Катажина Михаляк

Ягодное лето

Счастье – это радость нового утра,

безоблачное небо полудня

и слово «люблю», сказанное на ночь…

«LATO W JAGÓDCE»

by Katarzyna Michalak

© Copyright by Katarzyna Michalak

© Copyright by Wydawnictwo Literackie, Kraków, 2011

© Перевод. Тогобецкая М.В., 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015

Габрыся была счастливая.

Нет, не просто счастливая. Она была Счастливая – именно так, с большой буквы С!

Такую фамилию – не правда ли, не самый плохой вариант? – дала своему найденному на придверном половичке ребенку тетя Стефания.

Она дала Габрысе фамилию. А еще – целый океан любви, ласки и заботы.

Габриэле очень повезло.

Каждому нормальному ребенку в начале его жизни нужен определенный набор: любящие родители, теплый дом, в котором для него заботливо приготовлена комнатка в нежно-розовой (или нежно-голубой) гамме, постелька с балдахином, а может быть, даже и колыбелька…

Ничего этого у новорожденной Габрыси не было. Все ее имущество составляли соска, пеленка, пара ползунков и бутылка молока, которую она выпить не успела, потому что детский плач услышала владелица половичка.

– Слушаю и думаю про себя: опять мне котенка под дверь подбросили! Что ж, надо идти спасать… – так, снова и снова, рассказывала на ночь тетя Стефания Габрысе вместо сказки эту историю, а для Габрыси не было истории интереснее, она готова была слушать ее бесконечно. – Открываю дверь, а там… что я вижу?

– Маленькая, прелестная девочка! – радостно подхватывала Габрыся, которая, разумеется, знала эту историю наизусть.

– И тогда я, недолго думая… – Стефания в этом месте понижала голос.

– …Хватаешь ребеночка – и ходу в Бещады! – заканчивала Габрыся и заливалась счастливым смехом.

Почему, зачем женщина удрала с найденышем под мышкой, а не отправилась в милицию, чтобы сообщить о подкидыше? Почему она не поцеловала несчастное дитя в лобик, не сдала его государству и не стала жить дальше как ни в чем не бывало, лишь иногда, время от времени, вспоминая об инциденте и задумываясь: а что было бы, если…?

Так уж вышло: в тот день, когда под дверями Стефании раздался жалобный детский плач, она как раз отмечала свой пятьдесят третий день рождения.

Никто никогда не позволил бы уже довольно пожилой женщине взять этого ребенка официально, тем более что она была учительницей с «волчьим билетом», которая, с учетом ее «темного» прошлого, могла работать только в самых захудалых школах, куда никто из «политически благонадежных» учителей работать не шел. Таких, как была та школа, где она работала сейчас, – в рабочем районе Вола. Скромная зарплата, которой едва хватало на жизнь, семья репрессирована, подозрительное прошлое – она была санитаркой в Армии Краёвой (АК), о чем система не забывала даже спустя тридцать лет… Все это лишало Стефанию даже призрачной надежды на официальное опекунство над найденным ребенком.

А она решила, что этот ребенок – дар Божий.

И не сомневалась ни секунды: это ее ребенок. Она не могла его потерять.

В те годы Бещады были прибежищем тех, кого не принимала система, всяческих «пережитков прошлого»: в этих диких местах, порой не обозначенных ни на одной карте, спокойно и свободно жили солдаты АК, интеллигенция и шляхта – «враги» существующего строя. Здесь годами скрывались те, кому родина-мать стала мачехой, они мечтали о свободе и вынашивали планы победоносного возвращения, которым никогда не дано было сбыться.

Лучшего места для Стефании и ее вновь приобретенной дочки придумать было нельзя.

Еще со времен конспирации у Стефании остались знакомые, которые пригрели двух сирот под своей крышей и выправили для девочки отличные, настоящие документы, подтверждающие, что она является дочерью покойной кузины Стефании Счастливой. Для них нашли пустующую халупу, которую отремонтировали силами всей деревни, оборудовали жилище всем необходимым, обеспечили на зиму топливом и кое-какими припасами. Деревня была бедная, но в помощи нуждающимся никто никогда не отказывал. И Стефания помогала кому и чем могла – нормальный ход жизни.

Шесть лет, проведенные в бещадской деревне под названием Гиблое, Габрыся всегда вспоминала как чудесный сон. Там тетя работала в сельской школе учительницей, а сама Габрыся, едва научившись ходить, целыми днями пропадала на улице, под присмотром старших детей, бегала по полям и лугам – только в глубь леса им не разрешалось ходить, а так – везде, где душа пожелает.

Вместе с другими деревенскими ребятишками она купалась в ледяных источниках, прыгала в свежескошенном, только уложенном в стога сене, помогала пасти коров, коз и мелкий скот, готовила помои для поросят, сечку для лошадей, толкла картошку… для двухлетки это не было работой – воспринималось как развлечение, игра.

И как и любая игра – это должно было когда-то закончиться.

– Мы возвращаемся в Варшаву, – сообщила однажды в начале сентября тетя Стефания, внимательно глядя на свою подопечную. – Ты тут совершенно одичала. Надо тебя как-то цивилизовать.

Хотя Габрыся росла среди простых людей, тетя мечтала дать ей образование. Книжки – на них Стефания никогда не жалела денег – у девочки были всегда, она научилась читать года в четыре и читала с таким же аппетитом, с каким ела горячую печеную картошку со шкварками и парным молоком, таким густым, что его, кажется, можно было резать ножом. Хорошая литература была такой же вкусной. Габрыся читала все, что попадало ей под руку: от обязательного в каждом доме польского патриота Сенкевича, чьи книги она читала по ночам, не в силах оторваться от захватывающего повествования, до «Ани с Зеленого Холма» и «Мы все из Бюллербю».

– А мы не можем цивилизовать меня тут? – спросила Габрыся нерешительно, услышав слова тети.

– Не можем, – вздохнула та.

Шел 1985 год.

Военное положение они пережили в Гиблом – там, в этом забытом Богом и людьми месте, перемены и не чувствовались: как и прежде, как повелось там от века, люди работали неделю, в субботу основательно надирались, а в воскресенье трезвели и шли в церковь или в костел, чтобы исповедаться в пьянстве. Женщины хлопотали перед Пасхой, и им было наплевать на все политические завихрения, потому что скотину надо было кормить в любом случае, независимо от того, кто у власти: Герек или Ярузельский, коммунисты или реальные социалисты, или еще кто. Так что большой мир был сам по себе, а Гиблое жило своей жизнью.

Однако Стефания должна была исполнить свой долг. То есть увезти Габрысю в Варшаву. Потому что девочке, и так обиженной судьбой, надлежало дать соответствующее образование. Хорошее образование. Приличная начальная школа, потом лицей, а потом институт – вот так видела будущее Габрыси пани Стефания.

Они вернулись в Варшаву, где пани Стефания добилась возврата ей части имущества: власти постановили, что в когда-то принадлежащем ее семье доме на улице Мариенштатской она может отныне владеть двухкомнатной квартирой на первом этаже – раньше там жил привратник. Конечно, это было не Бог весть что, но для Стефании, которая с четырнадцати лет скиталась по чужим углам, эта квартира была еще одним подарком судьбы.

Вместе они пробежались по своим новым – собственным! – королевским покоям (комнаты анфиладой), радостно пообнимались, и тетя занялась наведением порядка, а Габрыся побежала во двор – небольшой и зеленый, он находился с тыльной стороны здания, и там было полно соседских детей.

– Привет! Я Габрыся Счастливая, а вы? – выкрикнула девочка, улыбаясь от уха до уха.

Дети замерли на своих местах. Они разглядывали ее так, будто она была пришельцем из другого мира. Потом самый старший мальчик, лет десяти, заводила и предводитель дворовой банды, подошел к Габрысе, смерил ее взглядом с головы до ног, скорчил брезгливую гримасу и заявил:

– О Боже, до чего же ты уродливая!

– Не поминай имени Божьего всуе, ты, большевик! – гневно одернула его похожая на него как две капли воды девочка. – Привет, меня зовут Зося, и ты совсем НЕ ТАКАЯ УЖ уродливая.

Она взяла Габрысину руку и энергично пожала:

– Если хочешь – можешь с нами играть в секретики. Я тебе дам хорошее стеклышко.

Но Габрыся не хотела играть, оглушенная теми, другими, словами – первыми, которыми ее встретили на новом месте. Она не чувствовала обиды на незнакомого мальчика – просто ей еще никто никогда не говорил, что она уродка. Так уродка или нет?

Она развернулась на пятках и так же быстро, как до этого выскочила во двор, убежала домой.

– Тетя! – прямо с порога позвала она.

Стефания оторвалась от натирки убитого предыдущими квартирантами пола.

– Тетя! Взгляни на меня! Я что, действительно уродливая?!

Стефания тяжело поднялась с колен.

– Для меня ты самая красивая на свете! – громким голосом отрезала она.

Но в течение многих следующих лет Габриэла еще не раз задавалась вопросом: «Неужели я действительно уродливая?!»

Вот и сейчас она открыла дверцу старого шкафа, на обратной стороне которой пряталось такое же старое, мутное, единственное во всем доме зеркало, показывающее отражение целиком – с головы до пят. И тяжело вздохнула.

Уже скоро тридцать лет ей стукнет, а она все помнит, отчетливо, как будто вчера, тот день. И грустные глаза тети, говорящей эти слова. И свое изумление, когда разглядывала себя вот в этом самом зеркале, ища того уродства, о котором говорил мальчик.

Что ж, он был прав.

Она была далеко не красавица.

И ничего с этим не могла поделать. Никакое позитивное мышление не могло изменить тот факт, что она была уродлива.

Мало того что глаза спрятаны за толстыми стеклами очков, что волосы у нее цвета меди в лучах солнца (да ладно тебе, Габриэла! они просто рыжие!)… мало того что сломанный в детстве нос кривой и весь в веснушках… мало того что сама худая как щепка и вместо груди у нее два невразумительных прыщика… так вдобавок еще и калека. Да-да, калека. То, что сейчас называется политически корректным словом «неполноценная». Как будто слово что-то меняет, как будто оно могло добавить несколько недостающих сантиметров ее слишком короткой, вывернутой внутрь ноге. Как будто если она «неполноценная», а не «калека», то ей не нужно носить отвратительный ботинок на черной грубой подошве или опираться на костыли, когда боль в ноге становится слишком сильной и терпеть ее уже нет сил. Из-за этой ноги, из-за этой глупой, недоделанной конечности – Габрыся всегда это понимала! – она и оказалась на коврике у чужой двери.

– И очень хорошо, – буркнула она себе под нос. – Уж лучше половичок тети Стени, чем пуховая постель тех, кто меня выбросил…

Там, в Бещадах, весело ковыляя наравне с другими ребятишками, она никогда не обращала внимания на свой недостаток, всегда и во всем была первая, несмотря ни на что. Цивилизованное же общество сочло необходимым первым делом ей напомнить: ты уродлива.

Но два чудесных качества Габрыси не давали ей остаться в одиночестве: ее нескрываемое жизнелюбие, так и брызжущее из глаз и улыбки, и полное отсутствие притворства, искренность – это притягивало к ней людей. В тот же день она вернулась во двор, хотя для семилетнего ребенка это было поступком неслыханного мужества, встала перед тем самым мальчиком, который произнес столь неподобающие настоящему мужчине слова, и выпалила:

– Уродина или не уродина, а зато я умею делать из бумаги кенгуру и слона!

И в три секунды из листка бумаги действительно сделала обоих животных – и слона, и кенгуру, подняла их повыше – чтобы всем было видно, и заявила онемевшей от восторга детворе:

– Могу их целую кучу сделать. Давайте играть в сафари?

И повела своих новых друзей в страну зачарованных животных и приключений, от которых стыла в жилах кровь.

И дети забыли, что Габрыся другая. Не такая, как все.

Она была им ровней.

В любви счастье ей не улыбалось.

В школе Габрыся, как и все девчонки в классе, влюбилась в небесной красоты Олима из четвертого «Б». Оли был сыном дипломатов. В школу он пришел весной, когда у родителей возникли какие-то трудности во французском посольстве. Паренек быстро вник во все хитросплетения школьной жизни и уже через месяц занял позицию лидера, что неудивительно: он был спортивный, красивый как картинка, болтал без умолку, часто – непонятно, и мысли у него неслись со скоростью тысяча штук в минуту. К тому же он был очень воспитанный, способный и интеллигентный, что могло бы настроить против него очень многих, если бы не тот факт, что он всегда давал списывать домашнее задание всем желающим. Словом, мальчишки его приняли, а девчонки начали за ним бегать, к чему он был привычен с самого раннего детства и воспринимал все это как должное – ни дать ни взять наследный принц.

Габрыся из шкуры вон лезла, чтобы обратить на себя его внимание. И однажды он подошел к ней, дернул ее за косичку и сказал такую жестокую вещь, которую может сказать только двенадцатилетний ребенок:

– Ты была бы очень классная, если бы не была такая уродливая…

И сердце Габрыси разбилось на тысячу осколков.

Она долго плакала в укромном уголке, долго думала, что можно сделать с ее уродством – но потом махнула рукой и на свою «красоту», и на ухажеров. И следующие тринадцать лет жила себе спокойно под приглядом тети Стефании, довольствуясь тем, что имела, и не желая того, чего иметь не могла.

До поры до времени…

Малина была богатая.

Для своих двадцати восьми лет эта пани адвокат, которая из родительского гнезда выпорхнула в одной рубашке, была по-настоящему богата. Если квартира – то только на Мокотове. Причем на СТАРОМ Мокотове. И само собой – в апартаментах из стекла и света, с круглосуточной охраной. И хотя охранников, которым она оставила запасные ключи от квартиры, она однажды застукала за исследованием содержимого ее комода, а также они были уличены в том, что коротают долгие скучные вечера за просмотром дисков двд вместо того, чтобы выполнять свои непосредственные обязанности, – об этом она своим конкурентам не рассказывала. Именно конкурентам, потому что больше у нее никого не было: ни подружек, ни приятелей – только конкуренты.

– Я живу в том, знаете, новом жилом комплексе на СТАРОМ Мокотове, – сообщала она с соответствующим выражением лица каждому, кто готов был – или не готов, какая разница! – слушать.

Ездила она на старом «Ягуаре»: кремовая кожа сидений и красного дерева приборная панель.

– Понимаете, «Порш» кабриолет – это для снобов и пижонов.

Правду сказать, «Ягуар» этот, словно старый облезлый кот, большую часть времени дремал в подземном гараже – постоянное место пришлось покупать за пятьдесят тысяч (тут следовал вздох), но счастье еще, что оно было, и Малина теперь была его хозяйкой. Ну, и банк. Банк тоже теперь был хозяином этого «Ягуара», и места в гараже, и квартиры – половины всего.

Но об этом никому не сообщалось.

Офис Малины находился в чуть ли не еще более престижном месте, чем апартаменты: на Аллее Роз, прямо сбоку от Сейма. Здание было довоенной постройки, а офис Малины – на первом этаже. Под окнами постоянно кто-то протестовал, ей не раз приходилось удалять с окон следы от помидоров или яиц – зато адрес был подходящий, а Малину беспокоило только это. За правильный адрес она готова была… да на многое она была готова. Правда, «Ягуара» своего ей приходилось оставлять в паре кварталов отсюда, потому что парковаться рядом с офисом было решительно негде, но он и так чаще не ездил, чем ездил, Малина привыкла к такси – общественный транспорт она, понятное дело, презирала. Да, клиенты не могли увидеть своего адвоката за рулем шикарного авто, зато могли лицезреть это авто на фотографиях, развешанных в приемной в большом количестве. Еще они могли разглядывать многочисленные статуи, которые Малина в это не очень большое двухкомнатное помещение напихала множество. Ну и картины – естественно, подписанные и уж, конечно, не купленные на развале! – которыми обвешан был каждый квадратный сантиметр стен (там, где не было фотографий «Ягуара»).

Деньги у Малины, положим, были, а вот со вкусом художественным была беда. И чувства меры тоже не было.

Да и откуда было всему этому взяться – ничего этого в своем родном доме, в семье она получить никак не могла. В ее родном доме воняло капустой и кошачьей мочой.

Семейство Гвоздиков – да, да, Малина родилась в семье Гвоздиков, в чем не призналась бы никогда в жизни, ни под какими пытками – имело семь детей, среди которых Малина была самая младшая. Еще у семейства имелась трехкомнатная квартира где-то на южных задворках Польши, в колхозе. Квартира была поганая, и жизнь тоже была поганая. Отец был бригадиром, мать работала в киоске «Руха», ночами оба подрабатывали на местной пивоварне, а дети были предоставлены сами себе. Когда пошел ко дну их колхоз «Добрый путь» – могла также утонуть и вся семья, как тонуло все вокруг, но огромными усилиями родителей и старших родственников, благодаря их работе на износ все же удалось вывести в люди всех детей.

В доме царила совершенная нищета: одни и те же ботинки носили все по кругу дети до полной негодности, школьные учебники служили каждому следующему поколению Гвоздиков, карандаши исписывались до конца грифеля, а использованные тетрадки мать никогда не выбрасывала – она заворачивала в их листы бутерброды для детей и мужа. Но при этом Гвоздики были очень дружной семьей, друг друга все любили и всегда друг друга поддерживали. Дети своей жизнью были вполне довольны: все вокруг – их родственники, друзья, знакомые – все жили одинаково бедно, а у них, по крайней мере, отец не приходил ежевечерне пьяный, им не надо было вытаскивать его из пивнушки и тащить домой на себе, а там укладывать в постель, воняющего мочой и блевотиной, а мама не плакала тайком по ночам. Не было пьяных выходок, драк, побоев. Дети Гвоздики уже и за это были благодарны судьбе и жили себе, как умели. Учились в меру способностей, чтобы не доставлять родителям дополнительных хлопот, подрабатывали, собирая бутылки, чтобы не просить карманных денег, помогали матери по дому. Старшие, закончив среднюю школу, шли работать, чтобы помогать родителям. Женились на соседках или выходили замуж за соседей, оседали неподалеку и начинали плодить такую же нищету, как и их родители, вполне смирившись со своей судьбой.

Все.

Кроме Малины.

Она была последышем, поздним, любимым, неожиданным ребенком. Пани Гвоздик, побитая жизнью женщина, после сорока уже надеялась, что десятилетний Дарек будет у нее последним ребенком, как вдруг – словно гром с небес – беременность! Поплакала баба в тишине темной маленькой ванной, а муж ее напился, что вообще-то с ним случалось довольно редко, но, надо признать, метко. А потом оба постановили:

– Что ж, пусть будет, как Бог дал.

И в положенное время на свет появилась девочка, Малвинка.

Через месяц после родов пани Гвоздик вернулась на свое рабочее место в киоск, за маленькой Малвинкой стала присматривать шестнадцатилетняя Марыся, и жизнь пошла своим чередом. В семье было столько голодных ртов и столько плечей, готовых поддержать, что одним ребенком больше, одним меньше – тут уж разницы особой нет. И судьба новорожденной девочки представлялась всем предопределенной и заранее известной. Всем.

Кроме нее самой.

Малвинка Гвоздик не была ни красивой, ни умной, ни доброй. Зато она была амбициозной. Болезненно амбициозной. Если она ставила себе цель – то добивалась этой цели любой ценой, по головам шла. Училась она с необыкновенным рвением: книжки глотала в невероятных количествах, знала больше своих учителей. Подруг и друзей у нее не было, во дворе с ребятишками она не играла – каждую свободную минуту она посвящала учебе или зарабатыванию мелких сумм помощью соседям. В отличие от старших детей она заработанные денежки родителям не отдавала – вкладывала их в себя, как она выражалась. Люто, всей душой Малвинка ненавидела окружающую ее убогость и нищету и протестовала против нее, покупая себе новые, нештопаные чулки, красивые тетрадки, косметику. Она единственная во всей школе каждое первое сентября выкладывала на стол новенькие, пахнущие типографской краской учебники и пособия. И это был ее первый протест, первая ее попытка изменить раз и навсегда заведенный порядок и собственную, казалось бы, неизбежную судьбу.

Она довольно рано поняла, что деньги можно зарабатывать либо на человеческих бедах, либо на человеческой глупости. И профессия адвоката как раз давала такую возможность.

Убедиться в этом она могла на опыте собственной семьи: когда глава семьи, Мариан Гвоздик, находясь в легком подпитии (что случалось с ним все чаще), врезался на дизельной малолитражке в рабочее место своей жены – и что самое неприятное, в тот день как раз работала ее сменщица.

Это столкновение с киоском «Руха» стало для семьи настоящей катастрофой: мало того что надо было оплатить нанесенный ущерб, мало того что мать выгнали с работы, как будто это она была во всем виновата, так отцу еще грозило тюремное заключение, потому что сменщица уперлась и не хотела простить ему свою сломанную ногу и ушибленную голову.

Адвокат, который защищал отца, вытянул у семьи все их немногочисленные сбережения, а отец все равно провел два года в тюрьме – ровно столько и требовал на суде прокурор.

Малвинка, которой пришлось пожертвовать собственными накоплениями, сделанными за каникулы, в пользу семьи (о новых учебниках и карандашах уже и речи не могло быть!), вынесла из всего этого важное решение: она станет адвокатом. Беспринципным, хищным адвокатом. Самым лучшим и самым дорогим. Только тогда она сможет стать счастливой. И спокойной.

Как решила – так и сделала.

Лицей, самый лучший в Жешуве, окончила с золотой медалью. Без труда поступила на юридический факультет. Студенческие годы посвятила полностью учебе и только учебе, а параллельно еще и практиковалась. К моменту получения диплома она сменила себе имя и фамилию и первый свой процесс выиграла уже как Малина Богачка. С тех пор на ее счет стали поступать пятизначные гонорары, а сама она стала известной как специалист по безнадежным делам.

Ей было совершенно все равно, кого защищать: невинно осужденного или закоренелого рецидивиста, ее клиентами были представители мафии, политики, алкоголики, которые убили своих жен, и психопаты самой разной масти. Малина – за соответствующую плату – могла превратить палача в жертву, а жертву в палача. Дошло до того, что другие адвокаты, видя ее фамилию в качестве представителя противной стороны, сразу настраивались на проигрыш дела. «Эта сука Богачка» – это было самое безобидное из прозвищ, которыми ее называли. Она это воспринимала как комплимент: за дурной славой следовали деньги – а Малину интересовали только они.

С мужчинами у Малины проблем не было. Когда училась, ровесники ее не привлекали – собственно, и она ровесников не привлекала, она казалась им скучной серой мышью. А для нее они были прежде всего конкурентами – с большой буквы К. Она с ними планировала в будущем воевать, ни о каком кувыркании в постели говорить тут не приходилось.

В день своего двадцатилетия Малина утратила девственность с ухажером, с которым познакомилась по Интернету. На свидание она пришла при ярком макияже, в цветных линзах и в парике – чтобы он никогда не смог узнать ее на улице, если встретит просто так. После любовного акта, который не доставил ей ни особого удовольствия, ни особого дискомфорта, она открыла свою записную книжку, где было записано по пунктам, «что надо сделать», и вычеркнула пункт 14 – «девственность». И забыла о проблеме.

В следующие годы она встречалась еще с парой мужчин, всегда анонимно. И только утвердилась во мнении, что сексу придается слишком большое значение. А сам секс занятие рискованное и никакого толку от него нет. А какой толк? Оргазм? Так оргазм она получает каждый раз, как выигрывает дело! Так что лучше уж держать в шкафчике надежного «приятеля», чем все эти сомнительные забавы с живыми мужчинами, от которых одни неприятности. Так она и сделала: купила в сексшопе фиолетовый фаллоимитатор, припрятала парочку фильмов, вычеркнула в записной книжке пункт «секс» – и об этой проблеме тоже забыла.

Сейчас она сидела на балконе своих апартаментов и пила абсурдно дорогое шампанское – подарок от отца оправданного судом молодого барана, который по пьяни сбил насмерть женщину на пешеходном переходе. Сама бы она в жизни не потратила такую сумму на алкоголь.

Малина смотрела в будущее с удовольствием: она была лучшая в своем деле, счет в банке рос, вся семья от зависти умирала, постоянно прося помощи, за квартиру оставалось внести один, может быть, два взноса. Так что Малина Богачка, урожденная Малвинка Гвоздик, была счастлива.

До поры до времени…

* * *

Габрыся поставила последнюю, вымытую и вытертую, тарелку в сушку. Напевая себе под нос, переоделась в джинсы и вязаную кофточку, уложила волосы таким образом, что они и правда стали отсвечивать, словно «медь в лучах солнца», протерла очки, чуть тронула блеском пухлые губы и… со вздохом закрыла дверь старого шкафа.

Ни волосы, ни кофточка, ни протертые новые очки, ни даже блеск на губах не меняли того факта, что она уродина и что она одинока.

Вздохнула – и тут же улыбнулась.

Была пятница. День волонтеров. Львы, тигры, тюлени и ламы из варшавского зоопарка, которым было совершенно наплевать на красоту Габрыси, равно как и на ее семейное положение, ждали ее! Может быть, без особой радости ждали – потому что они все дружно ненавидели лекарства и всяческие медицинские манипуляции, но какая разница!

– Тетя, я убегаю в зоопарк! – крикнула Габрыся в окно.

Стефания возилась на клумбе с рахитичными цветами – они с трудом выживали в условиях городского двора, но она продолжала возиться с ними. Она подняла голову, как делала всегда – всегда, все двадцать восемь лет, когда ее дочь звала ее.

– Только возвращайся к ужину.

– Но зоопарк закрывается поздно!

– Ты идешь обратно по Старой улице, а я умираю от страха всякий раз.

– Хорошо, я постараюсь вернуться засветло. Ладно?

– Ладно.

Девушка послала опекунше воздушный поцелуй, а Стефания, еще разок улыбнувшись, вернулась к своему занятию.

Габрыся резво ковыляла по мосту через Вислу.

Конечно, она вполне могла бы поехать трамваем. Но там наверняка, как и всегда, разыгралось бы целое представление «кто уступит место инвалиду»: золотая польская молодежь нарочито пялилась бы в окно, делая вид, что не замечает человека на костылях, представители старшего поколения возмутились бы этим фактом, начали бы шикать на молодых и стыдить их, и пока все ругались бы и решали, кто должен уступить Габрысе место – она бы, красная от стыда, выскочила все равно из трамвая раньше своей остановки. Только время зря тратить и силы.

Так что она предпочитала прогуляться через мост пешком.

– Нет, нет, Вислушка, – приговаривала Габрыся, перегибаясь через заграждение моста: – Ты чего ж такая бурная? И растешь день ото дня! Еще неделю назад доходила только до первой ступеньки, а сегодня почти до верхней достаешь…Но я не о том хотела с тобой поговорить.

С видом конспиратора Габрыся огляделась по сторонам, убеждаясь, что никого рядом нет, – прохожие наверняка бы удивлялись и крутили пальцем у виска, слыша, как она разговаривает сама с собой. Никто не должен был видеть маленького магического ритуала, который она совершала каждую пятницу на этом мосту через Вислу.

– У меня тут для тебя кое-что есть, – шепнула Габрыся, вытаскивая из кармана гладкий, блестящий зеленый камушек. Она встала спиной к воде, опираясь спиной на ограду моста. – Пожалуйста, я бы очень хотела получить ту работу.

Бросила камень за спину, повернулась и проводила его глазами, глядя, как он падает в Вислу, оставляя круги на воде.

– А это для тети.

Еще один камушек, на этот раз горный хрусталь, полетел вслед первому.

– Чтобы анализы были хорошие. А это – для тебя самой, Вислушка. Чтобы жизнь была полнее.

Она высыпала на ладонь из маленького пакетика соль, сахар и мак и бросила горстку этого «корма для добрых духов» в воду. Но в этот самый момент подул ветер, мак и сахар осели на волосах Габрыси, а соль полетела прямо ей в глаза.

– Ой-ой-ой, – она почувствовала боль и жжение под веками. – Опять то же самое! Ветер в глаза, зачем же этот ветер в глаза!

Она судорожно искала платок, когда зазвонил ее сотовый.

– Да сейчас, сейчас, я же ничего не вижу!

Наконец ей удалось достать трубку из сумки:

– Слушаю!

– Привет, Габи! Ты ведь счастливая? – послышался в трубке незнакомый голос.

– Ээээ… да, это я. И по сути, и по фамилии, – ответила Габрыся, слегка смутившись.

– Ну, а будешь, надеюсь, еще счастливей. Это Марта Чарнецка говорит. Твой новый шеф.

– Мммарта? Пани Марта из Букова?

– Она самая. Марта-Нарта. Давай-ка ты приедешь и мы с тобой обсудим условия твоего трудоустройства. Завтра можешь? Завтра суббота, ты сможешь погостить у меня, покажешь, на что способна. У меня новый жеребец, и я бы хотела, чтобы ты им занялась. Так что приглашаю тебя на хороший домашний обед. Предполагается приятная прогулка на свежем воздухе, возможно – костер с печеными зефирками. Ну, как тебе? Что скажешь? Время есть? Ну и здорово. Жду. Пока.

И она отсоединилась.

– Д-да. Время есть. Я приеду, – зачем-то сказала Габрыся в молчащий телефон. – Пока. Хотя… какое такое «пока»?! Стойте, стойте! Я не ослышалась?!

Она потрясла телефоном, слегка стукнула им по загородке.

– О господи, я правда не ослышалась?! Мне действительно звонила Марта Чарнецка? Сама Марта Чарнецка из Букового Дворика предлагает мне работу?! Люди добрые! Я получила работу! Именно ту, которую хотела! О которой мечтала!

Она триумфально вскинула руки вверх, не обращая внимания на упавшие костыли:

– Завтра утром я еду на работу! Слышите, вы, там?

Прохожие украдкой усмехались, глядя на нее, кто-то отводил глаза, а кто-то крутил пальцем у виска. Но она и не надеялась найти у них понимания. Она обратилась снова к реке:

– Вислушка, дорогая моя, любимая, спасибо! Спасибо тебе! Завтра принесу тебе по целому килограмму сахара, соли и мака, а еще крошек принесу, как ты любишь, ну то есть – вроде бы любишь… Хотя нет – завтра не смогу, завтра же я иду на работу! Мне же надо подготовиться! Но это вечером. А сейчас – зоопарк!

Она подняла костыли и поковыляла дальше в направлении Праги, то и дело заливаясь счастливым смехом и глядя на экран мобильника, чтобы удостовериться, что ей не приснилось – ей действительно звонила пани Марта.

На самом деле Габриэла не была безработной. Несмотря на свои особенности – а она была слепа как крот и нога у нее была искалечена – все же она не считала возможным в свои двадцать восемь лет сидеть на шее у тети. У нее были такие знакомые экземпляры: после учебы они паразитировали на своих родителях, дядьках, кузинах или даже супругах, не желая напрягаться. Но Габрыся была другая: едва получив диплом, она сразу же начала искать работу.

Довольно быстро она поняла, что места в ветеринарной лечебнице ей не найти – даже не стоит и пытаться устроиться в одну из множества клиник. И не только потому, что потенциальному работодателяю было невыгодно связываться с калекой, которой нужно было обеспечивать особые щадящие условия и укороченный рабочий день: клиентам тоже не хотелось видеть перед собой доктора-инвалида – это вызывало у них смущение, смешанное с чувством вины, а клиника ведь не богадельня – она должна приносить доход и хозяину, и работникам. И потеря клиентов совсем не отвечает ее интересам. Габриэла это очень хорошо понимала.

Все же ей удалось выпросить один день волонтерства в зоопарке. Там не было смущенных клиентов, а животным было совершенно все равно, кто делает им укол или клизму. В остальные дни недели, кроме воскресенья, она работала кассиром в супермаркете «Карфор». И очень была бы довольна своей работой: среди людей, сидишь себе на месте, пробиваешь автоматически покупки… хорошо. Если бы душа ее не стремилась совсем к другому.

Лошади!

Это была любовь всей ее жизни.

В институтской конюшне Габрыся проводила каждую свободную минуту. Убирала стойла, стелила солому, носила сено и овес, чистила щеткой бока лошадей, вычесывала им гривы и хвосты, а иногда, закончив все дела, вскакивала (ну ладно, вскарабкивалась) в седло и уносилась вперед. Сидя верхом на конском крупе, она чувствовала себя здоровой, нормальной, такой же, как все остальные: она ничем не отличалась от своих соучениц. А это было самое большое, хотя и тщательно скрываемое ее желание – быть такой, как все. Она скакала впереди всех, неслась как стрела, с легкостью перескакивая препятствия – через любой ров, любой пень! и лошадиные ноги – четыре абсолютно здоровых ноги! – несли ее по миру здоровых людей…

Каталась она около часа, максимум два часа. А ощущение счастья не отпускало ее аж до следующей недели, когда она снова могла пуститься в свою сумасшедшую эскападу.

В конюшне она познакомилась со своей тайной любовью – паном Адамом. Щуплый, невысокий сорокалетний мужчина, который в нормальном, обычном мире, там, снаружи, вряд ли привлек бы чье-нибудь внимание, здесь был объектом всеобщего женского поклонения. Он, как и Габрыся, когда садился на коня – преображался: из обычного, ничем не примечательного человека становился властелином ветра. Они любили кататься вместе, бок о бок преодолевать препятствия, и именно Габрысю он выбрал своей ученицей. Он объяснил ей принципы приручения лошадей, основанные на ласке, любви и понимании, – метод Монти Робертса, только недавно пришедший на польскую землю.

– Любить тебя за это не будут – ой нет, – говорил пан Адам, когда она приручила первого своего дикого трехлетку. – Люди любят насилие и свист хлыста. Они любят фырканье, кручение задом, все это ШОУ. Но тебя не должно волновать то, что они любят, потому что ведь ты любишь лошадей, не так ли?

Она только поспешно кивнула.

– Скорей всего, работу ты найдешь не сразу. Я ведь тоже очень долго ждал и искал свое место. Однако, Габрыся, нужно искать и не останавливаться. Потому что это твое призвание. Ты ведь родилась дрессировщицей, верно?

– Верно, – уверенно ответила она.

– Ну так не обращай внимания на людскую злобу и зависть и делай свое дело.

И вот Габриэла сидела в будни на своей кассе в гипермаркете, в выходные бежала в конюшню, вечерами рассылала свое резюме во все стороны, в любые места, на которые только натыкалась в Интернете, хоть как-то связанные с лошадьми, а в пятницу отправлялась в зоопарк.

Но сегодня, вот буквально пару минут назад, она почувствовала себя так, будто достала звезду с неба. Владелица ранчо «Буковы Дворик» отозвалась на ее резюме! И уже завтра утром, возможно, Габриэла получит вожделенную работу своей мечты!

Ну и как тут не быть счастливой?

В зоопарке работы у нее было немного.

«Дорогая, помоги медведям облегчиться» – гласила записка от пани Стаси, животновода. И пакетик косточек из сахара, маленьких, совсем не похожих на настоящие, начиненных слабительным, – вот и все дела.

– Нет проблем! – пропела Габрыся, спрятала пакетик в свою сумку и пошла к выходу, потому что загон с мишками находился совсем в другом месте.

– Чудно, чудно… – напевала она как всегда, идя по парку в направлении нарастающего шума автомобилей. Медведям крайне повезло – у них было свое, отдельное, королевство. От зоопарка их отделял целый Пражский парк. Мишки-гамми… Интересно, когда обслуживающий персонал везет тачками им еду – в одной тачке мясо, в другой – овощи… Любопытно, дети, наверно, подбегают к тачкам и спрашивают своими невыносимо громкими голосами: «Это что тут? Дохлый гиппопотам?!» – «Нет, дитятко, это обед для мишек. Пирожки – с…»

Фууу, гадость.

Надо спросить пана Томка, как оно бывает обычно.

– Привет, кудлатенькие! – крикнула она при виде обитателей вольера. – У меня для вас кое-что есть! Мишка, хочешь конфетку?

Засмеялась, вспомнив «Кабаре» Ольги Липиньской, и бросила под ноги ближайшему медведю белую сладкую косточку. Тот, не медля, схватил ее и тут же начал хрумкать с явным наслаждением.

– Прошу прощения, пани, – услышала Габрыся вдруг откуда-то сбоку, – зверей кормить нельзя! Запрещено! Вот же написано!

Мальчишка лет десяти решительно тыкал пальцем в табличку, на которой действительно было написано: «Глупые люди, не кормите животных!» Хотя про глупых людей там не было написано – это уже Габрыся сама придумала.

– Да я знаю, Ватсон, – подмигнула она и, присев на корточки перед маленьким человеком, зашептала заговорщицки: – Я принадлежу к тайной организации, которая избавляет мишек от запоров.

Она чуть отвернула воротник куртки, чтобы показать значок волонтера, и вдруг… застыла. И уснула.

У Габрыси, как будто мало ей было всего остального, была еще одна особенность. Довольно оригинальная. Время от времени, к счастью – довольно редко, она неожиданно засыпала с открытыми глазами и, прямо скажем, весьма глупым выражением лица. Посторонним могло показаться, что она впала в задумчивость, но нет – она спала пару секунд, а иногда и не пару, а дольше – пока кто-то не проявлял нетерпение и не будил ее. По науке это называется нарколепсия. Габриэла называла свою болезнь «пришибленностью». И если обычный нарколептик после такого внезапного сна просыпается и функционирует как ни в чем не бывало дальше, то у Габрыси было иначе: после пробуждения ей просто НЕОБХОДИМО было съесть что-нибудь сладкое. Она буквально впадала в неистовство и бесновалась до тех пор, пока у нее во рту не оказывалась какая-нибудь сладость, – это отличало Габрысю от обычных «скучных» нарколептиков.

Несколько лет назад специалисты из Клиники нарушений сна пытались вылечить девушку хотя бы от этой ее «сладкомании».

– Мы введем вас миганием вот этого света в состояние нарколепсии, а потом разбудим и не дадим ничего сладкого. И посмотрим, что произойдет…

Габриэла согласилась с милой улыбкой. Ей и самой было интересно, как будут развиваться события под присмотром важных докторов.

Ее уложили на кушетку, приклеили к голове множество проводов, которые заканчивались резиновыми присосками, включили аппарат ЭЭГ, помигали лампочками в глаза как-то так, что она действительно заснула на несколько секунд, а потом резким звуковым сигналом поставили ее на ноги и…

– Конфету, дайте конфету… – начала она как всегда, поначалу вполне невинно. – Конфету! Я хочу конфету! КОНФЕЕЕЕЕЕЕТУУУУУУ!

Врачи поспешно укрылись за ширму, отделяющую их от пациентки, потому что она уже начала яростно вцепляться зубами в те самые резиновые присоски, срывая их с себя, – начала с той, которая была на голове. С трудом удалось вместо этой присоски сунуть ей в рот сахар – сразу три куска.

Со вздохом облегчения Габрыся тут же спокойно отдала все присоски и мило улыбнулась.

Больше ее никто не пытался лечить.

Сейчас паренек, перед которым она восседала на корточках, подозрительно и не без удивления взирал на ее широко раскрытые неподвижные глаза и разинутый рот.

– И что эта служба делает? – недоверчиво спросил он, но Габриэла не отвечала, ей, видимо, в этот момент снился принц на белом коне. – Эй, пани! Пани! Что эта секретная служба делает?

Он потряс ее за плечо. Она проснулась, заморгала и…

– Конфету. Дай мне конфету! Мне срочно нужно съесть конфету!

– Руку давайте – я вам насыплю, – спокойно ответил мальчик.

И насыпал.

Габриэла трясущимися руками запихала конфеты в рот и начала быстро жевать, от наслаждения прикрыв глаза.

– Так что там с этой тайной организацией, которая избавляет медведей от запоров? – спросил мальчик, и Габриэла подавилась конфетой.

– Вот же дура! – икнула она, выплевывая остатки белых косточек.

Остатков было немного – большую часть она успела проглотить.

Она просидела в туалете до позднего вечера. И вышла оттуда, став легче на пару кило. И все равно счастливая. Потому что следующий приступ «пришибленности» теперь грозил ей не раньше чем через пару месяцев, а то и позже, разве это не повод для радости?

Марта-Нарта, как и полагалось хозяйке, встречала Габрысю на самом верху лестницы. Она стояла, скрестив руки на груди, пристально глядя на костыли девушки. Габриэла несмело улыбнулась и начала взбираться по ступенькам.

– Справишься или мне для тебя какой-нибудь специальный подъемник оборудовать? – спросила Марта.

Габрыся залилась краской, улыбка сползла с ее лица:

– Я сссправлюсь, конечно, справлюсь. А эти костыли – они так просто, иногда. А вообще у меня есть обувь специальная – в ней вообще не видно, что эта нога у меня… не такая…

– Ну и хорошо, – кивнула Марта. – Все равно тебе на лошади ездить, а не ногами бегать.

– Точно!

– Никаких поблажек тебе и дополнительных тарифов я не дам…

– Да мне вообще никаких тарифов не надо!

– … потому что ты знала, на что идешь, откликаясь на мое предложение. Поскольку у меня нет жалости к собственному дитятку, вон там сидит, а ведь у него с мозгом проблема, – так и тебя жалеть не собираюсь. Он, хоть у него и руки крюки, растут не из того места совсем, чистит коней. И сейчас учится еще копыта им обрабатывать, храбрый мальчик, а в твои обязанности будет входить обучение и дрессировка лошадей.

– Но я не… – попробовала возразить Габриэла.

– Знаю, знаю. Ты придерживаешься методики Монти Робертса – и замечательно, я поэтому твою кандидатуру и выбрала: мне более чем достаточно диких выходок и панических побегов после классического объезжания. Я слишком люблю своих коняшек, чтобы ломать им характеры, раз можно обойтись без этого и справиться лаской. Бинго, я тебе покажу моего Бинго, с него и начнешь. Такой сладкий малыш… – Марта довольно улыбнулась при воспоминании о последнем своем приобретении. – Но сейчас иди к остальным. Мы как раз обедать собирались, познакомишься со всеми. Ну, давай, топай, топай!

И Марта бесцеремонно подтолкнула Габриэлу в спину, что девушке ужасно понравилось. Не сам толчок – а то, что к ней отнеслись как к любой другой работнице, без всякой жалости, без какого-либо смущения, без неловкости, которая часто возникает у здоровых людей при общении с «неполноценным».

За столом сидело несколько мужчин и две девушки.

– Это Янек и Славек, наши конюшенные, это Виктор, инструктор по выездке, как раз ты с него снимешь обязанности дрессировщика, это Витек, наш славный гость и главный спонсор, – тут все рассмеялись. – А это Ивона и Ала, его дочери. На прогулку с ними поедешь в следующий раз.

Девушки с готовностью закивали.

– Садись и наедайся, – продолжала Марта. – У нас тут здоровая деревенская пища. Ничего особенного, но вкусно. Пани Маня готовит восхитительно! А тебя бы подкормить не мешало, чтобы ты своей костлявой задницей лошадкам хребты не поцарапала!

Снова взрыв хохота.

– Угощайся, Витек, – вдруг сменила Марта объект внимания, – нет, нет, не Габрысей! Вот этим цыпленком в соусе! Садись, милая, – и она указала вновь прибывшей ее место, а сама уткнулась в собственную тарелку.

Габриэла давно не обедала в такой симпатичной компании. А потом все было еще более замечательно: началась работа ее мечты.

Она стала дрессировщицей лошадей.

Трехлетний Бинго, который до сих пор скакал на воле, на пастбищах с такими же, как он, подростками, сейчас беспокойно бегал в небольшом загоне, прижав уши к голове. Полными недоверия глазами он косился на стоящего посередине загона человека.

«Чего ты меня дергаешь? Что ты хочешь от меня?!» – казалось, кричала каждая клеточка его тела.

Молочно-белая шкура лоснилась от пота – это было очень заметно в лучах солнечного света.

«Отойди! Прочь! Я тебя боюсь!»

Но человек не собирался отступать. Широко расставивший руки, с хищным выражением на лице, грозный, сильный, пугающий… Вообще-то этот конь мог его легко прикончить одним ударом мощного копыта, и дрессировщик об этом знал. А еще знал, что молодое животное в конце концов все равно покорится его воле…

Вдруг одно ухо, до этого плотно прилепившееся к голове, дрогнуло.

– Ну-ну, конечек, – шепнула Габриэла. – Я подожду.

В этот момент жеребец тряхнул гривой, как будто сам с собой вел отчаянный диалог, но Габриэла знала: это он для нее… он с ней хочет подружиться. Она слегка повернулась, встала боком к нему. Бинго замедлил бег и нагнул голову.

«Ну ладно, ты выиграла, хотя я тебе немножко поддался, примешь меня в свое стадо?»

Девушка наконец отвела от него глаза. Конь уже разобрался, что она не хищник и не претендует на его скальп, что она предлагает дружбу. Он сделал еще несмелый шаг навстречу Габриэле и встал, внимательно глядя на ее реакцию. Она ждала, устремив взгляд куда-то вдаль. Тогда Бинго слегка осмелел: подошел медленно к девушке, осторожно потянул ноздрями воздух и… положил тяжелую голову ей на плечо. Она протянула руку, погладила его по шее – он принял ласку с почти человеческим вздохом удовольствия. Габриэла взяла голову коня в обе ладони и лбом коснулась его лба. Это мгновение, самое прекрасное в жизни и коня, и дрессировщика – когда дикий зверь первый раз полностью доверяет себя рукам человека… у Габриэлы навернулись слезы на глаза.

«Соединение» – вот как назывался этот волшебный момент. Установка связи.

Конь прикрыл веки, отдаваясь ласке ее теплых рук. Шепча ему на ушко что-то успокаивающее, она взяла поводья и пошла по кругу, ведя его за собой. И животное по собственной воле шло за ней шаг за шагом – за ней, своей новой предводительницей.

– Чистое волшебство, – прерывающимся голосом шепнула Марта, в абсолютном молчании наблюдавшая весь этот ритуал, такому же пораженному и ошалевшему от увиденного пану Витеку. Тот только кивнул головой.

Конь шагал за Габриэлой, кивая головой, словно считая шаги. Когда она останавливалась – замирал и он. Она начинала двигаться дальше – и он не отставал от нее ни на сантиметр.

Удостоверившись в том, что Бинго теперь в ее власти, она положила на середину загона седло и узду.

Жеребец при виде незнакомых и довольно грозных на первый взгляд предметов пустился бежать, галопируя в панике вокруг стоящей в центре Габриэлы. Она же терпеливо ждала.

Есть!

Снова ухо повернулось в ее сторону, как антенна.

«Мне нужно подумать», – без слов объяснил ей жеребец.

«Ну ладно – я твой», – он опустил голову и остановился.

Габрыся встала боком, снова призывая к ритуалу соединения. Он подошел с тем же боязливым выражением во влажных глазах. Позволил положить себе на спину седло и накинуть упряжь. Потом с немым вопросом в глазах принял узду, пожевал ее в знак протеста немножко, но уже через минуту снова взирал на Габриэлу с любовью и преданностью.

– Пошли, – шепнула она, и он, уткнувшись ей носом в плечо, следовал за ней по пятам.

Свидетели этой сцены готовы были наградить и Габриэлу, и Бинго громкими аплодисментами, но это могло испугать только что успокоившегося жеребца, поэтому они ограничились тихими возгласами изумления и восхищения.

Девушка же, слегка прихрамывая, потому что нога все-таки давала о себе знать, шла по направлению к конюшне и через минуту исчезла в дверях денника вместе с Бинго.

Малина решительным шагом вошла в зал заседаний суда. Приветствовала сидящих там, как старых знакомых, прохладно поздоровалась с представителем противной стороны и заняла свое место рядом с истцом. «Психопатом» – так она его мысленно называла.

Он заявился к ней в офис в час дня, бритый наголо «бык», бросил на столик пачку банкнот и гаркнул:

– Я хочу вас нанять.

Малина могла бы отправить его восвояси, даже не выслушав, потому что – ну для чего он мог ее нанять? Вел он себя крайне самоуверенно, если не сказать – крайне хамски. Но она его не выгнала, потому что деньги лежали на столе, увесистая пачка, а она не принадлежала к числу «чистюль». И, в конце концов, манерам можно научить любого мужлана.

Она сдвинула вопросительно брови, одной рукой убрала деньги в ящик, другой указывая посетителю кресло напротив. Когда он грузно опустился в него, она достала блокнот и застыла с ручкой в руке, обратившись в слух.

В течение следующего часа слушала тираду на тему того, какой курвой была его «бывшая», жалобы на необходимость платить алименты – триста злотых в месяц! – на сына (а кто знает еще, его ли это сын!), взрывы ярости, потому что бывшая затеяла подавать заявление на лишение его родительских прав (он пару раз поднимал на щенка руку, но говнюк этого заслуживал вполне!). И в конце концов – требование, чтобы она, Малина, с этой курвой «бывшей» покончила раз и навсегда.

– О нет, с этим, пожалуйста, идите к специалистам-мокрушникам, – позволила она себе пошутить, когда у мужика запершило в горле и он жадными глотками пил воду.

– Слушай, куколка, я к тебе не шутки шутить пришел и…

– Во-первых, обращайтесь ко мне «пани адвокат», – прервала его Малина. – Либо вы будете уважительно ко мне относиться, либо мы расстаемся прямо сейчас.

– Но я же заплатил! – возмутился бычара.

– Да? – она фыркнула, опустив глаза к ящику, в котором лежали деньги. – Да этих грошей едва хватит, чтобы оплатить первую консультацию.

– Две штуки за консультацию! – мужик вскочил с места, весь красный от ярости.

– Сядьте на место! И попрошу без излишней ажитации, – она жестом руки велела ему сесть.

И он сел на место.

Она открыла папку с документами, пробежала их глазами, отметила сразу пару интересующих ее моментов, после чего сказала:

– Из этих бумаг следует, что вы издевались над женой и ребенком. Несколько раз вас арестовывали, но жена ни разу так и не написала заявления, потому что была слишком запугана. Зато она подала на развод и получила его, причем судья признал вас виновным…

– Пидор долбаный!

– Вам запрещено приближаться к бывшей жене, но вы имеете право встречаться с ребенком раз в месяц. Алименты пару раз приходилось выбивать из вас приставам, хотя зарабатываете вы, судя по всему, совсем неплохо…

– Да гроши!

– Ну, не такие уж гроши, раз вы можете пользоваться моими услугами. А гроши – это то, что вы выплачиваете на ребенка. Из бумаг также следует, что вы тот еще сукин сын и так себе отец.

– Слышь, ты, куколка, да я тебе…

– Сядьте на место, и без резких движений! Я просто пытаюсь объективно оценить представленные материалы, – она снова движением руки усадила его в кресло. И он снова сел! – Вообще-то у вас нет ни малейшего шанса на сохранение родительских прав, особенно после последнего инцидента. Что это было? Вы сломали десятилетнему ребенку шею?

– Да ладно, какое там сломал! Тряханул разочек, в лоб дал – за то, что пива вовремя не принес, у него в шее там что-то хрустнуло маленько – а эта курва сразу: «Шею сломал!»

– Ребенок три недели носил ортопедический корсет. У него перелом шейного позвонка – так тут написано.

Малина поправила очки на носу, пальцем показывая в документах нужное место.

– У меня рука тяжелая, – буркнул недовольно он.

– Разумеется, – она тяжело вздохнула. – Повторяю: у вас нет никаких шансов в этом деле. Ваше положение безнадежно («как ты сам, жалкий фитюк»). Но я такие вызовы люблю.

В первый раз за все время разговора она улыбнулась. Не столько ему, сколько себе. В этой улыбке было предвкушение – предвкушение очередной победы. Даже беглый взгляд на документы дал ей то, что ей было нужно: шансы на выигрыш – мать ребенка страдала депрессией. Пару раз ее даже госпитализировали. А для общества это означало только одно: она была чокнутая. А чокнутым в этой стране детей воспитывать не доверяют. Психопатам, правда, тоже, но это неважно.

– Ну хорошо, – Малина откинулась на спинку кресла, заложив руки за голову. Она была готова к атаке – как акула, почуявшая кровь. – Это будет стоить двадцать тысяч.

Ее собеседник шумно втянул носом воздух, а она продолжила:

– Десять завтра, пять после первого судебного заседания, пять – после выигрыша. Ну и плюс всякие дополнительные расходы…

– Дополнительные? – выдавил он из себя.

– Детективы, специалисты по грязной работе…

– Только без всяких там! А то они уконтрапупят суку, а мне сиди потом!

– Речь идет о сфабрикованных уликах, лжесвидетелях, запугивании свидетелей со стороны вашей бывшей жены, – объяснила она, улыбнувшись.

– А, ну это ладно, – сейчас и он в первый раз улыбнулся.

Ох, нравилась ему эта адвокатша! Она была еще более беспринципной беспредельщицей, чем он сам.

– Любовник у нее есть? – спросила Малина.

Он аж заморгал от такого предположения:

– У нее? Нет… она святоша, монашка, всегда в постели была бревно бревном!

– Ответ неверный: правильный ответ – да, у нее есть любовник, она всегда была распутной и изменяла вам направо и налево, но вы закрывали глаза на ее поведение, надеясь, что она наконец исправится.

