Арсений Миронов

ДВЕНАДЦАТАЯ ДОЧЬ

(Древнерусская игра — 3)

СОСТАВ

Пыльца Любекса Невдохновенного — 16 тонн.

Триметилбигастроболид — 950 кг.

Бисерометалон титана (витамин «У») — 150 Кбайт.

Криптонид элериума — 0,00003 мг.

Маленькие, но очень острые алые перцы — 48 шт.

Виски купажированные, ирландские — 0,7 л.

Мед вишневый, весенний, разливной — 10 л.

Живая вирусная культура (VirRus-2000) — 1 шт.

Легкие пары гетероэротики — 4000 молей.

Гамма-тщеславие, концентрат — 0,025 г.

Вымысел-сырец, неочищенный — 1200 барр.

Хлеб ржаной с отрубями — 1 кг.

Откровенная пропаганда войны — 500 Гб.

Расизм консервированный, 25-летней выдержки — 1 л.

Сублимированное либидо, в кристаллах — 0,000000001 г.

Природные разрыхлители, красители, идентичные натуральным (Е110, Е95 «асфальтовый серый», А-(II) «артериальный красный», СЗОО «османский закат»), нефильтрованная дождевая вода, соль, сахар, сухие девичьи слезы, искусственный заменитель звездного молока.

ОТЗЫВЫ ЧИТАТЕЛЕЙ

А-а-афигительно!

А. И. Станиславский, Красноярский край

«Древнерусская Игра» — опасная книга, несущая скорее вред, нежели пользу. Мне как язычнику читать такую книгу обидно. А жаль. Язык у автора легкий, живой. С таким языком можно себе другую работу найти.

Сергей Хитров, г. Орел

Для меня это — просто фантастика.

Ольга Заозерова, г. Саров

Ну просто слив какой-то.

Артур П., ассенизатор, г. Москва

Уверен: семеро из десяти читателей будут от этой книги плеваться; зато остальным трем она доставит удовольствие немеренное.

А. Свиридов, г. Москва

«Древнерусская Игра» — книга эсхатологическая, ибо решительно приближает конец эпохи дешевого фэнтези: после Мстислава Бисерова более невозможно продавать читателю привычные образы скучных волосатых героев с предлинными алмазными мечами.

Интернет-альманах «Духовской переулок»

…Порадовал очередной бодягой господин Миронов…

Журнал фантастики «Винты и лабиринты» (г. Москва)

Unbelieveable — just read it.

«New York Daily Bullshit» (г. Нью-Йорк)

ПРОЛОГ

Предисловие Маринки Потравницы к московскому изданию 2001 года

Стефан Тешило лжет. О подлый пещерный василиск!

Весьма неспокойным вечером пятьнадесятого травокоса страшные чудеса вершились отнюдь не так, как коварный Тешило и его гнусные единоумышленники описывают в прежних томах своей желчной летописи. Я провела изыскание, и нынче знаю правду. Мой раб, младой баюн Славейка, поведает тайну. Внимайте с почтением гласу слепого певца.

(Гробовая тишина в темном зале.)

Слово о подлом татраньском вещуне Тешилке, о грязном скоморохе Лыковиче и прочих недостойных витязях белого камня почайны, рассказанное подневольным бояном Славейкою по былинам старого времени[1]

(сказка ужасов)

«Давным-давно в одной галактике это было. Переливчатые, розовея в недобром закате, вырастали в невысокое столичное небо стеклянные иглы небоскребущих твердынь. Длился, дымился, хлопал полотнищами оранжевых рекламных тряпок чудовищный залесский фандесьекль. Фестивали полусветлых теней закипали по углам истомленных плаза, фейерверки гремели в небе, и подрумяненные гроздья республиканских салютов болезненно часто распухали над бульварами[2].

В прошлом тысячелетии это было. Костлявые, оголодавшие и нервные, дребезжащие твари еще бегали по шатким улицам, царапая по брусчатке желтым жестяным брюхом. И теплые странные вечера умели заговаривать московский воздух до жидковатого остекленения, до тонкого дрожания влажной обломанной веточки, до беззвучного трепета бумажного обрывка на бетонном заборе. Такой был воздух густой и медленный, что колючая искра, высеченная из темного неба ржавыми трамвайными рогами, падала вниз, на камни, долго, долго.

…В некотором царстве это было. Неспокойным вечером 15 июня прежнего тысячелетия одинокий ковчег-вырожденец, громыхая и роняя бледно-голубые звезды, бежал сквозь плотный теплый дождь, ничуть не оглядываясь на перекрестках. Внутри, в холодном чреве несущегося динозавра, было темно и почти пусто — герой был один, и этот герой стоял прямо, гордо держа маленькую светловолосую голову, — а еще, разумеется, он глядел сквозь заплаканное окно на оранжевые брызги редких факелов во мраке, да к тому же насмерть цеплялся за серые стонущие поручни. Волшебный ковчег был еще молод, и крутые повороты пролетал с рыком, едва не оскальзываясь на мокрых каменьях, лихо визжа и щедро осыпая первые этажи потемневших башен ворохами роящихся огненных блесток.

„Ненавижу эльфов. Ненавижу дюймовок. Обожаю плутоний“, — медленно думал герой, озлобленно тиская серые стонущие поручни. Нам важно знать, что думал этот человек. Ибо это был не просто герой, не просто какой-нибудь обиженный синеглазый коротышка, коих немало водилось в обеих столицах в конце прошлого тысячелетия. Его звали Степан Тешилов. О, я вижу, вы понимаете, что это значит.

Тот самый Штефан Тешило. Ужаснейший из татраньских колдунов.

И он был зол. Точнее — лют. Мы не знаем, кто умудрился настолько рассердить гениального пещерного гроссмейстера Тешилу. На наш взгляд, не стоило этого делать. Так ли уж необходимо постукивать серебряной ложечкой по яйцу, внутри которого дремлет молодой василиск[3]?

Угадав мгновение — когда дребезжащий динозавр замешкался на грязной росстани, — пещерный василиск Тешило сумел выбраться из недр полутемного ковчега. Р-раз! — громыхнув когтями, ловко соскочил на скользкую брусчатку. Теплый был дождь — и тот перестал. Теперь жди лета, с досадой выругался лютующий волшебник.

Он шел через лужи, трещины и ступени, и подол тяжеловатого вебмастерова плаща клубился над мостовой, отражаясь в широких лужах, в черном зеркале падшего дождя. Пересек недобрую группировку оборванных нищих друидов, притворявшихся мертвыми деревьями, — и вышел на прямоезжую дорогу. Шлях казался пустынным в этот вечерний час, но подлый вебмастер был мудр и осторожен. Он украдкой посмотрел вверх и подождал, пока кристаллы переменят цвет. К счастью, ждать пришлось недолго. Когда кристаллы сложились в сияющую изумрудную пиктограмму, колдун сделал первый осторожный шаг на скользкий путь.

Дикий монстр-одиночка, краснокожий ублюдок с клыкастым оскалом, радостно взревев, вылетел из густого серебристо-черного кустарника. С голодным рыком вонючая рукотворная дрянь бросилась на вебмастера Штефана. Вебмастер смотрел в лицо налетающей смерти и медленно думал. Он не торопился. Прекрасно понимал, что стремительность его собственных скользких мыслей вельми превосходит скорость примитивных реакций нежданного агрессора. Жестокий колдун-вебмастер мог сделать с краснокожим ублюдком все что угодно. Например, проклясть и заворожить краснокожего: один взгляд, одна чарующая рифма — и жирная волна остронаправленной порчи размозжила бы зверя, некстати налетевшего на невидимую стену вебмастерова гнева. Но колдун не стал воевать — просто отскочил назад. Тупой зверь, дурной бастард заокеанских гобэльфов-технофилов, проскочил мимо и — ххе! — унесся вниз по скользкой брусчатке. Безмозглая шумная тварь, внутренне усмехнулся вебмастер. Не обязательно уничтожать их — проще обмануть.

Хрустя клыками, потряхивая гривой, Штефан двинулся дальше. Он приближался к Полумрачным Близнецам. Раздвоенные башни недорушенной крепости мертвели в полумраке, вяло и мелко искря огоньками чадящих лучин в узких окнах и обугленных бойницах. Бледные лепестки повядших занавесей безвольно трепались наружу из обожженных окон, давно потерявших свои хрупкие стекла…

На подступах к жутковатой твердыне стали попадаться первые встречные. Вот они, узники Близнецов: щетинистые неразнолицые варвары возятся на корточках в охристой грязи; ватагами по шесть — восемь боевиков перебегают коротконогие степняки в кожаных доспехах… А тощие колеблющиеся фигуры — это недомаги. Недоученики, с ударением на третьем слоге, с прогибом в слабой спине. Вебмастера передернуло от омерзения. Да-да, это они: самые древние из обитателей раздвоенной крепости.

Проклятие! Тонкая стружка латунного смеха зло прозвенела воз-з-зле уха — едва не оцарапала! Вебмастер отдернул голову, судорожно отвел обожженные глаза — о ужас! Едва не сцепился взглядом с молодой раскормленной сиреной! Рыжее чудовище скакнуло мимо, едва не задев удушливой волной сладких волос, едва не ударив колючим серебристо-чешуйчатым плечом, едва не заглянув в самую душу зеленеющими злыми глазищами… Страшное место! Гибель пронеслась мимо, и запах еще позванивает в воздухе…

Он спрятал голубовато-серое лезвие взгляда внутрь, в невидимые мягкие ножны души, — и ускорил шаг. Мигать, мигать часто-часто: перед глазами до сих пор горит огненное пятно — кровавый отпечаток яркого женского рта, оставленный на сетчатке глаз… Сегодня дешево отделался, она не успела присосаться. Быстрее. Преодолеть площадь, заполненную умирающими от голодной скуки сиренами, хищными огнедышащими смурнавьями, пускающими из нежных ноздрей сизые струйки терпкого дыма…

— Хай, хэй! Теш-шило, хэй!

…Похоже на лай городских лисиц в овраге за басурманским кладбищем. Его окликнули, смеются и брешут вослед. Не оборачивать. Не применять. Не вынимать взгляд из ножен. Они не достойны моего гнева…[4]

— Хэй, Тешило! Где твоя дюймовка?!

И смех, смех. Грязные самки! Кажется — конец терпению! Блеснуло легкой сталью в ресницах вебмастера. Густая прядь светлых волос упала на побелевший лоб, будто решетчатое забрало на глаза озлобленного паладина. Но — нет, сдержался, одумался. Первый слог боевого заклинания так и остался кататься на кончике языка, как омерзительный леденец с царапающими краями.

Тьфу. Проклятое место эти Близнецы. Порой вебмастеру не верилось, что здесь, среди недоблюдков и почемумий, — его временный дом, его лагерь. Нора.

Он жил не один.

Могущественные друзья помогали выжить в этом аду, в узких витиеватых коридорах старой крепости, перекошенной и дымящейся, похожей на тонущий крейсер-катамаран из далекого будущего. Жаль, что друзья приходили поздно. Уже глубоко в ночи скреблись в дверь и, когда Тешило поспешно отворял, тяжело заползали на высокий порог пещеры — израненные, грязные и хмельные от ужасов отгремевшего дня. Это случалось далеко заполночь. А прежде — весь вечер — Тешило метался по душному вольеру и ждал: все ли вернутся живыми?

Вебмастер Штефан ненавидел приходить домой первым. Он ненавидел эти одинокие вечера, опущенные в разворот колдовской книги на ледянском языке. Никто не знает, что именно читал уродливый василиск, забиваясь вечерами в свою пещеру. Не ведает даже моя великодушная, мудрая и справедливая хозяйка Маринка из Потравнице (она же великая фея Моргана)[5].

Отрываясь от книг, маг-василиск Тешило вяло развлекался. Он прикреплял к стене портреты женщин, своих будущих жертв. И метал в изображения волшебные дроты, стальные перья, начиненные черничным ядом[6]. А иногда… о ужас. Он сжигал эти маленькие пестрые портреты, высекая из стиснутого кулака жадный лепесток липкого пламени. Иссиня-рыжего, как вспышка иван-да-марьи в пыльной траве.

Все василиски умеют высекать пламя из кулака.

…Слушайте, что случилось потом. На волшебном очаге — без дыма и пламени — василиск Тешило готовил свой чудовищный ужин из неведомых корнеплодов, коих никогда не порождала земля от Авалона до Вавилона. Говорят, у вебмастера был целый сундук невиданных плодов! Должно быть, он вырастил их сам. Штефан Тешило не зря считается великим магом Татрани, уступая в могуществе лишь моей прекрасной хозяйке, господарке Маринке из Потравнице.

Итак, в тот неспокойный вечер василиск по имени Штефан держал в окровавленных руках огромный ритуальный кинжал. С его помощью он обычно очищал мистические корнеплоды от тонкой янтарно-желтой кожицы, цветом напоминавшей свежую чешую морского Змея Глубиныча на четвертый день линьки. Внезапно страшный кинжал выпал из жестких пальцев вебмастера — и, скользнув с края стола, по самую рукоять вонзился в дубовые плиты грязного пола!

Отвратительный вебмастер Штефан вздрогнул, роняя с грязных волос личинки и опарыши; дернул угловатым плечом и замер. Он уже чувствовал приближение неведомого существа высшей астральной категории. Возможно, это была полуобнаженная, хорошо вооруженная фея-лошедева из Звездной Гвардии залесского божка Стожара. Или, предположим, пожилой и загримированный под ручную обезьянку эльф-воитель в чине полковника ментального гестапо при Личной Канцелярии кельтской колдуньи Лалилео, известной также как „Дама Озера“… Кто бы это ни был, вебмастеру Штефану пришлось насторожиться.

Кажется, я уже намекал, что, при всех зримых недостатках, Штефан Тешило — чудовищно одаренный баюн. Я знал его лично и свидетельствую: Тешило способен зажигать довольно крупные солнца, оживлять статуи, перевербовывать вражеских семарглов прямо в полете и даже — создавать устойчивые рифмованные миры из цветочной пыли! Разумеется, при таких способностях нехитрое умение видеть сквозь стены является базовой опцией персональной экстрасенсорики. Так и есть: маг-василиск Тешило задрожал всем своим уродливым телом, его хищные ноздри затрепетали, мутно-голубоватые глаза закатились… Очевидно, он пребывал в акте ясновидения, ощущая мощное экзистенциальное поле высокого гостя…

Гулкий удар в дверь — и страшный гость вошел, задевая полами белого плаща, гордо вытянув вперед обе мохнатые лапы, в каждой по бутыли.

Признаться, никому не пожелаю такого визитера в дождливый черный вечер. Гость был жуток и могуч. Это был он — самый неуемный и опасный паяц на Руси, влиятельный и хитроумнейший медиа-барон Залесья, региональный мерлин Большого Властова, гнусный пьяница и хохотун, пошляк и развратник, гнида и падла — Мстислав Лыкович собственной персоной. Он же — Бисер. Он же — „патрон“. Он же — „большой хозяин“.

В мире влажских разбойников, тмутороканских террористов и сарачинских киллеров гнида известен под кличкой Кабан-десантник Продавцы просроченных заклинаний именуют хитрого гада Сигающим Расстегаем. Черномаги Ледянии величают его по-своему: Турбодиггер. А шаманы племени мохля присвоили Бисеру особое сакральное прозвище Кирдык-Пасаран, что в переводе на язык славян означает: Туча-Проблем-На-Твою-Прыщавую-Задницу-И-Не-Спрашивай-Почему.

Мстиславище вломился, задевая окружающее шумящими полами седого плаща, распространяя удушливый аромат заморского благовония „Шевиньон“. Негодя-а-ай… Нет, не зря его величают талантливейшим имиджмейкером Траянова времени. Глядя на эту широченную репу, сияющую всеми цветами радуги (пунцовый нос, бутылочный блеск во взгляде, синеватые мешки под глазами), созерцая обворожительную улыбку, похожую на перекошенный клавир нетрезвого рояля, поражаясь ямочкам на щеках — наблюдая все это, неосведомленный читатель никогда бы не предположил, что перед ним — грозное чудовище. Неоднократно спаивавшее самых робких первокурсниц. Обольщавшее самых высокомерных феминисток. Грабившее купеческие караваны и жестоко избивавшее неповинных унтер-чародеев из молодой гвардии жреца Куруяда.

Да что там молодая гвардия! Говорят, однажды „атакующий удод“ хладнокровно оттаскал за ухо самого батьку-Стожара, верховного божка Залесья!

Каких только гнусностей нет на счету кровожадного джокера! Известно, что он втерся в доверие к умирающему князю Всеволоду Властовскому и — обманом — вымог у агонизирующего вельможи драгоценный кусочек опоясти с золотой вышивкой, фамильное сокровище древнего рода! А после смерти князя заявил, что сия реликвия дает ему право выступать в роли княжеского душеприказчика и самолично решать, кто из многочисленных претендентов на властовский престол является истинным наследником Всеволода!

Дальше — жутче. Мстиславище похитил у славного полубога Чурилы Пленковича его любимый летающий сапожок. Где, я спрашиваю, справедливость? Бедный Чури, он так убивается. А наглый Мстислав до сих пор глумливо пользуется краденой волшебной обувью! Ежедневно рассекает в облаках тудда-сюдда по славянскому небосклону — в ультрамодной багровой рубахе, наслаждаясь жизнью и одним своим хамским видом раздражая широкие массы страждущих соотечественников, живущих глубоко за чертой бедности и наблюдающих жирного летучего гада снизу, с бренной земли.

Едва очнувшись после очередной оргии, Мстислав поспешил совершить еще одну вопиющую низость. Улучив момент, он выкрал у безутешного наместника Катомы его очаровательную дочурку Метаночку — и теперь (очевидно, предварительно обесчестив девушку) шантажирует Катому, требуя денег и привилегий в обмен на возвращение прелестной заложницы!

Да, он сумел дотянуться до скользких рычагов власти. И — вцепился. Превратился в серого кардинала: посадник Катома бегает перед Мстиславом на цыпах. Великий город Властов лежит у грязных заскорузлых ног этого жирного обормота Бисера, вчерашнего грабителя и рэкетира.

Кстати — раз уж зашла речь о Бисере, — есть любопытная информация для отъявленных смельчаков и лиц, желающих войти в историю. Один превесьма могущественный господин, пожелавший пока остаться неизвестным, обещает за голову Мстиславки Лыковича тысячу гривен лиловым жемчугом плюс мешок черной сапфировой пыли! Для заинтересовавшихся камикадзе сообщаем адрес анонимного заказчика в Великой Волшебной Вязи: ввв. сварог. маг/фонд-эффективной-геополитики/спецпроекты/анти-бисер. html.

…М-да. Вернемся к нашим мутантам. Пещерный василиск Тешило (замерший за обеденным столом над блюдом с корнеплодами и напряженно обернувшийся на грохот ушибленной двери) легко мог в ту минуту заработать и жемчуг, и мешок пыли. Ему достаточно было произнести атакующее заклинание повышенной мощности — и, поспешно выдернув из половицы ритуальный кинжал, вонзить его в жирное развращенное тело Бисера. Желательно в глаз, как обычно делает моя добрая господарка Маринка из Потравнице. Но — увы. Вебмастер Штефан не стал делать этого. Потому что…

Штефан и Бисер были друзьями. Давно замечено: моральные уроды тянутся друг к другу.

Пройдет всего несколько дней, и оба урода — вебмастер и паяц, — аки звери, вырвавшиеся на свободу новой реальности, кинутся злодействовать, отчаянно путая все карты и фишки Сварогу, Мокоши и другим почтенным ветеранам „Древнерусской Игры“. Но — все это в будущем. А пока, в неспокойный вечер 15-го числа летнего месяца травокоса, вебмастер Тешило и паяц Мстиславище еще ничего не знают о „Древнерусской Игре“. Они просто встретились в грязной полутемной комнате после многотрудного дня. Просто скрестили взгляды. Колючая пауза прозвенела в воздухе. Наконец прозвучал утробный голос Бисера:

— Угу, эхмм. Картопля ужо сварилась?

Вебмастер Тешило скрипнул клыками и болезненно отвел льдистый взор. Локтем правой конечности он пытался прикрыть горшок с волшебными корнеплодами, а также початую реторту с таинственной надписью „Жигулевское“. Но — тщетно. Ничто съедобное не укроется от взгляда вечно голодного паяца. Икая и порыгивая, мимоходом стряхивая с плеч разноцветные женские волосы (кто знает, скольких он замучил сегодня?), Мстиславище ринулся к столу:

— Срочно жрем весь хавчик, прежде чем подгребет Вещий Лисей, драть его!!!

Бисер тщетно надеялся на столь удачный сценарий. На свете есть два существа, которые всюду появляются некстати. И притом никогда не опаздывают. Первое существо — это старушка Смерть. А второе — молодой князь Лисей Вещий.

Болезненно, будто сломанной челюстью, хрустнул дверной замок. Дверь медленно поплыла вперед, впуская в комнату густо-черную полоску темноты из стынущих сеней. Вместе с темнотой внутрь просочилось существо в изящных одеяниях цвета полночного одиночества. Повеяло мертвящей прохладой. Нехорошо щелкнули бледные пальцы, колко блеснули слюдяные чешуйки на глазах вещего князя. Призрачно прозвучал голос, будто просипело из трещины в заиндевевшей могильной плите:

— Картош-ш-шка… Вкус-с-сно… Вес-с-сьмакс-с-стат-ти…

О скользкий взгляд… Будто кусочки льда катаются в масле. Вы узнали этого выродка, этого Кащея со светлым челом, этого Цезаря с тонкими пальцами безжалостного вивисектора.

Первое время никто не считал его Вещим. Нескладный иностранчик, тощий выродок, болезненный племянник последнего базилевса, поселившийся в городке Вышграде на „диком востоке“ Залесья у самого края Вельей Челюсти, — кому он угрожает?! Тогда, в самом начале, любой соседний властитель мог отутюжить игрушечное Вышградское княжество тремя дюжинами конных латников. Но — никто из „больших князей“ не удосужился раздавить гусеницу, прежде чем из черной куколки выполз стальной птеродактиль с близорукими глазами и повадками интеллигентного аллигатора.

Интриги и дипломатические козни — вот обоюдоострое оружие вещего негодяя. Расставив капканы и заготовив побольше яду, венценосный интриган Лисей начал разыгрывать свой звездный дебют. Стремительно, изящно отбирал у соседей фигуру за фигурой: все новые заставы и крепости переходили под его контроль. Здесь — аннексия, там — провокация… Амбициозный иноземец, импортировавший на Русь чуждую культуру, он понаставил всюду греческие фонари, развесил хоругви и тяжелые пыльные знамена. Безжалостно разогнал волхвов, выжег на корню андеграундную субкультуру мелкой нечисти — домовых, банников, овинников…

Наконец молодой властолюбец снял со стены свой черно-белый щит с желтой геральдической лисицей и вышел на высокое перено-крыльцо, дабы вступить в гремящее стремя войны. Да, это был базиликанский блицкриг на многострадальной славянской земле. Никто из князей-соседей не успевал даже обернуться на звон иноземных тетив, спущенных в спину. К вечеру первого дня Лисей Вышградский захватил крепкое Опорье и процветающий Жиробрег. Затем присоединил древнее городище Глыбозеро вместе с дюжиной жирных селений, включая знаменитую Стожарову Хату. Всего за неделю территория некогда третьестепенного Вышградского княжества увеличилась почти вдесятеро!

И все же главный экзамен на подлость князь Лисей успешно сдал в тот исторический момент, когда на Русь явился уже упомянутый выше легендарный освободитель, молодой реформатор, перспективный восточный политик — Чурила[7].

Многие залесские князья, не разобравшись в истинных предпосылках событий, сгоряча выступили против этого миротворца из Утробной Монголии. А что же хитрый Лисей? Он… напротив, притворился союзником Чурилы! Сделал вид, будто подключился к военной инициативе Востока: армия Лисея выступила в фарватере гуманитарной операции хана Кумбала, одного из лучших военачальников Чурилы. Греческие катафракты в полном вооружении проследовали вслед за восточной армией на город Властов. Однако… это был лишь отвлекающий маневр хитроумного грека! В тот момент, когда ничего не подозревающие миротворцы Чурилы в поте лица наводили порядок в очередной славянской деревне, Вещий Лисей… нанес им страшный удар в спину.

Брутальная, чрезвычайно кровавая военная операция была проведена с использованием редчайшего антигуманного оружия, известного под названием „пороки железныя“. Напомню, что сие древнее изобретение горских мастеров запрещено Млетокской, Новотройской, Пожонь-Мазовской и другими международными конвенциями. Вы спросите, где Лисей умудрился раздобыть упомянутое оружие массового поражения? Оказывается, в режиме тотальной секретности он снюхался с ренегадским, реакционным режимом Алыберии (в этой стране до сих пор сохраняется единоличная диктатура жестокого царька-узурпатора Леванида Зиждителя). В обмен на торговые льготы Леванид отправил князю Лисею сразу три железные катапульты.

Страшный груз был спрятан в трюмах крупных лодий, перевозивший ковры и специи. Разумеется, вольные речные разбойники, эти благородные борцы за социальную справедливость, пытались дерзко перехватить алыберский караван. Но бессердечный князь Лисей кроваво расправился с речной вольницей, развернув масштабную карательную операцию на Влаге и Керженце. Волна казней прокатилась по Залесью. Десятки отважных робингудов были четвертованы, расстреляны, посажены на кол. И вот — катапульты в руках коварного грека Лисея. Увы: его холодный палец не дрогнул на кнопке „Пуск“. Ничего не подозревавшие миротворцы Кумбал-хана были уничтожены за несколько минут. Гордые паладины Чурилы, цвет восточного рыцарства, — они погибли все. Князь Лисей подло напал на них ночью.

Казалось бы, ужасающий моральный облик этого вельможного убийцы уже очерчен со всей определенностью. Однако сообщу последнюю (и, пожалуй, самую значимую) черту чудовищного имиджа. Как стало известно из информированных источников, совсем недавно Вещий Лисей запятнал себя гнусным альянсом с совершенно одиозной фигурой: фашиствующим самозванцем Зверко, предводителем многотысячной толпы озверевших люмпенизированных оборванцев. Нет, я не оговорился. Союзником Лисея стал тот самый Зверко, мятежный генерал из племени дубровичей, которого разыскивают агенты Международного Гаагского трибунала по расследованию военных преступлений против гуманности!

Однако о пресловутом „наследнике Зверко“ пойдет речь чуть позже. Всему свое время. А пока…

В описываемый нами момент рокового летнего вечера три голодных существа — Тешило, Бисер и вещий князь Лисей, — желудочно урча, подергиваясь от жадности и кратко рявкая друг на друга, пожирают отвратительно пахнущие корнеплоды из волшебного алхимического горшка. Они трясут засаленными, лоснящимися от жира мордами; они терзают когтями комочки разваренной мякоти; горячие брызги разлетаются в стороны, щедро осыпая дымящимися каплями имперские знамена, фашистские штандарты и скабрезные картины на стенах. Алчных монстров мутит от наркотической сладости корнеплодов, они жмурятся от предчувствия близкой эйфории, но этого мало: часто, слишком часто они прикладываются к пыльным ретортам с таинственными надписями… Взрыв! Грохот! Гремучие смеси детонируют в бутылях, шипящая пена заливает грубый стол и колени собутыльников… Они хмелеют, пьяно мотают мордами с высунутыми сизыми языками; их жутко распирает и ведет, им рвет башни — и вот…

В самый неподходящий, самый опасный момент происходит непоправимое. Отбросив чашу в угол пещеры, вещий князище Лисей пьяно выпрыгивает из-за стола: ха! разлетаются обломки стульев, собутыльники вздрагивают, вебмастер Тешило с перепугу кастует оборонительный спелл, вмиг выжигая половину мух, клубящихся над горшком с корнеплодами; Бисер нервно дергается, корябая по столешнице когтями — вороха грязно-желтой стружки валятся на пол.

— С-спокойно, гос-с-спода офис-с-серы… — шипит князь Лисей; загадочно улыбаясь, он хищно подползает к своей черной шкатулке и длинными суставчатыми пальцами нащупывает пятизначный код заговоренного замка. — Я приготовил вам с-сюрприс-с-с…

Дрожащими костлявыми лапами черный князь извлекает из шкатулки нечто ужасающее, какой-то ворох потемневшего пергамента, лучащийся багровой аурой злобы… Мелкие голубые молнии проскальзывают меж измятых страниц. Это не потерянный рецепт водородной бомбы, разработанный Леонардо да Винчи. Не уцелевшая копия „Слова о полку Игореве“, датированная 1184 годом. И даже не манускрипт чудовищной книги под названием „Выбранные места из переписки с друзьями“. Штука пострашнее.

Листая грохочущие несгибаемые страницы, Лисей скалится в медленной улыбке:

— Боитес-с-сь? Ха. Ха. Ха. Не бойтес-с-сь… Это не с-смертельно… Вс-сего лишь прелюбопытная находка… Черная книжица под названием „Нас-с-следие“…

И верно, на потрескавшейся обожженной обложке манускрипта можно разглядеть колючую проволоку готической надписи:

НАСЛЕДИЕ

ИЛЛЮСТРИРОВАННЫЙ ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ЖУРНАЛ

— Заглянул я давеча в с-сей журналец… — снова скрипит металлический голос вещего князя. — И вдруг, вообразите… нахожу заметку. Подпис-с-сана знакомым именем С-с-стефана Теш-ш-шилова… Ха. Ха.

Льдистый смех в темноте. Секунда звенящей тишины.

И — началось.

— О, тля, мля! Кайфно!!! — заревел, загоготал обрадованный Мстиславище; кинулся обнимать-колотить побледневшего вебмастера Тешилу. — Стенька, драть тебя! Да ты писатель!

Навалившись тучным телом, Кабан-десантник обрушил вебмастера на пол — рыча и захлебываясь, они покатились к стене. Отвратительные, как клубок групповушно сношающихся крокодилов. Брызнуло красным — огрызаясь, щелкая зубами, Тешило пытался сбросить с себя обезумевшего паяца, но Мстислав вцепился ему в горло и начал душить. Хрустнули дробимые ребра, и вебмастер сдался.

— Ладно, ладно. Согласен. Моя статья. Сейчас объясню.

Бисер помог ему подняться и дотащил до стула. Морщась, кроваво сплевывая, Тешило уселся и с видимой неохотой начал свой рассказ:

— Ну слушайте, уроды мои. Это прошлогодняя история. Дело было на практике по сбору фольклора. Нас, студентов филфака, послали под Кандалакшу. Натравили на тамошних старушек: надлежало записывать байки на магнитофон. А потом моими записями заинтересовался редактор „Наследия“…

Застарелый честолюбец, тщеславный колдун Тешило втайне изнемогал от жажды поскорее прочитать опубликованное. Вещий Лисей знал это и не упустил случая подвергнуть собутыльника заслуженному истязанию. Медленно, томительно неспешно черный князь разогнул кодекс „Наследия“… Смахнул вековую пыль и мелкие алые искры, потрескивавшие вдоль корешка… Ловким щелчком сбил разъяренного скорпиона, метавшегося по первой странице.

— „Легенда о С-серебряном Колоколе“, — звеняще зачитал он и покосился на слушателей. Мстислав подавил зевок и с усилием сосредоточил взгляд обоих глаз на лице Вещего.

„…Давным-давно тут монастырь стоял. Там, где теперь некоей напротив острова, на том берегу Супони. И в том монастыре хранился Серебряный Колокол. Именно что хранился, потому как монахи в тот колокол никогда не били. В прочие часто званивали, а в серебряный — нельзя. Непростой, гляди-ка, предмет был.

Ну вот, а потом пришла сюда англичанка. Много кораблей — и под Архангельским встали, и к нам сюда дивизию свою послали. А монахи, как узнали про это, за колокол испугались, оно и ясно — серебряный. Сняли его с колокольни да унесли в лес, к реке — с пением, со свечами, с почтением, как полагается. Пронесли по-за рекой да где-то на валунах в воду и опустили, чтоб англичанка не нашла.

Корабли-то ихние скоро ушли — пожгли у нас, конечно, много — и деревни, и в монастыре пожар был. Когда все потушили, пошли колокол доставать — а уж где там! И сам он на глубину ушел, в самую пучину, и берег над ним обвалился… Монахи его веревкой заденут, потянут — а он все доньше идет. Словом, погоревали да оставили.

А колокол и верно непростой был. Ежели его наверх-то здынуть да ударить в него — тогда по всей Руси жизнь перевернется и no-старому пойдет. Вот, примерно сказать, школа и сельсовет — все это тихонько под землю скроется, и холм сверху сойдется, весь строевым лесом порастет. Снова пойдут по лесу девки в снарядных сарафанах собирать малину и княжевику-ягоду. Дороги зарастут, как их и не было — будем в гости реками ходить. А где кипиратив теперь — там церква снова построится, как встарь была — беленькая, тоненькая вся… Старуха-то, бабка покойная, мне про нее сказывала. Вот так все будет — надо, однако, колокол достать да ударить с толком. Впрочем… нам, старикам, теперь не в силу его вытянуть. А молодые что? — только смеются. Скоро все старые-то повымрут, тогда и место забудется — то самое, где колокол упрятан. Посмеетесь тогда, ага…“

Мстиславище ржал уже давно. Хрипел, давясь собственной слюной. Омерзительно дергался и бухался лбом о столешницу.

— Заткнис-с-сь, Бис-с-сер… — вдруг прошипел Вещий Лисей, глаза его недобро блеснули в полумраке. Мстиславище мгновенно смолк — будто захлопнули крышку выгребной ямы.

— Ес-с-сли С-серебряный Колокол с-существует в природе, тогда…

— Че тогда, драть тебя? Экхм, хмы! Не тяни дрезину, говори конкретно, тля!

— Тогда… ЕГО НАДО НАЙТИ.

Слова черного князя просвистели как свинцовые осы над головами собутыльников. Это был приговор. Вещий Лисей повелел — и колокол будет найден.

Как мы видим, именно хитрый потомок базилевсов принял решение, ставшее роковым для сотен неповинных мужчин, женщин и стариков (а также домовых, лошедевиц и русалок). Пройдет всего несколько часов — и банда суперзлодеев, злобных гостей из будущего десантируется в беззащитную, ничего не подозревающую Древнерусь.

Что манило их, негодяев? Чего недоставало в родном столетии? Зачем эти трое собрались войной на жителей былинного края? Возжелали неограниченной власти над наивными простаками-славянами? Может быть, мечтали набить карманы серебром, алмазами, черной икрой? Или — просто захотелось нетронутых, свежих девок — никогда не куривших „L&M“, не вкушавших гормональной курятины?

Ах, почему земля в тот же миг не разверзлась под ногами злоумышленников! Удивительно, как Сварог, Мокошь и другие божки не воспользовались случаем, чтобы разом загубить троих гадов, собравшихся в общей норе! Подумать только: всего один метеорит… одна-единственная шаровая молния, метко пущенная в нужное окно — и столько проблем можно предотвратить! Ах, если бы крупицу яда подсыпать в эту реторту с вином… Троих динозавров одним ударом… Но — нет. Никто не воспользовался шансом. Не остановил.

А гады не дремали. Они готовились к походу. Вебмастер Тешило облачался в виртуальный доспех гроссмейстера; Вещий Лисей царапал когтями по карте; Мстислав Лыкович спешно дожирал корнеплоды. Вскоре они поняли: нужно оружие и золото.

— Знаю, где взять деньги, — улыбнулся Тешило.

Вебмастер рассчитал правильно. Он имел в виду золото нацистов — несметную казну бандитского короля Зверки. Того самого. Фашиствующего.

Свою волчью карьеру наследник Зверко начал с символического акта поругания одной из сакральных основ демократического общества. Речь идет о свободе печати и, в частности, о здоровье известного независимого журналиста Льва Галевича, поволжского немца. Наследник Зверко хладнокровно надругался над принципом свободы прессы, цинично избив Л. Галевича. Акт вандализма поимел место во время массового культурного мероприятия на территории физико-технического факультета. Л. Галевич присутствовал на мероприятии по долгу службы, готовя репортаж для популярного журнала „Столичная Фишка“. Он выполнял свой профессиональный долг. „В моем лице избита не только независимая пресса Москвы, но вся молодая, демократическая Россия, — заявил Л. Галевич в реанимации. — Это не просто хулиганство. Это полноценный культурный акт неофашистской окраски. Своего рода медовушный путч, виртуальный поджог рейхстага“.

Власти ограничились полумерами в отношении озверевшего неофашиста Зверки. Его исключили из Университета — всего лишь! Разумеется, столь откровенная демонстрация бессилия отечественной Фемиды развязала лапы бандиту и его приспешникам. Вокруг новоиспеченного фюрера стали собираться фанатики, шизофреники, ренегады. Гипотетические права на Залесский престол окружали имидж Зверки липкой аурой власти. Отчисление из Университета лишь способствовало взращиванию семян ненависти в тесной душе этого человека. Уже после его отбытия в Древнерусь в личной библиотеке Зверки были обнаружены редкие книги с мрачными названиями: „Бесы“ и „Солнце Мертвых“, „Идиот“ и „Вий“, „Окаянные дни“ и „Мертвые души“. Видимо, он всерьез увлекался всякой литературной дьявольщиной.

Неудивительно, что, когда вебмастер Тешило, громыхая виртуальным доспехом, взобрался по крутой лестнице наверх и ударил железным локтем в дверь Зверкиного логова, фашиствующий наследник немедленно отодвинул тяжелый засов. Желтоватые змеиные глаза фюрера помутнели от положительных эмоций. При виде Тешилы в темноватом, животном сознании Зверки начинали теплиться воспоминания о бутылях с огненной водой, которую они распивали вместе.

Однако на этот раз Штефан Тешило явился без бутыли. Более того: василиск просил золота. Зверко неприязненно сузил глаза:

— Зачем тебе деньги, Стеня?

Вебмастер ждал этого вопроса — он тряхнул зубастой головой, округлил глаза и взмахнул руками, будто дирижер за пультом. Да, Штефан Тешило начал ворожить: его слова изливались потоками вязкого сиропа. Как загипнотизированный, Зверко повалился на кучу каких-то тряпок, служившую, по-видимому, ложем. Он слушал гроссмейстера зачарованно — желтые глаза уже горели, словно искусственный янтарь в свете электрической лампы. Через несколько минут великий Зверко уже был рабом чудовищного замысла. Отныне он тоже мечтал о Серебряном Колоколе.

— Когда? Когда вы едете?

— Прямо сейчас, если денег дашь.

— Я еду с вами.

* * *

…Счастлив тот, кто встречает утро похмелья своего в домашней постели. А вебмастер Тешило оторвал больную голову от жесткой повлажневшей подушки с клеймом МПС и, увидев над собой пластиковый потолок купе, в медлительном ужасе сомкнул веки. Тешило помнил страшный Петербургский вокзал, затянутый волнами едкой гари, поднимавшейся от горевшего мусора. Помнил вокзальный буфет — они ждали посадки на мурманский поезд, пели неприличные песни про муниципальных милиционеров и в упор обсуждали ночную девушку, развлекавшую огромного тощего негра за соседним столиком. У девушки были губы в шоколадной помаде и серебристая ювелирная змейка на шее… Проснись вебмастер пораньше, возможно, все сталось бы иначе. Вероятно, гроссмейстер Тешило — как самый трусливый в команде трансцедесантников — успел бы передумать. И отговорить других. Но — он открыл глаза где-то между Сухиничами и Костериным — поезд был уже критически близок к Кандалакше, и пришлось доехать до конца.

Какой там колокол! Все, что нужно вебмастеру по утрам, — это три лепешки похмельного снадобья. Провинциальный вокзалец был пустым и светлым — летнее утро светилось сквозь непромытые окна. Старинный паровозик дремал на постаменте, и его спящее лицо было болезненно-чинным, как у крейсера „Энтерпрайз“. Четверо злобных хроников (хронодесантников) сидели на жестких стульях с фанерными спинками и думали, где найти денег на обратный билет до Москвы.

Внезапно Мстислав поморщился и, прижимая ладонь к урчащему брюху, поспешил в противоположный конец вокзала… По пути Мстислав стянул с газетного прилавка тоненькую четвертушку районной „Зари Заполярья“ (три тысячи рублей за экземпляр) и, сминая свежий выпуск в кулаке, болезненно удалился.

Его не было минут пять. Наконец Зверко оторвав плоские ладони от лица, вгляделся в дальний угол здания и удивленно двинул бровью: Мстислав приближался стремительно…»[8]

Слово о серебряном колоколе Степана Тешилова

…Мстислав приближался стремительно, расталкивая старушек, юрко путавшихся под ногами, — русые волосы необычно растрепаны, влажные татарские глаза (подарок покойной бабушки) глядят ненормально. Еще мгновение — и он рядом: молча, не моргая, протягивает обрывок заполярной газетки.

Кратковременная схватка с Алексиосом (четыре кадра из регби) — и я побеждаю: в руках расправляется неприлично помятый кусок газетной передовицы. Сразу — жирный заголовок с обкусанными буквами на конце:

«КОМУ МЕШАЕТ МУЗЕЙ-ЗАПОВЕДН…»

Еще прыжок в сторону — подальше от жестких пальцев Данилы, тянущихся к бумажке… Живо, читаем:

«…Вопрос о передаче церкви комплекса зданий историко-архитектурного заповедника Спасо-Челобитьевского монастыря не может быть решен положительно до тех пор, пока…»

Дальше, быстрее:

«…о невозможности сохранения здания в условиях ежедневной эксплуатации во время церковных служб»…

Мимо! — ага, вот:

«бесценный музейный экспонат, шитое золотом покрывало с мощами местного святого было передано храму еще в прошлом году, а теперь… теперь решается вопрос о судьбе уникальной находки, обнаруженной два месяца назад в старом русле реки Супонь — речь идет о Серебряном Колоколе работы неизвестного мастера XVI века»…

* * *

Здесь начинается «Древнерусская Игра». Слышите шум? Он приближается, поэтому спешу объясниться. Прежде чем читатель перевернет эту страницу, ему придется сделать выбор. Если тебе плохо с нами, добрый читатель, — не уходи. Если тебе неуютно с нами, всегда помни: это не более чем сказка. Просто игра: в любой момент можно закрыть книгу, и строки исчезнут, и Русь оставит тебя в покое. Если мы тебе чужие, не верь ни единому слову. Помни, что в природе не бывает серебряных колоколов. Повторяй себе, что история не движется вспять. Убеждайся, что прежнюю, колокольную родину уже не вернуть. Если ты поморщился в середине предыдущей фразы, прошу тебя: не Доверяй глупым северным легендам. Потому что, поверив старому Евсеичу хоть на миг, ты попадаешь в ловушку, в русскую западню: ты уже не просто читатель, а… действующее лицо будущих томов этой книги. Согласившись с нами, ты принимаешь правила этой игры — а ведь это не «просто игра» и уж конечно, никакая не сказка. Открою тебе секрет: удар колокола не возвращает древнюю, былинную Русь ДЛЯ ВСЕХ. Он дарит ее только тому, кто поверил… Берегись, игрок: не вышло бы так, что в тот самый момент, когда ты вдруг почувствуешь реальность возвращенной истории, какой-нибудь идиот под Кандалакшей ударит в Серебряный Колокол, и…

…твои родные недосчитаются тебя в начале двадцать первого века!

МЕТАНИЕ БИСЕРА ИЗ НИЗКОГО ПРИСЕДА

(дневник Мстислава-колдуна)

Был вечер. Небо меркло. Воды

Журчали тихо. Жук жужжал.

«Евгений Онегин»

Слезы — не бисер. В бусы не снижешь.

Узольская народная мудрость

Обзор свежей прессы. Документ номер 1:

ЕЖЕДНЕВНАЯ БЕРЕСТА «ЗАЛЕССКИЙ МОЗГОМОЛЕЦ»

Рубрика: СГОРЯЧА

Заголовок. ЛЫКОВИЧ ПРИ СМЕРТИ, ДИАГНОЗ: ЛЮБОВНАЯ БОЛЕЗНЬ

Подзаголовок: Князь Теневого Мира Жаждет Тешить Плоть, Домогается Дочери Посадника

Баюн-сочинитель: девка-Чернавка с Плешей горы

Псевдоним: «Достослава Исконная».

Виза старшего жреца: БЛЕСТЯЩЕ. СРОЧНО В НОМЕР! ЖРЕЦ ЧАСТОПЛЮЙ.

Заметка:

«В жизни каждого развращенного богача наступает страшный час, когда шорох куньих шкурок начинает раздражать, злато на дворцовых нужниках тускнеет, а изощренный поцелуй юной наложницы уже не отвлекает от государственных дум. Выпадает из рук любимая, из слоновьего зуба точеная клюка для игры в травяной мяч. Стынет нетронутым суп из чудо-юдиных плавников. Томится в конюшне ярый рыжий скакун с упряжью, копытами и даже зубами из чистого золота.

Загадочная болезнь поразила моложавого и чрезвычайно обеспеченного скомороха по имени Мстиславка Лыкович. Грустный, скитается он по гулким рундукам своего сказочного терема. Заходит в каждую из 115 комнат. Часами задумчиво нюхает любимые цветы — искусственные кактусы. Рассеянно, прохладной рукой ласкает преданных рабынь. „Большой хозяин грустит и мечтает“, — шепотом поясняют мудрые советники. Они знают: есть только одно лекарство, которого жаждет их повелитель. Это — зеленоглазая девица с грудями, как спелые дыни, гордая дочь властовского посадника Катомы…»

* * *

…Я сидел и нормально ел грушу. Безобидно ел грушу. Не из злобности ел грушу, а ради витаминов. Заметьте: не малосольную саламандру. Не рычал, не впивался зубами. Кстати, зубы у меня нормальные, не шести дюймов длиной и даже без кариеса почти.

Потому что я вовсе не граблезубый монстр, как злопыхают недруги. Я простой средневековый олигарх Мстиславушка. Не обижайте меня.

Хрум-хухрум, груша. Падай в пищевод, милая. Нямочки.

Так, теперь что? Вытереть пальцы. Шмыгнуть сопли. Поправить хаер.

И можно знакомиться!

Коротко о себе. Вообразите статного красавца с мускулатурой, сероглазого, с ямочками (эдакий грациозный синтез Павла Буре, Михаила Касьянова и юного славянского шкафа). Красавец изящно ест плод, конкретно — грушу. Отлично. Теперь вцепитесь красавцу в налаченную шевелюру: вырвите все, что попадется под руку. Отберите грушу. Насморкайте ему на штаны. Ударьте гантелей по хребту, одновременно отрывая пиджачный рукав. Наберитесь еще немного злобности и безжалостно размажьте по широкой спине десяток крокодильих яиц, две-три гнилые маракуйи и дохлого трехцветного кота. Во-во, погуще. Супер.

Теперь сходите в чулан за дедушкиным памп-ганом и разрядите в красавца. Осторожнее, чтобы жертве не оторвало голову. Так, щадяще, в корпус. Когда уляжется дым, осторожно приглядитесь: могу я, недобитый и измочаленный, нравиться нормальным зрителям? Нет? Отлично. А пятнадцатилетним девицам? Тоже нет? Гм. Это перебор. Немножко пригладьте мне прическу. Дайте пригубить из фляжечки. Теперь нежно целуйте в щечку, пока не появится моя фирменная идиотская улыбка. Вот, хорошо. Ну а теперь? Нравлюсь нормальным читателям? Нет. Их тошни-ит. А пятнадцатилетним девицам? Да! Они визжат! Во-от. Вот это я называю золотой серединой. Значит, мы почти у цели.

Остается напялить на красавца-меня железный шлем и алое пончо с вульгарной народной вышивкой. Так, оправьте складки. Отойдите на пару шагов. Привет! Теперь вы меня видите. Да, это я. Зддррасссте. Здрррасссте. Я бы сделал книксен, но не могу.

Впрочем, это внешность. А не хотите ли заглянуть в душу героя? Не желаете ли ощутить глубинный психологизм, залегающий в недрах моего внутреннего «Я»? Тогда представьте, что вас прямо сейчас ударили веслом по голове.

Б-бумммм.

Ага? Теперь вы многое осознали. Именно так я себя ощущаю. Жизнь — фекалии, не так ли? Поэтому я скажу вам: хватит. Надоели вы мне. Дайте лучше пива.

Теперь уходите, уходите. Конец главки.

* * *

Ничего, если я тут рядом постою? Не помешаю вам книжку читать? Свет не загораживаю? Я бы не стал надоедать, но сейчас мой выход. Да подвиньтесь, наконец! Дайте выползти на страницу.

…Белоснежно улыбаясь, теребя тонкими пальцами пурпурную фелодезию, пылающую в бутоньерке жемчужного смокинга, поигрывая серебряной тростью, мягкой пружинистой походкой молодого светского ягуара ваш обожаемый герой Мстиславушка — культовая модель и бесспорный секс-символ Древней Руси — ничуть не спеша выходит на ярко освещенную сцену…

Впрочем, нельзя так бессовестно врать. Смена декораций — дубль два:

…Волоча вывихнутую ногу, оправляя ядовитый кактус в бутонерке и опираясь на трофейный кладенец, ваш обожаемый герой, культовая модель по кличке Бисер, выползает на ярко освещенную сцену Влюбленные читательницы могут потихоньку визжать. Приблизьтесь, я вас исцелую. Натуральные блондинки, большевистки сексуальной революции и выпускницы самарского медучилища обслуживаются вне очереди. Суфражистки не обслуживаются. Члены партии «Яблоко», марсиане и педерасты могут сразу выкинуть эту книгу и пойти пока сделать триста приседаний с гирей.

…Эй? Люди! Куда вы все уходите?!

Вау. Осталось четырнадцать человек, из них восемь милых барышень, два скинхеда и три забуревших медведя. Приветствую вас, чудовища мои! Вас-то я и буду любить, обнимать и радовать. Слушайте мою страшную историю.

Было дело.

Звезды распалялись. Разнузданно жарила луна. За окном жутко орали нетрезвоватые жители города-героя Властова. Поздний вечер зловеще рычал цикадами. Шизели соловьи. Я сидел в моем офисе на Студеной горе. Докушав груши, первым делом позвал служанку Феклушу (не столько огрызки подмести, сколько покрутить у меня перед носом упругой попкой в мини-сарафанчике). Вместо служанки весело и знойно вломился рыжий алкаш Гнедан[9], человек-локомотив. (Под таких Анны Каренины и бросаются.) В облаке пара, свиста и копоти Гнедан прибыл на первый путь — и давай перегаром вонять. Как и подобает древнерусскому ковбою, рыжий рухнул в креслице, стянул желтые от грязи сапоги и пораскинул волосатые ноги по моему директорскому столу. Я, гм, предложил ему, гм, валить, точно-точно. Рыжий покачал головной частью туловища и заявил, что мне придется прямо сейчас заслушать его ежевечерний доклад по текущим проблемам корпорации.

С третьей попытки я выправил из-под шлема внимательные уши, топыря их навстречу информации. Гнедан выгреб из-за пазухи свой доклад — чудом уцелевшие фрагменты грязной бересты, украшенной жирными пятнами. Наморщил веснушчатый лоб и, колоссально потея, начал зачитывать последние цифры и факты. Цифры кружили голову. Они свидетельствовали о космическом росте прибылей нашей корпорации «Лубок Энтертейнментс» за последние шесть часов.

Как выяснилось, запущенный сегодня идолостроительный заводик «Длань и Око» при тресте «Властовтотемспецстрой» уже к вечеру дал грязной прибыли почти на 100 гривен, из них треть получена рыбой и треть — сушеными грибами. Восемь телег сгущенного меду удалось выручить от продажи расшитых рушников; 20 бочек топленого сала мы получили взамен партии первоклассно сработанных огородных чучел (я позировал лично). По лицензиям на роспись домашних прялок с населения получено 40 беличьих шкурок, 5 лошадей и 3 наложницы (из них две — старше 60 лет). Ателье «Зимцерлочка», куда удалось согнать 300 подневольных вышивальщиц, выдало за день полсотни замечательно пестрых пляжных рубах с шитым портретом Чурилы и надписью «Destroy the Big Bastard»[10], из коих реализовано через розничную сеть 8 (восемь) штук по 10 кун за экземпляр. Первая партия костяных бюстгальтеров модели «Лесная скромница» разошлась за полчаса — ее раскупили заезжие лопухи из племени мохлютов (видимо, приняли дамскую весчь за новомодный боевой доспех).

Итого за вычетом расходов на сегодняшнюю шоу-программу для жителей города Властова получалось, что за первый день существования фирма «Лубок Энтертейнментс» не только ухитрилась избежать убытков, но и заработала… около трех серебряных гривен чистого барыша!

Йеззз!!! Мы с Гнеданом обнялись и, экзальтируя, синхронно жахнули по стакану.

Возник сладкий вопрос: как потратить заработанное? Обычно мы покупаем на все башли пивка с разными тараньками, креветками и прочими фисташками. Но — теперь я стал солидным дядькой! У меня трехэтажный подвал под офисом завален бочками с «Опорьевским» олуем! Шесть сараев забиты воблой! Придется в кои-то веки потратить гривны с умом… Выхватив у Гнедана клочок бересты, я быстро накорябал рейтинговый список важнейших траханых задач, стоящих предо мною на траханом текущем отрезке моего трижды траханого жизненного пути:

1. Носки новые купить.

2. Отдать Ласте что обещано.

3. Остановить агрессора Чурилу.

4. Отыскать наследников покойного князя Всеволода.

5. Леху Старцева (князя Лисея Вещего) из тисков освободить.

Нацарапав сие, я кинулся судорожно мыслить. Грызя ногти по всему телу, мыча и хрюкая, складывал в уме разные цифры. Вот что получилось:

1. Носки новые купить.

Необходимы инвестиции: 0.001 гривны.

2. Отдать Ласте что обещано.

Необходимы инвестиции:

— румяна + белила — 0.1 гривны;

— цветики-семицветики, ленты, йокарные бусы и в.т.[11] — 0.1 гривны;

— рукавички, расшитые жемчугом (в июне? ладно, пусть коза подавится) — 0.5 гривны;

— новые рессоры для спортивной телеги (без комментариев) — 0.5 гривны;

— звезды с неба — ок. 0.5 гривны (уточнить у торговца метеоритами).

3. Остановить агрессора Чурилу.

Необходимы инвестиции:

— стрелы отравленные (за дюжину) — 0.5 гривны;

— 1.5-тысячное ополчение, в сутки — 30 гривен;

— срочный ремонт крепости г. Властова — 1500 гривен;

— подготовка укреплений г. Властова к обороне — 500 гривен;

— наем богатырей, за 1 шт. в сутки — 40 гривен;

— пропагандистская война (включая изготовление лубков, росписей, стикеров, заказ песен, сказок, кукольных спектаклей, слухов, сплетен и п.х.), в сутки — 50 гривен;

— контрразведывательная деятельность (Служба Противодействия Антиславянским Разведкам и Шаманизму — СПАРШ), в сутки — 5 гривен;

— разведывательная деятельность (Группа Оперативного Выяснения Наиболее Уязвимых Мест Чурилы), в сутки — 1 гривна.

4. Отыскать наследников покойного князя Всеволода.

Необходимы инвестиции:

— наем экспертов для дешифровки символов на фрагменте княжеской опоясти, каждому чародею в день — 1 гривна;

— составление полного генеалогического древа рода князей Властовских, каждому жрецу в день — 1 гривна;

— снаряжение и финансирование экспедиции для поиска няньки Матохи, в сутки — ок. 0.3 гривны;

— пиво для тяжких раздумий, за 1 литр — 0.001 гривны.

5. Леху Старцева из тисков освободить. Пометка: весьма срочно!

Необходимы инвестиции:

— ублажение Метанки вишневым медом, за 1 кг — 0.3 гривны.

«Драть меня!» — думалось в процессе корябанья бересты. Планов выше башни, а звонких талеров нехватка. И тогда, скорбно вдыхая носом, я начал нервно дергать рукой, вычеркивая все, что можно отложить на завтра. В результате список подсократился и отныне выглядел так:

1. Леху Старцева из тисков освободить.

Необходимы инвестиции:

— ублажение Метанки вишневым медом, за 10 кг — 3 гривны.

На эту крокодилицу еще меды тратить!

Вы знакомы с Метанкой? Во дрянь девка. Все нервы из моего организма вытянула и на пальчик намотала. Терзает одним своим видом. Предпочитает, заразочка, строгие черные платья — на голое тельце. Как начнет ногу на ногу закладывать, минут десять проходит. Такая нога длинная.

Я знаю, она специально мучает меня своими ножищами. И прочими гадостями. У нее там разные красивые гадости под платьем. Однажды я, пребывая в творческой рассеянности, чисто машинально потрогал эту белокурую бестолочь за первую попавшуюся часть спины — вау! сразу дерется. Реакция молниеносная. Больно так, в глаз ногтями.

Ненавижу дурищу. Глаза такие вылупленные, как у контуженой. Взгляд — цвета свежей ряски на радиоактивном припятском болоте. Ресницы — черные крылья отвратительной ночной бабочки. А губищи вечно мокрые, слюнявые — тьфу, гадость. Задница такая.

Впрочем… задница как раз нормальная, тут возразить нечего.

Она из этой задницы практически на… состоит. А остальное — писки, визги, волосы и острые ногти. На месте Метанки я бы ежедневно позировал скульптору Петрушевскому для многофигурной композиции «Последний день Пномпеня». В образе ядерного гриба, разумеется. Очень уж похожа на стройную поганку: туча белобрысых кудряшек, а под ними спрятана бледная скуластая рожица — нос омерзительно вздернут, ноздри розовые и дрожат. Плюс отталкивающие, неестественные веснушки. Не Метанка, а сплошной упреждающий удар. Девушка-ураган. Годзилла в мини. И пахнет от нее всякой дрянью, грейпфрутами недозрелыми.

Короче, как вы уже поняли, соскучился я по Метанке.

Честно говоря, я ждал эту стервозную стрекозицу в гости. Не потому что втрескался в ее тугие прелести, это гон. Просто без Метанки невозможно выручить из тисков моего дружищу Старцева. Камарадо Старцев (он же шибко мудрый князь Лисей Вышградский) — откровенно попал. Как яйца в блендамед. Как помидор меж кувальней и наковалдой. Да-да: в эти самые минуты друг Старцев дрожит в окровавленном окопе и смотрит, как с юго-востока накатывает обдолбанный хан Кумбал с конницей, а с северо-запада — тупоголовый боярин Гнетич со своими карателями. Море фана. Скоро-скоро Леху Старцева смешают с роскошным среднерусским глиноземом. Прощай, камарадо.

Впрочем… есть на свете солидный дядька, который мог бы спасти Леху. И зовут этого квадратного персонажа — Дубовая Шапка. Он же боярин Катома, властовский наместник — сурьезный мэн и настоящий козак.

Признаться, несчастного Катомку я давеча крупно развел на талеры. Я ему свою крокодилицу Метанку впарил. За деньги, угу. История хитрая. Лет пятнадцать назад злые похитили у Катомы единственную дочурку-младенца. Мужикан просто башню потерял, ежедневно горюя об утраченной деточке. И вдруг появляюсь я, такой коммуникабельный и импозантный, с репейником в бутоньерке. И во время деловой беседы как бы невзначай прораниваю, что… имею сведения. Знаю, мол, где находится украденная дочка! Катома вторично сходит с ума (теперь от счастья), начинает бурно экзальтировать, и мне под шумок удается втюхать ему Метаночку на правах отыскавшейся дочери. Благо Метанка моя — девка видная и, по слухам, отдаленно похожа на покойную Катомину супругу. У покойницы, по слухам, тоже вся жизненная сила в бюст пошла. Вот и Метанка у нас, как дядя Гоголь говорил, дама приятная во всех измерениях.

Вокруг этого дела мы устроили грандиозное шоу «Возвращение блудной дочуры». Катома так обрадовался, что чуть не обделался. Публика визжала кипятком. Даже мне секунд на десять показалось, что Метанка — и вправду посадникова дочка. Так ловко мы все обставили. Старый идиот Дубовая Шапка на радостях грохнул грандиозный банкетище, нарядил вчерашнюю ведьму в драгоценные одеяния, обвешал ее тонкое тело жемчугами, и стала Метанка молодой боярышней. Живет теперь в многоэтажном Катомином тереме за семью периметрами охраны, ест вегетарианский салатик золотой ложечкой, чистит белы зубки серебряной зубочисточкой и на досуге платиновой иголочкой вышивает наволочки для будущего приданого. Была грязная хипповка, наркоманка и птючка — а стала самой выгодной невестой во Властове… Глядишь, с эдакого разгону и впрямь сиганет замуж за какого-нибудь князя дадонского или барона тевтонского. Это она мигом, вы даже клювом щелкнуть не успеете.

Да наплевать на выдру белобрысую. Наше дело теперь решить сложнейшую тактическую задачу: как бывшую подружку из боярского терема выманить — сюда, в мой уютный кабинет? Да поскорее бы…

Излишне проницательные читатели щас превратно подумали плохое. Ошиблись, касатики. Грудастая милка нужна для бизнеса. План таков: я всячески очаровываю Метанку, дабы зеленоглазое чучелко осталось у меня до утра. За ночь дядя Катома обнаруживает пропажу деточки. Хватаясь за глупую усатую голову, старый казак начинает рыпаться взад-вперед по хоромам, истошно вопя, пиная прислугу и зычно матюкаясь. Он заламывает руки (себе и окружающим). Объявляет розыск по всему Залесью. И разумеется, первым делом посылает взмыленных гонцов ко мне. Ибо недаром я, региональный мерлин Мстислав Лыкович, заслуженно считаюсь топ-специалистом по разыскиванию киднепнутых девочек.

Приторно щурясь, я предвкусил скорое будущее. Вот Катома валяется у меня в ногах и молит о помощи. И тогда я хмурюсь, играю бровями и говорю Катоме: «Эх вы, уважаемый! С таким трудом я вернул вам наследницу, а нынче вы обратно ее профукали? Ну и что теперь, снова прикажете мне лезть под пули? Обратно под секиры? Подставлять вот эту старую задницу под огонь смертельных заклинаний?»

Катома, безусловно, тут же покраснеет, с размаху рухнет на колени и, осыпая поцелуями подол моего стильного пончо, скажет: «Возьмите все, милый Мстислав Лыкович! Возьмите мой терем, моих рабынь, все мои ушкуестроительные верфи, кольчугоделательные мастерские и терема терпимости. Вот вам чемоданчик с гривнами — здесь сто тысяч, можете не пересчитывать. Заберите все, только найдите мою доченьку. Последний разочек помогите. Обещаю: больше не упущу ее, дурищу эдакую. На цепь посажу, дабы не повадно убегать».

И когда я перестану нагло заламывать цену, я отвечу серьезно и прямо: «Милый несчастный Катома, золотой вы человек! Не надо мне ваших теремов и терпимости вашей тоже не надобно. Не заради звонкого бакса сражаюсь я с глобальными силами мрака, а из врожденного чувства гадливости. И если вы пообещаете мне прямо сейчас — разумеется, письменно, — что ваш подчиненный воевода Гнетич резко прекратит преследовать моего друга Леху Старцева, известного в широких кругах под именем Вещего Лисея Вышградского, то так тому и быть. Оставляйте чемоданчик вот здесь, под лавкой, — и ступайте с миром домой. Можете мне верить: утром ваша дочка как ни в чем не бывало будет радовать вас, чирикая песенки и поигрывая в куколки в уютной бронированной светелке вашего фешенебельного терема».

Катома, безусловно, заключит меня в объятия и подарит пятьсот эскимо. Спасенный князь Леха, в свою очередь, выставит ящик портвейна. Но это — завтра. А сегодня для победы остается мелочь: выманить Метанку из отчего дома. Хе-хе, задачка не для плоских мозгов. Раньше выманивание делалось просто, как два перца об асфальт. Красивейшим жестом я доставал из-за пазухи магический поясок с малиновыми кистями и затягивал на нем корявый морской узел. Хоба-хоп! Где б ни была моя юная ведьмочка, вмиг приходилось ей бросать все дела и спешить к любимому Мстиславушке — выполнять мои законные и вполне естественные пожелания.

Но совсем недавно волшебный поясок пришлось возвернуть хозяйке взад. Казалось бы, грудастая марионетка оборвала последнюю ниточку и освободилась из-под моей власти. Но недаром дядю Славика считают наиковарнейшим волшебником в регионе. Я нащупал новую струнку, позвонче прежней. Речь идет о… тоненькой шелковой ленточке нежно-зеленого цвета, выскользнувшей несколько часов назад из золотистых Метанкиных волос и упавшей на грязноватый пол в моем кабинете.

Не угадали. Эта ленточка не была волшебной.

Однако… она выпала не просто так[12]. Она выпала в некий совершенно конкретный момент. И прежде чем коснуться пола, дешевая и на хрен, в принципе, никому не нужная ленточка превратилась в символ. Читатели мужеского полу могут не напрягать свой объемный мозг, они все равно не поймут, что за символ такой. А вот женщины — существа тонкие, чувствительные — уже догадались, что зеленая ленточка привязывала Метанку гораздо крепче, чем какой-то там волшебный поясок…

Поэтому я не придумал ничего коварнее и гаже, как завязать на этой ленточке очередной в моей жизни памятный узел. И с греческим скороходом Фокой отослал такое вот необычное послание по домашнему адресу посадника Катомы с повелением вручить посадниковой дочке. Лично в белые дрожащие ручки.

Да, я коварный. Мерзкий и подлый. Метанкина психика дрогнула и прогнулась под тяжестью шелковой ленточки. Поэтому не прошло и пяти минут после ухода рыжего Гнедана, не успел я еще заказать новую партию моченых и прекрасно околоченных груш, как вдруг…

Внезапно — трах! Грохот, обломки…

А жаль. Красивое было окно, косящатое.

То, что вломилось в окошко с улицы и разбило его, было смесью мокрого летнего вечера, влажных листьев, дождя и девочки Метанки. Продрогший и оборванный кусок ненастья, тихо визжа, покатился по светлым половицам, оставляя блестящую дорожку. Хлюпая и сопя, ненастье поднялось с коленок, поправило мокрую сорочку на выдающихся грудях и шмыгнуло мокрым же розовым носом. С носа немедля закапало на пол. По углам тревожно затрещали лучинки, в горнице резко запахло статическим электрическим и влажными женскими волосами. Ненастье блеснуло злюще-зеленющими глазами и чихнуло.

— Будьте здоровы, — пробормотал я, роняя огрызок на колени.

— Убью гада, — ласково ответила Метанка, доставая из-за спины мокрый блистающий тесак.

— Эгхм, — заметил я. Отступил на шаг и от радостного волнения повалил столик с пустыми бутылками. Эгхм-хм. До двери далековато. Можно не добежать.

— Сойди с ковра, — мрачно предложила мокрая малютка, надвигаясь и целя лезвие. — Будет некрасивое красное пятно!

— Да стоит ли? Ба-б-баловаться острыми предметами? — пробормотал я.

— Я не балуюсь, — угрюмо заметила девушка. — У меня самые серьезные намерения. Тебя в живот или как?

— Если целовать — то, конечно, можно и в живот, — поспешно ответил я, прикрываясь стулом.

— Покойник перед смертью шутил, — недобро оскалилась Метанка и прыгнула.

Будучи мужчиной тренированным, я успел дернуться и прикрыть ранимое тело мебелью. Лезвие брякнуло о деревяшку, мигнуло колючей молнией и вяло отлетело на пушистый ковер.

— Ой, — сказала Метанка с досадой. — Руку вывихнула. Теперь опухнет.

— Мозги у тебя опухли, однако, — выдохнул я. — Ты, мать, совсем плохая стала. Основной инстинкт прорезался? Вот зарежешь спьяну, и как будем любить друг друга?

— Прости, — злобно сказала она. — Я забыла, что ты мой возлюбленный. Миленок и все такое. Сто килограммов хамства пополам с целлюлитом!

— Я не толстый! Я видный! — быстро возразил ваш покорный слуга, втягивая живот и напрягая действительно впечатляющую грудную мускулатуру под багряным халатом. — Ты погляди, какая стать. Тугие мышцы какие. Разве эдакую красоту можно ножом?

— Топором бы надо. — Метанка сокрушенно кивнула, золотистые спиральки зазвенели-рассыпались, закрывая личико. Со слипшихся желтых кончиков на подол темного платьица робко спрыгнуло несколько капель. Зеленые глаза полыхнули устало. — Ведь ты, гоблин, меня эксплуатируешь. Думаешь, не знаю, зачем позвал? Только-только волшебный поясочек вернул — сразу решил еще крепче привязать? Влюбленным прикидываешься, балбесушка? Хочешь обмануть меня, такую робкую и доверчивую? Не получится.

— Получится! — радостно заверил я. — Потому что настоящая любовь — это убойное ноу-хау. Типа морилки для тараканов. Она даже эгоизм побеждает. Вот ты, к примеру, маниакальная эгоистка. Но не грусти, крошка. Любовь сделает тебя послушнее и добрее!

— Уже чувствую: с каждой минутой становлюсь добрее. — Метанка нахмурилась, озираясь в поисках упавшего кинжала. — Пожалуй, сделаю первое доброе дело в жизни. Избавлю мир от нахальной сволочи.

— Я не в этом смысле, киска…

— В этом, котик, в этом. Значит, лучше в живот?

— А можно… типа того… в уста сахарные? — поинтересовался я, боязливо подкрадываясь на шаг.

Понадобилось минут десять, чтобы Метанка окончательно отказалась от навязчивой концепции протыкания моего «целлюлитного брюха» вот этим «очень изящным ножичком». За десять минут я успел узнать много важного. Во-первых, что я хам. Точнее, отталкивающий хам и подлец. Во-вторых, что я, оказывается, целоваться не умею и пусть даже не пытаюсь. В-третьих, удалось выяснить, что в доме посадника Катомы смертельная тоска и что она сбежит оттудова обязательно, несмотря на дикое количество довольно вкусного меда, рано или поздно сбежит, потому что ни капельки не верит, что Катома действительно ее отец, и уже ничто на свете не сможет ее удержать, и она вырвется на свободу, как птица из золотой клетки, но сделает это не сразу, а денька через два, потому что сейчас вообще нет никаких сил, и голова кружится, и хочется просто упасть в теплую ванну и лежать, лежать…

— Патрон! — истошно заорали снаружи, с улицы. — Неведомы люди! На двор ломятся! Ярые, злые, оружные!

Орали характерным голосом моего приятеля Гнедана. Я испугался. Внизу на лестнице загрохотало, запыхтело… Бац! Выбитая желтым сапожищем дверь распахнулась и влетел энергично матерящийся Гнедан:

— Катома нагрянул! Боярин Катома!

— Катома? — тихо спросил я, чувствуя, как мерзнут колени. — Сам? Один?

— Хрен те! Человек двадесять!!! — вопил Гнедан, прыгая по комнате. — С копьями! Лютые!

На дворе визжали избиваемые собаки. Мои собаки.

— Бородищи — во! — надрывался Рыжий, дергая руками. — Зубами скрипят! Сюда лезут, сюда!

— Так, — неуверенно сказал я. — Ничего страшного.

— Ха-ха. — Метанка мигнула глазками, сладко потянулась на скамейке, как сытая пантерка. — Л-любопытно поглядеть… М-мальчики, сейчас вас будут мочить, не так ли?

— Ситуация под контролем, — промямлил я. — Гнедан, ступай и… задержи их на лестнице.

— Поди-поди, Гнедушка, — хихикнула юная ведьма. — Приляг, дружочек, пузиком на амбразурку.

Гнедан покосился и почесал ржавую макушку.

— Ровно на три минуты, Гнед! — умоляюще крикнул я. — Любой ценой. Вейся ужом, но чтобы парни замешкались, понял?!

— Слушаюсь, патрон! — рявкнул самоотверженно забагровелый Гнедан и ринулся к дверям — огненный и бесстрашный, как пылающая рождественская елка. — Я задержу их, патрон!

— Три м-минуты тебя не спасут, балбесушка ты гнойный, — мяукнула Метанка, сладострастно жмурясь в мою сторону. — Снимай штанишки. Сейчас тебя будут порицать. Заслуженно и жестоко.

В подтверждение этих подлых слов с улицы донесся звон чего-то разбитого и громовой голос зычно прогудел:

— Мстиславка! А ну отвор-ряй!! Живо!!!

Загремело железом по железу. Ага, понятно. Катомины бородачи плющат моих секьюритей на входе. Я поежился. Спокойно, все идет по плану: боярин обнаружил пропажу дочки и, разумеется, сразу вспомнил обо мне.

Срочно сховать Метанку! Я решительно повернулся к этой веснушчатой кобре, изгибавшейся на резной лавочке в приступах плотоядного хохота. Со стальной ласковостию в голосе произнес:

— Рыбка моя! А знаешь что? А вот у меня есть смежная комнатка… до чего уютная! Ступай-ка туда, а мы с папулечкой твоим, с боярином Катомочкой, по-мужски покалякаем…

— Ой, — улыбнулась хищница, вздергивая бровки. — Отчего задрожали мощные коленки нашего героя? Неужто герой испугался, что папа Катома застукает нас вдвоем? Не бойся, возлюбленный. Иди сюда, тварь подленькая, будем публично целоваться.

Неуместный юмор, правда? Я подскочил и зашептал в розовое ушко, нежно скрипя зубами:

— Крошка моя… Ступай, пожалуйста, вот в ту заднюю комнатку, кхм, быстро. Иначе все испортишь, звездулечка ты моя, кхм, ясная! Да оторви тело от дивана, блин, в натуре!

— M-м, как интересно, — томно зашептала выдра, растекаясь по лавке пуще прежнего. — Обязательно испорчу твой подлючий план. Ха-ха, именно так. Ой, как суперско я придумала. Пускай тебя на колышек посадят.

Хищно оскалив белые зубки, она сузила глаза, и вдруг…

— Папочка! Иди скорей сюда-а! Он меня насилуе-ет!!!

— Прекрати! Что ты орешь, ду…!!!

— Что?! Как ты посмел меня назва…???

— Душенька моя, зачем шуметь??? Нам с папой Катомой надо побеседовать наедине! Срочно!

— Хи-хи, щас. В гробике наблюдаю вас всех, в белых сандалиях.

Рев и грохот в сенях. Небось, вешалку повалили — с моими парадными кольчугами. Истошно визжат сенные девки. Мои девки.

— Ты… ты ничего не понимаешь! Катома сейчас ворвется! Если он узнает, что мы — давние знакомые… Это конец!

— Тебя четвертуют? Будет зрелищно.

— Дура! Катома догадается, что я вовсе не спасал тебя от киднепперов! И сразу — хрясь! Уроют меня. Понимаешь?!

— Земля тебе пухом, милый.

Бух-бух-бух! Чужие сапоги по моей лестнице. Очень тяжелые сапоги. Много, много людей. Они все ближе! И голос резкий, как визг электродрели:

— Пр-р-ропустить! Дор-рогу посаднику, щукины дети! Мстиславка, выходи!

Сначала, безусловно, четвертуют, затем вырвут ноздри, обезглавят и сошлют в Сибирь, где холодно. Это факт. А все из-за злобной веснушчатой крыски. Ладно, тля зловредная… Я все-таки затащу тебя в кладовку, щас увидишь. Вот тебе мой последний довод! Держи в обе руки.

— Ты, видимо, не осознала, крошка, — прохладно сказал я, унимая дрожь в теле. И даже улыбнулся искусно, почти обиженно. — Я приготовил твоему папе Катоме сюрприз. Хочу обрадовать старика. Ведь он еще не знает, что мы с тобой…

Дзинь-дзинь, секунда драгоценной тишины — между жутким гроханьем на лестнице, Мах-взмах длинными ресницами. Не моргай, дура, лови гранату:

— …мы с тобой женимся. Завтра в полдень.

Йес. Отсюда слышу, как зазвенело у бедняжки в голове. Теперь — выждать четыре секунды. И контрольный выстрел в сердце:

— Или ты против?

…Надо отдать девушке должное. Она держалась молодцом. Открыла рот, нагнула голову, закатила глазки, два раза зажмурилась. Потом все-таки нашла в себе силы захлопнуть маленькую розовую пасть. И снова подняла лицо. Два помокревших глаза уставились на меня, блестя аки пара бирюзовых пуговиц:

— Это… лучшая шутка сезона? Мы… женимся?

— А ты не догадалась? — Мой голос не дрогнул. — Я вызвал Катому, чтобы… договориться о деталях, составить меню и список приглашенных. Однако… важно не спугнуть фишку. Представь: заходит папа Катома и видит: во как! Его беглянка-дочь в неприлично короткой и довольно мокрой ночной рубашке томно валяется на лавке в кабинете взрослого мужчины. Поздним вечером. Хе-хе. Старик подумает дурное. Будто мы с тобой занимались… этим…

— М-да?

— Ну как его… забыл слово…

— Петтингом?

— Угу. В тяжелой форме. Причем до брака. По здешним законам петтинг до брака — это ах. Старик мне все уши оторвет. Поэтому извини, что я к тебе обращаюсь. Здесь имеется уютная смежная комнатка…

Бух-перебух сапоги за дверью! Уже по коридору!

— А почему… ты смотришь в сторону? — простонала уже напрочь зомбированная Метанка, пытаясь сцапать мою руку ногтями. Я поморщился. И мужественно вперил бессовестный взгляд туда, где в соленых женских глазах вовсю закипала эйфорическая матримониальная дурь. Нежно-зеленое счастье с искорками — я увидел его. Большое бабье счастье. Оно стремительно разгоралось меж длинных ресниц. А я думал, такие глупые бедняжки бывают только в дамских книжках с розовыми буквами на мягких обложках…

— Ты… Славик, ты… правда?

— Милаша, я в шоке. Обижусь вусмерть! Секунду назад в порыве безумной страсти я сделал тебе предложение руки и сердца! Гм, если эти части моего тела тебя не устраивают, то… Знаешь, я не хотел никого шокировать… Видимо, я должен попросить у тебя извинения за столь глупое и неумеммм-м-м! Мымм!!!

— М-м-м…

Бу-м!!! Хря-сь!!! Это стучат в дверь. Точнее, ее слегка ломают. А я, знаете, даже не могу откликнуться. Губы заняты. Ну вот… теперь и руки заняты. Кажется, я уже весь занят.

— Гэй, Мстиславка! Это я, посадник! Отворяй!

— М-м, угуммм, — сдавленно простонал я, тараща глаза и пытаясь отлепить прикипевшую девушку.

— Дверь заломаю! Круши ее, робята!

Хорошо, что девушка мне досталась легкая и нести ее на руках несложно — даже если перед глазами клубится сладкий розоватый туман, а в голове гудит тучка майских жуков. Ой, нет. Я не могу так жить. Сознание гаснет, как пьяный шмель в теплом ликере.

Ах да, вспомнилось. Прежде чем робята сломают дверь, обязательно нужно спрятать девицу в смежной комнате. Так. Еще шаг… Я двигался по стеночке как во сне, удерживая на руках гибкое ведьмино тельце и стараясь не задевать мебель длинными женскими ногами, торчащими вбок. Метанкин язык не унимался, продолжая у меня во рту свою нежную и скользкую работу. В глазах стремительно смеркалось. Ну надо же. Кажись, она меня любит.

Кто бы мог подумать.

* * *

Жаль, что вы не могли присутствовать при забавной сцене, когда красный и лысый, с висящими мокрыми усами, взбешенный и быстрый посадник Катома, опрокидывая лавки, вломился в мой кабинет — а за ним, как високосный ядерный февраль — двадцать девять стальных амбалов! Я как раз успел захлопнуть дверцу в заветную смежную комнатку, отскочить на шаг и придать перепуганной роже благостное выражение.

Ух, безобразие. В моем просторном кабинете как-то враз воссияло и возгремело от обилия острых железок. Кольчужные гриди заполонили горницу, неловко круша мебель: чистый спецназ, только вместо черных тканевых масок — металлические личины с дырьями для носа и голубых гляделок.

В толпе вооруженных людей я, признаться, несколько теряюсь. Вот и теперь. Смущенно побагровев, я робко оскалил зубы и тихо рявкнул:

— А-А-А, МЕРЗОПАКОСТНИКИ!!! Ничего не трогать! Груши не есть! Вести себя прилично!

Ближайший дружинник сощурил недобрые глазки, и я замолк, инстинктивно косясь на кончики клинков. К счастью, сам боярин Катома не позволил гридям изорвать меня на тысячу маленьких мстиславушек. Вытирая кулаком соленые (видимо, от дождя) щеки, играя желваками и подпрыгивая, старый казак подошел и посмотрел, как безумный.

— Никак, опять дочку потеряли? — поспешно спросил я, невинно моргая.

Скрип-скрип зубьями! Вытаращенный из-под брови глаз:

— Угу, потерял! Откуда знаешь?

— Я все знаю, папаша, — натужно улыбнулся я, пряча за спиной зеленую ленточку. — Мы, эксперты, многое можем прогнозировать с ба-альшой степенью вероятности.

— Верно говоришь, Мстислав Лыкович, — мертвым голосом произнес Катома. — Ухитили девку. Опять.

Он закрыл глаза волосатой ручищей. Я воспользовался этим трогательным моментом, чтобы поспешно убрать с собственного плеча некстати прилипший волос — вопиюще длинный и золотистый.

— Напрасно вы, папаша, не уберегли деточку, — откашлявшись, заметил я. — Должно быть, позабыли приставить к девичьей спаленке вооруженную охрану?

— Пять болванов! — взревел Катома как больной на голову медведь. — Пять дружинников охраны было, угу! И пес цепной! Тьфу, да все зря! Через окно, видать, улучили…

— Не надо нервничать, — сухо заметил я. — И мебель пинать тоже не стоит, она нынче недешева. Сделайте глубокий выдох. Я найду вашу дочку, как два перца…

— Выручай, Мстиславушка! — захрипел посадник, кидаясь и обнимая до боли в ребрах. — Не жить без солнышка моего! Одна радость осталась! Возверни ее, пропащую, домой!

— Вот здесь не надо давить, — простонал я, освобождаясь от посадниковых рук. — Я вас тоже люблю, но давайте обнимемся позже. Хорошо. Я помогу, если вы согласны выполнить условия…

— Исполню! Все исполню, добрый скомрах!

— Если вы согласны выполнить все условия, то…

— К рассвету! Верни ее к рассвету, чародей!

— Можно и к рассвету. Первое условие…

— Нет, сперва скажи — кто?! Кто ее украл?! — перебил Катома, стискивая огромные кулаки.

— Эгхм, — насупился я. — Тут страшно запутанная история. Вашу дочь похитили… э-э… двуглавые гуси-лебеди в камуфляже… По приказу пакостного Чурилы. Да-да, точно-точно. Диверсанты подкрались к детской кроватке, а потом — э-э… что они сделали потом? Они сделали вот такие страшные лица! Растопырили руки, и — хвать. Да, определенно: хвать! В охапку и под мышку. И давай деру, когти врозь. Только в путь.

— Но где, где она теперь?!

— О! Хороший вопрос! Ваша единственная дочь — в жуткой эм-м… газовой барокамере пыток! В ледяной пещере, в мр-рачном подземелье под горным хребтом Шышел-Мышел. В провинции Сычуань. Окружена… э-эм… ядовитыми гидрами, крезанутыми выдрами и гнойными пи… Пиратами. Веселыми ребятами.

— Пр-роклятие! — заскрежетал Катома, на лбу его начали зрелищно разбухать разные жилы. — Убью их! Спасу доченьку!

— Не увлекайтесь, — строго заметил я. — Вы старенький и будете отдыхать. А вот я (и только я) всех убью и спасу. И не путайте меня. М-да, впрочем, слушайте дальше, это даже интересно. Злые Пиночеты связали ее по ручкам и ножкам! А еще… хо-хо! засунули кляп, и защелкнули хромированные наручники на лодыжках, и заставили надеть красные ботфорты на каблуках, и потом… Что потом? Тьфу! Мы отвлеклись. Короче, плачет ваша доченька в кошмарных застенках… Ее щадяще пытают раскаленными спицами, заставляют слушать песни Кобзона и нюхать дезодоранты «Дзинтарс»! О бездушные звери, практически выродки! Они хотят надругаться над девичьей честью!!! Они — …

Я не договорил, ибо раздался…

Дикий…

ВИЗГ!!!

— Скоти-и-ина!!! — неслось из-за дверцы, ведущей в смежную комнатку. — Не-На-Ви-Ж-ж-жу-у!!!

Орали качественно. Сразу заложило левое ухо. Частота визга знакома до боли: ну ясно, Метанка взбунтовалась.

За девичью честь обиделась, смекнул я. И в страхе покосился на Катому. Тот замер, хватая воздух усатой пастью… Глаза его абсолютно остекленели: кажется, все пропало.

— Ах, чур меня! Я слышу… голос дочки!

Упс. Двадцать девять гридей заурчали, обступая меня колючим полукольцом. А посадник Катома начал меняться в лице, умело кося под чудовище из модной компьютерной игры. Скуластая рожа вздулась, волосы на висках зашевелились, а глаза почернели.

— Это она! Там, за дверью! Ты… сховал ее!!! Меня спасло врожденное хладнокровие.

— Вы чего, батя, опупели? — ледяным голосом поинтересовался я. — Это ж моя родная бабушка орет. Она там, в соседней каморке тусуется.

— Бабушка? — жесткими трясущимися ручищами боярин ухватил за грудки. Кончики усов задергались и злобно приподнялись. — Отчего же голос… такой знакомый?!

— Вам теперь… кхе! везде чудится милый голосок? Повторяю: визжит моя троюродная прабабушка, Марфа Патрикеевна Бисерова, девяносто три года от роду, ветеранша финской войны.

— Кричит? Почему кричит?

— Дык это… кушать просит. Вечерний бифштекс с яйцами и все такое… Старенькая, а жрет за троих.

— Бабка, говоришь… — Катома фыркнул, недоверчиво мотнул головой. — А ну давай поглядим!

Молодец такой, он уже привстал со скамьи! Вот весело.

— Не-не, папаша! — выдохнул я. — Вам туда нельзя.

— Это как? — во взгляде боярина мелькнула кривая тень недоверия. Бородавка на переносице сурово нахохлилась. Язык мой был мне враг. Он сработал прежде мозга:

— Бабушка у меня… опасная. Оч-чень агрессивная.

— Что???

— Она это… м-м… боится людей. Особенно незнакомых мужчин. И кидается. Как укусит зубами, просто кошмар.

— Ох ты… — Катома чуть отшатнулся, изумленно качнул усами. — Знать, болезная?

— Да-да, у нее это… плоскостопие. И кариес. Сплошной, на всех зубах. Очень, очень мучительная болезнь. И заразная притом.

ГРОХ!!!

Тяжелое ударило в стенку с той стороны. И снова истошный девичий вопль. Затыкая уши, я поморщился. Фирменное Метанкино верещание, как обычно, напоминало по тону экспрессивный скрипичный пассаж в си-бемоль мажоре, брачный клич малайской макаки и предсмертный писк мытищинской пионерки, заживо изгрызаемой задорными никарагуанскими пираньями.

Грох! Опять кидается посудой. Шмяк! И подушками.

Катома тревожно покосился на дверцу:

— Никак, случилось что?

— Думаю, кинулась на служанку, — мигом сорвалось с языка. — Я же говорю, опасная бабушка: своих не признает. Ох, старость не радость. В смысле не в кайф.

Хотел еще добавить некий бред о том, как часто приходится нанимать новых служанок взамен изгрызенных, но слова погасли в звенящем переливчатом Метанкином вопле:

— Вр-р-руууун! Кр-р-ретииин! Негодяяяяяаааай!!!

Кажется, от вибрации на подоконнике начали взрываться горшки с цветами. Лопнул также любимый глиняный графинчик (с пивом! оно потекло по столешнице!). Ну знаете… это слишком.

— Я мигом, — кивнул я Катоме, взлетая с табуретки. — Проведаю бабушку и вернусь!

Сбросив крючок, резко распахнул дверцу и ворвался в смежную комнатку. Чудом увернулся от очередной подухи (просвистела возле уха). Злые Метанкины глаза полыхнули из темного угла (она сидела на каких-то шкурах и коврах, сваленных в кучу прямо на полу).

— Тихо-тихо, любимая, — зашептал я, спешно прикрывая за собой дверь. — Отчего такая нынче грустная?

— Я не грустная, гад. Я злая. Ты! Врун и подлец! Что там бредишь про мою девичью честь?! Как ты вообще смеешь…

— Звезда моя, это розыгрыш, хи-хи-хо! — заворковал я, игриво подскакивая. — Мы же хотим сделать папе Катоме сюрпризик, правда?! Ах ты мой пупсик…

— Укушу!

— Ой, хи-хи. Куся-куся. Славику будет бо-бо. Крошка моя, давай не нервничай. Я не вру, но фантазирую. С минуты на минуту намерен объявить папе Катоме о нашей свадьбе…

— Скотина ты, — сморщилась Метанка. — Я все слышала! Ты его грузишь, будто я в пещере сижу, в провинции Сычуань. Хочешь обмануть бедного дядечку! Опять башли вымогаешь!

— Тише-тише! — я вздрогнул. — Потерпи последнюю минутку. Просто я хочу обделать твоему папе жутко приятную неожиданность. Вот смотри: сейчас ему кажется, что вся жизнь — полное дерьмо, и вдруг — хоп! Открывается дверь, и выходит дочка, живая-невредимая! Не грязная, измученная пленница, а — прекрасная, счастливая невеста! Уверяю, это будет милая шутка. Старик обрадуется и сразу нас… это самое… благословит. На счастливый брак. Соединит наши руки и все такое. Точно-точно.

Метанка недоверчиво шмыгнула. Пока она глотала слезы и думала, что бы такое язвительное ответить, ваш покорный слуга подпрыгнул, чмокнул соленую мягкую щечку, фальшиво хихикнул и грациозно выпорхнул обратно за дверь.

«Ну до чего ж я ловок и мудер, — думалось мне в полете. — Одного боюсь: не пришлось бы взаправду жениться».

Щелк! Крючок снова запал в петельку. Катома встретил меня абсолютно недоумевающим взглядом:

— Жениться?! На ком? Неужто на бабушке?!

Я замер. Гм. Дурная привычка напевать про себя!

— На какой еще бабушке? На… моей? С гнилыми зубами, которая на служанок кидается?! Нет, что вы, право. Разве я могу сделать предложение собственной троюродной бабушке?

— Но ты сказал: «Придется жениться»!

— Н-да, я сказал. Сказал. Только имел в виду не бабушку, а…

— Кого? — Катома мигом напрягся, забегали желваки. — Кто еще там сидит, за дверцей?

— Нет-нет! Никого, кроме бабушки и… служанки. — Я закатил глаза и почесал нос, судорожно соображая. Выхода не было: — М-да-да, точно. Пришлось сделать предложение. В смысле ей. Ей-ей. Небабушке.

— Служанке???

— Гм! Ага.

— Но ведь ее… загрызла бабушка!

— Однако… не насмерть же! Просто немного погрызла. Поигралась типа. Но теперь служанка в ярости, она кричит, что подаст в суд. Требует компенсации морального ущерба. Я обязан спасти бабушку от позорной скамьи подсудимых.

— Поэтому ты… женишься на служанке? — сухо сощурился боярин. Кажется, только священные законы уважения к чужому жилищу мешали ему немедленно ворваться в таинственную смежную комнатку.

— Да, женюсь на служанке, а вай бы нет? Она… весьма ничего, — затараторил я. — Знаете, у нее такие упругие… гм… щеки. И ноги такие… работящие. Золотые ноги у нее, вот. К тому же очень удобно. Жена — служанка, служанка — жена. Двойная экономия для всей семьи. Она будет вытирать пыль. А я буду ее всячески, всячески эксплуатировать, ха-ха.

Кажется, он (язык) снова сболтнул лишнее. За стенкой будто бензопилу включили — яростно и звонко:

— Би-и-с-с-сер-р-р!!! Убью-у-у-у гада-а!!! Нет, только не опять! Тысячи иголок вонзились в жухнущие ухи, пронизывая последние мозги насквозь:

— МЕНЯ-А!!!! ЭКСПЛУАТИРОВА-А-АТЬ?!! СКОТИ-И-ИНА!!!

На этот раз Метанка не визжала, а практически ревела: вздулись занавески, оглушенные мухи умирали прямо в полете и сыпались на пол, лавка подо мной мелко задрожала и поползла к дальней стене. Ой, как ломит зубы! Даже железные гриди попятились. Когда вопль затих, Катома вытер навернувшиеся на глаза слезы и вопросительно сощурился.

— Пардон, — сладко улыбнулся я. — Она у меня с характером.

— Угу, — кивнул посадник. И добавил несколько ошарашенно: — Одержимая, видать. И почто терпишь такую-то визгляву? Надобно приструнить бабу! — Он хлопнул по столу жесткой ладонью. — А вот я ей скажу, чтобы место свое знала, угу! Я — посадник, мое слово — закон!

— Стоп-стоп! — заторопился я. — Не стоит беспокоиться. Сейчас главная задача — вашу доченьку найти. А мои семейные дела — сущая мелочь…

— Дочку ты и так обещался возвернуть к рассвету, — спокойно сказал посадник, и стало малость не по себе от металлической прохлады в этом голосе. — А что баба твоя дурит — то никак не мелочь. Не потерплю визга!

— Вы правы, папаша, вразумите ее как следует! Только… не теперь, ладно? Кстати, хотите чарочку меда?

— Отчего бы не теперь? — Катома отмахнулся от чарки и сделал решительный шаг к двери… Мамочка моя. Сейчас он войдет и увидит. Похищенная дочка в моем чулане. В мокром пеньюаре. И зачем я родился на свет?

— Нет! — пискнул я, хватаясь за расшитый боярский рукав. — Умоляю! Моя невеста занята! У нее важное дело, к тому же она… больна. И неодета. Вот.

Ой, тошно мне. Четвертуют, обезглавят, сошлют. Посадник уже взялся за крючок на двери… Обернулся через плечо и глянул почти насмешливо:

— Угу… Что за дело такое, что больной да неодетой делается?

— Суперважное дело! Актуальное дело! — забулькал я, тщетно пытаясь оттянуть боярина от роковой дверцы. — И неотложное притом.

— Ха! Неужто рожает?!

Вот молодец папаша — сам подсказал!

— Вестимо, рожает, — брякнул я. — А как же.

— УЖЕ?!!

Тьфу, подумалось мне. Пусть я погибну красиво:

— Да, а что вы так удивляетесь, она очень часто рожает, она у меня такая бой-баба, просто огонь. Весьма часто рожает, практически постоянно. И очень быстро, такая порода, такой организм. Очень здоровый организм, плодородный, с позволения сказать, точно-точно. Только поженились, сразу хоп — уже рожает. Ничего удивительного.

— Это, должно быть, волшебство… — Катома отодвинулся от двери с видом человека, окончательно сбитого с толку. — А отчего же… кричать перестала?

Действительно, Метанка как на зло затихла.

— А она у меня… мужественная, она не кричит. Никогда не кричит, зубы стиснет и все. Такой организм. Железная воля, пластиковые нервы. У нее нет эмоций, нет сердца…

— Ы-ы-кхы-кхы-ы… — вмиг донеслось из-за стенки. На этот раз ведьма не стала визжать, а негромко заплакала. Видимо, для разнообразия.

Катома снова помрачнел, прислушиваясь к девичьему хныканью в соседней комнатке. «Йоперный театр! — выругался мой внутренний голос. — Пора заканчивать эти жуки-пуки на скользком канате. Время выпроваживать старика!»

— Ну, не будем отвлекаться, — жарко зашептал я, склоняясь к загорелому боярскому уху. — Поскольку я подрядился вернуть вашу дочь к рассвету, нужно спешить. Мне уже пора. Собираться в жутко дальнюю дорогу, навстречу опасностям. Сосредоточить волю в кулак. Наточить стрелы. Препоясаться, так сказать, мечом. Ну и все такое.

Чтобы произвести пущее впечатление на лысого боярина, я сделал вид, что препоясываюсь мечом.

— Надеюсь, вы понимаете: я могу и не вернуться, будучи сражен вражеской пулей. В смысле — стрелой. Правда страшно! — нахмурился я, пугая Катому диким таращеньем глаз. Обернулся к тупо притихшим спецназовцам. — Твердо знаю: все вы, друзья, будете ждать меня. И переживать. Поэтому хочу, по традиции… оставить вам что-нибудь на память!

Быстро сунул руку за пазуху… Ну уж нет! Половинку пряника я вам не отдам! Так… куриная ножка, серебряная гривна, оторванная пуговица — тоже пригодится… Что же оставить?

Вдруг меня осенило.

— Вспомнил древнюю традицию! — серьезно сказал я, ковыряя в носу. — Герои, уходя на опасное задание, оставляли боевым товарищам пробирки с собственной кровью. Если кровь почернеет — значит, герой сгинул. Вот! Хотите, я тоже оставлю вам частицу самого себя? Видите, она зеленоватая — значит, все в порядке. Если потемнеет — сразу бегите на помощь.

— Прекрати! — Катома снова начал скрежетать зубами. — Не время шутковать, скомрах! Время дело делать!

— Хорошо, юмор в сторону, — сразу согласился я. — Итак, выслушайте мои условия…

Катома вздрогнул: ах да, конечно-конечно, условия. Я убрал с лица улыбку, выпрямился и огладил волосы. Мой голос прозвучал твердо. Слова прогремели как обрез трубы по черепу Баумана:

— В качестве награды за вызволение вашей дочери из рук гадских похитителей прошу… помиловать моего старого друга и соратника — князя Алексиоса Геурона, известного также под прозвищем Вещего Лисея.

Боярин удивленно дернул плечом; глянул искоса… Смолчал. Я понимаю ваше недоумение, посадник Катома. Кто мог предположить, что грязный скоморох Мстиславка окажется преданным другом заносчивого иноземного аристократа, потомка базиликанских императоров. Откуда тебе знать, дикому средневековому дядьке, сколько бутылочек портвейна мы с Вещим Старцевым употребили на двоих в прошлой, московской жизни…

Катома задумался. Левый ус его дрожал, приподнимаемый кривой полуулыбкой. Хитрый старый козак… боюсь, не догадался бы.

И тут Метанка, как водится, вновь решила проявить себя в самый неподходящий момент:

— Ы-ы-кхы! Шмыг-шмыг… У-укху-кху! — послышалось из смежной комнатки. — Не хочу-у-у… Ничего не хочу-у, кхы-кхы! Жить не хочу больше-е…

— Гм! Так вот, любезный папаша! — я резко возвысил голос, перекрывая сдавленные рыдания за стенкой. — Я вызволю деточку из чеченского плена, если вы, в свою очередь, поможете выручить моего друга Лисея из крайне неудобного положения, в которое…

Бух! Внезапный грохот, сухой неприятный треск — краткий истошный вопль — и тишина! Только слабый звук, жутко похожий на скрип туго натянувшейся веревки…

Кошмар. Видимо, Метанка повесилась…

Катома распахнул рот, но не успел ничего озвучить — я уже кинулся к дверце. Кто-то из боярских дружинников пытался вбежать следом — ага, щаз! Осади малость! С негаданной силой я отпихнул кольчужного дядьку плечом, стремительно развернулся и — захлопнул за собой дверь. Кажется, дядька получил по гулкому шлему.

