Катажина Михаляк

Земляничный год

Твой дом там, где твоя любовь.

Оле и Кжысе на новом жизненном пути

«ROK W POZIOMCE»

by Katarzyna Michalak

© Copyright by Katarzyna Michalak

© Copyright by Wydawnictwo Literackie, Kraków, 2011

© Перевод. Тогобецкая М.В., 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015

* * *

У меня когда-то была мечта. Заветная мечта. Маленький белый домик, окруженный вековыми соснами, стены которого увиты диким виноградом. Эта мечта жила во мне, когда я сама теснилась в одной комнате с родственниками. Когда моим миром стало шумное, переполненное общежитие. Она была со мной, когда я жила с тем, с кем мне жить совсем не следовало бы. И даже в малюсенькой однокомнатной квартирке, где я медленно умирала, как вольная птица в тесной клетке.

С годами этот образ дома моей мечты потихоньку начал блекнуть. Я забыла, как шумят сосны и как поют птицы. Я забыла, как солнце заглядывает в щелку между занавесками и как ветер треплет головки цветов.

Но маленький белый дом обо мне не забыл…

Июль

Дорогая Эва, да, да, моя славная подружка. Я снова пишу тебе. Пишу, как и год назад, и два года назад, и пять лет назад, и все эти тридцать пять лет, и желаю тебе, чтобы то, что ты задумала себе, что твою душу мучает, – наконец сбылось. Да, это и есть мое пожелание: закончи уже это дело, потому что так дальше продолжаться не может…

Эва приподняла бокал с шампанским:

– Желаю тебе маленький белый домик, Эвушка, – шепнула она своему отражению в зеркале и хотела сделать глоток, но в горле встал ком. – Господи, до чего же ты глупая!

Она раздраженно вытерла глаза.

Столько лет она мечтала о своем месте на земле.

В поисках вымечтанного дома она объездила всю Польшу, от моря и до гор, и неважно, что были времена, когда у нее денег еле-еле на билет автобусный хватало, да и пан К. эти ее путешествия не очень-то одобрял. Эве нужно было верить, что маленький белый домик ждет ее где-то, что она его найдет. Утратить эту веру означало для нее смириться с беспросветностью и безнадежностью и сдаться. А это, в свою, очередь означало… что угодно означало, только не хеппи-энд.

Каждый раз, когда среди объявлений в интернете мелькал хотя бы кусочек белой стены, она тут же прыгала в пикап и по бездорожью бросалась в погоню за мечтой. И все было не то… Она видела места прекрасные и уродливые: чудесная малюсенькая хатка на самом краю густой пущи, над которой виднеется надпись: «А.Д. 1878», а у самой стены громоздится здоровенный столб с проводами высокого напряжения, вот как будто нельзя было отодвинуть его хотя бы на сто метров подальше в сторону… славное строение у озера с лебедями, где царила такая тишина, что можно было услышать стук собственного сердца и песни пьяного соседа… избушка прямо из сказки о злой колдунье, с крутой черепичной крышей, над речкой, которая летом превращается в мелиоративный ров, воняющий далеко не фиалками… Так много разочарований! Не то. Снова не то. Слишком близко, слишком далеко, слишком большой, слишком маленький…

У нормального человека таких проблем не бывает: он живет там, где должен. А Эва хотела жить так, как она себе намечтала. Ей и так слишком долго пришлось жить по-другому.

Три года тому назад она оставила поиски, решив, что для такой неудачницы, как она, однокомнатная квартира на Воли и так является центром мира. По крайней мере, у нее теперь был свой собственный уголок. И может быть, если покрасить стены в белый цвет, а на вечно серые от уличной пыли окна повесить муслиновые занавески с фестонами, а над кроватью наклеить фотообои с водопадом и…

Да, Эва, да, суетись, обманывай себя. Пока ты вьешь себе гнездышко на этих двадцати пяти метрах – ты не тоскуешь.

Она снова подняла бокал. Новый тост. И снова – за свой дом.

Она промурлыкала под нос старую песенку, потом неожиданно развеселилась. Вокруг сразу стало будто светлее – хотя на самом деле стояла просто тьма египетская: во всем районе с какой-то радости вырубили свет.

В очень романтичной обстановке, в свете горящих свечей (одолженных у соседей, потому что у Эвы их как всегда не оказалось – никогда руки не доходят, всегда забывает купить!), Эва открыла свой тайный блокнотик для записи важных и неважных вещей и сказала вслух:

– Пиши! Опиши то, чего ты хочешь. Опиши со всеми подробностями: и черепичную крышу, и чтобы в светлом месте, и чтобы ремонта не требовал, а находился на Жолибоже. Ты же знаешь, чего ищешь, правда ведь?

Она знала.

Глядя на листок бумаги, она задумчиво погрызла кончик карандаша и вдруг начала рисовать (чего ей делать было бы совсем не нужно, ибо таланта к рисованию она не имела вовсе). Хотя линии у нее выходили все как на подбор кривые, о линейке она и не подумала. И поэтому нарисованный ею домик, когда она закончила, выглядел так, будто сильно пострадал от урагана «Катрина».

– А еще лес! – бормотала она себе под нос, расставляя вокруг домика сосенки: вот эта вертикальная линия (ну, почти вертикальная!) – ствол, вот эта кучка палочек – ветки… – И река! Домик мечты без реки – это все равно что рис с клубникой и сливками без риса…

И вот уже между сосенками появилась река. Эва склонила голову набок, вся отдаваясь своему занятию. В этот момент в голове у нее всплыло приятное воспоминание.

Тихая, сонная железнодорожная станция. Разогретый солнцем перрон. Пара чемоданов. Мама держит ее руку в своей теплой ладони. Легкий ветерок несет запахи трав и цветов. Маленький домик на полянке, вокруг которого полно играющих детей, вечером – туман над рекой. Над спокойной, лениво катящей свои воды рекой Ливец. Эту реку Эва полюбила с первого взгляда, даже когда оказалось, что утонуть в ней невозможно, потому что вода едва подымается выше колен, любовь ее не угасла и только росла с годами, хотя больше они на каникулы в Урли не приезжали.

Это воспоминание о том солнце и тишине до сих пор грело ей душу. Воспоминания и мечты.

– Ну нет, раскрашивать мы уж не будем, – Эва покачала головой, открыла ноутбук, батареи которого, к счастью, еще пока не разрядились, и начала методично забивать в строку поисковика критерии поиска. В конце решительно дописала: «Ливец».

Нажала «энтер» – и онемела.

Результатов было пять.

Но маленький белый дом – только один.

– Не верю. Просто не могу поверить, – прошептала она, не отрывая взгляда от приложенной фотографии.

Его просто не могло быть.

Но он был!

Стоял себе на поляне, окруженный соснами, играл белыми стенами в лучах весеннего солнца, а дикий виноград вился аж до самой крыши. С забитыми окнами, он будто дремал в ожидании той, которая его найдет и полюбит.

– Меня! Меня ждет!

Эва тряхнула головой, чтобы прийти в себя, и потянулась за телефоном. Сколько, кстати, времени? Уже больше десяти, но совсем немного больше. Посредник, наверно, трубку не возьмет.

Взял!

– Да, я бы хотела посмотреть дом в Урли! – кричала она минуту спустя на бедного мужика, который в этот момент думал о чем угодно, только не о том, чтобы тащиться в пригород Варшавы. – Сейчас же! Немедленно! Ну да, уже поздно и ночь за окном… Тогда завтра! С самого утра!

Проселочная дорога, размытая дождями, тянется бесконечно. И они едут, едут, едут по ней… Вот последний дом у дороги, кажется – дальше уже только лес, как вдруг… что это белое робко мелькнуло между деревьями?

«Это ты?» – как будто спрашивает недоверчиво маленький домишко с забитыми окнами и покосившимся забором.

Эва выходит из машины словно загипнотизированная. Не обращая ни малейшего внимания на хлещущий дождь и на то, что туфли гибнут в слякотной грязи. Калитка немилосердно скрипит, протестуя, замок открывается не сразу и с большим трудом, но Эве все равно. Так и должно быть. Именно так: прекрасно, скрипуче, нелегко. Все правильно.

Вековые сосны окружают дом. А одна растет прямо у калитки, мешая ей открываться. Ее крона закрывает девушку, дерево берет ее под свое крыло, под защиту – и уже ничего плохого случиться не может. Здесь – не может.

Эва стоит посередине поляны, оглядываясь по сторонам, совершенно очарованная. Капли дождя стекают по волосам, плечам, мокрой куртке, ну и пусть. Ей нужно увидеть свой будущий дом в самом плохом виде – чтобы знать, что ее ожидает. И все равно она принимает решение, которое задумавшийся посредник слышит не сразу:

– Я покупаю этот дом.

– Но, может быть, вы сначала зайдете внутрь?!

Эва кивает головой.

Она и так купила бы дом своей мечты, но, чтобы посредник, видя ее настроение, не взвинтил цену, нужно немножко притвориться. И Эва кривится, хотя на самом деле ей хочется упасть на колени и целовать порог:

– Надеюсь, эта дверь не рухнет с петель? – говорит она, сморщив нос.

Внутри дом в еще большей разрухе, чем снаружи. Но она не видит темного коридора, не замечает холодных, стылых комнат с падающей штукатуркой на стенах и с окнами, забитыми досками. Нет. Она видит это место таким, каким оно будет через… год? Два? Когда-нибудь, когда Ева раздобудет денег на его ремонт. Когда комнаты станут светлыми и уютными. Когда убогий линолеум, покрывающий пол, исчезнет, а на его месте появится сияющий дубовый паркет, а окна получат широкие подоконники и будут сверкать чистыми стеклами в белых рамах.

Так будет. Когда-нибудь.

– Я приняла решение, – поворачивается она к посреднику. – Я покупаю дом.

Тот смотрит на нее недоверчиво, словно не веря своим ушам.

– Думаю, вам стоит еще подумать и позвонить мне завтра утром, – предлагает он великодушно.

Эва соглашается.

И всю ночь ей снится маленький белый дом. Без лап. Потому что зачем дому лапы?

– И речи не может быть о том, чтобы я одалживал тебе деньги!

Отчим и слушать не хотел ее просьб и объяснений – он просто повернулся к ней спиной.

– Но я и не хочу, чтобы ты мне одалживал! Я лишь хочу, чтобы ты отдал мне то, что я тебе одолжила!

Эва, чуть не плача, с трудом удерживалась, чтобы не вцепиться в его вечно пьяные зенки.

Пару лет тому назад, когда в обшарпанной их ванной здоровенный кусок штукатурки упал маме на плечи и довольно сильно ее ударил, Эва сняла деньги со своего счета и, ни с кем не советуясь, оплатила ремонт ванной. Конечно, пан К. ее за это сильно отругал и назвал авантюристкой и транжирой, но в глазах мамы она видела слезы, и это были слезы радости – а маме нечасто приходилось плакать от радости, хотя плакала она частенько. И Эва тоже тогда была счастлива – оттого, что счастлива мама. Отчим клялся, что деньги вернет, все до копеечки. Тогда Эва только великодушно махнула рукой. А сейчас вот решила их потребовать.

– Мне нужны деньги на жилье. А ведь твоя фирма процветает. – В голосе девушки зазвучала мольба. Как же она себя за это ненавидела…

– А я думаю, что это ты мне еще должна. Мы тебя кормили-содержали двадцать лет, платили за электричество, газ, воду, не говоря уж о чулках всяких там.

– В жизни ты мне пары чулок не купил! Ломаного гроша не дал!

– Ты просто подлая и неблагодарная!

И на этом разговор был окончен.

Мама, с этой своей безграничной тоской в давно потухших глазах, проводила Эву до двери. И уже буквально на пороге обняла ее, удостоверилась, что муж не видит, и сунула ей в руку пачку банкнот.

– Мамочка! – Эва пыталась вернуть ей деньги, она прекрасно знала, что они матери достались нелегко – ее муженек был очень щедр по отношению ко всем: к собственной матери, к брату-пьянице, к дружкам-собутыльникам, но только не к жене…

А мама зашептала:

– Про мебель не знаю, а занавески сделай в розочках. Я всегда о таких мечтала…

– Мам…

У Эвы слезы навернулись на глаза.

В доме, где жила ее мать, занавески на окнах были такие древние, что помнили еще Герка. И Эва знала, что она во что бы то ни стало исполнит мечту своей матери – она повесит занавески в розочках, как мечтала Анна.

– Спасибо, мамуля.

Эва расцеловала сморщенное лицо матери – нестарой ведь еще женщины, прижала ее к себе, поглаживая по спине, и пообещала самой себе: если маленький белый домик без лап когда-нибудь станет ее, то в нем обязательно найдется чудная комнатка для этой тихой, забитой, не избалованной судьбой женщины. С занавесками в розочках.

– Так, куда теперь? – спросила Эва саму себя, немножко восстановив душевный покой после милой беседы с отчимом. – О нет, нет, только не Анджей…

Села в трамвай и поехала к Анджею.

– Я же не прошу сто пятьдесят тысяч! Мне нужна десятая часть, на жилье! Банк же требует, чтобы выдать мне кредит! И я ведь верну! – Она плакала, слушая очередное «нет». Последнее «нет», потому что больше ей не к кому было обратиться. Честно говоря, ее не удивляло то, что ее друзья вовсе не горели желанием инвестировать деньги в столь сомнительное предприятие, каким была Эва. Без работы, без доходов, без перспектив… И для банка, и для друзей ее уверения «Я ведь верну!» звучали одинаково неправдоподобно, разница была только в том, что банк брал в залог ее недвижимость, а друзья вынуждены были довольствоваться этими самыми заверениями.

– Ведь у тебя же три дома, на счету миллион, машина – как у Рокфеллера, на дивиденды от прибыли ты оплачиваешь своим сотрудникам путевки на Бали! По пятьдесят тысяч! – кричала Эва своему лучшему другу (ну, так она думала – что лучшему), когда все другие способы уже были испробованы и не сработали. Анджей был ее последней надеждой. И он был последним, к кому ей хотелось бы обращаться с какой-либо просьбой. Но он был ее соломинкой, за которую она хваталась.

И вот эта соломинка тоже качнула головой: «Нет». Как и все!

– Слушай, я тебе в залог дам…

Тут Эва замолкла, потому что никак не могла сообразить, что она может дать в залог человеку, у которого все есть. Разве что себя саму. А пятнадцать тысяч она явно не стоит…

– Отработаешь, – вдруг произнес Анджей.

– К-к-как? – заикаясь, спросила Эва, мысленно все еще видя себя в сексуальном рабстве.

– Мне уже некоторое время не дает покоя одна мысль, – Анджей открыл золотой портсигар (кто, ради всего святого, в двадцать первом веке хранит сигареты в портсигаре?!) и через минуту окутал себя клубами сигаретного дыма. Он прекрасно знал, как она это ненавидит. Но сейчас она была в его власти, и он мог себе позволить покуражиться над своей подружкой. – Я хочу основать издательство. И ты будешь им руководить.

– Я?! – Эва вылупилась на него с изумлением: – Но почему я?

– Потому что ты подходишь.

Она окинула себя взглядом. Она? Подходит?

– Ну, и потому что ты в нужде, – подленько усмехнулся Анджей. – Раскрутишься, продашь первую книжку, получишь прибыль – и мы квиты.

Он даже не спросил, что она об этом думает.

Потому что знал Эву лучше, чем она сама себя знала. Знал, что ради этого дома, ради своего собственного места на земле она готова сделать все, что угодно. Не «почти все», а вот именно так: все, что угодно. Но он слишком ценил и уважал ее, чтобы потребовать это «все». Он хотел только, чтобы она занялась издательством и продала с прибылью одну книгу. И все.

Она мотнула головой, приходя в себя, потом деловым тоном осведомилась:

– И какую прибыль ты хочешь получить?

– Вот такую я тебя люблю, – он снова усмехнулся.

– Если ты меня любишь – погаси немедленно эту дрянь!

– Вообще-то с сегодняшнего дня я твой непосредственный начальник, так что могу делать что хочу.

– Попробуй только, я тебя обвиню в сексуальных домогательствах!

– Эй! – Он аж подскочил на месте. – Да у меня и в мыслях не было на твою честь покушаться!

– Расскажешь это в суде, они тебе прямо вот поверят-поверят, – теперь смеялась Эва. Так же злорадно, как минуту назад Анджей.

– Бах! Бах! – Он вскинул руки вверх и затушил сигарету. – Ну так что? По рукам?

– По рукам! – ответила она без дальнейших колебаний.

На самом деле это могло быть интересным. Ну и деньги – про Анджея можно было много разного сказать, но слово он всегда держал.

– Сегодня давай собирайся с силами. А завтра утром начинаешь работать.

Эва склонила голову набок:

– А что я должна буду делать?

Анджей пожал плечами:

– А я откуда знаю? То, что обычно делают издатели!

«Издательская компания – Эва Кроткая».

Неееет… с таким названием далеко не уедешь. О карьере на книжном рынке – капризном, непредсказуемом рынке, где властвуют настоящие акулы бизнеса, – она, филолог-романист, может забыть. Правда, она закончила еще и факультет управления в аспирантуре, ну и Анджей же, наверно, все-таки знал, что делает, раз доверил ей этот проект. Но…

– Анджей всегда знает, что делает, – буркнула она себе под нос, рисуя какой-то орнамент, вместо того чтобы работать над логотипом своей новорожденной фирмы. Честно говоря, этот орнамент было единственное, что Эве пришло в голову. – И ошибся он только один раз…

С Анджеем Эва познакомилась в Высшей школе бизнеса. Он до этого закончил факультет международной торговли, с отличием, красный диплом, она – романское отделение филфака университета. Тоже с отличием. Тоже красный диплом. Как лучшим студентам, им обоим полагались стипендия и дальнейшее образование. Предполагалось, что тихая и робкая Эва будет писать диссертацию, посвященную письменам диких гуннов, и до конца своих дней просиживать среди пыльных фолиантов в библиотеке, а она взяла и удивила всех, записавшись вдруг на факультет управления.

– И чем же ты будешь управлять? – безжалостно потешался над ней прямо в глаза отчим. – Сетью голодранцев?

В чем-то он был прав. Потому что с такими капиталами, с которыми Эва оставила родительский дом, она могла рассчитывать разве что на управление магазином одежды. Ну, даже не магазином – магазинчиком. И то – если бы хозяин дал ей отсрочку платежа на полгода, а одежду предоставил на комиссию.