– Да я бы ее… – проворчал мужик.

Малина посмотрела на него с жалостью:

– Мужик, либо ты будешь меня слушать и слушаться, либо давай сразу разойдемся, потому что я не возьмусь за заведомо БЕЗНАДЕЖНОЕ дело ни за какие деньги.

– Понял. Прошу прощения. Шлялась с утра до ночи она!

– Это уже лучше. А ребенок – он ухоженный или?.. – она возвысила голос.

– Ухоженный, – бормотнул «бык», но тут же сообразил, что она ждала другого ответа: – То есть нет! Конечно, нет! Приезжал ко мне грязный и голодный. И… и… вшивый весь! Во вшах! И плачет, что хочет со мной жить, потому что мать…

– … Пьет? – подсказала Малина.

– Но она не… То есть вот точно! Пьет! Нажирается в хлам!

Малина только кивала в знак одобрения головой.

А психопат так разорался, так разошелся, что в эту минуту и сам поверил в те бредни, которые орал.

– Хорошо, хорошо, хватит, – она остановила его движением руки. – Напишите мне все это, черным по белому, и выучите наизусть. А я найду и представлю доказательства: будут фотографии – вот ваша бывшая в объятиях любовника, вот она, пьяная, навалилась на плечо сына, который вынужден ее тащить… фотошоп нам в помощь. И свидетели будут, которые со слезами на глазах будут рассказывать о незавидном житье-бытье несчастного ребенка, у которого ТАКАЯ мать…

– И всему виной, конечно, тяжкая психическая болезнь, которой страдает бедная женщина…

И Малина тяжело вздохнула.

Судья уставился на женщину, которая сидела напротив Малины и ее клиента.

Та вытирала слезы, капающие из глаз, комкая платочек, опустив голову и слушая то, что говорит адвокат ее бывшего мужа.

Эта «депрессантка», как называла ее в своей речи Малина, выглядела виновной во всех тех прегрешениях, о которых говорила пани адвокат.

Сначала она пробовала протестовать.

Алкоголичка?! Да она так натерпелась в жизни от алкоголиков, что водку ненавидит лютой ненавистью!

Сексуальная распущенность?! Да она с момента развода мужчин боялась и обходила стороной!

Да, она пробовала протестовать, но ее адвокат ее остановил: сейчас была очередь выступать стороне ответчика. И прерывать было нельзя.

Потом допрашивали свидетелей. Незнакомые ей женщины рассказывали суду о совместных с ней пьянках. Незнакомые мужчины поведали о том, что у них с ней были близкие отношения, причем часто в присутствии ребенка – при упоминании о нем она закрыла лицо ладонями. От растерянности и неверия: неужели бывший муж на самом деле может быть настолько подлым и бесчеловечным? А сидящим в зале и присяжным могло показаться, что это она от стыда закрылась…

Малина улыбалась, но только в душе – надо было следить за психопатом, чтобы не выкинул чего лишнего.

Заключительное слово дали сначала адвокату истицы. Речь его была невыразительная, ни о чем – он даже не очень представлял, кого и от кого защищает. Ну так какая оплата – такой и адвокат, а депрессантка была небогата.

А потом слово предоставили адвокату Богачке:

– Невооруженным взглядом видно психическое расстройство, которым страдает эта бедная женщина… – Она намеренно называла ее именно так, избегая слова «истица». При этом изображала глубокое сочувствие и озабоченность состоянием несчастной, чтобы потом добить ее следующими словами: – Психическое расстройство, которое не раз представляло угрозу для жизни и здоровья ее маленького сына. В его интересах, в интересах ребенка истица должна быть надолго – может быть, даже на постоянной основе! – госпитализирована, чтобы здоровью и жизни ребенка больше ничего не угрожало. А на время лечения матери опекуном ребенка логично и естественно назначить его кровного отца, – она указала на психопата, который скромно улыбался, именно так, как они репетировали. – О чем я и прошу высокий суд. Не буду скрывать – он в своей жизни совершил несколько ошибок, но он претерпел глубочайшие духовные изменения… – тут она с трудом удержалась от смеха, вспомнив, какое выражение физиономии было у психопата, когда она велела ему каждую неделю ходить в костел и на собрания анонимных алкоголиков. – И из любви к сыну он готов в одиночку нести тяготы его воспитания, по крайней мере вплоть до полного выздоровления его бывшей жены, которая впоследствии сможет их с ним разделить. Прошу высокий суд рассудить, что более соответствует интересам ребенка: дальнейшее его пребывание рядом с психически больной матерью – или новая жизнь в доме здорового, любящего отца.

Психопат кивал головой в такт ее словам, депрессантка смотрела на нее с ужасом и недоверием, суд и присяжные – задумчиво.

Доводы Малины были убедительными: она не оскорбляла эту женщину, не требовала лишения ее материнских прав – она предлагала, чтобы депрессантка прошла лечение, а потом, такая же здоровая и любящая, как психопат-отец, вместе с ним воспитывала сына. Только это. Ничего больше.

И суд никак не мог не прислушаться к столь убедительной просьбе…

Малина, весьма довольная собой, собрала документы и вышла со своим психопатом из зала заседаний.

В коридоре депрессантка и мальчик рыдали, прижавшись друг к другу.

– Пошли, сынок, – отец схватил ребенка за руку. Мальчик начал вырываться. – Пошли, а то полицию вызову!

Теперь он держал парнишку за плечо и тянул его за собой.

– Мамочка, помоги! Спаси меня! – ребенок вырывался из рук мужлана из всех своих маленьких силенок. Депрессантка кинулась ему на помощь, пыталась оторвать его, но ее оттащил один из охранников суда. – Мамочка! Мамочкааааа!

Долго еще в коридорах суда звучал, отдаваясь эхом, отчаянный, горестный детский плач…

Вечером психопат принес Малине оставшиеся пять тысяч вознаграждения. И бутылку дорогого коньяка.

– Вот уж не думал, что у нас получится, – сказал он, развалившись в кресле напротив ее стола.

Малина значительно кивнула головой:

– А ты можешь мне сказать, так, положа руку на сердце… зачем тебе этот ребенок? Ведь ты его не любишь… и он тебя не любит… зачем?!

Нормальный человек, наверно, возмутился бы таким вопросом. Но не психопат.

Слишком много часов он провел уже в этой комнате, слишком хорошо знал уже менталитет пани адвоката. Поэтому не стал притворяться и делать вид, что не понимает:

– Да знаете… пани Малинка, я ей в день развода пообещал, что уничтожу ее. Что заберу у нее все. Дом был мой, счета все на меня, и единственное, что у этой глупой бабы оставалось, – так это ребенок. Ну вот я ребенка-то и отнял.

– Ага, – Малина удовлетворилась этим ответом. – Только ты контролируй себя, руки особо не распускай – куратор будет следить за ребенком.

– Будьте спокойны, пани Малинка. А может быть… кофейку выпьем или по пиву в приятном местечке?

Она холодно поблагодарила и отказалась.

Это быдло ей порядком надоело.

Дело было закрыто.

– У тебя будет коллега, – сообщила Марта, выдыхая целое облако сигаретного дыма. – О, сорри.

Она замахала рукой, как будто это могло очистить от дыма маленькое помещение.

– Я не хочу коллегу. Я хочу сама, я ведь справляюсь, – неуверенно запротестовала Габрыся.

Уверенность в себе у этой женщины была такая, что она и саму премьершу Тэтчер бы на место поставила. Марта-Нарта, наверно, на самом деле была мужчиной, несмотря на свое щуплое, даже можно сказать – тощее тело, но очень тщательно это скрывала. Привычки, движения, образ мыслей и поведение у нее были совершенно мужские. Вот и сейчас: в одной руке она держала дымящуюся сигарету, в другой – банку пива, третьей переворачивала листы журнала по коневодству, четвертой разгоняла дым, а пятая мерно постукивала кнутом по голенищам ее высоких сапог. Габрыся каждый раз взирала на этот спектакль, который про себя называла «Театром Пятирукого Божества», со смешанным чувством восхищения и тревоги. Нет, нет, Марта была не грозная, она в жизни не ударила бы кнутом ни одного из своих обожаемых коней. Просто под рубашкой мужского покроя и комбинезоном билось сердце, которое могло, неизвестно когда, вдруг взорваться вулканом разрушительной страсти. Габрыся была уверена, что такая минута однажды наступит, и ей совсем не хотелось бы стать свидетелем этого события…

– Я знаю, что ты справляешься, – Марта отвела взгляд. – Но я покупаю еще новых лошадей, а у тебя и так работы по горло. А Янек уходит. И потом… меня знакомый попросил, чтобы я взяла этого инвалида.

– Инвалида? – удивилась Габриэла. Зачем Марте эти лишние хлопоты?

– Ну да. С тобой же мне повезло, так что возьму очередного уродца.

Марта была ужасающе резкой – для постороннего, возможно, чудовищно резкой. Но под этими грубыми словами она прятала свое доброе, чувствительное сердце. Габриэлу она приняла на работу не из жалости. Просто у девушки были отличные рекомендации: Адам, дрессировщик с Волиц, не порекомендовал бы абы кого. Марта вполне в состоянии была оценить профессионализм, любовь к животным и добросовестное отношение к работе. Далеко не каждая здоровая девушка, не каждый здоровый парень могли бы похвастаться таким набором качеств. И следовательно, колченогость Габриэлы Счастливой на внутренних весах Марты перевешивалась ее положительными качествами. И то же самое с этим новеньким. Так Марта сама себе объясняла свои поступки, и ни за что на свете она не призналась бы никому, даже самой себе, что на самом деле в первую очередь она делала это все потому, что у нее доброе сердце и что никто другой на ее месте ни за что не дал бы эту работу с лошадьми подобному человеку: тому, с кем будет столько лишних хлопот, которые никогда не возникают со здоровыми… А зато здоровые «болеют» другими болезнями: они чаще пропускают работу, с похмелья страдают, а потом с похмелья по похмелью… воруют, обижают животных, и жди от них все время подвоха… Нет, с тех пор как Марта познакомилась с Габриэлой, она ставила на калек. Конец. Точка.

– Я его беру на работу. Конец. Точка.

– А если… ведь это мужчина, да? Если он будет хороший… если… – Габриэла даже заикаться начала от волнения. Она так любила эту работу, так любила работать у Марты! Она не хотела потерять эту работу из-за какого-то «коллеги»! – Если он будет лучше меня?

– И что? – вздернула Марта брови.

– Так это я хотела спросить: «и что тогда»?

– А, так ты, наверно, боишься, что я устрою конкурс красоты и ты проиграешь? Нет, милая. Вы мне оба нужны. Ты и Павел. Ты – чтобы дрессировать и выезжать лошадей, он – чтобы убирать, кормить, поить и все дела делать, которые для тебя тяжелые слишком…

– Я сама справляюсь!

– …слишком тяжелые, я повторяю, для любой девушки, зато в самый раз для нормального парня.

– Но ты же сказала, что он неполноценный, – возразила Габрыся, пряча улыбку. Значит, Марта ее не собирается увольнять.

– Ну да. Он не говорит.

– Глухонемой?

– Нет. Просто «немой». Слышать слышит, а вот не говорит.

– Как это может быть? – удивилась Габриэла.

Марта пожала плечами.

– У него спроси. Только не рассчитывай, что он тебе ответит. Может только что-нибудь тебе написать или нарисовать. Рисует, кстати, отлично, надо признать.

– А откуда ты все это знаешь? Это теперь в «Конном вестнике» такое пишут?

– Нет, – Марта усмехнулась. – Я у него дома была. Его мать меня пригласила на собеседование.

И снова засмеялась – от такого абсурда и от того, что сама на него подписалась.

– Потому что Павел этот робкий. Сам бы никогда не отважился прийти.

– Значит, мало того что не говорит – так еще и не ходит, – пробормотала Габриэла, покачивая головой.

– Но зато выглядит хорошо.

– Только выглядит.

– Он и правда красавчик. У него такие большие коровьи глаза…

Марта выпучила глаза, сразу став похожей на подслеповатую сову.

– Так, может быть, кроме того что он не говорит и не ходит – он еще страдает базедовой болезнью? – Габриэла расхохоталась и… вдруг подавилась смехом.

Тот, о ком они говорили, стоял у дверей и слышал все. Каждое слово. В этот момент он как раз разворачивался, чтобы уйти, но ему помешала маленькая женщина, стоящая у него за спиной.

– Павлик, заходи, я тебя познакомлю с пани Мартой и с твоей коллегой, о которой я тебе рассказывала, Габрысей. Это ей ты будешь помогать, да? – она обратилась к большому, взрослому мужчине тихим, ласковым голоском и с такими интонациями, с какими обычно разговаривают с обиженным ребенком или несмышленым детенышем животного. Или…

Или с психически больным.

Парень, которого мать слегка подтолкнула в спину, вышел вперед.

У него было приятное, совсем мужское лицо, никакой детскости, светлые волосы, слегка длинноватые по нынешней моде, ну и глаза – глаза были точно такие, как говорила Марта: большие, цвета темной бронзы, окаймленные густыми длинными ресницами, которым позавидовала бы любая девушка. Сейчас в них видна была тревога, а может быть, даже ненависть ко всему миру, а особенно – к этим вот двум женщинам, которые минуту назад над ним насмехались. Но потом он улыбнулся – и улыбка засветилась и в его бронзовых глазах.

Габрыся почувствовала себя очень странно.

Мало того что она минуту назад позволила себе злые шутки над кем-то неполноценным – кем-то, кто был так же обижен судьбой, как и она… мало того что этот самый «кто-то» должен был работать с ней вместе… так он еще услышал эти дурацкие шутки и вдобавок ко всему, вместо того чтобы обидеться или притвориться, что все нормально, а потом ответить тем же – он просто взял и простил все это! Простил, хотя его об этом никто не просил! И еще улыбается – как будто руку навстречу протягивает…

За это, за эту простую доброжелательность, Габрыся невзлюбила Павла с первого взгляда. Что вообще-то с ней бывало редко.

– Он весь такой прямо сахарный, – ворчала она, рассказывая тете Стефании события минувшего дня. – На все реагирует только своей этой ангельской улыбкой. Его вообще ничего не берет. Даже сено, попавшее под пропотевшую рубаху, а это, я тебе скажу, тетя, любого с ума сведет. А ему как будто все равно! Знай себе орудует лопатой, ворочает навоз, двигает корыта. А лошади… Если бы ты знала, как они к нему льнут! Предатели!

– Ага! Так вот оно что – это зависть в тебе говорит, – тетя поучительно подняла палец вверх.

– Ну разумеется! – Габрыся закивала головой, соглашаясь. – Просто я не могу поверить, что Марта оставит нас обоих – ведь лошадей-то не так много, а зарплаты довольно высокие. Наверняка одного она уволит, и придется мне жить на дотацию, а это невозможно…

– Но ты же знаешь Марту уже давно – ты же знаешь, что она никогда не врет. И если она говорит, что вы нужны ей оба, – и ты, и он, значит так оно и есть!

Габрысе не оставалось ничего другого, как согласиться. Марта действительно всегда была прямая и честная до невозможности. Если она говорила «черное» – то это означало черное чернее самой черной-пречерной дыры, а если вдруг она произносила «белое» – так это как минимум была белизна ангельских крыльев.

– И что, он действительно совсем не говорит? – прервала тетя Стефания Габрысины размышления о крыльях и дырах.

– Совсем. Ни словечка. Ничего. И при этом коняшки его слушаются. Они в его присутствии становятся такие… такие тихие, внимательные, за каждым его движением следят, за каждым жестом. Видела бы ты, как глазами за ним водят… Мои коняшки!

И Габриэла уткнулась лицом в подушку, потому что глаза ее наполнились слезами, а ведь плакать у нее не было решительно никакого повода. Разве что от стыда – что она так этому завидует.

– Только Бингуся мой любимый остался мне верным, – добавила она, хотя если по правде – так верности Бинго она добилась при помощи сумки, набитой сахаром.

Габриэле было трудно признаться даже любимой своей тете, что на самом деле Павел ей понравился. В определенном смысле. Хотя и раздражал он ее безумно…

Когда он оставался в одиночестве и думал, что его никто не видит, с лица его сползала эта мягкая, если не сказать блаженная, улыбка, взгляд становился острым, в глазах появлялся странный блеск, который Габриэла никак не могла классифицировать, движения становились уверенными, почти порывистыми. На месте сладкого, кроткого мальчика Павлика появлялся в одну минуту полнокровный, темпераментный мужчина.

Он тогда вскакивал на коня, сдерживая его пятками, и пускал его галопом, перескакивая через бревна и ворота – и конь несся вперед, будто вместе со своим седоком пытался вырваться на волю. Габриэла провожала их задумчивым взглядом, а потом с сильно бьющимся сердцем все ждала, когда же они вернутся, живые и здоровые. Даже выбегала из своего укрытия, откуда подглядывала за Павлом, вставала в воротах и там с растущим беспокойством ожидала его возвращения.

Возвращался он тем же галопом, но при виде маленькой фигурки в воротах резко натягивал вожжи, и конь замедлял бег, начинал идти спокойным неторопливым шагом, хотя в глазах у обоих – и у коня, и у всадника – плясали черти, явно довольные очередной шальной эскападой.

Павел соскакивал с коня перед девушкой и сразу возвращался в конюшню. Она пыталась скрыть свое недавнее беспокойство, болтая о каких-то пустяках, он, как обычно, молчал, время от времени взглядывая на нее. И вернувшись, становился прежним – ходячей любезностью.

Один раз его тщательно скрываемая истинная сущность вышла-таки на поверхность. Один раз эта любезность уступила место истинной ярости.

Они с Габриэлой каждые десять дней ездили на прогулку. Эти поездки были их прямой обязанностью – лошадям ведь нужно двигаться для здоровья! – но при этом еще и доставляли обоим невыразимое удовольствие. Что может быть прекраснее, чем ехать неторопливо через сонный луг или шумящий кронами лес на великолепной лошади? Что может быть прекраснее, чем узкая тропинка в пшеничном поле, над рекой, по которой идешь, ведя коня под уздцы?

Обычно кони шли ровно, не очень быстро, Габриэла рассказывала о своем детстве в Бещадах или молчала, Павел внимательно слушал или просто ехал рядом с ней в тишине. Эх… Габрыся очень любила эти поездки.

Во время одной из таких поездок они услышали отчаянный собачий визг.

Павел натянул вожжи, останавливая коня. Бинго тоже остановился, прислушиваясь. Они слушали вчетвером: кони навострили уши, люди хмурили брови. Визг раздавался со стороны заброшенного села. Недолго думая, Павел первым поскакал в том направлении, за ним – Габрыся.

Через пару минут они оказались в довольно широкой долине, по которой были разбросаны тут и там покосившиеся, брошенные дома.

Во дворе одного из них, около овина, какой-то оборванец мордовал здорового нескладного щенка, пытаясь зарубить его лопатой. Щенок был весь в крови, а оборванец настолько пьян, что еле стоял на ногах.

В ту же секунду Павел очутился рядом с ними. А в следующую секунду он уже выкручивал мерзавцу руку. Началась драка. Оправившись от удивления, вызванного неожиданностью появления противника, оборванец пошел в атаку: он пинался, кусался, размахивал камнем, который держал в другой руке.

Габриэла застыла, слова парализованная, прижав ладони ко рту. Она хотела было схватить лопату, брошенную бандитом, и помочь Павлу, но в этой суматохе и куче-мале она боялась, что может случайно задеть лопатой самого Павла, и не факт, что он такую помощь бы одобрил.

Наконец послышался глухой стук и… все стихло. Пыль оседала, открывая ее глазам поле битвы. Над неподвижным бандитом стоял на коленях Павел, весь в крови, бледный, рубашка порвана. Он пытался привести в чувство своего противника.

Габриэла быстро подскочила к нему:

– Живой?!

Парень утвердительно кивнул. Показал головой на порог овина, о который шарахнулся пьяный бандит.

– Так ему и надо! Жалко, что ты ему совсем череп не раскроил!

Она ненавидела всей душой негодяев, которые просто так, от нечего делать, издевались над невинными созданиями.

– То есть… хорошо, что не раскроил ему череп, – поправила она. – Потому что убил бы дрянь, а сидел бы как за человека. Бросай его и пойдем. Нам здесь лучше не оставаться.

Последнюю фразу она сказала, не ожидая ответа. Осторожно ступая, подошла к раненой собаке. Щенок только тихонько заскулил и на брюхе пополз к девушке. При виде ран на голове и спине собаки Габриэла с трудом сдержала слезы:

– Ах ты бедолага, иди сюда, мы о тебе позаботимся, – шептала она и гладила его уши, а Павел уже поднимал пса на руки.

Не оглядываясь на лежащего на земле бандита, они пошли в направлении дороги.

– Спасибо, – улыбнулась Габрыся Павлу, когда он укладывал щенка в один из пустующих денников. Он как всегда ответил лишь улыбкой, только смутился немного, но Габриэлу это смущение уже не могло обмануть.

Этот молодой мужчина не был ошибкой природы. Больше не был.

– Павлик, ты не мог бы помочь мне сделать маленький ремонт? – спросила как-то Габрыся.

Она очень любила их квартирку на Мариенштатской, и тетю Стефанию она очень любила. Но она уже была взрослой, и пришло время ей отделяться и жить самостоятельно. Тетя, хоть и с болью в сердце, одобрила это решение: Габриэле действительно нужно было уже расправить крылья, оставить родительское гнездо и пуститься в самостоятельный полет. И денег она к тому времени зарабатывала уже достаточно, чтобы позволить себе снимать какое-нибудь скромное жилище – на это как раз уходила бы ее пенсия.

Она довольно долго искала свои четыре угла. Не потому, что была уж очень придирчива и разборчива – просто она хорошо знала, что ей нужно. И это не была однокомнатная квартира на пятнадцатом этаже ободранной многоэтажки. И на седьмом тоже – нет. Сам вид многоэтажек нагонял на Габриэлу страх – она цепенела при виде их. Но вот подвернулся ей хороший вариант – правда, нормальный только для нее, потому что любой другой наниматель при виде этого варианта поплевал бы через левое плечо и уносил бы скорее ноги. С другой стороны Вислы, недалеко от зоопарка, на старой запущенной улице, в старом, довоенном еще, каменном доме. На доме из красного кирпича оставались следы от обстрелов аж с 39-го года, балконы были украшены балюстрадами. Подворотни, где легко можно было получить нож под ребро, неблагополучные подростки, которые то занимались любовью друг с другом, то дрались с особой жестокостью.

К ужасу тети и приятелей, именно в таком вот чудесном местечке, в таком замечательном доме она и присмотрела себе жилье.

– Здесь живут порядочные люди, – заявила она уверенно, когда тетя Стефания, преодолев целую тысячу ступенек, все-таки смогла взобраться к ней на самый верх: выбирая сердцем, а не мозгом, Габрыся сняла квартиру на пятом этаже в доме без лифта.

– Деточка, дорогая моя, – тетя Стефания пыталась отдышаться, держась за притолоку входной двери одной рукой, а другой тяжело опираясь на палку, – ты со своей больной ногой не могла найти ничего более подходящего?!

– Тетя, когда ты взглянешь на вид из окна… – мечтательно произнесла Габрыся.

Действительно, из мансардового окна открывался великолепный вид – на Вислу и на высящиеся на другом берегу башенки Старего Мяста. И было очень тихо, хотя недалеко была дорога.

– Но пятый этаж, Габрыся! – заикнулась тетя Стефания, возвращаясь с небес на землю.

– Зато мне ожирение не грозит. Диета и движение!

– Как будто тебе движения мало. А что касается диеты – так я уж забыла, когда видела тебя за обедом.

Габриэла погладила тетку по руке:

– Не беспокойся, Марта кормит меня на убой – как будто я гусь, которого она собирается пустить на паштет.

– А не похожа.

– На гуся?

– На жирного гуся!

Рассмеялись обе.

– Так ты говоришь, здесь живут приличные люди?

В голосе тети, что тут скрывать, звучали тревога и сомнение, и у нее были на то основания.

– Да. Они основали жилищное товарищество, переселили сброд отсюда в другие места, а сами теперь следят за домом и заботятся о нем.

И в самом деле, подъезд производил впечатление чистого и недавно отремонтированного. Даже каменные лестницы, которые не вели непосредственно к квартирам, всегда мылись жильцами согласно графику дежурств. Об этом Габрыся не замедлила сообщить тете Стефании, вспоминая, как та сама намывала старую лестницу на варшавской Праге в давние времена.

– Ну хорошо, моя деточка, хорошо, – тетя обняла девушку и изо всех сил прижала ее к себе. – Я тебя люблю и всегда поддержу в том, что приносит тебе радость. Если хочешь жить здесь, в этом скворечнике… под самой крышей… ну так живи себе. Повесим симпатичные занавесочки. По знакомым походим, поспрашиваем, вдруг у кого из мебели есть что-нибудь ненужное. Я помогу тебе покрасить эти две комнатки и…

– О нет, нет, моя дорогая, – прервала ее речь Габриэла. – Уж ремонт оставь мне. Мне и Павлу.

– Павлу? – тетя приподняла брови, а в глазах у нее появился понимающий блеск. – Тому самому…

– Тому самому. Мы с ним подружились, – пробормотала Габриэла, против воли заливаясь румянцем.

– А ведь и Томек, и Яцек с Беднарской охотно помогли бы, – не унималась пани Стефания.

– Но я хочу, чтобы мне помог именно Павел! – выкрикнула девушка, не в силах сдерживаться.

– А-а-а. Ну так это совсем другое дело.

Тетя подняла руки, сдаваясь, и они обе снова взорвались смехом. Сердечным, полным взаимной любви, счастливым смехом – как и всегда на протяжении всех их совместной жизни.

Сейчас он, этот смех, возможно, звучал чуть реже, ну так что же – птенцы должны когда-то учиться летать.

Стефания снова обняла свою девочку, поцеловала ее волосы и вытерла непрошеную одинокую слезу.

– Ты мне поможешь? – повторила Габриэла свой вопрос, удивленная его молчанием. Ну, то есть молчанию Павла она давно не удивлялась (она бы скорее удивилась, если бы он вдруг это молчание нарушил), а удивило ее отсутствие всякой реакции: парень просто смотрел перед собой, как будто ее тут вообще не было.

Потом он вдруг достал новенький блокнот.

«Мне мама не разрешит», – прочитала Габриэла.

Хмм…

Мама Павла была еще более странной, чем он. Она приезжала вместе с ним, шла на Буковый Дворик, там слонялась без дела целый день, чтобы вечером отвезти сына обратно – ни дать ни взять его тень. Или охрана. Или конвой.

Сначала это всех раздражало. Марта не раз язвительно проходилась по адресу тридцатилетнего маменькиного сынка, который уцепился за юбку и даже не думает отцепляться. Но через пару недель все утихло, все привыкли к этой женщине и перестали ее замечать. Она вписалась в местный пейзаж, как новые ворота овина: они поначалу ведь тоже всем мозолят глаза и раздражают…

Однако Габриэла даже подумать не могла, что и после работы мать держит его в плену.

– Почему? – растерянно спросила она.

Черт, но ведь он же уже совсем взрослый мужик! Здоровый, разумный – и при этом недееспособный.

«Она обо мне волнуется», – прочитала Габриэла ответ.

– Господи, да послушай, я приеду за тобой и отвезу тебя на такси после того, как работу сделаем!

Неожиданно она начала злиться. Да не будет она умолять его о помощи! У нее полно друзей, которые охотно и без всяких уговоров покрасят ей квартиру, а вдобавок лестничную клетку, да еще два раза – стоит только попросить.

Павел был наблюдателен и заметил выражение, которое появилось у нее на лице.

«Прости», – он протянул ей следующий листок из блокнота, мирно улыбаясь.

– Да ты у себя прощения прости, ошибка природы! – она оттолкнула руку парня. – До конца жизни тебя будут за ручку водить? О нет, нет, даже дела не хочу иметь с таким недоразумением, как ты…

Она резко отвернулась и хотела уже вернуться к своим делам, как вдруг он схватил ее за руку. Глаза у него были полны страданием.

«Она следит за мной», – гласила следующая карточка.

Габриэла уже собиралась выпалить следующее «почему?», но передумала – в свое время все выяснится.

– Так ты борись! Тебе нужно начать пропадать из ее поля зрения. Ненадолго. Время от времени. Выходи на прогулки, что ли. Собрался, оставил ей записку на столе: «Я пошел на прогулку, вечером вернусь!», чтобы она не обращалась в полицию, и…

Павел покачал головой, явно собираясь с духом, чтобы написать следующую записку. Потом он все же переломил себя и, стыдясь, написал пару слов.

Габриэла чуть не подавилась, когда прочитала написанное, даже перечитала, не веря собственным глазам:

– У тебя нет денег даже на билет на автобус?! Трех злотых нет?! Ну это уже вообще… Парень, ты кто – пленник ее или кто? Заключенный? Это же ненормально!

«Мама мой опекун. Я нахожусь под надзором. Моя зарплата вся перечисляется на ее счет», – написал он, лицо его окаменело.

Габриэла вздернула брови.

Внезапно весь ее запал и уверенность в собственной правоте куда-то испарились. Итак, взрослый мужчина имеет опекуна. Собственную мать. Что же такого он натворил?

– Ты чего натворил? – прошептала Габриэла, глядя на него огромными от страха глазами.

Испугалась? Ну, а как же иначе? Каждый бы на ее месте поначалу испугался.

«Прости», – снова все тот же несчастный и жалобный взгляд.

– Да ладно, – буркнула она. – У меня-то ты за что прощения просишь? Разве что за то, что не поможешь мне красить, это да, это повод.

«Ты действительно так этого хочешь?» – прочитала она следующую записку.

– Ну разумеется, хочу! Ведь ты же меня не ограбишь и не убьешь!

Хотя в свете новостей об опекуне можно было бы в этом и усомниться. Что он натворил?

– В субботу. Приезжай в субботу. Вот тебе деньги на билет, – она всунула ему в руку десять злотых.

Он взял их осторожно. И со стыдом.

Габриэла уже хотела радостно улыбнуться в знак того, что соглашение достигнуто, но вдруг забеспокоилась:

– Слушай, а у тебя не будет никаких проблем из-за меня? Раз ты под надзором… и сбежишь…

В ответ Павел слегка дернул ее за волосы. Не волнуйся.

Но она до конца этого дня была все-таки очень взволнованна и никак не могла найти себе места. Когда она принесла ведро с овсом вместо денника Бинго на кухню, Марта решила вмешаться.

Отобрав у девушки овес, чтобы та вдруг не вздумала насыпать его в суп, она коротко спросила:

– Садись-ка и говори, что тебя грызет.

Габрыся села с невольным вздохом облегчения.

– Нога? – спросила понимающе Марта.

Но Габрыся покачала головой.

– Павел.

И залилась слезами.

Марта подождала минутку, потом подала ей платочек и деликатно продолжила расспросы:

– А что такое с Павлом? Поссорились? С ним трудно поссориться, потому что он не говорит, но при большом желании…

Габриэла засмеялась сквозь слезы.

– Слушай, – начала она нерешительно. – Ты только не говори никому об этом, ладно? Это не мой секрет, и я бы не хотела…

Марта удобно устроилась напротив. С лица ее сошла улыбка. Она потянулась за сигаретой, но не зажгла ее.

– Ты знаешь, что Жозефина, мать Павла, является его опекуном?

Марта кивнула, и Габриэла уже второй раз за время этой их короткой беседы испытала облегчение: значит, она не нарушает ничьего секрета!

– А ты знаешь почему?

– Он признан недееспособным, – ответила Марта, пожимая плечами.

– Но почему? Он убил кого-то? Ограбил квартиру? Был политиком? – никакие другие, более тяжелые преступления, Габриэле на ум не приходили.

– Это я не знаю. Если хочешь – его и спроси. Меня прошлое не интересует, мне важно только то, как он обращается с моими лошадками.

– Ну правда! – не отставала Габриэла. – Он же ходячая доброта, светлая душа! Что он такого сделал, что…

– Я не знаю, Габриэла! – потеряла терпение Марта. – И еще раз повторяю, меня это не интересует. Если бы он хотел – он бы мне сказал, то есть написал бы. Если его мать захочет ввести меня в курс дела – она это сделает. А я знаю только, что у него были хорошие рекомендации с прежнего места работы и что в опеке за него поручились. И мне этого вполне достаточно!

Габриэла не могла с ней в этом согласиться.

Она помолчала минутку, о чем-то напряженно размышляя.

– Слушай, Мартуся… Я не знаю, работает-то он хорошо, но… Я тут квартиру сняла и попросила Павла помочь мне ее покрасить. Он мне… интересен.

Марта многозначительно покивала головой.

– Он сначала отказался, сказал, что его мать не пустит. Но потом… понимаешь, я его на смех подняла, и он раскололся. Сказал, что у него нет денег даже на автобусный билет. У него нет ни копейки.

Марта смотрела на нее непонимающе.

– Я вот что думаю… может быть, ты могла бы ему хоть часть зарплаты давать наличными на руки? Ну так – неофициально? А, Марта?

– Нет, – последовал короткий и резкий ответ. – Павел законным решением суда поступил под наблюдение опекуна. Суд знал, что делает, а я не люблю совать нос не в свое дело. И тебе не советую.

– Но он хороший человек! – выкрикнула Габриэла. – Почему же ты не хочешь ему помочь?

– Ты лучше подумай, моя дорогая, почему и зачем ты хочешь заставить его взбунтоваться против его собственной матери? И спроси себя, хочет ли он этого. Может быть, он все-таки предпочитает надзор тюремной камере? Или палате в дурдоме? Ведь именно туда попадают такие люди обычно…

– Какие «такие» люди? Павел что, сумасшедший? У него шизофрения? Может, он психопат, который старушек убивает?

– Тебе на самом деле хочется это узнать?! – иронично спросила Марта. – Короче, – резюмировала она, когда пристыженная Габриэла вжалась сконфуженно в стул, – я хочу, чтобы ты держалась подальше и от Павла, и от его матушки. Чтобы однажды мне не пришлось выбирать между тобой и им.

– Ими, – буркнула девушка и выскочила из кухни, задетая за живое.

Она не думала, что ее работодательница способна опуститься до шантажа.

Вытирая тыльной стороной ладони слезы, расстроенная, она побежала в денник к Бинго. Положила ему на спину седло и, надевая ему упряжь, приговаривала-шептала: «Давай, Бингуша, миленький мой, унеси меня из этого гадкого места подальше». И Бинго понес ее в направлении к лесу по широкому, просторному лугу…

Провожали ее внимательные глаза пани Жозефины.

Во время двухчасовой прогулки по полям и лугам Габриэла испытала целую бурю разнообразных эмоций: от внутреннего бунта (как она смеет меня шантажировать! нужно освободить Павла!) через печаль (до чего паршивый этот мир, человек вон пса от смерти спасает, а ему в ответ такое…) к неохотному признания правоты Марты (да, сейчас все-таки не Средневековье и даже не коммунизм, просто так людей прав не лишают…).

И Габриэла поверила бы. Поверила бы и старалась бы держаться от Павла на как можно более дальнем расстоянии, если бы всего два дня спустя не произошло кое-что, что совершенно изменило порядок вещей…

Неизвестно, кто напугал коней.

Спокойно пасущийся до этого момента табун моментально охватила паника. Животные бросились бежать, инстинктивно двигаясь в направлении конюшен. Павел первым услышал нарастающий топот конских копыт. Он поднял глаза от охапки сена, которое как раз разгружал с прицепа, прикрыл глаза от палящего солнца ладонью и в ту же секунду все понял: прямо на него надвигался табун перепуганных лошадей. Смертельно опасных для каждого, кто встанет у них на пути.

К счастью, он мог спрятаться за прицепом.

И тут кровь отлила от его лица.

Посреди двора, с наушниками в ушах, махала метлой Габриэла. От несущихся коней ее отделяли считаные секунды. Она не слышала и не видела надвигающейся опасности.

Павел побежал к девушке, отчаянно размахивая руками, но – ушедшая в себя, оторванная от действительности, она его не замечала.

Кони были все ближе.

И вдруг из горла молодого мужчины вырвался не то рев, не то крик:

– Аааааабиииии!

После шестнадцати лет полного молчания гортань слушаться не хотела, но он продолжал кричать:

– Аааааабиииииэлааааа!

Она подняла голову, когда он был уже в паре шагов от нее.

Одновременно с первыми лошадьми.

Перед лицом надвигающейся неминуемой смерти она замерла и окаменела.

В следующую секунду Павел прыгнул и оттолкнул Габриэлу, спасая ее от несущихся животных.

Поначалу она только тихо скулила, вжав голову в плечи и закрывая ее руками. Повсюду – сзади, справа, слева – стучали конские копыта. Раздавались дикие крики и ржание, клубы пыли летели из-под копыт, пыль лезла в глаза, в ноздри, в рот.

Габриэла подняла голову. Обернулась – и закричала от ужаса.

Там, между конскими копытами, мелькало светлое пятно.

Павел.

Павел остался там, в самом центре взбесившегося табуна…

Словно вихрь пронесся табун, а потом животные вставали как вкопанные перед дверями и, уже успокоившись, спокойно и неторопливо расходились по своим денникам.

Габриэла встала, опираясь ладонями, и через минуту опустилась на колени перед неподвижным телом парня.

– Павел… Павлик! – шептала она, пытаясь взвалить его на плечи, но он был слишком тяжелый.

Она подползла к его голове, повернула его лицо так, чтобы ему было легче дышать. Вытерла ладонью кровь, ручьем стекающую на закрытые веки.

Откуда-то сзади раздавались крики конюшенных, Габриэла слышала высокий голос Марты и звуки нарастающей паники, но все это проходило как бы мимо нее, никак ее не трогая. Перед глазами у нее проносились картины того, что произошло здесь пару минут назад: Павел, бегущий в ее сторону, взбешенные кони, падение и… страх. Стук копыт и отчаянный крик:

– Ааааааааби! Ааааааабиэлаааааа!

– Павел! – она звала его без конца, повторяла его имя как заклинание, когда его поднимали и несли. И тогда, когда две кареты «Скорой помощи» отъехали от Букового Дворика, а она все стояла у ворот, глядя им вслед и чувствуя сосущую пустоту в сердце.

– Пойдем, Габрыся, – кто-то мягко и бережно обнял ее. – У тебя рука повреждена.

Она опустила глаза на ладонь, перепачканную кровью, и первая судорога дрожи пробежала по ее телу. А через минуту она дрожала вся, с ног до головы – от шока и бессилия.

– Так, милая, выпей-ка, – к ее губам поднесли бутылочку с чем-то горьким и остро пахнущим. Она с трудом смогла глотнуть, зубы ее стучали о стекло. – Еще немножко. Это тебе поможет. Пей, Габуся…

У Марты срывался голос.

В конюшнях часто случаются несчастные случаи. Лошади – это животные с интеллектом маленького ребенка. За них думает человек. А если не думает – тогда случаются трагедии: кого-то затоптали, кто-то упал, кого-то копытом ударили… Но чтобы вот такое, как сегодня… чтобы сразу двое пострадавших – раненых, слава Богу, только раненых! – о таком Марта не слышала. Ведь она всегда была так предусмотрительна и осторожна, у нее в Буковом Дворике никогда не случалось ничего плохого – парочка маленьких неприятностей и одна сломанная нога, и все!

А сейчас она гладила запыленные, влажные от пота волосы своей подопечной, которая впала в странное состояние то ли сна, то ли бодрствования, то и дело вздрагивая всем телом. Время от времени Марта нервно взглядывала на мобильный телефон. Конюшенные и пани Маня, кухарка, сидели вокруг стола, тоже взглядом заклиная телефон.

Это ожидание было просто невыносимым!

– Господи, да скажите же что-нибудь! – выкрикнула она наконец.

Все что угодно – только бы не было этого гробового молчания.

– Зенек возил сено, лопнуло колесо – громкий звук и напугал коней.

Марта покивала головой.

Такой пустяк, такое вот дерьмо: лопнуло колесо. Если бы это случилось на пару сотен метров дальше, лошади бы только повели ушами…

По щекам этой железной женщины впервые потекли слезы.

– Эй, эй, босс!

Обеспокоенный Янек встал и нерешительно потрепал ее по плечу.

Она вытерла глаза, вытерла нос. Подняла ладонь в знак того, что с ней все в порядке.

– Кто-то должен позвонить пани Стефании. Еще чуть-чуть – и она начнет волноваться, что Габи до сих пор не вернулась. Я не могу. Я жду звонка из больницы с минуты на минуту.

Янек взял свой телефон и вышел с ним из комнаты. Но пока он набирал номер тетки Габрыси, зазвонил телефон Марты, и он тут же вернулся в комнату, с волнением вглядываясь в лицо женщины, пытаясь прочитать по ее выражению новости. И когда увидел облегчение в ее глазах – чуть сам не расплакался…

– Будет жить, – шепнула Марта побелевшими губами. – Весь поломанный, места живого нет – но жить будет…

И разрыдалась в голос – она долго держалась, не позволяла себе.

– Павел… – раздался тихий шепот Габриэлы. – Ты плачешь. Что с Павлом?

– Я плачу от радости, милая, – Марта склонилась над девушкой и с огромной нежностью поцеловала ее в лоб. – Он будет жить. И ты тоже. Через минуту приедет доктор, он тебя полечит – и ты вернешься домой.

– Хорошо, – согласилась Габриэла и снова провалилась в беспамятство.

Без молчаливой дружбы Павла Буковый Дворик казался Габриэле пустым и скучным. Каждый день она навещала Павла в больнице, до работы или после, и радовалась, глядя, как он постепенно выздоравливает, хотя выздоравливал он, как ей казалось, очень медленно.

– Ковыляешь, прямо как я, – сказала она в шутку месяц спустя, глядя на его попытки передвигаться по больничному коридору на костылях. – А ведь у тебя ноги равной длины.

– Авной, – вдруг повторил он за ней, и она чуть с ума от радости не сошла, слыша его пока еще хриплый голос.

– Ну а раз они у тебя одинаковые, так ты мог бы двигать ими как-то более… ритмично, – продолжала она подтрунивать над ним, чтобы не подать виду, как страшно ей смотреть на покрытое синяками лицо друга, забинтованные ребра, ноги и руки в гипсе.

Он в ответ засмеялся, но тут же ойкнул – сломанные ребра протестовали против резких движений острой болью.

– Ррррр. Рррритмично. Повтори, – Габриэла была безжалостна к нему.

– Ллллл. Литмитно, – повторял он послушно, хотя голосовые связки пока еще были не в ладу с некоторыми согласными. Просто для Габриэлы он был готов звезды с неба достать. И научиться снова говорить.

Рано или поздно в палату входила хмурая, словно грозовая туча, пани Жозефина – и визиту Габриэлы тут же наступал конец. Даже если девушка собиралась побыть еще, а Павел протестовал, мать его была непреклонна.

– Попрошу вас выйти, – говорила она, не глядя на Габриэлу, как будто сам вид девушки наполнял ее отвращением. – И завтра попрошу вас не приходить – Павлику нужно отдыхать.

Он возражал, качал головой, но пока он еще не был в состоянии противостоять матери по-настоящему. Пока нет.

Габрыся вежливо отвечала:

– Ну, до встречи, коллега. Завтра после обеда приду.

И возвращалась на следующий день. После обеда.

– Как твоя квартира? – спросил Павел несколько недель спустя.

Он еще иногда пропускал или путал согласные, но говорил уже вполне понятно, а голос приобрел приятное уху, низкое звучание.

– А, – махнула рукой Габриэла. – Тебя ждет. Ну то есть – ремонта.

– Я выхожу на следующей неделе. И сразу же начнем красить.

– Нет, сначала ты поедешь домой – отдыхать.

– Наотдыхался уже, – ответил он с новой, непривычной решительностью.

Габриэле эта решительность очень нравилась. Жозефина уже не прогоняла ее как шелудивого пса, потому что стоило ей только попробовать – Павел тут же вставал на защиту девушки.

Сразу же после выхода из больницы он приступил к работе.

В Буковом Дворике его встретили как героя. Да он ведь и был героем на самом деле – с риском для собственной жизни спас Габриэлу.

Девушки-волонтерки, которые за возможность кататься на лошадях ухаживали за животными и следили за чистотой в денниках, влюбленно пялились на симпатичного блондина, а конюшенные, до этого относящиеся к нему с некоторым пренебрежением, теперь стремились к дружбе с ним. Марта, готовая сделать для парня абсолютно все, подняла ему зарплату, но сделала это по-хитрому: на счет Жозефины она перечисляла ту же сумму, что и раньше, а вот всю прибавку выдавала Павлу на руки лично. Он принимал эти деньги со странным выражением на лице: то ли радости, то ли тревоги – ведь много лет он уже не держал в руках настоящих денег.

И только двое не испытывали от всего этого того счастья, что и остальные.

Пани Жозефина чувствовала, что абсолютная власть, которую до сих пор она имела над сыном, утекает у нее из рук, и для нее это представляло собой угрозу, хотя она сама бы не смогла сформулировать, чего именно опасается. Павел по-прежнему являл собой образец спокойствия и вежливости. Все такой же тихий, робкий и открытый. Он выказывал к ней почтение, позволял ей привозить и увозить его, делал покупки, отчитываясь до последней копейки, и не выходил из дома даже в газетный киоск. И все же среди всей этой благостной картины он стал иногда показывать характер, выпускать коготки. Особенно когда дело касалось Габриэлы. Жозефина скрежетала зубами от злости при одном упоминании имени этой девушки. Это все из-за нее! Из-за этой калеки, рыжей прошмандовки, Павлик чуть не убился, и сейчас она уводит мальчика совсем не на ту дорогу, подальше от матери. И дальше будет только хуже! Жозефина была в этом абсолютно уверена. Если радикально не вмешаться и не влезть между этими двоими – она потеряет сына! Нужно действовать решительно и смело. Нужно войти в доверие к этой девке, подождать подходящего момента и – выложить ей все, всю правду о Павлике! Вот как!

А другой персоной, которую не радовала популярность Павла в Буковом Дворике, была сама Габриэла – предмет опасений пани Жозефины. Если бы она призналась кому-либо – приятельницам или даже тете, что страдает, ее бы подняли на смех. Сейчас, когда Павел так геройски спас ей жизнь, взбунтовался с ее подачи против матери и завел друзей повсюду, где только мог, – ведь она должна была бы радоваться за него и гордиться им, скача от радости. Ну да, скакать… скакать-то она и не могла – могла только ковылять от радости. А вообще ей было совсем не радостно. Она вдруг поняла со всей отчетливостью и с ужасом, что влюбилась в Павла Добровольского. Почему с ужасом? Потому что она оставалась, как и была, уродливой, а вот он в глазах женщин и девушек сильно вырос, да к тому же еще и заговорил! И теперь уже ничего, никакое несчастье Габриэлу с Павлом не объединяло!

Павел же на новых подружек внимания не обращал. По-прежнему сопровождал Габриэлу на прогулках по лесу, по лугам и полям. По-прежнему ему было приятно ехать плечом к плечу с ней. По-прежнему носил для нее седла и ведра с овсом. Только ему, простому парню, совершенно неискушенному в любовных играх с девушками, казалось, что ничего, абсолютно ничего между ними не изменилось, что ВООБЩЕ ничего не изменилось, потому что свою возросшую популярность и интерес со стороны влюбленных в него девушек он попросту не замечал!

А Габрыся чахла и мучилась с каждым днем все сильнее.

– Божееее, – плакала она, оставшись одна. – Пожалей меня! Я знаю, что ты не можешь вылечить мою ногу – ну так вылечи хотя бы меня саму, избавь меня от этого чувства!

Что делать? Что делать? – спрашивала она себе, трясясь от зависти, глядя на тех красивых, стройных, полноценных девушек, которые крутились теперь около Павла. И в качестве мести устраивала им такие галопы во время конных прогулок, что они буквально падали с лошадей, когда возвращались.

В один прекрасный день появилась на Буковом Дворике Веронка, дочь войта, объект ненависти всех остальных девушек с Габриэлой во главе.

Потому что Веронка была красивая.

С самого первого дня Веронка поставила себе цель захомутать Павла Добровольского, о героическом поступке которого уже ходили по окрестностям легенды. А теперь она увидела его собственными глазами, да еще при каких обстоятельствах! Он как раз возвращался с прогулки, ведя за собой шеренгу амазонок. В седле он сидел как влитой, крутого жеребца удерживал одной рукой, а в другой руке держал охапку цветущего жасмина.

– Это мне? – Веронка тут же нарисовалась рядом с мужчиной, который легко, словно эльф, спрыгнул с коня на землю.

Он с сомнением посмотрел на жасмин в своей руке. Он нарвал его для Габриэлы, но врожденная деликатность не позволила ему грубо ответить незнакомой девушке: нет, дура, это для другой.

И он отдал букет Веронке.

Наблюдавшая за всем этим из-за угла Габриэла почувствовала острую боль. И от отчаяния после работы она отправилась к… гадалке.

С бьющимся сердцем Габриэла вошла в темную комнату, посредине которой стоял круглый столик, накрытый тканью с какими-то магическими символами.

– Садись, деточка, садись, – цыганка показала на удобное глубокое кресло напротив себя, но Габриэла будто не заметила этого жеста, не сводя глаз с гадалки. Длинные, блестящие, черные волосы, золотые кольца в ушах, цветастый платок и длинная, в пол, широкая цветная юбка в складку – таких ярких особ не каждый день встретишь!

Цыганке пришлось повторить свое приглашение более твердым тоном, чтобы вырвать клиентку из состояния полного обалдения.

– Знаешь, с чем пришла? – спросила цыганка, вглядываясь в Габрысю с таким вниманием, будто собиралась потом написать ее портрет по памяти.

Девушка торопливо кивнула и полезла в сумочку. Вынула и положила на стол несколько банкнот.

Гадалка рассмеялась:

– Ну, это потом, на десерт! Хотя мне приятно, что ты ценишь мои услуги так высоко. Я имела в виду другое: знаешь ли ты точно, с какой проблемой ко мне пришла?

– Знаю. Он меня…

– Тссс. Дай-ка я сама посмотрю, – прервала ее цыганка.

Габриэла послушно умолкла. Она послушно перетасовала карты, как сказала ей цыганка, сняла верхние левой рукой и вся отдалась на волю магии.

– Так-так-так! – воскликнула колдунья. – А ведь ты у нас везучая!

Габриэла чуть с кресла не упала. Она? Везучая?! Ха-ха-ха! Она с трудом удержалась, чтобы не расхохотаться.

– Смотри, дорогая. Вот Червовый Король, прекрасный человек, мало таких, у тебя с ним любовь будет.

– Но у меня уже любовь есть, – осмелилась вмешаться Габриэла.

– Ну да, ну да, – гадалка не обратила на ее высказывание ни малейшего внимания, все так же глядя в карты. – Так, вот Валет Червовый – неплохой мужчина, но ты его отвергнешь, и ничего удивительного, потому что надо будет сделать выбор, а ты у нас однолюбка. Так ведь? Ну и Король Бубновый, богатый и красивый, да к тому же из аристократов. Эй, девонька, отдай мне одного, а? Зачем тебе трое?

– На самом деле у меня есть только Бинго, – возразила ей Габриэла, которой эти шуточки цыганки чем дальше, тем меньше нравились.

– Подожди, я ж не о твоем коне гадаю, – махнула рукой цыганка (а откуда она знает, что речь идет о коне?!). – А с Бубновым-то Королем ты поаккуратнее, он очень опасен.

– Ну да, вон у него какой жезл в руках. Еще шарахнет мне по голове в порыве страсти…

– Нам нужно твоих воздыхателей как-то упорядочить, – нет, ну это надо же так врать – прямо в глаза глядючи! – Надо их как-то локализовать во времени и пространстве. Давай, вытяни две карты.

Габрыся, что-то бормоча, вытащила из колоды две карты.

– Так-так-так, королевишна, все трое прямо в этом году! Вот это ты везучая! Такой счастливой судьбы я еще ни у кого ни разу не видела! А теперь обстоятельства, нужно же выяснить обстоятельства! Три карты вытяни… Агааа… Агаааа… Курсы или школа, что ли, какая? Там ты будешь… Там или где?

Гадалка, казалось, вообще забыла о присутствии клиентки, начала сама себе задавать вопросы и сама себе на них отвечать, роясь в будущем Габриэлы без всякого смущения.

– Мне нужен костыль!

Девушка, хотя и крайне неохотно, протянула гадалке свой костыль.

– Да нет, не этот! – и цыганка расхохоталась. – Думаешь, мне нужен какой-то предмет, который тебе принадлежит? Нет же! Хотя у тебя замечательное чувство юмора!

По правде говоря, чувство юмора в последнее время Габриэлу почти покинуло.

– Мне нужен мой костыль, хрустальный. Я так называю свой хрустальный шар. Он может знать, что это за курсы.

Гадалка метнулась к большому шкафу, стоящему в углу комнаты, порылась в нем и вернулась к столу с красивым хрустальным шаром в руках.