Судорожно задвинув засов, я вытаращил глаза в полумрак — ожидая увидеть, как остывает, медленно раскачиваясь на веревке, девичье тельце. Хе. Не тут-то было. Метанка смирно сидела на полу и, сосредоточенно выпячивая губы, дула на разбитую в кровь коленку. Периодически она хныкала и страдальчески морщилась. Я заметил, что на худенькой шее болтается обрывок тонюсенькой ветхой бечевки.

— Зайчик мой… Хотела повеситься? — ласково поинтересовался я, приближаясь бочком по стенке.

— Ну да, — прозвучало в ответ. — Ведь у меня… нет сердца. Ты сам сказал!

— Йошкин коготь! — Убитый женской глупостью, я вяло всплеснул руками. — Суслик мой, ты все портишь. Я тут пытаюсь разрулить нашу свадьбу, а ты в петлю нацелилась. Потерпи до завтра. Уже через несколько секунд мы сделаем долгожданный сюрприз папе-боярину…

— Не хочу сюрприз. Хочу вешаться. А ты не обращай внимания. Иди-иди, разговаривай с Катомой. Мне твоя помощь не нужна. Я сама прекрасно повешусь, не волнуйся, пожалуйста.

— Ты это кинь, подруга. На хрена нам удавленная невеста? — Я протянул руку и осторожно похлопал по влажному плечику. — Давай бодрись. Почему ты мокрая, а нос красный? Возьми вон в шкафчике красивейший сарафан. Надо сюрприз красиво обустроить, чтобы все пышно. Чай, не каждый день свадьба! Наряжайся тщательно, не торопись — только не шуми, умоляю. Я еще немного поболтаю с Катомой, а потом хлопну в ладошки — и вау! Сюрприз-суперприз! Невесту — в студию! Ты влетаешь, как Натаха Ростова, вся прелестная, недотрогательно-невинная и жаждущая простого человеческого счастья, и тогда…

«Тук-тук», — сухо сказала дверь.

Кто-то ломится. Решительно и требовательно…

— Эй, Мстислав? Чай, стряслось чего? — из-за тонкой дверцы прогремел нетерпеливый голос посадника Катомы. — Отворяй!

— Никак не могу, господин боярин! — поспешно крикнул я, подскакивая и плотнее задвигая засов. — Жена рожает!

— Отопри, говорю!

— Дык… руки заняты! Как раз принимаю роды!

— Не дури, Мстиславка!

— Ах, боже мой! — завизжал я идиотским голосом, налегая широкой спиной на танцующую дверь. — Какое счастье! Это… мальчик!!!

— Мальчик?! Хвала Мокоше! Пусти, я хочу поглядеть! Открой живее!

— Никак не могу, дядя боярин! Помогаю жене рожать! Перегрызаю пуповину!

— Я те помогу!

— Не стоит беспокоиться! Уже перегрыз!

— Как жинка?! Отчего не кричит? Не померла ли?!

— Ну да, щас, помрет она. Живехонька! Пышет здоровьем!

Метанка исподлобья окатила злобной зеленью, будто серной кислотой; в юном взгляде отчетливо читалось неприличное.

— Не фыркай, зайчик мой, — сдавленно прошептал я, вытирая хладный пот с чела. (Влажной спиной чувствовал, как под напором боярского плеча дергается дверь). — Лучше это… поорала бы малость, а?

— Не хочу кричать. Не хочу рожать. Хочу вешаться, — спокойно сказала ведьмочка и отвернулась. Добавила глухо, глядя в угол: — Незачем все, если сердца нету. Ты сам сказал, сам!

Девочку клинит на сердечной теме, припомнил я. Как мог, попытался успокоить:

— Ну подумаешь, нет сердца. Это все фигня, на карьере не сказывается. Главное, ноги у тебя длинные! Ну просто звери!

Фр-р-р! Метанка почему-то зашипела, вскочила на ноги и — бросилась! Нет, не на меня — к двери! Ага — хоп! К счастью, я поймал ее плечом — сграбастал в объятиях — ловко и нежно, как гениальный вратарь Филимонов грабастает мячик, пущенный неумелым малоросским форвардом.

— Пусти! Я ухожу, пусти! — Пушистая девочка вмиг превратилась в злобный клубочек костлявых коленок, острых локотков и щелкающих зубков. Я заскрипел челюстями: стоять, женщина! Я тебя укротю…

Уй! Кусаться нечестно!

Превозмогая боль и крюча Метанку в объятиях, я истошно мыслил. Положение критическое: до дверцы три метра, за дверцей Катома. Ну почему мне всегда приходится балансировать на лезвии топора?

— Постой, киса… — хрипел я, пытаясь придавить Метанку к ближайшему сундуку. — Куда ласты навострила?

— Укушу! Гад! Пусти! — Метанка задергалась в стальном захвате моих рук, нанося довольно меткие удары по разнообразным болевым точкам моего крупного тела. — Сердца нет! Сам сказал! Не любишь меня!

Р-раз! Я дернул за тонкий локоть и развернул ее резко, рывком — по лицу хлестнуло мокрыми волосами… Бледное личико оскалилось прямо перед носом:

— Все! Больше не играю!

Глаза цвета хаки — горькие, льдистые:

— Дура я, дура была… Думала, ты по-честному веришь, что сердце есть! Даже казалось: взаправду стучит что-то… там, пониже шеи… А тут — сам сказал, и все! И больше ничего! И так спокойно говоришь, так ужасно спокойно!

Откуда столько крутости, мамочки мои? Неужели это — моя глупая, грудастая Метаночка…

— Все, Бисеров, молчи. Отойди от двери. Отойди, я сказала!

— Ты… красивая, когда дерешься.

— Бесполезно, Славик. Комплименты не действуют. Я бессердечная ведьма — и я ухожу.

М-да. Она могла уйти, пожалуй. Такая самостоятельная и гордая фря. Но я успел ухватить ее пальцами за ухо. Возможно, причинил боль — во всяком случае, она немедленно запищала противным таким голоском. Но, знаете… очень захотелось вдруг последний раз окунуться носом в это облако золотистых паутинок, злобно дрожавших над покрасневшим ушком. Дери меня. Как сейчас помню, приблизил свою небритую пошлую харю — и коснулся губами теплой кожи у виска:

— Я люблю тебя, дурочка. Правда люблю.

* * *

Мораль: «Моя ушибленная карликовая совесть теперь будет грызть меня вечно. Метанка осталась до утра. Посадник Катома уехал, подписав драгоценное письмо на имя боярина Гнетича, коему предписывалось немедленно поступить в подчинение к вышградскому князю Лисею Вещему. До рассвета оставалось три часа. Три часа, чтобы уговорить Метанку вернуться домой».

ТЕХНИКА ВЛАДЕНИЯ КРИВДОЙ

(дневник Данилы-самозванца)

С момента завершения битвы при Медовой, с того самого момента, как дикая речная пехота растерзала в кровавые клочья последних унгуннских рыцарей — с того мига, когда лезвия вороненых крыл боевой птицы подсекли ноги безумному ханскому аргамаку и уродливое тельце страшного горбуна полетело в побуревшую траву — с той минуты, как порядком изрубленный воевода Гнетич, сражающийся отныне под стягами Вещего Лисея, впервые отер кровавый пот с довольного лица, — с того светлого мгновения, когда добрый царь Леванид впервые посмотрел на расцветшее солнце, вновь оживляющее оптические прицелы алыберских катапульт — с того времени прошло три часа. Утро нового грозного дня еще не разогрелось в непривычно розовых солнечных лучах, и туман еще дышал, вздыхая и медля, над трупами.

Рядом со стынущими телами истерзанных коней, гигантских боевых обезьян, раздавленных рыжих песиголовцев и безногих мутантов-угадаев молчаливые сонные и злые победители валились на землю на расстеленные трофейные плащи и засыпали, кряхтя и ворочаясь, устало подгребая под себя то, что каждый успел насобирать под ногами, на бранном пепелище: драгоценные сорочинские кинжалы, шипастые кольца восточных принцев, трофейные уши песиголовцев — остроконечные лоскуты, покрытые слипшейся шерстью.

Кому не спится — искры недавней битвы еще долго жгут глаза, — вяло собирают хворост и запаливают костры. Зачем? Понятно ведь, что пищи не дождаться (разве конина или каменное вино угадаев… то самое, от которого белеет трава, если плеснуть оземь)… Впрочем, нынче будет другое пламя: костры нужны не живым, а мертвым.

В этот недобрый в общем-то час.

Через широкое лежбище отдыхающей сарыни.

По дымящим развалинам Глыбозера.

Большими тревожными шагами шел впереди свиты железный и тонкий (по колено в тумане, а выше — весь черно-золотой на солнце) князь Лисей по прозвищу Вещий.

Следом, отставая на выхват меча, легко перескакивая трупы, — десятник Неро. Чуть позади, громыхая удлиненными овальными щитами в алых звездах, лозах и ангелах, — два уцелевших катафракта, живые реликты Вышградского войска.

Впереди, у наименее пострадавшей от осады Кладезной твердыни Глыбозерского кремлинца, их поджидали славяне. И не кто-нибудь ждал их, посиживая на белом камушке, потирая кольчужные грязные ладони, поплевывая в траву из-под железной вуали. Сам наследник Зверко властовский, будущий властелин Залесья, холодный фюрер речной сарыни. А рядом и нервный маньяк Черепашка расхаживает по осколкам рухнувшей стены, прыгает и мотает бритым черепом, щелкает кнутом, переживая. Полуголый, коричневый от солнца атаман Стыря тоже поблизости — повернулся спиной, подставляя нежаркому солнышку тугую спину в розовых хлестанных шрамах. Терпеливо ждут Лисея. Дело предстоит нелегкое и опасное до безумия: допрашивать старого полуживого карлика.

Тихий, тощий, весь в железе, поводя колючими угловатыми плечами, Вещий князь Лисей Вышградский подходит в слепящих доспехах, прикрываемый с боков холодным блеском финифтяных звезд и ангелов. Худое лицо стянуто кольчужными бармами. И кажется это лицо фарфоровым, хрупким — по контрасту с грубым железом, колющим кожу на лбу, на висках, под подбородком. Щеки в металлических искорках отрастающей щетины, а тонкие губы красны от алыберского вина. Навсегда Алеша Старцев запомнит этот вкус победы.

— Все ли готово к допросу? — еще на подходе из-за княжьего плеча выкрикивает десятник Неро. Звонко так выкрикивает, задиристо. Гордый базиликанин. Никак не избавится от высокомерного отношения к союзникам-варварам.

Гм Наследник Зверко поднимает желтый взгляд. Неумный вопрос. Главный эксперт по пыткам еще не прибыл.

Впрочем — вот и он.

Из-за угла проваленной стены выдвинулась темная медленная фигурка. Плавно так движется вооруженный семаргл, будто на воздушной подушке. Есть в нем что-то от легкого космического истребителя, поморщился наследник. Вот он, совершенный агрегат для экзекуции точечных ударов судьбы: темный запыленный костюм, пустой рукав треплется на ветру. Мигает на солнце серьга, мотается желтый хвост по плечам — часто вертит головой, косясь по сторонам, загадочный почтальон Пустельга. Зачем он пытается улыбаться? Чтобы все видели его ровные клыки под прохладной улыбкой? Был почтальон, стал — комиссар божественных сил. Еще вчера его и снедать не посадили бы за один стол с наследником. А ныне — даже мошка опасается присесть на черное залатанное плечо. Никакой не Пустельга он, но — Великий Огненный Вук Полызмай, старший семаргл Берубой, цепной пес божка Траяна Держателя. Говоря короче — палач.

— Все ли сделано, как я просил?

«Голос — гладкий гололед», — отметил наследник Зверко.

— Вы стали говорить довольно дерзко, любезный Берубой, — перебил другой голос, быстрый и ясный, хорошо знакомый. Это князь Лисей насмешливо поднял острую бровь. — Будьте почтительны. Не забывайтесь. Как простого смерда, я не удостаиваю вас ответом. Но — как эмиссару моего друга Степана Тешилова могу сообщить: приняты все меры безопасности. Десятник, доложите.

— Колдун связан, прикован цепью, — четко произнес Неро, демонстративно обращаясь более к своему князю, нежели к Берубою. — Верхнюю дверь охраняет катафракт Сергиос Псуми. В нижнюю камеру приставлен охранник из крепкоголовых славян — следить, чтобы пленник не наложил на себя руки.

— Вы не сказали главного. — Берубой склонил светлую голову. — Я велел затянуть ему рот куском холста, выбеленного в змеином млеке.

— Разумеется, мы сделали это, — пружинисто поклонился Неро.

— Надеюсь… — улыбнулся Берубой. — В противном случае оба охранника уже мертвы.

Хлесткий порыв тишины. Хлопнуло вышградское знамя — и крикнула птица, шарахнувшись в полете от бликующих доспехов. Десятник Неро, очевидно, поежился, покосился на семаргла. Наследник Зверко лениво поднял бронированное тело с белого камушка:

— Эй, князья-государи… Поспешать надо. Кто будет проводить дознание?

Берубой ответил мгновенно:

— Только я. Остальные ждут за дверью.

— О! Не вздумайте мне приказывать, любезный господин экзекутор, — усмехнулся князь Лисей, раздумчиво теребя на груди золотые гроздья тяжкой цепи. — Допрос живого чародея — весьма интересная процедура. Я, пожалуй, поприсутствую. Более того: мой десятник Доримедонт Неро будет вести записи.

— Никак нельзя! — Берубой едва не всплеснул руками. — Столь ужасного ведуна можно допрашивать только один на один! Таково строгое слово Траяна Держателя…

— С вашего позволения, — вежливо поклонился Лисей, — здесь повелеваю я.

— Послушай, высокий князь! Побереги себя! Для допроса придется развязать колдуну рот. Его слова — быстрые стрелы, начиненные ядом! Он… стравит, рассорит нас всех!

Странные слова оцарапали слух. Зверко нахмурился, десятник Неро вздрогнул, нервно ступил с ноги на ногу: тьфу, опять эта славянская магия… Князь Лисей убрал с узкого небритого лица насмешливую улыбку. Склонил золоченый шлем набок:

— В каком смысле?

— Любимая уловка Плескуна: две-три сотни слов — и мы как безумные вцепимся друг другу в горло!

— Ха-ха-ха, — негромко сказал наследник Зверко. А про себя подумал: видали мы таких гипнотизеров. С топорами в черепах. Вон, покойный Скараш тоже пытался гипнотизировать… А потом упал внезапно, и мозги носом пошли.

— Умоляю: не ходите со мной на допытку, — не унимается Берубой. Волнуется и щурит глаза. — Это смертельно опасно.

— Вы говорите смешные вещи, любезный! — с досадой отмахнулся князь Лисей. Стяжок на его шлеме раздраженно затрепетал. — Довольно дискуссий. Необходимо завершить наш маленький допрос до полудня.

И, резковато поворотившись, первым двинулся к воротам Кладезной башни. Там, в единственной каменной камере черного подвала, прикованный к железному кольцу в стене, вот уже несколько часов содержался пленный жрец Плескун — личный эмиссар Сварога, отвечавший перед страшным своим боссом за успех диверсионных операций в залесских княжествах.

* * *

Наследник Зверко несколько секунд глядел им вослед. Тощая фигурка князя Лисея вдруг показалась — несмотря на дорогой доспех — удивительно хрупкой, будто ранимой. Позолоченный шлем кажется почти смешным из-за длинного яловца. Спина в пластинчатой броне гордо выпрямлена — а плечики узенькие, слабые. Длинные костлявые ноги. Странно, почему раньше Каширин не замечал, что у Старцева такая нескладная фигура… Или сейчас это стало заметнее по контрасту с гибкими, хищными движениями Пустельги, который прыгает по камням вслед за Старцевым? Загадочный почтальон… Вот у кого красивое тело прирожденного убийцы. Бесцветно-серый взгляд и скользкий голос.

Зверко неторопливо стянул трехкилограммовые перчаты, бросил на камень. Сладко потянулся, разминая спину в кольчужной шкуре. Мигнул Хлестаному — тот ловко подскочил, с поклоном протянул кривой сорочинский кинжал. Зверко принял полюбившееся оружие, осторожно заправил в голенище сапога. Разогнулся с серьезным лицом:

— Я пойду с вами. Мало ли какая хрень.

* * *

Раньше на Кладезной башне легко размещалось до полуста лучников. Нынче Кладезная башня — жалкий осколок. Верхний деревянный ярус выгорел весь. А в нижней части среди потемневших камней едва различима обугленная дверь, претерпевшая осаду. Стук-тук-тук железным кулачищем — и с визгом открывается ржавая шторка на узкой привратничьей щели. Внимательные карие глаза катафракта Сергиоса Псуми появляются в окошечке, помаргивают от солнца, вглядываются: кто пришел?

— Давай-давай, любезный Псуми, — торопит князь Лисей. — Отворяй.

Голос Вещего Лисея подрагивает — должно быть, от нетерпения. Стонет в натруженном пазе засов — тугая дверь, корябая каменный порог, отодвигается и впускает четверых следователей внутрь, в затхлую прохладу. Пахнет плесенью и трупами, медленно думает наследник Зверко. Романтика.

Снаружи, со свету — в темень тесной прихожей каморки. И сразу вниз, в подземелье.

Получается, что их четверо допрашивающих на одного карлу. Хищный семаргл Берубой, мудрый князь Лисей, могучий наследник Зверко да нервный стенографист Неро с ворохом бересты и острым клинком в золоченых ножнах. Идут гуськом. А впереди с факелом — хладнокровный охранник, катафракт Сергиос Псуми, ветеран Медовы, для грека странно молчаливый — красивый великан в изрубленной броне. Винтовая лестница тесна: кольчужные плечи трутся о каменные стены. До чего круты ступени! Тянешь ногу вниз и никак не нащупаешь. Слышно, как сзади сопит и оступается неловкий князь Лисей. Наконец — поворот и ровная площадка перед единственной низенькой дверцей.

Два небольших, но добротных засова снаружи: Сергиос передает факел десятнику Неро и, налегая обеими руками, выталкивает дверь внутрь, в холодную камеру. «А ну, пропустите батьку!» — наследник Зверко, мягко отодвигая остальных, протискивает шкафоподобное тело вперед, почти вдвое сгибаясь под притолоку. Первое, что он видит, — некрупный человеческий череп. Едва желтеет на полу возле двери. Ну просто голливудский ужастик, ухмыляется Зверко.

Хоп! Мелькает коренастая тень, быстро скользя наперерез. Перехватывая длинный нагой клинок в левую руку, ярыга по прозвищу Кожан мягко припадает на сильное колено, кланяясь наследнику.

— Здор-рово, Кожаня! — Наследник слегка взмахивает дланью, и внушительный варвар Кожан получает ласковую начальственную оплеуху. Да, Зверко уже заучил движение. Хочешь быть главарем сарыни — умей общаться на языке жестов. Они называют это «медвежьей речью»…

Кожан трясет лохматой башкой и радостно скалится — желтеют остатки зубов в черной бороде. Зверко помнит, что Кожан — глухонемой. Нет, не от рождения. Язык вырвали на справедливом княжьем суде лет тридцать назад. А чуткость украла ночная ведьма Чернетея, болотная лихорадка. Бывший нережский охотник Кожан — первый пловец и лесоруб в ватаге братьев Плешиватых. Абсолютно ничего не смыслит в резах и заклинаниях. Не любит забивать крепкую голову ерундой: добрый клинок понадежней будет. «Туповат — что твоя кувалда!» — с гордостью докладывал атаман Стыря, представляя храбреца наследнику. Именно то, что нужно, сразу решил Зверко. Идеальный охранник для жреца-гипнотизера.

— Ну?.. — ласково спрашивает наследник. — Не скучаешь тут, Кожаня? Колдун не обижает?

А сам смотрит вбок: у дальней стены… Вон там, ага… Похоже на ворох грязных тряпок. Бездвижно лежит на боку, седая борода протянулась на добрую сажень, волоски золотятся в факельных отсветах. Поза неестественная: локти стянуты за спиной, а на поясе черный железный хомут на винте — грубая цепь жирной змеей пролегла по плитам. Лица почти не видать: единственная лучинка трещит и воняет у противоположной стены, не осмеливаясь высветить черты старика с завязанным ртом.

Огненный семаргл Берубой бесшумно проскальзывает вослед за наследником. Сразу к пленнику: пригибается, вертит длинным носом — принюхивается! Проверяет: угу, руки-ноги связаны, цепь крепка…

— Странно, — говорит князь Лисей, перешагивая порог. — Я прежде думал, что он — горбун.

— Многие так заблуждаются, — негромко и быстро отвечает Берубой, чья единственная рука — тонкая, почти женская — 6егло ощупывает недвижное тельце на каменном полу. — Он хитрый. Горб у него ложный. Не горб, а мешок для разных волшебностей. Надобно Плескуну, чтобы все думали, будто амулеты прямо из воздуха возникают. Вот и прячет, злодей, снадобья на спине… В торбе нагорбной. Кстати, где она?

— Все вещи пленника отъяты при задержании, — четко рапортует десятник Неро. Молодец парень: отчаянно имитирует хладнокровие. Проходит и садится на край лавки, пристраивая на коленях небольшую доску с чистыми берестяными свитками. — Мы не прикасались. И мешка не развязывали, согласно приказу.

— Ага, вижу его рюкзак! — наследник Зверко кивает на серый мешочек под лавкой. Торба волшебника. Страсть хочется первым схватить таинственный трофей! Запустить руку внутрь — поглядеть, какие феньки таскает с собой один из самых знаменитых колдунов Залесья…

Разумеется, Берубой уже скользнул к лавке. Невежливо дернул завязки — и вот драгоценное содержимое торбы посыпалось на шаткий столик с подсохшими остатками охранничьего обеда. Ничего особенного: полкило плоских сушеных пауков с мерзким шорохом разбежались по столешнице, три летучие крысы, трепеща дырчатыми крыльцами, выпорхнули и тут же растаяли во мраке под низким потолком. Фр-фр-рр!!!

— Что это? — вздрогнул князь Лисей. — Какие-то фокусы…

— Спецэффекты, — восхищенно прошептал наследник Зверко. — Заготовки для наваждений.

А волшебности все сыпались на шаткий столик, уже сплошь кишащий жирными красными червями, суетливыми тараканцами, некими недобрыми цветками и едкими трапами… Наследник взирал широко распахнутыми глазами: сушеная человечья кисть! Чьи-то гнилые зубы, обпиленные как игровая зернь, накладные бороды разных мастей, отрубленная девичья коса цвета спелой ржи, мутные стеклянные глаза (неприятное воспоминание корябнуло по сердцу, Зверко поморщился)… Кривые гвозди-мутанты без шляпок, липкие кусочки ткани, неведомые перья, чешуйки, черепки… Совершенно новенький нож горячо блеснул и скрылся под мотками разноцветной бечевы. Дохлый обезглавленный петух вывалился, распластав крылья по россыпям мелких денег. А вот… наконец посыпались мешочки со снадобьями. Зверку показалось, будто запахло знакомым, острым — одоленем, дурманом, бодряникой…

— Какая прелесть. — Голос Берубоя в полумраке. В его длинных пальцах хладно-металлически блеснуло нечто маленькое и зубастенькое. — Чудесные тисочки для ногтей. Их-то мы и попользуем…

— Вы намерены вырывать ему ногти? — поморщился князь Лисей.

— Ах, зачем это! — Берубой саркастически сморщился. — Настоящего ведуна пристало пытать не щипцами да иглами, а лжами да кривдами. А тисочки — для меня. Ледянское устройство. Люблю, знаете, рукодельные хитрости.

Тихо, нежно щелкнули тисочки. Берубой приблизил узкую кисть к глазам, оценил остриженный ноготь на мизинце. И прохладно произнес:

— Сейчас я начну его пытать потихоньку. Помните: то, что происходит, — поединок лжецов. Каждое слово — наваждение. Не верьте ни одному звуку, сидите молча.

— Колдовская дуэль, — без улыбки сказал князь Лисей.

— Точно так, — сухо хохотнул семаргл. — А теперь — последние приготовления. Прошу всех снять оружные пояса. Я настаиваю, господа. Прошу не обижаться… Позже вы убедитесь, что это необходимо.

Семаргл говорил подчеркнуто вежливо. Наследник Зверко внимательно смотрел на Берубоя, поэтому заметил призрачный зеленый сполох в глазах божественного палача: удлиненные скулы и длинный нос Берубоя на краткий миг озарило лунной зеленью. И Зверко понял: семаргл не шутит. Парню предстоит нелегкая битва с карликом. Не стоит осложнять ему жизнь.

Поэтому Зверко стянул через голову хитрую перевязь, державшую на спине любимый меч. Вытащил засапожный кинжал — положил на стол перед семарглом. Черный свищовский перстень не отдам. Пусть будет на пальце. Мало ли какая хрень.

Как ни странно, строптивый князь Лисей тоже подчинился: молча передал свой детский изукрашенный клиночек. И десятника Неро принудил отвязать от пояса короткие ножны, наполненные холодной сталью. Какие все послушные… Видать, и впрямь особенное что-то скользнуло в голосе Берубоя. Неспроста эта зелень во взгляде, подумал Зверко.

Берубой удовлетворенно жмурится, вертит в пальцах заморские тисочки. Наконец собрался с мыслями. Задрал нос, приподнял брови и будто нехотя, негромким будничным голосом произнес:

— Ну ладно, поехали. Силою Траяна Держателя я, Вук Полызмай Берубой, начинаю дознание. Стоит двор, на дворе кон, на кону начало. Кожан, помоги мне. Ступай и вздерни Плескуна над землей.

Глухонемой еще секунду глядит на семаргла, разгадывая в полумраке движения тонких Берубоевых губ. Переводит быстрый взгляд на наследника Зверку. Тот слегка кивает: подчиняйся. Коренастый варвар послушно шагает к пленнику. Протягивает жесткую длань, ухватывая лежащего старика за шиворот, и — хоп! Клубок отсыревших тряпок взмывает в воздух…

Сквозняк! Замигали лучины, потом резкий холодный звук… Это брякнула цепь по камням. Мигнула тень, с потолка посыпалась серая пыль — через миг все увидели лицо Плескуна.

Точнее, верхнюю половину этого удивительного лица. Рот и нос туго сдавлены под грубой повязкой из небеленой холстины — зато хорошо видно высокий желтый лоб, изощренно изрезанный морщинами. Седые брови, красиво изогнутые над узкими монголоидными глазами. Сухо треснула скамья: князь Лисей всплеснул руками, указывая на колдуна:

— Будь я проклят… Голубые глаза!

Да. Теперь, в желтом свете лучины, глаза азиатского волшебника Плескуна неожиданно ярко просияли лучистой васильковой синевой.

— Тише! — рявкнул Берубой. — Говорю только я!

Злобный! Длинный нос страшно сморщился! Из-под верхней губы ощерились белые клыки… Сущий собака, подумал Зверко и снова перевел взгляд на связанного карлика. Вздернутый в сильной руке глухонемого охранника, вражеский жрец болтался в воздухе — кривые ножки в полуметре от земли, а пыльная бородища провисла ниже, пушистый кончик пляшет по камням.

— О враже презренный, батраче сварожий, кости-пакости тебе выверну, очи заговорю-заболтаю… — быстро-быстро забормотал Берубой. — Ты, лжец, залесские народы мутил-корежил! Ты Рогволда-княжича зачаровал, мозги ему высосал! Не ты ли, ворожбина, на князя Лисея разрыв-стрелу наманивал?! Знаю про тебя! Ведаю!

И вдруг — как вскочит с лавки! Не Берубой, а злобная тень — искры, брызги, зубы щелкают! Прыгнул ближе, растерзать хочет колдуна — но словно боится, пляшет вокруг, горбится весь, взъерошенный да оскаленный — и дрожит, и заливается, как лайка на медведя!

Видно, как округлились глаза глухонемого Кожана. Замигали тени по стенам, и князь Лисей со своей скамьи изумленно глядит на Берубоя, а тот весь ходуном ходит, увивается! Брызжет слюной! Зубами скрипнет, на колено припадет, крикнет страшно — и сразу отскакивает:

— Не ты ли, гад… Х-хха! Не ты ли с подельником своим Куруядом-негодяем против славянства ворожил? Стожаричей из Санды выманил, деревню для Чурилы оголил! Тамошних баб под ярмо поставил, гнида свар-р-рожья, ага? Знаю, ведаю!!!

Синие глаза Плескуна. Никакого выражения… А Берубой мечется, дыбом волоса, мокрые клыки блестят:

— Чаротворец злобный! Все про тебя ведаю! Не скроешь or меня, не утаишь своих мракодеяний, вр-р-ражина!

Тут все увидели, что Плескун… плачет. Сверкнула, пробежала искорка — утонула-спряталась под повязкой на рту. И вдруг — Берубой замер, припадая к земле:

— Давай, Кожан! Самое время! Срывай тряпку!

Глухонемой отбрасывает лучину, судорожно рвет узел на затылке колдуна… Тряпица трещит — и вот, медленно и трудно, рыдающий колдун разлепляет посиневшие, затекшие губы, спрятанные в мокрой бороде:

— «Да… повелитель… я сделал это… Для тебя».

И одному из зрителей, сидящих на лавке, вмиг становится нехорошо от прямого взгляда раскосых синих глаз под седыми бровями! Что это?! Что за наваждение?! Почему он смотрит с такой сладкой тоской?

— Врешь! — дико захрипел Берубой, выскакивая вперед; черная спина его вмиг загородила наследника Зверку от волшебного взгляда. И сразу стих омерзительный звон в ушах похолодевшего наследника…

— Сознавайся, чревоточец! Не ты ли устроил пожар в Глыбозере и подкинул грецкий шлем на пепелище? Дабы глыбозерский князь Старомир на вышградских греков ратью вышел? И крепость перед Кумбалом оголил? Отвечай!

— «Не тебе отвечаю, но хозяину моему». — Черно-синий взгляд колдуна заметался, рыская и не находя в полумраке обожаемые черты. — «Повергаясь ниц, свидетельствую: правда все, правда. Сотворил я поджог по твоему, повелитель, самовластному поручению…»

— Что дуришь, Плескун? Какое еще поручение? Не мути, говори толком! Признавай, мечтал ты вывести грецкую дружину из Жиробрега, дабы открыть его для угадаев кумбаловых? Подличал ли с кровью петушиной? Умышлял ли ты, злокур окаянный, завести греков в чащобы лесные по кровавому следу? Умышлял?

— «Умышлял и делал. Ради тебя, господин!»

Почему он опять смотрит на наследника? Почему плачет, будто от радости и гордости за содеянное?

— Ладно, я все понял, — вдруг негромко сказал Берубой совершенно спокойным голосом, медленно оправляя со лба повлажневшие волосы. — Ты не хочешь говорить. Добро, предлагаю тебе… честный бой. Слушай меня, Плескун. Вызываю тебя, гада, на умный поединок. Коли победишь — буду рабом. Уйду навеки от Траяна — к тебе, в черную неволю сварожью… А проиграешь — пеняй на себя: я твои гнилые мозги себе заберу! Батьке моему, Траяну Великому, отнесу и к ногам его повергну!

Зверко вздрогнул: уловил что-то в воздухе… Но не понял, ибо тут же…

— Берубой! — высоким голосом крикнул князь Лисей. — Опомнитесь!

Семаргл дернул головой, с рычанием обернулся:

— Прекратить! Не мешать!!!

Но не тут-то было… Ух как стремительно приливает кровь к бледному лицу князя Вышградского… Р-раз! — сухой кулачок с размаху врезается в столешницу. Блестя глазами, племянник базилевсов взмывает с места:

— Остановить допрос! Немедля!

Берубой с досадой мотает головой: узкая рука семаргла слету бьет пленного чародея в лицо, сдавливая нижнюю часть старческого лица, затыкая страшный рот. Слишком сильно. Темная струйка по седой бороде.

— Одумайтесь, Берубой! — негромко, но жестко говорит князь Лисей. — Вы начинаете какие-то опасные игры…

Семаргл волком глядит через плечо. Вытянута вперед единственная рука, упирается и давит в лицо карлика, будто пробоину в днище затыкает… Рассерженный профессионал. Кажется, что желтые волосы шевелятся над сморщенным лбом воздушной собаки. Но князь Алеша смотрит твердо. Князь Алеша наставляет на Огненного Вука длинный негнущийся палец:

— Вы пообещали колдуну стать его рабом. Что сие значит, любезный?

— То и значит, — скрипнув клыками, отвечает семаргл. — Если проиграю, он… пожрет мою волю. Заберет в службу к хозяину своему, Сварогу.

— Заманчивая перспектива! — Князь Лисей медленно складывает руки на груди. — А если… Плескун прикажет освободить его? А потом — убить нас всех, безоружных? Вы подчинитесь такому приказу?

— Непременно пришлось бы. Да только — не бывать тому. Я одержу верх… Об одном прошу — не замешивайся, князь! Потерпи… помолчи маленько.

С легким звоном опадает каменная пыль на колени стенографиста Неро, на бледные розоватые берестяные свитки. Рука Кожана дрожит, и тело волшебника мелко потряхивается в полуметре над каменным полом. Берубой выжидательно и злобно смотрит через плечо.

— Не мешай ему, князь Алеша, — говорит наследник Зверко. — Нам нечего бояться. Он профессионал. Он порвет гномика в клочья, вот увидишь.

— Вестимо, в клочья! — осклабился Берубой, подшагивая к вздернутому сопернику. Насмешливо мотнул длинноволосой головой. И вот, глянув чуть свысока, семаргл сделал первый выпад:

— Ведь ты, гнилая борода, даже не ведаешь, кому служишь. Не чаешь небось, что хозяин твой Чурилушка — славянин…

Странным холодком просквозило по ногам секундантов — это изогнутое лезвие кривды скользнуло по воздуху. Не останавливаясь, Берубой снова ринулся в атаку:

— Чурила твой — отнюдь не ханского рода. Недоблюдок он, полукровка… По матери — божич сорочинский, а по батюшке… знаешь кто? Ну отвечай, покажи свою мудрость великую!

Молчит Плескун, сухо блестят его синие очи. Ушел в глухую оборону, щитом глуходумия прикрыл усталую психику.

— А по батюшке-то Чурила — наследник Властовский!

Отменно заточенная кривда с ревом скребанула слух. Легкая холодная оторопь пробежала по крупному телу наследника Зверки. Как красиво он врет, этот семаргл Берубой! Как рискованно…

И горбун содрогнулся, потемнел лицом. Видать, краешком незримого лезвия задело по старым мозгам. А Берубой все теснит, наседает; быстро мелькают слова, посвистывает клинок изощренной неправды:

— Незаконнорожденный сын князя Всеволода Властовского — вот кто твой Чурила!

— «Не лги, полыменный прихвостень Траяна! Мой повелитель — сын великого Плена Сварожича, звездного хана! Слова твои — тлен, уловки твои — тщета!»

— Не лги себе, старче! Чурила — не Плена сын, но Пленника. Помнишь ли, кого прозвали Пленником бессмертные обитатели Вырия? Не князя ли покойного Всеволода, которого соблазнила — в отместку за его благочестие — страшная богиня Плена Кибала?! Мать Чурилы — Плена, отец — Пленник, а сам щенок — Плененкович!

…Не слова, а искры; разгоралась схватка. Зверко смотрел во все глаза и слушал, слушал… Иногда казалось ему, что не слова скользят и скрещиваются в темноте над головами соперников — а страшные незримые лезвия. Вот, низко урча, грозно взревел, рассекая воздух, голос опытного воина Плескуна — широкий, темный, с кривой извилиной, с тихим шорохом голубоватого плазменного свечения… Легче, тонче, звонче звучит, резко посвистывая, каленая сталь в голосе Берубоя.

— Ты бредишь, старик! — хохочет Огненный Вук, приседая в смелом выпаде. — Настоящее имя Чурилы — Кирилла Всеволодович… Ха-ха! Такова есть великая тайна, которую проник мой владыка, Великий Траян! Сокровенная тайна Сварога, ибо боится Сварог великим страхом. Сегодня Чурила ему служит верно, а завтра — кто знает? Славянская кровь завсегда свое слово сказать может… Кто знает…

— «Я знаю», — внезапно произнес карлик, и глаза его вспыхнули синим электричеством прохладной иронии. — «Правду говоришь, огненный пес. Мой повелитель — славянин».

Нет, это совсем не похоже на белый флаг! Скорее — добела раскаленное лезвие волшебного кинжала, коварно выхваченного из рукава.

— «Тайны твои не страшны, семаргл. Я знаю их заранее!»

— А коли Чурила по отечеству славянин — зачем ты служишь ему?! Разве не глуп твой хозяин Сварог, что силу свою на кон поставил за ублюдка-полукровку? Разве не смутится Чурила духом, когда прознает затаенную правду про Всеволода-князя, обольщенного Пленой Кибалой? Разве не возмутится против деда своего Сварога? И не восхочет ли вернуть престол покойного отца своего, Всеволода?

— «Захочет и вернет!» — жестко парирует старый жрец. Голый клинок звучит угрожающе, многообещающе. Видать, есть у старика несколько заветных ударов в запасе…

— Тогда зачем ты служишь Чуриле? — напористо бьет семаргл, широкими взмахами рубит. — Ты, великий враг славянства и потомок унгуннских жрецов? Ради чего покорствуешь славянину Чуриле?

Вдруг — словно волна пробежала по поникшему тельцу! Колдун рванулся и резко выгнулся в спине, гремя цепью и гордо поднимая взгляд, как пудовый двуручный клинок.

— «Я отвечу! О повелитель, позволь молвить правду!»

Сомнений не было. Пленный чародей в упор смотрел на Зверку — с мольбой и слепым обожанием. Именно его он почему-то называл своим повелителем!

— «Этот глупец вопрошает, мой повелитель, почему я служу тебе. Почему обожаю тебя, несмотря на то что ты — славянин по крови. Служу и раболепствую, ибо обожаю тебя, как змея обожает свой яд. Боготворю тебя, как стрела боготворит острие свое, проницающее чуждую плоть. Ибо служу тебя я, как горный дух служит погибели своей — день и нощь, на земле и воздухе…»

— Что ты бредишь, уродливый старик? — Берубой чуть не задохнулся, лоб его заблестел от холодной испарины. Кажется, он не был готов к столь неожиданному натиску. А голос Плескуна все тверже, и взгляд не мигает, и слова уверенно звенят, как короткие ловкие лезвия:

— «О повелитель! О великий Чурила! Я сделал все, как было велено. Я учинил великую битву, которая войдет в легенды Залесья. Все славянские народы восславят тебя, повелитель, как своего защитника. Я зарезал Кумбала, чтобы тот не проболтался о нашей хитрости. Теперь я снова хочу служить твоей воле. Приказывай, властитель! Верный раб Плескун выполнит все».

— Какой властитель? — мечется Берубой. — При чем здесь наследник Зверко? Ты сошел с ума! — О да, он нервничает! Все видят, как вздулись жилы на высокомерном челе палача. Выпала из дрожащих пальцев металлическая искорка — заморские тисочки для ногтей; со звоном покатились по камням. Что-то неладное творится с огненным семарглом. Он пропускает удар за ударом.

— «Замолчи, недостойный выблядок Траяна! Немотствуй, пошлый холоп, когда я беседую с великим повелителем Чурилой!» — И снова наследник Зверко холодеет под синим взглядом гордых и преданных старческих глаз.

— Т-ты большой шутник, гномик…

Вот и все, что Зверко сумел из себя выдавить. Даже в полумраке заметно, как побелело лицо наследника, будто сахарной пудрой присыпало плоские скулы и глыбистый лоб.

И снова полетели звонкие гвозди:

— «О повелитель! Я буду служить тебе верно, как прежде. Я понимаю, что уже выполнил главное задание… Теперь нужно убить меня, и тогда эти славянские скоты никогда не догадаются! Они не узнают, что ты — никакой не кузнец Данька из Морама, а самый настоящий Чурила…»

Именно в эту секунду наследник Зверко ощутил, как жаркими тисками сдавило голову, как зазвенело в ушах. Он понял: это атака. Плескун уже почти вывел из строя растерянного Берубоя и теперь нацелился на нового противника.

— «Знаю, повелитель: ты должен совершить показательный суд надо мною. Ибо все знают, что я — жрец Чурилы, а ты назвал себя главным охотником на Чурилу… О, это чудесный план: послать на Русь тупое чучело в летучих сапогах! Напугать славян безликим истуканом — и самому возглавить борьбу против этого пугала! Я рыдаю от радости, благоговея перед глубинами твоего замысла, о повелитель…»

— Неожиданная трактовка событий, — едва слышно выдохнул князь Лисей.

Наследник вздрогнул, как от кинжального укола в ребра:

— Врет, гад. Врет! Берубой предупреждал!

— Врет… Но очень складно.

— «…Пусть, пусть они страшатся тупого болвана, разряженного двойника, окруженного шумной толпой почитателей… А настоящий Чурила уже здесь, во главе славянских толп, ему поклоняются как народному герою!.. Восхитительная хитрость! Но разве не я помог тебе замыслить ее! И теперь умоляю: не убивай меня. Возложи на меня новое бремя, награди новым заданием — вдали от этих мест, в Шамахане или Стекольне, в пустыне или на островах… А если тебе нужна моя казнь… давай устроим наваждение, давай сожжем вместо меня оживленное чучело! Я обещаю сделать прекрасное чучело из соломы, и патоки, и бычьей крови… Оно будет двигаться и даже кричать, когда вы начнете сжигать его на потеху славянским свиньям! А я буду уже далеко отсюда, буду служить тебе, как прежде, о великий Чурила, внук Сварога!»

— Да как ты смеешь, гнида горбатая?! — Наследник вдруг не выдержал и захрипел, угрожающе поднимаясь с лавки, заикаясь от ярости. — К-какой я тебе Ч-чурила?

— «Как?! Ты отрекаешься от меня, хозяин?! Ты предаешь меня?! Нет, не делай этого! Ты мудр! Ты вселился сначала в Даньку из Морама, чтобы…»

— Врешь, урод…

— «…чтобы заполучить таблицу жестяну с узорами. Потом ты убил Даньку и вселился в новое тело — в коганина, в Данэиля из Саркеля! Данька перестал быть! Ты стал Данэилем, чтобы проникнуть в стан коганых и получить назад твой волшебный перстень, похищенный наемником Свищом…»

— Он знает! — Зверко всплеснул ручищами, будто хотел схватиться за голову, зажимая обожженные кривдою уши. Обернул беспомощное белое лицо к Вещему Лисею. — Он все знает!

А князь Лисей будто примерз к лавке. Только слышит, как проникают в мозг холодные скользкие звуки:

— «Ты убил и самого Данэиля из Саркеля. Тогда тебе понадобилось новое тело. Ты вселился в Михаилу Потыка, чтобы получить стати — и получил их! Потом ты убил Михаилу Потыка…»

— Прикончу гада, прикончу… — стонет сквозь зубы наследник, но не может двинуться с места. Со странным спокойствием он вдруг осознает, что Плескун уже давно… стоит на полу. Нет-нет! Едва ли он увеличился в росте. Просто рука охранника Кожана почему-то ослабела и опустилась…

— «И, погубив Потыка, ты переселился в новое тело — в тело наследника Зверки. Чтобы получить ключи от города Пластова и вокнязиться в Залесье! Для этого тобою был задуман великолепный ход конем, изящный розыгрыш: ты пожертвовал рыцарским туменом хана Кумбала, чтобы снискать всенародную любовь! Ты позволил славянам и грекам растерзать твоих витязей-угадаев, но теперь ты велик! Теперь ты правишь умами славян! Твой покорный раб Стыря верховодит влажской сарынью, а хитрый жрец твой Йесиль, притворяющийся вещим базиликанином, рукоправит вышградскими греками… Ты — главный герой Медовы, наследник Залесья и первый борец против Чурилы… Против безвольной Чурки, против Чучела, чье лицо потому и закрыто волосами, что никакого лица нет в помине! Теперь ты устроишь показательный бой с чучелом — и, разумеется, одержишь победу!»

— Я понял, я понял идею, — прошептал князь Лисей, прикрывая дрожащие веки — Он хочет сказать, что… Чурила — это не имя. Это… призвание! Любой из нас может стать Чурилой. И начать работать на Сварога, пусть даже не осознавая этого. Поэтому Чурила непобедим…

— Гниль, вранье поганое! — рявкнул наследник, сжимая кулачищи. — Башка трещит… Хватит его слушать, хватит! Иначе я сам поверю в этот бред! Эй, Берубой! Ты что, сдох там, в углу?! Давай сражайся! Докажи, что это ложь!

— Иначе нам всем конец, — тихо добавил князь Лисей, тиская пальцами переносицу.

Но молчит Берубой, зато снова:

— «О великий повелитель! Я умоляю тебя…»

— Довольно! — взревел Зверко; скамья с треском перекосилась, кольчужное тело наследника с грохотом обрушилось на каменный пол, тяжким задом на камни. — Прекратите допрос! Берубой, закрой ему пасть!..

— «Умоляю тебя, повелитель… Давай прямо сейчас уничтожим Огненного Полызмая, нашего древнего врага!» — вновь властно зазвенел голос Плескуна, удивительно молодой и сильный. — «Помнишь, как мы мечтали о его гибели? А сейчас он слаб и почти раздавлен…»

— Не торопись, старый ведьмак, — донесся слабый голос семаргла из темного угла. Измученный Берубой, будто изрубленный невидимым клинком, выполз оттуда буквально на коленях, руки его тряслись, на губах пузырилась темная пена. — Ты лжешь… Вот смотри… Если он убил кузнеца Даньку… где же таблица с узорами? Ее нет у наследника, и ты это знаешь… Ее нет!

— «Он отдал ее блуднице Метанке как плату за летнюю ночь… Мой повелитель — благородный любовник, и потому…»

— Ложь! — глухо завыл наследник Зверко, бессильно, медленно перекатываясь спиной по камням, сжимая больную голову согнутыми кольчужными локтями. — Я не платил ей! Ничего не было! Метанка… я не спал… Не спал!

— Все-таки врешь, Плескун, — глотая кровавую слюну, Берубой выставил навстречу синему взгляду мокрый стиснутый кулачок. — Кольцо Свища… в все не волшебное кольцо! Ты врешь, будто это перстень Змеиного Жала… Тот самый, который заключает в себе знаменитую плеточку-змиевочку… Этот страшный перстень был якобы похищен у Чурилы отважным горским наемником Свищом… Позапрошлой зимой, в битве при Ош-Бабеле… Но сейчас на руке наследника — самый обычный боевой перстень для понукания железным вороном! Посмотри сам… Маленький черный перстень! Это не плеточка-змиевочка! По легенде, Змеиное Жало — живой перстень, у которого есть гадючьи зубы… На этом перстне ничего нет. Ты солгал, Плескун… Одна ложь рушит твердыню правды… Вся твоя речь — гнилой песок у меня под ногами!

Кажется, голос Берубоя крепнет? Левой рукой поверженный палач вцепился в лавку и, медленно раскачиваясь, с трудом шевеля губами и роняя на пол липкие желтоватые от крови сгустки, выкрикивает слог за слогом, будто ворочая тяжелый меч в усталых руках:

— Ты… лжешь! Ты сказал, что наследник Зверко… убил Потыка. Это кривда, Плескун. Михаилу Потыка убили всадники вашего Кумбала… Поймали его! На дороге в Калин… Сломали меч его! И бросили истерзанное тело во Влагу… Ты знаешь это… Ты должен признаться, что солгал! А потом… потом тебе придется признать, что наш наследник Зверко — истинный наследник Властовский… Ибо в волосах его — родовая тесьма, кусок княжьей опоясти! Вот истинная правда, Плескун! Смирись с нею!

— «Ты надоел мне, огненный щенок», — медленно и властно произносит Плескун, глаза его стремительно чернеют. — «Я наношу последний удар. Итак, ты дерзнул утверждать, что на руке моего повелителя самый обычный перстень гвоздеврана?»

И вот — волшебный синий взгляд снова вцепился в наследника:

— «О повелитель! Докажи им силу свою! Я знаю, что на твоей руке — грозный перстень Змеиного Жала, поражающий волю смертных человеков! Поработи неверных! Прояви блеск своего могущества, о Чурила, внук Сварожич! Прошу тебя… сотвори заклинание власти! Пусть все увидят, все убедятся!»

— Ха-ха. — Дрожащий Берубой даже нашел в себе силы болезненно расхохотаться. — Ты самоубийца, Плескун. Конец твоей кривде… Клянусь, что это — самое обычное воронье кольцо! Заклинание не подействует!

Заранее торжествуя, семаргл обернул к наследнику посеревшее лицо с черными пятнами вкруг мигающих горячих глаз:

— Прошу тебя, наследник… Время посрамить лжеца. Он далеко зашел, ибо даже я почти поверил его словам! Давай, произнеси это заклятие. И пусть оно лопнет, как рыбий пузырь…

Зверко привалился спиной к стене, мотнул сморщенным лицом:

— Какое? Какое заклинание?

— «Скажи заклинание, о повелитель! Подними длань, назови поднебесное имя твое — и заклянись памятью великого Пращура, подземного Ящура…»

— Вы с ума посходили? — простонал князь Лисей. — А если… сработает?!

— Что значит «сработает»?! — в откровенном ужасе взревел наследник Зверко. — Вы что… белены объелись?! Вы реально думаете, что я — Чурила?! Что это кольцо и есть Чурилина плеточка-змиевочка?! Да я… назло всему скажу это гребаное заклинание!

— Это опасно… нельзя! — Князь Лисей инстинктивно вцепился пальцами в гроздья золотой цепи на груди.

— Нет, я скажу! — набычился наследник, выставляя вперед огромный кулак с черным шишковатым перстнем. — Скажу, чтобы вы поняли наконец, что все это — бред, и кольцо самое обычное, для управления гвоздевраном! И с Метанкой я не знаком! И Потыка не убивал…

— Скажи, скажи заклинание, наследник! Ткни Плескуна носом в его собственную ложь!

— «Клянись именем Ящура! Выпусти плеточку-змиевочку на волю! Покажи свою силу, повелитель!»

И прежде чем Вещий Лисей мог помешать, наследник поднял кулак над головой и распахнул рот, чтобы наполнить его жирной гадостью неслыханных слов, черной слюной проклятых созвучий, древних и отвратительных.

Эти звуки были сами по себе столь чудовищны, они так сильно потрясли князя Лисея Вещего, что на некоторое время у князя потемнело в голове, и слух его затворился, и зрение угасло. Поэтому когда из черной бородавки перстня на подрагивающей Зверкиной руке с легким хрустом выдвинулись два тонких змеиных зуба, похожих на дрожащие белые иголочки, полупрозрачные и наполненные ядом, князь Лисей будто и не испугался сразу, в первое мгновение. Он по-прежнему сидел на лавке, и в ушах его рокотали мерзкие отзвуки Зверкиной клятвы, и думалось ему, что ничего удивительного нет в том, что обычный перстень вдруг треснул посередине, и смрадно раскрылся, и выпустил наружу злобное скользкое жало. Ведь если могут быть на свете столь страшные слова, следовательно, и страшные перстни в этом случае, определенно, должны существовать в природе — и почему бы тогда одному из этих перстней не оказаться на жесткой, оплетенной вздувшимися жилами руке Данилы Каширина?

Ничего сверхъестественного не произошло. Не было алых молний и электрических искр. Не было голубоватых сполохов смертоносной суры, и огненные змейки злобной энергии отнюдь не мелькали в пыльном воздухе пещеры. Но все почему-то сразу поняли: да. Это и есть Змеиное Жало.

А значит, Плескун сказал правду…

— «Кланяйтесь, дрожащие твари!» — взревел его чудовищный голос, яростно и жарко, как ревнивая медная труба восточного глашатая. — «Кланяйтесь и повинуйтесь, ибо великий Чурила среди нас, и Жало ищет себе пиршества!»

Все смотрели на Зверку, который, онемев, тупо глядел на собственную руку — согнутая в локте, с изогнутыми шипами, отросшими, кажется, прямо из кулака, она и впрямь похожа на толстого черного питона, блестящего в кольчужной чешуе.

В тот же миг — крупный темный клубок разорванных тряпок с неприятным хрустом и шелестом покатился к стене, будто отброшенный горячим ветром. Это было тело поверженного семаргла.

— «Ты проиграл, огненный хищник! Теперь ты будешь служить Сварогу!»

— Никогд-да, — донеслось из темного угла, будто щелканье зубов. Берубой еще жив… Из вороха скомканных доспехов вылезло наружу что-то беловатое, уродливое, похожее на культяпку — однако с металлическими шипами и с толстым черным дулом на конце. — Я верен моему Держателю. Я буду… насмерть.

— «Подчинись мне, гордый семаргл! У тебя нет больше собственной правды. Нет больше хозяина, кроме Сварога. Твой прежний Держатель — мертв».

Наследник Зверко не слушал странных слов, он смотрел на свою руку как зачарованный. А торжествующий голос колдуна все звучал, добивая:

— «Сегодня утром Траяна Держателя задушили в собственной спальне. Бьюсь об заклад, что с недавних пор ты утратил связь со своим хозяином Должно быть, голоса служанок отвечают, что Держатель занят либо отдыхает. Не так ли, семаргл? Ведь это правда!»

Скрюченная ручка семаргла, ощеренная жарким жерлом полызмейки слабо качнулась:

— Это…. слишком голая кривда, Плескун… Никто… не мог… проникнуть в пещеру Траяна. Она… запечатана.

— «Добрый лекарь Болен Дойчин изготовил сладкую заразу. Зараза вошла в пещеру с цветочной пылью. Прекрасные служанки собирали цветы и заболели радостным безумием. Это они погубили своего хозяина — великого Тешилу, последнего из Держателей Татрани».

— Ты послушай, послушай! — Князь Лисей вскочил, дергая одеревеневшего наследника за железный рукав. — Он говорит, что… Стеньку убили!

Зверко услышал. Содрогнулся, сожмурился… Щелк! Блестящие иглы гадючьих зубов с неприятным звуком втянулись внутрь черного перстня — кольцо всосало их с влажным животным хлюпаньем. Наследник тряхнул головой, сорвал с пальца черный каменный нарост.

— Стеньку убили? Кто?!

— «Браво, повелитель! Как хорошо тебе удается искреннее изумление! Ты — одареннейший из лицедеев Востока! Мы в восторге! Не правда ли, друг Йесиль?»

— Йесиль… — промямлил князь Лисей, холодея под пронзительным взглядом колдуна.

— «Согласись, друг мой Йесиль, что даже прославленный греческий актер Колокир должен пасть ниц перед талантом нашего повелителя, восхитительного Чурилы!»

— Заткнись, сука… Сейчас я тебя вырублю, агитатор херов! — негромко произнес Зверко. Блеснул желтым глазом, и тронулся вперед. Ну, кажется, все. Даже Плескун не в силах остановить его.

Но князь Лисей вдруг схватил наследника за колючее плечо:

— Нет, пусть говорит! Кто такой Йесиль? Я чувствую… это очень важно!

— Враги, кругом враги! — вдруг заплакала куча тряпок, роняя полызмейку. Берубой рыдал как раненая собака. — Плескун, Чурила, даже Хамелеон… Они все здесь, рядом! Хозяин, помоги мне! Здесь враги! Всех растерзать… Но я бессилен, бессилен! Запрет на атаку… Служанки, подлые вилы… они поставили мне… запрет на атаку!

— «Ты догадался поздно, жалкий волчонок. Тот, кого принимали за греческого княжича Алексиоса Геурона, — всего лишь мираж! Обманка, лживый зрак, созданный моим одаренным учеником Йесилем Здомахом по прозвищу Хамелеон… Прекрасная работа, Йесиль! Ты — сущий грек в этом нелепом доспехе! А что за царственный взгляд! Отлично сработано…»

Странная улыбка мелькнула по лицу Вещего Лисея. Или показалось?

Внезапно заговорил тот, кто все время молчал:

— Высокий князь Геурон!!! Почему он… почему этот варварский чародей так смотрит на тебя? Что он говорит?

Ага. Странно звучит греческая речь в этом кошмарном подвале. Это прозвенел наконец голос обезумевшего десятника Неро. Все это время десятник сидел неподвижно, будто превратившись в глыбу промороженного железа: костяной рез в остановившейся руке… берестяные свитки рассыпались с колен, падают на каменный пол… И вдруг десятник задрожал — факел в его руке заплясал, разбрызгивая капли горящей смолы.

— Молчите, Неро… Молчите, любезный… — зашипел Вещий Лисей, процеживая сквозь зубы маслянистые греческие слова. — Не хватало еще, чтобы…

Князь не договорил. Плескун… Голос Плескуна зазвучал по-гречески!

— «Ты помнишь, десятник Неро, как настоящий Алексиос Геурон пропал во время мохлютского ночного разбоя? А через три дня вернулся другим человеком? Знай же: мы подменили вашего князя. Настоящий Геурон по-прежнему в плену у мохлютое, в непроходимых болотах Колодной Тмуголяди — лежит в землянке, опоенный сладким грибным соком…»

— Князь! Он знает наш язык! — закричал десятник Неро, вскакивая с места. — Откуда этот варвар знает мое имя?!

— Спокойно, — криво улыбается Вещий Лисей и только головой качает. — Спокойно, любезный десятник Неро… Все будет хорошо… Вы только послушайте, какая прелесть! Какая чудесная ложь!

— Не верю! — вдруг закричала рваная тень в углу; завертелась и вздыбилась, как гневное завихрение пыли. — Хозяин! Ответь мне! Я знаю, ты жив!

— «Твой Держатель мертв, семаргл Берубой. Подчинись мне. Или — умри».

— Ты ничего не доказал, старый хитрец! Я… не верю!

Теперь все видят, как из тряпичной шелухи, из распавшейся волшебной чешуи выползает, медленно поднимаясь с колен, маленький темный человечек — узкобедрый и широкоплечий, тонкая гибкая кость. Зеленый огонь в глазах, белые клыки под дрожащей верхней губой. Хрупкий и ранимый юноша — никак не старше двадцати лет. Вот он, осиротевший огненный щенок.

— Хозяин! Забери меня к себе!!!

Приглушенный хлопок — и желтая муть зыбких отсветов стекает по каменным стенам. Медленно оседает, разваливается в клочья разрозненная волшебная одежда, потемневшая от кровавого пота. И падает, громыхая по камням, черно-зеленая заиндевевшая полызмейка — страшное заветное тысячелетнее оружие татраньских семарглов.

В ту же секунду наследник Зверко молча подскакивает и коротким ударом ноги сворачивает набок старую голову Плескуна. Захлебываясь, колдун дергается два или три раза — и затихает, повисая на судорожно вытянутой руке охранника Кожана. Кровь неспешно стекает по бороде. Слышно, как в ужасе трещит и корчится пламя на прогоревшей лучине.

Наследник Зверко, распрямившись, оборачивает охристое от пыли лицо:

— Опасный гномик. Кажется, он выиграл дуэль вчистую.

И добавляет секунд через десять:

— Жаль Берубоя.

50 СПОСОБОВ ПРОГНАТЬ ВОЗЛЮБЛЕННУЮ

(дневник Мстислава-сволочи)

И скоморох ину пору плачет.

Узольское народное наблюдение.

There must be fifty ways to live your lover.

Ледянское народное наблюдение

Картина была еще та. Запахи летней ночи ломились в горницу через разбитое окно. Тончайшая занавесочка осторожно клубилась в воздухе, и сквозь легкую ткань влюбленные звезды заливали мягкий интерьер спальни насыщенными сполохами, похожими на отсветы голубовато-розовой неоновой рекламы. Молодой красавец соловей, облаченный в малиновый смокинг, сидел прямо на подоконнике и, честно надрывая луженое дорогими ликерами горло, тщательно выводил росо en poco acileante сладостную тему разделенной любви из рок-оперы «Руслан и Людмила». Юные лиловатые бабочки, трепеща крыльцами, успешно заигрывали с пламенем масляной плошки. Метанка лежала на животе, сладко вытянув гибкое тельце поперек кровати, и побалтывала в воздухе стройными белыми ножками. Черное платьице ее, промокшее под давешним дождиком, теперь подсыхало, туго стягивая молодую грудь и розовую попку. Дождь давно закончился, перед окном стояли черно-зеленые листья в крупных хрусталиках росы. Два влюбленных жучка, не обращая внимания на окружающий мир, самозабвенно жучились на теплом подоконнике — в глубокой тишине, изредка возникавшей меж трелями соловья, слышалось нежное и сочное потрескивание. Горькие слезинки в малахитовых глазах обманутой девочки давно высохли, а золотистые колючки волос присмирели и улеглись, увязанные за плечами в тугой сладко пахучий сноп сонного звонкого золота. В камине сдержанно перемигивались жарко-оранжевые угольки. В тонкой ручке моя прекрасная пленница едва удерживала тяжелый бокал с пьяным липовым медом — все чаще, прикрывая счастливый взгляд дрожащими ресницами, она приникала к нему мягкими жаждущими губами. Я был рядом с ней: вот уже третий час мы лежали рядышком и… играли в шахматы.

М-да. Звучит неубедительно. О каких шахматах может идти речь, когда два юных необузданных существа остаются вместе на берегу бушующей летней ночи, и в небе звенят обнаженные горячие звезды, и влажные уста ищут змеиной сладости запретного поцелуя, и непреодолимый магнетизм молодости корежит полуобнаженные тела, плющит, тащит и волочит их навстречу друг другу, сминая и колбася на своем пути все, включая ханжеские предрассудки, дорогую одежду и случайно попавшуюся в зазор мебель. О, как это было восхитительно! Разумеется, мы не могли играть в шахматы, мы занимались совсем другими делами.

Мы разглядывали гербарий.

* * *

Метанка была восхитительно хороша. Я тоже был ничего. Ваш покорный слуга возлежал рядом с ней, как кусок бычьего дерьма — рыхлый, жирный и неунывающий.

Нам было хорошо до половины пятого, когда солнце вдруг очнулось и ринулось на подъем. Рассвет, подумал я — и ужаснулся. И покрылся потом холодным, и разодрал одежды свои. Ибо пришло время возвращать Метанку в дом боярина Катомы.

А Метанка и не думала уходить.

— Милый, милый, миленький, — сонно журчала она, клоня глупенькую свою и кудрявую голову мне на плечо. — Мы с тобой поженимся, и купим маленький шалашик на полянке, и будем жить…

— Да-да, — озабоченно ответил я. — Ух ты! А время-то уже — ого! Восемь утра!

— И мы будем вставать рано-рано, до рассвета… И ты будешь выходить в чисто поле, где будет ждать тебя твой верный конь и твой верный плуг… И ты будешь трудиться, ты будешь пахать с рассвета до обеда, а я буду сидеть дома и прихорашиваться, чтобы когда мой любимый пришел, я могла встретить его самым сладким поцелуем на земле…

— М-да, — кашлянул я. — Погляди-ка в окно, звезда моя: солнце восходит. Здравствуй, жаба, новый день! Пора вставать, звездуля.

— …И мой сладкий поцелуй напитает тебя силой и бодростью, чтобы ты мог вернуться на поле и пахать с обеда до самого позднего вечера… А я буду ждать тебя, я буду расчесывать свои косы частым гребнем и вышивать себе прекрасные платья, чтобы быть самой красивой и нежной женой на земле… И когда ты вернешься домой на закате, мы бросимся в пучину супружеского ложа и будем любить друг друга до рассвета! А на рассвете ты проснешься и снова выйдешь в чисто поле…

— Точно-точно, — поспешно заметил я. — Пора-пора в чисто поле. Вставай, харэ валяться! Тебя дома ждут.

— О нет… Я отсюда ни-ку-да не пойду, — мечтательно заулыбалась Метанка, не размежая томных ресниц. — Отныне мой дом — твой дом. И место мое — подле тебя, любимый.

— Но… папа Катома ждет!

— Милый… — Метанка протянула теплую ручку и потрепала меня за ушком. — Мы все очень любим старичка Катому, но… я уже взрослая девушка и должна принадлежать не родителям, а обожаемому супругу… Кстати, когда у нас свадьба?

— Послушай, ведь ты же умная женщина! Ты должна понять, что…

— Я совсем не умная, милый. У меня даже зубки мудрости не выросли пока. Так когда, говоришь, мы женимся?

— Завтра, — жестко кивнул я. — А сегодня тебе обязательно нужно сходить к папе Катоме. Чтобы это… кхм… испросить у него родительского благословения.

— Ах, милый… я абсолютно никакая. Я ослабела от меда и любви. Такая сладкая немочь в ногах, просто улет… Пусть папочка Катомочка сам придет и всех благословит, ладно? А я еще капельку полежу… вот так…

И она лениво перевернулась на спину. Изгибаясь и колыхаясь, потянулась, как сонная львица.

— Что за развратная поза? — поинтересовался я сквозь зубы. Глядя на Метанку, мой организм откровенно страдал. С одной стороны, организму хотелось дико наброситься, изнасиловать и обесчестить напрочь. С другой стороны, тревожили воспоминания о суровом посаднике: если до рассвета Метанка не вернется домой, обесчестить могут уже меня самого, и весьма эффективно.

Поймав мой нездоровый взгляд, ведьма быстренько оправила подол платьица:

— Ты прав, милый. До свадьбы я должна быть скромной девочкой.

Тяжело вращая мыслями, я терзался: как ее выгнать? А что, если… к примеру, обидеть ребенка? Наехать, оскорбить, задеть за живое? Однако… если я просто скажу Метанке, что соврал насчет нашей свадьбы, это будет перебор. Она скорее всего попросту удавится. А мне нужна совсем маленькая обида, ссора на один день. Чтобы девчонка встала в гневную позу, фыркнула, зыркнула гневно и гордо удалилась домой к папе Катоме.

Срочно нужно разгневаться. На что-нибудь. Я привстал, набычился, закатил глаза. Потом побагровел, нахмурился и гневно заблистал очами.

— Ненавижу блондинок, — выпалил внезапно. — Обожаю маленьких сухоньких плоскогрудых брюнеточек с короткой стрижкой. С крошечными черными глазками. Это так эротично. Если хочешь знать, мой секс-символ — госпожа Хакамада. А блондинок грудастых я просто ненавижу. Меня с них рвет! Ф-фу, гадость, буэ-э-э!

Метанка вздрогнула, побледнела… Вскочила с кровати! Глаза лихорадочно заблестели. Ну вот, подумал я, как все просто. С первого раза зацепил.

— Милый! Я все сделаю! Все как ты хочешь! — прошептала Метанка и… метнулась к туалетному столику, где на полочке перед медным зеркалом лежали огромные ножницы (помнится, я пытался стричь ими когти, но они сломались). Сумасшедшая девка! Схватила ножницы, резким движением перекинула на плечо шумящую волну золотых кудряшек… Мелькнула металлическая молния, что-то глухо звякнуло… лезвия распахнулись…

— Нет! — заорал я. — С башни рухнула? Что… что ты делаешь?!

— Отрезаю последние волосы, милый, — деловито пояснила Метанка, по-прежнему примериваясь лезвиями к шевелюре. — Будет классная стрижечка! А потом… я знаю, как добиться замечательного черного цвета. Нужно раздобыть немного русалочьей желчи — и мои волосы навсегда станут черными, как глазницы у негра в черепе.

— Не надо! — я бросился и выдернул жуткий инструмент из нежной бестрепетной ручки.

— Я схожу к бабке Хабалке, милый. Бабка Хабалка творит чудеса, она великая визажистка, гроссмейстер красоты, она мне поможет! Она сделает косметическую операцию. Она может приложить к моей груди какие-то гнилые корешки, и тогда груди станут маленькие и сморщенные, как куриные гузки. Тебе понравится, вот увидишь. Это так забавно!

— Угу, — проворчал я. — Судя по всему, ты уже лечилась у бабки Хабалки. В прошлый раз она прикладывала корешки к твоей голове?

— Ой, как ты прав, любимый. Я такая глупая, просто обвал! Куриные мозги. Но… ведь это хорошо для женщины, правда? Ты такой умный, ты будешь думать за двоих! А мое дело — мыть посуду и рожать детишек. Я так хочу детишек, милый!

— А знаешь что? А кстати… Я — импотент, вот.

— Ох, правда! Ура! Я стеснялась тебе признаться… страшно боюсь рожать. Мы будем целоваться, только целоваться, это так романтично. А детишек возьмем в сиротском доме, правда ведь?

Я досадливо почесал череп. У девчонки бронированная психика. Не обижается, и все тут. Хотя… кажется, есть одна бронебойная тема…

— А почему ты, такая толстая? — осторожно поинтересовался я. (Когда задаешь такие вопросы девушкам, лучше держаться поближе к двери.)

— ЧТО?! — выдохнула ведьма, покрываясь алыми пятнами. Ага, подумалось мне. Наконец тебя пробрало!

— Ох и жирная… Просто целлюлит какой-то! Задница, как у кобылы…

— Спасибо, милый, — прошептала Метанка, и я понял, что она покраснела от радостного смущения. — Спасибо за комплимент…

— Да уж какой там комплимент! — опешил я. — Сало так и колышется. Вся заплыла жиром!

— Милый, ты мне льстишь, — потупясь, молвила ведьма. — Я, конечно, стараюсь располнеть, чтобы выглядеть привлекательно, как настоящая ласковая телушка. Но мне это плохо удается… никак не могу набрать нужный вес.

— Это… в каком смысле? — выдохнул я.

— У меня есть одна проблема, милый, — скорбно вздохнула девушка. — Ребра торчат наружу. Я знаю, современным славянским мужчинам это не нравится. Они любят, чтобы женщина была мягкая, как подушечка… Но я стараюсь, милый, я немножко полнею, ведь честно? Спасибо, что ты оценил. Не правда ли, у меня ведь уже появился такой эротичный пухленький животик?

И она повернулась в профиль, натужно выпячивая живот. Я вздохнул. Скорее у нее вылезут глаза, чем появится животик. Никакого намека на ожирение; талия как у песочных часов. Опять мимо.

Ну ладно, будем разить наотмашь:

— М-да, я совсем забыл, милая. Пришло время раскрыть тебе страшную тайну. Дело в том, что я — шизофреник и маньяк. В шестом поколении. У нас, бояр Бисеровых, это наследственное… И справка имеется!

— Ой, правда?! — Ведьма чуть не запрыгала от радости. — Ты не врешь?! Какое счастье!

— Издеваешься? — с готовностью насупился я, потирая руки.

— Вовсе нет, что ты! — замахала ручками и пояснила серьезно: — Бабка Хабалка нагадала, что я могу быть счастлива в браке только с шизофреником. Я же ведьма! Нормальные люди не переносят наш термоядерный темперамент. А шизофреникам все до столба. Ура, ура, ура! Признаться, я немного волновалась, сможешь ли ты терпеть мои идиотские выходки. Но теперь… я так рада, милый…

— У меня… девять внебрачных детей! — жахнул я залпом.

— Ах, какая прелесть! Они все похожи на тебя?! Ты нас познакомишь? Мы сумеем подружиться!

— У меня еще… нос красный! И отвратительная бородавка на заднице!

— У всех свои недостатки, милый. Я тоже не совершенство: веснушки, например. И грудь великовата.

— Я ленивый. Не хочу работать и не буду.

— И не надо, милый, не надо! Пусть работают рабы, а мы будем петь песни и заниматься любовью! У папы Катомы много денег, милый! Нам хватит!

— Я алкаш. Пью портвейн.

— Давай раздавим бутылочку, любовь моя! Разве у нас нет повода выпить?

— Но я… злой и вспыльчивый!

— Ударь меня, милый! Я твоя непослушная свинка!

— У меня прогрессирующий паралич, через два месяца отнимутся ноги, я буду прикован к инвалидной тачке!

— Ах, как романтично! Я буду катать тебя в колясочке, я буду самоотверженна и заботлива, как жена декабриста! Все, я решила. Я принесу свою жизнь в жертву нашей любви.

Она разволновалась не на шутку. Запрыгнула на кровать, даже подскакивает от нетерпения, размахивает ручками! Глаза пьяные! Щечки раскраснелись, влажный ротик полураскрыт, зубки белые блестят. Зайчик ты мой, звездулечка ясная…

А может быть… хрен с ним, с посадником Катомой? Могу я хоть раз в жизни поступить бесстрашно?! Почему я обязан прогонять из своей спальни полуобнаженную блондинку? Обижать прекраснейшую девушку, которая от природы наделена самыми восхитительными титьками на свете, да к тому же согласна принести свою жизнь в жертву нашей любви? Плевать на большую политику! Отныне я буду отважен. Я буду романтичен, как герой. Пусть завтра — виселица и дыба.

Зато сегодня я получу от жизни самый большой бонус в истории «Древнерусской Игры».

Стиснув зубы, я шагнул вперед. Как чудесно пахнут ее солнечные волосы, они пахнут цветами и речной свежестью! Я ощутил это жаркое ягодное дыхание, высокая девичья грудь непроизвольно колыхнулась мне навстречу… Я протянул руки, и в тот же сладостный миг…

— АХ ТЫ СВОЛОЧЬ!!!

Ну вот. Опять ногтями по глазам.

— Я ЧЕСТНАЯ ДЕВУШКА! НЕ СМЕЙТЕ РАСПУСКАТЬ РУКИ!

Нет, все-таки неприятно. Зачем обязательно коленом? Я же от чистого сердца…

— ПРОЩАЙТЕ, БИСЕРОВ! И ЗАПОМНИТЕ НА ВСЮ ЖИЗНЬ: Я ПОЗВОЛЮ ТАКИЕ ВЕЩИ ТОЛЬКО ОДНОМУ ЧЕЛОВЕКУ НА СВЕТЕ! СВОЕМУ МУЖУ!

— А я кто? — сдавленно промычал я, пытаясь подняться с колен.

— А ты козел, — фыркнула Метанка и гневно выпрыгнула в окно. — Я улетаю к папе Катоме. Если захочешь извиниться, напиши мне длинное письмо.

Ну вот, подумал я. В конце концов, ничего страшного. Все произошло именно так, как я планировал. Она улетела, ура! Все-таки я тонкий психолог. Умею обращаться с девушками.

СРЕДНЕВЕКОВЫЙ ДЕТЕКТИВ

Этот разговор происходил в довольно странных декорациях.

Там, где сладостно-зеленый ромашковый луг лениво и плавно спускается к берегу медленно теплеющего Глубокого Озера, чуть правее дымящихся развалин сожженной деревни есть тихая светлая заводь с небыстрым течением и мягким песочком на дне. Когда жарко-желтому солнцу удается пробиться сквозь плотный дым погребальных костров, изумрудная трава у воды вспыхивает сотнями бликов: здесь и там начинают перемигиваться на солнце, как осколки зеркала, обломки изрубленных клинков, сорванные подковы и обрывки кольчуги, серебрящиеся мутно, как крупные дохлые рыбины. Трупов уже не видно: гниющие туши лошадей, угадаев, песиголовцев и обезьян свалили в крепостной ров и забросали камнями; тела славянских ратников и влажских разбойников сожгли; греков похоронили под рев торжественных песнопений.

Вот здесь, на самом чудовищном пляже Залесья, раскинув белое тело по багрово-красной попоне, подложив под голову увесистые кулаки, загорал совершенно голый человек весьма неслабого телосложения. Он купался недавно; мокрые волосы на ногах слиплись и быстро подсыхали. На квадратном плече рваные вишнево-коричневые полосы от медвежьих когтей. В потемневших от влаги волосах — яркая, тщательно вышитая тесьма наследника Властовского.

А рядом, будто для смеха, словно для пущего контраста придуманный, громыхая тяжелым доспехом, ходит большими шагами высокий и тощий железный человек в изощренной броне — ходит кругами, скрежещет стальными сочленениями, скрипит оружной перевязью, качает позолоченным шлемом, возбужденно размахивает руками — и говорит, говорит беспрерывно:

— Это чудовищно! Мы потеряли Берубоя. Траян мертв. Это чудовищно. Утратили всякую связь со Стенькой. Что это значит? Что случилось с Тешиловым?

Голый наследник, морщась, протягивает белую волосатую руку, почесывает измятые жесткие ребра:

— Успокойся, князь Алеша. Скоро все выяснится.

— Кольцо… Вот что не дает мне покоя. Откуда у тебя этот ужасный перстень со змеиными зубами? Где раздобыл такую редкую гадость?

Молчит наследник Зверко. Солнце просвечивает сквозь дым, вызолачивает желтые ресницы, колючую щетину на сизом подбородке.

— Послушай… — Железный и тощий резко оборачивается — Дай посмотреть.

Наследник с досадой поднимает брови, разлепляет усталые веки:

— На хрена тебе?

— Любопытно.

— На, погляди. — Наследник тяжко отрывает спину от взмокшей попоны, садится. Ухватив длинной рукой мешок, вытряхивает на ладонь морщинистый тускло-черный камень со сквозным отверстием.

Вещий Лисей, стянув с руки железную перчатку, протягивает узкую ладонь. Перстень холодный и странно тяжелый. Почти плоский, оплывший и словно скользкий…

— Удивительно, — тихо произносит железный князь Лисей — Никак не пойму… Какое-то воспоминание. Этот перстень похож на…

— На куриного бога, — насмешливо морщится Зверко.

— Что?

— В детстве, помнишь? Когда собираешь камешки на морском берегу, в Крыму. Нужно найти камень с дырочкой.

— Ну конечно! — вздрагивает Вещий Лисей. — Такой камень назывался… куриный бог. Меня еще в детстве удивляло, при чем здесь курицы…

— Вот именно.

— Теперь я понимаю. Куриный бог — это Чурила. Но скажи, пожалуйста… откуда у тебя эта дрянь?

— Сделай шаг в сторону. Закрываешь мне солнце.

— Где ты взял этот перстень?

— Господи, какая разница. У Свища забрал. Думал, это обычный гвоздеврановый перстень. Теперь ясно, почему старик Посух так упрашивал меня выкинуть это колечко в любую близлежащую пропасть.

— Да уж… Может быть, стоило послушаться старика. А Свищ… это кто?

— Свищ. — Данила улыбнулся. — Классный был парень. Видимо, Свищ и вправду украл это колечко у Чурилы во время битвы.

— Помнится, Плескун упоминал битву при Ош-Бабеле, — нахмурился вещий князь. — Сражение штурмовых аватар Сварога с первым заградительным полком рыжих песиголовцев. По легенде, битва произошла в долине шестнадцати высохших рек и сопровождалась забавными погодными аномалиями. В частности, шел кровавый град. Говорят, именно град особенно впечатлил бедных песиголовцев. После битвы их властитель хан Полыкан подписал капитуляцию.

— Ну и дурак.

— Он признал иго Сварога — несмотря на то что братья-аватары уничтожили только заградительный полк. Свыше девяноста процентов регулярной армии рыжих псов оставались на момент капитуляции в полной боевой готовности. Однако… все эти парни как один встали на сторону Чурилы.

— Откуда знаешь?

— Легенды читал.

— Хм. А что в легендах пишут про кольцо?

— Почти ничего не пишут. Дескать, плеточка-змиевочка бьет на сто шагов, сжигает людей. Что змея, то бишь плеть, вылезает из перстня. И все.

— Ну, тогда я даже побольше тебя знаю. Из черных книжек. Не помню, говорил тебе или нет: в городе Висохолме мы у куруядовых комсомольцев экспроприировали волшебную литературу. Авторы пишут, что плеточка-змиевочка есть оружие подавления воли. Никакой это не бластер и вовсе не змея в буквальном смысле слова.

— Ну да… Плеть — символ рабства. Змея — символ насильственной, гипнотической власти…

— Ага. Плетка превращает противника в зомби. Нужно только знать заклинание.

— А ты его знаешь?

— Да.

— Откуда? Прочитал в чернокнигах?

— Алеша, я тебя прошу. Не бросай тень. Я пытаюсь загорать…

— Ты нашел формулу в волшебных книгах?

— Нет. Авторы предлагают разные версии заклинания. Но они все ошибаются.

— Утром во время допроса… Ты произнес это страшное заклинание, и зубы высунулись из кольца… Я тогда еще поразился, откуда ты знаешь нужные слова?

— Разве не помнишь? Мне сказал Плескун.

Князь Лисей молча покачал головой. Скрипя сапогами по песку, прошелся взад-вперед вдоль краешка воды. Покосился на свое зеленоватое колеблющееся отражение.

— Вот еще странное дело, — сказал он наконец. — Зачем Плескун дал тебе формулу заклинания? Он-то знает, что ты — вовсе не настоящий Чурила… Разве Плескун враг самому себе?

Данила дернул плечом:

— А ты не думал, что гномик… и вправду мог думать, будто я — Чурила?

— Ты хочешь сказать, все эти причитания «о мой повелитель!» — это было всерьез? Гм. Знаешь, честно говоря, у меня тоже было странное чувство… что карлик не врет. Не хотел тебе говорить.

— Вот-вот.

— Может быть, он почувствовал, что у тебя на пальце Змеиное Жало? И воспринял это как свидетельство? Решил, что ты и есть Чурила?

— По твоему, он никогда не видел настоящего Чурилу в лицо?

Вещий Лисей вздохнул.

— Знаешь, Дань… я сейчас, наверное, скажу страшную глупость… А что, если никакого Чурилы нет в природе?

— В смысле?

— Все вокруг шумят, что Чурила идет на Русь — а на самом деле никто не идет. Просто у Сварога элементарный расчет: внешняя угроза спровоцирует на разбухание нашу собственную, внутреннюю русскую гадость…

— Ты хочешь сказать, что я — разбух?

— Не обижайся. Давай взглянем трезво. Кто мы такие? Мы нездешние. Мы взялись невесть откуда, из будущего. А что, если мы — это и есть Чурила? Что, если Русь инстинктивно отреагировала на наше вторжение из будущего, создав народную легенду о таинственном чужестранце без лица, который грядет на Русь, чтобы ее завоевать и подчинить себе? Смотри: чужестранец-агрессор весьма силен, хитер и очарователен, он подчиняет себе людей… Не про нас ли сказано? Разве мы не считаем себя на голову выше аборигенов…

— Гм, фигня какая. — Зверко хотел было сплюнуть, но передумал. — Редкая и страшная фигня.

— Пойми, я ничего не хочу доказывать, я просто решаюсь довести логический ряд до абсурда: а что, если мы — это коллективный Чурила? Сапог Чурилы — у Мстислава. Перстень Чурилы, Змеиное Жало, — у тебя. Скоро, может быть, у меня тоже обнаружится что-нибудь Чурилино. Я уже ничему не удивлюсь…

— Значит, приход Чурилы на Русь — это не наезд одного конкретного ублюдка?

— Это наезд явления, Дань. Приход Чурилы — это процесс. Процесс очуривания, окуривания, очарования Руси. Сварог превращает всех нас в маленьких Чурилок. Он заставляет нас хитрить, ссориться, подличать, даже убивать!

— Стало быть, по-твоему, я и есть образцовый мобилизованный чурилка? Очарованный столь качественно, что даже Плескун принимает меня за своего начальника…

— Я ничего не утверждаю. Я размышляю…

— Да вранье все. Просто парни хотят отвлечь нас от дела. А наше дело — засадить в табло конкретному негодяю, который движется с поганого Востока с черным камушком за пазухой. Вот и все. Остальное — интеллигентские разговоры, холостая философия.

— Ты думаешь, Плескун просто пытался сбить с толку? Отвлечь нас от главного дела? — Князь Лисей помолчал. — А смотри как забавно сходится: и Берубой ведь говорил, что Чурила — славянин, наследник Властовский…

— Опять на меня тень кидаешь?

— Я не кидаю, Дань. Просто… ты сам провозгласил себя наследником Властовским. Понимаешь, получается, что Берубой косвенно подтвердил версию Плескуна, будто ты — настоящий, замаскированный Чурила. Смешно, правда?

— Вот уж Берубой точно врал. Врал, чтобы накатить на психику Плескуна! — Зверко не выдержал и пружинисто вскочил. — Уверен, что это была ложь. Ну как Чурила может быть сыном князя Всеволода?! Это смешно. Берубой пытался одурить Плескуна. Это была провокация, но она не сработала. Потому что у Плескуна оказалась более сильная и яркая ложь…

— Ложь…

— Конечно, ложь. — Наследник подхватил с травы тяжелую рубаху, резко встряхнул в руке. — Это был поединок двух пропагандистов экстра-класса. Берубой предупреждал: нельзя верить ни единому слову.

— Но если Плескун говорил только неправду, тогда… почему Стенька не выходил на связь? — Князь Лисей жестко сцепил руки за спиной. — Бедняга Берубой не смог опровергнуть, что связь с Траяном прервалась… Автоответчик Траяна отвечал бедному семарглу, будто хозяин отдыхает. Согласись, это подозрительно. Стенька отдыхает во время допроса вражеского жреца!

— Мне нечего сказать, — промычал наследник, путаясь мокрой головой в недрах широкой рубахи. Наконец голова вылезла из расшитого ворота. — Остается надеяться, что Стенька нажрался в стельку и отмокает. Это все-таки лучше, чем то, что наговорил Плескун. Помнишь, он каркнул о каком-то больном Дойчине…

— Болен Дойчин, — кивнул вещий князь. — Известный былинный персонаж. Немец, идейный вдохновитель тотального натиска ледяных рыцарей на Русь. Большой колдун, алхимик, технолог. Гроссмейстер ордена.

— Ну вот, теперь немцы какие-то возникли, — хмыкнул Зверко, поглаживая мокрый затылок пятерней. — У всех свои интересы. Как все запущено на Руси…

— Запущено и запутано. — Князь Лисей потер бледными пальцами переносицу. — Но самая большая загадка — это дети покойного князя Всеволода Властовского. Сколько их? Я давно сбился со счета.

— По-моему, все просто. Два пацана и девочка.

— Ну, с девочкой все ясно. Рута — единственная в своем роде…

— Гм.

— …А вот с пацанами сложнее. По легенде, двух сыновей Всеволода приютил Траян. Стало быть, это Берубой и Мечитур. Однако есть еще некий Михаиле Потык, которого тоже считают наследником властовского трона. Далее: по одной из версий, незаконнорожденным сыном Всеволода является известный персонаж по имени Чурила. И наконец, на престол претендует наследник Зверко…

— Все гораздо проще. — Наследник медленно поднял взгляд. — Сыновей было двое. Потык и Зверко. Потык мертв. А Зверко — это я.

— Дань, прекрати. Ты Каширин, а не сын князя Всеволода. Я понимаю, ты притворяешься наследником для славян. Это твое решение, твоя ответственность. Но мне-то не ври…

— Не понимаю тебя, князь Алеша. — Белые зубы оскалились в прохладной улыбке. — О каком Каширине ты говоришь. Каширина больше нет. И никогда не будет.

Он помолчал, сплюнул на камни:

— Да и не было.

Князь Лисей молча смотрел на воду. Темная рыбина, лениво перебирая плавниками, стояла на мелководье под берегом. Будто подслушивала.

— В конце концов, сейчас мы все узнаем, — добавил Зверко, затягивая пояс на портах. — Надо еще раз допросить гномика. Только теперь не надо лясы точить. У меня другой метод.

— Бить — неправильно, — глуховато сказал Лисей.

— Еще как правильно, — возразил Зверко. — Но не очень приятно. Поэтому я буду действовать круче. Хватит прохлаждаться, время зомбировать колдунов. Верни мне, пожалуйста, черное колечко…

* * *

Вниз, вниз, в тесный каменный мешок, будто в гулкий желудок подземного Индрик-зверя.

Туда ведет узкий, совершенно мрачный винтовой спуск в двадцать четыре ступени, каждая высотой в локоть. На шестнадцатой ступени подошва наследника, шедшего впереди, опустилась не на гладкий камень — а в нечто мягкое, будто ступила на смятый ковер. Вонючий факел в руке Зверки сперва осветил желто-оранжевое скуластое лицо наследника, быстро пригнувшегося, а затем с трудом выявил бледное пятно — белый базиликанский плащ, небрежно брошенный на ступени. Факел поднесли ближе. На внешней стороне плаща красиво искрилась блестками хитроумная заморская вышивка.

На изнаночной стороне плаща виднелись два свежих кровавых пятна.

* * *

Из записей князя Лисея

(связка берестяных грамот № 4, свиток БП4–08, так называемый Черновой Протокол).

«…Пятью ступенями ниже окровавленного плаща обнаружен труп катафракта Сергиоса Псуми с единственной смертельной (сквозной) раной под левой ключицей, нанесенной, судя по всему, колющим холодным оружием. В правой руке охранника — базиликанский меч с лезвием, хранящим следы крови.

Катафракт Сергиос Псуми, 32 лет от роду, лежит на спине, причем голова и туловище находятся на пару ступеней ниже ног — как если бы тело некоторое время скатывалось (а точнее, соскальзывало) по лестнице вниз, до тех пор, пока голова убитого не уперлась в высокий каменный порог под дверью камеры.

Эта дверь открыта настежь.

По другую сторону порога найден труп второго охранника — славянского ярыги по прозвищу Кожан. Тело лежит на боку, в руке зажат славянский (ореславский) меч со свежими, еще не засохшими пятнами крови на сильно зазубренном и почти разбитом лезвии. Рана в нижней части живота единственная, смертельная. На каменном полу много крови, причем пятна и полосы обнаружены не только в непосредственной близости от тела Кожана, но и по всему полу камеры вплоть до противоположной стены. Характер пятен наводит на мысль о том, что тело перетаскивали с места на место — или же имела место длительная схватка, в ходе которой по крайней мере один из сражающихся, будучи ранен, продолжительное время перемещался по камере.

Таким образом, два тела лежат почти рядом, голова к голове. Их разделяет лишь порог высотой в локоть и шириной в полтора локтя. Никаких следов взлома двери не обнаружено. Ключа в замке не обнаружено.

Приблизительная площадь камеры — 10x12 локтей. Стены, пол и потолок — каменные. Потолок сводчатый, весьма неровный, у стен не превышает четырех локтей. По свидетельству специально допрошенного дружинника Поползня из бывшей глыбозерской дружины (который, как утверждалось, в юности участвовал в строительстве башни и обустройстве ее подвалов), в данной камере изначально не создавалось, да и теперь, очевидно, не обустроено никаких потайных дверей или люков. Вентиляционный ход узкий. Ни один из камней в стенах не выглядит расшатанным, фальшивым или подозрительным. Симптомов недавнего применения сколько-нибудь сильнодействующей магии, по свидетельству наследника Зверки, не обнаружено (двукратное тестирование семенами Белорьяницы Остролистной, проведенное по алгоритму Браздогона Черновежского из книги „Волховник“, не показало наличия желтушной суры, гамма-тщеславия и других следов активного выброса пси-материи в воздух).

У „дальней“ стены (справа от входа) находится неширокая, но довольно длинная деревянная скамья для охранника, над скамьей в каменной стене два крупных гвоздя для навешивания одежды. Здесь же между камней выбита небольшая щель, в которую вставлена лучина, почти полностью прогоревшая на момент осмотра. У противоположной, „ближней“ стены (слева от входа) — небольшое количество сена, очевидно, служившего ложем для заключенного. Неподалеку от сена, в самом углу — плошка с едой для пленника.

Никаких посторонних предметов на полу, стенах или под потолком камеры не обнаружено за исключением нижеследующих: под скамьей охранника Кожана на полу найден 1) шнурок кожаный с нанизанными на него отрезанными ушами песиголовцев (4 шт.) и одним отрезанным ухом боевого дива, кроме того, 2) пучок среднего размера липовых лучин, стянутых вервием, а также 3) небольшая пастушья дудка. По весьма тщательном изучении находок сколько-нибудь выраженных магических свойств и функций не установлено Повторный тщательный осмотр сена на предмет спрятанных орудий, амулетов, татраньских жуков, пучков разрыв-травы или других волшебных вещей положительного результата не дал.

Вмурованное в стену железное кольцо радиусом в четверть локтя, к которому обычно крепятся железа заключенного, следов постороннего воздействия — механического или магического — не хранит. К кольцу по-прежнему накрепко приделана железная цепь. Ранее цепь имела на другом своем конце железный ошейник с замком. Этот ошейник и был надет на пояс заключенного (надеть его на шею малорослого горбуна было затруднительно). Упомянутая цепь оборвана на одиннадцатом звене — судя по всему, обрублена топором либо мечом. На одном из камней неподалеку от стены очевидны светлые выщербины от лезвия — скорее всего от перерубания цепи. Обрывков веревочных пут, стягивавших руки пленника за спиной, не обнаружено. Продолговатый лоскут небеленой холстины, ранее заузленный у пленника на затылке и зажимавший ему рот, найден в углу камеры неподалеку от плошки с едой.

На камнях стены вблизи вмурованного кольца на уровне пояса взрослого человека неглубоко, неровно и, видимо, наспех нацарапан сильно упрощенный вариант ворожейного символа „Вия-Усобица“, соответствующего призывному имени богини Крамолы, младшей племянницы Сварога».

* * *

Напрасно Старцев так нервничает, вздохнул наследник Зверко. Совсем не бережет свои аристократические нервы. Всего три дня крутится в этой древнерусской мясорубке, а уж раздергался: раздраженно вскакивает, размахивает руками — ну очень большой начальник стал… Чистый князь. Шагает, как на ходулях. Благородный и вспыльчивый — как раз то, что нужно моей дурочке Руте…

Спокойно, оборвал себя Зверко. Не надо скрежетать зубьями. Рута — всего лишь глупая барышня. Ей кажется, что она влюблена. Пустые девичьи мечты.

— Нельзя терять ни минуты, — говорил Вещий Лисей, раздраженно шагая по полутемной камере и размахивая трескучей, едва тлеющей лучиной. — В конце концов, не важно, как Плескун сумел освободиться. Важно, где он находится сейчас. Надо действовать!

— А что ты предлагаешь? — поинтересовался наследник, лениво разглядывая царапины на камне. Вия-Усобица, одноглазая ведьма Крамола. Изображается в виде крылатого клина, вбитого в живое дерево.

— Я предлагаю: немедленно в погоню! — князь Лисей взмахнул тонкой кистью; оранжевый огонек лучины прочертил решительную кривую в полумраке. — Карла не мог далеко уйти. (Еще взмах, огонек лучины мигает голубовато.) Надо оцепить район. Поднимай своих бандитов, Данила!

— Меня зовут Зверко, — тихо напомнил наследник.

— Да брось ты, любезный! — Князь отмахнулся желтым огоньком. — Все свои. Я спрашиваю, сколько удальцов ты можешь поднять прямо сейчас? Чтобы оцепить Глыбозеро хотя бы на два поприща в радиусе?

— Нисколько, — улыбнулся Зверко. — Никакая сила не поднимет их в бой. Надо ждать часа три-четыре. Парни отдыхают. Считай, что на текущий момент у меня нет войска.

— Проклятие, — простонал Лисей. — Никакой воинской дисциплины.

— Можешь напрячь своих дисциплинированных катафрактов, — добродушно предложил Зверко.

— У меня нет катафрактов! — Лисей болезненно дернулся. — Из тридцати осталось только девять. Плюс десятник Неро. Остальных похоронили сегодня утром. Пока ты спал, я помогал копать могилы…

— В этом смысле мне проще, — грустно согласился Зверко — Моих обормотов хоронить не надо. Свалил в кучу, облил каменным маслом — и жди, пока прогорит…

— Что же делать!? Надо оцепить местность…

— Да стоит ли оцеплять — Зверко пожал плечами — Плескун не станет убегать среди бела дня. У него больные ноги. Скорее всего Затаился где-нибудь среди развалин. Лежит себе, как ворох старой тряпки, и ждет ночи. А ночью его заберут…

— Эвакуируют? — Лисей выпрямился, глядя в упор. — Прилетят вертолеты от Сварога и возьмут горбуна на борт? Так?

— Почти. У них там есть кому прилететь. Плескун ждет ночи. Он не дурак. Вокруг сотни наших людей. Кроме того, он прекрасно знает, что при солнечном свете я мгновенно засеку его в движении. Хотя бы с помощью ворона…

— Серьезно? Ты умеешь использовать своего ворона в качестве ищейки?

— В книге «Вранограй» есть целый раздел. Нужно дать птице клочок ткани, проникнутой запахом беглеца…

— Изрядно вы начитались волшебных книг, любезный Данила, — поморщился Лисей. — Однако… не исключено, что Плескуна уже эвакуировали. Судя по всему, наш пленник ухитрился нацарапать магический символ и вызвать на выручку очаровательную леди Крамолу…

— Ага. Крамола прилетела, притворилась шамаханской царицей и заставила охранников порешить друг друга, — усмехнулся Зверко.

— Напрасно смеешься, — хмыкнул Вещий Лисей. — На то и богиня усобицы, чтобы ссорить союзников… Потом богиня освободила Плескуна от кандалов — и вынесла на свободу.

Наследник Зверко устало прикрыл веки:

— Это невозможно, Алеша. Никаких богинь тут не было. У этих тварей особый запах, кисло-сладкий. Они выделяют аромат тщеславия, который держится в воздухе очень долго, несколько суток. Несозревшие семена Белоярицы должны на этот запах реагировать и разбухать. Видишь, они по-прежнему маленькие и сухие. Это как лакмусовая бумажка.

— Хорошо, богини не было. Тогда как ты объяснишь все происшедшее, любезный Данила? — с плохо скрываемой досадой поинтересовался князь Лисей. Нервно раздергал ремешки, стащил с головы шлем. Темные волосы смешно топорщатся на висках. — Если не было божественного вмешательства, как горбуну удалось бежать? Из каменного мешка — безоружному, раненому и слабому? Неужто он и впрямь управился собственными силами? Загипнотизировал охранников… и натравил друг на друга?

Наследник Зверко, сутулясь под сводчатым потолком, склонился над трупами. Несколько мгновений молча водил лобастой головой влево-вправо, переводя взгляд с одного тела на другое. Наконец покосился на князя Лисея:

— Допустим, Плескун успешно зомбировал Кожана. Несчастный Кожаня, как лунатик, бросился на Сергиоса и с первого удара прикончил его. Однако и Сергиос не лыком шит. Успел выдернуть меч и принять Кожана на лезвие. Оба рухнули. Сергиос помер сразу, а Кожан перед смертью вдоволь наползался по камере — отсюда кровавые полосы на полу.

— Да не могло этого произойти! — воскликнул князь Лисей и с хрустом затушил свою лучинку о каменный пол. — Не могло! Берубой предвидел такой сценарий. Поэтому с самого начала жестко потребовал: рядом с пленником будет только один сторож — Кожан!

— А Сергиос?

— А Сергиосу я приказывал запирать Кожана в камере вместе с колдуном. Запирать дверь снаружи, понимаешь?! После этого Сергиос поднимался на самый верх лестницы, чтобы охранять внешнюю дверь на выходе из башни.

Зверко хмыкнул. Склонившись, потрогал пальцем изрубленный клинок в мертвой руке Кожана.

— Неувязочка получается, — сказал он наконец. — В таком случае, Сергиос должен валяться мертвый наверху лестницы. А он здесь, внизу. Что заставило беднягу спуститься?

— Ты прав, любезный, — сказал князь Лисей — Что-то принудило Сергиоса спуститься. Он имел право сойти вниз и отпереть дверь камеры только в двух случаях…

— Первый случай, разумеется, — это шум в камере. А второй?