Эва, как и положено серой мышке, была бедна как мышь церковная.

Для кого-то другого аспирантура была капризом, а для нее – окошком в лучшую жизнь. В которой есть собственный дом.

Окрыленная надеждой на новую жизнь, в аспирантуре она показала все, на что способна, – красный диплом! И с самого первого занятия до последних экзаменов сражалась за пальму первенства со способным, умным и бойким Анджеем Садовским.

Буквально с самого начала они друг друга приметили – как это часто бывает с противоположностями: «золотой» парень, богатый до безобразия, общительный, обаятельный, пользующийся огромным успехом и популярностью, и болезненно робкая, с вечным комплексом неполноценности, считающая каждую копейку серая мышка.

Они подружились.

И о чудо! Дружба с Анджеем вызвала в Эве волшебные перемены: через пару месяцев она раскрылась настолько, что всем остальным их соученикам стали заметны и ее чувство юмора, и быстрота реакции. Оказалось, что она очень неглупая. И довольно симпатичная внешне, только красота ее как бы приглушенная: непонятного цвета и средней длины волосы всегда закрывали милое лицо и славные глаза, которым явно требовалось чуть-чуть теней и туши. Худенькое тело она вечно укутывала в одежды весьма причудливого покроя, а стройные ноги прятала под мешковатыми юбками… И все это – рядом с Анджеем, который всегда, вот просто всегда, даже на пляже нудистов, наверное, выглядел как картинка из журнала, – делало Эву совсем невзрачной, будто невидимой.

И вот из них получилась такая странная, но неразлучная пара. Анджей и Эва. Нужно добавить, что с его стороны это была как бы забота старшего брата, обильно сдобренная сочувствием, а вот с ее стороны отношение ничего общего с сестринскими чувствами не имело: она была безнадежно влюблена в Анджея с первого дня занятий и до самого выпускного вечера, на котором он напоил ее кокосовым ликером (с тех пор при виде бутылки «Малибу» ее тошнило) и простыми словами объяснил, почему ей нужно выкинуть его из головы.

В утешение, правда, добавил:

– Я для тебя кое-кого нашел. Он классный парень. Мой приятель из лицея. Такой же сирота, как и ты.

– Но я не хочу такого же сироту, как я! – расплакалась Эва. – Одной сироты в доме вполне достаточно! Я хочу…

Она уже хотела сказать «тебя», но Анджей ее прервал:

– Вы друг другу подходите. Дай ему шанс.

И это был тот самый один-единственный раз, когда Анджей ошибся. Пан К. вовсе не был славным парнем. И сироту изображал, потому что это было ему выгодно…

Эва задумчиво смотрела на листок бумаги перед собой. Воспоминания настолько захватили ее, что она даже не заметила, как вдруг перед ней оказался собственноручно нарисованный, очень симпатичный логотип.

Very impressive – так бы прокомментировал это Анджей.

– Такая маленькая моя импрессия… Импрессия! Ну конечно! – Эва победно взмахнула рукой. – Издательство «Импрессия». Конец. Точка. И никаких тебе Кротких! Первое, что мне нужно сделать, – это сменить фамилию. На Злотовскую. По бабушке!

Издательство «Импрессия» разместилось в одном из помещений, входящих в «империю» Анджея. Старый дворик на Воли, рядом с одной из главных транспортных артерий Варшавы (и как он уцелел?!), был будто создан для чего-то столь романтичного, как книжное издательство. Эва разглядывала это большое, светлое помещение и мысленно уже рисовала себе картины полок, ломящихся от прекрасных изданий. Самых знаменитых и любимых авторов: Сафон, Клавелл, Кобен, Эванс… Эх!

Стук в дверь, а лучше сказать грохот спустил девушку с небес на землю. Зафуну придется подождать: привезли мебель. Стол, полки (ну да, те, которые потом будут ломиться от… и так далее), компьютеры и…

– А это мне зачем? – Брови Эвы взлетели, как две птицы, при виде напольных часов – очень дорогих, прекрасных, драгоценных, но совершенно не вписывающихся в интерьер офиса.

– А это чтобы ты все время помнила, что время – деньги, – ответил Анджей, который как раз в этот момент появился в дверях. – На то, чтобы расплатиться с долгом, у тебя три месяца.

– Откуда же я тебе за три месяца возьму бестселлер?! – возмутилась Эва, но он только пожал плечами и вышел.

Эва упала во вращающееся кресло, не сводя глаз с того места, где пару секунд назад стоял ее новоиспеченный шеф, озвучивающий столь нелепый и абсурдный срок дедлайна. Вчера она целый вечер рылась в Интернете и уже начинала немного ориентироваться в порядках и принципах издательского рынка. Она ожидала, что у нее будет время: ведь надо было найти типографию, авторов книг, редакторов, переводчиков, корректоров… Она прошерстила списки наиболее крупных издательств и книжных магазинов. Ночью долго обдумывала стратегию своего издательства и к утру знала только одно: она сделает то, что ей поручили. В течение полугода она найдет, разработает и издаст бестселлер для Анджея.

Но в течение полугода! А не за один квартал!

– Эй, Анджей, послушай… – Она ввалилась в кабинет своего шефа без стука и застыла как вкопанная.

Иола, темноволосая красавица, которую с утра он представил ей как личного секретаря, в весьма недвусмысленной позе целовалась с Анджеем. Хорошо еще, что только целовалась…

Эва запоздало постучала в распахнутую секунду назад дверь:

– Можно?

– Можно.

Иола вышла из кабинета, поправляя волосы, с улыбкой, полной высокомерия, но Эва не обратила на это никакого внимания. У нее из головы не шел Анджей, вернее, ее последний разговор с ним.

– В следующий раз не врывайся без предупреждения, – начал Анджей оправдывающимся тоном, но Эва махнула рукой:

– Твой кабинет, твоя секретарша, твои, кхм… миндалины. Я по поводу сроков. Три месяца! Это нереально! Это невозможно!

– Почему же? – Анджей поднялся, не глядя на нее, подошел к зеркалу, поправил воротничок рубашки: – Чтобы выпустить одну книгу, нужно два месяца. Так что я тебе еще фору даю.

– Тогда дай мне эту книжку!

– Я, милая моя, бестселлеров не пишу – я занимаюсь финансами, – он отвернулся от зеркала и улыбнулся Эве этой своей вечной язвительной улыбочкой. – Объяви конкурс, – посоветовал он и значительно взглянул на дверь.

Аудиенция была окончена.

Иола ждала.

– В следующий раз закрывай дверь на замок, – буркнула Эва.

– А ты в следующий раз присоединяйся.

Эва воспользовалась его советом – не про «присоединяйся», конечно, а тем, который касался конкурса.

Она пялилась на экран компьютера с недоверием. Тридцать три ответа?! Вчера она разместила в сети информацию о конкурсе – на форумах писателей и тех, кто себя таковым считает, и тех, кто готовится в писатели… и вот – тридцать три ответа? Она едва надеялась получить хоть какой-то отклик, а уж такого не ожидала точно.

Что с ними не так, с этими писателями? Их что, совсем никто не хочет печатать, раз они откликаются на объявление типа «Новое издательство ищет новых авторов»?

Что ж, Эва решила сделать ставку на женскую литературу. После разговора с шефом она зашла в интернет и посмотрела статистику ведущих издательств Польши, нашла знакомых в некоторых из крупных книжных магазинов и поспрашивала этих милых людей, что лучше всего продается и покупается на книжном рынке, какая литература пользуется наибольшим спросом. И выяснилась крайне любопытная вещь: три четверти клиентов книжных магазинов, таких как «Эпик», например, были женщинами. Женщины составляли восемьдесят процентов читателей в Польше. И в списке бестселлеров на первых местах были женщины и литература для женщин. Такое вот бабье царство. И если Эва хотела в своем царстве властвовать – ей нужно было одну из этих баб взять в плен.

Поэтому она и дала объявление.

Эва открыла первое письмо:

Дорогая редакция!

Я ученница третьего курса техникума. Я уже давно пишу книшки (книшки? Какие книшки? Она имеет в виду – книЖки?). Все в моем класе их читают и говорят что я должна их исдовать. Я бы хотела высокую оплату и процент с продаш (продаш? Кому и что продашь ты, девочка?!). В присоединеном файле моя повесть которая называеться «В твоих объятиях» (господи, хорошо, что не в моих!).

Без всякой надежды Эва открыла присоединенный файл.

Что ж, повесть «ученницы третьего курса техникума», страдающей тяжелой формой дисграфии, представляла собой следующее (орфография и пунктуация автора изменены, дабы не травмировать психику читателя):

Был вечер, когда Моника шла по Двадцать пятой улице. Она торопилась, потому что было почти темно. А улица была пустая. Вдруг она услышала быстрые шаги за спиной и чей-то очень мужской, глубокий голос произнес:

– Эй, любовь моя, подвезти тебя?

– Нет, спасибо, – ответила высокомерно Моника. – Я вполне доберусь сама.

Она сделала несколько шагов, но голос не отставал:

– А может, все-таки подвезти? У меня прекрасная машина.

Из любопытства она бросила взгляд в сторону стоящей у тротуара машины: действительно, золотой «порш каррера» кабриолет.

– Ха! – ответила она. – На такой машине мой старик на рынок за продуктами ездит!

Он преградил ей дорогу. Он был нечеловечески привлекателен. Тело у него было как у модели. Широкие плечи, узкие бедра. Под рубашкой играли мускулы. А лицо… лицо у него было ангельское и дьявольское одновременно. Сердце Моники заколотилось так сильно, как будто хотело выпрыгнуть из груди.

– А может, все-таки подвезти? – вкрадчиво спросил он, улыбаясь при этом, как Брэд Питт.

– Нет, спасибо, – ответила она слабым голосом.

Такой диалог, в котором он хочет, а она отказывается, тянулся на полкниги. На пол пятидесятистраничной книги – пожалуй, явно слишком короткой для потенциального бестселлера. В конце концов она все же поддавалась на его уговоры и соглашалась. Уф! Они добирались до ее квартиры и уже готовы были прыгнуть в постель – и тут свет гас.

А так все многообещающе начиналось…

уважаемые господа

прежде всего хочу предупредить вас что я принципиально не использую заглавных букв и знаков препинания – это мой протест против формализма и заорганизованности в поэзии (ну, хорошо, хоть буквы польские использует!) к сожалению не могу предоставить вам повесть потому что являюсь приверженкой малых форм но все же высылаю вам сборник моих стихов чтобы протестовать против дискриминации этой формы самовыражения и экспрессии

Наверное, стихи столь самобытного автора были действительно прекрасны и Эва обязательно бы их оценила – если бы она смогла понять, о чем в них идет речь и как их вообще прочитать, ибо фразы, отдельные слова и даже буквы были разбросаны по страницам в произвольном порядке. Видимо, тоже в знак протеста…

Уважаемая редакция!

Я начинающий писатель (ух ты, наконец-то! Мужчина, правда, но ничего, Эва была далека от предрассудков. Главное – чтобы прислал что-нибудь стоящее), но уже имеющий определенные достижения (ну-ка, ну-ка!). Я не признаю литературы для кухарок (оооо… очень жаль…), но все же решил принять участие в вашем конкурсе. Хочу отметить, что, хотя повесть, которую я предлагаю вашему вниманию, еще не нашла своего издателя – я слишком придирчив и избирателен в этом смысле! (однако как он себя хвалит!), – она тем не менее получила титул «Лучший дебют» в литературном конкурсе в поселке Ласки (тут Эва не нашлась, как прокомментировать).

Ода грязному окну

Лица людей – как грязные окна. Через них ничего не видно. Не видно, что там, с другой стороны. Ничего не видно. Смотрю. Пробую пробиться через маску пустоты, но мои усилия совершенно бесплодны. Ничего. Ничего не видно. Только пыль. Серая пыль обыденности. Следы борьбы – ежедневной борьбы. Следы от ударов. Морщины…

Эва чуть не заплакала.

Может, это и была литература не для кухарок, но уже самые первые строчки вогнали ее в тяжелейшую депрессию, а она совсем не хотела, чтобы после прочтения ее бестселлера читатели начали сдирать маски с запыленных лиц и выпрыгивать в окна в знак протеста против обыденности. А еще эти морщины, будь они неладны! Морщины надо коллагеном заполнять вообще-то…

К сожалению, остальные тридцать писем были абсолютными близнецами первых трех: «я, конечно, не являюсь…», «выражение экзистенциального бунта…», «возвести женщину на пьедестал…».

Единственным проблеском разума среди всего этого безумия выглядело предложение секса («гарантирую полет на Марс и обратно!») и реклама беспроводного интернета «Пингвин».

Но Эва не воспользовалась ни одним, ни другим заманчивым предложением: ей нужна была книжка, а не секс с пингвинами…

Несколько следующих дней не принесли никаких неожиданных открытий. Конечно, была парочка прилично написанных книг – но… таких книг Эва, заядлая читательница, прочитала за свою жизнь множество: редакторша известного столичного журнала, одинокая (потому что это сейчас модно), решает порвать с прошлой жизнью и искать счастья в провинции. Там ее ожидает не только исполнение всех желаний, но и личное счастье и любовь всей жизни. Конец. Точка.

– Проклятье! Ну они что, эти женщины-писатели, – покупают какую-то программу написания повести, что ли?! – недоумевала Эва вслух, заваривая чай сначала себе, а потом Анджею. – Ну то есть: вставляют имя, возраст, внешние данные главной героини… компьютер переваривает информацию, ззззуууу… и вуаля: выдает готовую повесть? О пани редакторше, одинокой, которая решает порвать… и так далее?

– Ну а о ком им еще писать?

– Не знаю. Есть ведь и другие интересные профессии – хотя бы парочка!

– Но представительницы этих интересных профессий не пишут повестей. А пишут пани редакторши известных журналов, одинокие (раз у них достаточно времени на писания), которые не слишком преуспевают на поприще редактора журнала (ведь писатель никогда не может преуспеть на поприще редактора!), решают бросить свое неказистое существование, продают квартиру в хорошем районе Варшавы и отправляются за город, а там…

– Постой, постой, а ты откуда это все знаешь?

– Я тоже почитываю то, что тебе присылают, – Анджей усмехнулся с невинным видом.

– Но это же мое дело!

– И мое тоже, – возразил он. – Я не хочу вмешиваться в твою работу, но эти повестушки… они такие… – он уже хотел сказать «смешные», но прикусил язык и закончил: – Просто очаровательные! Поэтому я не мог пройти мимо.

Эва послала ему уничтожающий взгляд.

– Да, точно. Очаровательные – и одинаковые! Таких на полках книжных магазинов пруд пруди. А мой супербестселлер должен быть единственным и неповторимым. Но тоже очаровательным, – заметила она.

– Возможно, идея с конкурсом была не самой удачной, – задумался Анджей. – Может быть, тебе стоит лучше порыскать в блогах или на форумах, найти тех, кто пишет «в стол». Может быть, там удастся отыскать что-то стоящее…

Пикнул компьютер – пришло очередное сообщение на почту.

Оба одновременно повернулись к экрану монитора.

Уважаемая редакция!

Я пишу вам от имени своей подруги Каролины – она слишком робкая и стеснительная, чтобы сделать первый шаг самостоятельно, хотя ей совершенно нечего стесняться: она пишет с юности – и пишет прекрасно. Очень прошу вас дать ей шанс и прочитать хотя бы один отрывок из ее повести.

С сердечным приветом,

Катажина М. (как Михалак)

– Странное письмо, – буркнула Эва, ожидая, пока откроется прикрепленный файл. – Если его действительно написала подруга этой писательницы – так хотела бы я иметь такую подругу. «Твой дом там, где твоя любовь…» – прочитала она вслух. – Неплохое начало, правда?

Габрыся была счастливая.

Нет, не просто счастливая. Она была Счастливая – именно так, с большой буквы С!

Такую фамилию – не правда ли, не самый плохой вариант? – дала своему найденному на придверном половичке ребенку тетя Стефания.

Она дала Габрысе фамилию. А еще – целый океан любви, ласки и заботы.

Габриэле очень повезло.

– Ну наконец-то! Наконец-то про кого-то счастливого, а не о страдальце с морщинистым лицом и грязными окнами!

Эва перелистала вперед и с растущим интересом читала дальше:

Трехлетний Бинго, который до сих пор скакал на воле, на пастбищах с такими же, как он, подростками, сейчас беспокойно бегал в небольшом загоне, прижав уши к голове. Полными недоверия глазами он косился на стоящего посередине загона человека.

«Чего ты меня дергаешь? Что ты хочешь от меня?!» – казалось, кричала каждая клеточка его тела.

Молочно-белая шкура лоснилась от пота – это было очень заметно в лучах солнечного света.

«Отойди! Прочь! Я тебя боюсь!»

Но человек не собирался отступать. Широко расставивший руки, с хищным выражением на лице, грозный, сильный, пугающий… Вообще-то этот конь мог его легко прикончить одним ударом мощного копыта, и дрессировщик об этом знал. А еще знал, что молодое животное в конце концов все равно покорится его воле…

– Ого, тут про дрессировщика лошадей будет! – пробормотал Анджей. – Неожиданно!

Вдруг одно ухо, до этого плотно прилепленное к голове, дрогнуло.

– Ну-ну, конёчек, – шепнула Габриэла. – Я подожду.

– Про дрессировщицу, – поправила Анджея Эва и стала читать дальше, чувствуя, как все сильнее у нее бьется сердце.

Девушка наконец отвела от него глаза. Конь уже разобрался, что она не хищник и не претендует на его скальп, что она предлагает дружбу. Он сделал один несмелый шаг навстречу Габриэле и встал, внимательно глядя на ее реакцию. Она ждала, устремив взгляд куда-то вдаль. Тогда Бинго слегка осмелел: медленно подошел к девушке, осторожно потянул ноздрями воздух и… положил тяжелую голову ей на плечо. Она протянула руку, погладила его по шее – он принял ласку с почти человеческим вздохом удовольствия. Габриэла взяла голову коня в обе ладони и лбом коснулась его лба. Это мгновение, самое прекрасное в жизни и коня, и дрессировщика – когда дикий зверь первый раз полностью доверяет себя рукам человека… у Габриэлы навернулись слезы на глаза.

«Соединение» – вот как назывался этот волшебный момент. Установка связи.

Конь прикрыл веки, отдаваясь ласке ее теплых рук. Шепча ему на ушко что-то успокаивающее, она взяла поводья и пошла по кругу, ведя его за собой. И животное по собственной воле шло за ней шаг за шагом – за ней, своей новой предводительницей.