– Охвати-ка его ладонями, это же все-таки твое будущее… Та-а-ак… Та-а-ак… Что мы тут видим?

«Стекло!» – хотела крикнуть Габриэла, но не решилась.

– Курс хиромантии, на который ты не попадешь. А почему не попадешь? Ха! Ну ты же сама видишь!

И гадалка искренне рассмеялась, а Габриэла, впервые действительно заинтересовавшись, начала вглядываться в стеклянный шар, как за минуту до этого делала цыганка, чтобы увидеть то, что видела та. Однако цыганка уже убрала со стола шар, заменив его маятником.

– Итак, последняя часть сегодняшнего волшебства, – шепнула она, подмигивая Габриэле многозначительно. – Еще мне понадобится атлас, – и она положила на стол автомобильный атлас Польши. – Что ж. Поехали…

Она начала водить маятником по страницам атласа. Наконец триумфально воскликнула:

– Радом! Проверим, а?

И прежде чем Габриэла смогла что-либо ответить, цыганка перескочила от магического столика к компьютеру, что-то вбила в поисковик и аж засопела от удовольствия.

– Ну вот же, сама посмотри, – обратилась она к Габриэле очень важным тоном.

Габриэла, несколько испуганная, взглянула на экран.

– Вот. Курс хиромантии. В ближайшие выходные. И где? В Радоме!

Невозможно! – закричала в душе Габриэла, когда до нее дошли слова гадалки. Наверняка она все это знала заранее! Она небось сама собиралась на этот курс, поэтому и болтала про Радом, и про хиромантию, и про трех обожателей! Выдумала все!

– Слушай, девочка, – снова тот же важный, серьезный тон, – я вижу, что ты мне не веришь. И меня это не удивляет. Поэтому вот что: заплатишь мне потом. Когда вернешься. Ты же ничем не рискуешь, у тебя ведь следующие выходные свободные…

Откуда она могла это знать?! В графике дежурств действительно на этих выходных фигурировал Павел.

– Поедешь в Радом. И если там твоя судьба изменится – тогда вернешься и заплатишь мне за работу.

– Но я бы хотела сейчас… – заблеяла Габриэла, а цыганка решительно и сердито ее прервала:

– Нет! Потому что тогда ты не поедешь. И я не получу удовольствия от такого хорошего гадания. Там, в Радоме, – она постучала пальцем в атлас, – исполнится твое самое заветное желание. Не упусти свой шанс!

Самое заветное желание?

Быть такой же, как все?

– Пообещай, что поедешь.

Габриэла сидела словно окаменев.

– А если не поедешь… – цыганка зловеще усмехнулась, – если не поедешь – то я нашлю на тебя порчу и ты станешь еще уродливее!

– Ладно, ладно! – Габриэла аж подскочила от страха, хотя с трудом могла себе представить, что могла бы стать еще уродливее, чем была. – Я обещаю! Я поеду на курс хиромантии, только очень прошу – на насылайте на меня порчу!

Цыганка улыбнулась снова, на этот раз – довольно, как кот, поймавший добычу.

– Жду тебя в понедельник. Ты принесешь мне добрые вести. И деньги.

Габриэла крепко сжимала в пальцах монету.

Она чувствовала себя не в своей тарелке, потому что, несмотря на свое обещание, пыталась найти способ обмануть гадалку. А что она могла поделать? Ей очень не хотелось ехать в Радом. Она ужасно боялась внезапной перемены судьбы (трое мужчин уже в этом году?!), которую обещала ей цыганка.

Наконец Габрыся сделала глубокий вздох и подбросила монетку в воздух.

Если бы это было в кино – то монетка медленно и плавно пару раз прокрутилась бы в воздухе, блеснула бы в свете выставленных софитов, имитирующих рассеянный свет свечей, а после этого упала бы с тихим, но отчетливым звуком на каменный пол.

Но это в кино.

А тут…

– Черт… – ругнулась Габриэла, вползая под кровать в поисках монеты. – Ну, что ты скажешь, дорогая моя? Орел?! Едем.

И больше не раздумывая, она сунула в сумку то, что попалось ей под руку: ночную сорочку, зубную пасту (щетку надо купить) и один носок (вот зачем ей носок, да еще один?!) и поскакала на вокзал. И уехала. Незнамо куда. То есть в Радом. На курс хиромантии.

Через два часа она шла по сонной улочке города, стараясь рассмотреть хоть что-нибудь сквозь слезы, градом катящиеся из глаз: перед отъездом она вставила в них контактные линзы. Первый (и последний!) раз в жизни она решила быть красивой, когда встретит своего суженого. Уж по крайней мере глаза у нее были красивые – желто-золотые, как у кошки, их вполне можно было показывать обещанным принцам!

Но эти дурацкие линзы ей пришлось на полдороге снять – слишком сильно болели глаза. Со вздохом облегчения она достала ненавистные очки, но слезы из натертых линзами глаз продолжали течь и капать.

Габриэла поморгала, чтобы увидеть окрестности, завернула за угол и… уперлась носом прямо в камеру.

– Сорри, – пробормотала она и хотела обогнуть неожиданное препятствие, но ей это не удалось.

Кто-то схватил ее крепко за руку и, прежде чем она успела испугаться (а чего бояться – среди белого дня-то?), сорвал ей с носа очки, снял ее лицо на камеру и снова водрузил ей очки на нос.

– Не двигайтесь!

В лицо девушке целился объектив камеры. Она застыла неподвижно, с глупым выражением лица. Как бы то ни было, а она имела право быть удивленной и ошарашенной – не каждый день на тебя нападает Большой Глаз. И гном.

– Прекрасно, – резюмировал гном. – Ты фотогиеничная.

– Фотогеничная, – поправила его машинально Габриэла.

– О! И языкастая! – обрадовался гном, который до сих пор держал ее за руку, что она только что заметила. Габриэла вырвала руку из его пальцев и хотела было пойти своей дорогой, как и сделал бы любой другой человек на ее месте, но гном не дал ей этого сделать.

– Слава и сто тысяч, – заявил он, снова хватая ее за запястье, а Большой Глаз с готовностью уставился ей в лицо, готовясь запечатлеть ее реакцию. Габриэла подняла задумчиво брови и неожиданно… расхохоталась. И этот искренний, радостный смех вдруг так изменил девушку, что оператор пришел в бурный восторг:

– Я же говорил, что ты фотогиеничная!

– Фотогеничная!

– Сто двадцать, – заявил гном.

– Двести, – Габриэла вступила в игру, даже не зная, во что они играют.

Человечек скривился, словно от зубной боли, а камера уставилась на Габриэлу, как будто она сказала что-то неприличное.

– Сто пятьдесят.

– Двести двадцать.

– Эй, эй, дамочка, так нельзя! Имейте совесть – не торгуйтесь! – запротестовал гном, взволнованно и возмущенно воздев короткие ручки к небу. На этот раз – свои ручки.

– А я буду торговаться.

– Ну ладно. Двести – или я ищу другую.

Габриэла была слишком самолюбива, и ее эго не вынесло бы ни поражения в торговле, ни того факта, что кто-то решил бы в пользу поисков «другой».

– Двести, – и она протянула руку.

Гном плюнул в свою, и они ударили по рукам.

Девушка вытерла руку об юбку и невинным тоном спросила:

– А о чем мы торговались?

Ее собеседник молча посмотрел на нее с изумлением, а потом ткнул пальцем в свою футболку, на которой красовалась розово-золотая надпись.

– «Чудовище и красавица» – послушно прочитала Габриэла. – И что?

– Эй, дамочка, ты что, телевизор не смотришь?

– Нет, – коротко ответила она. – У меня дома телевизора нет. Знаете, о войне и о налогах я и так все узнаю, что мне положено. На это у меня имеется Интернет, и я в нем слежу за важнейшими событиями, по заголовкам.

– Ну, так тогда ты должна была бы знать о всепольской акции под названием «Чудовище и красавица».

– Что-то такое мельком видела, а что?

– Поздравляю: ты официально сейчас стала обладателем титула «чудовище».

У Габриэлы вытянулось лицо.

Вообще-то все это было странно: человек приезжает в Радом на курс хиромантии, а на улице этого города на него нападает Большой Глаз и на глазах тысяч (а может быть, и миллионов) телезрителей его называют всепольским Квазимодо. Габриэла, конечно, отдавала себе отчет в том, что она не красавица. Но чтобы уж прямо «чудовище»? Ладно бы назвали каким-нибудь уродиком – но чудовище?!

– О нет, нет, я разрываю наше соглашение!

Она уже хотела развернуться и уйти, задетая за живое, но гном был быстрее.

– А поздно, милая, – он снова схватил девушку за запястье, что ей порядком надоело, надо сказать. – Ты дала согласие на глазах миллионов свидетелей. У тебя имеются в копилке лишние двести тысяч, чтобы заплатить неустойку?

На это Габриэла только нервно хихикнула.

– Ну так ты в деле. Хочешь ты этого или нет.

Если бы Габриэла знала, что благодаря этой дурацкой монете она окажется в этом месте в это время и с ней случится такое, она бы просто безжалостно выкинула вообще все двадцатизлотовые монетки! А город Радом, вместе с курсом хиромантии, вычеркнула из всех доступных ей карт. Хотя прежде всего… прежде всего она не отправилась бы к гадалке, чтобы покорить сердце Павла.

Хотя, если разобраться…

А почему, собственно, нет?

Габриэла вдруг решилась. Она машинально подписала многостраничный договор, даже не вникая в его содержание, почти не читая его. Выслушала благодарность от оператора-гнома и аплодисменты от прохожих зевак, которые наблюдали за всем происходящим на некотором расстоянии.

– И что теперь? – спросила она, когда толпа уже начала расходиться.

– А теперь жди приглашения. В Большом зале Дворца культуры и науки в Варшаве состоится великолепное шоу. Инаугурация. На нем ты и еще пять чудовищ будете представлены зрителям страны и мира, – многозначительно заявил он.

Габрыся с трудом удержалась от смеха. Великолепное шоу. Инаугурация. В Большом зале. Ха-ха, хи-хи, так она и поверила.

А через два дня в шикарном конверте пришло приглашение…

Оливер был красивый.

Красивый, умный и богатый. Ну что поделаешь – судьба к нему явно благоволила. Черные волосы, ореховые глаза, стройное мускулистое тело, оливковая кожа такого цвета, будто он вот буквально только что вернулся в Карибских островов, но прежде всего – улыбка на миллион долларов, улыбка, перед которой не могла устоять ни одна женщина мира. Неотразимая улыбка Оливера ла Бью.

Сам он женщин очень любил. Старых, молодых, красивых, не очень, совсем некрасивых – в каждой он находил что-то привлекательное, какую-то изюминку, которая компенсировала недостаток красоты. Те, которые постарше, были более опытными в любовных делах – и это ему очень нравилось. Они без придури, свойственной молодым девушкам, без лишнего кокетства и стеснения предавались сексуальным утехам и в постели делали то, что ни одна прекрасная девственница никогда не сделает, – совершеннолетняя, понятно, потому что Оливер законы знал и с более молодыми девушками не связывался. Не хотел. Один раз вот попробовал – и потом горько пожалел.

Ребенком он объездил с родителями полмира. Был в Австралии и на Дальнем Востоке, в Африке участвовал в сафари – ну разумеется, не по-настоящему, без стрельбы и крови! – на львов и носорогов, спускался по порогам Великой Коралловой реки – это было что-то. Его чуть акулы не съели! На верблюде проехал по Сахаре, на лошадях – Скалистые горы. И так далее, и тому подобное, пока ему не наскучило – потому что мир везде одинаковый. По сути.

Он вернулся в Польшу, на родину матери, потому что испытывал ностальгию по Шопену и пирогам с грибами.

А еще потому, что в Польше на фоне общей серости он сильно и выгодно отличался от всех остальных. Прежде всего – красотой, а еще – своим огромным внедорожником, который привез из Штатов: он жрал двести литров бензина на сто километров, рычал, как дикий зверь, а что важнее всего – с Оливером, сидящим за рулем этого рычащего чудовища, не мог сравниться никакой другой водитель. Для еще большей оригинальности Оливер купил пятисотметровый чердак, и не в Старом городе (ну, по правде говоря, на Старый город у него денег бы и не хватило), а в районе Праги, в доме недалеко от зоопарка. И переделал его в огромное помещение без стен, полное света, с навороченной водной постелью в одном углу, маленькой кухонькой в другом, где стоял еще стол на двенадцать персон, диванами, стоящими повсюду, даже посередине апартаментов, и огромной ванной сплошь в мраморе и светильниках.

Не было такой женщины, которая при виде этой «норки» – как скромно и кокетливо называл он свое жилище – не возжелала бы моментально испробовать в деле водную постель и мраморную ванну, а потом закончить завтраком за кухонным столом.

Теоретически у такого мужчины, как Оливер – страстного покорителя и ценителя красивых женщин, который вспыхивал моментально и так же моментально терял интерес, – у такого мужчины обязательно должны были быть проблемы с «жертвами» его увлечений. У любого бы они были, эти проблемы. Но не у Оливера. Ему удавалось выходить из романов таким образом, что оставленные им женщины на всю жизнь оставались ему благодарны и хранили его светлый образ в своих сердцах. Никакой любви до гроба, слез ночи напролет и телефонных разговоров под утро. Оливер не бросался на первую встречную женщину, какой бы красивой она ни была, какие бы сладкие взгляды она ему ни посылала и какой бы огонь желания ни горел в ее глазах. Нет, он шестым чувством определял тех женщин, которые представляют собой угрозу и не дадут ему спокойно расстаться после нескольких свиданий: и этих женщин он обходил стороной и боялся как огня, так что они могли не стараться относительно горячих взглядов и многообещающих улыбок.

Один раз он обжегся, запав на божественное тело: девушке было шестнадцать лет, хотя выглядела она на все двадцать два, да и в постели творила такое, что далеко не каждая двадцатидвухлетняя сможет.

И вот эта малолетняя выдра побарахталась с Оливером на водной кровати, побывала с ним на паре вечеринок, получила от кавалера пару цацек и дорогие духи – Оливер никогда не скупился на подарки для своих любовниц! – а в конце, когда он хотел уже с ней расстаться, взяла и обвинила его в изнасиловании.

Для Оливера это был ужасный шок.

Получив повестку в прокуратуру, он долго всматривался в клочок бумажки, не в силах поверить собственным глазам. Он – и изнасилование?! Да неужели он бы стал брать силой эту маленькую пискушку? Да она сама снова и снова стягивала с него штаны, такая ненасытная, и хотел он того или не хотел – ей было все равно…

Что делать? Что делать?!

Приятель дал ему координаты знакомого, хотя и страшно дорогого, адвоката – вернее, адвокатши, которая занималась безнадежными делами, – так приятель выразился. И поскольку Оливер чувствовал себя совершенно безнадежно – он тут же, без сомнений и без оглядки на цену, решил пани адвоката нанять.

Так он познакомился с Малиной Богачкой.

Пани адвокат, в своем фирменном стиле, сделала из жертвы преступника – у нее получилась молодая оторва, не признающая никаких правил и моральных устоев. Сама выдра ей в этом очень помогла, когда нанятые Малиной сыщики смогли заснять ее веселые, но весьма рискованные игрища с совершеннолетними приятелями. Малина предъявила суду парочку таких фотографий, что судья, искушенный в таких делах и повидавший много чего на своем веку, чуть со своего судейского кресла не упал. В качестве доказательства невиновности своего клиента Малина предъявила суду также фальшивое удостоверение личности выдры, с которым она проходила в клубы как совершеннолетняя – и суд признал, что удостоверение выглядит очень натурально, от настоящего не отличишь. А гвоздем программы стала выписка из больницы (уж каким образом Малине удалось ее раздобыть – это навсегда останется ее маленькой сладкой тайной), в которую малолетка загремела после аборта, сделанного в домашних условиях. И разумеется – до встречи с Оливером.

В конце концов все обвинения были с Оливера сняты, а выдра попала под надзор соответствующих органов опеки, и ее мать, малоизвестная актриса, которая особо не заморачивалась воспитанием дочери, должна была оплатить невинно оговоренному Оливеру моральный ущерб.

Оливер был просто в восторге от этой женщины-адвоката. В огромном восторге! Ведь сначала он умолял ее сделать что-нибудь, чтобы он отделался условным сроком, а в конце, открыв изумленно рот, принимал извинения выдры и возмещение морального ущерба из рук ее матери. Только настоящая волшебница могла так изменить его злую судьбу. И Оливер этой волшебнице, которая, надо сказать, волшебной палочкой махала за очень большие деньги, был крайне признателен и благодарен. А от благодарности до постели дорога недлинная…

Секс с этим привлекательным молодым мужчиной стал для Малины откровением. Она даже на какое-то время отложила все дела, потеряв голову от Оливера. Его это, конечно, немножко насторожило, потому что короткий роман – это одно, а два месяца удовлетворять потребности пани адвоката в постели – это совсем другое. Но он в конце концов поступил так, как поступал на протяжении многих лет: отправился в кругосветное путешествие, не оставив дамочке своего номера телефона.

Малина пару ночей пила – плакать-то ведь она не умела, потом пришла в себя и взялась за дело сына одного из самых влиятельных мафиози: того обвиняли в зверском убийстве. Сынок, который практически четвертовал пару невыгодных для себя конкурентов, был признан невиновным, а Малина наконец полностью оплатила свою квартиру.

Сидя с бокалом абсурдно дорогого шампанского – на этот раз подарок от мафиози – в руке на террасе уже совершенно собственного дома, Малина думала о прекрасном, пылком Оливере.

Вернется.

Такие, как он, всегда возвращаются.

Потому что хороший адвокат всегда пригодится, а она, Малина, не просто хороший адвокат. Она лучший адвокат.

– Аби… – Павел встал перед девушкой, которая длинными, задумчивыми движениями водила скребком по шерстяному боку Бинго.

Она вздрогнула, словно он ее разбудил. Конь тоже вздрогнул – возможно, она неудачно ткнула его скребком.

– Габи, – машинально поправила она его и фыркнула от злости, когда он улыбнулся.

Ему нравилось ее дразнить.

– Да, Габи. Я бы хотел сделать ваш снимок. Тебя и Бинго. Прямо сейчас, вот таких – расслабленных и блаженствующих.

– Подожди, пока вернемся на конюшни. Возможно, там ты найдешь более интересный объект для своих упражнений в фотографии, – возразила она довольно сердито, но он снова только улыбнулся. – И вообще я нефотогеничная.

– Хочу проверить.

– Павел, пожалуйста! Неужели тебе мало всех этих очаровательных девочек кругом, которые, стоит тебе щелкнуть пальцами, сделают все, о чем ты попросишь?!

– Мне не нужны симпатичные несовершеннолетние девочки. Я хочу сфотографировать вас двоих, потому что вы вдвоем – просто прекрасны.

Габриэла закатила глаза, которых и так-то было почти не видно за толстыми стеклами очков. Но помимо ее воли эта просьба Павла ей льстила.

– Пойдем на маленький пруд, там очень красивый фон.

Он потащил упирающуюся девушку за руку, а Бинго трусил за ними, словно верный пес.

Маленький пруд действительно был очень красивый: он был окружен вековыми тисами, а над водой склоняла гибкие ветви плакучая ива. Это было, пожалуй, самое красивое место в поместье.

– Сними с Бинго узду, чтобы он не убежал, – скомандовал Павел.

– Не убежит, – буркнула Габриэла, но почему-то послушно выполнила то, что он ей сказал, сама удивляясь собственной послушности.

Романтизм обстановки, близость мужчины и особенно то чувство, которое она испытывала к этому мужчине, делали ее готовой снять не только узду с Бинго, но и…

– Очки! – продолжал командовать Павел.

– Что «очки»? – она даже отступила на шаг назад: без очков она была совершенно беспомощна.

– Пожалуйста, Габрыся, – мягко сказал Павел. – Я хочу видеть твои глаза.

– А так не видишь?

– Не очень хорошо… – тихо засмеялся он.

Тихо и значительно.

Габриэла на мгновения забыла, как дышать, и совсем не сопротивлялась, когда Павел стянул с ее носа очки и распушил ее длинные блестящие волосы. Потом он заботливо убрал ей с лица прядку и повернул ее голову к солнцу.

– У тебя очень красивые глаза, – шепнул он. – И губы… тоже красивые.

Он провел пальцем по ее подбородку, и у Габриэлы под веками вскипели слезы. Никогда в жизни она не испытывала того, что… чувствовала сейчас.

А когда он нежно, словно спрашивая разрешения, дотронулся до ее губ своими губами, у нее подкосились ноги. Ему пришлось подхватить ее, чтобы она не упала.

– Эй, ты в обморок-то не падай! – попросил он тихонько, слегка испуганно, но больше радостно. Еще ни одна девушка от его поцелуев в обморок не падала!

– Солнце… – пробормотала она смущенно, выпрямляя, насколько это возможно, свою покалеченную ногу. – Ну что, будешь фотографировать или возвращаемся?

– Буду. Прости.

Она в ответ только пожала плечами.

– Прислонись к Бинго.

– А где Бинго?

– Вот он, пасется рядом с тобой. Не видишь его?

– Ой, без очков я не видела даже, кто меня только что целовал. Вот это белое большое пятно – это Бинго или йети?

Он от души расхохотался, чувствуя, что просто обожает эту девушку. За все.

Потом он наблюдал через объектив фотоаппарата, как она гладит своего любимого коня, как ветер развевает длинные, сияющие волосы, как глаза цвета янтаря светятся чистой любовью и…

– Господин Павел! Где вы?

Волшебная минута закончилась.

Стайка девушек, которых он должен был вывезти на прогулку, ворвалась на полянку около пруда. Габриэла тут же нацепила очки на нос, собрала волосы в хвост, вскочила на Бинго и унеслась прочь.

Павел остался один.

С незнакомой ему до этого момента, странной тоской в сердце.

– Он меня… по-це-ло-вал, – по слогам произнесла Габриэла через пару часов, склонившись над альбомами со старыми фотографиями.

Тетя Стефания аж подскочила на месте от радости.

– И как? Как это было?!

– Я не знаю. Я не видела. Он же с меня очки сначала снял.

– О господи. Понравилось? Тебе? Ты ПОЧУВСТВОВАЛА ЧТО-НИБУДЬ?

Почувствовала. Да уж. Так почувствовала, что даже сейчас, вечером, в тетиной комнате ее бросало в жар только от одного воспоминания об этом.

– Ну, поцеловал – а потом что? – Тетя Стефания была так возбуждена, будто это ее первый раз в жизни парень поцеловал.

– А потом на полянку приперлись все эти длинноногие молодые лани, и Павел повел их в мрачные лесные дали, – с горечью ответила Габриэла.

– Ну лани и лани, у них свои ухажеры имеются, а ты единственная в своем роде. И счастлив будет тот, кто узнает тебя близко. Павел, значит, не глазами смотрит, а сердцем. Он мне нравится, – она ласково погладила Габриэлу по волосам. – Он мне чем-то напоминает Габриэля. Тот тоже был светловолосый, темноглазый и тоже… сладко целовал.

Стефания погрузилась в воспоминания, а Габриэла, положив голову ей на колени, приготовилась снова слушать эту такую прекрасную, романтичную и грустную историю.

Они были знакомы с самого детства, с младенчества даже. Уже в возрасте четырех лет Стефания Марывильская решила связать свою судьбу с соседским Габриэлем, который был ненамного ее старше, и Габриэль принял это ее решение с надлежащим уважением.

Молодость их пришлась на мрачные годы оккупации, тогда они и воспылали друг к другу настоящими чувствами. Он приносил ей букетики цветов, она писала стихи, которых никогда ему не показывала. Ничего большего они, парень из приличной семьи и порядочная девушка, позволить себе не могли. Поцелуи? Только после помолвки! Объятия? Только если в танце!

Когда началось восстание, изменилось все. У них просто не оставалось времени: ни на обручение, ни на танцы. Каждая минута могла стать последней. Каждый взрыв мог унести любовь Стефании и Габриэля, разлучить их. Поэтому он пытались обмануть смерть, перехитрить ее, живя полной жизнью наперекор обстоятельствам.

В первую неделю сентября они объявили о своей помолвке. Знаменитый «Черный батальон», в котором Габриэль был командиром одного из взводов, а Стефания санитаркой, тогда располагался в Черняхове, еще не уничтоженном, еще пока безопасном. Над крышами домов всходило и заходило солнце, как будто война была где-то совсем далеко. Висла искрилась и сияла в его лучах, а на другой стороне реки была свобода и надежда для них всех. Всех молодых ребят и девушек, которые тогда еще верили в победу. И в жизнь.

Но на следующий день немцы всей своей мощью обрушились на группку черняховских повстанцев. И снова ни на что не оставалось времени.

И все-таки у Стефании и Габриэля даже была свадьба. Быстрая, повстанческая свадьба, каких тогда много случалось. После краткой церемонии в тесном подвале они вернулись на свои позиции. И снова не было времени на объятия и поцелуи, но они все переговаривались горячечным шепотом, что «может быть, вечером…», «может быть, ночью…»

Пришел приказ: наступать по берегу Вислы. Габриэль должен был вести передовой отряд. А Стефания осталась в тылу, с раненым, и…

Уже никогда больше она не видела своего любимого, своего мужа. Больше никогда.

Она его искала. До самого падения Черняхова искала и спрашивала. А после войны вернулась в Варшаву одной из первых и снова искала, веря, что он жив, что придет ей бумага, ответ, что она найдет его или он ее найдет.

На эксгумацию ходила только для того, чтобы убедиться, что Габриэля нет среди погибших, что он живой. Это давало ей силы искать дальше. День за днем. Ночь за ночью.

Но от Габриэля не осталось никаких следов. Как будто никогда и не существовало такого человека на свете.

И даже сейчас, через несколько десятилетий, при виде почтальона с письмом в руке у нее перехватывало дыхание. После стольких лет бесплодных и безнадежных поисков и ожиданий она все еще верила, что ее любимый, ее муж где-то есть, живой, и вернется к ней. Однажды он к ней вернется…

Габриэла хлюпала носом, прижимаясь к Стефании изо всех сил, и благодарила в глубине души своих неизвестных родителей за то, что они подкинули ее именно этой женщине, в которой было столько любви. Маленькая девочка стала утешением Стефании, ее отрадой и смыслом жизни, с того дня, как она появилась, Стефания смирилась со своей судьбой. Но ждать не перестала.

Теперь они обе склонились над старым альбомом, с нежностью разглядывая довольно мутные фотографии: вот Габриэль – молодой, симпатичный мужчина в камуфляжной куртке, с бело-красной повязкой на плече, опирается о стену старого каменного дома и смотрит в объектив прямым, ясным взглядом. А вот тетя сразу после войны, на развалинах Старого Места, в залатанной юбке и таком же драненьком плащике. Грустная и погасшая, выглядящая старше своих лет, но все же пытающаяся улыбнуться фотографу.

Пара фотографий с тех, еще довоенных времен – и настроение меняется, словно по мановению волшебной палочки. Камень, лежащий на сердце у Габрыси, исчезает, потому что на этих фотографиях Стефания молодая и счастливая. Машет рукой, стоя на балконе дома, принадлежавшего ее родителям, того самого, в котором теперь у нее двухкомнатная квартирка, бывшая дворницкая. А вот еще раньше: десятилетняя Стефания в темной амазонке оседлала небольшого коня и победно улыбается, салютуя хлыстиком, а рядом с ней, на гнедом жеребце, подросток Габриэль смотрит куда-то поверх головы фотографа.

И самый любимый снимок Габрыси: Стефания с родителями и старшими родственниками на дворе прекрасного дома. Это вилла «Ягодка», названная так в честь бабушки Стефании. Ее Стефан и Ягода Марывильские получили в качестве свадебного подарка. Место дивных воспоминаний. Место утраченного детства.

Тетя говорила о «Ягодке» с такой же теплотой и грустью, с какой вспоминала своего мужа.

Самым большим и заветным желанием Габрыси, помимо желания «быть как все», было желание найти либо эту виллу «Ягодка», либо Габриэля, а еще лучше – и дом, и мужчину сразу.

И на самом деле первое – найти дом – исполнить было бы не так трудно, ведь не мог же он взять и просто испариться и исчезнуть с лица земли. Если бы только тетя захотела сказать, в каком месте он находился. А она, по непонятным для Габрыси причинам, хранила это в глубокой тайне. И всегда в ответ на Габрысины просьбы следовал один и тот же ответ:

– Я не хочу смотреть на руины моего детства…

– Но, тетя, – каждый раз начинала убеждать ее Габриэла, – ведь «Ягодка» может находиться и в отличном состоянии, может быть отреставрирована, стоит себе беленькая и прекрасная, как на тех фотографиях.

– И по ее комнатам бегают дети нового хозяина, да? По комнатам, в которых когда-то были счастливы мои бабушка и дедушка, потом мои родители, а в конце и я? У нас отобрали поместье, отобрали леса и поля, отдали кому-то просто так, за ломаный грош, а я должна восхищаться белыми стенами?

– Ну, тогда, может быть… может быть, наоборот: поместье в развалинах, нуждается в восстановлении, ремонте, ждет тебя?

– И что я могу для него сделать? Изразцы печные?! Потому что только на это моей посткоммунистической пенсии и хватит! Да у меня бы сердце разорвалось, если я увидела свой родной дом в руинах!

– Но я бы хотела его увидеть, раз ты не хочешь, – робко просила Габриэла.

– После моей смерти. Станешь наследницей – и «Ягодка» перейдет в твои руки.

И все, конец дискуссии. Всегда одно и то же.

Сегодня, однако, Габрысю осенила вот какая идея: через пару дней начинается то телешоу, или что там будет, в котором она должна была принимать участие. Если она выиграет – она получит двести тысяч злотых, такую обещали награду победителю. До этого момента она не могла ничего предлагать своей дорогой опекунше. Что было бы, даже если бы она нашла то место, где родились родители тети и жили ее бабушка и дедушка? Если бы она нашла «Ягодку»? Она просто поехала бы туда, посмотрела бы с грустью на останки поместья и с еще большей грустью – на дом, стоящий в руинах или заселенный счастливыми новыми владельцами. А потом просто вернулась бы в квартиру на Мариенштате и ни словом не обмолвилась бы о том, где была и что видела.

А вот теперь – конечно, при условии, что она выиграет – у нее будет некий капитал, пусть и не очень большой, с которым можно что-то начинать. Его может хватить на покупку «Ягодки», на первый ремонт, чтобы домик не развалился раньше времени, пока Габрыся заработает или раздобудет необходимые деньги на капитальный ремонт.

Теперь о «Ягодке» можно было начинать мечтать по-настоящему. Можно было ею завладеть. Для тети.

И впервые с того момента, как она встретилась с гномом-оператором на улице Радома, Габриэла очень захотела, чтобы это шоу было настоящим.

Она юркнула в свою комнатку и там вытянула из конверта листок с приглашением на инаугурацию. Надо сказать, выглядело оно солидным и очень настоящим.

Габриэла решила глянуть, что об этом говорится в Интернете.

И онемела.

Оказывается, программа «Чудовище и красавица» была хитом! Подготовка, отборочный тур, голосование за кандидаток – оно шло уже несколько недель, и им жила вся Польша! На форумах шло горячее обсуждение, люди спорили и делали ставки на кандидаток. Габрыся чуть со стула не упала, когда на официальной страничке этого шоу «космических метаморфоз» узрела… собственное изображение!

Да, саму себя, слегка кривенькую, потому что стояла на больной ноге, на костылях, в сползших очках и с волосами, собранными в какой-то непотребный пучок.

И она не могла не признаться в этом самой себе: она была самой ужасной из всех претенденток на титул. Остальных выбрали, вероятно, только для количества – никакой реальной конкуренции в безобразии Габриэле они составить не могли.

Она слегка пришла в себя от шока и начала читать многочисленные хвалебные отзывы о ее «красоте»: «Она и вправду кошмарна! Она ДОЛЖНА победить!» или «Габрысю в президенты!»

Вторично придя в себя от шока, она открыла раздел «Регламент конкурса».

И опять онемела.

Оказывается, этот конкурс был международным (она должна была вообще прочитать это еще тогда, когда подписывала договор о своем участии). Победительницы из разных стран должны были встретиться на гала-шоу общемирового масштаба, и уже там происходили выборы «королевы красоты». Со всеми атрибутами такого конкурса: танцами, вечерними платьями, купальниками, вопросами от жюри и заранее заготовленными ответами участниц. Если бы Габрысе удалось победить в первом этапе, то есть в своей родной Польше, она получила бы свои двести тысяч. Габрыся жадной не была – весь мир ее не интересовал, хотя награда в мировом конкурсе была в два раза выше.

Она читала дальше: «…превращение из Чудовища в Красавицу происходит на Кипре». Вау! Кипр! Габрыся очень любила Кипр, хотя никогда там не бывала. «…в клинике Св. Патрика, где в распоряжение участниц предоставляется целый корпус. Участницам не разрешается пользоваться зеркалами (чтобы они не могли оценить результаты до финала), в палатах также зеркал не будет (окна будут забиты досками). Каждая участница пройдет через ряд пластических операций…»

– Что?! – тут Габрыся подскочила на своем стуле. – Чего-чего?! КАКИЕ ЕЩЕ ОПЕРАЦИИ?!

Да, пластические.

Она лихорадочно пробегала глазами строчки договора: «Даю согласие на все манипуляции, в том числе хирургические, которые организаторы данной программы вместе с врачами посчитают необходимыми для меня, способствующие улучшению моей внешности».

– Мамочки…

Девушка откинулась без сил на спинку стула. Договор выпал у нее из рук.

Ни за что, ни за что она не признается тете в своей этой жуткой глупости! Стефания заковала бы ее в наручники и провозгласила бы ее умалишенной, если бы узнала!

Нужно что-то придумать. Сейчас и немедленно! Ей нужно придумать себе какое-то алиби для трехмесячного отсутствия. Тетя не смотрит телевизор, поэтому вранье не раскусит – так, по своей наивности, думала Габрыся. Только нужно хорошее вранье! Командировка. Точно, командировка – куда-нибудь подальше, где нет связи. Бещады – это слишком близко. Может быть, Египет? В Сахаре ведь, наверно, связи нет? Хотя нет, тетя не пустит ее к диким бедуинам. Значит, Африка отпадает. Россия? Нет, Россию Габриэла не любила – за то, что во время восстания стояли на другом берегу и просто наблюдали за гибелью города. Даже фиктивно в Россию Габриэла ехать не хотела. И в Германию – по тем же примерно причинам – она не хотела. Но ведь можно же и на самом деле на Кипр отправиться! Там наверняка есть такие места, где сотовая связь не работает, правда ведь?

Довольная, она закрыла свой ноут, еще раз мысленно нарисовала образ белой, прекрасной виллы «Ягодка» – и с маленькой тихой надеждой, что все-таки сказочным образом удастся вознаградить тетю за всю ее доброту и любовь, которой та одарила подкидыша, Габриэла пошла спать.

Алек был хорошим ребенком, очень любимым матерью. Им было нелегко. Кошмарный развод сломал эту хрупкую женщину, словно былинку, и она целое лето не могла выйти из состояния депрессии. И все же сын ее не нуждался ни в чем: всегда чистая одежда, любовь и вечерний разговор с мамой на всякие животрепещущие темы. Хотя с деньгами было не очень, он ходил в хорошую школу, где в классе было мало народу и он мог развивать свои интересы и способности. А интересовался он много чем: мореплаванием, самолетами, кунг-фу, как обычно и бывает у мальчишек в его возрасте. Но самой большой его страстью были лошади.

На плакатах, которыми были увешаны стены детской Алека, мчались галопом по нескончаемым изумрудным лугам великолепные сивки, чудесные гнедые и демонические, черные как ночь, вороные. Изящные арабские скакуны, смешные, коротконогие тяжеловесы – Алек любил их всех. И поскольку лошади на плакатах были подписаны – знал их всех по имени.

Во время последних каникул мама устроила сыну сюрприз: они оба в июле поехали в Буковый Дворик и уже через неделю пребывания там могли неплохо держаться в седле и скакать верхом по окрестным лесам.

Алек был очарован, мама счастлива. Прощаясь с местными жителями перед отъездом, они обещали, что обязательно вернутся в следующем году.

Но этого не произошло.

В мае следующего года с Мартой связался директор одного из детских домов и обратился к ней с просьбой принять на обучение одного из неблагополучных подростков. Марта, у которой и своих хлопот был полон рот, хотела было уже ответить отказом, вежливым, но решительным, но когда услышала имя и фамилию мальчишки и его короткую биографию – тут же дала согласие.

И уже на следующие выходные Алек приехал в Буковый Дворик. Повзрослевший, похудевший, замкнутый. От общительного, румяного, смешливого мальчишки, каким он был год назад, не осталось и следа.

Марта сердечно его обняла. Раньше он обнял бы ее в ответ и обязательно поцеловал в щеку, а сейчас высвободился из ее объятий с явным неудовольствием.

Она это понимала.

– Пойдешь в конюшни? Наша новая инструктор как раз вернулась с прогулки и может с тобой позаниматься. Окей? Фирма дарит тебе индивидуальные занятия…

– Я ничего не хочу задаром, – буркнул он. – Я заплачу наличными.

– Наличные оставь на яблоки для Лизуна (так звали любимого коня Алека). Перед прогулкой почисти его и надень седло. Кто-нибудь из ребят тебе поможет.

Габрыся подъехала к конюшне и сползла аккуратно со спины коня, мечтая, как всегда, что когда-нибудь сможет соскочить на землю легко и красиво. Она взяла вожжи в одну руку и уже собиралась войти внутрь денника, ведя за собой коня, как вдруг услышала быстрые шаги и детский голос:

– Бинго! Как ты вырос!

Она с интересом выглянула из-за спины коня.

К ним бежал светловолосый, симпатичный парнишка – голубые глаза, с безграничной влюбленностью смотрящие на Бинго, горели радостью. И тут вдруг взгляд мальчика упал на Габрысю. И мальчик… остановился как вкопанный. Глаза его потемнели, губы скривились в гримасе ненависти, кулаки сжались сами собой.

– Это ты! – закричал в ярости. – Это ты! Ты… мерзкая, подлая женщина!

Габрыся онемела, а мальчик продолжал, стоя на месте, кричать ей в лицо:

– Ты… ты тварь! Ты… ты… ты убила мою маму!

У него затрясся подбородок, в глазах появились слезы:

– Чтоб тебе провалиться! Чтоб тебе сдохнуть – причем долгой и мучительной смертью!

Выкрикнув эти слова, он развернулся и побрел прочь.

Габриэла постояла еще немножко, словно жена Лота, а потом бросилась за мальчишкой в погоню, хотя он и не убегал.

– Мальчик, мальчик, постой! Стой! Что случилось? А кто такая… то есть кто была твоя мама? Кто-то из моих коней сбросил ее? Мальчик! Да мальчик же!

Она ковыляла за ним изо всех сил, стараясь догнать.

– Никакой конь ее не сбрасывал! И никакой конь ее никогда не обидел, потому что она была добрая и хорошая! Только такая подлюка, как ты, и такой мерзавец, как он, только вы могли…

Габриэла споткнулась и во весь рост растянулась на земле.

Мальчик уставился на нее в сомнении.

Как бы он ни злился, а помочь этой подлой калеке надо было.

Он неохотно приблизился к ней, потянул ее за руку, помогая подняться.

– Ты расскажи, что случилось, – попросила Габриэла умоляюще. – Я и понятия не имела, что из-за меня кто-то…

– Умер, – отрезал он. – После того как ты меня у нее отобрала – она умерла.

– Умер… после того как я тебя…

Габриэла смотрела на мальчика ошарашенным, непонимающим взглядом.

– Но… я тебя не знаю, мальчик. Я тебя первый раз в жизни вижу.

– Ну и зачем ты врешь? – снова разозлился он. – Хочешь себя выгородить? А надо было думать там, в суде, и понимать, что моя мама этого не переживет!

Он хотел снова уйти, но Габриэла схватила его за руку:

– Да в каком суде? – воскликнула она с отчаянием. – Я в жизни ни в каком суде не бывала!

Алек посмотрел на нее внимательно:

– Ты не… адвокат?

– Адвокат? Да никогда в жизни! Я, слава богу, дрессировщица лошадей!

Через полчаса в полном согласии они ехали бок о бок верхом, летний ветерок обвевал им лица, а луг тонул в зелени и солнечном свете.

– …и вот меня выволокли из этого суда. Тогда я в последний раз видел маму.

Алек замолчал.

Габрыся протянула руку, взяла ладонь мальчика и молча, без слов, стиснула ее. Потому что разве можно какими-нибудь словами утешить того, кто потерял самого любимого на свете человека?

– Через два дня приехала бабушка, мама мамы. И, рыдая, рассказала, что мама умерла во сне. Заснула – и не проснулась. У нее просто сердце разорвалось от тоски, от ужаса, что она меня потеряла, понимаешь, тетя?

Габрыся кивнула.

– Я сначала тоже хотел умереть, но мне не дал этот… этот… ну, ты знаешь кто. Я плакал и плакал, как баба или как маленький.

Как будто он не был маленьким…

– А когда я больше не мог уже плакать – я решил стать плохим. Ужасным. Я стал ему во всем перечить, грубил, перестал учиться и начал драться с ребятами в классе. И во дворе. Я стал самым невыносимым ребенком на свете. А он напивался и бил меня. Сначала осторожно – так, чтобы следов не оставалось. Но потом я его так достал, что он уже перестал сдерживаться. И после очередного избиения, с разбитым лицом и синяками, я побежал в полицию. В полиции со мной хорошо обошлись, отвезли меня в больницу сразу. Я там показал все свои синяки, даже те, которые у меня были не от него, а от драк с ребятами, но все равно от него-то у меня синяков больше было, и больше меня к нему не вернули. И хорошо! Прямо из полиции меня отвезли в приют, и там уже было совсем не так здорово, как в полиции, потому что ребята были злые. А потом меня отправили в детский дом. В целом – не самое худшее место. И уж точно лучше, чем его дом.

Габриэла слушала это бесхитростное повествование, и сердце ее сжималось. И она благодарила Господа и всех святых за то, что тетя Стефания спасла ее от такой вот судьбы.

– Но ему было мало, что он отобрал меня у мамы и тем самым ее убил. Он решил забрать меня из детского дома. Так я сбежал. Когда он должен был прийти меня навещать – я дал ходу. А потом к директору со слезами пришел, что он хочет меня забрать. И так каждый раз – доныне. Но директор ко мне хорошо относится, так что «этому» не так легко будет меня забрать. Нет. Директор вот придумал для меня вот эти занятия с лошадьми в выходные, чтобы «этот» не застал меня в детском доме, когда приедет опять меня навещать. Понимаешь, тетя?

– Понимаю, – шепнула она, погрузившись в собственные мысли.

– Простишь меня за то, что я на тебя наорал? Понимаешь, это я на самом деле не на тебя орал, а на ту адвокатшу. Я подумал, что ты – это она. Ты ведь все равно будешь со мной на прогулки ездить?

– Буду, конечно, – улыбнулась Габриэла, глядя в тревожные глаза мальчика. – Обязательно буду.

– Только ты, Бинго, Лизун и я?

– Да. Только мы вчетвером. Когда ты будешь приезжать – будем с тобой ездить на тайные прогулки по заколдованному лесу.

– А он и правда заколдованный? – мальчик сделал круглые глаза.

Габриэла кивнула, подмигивая одним глазом.

Он искренне рассмеялся, с облегчением, и Габриэла была уверена, что облегчение это вызвано отнюдь не ее словами о заколдованном лесе.

В следующую минуту он пригнулся в седле, послал девушке хитрый взгляд – и погнал вперед. Габрыся бросилась ему вдогонку.

Усталые, но довольные, они возвращались шагом на конюшни. Около ворот их ждал Павел на высоком сивом жеребце. Они обменялись взглядами, потом мальчик чуть поотстал и с завистью стал наблюдать, как его новая знакомая тетя флиртует с этим парнем.

А когда Габрыся рассмеялась так же искренне и ласково, как минуту назад смеялась с ним, с Алеком, мальчик пообещал себе, что отомстит этому мужчине…

Красить стены в компании с Павлом было бы очень приятно, потому что и компания была славная, и квартира преображалась на глазах, но Габриэла зачем-то решила держать с ним дистанцию, а сам Павел весь день был очень взволнован и тревожен.

То и дело он поглядывал на дверь, как будто ждал, что в ней появится трехглавый дракон.

– Ждешь любимую? – невинно осведомилась Габрыся, поймав его сотый взгляд украдкой, который он бросил в коридор.

– Дааааа, – пробурчал он. – Ей пятьдесят шесть лет. И она моя мать.

– Но ведь она даже не знает, где ты. Ведь не знает, правда?

– Она не глупая.

– Ну а даже если придет… войдет и заберет тебя обратно, – Габриэла пожала плечами, хотя сама начала чувствовать некоторое беспокойство. – Или она может привести полицию?

– Я не знаю. Не спрашивал никогда.

Некоторое время они работали молча.

– Почему она так тебя ненавидит? – прервала молчание Габриэла.

Павел вздернул брови:

– Ненавидит? Ты, наверно, хочешь сказать – любит?

– Обычно я понимаю, что говорю. Это не любовь, если кто-то кому-то просто жизни не дает. Если лишает свободы. И друзей. Не говоря уже о деньгах, – последнее она добавила, чтобы как-то смягчить предыдущие высказывания.

Павел хотел было начать защищать мать, но потом опустил голову.

– Наверно, так может казаться со стороны. Но только если бы не она… тогда, восемнадцать лет назад…

– То что?

Он пожал плечами и в дальнейшие откровения пускаться не стал. Замолчал, нахмурился и быстро закончил работу. Положил кисть в ведро и оглянулся, оценивая результат:

– Смотри, квартирка твоя похорошела. А ведь всего-то понадобилось меньше двух литров белой краски. Через неделю покрасим ванную, переставим мебель – и будет вообще супер-пупер.

Габриэла расправила затекшие плечи, стоя у окна. Она все никак не могла налюбоваться видом на Старое Место и Вислу, которая несла свои воды внизу. Солнце играло последними пурпурными лучами, крыши домов как будто полыхали под ними. Река сияла серебром и золотом. Это было прекрасно.

Павел обнял ее за талию, положив подбородок ей на макушку.

– Знаешь, о чем я мечтаю всю эту неделю? – спросил он почти шепотом. – Чтобы тебя обнять и поцеловать еще раз.

Он повернул девушку к себе лицом. Снял с нее очки. Она смотрела на него беззащитными глазами лани, и он склонился к ее губам. Целовал ее долго, нежно, просяще, и она ответила ему, отдалась вся целиком, обвила руками его шею и прижалась всем телом.

Поцелуй становился все более страстным, они медленно опустились на деревянный пол. Он проник рукой ей под блузку и начал ласкать гладкую кожу на ее плечах, на спине – она тихонько застонала от нарастающего блаженства. Он прижал ее к себе еще ближе, сам теряя рассудок. Им не нужна была нагота. Им не нужно было упражняться в роскошной постели с балдахином, чтобы получить удовольствие. Им было достаточно прикосновения любимой руки, нежных губ, достаточно горячечного шепота…

– О Боже, – простонала Габриэла, чувствуя, что сейчас просто умрет от наслаждения. Руки Павла были настойчивы и неутомимы. – О Бо…

И тут стук в дверь прервал ее на полуслове. Резкий, настойчивый стук.

Она подняла голову, до этого момента лежащую на его руке, и с тревогой взглянула в его потемневшие глаза.

– Не выходи пока, – сказал он тихо, целуя ее ладонь. – Я посмотрю – может, это соседи…

Но у Габриэлы иллюзий не было.

– Сейчас мне нужно идти, – произнес он через минуту с разочарованием и гневом в голосе. – Но я вернусь. Я…

Она прикрыла ему ладонью рот.

Она не хотела никаких объяснений. Особенно таких, которые не могла принять.

На следующий день она ждала Павла с присущим влюбленным нетерпением, но он не пришел на работу. Ей самой пришлось заниматься и лошадьми, и всадницами. День тянулся просто бесконечно. Марта наблюдала за своей подопечной молча, не спрашивая ни о чем: рано или поздно Габрыся сама расскажет, почему у нее с самого утра глаза на мокром месте. И почему она не может эти слезы, которые у нее в глазах стоят, выплакать раз и навсегда.

Под вечер уставшая Габриэла ввела Бинго в его бокс, перекинула упряжь через плечо и уже собиралась выйти в коридор, как вдруг вскрикнула – прямо перед ней неожиданно выросла пани Жозефина. И было понятно, что она давно тут стоит и наблюдает за ней.

– Господи Иисусе, вы меня напугали!

– Что-то вы, пани Габриэла, испуганной не выглядите, – отозвалась мать Павла приглушенным голосом – она всегда говорила так, будто рассказывала какой-то страшный секрет или сплетничала.

«Из нее вышла бы отличная шпионка», – неприязненно подумала Габриэла. Она не выносила эту вечно одетую в черное, сутулую женщину, которая была похожа то ли на священника, то ли на мелкого итальянского мафиози.

– Я пришла к вам от имени Павлика, – от этих слов пани Добровольской сердце Габриэлы забилось как сумасшедшее. – Я вам хочу пожелать и очень прошу, чтобы вы больше никогда… никогда не пробовали… – женщина зарделась и с трудом продолжила: – Ну, вы уж поняли, о чем я. Встречаться с ним не пробовали.

– Это Павел об этом просит? – Габриэла не верила своим ушам. – Это он вас прислал в качестве посредника?

– Именно так!

– Я свободный человек, и вы не можете запретить мне встречаться с тем, с кем я захочу!

– Вам нет, – согласилась Добровольская. – А вот у Павла могут быть проблемы. И очень СЕРЬЕЗНЫЕ проблемы. Если он еще раз сделает то, что уже однажды сделал.

– И что он сделал? – спросила Габриэла, чувствуя, что пришел момент истины.

И вспомнила слова Марты, сказанные пару месяцев назад: «Ты действительно хочешь это знать?!»

– Когда он был еще совсем ребенком, ему было двенадцать лет, он совершил страшное преступление… Из-за него погиб… погиб… – Добровольская прижала руку к глазам, и это не был театральный жест. Подбородок у нее дрожал, две слезы выкатились из уголков глаз и покатились по щекам.

Габриэла затаила дыхание.

– Он… убил моего сыночка, своего брата, – наконец выдавила из себя Жозефина, и Габриэла так и осела там, где стояла. – Павел убил! Убил своего брата!!! Бог за это забрал у него голос и разум, – продолжала она мертвым голосом. – Павел сошел с ума, Вы понимаете? У него мозг отключился! – крикнула она почти радостно, мстительно глядя на перепуганную Габриэлу. – Через несколько лет его выпустили из клиники, и я, его старая мать, должна теперь его опекать, его, взрослого мужчину. Я несу эту крест уже восемнадцать лет и слежу, чтобы это не повторилось.

– Зачем… зачем вы это мне рассказываете?

Жозефина уставилась на нее холодными черными глазами:

– Чтобы предупредить. Чтобы вы, девушка, не стали следующей жертвой.

Она повернулась и вышла.

А Габриэла закрыла за ней дверь и тихонько стекла по стеночке на пол, потому что ноги отказывались ее держать. Она дрожала всем телом, а в пустом мозгу колотились два слова – всего два: «Павел убил».

Она долго плакала ночью – словно маленький ребенок, свернувшись клубком и положив голову на колени тети. Стефания гладила волосы девушки в безмолвной попытке утешить, слушала ее прерывистые рыдания, из которых, в конце концов, и сложила полную картину происшедшего. Все, целиком: появление Павла в жизни Габрыси, ее зависть к молодым и более красивым девушкам в поместье, поцелуй около пруда и, наконец, то сладостное забытье, которое овладело ею тогда в ее квартире…

Габриэла снова и снова начинала рыдать, потом немного успокаивалась и продолжала говорить:

– Никогда, никогда в жизни я не была так счастлива, не чувствовала такого… такого полета, как тогда, когда он меня целовал, никогда! Зачем, зачем вот она пришла?! Это подлая ворона?! Зачем она рассказала мне то, что рассказала?!

Тетя с растущей на сердце тревогой и печалью слушала дальше. И качала в своих объятиях свою девочку, плача вместе с ней.

– Тетечка, я бы ни за что не поверила ей, клянусь, ни единому ее слову не поверила, но он и правда, видимо, совершил что-то страшное! И во всем этом есть логика, да? Ведь недостаточно что-то украсть или не заплатить налоги, чтобы тебя на всю жизнь объявили недееспособным, недостаточно! Значит, эта ворона… она говорила правду, тетечка! Павел действительно убил брата, и я… я не могу с этим жить!

– Габриэла! – раздался суровый и твердый голос Стефании, какого Габрыся в жизни у нее не слышала, и заставил девушку поднять на опекуншу заплаканные глаза. – Я знала людей – хороших, порядочных людей, которые убивали. Одного из таких людей я любила и вышла за него замуж. Что тебе говорило твое сердце, когда ты узнала и полюбила своего Павла?