— Если слуга принес еду для пленника.

— Еду… — задумчиво протянул Данила. И покосился на плошку в углу.

— Кто приносит еду и как часто? — быстро спросил он.

— Пищу приносит служанка, славянская невеста одного из моих катафрактов, — ответил князь. — Очень милая девушка. Я повелел кормить пленника на рассвете, в полдень и на закате.

— Следовательно, последний раз пищу приносили рано утром. Около пяти часов назад. Гм. Как я вижу, горбун к ней и не притронулся. — Наследник задумчиво почесал спину под рубахой. — Пять часов назад служанка спускалась сюда в сопровождении Сергиоса — и все было в порядке?

— Да. Еще час назад мне доносили, что катафракт Сергиос жив, здоров и бодро отзывается патрульным сторожам из-за запертой двери.

Зверко стоял молча, в упор глядя на плошку. Князь Лисей еще раз прошелся из угла в угол, хрустнул пальцами и тряхнул головой, будто собираясь с мыслями.

— Еще час назад Сергиос был жив, — пробормотал он. — Стало быть, побег Плескуна произошел совсем недавно, в течение последнего часа. Ясно, что девушка, приносившая еду за четыре часа до побега, здесь ни при чем.

Князь достал платок и вытер повлажневшее лицо.

— Предлагаю версию. Итак, пять часов назад пленнику приносят завтрак. Однако Кожан склонен еще немного подремать и потому решает пока не развязывать колдуну рот для завтрака.

— Угу. Это похоже на Кожана, — невесело улыбнулся Зверко.

— Кожан дремлет еще часа четыре, а связанный Плескун сидит на цепи, не в силах дотянуться до плошки с остывающей едой. Все это время невредимый Сергиос бодро отвечает на оклики часовых из-за запертой двери. Наконец, примерно час тому назад, Кожан, выспавшись, решает все-таки развязать горбуну рот, чтобы тот мог позавтракать. Вместо трапезы горбун начинает…

— Провоцировать Кожана!

— Точно. У него ведь открыт рот! Предположим, Плескуну это удается. Разозленный Кожан бросается на Плескуна и начинает избивать его. Заслышав шум, сверху спускается Сергиос Псуми. Он отпирает дверь и видит страшную картину: Кожан пытается задушить драгоценного пленника. Сергиосу приходит в голову мысль, что Кожан сознательно пытается устранить плененного «языка». Катафракт решает нейтрализовать Кожана, чтобы впоследствии прояснить свои подозрения. Так начинается схватка между охранниками…

— Да. Бредятина полная, — хмыкнул Зверко. — Два здоровых мужика, будучи прекрасно осведомлены о подлых способностях гнома, позволяют так легко себя провести! Как Плес кун сумел так раззадорить Кожанушку? Вспомни, ведь это был совершенно отмороженный парень, глыба-человечище… И все-таки Плескун замутил ему мозги?

Лисей внимательно посмотрел на наследника:

— Плескун — очень сильный гипнотизер. Он мог сладить даже с Берубоем…

— Жаль Кожана, — негромко молвил Зверко. — Какой боец был… Камень. Невелик ростом, зато в жилах — железо. И как его убили одним ударом, не пойму… Запросто, как барана закололи…

— Да и Сергиос мой — тоже не хлюпик был, — заметил князь Лисей. — Посмотри: рост почти два метра, под Медовой дрался как лев… А убили с одного удара. Он даже не прикрылся, не оказал сопротивления! Будто спал…

Зверко склонился над телом.

— Странно, — сказал через минуту негнущимся голосом. — У него удивленные глаза.

Князь Лисей не стал смотреть, отвернулся.

— И еще одна странность, — пробормотал Зверко. — Почему Сергиос лежит головой к порогу? А ноги его на две ступеньки ниже головы! Такое впечатление, будто он…

— Скатился по лестнице? — вздрогнул князь.

— Именно. Его ударили не здесь! Не возле порога. Его ударили наверху лестницы!

— Ну конечно! — Лисей всплеснул руками. — Мы с тобой полные идиоты: забыли про плащ! Плащ Сергиоса! Плащ с пятнами крови! Помнишь, он лежал наверху, на середине лестницы!

— Плащ, белый плащ… греческий плащ с вышивкой… — быстро прошептал Зверко, тиская пальцами гудящие виски. — Стоп! У твоего Сергиоса не было плаща. Сегодня утром, когда мы ходили на первый допрос, я запомнил рваную прореху. Да, точно. Доспех на спине Сергиоса был рассечен, будто от удара саблей! Я еще подумал, что если бы удар пришелся чуть выше, в плечо… Короче, не было у него плаща.

— Значит, плащ — чужой? — воскликнул князь Лисей.

— Ну да, — ухмыльнулся Зверко.

— Здесь кто-то был! Кто-то четвертый! Кроме Плескуна и двух охранников! — задыхаясь, прошептал князь. — Срочно созвать всех и узнать, чей плащ! Господи! Кто-то из моих греков?

— Видимо, так. У тебя в дружине — предатель.

— Вовсе не обязательно! — жарко возразил Вещий Лисей, поспешно разглядывая плащ при слабом огне лучины. — Этим плащом мог завладеть любой славянин. Его могли снять с мертвого тела на поле брани… Самый обычный плащ, боевой, поношенный, с банальными украшениями… Орнамент ничуть не примечателен… Впрочем, я могу созвать катафрактов и выяснить…

— Не надо ничего выяснять, — вдруг глухо сказал наследник. Голос его не дрогнул, но глаза остановились, в упор глядя на белую ткань в руках князя, на красивый серебристый узор, на огненных львов, на лилии и виноградные лозы… На ржаво-коричневое пятно, похожее на крошечную кривую пятерню с длинными когтями… — И созывать никого не надо. Это плащ твоего десятника Неро.

* * *

Очень скоро, минут через пять, быстрые шаги Доримедонта Неро загремели вниз по подземной лестнице.

— Я начинаю подозревать, что Неро чем-то не угодил тебе, Данила… — поспешно, без улыбки прошептал князь Лисей. — Так настойчиво подводишь его под монастырь… Можно подумать, твоя феноменальная память позволила запомнить вышивку на всех плащах греческой дружины… И сейчас — вот по этому львенку — ты узнал плащ Неро?

— Я увидел не львенка, — устало и как-то грустно сказал Зверко. — Этих львов — целая стая на плаще любого греческого вояки. Видишь ли, князь Алеша… Я заметил рыжее пятно на плаще. Помнишь — когда факел дрогнул в руке Неро, горящей смолой плеснуло на плащ? Во время допроса… точнее, в тот момент, когда погиб Берубой…

— Пятно? Не припомню…

— Я отвечаю за свою память, — резко сказал наследник.

— Может быть. Я, впрочем, уверен: Неро здесь ни при чем. Пожалуй, я сам допрошу его. Паренек страшно гордый. Нельзя оскорбить его таким страшным подозрением…

Слова еще звучали под сводами каменной пещеры, когда на пороге появился молодой десятник Неро.

Он уже увидел — трупы возле порога… Замер, сутулясь под низкой притолокой и не решаясь перешагнуть через тело убитого Сергиоса. Медленно поднял голову. В полумраке не разглядеть лица — только видно, как прекрасный легкий доспех слегка заискрился в отсветах лучины, заиграл оранжевыми искорками. Видимо, десятник не стал надевать свой плащ, чтобы не путаться в широком подоле на ступенях темной лестницы.

— Любезный Неро, — произнес Лисей по-гречески. — Я вызвал тебя, ибо срочно понадобилась помощь. Наш пленник бежал, погубив обоих охранников.

Зверко сощурил глаза, наблюдая, как пальцы десятника быстро скользнули на рукоять всаднического меча.

— Мужайтесь, десятник. Наш добрый Сергиос Псуми мертв! — твердым искусственным голосом произнес князь Лисей. — Разумеется, вас никто не подозревает. Вы не раз сражались с Сергиосом плечом к плечу, спасая друг друга от смерти на бранном поле. Однако… в камере обнаружен плащ со следами крови… Это ваш плащ, Неро.

Руки, руки… Стиснули рукоять!

— Стоять спокойно! — рявкнул Зверко по-русски; десятник слегка покачнулся, ухватился за косяк…

— Спокойствие, Неро! Вы не виновны! — поспешно воскликнул князь Вышградский. — Сейчас важно узнать, как убийца раздобыл ваш плащ. Попытайтесь вспомнить: каким образом проклятый плащ мог попасть сюда, в камеру с двумя мертвецами?

— Прекрасно помню, — неожиданно ровным голосом сказал Неро. — После утреннего допроса я был в совершенном смятении. Казалось, что задыхаюсь. Я сорвал плащ с плеча и бросил на скамью…

— Вы оставили его? Утром, здесь? — быстро переспросил Лисей.

— Именно так, высокий князь. Поднявшись наверх из подземелья, я тут же вспомнил о плаще. Проклиная свою растерянность, хотел вернуться в темницу. Однако одумался. Стоит ли тревожиться из-за обычного плаща… Снова спускаться сюда, к страшному колдуну…

— Почему он не заявил о пропаже? — негромко поинтересовался Зверко. — Сразу не сказал?

Лисей не расслышал вопроса. Он уже все увидел, все понял — и принял решение.

— Ступайте, Неро, вы свободны! — торжественно произнес он. — Теперь я понимаю: коварный Плескун еще раз пытался нас рассорить. Он хотел, чтобы я подозревал собственного десятника Этому не бывать, клянусь моими катапультами! Ступайте, Неро, никому не говорите о случившемся. Злодей еще находится где-то поблизости, среди нас…

Видимо, Неро все-таки успел обидеться. Удостоив князя кратким движением головы, ничуть не похожим на поклон преданного слуги, молодой грек круто развернулся и почти бегом бросился вверх по лестнице.

— Возможно, ты прав, — заметил Зверко, когда шаги десятника стихли наверху. — Не исключено, что Плескун специально заляпал его плащ кровью и подкинул на лестницу. Однако… на всякий случай… я бы накрыл десятника колпаком. А вдруг сбежит?

— Глупости! — отрезал князь Лисей. — Мне до сих пор стыдно, что я усомнился в преданности Неро — пусть на несколько секунд… Подумать только: подозревать собственного десятника! Это уж точно психологическая диверсия. Отрава, посеянная в воздухе коварным Плескуном. Если так будет продолжаться… мы с тобой тоже начнем подозревать друг друга!

— Тебя я не подозреваю, — спокойно сказал Зверко. — А десятник твой — странный. Неуравновешенный. Идеальный объект для психической атаки…

— Ну подумай сам, Данька! — не без горячности возразил князь. — Зачем десятнику освобождать Плескуна? Ради чего? Наконец, как бы Неро проник сюда? Ведь я лично отдал Сергиосу строжайший приказ: не открывать никому дверь в башню!

— Ну-у… — протянул Зверко. — Пожалуй, именно у Неро все-таки был шанс заставить Сергиоса отворить дверь. Все-таки Неро — непосредственный начальник Сергиоса.

— Мой собственный десятник убивает подчиненного, чтобы освободить языческого колдуна! — раздраженно произнес Вещий Лисей. — Невозможно! Единственная улика против Неро — это плащ. Вспомни, в каком ужасном состоянии мы были после допроса. Можно было забыть что угодно. И если Неро действительно позабыл плащ еще утром, этот плащ мог достаться другому человеку. Например… Кожану! Кожан легко мог присвоить заморскую вещь! Ведь мог?

— Еще как мог, — кивнул Зверко. — Но тогда… каким образом плащ оказался на середине лестницы? Получается, что Кожаня выходил из камеры наверх?

Князь Лисей вскочил с лавки:

— Правильно! Схватка была не внизу, а на середине лестницы!

Скрипя доспехами, он поспешно приблизился к телу катафракта.

— Посмотри, какая рана в груди Сергиоса! Удар нанесен как бы сверху вниз, под углом, видишь? Вошел под самой ключицей, а погрузился гораздо ниже…

— М-да. Так не проколешь в обычной схватке. Должно быть, убийца сидел верхом на лошади… — осклабился Зверко.

— Убийца не сидел на лошади. Убийца просто стоял на несколько ступеней выше Сергиоса! — тонко улыбнулся Лисей. — Предположим, что зомбированный Кожан, обрубив цепи Плескуна, постучал в дверь. Сергиос спустился, открыл замок ключом. Не заметив неладного, он пропустил Кожана вперед себя на лестницу. Кожан поднялся до середины, а потом… внезапно развернувшись… ударил Сергиоса сверху! — Князь Лисей резко крутанулся и пробил тонкой рукой воздух, будто проколов невидимого противника шпагой.

— Неглупо, — согласился наследник.

— А потом… Кожан вытер плащом свой окровавленный меч. — Вещий князь указал на тяжелый и чудовищно длинный клинок ореславской ковки, зажатый в мертвой руке Кожана.

Бросился к лавке, схватил смятый греческий плащ, быстро развернул…

— Так я и думал. Пятна характерные: узкие кровавые полосы расходятся лучами в стороны, звездообразно… Кровь не просочилась из раны… Он правда вытер клинок, Даня.

— Довольно глупая идея: вытирать кровь собственным плащом, — усмехнулся наследник.

— Не забывай, что это плащ Неро! Наверное, Кожан сообразил, что греческий плащ на месте преступления скорее запутает следствие…

— Однако… Как можно видеть, Кожаня плоховато протер лезвие, — заметил Зверко. — Весь клинок в кровище.

— Наверное, это уже другая кровь. Кожан дрался еще с кем-то, уже после смерти Сергиоса, — неуверенно произнес Лисей. Он помолчал немного, потом обернул растерянное лицо: — Может быть… убив Сергиоса на лестнице, Кожан снова спустился в камеру, и здесь… Плескун спровоцировал его на самоубийство? Охранник прянул на собственный меч?

— Ага, — кивнул наследник. — А перед этим сам себе ссадил бровь и вырвал половину бороды. Смешно.

— Значит, Кожана успел ударить Сергиос. Еще на лестнице! И вырвать клок волос из бороды. Видишь, у Сергиоса тоже меч в крови! Все-таки была схватка!

— Предлагаю другой вариант, — серьезно сказал наследник. — Итак, Кожан внезапно и подло ударил Сергиоса на лестнице. Но после этого сознание Кожана резко прояснилось. Чары почти развеялись, это бывает. Смерть союзника-грека отрезвила моего мужичка, и он ужаснулся. Кинулся обратно в камеру, чтобы честно захомутать Плескуна обратно. А Плескун-то уже освобожден от кандалов! Ведь глупый Кожаня собственноручно обрубил цепи еще до убийства Сергиоса… И вот, вбегая в камеру, Кожаня… напарывается на удар мечом!

— Каким мечом? — иронично поинтересовался Лисей. — Откуда у Плескуна меч?

— От верблюда! — Зверко блеснул желтым взглядом. — От мертвого Сергиоса. Смотри: после удара бедолага Сергиос скатился вниз по лестнице к самому порогу камеры. Скатился вместе с собственным мечом, который так и остался в ножнах на поясе! Плескун этот меч выхватил — и всадил в Кожана. Понял идею?

— То есть… мертвое тело скатилось под ноги Плескуну раньше, чем Кожан опомнился и спустился по темной лестнице! — выдохнул потрясенный князь. — Плескун встретил Кожана во всеоружии… А потом карлик вложил меч, обагренный кровью Кожана, — обратно в мертвую руку Сергиоса!

Князь сжал кулаки и возбужденно прошелся взад-вперед вдоль стены. Резко обернулся:

— Коварный старик! Неужели так тонко рассчитал алгоритм действий?!

— Одного не пойму, — вздохнул Зверко. — Зачем Плескуну хитрить? Зачем вкладывать меч в руку Сергиоса, как будто это Сергиос убил Кожана? К чему эта инсценировка? Пачкать железки в крови, вкладывать в руки мертвякам… Почему не убежал сразу, не теряя времени?

— Потому что он профессионал, — серьезно сказал князь. — Мастер наваждений. Он просто не умеет иначе. Это страсть, мания…

— Он мудрил не от хорошей жизни. — Зверко мотнул головой. — Плескун что-то скрывал. Почему-то гномик не хочет, чтобы мы знали, как все было на самом деле…

— А все из-за того, что горбуну развязали рот… — поморщился вещий князь. — Напрасно Кожан снял с него повязку. Лучше бы пленник просидел весь день голодным…

Он рассеянно подошел к плошке, по-прежнему стоящей в углу. Пожал плечами:

— М-да… Плескун даже не притронулся. Как только ему развязали рот, он стал говорить! Сразу начал свою атаку…

Наследник Зверко, сидевший на лавке у противоположной стены, нехотя поднял голову:

— Что там такое?

— В смысле?

— Ну, в плошке. Что там?

— Еда.

— Я понимаю. Что именно?

— Какая разница. — Алексиос раздраженно всплеснул руками. — Каша или щи, откуда я знаю. Бурда какая-то…

— Ну так посмотри, — тихо сказал Данила. — Раз уж ты там стоишь…

Высокий князь Лисей Вещий поморщился, нагнулся и взял плошку в руки.

Взял — и замер…

— Что?! — Зверко вскочил на ноги. Лисей не ответил. Так и не разогнувшись, стоит и держит миску с тюремным завтраком.

— По меньшей мере жареные скорпионы. Или драконье сало, — раздраженно пробормотал Зверко, подступая на шаг. — Ну скажи наконец! Что за еда-то?!

Кажется, князь Лисей немного оттаял. Глаза загадочно блеснули.

— Милый Даня… — прошептал он. — Не важно, какая именно еда. Важно, что она… теплая.

— Теплая?! — Наследник прыгнул вперед, выхватил миску, поспешно погрузил пальцы в темноватое месиво… — Точно. Даже остыть не успела.

— Хе-хе, — произнес князь, медленно закладывая руки за спину. — Эту миску не могли принести пять часов назад… Кто-то четвертый был здесь совсем недавно. И принес еду раньше установленного срока!

— Не Плескун, не Сергиос, не Кожаня… — пробормотал Зверко, машинально облизывая жирные пальцы.

Теперь понятно, зачем Плескун хитрил. Он… скрывал от нас Четвертого.

— Точнее — Четвертую, — поправил Зверко с прежней странной улыбкой.

— Не понял?..

— Девка. Подружка твоего катафракта.

Князь Лисей прищелкнул пальцами:

— Ну вот. Не обошлось-таки без бабы.

* * *

Тупик, снова тупик. Яркие черные брови, носик явно крупноват, быстрые испуганные глазки в густых ресницах. Даже здесь, на Руси, среди доброй тысячи светловолосых женщин юный катафракт Кириллос Мегаллос ухитрился найти себе маленькую, крепкую, широкобедрую и плоскогрудую брюнеточку, похожую на поджарую кошку, обитающую в теплом приморском городе. И правда ведь, на гречанку похожа. На амфору: широкий расплывшийся низ, тесная детская талия, тонкие ручки. Откуда в Залесье такие гены? В десятом-то веке?

— Итак, ты отрицаешь, что приходила сюда вторично?! — в очередной раз спрашивает князь Лисей. И медленно думает: тупик, тупик. Глупышка ни при чем.

Глупышка в ужасе косится на темные каменеющие трупы, дрожит и мямлит нечленораздельное. Ее возлюбленный, измыленный, взбудораженный Кирюша, топчется сзади, пыхтит, роняет вздохи и капли холодного пота:

— Высокий князь… Она была со мной все утро… Она не могла… Такая милая, честная девушка!

— Все, все, хватит, — морщится наследник Зверко. Вяло оборачивается к князю: — Деваха совсем никакая. Пробка. Не думаю, что эта дурища приходила освободить Плескуна. Ты что, не видишь, что они с твоим красавцем Кирюшей все утро ласкались где-нибудь в наспех обустроенном шалашике. До потери пульса Как машинки Зингера.

— Тогда кто? — Вещий Лисей чуть зубами не скрипнул с досады. — Кто принес плошку с едой? Мираж? Фантом? Сам Чурила Пленкович в женском обличье?

Досадливо покосился на подозреваемых:

— Вы еще здесь, дети мои? Ступайте, ступайте. Прирожденные убийцы…

Детки, шалея от ужаса, обламываясь на крутых ступеньках, бросились на выход.

* * *

— Итак, метод «шерше ля фам» не сработал, — сказал князь. — Кто же Четвертый? И почему Сергиос впустил его в башню? Может быть, Сварог все-таки запустил какого-нибудь фантома? Моего двойника?

Наследник Зверко молча слушал.

— Четвертый вошел с миской каши. — Лисей запрокинул задумчивое лицо к потолку. — Он не стал убивать Сергиоса сразу, на лестнице. Иначе расплескал бы всю баланду из миски — а этого, как мы видим, не произошло. Убийца спустился в подземелье к Плескуну. Сергиос запер за ним дверь…

— После этого Четвертый бросился на бедного Кожана и замочил матерого бандита с волшебной легкостью, — тихо сказал Зверко. — С одного удара.

— А потом Четвертый разрубил Плескуну цепь… Нет, сначала развязал ему рот…

— Ага. И вот тут-то Плескун посоветовал Четвертому оттащить тело Кожана в дальний угол. Чтобы твой Сергиос его не заметил, выпуская Четвертого из камеры. Кровавые полосы на полу видны от двери?

— Нет.

— Ну вот. Четвертый постучал в дверь камеры. Сергиос спустился со своего поста наверху лестницы. Выпустил Четвертого…

— И уважительно пропустил его вверх по лестнице.

— Точно так. Четвертый поднимался первым. На середине лестницы развернулся и — хоп. Сверху вниз под ключицу. А дальше все просто: отстегнул ключ с пояса Сергиоса. Отпер камеру. Разрубил цепь. Плескун вскочил и потребовал подтащить труп Кожана обратно к порогу — чтобы создать иллюзию схватки охранников. Потом вынул оба меча из ножен убитых охранников и испачкал их в крови. Вложил мечи в руки убитых. И — деру.

— Неувязочка выходит, — помолчав, вздохнул Данила. — Первую тарелку с едой принесла девица, еще утром. Вторую тарелку принес Четвертый. Вопрос: почему на полу только одна тарелка?

— Ну, здесь все просто, — быстро ответил князь. — Плескун взял вторую плошку с собой, чтобы замести следы Четвертого. Но тут он сделал ошибку. Схватил пустую миску.

— Конечно! Кому охота засовывать себе за пазуху целую тарелку горячей каши, — хмыкнул Зверко.

— Вот именно. Плескун не учел, что еда в оставшейся плошке не успеет остыть к нашему приходу.

— М-да… Плескун изо всех сил старался, чтобы скрыть от нас присутствие Четвертого. Видимо, этот Четвертый — очень интересная личность. Все-таки придется оцеплять местность. Только искать надо не маленького старичка с бородой. А большого рослого дядьку с мечом на поясе и с плошкой за пазухой.

— И с большим мешком на плечах…

— Мешком? Почему мешком?

— А где, по-твоему, он спрячет Плескуна?

* * *

Ужасно тесный коридор. Слава Богу, скорей бы на свежий воздух… Лисею казалось, будто он уже чувствует особую тошнотворную сладость разложения в затхлом воздухе подземелья. Теперь трупы остались внизу. Князь и наследник Зверко медленно, тяжело поднимались наверх по высоким ступеням, невидимым во мраке. Зверко вслух подсчитывал, сколько людей нужно поставить в копье, чтобы перекрыть тропинки и реки вокруг Глыбозера.

Тесный, тесный коридор, думал князь Лисей. В темноте легко оступиться — загремишь так, что только кости собирай. Плечами отираешь стены, голову приходится пригибать…

— Стоп, — вдруг сказал он. — Данька, погоди.

— Что?..

— Постой. Представь, что ты — Четвертый.

— Угу. Очень смешно. Тогда ты — Сварог.

— Да нет, ты не понял. Предлагаю следственный эксперимент. Ты — Четвертый, а я — Сергиос. Я пропустил тебя вперед и поднимаюсь чуть позади. Ты хочешь ударить меня мечом. Сделай это.

— Я-то сделаю, ты ж знаешь, — усмехнулся в темноте Данилин голос. — Только Руту жалко. Плакать будет.

— Ничего-ничего. Давай, дерзай. Ударь меня своим знаменитым мечом.

Зверко медленно потянул клинок из ножен, веско болтавшихся за спиной. Тук. Рукоятка уперлась в потолок.

— Не торопись, — сказал князь Лисей. — Присядь на ступеньки.

Он присел, извлек. Мутная струя металла чуть заметно пробелела в темноте, упираясь острием в потолок.

— Да. Ты прав. Рушится наша версия, — кивнул наконец Данила. — Особо мечом не повертишь в такой тесной норе. Как у негра в кишечнике. Даже если вытаскивать не из-за спины, а из обычных ножен, которые на поясе, — ни хрена не получится.

Они сидели на ступеньках, один пониже другого.

— Получается, что подлого удара на лестнице быть не могло, — вздохнул князь. — Не хватает места, чтобы вытащить клинок из ножен. А заранее, еще в камере, Четвертый не мог обнажить меча — это вызвало бы законное удивление Сергиоса. С какой стати Четвертый вышагивает ему навстречу с обнаженным мечом…

— Обидно. — Зверко сплюнул. — Рушится наша версия.

Тут… вещий мудрый князь Лисей вздрагивает. Молча выскваживает свой короткий греческий меч и протягивает Даньке.

Пауза.

Разные мысли звенят в голове наследника. Он молчит и смотрит в упор на смутно дрожащий перед глазами базиликанский клинок.

— Ты был прав, — грустно говорит князь Лисей. — Четвертый — грек. Я скажу тебе больше. Он всадник. Потому что только всадники носят укороченный меч на поясе. Более длинный меч — боевой — пристегивается отдельно перед походом. К седлу. А обычно всадники носят в отличие от пешцов более легкий и удобный рыцарский гладий — вот такой, как у меня.

— Гм. Не так уж много у нас на Руси коротких мечей, — хрипло сказал наследник. — Не кинжалов, а именно мечей. Круг поиска существенно сужается, князь Алеша.

— Сужается предельно. Подозреваемых можно практически перечесть по пальцам. К сожалению, у меня осталось не так мало живых всадников.

— Тем более таких, которых беспрекословно слушался бы старый добрый катафракт Сергиос…

— Неро. Все-таки Неро, — простонал князь Лисей.

МЕНТАЛЬНЫЙ КАМНЕМЕТ

Это был настоящий трибунал. Стыря предоставил наследнику Зверке свой походный шатер: дорогая вышивка, кисти, подушки… Снаружи — скрип переминающихся сапог, бряцание оружия: ярыги пробудились, кинулись наперебой охранять ставку командования. Внутри, под высоким натяжным пологом на ременчатых стульях, полукругом расставленных вдоль стен, — первые лица залесской хунты. В центре, темной глыбой ржавеющего железа — сам наследник Зверко, княжич Властовский; за спиной у него прекрасная телохранительница Псаня, дочь Желтого пса (темно-голубая сталь в ножнах, светло-голубая — во взгляде). По правую руку, сильно сутулясь и не глядя по сторонам, неподвижно сидит грустный, раздавленный князь Лисей Вещий. Черные круги под глазами, молчит. Старый царь Леванид, многомудрый властитель Алыберии, кутаясь в пестрый халат восточного купца, невесело поглядывает из-под седой нахмуренной брови, морщится и говорит что-то молодому арбалетчику с роскошным опахалом в руках: душно в шатре. Душно и грозно. Судят предателя, вчерашнего верного друга.

Княжна Рутения Властовская замерла на своей табуреточке, как испуганная птичка на ветке: рыжий костер косичек жестоко погашен серым платком, только слабые теплые отсветы изредка падают на плечи, на серебристую чешую тонкого доспеха. Носик неприлично покраснел, синие глазки горькие-горькие: ах, как все грустно… Такой мальчик симпатичный, и такой ужас, просто ужас! Рядом, ерзая на низкой скамеечке, младший атаман Стыря нервно грызет скользкий кончик светлого оселедца, перебирает в руках трофейные сорочинские четки. Злобно искоса поглядывает на подсудимого…

Да, это совсем другой Неро.

Спокойная, трескучая, тридцатиградусная ненависть в карих глазах. Странно смотрится светлый хитон без оружной перевязи: длинный смятый подол похож на юбку. Руки за спиной держит, будто они связаны… Не стали его вязать, ни к чему это: бывший десятник и не думает удирать. Смотрит дерзко, словно его терзать собираются. Старательно задирает голову. Скоро небось и шея заболит, раздраженно думает наследник.

Наследник Зверко неторопливо, подчеркнуто медленно поправляет вышитую подушечку под кольчужным задом. Оглядывается: ладно, делать нечего. Пора начинать. Князь Лисей ловит желтый взгляд наследника, поднимает темные ресницы. Со вздохом поднимается с места. Говорит негромко.

— Десятник Неро. Вы обвиняетесь. В убийстве катафракта Сергиоса Смелого…

Сдавленный, жесткий, бледный как гибель, катафракт Спиридон по прозвищу Поликало стоит на посту, слегка покачиваясь, у выхода из шатра с голым гладием в руке. Хочется ему зажать уши: страшно слышать такое. Про любимого десятника!

— …Обвиняетесь в убийстве Кожана-нережанина, вольного ярыги из куреня братьев Плешиватых. Вы помогли бежать опасному злодею Плескуну. Вы обвиняетесь также в крамоле на своего господина. Отвечайте. Преступали вы клятву верности князю Алексиосу Геурону?

— Не преступал.

Царь Леванид внимательно смотрит на подсудимого. Княжна Рута удивленно поднимает бровки, атаман Стыря звучно сплевывает на дорогие ковры.

— Не преступал! — блестя глазами, выкрикивает бывший десятник. — Высокому князю Алексиосу я буду верен до гроба!

Ненавидящий гордый взгляд в сторону Вещего Лисея:

— А тебя, самозванец, презираю. Ты можешь казнить меня, лицедей. Теперь я понимаю, откуда такой отвратительный акцент! И почему на коне ты сидишь торчком, как варвар! Почему вдруг, забывшись, начинаешь свободно говорить по-славянски… И вино ты не разбавляешь водой, потому что ты — варвар. Злобный азиатский маг с ужимками дешевого актера!

Князь Лисей вытирает влагу со лба, опускает серое лицо. Наконец произносит глухо:

— По законам номоканона вы… подлежите казни усечением правой руки и головы. По законам влажской сарыни вы подлежите казни… через утопление. По законам княжества Вышградского… тоже казни. Усечением головы.

Неро злобно жмурится, играют желваки. Он почти упивается моментом. Идиот, просто идиот, думает Зверко. Он хочет погибнуть как герой.

— Решается судьба десятника… бывшего десятника Неро, — говорит Вещий Лисей, его голос неприлично дрожит. — Первым говорит старейший. Прошу вас, государь…

Царь Леванид слегка кивает, передает слуге свой старый измятый серебряный кубок. Опираясь на руку ловкого чернявого арбалетчика, тяжело поднимается на ноги. Слегка поворотив красивую гривастую голову, окидывает членов военного трибунала медленным и почти властным взглядом из-под полуопущенных век.

«Ну вот, — раздраженно морщится Зверко. — А теперь прозвучит длинный кавказский тост».

— Вельможные господа! Дети мои! Если вы выйдете из этого прекрасного шатра и посмотрите в сторону озера, то увидите невдалеке мои железные камнеметы. — Леванид слегка улыбается губами, но брови его сурово сдвинуты к морщинистой переносице. — Эти совершенные орудия кидают тяжелые камни. Ни один человек не устоит, не выдержит под тяжестью таких камней.

Риторическая пауза. Слышно, как ветер стучит в полотняные стены шатра, хлопает снаружи стяжками и рваными тряпками ярыг.

— Теперь представьте, господа мои, что старый Плескун — это не просто маленький карл. Внешность обманчива! На самом деле это огромный и страшный камнемет, метающий тяжкие словеса неправды и раздора, усобицы и крамолы. Неудивительно, что бедный Доримедонт Неро не выдержал столь чудовищной атаки.

Слышно, как вздыхает Вещий Лисей. «Спокойно, — думает наследник Зверко, — без соплей. Тоже мне князь…» Рута кратко шмыгает носиком. А царь Леванид, поглаживая бороду, выдерживает еще одну паузу.

— Вражеский камнемет забросил в душу Доримедонта Неро очень маленький, но очень холодный камень. Это осколок черного Илитора. Бедный мальчик Доримедонт возомнил себя… э-э… протагонистом, то есть отважным героем, которому суждено спасти подлинного князя Геурона. Плескун разрушил мир в душе Доримедонта, поселив в ней семена сомнения. Сомнения и — самомнения. На горьком примере несчастного мальчика мы видим, какие страшные разрушения несет в наши души Чурилина ворожба. Чурила не просто несет камушек на Русь, он несет его в наши души… Опять философия, улыбается наследник Зверко. Сейчас он попросит нас всех покопаться в своих душах: а нет ли там маленького черного камушка-илиторчика?

— Плескун преподал нам страшный урок. — Голос Леванида звучит совсем тихо. — Теперь мы видим… Чурила порабощает даже самых преданных, самых близких людей… История Неро учит нас: нельзя переступать тонкую линию, линию греха. Не предавать друга, подчиненного, соратника — даже во имя очень высоких, внезапно прояснившихся целей. Эти цели — ложь, если для их достижения нужно убить, предать, согрешить…

«Псс-ссс», — тихо шипит кто-то рядом, у самого Зверкиного плеча. Это поляница Псанечка иронично морщит ровный носик. Упирает кулаки в тугие бедра, затянутые в кожаную броню. Псс-ссс. Что у нас сегодня: военный трибунал или проповедь благочестия?

— Нельзя жертвовать малым ближним человеком… Даже ради великого дальнего блага. — Желтоватый палец старого царя поднимается к небу и многозначительно подрагивает. — Поэтому я говорю вам, дети и други мои: простите бедного мальчика. Откройте ему путь к покаянию…

— Правильно-правильно, добренький дедушка! — вдруг вырвалось у растроганной Руты. Чуть не подпрыгивает на стульчике, молитвенно сложила ручки. — Надо быстренько его простить и всем помириться, правда?! Ведь правда?!

Дура дурой, болезненно-ласково думает наследник, глядя на синие глазки, влажно мигающие в тени порхающих ресниц.

— Он… такой миленький. Он же наш мальчик, наш! Нельзя же его казнить. Ну, может быть, немножко поругать, совсем чуток-пречуток?

Дура, думает наследник Зверко, отрывая горячий взгляд. Идеальная женщина. Она любит всех и жалеет всех. Кроме меня.

— Я не согласен, — твердо говорит он, упирая взгляд в слащаво-золотую крону заморской вышивки на шатровом потолке.

Быстрый шорох удивления… Царь Леванид, немного темнея лицом, кратко кланяется и опускается обратно в удобное кресло. Князь Лисей отрывает лицо от ладоней, быстро глядит на наследника. Но голос наследника тверд. Наследник знает, что говорит. Нельзя оставлять недобитого врага в тылу. Пусть даже этот враг нравится девочке Руте. Прощать нельзя.

— Десятнику я не доверяю, — говорит наследник. — Посадить в темницу, а там поглядим.

Князь Лисей прячет раненый взгляд. Снова поднимается с места, глядит вниз, на носки мягких греческих сапожек.

— Прошу высказаться остальных членов совета…

— Ой, можно?! Можно я?! — поспешно чирикает серебряный голосок. Превозмогая мощнейший позыв подпрыгнуть с табуреточки, княжна Рутения Властовская нетерпеливо елозит кольчужным задиком, растерянно-испуганно глядит на миленького братца Зверку:

— Братец, только ты не думай, что я непослушная! Я не хочу тебе перечить, честно-пречестно! Ты все верно говоришь, ты прав… Только я думала… а давайте мы его совсем ненадолго посадим в темничку, а потом — сразу выпустим, а?

И вертит носиком, моргает радостно распахнутыми глазами: вот ведь какую гениальную идею придумала!

— Ну на пару часиков только, а потом сразу-пресразу выпустим, вот! И тогда он обрадуется, что мы его простили, и ему стыдно станет, вот увидите! И он сам заплачет и больше не будет!

— Ты очень мудрая девушка, о прекрасная княжна, — внезапно улыбается царь Леванид. — Твое юное сердце подсказывает истину. Если мы помилуем бедного Неро, он увидит, что все его подозрения — ложь. Слезы стыда вымоют острые камни из души…

— Предателей не прощают! — вдруг взрывается нервный Стыря. Вскакивает, мотая мокрым оселедцем — факел малиновой рубахи вспыхивает яростно. — В куль да в воду! Чтоб другим не повадно!

И — все, все: замолк, быстро сел, ссутулился. Нахохлился и только глазами зыркает по сторонам: совсем с ума посходили князья-бояре… Предателя миловать задумали!

Липкую желеобразную паузу продавливает негнущийся голос Лисея:

— Ну вот, господа, такие дела… Царь и княжна просят милости. Наследник с атаманом — требуют казни… Два голоса против двух. Поскольку все, кроме меня, уже высказались…

— Не все.

Она вышагивает вперед, жестко стучит каблуками высоких сапог. Плотно поскрипывает черный кожаный доспех, туго сдавленный в поясе шипастой перевязью. Качается и бьется о тугую ягодицу тяжелый буздыхан, за кольцо привешенный к широкому ремню; гладкая мышца четко и ясно очерчивается на нежно-фарфоровой икре чуть пониже коротких серых штанов. Вот она вздернула нос, и светлые, легкие, краткие волосы, качнувшись, отхлынули от холодного белого лица. Неяркие губы дрогнули в насмешливой полуулыбке:

— Я, конечно, не царь и не княжна… Но тоже имею что сообщить уважаемым членам военного совета.

— Пс-с… Псаня? — удивленно и почти рассерженно смотрит наследник Зверко. — Ты чего, милая? Тебя кто приглашал?

— Мой муж был боевым магом. Я имею опыт борьбы с ворожбой, подавляющей волю. Хочу сказать.

Светлый взгляд — как дуло парабеллума. Девочка полностью владеет своей нервной системой, лениво позавидовал наследник.

— Говори, Псаня… — со вздохом произносит князь Лисей. — Теперь каждый голос в цене.

— Насколько мне известны приемы сварожьих колдунов, личность Неро разрушена полностью. Его психика подверглась ковровой бомбардировке…

— Забавная лексика… — вздрогнул князь. — Непривычно слышать из уст средневековой поляницы…

— Это не я говорю, — вежливо склонив голову набок, Псанечка приобнажает в улыбке пару верхних зубов, белых и ровных. — Сейчас говорит хозяин.

— Хозяин?

— Да, господа. — Она слегка поклонилась, в глазах блеснула острая гордость. — Мое настоящее прозвище — вила Шнапс. Я — первоявленный аватар божественного вдохновения моего хозяина, Траяна Держателя. Слова, которые вы слышите, произносит мой повелитель.

Хрустя черной кожей и стальными костями, она сладко расправила плечи. И добавила, чуть покраснев от тщеславной сладости:

— В настоящий момент он управляет мною в ручном режиме.

Немая сцена длилась недолго. Первой очнулась, разумеется, княжна Рутения:

— Ой, ну вот! Я так и знала! Мужик с титьками!

— Гм, — сказал наследник Зверко и прикрыл глаза, медленно размышляя.

— Очень приятно, фрау Шнапс! — Князь Лисей радостно всплеснул руками. — Очень рад! Стало быть, ваш хозяин — жив?!

— Мой хозяин бессмертен, — сухо заметила первоявленная вила. — Он подключился около десяти минут назад. Хозяин выслушал все ваши аргументы — и теперь готов вынести свою окончательную резолюцию…

— Гм, — повторил Зверко, не раскрывая глаз.

— Стеня, ты нас слышишь? — несколько недоверчиво поинтересовался князь Лисей, пытаясь заглянуть в ледяную голубизну арийского взгляда.

— А мы думали, тебя замочили, — хмыкнул Зверко.

— Это была ложь. Я полностью контролирую ситуацию, — медленно, будто прислушиваясь к приятному звону в собственной голове, произнесла Шнапс. Она совершенно замерла, полуприкрыв светлые ресницы. — Я рад снова общаться с вами, парни.

— Значит… Плескун лгал про твою гибель? — Князь Лисей, очевидно, почувствовал себя лучше.

— Плескун не лгал. Он… говорил кривду. Типичная кривда — это ложь, которая с одной стороны заточена под самую острую правду. Но только с одной стороны.

— Как поживает некто Дойчин? — поинтересовался Зверко. — Он действительно пытался тебя вырубить?

— Опасность миновала… — неопределенно улыбнулась Шнапс. — Даже Берубой чувствует себя лучше.

— Берубой жив?

— Я его эвакуировал. К сожалению, он в реанимации и пробудет там еще некоторое время, — быстро ответила фрау медиум, по-прежнему не размежая глаз.

— Ладно, хватит болтать, — заметил наследник Зверко. — Давай, дружище Стеня, подключайся к делам. Где теперь Плескуна искать? Ты небось знаешь, как эта горбатая сволочь сбежать ухитрилась?

— И еще вопрос: что произошло с моим десятником? Почему парень так озлобился? — Князь Лисей нетерпеливо качнулся на ременчатом стуле. И тайком покосился на неподвижного Неро, который по-прежнему задирал голову к потолку, яростно блестя глазами и раздувая ноздри.

— В освобождении Плескуна лично заинтересована такая крупнейшая фигура, как господин Сварог. — Медный голосок вилы прозвенел негромко, но резко. — Плескун трудился на дядю Сва почти полвека. Он знает все грязные секреты сварожьей кухни. Шеф-повар всерьез заинтересован в вызволении премудрого карлика-поваренка. Поэтому бедолагу Неро атаковал даже не Плескун, а сам дядька Сварог.

— Сва… Великий Щур прилетал в подземелье? — ахнул Стыря, вмиг превращаясь в изумленную восковую фигуру.

— Ну ясный пень, что нет, — без выражения ответила Шнапс. — Если бы Сварог явился лично… гм. Это напоминало бы атаку космического крейсера. Разумеется, Сварог присутствовал подспудно. Секрет в том, что у Сварога с Плескуном прямая ментальная связь. Как у меня с Берубойкой. Даже находясь в подземной камере, Плескун может в одну секунду законнектить свои мозги на Сварога, чтобы изложить ему обстановку и получить директивы. А также — прошу особо заметить — Плескун может запросить у шефа всю информацию о любом человеке, который находится в поле зрения.

— Ой мамочки… — испуганно пискнула Рута. И смолкла, ритмично хлопая ресницами.

— Вышеуказанная инфо хранится в банке данных Сварога, — невозмутимо продолжала Шнапс. — Так называемая Сурья копь — это огромнейшая коллекция человеческих теней, отброшенных людьми в разные минуты их жизни. Изучая очертания тени, Сварог делает выводы. Он получает все подробности о личной жизни простых смертных. Все файлы о мелких грешках и проступках. Полное досье слабостей и симпатий…

— Страшно подумать, какое могущество таится в таком знании, — выдохнул князь Лисей.

— Любопытное досье, — отчетливо произнес Зверко. И зачем-то покосился на свою тень: густо-черную и неподвижную — рассеянный солнечный свет проникал внутрь полутемного шатра меж раздвинутых занавесей над входом.

— Одного не пойму… — вздохнул наследник. — Файлы с грехами — это и есть знаменитые «слабины»? Читал я тут одну книжицу… Там написано, дескать, Сварог «собирает человечьи слабины»…

— Именно так — Псаня глянула на Зверку почти с уважением. — Хозяин говорит, что он сражен уровнем магических познаний господина наследника.

— Угу, — мрачно кивнул Зверко. — Шутник твой хозяин.

— Итак, вернемся к процессу порабощения вашего бывшего соратника, — вновь заговорила Шнапс. — Видимо, Плескун запросил у Сварога информацию о слабинах несчастного десятника. Это дало карлику оружие для словесной атаки. Слабины — это, если хотите, руда. Руда, из которой Плескун варит свои кривды.

— Мне кажется, я понимаю! — быстро произнес князь Лисей. — Плескун воздействовал на слабые места в психике Неро. У Доримедонта сложилось впечатление, что горбун открывает ему глаза на истинную подоплеку событий!

— Именно так, дружище Старцев, — абсолютно бесстрастно произнесла белокурая бестия в кожаном доспехе.

— Фантастика…

— Фантастика, — хладно согласилась вила. — Обычного некрещеного воина, не защищенного к тому же амулетами и не имеющего сильной воли или устойчивой духовной организации, наш умелец Плескун способен перевербовать за несколько минут. Крещеный Неро — более сложный объект для атаки, но Плескун и его раскусил довольно быстро. Впрочем, это лишь слабый отголосок той силы, которой обладает сам Чурила. По моим расчетам, плеточка-змиевочка разит приблизительно в пятьсот раз сильнее, чем хитроумные кривды Плескуна.

Зверко невольно поежился, поймав на себе быстрый, хлесткий взгляд Вещего Лисея. Вила Шнапс сделала вид, что улыбнулась:

— К чести господина Неро нужно заметить, что его было непросто перевербовать. Своими силами Плескун никогда бы не справился. Но карлику помог сам дяденька Сварог. А это значит, что бедного Доримедошу закатали в бетон. Его психика полностью расплющена, подавлена. Неро — зомби навеки. Он неизлечим. Поэтому я настаиваю на том, чтобы вы немедленно вывели его из игры.

— Изолировать? — хмыкнул Данька. — Интересно, как? Ну разве что… отослать в двадцатый век. Вместо нас.

— Угу, — сказала Псаня ледяным голосом. — Хозяин просит передать, что он смеется. Он почему-то говорит, что это хорошая шутка.

Царь Леванид посмотрел без улыбки; что-то мелькнуло в его крупных темных глазах…

— Так вот, — негромким монотонным голосом продолжила Псанечка-Шнапс. — Неро никогда не оправится. Раз Неро был обработан, значит, камушек Чурилы уже посеян в его сердце. Теперь из этого камушка будет расти храм тщеславия и гордости. Именно гордости. Сварог просмотрел файл десятника и нащупал слабину — самомнение. Неро возомнил себя героем. Парнишка уже не принадлежит самому себе, он стал заготовкой для очуривания.

— О, это ужасно! — воскликнул царь Леванид по-гречески. Десятник услышал, дернул головой — волосы закрыли горячие молодые глаза.

— Доримедонт Неро уже помечен как боевая фишка Сварога — нацеленная, возможно, на прорыв в дамки. Поэтому лучше сразу изолировать Неро от остальных. Такова моя настойчивая позиция, братья славяне. А сейчас… одну минуту… сейчас… прошу прощения… я вынужден закончить сеанс связи. Возникли небольшие проблемы… — Шнапс поморщилась и тряхнула головой, будто прислушиваясь. — Я отключаюсь… Еще раз повторяю: нужно вывести Неро из игры! Немедленно! Запомните это…

Щелк! Словно выключили магнитофон: резко поклонившись, вила Шнапс сделала быстрый шаг назад — и снова встала позади сидящего Зверки. Лицо ее окаменело, глаза смотрят бессмысленно: видимо, она больше не скажет ни слова.

Все-таки красивая кукла, тихо подумал Зверко. Надо было ее поиметь, пожалуй. Все равно неживая.

— Давай, князь Алеша, — сказал он вслух. — Стенька, кажись, высказался. Теперь твое решающее слово…

Князь Лисей поднялся с места. Опять эта проклятая загадочность во взоре, вяло забеспокоился наследник. Вот он хрустит пальцами, потирает небритые щеки, оправляет золотую цепь на груди… Что ж, послушаем, что скажет наш вещий друг.

Князь заговорил по-гречески, прямо и спокойно глядя на подсудимого:

— Бывший десятник Неро! Выслушайте приговор. Итак, по-вашему, настоящий князь Алексиос Геурон томится сейчас в тьмуголятских болотах. Что ж… ступай и проверь. Отпускаю тебя на свободу с условием: вернись и расскажи, что видел.

И вот — пока Неро ошалело потряхивает головой, а Зверко обреченно опускает усталые веки, а Стыря вертит длинным носом, переспрашивая смысл греческих слов, вещий и премудрый князь Лисей добавляет с мягкой улыбкой:

— Ступай-ступай, поищи Геурона. Может быть, найдешь… Мне это и самому любопытно.

Снова легкое возмущение под сводом шатра, радостный шепот и недовольный скрип стульев. Царь Леванид, пряча улыбку в усах, пригубил из кубка — весело глядит на ошеломленного десятника. Наследник Зверко, не повернув головы, боковым зрением видит, как вскакивает с табуреточки рыжая Рута, как хлопает в ладошки и смотрит на князя Лисея, смотрит и смотрит, смотрит влюбленными глупыми глазами. Старцев сделал это для нее, думает Зверко. Ведь такой приговор — чистой воды глупость… Он принял заведомо тупое решение, лишь бы только… понравиться ей! Все просто и смешно, просто и смешно. Темна моя радуга…

Через полминуты — жаркое дыхание, стук каблуков — Неро выходит из оцепенения и сломя голову выбегает прочь из шатра. Бежит, задевая плечами рычащих ярыг. Свистят ему в спину, ветер неприязненно дергает долгий подол… Вот серо-рыжим пятном мелькнул за угол полуразрушенной башни. Скрылся.

— А не стоит ли… послать за ним соглядатая? — негромко и задумчиво произносит наследник Зверко, будто обращаясь к расшитому потолку шатра. — Ведь парень явно поскакал туда, где прячется Плескун…

— Ни в коем случае! — Царь Леванид резко взмахивает морщинистой рукой. — Если вы будете следить за ним, это подло. Это подло и низко. Мальчик ошибся, он скоро поймет и раскается. Вот увидите, он одумается и сам приведет к нам связанного Плескуна. Поверьте моему опыту… Я знаю людей. В моей армии таких горделивцев — каждый второй…

Наследник только руками разводит:

— Ну, знаете… Откуда столько доверия к человеку, который не менее подло и низко прикончил двух наших ребят?

Вместо ответа алыберский царь, покряхтывая, поднялся на ноги — поманил наследника рукой… Ухватил за локоть и, приблизив бороду к крупному Зверкиному уху, тихо-тихо прошептал:

— Да, мы потеряли двоих, с этим придется смириться Но нельзя терять третьего Надо дать ему время для покаяния И тогда новый, раскаявшийся Неро будет предан навсегда. Он отработает и за двоих убитых, вот увидите…

* * *

ДОРИМЕДОНТ НЕРО — АЛЕКСИОСУ ГЕУРОНУ.

Высокий князь, я знаю, что мне нет и не может быть прощения; однако дерзаю занимать твое внимание в последний, может быть, раз — чтобы очистить совесть свою перед казнью, которую приму из твоих рук с благодарностью.

К сожалению, Плескун успел бежать. Едва выскочив из шатра, я бросился к тому месту, где поутру спрятал мешок с находящимся внутри колдуном. Хитрый горбун говорил, что нужно дождаться темноты. Для выжидания мы выбрали самый необычный тайник — уцелевшую каменную печь на пепелище разрушенной Медовы. Теперь я бежал со всех ног и молился, только бы Плескун еще пребывал на месте, дабы я мог схватить его и бросить к твоим ногам — прежде чем ты отдашь справедливый приказ предать меня в руки палача. Я тщетно надеялся. Коварный карлик исчез.

Теперь, когда жизнь моя кончена, я стремлюсь хоть как-нибудь быть полезным тебе, высокий князь. Поэтому спешу чистосердечно и подробно рассказать о страшном преступлении, которое я совершил. После утреннего допроса я терзался, не находя себе места. Глубоко, как разрыв-стрела, засели в моем сердце страшные слова Плескуна о том, что настоящий князь Геурон вот уже три дня содержится в плену на болоте, а вместо него нами правит хитрый восточный жрец, мастер перевоплощений. Иногда мне казалось, будто холодный черный камень придавил грудь. Сомнения мешали мыслить, даже дышать. Я решился идти к Плескуну.

Проникнуть в темницу было несложно: взяв черепок с пищей для пленника, я постучался в дверь башни и приказал Сергиосу отворить. «Я принес пленнику еду с примесью волшебного зелья. Так мы готовим его к новому допросу, чтобы злодей стал разговорчивее», — доверительно прошептал я бедному Сергиосу, когда тот провожал меня вниз по ступеням к порогу камеры. Я вошел в камеру, и Сергиос запер за мной дверь. Внутри встретил меня глухонемой славянин — кажется, его зовут Кожаный. К счастью, приход мой почти не вызвал у него подозрений — видимо, он запомнил меня по утреннему допросу. Он только сделал несколько диких жестов и, ухмыльнувшись по-медвежьи, отвернулся. Потом прилег на лавку и сделал вид, что не глядит в мою сторону. Я поставил плошку перед телом лежащего Плескуна и развязал ему рот — якобы для того, чтобы волшебник мог вкусить пищи. Как только повязка спала с лица старика, он начал говорить.

«Здравствуй, смелый десятник, — зашептал он мне по-гречески. — Я знаю, что твое благородное сердце стеснено сомнением. Я ненавижу вас, греков, но прошу у тебя помощи. Чурила предал меня. Он намерен устроить показательную казнь надо мною, чтобы славяне еще больше возлюбили его под именем наследника Зверки. Между тем, это я помог ему завоевать народную любовь».

«Помнишь, — шептал он, — прошлой ночью унгунны почти разбили греков? Когда последний бунчук угадаев уже двигался на развалины Глыбозера, — помнишь, что спасло вас от смерти? Внезапно появились лодьи, и выскочили люди, без труда прикончившие изможденных витязей Кумбала. Это были лодьи Чурилы. И ярыги его — только наполовину обманутые славяне, а на другую половину — молодые жрецы, переодетые в славянские одежды. А знаешь, почему угадаев удалось победить так легко? Только потому, что они были растеряны и поражены — видя, что их повелитель предал их и принес в жертву своим хитрым замыслам».

«А разве не я помог Чуриле замыслить все это? — продолжал коварный карла. — Мы придумали эту хитрость втроем: я, Куруяд и мой ученик Йесиль. Задача Куруяда проста: он ведет на ниточке болвана — Чурилиного двойника, которого мы повсюду выдаем за настоящего полубога. Я взялся подготовить проход войска Кумбала на Русь и разыграть героическую битву, которая принесет славу настоящему Чуриле — Зверке. Молодой Йесиль подрядился помогать мне, для чего и притворился греческим князем. Одаренный ученик сумел не только перехватить у наших врагов златую цепь перехожих калик и волшебный меч Константина. Йесиль ухитрился завладеть страшными камнеметами алыберского царя! Притворяясь греческим князем Геуроном, Йесиль уже несколько дней успешно помогал мне. С его участием мы подготовили и разыграли „великую“ битву при Медовой».

«Именно Йесиль, то бишь Вещий Лисей, способствовал шумному проходу армии Кумбала по славянским землям, — шептал мне на ухо хитрый горбун. — Йесиль ослабил границы Залесья, обезглавил княжество Опорьевское. Он без боя сдал Чуриле богатую деревню Санду. Он ловко сократил численность греческого войска — как ты думаешь, настоящий Геурон решился бы на такие потери среди греков? А у Йесиля-Здомаха была ясная задача: бросать вас в самую мясорубку, чтобы как можно меньше крещеных всадников дожило до конца седмицы».

«Не правда ли, ловко замыслено? — продолжал уродливый старый злодей. — А дальше все будет еще проще: Зверко-Чурила подстроит гибель царя Леванида и тупого атамана Стыри, чтобы стать единственным любимцем славянских толп. И тогда он войдет во Властов как главный объединитель залесского славянства в борьбе с восточной угрозой. Как только он войдет во Властов и провозгласит себя новым князем Властовским, Чурила соберет огромную армию и двинет ее против „восточных захватчиков“. Мы устроим новую показательную битву, и „захватчики“, разумеется, убегут с поля брани. А после сражения выяснится, что восточных захватчиков, оказывается, натравили на Залесскую Русь подлые южане-престольцы. И мы пойдем на Престол! Северный Властов против южного Престола, великая и долгожданная русская крамола! К осени Чурила-Зверко будет властвовать на Престоле великим князем…»

Я слушал молча, чувствуя, как огонь злобы разгорается под ребрами А колдун не смолкал ни на мгновение. «Все это придумал я, — говорил он. — Но теперь, когда я сделал свое дело, Чурила делает вид, что не узнает меня. Он намерен меня казнить. А я не хочу умирать. И поэтому я рассказал тебе правду. Я сделал это намеренно. Я знал, что твоя совесть не даст тебе успокоиться. И теперь ты пришел узнать от меня, как ты можешь освободить своего князя, настоящего Геурона. И я решил, что помогу тебе — если ты поможешь мне. Я намерен бежать от бывшего хозяина. Бежать от Чурилы за море, к чужеземным кумирам. А сейчас мы нужны друг другу. Я расскажу тебе, как выручить настоящего Геурона, а ты выручишь меня из этого каменного мешка…»

Когда колдун перестал говорить, я уже был спокоен и тверд: я уже принял мое страшное решение. «Хорошо, — сказал я горбуну. — Ты покажешь мне, где заточен мой князь Геурон. Мы освободим его — и после этого я отвезу тебя во Властов, на главную площадь. Мы соберем людей, и ты расскажешь народу все то, что поведал сегодня мне одному. Пусть узнают славяне и греки, пусть Залесье ужаснется коварству подлого Йесиля. И тогда мой истинный князь Геурон вернет себе престол в Вышграде».

И я помню, как радостно расхохотался горбун. Он сказал мне: «Я готов». «Мне нечего терять, — сказал он. — Чурила предал меня, теперь надо спасать наши шкуры. Надо бежать».

Я ничего не ответил ему. Я думал, как совершить этот побег. Я с горечью понимал, что бедный Сергиос — преданный и честный воин, он никогда бы не поверил, что нашего князя подменили… И вдруг, размышляя, я услышал голос колдуна: «Невозможно высосать яйцо, не прокусив скорлупы».

Это все, что сказал Плескун. Сейчас я в ужасе недоумеваю, почему эти слова так подействовали на меня, почему они толкнули меня на убийство. Тогда, в подземелье, эти пустые слова показались мне удивительно мудрыми и верными, они наполнили мое сердце хладнокровием и жаждой действия… Для спасения моего высокого князя можно пожертвовать жизнью одного из княжеских слуг, думалось мне. Если бы Сергиос знал, что поневоле мешает освобождению подлинного князя Геурона, он бы отдал ее сам, не задумываясь…

Сначала я убил Кожаного. Он едва начал подниматься с лавки, когда получил удар в живот. Рука моя не дрогнула, в тот миг мне думалось, что я убиваю грязного разбойника, преступника, урода.

Оставалось самое сложное: устранить с моей дороги Сергиоса. Я понимал, что внезапный выпад мечом — единственный способ: Сергиоса невозможно оглушить, даже раненый, он вполне мог одержать верх надо мною. Однако я не мог встретить Сергиоса с обнаженным мечом в тот миг, когда он откроет мне дверь темницы. Заметив клинок, Сергиос почуял бы неладное и по крайней мере насторожился бы. Поэтому я решил не обнажать меча заранее, надеясь сделать это в темном коридоре. И постучал в дверь.

Я забыл упомянуть, что Плескун посоветовал оттащить тело Кожаного в угол камеры, дабы несчастный Сергиос не заметил его с порога, когда откроет мне дверь. Действительно, в полумраке Сергиос не заметил кровавых полос на полу. Заглянув в камеру, Сергиос увидел Плескуна no-прежнему связанного и на цепи. Он выпустил меня и закрыл дверь на ключ. Я хотел было обнажить меч за его спиной, пока он возится с замком — но Сергиос повернулся ко мне боком: видимо, из вежливости он не хотел стоять спиной к своему начальнику. Заперев дверь, он пригласил меня подняться первым по лестнице. Я начал подниматься быстро, чтобы несколько оторваться от Сергиоса — таким образом, у меня было несколько мгновений, чтобы, завернув за угол лестничного хода, обнажить меч и развернуться лицом к поднимающемуся снизу Сергиосу. К несчастью для Сергиоса, кольчуга его, сильно изрубленная в битве при Медовой, не спасла от моего внезапного удара. Он успел только удивленно вздохнуть — и упал на спину, тело его покатилось по ступеням. Смерть Сергиоса не только не отрезвила меня; напротив, внезапно я почувствовал прилив непонятной силы. Я быстро спустился вниз, отпер дверь, взял меч Кожаного и начал рубить цепь, приковывавшую Плескуна к стене.

Освобожденный колдун немедля заметался по комнате: начал царапать какие-то символы на камнях, потом повелел мне подтащить тело Кожана из дальнего угла к самому порогу. Зачем-то он вынул у Сергиоса меч из ножен, вымазал клинок в крови и вложил оружие в мертвую руку бедняги Сергиоса. Затем проделал то же с мечом Кожана: испачкал кровью и вложил в руку убитого славянина. А потом заметил мой плащ, который я оставил еще утром, во время допроса (если не ошибаюсь, Кожаный подкладывал его под голову, когда лежал на лавке). Теперь свернутый плащ так и лежал на своем месте. Плескун страшно озлился и начал кричать, что он недоумевает, что теперь делать с проклятым плащом. Я сказал, что лучше забрать, чтобы не оставлять лишних улик, связанных с моим именем. На что Плескун раздраженно возразил, что, поскольку я оставил плащ еще во время прошлого допроса, то теперь никто не может поручиться за то, что какой-нибудь наблюдательный Зверко не запомнил, что Неро возвращался с допроса уже без плаща. Таким образом, Зверко догадается, что Неро мог приходить вторично и забрал свой плащ. Однако по прошествии краткого времени Плескун столь же внезапно развеселился и сказал, что это очень хорошо, что я забыл свой плащ. Он схватил его и, попросив у меня мой меч, вытер лезвие о плащ. «Зачем это?» — спросил я.

«Это бросит на тебя легкую тень подозрения, от которой ты легко отмахнешься и тем самым навсегда очистишь себя от дальнейших происков Чурилы и Йесиля», — ответил хитрый злодей.

Наконец, он бросился к выходу — и уже на пороге крикнул мне через плечо, чтобы я захватил вторую плошку с едой. Колдун не хотел оставлять ее в качестве детали, могущей вызвать подозрения. Я схватил пустую плошку и побежал вслед за Плескуном, опасаясь, как бы горбун не сбежал от меня, ведь он еще должен был, по моему расчету, показать место, где томится настоящий Геурон.

Я настиг коротконогого карлика на лестница и схватил его под мышку. Возле верхней двери я сорвал с гвоздя дорожный плащ убитого Сергиоса. Плескун с радостью завернулся в плащ, из которого я соорудил некое подобие узелка, который и взвалил на спину. Видимо, карлику было не привыкать путешествовать таким образом. Взвалив мешок на плечи, я вышел из башни и не спеша направился к своей лошади. Взвалив мешок на лошадь, я неспешно повел ее под уздцы к выходу из полуразрушенной крепости. Мой путь лежал через поле брани в сторону Медовы. Там, на пепелище, я и спрятал Плескуна в завязанном мешке — засунул его в печь одной из сгоревших изб.

Я рассудил, что он едва ли убежит куда-нибудь из завязанного мешка — тем более что колдун позволил снова связать себе руки и ноги веревкой Связывая его, я обещал прийти вечером и забрать его с собой в наше путешествие в край тмуголядских болот. Видимо, слушая меня и позволяя связывать себе руки, карлик попросту смеялся надо мною в глубине своей темной души…

К ВОПРОСУ О ДОКТРИНЕ ОГРАНИЧЕННОЙ РЕКЛАМНОЙ ВОЙНУШКИ В ГОРНЫХ УСЛОВИЯХ

Жил-был Мстиславушка-дундучок. Захотелось Мстиславушке на речку сходить. Типа поплавать, волну порассекать. Не знал он, болезный, что водятся в обычной речке Калюзе страшные красные бабы.

Сначала все шло сладко. Окруженный шумной толпой холопов и телохранителей, наш герой с песнями и блюзами подвалил на собственный приватный пляж с хрупчатым белым песочком и тщательно ухоженными зарослями крапивы. Веселые холопы немедля кинулись кто в реку, кто по дрова — собирать топливо для барбекюшницы. А несчастному Мстиславке-дундуку приспичило пойти прочекать розу ветров. Насвистывая беззаботные мелодии (если не ошибаюсь, арию маньяка Джозефа из хэви-метал-рок-оперы «Страшные мучения в кишках»), наш пухленький улыбчивый дундучок удалился немного в сторону от компании — в кусты.

Вяло уединившись, повернулся фасадом к реке, благодушно улыбнулся, лениво потянул завязки на портах.

И вдруг из воды вылезла страшная тетя.

К счастью, не целиком — только голова высунулась, почти по пояс. Высунулась, понимаете ли, мокрая красноватая головизна и ощерилась

В принципе, нормальная такая клава, только язык раздвоенный. И хаер модный у нее, совершенно безбашенный хаер, грязно-красный с начесом. Фигура почти ничего, только плечи вдвое шире бедер и руки до колен. Нос такой забавно курносый, практически вплюснутый, так что ноздри волосатые торчат, будто очаровательный свинский пятак. А очи просто волшебные: вишнево-карие и оч-чень выразительные. Правда, без ресниц. Зато в остальном — модель. Даже грудь была полуобнаженная! Тоже красная, словно на солнце обгорела. С волдырями даже.

Я, разумеется, в то утро немножечко приподвыпил. Но все-таки не настолько круто, чтобы с волдырями даже. Поэтому я сразу понял: страшная тетя — не глюк. К сожалению.

И зачем только я вытащил свой слабый организм из надежно охраняемого терема? Да на хрена мне сдался этот пляж такой-то ценой? Что я, голых баб не видел, что ли? Обгорелых-то?

Особенно, конечно, язык меня порадовал. Зеленоватый слегка он был. Уже позднее я узнал от Метанки, что настоящий язык у страшной тети был нормальный. Просто среди Метанкиных сеструх (лихорадок-полуночиц) весьма популярен такой боевой прием: для пущего имиджа они вставляют в рот резиновое жало, как у гадюки. Это чтобы особенно полюбиться окружающим людям. Произвести, так сказать, яркое впечатление на истошно спазмирующую жертву.

Жертва (то есть я, бедный Мстиславушка-дундучок) разглядывала злую тетю и тихо отдавалась диву. Мокрая тетенька двух метров роста, с длинными багровыми руками — которые тихо шевелят когтями, будто хотят заиметь тебя в объятия! Лучшее шоу сезона. Вращательно двигая головой, чудовище влюбленно глядело на меня и часто-часто сглатывало желтую слюну, вытекавшую из-под треснувшей губы на мохнатый подбородок.

— Драсте, — выдохнул я наконец. — Чем бобязан?

Я хотел спросить, чем обязан; однако легкое подрагивание зубов редко способствует правильной артикуляции. У страшной тети, кстати, тоже имелись тотальные проблемы с дикцией. Скользкий полуметровый язык мешал произносить морфемы; в результате из смрадной пасти издавалось только резкое прерывистое шипение:

— С-здес-с-с… Она была здес-с-с!

— Пардон-с? — переспросил я, чувствуя, как от пота холодеют штаны.

— С-с-метанка-с-с-с! Где-с-с-с?!

— Ах, сметанка-с! — Я обрадованно щелкнул пальцами. — Это чуть дальше по улице, четвертый коттедж слева-с. Молочник живет за зеленым забором.

— С-скоморох-с-с-с… — сузились злобные глазки. — Ты-с-с-спрятал мою с-сес-с-стру-с-с!.. С-скажи-с-с!

— Вы, видимо, разыскиваете мою невесту Метанку, юную сексапильную блондинку, с которой я абсолютно не знаком?

— Сссссс!

Я сокрушенно качнул головой:

— Простите, уважаемая. Я вижу, у вас трудности с произношением. Хочу рекомендовать вам лучше го специалиста… Одну минуту!!!

Немного порывшись за пазухой, быстро протянул шипящей твари засаленную визитку одного знакомого доктора:

Властовская Ассоциация «Лекари против Чурилы»

(под патронажем Фонда Лыковича)

ЗНАХАРЬ ВРЫЛО

Логопед

Устраняю выступающие резцы, корректирую шепелявость

Властов, Нижние Орешинские пруды,

третий шалаш от ясеня.

Прием: ежедневно с рассвета.

P.b.a.b

Волдырявая тетушка несколько секунд тупо глядела на бумажный квадратик, трепетавший у нее перед пятачком. — С-смерд… С-скажи-с-с либо с-сдохнешь-с-с-с!

— А знаете что? — внезапно и решительно сказал я. — Идите на север! Прямо сейчас.

— В с-смыс-с-сле-с-с?

— В прямом смысле-с. Вы там нужны-с. Они не могут без вас. Я имею ввиду коренные народы. Идите на самый крайний север и все там переждите.

— З-з-з-з… — нехорошо оскалилась злая.

— О! Я вижу, вы пока не умеете свистеть. Я подарю вам свисток! Идите на север со свистом. Север зовет. Ты увидишь, он бескрайний. Спешите, а то пропустите большой северный завоз.

Наконец до тупой твари доехало. Желтые острые зубья раздвинулись в перекошенной улыбе, сопливый язык дрогнул и втянулся в черную ротовую щель:

— Вернус-с-с… Я еще вернус-с-с!.. — прошипела она. Резко, прыжком — развернулась… и красиво прыгнула в воду, вперед рылом. Плюх-блюх! — поспешно сказала вода, обдавая мертвяще прохладными брызгами… Красноватая спина и бугристая задница, мелькнув в прозрачной воде, скрылись практически мигом.

И — тишина, птички чирикают. Словно не было милой беседы на берегу. Я по-прежнему стоял совсем один на мягком песочке, как пять минут назад — но в воду уже не хотелось. Честно говоря, даже розу ветров проверять расхотелось. Наконец из соседних кустов выглянула огненная голова Гнедана:

— Патрон, ну где ты?! Мы разлили давно! Выдыхается же, в натуре!

— Иду-иду, — кивнул я из последних сил. Ноги подкосились, я опустился на песочек.

* * *

Я так понимаю: на меня наехали. Краснокожие вышли на хайвэй войны и глумливо грозятся томагавками. Хоть я и дундук, а умный, сразу сообразил: это ж Метанкины сеструхи меня настигли! Ведьмы-полуночицы уже давно рыщут по следу пропащей сродницы в надежде поскорее растерзать несчастную беглянку (Метанку), предавшую интересы ведьмаческого клана ради любви к смертному герою (ко мне, ясный пень) Теперь они меня выследили и пугают страшной гибелью. Спрашивается: что делать?

Проведем небольшой психологический тест. Представим невозможное: вы молоды и красивы, к тому же внезапно познакомились с юной зеленоглазой блондинкой (тактико-технические данные: 100–50–90, 169 см, 45 кг, 380V, 300 л. с., евроремонт, без башни, 38 выстрелов в секунду). По необъяснимому стечению клевых обстоятельств блондинка влюбляется в вас до сведения скул и умоляет поскорее ответить взаимностью. Вы уже почти купили шампанское и все необходимое, как вдруг — хопа-хоп! — на улице к вам подходит незнакомая краснорожая старуха и предлагает выдать ваше грудастое сокровище ей на растерзание. А не то она (старуха) вам немедля же голову откусит! Что вы будете делать в такой ситуации? Я спрашиваю: что вы предлагаете сделать с глупой бабкой? Что? Ну, это не подходит: где я найду бензопилу в X веке? Бейсбольной биты тоже нету. Еще будут варианты?

Вариант у меня был. Дело в том, что я не люблю, когда страшно. И нечисть всякую с гадючьими жалами видеть не желаю. Короче, решил огрызаться доступными методами. Затворившись в тщательно охраняемой горнице, задернув ставни, засунув за пазуху небольшой топор и хряпнув полста грамм для резкости мышления, хриплым шепотом пригласил горничную.

Я правда хотел ее видеть.

Ура. Играя бедрышками, играя ребрышками под тканью сарафанца, в горницу вкралась тонконогая смуглая краля Феклуша — моя любимая подметальщица пыли (обычно она так мило подбирает с ковра огрызки, грациозно вертя задиком и блестя зубами поверх кокетливо приподнятого плечика!). На этот раз огрызки были ни при чем; повод для разговора с товарищем Феклой имелся более чем серьезный. Секрет в том, что Феклуша — не просто восхитительная клава. Это и есть моя связь с крышей. С доном Эстебаном Техилой.

Загадочно улыбаясь, томно обмахиваясь ресницами, Феклуша мягко процокала копытцами по паркету.

— О команданте… Вы… такой красивый и толстый сегодня, — хрипло мурлыкая, смуглая хищница приблизилась и порывисто прильнула к моему креслу. Я вздрогнул: в плечо воткнулась острая жаркая грудь. Тук-тук, ощутилось пылкое сердце под грудью. Я почувствовал сильное недомогание и в ужасе посмотрел в тесную расселину глубочайшего выреза. Уфф. Пропасть.

— Я пришла… Что я могу… сделать вам, команданте? — жаркий шепот опалил кожу на виске; волосы на моем затылке сладко зашевелились, иссыхая от зноя.

— Гм, кхм, — потупился я. — Вы, наверное, хотели спросить, что вы можете сделать для меня?

— Ну да… Какая разница… Я готова на все! — улыбнулась Феклуша (я успел зажмуриться, и вспышка белизны почти не ослепила).

— Ты можешь… устроить связь с… доном? — быстро спросил я, опасливо косясь на заставленные окна. Надеюсь, нас не подслушивают?

Знойная горничная гальванически вздрогнула и чуть отшатнулась. Смуглые щечки потемнели от сильных эмоций:

— Да, камарадо. Я сделаю это. Ради вас… я готова вступить в связь с кем угодно. Даже с доном Эстебаном.

— Не в этом смысле, дура, — вздохнул я. — Письмо ему передай.

Феклуша гордо повела плечиком, попутно инициируя ниспадение бретельки. Потом загадочно прикрыла глаза, глубоко вздохнула…

И вдруг едва не подпрыгнула! Вытаращила бархатные очи — затрепетала, часто-часто, нервно прихватывая воздух тонким чутьем… Ноздри ее, шевелясь, покраснели:

— Чем? Чем от вас пахнет, команданте?! — чужим, полуметаллическим фальцетом визгнула Фекла, и я ощутил, как некогда нежные пальчики насмерть сдавили загривок.

— Пып… Пыво п-пыл… — поперхнулся я.

— Что?!

— Пиво пил. Светлое, «Опорьевское», розливное… — пояснил я перепуганным шепотом. Вау-вау! Разительная перемена имиджа: грязно-зеленый взгляд девицы хищно помутнел, изящная головка агрессивно втянулась в плечи… Горничная замерла на полусогнутых, как леопардица перед атакой.

— При чем здесь пиво, не дури! — сухо прошептала она, блистая очами. — Отвечай, почему от тебя пахнет… так странно… Так ужасно!

— Это не я! — выпалил, краснея. — Это, наверное, Гнедан. Он похлебку жрал! Гороховую, на завтрак!

— Идиот! Я поняла! От тебя пахнет… пси-материей! Тяжелые фракции остронаправленной порчи, замешанной на гнойном масле! Точно, абсолютно точно!

— Ч-чего?

— Кто тебя колдовал сегодня?!

— ???

— Я спрашиваю! Кто на тебя наехал?! Такое ощущение, будто сама старуха Кибала прилетела сюда с Муравских гор, чтобы заразить тебя лихорадочным трепетом!

— ???!!!

— Не таращи глаза! Закрой пасть! Отвечай на вопрос! Знаешь, сколько на тебе порчи накурочено? — Она резко схватила меня за уши и, дернув на себя, порывисто понюхала мою взъерошенную ужасом макушку. — О батька Траян! Да здесь… сто десять заразных кодабр на килограмм веса! Смертельная доза! Через несколько часов они начнут колобродить — до утра точно не дотянешь!

— А! — сказал я. — ГНЕДА-АН! А-А-А!!!

— Нет!!! — Феклуша зажмурилась, прижимая ушки кулачками. — Не ори!!! Отвечай, откуда порча?! С кем ссорился?! Отвеча…

— А-А-А!!! ГНЕДА-А-АН!!! А-А-А!!!

Вышибая дверь, влетел рыжий: пятки врозь, хаер на башне стоит торчком. От крика моего протрезвел мигом, но задачу свою предугадал правильно: с ходу выхватил из-за пазухи заветную флягу с 90-градусным лосьоном из осиновой коры…

— ГНЕДА-АН!!! — ревел я. — ДЕЗИНФЕКЦИЮ!!!

Феклуша с визгом отскочила; Гнедан прыгнул как торпеда, красиво и грузно, скрипя зубами от напряжения. Еще в полете рыжий коллега начал эффективно действовать: рванув зубами пробку, параллельно выхватил из кармана берестяной стаканчик. Круша меблю, рухнул подле. Я перехватил губами стаканчик, дрожащий в вытянутой потной руке. Стервенея от поспешности, рьяно глотнул; пискнул, рыкнул, зашелся в пароксизме. Сразу почувствовал, как полегчало.

— Команданте… милый… — рыдая и отирая слезы с моих вылупленных глаз, шептала Феклуша. — Только не умирай… Только живи… Ты нужен делу Революции…

— Спокойно, красавица! — серьезно и глухо ответил ей Гнедан. — Будет жить. После лосьона ему, знаешь, все перпендикулярно. Как-никак, 90 грандусов…

— Пыххх… — сказал я, пыхая пламенем. — Пы… Пылав-ле… Плавленого сырка нету?

— Селедушка не устроит? — заботливо осведомился рыжий, вытягивая из кармана кончик рыбьего хвоста.

— Хрум.

— О батька Траян… — Феклуша в шоке стащила с головы малиновую беретку и вытерла повлажневший смуглый лобик. — Я знаю, это происки врагов Революции! Кто-то навел на тебя порчу, команданте.

— Ясный перец, — прохрипел я. — Небось, Метанкины сеструхи потрудились. Сегодня видел одну. Красную и распухшую, что твоя мозоль.

— У меня вовсе нет мозолей, команданте! — обиженно заметила Феклуша. — Если вы обратили внимание, кожа у меня чистая и гладкая, как лепестки цветущего кактуса. Такой меня сотворил мой хозяин — великий коррехидор Траян Держатель.

— Погоди, мать… — вздрогнул я. — А раньше ты убедительно врала, что твой босс — дон Эстебан Техила!

— Это одно лицо, — потупилась боевой товарищ Фекла. — Пришло время раскрыть правду, команданте. Мой хозяин дон Эстебан — это и есть Траян Держатель.

— Ух ты! — ахнул Гнедан, уважительно созерцая Феклу с головы до точеных лодыжек.

— Ух ты! — согласился я. Забавно. Значит, Метанка была права — все мы под колпаком у Траяна…

— Я решилась раскрыть тайну, команданте Бисер, — продолжала смуглая девица, — потому что ситуация накаляется Злобные старухи полуночицы, слуги Плены Кибалы, начали карательную операцию. О камарадо Бисер! Тебя изурочили на быструю смерть. Это значит, надо сражаться! Ты не справишься в одиночку. Только Траян Держатель знает, как противостоять полуночным лихорадкам.

— Мне нужен огнемет, — быстро сказал я.

— В смысле? — Фекла вскинула изящные брови.

— Пусть Траян пришлет огнемет. Нет, два огнемета. И бронежилеты. Плюс противотанковые лимонки. Еще мне понадобится триста гривен золотом, новые красные сапоги, ящик водки для дезинфекции радиодеталей, а также…

— Разрешите обратиться, любимый команданте. — Фекла приложила к моим губам горячий палец с фиолетовым ногтем. — Ты должен сам поговорить с доном Эстебаном. Великий Траян готов выслушать… Он поможет…

Милочка порылась в косметичке, последовательно выкладывая на стол склянки с разноцветными ядами, небольшой пистолет с глушителем, жестяную коробку со шприцами и иглами, опасную бритву со следами засохшей крови на лезвии и прочие дамские безделушки. Наконец извлекла элегантную перламутровую пудреницу и, напряженно посапывая, длинными ногтями зацепив, раскрыла ее и положила передо мной. Вместо пудры виднелись бледные кнопочки, похожие на клавиатурку палм-ридера. Верхняя створка блеснула в глаза круглым заляпанным зеркальцем.

— Какой все-таки красивый мужчина, этот Мстислав Бисеров! — поразился я, словив глазом фрагмент своего небритого отражения. — Пожалуй, сегодня не стану мазать губищи помадой — и так багровые донельзя.

— Йорш твою двадцать! — внезапно и нагло ответила Фекла. Я оторопел.

— Т-ты… чего, мать? За базар ответишь?!

— Не обижайтесь, камарадо, — сладостно улыбнулась девица. — Я не вам. Это первичный пароль такой. Чтобы на связь выйти.

Действительно, сеанс связи явно начинался. Зеркальце потемнело, потом кинулось маниакально мигать. Раздался легкий треск. Удивленно цыкнув зубом, я приблизил любопытствующие буркалы, вглядываясь в экранчик.

«Запрос экстренной пси-связи со ставкой по формату 01» —

отчетливо высветилось на зеркальце. Истошно помигав еще с минуту, экранчик позеленел от натуги и выдал:

«Осторожно введите ваш логин и пароль».

Мягко оттеснив горячим плечиком, Феклуша наложила на клавиатуру тонкую загорелую кисть и, надавливая кнопки лиловыми коготками, накликала следующее:

Логин — «В. Текила 01»

Личный пароль — «***»

— Такая милая девочка, и такие неприличные пароли придумывает. — Я покачал головой. — Фантазии не хватило?

— Это не я придумала, — невозмутимо ответила Фекла, не отрываясь от волшебной пудреницы. — Это хозяин придумал. Он любит оригинальные названия. Хозяин по секрету сказал мне, что это слово из трех букв — самая красивая часть его тела…

— Гм! — Я пошизел от негодования. — Держу пари: у меня данная часть тела гораздо красивее!

— Ты так думаешь, команданте? — Фекла перестала клацать клавишами и обернула заинтересованное личико.

— Хочешь сравнить? — сально промурлыкал я. — Тогда приходи в полночь на чердак. И убедишься…

— Не знаю… — смутилась девушка. — Мне кажется, у дона Стефана он все-таки немного длиннее…

— Длиннее?! Чем у меня?! — Я чуть не задохся от такого нонсенса. — Послушай, подруга! Приходи в полночь, и ты увидишь самый длинный и толстый в Галактике!

— Это вам кажется, камарадо! — хихикнула обнаглевшая девка. — Мне думается, у вас он едва ли превышает пять сантиметров в длину…

— Ч-чт… П-п! Что???!!!

— Если честно, ваш совсем какой-то маленький. У меня и то подлиннее будет! — вдруг выдало смуглое чудовище.

Я чуть со стула не гикнулся. Как чувствовал! Фекла — никакая не Фекла, а натуральный трансвестит!

— Напрасно вы смотрите с таким удивлением, камарадо! — улыбнулось существо, ранее известное как Феклуша. — Посмотрите на мой нос. Он гораздо длиннее вашего, к тому же ваш забавно задран кверху!

— Нос? При чем здесь нос?!

— При том, что «нос» — именно то слово, которое скрывается за тремя звездочками секретного пароля. Так придумал Траян Держатель. А вы что подумали, камарадо?

— А мы думали — «ухо»! — с ненавистью сказал я и отвернулся.

В тот же миг пудреница затрещала и начала слегка подпрыгивать на гладкой столешнице:

«Разрешение на коннект получено. Связь через 05 сек.».

— Ну вот и чудно, — хрюкнул я, усаживаясь поудобнее. — Давно хотел потрепаться с батькой Траяном по правительственной спутниковой связи!

Хлобысь! Экранчик на мгновение просиял всеми пятнами радуги, издал краткий торжествующий вопль и… высветил совершенно удивительное лицо.

Я замер, пораженный неземной красотой Траяна Держателя. Признаться, именно так я представлял себе самого могущественного славянского божка (после Сварога, разумеется). О, это было восхитительное лицо. Длинные черные как смоль косицы ниспадали на высокую грудь, упруго вздымавшуюся под влажной тканью пронзительно-сиреневого купального топа. Прекрасная жирная темно-фиолетовая кожа и черные глаза — огромные, мудрые, властные… Пухлые чувственные губы и чуть приплюснутый нос с жадными, страстно раздувающимися ноздрями. В ноздре крошечное колечко. Так я и думал. Траян Держатель был женщиной — прекрасной мулаткой!

— О Великий Траян! — зычно кликнул я, восторженно тараща очи на темнокожую богиню. — Дозволь обрушиться к твоим ногам мне, простому смертному скомороху, ибо я предан тебе сердцем и душой! Дозволь мне…

— Погоди немного, камарадо, — сухо оборвала Фекла. — Это секретарша.

Мулатка на экране сожмурилась и плотоядно улыбнулась, эротично поигрывая кончиком розового языка меж блистающих снежно-белых челюстей.

— Хи-хи! — отчетливо сказала она, слегка шепелявя.

— Кхм, — поспешно сказал я. — Барышня, соедините с вашим начальником. Да поживее!

— Как вас предштавить? — сладко простонала шепелявая мулатка, жмурясь от редкого удовольствия видеть такого красивого белого мужчину, как я.

— Скажите, что Бисер на срочной связи! — ответила за меня Фекла, голос ее сделался совсем сухим и покалывающим. — Я убедительно прошу вас, вила Ром, сделать это немедленно. У нас критическая ситуация. Прямая агрессия противника.

— Я поштараюсь убедить хозяина, — неприязненно сожмурилась вила Ром и — щелк! — исчезла. Экран драматически потемнел, покрылся чахоточными пятнами… И вот наконец нам дали эксклюзивный кодированный коннект. Сквозь тесную тусню полутеней проступили тяжкие очертания огромной черной фигуры… Я вздрогнул и ощутимо напрягся. Что-то колючее и железное, хладно поблескивая, предстало моему взору — огромный мрачный рыцарь! Стальное решетчатое забрало, казалось, испускало струйки холодного дыма… Страшные красноватые огоньки тлеют в узких глазницах рогатого шлема. Вот он, чудовищный вельможный Держатель! О да, подумалось мне, с таким корки плохи… Вот так дон Эстебан Техила… А что, если под древним доспехом — голый иссохший скелет? Или вообще — ожившая пустота?

— Какого хрена ты делаешь в кабинете хозяина, старая железяка? — гневно воскликнула Текила. — Опять картинки тыришь?

Рыцарь содрогнулся и мелко завибрировал.

— Я… чисто случайно. Зашел на минутку, — прогудел железный великан, смачно клацая забралом.

— Это всего лишь Акундин, младший жрец, — пояснила Текила, мягко похлопывая меня по плечу. — Снова забрался в хозяйский кабинет смотреть порнуху по «Вязи». Ишь, как глазки раскраснелись!

— Хозяин в голубой спальне! — пролязгало забрало. — Щас переключу.

Клик! Картинка резко сменилась, я глянул — и увидел совершенно развратную картину. О ужас! Даже зажмурился на пару секунд, ибо считаю, что глазам смертного человека нельзя созерцать подобное… Представьте себе ворохи, целые горы золотисто-желтых лилий, рыхлые клумбы одуряюще благовоняющей флоры, а среди цветов — огромную белоснежную кровать под тончайшей паутиной пухового полога, а на кровати — россыпь нежно-розовых, нежно-голубоватых пузатых подушечек, а на подушечках — восхитительно стройную хрупкую девушку в легкой ночной сорочке с милой простонародной вышивкой, с распущенными волосами цвета орехового дерева, и волосы эти ниспадают по нежным, но сильным плечам, и глаза ее, глубокие карие, с влюбленной тоской и обожанием глядят на полуголого, наглого, кривоногого, неряшливо одетого балбеса, который, видите ли, положил свою вшивую безмозглую головенку девушке на колени и заставляет ее расчесывать золотой расческой свои грязные всклокоченные патлы цвета выцветшей желтоватой занавески!

Моему благоговению не было предела.

— Здорово, грязная тварь! — едва сдерживаясь, сказал я Траяну Держателю. — Ничего, что я вас беспокою, драть тебя?! Я просто хотел покорнейше извиниться, что я тут дозваниваюсь до него, засранца, битый час, а он, тля такая, с бабищами на подушках отдыхает!

— Ах… это ты, Славик… — удивленно промямлил Стенька Тешилов, вскидывая голову с девичьих колен. — Ой, привет! Рад тебя слышать…

— Короче так, негодяй, — быстро и деловито приказал я. — Резко кинул все дела и прям щас метнулся ко мне во Властов, понял?! Меня тут враги атакуют, бабы злые наседают! Я тебя, гада, научу, как друзей забывать. Зазнался, хмырь моржовый, рожа толстая?! Наплевать тебе, что старых друзей убивают?!

— Славик, я страшно обрадован… Я не знал, что тебя убива…

— Я сказал — быра! Сейчас велю принести пива, и чтоб ты был здесь через десять минут как штык-нож, гнида белобрысая! Через десять минут со всеми своими девками, холопами и рыцарями! Три дня не виделись! Поговорить надо!

Я раздраженно хряпнул по столу кулаком:

— И огнеметы захвати. Пригодятся.

* * *

Нет, он не приехал. А еще друг!

Обильно мылясь, парясь и охая, Стенька жевал мочалку, юлил и слезно жаловался, что не может покинуть свою подземную резиденцию под Татраньскими горами. Дескать, вся его волшебная силища сразу иссякнет, причем насякать новую силу будет уже невозможно, ибо в его отсутствие пещеру обязательно захапают алчные конкуренты.

Тогда я плюнул и выпил все пиво сам.

Ну и не приезжай, гад ты после этого. Ик. Не хочешь обняться-нажраться со старым другом после трех дней разлуки? И хрен с тобой. Вот Стенька, кстати, всегда так: динамо-машина, а не собутыльник. Хорошо помню, в прежней, московской жизни — договоришься с ним разные жидкости пить, он придет, скушает двести грамм — и деру. Нельзя так поступать, я считаю[13].

Впрочем, я все-таки надавил на Стенькину психику — по спутниковой связи. Раз уж ты — Траян, то будь добр, помоги боевому товарищу выжить. Мы с Феклухой в лицах и красках рассказали притихшему Стеньке о страшном наезде краснокожих бабищ. Стенька крепко озаботился. Даже побурел от волнения. Навел справки по своим божественным каналам и вскоре выяснил: так и есть. На меня накатили старухи из ведьмацкого клана ночных лихорадок. А конкретно — полуночица Водянка, передовая киллерша в банде Плены Кибалы и старшая кузина моей Метаночки. Щедрая бабка засандалила в мое рыхлое тело убийственную дозу порчи. Уже к вечеру вашего покорного слугу должно было раздуть, как недетский воздушный шарик. Не жахни я вовремя осинового самогону, уже сейчас можно было подыскивать комфортабельную урну для моего праха. И заказывать престижное место в мемориально-курганном комплексе племени стожаричей.

Негодуя, я попросил Стеньку разведать побольше про страшную Пленищу Кибалищу, с чьей подачи меня решили урыть. Выяснилось, что тетя Кибала, жутко древняя сволочь, обитающая неподалеку от Стеньки, в голимых и жутких Муравских горах. На службе у Плены вкалывают штук двенадцать летающих ведьмочек, а также, по непроверенным слухам, несколько сот подземных скелетушек, лесных упыриков и блохастых вервольфиков-волкодлакчиков. Считается, что старая леди Плена обладает убойным магическим опытом, ибо живет на свете добрых триста — четыреста лет. За это время недобрая тетя почти совершенно усохла, загнобилась и скуксилась; внешне якобы напоминает египетскую мумию, а потому рядится в стильную паранджу от Версаче, выставляя наружу лишь выразительные истошно-черные глазища с характерным молодым блеском безумия в бездонных зрачках.

— Кибала — самая опасная идолица в сферах Вырия, — подытожил Стенька, грустно глядя на меня с экранчика Феклушиной пудреницы. — Боюсь, тебе гайки. Уж если Плена всерьез захочет тебя сгноить, даже я не смогу помешать…

— Все фигня, — хмыкнул я. — На каждую гайку в парандже найдется болт с лазерной накачкой.

— Кибалу нельзя уничтожить! Говорят, все ее тело покрыто магической татуировкой — она защищена рифмованными гипертекстами древних оборонительных заговоров…

— Не трепещи, Степаша! — Я хитро улыбнулся — Твоя задача — обеспечить огнеметы. И финансовую поддержку. А у меня есть план. Не в смысле план, а в смысле талантливый план. Обещаю: через неделю Плена Кибала прибежит к нам, размахивая в качестве белого флага собственными панталонами, сильно уделанными с перепугу.

— Что ты замудрил? — с тревогой поинтересовался Стенька, искоса поглядывая на зеленоватые мониторчики, вмонтированные в стену его пошлой буржуазной спаленки. — Ты становишься шибко агрессивным, Бисер. Хочешь тягаться с тетей-профи, у которой трехсотлетний стаж подковерных колдований? Неужто ты вправду намерен объявить Плене войну?!

— Война — фигня, главное — маневры! — солнечно оскалился я, задорно играя бровями. — Главное в нашем деле — искусно маневрировать попой. То есть энергично двигать телом. И все будет ай как хорошо. Да, Стеня, мы будем мочить Кибалу. Не важно, кто она такая — все равно ей теперь капец.

— Ты с ума рухнул, Бисер, — мрачно констатировал Стенька, зябко кутаясь в пушистый халатец. — Это жутчайшая страховыдра на свете, она нас всех сгрызет. Чем ты будешь биться? Кого мобилизуешь? Гнедана и Лито?

— Спокойно. — Я хитромудро сощурился. — Воевать будут лозунги. К штыку я приравнял перо, ура! Мочить старух пора, пора!

— Да ты… поэт! — ревниво скривился Стенька.

— Я — реалист. Сбираются тучки в небесной лазури! Мы чувствуем гром новорожденной бури! Фанфары, салют, барабанная дробь! Скорее богиню Кибалу угробь!

Феклуша подобострастно зааплодировала. Я выпятил грудак, надул щеки и торжественно объявил:

— Дамы и господа! Мы присутствуем при рождении новой эры варварских технологий информационного террора! Я объявляю старой ведьме… рекламную войну!

— Но… как? — Стенька едва не выронил стакан с золотистым заморским алкоголем (сволочь! а мы здесь осиновым самогонищем травимся!). — Какая еще реклама в десятом веке?

— Не тормози, смешной парнишка. Мы закатаем ее в бетон. Слушай внимательно. Мне срочно нужны персональные данные тетки Кибалки. Место рождения, биография, карьерные пируэты, хобби и слабости.

— Это несложно, — рассеянно промычал Стеня. — В Великой Волшебной Вязи полно всяческих слухов про загадочную леди Плену. Бояны любят писать о ней, ведь недаром иссохшую старую вонючку называют «черной звездой Вырия». Только не пойму, зачем это? Ну, получишь ты персональные факты, а дальше-то что? Прикажешь моим вилам прочесывать Муравские горы в поисках кибалиной резиденции? А как насчет ее слуг, скелетов и упырей?

— Хе-хе. Через пару дней скелеты и упыри переметнутся на нашу сторону, Стеня. Только успевай строить для них фешенебельные концлагеря с банями и дискотеками.

— Чем ты переманишь их? Бесплатным пивом?

— Тэк-с, минутку. — Вместо ответа я деловито нашарил за пазухой чистый (о редкость!) свиточек бересты. Развернул и приготовился корябать ногтем. — Напомни-ка точную численность Кибалиного войска?

— Гм, — хмыкнуло Стенькино изображение, подсаживаясь на розовый пуфик поближе к мониторчикам. Выпростав тонкие руки из широченных халатных рукавов, Тешилов наложил божественные пальцы на мягкие кнопусечки. — Сейчас… Я посмотрю по медовому стриммеру. Угу. Ты готов?

— О'кей, записываю.

— Две эскадрильи летающих ведьм, общим числом двенадцать. Пардон! Одиннадцать. Дальше. Рота скелетов, сотник Гной Мосол Младший… Рота бледных упырей, сотник граф Щекотало. Так, что еще? Взвод бессонных волкодранцев-разведчиков, десятник Тот-Чьи-Зубы-Пила. Десантная группа лоскотух: это типа русалок, только глупее и гаже. Бьются ножами, зубами и плавниками. Короче, болотная пехота, бурые береты.

— Все, что ли?

— Если верить официальному списку — все. А что там на самом деле — неизвестно никому.

— Ладно, для затравки займемся скелетами. Потом упырями и лоскотухами! — я расправил могутные плечи, энергично потирая руки, стонущие от радостного нетерпения. — Милый Стеня, мне нужна твоя помощь…

— Денег не дам, — быстро сказал милый Стеня. — Нету денег, по-честному, вообще ни копейки.

— Жадный ты все-таки. Ну, фиг с тобой. Деньги — не главное. Берешься ты предоставить гибкие носители информации? А конкретно — десять тысяч волшебных компакт-блюдец для тиражирования видеоролика?

— Это можно, — кивнул Великий Траян.

— А еще нужна всякая лажовая хрень. В смысле реквизит для съемок.

— Конкретнее?

— Ща прикину. — Я напряг интуицию. — Мне понадобится четыреста человеческих скелетов. Можно пластиковых, но лучше натуральных. Кроме того, абсолютно необходима массовка из тысячи испуганно кричащих женщин, стариков и детей. А также: бутафорская гильотина, сто квадратных метров синтетической паутины, дюжина разноцветных фобов, цистерна клюквенного сока…

— Клюквенного тебе? Соку?! Зачем?!

— Не перебивай. Плюс картонные копья, накладные бороды, трехметровые ходули, люминесцентная краска, немного фосфора, три ведра живых опарышей…

— Я не успеваю записывать!

— …Труп носорога, крупная оранжевая тыква и уменьшенная копия зверски разбомбленного города Лейпцига из папье-маше. Кажется, все.

— А знаешь что? — тихо спросил Стеня.

— Что?

— Ты просто конченый маньяк, Бисер! Страшный, кошмарный маньяк…

— Не маньяк, а талантливый пиарщик, — улыбнулся я в ответ. — Перезвони через три часа, и я покажу тебе ядреную бомбу.

* * *

Вот я крутанулся на стуле, подмигнул Феклуше, тряхнул роскошными кудрями… Закатал рукава…

— Гнедана ко мне!

Рыжий влетел в студию, сделал сальто с порога — пружинисто рухнул в вице-президентское кресло и жестко зафиксировался, внимательно перя буркалы.

— Чаво изволите, патрон?

— Язвеня сюда! Лито! Ластю! Общий сбор!

Все завертелось вокруг, заплясало. Служанки забегали с ворохами бересты, заметались курьеры с пакетами чипсов; на круглом столе в конференц-горнице мигом возникли кипы справочных документов, топографические карты, свежее пиво и соленые усошки. Ага, вот — один за другим, пыхтя и потея, вбегают директора дочерних предприятий, прорабы творческих мастерских, ответственные секретари, дежурные редакторы… Представители наемных боянов, певцов, стихоплетов и кукольников, толкаясь и нервничая, занимают места за длинным офисным столом; вдоль стен, скрипя стульями, спешно рассаживаются стенографисты…

Я удовлетворенно обозрел собравшихся. Ну вот: рабочий день начинается.

