в день получки.

* * *

Я выскочил из-за камней и, приветственно размахивая рукой, пошел навстречу гостям. Они настороженно остановились, но, узнав меня, замахали руками, и через несколько минут мы, хлопая друг друга по плечам, стояли друг перед другом.

— Ну, братцы, как дела? Не пустые? Нашли золото? — спрашивал Суворов, волнуясь и хватая нас за рукава.

— Нашли, факт! До вашего здесь чудесного появления килограмм по тридцать на каждого было, — прищурившись, ответил ему Житник.

— Ты это брось! — ткнул его я локтем в бок. Это Толик, мент всамделишный. С его удостоверением мы мигом проскочим от Зиддов до города, и остановки на постах будут секунд по десять, не больше. Он еще и на колесах, наверное.

Толик с интересом рассматривал Юрку, и, казалось, совсем меня не слушал.

— Конечно. У меня внизу классный боксик с решетками на окнах. Мы, хлопци, веников не вяжем. Все зробим как надо. Пошли скорее в лагерь ваш. Видите, Лешка едва на ногах стоит, как бы с копыт не свалился.

— Да ладно тебе! — окрысился Суворов.

— Гутарил ему в Зиддах: "Подожди в чайхане, пока я смотаюсь!" — продолжил Зубков, не обращая на него внимания. — А он: "Мне эта чайхана без розлива еще на практике надоела! Целыми днями, — говорит, — вместо маршрутов в очко здесь резались…

— А почему вы решили сюда идти? — поинтересовался Житник.

— Ведь мы договаривались, что вы нас в Зиддах ждать будете!

— Там сейчас солдат больше чем на границе… — вдруг посуровев, ответил Анатолий. — Полковник Оманкельдыев вынырнул из Узбекистана, побил в Ходженте тьму людей и идет сейчас на Душанбе… Его передовой отряд уже на Анзобе стоит… Крошат всех подряд…

— А ты как? — спросил его Сергей удивленно. — Ведь всех ваших, наверное, под ружье поставили?

— Да я до всего этого отпуск взял… Мы только в Зиддах обо всем узнали…

— Ну и дела… — покачал головой Сергей, — А у нас здесь тоже сплошная престидижитация.

И он кратко рассказал друзьям о наших злоключениях.

— Жалко меня с вами не было, — посерьезнев, сказал Зубков. — Кстати, мы коньячку армянского с собой прихватили. Надо выпить за встречу! А то что-то я не всё понимаю… Каторга, Федя летает, Резвон на кол сажает, Бабек стреляет, а какой-то Абдурахманов хочет всё отнять! Выпив и занюхав рукавом, мы пошли к лагерю, описывая в подробностях свою "Одиссею"…

* * *

А Абдурахманов со своими наемниками стоял на берегу бушующего Тагобикуля. Ветерок, веявший со стороны зиддинского перевала, доносил до них сладковатый запах арчового дыма. И Абдурахманов знал, что это Чернов и Кивелиди с приятелями устроили привал… И сейчас отмечают свой успех пловом и специально припасенной для этого случая водкой…

"Не буду торопиться… — думал он, с удовольствием втягивая в себя приятный запах дыма.

— Пусть, как следует, повеселятся перед смертью…

— Как переправляться будем, начальник? — прервал его мысли Сафар, боязливо рассматривая бурные воды Тагобикуля. — Убойно здесь…

Не ответив, Абдурахманов снял с себя рюкзак и достал из него бухточку нейлоновой веревки. Через сорок минут все трое были на противоположном берегу. Перекусив лепешкой с рафинадом, они, не торопясь, привели оружие в боевое состояние, и быстрым шагом взяли курс к нам на "плов".

Но не по низу, по долине, а поверху, прячась в складках холмистого водораздела, обрывающегося прямо над нашим лагерем.

* * *

У лагеря нас встретили Федя и Бабек. Дастархан был уже накрыт, и они посадили Зубкова с Лешкой на самых удобных местах. Федя тут же сгонял за канистрой, охлаждавшейся в ручье, и бережно поставил ее рядом со мной.

— Жлобы, золотишко — то покажите! Ну, покажите! — взмолился Лешка, переводя просящие глаза с Сережки на меня, с меня на Житника и обратно.

— Хоть кусочек маленький покажите, чтобы я поверил!

— На тебе! — степенно сказал Житник, вытащив из нагрудного кармана самородок, размером с фасолину. — Владей! Твоя доля!

Суворов взвесил самородок на ладони, прикусил зубами, опять взвесил и, передав его сидевшему рядом равнодушному Анатолию, неожиданно заплакал.

— Давай, наливай скорее, — выдавил он сквозь слезы. — Наконец-то! Жизнь моя поганая кончилась, другая начинается! Ох, и погуляем!

— Ну-ну… Вам бы поскорее спустить все, — сквозь зубы бросил в сторону Житник.

В это время со стороны ручья показалась Фатима с Фаридой, В руках у них были миски, полные риса.

— Что? Эти твари здесь? — проворно приподнявшись, вскричал, в момент разгневавшийся Лешка, и, крепко сжав сухонькие кулачки, стремительно бросился к женщинам.

— Убью! Гидры! В порошок сотру! Они, сволочи, ноги мои своими каблуками топтали! Зарежу! Суки!

И он, невзирая на четырехкратных перевес женщин в весе, так бы, наверное, и сделал, если бы не выросший перед ним Бабек.

— Не трогай женщина, Леша! Будь мужчина! Женщина дура, ее нельзя убивать!

— Дура? Да она — Змея подколодная! Она вас всех продаст! В первой же ментуре!

— Леха, кончай! — крикнул я и, едва сдерживая смех, налил ему полкружки коньяка.

— У нас мораторий на членовредительство и вообще, мы все тут так сроднились…

И я рассказал Алексею об обстоятельствах нашего освобождения.

По окончании моего повествования, выражение глаз Лешки изменилось.

Ярость и злоба к Фатиме сменились глухим презрением, чуть — чуть приправленным тайным интересом.

— Вот это другое дело! Пей, ешь, а потом можешь ею заняться! Я разрешаю! Но учти! "Это" будет номер со смертельным исходом! Да не бойся, ей "это" понравится! Вулкан, гейзер, Ниагара! Ручаюсь. Особенно темной ночью после бутылочки "Мартини".

— Зачем женщина обижать? Зачем такой обидный слова говорить? Давай за дастархан лучше сядем, водка будем пить, плов скоро готовый будет! — Обращаясь то к одному, то к другому из нас, предложил, вконец расстроенный Бабек.

— Ты, дорогой Бабек, плохо ее знаешь! Она все равно кого-нибудь в горы ночью утащит. Уже высмотрела, наверное, будущую жертву своими чёрными зенками…

Смеясь, мы все вместе разлеглись на спальных мешках, брошенных рядом с костром. Солнце уже зацепилось эа горы, и теперь над нами всеми оттенками красного цвета полыхали облака.

Мы взяли в руки кружки, и Сергей произнес короткий тост, закончившийся сожалениями о предстоящем распаде нашей компании.

Выпив, Лешка уставился на Фатиму.

— А она и вправду бешеная? — спросил он меня, кивнув в её сторону.

— Ты таких женщин никогда не встречал и не видал в самом кошмарном сне! Ко мне в Захедане знаешь, как ходила? Напоит, а потом пользуется.

Все дружно заржали…

— Совсем не смешно. Смешнее было в Кальтуче, на базе нашей партии.

— А что было-то? Рассказывай, давай! Последний раз, может быть, сидим в этом составе. Ищи потом тебя по Роттер`дамам или Парижам..

— Хохма была классная, — начал я, отерев рукавом губы. Из серии ЖЗЛ. Расшифровываю: Жизнь Знойных Леди. Впрочем, это были не леди, и даже не женщины. Это были разбойницы с большой дороги!

* * *

Однажды поднимались мы с Виталиком Капуновым из города на Кумарх и припозднились. Бензовоз, на котором мы ехали, сломался, и мы решили заночевать в Кальтуче. А там — праздник на всю катушку! Главная бухгалтерша сына женила. Нас не пригласили, потому что мы в ту пору были простыми техниками. Улеглись мы с Виталиком в спальные мешки прямо на полу, в недостроенном общежитии. Он сразу уснул, а я ещё долго о сыне и жене вспоминал. Вдруг дверь комнаты медленно открывается и на пороге, возникает трое пьяненьких, разнокалиберных, но всё-таки — женщин. Стоят, пальцами на нас тычут, переговариваются, ржут, как кони, определяются — с кого первого начать. Ну, и выбрали они, естественно, дробного Виталика. Схватились за низ спального мешка и утащили в неизвестность…

Я, конечно, расстроился. Уже не до сна! Беспокоюсь за жизнь друга и свою тоже. И вот, когда уже почти всё терпение кончилось, и я хотел идти искать товарища, дверь опять открывается, и на пороге, как на подиуме — опять эти бабы! Стоят, качаются, взгляд на мне фокусируют.

"Все! — думаю. — Стерли Виталика до лопаток! Мой час настал!"

Когда глаза их, наконец, привыкли к темноте, они двинулись ко мне.

Схватили, тащат, повизгивают от предвкушения наслаждений и непристойностями себя будоражат. Готовят себя к очередному кайфу…

Особенно изощрялась белобрысая. Худая, как маркшейдерская рейка, кирпичом в нее не попадешь, не то, что мужским достоинством! Я каким-то чудом панику преодолел, изловчился, выбросил руки назад и успел зацепиться за трубу парового отопления. Они пыхтят, как паровозы, падают на меня поочередно, а я извиваюсь, ногой пытаюсь в их наглые морды попасть…

Но когда одна из баб, в три обхвата, на меня упала, моей Свободе пришёл конец! Придавив меня коленками, они оторвали мои руки от трубы, засунули их в мешок, застегнули его на молнию и потащили дальше! Сначала по полу, потом по камням.