– Что он как раз такой хороший, порядочный человек, – прошептала Габриэла, опуская голову. – И он, не колеблясь, спас мне жизнь.

– Именно. И получается, что у тебя есть слова – пусть даже и его собственной матери – против твоих ощущений и его поступков. Не ставь на нем крест – и на себе не ставь, пока не узнаешь ВСЕЙ правды. Пока не выслушаешь того, что скажет в свою защиту сам Павел. Ведь это мог быть несчастный случай, доченька. Не списывай человека со счетов так легко.

Габриэла, не мигая, смотрела на Стефанию глазами, полными слез.

– Я тебя люблю, тетечка, – произнесла она тихонько, а потом снова свернулась в клубок, голову положив на колени тети, и заснула, вся заплаканная, но все же немножко утешенная.

К сожалению, узнать правду от Павла ей не удавалось, потому что он исчез. Ни завтра, ни послезавтра, ни потом он на работе не появлялся. Добровольская позвонила Марте, сказала, что ее сын заболел и что он увольняется. Мобильный телефон Павла сообщал, что абонент временно недоступен, не говоря при этом, когда это «временно» закончится и абонент снова окажется в доступе. Габриэла угрозами и шантажом вытянула из Марты его домашний адрес, но квартира оказалась пуста. И девушка не могла понять – увезла ли его силком Добровольская или он сам прячется, сбежал, потому что правда вышла наружу. И эта неуверенность, неизвестность была хуже всего.

Габриэла больше не была счастливой.

Однако у нее оставалась любимая работа и люди, которые ее любили и которых любила она.

И Павел был жив, а значит – существовала вероятность, что рано или поздно они все-таки смогут встретиться.

Так что нет, все было не так уж плохо.

Утешая себя таким образом, она шла по зоопарку – была пятница, день ее волонтерства, которым она в последнее время слегка пренебрегала.

Она дошла до кабинета, по дороге здороваясь с работниками и посетителями, приняла два «подарка» – как обычно, это были красноухие черепашки, которых недалекие любители живности покупают у недобросовестных торговцев, а потом поражаются, что питомец не помещается в аквариум, и подкидывают их в зоопарк. И их нужно вскрывать, чтобы выяснить причины смерти. Приготовила витамины для птиц – их надо будет дать перед уходом.

И все. Теперь могла сидеть за столом с журналом в руках. На тот случай, если произойдет что-то непредвиденное и экстренное.

Санитар Войтек мыл кафельный пол в операционной, напевая довольно фальшиво «Я бабочка, бабочка я…». А Габрыся проглядывала «Гороскоп для тебя» – она питала необъяснимое пристрастие к газетным и журнальным гороскопам. Причем ведь она, конечно, понимала, что составляет их не какая-то мифическая ясновидящая Герменегильда, а вовсе даже пани редактор и что этой самой пани для их составления не нужны никакие хрустальные шары и астрологические таблицы, а нужна всего-навсего ее собственная бурная фантазия, которой у нее в избытке. И все равно – это понимание не мешало Габрысе, закусив губу, читать: «На этой неделе звезды будут благосклонны к тебе, может быть, даже сильнее, чем тебе хотелось бы. Удача в любви – познакомишься с соседом с третьего этажа! Следи за тратами, тебя ждут большие расходы (у тебя может выпасть пломба). Здоровье в порядке, можно вырезать аппендицит».

Погруженная в дебри гороскопа, она вздрогнула, когда раздался звонок телефона. Взяла трубку и услышала:

– Пани доктор, вы там?

– Там – это где? – резонно ответила вопросом на вопрос Габриэла.

– В кабинете.

– Ну так вы ведь, пан, звоните как раз в кабинет.

– А, точно. Это Славек из охраны звонит. Тут один такой… в платье.

– Ксендз, может быть?

– Нет. Принц.

– Принц?! В платье?!

– Заграничный принц. Арабский.

До Габрыси дошло.

Ну, раз арабский – так он вполне может быть в платье и с такой круглой штукой на голове.

– Как экспонат? – улыбнулась она.

– Не-е. Он сокола принес.

Габриэла захихикала. Этот симпатичный охранник ее, наверно, разыгрывает…

– Пан Славек, что-то мне кажется, что вы вчера многовато слушали «Эй, эй, эй, соколы….».

– Да что вы, пани доктор! При чем тут песни! Тут и правда принц с охраной. И с соколом. Потому что он заболел. Вы посмотрите его птичку?

– Не буду я смотреть никакую птичку!

– Этого сокола, то есть.

Габриэла ответила не сразу. Не могла ответить – она от смеха сползала с кресла, вытирая слезы.

– По-по-посмотрю, – выдавила она наконец.

– Хорошо. У него охрана, у этого принца, четверо с автоматами.

– Тоже в платьях?

– Тоже. Так что вы уж, пани, не пугайтесь.

– Окей, – ответила она, вытирая мокрые от слез глаза. – Я уж их встречу хлебом и солью.

Славек из охраны отсоединился.

Габриэла еще с минуту смотрела на трубку в руке: да уж, у парня специфическое чувство юмора… потом она крикнула Войтеку:

– К нам идут четверо гостей с автоматами. Смотри, не пугайся.

– Отлично. Я тогда приготовлю пулемет.

– Но без приказа не стрелять!

– Есть, пани доктор!

И в этот момент, когда они расхохотались оба, дверь кабинета вдруг распахнулась и стукнулась об стену. Габриэла вскочила на здоровую ногу, глядя на влетающих в комнату громил в масках. Их было как раз четверо. У каждого автомат размером с Габриэлу. Они безмолвно осмотрели помещение, заглянули во владения Войтека, и только после этого, держа обоих обомлевших хозяев в поле зрения, один из них что-то напевно произнес.

В помещение медленно и важно вплыл пятый посетитель.

Габриэла заморгала и незаметно, но довольно чувствительно ущипнула себя за руку, но мужчина в белом платье и черной чалме на голове не исчез. Глаза его были спрятаны за темными солнечными очками, хотя погода сегодня была далеко не солнечная. Стволы автоматов опустились вниз, но бдели.

Этот последний остановился перед девушкой, стянул очки и доброжелательно улыбнулся, обнажив ряд снежно-белых зубов, цвет которых сильно контрастировал с оливковой кожей.

Итак, перед ней стоял двойник Осамы бен Ладена.

– Хэлло, – поздоровался он.

– Хэлло, – ответила она испуганно.

– Меня зовут Асмид аль Хайев. Я принц Марокко, – сообщил пришелец по-английски.

– Вот как? – по-английски же ответила Габриэла.

– Да, леди.

Габриэла распахнула глаза, хотя за толстыми стеклами очков видно этого не было.

Да уж, работникам зоопарка сегодня пришлось потрудиться: ведь они нашли пятерых темнокожих мужчин, нарядили их в белые платья и вручили им пластиковые автоматы устрашающего вида. И все это чтобы ее напугать! Ну что же, вообще-то получилось довольно забавно. Надо придумать ответную месть. Такую, как тогда, когда они заперли ее в слоновнике, где от вони просто захватывает дух.

Она сладко улыбнулась «принцу Марокко», готовая подыграть. Интересно, какой сюрприз ждет ее в конце!

– Итак, что я могу сделать для вас, дорогой принц? – спросила она по-английски с максимальной учтивостью.

– Мой сокол.

Он порылся у себя в складках платья и вытащил откуда-то из его недр с печальным выражением лица что-то, завернутое в тряпочку, и протянул Габриэле. Улыбка сползла с лица Габрыси. Соколы обычно садятся на вытянутую руку хозяина и редко позволяют завернуть себя в полотенце. Этот, однако, – вот ведь чудо! – позволил.

Потому что был мертвый.

Девушка вздернула брови.

Так.

Белые балахоны, эта штука на голове и пластиковые автоматы – это все, положим, достать не так трудно. Но вот чучело сокола? Настоящего сокола с колечком на лапке?

Да уж, ребята действительно постарались на славу.

– Он умер, – сказала она по-английски, кивая головой и глядя на птицу.

– Я знаю, – ответил принц.

– Мне очень жаль.

– Спасибо.

Он по-прежнему держал мертвую птицу в руке перед глазами Габриэлы, потом положил ее на стол.

– И?..

– И?..

Неожиданно в разговор вмешался Войтек:

– Габриэла, скажи ему «Sleep in the room» («Спи в комнате»), – зашептал он.

Она автоматически повторила:

– Sleep in the room, – а потом спохватилась: – Зачем я это должна говорить?!

– Так это же означает по-английски «спи спокойно», разве нет?!

Санитар прикрыл кончиком полотенца чучело птицы и с поклоном произнес эту фразу, прежде чем Габриэла успела что-либо произнести:

– Sleep in the room.

– С ним?! – по-английски воскликнул гость, с изумлением и страхом глядя на полотенце.

– Нет, нет! – до Габриэлы наконец дошло, и она теперь с трудом сдерживала смех. Ей начинала нравиться эта шутка. Мужчина прекрасно вошел в роль.

Она положила ладони на сверток и торжественно и печально произнесла по-английски:

– Покойся с миром!

– О да, конечно… – с уст гостя слетел вздох облегчения.

Снова наступила тишина. Габриэла стояла, вежливо улыбаясь «принцу Марокко», Войтек с интересом разглядывал автомат ближайшего к нему громилы в белом платье, сокол был мертвый, принц чего-то ждал, а четверо его товарищей не спускали с девушки глаз и ожидали дальнейших приказов.

– Ну что ж, – Габриэла решила все-таки заканчивать с этим розыгрышем – он явно затянулся, – дашь мне пострелять?

Она протянула руку к ближайшему автомату. И…

В две секунды она оказалась обездвижена: руки ее были выкручены назад, лицом она лежала на столе.

Она искренне расхохоталась:

– Ну ладно, хватит, хватит! Чего вы хотите? Конфет на Хеллоуин? Но у меня только косточки от запора для медведей.

Ни один из пришедших не промолвил ни слова в ответ.

Войтек, который стоял около стены, а в живот ему упиралось дуло автомата, совсем не расположен был смеяться.

– Габриэла… они настоящие… – выдавил он из себя.

– Чего? Я не слышу – у меня лицо вдавлено в столешницу.

– Этот принц и эти автоматы… они настоящие… – произнес он погромче.

– Серьезно? И сокол тоже? – она с недоверием покосилась через плечо на птицу. – Ну хорошо, раз настоящие… Я буду послушная, обещаю!

Ее запястья освободили.

– Мой принс хотели знать, пошто умрет, – вдруг заявил один из тех, кто ее обезвредил.

Габриэла пожала плечами:

– Понятия не имею. Это он пусть посмотрит в хрустальном шаре.

– Пошто фалькон умрет.

– Фалькон? Так фалькон УЖЕ умер, – ответила она, распрямляясь и тряся руками.

– Да он хочет знать, от чего сдох этот птиц! – рявкнул Войтек, переводя нервный взгляд с одного автомата на другой.

– А-а-а… тогда добро пожаловать на вскрытие.

Габриэла хотела было уже пройти в соседнее помещение, но ее внимание привлек взгляд одного из охранников. Он смотрел прямо на ее газету, на раздел «Гороскоп для тебя».

– Я их люблю, – сказала она по-английски с чувством. – Да. И я девственница.

– Ноу, – простонали сразу пять мужских голосов.

– Да, именно!

– Ноу!

– Да! Я девственница!

– А я принц, – заявил по-английски один из охранников, выходя вперед и выкатывая грудь.

– Правда? Еще один принц?! – обрадовалась Габриэла.

– Ноу, один и единственный принц Марокко.

– Вау! Восхитительно! А кто следующий? – и она, не выдержав, все-таки расхохоталась в голос. – Вы просто молодцы, – она похлопала другого охранника по плечу, – и тексты у вас отличные. Ага, надо же по-английски! – и она перешла на английский. – Итак, вы единственный принц?

– Да, именно, – ответил он уверенно.

– И сейчас вы сделаете мне «хэнде хох» этим калашом, да?

– Что есть «хэнде хох» и «калач»? – удивился он довольно натурально.

– Ладно, неважно, – Габриэла махнула рукой, забирая птицу со стола.

Они пошли за ней все впятером, а если считать Войтека, то вшестером.

Последний подавал девушке какие-то тревожные знаки, но у Габриэлы запотели очки, и она не очень хорошо видела. Вскрыв сокола, она торжествующе вытащила из его желудка… кольцо. Золотой перстень с голубым переливающимся камнем.

И снова послышался вздох сразу пятерых мужчин.

Габриэла повертела в руках находку, чтобы как следует рассмотреть, как заправский ювелир.

Золотой или не золотой, а он был очень красивый.

Она протянула его первому принцу, но тот отшатнулся и указал на второго принца.

– Я всего-навсего охранник, – умоляюще проговорил он по-английски.

– А, точно. А вы – ведь вы принц один и единственный, – Габриэла обратилась на английском ко второму.

– О да. А вы, моя леди, вы… – голос у него упал.

– Даааа?

Вдруг «единственный принц» завернул останки сокола в полотенчико, склонился в поклоне и… поспешно вышел. За ним последовали и остальные. Габриэла осталась в пустой комнате с кольцом на ладони и довольно глупым выражением лица.

– Господи Иисусе, что это было? – она вопросительно взглянула на Войтека, но тот, такой же ошарашенный, только покачал головой.

– Они были настоящие, – только и смог он произнести.

– Настоящие? Правда, что ли? То есть все эти платья, автоматы и все это? И принц, и… кольцо?!

Он только кивал головой, а Габриэла бессильно опустилась на стул.

Но уже через пару секунд вскочила.

– Да ну, что ты! Это кто-то нам розыгрыш устроил!

– Вообще это совсем не похоже на розыгрыш, – Войтек выразительно указал глазами на переливающийся камень в перстне.

– Да стекляшка небось с рынка. После работы заскочу в ювелирку, оценю это чудо. Вот увидишь, что там меня на смех поднимут! Увидишь!

Ювелир оценил кольцо в двадцать тысяч долларов.

И при этом почему-то совсем не смеялся.

– И что мне с ним теперь делать, тетя? – Габриэла заняла свою излюбленную позу – головой на коленях у тети – и вертела в пальцах кольцо. – Может быть, он, этот принц, просто забыл его забрать вместе с соколом своим?

Стефания слушала, не произнося ни слова. Ей было абсолютно все равно, каким образом попал к Габриэле этот перстень и что она с ним сделает: отдаст обратно или оставит себе. Лишь бы вот так всегда гладить волосы своей любимой девочки, искрящиеся золотом в свете ночника.

– От ювелира я сразу отправилась в марокканское посольство, но там сказали, что принцев у них в Марокко полно и нужна какая-то более полная информация об этом моем, а я ведь ни имени, ни фамилии не запомнила. А когда начала описывать: такой в белом платье, с черным ободком на голове, в солнечных очках и с автоматом под мышкой – они начали смеяться… а потом, когда отсмеялись – и я их понимаю, сама бы с удовольствием посмеялась вместе с ними, если бы в ладони это вот чудо не держала, – так вот, когда отсмеялись, попросили меня оставить им свой номер телефона. Мол, позвонят, когда найдут «моего принца» – так они выразились, понимаешь, тетя?

– Я думаю, – начала тетя Стефания медленно, – что если бы этот человек хотел найти и вернуть себе кольцо – он бы это сделал. В зоопарке знают, где тебя искать. И мне не кажется, что он про кольцо просто забыл, забирая своего любимого сокола. Мне вот кажется, что это он так заплатил за вскрытие.

– Двадцать тысяч долларов?! За вскрытие?! В таком случае это самое дорогое вскрытие, которое я когда-либо делала, – Габриэла покачала головой. – С другой стороны – они там, в этом Марокко, спят на деньгах и купаются в золоте. Что для принца какой-то там перстенек! Так ты думаешь – я его могу оставить себе?

– Думаю, да. Ты ведь даже ходила в посольство. И ты его не украла, а это подарок – так его и воспринимай. Тем более он такой красивый… – тетя поднесла кольцо поближе к глазам. – Что это за камень? Сапфир?

Габриэла качнула головой:

– Голубой бриллиант. Очень-очень редкий. Поэтому это кольцо и стоит так дорого. И к тому же оно очень старое… Я его буду носить. На счастье, – решила она, впервые надевая кольцо на средний палец.

Размер подошел идеально – как будто кто-то купил это кольцо специально для Габрыси.

Она с удовольствием разглядывала свою руку, которая неожиданно, украшенная этим необычным кольцом, стала выглядеть крайне аристократично.

Стефания нежно обняла девушку.

– Завтра пойдем по магазинам. Купим тебе платье такого цвета, – предложила она.

Габриэла открыла было рот и начала говорить:

– Завтра же…

Но тут же закрыла рот обратно. Она до сих пор не рассказала тете об этом шоу в Большом зале, на которое ее пригласили.

– Ладно, – тут же поправилась она. Голубое платье и это кольцо на пальце должны придать ей смелости. Может быть, даже организаторы шоу, убедившись в том, что на самом деле она слишком красивая для них, исключат ее из числа участников.

Ничего подобного.

Габрысю вместе с четырьмя другими участницами сразу провели в гримерку, там переодели в бесформенное, неопределенного цвета платье, в котором она выглядела словно ведьма, которую ведут на костер. Волосы, которые она помыла с утра, собрали в такой тугой пучок, что у Габрыси глаза на лоб лезли в буквальном смысле этого слова, и красивый макияж стерли, и красивое ожерелье сняли. И только кольцо ей позволили оставить – после короткого, но упорного спора.

В двенадцать часов, в субботу, двенадцатого июня вся Польша приникла к своим телевизионным экранам, чтобы в первый, но не в последний раз увидеть участниц широко разрекламированного шоу «Чудовище и красавица». В этот вечер их должны были представить публике – только представить. Потом их отправят в клинику, где над их превращением будут работать специалисты по женской красоте.

Атмосфера вокруг программы была роскошная. К Дворцу культуры подъезжали лимузины ВИПов, которые по красной дорожке, сияя улыбками, проходили внутрь. Просто вручение «Оскаров», ни больше ни меньше! Шоу вели самые популярные ведущие, а сцена была украшена просто вопиюще роскошно – она тонула в золоте, пурпуре и редких цветах, являя собой иллюстрацию к сказкам Шахерезады. Оперная дива пела арии из «Кармен» и «Аиды», на снежно-белом коне проехался по сцене принц из сказки, который должен будет короновать победительницу в конце, потом зрителям в зале и у экранов телевизоров представили специально созданный для этого случая мюзикл «Гадкий утенок». А потом произошло то, чего все так ждали.

Пять избранниц.

Пять Чудовищ.

Девушки вышли на сцену.

Говоря откровенно, они вовсе не были такими уж чудовищами, как можно было представить себе по названию программы. Так думали все, пока на сцену не вышла, а вернее – не проковыляла Габриэла…

– О господи боже мой, это же Габрыся!

Стефания Счастливая аж подпрыгнула в кресле. Ее приятельницы, которых она пригласила на чашку чая, онемели, широко раскрытыми глазами уставясь в экран телевизора.

– Э-э-это Габрыся? – семидесятилетняя Ванда сокрушенно покачала головой. – Во что это она одета? В мусорный мешок?! Так одеться на такое шоу?! И почему она так выглядит? Она же на самом деле симпатичная девушка, а тут…

– Помолчи, Ванда, я тебя прошу, – Стефания могла только шептать. Она вытерла глаза, которые стремительно наполнялись слезами. – Моя маленькая девочка… я и подумать не могла, что она так сильно себя не любит…

– Анка, Анка, ты видела? – кричала Юлия, подруга Габриэлы еще со времен начальной школы, в телефонную трубку. – Так и я ж не знала ничего! Совсем! О господи – Габуля в телевизоре! Ее будут превращать в красавицу! Да не плачь ты, я тебе поплачу. Но почему же она мне даже не написала ни словечка?! Я ее убью, когда вернется!

– Вот черт, это же наша Габрыся! Наша Габрина в телевизоре! – Марта поднесла ладонь к губам. Сын ее с интересом уставился туда, куда показывала другая рука. – Вот же наивная, доверчивая дурочка – в этом сраном шоу! Они ей голову задурили, наврали с три короба… ох, бедная… Надо выпить…

«О боже, Габи! – охнул в душе Павел. – Моя Габрыся. В… чем? В шоу «Чудовище и красавица»? Но для меня ты ведь и так самая красивая. Ты даже не знаешь, какая же ты красивая, какая у тебя прекрасная душа. Во что же ты вляпалась, девочка?!»

Добровольская подскочила к журнальному столику, схватила пульт. Экран погас. Павел взглянул на телефон, из которого мать вытащила сим-карту, потом на нее саму. Впервые в голубых глазах сына плескалась настоящая ненависть.

– Подожди, подожди, давай досмотрим до конца, – полуголая девица выпуталась из объятий любовника. – Это что-то потрясающее! Смотри – из уродов будут делать красавиц, – шептала она, не отрывая глаз от экрана, словно загипнотизированная.

Оливер театрально вздохнул, склонил голову на плечо и, поскольку другого выхода не было, тоже уставился в телевизор. При виде пятой претендентки на титул он негромко присвистнул:

– Нет, нет, не может быть! Вот уж не думал, что пани адвокат на такое способна! Мало того, что она изуродовала себя почти до неузнаваемости, так еще и ноги себе поломала – и все только, чтобы попасть в это шоу?!

– Мать твою! – Малина опустилась на подлокотник кресла, не веря своим глазам. Потом встала на отказывающиеся слушаться ноги и подошла к телевизору ближе, кончиками пальцев дотрагиваясь до экрана. – Черт… не верю… – шептала она, смертельно побледнев. – Не может быть. Этого не может…

На экране как раз показывали крупным планом лицо пятой участницы шоу. И Малина узнала в ней… себя.

Конечно, она выглядела отвратительно – в этом бесформенном платье, с убранными в дурацкий тугой пучок на затылке волосами и в мерзких очках, которые Малина терпеть не могла еще с детского сада – ведь она тоже такие носила в детстве! Сейчас-то она предпочитала линзы, а иногда надевала дорогие очки в изысканной тонкой оправе, чтобы придать себе значительности. Одевалась она со вкусом, волосами ее занимался лучший парикмахер в столице, но… если бы она себя запустила – она бы вполне могла выглядеть именно так, как та, что стояла сейчас на сцене.

– Габриэла Счастливая, – прочитала она замерзшими губами подпись под изображением. – Ей двадцать восемь лет. И родилась она – вот черт! – двадцать пятого мая в Варшаве.

Все, все совпадало.

С экрана робко улыбалась Малине ее сестра-близнец.

Габрыся о том вечере помнила немного. Перед выходом на сцену она как следует выпила успокоительного и чувствовала себя буквально как мишка-коала на самой верхушке эвкалиптового дерева: ветер качает дерево, а она, вцепившись всеми четырьмя лапами в ствол, качается плавно вперед-назад, вперед-назад… Дааа, отличная у коал жизнь.

Кто-то выпихнул ее на сцену.

На сцене ее тоже качало – только теперь она была чайкой на морском корабле, который бросало по волнам. Жизнь чайки тоже неплоха: буль-буль, кач-кач… а откуда-то сзади музыка звучит.

Кто-то стянул ее со сцены и поставил в угол.

Теперь она ощущала себя матросом на мачте. То есть матросом на тонущем корабле. На самом кончике мачты корабля, который разлетелся на пятьдесят тысяч кусочков. Напрягая зрение, она пыталась найти равновесие, но у нее не получалось.

Нет, мишкой-коалой быть определенно лучше.

– Ну, девочка, – кто-то ткнул ее в плечо так сильно, что она свалилась со своего эвкалипта. – Твое здоровье! Что-то мне подсказывает, что ты выиграешь.

Габрыся вылезла из высокой австралийской травы, приняла из рук незнакомого пингвина бокал шампанского и залпом выпила, про себя слегка недоумевая, откуда в Австралии мог взяться пингвин. А потом ее совсем качнуло…

Телефон звонил не переставая.

Друзья и знакомые Габрыси все сочли своим долгом высказать свое мнение о ее безответственном поступке. Не все. Вообще-то возмущались ее поступком меньше половины звонивших. А вторая половина сыпала словами восхищения и восторга и удивлялась, как она отважилась на такое. Радовались и поражались, что она не только втайне от всех подала заявку в это шоу, но и что осмелилась выйти в этом кошмарном виде на сцену! И это на глазах миллионов зрителей! Более уродливой она быть не могла…

– Ты выиграешь, вот увидишь! – верещали полные хороших намерений ее поддержать голоса в трубке, и Габриэла зажмуривалась и стискивала зубы от безнадежного ужаса.

Ну вот, сделала из себя посмешище на всю Польшу.

Тете Стефании она все выплакала еще тогда, в вечер шоу, хотя, будучи на этот раз в стельку пьяным мишкой-коалой, должна была бы упасть без чувств в кровать и уснуть мертвецким сном. Но она чувствовала себя такой виноватой…

– Они забрали у меня то симпатичное голубое платье, что ты мне купила, – плакала она, – стерли макияж, волосы скрутили в этот пучок, от которого у меня глаза из орбит повылезали, очки запотели так, что я толком и не понимала, где я нахожусь. А потом еще сказали мне надеть этот гадкий ботинок, в котором я выгляжу как колченогая калека! И выпихнули на сцену.

Девушка совсем расклеилась.

– Габуся, – тетя обняла свою воспитанницу изо всех сил, – но, может быть, все это не такая уж плохая идея? Может быть, они и правда сделают из тебя…

Она умолкла на полуслове, смущенная тем, что хотела сказать. Но ведь она прекрасно знала всегда, что ее любимица, ее дочка страдает в шкуре уродца. Что она хотела бы бегать, как все, прыгать, как все, ну или хотя бы передвигаться без костылей.

– Я тебе скажу – на моих подруг ты произвела неизгладимое впечатление, – продолжила Стефания. – И мы будем тебя проталкивать изо всех сил. Тысячи смсок пошлем, когда будет голосование. Вот что.

– Правда? – Габриэла подняла на тетю глаза, полные слез.

«Ты такая красавица», – хотела сказать тетя, глядя в ее золотые глаза, но ответила только очень решительно:

– Правда, Габрыся. Это подарок судьбы. Для нас всех.

Габрыся почувствовала, как огромный тяжелый камень скатывается с ее души. Тетя не сердится на нее ни за то, что скрыла от нее все это, ни за голубое платье. А если Стефания на нее не сердится – можно жить дальше.

Вот если бы еще Павел позвонил…

– Нужно его найти! – горячилась Габриэла, идя по улицам Варшавы.

Вообще-то ей сейчас положено было быть в зоопарке, вычесывать страуса или кормить страдающего зубной болью тюленя рыбой, нафаршированной антибиотиками, но она решила прогулять.

Кто ищет пропавших? Детектив. Значит, ей надо сначала найти хорошего детектива.

Она зашла в интернет-кафе, залезла в Интернет – и через минуту у нее уже было несколько адресов. Один из них прямо вот совсем рядом, буквально в паре минут ходьбы, и поэтому через пять минут Габриэла уже деловито карабкалась на четвертый этаж семиэтажного дома.

Детектив Малейчук выглядел совершенно обычно. Жилистый, лысеющий мужчина в очках в роговой оправе на горбатом носу, указательный палец желтый от табака. И поразительная розовая рубашка, расстегнутая на шее. И еще толстая чешская золотая цепочка. Он моментально смешался бы с любой толпой, и Габриэла вряд ли узнала бы его при следующей встрече.

Нельзя сказать, что поразило Габриэлу больше: его вид в целом или эта рубашка, но факт в том, что, вместо того чтобы притвориться, что ошиблась, и на голубом глазу сказать что-нибудь типа «Ой, простите, я дверью ошиблась – мне на самом деле к бабушке, она этажом выше живет!» – она встала как вкопанная на пороге прокуренного помещения, вытаращив глаза на детектива.

– Какие у тебя проблемы, девочка? – поинтересовался тот.

Ну вот, еще и голосок детский, как у героя мультфильма!

– Мне нужно кое-кого нанять, – прошептала Габриэла.

В неожиданном приступе инстинкта самосохранения она сделала шаг назад – к двери. И тут дверь открылась и втолкнула Габрысю внутрь.

– Привет, Стасик, – услышала Габрыся знакомый голос. Повернулась и… замерла на месте. От изумления и непонимания.

Перед ней стояла… она сама. Точная копия.

Женщина в идеально скроенном голубом костюме, с волосами, уложенными рукой мастера, в элегантных фирменных очках, а прежде всего в изящных туфельках – и без костылей! Она встала в коридоре и уставилась на Габрысю с таким же выражением шока на лице, с каким Габрыся пялилась на нее.

– Я… я вас знаю, – наконец произнесла женщина слабым голосом. – Вы выступаете в этом новом шоу.

Габриэла подтвердила, пламенея от смущения. Женщина отвела глаза, обошла вокруг Габриэлы и уселась напротив детектива.

– Погоди, Малинка, – сказал тот, кого она назвала Стасиком. – Эта дама с каким-то делом пришла. Прошу, прошу, проходите, может быть, кофейку или чаю?

Габрыся поблагодарила, села рядом с незнакомкой. Она пыталась смотреть на детектива, но глаза против воли все время возвращались к ее двойнику.

«Значит, так я буду выглядеть после метаморфозы?!» – с восхищением думала она. В таком случае она не имеет ничего против! И против гладких, с безупречным маникюром рук – тоже ничего не имела. Правда, не очень представляла себе, как такими руками убирать навоз в конюшне, – но это не суть – уж как-нибудь.

– Слушаю вас, – детектив расположился в глубоком кресле, глядя на Габрысю с ожиданием.

– Значит, так, – она откашлялась, повернулась к нему, – у меня есть приятель, друг, примерно моего возраста, он находится под надзором и его опекун – его мать.

Малина взглянула на девушку с внезапным интересом. Взрослый мужчина – и под надзором? Это может быть интересно…

– В подростковом возрасте он убил брата, – тут Габриэла тяжело вздохнула, а у Малины заблестели глаза. – Потом он был в психбольнице, это мне его мать рассказала, и поэтому избежал колонии, но его признали недееспособным. И это продолжается до сих пор. Пару дней назад я потеряла с ним контакт. Телефон не отвечает, квартира пустая, на работу он не пришел. Я подозреваю, что за всем этим опять стоит его мать, потому что накануне она нас застала…

Габриэла замолчала.

– В интимной обстановке? – домыслил детектив.

– Нет. Мы квартиру красили.

У обоих – и у детектива, и у Малины – брови взлетели на лоб.

– Она его забрала с собой, и больше я Павла не видела.

Детектив некоторое время размышлял, потом достал блокнот.

– Мне нужно как можно больше информации: имя и фамилия пропавшего, адрес, номер телефона, портрет, а лучше фотография – все-все, что вам кажется нужным и важным и что может помочь в поисках. Может быть, у него где-нибудь родственники в Польше или друзья, о которых он как-нибудь упоминал?

Габриэла покачала головой. Ничего такого она не могла вспомнить – Павел никогда не говорил о родственниках и друзьях. Да он до недавнего времени вообще не говорил!

Это она тоже рассказала детективу.

– Я попытаюсь найти его историю болезни в архиве психиатрической больницы, – вмешалась вполголоса Малина, которая до этого молча слушала всю беседу. – Я, если вы позволите, пани, покопаюсь в прошлом этого мужчины, – обратилась она к Габриэле. – И да, простите, я забыла представиться: меня зовут Малина Богачка, я адвокат по трудным и безнадежным делам.

Она по-мужски пожала Габрысе руку, удержав ее ладонь в своей несколько дольше, чем принято при обычном приветствии.

«Моя сестра, – подумала Малина, глядя в скрытые за толстыми стеклами очков глаза девушки. – Моя сестра-близняшка…»

Габриэла улыбнулась, стараясь скрыть смущение.

– Простите, пани адвокат, но… мне, вероятно, не хватит денег и на детектива, и на адвоката.

– Пустяки, я могу поработать и на общественных началах, – Малина махнула рукой, а пан Стасик во второй раз за сегодня выпучил глаза и вздернул брови от крайнего изумления: он еще никогда не слышал, чтобы адвокат Богачка работала бесплатно!

А Малина невозмутимо продолжала:

– Сколько лет было Павлу, когда он совершил преступление?

– Двенадцать, – ответила Габриэла, чувствуя, как в ней снова загорается надежда. Может быть, эти двое, детектив и адвокат, найдут что-нибудь, что снимет с Павла все обвинения? Ну или по крайней мере то, что оправдает его поступок в ее глазах? Может быть, как и говорила тетя, это был всего-навсего несчастный случай?

– Значит, мне нужно поднять полицейские архивы восемнадцатилетней давности, – Малина театрально вздохнула, чтобы эта дамочка не думала, что все так просто. – Сейчас я прошу вас вернуться домой, спокойно записать все, что вы сможете вспомнить о пропавшем, и предоставить нам все остальное. Нет такого дела, которое бы мы вдвоем со Стасиком не распутали.

Она подбадривающе улыбнулась Габриэле, и той не оставалось ничего другого, кроме как попрощаться и – с некоторым облегчением – удалиться.

– Что это с тобой? Ты прямо добрая самаритянка… – удивился детектив, как только за клиенткой закрылась дверь.

– Очень скоро эта девушка станет очень знаменитой и богатой, – задумчиво ответила Малина. – И я хочу свой кусок пирога.

Павел молча переставлял коробки с одного места на другое. Добровольская выстраивала их ровненько, в ряд. Она нашла по протекции эту работу для них обоих – в магазине осветительных приборов – и теперь работала с сыном бок о бок. Очень удобно – благодаря этому она могла не сводить с него глаз двадцать четыре часа в сутки.

Сын если и бунтовал, то только глубоко в душе, а внешне не проявлял никаких чувств.

Через два дня Габриэла уезжает из страны на три месяца. А он не может ей даже позвонить! Страшно представить себе, что она о нем думает. Ведь он ее целовал и, если бы не мать, пошел бы дальше… и забрал все то, чем Габриэла пожелала бы с ним поделиться… И вот он просто взял и ушел, не сказав ни слова, исчез без следа и не потрудился даже набрать ее телефонный номер, чтобы попрощаться с ней по-человечески. По-мужски.

– Да ты просто негодяй! – со злостью сказал он сам себе. – Трясешься от страха перед матерью, как кусок дерьма, вместо того чтобы поставить ее на место раз и навсегда. Не можешь сбежать хотя бы на десять минут, чтобы позвонить из телефонной будки. Мне стыдно за тебя, сосунок!

Если бы он сейчас стоял перед зеркалом – он от ненависти к самому себе, вероятно, разбил бы его.

И вдруг…

– Я иду в туалет, – он отодвинул ящик в сторону и решительно двинулся к выходу из торгового зала.

Мать пошла за ним.

– В кабинку тоже будешь меня сопровождать? – язвительно осведомился он.

Она нерешительно остановилась, постояла и вернулась на свое рабочее место.

На это он как раз и рассчитывал.

Спокойным шагом он миновал туалет, вышел из здания, кивнул головой охранникам при входе и, дойдя до угла, кинулся бежать со всей скоростью, на которую только был способен.

Еле живой, тяжело дыша, Павел добежал до вокзала. Поезда в направлении Варшавы ходили каждые пятнадцать минут, но он не мог рисковать: мать неглупа, она очень скоро окажется здесь… Поэтому он вскочил в первый попавшийся поезд, который отходил через две минуты.

Он осторожно выглядывал из дверей вагона, чувствуя, как сердце вот-вот вырвется из груди, пока поезд наконец не тронулся.

Удалось!

Он свободен!

Павел зашел в туалет, чтобы не попасть в руки кондуктора (этого сейчас только не хватало!), а на следующей станции вышел. Там и дождался следующего поезда на Варшаву. И меньше чем через час уже был в центре города.

Что теперь?

Надо раздобыть денег. Хоть сколько-нибудь. Но ведь не воровать же!

Друзей у него не было – мать старательно изолировала его от знакомых еще со школы ребят.

Оставалась тетя Габрыси, Стефания.

Может быть, удастся объяснить ей, почему он так стремительно и без предупреждения исчез из жизни Габриэлы ДО того, как она спустит его с лестницы.

Мариенштатская улица была, в общем-то, недалеко.

Стефания отворила дверь сразу после первого звонка. Улыбнулась при виде незнакомца, которого, конечно, вычислила по описанию Габрыси, – это точно должен был быть Павел Добровольский.

А тут он и представился – так и есть, Павел Добровольский, собственной персоной.

– Прошу, прошу, проходите! – она потянула мужчину за рукав. – Садитесь, пожалуйста, пан Павел, я сейчас чай приготовлю.

– Очень прошу, называйте меня просто Павел и на «ты».

– Хорошо. Ты обедал? У меня очень вкусный томатный суп. И лечо. Габи обожает лечо! Сейчас она, правда, занята сборами, но скоро вернется. Ты ее подождешь или поедешь к ней на Прагу?

– Я бы хотел с ней увидеться как можно скорее. У меня мало времени… – В душе он вспыхнул от стыда: он так разговаривает, будто на фронт собрался! – И еще у меня просьба, пани Стефания… очень глупая просьба…

Она улыбнулась и достала кошелек.

Когда она протянула ему сто злотых, на глазах у Павла блеснули слезы.

– Я…извините… я сбежал. У меня не было денег даже на билет, – с трудом выдавил он из себя, чувствуя, что в горле встал ком.

Пожилая женщина поднялась и тепло его обняла.

– Я знаю, деточка, знаю.

Погладила светлые волосы Павла, и он вдруг подумал, что мать никогда в жизни его не обнимала.

– Ну, довольно. А то и я сейчас расклеюсь.

Она чуть подтолкнула Павла к двери, все еще обнимая его за плечи:

– Давай, поезжай скорее к ней. Она очень по тебе скучает…

Габриэла как раз вышла на лестницу, чтобы вынести мусор.

Когда она увидела, как Павел бежит наверх, перепрыгивая через две ступеньки… мусор радостно покатился ему навстречу, прыгая по ступенькам тоже. А Габриэла уселась на ступеньку, потому что ноги отказывались ее держать.

Павел опустился перед ней на колени и сжал своими ладонями холодные руки девушки, поднес их к губам.

– Габрыся… – начал он, но она качнула головой и убрала руки.

Она хотела поскорее оказаться в надежных стенах собственной квартиры – там она чувствовала себя увереннее.

Когда двери за ними закрылись, Павел вновь встал перед ней, но уже не делал попыток ее обнять.

– Прости меня, что я пропал. Мать…

Дальше слова застряли у него в горле. Стыдобища. Тридцать лет мужику – и под каблуком у матери…

Но Габриэла не хотела слушать объяснений. Она хотела знать правду о том, что случилось восемнадцать лет назад. Она хотела спросить: «Ты действительно убил своего брата?» Да, именно так.

– Ты действительно убил своего брата?! – услышала она собственный голос.

Павел отшатнулся, словно она со всей силы ударила его по лицу. Голубые глаза его потемнели, и он так побледнел, что Габриэла немного пожалела о своей «деликатности». Но она ДОЛЖНА была узнать правду, поэтому молча ждала ответа.

– Это она тебе сказала?

Габриэла кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Павел опустил голову, совершенно убитый.

– Ну… раз она тебе сказала, а ты поверила…

Он повернулся и пошел к двери.

– Я верю фактам! А факты таковы, что ты вот уже восемнадцать лет как недееспособен! – закричала Габрыся, хватая его за рукав. – Объясни же мне! Расскажи, что произошло! И, может быть, я поверю тебе, а не ей! Ты убил брата?!

Павел не поворачивался и не смотрел на нее. Он не обнял девушку, не обнял ее и не прошептал ей на ухо: «Нет, это неправда», – или хотя бы: «Это был несчастный случай».

Нет, он не сделал ничего такого. Ничего, что могло бы снять с ее сердца этот камень. Только сказал чужим голосом:

– Петр погиб из-за меня.

И вышел, поспешно закрыв за собой дверь.

Она выскочила за ним.

– Ну скажи, что это неправда! Отрицай! – кричала она, обливаясь слезами. – Я не верю, что ты это сделал! Павел! Вернись и поговорим!

Но он не обернулся и исчез этажом ниже. А через несколько секунд Габриэла услышала, как хлопнула дверь парадной. И сердце ее разбилось на тысячу мелких кусочков.

Она долго плакала, глядя перед собой невидящими глазами. Потом слезы горечи и печали сменились слезами злости. Потом она перебирала в памяти моменты этого разговора и плакала от боли. Потом все-таки взяла себя в руки, умылась ледяной водой и вернулась к сборам. В конце концов, она ведь дала Павлу шанс объясниться. Умоляла его об этом. А теперь… Видимо, он на самом деле такой и есть, каким его представила его мать: достойный презрения, а не сочувствия. Братоубийца. Видимо, ему нечего сказать в свое оправдание, потому что любой нормальный человек на его месте попытался бы хоть как-то защитить себя от обвинений в столь тяжком преступлении.

Хотя, может быть, ему просто наплевать – вдруг подумала Габрыся. Может быть, ему просто абсолютно все равно, что она, Габрыся, думает по этому поводу? Один поцелуй – и ты, глупая, наивная сирота, уже напридумывала себе Бог знает что. Уже и дом построила, и детей Павлу нарожала, и состарилась с ним рядом… после одного-единственного поцелуя!

– Габриэла Счастливая, ты безнадежна, – прошептала она печально. – Давай-ка пакуй свои вещи и лети на Кипр. Забыть обо всем.

Остров в Средиземном море встретил участниц шоу и съемочную группу горячим влажным воздухом и ласковым ветерком, дующим с моря. Приземлились они уже после полуночи, а в отель приехали еще позже. Габриэла почти ничего не могла разглядеть в черном окне везущего их из аэропорта автобуса – только теплую, сияющую тут и там огнями фонарей ночь. И яркие звезды над головой.

Отельчик был небольшой, но очень элегантный. Персонал вышколенный. Буквально во мгновение ока все гости были приняты и размещены по своим номерам.

Габриэла, еле живая после событий последних дней, могла наконец с протяжным вздохом облегчения рухнуть на свою постель и вытянуться на ней в полный рост. Лежа на спине, она осмотрела номер: не большой, но и не маленький, стены выкрашены теплой желтой краской, а мебель выдержана в золотисто-гранатовых оттенках. В целом все это выглядело довольно симпатично.

Вдруг внимание Габриэлы привлек какой-то шум за окном, который она сначала приняла за гул кондиционера. Она встала на ноги и вышла на балкон.

И…

Онемела от восторга.

Сразу за садиком, который отделял отель от берега, сияло в свете луны и звезд море.

Габриэла долго-долго смотрела на открывшееся ей невероятное зрелище, не в силах даже вздохнуть от восхищения. Цикады пели свои ночные серенады, волны ласково шумели, гладя берег…

– Будет хорошо. Все будет хорошо, – шептала Габрысе ночь.

Габриэла глубоко вдохнула теплый, напоенный ароматами моря и цветов, воздух.

Душа ее вдруг наполнилась ощущением безграничного покоя – как будто на нее снизошла благодать.

– Спасибо, – шепнула она неведомо кому.

В лучах утреннего солнца все было еще прекраснее.

Габриэла долго стояла на балконе, совершенно очарованная.

Море начиналось сразу за садиком отеля: искристое, волнующееся, бескрайнее. Каменный невысокий заборчик, кусочек скалы, неширокая набережная – и вот оно: Средиземное море.

Никогда в жизни она не видела ничего более прекрасного.

Она подняла руку и помахала очередному гуляющему по набережной прохожему. Это ей тоже очень нравилось: каждый, кто шел по этой дорожке, приветствовал ее взмахом руки, милым «Хэллоу!» или хотя бы улыбкой. Все, без исключения!

– Добрый день! – послышалось снизу на этот раз.

Габриэла уже хотела ответить, как вдруг…

От волнения она потеряла дар речи. Стоящий на газоне под балконом мужчина был прекрасен – самый красивый мужчина, которого Габрысе приходилось когда-либо видеть в жизни.

Габриэла отшатнулась, смутившись, осмотрелась по сторонам, чтобы убедиться, что это «добрый день!» адресовано именно ей, и снова перегнулась через перила: да, это было сказано ей.

– Вы меня не помните? – Незнакомец неторопливым движением снял солнечные очки и обнажил в улыбке сверкающие, белоснежные зубы. Габриэла вдруг поймала себя на мысли, что когда-то уже его действительно видела, но где и когда? Никак не могла вспомнить. Да неужели она могла забыть этого черноволосого Адониса с глазами более голубыми, чем небо у них над головой?!

– Оливер ла Бью. Вы меня защищали.

– От кого? – не поняла Габриэла.

– Да от той несовершеннолетней стервы-потаскушки! Какая у вас, оказывается, короткая память, пани адвокат, – улыбнулся мужчина, и Габрыся с некоторой грустью догадалась, что он ее с кем-то перепутал.

– Я дрессировщица лошадей, а не адвокат, – возразила она.

Голубые глаза мужчины потемнели.

– Вот как? Дрессировщица лошадей, значит? Удивительно! Простите, я думал, что вы адвокат Богачка…

Последние два слова он сказал тише, словно ожидая какой-то ее реакции.

Но Габрыся была слишком взволнованна, чтобы понять, что он хочет, чтобы она представилась и назвала свое имя и фамилию.

Тогда ему пришлось спросить напрямую:

– Если вы не адвокат Богачка, то с кем я сейчас имею честь разговаривать и разыгрывать эту сцену под балконом?

– Габриэла Счастливая, – пролепетала Габрыся.

– Ну, я уж не сомневаюсь, что счастливая, – снова улыбнулся он, и она при виде этой улыбки готова была прыгнуть ему в объятия. – В таком-то месте, – он обвел взглядом окрестности. – Вы уже завтракали?

– Я собираюсь на прогулку.

– И я тоже! Может быть, посмотрим Айя-Напу вместе?

Габрыся знала из интернета, что в Айя-Напе совершенно нечего смотреть (кроме старого оливкового дерева, но сколько времени можно разглядывать старое оливковое дерево, пусть даже самое старое во всей галактике?). Но идея прогулки в компании этого необыкновенно красивого мужчины была очень привлекательной. И потом Габриэла не могла отделаться от ощущения, что где-то уже этого человека встречала. Только вот где и когда?

Она вернулась в комнату, скинула белый махровый халат и переоделась в голубое платье, а потом спустилась вниз, опираясь на костыль. С одним костылем, конечно, было труднее гулять по городу, но зато с двумя было бы гораздо сложнее объяснить свое положение тем, что «поскользнулась на шкурке банана и упала». Что касается ортопедического ботинка – то для первого свидания он был категорически противопоказан. И Габриэла его ненавидела всей душой.

– Ногу сломала, – сказала она ожидающему ее внизу мужчине.

Он поднял брови:

– А на прошлой неделе, на сцене…

– Я ее еще раньше сломала, до шоу. А вы что, член съемочной группы?

– Нет, в съемочную группу я не вхожу, – ответил он и снова улыбнулся. Она улыбнулась в ответ. – Я – так называемое украшение. Спутник.

– Украшение? Вы что, работаете садовым гномом?

Он засмеялся.

– Я один из пяти приглашенных «украшений». Мы эскорт. Каждый из нас будет помогать одной из участниц и сопровождать ее как на фотосессиях, так и в обычной жизни, – объяснил он. – Сегодня будет произведена жеребьевка, и я очень надеюсь, что мне достанетесь вы.

Габриэла вспыхнула.

– Почему? – выдавила она из себя.

«Потому что ты, дорогая моя, фаворитка, а быть помощником той, которая выиграет, – это значит получить бо́льший гонорар».

Это объяснение Оливер оставил при себе.

– Потому что ты мне больше всех нравишься. То есть, простите, вы мне нравитесь.

– Зовите меня, пожалуйста, просто Габрыся.

Он подал ей руку, и они пошли рядышком, бок о бок, по набережной. Уже при входе в порт их поймал Большой Глаз – камера телевизионной программы «Чудовище и красавица».

– Не обращайте на нас внимания! – замахал им руками знакомый Габрысе гном. – Разговаривайте как ни в чем не бывало!

А сам начал приглушенным голосом говорить в микрофон:

– Чудесная сцена: изумрудное море, солнце, пальмы, летний бриз – и двое, мужчина и женщина. Уже с самого первого дня нашей программы пробежала искра между очаровательной Габриэлой и прекрасным Оливером. Может быть, нас ждет головокружительный роман? Даст ли Габриэла Счастливая шанс Оливеру завоевать ее сердце? Смотрите наши ежедневные включения! Оливер, поцелуй Габриэлу! – крикнул он мужчине приказным тоном.

Тот приподнял брови и заглянул прямо в глаза девушке.

Габриэла покраснела вся, с ног до головы, словно новобрачная в первую брачную ночь. А он, недолго думая, обнял ее за плечи и поцеловал прямо в губы.

Гном зааплодировал, прохожие вокруг одобрительно закричали и тоже захлопали в ладоши.

Габриэла стыдливо оглянулась, но на лицах окружающих ее людей была написана искренняя симпатия. И тогда она впервые в жизни почувствовала себя привлекательной и желанной.

С этого дня Габриэла Счастливая и Оливер ла Бью стали неразлучны. Как и следовало ожидать, это подогревало интерес зрителей к шоу и очень радовало съемочную группу. Благодаря жребию, а скорей всего все-таки продюсерам программы Оливер официально стал спутником Габрыси и должен был теперь сопровождать ее и помогать ей во всем до самого финала.

Поначалу это повышенное внимание к ним Габрысю сильно напрягало – она не привыкла ходить за ручку и публично целоваться с посторонним мужчиной (а если говорить честно – она вообще не привыкла целоваться прилюдно или наедине, ведь Павел, сам того не ведая, украл у девушки ее сердце и первый поцелуй…) Однако в какой-то момент – возможно, на террасе кофейни на берегу моря, – когда она стояла рядом с Оливером, отпивая по глоточку из бокала сангрию, Габрыся вдруг почувствовала себя на каникулах. Она позволила себе отдохнуть от обычных своих принципов и комплексов – разумеется, не всех, нет, не всех! И когда Оливер, уже во второй раз за этот день, склонился снова над ее губами с немым вопросом в небесно-голубым глазах, она подумала: а почему, собственно, нет? И утонула в поцелуе, гораздо более страстном, чем там, на улице.

Большой Глаз не дремал – он как будто только и ждал этого момента. Эту чувственную сцену между Габриэлой и Оливером уже на следующий вечер могла наблюдать на своих экранах вся Польша – миллионы телезрителей.

Стефания в окружении подружек с недоверием смотрела на экран. Секунду назад в комнате было очень шумно, а сейчас стояла буквально мертвая тишина.

– Гляньте-ка, гляньте-ка… я-то думала, Габрыся наша закомплексованная серая мышка, а она закадрила самого симпатичного парня из всех там, – с некоторой долей удивления произнесла пани Янина.

– И так вольно ведет себя, – в голосе другой подружки явственно звучал оттенок осуждения. – Целуется, да на глазах у всех!

Стефания зажмурилась.

«Габрыся, дорогая, что с тобой? Что тебе там в голову взбрело? – мысленно кричала она. – Не с этим бабником и не так! А Павел?!»

Павел бессильно опустил руку, которой держал пульт. Он просто не верил своим глазам. Его Габрыся, его любимая, сладкая, невинная Габриэла без всякого смущения целуется с каким-то наманикюренным ловеласом!

«Она не твоя, – напомнил ему внутренний голос. – Совсем недавно ты убежал из ее дома, как вор. И у тебя нет права ее осуждать. Любой может, а ты нет, братоубийца».

– Ой, что я вижу, – это вступила Добровольская. – Это ж твоя Габриэла?! Обжимается публично с этим манекенщиком, как его там – Оливером?

В этот момент Габрыся заметила направленный на них глазок камеры, со смущенной улыбкой отвела глаза и спрятала лицо на плече своего спутника.

– Ох, надо же, ни стыда ни совести у девки нет! – Жозефина не собиралась щадить ни девушку, ни сына. – Такой махнешь деньгами перед носом – и она уж на все готова…

– Замолчи, мама, – из горла Павла вырвался звук, похожий на стон.

– Да я могу замолчать, пожалуйста, – не унималась Добровольская, – но факты-то вон, сами за себя говорят! Вон она, любимая-то твоя! – и она торжествующе ткнула пальцем в сторону телевизионного экрана, на котором Габриэла, которую обнимал Оливер, уходила в ночь. – Интересно, не стыдно им вот так… так вести себя – да на людях…

Павел вскочил, бросил пульт на кресло и вышел в другую комнату. Вслед ему летел злорадный, резкий смех матери.

Он сел на постель, обхватил голову руками и до боли закусил губы, чтобы остановить непрошеные слезы.

Ведь у него был шанс.

Габриэла была к нему неравнодушна – он это знал, чувствовал. Зная, что он полностью под каблуком у матери, она все-таки не презирала его, как все остальные, не оттолкнула его, когда он захотел ее поцеловать. И она хотела услышать его рассказ и дать ему, дать ИМ шанс. Павел это понимал. Почему он сам не дал себе этот шанс? Почему лишил их этого шанса? Ведь он не был убийцей, что бы там ни говорила его мать, он не убивал брата… а если даже и да – то уж точно не умышленно! Ведь он был тогда маленьким мальчиком, сопляком, для которого забота о взрослом больном брате была обузой. У него не было собственной жизни, друзей, увлечений – ничего. Кроме обязанностей следить за Петриком.