— Господа, мы открываем новый фронт! — мой голос прогремел под потолком, как сигнальный залп ракетного крейсера. Вмиг воцарилась тишина, только слышно, как с тихим хрустом вылезают изумленные глаза подчиненных да истошно скрипят костяные резы по бересте блокнотов. — Мне надоело воевать только против Чурилы. Предлагается дополнительный враг. Плена Кибала.

Бух, бух, бух. Три инфаркта один за другим — тела слабонервных вынесли в коридор; более молодые и крепкие замы вмиг заняли места досрочно выбывшего начальства, и я продолжил:

— Дело в том, что Кибала меня заказала. А я этого не люблю. Мы должны опередить ее и — уничтожить!

Я сделал лидерский жест кулачищем и, зрелищно закинув чело, подытожил:

— Мы засадим Кибале по самую гортань! Ура!!!

Восторженных криков толпы почему-то не последовало. Никто не кидал чепчики, не стрелял в воздух. Когда улеглось эхо моего идиотского вопля, тотальная тишина сделалась совершенно густой и давящей. Странно. Почему все так боятся Плену Кибалу?

Наконец выручил Гнедан. Он первым пришел в себя. Пытаясь оказать начальству моральную поддержку, рыжий поднялся с места и, непринужденно растягивая посеревшие губы в тугую улыбку, оптимистично изрек:

— Господа! Я полностью согласен с идеей патрона. Считаю, нужно действовать немедля. Берусь заказать для всех нас лучшие места на Запрудыбинском кладбище. Там прекрасный вид на реку, и стоит недорого, по гривне за квадратный метр. Желающие могут сдавать мне деньги прямо сейчас, и обещаю, что…

— Спасибо, Гнедан, — кивнул я. — К твоей ценной идее вернемся несколько позже. А сейчас возьми берестушку и запиши домашнее задание. Тебе поручается срочно забацать пробный пропагандистский ролик для волшебного блюдца. Продолжительность — 3 минуты. Бюджет съемок — 15 гривен. Рабочее название — «Ляжем костьми за батяню Траяна!». Предполагаемый потребитель — совершеннолетний мужской компонент среднего класса автохтонного этноса муравских остяков.

— Остяков? — Модная Гнеданова прическа вздыбилась, аки ржавый морской еж перед атакой. — Это невозможно! Ведь остяки — это…

— Совершенно верно, Гнед. Остяки — это скелеты. Мне нужен рекламный клип для скелетов.

— Для скелетов?! — Изумленный Гнедан взревел; аудитория ахнула вместе с ним. — Патрон, за эти безумные дни я успел многому у вас научиться. Я стал докой в зазывном ремесле, могу очаровывать стариков и детей, мужиков и баб, болотных мохлютов и вонючих степняков. Патрон! Я могу заставить их покупать любую дрянь — от бронзовых мечей ятвяжской ковки до просроченных заклинаний. Но… патрон! Как завлекать ожившую груду костей?! Пиво они не пьют, за девками не хаживают, даже цветиков не нюхают.

— Нет ничего проще, — сощурился я. — Скелет — это ходячая противоположность живому человеку. Стало быть, выверни обычную рекламу наизнанку! Помнишь золотую формулу успешной рекламной кампании в условиях раннего средневековья?

— Прекрасно помню, патрон. Как вы учили, патрон: правило трех «Ж». Женщины, жратва, жалость. Говоря иначе — похоть, мякоть, слякоть: потребитель должен возжелать, взалкать, прослезиться. Верно, патрон?

— Верняк, Гнед. Человеческая реклама ориентирована на жизнеутверждающие ценности. А скелетушкам нужно обратное: старость, смерть и плесень.

— Восхитительно! — простонал со своего места молодой доктор Язвень, моргая заблестевшими рыбьими глазами. — Кажется, начинаю сознавать… Если, к примеру, обычно мы показываем на весь экран полураскрытый девичий ротик — пухлые ярко-красные губы с подвижным розовым языком, то для нелюдей нужно показать… нужно показать…

— Впалые и сизые старческие ноздри с отвратительными волосками внутри! — кивнул я с улыбкой.

— Стало быть, мы просто меняем привычные образы на противоположные! — Мертвенно-бледное лицо Язвеня даже пожелтело от радостного оживления. — Заместо длинноногой блондинки с развевающимися кудрями нужен… хромой негр с черной… грязной… блестящей…

— Задницей? — быстро предложил Травень.

— Лысиной! — поправил я. — Лысины вполне достаточно.

— Да! — Язвень хрустнул пальцами. — Безногий жирный негр с лысиной, блестящей под холодным осенним дождем!

— Гениально, Язвень.

— Заместо сочащихся фруктов и гигантских клубничин под сливками — да будут сухие коровьи лепешки и жирная носорожья блевотина!

— А вместо розовеньких, резвеньких и чистеньких смеющихся детишек — мертвенно-бледные, храпящие и грязные заплаканные старцы. Все страшно просто, господа…

Коллеги зашевелились, зашумели. Ухмыляясь, я деловито продолжил.

— Таким образом, мы уже приступили к генерированию круга ключевых понятий и образов, позитивно воспринимаемых костлявой аудиторией, — красноречиво молвил я, полностью вживаясь в роль хитроумного мастера темных PR-технологий. — Давайте спросим себя, что еще может нравиться скелетам и ведьмам? Блевотина и сопли, господа. Они любят блевотину и сопли. А также, думается мне, хрящи и гнилые зубы. Что дальше? Осколки, труха, гной, плесень, личинки, ветошь, гниль, прах, пепел, кровища…

— Мозги, кишки, глисты! — выпалил рыжий, радостно лыбясь.

— Метла, ступа, сера! — забормотал Язвень. — Патлы, когти, человечинка! Падаль, гадость, тлен!

— Вши, скорпионы, ящеры!

— Занозы! Трещины! Палки в колеса!

— Зубные врачи! Сборщики налогов! Теплая водка и веджибургеры!

Я возвысил начальственный голос, перекрывая шум разгоревшегося мозгового штурма:

— Следующий шаг — табуированные слова! Нужно выделить круг запрещенных понятий, которые негативно действуют на психику костлявых парней. Эти образы мы будем использовать для антирекламы…

— Знаю, знаю! — закричал Гнедан. — Все скелеты ненавидят костяные гребешки! И подсвечники в виде черепов!

— Серебряные пули! Чеснок! Ладан!

— Солнечный свет! Осиновые колышки!

— Живые цветы! Пушистых кроликов! Целующихся голубей!

— Отлично, — сказал я, потирая ладони. — Теперь попробуем определить основной цвет, музыку и запах нашей рекламной кампании. Язвень! Мне нужна статистика по объемам продаж разноцветных трусов среди взрослых остяков. Какой цвет самый популярный?

— Остяки не пользуются трусами, босс! — быстро ответил Язвень. — У них только шлемы бывают с топорами. И пломбы в зубах. А больше ничего.

— Гм, жалко. Но ведь есть какая-нибудь жратва, пойло для скелетов? Сигареты, в конце концов?

— Конечно, есть! — кивнул рыбоглазый ученик. — Особенным спросом пользуется фосфатно-кальциевая каша «Улыбка Зубастика» с витаминными добавками. Бывает разных видов: губчатая, трубчатая, мозговая, черепно-мозговая…

— Ну так выясните, какого цвета ярлычок на самом популярном виде этой гребаной трухи! А пиво они пьют? Какой сорт расходится лучше?

— «Гриммельсгаузенское Особое». Редкая гадость. Рыжая этикетка в черную крапинку.

— О! О! Рыжий цвет — это пять баллов! Нормальные живые люди его ненавидят! Этот цвет вызывает тревогу и раздражение! Не обижайся, Гнед, я не тебя имею в виду, ты у нас скорее медовый блондин… Итак — да здравствует рыжий цвет. Скелеты должны от него просто визжать. Прошу всех пометить: фоновый цвет ролика — темно-рыжий с оттенками подсохшей лимфы, тухлых апельсинов и ржавой колючей проволоки. Теперь музыка…

— У меня мысль, патрон! — Слепой Лито вскочил, возбужденно размахивая удлиненными рукавами стильной бирюзовой косоворотки. — В деревне Нижние Ужасы есть знаменитый ансамбль надрывно-котовой музыки. Квинтет престарелых виртуозов исполняет трогательно-печальные композиции на необычных народных инструментах. Каждый музыкант имеет при себе мешок с котами. Коты подобраны по тембру голоса. Музыкант извлекает подходящего кота из мешка и при помощи небольших пассатижей…

— Супер! Лито, ты гений! — шумно обрадовался я, радостно хрюкая. — Это в натуре пойдет! Точно-точно! Приглашай свой квинтет в любую из наших студий. Надо срочно записать фанеру для ролика.

— Хозяин, позвольте мне?! — жарко прошептал Язвень, пытаясь ухватить за локоть. — Дозвольте мне сделать этот ролик… Если господин Гнедан не желает, я с удовольствием займусь…

— Ни хрена себе! — возмутился рыжий. — Мы, патрон, и сами управимся, без сопливых! Мы теперича тоже все поняли! Короче, побольше дерьма и тараканов… Патрон, я займусь этим роликом, лады?!

— Не ссорьтесь, джентльмены! — Я вытер с выразительных буркал слезы умиления. — Приятно видеть ваш трудовой энтузязизьм. Работы хватит на всех. Гнед, ты нежно берешь под себя скелетов. У Лито своя грядка — он займется окучиванием ведьм. Травень! Будешь ваять рекламу для упырей. А господину Язвеню мы поручим самое ответственное задание. Секретное!

Я подозвал талантливого ученика мановением пальца и начал шептать в бледное ухо. Выслушав, Язвень хихикнул, кровожадно облизнулся — и кинулся на выход вслед за остальными участниками корпоративной планерки.

* * *

Ржавый закат. Огненно-рыжее небо в пятнах клубящейся гари, хлопья сажи медленно вьются над дымящимся плоскогорьем. Это — поле битвы под Бараддуром. Битва свершилась, вооруженные тени разгромлены. Любимые исчадия Саурона — оживленные скелетоны — засеяли поле брани своими костями. Сломлен позвоночник древнего воинства. В кадре — красиво разметавшиеся остовы, раздробленные черепа.

Но — не все потеряно. Дымный аромат скорого и жестокого реванша уже чувствуется в воздухе. Полуголый и тощий под черным плащом, размахивая длинными руками и горестно покачивая наголо бритым черепом, Траян Держатель идет по полю брани. Он движется медленно и ломко, будто на ржавых шарнирах. Стоны, хрип умирающих, хруст мертвых костей в обагренной траве — как хруст искристого снега под лыжами теплокровных агрессоров, нагло вторгшихся в высокогорную страну оживших мертвецов.

Вспыхивает надпись внизу кадра:

На подступах к Бараддуру, 671 год Третьей Эпохи.

Голос за кадром: «Он всегда был с нами, даже в самые трудные времена. В молодости Держатель воевал против теплокровных в дивизии Клац-Фафнира. Он чудом избежал гибели. Жажда мести за поруганную честь остяцкого рыцарства навсегда вошла в него и пронизала до мозга костей».

Cut/

В кадре — фигура Траяна над пропастью. Внезапный порыв ветра вздымает рваные полы черного плаща, и вдруг становится видно, что у Траяна… нет одной ноги. Ярко блистает металлический протез — очень похожий на нижнюю конечность скелета.

Cut/

Огромные черные глаза Траяна Держателя, похожие на глазницы черепа.

Голос за кадром: «В тот день он поклялся отомстить. Честь костистого воинства будет восстановлена!»

Вспыхивают огромные пылающие буквы:

ХРУСТ ПОБЕДЫ, РАЗДАВАЙСЯ!

Cut/

Прекрасный ноябрьский день: хлещет ледяной ливень, изредка перемежаемый градом. Широкая улица совершенно пустынна — ранние сумерки, около восьми вечера, прекрасный черный город крепко спит. Но вот вдали поднимается величественное облако смрадных газов, слышится гул барабанной дроби.

Звук за кадром: гул барабанной дроби.

И вот из-за поворота выходят гордые грозные колонны остяцкого ополчения. Красивые, зеленые от благородной плесени скелеты с длинными бородами идут, печатая шаг по лужам. Брызги во все стороны. Грохот барабанов, бубнов и боевых погремушек.

Подпись внизу кадра:

Парад ополчения в 211 году в осажденном Геггнгогунге.

Голос за кадром: «Вы смотрите архивные съемки. Городское ополчение Геггнгогунга марширует по улицам осажденного города. Всем этим витязям суждено погибнуть».

Cut/

Крупный план: ярко-рыжий бант на бронзовом нагруднике одного из ополченцев. Надпись на банте: «Я погиб за Держателя».

Голос за кадром: Вглядитесь в эти мужественные черепа. Через несколько часов ополченцы грудью встретят напор теплокровных варваров герцога Граджбрингера и все как один доблестно полягут под копытами рыцарских лошадей. Да, их не вернуть. Герои Геггнгогунга ушли в неизбывность, но завещали нам главное: Траяну можно и должно доверять. Только он искренне радеет за костистую нацию.

Cut/

Траян посещает детские ясли, подходит к кровати юного скелетика. Подходит к нему, гладит по головке. В комнатке уютно и красиво: на подоконнике террариум с анакондами, на стене — милый детский рисунок: углем и сажей нарисован труп теплокровного агрессора с окровавленной отверткой в шее. Юный скелетик с радостным оскальчиком глядит на Траяна. Скелетик держит на ручках красивую старую крысу. Траян склоняется, гладит скелетика по черепушечке, кормит крыску лакомым кусочком тухлятинки.

Голос за кадром: «Ты видишь это бледное скуластое хладнокровное лицо Держателя? Траян любит тебя. Он верит в новое поколение костяного народа».

Траян (оборачиваясь, в камеру): «Я могу прорицать скорое будущее. И я говорю вам: молодые скелетики еще напомнят всему миру о кровавой славе древних остяцких империй!»

Cut/

Камера скользит вбок от детской кроватки — теперь видно, что у изголовья висит на гвозде деревянный игрушечный меч.

Голос за кадром: «Когда наша молодежь возмужает и закостенеет для битв, где мы возьмем настоящее оружие? Только Траян в силах помочь».

Cut/

В кадре снова Траян и юный скелетик на кровати. Траян достает из походного сундука подарок — игрушечную гильотинку для расправы над бабочками. Он протягивает подарок — и длинный халат на руке Траяна внезапно обнажает металлические сочленения на запястье: это протез! Протез, удивительно напоминающий кости любого скелета!

Наплыв: мутные слезы застилают кадр.

Cut/

Черные облака, молнии. Из тучи вырывается гигантский назгул, ревущий и яростный, раскаленный от бешеной скорости. За рулем назгула — узнаваемая фигура в черном долгополом плаще. Лица не видно, но это — Траян.

Музыка за кадром: ария гниющего ясеня Иггдрасиля из оперы Й. Геббельса «Пролетая над гнездом Валькирии».

Голос за кадром: «Только Траян спасет остяцкую нацию. Вот он спешит на помощь — развеваются его роскошные патлы, восхитительно пылает мутный взгляд, и все вокруг преображается: смрадно закипают болота, могучая гниль вздымается волной и расцветает плесень, и усыхают реки, и гибнут омерзительные рыбы, цветы и стрекозы. Да будет вонючим и болезнетворным ветер! Окруженный толпой восхитительно колченогих старух, своих преданных вил, Траян ползет по замечательно жирной грязи навстречу нашему общему счастью. Мы верим, что вновь расцветут гнилые клыкастые улыбки остяцких самок. И тучные стада мух будут весело жужжать, и скорпионы будут танцевать свои радостные джиги, приветствуя нового властителя, и все будет чудесно».

Cut/

Крупный план — оскаленное лицо Траяна в пилотских очках. Лунный свет, прорвавшийся меж туч, высвечивает иссохшую бледную физиономию — и… голубоватыми бликами вспыхивают железные зубы Держателя! Редкие и страшные, они придают лицу удивительное сходство с прекрасными костяными лицами остяков…

Голос за кадром: «Время кинуть кости по Траяновой тропе. Держатель ждет новых подданных. Его объятия распахнуты навстречу остяцкому племени. Траян нужен нам, как кальций. Долой нынешних хозяек, глупых и продажных женщин!»

Надпись крупно:

«БЕЛАЯ КОСТЬ — ЗА ТРАЯНА. СТАНОВИСЬ ПОД СТЯГИ РЕВАНША».

Надпись мелко:

«Дополнительная информация по адресу в Вязи: ввв. траян. маг/бесплатный-сыр/кости/».

* * *

— Это ни в какие шлагбаумы не лезет! — поморщился я, разминая в руках очередную таранку и обиженно глядя на Гнедана. — Почему твои скелеты-ополченцы маршируют ровными колоннами, как боевики СА? Сразу видно, что пластиковые марионетки! Пойми, рыжий: нельзя воспринимать гордый и свободолюбивый остяцкий народ как серую массу ожившего кальция. У каждого скелетика — своя судьба, свои надежды и чаяния! Ополченцы — герои, а не однотипные машины для убийства…

— А че делать, патрон? — Гнедан развел ладони. — Костяки-то все одинаковые! Как их различать?

— Пусть балбесы будут разного роста. И шагать должны вразнобой — ведь это траханое народное ополчение, а не лейб-гвардии воздушно-десантный полк! Дальше, Гнед. Ты хорошо сыграл Траяна, просто блеск; известный актер Колокир против тебя — все равно что Смоктуновский супротив Чаплина. Однако ты перестарался, Гнедушка: под плащом вовсю угадываются трехметровые ходули. И еще. Муляж назгула хреновый. Видно, что крылья пластилиновые, и в глазах фонарики. Надо мальца переделать.

Гнедан пылко убежал переделывать, а вместо него в кабинет заглянул Лито со свежеиспеченным роликом для ведьм. Получилось неплохо. Сначала бабы-яги (белокожие рыженькие милашки в дизайнерском рванье из натурального меха) весело танцуют на очаровательной полянке, заросшей триффидами, волчьими ягодами и ядовитой паутиной. Потом приходят теплокровные изверги, увешанные омерзительными гирляндами цветов. Они устраивают охоту на ведьм, зрелищно насилуя и всячески надругая их. Изверги душераздирающе верещат на флейтах, будучи безвкусно наряжены в цветные уродливые ленты. Ведьмы плачут, призывая на помощь Траяна. Траян сразу приходит, мочит извергов, объявляет золотой век феминизма и свободы совести. Краткая биография Траяна подается в стилистике архивной кинохроники: милый, еще совсем юный Траян жарит кошачье барбекю на Всеатлантическом саммите ведьм в Александрии в 46 г. до н. э.; подросший Траян в лекторских очках конспектирует лекции в колдовском вузе на Лысой горе под Киевом; возмужавший Траян освобождает известную колдунью Пегги Джонс из рук бирмингемских фанатиков в 1411 году; благородно поседелый Траян конфискует первый тираж «Молота ведьм»… Блестяще! Я похвалил Лито и накорябал на демонстрационном видеоблюдце начальственную резолюцию: «Срочно в производство. Тираж — 3000 экз.».

Следующим в офис вломился Травень. Он притащил огромное волшебное блюдище диаметром в полтора метра и, замирая от волнения, запустил свой шедевр — рекламный спот для упырей. В принципе, тоже неплохо. Сначала — худой и бледный младенец с плиткой гематогена в руке (голос за кадром: «С детства Траян познал восхитительный вкус крови»). Далее — калейдоскоп: Траян подписывается под петицией о запрещении осиновых колов; Траян составляет знаменитый «Список Тешилова», спасая от газовых камер тысячи невинных польских вампиров. Траян ведет переговоры о создании независимого государства Трансильвания. Траян жертвует на восстановление мемориального флигеля ужасов в добруджском замке. Траян на митинге в защиту незаконно репрессированного юного кровопийцы Лестата (на заднем плане — толпа нью-йоркских геев-вампиров скандирует: «Лестат, зайка! Мы тебя любим!»). В конце ролика краткая деловая информация о том, что Траян Держатель недавно перечислил 2000 динаров на строительство нового клинического центра по переливанию крови и приглашает всех, кто желает устроиться медбратьями, обращаться на сайт Держателя в Великой Волшебной Вязи.

— Гениально, — выдохнул я. — Запускайте в продажу.

КЛЮЧ ОТ КОРОЛЕВСТВА

(дневник Алексиоса-деспота)

Полуденный бред победителя — Черномор лишается бороды. — Предсказание. — Я разгадываю детские загадки. — Операция «Купальня». — Леванидова росстань. — Судьба Каширина.

This is the key of the kingdom.

In that kingdom there is a town.

In that town there is a street.

In that street there is a house.

In that house there is a room.

In that room there is a basket.

In the basket there are some flowers.[14]

From The Annotated Mother Goose Rhymes

Обзор свежей прессы. Документ номер 2:

РАСПИСНОЙ ЕЖЕМЕСЯЧНИК «ОБОЗ СКАЗАНИЙ»

Рубрика: ЦВЕТНИК ЗЛА.

Заголовок. АСПИД В ЛИСЬЕЙ ШКУРЕ.

Подзаголовок: Родовое Проклятие Базилевсов.

Баюн: Йошка Злотник.

Лжеподпись: «Златозар Ясновежский».

Заметку правил: зав. отделом охмурения ст. жрец Полоскун.

Виза ст. жреца: СОКРАТИТЬ, СВЕРСТАТЬ С ЛУБКАМИ.

Заметка:

«Его взгляд холоден и пристрастен, аки прищур царьградского самострела. Работа его разума — смертоносный блеск, взмах короткого меча. Человек без славянской теплоты, лишенный жалости и лени. Не барин, но — магистр. Всю сладость жизни он выжал в горлышко глиняного сосуда с крепким медом. Весь смысл земного бытия умудрился свести к жестокой науке захватнических войн. Его народ безмолвствует, сдавленно хрипя в приступах панического подхалимства. Они величают его Вещим Лисеем. Они боятся сказать правду. Боятся выкрикнуть истинное имя злобного деспота. Страшатся этого прищуренного взгляда, несущего смерть.

Этот князь всегда ходит в черном. Он похож на привидение в изысканном костюме вельможи. Говорят, даже после кровавой битвы при Медове длинные ногти князя Лисея были чисты и аккуратны.

Не видно крови на черных портах…»

* * *

Царь Леванид повелел своим ловким арбалетчикам набросать пестрые коврики на лафет камнемета — я прилег, накрылся с головой плащом, чтобы не звенели в усталой голове ярые солнечные лучи… Не спалось. Нежное предчувствие зла вздрагивало в душе и томило: в чем дело-то? Разве я поступаю неправильно? Разве я потерял, позабыл что-то важное? И вот еще искушение: золотая цепь будто потяжелела. Почему-то стала давить и слишком громыхает звеньями, впивается в ребра, мешает повернуться на живот и заснуть — спокойно и легко заснуть, чтобы не видеть эти черно-рыжие дымные хвосты над погребальными кострищами и чтобы приснилась какая-нибудь цветная, безобидная чушь из далекого московского детства…

Неужели меня тяготит присутствие старого царя Леванида? Вот он, величавый горский деспот — тихо дремлет в тени под замершими ковшами катапульт, сухое лицо красиво закинуто к небу, витое серебро поблескивает над висками, курчавая черная борода рассыпалась по тигровой шкуре на груди. Утром царь Леванид уже дважды подходил ко мне. Улыбался, трепал по плечу… И вежливо, очень вежливо спрашивал, когда мы намерены выступать на поиски былинного сидня, будущего богатыря-муромца. Того самого мужичка, которому якобы суждено остановить веселый натиск непобедимого Чурилы.

Не знаю. Чем пристальнее я вглядываюсь в лица наших врагов, чем чаще игра требует от меня мгновенного и четкого решения реальных задач — тем меньше я верю в успех этого предприятия. Что-то уж больно поэтичное мы задумали. Отыскать реального Илью Муромца! Подарить родной земле первого святорусского богатыря! Какие красивые звучные слова… — а реальный злобный жестокий Чурила уже вовсю приближается к Властову! Остаются считанные дни… Нужно действовать здесь, сейчас — энергично и яростно. А Леванид что? Предлагает рядиться в хламиды и вяло брести в полусгнившую деревеньку Карачарово?

И подумалось мне: ну хорошо, доползем до Карачарова. Найдем мы этого сидня на остывшей печи под тремя одеялами. А дальше что? По былинному алгоритму, нужно поить его волшебной водой из ведра. Простите, а… где ее взять?

Через вилу Шнапс отправил запрос Стеньке Тешилову: есть ли шансы? Возможно ли мгновенное преображение расслабленного крестьянина в супермена? Какие ингредиенты нам нужно замешать для изготовления коктейля под названием «Муромская водица»? Стенька клянется, что перелопатил все базы данных, магические энциклопедии и библиотеки пророчеств: увы. Так и не удалось найти рецепта волшебного зелья, которое смогло бы превратить паралитика в национального героя.

М-да. И еще одну неприятную новость сообщил Степан. Оказывается, на карте былинного края, не существует Карачарова. Деревни с таким названием попросту нет.

Сюрприз ниже пояса. До сих пор, как я имел возможность заметить, события развивались в довольно строгом соответствии с былинными сценариями. Раз уж населенный пункт Карачарово фигурирует во всех песнях про Илью Муромца — значит, думалось мне, должен быть и в здешней реальности… Неужели деревня уже разрушена? Или, наоборот, еще не возникла?

Вздыхая, я повернулся на другой бок. Броня катапульты — жестковатое ложе, это вам не княжеская постель о шестнадцати перинах! Цепь глухо, неприязненно брякнула — зацепилась за штырь, торчащий из панциря адской машины. Как все неудобно! А еще эта девушка… Как ее зовут? Да-да, Рутения Властовская. Рыжая княжна с сумасшедшим характером, девица на пружинках. Уже несколько раз приходила — просто так. Садится напротив, раскрывает внимчивые серо-голубые глазки, радостно помаргивает — и молчит. «Я хочу на тебя поглядеть, милый князь, можно?» Просто изводит этим восторженным взглядом. Извиняюсь, начинаю собираться куда-нибудь по делу — тут же вскакивает, как радостная собачка, которую наконец ведут на прогулку. И ходит, ходит следом по лагерю — как на веревочке. Чирикает всякую забавную ерунду. «А куда мы теперь пойдем воевать, милый князь? Ты ведь возьмешь меня с собой воевать, правда-правда?» А потом прибежала с огромным окунем на кончике стрелы — я тебе, говорит; миленький князь, рыбку поймала, хочешь зажарю? Странная, странная девушка.

Четвертый день сегодня. Четвертый день Чурилиной агрессии. Как я понимаю, негодяй рассчитывает приблизиться к столице Залесья к вечеру завтрашнего дня… Он выдерживает курс на Властов, это очевидно. А как остановить подлеца, если даже рядовой жрец Чурилы настолько силен, что простая попытка его допросить оборачивается гибелью палача и двоих охранников, изменой моего преданнейшего военачальника и в итоге — бегством проклятого жреца в неизвестном направлении… Что же тогда Чурила? Я начинаю верить, что он и впрямь сжигает противника одним-единственным взглядом…

Жаль, жаль. Ушел от нас горбатый гном Плескун. А мог немало рассказать о планах своего божественного начальства. Да, конечно, Данила и Стыря еще пытаются искать бородатого карлу. Занимаются какой-то ерундой. Сначала пускали заговоренные стрелы и смотрели, в какую сторону они отклоняются от цели — туда и отправили основную группу ловцов с гончими. Потом бросали камни через спину, следили за полетом птиц, принюхивались к воздуху — все тщетно. Наконец, Данила разозлился, прогнал всех — и ушел в лес. Сказал, что вернется через полчаса и приведет Плескуна.

Ну-ну. Прошло уже минут пятьдесят.

Данила — серьезный человек, но он слегка переоценивает свои силы. Возомнил себя великим богатырем, чародеем? Сделал непростое лицо и двинулся в лес — медленно и тяжко, как атомоход в северное море.

— Я найду его, гада, — сказал он.

— Что ты намерен сделать?

— Посмотрю, как работает эта штука! — сказал он и, раскрыв кулак, показал перстень куриного бога, черневший, на ладони.

И добавил холопам:

— Не надо, не ходите за мной.

* * *

Кажется, я понял, что мешает заснуть. Слышите — быстрый шепот, звонкое чмоканье и солнечный беззаботный смех? Чуть вдали, в зеленоватой кружевной тени воркуют и хихикают наши прирожденные убийцы — Кирюша Мегалос и славянская девочка. Та самая, на гречанку похожая. Детки играют в милую игру без проигравших: загибают загадочки. Отгадал — целуешь ты, проиграл — целуют тебя.

Каждому свое. Я ворочался под плащом и старался заглушить скрежет назойливых мыслей в перегретом мозгу: а что, если куриный бог — это и есть Илитор? Кто сказал, что черный алатырь должен быть большого размера? Довольно яду и в крупинке… Тогда все чудовищно логично: мой друг Каширин — самый настоящий Чурила! Выходит, что коварный Сварог добивается своей главной цели: переправляет Илитор на Русь тихо, без шума… Загребает жар руками ничего не подозревающего Данилы…

Нет, это бред. Это разбухает в мозгу семя сомнения, вброшенное хитромудрым Плескуном. Еще не хватало, чтобы я поверил отвратительному горбуну и усомнился в собственном друге. В Данилке Каширине, которого знаю еще по московской жизни! О да, теперь я понимаю несчастного Неро. У него тоже все начиналось с подозрения и сомнения. А потом — предательство, убийство соратника, откровенный мятеж…

Невелик кобелек,

Хвостик — кренделек:

Не лает, не кусает —

А в хату не пущает?

Смеется, хихикает девичий голос. Это черноглазое Кирюшино счастье мучает моего катафракта зубодробительными славянскими загадками. Кирюша уже вовсю понимает по-местному, радостно багровеет, блестит зубами — отгадывает:

— Эмх… Катафрактос?

— Хи-хи, глупенький! А вот не угодил!

— Поликало… Охранникос? Привратникос…

— Не-а, не привратник!

— Охи. Нэ знаю! Штой?!

— Замочек, глупый! Замочек на двери!

Хихикает. У Рутении голос звонче, серебристый и струйчатый — одно слово: княжеская порода. «Я пойду ловить тебе рыбку, миленький князь! Вот поймаю большую-пребольшую! А ты ее всю-всю съешь, ведь правда?» И пошла на рыбалку — с луком и стрелами. Индеец, а не княжеская дочь.

— Князь! Высокий князь!

Я дернулся — судорожно сорвал с головы тяжелый подол плаща:

— Кто?! Что такое?!

Кирюша подбежал, блестит очами-маслинами, на щеках тлеет жар недавних поцелуев:

— Высокий князь, там наследник идет! Он вернулся, я его увидел!

— Я! Я первая заметила! — кричит девчонка из кустов.

— Один? Или с волшебником? Он должен вести за собой связанного волшебника! — я спрыгнул с лафета в траву.

— Волшебника? Никакого волшебника мы не видели.

Я не стал обувать сапоги. Ступая по нагретому, звенящему солнечно-зеленому шелку (кузнечики брызгами в стороны), обогнул чудовищную машину, вышел на край небольшого холмика над озером и посмотрел вниз. Данила медленно приближался, вползая наверх по тропинке. Вяло махнул мне рукой. Я быстро отвел от глаз перепутанные волосы — что такое? Хм. Оборванный грязный ребенок бежит следом за Данилой по пыльной дорожке. Странный ребенок — острижен наголо, ручки какие-то длинные, темные, рахитичные… Видать, сердобольный Каширин подобрал в лесу болезного сиротинушку.

И тут — сиротинушка поднял лобастую голову. Солнце заставило маленького человечка некрасиво сморщиться, уши его задвигались, желтые зубы обнажились — и я узнал Плескуна. Без бороды чародей чудовищно походил на нескладного больного подростка. Я вздрогнул: Плескун не был связан. Жмурясь на солнце, нелепо размахивая страшными руками, часто поглядывая на идущего впереди Каширина, он бежал за ним, будто… послушная собачонка.

Сзади шумно ахнул Кирюша Мегалос.

— Боже мой, Даня! — Я кинулся навстречу, прихватывая рукой цевье кинжала, болтавшегося на бедре. — Ты не связал его? Почему?!

— Не нужно, — сдавленно прохрипел Данила. Не доходя трех шагов, тяжко повалился в траву, уткнулся желтым лицом в перепачканный рукав. — Он теперь… никуда не убежит.

— Что… что ты делал там, в лесу?

— Что делал? — Данька разлепил веки, глянул желтовато. — Харч метал. Ф-фу, скотство.

— Что с тобой? Ты… болен?

— Все нормально, князь Алеша. Я в порядке. — Он облизал сизые губы, стряхнул с кольчужного подола какие-то крошки, похожие на засохшие брызги рвотной массы. — Словно червей нажрался. Четыре раза блевал.

— Плескун? Он атаковал тебя?

— Не… Плескун не виноват. Просто захотелось проверить, как работает зубастое колечко. Я медленно выпрямился:

— И как? Работает?

— Как видишь, — хмыкнул Данька и кивнул в сторону горбуна.

Плескун стоял рядом, склонив огромную голову набок, и безотрывно смотрел на обожаемого господина, наследника Зверку. Грозный колдун ничего не говорил. Он слюняво улыбался, мелко вздрагивая, кивая голым черепом. Ни следа не осталось от синего властного взгляда: иллюзия развеялась, глаза снова стали мутно-серыми…

Без бороды он казался душевнобольным лилипутом.

* * *

Данила рассказывал о поимке Плескуна весьма неохотно.

— Короче, так было дело. Достал кольцо, направил на лесную чащу — просто так, в пустоту. Думаю, если это и впрямь мощная штука, и так должно подействовать, без визуального контакта. Сказал заклинание. Ну, тут меня шарахнуло. Дерьмо накатило, стало наизнанку выворачивать. Когда проблевался, начал в себя приходить, слышу: ветки трещат. Выходит наш гномик из чащи: бороду сбрил, на голове парик белобрысый. Под молодого пацана косит. А глаза — бессмысленные, как гнилушки светятся. Короче — все, зомбированный. Достало его колечко, сам пришел на сигнал. Вышел и смотрит на меня с идиотской улыбкой. Я ему говорю: руки за голову. Он выполняет. Я ему — ложись на землю. Ложится. Тут я понял, что можно расслабиться. Давай, говорю, рассказывай, гад. А он молчит, глазами хлопает…

— Ничего не говорит?! — в ужасе переспросил я.

— Говорит. — Наследник отхлебнул из крынки молока, чудом раздобытого на пепелище Медовы (ярыги нашли в одной из печей, принесли атаману). Глотнул, закашлялся. Вытер отрастающие колючки на верхней губе. — Он, гнида, только на вопросы отвечает. Если вопрос точно сформулировать, тогда всю правду говорит, по-честному. Я ему вточил слегка: рассказывай, урод, что твой хозяин Сварог задумал? Он молчит, слюну роняет. А если конкретно спросить — например, о численности или планах наступления армии Колывана, тогда ответит… Все цифры знает, сволочь. Даты, имена…

— Ну ты… главное выяснил? — Я внутренне похолодел: вот он, момент истины. Неужели — прямо сейчас наконец прояснится главная тайна, мучавшая меня все это время…

— Не молчи, Даня. Что Плескун? Рассказал он, в чем Чурилина смерть, в чем слабость? Как остановить мерзавца?

Данила опустил крынку в траву, смахнул мурашку с подбородка, потер жесткими пальцами виски. Глянул хитровато, улыбнулся:

— Выяснил.

И молчит. Я нетерпеливо обернулся, махнул рукой — Кирюша с возлюбленной подпрыгнули как ужаленные, бросились прочь. Атаман Стыря, молчаливо восседавший на куче трофейных седел, поднялся на ноги, вежливо поклонился и, потряхивая желтым оселедцем, удалился за кусты, к шатру. Остался только дремлющий царь Леванид, да несколько алыберских арбалетчиков невдалеке… Они не слышат.

— Выяснил, — кивнул Данила. — Нужно, ядрена муть, золотой ключик искать.

— Что?! Ключик?!

— Да, князь Алеша. Делать нечего. Придется нам заделаться тупыми буратинами.

— Ключ… — прошептал я, недоумевая. — От чего?

— От города Властова, — хмыкнул Данька. — Плескун рассказал: Сварог отыскал-таки тайное пророчество. Тот, кто первым вокнязится во Властове до праздника Купалы-Меженя, обречен на пожизненную верховную власть над славянством. Не надо так бледнеть, князь Алеша. Все очень просто. Властов — главная фишка в игре.

— Погоди-погоди, Дань. Получается… если Чуриле позволить захватить Властов, он станет непобедимым! А если властовский трон захватит другой богатырь, то значит…

— Значит, этот богатырь и сможет остановить Чурилу. А больше никто. Теперь смотри: чтобы захватить Властов, нужно раздобыть ключ от княжества. А лежит этот ключик…

— Где?! — Я схватил Каширина за железный рукав. — Ты узнал место?

— Где-где… В Караганде, — сообщил Данила с улыбкой садиста. — Ключик лежит под кроватью в небольшой уютной горнице.

— Где горница?

— А как ты думаешь? Горница — в тереме, разумеется.

— В каком тереме?!

— Вот это и нужно сообразить, — усмехнулся Данька.

Ну да, понимаю, поморщился я. Если бы Плескун знал точный адрес заветного терема, мы с Кашириным давно колыхались бы на виселице, а Чурила принимал бы парад унгуннов на главной площади Властова.

Данила порылся в траве, высквозил острую былинку, воткнул в белые смеющиеся зубы.

— Вот послушай, это похоже на ребус. Есть забавный стишок, и нужно найти разгадку. — Он обернул лицо к Плескуну. — Слышь, ты, дурачок. Прочитай нам пророчество о ключе!

Бритый идиот, карлик с выжженной психикой, сидевший в ногах у наследника, подскочил, старательно выпучил немигающие глаза и косноязычно произнес, едва ворочая одеревеневшим языком:

Кохан ключ в моей руке.

На зоряном кушаке.

Златой и тонкий, точно спица,

Зубцов четыре семерицы.

В тесный терем схоронился.

Под кровати закатился.

— Молодец, Плескун, — кивнул Данила, вяло похлопал ладонью о ладонь. — Отличная дикция. Теперь давай второе пророчество. Готовься, князь Алеша, это вообще законченный бред.

Зол. Злат. Зубат. Задирист. Звонок.

Туг. Таен. Темен. Томен. Тонок.

Яр. Горек. Ядовит. Горюч.

Кохан. Колюч. Кудесен. Ключ.

— Абсолютный нонсенс, — выдохнул я.

— Согласен, — покладисто согласился Каширин. — В черных книжицах прописано, почему прорицания темных мудрецов так похожи на бред. Все дело в технологии. Обычно собираются несколько жрецов и коллективно въезжают в транс. Каждому умнику открывается отдельная грань будущего. Каждый ловит свою короткую фразу. Потом кусочки складывают вместе, как придется. Вот и получается зарифмованная фигня. Понимаешь меня, князь Алеша?

— Мозаика, — вздохнул я.

— Угу. Игра в пятнашки. Берешь любое слово и двигаешь по строчкам вверх-вниз, влево-вправо…

— Может быть, Плескун все-таки знает разгадку? Он же подключен к базе данных Сварога…

— Ни хрена он не знает, Алеша. Видимо, при всем уважении к Плескуну, ему не дали допуска к самой секретной информации. А расшифровка гребаного пророчества — это, думается мне, самая секретная информация в мире. Так что — придется разгадывать самим.

— Послушай, Данька… В конце концов, плевать на пророчество! Будем блокировать реальные инициативы противника. Выясним у Плескуна, что планирует предпринять Сварог — и станет ясно, где чурильцы ведут поиски ключа!

— Слишком много у них реальных инициатив, дружище. Я уже спрашивал у горба — он выдает целую лавину ценной информации. Тысяча конкретных операций, проводимых на огромной территории от Леден-Веденца до Ош-Бабеля. Поджоги, провокации, захваты заложников, наведение порчи — откуда мы узнаем, какая из акций связана с добыванием ключа? Ведь ключик вовсе не обязательно находится во Властове. Можно, конечно, заставить дурачка горбатого рассказывать обо всех акциях по очереди. Я думаю, в неделю уложимся.

Ничего я не ответил. Данила прав: Плескун теоретически может знать все детали интересующей нас операции. Но проблема в том, что для Плескуна это — рядовая акция, одна из тысячи. Начальство не указало ему, какой именно план связан с золотым ключиком. В принципе, горбун готов назвать точное число агентов, время и место действия — но для этого мы должны точно сформулировать вопрос. Указать, какая из множества акций Сварога нас интересует: поджог боярского дома в Опеке или взрыв плотины в Китае? Теракт на горной алыберской дороге или ограбление чухонской водяной мельницы? Осознать, какая из текущих операций противника связана с похищением волшебного Кохан-ключа, — вот задача, от решения которой зависит судьба всей игры.

— Итак, что нам известно про ключ? — Я заложил руки за спину и прошелся взад-вперед, разминая кости. — Известно, что он висел на зоряном кушаке… Зоряный цвет — это цвет утренней зари.

— То бишь малиновый?

— Ну да: малиновый, розовый, алый, багряный и так далее. Предположим, что прежний хозяин носил Кохан-ключ на алом кушаке…

— Тесовичи, — кивнул Данила. — Говорят, тесовичи носят алые пояса. Вымачивают их в крови врагов.

— Ха. В этом случае пояса должны быть не алыми, а коричневыми, — усмехнулся я. — А вот наши союзники, братья-алыберы, носят самые что ни на есть малиновые пояса. Погляди сам…

Я указал Даньке на дозорного горского арбалетчика, маячившего невдалеке.

— Хорошо, запомнили алыберов и тесовичей. Что еще?

— Название, — улыбнулся я. — Само название ключа — говорящее. Кохан-ключ — это означает, мне думается, не что иное, как «ключ князя». «Кохан» — один из вариантов произношения хазарского титула «каган», то есть князь. На Руси тоже так говорили. Даже князя Владимира в летописях часто называют великим киевским каганом. Что поделать — хазарское влияние.

— Да уж, поделать нечего. — Данила перекусил травинку. — Может быть, все проще? Кохан-ключ — значит «коганый ключ», а никакой не княжеский? Что, если во Властове, допустим, сидит некий коганый купец. Из города Саркела. А у купца на дому, в тесноватом тереме, — целая банда, двадцать восемь боевиков с клинками, то бишь четыре семерицы клыков. Сидят, понимаешь, в тесноте, да не в обиде. И ждут сигнала, чтобы в нужный момент открыть для Чурилиной армии ворота властовской крепости… Вот и получается, что коганый купец — это ключ от Властова.

Сказав сие, Данила торжествующе потер серые от пыли ладони.

— Ну, какова мыслища?

— Гениальная идея, — согласился я. — Надо отправить разведчика во Властов. Пусть вычислит всех богатых коганых купцов, проживающих с многочисленной челядью.

— В относительно небольших теремах.

— И с алыми кушаками.

— Я Берладку своего пошлю, — решил Данька. — Он на коганого похож, бородища черная и кудрявая. Мужичок неглупый, должен справиться.

— А хочешь еще вариант? — сощурился я. — Что, если княжеский ключ — это… родник? Родник во Властове, а?

— Ух ты. Точно. Ключ — это родник, из которого берут воду для князя и дружины. А «тесный терем» — это же… деревянный сруб, колодец! Отравить источник, подсыпать яду — вот тебе и ключ от осажденного города! — Данила почесал выгоревшую макушку. — Еще одного разведчика надо слать.

— Да-да. Проследить, не увиваются ли около родника подозрительные личности.

— Во! Истинную правду говоришь, — усмехнулся Данька.

— В смысле?

— Ну… ты ведь чихнул. Значит, правду говоришь.

— Чихнул? — удивился я. Действительно, я, кажется, чихнул несколько секунд назад — от пыли. Но при чем здесь истинная правда?

— Есть такая народная примета, — лениво пояснил Данька. — Якобы если чихаешь во время беседы, значит, не врешь.

— Гм. Забавно. Не слышал.

— А еще мне дед рассказывал, раньше было такое развлечение: нюхнуть дыма возле костра — и сразу бежать вдоль девичьего хоровода. Возле которой девки чихнешь — это и есть будущая невеста.

Я вздрогнул. Что-то знакомое — мистика закохания, знакомая по былинам…

— Ну конечно, Даня! Теперь я вспомнил! Это же называется… суженая-ряженая, чоханая-коханая! На ком душа закохается, того и под венец вести… У Афанасьева есть в «Поэтических воззрениях славян на природу»! Господи, Данька! Ты понял?!

— Понял, Алеша, понял. Кохан-ключ — это…

— Любимый ключ! Ключ любви! По-малоросски «коханый» означает — «возлюбленный»!

— Девка.

— Что?

— Девка, девка. Кохан-ключ — это любимая женщина!

— Ох, как изящно задумано… Я чувствую, мы почти нащупали…

— Баба, которая влюбится в Чурилу? И… и…

— Откроет ему ворота крепости? Данька глянул серьезно:

— Почему бы нет… Очарованная девка. Сидит в тесном тереме и плачет. Ждет возлюбленного… Очень похоже на Чурилин почерк.

А как серед чиста-поля — мясна гора,

А на той горе — кипарисно дерево,

А на том парис-дереве — ясный сокол сидит,

Ясный сокол сидит, песни поет…

— Э-э, знайу! Катафрактос! Эм-м… по-русски… богатыр, да?

— Правильно, милый… Про тебя загадка. Мясна гора — верный конь, кипарисно дерево — высокое седло, а ясный сокол — это ты, милый…

— Да, моя красависа, да!

— Ты отгадал, милый… Так и быть, целуй меня крепко…

Я поморщился. Неуемные юные любовники скоро допекут своими интеллектуально-эротическими играми. Надо бы занять катафракта Мегалоса срочными поручениями. А то ведь испортит девку, а мне потом гневные петиции от родственников принимай…

Вот парадоксы жизни. Мы с Данилой разгадываем главный геополитический ребус современности, а рядом, в кустах, — совсем другие загадки!

Юные пионеры греко-славянской этнической интеграции сладко ворковали в нежно-зеленых ореховых зарослях над озером, я тихонько брел мимо — к шатру. Утомленный мозговым штурмом, Каширин испросил полчаса на отдых; его по-прежнему мутило после страшного заклинания.

Сидит девица в горнице,

А коса на улице.

Кто девицу обернет,

Тот и в горницу войдет.

Я уже прошел мимо, легкое эхо девичьего смеха, смешанного с мягким ореховым шумом, настигло на пороге шатра. Я услышал чудом. Уже пригнул голову, чтобы войти внутрь, — и вдруг замер. Вот так загадка, господа…

Десятый век! О моркови на Руси еще слыхом не слыхано!

— Охи, красависа. Нэ знайу. Коса на улисе… Штой эта?

— Глупенький, неужто не угадаешь? Нет, не угадаю, быстро подумал я. Морковки быть не может, хоть режьте меня. Тогда что? Репка?

— Ключик, миленький! Ключик, ха-ха!

Действительно, ключ, удивился я. Хмыкнул и полез внутрь шатра. Вот ведь недетская мудрость! Порой в смешных загадках таится целая бездна здравого смысла. Все верно: бородка ключа находится в скважине, а хвостик-цевьецо, длинная рукояточка, — торчит наружу. Кто повернет ключ — обернет, то есть окрутит, обручит незамужнюю девицу — тот и войдет в горницу…

Войдет в горницу!

Часовой катафракт, уже распахнувший передо мной завесы шатра, беспокойно заморгал:

— Высокий князь… Что с тобой?

Вместо ответа я подскочил и… порывисто обнял его за плечи:

— Отлично, любезный! Я в полном порядке! Все просто чудесно!

И расхохотался от души. Вбежал внутрь, в матовый желтый сумрак, под колеблющиеся своды шатра. Плеснул пьяного меда в кубок, резко обернулся:

— Ступайте на холм, где катапульты. Разбудите наследника. Передайте, что я разгадал загадку.

Через минуту Данька ворвался в шатер — злобно-веселый, шумный, красный:

— Не даешь поспать! Ну, рассказывай!

— Все очень просто, Даня. — Я поджал обагренные губы в лукавой улыбке. — Тонкий золотой ключик на малиновом кушаке — стройная белокурая барышня, носящая изящный поясок розового цвета. Или розовую ленту в косе. Схоронилась в светлом тереме, залезла под кровать и плачет. Кто на ней женится — тот и будет властелином славянства. Вот тебе и «возлюбленный ключ» от города!

И я рассказал загадку про ключик.

— А почему коса на улице? — нахмурился Каширин.

— Не понимаешь? — удивился я. — Здесь у них ключи очень длинные, не то что в Москве. Бородка находится внутри скважины — в «тесной горнице». А цевьецо — снаружи, то есть как бы уже «на улице».

— Это понятно, — раздраженно мигнул Данька. — Но почему у реальной девки-то коса на улице? В окно, что ли, она ее высунула? Неужто такая длинная коса?

— Вряд ли. — Я немного растерялся. — Может быть, коса — не коса, а… коса? В смысле — которой косят? Или, скажем, коса — это… символ смерти?

Задумчиво похмыкивая, почесывая крепкий затылок, Данька не спеша подошел к одной из лавок, расставленных вдоль стенок шатра. На этой лавке были еще утром разложены вещественные доказательства Плескуновых злодеяний — волшебная дребедень, обнаруженная в недрах его заплечного мешка-горба. Поверх расстеленных чистеньких рушничков темнели удивительно грязные вещи: дохлые пауки, нетопыри, мертвые волосы и засушенные гады.

— Смерть с косой уже на улице, — пробормотал я. — Девке что-то угрожает, поэтому и под кровать забилась? Так, что ли?

Молчание. Каширин грузно склонился над вещами, не отвечает.

— Данила?

— Слышь, князь Алеша… Подь-ка сюда.

Я отставил кубок на шаткий столик, приблизился.

— Гляди. Это вот… что такое? — Каширин показал скрюченным пальцем на нечто желтое, мутно-золотистое, похожее на растрепавшийся обрубок нетолстого каната.

— Ф-фу… — Я поморщился. — Парик какой-то.

Данька протянул руку — осторожно, как спящую змею, взял и приподнял над скамейкой длинную связку спутанных женских волос — светлую девичью косу, грязную и пыльную, захватанную чужими руками, в каких-то сорных чешуйках и мертвых муравьях.

— Это не парик, — сказал Данька. — Коса девичья. Отрублена, видать.

— Даня! А что, если…

— Во-во. Небось неспроста ее Плескун в рюкзаке таскает. Так и получается: девица дома сидит, в тесном тереме. А коса ее — отдельно, на улице. Ишь хитрец… рукоятку от ключа уже нащупал, при себе таскает!

— Узнать бы, Даня, чья это коса.

— А сейчас мы у дурачка спросим.

Мигом привели Плескуна — все это время он сидел поблизости, у самого входа в шатер. Как обычно, прибежал следом за Данькой — как собачка. И внутрь пролез бы за обожаемым хозяином, да охрана не пропускала.

— Чья это коса, Плескун?

Пуская пену, заикаясь и кашляя, отвечает:

— Коса… м-м… кх! Метанки-полуденицы, хозяин.

— Кто такая?

— Приемная дочь… кхе-кх! Дочь боярина Катомы, хозяин.

— Откуда коса у тебя?

— Отрубил сию косу княжич Рогволод-посвист… м-м… в знак владения м-м… Метанкою, хозяин. Кхех! От Рогволода ко мне попала, хозяин.

— Ну точно. — Я щелкнул пальцами. — Эту косицу я видел на древке! Во время битвы за алыберские ладьи! Вспомнил теперь. Видишь, Даня: не просто коса, а разбойничий стяг. Теперь отвечай нам, Плескун, зачем ты ее при себе носишь? С какой целью?

Молчит сумасшедший чародей. Будто не слышит меня: улыбается Даньке, заламывает сухие руки с желтыми ногтями и жмурится от обожания.

— Данила, спроси его, — поморщился я.

— Отвечай, сволочь! — негромко рявкнул Каширин. — Зачем косу в мешке таскаешь?

— По велению… кха! Самого Сварога, хозяин.

— По его личному распоряжению? Зачем?

— Не знаю, хозяин. M-м… Велено при себе иметь… М-м… Для скорой надобности.

— Гм, — сказал я. — Непростая, должно быть, вещица.

— Да и девка непростая, — заметил Данила. — Дочь самого посадника!

Я пригубил из кубка: осторожно уязвил язык пряной горечью, покалывающей и терпкой. Подумав, молвил:

— Вот что, любезный Данила. Кажется, мы вплотную приблизились к разгадке ребуса. Белокурая дочка властовского посадника, чья золотая коса находится отдельно от хозяйки, сидит в тесном тереме, забилась под кровать и плачет… Эта девушка и есть золотой ключик. Добившись ее любви, можно стать тестем Катомы и — фактически — новым хозяином Властова.

— Думаешь, Чурила задумал ее окрутить?

— Именно. Путь к власти через любовь! От коханства к коганству, через женское тело к престолу. Кажется, логично. Чурила хочет очаровать Метанку, чтобы…

— Или выкрасть.

— Прошу прощения?

— Выкрасть! — твердо повторил Данька. — Плескун что-то вякал о планах похищения заложников…

— Уфф… — Мне стало почти жарко от волнения. — Горячо, Данька, очень горячо… Чувствую — мы у цели!

— Отвечай, гнида! — Наследник Данька обернулся к бритому чародею. — Какие Сварог замышляет похищения? Меня интересуют люди, а не вещественные ценности. Говори!

— О хозяин… О, я поведаю с радостью, хозяин! — поспешно забормотал новоиспеченный зомби. — Все как есть, хозяин! Известно мне… м-м… про восемь замыслов…

— Восемь! — В легком ужасе я всплеснул руками.

— Первый замысел, прозвищем «Туесок», о похищении… кхеххх-кха! Двух или трех девок из племени яричей… м-м… у деревни Изгибица. M-м… Замыслено для возмущения яричей против соседнего народа — боровичей, хозяин. Девки пойдут по ягоды, нужно… кха! устроить засаду. Срок исполнения — лешая седмица, накануне юной луны… м-м… при шестой звезде налево от Спиц, в третий час ехидны…

— Дальше, — нетерпеливо кивнул Данька.

— Второй замысел именуется «Подкова», хозяин. Выкрасть задумано м-м… дочку ледянского купца Кнута Сизого, дабы сей купец более на Русь не ходил и жеребцами в Опеке не торговал. Эх-кхеххх-ха! Кхе! Велишь поведать подробнее, хозяин?

— Нет, не интересно. Третий план?

— Исхищение… м-м… младенца из семьи м-молодого тмутороканского воеводы Разгона, дабы…

— Мимо, мимо. Дальше давай.

— Повинуюсь, хозяин. Четвертый замысел: кража дочери боярской во Властове. Задумка сия именуется «Купальня»…

— Вот, вот! — Я подскочил ближе. Прямое попадание в цель!

— Чья дочь? Говори! — рявкнул Данька, сжимая жуткие кулаки.

— Дочь боярина Катомы, хозяин! — перепуганный Плескун едва не задохнулся, прослезился и забулькал: — На празднике м-м… м-м… М-меженя… поедет венки бросать в ручей… Напасть, перебить охрану, захватить и умыкнуть через Горносталево кольцо. Отвезти в стан… кхе! В стан Колывана, передать Чуриле лично…

— Есть! — Данька обернул покрасневшее лицо, расплывшееся в безудержной улыбке: желтые глаза светятся, как солнце в чашке чая. — Все, князь Алеша! Распутали клубочек! Дай пять.

И я пожал его широкую страшную руку.

* * *

Абсолютно секретно.

ПРОТОКОЛ ВТОРИЧНОГО ДОПРОСА ПЛЕННОГО ЧАРОДЕЯ ПЛЕСКУНА, ЧЕТВЕРТОК, ПОСЛЕ ПОЛУДНЯ.

УЧАСТВОВАЛИ: Зверко, наследник Властовский; Алексиос (Лисей) Геурон, князь Вышградский, Опорьевский, Жиробрегский и Глыбозерский; Стефан Тешило (вила-медиум фрау Шнапс).

ЗАПИСИ ВЕЛА: фрау Шнапс (Псаня Поляница).

В ходе допроса пленный сварожий чародей Плескун показал следующее:

1. Бывший начальник Сварог два дня назад вышел с Плескуном на секретный канал ментальной конференц-связи и поручил ему, чародею Плескуну, а также чародею Куруяду и младшему жрецу Браздогону определить общую концепцию и дать указания о срочной разработке детального рабочего плана операции с кодовым названием «Купальня».

2. По каналам ментальной связи руководство разъяснило чародею Плескуну, что цель операции «Купальня» состоит в захвате и последующей срочной эвакуации в военный лагерь хана Колывана девицы Метанки, дочери властовского посадника Катомы, известного также под прозвищем Дубовая Шапка.

3. Плескун был проинформирован о сроках подготовки акции, назначенной на поздний вечер дня, предшествующего празднику Купалы-Меженя, а также о месте проведения операции — священный теплый источник Вручий, известный как традиционное для городских стожаричей место проведения девичьих гуляний в канун Купалы. До сведения Плескуна было доведено, что дочь посадника Катомы обязательно прибудет к открытию девичьего праздника, чтобы бросить первый венок цветов в воды священного ручья.

4. Чародей Плескун в сотрудничестве с чародеем Куруядом, младшим жрецом Браздогоном, младшим жрецом Азвяком и младшим жрецом Гугнеем сформулировал следующую главную тактическую задачу операции «Купальня»: ПРЕДОСТАВИТЬ ЧАРОДЕЮ КУРУЯДУ ТЕХНИЧЕСКУЮ ВОЗМОЖНОСТЬ ФИЗИЧЕСКОГО КОНТАКТА С ОБЪЕКТОМ ДЛЯ ЕГО ЗАХВАТА В ПОЛЕ МГНОВЕННОЙ ТЕЛЕПОРТАЦИИ (Т.Н. УМЫКАНИЕ ПОСРЕДСТВОМ ГОРНОСТАЛЕВА ПЕРСТНЯ, ИЗВЕСТНОГО ТАКЖЕ КАК «ЯБЛОЧЬЕ КОЛЬЦО»).

5. Тем же коллективом разработчиков обозначены нижеследующие второстепенные тактические задачи операции «Купальня», призванные обеспечить успешное решение главной тактической задачи:

5.1. Провести предварительную магическую подготовку места проведения операции с тем, чтобы экранировать его от возможного мониторинга других божественных агентов Вырия.

5.1.1. Провести зачистку соответствующей зоны в Великой Волшебной Вязи посредством физического устранения всех закрепленных локальных серверов общего пользования (русалок, леших, мавок, луговинников, дуплянок).

5.1.2. Для блокирования мобильных инфо-осведомителей Траяна Держателя в реальной зоне проведения акции предусматривается распыление спор быстровырастающего вида грибов-пчеломоров, а также доставка на место контейнеров с боевыми осами, способными перехватывать татраньских пчел, работающих на сбор информации для базы данных Держателя.

5.1.3. Чтобы воспрепятствовать мониторингу местности со стороны Мокоши, решено использовать сосуды со сжатым суховеем для прогнания дождевых туч, обычно используемых Мокошью для удаленного отслеживания хода событий.

5.1.4. Для блокирования возможного мониторинга со стороны Стожара предусматривается завоз на место проведения операции нескольких тысяч серебристых цокотух (цикад) для создания шумового фона, искажающего звездный свет у поверхности земли. В целях блокирования потенциальной интерференции в зону проведения операции мобильных серверов Стожара (лошедевы, млековлачицы) рекомендуется использовать степных волков (решено перебросить в оперативный квадрат одну-две стаи из Дикого Поля).

5.2. В первой фазе операции необходимо обеспечить блокирование вспомогательных отрядов телохранителей ОБЪЕКТА, традиционно размещаемых на лодьях, стоящих на контроле обстановки несколько выше и чуть ниже по течению так называемого Вручего Ручья (его ширина в районе проведения акции — от 40 до 65 метров). Средство — торпедирование лодий железными воронами.

5.3. Отрезать пути экстренной эвакуации ОБЪЕКТА по грунтовой дороге, ведущей от места проведения праздника на северо-западо-запад в сторону г. Властов. Средство — блокирование пути волчьим волосом, втыкание клинцов в лошадиный след, физическое уничтожение повозок поджиганием. Исполнители — маги-ученики (т. н. комсомольцы), размещенные в толпе. Примечание: дополнительная маскировка исполнителей осуществляется по методу Куруяда-Гульдкопфа (вытирание лица заговоренным темным платком для дополнительного отвлечения внимания от агента, действующего в толпе).

5.4. Временно отвлечь внимание охраны ОБЪЕКТА от реки (ручья) и ее противоположного берега, поросшего сосновым лесом. Средство — проведение предварительных работ по закладке в землю на холме (в месте проведения праздника со стороны, не примыкающей к реке) заряженных колод с шутихами (3 шт.) и колод с усыпленными дивами (так называемые дивы замедленного действия, 5 шт.) для последующего срабатывания.

5.5. Уничтожить группу телохранителей ОБЪЕКТА, размещенных в реке под водой (т. н. камышовые коты). Средство — заморозка реки студенем.

5.6. Забросить основную часть группы захвата внутрь периметра, охраняемого телохранителями Катомы. Средство — размещение десятка боевых дивов «вверху древес», то есть на вершинах подращенных сосен, растущих на противоположном берегу из расчета, что длина древесных стволов и угол их падения (в результате направленных взрывов по вектору предварительного заговора) обеспечат падение верхушек в район приземления дивов строго внутри охраняемого периметра. Для этого дивов необходимо разместить на вершинах заговоренных деревьев заблаговременно — до того, как на место действия прибудет первая группа телохранителей Катомы для проведения зачистки местности перед началом праздника.

5.7. Сделать невозможным автономное бегство ОБЪЕКТА по воздуху посредством распыления по ветру концентрированного аромата цветущей липы (т. н. липучка для полудениц).

5.8. Собственно захват и эвакуация ОБЪЕКТА. Средство — телепортация чародея Куруяда «на вход» внутрь охраняемого периметра через Горносталево кольцо для последующего прорыва к ОБЪЕКТУ (при содействии группы захвата) с целью физического захвата («оцеп руками»). Сразу после захвата — мгновенная обратная телепортация чародея Куруяда ВМЕСТЕ С ОБЪЕКТОМ «на выход» с места действия на удаленный приемный пункт.

6. Силы, участвующие в операции «Купальня»:

— железные вороны — 2 шт. (против лодей);

— дивы — 10 (на деревах) + 5 (в колодах) = 15 шт.;

— песиголовцы — нет;

— угадаи — нет;

— маги-ученики («комсомольцы») — 20 шт. (подготовка колод, сосен) + 10 шт. (пребывание в толпе);

— буеволки — нет;

— степные волки — 1–2 стаи;

— младшие жрецы — 3 шт.;

— чародеи — 1 шт. (Куруяд).

(КОНЕЦ ТЕКСТА)

* * *

Волнующий, нежно-возбуждающий чистый звук рога пропел над развалинами Глыбозера. Общий сбор, погрузка на лодьи! И сразу — веселый ропот, здоровая брань понеслись по лагерю: «Что за сумасброден ваш Вещий Лисей! Не успели передохнуть, снова в дорогу!» Для порядка ругаются ярыги, а сами радуются побудке: надоело героям-победителям на мертвом пепелище, чешутся руки и рвутся неприкаянные сердца следом за наследником Зверко — скорей бы… скорей на Властов идти!

Вот ведь мечта несбыванная! Из болот, из кустов — к жару великих сражений, к стенам великого города… А если повезет… можно и в будущую дружину княжескую попасть! Ах, брат… голову кружит от таких мыслей! Всю жизнь разбойничали, бедствовали — а теперь гляди-ка… На нашу сторону солнце перекинулось!

Бодро забегали, суетятся, перекидывают по цепи тюки с вещами… Зеленый лужочек у берега вмиг превратили в вытоптанный, замусоренный плац — ни травинки не осталось, зато сплошь взрытая земля, шкурки да шелуха, густо наплевано-насорено: лошадиный помет, кольчужные кольца, какие-то ремешки, смятые берестушки, обмусоленные рыбьи скелеты, глиняные черепки, даже мелкие денежки… Вот по этому-то месиву и носятся взад-вперед — с ворохами стрел, с веслами, тряпками да ведрами… Грузились безалаберно, но быстро, ухватчиво. Лихо, раскачисто подвалил черный «Вранограй», принял на борт смуглых мужиков-берладников с топорами. Подкатил на светлой волне янтарно-желтый новенький «Ужас», загрузился шумной ватагой Стыркиной молодежи: голые спины, короткие порты. Причалила позеленевшая, обожженная и сплошь залатанная «Лисица», отошла, до бортов заполненная молчаливыми бородачами куреня Хвата Плешиватого. Я стоял на берегу, глядел на процесс и радовался. Вот и в моей истории нашлось место для списка кораблей, совсем как в «Илиаде». Надеюсь, что толку от этой навигационной суеты будет все-таки побольше, чем у Гомера. Главное, что удалось высвободить две самые крупные ладьи — «Будимир» и «Стогнеду» — для самого главного груза.

Алыберы уже приготовили своих бегемотов к погрузке, сняли ковши, цепи и прицельные усы-отрасли, демонтировали носовые «рога». Но Леванид что-то медлит, тянет время, не дает приказ мостить сходни, грузить камнеметы на ладьи. Порожний «Будимир» уже полчаса стоит неловко, перегородив пузатой изукрашенной тушей половину взмученного заливчика перед импровизированной пристанью. Леванид ведет себя странно: гордо замер у самой воды, купает в теплой зелени загнутые носки сапог, в мою сторону даже не смотрит.

— Ваше величество… — Я подошел сзади, вежливо улыбаясь. — Осмелюсь спросить, выбрали ли Вы судно для себя и приближенных?

Насупился горский царь, пыхтит покрасневшим горбатым носом. Борода подрагивает раздраженно. Смешной, прямо ребенок.

— Я по-прежнему недоумеваю, юноша, — произнес наконец венценосный старик. Медленно и сухо говорит, не глядя в мою сторону. — Почему мы движемся к Властову, а не навстречу Чуриле?

Я вздохнул.

— Ваше величество, я уже пытался донести до Вашего сведения, что…

— Чурила в двух днях пути от Властова! У нас остается совсем немного времени, чтобы найти муромского богатыря! Почему опять промедление?! Зачем мы связались с этими разбойниками?

— Умоляю, Ваше величество… Не так громко. Некоторые из них неплохо понимают по-гречески.

— Я настаиваю, юноша! — Царь Леванид обернулся резковато, всем телом: темно-карие глаза глянули прямо и почти умоляюще, я ощутил его сухое дыхание. — Пора отправляться, мой друг Алексиос! На поиски муромского сидня!

— Ваше величество, нам необходимо сначала прибыть во Властов. Есть неотложное дело, по исполнении коего мы немедленно выступим в направлении Мурома…

— Ну что ты говоришь! Какое еще дело?! Что в целом мире может быть важнее…

— Ваше величество! — Я возвысил голос. — Нужно помешать коварным планам Чурилы. Речь идет о жизни невинного существа. Молоденькой девушки, дочери властовского посадника…

— Что, что такое с нею? Разве Чурила задумал…

— Похищение, Ваше величество. Дерзкий налет во время праздника Купалы. Кража посадниковой дочери — своего рода тактический ключ от Властова! Куруяд понимает, что посадника Катому невозможно подкупить или выманить из крепости, ибо старый Катома не жаждет ни золота, ни бранной славы. Единственная ценность, которой дорожит Катома, — приемная дочь. Поэтому Чурила повелел Куруяду выкрасть несчастную девицу и доставить ее в стан хана Колывана!

Леванид сжал губы, черная борода задрожала.

— Подлец.

— О да, Ваше величество. Чурила — подлец, и притом весьма хитрый подлец. Он подступит к Властову с войском Колывана и направит Катоме сватов. Нет, не послов с требованием сдачи города, а — сватов! Разумеется, Катоме придется дать согласие на брак своей дочери с Чурилой. Это позволит спасти город от ужасного штурма и разорения, а бедную девицу — от бесчестия.

Царь Леванид опустил голову. Постоял молча, с темным лицом, стиснув в пальцах тяжкий посох. Наконец, прошептал:

— О небеса! Чурила женится и станет новым повелителем Залесья…

— Именно так, — почтительно кивнул я. — При этом он получит власть мирным путем. Прошу заметить, Ваше величество. Он войдет в город не как завоеватель, а на правах законного хозяина…

Старик опустил голову еще ниже. Острый конец царского посоха скользнул по мокрому песку — прочертил небольшой крест с кривыми, будто увядшими лепестками. Наконец, алыберский царь медленно поднял пальцы ко лбу, сдавил узкую переносицу:

— О, это ужасно. Какая бездна коварства! Откуда известно про похищение?

— Мы допросили Плескуна, Ваше величество. Он рассказал нам об этом замысле своего повелителя Чурилы.

Леванид слегка вздрогнул. Быстро глянул, нахмурился… И вдруг улыбнулся — широко и ясно:

— Милый мальчик, это ловушка.

— Прошу прощения, Ваше вели…

— Плескун заготовил нам ловушку. Поверь мне! Милый мой Алексиос, он намеренно рассказал тебе об этих планах. Чтобы ты сошел с дороги. Чтобы позабыл про муромского мужичка! И кинулся спасать благородную девицу…

— О нет, Ваше величество. — Я тряхнул головой. — Это невозможно. Плескун не в том состоянии, чтобы хитрить. Его воля подавлена, он покорно отвечает на любые вопросы…

— Послушай, мой мальчик. Гнилое дерево не приносит свежих плодов. И черная ехидна будет изворачиваться наизнанку, но никогда не разродится белоснежным жеребцом. Все, что выходит изо рта чародея, — отравленный ветер. Не обольщайся тем, что он сбрил бороду и потерял разум. Яд мертвой змеи разит еще сильнее.

— Наследник Зверко испытал на Плескуне волшебный перстень, — тихо возразил я. — Плескун полностью в нашей воле. Он теперь говорит только правду.

— Возможно, он говорит правду. — Царь Леванид тяжело приподнял брови. — Однако правда, добытая благодаря лютому волшебству, — дурная добыча. Мое сердце стонет от предчувствия. Добром не кончится это, милый мой князь Алексиос…

— У меня есть другое предчувствие! — вдруг сказал я, поддавшись внезапному раздражению. — Я чувствую, что поиски муромского богатыря — тупиковый путь. Это всего лишь миф, пустая мечта!

— Как? Что такое…

— Нет никакой деревни Карачарово, Ваше величество! Вы знали об этом? Не знали? А я вот узнал. И расслабленного крестьянина — тоже скорее всего не существует. Зато — простите меня за прямоту, Ваше величество, — зато существует живая девушка, которой угрожает опасность. Мы обязаны ее спасти. Мы обязаны идти к Властову.

Царь Леванид вдруг быстро поднял правую руку в воздух… Не знаю почему — я вздрогнул, будто испугался… и смолк.

— Разве ты говоришь мне правду, Алексиос? — спросили старые карие глаза.

— Я говорю от чистого сердца, Ваше величество, — с легкой обидой в голосе ответил я. — Моя цель — спасти девушку от насилия и бесчестия…

Царь побледнел — будто от внезапного болезненного приступа. Опустил руку и вместе с ней опустились его грустные глаза.

— Видимо, настала пора прощаться, Алексиос… — глухо сказал он. — Прости меня. Я ухожу на поиски муромского богатыря. Свои машины тоже заберу, не сердись. Если найдешь в себе силы последовать за мной… я буду счастлив.

И он ушел. Не быстро, не оборачиваясь, бухая концом посоха по камням. А я остался стоять с перевернутым сердцем — стоять, опустив ошеломленную голову, слушать сонный перезвон крови в мозгу, глядеть на маленький корявый крест, начертанный на мокром песке в том самом месте, где мы навсегда расстались с царем Леванидом Зиждителем.

Только впоследствии, спустя немало времени, мучительно путаясь в воспоминаниях этого безумного дня, я понял, и с легкой оторопью осознал, и теперь готов поклясться: самую последнюю фразу царь Леванид произнес по-русски совершенно без акцента — чисто, негромко и грустно.

* * *

— Эй, не роняй соплю, князь Алеша! — Сильный толчок — я едва устоял на ногах! — это Данька ударил плечом, тяжко протопал мимо с пыльной корзиной на горбу. — Чего такой грустный?! Давай, помогай грузить!

Я посторонился, пропуская оживленного Стырю, тащившего раздутые кожаные мешки (алая рубаха потемнела от пота).

— Можете занимать «Будимир», — вздохнул я. — Алыберы уходят вместе с камнеметами.

Данька не ответил, утащил свою корзину дальше. Через минуту вернулся — часто дыша, блестя зубами, склонился, лихо хлопая ладонями по порткам: облачко пыли поднялось и поплыло над примятой травой.

— Не плачь, князь Алеша, — рассмеялся он. — Ничего страшного. От тебя Леванид ушел, а от меня — Посух с Бустей. Телега едет — комья отваливаются…

— Слишком большой комок… — Я сглотнул. — Может быть, Леванид прав? Надо все-таки искать Илью Муромца?

— Я тебе скажу, что надо делать, — усмехнулся Каширин. — Срочно сообщить Катоме, чтобы усилил охрану своей дочки.

— Неправильный ход! — вдруг раздалось у меня за спиной.

Данька сощурился против солнца, я обернулся — крепкая женская фигура на солнечном фоне. Широкие плечи, длинные руки — легкое волнение в коротких светлых волосах.

— Неправильный ход, — повторила полуденица Псаня, делая короткий четкий шаг вперед и поднимая ледовито-голубой взгляд. — Мой хозяин Траян Держатель предлагает более изящный вариант действий.

Мы с Данькой переглянулись. Стенька снова вышел на связь?

— Вы правильно сделали, что отказались от идеи активировать муромского инвалида и ввести его в игру. — Разминая белыми пальцами кожаные ремни, стягивающие кожаный доспех, вила Шнапс медленно прошлась взад-вперед, как военачальник перед строем подчиненных. — Смерть Чурилы лежит в ларчике. Вы проделали огромную работу, чтобы найти ключ от этого ларчика. Я уже знаю вашу версию. Скорее всего вы правы: ключ от этого ларчика — не богатырь, а девушка. Девушка Метанка.

Псаня остановилась, подняла красивую маленькую руку и отвела от бледного лобика сухую белую прядь.

— Теперь мы должны любой ценой запустить во Властов своего героя. Раньше, чем туда придет Чурила. И этим героем будет…

— Кто?

— Я думаю, есть только один человек, которого мы можем противопоставить Чуриле. Этот человек перехватит Метанку у похитителей. Перехватит ее у самого Чурилы! Этот человек — реальный наследник Властовский.

— Что ты имеешь в виду? — Солнце жарко высветило плоское лицо Каширина; я увидел, как в медово-желтых глазах пульсируют колючие черные зрачки.

— Этим героем будешь ты, Даня, — хладнокровно сказала вила Шнапс — Мой хозяин Траян узнал твою судьбу. Тебе придется жениться на Метанке

— Наша виртуальная кукла перегрелась, — шепнул Данила, но улыбка получилась ненастоящая.

— Мой хозяин Траян просит передать, что наследнику Зверке на роду написано воцариться во Властове, — позвякивая колкими звуками, прозвучал натянутый голос вилы Шнапс. — По убеждению хозяина, женитьба на дочери посадника есть единственный логичный способ реализовать предсказание. Видимо, силы рока будут развивать ситуацию именно в этом направлении… Противиться бессмысленно.

— Слышь, дурочка! — хмыкнул Данька. — А хочешь… я лучше на тебе женюсь? Прям щас, ректально?!

— Погоди… — вдруг прошептал я, приходя в себя. — Почему тебе не нравится эта идея?

— И ты — туда же?!

— Если, допустим, позволить Куруяду украсть девку — а потом… взять его с поличным? На месте преступления? Это раз и навсегда скомпрометирует Чурилу в глазах народа! Правильно?

— Вот ведь… Я-то здесь при чем?

— Куруяд заготовил для посадниковой дочери ловушку. Я предлагаю — зарядить капкан на охотника!

— Перехватить трофей у Чурилы, — кивнула Шнапс.

— Мы устроим показательный процесс над Куруядом во Властове, — радостно поспешно рассмеялся я. — Ты, Даня, выступишь в роли спасателя дочки, главного обвинителя, и… и жениха.

— Тьфу, неприглядство!..

— Не перебивай. Вместе с освобожденной дочерью Катомы ты подходишь к городу с другой стороны. Катома не может не открыть тебе ворота — Метанка у тебя в руках, это ключ от Властова! Твоя армия входит во Властов раньше! Ты берешь на себя оборону города от чудовищ Колывана! Становишься главным защитником Властова от агрессоров, любимцем народа, женихом посадниковой дочки — и реальным хозяином Залесья! Слушай, Данька… Ведь это классический голливудский хэппи-энд!

— Я ж ее… в глаза не видел!

— Это не важно, она дочь посадника. Игра требует жертв. Русь требует жертв!

— Вот скажи честно. Ты что, рехнулся?

— Выбирай выражения, пожалуйста! — Колючая злость заиграла под ребрами, горячо прошвырнулась под кожей, я дернул рукой. — Я в здравом уме. Не время шутить. Ты хочешь, чтобы новым князем стал Чурила?!

— Ладно, все. Я лучше пойду. — Каширин отвернул лицо, уже начал разворачиваться, железное плечо поплыло вбок… Нет, секунду! Я ухватил это ненавистное, тяжелое, ленивое плечо — так жестко, как мог.

— Хватит капризничать, в конце концов!

— Пусти… от греха подальше!

— Прекрати! Это игра, наша общая игра. Однажды ты уже показал, что ставишь личные интересы выше общего дела. Но теперь ты перестал быть вольным одиночкой! За тобой — люди. Они верят, понимаешь?!

— Бандиты…

— А ты не бандит? А Ермак был не бандит? А Рюрик? А Святослав? Эти люди — наши, родные. Они хотят видеть в тебе не просто наследника с гипотетическими правами на престол — они хотят служить законному князю Властовскому! Сражаться и умирать за нормальную, родную власть! Подумай, какие у нас будут возможности. Ты вычистишь нашу землю от грязи, от всякой погани! Это шанс сделать все, о чем мы всегда мечтали — еще там, в Москве! У тебя нет права отказаться, Даня. Каждый из нас приносит жертву. Надо хоть раз послужить своему народу!

Данила слепо тряхнул головой:

— Хватит, хватит! Почему ты думаешь, что Катома позволит мне стать князем Властовским? Катома — выходец из Престола, ставленник Мокоши! А за мной идут залесские северяне… Я Катоме — враг!

— Ну подумай ты сам, — зашептал я, сдавливая пальцами Данькино плечо. — Если ты, законный наследник, станешь князем, то твоя жена — княгиней! Дочка Катомы сделается княгиней Властовской! Зачем тогда Катоме посадничество и холопская должность у Мокоши? Да он первый поведет властовские полки на юг, против прежних хозяев, против престольцев!

— Все очень красиво задумано. — Данька наконец попытался улыбнуться. — Красиво. Но не сработает.

— Почему???

— Есть одна проблема. Я не люблю Метанку.

— Ерунда, Данька. Это формальная свадьба, так нужно для дела. Потом разведешься… И потом… далеко не всем удается жениться по любви, ты же знаешь…

Вдруг — как ветер весенний, хохот и пламя! Рыжая, как юная лисичка, и быстрая, прыгучая, как белка, — милая дурочка Рута прибежала, набросилась, зачирикала:

— Князь, премиленький князь! Я тебе рыбку поймала, пожарила, вот!

Тыкает в грудь, в лицо, в нос какой-то сверточек, узелок, белый платочек — пальчики в жемчужных чешуйках, пахнут речкой.

— Вот, я сама испекла, в угольках! Никто не помогал! Смотри, смотри какая зажаристая получилась! Для тебя, князь!

Выхватила из распустившегося узелка что-то золотисто-рыжее, хрустяще-переломчивое, с белыми, сладкими, жаром пышущими пластинками плоти внутри.

— Осторожно, миленький князь! Горячо-прегорячо!

И тут же, с ходу:

— Закрой глазки, открой уста сахарные, скорей-скорей!

Синие смеющиеся глазки, подтягивает к моему лицу крохотную ручку с рассыпчатой бело-розовой мякотью, я невольно открываю рот: хлоп! теплой ладошкой по губам, хлесткими пальчиками по щетине на щеках.

— Вот тебе, хи-хи! А спасибо сказать?

Едва не подпрыгивает, пританцовывает — жаркие волосы повлажнели на концах, прилипли к стальным колечкам кольчуги, белые рукавчики сорочки выбились из-под тесных железных рукавов, тоже мокрые…

— Я очень благодарен вам, любезная княжна…

Вдруг — будто туча надвинулась:

— Я вам не мешаю?

Боже мой, Данила! Что за сумрачный голос…

— Ой, братец, любименький братец! — Рута в ужасе кинулась к нему. — Прости меня, прости! Я совсем забыла-презабыла! Тебе тоже хочется рыбки, я сейчас поймаю, мигом!

— Я не люблю рыбу.

Все, уходит. Стряхнул девчонку с плеча, как рыжего котенка.

— Братец… прости меня… я глупая и злая! Что за чудовищный характер… Меня передернуло. Быстро, в несколько широких шагов я нагнал Каширина.

— Мы не закончили разговор, Даня. Ты женишься на Метанке?

— Ой, братец! Какая прелесть! — завизжала Рута, подскакивая на стройных ножках. — Ты нашел себе суженую! Ой, а покажи мне ее, ну пожа-алуйста, бра-атец!

Он обернулся с сонным лицом.

— Да плевать я хотел. На все. Делайте, что хотите.

Я удовлетворенно кивнул.

КЕГЛИ

(дневник Мстислава-бедолаги)

Страшное мохнатое фасеточноглазое чудище висело на моей стене, вонзив жуткие когти в обои. Я откинул красивое тело на пухлую спинку кресла, прицельно сощурил левое око, подвигал челюстью, собирая в пасти необходимое количество слюны, и…

Плюх! Харкотина жахнула в стену в трех миллиметрах от твари. Перепуганная муха резко стартовала — охая, дергаясь от ужаса и хватаясь за сердце, перелетела десятью сантиметрами южнее, чуть левее лубочной картинки.

— Дыщ! — озвучил я. — Проклятие! Наши косые зенитчики никак не научатся нормально сбивать еропланы противника. Необходимо срочно поправить прицел.

Протянул руку к кружке и, с удовольствием купая нос в рыхлой пене, качественно поправил прицел «Опорьевским Крепким». Воспользовавшись вынужденным техническим перерывом в деятельности наших сил ПВО, вражеский летучий объект на стене нагло расслабился и принялся издевательски сучить ножищами.

— Ах ты падла, — хрюкнул я. — Ну берегись.

Дыщ! На этот раз плевотина ушла совсем мимо, залепив прямо в лубочное изображение моего друга Лехи Старцева (Лех, прости, я случайно). Плохо дело, подумал я. Совсем никакой меткости. Надо тренироваться на мишенях, а уже потом пытаться сбивать реального противника.

Вошла мишень. Вежливо постучав, слепой Лито с ворохом бумаг под мышкой скользнул в кабинет, скользя рукой по стеночке.

— О, привет, — сказал я, чудом заставив себя сглотнуть. — Хрен ли ты приперся, дружище? Пива и так мало осталось…

— Свежие военные сводки принес, — деловито сообщил Лито, активно шаря ручищей по столу в поисках бутылки. Я быстро подхватил ее и поставил на пол, под кресло.

— О, сводки, это классно. Давай.

Лито недовольно шмыгнул. Нудным голосом зачитал, водя пальцам по царапинам в бересте:

— От нашего информбюро. Только что ребята сочинили.

«Продолжается массированное дезертирство скелетов-воителей из лагеря Маринки Потравницы в лагерь Траяна Держателя. Сегодня свою прежнюю хозяйку покинули еще девять остяков из батальона „Желтая челюсть“. Десять из них сразу заявили о своем желании перейти под знамена Держателя. После полудня все одиннадцать отважных перебежчиков приняты с радостью на Траяновой тропе. Уже завтра дюжина новых бойцов получит вдоволь хлеба, зрелищ — и новые доспехи. „Мне гораздо больше нравится у Траяна, — заявил один из воителей, 230-летний Херст Шкруст Клац. — Маринка была слишком теплокровная; нам, остякам, это не по душе“.»

— Сойдет, — кивнул я. — Пускайте в народ. А что там по твоей епархии? Как наши ведьмушечки-хохотушечки поживают?

— Все чудно, атаман. Вот послушай:

«Сегодня рано утром младшая баба-яга Гноэсса Патриция Флюсе угнала секретную реактивную ступу в лагерь Траяна. Гноэсса Флюсе — одна из лучших асих ВВС Муравии, пилот с 50-летним стажем, на ее счету более сотни боевых вылетов. Теперь она будет работать вместе с вилами Держателя. Гноэсса Патриция отказалась отвечать на вопросы журналистов, однако, по многочисленным свидетельствам, летчица чувствует себя хорошо, очень довольна приемом у нового хозяина»…

— Слушай, Лито! — перебил я. — Ты умеешь сбивать мух плевками?

Лито задумался.

— Только в полете, босс. Я вычисляю их по звуку. Бью на шум двигателей. А что?

— Ничего-ничего, — зевнул я. — Продолжай.

Продолжить не удалось. Ворвался дежурный «боевой жаб» — совсем молодой, но уже одноглазый паренек с сизым носом и блестящим топором за поясом.

— Хозяин! Тревога! Вот так всегда.

— Уйди, одноглазый… — промычал я. — Не хочу ничего знать! Какие тревоги в тихий час?..

— Хозяин! Разбойники! Напали на твой загородный лагерь!

— Ну и хрен с ним. Лито, закрой за дурачком дверь.

Лито вытолкал глупого «жаба» в коридор, и снова стало тихо. Впрочем, мое литое, хромированное спокойствие дало трещину. Разбойники напали на лагерь? Какой лагерь имеется в виду? Надеюсь, не любимый бункер «У кактуса»? Тот самый, где я так люблю проводить рабочие совещания с секретаршами, горничными и переводчицами?

— Лито, ты слышал? — взревел я, вылетая из кресла (треск половиц, пыль взметнулась). — Там же целых десять бочек «Опорьевского»! В подвальчике, помнишь?!

— Надо ехать, атаман, — серьезно сказал Лито.

— Телегу к подъезду! — рыкнул я. Ну, тля! Щас этим разбойникам не повезет. Они узнают, как обижать скромного беззащитного скомороха!

Через минуту мы уже летели по проспекту на спортивной телеге с мигалками.

— Я выцарапаю им уши, — хрипел Лито.

— Я оторву им глаза, — шипел Язвень.

— Я отгрызу им задницу! — визжала Ластя, дергаясь на заднем сиденье. Девочка тоже любила «Опорьевское».

Народ в ужасе разбегался, издали заслышав рев нашей сирены (сегодня в роли сирены выступал Гнедан). Я улыбался, задыхаясь от встречного ветра: терема, домики, заборчики свистели мимо с безбашенной скоростью; в стороны разлетались лихо посшибанные собаки, куры и старушки — щедро наскипидаренные лошади летели впереди собственного визга. Следом едва поспевала охрана на паре «квадратных» — черных повозок, запряженных четверками вороных чудовищ.

Изрядно пошумев, кавалькада вынеслась из престижного района Студеной горы, пропахала огненный след по мостовым помпезного Овручича, шуганула пешеходов в ремесленном Кариче, выломала пару шлагбаумов в зазаборенной, фортифицированной Напреди — и наконец, вылетев на простор пригородных полей, устремилась к Холмистой Плешине.

Ух ты! Вот они, гады, появились на горизонте — гнусное множество каких-то оборванных разбойников! Ряхи славянские, недобрые… Тусуются вокруг моего бункера, бегают с копьями, оцепили вершину холма, срубили любимый кактус! Вот гады. Чует мое чуткое сердце, быть большой драке…

Передняя телега нашего кортежа круто вылетела на склон холма, с визгом затормозила — «боевые жабы» с гиканьем посыпались в траву, выхватывая заблестевшие железяки. Вражеские негодяи тоже засуетились — заметались из угла в угол, собираясь в боевые порядки, вытягивая стрелы из колчанов. Человек пятьдесят, не меньше. А сколько у меня охранников? Десять? Отлично, значит мы их замочим!

Я решительно спрыгнул с телеги и, вальяжно почесывая задницу сквозь полосатые штаны, с хозяйским видом двинулся вперед, навстречу опасности.

— Эй, козлы!!! Вы че, в натуре, казни хотите? А ну, Гнедан, подай-ка мою любимую дубину…

— Патрон, не ходите туда, — с идиотской улыбкой сказал подбежавший Гнедан. — Их много, они нам попы оторвут.

— Да? — растерялся я. — А что же делать? Там, в бункере, — десять бочек «Опорьевского»…

— А! Ну тогда ладно! — понимающе кивнул Гнед, протягивая дубину.

Я вздохнул и скомандовал своим:

— Мужики! Наше пиво в опасности! Гранаты к бою!

«Боевые жабы» радостно заревели, расхватывая бутыли с зажигательной смесью. Перед боем я всегда разрешаю своим отважным берсеркам хлебнуть из заранее заготовленных бутылей «Перпендикулярного» лосьона. Чтоб ловчее разить врага — не в смысле перегаром, а в смысле чтоб насмерть.

Вау! Я не поверил своим заплывшим глазам: среди гадских захватчиков отчетливо нарисовалась знакомая наглая харя! Мерзкий тип! Тот самый козлище, который у меня сапоги пытался перехватить в Дымном Урочище! Помните белобрысого гада с исцарапанной спиной? Вот он, сволочь, — стоит в красной рубахе, глядит на меня злобными глазками и ловчей перехватывает в пальцах рукоять топора!

— Эй ты! — гаркнул я, дурея от ратного пыла. — А ну иди сюда, на честный бой! Щас мы с тобой, как Пересвет с Ослябей, сразимся.

Ну, думаю, нынче раззудится мое богатырское плечо. Давненько мы, Бисеровы, не крушили чужих позвоночников!

И вдруг… появился Старцев и все испортил. Растолкав передний ряд вражеских громил, он вышел вперед в модном импортном доспехе, поднял забрало и говорит:

— Здравствуй, Славик. Не надо убивать Стырьку, он свой. Это мы к тебе в гости приехали…

Я только руками развел.

— Ну, — говорю, — вы даете.

И все пошли в бункер брататься.

* * *

— Дико рад видеть вас, парни, в моем комфортабельном бункере, — сказал я, с трудом приподнимаясь над праздничным столом и прилагая все силы к тому, чтобы не расплескать из дрожащего кубка. — Первым делом предлагаю принять. За встречку. А потом будет дискотека по полной программе: сначала, как говорится, хали-гали, потом жуки-пуки, а в итоге — полные люли-пилюли. И холодное пиво в постель. Ура?

— Ура! — хором сказали все.

Мы выпили, и Данька Каширин спросил:

— Ну, как у тебя дела?

— Ой, — отвечаю, — не спрашивай. Веду информационную войну на два фронта. Вот, кстати, могу развлечь вас новым рекламным роликом. Наш общий друг доктор Язвень только что подготовил свежий компромат.

Свет в подземном зале потух, и на стене засветился экран демонстрационного блюдца.

— Поразительно, — прозвучал в темноте голос Лехи Старцева. — Этот Бисер даже в былинной Руси себе киношку обустроил…

Между тем на экране возникло изображение рыкающего тушканчика в вензелях с надписью «Лубочное Видео представляет». Под напряженную музыку величаво расцвела багровая надпись:

ВЗГЛЯД ПОД ПАРАНДЖУ

Документальный фильм об истинном облике Плены Кибалы

(Примечание: только для взрослых! Фильм содержит детальное изображение отвратительных предметов и явлений.)

И началось. Поначалу зрители недоуменно пожимали плечами и сдержанно хихикали — особенно когда на экране возникла фигура женщины в черно-золотистой парандже с садовой лейкой в руках. Приблизительно пять минут женщина расхаживала среди цветочных клумбочек, рассеянно поливая цветики водицей Но вот зазвучал за кадром вкрадчивый голос Язвеня: «Эти чудовищные кадры сняты скрытой камерой. Очевидец проник в личную резиденцию Плены Кибалы, чтобы посмотреть, как живет величайшая злая волшебница современности. Каково же было его удивление, омерзение и ужас, когда он своими глазами увидел Плену Кибалу… в цветнике! Нет, не в бестиарии, не в камере пыток, как можно и должно было предположить! Увы! Только на публике наша почтенная богиня ласкает аспидов и тарантулов. Но стоит ей остаться одной — и она окружает себя страшными разноцветными созданиями, источающими дурманящую вонь… Кто бы мог подумать такое?! Повелительница темных сил тайком разводит омерзительную флору — словно теплокровная деревенская самка! Эти кадры заставляют о многом задуматься. Что еще Плена Кибала скрывает от посторонних глаз?»

Блестяще, думал я, жадно пожирая глазами изображение на экране. Смена кадра — и вот: женщина в парандже, воровато оглянувшись по сторонам, присаживается за обеденный стол, сплошь заставленный клевым дизайнерским хавчиком. Крупным планом — шокирующий план: серебряная вилка вонзается в сочный помидорчик. Помидорчик кроваво брызгает, хлюпает… Шлеп! — на экране мигом возникает черный прямоугольничек цензуры, голос Язвеня поспешно сообщает: «Мы не можем показать вам полностью этот кошмар. Нам бы не хотелось, чтобы у кого-то из зрителей не выдержало сердце. Между тем приходится с горечью констатировать: наша повелительница Плена Кибала — тайная вегетарианка. У себя дома она запирается одна в комнате и… оскверняет себя растительной пищей. Она жадно поглощает чудовищные блюда из овощей, неядовитых грибов и даже фруктов!»

Да. Это был самый фантастический компромат в истории черного пи-ар. Время от времени я с удовлетворением поглядывал на Старцева, сидевшего рядом. Короткие сюжеты сменяли друг друга, и челюсть Старцева отвисала все ниже: глядите! Кибала спасает птенчика, выпавшего из гнезда! Перевязывает ему крылышко! Гладит бездомную собачонку! Сногсшибательный, мозгодробительный успех! Фильм уже закончился, слуги внесли факелы — а зрители сидели молча еще с минуту, глядя в погасший экран.

— Браво! — выдохнул наконец Леха Старцев. — Такого наваристого нонсенса я еще не видел.

— Ты молодец, Бисер, — кивнул Каширин. — Будь я скелетом или упырем, крепко бы призадумался.

— Одного я не пойму, — нахмурился Леха. — Почему вы показали Плену Кибалу в образе Маринки Потравницы?

— В смысле? — не понял я. Старцев почесал переносицу:

— Ну вот вы говорите, что это Плена Кибала. А выглядит она у вас как Маринка Потравница. Точь-в-точь. По былинам, именно Маринка носила глухую узорчатую паранджу, изукрашенную каменьями-самоцветами. Вы даже покрой угадали: множество пуговок, длинные рукава, капюшон…

— Видимо, это совпадение, — зевнул Каширин.

— Язвень! — Я обернулся к талантливому режиссеру, гордо восседавшему в дальнем конце стола. — Ты с чего взял, что у Кибалы паранджонка с капюшончиком?

— Гм… — Язвень поднялся с места, изящно поклонился. — Видите ли, господа… Некоторое время назад я имел несчастье сотрудничать с господином Куруядом. Однажды довелось сопровождать Куруяда на праздник девок-полуночиц в окрестностях Здитова, что в Червоной Руси. Там я имел возможность мельком повидать великую Плену. Я запомнил одежду — и нынче постарался воспроизвести ее в точности…

Дзинь! Симпатичная рослая девица из Данькиной ватаги вдруг уронила серебряный ножичек… Резко вскочила и, вильнув аккуратной попкой под жемчужной кольчугой, пулей вылетела из комнаты.

— Ой. — Я удивленно воззрился ей вслед. — Девушка, вы чего? Чай, живот прихватило? Замучила диарея? У меня есть иммодиум!

— Не удивляйся, — шепнул Старцев. — Это вила Шнапс, Стенькина комиссарша. Очевидно, побежала срочно звонить своему боссу по телефону.

Жаль, подумал я. Глазоньки такие голубенькие. Личико правильное, чистый фарфор. Только я хотел познакомиться поближе…

— Еще познакомишься, — тонко улыбнулся Старцев, будто прочитав мои мысли.

— Гм, — сказал я.

— Ты, наверное, недоумеваешь, как я прочитал твои мысли? — Улыбка Старцева сделалась еще тоньше, вот-вот порвется. — Не удивляйся. Все эти нехитрые мысли на лбу написаны.

Я возмущенно фыркнул. Схватил со стула Гнеданову шляпу и надвинул на лоб. Я их тут кормлю, киношками развлекаю, а они мне гадости говорят! Хотелось ответить Старцеву что-нибудь едкое, хлесткое, задиристое. Я напрягся, поднатужился, раскрыл рот, и…

— Господа! Хватит жрать! Айда спортом заниматься!

И мы пошли играть в боулинг.

Подземный боулинг — моя гордость. Не удивлюсь, если это вообще первый кегельбан в мировой истории.

— Что это? — в ужасе спросил Старцев, указывая длинным дрожащим пальцем на веселенький желтенький череп песиголовца, подкатившийся к ногам.

— Это шар на восемь, — не моргнув, разъяснил я. — У песиголовцев головы маленькие, легкие. Если хочешь выбрать потяжелее, могу рекомендовать вот такой, белый. Двенадцатый калибр.

— Череп настоящего угадая! — простонал Леха. — Да это же… уникальная находка!

— Угу, — хмыкнул Каширин, перехватывая тяжелую черепушку. — Очень уникальная. В окрестностях Медовы, я думаю, добрая сотня таких находок в земле валяется…

Широко размахнувшись, Даня запузырил страшный оскаленный шарик в самую середину пустых бутылок, расставленных в конце длинной ковровой дорожки. Бац! Дзинь-передзинь! Осколки красиво разлетелись в стороны. Неплохой удар, ревниво подумал я. Впрочем, нет! Две крайние бутылки остались стоять, как влитые.

— Сплит! — радостно заметил я. — А ну, подайте-ка мне тот черненький шарик…

Язвень с поклоном передал потемневший череп дива с огромной красной цифрой «14», начертанной прямо на неандертальском лобешнике. Щас я покажу вам класс, улыбнулся я, вкладывая три пальца в глазницы и носовую дырку черепа.

Разбежался и, грациозно присев на согнутой ножке (как учили!), с легкой подкруткой запустил шарик по соседней дорожке. Бутылки дружно взорвались серебристо-зеленым облаком стеклянных брызг.

— Страйк! — гордо выдохнул я, потирая руки. — Ну че, будем на деньги играть?!

— Есть серьезный разговор, Слава, — вдруг сказал занудный Старцев. — Нужна твоя помощь.

— Не хотите на деньги играть — как хотите! — быстро согласился я. — Я согласен на щелбаны.

— Подожди, Славик. — Старцев мягко отклонил мою руку с вежливо предложенным шариком. — Ты должен спасти жизнь одного человека.