Когда мешок расстегнули, я огляделся и понял, что нахожусь в кернохранилище. Вынули они меня, положили на тряпьё, между высокими, под три метра, стопками ящиков с керном. Рейка бутылку откуда-то достала, налила стакан водки, и вылила мне в горло. А жиртрест задрала юбку, села на меня без нижнего белья чуть ниже живота и начала ёрзать. Я лежу, как столб. А она мне говорит:

— Суслик! Ну что ты капризничаешь? Давай сам, а то Ленка, тростиночка наша, ленточкой яички твои перевяжет…

И, продолжая двигаться, ждёт, когда я, наконец, пойму безысходность своего положения. Центнер на мне трепещет, тощая за ноги держит и приговаривает: "Давай, милый, давай".

Делать нечего! Стал я ей подыгрывать тазом… Она расцвела, глаза прикрыла:

"Хорошо, миленький, хорошо", — говорит. А я ногами в стопку ящиков уперся и, в такт ее движениям, стал их раскачивать. Когда с меня начали стаскивать нижнюю часть туалета, я толкнул посильнее эту шаткую стопку, она накренилась и с грохотом на нас повалилась. Ящики с керном — полтора на метр, весом килограммов пятьдесят-шестьдесят каждый! Хватило на всех! Но я в позиции снизу был. Переждал канонаду, как в блиндаже под этой теткой. Контузило совсем немного…

Вылез из-под завала, смотрю, а третья-то — ничего девочка! Сидит — ладненькая такая, с ямочками на щеках, — и улыбается. Пьяно чуть-чуть, но в самый раз, Узнал ее сразу. Из какого-то текстильного городка в бухгалтерию нашу приехала.

Тут под ящиками Центнер с Рейкой застонали, но не от боли, это я сразу определил, а от досады. Я поправил ящики, чтобы они не скоро вылезли, отряхнулся от пыли, взял девушку за руку и пошел с ней на пленэр…

А там, я скажу вам, такая красота! Гости все уже по углам расползлись, тишина кругом природная, сверчками шитая. Речка трудится, шелестит на перекате, луна вылупилась огромная, нами любуется. А девица повисла на мне, прожгла грудь горячими сосками, впилась в губы. Упал я навзничь в густую люцерну, в саду персиковом для баранов Вашуровских саженую, треснулся затылком о землю, и забыл совсем и о супруге, и о сыне семимесячном, и о вчерашнем своем разговоре с друзьями о верности семейной…

Утром пошел Виталика искать. Нашел в беседке чайной на берегу Кафирнигана. Он сидел в углу пьяненький, глаза прятал. Бледный весь, в засосах с головы до ног. С тех пор женщин сторонится. Всех и категорически.

А начальник партии потом посмеялся надо мной, налил стакан водки и приказал выдать новый мешок… Меховой. Так что ты, Леха, готовься. На мясо, главное, налегай! Наверняка Фатима придет к тебе под утро. Задабривать…

— Пусть приходит, — бодро ответил Суворов под общий смех.

— Разберемся!

— Врет он все… — усмехнулся Житник. — Про персиковый сад и люцерну. Мне Сосунок рассказывал по-другому. Это он с молодкой в клевере валялся. А Черный всю ночь подушку обнимал и так надолго расстроился, что Виталик целую неделю посылал буровиков на него поглядеть. "Если хотите увидеть, что такое Черная зависть, идите к Чернову и спросите, правда ли, что новенькая бухгалтерша умеет заниматься любовью?" — говорил он им, десятый раз, рассказывая о своих кальтучских похождениях.

— Ты прав, Юрий! — великодушно улыбнулся я в ответ. — Я кое-что прибавил, каюсь. Голая правда сильно отличается от голой женщины… Особенно в привлекательности!

— Заливать ты мастак! — сказал Лешка, усаживаясь удобнее. — И не стыдно тебе перед Лейлой?

— Нет, не стыдно, — ответил я. — Все эти сказки из другой жизни. Очень и очень древней жизни… А Лейлу сравнивать я ни с кем не буду! Она единственная, кто мне сегодня дорог больше жизни!

* * *

А в это время Абдурахманов сидел в скалах прямо над лагерем обидчиков и пересчитывал людей Кивелиди.

— Раз, два, три, четыре… — считал он вслух. — Семь мужчин, четыре женщины и ни одного автомата… Даже не интересно…

— Есть у них автоматы под спальными мешками, есть! — убежденно прошептал Хирург, лежавший справа от Тимура.

— Надо этих хапуг прямо отсюда мочить! Подходить опасно…

— Но тогда вам придется отжевать друг другу уши… — усмехнулся Абдурахманов.

— А я совсем не этого хочу… Я хочу увидеть, как они умирают, хочу смотреть им в глаза вот как тебе сейчас!

И посмотрел на Хирурга так, что тот моментально съежился и подался в сторону.

— Тогда, командир, давай, я обойду их справа, — предложил Сафар, только что отдышавшийся от бега по горам. — Подползу по ручью и залягу рядом… А Хирург, пусть заходит слева. Тебе, наверное, не все нужны живыми. Покажи, кого сразу шлёпнуть можно. Для паники их сразу кончим…

— Мне нужен, вон, тот красавец с греческим носом, — показал Абдурахманов на Кивелиди.

— Еще Чернов, он в клетчатой рубашке. И баба его… Остальных убивайте.

— Давай, ту, стройненькую русачку, тоже пока оставим? — сально улыбаясь, попросил Сафар.

— Хватит вам и одной, — отмахнулся Абдурахманов.

Он еще что-то хотел сказать, но тут из-за гор, со стороны Анзоба вынырнул и затарахтел вертолет в камуфляжной окраске.

10. Бабек становится моим тестем. Таджикская рулетка.

Услышав, а затем и увидев несущийся на нас военный вертолет, мои товарищи разом вскочили. Житник сразу же бросился к ручью и нырнул под его высокий берег. Бабек, погоняя перед собой Фаггиму с Фаридой, помчался туда же. Серега импульсивно подался к Наташе, видимо для того, чтобы в случае атаки прикрыть ее своим телом. Зубков же снял свою милицейскую фуражку и начал ею размахивать над головой. А я с самого первого тр-тр-тр бросился к Лейле, лёг на неё и начал целовать в испуганные глаза…

Вертолет, вздыбив палатки, пронесся над лагерем на малой скорости, развернулся в верховьях Тагобикулл и, опустив нос, стремительно помчался на нас.

— Атакует!!! — крикнул Зубков. — Хана нам, ребята!

— Разбегайся!!! — присоединился к его крику надорвавшийся крик Сергея. И, схватив Наташу за руку, он бросился к правому борту долины.

Я вскочил, поднял Лейлу на руки и стремглав побежал от вертолета. "Если попадут, то мне в спину… — думал я, задыхаясь от бега.

— Этого хватит для нас обоих, если вовремя не упасть".

Вертолет открыл огонь. Я споткнулся о, торчащий корень тальника, упал, увлекая за собой Лейлу. Мы тут же скатились с ней в укрытие, представляющее собой высохшее русло притока Тагобикуля. Вертолет пронесся над нами и растворился в верховьях долины. Проследив за ним взглядом, я понял, что он вернётся. Потом обернулся в сторону лагеря, но ничего не увидел. Всё было скрыто клубами дыма.

Мысленно распростившись с товарищами, я стал осматривать Лейлу, Она была в полном физическом порядке, если не считать чуть-чуть ушибленной правой коленки и локтя. И небольшой ссадины на ладошке. Вытащив из нее корявую занозу, я начал зализывать ранку.

И в это время вертолет появился вновь, но что-то было не так.

— Он не атакует!!! — вскричал я, обернувшись к Лейле. — Не атакует!

И действительно, вертолет медленно пролетел над нами на пятиметровой высоте при этом сдув с головы Лейлы черный платок и, обнажив ее прекрасные, чуть вьющиеся светло-каштановые волосы. Потом резко пошел на посадку прямо за лагерем. Через минуту рев двигателей и тарахтение винтов начали стихать. Я чертыхнулся и стал прикидывать, чем эта посадка нам может грозить. И быстро пришел к выводу, что чем угодно и ничем.

— Не бойся, это наш, российский вертолет, — сказал я Лейле. Но она не слышала, так как была в полуобморочном состоянии.

— Они ничего с нами не сделают… Они приняли нас за мятежников Оманкельдыева… И, прижав к груди подрагивающую девушку, стал думать, что делать дальше.

И когда я уже решил идти один к вертолету, со стороны лагеря появился мрачный Житник с поднятыми вверх руками… За ним шел высокий и тощий десантник — таджик с автоматом на изготовку.

— Вот они… — хмуро сказал Юрка, указав на нас.

Десантник с минуту пристально смотрел на нас. Затем криво улыбнулся и на ломанном русском языке приказал Житнику спускаться к нам…

Сердце мое ушло в пятки, я крепче обнял Лейлу, но Житник, подойдя к краю промоины, неожиданно расхохотался во весь голос. Слезы радости брызнули из его глаз. Он со словами "Как я вас…! Как я вас купил!" опустился на землю и зашелся в кашле. Десантник, отставив автомат, тоже начал весело смеяться.

— Что за шутки? — спросил я Житника, ничего не понимая.

— Ну, пошутили мы с Палвоном! Пошутили!!! Он сосед мой по лестничной площадке. Представляешь, садится вертолет, а из него Палвончик выходит.

Ну, я сразу к нему и бросился!

— Так они же весь лагерь наш разнесли!

— Ничего не разнесли! Даже казан с пловом на месте стоит! Федя его сберег от вертолета…

— Так стреляли ведь? Сначала ракетами жахнули, затем из пулемета прошлись! Весь лагерь в дыму был…

— Это трое мятежников над вашей палаткой сидело. С пулеметом и автоматом. Мы их стреляли, а дым ваш палатка шел. А Юрка Житник я сразу с вертушка узнавал…

— Так ты же, скотина, знал, что со мною Лейла! — зло, с ненавистью сказал я Юрке. У нее ведь сердце могло остановиться…

— Да ладно тебе! Пошутить уже нельзя… Пойдем в лагерь, Серега зовет.

И ушел, что-то рассказывая Палвону.