Анджей и Эва переглянулись.

– По-моему, ты нашла свой бестселлер!

Эва молча придвинула к себе клавиатуру:

Уважаемая пани!

Присланный Вами фрагмент очень нас заинтересовал. Пожалуйста, пришлите нам всю остальную повесть. И контакты автора! Нам обязательно нужно встретиться!

С уважением…

– Многовато энтузиазма, – поморщился Анджей. – У нее голова закружится – и она сразу сядет тебе на шею.

– У робкой девушки, которая боится выслать издателю свое произведение, – у нее закружится голова и она сядет на шею? Быть такого не может.

– Возможно, все так и есть, и автор – действительно робкая девушка-инвалид. А может быть, какая-нибудь маститая писательница нашла в своем портфеле повесть, которую написала сто лет назад и которую никто до сих пор не издавал и не хотел издавать? А еще может быть – кто-то из известных писателей на спор написал этот фрагмент и ждет теперь свою заслуженную бутылку шампанского, на которую и спорил, что выиграет конкурс. Не будь такой глупенькой и наивной, Эва.

Он взъерошил короткие, пушистые волосы девушки и вышел, чтобы, как всегда, заняться своими делами на бирже.

И Эва осталась наедине с дрессировщицей лошадей…

«Твой дом там, где твоя любовь…»

Она повторяла про себя эту фразу, с которой начиналась повесть Каролины.

Незнакомая ей Каролина одной этой фразой, такой близкой и понятной, покорила сердце Эвы. Писала девушка хорошо, перо у нее было легкое; повесть о девушке-калеке под названием «Книжка Каролины» с удовольствием и, что важнее всего, с нескрываемым и неподдельным интересом прочитали все девушки и женщины, которые работали в офисе Анджея. Впрочем, мужская часть офиса тоже не осталась в стороне.

– Прости меня, Габриэла. Я не могу больше тебя утруждать. Остальными лошадьми займется Яцек, – начальнице трудно было говорить эти слова, глядя в небесно-голубые глаза девушки, которые к тому же сейчас блестели от сдерживаемых слез. – Я не верю в действенность метода приручения лошадей, который не подразумевает свист шпицрутенов и следов от хлыста на боках.

– Но это жестоко!

– Зато действенно!

– Но моя методика тоже действенная! Посмотри на Бинго – он же ходит за мной, как собака! – она указала в сторону молодого жеребца, которого буквально пару часов назад уложила на спину на глазах потенциальных клиентов. И действительно: он смотрел на свою хозяйку глазами, полными преданности, и ни на шаг не отходил от нее.

– Да… Бинго… Конечно. Клиенты думают, что их обманывают: что Бинго специально готовили для этой демонстрации.

– Как всегда! – Габриэла спрятала лицо в ладони и все-таки дала волю слезам.

Почему, почему они считают, что сила и жестокость лучше ласки? Почему люди так любят ломать чью-то волю, почему им так важно чувствовать свою силу и власть, почему они предпочитают ударить, вместо того чтобы просто протянуть руку?..

Эх!

Девушка махнула рукой.

Слава богу, Марта ее хотя бы не уволила. Как и раньше, Габриэла могла чистить денники, скрести бока лошадям, вычесывать им гривы и хвосты, купать своих подопечных… а попутно – потихоньку дрессировать молодых кобылок и жеребцов. Приручать их. Хотя потом им все равно придется столкнуться с превосходящей силой и жестокостью человека…

Эва задумалась.

А правда – почему? Почему человек нуждается в том, чтобы ломать, ранить и уничтожать? Ведь и ее саму ломали, ранили и… нет, не уничтожили, но только потому, что пану К. это не удалось. Вернее, удалось, но ненадолго. У нее хватило сил и времени, чтобы убежать, подать заявление о разводе, подать прошение о запрете ему приближаться к ней и… проиграть. Потому что, когда она наконец все это выдержала – когда после многочисленных расспросов ей пришлось смотреть во время заседания суда на пана К., отвечать на новые вопросы, вытаскивать на свет кошмарные подробности, о которых больше всего на свете ей хотелось забыть, и, наконец, после оглашения решения суда слышать шипение и угрозы бывшего – что он с ней сделает, как он ее порвет… и как она, подлая сука, еще пожалеет и что не будет отныне в ее жизни ни дня, ни минуты, когда она будет спать спокойно… – вот тогда Эва сдалась. Попала в больницу – раз, другой. Долгое время сидела на психотропных препаратах. И была терапия с такой милой пани психологом, которая и правда хотела бы помочь этой несчастной, замордованной девушке, но вся ее роль сводилась к тому, чтобы слушать. И все.

И только когда Эва сама все-таки встала на ноги, отряхнула с себя прах прошлого и решила жить вопреки всему – только тогда судьба протянула ей руку помощи. Нет, судьба не даровала ей половину совместно нажитого имущества, которая ей принадлежала по закону – на еще одно судебное разбирательство у Эвы сил не было. Судьба была гораздо менее щедрой, но Эве и нужно было в те мрачные дни для счастья совсем немного: маленькая однокомнатная квартирка, получение которой граничило с чудом, радовала ее так, будто ей достался дворец на Жолибоже. С этого – с обустройства собственного, пусть маленького, дома она начала строить свою новую жизнь. И когда обнаружила, что отныне у нее новая роль – одинокой тридцатидвухлетней женщины, она позволила себе снова начать мечтать.

«Твой дом там, где твоя любовь…»

Маленький белый дом ждал Эву в Урли. У реки Ливец.

Она вышла из трамвая, чуть-чуть поплутала по центральным улочкам и дворикам и наконец нашла нотариуса.

– Итак, – говорила она через минуту, – у меня есть задаток. Да, я видела дом. Да, я знаю, в каком он состоянии. И я хочу его купить. Да, банк одобрил мне ипотечный кредит… В течение двух недель я получу окончательный ответ. Да, я готова подписать договор о намерениях. Да, я понимаю, что если не внесу остальные деньги в срок, то сумма залога пропадает и договор может быть расторгнут… – на этом месте сердце у Эвы ухнуло вниз от ужаса, она даже думать не хотела о том, что банк может отказать ей в кредите и тогда она останется должницей Анджея и без дома.

На какое-то мгновение она вдруг утратила всякую уверенность в себе.

Но она хорошо знала, где эту уверенность снова найти.

В тот же самый день она уселась в электричку и через час вышла на сонной станции и остановилась под сделанной на стене вокзала местным мастером граффити надписью: «Урли-Сити».

Она пошла короткой дорогой, через по-вечернему тихий лес. С каждым глубоким вдохом к ней возвращалось ощущение, что она хорошо знает это место и принадлежит ему.

«Все будет хорошо», – шептал ей ветер.

«Все будет хорошо», – пели птицы.

«Все будет хорошо», – повторяла она в такт собственным шагам и ударам своего сердца.

Когда она дошла до маленького белого дома – у нее не оставалось уже никаких сомнений на этот счет.

Август

Анджей как женщина.

То есть, тьфу-тьфу, что я такое пишу! Конечно, в нем нет ничего женственного, он, наоборот, стопроцентный самец. Никакой не гей (хотя… нет, точно нет! Гей, даже глубоко законспированный, не станет обжиматься с любой мало-мальски привлекательной девушкой, которая попадется ему на пути).

Я хотела только сказать, что у Анджея душа как у женщины.

Хотя что я с этими сравнениями все время сегодня!

Ведь он не роняет слез на мелодрамах, не нюхает ландышей, не мечтает романтично о принце на белом коне (Эва, ради бога! Ну тогда уж хоть о принцессе! Ведь так вот пустишь об Анджее ненужные слухи, даже и не желая того!).

Но у него душа… сложная.

Вот именно. Не примитивная, как инструкция к видаку, а такая… растрепанная. Как хохолок на голове у морской свинки.

Я с этим человеком дружу уже много лет, хотя – бог свидетель! – эта дружба странная и нелегкая. Дружба с гордым, как павлин, богатым, как Мидас, невероятно привлекательным (уж хотя бы этот дар добрая фея могла бы ему не давать!) Анджеем Садовским, самым младшим, но от этого не менее успешным игроком варшавской биржи…

Я знаю его давно – но не знаю о нем практически ничего.

Не разобралась в нем до конца.

Он как женщина.

Если посмотреть: мачо с двухдневной щетиной, воротничок рубашки расстегнут, простой (хотя и отменно скроенный) пиджак и без галстука. И красивый в придачу. А где-то в глубине души – чувствительный и отзывчивый (хорошо, что он этого никогда не прочитает – он бы меня возненавидел за эти слова!). Ведь это ему я обязана по жизни больше, чем кому-либо другому. Ведь это он – не брат, не отчим, не какой другой мужчина – протянул мне уверенную, сильную руку помощи в тот печальный день, когда меня выкинули из дома. В буквальном смысле слова выкинули: покувыркалась я по ступенькам лестницы, сломав себе руку и два ребра и получив сотрясение мозга, от которого голова у меня болела нестерпимо целую неделю…

Это он ворвался как ураган в больницу, он, Анджей (до сих не могу понять, откуда он узнал о моем «падении»). Это он поздоровался и, глядя на мое заплаканное лицо, спросил как-то уж очень спокойно:

– Хочешь, я убью этого ублюдка? Только не говори, что ты с лестницы упала…

– Но я… упала с лестницы, – пробормотала я из-под своих повязок.

– Я спрашиваю: хочешь, я убью этого ублюдка?!

Но я мечтала только об одном: чтобы «этого ублюдка» больше никогда в жизни не видеть. Само собой, с Анджеем на эту тему я не говорила. Домой не вернулась и даже не думала о своем бывшем красивом доме в Каролеве – у меня не было ни малейшего желания снова на собственной шкуре испытать, какими твердыми были ступеньки на лестнице. Осталась без крыши над головой, без работы, без денег – пан К. оперативно обнулил наши общие счета. Зато с такой депрессией, которой, если бы ее вытянуть, хватило бы от Земли до Марса (где, кстати, самое место для пана К. и ему подобных, пусть им на Марсе будет хорошо).

Анджей меня все ругал, что я сдаюсь. Что убегаю.

Но что он мог сделать?..

Мог использовать свои связи, чтобы я получила квартиру. И использовал. Это ему я обязана своей однокомнатной квартиркой, которую действительно… ну, «люблю» – это, пожалуй, не совсем правильное слово, лучше сказать – ценю. Подозреваю, что и местом штатного фоторепортера в журнале «Дом с душой» я тоже обязана Анджею и его связям. Очень не хочется думать, что и его деньгам. Потому что помощь помощью, но скрытого спонсорства я бы не вынесла.

«Дом с душой» – это красивый, хорошо изданный журнал о… да вот именно – о домах с душой. О местах, в которых есть свой микроклимат, свое очарование, в которых хотелось бы остаться и жить до конца жизни. К сожалению, у всех них есть своя цена. И далеко не у каждого есть возможность такой дом купить. У меня вот нет. Поэтому я могла только смотреть на них и фотографировать – загородные дома наших знаменитостей. Ну, и знакомиться с самими знаменитостями – кстати, презабавные они люди.

Я думаю использовать знакомство с ними в рекламной кампании «Книжки Каролины»…

– Ты на который час с ней договорилась?

Анджей стоял на пороге однокомнатной квартиры и вертел в пальцах электронную сигарету. В последнее время он перешел на электронные сигареты. Не потому, что его смущали высокие налоги, а потому, что эти электронные устройства, напоминающие по дизайну вечные перья или ручки известнейших фирм, с золочеными гравировками, вензелями и другими украшениями, стали в последнее время абсурдно модными среди молодых успешных бизнесменов.

– Точно в полдень. Ты довольно глупо выглядишь с этой ручкой во рту, – Эва не могла упустить шанса поиздеваться над ним.

– Ты так думаешь? – Анджей вытащил электронную сигарету изо рта, посмотрел на нее с изумлением, будто первый раз в жизни увидел, и сунул в карман, а взамен вытащил свой золотой портсигар. И через секунду, к ужасу и негодованию Эвы, уже с наслаждением втягивал в себя дым: – Так лучше?

Она смолчала.

– Давай-ка сделай мне хорошего чая и покажи свой бизнес-план, – он уселся в гостевое кресло, ожидая, пока Эва его обслужит. В этот момент часы, словно чтобы напомнить Эве, что время – деньги, как раз начали бить двенадцать.

И как раз на шестом ударе послышался несмелый стук в дверь.

Анджей с нескрываемым удивлением уставился на возникшее в дверях создание и даже сигарету медленно затушил.

Каролина была… необычная.

Конечно, до красавиц с обложек глянцевых журналов ей было далеко, но ее необычная красота притягивала мужские взгляды, словно магнит: лицо с мелкими чертами, с очень светлой, почти прозрачной кожей… красивые губы, сейчас несмело улыбающиеся… чуть длинноватый нос, что только придавало ей большую пикантность… ну и глаза – огромные, серые, опушенные густыми, чуть подкрашенными ресницами. Высокая и стройная. На плечи спадали длинные, прямые, цвета воронова крыла волосы, убранные под бархатную повязку.

Одежда у нее тоже была оригинальная. Темно-зеленая, в пол, воздушная юбка с оборками (да разве кто-то сейчас еще носит такие?!), изумрудного цвета шелковая блузка с изящным кружевным воротничком и бархатный жакетик с пояском. Вот добавить еще маленькую шапочку на голову – и Эва могла бы поклясться, что перед ней стоит эльфийская принцесса.

Любая другая девушка выглядела бы в подобном одеянии странно и претенциозно, а Каролина смотрелась в нем абсолютно органично, как будто и вправду родилась в каком-нибудь Далеком Замке.

Эва почувствовала, как в ней рождается зависть к этой девушке. Сколько бы она сама ни прикладывала усилий, она все равно выглядела всегда… никакой. Самая лучшая косметика, прическа от самого модного парикмахера, маленькое черное платье от Версаче, а в результате… ничего. Разве что кожа у нее была чистая и без морщин. Но и все.

А эта девушка напялила на себя какие-то лохмотья из сундука прабабки, на ресницы нанесла чуть-чуть туши – и Анджей…

Да, точно – кстати, об Анджее.

Он сидел и смотрел на вошедшую как завороженный.

У Эвы еще оставалась робкая надежда, что у Каролины найдется какой-то серьезный телесный недостаток, когда она войдет в комнату, – она все-таки мысленно нарисовала себе образ автора своего бестселлера как несчастной сиротки с покалеченной ногой. Но и тут ее ожидало разочарование: Каролина была не только красива – она была еще и обладательницей стройной фигуры.

Эва послала уничтожающий взгляд бог знает в чем виноватому Анджею, но тот моментально сделал вид, что увлеченно читает бизнес-план.

– Добрый день, пани редактор. Я Каролина Ланска, автор…

– «Книжки Каролины», да-да, – перебила ее Эва и протянула руку для приветствия. Ответное рукопожатие было, пожалуй, чересчур сильным для девушки – обычно Эва получала вместо упругой ладони какую-нибудь дохлую рыбу, чего терпеть не могла. А тут – ишь ты, неожиданно даже. Настоящая женщина, не мямля.

Эва вдруг поняла, что, несмотря ни на что, эта девушка ей нравится.

– Да, именно так. Я еще не придумала название для нее.

– Ну, вместе что-нибудь придумаем. У меня хорошо получается придумывать названия. Присаживайтесь, пани.

– Если можно – я бы попросила обращаться ко мне по имени и на «ты».

– О, тогда и ты ко мне на «ты»! Что предпочитаешь – чай, кофе?

– Чай, с лимоном и сахаром, если можно, – у Каролины был такой вид, как будто она просила прощения у мироздания за то, что существует на этом свете. Как будто боялась, что такие требования с ее стороны разрушат ее карьеру.

Чашку, наполненную ароматным чаем, она приняла с таким же трепетным удовольствием, как Винни-Пух горшочек с медом.

– Сразу перейдем к делу, – Эва подала Каролине целую пачку бумаг. – Вот это договор о намерениях. Если у тебя не будет возражений… – тут Эва чуть понизила голос, а в мыслях закончила фразу: «то я заработаю на свой домик». – Я думаю, что условия вполне приемлемые для дебютантки – процент от продаж, аванс пять тысяч…

Девушка уставилась на Эву с недоумением.

– Десять тысяч, – вмешался Анджей.

Она перевела растерянный взгляд на него.

Эва тоже.

– Но мы вроде договаривались…

– Цены выросли.

– Со вчерашнего дня?!

– Не придирайся к словам, – буркнул он, потому что не очень хорошо представлял себе, как ответить.

А ведь только вчера они вместе решили, какие условия предложат Каролине! И эти условия были совсем неплохими для дебюта! И тут – сегодня что, день благотворительности и помощи бездомным животным или что?! – он вдруг берет и поднимает ставку вдвое, вместо того чтобы работать в сторону ее понижения. Да какой он после этого бизнесмен вообще?!

Ну нет, в такие игры она не играет…

– Тогда, может быть, ты сам проведешь переговоры? – спросила она холодно. – А я займу место Иолы-секретарши?

– Нет-нет, я уже ухожу. Только чтобы пани Каролина от нас не убежала – ты уж дай ей, Эвушка, аванс побольше, ладно?

К изумлению Эвы, он вдруг поднес ее руку к губам и поцеловал. И взгляд у него был странный – она подобный видела у него тогда, в больнице, когда он смотрел на нее, лежащую на больничной койке после «падения» с лестницы.

– Хорошо. Твои деньги, – она, смутившись, убрала руку.

Анджей скользнул по ней взглядом и вышел.

– Я не хотела доставлять неприятности… – начала было Каролина, но Эва махнула рукой:

– Это мой шеф, – сказала она заговорщицким тоном, протягивая Каролине ручку. – У него такой юмор – своеобразный. Сегодня у него, видимо, хорошее настроение. А завтра у него будет ПМС – и он устроит мне разнос за аванс и все такое… Может, все-таки подпишем первоначальный вариант договора?

Каролина молча – и не читая! – начала подписывать страницу за страницей. Эва вытаращила глаза.

– Ты… даже не посмотришь? Хотя бы самые важные пункты?

Та только плечами пожала.

– Все равно я в этом не разбираюсь.

– Ну подожди, может, давай тогда действительно пункт об авансе изменим? Раз уж Анджей такой добрый сегодня?