— Вы че, в натуре, издеваетесь? — испуганно прошептал я. — Сколько можно, братцы? Мне уже надоело вас спасать — по три раза в день без обеденного перерыва! Все, не хочу ничего слышать. Играем в боулинг!

Данила глянул как-то странно, сграбастал в лапы дивий черепок, подбросил пару раз в воздух — не очень высоко, — ловко подхватил цепкими пальцами. Улыбнулся:

— Правильно говоришь, Бисер. Долой Старцева с его бредовыми идеями!

Мягко развернувшись, Каширин взмахнул рукой — бросил почти без разбега. Мертвая голова азиатского воителя, мелькая черными глазницами, отправилась по дорожке — бах! Недурно. Только одна бутылка устояла.

— Вы позволите принять участие в игре? — мелодично пропел женский голос за спиной, я круто обернулся, мигом разбухая в улыбке: милочка явилась! Та самая, которая из-за стола убежала, Стенькина комиссарша. Ах сюси-пуси, губки-бантики, глазки-пуговки! А ручки-то длинные, мускулистые… Вмажет — мало не покажется.

— Прошу! — Я скользнул навстречу, протягивая череп песиголовца изящно и бережно, как корзинку с незабудками. — Меня зовут Мстислав Лыкович. Можно просто — Славончичучичек. А вас?

— Псаня… — ясно улыбнулась вервольфочка. — Можно мне бросить шар? Как это делается?

— О, я вас мгновенно обучу! — оживился я, пристраиваясь сзади и ловко приобнимая милашку за тугую талию. — Вот эта ручка эдак, а ножка вбок. Спину отклячиваете назад…

— Ах вот как? Но это не совсем спина…

— О, так даже лучше! Не he he… точно-точно!

— Будь крайне осторожен, Бисер, — подмигнул Данька. — Потом жениться придется.

Прильнув к длинноногой комиссарше, я помог ей принять правильную позу и грамотно уронить шарик на дорожку. Бух… Череп вяло покатился — бум! Для первого раза очень неплохо: одна бутылка рухнула сразу, вторая угрожающе закачалась… однако устояла. Тля. Могла бы и упасть разок.

— Ах какая забавная игра! — металлически улыбнулась девица. — Мне нравится ваше обучение. Обещайте, что выполните майне кляйне просьбу.

И положила холодные пальчики на мою потную богатырскую шею.

— Для вас, милашка — все что угодно! — сладко прохрипел я, дурея от сладкого хруста кожаных доспехов, стискивавших монументальную грудь комиссарши. — Чем могу служить?

— Выслушайте князя Геурона. У него важное дело.

— Вы сговорились! — пискнул я. — Так нечестно!

— Хватит паясничать, Слава, — строго заметил Старцев. — Твой старый знакомый мосье Куруяд хочет украсть дочку посадника.

— Метанку?! — ошизел я. — Вы шутите, барин.

— Ничуть — Старцев колко блеснул умными глазенками. — Куруяд получил от Чурилы приказ. Похитить девушку во время девичьего праздника.

— Ты гонишь пургу, Леха! — Я отчаянно замотал головой. — Чурила не киднепит девочек! Это мы на него клевещем тут, по каналам СМИ. А на самом деле мы их сами киднепаем. Для пользы общего дела…

— На этот раз речь идет о реальном плане захвата посадниковой дочки, — насупился Старцев. — Ты с ней знаком?

— Нет, что ты!!! Как можно?!!

— Это легко проверить…

— Ах Метанка! Вспомнил… У одного визажиста маникюр делаем… Может быть, на дискотеках пару раз виделись… Ну, целовались раз восемь. Короче — кепочное знакомство.

— Куруяд хочет ее похитить. Мы знаем его план в деталях. Есть смелая идея. Мы оцепляем место похищения, расставляем своих людей и следим за развитием событий. Нужно… позволить Куруяду напасть на телохранителей и схватить девушку!

— Что? Метанку? В объятия! — Ноги мои едва не подкосились, вмиг ослабевшая длань выронила заготовленный шарик. — Ой! Упал…

— Да, Слава. В объятия! — Старцев надвинулся тощей грудью, кидая молнии из глаз. — Как только чародей схватит девушку, наши люди выскочат из засады! Мы возьмем его с поличным!

— Ты… знаешь, что?! Ты даже забудь об этом! — в ужасе отмахнулся я. — На вот, скушай колбаску. И молчи, только молчи!

— С поличным, Слава! На месте преступления! Весь народ увидит это! Чурила будет скомпрометирован — навсегда!

— Нет! Ты лучше колбаску… Колбаску! Даже слышать не хочу!

— Что ты мне суешь? Убери свою колбасу! Слушай сюда!

— Кушай, Леша, кушай! Не разговаривай во время еды!

— Ты должен помочь нам! — Старцев выхватил у меня заветную сосиску, с размаху засарделил ее в стену. — Данила знает особый заговор. Слушай меня! Этот заговор позволяет «приклеить» Куруяда к девушке, как только он ее схватит! Как муху на липучку, понимаешь! Все увидят его с невинной жертвой на руках!

Я взревел, крутанулся — яростно, не глядя, засадил черным черепом в бутыли Драть-перемать! Они все с ума посходили, уроды!

— Страйк! — бесстрастно прозвенел голос Псани. — У вас верная рука, Славончичучичек. Вы должны помочь нам.

Замер я. В ужасе опустил голову и руки, глядя в пол промолвил… точнее, промямлил:

— Опасная затея. Мы подвергаем девочку смертельному риску…

— Ты что… влюбился в нее? — усмехнулся Старцев.

— Я? Нет.

— Если нет, какая тебе разница? К тому же, Куруяд не собирается ее убивать. Только похитить…

— Мы наводили справки, — снова заговорила Псаня, я поежился от прохладного голоса — Эта девушка — не живой человек. Бывшая ведьма, автономный мираж, созданный Пленой Кибалой и возомнивший себя личностью.

— Она — живой человек! Мне и правда без разницы, но она — живая. Куруяд может ее… повредить. Она живая, серьезно. Я знаю.

Алексиос строго склонил премудрую голову:

— Давай взвесим приоритеты. Чужая девка — и наша общая победа. Кто не рискует — тот не пьет шампанское на Чурилиных поминках!

— Метанке ничто не угрожает, — как зацикленная, повторила комиссарша. — Кроме того, данная операция проводится на благо самой Метанки. В роли спасителя девушки от рук Куруяда выступит господин Зверко.

И она указала на Даньку прозрачными злыми глазами.

— Даня! — опешил я. — Ты… будешь спасать Метанку?

Каширин отвернулся. Сделал вид, что выбирает череп для очередного броска.

— Так нужно для дела, Слава! — Старцев цепко взял меня за кушак. — Это единственный способ сделать Даньку повелителем Властова. Он спасет посадничью дочку от похитителей.

— Спасет от похитителей… — пробормотал я в ужасе. — Знакомый сценарий… Неужели Метанке придется вытерпеть это в третий раз?

— Господин наследник Зверко освободит девушку и возьмет ее в жены, — хладнокровно подытожила Псаня. — Он сможет войти во Властов раньше Чурилы. И тогда вы, уважаемый Славончичучичек, будучи душеприказчиком покойного князя Всеволода Властовского, сможете с чистым сердцем объявить народу, что господин Зверко — истинный наследник престола.

Тут я присел прямо на пол.

Наверное, видок у меня в тот момент был зашибательский. Даже Старцев испугался:

— Ты что, Слава? Что с тобой? Сердце?

Слабым движением руки я отстранил Леху вбок и неподвижно воззрился на Каширина.

— Даня… Ты че… ты хочешь жениться на этой ведьме?

— Да, хочу! — Каширин поднял твердый злобный взгляд — сначала на Старцева, потом на меня. — Она мне очень понравилась! Вот Алеше нравится Рута. А мне — Метанка…

Стиснув зубы, я улыбнулся:

— Опаньки, Даня… Ты с ней… знаком?

— Было дело. На дороге подобрал.

— Ах… на дороге?

— Да, в лесу. Ночью.

Челюсти свело мучительной улыбкой:

— И как она? Сл… сладенькая?

— Ничего особенного, — не отводя бледно-желтых глаз, произнес господин Зверко. — Грудастая, но глупая. Если бы не приворотные браслеты — вообще не стал бы ее трогать.

— У-у… — сказал я, прикрыв глаза. — У-у-у, как мило.

— Данила женится на Метанке для нашей победы, — негромко произнес Старцев. — Каждый приносит свою жертву…

Тут я зевнул. Долго так, протяжно, до боли в глазах.

— Да нет проблем, ребята. Будь по-вашему. Славик сделает, что вам надо.

Гнедан подскочил, помог подняться на ноги. Поймал мой взгляд… Побледнел, привычным жестом сунул руку за пазуху — потянулся за бутылью с лосьоном.

— Не сейчас, Гнедушка, — тихо сказал я. И чуть громче: — Братцы, я пойду погуляю. Пописаю. На природе. Через полчаса договорим.

Вот ведь сюр. Она спала с Данькой!

Оттолкнув подскочившую зачем-то Псаню, я вышел из комнаты.

* * *

Ах так. Ну ладно.

Я прошел сквозь гулкий, совершенно безлюдный бильярдный зал, полутемный солярий и салон для игры в домино; свернул налево, спустился по замершему эскалатору и очутился в той части бункера, где расположены комнаты прислуги. Я знал, куда несут меня деревянные ноги. Красавица Феклуша. Она сейчас одна в своей уютной комнатке… Скорее всего спит. Послеобеденная сиеста…

Я был прав. Феклуша дремала, томно разметав долговязое голое тело по постели из темно-розового шелка. В ажурном кованом штативе у изголовья оранжево тлели четыре лучинки. В их медовом мареве кожа спящей служанки казалась мягкой и светящейся, как топленое масло. Острые конические груди торчали в потолок. Сильные загорелые ноги жутко неприлично раскинуты в стороны… Даже ночью Феклуша не снимала своих кожаных сандалий на высоких каблуках.

Я поглядел на нее… сглотнул соленую слюну. Поморщился и, неловко ступая на цыпочках, подкрался к изголовью.

Красивая девчушка. Дымящиеся черные кудри рассыпались по подушке — живут своей жизнью, шуршат и движутся, как змеи, медленно соскальзывая по шелковой наволочке, виток за витком… Под ресницами глубокая сиреневая тень. Кожа гладкая, как… как лепестки цветущего кактуса, с болью в голове припомнил я. Жарко в комнате — девочка совсем согрелась, капельки пота блестят в глубоких ключицах, под мышками и в паху. Лежит и тает, как светлый шоколад. Я негромко шмыгнул носом. Вот что мне сейчас нужно. Протянул руку…

…к пурпурно-лиловой косметичке, стоявшей на столике у штатива с лучиной. Запустил пальцы внутрь… ай! Порезался обо что-то… плевать. А это что такое? Какие-то монеты… Ага, нашел.

Вынул небольшую пудреницу. Не оборачиваясь на голую девицу, крадучись, вышел в коридор. Прикрыл дверцу, присел на пыльную тумбочку под косым земляным потолком. Раскрыл пудреницу. Набрал первичный пароль связи. Через минуту — персональный логин.

Шорох эфирной ночи. Лицо Стеньки. Перепуганные глаза, поспешная улыбка:

— Бисер, ты? Что стряслось, дружище?

— Мне нужен твой совет, Стень.

— Да-да, конечно… Я всегда готов помочь, и особенно…

— Метанку знаешь? — перебил я.

— Полуденицу? — взволнованный взгляд замигал. — Знаю… Тебе нужна информация?

— Да. Тут такое дело… Важно мне знать: она нормальная девочка или… ну ты понимаешь? Нормальная девушка или совсем законченная ведьма?

Заметался перепуганный Стенька на маленьком экране — бедный, маленький, взъерошенный: роется в каких-то пергаментах, трогает цветные кнопочки… Стенька умный, он все знает. Вот сейчас он ответит. И я сразу пойму очень многое.

— Сейчас-сейчас, Слав… Я наведу справки…

Если ведьма, значит, вполне могла с Данькой трахаться.

А что ей, бабе-яге? Не все ли равно с кем? Лишь бы медом накормили.

Но… не верю я почему-то. Она не развратная! На словах — это одно. А на деле вообще, может быть, девочка. С Рогволодом было? Не было. Со мной было? Было? Не было. Как ни крути, одни разговоры, что ведьма. Нет, не верю.

— Слав, ты слушаешь? Я нашел…

Я поднял спокойные глаза.

— Тут такие дела, Слав. Никакая она не дочь Катомы.

— А кто?

— Мужайся, Бисер. Самая натуральная нежить. Плены Кибалы двенадцатая дочь.

ДВЕНАДЦАТАЯ ДОЧЬ

— Кто там? Кто? — злая бровастая харя выглянула из дверного окошка.

— Конь в манто! — рявкнул я, обдавая охранника перегаром. — Открывайте, идиоты! Региональный мерлин пришел, трепещите.

Позеленелые створки трехметровых ворот посадникова двора дрогнули и попятилась, образуя едва заметную щель… «Прочь с дороги!» — атакующе взвыл я; малютка-Гнедан угрожающе засвистел — мы ломанулись напролом сквозь прогнувшийся, задрожавший строй боярских холопов. Мигом влетели по ступеням на высоченное крыльцо, яростно и рьяно, как два паровоза, прогремели по бревенчатым мостам, вломились в парадные сени… Вдруг — квадратные комоды отделились от стены: братья-близнецы в кольчугах! Охранники! Этот кудрявый, а тот в шапке. Один с глупым лицом, другой, наоборот, лысый. Левый с топором, а правый — с секирой…

Как прыгнут наперерез, гады:

— Стоять! Не ведено пущать! Сдать оружие!

— Ты че — разбух, смерд?! — изнемогая от злобы, простонал я. Оскалил зубы, как Н. Михалков в известном фильме. — Ты меня не узнал, может быть?! А так?! (Стремительно побагровев, я быстро вставил пальцы рук в собственные ноздри, выкатил глаза и раздул щеки, одновременно оттопыривая мизинцами уши.) А так?!

— П… П-п! — опешил левый охранник; правый в испуге выкатил глазные яблоки: — Мстислав Лыкович?!

— Вот именно! С тобой, негодяй, разговаривает само Их Вельможное Сверкательство сэр Мстислав Благословенный, герцог фон Бисерофф! Мне нужна срочная тайная аудиенция у посадника Катомы! В смысле — покалякать надо со стариком.

— Ой. Ну так бы сразу сказали, — пискнул лысый шкаф. — Прошу входить, ваше сверкательство…

И двери — дубовые, резные, тяжкие двери боярского терема — отворились, впуская меня… впуская меня… гхм. В темную душную приемную — длинную, как вагон метро, и столь же забитую народом. Я поморщился: купчишки сидят, разложив на коленях рушнички с харчиком, тихонько жалуются друг другу на рэкет и зверства налоговой полиции. Потеет в высоких шапках мелкая аристократия, кашляют в бороды ветераны былых походов, клюют носами разряженные богатые вдовы, дожидаясь приема у посадника…

— Р-р-разрешите! — Я врезался в толпу: неловко толкнул купца, наступил на корзинку, уронил запищавшего ребенка, пихнул, дернул, дыхнул — и ловко-ловко так пошел по ногам, разгребая народ локтями. — Пардоне. Пардоне. Прошу пропустить. Мне надо. У меня назначено…

— У всех назначено! — негодующе вякнул некий уважаемый дедушка. — В череду садись! Молодой ишшо без очереди лазить!

— Спокойно, папаша! — огрызнулся я. — У нас с коллегой острые боли. У обоих. К тому же я — депутат финской войны. В смысле, ветеран. Второй группы.

— Ну и что теперь?! — взвилась какая-то бабенка. — Он, видите ли, воевал! А я — беременная!

— Беременная? Мы тут ни при чем! — быстро сказал я и почему-то покраснел. — Гнедан, ты ее помнишь? И я не помню. Не надо инсинуаций, гражданка. Не надо.

— А ну осади! — зычно кликнул кто-то из угла. — Почто без череды норовишь?! Отчего не желаешь с нами присесть-подождать?! Отвечай!

— Я тебе… кхм! потом отвечу, — скрипнул я, продавливая толпу. — Ты у меня присядешь надолго…

— Ох, чур меня! — вдруг захлебнулся ближайший старичок — Лыкович… Сам пришел!

Вытаращил глазенки — и едва не грохнулся оземь. Толпа вздрогнула, откатилась в ужасе — люди прижались к стенам.

— Тот самый! Великий чародей Лыкович! Который Кибалу на бой вызвал!

Тыц-тыц-тыц, ура! Приподняв волевой подбородок, я энергично профигачил по живому коридору, образовавшемуся в толпе. Клево, когда ты ветеран финской войны. Все тебя уважают! И только шепот, как волны, расходится за спиной:

— Ух ты! Ярый, злой, налетчивый…

— А талантище какой…

— А очи зыркают!

— Не-ет, на скомороха не похож… Кудесник, чистый кудесник…

— Волхв! Небось, самому Траяну сродственник!

— А вон гляди, под рубахой… Видишь, крылья спрятаны?

Под аккомпанемент восторженных реплик и впрямь летелось как на крыльях — мы с Гнеданом, задрав носы и благосклонно улыбаясь, пробежали по комнате и — шмыг! Скрылись за очередной дубовой дверью.

Ой! Я замер, чтобы не оступиться. Дверь захлопнулась и мы разом очутились в пасти у негра. Хоть глаз выкуси. В смысле выколи.

— Имя! — гаркнул из темноты недобрый металлический голос. Братцы мои! Голос был крутой и мрачный. Испытывая легкий шок, я замер, тараща буркалы во мрак. Больное воображение услужливо нарисовало грандиозный образ невиданного стража — огромного рыцаря… или нет: мощного робота-андроида, притаившегося где-то здесь, в темной комнате, и пристально сканирующего меня своими инфракрасными сенсорами…

— Назови свое имя! — раздраженно повторил невидимый Некто. — И не вздумай лгать, ибо мне открыта вся правда под солнцем!

— Меня зовут Винни Пых, — внезапно брякнул я. — Я пришел с миром.

— Кто твой спутник?

— Это… маленький Пыхтачок, — подумав, сказал я. — Он маленький, но классный.

— Не имеешь ли зла за душой? — пророкотало во мраке, гулко резонируя под невидимыми сводами затемненной залы. — Открой свои помыслы.

— Гм. Что ж. Вы сами просили, — вздохнул я. — Внимание, открываю помыслы: в настоящий момент по-честному очень хочу писать, а также плевать в потолок, околачивать дурака, валять груши, есть белые мюнхенские сардельки, пить пиво, бить жидов, спасать Россию, говорить «нет» наркотикам, курить траву, овладевать блондинками сзади, овладевать блондинками спереди, овладевать…

— Хватит! — взревел загадочный Некто. — По какому делу?!

— По личному! — огрызнулся я. И добавил: — А у вас, кстати, шапка горит.

— Ах! Шапка горит! — в ужасе выдохнул голос; резко просветлело — в комнату вбежали слуги с факелами, и моему неприязненному взору предстал маленький и тотально лысый человечек, сидевший у дальней стены за длинным столом, заваленным хлопьями бересты. Видимо, это был секретарь-психолог, изучавший посетителей и направлявший их по нужному маршруту (за спиной у него виднелось десятка два разноцветных дверей).

— Ну вот… Ничего не горит… — обиженно захныкал лысый, вертя в руках потертую шапчонку. — Как не стыдно обманывать?

— Послушайте, любезный! — жестко произнес я, приближаясь многообещающе, как ковбой к Дикому Западу. — Мне некогда отвечать на глупые вопросы. Как пройти в спальню боярской дочки?!

— К боярышне?! Зачем?! — в ужасе прошептал секретарь, роняя шапочку

— У меня назначено! — заверил я. — Я — настройщик балалаек. Боярышня просила настроить любимую балалайку.

— Вторая дверь ошую, — пролепетал секретарь. — Только все равно не пустят. Боярышню охраняют наемники. И десятники Кречета…

— Меня ничто не остановит! — нахмурился я. — Балалайка должна быть настроена любой ценой! Искусство требует жертв, коллега! Главное — вы должны верить в наш успех! Вперед, мой верный Гнедушка!

И мы рванулись дале, едва не сорвав с петель нужную дверцу.

Узкий коридорец, всласть поизвивавшись под землей, вдруг лихо взлетел на добрую дюжину ступенек и — ух ты! превратился в широкий светлый рундук с окнами по правую руку. Гнедан бежал чуть позади, ритмично дыша и глухо матеря судьбину. Я пыхтел, стиснув зубы, и слушал бульканье мыслей в мозгах: сейчас-сейчас… уж очень скоро я доберусь до Метанки!

Вы думаете, я спешил разбираться с этой выдрой? Ревновать и плакать? Ошибаетесь. Плохо вы меня знаете, милые читатели. Да мне — плювать на нее. Плювать с гигантской эйфелёвой колокольни. Не хочу вообще ничего общего иметь с этой развратной верблюдятиной. С неблагодарной сволочью, которая с радостным визгом подстилает себя под первого встречного мужика в доспехах, лишь бы ее медом накормили!

Я не разбираться бежал, а дело делать. Колдовать. Свои ребята попросили. А я для ребят на все готов. Я ребят давно знаю, а жабу эту зеленоглазую — всего несколько дней. Конечно, парни правы: нежить она. И совсем поэтому не жалко. Пусть Куруяд ее хватает, пусть прилипает к ней, чтобы все видели, какая она продажная дура.

Меня свои люди послали, чтобы я вокруг Метанкиной талии заговоренную нитку обмотал и волшебные слова сказал. Данька Каширин отвел меня в темный уголок, оглянулся по сторонам, вытащил из кисета гнилую вонючую нитку и говорит: «Это волос седого буеволка». Я смотрю: ни фига ж себе. Как вы ухитрились выдрать у бедного зверька волосище длиной в метр?! Из какого места? А Данька в ответ серьезно: «Из хвоста». Мол, на сотню этих кровожадных тварей встречается только один альбинос. Как правило, он и становится главным боссом в стае, ибо только белым самцам дано чутье на тайные мысли других волков. В хвосте седого буеволка к концу жизни отрастает один такой волшебный волосок. Чародеи всего мира его очень ценят, называют «серебряным». «Один волос стоит полста гривен», — глухо сказал Данька.

Полста тысяч баксов! Я чуть не факапнулся от восторга. И поскорее выхватил у Даньки волосок. Спасибо, говорю. А сам думаю: если не получится вокруг Метанки обмотать, загоню на властовском рынке. И куплю на все деньги «Перпендикулярного» — в целях всеобъемлющей перманентной дезинфекции себя и окружающих!

Еще Данилище рассказал мне, что раньше т. н. буеволчий велеволос использовался специально для компрометации высокопоставленных лиц мужского пола. Злоумышленники вербуют девицу приятной наружности. Заговаривают ее особым образом, завязывая на гибкой талии магический волосок. Потом подсылают ее к бедному мужику, чтобы эта стервочка к нему в доверие втерлась. Такую девицу чародеи называют «смоляной чучелкой» (или «куколкой», что одно и то же). Выбрав момент, заговоренная барби подбегает к жертве и — опаньки! запрыгивает к нему на шею с единственной целью — чтобы бедный дяденька ее руками охватил. Хлоп! Едва руки жертвы сомкнутся на талии девицы, тут же прикипают насмерть — и отодрать уже практически невозможно! Чувствуя, что жертва прилипла, подлая смоляночка начинает верещать как колотая. В смысле резаная. Ясное дело, на крик сбегаются люди — и в том числе законная супруга жертвы. Схема действовала почти безотказно, ухмыльнулся Данька. Как водится, возникал жуткий скандал, термоядерная ревность, пощечины и все прочее.

«Мы намерены использовать велеволос несколько иначе, — сказал он. — Разница в том, что обычно девушка-приманка добровольно участвует в акции и позволяет обмотать себя волосом». Ага, хмыкнул я. Мне, видимо, придется сделать это незаметно. Иначе Метанка последние глаза выцарапает. «Ты правильно понял, — кивнул Данька. — Не бойся: как только захлестнешь волосок на талии, он станет невидимым. Только не забудь дважды повторить про себя: „Целовали не любили, погубили-пригубили, обманули-приманили“. Заговор простой, но — редкой силы… Не забудь слова!»

Я взял волос. Тонкий, почти не видно его — а не рвется, зараза. Псиной воняет. Натянул сильнее — все равно не рвется, только звенит злобно, как атакующий комар… Интересно, а если ножницами чикнуть? Впрочем, не стоит: все-таки полста тыщ баков.

Вот гадство, поморщился я. Как же я вокруг нее обмотаю? Придется ведь ее, ведьму такую, обнять! Чтобы заговор наложить… Меня аж передернуло. Ну ничего, думаю. Вытерплю в последний раз…

— Стоять!

Я дернулся, едва не врезался в стену — задумался на бегу, на полной скорости! Мотнул головой — бр-р-р! Откуда крик?

— Стрелять буду!!!

Толстый бородач в кольчуге! Выскочил сбоку, бешено накручивая рычаг арбалета:

— Куда?! Правда стрельну! Стойте, гады!

— Прочь с моей дороги! — торжествующе прогудел я, проносясь мимо — как курьерский поезд мимо пьяного обходчика. Не, папаша, слишком поздно. Не успеешь выстрелить, хе-хе. Толстый еще долго что-то орал вослед. Кажется, кричал про каких-то страшных литвинов, которые якобы ждут нас впереди. Дескать, оные литвины — люди глухонемые и распонтякивать не станут. «Тьфу», — подумал я на бегу. Подумаешь, литвины.

Рундук почти кончился у небольшой железной дверцы, когда — хоп-ля! два маленьких коротконогих хоббита с редкими белыми волосенками выпрыгнули как из-под земли. Смешные, в мягких сапожках с загнутыми носами, в куцых темно-зеленых плащах, с дюжиной ножей в рукавах. Наемники, тревожно звякнуло в голове. Такие вопросы задавать не станут, ибо попросту не понимают по-русски…

И верно. Приметив незнакомую рожу, не спрашивая, сразу начали кидаться. Вжи-и-иаззз! — жадно пропел ножик и ушел по-над плечом. Я икнул и пригнулся, крутанулся, по-балетному поджал ножку — вжиззз… Второй ножик просквозил в опасной близости от взмокшей задницы.

— Не стреляйте! — крикнул я. И добавил по-литвински: — Козлы!!

Схватил с подоконника какое-то блюдо, сбросил гору фруктов — едва успел прикрыться: дщщщщ!!! Сразу засадило в блюдо — тяжелым финским ножом. Острие выглянуло на добрый вершок и весело подмигнуло заточенным жалом. Не, с литвинами надо как-то договариваться, понял я. Иначе не получится. Не успел я додумать мыслю до конца, как Гнед бросил стул. Как одним стулом можно завалить двух литвинов — это тема для отдельной научной дискуссии?! Обсудим этот вопрос позже, ладно?! А пока — вперед, в распахнувшуюся дверь!

Обдирая одежду об острые гвозди на ржавых створках, пригибая мокрую голову, я протиснулся куда-то в пыльный полумрак… Ах, что это? Сверху — по ступеням винтовой лестницы — уже противно зацокало, когтями по каменным плитам — жаркое алчное хеканье, характерная вонь…

— Ратные псы! — визгнул Гнед и юрко полез обратно в дверцу. Слишком поздно… Раскормленные, серые, мускулистые суки в удобных пластинчатых доспехах, прикрывающих широкий грудак и вздыбленный загривок, жарко блестя мокрыми белыми зубами — радостно хрипя, оскальзываясь лапами на ступенях — бегут сюда!

Поверьте на слово: собачки в латах — это красиво. Шипы на панцирях поблескивают, как короткие антенны на скафандрах… Вылитые Белка и Стрелка. И лица у них такие добрые-добрые… Умгм, нервно сглотнул я. Милые голодные бобики хотят ням-ням. Как хорошо, что я никогда не отправляюсь в дорогу без любимых белых мюнхенских[15] колбасок! Как удачно, что за пазухой у настоящего мерлина всегда найдется три-четыре килограмма этого излюбленного собачьего лакомства, столь богатого витаминами и прочими минералами!

Выхватив лакомую колбаску из-за пазухи, я кратко дернул рукой — тузик, лови! Вовремя. Тузик уже прыгнул — сделав злые глаза, приветливо распахнув страшные челюсти, сиганул через перила вниз, на меня. Мелькнув сизым брюхом, смешно дергая в воздухе задними лапами, полетел по воздуху — рассчитывая, видимо, приземлиться прямо на грудь непрошеному гостю с побелевшим лицом.

Тузик не знал, что на свете бывают колбаски с таким потрясающим запахом. У животного был выбор: жесткая, противная человеческая рука — или восхитительное белое чудо, пахнущее салом, пивом и чесноком… Разумеется, тузик выбрал Мюнхен. В последнюю секунду собачка успела дернуть головой, переключиться на новую цель, и — щ-щелк! Зубы блеснули, как молния, как острые лезвия оживших зазубренных ножниц по металлу. Бедная колбаска, пискнув, выпустила в воздух веер ароматных брызг и судорожно заколотилась, задергалась в чудовищной пасти. Совершенно позабыв о прочих трудностях жизни, ратная псина четко приземлилась на четыре лапы и принялась с алчным чмоканьем поглощать жертву.

Один-ноль! Два-ноль! — считал я, разбрасывая колбаски. Пять-ноль… Наконец, последняя, шестая по счету — собачка уже показалась наверху лестницы. Просто красавица: самая большая и черная в своре… Сейчас, мой юный четвероногий друг! Вот она, последняя и самая вкусная колбаска…

— Не позволю! — вдруг простонал Гнедан; рябое и перекошенное лицо его выразило страдание. — Это же закусь, патрон! Последняя осталась!

Надо отдать Гнедану должное: парень действительно сохранил для России последнюю, самую драгоценную мюнхенскую колбаску. В порыве чувств он попросту… убил шестую собачку чудовищным ударом босой пятки. Прямо меж вытаращенных глаз, ловко так. Собачка как прыгнула — так и шлепнулась, громыхнув доспехами о стену. Я молча пожал рыжему герою дрожащую руку; не дожидаясь, пока остальные пять тварей догрызут предложенный ленч, мы кинулись вверх по винтовой лестнице — на самый верх башни.

А наверху поджидало бесплатное шоу. Наемник-тесович — щуплый и ловкий как глиста, цепкий, усатенький, быстроглазый — крутя сальтушки, прыгал по комнате, по шкафам и кроватям. Мелькнул черной ниндзей, весь в каких-то дебильных медных заклепках, спортивный такой донельзя. Гнедан его хотел по старой методе — табуретом, но увы: увернулся, негодник. Мебель раскидал, Гнедана уронил, меня толкнул… Я че-то даже упал от неожиданности. Не понял. Как же такой маленький, сухощавый, щеки впалые, усики черные, как у мента, — и вдруг завалил меня, могучего, на ковер и прыгнул сверху на грудь?! Руки мои к ковру придавил, заломал запястье. Смешной такой. Нос вострый, прищур сержантский, выхватил булатное чингалище — ну, думаю, щас будет пороть мои груди белые (как в былинах положено). Признаться, я даже испужаться не успел.

Выручил, как обычно, преданный Гнедан. Держась за продавленные ребра, он попытался подползти к тесовичу сзади. Тесович зыркнул карим глазиком — и вдруг побледнел!

— О небеса! — прошептал он, усики его шевельнулись от мощных переживаний. — Кого я вижу?! Это же… сам Гнедан Ржавко!

— Умм-мблюмм… — сказал Гнедан, пуская кровавые пузырики.

— Я вас сразу узнал! — воскликнул чернигинский ниндзя, вмиг позабыв о скромной персоне регионального мерлина. Соскочил с меня, вприпрыжку подбежал к раненому Гнедушке, протянул сухонькую ручку в перчатке без пальцев:

— Приветствую тебя, о великий лицедей! Я видел блюдца… Как ярко ты изобразил Траяна! О, это большая честь для меня… Вставай-вставай, позволь предложить тебе руку! И прости за причиненное неудобство!

— А меня можно приподнять? — поинтересовался я. — Для симметрии?

— Да-да! — поспешно закивал ошарашенный Гнедан. — Это… мой продюсер. Поднимите его, пожалуйста.

Злой тесович подскочил, мягко просунул жесткие ручки мне под мышки, приподнял.

— Меня зовут Чика Косень. Вот уже несколько дней я работаю на Дубовую Шапку. Охраняю его доченьку. Старик хорошо платит. А вы зачем пожаловали?

— А мы тут… случайно мимо проходили, — буркнул я. — Экскурсия у нас, понял?

— Вы, наверное, к Метанке? — Чика поднял черные бровки. — О, я понимаю. Девушка будет просто счастлива, что к ней пожаловали такие знаменитые гости! А я, признаться, принял вас поначалу за злодеев… Вот смешно.

— Очень смешно. — Я улыбнулся тщательно, всеми десятью оставшимися зубами. — Народный тесовичский юмор, ага. Дери вас всех… Гнедан, оставь ему автограф и пошли дальше.

Гнед, кряхтя от боли, принял из сухоньких ручек берестушку, поставил четыре закорючки и неприличную виньетку в виде женской титьки, изображенной в профиль. Осчастливленный Чика Косень прижал бересту к темной груди, вежливо поклонился и, мягко пританцовывая, подвел нас к двери, на которой золоченая табличка сообщала, что:

ВХОД СТРОГО ВОСПРЕЩЕН

СТРЕЛЯЕМ БЕЗ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ

— Прошу прощения, господа! — вздохнул тесович. — Дальше я не ходок. Жить хочется. Вы-то — знаменитости, вас все признают. А меня — хлопнут, и весь сказ. Желаю удачи!

И он вежливо приоткрыл дверь перед моим носом.

Лучше бы мне ваще не родиться. Человек десять разом поднялись со стульев, чтобы встретить меня должным образом. Засопели обрубленные носы, сузились серые глаза в опаленных ресницах, покраснели иссеченные рваными шрамами щеки. Десять чудовищных уродов, громыхая хитрейшими техномагическими доспехами, двинулись вперед, не спеша поднимая стволы, дула, жерла и жала всевозможных стрелятельных инструментов.

О да-а… Я слышал о них из легенд. И теперь я узнал их сразу: это был знаменитейший на всю Русь властовский десяток Кречета. Поднебесная гвардия, группа Альфа в неписаном реестре славянских спецслужб. Коллектив тиранозавров. Галактическая эскадра, состоящая сплошь из боевых крейсеров — разноликих, потрепанных и страшных. Не парни, а коллекция милитаристского хай-тека: сплошь, как новогодние сосны, обвешаны уникальными боевыми оберегами, ультрасовременными амулетами… Тройные облегченные доспехи, ледянские налокотники, турские налобники, зетские налодыжники с шипами… Короткие арбалеты, бьющие от плеча, тонкие гибкие мечи из синего булата, заговоренные, сплошь в снежных узорах письменности. И все же самая пугающая достопримечательность — рожи. Вы только гляньте, что за ужас творится там — под налобниками и мелкочешуйчатыми бармами… Отрубленные уши остались в чуждой земле, отгрызенные носы навсегда стиснуты в мертвых челюстях поверженных противников, срезанные брови уже никогда не приподнимутся в усмешке, черные губы спеклись в жареве горящих крепостей… М-да, я откровенно любовался этими харями. Они казались абсолютно одинаковыми и состояли как бы из двух частей: внизу — бороды, обрезанные покороче, чтобы в бою врагу неудобно хватать, а выше бороды — обрубки, красные трещины, шрамы. И только глаза разные — голубые, серые, синие, зеленые…

Вот только у Кречета взгляд светло-карий. И добрый, как у нежного доктора Кеворкиана. Ох. Судя по взгляду, десятник Кречет не намерен жалеть случайно заплутавшего идиота. Не намерен миловать обомлевшего цивила, который только что совершил роковую ошибку: сдуру заглянул туда, куда заглядывать не след.

Сухо потрескивая, заныла кожаная жила, натягиваясь на тонком изгибистом луке наплечного арбалета. Вот она, моя красавица-смерть.

Что ж. По крайней мере я погиб не под колесами «запорожца». Гораздо приятнее, если тебя переехал черный спецназовский «хаммер».

— Не убивайте! — пискнул я. Ноги примерзли к полу… Тихий нежный звук. Щелчок! Я закрыл глаза…

Пуффф… Вот и закончилась моя игра.

Так думал я, глядя в черноту зажмуренных век и прислушиваясь к собственному телу: где же она, горячая струя невыносимой боли… Где она?

Опять щелчок. Это просто дверной засов. И женский голос:

— Ой, дяденьки, пустите его! Это… настройщик флейт. Он пришел настроить мою любимую флейту.

Подобно тому, как дикие, необузданные весенние орхидеи раскрываются навстречу розовому солнцу, глаза мои открылись на звук девичьего голоса. О! Вот закончилась игра и началась сказка, осознал я. Судите сами: прекрасная юная царевна возникла чуть вдали, на пороге внутренних покоев, чуть изогнув легкий стан в серебристо-жемчужном сияющем сарафане, изящно замерла, держась за косяк фарфоровой ручкой, увешанной нежно мерцающим золотом…

— Кто сей?! — глухо каркнул Кречет, с видимым неудовольствием ослабляя прицельный прищур.

— Какое ваше дело? Имею я право на личную жизнь? — пропел аристократический голосок. — Повелеваю вам, железные олухи: немедленно оставьте моего мальчика в покое.

Что она сказала? Я — ЕЕ МАЛЬЧИК?!

В голове зазвенело, словно слитком золота по каске. Моргая от счастья, я поднял смущенный взгляд на эту молодую богиню, на это утонченное, прелестное существо… На этого ангела в маленьком серебристом веночке-кокошничке, на эту царственную нимфу с высокой грудью и властным взглядом ясно-зеленых глаз…

Чесать мой лысый череп. Это ж Метанка…

Как обдолбанный лунат, я вошел в горницу, вяло пошатываясь и потряхивая головой. Пудь я броклят! Эту стерву отмыли, причесали и нарядили, как принцессу Стефанию к празднику конфирмации!

Гнедан остался за дверью… Метанка протянула белоснежную ручку, увешанную тонкими кольцами браслетов, и — чпок! — задвинула маленький засовчик. Обернулась, тихо пылая легким румянцем, многоцветным алмазным заревом украшений и мягким, матовым светом крупных жемчужин. Розовые, чуть подрумяненные губы смущенно дрогнули в улыбке:

— Милый… Ты пришел попросить прощения?

Дрянь. Развратная кошка! Таким же образом эта мартовская кобра кокетничала с Данькой Кашириным. Она думает, что я полный идиот?

— Ты че разрядилась, мать? Как цирковая кобыла.

— Ой, ты представляешь, меня заставили! — царственно рассмеялась Метанка: запрокинула тяжелую от золота голову, сморщила розовый носик, замигала влажными глазками. — Сначала повели в баню, мыли три часа в крапивном соке! Потом лепестки какие-то прикладывали, козьим молоком умывали. А под конец — представляешь — медом натирать стали! Я думала, обожрусь и помру!

— Впрочем, как я вижу, чудом выжила.

— А потом прибежали тетки, штук тридцать, стали вокруг меня бегать, наряжать и нанизывать. Принесли четыре сундучка драгоценностей — и все на меня нацепили! Сундучки совсем пустые остались! Смотри — одних жемчужин четыреста штук!

Она наклонила златокудрявую головку с серебристо-хрустальным венчиком — показала перламутровую сеточку на волосах, собранную из мельчайших капель розоватого жемчуга

— Это называется девичья поднизь, надевается под кокошник! Я теперь все фенечки наизусть выучила, разбираюсь, — гордо сообщила гадская куколка. — А серьги — смотри какие! А височные кольца — видишь? Ажурное серебро с изумрудами! Под цвет глаз…

Она вдруг осеклась на полуслове. Улыбка соскользнула, растаяла:

— А почему ты меня… не целуешь?

Тихий такой голос, ну точно как змеи шипят.

У меня прямо когти зачесались. Плюнуть ей в румяную рожицу! И сказать, все что думаю! Но нет, нельзя. Надо играть тухлую роль любовника. Нужно обнять ее, тварь, хоть разок. Чтобы волшебный волос прилепить.

— Тебе не нравится мой новый имидж? — грустно прошептала ведьма. — Я подумала: хватит носить мини. Сарафаны гораздо сексуальнее. Смотри, какая ткань дорогая. Тонкая и воздушная…

Это просто пытка расплавленным свинцом. Что поделать: пришлось протянуть руку и пощупать ткань. Гм.

— Не там щупаешь, дурачок… — покраснела Метанка. — Все бы тебе руки распускать… Милый.

Прямо сейчас, подумал я. Охватить за талию, быстро пропустить волшебный волос у нее за спиной… И пока будем целоваться, успею завязать узел. Она всегда закрывает глаза, я точно помню Не заметит.

— А вот смотри: такой стиль называется «новое средневековье». Перламутровый девичий опашень, вышитый струйчатым серебром… — Она отступила на шаг, прихватила пальчиками нежную ткань у бедра и мягко крутанулась на каблучках, невидимых под длинным подолом. — Воротничок жутко скромненький и тугой, как ошейник. Зато как смотрится бюст! Как у настоящей царицы! И шейка сразу кажется длиннее, правда?

— Грхммм, — прокашлялся я.

— Знала, что тебе понравится. А застегивается все это хитрое дело на двести крошечных пуговок. Гляди, ровно двести. По-моему, нет ничего эротичнее множества маленьких пуговок, правда? Пока расстегнешь, можно сгореть от любви…

Сволочь пошлая. Там, в ночном лесу, ты тоже сгорала от любви, когда тебя Каширин покрывал? А Рогволод-княжич тоже любил расстегивать пуговки? Проглотив хриплое медвежье рычание, уже зарождавшееся в гортани, я улыбнулся:

— Тебе… страшно идет новый кафтан, милая.

— Дурак ты, — обиделась ведьма. — Это не кафтан, а летник! Из тончайшей шамохейской тафты! На ощупь как цыплячий пушистик. И покрой очень интересный, с секретами. Видишь, у опашеня под мышками проделаны специальные узкие прорези, и я легко могу просунуть руки сюда, под рукава… Раз-два, ха-ха! Вот ты не ценишь, милый… А у здешних славян считается, что если девушка невзначай показывает мужчине рукава нижней рубашки с запястьями, это совершенно откровенный и даже неприличный знак привлечения… Хи-хи!

Стиснув зубы, я стоял, покачиваясь на каблуках, и смотрел на эту зеленоглазую гадость. Хихикая, она выпростала из-под верхней одежды белые кружевные рукавчики, перехваченные и сдавленные на запястьях тонюсенькими золотыми скобочками…

Стоп! Я вздрогнул. Раньше на этом худеньком запястье болтались золотистые браслетики… Целый ворох звенящих цепочек и паутинок с побрякушками — точно помню!

— А где браслеты с бубенчиками? — сипло спросил я.

— Ой… — Метанка потупилась. — Милый, я все объясню, только ты не волнуйся. Несколько дней назад я скрывалась в лесу. Ну помнишь, когда меня сестры преследовали? Вот. Они меня поклевали крепко, но я улетела и спряталась в офигительно мрачной чащобе. Было дико страшно, кстати говоря. Совсем одной — в ночном лесу. Сижу на ветке, сплю себе. Вдруг — копыта цокают! Гляжу, едет железный болван в шлемаке с рогами, а в сумке полно меда! Ну, чувствую, помираю. Кушать очень хотелось. Позвенела приворотными бубенчиками, заморила его сладкими видениями — ну совсем как Рогволода в свое время, ты помнишь. Болванчик мой отрубился спать, а я в сумку к нему залезла и — весь мед мне достался! Здорово, правда?! Я негромко скрипнул клыками.

— Вот. Так накушалась, что после голодовки сразу спать захотелось, просто безумно! — Метанка развела ручками, тихо зазвенели драгоценности. — Проснулась в незнакомой избушке — а никакого железного болвана уже нету. Уехал, видимо. И бубенчики мои приворотные прихватил, сволочь. Подлец оказался, спящую барышню ограбил.

— Угу. Он — негодяй, а ты — бедняжка.

— Ничего, я не очень расстроилась. Потому что скоро выяснилось, что я из этой чащобы каким-то образом попала на заброшенную пасеку. Вокруг, сам понимаешь, — тонны бесплатного меда!!! Разного, царского, боярского, летнего, даже фиалковый был, целых три литра! Снова, короче, наелась. Однако чувствую: несмотря на мед, все-таки ощутимо старею без пояска. Ну, думаю, надо срочно тебя искать — вот только где? В Стожаровой Хате твой след уже простыл напрочь… На мое счастье ты, умница моя, по собственному почину меня вызвал — как раз на опоясти узелок завязал. Я по пеленгу прилетела — правда, пока порхала, уже совсем старая стала. Я так думаю, ты еще не успел позабыть, как я выглядела… Ужас, вспомнить страшно.

— Солнце мое! — прошептал я в тихом восторге. — Звездулеточка моя ясненькая!

Как ни пытался, не смог стащить с лица дурацкую улыбу. Окружающий мир просиял, будто дюжина прожекторов включились одновременно:

— Так ты с этим железным болваном… просто так, без ничего? Просто усыпила и все?

— Ну да… — В голосе Метанки впервые звякнул мягкий металл. — А что, по-твоему, я должна была сделать?

— Ну, мало ли… — промурлыкал я, чувствуя, как сладко разливается в душе мягкое спокойствие. — Я было подумал, вы там это… туды-сюды… обнимались-целовались…

Ой. А почему… почему моя радость вдруг опустила золотистую головку в алмазно-переливчатом уборе?

Шмыгнула носиком:

— Целовались.

— Что? — не понял я.

И началась как бы пауза. Она длилась приблизительно триста лет: тишина была какая-то сухая, жесткая и шелестящая, как промасленная бумага. Во всяком случае, когда одна крошечная жемчужинка вдруг сорвалась откуда-то с Метанкиных волос и, мигнув как слеза, упала на пол — у меня в ушах прогрохотало так, будто утюг уронили.

Наконец, я собрал в кулак остатки жизненных сил:

— Надеюсь все прошло успешно? — поинтересовался с истошной улыбкой. — Тебе понравилось его железное забрало?

Медленно, будто задумчиво наступил на жемчужную каплю на полу. С хрустом. С чувством. Раздавил, как гнилой орешек.

— Нет. Ты расскажи мне, дорогая. Он хорошо целуется?

— А в чем дело? — Метанка вдруг подняла обледенелый взгляд. Быстро подняла ручку к глазам, смахнула капли с ресниц. — Разве мне… нельзя было целоваться? Разве я кому-то еще нужна была в ту ночь — в темном лесу, совсем одна?

Ух ты. Нижнюю губу успела искусать до крови.

— Разве есть на свете человек, который меня бережет? И для себя сохраняет? Кого я оскорбила, когда целовалась с этим неизвестным рыцарем?

— Да нет, никого не оскорбила, — быстро улыбнулся я, аж зубы щелкнули от нежности в голосе. — В сущности, кому ты нужна? Целуйся с кем хочешь!

Я крутанулся на каблуках и чисто случайно задел стул ногой. Стул почему-то полетел и высадил собою ближайшее окно. Брызги хрусталя.

— Не надо кричать, — прошептала Метанка.

— Я не кричу!!! — совершенно спокойно возразил я, вмиг срывая голос. Я не кричу! Я тихо ломаю мебель. На своем опыте знаю: где поцелуи, там, как правило, и остальное прочее. Ну что ж, ведьма… Я выяснил все, что хотел. Очень жаль, что так получилось.

Я думаю, ты переживешь объятия еще одного клиента? Данилку ловко приклеила, падаль. А теперь мы приклеим к тебе Куруяда — для коллекции. Нацелуешься до зубной боли, дура блудливая.

— Метанка, ты любишь мужчин с козлиными бородками?

Успокойся, Славик, тише! Хватит бегать по горнице! Возьми себя в пальцы… Дрянь такая! Вдвоем в темном лесу — разумеется, им захотелось согреться… Они выпили по сто грамм и залезли в один спальник…

— Любишь козлов с бородками, отвечай?!

Она забилась в угол и дрожит — слышно, как серьги позванивают от ужаса. Бормочет что-то злобное в ответ, ручки заламывает:

— Не люблю! Никого не люблю! Ненавижу!

Я вдруг замер. Мягко опустил ногу, уже занесенную над пузатой цветочной вазой, стоявшей на полу. Нет, мне совсем не выгодно, чтобы Метанка забивалась в угол и плакала. Мне нужны не сопли, а… объятия. Невольно погрузил жаркие пальцы в карман: вот он, скользкий и жесткий волшебный волос. Надо действовать!

Обернулся с пластиковой улыбкой:

— Милая, прости. Я осознал свою ошибку. Можно тебя поцеловать?

Бедную девочку словно шоком трахнуло. В смысле — током шарахнуло: за несколько секунд успела трижды покраснеть и побледнеть обратно. Наконец, мужественно выдавила из себя:

— Сначала бороду отрасти, козел!

И сразу в слезы.

— Ни-и-навижу тебя-а… Ни-ичего не хочу-у… Кхы-кхы…

— Охотно признаю себя козлом! — объявил я, чувствуя, как сердце сжимается в кулак. Спокойно, Славик. Нужно потерпеть. — Милая! Прости мне глупый приступ ревности! Это был порыв влюбленного безумца, но данное явление больше не повторится! Ничто не способно расстроить нашу завтрашнюю свадьбу!

Ненавижу себя за это. Откуда такая чарующая гибкость в языке?

— Мстиславушка… — пролепетала Метанка, едва шевеля губами, похожими на белые лепестки речной фелодезии. — Ты правда не злишься на меня?

— Ничуть, красотка! — Я даже подбоченился, разбухая от внутренней мерзости и цинизма. — Подумаешь, целовалась с неизвестным рыцарем! Фигня какая! Я тоже, возможно, увлекался железными девами — и ничего. Ничто не устоит на пути у высоких чувств, судьба моя.

— Тогда… обними меня… — прошептала Метанка. Медленно, как усталое привидение, поднялась на ноги — пошатываясь, сделала неверный шаг навстречу, раздвинула тонкие ручки в длинных рукавах…

— Звезда моя! — Я ловко подскочил, сдавил хрупкую талию в объятиях. Так-так-так! Мы почти у цели… Теперь осторожно высвободить левую руку, нащупать заветный кармашек…

А как целует нежно, сволочь! Как прижимается теплой грудью, и ресницы опущенные дрожат от нежного остервенения. Народная артистка Залесья. Это шоу она уже показывала Рогволоду-посвисту и Даньке Каширину… Я не выдержал злобной судороги под сердцем, разорвал поцелуй, как теплую жевательную резинку:

— Скажи, милая… А ты вообще хоть что-нибудь чувствуешь, когда целуешь?

Смолчала, только слабо дернулась и напряглась, как от удара в живот.

— Наверное, тебе все равно, с кем? Ведь ты — не живая…

Нет, не плачет. Стойкая оловянная солдатка. А ведь я знаю, что дернул самую болезненную, режущую струнку. Глотая невидимые пока слезы, взмахнула слипшимися ресницами:

— Зачем… ну зачем так говоришь, Славик? Ты же сам… убеждал меня раньше, что я — живая…

— Да, мне так казалось… — Я закатил глаза в пошлой гримаске. — Раньше. Но видишь ли… Живые люди способны на сильные чувства, а ты…

— Я хочу. Тоже хочу попробовать сильные чувства… — едва слышно сказала ведьма. Ощутимо напряглась в моих странных объятиях — от липкого стыда за собственные слова. Прикрыла веки, подбородок чуть задрожал… нет, сдержалась. И чуть тверже: — Хочу попробовать хоть раз, Славик. Вдруг получится — значит, все-таки живая… Как сделать любовь?

— Любовь-морковь! — смутился я. — Ну это… Трахаешься и все тут.

— Мне кажется, я сумею это.

— Н-ну да, еще бы. И куклы надувные умеют.

— Но куклы никогда сделают любовь! Значит, нужно еще что-то важное, правильно? То, что умеют только живые.

— Гм. — Я вдруг улыбнулся. Вот забавный глюк: региональный мерлин оживляет бездушную статую. — О'кей, крошка. Попробуй почувствовать… Это как бы сложная вещь. Начинается с особого взгляда. Смотришь на человека и вдруг кажется, что ты его — хоп! Узнал. Будто ты с ним сто лет знаком и даже научился читать его мысли. И типа вы обречены быть вместе. Независимо от текущих обстоятельств.

— Вот так?

— Что «вот так», милочка?

— Вот так нужно смотреть?

— Ну… приблизительно. Только плакать не обязательно. Вытри левый глаз.

— Я не плачу. У меня правильный взгляд?

Драть-передрать, я даже вздрогнул телом. У ведьмы был очень, очень правильный взгляд…

Что за бред. Я ведь умею сканировать женскую прелесть, фильтровать синтетические ласки и просеивать развесистую клубничку сквозь жесткий дуршлаг здорового мужского прагматизма. Тысячу раз великий психолог женских душ Мстислав Бисеров безошибочно вычислял тончайшую фальшь в вожделеющих взглядах однокурсниц — но теперь, признаюсь, чуть не растерялся.

Видимо, теряю чутье. У Метанки взгляд был даже слишком правильный. Чересчур.

И вдруг я передумал лезть в кармашек за волшебным волосом. Я понял совершенно ясно и прозрачно, что все вокруг — полная ерунда по сравнению с этим глупеньким зеленым взглядом. Терем, деревья за разбитым окном, птицы, собаки в латах, даже мюнхенские колбаски — полная туфта, декорация и пыль. А реальность — только то, что…

— Я люблю тебя, Мстиславушка.

Судьба моя — жестянка. Глупый, глупый Бисер, драть тебя, метать перед свиньями! Что тебе, дундуку, стоило отвернуться или хотя бы деликатно закрыть глаза, когда тебя, дурачка такого, целует красивая девушка. Но Бисер был полный осел. Люди доброй воли! Умоляю вас: не повторяйте моей ошибки! Когда вас целуют, закрывайте глаза! Наплюйте на окружающий мир!

Я не успел вовремя прикрыть веки — и все-таки заметил. Она блестела в желтых лучах, которые горячим солнечным ливнем перли с улицы в распахнутые окна. Она была маленькая, красноватая, чуть тронутая зеленью с внутренней стороны. Изогнутая и слегка помятая. Мелкие царапинки искрились и мигали, как золотые волоски. Нет, это была не бомба и не граната. Не мина замедленного действия.

Всего лишь ТАБЛИЦА ЖЕСТЯНА С УЗОРАМИ.

— Ой, а это что такое? — глупым голосом, по-прежнему веселым голосом спросил я, уже чувствуя, как тошно замирает сердце.

Метанка ответила убийственно честно:

— А это… от ночного рыцаря осталось. Я проснулась на пасеке, а на запястье — вау! Жестянка. Довольно красивый узорчик… Жаль, что тяжелая — под мужскую руку. Я ее не ношу, а выкинуть жалко.

— Выкинуть жалко… — почерневшим голосом откликнулось мрачное эхо по имени Мстислав. — Почему?

— Да сама не пойму. Как будто чудится мне, что эта фенька — непростая. Будто она теплая, ценная. Не могу объяснить. Глупо, конечно… Ненужная вещь и взялась невесть откуда, а выкинуть — рука не поднимается.

— Рука? Рука поднимается, — мертвым голосом произнес я. Быстро разорвал объятия, вышагнул прочь из медового сладкого плена. Протянул руку… Схватил и быстро выкинул в сквозящий проем разбитого окна.

— Рука поднимается, крошка.

А дальше… дальше все произошло как в гнусном, пошлом водевиле.

Метанка: — Что… что с твоим лицом? Что случилось…

Бисер: — Я в порядке, милашка. (Опускает левую руку в карман.)

Метанка: — Мне страшно… У тебя такой взгляд!

Бисер: — Одну минуту, крошка. (Делает два шага вбок и становится в тень, падающую от полога кровати. Резко оборачивается, вынимает что-то из кармана.)

Метанка: — Что ты вынул? Это нож?

Бисер: — Это сущая ерунда, милая. Ничего не бойся. Сейчас я тебя поцелую.

Метанка: — Я боюсь…

Бисер: — Я тоже, крошка. (Лицо его остается в тени, никто не видит его лица.) — Подойди ко мне, я тебя поцелую.

(Метанка молча встает и приближается к Бисеру. Оба попадают в тень.)

(Зритель, как ни старается, ничего не видит.)

ЧЕЛОВЕК В ЗЕЛЕНЫХ ГЕТРАХ ПРИХОДИТ С ХОЛОДА

Реальность далека от юношеских песен,

Когда медовый месяц вышел вон.

И, если не мечтать,

Реальность превратится В раскрашенный картон.

П. Кашин

«Для блага Империи… советую отдалить от дел и советов Принцев Вюртембергских и с ними знаться как можно менее. Равномерно же отдалить прочих немцев обоих полов».

Императрица Екатерина Великая.

«Завещание»

Снег был мокрый, липкий. Маленькая девочка в белой смешной ушанке, пыхтя в толстый шерстяной шарф, с трудом поднималась по склону холма, прокладывая неровную лыжню меж звенящих промороженных берез. Наконец остановилась — уронила лыжные палки, поднесла к лицу рукавичку, закрывая глаза от солнечного блеска… Вот она, как на ладони!

В оптический прицел были отменно видны ярко-красные щечки, темные щелочки-глазки чуть пониже ровно остриженной черной челки — даже пуговки на серебристой спортивной курточке. Вот тебе, малютка! — улыбнулся я, мягко притапливая курок. Мягкий щелк, легкий вздох отработанных газов, тихий звон в мерзлом воздухе — в последний миг девочка дернулась, будто от предчувствия…

Слишком поздно, милашка. По детской груди хлестнуло багровым, курточка лопнула — выронив из-под одежды припрятанный мини-автомат с глушителем, девочка подлетела в воздух — нелепо мелькнув ярко-желтыми лыжами, маленькое тельце скрылось в сугробе.

Просто удивительно удачный день, подумал я, передергивая затвор. Казалось бы, совсем нехитрую засаду я оборудовал для полуденной охоты в уютном дупле трехсотлетнего дуба. Этот дуб был заблаговременно посажен здесь, на перекрестке лыжных тропинок, всего-то пару часов назад. Величественный силуэт мертвого дерева, безусловно, привлекал внимание, однако никто из моих противников почему-то так и не смог догадаться, что такая красота обустроена неспроста.

Протянув руку, щелкнул тумблером радиопередатчика.

— Траян — диспетчеру. Только что отработал мелкую, — сообщил я, мусоля микрофончик, болтавшийся у самого рта на тонком усике. Добавил с небрежной гордостью: — Общий счет — три трупа! Зубровка, Би-Джей и теперь — Саке.

— Принято, — улыбнулся нежный девичий голос в наушниках. — Поздравляю с удачным выстрелом, босс.

— Какие ньюз у конкурентов? — осведомился я, параллельно наблюдая, как «убитая» девочка барахтается в снегу, пытаясь выбраться из двухметрового сугроба.

— По-прежнему лидирует вила Ракия, сэр. У нее пять попаданий. Только что на связь вышел господин Акундин. Сообщает, что закончились патроны.

— Опять все профукал в чистое небо, — ухмыльнулся я. — Ладно, выдайте чайнику пару магазинов. Что наш барошка фон Кульбитц?

— Минутку, сэр, я посмотрю. Три минуты назад у них была довольно активная перестрелка с вилой Перцовкой. Оба легко ранены, сумели разойтись.

Я сощурился: оч хор. Хитрая лисичка Перцовка мелькала на горизонте минут десять назад… Скорее всего отходить будет к лесу — а значит, поползет аккурат мимо моего дуба… Мы ее встретим. Только сидеть надо тихо — у девочки фантастический слух (все таки не зухры-махры, а вила-инфильтратор).

— Слышишь, красавица! — с улыбкой прошептал я в микрофон. — Переправьте-ка мне еще одну ма-а-аленькую бутылочку «Джеймсона». Что-то холодает тут, в дупле…

— Вынуждена огорчить вас, повелитель. «Джеймсон» закончился, — вздохнул голосок диспетчера. — Вы вчера наколдовали только три бутылки. Высылаю ящик «Джек Дэниэлс»?

— Не надо, — раздраженно цыкнул я, щелбаном вырубая тумблер. Гадство! Пить бурбон во время занятий спортом? Фи, это дурно для здоровья.

Вообще-то зимний пэйнтбол (или, как его иногда называют в Ледянии, «реальный биатлон») — мой излюбленный вид спорта. Белый спорт для белых людей. Очень оттягивает нервы. Все-таки классно я придумал устроить зиму! Надоела эта мрачная фаллическая башня, затхлый дворец и однообразные подземелья. В конце концов, я — демиург в самом расцвете творческих сил. Не собираюсь всю жизнь прожить в одних декорациях. Сегодня утром вдруг остро захотелось покататься на горных лыжах — и я решил, что пришел январь. Активизировал воображение, вдохнул полной грудью четыре литра волшебной пыльцы — и вперед: как загрохотало! Снег повалил, озеро корочкой льда поросло — тонюсенькой, но крепкой! Вилы мои завизжали, побежали резвиться с белыми мухами — как были, босиком! Вила Ром вообще в бикини выскочила — а что делать, они вообще зиму впервые увидели.

Вверху, под сводами пещеры грохотало часа полтора, снегопад шумел, как канонада; робокурица испугалась и полезла в бомбоубежище, а жрец Би-Джей затрепетал и наотрез отказался открывать окна, утверждая, что это не снегопад, а новая магическая атака вражьих сил. Я посмеялся, похлопал его по спине — и, размеренно дыша, начал сносить постройки. Башню нивелировал напрочь — надоела. Люблю делать перестановки в квартире! Вместо дворца наваял из пыльцы уютное швейцарское шале о трех этажиках с подземной сауной и бассейном. Сортир специально на дворе поставил — чтобы по снегу бегать, чистенький такой, деревянный. Ну — и все, как положено: шкуры белых медведиц на полу, липовые доски на стенах, лыжи у печки стоят — плюс все такое. Здорово получилось, зря Би-Джей на меня ворчит, что несолидно.

Зато какая красота — выйдешь ночью на улицу, на морозец… Артифициальная луна светит мягко, матово, вполнагрева. Дыхнешь — и смотришь, как легкий живой пар поднимается вверх, к искусственным звездам…

Хотя, если честно, снег не очень удался. Я предпочитаю не признаваться в этом публично, ибо кроме меня да Акундина с фон Кульбицем никто не знает, какой бывает настоящий снег. А мой вышел не совсем холодный, хрупчатый — и пахнет фруктовым. На сахар похоже. Ну ничего, даже забавно. Отряхнешь с рукавицы мокрые ледяные шарики, загребешь в ладонь ломтики сладкой белизны — ум-м, прям тают в устах.

Подземная зима получилась не хуже натуральной. Особенно я горжусь своим северном сиянием. Оно включается обычно на рассвете, часов в девять — но можно отрегулировать на любое время. Яркость контролируете с пульта на подлокотнике кресла-качалки. Так забавно, знаете: лежишь себе, медленно просыпаясь, на чистом шелковом белье, а через высокое, искусно измороженное оконце лучатся мягкие отсветы нежно-алого, светло-голубого, играют на шелковой простыне, прохладный розовый блеск заливает всю комнату, танцует на щеках спящей вилы-телохранительницы, задремавшей в кресле со штуцером меж тонких точеных колен… И становится так светло и грустно… И хочется бесшумно спустить ноги с кровати, утопить их в мягкие тапочки — подойти к камину… Не глядя бросить в тлеющие ночные угли неразрезанный номер «Полярной Пчелы»… Ласково разбудить телохранительницу, позвать служанку и долго-долго пить горячий шоколад, выпростав теплую руку из клетчатого пледа, и, улыбаясь одними глазами, наблюдать, как вила Ракия, честно стараясь угодить и закусив губку от усердия, натягивает на ваши ноги толстые полосатые гетры, и как смуглые гладкие грудки ее подрагивают в вырезе расшитой черногорской рубашки, и медными кажутся волосы в отсветах близкого пламени, которое уже вовсю оживает, и резвится, и озорничает в очаге… Ах, это чудесно. А потом — внезапно встать, потянуться, уронить с сильных плеч ненужный плед и бодрым голосом попросить к заднему крыльцу снежный мотоцикл…

…И вместо завтрака — свежие колючие искры в лицо и звонкий снегурчиковый смех девушки, охватившей тебя сзади тонкими ручками: если оторвать взгляд от сияющего горизонта впереди, быстро глянуть вниз, то увидишь рукава пушистой рыженькой шубки и красные варежки, расшитые бисером; она пищит от скорости, от ударов ветра и диких прыжков через искрящиеся барханы, и смех звенит у самого уха, и душистое мягкое дыхание, пахнущее блинчиками с малиновым вареньем, вмиг отогревает вашу небритую щеку, уже заалевшую на бешеном ветру…

А потом — взрыв, визг, хохот! Круто затормозить, дико развернув рыкающий агрегат, обдавая мироздание трескучим веером снежного хрусталя, и повалиться в сугроб тугеза[16], дружно и весело, успевая оттолкнуть руль и подхватить на лету этот мягкий пушисто-рыжий комочек, из которого вмиг во все стороны выбиваются волосы, и растопыренные ресницы, и летящие варежки на резиночках; сдавить все это в объятиях и вытаращить глаза навстречу налетающему ужасу рыхлой белой горы — при всем при этом наблюдать краем глаза, как развивается и летит вместе с тобой, рядом с тобой, длинная медная прядь, тонко осеребренная инеем…

И с ходу, сразу — безумство снежных мячей, выбивающих дух, свистящих в синем воздухе. Взрыв, осколки! — тающий холод капелькой скользит за ворот: красные руки ноют в промокших варежках, и вила Зубровка, забавно махая бахромчатым пуховым платком, будто крыльями, тяжело бежит к проруби, проваливаясь в снегу по колено — ну уж нет, купайтесь без меня! Довольно мне ваших разалевшихся щечек и мгновенных взоров из-под платка… Бежишь прочь, к маленькому теплому шале, а позади уже — полуголые мощные девки-убийцы пищат и прыгают на снегу возле проруби, распахивают шубы и шали, белыми бомбами, поджимая ноги, плюхаются в синий ужас глубины, орут и царапаются, обламывая льдистые кромки, валит пар, шипят в ледяной воде крутые разогретые крупы, скрипят, трутся тающие льдинки, колкое крошево — круглые розовые груди выныривают из шуршащей прозрачно-голубой стужи — веселятся битый час, как чумные амазонки, разогревая зимнее озеро до плюсовой температуры — лед начинает плавиться, и мне придется снова колдовать ночные заморозки, потому что не хочется весны.

А вечером будет оранжевый теплый круг от лампы на ковре, и горячий след от можжевеловой водки, оставленный на стенках пищевода; и сауна будет гудеть внизу, в подвале, а стены — потрескивать от внутреннего тепла, и вила Джин будет сидеть в ворохе медвежьих шкур, подогнув ножки в точно таких же, как у меня, шерстяных гетрах — мы будем сочинять сканворды, и я буду украдкой смотреть на ее грубоватый правильный профиль и поражаться тому, как неожиданно красивы эти густые светлые ресницы, опущенные к каббалистическим извивам головоломки. Я знаю, что улыбнусь, когда вила Виски наконец проснется, ибо она живет по ночам, как кошка, — проснется и мягко сойдет вниз, со второго этажа, мелко ступая белыми шерстяными носками по солнечно-желтому дереву тонких ступенек, и, склонив сумасшедшую темноволосую головку, выжидательно посмотрит на меня, счастливого и всесильного, разбросавшего истомленное ленью тело прямо на полу, среди распахнутых башлыков, размотавшихся клубков овечьей шерсти, свежих пахучих газет, разлитого кофе и рассыпанных мятных конфет.

БИ-И-И-ИП!

Я вздрогнул — вывалился из густых мечтаний обратно в темное и довольно тесное (хотя и комфортабельное) дубовое дупло. Пищала рация, нервно помигивая оранжевой искоркой индикатора. Поморщившись, я включился.

— Повелитель, прошу простить… — поспешно зажурчал голосок вилы-диспетчера — Фрау Шнапс просит связи…

— Конечно-конечно, — кивнул я. Интересно, как дела в нашем инкубаторе суперменов. — Давай, перебрось-ка Шнапочку на мой экранчик.

Не без некоторого сожаления я задернул плотной черной ширмой смотровое окошко с видом на заснеженный холм. Жаль-жаль, можно прозевать вилу Перцовку. Ну да ладно. Не все коту пэйнтбол, изредка надо и поработать. Бережно отодвинув автоматическую винтовку в сторону, еще бережнее взял с полки переносной компьютер. Смахнул снежную крошку с темно-фиолетовой крышечки. Растворил, как драгоценную раковину. Поерзав на жестком откидном стульчике, вмонтированном прямо в стену полого дуба на приличной высоте (ноги мои болтались в воздухе), я попытался устроиться поудобнее перед ожившим ноутбуком.

На экране расцвели красочные, стильные, прекрасно отдизайненные рабочие панели программы «HeroBuilder». Все-таки замечательный подарок сделал мне добрый доктор Болен Дойчин: фантастический софт, разработанный ледянскими умельцами, позволял управлять делами Траяна в автоматическом режиме. Отныне всю черную организационную работу делает мой компьютер! Для этого понадобилось лишь загнать в программу личные данные всех моих слуг и подчиненных — теперь они маленькими разноцветными фигурками отображались на подробнейшей, бесконечно масштабируемой карте славянского мира. Совсем как юниты в компьютерной игре! Просто прелесть.

Вот, например, вила Шнапс — ее местоположение на тактической карте одного из властовских предместий отмечает крошечный серо-зеленый человечек: можно даже разглядеть хвостик светлых волос под пилоткой и серебристый парабеллум в согнутой мускулистой ручке. Рядом с виртуальной фигуркой нежно мигает подпись: F1, Vila Schnaps (Psanja Poljanitza), Current Status: Passive, Asking Connection MainBase. На подробнейшей карте вокруг маленькой Шнапс виднеются детали местности: куча камней, красноватая дверца в подземный бункер, покосившийся кактус возле двери — и множество подвижных объектов (десятки Данилиных разбойников расхаживают взад-вперед, греческие катафракты тусуются у костров, даже птички изредка перепархивают с кочки на кочку). Абсолютное сходство с компьютерной игрушкой. Признаться, так гораздо удобнее рулить миром. Все-таки в прошлой жизни я был игротехником, привык к геймовому интерфейсу. Спасибо Болену: теперь могу разруливать свои дела с комфортом. Чувствовать себя уверенно, как акула в воде…

Потискав пальцами белую пушистую мышку, я надавил на вытаращенный глаз левой кнопки. Фигурка Шнапс послушно замигала, и в углу экрана развернулся, порхая страницами, персональный файл сотрудника: «Operation: Wunschelruthe. Agent: Sturmvogel Schnaps. Tonus: ACROB (Alive, Concentrated, aRmed, Obsessed, oBedient) Attack Force — 57, Defense — 110, Stamina — 502, Psyonic Factor — 0».

— Приветствую вас, ефрейтор, — сказал я, наблюдая, как в другом углу экрана высвечивается портрет милой девушки с большим парабеллумом. — Что-нибудь стряслось?

— Мой фюрер! — Белая кукольная ручка жестко взлетела в характерном воинском приветствии. — Вы приказали докладывать каждый час. Я по-прежнему нахожусь возле…

— Разве я требовал ежечасные доклады? — удивился я. — Не припомню.

— Герр фюрер, это распоряжение сделано не лично вами, а действующим от вашего лица алгоритмом «Бога Творителя». Насколько я знаю, вы уполномочили данную программу руководить действиями активных юнитов в рабочем порядке — вне экстремальных ситуаций…

— Ах, ну точно. — Я расслабился. Было дело: еще утром поручил хитрой ледянской программе контролировать вилу Шнапс. Надо было срочно отлучиться из кабинета (партнеры по биатлону уже нервничали на разогретых снегоходах) — поэтому я наскоро забил в программу основные стратегические задачи, предоставив электронному мозгу самостоятельно командовать арийской валькирией.

— …Нахожусь возле бункера в квадрате EZ36-EK115 «Холмиста Плешина», — докладывала меж тем Шнапс. — В текущий момент в бункере проходит очередное рабочее совещание перспективного объекта «Король Артур» с подчиненными.

— Лешка снова штаны просиживает? По какому поводу?

— Обсуждаются возможные варианты захвата вражеского чародея Куруяда в ходе операции «Купальня»…

— Ладно, пусть ребята перетрут детали. Все-таки у нашего короля Артура должен быть свой Круглый стол. Как в целом?

— Ситуация полностью под нашим контролем, герр фюрер, — спокойно проблеснули голубые глазки. — Пожалуй, некоторое беспокойство вызывает только объект «Мерлин», однако на него сейчас активно влияет вила Текила. Что касается моего подопечного «Ланселота», здесь все зерр гут, герр фюрер. Я держу его под теплым колпаком.

— О да. — Я оживился. — Наш «Ланселот» крепко заглотил наживку.

— Так точно, герр фюрер. С тех пор как «Ланселот» впервые осмелился использовать волшебную плеточку-змиевочку, проницаемость его психики заметно повысилась. Налицо очевидные симптомы резкого внутреннего дисбаланса. Волшебное кольцо инициировало в сердце «Ланселота» первичную фазу синхронной эмансипации подавляемых аморальных императивов, которая сопровождается жесткой радиацией высвобожденной деструктивной энергии. Кризис вполне управляем мною и развивается в нужном ключе: стремительно растут такие важные личностные характеристики объекта, как «ненависть» и «ярость». Полагаю, это и в дальнейшем позволит провоцировать «Ланселота» в интересах дальнейшего строительства его психики по героическому сценарию.

— Быть Даниле богатырем, не отвертится, — удовлетворенно кивнул я. — Что у него с картой личности?

— Положительные тенденции сохраняются уже несколько часов, мой фюрер. Под воздействием Змеиного Перстня каждую минуту «Ланселот» теряет один талант «совести». Кроме того, каждые десять минут снимается один талант «личности». Высвобожденная энергия немедленно перераспределяется, закрепляясь в виде ярости и ненависти соответственно. Если влияние Перстня не будет ослабевать в течение следующих суток, через два дня персональные характеристики «ярости» и «ненависти» «Ланселота» выйдут на пороговый сверхчеловеческий уровень.

— Класс! — улыбнулся я. — Данила крепчает не по дням, а по часам. Я гляжу, нам удалось обустроить настоящий инкубатор суперменов! Схема работает, работает вовсю! Пройдет два дня — и у меня будет свой Чурила! Чересчеловек, которого не стыдно будет выставить против фиолетово-черного сварожьего демона…

Руки чуть подрагивают от радостного возбуждения. Оцифрованная Шнапс еще что-то говорит с экрана, а я уже тискаю мышку, вытягивая из сводки текущих новостей свежие психокарты мои героев, полученные всего час назад…

Вау-вау. Вы посмотрите, как они возмужали:

Ах как хочется на радостях дерябнуть стаканчик вискарика! Потирая мерзнущие ладони, я даже позволил себе немного подрыгать ногами от радости. Каков я молодец, а? За пару дней накрутил моим друзьям такие богатырские качества! Взять хотя бы Данилу. Как удачно он надел этот перстенек, конфискованный у Плескуна… И надо же было парню ухитриться с первого раза запомнить заклинание! Молодец, просто балшой маладэс.

Да и Бисер не подкачал. Отбросил романтические бредни, подтянул любовные сопли — взял да и нахимичил свою вечномятущуюся Метанку, окрутил девку волшебным волосом! Превратил ведьмочку в живца, на которого теперь уж точно клюнет крупная рыба — сам злодюга Куруяд… Супер, просто супер. Вот юный пионер Бисеров — всем ребятам пример! С боем пробился в терем к девчонке, стиснул зубы, притворился влюбленным дурачком, и — хоп! Дело сделано. «У меня, — говорит, — рука вполне поднимается, так что не волнуйся, дорогая». Браво! Я визжу от восторга, колбасюсь и палю зажигалки. Речь не мальчика, но мужа.

— Герр фюрер, вы разрешите сообщить о небольшом подозрении? — остренько звякнул голос вилы Шнапс. — Я не уверена в правильности моих наблюдений, однако объект «Ланселот» в последнее время ведет себя странно… Иногда.

— Любопытно. — Я приподнял брови. Что еще за сюрпризы заготовил этот Каширин? Только я его похвалил…

— По моим наблюдениям, перспективный объект «Ланселот» близок к тому, чтобы начать обращать неоправданно повышенное внимание на одного из персонажей противоположного пола в своем ближайшем окружении…

— Йоко Оно! — выругался я. — Какие еще противоположные персонажи? Ему завтра на Метанке жениться!

— Так точно, герр фюрер. Случайная страсть к другой женщине вполне может теоретически расстроить наши планы, связанные с браком «Ланселота» и посадниковой дочки. — Шнапс скорбно нахмурила лобик. — Именно поэтому я дерзнула сообщить о собственных подозрениях, прежде чем появятся первые осязаемые факты…

— Я вам покажу осязаемые факты! Этого нельзя допустить… Вешалка, ясно?

— Яволь, мои фюрер. Сделаю все возможное, чтобы…

— Кто она?! — глухо рыкнул я, сжимая кулаки. — Кто эта юная дура, дерзнувшая встать на пути у локомотива истории? Как ее дурацкое имя?

— Рутения Всеволодовна, наследная княжна Властовская, — с ненавистью прошипела Шнапс.

Вот ведь подлючесть. Ну конечно, как я мог забыть про эту овцу длинноногую. Настоящая княжна Властовская! Дурашливая рыжая белка, попрыгучая эльфийская царевна с пружинкой в ягодицах. Эдакая породистая гимнасточка в кольчуге…

Помнится, я уже пытался придумать, как бы приспособить истинную наследницу князя Всеволода к нашим далеко грядущим планам. Поначалу даже обрадовался этой Руте, как подарку судьбы. Казалось, ведь можно бы ее женить на ком-нибудь из наших. Чтобы сделать своего человечка новым князем Властовским. Но — никак не состыковывается Рута. Ни с кем. Даньку, разумеется, женить на Руте нельзя, потому что он притворяется ее братом. Каширин претендует на имя Зверки, а значит — вынужден играть тяжкую роль Рутиного родного братца. А на родных сестрах даже у диких славян жениться как-то не принято.

Каширина отметаем. Следующий — Бисер. Ну, этот кадр в Руту не влюбится, потому что балбес и козел. К тому же Метанка ему все мозги расплавила, охмурила своими бирюзовыми глазками и пухлыми выпуклостями. А у Руты выпуклости гораздо меньше размером (хотя, на мой взгляд, даже красивее, но Бисеру этого не понять). Стало быть, Мстиславика тоже отмели.

На дне пробирки остается Алексиос. Что, если попробовать схему ЛЕХА + РУТА = ЛЮБОВЬ И ТРОН? Тщательно взвесив все плюсы и контры, я понял: нет! ни в коем случае! До тех пор, пока Данька притворяется наследником Зверко, нельзя создавать ему конкурента в лице Старцева! За Зверко-Кашириным идет народ, бандиты и ярыги-зверюги с Влаги-матушки. Любовь Старцева и Руты с перспективой восхождения Лехи на трон автоматически создаст жуткий конфликт между претендентами. Леха с греками против Даньки с ярыгами! Нет, это суицид.

Девка Рута — яблочко раздора. Она может легко поссорить нашего «Ланселота» с «Королем Артуром» — чего доброго, сыграет роль славянской Гиневры (кстати, даже внешне чем-то похожа — тоже рыжая). Нет, надо девицу как-то убирать, выводить из игры. Она, может быть, и настоящая наследница, да вот только мешает нашему общему делу.

— Очень, очень опасно, — пробормотал я, растирая холодными пальцами изморщенное чело.

— Так точно, герр фюрер, — кивнула с экрана вила Шнапс. — Это угрожает успеху всей операции. Объект «Ланселот» может влюбиться и, чего доброго, откажется от перспективной роли брата-наследника. Чтобы вполне насладиться дарами любви вместо даров власти.

— Надо что-то делать. Локализовать энтропию. Любовь — это ужасно. Она вносит хаос и разрушает разумные схемы. Йомский йордан! Что можно придумать?

— Есть рецепт, — подумав, сказала Шнапс. — Надо разгрузить энергию. Деконцентрировать внимание объекта «Ланселот» при помощи серии случайных эротических связей.

— Чаво? — опешил я.

— Не исключено нижеследующее, герр фюрер: если «Ланселот» сейчас развеется с другими женщинами, острота проблемы будет нивелирована.

— Предлагаешь открыть публичный дом? С путанами в кокошниках?

— Не обязательно, мой фюрер. Можно решить проблему при помощи виртуальных объектов женской наружности.

— Отлично, — улыбнулся я. — Вот ты и займись. Разгрузи мальчика.

— Слушаюсь, герр хозяин, — невозмутимо кивнула Шнапс. — Приказ принят к исполнению. Когда прикажете инициировать связь с объектом «Ланселот»?

— Поскорее. Но поосторожнее! Знаем мы вас, извращенок. Стоп, подожди! Еще вопрос: что там с Лехой Старцевым? Тьфу, в смысле — с «Королем Артуром»?

— Сожалею, герр фюрер. Я не вполне представляю себе текущую ситуацию. Не имела возможности отслеживать этот объект специально, поскольку в основном работала с «Ланселотом». Знаю только, что «Король Артур», к сожалению, все-таки допустил важную ошибку, помиловав молодого идиота Неро. Того самого убийцу, которого завербовал циничный извращенец Сварог через своего холопа Плескуна…

Я покачал головой. Глупая была история. И как мудрый Леха мог так опростоволоситься?..

— Возможно, фрау Текила обладает более точной информацией, герр фюрер…

— Оч хор, дайте мне Текилочку. А вы, ефрейтор, идите и готовьтесь. У вас сегодня ужин при свечах с «Ланселотом»… Не каждой виле достается столь почетное задание!

А сам подумал: везет Даниле. Он-то не знает, что моя Шнапс — надувная кукла. Насладится с нею, как с настоящей девушкой… Верно говорят: в большом знании большая скорбь. Вот я, например, в курсе, что Шнапс — мираж, виртуалетка. И что, разве от этого легче? Сразу весь интерес ослабевает… Так, чисто эстетическое удовольствие, как от созерцания красивой каменной статуи… К тому же — на Нику похожа, стерва: два белых зубка торчат, и этот жест рукой, когда волосы отводит… Тьфу, все, хватит! Довольно, я сказал! Не думать об этом!

На мое счастье на экране как раз засверкал прелестный портрет вилы Текилы томный взгляд и ресницы как у черной актинии.

— Я всецело в вашей власти, команданте…

— Ты, наверное, хотела сказать «в моем распоряжении»?

— Как вам будет удобно, обожаемый команданте.

— Гм. Мне угодно узнать, как поживает мой старый дружище Алексис Старцев.

— По-прежнему плохо поддается влиянию, команданте, — пожаловалась смуглая красавица. — Наш «Король Артур» постоянно носит эту отвратительную, отпугивающую цепь. Ах, это не позволяет мне приблизиться вплотную… И непосредственно очаровать его. Очень обидно! Впрочем, судя по некоторым симптомам, наличие цепи уже начинает его тяготить. К тому же есть прекрасная новость: Король Артур, успешно разошелся с царем Леванидом.

— Мы уже в курсе. — Я слегка кивнул. Хотя это и досадная потеря алыберских катапульт, зато мой Алексис освободился из-под вредного влияния старого мечтателя. Надеюсь, теперь Старцев больше не станет тратить драгоценное время на пустые грезы о непобедимом Муромце. Думаю, это позволит Алексису сконцентрироваться на решении текущих оперативных задач — и в первую очередь посвятить всего себя успешному выполнению операции «Купальня». Гм, надо еще подкачать ему «гонор». Чтобы парень уже всецело ассоциировал собственную самооценку с успехом операции. Моему вещему приятелю должно казаться, что охота на Куруяда — его собственная идея, выпестованная и взлелеянная. Пожалуй, самое время немного помочь нашему «Королю Артуру». Помочь поверить в собственные силы, ощутить себя действительно мудрым, гениальным политиком…

— Прошу прощения, босс. У меня нет сил заниматься этим гадким человеком! — капризно воскликнула Текила, тряхнув восхитительными волосами (экран будто дымом заволокло). — Я боюсь приближаться! Эта мерзкая цепь, она прямо жжет на расстоянии! Поручите сеньора «Артура» заботам другой сотрудницы! У меня своих беспокойств хватает — вы ведь прикрепили меня к объекту «Мерлин», команданте! А «Мерлин» снова чудит, только успевай компенсировать!

— Что стряслось с нашим «Мерлином»? — удивился я.

— Психика прыгает, — пожаловалась Текила. — Несколько часов назад началось. То посуду бьет, то вдруг выйдет на двор — и давай на коровник медитировать… Заболел мой объект, коменданте!

Пошуровав курсором в базе, я быстро нащупал и вытащил наружу сводки самых свежих данных, снятых со Славкиного Чуткого Перстня тридцать и пятнадцать минут назад. Глянул — и поседел:

— Э! Э-э, народ! — выдохнул я в шоке. — А где Мстислав?! Он вообще жив?!

— Жив и здоров, — грустно улыбнулась Текила. — Я видела его несколько минут назад. Он… ходил на обрыв.

— Кошмар! Обрыв! Зачем обрыв?! Хотел… броситься в пропасть?!

— Нет, команданте. Камарадо «Мерлин» выходил на любимый обрыв, чтобы орать. Видимо, камарадо «Мерлин» привык таким образом расслаблять нервную систему. Он орал разные слова, команданте. Простите, не могу их воспроизвести.

— И не надо, все и так догадались. Йодный бластер! Что же с ним происходит? Вы поглядите на эти цифры: парня кидает из жара в холод… На солнце перегрелся? Или влюбился паче чаяния?

— Может быть, алкоголь? — раздумчиво предложила Текила. — Или, скажем… третичный сифилис?

— Ты что, подруга, глупая? Где бы он отрыл эту гадость в десятом веке? У бабы-яги подхватил? Скажи еще, что мой друг Бисер отыскал в лесу пакетик с героином и наширялся до розовых бубликов? Нет, исключено.

Грустя, я крепко загрузился думками.

А что, если это все-таки Кибала его изурочила, мучает парня? Бедный Бисер. Вот еще одна потенциальная проблемища намба ван![17] До сих пор не могу прийти в себя от ужаса: оказывается, Маринка Потравница — это… и есть… сама… великая Плена Кибала! Теперь понятно мне, почему прикосновение ее руки — тогда, в самом начале моей игры — показалось таким холодным, будто паук на мою голову прилег…

Чудовищное открытие! Читатель помнит, как это было: вила Шнапс выбежала из-за стола, бросилась в сени и срочно вышла на связь. Задыхаясь, в ужасе прошептала: «Мой фюрер! Есть новая секретная гипотеза…» И рассказала о том, что мудрый Лешка Старцев совершенно случайно подметил, что Маринка Потравница рядится в черную златошитую паранджу точно так же, как грозная старая Плена. Держу пари, Лешка так и не осознал до конца жуткий смысл своего открытия…

А я осознал. Маринка Потравница — не просто псевдоним Кибалы. Это виртуальная личность, специально созданная старухой Пленой для реализации планов собственного физического присутствия в Татрани. Если хотите, Потравница — это одежда. Своего рода камуфляж. Это легенда, созданная специально для того, чтобы никто из других божков Вырия не обратил внимания на личное участие Кибалы в татраньских делах.

«Влезая» в костюм Маринки Потравницы, хитрой Кибале волей-неволей приходилось ограничивать свои магические возможности — образ Потравницы сможет вместить только малую долю страшной энергии Плены. Зато мало кто из коллег-небожителей обратит внимание на не слишком искусную ведьму-потравницу, заморскую гостью… Поэтому и не стала Кибала привлекать к участию в операции своих подручных лихоманок — полудениц и полуночниц. Опять-таки из соображений секретности. У Маринки Потравницы в услужении могли быть только глупые очарованные рыцари да слепые баюны, на которых Кибала и сделала главную ставку…

Что хотела скрыть Плена, воплощаясь в образ Маринки? Ответ очевиден: эта старая сволочь жаждет завоевать мою пещеру. Весь маскарад с запуском игрового образа Маринки задуман с одной целью — напасть на Траяна, не вызывая при этом скандала в Вязи. Если божественное сообщество прознает, что сама Кибала замахнулась на старика Держателя, будет много шума (все-таки я глава клана, хоть и стареньким считаюсь). А безумная, самоубийственная выходка обычной второразрядной ведьмы едва ли привлечет повышенное внимание у потомков Траяна: Стожара, Дажьбога и Стрибога. Ну полезла дура в пещеру Держателя, ну сгорит сейчас заживо — подумаешь! Никто ведь не знает, что даже без участия лихоманок у ведьмы есть реальные шансы пробиться в подземелье, свергнуть немощного старика-Траяна и объединить Кибалины подземелья в Муравии с подгорной Татранью в единую андерграундную империю…

А ведь стерва легко могла добиться своего… Если бы не я. Если бы среди подневольных баюнов, завербованных ею для боевых действии, не оказался бы случайно человек из будущего…

Порыскав в Вязи, я быстро нашел косвенные доказательства того, что вязевая биография Маринки — подделка на 120 процентов. Никакого острова с волшебными яблонями! Ничего не было! Красивая идея, со злобным восхищением согласился я. Плена Кибала вполне могла бы получить приз на конкурсе мистификаций как гениальная создательница виртуальных личностей…

Забавные аналогии видятся мне! Маринка Потравница — еще один герой с закрытым лицом, своего рода Чурила номер два!

Меня передернуло от внутреннего морозца. Кибала. Сама Кибала касалась моей головы своей страшной, смертоносной конечностью! Кошмарище… Ей несколько сотен лет! А казалась совсем еще молоденькой… Подумать только, я был ее рабом!!! Вот почему Ракета так ужасался и не хотел идти к ней в рабство…

А Бисер, кстати, молодец, не испугался Кибалы. И очень даже неплохо рекламную войну организовал… Сегодня Би-Джей принес свежие данные из Вязи: темпы дезертирства из подземных военных лагерей Кибалы выросли еще на 25 процентов. Скелеты и упыри толпами дезертируют на нашу сторону! У входа в мою пещеру уже собралась небольшая армия костлявых перебежчиков, умоляющих меня об амнистии… Пожалуй, я смогу создать из них отдельную дивизию «Белая кость»… Молодец, молодец наш «Мерлин». Гениальный пи-артист.

Но все равно страшно. Кибала — коварный и опытный противник. Сегодня она всерьез пыталась погубить Бисера, подослав свою прыщавую фею Водянку с зарядом полиморфемной силлабо-тонической порчи, жестко зарифмованной на такие ключевые слова, как «гибель» и «могила»… Может быть, потому у Бисера так психика и скачет теперь… Все-таки парень чудом успел дезинфицироваться — и как только догадался? Я чуть не поседел перед монитором — ну, думаю, конец моему любимому герою. На счастье Гнедан подоспел с «Перпендикуляром»…

Кстати говоря, ведь рыжий Гнедушка и сам был «заказан» — Кибала натравила на него Гнетицу. Но уж тут я оказался на высоте: успел направить виду Текилу наперерез — и моя девочка довольно эффектно отпугнула старую лихоманку-полуночницу… А иначе — жариться Гнедану на погребальном помосте…

М-да, сегодня мы отстояли нашего «Мерлина» с его ближайшим окружением. А завтра — снова сюрпризы от феи Кибалы? В целом, как ни крути, а объект «Мерлин» — самый проблемный в моем силовом треугольнике. И дело даже не в конфликте с Пленой. К сожалению, Бисер меньше остальных заинтересован в успехе операции «Купальня». Он переживает за девку-Метанку — вот главная трудность! Повязав поясок на миленькой талии, Славик счел свою подлую миссию выполненной — и подчеркнуто устранился от подготовки операции.

Ну и фиг с ним! На самом-то деле Бисер больше не нужен. От него требовалось Метанку нахимичить, чтобы она в липучку превратилась. Панк это сделал — панк может уходить. Теперь главное, чтобы Старцев с Кашириным не подкачали. То бишь, «Ланселот» с «Артуром».

— «Король Артур» пока держится молодцом, команданте. Кажется, в эти минуты он снова совершенствует план будущей операции. — Вила Текила подавила очаровательный зевок. — Видимо, идея поймать Куруяда на девушку-живца ему очень понравилась. Смешно, но он считает себя автором.

— И правильно, — хохотнул я. — Авторство — лучший вариант рабства.

— Ах как вы правы, обожаемый команданте! — не слишком искренне поразилась Текила (кажется, она не вполне поняла, о чем речь). — Ой, совсем забыла. Вот еще очень важная новость: минут десять назад я разговаривала с сеньором Стырей. Вы помните этого негодяя в алой рубахе? Он пытался меня соблазнить, представляете? Очень смешно.

— Обхохочешься. Стыря жив?

— Да, он лечит зубы. Ну так вот. Из-за гадкой цепи я не могла предложить нашу идею о предоставлении срочной технической помощи лично «Королю Артуру». Поэтому запустила это предложение через Стырю. Разбойник сказал, что Лисей согласился с радостью. Они готовы принять нашу технику, о мой желанный команданте!

— Ну и отлично! — Я радостно щелкнул пальцами. — Что ж ты сразу не сказала?

— Ах, но ведь я отвечала на другие ваши вопросы, нежно любимый команданте.

— Ладно, не важно. Главное — они согласны принять нашу технику?! Это победа. Все, начинаем действовать. Грузите ящики на Зубровку и пусть перетаскает все необходимое оборудование — отсюда в Славкин бункер.

— Прикажете выполнять?

— Минутку. Надо приставить к Зубровке еще одну сотрудницу. В качестве вооруженного эскорта — мало ли кто захочет перехватить. Оборудование готово к переброске?

— Так точно, восхитительный команданте. Восемнадцать ящиков с маркировкой «ГРЕЙПФРУТЫ СУШЕНЫЕ» общим весом десять тонн. Внутри — оружие, боеприпасы, обмундирование, приборы. Все в точном соответствии с указаниями господина Болена Дойчина и его гениальной программы.

— Ну, не такая уж она и гениальная… Впрочем, отлично. Грузите на Зубровку и пусть возит. Я думаю, за три-четыре рейса управится.

Супер! Подопечные герои согласились использовать нашу технику! То-то порадуется дружище Болен! Он очень искренне болеет за успех нашей борьбы с негодяем Чурилой. Когда через вил я услышал, что Старцев с Данилой разгадали ребус и вычислили, будто ключ от Властова — это Метанка, сразу связался с Боленом. Послал ему всю инфу, которую удалось насобирать об операции «Купальня». Немецкий коллега был в восторге — сказал, что это большой успех. Реальный шанс вывести из игры Куруяда и сильно подорвать репутацию самого Чурилы. Болен предложил разработать для меня детальнейший план операции и полностью снабдить моих героев. Я смело положился на хваленый немецкий практицизм. Десятки ледянских аналитиков работали над этим планом — и отладили его за несколько часов! Потом ледяне сделали красивую презентацию — и я протащился, как муж по сковородке. Очень хитро задумано, с тевтонской основательностью и даже жестокостью.

Замечу, что в концептуальном плане разработка Болена не содержит ничего нового: здесь герр Дойчин полностью воспользовался идеями Старцева и Каширина. Зато зарубежный гроссмейстер придумал главное — мелкие технические феньки и четкое разделение функций наших агентов. Он предложил создать оперативную группу из десяти спаренных оперантов, причем у каждой пары будет своя специфическая роль. Совсем как в компьютерных геймах, обрадовался я. Задумался, тешась милыми воспоминаниями из прошлой жизни: помнится, нечто похожее встречалось в таких шедеврах электронной игротехники, как «UFObia» и «Tomatoes: Below The Enemy Spines». Первый агент — снайпер, второй — сапер, третий — пловец-подводник…

…Ай-йо! Почему так больно?!!

Сильный удар в плечо! Грудь жигануло — словно кипятком! — тело мое задергалось на подвесной табуретке… Что-то красное плеснуло в лицо, заливая глаза…

Неужели…

Прежде чем мои ресницы слиплись, залитые густым и горячим вареньем, я успел разглядеть самый кончик толстенного дула, просунувшегося снаружи — внутрь моего дупла. Ствол автоматической винтовки «Крошка Цахес» выглядывал из-под траурной ширмы, прикрывавшей окно в зимний лес с голографическими воронами на искусственном снегу.

Вот ведь тьфу.

Ширма колыхнулась, и чуть повыше ствола появился красный от мороза носик-курносик, усеянный веснушками. Отмороженные, но довольные серые глазки под желто-рыжей челкой. Меня обнаружили.

— Вы немножко убиты, шеф! — заметила вила-инфильтратор.

Признаться, с недавних пор я не очень люблю перцовку.

* * *

For Your Eyes Only.

From: 44123, Gnoy, Ledland, Villa «Rozenkryz», Dr B.D.

To: Tatran, Crazy Andersen Chalet, Dr. Stephane Teschiloff.

Cc: <none>

Theme: Active Roles/Kupalnja

Uvazhajemyj kollega.

Predlagaju Vashemu vnimaniju «Bolen's List» — spisok operantov dlja buduschej akzii. Vasha zadacha, kak my dogovorilis', — podobrat' realnye kandidatury dlja kazhdoj roli. Tekhniku i snadobja my predoslavim.

B.D

ОПЕРАНТ НОМЕР 1. ЗВЕРОЛОВ

Функция: Производит предварительную подготовку места проведения операции. Расставляет ловушки, силки, отвлекающие маячки. Оборудует ловчие ямы. Размещает потайные закладки с боеприпасами, дополнительным оружием и снадобьями. Покидает оперативный квадрат до начала активных действий сторон.

Необходимые характеристики: 1) хладнокровие, 2) осторожность, 3) педантичность, 4) навыки маскировки, 5) выносливость тяжестей. Требуемая группа крови — «Буйвол». Темперамент — рассвет. Рост — не более 175.

Необходимое снаряжение: Древодлак (шкура лешего); Силок-бегунец (автономный мобильный капкан-торпеда), Подколодная Стрелка-медяница (заговоренная змея-ловушка), Силок-растяжка; перо Жар-птицы, болотный огонек, гнилушка-вопелка, травяное чучелко (отвлекающие маячки).

Боевые доспехи: «Грудень-05К».

Пассивный груз: комплекты дополнительных боеприпасов, снадобий, оружия для закладок.

Вооружение: 1) малый крестострел, 2) кинжал.

ОПЕРАНТ НОМЕР 2. ПОЛОЗ

Функция: Камуфлируясь в траве и изредка зарываясь в землю для временной маскировки, проникает глубоко в глубь контролируемой противником территории. Достигнув нужной точки (как правило, вблизи важных охраняемых объектов или местонахождения неприятельского военачальника), почти полностью зарывается в землю. Несколько часов пребывает в засаде, при этом ничего вокруг не видит. Получив приказ вылезать на поверхность, появляется «как из-под земли» и вступает в бой, решая важные задачи внутри боевых порядков противника.