Пару раз, когда матери не было, а брат, напичканный лекарствами, засыпал, Павел убегал из ненавистного дома и бродил по улицам, просто так, без цели, вдыхая воздух свободы, пытаясь надышаться им впрок. И в тот вечер он тоже убежал, как только Петрик рухнул в постель без движения.

Павел сидел потом, спрятавшись в кустах, напротив того дома, где жил любовник матери, чтобы раньше ее успеть вернуться домой.

Он не провел эти два часа в играх с товарищами – у него не было товарищей. Он не слонялся в этот раз по улицам. Он просто сидел, скрючившись, смотрел на звезды и… был счастлив. Последний раз в своей жизни.

А потом вернулся домой…

Теперь, восемнадцать лет спустя, он понимал, как сильно он сам – не мать, не Петрик, а именно он, Павел, пострадал тогда. Чувство вины придавило его к земле, словно камень. Мать не давала ему о нем забыть – для нее он до конца жизни останется убийцей любимого сыночка. А вот он самого себя теперь все чаще склонен был считать все-таки жертвой – такой же, как и покойный Петрик. Ведь у него не было счастливого детства – да у него вообще никакого детства не было! Его всегда воспринимали как овчарку, которая пасет единственную и оттого еще более ценную овцу – собственного старшего брата, приступы бешенства которого довели бы до безумия любого взрослого. А маленький Павлик должен был неотлучно находиться при нем… При виде мертвого брата он невольно почувствовал облегчение – и это только усугубило его чувство вины, потому что облегчение быстро прошло, а уж мать полными ненависти словами хорошенько прочистила ему мозги. На восемнадцать лет. До самого появления Габрыси в его жизни, когда Павел почувствовал, что имеет право жить, быть свободным и счастливым.

Почему же он не рассказал все это ей, Габриэле, когда у него была такая возможность? Почему не снял наконец этот грех с себя в собственных и ее глазах?

Он понятия не имел.

А теперь уже было поздно.

С прекрасным Оливером, который, уж конечно, не был убийцей собственного брата, Павлу тягаться было никак нельзя…

– Оливер! Мой Оливер!

Малина стояла перед телевизором, опираясь одной рукой на пластиковый корпус, словно ожидая, что сейчас, вот-вот, появится на экране надпись «просим прощения за технические неполадки» и пропадет изображение мужчины – ее мужчины! – который целует сестру – ее сестру!

– Ты ублюдок! – взвыла она, когда картинка этой кипрской парочки не захотела исчезать и меняться.

– Ты сука! – завопила она, когда Габриэла смущенно взглянула прямо в объектив камеры, а потом вместе с Оливером исчезла в ночи. – Я тут тебе твоего пропавшего придурка разыскиваю, а ты вместо благодарности вот так! Ну, ты дождешься у меня! И ты, кобель, дождешься! Я уж вам… вас… Малина Богачка еще никогда не проигрывала! Никому! Я тебя, сестричка, прикончу! Оливер будет мой!

– Мои дорогие!

Гном хлопнул в ладоши, и девушки, до сих пор оживленно болтающие, умолкли.

– Завтра с самого утра мы начинаем космические метаморфозы!

Ему пришлось сделать паузу и немного подождать, потому что после этих слов девушки снова возбужденно заговорили. Только Габриэла сидела скромно сбоку и не принимала участия в общей болтовне. С самого первого дня она оказалась в некоторой изоляции со стороны остальных претенденток на победу. Причин этому было две: во-первых, она была признанной фавориткой, а даже самые некрасивые девушки не любят проигрывать в конкурсах красоты. А во-вторых – она в мгновение ока взяла в оборот самого красивого мужчину из всех имеющихся. Этого уж остальные девушки никак не могли ей простить. Никаких злобных высказываний или шуток они себе позволить не могли – все-таки Большой Глаз все время бдел и следил за ними, а вот бойкот и тихий, полный ненависти шепоток, которым они всегда встречали ее появление, запретить им никто не мог.

Габриэла, которая всегда вызывала у ровесников симпатию, такому отношению удивлялась, но флирт, который мало-помалу перерастал во что-то большее, занимал сейчас все ее существо, и ей было просто не до разборок с соперницами.

– Космические метаморфозы, которые одна из вас уже, собственно, начала, – Гном многозначительно подмигнул Габриэле.

– Да уж, скоро, того и гляди, пузо начнет расти, – шепнула одна из девушек.

Габриэла еще глубже вжалась в кресло, словно стараясь стать невидимой.

– Как я уже сказал, завтра утром вы отправляетесь на консультацию в клинику пластической хирургии – один из лучших центров в этой области в мире! Там вас превратят из чудовищ в красавиц.

Девушки радостно захлопали в ладоши, запищали, тут же забыв о нелюбимой сопернице.

Оливер, который сидел за соседним столиком, моргнул Габрысе – это было приглашение на романтическую прогулку под звездами.

Особого желания у нее не было, но она все же встала и пошла за ним.

И через минуту они уже прогуливались по пляжу, по щиколотку в теплой морской воде.

С Оливером было так же приятно разговаривать, как и молчать. Они могли бы стать очень хорошими друзьями, если бы…

Если бы он не был так чертовски привлекателен.

Каждая минута, проведенная рядом с Оливером, была для Габрыси серьезным испытанием и искушением. Каждое его движение, улыбка, более или менее случайное прикосновение – все это вызывало у нее такое горячее желание, что ей приходилось прикладывать неимоверные усилия, чтобы не прыгнуть на него и не отдаться ему сейчас, немедленно, на этом самом месте. Он это, разумеется, прекрасно знал, но при этом руки не распускал. Выжидал.

Ровно до сегодняшнего дня.

– Вот сюда, – сказал он вдруг вполголоса.

Габрыся взглянула на него вопросительно, но он увлек ее с пляжа на обсаженную кустами дорожку, где стояли каменные лавочки.

Сел и, когда Габрыся тоже опустилась рядом, без колебаний притянул ее к себе и начал целовать. Решительно, почти грубо. В первую секунду, пораженная, она окаменела, но уже в следующую чуть не потеряла сознание от всепоглощающего наслаждения. Он на мгновение прервался, взглянул на нее вопросительно, но, увидев возбуждение и страсть в ее глазах, тут же вернулся к поцелуям.

Одной рукой он придерживал ей голову, а другая скользнула ей под платье. Она вздрогнула, как будто ее током ударило, но сопротивляться настойчивым ласкам была не в силах. Она даже слегка развела бедра, более чем готовая к тому, что должно было сейчас произойти и чего жаждало все ее естество.

Он медленно опустил ее на лавку, лаская нежную кожу бедер, целуя ее, не давая ей вздохнуть, потом рука его скользнула выше. Габриэла, охваченная жгучим, доселе неведомым ей, диким желанием, не могла ему сопротивляться. Ее руки – о боже, какой стыд! – начали торопливо расстегивать ему сначала ремень, потом молнию, а потом… Он одним движением стянул с нее трусики, его пальцы уверенно нашли дорогу внутрь ее… Габриэла снова замерла и вся напряглась.

Это был ее первый раз – Оливер это прекрасно понял. Он отвел волосы с ее лица, заглянул в ее темные, испуганные глаза, нежно и ласково поцеловал влажные губы:

– Не бойся. Я буду нежным, – прошептал он.

Она кивнула головой в знак согласия.

Нет.

Точнее, не совсем так.

Она сначала хотела забыть обо всем и позволить себе узнать это наслаждение до самого конца. Но в следующий момент она уже столкнула мужчину с себя и, тихонько всхлипывая, начала собирать детали своего гардероба.

Он поднялся и с тяжелым вздохом сел, сплетя руки на затылке.

Габриэла дрожащими руками пыталась разгладить помятое платье.

– Ппппрошу ппппрощения, – пробормотала она сквозь слезы, но он только поднес ее руку к своим губам и поцеловал.

– Мы продолжим, когда ты будешь готова, да? – спросил Оливер, не глядя на нее. Даже не посмотрел, кивнула ли она согласно или помотала головой. Встал. – Мне надо пройтись. Ты сама в отель вернешься?

Это не был вопрос – это было утверждение.

Он уже почти исчез на узкой тропинке, когда она тихо позвала его:

– Оли… я тебя простила.

Он оглянулся через плечо.

– Много лет назад… в школе на Беднарской. Я была влюблена, как и все остальные девчонки, влюблена в прекрасного Олима из четвертого «Б». Это же был ты.

– Ну да, я и правда где-то полгода ходил в школу на Беднарской. И что же ты мне простила, что я такого натворил?

– Ты как-то раз сказал, что я была бы очень классная, если бы не была такая… уродливая. Я тебе это прощаю.

Оливер вытаращил глаза.

Наверно, все-таки ему никогда не понять женщин: минуту назад она отвергла его, возбужденного до крайности, а теперь прощает ему что-то, чего он даже не помнит!

Он даже не знал, смеяться ему или оскорбиться сейчас. На всякий случай не сделал ни того ни другого, а выбрал третью линию поведения:

– Спасибо, Габриэла, твои слова для меня очень много значат. Позволь, я сейчас тебя оставлю – мне нужно обо всем этом подумать…

– Из-за тебя я сторонилась мужчин двадцать лет!

– Минуту назад я мог тебе это компенсировать! – возразил он.

– Ох… иди уже! – крикнула она.

Что он и поторопился исполнить.

– Почему ты этого не сделала?! – шепотом ругала она себя, оставшись одна. – Ведь ты же хочешь его до боли! И ты не имела ничего против этого общения, он тебя соблазнял совершенно открыто и откровенно, а ты позволяла, даже провоцировала его! Так почему же, когда ты могла наконец избавиться от этого своего… от своей девственности… почему же нет?!

Она спрятала лицо в ладонях и горько разрыдалась.

Она прекрасно знала, почему нет.

Потому что не с ним.

Она знала ответ и еще сильнее себя ненавидела.

– От тебя бы не убыло, кретинка! Кто теперь придает значение таким вещам! И ты была бы свободна! Могла бы делать ЭТО сколько угодно! Но нет… ты же ждешь своего принца из сказки… который – так уж вышло, довольно глупо, кстати! – на самом деле отрицательный герой, а не положительный! Какая же ты дура, Габриэла. И ведь не умнеешь с возрастом… нет, не умнеешь…

Она еще долго сидела на этой одинокой лавочке, упрекая себя в глупости. Потом слезы наконец высохли, и Габрыся неожиданно почувствовала какую-то легкость, странную в этих обстоятельствах. Легкость не в теле – на душе.

К Оливеру она не чувствовала ничего, кроме желания.

А первый раз… она хотела, чтобы ее первый раз был с тем, кого она любит. И кто ее любит, понятное дело.

Вот такая она была безнадежно романтичная.

Что ж, если это будет не Оливер и, уж конечно, не Павел, то… то это будет кто-то другой. Ведь жизнь-то продолжается!

– Габриэла Счастливая, ты готова к великой перемене?! – раздалось у нее над ухом.

Габриэла тут же проснулась и резко открыла глаза.

Над ней стоял Гном с громкоговорителем у рта, рядом с камерой.

– Сегодня первый день твоей новой жизни, которую чудесным образом изменят съемочная группа шоу «Чудовище и красавица» и наш спонсор, производитель «Масла Кашубского» – масла, которое используют на кухне все участницы нашего шоу! Одевайся же – пора в дорогу!

По своей привычке Гном захлопал в ладоши.

Через полчаса Габриэла вышла из отеля. Стоящий с другими четырьмя участницами Оливер протянул ей ладонь и с ничего не выражающим лицом проводил ее до автобуса. Она хотела ему что-нибудь прошептать, как-то извиниться за свое вчерашнее поведение, но он делал вид, что не замечает ее жалких попыток привлечь его внимание.

Зато это очень хорошо заметила пани адвокат.

– Ну-ка, ну-ка! – мурлыкала Малина, глядя на экран. – Неужели наш уродик получил от ворот поворот?

Говоря «уродик», она имела в виду Габриэлу, конечно, а не Оливера.

– И кто же кого послал? Ты ее или она тебя? – продолжала она. – Ну, это же просто неприлично – так явно, прямо перед камерами… ну улыбнись же хотя бы на прощание!

Она неприятно улыбнулась, глядя, не отрываясь, на свою сестру.

– Это хорошо, милая, это очень, очень хорошо. Я тебе Павлика доставлю, а ты мне отдашь Оливера. Договорились? – она подошла поближе к телевизору и стукнула по экрану всей пятерней.

Потом набрала номер детектива Стасика и заговорила еще до того, как он успел произнести «алло»:

– Возобнови поиски Добровольского. Знаю, знаю, что у тебя полно работы, но теперь это дело у нас в приоритете. Да, с этой минуты ты будешь заниматься только им. Все, конец связи.

Симпатичный полицейский, которому очень неплохо заплатили, нашел дело восемнадцатилетней давности в архивах меньше чем за неделю. В понедельник у него в кабинете появилась пани адвокат Богачка, а в пятницу он уже мог сообщить ей приятные новости: оказывается, он лично был знаком с офицером, который расследовал дело о смерти Петра Добровольского.

– Вот телефон Владека, – полицейский протянул Малине листок бумаги. – Я его предупредил о вашем визите.

Малина молча придвинула ему конверт с деньгами и уже за дверью удовлетворенно улыбнулась сама себе: все-таки мотивация – вот главное в работе, хорошо мотивированный человек работает хорошо.

Через час она сидела в маленьком кафе напротив комиссара Гленбоша и слушала архиинтересное повествование.

– Знаете, почему я помню это дело? – спросил он.

Малина не знала, но в ближайшее время намеревалась об этом услышать.

– В моей жизни не часто случалось такое, чтобы уже прилично за полночь вваливался ко мне в комиссариат окровавленный ребенок…

– Окровавленный? – она заинтересовалась и открыла блокнот. – Петр?

– Нет! Это был младший Добровольский, Павел. А вот кровь была его брата.

– Интересно… – она записала в блокнот: «кровь брата». – То есть Павел Добровольский ввалился в комиссариат после полуночи, весь, с ног до головы, в крови брата и?..

Она подняла глаза.

– И вырубился, – закончил комиссар.

– В смысле вырубился?

– В прямом смысле. Потерял сознание.

– Я так понимаю, вы вызвали «Скорую». И как долго он находился без сознания?

– Долго.

– Долго – это сколько?

Пожилой мужчина потер лоб.

– Почти два года. Без пары дней.

Малина опешила – такого она совершенно не ожидала.

– Два года мальчик находился без сознания?! Я правильно поняла?

– Вы очень правильно все поняли, – отозвался комиссар довольно грубо. – Он упал, прошептал: «Спасите моего брата!», вырубился и впал в кому. Я, конечно, сразу вызвал «Скорую» и в комиссариат, и к ним домой. Но, к сожалению, Петр Добровольский уже был мертв – уже около двух часов. Самоубийство.

– Самоубийство?! Но я думала, что там было убийство! – Малина не знала, радоваться ей или огорчаться этому неожиданному повороту. С убийствами работать было всегда гораздо труднее, но гораздо интереснее.

– Стопроцентное самоубийство, с мотивом и предсмертной запиской. Парень, отвергнутый девушкой, вскрыл себе вены и истек кровью в ванне. Обнаружил его двенадцатилетний Павел. А мать вернулась домой, когда в квартире уже работала наша бригада.

– Любящая и заботливая матушка, ничего не скажешь… – заметила Малина.

– Любить она любила. Но только старшего. А над младшим издевалась всегда – и физически, и морально.

Малина приподняла брови.

– А куда же смотрела полиция?

Комиссар цинично улыбнулся.

– А куда смотрели соседи, учителя, друзья и родственники? Молчали. Как всегда. Только после этой трагедии и начали говорить. Младший вечно был голодный, ходил в каком-то тряпье, имел проблемы в школе, потому что одноклассники дразнили его из-за брата-психопата. Несчастный, запуганный, забитый ребенок… А вот старший сын Добровольской был совсем другой.

Пани адвокат с интересом навострила ушки.

– Насколько пани Жозефина была равнодушна к Павлу и даже не любила его – настолько же она обожала Петра. И это несмотря на то, что ее старший сын представлял собой очень большую проблему. Скорее всего, он страдал шизофренией, но мать так и не дала согласия на обследование и лечение сына. Она всегда уверяла, что он совершенно здоров, а учителя к нему придираются. Ее без конца вызывали в школу – и всегда из-за Петра. Ей пришлось нелегко… А после того, что случилось, она просто возненавидела младшего сына всей душой.

Малина вопросительно взглянула на него, он продолжал:

– В обязанности Павла входило обеспечивать безопасность Петра, следить за ним. В тот злосчастный вечер мальчик бегал где-то с приятелями, зная, что мать вернется от своего любовника поздно. И… вот. Это был тот самый один-единственный раз, когда ему стоило остаться с братом дома.

Малина задумалась, глядя в свои записи.

– Ну, до этого момента мне все предельно ясно. Но почему тогда парня объявили недееспособным и лишили прав? Он нашел мертвого брата, это серьезный шок для ребенка, тем более если он чувствует себя виноватым в этом и его обвиняют другие. И то, что он попал в больницу, меня тоже не удивляет – видимо, страх перед матерью был так силен, что он впал в каталепсию, и это неудивительно – бывает, люди от страха теряют рассудок. Два года он пролежал под капельницами без сознания, а после того как пришел в себя – вместо того, чтобы стать объектом работы психологов, вдруг попадает под надзор полиции и его опекуном становится не кто иной, как его мать. И на всю оставшуюся жизнь его лишают прав и объявляют недееспособным. Я этого не понимаю, пан комиссар. С какой такой стати?

Полицейский выслушал ее тираду с невозмутимым выражением лица.

– Мы сделали все, что от нас требовалось. Дело было закрыто. На Павла у нас ничего не было. И все остальное – это уже дело рук… – он замолчал.

– И чьих же это рук дело?

Вопрос повис в воздухе.

– Павлу Добровольскому сейчас тридцать лет, – начала Малина медленно. – Он не может даже пописать без разрешения мамочки. А ведь он нормальный, здоровый человек. Не так давно он спас свою коллегу. Натурально – спас ей жизнь, рискуя своей.

В глазах комиссара блеснул интерес.

– Восемнадцать лет этот парень расплачивается за то, в чем не виноват. Неужели он и дальше должен нести это наказание? – закончила Малина.

– Это вам лучше у суда спросить, – предложил он.

– Пан Владислав, – она неожиданно сменила тон на нежный, почти интимный, – я ни в коем случае не обвиняю ни в чем вас и вашу команду. Вы свое дело сделали профессионально и чисто. Но я хочу знать, кто был заинтересован в том, чтобы закрыть Павлу рот. Причем в прямом смысле – парень ведь все эти годы молчал как рыба, слова не произнес.

Полицейский довольно долго молчал. Потом задал вопрос, на первый взгляд совсем не связанный с темой их разговора:

– А вы знаете, кем была Жозефина Добровольская, когда случилась эта трагедия?

Малина покачала головой.

– Она была судебным куратором.

Малина чуть со стула не упала.

– Да, да. Пани куратор издевалась над своим младшим сыном только за то, что он был здоровый, а ее любимчик Петр – больной. И это она была заинтересована в том, чтобы парень молчал. А поскольку младший сын тоже оказался шизофреником…

– Павел? Шизофреник?! – этого Малина тоже не ожидала.

– Шизофрения кататонического типа – так его диагностировали, когда он пришел в сознание. Что-то же им нужно было придумать, как-то объяснить. Он же не произнес ни единого слова с той ночи. По просьбе матери ее назначили его опекуном. И я так понимаю, так по сей день и продолжается. Ведь Павел Добровольский не подавал прошение о снятии надзора?

Малина снова покачала головой.

– Но он подаст, – с уверенностью заявила она через пару секунд.

– Вы его представитель?

Ей придется попотеть. Ведь она пока не знает даже, где он сейчас находится. И как он отнесется к тому, что она уже включила его в свою игру. И будет ли он ей помогать. И это ей нужно было выяснить в первую очередь.

– Вы, пан комиссар, много знаете о его семье…

– Я был их соседом. И тоже притворялся, что ничего не вижу, не замечаю, – признался он. – Добровольская после этой истории очень изменилась. Она начала очень заботиться о Павле. Все время бегала к нему в больницу…

И шептала на ухо бедному ребенку слова ненависти, добавила про себя Малина.

– Потом она водила его на прогулки, читала мальчику книжки, учила его, хотя он не реагировал никак на обращения…

Ох, прямо образцовая мать.

– А потом они переехали, я потерял их из виду. Он был славный, симпатичный ребенок. Сильно изменился?

Малина пожала плечами.

– Не знаю. Я его в глаза не видела. Это моя сестра влюбилась в своего спасителя – это ее Павел Добровольский спас от смерти. А мать парня, когда узнала об этой их влюбленности, тут же его куда-то увезла. Я хочу сделать сестре подарок на день рождения, найти ее возлюбленного и вдобавок вернуть Павлу все права. Такая уж я романтичная особа.

Он улыбнулся с некоторым смущением.

– Да, самое подходящее время дать этому человеку шанс, – добавила она.

– Во имя любви?

Она кивнула.

Полицейский улыбнулся снова, очень неловко.

– Если вы действительно хотите его найти…

– Да? – подхватила она.

– Я могу вам дать зацепку. Покажу документ. Добровольская обязана была сообщить суду об изменении места жительства.

Малина даже не нашлась, что сказать. Потом она благодарила его со слезами на глазах. Потом они условились встретиться и выпить кофе в этом же кафе, чтобы он мог показать ей обещанный документ. Когда комиссар попрощался и ушел, слезы на глазах у Малины моментально высохли. Пани адвокат удовлетворенно прикрыла глаза и заказала себе бренди.

Она заслужила маленькую награду.

– Габриэля Счастливая, – вполголоса прочитал невысокий, щуплый доктор в белом накрахмаленном халате. – Наша очаровательная пациентка.

Он улыбнулся ободряюще Габриэле, которая сидела ни жива ни мертва от страха.

– С сего наснем? – с этим вопросом он обратился к камере. – Мозет быть, с осков?

Он склонился к Габрысе. Она заморгала беспомощно, когда он жестом фокусника стянул с нее очки и эффектно бросил их себе за спину – только потому, что стекла были толщиной почти в сантиметр, не послышался характерный звук бьющегося стекла.

– Что сказешь об этом, девоска? – он, видимо, обращался теперь к ней, но она, к сожалению, теперь, без очков, видела только отдельные темные и светлые пятна вокруг.

– Я за, – слабо отозвалась Габриэла.

– Она за! – обрадовался доктор. – Ну, тогда открой сыроко глазки, мы тебе закапаем капельки, стобы не было больно.

На самом деле этот доктор, конечно, не был шепелявым – просто он, как и многие иностранцы, имел проблемы с твердыми польскими согласными. И даже не пытался с этой проблемой как-то справиться, а вот так прекомично шепелявил. Но Габриэле было не до смеха. Капли щипали, а еще она с беспокойством увидела, как что-то приближается к ее глазам, и через секунду уже смотрела на мир, которого не видела, широко открытыми глазами, а эта штука не давала ее векам двигаться.

– А теперь не севелись, – предупредил доктор очень серьезным голосом. – И не дергайся – а то лисысься глаз.

Габриэла застыла от ужаса. Уж лучше очки, чем ослепнуть!

Какая-то вспышка прямо ей в зрачок, потом еще одна и еще…

– Не севелимся, не моргаем, – бормотал доктор, манипулируя лазером, и Габрыся старалсь лежать неподвижно, смертельно напуганная. – Осень, осень красиво! – наконец воскликнул он.

Слепящий свет погас. Штука, которая держала веки Габрыси, отпустила их. Габрыся выдохнула впервые за все это время и, снова набрав воздуха в легкие, удивилась, что все еще может дышать. Моргнула осторожно.

– Посмотри на сасы, – врач взял ее за подбородок и повернул ее голову к стене, на которой висели часы. – Который сейсас сас?

– Десять ноль пять, – послушно ответила она и… чуть не упала в обморок от изумления.

Она видела! Видела не только стену, не только висящие на этой стене часы, но и стрелки! И часы, и минуты! Она все видела!

– О боже… не могу… это невозможно… я вижу! Я смотрю без очков – и вижу!

Она соскочила с операционного стола, бросилась на шею врачу и расплакалась от счастья.

– Десять ноль шесть! И двенадцать, тринадцать, четырнадцать секунд! Да вы просто волшебник! – она радовалась как ребенок. Потому что это было чудо. Она первый раз в жизни видела мир своими глазами. Она могла протереть глаза, не приподнимая при этом толстые стекла очков. Она могла идти под дождем – и видеть. Очки больше не запотеют, и она может плавать в море, в реке – и видеть, и даже в сауне она больше не будет слепа, и под душем!

– Я вас люблю! – крикнула она в камеру.

В субботу вечером пани Стефания, видя и слыша это, плакала от счастья вместе с Габрысей.

Доктор показал на уже ненужные ей очки:

– А это отдай бедным детям.

– А зачем они бедным детям? – удивилась она.

– Ну ведь они бедные – у них нет денег на собственные оски, – объяснил врач.

Габриэла вздохнула:

– Они и правда будут бедные, если им подойдут мои. Ведь они тогда не увидят целый мир…

Она вернулась в отель сразу после операции. Ее соперниц еще не было – наверно, они начали с каких-то других манипуляций.

С высоко поднятой головой, восторгаясь тому, что может видеть без очков, она уже почти попрощалась с камерой и Гномом, когда тот вспомнил и протянул ей солнечные очки.

– Нет-нет, – покачала головой Габриэла. – Больше никаких очков, даже солнечных. Я хочу наслаждаться многоцветием мира.

– Деточка моя дорогая, бери и не спорь. Будешь мне очень благодарна.

Она нехотя взяла очки, но, придя в номер, тут же небрежно бросила их в корзину для мусора. И уже уселась перед ноутбуком, чтобы посмотреть почту, как вдруг…

Сначала она не поняла, что происходит, увлеченная интернетом. Но потом действие обезболивающих капель, видимо, совсем закончилось и…

– Ой, не могу, не могу! – Габриэла не в силах была терпеть это жжение в глазах. Не боль, а именно жжение, как будто ее изнутри поджаривали на костре. – Ой-ой-ой-ой-ой! – экран ноута, на который она бросила взгляд, ее буквально ослепил.

На ощупь, уткнув лицо в подушку, она добралась до мусорной корзины, нашла там солнечные очки и поспешно нацепила их на нос и открыла глаза.

– О боже! – мир сиял, как лампочка на двести ватт. И он становился все ярче и ярче.

Она заползла под одеяло, пытаясь найти уголок, где свет не был бы таким ярким. Слезы текли из глаз неостановимым потоком. Ванная! Там нет окна! От одного только слова «окно» ее затрясло. Глаза начали пухнуть.

По дорогу в ванную она захватила со стола бутылку вина – как наркоз.

Утром следующего дня горничная обнаружила Габрысю, завернутую в одеяло, спящую в ванне. На носу у девушки были солнечные очки. И даже бутылка вина не прекратила поток слез, льющихся из ее глаз.

Первая космическая метаморфоза оказалась довольно болезненной.

Но это была сущая ерунда по сравнению с тем, что было дальше.

Потому что через пару дней Габрысе сломали ногу. И нос.

«Доктор Малыш», как называла его Габриэла из-за того, что он разговаривал как маленький ребенок, кружил с маркером в руке вокруг лежащей на столе пациентки.

Маркер в его пальцах так и мелькал.

Вот врач склонился над лицом девушки – на носу у нее до сих пор были очки Гнома, – поставил точку там, провел прямую линию здесь, пару кружочков нарисовал на щеках, лице, подбородке, носу…

– Эй, эй, пан доктор, – испугалась Габриэла, – Вы что, хотите сделать из меня Франкенштейна?

Он только радостно улыбнулся в ответ.

Большой Глаз следил за каждым его движением.

Доктор перебежал на другую сторону и начал водить маркером по искалеченной ноге Габриэлы, причмокивая при этом с явным удовольствием, как будто перед ним была сейчас совершенная конечность супермодели. Потом склонил голову и посмотрел на помертвевшую от страха Габриэлу с хитрой улыбкой. Подошел с правой стороны и…

– Показы сисечки, – умильно попросил он.

Габриэла выпучила глаза: здесь?! Сейчас?! Перед камерой?!

– Ну давай зе, давай, не стесняйся. У каздой женщины есть такие зе.

«Вовсе не у каждой», – мелькнуло в голове у Габриэлы, когда, пламенея от стыда, она все-таки распахнула белый халат, в который ее обрядили. Каких-то комплексов относительно своих прелестей она не имела: не маленькие, не большие – нормальные.

Малыш при виде грудей Габриэлы нахмурился – и начал в них тыкать своим маркером.

Она отпрыгнула и села, запахнувшись в халат.

– Я не разрешаю! Я не разрешаю трогать грудь!

– Но, Габриэля, они станут красивее, поверь мне!

– И речи быть не может! Все что угодно – только не грудь! – она была готова соскочить со стола и убежать.

Гном склонился к камере и зашептал в микрофон:

– Габриэла говорит «НЕТ». Удастся ли доктору Николасу уговорить ее на вмешательство, которое выходит за рамки обычного, или?.. – он драматично понизил голос.

– Посему? Ну посему, Габриэла? – ныл доктор.

– Почему? Почему?! – девушка находилась на грани истерики. – Потому что импланты… они… они ВЗОРВУТСЯ!

– Взорвутся? – доктор аж задохнулся от возмущения. – Мои импланты – взорвутся?!

– Не знаю, ваши или не ваши, но они могут взорваться. В самолете, когда я буду возвращаться домой. Я уверена!

Тут решила вмешаться медсестра:

– Габрыся, дорогая, импланты абсолютно безопасны, еще не было ни одного случая, чтобы они…

– Значит, будет! Зная свое невезение – я буду первой, у которой грудь сделает вот так… – и Габрыся драматичным жестом разорвала халат на груди.

Гном снова склонился к камере.

– Должна ли Габриэла увеличить грудь или нет? Голосуйте. Телефон студии в Варшаве указан внизу экрана. Стоимость одного смс 2,44 злотого с НДС.

– Боже мой, бедная моя девочка! – Стефания схватилась за сердце, а в следующую секунду – за мобильный телефон и начала поспешно слать одну смску за другой на указанный номер.

– А вы чего ждете? – обрушилась она на подружек, вместе с которыми смотрела передачу. – Шлите! Потому что я не хочу, чтобы у моей девочки грудь взорвалась!

Двое из подруг послушно взялись за телефоны, а вот третья сидела неподвижно в нерешительности.

– Знаешь, Стеня, мужчины любят, чтобы было во что лицом уткнуться… – начала она.

Стефания наградила ее грозным взглядом.

– Вот пусть купят себе подушку – и утыкаются сколько угодно! – рявкнула она и вернулась к смскам.

– Мужчины любят глазами. У Габриэлы было бы больше шансов с большой грудью, – не отступала пани Янина, но тут на нее заорали все трое, и она сдалась. – Ладно, ладно! – она замахала руками и тоже взялась за телефон.

– Нужно или нет? – Анна вопросительно смотрела на Юлию.

– Уверена, что нужно! Нужно быть полной дурой, чтобы оставить себе эти прыщики! Мужчины, они же любят, чтобы было за что подержаться. Так что пишем!

И они обе застучали по кнопкам телефонов.

Марта размышляла довольно долго.

– Большая грудь – это неплохо, – решила она наконец, глядя на свои доказательства женственности и даже взвешивая их в руках. – Габи, дерзай. Ты не пожалеешь!

И потянулась за телефоном.

– Габриэла Счастливая, – Гном с важностью на лице встал перед разрисованной, как пасхальное яйцо, девушкой, которую готовили к операции. – Твои болельщики решили: «ДА».

– Что «да»? – забеспокоилась Габрыся, которая знать не знала о голосовании.

– Ты должна увеличить грудь, – сообщил он гробовым голосом.

Габрыся подскочила как ужаленная:

– Никогда в жизни! Только через мой труп!

– Габриэла, но телезрители…

– У меня есть право вето. Один раз. Так написано в договоре, помните? – она хваталась за соломинку. Когда она представляла у себя под кожей эти импланты – ее охватывал животный ужас, будто это были не две мягкие подушечки из силикона в ее груди, а какая-то микросхема в голове, с помощью которой инопланетяне будут ею, Габрысей, управлять…

– Да, у тебя есть право вето, – согласился Гном. – Ты используешь его?

– Да, я использую его!

– Итак, Габриэла использует свое право вето, – зашептал в камеру Гном. – Правильное ли решение она приняла? Не окажется ли это решение фатальным для нее в финале шоу? Голосуйте. ДА или НЕТ. Стоимость одного смс составляет 2,44 злотого с НДС.

Двери операционной распахнулись, и к замершей от страха Габриэле подошел улыбающийся анестезиолог:

– Ну что, мы готовы?

Ее хватило на то, чтобы слабо кивнуть головой.

– Только без сисечек! – успела она крикнуть доктору Малышу, прежде чем погрузилась в глубокий наркотический сон.

Малина смсок не отсылала.

По крайней мере не в этот раз.

Потому что в это время ей как раз давали наркоз – как минуту назад Габриэле, чтобы отправить ее в страну грез.

У Малины был план. Хитрый план.

Еще до начала метаморфоз она записалась к лучшему пластическому хирургу в Польше, чтобы шаг за шагом копировать все операции, которым будет подвергаться ее сестра.

Уже была сделана операция по удалению близорукости, а теперь на лице ее красовались такие же точно пометки маркером, какие были у Габриэлы. И в отличие от сестры Малина ничего не имела против увеличения ее природных достоинств, то есть груди, поэтому грудь ее тоже была разрисована маркером, когда она засыпала на операционном столе, мысленно торжествуя и улыбаясь: еще посмотрим, кто из нас двоих будет красивее… и что на это скажет Оливер…

– Губки. Черно-желтые губки, – это были первые слова Габриэлы после пробуждения от наркоза.

Анестезиолог склонился над ней.

– Что ты говоришь, милая?

– Тссс, а то они услышат. Они ползают по мне, – проговорила она через повязку, которая закрывала ее лицо.

– Кто?

– Губки. Черно-желтые.

Мужчина спрятал улыбку – ведь кругом были камеры и следили за каждым их движением и словом.

– И что они говорят?

– Они поют. Сейчас они поют.

– И что именно они поют?

Габриэла закрыла глаза.

– Я бы предпочла этого не слышать, – сказала она мрачно, потому что губки пели довольно гнусаво и нудно матерные частушки.

И она снова провалилась в сон, из которого чуть позже ее вырвала боль.

Невыносимая и все время усиливающаяся боль во всем теле.

Первой ее осознанной мыслью было: «Я попала в автокатастрофу!» У нее болел каждый сантиметр тела, от кончиков мизинцев на ногах и до последней волосяной луковицы на голове – она вся была одним большим клубком боли и страдания.

Она начала постанывать, хотя каждое движение, в том числе и стон, было пыткой.

– Сейчас-сейчас, моя дорогая, сейчас я тебе кое-что дам, чтобы не болело…

«Да поскорее же, ради бога!» – хотела завопить Габрыся, но сил у нее хватило только на еще один тихий, жалобный стон.

Тетя Стефания, уже не в первый раз с того момента, как началось это несчастное шоу, залилась слезами при виде спеленутой бинтами, страдающей Габриэлы. Она сквозь льющиеся потоком слезы смотрела на закрытые глаза девушки, на опухшие губы, изгрызенные до крови, и была совершенно безутешна. Ведь она ничего, ничего не могла сделать, чтобы помочь своей маленькой девочке.

Подруги могли только обнимать пани Стефанию и шептать слова утешения. Правда, в глубине души каждая думала, что Габриэла получила то, что хотела, ведь никто ее не заставлял под дулом пистолета участвовать в этом шоу!

Изображение Габриэлы исчезло с экрана – теперь показывали одну из конкурсанток, которая, откровенно говоря, сейчас была похожа отнюдь не на будущую красотку, а скорее на жертву автомобильной катастрофы.

– Если Габрыся будет так же выглядеть, – начала Стефания, – мое сердце не выдержит.

Пани Янина молча выключила телевизор.

– Значит, так. Через неделю мы идем в кино! И ты не будешь это смотреть, понятно?!

Но в следующую субботу подружки пани Стефании напрасно стучали в дверь ее квартиры на Мариенштатской.

Ведь Стефания в это время находилась на высоте две тысячи километров.

– Моя любимая девочка, – шепнула она, склонившись над спящей Габриэлой.

Хотя она смертельно устала после многочасового перелета, все же прямо с аэродрома она поехала в больницу, чтобы обнять, утешить свою малышку, которая сейчас открыла глаза и недоверчиво заморгала при виде нее.

А потом, не спрашивая «Что ты тут делаешь?!» и «Как ты сюда попала?!», просто всплеснула радостно руками и бросила на шею тете.

Стефания должна была уехать уже на следующий день – отели на Кипре очень уж дорогие, но этот один-единственный день вместе принес и ей, и Габриэле много настоящего счастья.

– Я тебя люблю, тетя, – каждую минуту слышала Стефания. – Спасибо тебе, что ты рядом. Спасибо, что ты у меня есть. И прости меня за все.

– И я тебя очень люблю, доченька, – отвечала она растроганно. – Где же мне быть, если не рядом с тобой? И не проси прощения – тебе выпал чудесный и единственный шанс осуществить свою мечту.

– А это точно было моей заветной мечтой? – Габриэла жалобно посмотрела на нее из-под своих бинтов.

– Точно, Габрыся. Я жалею только о том, что раньше не раздобыла деньги, чтобы сделать операцию на твоей ноге.

Про себя тетя добавила, что счет за эту операцию, который выставила клиника телекомпании, был просто астрономический. Ей, чтобы оплатить такое вмешательство, пришлось бы продать квартиру – и не факт, что вырученных за нее денег хватило бы!

– Да, точно, – повторила она, поглаживая свою воспитанницу по щеке.

На несколько месяцев показ шоу «Чудовище и красавица» был приостановлен – участницам нужно было время, чтобы восстановиться и прийти в себя после операций. Дольше и тяжелее всех этот период тянулся у Габрыси, у которой должна была срастись сломанная в двух местах нога. В то время когда ее соперницы уже имели за плечами предфинальный выход и готовились к выходу, она все еще проходила болезненную и тяжелую реабилитацию.

Но все же и для нее наконец настал великий день.

Накануне Габриэла не могла заснуть.

Она ворочалась в своей постели в номере отеля с боку на бок и все пыталась представить себе, как она теперь выглядит. Нога ее все еще была закована в шину, которую должны были снять завтра утром. Лица своего Габриэла не видела уже больше двух месяцев, но знала, что ей соперировали сломанный в детстве нос и подправили подбородок, а еще зачем-то выровняли и отбелили зубы. «Зачем?!» – «Затем, что у тебя, горемычной, прикус неправильный и зубы жел-ты-е…» Еще ей зачем-то сделали липосакцию бедер, хотя она и так была худенькая. И получается, что единственное, чего не коснулся скальпель пластического хирурга, были как раз спасенные ею «сисечки», чем доктор Малыш был крайне недоволен и разочарован.

Утром с Габриэлы в очередной раз снимали мерки – платье, в котором она должна была появиться на публике, должно было сидеть как влитое.

От неуверенности и беспокойства она не могла заснуть.

Завтра, уже завтра все изменится.

Завтра у нее начнется новая жизнь.

Она получит от судьбы (и от организаторов шоу) то, о чем мечтала всю жизнь, с самого детства. НОРМАЛЬНОСТЬ. Габриэла покосилась на ногу, закованную в шину: нога больше не выгибалась к середине, она была длинная и прямая, как и вторая. Больше Габрысе не грозят костыли и эта кошмарная, чудовищная ортопедическая обувь!

– Мне не нужно становиться красивой, – говорила она в пространство. – Нет. Я хочу быть просто как все. Чтобы никто не пялился на меня с жалостью, чтобы в трамвае не ругались из-за того, кто должен уступить мне место, чтобы я могла бежать за автобусом и не спотыкаться о собственную ногу. Только это. И еще – чтобы мужчина обратил на меня внимание потому, что я обычная девушка, а не потому, что я калека или участница популярного шоу.

Габриэла встала и вышла на балкон.

Полная луна висела над морем, и по темной поверхности воды бежала серебристая лунная дорожка.

Габриэла восхищенно вздохнула и втянула ноздрями одуряющий запах соленого ветра и цветов бугенвиллеи.

Скоро она вернется домой. В Польшу. Из этого оазиса спокойствия, из этого убежища, в котором она укрылась на три месяца, ей предстоит вернуться в реальность. В мир нормальных, обычных людей. Вернуться другой, новой, изменившейся. Примет ли ее этот мир? Может быть. А может быть, и нет.

Мечты сбываются. Но какую цену ты готова заплатить за это?

Она была готова заплатить любую цену. Хотя у нее и не было ничего.

Габриэла огляделась по сторонам, как будто ища подтверждения, что действительно небогата.

– Но у меня есть кое-что, что я люблю и ценю. Единственное, что мне всегда в себе нравилось. И если нужно…

Она вбежала в комнату, схватила маникюрные ножницы, зажала в руке свои прекрасные, длинные, до пояса волосы и, стиснув зубы от напряжения, начала их кромсать.

– Вот холера, – проворчала она, – больно! И совсем не романтично!

Но тем не менее наконец у нее в руке оказались длинные пряди отрезанных волос. Она прижала их к груди, а потом размахнулась и…

– Нет, так нельзя: ветер их разнесет по окрестностям и никакого ритуала не получится.

Она схватила пластиковую бутылку, запихала в нее волосы, а потом засунула туда листок бумаги со своим желанием: «хочу быть как все!». И вышла к морю.

Размахнулась, бросила бутылку в воду и встала, задумчиво глядя, как та колышется на волнах в свете луны. Но… бутылка колыхалась как-то подозрительно близко… еще ближе… еще… и вот уже она доплыла до берега и вода мягко вынесла ее прямо к ногам Габрыси.

Девушка уставилась на нее, выпучив глаза.

– Эй, я хочу быть такой как все! – крикнула она, бросая бутылку снова в воду, на этот с разворотом и изо всех сил. Но та снова придрейфовала к берегу. – Не клади мне ее под ноги! – психанула уже Габрыся.

Она напихала в бутылку песка и, удовлетворенная, повторила свой ритуал. А потом вернулась в номер.

Проснулась она рано.

«Черт!»

Это была первая мысль, которая пронеслась у нее в мозгу.

«Я ведь этого не сделала? Я ведь не отчекрыжила себе волосы, правда? Мне ведь это только приснилось?!»

Она осторожно потрогала голову – зеркал ведь у нее не было. И застонала от отчаяния.

Это был не сон.

Волосы теперь кудрявились вокруг головы, с одной стороны длиннее, с другой короче – наверно, рука у Габриэлы дрогнула. И вряд ли это было так уж красиво. Габриэла потеряла все. Организаторы шоу ее просто убьют, зато ее соперницы будут на седьмом небе от счастья. Шансы на победу она потеряла, окончательно и бесповоротно…

– И с «Ягодкой» ничего не получится, – ругала она себя. – Ишь, магических ритуалов ей захотелось! А теперь тетя никогда не найдет своего поместья, если оно вообще еще существует – и все потому, что ты эгоистично возжелала стать такой как все! Эх, Габриэла Счастливая, ты мало того что несчастливая – ты просто глупая! И ты… что это? – Она перегнулась через ограждение балкона, с ужасом и недоверием наблюдая, как играющий на пляже мальчик вылавливает из волн… ее бутылку! Даже отсюда Габриэла своим новым, острым, как у орла, взором видела пуки каштановых волос, засунутые внутрь бутылки. Она глухо застонала, а мальчик, радостно выкрикивая: «Message in the bottle! Message in the bottle!»[1], побежал к родителям.

– Одного этого было бы достаточно – понятно, что ни о каком исполнении мечты речи идти не может, – мрачно констатировала Габрыся. – Я никогда не стану такой как все. А организаторы убьют меня такую, какая я есть…

– Убью тебя! – завопил Гном при виде Габрыси. – Скажи, что это неправда! Говори немедленно! Что ты сделала со своими волосами?!

– Я… я слегка челку подровняла, – плача, выдавила из себя Габрыся.

– Челку подровняла?! Челку подровняла?! – Гном повернулся к камере. – Ну, вы это видите? Накануне финала и большого голосования она отчекрыжила себе прекрасные, по пояс волосы, и у нее это называется «челку подровняла»! Зачем, ну зачем ты это сделала?!

– Пан Тадеуш, – зашептала визажистка, – это неплохо. Это, может быть, даже к лучшему. Она раньше выглядела как утопленница, а эти кудряшки, они очень хорошо подчеркивают линию губ… Так что вы успокойтесь, я вас прошу, не волнуйтесь…

Гном схватил Магду взволнованно за руку:

– Правда?! – он цеплялся за нее, будто она была его последней надеждой. – И мы не пойдем на дно?

Она покачала головой, подбадривающе улыбаясь:

– Вы посмотрите только, какая у Габрыси теперь стала красивая шея и декольте. У нее даже как будто грудь больше стала!

– Это оптический обман, – буркнул он мрачно, разминая затекшие плечи. – Что ж, Магда, дорогая, все в твоих руках – я на тебя надеюсь! Очень рассчитываю, что ты сможешь сделать из этого пугала что-нибудь приличное. А ты, девочка, – обратился он к Габрысе совершенно другим тоном, – если у тебя там в загашнике еще какие-нибудь сюрпризы заготовлены…

Она отчаянно затрясла головой.

В первую субботу сентября продюсеры программы «Чудовище и красавица» собрали перед экранами телевизоров рекордное количество зрителей. Все, абсолютно все поляки, а может быть, и полячки хотели увидеть собственными глазами чудеса пластической хирургии – увидеть превращение гадких утят в лебедей.

Ведущие представили жюри: семь членов жюри и миллионы зрителей у телевизоров должны были выбрать ту единственную, которая поедет на большой, всемирный финал в Тунис. Члены жюри улыбались в камеры и приветствовали публику, ведущие блистали эрудицией и чувством юмора – правда, не совсем спонтанным, потому что все шутки и реплики они считывали с телесуфлера.

А участницы в это время стояли за кулисами. Яркие софиты и шум зала были пока там, за занавесом. Но через минуту занавес поднимется – и каждая из девушек станет наглядной демонстрацией работы целой команды, съемочной группы программы «Чудовище и красавица». Ведь все члены этой команды – от ведущего шоу Тадеуша Лихоня, которого все называли просто Гном, до косметологов, парикмахеров, визажистов и, разумеется, кипрских хирургов – все они приложили свою руку к исполнению мечты этих молодых женщин.

Рядом с девушками стояли пять мужчин, которых называли их «спутниками», каждый был готов подать своей принцессе платочек, чтобы вытереть слезы счастья, или подставить крепкое мужское плечо, на которое она могла бы опереться.

Оливер стоял рядом с Габрысей. Он увидел ее впервые после операций пару минут назад, перед выходом на сцену, и с этой минуты как-то странно на нее поглядывал. Ей это в конце концов надоело – как будто она и без того мало нервничала.

– Чего ты на меня вылупился? – шепотом накинулась она на него. – Что со мной не так? Да я знаю, знаю, я волосы состригла…

– В-в-волосы? – он заикался, как будто не мог слова найти. – Ты что, действительно не видела себя после операции ни разу? Ты не раздобыла зеркальца, как другие девочки?

– Но я же подписала договор. Я и не искала, – заявила она твердо, а он только головой покачал. И чуть-чуть прижал ее к себе, потому что понял: в ближайшее время ей потребуется поддержка.

Началось!

Ведущие объявили имя первой конкурсантки, которая до этого момента, как и все остальные, стояла за кулисами. Сначала на огромном экране был показан клип с первого представления, с того первого шоу, на котором Марлена Венгорек из польской провинции демонстрировала свой невероятный, прости Господи, нос – таким носом не погнушался бы и сам Сирано де Бержерак, – никакие волосы, тело гладиатора – она занималась в качалке, потом ей это надоело, а анаболик об этом не догадывался. И на десерт, само собой, жуткое одеяние, в которое ее обрядили организаторы шоу.

Публика зашумела, обмениваясь впечатлениями о том, какой была Марлена ДО.

И тут занавес пошел вверх.

Сначала в зале – и перед телевизорами – наступила мертвая тишина. А потом случился взрыв. Таких криков «браво» и восторженных визгов не удостаивалась никакая Мисс Польша.

Марлена, которую причесали, накрасили и одели в стиле Марлен Дитрих, прыгала и пищала от радости перед огромным зеркалом – зрители вполне могли насладиться ее радостью. Потом она выбежала на середину сцены, смуглая и прекрасная, как русалка, раздала воздушные поцелуи и вернулась за занавес.

Пришло время представить публике следующую участницу.

Ольга Ситай из Вроцлава до своего превращения выглядела абсолютно… никак. Ее предшественница хотя бы обращала на себя внимание своей уродливостью, а вот мимо Ольги можно было пройти – и даже не заметить ее существования. В своей «никаковости» она была просто совершенством.

До сегодняшнего дня.

Когда занавес снова поднялся, публика обомлела. Перед зеркалом охала и ахала «роковая женщина». Стройная, ставшая на голову выше благодаря невероятным шпилькам, с длинными вьющимися волосами, ярким макияжем в золотых оттенках и карминно-красной помадой на губах, в вызывающем обтягивающем ярком платье – она могла теперь завоевать любого мужчину в этом зале. Смски, с помощью которых голосовали зрители, на некоторое время – на добрых две минуты! – парализовали работу сотовых операторов.

Третья из Великой Пятерки, Кася Округ из Мальборга, была, наверно, самым толстым существом во всей Польше. Ну, разумеется, ДО метаморфозы. Потому что она очень любила кушать. Трудно было сказать что-либо о ее красоте, потому что черты лица ее невозможно было разглядеть под сантиметрами жира. Организаторы шоу весьма серьезно подошли к проблеме Каси и ее аппетита: операция на желудке, диета и изнурительные упражнения. Через три месяца Кася Округ, до этого носившая размер XXXL, вышла на сцену в наряде цвета морской волны и неба 38-го размера. Она была совершенно очарована собой. И публика тоже. А ее мать плакала чуть ли не больше самой Каси, хотя и не только от радости – пани Округ тоже любила покушать и не видела, честно говоря, в чудовищной полноте дочери ничего плохого.

Четвертая участница шоу была, ради разнообразия, наоборот – анорексичка, которая чудом избежала смерти. Когда она пришла на программу, она весила тридцать четыре килограмма при росте сто семьдесят три сантиметра. Что и говорить – маловато. На экранах зрители видели скелет, обтянутый кожей и двигающийся только усилием воли, потому что физических сил Илона Модлинская не имела никаких. На этом скелете одежда, казалось, была более живым предметом, чем та, что эту одежду носила. Волосы у нее почти все выпали. И неизвестно, что дальше было бы с этой несчастной, вернее – известно, если бы не «космические метаморфозы»: превращение началось с диеты – но не высококалорийной, как можно было бы себе представить, потому что такая диета просто убила бы девушку сразу, а такой, какую она могла выдержать. Очень большое значение имели также сеансы работы с психологом, благодаря которым Илона поняла, что это не она ничтожество, а ее бывший мужчина, который считал ее слишком толстой и требовал, чтобы она похудела. Очень помогла также симпатия со стороны «спутника» Илоны – Янека, его поддержка, которая, когда Илона стала выглядеть и чувствовать себя как человек, переросла в настоящее чувство, и теперь девушка, которую буквально спасли от смерти, совершенно изменилась и с улыбкой держала своего суженого за руку.

Ее семья плакала так же сильно, как мать предыдущей участницы, но только от счастья.

И наконец…

Габрыся.

Она первый раз, на большом экране, увидела саму себя трехмесячной давности. Большой Зал, распадающийся на две части, занавес и… мисс коала в мусорном мешке ковыляет на костылях на середину сцены. Мисс коала, у которой глаз не видно из-за толстенных стекол грубых очков, волосы зачесаны в дебильный пучок на затылке, а улыбка просто кретинская, да еще подчеркнутая кроваво-красной помадой на фоне бледного лица. Господи помилуй! Габриэла от стыда даже зажмурилась. Это успокоительное надо было выкинуть в помойку.

Оливер не выдержал и прыснул, потом сразу извинился, сжимая ладонь девушки, но это мало помогло. Ведь она же все видела своими глазами…

В этот момент оркестр заиграл туш, занавеска, закрывающая зеркало, пошла вверх, и Оливер шепнул:

– Смотри.

Габриэла медленно открыла глаза… потом открыла их пошире… тихонько вскрикнула и… потеряла сознание. Оливер успел среагировать и чудом ее подхватить.

А в зале снова случился взрыв.