Когда мы с Лейлой подошли к вертолету, Сережка уже знал, кто прятался над нашим лагерем. Он с Бабеком и молоденьким белобрысым лейтенантом из вертолета успел побывать на месте гибели Абдурахманова и его подельников.

— Жалко мужика, — сказал он. — Но я успел ему сказать, что о золоте знал до встречи с ним.

— Похоронили хоть? — спросил я, думая о продолжении пирушки, ненавязчиво прерванной Юркиным соседом.

— Да… — улыбнулся Сергей, разгадав мои мысли.

— Я попросил Бабека, чтобы подальше оттащил и по-своему похоронил… И не рассказывай десантуре ничего об Абдурахманове. Мятежники, так мятежники… А насчет того, кто мы и что тут забыли, им Зубков что-то проникновенно навешал. Да это их, судя по всему, не очень-то интересует.

Десантники и пилоты от плова отказались, сославшись на срочные дела в Душанбе. Дела эти в виде трех или четырех молодых барашков надсадно блеяли в кабине вертолета.

— Иди, спасибо скажи этот барашек! — перед отлетом ткнул меня локтем в бок Палвон.

— Мы отряд Оманкельдыева на Анзобе стреляли, потом на Пивдар за этот баран в отару дяди прилетали. Случайно вас видели… Сейчас этот три мятежник ваш плов бы кушал… Давай, теперь этот плов береги, сейчас подниматься будем.

И резко задвинув дверь, приказал пилотам взлетать. Но тут же открыв дверь, он подозвал Сергея и что-то у него спросил. Сергей улыбнулся и прокричал Наташе:

— Наташка! Лейтенантик тебе руку и сердце предлагает! Пойдешь за него?

Наташа улыбнулась и, моментально покраснев, крикнула:

— Пусть в городе ищет! На Нагорной!

Как только вертолет исчез, Толик достал из рюкзака две бутылки коньяка и налил всем по пятьдесят граммов. Этого хватило, чтобы воспоминание о случившемся налёте значительно потускнело. А через полчаса общими стараниями лагерь стал выглядеть так же, как до прилета Палвона, и мысли наши были заняты только застольем.

* * *

И вот, наконец, перед нами на двух больших блюдах дымится плов — красивый, аппетитный, посыпанный мелко нарезанным диким луком. Я встал и, наливая спиртное из канистры в протянутые кружки, пошел вокруг компании. Лейла смотрела на меня неодобрительно и даже, улучив момент, погрозила пальчиком. Я понял, что напиваться мне сегодня не следует, но все же плеснул себе на дно кружки и попросил минуточку внимания.

— Я много говорил в эти дни и всем, наверное, надоел, — начал я.

— Но прошу потерпеть меня в последний раз и не более пяти минут. Расскажу очень злободневный и поучительный тост. Слушайте:

Однажды родился в богатой и знатной семье красивый и здоровый мальчик.

Всем он был хорош, вот только вместо пупка была у него аккуратная маленькая дырочка. Жить она не мешала, а никто другой о ее существовании не знал.

Но мальчика днём и ночью мучил вопрос: "Что это, почему я отличаюсь от других? Почему я не такой, как все?" И пошел он за ответом к известному мудрецу. Тот, заглянув в волшебную книгу, послал его за тридевять земель в лавку одной колдуньи купить за любую цену палисандровый ларчик с разгадкой.

И шел наш мальчик, уже прекрасный юноша, к этой колдунье много лет. Его друзья охотились на ланей и медведей, ласкали девственниц и жен, воспитывали детей и защищали Родину, а наш мальчик все шел и шел… И вот, пришел он к колдунье и отдал ей все деньги и купил у неё этот ларец…

Открыл его, а там лежит маленький серебряный ключик. Недолго думая, сунул его наш мальчик, то есть прекрасный юноша, в дырочку вместо пупка, повернул… и попка его отвалилась и упала в дорожную пыль!

Так выпьем же, друзья, за то, чтобы никогда уже больше мы не искали приключений на задницу!!!

Мы дружно чокнулись, выпили и налетели на прекраснейшее кулинарное творение Бабека.

— Молодец, Черный! Хороший тост, хотя и общеизвестный! Главное, — краткий… Не вся водка в кружке высохла! А я уж, грешным делом, когда ты слова попросил, расстроился. Подумал, что в холодном виде всё кушать придётся! — Набивая рот, сказал Сергей.

— Ну, братцы, такого плова я не ел давно! Поддержал его Зубков.

— А где сам повар?

— Он с этими двумя симпатичными иранками прогуляться пошел, — ехидно ответил Юрка, кивнув в сторону небольшой рощицы, зеленевшей в верховьях долины.

— Не скоро, наверное, придет. Черный обещал после ужина Фатиму отдать Суворову. Так вот — этот шустрик смылся, чтобы "тело" застолбить

— Да ты что? — поперхнувшись, воскликнул я. — Гладиатор! Спартак! Будет теперь в Захедане на моей королевской постели с Фатимой валяться, а потом в мраморной ванной обмываться! Ну, Бабек! И что, сразу с двумя пошел? У меня камень с души упал! Я все думал, что с этими бабами делать, а Бабек, оказывается, знает!

Услышав мои слова, Лейла больно ткнула кулачком мне в бок. А Федя опять налил всем коньячного спирта, но я, сославшись на головную боль, отказался.

Ребята удивились, но уговаривать не стали. Житник сказал что-то Наташе на ухо по поводу моего отказа и предложил тост за прекрасных амазонок. Все выпили, и опять принялись за плов.

Когда на блюдах образовались обширные проплешины, на дастархане опять появился армянский коньяк. Я взмолился, и Лейла разрешила мне выпить, показав большим и указательным пальчиком дозволяемое количество. Но я налил себе вдвое больше, потому что плов выпивку любит.

В момент моей расправы с аппетитной косточкой, из надвинувшейся уже темноты вынырнул Бабек. Справа к нему прижималась Фатима, слева — ее сестра.

— Руслан, идем сторона, разговор есть, — негромко позвал меня новоявленный сладострастник. Я нетвердо встал, размял затекшие ноги и подошел к ним. Отведя меня в сторону, Бабек начал сбивчиво говорить:

— Руслан, я Фатима и Фарида жена взять хочу… Они хороший женщина. Фатима злой был, но теперь она очень хороший, симпатичный стал. Ты ее не бойся теперь, я сказал, что ты — мой лучший друг. Она всегда хороший был! Просто у нее никогда не был хороший настоящий мужчина. Все женщина болшой любит! У меня он хороший…

Она меня любит теперь и никто ей не нада. Пусть никто их не трогает! Они мои жена!

— Как, сразу две? — проговорил я невпопад, не зная, как реагировать на желание таджика. Одно дело в кусты двоих вести, другое — под венец. Но неожиданно меня разобрал нервный мелкий смех и я, не в силах устоять, опустился на землю.

— Почему смеешься? Шариат мне разрешает. Я три жена могу иметь!

— Я рад, дорогой! Искренне рад! Бери, наслаждайся.

Послушай, — меня уже трясло от хохота, — если Лейла — жена мне, то ты теперь мне тесть! Я тебя теперь по русским обычаям отцом называть должен! Ну, батя, удивил! Давай, поцелуемся! По-родственному! И пошли, выпьем за это.

— Братцы! У меня тесть объявился! — Вернувшись к костру, закричал я товарищам.

— Давайте выпьем за Бабека с мощным… Неожиданно меня толкнули в спину. Я хотел, было, вспылить, но замолк, решив, что за эту экзекуцию я непременно выторгую у Лейлы компенсацию в количестве пятидесяти граммов. Подмигнув Феде, я потянулся к плову. Тот налил всем понемногу и предложил тост за жениха и его невест.

— Я всех на свадьба приглашаю! — сказал Бабек, когда мы выпили. — Через месяц играть будем.

— В Нагзе будешь жениться? — усмехнувшись, спросил его Сергей.

— Канешна! Теперь я там хозяин буду! Все приезжайте, "Волга" к вам посылаю. Лучший музыкант будет!

* * *

Ночь была теплой и безветренной. Чернота неба растворилась в ярком блеске бесчисленных звезд. Их невероятная близость время от времени заставляла то одного, то другого в изумлении вскидывать головы. Особенно часто это делал Федя…

Когда плов кончился, компания наша распалась. Первыми ее покинули Юрка с Наташей. Они решили пройтись вниз по долине.

— Прогуляемся, да и за тропой присмотрим, — доложил Житник и с иронией поглядел в сторону Кивелиди. Себя он явно считал победителем, а Серого — проигравшим третьим и не мог скрыть надменной улыбки лжесупермена.

Бабек подождал, пока новоявленные жены уберут и вымоют посуду, потом обвесился одеялами, и увел их в дальнюю палатку. Сергей с Зубковым и Суворовым налили в чайник спирта, взяли спальные мешки и пошли говорить в ближнюю палатку. Они, конечно, могли бы с нами посидеть, но глаза Лейлы распространяли такое желание скорейшего уединения, что близко живущие полевые мыши, — и те подались в гости к далеким родственникам.

Только Федя остался верен себе. — Он, словно Кащей, сладко спал на Золоте.

Мы с Лейлой сидели, обнявшись, и мечтали о счастье. Костер затухал. Когда из палатки начал раздаваться мощный, с присвистом, храп Зубкова, она таинственно взглянула мне в глаза и потянула за руку. Мы встали, я скатал спальный мешок, сунул его себе под руку и мы пошли вверх по склону, к звездам. За небольшой скальной грядой мы наткнулись на небольшую полянку, поросшую густой травой. Лишь только брошенный мною спальный мешок услужливо развернулся на траве, Лейла кошкой бросилась ко мне, и на целую вечность мы окунулись в море непередаваемого словами блаженства…

— Ты… много раз был счастлив? — склонив головку мне на плечо, спросила Лейла.

— Да, несколько раз я был полностью, до конца счастлив. Почти как сейчас!

— А когда в первый раз?