Необходимые характеристики: 1) навыки маскировки, 2) сильные руки, 3) восприимчивость к Мертвому Корню, 4) ратность. Требуемая группа крови — «Буйвол» или «Медведь». Рост — не более 175.

Комплекс магической поддержки (снадобья и обереги): Мертвый Корень (возможность находиться в земле без движения в течение 3–4 часов); Корень Кровопивы (от холода); Медный Мед (успокоительное), Кротовья Брага (от удушья), Трава Песий Язык (защита от псов-ищеек).

Необходимое снаряжение: Древодлак (шкура лешего), Мшелом (шлем-кочка), когтелапы (перчатки с лезвиями для разрытия грунта).

Боевые доспехи: нет.

Вооружение: 1) когтелапы.

ОПЕРАНТ НОМЕР 3. ВОДЯНОЙ

Функция: Переправляется подводным путем в нужное место. Устанавливает закладки с дополнительным вооружением, боеприпасами и снадобьем на мелководье. Выполняет тактические задания в воде. В нужный момент выходит на сушу и оперативно вступает в схватку без ближнего боя (нет доспехов).

Необходимые характеристики: 1) умение плавать, 2) ратность. Минимальный объем легких — 4,5 литра. Требуемая группа крови — «Единорог».

Комплекс магической поддержки (снадобья и обереги): Скорпия (повышает навыки плавания), Ятвяжье сало (поддержание температуры тела в воде), Корень Кровопивы (поддержание температуры тела в воде), девясил (допинг силы), экстракт Горянки Заоблачной (увеличивает продолжительность пребывания в воде без воздуха).

Необходимое снаряжение: Фараонка (русалка-зомби).

Боевые доспехи: нет.

Пассивный груз: комплекты дополнительных боеприпасов, снадобий, оружия для закладок.

Вооружение: 1) рыбий шип, 2) бестера (морской меч).

ОПЕРАНТ НОМЕР 4. ПТИЦЕБОЙ

Функция: Занимает наблюдательную позицию на возвышенности. Следит за ситуацией в небе, отвечает за противовоздушную оборону. Затрудняет активную деятельность вражеских железных воронов.

Необходимые характеристики: 1) острое зрение, 2) быстрая реакция. Темперамент — полдень.

Комплекс магической поддержки (снадобья и обереги): Смесь Лудиместрума-Цапфи (комплекс допинговых средств, временно обостряющих зрение), Вороний глаз (улучшение зрения), Черемьяново пиво (увеличение скорости реагирования), Молонья Резвая (улучшение глазомера и меткости).

Необходимое снаряжение: Ехидна (зенитный гвоздемет), запас клинцов (гвоздей), Окозор (специальный шлем с прицельным устройством для Ехидны), клетки со стаей ворон, Летуны-огнеробы (воздушные змеи-бомбы против гвоздевранов).

Боевые доспехи: стандартные воинские.

Вооружение: стандартное воинское

ОПЕРАНТ НОМЕР 5. АКУСТИК

Функция: Слушает общий шумовой фон битвы на предмет эха колдовских заговоров, ворожения, бормотания, характерных шорохов и прочих шумов магической природы. В бой не вступает.

Необходимые характеристики: 1) слепец, 2) тонкий слух, 3) чуткость, 4) богатое воображение, 5) восприимчивость, ранимость психики. Требуемая группа крови — «Единорог». Темперамент — полночь.

Комплекс магической поддержки (снадобья и обереги): Вещунец (улучшение слуха), Медный Мед (успокоительное).

Необходимое снаряжение: нет.

Боевые доспехи: обычные воинские.

Вооружение: обычное воинское.

ОПЕРАНТ НОМЕР 6. ТЕНЕТНИК

Функция: Будучи опоен специальным зельем «Сон Волхва», осуществляет связь всех остальных оперантов между собой. Пребывая в состоянии наркотического сна, слышит мысли других людей, чьи имена упоминались при изготовлении данного замеса зелья «Сон Волхва». Передает воспринятые мысли по нужному адресу другим оперантам (сообщение ТЕНЕТНИКА звучит в голове операнта-получателя как т. н. внутренний голос).

Необходимые характеристики: 1) псионический фактор — не менее 99 талантов, 2) вменяемость, 3) хладнокровие, 4) внимательность, 5) педантичность, 6) сильная личная воля. Темперамент — полночь. Требуемая группа крови — «Единорог»

Комплекс магической поддержки (снадобья и обереги): нет (во избежание помех связи).

Необходимое снаряжение: нет (во избежание помех связи).

Боевые доспехи: нет (во избежание помех связи).

Вооружение: нет (во избежание помех связи).

ОПЕРАНТ НОМЕР 7. НЯНЬКА

Функция: Контролирует физическое состояние оперантов, отслеживая цвета крови в колбах (операнты сдают небольшую часть крови перед началом операции; изменение цвета свидетельствует о нюансах физического состояния, тонуса, боевого духа). В случае необходимости проводит в срочном режиме адресное магическое вмешательство, компенсируя конкретные трудности оперантов во время боя.

Необходимые характеристики: 1) псионический фактор — не менее 199 талантов, 2) чуткость.

Комплекс магической поддержки (снадобья и обереги): организация индивидуальной магической поддержки данного операнта не допускается в целях избежания возможных помех при отслеживании состояния удаленных оперантов по цвету крови.

Необходимое снаряжение: склянки с образцами крови оперантов, Малый Полевой Сбор (комплект снадобий для адресной магической помощи на расстоянии).

Боевые доспехи: обычные воинские.

Вооружение: обычное воинское.

ОПЕРАНТ НОМЕР 8. ГОРЫНЫЧ

Функция: Будучи облачен в тяжелые жаростойкие доспехи, обеспечивает массированное огневое прикрытие боевых действий других оперантов (главным образом, РУБЦОВ). По истечении срока действия жаростойких доспехов (10 мин.) сбрасывает их и покидает оперативную зону.

Необходимые характеристики: 1) выносливость грузов, 2) отвага, 3) меткость.

Комплекс магической поддержки (снадобья и обереги): Жар-птичий цвет на гадючьем жиру (временная защита кожи от пламени).

Необходимое снаряжение: Конек-Горбунок (ракетный ранец), Лядово Рыло (противодымная маска), Полымянник (жаростойкий доспех), горшки с головнями за спиной, чугунные сапоги с грузами (для компенсации отдачи при выстрелах из головнемета).

Боевые доспехи: Полымянник и чугунные сапоги.

Вооружение: 1) головнемет, 2) обычное воинское.

ОПЕРАНТ НОМЕР 9. РУБЕЦ

Функция: Проникает в оперативную зону через проходы, проделанные ГОРЫНЫЧАМИ в системе обороны неприятеля. Вступает в непосредственный ближний бой с противником в режиме пиковой нагрузки в течение небольшого времени (9 минут), пока действует комплекс дополнительных способностей, вызванных применением многочисленных допингов одновременно.

Необходимые характеристики: 1) отвага, 2) физическая мощь, 3) восприимчивость к наркотическим веществам т. н. комплекса берсерка. Требуемая группа крови — «Буйвол», «Медведь» или «Сокол».

Комплекс магической поддержки (снадобья и обереги): Яровы споры (комплекс берсерка), сушеные мухоморы (прилив ратного безумия), баранец (подавление страха и самосохранения на несколько минут), корень Збышка Тщеславного (дополнительно 100 талантов пыла на несколько минут), белый девясил (резкий прилив силы по девяти категориям ратного искусства на 9 минут), чернобыльник (временное ускорение бега), можжевеловый мед (экстрасила на кулак), трава-искоростенька (дополнительная ловкость).

Необходимое снаряжение: Конек-Горбунок (ракетный ранец).

Боевые доспехи: наличие/отсутствие доспехов роли не играет; из коллекции фирмы рекомендуется доспех «Сечень» или «Лютый».

Вооружение: 1) двуручный меч синего булата, заговоренный, именной (на выбор: «Серый Тамплиер», «Малый Госпитальер», «Этрускер»).

ОПЕРАНТ НОМЕР 10. АДАМ и ЕВА

Функция: За несколько часов до начала активных боевых действий в оперативном районе (но уже после того, как район зачищен и подготовлен неприятелем), пара открыто прибывает в его окрестности. Изображая молодых любовников, случайно забредших в оперативный район, добираются до места нахождения телепорт-кольца «Яблочко» и выжидают срабатывания отвлекающей схемы («падение сосны») В момент падения сосны миг-телепортируются с целью выяснения местоположения кольца «Яблонька». Через несколько секунд возвращаются обратно к «Яблочку» и своим ходом покидают оперативный район до начала боевых действий.

Необходимые характеристики: 1) подходящая для роли внешность, 2) выдержка.

Комплекс магической поддержки (снадобья и обереги): принципиально запрещено использование магических средств (во избежание подозрений неприятеля, который по необходимости будет проводить сканирование оперантов на предмет источников маги-поля и оружия).

Необходимое снаряжение: крестьянская одежда (у АДАМА — костюм козопаса, у ЕВЫ — фривольный сарафан, венок, ленты, распущенные и, возможно, накладные волосы, утрированный бюст).

Боевые доспехи: нет.

Вооружение: нет.

* * *

Девушка не чувствовала опасности. Она только что нашла то, что давно искала, теперь, разрумянившись от радости и поспешно перебросив на спину серовато-русую косицу, склонилась над крошечной колонией ландышей в изумрудной траве — ой, матушки! Совсем как молочная россыпь росы на зеленом ковре! Простая деревенская девочка — судя по широким грубоватым ступням и тугой небалованной косе, напрочь лишенной каких-либо ленточек…

В лесу было довольно светло и тихо, поэтому девочка обрывала ландыши неторопливо и аккуратно, напевая под нос обрывки полузабытой детской песенки. Вот ведь лесное чудочко в траве отыскалось! Впрямь подарочек к празднику Меженя!

Между тем темневший неподалеку ветхий пень, загаженный желто-зеленым мохом, с тихим потрескиванием дрогнул… и пополз в сторону. Из-под гнилой колоды появилась чья-то длинная лобастая головенка, поросшая грязно-седыми волосами. Под жидкими прядями, стекавшими на растрескавшееся испитое лицо, замигали крошечные тупые глазки с вялыми, отвисшими кровавыми веками. Пожалуй, это существо, высунувшее голову откуда-то из-под земли, будто из канализационного люка, вполне можно было принять за нестарого еще московского бомжа, если бы не дикие, завернутые в трубочку уши, поросшие мерзкой бахромой толстых волосков.

Девушка слишком любила ландыши. Она не расслышала, как с тихим чавканьем расселись створки и в облаке гнилостной пыли, весь увешанный тянучками беловатой слизи, хитрый лесной уродец выполз из рыхлой земли сперва по пояс, потом по колена… Зеленоватая шкура, запыленная и захватанная, покрывала тощее костлявое тело — она была настолько нечиста, что казалась облитой засохшим клеем. Взгляд старого лешего помутнел, нижняя челюсть отвисла, роняя желтоватую слюну… Мягкая теплая человечинка сама пришла в гости… Видимо, на этот раз он твердо решил не дурить, не озорничать, не пугать без толку. К чему тратить драгоценное летнее времечко, когда можно прямо теперь тихо подойти сзади и — хрррясь! Быстро свернуть тонкую шейку, охватив жесткими коричневыми руками за виски. Даже пискнуть не успеет…

Девочка упивалась цветами, ласковый запах покалывал в носу, приятно горчил на языке, и казалось, что гроздочки снежных бубенчиков звенят громче, чем все шорохи леса. Поэтому она не вздрогнула даже в тот миг, когда подлая осиновая ветка истошно хрустнула под плоской пяткой нечистого егеря — видать, разволновался старик от голода, не заметил… Ну да ничего, вот — совсем близенько — два шажка остается, уже можно протянуть когти… Леший напрягся перед решительным броском — и вдруг…

Девушка резко обернула бледное бородатое лицо, круто изогнулась в прыжке и, резко охватив лешего за шею, другой рукой быстро ударила его в живот. Длинным черным стилетом. Еще и еще раз.

Леший остекленел, изо рта брызнула черная струйка, он хотел дернуться, отскочить, но жесткая рука убийцы насмерть сжимает глотку, и цепкое тело повисло, как жернов на шее! Две секунды он еще пытался жить — заваливаясь набок, посучил длинными желтыми ногами, взбивая в воздух хрустальную росу, подминая ландыши взмокшей грязной тушей.

Через минуту, наскоро затолкав труп лешего в колоду (теперь только морщинистые пятки торчат, да и то незаметно), девушка вытерла красные ладони о траву, спрятала лезвие под юбкой. Воровато оглянувшись (мелькнули черные глазки и косая щель маленького рта в аккуратной бородке), поглубже надвинула платок на лицо. Позабыв про ландыши, быстро побежала прочь, в сторону чащи.

Ландыши грустно прозвенели под ладошкой мягкого ветерка, но никто не откликнулся. Небольшой лес, покрывавший отроги Трещатова холма там, где с вершины сбегает теплый Вручий ручей, временно остался без надсмотрщика.

* * *

Русалка Вручего ручья была особой довольно пожилой и уважаемой в речном мире. Безусловно, она уже не могла привлекать глупеньких купальщиков своими потемневшими прелестями — как злобно пошутила язвительная молодая соседка из Калюзы, эти отвисшие груди теперь проще носить на спине, закинув через плечо. Ничего, зато огромные глаза еще сохранили восхитительную болотную зелень, и бронзовые ресницы по-прежнему густы, и желтые клыки не видны за крупными чувственными губами — если, конечно, не улыбаться. Так что ежели высунуть из воды только голову, вполне можно влюбить в себя молодого дурачка с удочкой…

Только незачем это. Хозяйка Вручего ручья слишком уважала себя, чтобы опускаться до охоты на мальчиков. Она очень гордилась тем, что именно ее ручей считался священным (честно говоря, она не понимала почему, однако любому польстит огромное количество девичьих венков, ежегодно проплывающих над головой, по поверхности, в ночь на Купалу). Как и все русалки, Вручья баба ненавидела человеческих женщин, однако девичий праздник Купалы весьма почитала. Практически каждый год ей удавалось поживиться: за ночь приезжие городские девки перепивались меду и лезли купаться… Мертвые тела удавленных дурочек всплывали гораздо ниже по течению, уже после того места, где ручей впадал в Калюзу… Неудивительно, что тамошние русалки не любили «священную старую жабу», как ее прозвали за гордость и неуживчивый нрав.

«Этой ночью снова будет потеха, — медленно думала старая лоскотуха, сплавляясь по теплой струе мимо зеленых морщинистых склонов Трещатова холма. — Все-таки жаль, что на девичий праздник не приходят юноши. Их можно не просто утопить, а защекотать до разрыва сердца… Так забавнее».

Что-то привлекло ее рассеянное внимание: белое пятно в кустах над водой… Что такое? Заблудшая корова? Лоскотуха высунула из воды сначала черно-зеленую блестящую макушку, а потом и узкую мордочку с плоским носом и сильно выступающей верхней губой: нет, не может быть! Вот он, подарочек: молодой парень залез в кусты! По нужде, что ли? Ах ты миленький… Сейчас мы с тобой познакомимся…

Высунув узкую ручку из воды, быстро подобрала волосы, пошире распахнула глаза — ага, вот так можно высунуть голову, примерно до уровня ключиц. Подождав несколько мгновений (пока в глазах появится мягкий волшебный блеск), она уже приготовилась запеть, как вдруг…

Черная молния ударила сверху. Страшная жестокая птица взялась из небесного ниоткуда, с ледяным свистом спикировала к воде — взмах зазубренных крыльев! Удар, бурый кровавый фонтанчик над водой — и голова русалки, вертясь в жидком месиве собственных волос, поплыла вниз по течению. А железный ворон, сверкнув над мокрыми чашечками кувшинок, круто развернулся под берегом и, прогудев, ушел за деревья.

Молодой парень в белой рубашке обернулся — слегка нахмурив красивые черные брови, проследил, как обезглавленное тело речной нечисти погружается в зеленую илистую глубь. Поднял к лицу тонкие нервные пальцы, огладил худые небритые щеки… Круто развернувшись, пошел по глухой тропинке прочь от ручья — к холму.

* * *

Я смотрел и завидовал. До чего грамотно работают господа конкуренты! Казалось бы, совсем молоденькие ребята, маги-подмастерья (помнится, Данька удачно прозвал их комсомольцами), а ведь замочили обоих локальных серверов тихо и быстренько, за десять минут. Вот у кого надо учиться.

Как можно видеть, Куруяд начинает готовить место проведения операции весьма заранее. Телохранители Метанки приедут сюда не раньше, чем через пару часов. Народ начнет собираться еще позже. А «комсомольцы» уже работают вовсю… Молодцы.

Я подогнул ноги, укутал пледом. Ах какое приятное тепло от камина; красновато-рыжие отсветы подрагивают на толстом ковре. Вила Джин вяжет мне шарфик, петля к петле. На стене светится экран, а там — стремительно проносятся понизу сине-зеленые волны, лесистый океан под облаками движется темной массой… Это взгляд с птичьих высот. Это вила Саке, моя маленькая ниндзя, подлетает к оперативному квадрату «Вручий ручей». Ее никто не заметит, можно быть спокойным: что-что, а прятаться девочка умеет.

Всем хороша вила Саке, одно плохо: изображение на экране узкое. Словно смотришь через глазки-щелочки. Ну ничего, зато глубина резкости — просто фантастическая. Что ни говори: японская техника…

Вила Ракия, завесив лицо распущенными на волю косами, напевает в сохнущие волосы какую-то черногорскую песенку про юнака-кралевича из градишта Борача и чистит штуцер. Ловкие ручки скользят по черному металлу, сажа на пальчиках. Вила Джин вяжет темно-зеленый шарфик, сонно плавают спицы — петля к петле. Вила Виски спит наверху, в спальне, под кроватью. Я говорил ей тысячу раз: что ты чудишь, залезай вот сюда, под одеяла. Нет, она спит под кроватью. Все-таки необычная вила, эксклюзивная. Неудивительно: в моей коллекции она — дикарка. Изготовлена магами Болена Дойчина. Глядя на нее, меня пробирает колючая ревность: очень неплохо прорезаны глаза и ноздри, кожа бархатистая и главное — запах. Честно говоря, мне никак не удавалось сделать своих девчонок такими пахучими. Впрочем, это понятно: у Болена, должно быть, целый институт парфюмеров состоит на службе.

Но давайте-ка смотреть на экран. Саке уже снижается, ловко маневрируя среди древесных верхушек, — шшшш… мягко вошла в облако ветвей, прицепилась к стволу. Тихо поползла вниз — камера, пометавшись немного, снова сфокусировалась… Какие-то темные точки внизу, поддеревом… Ага, любопытно. Саке знает, что хозяину интересно посмотреть на такое: четыре чудаковатых человечка быстро бегут потраве, распустив переливчатые полы черных плащей, подняв на плечи странные носилки — какие-то глухие ящики с прорезями, запечатанными желтым воском. Понимаю: это боевые осы в контейнерах. Команда Куруяда приступила к следующему этапу зачистки местности. Теперь они будут блокировать посторонний мониторинг. В частности, мой.

Дурачки. Они думают, я буду отслеживать ситуацию посредством волшебных пчел? Впрочем, откуда Куруяду знать, что операция «Купальня» давно рассекречена. И что я уже послал в окрестности Вручьего ручья одну из лучших своих разведчиц. Ее не заблокируешь боевыми осами, хе-хе…

Наконец «комсомольцы» бросили ношу — один отошел в сторону и встал на дозоре; трое других принялись зарывать ящик в землю, маскируя кусками дерна. Работали стремительно, видимо, не обошлось без утилитарной магии — только лезвия кинжалов мелькают, да комья разлетаются по траве. Наконец все четыре ящика были успешно зарыты в грунт — на поверхности остались лишь наспех закамуфлированные верхние крышки с наглухо запечатанными щелями. Переглянувшись, «комсомольцы» спрятали кинжалы и синхронно бросились прочь.

— Они что, забыли снять печати? А как эти насекомые твари вылетят в нужный момент? — лениво поинтересовался я, обернув голову к престарелому жрецу по прозвищу Би-Джей. Старичок, облаченный в довольно стильный белый скандинавский свитер с толстым воротником под самый подбородок, поморщился:

— Все просто, повелитель. Сейчас осам еще рано вылетать. А воск — сладкий. Осы грызут его изнутри. Количество воска рассчитано точно на три часа. Через три часа насекомые будут на свободе и начнут действовать.

— Часовой механизм! — улыбнулся я. — Неглупо. А почему ящики разного размера? А один вообще белый?

— Осы сидят только в одной колоде, повелитель, — пояснил Би-Джей. Сделал паузу, хрустнул кусочком фруктового сахара, отхлебнул чай из зеленоватого стеклянного сосуда, позвякивавшего в тяжеленном подстаканнике из черненого серебра. Пожевав губами, добавил: — Осы вылетят и первым делом сожрут лакомые печати на трех других ящиках. А оттуда полезут серебристые цикады, засвистит, вылетая под давлением, сжатый ветер-суховей.

— Цикады — от Стожара. Туман — от Мокоши… А от Дажьбога что?

— Дажьбог не будет следить, ему лень, — лаконично ответствовал Би-Джей и горделиво замолк, посасывая сахарный слиточек.

Вила Саке меж тем бесшумно спустилась по сосновому стволу и утонула в траве: нижнюю половину экрана закрыло колыхание узких зеленоватых теней.

— Ой, опять комса появилась! — воскликнул я. — Глядите, целая ячейка.

Около дюжины подмастерьев Куруяда быстро и деловито двигались по лесу к берегу ручья. Там, где на невысоком, но довольно обрывистом берегу в небо торчало несколько длиннющих сосновых мачт, парни остановились. Поколыхались на ветру полами плащей, покивали друг другу черными кудрявыми головами и разошлись. Каждому досталось по сосне.

— Не понимаю, — признался я. — Они что, красят деревья?

Насколько мне видно, «комсомольцы» принялись мазать старые стволы небольшими темными кисточками — в самом низу, у земли.

— Заговаривают, — пояснил Би-Джей и отхлебнул дополнительно. — Видать, им нужно, чтобы стволы упали. В нужное время.

— Ив нужном направлении, — добавил я. Ну конечно, десять сосен должны упасть через ручей. Верхушками на другой берег… Как десять мостиков.

— Десять молотов, повелитель! — вежливо поправил старый жрец. Он уже долил себе чаю из хрустального самовара и теперь помешивал сахарин позолоченной ложицей. — Поэтично выражаясь, мой повелитель, в данном случае древесный ствол — это как бы длинная рукоять, на конце которой — тяжкий молот. Сегодня на закате десять смертоносных молотов ударят по несчастным Катоминым дружинникам…

— Но ведь… такая высота! — удивился я. — Разве дивы не разобьются насмерть?

— Строго говоря, они мертвы уже давно, — улыбнулся как всегда парадоксальный Би-Джей. — А если серьезно — им наплевать. Живучие.

— Ой, смотрите! — Карий глаз Ракии выглянул сквозь водопад влажных ореховых струек. — Бр-р, как страшно. Это же тролли, настоящие тролли!

Да. Они шли спокойно, не таясь, — огромные, заплывшие жиром, заросшие косматой шерстью. Рыхлые складки колышутся на бедрах, многослойные животы отвисают чуть не до колен — поверх набедренных повязок. Желтые глазки прячутся под набухшими лбами, тяжелые ковши нижних челюстей изредка отвисают, издавая утробный храп. Вот один — особенно хорош, большой, черная шкура в седых искрах, несет на плече трехметровую палицу с острым крюком на конце. Король красоты. Видимо, главарь.

Признаться, я даже немного притих у экрана — отчаянно сражаясь с приступами тошноты. Конечно, эти парни без доспехов. Конечно, они не так ужасны, как бронированные дивы унгуннской кавалерии… Однако — все равно: холод вдоль позвоночника. Таких запросто не проймешь…

— Стрелы не берут дивью шкуру, — будто прочитав мои мысли, задумчиво озвучил Би-Джей. — Только копьем, господа. Только копьем…

— Или рогатиной, — возразила Ракия. — Да и мечом, думаю, можно.

— Мечом весьма небеспечно. — Би-Джей закатил красноватые глаза. — Слишком клинок короткий, а у него лапа в полторы сажени длиной. Ты его колешь, а он махнул — и голова долой. На расстоянии надо, копьем. Уж вы поверьте моему опыту.

Ракия блеснула глазками, но промолчала. А я усмехнулся. Можно подумать, будто ты, старый пень, хоть раз ходил на дива с копьем. Небось, всю жизнь состоял при божественном начальстве, ветеран кабинетных кампаний. Коридорный воитель.

Между тем на экране продолжалось шоу про крупных приматов. Дивы… дружно полезли на сосны. Как кинг-конги на нью-йоркские небоскребы — чинно так, с чувством собственного достоинства. Самое забавное, что топоры они при этом держали в зубах.

Десять сосен — десять обезьян. Твари ползли размеренно и сноровисто — через несколько минут жирные монстры уже почти скрылись там, в вышине, в ветвях, окружавших верхушки сосен. Камера двинулась вверх: солнце пропылало в объектив концентрическими кольцами, на фоне слепящего неба они казались теперь странными наростами на стволах — впрочем, если не знать заранее, ни за что не обратишь внимания.

«Комсомольцы», проследив за обезьянами, еще немного побегали меж деревьев, занимаясь всякой ерундой. То кору ножиком проткнут, то веточку заломят. Наконец им это надоело — внезапно, по-прежнему не говоря друг другу ни слова, разом бросились из-под сосен к обрывистому берегу и… посыпались в воду. Один за другим, как морские пехотинцы. Прямо в плащах Плюх! Плюх! Плюх! Дюжина плюхов, пена и муть — и вот двенадцать блестящих черных точек-голов целенаправленно движутся к дальнему берегу. Ну-ну. Ребята движутся и рассекают волны.

Плывут. Куда ж им плыть? Я приблизил топографическую карту местности, заботливо вышитую вилой Ракией на белоснежном рушнике. Угу, все очень просто: Вручий ручей пересекает оперативный квадрат почти строго горизонтально, волоча свои тепловатые воды с запада на восток. Таким образом, водная преградушка делит зону «альфа» на две равные части. В нижней (южной) части произрастает сосновый лес, и у самой воды торчат роковые сосны, чьи верхушки уже облюбованы жирными дивами. Здесь же установлены источники искусственных помех — сосуды с насекомыми и сжатым суховеем.

Заметим, что ручей — это, в сущности, никакой не ручей, а настоящая речушка шириной метров полста. Поэтому длины падающих с южного берега исполинских сосен едва хватает, чтобы сидящий на верхушке див перекинулся на противоположный бережок. Туда, где в северной половине карты возвышается Трещатов холм — абсолютно безлесый и довольно уродливый горб на теле Залесья.

Как я понимаю, именно на этом горбе (а точнее, на его южном склоне, примыкающем к ручью) и будет обустроен девичий праздник с хороводами. Людишки облепят холм со всех сторон. Метанку подвезут с севера (там к холму подходит грунтовая дорожка от Властова), проведут на самую вершину — чтобы все видели посадникову красавицу-дочку в роскошном праздничном уборе. На топе холма девицу затащат внутрь охраняемого периметра — здесь принцесса красоты будет возжигать ритуальный костер.

Потом бедняжку заставят спуститься по южному склону с вершины к самой воде (опять-таки по охраняемому коридорчику, проделанному в ликующей толпе). Тут Метанка обязана метнуть в речушку первый праздничный веночек — и сразу вслед за ним полетят сотни других, заранее заготовленных девичьих венков. Если я правильно расшифровал планы Куруяда, именно в этот миг на головы Метанкиных охранников посыпятся сосны, увешанные вместо шишек жирными злобными монстрами.

…Так-так, ну наконец-то — я нетерпеливо потянулся в кресле: «комсомольцы» пересекли речушку вплавь и теперь бодро, гуськом, выбегают на северный берег — мокрые, какие-то тощие; плащи прилипли и блестят от влаги. Куда теперь? Ого, на вершину? Это зачем — физическая нагрузка, чтоб согреться?

— Скажите Саке, пусть движется за ними следом, — приказал я Би-Джею; впрочем, старику не пришлось отрывать иссохший зад от кресла: программа «HeroBuilder» справилась без нашего вмешательства. На экране бегло мигнула надпись «Order 315: Auto Movement, Follow — H.B.»[18], и Саке, вынырнув из густой травы, ловкой кошечкой скользнула следом за «комсомольцами».

Когда чуждые парни взбежали на вершину Трещатова холма, вила-диверсант F6 Саке как раз перелетала Вручий ручей — низенько-низенько, по-над водою. Она отставала от юных чародеев метров на сто пятьдесят. Поэтому, преодолев вершину и начав спуск с противоположной стороны горба, «комсомольцы» исчезли из поля зрения. «Warning: Follow Mode Target Lost — F6»[19] — немедля вспыхнула и раздраженно замигала оранжевая заметка вверху экрана. Электронный мозг, управлявший моей вилой, среагировал мгновенно и решительно: «Order 316: Turbo Kickdown Up! — H.B.»[20]. Жестко ускорившись, Саке с легким гудением взмыла от самой воды — вверх, под облака!

Довольно рискованный маневр, поморщился я: могут засечь… Впрочем, обошлось без неприятностей — поднявшись на солидную высоту, незамеченная Саке снова нащупала видоискателем черную дюжину в мокрых плащах. Рассредоточившись по северному склону холма (с каждой стороны властовской дороги по шестеро), парни… снова закопошились в траве. Точно — роют ямы. Теперь-то зачем?

Скоро я понял, зачем. Камера дернулась вбок, резко прихватывая зумом что-то совсем маленькое, едва различимое на горизонте… «New Hostile Object Found, Please Confirm Current Target — F6»[21], — запросила Саке, и мудрая программа без колебаний ответила: «Order 317: Zoom New Object, Be Primary Target — H.B.»[22]. (Забавный диалог, ухмыльнулся я: как быстро Боленов софт нашел общий язык с моими девчонками… И чудно. Теперь у меня гораздо меньше головной боли: не надо лично отвечать на глупые вопросы.)

Маленькая диверсантка послушно вгляделась своими щелочками в удаленный объект на горизонте: изображение на экране надвинулось…

— Телега! — насмешливо фыркнула Ракия. — Обычная телега. Тоже мне враждебный объект, ха-ха.

Старый возница, украшенный длиннющей серо-желтой бородой, со скучающим видом потряхивал поводьями. Пара истощенных лошаденок едва волокла ветхую повозку, груженную огромными черными пнями — каждый толщиной с большую бочку. Я насчитал три штуки. Видимо, недавно выкорчеваны — на обрубках кореньев еще болтаются комья земли. Ни дать ни взять пожилой землепашец только что расчистил в лесу место для новой делянки… Интересно только, что за богатырь помог ему выдернуть из земли таких гигантов?

— М-да, мой повелитель, — брюзгливо прогундосил Би-Джей. — Как мы можем наблюдать, даже волшебный распорядитель Болена Дойчина допускает ошибки. Принял обычную телегу за атакующую колесницу?

— Не торопись, старина, — хмыкнул я. — Ты погляди на возницу.

Наблюдательная вила как раз поддала резкости, высветив старческую физиономию возницы на весь экран. Искусственно укрупненное изображение бешено запрыгало — но самое главное уже замечено. М-да… Би-Джей покраснел и почесал затылок: не находя, что сказать, полез за словом в дырявый карман.

— Гм, господа, это уникально… — подала голос сонная Джин (даже ее заинтересовала картинка на экране). — Глядите: борода седая, а брови — черные.

То-то и оно, поежился я. Переодетый «комсомолец». И груз, видать, необычный. Разумеется, пытливый «HeroBuilder» уже задался этим вопросом. «Order 318: Scan Target Load: Psi, Techno, Bio — H.B.»[23], — скомандовал он, и на экране быстренько защелкали, сменяя друг друга, цветные фильтры сквозного зрения: хоп! Пси-сканирование сразу выделило очаги слабой интенсивности — пара зеленоватых искр расцвели из глубины двух колод: должно быть, зелье. Техно-сканер, помигав оранжево-желто-коричневыми контурами, отработал безрезультатно. Зато биосенсорика едва не перегрелась: вау! Огромная туша — она спрятана в пне, как в гробу! «Primary Id: Object Type MUD680 „Afiddiv Asbourgois“ +++1 UNIT(S) FOUND»[24], — с гордостью сообщила Саке. И добавила через мгновение: «Status: Asleep»[25].

Дикий, экзотический ужас движется по дороге, спрятанный в прогнивших колодах. Мохнатый ужас спит, он дремлет во власти гипноза. Но точно в установленное время он проснется и вылезет из пня наружу. Вот такие подарочки везут к девичьему празднику. Ага, ну конечно — вон и вторая телега появилась на горизонте, за ней — третья…

И вдруг — тревога!

Экран вмиг сделался ядовито-розовым; изображение померкло и задергалось Вила Саке судорожно крутанулась в воздухе, внезапно срываясь в штопор: камера завертелась вместе с хозяйкой — и деревья внизу, на земле, тоже закружились, приближаясь с бешеной скоростью…

— Что такое? Что с ней? Сбили?!

ALARM! ALARM! ALARM![26] — однообразно и тупо мигают на экране жирные багровые буквы; ничего не понятно. Ракия вскочила, отбрасывая волосы с лица, инстинктивно сжала в руках черную махину штуцера… Бах! Это Би-Джей уронил стакан на ковер — подстаканник, звеня, отлетел под журнальный столик.

«ALARM! ALARM! ALARM! FORCEFUL PSI-EMITTER FOUND![27] — наконец разродилась Саке (бедная девочка — летит вниз головой да еще не забывает слать депеши начальству). — ALARM! MOVING PSI-EMITTING OBJECT ON GROUND! LOSING HEIGHT, ORIENTATION»[28].

— Очень сильный источник магической силы, — пробормотал Би-Джей, желтея от страха — У девчонки плавятся крылья.

— И мозги. — Я скрипнул зубами. — Еще минута, и я подумаю, что пришел сам Чурила…

«ALARM! ALARM! ALARM! ASK FOR BACKOFF — F6»[29], — в голос завопила несчастная Саке, кувыркаясь в облаках.

«Order 319: Bakoff Denied, Urgent Search Psi-Emitting Object. — H.B.»[30] — мгновенно и жестко среагировала программа Болена. Ну надо же! Этот компутер совсем не жалеет моих агентов!

Героическая девочка молча переломила себя в полете — завизжали крылья, захлопали, поспешно лопаясь, несущие перепонки, — наконец, выровняв камеру, направила ее четко вниз — туда, где по северному берегу Вручего ручья не спеша двигался стройный, сухощавый, прекрасно одетый и еще довольно молодой волшебник в матово-черном плаще с узорчатой вышивкой тусклого серебра.

— Триста мегагерц через коромысло! — выдохнул я, мгновенно ужасаясь и самой по себе развязной походке волшебника, и бледному высокому лбу, и греческому носу, и козлиной бородке. — Это ж маэстро Куруяд собственной персоной!

Вила-камикадзе умирала, но выполняла приказ: жестко удерживая лицо Куруяда в зазуммированном видоискателе, она с безбашенной скоростью неслась вниз, к земле. Экран из розового сделался нежно-оранжевым; бах! от перегрева нежно запели горящие стабилизаторы на лодыжках, затем — оглушительный звук! — лопнула лямочка школьного ранца; весь запас оружия бедной Саке, бешено вертясь, желтым пятном ушел вниз, к земле. Девочка еще трепыхалась, пытаясь погасить скорость падения. Еще с минуту она может вести репортаж, осознал я. Еще минуту.

И тут мы увидели, что Куруяд остановился. Его изображение, уже раздвоенное и размытое, замерло как черная статуя на нежно-зеленом травяном фоне… Вдруг волшебник вынул из-под плаща руку…

Вы видели, видели?! Будто что-то уронил? Мигнуло на солнце — монета? алмаз? Я замер…

В тот самый миг, когда блестящая искорка, падая, коснулась травы…

Куруяд исчез.

Я точно помню: камера Саке взорвалась чуть позже, секунды через четыре. Целых четыре мгновения на экране зеленел внезапно опустевший луг. Волшебник просто испарился.

Раз, два, три, четыре — и бах! — экран погас. Еще через десять секунд обгоревшее тельце самовилы номер 6 обрушилось в реку — на мелководье, неподалеку от того самого места, где только что находился неприятельский чародей.

— Пошлите Перцовку, пусть эвакуирует обломки, — молвил я, помолчав немного. Жаль, конечно, девчонку. Ничего, я оживлю ее чуть позже. А сначала: кто-нибудь может объяснить, что произошло с Куруядом?

— Он оставил «Яблочко» и ушел, — невозмутимо ответствовал ветхий жрец Би-Джей. — Ушел обратно, к «Яблоньке».

— Очень ценная информация, — кивнул я. — Ракия, отбери у него сахар. А теперь, уважаемый Плиний Секунд, я жду подробностей.

— Вот опять сахар забрали. Я ведь старый человек, повелитель! Мне нужны калории… — обиженно засопел служитель моего культа. — А насчет «Яблочек» — разве не понятно? У старших сварожьих жрецов есть любимая навычка — перемещаться в пространстве благодаря великому Горносталеву перстню. Говорят, этот древний перстень достался Сварогу от самого Белеса, когда Перкунас впервые пришел на могилу Бальдура, чтобы выяснить у слепого сторожа, с каких пор…

— Предысторию не надо, — быстро заметил я. — По сути вещай.

— Вот сперва сами спросят, а потом обрывают… А суть Горносталева перстня в том, что он — сборный, складной. Состоит из главного кольца и нескольких меньших колец. Главное кольцо прозывается «Яблонька», а меньшие колечки суть «Яблочки». Яблочко от яблоньки недалеко катится, отсюда мораль…

— Прошу вещать конкретнее. Куда исчез Куруяд?

— Вот я и говорю, повелитель: Куруяд улетел к «Яблоньке». Если, к примеру, поместить главное кольцо в парадной зале нашего дворца, а меньшие кольца в других комнатах, то можно из комнаты в комнату вмиг перекидываться — будто по воздуху. И ногами ходить не надо…

— Телепортация, что ли?

— Ну… вроде того. Депортация. Вот Куруяд кинул себе под ноги колечко-«Яблочко» — а значит, он теперь с этого места в любой миг может перекинуться обратно, к «Яблоньке». Даже если эта яблонька за много верст находится.

— А… обратно может? От «Яблоньки» — обратно к «Яблочку»? — прошептала изумленная Ракия.

— В любой миг. Дайте, пожалуйста, сахару мне.

— Подай ему, Ракия. — Я кивнул. Угу. Получается, Куруяд установил «внешнее» кольцо Горносталева перстня на берегу Вручего ручья… И тут же, не теряя времени даром, телепортировался обратно — туда, где находится база, то бишь «Яблонька».

— А колечко-то? — Ракия снова заморгала глупыми янтарными глазками. — Никак в толк не возьму, любый володарь… Меньшое-то колечко так и осталось в траве лежать? Отчего же Куруяд его оставил?

— Для того чтобы вернуться через несколько часов, — терпеливо улыбнулся я. — Когда сюда прибудет Метанка с телохранителями, он снова переместится от базы-«Яблоньки» в точку, где находится «Яблочко». И — хоп! очутится за спинами телохранителей! В двух шагах от тщательно охраняемой девицы. Правильно, старина?

Би-Джей дважды кивнул, сосредоточенно хрустя желтыми зубами по сахарной голове.

— И схватит Метанку? — ужаснулась Ракия.

— Точно. Если Куруяд охватит ее руками, они будут считаться единым целым с точки зрения процессов телепортации. Куруяд улетит обратно к «Яблоньке» и прихватит с собой барышню. Со стороны это будет выглядеть так: из воздуха соткался мужик в черном, подбежал к девице — и оба исчезли в сей же миг. Короче, как в сказке.

— Страшная сказка, — вздохнула вила Джин, поднимая от спиц спокойный взгляд крупных выпуклых бесцветных глаз.

— А как мы можем помешать Куруяду? — Ракия умоляюще сложила ручки. — Скажи мне, любый володарь? Уничтожить кольцо-«яблочко»?

— Можно отыскать это кольцо прямо сейчас, потом разрезать на две части и положить обломки на расстоянии нескольких шагов друг от друга… — мечтательно закатив глазенки, произнес добряк Би-Джей. — Когда Куруяд захочет перекинуться от «Яблоньки» к разрезанному «Яблочку», его попросту…

— Разорвет на части! — воскликнула Ракия, очи ее увлажнились от радости. Я поморщился:

— Теоретически ты прав, старина. Можно выкрасть «Яблочко» и разрезать его на части. Мы уничтожим Куруяда, и это, бесспорно, неплохой результат.

Я потянулся к коробке с сигарами.

— Однако… есть еще более хитрый вариант. Надо не просто убить Куруяда, а опозорить его перед всем народом. Обнажить его коварные планы. Показать всему миру, что именно Чурилин верховный жрец похищает невинных девушек. Для этого необходимо, чтобы Куруяд телепортировался в точку «Яблочка» живым и невредимым. Чтобы подбежал к Метанке и схватил. И вот тут нужно заморозить ситуацию. Не дать подлому колдуну улететь обратно к «Яблоньке». Чтобы гад остался на месте преступления, у всех на виду. А для этого достаточно лишь…

— Уничтожить не «Яблочко», а, наоборот, саму «Яблоньку»! — завизжала Ракия, вмиг заливаясь краской от гордости за себя, такую догадливую. И вдруг снова погрустнела. — Но как мы найдем главное кольцо? Как узнать, где растет «Яблонька»?

— Это несложно, хотя рискованно, — сказал я, протягивая руку к гильотинке для сигар. — Достаточно лишь…

Нет, мне не удалось закончить мысль.

Дверь комнаты тихонько приоткрылась, и просунулась темноволосая курчавая головка с огромными масличными глазами — испуганными, как у котенка. Самая молоденькая, свежевыдуманная вилочка Уза, маленькая гречаночка с легким запахом аниса в волосах… Вила-аналитик, еще неопытная, но с огромными способностями к обучению. Милочка, не бойся. Хозяин не страшный…

— Любезнейший деспот, мне было велено узнать, и я узнала… — прошелестел трепетный голос. — Я узнала, что было велено…

— Брр. О чем ты, Узи?

— Вчера мне поручили узнать… — Уза тряхнула головкой, намереваясь, видимо, взять себя в руки; голосок зазвучал потверже: — Я узнала, что за сутки до вашего восхождения на трон, примерно около полудня, на пси-энергетической карте мира были зарегистрированы мощные очаговые возмущения. Произошло странное событие, любезнейший деспот: некий примечательный обмен энергией. Неизвестно откуда появились пять ранее не существовавших психических центров очень большой мощности…

— Погоди, никак не вникну. Ты вообще о чем, киска?

— Я поясню, босс… В тот день около полудня это выглядело как… как если бы пять обычных людей, проживающих в разных точках карты, внезапно, в один и тот же миг, сделались в несколько десятков раз умнее, хитрее, сильнее и энергичнее. Причем это произошло как взрыв, как довольно заметный взрыв — бам! — Она всплеснула точеными ручками. — Скорее всего другие божки тоже заметили, если бы поглядели в тот миг на карту. Ну так вот. Первый взрыв произошел неподалеку отсюда, в самом центре города Потатрова. Второй — в окрестностях Морама. Еще один — в деревне Садана… прошу прощения, я хотела сказать — в деревне… эм-м… Санда Вышградского княжества. Четвертый — неподалеку от места, где раньше было село под названием Стожарова Хата. Это, если не ошибаюсь, возле реки Рдянки. Наконец, пятый…

— Послушай, крошка, ты меня прости. Я дико занят. Можно позже?

— Конечно, любезнейший деспот. Я сожалею, что отвлекла…

— Ты молодец, ты все хорошо подготовила, умничка. Давай поступим так: я сам тебе скажу, когда у меня появится минутка. И расскажешь подробнее, ок?

Улыбаясь, я подождал, пока худенькая, хрупкая вила прикроет тяжелую дверь с внешней стороны. Вот ведь не вовремя. Пять взрывов, пять взрывов… Это же мы с ребятами приземлились — из прошлой жизни прилетели. Бисер — в Стожаровой Хате, Данька — в Морам, я — в Потатрове… Тьфу, тоже мне новость. Ну ничего, вила молодая — можно простить, в принципе, ведь я сам приказал уточнить этот вопрос…

Так о чем я говорил?

Ах да: нужно узнать, где находится базовое кольцо, откуда Куруяд будет телепортироваться в оперативный квадрат. Это можно выяснить только одним способом. Пробраться к кольцу-«яблочку» и… нет, не разрезать его, а… использовать по назначению.

Необходимо, чтобы наш агент совершил кратковременную (туда и обратно) тест-телепортацию от «Яблочка» к «Яблоньке». Он перелетит в точку, где находится базовое кольцо. И тогда, если агенту повезет и его не заметят, есть шанс догадаться о местоположении «Яблоньки». Оглядеться по сторонам. Понюхать воздух. Наконец, банально выглянуть в окно. Агент должен быть отважным и сообразительным малым. Оглянулся, догадался — и сразу назад. Пока хозяева не засекли, что в их «яблоневый сад» повадились посторонние.

Красивая идея, правда? Признаюсь, она принадлежит не мне, а доброму доктору Болену. В списке оперантов он выделил особую роль для АДАМА и ЕВЫ — фальшивой любовной парочки, которая должна «случайно» забрести в оперативный квадрат до начала акции. Скорее всего противник постарается не убивать их сразу (чтобы не было лишнего шума в Вязи) — в надежде, что некстати залетевшие голубки сами свалят, прежде чем начнется основное кровавое шоу. Валяясь в траве-мураве на берегу теплого ручья, любовники будут располагать несколькими минутами — для того чтобы, не напрягая терпение Куруяда и «комсомольцев», отыскать посеянное «Яблочко» и приблизиться к нему. Дальше — чистый риск. Изображая страстную любовь, АДАМ и ЕВА зарываются в траву; улучив момент, один из любовников — предположим, АДАМ — произносит заговор телепортации и исчезает. ЕВА продолжает изображать ласки в высокой траве — на пустом месте. Если АДАМУ повезет, он вернется через несколько секунд — и любовники смогут своим ходом покинуть место действия, унося с собой ценнейшую информацию о местонахождении «Яблоньки». Эта информация попадет ко мне в руки, и тогда…

— Ой, смотрите! — воскликнула Ракия, тыча пальчик в экранчик. — Перцовка на связь прорывается!

И верно, на огромный экран сквозь помехи пробилось изображение: востренькая рожица — до того раскрасневшаяся, что рыженькие ресницы кажутся зеленоватыми.

— Я ничего, шеф? Я нормально? Может, не вовремя? — быстро так говорит, будто очередью из гвоздемета. А глазки — чик-чик по сторонам, чик-чик. Вила-инфильтратор — с виду тщедушненькая. А на деле — страшная сила.

— Что стряслось, эф семь?

— Да ничего особенного, шеф. Я тут прилетела эвакуировать трупик Саке. Собралась уже улетать, но, кажется, стоит задержаться. Такие люди появились, просто кино. Вы только поглядите!

И она направила свою крошечную потайную камеру на отдаленные кусты.

Из кустов вышел… звездный рейнджер.

Я был готов к разным неожиданностям. Но только не к этому: очевидно, в былинную Русь вторглись инопланетяне.

Темно-зеленый скафандр — сплошь покрытый шерстистым камуфляжем, в сырой бахроме каких-то космических водорослей. Огромный черный шлем с тремя хоботами, тончайшие струйки пара посвистывают из резиновых ноздрей. Весь в омерзительных наростах и трещинах, молодо и сочно поскрипывая сочленениями, рейнджер двигался осторожно и медленно, как гусеничный вездеход. Он был загружен до невозможности — цела гора металлических контейнеров крепилась за спиной, возвышаясь над уродливой головой на полметра, как невиданный станковый рюкзак. На плече — мотки зеленых веревок, блестящие шланги… похоже на змею: замерла и только кончик хвоста едва дергается. На запястье — цветные огоньки поигрывают: желтый-белый, желтый-белый… Чуть выставив перед собой согнутую ржавую трубу левой руки, неведомый пришелец как бы в задумчивости поводил из стороны в сторону жальцем небольшого арбалета, прикованного к мощной конечности чуть пониже локтя. Металлическая струна тетивы, накрученная механическим устройством, весело поблескивает на солнце, а короткая вороненая стрела, похожая на перьевую авторучку, напротив, не блестит — тускло холодеет чернотой.

— Биосканирование результатов не дает… Пси-сканирование результатов не дает… — будто сквозь туман звучит в моей голове рапортующий голосок вилы Перцовки. — Даже техносканеры ничего не видят, шеф! У него какая-то защита от радаров…

«Ха-ра-шо замаскировался», — подумал я, прижимая пальцем приотпавшую нижнюю челюсть. Вы. Только. Гляньте на это. Толстые нижние конечности, по колено завешенные маскировочной сетью, перемещаются бесшумно, тщательно выбирая путь среди кустов — чтобы ни одна падлочка-веточка не хрустнула. Очень осторожный мужичок, просто космический индеец. Тщетно пытаясь вновь и вновь зацепить инопланетянина сканерами, Перцовка пытливым взглядом проводила его до самого берега ручья. Не доходя метров семьдесят до места, где Куруяд «посадил» «Яблочко», марсианин остановился подле старой ивы, любовно припавшей к зеленым водам Вручего ручья.

Поднял правую длань… ух ты: технология просто нездешняя! Из толстой шишки, набухшей где-то под мышкой у рейнджера, выдвинулся остро заточенный темный бур… Взззззз… Высокочастотный свист, желтые опилки, сгорая, просыпались в траву — и вот в дереве проделано аккуратное отверстие диаметром сантиметров пять. Дымящийся бур бесшумно втянулся обратно под локоть. Не спеша задвинув руку за голову, пришелец зацепил корявыми пальцами и вытащил из «рюкзака» продолговатый цилиндрический контейнер… Вставил в отверстие, проделанное в древесном стволе, надавил ладонью — контейнер туго вошел внутрь.

— Бомба? — предположил я.

— Откуда я знаю, повелитель?! — раздраженно воскликнул Би-Джей. Нервничает старикан. Надо бы одернуть его, да нету жизненных сил. Вы гляньте, что творит этот галактический громила: теперь он вытащил из рюкзака… что это?.. голубоватые цветочки в пластиковом горшке?

Снова работает бур — и ямочка в грунте готова. Возникло желание ущипнуть себя за тело. Прямо как в сюрном кино: космонавт сажает цветы. Романтика. Сейчас он еще побрызгает это дело из портативной лейки?

Нет, брызгать не стал. Разогнулся и грузно поплыл дальше. У следующей ивы снова замедлился. Из толстого квадратного бедра выдвинулся блестящий штык саперной лопатки. Неспешно и планомерно пришелец принялся рыть… траншею, что ли? Нет, скорее яму: приблизительно метр в ширину и метра два в длину.

— Кто бы ни был этот досточтимый траншеекопатель, сейчас его заметят злые Куруядовы «комсомольцы», — произнес я, не в силах оторвать взгляд от экрана. — Он же прямо на виду!

— Ничего не заметят, — раздраженно возразил старый жрец. — В отличие от нас Куруяд не выставил пока непосредственных наблюдателей. Визуального наблюдения за квадратом нет. Это потому, что Куруяд не ждет постороннего вмешательства. До начала операции еще долго, поэтому он сканирует оперативный квадрат по дежурной схеме — сварожьей сурой, издалека. А этот человек… точнее, это существо — оно не заметно для Сварога! Оно отражает суру! Посмотрите, доспех вообще не отбрасывает тени!

Я сглотнул: и верно. Только сейчас заметил: тень, конечно, есть — но очень слабая, будто размытая, бесформенная… Волосы на моей голове выступили с инициативой: а не приподняться ли в легком ужасе? Это что же: космонавт-призрак? М-да. Сложно даже предположить, откуда взялся сей парень… Видимо, очень издалека.

Рейнджер работал быстро — с каждым мощным движением из ямы вылетала целая куча чернозема. Вот он скрылся уже по пояс… Наконец могилка вырыта: мелкая, не более метра в глубину. Тяжко выкарабкавшись наверх — внешне неуклюже, но довольно быстро, — космонавт принялся вынимать из заплечного ранца разнообразные контейнеры и кидать их вниз, на дно ямы. А потом сделал вообще фантастическую вещь: развернул какую-то камуфляжную ширму на раздвижном каркасе — и накрыл яму сверху! Получилось что-то вроде замаскированной землянки на одного человека…

Нет, я этого не выдержу. Он снова занялся озеленением берега. Рядом со свежевырытой норой появился невзрачный такой кустик — только цветики на этот раз не голубенькие, а белые. Ромашки, кажется.

— Шеф, хорошие новости! — Я вздрогнул от неожиданности: голос Перцовки снова резанул слух. Вила-инфильтратор задорно улыбалась, и я похолодел: в нашем коллективе эта рыжая бестия славится своим извращенным чувством юмора…

— Я вижу еще одного дядьку, шеф. Такой же дурак в скафандре. Он приближается к берегу с противоположной стороны. Правда, вы рады, шеф?

Кажется, я сказал что-то грубое. Но Перцовка и не думала униматься:

— Это еще не все, господа. Если вам не нравятся незнакомцы в скафандрах, могу предложить других, совершенно голых. Направление — зюйд-ост-ост, два неопознанных объекта — мужского и женского полу. Обнажены, но вооружены. Смешно, правда?

— Ты что — бредишь, дурная девчонка? — взорвался нервный Би-Джей. — Вила Перцовка, немедленно доложить по форме! В чем дело?!

Мигом обидевшись, Перцовка злобно выкинула на экран целый ворох роящихся кодов:

«New Possibly Hostile Objects Emerge SOO-95°. Primary Id: Object Type CLAY001 „Human“ +++2 UNIT(S) FOUND. Status: Alive, Active, Moving. Details: One Male, One Female, Both Unclad, Slightly Armed w/Knives, Harpoons, Total Load — 10 kilos. Please Confirm Current Target. — F7»[31]

— Голые? Совсем голые? — искренне поразился я. — А ну, покажи крупнее!

Просто удивительно, как синхронно мы мыслим с Боленовой программой — в ту же секунду «HeroBuilder» отправил Перцовке совершенно идентичный приказ:

«Order 46: Zoom, Scan New Objects. — H.B.»[32]

Перцовкина камера, подрагивая от негодования, метнулась в сторону от космонавта-озеленителя и, порыскав по водяной глади, вперилась в какие-то белые пятна… Что такое? Не понял?!

В теплой зеленой воде, в заводи у северного берега копошились двое — мужик и баба. Он — серо-желтый, загорелый; она — бело-розовая, как поросенок. Оба — абсолютно голые (к счастью, из воды они высунулись только по пояс). Мужик, опустив блестящие мускулистые руки в воду, что-то нащупывает, будто ракушки собирает… А баба, завесив лицо недлинными мокрыми волосами, стоит рядом со странным широким и плоским кинжалом в руке… Вдруг — я вздрогнул — мужик поворачивается спиной… Что это?! Какие страшные рубцы на спине! Будто услыхав меня, голый амазон резко обернул лицо к камере… — и я мгновенно узнал разбойничьего атамана Стырю. А женщина… женщина… хэк мою аську! — сильные плечи, глубокие ключицы, мощные молочно-белые груди, гладкие волосы, злые глаза: это же…

— Вила Шнапс! — выдохнул Би-Джей.

Творение мое! Зараза! Без разрешения? Голая? С чужим мужиком?

— Что… что она там делает? — в ужасе пролепетала Ракия.

Вот и я спрашиваю! И почему мы не видим вилу Шнапс на карте «Херобильдера»?! Я замер в шоке, суетливо соображая. Она же — вила, обязана каждую секунду автоматически посылать сигналы о своих координатах Боленовой программе! Значит, я должен видеть фигурку Шнапс на моем экране, на тактической карте! А фигурки — нет…

«Scan New Objects Results Ready: Techno — 2 Harpoons, 2 Unendemfied Blades; Bio — 150 %, Warrior Awareness, Concentration, Haste; Psi — 0; — F7»[33].

— Ущипните меня, — сказал я. — Сколько у них псей?

— Ноль пси, — вздохнула Ракия. — Этого не может быть. Шнапс — виртуальный объект, самовила! Должна отсвечивать!

— Видимо, это не Шнапс, — сказал я, чувствуя, как мутится разум.

— Это Шнапс. Просто ее опоили ледянским снадобьем! — Многоопытный догада по прозвищу Би-Джей щелкнул пальцами. — Конечно! Посмотрите, какие у девочки нервные, суетливые движения! Она выпила это редкое снадобье… не помню названия… Heilbrunnen, кажется. Чтобы не отсвечивать.

— Но… почему без спросу? Зачем?! И кто послал ее сюда, в реку?!

Я уже хотел разозлиться от несвойственного мне бессилия и запузырить в экран пустым пузырем из-под «Джеймсона». Но, к счастью…

— Вила Текила просит срочной связи, — пропел в динамиках низкий мелодичный голос секретарши Ром. — Отказать?

— Срочно предоставить! — гаркнул я поспешно. Да здравствуют все кактусы Мексики! Наконец я узнаю, в чем дело!

Через миг на экране появилась долгожданная Текила — но я не узнал ее. Огромная, толстая, ватно-белая коса! Режущий контраст с личиком цвета качественного крем-брюле… Немыслимый макияж: черные брови толщиной в палец, густые пятна румян на щеках… Чудовищный сарафан в сиреневых цветищах!

— Хэк тебя, милочка… Что случилось? — испугался я.

— Ничего страшного, ошеломительный команданте! — Текила улыбнулась блестящим ртом — ярко-сладкий, будто варенья объелась. — Просто я участвую в операции. Мне доверили роль Евы. Я буду исполнять роль влюбленной дурочки. Так решили отважный каудильо Зверко и добрый идальго Лисей.

Только теперь я разглядел за спиной у Текилы чьи-то мятущиеся тени.

— Ты где?

— В землянке. Точнее — в полевом штабе нашего Движения.

— А кто там еще?

— Здесь Центр управления налетами, команданте. Все начальство собралось! Наследник Зверко, доктор Язвень, княжна Рутения… Князь Лисей ожидается с минуты на минуту.

— А Шнапс? Что с ней?

— Вила Шнапс получила почетное задание, команданте. Она выступает в роли операнта с функцией «ВОДЯНОЙ». В настоящий момент уже работает. В паре с атаманом Стырей. Он тоже прекрасный пловец.

— Вы хотите сказать, что начали действовать, не предупредив меня?

— Я не могла, команданте. — Текила потупила густо отмэйкапенные глазки. — Боевой камарадо Бисер похитил мою пудре… Ой. Похитил мое устройство оперативной связи. И вернул только минуту назад.

Камера двинулась вбок — показался мощный, бетонный затылок Бисера. Наш Славик даже не повернулся — сидит какой-то хмурый и смотрит в стену. Видимо, пиво закончилось.

Видоискатель скользнул обратно.

— У меня не было свободной минутки… — В голосе прекрасной вилы прозвенела обида. — Я так тщательно готовилась к моей роли в будущей операции!

— А кто разрешил? Разрешил кто?!

— Князь Лисей приказал, команданте… — Текила недоуменно задвигала черными щетками ресниц, точно темная бабочка крыльцами. — Он же свой! Я думала, вы в курсе…

— Хорошо-хорошо, — опомнился я. Не стоит подрывать едва окрепший авторитет Алексиса в глазах его окружения. — Вы поступили правильно. Надо во всем слушаться вещего князя Лисея. Скажи, а… этот космонавт с буром под мышкой — тоже наш агент?

— Конечно, о мой потрясающий команданте! — Текила радостно закивала фальшивой белобрысой челкой. — Разве вы не узнали боевого камарадо Гая?

— Гай? Славкин дружинник? А второй кто?

— Тот, у которого доспех посветлее? Это камарадо Усмех — хитрый и хладнокровный воин, речной борец за справедливость. Из куреня капрала Плешиватого.

— Ужасно похож на Стаса, — вдруг сказал Данька, подмигивая в камеру. — Помнишь чернобыльского Стаса из университетской общаги? Ну вот — одно лицо.

— Данька! А ты что, тоже участвуешь в операции?

— Пришлось, — кивнул Каширин. — Никто, кроме меня, не может справиться с функциями няньки. Вот сижу перед мониторами — отслеживаю здоровье агентов. Спасибо тебе за оборудование…

Отступив на полшага, он махнул рукой за спину — я разглядел ровный ряд стеклянных сосудиков, напоминающих объемистые пробирки. Штук десять, не меньше. В каждой из пробирок бурлила темно-красная жидкость.

— Баг-перебаг меня в интерфейс… — растерянно пробормотал я. — У вас все по-серьезному! Неужели даже связного-тенетника запустили в дело, как Болен велел?

— Вот наш связист, — поморщился Каширин, показывая толстым пальцем в угол землянки. Там кто-то спал, свернувшись клубком в ворохе теплых дорогих одеял. — Ты не думай, Стенька, что парень в отключке. Он во сне работает траханым волшебным коммутатором. Обожрался зелья и грезит. Слышь, Бисер! Напомни, как его зовут? Ядовитень?

Молчит Славик, созерцает стену.

— Бисер! — неожиданно резко прикрикнул Данька. — Как связиста твоего звать?

— Язвень, — глухо, как эхо, отозвался Мстиславушка.

— Ну да, Язвень. Хорошее имя, — криво улыбнулся Данька.

— А полозы? Полозов тоже запустили? — Как ни старался, не смог сдержать любопытства. — Я их не видел в квадрате!

— Ты не мог их видеть, — подумав, ответил Данька. — У полозов самая высокая степень маскировки в бригаде. Целый комплекс техномагических средств. А теперь они, небось, уже под землю зарылись… Мой Черепашка и Славкин бандит… этот… Травень. Вице-король Крыжополя.

— Неаполя, — бесцветно поправил голос Бисера.

— Ну да, Неаполя, — быстро подхватил Каширин, и снова глаза его странно блеснули.

— Данька… — вдруг сказал я. — Ты… в порядке?

— Что?! Слишком веселый? — вдруг злобно выпалил Данька. — Послушай, Стеня… не трогай. Не трогай меня, понял? А то я взорвусь. У нас все хорошо. Операция началась, люди работают четко по графику. Что тебе еще надо?

— Братец, ну зачем ты сердишься? Миленький, не надо! — вдруг испуганно зачирикал кто-то, влетая в кадр сбоку. Кто, что?! Рыжая? Рыжая девчонка, сумасшедшая Рута! Куда она лезет? Что ей надо?

— Княжна Властовская тоже участвует в операции? — мастерски сдерживая раздражение, осведомился я.

— Нет, — отрезал Данька. — Не участвует.

— Братец мне запретил, — быстро пролепетала княжна. — Значит, так надо, я же не спорю. Я ведь совсем-совсем не спорю, правда, братец?! Просто если вдруг ты передумаешь… Если вдруг возникнет срочная-пресрочная надобность, тогда я прямо сразу…

— Не возникнет.

* * *

Ласково смеясь, босоногий пастушок гонялся за молоденькой подружкой — в чистой белой рубахе, в нежном мареве желтого зноя он бегал за ней между светлых дерев, жмурясь от теплого солнца и мягкого счастья, он находил ее по звону волос, по свежей медвяной струе на ветру, на бегу, не чувствуя ног, не слыша собственного голоса за грохочущим щекотом птиц, он протягивал самые кончики пальцев и касался улетающих, ускользающих локонов, лент, рукавов. Она смеялась глазами, ресницами, уголками губ — пряталась за стволами замирающих ив, налету охватывая тонкой загорелой рукой, прогибаясь, потом на миг прижимаясь горячим телом к серо-зеленой морщинистой коже, и казалось, что деревья выручают ее, нежно похлестывая разомлевшего глупенького преследователя теплыми узкими прутиками в лицо, по губам, по губам… А из травы кузнечикам казалось, что даже воздух вокруг этих огромных, красивых и шумных существ светится любовью и весной, будто с их приходом ярче просияли мелкие мигающие звездочки луговых цветов в ясной траве, которая течет им под ноги, ласкает розовые девичьи ножки и щекочет, покалывает узкие коричневые подошвы пастушка — и кузнечики радостно звенели, дюжинами зеленых пружинок разлетаясь из-под ног…

— Хорошо работают, — кивнул старый жрец Би-Джей, вглядываясь в экран. — Очень похоже на любовь.

— Погодите-погодите… — пробормотал я в недоумении. Отставил стакан с оплавленным льдом (виски уже выпит). Сощурил глаза. — В роли влюбленной — наша Текилочка, это я вижу. А кто играет пастушка? Желтые волосы — явно парик, но вот в лице… что-то знакомое…

— И верно, — кивнула вила Джин, поднимая пушистые ресницы. — Узнаваемый взгляд… Гордый, горячий… Я вздрогнул:

— Йорш твою мышь! Да это ж… десятник Неро! Они с ума сошли…

Нет, я не верю моим зрительным нервам! Они включили Доримедонта Неро в состав агентов сверхсекретной операции?! Доверили ему ключевую роль?!

— Я в шоке, — честно признался Би-Джей. (Вы заметили, как быстро этот хитрый старичок воспринимает лексику начальства?) — Полный отпад, о повелитель.

— Я в тотальном ауте, — подхватила вила Ракия.

— Идиоты!!! — резюмировал я, впиваясь пальцами в собственные волосы. — Это же завербованный марионетка Сварога! Сварог, Чурила, Куруяд — все они теперь будут в курсе наших коварных дел! Это Лисей, определенно Лисей придумал эдакую дурь! Только он мог так изощриться: доверить функцию АДАМА человеку, который всего несколько часов назад был успешно зомбирован Плескуном и хладнокровно убил двоих соратников!

— Похоже на провал, — кашлянул Би-Джей, поднимаясь с места. — Я пойду в библиотеку, покурю кальян. Надо успокоиться.

Библиотека, кальян… А меня кто успокоит?! Я скрипнул зубами. Такая гениальная задумка отправилась кроту под хвост! Гм… Между тем на экране уже происходило нечто совершенно вопиюще: настигнув возлюбленную, греческий пастушок Неро наконец-то завалил ее в высокую мураву. Полетели клочья нежной девичьей одежды.

— Может быть, ничего страшного не случится? — Ракия обернула ко мне взволнованное личико с рахитичной надеждой, заблестевшей в глазах цвета темно-янтарного рахат-лукума, с которого уже слизали сахарную пудру. — Может быть, этот Неро все-таки раскаялся? Смотрите, он делает все по плану!

Ну да! В строгом соответствии с планом, Неро охватил радостно визжащую Текилу сзади и — обеими руками дернув книзу ворот девичьей рубашки — р-р-раз! лихо разорвал сорочку почти по пояс, выпуская на свободу красивые трепещущие грудки, уже истомившиеся в душной неволе. Текила крикнула довольно натурально, как подстреленная лань, и навзничь повалилась в цветущие зеленые волны. Неро нырнул следом, на лету стягивая собственную рубаху через голову (осторожно! не зацепи парик!)…

— Видимо, нашли «Яблочко», — сообразила Ракия, восхищенно глядя на экран.

— Действие перешло в партер, — слабо хихикнула Джин.

При всем подозрении к Неро, парень и впрямь работал весьма натурально Скорее всего в данный момент за резвящимися влюбленными наблюдает и всевидящий глаз Сварога — отслеживает мятущиеся худенькие тени на траве. Что ж, едва ли у врагов возникнут подозрения. Я попытался представить себя на месте Куруяда (нахмурил правый глаз, сгорбил пальцем нос, хищно улыбнулся уголком рта). Итак, что видит Куруяд? Двух абсолютно беззащитных голеньких дурачков, которых можно уничтожить прямо сейчас, одним движением. Можно послать железного ворона или «комсомольца» с двумя отравленными стрелами в колчане… Только вот зачем будоражить коллег из Вырия неоправданной кровожадностью? Стоит ли привлекать всеобщее внимание к неприметному Трещатову холму — одному из тысячи русских холмов? Лучше подождать, пока тинейджеры налюбятся всласть и своим ходом уберутся прочь — юного пыла не хватит надолго. Все равно им, обезумевшим, не увидеть волшебного Горносталева кольца в густой траве…

— Новый сюрприз, шеф! — вдруг звякнул за кадром голос вилы Перцовки — Гляньте, кто к нам прилетел…

Камера внезапно скакнула вверх, к самому солнцу — и я похолодел. Высоко-высоко, в яростно-безоблачном, вопиюще-лазурном небе медленно двигалась черная точка.

— Надеюсь, это не… — начал было я, но Перцовка отозвалась мгновенно:

— Напрасно надеетесь, шеф. Это именно он: железный ворон. Сейчас наших кроликов будут резать.

Значит, Неро все-таки сообщил Сварогу! Сообщил! Железный ворон приближается к оперативному квадрату, он будет атаковать мою Текилу, мою лучшую вилу! Предупредить, надо ее предупредить…

Но как? Перед началом операции Текилочку напоили ледяным зельем, которое напрочь вырубает любые пси-функции на целых три часа… Я не могу даже установить ментальную связь с бедной девочкой…

Впрочем, ей явно не до ментальной связи. Судя по визгу, Неро уже задирает подол. Вот сумасшедшая революционерка! Визжит, утопая в душистой траве — из зеленого моря шелковой флоры теперь маячит только милая прыгающая попка да буйные всплески неживых белоснежных волос изредка взлетают на поверхность, как кудрявая пена. А любящий Неро, благоговейно потея, знай себе заламывает, курочит гибкую жертву… Немного переигрывает, вам не кажется?

— Вы просили просканировать оперантов на био, когда они начнут свои безобразия, — хихикнул голос Перцовки. — Вот результат: наш био-сканер дает 500 процентов стандартного объема жизненной силы на двоих и характеризует статус игроков как Turbo Active, Drunk, Crazy[34]. Такие дела, шеф… Любовь.

Иными словами, психический фон юной необузданной страсти наши агенты воссоздали зело правдоподобно. Любой маг, глянув на них хоть одним глазком, сразу отмахнется: здесь все просто. Никакого подвоха — эти двое полностью отключились от внешнего мира.

Би-Джей прав: блестящая работа.

— Что гвоздевран? — быстро спросил я. Есть еще надежда…

— Железный ворон прекратил снижение, шеф. Судя по всему, начал движение по кругу в режиме Idle, Waiting.

Йес! Я радостно сжал кулаки. Куруяд поверил! Значит, они подтянули летучего киллера на всякий случай — и теперь скорее всего не станут его применять… Лишь бы…

Какая там ошибка! Кажется, никто не предполагал, что нервный, занозистый Неро может быть таким четким и целеустремленным в полевых условиях. Еще минута, и придется закрывать экран черным квадратиком цензуры…

Но нет. Текила наконец-то вспомнила о служебном задании. Энергично взбрыкнув, крутанулась — и Неро кувырком полетел в траву. Вцепившись сильными ручками в плечи пастушка, вила запрыгнула на него верхом: смуглое девичье тело по пояс выпорхнуло из травы, расцветая под солнцем, как золоченая статуйка. Белые кудри разлетелись по шоколадным плечам, руки плещут и вьются, как змеи, нежная грудь колышется в такт страстным изгибам тонкого стана…

Да, я загляделся на нее. И не я один. В офисе установилась глубочайшая тишина. Слышно только, как наверху, в библиотеке, где тоже установлены большие экраны, сглатывает слюну отпавший от кальяна Би-Джей.

Первой очнулась хладнокровная Джин:

— Господа, вы заметили? Только что торчали колени пастушка… А теперь не торчат.

Есть, вздрогнул я. Начался сеанс тест-телепортации! Это значит, отважный Неро произнес заговор и улетел к неведомой «Яблоньке»… Ну, теперь держать стиснутые кулаки и ждать!

А Текила — молодец. Продолжает свой ритуальный кошачий танец — на пустом месте, без мужика! Вот это профессионализм: кисочья пластика, рьяная страсть… Как закушена губка! Как запрокинута к солнцу маленькая точеная головка! Вот настоящая актриса, вот глубина погружения в образ…

Мышь моя женщина, где же Неро? Десять секунд, пятнадцать…

— Перцовка! Что там ворон?

— Ворон кружит, шеф. Высота стабильная.

Тридцать секунд… А Текила раскочегарилась! Извиваясь, сладко приседая на гибких коленях, закидывает голову, как необузданная центравресса в поре. Кажется, вот-вот задымится трава…

Минута. Минута десять… Неро все нет. А Текила, судя по всему, уже заходится в судорогах высшего наслаждения. Надеюсь, взрыва не будет? О мамки мои, это нечто. Звенит трава, рокочет соловьиный грохот в кустах — девушка купается, варится в кипящей зелени, толчками выныривая к солнцу, чтобы жадно хватить неба распахнутым ртом, и снова падает вниз, и золоченое тело плавится, переливается в знойном сиянии суры… Пусть смотрит Сварог, пусть завидует весь мир нищему пастушку, утонувшему в цветах под телом разбуженной деревенской нимфы… Пусть смотрят! Никто в целом мире не поверит, что такое можно вытворять на пустом месте.

— Слава великой и могучей джаве, — выдохнул я.

Коленки появились! Неро вернулся. Вроде живой…

Я думал, Неро не захочет сразу вылезать из-под обнаженной красавицы-вилы. Но, он выпрыгнул, как мяч из морской глубины: карие глаза вытаращены, губы бледны… Что он видел там, возле «Яблоньки»? Неужели что-то случилось…

Да, влюбленные убежали поспешно. Даже слишком спешно. Ворон дернулся было вниз — я примерз к креслу, — но нет Куруяд не стал рисковать. Тинейджерам дали уйти.

Неро бежал неровными, испуганными скачками, не оборачиваясь, Текила едва поспевала следом (на ходу приходилось одеваться, да и бегать красотка не привыкла, чаще доводилось перепархивать или просто неспешно прогуливаться по коридорам моего дворца). Ничего-ничего: главное, они живы. И Неро что-то узнал. Определенно узнал.

Перцовка, перескакивая от дерева к дереву, проводила их до самой землянки. Навела монохромную красно-белую камеру: там, на пороге нашего штаба, полуголых растрепанных разведчиков уже ждал Каширин с неподвижным лицом, а сзади, за спиной его, возбужденно шумели остальные.

— Где… мой князь… Геурон? — задыхаясь, закричал Неро еще издали. Мокрый, раздерганный. — Я буду докладывать… только ему!

Вещий князь Лисей вышел вперед. Молча, приподняв бровь, с тонкой улыбкой глянул на подчиненного:

— Я здесь, десятник. Докладывайте немедленно.

— Все… сделано, высокий князь. Я… слетал к «Яблоньке».

— Где она? — быстро прошептал Лисей, импульсивно подступая ближе. — Ты узнал, где она находится?

— Узнал, князь. Там… целый двор, несколько теремов… Сотни людей сидят на дворе… Они… затаились — маги, колдуны, молодые прихвостни Куруяда… Даже дивы, князь! И все это — не где-нибудь, князь… Здесь, рядом. Во Властове.

— Где? — Лисей очевидно отшатнулся, как от удара лезвием. — Секретная база чурильцев — во Властове?

— Точно так, высокий князь. Ты знаешь двор сумасшедшего боярина Рятвы по прозвищу Лубяна Сабля? Про которого говорят, что он помешался? Заперся за высоким забором и творит молитвы незнаемым страшным божкам? Якобы огромный двор его опустел, и Лубяна Сабля целыми днями ходит один по пустым комнатам? Это не так. Двор боярина Рятвы заполнен вооруженными людьми. Они ждут своего часа. Ждут часа Чурилы!

— Пятая колонна, — ухмыльнулся Каширин.

— Дом Лубяной Сабли… — пробормотал Вещий Лисей. — Ведь он находится, в самом центре града! Внутри детинца!

— Вы правы, высокий князь. Я очутился в темной комнате под крышей — на стенах висит оружие, какие-то одежды: купеческие, крестьянские, воинские… Два окна в стенах, бросился к первому, вижу — огромный внутренний двор, а там — люди, повозки, бочки со снедью, все кипит! Кинулся к другому окну — и обомлел: вот же она, угловая башня властовского детинца! А чуть в стороне — рукой подать — резные, изукрашенные коньки над кровлей посадникова терема…

— «Яблонька» — в ста шагах от дома Дубовой Шапки! — воскликнул Лисей. — Вот где окопался Куруяд! Кто бы мог подумать…

— Ну что ж… это победа! — улыбнулся Каширин, ласково потрепал оцепеневшего Лисея по плечу. — Мы отыскали змеиное гнездо. Осталось раздавить яйца, пока гаденыши не вылупились.

— Да! — Лисей тряхнул головой. — Это удача! Десятник Неро… Вы рисковали жизнью. Вы отважный человек. Вы подарили нам шанс раздавить врага. Нанести упреждающий удар!

— Слава Вещему Лисею! — вдруг грянуло где-то за кадром; камера Перцовки заметалась, прыгая по лицам столпившихся людей. Это были Данькины ярыги, недобитые греческие катафракты, ополченцы, оставившие семьи, для того чтобы встать под стяги вольницы-полымельницы — Слава наследнику! Слава Зверке! Раздавим гадину!

Алексис был особенно хорош в эту краткую минуту торжества. Он сделал быстрый шаг… вышел вперед и поднял тонкую железную руку — в небо под жестким углом. Брови его гордо поднялись, лицо просияло.

— Воины Залесья! Светлые стожаричи! Ярые гатичи! Верные дубровичи! Узолы, нережи, становляне, мохлюты… И вы, великие воины бессмертной Империи! Наша победа приблизилась! Остался один шаг, решающий выпад!

Помолчав, вдруг добавил:

— Слава наследнику!

Толпа взорвалась ликованием. На секунду все смешалось на экране: засверкали выброшенные в небо клинки, кто-то бросился обнимать князя Лисея…

И вдруг произошла эта гадкая сцена.

Молча растолкав восторженных воинов, едва не сбив плечом князя Лисея, наследник Зверко вдруг развернулся и бросился сквозь толпу — напролом, прочь.

БЕГСТВО ГЕРОЯ

(дневник самозванца)

…Стремя под ступней,

да дым огней, да перекличка птиц.

Тебе не спится.

Кто тебя излечит?

Горбатого уже не покалечат,

Он встанет и пойдет, услышав клич.

Пойдет туда, где воздух сыр ночной,

где сыпью звезд унизанное небо.

Забросив щит на спину, наобум.

Его излечит от опасных дум

стальная вязь кольчуги или грязь

растерзанных полей, где рос бы хлеб.

Иди туда, иди туда скорей…

Алексей Сагань. Окалина

Беглое солнце безудержно рушилось в запад, но Каширин никак не хотел отлепить свое тело от смятой травы — раздавленной, горькой, пахнущей сочной зеленой слюной и цветочным потом. Он лежал в какой-то убогой, корявой низинке — так и остался там, где на бегу оступился и послушно упал грудой железа в росу, носом в размокшие травяные иглы. Никто не видел его лица, и Данила не думал о том, зачем он так страшно морщится и хрипло гудит себе под нос, сквозь стиснутые зубы, зачем изредка хватает зубами траву, как больной, как глупый ребенок. Плевать, хочу гудеть и грызть. Еще он хотел прижиматься пылающим лбом к холодной кочке и, раскидав тяжелые руки, запуская пальцы в траву, как в теплые волосы, — драть когтями, кулаками. Иногда ему казалось, что скрип собственных зубов громче птичьего крика и гула шумящих деревьев. Открывая глаза, он видел двух медленно ползущих муравьев, казавшихся огромными, как железные пороки царя Леванида. Закрывая глаза, видел желтые злые круги, оранжевую рябь, белые сполохи молний — и Руту.

Нет, наследник Зверко не любил ее. Он спокойно думал крупной своей головой и понимал, что не хочет променять всех женщин мира на маленькую дурочку с глазами, как у прирученного волчонка. Всех женщин мира! Каширин знал, как дорого стоят все женщины мира — кому охота вдруг лишиться всех прав на это дивное, бессмертное, многоликое сокровище. Полюбив Руту, он теряет чересчур немало. Неужели всю оставшуюся жизнь он будет любить только эти — единственные в мире — серо-голубые глазки, целовать только этот маленький, пухленький, удивленный рот, греть пальцы только в этих огненно-рыжих, как жар-птичий хвост, волосах… И что, в его жизни больше никогда не будет пушистой светлой косы, намотанной на его собственный, Данилин, красный кулак? Колючих, слипшихся угольно-черных волос, щекочущих его, Данилину, горячую ладонь? Тончайшего русого волоса, величественно оброненного томной хозяйкой на Данилину грудь — откуда-то свысока, из россыпей распавшейся прически? Этого — больше никогда?! Всю жизнь — медное, медленное, рыжее пламя… Да нет, он не готов. Это не любовь… Надо успокоиться, одуматься, остыть.

Да нет, наследник Зверко не любит ее. Неужели вся его жизнь сожмется в узенькое горлышко Рутиного рта, и только в это горлышко вольется вся огромная любовь Каширина — будто в хрупкую, тесную воронку песочных часов? И только через это горлышко просыпятся в прошлое все-все-все нерастраченные тонны золотых секунд его огромной, необъятной жизни?

Да нет, наследник Зверко не любит ее. Разве он может оплести себя тонкими ручками, звонкими калеными волосами — навеки запеленаться в нежную кудель, в мягкий кокон бабьей заботы? Сейчас он волен, а свобода лечит все. Сейчас — в любой момент — он может сбить с седла мимоезжего путника, ударить в шпоры — и туча взрытой земли заволочет глаза зрителю, обрушивая занавес, и тогда начнется свежая, совсем иная глава Данькиной жизни, с другими героями и декорациями! Туда, в эти новые главы судьбы, он не сможет тащить огромный теплый сероглазый кусок любимого прошлого… Нельзя пускать корни, нельзя прирастать медными канатами к земле!

Да нет, он и не может любить ее, потому что разрушается душа. Потому что нельзя, невозможно всякую секунду обрываться, сладко холодея внутри себя, когда слышишь внезапный праздничный голосок колокольчика за окном и быстрый перестук охотничьих сапожек по резным деревянным ступенькам… Нельзя взрываться внутри себя, как железная черная бомба, всякий раз, когда эта дура прыгает на шею к Старцеву, разбрасывая серебристые капельки кольчужного звона и рыжие искры с попрыгучего хвоста…

Душа разрушается, он чувствовал это. Со странным, прохладным недоумением он открыл внутри себя пятую колонну гнева. Из волнения темных глубин неспешно, но мощно поперли богатыри в блистающих доспехах, злые колючие копья, как иглы — в глаза, под колени, в кончики пальцев… Неведомая распухающая воля словно подпихивала изнутри, подбрасывая Даньку оторваться от земли, смотреть сверху и разить сразу, не раздумывая — он ведь сам испугался, когда вдруг так страшно, жестоко ударил слугу, пролившего мед на скатерть, и все замолчали, и она так испуганно посмотрела: «Братец, миленький, не надо…»

Странная, новая горделивость придавала отточенную резкость движениям; иногда Даньке казалось, что с каждым часом улучшается зрение, прорезается тончайший, волшебный слух — в плечах раздвигается властная тягость… А вместе с княжеской гневливостью разбухала и сладкая, мужественная, хозяйская властность: раньше он смотрел на Руту со светлым, тонким лезвием нерастраченной нежности под сердцем, а теперь все чаще примешивается быстрая, прикидливая похоть, как жирная струя нефти в воды ясного ключа — и вот расцветает маслянистой алхимией радужных разводов, и начинаешь замечать, какие стройные ножки да ладная задница, и губы как красный тугой цветок, еще не раскрытый…

И чаще вдруг взмывает, как лава: выместить гадость — высадить окно кулачищем! засадить испуганной служанке прямо здесь, в кустах у портомойни, в комариной низинке… Тут еще Псаня, странная девушка, устроила Даньке испытание — он зашел в шатер, а она спит на его кровати в одной сорочке, смятой и задравшейся почти до пояса, лицо утонуло в бледно-желтых волосах, одну ногу к животу подогнула… Красивая — и Данька колебался бы недолго, да к счастью совсем близко, на улице, прямо за трепещущей стенкой шатра прозвенел трезвящий колокольчик: Рута бежала мимо, кликала какого-то слугу принести корм для голубей… Завела себе сереньких горлиц, дурочка — и где раздобыла? Таскается теперь с ними, замучала всех: погляди да погладь…

А потом — прыг! — заскочила в шатер. Данька едва успел зашвырнуть полуголую вилу одеялом. Руточка забежала и удивилась: «Ой, братец! А почему Псаня днем почивает?» Вот неиспорченное создание — ведь не спросила она, «почему Псаня почивает в твоем, милый братец, шатре?»… Ее удивило другое: все вокруг бегают, прыгают, чирикают — а Псаня спит, вот ведь странная, я тебе говорю, миленький братец, что это мужик в юбке… И прочий колокольчиковый звон, серебряный бисер…

Этот мелкий бисер — как колкие камушки в сапоге на марше, как алмазная пыль под сердцем: Данила чувствовал каждую бусинку болезненно остро. А Старцев, кажется, и не замечает этих главнейших, страшнейших мелочей — не замечает, как за обедом Рута вскочила от стола и, оттолкнув служанку, сама побежала мыть тарелки князя Лисея… И никогда не приметить князю Лисею, что на рукавах исподней сорочки вдруг появилась тоненькая, смешная, не слишком умелая вышивка с петушками…

Нет, проклятый бред! Зверко не любит Руту, не любит вовсе! Разве можно желать, чтобы эти сумасшедшие глаза смотрели на него с послушным, отважным обожанием? Разве можно выжить новый день, спокойно ожидая ночи в кольце тоненьких рук, на шелковом ложе пылающих волос? Разве можно желать, чтобы дети его были такими же тонкими, быстрыми, сероглазыми и сумасшедшими? Да нет, нельзя, нельзя себе врать. Кому угодно, только не себе самому. Себя не обманешь. Все кончено. Ничего нельзя поделать.

Он уже любил ее.

* * * * * *

There once where two cats of Kilkenny

Each thought there was one cat too many

So they fought and they fit,

And they scratched and they bit

Till, instead of two cat there weren't any.[35]

From «Mother Goose Annotated Nursery Rhymes»

И вот наследник Зверко шел берегом гнилого озера. Тихо посмеиваясь, потряхивая головой в тяжелом шлеме, он грустно удивлялся своему безволию. Огромный, страшный, мощнейший мужик с булатным мечом за спиной, с железным вороном во взгляде, с плетью змеистой во властной руке — идет, сутулясь и шаркая, гремя доспехом, ползет берегом гнилого озера и не может сделать по воле своей. Впервые наследник не понимал отчетливо и ярко, что нужно делать. Срыв, помешательство, штопор. Валялся в траве, тряпка. Зубами скрипел, истерику устроил…

Ты любишь ее? Ступай и возьми.

Так говорила горячая гордость, зудевшая под ребрами. Ты — сильный. Каждый шаг сильного — красив. Сильный не допускает ошибок — он просто поддается порывам. Глупость сильного не смешит, а впечатляет, как стихийное бедствие. Ступай и возьми Хватит жевать тугую соплю. Будь мужчиной.

Да, но разве я флюгер члену моему? Если я мужчина, почему мой разум податлив, как сука в поре? Я силен, и именно таким я нужен моему народу. Они хотят себе трезвого, спокойного, железного князя. Без придури. Без суеты. Без зазнобы под сердцем. Сгноить в себе любовь — и делать дело. Вот подлинная сила. Забыть Руту! Я стану князем, и тогда…

Тогда мне повесят на шею эту бледную немочь. Веснушчатую поганку с холодными ладошками, с ледышкой вместо сердца. Больная гюрза, бирюзовые глаза. Говорят, Катомина дочь — ведьма, настоящая ведьма. Зверко станет князем и будет спать с ведьмой-пиявкой в одной постели. В роскошной, широчайшей, прохладной постели. Луна будет бить в окно, как тупой прожектор, чтобы все, мля, было видно! Чтобы волосы ее казались зелеными, как плесень! Ведьма будет ползать по нему скользким гладким телом, оплетать липкими ручками, ведьма-невеста. Не, это слишком. День на троне, ночь в аду? Спасибо, я мимо. Мимо!

Железный гулкий доспех наследника Зверки двигался берегом гнилого озера Внутри трофейного унгуннского шлема метались, трепеща крыльцами, как пленные слепые мотыльки, короткие бледные мысли: «она не любит меня»… «плевать»… «терпеть»… «она не любит»… «бежать»… «не любит, не любит»…

Подойти и сказать. Рута. Я не твой брат. Ты мне нужна. И увезти ее. Навсегда, подальше. Ха. Увезти. Но она не поедет! В ее глазах я буду обманщик, подлец… Столько дней притворялся родным братом! Если б любила, могла бы простить.

Как завоевать эту рыжую дурку любовь? Вот она обожает Старцева, хочет создать аристократическую семейку. Подбирает себе породистого тощего жениха… Добро. Что если… мне стать, как Старцев, князем? Еще больше, еще властнее, чем Вещий Лисей! Властовским великим князем! Еще немножко потерпеть, притворяясь братом-наследничком. Заполучить себе властовский трон — спокойно, не торопясь, обвыкнуть. Сначала тихо избавиться от этой путанки-метанки. Сослать, развестись… В конце концов, уличить как ведьму — можно даже сжечь, плевать я хотел. Потом подождать еще месячишко, сдавить пружину в кулак… И наконец — выбрать солнечный день… И все рассказать Руте. С высоты княжеского трона, небось, позаманчивей прозвучит мое предложение. Вот смотри, дурочка: все это я сделал ради тебя. Взял власть, стал богатым… А теперь хочешь, Рута, хочешь — я откажусь от трона? Мы просто уедем прочь, чтобы быть вместе? А хочешь — останемся здесь, во дворце… Тебе к лицу будет венчик великой княгини.

Отбить ее у Старцева! Будет несложно… Лешка — дурак. Не замечает ее любви. Он передаст мне Руту собственными руками. А чего доброго, и вовсе потащится куда-нибудь в крестовый поход, в далекие траханые края. Скатертью дорога, великий мудрый дядя Леша!

Нет, я не могу подличать и хитрить. Я не хитроумный и вещий. Не грек, а дубрович. Гадко жить с подлючей задумкой на сердце. Разве Залесью нужен князь, который готов хоть нынче променять власть на рыженькую киску с ветерком в голове? Тьфу, вот ведь замутило мозги. Пойду и все расскажу Руте…

Ага?! Гордая девка даст мне в рожу, вот что! И все! Исчезнет последний шанс хоть когда-нибудь доказать глупой зверушке, что все — ради нее… Что я готов пожертвовать чем угодно, чтобы заслужить… Но сейчас у меня нет ничего! Нечем жертвовать! А если стать князем… Тогда… Можно сбросить все это княжество с плеч, как мешок с золотом, в ножки ей, как жертву, в обмен на любовь… Надо, надо потерпеть… Войти во Властов.

Нет, это ложь. Не смогу так долго притворяться! Когда-нибудь они со Старцевым… ха-ха. Они станут, допустим… целоваться у всех на глазах — как обрученные, и я… просто брошусь у разобью Лешке его многоумную голову. Да не смогу я сдержать себя, это траханый факт. Если он начнет ее целовать, и если она… если они посмеют…

Вот смех, расхохотался Зверко, внезапно остановившись под старой перепуганной березой — кажется, даже птицы притихли от эдакого смеха. Ха-ха, это похоже на анекдот про разборчивого осла, который издох от нерешительности меж двух стогов сена. Я хочу любовь. Я хочу власть. Но эти две самки не хотят уживаться в общей норе. Двум женщинам тесно у очага. Они грызут друг друга, и надо выбирать. Править княжеством и всю жизнь называть Руту родной сестрицей? Или — шанс на любовь плюс позорное клеймо самозванца!

* * *

Если вы полагаете, что наследник Зверко обязан выбрать княжескую власть, перейдите на стр. 746.

Если вы настаиваете, что наследник Зверко должен выбрать любовь Руты, перейдите на стр. 647.

(Если вы принципиально отказываетесь делать выбор за другого героя, спокойно продолжайте чтение.)

* * *

Что-то маленькое тускло блеснуло — сквозь щели трофейного шлема Каширин машинально глянул вниз, на свою бронированную грудь: ах, это нательный крестик выбился наружу через расцепившийся кольчужный ворот, когда Данька валялся в траве, а теперь звякает, бьется на шнурке с каждым шагом. Надо спрятать обратно за пазуху.

Он быстро — хвать как муху! — поймал прыгающий кусочек блеска в железную ладонь; заходящее солнце слегка мигнуло на оловянных лепестках креста; Данька с мимолетным удивлением ясно разглядел то, чего раньше как-то не замечал: оказывается, в ногах Спасителя валяется какая-то мертвая голова. Вроде черепа. Гм. Что-то похожее он уже видел. На чьем-то клинке…

Он вдруг выпустил крестик из пальцев Рывком изогнулся — как волк, хватающий блоху на тощем заду, — вцепился в кожаный мешок за плечами — удобный серый мешок, конфискованный у Плескуна. Разрывая свертки, нащупал — вот! Тяжкая стальная крестовина… Обломанный меч Михаилы Потыка…

Бережно распеленал, уронил тряпицу в траву. Вот странное сходство: черный обломок драгоценнейшего булата заблестел, заиграл в косвенных лучах усталого солнца — таким же легким золотом, как минуту назад мигнуло обычное простенькое олово. Да, абсолютно та же мертвая адамова глава у подножия креста.

Данька вдруг шмыгнул носом: мокро, сыро вокруг… Бедный побратим Михайло… Так и не смог Каширин выручить тебя из беды.

И вдруг — ровная желтая полоса.

Данька вздрогнул. Там, где обломано лезвие, солнечный блик сверкнул как-то странно, отчаянно-резко… Данила стиснул рукоять мертвого меча, медленно наклонил, подставляя солнцу под нужным углом, — вот опять! Господи, что это такое?..

Ровный, гладкий, зеркальный срез.

Данька повидал немало обломанных клинков: веденейская сталь пускала на сломе сеточку мелких трещинок, лодзейские клинки кривились, сорочинские — расщеплялись, ореславские — переламывались косо, чуть под углом… А здесь — чистый, светлый перелом, и металл на конце гладкий, будто сплавился… Ну-ка, на другой стороне?

Вот она подлость. Вот они, едва заметные следы от пробных пропилов! Тонкий надрез, оплавленные края… Лазерный резак?

Даня как стоял — так и присел в траву. Посидел с минуту, не выпуская прижатую к груди крестовину. Угу. Обманули меня, вот что. Жив был Потык. Может, и сейчас еще жив. Последние минуты.

Все мои мучения оттого, что я предатель, горько улыбнулся Данька. Предал названого брата. Теперь я суечусь, как капризный осел, между властью и влагалищем, а истинный наследник, княжич Михайло Потык, гниет в зловонной поганой могиле. Старый мудрый дедушка Посух знал, что делал. Он бросил все, сел в лодку, взял весло и поехал вниз по влажской воде — делать дело, выручать Потыка. Даже тупые медведи, даже глупая девочка Бустенька оказалась умнее Данилы. А Данила не поехал, он остался у своего сена.

И вдруг Каширин почувствовал странную горечь на языке — будто он и вправду уже третий день жрет одно только сено. Сухую волшебную траву — приторно-сладкую, отравленную.

Вся моя боль от этой предательской роли наследника, тихо-тихо подумал Данила Сделал паузу, примерился к этой опасной мысли, и, ухватив за скользкий хвостик, решительно вытащил наружу — всю целиком, длинную и гремучую силлогизму:

«Если бы я не стал носить Михайлину родовую тесьму в волосах, притворяясь княжичем Властовским, то… Рута давно была бы моей».

Погода не успела смениться, как Данька вышел обратно к шумному военному лагерю властовских ярыг, вышградских греков и прочих сторонников наследника Зверки. Данька не пошел к роскошному шатру, в котором еще недавно заседал как настоящий самозванец; на одной из боковых троп он сбил с седла какого-то богатого ополченца, взлетел в чужое седло и с непередаваемым наслаждением всадил железные пятки в темный кобылий пах.

— Княжич! Почто обиду чинишь?! — едва не в слезах прокричал, барахтаясь в пыли, сбитый молодой ополченец. — Куда же ты, княжич?!

Безответный витязь Данька, не оборачиваясь, понесся прочь — по склону оврага к реке и дальше, вдоль Вручего ручья, на восток.

«Дубль два, — невесело думал он про себя. — Каширин едет в Калин».

* * *

Часа через два совсем незнакомые места начались: топкие лужки какие-то, мелкие озерца — охотничий рай… Что за племя жило здесь — гатичи ли, стожаричи, а может быть, мохлюты, — Данька не знал: если прямо по курсу намечалась деревенька, он решительно поворачивал правее, огибая обжитые места с южной стороны. Пешеходцы навстречу вообще не попадались — поздно уже, вечереет. Некий одинокий витязь мелькнул светлой точкой на горизонте, и погнался было за Данькой, видимо, с тоски, с призывным задиристым свистом, но Даньке было некогда, и витязь отстал минут через десять — надоело свистеть. Совсем недавно помелькали невдалеке, по правую руку, вечерние костерки землепашцев, зачем-то оставшихся ночевать на поле. Крестьяне выбегали из шалашиков, глядели на неведомого всадника, мелкой звездочкой проблиставшего, как искра, по темнеющему окоему. Показывали руками… должно быть, гадали меж собой, кто-то из наших богатырей-кормильцев к востоку путь держит… К добру ли?

Смеркалось долго, томительно долго. Даньке уже хотелось, чтобы поскорее ночь, чтобы его никто не замечал, не тыкал пальцами, да и скакать ловчее, потому что в полумраке плоховато видны ямины и внезапные подлые пни, о которые может споткнуться не слишком опытная взволнованная лошадка. Впрочем, кобылушка вроде попалась неглупая — сразу поняла, что хозяин крут: может быть, и насмерть загонит. И решила, что спасение теперь — только в хорошей службе, потому старается, голубушка. Даньке понравился характер новой кобылки, однако он не стал утруждать себя придумыванием имени — все равно ее, бедняжки, ненадолго хватит. Уже скоро, завтра пополудни, начнутся дикие поля — а там… если не я загоню, то чужая стрела уж точно ее, голубушку, нагонит. Я-то в железках весь, а она — без доспеха, седло да налобничек…

Когда закат начал плавить холмы у Даньки за спиной, прижигая и мучая их каленым оранжевым солнцем, когда небо впереди Даньки, на востоке, стало чернеть и холодать, покрываясь звездной изморозью, вот тут-то и начались первые непонятки. Странности начались. Данька летел серо-рыжей пустошью, слегка исцарапанной въедливыми овражками, и вдруг невесть откуда потянулся туман. Сперва облачками, потом гуще — и вот уже лошадка скачет по грудь в сером дыму… Скачет и пофыркивает тревожно, дергает головой, а Данька и сам уже осознал с некоторым напряжением: ага, не туман никакой. Дым вонючий…

Дым без огня.