Каждый, буквально каждый считал своим долгом прокомментировать увиденное. Потому что, несмотря на все перемены и метаморфозы, всех остальных участниц все-таки можно было узнать, а вот Габриэла изменилась до неузнаваемости – ее бы родная мать, или в ее случае тетя, не узнала! Стефания, приглашенная на большой финал, могла сейчас видеть на большом экране себя, покачивающую с недоверием головой и приговаривающую:

– Это не Габрыся, ее подменили. Это не моя племянница!

Мобильные сети сошли с ума. Смски летели в невероятном количестве – эта волна сообщений была похожа на цунами.

Габриэла, которую привели в чувство с помощью медсестры, поднялась, отряхнулась… и пошла, да, именно так, не поковыляла, а пошла танцующим шагом на середину сцены, провожаемая почти плачущим от эмоций Оливером. Фиалковое шелковое платье, украшенное маленькими стразами, сверкающими словно звездочки, мягко облегало стройное, смуглое тело девушки, глаза сияли не только от золотых теней, но и от счастливых слез. Черты лица подчеркивал умелый макияж – визажистка постаралась сделать свою подопечную похожей на Грейс Келли, и, надо сказать, ей это удалось! Каштановые кудряшки сдерживали две бриллиантовые заколки, которые отбрасывали блеск на скулы.

Габриэла была прекрасна.

И, бросая один за другим растерянные взгляды на большой экран, она начинала это понимать. Она видела восхищение в глазах сидящих в первых рядах зрителей, видела восторг в глазах членов жюри, да и Оливер, который не спускал с нее восторженного взгляда, был убедительным доказательством того, что ее мечты исполнились.

Занавес плавно закрылся с двух сторон. На сцене снова воцарился полумрак. Объявили получасовой перерыв, во время которого зрители могли посылать смски, голосуя за свою избранницу-красавицу, а жюри должно было посовещаться и принять решение.

Габриэла на подкашивающихся ногах подошла к зеркалу.

Если бы она не знала точно, что в зеркале видит свое отражение, она бы себя не узнала.

– Невозможно, – шептала она, дотрагиваясь кончиками пальцев до своих щек и прямого, ровного носа вместо сломанного. – Это не могу быть я! Это, наверно, сон!

Она всматривалась в прекрасные мерцающие загадочно глаза, так гармонирующие с медным цветом волос. Потом повернулась легко, как балерина, пробуя свою новую ногу – на сцену, чтобы усилить впечатление, ее ввезли на инвалидной коляске и поставили перед самым зеркалом, только там она и поднялась на собственные ноги.

Она покачала головой и посмотрела на Оливера, который робко улыбался. Он молча поднес ее ладонь к губам и поцеловал.

– Я, наверно, больше никогда не лягу спать, – сказала Габриэла шепотом, словно боясь, что ее собственный голос может нарушить это очарование и сон развеется. – Я боюсь, что проснусь и все исчезнет.

Пани Магда, довольная и гордая своей работой и своей подопечной, набросила на плечи девушке белую пушистую накидку и повела ее в гримерку, чтобы подготовить к следующему выходу.

– У тебя, милая, неплохие шансы на выигрыш, – с порога заявил ей разрумянившийся Гном. – Я сам на тебя поставил.

– Принимаете ставки? – заинтересовался парикмахер, который тоже как раз входил в гримерку.

– Аааа, смысла нет – все равно выиграет Габрыся. Сотовые сети ломятся от звонков. Вся Польша голосует за нее.

В зале заплаканная Стефания, сидящая в компании своих трех подруг, безостановочно отсылала и отсылала смски. Малина, лежащая на белом диване в своей квартире, друзья с Мариенштатской, Марта из Букового Дворика – все знакомые Габриэлы (ведь семьи у нее как таковой не было), все лихорадочно тыкали пальцами в кнопки своих мобильных телефонов, чтобы приложить руку к ее выигрышу…

А сама Габрыся молча смотрела на свое отражение в зеркале.

Она уже выиграла. Выиграла НОРМАЛЬНОСТЬ.

По крайней мере, так казалось этой наивной девушке.

Она не думала о том, что как раз сейчас все в ее жизни кардинально изменится и встанет с ног на голову, что теперь она не сможет спокойно пройти по улице, что незнакомые люди будут одолевать ее просьбами дать автограф, приглашать на кофе, забрасывать различными предложениями – более или менее сумасшедшими, что ее личная жизнь будет вынесена на всеобщее обозрение и перестанет быть личной, что таблоиды будут в подробностях сообщать, «где, с кем и когда» она обедала, и кричать «да неужели это целлюлит?!»

А ведь эти минуты были последними минутами ее свободы.

Участниц пригласили на сцену.

Они вышли в своих шикарных нарядах, сияющие, словно звезды, красивые как картинки, раскрасневшиеся, счастливые: Марлена Венгорек, бывшая культуристка, Ольга Ситай – некогда серая мышка, Кася Округ – особая разновидность гиппопотама в прошлом, Илона Модлинская – бывшая вешалка для пальто… и еще – хромая мисс коала, или Габриэла Счастливая.

Зал встретил девушек овацией. Потом все стихло, потому что ведущая вынесла заветный конверт.

Трясущимися от волнения руками – она и правда была сильно впечатлена, даже пару смсок отправила собственноручно! – ведущая вскрыла конверт и, вынув оттуда листок бумаги, подала своему партнеру.

Тот начал читать торжественным голосом:

– Итак, четвертая вице-мисс, которая получает в награду позолоченное колье с цирконами и пожизненную скидку в десять процентов на покупку «Масла Кашубского»… Илона Модлинская!

Зал взорвался аплодисментами.

Родители Илоны вскочили со своих мест и ринулись к дочери, сама она изо всех сил улыбалась.

– Третья вице-мисс, которая получает в качестве приза норковое манто и пожизненную скидку на покупку «Масла Кашубского» в двадцать процентов, это… Марлена Венгорек!

Коллеги из спортивного клуба, где когда-то тренировалась Марлена, громко запротестовали, ведь для них их Ленка была однозначной победительницей. И сама она так считала – сопровождающий ее Губерт буквально за руку тащил ее получать полагающийся ей приз.

– Вторая вице-мисс, которая получает часы с кукушкой от фирмы «Сирена Моторс», производителя знаменитых польских автомобилей, и пожизненную скидку в тридцать процентов на покупку «Масла Кашубского»… итак, вторая вице-мисс – Кася Округ!

Кася расплакалась. Подружки ее тоже разрыдались, а мать крикнула на весь зал:

– А я тебе говорила – ты слишком худая!

Оливер шепнул Габрысе:

– Ты в финале. Волнуешься?

Она ответила кивком и слегка отсутствующим взглядом.

Ведущий отдал конверт председателю жюри.

В зале воцарилась такая тишина, что слышно было, как муха летит. Пан Радослав Рончек, знаменитый артист, взял слово:

– Поверьте нам, выбор дался нам нелегко. Просто архитрудно. Таких невероятных перемен никто из нас не ожидал. При помощи наших дорогих телезрителей мы единогласно решили, что титул «Мисс Метаморфоза», который принесет обладательнице двести тысяч злотых – внимание! – шубу из натуральной норки, бесплатное «Масло Кашубского» на всю жизнь, колье и браслет из позолоченного серебра с цирконами, а помимо этого – новейшую модель автомобиля и часы с кукушкой от «Сирены Моторс», производителя современных польских автомобилей… этот титул – титул победительницы шоу «Чудовище и красавица», которая больше других впечатлила нас своими переменами, достается…

Оливер так крепко сжал руку Габриэлы, что чуть не сломал. Тетя Стефания держалась за сердце. Малина застыла неподвижно с бокалом шампанского в руке. Анка с Юлькой обнялись, не сводя глаз с экрана. Марта вышла из комнаты, потому что это было слишком для ее нервов. А сама Габрыся…

Она только задержала дыхание, молясь о…

– Победила Ольга Ситай! – выкрикнул председатель жюри.

В зале раздались неуверенные редкие аплодисменты.

– Габриэла Счастливая! – подсказал ведущий, но председатель жюри, пан Радослав, актер, повторил:

– Ольга Ситай!

Тут наконец зал опомнился и начал аплодировать.

Победительница, еще недавно такая неприметная, серая мышка, залилась слезами, замелькали вспышки фотоаппаратов, на сцену вынесли огромные букеты цветов и трон. Участницы неискренне поздравляли победительницу, оркестр играл какую-то музыку, но ее никто не слушал.

Габриэла стояла ошеломленная, понимая, что все заканчивается.

Оливер наклонился к ней.

– Переживаешь? – спросил он с искренним сочувствием.

– Да, да, – ответила она, тряхнула головой, приходя в себя, и пошла к Ольге, чтобы поздравить ее.

Победительница, на голове которой уже красовалась корона, держала в руке сертификат на масло, чек на двести тысяч и часы в виде автомобиля, встала, чтобы сделать круг почета.

К Габрысе подошел Гном.

– Это какое-то недоразумение! – завопил он, из всех сил размахивая по своему обычаю руками. – Я же видел, на последних минутах голосования зрители отдавали предпочтение тебе! Это просто невозможно, чтобы картина так изменилась за пару минут! И как это – тебя же вообще ничем не наградили! Ни шубки не дали, ни хотя бы масла этого! За второе место – ничего! Ты ничего не выиграла!

– Да нет, я выиграла! – Габриэла впервые за весь этот вечер улыбнулась и обняла сердитого Гнома за плечи. – Вы взгляните на меня, пан Тадеуш. Только посмотрите! Я же теперь нормальная девушка, я могу бегать, могу прыгать… и танцевать даже могу! Так что – да, я выиграла…

Сверху все еще сыпалось блестящее конфетти. Победительница важно дефилировала по сцене, туда-сюда, журналисты и фоторепортеры фотографировали ее и брали у нее интервью.

К Габрысе подошел один из журналистов и попросил прокомментировать то, что произошло.

– Я счастливая. А Ольга – красивая, – ответила Габрыся спокойно.

А потом, к ее удивлению, ее повели за кулисы вместе с верным Оливером, который не оставлял ее ни на секунду. Там ее ожидала разгневанная съемочная группа. Разгневанная и протестующая.

– Ты должна была выиграть! Должна! Это какое-то недоразумение! Заговор!

Даже остальные вице-мисс, несмотря на свою неприязнь к Габриэле, выражали в больше или меньшей степени недовольство решением жюри.

А Габриэла мечтала только об одном.

Нет, не о том, чтобы итоги голосования пересмотрели и устроили новое голосование, не о том, чтобы все-таки стать победительницей… Она мечтала поскорее вернуться домой, на Мариенштатскую, где спокойно можно поплакать на коленях тети Стефании.

– Бинго, бешеный ты мой! – закричала Габриэла со смехом, когда конь встретил ее с неописуемой радостью.

– Он ждал и ждал, – заметила Марта. – Места себе найти не мог.

– Ты о нем говоришь? Или о себе? – подмигнула ей Габрыся, поглаживая гладкую морду коня, а потом повернулась к Оливеру, который смотрел на столько на лошадь, сколько на нее. – Красивый, правда? Ну, по крайней мере он меня узнал! А то все остальные знакомые смотрят на меня, как на инопланетянку.

– Потому что ты выглядишь как неземное существо, – парировала Марта. – Я бы и сама тебя не узнала, хотя ты вон все в тех же джинсах и рубашке. Жалко, что ты хоть чулки какие новые не выиграла там. Как это вообще могло получиться, чтобы та, которая на последнем месте, выиграла и колье, и масло, а ты, великая неудачница (так сегодня говорили и писали о Габриэле), даже завалящего норкового жакетика не получила? Или хотя бы бесполезных часов?

– Я не знаю. Я об этом не думала, – Габриэла пожала плечами. И она действительно не думала о своем проигрыше. В собственных глазах, особенно глядя на свое отражение в зеркале, она выглядела, как чек на миллиард долларов – и ей этого хватало. Конечно, она хотела бы и колье, и манто, и даже кукушку! Но разве можно требовать от судьбы большего, чем она может тебе дать?

– Говорят, до организаторов дошла волна протестов от голосующих, да и спонсоры выразили недовольство… говорят, даже внутреннее расследование было проведено…

Габриэла снова пожала плечами.

– Ну да. Оказывается, пан Радослав, известный актер – дядюшка Ольги. То есть ее «дядюшка», если ты понимаешь, о чем я говорю. Награду вручили, а потом всплыл этот компрометирующий факт, но что ж теперь поделать? Новое представление организовывать? Снова нас наряжать и украшать? – она покачала головой. – Только вот телезрителей жалко – снова их обманули… использовали.

– Ну и тебя. Тебя тоже… использовали.

– Нет, я-то счастливая.

– Ага, а Ольга красивая.

Габрыся не удержалась от улыбки.

– Павел возвращается на работу, – от этих слов Марты улыбка моментально погасла у нее на губах. – В его деле кое-что начало меняться…

– В каком деле? – Габриэла смотрела на Марту с нетерпением.

Но Марта зыркнула в сторону Оливера и покачала головой, давая понять, что не будет говорить об этом сейчас, в присутствии посторонних, а только наедине. Габрыся отдала поводья Оливеру, а сама поспешила за своей начальницей.

– Ну же, говори, рассказывай!

– Пару дней назад я получила повестку в суд. И заявление от полномочного представителя Павла Добровольского, который просил меня принять участие в этом деле, – Марта закурила и задумчиво разогнала дым рукой. – Этот полномочный представитель – некая Малина Богачка… Тебе что-нибудь говорит это имя? – и она с подозрением уставилась на Габрысю, потому что девушка остановилась как вкопанная.

– Продолжай… – шепнула Габриэла.

Это же та самая пани адвокат, с которой они встретились у детектива!

– Адвокат Богачка подала от имени своего клиента, нашего Павла, прошение о восстановлении его в правах. И я буду свидетелем. Ты, скорей всего, тоже, только до тебя еще дело не дошло.

– Черт возьми, но ведь это просто фан-та-сти-ка!

– Конечно, фантастика, – согласилась Марта. – Особенно после того, как я услышала его историю. Мутная такая история, скажу я тебе.

Габриэла боялась задать следующий вопрос. С замирающим сердцем она ждала, когда Марта сама заговорит об этом.

И когда Марта рассказала все, как было на самом деле, Габриэла вынуждена была присесть, потому что ноги ее не держали.

– Так он никого не убивал? Он не убийца? – спросила она слабым голосом сидящую рядом с ней Марту.

– Не больше, чем я или ты, – Марта последний раз затянулась сигаретным дымом и с внезапной злостью затоптала окурок. – Только вот жаль, что столько лет он был наказан за это убийство! И теперь ему еще нужно дождаться оправдания!

– Я бы в ответ потребовала лишить прав его дорогую мамочку! – тоже разозлилась Габрыся. – Подумать только, ведь я потеряла его из-за того, что…

Марта ее перебила:

– Ты его потеряла? Девочка, ты что такое говоришь? Как ты думаешь, почему он возвращается сюда на работу? Уж, наверно, не для того, чтобы со мной увидеться…

Габриэла не успела ответить – в кармане джинсов у нее зазвонил телефон. Прежний номер ей пришлось сменить, потому что слишком часто ей стали звонить незнакомые люди, а у нее и так было очень много друзей и знакомых.

– О! – удивилась она, глядя на экран. – Это Гном! Слушаю, пан Тадеуш!

– Габи, у меня для тебя фантастическая новость! Ольга заболела! Ты полетишь в Тунис вместо нее!

Габрыся выпучила глаза. Такого она никак не ожидала! Никак не могла подумать, что обманщики-организаторы, которые подделали результаты голосования, посмеют предположить, что она согласится и дальше принимать участие в этом нечестном конкурсе.

– Пан Тадеуш… – начала она медленно, – насколько я помню, в договоре нет ни слова о заменах. В международном конкурсе должны принимать участие победители. А я – НЕ победитель.

– Я знал, дорогая моя Габрыся, что ты это скажешь. И у меня для тебя есть еще одна потрясающая новость! Ты получишь премию! Как только выступишь в международном финале.

– Серьезно? – обрадовала Габриэла. – И что это будет? Масло или часы с кукушкой?

– Деньги, моя дорогая! Деньги! Чистый кэш! Я от твоего имени провел предварительные переговоры с руководством – двести! – выпалил Гном радостно.

– Триста! – она, не раздумывая, включилась в игру.

Естественно, речь шла о тысячах.

– Габриэла Счастливая… – она услышала, как икнул в трубку Гном, и злорадно улыбнулась. – Триста десять. А то ты снова начнешь повышать ставки.

– Договорились. Триста десять тысяч на мой счет в день выезда. Независимо от результатов конкурса.

– А ты крепкий орешек, дамочка, – раздалось на том конце трубки. – Хотя они были готовы дать и больше. Что ж, раз мы пришли к согласию – завтра начинаем готовиться.

Габриэла посмотрела на телефон, который все еще держала в руке.

– Похоже на то, что мне снова на несколько недель или даже месяцев придется искать дрессировщицу лошадей, – вздохнула Марта.

– Тетя! Тетя Габрыся! – послышалось со стороны забора.

Мальчик бежал, так быстро перебирая ногами, что у него кроссовки чуть не падали. Бежал, размахивая руками и выкрикивая имя своей учительницы. Наконец добежал, бросился ей на шею и крепко-крепко обнял.

– Я так скучал по тебе, тетя, – признался он, пряча смущенный взгляд.

Габриэла ласково улыбнулась и погладила его по пшеничного цвета волосам.

– Ты такая красивая… Я смотрел шоу, все выпуски! Ты была такая несчастная. И то, что ты проиграла! Я целую кучу смсок отправил, чтобы ты выиграла, а выиграла другая! Мы письмо в телевизор написали, что это несправедливо и мошенничество, вот!

Габриэла еще крепче обняла его.

– Поехали прогуляемся? – спросил он с надеждой. – Мне столько нужно тебе рассказать! А, да, и твой жених, тот, который из программы… он немножко нетерпеливый, я видел, как он ездит. Техника у него ужасная, – Алек сморщил нос, как кролик, и это выглядело очень смешно.

– Иди, техник, – Габриэла чуть подтолкнула его плечом, – давай-ка поработаем над твоей техникой, умник! И – Оливер вовсе не мой жених.

– Нет? – удивился мальчик. – А там, на Кипре, вы выглядели прям как настоящая пара.

Весь следующий час рот Алека не закрывался. Как будто он последние три месяца просидел в одиночной камере, где не с кем было словом перемолвиться. Он рассказывал о школе, об учителях и одноклассниках. О детском доме, в котором он, наконец, прижился – директор не мог на него нахвалиться, даже прислал благодарственное письмо Марте. Говорил о своей маме и о своем счастливом детстве в Жолибоже. Говорил обо всем и обо всех – только не о своем отце, чему Габриэла не сильно удивлялась.

Так, лениво переговариваясь, они возвращались в конюшни, и тут Алек вдруг резко натянул поводья своего коня. Лизун послушно остановился.

– Тетя, – шепнул он, – я бы и рад ошибиться… но мне кажется, – это ОНА! Та, с которой я тебя перепутал.

Габриэла посмотрела на женщину, которая стояла, опираясь на белые доски забора. Адвокат Богачка! Удивительно похожая на Габриэлу, даже теперь, после всех перемен! Если еще снять очки…

Женщина поднесла ладонь к глазам, заслоняя их от лучей заходящего солнца.

Алек направил коня к ней и соскочил на землю прямо перед ее носом.

– Вы! – крикнул он с той же самой ненавистью в голосе, с какой пару месяцев назад нападал на Габриэлу. – Вы убили мою маму! Вы, пани, вы – убийца! Понимаете? Вы убийца!

– Мальчик, о чем ты говоришь? – Малина смотрела на него свысока. Она с первых слов поняла, с кем имеет дело, прекрасно помнила отчаянные крики ребенка, когда его тащил за собой психопат.

– Я сейчас объясню, о чем говорю! Нет, тетя, я не перестану! – он сбросил с плеча руку пытающейся его успокоить Габрыси. – Она вместе с ЭТИМ убила мою маму! И хотя ее не будут судить за это убийство – может, хоть совесть ее осудит и тоже убьет!

«Адвокаты совести не имеют», – мелькнуло в голове у Габриэлы, но она промолчала.

– После того заседания, когда вы устроили расправу над моей мамой, – продолжал мальчик, – когда ЭТОТ выволок меня из здания и моя мама осталась совсем одна… Она пошла домой, легла и умерла! Именно так! Умерла, потому что у нее сердце не выдержало! Разорвалось от тоски! А знаете, пани, как мне об этом рассказал ЭТОТ? «Мать твоя сдохла». Вот как он сказал. Как о собаке приблудной! Хотя нет, не как о собаке – собаку и ту любят и говорят, что она умерла, а не сдохла. Ну что, вы довольны, пани? А я оказался в детском доме, потому что ЭТОТ меня избивал. И если бы не тетя Габрыся, – он взял девушку за руку, – так я бы уже тоже сдох! Потому что уже больше не мог так больше жить. А вы, пани, злой человек, и я вам желаю смерти! – закончил он, схватил поводья Лизуна и потянул коня за собой.

Малина проводила его ошарашенным взглядом.

– Это правда? – она перевела взгляд на Габриэлу.

– Правда, – Габриэла смотрела на нее жестко. – Мама Алека действительно умерла во сне. В ночь после суда. Мне директор детского дома рассказал об этом. А еще о том, как отец мальчика о нем «заботился». Так что огромная вам благодарность, пани адвокат. Вы провернули такую работу! Надеюсь, гонорара хватило вам на норковую шубку? – Габриэла скривилась от отвращения. – Пошли, Бинго. Иногда мне кажется, что в тебе гораздо больше человеческого, чем в некоторых людях…

И она вслед за Алеком пошла к конюшне.

Малина осталась стоять там, где стояла, в голове у нее был совершенный сумбур.

Конечно, она была «эта сука Богачка», которая за деньги продавала собственную совесть… Но, с другой стороны, – ведь каждый имеет право на защиту, даже самый страшный преступник, разве не так?

А может, у нее и не было этой самой совести – никогда?

Но тогда что сейчас так сильно грызло ее сердце, откуда этот ком в горле? Страх?

Да, она продавалась. Она защищала бандитов, и у нее было много врагов, потому что «благодаря» ей хорошие люди, порядочные и законопослушные, проигрывали дела, которые никак не могли проиграть.

Но тут… приложить руку к смерти женщины, любящей и любимой матери, которая провинилась только в том, что в свое время вышла замуж за психопата и впала в депрессию…

Малина повернулась и, механически переставляя ноги, побрела к парку. Ей хотелось скрыться сейчас от людей. А еще бы лучше – от себя самой. Она тяжело опустилась на лавку, спрятанную в кустах жасмина. И… заплакала. О себе и об Алеке. Именно в такой последовательности.

Ребенок, одиннадцатилетний ребенок ее проклял. Он желает ей – и говорит об этом вслух! – смерти за то, что она убила его маму.

Малина почувствовала страх смерти. И еще ужас перед адом, куда ей, судя по всему, прямая дорога.

– Мальчик, я все исправлю! Я тебе это компенсирую! – плакала она, хотя Алек не мог ее слышать. – Я этому психопату отомщу. Он нас попомнит!

Внезапно она закрыла рот рукой, потому что услышала чьи-то шаги. И голос Габриэлы:

– Пани адвокат, вы где?

И тут же Габриэла появилась у нее перед глазами, она без сочувствия смотрела на мокрые от слез щеки Малины. А про себя Габрыся порадовалась, что все-таки у этой женщины, несмотря ни на что, видимо, есть совесть.

– Я хотела узнать насчет Павла. Можно присесть?

Малина подвинулась на край скамейки, освобождая место рядом с собой.

– Вы по его делу приехали?

Малина кивнула.

Габриэла поспешно открыла сумочку и протянула ей мятый, но чистый носовой платок.

– Я, собственно, хотела даже больше с вами увидеться, чем с вашей начальницей, – начала Малина с трудом.

То, что казалось еще полчаса назад таким простым и логичным – угрозы, шантаж и торговля «ты мне, я тебе» – сейчас почему-то совсем не получалось озвучить.

– Я действительно очень хороший адвокат, может быть, один из лучших в стране, – тут Габрыся иронично усмехнулась, – что бы обо мне ни слышали – все так и есть. Я занялась делом Павла Добровольского из-за вас.

– Из-за меня? – Габриэла посмотрела на нее с непониманием. – А я-то тут при чем?

– Я потом объясню. У меня большие шансы восстановить его в правах, через две недели пан Добровольский может стать совершенно свободным и полноправным членом общества… – она чуть понизила голос.

– При условии, что?.. – продолжила Габриэла.

– Когда я вас впервые увидела и услышала, чего вы хотите… Я поняла, что Павел… что Вы к нему неравнодушны. Я не ошиблась?

Малина смотрела на Габриэлу пристально, и та смешалась. Ей совсем не хотелось открывать свои чувства этой высокомерной пани адвокату, у которой и чувств-то никаких отродясь не было.

– А сейчас… я вижу радом с вами пана Оливера ла Бью… – Малина умолкла на полуслове.

– И что? – занервничала Габриэла. – Я не имею на это права или что?

Малина, голос которой уже приобрел привычную твердость, а от слез не осталось и следа, сложила ладони, как для молитвы.

– Я вас прошу, пани Габрыся! Я вас ни в коей мере не осуждаю.

– Думаю…

– Буду откровенна с вами: Оливер мне небезразличен…

Габриэла потеряла дар речи.

Она смотрела на сидящую рядом с ней женщину, как две капли воды похожую на нее саму, словно близнец, и… молчала, не понимая, к чему та клонит.

– Я… я хочу отдать вам Павла и получить Оливера. Ведь двое сразу вам не нужны, – снова это умоляющее выражение в глазах. – И еще сделаю кое-что, чтобы как-то уменьшить ущерб, нанесенный Алеку: лишу родительских прав его отца. И он уже никогда не будет мальчику опасен. И если вы хотите заниматься мальчиком и стать его опекуном – так я и в этом вам могла бы помочь.

Габриэла смотрела на эту женщину со смесью жалости и отвращения в глазах. Она ничего не могла с этим поделать – ей становилось плохо от слов пани адвоката. Тут она освободит Павла от матери, там – Алека от отца, а взамен – только Оливер. То есть она не сделает этого просто так, от душевной теплоты, а только если «ты мне, я тебе». Торг. Алека с Павлом – за Оливера. И что, Габрыся должна сейчас пожать ей руку и подписать договор?

Габрыся встала.

– Я вас прошу помочь Павлу, я заплачу за вашу работу. Прошу помочь мальчику – за это вам заплатит тот, кто наверху. А Оливер… он свободный человек и никак не может быть объектом торговли или обмена, извините… И я никак не могу заставить его…

– О, об этом не волнуйтесь! – быстро заговорила Малина. – С этим я сама справлюсь! – и умолкла, видя неприязненный взгляд девушки. – Я хотела сказать… попросить только… чтобы вы… чтобы он… чтобы вы его не соблазняли…

– Я не буду его соблазнять, – ответила Габрыся. – И раз уж вы сами об это заговорили… Я возвращаюсь к вопросу об Алеке. Когда я вернусь из Туниса – я бы хотела забирать его к себе домой на выходные и праздники. Если вы можете мне в этом помочь…

– Никаких проблем, пани Габрыся! – в Малине проснулась надежда. – К вашему возращению с Алеком, наверно, еще не успею, а вот Павел уж должен быть свободен.

– А вы… Вы знаете, где он сейчас живет? – спросила Габрыся, с трудом подбирая слова. Вообще-то она не хотела от этой женщины ничего, вообще ничего! Но только она могла…

– Разумеется. Вот его адрес, – и Малина написала адрес на своей визитке.

Габрыся холодно поблагодарила и ушла.

А Малина улыбалась.

Она начинала разговор с совершенно проигрышной позиции, а в конце его добилась полного успеха. Как всегда, она добилась того, чего хотела…

Уже почти вечером Габриэла наконец добралась до маленького поселка под Варшавой, где Добровольская прятала сына.

Габрыся стояла перед обшарпанным домом, который, вероятно, еще помнил войну – по нему, похоже, стреляли из танка. Некоторое время Габрыся вела с собой внутреннюю борьбу: входить или не входить? В конце концов она все-таки двинулась по темной неуютной лестнице на второй этаж.

Открыл ей Павел.

Вот так счастье!

Габрыся несмело улыбнулась пораженному и онемевшему парню.

– Кто там? – послышалось из комнаты.

Наверно, ему стоило бы ответить «Почтальон!». Но он произнес громко и выразительно:

– Это Габриэла. Я ухожу, мама. Приду через пару часов.

И прежде чем его встревоженная мать успела вскочить с дивана и броситься его останавливать, он уже бежал по ступенькам лестницы вслед за Габриэлой. На первом этаже он догнал ее, схватил за плечо, развернул к себе и, прислонив спиной к двери подвала, обнял одной рукой, а другой приподнял чуть-чуть ее лицо вверх и впился поцелуем ей в губы. Без слов, без разрешения, без колебания. Как будто так и было нужно и по-другому быть не могло. Она, сперва пораженная, в следующую секунду уже задрожала и растворилась в этом отчаянном, рожденном невыразимой тоской и нежностью поцелуе.

Когда они оторвались друг от друга, чтобы набрать дыхания, он тихо прошептал, держа в ладонях лицо девушки:

– Я люблю тебя. Прости…

Но она сейчас не хотела слушать извинений.

Нет. Сейчас она хотела только чувствовать его губы на своих губах, его руки на своем теле, его… Да, она хотела чувствовать его всего, целиком. Здесь и сейчас, прямо в этом темном коридоре. Кем бы он ни был, каким бы он ни был, она хотела принадлежать ему и только ему.

Внезапно решившись, она нажала на ручку двери подвала – та открылась без скрипа. И Габриэла потянула своего мужчину внутрь.

Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь маленькое окошко, указывали им дорогу. Свернуть в один коридорчик, в другой… Павел шел за ней следом, не выпуская руки девушки из своей ладони. Наконец она остановилась в довольно темном закутке, где на них не мог наткнуться ничей случайный взгляд. Повернувшись к Павлу, она решительно засунула руку ему под рубашку, на что он ответил долгим протяжным вздохом, и шепнула тихонько:

– Я тоже тебя люблю.

Очень часто Габриэла представляла себе свой «первый раз».

Мягкая постель, свечи деликатно разгоняют сумрак, ароматные розы в вазе, бокал шампанского до и после…

Но мечты редко сбываются.

Вместо мягкого ложа – шершавая стена за спиной, вместо свечей – солнечные лучи, падающие из окна, вместо аромата роз – запах разгоряченного любимого мужчины. И его полные любви объятия. Прикосновение горячей ладони. Все более страстные с каждой секундой поцелуи. Частое, еще более частое дыхание. Желание, которому невозможно противостоять, которое заполняет тебя целиком, и ты не можешь думать ни о чем, ни о чем другом… Короткий, острый укол боли, тут же теряющийся в горячечном, нарастающем возбуждении, движения навстречу друг другу, еще, еще – в погоне за высочайшим наслаждением… И наконец – то, о чем она только могла мечтать: полет к самым небесам, взрыв тысячи солнц и плавное возвращение на землю, прямо в его объятия…

Павел сжимал Габриэлу изо всех сил, словно боясь, что если выпустит ее из рук, то потеряет. Целовал набухшие губы, мокрые от слез щеки, дрожащие веки…

Наконец к ней вернулась способность мыслить и двигаться. Она открыла глаза и улыбнулась. Покачала головой и… захихикала, уткнувшись головой в мокрую от пота рубашку своего любимого мужчины. И он невольно рассмеялся в ответ – он тоже теперь был счастливый, как и она.

Потом они сидели на каком-то ящике, обнявшись, прижавшись друг к другу, молча. Слова им были не нужны. Прикосновение руки, ласковый короткий поцелуй – этого было достаточно. Они понимали друг друга без слов.

– Я уеду на месяц. Но я вернусь, – зашептала наконец Габриэла. – Вернусь к тебе.

Он поднес ее ладонь к губам и поцеловал.

– Через месяц я уже, наверно, буду свободен. Моим делом занялась твоя сестра, – ответил он.

Габриэла побледнела.

– Что ты сказал?! – она резко отстранилась от него, чтобы заглянуть ему в лицо.

– Твоя сестра. Она занялась…

– Но она вовсе не… – слова застряли у Габриэлы в горле. – Почему ты – вообще… с чего ты взял, что она моя сестра?!

Павел смотрел на нее с недоумением, не понимая, что могло вызвать у нее такую бурную реакцию и даже злость.

– Ну, она пришла на склад несколько дней назад, представилась как адвокат Богачка, сказала, что по поручению пани Счастливой, а поскольку она очень похожа на тебя, то я и подумал, что это твоя сестра-близняшка. Прости, Габи…

Он выглядел таким несчастным, что Габриэла тут же забыла о своей злости.

– Нет, нет, это не твоя вина, ты совершенно ни в чем не виноват! – она встала, разглаживая блузку. – Но мне нужно выяснить все это до отъезда.

Малина нервно металась по своей квартире. Она пыталась угадать причину столь неожиданного и позднего визита – и, пожалуй, впервые в жизни не знала, как себя вести.

Она переставляла зачем-то с места на место вазу с цветами, разбрасывала на диване подушки, а через минуту раскладывала их на кресле, вазу с фруктами двигала по столу туда-сюда, а в конце концов вообще поставила ее на комод. Она готова была уже начать перестановку мебели, но ее остановил звонок в дверь.

– Прошу, прошу, заходите, – пригласила она довольно нервно.

– Да уж можно, наверно, на «ты», – холодно произнесла Габриэла, переступая порог ее жилища. – Ведь наша встреча у детектива, она не была случайной, не так ли… сестра?

Малина молча покачала головой, потом с трудом, заикаясь, выдавила из себя:

– Я… с-с-с-ледила за тобой в тот день. Если бы ты не пошла к Стасику – мы встретились бы где-нибудь еще.

– Давно ты знаешь?

– Я тебя увидела по телевизору, когда была презентация шоу.

– Слава богу… – Габриэла со вздохом облегчения расположилась на диване, Малина посмотрела на нее с недоумением, поэтому Габрыся пояснила: – Если бы ты знала об этом давно, много лет – я бы тебе в жизни этого не могла бы простить. Кто они? Мои… наши родители? – голос Габриэлы звучал почти спокойно, но это скорей всего от шока. Просто до нее пока не дошло, что вот – нашлась ее семья, та самая семья, которая бросила ее на коврике.

По лицу Малины скользнула тень отвращения.

– Мать – киоскер, отец – электрик, работали в колхозе, пока колхозы существовали. В жизни ровно ничего не достигли…

– В колхозе? Так они не в Варшаве живут?

– Нет. Они всю жизнь плодили нищету в Подкарпатье, в маленьком городке, да почти в деревне, где единственное что и было хорошего, тот самый колхоз, пока не сгинул. Так что ты счастливица, что жила здесь.

– Ничего себе счастливица! – взорвалась Габриэла. – Ты вообще понимаешь, что они сделали? Эти твои родители? Они подбросили меня чужим людям на коврик у двери! Новорожденную! Завернутую в тряпку, с бутылкой молока – оставили на лестничной клетке!

Ей пришлось прерваться – слезы не давали говорить, душили, а плакать она не хотела.

Малина слушала с замирающим сердцем. У нее самой не было совести – она это всегда признавала, но она и представить себе не могла, что ее мать была способна… ее сестру…

– Почему они это сделали? – спросила Габриэла, глядя на Малину глазами, полными слез.

– Мы были очень бедные. Ты просто не представляешь себе, какая там, в Подкарпатье, царила нищета.

Как раз это Габриэла, которая выросла в Бещадах, прекрасно знала.

– Я была седьмым ребенком.

– Седьмым?

– Да. Они наплодили шестерых и были крайне удивлены, когда через десять лет появилась еще и я. Я думаю, хотя это и не оправдание, конечно, что с двумя дополнительными «ртами» они бы просто не выжили… не справились. Они уже со мной не знали, что делать, – теперь уже в голосе Малины звенели слезы. Такое уж было время и такие люди. – Ты была… была очень… несчастна, живя у чужих людей? – спросила она, глядя на Габрысю глазами побитой собаки, пытаясь улыбнуться.

– Нет. Мне, слава богу, очень повезло – очень! Тетя Стефания любит меня всей душой, а я люблю ее. Так что я была, наоборот, очень даже счастливая.

В этот момент она почувствовала прилив такой любви и благодарности к своей опекунше, что еле удержалась, чтобы не вскочить и не побежать к ней немедленно и не упасть к ней в объятия, почувствовать прикосновение любимых рук, услышать нежные слова, полные любви и заботы.

– Можно только позавидовать, – горько заметила Малина.

Габрыся заморгала, словно очнулась от прекрасного сна.

– Мне пора идти. Когда я вернусь, сестренка, давай встретимся. И ты познакомишь меня с семьей.

– Вот так я познакомилась со своей сестрой, – закончила она рассказывать и смотрела на тетю Стефанию в ожидании.

Пожилая женщина молчала в задумчивости.

– Жизнь у меня была нелегкая, – заговорила она наконец. – Я хорошо знаю, что такое нищета, потому что после войны страшно бедствовала: не было крыши над головой, работы, меня преследовали из-за репрессированных родственников и за принадлежность к АК. Нет, мне не было легко. И я не знаю, как бы я выжила тогда, в то время, с семерыми детьми. И я поражаюсь Малине: она последняя, седьмая, но она вырвалась из этой среды и смогла так изменить свою жизнь!

– Тетя! – горячо запротестовала Габриэла. – Но они же меня отдали, бросили! Такое же нельзя простить!

– Эй, но ведь тебе было со мной не так уж плохо? – Стефания обняла Габрысю и крепко поцеловала.

Габрыся смутилась.

– Я не это имела в виду. Ты же знаешь, что я тебя очень-очень люблю. Но… они же мои родители! Моя мать! Как она могла?!

– Спросишь у нее, когда вернешься. Думаю, что она очень боится той минуты, когда ты появишься перед ними и задашь этот вопрос. И я искренне им сочувствую.

– Ага, боятся они, – гневно воскликнула девушка. – Они наверняка думают, что я там, на этом коврике, и отдала Богу душу!

– А я уверена, что они видели тебя по телевизору. А раз вы с сестрой настолько похожи… Наверняка они уже ждут тебя и боятся…

– Если они меня видели, так почему же не написали?! Не позвонили?! Да что они за люди такие, черт их побери?! – снова взорвалась Габриэла. – Я была такая счастливая, такая счастливая, пока не узнала…

Она вдруг умолкла и зарделась румянцем, бросив искоса смущенный взгляд на тетю.

Стефания тут же взяла ее за подбородок и заглянула ей в глаза.

– Эй, моя дорогая, что ты пытаешься скрыть от своей старой тетушки? – подозрительно прищурилась она. На лице девушки появилась несмелая улыбка. – Габуся! Ты встречалась с Павлом!

– Не только встречалась, – пробормотала Габриэла, опуская голову на плечо тети. – Я занималась с ним любовью! – прошептала она прямо в ухо тете.

Та обняла ее со слезами на глазах.

– Было хорошо? Красиво? – спросила она с тревогой.

– Немножко темновато и не очень удобно. Но красиво, – успокоила ее Габриэла.

– И где же вы это делали, что там было «темновато и не очень удобно»?

– В подвале, – рассмеялась Габрыся.

– В подвале?!

– Ну так получилось…

Стефания покачала головой.

– Да, яблочко от яблони недалеко падает. Ведь мой первый раз тоже был в подвале. И тоже было красиво, хотя темно и неудобно…

До поздней ночи они сидели с бутылкой шампанского, то хихикая, то всхлипывая – ни дать ни взять две пенсионерки.

А назавтра, когда Габриэла улетала в Тунис, Павел пришел на аэродром, чтобы ее проводить, и это сделало ее счастье уж совсем полным и невозможным.

– Возвращайся ко мне, – попросил он шепотом, гладя девушку по щеке.

– Вернусь, – пообещала она, целуя его ладонь, а потом мягкие, нежные губы.

Месяц. Один месяц. Всего.

И они встретятся снова. И двинутся в новую жизнь, в которой Тунис будет всего-навсего эпизодом, маленьким и не самым важным.

Габрыся и представить не могла, что жизнь готовит для нее грандиозный сюрприз. И что все в ее жизни может резко и самым кардинальным образом измениться…

Приключения начались практически сразу.

Габриэла села в кресло самолета и вытащила из кармана жвачку.

Вообще-то жвачку она обычно не жевала. Но во время взлета и посадки самолета – всегда.

Там, наверху, не дураки сидят. И они не позволят самолету разбиться, если на борту его Габриэла жует жвачку – так она объясняла самой себе потребность в жвачке. И как бы абсурдно это ни выглядело на земле – там, в воздухе, это было наполнено для нее самым глубоким смыслом.

Путешествие на Кипр было ее первым полетом на самолете, и уже тогда она убедилась в полной мере, что летать – это здорово. Когда ты сам на земле. О, это чудесно, стоя ногами на твердой земле, задирать голову вверх и с завистью и грустью провожать глазами маленький самолетик, оставляющий пушистую белую полосу на пронзительно-голубом полотнище неба. И даже идти по аэропорту – здорово и чудесно. И усаживаться в кресло, чувствуя себя кем-то привилегированным, кем-то «high class». Это все она любила.

А в самолете во время полета…

Что ж, она жевала жвачку. Габриэла почувствовала себя чуть более уверенно, когда самолет набрал высоту и выровнялся. Она разложила на коленях газету, которую подала ей стюардесса при входе, и начала без особого интереса просматривать.

Политика – беее… финансы и экономика – бееее… международные новости: тут война, здесь конфликт, там при бомбовом ударе погибло столько-то ни в чем не повинных мирных жителей, где-то казнили заложника… Люди добрые! Кто это читает?! Это же можно в депрессию впасть после чтения!

У Габрыси не было телевизора, и газет она не читала, справедливо полагая, что о войне и о повышении налогов она уж точно как-нибудь узнает.

Она уже собиралась отложить газету в сторону, как вдруг…

ЧТО это? Именно так, большими буквами ЧТО?

Ее внимание привлекло одно объявление, которое занимало правый верхний угол на какой-то там странице газеты. Одно слово, подчеркнутое толстой черной чертой. Но от этого слова сердце девушки на пару секунд замерло и перестало биться: «Ягодка».

Широко раскрытыми глазами она с недоверием пробежала строчки объявления:

«Областное управление «Счастливица» объявляет торги на имение «Ягодка», находящееся в собственности Министерства сельского хозяйства. В состав имения входят…»

И далее следовало краткое описание дома, парка и земель.

А в конце – цена.

Полтора миллиона злотых.

Габрыся откинулась на спинку сиденья, с трудом сдержав возмущенный вопль.

Полтора миллиона?! Полтора…

Да они совсем там сдурели, что ли?! Эта цена была взята явно с потолка. Наверняка, какой-то нувориш или родственник мэра присвоил себе имение, организовал эти торги, в которых никто не будет участвовать, и потом через пару месяцев оформит поместье себе в собственность за сущие копейки или даже совсем бесплатно.

Все оставшееся время полета Габриэла провела в мрачных раздумьях.

Не может быть, чтобы все это было случайностью, совпадением. Ведь ее не должно быть в этом самолете – она же не победила в конкурсе и не должна была лететь на международный конкурс. Она не должна была читать эту газету – ведь она приготовила себе в полет чудесную и очень интересную книжку, но по случайности засунула ее в багаж, а ведь книжка лежала отдельно от других вещей.

Но несмотря на все эти «не должно было быть», Габрыся сидела сейчас здесь с газетой в руках. С газетой, которую открыла именно на той странице, где находилось объявление про «Ягодку».

Нет, определенно это был знак судьбы.

Она даже не заметила, что самолет приземлился, и опомнилась только уже идя по аэропорту Туниса. Она не жевала жвачку во время посадки.

Зато, как только их выпустили из самолета, она схватила мобильный телефон и набрала номер Малины, несмотря на то что звонок должен был съесть кучу денег.

Малина! Ведь она в семье была специалистом по трудным и безнадежным делам.

– Привет, сестрица. Слушай, у меня к тебе просьба. Очень большая, просто огромная просьба! Если ты ее выполнишь – я тебе буду благодарна до конца жизни и никогда, никогда не припомню, что… ну ладно, ничего не припомню. Да, да, сейчас скажу, что за просьба, – она прервалась на секунду, спускаясь по трапу самолета. – Нет, еще нет, я тебе из аэропорта звоню. Там выставили на продажу имение моей тети, той самой, которая меня воспитала. Она очень любила это место, а коммуняки у нее его украли. А теперь вот эти торги, и цену они заломили в полтора миллиона злотых, а ведь тетя его законная собственница! Ты должна найти эту виллу и документы, которые подтверждали бы право собственности тети на нее. Доказать, что это частная собственность. Сможешь? Займешься этим делом? Очень, оооооочень тебя прошу!..

Услышав: «Разумеется!», Габриэла чуть не упала в обморок – так велико было нервное напряжение. Два долгих часа в самолете Габриэла металась между надеждой и страхом, теперь оставалась только надежда.

Она попрощалась с новообретенной сестрой и последовала за своей съемочной группой. Оливер подошел к ней, неся тяжелую дорожную сумку. Она смотрела на него так, будто видела впервые: красивый, стройный, уверенный в себе и в своем неотразимом обаянии, под которое попала и ее сестра. Да, возможно, он и был воплощением всех самых сокровенных желаний и самых сладких девичьих снов о принце из сказки, но она, Габриэла, уже выбрала. Другого. Поэтому она могла позволить себе дружески улыбнуться своему приятелю, понимая, что они целый месяц будут рядом друг с другом. Близко. Но никогда уже не будут по-настоящему БЛИЗКИМИ.

В эту секунду пикнул телефон – пришла смска. Она взглянула на экран.

«Люблю тебя. Возвращайся поскорее. Павел».

Теплая волна разлилась в сердце девушки.

– Твоя фишка – твоя неправильная нога, – заявил Гном.

– Она уже правильная, – возразила Габриэла, похлопывая себя по лодыжке. В окружении команды, которая работала с ней на шоу: визажистка, парикмахер, стилист, хореограф и еще парочка других, с которыми она только сейчас познакомилась, – она внимательно слушала Тадеуша.

– Окей, была неправильная. И в клипе с презентации в этом сможет убедиться весь мир. И жюри. Нам нужно их поразить и восхитить. Что скажешь насчет… насчет балета?

– Балет? – Габриэла едва выговорила это, потому что у нее захватило дух.

По понятным причинам она никогда в жизни не танцевала вообще, не говоря уже о балете.

– Ну да, именно. Балет. Ты любишь балет?

Ох, она обожала балет! Из года в год она ходила в Театр оперы и балета: и на «Спящую красавицу», и на «Лебединое озеро», а самый любимый балет у нее был…

– «Щелкунчик», а?

Она аж подпрыгнула, когда услышала слова хореографа.

– Танец Феи Драже из балета «Щелкунчик». Что скажешь?

– Ущипните меня… – только и прошептала она.

Гном подошел к проигрывателю, всунул диск – и через секунду раздались первые такты чарующей музыки. Все уставились в экран телевизора.

Танец Феи Драже в исполнении Ларисы Лежниной был настолько совершенен, что от него захватывало дух. Это было какое-то невероятное искусство, чудо грации и легкости, красота в чистом виде. И именно так – не дыша, со слезами восторга в глазах – смотрела этот танец Габрыся, а в конце неожиданно зааплодировала, потому что на эти две минуты она перенеслась в Оперный театр. Потом опустила руки, увидев, что теперь на нее уставились все члены съемочной группы.

– Ну что? – буркнула она смущенно. – Просто мне очень понравилось, это же классно.

– Да нет, нет, не об этом речь! – замахал на нее руками пан Тадеуш. – Ты что скажешь об этой идее? Принимаешь вызов?

– Вы о том, что я могу станцевать, как это видение в розовой пачке?

– Вот пачку получишь точно такую, это я тебе обещаю, мы тебе найдем! И даже диадему такую же тебе наденем! Я тебя спрашиваю: согласна ли ты попробовать… не станцевать – это будет ясно только в день финала, получится ли… А просто пока попробовать?

– Габи, на самом деле это не так уж трудно, – неуверенно вмешался хореограф.

Габриэле очень хотелось крикнуть: «Люди, вы что, с ума посходили?! Две минуты танца на пуантах?! Пируэты на калечной до недавнего времени ноге?! Простите, конечно, но за чудеса у нас отвечает сам Господь Бог, а не я!»

Но…

На самом деле она хотела попробовать!

Раз они вообще нормально относились к этому как к вполне возможному явлению, к тому, что Габрыся за месяц может превратиться в Фею Драже, – значит, это не было нереально в принципе. А о том, чтобы танцевать в балете, Габриэла мечтала всегда, с самого детства, хотя никогда никому в этом не признавалась по очевидным причинам. Разве можно было мечтать об этом с этой искривленной, укороченной конечностью?

А сейчас обе ноги у нее были здоровые и, после нескольких месяцев реабилитации, сильные, и поэтому…

– Что ж, нас ждут довольно напряженные четыре недели, – громко провозгласил Гном, увидев в глазах девушки молчаливое согласие. – Габи, все зависит только от тебя – от силы твоего характера, от твоей решимости. Мы, конечно, будем тебе всячески помогать и поддерживать, но тебе придется работать на износ. Но тогда зато тридцатого сентября… ух, дадим жару!

Все разулыбались, с симпатией глядя на Габриэлу.

– Ну так что? – вскочила она с места. – Начинаем?!

Вообще она не верила в то, что что-то получится, до того самого дня, как прибыла розовая пачка – идеальная копия той, из Оперного театра.

Габриэла три недели обливалась потом, кровью и слезами, сражаясь со своим непокорным телом и пытаясь заставить его сделать то, чего хотел от нее хореограф. Она стояла у станка с утра до ночи. Не раз буквально падала в обморок от усталости или от боли, потому что эта боль – боль во всем теле, каждая клеточка ее, казалось, вопила от боли и просила пощады – была просто невыносимая. Габриэлу приводили в чувство, массировали, делали ей компрессы – холодные, горячие, растительные, глиняные, применяли медицину традиционную и нетрадиционную – все, только чтобы тело снова было в состоянии тренироваться и работать.

К станку Габриэла практически приросла. Свое отражение в огромном, на всю стену, зеркале она уже видеть не могла: измученная, плачущая от боли горе-балерина…

Так было до того дня, когда стилистка принесла довольно большую коробку.

Как раз в это утро у Габриэлы случился кризис. Она просто больше не могла – силы закончились. Хотя нет, силы закончились еще пару дней назад. Она мечтала только о том, чтобы ее наконец погрузили в самолет до Варшавы, и ни о чем больше. Скрючившись в уголке зала, она безмолвно плакала, уткнув лицо в колени, а сидящий напротив нее психолог пытался как-то мотивировать ее и вдохновить на новые усилия. Но безуспешно.

Она слышала, что кто-то входит в зал, но даже головы не подняла, ей было совершенно все равно. У нее болело все: шея, плечи, на правую ногу она вообще не могла встать, что уж там говорить о пируэтах, которые она репетировала на протяжении долгих часов.

– Я не согласна! – крикнула она отчаянно, когда над ней с тревожным лицом склонился Тадеуш. – Я просто больше не могу, понимаете? Я вообще никогда больше не смогу встать на эту чертову ногу!

– Ладно, ладно, это трудно. Ты попробовала – не получилось. Ничего страшного. Никто тебя за это в гарем не продаст.

– Нет? – в голосе Габриэлы послышалась нотка разочарования, ей даже самой смешно стало.

– Нет. Но ты все равно получишь от нас подарок. Даже два. Нет, даже четыре.

Стилистка с загадочной улыбкой положила перед Габриэлой большую коробку и открыла крышку. Глазам девушки предстала торжественно возлежащая на белой шелковой подушке пачка бледно-розового цвета.

Габриэла не удержалась от восторженного вскрика.

Гном открыл коробочку, которую держал в руках: на гранатовом бархате сверкала тысячами маленьких бриллиантиков диадема.

– Примеришь? – предложил психолог.

Очарованная, Габрыся только кивнула головой. Она с трудом поднялась, опираясь на хореографа, а через мгновение, в розовой пачке и с диадемой в волосах, она уже не была Габриэлой – она была Феей Драже из своих собственных фантазий.

Раздались первые такты музыки. Тихие, таинственные звоночки.

Габриэла решительно расправила плечи, встала на пуанты и… начала танцевать. Легко, изящно, красиво. Она вкладывала душу в каждое движение, в каждый взмах руки, в каждый поворот. Душу освобожденной Феи.

Когда музыка закончилась, наступила тишина – полная и абсолютная, такая полная, что слышно было, как жужжат камеры.

А потом амфитеатр буквально взорвался аплодисментами.

– Amаzing! – кричал прерывающимся голосом комментатор. – Just amazing! That girl from Poland a few months ago had a broken leg, a few months ago she was a cripple!.. Just amazing! I have no words![2]

Габриэла стояла в свете софитов, смертельно уставшая, она репетировала до самой последней минуты, до самого выхода на сцену, но невероятно счастливая, такого счастья она еще никогда не испытывала. Она сделала это! Она вышла на сцену и на глазах миллионов телезрителей со всего мира станцевала партию Сахарной Феи. Всего после месяца занятий! Она сделала это!