— Это… это было очень давно. Мне было десять лет. В Душанбе стояла

страшная жара, и мы с мамой лежали на прохладном полу и ели виноград. Она никуда не спешила. Я рассказывал ей о своём новом друге Иване. Мама захотела познакомиться, и я счастливый, побежал за ним…

Потом, когда у меня появилась семья, я тоже испытал это чудесное чувство.

Потом было ещё несколько мгновений счастья. В Приморье. Они были мгновенны, но всё равно оставили свой неповторимый след…

Мне не стоит, наверное, рассказывать о них подробно…

— Рассказывай, рассказывай!

— Мы ехали по цветущей тайге… Я сидел за рулём "Газ-66" и пел: " Один раз в год сады цветут, весну любви один раз ждут…" Впереди, на просторном, далеко вынесенном вперед буфере возлежала Инесса… Иногда, грациозно повернув голову, она смотрела на меня искрящимися глазами. Сердце мое замирало в изумлении: "Неужели я любим этой богиней?!"

— Ты прости меня, но мне не хочется слушать Это! — отстранившись от меня, прошептала Лейла.

— Я так и знал! Но пойми, я бы не рассказывал ничего, если бы не принадлежал тебе. Меня нет. Есть только мы! Я не могу тебе лгать. Ты должна все обо мне знать… Я хочу, чтобы ты любила, жила, говорила со мной! А не с моей тенью из прошлого! Чтобы возлюбленные не страдали, надо рассказать о себе всё. Иначе это сделают другие…

— Прости! Но пока я чувствую себя пятой в седьмом ряду! И ещё! зачем ты все время смотришь на Наташу…

— Во — первых! На сегодня ты первая в первом ряду! А во — вторых, я просто люблю смотреть на людей. А Наташа привлекает меня потому, что вижу, как она несчастна. Ей не сказали много хороших слов, о которых она мечтает! И я восполняю этот пробел.

— И говоришь ей то, что должен говорить мне! — Лейла не на шутку рассердилась.

— Да, говорю! Потому, что не могу видеть в женских глазах тоску!

— А мне тоже нравятся некоторые мужчины! — мстительно бросила Лейла. Но вспомнив о Резвоне, вмиг осеклась, съежилась в подрагивающий комочек.

— Ну, вот! Совсем, как воробей на морозе. Давай я тебя согрею…

Лейла приткнулась к моей груди. Я обнял ее и начал убаюкивать.

Через минуту она подняла голову и внимательно посмотрела мне в глаза.

— Я знаю, ты любишь меня. И ты знай, что дороже тебя у меня никого нет. И не было…

— Даже в прошлых жизнях?

Лейла звонко рассмеялась, и внимательно посмотрев мне в глаза, спросила:

— Ты, в самом деле, веришь в реинкарнацию или ты материалист?

— Да нет, не верю… А "материалист", это ты откуда взяла? Я не помню, чтобы я или кто-нибудь произносил это слово?

— Это Федя так тебя называет… И если хочешь знать, у нас много программ на ТВ. Представляю, что делается в Мире!

— Ну, ну… Сами, значит, западными ценностями наслаждались, а мне подсовывали телевизионные руководства по сбору фиников и домашнему производству гипса…

— А ты порнофильмы хотел смотреть? — И Лейла с чертиками в глазах, жеманно вздернула подбородок, плавным движением, наверняка заимствованным из эротических лент, сдернула с себя укрывавший ее платок.

— Я тебя обожаю! — воскликнул я и начал страстно целовать ее матовую грудь.

Птица, дремавшая на ветке айвы, открыла глаза и внимательно взглянула на нас. Оценив поцелуи, она выдала трель и улетела, чтобы не мешать нашему наслаждению единения с Природой!!!

…Взявшись за руки, мы сидим на спальном мешке, и смотрим на звезды, на Млечный путь, на Бабековский гарем, на остатки костра, слушаем мягкий шелест реки, пение птиц, вспоминаем уверенного в себе Житника, и ожидающую счастья Наташу.

* * *

Когда мы вошли в палатку, Наташа уже лежала. Я постелил Лейле рядом с ней, а сам примостился с боку.

Через минуту, поцеловав ее, уже спящую, я услышал беспокойный топот ишаков.

"Наверное, запутались в веревках", — подумал я и, стараясь не шуметь, поднялся и вышел из палатки.

"О, господи, когда же я, наконец, высплюсь!" — Пробормотал я вслух и, позевывая, пошел к серебрящемуся в лунном свете ручью, на берегу которого паслись ишаки. На половине пути я почувствовал между лопаток дуло ружья и сразу же услышал сдавленный шепот Юрки: "Тихо, Чернов, не шуми! Не хочу тебя пугать, но свидетели мне не нужны! Иди".

И Житник, подталкивая меня в сторону ишаков, больно ткнул стволом в спину. Один из ишаков, кажется Пашка, был отвязан и навьючен четырьмя мешочками с золотом. Юрка заставил меня лечь лицом к земле. Приставив к голове ствол, ловко связал мне руки куском геофизической проволоки, затем впихнул мне в рот грязный носовой платок. И мы пошли. Впереди Пашка, за ним я, и сзади — Житник.

— У меня даже не картечь, пули в обоих стволах, — немного погодя сказал он равнодушным голосом. — Иди, быстрее, не зли меня!

Мне не хотелось сопротивляться. Наверное, я уже прожил жизнь. А, может быть, и нет. Но счастье прошедшего вечера еще согревало сердце и не хотело освобождать место для иных чувств.

Шли долго… Места эти Юрка знал лучше меня. До того, как попасть в мою партию, он несколько лет работал здесь на сурьмяных месторождениях. Каждый день, после документации траншей или маршрутов, он до поздней ночи гонялся за сурками и по каждой тропке мог пройти с закрытыми глазами. Кстати сказать, мы и познакомились впервые где-то здесь.

Я, только что назначенный на высокую должность техника-геолога с окладом в 105 руб., шел пешком из Анзоба в Тагричский поисковый лагерь и на подходе к нему, уже ночью, встретил на тропе невысокого, грузного парня в штормовке. Взглянув колючими глазами, он пошёл, заложив руки за спину, с рюкзаком, доверху набитым застреленными сурками.

Это был Юрка Житник. Зимой из сурчиных шкур он шил шапки.

Его недружелюбный тогдашний взгляд я помню до сих пор.

Когда мы взобрались на Пиндарскую седловину, было уже светло.

— Погоди, Чернов… — услышал я хриплый голос. — Я долго с собой боролся, но ничего не получается. Хочу убить тебя, так лучше для всех будет! Обуза ты даже для себя самого! И молчи, потому что уже очень много сказал!

Он отвел меня к водоразделу и поставил спиной к невысокой скале. Далеко внизу, на востоке, в долине Тагобикуля виднелись маленькие прямоугольники наших палаток, В одной из них безмятежно спала Лейла.

Пули ударили в грудь и голову, и некоторое время было больно…

* * *

Сквозь сон Лейла услышала отдаленные выстрелы и сразу проснулась.

Ребята, разбуженные её криками, бросились к яме с золотом. В ней, свернувшись калачиком, спал Федя. Его растолкали. Кое-как поднявшись на ноги, он рассказал, что ночью его разбудил Житник и предложил выпить.

Федя, конечно, согласился, вылил в себя спирт и немедленно отрубился.

— Вот сука! — в сердцах выругался Сергей.

— Автоматы я с собой в палатку взял, и патроны от его ружья. Значит, припрятал, сволочь! На один дуплет у него осталось. Или у них… — добавил он и внимательно посмотрел на Лейлу. Та мгновенно подскочила к нему и с размахом, хлестко, ударила по лицу.

— Ну, ты даешь! — воскликнул он, отстраняясь от разъяренной девушки.

— Прости, вырвалось! Сам бы врезал, если бы кто другой так сказал.

— Слушай, ты ведь… ты ведь с вечера с ним, как говорится, была… — запинаясь, обратился Лешка к бледной, осунувшейся Наташе.

— Да была! Почти всю ночь была! — истерично взвизгнула Наташа. — Он говорил сладко. Поженимся, детишек нарожаем! И что любит меня и никогда не бросит. Со слезами на глазах упрекал за белобрысого лейтенанта. Но что-то такое было в нем, в его словах — не верила я! Теперь понимаю, о чем он думал! Он еще до того, как со мной ушел, все решил, Торопился! Думал, наверно: "Вот только трахну эту сучку и побегу…" А под утро привел он меня в палатку и сказал, что попьет еще с Федей. Чмокнул в щеку и ушел. Минут через пять Черный с Лейлой пришли…

* * *

Оставив Лешку сторожить золото, Сергей с Зубковым схватили автоматы, и кинулись в погоню. За ними следом пошли Лейла и Бабек.

Моё бренное тело преследователи нашли быстро и, секунду постояв над ним, продолжили погоню. Далеко внизу у Пивдара, на тропе, ведущей к Ягнобу, маячила фигурка Юрки, нещадно погонявшего осла. Спускаясь с перевала, Сергей решил срезать тропу, но оступился, и упал на камни. Из открывшихся ран пошла кровь, и Сергею пришлось вернуться.

Через полчаса Зубков стал настигать Житника. Поняв, что не уйдет с грузом, тот бросил ишака и три мешка. С оставшимся драгоценным мешком, он быстро ушел в хорошо известные ему скалы Маргибского горного узла.

Преследование длилось часа полтора, но закончилось безрезультатно. Зубков расстрелял почти все свои патроны. Юрка ловко лавировал среди знакомых скал, устраивал в подходящих местах камнепады. Последний из них накрыл Толика. Один камень вскользь ударил его по бедру, осколок другого угодил в лоб. Плюнув в сторону удаляющегося Юрки, Зубков прекратил преследование, отыскал мешки с золотом, ишака, взгромоздился на него и поехал в лагерь.

А Житник, притаившись в расщелине, несколько минут наблюдал за Зубковым. Все смешалось в его взгляде — и радость победителя, и разочарование неудовлетворённого исходом погони злодея. Ведь он остался фактически с носом. А именно — со своей законной частью добытого золота. "Зато я прикончил Чернова", — успокоил он себя и постарался изобразить на лице довольную улыбку.