Ручка в пальцах Каролины замерла на секунду, но тут же вновь забегала по следующей странице договора. И на последней странице уже тоже красовалась подпись – следовательно, судьба книжки уже была решена.

– Это шутка, да? – девушка подняла взгляд и посмотрела на Эву поверх пачки бумаг, внезапно посерьезнев. – Я подписала договор на десять тысяч злотых – и сейчас откуда-нибудь выскочит кто-нибудь и начнет кричать: улыбнитесь! Вас снимает скрытая камера! Да?

– Ну что ты! – горячо воскликнула Эва. – Я действительно хочу, а главное – могу издать эту книгу! Больше того – я хочу сделать из нее супербестселлер!

– Почему? – Каролина все еще сохраняла очень серьезное выражение лица. Серьезное и подозрительное.

– Потому что… потому что мне очень нужен маленький белый дом, – мрачно ответила Эва. – Я без собственного маленького белого дома жить не могу.

Каролина понимающе закивала и первый раз за все время улыбнулась – не робко, не заискивающе, а по-настоящему, тепло и сердечно.

– Значит, получается, что таким образом исполнится и моя, и твоя мечта – одновременно, да?

– Да, именно. Исполнятся наши мечты.

Дальше почти час ошеломленная Каролина со все растущим изумлением слушала разглагольствования Эвы.

– …и билборды на остановках и в метро. И еще, может быть, на Дворце культуры.

– На… Дворце культуры? – девушка, которая до этого момента только растерянно кивала, тут не выдержала – брови у нее взлетели так высоко на лоб, что напоминали двух ласточек, взметнувшихся в небо.

– А почему бы нет?! Анджей может это оплатить, а уж такую рекламу никто не пропустит! О, я знаю! Самолеты летят и тянут за собой такую, знаешь, ленту с рекламой, а еще сумки с закладками, ручками, гаджетами, шарики для детей…

– Ш-ш-шарики?!

– А может, какая-нибудь вечеринка? С трюками каскадерскими, а? С раздачей автографов? Надо бы только сначала фильм по этой книге снять…

– Ф-ф-фильм?!

– Ну, гулять так гулять! – Эва все сильнее воодушевлялась. – Но этого всего будет мало! Слишком мало, чтобы сотворить что-то из ничего. Нам нужно… – Она понизила голос, тыча пальцем в потолок. Каролина завороженно проследовала взглядом за пальцем и подняла глаза к потолку, как будто надеялась прочитать там то, что им нужно. – Скандал! Вот что нам нужно – скандал!

– Я бы предпочла держаться как можно дальше от скандалов, – возразила девушка, не на шутку забеспокоившись – воодушевление Эвы начинало ее пугать.

– Хороший скандал никогда не помешает, – уверила ее Эва. – Вот если бы вдруг стало известно, что ты, такая любительница лошадей, тайком ешь конину…

– Но я не ем!

– Да какая разница – ешь или нет! Просто в каком-нибудь из желтых изданий, уже после выхода книжки в свет, могла бы появиться статья…

– Но я не хочу!

– Хммм… Тогда, может, немножко обнаженки? Может быть, ты ездишь верхом в чем мать родила?..

– Иногда езжу, – вдруг призналась Каролина, покраснев до корней волос.

– Серьезно?!

– Иногда… на прогулках… когда в жару купаю коней в озере… если мальчики в городе…

– Нет, это не годится, – Эва разочарованно покачала головой. – Это нормально – если в жару и мужчины не видят. Я говорила о чем-то, понимаешь, ненормальном. Голая по Варшаве или что-нибудь в этом духе.

– Нет, по Варшаве я голая не езжу, – улыбнулась Каролина.

– Знаю! – от этого крика Эвы улыбка застыла на устах Каролины. – У тебя коня украдут. Этого – Бинго из твоей повести.

– Господи боже, кто? – Каролина вскочила на ноги.

– Неизвестные преступники, – объяснила Эва.

– Так, мне нужно идти. Нужно предупредить Марту! – Каролина бросилась к дверям, готовая бежать спасать Бинго от неизвестных преступников.

– Эй, так ничего этого на самом деле не будет! – Эва потянула ее обратно в кресло. – Мы инсценируем кражу – расскажем о ней, а таблоиды будут обсасывать ее несколько недель. Вся Польша бросится на поиски коня – самого знаменитого коня современности (к тому времени Бинго уже прославится). В интернете в блогах будут звучать пламенные призывы: «Верните Бинго!» Дети будут носить пакетики с надписями: «Бинго, вернись!» Как тебе это все нравится? – Эва вопросительно взглянула на онемевшую Каролину, которая еще минуту назад голая ездила верхом по Варшаве, а сейчас уже вызволяла любимого коня из рук жестоких грабителей.

– Э… очень, – ответила она слабым голосом. – Габрыся меня убьет, когда узнает…

– Габрыся? А я думала, что Габрыся – это ты.

Каролина покачала головой.

– Нет, Габрыся – это моя подруга. Я занимаюсь садом Марты – ее начальницы. Я по образованию садовод. А в сезон помогаю с лошадьми. То есть – помогала… – она вдруг помрачнела, но Эва, напряженно размышляющая, как эту информацию использовать в коммерческих целях, не обратила особого внимания на перемену ее настроения. – Что ж… мне пора бежать. Спасибо за чай. И за договор.

Эва посмотрела на нее невидящим взглядом.

Может быть, ручки и кепочки с надписями? Бинго же, наверно, фотогеничный, правда? Да точно должен быть!

В жизни издательства, состоящего из одного человека, произошла перемена.

Закончилось отчаянное перелистывание миллиона страниц в интернете в поисках шедевра, который сделает Анджея еще богаче, Эве даст вымечтанный дом, а автору шедевра – славу и почет. Шедевр был найден.

Теперь его надо было получше продать.

– Понимаешь, Маречек, – журчала в телефонную трубку Эва своим самым соблазнительным голосом, – это будет супербестселлер! Я в этом уверена, я это чувствую спинным мозгом. Да и другие издательства тоже почуяли новую кровь. Знаешь, сколько Каролинке уже предложили, пытаясь ее перекупить? Не знаешь? Много. Откуда я знаю? А она сама мне сказала. Мы с ней подружились. Вот как с тобой. И если ты поместишь в своем журнале интервью со столь многообещающей дебютанткой… – она понизила голос, а Марек уже мог воображать себе горячую ночь с обычно недоступной Эвой З.

– Понимаешь, Марлена, – убеждала она через пару минут, – об интервью с Каролиной мечтают самые известные и популярные журналы, но я сразу подумала о тебе, потому что мы ведь с тобой подруги…

Подруги!

Вообще-то Марлена как-то подложила Эве такую свинью, что та свинья на самом деле и то была больше достойна называться ее подругой – но чего не сделаешь ради успеха. Чьего-то успеха. Ну и собственного домика.

– Да, я тоже очень рада, что простила тебя. Да ладно, не стоит обращать внимания на такие пустяки (ничего себе пустяки – украсть чужую статью и подписать ее своим именем!). Ну так что – ты в деле? Правда? Ну супер, дорогая! На связи…

– Понимаете, пан Збышек, я тут в последнее время много думала о своей карьере и пришла к выводу, что должность вашей личной ассистентки была бы для меня самой подходящей. Вот только мне нужно закончить один проект… Книга о дрессировщице лошадей, которая ищет свое место в жизни. И любовь, конечно. Эта книга претендует на то, чтобы стать хитом десятилетия. ТВП уже вышло на нас с предложением об экранизации… Да? Правда? Вы заинтересованы? Ну чудесно! Я бы хотела разместить в вашем ежемесячном журнале интервью с автором на, скажем, две страницы, впрочем – чего мелочиться! Лучше на шесть страниц! Четыре? Ну что ж… четыре – тоже хорошо… – Эва повесила трубку, мысленно подсчитала и добавила вполголоса: – Хорошо, что не четыре буквы. Не дождешься, старый, облезлый сатир…

– Кого обрабатывала? – раздалось от двери, где уже довольно давно стоял Анджей, прислушиваясь к токующей Эве.

– Главного редактора «YES»!

– И успешно, судя по выражению твоего лица. Ты похожа на довольного страуса.

– Страуса? Почему страуса?!

– Когда у тебя вот так красиво подведены глаза и ты как раз задумываешь какую-нибудь аферу – ты очень похожа на страуса, – объяснил Анджей.

– Хорошо, что ты не знаешь, на кого ты похож…

– И на кого?

Эва, которая обычно за словом в карман не лезла, вдруг замолчала.

Если говорить честно, то Анджей больше всего был похож на какого-то хищника. Большого. Может быть, ягуара… Но уж точно не на страуса. К сожалению.

– А что это Иола в последнее время ходит с припухшими от слез глазами и размазанным макияжем? Никак ждет от тебя ребеночка? – Она внезапно сменила тему.

Анджей нахмурился:

– Это вряд ли. Существует отличное контрацептивное средство: стакан холодной воды. Вместо секса.

Эва не удержалась от смеха.

Анджей и сексуальная воздержанность – нет, это очень смешно! Просто животики надорвешь!

– Может, ты ее чем-то заразил? – вдруг забеспокоилась Эва. – Надеюсь, это хотя бы не СПИД, а?

Она окинула его встревоженным взглядом.

Выглядел он как всегда – привлекательный тридцатичетырехлетний самец, который вполне мог бы поделиться успехом с половиной мужской популяции.

– Боже, Эвка. Ну ты иногда как брякнешь что-нибудь – так хоть стой, хоть падай, – вздохнул Анджей печально и покачал головой.

Вообще-то его подруга была презабавным экземпляром, но иногда она становилась просто невыносимой. И безнадежной.

– Когда придет Каролина? – спросил он невинным тоном, беря в руки со стола цветной глянцевый буклет.

– Ага! Так это, значит, твои мечты о дрессировщице заставили потерять сон бедную красавицу Иолу?!

– Я не мечтаю о дрессировщице, идиотка! – рявкнул он и пошел к дверям.

– Да само собой! – она двинулась за ним.

Он резко распахнул дверь и… в комнату буквально ввалилась женщина. А точнее – она даже не ввалилась в комнату, а запуталась в объятиях Анджея, который ожидал этого не больше, чем она сама.

Он поспешно выпустил ее, бормоча извинения.

– Добрыдень, – сказала женщина с улыбкой, совершенно не смутившись. – Я вам книгу принесла.

Эва уже было открыла рот, чтобы возразить: «У меня уже есть книга!» – но тут ее осенило: ведь два бестселлера – это возможность не только купить домик, но и сделать в нем хотя бы небольшой косметический ремонт, потому что на капитальный все равно не хватит.

– Вот она.

Незнакомка протянула Эве книгу, напечатанную на очень плохой бумаге, но зато в красивой обложке цвета бутылочного стекла. На титульной странице, прямо посередине, сидела на каменных ступеньках крыльца небольшого домика женщина в необычном зеленом платье. Она сплела ладони под подбородком и с задумчивой улыбкой смотрела вдаль.

«Ожидайка» – так звучало название.

Какое смешное название. И при этом красивое!

Катажина Михалак. Это, видимо, автор.

Эва перевела взгляд на незнакомку.

Женщина была чуть-чуть постарше их обоих, одета она была сплошь в черное – с ног до головы. Только ярко-красные воротник и обшлаги блузки и жакета, а еще оборка на длинной черной юбке оттеняли черноту ее одеяния. А еще – огненно-рыжие волосы. И к тому же – зеленые глаза, в данный момент искрящиеся улыбкой.

Эва заморгала.

Уже второй раз за сегодня, глядя на другую женщину, она испытывала зависть. Да что такое с ней делается?

– А откуда вы узнали наш адрес? Мое издательство ведь совсем молодое, – начала она чуть ли не обвиняющим тоном.

– А я нагадала, – ответила женщина просто.

Эва вытаращила глаза.

– Ну, кости бросила – и погадала, – объяснила гостья.

– Ч-ч-человеческие?!

– Нет, ну зачем, я же современный человек. Компьютерные. Я из старого компьютера повыковыривала самые яркие цветные кости памяти и, когда мне нужно узнать ответ на какой-нибудь вопрос, раскладываю на столе черную ткань, зажигаю черные свечи, бросаю кости и так долго в них всматриваюсь, что наконец всегда нахожу то, что ищу. Я и вас там видела, – она повернулась к Анджею, который с таким же глупым выражением лица, как у Эвы, слушал слова незнакомки. – Вы обнимались со своей секретаршей на столе. В рабочее время, кстати.

Эва с Анджеем потеряли дар речи.

Женщина выждала еще минутку, изо всех сил сдерживаясь, а потом все-таки громко расхохоталась – искренне, от всей души.

– Я подруга Каролины, – объяснила она, сжалившись над хозяевами. – Она мне и дала адрес. А вас, пан, я и правда видела, когда проходила под окнами вашего кабинета.

– Но… жалюзи были закрыты! – возразил Анджей.

– Нет, они зацепились за чахлый цветочек на подоконнике, – заявила гостья.

Анджей торопливо вышел из комнаты.

– Что ж, вряд ли вы его расположили к себе, – подала голос Эва, все еще находясь под впечатлением от слов этой женщины, а потом от ее внезапного приступа смеха, который – что скрывать – вызывал, несмотря ни на что, симпатию.

– Ничего, мы подружимся, – незнакомка небрежно махнула рукой. – Тем более что он наверняка сейчас подслушивает за дверью.

Дверь, которая до сих пор была только прикрыта, с треском захлопнулась, а женщина с трудом удержалась от смеха.

– И правда, – согласилась Эва. – Итак, вы – автор книги? Катажина Михалак? – Она провела рукой по обложке книги. – У нас вообще-то уже есть потенциальный бестселлер, но…

Она открыла книгу на первой попавшейся странице и начала читать:

Знаешь, любимый, когда я в сумерках – это мое любимое время суток – сижу на ступеньках и вслушиваюсь в эту дивную тишину, когда чувствую единение со всем окружающим меня миром и позволяю себе забыть о времени… я тогда понимаю, что нахожусь именно там, где должна. Что всегда мечтала об этом месте и об этой тишине, что люблю свой Домик, люблю эту тишину, люблю засыпающий лес – и хочу остаться тут навсегда. До самого конца. Вот такая уж я сумасшедшая…

Эва, глаза которой наполнились слезами волнения, на последней строчке хихикнула.

Если вся книга такая же непредсказуемая, как этот фрагмент…

– Добро пожаловать на борт, пани Катажина! – она протянула руку гостье.

– Глупости! – хихикнула та. – Пани Катажиной я буду лет через пятьдесят, а сейчас я просто Кася.

Эва кивнула и вдруг поймала себя на мысли, что в лице этой необычной женщины нашла одновременно и автора, и подругу.

– Что касается условий договора… – начала она официальным тоном, но женщина перебила ее, тоже став неожиданно серьезной.

– Нет-нет, «Ожидайка» не для продажи. Я бы в жизни не подложила такую свинью Каролине. Эта книга для тебя, потому что сдается мне – она тебе скоро может понадобиться.

– Ушла эта… ведьма? – Анджей всунул голову в приоткрытую дверь и озирался по сторонам.

– А что? Боишься ее?

– Нет. Просто я не люблю женщин…

– А она не любит мужчин, – перебила Эва.

– Серьезно? Она что – из этих? Из «розовых»?

– Нет, просто по жизни. Так ей мужчины насолили, так нагадили, что она теперь их невзлюбила. «Травить самцов!» – вот ее девиз теперь. Но ты можешь быть спокоен: часто тебе встречаться с Катажиной Михалак не придется, может, увидишь ее пару раз на дружеской вечеринке – и все.

– Кстати, о дружбе: скорей всего эта дружба очень быстро закончится, если книга Каролины станет бестселлером, а этой Михалак – не обломится, – невинно заметил Анджей.

– Книга этой Михалак, как ты выразился, не для продажи, – ответила Эва. – И я очень надеюсь, что твоя антипатия не перенесется на Каролину, которая до сих пор является нашей «темной лошадкой».

– Не бери в свою хорошенькую головку, – Анджей привычным жестом взъерошил волосы Эвы, как будто она была пятилетним ребенком. – Я сделаю все, что нужно, чтобы вы обе были довольны: Каролина – успехом своего дебюта, ты – своей развалиной.

– Домом! – крикнула она раздраженно, но он, посмеиваясь, уже закрывал за собой двери.

Его высказывание было крайне некорректным.

Телефон Эвы запел голосом Энии, Эва ответила – и через минуту чуть было не запустила его в стену.

Звонили из банка…

Что недвижимость перспективная и сумма залога достаточная, но… мы с сожалением констатируем, пани Эва, что вы относитесь к неблагонадежным клиентам (неблагонадежным?!). У вас нет постоянного места работы, у вас нет на счету тридцати трех тысяч евро – так что разговор окончен…

– Я имею счет в вашем банке уже десять лет – и я не благонадежна?! – крикнула Эва в трубку.

Но банк только ответил ей холодным «до свидания».

А Эва залилась слезами.

Она ничего, ничего не могла с этим поделать.

А ведь она уже жила мыслью об этом своем доме, ее мечта была уже так близко – она уже успела этот дом полюбить, в конце концов!

– Эй, что случилось? – послышался чей-то голос.

Эва только рукой махнула в ответ, но Каролина не отставала:

– Я стучала, услышала что-то вроде «войдите», вот и вошла… Что случилось, Эвушка?

Не дожидаясь ответа, она закрыла дверь на замок, присела рядом с отчаянно плачущей Эвой и взяла ее холодные, дрожащие руки в свои ладони.

– Мой домиииик… Глупый банк мне не дал ик-креди-ик-ииит…

Эва старалась успокоиться, но у нее не получалось. Ее сердце просто было разбито на маленькие кусочки!

– А я так мечтаааалаааа…

– Фу, – вздохнула Каролина с облегчением. – Я уж думала, у тебя его увели из-под самого носа. А тут только банк…

– Только?! Только?! Это, понимаешь, вообще-то не только банк, а БАНК! Где я теперь возьму эти чертовы сто пятьдесят тысяч?!

– Не знаю, – Каролина вдруг выпрямилась и заявила с абсолютной уверенностью: – Но домик этот у тебя будет. Ты прочитай ту книгу, которую тебе Кася принесла…

– Да мне деньги нужны, а не какие-то дурацкие книги!

– Тебе нужны вера, надежда и смелость. И эта дурацкая книга тебе все это даст.