Нет, нехорошо так попахивает дымок, непривычно. Сначала эта муть над землей, а потом начались фокусы. Скачешь себе и вдруг — хоп! слабая оторопь: будто светится что-то в тумане… Точно? Словно костерок малый — а подлетишь ближе: ничего, пусто… вроде гаснет, только туман чуть желтее да светлее кажется, чем вокруг. Хрень некая, гнилушки что ли…

Кобылка-дурочка волноваться стала всерьез. Еще бы… Данька устал оборачиваться от странного чувства — будто сзади, совсем недалеко… будто бежит кто-то следом! Тьфу, пропасть. Низенькое, черное — из тумана только ушки острые торчат. Данька хрюкнул по-недоброму в забрало, остановился обождать преследователя — волк? Не-а, никто не подбегает. Тронулся дальше… вроде ничего, а глянешь украдкой через плечо — нет, ну точно будто собака сзади бежит, метрах в тридцати… И не отстает ведь, сучка, — я быстрей и оно быстрей…

Загляделся Данька через плечо и чуть не обмер, чуть из седла не вывалился когда вдруг — ух! будто из под земли — р-раз! Черно-багровый, железный, огромный, с мечом к небу воздетым — впереди, на холме…

Вражеский танк! Витязь!

Данила дернул узду, кобылка взвилась на дыбки — хлоп! упало на глаза боевое забрало: вот ведь нечисть! Откуда ж ты взялся?! Безумный ратный холодок прошвырнулся по Данькиной спине — опана! влетел в руку боевой цеп — шипастый шарик, недобро погуживая, начал раскручиваться… Привставая на стременах, унимая сдуревшую от страха лошадку, Данька цепко вгляделся в неведомого рыцаря — ох и могуч, зараза… Ну откуда, откуда ты на мою бедную голову?!

Встречный стоял как монумент — недвижно и грозно, только огромный хвост черного жеребца колышется да плотный изрубленный яловец со скрипом поворачивается на башенном шпиле огромного шлема… Медленно, толчками, прояснились в полумраке широченные плечи в шипах и расшивах доспеха, выпирающие массивы согнутых коленей, темно-красный изрубленный щит — диаметром метра два, показалось Даньке… А на багровом фоне — острокрылая птица едва светлеет…

Михайло?!..

Проваливаясь в сонную медлительность, Данька тряхнул головой: наваждение, что ли?.. Но вот перед ним знакомый вороной жеребец будто танцует, и не поймешь, стоит или движется — будто перетекают черные ноги… теперь движется, наплывает боком, и какой-то львиный прогиб бронированной шеи, и полярная ночь в гриве — как лунные змейки бликуют в черной воде… Птица на щите, летучая потка, светлый остроклювый потык! Лица почти не видно… Но Данька ясно разглядел темно-русые волосы, выпущенные из-под остроконечного славянского шлема поверх кольчужной чешуи, поверх черно-синей брони… Ах, вот теперь… рассеянный отсвет заката упал на открытый широкий лоб… светлые грустные глаза… Да, да, да.

— Брат Михайло…

— Не приближайся, брат! — прогудело в ответ, будто колокол тяжкий ударил. — Я не живой.

У Даньки схватилось сердце — пальцы разжались… цеп повалился в траву. Лошадь под ним словно остекленела от дикого подземного ужаса, а вместе с ней онемели, будто исчезли Данькины ноги ниже пояса. Осталось только бешено прыгающее сердце да жаркий дух на губах:

— Брат… Я виноват! Я погубил тебя!

— Меня убил Траян Держатель. И жрец его, Мерлин-чародей. Подлый семаргл Берубой принес тебе обломок меча моего…

— Да, брат…

— Они выкрали мой меч. Траян обломил его силой волшебства. Для того чтобы ты не спешил на выручку, брат.

— Я не спешил… Я не успел. Прости!

— Траян погубил меня, брат. Это его вина. Не твоя.

— Но зачем?! Зачем Траяну, чтобы…

— После моей смерти Берубой становится единственным наследником Властова.

Даньку качнуло в седле — проклятие… Опять этот княжеский трон! Он погубил брата Михайлу, он едва не погубил меня самого…

Ему показалось вдруг, что черный призрак — там, вверху, на холме — задрожал и сделался совсем темным.

— Выполни мою волю, — снова ударил колокол, но уже слабее, с трещиной в голосе. — Мне нужна антавентова стрела. Сделай ее для меня.

Данька вздрогнул, сердце снова трепыхнулось под горлом.

— Брат Михайло, я сделаю! Научи меня, брат! Сделаю все, что ты скажешь!

— Никто не научит тебя, брат. Ты сам изобрел антавентову стрелу. И прописал свою кузнечную тайну на жестяном запястье. Теперь пришло время ковать. Вспомни, как ты был вогником, брат. Делай стрелу.

Призрак медленно, устало опустил руку с мечом — жестяной яловец на шлеме его повернулся со скрипом… Дымный туман от земли плеснул выше, захлестывая черную фигуру почти по пояс… Скоро исчезнет, испугался Данька…

— Брат, я… у меня нет таблицы!

— Верни ее, — жестко ударил горький колокол. — Разыщи любой ценой. Оставь прочие помыслы. Забудь обо всем. Ты не сможешь спать, доколе не вернешь свою тайну. Найдешь ее — и сразу начинай ковать.

— Я найду ее, брат!

— Тебе понадобятся руды и зелья. Придет женщина и принесет то, что повелишь: золото, смолы и щелоки. Ищи таблицу, брат! Мне нужна стрела!

— Зачем тебе, брат?.. — вдруг тихо спросил Данила.

— Твое дело — ковать. Ты должен искупить вину предо мной!

— Я сделаю, брат! — твердо сказал Данька.

— Спеши, — мрачно прогудело в ответ. Черный всадник со скрежетом двинулся, медленно поворачиваясь боком…

— Брат Михайло! Погоди… Ты ведь знаешь, где сейчас Бустя? И Посух с медведями? Они живы? С ними не случилось худого?

— Какой посох, брат? Забудь обо всем. Мне нужна стрела… Спеши, ибо время мое иссякает!

Со слабым скрежетом призрак растворился во мраке сгустившейся ночи. Данька остался один.

* * *

Он повернул лошадку вспять — той же дорогой они возвращались назад. Только теперь бедная постаревшая кобылка везла на себе не могучего гордого властовского наследника, а простого деревенского кузнеца.

Вглядываясь в руины забытой роли, Данька вспоминал свою прежнюю, а нынче вдруг вновь обретенную жизнь. Итак, ты никакой не наследник Зверко и даже не коганый воин Данэил. Ты провинциальный кузнец, гений-самоучка, случайно изобретший безумную антавентову стрелу. Выковавший зашифрованный алгоритм ее изготовления на небольшой жестяной табличке. И собиравшийся ехать в Престол к самому князю Ореполку, чтобы преподнести пред светлы княжески очи рецепт собственного славянского варианта азиатской разрыв-стрелы. Подумать только! Теперь наконец-то мы сможем вооружить наших лучников так, чтобы их стрелы могли проницать толстенную броню восточных рыцарей — угадаев, унгуннов, сарацин, коганых всадников…

Ты хотел продать Ореполку секрет за большую кучу денег. Чтобы выстроить новую кузню, нанять учеников и жить припеваючи. Однако тебя выследили. Те, кто вовсе не заинтересован в появлении антавентовых стрел в славянских тулах. Тебя выследила когань. Коганый резидент в Престоле, хитрый боярин Окула, сумел предотвратить твою поездку к князю, подослав убийц — Смеяну, Одинок-хана и Облак-хана. Бронированные киллеры подожгли твою кузню, но ты спрятался в подвале и выжил, сохранив драгоценную таблицу.

Хе-хе. Теперь ясно, что ты сделал свою самую первую ошибку в тот самый миг, когда помчался вслед за когаными — в селение Косарцы на двор к жирному Жереху. Надо было плюнуть на когань и делать свое дело — ведь таблица еще была при тебе! Молот в руки — и за работу! Надо было собирать материалы и ковать самую первую, экспериментальную антавентову стрелу. Ах, если бы знать пораньше — в самом начале игры, когда ты впервые очутился в подвале сгоревшей кузни…

Ошибку придется исправлять сейчас. Искать потерянную таблицу и волшебные материалы, необходимые для изготовления супероружия. Очевидно, ты потому и не смог выковать свою стрелочку раньше — тебе нужна была помощь князя Ореполка, чтобы добыть материалы. Теперь тебе помогут добрые люди. Придет женщина и принесет все, что нужно для ковки. Что именно? Это ты узнаешь из таблицы. Найди ее и начинай расшифровывать. Память вернется к тебе, ведь это ты сам зашифровал, Данила. Старайся, мучайся, но разгадай — от этого слишком много зависит! Михайло просил…

Итак, он поворотил кобылку. Видимо, в Калине побывать не суждено. Что теперь? Теперь нужно искать эту странную лесную девку, которую он встретил в ночной чаще на пути к Малкову починку.

Но сначала — один-единственный разговор с Рутой. Приехать в лагерь тайно, чтоб не заметили ярыги и Лешка Старцев. Прийти к ней и все рассказать. Не требовать любви, нет. Просто покаяться во лжи. Прости, Рута, я не твой брат. Твой брат — Михайло, и он уже мертв.

И все, сразу прочь. Оставить все, уехать — в новую жизнь, искать таблицу и ковать стрелу. Как просил брат Михайло. Снова стать кузнецом. Так будет правильно. Давай-давай, голубушка, не умирай! Пошевеливайся… Как бы тебя назвать, милая? Придумал. Будешь Ночкой. Отличное имя для темной лошадки простого провинциального кузнеца.

Ободренная Ночка тряхнула ушами и перешла на рысь.

В САМУЮ ПОЛНОЧЬ, ДА В САМУЮ ЧАЩУ

(дневник Мстислава-дровосека)

…Язычество таится еще по всей Европе: сколько еще поклонников идолам, рассыпавшимся в золото и почести!

А. С. Хомяков

Бисер спит, Бисер бдит, Бисер мыслью путь мерит от Вручья ручья до Бялого Езерца.

…Я вышел из душной комариной землянки в глушайшую, беспробудную ночь — бумм! ударился плечом о сонное дерево. Дерево вздрогнуло, шевельнулось и снова отрубилось без задних ног. Я поглядел на зыкинскую округлую лунищу. Круглая дурка жарила так, что хоть загорай. Казалось, на траву пролили очень кипяченое, но стынущее молоко. Загляделся я — и вдруг тихо отдался диву: молочный лунный свет заискрился, как снег…

Ух ты! Вокруг стремительно наступала зимушка. Я вытаращил глаза вниз — опаньки. Сюрприз (от слова «сюр»). Под ногами уже вовсю похрустывали морозистые сугробцы, а на самих ногах откуда-то появились ярко-желтые горные лыжи. Я расслабился: хе-хе, это не белочка. Это просто сон. Зимний сон в летнюю ночь.

Ладно, будем бредить дальше, покладисто решил ваш покорный слуга, и тяжко побрел по лыжне вперед, к стынущему лесу. Лыжи были, как уже замечено, горные — а потому тяжелые. Проваливаясь в белый холод по колено, я двигался небыстро.

Вдруг из лесу вышел тощий медведь в алой бейсболке и сказал «хай». Я придирчиво сощурился: в лунном свете на бейсболке ясно сверкнула надпись «I voted SDI»[36]. «Ну и дурак», — подумалось с горечью. «Отчего же сразу ругаться, барин? — опешил медведь. — Извольте следовать за мной, я провожу-с». А хрен с тобой, кивнул я. Проводи.

Хитрый медведь был без лыж, и я едва поспевал за мохнатым дегенератом в кепке Так шли мы минут десять — мимо запорошенных сосен, через рахитичный ортопедический мостик, навзничь перекинутый поверх незамерзающей речки-вонючки… И вдруг медведь упал. Вздрогнул, вздохнул судорожно — и завалился набок, в сугроб. Видимо, замерз. Кряхтя и пыхая паром, я приблизился. Ухватил рукой мохнатый загривок — зверушка был так себе, нежирный, килограммов сто двадцать от силы. Шкура, конечно, не фонтан — но кидать жалко. Взвалив косолапый трупешник на плечи, я пополз дальше — там, впереди, среди черных деревьев уже показался желтоватый огонек одинокой лесной избухи. (Куда потерялась левая лыжа, не пойму. Ладно, так даже удобней.)

Ой, это не избуха, а тухлый шалашик какой-то. Я прислонил мертвого потапа к косяку, толкнул дверцу плечом… Вау! Пахнет пивом!!! И заулыбался: внутри было весело.

Напоминает остросюжетную тусовку инопланетных отморозков в космобаре из фильма «Звездные Бойни»: первым делом я увидел вдребезги обкуренного рыжего песиголовца в раздолбанном шлемаке с рогами — парень забавно скалил желтые клыки, морща влажный собачий нос в тщетных попытках слизнуть с обвисших усов пивную пену мокрым кровавым языком. Рядом, обрушившись кошачьей ряхой в тарелку с «вискасом», храпел отставной блохастый леший; на соседнем столике полусемаргл и полукот исполняли нежный танец-медляк под музыку композитора Артемьева-Сысоева, а еще дальше — оу, йеа! — томная госсекретарша Адель Монбрайт, облаченная в белые подколенники, голубые чешки и алый купальник чешской женской сборной по художественной гимнастике, исполняла шестовой стриптиз под одобрительные выкрики пьяной толпы, в которой ярким пятном выделялся Люк Скайуокер в модной оранжевой куртке дорожного рабочего, страшных пилотских очках и русской противодымной маске образца 1910 года. Пьяного джидая поддерживал за талию чопорный и гордый остов в солнцезащитном пластиковом козырьке желтого цвета, с пулеметными лентами поверх пустой грудной клетки (под ключицей, я заметил, мутно поблескивала бляха: «Батальон № 5 Особой Дивизии Клац-Фафнира, ветеран Хрум»).

«Парад уродов», — доброжелательно вздохнул я, созерцая все это безобразие с целью отыскать местечко у жарко пылающих медных крантиков с розливным «Опорьевским». И вдруг улыбка моя выцвела: в центре праздничного стола, на почетнейшем месте я увидел бледную изможденную красавицу в глухом черно-красном платье испанской инфанты с платиновой цепью на тонкой талии и снежным жабо на тонкой шее — мертвенно-бледное лицо, латунные локоны завиты у виска, золоченое пенсне защиплено на веснушчатом носике, строгие бровки и водянисто-зеленые глаза… Метанка сидела на хозяйском месте с огромным электрическим мясоразделочным ножом в правой ручке.

От неожиданности я… икнул. Получилось довольно звучно — порывом ветра задуло керосиновые лампы на столах, кое-где сорвало обои. Сборище смутилось, ряхи поворотились в мою сторону… «МОЕ!!!» — вдруг взревела орава мутантов: ощерились кариесные клыки, бешено затрубили и потянулись ко мне сопливые хоботы… Метанка, оттолкнув золоченую посуду, гневно вскочила на ноги, насупила брови…

И вдруг за моей спиной раздался скрип приоткрывшейся входной дверцы. В ту же секунду жуткий фестиваль клоунов будто застыл на месте: Метанка замерла с вытаращенными глазами, злобный песиголовец окаменел с жадно протянутой когтистой лапой. Сзади повеяло свежестью, я обернулся — ух ты. Клево. Посмотрите-ка вниз, на пол! Через порог в душный вертеп вломился, весело журча и булькая, чистый холодный ручеек. Посыпался с высокого порога вниз, внутрь комнаты — зазвенел, разбегаясь светлыми волнами по грязному заблеванному ковролину.

А через миг на пороге возникла темная фигура. Пухловатый мужик в застиранной черной хламиде, пушистая курчавая грива колеблется вкруг головы, отсвечивая в лунном свете как забавный ореол. Мохнатая окладистая бородища с прожилками серебра. О! Знакомые люди! Здорово, Серун. То есть пардон, извиняюсь. Оговорился:

— Здорово, Белун!

— Здорово и тебе, паря! — быстро кивнул толстяк, резво забегая в окаменевшую комнату — босыми пятками прохлюпал по воде, подскочил ко мне. — Быстрее! Пошли, побежали за мной!

— Ну-ну… обождите, уважаемый Белун! — улыбнулся я. — Снаружи холодно. Предлагаю сперва погреться — вот здесь, подле пивных крантиков.

Диковатый бородач зыркнул карим глазом, дернул за рукав:

— Некогда, паря, некогда! Побежали быстрее, я тебе ужас покажу.

Вот чем заманить решил, наивный. Что я, ужаса не видел? Ладно, надо быть послушным мальчиком. Все-таки добрый доктор Белунчик спас мою жестянку-жизнь, вовремя сорвав серебристую удавку Мокоши… Я благодарно похлопал старика по круглому плечу. Бисер может быть пьян, Бисер может бредить — но Бисер не забывает своих благодетелей.

— Небось опять столбы рубить пойдем? — пытливо улыбнулся я. Думается мне, толстячку вторично понадобилась моя легендарная богатырская сила — топором махать… Ну что, я угадал?

— Угадал, — буркнула бородища. — Давай, паря. Беги за мной следом!

Мы побежали. Снег уже растаял — под ногами снова ласкалась шелковая травушка, приятно так. Что характерно, пробегая по чаще, никаких чудовищ я больше не видел — ни под кустами, ни в темных дуплах… Будто и не сон вовсе, а наяву решил Бисер прошвырнуться легким джоггингом по спящему лесу…

Хоп. Вот и Бялое Езеро впереди замерцало, высветило лунную дорожку — серебром по черному. И толстяк заметно задергался, все чаще оборачивается через плечо, дергает бровью: быстрее да быстрее ему давай. Куда быстрее-то? И так несусь, как трепетный Карл Льюис от доблестных рыцарей Ку-клукс-клана.

Внезапно кудрявый мужик замер как вкопанный.

— Гляди, — скорбно сказал он, тыча пальцем несколько вдаль.

Впереди и чуть сбоку, за лунным озером, чернело нечто чудовищное. Похоже на гигантскую великанскую расческу, упавшую с неба и вонзившуюся в берег сотнею длинных зубцов. Вскоре я понял: это… роща. Внизу — копья голых стволов, а выше — темные кроны сливаются… Будто плоская длинная туча на тонких прямых ножках…

Драть вашу рать! Казалось, что небывалые деревья, похожие на бетонные столбы, вылезают прямо из воды, будто выступают на сушу из мелководья — за рядом ряд, как темные подводные богатыри. Каждая стоеросовая мачта отбрасывала от луны острую хладную тень — древеса росли густо, и пологий берег вовсю напоминал огроменную рояльную клавиатуру: полоски лунного света перемежаются узкими трещинами мрака…

Это ж падубовый лес, догадался я.

— Моя, моя вина… Из-за меня чащоба вымахала, — вдруг жалостно забормотал дядька Белун на бегу, прыгая по хлюпающим кочкам. — До чего ж я ленивый, хоть плачь! Вот меня поставили за берегом следить, злыдни выкорчевывать, чтобы ни одна падла не проросла… А я — эхма! Запустил деляночку, совсем запустил… Глянь, сколько терниев выросло! Целая тайга.

— Слышь, папаша! — Я прибавил прыти, догоняя суетливого дядьку; на бегу дернул за широкий рукав забрызганной рясы. — Я столько не вырублю! Здесь особые механизмы нужны. Желательно, таежный комбайн профессора Маккрекена. Ну или… хоть бензопилу дайте! Иначе тут — на целый год работы!

— А кому нынче легче?! — не оборачиваясь, проорал в ответ сумасшедший дядька. Хопа! — сиганул через канавку, взмахнув руками, как крыльями налету… Плюх! Плюх-плюх! — жесткими пятками в водицу; побежал по бережку озера, поднимая фонтанчики черно-серебристых брызг. Эх, пропади моя жисть! — я прыгнул следом

Минут через двадцать, мокрые и погибающие от болей в селезенке, мы подбежали к окраине страшной рощи. Бр-р… вблизи подлые падубы казались еще кошмарнее: каждый ствол напоминает… гм… типа такой ворох перекрученных железных тросов, каждый из которых сплетен из множества звенящих жил — темных, грязных, маслянистых. Я невольно приостановился, в растерянности покосился на дядьку Белуна. Как же эту хрень рубать? Обычным топором?!

— Простым топориком не сдюжим нынче, — откликнулся толстячок. — Слишком поздно мы подоспели. Покудова они, сучки, молоденькие были, еще кое-как получалось обычной секиркой управляться. А теперь придется по-особому, по-хитрому…

Повертев бородой по сторонам, он отыскал нужное дерево: из бурого, липкого, уже порядком изрубленного ствола торчал внушительный топор с длиннейшей рукоятью — не меньше полутора метров длиной! Доктор Белун подскочил, с усилием выдернул инструмент из волшебной древесины — дзинннььь… Противный такой звук, будто вилку из стиснутых стальных челюстей вытащили.

— Во, ладный топорик. Держи, паря. Твое дерево — четвертое слева, у самой воды, — негромко сказал Белун, протягивая светлую рукоять лесорубного инструмента. — Приступай помаленьку.

— А че я-то? — обиженно изумился я. — Мне одному скучно вкалывать! Ты бы это… помог мне, дядечка?!

— У меня — свое дерьмо имеется, — грустно улыбнулся Белун, махнув рукавом в сторону тоненького, невысокого деревца — голая, полупрозрачная двухметровая палка с гроздьями редких загнутых игл наверху (в лунном свете иголки язвительно поблескивали металлической голубизной).

— Хе, хе, — ядовито усмехнулся я. — Я вижу, ты не глупый мужик. А не боишься пупок надорвать? Так не честно! Почему мне достался толстенький баобаб, а тебе — тощенький бамбук? А давай ты тоже выберешь бревнышко покрупнее?

— Куда мне крупнее… с этим бы сладить! — вздохнул Белун, сокрушенно тряхнув кудрявой гривой.

А че с ним ладить? Я бодро приблизился, на ходу занося топор для страшного удара: щас мы этот дистрофичный саженец мигом перефигачим пополам!

— Погоди-погоди, паря! Не надо! — борода перехватил топорище цепкими смуглыми пальцами. — Бесполезно. Это особая разновидность падубы. Противоударная.

— Дерево-мутант?

— Вроде того. Встречается крайне редко. По-научному обзывается эдак: тщеславка необыкновенная. Такую вот растению — ни топором рубить, ни пилкой пилить нельзя. От каждого удара она, гадина, только крепчает.

— Ты гонишь, дядя, — опешил я. — Как же ее гасить тогда?

— В землю надо загонять, — подмигнул Белун с улыбкой. — Она раньше высокая была, сорок саженей. А теперь вот усохла почти. Осталось совсем немного потрудиться, и будет победа. Долго я ее мучил, почти три года…

— Ой глядите! — Я вытаращил глаза. — Она дергается! Растет! Натурально растет, дядечка!

Металлическая пика с иголками на макушке прямо на глазах вытянулась сантиметров на сорок в высоту. Белун схватился за кудрявую голову:

— Ой, мамки-няньки! И верно ведь полезла! На десять вершков, не меньше…

— Это почему, дяденька?

— А потому, паря, что я тут… расхвастался мальца. Дескать, своими стараниями почти уморил ее, гниду ядовитую. Забыл, что она от похвальбы, как от солнечного света, оживает!

— М-да… — молвил я в легком раздумье. — Я, пожалуй, не буду вам мешать.

— Ступай-ступай, паря. Твоя судьба — четвертая слева, у воды. Руби быстрей, пока желуди не созрели…

Волоча секирку тяжким топорищем по траве, я прибрел к назначенному дереву. Гм. Узнаю подлую пальму. Вот — шрамы от моих вчерашних упражнений… Надо же, как быстро заросли! С прошлого раза ветвистая гадость увеличилась почти втрое. Диаметр ствола — не меньше метра! Я поморщился, припоминая хитрую технологию рубки падубовой древесины. Кажется, с каждым ударом нужно вспоминать имя того человека, которого ты огорчил или обманул. Белун клянется, что на этих-то обидах падуба и разрастается… Что ж, нет ничего проще! В списках обиженных на первейшем почетном месте стояла, разумеется, милочка Метаночка. Все-таки грязно я с ней поступил…

Поплевав в кулаки, ухватил конец деревянной рукояти, размахнулся красиво, как ядреный метатель спортивных ядер, и…

Хрясь! Уйя-а-а-а… Ух, ух, ух, как больно!

Лезвие топора вошло в древесную кору, как в железобетон: проникло на три миллиметра, выгнулось и отскочило. Рукоять подло ударила в ладони, вывернулась… Конечности мои сладко онемели, электрическая боль плеснула по костям в плечи, а сам я от неожиданности упал — бух! Едва не вточился личиком в липкие ядовитые корни, местами вылезавшие из травы.

Нет, так не честно. Я же сильный! Она должна была рухнуть!

Перепуганный бригадир Белун подскочил:

— Ты чего повалился, паря? Жив?!

— Отчасти, — философски хмыкнул я из травы. Покряхтывая, привстал, потирая отбитые ладони. И поинтересовался жалобно:

— Дядечка, а почему она не рубится? Я ведь все правильно сделал. Сначала имя назвал, потом рубанул…

— А покаяться не забыл?

— Это в каком смысле? — насторожился я. Что еще за новости! Про покаяние слышу впервые…

— Видишь ли, паря… — Белун задумчиво запустил пальцы в бороду. — Твоя падуба слишком вымахала, заматерела уже. Теперь недостаточно просто называть имя обиженного человечка. Нужно приложить больше усилий…

— Это что же… фамилию называть надо? — тупо моргая, я почесал затылок. Вы не помните, какая у Метанки фамилия?

— Дело в другом. — Белун качнул гривой. — Просто осознать грех — уже недостаточно. Важно покаяться и исправить грех.

— Ну, давай я покаю, — кивнул я. — Это как делается?

— Не покаю, а покаюсь! — строго поправил бородатый бригадир. — Добрые дела нужны. Ступай к тому, кого обидел. Проси прощения. Исправь злоумысел.

— Кхех. — Я снова почесал репу. — Теперь уж поздно исправлять, дядя. Я ведь это… туда-сюда… Метанку заколдовал. Волшебным волоском нахимичил ее. Превратил в смоляную куколку для поимки Куруяда…

— Метанку? — удивился Белун. — Ту самую Метанку? Лихорадочную девку, что ли?

— В натуре, блин. Ее.

Белун нахмурился. Прошелся взад-вперед, пожевал бороду.

— Гм, — наконец молвил он. — Тяжелый случай. Еще прошелся, пожевал, похмурился. Изрек:

— Присядем.

Мы присели под гадским деревом в мокрую траву. Покумекав минуты три, Белун предложил следующую свежую идею:

— Надо ее… расколдовать.

— Угу, — хмыкнул я. — Заметано. А как?

— Вырвать из плена Кибалы. Спасти от лихомании.

— А как? — снова какнул я. — Как вырвать?

— Короче, слушай, паря. Есть старый дедовский способ. Но опасный.

— Давай, дядечка. Не томи душу.

— Обернешь ее любым пояском в три оборота. Три раза поцелуешь с любовью. Три раза назовешь любое женское имя. Понял?

— И че? — не понял я.

— И выручишь девку из полуденичества. Вернешь ее в человечество. Теперь понял?

Я надолго задумался. Вдруг — бац! Что-то противное, жесткое несильно, но мерзко ударило в плечо, отскочило в траву… Желудь! Железный черный желудь с желтыми крапинками ржавчины. Ух какой забавный… Похож на толстенький потемневший боевой патрон.

— Ну вот, дожили! — грустно сказал Белун. — Злыдни посыпались…

Ух ты! Я даже вздрогнул, когда желудь, полежав несколько секунд, внезапно задергался… Заелозил с противным хрустом, как личинка! И — хоп! — зарылся в землю, уже не видать его!

— Скоро прорастать будут, скоро… — вздохнул Белун.

Я ничего не ответил, но тоже вздохнул. Я думал. Злобные живые желуди сыпались с тихим шорохом, как сухой дождь. Один за другим, потрескивая, зарывались в траву, в землю. Особенно густо они валились с соседней падубы — светло-серой, заросшей рыжим колючим мохом: трава под этим деревом уже вся усеяна, будто гнилыми грушами, крупными личинками размером с электролампочку.

— Это знаешь чья падуба? — вдруг спросил Белун. — Друга твоего. Даньки Каширина.

— Ага, — кивнул я в легком замешательстве. — А… откуда ты знаешь?

— Чего ж тут не знать? — удивился Белун. Вы когда появились у нас… ну… в смысле… когда оттудова прилетели… я вас сразу заметил. Гляжу — что за невидаль у меня на делянке прорастает?! Обычно падубы в один ствол растут, а тут — раздвоенные какие-то, расстроенные, ветки во все стороны, и листья диковинные, пестроцветные… Ну, думаю, не иначе иноземцы к нам пожаловали. Со своими-то с грехами заморскими, забугорскими.

— Какие мы иноземцы! — вздохнул я. — Мы русские.

— Ну, не знаю. — Белун развел руками. — Русские-нерусские, а пять небывалых древес я насчитал. Твоя — рыхлая, приземистая, древесина вязкая, но вонючая. У Даньки — наоборот, будто замерзшие волокна под корой. А у Старцева…

— Погоди, дядя. Почему пять? — вдруг доехала до меня поразительная непонятка. — Нас же… четверо! Я, Данька, Лисей и Стенька!

— А почему ты знаешь? — хитро сощурился Белун. — Небось ты думаешь, в целом мире никто больше про Серебряный Колокол не слыхал, кроме вас? А вдруг еще кто-нибудь успел…

— Что? Что успел?!

— Успел прочитать про колокол и поверить в него?! А, какова мысля?! Прочитал и поверил, бедолажка, а тут вы как раз в колокол и вдарили! Вот она и перелетела сюда, а вы и чухом не чуете!

— ОНА?!! КТО ОНА?!!

— А зачем тебе знать? Может быть, это вообще незнакомая человечка?

— Ты, дядя, не ешь мне последние мозги! — вежливо попросил я. — Кто такая?! Девка?! Пятая по счету?! Из Москвы?!

БАЦ! Опять больно! Гадский злыдень ударил мне прямо в темя! Железный, гад, — и тяжелый!

— А ты как думал? — грустно заметил Белун. — Родные злыдни-то, собственные. С твоей падубы падают. В мозгах до сих пор звенит… О чем я говорил?

— Слышь, дядечка… — поморщился я, припоминая. — Значит, ты говоришь, надо Метанку из полуденичества выручать?

— Вот именно. Первоважнейшая для тебя задачка, паря.

— А я думал — гораздо важнее Чурилу остановить. Вот мы с корешами и старались вовсю, чтобы Чурилка не принес свой волшебный камень…

— Хе. — Белун грустно усмехнулся в бороду. Помолчал, обняв руками колени. И вдруг как ляпнет: — А Чурила-то… уже давно принес свой камень.

— Чего?! — У меня ажио уши расширились. — Как принес?! УЖЕ?!!

— По-твоему, камень-алатырь — это что?! — пытливо сощурился кудрявый бородач. — Вот ты скажи мне, скажи!

— Ну, это легко! — улыбнулся я. — Камень-алатырь — такая волшебная фенька, которая символизирует одну из важнейших геополитических сил. Белый алатырь — православие. Черный алатырь — восток. Серый алатырь — латинство. Бурый — коганство… Вот и получается типа спортивной игры. Кто первый заложит свой краеугольный кирпич, то и банк сорвет.

— Ну, почти правильно понимаешь, — кивнул Белун. — Алатырь — это значит алтарь. Разноцветные камни-алатыри суть алтари будущих исповеданий…

— Во-во, в натуре. И я о том же брежу.

— Да не совсем ты правильно бредишь, паря, — вдруг строго заметил загорелый пухлый лесоруб. — Вот вы все переживаете, что Чурила несет камень. И Болен Дойчин несет свой камень. И когань несет иной, собственный камень. На самом-то деле все эти камни, хоть и пестрые, суть оттенки одного общего для них цвета — тьмы…

— В смысле? — тупо набычился я. — Понагляднее, пожалуйста, уконкрекайте свою мысль.

— В мире есть только два цвета, паря. Свет и тьма. У света оттенков нету, а у тьмы — великое множество оттенков. Черный, серый, бурый, да хоть малиновый…

— Значит, и малиновый алатырь бывает?

— Все бывает, паря. Может, лет через тысячу и такой появится. Не важно, какой цвет — главное, что не белый… И коганая, и поганая, и ледяная броня из одной руды сварена, братец ты мой. На одном огне кована… Поверь моему опыту.

— Это слишком сложно, папаша. Ты не уклоняйся от темы, — предложил я. — Итак, имеются три вражеских камня-алатыря…

— Добро, слушай. Враги несут свои алатыри, эту данность и ты, и друзья твои хорошо затвердили. А вы не задавались вопросом: куда они несут свои камни?

— Ну… на Русь, ясный пепел.

— Правильно, — вздохнул Белун. — Вот теперь скажи: то, что ты сейчас видишь вокруг… разве это настоящая Русь? Ага… Да если хочешь знать, пространство твоей души куда более ценно и бытийственно, чем эта полянка, и тот дальний лес, и озеро… Наши с тобой души, да Алешкина душа, да Данькина, да Стенькина, ну еще душа девочки одной — вот и вся настоящая Русь, которая здесь имеется, на этой былинной земле. А остальное — игры, легенды, ожившая пыль да выдумки-изумления… И камень несут — поймите наконец! — не на эту поляну, не в город Властов. А в наши с тобой души. Вот куда идет Чурила.

С тихим шорохом падают желуди.

— А если я Метанку выручу, падуба упадет? — спросил я.

— Нет, — ответил Белун. — Это только половина дела будет.

— Ни фига ж себе! — Я даже присвистнул. — Чего ж еще надо-то?!

— Что, забыл ты князя Всеволода? — негромко поинтересовался бригадир. — Ага, ежишься…

Ну, поежился я, и что теперь? Нельзя, что ли? Зябко тут, в мокрой траве.

— Ты ведь завет князя Всеволода не выполнил, — продолжил Белун. — Твой князь просил найти его детей. Воля умирающего — дело серьезное, паря. Тем более что это был не просто умирающий, а твой начальник, князь законный.

— Ой блин… — вздохнул я. — Ты прав, папаша. Я совсем забыл! Но это не проблема, я их найду быстро! Как две палки об асфальт. Мне Стенька все рассказал, через Псаню… Дети Всеволода — это, значит, девка Рута плюс пацаны: Поток, Зверко, Берубой. Плюс незаконнорожденный Чурила от Плены Кибалы…

— Погоди, паря! — довольно жестко оборвал бородатый папаша. — Сколько же сынов получается?

— Четыре.

— А князь тебе скольких сыновей назвал?

— Двоих…

— И что? Кому ты больше веришь — молве людской или отцу, при смерти пребывающему? Вот и думай, кто из четырех парней — настоящий.

Я сглотнул, потупился. Тьфу, озноб шибает от этой влажности. А тут еще злыдень-дождь не утихает.

— Я думаю так, папаша: все просто. Всеволод перед смертью подарил мне клочок опоясти — как образец фамильной вышивки. Вот… Такую же бечевку я своими глазами видел у трех человек: у Руты, у Берубоя, у Даньки. Я подозреваю, что у Даньки эта бечевка — от мертвого Потыка. Небось, с трупа снял, на память…

— Нет, Поток не мертв, — вдруг отчетливо сказал Белун. — Он жив, хотя при смерти. Вон его падуба растет…

Толстяк махнул рукавом рясы вбок — туда, где меж двух гигантов виднелось чахлое поникшее деревце.

— А почему у Потыка такое маленькое? — завистливо поинтересовался я, изгрызая ноготь.

— Михайла сейчас много страдает, — спокойно ответил Белун. — Вот и падуба его чахнет. Даже злыдней не видать на ветках.

— Ну ладно, — кивнул я. — Итак, Потык еще жив. Однако тесьма его родовая — у Даньки Каширина. Получается, что настоящие сыновья князя Всеволода — Берубой и Потык. Стало быть, настоящее имя Берубоя — Зверко. Правильно?

— А вот и нет. Такая же тесемочка есть еще у одного человека.

— Не-е, — улыбнулся я, прищурился с видом эксперта. — Не может такого быть. Нянька Матоха разрезала княжеский кушак на три части! Значит, обрезков должно быть только три.

— Заходила ко мне старуха Матоха, — немного помолчав, сказал Белун. — Недавно заходила. Перед смертью пришла падубу свою рубить.

— Да ну?!

— Срубила. И велела передать тебе кое-что. Грех у нее был за сердцем. Когда престольцы Властовскую крепость осадили и князь Властовский ей вручил свой кушак, она ведь схитрила… У ней в то время собственный родимый внучек был, малолеточка. Суматошкой звали… Вот нянька и прельстилась: кушачок княжий не на три, а на четыре кусочка разрезала. Решила себе: пусть о моем малюточке добрые люди позаботятся как о княжеском сыне… Все равно мне с ним теперь уж никогда не свидеться…

Я молчал, слушая и моргая. Вот ведь хитропопая бабская яга! И как теперь узнать, кто из трех парней фальшивый наследник?

— Так и получилось, что тесемка у четверых людей имеется, — резюмировал Белун. Первая — у Руты. Вторая — у Берубоя. Третья — у Михаилы Потыка…

— А четвертая?

— Есть такой великий воин… Бывший семаргл Траяна Держателя. Мечитуром звать.

Я вздрогнул, хотел спросить… Но вдруг — совсем поблизости — как затрещит! Земля подо мной раскачисто задрожала, озеро за спиной Белуна вздулось, отшатнулось от берега…

ХРЯССССЬ!!!

Словно кусок неба откололся и рухнул в траву! Будто станция «Альфа» свалилась с орбиты! Пламя, молнии, грохот обломков — мощнейшая, чудовищнейшая, древняя падуба вдруг повалилась оземь, сминая и плюща соседние деревья, взрывая землю обнажившимися тросами кореньев — на добрых полгектара в округе!

Белун, вскочил — побледнел…

Широко раззявленными очами я созерцал поверженного гиганта — вот так падолба! Она была… в натуре большая. Едва ли не ширше, огромнее прочих, а теперь вот лежит, будто взрывом повалена — аж дымится! — мертвыми ветвями в воду Вялого Езера…

— Ну вот, — тихо сказал Белун. — Слава Провидению, старик успел…

— Какой старик? Чья эта падуба? — Я тихо дернул бригадира за подол истрепанной рясы.

— О, это великая падуба царя Леванида, — отозвался Белун.

— А, знаю его, знаю! Дедушка Георгич! Мы с ним кахетинское вместе допивали! А почему упала?

— Царь Леванид только что искупил свои застарелые грехи, — ответил неожиданно светлый голос Белуна. — Вот и падуба рухнула.

— Ух ты! — поразился я. — Везет Леваниду. А как искупил-то?

— Зиждитель принял бой. Он вел свои камнеметы на северо-восток, навстречу Чуриле. Неведомые враги уготовили алыберам засаду. Разномастные завороженные латники, волшебники-кудесники, умеющие запускать огненные шары… Старый царь обнажил свой меч и вышел в последний свой натиск. Его взяли в плен израненным. Враги предложили Зиждителю жизнь — если он поклонится их кумиру, языческой ведьме Кибале. Царь Леванид предпочел мученическую смерть.

— Поэтому упала Леванидова падуба? — помолчав, спросил я.

— Да. М-да… Одним старцем стало меньше.

— Слышь, папаша, мне как-то… не по себе. Живот мутит. Кажется, температура. Я, пожалуй, буду просыпаться, ладно?

— Как хочешь, паря.

— Извини, папаш. Мы еще поговорим потом. Я обязательно вернусь. А сейчас пора просыпаться. Мне страшно, хочу проснуться.

— Валяй.

С ЧЕТВЕРГА НА ПЯТНИЦУ

Скоро, поспешно, почти торопливо, перепрыгивая корни, камни и мелкие ручейки, я шагал, почти бежал в свой командный пункт. Крошечная землянка, вырытая в глиноземе и прикрытая десятью слоями разномастной магической защиты. Вот наша база.

Ах как удобно без железных лат! Полчаса назад я затянулся, зашнуровался в новенький облегченный доспех из искусно выделанной свиной кожи с редкими стальными пластинками — Стенька прислал из Татрани специально для сегодняшнего дела. Тройная кожаная броня — судя по клеймам, ледянская работа. Наконец-то руки в локтях можно разогнуть полностью, до конца (сочленения греческого доспеха этого не позволяют). И между лопатками больше не ломит от тяжести чешуйчатого базиликанского панциря…

Восхитительная вольность в теле — каждый шаг, как разбег для прыжка…

А еще я снял эту тяжкую цепь. Нет, не по собственной воле, разумеется. Просто… после странного и неприятного бегства Данилы возник вопрос: кто будет исполнять ключевую роль так называемой няньки? Надо ведь кому-то сидеть в землянке и отслеживать по мониторам боевые действия наших активных агентов… Кто вместо Данилы способен взять на себя руководство нашей операцией? Я согласился после некоторого колебания. Не Руте же это поручить, в самом деле!

Однако едва вошел в землянку, как вдруг: искры, грохот, едкий дым! Моя цепь едва не зашипела от злости: столько языческой магии вокруг! Склянки с образцами крови для мониторинга здоровья оперантов! Волшебные блюдца удаленного наблюдения с наливными яблочками, вымоченными в слюне алконоста! Спящий медиум Язвень, опоенный наркотическим зельем! Как известно, златая цепь болезненно реагирует на подобные явления… Поэтому она стала «выключать» колдовские предметы один за другим! Содержимое пробирок вспенилось, магические блюдца потемнели и начали потрескивать, а одно и вовсе перегорело — чудом не взорвалось! Я поспешно выскочил из землянки…

Перепуганный Стенька тут же вызвал меня на связь через вилу Феклушу (кажется, ее настоящее имя Сауза?) и поспешно объяснил: золотую цепь надо снимать. На время, конечно же. Стенька выдвинул два аргумента. Во-первых, присутствие столь редкого и знаменитого греческого артефакта будет немедленно выявлено всеми вражескими наблюдателями. Моя цепь, как пояснил любезный Степан-Траян, представляет собой мощнейший источник очищающей силы, которая выжигает вообще любое колдовство (пусть не на километры в округе, как императорские Стати, а всего-то в радиусе нескольких шагов — но этого тоже немало). Учитывая, что наша землянка оборудована всего в десяти верстах от оперативного квадрата «Трещатов холм», существует приблизительно 95-процентная вероятность того, что Куруяд заметит подозрительно светлое пятнышко на своей ментальной карте местности И насторожится…

Во-вторых, физическое присутствие золотой цепи в землянке с колбами и блюдцами создает мощнейшие помехи для ментальной связи и наблюдения за физическим состоянием наших агентов. Мониторинг по цвету крови — очень сложный метод, предполагающий одновременное протекание хитрых магических процессов. Артефакт перехожего калики глушит все эти тончайшие флюиды практически мгновенно.

Так мне пришлось снять цепь — впервые с начала игры. Некоторое время я раздумывал, кому бы отдать ее на сохранение — ведь это самая большая драгоценность в невеликой пока сокровищнице князя Геурона. Цепь не раз предупреждала об опасности, она была со мной в самые тяжелые мгновения испытаний и душевных кризисов. Кроме всего прочего, эти золотые звенья — элементарный символ моей легитимности. Неопровержимое и веское доказательство того, что именно я — Алексиос Геурон, племянник последнего базилевса. Пожалуй, еще вчера я бы, не раздумывая, доверил реликвию десятнику Неро… Но сегодня я выбрал… девушку Руту.

Милая барышня чуть не умерла от счастья. Кажется, поначалу рыженькая княжна просто остолбенела, временно утратив дар речи. Выждав момент, я без свидетелей передал ей костяную, хитрой нережской работы шкатулку, замкнутую на три ключа, и попросил беречь. Рута вспыхнула, мгновенно уронила на резную крышечку пару светлых счастливых слезинок и пролепетала в шутку: «Что это, премиленький князь? Мой ли здесь свадебный подарок?» «Именно так, любезная княжна», — пошутил и я в ответ.

Пожалуй, забавная барышня в доспехе — идеальный хранитель реликвии. Из всех потенциальных оперантов, умеющих эффективно сражаться с дивами и железными воронами, только Руту не допустили к участию в операции. На этом категорически настоял Каширин, и даже после его таинственного бегства я не склонен нарушать железный завет наследника Зверки, озвученный неоднократно, твердо и с особенным мерцанием в желтых глазах. Итак, княжна Рутения Властовская будет находиться довольно далеко от места действия — в комфортабельном Бисеровском бункере у Холмистой Плешины. Вот пусть сидит там, кушает яблочки и хранит мою шкатулку. Чудесно замыслено: во-первых, девушка вызовет меньше подозрений. В случае, если вдруг нападут враги, ей будет легче исчезнуть — мало кто догадается, что премудрый князь Геурон доверил свою цепь глупенькой рыжеволосой резвушке. Во-вторых, Рута действительно не слишком умна — и потому уж точно не злоупотребит моим доверием, не додумается вскрыть шкатулку. Наконец, в-третьих. Рута — не просто изящная юная леди, но — довольно искусный воин. Кажется, она блестяще владеет кинжалами, метко разит из арбалета, быстро бегает, ловко прыгает и сражается в ближнем бою, прекрасно управляется с лошадью…

Конечно, я изрядно посомневался, прежде чем расстаться со златой цепью. Все-таки она — могущественный оберег, индивидуальное средство защиты от вражеской ворожбы, а кроме того — чуткий индикатор агрессии извне… Когда цепь на груди, мне как-то… теплее, что ли. Однако, с другой стороны, последнее время она уж очень отяжелела, будто налилась дополнительным весом! Даже странно: теперь нужно много усилий, чтобы не сутулиться под грузом драгоценных звеньев. Когда я снял ее — ах какая волшебная легкость… Будто прояснилась голова! И хочется скорее за дело, чтобы началась наконец наша операция по захвату Куруяда. Мое детище, мой первый тактический эксперимент… Как-то все сложится?

Скоро, скоро начнется! Уже вечереет! Я бежал по тропинке к землянке, наспех вырытой в склоне лесного овражка — верстах в десяти на юго-запад от оперативного квадрата… Всего-то в десяти верстах отсюда тяжко висят, вцепившись в ветки на верхушках сосен, неподвижные злобные дивы… Такие же мерзкие твари дремлют под гипнозом в огромных пнях, дожидаясь своего часа, чтобы пробудиться, как мина замедленного действия… Томятся в запечатанных ящиках волшебные осы и цикады. Холодно-льдистое, в мелких росинках конденсата, таится в траве волшебное Горносталево кольцо. Зреет, втуне вызревает большая Куруядова диверсия… Но — ничего. Мы тоже подготовились к празднику Купалы. И наши полозы уже зарылись в землю и терпят, выжидают сигнала. И птицебой с акустиком затаились в своих гнездах. И ярые рубцы-берсерки, наевшись мухоморной каши, дергаются как псы на цепях и воют, просятся в бой… И великий связист, специалист по тенетам по имени Язвень, глухо бредит, завернувшись в одеяла, — настраивается на волны других оперантов, прислушивается к голосам, позванивающим в голове…

— О! Бубёнть! Амператор Леха ихней персоной!

Бисер. Это Бисер. Радостный и казуально пьяный, с красными глазами, выскочил из малинова куста на тропинку — наперерез! Растопырил руки:

— Дай любовно заломать т-тебя в объятиях, разлюбезное дитя! Дай облобызать твою лысую плешь! — загудел безумный Мстиславушка. И тут же сообщил гордо: — А я уже-е… Уже успел! Набубенился, т-то есть — в аут налимонился. И пречудно себя ощущаю!

Как некстати. Надо спешить к пробиркам и блюдечкам, а тут… Улыбаясь, я попытался с ходу обогнуть Бисера — не мешай, приятель. Ведь ты отказался лично принимать участие в операции… Буркнул, что, мол, уже сделал свое дело — Метанку волшебным волосом обмотал, превратил в приманку для Куруяда… «Больше», дескать, «перцем о палец не ударю» (я прошу прощения, это цитата). Надо же, как он нынче развеселился, а еще недавно сидел наш Мстиславушка мрачнее снежной тучи…

— Пыри-чудно ас-чус-чаю! — настойчиво запыхтел Бисер, пытаясь обнять меня ладонями за уши. — Дай причмокну в лобешник.

— Извини, Слава, я спешу, — пробормотал я, пытаясь обогнуть Бисера, как напрочь распахнутый комод. — Надо начинать операцию…

— Какая?! Какая еще упыряция?! — недовольно взревел Бисер, с неожиданной ловкостью изгибаясь и ухватывая сзади за оружный ремень. — Детям в-вашу оперяцию-триперяцию, советским детям под хвост! Все ж отменилось!

— Ничего не отменялось. С чего ты взял. Отпусти ремень, сделай одолжение.

— Я т-тебе говорю, отменилось! Чик-чирик, похерилась ваша секретная упыряция. — Он сделал неприличный жест пальцами, ушами и носом. — А иначе п-почему я напузы-рился, как ты думаешь? А нап-пузырился я на р-радостях, во-от.

— Отпусти, Мстислав. Задерживаешь…

— Шоу маст пис оф![37] — заревел, настаивая, пьяный Бисер и принялся дергать за ремень. — Слышь, амператор, слышь меня?! Данька в-ведь убег?! Убег. А на ф-фига ж нам теперь операция, если Данька убег?! Мы чичаз Метанку хоп, и что? И хто на ней женицца будет, если Данька убег?

Я повернулся резко. Бисер даже пояс выпустил из пальцев — от неожиданности.

— Данька вернется, — четко сказал я. — Я тебе обещаю.

— Ни-ни, так не ч-честно! — вдруг захныкал Бисер. — Убежал так убежал! Все, тема зак-крыта! Я уже за это выпил! Я уже похерился, а операция нахерачи… В смысле, наоборот: операция похерилась, а я… Н-ну, в общем, ты понял. И нич-чего, дружище, переделать уже нельзя. Низя-а…

— Поверь мне, Слава. План операции остается без изменений. — Я слегка похлопал рыдающего Бисера по предплечью. — Мы ловим Куруяда на живца. Компрометируем его в глазах народа как похитителя. Это главное.

— Ни-низя-а!.. Так не ч-честно…

— Слушай дальше. Мы выручаем Метанку и ждем возвращения Данилы. А Данила вернется. Поверь мне, Бисер. Он не выдержит, ведь эта операция — наше детище… Каширин не выдержит. Он перебесится и вернется к рассвету. Не позже.

Бисер обиженно вытаращил глаза, распахнул было рот.

— А?..

— Извини, мне должно спешить, — сухо перебил я и оставил пьяного приятеля остекленевать на тропинке в одиночестве.

* * *

Ну вот. Склонившись под низкую притолоку, вошел в землянку. Ух, жарко и светло как днем! — добрая сотня лучинок пылает, потрескивая, в длинных кованых штативах. Ага, меня уж поджидают. У дверей — охрана (пара верных катафрактов и два «боевых жаба» из бисеровского окружения — жуткие, в цепях и бирюльках, с пятнами идиотского камуфляжа на физиономиях). Справа, в углу, в мягкой кудели из дюжины шерстяных одеял грезит бледный спящий Язвень — наш связист. Рядом, поджав ножки и дергая бровью во сне, молодой и перспективный ученик по имени Мяу (отважный финский подросток попросился на роль младшего тенетника и вскоре заслужил допуск). У противоположной стены, на лавке, как запасные хоккеисты (с такими же безумными глазами и тоже в мокрых рубахах) — отработавшие операнты-предварильщики. Славкин дружинник по имени Гай — добродушный мужик лет пятидесяти, рядом с ним — скуластый бородач Усмех, волжский ярыга. И тот, и другой — звероловы. Час назад вернулись из зоны «альфа», разместив тайники и ловушки. Из соседнего угла — ага, знакомый пылающий взгляд! — десятник Неро вскочил, кланяется:

— Приветствую, высокий князь…

Рядом с ним — девушка в дикой одежде, ватный парик сбился на плечо, рыхлая накладная грудь отстегнута и валяется у ног, на полу.

— Буэнос ночес, о великий коррехидор Лисей! Счастлива вновь видеть ваше изумительное лицо… — Вила Феклуша томно изогнулась в змеиной талии и замерла в дивном прогибе, похлопывая черным бархатом ресниц. Забавное создание. Раньше она почему-то боялась меня, дикарка: едва заметит — недовольно морщит носик и убегает, как от зачумленного. А теперь — надо же, какие искренние звездочки в глазах. Гм. Подозрительное потепление отношений

— Удачного вечера, коррехидор! — улыбается вишневыми блестящими губами. — Задайте перцу этому Куруяду!

И зададим, подумал я без улыбки. Сухо кивнув, шагнул к высокому табурету посреди подземной каморки, залитой трепетным золотом сотни веселых трескучих лучинок. Три ножки зарыты в землю по колено. Если присесть на круглое жесткое седалище, уткнешься носом в стену, сплошь увешанную круглыми экранчиками — волшебными зерцалами (высокотехнологичные подарки Степана Тешилова). Вот оно, мое рабочее место. Капитанский мостик.

Присел. Посидел молча, подождал, пока успокоится прыгающее сердце. Потянул жесткий шнурок, притужил стоячий жесткий ворот ледянского доспеха. Огляделся. Десять волшебных тарелок, под каждой из них — пробирка с кровью агента: совсем мало, всего с наперсток. В скляночки к образцам крови подмешано особое магическое зелье. Теперь по цвету крови можно судить о моральном духе агента, об уровне физических повреждений… Данька успел рассказать мне: если раствор в пробирке желтеет — значит, наш боевик перепуган и вот-вот сбежит с поля брани. Зеленый оттенок может означать одно из двух: либо герой отравлен, либо разъярен, как берсерк. Синева in vitro тревожно сигнализирует о том, что оперант находится под воздействием чуждого маги-поля. Наконец, если кровь постепенно набирает тона вишневого и коричневого — стало быть, агент получает все новые ранения…

Я хрустнул пальцами: из десяти пробирок пока ни одной черной. Пока.

Проведем перекличку.

— Язвень! — Стараясь говорить хладнокровно, я обернулся к спящему связисту. — Начинаем проверку связи. Нянька кличет… ну, скажем… старшего горыныча. Как дела, господа огнеметчики?

— «Как дела огнеметчики», — без выражения повторил Язвень мертвым голосом сонного человека. И через миг выдал столь же монотонно: — «У нас спокойно томимся в укрытии ждем указки».

Я догадался, что это ответ. Отличная связь — мгновенное соединение без помех… Быстро вскинул взгляд на темные блюдечка двух горынычей — первое и второе слева. На гнутых экранчиках мутно зеленели кусты, а в кустах… ага, вижу: невнятные горы темного металла — нелепые шлемы, похожие на чайники, длинные хоботы, пузатые огнеупорные панцири… Все в порядке: горынычи на исходной позиции. Следующая пара зеркал — птицебои.

— Нянька кличет старшего птицебоя. Доложите обстановку.

Язвень помедлил пару секунд, пару раз причмокнул во сне… Потом вяло бормотнул:

— «Небо пока чистое высокий князь».

Я вздрогнул: с волшебного экранца кудрявый греческий юноша по имени Кирилл Мегалос приветливо махал мне мускулистой ручкой в перчатке без пальцев. Как и положено птицебою, он сидел в просторной пивной бочке, закрепленной на верхушке высокого древа… Ага, вот теперь можно отчетливо видеть, как хладно поблескивают стволы счетверенного гвоздемета. Мне докладывали, что Мегалос оказался чрезвычайно талантливым учеником. Очень быстро сообразил, как пользоваться смертоносной машинкой, обнаруженной нами в одном из контейнеров с подарками Степана Тешилова… Кирюша считался одним из самых метких лучников в десятке Неро. Доверяя ему роль старшего птицебоя, я не сомневался ни секунды.

— «Неприятельских воздушных целей не видно о мой высокий князь», — снова промямлил Язвень, передавая очередную реплику Кирюши.

— Безобразие! — фыркнула за спиной Феклуша. — Великий Траян запретил упоминать настоящие имена оперантов в режиме волшебной связи! Это рискованно! Нас могут слышать другие волхвы!

— Нянька приказывает старшему птицебою следить за языком, — произнес я, склоняясь с табурета в сторону спящего Язвеня. — Связь только по позывным! Как поняли?

— «Не понял тебя высокий князь прошу повторить», — бесцветно выдал Язвень.

— Вот олух! — Я поморщился; Феклуша и «боевые жабы» презрительно расхохотались. — Не сметь называть няньку князем!

— «Понял вас хорошо нянька прошу простить исправлюсь», — выдал в ответ Язвень и, кряхтя, перевернулся на другой бок. Жестким коленом задел спящего Мяу под зад; Мяу вздрогнул, поморщился и, не просыпаясь, выпалил:

— «Челенгур-веленгур зачем ты меня закопал? Я верну тебе десять наложниц!»

— Что сие значит? — озадаченно поинтересовался я. Феклуша растерянно пожала смуглыми плечиками:

— Это он, видимо, чужие разговоры подслушивает. На смежных частотах. Довольно редкая способность — оказывается, у вашего мальчика хороший пси-потенциал…

Она привстала с лавки и, осторожно протянув длинную босую ногу, вторично толкнула Мяу под зад. Мальчонка снова дернулся всем телом — очевидно, переключился на другую волну:

— «Милая Ягуся приходи лапуся от любви трясуся…» — негромко, на одной ноте, затараторил юный медиум. — «Прилетай ко мне зазноба поспевает в печке сдоба…»

— Колдуны флиртуют, — вздохнула Текила. Очередной удар стройной ножкой оказался более точным. И эффект превзошел все ожидания:

— «Гугней гугней гугней как меня слышишь ответствуй!» — внезапно сказал Мяу, четко и ясно.

— Ой, — громко сказала Феклуша и вытаращила прекрасные глаза.

— Тихо! — прикрикнул я; все разом смолкли, в ужасе глядя на юного тенетника. А тот, помолчав несколько секунд, сухо кашлянул и произнес:

— «Глупец замолчи прекрати называть мое имя ибо услышать нас возможет некий чужак зови меня „щукой“ как велено».

Еще мгновение — и ответ:

— «Трус ты гугней я всегда говорил это».

Я не выдержал — улыбнулся:

— Это же… ха-ха. Если я правильно понял, это куруядовы ассистенты переругиваются в эфире. Неужели наш милый Мяу… нащупал их волну?

— Редкая удача! — восторженно прошептала Феклуша, вся подбираясь на лавке, как пантера перед прыжком — О чудесный подарок судьбы! Я немедленно сообщу хозяину… Теперь мы сможем перехватывать все переговоры противника! Никто, слышите — никто не должен прикасаться к этому мальчику!

Она вскочила с лавки — тряхнула смоляными волосами:

— Он присосался к сновидениям вражеского связного! Замолчите все! И не двигайтесь! Не вздумайте случайно разбудить юного камарадо

— «Щука кличет упрямого стерха», — снова заговорил Мяу. — «Щука кличет стерха отвечай мне стерх».

Сказав сие, финский паренек почесался во сне, шумно вздохнул… Наконец, выдал ответ «стерха»:

— «Что тебе трусливый гугней оставь меня еще много времени до начала наших забав».

Я удовлетворенно кивнул: «щука» — это младший жрец Гугней, ответственный за северную группу магов-учеников. В задачи его подопечных входит, насколько я помню, уничтожение повозок, на которых с севера приедет Метанка с телохранителями. А собеседник Гугнея — командир южной группы «комсомольцев», младший жрец Азвяк. Он же — «стерх».

— «Ты упорствуешь стерх глупо упорствуешь называя меня по имени посему я вынужден донести наезднику о твоем самоволии ты упорный осел!»

Бедный Мяу ухитрился выпалить эту фразу на одном дыхании — и с видимым наслаждением замолк. Потом снова почесался и слабо улыбнулся во сне. Видимо, в эфире наступила временное затишье — опоенный спящий мальчик мог немного отдохнуть.

— Любопытный диалог, — сказал я. — Интересно, кто такой «наездник»…

— Я думаю, это Куруяд! — быстро сказал Неро. — Или первый помощник его — Браздогон, — откликнулась Феклуша. — Скоро узнаем… Скорее всего через несколько минут у них будет новый сеанс связи.

Отлично. А мы пока продолжим перекличку — я снова повернул лицо к волшебным блюдцам на стене:

— Кто у нас следующий? Почему эти два блюдца совершенно черные?

— Это полозы, о грандиозный коррехидор, — услужливо подсказала вила Фекла. — Они лежат в земле… Поэтому пока нет изображения.

Ясно. Взгляд мой скользнул правее — следующая пара магических тарелочек слабо лучится голубовато-зеленым светом: какие-то светлые пятна видны сквозь колеблющееся кружево водорослей. Прицепившись к зомбированной русалке, длинные обнаженные тела вяло побалтывают ногами в глубине — это Стыря и Шнапс, наши водяные. Дальше по порядку — я удивился — сразу четыре экранчика с совершенно одинаковым изображением. Что-то желто-коричневое, с резкими трепещущими тенями… Постойте. Ведь это интерьер моей землянки! А черный человек с белым лицом — это же я сам…

— Вот блюдечко — мое блюдечко, о колоссальный коррехидор! — Феклуша коснулась пальчиком одного из одинаковых экранов. — А здесь, в колбе, — моя кровь… видишь, какой благородный цвет… Это цвет революционной страсти, цвет ненависти к подлому Чуриле!

Понятно, кивнул я. Четыре монитора отслеживают Феклушу, Неро, Травеня и Усмеха. А следующая тарелка — снова древесные ветки и что-то темное, похоже на огромное птичье гнездо… Так и есть: укрытие нашего слепого акустика, одного из Славкиных приятелей. Наконец, последние два экранчика отображали местоположение так называемых «рубцов» — самых страшных оперантов в нашей бригаде. Вот они, полуголые и озверевшие, бьются и скачут, опутанные до срока заговоренными цепями, и десять Данькиных разбойников едва сдерживают доморощенных берсерков, опоенных мухоморами и уже рвущихся в бой — не важно с кем, главное, насмерть… Глядя на потные блестящие тела атлетов-наркоманов, на эти вздувшиеся жилы, на хлопья пены в бороде старшего рубца Жупелки, бригадира Славкиных «боевых жаб», я поморщился. Все-таки есть что-то отталкивающее в Стенькиных магических технологиях. Что-то чужое, неправильное…

Внезапно заговорил Язвень:

— «Слухач кличет свою няньку слышу весла сверху по речице».

Ну вот, незаметно вздрогнул я, Феклуша за спиной порывисто вздохнула, нервный Неро поджал ноги под лавку, кашлянул дважды и хрипло спросил:

— Начинается, высокий князь?

Кажется, начинается. Через пять минут напряженного ожидания на голубых экранах Стыри и Шнапс возникли черные мутные тени — как тучи по небу, по верху воды двигались темные днища двух ладей. Ага, а если посмотреть на тарелки птицебоев, уже можно видеть светло-серые, мягко раздутые паруса. Ну вот, прибыла первая группа телохранителей Метанки. Если не изменяет память, это десяток Погорельца и десяток Оботура. Сейчас господа дружинники будут готовить местность — прочесывать оба берега перед началом торжественного мероприятия с участием высокородной девицы Метанки Катомовны.

Переводя взгляд с одного монитора на другой, я с любопытством следил за четкими, отработанными действиями Катоминых людей. Черная ладья с желтым стожарским солнышком на парусе пристала к северному берегу — на зеленый шелк под трепетные ивы сошла дюжина крепких молодых людей в железных рубахах и одинаковых шлемах. Неторопливо разошлись в цепь и двинулись вверх по склону холма, изредка перекликаясь, пиная сапогами пеньки, тыкая копьями кочки: так, на всякий случай проверить.

Вторая ладья — серовато-зеленая, со светлым, почти белым парусом без рисунков — клюнула острым носом кусты у южного берега. По дощатому мостику один за другим соскочили десять дружинников в темноватых, не слишком новеньких доспехах.

— Узнаю добрых молодцев! — добродушно прогудел Гай. — Знакомые рожи. Это, детки мои, знаменитый десяток Погорельца. Вы еще в штаны писали, а они уже родную землю от ворогов боронили!

Десяток Погорельца, хмыкнул я. Едва ли не самые старые воины в Катомином гарнизоне: каждому не меньше пятидесяти. Опытные, но не слишком расторопные; вот и привлекают их теперь в основном для ленивых и мирных трудов — для охраны и конвоирования… И сегодня дружинники Погорельца явно не рассчитывали на то, что придется участвовать в настоящих боевых действиях. Честно говоря, кольчужные бородачи работали лениво. Наскоро прочесали сосновый лес (кое-кто даже поглядывал вверх, на верхушки деревьев, но дивов никто не заметил).

Минут через десять старички повернули обратно к ладье. Тоже мне профессионалы! Могли бы хоть пару псов-ищеек прихватить с собой: собакам несложно учуять экзотический и страшный запах дивов, бродивших здесь совсем недавно, а заодно и ящики с насекомыми в земле… Хотя… мне помнится, Куруядовы «комсомольцы» разбрасывали какую-то темную пыль по траве — может быть, это и были зелья, отбивающие собачье чутье? Мы ведь додумались намазать наших полозов волшебной мазью с запахом стылой земли — думаю, противник тоже горазд на подобные хитрости.

Вслед за охранниками с первой ладьи на северный берег спустились рабочие — забегали полуголые парнишки, выгружая на траву доски, какие-то тюки, похожие на свернутые шатры, веревки и бочки, корзины с едой, даже вязанки свежих цветов… Назревает трогательный пикник, сказал бы Бисер. Когда дружинники обоих десятков вернулись к своим ладьям, на ожившем берегу уже выросли дощатые помосты, щедро украшенные цветами и лентами, задымились первые робкие костерки… К солнцу поднялись сморщенные рожицы идольцев, наспех вкопанных у воды и увешанных побрякушками, точно новогодние елки.

— Не заметили… — прошептал Неро, не отрывая взгляд от экранчиков, на которых уже видно, как дружинники забираются обратно на корабли. — Они вообще ничего не заметили, высокий князь! Я видел, как один из них ходил и стучал по пням… Там, в пнях, спят чудовища… но славяне не смогли их обнаружить! Как это возможно?! Опытные, искусные воины…

Я промолчал. За меня ответила Феклуша:

— Не забывайте, мой драгоценный напарник, что Катомины дружинники вовсе не ожидают подвоха. Никто из славян не нападает на девичьи праздники… Это страшное преступление. Охранникам и в голову не придет, что кто-то коварный может затаиться в колодах…

— Посмотрите! Рабочие это… кажись, закончили свое дело! — быстро сказал Гай, протягивая корявый палец в сторону экранов. — Ладьи будут это… Уплывать, кажись.

Действительно, дружинники и мастеровые один за другим вскарабкались на борт. Пузатая ладья с солнышком на парусе отчалила и тихо пошла вниз по течению, на восток. Кормчий второй ладьи, принявшей бородачей Погорельца, почему-то медлил. Дружинники расселись по веслам, снежный парус поймал ветерок — бечева натянулась струной и где-то там, под водой, тяжелый якорь-жернов поволокло по дну… Чего они ждут?

Вскоре я понял, в чем дело. Возникло какое-то движение… и вот снизу, из-под палубы, наверх, к солнечному свету, выползло грязное ржавое чудовище… Я даже мотнул головой: что это такое? Очень похоже на… глубоководный скафандр! Странный, небывалый рыцарь в некрасивом шишковатом шлеме, в черных литых доспехах с рыжей накипью, едва передвигая грохочущие стальные подошвы, вышагнул из темного трюма на палубу… Огромный страшный меч не помещается в ножнах на поясе — золотая рукоять блистает повыше левого плеча. Гибкие железные усы, как антенны, торчат из загривка, из предплечий — зачем? Что это такое?

— Ах… это кречет, — едва слышно выдохнула восхищенная Феклуша.

Ага. Я медленно понимающе кивнул. Она хотела сказать — не кречет, а дружинник дядьки Кречета. Один из десяти знаменитых суперменов элитного властовского спецподразделения. Я слышал, что эти дружинники обучены и вооружены так хорошо, что некоторые наблюдатели склонны считать их почти богатырями. Вот, стало быть, кому Катома доверил охрану своей дочки… Угу. Что ж, посмотрим, как хитроумный Куруяд сладит с этими парнями.

Парней было только трое. Видимо, посадник Дубовая Шапка посчитал, что этого вполне хватит для охраны рядового мероприятия. Действительно, тройка кречетов могла произвести отрезвляющее впечатление на любого потенциального террориста. Черно-зеленые, двухметровые и грузные, они выстроились в ряд вдоль борта — как жуткие дредноуты в линию перед натиском на вражескую эскадру. Каждый доспех — произведение искусства, индивидуальная концепция магической защиты, ни одной одинаковой детали! Особенно поразил меня крайний слева — вот этот, с ужасающей секирой за спиной (широкое лезвие золотистым зеркалом блистает в лучах умирающего заката).

Разом шагнув через борт, скафандры огромными темными гирями обвалились в речную воду. Ладью ощутимо качнуло волной — бледно-зеленая рыхлая пена поплыла по течению, кречеты скрылись в глубине. Кораблик, облегченно воспрянув, быстро обернулся и пошел прочь, туго и напористо всползая вверх по течению. Не на восток, как первая ладья, а в противоположном направлении — я припомнил, что по плану Катомы ладьи со вспомогательными десятками охраны должны Стоять на грузах вне прямой видимости от Трещатова холма, но в некотором отдалении, чуть выше и чуть ниже по течению.

Прошла минута, другая — ладья ушла за лесистый мысок, а кречетов все не видать… Исчезли где-то на речном дне. М-да… Это вам не дешевые «камышовые коты» старухи-Мокоши, вынужденные часами дышать через тростиночку. Здесь технология посложнее — не обошлось, очевидно, без ратного волшебства. Ведь не баллоны там у них с жидким воздухом, в самом деле?

— Неглупый ход, — пробормотал Неро. — Прикрывают холм со стороны реки… Будто чувствуют, что главная опасность грядет от южного берега.

— Это не шестое чувство, а простая логика, Доремидонт, — заметил я. — На северном берегу будет добрая тысяча верноподданных нетрезвых девиц. В случае чего эти барышни могут и растерзать любого террориста. Ясно, что потенциальный неприятель не станет нападать с севера.

— «Слухач кличет няньку слышу грохот толпы с полночной стороны», — внезапно включился Язвень, глухо забормотал сквозь сон: — «Толпа большая идет с песнями голоса слышу девичьи».

— Ну вот, — улыбнулся я. — На сцене появляется хор ликующих нимф.

Начинался праздник.

* * *

Поначалу это почти тишина. Это — как дальние жалобы горлинки, как мягкое курлыканье в горлышках диких кукушек, как стая журавлей вдали:

На улке девки гуляют…

Гуляют горе гуляют…

Меня молоду гукают…

Гукают горе кликают…

Далекая песня приближается: звенящие струи голосов стоят серебрящейся стеной, как летний дождь за ближним лесом и, как большая вода по весне, приближаются с мягким напористым шумом, похожим на грохот прибрежной волны по кашице мокрого гравия, несутся сюда, заставляя сердце сжиматься в сладком предчувствии внезапного, праздничного, теплого ливня…

Зеле-е-о-ные вишни

Ай все девки вышли

Маю маю маю… зе-ле-но!

Душу прихватывает нежно-обещающе, будто весна идет — по-детски раздетая, пухленькая-голенькая, с васильками в волосах… Но почему маю-маю? Откуда весна — май давно позади, в разгаре зелено-цветастые вьюги июня… Но крепче песня, и вскоре понятно, что… нет, не май, дети мои, но — маета, истома, измывающая, издевающе-раздевающая, сладко ломающая сила зеленых вишень, воложных веток — изымающая, вытягивающая силы в медовую лень, в густейшую патоку-негу и теплую люто-злющую силку-любовь…

Ай-лю-ли, лю-ли, купаленка, ох, темная ночка.

Моя дочка, моя дочка, ой, в садочке моя дочка

Рвет цветочки, вьет веночки во садочке моя дочка.

Го-о-ре! Сегодня купалка, назавтра межень…

За-а-втра! Завтра будет дочке горький день…

Откуда берется у них это горе, горе в каждой праздничной песне? Вы послушайте звуки — как они умудряются светиться и торжествовать при такой звенящей немощи в, душе, при такой щемящей грусти в голосе?..

Окарины одноголосые, тупоклювые глиняные птички, знающие только одну ноту, целуются с девками в губы, пищат и щекочут воздух… А вот слышите перелив переборчивый, быстрый — это многоствольные дудочки-кувиклы, у каждой из тростиночек свой звук, и поди разбери, отчего считается позорным для мужчин дудеть на кувиклах… Ясные, как рассвет, звоны пыжаток выпрыгивают из общего пульсирующего гула и писка, как коростели из жаркой травы, но выше и солнечнее взлетают переливчивые жавороночьи жалобы жалейки — бьется и трепещет маленький язычок в деревянных трубках с коровьим рожком внизу… У жалейки шесть крошечных дырочек — вот тоже забавная игрушка: как ни накрывай розовыми пальчиками дырочки, все равно одна отверстой остается и оттуда сипит теплым духом, и пищит призывно… а дуть нужно сильно, не всякий мужик сдюжит, но «на Купалу девки злы», по поговорке «волков задирают»: озверелые, веселые ходят, в одних исподних рубахах, и дуют вовсю — аж волосы приподнимаются, развеваясь от силы, да щеки алеют и долго звенят от вибрации губы.

А вот тоскливый, тянущий, влекущий и какой-то светло-грустный вой козы, похожей на мягкое сердце с тремя трубками-обрубками, торчащими из кожаного меха: движется и дрожит, как живая… У плачущей козы рожек нету, а рожки живут отдельно — два выдолбленных древесных кусочка сложены и претуго обмотаны берестой… если из сухого можжевельника долбить, то рожок подлиннее будет и ной его сумрачнее, как тоска ночная в животе; а маленький березовый визгуночек поет светло-солнечно, играется точно хороводная любовь — чистая, бес поцелуйная, полудетская зазнобочка под сердечком…

— «Слухач кличет няньку слышу колеса от полуночи».

…А вот игруньи на смыках. У мужиков луки крутые, тяжелые, а у девок — нежные, потешные… Лучок — изогнутую веточку с тремя тоненькими струноньками — прижимают вертикально, тетивой наружу, прилаживают промеж грудей, и потому гудение смычка получается таинственное, зазывно-горемычное, будто из самой утробы идет, от сердца, и у каждой гудочницы — свой тон, свой щекот и щебет отголосков… Идут девки в белых рубахах, тащат в руках огромные тяжелые венки, лентами по траве, гудят и заливаются на тысячу солнечных голосов, а вокруг рассыпается густо и понизу — как полчища цикад, как трескот саранчи — ровный шорох трещоток и ложек…

Сегодня купалка, а завтра — межень…

Завтра будет дочке горький день…

Теперь я не только слышу, я вижу их — это белое, теплое белое море. Как пена шипящая, как хлопья черемухи, как рыхлая одурь цветочного мыла по зеленой волне идут, обтекая склоны холма, сотни, сотни стожаровых девок на гулянье, на звездное выданье — белое стадо, свежий снег юности. Тысячи, у каждой на голове веночек, в руке «луч» — факел. Пока незажженный.

— «Старший птицебой кличет няньку вижу вдали четыре крупные повозки шестериками, движутся с севера».

…Растекается белое живое море круговоротами пены, хороводами-кольцами переваливает по склонам медленно-вязко, игрою пятен змеиных завораживает… Не дожидаясь посадниковой дочки, кое-где уж ключами горячими закипает праздник — звездочки желтых костров зажигаются в черной траве, и вскоре весь берег похож на послушное отражение стожаровых горних соцветий. Жирные усатые звезды жмурятся, шевелятся в небе, тонкими струйками разбрызгивают небесную пыльцу на непокрытые светлые головки, на кудрявые волны и тугие проборы, на плечи и груди в нечистых промокших рубахах…

— «Стерх наезднику телеги с пшеницей прибыли можно пускать синичек».

И через пару мгновений в волшебном эфире короткая фраза:

— «Слухач кличет няньку чую железные крылья свистят».

* * *

Девки визжат и прыгают на красные щиты, полными пригоршнями швыряют смятые влажные цветочные головки, закидывая железных улыбающихся телохранителей ромашковым снегом; раздвигая щитами визжащую девичью толпу, Метанкины телохранители медленно, но верно продавливают дорожку в теплом человечьем море — посадникова дочка движется к вершине холма. Теперь ее ясно видно на многих экранах — серебристо-белая тонкая фигурка лучится от сияния жемчуга и крупных алмазов, усыпавших кокошник и плечи, отяготивших уши ласковым звоном…

— «Слухач кличет няньку чую слабый гул».

Стройна и прекрасна посадникова дочка — но видно, как прогибается шейка от тяжести драгоценной поднизи на густо умащенных волосах, как плети повисли ручки, скованные золотом грузных опястий, и пальцы сияют сплошным платиновым блеском перстней; кровавой игрою рубиновых искр охвачены руки, и бедра, и тонкий стан… Половину казны своей любящий Катома нагрузил на доченьку, как на тягловую кобылку.

— «Слухач кличет няньку слышу неясный гул будто воздух сипит из кузнечных мехов».

— Осы сожрали восковую печать, — поспешно прошептала Феклуша — Это воет перцовый туман, вырываясь из сосудов.

Я покосился на спящего Язвеня:

— Нянька кличет птицебоя. Что птички?

— «Птицебой няньке железных воронов пока не вижу».

Снова смотрю на экраны, любуюсь боярской дочкой — она как лунный факел, как сахарная статуэтка в алмазных искорках, окружена двумя периметрами охраны. Внешний периметр — десяток червленых щитов, раздвигающих толпу. Внутренний периметр — непосредственное окружение. Стенька уже сообщил, что это наемники, переодетые в девичье платье (никому из мужчин нельзя прикасаться к Метанке, иначе девки вмиг растерзают обидчика). Вижу двух невысоких женщин, замотанных в белые бахромистые платки: с видимым усилием каждая из них катит перед собой разукрашенную бочку с праздничным медом. Бочки переваливается с трудом, внутри — немалая тяжесть, но замотанные коренастые девушки справляются, и ручки у них какие-то темные, волосатые…

— Литвины, — поясняет Феклуша. — Переодетые наймиты.

Бочки с хмельным пойлом — подарок посадника Катомы — как пара асфальтовых катков медленно поднимаются вверх по склону. Метанка, тихо сияя, плывет следом — ножек не видно под длинными полами одежд, и правда кажется, что боярышня скользит над травой. Следом за Метанкой — в полушаге позади, почти прижимаясь вплотную — гибкая худая девка в темно-сером, жемчужном платье: быстрые, кошачьи движения; толстая черная коса вдоль спины и такие же черные, но почему-то мужские сапоги мелькают из-под подола…

— О, это великий воин! — слышу Феклушин голос. — Злославный наймит из Свирецкого Малограда, удалой тесович Косень. Косень по прозвищу Чика. Говорят, Катома платит ему дюжину гривен подневно!

Нет, не легко придется Куруядовым слугам. Трое кречетов в речной воде, знаменитый Чика Косень, двое молчаливых и ловких литвинов… Плюс десять дружинников внешнего периметра… Плюс еще двадцать крепких мужиков на паре быстролетных ладей, припрятанных неподалеку чуть выше и ниже по течению Вручего ручья…

Всхлипывают и замолкают жалейки, унывают и стихают кувиклы — Метанка уже на вершинке холма. Она поднимает ослепительно-белое личико с темными звездами глаз и что-то говорит. Мне не слышно, я наблюдаю лишь реакцию толпы: белое море расшитых сорочек вмиг начинает шуметь и раскачиваться, неправильными быстрыми кругами волнение расходится от вершины вниз, к подножиям Трещатова горба. Вдруг вспыхивает новая желтая звезда: они поджигают огромное деревянное колесо, обмотанное красно-белыми тряпками, и пускают его, как дымящееся оранжево-черное солнце, под откос. Прожигая гневные борозды в толпе, подпрыгивая к небу и разбрызгивая искры, девичье солнце рушится с берега в воды ручья, плюхает и шипит, вертится, продолжая гореть сверху, как широченный праздничный торт в тысячу свеч; но прежде чем колесо падает в реку, кто-то успевает зажечь факел, и даже три факела, липкий огнь быстро передается всей остальной толпе — и вот меркнущее в сумраке море начинает светиться множеством трепетных искр. Праздник в разгаре.

— «Младший птицебой кличет няньку вижу двух птиц в источном окоеме!» — вдруг жарко выпалил дремлющий Язвень. И забормотал быстро-быстро, сухими губами залепетал: — «Приближаются быстро пока различить не могу что за птицы похожи на орлов!»

— Какие уж там орлы, — невесело усмехнулся я. — И приглядываться нечего: ясно, что гвоздевраны летят. Сейчас начнут ладьи торпедировать, злодеи.

Я протянул руку к земляной полке, вырезанной в стене, едва коснулся пальцами сосуда с любимым малиновым медом… Поднести к губам не успел.

Началось кровавое Куруядово шоу.

В темном вечернем небе внезапно и дико, красиво и страшно расцвел… огненный салют. На волшебных экранах вся эта красота видна с разных точек зрения, в глазах моих зарябило от ярого быстрого блеска пылающих злобных шутих, с бешеным визгом взлетевших в черное славянское небо, как разбуженные китайские драконы — тощие, кроваво-желтые струи ликующего огня.

Ах как синхронно они начали действовать. Шутихи, спящие дивы-колодники и железные вороны сработали практически одновременно. На северном склоне холма девки, истошно визжа, еще валились в траву, закрывая обожженные лица и вытаращенные глаза, уже узревшие оживший ужас в трепетном зареве разбухающих фейерверков, уже разглядевшие черных чудовищ, восставших из-под земли; девки еще разбегались и давили друг друга, вцепляясь судорожно сведенными пальцами в землю, в волосы и подолы мокрых рубах, а на южном склоне вдоль черной воды уже стремительно неслись в полуметре над рябью волны — плоские, черные, с визгом хладного вздоха в зазубренных перьях, с беглыми искрами меж цепких когтей, невидимые во тьме, как грома над водой скользящие раскаты, как электрические скаты, плоские и смертоносные — пара атакующих гвоздевранов.

Когда до черной курносой ладьи с желтым солнышком на парусе оставалась последняя дюжина саженей, пара птиц-истребителей внезапно распалась, ведущий вран остался на прежнем курсе и через секунду с визгом, и треском, и брызгами пламени врубился в левый борт неподвижного кораблика — врубился и тяжко пошел, пошел, глухо грохоча внутри, взламывая дощатые кости, вспарывая и дробя корабельные внутренности; через десять убийственных секунд, растеряв свистящую скорость, затупив лезвия крыл, с помятым клювом и заплывшим багровым глазом, выбился из противоположного борта наружу, на воздух, виляя, потряхиваясь и волоча обломленную стальную лапу, пошел к прибрежным кустам на разворот, на выход. Второй, ведомый, перед самым бортом ладьи, тяжко махнув крылами, взмыл выше — легко, без усилий, мимолетом срезал толстую мачту, на миг скрылся в опавшем пузыре паруса, тут же пробил его и ушел дальше над водой, вверх по течению, навстречу второй, еще живой ладье — серо-зеленой, с бородачами Погорельца на борту.

— До чего изящно работают, негодяи… — прошипела Феклуша. — Над самой волной провели птичек — и пробоину устроили почти у самой ватерлинии, в подлиз волны… Искусный оператор у этих воронов.

— В чем искусство? — я пожал плечами.

— Видите ли, трепетно любимый коррехидор… — Феклуша улыбнулась и закатила глаза. — Железные вороны очень боятся воды. Если чиркнуть крылом по волне — конец. Птица отключается, падает и — все. Камнем уходит во глуби, на дно.

Я уже не слушал, я не мог отвечать — на экране творилось ужасное! Сразу пять голодных гигантов, пять нечистых, пятнистых, ярящихся дивов! Пробудившись, они вылезли из тесных древесных гробов, утробно и жадно завыли — а вокруг столько теплого, юного мяса! Вот они, мохнатые богатыри на кровавом пиршестве: счастливо скалят клыки, лупят себя кулачищами в рыхлые груди… Свистят жадные когти, гудят палицы и — падают, валятся, подламываются тонкие белые фигурки, как нежный снежный цвет под жестокой косой.

— Гады, гады… — скрипит зубами дядюшка Гай. Разволновался, зажимает кулаками глаза. — Девушек, красных девушек в клочья… Не могу смотреть!

Не песни уже, а визг. Дрожащими иглами пульсирует в ушах, впивается в мозг — и вот дружинники внешнего периметра дрогнули, смутились… Строй багряных щитов развернулся, только трое остались прикрывать боярышню Метанку с юга, со стороны реки. А семеро задергались, обнажая мечи; один за другим обернулись щитами и злыми лицами на север. Быстро переглядываясь, щурясь, нервно всматриваются через головы беснующихся в ужасе девок — туда, на вершину холма, на черный горбатый профиль, из-за которого вылетают раскаленные головни огненных шутих, доносятся страшные крики и гогот чудовищ.

— «Щука отвечай наезднику зреют ли зерна?» — негромко шепчет Мяу, подслушивая вражеские переговоры в волховском эфире.

— «Зерна созрели семь полных мешков».

— «Пора молотить…»

И вдруг перебивает резкий торопливый голос Язвеня:

— «Слухач кличет няньку слухач кличет няньку слышу треск да влажное хлюпанье смертные крики и тонущих зовы…»

— Ну вот, — вздохнул я. — Это второй ворон долетел до цели…

Ладья десятника Погорельца с наших блюдец не просматривается — и хорошо. Обидно и горько глядеть, как тонут старые славные бородачи в тяжелых кольчугах.

— Все, дружинники сорвались с места, — невесело крякнул молчаливый Усмех — все это время он сидел неподвижно, вцепившись когтями в бородатый подбородок. — Жаль ребятишек.

Да, Усмех прав. Дружинники поддались на Куруядову провокацию — семеро телохранителей не выдержали. Потихоньку, нервно оглядываясь, тронулись вверх по склону, ловчей прихватывая в железных рукавицах рукояти мечей.

— У них ведь приказ! — простонал за спиною Гай, слезы в глазах блестят. — Держать строй! Не отходить от боярышни…

Я покачал головой: а долго ли стерпишь, когда обезьяны рвут, заламывают юных девчушек — там же сестры, подруги в толпе! Да, хитроумец Куруяд уже, наверное, потирает руки. Один за другим парни срываются в бой навстречу мохнатым гадам, поначалу вроде оглядываются на бегу, как там боярская дочка, а потом — все перестали: в конце концов, ничего страшного, там еще кречеты в воде сидят… Да по великому счету, жизнь боярской дочки не настолько ценна, чтобы стоять столбом, когда заморские нелюди безбоязненно избивают наших девок на нашем же племенном празднике!

…Впрочем, три охранника еще бегают вокруг перепуганной Метанки. Быстро подтащили ее поближе к разукрашенным бочкам, прикрыли щитами, а с другой стороны сгрудились верные «подруги» с волосатыми руками и усатыми лицами под бабьими платками.

— «Щука отвечай наезднику скоро ли будет мука?»

— «Цепы заготовлены,» — отвечает щука-Гугней голосом спящего Мяу. — «Будет хозяину добрый намолот».

Да уж, молотьба распаляется знатная. Семеро пылких телохранителей, темно-серебристыми ледоколами пробиваясь сквозь обезумевшую толпу, расталкивая орущих растрепанных девок, пробиваются вверх по склону и — вот! Достигают клыкастых негодяев, напористо ввязываются в бой! Пятеро монстров против семерых разгневанных дружинников — тут шансы почти равные, бабушка надвое набрехала… Легкими молниями плещут клинки — ребята хорошо начали атаку, улыбаюсь я, но тут… вдруг… вообще непонятные вещи происходят: кто-то из девок в толпе, словно теряя рассудок от ужаса, начинает нападать на своих же, славянских дружинников, со спины! Прыгают, дуры, на плечи, цепляются сзади за ноги…

Откуда у девок кинжалы?

Да такие странные — длинные, тонкие, точно иноземные? И в недоумении оборачивается славянский воин: ах, как жигануло по щеке! Неужто отравлены?!

Ну все, теперь ясно: на первый взгляд, сорочки да косы, однако… Под разметавшимися накладными волосами — хищные черные брови, коричневые носы и аккуратные восточные бородки… Ряженые гады в девичьих сорочках! Со спины атакуют! Берегись ряженых, робята! Берегись…

Минут через пять вся карта оперативного квадрата — самое сладкое воплощение Куруядовых грез. В северной части уже жарко, весело пылают четыре повозки, на которых недавно привезли Метанку с властовскими телохранителями. М-да. Я и проглядел, как «комсомольцы» Гугнея ухитрились подпалить их так удачно и быстро. Празднично горят, буйно — все, по дороге не ускользнуть Метанке.

Южнее, у самой вершины холма — жуткое батальное полотно с кровью и стонами: семеро дружинников зажаты меж дивами и переодетыми «комсомольцами». Плохи дела Катоминых ребят. Вот опять один из дружинников упал, покатился по траве, вниз под откос, нелепо махая железными руками — ударом крюкастой булавы ему снесло шлем, а подскочившая усатая сволочь в длиннополой бабьей рубахе, ловко запрыгнув сзади, вогнала в горло черный стилет…

Дальше на юг страшная суета бегающих девок, крики задавленных и клочья одежды, среди дымящих костров — медовая бочка и визжащая Метанка, прикрываемая напряженными, молчаливыми наемниками в женском платье и троицей растерянных ратников: крутят головами по сторонам, не покажется ли на реке ладейка с подкреплением?

Не покажется. Вон на юго-востоке тихо гибнет распотрошенная черная ладья десятника Оботура, никнет в черную воду желтое солнышко паруса. А выше по течению — на западе — вторая ладья десятника Погорельца, тоже начинает тонуть, захлебываясь и дергаясь, как раненая лошадь на привязи. Еще, конечно, держится на волне (ворон ударил всего-то с минуту назад), но уже вовсю захлестывает черной пенистой зеленью через рваные пробоины… Нос круто пошел вниз, а хвост протараненной ладейки нелепо задирается к небу — обнажается сохнущее днище и безвольное желтоватое кормило болтается в метре над водой. Бегают в слепой суете пожилые дружинники Погорельца — один в спешке срывает доспехи, надеясь доплыть до берега, другой цепляется за вздыбленные борта… Старый десятник, сбросив дедовскую кольчугу, пытается нырнуть-нащупать грузовую веревку — ладья ведь по-прежнему держится на становых грузах и можно бы обрубить грузовые веревки (авось тонущую посудину отнесет к бережку), да не добраться до веревок, они уже под водой! Ныряет упорный дед Погорелец, шумно выныривает и плюется злобно: воздуху не хватает старику, снова и снова поспешно ныряет в черноту, а ладья тяжелеет. Ладья корежится. Проваливается в глубину…

— «Слухач кличет свою няньку чую железные крылья со стороны упадка».

— Как? — не понял я. — Он что-то путает. Железные вороны ушли на север… Почему акустик слышит их на западе?

— Еще один гвоздевран? — простонала Феклуша, тряхнула волосами. — Не может быть. Плескун сказал на допросе, что птиц будет только две…

Значит, Плескуна не поставили в известность о некоторых деталях операции «Купальня», медленно подумал я, уже наблюдая, как на маленьком экране старшего птицебоя Кирилла Мегалоса появилось и движется темное пятнышко, поблескивая лунными искрами на фоне темно-синего неба. Итак, появился еще один, незапланированный ворон… Неприятная новость.

…Ярко пылают повозки за холмом, на зеленом окровавленном склоне скользят и цепляются железными пальцами за траву израненные дружинники, трещат и разваливаются славянские щиты под — ага! Вижу, как черный двухметровый див, роняя темное крошево кишков, тяжело скачет под откос с раззявленной от ужаса пастью, а следом прыгает ловкая лунная тень: взмах меча — и половина обезьяньего черепа, вертясь, отлетает к небу на добрую сажень… Обезглавленное чудище рушится, как темная колонна языческого храма в час землетрясения. Но рано радуется славянский мститель в обагренной кольчуге — змеиный свист аркана оплетает левую руку, рослый гнида в женской рубахе дергает за веревку, и в тот же миг! Проклятие! Когтистая лапа рыжего коренастого дива срывает с головы шлем… Ну, теперь парень недолго продержится, отворачиваюсь я…

Перевожу взгляд на соседние экраны — а здесь уже хорошо видно крупную черную птицу, летящую над водой. Железный ворон несет в когтях что-то крупное, похожее на увесистую широкую рыбину…

— Мешок с пылью студенца, — быстро звучит Феклушин голос.

— «Стерх радует наездника мы готовы к зиме», — одновременно с Феклушей бормочет Мяу. И через мгновение ловит краткий ответ «наездника»:

— «Пусть придет зима».

В ту же секунду железный ворон вспарывает когтями мешок — и белая пыль, похожая на голубоватый лунный мел, дымным столбом просыпается в воду.

— Конец кречетам. — Голос Феклуши почти не дрогнул.

— Врешь! — крикнул дядюшка Гай, грохнул в стену кулачищем и почти завыл от бессилия — Лу-учшие витязи Властова! Лучшие!!! Они не могут… все сразу… Вылезут они, вылезут!

Да, они пытаются выжить. Один за другим, огромные железные шлемы выныривают из застывающей воды — их почти не видно: льдистая пыль мутит и вьюжит над бурлящей водой, а поверхность реки у самого берега уже тонко остекленела… подернулась стынущей рябью… Кречеты бьются, пытаются выбраться к берегу — но секунда за секундой сковывают воду гадким безжизненным холодом! Милая родная река стала вдруг бездушной! Вязкой и цепкой! Возле дна еще волнуется разбуженный ил, перепуганная зеленоватая водица еще не остыла, и ноги свободны, зато плечи мигом схватило! Сцепило черным напористым льдом! Льдины острые трутся и стонут, гудят и крошатся под железными пальцами холодеющих дружинников — доза одоленя чудовищна, целый мешок… Не пожалел Куруяд зелья, чтобы погубить знаменитых кречетов. Такой мешочек не дешевле полутысячи гривен стоит! Можно небольшое войско нанять, с кавалерией даже…

— «Стерх наезднику», — негромко бормочет Мяу в волшебном бреду. — «У нас полна полынья рыбы».

Нет, не выбраться кречетам — вот первый, с краю, уже замер, медленно столбенея, застывшую стальную десницу выставил вперед, левой рукой замахнулся к небу: все, даже гибкие усики не раскачиваются, блестят инеем, насквозь проморожены… Туда, в омут возле коряги, попало особенно много колдовского порошка: кажется, даже доспех вдоль спины лопнул от резкого крутого мороза… А меч, страшный меч, добрый двуручный друг, так и остался за спиной… Никак не чаял великий славянский витязь, что не от меча умрет, не от стрелы и не от яда даже — от лютого холода! В последней своей битве даже клинка обнажить не успел… Ничего. Коли живы будем, завтра расколем льдину, вынем драгоценный меч. Пригодится в хозяйстве.

Голубая молния вспыхнула — кто-то из погибающих титанов выдернул-таки оружие из-за спины: блеск! Золотые и белые искры! — мощнейший удар расколол льдину, на миг выпустил черное стальное бедро из смертельного захвата, но… края сходятся! Едва показалась из-подо льда зеленая жидкая кашица — сразу же стынет, седеет, затягивается холодным воском… Сражаются кречеты — бьются со льдом, как тонущие русские крейсера среди айсбергов. Я поежился: даже здесь, в землянке, будто стало холоднее… А там — кромешный ужас: снежная пыль гудит над водой, вспыхивают в белом тумане розоватые, голубые сполохи двух разящих клинков, река кипит холодом, кверху подлетают искрящие брызги, а вниз уже сыпятся мелкими льдинками, звенят и прыгают по черной прозрачной корке, сковавшей воду у берега. Большая темная льдина, ворочаясь, стоит у самого берега. Не меньше двадцати метров в диаметре… Студенец — могучее зелье.

— «Наездник стерху. Пора валить лес».

И загрохотало на южном берегу.

Сосны падали красиво, тяжко и правильно: темными колючими облаками мятущихся шумных верхушек — за реку, на тот бережок. Сосны заваливались, как мертвые великаны, пораженные неведомым неприятелем в голову, в мозг. Эти сосны росли здесь давно, они многое видели и почти привыкли к человеческим безумствам — битвам и праздникам, крикам и песням… Ибо если ты сосна, ты живешь и не знаешь, когда придет острозубый зверек с топором. Если ты сосна, ты никак не остановишь зверька. Ты понимаешь это, и есть только один способ не сойти с ума: надо смотреть в небо. Старые сосны на берегу Вручего давно привыкли смотреть не вниз, где копошились острозубые зверьки, но вверх. Они заглядывались в небо, и каждая сосна знала: придет и мой час красиво упасть, мягко обрушиться оземь.

Но никто из них не ведал, каким ужасным и противоестественным будет конец. Не ведал, что острозубый зверек явится не с топором, а с грязной колдовской кистью, с отравляющей лаской… Так случилось: смертельная лень растеклась по стволу, а потом что-то нечистое, гадкое всползло по коже наверх, на самую верхушку и вцепилось, как присосавшийся цепкий паразит…

Сосны падали как заговоренные — одновременно, красиво и точно. Все десять дивов приземлились именно, там, где гадам надо. В дюжине шагов от боярышни Метанки.

— «Стерх наезднику мосты наведены, шишки сброшены».

Северный берег вмиг превратился в черно-зеленое буйство переломанных веток, горькой пыли, шумящих иголок и рваной травы: падающими соснами сразу придавило одного из трех дружинников внешнего периметра, второй чудом увернулся, потеряв меч в месиве хвойных обломков, и едва успел отскочить от потного цепкого дива, выпрыгнувшего из темной тучи качающихся умирающих ветвей. Выдернул клинок из ножен раздавленного друга — ха! встретил заморскую обезьяну горячей сталью: разлетелась состриженная шерсть, темные брызги из рассеченного медвежьего плеча! Знай наших.

Но чудовищ слишком много. Один за другим отцепляются от гудящих поверженных сосновых стволов. Разжимаются онемевшие клыки, поднимаются дубины, тяжкие молоты, страшные топоры… Я вижу, как хладнокровно и метко литвин кидает свои кинжалы — раз… два… три! Тщетно. Острые плоские железки отскакивают от жесткой щетины! Литвин вздрагивает, делает круглые глаза и разглядывает ножик в руке — не случилось ли чего? Не затупился ли? Рядом два дива раздирают на части дружинника — уже второй парнишка убит: клинок заклинило в ребрах у чудовища, и палица с крючьями настигла беднягу…

Чика Косень бьется ногами, прыгает и вьется меж неповоротливых обезьян — скинул девичью рубаху и теперь снова похож на нормального злого тесовича: черная короткая кольчужка, темные штанишки, такие же сапожки маленькие. Весь ладный, гибкий — будто танцует; длинная коса по-прежнему мотается за спиной, как у китайского монаха. Но… тоже не все гладко. Запрыгнул было на рыжую ревущую тварь — задушить задумал, что ли? — див отмахнулся жуткой лапой, и Чика отлетел, как матерчатая кукла. Тут же вскочил на ноги, аж через себя прыгнул от боли и злости, крутанулся через голову — и снова в атаку!