Когда Зубков скрылся из виду. Житник развязал мешок, вынул из него несколько больших самородков, аккуратно разложил их на краю расщелины и начал любоваться. Утреннее солнце светило нежно, и золото, отражая его лучи, слепило глаза своим жирным блеском. "Кучеряво… Жалко будет продавать…" — подумал он, переводя ленивый взгляд с одного самородка на другой.

Вернув их в мешок. Житник закопал на дне расщелины оставшуюся без патронов двустволку, затем подтянул лямки рюкзака и, уложив в него золото, ушел вниз к Ягнобу. "Переправлюсь на тот берег и уйду в Анзоб по верхней тропе, — решил он. — На нее они не сунутся…"

Внизу спокойно шелестела река. День только начинался. Утренняя прохлада бодрила, но Юрке вдруг стало страшно. Ему показалось, нет, он понял, что скоро его не станет…

Все это яркое, четко зримое, осязаемое окружение — полосатые мраморные скалы с оранжевыми узорами лишайника, корявый ствол уставшей от солнца арчи, выбравшаяся на летнюю прогулку семейка статных, розовых эремурусов — всё Это останется и будет всегда, а его — Юрия Львовича Житника не будет… Перед его глазами поплыли чёрные круги, ноги подкосились, и Юрка упал.

Немного придя в себя, он начал растирать лицо, шею, уши.

"Это — удар, солнечный удар…" — пришла ему в голову мысль, и он отрывисто захихикал…

Поднявшись и отряхнувшись, Житник закричал:

— Нет! Не всех сурков я еще передавил! Не всех!

— Всех… — вдруг услышал он откуда-то сбоку тихий усталый голос. Медленно повернув голову, мародёр увидел Зубкова, сидящего под росшим над тропой кустом шиповника. На коленях лежал автомат.

— Ты? — прошипел Житник. — Ты же… Я же…

— Могилу рыть будешь? — равнодушно спросил Толик, выплевывая изо рта стебелёк травы.

— Зачем?.. — пробормотал вконец растерявшийся Житник и представил свой каменистый могильный холмик и себя, мертвого под ним.

— Барство это…

— Ну, как хочешь… Просто на тропе не хотел тебя оставлять — негигиенично… Снимай рюкзак!

Житник снял рюкзак и бросил его на землю. Он уже взял себя в руки и лихорадочно обдумывал варианты спасения. "У него два-три патрона, не больше. Попрошу разрешить мне снять сапоги, сниму один, брошу в него и петлями побегу к уступу… Под ним — заросший травой ручей…

— Не надо ничего придумывать, Юра! — вставая, прервал его мысли Зубков.

— Со мной у тебя нет никаких шансов. Пошли за скалу, там я видел берлогу… И ткнув дулом автомата в бок Житнику, направил его вперед. Сам же, взяв рюкзак, пошел в двух шагах позади.

"Не сможет выстрелить!!! — вдруг осенило Юрку. — Зубков не сможет выстрелить. Он не палач! Высоцкого любит… Он не выстрелит! Нет!"

Испарина моментально покрыла его лоб. Капельки пота, соединяясь в жиденькие ручейки, стекали в глаза. Отершись тыльной стороной ладони, Житник медленно обернулся и, внимательно взглянув в глаза Анатолия, понял, что тот и в самом деле не сможет расстрелять его.

Зубков, действительно не представлял себя в роли палача. Они подошли к берлоге и Житник, взглянув на ее дно, увидел огромную гюрзу.

— Гюрза! Смотри гюрза! — воскликнул он, мгновенно решив использовать удивление Зубкова в целях побега.

Но Зубков никак не отреагировал и, бросив рюкзак, приказал:

— Становись к краю. Лицом ко мне! — и, когда Житник выполнил приказ, нацелил дуло автомата. Так — глаза в глаза — они стояли минуты три. К исходу третьей лицо Юрки скривилось в пренебрежительной улыбке.

— Не можешь, малохольный? — спросил он с ехидцей. — Давай, я тебя научу, мент благородный! У меня не заржавеет. А лучше, давай кончим эти игры и пойдем потихоньку в лагерь, там разберемся.

— Не могу… — покачал головой Толик.

— Было бы у тебя оружие… А так не могу… И не хочу.

И сел на подвернувшийся камень, не сводя, однако глаз с Юрки. Посидев так с минуту, он вдруг устремился взглядом в сторону берлоги. Прочитав мысли Зубкова, Юрка забеспокоился. "Скормит, ментяра, змеюке"- и фио не спросит.

А Зубков, взяв автомат в левую руку, встал, подошел к рюкзаку и вынул из него мешок. Затем, внимательно наблюдая за оцепеневшим Житником, направился к берлоге, спустился в нее и молниеносным движением опытного боксера-легковеса поймал короткую жирную гадину за шею и, злорадно улыбаясь, устремился, к объятому страхом, отступающему к скале, Житнику. Постоял, а потом взял рюкзак и вложил в него злобно извивающуюся змею.

— А теперь, дорогой, иди сюда! — поманил он, застывшего от страха Юрку.

— Мы с тобой будем играть в таджикскую рулетку!

Иди, Юрик, не бойся — шансы у нас будут фифти — фифти.

Житник сначала ничего не понял и продолжал стоять с лицом, белым, как летнее облачко. Но примерно через полминуты сообразил, что Зубков предлагает ему своеобразную дуэль с равными шансами на жизнь. По сравнению с расстрелом эта дуэль показалась ему спасением и он, весь охваченный накатившейся вдруг радостью, пошел, почти побежал к Зубкову.

"Баран!!! Благородный баран! — ликовал он. — Такой баран не может, не может не проиграть! И я еще вернусь с его автоматом к ним в лагерь!

Они сели на колени перед шевелящимся логовом смертоносной твари, обхватили замком друг другу смежные руки и, сделав паузу, кинули их в рюкзак!

И все повторилось! Повторилось все, что Юрка почувствовал перед тем, как наткнуться на Зубкова. Когда змея вонзила зубы в запястье, Житник понял, что сейчас перед его глазами промелькнёт вся его жизнь…

А потом оборвётся, словно осенний жёлтый лист обрывается ветром.

Он попытался вырваться, освободить руку, разгрызть рану зубами, не дать яду впитаться в кровь! Но Зубков держал его железной хваткой. И вся змеиная ненависть капля за каплей впитывалась в обмякающее Юркино тело…

* * *

Дождавшись, пока Житник окоченеет, Толик перетащил труп в берлогу. Затем завалил его камнями, нашел ишака, погрузил на него долю Житника и пошел в лагерь.

На перевале он нашел Сергея с Бабеком и Лейлу. Они колдовали над моим телом.

— Живой, что ли? — подойдя к ним, удивленно спросил Зубков.

— Пока — да… — ответил Сергей, не оборачиваясь.

— Одна пуля по черепушке чиркнула, насилу кровотечение остановили, другая — сидит в груди. Повезло ему… Патроны, наверное, у Юрки отсырели.

— Поймал Житника? — встав на затекшие ноги, поинтересовался Бабек.

— Поймал…

— Убивал?

— Нет… он сам сдох, — ответил Зубков и присев на порыжевшую траву, рассказал о смерти Житника.

— Ну и дурак! Она могла обоих укусить, — сказал Кивелиди, выслушав рассказ.

— С собаками надо по-собачьи. Убил бы сразу или, в крайнем случае, надавал бы по морде и отпустил. Но я бы не отпустил…

— Что теперь говорить? — пожал плечами Зубков. — Он теперь на небесных сурков охотится… Хорошо ему…

— А откуда в этих краях гюрзы? — нарушил Кивелиди установившееся молчание. — Они же в таких высоких местах не водятся.

— Э… В этот места многа мышь с чума пришла, — начал объяснять ему Бабек.

— И один большой умный дохтур из Душанбе савсем давно сюда многа гюрза привозил, чтобы они этот мышка кушал. Но у них апетит не был и они все уползал.

— Чудеса! — удивленно покачал головой Зубков и, широко и звучно зевнув, предложил:

— Давайте, что ли в лагерь двигаться. Выпить хочется, — сил нет…

— Ты давай с Бабеком вниз топай. Отведете этого ишака, а приведите другого. Надо Руслана транспортировать! — Кивелиди как никогда чётко отдавал распоряжения, не забывая прощупывать мой пульс.

11. Без комментариев.

… После того, как Житник всадил в меня две пули, в глазах у меня потемнело, я упал и, как ни странно, "попал в тоннель, в конце которого брезжил дневной свет".

Я пошёл на этот свет, и через некоторое время очутился в длинном коридоре.

"Почему — то никого нет." — отметил я про себя. И тут же, в конце коридора появился мужчина. Он прошел мимо меня, проглядывая на ходу, какие — то бумаги. Из соседней комнаты вышла бледная пожилая женщина. "Районная поликлиника" — решил я, и приоткрыл одну из многочисленных дверей.

Посередине небольшой, уютной комнаты стоял стол, за ним сидел благообразный мужчина средних лет и внимательно смотрел на меня.

Удовлетворенно кивнув, он жестом указал мне на стул. Я сел и оглядел стол. Он был пуст. Это показалось мне странным. Мужчина улыбнулся и достал папку. На лицевой стороне, в жирной черной рамке красным цветом было аккуратно выведено:

"Чернов Руслан" и чуть ниже- "20.03.1951 — 07.07.1997".

— Мы стараемся не тревожить своих клиентов вычурными интерьерами, — улыбаясь, проговорил хозяин комнаты.

И тут до меня, наконец, дошло, где я нахожусь.

Я вспомнил! Житник убил меня! Поставил к стенке и с трех метров выстрелил. Когда он нажимал на курки, я понял, почему завязывают глаза людям, поставленным к стенке. Убийцы закрываются от своих жертв!