Бриллиантики, украшающие розовый тюль пачки, рассыпали тысячи искорок по залу, диадема сверкала в каштановых волосах девушки будто своим собственным светом. Никогда еще Габриэла не выглядела более красивой…

Она поклонилась с благодарностью и направилась в сторону кулис, где ее ожидали члены съемочной группы, взволнованные, радостные. Пан Тадеуш – несносный Гном, Зося – визажистка, Янек – хореограф, парикмахер, стилистка, психолог, костюмер и даже Оливер – они все были здесь и все откровенно, не прячась, вытирали слезы с глаз, слезы гордости и счастья, и обнимали свою дорогую девочку. Она поклонилась им еще раз до самой земли и послала воздушный поцелуй.

Выиграла она конкурс или нет, Габриэле было не важно. Она не подвела. Она станцевала. И это единственное, что ее волновало. Две минуты и три секунды – от первого и до последнего такта, за которые она доказала себе самой, что может все. Две самые прекрасные минуты в ее жизни.

Она слышала аплодисменты зала и крики восторга и понимала, что заслужила их: тяжелым трудом, превозмогая себя, преодолевая сопротивление собственного организма, стиснув зубы, бесконечно репетируя, бесконечно упражняясь… Это была обратная сторона этих двух минут ее триумфа.

В конце своего выступления она улыбнулась улыбкой победительницы и легко, словно розовое облачко, упорхнула со сцены.

Стефания в который уже раз вытирала слезы с глаз.

– Моя девочка… моя маленькая девочка, – только и могла она выдавить из горла, в котором стоял ком, эти слова она повторяла и повторяла с той самой минуты, когда Габрыся за тысячу километров от дома закончила свой потрясающий танец.

– Это… это необыкновенно, – соглашались со Стефанией ее подруги. – Она такая невероятная! Она чудо, наша любимая, славная Габрыся…

– Ну сестра, – в голосе Малины звучало неподдельное удивление, – ты дала жару. Уделала их всех – всех этих американских тупоголовых умников! Твое здоровье, малышка! Забирай трофеи и возвращайся скорей к своему Павлу, потому что парень уже совсем зачах от тоски по тебе…

Анка и Юлька, две закадычные подружки Габриэлы, ничего сказать не могли, потому что просто плакали, уткнувшись друг другу в плечо, и недоверчиво покачивали головами: их подружка, их любимый Гадкий Утенок вдруг превратился в принцессу, и ему аплодирует весь мир на финале конкурса «Королева красоты»! Невероятно!

– That’s she! – кричал один мужчина с оливковой кожей другому мужчине с оливковой кожей. – That’s she, Your Highness![3]

– Ты уверен? – Его Высочество с сомнением смотрел на девушку, которая танцевала партию Феи Драже.

– Да, я помню! – первый уверенно ткнул пальцем в экран телевизора, на котором как раз высветилось имя участницы. – Габриэла Щщщщесссссливааа, Польша. О, и на пальце у нее твое колечко, принц!

Действительно, в этот момент Габриэла застыла с поднятой рукой, и голубой бриллиант у нее на пальце засверкал, как по заказу.

– Она похорошела, – буркнул принц.

– И она девственница! – добавил его товарищ.

– Так. Поезжай туда и спроси, не хочет ли она стать моей женой, – неожиданно распорядился Асмид аль Хаев. – Седьмой женой пятого принца Королевства Марокко.

– Я думаю, Ваше Высочество, что более правильно с политической точки зрения будет пригласить ее сюда, слегка на нее надавить и тогда уже спросить, – засуетился помощник.

Принц кивнул. Да. Да. Так, несомненно, будет лучше.

Полчаса спустя, после выступления последней участницы и перерыва, во время которого жюри подвело итоги конкурса, всех конкурсанток пригласили на сцену. Пять из них пройдут в финал. Через несколько минут жюри сурово будет оценивать их сообразительность, чувство юмора и осведомленность о проблемах, существующих в современном обществе, а потом наступит и самый волнующий момент – выбор Королевы.

– Вторая финалистка… – объявил по-английски ведущий.

Зал замер, пока ведущий пытался прочитать написанное на бумажке имя участницы.

– Габриэла Щщщщщщщщ – чччччастливая, Польша!

Когда Габрила услышала свое имя, которое прозвучало, правда, как-то странно, словно на суахили, ноги у нее подкосились. Она вошла в Большую Пятерку.

И что теперь?

Кто-то из соседок слегка подтолкнул ее вперед, она вышла – и раздался гром аплодисментов. После этого Оливер препроводил ее к тому месту, где стояла первая финалистка. Дрожащей рукой она коснулась лифа, где у нее было кое-что спрятано. Значит, у нее появился шанс! Она и правда получила один шанс на миллион, что сможет исполнить второе свое заветное желание! Ну, точнее – третье, если считать желание станцевать когда-нибудь танец Феи Драже.

К ним присоединились еще три девушки-финалистки, с которыми произошли такие же необыкновенные и невероятные метаморфозы, что и оценило жюри. Первая из финалисток вышла вперед, чтобы выслушать вопросы и блистательно на них ответить.

– Если ты будешь избрана Королевой красоты, какова будет твоя главная цель?

Девушка улыбнулась и начала складно вещать о том, что она сделает для мира во всем мире и для того, чтобы накормить всех бездомных детей на свете. Она собиралась отдать деньги на благотворительные цели, получить ученую степень и ездить в паломнические поездки, чтобы побольше молиться и смиряться.

Ее рассказ очень понравился публике, и девушку наградили громкими аплодисментами. Следующие две девушки сказали точь-в-точь то же самое – похоже было, что кто-то им написал эти речи, не заботясь о том, чтобы они звучали хоть немного оригинально, но ни публику, ни жюри это обстоятельство нимало не смутило.

Пришла очередь Габриэлы.

– А чего бы хотела ты, если бы ты получила титул Королевы красоты, Фея Драже? – обратилась к ней одна из членов жюри с улыбкой Мишель Пфайффер.

Габриэла вытащила из-за лифа то, что прятала там с самого начала выступления, – без особой надежды, но все-таки она должна была показать это всему миру.

Она откашлялась и сказала громко и отчетливо:

– Я хочу найти вот этого мужчину.

И продемонстрировала всем зажатую в руке фотографию.

В зале наступила полная и слегка обескураженная тишина.

– Дай приближение! – услышал в наушнике оператор. И одновременно миллионы людей на планете увидели черно-белую, выцветшую фотографию молодого мужчины, лет двадцати максимум, в камуфляже, с повязкой на рукаве, привалившегося к стене дома с колоннами.

– Это муж Стефании Счастливой, моей тети, – продолжала Габриэла. – Она взяла меня к себе, когда я была младенцем. Он пропал во время Варшавского восстания в тысяча девятьсот сорок четвертом году, но мы обе верим, что он жив. Самым заветным моим желанием является найти его и увидеть слезы счастья на глазах моей тети.

Тишина была просто невероятная – весь мир, затаив дыхание, смотрел на фото молодого повстанца.

– А… как же мир во всем мире? – растерянно поинтересовался председатель жюри, столь же ошарашенный происходящим, как и другие. – А как же бедные голодные дети?

– Ну, миром во всем мире и детьми займутся другие участницы. А я просто хочу найти этого человека, – решительно ответила Габриэла.

– Ээээ, ну хорошо. Спасибо за столь неожиданный и оригинальный ответ. Финалистка номер пять… – ведущий повернулся к последней участнице, и Габриэла могла вздохнуть с облегчением.

Она и это сделала!

Теперь можно было возвращаться домой.

И она вернулась.

Первый вице-мисс.

Правда, съемочная группа ее отругала – все были уверены, что если бы она говорила об угрозе терроризма и о голодных детях, то точно бы заняла первое место. Но Габриэла была на самом деле счастлива. Террористам было глубоко наплевать на призывы Королевы красоты к их совести, а голодные бедные дети как умирали, так и будут умирать, к сожалению. Хотя Габриэла, чтобы не показаться совсем уж махровой эгоисткой, пообещала перечислить всю награду за первое место, все двести тысяч долларов, Красному Кресту. Но ведь тетя у нее была одна-единственная, и она бо́льшую часть жизни ждет своего любимого. И шанс, что помогать в поисках Габриэле будет весь мир, тоже был один-единственный.

– Ну ладно, Фея Драже, – театрально вздохнул Гном, – ты и так сделала гораздо больше, чем мы могли предположить. Очень надеюсь, что муж твоей тети найдется, если он еще жив, конечно… Ты помнишь, во сколько начинается посадка?

Они были в аэропорту в Тунисе. Через два часа отправлялся самолет в Польшу.

Габриэла кивнула и пошла на свой первый и последний шопинг: она целый месяц не выходила из гостиницы, занимаясь, занимаясь и еще раз занимаясь у станка.

Местных денег – смешных тяжелых динаров – у нее было не так много, но ей хватило на кожаных верблюдиков для каждого, кто был мил ее сердцу. Павлу она купила брелок с надписью «Я люблю Тунис» с одной стороны и «Я люблю тебя» – с другой. Довольная своими покупками, она завернула в туалет «попудрить носик» и…

Кто-то с силой втолкнул ее в кабинку, и мужская рука закрыла ей рот.

– Тсссс, be quiet[4], – услышала она шепот прямо в ухе и почувствовала на шее острый нож.

Габриэла застыла, словно изваяние.

Что-то кольнуло ее в плечо, она ойкнула непроизвольно. Через пару секунд вдруг приятное тепло разлилось по всему ее телу, во всех членах образовалась необыкновенная легкость – и… мир стал таким веселым и смешным!

Каким чудесным теперь казался Габриэле этот туалет! И двери так изумительно скрипели. И… о, свет померк – ей на голову набросили черный хиджаб и никаб с узким отверстием для глаз, которое почему-то располагалось у нее где-то в районе подбородка, ну и ничего страшного! И так прекрасно! Супер! Света она не видит, зато видит вокруг себя танцующих космических собачек, а одну даже сейчас поймает, ой, нет, это солнечные очки того симпатичного араба, который ей надел на голову этот диван или что там.

Габриэла радостно засмеялась и закружилась вокруг собственной оси, не в силах сдержать рвущиеся изнутри эмоции.

Мужчина схватил ее за руку и остановил. Перевернул тряпку у нее на голове – и она увидела этот прекрасный и такой забавный мир.

– Успокойся! – буркнул он, пытаясь утихомирить хихикающую и кружащуюся вокруг себя девушку. Нервно взглянул на часы. – Пошли. Дома потанцуешь!

Он потянул ее за собой.

Реакция девушки на наркотик была странная, он не понимал, что происходит: она должна была стать покорной и одурманенной, а вместо этого танцует и смеется без удержу. К счастью, под чадрой ее не видно – узнать ее никто не сможет.

– А что это у тебя на голове? – заинтересовалась вдруг Габриэла, встав прямо посередине зала. – Колечко?! – и она сорвала у него с головы головной убор. – Давай поиграем в колечко?

Она отбежала чуть назад, слегка пригнулась и бросила кольцо в сторону мужчины.

– Ну лови же, лови! Мы же играем!

Двое похожих на него как две капли воды служащих охраны принца аль Хаева поспешили ему на помощь, деликатно, но настойчиво они взяли Габриэлу под руки, пока она не вызвала излишний интерес к своей персоне со стороны пассажиров и таможенников.

Вчетвером они подошли к стойке регистрации для дипломатов. Первый араб подал документы. Милая стюардесса уже хотела было открыть им выход, и судьба Габриэлы, казалось, уже была предрешена, но тут… вероятно, все-таки это наркотик на нее подействовал таким образом. Она застыла неподвижно.

Заснула.

– Прошу вас, проходите, мисс Щщщщчччччасливая, – пригласила стюардесса, но Габриэла спала с широко открытыми глазами и блаженной улыбкой, спрятанной под хиджабом. Мужчина взял ее решительно под руку, потянул и…

– Конфетку! – потребовала она, так же неожиданно пробудившись от сна, как и погрузившись в него. – Дайте мне конфетку! Немедленно!

Около стойки началась суматоха. Никто не понимал, что означает это «дайтемнеконфетку!» на этом странно шелестящем языке и чего вообще хочет эта девица, а она требовала это все громче и настойчивее. На них уже оглядывались многие пассажиры, в том числе и съемочная группа из Польши.

– Конфеткууу! – орала Габрыся, уже бросаясь обыскивать карманы своих похитителей и даже стюардессы.

– А где Габи? – забеспокоился вдруг Оливер: она пошла за покупками уже больше часа тому назад и уже должна была бы вернуться и идти с ними вместе на посадку.

– Похоже, там, – Гном ткнул в направлении мечущейся фигуры в черном. – Вон в том черном балахоне. Да ее же пытаются похитить, ах, сукины дети!

Аэропорт погрузился в хаос. Кто-то бежал, кто-то догонял, Габриэла выла, что хочет конфетку, пока Оливер не сунул ей какую-то ириску, которую она жевала с блаженством на лице. Пограничники пытались поймать трех похитителей, но те уже поспешно скрылись в толпе, растворившись словно дым над водой.

Наконец был восстановлен порядок. Габрыся дожевала свою ириску и впала в здоровый, на этот раз настоящий наркотический сон. Ее внесли на борт самолета в бессознательном состоянии, посадили в кресло и пристегнули ремнем. Она ведь была героиня, настоящая героиня: она почти выиграла международный конкурс и ее почти похитили.

Она имела полное право отдыхать.

И даже жвачка в этот раз не понадобилась.

В аэропорту своего мишку-коалу встречала толпа.

Габриэла надеялась, что, когда она исчезнет на месяц, ее популярность пойдет на убыль, но получилось совсем наоборот. Особенно после новости, что трое неизвестных пытались похитить из аэропорта первую вице-мисс, Габриэлу Фею Драже, как ее теперь начали называть.

Были цветы, вспышки фотоаппаратов, транспаранты «Мы любим тебя, Фея!». И была полная сумятица в голове у новоявленной народной героини. Она юркнула, благодаря вмешательству охраны аэропорта, в машину… Малины, где уже ждала ее тетя Стефания, прыгающая от счастья, что ее дорогая девочка вернулась целая и невредимая.

– Люди добрые, если бы я знала, что на меня вот так будут кидаться толпы людей – я бы точно ни за что не стала подписывать этот договор! – Габриэла упала на сиденье, недоверчиво качая головой. – И как мне теперь жить дальше? Только не говорите «нормально». Надо купить темные очки и парик. Может быть, даже снова достану свои костыли из подвала и буду себе весело ковылять…

– Да упаси тебя от этого Господь! – воскликнула Стефания. – На Мариенштатской никто к тебе приставать не будет, а на Праге тем более: кто может себе представить, что звезда, Королева красоты, будет жить в таком гадюшнике…

– Мой дом вовсе не гадюшник! – обиделась Габриэла. – Но ты права: без макияжа и фиалкового платья в блестках никто меня не узнает.

Они приехали на Беднарскую, к дому Стефании: тетя приготовила на вечер небольшой камерный прием в честь Габриэлы.

– Может, и вы придете, пани Малинка? – пригласила она, но Малина покачала головой.

– Спасибо, но у меня еще очень много работы. Я отвезу Габриэлу и вернусь в офис.

Они поехали на Прагу.

– С каких это пор ты так подружилась с МОЕЙ семьей? – подозрительно спросила Габрыся.

– С процесса Павла. Все твои близкие свидетельствовали в его пользу, я с ними познакомилась – и мы подружились.

Габриэла не знала пока, нравится ей это или нет.

Машина остановилась около дома, в котором девушка свила себе гнездышко. Она уже хотела поблагодарить сестру и выйти из машины, но та схватила ее за руку.

– Подожди, еще несколько слов. Вот тут папка с документами, – она протянула Габриэле голубую папку. – Там все, что нужно для возврата имущества и вступления во владение. Мне удалось остановить торги по «Ягодке» и раздобыть документы, доказывающие право собственности пани Стефании. Я также осмотрела само поместье…

– И что? И что? – не выдержала Габриэла. – Оно цело? В каком оно состоянии?

– Оно цело, то есть оно сохранилось, но, конечно, довольно сильно разрушено. Стены в порядке, перекрытия тоже, но вот все остальное… трудно даже оценить. Но его можно восстановить, – утешила она Габриэлу. – Там десятки лет располагалась школа, поэтому поместье и уцелело – другим поместья и дворцам повезло меньше, ты же знаешь.

Габриэла пролистала материалы экспертизы. Перед глазами мелькали колонки цифр. Наконец она дошла до итоговой суммы и ойкнула.

– Пятьсот тысяч?! Столько будет стоить ремонт?! Но это же почти такие же космические деньги, как и те полтора миллиона!

– Ну, это уж, моя дорогая, меня не касается. Ты хотела поместье – ты его получила. А остальное в твоих руках. Я не знала, захочешь ли ты рассказывать об это пани Стефании, поэтому держала все это в тайне, – она подмигнула. – Наверно, теперь, когда ты знаешь про цены, лучше будет ей ничего не говорить, правда ведь?

– Неправда, – решительно возразила Габриэла. – Не для этого мне нос ломали! И ногу! Чтобы сейчас я отступила. Я принимаю это имущество – у меня есть доверенность от тети, она мне дала год назад, когда у нее сердце стало пошаливать… Пусть она с ним делает, что хочет. Начну ремонт на деньги от конкурса, а потом уже буду решать на месте. Импровизировать.

– Ну я и говорю: делай, что хочешь, – Малина пожала плечами. – Действуй, сестренка, – она поцеловала Габриэлу на прощание. – Можешь на меня рассчитывать. Никто из моей дурацкой семьи не может – а ты можешь. А, вот еще что: Жозефина Добровольская совсем разболелась, лечит сердечную болезнь в Анине. На отца Алека заведено дело по лишению родительских прав – сама я этим делом заниматься не могу, потому что защищала его на предыдущем процессе, но тот, кто этим занимается, тоже очень хороший адвокат: он этого козла с землей сровняет. А ты… у тебя для меня есть какие-нибудь новости?

– Ты про Оливера? Мы с ним выяснили между собой пару вопросов и остались друзьями, – ответила Габриэла многозначительно. – Так что можно сказать, что он твой.

– Хорошая девочка, – засмеялась Малина. – Я тебя приглашу на свадьбу.

Под дверью ее квартиры сидел на верхней ступеньке и читал книжку…

– Павел! Павлик! – последние ступеньки она преодолела как на крыльях и с разбегу бросилась на шею бегущему навстречу парню. Через секунду она утонула в его объятиях, чувствуя на своих волосах его поцелуи.

– Я тебя так ждал, – повторял он дрожащим от волнения голосом, а она прижималась к нему молча, без слов – у нее встал в горле ком, она не могла выдавить из себя ни слова. – Моя ты дорогая, прекрасная Фея Драже… Я так гордился тобой, когда ты танцевала там, на этой сцене… И потом, когда ты, даже рискуя потерять шансы на выигрыш, все равно сделала все, чтобы найти возлюбленного Стефании. Габрыся, девочка ты моя хорошая, самая лучшая…

Он смолк, чувствуя, что на глаза набегают слезы.

Она приложила палец ему к губам и, схватив за руку, нетерпеливо потянула наверх. Дрожащими от волнения и нетерпения пальцами повернула ключ в замке и повела Павла в глубь квартиры, к своей спальне, залитой ярким послеобеденным солнцем. Слов не надо было – они оба хотели этого с той самой минуты, как впервые увидели друг друга. С этим желанием стало невозможно бороться – и они украли для себя секунды наслаждения там, в подвале. А сейчас наконец-то, чувствуя себя в безопасности, они набросились друг на друга, словно изголодавшиеся.

Пару часов спустя Габриэла лежала головой на плече любимого и смотрела на звезды, которые заглядывали к ним через мансардовое окно. Она чувствовала себя абсолютно счастливой. Настолько счастливой, что готова была умереть от переполняющего ее счастья.

– О чем ты думаешь? – прошептал он, целуя ее в висок.

– О том, что я никогда в жизни не была более счастливой. И не смогу быть более счастливой.

Он обнял ее свободной рукой, и она вдруг оказалась под ним.

– Ты уверена? – прошептал он, совершая недвусмысленные движения, и она вдруг поняла, что может, пожалуй, стать еще чуточку счастливее. – А знаешь, что могло бы сделать еще счастливее меня?

Она вместо ответа поцеловала его прямо в губы.

– Ты станешь моей женой?

Она ждала этого вопроса, мечтала о нем, но сейчас, когда вдруг он прозвучал…

Она высвободилась из объятий Павла и уставилась в ночное небо.

Ведь она совсем не знает его. Не знает так, как нужно, чтобы решить связать с ним судьбу раз и навсегда. Если бы он предложил сейчас просто жить с ним под одной крышей, особенно если это будет ее крыша – она бы, не раздумывая, ответила «да». Но ведь он сразу повел речь о женитьбе!

– Не отвечай. Подумай. Я знаю, что слишком тороплюсь, и… может быть, ты даже вовсе и не рассматриваешь меня как серьезного кандидата на роль отца твоих детей, я понимаю…

Она закрыла ему рот рукой.

– Да, ты меня застал врасплох, я признаюсь. Но больше ничего не говори. Когда я буду уверена – я тебе дам ответ.

– Но ты хотя бы примешь от меня это колечко? – он держал в руке симпатичное, скромное колечко с небольшим сапфиром. – Оно, конечно, не такое дорогое и роскошное, как этот голубой бриллиант, но…

Габриэла улыбнулась, поднесла руку к глазам: она все еще носила тот перстень, который достался ей от принца. Теперь, конечно, она его снимет, а на его место наденет колечко с сапфиром, вот только еще чуть-чуть полюбуется на блеск сияющего голубого бриллианта. Она была похожа сейчас на сытую кошку – только что не мурлыкала.

И вдруг настроение у нее резко ухудшилось.

Ей вдруг пришло в голову, что не только она плохо знает, да почти не знает Павла. Ведь он тоже толком не знает о ней ничего. А вдруг он узнает про нее все, все подробности обо всех ее недостатках – и тогда не то что о свадьбе речи не может быть, а он просто убежит, сверкая пятками?

– Знаешь, я должна тебе кое в чем признаться. Я давно хотела, но все забывала… да и потом – хвастаться тут особо нечем. У меня есть одна… особенность. Такая, знаешь, придурь. Достаточно неприятная.

– Какая же?

– Я нарколептик.

Она почувствовала, как он втянул в себя воздух, и испугалась.

Неужели из-за этой дурацкой болезни она может его потерять?!

– Тяжелые или легкие? – спросил он, изо всех сил стараясь сделать вид, что совершенно спокоен.

– Что? – не поняла Габрыся. – Чемоданы?

– Наркотики! Какие ты употребляешь – тяжелые или легкие наркотики?

Она распахнула изумленно глаза и вдруг начала… хохотать. Он смотрел на нее недоуменно.

– Да это болезнь такая! Нарколепсия – это болезнь. Понимаешь, я засыпаю в самый неподходящий момент, иногда даже стоя. А когда просыпаюсь, то мне обязательно нужно съесть что-нибудь сладкое, иначе я становлюсь очень агрессивной и опасной.

Он тоже рассмеялся с явным облегчением.

– Обещаю, что у меня в запасе всегда будет целый мешок конфет. А насколько ты становишься агрессивной, можешь продемонстрировать? – он прикусил ей слегка мочку уха.

– Ну, однажды на исследовании я погрызла несколько резиновых присосок, пока мне не дали сахара, – промурлыкала она. – А еще – я устроила панику в аэропорту, когда меня собирались похитить, – это она сказала с некоторым оттенком гордости.

– Я люблю тебя, – он смеялся, а в голосе его звучала бесконечная нежность. – Полный карман конфет. Обещаю.

Габрыся и представить не могла, что это так приятно: идти рано утром в булочную за горячими булочками к завтраку. Конечно, она и раньше ходила за покупками для себя и тети Стефании, но завтрак для Павла – это же было совсем другое дело!

Она сбежала по ступенькам и выглянула из подъезда, чтобы проверить, не прячется ли где-нибудь поблизости папарацци или кто-то из ее фанатов.

Габриэла пропала для общественности так же стремительно, как появилась на горизонте. Она не выходила в свет, не мелькала в телевизоре, не получала приглашения на приемы селебрити, не вела себя как звезда. Она, словно хамелеон, слилась с толпой на улицах Варшавы и уже через неделю радовалась своей полной и совершенной анонимности: папарацци и фанаты потеряли ее из виду. В Интернете она, правда, все еще оставалась на пике популярности, но это ее никак непосредственно не касалось.

Поэтому Габриэла сильно удивилась, увидев, что около ее подъезда паркуется шикарный черный «Вольво» с синими номерами. А когда из него вышел представительный господин с оливковой кожей, в черном костюме и солнечных очках, Габриэла ойкнула, чуть отступила назад и начала озираться в поисках чего-нибудь тяжелого.

– Да ты не дрейфь, слышь, красотка, – неожиданно позвал ее стоящий около ворот местный пьяница. – Мы с Йозефом, ежели чего, тебе подсобим с этими киднепперами. Йозеф, запиши-ка номера ихней колымаги…

Имея за спиной такую мощную подмогу и защиту, Габриэла осмелела, воинственно выпятила вперед подбородок и храбро встала прямо перед мужчиной (ведь никто не станет делать ничего плохого при свидетелях, правда?).

– Ну и что? – заявила она. – Опять наденете мне на голову мешок, будете хватать и накачивать меня наркотиками?

– Сорри, мисс. Я плохо, нехорошо говорю по-польскому. Можеме идти до кафе и там разговорить о свадьба?

– Ээээ, пани Габрыся, так энтот шейх никак тебе предложение делает! – сообразили выпивохи и засвистели одобрительно.

– Разговаривать будем здесь и сейчас. Никуда я с вами не пойду.

– Окей. Цветы! – по-английски скомандовал мужчина кому-то в машине, и тут же у него в руках оказался букет алых роз. – Моя дорогая Габриэла! Я хочу на вас жениться.

– Но я не хочу за вас замуж, – ответила она ему тоже по-английски. – Спасибо, конечно, за предложение, я польщена, но ничего не выйдет. К тому же я помолвлена, – она сунула в нос принцу (по крайней мере, она склонна была полагать, что это именно принц, а не кто-то из его охранников) руку, на которой горело колечко Павла. Кольцо принца она сняла и протянула владельцу. – Спасибо, но теперь я не могу его принять.

– Он тебейный, – принц покачал головой. – И покуда ты девица, всего можно исправлять.

– Но я уже не девственница! – воскликнула она, и пьяницы очень активно закивали, явно заинтригованные таким неожиданным поворотом беседы.

– Не девица ты? – вопросил принц.

– Она не девица, – попытался растолковать ему вместо Габриэлы Йожи из второй квартиры. – Да чего тут думать, ты что, сам не видишь, заморский фраер, – и он вздохнул с сочувствием.

– Да, это правда. Пожалуйста, не надо больше похищать ни меня, ни моего жениха, потому что он… он… он этого не вынесет.

– Не вынесет, – печально согласился Збинек из шестой квартиры.

– Того кольца все равно забирай, принцесса. Я мечтал о тебя с приятностью, – сказал принц, чем очень смутил Габриэлу и даже пьяниц. – И еще для комплектов… подарунок… – Он вытащил из кармана продолговатую коробочку, обитую бархатом, и, открыв, протянул Габриэле.

Восхищенным глазам девушки (и пьяниц) предстало колье из золота и голубых бриллиантов, которое образовывало с кольцом единый ансамбль.

– Но я… – Габриэла не могла вымолвить ни слова больше.

– Прошу принимать сей скромный дар. Настаиваю.

– Да бери, слушай, хорошая штука! – прошептал Йожи.

– Бери, бери, – вторил ему Збинек.

«Крыша» – вот та единственная мысль, которая билась сейчас в голове у Габриэлы. На гранатовом бархате лежала перед ней крыша «Ягодки». А если продать оба изделия, и кольцо, и ожерелье, то денег может хватить даже и на капитальный ремонт!

Она уже было протянула руку, чтобы – не без колебаний, конечно, но все-таки! – принять подарок, как дверь подъезда вдруг резко распахнулась и на улицу выбежал Павел, торопливо застегивающий на ходу пуговицы рубашки. Рука Габриэлы замерла на полпути к бархатной коробочке. Павел бросил лишь один взгляд на все происходящее и коротко сказал:

– Нет.

И Габриэла отдернула руку, словно обжегшись.

– Ты что такое тут вытворяешь, Габи? – грозно набросился он на нее. – Может быть, там, у них в пустыне, принять подарок означает согласие на… ну на то, что тебе предлагают! Потому что, я так понимаю, Его Высочество ведь не всем бриллиантовые колье дарит? Не даром их раздаете ведь, Ваше Высочество?

Он, словно защищая, обнял ее и с вызовом взглянул в черные очи молчащего с каменным лицом принца.

– Молодец, – крякнул Збинек. – Дать ему водки!

И открыл бутылку с негромким хлопком.

Принц все так же молча поцеловал руку Габриэлы, поклонился учтиво Павлу и исчез внутри своего шикарного автомобиля.

– А ведь она была почти у меня в руках! – мрачно буркнул он, когда дверь за ним захлопнулась и машина двинулась с места.

– Но ведь остается еще вторая, – успокоил его верный охранник.

– Которая это?

– Ну та, что привезла Габриэлу из аэропорта. Они очень похожи.

– И ты думаешь, она девственница? – в голосе принца снова зазвучала потерянная было надежда, но охранник покачал головой:

– Девственницей она не выглядит. Но ведь можно же спросить…

Марта встречала свою знаменитую на весь мир работницу бутылкой отменного шампанского.

– Я, конечно, не знаю, что Сахарная Фея делает в моих скромных владениях, вместо того чтобы танцевать на подмостках Большого театра, но я очень рада тебя видеть, – она сердечно расцеловала Габрысю. – Ты серьезно собираешься дальше работать? Я думала, тебе выплатят награду.

– Выплатили, а как же, – Габрыся улыбнулась довольной улыбкой при мысли о количестве нулей после тройки на своем счете. – Но ты же не думаешь, что я буду лентяйничать и жить на проценты! Да я бы от скуки умирала в пустом доме. И от ревности, зная, что Павел мой здесь неплохо время проводит. С молодыми ученицами, – добавила она, злорадно глядя на своего жениха. Тот вздохнул, закатил глаза, буркнул: «Я в конюшню» – и исчез за углом.

– Так ты ревнивица? – Марта приподняла одну бровь, а Габрыся только рассмеялась в ответ. – Пойдем в дом. Мне нужно с тобой поговорить.

Это прозвучало так серьезно, улыбка сползла с лица Габриэлы.

Они сели в гостиной.

– У меня две новости, одна хорошая, а вторая плохая, – начала Марта. – Первая: я получила приглашение из Штатов. На реабилитацию Матеуша.

– Так это же просто замечательно! – воскликнула Габриэла. – Ты же ведь пыталась получить его… сколько времени?

– Два года. И теперь у нас есть шанс, у нас с Мати. Правда, существует и одна большая проблема: деньги.

– Я тебе дам деньги! – с жаром пообещала Габриэла. – Ведь триста тысяч должно хватить?

– Нет. Во-первых, триста тысяч не хватит. Спасибо, дорогая моя, милая девочка, но я не возьму у тебя ни копейки – ты их заслужила, эти деньги. Хотя бы потому не возьму, что мы уезжаем в Штаты навсегда. Мы не вернемся, – голос этой сильной несгибаемой женщины вдруг предательски задрожал. – Речь идет не о месяце-двух, не о паре лет реабилитации… она продлится до конца жизни моего парня.

– Понимаю, – шепнула Габриэла, одновременно радуясь и умирая от горя. Она не могла представить себе Буковый Дворик без Марты.

– У меня к тебе предложение. Купи его у меня.

Габриэла подняла голову. Кого купить? У кого купить?

– Купи у меня ранчо. Дом, коней, конюшни. За столько, сколько у тебя есть, и ни копейки больше. Только возьми Буковый Дворик. Хочу, чтобы он попал в добрые руки.

Габриэла никак не могла поверить тому, что слышала. Это чудесное место, которое она полюбила с самого первого взгляда, оно могло принадлежать ей!

Но…

Как же поместье тети? Как же «Ягодка»?!

– Мартусь, – взволнованно заговорила Габриэла. – Это просто потрясающее предложение, и я тебе за него невероятно признательна…

– Но? – Марта со вздохом потянулась за сигаретой.

– Понимаешь, тетя Стефания всю жизнь мечтала о возвращении в свое поместье, в котором прошло ее счастливое детство. После войны его у нее отобрали, ну ты понимаешь, эти уроды: враг народа же. Она больше ни разу там не была, чтобы не растравлять себя видом разрушенного дома. А месяц назад его выставили на продажу, но я восстановила права тети на двор, парки, земли. Она может снова получить его и вернуться туда, а я хотела бы на выигранные деньги сделать там ремонт. Если бы не «Ягодка»… я бы твое предложение приняла с распростертыми объятиями, а сейчас вот… Ты ведь понимаешь, правда? Тетя для меня самый важный человек на свете…

– Да понимаю, девочка, понимаю, – Марта обняла Габрысю и крепко прижала к себе, не обращая внимания на протестующее ойканье той. – Святое дело: Стефания заслужила, чтобы ее мечты исполнялись, ведь жизнь у нее была ой какая нелегкая.

– Да уж, это точно.

– Но хоть Бинго заберешь? – она смотрела на Габриэлу умоляюще. – Ты ведь знаешь, как я люблю моих глупых коняшек, а его – особенно.

– Бинго я не возьму, а куплю у тебя за его настоящую цену. Мне на этот маленький каприз денег хватит, а у тебя каждая копейка на счету. И о других лошадях я могу позаботиться. Уж как-нибудь в имении «Ягодка» найдется пара гектаров для конюшни. Эй, погоди-ка, погоди-ка… значит, ты же скоро уезжаешь и мы, возможно, никогда больше не увидимся? Маааааарта…

– Мисс Богачка?

В дверях шикарного офиса на улице Алых Роз возникло двое высоких, представительных, обходительных иностранцев в черных костюмах и белоснежных рубашках.

Малина жестом пригласила их войти.

Беседу они вели на английском языке.

– Асмид аль Хаев, – представился один из них, – атташе Королевства Марокко. Мне вас рекомендовали как одного из лучших молодых адвокатов, которые разбираются, помимо всего прочего, и в вопросах международного права.

Малина раздулась от гордости.

– Я хочу инвестировать в Польшу пару миллионов, – продолжал принц, – разумеется, долларов. В недвижимость вложить, лучше всего в гостиничный бизнес. И я ищу представителя, которые хорошо знает местные реалии и с юридической точки зрения мог бы сделать этот бизнес безопасным. Вас могло бы это заинтересовать?

Малина уже после первых его слов встала в стойку, глаза у нее загорелись. Именно о таком клиенте она и мечтала! Богатый, молодой и вежливый! Сейчас нужно сыграть очень умно и осторожно, чтобы не отпугнуть его требованием слишком высокого гонорара, но и не продешевить.

– Мои услуги стоят довольно дорого… – начала она осторожно.

– Я узнавал, – прервал он ее. – Вот такая сумма для начала вас устроит?

Он написал на обратной стороне визитки цифру, при виде которой сердце Малины ухнуло и остановилось на секунду, а потом застучало с удвоенной силой. Ей даже пришлось сглотнуть, чтобы ответить как ни в чем не бывало:

– Ну, если вы согласитесь добавить еще процент от прибыли…

– Разумеется! – заверил он ее. – Я думал о двух процентах от месячного оборота. Сверх означенной суммы, – он скосил глаза на цифру на визитке.

Ноги отказывались слушаться Малину, поэтому она присела. Предложила обоим мужчинам сделать то же самое и притворилась, что глубоко задумалась, хотя на самом деле в душе чуть не плакала от счастья. Всю жизнь она мечтала именно об этом! О сказочно богатом клиенте, который поделится с ней частичкой своего богатства! Все! Теперь не будет драк в зале суда, не будет больше никаких депрессанток и психопаток, не будет мафии в ее жизни! Потому что мироздание послало ей марокканского миллионера, привлекательного во всех отношениях, который сам несет ей жар-птицу удачи в ладонях.

Она молчала довольно долго. Потом поправила очки и отозвалась милым голоском:

– Отказываться от вашего предложения было бы глупостью с моей стороны. С чего мы начнем?

– Я приглашаю вас на несколько дней в Марокко, – его белоснежные зубы блеснули в обворожительной улыбке. – Я познакомлю вас со своими работниками, мы подпишем договор, а в свободное от работы время я покажу вам свою родину. Вы бы хотели получить деньги прямо сейчас или уже после переговоров?

Малина чуть было не выкрикнула «Сейчас!», но сдержалась. Ведь во время переговоров всегда можно урвать что-нибудь еще!

– Когда мы выезжаем? – спросила она вместо этого.

– Самолет вылетает сегодня в восемнадцать часов. В полночь мы будем уже во дворце.

Во дворце?!

– Но мне нужно собрать вещи…

– Конечно. Отлично. Тогда встретимся в аэропорту? – он пожал ей руку, заглядывая в самую глубину янтарных глаз.

Она ответила улыбкой.

По дороге к машине принц заметил не то с облегчением, не то с отвращением:

– Гладко все прошло.

Охранник взглянул на него с удивлением.

– Ваше Высочество всегда знали особый подход к женщинам…

– К женщинам определенного сорта. К алчным женщинам, – скривился Асмид. – Ну что ж, если уж с Габриэлой не получилось – придется довольствоваться ее сестрой…

Малина закрыла офис и сломя голову понеслась домой. Через час она была готова к величайшей перемене в своей жизни.

Габриэла с загадочным выражением на лице стояла перед Стефанией.

Тетя встретила свою дорогую воспитанницу с улыбкой, занимаясь готовкой, – сегодня был день рождения Стефании, и Габриэла явилась с поздравлениями прямо утром. С поздравлениями и… с подарком. Ей пришлось поторопиться, чтобы успеть оформить все до этой среды.

– Тетя, когда-то у тебя был дом на Буге, – начала она издалека.

– Ну был, – согласилась тетя.

– И он у тебя снова есть! – воскликнула Габрыся, бросаясь Стефании на шею. – Всего тебе самого лучшего, тетя, моя дорогая, самая любимая тетечка, в новой жизни!

Стефания освободилась от крепких объятий Габриэлы и взяла документ, которым та радостно размахивала над головой. Надела на нос очки и начала внимательно читать слово за словом. А когда закончила, посмотрела на Габриэлу сердито и произнесла:

– Я так понимаю, деточка, что ты перевела на мое имя «Ягодку»?

– Точно! И я тоже очень, очень рада, тетя! Тетя? – что-то в голосе Стефании заставило ее опуститься с небес на землю. – Ты… ты не рада? – тихо спросила она.

– Я рада. Рада, что воспитала такую добрую, любящую девушку. И ужасаюсь, что она, эта девушка, такая… безответственная и легкомысленная. Ты как себе представляешь, милая, что я в возрасте семидесяти лет стану вдруг хозяйкой тридцати гектаров земли, буду жить в разрушенном доме, где – какой пустяк, право слово! – всего-то семь спален, гостиная, столовая и игровая, не говоря уже о подсобных помещениях? В доме, который надо сначала отремонтировать, а потом содержать в порядке, а значит, проживать в нем круглый год, постоянно? Расскажи же мне, как ты себе представляешь? На какие деньги я все это буду делать? На пенсию учительскую? Габриэла, дорогая, ну почему ты сначала меня не спросила!

Габриэла готова была уже разреветься. Она села на краешек стула, опираясь локтями о стол, и спрятала лицо в ладонях. Стефания была права! В этой эйфории конкурсов, танца Феи Драже, любовной лихорадки с Павлом и поисков поместья она не подумала о тете, на слабые, усталые плечи которой хотела взвалить ответственность за развалины где-то на востоке Польши…

– Что же нам теперь делать? – прошептала она безнадежно.

Стефания села рядом с ней и обняла ее за плечи.

– Я тебе скажу, что я сделаю. Я сейчас пойду к нотариусу – прямо сейчас! И перепишу «Ягодку» на тебя.

– Нет!

– Да, моя дорогая, да.

– Правда? – Габриэла расширила глаза.

Даже в самых смелых своих мечтах она никогда не предполагала, что будет помещицей, барыней. И хозяйкой не абы чего, а самой «Ягодки»! Тридцать гектаров земли, два леса, парк размером больше гектара, два пруда и главное – дом! Чудный старый дом в «Ягодке»!

– Но это же… это просто чудо! Если ты говоришь серьезно, то… я даже не знаю, что ответить…

– Пойдем со мной вместе к нотариусу – я напишу тебе дарственную. И поверь: я только вздохну с облегчением. И начну по-настоящему радоваться.

Того, что одновременно начнет и беспокоиться, Стефания говорить не стала, чтобы не сошла счастливая улыбка с лица ее обожаемой девочки.

– Как она выглядит? Моя «Ягодка»?

Габриэла смутилась.

– Н-н-не знаю. Я ее не видела. Но Малина сказала…

– Габриэла Счастливая! Деточка ты моя дорогая! Ты что, купила поместье, даже не осмотрев его сначала? – Стефания смотрела на нее теперь по-настоящему сердито. – Да ты еще более сумасшедшая, чем я думала. Но ведь этот дом может быть в таком состоянии, что его можно только доломать и выбросить, а ты обязана будешь его восстановить!

– О нет, нет, эксперт выяснил, что оно в приличном состоянии. Я сделаю там ремонт – он обойдется в пятьсот тысяч и…

– Пять… Пятьсот тысяч?! – Стефания чуть не заплакала.

– Ну… мы всегда можем продать «Ягодку», – упавшим голосом защищалась Габриэла.

– Тогда, может, не будем ее переписывать, а прямо сразу продадим? – воскликнула Стефания, но при виде печального выражения лица своей воспитанницы злость ее моментально улетучилась без следа. Разумеется, Габриэла могла всегда, в любую минуту, этот дом вместе с землей продать.

Так что эта «Ягодка» была одновременно и наказанием, и наградой для легкомысленной девчонки.

Автобус катил по узкой дороге, увозя Габрысю, Павла и Алека далеко на восток.

Было утро, прекрасное, яркое, какие еще иногда бывают осенью, в октябре. Деревья по обеим сторонам дороги пламенели листвой, тут и там мелькали стайки заполошных воробьев, по буро-бронзовым убранным, отдыхающим полям степенно расхаживали скворцы. Луга, еще зеленые, кое-где были затянуты молочно-белым туманом.

Это было красиво.

Алек не отрывался от окна, завороженно разглядывая проносящиеся мимо пейзажи польской деревни. Он рассказал Габрысе, что они с мамой редко могли позволить себе куда-нибудь уехать. Отпусков у мамы не бывало никогда.

Габриэла с Павлом сидели рядом с мальчиком, разговаривая вполголоса.

– Знаешь, о чем я мечтаю? О машине. О такой маленькой и недорогой. «Опель корса» был бы в самый раз, – Габриэла проводила взглядом проехавший мимо автомобиль.

– Купим. Я тебе куплю в качестве свадебного подарка, – решил Павел. – Если начну копить с сегодняшнего дня…

– Ты на когда вообще планируешь нашу свадьбу?!

Он рассмеялся и прижал ее к себе покрепче.

– Ну ладно. Ты тогда копи, а я запишусь на курсы, чтобы права получить – у меня же нет, – сказала она.

– И у меня нет.

– Ого, – она удивилась, – я не получала из-за ноги, я же не могла ею жать на педаль, а ты почему?

– А я из-за матери. И потом, у меня недавно в документах было написано: аутизм. Кто даст права чокнутому, который не идет на контакт с окружающими?

– Но ты же никакой не аутист! И уж тем более не чокнутый! – возмутилась Габриэла.

– Вообще именно так я и выглядел. Не очень-то я был разговорчивый.

– А расскажи мне… почему ты замолчал?

Павел отвел глаза.

– Мне нечего было сказать, – буркнул он.

– Целых восемнадцать лет?! Совсем, совсем нечего?!

Он молчал, глядя в окно.

– Прости, – Габриэла повернула его лицо к себе. – Я не из любопытства спрашиваю. Я действительно хочу понять – ведь это половина твоей жизни.

Павел смотрел в добрые, полные тревоги глаза девушки и вдруг почувствовал, что ему и правда нужно рассказать ей все, все, что болело у него в душе. Не то, почему после смерти брата он впал в кому, – это как раз было понятно: шок, чувство вины, желание наказать самого себя… Нет, ему надо было поделиться с ней тем, что было потом, после…

– Люди думают, что в коме ты просто отсутствуешь, – начал он, с трудом подбирая слова. – Что ты не видишь, не слышишь, спишь себе и ни о чем не беспокоишься. А ведь на самом деле все совсем не так. Ты просто застреваешь в пространстве и времени, ты слышишь все, что происходит вокруг тебя, даже видишь кое-что, пытаешься пошевелиться, что-то сделать, вернуться – если есть куда и к кому возвращаться. Моя мать приходила в больницу каждый день – я понимал это по словам врача, потому что в таком состоянии время течет совсем иначе – скачками, вспышками. Она не говорила мне о своей любви, не пела песенок, не рассказывала сказок и смешных историй, как другие матери своим детям, не гладила меня, не ласкала и не держала за руку. Нет. Она шептала мне в уши слова лютой ненависти. Она обвиняла меня во всем: в своей неудавшейся жизни, в том, что одинока, в том, что ее не любят соседи, но главное – в самом страшном из смертных грехов: в убийстве Петрика. Я никак не мог убежать, я вынужден был лежать неподвижно и слушать, слушать… И защититься я никак не мог, не мог попросить прощения, – он замолчал на мгновение, Габриэла погладила его по руке. – А когда я очнулся – всем своим видом она демонстрировала радость. И я через короткое время решил, что все это было сном, кошмаром. Петр действительно был мертв, это я знал точно, но мама все равно продолжала меня любить, пусть и на свой странный манер. Так я думал – до той самой ночи, когда она, думая, что я сплю, начала говорить обо мне с женщиной, которая сидела у соседней койки. Тогда мне стало ясно, что на самом деле мне ничего не приснилось. Что она не простила мне ничего. И не простит никогда. И что я мог сказать? Ничего. Поэтому я и молчал. Я таким образом ее наказывал. Для нее – наказание, а для меня – попытка убежать от действительности. Вот и все. Очень грустно, что близкие люди, самые близкие, подчас заставляют страдать тех, кого должны были бы любить…

– Я буду тебя любить! – Габриэла обняла его с величайшей нежностью. – Ты только говори со мной. Не убегай, не играй в молчанку, если что-то будет не так.

Он без слов поцеловал ее ладонь.

– И я тоже буду тебя любить, дядя, – неожиданно вмешался Алек, не отрываясь от окна.

Они переглянулись – ведь, честно говоря, они совершенно забыли о присутствии молчаливого задумчивого мальчика.

Павел погладил его по голове, а потом, заметив, что у того плечи трясутся от рыданий, крепко обнял его.

– Мне тебя так жалко, дядя, – плакал Алек. – Моя мама была очень хорошая, она меня любила, гладила, ласкала, целовала на ночь и читала мне сказки. И видишь? Она умерла. А твоя вот была нехорошая, а живет. Разве это справедливо? Разве Бог справедлив?

– Бог справедлив, это люди не очень, – возразила со вздохом Габриэла. – А хочешь, я тебе скажу кое-что, что должно тебя порадовать, Алусь?

Мальчик посмотрел на нее заплаканными глазами.

– Ведь у нас есть мы. Друг у друга. И еще есть Стефания, которая тоже нас всех любит. И очень скоро у нас будет дом, который примет нас под своей крышей.

– Это у ВАС будет дом, – буркнул мальчик.

– А вот и нет. Нет больше никакого «вы», – радостно ответила она. – Теперь будем учиться быть «мы».

В глазах мальчика загорелся лучик надежды.

– В каком смысле?

– В прямом. Мы вчетвером попробуем стать в «Ягодке» одной семьей. И построить дом. НАШ дом.

Они вышли из автобуса на окраине деревни «Счастливцы», которую когда-то назвали так в честь предков Стефании, и подошли к сидящему на лавочке старику, чтобы спросить дорогу.

– Добро пожаловать, – он сразу догадался, кто они такие. – Вы новая барыня? – он улыбнулся Габрысе, и она смутилась, услышав это обращение.

Барыня. Это в двадцать-то первом веке?!

– Тетя – Королева красоты, а никакая не барыня, – возмущенно фыркнул Алек, беря Габриэлу за руку.

– Так вы – Фея Драже, верно? – озарило старика.

– Она, – с гордостью кивнул Алек, а Павел шепнул Габрысе:

– Смотри, благодаря тебе Чайковский стал популярен у народа.

– Вот это новость! Вот это новость! – старик радовался как ребенок. – Но не смею больше вас задерживать. Идите вот туда, до каменного забора, – он показал на тропинку, петляющую между полями. – Там свернете налево, дойдете до ворот – и вы, господа, на месте.

– Спасибо, – улыбнулась Габрыся. – Надеюсь, мы станем добрыми соседями.

– Всегда к вашим услугам. Денба, пасечник, – он галантно поцеловал ей руку.

Уходя, Алек помахал ему рукой, и Денба, пасечник, помахал ему в ответ.

– Какие славные люди тут живут, – сделал мальчик вывод из своих первых впечатлений о польской глубинке.

Они шли не торопясь, впереди у них было еще полня, поэтому они наслаждались свежим воздухом, тишиной и спокойствием осенних полей, солнцем, которое светило тут как будто ярче, чем в Варшаве, щебетом птиц, ищущих, чем поживиться в ближайшей канавке…

Забор, до которого они дошли минут через пятнадцать, был очень старый. Он был сделан из гладких, полированных валунов и кое-где покосился, но все равно имел очень представительный и солидный вид. Они повернули влево, как сказал им Денба, и через несколько метров остановились около высоких, железных, покрытых ржавчиной ворот, увенчанных гербом, который невозможно было рассмотреть. Тропинка за воротами слегка изгибалась. Дом не был виден за густо растущими кустами жасмина.

– Не хочу смотреть! Не хочу смотреть! – вдруг воскликнула Габриэла, закрывая глаза руками.

– Ты слегка опоздала, – заметил Павел. – Со вчерашнего дня это вообще-то твой дом.

– Тетя, я тебя провожу, – Алек взял девушку за руку. – Только не подглядывай!

Они прошли несколько десятков метров по заросшей травой дорожке, потом мальчик остановил Габриэлу прямо лицом к дому и торжественно провозгласил:

– Уже можно.

Габриэла медленно открыла глаза – и потеряла дар речи.

«Ягодка» была прекрасна.

Подъезд, некогда усыпанный гравием, вел к самой лестнице, к широким ступенькам, украшенным с обеих сторон каменными балюстрадами, а классический портик с крышей покоился на четырех колоннах. «Ягодка 1836» – гласили потемневшие от старости латунные буквы. Широкие двустворчатые двери приглашали внутрь дома.

С левой стороны был двухэтажный флигель с плоской крышей, посередине дом был одноэтажным, с покатой крышей и с целой вереницей маленьких мансардных окошек. Фасад здания отличался простотой, четкими пропорциями и каким-то интеллигентным шиком, свойственным зданиям старинной архитектуры. Не было ничего лишнего – ни единой лишней завитушки, ни единого украшения. Резные балясины балюстрады, стройные колонны портика, карнизы и карнизики, украшенные искусной резьбой наличники окон на первом этаже – все это было удивительно гармонично и красиво. И вызывало печаль.

Потому что двор был почти полностью разрушен, штукатурка кое-где обвалилась, окна едва держались, крыша зияла дырами, некоторые из дыр были грубо залатаны толем, а черепица почти вся осыпалась и валялась на земле вокруг дома.

– Может быть, внутри будет получше, – Павел потянул очарованную, но одновременно расстроенную Габрысю к крыльцу. – Смотри, даже свет есть.

И действительно, когда они нажали выключатель, в холле зажегся свет.

– Ого, этот холл больше всей моей квартиры! – заметила Габриэла, оглядываясь по сторонам. На второй этаж вела дубовая лестница, которую когда-то украшали резные перила, а сейчас на их месте красовались грубые сосновые доски.

– Тетя, тут бальный зал! – крикнул из помещения с правой стороны Алек.

Они поспешили на зов мальчика, чувствуя, что отчаяние сменяется надеждой и уверенностью.

Они действительно оказались на пороге некогда роскошного бального зала. Все тут было прекрасно: много места и воздуха за счет огромных окон от пола и до потолка, дубовый паркет с наборным рисунком в виде звезд, в котором когда-то отражались сияющие люстры, широкие двери с противоположных сторон, ведущие на террасу и в сад. А в саду высились и заглядывали в окна огромные деревья, которым было по нескольку сотен лет: лиственница и устремленная в самое небо корабельная сосна.