— Ох и ловок! — восхищенно выдохнул Гай. — Великий вой, недаром про тесовичей песни складывают.

Смелый, безумный Чика! С лета, часто перебирая ногами, буквально взбежал на рыжую тварь, как на забор двухметровый, заскочил на мохнатые плечи и — раз!

— Есть! — взревел Гай, радостно багровея.

Двумя руками, двумя кинжалами — в оскаленную вонючую голову! И быстренько спрыгнул, оставив кровавые лезвия дрожать в ревущей, но уже мертвой голове. Я хотел порадоваться за Косеня, но… в тот же миг рядом с ним, в двух шагах… Ох… Кажется, дивы надвое разорвали замешкавшегося литвина — какие-то красно-зеленые клочки повалились в траву; и тут же дикий удар молота сломал плечо последнему, третьему дружиннику из периметра… Косень прогнулся, ушел от свистящей булавы, бросил наугад кинжал (засадил в толстое обезьянье бедро) и со всех ног… бросился к Метанке!

Что он хочет? Взвалить ее на спину и бежать?!

Нет! Оттолкнул писклявую девицу, подскочил к пивной огромной бочке с медом… Быстрый удар ногой в днище! Еще! С третьего удара дно проваливается вглубь — я невольно зажмуриваюсь… сейчас ударит волною липкого меда!

И вдруг — золотое, зубастое, злое! Из бочки — в бой! Ратные псы, могучие верткие суки в доспехах! Вот так сюрприз от дядьки Катомы!

Ага… Эдак уже интереснее! Первая же зверюга, дрожа от остервенения, от ненависти к медвежьему грязному запаху, молча, на раздумывая — прыжок! И зубами в морду, в нос и глаза оторопевшему диву! Вторая, торопливо и жадно подскочив — щелк! повисает рядом с подругой, на закушенном дивьем ухе… Третья, четвертая! Наконец, пятая мускулистая тварь бело-золотистой молнией вылетает из бочки — снежный веер распахнутых челюстей! Брызги горячей слюны — и уже вцепилась в горло… Не позавидуешь диву — бьет когтями в собачьи панцири, захлебывается и крутится, но боевые псы висят, жадно сопя и дергая кривыми ногами в воздухе…

Ах как жаль… Одна из ратных сук передержала по месту — уж пора было отцепиться и отскочить, но поздно: второй див, подоспевший на выручку мохнатому сородичу, махнул молотом, вмиг превращая крестец и задние ноги собаки в кровавое месиво расплющенного металла. А другой пес, бело-крапчатый в жарко пылающих золотистых доспехах, оказался умнее: отскочив с комком горячей окровавленной шерсти в пасти, вьется вокруг раненого чудовища, намертво не вцепляется, а досаждает: прыгнет — рванет! — и снова уворачивается. Див свирепеет, неловко вертит оскаленной башкой — ничего вокруг не видит, кроме наглого прыткого пса… А Чике Косеню только того и надобно. В прыжке изогнувшись, мелькнув черными тонкими ногами в воздухе, красиво и точно засаживает диву под ребра пару отравленных кинжалов. И все же…

— Ах! — побледневший Гай вскакивает с лавки…

Приземляется Косень неудачно — меж двух дивов. Два взблеска! От одного топора увернулся… а вторая секира с лета отсекает полусогнутую мускулистую ногу чуть ниже колена. Чика, заходясь в кратком вопле, уходит кувырком назад — уже одноногий, еще опасный. Серая тощая сука в темной латной чешуе поспевает вовремя: вцепляется в занесенную дивью лапищу, выручая Чику от добивающего удара секирой… Раненый тесович перекатывается по дымящейся траве, выхватывает из-за пояса новый кинжал… Но внезапно… жирный див… просто падает навзничь грудью вперед — всей своей тушей на бедного Чику вместе с повисшей на лапе собакой. И Чика уже не успевает отпрыгнуть. Он успевает только вогнать свой последний кинжал в желто-красный дивий глаз и достойно умереть под агонизирующей тушей.

Гай молча встает, поспешно выходит из землянки; Усмех закрывает загорелой ладонью лицо. Ну что ж… Это был великий воин. Успел завалить двоих дивов…

С гибелью Косеня завершается первая фаза кровавого купания. Из троих дружинников внешнего периметра, прикрывавших Метанку со стороны реки, в живых остался только один — со сломанным плечом, без щита, с тяжелым неудобным вражьим топором в левой руке (свой-то меч сломан). Где-то должен быть еще второй литвин — нет, не вижу. Убежал? Получается, что оборону держат только псы! Их осталось четверо, причем четвертый уже ранен, выдернули заднюю ногу… Но бьются собачки, сражаются! — выручает бесстрашный животный задор: цепко прыгают, ловко вьются и — сдерживают, уже десять секунд сдерживают напор семерых дивов!

Впрочем, собачки долго не продержатся. Их съедят минуты через три… Вокруг истошно визжащей Метанки вот-вот не останется ни одного телохранителя. Гм. Неужели никто из Катоминых парней не может прийти на помощь? Что на севере? Там, у вершины холма из семерых охранников внешнего периметра, привлеченных шутихами и дивами-колодниками, осталось только… двое или трое, точно не скажу. Нет, этим господам не прорваться на выручку к Метанке: со всех сторон наседают «комсомольцы»… Эх, вот если бы кречетам сказать свое веское слово, именно сейчас… но кречеты заморожены! Двое из них уже вовсе застыли, белые и хрупкие, как ледяные статуи… Третий пока дергается, бьется в трескучем льду, рыча, обламывая стеклянные иглы-наросты с локтей… Медленная смерть.

М-да. Слишком быстро побеждает Куруяд. Практически без потерь… Я задумался: надо бы пособить Катоме — просто для того, чтобы несколько сократилось число дивов. Иначе моим оперантам нелегко придется, когда наступит их черед охотиться на охотников.

— Нянька кличет акустика, — быстро молвил я, чувствуя как в мозгу уже вызревает, как сладкое предвкушение победы, хлесткая смелая мысль. — Акустик отвечайте, что слышите с запада? Как там ладья Погорельца? Может быть, еще не затонула?

— «Слухач отвечает няньке слышу гул воды крики славян ладья еще держится».

— Отлично, — тихо улыбнулся я. Круто обернулся к Феклуше:

— Сколько у нас студенца? Быстро соображайте, быстро!

— О нежно любимый коррехи…

— Отвечайте, я сказал!!!

— У меня три щепоти, — испуганно заморгала Феклуша. — У господина Язвеня, насколько мне известно, еще полторы щепоти… У камарадо Зверки…

— Проклятие, — оскалился я. — Я спрашиваю, сколько студенца нам прислал Стенька?! Ну!

— В контейнере с Малым Полевым Сбором есть сто унций, коррехидор! — быстро ответила вила, колко блеснув черными глазами. — Это неприкосновенный запас! Если вдруг понадобится для срочной помощи нашим оперантам…

— Закройте рот, — сухо предложил я. — Забудьте про неприкосновенность. Немедленно возьмите весь запас…

— Но коррехидор…

— Тихо. Если применить его на Вручем ручье, каков будет результат?

— Льдина диаметром двадцать метров, — сухо ответила девушка. — Точнее… около пятнадцати. Вода в ручье теплее, чем в обычных реках, коррехидор.

— Берите зелье, — кивнул я. — Мчитесь стрелой к тому месту, где тонут погорельцы. Вы сможете добросить мешок до середины реки?

Феклуша обиженно усмехнулась: да хоть на противоположный берег!

— Разрешите идти, коррехидор?

Что? Она еще здесь? (Я уже успел обернуться обратно к экранам.) Бросил через плечо:

— Да. И возвращайтесь немедля.

Хлопнула дверь… Я задумался: лично мне хватило бы пяти минут добежать до нужного места на берегу. Феклуше достаточно двух с половиной. Скорость течения — не менее трех километров в час. Значит, еще за три минуты льдина с вмороженной ладьей сплавится до того места, где дивы доедают собачатину. У бронированных псов есть пять с половиной минут до прихода подкрепления… Если, конечно, хватит студенца и льдина окажется достаточно большой, чтобы выдержать легкое судно…

Ааайизао-о! Страва-ана… стрежень!

На-па-ра! Сто… Рррречнойва лны!

Я вздрогнул — снаружи в землянку донеслись странные диковатые звуки неведомой песни на чуждом языке… Песню орали низким бархатистым икающим басом:

Ааайвы! Плы! Ва-а! Лирас-спис-ны! Е!

Доримедонт Неро вскочил с лавки, тревожно покосился на входную дверь. Что если… Куруядовы дивы приближаются, выкрикивая слова воинственного гимна! Неужели Куруяд обнаружил мой командный пункт? И послал своих громил?

Стень кира! зина! княж… ны!

Чудовищный рычащий голос приближается, с волнением осознал я. Краем глаза поймал неуловимое, неторопливое движение руки Усмеха — хладнокровный ярыга положил ладонь на рукоять топора, зажатого меж колен. Неро выразительно глянул на меня — что это? Атака чудовищ? Будем биться, высокий князь?

На! Пере! Днейстень! Каразин!

Стень кара! Зиннавта! Рой!

Да уж… на эльфийский язык ничуть не похоже, подумал я, ощущая неприятный холодок за воротом кожаного доспеха.

Инна третьей сно варазин!

На четвертой тоже он!

При всей необычности песня вдруг показалась удивительно знакомой…

И на пятой Стенька Разин,

Стенька Разин на шестой,

На седьмой все тот же Разин,

А затем и на восьмой

Небывалая, чудовищная картина медленно вставала пред мысленным взором: одна за другой из-за острова на стрежень наплывали прекрасные персиянки, причем княжны. И на каждой, практически на каждой трудился неутомимый волжский разбойник… Пьяный голос Бисера (ну кого же еще?) захлебывался и почти рыдал, упиваясь грандиозной эпической картиной:

На девятой — Разин Стенька!

На десятой снова он!

На одиннадцатой — Разин,

Стенька Разин — чемпион!

Песня оборвалась, и послышались сдавленные хлюпанья пополам с радостным бормотанием. Видимо, Бисер поравнялся с переволновавшимся дядюшкой Гаем, минуту назад выскочившим из землянки.

— Не пылачь, Тыравень!

— Как можно, патрон… Я не Травень. Я — Гай… Неужто не признали?

— Нич-чего страшного, милый Тыравень! Я ссзз… Я сделаю тебя амператором города-героя Неаполя! — проревел снаружи Славкин голос, и тяжкие неритмичные шаги возобновились.

С волнением я покосился на волшебные блюдца: а там, на берегу ручья, по прежнему кошмар… Вот, снова кровь… Дивы успели сожрать еще одну боевую собаку. Бедная Метанка, кажется, и вовсе лежит без сознания… Положение критическое, а Куруяд медлит. Не хочет перелетать к колечку-«яблочку» до тех пор, пока не будет полностью уничтожена охрана посадниковой дочки… Девица без чувств, дивы атакуют лениво, торопиться им некуда, победа уже трепещет в медленно сжимаемом кулаке…

Сейчас Бисер займет и увидит.

Он протрезвеет мигом.

Он начнет орать! Закричит, что девчонке угрожает смертельная опасность. Что она сойдет с ума. Что он сам сойдет с ума. Бисер потребует пустить в ход наших оперантов! Но — еще рано! Главный вражеский чародей еще не появился на берегу, еще не приклеился к Метанке…

— Усмех! Следить за блюдцами. Если появится Куруяд — немедленно доложить, — негромко скомандовал я, спрыгивая с трехногого капитанского стульчика. И — бросился к входной двери…

Как раз успел! Грудью встретил пьяного Мстиславушку на пороге. Кожаным жестким ледянским доспехом с размаху толкнулся об мягкий живот в расписной рубахе:

— Мстислав! Я как раз тебя искал…

— Уй! Хтойта? О… Ле-е-еха! — Бисер расплылся в слюнявой улыбке; полез целоваться. — Вот ты где спырятлся!

— Пойдем скорее! — быстро пробормотал я, приобнимая Бисера левой рукой и с трудом оттесняя его с порога — прочь, подальше от входа в землянку. — Есть дело. Очень важное. Нужна твоя помощь.

— Леха, др… друг! Я пыришел… узнать, как же там моя девочка. Моя Мы-ик! Ой, пардон-с. Моя Мы-та-ноч-ка. Как она там на пыразднике. Гы… у тебя такие уши, дай дерну! Не, ну дай, а?

— Не надо дергать, Слава! — негромко говорил я, разворачивая тяжелое тело Бисера на сто восемьдесят градусов. — Надо спешить. Ты должен срочно… отправляться в путь. Это важно, Слава.

— Ой, ну ведь я не могу, Лех! — Бисер вдруг уперся как вкопанный, грустно развел руками. — Мне так грустно, ты не пыредставля… Ведь я выпил высю будылку Бер-бен-ди-кулярчика. Жах — и полный аут. Скажи, ведь я тырезв?!

— Абсолютно трезв, Слава, — улыбнулся я. Покосился через плечо на дверь землянки; потом на опечаленного Гая, медленно бредущего прочь среди сосен. — Дружинник! Ко мне, быстро!

Гай вздрогнул, обернул красное лицо. Собрал бороду в кулак, вытер глаза. Тяжко подбежал.

— Слушайте приказ, дружинник. Мстиславу Лыковичу угрожает опасность Немедленно доставьте его в безопасное место. Вы поняли меня? Найдите неподалеку хорошее укрытие и оставайтесь там до рассвета. Не спускайте глаз с Мстислава Лыковича, охраняйте его!

— О! Тыравень к нам пришел. Травень! Ты съел всю закуску! — Бисер строго воззрился на подчиненного, безуспешно пытаясь нахмуриться — А ну… пыйдем. Щас разберемся!

— Да не Травень я! Сызмальства Гаем прозвали!

— Ступайте, ступайте. — Я похлопал Славика по плечу.

— Ах ты не Тыравень?! Мы р-р-разберемся! — бушевал Бисер. — Верни закусь, я все прощу.

Дружинник подхватил нетрезвого босса под мышку и нежно поволок к ближайшему кустарнику. Бисер послушно поплелся, мотая головой и бормоча невнятное. Изредка он наставительно грозил Гаю пальцем.

Я поспешно вернулся в землянку.

— Куруяд не появлялся, — лениво доложил Усмех. — Зато появилось кое-что другое.

Мой взгляд заметался по мониторам — ага! Наткнулся на крупную тень, медленно плывущую по реке — внизу белое, вверху темно-серое… какие-то пятнышки бегают. Да! Это ладья погорельцев! Феклуша успешно застудила воду вокруг корабля, и теперь толстая льдина сплавляется по течению вместе с вмороженным в нее судном. Насколько я могу видеть, дружинники бегают по льду, размахивают мечами… Шесть, семь…

— Девять, — доложил Усмех, освобождая место перед экранами — Десятый был уже в воде. Замерз.

Так, превосходно. Льдина выплывает из-за поворота… и погорельцы сразу начинают шуметь! Заметили дивов. Вот молодцы: додумались растянуть парус — так, чтобы льдину прибило к берегу в нужном месте… Еще немного… Нет, сносит! Неужели пронесет мимо?

Дивы забеспокоились — двое-трое развернулись харями к воде… Ну все, началось. Один за другим бородачи спрыгивают со льда в воду. Тут уж неглубоко. Размахивая клинками, выскакивают на берег — мокрые, злые… Заплясали клинки, вот уже рыкнул ближайший див — ура, первое ранение!

Так-то лучше. А то уже больно красиво выигрывал господин Куруяд. Надеюсь, погорельцы унесут с собой в могилу хотя бы четверых чудовищ…

— «Стерх наезднику у меня гости. Стерх наезднику у меня гости. Ранняя весна! Как поняли меня ранняя весна!»

— «Наездник не понял тебя стерх говори глаже».

— «Восемь сиволапых приплыли собирать шишки. Нужна помощь».

Ага, заволновались! Я не удержался и потер ладони. Через миг Мяу озвучил ответ наездника:

— «Бейтесь сами».

Ха-ха. Очевидно, у господина наездника не осталось резервов! А наши как раз повалили первого дива! Рухнул, как персидский слон под копьями эллинов… Правда, через секунду — первая жертва у погорельцев: удар боевого молота — и неудачливый воин откатился к воде, замер лицом вниз. Ничего-ничего. Мы ломим, рвутся шкуры! — поганые обезьяны теперь зажаты с двух сторон: между только что прибывшими бородачами и двумя псами-латниками, которые по-прежнему охраняют Метанку…

— «Ранняя весна. У нас ранняя весна. Сиволапые наседают. Зову помощь».

— «Замолчи, глупый стерх. Умучал ты меня».

— «Стерх наезднику. Зову помощь. Весна в разгаре».

— «Так и быть. Встречайте синичек».

Я не поверил своим ушам. Что это значит?

Через десять секунд убийственное донесение нашего слепого акустика расставило горячие точки над «i»:

— «Слухач кличет няньку чую рев железных крыл! Чую гвоздевранов великую тучу, не малей дюжины!»

Нет, беззвучно и нервно рассмеялся я. Не может быть. Наваждение, акустик ошибся! Откуда столько железных убийц?! Да здесь… и одного гвоздеврана довольно, чтобы одержать верх в битве… Зачем сразу двенадцать? Перестраховка?!

— Сейчас сойду с ума, — глуховато прозвучал за спиною растерянный женский голос. Феклуша вернулась с боевого задания и теперь в ужасе замерла на пороге. — Невероятно… У Сварога всего-то тринадцать рудных вранов в услужении…

— Неужели… он послал сюда всех?!

— Почему Плескун не сказал… не предупредил нас?!

— Ловушка?! Плескун сокрыл это… Мы не знали про дюжину воронов! — Подчиненные зашумели, в ужасе указывая друг другу на темный, мягко мерцающий экран птицебоя: там, на фоне ночного неба у самого горизонта уже мерзко, угрожающе замерцала летучая россыпь тусклых серебристых блесток — мелких, пока далеких…

А я смотрел на соседнее блюдечко. Смотрел уже несколько мгновений, не отрываясь. Чувствуя, как торжествующе забилось сердце: да, я первый заметил важное изменение в раскладе сил. Вот он, непобедимый славянский воитель! Великого ратника не остановила гнусная магия Куруядовых прихвостней. Он выжил, он выдержал — он вышел на берег с огромной секирой в руках, как оживший динозавр из ледяной глыбы…

— Посмотрите! — вдруг завизжала быстроглазая Феклуша; тоже заметила. — Кречет! Кречет вступает в бой!

Ближайший див среагировал слишком поздно. Он успел только вобрать огромную голову в плечи, дико вздыбить шерсть на затылке и кратко, пронзительно визгнуть — неожиданно высоко, как испуганная обезьянка. Широкое лезвие тяжкой секиры вошло в ржаво-серую тушу мягко и радостно, как в слиток топленого масла. Брызнула черная каша внутренностей; омерзительно треща и медленно распадаясь надвое, чудовище задергалось в высокой траве. Кречет с усилием вытянул лезвие из вонючего трупа, спокойно, размеренно обернулся к следующему. Всего три шага — и можно заносить оружие для нового удара…

Не успел. Внезапно и густо — будто разом ударили жестяные барабаны — с неба посыпались вороненые злобные гады, пучки острейших лезвий! Черные синички долетели, осознал я, наблюдая, как ввысь, в стороны разлетаются алые осколки славянских щитов, отрубленные конечности дружинников Погорельца. Точно черный занозистый ливень обрушился в траву, вмиг делая красным пологий берег, заливая вишневой мутью мелководье. Визжат стальные крылья и серебристым серпантином завиваются дымные трассы в ночном воздухе, искры бьют из-под когтей… Всего несколько мгновений — и восемь дружинников Погорельца перестали существовать. Отработав атаку без единой потери, адские птицы ушли на разворот для новой атаки.

Впрочем… нет, не без потерь! Их только одиннадцать! А двенадцатый… где двенадцатый?! — взгляд скользнул по батарее экранов на стене… Ах вот он. Вижу. Черный и блестящий, игольчатый, как огромный океанский еж, скрежещет, трещит крыльями, агонизирует на лезвии жуткой двуручной секиры. Напоролся, летучий дружок… Как мяч на бейсбольную биту. Покачиваются заиндевелые усики, мигают желтые отсветы под шлемом холоднокровного кречета — витязь протягивает бронированную длань и, осторожно ухватив скрипящий веер черного крыла, стягивает летучую машинку с широчайшего лезвия. Одним меньше.

На несколько частей разваливается бочка, иссеченная ударами железных крыл, и теперь внутри хорошо видно притаившегося литвина (последнего из двух): лоб залит кровью, какие-то проблемы со скальпом. Ничего страшного — нервно улыбается, моргает вытаращенными глазами, пересчитывая оставшиеся метательные ножи. Еще какое-то движение среди бородатых трупов… Ах, это раненый красно-белый пес в золотых доспехах, густо иссеченных продольными блестками искрящихся ссадин, ухватив за блестящий подол, тащит бесчувственное девичье тело к воде. Еще один пес из последних сил помогает: уперся дрожащими лапами и подталкивает Метанку под зад — окровавленной головой в изжеванном шлеме.

Пятеро дивов-воителей довольно ржут, скаля клыки и протягивая толстые пальцы. Потряхиваются жирные животы, стекает кровь по мохнатым бедрам. Позади обезьян неторопливо собираются, осторожно подступают какие-то худые тени в изорванных женских платьях, потемневших от грязи: пять или шесть уцелевших «комсомольцев» Гугнея подступают, улыбаясь и ловко перебрасывая в руках отравленные кинжалы. Медленно, верно сжимается вражье полукольцо вокруг Метанки и последних ее телохранителей — обмороженного Кречета да пары четверолапых слуг…

Кречет стоит себе тихо, поджидая второго налета гвоздевранов. А псы выбиваются из сил, хрипят и кашляют, пытаясь подтащить девицу к воде. Эй, собачки, мы так не договаривались! Рано эвакуировать Метанку — Куруяд еще не появился…

Впрочем… ВОТ ОН!

Видите? Кусочек тьмы сдвинулся в сторону, как плоская дверца подпольного лаза, удобная и хорошо смазанная — без скрипа, без шума, без шороха из пустоты, из ночи, из магии вышагнул старший Чурилин жрец, лунный визирь Муса Кесенджия, в Ледянии известный более как гроссмейстер Рауф Гафо-Гассенди, а у диких славян Залесья получивший весьма неблагозвучное и откровенно неприличное прозвище Куруяд.

Видимо, он решил, что внезапная весна закончилась и Деду Морозу пора прибирать к рукам свою Снегурочку. Возможно, Муса Кесенджия подождал бы еще несколько минут — пока вернутся гвоздевраны и уничтожат последних телохранителей боярышни. Да, пожалуй, он предпочел бы перестраховаться. Но неуместная инициатива ратных псов заставила появиться чуть раньше. Нужно хватать Метанку, пока кабыздохи не оттащили ОБЪЕКТ слишком далеко от перстня лежащего в траве…

Куруяд вышагнул из темноты уверенно и спокойно. Он понимал, что ситуация полностью под контролем. Отмороженный кречет стоит далеко, шагах в тридцати. Боевая собачка изранена и погибнет от одного-единственного заклинания. И тогда Куруяду останется только нагнуться и поднять с земли юное сокровище… Обнять гибкий стан руками… Прошептать заклинание и телепортироваться вместе с Метанкой прочь — на секретную базу чурилистов во Властове.

Куруяду нужно было проделать четыре шага, чтобы нагнать псов, медленно волокущих тело девушки. Куруяд шагал неторопливо, будто под ногами у него была не скользкая окровавленная трава, а малахитовый, натертый благовонными мастиками пол в его собственном кабинете. Куруяд сдержанно улыбался глазами и высоко держал голову — он знал, что черные кудри его, тронутые благородной сединой, красиво развеваются при ходьбе…

Когда Муса Кесенджия занес ногу для четвертого шага, моя рука, заблаговременно начавшая свое движение к большому сияющему блюду из желтого металла, висевшему отдельно от прочих волшебных тарелочек на земляной стене командного пункта, коснулась его мутной золоченой поверхности. Пальцы мои разжались и считывающее устройство прямой кодированной стереосвязи бело-розовым, наливным сгустком сверхъестественной энергии выскользнуло из ладони на вмиг просиявшее донце.

— Нянька кличет Траяна, — прошептал я.

И когда на дне блюда высветилось бледное, взволнованное лицо Стеньки Тешилова с горящими глазами и нервически закушенной губой, я произнес:

— Кидайте свой колун, Держатель.

Совсем недалеко от меня гроссмейстер Куруяд уже загонял в несчастную визжащую боевую собаку ударную дозу тлетворного волшебства. Еще через две секунды пес разжал пасть, выпуская из челюстей Метанкину одежду… Ну вот, спокойно подумал я. Сейчас Куруяд обнимет ее.

Я не волновался, потому что знал, что крылатая ракета Траяна Держателя уже добрые две секунды несется к избранной цели. Уже подлетает к Властову. Ко двору сумасшедшего боярина по прозвищу Лубяная Сабля.

Муса Кесенджия не стал утруждать себя неуместными объятиями. Не поднимая тело девушки из травы, он грациозно прогнулся в черной талии, вытянул длинные худые руки и брезгливо приложил обе ладони к Метанкиному платью — чуть ниже ребер, с обеих сторон.

— Сейчас исчезнет! — выдохнула Феклуша, и на долю секунды мне показалось, что они оба — волшебник и девушка — растворились в черных завертях пустоты.

Нет. Не вышло. Так и замер изящный волшебник с Кохан-ключиком, прилипшим к руке. Даже разогнуться не в силах.

Значит, Стенькина ракета успела вовремя. Телепортационный центр противника уничтожен. Летающий колун срубил Куруядову «Яблоньку» под корень.

* * *

— «Лотос, лотос, это наездник! Лотос, повелитель! Они срубили яблоню!»

— «Стерх зовет наездника! Что случилось?!»

— «Наездник, это щука».

Бедный Мяу! На лбу мальчика выступили капли липкого пота, он бормотал без умолку: в волшебном эфире поднялась страшная чехарда… Куруяд — то бишь «Лотос» (надо было ухитриться изобрести такой псевдоним) — с позеленевшим лицом суетился в траве, пытаясь оторвать руки от Метанки. Девушка, к счастью для нее, еще не пришла в сознание; черный колдун тряс ее, как соломенную куклу, самоцветный венчик свалился с белокурой головки, брызги жемчуга во всю сторону… Пожалуй, взбешенный Муса Кесенджия готов был кинжалом отсечь свои ладони от девичьего тела, если б только мог зубами дотянуться до золоченой рукояти! Я смотрел на этот танец отчаяния с нескрываемым удовольствием.

— Ну вот, господа, — улыбнулся я. — Пришло время и нам позабавиться. Начнем-с!

Белая пешка бьет Е2-Е8, бьет, как скользящий по шахматным клеткам утюг, сметая все на пути своем, насмерть. Жанфудр, мосье Кесенджия, жанфудр. Поэзия атаки! Я знал, что добрую долгожданную атаку можно прописать по стихам, как гремучий сонет:

— «Нянька кличет птицебоя. Пускайте журавлей».

— «Понял тебя, нянька. Журавлики пошли».

Дружные дюжины змеев воздушных, шипя, поднимаются в небо ночное. Из-под земли, из укромных закладок, из дупел и кочек выстреливают, раскрываются в полете, как китайские зонтики, шелестя лентами, взмывают… Вы хотели удивить нас фейерверками, гроссмейстер Муса? Что ж вы притихли? Взгляните теперь и на наши шутихи! Это совсем нестрашное шоу… Пока.

— «Нянька кличет водяных. Действовать разрешаю».

— «Понял хорошо, нянька. Действуем».

Две ловкие незримые тени неслышно встают из черной воды, мокрые, тихие, злые. Поднимают бесшумные жала отравленных длинных гарпунов. Щелк, щелк — с жирным звуком легко пробивается потная туша… Зачем так визжать, обрыдлая подлая тварь?! Ноги немеют, в глазах черно? Не все диву ломать девок-купальщиц — приходит пора самому визжать от ужаса!

— «Нянька кличет горынычей. В бой, господа».

— «Слава наследнику Зверке! Слава князю Лисею! Зададим этим выродкам жару!»

Ух, заревело за лесом! Тяжкие, с грохотом, с кровью и копотью — две грузные туши взмывают к вершинам дерев: сине-алым жутким жаром гудят черные сопла! Ракетные ранцы срывают, кидают обоих горынычей к небу. Черное небо рассекают, распахивают оранжевые протуберанцы — огненнохвостые вторженцы в жаростойких скафандрах от Дойчина Болена с ревом обрушиваются на вражьи головы! И сразу, еще в полете, чихают огнем огнеметы. Желтые брызги, кипучая пыль; как черная копна, вспыхивает мохнатая груда мышц, еще живая, но уже солнечно-плазменная — вся, от когтей до клыков!

Щелк, щелк — я сбрасываю два черных камушка со счетов. Два дива ревут и пылают; горынычи проделали славную брешь в кольце чудовищ… В этот прорыв можно пускать берсерков! Одну минуту, господин Куруяд, мой дерзкий сонет еще не окончен… Еще одна красивая, кроваво-красная строка:

— «Нянька кличет рубцов. Ваше время, ребята. Порвите их в клочья!»

Безумные, голые, дрожащие от злобы, кровожадные боевики срываются с цепей! В бой, наконец-то! Напролом, через лес, только тяжкий меч в руках да привкус сладкого мухоморного меда на языке — сосны гудят мимо, и дикая, небывалая прыгучесть в ногах! Крови хотят, крови! Они добегут минуты через три-четыре…

— «Наездник зовет лотоса! Повелитель, нас атакуют!»

— «Замолчи, глупец! Прикрой меня вранами, живо!»

Осталось три дива да шесть «комсомольцев». Да дюжина вранов стальных… Птички пока далеко — горынычи мои успевают развернуть стволы огнеметов, сделать несколько тяжких шажищ сапожищами на толстой чугунной подошве (у Стенькиных огнеметов огромная отдача, к тому же при каждом выстреле самого горыныча заливает отлетевшими искрами горючей смеси — вот зачем такие неловкие, уродливые глиняно-жестяные доспехи; их хватает минут на десять, а потом прогорают)… Горынычи смешные: в первом скафандре рыжий Мстиславкин дружок (не помню имени), а во втором — зомбированный раб наследника Зверки, бывший волшебник Плескун… Один из самых бесстрашных боевиков в нашей команде.

«Комсомольцы» в ужасе разбегаются — прочь от нового залпа плазмы! Кто-то падает, иные пытаются бросить кинжалы — я улыбаюсь. Какое яркое, желтое пламя с ревом вырывается из кашляющих стволов… Ах, обидно: оба горыныча выбрали в качестве цели одного и того же дива — ближайшего… Оранжево-алые струи бьют накрест, разом одевая шерстяного монстра веселым треском, тысячей искр: через секунду это уже огромный костер, и столб вонючего дыма восстает в холодное летнее небо, к звездам. Щелк, черный камушек.

— «Щука зовет наездника… Не смею предположить, но это… это похоже на смоляную дуру!»

— «Это Лыкович, я знаю, это подлец Лыкович!»

— «Всем, всем, всем! Это наездник. Приказываю прикрывать лотоса».

— «Щука, откуда шутихи в небе?!»

— «…Повторяю: лотос отходит пешком. Повторяю, лотос отходит пешком. Всем прикрывать отход лотоса…»

Я не слушал уже этот панический бред на вражеских частотах — я любовался работой моих оперантов. Вот Стыря и Шнапс, полуголые блестящие водяные, как морские призраки, как лунные эльфы, движутся от воды на берег: седой и старый див, пронзенный двумя гарпунами, с ревом ползет в кусты, оставляя по берегу черную дымящуюся дорожку. Древка вонзенных гарпунов забавно раскачиваются. Стыря и Шнапс похожи на инопланетян высшей космической расы — тонкие, широкоплечие, изящные и грозные одновременно, вон как вспыхивает в свете луны широкое лезвие морского меча… Стыря слегка изгибается, чуть приседает… замахивается сильной рукой и здорово, далеко забрасывает волшебную гранату — мешочек с пылью сон-травы. Темный кисет падает неподалеку от Куруяда, который по-прежнему силится оторвать ладони от Метанкиного тела, — пуффф!! Маленькое вонючее облачко расползается над смятой травой… Невелика надежда, что великого гроссмейстера свалит замертво, но лишняя помеха ему, негодяю! Не помешает.

Куруяд визжит, ругается на нерасторопных холопов; один из «комсомольцев» зажимает нос рукавом, подскакивает и ударом ноги отшвыривает гранату в сторону, в кусты. Еще двое молодых магов оборачиваются к реке — заметили моих водяных, побежали навстречу Стыря и Шнапс переглядываются, срываются с места и красиво бегут, по колено в воде, как влюбленные по берегу спящей лагуны — бегут к старой раздвоенной иве. Там оборудована закладка с доспехами, надо успеть, а иначе никакого ближнего боя!

Впрочем, не совсем так. Отважный Стыря, прикрывая напарницу, выпрыгивает на берег — голый, злой, проворный! Первый «комсомолец» налетает, выбрасывая вперед руку с кинжалом — Стыря мягко приседает, подставляя скользкое бедро, и глупый куруядовец летит кувырком, головой в траву! Жестокий Стыря подскакивает мягко, почти ласково, будто к упавшему приятелю-собутыльнику… Как-то нежно взмахивает рукой. Бестера остра как бритва…

Щелк. К трем большим камушкам, уже сброшенным со счетов на земляной пол командного пункта, кидаю еще один — тоже черный, но маленький.

— «Наездник, вижу двоих у воды!»

— «Опасность сзади, греческий огонь!»

— «Двое у воды!»

— «Стерх, я щука, на помощь!»

— «Бери огнедышащих, живо!»

— «Молчи, лучше следи за кречетом!»

Неплохое начало. Противник растерян и суетится, это превосходно. Однако впереди — первое серьезное испытание. Вот оно, грядет как гром, и гудит на лету, и скрежещет, ведь это…

Возвращаются гвоздевраны!

Плескун, меньшой горыныч в горбатом скафандре, задирает ствол к звездам, садит огнем в небо — беднягу обдает жаром, страшной отдачей валит в траву, даже ботинки-утюги не помогают. Старший горыныч выдерживает две секунды — «А ну налетай паскудники!» — эхом отзывается Язвень — и жарит прямой наводкой в самого ближнего, черного и злого: ф-р-р-р-р!!! Огненная мельница горящих крыльев по инерции бьет рыжего в глиняный нагрудник, сбивает с ног — оба валятся в облако дыма… Взрыв! Фонтан искрящихся перьев! Начинают гореть оба оранжево-зеленым пламенем; вокруг тихо занимается трава…

В ужасе таращу глаза на пробирку рыжего горыныча. Ура! Кажется, кровь не темнеет — хотя и поднимается с донца недобрая серая муть.

А вороны налетели — режут воздух, накрыли боевых псов, горынычей и кречета черной разорванной тучей! Визг, искры! — я вижу, как кувыркается над землей убитая собака, кречетова секира холодной молнией пропахивает борозду в ужасе колких теней… Один из летучих истребителей внезапно шарахнулся вбок — пара желтых глаз, черные крылья — и ринулся на Хлестаного, замешкавшегося у воды над трупом «комсомольца»… Глупый Стыря не видит летучего киллера за спиной!

— Нянька водяному! Сзади черная птица! — опередив меня, завизжала Феклуша в самое ухо Язвеню. Тенетник выгнулся дугой, под бледно-желтыми веками забегали глазные яблоки… Успел передать! Стыря как стоял, так и рухнул навзничь — железная молния вспорола воздух в полуметре над бритым атаманским черепом. Только два карих глаза в веселом ужасе глядят из травы вслед гвоздеврану да мокрый разбойничий оселедец лихо свисает на нос. Повезло Стыре — Феклуше спасибо.

Черная стая ударила и пронеслась. Ушла над водой, медленно заворачивая вправо, медленно набирая высоту для нового захода в атаку. Хорошо, хорошо летите, сволочи… еще чуть-чуть… еще полста метров остается — и блестящая россыпь летучих теней войдет в облако забавных размалеванных воздушных змеев… Коробчатые, хвостатые, трепещущие змеи вертятся и резвятся в ночном воздухе…

Давай, давай, птицебой, взрывай! Ну почему он не взрывает? Этот Мегалос, проклятый перестраховщик… уйдут же сволочи! Все, уходят… Ах нет, есть еще пара секунд — злая стальная стая сбилась поплотнее, стремительно вползает в россыпь бело-голубых лоскутов с пестрыми лентами…

Бах! Ба-бах! Желтый маленький взрыв, за ним еще один, третий! Грохочущая чехарда в черном небе: один за другим сдетонировали все двадцать воздушных змеев, в высоте расцвел чудовищный гулкий фейерверк… И ярко-желтым светом окатило на несколько секунд весь изуродованный, окровавленный Трещатов холм: остывающие тела дружинников, черные туши приконченных дивов, а чуть дальше — широко и шумно визжащая девичья толпа, разбегающаяся в стороны…

Красиво. Один гвоздевран — в мелкие клочья; еще один — подранок, — кувыркаясь, обрушился вниз и вонзился куда-то в землю, глубоко и надолго. Все, больше не взлетит.

Минус два. Должно остаться десять, а в воздухе — сколько их улетает на разворот?

— Восемь… девять! — выкрикнул Неро.

— Где десятый?

А десятый прыгает, мерзко трепещет острыми перьями, бьется… в окровавленной, оскаленной собачей пасти. Ратный пес уже мертв, изрезан железными крыльями вранов: крупная серая голова с мутными глазами лежит отдельно, но челюсти сжаты намертво. Не помогло Куруядово заклятие: из последних сил прыгнул и взял, красиво и четко, как в щенячьем детстве ловил пущенных над травой деревянных чижиков. И напрасно ворон бьется. Ему, гаду, уже не взлететь никогда, никогда.

— «Чечевица кличет щуку». — Я услышал вдруг жаркое бормотание Мяу. — «Человек человек у них на дереве сидит вижу человека в бочке сидит в бочке сидит человек».

Я вздрогнул. Что еще за чечевица? Соглядатай Куруяда?

— «Чечевица кличет щуку стерха наездника. Пришлите синичку срезать сиволапого».

Засекли Кирюшу Мегалоса, в ужасе осознал я…

— «Понял тебя чечевица беру человечка как поняли я беру человечка на себя…»

Сразу четыре гвоздеврана отделились от стаи — резко отошли в сторону… Конец нашему птицебою…

— Мегалос! Быстро вниз! Прыгайте! — крикнул я, вмиг забывая про коды и позывные. — Они летят, Кирюша! Прыгайте на землю!

Поздно, поздно, поздно. Сразу четыре гвоздеврана против бедного птицебоя. Четыре белых столба в черном воздухе расцветают, удлиняются, алчно тянутся к бочке на дереве. Чах-ча-ча-чаххх! Прямой наводкой бьет мужественный Кирюша, вцепившись в холодные рукоятки гвоздемета… Нет! Черный вихрь накрывает его скользкой смертельной волной… Молния и грохот! Страшный удар в дерево, оно срезано сразу в нескольких местах, желтая древесная пыль, визг металла — рушатся ветки… обломки бочки, вертясь, падают вниз, к земле… Четверка убийц уходит в небо, а кровь в пробирке… нет, я не могу смотреть. Я не верю…

— «Чечевица стерху, щуке вижу еще одного! В бочке еще один, возвращайте синичек!»

— Что за чечевица такая! — кричу в бешенстве, не слыша голоса за кровавым гулом в ушах. — Откуда взялся, гнида, откуда?!

— Куруядов «комсомолец», — бормочет Феклуша. — Тайный наблюдатель.

— Найти! Найти чечевицу…

Но несчастного Берладку уже Не успеем спасти. Те же четыре гада разворачиваются и с визгом начинают новый заход… Ча-ча-чах, как-то тихо и медленно работает гвоздемет бедного Берладки. Молния, удар, кошмарное дежа вю — снова рушится убитое дерево, и снова не выжить моему птицебою… Черным-черно в пробирке. Но только три ворона уходят прочь, только три! Четвертый бьется в траве, силясь взлететь — весь истыкан гвоздями, клинцами зубастыми, посеребренными… Все-таки успел его задеть бедный покойный Берладка, успел!

Остается восемь. Много. Кошмарно много!

— Усмех! — глотая гадкую горечь в горле, оборачиваюсь с перекошенным лицом. — Бегите туда, где сидели птицебои! Взять этого Чечевицу, придавить гада! Иначе он и слухача нашего обнаружит…

Усмех выбегает; снова взгляд на блюдца. Старший горыныч, рыжий удалец в пылающих доспехах, весь объятый пламенем, рвущимся из протекающих баллонов, весело жарит «комсомольцев», поливает пламенем суетливых бородатых девок с кинжалами… Младший горыныч — Плескун — едва успел выбраться из травы, нацеливает огнемет на ближайшего противника. Опасно! Приземистый сутулый див — один из двух оставшихся — заходит сбоку! Уже заносит черный молот!

— Нянька младшему горынычу! Берегись, сзади обезьяна! — кричу Язвеню, но Феклуша грустно возражает:

— Бесполезно, коррехидор. Плескун слушает только своего хозяина — Зверку. Зверка велел ему ждать приказа в кустах, а после приказа — жечь врага. Все, горбун теперь неуправляем…

Фыркая и плюясь, расцветает оранжево-черный фонтан пламени — и за несколько секунд Плескун превращает молодого «комсомольца» в кучу горелых дымящихся костей. Неплохо, но это, боюсь, последний выстрел горбуна… С истошным кратким ревом подкравшийся див обрушивает свой черный молот на жестяной шлем младшего горыныча…

— Конец Плескуну, — вздыхает Неро, и в голосе его не слишком много горечи.

Глухой взрыв! Горбатый скафандр будто взрывается изнутри, шлем отлетает ввысь, жгучие искры воспламеняют гремучую смесь в баллонах, и — див-убийца начинает визжать и тяжко трястись, как пламенеющая рождественская елка! С грохотом валится в траву и начинает грузно переваливаться в попытках сбить веселое липкое пламя…

— «Чечевица стерху вижу человека», — упорно бормочет Мяу. — «Как поняли вижу третьего человека в большом гнезде срочно вызываю пташек».

Все, обнаружил гад — сердце мое подпрыгнуло и сжалось холодным комком. Конец слепому акустику Лито. Я уже вижу, как пара гвоздевранов отделяется от стаи… Разворачивается к северу… Именно туда, где сидит наш слухач!

Где же Усмех? Смотрю на блюдца — бесполезно: Усмех в обычном доспехе, у него нет камеры… Экран абсолютно темный. Хорошо, что хоть кровь в пробирке ярко-красная: стало быть, пока жив…

— «Стерх чечевице наведи синичек точнее. Гнезда пока не вижу».

Все, уже просят наводку на цель… Не успел ленивый Усмех!

— «Стерх чечевице. Почему замолчал?»

Четыре секунды тишины. И вот:

— «Наездник требует чечевицу. Немедля отвечай, быстрее!»

Тишина.

— «Чечевица! Кунайкан, отвечай!»

Не отвечает Чечевица. Никак кровью захлебнулся?

— «Кунайкан, что с тобой?!»

Хоть и ленив бородатый Усмех, а доспел вовремя. Значит, тебя звали Кунайканом… Угу. Еще один маленький камешек падает на пол. С наслаждением придавливаю подошвой.

— «Горыныч кличет няньку! Доспех прогорает!» — почти кричит Язвень, загребает во сне ногами по полу. — «Дозволь убегать, нянечка!»

— Нянька горынычу! Срочно отступайте на север, к вершине холма! Берегитесь гвоздевранов!

Кричу, а сам гляжу на крайний экран: как там синички? Пара стальных птиц, вхолостую повиляв над лесом, разворачивается и, прибавив скорости, догоняет стаю. Восемь летающих киллеров снова растягивают строй, снижаются, выпускают когти… Опять атака!

С ревом проносятся над головой беснующегося Куруяда, прыгающего с безвольным Метанкиным телом; и первым на пути у стаи — кречет. Витязь стоит неподвижно, в полоборота, и медленно заносит огромную секиру…

Черно-красный дождь. На мгновение фигура кречета наполовину скрывается в адском облаке лезвий — выше пояса не видно его, только сполохи искр, где визжит по металлу металл. Все, вороны проносятся дальше, а кречет по-прежнему стоит, и на секире… снова! Снова агонизирует, трепещет глубоко насаженная железная дрянь: дрожит, сжимает-разжимает черные крылья…

Осталось семеро, успеваю подумать я, и вижу: кречет медленно оседает. Толстые ноги медленно подламываются в коленях, исцарапанный шлем запрокидывается чуть назад… с грохотом рушится на колени. Потом — на спину. Замирает недвижно, как чудовищный памятник, и только стальные рукавицы по-прежнему сжимают рукоять торчащего вверх двухметрового топора с мертвым вороном на блистающем лезвии.

— «Лотос мы срезали кречета!»

— «Ко мне глупцы скорее!»

— «Лотос не понял тебя что прикажешь?!»

— «Я остался без рук! Не могу сражаться! Браздо, Гугней, Азвяк — все ко мне!»

А черная стая несется над липкой кровавой травой — я вздрагиваю: что это движется там, меж деревьев? Это же… старший горыныч! Рыжая голова, обгорелая рубаха… Он выпрыгнул из горящего скафандра и пытается спастись…

Глядя на экран, я с внезапным спокойствием осознал: вороны настигнут рыжего секунд через пять.

— Нянька кличет рыжего! Вороны сзади, ложись!

Поздно прыгнул рыжий. Померкло волшебное блюдце старшего горыныча. Быстро, неотвратимо темнеет кровь в пробирке. Бедный Бисер… кажется, это был его излюбленный собутыльник. Боюсь, Славик мне этого не простит.

— Смотри, коррехидор! — в ужасе кричит Феклуша, визжит у самого уха! Я поворачиваюсь к зеленому монитору водяного и чувствую, как звенит в голове.

Вдоль берега, волоча красную изрезанную ногу, скачет, часто падая и снова неловко подскакивая, голый атаман Стыря. Я вижу, как из спины его, иссеченной свежими шрамами, торчат впившиеся стальные перья. Черной довольной молнией вверх и вбок уходит отработавший гвоздевран. А следом за раненым разбойником бежит, потрясая изогнутым кинжалом, тощий высокий чародей в черном плаще…

«Откуда плащ? Они в женских тряпках были», — успеваю подумать я. Мысли замирают от ужаса: наперерез Хлестаному, грузно переваливаясь, бежит страшный, черный, обгорелый див — тот самый, что недавно валялся в траве, сбивая пламя… Выжил, сволочь. И теперь заносит свой молот для нового добивающего удара…

Див настигнет Стырю даже раньше, чем «комсомолец». Ну вот, еще одна страшная смерть! Теперь своего лучшего друга теряет Каширин…

— Ромашки! — визжит Неро как сумасшедший, тычет пальцем в экран. — Десять шагов до ромашек!

Я не понимаю… Феклуша подскакивает, хватается за голову:

— Всего десять шагов! Он успеет!

Наконец настигаю скользкую мысль: укрытие! Бело-желтые цветочки в траве…

— Нянька водяному! Впереди укрытие, белоцвет!

Нет, он не успева…

Молот черной глыбой гудит, настигает — и падает Стыре на окровавленную спину. Разбойник уже в прыжке — он прогибается, взмахивает руками, голова безвольно дергается от удара… падает в траву…

— Жив! — ревет Неро, подскакивая к пробирке с бурлящим пурпуром…

— Ну, миленький… дотянись! — шепчет Усмех, замерший у порога.

Див определенно смакует свою порцию удовольствия: неторопливо подшагивает, наклоняет бычью голову, приглядывается… вот, начинает поднимать молот для дробящего удара в голову.

…Посторонний наблюдатель поразился бы: в последнюю минуту своей жизни, лежа под казнящим молотом озверевшей обезьяны, неисправимый романтик Стыря… упорно тянется дрожащей рукой к скромным ромашкам, торчащим из темной травы.

Бах! Облако дыма взрывается у самой земли: темная пыль окутывает изумленного дива по пояс. Обгорелый монстр злобно крутит головой… наугад обрушивает молот в траву! Потом снова заносит, и снова удар… Где же Стыря?! Неужели конец?..

— Успел, — стонет счастливый Неро. Пурпурная жидкость в пробирке немного темнеет… но продолжает бурлить.

Обозленная обезьяна вздымает кверху корявый чудовищный молот и ревет, задирая мокрую жаркую пасть к звездам. Не грусти, выродок. Сейчас тебе будет чем заняться. Видите суету и мелькание веток на этих экранах? Мои доморощенные берсерки уже близко!

Дикий, пьяный Жупелко, лидер Славкиных «боевых жаб», вылетел из кустов как раздолбанный страшный байкер: бритый, с улыбкой дебила на красном лице — взмах трехметрового заговоренного меча, и вздернутая кверху лапа с отвратительным хрустом отстегивается от дивьего туловища! Вместе с боевым молотом падает в траву, под ноги хрипящей твари, окаменевшей от боли и ужаса… Второй берсерк, могучий, широченный Хватушка, с кратким рычанием бьет снизу, всаживая клинок в мохнатое брюхо. Черные брызги хлещут в лица безумных рубцов — остановитесь! Довольно! Хватит рубить, вспарывать, четвертовать мертвую тушу!

Нет, их не оторвать от свежего мяса… Этим наркоманам нужно насытить кипучую жажду злобы, клокочущую в желудках! Они не видят даже, как неумолимо и правильно семерка гвоздевранов разворачивается над водой для новой атаки…

— Нянька кличет рубцов! Опасность с воздуха!

Двумя короткими ударами Жупелко отделяет огромную оскаленную голову, подбрасывает в багровой и липкой руке. Будет новый шарик для Славкиного кегельбана! Хват Плешиватый, надавливая ногой на мохнатую грудь, ворошит лезвие в бурых дрожащих кишках. Сзади подскакивает чудом выживший «комсомолец» (кажется, последний), бьет кинжалом в широчайшую мокрую спину Хватушки — опоенный воитель-рубец даже не чувствует удара… Лениво отмахивается локтем — маг-ученик, путаясь в девичьем подоле, падает в траву с разбитым лицом. Рукоять кинжала по-прежнему торчит из белой мускулистой спины, заляпанной красными пятнами.

Последний, порядком израненный див, хрипя, бежит по склону, волочит по земле длинную дубину с острым черным крюком на конце. Злоба подгоняет обезьяну, но гораздо быстрее несутся гвоздевраны — перегоняют мохнатого гиганта, рвутся вперед, навстречу зарвавшимся берсеркам…

— Нянька кличет рубцов! Сзади железные вороны! Обороняйтесь, кретины!

Как страшно свистят эти крылья! На берсерках — никакой брони, это безумие, это будет кровавый салат… Кажется, вороны и сами уверены в легкой победе — я вижу, как крайняя птица, вильнув, тяжко отваливает от стаи, принимая левее… Куда же ты, сволочь?

Ну конечно. Голая барышня в черной воде — я вижу, как она задергалась, заволновалась… Бедная Шнапс! Она не может даже взлететь — ледянское зелье продолжает действовать, у вилы полностью парализованы любые магические способности…

…Хват Плешиватый так и не успел обернуться — он с увлечением, рыча и хохоча, потрошил поверженного «комсомольца». Кажется, взмах железного крыла попросту снял его крупную голову с плеч… Жупелко успел скривиться в безумной улыбке и дернуть мечом — косвенный удар пришелся ворону в стальное брюхо: брызнуло искрами, отлетела железная лапа с заточенными когтями… Раненый гвоздевран шарахнулся вбок — резко потеряв скорость, врезался в дерево! Нет, удар не настолько силен, чтобы срезать мощный ивовый ствол — стальная птица застряла, бьется и скрипит, пытаясь высвободить увязшее крыло…

Жупелку это не спасло. Три оставшихся гвоздеврана не пощадили его — изрезанный в нескольких местах, молодой рубец повалился поверх распластанной дивьей туши. Огромный леденецкий клинок вывалился из мертвых ручищ и вонзился в землю почти на локоть. Тихо закачался, мигая бликами на гладкой перекладине…

— Шнапс! Смотрите, Шнапс! — закричала Феклуша.

Черный ворон-убийца уже спикировал к самой воде — когти едва касаются мерцающей влаги! Вода вмиг покрылась мурашками ужаса. Девушка покачнулась, неловко взмахнула ручкой… Плоское лезвие бестеры холодно полыхнуло голубизной — мимо! Она промахнулась!

Все — гвоздевран красиво распахнул стальные лезвия над белокурой девичьей головкой… Я зажмурился.

— Кончено, — прошептал Неро.

Глаза раскрылись — ничего. Только круги по воде…

— Блестящая работа, — заметила Феклуша с завистливой ноткой в голосе. — Молодец, подружка… Она перехитрила его.

И верно! Мокрая девичья головка снова вынырнула из черной глади — как ни в чем не бывало вила Шнапс легким поверхностным брассом двинулась к берегу. Спокойно и неторопливо, даже носиком по сторонам не вертит — только серебристые капельки сбегают по волосам. Словно отдыхающая барышня на сочинском пляже.

— «Водяная вызывает няньку. Какие приказания?»

— Вы в порядке? — торопливо интересуюсь, поглядывая на пробирку с ярко-алой кровью Псанечки-Шнапс.

— «Немножко испугалась. Какие приказания?»

— Нянька отвечает водяной: в драку не вступать. Держаться в стороне.

— Я все видела. Ворон был уверен, что срежет ее. Не рассчитал инерцию… — улыбнулась Феклуша. — Крыло вошло в воду. Короткое замыкание, как говорит мой великий каудильо Траян Держатель.

Минус один, радостно вздохнул я. Остаются четыре гвоздеврана и последний, недобитый пока див. Ах, если бы не вороны! Проклятый Лотос мог быть у меня в руках уже сейчас… Откуда взялись эти гвоздевраны, не учтенные в планах покойного Плескуна? Поистине страшное оружие Сварога: мы несем чудовищные потери… Оба горыныча мертвы, рубцы иссечены в крошево… умирающий Стыря прячется в тайнике… Какое счастье, что хоть Стенькину любимую вилу удалось сохранить в целости!

Ну ничего, господа негодяи. Пришло время для последнего сюрприза от бородатой няньки-Лисея. Для вас, уроды:

— Нянька кличет полозов. Утро, пора вставать.

— «Поняли тебя хорошо, нянька. Вылезаем!» — сообщил Язвень через пару секунд. И вдруг… странно улыбнувшись, наморщил лоб… Немного побледнел, и добавил:

— «Ах вот здесь кто шкодит, ну сейчас я вам устрою».

— Что? Что ты сказал?! — изумился я.

Молчит Язвень! Не надо меня пугать… Почему ты молчишь? Зато тощий Мяу, бредящий бок о бок со старшим коллегой, вдруг взорвался целым потоком поспешных фраз, горячих и угрожающих:

— «Лотос я Браздогон тревога здесь чужие волхвы!»

— «Глупец замолчи спеши ко мне на помощь!»

— «Лотос, это важно я чую вражеского волхва!»

— Только не это… — пробормотала Феклуша. — Нашу волну засекли!

— Наездник, это ты? — быстро спросил я, склоняясь над спящим Язвенем.

— «Это я проклятые твари прощайтесь со своим волхвом».

— Будите его! — завизжала Феклуша, подскакивая к связисту. — Скорее! Сейчас мозги закипят!

Я схватил Язвеня за плечи, начал трясти; девушка успела несколько раз ударить ладошкой по бледным щекам Язвеня… И вдруг… наш тенетник изогнулся дугой, с неожиданной силой рванулся, перекатываясь по земляному полу:

— Разбудите! Разбудите меня! — страшно крикнул он. — Разбу… а-а! А-а!

Феклуша отпрянула, зажимая нос рукавом. Язвень распахнул незрячие глаза, хватая воздух ртом, как рыба, заживо брошенная в кипяток…

— Усмех, быстрее… Калинового сока ему! — забормотал я, отступая на шаг… На мгновение показалось, что волосы Язвеня дымятся! Неровная бледность желтыми пятнами легла на лицо тенетника. Я посмотрел на пробирку: кровь стала белой, как скисшее молоко.

— Выжгли нашего тенетника, негодяи! — Феклуша скрипнула зубами. — Ударили сурой по его ментальной волне. Парень спекся, лекарства уже ни к чему.

Ну вот, мы остались без связи. Я тряхнул головой, молча поднялся с табурета:

— Значит, так, господа. Слушайте мой приказ. Надевайте доспех на чистые рубахи. Берите лучшее оружие. Командный пункт закрывается, здесь больше нечего делать.

Помолчав, я добавил фразу, которую когда-то услышал от царя Леванида:

— Пришло время собственноручно поработать клинками.

* * *

В сутолочной полутьме бежим вдоль берега ручья — с трудом уворачиваюсь от светлых мятущихся пятен, перепуганные девки визжат, слепо сталкиваются друг с другом, пытаются взобраться на деревья. Кто-то без чувств валяется в траве, есть раненые — стонут и бормочут невнятное, про каких-то подземных медведей… Толпа отхлынула от вершины, и здесь — настоящая давка. «По воде! Бежим по воде!» — кричит Феклуша и устремляется вперед, взбивая сапожками серебристое мелководье. Скорее, скорее! Из-за поворота уже виден холм и дымчато-желтые пятна горящей травы…

Я мгновенно узнаю местность — до этого видел только на экранах. Странные зеленые искры трещат… какие-то тени… Что это? Ага, понял: молочно-белое пятно в траве, а рядом, вплотную прикипев, копошится аспидно-черная тень: это Куруяд с Метанкой! Какой-то рев из горящего кустарника — там, наверное, див! Вижу, вижу нашего полоза! Крепко стоит, набычившись — отмахивается огромной когтистой лапой от кого-то невидимого, наседающего из темноты… Снова краткие зеленые молнии, потрескивая, вылетают из черной пустоты — бьют куда-то вдоль воды! Шнапс! Там бултыхается Шнапс! Кто-то пытается зацепить нашу вилу! В желто-зеленых трепещущих отсветах видно, как бурлит вода — молния бьет волну в том месте, где секунду назад виднелась женская головка! Вода закипает, подпрыгивает ошпаренная рыбка, Шнапс выныривает тремя метрами ниже по течению — опять ускользнула, повезло!

Мы уже близко: метров сто остается, не больше. Теперь я понимаю, что молнии летят не из пустоты — просто колдун, высекающий их при помощи пары корявых жезлов, закутан в черный плащ… Да откуда взялись эти плащи?! До сих пор все «комсомольцы» были в девичьих рубашках!

— Браздогон! — бегло оборачиваясь, кричит Феклуша на скаку, тычет кольчужной перчаткой вперед — туда, где мигающие отсветы очередного разряда фосфорической зеленью высвечивают длинное, лобастое, какое-то безглазое лицо. — Сам Браздогон прибежал! Куруяда выручать!

Она визжала еще что-то… Уже не слышу: внезапный визг донесся сбоку и сверху — тройка стальных птиц приближается! Черные плащи припадают к земле, и вороны жадно набрасываются на нашего полоза. Но парень не промах: взмахивает огромной когтелапой с полуметровыми саперными крючьям, и — хоп! как бейсбольной перчаткой накрывает летящего ворона! Визг, искры, лезвия скрипят по лезвиям… Страшным ударом полозу едва не отрывает руку, подбрасывает в воздух… Лопаются ремни, огромная перчатка слетает с руки — но не просто так, а вместе с убитым вороном! Скрежещущий ворох железа отлетает в траву, а безоружный полоз, шарахаясь от второго гвоздеврана, отскакивает прочь… Я узнал ловкого парня: это Травень! А где же второй полоз, Черепан?

К сожалению, бедный Черепашка не столь проворен: крылатый убийца увернулся от когтистой лапы и нырнул ниже, в ноги… Черепашка корчится, хрипит и падает лицом вниз. На звук оборачивается Браздогон… Прыгая по траве, поспешно подбегает… Навис над раненым разбойником, несколько мгновений возится с жезлами, высекая мелкие искорки… Вспышка! Еще одна… Короткая тугая молния жадно впивается в спину поверженного полоза. Проклятие…

На бегу пытаюсь разглядеть, как там Шнапс — жива ли? По-прежнему прячется в воде? Как бы не так! Воспользовавшись тем, что Браздогон отвернулся от реки, обнаженная вила быстро ныряет… И врезает красивым отточенным вольным стилем к берегу! Выскакивает на мелководье, как мускулистая Афродитка — быстрая, плечистая, белокожая: крупные груди раскачиваются на бегу, спешит к заветной раздвоенной иве. Там закладка. Там доспех. Прошлый раз добраться до него не удалось — вороны загнали обратно в реку. Теперь — реальный шанс! Лишь бы маг не обернулся… Сейчас обернется и увидит ее. Одна зеленая молния — и все! Надо отвлечь Браздогона, осознаю я, и, не долго думая, отвлекаю как могу:

— Смерть Чуриле! — кричу первое, что приходит в голову.

— Сме-е-ррть! — подхватывает кольчужная груда справа: это плечистый Усмех на бегу обнажает меч.

— Смерть подонкам! — заливисто, задиристо визжит Феклуша, быстрые длинные ноги мелькают чудь впереди — бежит быстрее всех. — Виват, траянцы! Чурила не пройдет!

Маги спохватываются, начинают дергаться; Браздогон подхватывает полы плаща и кидается нам навстречу, я вижу, как на ходу эта сволочь нащупывает левой рукой какие-то гадости в карманах… Так и есть — мешочки с зельем! Маг припадает на одно колено и швыряет в нашу сторону — один за другим — три мешочка! Тройной взрыв пыли. Зеленое облако медленно распухает, поднимается над землей.

— Сон-трава! Ничего, успеем! — радостно кричит Феклуша, прибавляя прыти. Я едва поспеваю, Усмех немного отстает…

Прыгая через невысокую (пока!) дымовую завесу, успеваю глянуть в сторону Шнапс. Отлично! Голая мускулистая вила уже вытянула из закладки тяжелый контейнер с доспехом, поспешно натягивает на мокрые плечи тонкую светлую кольчужку…

Нелегкий час! Хитрый быстроглазый Азвяк — низенький, коренастый, с бородой по самые глаза — замечает ее; выдергивает с пояса метательный нож, швыряет — метко! Но поздно: нож отлетает от плотного железного кружева на спине вилы… Шнапс холодно улыбается, поудобнее перехватывает бестеру в сильной ручке, и — мягко, неторопливо — начинает двигаться навстречу Азвяку. Не забывает поглядывать по сторонам: где там железные вороны?

Птицы еще далеко, есть еще полминуты…

— Травень! Слева! — истошно визжит Феклуша. Ревущий окровавленный див (последний из могикан, чудом выбравшийся их горящего кустарника) взмахивает крюкастой дубиной, пытаясь с маху зацепить пробегающего мимо полоза… Травень гибко пригибается, стремительный кувырок — дубина свистит мимо. Ловкий полоз бежит наутек, но за ним бешено скачет еще одна черная фигура в плаще! Это, должно быть, Гугней! Куруядовец прямо на бегу взмахивает правым рукавом — сверкает летящий нож… Ура! Травень будто почувствовал: не оборачиваясь, вильнул вбок. Мимо.

Нет, упорный Гугней не отстает — ноги длинные, бегает быстро. А Травень-то прихрамывает, с замиранием сердца замечаю я. Нелегко бегать после нескольких часов гипнотического сна в сырой земле… Кажется, мы снова проиграли: в несколько сумасшедших прыжков Гугней почти настигает полоза…

Нет, Травень — совсем не дурак, улыбаюсь я. Он бежит не просто так. Он бежит к цветочкам, к розоватым цветочкам, едва заметным в густой траве! Падает! Споткнулся! Или притворился? Вот подлетает торжествующий Гугней — уже заносит кинжал! Красные цветы колышутся у его ног… Вдруг задергался, дико заплясал, будто сбивает с сапог пламя — ах, закричал! Уронил кинжал! Все… Послушно повалился в траву. А на ноге, на черной икре — будто светлая струна обмоталась, точно проволока серебристая. Змея-медяница. Конец щуке-Гугнею.

Но вот снова холодеет спина от дикого визга в небе. Вороны, вороны приближаются, поморщился я… Сейчас будут новые жертвы, это наверное. И вдруг… с ужасом осознал: вороны возвращаются… но теперь… Я сам превратился в цель! Я больше не слежу за боем издалека, из укромной землянки. А кожаный доспех не спасет от стального крыла и когтей!

Стало как-то прохладно, волнительно. Тайком огляделся: соратники решили встретить смерть героически, с оружием в руках. Усмех чуть пригнулся и замер, набычился, поднял старенький меч. Феклуша вся дрожит на полусогнутых длинных ножках, как фурия, волосы кудрявые веются, глаза сверкают, два кинжала в гибких руках… А у меня что? Декоративный кинжал в ножнах? Даже… даже… я почувствовал внезапный холод под ребрами: даже золотой цепи нет!

Раньше было иначе. Я умел останавливать атакующих воронов в полете — просто взглядом, силой собственной веры. А теперь… нет во мне веры. Только страх суетливый остался. К счастью, премудрого Лисея еще выручает бешено работающий мозг: заверещали сигнальные звоночки памяти — и вот я начал вертеть головой, искать… Ага, увидел. Желтоватые цветочки — вон там, под двумя старыми ивами.

— Куда ты, коррехидор?!

Некогда отвечать. Убийцы близко, надо успеть… Кажется, успеваю. Вот оно дерево, вот цветочки. Где-то здесь… пальцы заметались по гладкой коре… Все, нащупал. Темный глазок обломанного сучка. А в нем мягкая, податливая кнопка.

Обернулся и смотрю, как налетает визжащая острокрылая смерть — черные серпы с искрами желтых очей. Центральный гвоздевран, вожак, достается Усмеху, правый ворон нацелился на Феклушу. А третий — мой…

Все — накатили: грохот, гарь и визжание ветра! Усмех бьет — вроде бы неловко, несильно… Надвое, насмерть разрубает железного гада! — брызжет обломанная сталь клинка, осколками стального крыла Усмеху вспарывает кольчужную грудь. Молча, не выпуская меча из рук, убитый ярыга валится на землю. Что делает Феклуша, не вижу: на меня уже несется черный и злой, похожий на раздвоенное лезвие алебарды. Узнаю тебя, смерть. Так уже было однажды, в Жиробреге. Тогда в моей груди было тепло и покойно: я был сильнее и знал это. Теперь отчетливо понимаю обратное. Нет во мне воли, нет веры и праведной силы. Только палец на мягкой кнопке.

Что ж. Остается верить в силу кнопки. Выждав еще секунду, я надавил сразу всей ладонью, чтоб наверняка.

Хлестко сработали патроны со сжатым воздухом — широкая металлическая сеть выстрелила откуда-то снизу, вмиг провисла между ветвей и натянулась, как огромная блистающая паутина! Ловушка рассчитана на дива, но ворон тоже недурная добыча. Не успел увернуться, врезался на полной скорости — силки натянулись, загудели… Щелк! Отстегнулись крючья, и невод захлопнулся, превращаясь в полупрозрачный сверкающий мешок. Ворон еще жив, он бьется и хочет взлететь — тщетно. Колючие занозистые ячейки плотно охватывают вздыбленные перья. Ржавый клюв пробился и торчит наружу; желтая ненависть в тупом немигающем глазу. Механизм, не птица.

Чудесно, господа. Всего-то один гвоздевран остался! Даже не стал атаковать Феклушу — испугался моей сетки. Резко взмыл вверх, в черный ночной зенит.

Что за звук? Рычание сбоку! — едва успеваю отскочить. Див лезет прямо на меня! Неужели… да! Час пробил: вот она, первая серьезная рукопашная схватка в моей жизни. Надо вести себя честно, как учил Леванид. Выхватываю меч… и понимаю, что шансов нет. Длина моего клинка — сантиметров сорок, а у дива полутораметровая дубина.

Вот он замахивается. Я машинально выставляю клинок навстречу — правильно, грамотно, по науке. Дубина рушится на меня, как экскаваторный ковш: страшный удар вырывает меч из руки. Пальцы заливает жаром, запястье немеет. Что я могу? Отбежать на несколько шагов…

На помощь приходит Неро.

— Вассилика! Мегалодеспот Геурон! — выкрикивает по-гречески, как боевой клич, и бросается в ноги к диву. Конечно, не в ноги — просто мне так кажется, ибо ужасная тварь велика настолько, что Неро едва достает шлемом до мохнатой груди. Бедный верный Неро. Я вижу, как страшная лапа опускается — стремительно!

Десятник Неро падает, как подломленное сухое деревце. Искупил вину несчастный Доримедонт…

Ну вот, господа, доигрались. Следующий — я.

Ноги будто приросли к земле. Впрочем, страшное чудовище тоже почему-то не рвется в атаку. Вяло слизывая пену с клыков, дикий гигант медленно, тяжко садится на задние лапы. Только теперь я замечаю, что из рассеченного горла хлещет горячая чернота. Взгляд тупой и задумчивый. Все, красные глаза закатились.

— Проклятие! Браздогон! Уничтожь его наконец! — рычит Куруяд и ползает, как черный крокодил в траве… Горящая трава гудит вокруг… чернеют исковерканные трупы… праздничное купание в кровавой плазме.

— Это же грек! — неистовствует Куруяд в бессильной злобе. — Враном! Настигни его враном!

Браздогон не слышит, он с трудом отбивается сразу от двух противников — Шнапс и Феклуша наскакивают по очереди, с опаской: неприятно кусаются зеленые молнии… Гугней мертв, а где же Азвяк? Он где-то поблизости, может выскочить из темноты в любой миг, а я — безоружен! Мой меч валяется где-то в черной траве. С неожиданным хладнокровием задумываюсь: минутку. Должны быть закладки с оружием. Помнится, наши звероловы колдовали с пеньками…

Вот два пенька, в десяти шагах! Подбежал к первому, надавил ногой — ничего. Легонько поддел следующий — ага, сработало! Из гниловатого пня медленно, с легким механическим жужжанием выдвигается рукоять недлинного, но добротного меча. Тут же сбоку отъезжает подвижный сегмент коры, и под ноги мне услужливо высыпаются мешочки с зельем. Просто прекрасная закладка! Это сон-трава. Очень вовремя.

— Травень! Ко мне, сюда! — кричу безоружному полозу в рубахе, который по-прежнему валяется в траве неподалеку от ужаленного Гугнея. Ну же, быстрее. Протягиваю подбежавшему операнту меч:

— Почему без оружия?! Держите! Сражайтесь! — говорю сухо, почти бесстрастно; достает даже силы нахмурить брови. — Видите ворона?! Встречайте его!

— Повинуюсь, княже! — Голубые глаза радостно вспыхнули. Схватил оружие, неприветливо сощурился навстречу подлетающему гвоздеврану…

Жалко парня, неплохой был воин, думаю я, отшагивая вбок. В сущности, ведь я подставляю молодчика под удар… Вместо себя. Но он боевик, это его призвание… А я князь. Князей надо беречь.

Ворон атакует быстро, решительно, напористо. Подлетая, вдруг складывает крылья — только клюв торчит вперед: скорость птицы резко возрастает… Черный снаряд!

Удар! — я отворачиваюсь. Не знаю, что произошло. Сдавленно кашляя, Травень падает на колени, потом тыкается головой в траву. Ворона я не вижу, вижу только широкую спину Травеня — в траве. На спине — вишневое пятно, расплывающееся по рубахе.

Первый раз за всю игру мне стало страшно.

Травень убит!

Я безоружен!

Невдалеке — сухая изумрудная молния бьет Феклушу прямо в голову, вила отлетает с истошным визгом… в темноте ярко вспыхивают загоревшиеся волосы. В ту же секунду вила Шнапс выныривает за спиной у Азвяка, коротким ударом — есть! — снимает черную голову! Но… почему-то припадает на одно колено: в гладком голубовато-белом бедре торчит черный стилет. Когда он успел ударить?!

«Неужели… мы с Шнапс остались вдвоем?» — вздрагивает подлая мыслишка. В ту же секунду слышу визгливый выкрик Браздогона:

— О повелитель! Почему не колдуешь?!

— Глупец! — рычит Куруяд, ползет и волочит за собой Метанку. — Я под заклятием! Руки сцеплены, не могу ворожить! Пособи мне, быстрее!

Браздогон торопливо подскакивает, склоняется с белым от ужаса лицом:

— Что я могу, повелитель?!

— Бери сапог, быстро! Здесь, в сумке…

— Неужели повелитель! Я не дерзну взять сапог самого Чури…

— Ну же, глупец! Надевай! Ты должен убить их! Иначе нам конец… Всем!

Прыгая на черной кривой ноге, Браздогон натягивает на другую ногу нечто ярко-сиреневое, искрящееся алыми искорками… Нет, не успеваю разглядеть — через миг черная тень взмывает в воздух! Не верю глазам… Браздогон… летит! Скользит в трех саженях над травой… Это сон?

Шнапс пытается подпрыгнуть, но колдун недосягаем. Вила скалится и рычит, с задранной кверху головой перебегает вслед за плывущим по воздуху чародеем…

— Стрелами! Стрелами ее, кошку! — визжит из травы Куруяд. Прекрасный небольшой арбалет с ложем красного дерева… откуда он взялся в руках Браздогона? Сверху, с высоты, Браздогон тщательно прицеливается… быстро спускает тетиву. Шнапс кратко вскрикивает, хватается за пронзенное плечо! Короткая стрелка пробила кольчугу… Больно, очень больно — вила крутится на месте, как ужаленная собака… Все, можно добивать.

Но Браздогон уже выбрал новую цель. Как быстро и ловко он подлетает! Как быстро и метко бьет из арбалета! Я не понимаю, когда только успевает перезарядить?.. Обожженная Феклуша, собрав, видимо, последние силы в кулак, выпрыгивает из травы, как черная злая пантера, тянется руками, коготками — зацепить хоть каблук волшебного сапога! Браздогон красиво взмывает чуть выше, мягко оборачивается и…

Феклуша, захлебываясь, хватается красными пальцами за стрелу, с хрустом пробившую горло.

А Браздогон не ждет, он входит во вкус небывалого сафари… Сверху, с высоты метров пять, пикирует, как коршун, на меня! Подлетая, взмахивает левой рукой — и вот гадкое нечто… летит мне под ноги, кувыркаясь и пуская по воздуху тоненький дымный хвост… Белый мешочек с сон-травой. Падает, разрывается пахучим дымным облачком. Ах… какое приятное тепло разливается в ногах… Передохнуть, поспать хоть минуту… Браздогон наводит арбалет… я еще помню, что нужно бежать, но ноги окаменели, в голове мягкий звон… Пусть стреляет. Какой сладкий покой…

Отчего ты медлишь, Браздогон! — лениво удивляюсь я про себя. Вдруг замечаю, что из груди Браздогона уже довольно давно — несколько бесконечных секунд — торчит длинная стрела с пестрым оперением. Даже насквозь пробила, а я как-то не заметил… Забавно, медленно улыбаюсь я. Оперение славянское, десятый век… Наконечник четырехгранный, с усиками, черниговский или киевский…

Мертвый Браздогон, выронив изящный арбалет, опрокидывается навзничь, головой к земле. Но волшебный сапог продолжает висеть в воздухе, как прибитый… Вот смешная картина: пронзенный Браздогон висит в воздухе вниз головой, как гигантская летучая мышь. Черные рукава болтаются в метре над травой.

Лениво смотрю — кажется, там две фигуры. За рекой, на противоположном берегу… Наши? Не наши? Впрочем, какая разница… Мягкий блаженный покой. Опускаюсь в траву и чувствую, что засыпаю — прямо здесь и сейчас…

* * *

— Милый-премилый князь! Как ты мог побежать в битву без меня, ну как ты мог?!

Я что-то жую, ужасно кислое! Что за глупые шутки! Скулы сводит, глаза сами собой распахиваются… Рута! Княжна Рутения Властовская протягивает пирожок с бодряникой:

— Ну еще кусочек, умоляю-преумоляю!

Послушно откусываю. Прихожу в себя секунд через десять:

— Откуда ты… откуда вы узнали, княжна?! Я же приказал… в битву не лезть!

— Но мы ведь вовремя прибежали, правда? Мне сказал любезненький Лито! Литочка услышал твой голос, он слышит издалека! — чирикает рыжая княжна; в глазах моих еще туман, вижу только длинный лук в крошечных ручках, да огненные пряди, выбившиеся из-под маленького шлема на плечи, да голубые пятна радостных глаз, да розовый трепещущий ротик.

— Когда битва началась, я так волновалась… — Длинные ресницы задрожали. — Не могла на месте усидеть, ну ничуточки не могла! Если меня не пускают сражаться — ну и пусть, ну и ладно. Я забралась на деревце к Литочке. Он слушал-слушал и все мне рассказывал. А потом вдруг говорит: они побежали драться! И князь Лисей побежал драться! Тогда мы слезли с деревца и тоже побежали… Ты ведь не сердишься? Я ведь вовремя стрельнула злого-презлого дяденьку, правда?

Сложно спорить, поморщился я, косясь на труп Браздогона, повисший в воздухе над землей — только рукава чуть колышутся. А где же… где Куруяд? Ах вот он: затих в траве, злобно блестит глазами, влажные волосы рассыпались и закрывают лицо, белое как мел и сморщенное от злости. Метанка по-прежнему без чувств. Повезло барышне: все ужасы битвы пропустила.

— Ну ладно. — Я слегка прихлопнул ладонями кожаным бедрам. — Битва закончилась, теперь зовите народ! Скликайте девок. Нам нужны люди, чтобы засвидетельствовали злодеяния Куруяда и его пособников.

Сзади — быстрые мягкие шаги. Я оборачиваюсь… и замираю в радостном удивлении: вила Шнапс подходит ко мне со стрелой в плече, со стилетом в пробитом бедре… Неужели это возможно?! Она жива! Даже улыбка мерцает на губах — правда, немного странная улыбка. Похожа на болезненную гримаску — значит, вила все-таки чувствует боль? Тогда… почему не хромает? Фантастическая выдержка у этих Стенькиных девиц. Разгуливают как ни в чем не бывало — с отравленными кинжалами в бедрах… Настоящие биороботы.

Слепой акустик Лито, заслышав легкие шаги, оживился:

— Псанька, ты это?! Вот и ладно. Давай-ка скликай разбежавшихся девок. Скажи им, что опасность миновала. Пусть приходят подивиться на похитителей боярской дочки…

Глядя в упор на слепца, Шнапс медленно приобнажила верхние зубки:

— На каком основании вы мне приказываете, грубый мужлан? — Голос ее прозвучал с необычным, едва уловимым искажением тона. — Вы… знаете кто? Вы — пошлый сексист!

— Что? Что вы сказали, Шнапс? — в ужасе выдохнул я…

— Ваш сотрудник — сексуальный расист! — прозвенела Шнапс неродным голосом. — Неужели он думает, что наличие отвратительного отростка в промежности дает ему право командовать человеком противоположной гендерности?

— Молчи, баба, — хладнокровно предложил Лито. — Возможно, кому-то из наших витязей нужна помощь. Живо собирай девок, пусть ищут раненых…

— Не терплю, когда командуют! — прошипела Шнапс и вдруг… Странный звук. Я вздрогнул и похолодел: маленькая отравленная стрела. Звенит и трепещет в груди Лито… Слепец удивленно раскрыл рот, протянул пальцы к груди, потрогал оперение…

— Я научу вас уважать права женщин! — проскрипела Шнапс, грозя стиснутым кулачком. Лито горько вздохнул… и упал навзничь.

— Зачем она, п-премиленький князь? — Лицо Руты вмиг стало белым, как у снегурочки…

Я обернулся к Стенькиной виле, гордо замершей в красивой позе: подбоченясь, подняла трофейный арбалет к окровавленному плечу.

— Шнапс! Что вы де…

— Отличный выстрел, подруга! Браво! Браво и — бис! — раздается голос из-за спины. Это Феклуша, я узнал ее… Оборачиваюсь и обмираю: стройная девушка идет спокойно, легко и красиво, будто по парижскому подиуму… Жива и цветуща, как прежде, а из горла торчит стрела, и вся грудь залита кровью по пояс…

Голова моя кружится — сначала медленно, потом быстрее…

— Это… это враги, — шепчут белые губы Руты. Княжна инстинктивно поднимает длинный лук; колючие слезы в глазах. — Я знала, я чувствовала.

— Вот глупость! — жестко хохочет Феклуша. — Разве мы враги князю Лисею?

— О нет, сестра Текила, мы не враги, — улыбается Шнапс, покачивая арбалетом. — Я весьма верно служу князю Лисею. Я даже читаю его тайные мысли. И считаю своим долгом ограждать вещего князя от случайных попутчиц. От безумно влюбленных идиоток с сомнительной репутацией!

— Прекратить! — ору я, не слыша голоса своего; в голове разбухает ужас, как пыльная вата глухая. — Что вы себе позволяете?! Что вы делаете, Шнапс?!

— Я устраняю капканы с вашей дороги, высокий князь, — серьезно и как-то наставительно ответила Шнапс и быстро обернулась к Руте, направляя на княжну трофейный арбалет Браздогона. — Вы очень глупы, рыжая княжна. Вы позорите своих сестер. Вы нарушили приказ и пришли сюда… Отчего вы все время путаетесь под ногами? Вы надоели. Теперь — прощайте.

Рута не успела даже вскрикнуть.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

ФЭН-ФАНК, ИЛИ ПРОФАНАЦИЯ ФЭНТЕЗИ КАК НОВЫЙ ЖАНР ОКОЛОЛИТЕРАТУРНОЙ ХАЛТУРЫ

(критическая реплика для высоколобых читателей)

Полтора года посвященные с нетерпением поджидали продолжения сенсационной саги, обмениваясь сладкими слухами: вот, дескать, в очередном томе у князя Алексиоса будет ночь нежной близости с княжной Рутой, Данила красиво овладеет повзрослевшей Бустей, а Бисер пошло, обыденно трахнет Метанку. Ура, дождались: романтические длинноволосые девы, прыщавые ботаны, подслеповатые хакеры, юные почвенники бросились в книжные магазины и теперь шуршат, разбираясь, кто же кем же все же овладел.

Ну-ну. И что мы таки получили? Автор не обманул читательских ожиданий. Как и два предыдущих тома, свежеиспеченный клон мироновского сериала представляет собой прекрасно замученный (от слова «мутить») и недурно пахнущий коктейль — состряпанный между тем из… самых дешевых ингредиентов.

Внюхаемся, вчитаемся. Меж двух твердых корок книжицы — рыхлая мякоть литературного комикса. Ни сюжета, ни единой интриги: сплошные скетчи, рожицы и веселые картинки, раскрашенные от руки детскими фломастерами — неаккуратно, но ярко. Нравится девочкам, нравится мальчикам. Между тем давайте оторвем прикипевший к странице взгляд. Возведем его к потолку и задумаемся: о чем эта книга?

Да ни о чем, быстро ответит читатель. Читаю, потому что нравится мне. И плевать, куда выведет речка, главное — что плыть по ней приятно, тепло, и водичка благозвучно булькает, и цветочки по берегам благоухают. И не догадывается разомлевший читатель-пловец, куда течет и во что впадает тепловатая изгибистая Волга авторского повествования.

Все правильно: таков мироновский метод письма. Книга висит в воздухе сама по себе, подобно зачумленной маленькой планете в безвоздушном пространстве. Эту планету «Древнерусской Игры», этот зеленоватый лесистый глобус ничто не поддерживает — осевая нить единой авторской идеи оборвана, тренога жесткой сюжетности отброшена, и зажимы классических фэнтезийных коллизий презрительно отвергнуты литератором-демиургом. А почему, спросите вы? Да потому что — лень. Вот и весь «секрет» стиля фэн-фанк. Автору л-е-н-ь закреплять свою вымышленную реальность в рамках нормальной литературы. Лень проверять исторические факты, лень покрывать холст блестящим лаком…

Именно это я называю халтурой. Именно поэтому у Миронова девушка из десятого века неожиданно оказывается облаченной в сарафан (до шестнадцатого века так назывался м-у-ж-с-к-о-й костюм, но автор не удосужился заглянуть в учебники). Именно поэтому невесть откуда берется в позапрошлом тысячелетии масштабный сионистский заговор, вызревающий (как мило!) в глухих рязанских лесах. Наконец, именно поэтому кисть автора не выписывает детали славянского быта, скользит по ним пугливо, бегло и поверхностно: не дай бог умный читатель заметит-таки-же-ж-блин банку из-под кока-колы, закатившуюся под резной сундук в княжеской гриднице!

Кто-то неглупый упрекнет меня: критик не понял главную идею книги. Дескать, наш автор сознательно смешивает в одной салатнице сладкую мякоть различных эпох. Да к тому же «глядит» на мир Древней Руси глазами современного московского студента (а потому не замечает деталей конской упряжи, огульно называя все это хозяйство «хренью для управления лошадью»). Я отвечу просто: не надо халтурить. Не надо прикрывать непрофессионализм туманными ссылками на «небывалость» описываемой реальности. Дескать, и не Русь это вовсе, а — «метаисторическая Россия, мир преданий и легенд». Мой мир — на кого хочу, на того и сарафаны вешаю!

Ловкая маскировка, не правда ли? И читатепь удовлетворенно сглатывает: «А, понятно». Читатель сглатывает, не вдумываясь, почему ему так нравится это окололитературное пойло. И справедливо возражает мне, занудному критику: если это — халтура, то… почему так вкусно читается?

Объясняю. Последим за отточенными движениями писателя-бармена, колдующего за своей стойкой. Секрет очарования его коктейля прост: «Всем сестрам по серьгам». «Древнерусская Игра» устроена абсолютно так же, как любая знойная поп-группа типа «Спайс Герлз» или «Спэйс Гейз». Поп-группа под названием «Древнерусская Игра» тоже как бы состоит из четырех красивых девочек разной масти: одна рыженькая, другая блондинка, третья брюнетка, а четвертая — и вовсе мулатка. Ягодки на любой вкус. Любому зрителю понравится — если не все, то хоть одна из звездочек. Куда как ловко придумал господин Миронов: философоидные эрудиты читают Дневник Алексиоса, отвязные балбесы хихикают над бреднями Бисера, крутые пареньки из охранных фирм и нац-патр движений с удовольствием сожрут байки про Данилу Каширина. Всем угодил, всех накормил. Спасибо.

Вот так и получается, что для Миронова главное — яркий, попсовый имидж героя. И уж если удалось раскрутить брюнета Старцева, блондина Каширина и — пардон — ментального мулата Бисерова, то нет проблем! Отныне не важно, о чем эта книга: герои всегда будут блистать и очаровывать сглатывающего читателя. И не нужно никакого «авторского мира» с тщательно прописанными избушками, заборчиками и резьбой на ставенках; не нужно карты местного Средиземья, не нужно длинных аппендиксов с генеалогией и периодизацией, не надобно даже элементарной логики и связности событий! Герои вынесут книгу на своих плечах. Они сделают это.

Однако… у подобного метода «фэнтезийной профанации» есть одно странное и неминучее следствие: герои берут власть в свои руки. Воля автора нивелируется, его императивы слабеют. Герои разбухают, упиваясь соками читательской любви, они любуются собой, они любят себя, они вырастают выше звезд, которые (как теперь выясняется) автор слишком низко прибил на своем рукотворном небе. И вот… в какой-то момент герои начинают… диктовать автору свою волю.

Например: бедный автор по плану собирался заставить Мстислава Бисерова броситься с голыми руками на саблезубого енота. Видите ли, так нужно для сюжета. Но вдруг выясняется, что Мстиславу Бисерову… неохота бросаться на енота, возиться с ним и вышибать сабли. Он, Мстислав Бисеров, видите ли, гораздо б охотнее бы сейчас пивка бы выпил бы. И вот начинает герой капризничать: дескать, убийство енота ему «на характер» не ложится. И автор сникает. Перечитывает ранее написанные тома и грустно убеждается: действительно, не ложится. А смошенничать нельзя: читатель-то бдит! Читатель уже выучил наизусть этот проклятый бисеровский характер! И тоже прекрасно понимает: на то и Мстислав, чтобы вместо утомительной возни с енотами в ближайшем пивном баре прохлаждаться.

Вот так и вянет воля халтурящего автора. Так и тащится господин Миронов на поводу у своих героев. Точнее говоря, не тащится, а прется, несется, громыхает — как перепуганный Аполлон на квадриге распоясавшихся, отвязных и поддатых славянских жеребцов.

А читателю нравится, как несется эта квадрига. Читатель любит быструю езду. Что ж… так ему, читателю, и надо.

Лев Галевич, критик и культуролог, обозреватель журнала «Столичная Фишка», поволжский немец.

ПОСТСКРИПТУМ М. БИСЕРОВА

По многочисленным просьбам поклонниц сообщаю адрес моей персональной странички, открытой в секретном портале Великой Волшебной Вязи в Интернете: http://www.nikogda.ru

Примечания

1

Автор «Слова…» боян Славий выражает искреннюю благодарность коллективу литературных редакторов журнала «Столичная Фишка» за бескорыстный труд по переводу данного текста с древнего поэтического языка (т. н. старотатраньский сказительский стиль), а также за совершенно необходимую работу по адаптации «Слова…» с учетом нюансов восприятия современного читателя.

2

Для иллюстрации художественных особенностей подлинника, написанного в стилистике старотатраньского боянного распева, мы приводим первый абзац в оригинале: «Подавну в одной матице бывало. Переливливые, кровавея в лютом упадке, зиждились в стольную недовысь слюдяные веретена небоколов. Томился, курился, хлопал полотнищами златорыжих зазывных ветошек чудовищный залесский векопад. Ярые мясоеды нежитей закипали по углам старых площадей, огнеробы радели в высях, и скаленные гроздья вечевых почестей переспешно пухли над вертоградьями». Специалисты по старотатраньскому арго могут найти полную оригинал-версию «Слова…» на Интернет-сайте модного культурологического журнала «Столичная Фишка» по адресу: www.fishka.ru/marinka/pr/slovo.

3

Примечание Маринки Потравницы:

«И верно, чего ждать?! Лучше сразу сдавить в пальцах, чтобы хрустнула скорлупа, — и бросить в костер. Не дожидаясь, пока василиск выскочит наружу!

— Р-раз!..

Поздно. Он уже выскочил. Вы не успели захлопнуть книгу (с силой, чтобы хрустнули кожаные связки переплета) — и отбросить ее в костер. Ваш василиск на свободе — смиритесь и читайте дальше. Только осторожно».

4

Примечание Маринки Потравницы:

«Так он думал и обо мне, этот высокомерный вебмастер. Я всегда ненавидела его».

5

Примечание Маринки Потравницы:

«Не хочу и знать, что читало это хитроумное чудовище, этот зловонный уродец, похожий на застывший плевок горного фомора. Плевать мне, что за книги такие. Это не важно. Никакое знание не спасет Тешилу. Я вернусь. Я насажу его на лезвие кинжала, как золотушного попискивающего лягушонка».

6

Примечание Маринки Потравницы: Хорошо, что у Тешилы не могло быть моего портрета. Никто не смеет видеть лица феи Морганы. Вполне достаточно одного взгляда моих глаз из-под капюшона златотканой паранджи.

7

Примечание Маринки Потравницы: Этот талантливый азиатский полководец пришел во главе небольшого миротворческого контингента (по просьбе славянской общественности, стонущей от притеснений Стожара, Мокоши и прочих местных деспотов).

8

На этом оригинальная рукопись «Слова…», имеющаяся в распоряжении журнала «Столичная Фишка», обрывается. По некоторым данным, в этот момент костяной рез выпал из пальцев сказителя — он получил удар дубиной в затылок и был выкраден неизвестными злоумышленниками. К счастью, текст этой былины — уникального памятника древнерусской литературы, написанного в стиле старотатраньского боянного распева — чудом уцелел. К сожалению, Бояну Славию не удалось закончить свой рассказ и поведать нам о дальнейших злодействах Тешилы, Бисера, Вещего Лисея и наследника Зверки. Писатель не успел рассказать и о том, каким чудесным способом ему самому и его начальнице Маринке Потравнице удалось переправиться из былинной Руси в нашу, современную Россию и передать в редакцию нашего журнала этот бесценный текст. Надеемся, талантливый древнерусский писатель Боян Славий еще жив, и его творческий путь отнюдь не окончен. — Примеч. Л. Галевича.

9

Гнедан у меня вице-президентом работает. По случайным связям с общественностью. Он жуткий. — Примеч. М. Бисерова.

10

«Мочи Главного Ублюдка» (ледянск.). — Перевод автора дневника.

11

Сокращение «и в.т.» закреплено в практике русского литературного языка сравнительно недавно (см. материалы Языковой реформы 2000 года) и расшифровывается как «и все такое». См. также сокращение «и п.х.» — «и прочая хрень». — Примеч. М. Бисерова.

12

Редкие счастливчики (которым каким-то чудом удалось отыскать в продаже предыдущий, второй том «Древней Игры») хорошо знают, как было дело. — Примеч. М. Бисерова.

13

Если среди прочих читателей эти строки сейчас видит А. Ю. Провоторов, пусть ему тоже станет стыдно. — Примеч. М. Бисерова.

14

В Бумбарбии есть град Киргуду,

В Киргуде есть улица Гоблинов,

На той улице — офисный центр «Шитти Хаус»,

Там под крышей — пентхаус сэра Мерлина.

В том пентхаусе — джакузи с подсветкою,

В том джакузи — голая тетенька.

Вот от королевства ключ, ключ от королевства!

Из сборника «Рифмы Мамаши Гусинской»

(Перевод М. Бисерова)

15

Мюнхен — один из микрорайонов Властова, расположен в Северной Неясыти между Мухиным и Занюханым.

16

В смысле — together — вместе (англ.)

17

Namba van — номер один (эбоникс.)

18

Приказ 315: Самостоятельное Движение, Преследовать — Х.Б. (Здесь и далее диалог вилы Саке и программы «Херобилдер» дается в переводе с североатлантического языка, выполненном С. Тешиловым).

19

Предупреждение: Объект Модуса Преследования Потерян — Ф6.

20

Приказ 316: Турбо Форсаж Вверх! — Х.Б.

21

Обнаружен Новый Неприятельский Объект, Пожалуйста, Подтвердите Текущую Цель — Ф6.

22

Приказ 317. Крупный План Нового Объекта, Установить Как Первичную Цель. — X.Б.

23

Приказ 318: Сканировать Груз Объекта. Пси-, Техно-, Био- Х.Б.

24

Первичная Идентификация: Объект Типа ГРЯЗЬ 680 «Див» +++1 ЕДИНИЦА ОБНАРУЖЕНА.

25

Статус: Спящий.

26

ТРЕВОГА! ТРЕВОГА! ТРЕВОГА!

27

ТРЕВОГА! ТРЕВОГА! ТРЕВОГА! ОБНАРУЖЕН ИСТОЧНИК МОЩНОГО ПСИ-ИЗЛУЧЕНИЯ!

28

ТРЕВОГА! ДВИЖУЩИЙСЯ ПСИ-ИЗЛУЧАЮЩИЙ ОБЪЕКТ НА ЗЕМЛЕ: ТЕРЯЮ ВЫСОТУ, ОРИЕНТАЦИЮ.

29

ТРЕВОГА! ТРЕВОГА! ТРЕВОГА! ПРОШУ РАЗРЕШИТЬ ОТСТУПЛЕНИЕ — Ф6.

30

Приказ 319: Отступление Запрещаю. Срочно Искать Пси-Излучаюший Объект. — Х.Б.

31

Возникают Новые Возможно Враждебные Объекты Ю-В-В-95 градусов. Первичная Идентификация. Тип Объекта ГЛИНА 001 «Человек» +++2 ЮНИТА ОБНАРУЖЕНО. Статус. Живые, Активные, Двигающиеся. Подробности. Один Самец, Одна Самка, Оба без Доспехов, Слабо Вооружены Ножами, Гарпунами, Общий Вес — 10 кг. Пожалуйста Подтвердите Текущую Цель. — Ф7.

32

Приказ 46: Укрупнить изображение, Сканировать Новый Объект. — Х.Б.

33

Готовы Результаты Сканирования Новых Объектов: Техно — 2 Гарпуна, 2 Неустановленных Клинка, Био — 150 %, Воинская Настороженность, Сосредоточенность, Спешка, Пси — 0; — Ф7.

34

Турбоактивны, Пьяны, Безумны.

35

Две глисты жили в пани Маришке

Но решили что две — это слишком,

И сражались они, и дошли до того,

Что изгрызли себя, и вообще никого

Не осталось у панночки Мнишек.

Из сборника «Рифмы Мамаши Гусинской»

(Перевод М. Бисерова)

36

«Я голосовал за Стратегическую Оборонную Инициативу» (амер.)

37

Шоу не должно продолжаться! — Перевод с англ. С. Тешилова.

Content

Арсений Миронов
ДВЕНАДЦАТАЯ ДОЧЬ
(Древнерусская игра — 3)

СОСТАВ

ОТЗЫВЫ ЧИТАТЕЛЕЙ

ПРОЛОГ

Предисловие Маринки Потравницы к московскому изданию 2001 года

Слово о подлом татраньском вещуне Тешилке, о грязном скоморохе Лыковиче и прочих недостойных витязях белого камня почайны, рассказанное подневольным бояном Славейкою по былинам старого времени (сказка ужасов)

Слово о серебряном колоколе Степана Тешилова

МЕТАНИЕ БИСЕРА ИЗ НИЗКОГО ПРИСЕДА (дневник Мстислава-колдуна)

ТЕХНИКА ВЛАДЕНИЯ КРИВДОЙ (дневник Данилы-самозванца)

50 СПОСОБОВ ПРОГНАТЬ ВОЗЛЮБЛЕННУЮ (дневник Мстислава-сволочи)

СРЕДНЕВЕКОВЫЙ ДЕТЕКТИВ

МЕНТАЛЬНЫЙ КАМНЕМЕТ

К ВОПРОСУ О ДОКТРИНЕ ОГРАНИЧЕННОЙ РЕКЛАМНОЙ ВОЙНУШКИ В ГОРНЫХ УСЛОВИЯХ

КЛЮЧ ОТ КОРОЛЕВСТВА (дневник Алексиоса-деспота)

КЕГЛИ (дневник Мстислава-бедолаги)

ДВЕНАДЦАТАЯ ДОЧЬ

ЧЕЛОВЕК В ЗЕЛЕНЫХ ГЕТРАХ ПРИХОДИТ С ХОЛОДА

БЕГСТВО ГЕРОЯ (дневник самозванца)

В САМУЮ ПОЛНОЧЬ, ДА В САМУЮ ЧАЩУ (дневник Мстислава-дровосека)

С ЧЕТВЕРГА НА ПЯТНИЦУ

ПОСЛЕСЛОВИЕ ФЭН-ФАНК, ИЛИ ПРОФАНАЦИЯ ФЭНТЕЗИ КАК НОВЫЙ ЖАНР ОКОЛОЛИТЕРАТУРНОЙ ХАЛТУРЫ (критическая реплика для высоколобых читателей)

ПОСТСКРИПТУМ М. БИСЕРОВА

Примечания