И им не приходиться вспоминать глаза несчастных, отправленных в Мир иной. Житник не завязывал мне глаза. И когда он подошел удостовериться в моей смерти и наклонился над моим телом, я смотрел на него. Но не видел. В голове у меня застыла сдвоенная картинка: "Чеченцы осматривают насквозь простреленную из "Калашника" березу, пуля проходит сквозь мою грудь — она сначала оттягивает до предела мягкие ткани, потом рвет их, движется дальше и вот, наконец, выход… "

— Да, молодой человек. Вы правы. Вы завершили свои дела на Земле и нам необходимо совершить некоторые формальности. Но Вы не волнуйтесь! Все не так грустно, как может показаться. После беседы со мной, Вам представится возможность испытать процедуру внедрения в новый для Вас Мир. Это вызывает неоднозначную реакцию. Но смею Вас заверить, что в будущем Вам всё будет понятно.

— Валяйте! Мне все равно — я умер…

— Ну, зачем так категорично!? Видите ли… Вы, я, комната, стол, — все это не настоящее, в Вашем понимании устройства Мироздания. Точнее, не реальное! Но, как видите, тоже имеющее право на существование! Как бы парадоксально это не было, но всё, что перед Вами — это Виртуальный Мир. Надеюсь, Вы знакомы с этим термином.

Доктор внимательно посмотрел на меня. Так назвать мужчину, беседующего со мной, пришло в голову само собой, и была в этом надежда, на нормальное взаимоотношение и понимание…

— Ваша ДУША бесплотна в реальном мире. А здесь, она представлена в виде многомерной матрицы, отображающей Ваше ЭГО, когда-то живущее на Земле. Такой, знаете ли, зфирный Кристалл — двойник психофизической сути Вашей Личности… При загрузке свободной Матрицы Вашим Эго, а это происходит во время необратимых нарушений функций ваших органов, возникает как бы сеанс высокоскоростной связи.

В течение нескольких секунд, в Матрицу поступает файл, идентифицирующий Вас. Этот закодированный сгусток высокой энергии, неизвестного для Земной цивилизации происхождения, попадает в БАНЭ.

Банк Адекватных Нормализованных Энергий.

Вы улыбаетесь, потому что вспомнили о Бане. Аналогия верная! Забегая вперёд, скажу: Отмыть от грязи тело не менее важно, чем очистить от скверны душу! А это происходит в БАНЭ.

А сейчас я подробно расскажу о том, что происходит при ежесуточной загрузке Вашего ЭГО в БАНЭ. То есть — расскажу, что такое сон.

Когда Личность отдыхает, возникают те же процессы, что и при окончании Присутствия Личности в реальном Мире.

Первое отличие — скорость поступления информации в БАНЭ. Она невелика. Что — то около восьми мегабит, если говорить вашими терминами. За время сна ЭГО спящего сканируется, анализируется, а затем возвращается Личности. Это и есть второе отличие. Проснувшись, Личность восстанавливает в памяти некоторые моменты взаимодействия своей Матрицы с другими, теми, которые постоянно хранятся у нас, и Оперативными, то есть возвращаемыми.

БАНЭ — бесконечен во времени и пространстве. Такими же свойствами обладает и Ваша Матрица! Кстати, когда в БАНЭ происходит проверка ЭГО — Информационного потока на присутствие Вируса Зла, Личность испытывает волнение. А при удалении элементов негатива, удерживающих Личность в состоянии Биологического Бытия, — сильную боль. Всё, что я Вам говорю — очень важно. И простите меня, если некоторые мои формулировки Вам непонятны.

Я слушал внимательно, поэтому решил высказаться:

— Вы удивитесь, но мне всё понятно!

Лицо моего экскурсовода преобразилось:

— Я рад, однако Ваш Файл ещё не прошёл чистку от некоторых элементов, способных породить хаос в БАНЭ, поэтому наберитесь терпения!

— А души преступников? Умерших или убитых? Что их ждет?

— Ну, это просто! — поморщился Доктор.

— Их информационный поток даже не занимает Матрицу. Он ликвидируется во время сеанса связи с телом убийцы, так как код этой энергии полностью совпадает с кодом Вируса Зла.

Внимание! Сейчас Вам предстоит вспомнить Ваши главные злодеяния.

* * *

Я устал от своего зла, как от горба и был готов пройти все испытания, чтобы мой Кристалл стал Бриллиантом Чистой Воды! Видимо мой наставник прочёл мои мысли. Он мягко, но убедительно сказал:

— Вы, молодой человек, мне приятны тем, что в своих рассуждениях опираетесь на Интеллект! Но поверьте, этого не достаточно! Есть не менее мощные субстанции… Это — Духовность, Эмоциональность, Честность, Достоинство Гуманизм…

Я задумался, пытаясь вспомнить свои поступки, относящиеся к какой — либо из вышеперечисленных субстанций. Но ничего не получилось… Я не расстроился и решил полностью довериться обстоятельствам! Ясно одно — сейчас из меня начнут изгонять Бесов.

— Ну, что, приступим? — продолжил Доктор после небольшой паузы.

— В принципе, я готов.

— Итак, какие моменты Вашей Жизни вызывают у Вас наисильнейшее Отрицание Содеянного?

— Честно говоря, сравнивая свою жизнь с жизнью других людей, я прихожу к заключению о мелочности своего Бытия! Я не совершал преступлений, о которых писали газеты… Совершал пакости и гадости, о которых вспоминаю с отвращением к самому себе!

И я сбивчиво и нервно, стал рассказывать о неприятных, в Духовном отношении Моментах своей Жизни, хотя чувствовал, что он и так все знает.

— Я Вам наскучил? — окончив, спросил я. Все выглядит так пошло.

— Нет! Всё очень интересно! Я Вам сочувствую, потому что Вы не прожили свою Жизнь до Логического Конца! Но продолжим. Чем бы Вы еще хотели поделиться?

— Что еще? Я виновен в смерти человека, дизелиста моей партии. Во время перехода через перевал мы, тринадцать человек геологов и рабочих пошли в город на ноябрьские праздники. Попали в непогоду. Он погиб от кровоизлияния в мозг. За три часа до его смерти, перед перевалом мы держали Совет — возвращаться в лагерь или нет. И я, старший в группе, голосовал за продолжение пути, хотя было ясно, что этот вояж через горное плато — большой риск для всех. Но очень хотелось попасть на праздники к молодой жене и сыну. И дизелист, спешивший на свадьбу дочери, умер на перевале. И мы его оставили в снегу… Что же еще? Я все забыл…

— Вы многое постигли, многое довели до Ума. Но, извините за банальную аллегорию, Вы коснулись Истины, как ветерок касается дерева! Листики зашелестели чуть — чуть… Я Вас не осуждаю за короткую память. Каждый человек, каждое существо — это фрагмент, извините за сравнение, Мироздания… Из Матриц, полученных в момент смерти, мы строим ту часть Вселенной, которая доступна созерцанию всех при уже известных Вам обстоятельствах…

Внезапно Доктор замолчал, как бы решая сложную задачу, а через секунду скороговоркой произнёс:

— С Вами все ясно. До свидания. Идите!

Я удивился, но повиновался.

* * *

Как только я закрыл за собой дверь, невообразимая усталость накатилась на меня. Я опустился на подвернувшийся стул и забылся крепким сном.

То был адский сон. В единое мгновение я был растерзан невыносимой, болью. Вся моя плоть — клочок за клочком и кровь — капелька за капелькой вырывались из меня и выбрасывались во Вселенную.

Разлетаясь по безграничным ее просторам, они наполняли ее бесконечным страданием, центром которого был Я.

Вокруг меня простиралось Одушевленное пространство. Когда я задумывался о Любви к Женщине, тысячи Прекраснейших из них объединялись в живительный Поток, устремлявшийся к моей Душе и рождавший сладостные ощущения бесконечного Счастья…

Когда я задумывался о Друзьях, они входили в мое Сердце и согревали его своим Теплом.

Когда я задумывался о Родных, все мои поседевшие Предки смыкались вокруг меня… Я был рад встрече с ними. Я целовал им руки, обнимал, что — то говорил. Они смеялись, как дети…

Мысли о природе, мириадами ландшафтов превращались в сказочную планету…

Это был чудесный Сон, в котором я мог растворяться во Вселенной, и оставаться самим собой. В завораживающих ум и сердце уголках Мироздания, я встретился и переговорил со всеми своими женщинами и друзьями, знакомыми и родственниками, живыми и уже погруженными в вечность. Все общались со мной, как с собой, и мы плакали сладчайшими слезами, и смеялись, и думали, чем же еще, ну чем же еще нам порадовать друг друга… Я подолгу беседовал с Житником. Если мне хотелось веселья, я шел к Ксении и наслаждался ее раскрепощенной душевной щедростью. Я всех простил, и все простили меня… Но длилось это восхитительное существование всего лишь мгновение, ничтожное мгновение… Как только я понял, что Рай существует и вполне пригоден для существования, он превратился в крошечную Точку, пульсирующую в моём, сердце! Открыв глаза, я увидел над собою солнце… А откуда-то со стороны доносились нетрезвые голоса товарищей… "Меня вернули обратно"! — пронзила меня догадка, и я попробовал закричать…

* * *

Перетащив меня в лагерь, ребята сели, чтобы снять стресс. Когда я очнулся, то почувствовал себя так, как будто бы выпал из самолёта без парашюта. Я начал вспоминать, что же со мной произошло, но в голову шли одни глупости. Решив, что сошел с ума, я повернул голову и увидел Федю, разливающего из канистры остатки коньячного спирта.

— А мне? — прохрипел я, отирая кровавую пену с губ.

— Меня забыли, Сволочи…

И встав при помощи Лейлы на ноги, я подошел к товарищам и потянулся за самой полной кружкой.

ЭПИЛОГ

Нет смысла рассказывать, как мы добирались до Зиддов. Все было достаточно просто и немного грустно. Скажу только, что я несколько раз терял сознание из-за большой потери крови. Мы делали привалы, меня отхаживали всей командой. Особенно старался Федя. Он держал меня за руку, преданно глядел в лицо, и тихо ворковал. Мне даже показалось, что он молился. А может быть, пел песню ВВ…

В один из таких моментов от нас сбежал ишак Пашка с золотом. Мои товарищи искали его до утра, и нашли мирно пасшимся рядом с молодой красивой кобылицей.