– Наверное, со стороны я выгляжу очень глупо, – Эва вытерла глаза, умыла лицо холодной водой и налила себе и Каролине чаю. – Но для меня в жизни нет ничего важнее, чем собственный участок земли. Моя пристань и убежище, место, куда я могу убежать и спрятаться от всего зла этого мира.

– От всего зла. Но и от добра тоже, – заметила Каролина. – Если замуруешь себя в этом своем убежище, можешь многого не увидеть в жизни.

– Ничего. У всего есть своя цена. Маленький белый дом без лап – это моя самая большая мечта в жизни.

Обе замолчали, задумчиво вдыхая чудесный аромат чая «Фантазия».

– А ты? О чем ты мечтаешь? – нарушила тишину Эва.

Серые глаза Каролины вдруг погасли.

– Конечно, о бестселлере, – ответила она, пытаясь выдавить улыбку.

– Ну, так он у тебя в кармане.

Два следующих дня из жизни Эвы буквально выпали.

Она читала книгу Катажины – «этой Михалак», как вслед за Анджеем начала называть автора. Она то смеялась, то плакала, а иногда и ругалась. Иногда останавливалась, возвращалась ненадолго в реальность, ставила воду для чая, даже таз с постиранным бельем на балкон вынесла – но тут же обо всем забывала снова и возвращалась к чтению повести о мечтах.

На третий день, а точнее – на третью ночь, вытирая слезы восторга, она закончила чтение, открыла бутылку шампанского, хотя праздновать было особо нечего, вышла на балкон, подняла бокал с розовым, пузырящимся и искрящимся напитком и сказала в пространство:

– За вас обеих. И за мой домик.

– Эвка, загляни ко мне, – этими словами Анджея встретило следующее утро невыспавшуюся Эву. Ну, не утро, ладно – полдень. А следующие слова чуть не лишили ее дара речи: – Иолка уволилась. Уже и заявление написала, и больничный от врача принесла.

– А что случилось?!

– Да не знаю, – ответил он раздраженно. – Она вчера увидела меня тут с одной… Разозлилась – и с самого утра кидалась бумагами. Я, наверно, должен извиниться – только вот не понимаю за что. Вообще-то это она должна извиняться, если уж на то пошло, что столько ошибок в документах понаделала! Можешь ее заменить?

Этот неожиданный вопрос застал Эву врасплох – до нее даже не сразу дошло, о чем ее спрашивают.

– Я тебя зачислю в штат, договор подпишем бессрочный, и зарплата будет четыре тысячи.

Стоп, стоп – что он такое говорит?! Штат, договор и четыре тысячи? Так ведь именно это нужно было проклятому банку!

Эва сразу вспомнила слова «этой Михалак»: «Если ты действительно захочешь чего-то по-настоящему – вся вселенная будет помогать тебе, чтобы твоя мечта осуществилась».

И вот вселенная послала Эве Анджея – с договором, готовым к подписанию.

– Расскажу тебе, как это было, милый мой домик, – Эва похлопала ладонью по ступеньке крыльца, которая еще хранила тепло после жаркого дня. – Прямо с работы я отправилась в банк, помахала там документами у них перед носом – все было сделано меньше чем за минуту. Из неблагонадежной я сразу стала благонадежной. И завтра уже должна получить окончательный ответ, причем «настраивайтесь на положительный ответ, пани Эва». Видишь? Так что я скоро буду твоей. А ты будешь моим…

Сентябрь

Когда-то давным-давно, лежа на больничной койке после столь стремительной потери дома, я пообещала себе, что у меня обязательно появится другой – мой собственный, только мой. Я себе еще пообещала, что у меня будут кошка и собака. А может быть – две кошки и несколько собак. А потом подумала, что в мечтах мелочиться не стоит, и решила, что у меня будет целая стая кошек, много-много собак и еще птицы – лучше всего утки! Потому что утки замечательные: они белые, как взбитые сливки, со смешными носами и идут по жизни враскачку, как подвыпившие моряки…

Именно о животных, которые у меня будут когда-нибудь, я и думала, сидя в приемной у нотариуса и ожидая своей очереди на оформление сделки (я все-таки, наверно, ненормальная – в такой момент думать об утках!). И когда наконец нас пригласили в кабинет, у меня перед глазами все еще мелькали смеющиеся птицы, вразвалку ходящие по двору моего дома.

«Быстрей же, быстрей!» – мысленно подгоняла я нотариуса, чтобы как можно скорее закончилась процедура оформления покупки-продажи. Просто пока не подписан договор – обеими сторонами, – ведь может произойти что-нибудь непредвиденное, что разрушит мою мечту!

Счастливая ручка, которую я купила специально для этого случая, выскальзывала из моих вспотевших от волнения пальцев, но я все-таки смогла поставить свою подпись на документе, который означал, что все получилось: маленький белый дом без лап теперь мой!

Я отдала деньги, поспешно попрощалась и выскочила на улицу, вся дрожа от пережитого волнения и недавних страхов. Осторожно открыла нотариальный акт, еще раз перечитала от корки до корки и… поцеловала заполненные мелкими буковками бумажки, а потом прижала их к груди.

В этот день люди на улицах могли видеть самого счастливого на этой планете человека: хозяйку земельного участка, жилого дома и хозяйственной постройки. А в душе я чувствовала себя и хозяйкой реки Ливец, и хозяйкой каждого дерева и куста в лесу, стоящем вокруг моего дома, и всего живого в этом лесу – всех крылатых и четвероногих созданий, в нем проживающих. От мыши-полевки до совы. Правда, я не совсем представляла себе, как могу позаботиться о мыши-полевке, не говоря уже о сове, но меня это мало беспокоило. Уж как-нибудь позабочусь.

И с того самого вечера в моей однокомнатной квартире поселилась Принцесса Тося.

У меня никогда не было кошек.

Я видела кошек у знакомых, наблюдала за ними – и удивлялась: что находят люди в этих высокомерных, ходящих «сами по себе» созданиях, почему кошки их так привлекают… И пришла к выводу, что, чтобы любить кошек, надо самому быть немножко кошкой.

Тося – котенок цвета кофе со сливками (как будто брызги этих сливок остались у нее на грудке и на лапках) – постояла посреди коридорчика, там, где я вытащила ее из-за пазухи и опустила на пол, потом отряхнулась, чуть встопорщила шерстку и с вопросом в голубых очах: «Ну-с, я так понимаю, я у себя дома – и где миска?» – отправилась на разведку.

В течение следующих трех часов я видела ее везде: в ванной (нет, тут нет миски), в холодильнике (нет, здесь слишком холодно), на балконе (нет, тут слишком жарко), в шкафу (нет, тут дурно пахнет), на шкафу (нет, тут слишком высоко), в сапоге (нет, тут слишком темно)… и в конце концов мне стало казаться, что я купила сразу пять Тось, а не одну, или что эта одна с невероятной скоростью размножается и делится на все новых и новых Тось… Она была очень маленькая – размером с две сложенные вместе ладони, она без труда вмещалась в сапог. Но ее было много.

В конце концов после трехчасовых поисков и блужданий она обнаружила миску с кормом и лоток в… том самом коридоре, с которого начинала. Аллилуйя! А то я уж начинала думать, что приобрела несчастную сироту, а не кошку.

Ночью мне пришлось изменить свое мнение о ее сущности: я приобрела не кошку и не сироту, а энергетического вампира.

Она лазила по мне и жалобно мяукала до тех пор, пока я с отчаяния не запела колыбельную. Помогло не сразу, но когда я спела «Спи, моя радость, усни, в доме погасли огни…» уже, наверное, в миллионный раз, она наконец свернулась калачиком у меня на шее и замерла без движения впервые за весь вечер, довольно мурлыкая. Я тоже замерла. Ее коготочки впивались мне в кожу, она давила мне на горло пузиком – мне было тяжело дышать и глотать. Заснуть я так и не смогла, но все-таки это было гораздо лучше, чем ее бесконечное жалостное мяуканье.

Утром, после бессонной ночи, меня вдруг осенила гениальная идея: кошке просто нужна подружка! И немедленно!

Так в нашей с Тосей однокомнатной квартире появилась Пепси…

Эва повернулась от стола и посмотрела с умилением на прижавшихся друг к дружке малышей. Маленькая овчарка посапывала во сне. Кошка обнимала ее лапками и спала сладким спокойным сном.

Сердце Эвы наполнилось радостью.

С семи лет она мечтала, нет, почти с восьми, когда она как раз прочитала повесть о девочке и собаке по имени Тимба… вот с тех пор и была у нее мечта о большой, мохнатой овчарке с чуткими ушами и тяжелыми лапами – как у девочки Кики из той книжки.

О том, чтобы завести собаку в доме отчима, не могло быть и речи – просто нельзя было так мучить животное. Следующий ее дом был немногим лучше – пан К. ненавидел животных. Особенно тех, которые любили его жену. Один кот, которого они было завели, исчез при таинственных обстоятельствах – это Эва еще могла объяснить себе случайностью, хотя Милок никогда не выходил за территорию сада, а тут вдруг пропал… Второго отравили. Хотя трудно было представить себе, что кто-то действительно хотел убить это очаровательное, ласковое, мурчащее существо – комок мягкого пушистого меха (пан К. тогда еще не входил в число подозреваемых в убийстве). И только после смерти третьей кошки, Терции, которая не сводила с хозяйки влюбленного взгляда, а на хозяина шипела, Эва все-таки начала подозревать, что что-то не так. И больше она уже не приносила в дом животных. С той поры в доме безраздельно царствовал пан К.

Ничего удивительного, что вид маленького белого домика, который вот-вот станет ее собственностью, пробудил в Эве забытую старую детскую мечту: собака. Овчарка. Пепси.

И вот она – Пепси!

Спала в крепких объятиях кошачьих лап у ног своей хозяйки. Овчарка, девочка восьми недель от роду, мохнатая и толстая, ушки у нее, правда, еще не стояли, а забавно висели с двух сторон, но при взгляде на нее не оставалось ни малейшего сомнения, что из нее вырастет прекрасная, породистая овчарка.

– Уф, уф, – гавкнула во сне Пепси.

Эва наклонилась, подняла малышку под мышки. Щенятина открыла заспанные глазки и тут же лизнула хозяйку в нос. Бронзовые глазенки собачонки говорили: «Я люблю тебя! Я так люблю тебя!»

– Я тоже тебя люблю, – прошептала Эва, утыкаясь носом в мягкую, пахнущую молоком шерстку щенка. А Пепси заснула у нее на руках – прямо в таком висячем положении. Эва положила ее к себе на колени и вернулась к работе над книгой Каролины. Потому что Каролина наконец принесла свое произведение в последнем, и окончательном, варианте.

– Ну вот, прошу, – сказала девушка с робкой улыбкой, которая так не вязалась с ее довольно воинственным сегодняшним внешним видом: она была одета в замшевый камзол с фалдами и в замшевую же юбку с широким кожаным поясом, подчеркивающим ее тонкую талию.

Эва с трудом задушила в себе приступ зависти – она ничего не могла поделать с тем, что в присутствии Каролины чувствовала себя еще больше гадким утенком, чем обычно.

Она с удовольствием перелистала книгу, останавливая взгляд на отдельных фрагментах.

– Я думаю, что нашла название для твоей книги, – сказала она Каролине. – Смотри: у нас есть мотель «Ягодка». А Габрыся такая – она такая сладкая, такая, знаешь, девушка-ягодка… Как тебе понравится такой вариант: «Ягодное лето»?

И, видя, как разрумянилась ее собеседница, уже понимала: название удачное.

– Обложку сделаем сочной, с ягодками, добавим приятный шрифт, мелкие и симпатичные детали – и твое произведение обязательно должно понравиться читательницам. То есть не только содержание их будет привлекать, но и внешняя оболочка.

Каролина только кивала в ответ.

– Еще кое-что хочу предложить. Давай разместим твое фото на задней стороне обложки.

– Ой, вот этого бы не хотелось, – осмелилась возразить Каролина. – Я не хочу публичности.

– Дорогая, тебя очень скоро будут на части разрывать средства массовой информации – как автора супербестселлера. Каким таким чудом ты собираешься сохранить анонимность?!

Об этом «разорванная на части автор бестселлера» еще не думала.

Может, мешок на голову? Или мотоциклетный шлем?!

– Я что, буду известной? – спросила она осторожно.

– Я сделаю все, что в моих силах, чтобы ты стала не просто известной, а очень известной. Для начала тебя ожидает фотосессия у Марты. Это получится?

Марта была хозяйкой ранчо, на котором разворачивались события повести. У читателя книги складывалось впечатление, что она была классная тетка – но ведь в реальности она могла оказаться отвратительной бабой с мерзким характером. Хотя нет, вряд ли – Каролина не смогла бы с такой симпатией писать о ком-то, кто этой симпатии совсем не заслуживал.

Каролина без колебаний набрала номер на телефоне и передала трубку Эве.

– Добрый день, пани Марта, меня зовут Эва, и я издатель книги Каролины… – начала Эва, но тут же вынуждена была замолчать, потому что на том конце сразу посыпались вопросы и восклицания. – Хорошо, я передам. Каролина, если ты опозорила пани Марту… то есть, извините, Марту… если ты в своей книге написала что-то плохое о близких пани Марты… простите, просто Марты… если ты хоть словом кого обидела, то у тебя… большие проблемы. И можешь не появляться больше в Буковом Дворике до конца времен.

Каролина улыбнулась.

– В этом вся Марта. Передай ей, что в повести она менее невыносимая, чем в жизни. И не ругается как сапожник! – последнее предложение она выкрикнула так, чтобы было слышно на том конце.

– Жаль, – произнесла Эва через несколько секунд. – То есть это Марта говорит, что жаль, потому что ругательства придают жизни больше вкуса и цвета, так что девушки-читательницы могут почувствовать разочарование. Пани… да, Марта, значит, я хотела бы приехать в Буковый Дворик для фотосессии. Нет, нет, ничего специально готовить для этого не надо. Мы разместим фото Каролины на обложке ее книги. Мне кажется, лучше всего было бы сделать фотографию ее рядом с Бинго. Знаете, они вдвоем идут по лесной тропинке вдаль… Березы, солнце, ветер в волосах… Есть? И березы, и солнце, и ветры… да нет, ветры-то не надо – нам один ветер нужен! – Эва расхохоталась от души – Марта ей определенно нравилась. – Когда? Давайте завтра? Вроде бы обещают хорошую погоду, – она, улыбаясь, положила трубку и взглянула на Каролину: – Что ж, завтра у нас пикник в Буковом Дворике. Будем из тебя делать звезду. Если, конечно, Анджей меня отпустит, – Эва внезапно нахмурилась: она как-то совершенно забыла о своих обязанностях секретаря.

Вообще-то эти обязанности напрягали ее так мало, что она начинала всерьез подозревать, уж не придумал ли Анджей всю эту заваруху с увольнением Иолы и ее, Эвиным, трудоустройством исключительно для нее, а вовсе не в своих интересах? Ведь зачисление в штат, договор и зарплата – это было именно то, чего ей не хватало, чтобы получить одобрение банка. А никакой другой помощи она бы не приняла, и он знал это. Так, может быть, он специально довел до нервного срыва Иолу, та покидалась бумагами и уволилась – и он как ни в чем не бывало предложил освободившееся место Эве. Которая в офисе чаще отсутствовала, чем присутствовала.

Вот и теперь ей надо было отпрашиваться у него на целый день.

Но она надеялась, что Анджей поймет всю важность этой фотосессии для раскрутки супербестселлера.

Он понял – даже как-то слишком хорошо.

– Отлично. Я поеду с вами, – ответил он, как только Эва спросила, можно ли ей…

– Ты едешь с нами?! – удивилась она.

Вообще-то ее сценарий вовсе не предусматривал, что Анджей будет сопровождать Каролину. Тем более в таких романтичных – самых романтичных, какие только можно себе представить! – обстоятельствах.

– Не могу же я допустить, чтобы вы одни ехали за сто километров, и…

– А откуда ты знаешь, куда мы едем? – У Эвы появилось какое-то нехорошее чувство. Как будто где-то у нее под боком зародилась пятая колонна.

– Мне буквально пару минут назад звонила Марта…

– Марта?!

– …и попросила меня, чтобы я при случае привез ей поилки для лошадей.

– А… откуда ты знаешь Марту? – медленно процедила Эва.

– Из книги Каролины. Откуда же еще?

– И это, значит, в книге Каролины Марта нашла твой номер телефона, чтобы звонить тебе время от времени и просить оказать ей некую дружескую услугу, да? – ядовито осведомилась Эва.

– Слава богу, ты не добавила слово «эротическую», – Анджей хитро прищурил глаза – он любил дразнить подругу, особенно ему нравилось вызывать в ней зависть. – Мне о Марте рассказала Каролина. Мы как-то в выходные поехали в Буковый Дворик…

– Вы были в Буковом Дворике, а я ничего об этом не знаю?!

– …искали подходящее место для съемок, – продолжал он спокойно. – Мы с Мартой сдружились сразу, она очень дружелюбная тетка…

– Дружелюбная тетка?! Марта?!

– И теперь время от времени мы друг другу позваниваем. Ну не расстраивайся, – он взъерошил Эве волосы, она злобно отшатнулась, раненная в самое сердце этой их конспирацией. – Она не в моем вкусе.

«Как и я», – мысленно закончила его фразу Эва и машинально пригладила растрепанные волосы. И тут ее взгляд упал на зеркало – вернее, на ее собственное отражение в зеркале.

Она была… никакая.

Другого определения она подобрать для себя не могла.

Ну хоть бы что-нибудь оригинальное и выдающееся было в ее внешности… Слишком большой рот, например, или глаза. Какие-нибудь невероятные кудри огненного цвета… Бюст Памелы Андерсон. Ну хоть что-нибудь, что выделяло бы ее из толпы таких же, как она, безликих и бесцветных людей.

Нужно что-то делать с собой, иначе она утонет в этом море серости.

– Эй, если ты собираешься тут сейчас расплакаться, тогда поезжай сама! В смысле – с Каролиной! Я не буду настаивать на поездке в хорошем автомобиле, если ты предпочитаешь автобус!

– И вовсе я не собираюсь плакать! – заявила она и тут же шмыгнула носом, словно сама себе противореча. – У меня аллергия на… на… – она лихорадочно оглядывала стерильно чистый кабинет, – на богатство! И пожалуйста, можешь ехать с нами, если тебе надо, и поилки завезешь как раз. Завтра в шесть часов утра и поедем.