Из бального зала Габрыся, Павел и Алек разошлись в разные стороны: мальчик по крутой лестнице полез на чердак, Павел направился налево – во флигель с башенкой, а Габриэла решила пройтись по комнатам первого и второго этажа. Гулкую тишину пустого дома теперь нарушали звуки шагов, и то и дело раздавались восхищенные возгласы:

– Тетя, тут чемоданы, сундуки и ящики! Ой, и еще засушенная летучая мышь!

– Габрыся, тебе стоит на это посмотреть! Тут изразцовая печь – и какая!

– Алек, это будет твоя комната! С выходом в садик!

Когда через час они наконец сошлись на террасе, глаза у всех троих горели радостью и приятным волнением.

– Ну что, мальчики? – Габриэла заговорила первая. – Переезжаем? Будем здесь жить?

– Я в той комнате с балконом, да?

– Да, она будто создана для тебя.

– А ты, Габрыся? Ты нашла свое место? – Павел обнял девушку и поцеловал ее в губы.

– Да. Там, во флигеле, на самом верху, в башенке. Когда Алек будет засыпать, ты будешь забираться по водосточной трубе ко мне на балкон и стучать в окошко. И я, может быть, тебя впущу. А может быть, и не впущу, – лукаво улыбнулась Габрыся.

– Если ты меня не впустишь, я пролезу в трубу. Я осмотрел крышу: перекрытия выглядят надежными. Стены тоже, кажется, в порядке. Только кое-где потолок перекосился, и там завелся грибок. Есть ток, есть вода – чего еще желать?

– Денег.

– Ну, в мраморном дворце ведь мы жить не собираемся.

– Да не на мрамор. Деньги нужны на ремонт крыши, стен, окон, дверей, потолков и так далее. Я как следует изучила результаты экспертизы – тех средств, которые у меня сейчас есть на счету, хватит только на первый этаж.

– Ну так и на первом этаже можно было бы жить.

– И в моей комнате тоже, – вмешался в разговор Алек. – И, тетя, у меня есть копилка. Я вытащу из нее все и добавлю тебе.

– Ну вот, видишь? А я начну откладывать с зарплаты. Ни к чему мне новая зимняя куртка.

– Так что не ломайся, тетя, мы согласны здесь жить, – сообщил Алек так серьезно и важно, что взрослые не удержались от смеха.

С террасы они вышли в парк.

Здесь было много вековых деревьев: сад находился под защитой общества охраны природы, а местные жители не пустили на дрова двухсотлетние каштаны, дубы, сосны и лиственницы (в отличие от других подобных заброшенных парков и садов в Польше этому повезло), поэтому парк уцелел. И Габрыся с благодарностью подумала, что этих людей, которые сберегли для нее эту красоту, она обязательно полюбит.

В глубине парка, обнесенного каменным забором, стояла крытая конюшня на несколько коней. До недавнего времени там вместо коней стояли трактора, и поэтому вместо запаха сена там пахло бензином и соляркой. Но все трое новоявленных хозяев поместья оглядывались по сторонам с явным восторгом.

– Тут будет жить Бинго! И не только Бинго! – Габриэла даже в ладоши захлопала. – Марта продает ранчо, и я забираю лошадей. Прямо сюда!

– Тогда это будет первое помещение, которое нужно будет отремонтировать, потому что иначе на головы кобылкам с деревьев белки попадают.

– Разумеется. Я буду жить здесь, – она ткнула рукой в сторону светлой, просторной седельной – сарая, где хранятся седла. – Там и вода, и свет есть. Какую-нибудь печечку поставлю, чтобы было тепло.

– Ты серьезно? – Павел заглянул туда, куда она показывала, внимательно разглядывая помещение. – Ты действительно хочешь тут жить и зимой?

– Коней ведь все равно нужно куда-то девать – так почему бы не сюда?

– Правда, дядя, почему нет? Я утром могу ходить в местную школу, а ты… ты бы занимался лошадьми. Ну и тетя. Ведь вы же поженитесь, правда?

Павел серьезно кивнул головой.

– Тогда договорились! – обрадовался мальчик. – Будем жить в «Ягодке»! Я буду ловить в пруду рыбу!

– Скорее – жаб. В проруби, потому что зима скоро, – поддразнил его Павел, с улыбкой глядя, как мальчишка, совершенно счастливый, выбегает из конюшни и несется, перепрыгивая через ветки и корни деревьев, к пруду.

– Нам тут будет очень хорошо, – шепнула Габриэла, прижимаясь к своему мужчине.

Она всей душой чувствовала и знала, что нашла свое место на земле.

В этот же день, пока Габриэла без конца фотографировала и фотографировала «Ягодку», Павел с помощью Якуба Денбы, пасечника, который все это воспринимал с радостью и энтузиазмом, сколотил бригаду для срочного, неотложного ремонта конюшни. Кони и люди не нуждались в роскоши, но все же нельзя было, чтобы со стен сыпалась штукатурка. Позолоченных кранов им тоже было не нужно, но все-таки обычные краны были необходимы, и очень желательно, чтобы из этих кранов шла чистая вода. С полом он пока решил не заморачиваться: положат на пол какой-нибудь старый ковер, которым наверняка поделится с ними Марта, и уж как-нибудь перезимуют. Самым важным на данный момент были перекрытия и проводка.

– Не будь я Денба, вы, пан, будете довольны. И пани фея тоже.

Стоящие рядом серьезные мужчины, услышав эти слова, добродушно рассмеялись. Видимо, о Габрысе уже прошла весть по Счастливцам, и ничего в этом не было удивительного: она ведь была звездой мирового масштаба, ее необыкновенное выступление видели миллионы людей – и вот она вдруг приезжает на автобусе в какие-то Счастливцы, где-то на самом краю света, чтобы жить здесь среди местных простых, искренних людей…

– Пан Якуб, у меня к вам еще один вопрос есть, – обратился к старику Павел, отведя его в сторонку, чтобы Габрыся не слышала, ведь он с ней это не обсуждал. – А где-нибудь поблизости есть красивый старинный костел?

– Вам для чего? Свадьба или крестины?

Мужики вновь прыснули со смеху, услышав этот вопрос.

– Для свадьбы, – смутился Павел.

– В Волосинах, в семи километрах отсюда. Уж устроим дорогим господам веселье аж на три деревни!

– Вообще-то я хотел бы поскромнее, хотя окончательное решение, конечно, останется за Габриэлой, – поспешно отступил Павел. Эти три деревни его напугали.

– Некоторые здесь еще помнят молодую хозяйку пани Стефанию и мать ее, Ягоду Заменецкую, тоже, – вдруг заговорил один из старших мужчин. – Отец-то ее сгинул в тридцать девятом, тут недалеко, защищая своих людей. Мы в память о нем старались поддерживать порядок в имении, в честь папа Марывильского и в надежде, вдруг молодая хозяйка захочет вернуться. Вот и дождались внучку его.

Все согласно закивали головами.

То, что Габрыся на самом деле не является внучкой пани Стефании, Павел уточнять не стал: Габрыся захочет, так скажет сама. Но то, что люди не забыли о давнишних обитателях «Ягодки», поразило его до глубины души и тронуло.

Он попрощался и вернулся к Габрысе и Алеку, которые, нафотографировавшись вдоволь парка, дома и прудов, вдруг решили найти лестницу и снять герб, висящий над воротами, чтобы потом отдать его на реставрацию.

– Это была моя комната, – шептала Стефания, всматриваясь в очередную фотографию. Она не верила собственным глазам, что поместье до сих пор цело, что его не сровняли с землей, что в парке до сих пор растут деревья, по которым она лазила в детстве, что уцелела башенка и ее любимая комнатка под самой крышей, – та самая, которую выбрала себе Габрыся.

– Я тебе ее уступаю. Пожалуйста, – Габриэла подала тете фотографию, словно символически возвращая принадлежащую ей собственность.

Стефания хотела было запротестовать, зная, что Габрысе эта комнатка нравится так же сильно, как и ей, но… не могла. Это было бы неискренне, потому что очень, очень, больше всего на свете она хотела вернуться именно в эту комнату, которая когда-то была целым миром для нее. Поэтому она приняла подарок, в душе благодаря Господа Бога и всех святых за то, что оформила дарственную на Габрысю, вместо того чтобы продать имение.

Она снова разглядывала фотографии. И нахлынули воспоминания. Улыбнувшись одному из них, она украдкой бросила взгляд на часы.

Через пару минут раздался звонок в дверь, и Стефания с таинственной улыбкой исчезла в коридоре, чтобы через мгновение появиться снова. Но она была не одна.

Габрыся подняла голову, чтобы поздороваться с незнакомцем. Высокий, худой мужчина, примерно одного со Стефанией возраста, с густыми седыми волосами, зачесанными назад, и быстрым, острым взглядом серых глаз, держащийся очень прямо – ни дать ни взять генерал в отставке! – взял Габрысину руку с удивительной нежностью.

– Доченька, милая, – начала Стефания дрожащим от волнения голосом, – позволь тебе представить: это Габриэль. Мой муж.

Только благодаря тому, что мужчина держал ее за руку, она не рухнула на пол – ноги у нее подкосились.

– Не могу поверить, – прошептала она непослушными губами.

– Так я тоже не верила сначала, – засмеялась Стефания.

– Но… как? Когда?!

– Позавчера позвонил мне пан Тадеуш, ну тот, с метаморфоз, и спросил, может ли он подъехать и снять меня на камеру. Ну, мол, надо сделать короткий репортаж о том, как ты справляешься с популярностью и какая у тебя теперь новая жизнь. Я согласилась без колебаний, и он пришел. Но не один. А с Роджером Барлетом, который и оказался моим дорогим Габриэлем. Он, оказывается, смотрел твое выступление, узнал самого себя на фотографии и написал на телевидение письмо, в котором просил организовать встречу со мной. Пан Тадеуш пригласил его в Варшаву и придумал сделать мне вот такой сюрприз. Наверно, надо было тебе еще вчера позвонить и все рассказать, но я подумала, что будет лучше, если ты сразу увидишь этого мужчину собственными глазами.

Габрыся, вытирая слезы, могла только кивать в такт каждому слову тети – говорить она не могла, язык отказывался слушаться. Пожилой мужчина держал руки девушки в своих ладонях, а когда Стефания закончила, расцеловал и прижал к груди плачущую от счастья Габрысю.

Они сидели до поздней ночи над чашками с давно остывшим чаем, и чудом нашедшийся Габриэль, ныне Роджер Барлет, рассказывал им историю своей жизни.

Немцы схватили Габриэля, командира остатков взвода знаменитого «Черного батальона», во время боя за черняховский дом. Откуда-то с крыши стрелял снайпер, смертельно точный. Габриэль пытался снять его, для этого ему пришлось пробежать почти целую улицу, представляя собой удобную мишень. Посередине пути его подстрелили, он упал на залитую кровью варшавскую брусчатку и больше уже не встал: безостановочный пулеметный огонь, не умолкающий ни на минуту, не давал ему шансов ни идти вперед, ни вернуться назад.

Габриэль, тяжело раненный, голова которого представляла собой практически одну большую рану, ничего не мог сделать. Разве что сорвать с рукава повязку, которая для поляка, попавшего в плен, была меткой смерти. Законы человечности и цивилизации теперь не действовали: ему одинаково грозила опасность и со стороны немцев, и со стороны украинских националистов, и со стороны русских – повстанцу в любом случае грозила смерть, в чьи бы руки он ни попал.

Эту повязку потом отдали Стефании – и это была ее единственная память о пропавшем муже.

Габриэля, который находился без сознания, нашли немцы. Не в силах разобраться, кто это – «польский бандит» или свой, ведь опознавательных знаков на нем никаких не было, они доставили его в госпиталь, где он и провалялся до самого конца восстания и выхода немецких войск из города.

Первые недели он находился на грани смерти. Бредил в горячке по-немецки и по-французски, что сыграло ему на руку: его приняли за жителя Эльзаса и выдали ему соответствующие документы. Поскольку своего имени и фамилии он не помнил, ему вписали в документы имя и фамилию умершего в той же палате товарища: Роджер Барлет. По-польски он, поляк от макушки до пяток, почему-то не говорил. Мозг человеческий – удивительное создание: ведь таким образом он и спас себе жизнь. Врачи поставили ему диагноз «амнезия». Он не помнил ни дома на Буге, ни детства в Кресах, не помнил своей юности в оккупированной Варшаве, даже своей дорогой и любимой подруги – Стефании – он не помнил. Знал только одно: у него есть жена. Потому что носил обручальное кольцо. Но кто его жена… где ее искать… в Германии? Или, может быть, во Франции?

Он поселился над Ла-Маншем, в маленьком уютном городке Каунтенсе. Купил себе домик с садиком, рисовал морские пейзажи и… ждал. Ждал ту, которая надела ему на палец обручальное кольцо. Ждал ту, даже имени которой не помнил.

Со временем некоторые воспоминания к нему вернулись. Золотые пшеничные поля. Лицо юной девушки, ее глаза, сияющие любовью… сестра? Или ОНА? Какие-то обрывки воспоминаний о восстании… Но он был уверен, что воевал на стороне немцев, поэтому никогда не возвращался в Варшаву и не делал попыток там отыскать свои корни, просто ему даже в голову не приходило, что именно в Варшаве кто-то из уцелевших товарищей мог бы ему помочь, узнать в нем командира взвода «Полет» и вернуть ему его самого. И два тоскующих сердца могли бы соединиться…

Но не судьба.

До нынешнего дня…

Конкурс «Королевы красоты» транслировался и во Франции, и Роджер Барлет смотрел его с большим интересом. Каково же было его изумление, даже шок, когда одна из финалисток, полька, сжимая в руке старую фотографию, на которой он без колебаний опознал самого себя, обратилась ко всему миру с просьбой помочь найти пропавшего без вести повстанца. Его, Роджера Барлета, который в далекой, незнакомой Польше был, оказывается, Габриэлем, любимым мужем Стефании!

Он немедленно бросился писать письмо организаторам шоу в Варшаве. Пан Тадеуш, взволнованный, позвонил по указанному номеру в тот же день, когда получил письмо, и без промедления пригласил Роджера-Габриэля в Польшу. Ну и…

– И вот он я! – закончил мужчина свой рассказ.

Стефания погладила его по плечу.

Габриэла, слушавшая его историю затаив дыхание, недоверчиво покачала головой. То, что он уцелел и его потом обнаружили и спасли, граничило с чудом. Да не граничило – это было настоящим чудом!

И она немедленно об этом сообщила ему – разумеется, по-английски, потому что по-польски он не понимал и не говорил.

– Нет, это ты наше чудо, – возразил он, тронутый до глубины души. – Стефания целый день говорила только о тебе. И я будто знаю тебя с самого твоего рождения – как если бы ты была моей родной дочкой.

Остаток вечера они провели в разговорах: о Польше, о Франции, о «Ягодке», которая для Габриэля была практически вторым домом…

– Ты должен ее увидеть! – разгорячилась Габриэла. – Сейчас, сию минуту! Может быть, при виде «Ягодки» к тебе вернется память!

– Габуся, – остановила ее тетя Стефания, – уже почти полночь. Я уверена, что автобусы до Счастливцев уже не ходят.

– Ладно, – неохотно капитулировала Габрыся. – Мы с Павлом вот какой план действий составили: он остается в Варшаве и зарабатывает на жизнь, потому что деньги на ремонт трогать нельзя, а я переезжаю в Счастливцы, чтобы следить за ремонтом конюшни. Потому что важней всего сейчас лошади Марты…

– А для меня важней всего все-таки ты, – покачала головой Стефания. – Я так понимаю, ты хочешь там зимовать?

– И хочу, и могу, и буду. Лошади – не собаки, их нельзя никак запихать в квартиру на Праге, а тем более сюда. Когда Марта продаст Буковый Дворик, Павел со всем зверинцем ко мне переедет.

– Но тебя же снегом засыплет! На востоке зимы бывают лютые! – заметила тетя Стефания.

– Ничего, я справлюсь. А ты со своим Габриэлем-Роджером тут наверстывай потерянные годы, я ничего не имею против братика или сестрички…

– Габриэла!

– А весной, в крайнем случае летом, вы тоже приедете к нам. Именье большоооое!

– Старое дерево не пересаживают, – ответила строго Стефания, но глаза ее улыбались.

Габрыся повторила по-английски свой супер-пупер-план мужчине, который, если она правильно понимала ситуацию, был теперь ее названым отцом или что-то вроде этого. Пораженная этим открытием, она вдруг замолчала на полуслове, разглядывая Роджера с нескрываемым восторгом и недоверием, на что он ответил искренней улыбкой.

– Ну а теперь вы поговорите, узнайте друг друга снова – Габриэль вспомнит что-нибудь из прежней жизни. И еще хорошо было бы свадьбу сыграть. Потому что я не уверена, что свадьба в подвале – это то, что нужно.

Тетя набрала в грудь побольше воздуху, чтобы отругать ее, но Габрыся звонко рассмеялась. А Стефания погрозила ей пальцем.

Следующие дни Габриэла была, наверно, самым занятым человеком на свете. Самой занятой на свете Феей Драже – это уж точно. Квартиру на Праге она должна была освободить, вдвоем с Алеком они упаковали вещи, а мебель вернулась на свое старое место, на Мариенштатскую. Ремонт разрушенного поместья на стыке октября и ноября вообще был плохой идеей, но надо было по крайней мере разработать план дальнейших действий, набрать бригаду хороших специалистов и найти хорошего прораба – на будущее. Вот Габрыся и бегала по конторам, которые специализировались на ремонте, тряслась в автобусах и электричках и мечтала о машине. К сожалению, надо было выбирать – либо права, либо «Ягодка». На помощь ей пришел Роджер – этим именем Габрыся решила называть тетиного мужа, памятуя о том, что последние несколько десятков лет он прожил именно Роджером Барлетом и своего прошлого, когда он был Габриэлем, не помнит. Роджер предложил к ее услугам свою машину и себя в качестве водителя, чтобы помочь «ma petit fille», как он ласково к ней обращался. Она с радостью приняла его предложение, потому что общество Роджера-Габриэля доставляло ей удовольствие, а его рассказы о Франции были увлекательными. Он же без конца мог слушать рассказы Габриэлы: о ней самой, о тете и ее молодости, о прежней Польше, о настоящем этой страны… Его удивляло и восхищало все, не исключая родного языка. И удивительно: хотя слов он не помнил, но с произношением у него было все в полном порядке, даже когда он вслед за Габрысей повторял сложные комбинации согласных, свойственные этому языку.

Эти поездки на восток для обоих были настоящим удовольствием.

Стефания никогда с ними не ездила – она упрямо ждала, когда для «Ягодки» наступят лучшие времена, и не желала видеть ее в упадке.

Однажды вечером, когда, совершенно без сил, они двое вернулись на Беднарскую, тетя встретила Габриэлу на пороге загадочной улыбкой и словами:

– У нас гости.

– Еще один названый отец?! – улыбнулась та.

– Нет. На это раз настоящий.

Улыбка тут же сползла с лица девушки, она вздрогнула всем телом.

– Они приехали после обеда, твои мать и отец. Я их пригласила в дом, и мы немножко поговорили. Это… – Стефания запнулась, потом продолжила, – они хорошие люди. Не суди их слишком строго и не отвергай их сразу, не разобравшись.

– Но они отвергли меня в тот день, когда я родилась, – чужим голосом возразила Габрыся.

Стефания только кивнула, а потом проводила ее в комнату.

При виде вошедших сидящие в креслах вскочили: худая женщина в выцветшем демисезонном пальто, такая измученная и побитая жизнью, что она казалась чуть ли не старше Стефании, и щуплый, сутулый мужчина, которому до прекрасной физической формы Габриэля-Роджера было как до Луны. Оба улыбались – робко и суетливо, в грустных, блеклых глазах виднелась неуверенность, а может быть, даже страх.

Габриэла долго смотрела на своих родителей суровым, если не сказать – злым взглядом. Чего они от нее ждут? Что она сейчас бросится им на шею со слезами? Падет в их, так сказать, объятия?

Она сделала шаг назад, как будто хотела убежать из комнаты, но Стефания положила ей руку на плечо, слегка сжала и сказала своим спокойным, милым голосом:

– Давайте просто присядем. Я сейчас принесу чай.

Они сели, продолжая хранить молчание и периодически взглядывая друг на друга искоса.

Тетя принесла сервиз из тонкого фарфора и повернулась к девушке.

– А ты знаешь, Габрыся, что пани Рената и пан Леон знают наше Гиблое?

– Правда? – Габриэла оживилась – воспоминания о детстве в Бещадах всегда приносили ей радость.

– Мы туда ездили за грибами, за рыжиками! Самые лучшие рыжики во всей Польше – там! Если пожарить их с лучком – пальчики оближешь! – в глазах ее матери тоже зажегся свет. – Пока Леона-то в колхоз не перевели, мы жили в Лютынце, это такая деревня там, недалеко. Конечно, нищета там была лютая – так она везде была тогда. А я там вот рыжики-то эти и другие дары леса собирала. И была наиглавнейшая специалистка по ним в целой деревне-то!

Пан Леон, подтверждая этот факт, кивнул и с гордостью похлопал жену по руке.

Габриэла подняла брови.

Как бы то ни было, а эти двое уставших и потрепанных жизнью людей по-настоящему любили друг друга. Жалко только, что этой любви не хватило на ее долю… Но она отогнала эту недобрую мысль, глядя, как мать воодушевилась и расцвела, рассказывая о давних добрых временах, когда еще не довела их до крайности нищета, когда они жили в маленьком домике в любимом, славном Лютынце и, полные надежд на будущее, ждали первого ребенка.

О дальнейших трудных временах рассказывал уже отец Габрыси.

Он не пытался говорить красиво, а простыми словами говорил о том, как им бывало голодно и холодно, потому что денег на чуть не каждый год увеличивающуюся семью не хватало. И все равно он говорил о детях с настоящей, искренней гордостью и любовью: они выросли скромными, порядочными, добрыми людьми, не скатились на дно, не спились, не позарились на чужое, а создали более или менее счастливые семьи и выпорхнули из родительского гнезда вить свои гнезда.

Вот только Малвинка другая была. Всегда ей хотелось светской жизни и роскоши. Они все удивлялись, немножко завидовали ее богатству, но больше всего за нее беспокоились, волновались за судьбу младшенькой. И сегодня вот тоже…

– Вот, она прислала, – пожилой мужчина протянул Габрысе на ладони открытку, которую с самого начала беседы мял в руках.

Габриэла задумчиво посмотрела на открытку, на которой был изображен минарет с сияющей в золотых солнечных лучах крышей. Перевернув открытку, Габрыся прочла, еще сильнее удивившись, следующие слова: «Я в Марокко. Тут очень хорошо. Я счастлива. Когда-нибудь приеду и расскажу, как мне тут хорошо. Малина».

– Малина в Марокко?! – Габриэла подняла на них глаза. – Она не говорила, что собирается в отпуск. Она вроде занимается делом Алека, моего… названого сына, и я думала, что она в Варшаве. А тут Марокко. И какое-то странное это письмо. Как будто его первоклассница написала!

– Вот именно, пани Габриэла, вот именно! – закивал поспешно отец. – Вот и нам это дало повод задуматься. Малинка-то у нас такая важная дамочка, грамотная, а тут такое!

– Может быть, она писала второпях, между поездкой на пирамиды и экскурсией куда-нибудь еще, что там у них в Марокко есть, я не знаю. Вернется – тогда и спросим.

Оба просияли.

– Вот спасибочки, пани Габриэлочка, прямо вы нас успокоили.

– Так вы только из-за этого приехали? – спросил она с невольным разочарованием. – Чтобы я вас успокоила?

– Ну вы ведь близняшки, – слегка смутившись, ответил отец. – Если бы с одной что плохое содеялось, так вторая-то обязательно бы почувствовала, правда?

Вообще-то не совсем. Ведь Габриэла узнала о том, что у нее есть сестра, да к тому же еще и близняшка, совсем недавно, а до этого вовсе не чувствовала ничего этакого. И сейчас она чувствовала только одно: гнев и обиду на своих настоящих родителей, которые через двадцать восемь лет нашли ее только для того, чтобы использовать ее как ищейку.

«Не суди их слишком строго, это простые, измученные жизнью люди», – услышала она у себя в голове слова тети Стефании и глубоко вздохнула. Конечно, трудно было ожидать через столько-то лет каких-либо проявлений отцовских или материнских чувств.

– Если я вдруг что-нибудь почувствую, я дам знать, – коротко ответила Габриэла.

Мать обрадовалась.

– А вот тут кой-чего для тебя, доченька, – засуетилась она, порылась в дорожной сумке и вытащила оттуда банку грибов. – Прямо вот как по заказу: рыжики из Гиблого!

Габриэла приняла подарок со смешанными чувствами: от родителей, которые не видели собственное дитятко двадцать восемь лет, она ожидала получить какой-нибудь альбом с семейными фотографиями, но уж никак не банку грибов! Она взглянула на тетю. Та смотрела на нее теплым, все понимающим взглядом и подбадривающе улыбалась, и Габрыся почувствовала вдруг прилив такой невероятной любви к ней, что даже слезы вскипели у нее в глазах.

А господа Гвоздики тем временем поднялись и собрались прощаться.

Уже в коридоре Габриэла все-таки не удержалась и задала им вопрос, который мучил ее все это время:

– А почему именно этот коврик, а не какой-нибудь другой? Почему вы подбросили меня именно Стефании?

– Ох, – теперь страшно смутилась мать, – я ведь родила-то тебя неподалеку, на Каровой, так уж вышло, что прихватило меня в Варшаве. А пани Стефания подрабатывала в родильном отделении санитаркой. И я в жизни своей не встречала человека лучше, отзывчивее, теплее. Поэтому и помыслила, что тебе у ней хорошо будет…

В душе у Габриэлы что-то произошло. Река невыплаканных за эти годы слез прорвала все преграды, и Габрыся разрыдалась.

Она все эти годы думала, что оказалась на этом коврике, на этой лестнице случайно, но нет! К счастью, спасибо Господу Богу! Они выбрали для новорожденной дочурки самый лучший дом, какой в тех драматических обстоятельствах могли выбрать, – дом Стефании, самой чистой и самой любящей души на свете!

Габриэла сделала шаг навстречу к своей настоящей матери, потом еще один. Лицо пожилой женщины потемнело от печали, в глазах блестели слезы.

– Спасибо, – шепнула Габрыся и неловко, осторожно, с внутренним недоверием и сопротивлением обняла ее. Та прижала ее к себе крепко-крепко, и через мгновение обе тихонько плакали. Пан Леон стоял, сгорбившись, вытирая украдкой слезы. – Вы еще приедете? – спросила Габриэла, когда они прощались со Стефанией и Роджером.

Приедут.

Может быть, не очень скоро, билеты-то – чтоб им пусто было! – дорогие. Но приедут. Весной. А еще лучше – летом. В «Ягодку», о которой тут сегодня столько говорили, пока ждали возвращения Габрыси. И привезут баночку грибов. И тогда…

И тогда она попробует, очень постарается полюбить и их.

Встреча с Ренатой и Леоном – называть их отцом и матерью у Габрыси язык не поворачивался – стала для девушки серьезной встряской, хоть она и не хотела в этом признаваться даже самой себе. Она перебирала в памяти каждую минуту, да какую там минуту – каждое мгновение этой встречи, самый незначительный, мельчайший жест Ренаты, улыбку Леона, слова, с которыми они обращались к ней, друг к другу, к Стефании…

От бесконечного прокручивания в голове одного и того же Габриэла слегла с высокой температурой.

Она лежала, горячая, глядя целыми днями в потолок и пытаясь понять ПОЧЕМУ: почему они ее бросили… почему почти тридцать лет не интересовались, жива ли она вообще, а когда сделали это, то только затем, чтобы найти свою дочку, но не Габрысю, нет, а Малину! Только Малина и была им дочкой.

Она прятала мокрое от слез лицо в подушку и плакала молча. До того дня, когда тетя присела на край кровати и спросила таким тоном, будто говорила о погоде:

– Ты хочешь к ним вернуться?

Рыдания застряли у Габриэлы в горле. Она смотрела на Стефанию потрясенно. Вернуться? К чужим людям?! А зачем?

Или, может быть, она тете смертельно надоела?

Этот вопрос она задала вслух.

– Да нет, глупышка, – Стефания погладила ее по волосам. – Но я же вижу, что ты страдаешь, вот и подумала, что ты, может быть, хочешь узнать поближе своих родителей, задать им вопросы и услышать их ответы. Может быть, ты не хочешь мне больно сделать, потому и не признаешься? Так я тебе говорю: я, конечно, буду тосковать несусветно, но ты можешь ехать к своим родителям. Только надеюсь, что ты вернешься.

– Но я… я не хочу!

Только сейчас Габриэла поняла, что на самом деле плачет в ней уязвленная гордость: что как же это ее, чудесную, такую замечательную и красивую Габриэлу Счастливую, кто-то посмел бросить! И не когда-то там в младенчестве, а сейчас! Что родители после всех этих лет приехали не к ней, Фее Драже и вице-королеве красоты, а только в поисках другой дочери, несимпатичной, совсем не заботящейся о них Малины. У Габриэлы в голове не укладывалось, что они выбрали ТУ, а не ЭТУ. Чужие люди, которых она видела первый и, возможно, последний раз в жизни, а вообще и матерью, и отцом одновременно была ей всегда тетя Стефания. И матерью, и отцом, а еще – самой близкой подругой.

– Тетя, – Габрыся взяла Стефанию за руку, – какая же ты мудрая…

– Ну не знаю, мудрая ли я или нет. Но знаю, что я тебя люблю, – ответила Стефания просто.

Они долго сидели обнявшись, радуясь этой своей близости и тому молчанию, которое говорило гораздо больше, чем слова.

Прервала это молчание Габрыся:

– Я бы хотела тебя кое о чем спросить…

– Да, сердечко мое?

– Ты прости, что спрашиваю только сейчас… но… я всю жизнь мечтала найти своих родителей и сказать это им, а теперь, когда я их нашла наконец… Могу я называть тебя… мама?

Стефания аж задохнулась.

Она обратила на девушку свои добрые, ясные глаза, теперь влажные от набежавших слез.

– Да, Габуся, да, доченька моя дорогая, конечно, можешь.

Девушка снова крепко обняла ее, и они так и сидели молча и обнявшись, в сгущающемся вечернем сумраке, который чуть разгонял теплый, желтый свет лампы.

Пару дней спустя в квартире на Мариенштатской появился Оливер.

Он вошел, поздоровался с пани Стефанией (Роджер отбыл во Францию, чтобы уладить дела с собственностью), сел в кресло напротив Габриэлы и молча протянул ей письмо, написанное размашистым, почти мужским почерком.

«Дорогой Оливер! Я бы хотела разве извиниться за то, что так внезапно, без предупреждения, исчезла, но жизнь порой преподносит нам удивительные сюрпризы. Вот такой сюрприз выпал и на мою долю. Я теперь почетный гость Асмида аль Хаева, пятого принца Марокко. Можешь себе представить, я живу поистине в королевских условиях, имея в распоряжении не только великолепные покои, но и прислугу. В Польшу, наверно, конечно, не вернусь, мое будущее хочу связать с этим благословенным краем, где красивая природа и добрые люди. Так что не жди меня. И что касается нашего с тобой обручения, то о нем и речи быть не может: САМ ПОНИМАЕШЬ, А СТАЛО ИНАЧЕ. Я остаюсь здесь. Колечко я тебе пришлю с первой оказией. Не жди меня. Поцелуй там Габриэлу, я по ней скучаю.

С уважением, Малина».

Габриэла подняла от письма удивленный взгляд.

– Вот-вот, именно такое выражение было и у меня, когда я впервые его прочитал, – отозвался Оливер, явно встревоженный.

– Я не знала, что вы обручились.

– Да я тоже об этом не знал вообще-то!

– Тогда о чем она пишет? Это «Не жди меня» – два раза даже, «колечко пришлю»…

– Тебе только это в глаза бросилось? Больше ничего не смущает тебя в этом письме?

– Да оно вообще довольно… оригинальное. Некоторые выражения… как будто без смысла и некстати. Эти «разве», «наверно-конечно», «оказия»… Ну и верх бессмыслицы, конечно, вот это: «сам понимаешь, а стало иначе». Это же абсурд какой-то! Хотя подожди, подожди, сейчас…

Габриэла склонилась над письмом, нахмурившись, и вдруг побледнела.

Первые буквы в этом предложении складывались в отчаянный крик о помощи: «СПАСИ».

Оливер кивнул.

– Да, вот именно. Все остальное в этом странном и дурацком письме написано только затем, чтобы спрятать это зашифрованное послание.

– И что будем делать? – Габриэла вскочила на ноги, готовая мчаться сестре на помощь.

– Ты будешь сидеть дома и делать вид, что ни о чем таком и не подозреваешь, а я поеду в Марокко, найду там этого пятого козлопринца и нашу Малину.

– Я могу поехать с тобой! Одна голова хорошо, а две лучше…

– Во-первых, ты женщина, а Марокко – это дикая страна, еще и тебя похитят. А во-вторых – ты особа известная, твой приезд только вызовет излишнее любопытство со стороны принца и принесет лишние проблемы и хлопоты.

С этим ей пришлось согласиться.

– Так что я поеду и вернусь. С Малиной. Или не вернусь совсем.

На это ей сказать было нечего.

Оливер привез Малину через две недели.

При виде сестры Габриэла, встречающая их в аэропорту, закрыла рот рукой, чтобы не закричать.

Двадцатисемилетняя девушка выглядела как тень.

Не в смысле физическом – похудела она всего на пару килограммов, и это было не очень заметно. А вот неуверенная походка, огромные синяки под глазами, воспаленные глаза, как будто она не спала неизвестно сколько времени, затравленный, опустошенный взгляд, синяки на запястьях, которые она спрятала под длинными рукавами помятого жакета…

Она слабо обняла Габрысю, села в машину Оливера и, не произнеся ни слова, уставилась в окно.

Габрыся перевела взгляд на Оливера, который выглядел немногим лучше. Тот пожал плечами.

– Может, ты все-таки расскажешь мне, что там произошло? – гневно потребовала Габриэла.

– А что могло произойти в дикой стране с похищенной европейкой? Обязательно надо тебе это в подробностях рассказывать? Или, может, лучше показать? – произнес он раздраженно. – Малина получила урок. И в другой раз такой глупости уже не сделает, правда, золотце? – он обратился к ней без тени сочувствия или теплоты в голосе.

– Не сделаю, – тихо отозвалась Малина.

– Я вас отвезу, куда вам там надо, и убираюсь восвояси, – продолжал он. – С некоторых пор я встречаюсь с одной чудесной девушкой. И, кажется, это серьезно.

Габрыся бросила быстрый взгляд на сестру. Нет, ну правда – Оливер мог бы быть чуть более деликатным, он ведь прекрасно знает, что Малина его любит! Но Малина все так же безучастно смотрела в окно.

– Не переживай, детка, – Оливер повернулся к Габрысе, – мы с пани адвокатом все выяснили во время долгой дороги. Малинка любит только то, что ей недоступно, – она любит вызов. Вернее – любила, потому что эту ее любовь унесло ветром марокканской пустыни. Там, в сказочном дворце своего принца, она так получила по заднице, что весь остаток своей жизни теперь будет благодарить Бога за то, что жива осталась, и пускай карьера катится ко всем чертям. Теперь ей надо налаживать отношения с семьей, просить прощения у родителей, исповедовать грехи, в том числе попытку снова засадить меня за решетку, чтобы была возможность благородно протянуть заключенному руку помощи…

– Малина! – охнула Габриэла. – Ты правда собиралась это сделать?!

– Да если бы не принц, я бы уже сидел! Он вовремя подвернулся, – воскликнул Оливер с ненавистью и отвращением. – Спасибо Аллаху за принцев! Но я просто ненавижу таких… интриганок. Нет уж, вылезайте из машины – обе! С меня хватит – сыт по горло!

– И мной тоже? – пискнула Габриэла, расстроенная тем, что услышала.

– Ну, тобой, может, и нет, – ответил он, вскинул руку в прощальном жесте и резко рванул с места, аж покрышки завизжали. Видимо, он и вправду был очень зол.

– Прости, но я не пойду внутрь, – вдруг заговорила Малина, до сих пор не проронившая ни слова. – Я хочу домой.

Габриэла понимающе закивала:

– Давай вызовем такси.

– Нет, ты не поняла. Я хочу поехать в Доброчин, к родителям.

Габриэла снова закивала.

– Это отличная мысль! Они были у меня, искали тебя, еще когда ты прислала первое письмо.

– Искали меня?!

В глазах Малины вскипели слезы и ручьем полились по щекам.

Она попрощалась с сестрой, пообещав дать о себе знать сразу по приезде, и уже пошла было в сторону вокзала, но вдруг остановилась, оглянулась и сказала тихим, невыразительным голосом:

– Знаешь, я всегда была сильной и независимой. Знала, что со всем справлюсь, все смогу. А тут… пара уродов, не прилагая особых усилий, просто не давая мне есть и спать, смогли заставить меня делать все, что хотели. Тут есть о чем подумать.

И она побрела по улице. Но снова обернулась и крикнула издали:

– Но знаешь, как я отомстила?! Я заразила этого гада-принца ВИЧ!

Габриэла схватилась за сердце.

– Малина! – охнула она. – Но ведь ты…

– Спокойно! Я внушила это Асмиду, чтобы он меня отпустил. Он же тупой как дерево! – она постучала костяшками пальцев себе по голове. – Только Оливеру не говори, он же думает, что меня отпустили благодаря его вмешательству. Ну, держись, сестра!

Малина махнула рукой, подняла голову повыше и ушла.

Габрыся проводила ее исчезающий вдали силуэт ошеломленным взглядом.

– Ну ты не пропадешь, – покачала она изумленно головой.

С души у нее свалился камень.

И хотя погода была ненастная, мир снова стал цветным.

Лошади, которых одну за другой выводили из фургона, настороженно фыркали и косили глазами по сторонам. После долгого пути из Букового Дворика в «Ягодку» вид конюшни и запах сена действовал на них успокаивающе. Они с готовностью шли в стойла, без сопротивления занимая приготовленные для них места. Из ноздрей у них вырывались клубы пара – был довольно морозный декабрьский день.

– Бингуся! – восторженно воскликнула Габриэла при виде снежно-белого жеребца.

Тот тоже ей обрадовался, протяжно заржал в знак приветствия, ткнул свою хозяйку носом, чуть не уронив ее, и поцокал к конюшне, довольный и успокоившийся.

Марта, идя вслед за ними, взглядом знатока окинула здание конюшни, оценивая ее и снаружи, и изнутри.

– Что ж, я не удивлена, что в этих краях разведение лошадей находится на таком высоком уровне, – заявила она, обводя глазами просторное, светлое помещение. – Это ж не конюшня, это ж целый дворец, черт возьми!

– Дедушка был уланом, – скромно ответила Габриэла, хотя в душе просто раздувалась от гордости. – И он очень любил лошадей – я это знаю по рассказам Стефании. Их у него было немного, но все очень породистые. И он очень о них заботился.

– И ты идешь по его стопам, – улыбнулась девушке Марта.

– С твоей подачи, – Габриэла ответила ей тоже улыбкой.

– Звони мне по любому поводу, – строго велела Марта. – Ты пока еще неопытна в разведении, так что не шлепай генами Бинго направо и налево, не разбрасывайся. Я найду для него хорошую девочку, чтобы потом не пришлось нам стыдиться. И выставляй его, ради Бога! Всякие там выставки, чемпионаты – этот конь может достичь очень многого!

– Хорошо-хорошо, Мартусь, мы же с тобой эту тему весь последний месяц обсуждаем. Ты уж доверься мне и ни о чем не беспокойся. Я не испорчу твоего драгоценного конька.

Марта с сомнением покачала головой, но она вынуждена была доверять Габриэле. Ведь с сегодняшнего дня и Бинго, и другие кони принадлежали ей, а Марта должна была попрощаться с обожаемыми кобылками и уехать в неизвестность, навсегда… Ком встал у нее в горле, она с трудом смогла удержать слезы, поглаживая шею белого как снег красавца-жеребца.

– Ты уж будь послушным, лобастый, – шептала она срывающимся голосом.

Конь положил ей тяжелую голову на плечо и тихонько фыркнул.

Марта легонько оттолкнула его и, не прощаясь больше ни с кем, запрыгнула в машину. Только уже почти под Влодавой, съехав на обочину, она позволила себе расплакаться.

Пикнул мобильник – пришла смска.

Сначала Марта хотела бросить телефон на сиденье справа, но потом подумала, что там может быть что-нибудь важное.

Сообщение было от Габриэлы: «Мартусь, у меня есть идея! Когда ты в этих дурацких Штатах уже совсем освоишься и будешь владелицей своей конюшни, я тебе пришлю немножко Бинго в пробирке. Что на это скажешь?»

Марта перечитала смску еще раз, а потом не выдержала и рассмеялась, расхохоталась, вытирая недавние, еще не высохшие слезы. Габриэла, эта славная, наивная, святая простота, была права: ведь то, что Марта оставляет ради благополучия своего ребенка конюшни в Польше, совсем не означает, что она должна отказаться от своих желаний и мечтаний вообще! Когда-нибудь у нее снова будут свои лошади. Может быть, не сразу, может быть, через много лет, но конюшня у нее будет! А когда она купит себе хорошую, породистую, перспективную американскую кобылку, тогда Габи пришлет ей немножко Бинго. В пробирке. И все вернется на круги своя.

Она весело посигналила подмигивающему ей светофору и поехала дальше.

Мне когда-то давно приснился прекрасный сон…

Я бежала по широкой тропинке, да, именно бежала, хотя тогда наяву я могла только хромать, всей душой ненавидя свою увечность, между золотых от солнечных лучей, зреющих пшеничных колосьев. Ветер нес запахи нагретой земли и спелой пшеницы. Высоко над моей головой пел жаворонок, в голубой вышине неба порхали ласточки.

Был чудесный, жаркий, летний день.

Я миновала мостик через речку, остановилась, чтобы набрать полную грудь воздуха, в тени растущих по обоим берегам деревьев. Но что-то гнало меня дальше. Какое-то беспокойство, тревога и… надежда, да нет, даже не надежда, а уверенность, что за лесом, в котором терялась тропинка, меня ждет что-то прекрасное, что-то, о чем я даже мечтать не смела.

Словно на крыльях, я полетела дальше, фалды юбки колыхались вокруг моих ног. Выскочила из-за деревьев и…

Проснулась.

В квартире на Мариенштатской. Со слезами на глазах и все той же тревогой. А от надежды не осталось и следа.

И вот сейчас я бегу по той самой тропинке, и в сердце у меня уверенность, что там, за лесом, меня ждет вовсе не болезненное пробуждение, полное разочарования и тоски, а мой дом. Моя «Ягодка».

А в ней те, кого я люблю больше жизни.

Габрыся еще ускорила шаги.

Она приехала самым первым автобусом, не предупредив Павла о своем приезде, поэтому на станции ее никто не встречал. Но она хотела побыть немного одна, устав от бесконечного ремонта и толпы людей – работников, экспертов, поставщиков, которых было так много сейчас в поместье и в ее, Габрысиной, жизни.

Ремонт она начала полгода назад, сейчас он близился к концу.

«Ягодка» стояла в лучах летнего яркого солнца, сияя белизной стен и радуя глаз красной черепичной крышей. По каменному забору вились зеленые лианы плюща и клематиса, придавая отреставрированному поместью вид надежный и благородный. С левой стороны аллеи, ведущей к широкой двойной лестнице, блестел пруд, который так обожал Алек. Наверно, и сейчас мальчик сидит на досках причала рядом с паном Якубом Денбой, пасечником, с которым за эти полгода по-настоящему подружился, и не отрывает глаз от поплавка, ожидая, пока начнет клевать рыба или хотя бы жаба, если вдруг ей придет в голову в этот жаркий, ленивый летний полдень польститься на наживку.

Габрыся издалека увидела светловолосую голову мальчика, без пяти минут ее сына – осталось дождаться вступления в силу законного решения суда, – и сердце ее затопила волна нежности и любви. И в эту минуту услышала посвистывание еще одной любви всей своей жизни – Павла.

Он вел с дальнего пастбища коней. Кони шли спокойно, с Бинго во главе, время от времени пощипывая траву на обочине, важно кивая головами, пофыркивая.

Павел, в белой распахнутой рубахе и голубых джинсах, выглядел невероятно привлекательно. У Габриэлы даже дыхание перехватило от невозможности поверить, что этот мужчина принадлежит ей, в богатстве и бедности, в горе и в радости, пока смерть не разлучит их: так он обещал ей, когда в окружении семьи и друзей они устроили свадьбу в деревенском костеле, тихую и скромную.

Павел скрылся в дверях конюшни. Кони последовали за хозяином, разошлись по денникам. Габрыся перевела взгляд на ворота, у которых был припаркован автомобиль Роджера. Она знала, что он здесь, ее названый отец. А еще мама Стефания, ее настоящие родители и Малвина – она оставила денежную, но с моральной точки зрения безнравственную профессию адвоката и занималась теперь помощью женщинам, подвергшимся насилию, и их детям.

На другой машине приехала Марта с Матеушем. Парень, а точнее молодой мужчина, который заметно изменился за время пребывания в Штатах, занимался починкой живой изгороди вокруг клумбы перед домом. И у него весьма неплохо получалось!

Все они ждали хозяйку поместья. Ее, Габриэлу Счастливую. Чтобы она впервые открыла им двери дома. До сих пор ремонтные работы велись за закрытыми дверями.

Тетя Стефания старательно, в деталях описала ей внутреннее убранство и расположение комнат, которые были в доме раньше, и теперь ей было интересно, удалось ли ее дочери сохранить прежний дух дома. А ей это удалось! Потому что здесь, снаружи, у Стефании аж дыхание перехватило: все, от усыпанной гравием дорожки к дому до цветущих на клумбах цветов – было точь-в-точь как в старой «Ягодке». Будто прошлое вернулось.

– Добро пожаловать! – весело крикнула Габриэла, выскакивая из-за угла. – О чем вы тут болтаете без меня?

Все бросились ей навстречу. Тут же появились и Алек с Павлом.

– Ну когда же ты нам наконец покажешь дом? – раздался громкий голос как всегда самой нетерпеливой Марты. – Спорим, что лучше, чем в Буковом Дворике, у тебя получиться не могло!

– Ты будешь удивлена, дорогая Марточка, – улыбнулся Павел, – Роджер продал дом во Франции и профинансировал частично ремонт. Так что твой Буковый Дворик по сравнению с «Ягодкой» – это просто…

– Ну-ну, это ж какие важные господа из наших деток сделались! – засмеялась без обиды Марта. – Когда же?..

– Я тоже еще не видел свою комнату! – крикнул Алек. – Тетя Габрыся не позволяла мне, своему сыну, даже одним глазком взглянуть! Но я, правда, все ей описал, как я хочу, чтобы было сделано! Все в подробностях.

– Вечером, – пообещала Габриэла. – Я покажу вам «Ягодку» вечером. Сейчас еще надо пару пустяков доделать. Я купила изумительный сервиз, столовое серебро – фамильное, между прочим! И скатерть с ручной вышивкой. Гулять так гулять!

Она отправила гостей в беседку, где делали барбекю, а сама отвела Павла в сторону.

– Я пригласила съемочную группу космических метаморфоз, – сказала она вполголоса. – Они хотят снимать программу о нас всех. Что-то в стиле «из грязи в князи».

Павел слегка поморщился, что Габриэлу совсем не удивило, у нее тоже не было особого желания впускать в свое жилище половину Польши.

– Я еще не дала согласия на съемки, но пригласила пока их просто так, на новоселье. Гном, то есть пан Тадеуш, обещал сделать хорошее видео сегодняшнего вечера, будет у нас память. А теперь давай-ка начинай исполнять обязанности хозяина дома, а я займусь последними приготовлениями.

Она скрылась за тяжелыми дубовыми дверями и присоединилась к женщинам, которые поспешно доделывали последние дела: прибирали, накрывали на стол, готовили. На новоселье Габриэла пригласила и своих новых подружек – соседок из Счастливиц.

Прием на тридцать персон для этого дома был вовсе не в новинку, бывали тут приемы и пошикарней. Но в карьере новой хозяйки это был первый опыт такого рода.

Наконец наступил вечер, которого все так ждали.

Левкои под окнами одуряюще пахли. В комнатах сияли хрустальные люстры. Гости переходили из одной комнаты в другую и то и дело вскрикивали от восторга и изумления. Тетя Стефания снова и снова вытирала слезы, прижимаясь к не менее взволнованному и растроганному Роджеру. Они оба благодаря Габрысе вдруг вернулись во времена своей благословенной юности и счастливого детства, когда бегали по этим комнатам, беззаботно смеясь и играя в прятки.

И вот – последняя запертая дверь.

Габриэла глубоко вздохнула, а потом решительно распахнула двери бального зала.

Гости онемели от восхищения.

Зал был залит светом хрустальной люстры и таких же многочисленных настенных светильников. Стены, выкрашенные в цвет заходящего солнца, еще пахли свежей краской. На окнах висели тяжелые бархатные шторы цвета бургундского вина, перехваченные золотыми шнурами. Паркет сиял почти так же, как люстра. По углам стояли кадки с растениями, а прямо напротив огромного каменного камина, в котором потрескивали охваченные огнем дрова, создавая настроение, красовался длинный, массивный стол, покрытый вышитой скатертью, а на скатерти – фарфоровый сервиз. Прекрасный букет цветов – дело рук одной из жительниц Счастливиц, свечи в серебряных подсвечниках, разнообразные закуски и вкусности на столе…

– Вот это да, тетя… – прошептал завороженно Алек. – Тут что, какой-нибудь король живет?

Остальные гости молчали, не в силах вымолвить ни слова, только глядя по сторонам круглыми от изумления глазами.

Павел притянул к себе Габриэлу и молча поцеловал ее пахнущие ландышем волосы.

Габриэла захлопала в ладоши, радуясь произведенному эффекту.

– Садитесь же, дорогие мои! Пора начинать большой пир!

– Не спешите, Королева красоты, Ваше Величество! – вдруг вмешался пан Тадеуш, более известный как Гном. – Сначала позвольте вручить вам подарки и попросить от имени всех присутствующих и от себя лично об одном одолжении…

Подарки?

Подарки Габриэла обожала. Она сегодня уже получила множество подарков: и чудесную картину маслом, и покрывало на кровать, и фарфоровый колокольчик, и вышитые крестиком салфетки… А теперь и Гном хотел ей что-то подарить и…

Пан Тадеуш вернулся, неся большую коробку, которая выглядела почему-то очень знакомо.

– Неужели… неужели это то, что я думаю? – у Габрыси загорелись глаза.

– Думаю, именно оно, – улыбнулся Гном, радуясь ее реакции.

Он снял крышку коробки – и перед глазами взволнованной Габрыси предстала воздушная юбка Феи Драже. Та самая, в которой Габрыся завоевала сердца телезрителей всего мира.

И пуанты.

– А это – от меня, – Павел протянул ей коробочку поменьше. На гранатовом бархате покоилась знакомая диадема.

Габрыся поднесла ее к свету – маленькие бриллиантики рассыпали по залу миллионы разноцветных искорок.

– Станцуй для меня, – шепнул Павел и поцеловал девушку в губы.

Она посмотрела на него с удивлением.

– Но я же, наверно, не смогу…

– Станцуй, тетя, пожалуйста! – с другой стороны подскочил Алек и осыпал ее лицо поцелуями.

Гости тоже стали уговаривать ее станцевать.

В конце концов она, раскрасневшись, со сверкающими, словно звезды, глазами, скрылась в коридоре с платьем феи на плече.

Раздались первые звуки музыки.

Габрыся – именно Габрыся, а не Фея Драже – на пуантах выбежала в центр зала и… начала танцевать.

Для тех, кого любила, для самой себя, для Бога, от чистой радости жизни.

Она танцевала благодарность за то, что получила от Всевышнего. Благодарность за Алека и Павла. За маму Стефанию и папу Роджера. За «Ягодку». За ее поля, пруды, лес и вековые деревья в парке. За стайки куропаток и синичек, что прилетали каждый день и клевали рассыпанное зерно. За Марту и ее сына. За друзей и знакомых, которые были с ней в горе и в радости. И за ту, другую семью – за Ренату и Леона, Малвину и всех остальных родственников. За то, наконец, что она… может танцевать!

Когда последние звуки музыки смолкли, Габриэла бросилась в любящие объятия своей семьи.

Она была счастливая.

Нет, не просто счастливая.

А именно так – Счастливая, с большой буквы С…

Примечания

1

Послание в бутылке! Послание в бутылке! (англ.)

2

Это удивительно! Просто удивительно! Эта девушка из Польши несколько месяцев назад была калекой, у нее была изуродованная нога! Просто потрясающе! У меня нет слов… (англ.)

3

Это она! Это она, ваше высочество! (англ.)

4

Не шуми (англ.).

Content

Катажина Михаляк
Ягодное лето

Примечания