В Зиддах мы разделились. Бабека, с его "молодыми", жёнами посадили на попутку и, договорившись о месте и времени встречи, отправили в Душанбе.

Оставшиеся, и я в их числе, сели в Зубковскую машину и двинулись следом. Несколько раз нас тормозили на КПП, но уже на втором из них Зубков встретил давнишнего приятеля, майора госбезопасности, попросившегося доехать до города. Его посадили за руль, и на следующих заставах машину лишь приостанавливали.

Через день после приезда, Зубков сообщил нам координаты богатого душанбинского авторитета Абдуллы Керимова, слывшего среди лихого люда интеллигентным человеком, чуравшимся мокрых дел.

Этот простой и неиспорченный излишними знаниями Кошелёк, занимался внутренней отделкой трехэтажного особняка, который собирался подарить своей дочери в день ее рождения. Будучи оригинальным человеком, он мечтал об устройстве во внутреннем дворике особняка маленького бассейна с берегами и дном, усыпанными настоящим золотым песком.

Серега пошел к нему с лучшими образцами товара и они, решив, что вкрапления молочно-белого кварца в желтом металле будут вполне уместными, ударили по рукам.

За 220 килограммов содержимого семи пробных мешков Сергею предстояло на следующий день получить шестьсот тысяч долларов и десять миллионов рублей.

Но когда груз был доставлен и покупатель увидел товар, сделка чуть не сорвалась. Любвеобильный папаша заметил, что он представлял нечто другое… По острой золотокварцевой крошке вряд ли будет приятно ходить его дочурке — только нежные ступни изрежет. Сергей пытался уладить недоразумение, пообещав достать в ювелирном цехе 114-ой экспедиции шлифовальный барабан. Но интеллигентный авторитет отрезал весьма сурово:

— Бери половина и уходи, пока живой!

Но сделка все же состоялась. Ее положительному исходу поспособствовала дочь хозяина, неожиданно появившаяся в самый напряженный момент переговоров.

— А где ваш товарищ? — сев на колени к отцу, игриво спросила она Сергея.

— Помните? Мы встречались в баре на улице Красных Партизан.

— Он здесь, в этом песке, — не моргнув глазом, мрачно улыбнулся Сергей. — И теперь, если мы договоримся, он сможет любоваться Вами с очень удобной позиции…

В общем, все обошлось, чему Зубков был несказанно рад. Во время сдачи — приемки ценностей он и его приятели прятались в ближайшей подворотне.

Через неделю после прибытия в Душанбе, Лейла обнаружила, что беременна.

Я повел ее к Мишке Молчанову — приличному гинекологу. Тот подтвердил беременность и назвал предположительное время зачатия. Получалось, что беременность могла наступить либо во время нахождения Лейлы в лагере Резвона, либо через три дня — в последний "наш" день в верховьях Тагобикуля.

Как ни странно, Лейла приняла это известие спокойно. Она была уверенна, что это мой ребенок.

"Это твой ребенок и это будет девочка, похожая на меня. Ты будешь доволен", — сказала она, тесно прижавшись ко мне.

* * *

Планы на ближайшее будущее у нас были вполне определенными. Мы решили ехать во Францию, чтобы проведать отца Лейлы. Лешка вызвался нас сопровождать. Несколько месяцев мы жили в Москве, а после получения приглашения — отец ее был найден в Гренобле, мы втроем уехали. Через некоторое время наши пути с Лешкой навсегда разошлись. Он надолго лег в больницу, подлечился, а после, сразу из палаты пошел под венец с пухленькой, маленькой медсестрой из Прованса. Так он, хоть и невольно, стал двоеженцем. Живет сейчас в Ницце. Открыл свой магазинчик и торгует всякой мелочью. Его любят местные жители за весёлый нрав. Часто его видят в компании Новых Русских. Он развлекает их байками из своей жизни, они из своей. Он доволен, а я рад за него.

Лейла, как и обещала, родила девочку, появление которой до минуты совпало со смертью её отца. Иранские приключения навсегда подорвали его здоровье и, в конечном счете, свели в гроб.

Когда Эвелине Руслановне исполнился год, мы нашли прекрасную няню, и Лейла решила продолжить своё образование. Она поступила на факультет восточных языков МГУ. Учится с удовольствием и только на отлично! Я чуточку завидую её способностям. Мы регулярно посещаем приёмы в консульствах Ирана, Ирака, Афганистана и стран СНГ с мусульманским вероисповеданием. Лейла работает переводчицей при проведении бизнес — переговоров. Посещаем модные тусовки и клубы. Ее острый язычок известен всем их завсегдатаям. А наряды а ля " Восток" вызывают восхищение у самых отъявленных модниц московской богемы.

А я стараюсь во всём ей соответствовать…

* * *

Бабек нашел жену у душанбинских родственников и честно изложил свои планы по количественному составу семьи. Жена устроила скандал, но деньги решили все вопросы, и она уехала в Бугульму, отпустив мужу все грехи. Проводив ее, Бабек прямо с вокзала, поехал с супругами на квартиру

Абдурахманова, потрепал по головкам семерых его детей и ушел, оставив 22 тысячи долларов. Сейчас он живет в Захедане с Фатимой и Фаридой, торгует в лавке "Парси-Колой" и импортным дамским бельем. Любимое его вечернее занятие — готовить к продаже пакеты с чулками, колготками, поясами и трусиками, а именно — неспешно замазывать черным жирным фломастером фигурирующие на них обнаженные ножки и иные деликатные части женского тела[50]. Он полностью счастлив и благодарен мне за это. Своего первенца от Фатимы он назвал Русланом.

* * *

Наташку нашел белобрысый лейтенантик. Поженившись, они уехали в Самару. Лейтенант оказался толковым человеком, и через полгода стал бизнесменом средней руки. Еще через полгода Наташа родила ему мальчика.

Однажды вечером их машину расстреляли из гранатомета. Муж и сын погибли на месте. Через два дня Наташа выбросилась из больничного окна.

* * *

Толик Зубков погиб совсем глупо. Однажды они выпили в ресторане с Борькой Бочкаренко, и хотели продолжить в загородной шашлычной, но Зубков вдруг передумал и пошел домой. На ближайшем перекрестке его сбила машина, виноватый водитель хотел отвезти его в больницу, но Толик, придя в себя, приказал ехать в милицию — у него было табельное оружие и надо было его сдать. В управлении он срочно понадобился начальнику, потом еще кому-то и еще кому-то. Через три часа он умер от внутреннего кровоизлияния в оперативной машине, направлявшейся к месту вооруженного ограбления…

* * *

Сергей Кивелиди переехал в Москву. Открыл фехтовальный зал, который очень скоро стал модным. Но от судьбы далеко не уйдешь: он опять с кем-то не "договорился", и решил вернуться в родной Душанбе. Перед отъездом мы нашли хорошего менеджера для его спортивного Клуба. Сейчас он собирает надежных людей, чтобы вернутся на Уч-Кадо за остатками золота. Он написал мне письмо, звал в поход, но Лейла сказала веское "Нет"!

* * *

Федя тоже живёт в Первопрестольной. Мы довольно часто видимся. Его интересуют наши дела, а нас — его новая жизнь: Он сменил имя, отчество и фамилию. Теперь его зовут не Фёдор Иванович Гуськов, а Теодор Георгиевич Орлеанский! Новое имя он очень любит и старается ему соответствовать… У него, кстати, это неплохо получается. Почти месяц он обстоятельно выяснял, где без большого риска можно получить неплохие проценты с вклада. В конце концов, открыл счёт в Сбербанке. Через неделю, налюбовавшись нулями в сберкнижке, Теодор снял почти половину денег, и купил в Одинцово просторную четырёхкомнатную квартиру. Обставил просто, но функционально. Справив новоселье, он тут же накупил и занялся чтением философских трактатов Монтеня, Вольтера, Лафонтена, Сенеки и других. Но мало что понял. По моему совету отыскал старушку — учительницу начальных классов и начал учиться: читать, писать, думать и говорить на богатом и могучем русском языке…

Соскучившись по любимому делу, бабулька не просто учила грамоте, а претворяла в жизнь идеи великого педагога — Константина Дмитриевича Ушинского: Она превратила квартиру в театр. Инсценировали всё! Начали со стихов Маршака, Чуковского, а закончили сказками незабвенного Александра Сергеевича Пушкина. Через полгода Федя решил показать своё "проворство и уменье" друзьям. Для премьеры была выбрана: " О царе Салтане". Память у Теодора была отличная, поэтому он без особого труда выучил всё наизусть. Роль девиц — ткачихи и бабарихи взяла на себя учительница. Она же была главным режиссёром будущей феерии. Для создания эффекта пребывания во дворце Царя Гвидона, была куплена белочка. Она бегала по клетке — колесу, и этот непрерывный Бег создавал иллюзию Вечного существования Настоящего Момента Времени…

* * *

Параллельно работе над спектаклем, Теодор Орлеанский писал диктанты, изложения, сочинения. Учил стихи, пословицы и поговорки… И очень радовался, когда за свой труд получал пятёрки…

* * *

Наконец наступил день премьеры. Собрались все, кто был неравнодушен к судьбе начинающего общественного деятеля Орлеанского. Это были: я, Лейла, моя сестра Светлана, соседи по площадке и, неизвестно откуда взявшийся, друг детства Феди — Санёк Панин. Шустрый и не без царя в голове, малый… Почти Санчо Пансо. Да и функции он нёс почти те же — был Управляющий Делами. Тоесть, заботился об отдыхе, питании, здоровье и развлечениях Теодора…

* * *

Премьер сильно волновался, но совершенно напрасно! Спектакль получился потрясающий! На наших глазах разворачивалась настоящая драма! Мы все плакали от восхищения талантливой игрой никому, кроме меня, не известного "актёра", — моего друга Феди!