Эва вышла с гордо поднятой головой, чтобы он ничего такого себе не думал, что она из-за него… что он вообще на нее какое-то влияние имеет… что она расстроилась из-за того, как он сошелся с Каролиной – вон она ему и про Марту уже рассказывает, и на ранчо они ездили вместе, и не только с Каролиной – уже и саму Марту очаровал… А может, и Габрысю?! Ее, Эвы Золотовской, открытие опять, как всегда, принадлежит кому-то другому… Эх, жизнь, жизнь…

Она снова наткнулась взглядом на зеркало.

И снова уставилась на свое отражение.

Она смотрела на себя безжалостным взглядом судьи, который неожиданно превратился в палача.

– Что же со мной не так? – спросила она вслух.

– А что с тобой не так? – Анка из бухгалтерии, подруга Эвы еще со студенческих времен, ответила вопросом на вопрос. Она стояла за спиной Эвы, и теперь они обе уставились на отражение в зеркале. – В принципе, кое-что можно было бы подправить, конечно. Немножко добавить цвета волосам… на веки тени и подводку, ресницы – тушью чуть подкрасить… – Она говорила все более свободно, со все меньшим сомнением в голосе. – Ну и эту серую кольчугу сменить на что-то яркое и цветное, – закончила она с уверенностью.

– Серую – что? – переспросила Эва.

– Кольчугу. Прости, я именно так обычно говорю о таких вот бесформенных и бесцветных одеяниях-мешках. О господи, прости меня, Эва, и не обижайся только, но… я уже смотреть не могу, как ты пытаешься замуровать себя в этой серости и безликости. Ведь сейчас золотая польская осень, девочка! Выберись в Лазенки, отдохни ты от работы, поймай немножко солнца и блесни перед этим… ну, серьезно – вспыхни ты, зажгись! – Анка вовремя прикусила язык, чтобы не сорвалось, перед кем именно Эва должна блеснуть, зная, что тогда подруга возненавидела бы ее до конца жизни. Тем более что та и так уже стояла перед зеркалом несчастная, полная жалости к себе.

– Значит, все так плохо со мной? – шепнула Эва, не ожидая ответа, потому что и сама все видела собственными глазами.

– Тебе просто нужно добавить в свою жизнь красок, – повторила Анка с убежденностью. – Ты когда переезжаешь в свой домик? Там… – Она удивленно замолчала, потому что при слове «домик» в глазах Эвы вспыхнул огонек. И тут же из серой, невыразительной мыши в слишком большом по размеру мешке она превратилась… ну, может быть, Снежная королева – это слишком сильно сказано, но уж в Королеву серых мышей – однозначно.

– Как только внесу очередной взнос – начинаю ремонт, – ответила она с горящим взором. – Прямо капитальный, комплексный ремонт: от подвала до крыши. У моего домика появятся новый пол… окошки с наличниками… водосточные трубы… штукатурка… Говорю тебе – он превратится из гадкого утенка в лебедя! Будет Золушкой на балу!

– Ага, а в полночь превратится в тыкву, да? – засмеялась Анка. – Чуть посильнее хлопнешь дверью – так вся штукатурка осыплется, наличники покривятся, трубы покосятся, а пол покроется плесенью, потому что, вообще, осень на дворе, ноябрь не за горами!

– Ты, наверное, меня за что-то очень не любишь. – Эва хотела было обидеться, но потом не выдержала и тоже рассмеялась: она прекрасно знала, что уж кто-кто, а Анка из бухгалтерии любит ее всей душой.

– Да нет, я не люблю ремонтные бригады. Особенно халтурщиков. Ты попроси Анджея, чтобы он тебе порекомендовал…

– Ни о чем я Анджея просить не собираюсь! – решительно возразила Эва.

– А зря. Корона бы у тебя с головы от этого не упала, а дом зато не развалился бы на куски при первом дуновении ветра, не говоря уже о возможных ураганах, снегопадах или граде…

– Ты думаешь? – задумалась Эва. Конечно, просить о чем-то Анджея ей совсем не улыбалось, но если дело касалось ее обожаемого домика… – Хорошо. Поговорю с ним во время поездки.

– Какой поездки? – заинтересовалась Анка.

– Да мы завтра едем на пленэр, на фотосессию нашей звезды, – неохотно призналась Эва.

– Да, вот и хорошо, – Анка покивала головой.

А Эва вдруг очень остро почувствовала, какой сильной конкуренткой для нее была Каролина! И ведь это понимали абсолютно все женщины в офисе… а она, главное заинтересованное лицо – потому что самая влюбленная! – только вот сейчас с грустью для себя это открывала.

Возможно, Анджей уже не раз за эти пару недель встречался с Каролиной – просто она, Эва, еще не знает об этом. Но рано или поздно обязательно узнает: Анджей никогда не скрывал своих любовных увлечений.

Но почему-то впервые Эву глубоко ранила сама мысль о возможных отношениях между Каролиной и Анджеем. Она каким-то шестым чувством ощущала угрозу.

– Значит, добавить жизни красок, говоришь… – она последний раз взглянула в зеркало. – Ладно!

– Вот этот! Земляничный! – шепнула Эва в восхищении, глядя на плащик, надетый на манекен в витрине магазина.

Плащик был необыкновенного цвета: не красный, не бордовый, не алый… именно что земляничного цвета – будто спелую землянику разломили надвое. Очень вкусный цвет…

– А к нему – вон тот желтый, как цыпленок, шарфик! – Эва мечтательно перевела взгляд на другое окно витрины. – И вот тот чудный свитерок цвета морской волны… И белые сапожки…

Не раздумывая долго и не глядя на цену – только у кассы чуть было сердце не остановилось и микроинфаркт не случился! – она купила и плащик, и шарфик, и свитерок, и даже сапожки, не говоря уже о блузочке-матроске.

Жалко только, что Эва все-таки не подумала хотя бы пару секунд.

Если бы она посмотрела внимательнее, она бы обязательно заметила, что манекенов одевал профессиональный дизайнер, но каждый из манекенов был одет по-разному, в разных стилях. Земляничный плащик идеально сочетался с кофточкой цвета лососины, желтый шарфик составлял шикарный ансамбль с пуловером песочного цвета, кашемировый свитерок смотрелся отлично в сочетании с обтягивающими черными брючками, а белые сапожки весьма подходили к замшевой юбке.

Но все вместе…

Эва вывалила содержимое пакетов, принесенных из магазина, дома на кровать. И после примерки вынуждена была признать, что ни одна из купленных ею с таким воодушевлением вещей не годится для завтрашней поездки. Земляничный плащик враждовал с пиджачком. Кашемировый свитерок отказывался сочетаться с белыми сапожками. И в придачу ничего из купленного, кроме разве что желтого шарфика, никак не подходило к ее обычной одежде.

Значит, снова надо было надевать серый. Снова. Как всегда. На глазах у любимого мужчины – всегда серая.

– Ну нет. Не дождетесь…

В отчаянии она совершила набег на супермаркет, трудилась до поздней ночи и…

– О господи, что у тебя такое на голове?! – этими словами встретил ее Анджей в шесть утра на следующий день.

– Дикая слива! – ответила Эва с удовлетворением.

– Зачем?!

– Боже, да чтобы ты спросил: «Что это у тебя на голове?!»

– Так, отвечай немедленно: зачем и почему у тебя на голове эта дикая – если не сказать «бешеная!» – слива?!

Если честно – она ожидала более восторженной реакции…

– Чтобы добавить красок в жизнь.

– Это замечательно, добавляй – но почему слива, да еще дикая?! – Анджей все никак не мог оправиться от потрясения от того, что увидел на голове своей подруги.

Потому что Эва не только перекрасила волосы в радикальный фиолетовый цвет – чуть ли не марганцовки. Она их еще и постригла.

– Кто это сделал с тобой?! – вопрошал он в негодовании, не обращая внимания на все более мрачнеющее лицо Эвы. – Ты же как будто облезла! Вот тут! И вот тут! Пеньки какие-то остались!

– Это модная асимметрия, – процедила Эва, сконфуженная и очень злая.

Не такой реакции она ожидала, ох не такой.

– Да того парикмахера, который такое с тобой сотворил, нужно скальпа лишить! Это же не асимметрия, это…

«Маникюрные ножницы», – мысленно закончила его фразу Эва.

Вчера или, точнее, уже сегодня, потому что был третий час ночи, она закончила покраску волос этой дикой сливой и, впечатлившись полученным эффектом – надо сказать, в полной мере она его оценить все же не могла, потому что глаза были полны слез и картинка получалась несколько смазанной, так вот – она решила, что гулять так гулять, и захотела своим волосам, которые до этого висели невыразительными прямыми патлами, придать больше жизни… легкости… той самой модной асимметрии… И, не раздумывая долго – она в последнее время вообще предпочитала поменьше думать, – схватила первые попавшиеся ножницы и… вот.

Результат она уже не видела, потому что глаза у нее слипались. А утром ей некогда было взглянуть на себя в зеркало. Она мельком увидела только какой-то жалобный вихор над правым ухом и… ну да, может, вихор покороче – над левым. Но ведь мужчины обычно не такие наблюдательные, чтобы заметить разницу!

Но Анджей был из таких. Из наблюдательных.

– Сделай с этим что-нибудь! – потребовал он. – Я с тобой в таком виде не поеду.

– Ну и ладно! – доведенная до крайности, крикнула Эва. Она тут для него… а он… «я с тобой в таком виде не поеду!» – Сам поезжай! Один! Хотя нет – не один, а с красавицей Каролиной! Ей-то не надо волосы дикой сливой красить, чтобы… – Она умолкла на полуслове, глотая слезы, и резко повернулась, готовая уже бежать домой, чтобы всласть наплакаться там в одиночестве.

Анджей придержал ее за руку.

– Стоп, стоп, не так быстро! – он развернул ее к себе лицом. – Да ты не завидуешь ли?!

– Вот еще! Нет, совсем нет!

У него было такое странное выражение лица, что Эва уставилась на него внимательно, а слезы сразу высохли у нее на глазах.

– Твоя Каролина, – начала она снова, чуть менее уверенно, – со своими прекрасными вьющимися волосами, конечно, может не волноваться о дикой сливе…

– Значит, ты завидуешь волосам Каролины? – спросил он спокойно, а когда она кивнула, тихо сказал: – Но это не ее волосы. Это парик. У Каролины лейкемия.

Эва потеряла дар речи.

И так, потеряв дар речи, и ехала в машине Анджея, не в силах слова вымолвить, к дому Каролины.

– Только не сболтни какую-нибудь глупость, – предупредил он, когда они парковались во дворе многоэтажного дома. – И не вздумай ее жалеть – она этого не выносит.

Эва только кивнула растерянно, а когда Анджей исчез за дверью подъезда, изо всех сил попыталась придать своему лицу нормальное, обычное выражение, но мышцы отказывались слушаться ее.

К счастью, Анджей дал ей пару минут на то, чтобы все-таки прийти в себя, и, когда оба, Каролина и Анджей, вышли из подъезда, Эва уже смогла почти нормальным голосом произнести, хотя в горле у нее совсем пересохло:

– Привет, Каролинка.

Та посмотрела на нее с интересом, а потом перевела взгляд на молчащего Анджея:

– Ты ей сказал, – она не спрашивала, она утверждала.

– Так вышло. Прости.

Каролина пожала плечами.

– Ну что, поехали?

Предполагалось, что она сядет вперед, рядом с водителем, но она уселась с краю позади и уставилась в окно. Так они ехали до самого выезда из Варшавы, а потом Каролина положила руку на плечо Эвы и слегка сжала его:

– Я хотела сама тебе сказать, с самого начала, но боялась… боялась, что тогда ты будешь заниматься моей книгой из жалости, что будешь чувствовать себя обязанной мне помогать, понимаешь? Исполнить мою мечту, чтобы я, типа, могла умереть спокойно…

– А ты можешь умереть? – тихонько спросила Эва.

– Я борюсь. Мы боремся, – поправилась она. – Мы с Анджеем ищем донора спинного мозга.

Эва зажмурилась.

Значит, она завидовала умирающей девушке, которой ее друг пытался продлить жизнь…

Внезапно она подскочила так, словно ее подбросила чья-то невидимая рука:

– Мы вот что сделаем: я издам твою книгу в самые короткие сроки, она войдет в список бестселлеров, и когда тебя уже будут по-настоящему знать и любить, тогда… – Эва драматично повысила голос: – Тогда мы начнем кампанию «Спаси жизнь Каролине! Стань донором!» И снова: билборды кругом, везде, где только можно! На Дворце культуры, в метро, на здании университета, во всех школах и институтах! Вся страна, а может, даже весь мир узнает, что одним простым действием можно спасти жизнь незнакомому тебе человеку. Это будет что-то невероятное! Мы достучимся до людских сердец! Анджей! – она повернулась к сидящему за рулем и до сих пор хранящему молчание Анджею с такой горячностью, что он аж вздрогнул: – У тебя ведь хватит на все это денег?!

– Ну, если тебе не придет в голову, что сначала Дворец культуры надо будет купить…

– Каролина! – Эва посмотрела на девушку почти сурово: – Ты разрешишь использовать твое имя и твою известность для доброго дела?

– Ну, вообще-то это доброе дело как раз меня и касается, – ответила та тихо.

– А может, сначала найдем донора, а потом уж займемся книгой? – не унималась Эва. – Ведь для этого нужно время…

– Да. А еще – симпатия со стороны общественности, – вмешался Анджей. – Потому что она, эта самая общественность, с гораздо большей готовностью и желанием бросится помогать автору нашумевшей книги, чем никому не известной просто Каролине.

– Что правда, то правда, – вынуждена была согласиться Эва. – Но ты ведь дотянешь? – она с тревогой уставилась на девушку.

– Дотяну.

В глазах Каролины впервые за сегодняшнее утро появился лучик света.

Маленькая, тихая надежда.

Буковый Дворик был чудесный.

Так авторитетно и безапелляционно заявила Эва, когда они по широкой аллее подъехали к лестнице, перед которой, посреди просторного газона, красовался прудик в виде сердца – уже одно это вызывало восторг. Особенно потому, что этот прудик не был новоделом, произведением современных скульпторов, а был делом рук старинных мастеров, которые строили само ранчо, поэтому пруд не казался вычурным и претенциозным, а прекрасно сочетался с ландшафтом и окружающими постройками.

В воде отражались белые стены классического белого здания, окна с наличниками, окруженные ставнями, стрельчатая крыша, и конечно – крыльцо, как из старого кино. Ну и цветы: ярко-красные бегонии в горшках на каждом окне. Сочетания цветов – красный, белый, патинированная бронза, и все это в окружении яркой, сочной зелени – создавали ощущение правильности и цельности всего ансамбля, и Эва полюбила Буковый Дворик с первого взгляда. И хозяйку – энергичную женщину около сорока лет, одетую в кожаные бриджи и такую же куртку, – тоже.

– Эй! Отлично, что вы как раз к завтраку! Анджей, ты поилки привез? Каролина, кататься будешь сегодня? Эва, ты вообще верхом ездишь? Нет? Ладно, научим. Проходите, проходите, мойте руки – и к столу. Каролине мятный, это я знаю, а тебе, Эва, чай, кофе? А ты, Андрик?

Андрик?!

Это она к Анджею так обращается?!

Не может быть… и он это снес?!

– Ты чего по утрам пьешь? Зойка – наш, то есть ваш фотограф – наделала бутербродов и фотографий чудных наснимала. Зойка, покажешь им потом?

Из столовой послышался смех девушки, которая сразу же появилась в дверях.

– Покажу, покажу, только сначала дай им поесть, а то они с лошадей попадают.

– А Габрыся? – отважилась задать вопрос Эва. – Она тут?

– Нет, ее нет, – покачала головой Марта. – Она уехала за границу, чтобы перевоплотиться.

– Пере… что? – Эва подумала, что ослышалась.

– Перевоплотиться. Она тут однажды шла себе по Радому, никого не трогала, а ее поймали организаторы шоу «Чудовище и красавица». Так что ждут Габрысю космические метаморфозы.

– А с ней все настолько ужасно? – удивилась Эва.

В книге Каролины вовсе не говорилось о том, что главная героиня пугает обывателей своим уродством.

– Ну, как по мне – так вполне и так нормально, но она же о любви мечтала… – Марта вытаращила глаза и многозначительно ими повращала. – Вот и поехала. Анджей, а тебе наша дикарка как показалась? Ты ешь, ешь, не торопись, а то подавишься.

– Так мне есть или отвечать?

– Анджей тоже нашу Габрысю полюбил, потому что ее нельзя не любить-то… – ответила за него Марта. – Ну что, закончили? Так что? За работу? Андрик, где поилки? – и, снова не дожидаясь ответа, скомандовала: – Значит, мы с тобой будем их монтировать, девчата пускай займутся фотосессией. Можете ходить, где вам заблагорассудится, и топтать газоны – даже мои любимые азалии разрешаю топтать! – добавила она ласково, после чего строевым шагом вышла из столовой, оставив собравшихся в состоянии легкого шока. – Анджей, ты идешь или мне тебе прислать приглашение в письменном виде?! – донеслось с лестницы.

– Это Марта, – развел руками Анджей, извинился и отправился вслед за хозяйкой.

– Пошли, пока она этими поилками занята, – Зойка слегка подтолкнула Эву в спину.

Каролина, руководимая худенькой, но очень активной Зойкой, превратилась в загадочную, прекрасную амазонку. Привычный ей деликатный, почти незаметный макияж уступил место гораздо более яркому и даже хищному, что придало чертам ее лица большую выразительность. Теперь, с подчеркнутыми скулами и чуть раскосыми глазами цвета дубовой листвы, она снова была очень похожа на эльфийскую принцессу – гораздо больше, чем на девушку из плоти и крови. А безупречная фарфоровая кожа усиливала это сходство и делала ее совсем сказочным персонажем. Длинная темно-зеленая юбка и такого же цвета курточка дивно сочетались с цветом ее глаз.

В таком виде она и предстала перед Эвой, робко улыбаясь.

– Может быть, так?

– Ну нет… ну нет… ну… – Эва начала замыкаться. – Ты слишком красивая! Так не бывает! У меня просто слов нет…

– Ты еще Бингусю не видела, – возразила Каролина. – Вот он – настоящее чудо…

Конюшенный как раз выводил на улицу чистейших кровей арабского скакуна, при виде которого даже у Эвы, не очень-то разбирающейся, а если по совести, то совсем не разбирающейся в лошадях, захватило дух.

Шерсть, белее, чем снег, сверкала на солнце. Шелковая грива, и хвост спускался почти до земли. Изящный изгиб шеи, танцующий шаг, тонкие колени, идеальный силуэт – мечта польской гильдии арабских лошадей. Идеальное впечатление дополнял живой взгляд больших черных глаз.

Эва, до слез взволнованная при виде этого великолепного животного, вытянула ладонь. Конь тут же начал тыкаться мордой в ее руку, потом проверил карманы и даже за пазуху ей заглянул в поисках угощения.

– У меня ничего для тебя нет, конёчек, – призналась она, гладя бархатную шерстку. – В следующий раз…

Конь положил тяжелую голову ей на плечо – и девушка замерла, чтобы не спугнуть его ненароком и не прервать это чудесное мгновение.

– Ах ты ж предатель! – Зойка сделала вид, что обиделась. – Поманили тебя яблочком – и ты уж готов на край света идти, даже не оглянешься! Каролинка, скорей садись на него, а то он сейчас уснет в ее объятиях!

И действительно – Бинго прикрыл глаза и как будто собирался вздремнуть.

– Ну еще чуть-чуть, пожалуйста, – мяукнула Эва, но Зойка была непреклонна.

– Во второй половине дня обещали грозу, а у нас работы непочатый край!

Через пару минут они шли по широкой аллее, а потом по узенькой тропке в самый красивый и самый заброшенный уголок парка. Сюда не ступала нога садовника с секатором – здесь правила матушка-природа. Огромные лиственницы, сосны и ели образовывали над головами пришедших плотный зеленый шатер, через который с трудом пробивались лучи солнца. По обочинам тропинки росли рододендроны и тисы, а там, где кроны деревьев были менее густыми и давали возможность расти своим меньшим братьям и сестрам, несмело пробивались кусты жасмина и шиповника. Пахло лесом: мхом, старым деревом и грибами.

Птицы, которые облюбовали это место, щебетали и чирикали так громко, что заглушали все остальные звуки: фырканье коня, цокот его копыт и лязганье упряжи. Они не обращали на пришедших ни малейшего внимания, занятые своими, крайне важными и неотложными, делами. Только черный дрозд остановился посреди тропинки, пораженный появлением здесь трех женщин и коня, и нехотя отступил в сторону лишь тогда, когда Бинго буквально чуть не наступил на него копытом, – и то постоянно озирался и недовольно посматривал на компанию черным блестящим глазом.

Эва была абсолютно счастлива.

Следующие два часа она с неослабевающим энтузиазмом искала вместе с Зойкой и Каролиной наиболее подходящий ракурс и наиболее красивое место, чтобы красота Каролины, органично вписывающаяся в окружающий пейзаж, заиграла новыми красками и была бы еще более заметна.

Каролина вместе с Бинго безропотно позировала.

– Вот здесь! – кричала Эва решительно, увидев маленькое лесное озерцо на полянке. – Сядешь на берегу, а Бинго пусть пьет воду, совершенно свободный. Вот так, отлично! И чтобы вы отражались в воде… Видишь, Зоечка? Ты видишь?!

Фотограф кивала с улыбкой, соглашаясь.

– О, березы! Обожаю березы! Давайте сделаем пару кадров на фоне берез! Как Каролинка ведет Бинго… или нет! Пусть Бинго идет рядом, вот так, совершенно свободно! Ты сняла, Зоенька? Умница! О, еще полянка… и это дерево, старое как мир… Абсолютный улет! Можешь к нему прислониться? Ты – молодая, оно – старое… А Бинго пусть…

– А Бинго пусть на него залезет и прыгнет с парашютом! – послышался вдруг чей-то голос.

Анджей. Ну кто же еще.

– Ну вот и конец сессии, – вздохнула Эва. – Ты закончил с поилками? – раздраженно спросила она Анджея.

Только его насмешливых замечаний в этом волшебном месте недоставало.

– Закончил, не беспокойся. Марта послала меня узнать, не нужно ли вам чего…

И вдруг Анджей умолк на полуслове.

Через ручей, ведя Бинго под уздцы, шла Каролина.

Нет, не Каролина – само совершенство, с играющим в волосах ярким солнцем и серебристым сиянием в глазах. Именно это сияние и заставило Зойку защелкать фотоаппаратом.

Каролина робко улыбалась, одной рукой придерживая коня, а другой чуть приподняв край длинной юбки, чтобы не замочить.

Эва посмотрела на нее. Потом посмотрела на Анджея.

И поняла: нет, никакая это не дружба.

И никакое это не сочувствие.

Анджей был отчаянно влюблен. Причем взаимно.

Сердце Эвы в очередной раз разлетелось на мелкие кусочки.

Остаток этого дня стерся у Эвы из памяти.

Фотосессия закончилась уже без ее участия – она отговорилась головной болью (ничего более оригинального и подходящего придумать не смогла) и ушла обратно к дому. Там как будто Марта ее успокаивала. Они даже вроде бы обед вместе готовили, и Эва даже пробовала этот обед есть, но болезненно стиснутое горло не позволило ей проглотить ничего, кроме холодной воды.

Потом они молча ехали в Варшаву и Эва мечтала только об одном: поскорее оказаться в своей маленькой однокомнатной квартирке, подальше от людских глаз. Только там она смогла позволить себе наконец как следует поплакать.

– А что ты себе напридумывала?! – рыдала она, с отвращением глядя на свое отражение в зеркале. – Что взмахнешь своей дикой сливой – и твоя красота поразит Анджея в самое сердце и он в тебя влюбится?! Идиотка! Законченная идиотка! А еще эти проплешины… Вот если бы… – Она снова размечталась было о черных волосах Каролины, но тут в голове у нее зазвучал серьезный голос Анджея: «Ты завидуешь волосам Каролины? У нее лейкемия».

Неужели же она, Эва, будет соперничать в любви с девушкой, которая завтра может умереть?!

– Можешь не беспокоиться, Каролина, – всхлипнула Эва.

И тут раздался звонок в домофон.

Изка.

Эва давно не встречалась с этой своей подругой, главным жизненным предназначением которой было, как она сама думала, выдать Эву замуж. Желательно за принца. Ну, на крайний случай – пусть не принц, но чтобы все равно был красивый, как принц. И богатый, само собой.

– Нет, Изабелла, – сразу заговорила Эва, как только подруга произнесла первые слова, – я не пойду с тобой на встречу для одиноких, потому что…

– Конечно, пойдешь (ой, ты плакала!), обязательно пойдешь! – Пухленькая блондинка, полная обаяния и очарования, забегала по комнате, проводя инспекцию в шкафу и в ящиках комода. – Что, опять ничего? Опять ничего?! Ничего желтого, изумрудного, алого, синего?! Все та же серость и цвет увядшей листвы?! Ты что, при смерти, Эвка? Так я тебе сейчас кое-что объясню! – Она подбоченилась и уставилась гневным взглядом на безвольно сидящую на диване подругу: – Я тебе организовала свидание с королевичем, да-да, именно, с королевичем – а ты опять мешков для картошки себе накупила?! А что ты мне обещала, а? Что ты мне в прошлый раз обещала?

– Что больше никогда… что не буду больше… – буркнула Эва.

Удивительно, но вопли Изки действовали на нее успокаивающе. Отвлекали ее – как всегда.

– Ты обещала мне, что купишь что-нибудь нормальное! И что я вижу?! Все та же осень в шкафу, все та же осень в комоде. Эвка, ты вообще хочешь мужчину заполучить или нет?

– Нет. Уже нет.

– Знаешь что… тебе повезло, тебе ужасно повезло, что я тебя люблю и что я принесла кое-что для тебя. Давай-ка вылезай из этого жуткого платья, потому что меня от него тошнит, и надевай вот это…

Она бросила в Эву чем-то на удивление маленьким и невесомым.

И черным.

– То есть черный – это хорошо, а серый – плохо? – уточнила Эва с укором в голосе.

– Это маленькое черное платье с бриллиантиками. И в этом случае ответ на твой вопрос однозначно «да». Серый мешок – нет. И давай обойдемся без дискуссий. О том, что ты сотворила со своими волосами, поговорим в другой раз, потому что королевич ждет.

Королевич на первый взгляд производил впечатление самого обычного, ничем не примечательного мужчины в чуть поношенном костюме – он легко затерялся бы в толпе государственных чиновников, которые в пятницу вечером спешат домой, к женам и жаркому из кролика. Лысеющий, под сорок. Он сидел развалившись на заднем сиденье такси и ждал свою потенциальную королевишну. Или принцессу. Или княжну?

Да кто ж его знает?..

– Але! – приветствовал он Эву, окидывая ее взглядом с ног до головы. – Что за хрень у тебя на голове?

Да, именно это он сказал сразу после дурацкого «але!».

Эва уставилась на него в недоумении.

Либо аристократы повыродились все напрочь, либо из него аристократ, как из нее, Эвы, балерина. Вместо того чтобы представиться как человек – «але!»? И «что за хрень у тебя на голове?» – незнакомой женщине, которую он видит в первый раз?

Ну, люди добрые…

– В отличие от тебя – у меня на голове волосы, – буркнула Эва, села в машину и уставилась в окно.

– Я слышал, у тебя свое издательство? И сколько делаешь в год? На бутылку? На две?

Эва медленно повернулась в его сторону. Она с недоверием уставилась на этого «королевича», потом перевела взгляд на Изку, которая старательно разглядывала разваливающийся дом, мимо которого они проезжали, а потом…

Потом она решила вступить в игру:

– На бутылку? Две? Ты так плохо обо мне думаешь? Я, мой дорогой, имею чистой прибыли десять миллионов. После выплаты налогов.

– Ага, поэтому живешь в этой халупе на Воли?

– Эта халупа, как ты изволил выразиться, принадлежит мне целиком – от подвалов до крыши, – высокомерно заявила Эва. – Это старый семейный дом, он мне от бабки достался. Пять этажей, три тысячи квадратных метров, по десятке за каждый… сам можешь посчитать.

«Королевич» мысленно посчитал.

И внезапно проникся к Эве симпатией и уважением.

Он протянул ей руку:

– Меня зовут Стефан. Стефан Плюй.

Эва поперхнулась и закашлялась.

– Я потомок крымских ханов по прямой линии.

Эва округлила глаза.

– Моя семья вынуждена была скрывать наше происхождение все эти годы, но теперь настало время для восстановления династии. И я ищу хорошие гены.

Тут Эва не выдержала и прыснула. Она честно старалась сохранить серьезный вид – ведь как бы то ни было, а она беседовала с королевичем, потомком крымского хана!

Но эти гены ее добили, и она не выдержала.

Стефан Плюй окинул ее подозрительным взором и отодвинулся:

– Чего ты ржешь?

Эва покатилась со смеху. Она начала так хохотать, что у нее слезы потекли по щекам.

– Так, водитель, остановите! – «Королевич» постучал по плечу шофера и, когда такси остановилось на обочине, вышел из машины без промедления.

– Ну, вот и нет королевича, – вздохнула Иза. Эва вытирала глаза, то и дело снова начиная хохотать. – А так он здорово рассказывал… – продолжала подруга с оттенком сожаления в голосе. – О своих предках… о планах в области ресторанного бизнеса…

– Не иначе как пивную открыть собирался! – вставила Эва.

– Вот глупая ты. Это же был настоящий аристократ! Он мне и документ показывал!

– Ой даааа… и фамилия у него такая прямо дворянская: Плюй… Стефан Плюй – аристократ… ой не могу…

– Но он же объяснял: конспирация! Коммунисты много бы дали в свое время за голову последнего прямого потомка крымским ханов…

– Или хамов! Прости, Изка, но это все слишком для меня!

– Знаешь, если ты и дальше будешь такой же привередливой, то никогда себе мужа не найдешь! Ишь ты – даже королевич ей не подходит! – оскорбилась Изабелла.

– Да пойми ты – если бы он молчал, почаще бы мылся и пришел на свидание в глаженом костюме, я бы с ним обязательно выпила бы чашечку чая и с удовольствием выслушала бы рассказ о его будущей пивной… ой, пардон – о ресторане! А так… – Эва сложила руки в умоляющем жесте.

– Все, идем, приехали, – буркнула Иза, расплатилась с таксистом и повела подругу к модному в кругах одиночек бару с романтичным названием «Белый парус», скорей всего названному так в честь известного произведения «Белеет парус одинокий…».

Внутри клубились толпы людей, ищущих партнеров. Здесь были самые разные люди – от подростков до пенсионеров, и у всех была одна цель: кого-нибудь подцепить.

Эва получила наклейку с тем именем, под которым она была зарегистрирована (спасибо Изе!) на портале «Симпатия». Эвабелла.

Вообще-то это самое «белла» Иза вполне могла бы оставить себе…

– Иди, выглядишь ты отлично! – Иза толкнула Эву в обнаженное плечо так, что та вломилась прямо в самую середину танцующей толпы. С трудом продираясь сквозь разгоряченные, потные тела танцующих, Эва пробралась к бару, оперлась локтями на стойку и уставилась невидящим взором прямо перед собой.

Что она тут делает, господи помилуй! Это же вообще не ее история! Здесь полно интересных, привлекательных, полунагих девиц, а эти мужчины с мутными глазами – они явно дурманят себя чем-то незаконным…

– Эй, – услышала она прямо над ухом. – Ты что-то не выглядишь очень счастливой.

К ней обращался довольно привлекательный мужчина чуть старше ее самой. Высокий и худой, с симпатичной улыбкой, со светлыми волосами и ярко-голубыми глазами. Он мог понравиться любой женщине. Кроме Эвы, которая была так безнадежно влюблена в другого.

– Нет, почему… – возразила она, мучительно размышляя, как поскорее и повежливее отделаться от этого надоеды.

– У тебя печаль в глазах.

– Правда? – она взглянула на него более внимательно.

Играет или?..

– Могу я предложить тебе выпить, чтобы уменьшить печаль? – он указал на целую батарею бутылок с алкоголем, выстроившуюся перед ними.

Эва уже собиралась ответить категорическим «я не пью!», когда вдруг пикнула пришедшая смска.

Анджей!

Может быть, он передумал… Может быть, Каролина – это только…

«Прости меня, Страусеныш, но я люблю Каролину. И надеюсь, что ты не возненавидишь за это ни меня, ни ее. Останемся друзьями?»

Да само собой разумеется!

Эва прикрыла веки, чтобы не разреветься на глазах у всех…

– Мне хочется чего-нибудь покрепче. Очень крепкого чего-нибудь. Лучше всего водки… или коктейль, – объявила она незнакомцу с голубыми глазами.

Тот улыбнулся понимающе, и через секунду перед Эвой появилось что-то… или лучше сказать – нечто. Она подняла бокал, подозрительно вглядываясь в разноцветное содержимое из нескольких слоев алкоголя.

– Попробуй, – ухажер загадочно ухмыльнулся.

– А… что это?

– То, что ты просила.

Эва, которая вообще не разбиралась в алкоголе, отчаянно поднесла бокал к губам и выпила обжигающий напиток до дна.

И незнакомец, и бармен вытаращили на нее глаза.

Она же некоторое время хватала ртом воздух, а потом облизнулась, как кот после блюдечка сметаны, и решительно объявила:

– Бармен, повторить!

– Вот это дело! – шепнул голубоглазый.

И это было последнее, что помнила Эва об этом вечере.

Больше никогда… Никогда, никогда больше!

Мама знала, о чем говорила, когда предостерегала Эву от: а) алкоголя, б) случайных знакомств и в) от алкоголя в компании со случайными знакомыми.

Умирая от сильнейшего похмелья, Эва с трудом разлепила веки и… тут же со стоном закрыла их снова.

Она находилась в постели.

Не в своей постели!

Поднявшись на локте, она все-таки открыла глаза и осмотрелась, чувствуя себя словно жертва кораблекрушения, выброшенная волной на берег.

К сожалению, это был вполне приличный номер в гостинице, а не безлюдный пляж.

Взгляд Эвы упал на вторую половину кровати. На подушке лежала пурпурная роза. И записка: «Ты была сладкая».

Я была сладкая?!

Эва подскочила на скомканной простыне, трясущимися руками натянула помятое, но все еще тускло поблескивающее платье и выскользнула из номера. И только дома она позволила себе приступ отчаяния, смешанного с гневом и стыдом.

– А все ты виноват, ты, карлик плюгавый! – кричала она воображаемому Анджею, хотя он нисколько не напоминал карлика, тем более плюгавого. – Это из-за тебя я спуталась с каким-то посторонним мужиком! Я даже не знаю, получила ли я удовольствие – я не помню ничего!!! Ненавижу тебя! – Эва схватила телефон и начала лихорадочно тыкать пальцем в кнопки. – Я тебе сейчас напишу, чего ты заслуживаешь, чего я тебе желаю на твоей новой дороге жизни! – бормотала она.

Написала.

Перечитала.

Мстительно улыбнулась.

Стерла.

Настучала новый текст, еще более обидный и язвительный.

Поморщилась: что-то больно деликатно получается…

Стерла.

Через полчаса ответ наконец был готов:

«Желаю тебе и Каролине всего самого наилучшего. Надеюсь, что мы останемся друзьями».

Отправила.

А потом швырнула телефон в стену – и расплакалась.

Октябрь

С прошлой недели (уже неделя? не может быть!) я живу в своем доме.

Хотя живу – это, конечно, громковато сказано.

Скорее – выживаю.

В прошлый вторник я торжественно въехала в Урли-Сити в сопровождении гавкающей и мяукающей братии и целой кучи мешков («особой прочности»), в которые я упаковала свои вещи. Их был, наверно, миллион (мешков, не братии – братьев меньших было всего трое).

Кстати, со всем этим ремонтом я же совсем забыла о главном: в нашей семье пополнение – Растяпа. Пока маленькое, но будет большое кудлатое недоразумение. Нашла его, упакованного в пластиковый пакет, на обочине Изка, с которой я не разговаривала и не отвечала на ее звонки с того самого памятного (хотя мне и не хочется его вспоминать!) вечера моего прозрения.

Оказывается, моя милая подруженька понятия не имела, почему я на нее так вызверилась (она потеряла меня из виду в самом начале вечеринки и, по ее словам, была уверена, что я прекрасно развлекалась, – потому и не хотела мне мешать). Поэтому она недоумевала, куда я пропала, но ничего не подозревала. И вот уже накануне моего переезда она позвонила и сообщила, что приедет через пять минут и привезет с собой симпатичного гостя. Я даже слушать не хотела и начала кричать: «Но я все еще сердита на тебя и вовсе не хочу видеть ни тебя, ни твоих гостей – вообще никого!» Тогда она просто-напросто явилась ко мне домой и поставила на пол в коридоре пакет, в котором и находилось то самое недоразумение: несчастное, худющее, грязное до невозможности и до невозможности же голодное – комок черной кудлатой шерсти.