* * *

Старушка — божий одуванчик сделала Всё, и даже больше… Неожиданно осенившее Федю Чувство Любви к людям, соединённое с простыми и гениальными словами поэта, заставляло задуматься о смысле жизни! По окончании спектакля, на глазах изумлённых гостей, Федя вручил "Пигмалионше" цветной телевизор фирмы "Сони", расплакался и дал честное слово… "Думать говорить и писать только на языке Пушкина, Лермонтова, Тургенева, Чехова… А жить и работать так, чтобы Христос простил все его злодейства!"

* * *

На следующий день, он посетил галантерейный отдел универмага и купил несколько коробочек с краской для волос. Закрылся в ванной комнате и экспериментировал до тех пор, пока его голова не превратилась в "Огненный шар".

* * *

После триумфа на ниве ликвидации безграмотности, Фёдор вновь взялся за чтение трудных, но очень необходимых для его просветительской деятельности, книг. Затем, нашел где-то на Арбате молодого парнишку — журналиста и вместе с ним выработал концепцию Красноголовых.

* * *

Этот труд был опубликован в виде брошюры тиражом 2000 экземпляров, а в кратком изложении — в виде бесчисленных листовок. Основные положения этого учения были почерпнуты из книг Сенеки Младшего. Вот одно из них:

"Кто имеет возможность предупредить преступление, но не делает этого, тот способствует преступлению".

Приняв идею КГ близко к сердцу, парень расчувствовался, попросился в Секретари и был принят. В порыве сопричастности, он хотел окрасить свою голову в красный цвет, но Шеф отверг его просьбу:

Богу — богово, кесарю — кесарево! А Красная Голова — убийце! Несколько месяцев спустя, только в Москве, в общество КГ вступило несколько десятков человек. Все из числа оттянувших срок уголовников.

Теодор Георгиевич занимался с ними психофизической реабилитацией по методу Илоны Давыдовой.

Но Дело продвигалось трудно. Попытки извратить идеалы движения стали обыденными как со стороны легкомысленных юнцов, подвизающихся в области мелкого насилия, так и со стороны потенциальных и скрывающихся убийц. Эти отморозки не принимали его идей всерьез. Иногда, по ночам, новоиспечённый потомок Гуго Орлеанского рыдал от бессилия. Выстраданное им Общество скатывалось в глубокую яму фарса…

Он догадывался, что массы убийц не способны понять и принять идею движения по причине неразвитости интеллекта и полного отсутствия положительных граней в душе. Высшие же слои общества, состоящие в активной своей части из "волков" и "шакалов", не могли представить себя в рядах защитников обезличенных "овец".

Спасала Теодора непоколебимая уверенность в том, что он не отступит от своих идеалов.

Он и сейчас полон сил. Его листовки появляются к каждому христианскому празднику. На них, в качестве эпиграфа, постоянно печатается его высказывание:

"Только слабые люди совершают преступления: Сильный человек неподвластен злодейству!"

Заблудшие Души всех членов общества КГ он не спас, но несколько человек, в том числе Санёк Панин, — ему благодарны…

* * *

Дорогие читатели! Я решил рассказать о том, что случилось со мной и моими друзьями в недалёком прошлом…

Всё, что Вы прочли, — правда. Буду рад, если кого — то тронет эта история.

Спасибо! Руслан Белов (Чёрный)

Примечания

1

Продолговатый мозг — Контролирует поступление информации от мышц языка, вкусовых и слуховых рецепторов, и т д.

2

Иншалла — На все воля аллаха.

3

"Серебряный Ключ" — мечта об интимных отношениях.

4

"Золотой Ключ" — занятия любовью вне Брака.

5

Малайский нож отец Лейлы подарил Фатиме в знак вечной верности.

6

В послереволюционные годы одним из развлечений богатых иранских граждан стало просматривание видеофильмов, запечатлевших светскую жизнь давно ушедших лет, полуобнаженных певиц, поющих в кабаре или на вечеринках на коленях у пьяненьких джентльменов и пр.

7

Рудное тело, размеры сечения которого значительно уступают длине.

8

Знак — количество золотин в тяжелой фракции шлиха.

9

Лукреций — Римский философ. Цель его учения — указать личности, кинутой в водоворот бедствий и общественной борьбы, путь к счастью...

10

Цена бутылки таджикского портвейна советского разлива.

11

Шир-мохи (молочная рыба) — маринка

12

гуль-мохи (цветок-рыба) — форель (тадж.)

13

Заметив эту саблю на стене в комнате Резвона, я подумал, что это - бледный, колюще-режущий аналог чеховского ружья, которое в последнем акте должно выстрелить. Но, кроме того, что было на самом деле, я не смог ничего путного придумать и скоро забыл о ней, как забыл её Сергей под колесом Газ-66-го в суматохе бегства из Нагза.

14

Шурпо — что-то вроде спагетти. Толстая, очень длинная вареная вермишель, залитая наваристым бульоном с кусочками мяса и овощей.

15

Закол — уплощенный клин скального массива, ограниченный с одной стороны стенкой или кровлей горной выработки, а с другой стороны раскрытой или притертой трещиной. В неё в сырых или плохо вентилируемых выработках со временем набирается вода, трещина расширяет ее и закол падает.

16

Элементы залегания пласта — простирание, падение, угол падения - определяют положение в пространстве рудного пласта.

17

Зеркало Скольжения — Гладкая поверхность в горных породах. Кроме полировки, на них наблюдаются штрихи и бороздки в направлении последнего перемещения рудных пластов по разлому.

18

Крыло сброса — перемещённые части рудных пластов по крутопадающим поверхностям разрыва.

19

Кентавр — лесной или горный демон, получеловек, полуконь. Любит вино.

20

Раис — начальник, ака — дядя, получается — дяденька начальник.

21

Агаи — принятая в Иране форма уважительного обращения к старшему.

22

Бабай — мужик в чалме, с бородой и в халате.

23

Позже Федя признался нам, что, взглянув в мои испуганные глаза, он вдруг представил меня тонкоголосым, жирным евнухом, пасущим павлинов в гареме Резвона.

24

"Кентерберийские рассказы" — книга Джефри Чосера, повествующая от первого лица необыкновенные случаи из жизни представителей разных социальных групп.

25

После обильных снегопадов лавиноопасные участки обычно обстреливались из минометов.

26

Кассетирит - Оксид олова

27

Плита Холтермана - крупнейший из известных самородков золота.

28

Отладка — взрыв заряженного забоя.

29

Место хранения золотого запаса США.

30

Нельсон Мандела — Чернокожий лидер африканского национального конгресса, награждён Международной Ленинской премией Мира в 1990 году.

31

Аффинаж — процесс получение благородных металлов высокой чистоты.

32

Рудостойка — ошкуренный кругляк (бревно), используемый для крепления горных выработок. После завершения геологоразведочных работ, крепёж с риском для жизни разбирается местным населением на хозяйственные нужды.

33

строки из песен Булата Окуджавы.

34

Пракситель — древнегреческий скульптор, изваял "Афродиту Книдскую"

35

Муаллим — Учитель (тадж).

36

Золото - тилло (тадж)

37

Карты разведочных уровней — карты, составленные по данным проходки горных выработок и скважин.

38

Арго — диалект определённой социальной или профессиональной группы общества.

39

Мешочки для проб и образцов шьют из разноцветных обрезков.

40

Гуль — злой дух пустыни, пожирающий заблудившихся путников.

41

Бутара — несложное устройство для промывки золотоносных песков.

42

Насреддин — Герой среднеазиатских сказаний, пройдоха, мошенник и защитник бедных.

43

Симпозиум по-латыни — это пьянка с друзьями и женщинами.

44

Я консультировался по этому эпизоду с врачами. Все, как один, заявляли, что с такими обширными ожогами люди погибают от инфекции и обезвоживания на второй, третий день. Ходжа Насреддин бегал по горам четверо суток.

45

Лежалый шнур может прогореть мгновенно, не оставив времени взрывнику на уход в укрытие.

46

Карбонарии — борцы за национальное освобождение. Характерна сложная иерархия. Движение зародилось в Италии.

47

Эфедра — Кустарник с листьями, напоминающими хвою и обладающими тонизирующим свойством.

48

Понимаешь? (тадж.).

49

Шахристан — Перевал Зеравшанского хребта. Через него, как и через Анзобский перевал Гиссарского хребта, проходит стратегическая автомобильная дорога, соединяющая Центральный Таджикистан с Северным.

50

В Иране, в лавках женского белья можно купить все, вплоть до легкомысленных бантиков на лодыжки. Но этикетки на пакетах должны замарываться.

Content

Белов Руслан
Бег в золотом тумане

Часть 1. ИРАНСКИЙ ПЛЕННИК

1. Хочу жить.

2. — Восток — дело тонкое.

3. Главное — не открывать глаза. Удавкин пожаловал в гости. Предсмертная проповедь.

4. Свобода!

5. В раю. Хозяева и гурии. Опять пленник? Ксения, Ольга, Вера, Лейла…

6. Плата за рай.

7. Подготовка к побегу.

8. Побег. Ведьма на колесах. Прощай, Белуджистан!

ЧАСТЬ 2. ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ ЗА ГИССАРСКИМ ХРЕБТОМ

1. Куда нас черт занес…

2. Пристанище и хозяин. Федя становится Фредди. Появились соперники. Сборы в дорогу.

3. Поехали…

4. Архитектор золотой лихорадки. В яме у бандитов.

5. Жизнь бьет ключом… Спасительный сель.

6. Бабек.

7. Прорвёмся или нет…

8. Кумарх.

9. Рудник.

10. Разбираем завалы. Подземные хранители. Вот оно, золото!!! Добыча на потоке.

Часть 3. Таджикская рулетка

1. — Лейлу похитили. — Ночное нападение.

2. — Бабек редактирует события. Опять Фатима!

3. Финишная кривая.

4. — О боге, о вере, о жизни…

5. Кандалы и цепи…

6. Записка с того света. Взрыв в ночи.

7. Дорога на Тагобикуль.

8. Сюрприз Бабека. Разговор у могилы.

9. Последний привал.

10. Бабек становится моим тестем. Таджикская рулетка.

11. Без комментариев.

ЭПИЛОГ

Примечания