– Это что – шапка из медведя?! – спросила я, для проформы все еще сердитым голосом, но когда эта шапка из медведя ткнулась мне носом в колени и жалобно запищала – Пепси пришла в такое волнение, как будто ей сообщили, что она отправляется в межпланетную экспедицию на Марс, – я оттаяла, взяла это недоразумение на руки и…

Растяпа стал моим.

Нашим.

Почему Растяпа, а не, скажем, Красавчик?

Потому что он с самых первых минут умудрился стукнуться обо все углы, которые только можно найти в маленькой однокомнатной квартире, врубился головой с разбегу в ножку стола, аж гул пошел (причем сам при этом нисколько не пострадал), обнаружив миску, понесся к ней и хотел прыгнуть в нее, но промахнулся… и так я могу перечислять до бесконечности.

Вообще, Растяпа будет большой, даже, наверно, очень большой собакой. Лапы у него длинные и мощные, а когда он бегает – каждая лапа стремится в свою сторону, поэтому бег его выглядит довольно своеобразно, щенок часто спотыкается и путается в своих собственных лапах.

У Пепси с Ратяпой масса общих развлечений. Наконец-то у Пепси появился кто-то, с кем можно вместе напи́сать на диван вместо газетки, а потом убегать от тапка, гонять Тосю, разливать воду из миски, рассыпать корм по всей кухне – ну и вообще: шкодить, шкодить и еще раз шкодить. Везде и всюду.

И еще – грызть.

Лучше и веселее всего грызть провода от компьютера. Хозяйка потом очень смешно и долго пытается включить его, а затем берет в руку перегрызенный провод, некоторое время еще разглядывает его с несколько обескураженным видом, потом переводит взгляд на виновников, издает странный попискивающий звук – и начинает гоняться за бандитами с тапком в руке. Если бы еще она могла знать, кто из них двоих именно в данном случае постарался! Но, к счастью, она не знает, потому что щенята работают над этим, только когда никто не видит. И лишь подозрительная тишина свидетельствует о том, что они занялись своим любимым делом.

Но я поняла это не сразу.

Что ж…

Теперь я работаю на своем третьем компьютере, потому что первые два уже пали смертью храбрых в этой неравной битве. Нужно купить новые провода.

И пару полочек, потому что места для книг явно не хватает. Когда я паковала вещи в этот миллион пакетов и мешков, грузчики утверждали, что такое количество книг они видели до сих пор только в публичной библиотеке и вот теперь – у меня. И недоумевали, зачем они мне.

Ни за чем.

Я просто люблю книги. Зачем человеку вообще книги?!

Я, конечно, понимаю, что можно было бы дать объявление и хотя бы часть книг продать или раздать, но я люблю книги, я просто обожаю книги, и мне было бы жаль расстаться с любой из тех книг, которые у меня есть. Потому что они ведь неслучайно у меня появились. Каждая из них либо является гениальным произведением, либо будит во мне какие-то сентиментальные воспоминания.

Книг у меня действительно очень много.

Ну вот, после долгого путешествия, несколько омраченного песнопениями Тоси, мы наконец прибыли в наш новый дом.

Я не видела своего «маленького беленького» к тому времени уже две недели, с тех пор как приезжала проконтролировать работу ремонтной бригады. Тогда он выглядел как после бомбежки, сейчас же снаружи он был в порядке: и окошки с наличниками, и штукатурка, белая, как шкурка ягненка, и витражные двери.

Но насколько он был прекрасен снаружи, настолько внутри…

Что ж, внутри полным ходом шел ремонт. Моей комнаты, в которой я надеялась разместиться сразу после переезда и поскорее улечься на свою подушку, чтобы переночевать первую ночь в собственном доме, – так вот, моей комнаты, можно сказать, просто не существовало. Только стены остались.

Ванной тоже не было.

Единственным местом, в котором я могла бы притулиться, была большая гостевая ванная, в которой ремонт предполагалось делать когда-нибудь в будущем, поэтому туда понапихано было огромное количество мешков с моими бебехами (в том числе книгами). Туда же впихнули кровать. А еще я вытребовала себе стол, хотя со столом места для меня и моей банды совсем уже не оставалось.

Но на самом деле это было не самым худшим – понятно, что во время ремонта нужно быть готовым жить в экстремальных условиях. Потому что, по сути, для более-менее комфортного существования человеку нужно не так уж много: электричество и вода.

А тут попутно выяснилось, что:

1) воды нет;

2) теплой воды нет;

3) нет никакой воды!;

4) нет электричества;

5) нет интернета (и вот это оказалось для меня самым большим кошмаром!).

Электричество временно отключили, чтобы кабель не повредить. Завтра включат.

Это «завтра» означало, что сегодня я буду ночевать как эскимос, потому что в доме было градусов десять тепла – не больше. И я и спала в результате как эскимос: под двумя одеялами, покрывалом и попоной, одетая. А вернее – почти не спала, потому что уснула я около четырех часов утра, а в семь меня уже разбудили веселые рабочие, включив бензопилу. Когда случайно замолкала пила, тут же включалась дрель. К счастью, они быстро сообразили, что хозяйка дома уже приехала, и с этого момента включали радио («Радиооо Шансоооон!») на полную мощность, чтобы я не скучала.

Вода.

Человек думает: вода? да без проблем… вот сейчас открою кран и…

Ничего подобного!

В моем доме три дня не было кранов вообще. Никаких. Из стены торчала труба, а из нее текла вода, если повернуть такую красную стрелочку. До поры до времени. До той ночи, когда я с тревогой обнаружила, что вода льется из этой трубы и если не поворачивать красную стрелочку – прямо в ванну, которой у меня еще не было. И воду перекрыли.

В ту ночь я не могла даже чаю себе сделать.

Но я не сдавалась.

Через три дня – аллилуйя! – мне наконец подключили ванну и водонагреватель. И я впервые за три дня смогла помыться (в темноте, потому что на ночь у меня забирают кабель) и почистить зубы. Раньше, конечно, я тоже могла бы это сделать – под ледяной водой, но как-то не отважилась.

Чтобы сделать себе чаю или развести бульонный кубик, мне нужно было идти к моим рабочим (они ночуют в гостевом домике), потому что они сперли у меня чайник. А после двадцати одного часа о чае или бульонном кубике я могла только мечтать, потому что рабочие отправлялись спать. И чайник был недоступен.

Еще одна сводящая с ума деталь – это пыль. Серая, пушистая, она забивается в волосы, оседает на коже, проникает внутрь закрытых пакетов, создает пленку на чае еще до того, как он успевает остыть… Ненавижу пыль!

Итак, на сегодняшний день (вернее, вечер, а еще вернее – ночь) – вторник, два двадцать:

мне отключили ванну, и нагреватель, и все остальное. Я не могу даже помыться. За это я украла у них свой чайник и теперь с невероятным удовлетворением и мстительной радостью пью чай (с пылью). Света тоже нет. Интернет есть – я подключилась через мобильный телефон, купила какой-то там пакет: работает медленно, но работает. Не знаю, как при таких вводных я закончу редактировать книгу Каролины.

Бандиты мои что-то притихли: их тоже изводит эта пыль (вчера, когда у нас еще была ванна, я помыла Растяпу и Пепси – и это была неудачная идея: если до купания они были просто грязными, то после купания и беготни в мокром виде по дому – еще и все в пыли. И такие же грязные).

Плюсы.

……….

………………

……………………..

Ну нет, ну должны же быть какие-то плюсы!

Хммм…

Я действительно могу любоваться полной луной и небом, усыпанным звездами. Это так чудесно – стоять на крыльце своего собственного дома, в ночной рубашке и кроссовках. Ха! И мне не надо прилично одеваться, когда я иду гулять с собаками, – сюда, где я теперь живу, цивилизация не добралась. А четверо мужиков-рабочих ночью спят (наверное).

С ними, с этим рабочими, все в порядке.

Они, правда, хотели мне установить ванну задом наперед, плитку положили горизонтально, хотя логика подсказывала, что надо вертикально, а когда дело касается важных проблем – слив не работает, к примеру, – они становятся беспомощными, как… даже не как дети – дети бы и то в этом случае догадались выкопать какую-нибудь ямку… и даже не как Тося… они становятся такими же беспомощными и бесполезными, как, например, моя ночная лампа… хотя сами себя считают настоящими профессионалами.

Меня они ненавидят всей душой – ведь это из-за меня им пришлось переустанавливать ванну, отдирать плитку и укладывать ее по-другому, и это из-за меня у них до сих пор нет света, потому что я велела что-то сделать с этими оголенными проводами…

Я их тоже ненавижу. За эту жуткую пыль. За то, что живу на стройке. За то, что не могу умыться спокойно или… да ничего не могу сделать спокойно! И еще за то, что они в субботу закончили работать в полдень, оставив меня без ванны на все выходные. И за то, что явились сегодня утром ни свет ни заря и снова включили свою бензопилу или что там.

Именно за все это я и украла у них чайник (мой вообще-то!) и завтра с утреца, часов этак в шесть, выпущу свою банду во двор. Рабочие ненавидят об них спотыкаться.

Что бы еще им такого сделать…

О, я им скажу перенести ванную в другое место! И кухню! Еще можно заявить, что мне цвет штукатурки не нравится! Что он должен быть более белым или даже немного айвори! А может, мне захотеть сломать парочку стен и передвинуть их на пару сантиметров?

Тогда они меня, наверное, убьют.

Завтра они заканчивают жилую часть дома. И меня ждет переезд с миллионом моих мешков в другое помещение. Но распаковывать вещи мне будет нельзя, потому что ремонт нежилых помещений они начнут с шлифовки стен.

Все, это можно сразу ложиться и умирать. Снова серая, шершавая, летучая пыль. Забивающая горло раньше, чем туда попадет глоток чая.

Итак, подведем итог: я действительно живу в невыносимых условиях – и при этом я счастлива. Я все время представляю себе, каким этот дом будет уже очень скоро – когда ремонт закончится. И думаю о том, как буду ночью смотреть на звезды. И о том, что до леса мне всего десять шагов – я практически живу в лесу! С двумя сторожевыми собаками, из которых один, правда, боится машин, а другая – тапка, после того как напи́сала в коридоре.

Через пару дней дом опустеет, ремонт закончится, ведь мне денег пока хватит только на две комнаты, кухню и маленькую ванную. И мы останемся одни – вчетвером. Мы – и тишина.

Даже представить себе это сложно – особенно в те моменты, когда за стеной визгливо орет бензопила…

С глубоко скрываемым даже от самой себя облегчением Эва вырывалась почти каждый день на работу, в Варшаву, – там по крайней мере не было этой всепроникающей, серой, шершавой пыли.

Она приезжала на час раньше, чем положено, мыла в умывальнике волосы, переодевалась в свежепостиранные колготки – и могла существовать дальше. Она действительно была счастлива. Очень счастлива.

Но устала.

В издательстве она сидела буквально с утра до вечера.

«Ягодка» со дня на день должна была уйти в печать – нужно было проверить, чтобы через мелкое сито корректоров не просочилось ни одной ошибочки, ни одной опечатки.

Работа над обложкой поглотила Эву целиком. Сначала Эва собиралась нанять художника для этого ответственного задания, но, получив пару эскизов, сказала сама себе: «О нет!» Залезла в старый добрый фотошоп, припомнила время, когда работала в журнале «Дом с душой» и… начала сама творить радостную, красивую обложку для книги Каролины.

Да, кстати.

Каролина.

Через три дня после злополучной фотосессии, которая закончилась для Эвы постелью гостиничного номера в общества незнакомого мужчины, Каролина вошла в помещение, занимаемое издательством в лице Эвы, повернула ключ в замке и встала прямо напротив своего издателя – лицом к лицу.

– Я не знаю, как сказать… не знаю, как начать…

«Так и не начинай! – мысленно крикнула ей Эва. – Просто скажи какую-нибудь банальность типа: «Сорри, Эва, но любовь зла…» – и все. И уходи».

– Знаешь, я просто по уши сразу влюбилась в Анджея, – призналась Каролина прерывающимся голосом. И Эва вынуждена была ее простить. Просто вынуждена была – потому что человек, который влюбился с первого взгляда, ничего не может с этим поделать, уж Эва-то об этом не понаслышке знала. – Мы потом встретились случайно – уже после того, как я книгу принесла, – в супермаркете, – продолжала она, глядя куда-то вдаль и тихонько улыбаясь. – И Анджей меня пригласил на кофе. Мы говорили о моей книге, о его учебе, немного о тебе – но ты не думай, никаких сплетен! Анджей тебя очень ценит и… любит, как младшую сестру, которой у него никогда не было. Он очень тепло о тебе говорит. Не плачь, Эвушка! Я понимаю, что тебе этой братской любви совсем недостаточно, понимаю, что ты меня можешь ненавидеть за то, что со мной по-другому, но… Все-таки лучше иметь такого брата, как Анджей, чем чтобы тебя никто не любил вообще. И чтобы ты сама никого не любила. Как я – до последнего времени. Знаешь, из-за этой своей болезни (ты не думай, что я сейчас пытаюсь тебя разжалобить) я всегда сторонилась парней, а потом мужчин. Я всегда думала, что не стоит и начинать отношения, раз они все равно не смогут быть долгими, ведь в любой момент я могу… уйти. А вот от этой любви я не смогла убежать.

Она замолчала.

И Эва тоже молчала, не зная, что ответить.

– Когда Анджей пригласил меня на свидание в шикарный ресторан – я отказалась. И отказывалась еще пару недель. Он никак не мог понять почему. А когда однажды он просто постучал в дверь моей квартиры и возник на пороге с букетом роз – я никогда в жизни не получала столько цветов! – первое, на что он наткнулся взглядом в моем доме, было мое фото с пациентами больницы. На этом фото я выгляжу далеко не лучшим образом: бледная, худая и лысая. Если бы ты видела его лицо в этот момент, Эва… – Голос у Каролины прервался, но она вздохнула и продолжила: – Я хотела закричать и вытолкнуть его за дверь, но он только перевел взгляд с фотографии на мое лицо и спросил: «Ты вылечилась или все еще борешься?» И я разревелась как ребенок. Уж и не помню, когда я в последний раз так расклеивалась. Наверное, в ту ночь, когда умерла моя соседка по палате в больнице: мы с ней еще вечером дурачились и строили планы на будущее, будущее без болезни, а утром… утром ее уже не было…

Эва молча обняла Каролину, положила голову ей на плечо и закрыла глаза.

– Анджей не пытался меня успокаивать. Не мучил меня всеми этими дурацкими «все будет хорошо». Он просто ждал, пока я выплачусь, и был очень терпелив, Эвушка, потому что, скажу тебе честно, рыдала я довольно долго, а потом снова спросил: «Что мы можем сделать, чтобы ты совсем выздоровела?» И тогда я поняла, что люблю его… Нет, я и раньше это чувствовала. Просто в этот момент я позволила себе его полюбить. И это не благодарность за то, что он пытается спасти мне жизнь, – хотя я ему, разумеется, очень благодарна. Понимаешь, он не относится ко мне свысока, не жалеет меня. Тот, первый, раз, когда я плакала у него на плече, стал и последним разом. А с тех пор он не позволяет мне ни секунды сомневаться или отчаиваться. Только бороться. И он готов пожертвовать собой и своими интересами, чтобы я не сдавалась. Он поднял на ноги всех своих знакомых, задействовал все связи в Штатах, Канаде и даже в Австралии – везде, где есть банки доноров спинного мозга, но понимаешь – у меня очень редкая группа крови, и найти донора оказалось не так просто…

– Мы его обязательно найдем! – Эва подняла голову, вытерла заплаканные глаза и повторила с жаром: – Вот увидишь! Мы найдем доноров и для тебя, и для твоих подруг! Я обещаю! Я сейчас же засяду за план общественной кампании, позвоню знакомым из института, мы устроим мозговой штурм – как достучаться до потенциальных доноров. Мы найдем для тебя донора! И… я рада, что ты встретила Анджея. Он… он сможет позаботиться… – Эва чуть было не добавила «об инвалиде», но вовремя прикусила язык. – А теперь открой дверь – должны принести текст с редакторскими правками.

Каролина так смешно выстрелила себе в лоб пальцем, что обе не удержались и расхохотались. И смеялись так искренне и от души, что слезы снова потекли у них по щекам – но сейчас это были хорошие, очищающие слезы.

– Прости, – выговорила наконец Каролина, когда смогла овладеть собой и перестать хохотать. – Но я после нашей поездки ходила как в воду опущенная: то мне хотелось с тобой поговорить, то вообще просто исчезнуть из вашей жизни, я не отвечала на телефонные звонки, не хотела встречаться с Анджеем – только все гоняла и гоняла в голове одни и те же мысли. А вот про редакторские поправки, честно говоря, думала меньше всего. Пойду я домой – а их завтра посмотрю. Завтра ведь они у тебя точно будут?

– Думаю, да, – буркнула Эва, и они снова начали смеяться.

– Что это у вас тут за веселье? – сунул голову в дверь Анджей.

Он тоже последние пару дней ходил как в воду опущенный, не очень понимая, как помочь Эве – своей младшей сестренке. А сейчас, видя, как обе главные женщины его жизни смеются и явно симпатизируют друг другу, он вдруг начал подозревать, что они вдвоем замышляют что-то против него.

– Да мы тут вырабатываем стратегию, – Эва невинно опустила глаза, – как тебя под венец затащить.

– Так это зависит от того, кто именно меня под венец будет тащить, – возразил он. – Если это будет Фелек из котельной, то вас ожидают серьезные проблемы. Но и тут зарекаться не буду… – и он исчез, закрыв за собой дверь.

Уже в своем кабинете Анджей со вздохом величайшего облегчения упал в кресло, покачал головой, пробормотал благодарственную молитву и… открыл ноутбук, чтобы посмотреть курс акций. Он прекрасно знал размах, с которым Эва обычно подходила к любому проекту, и поэтому, будучи единственным мужчиной в этой компании, должен был заниматься зарабатыванием денег на эти проекты.

Вспоминая об этом дне, Эва улыбалась.

Она чувствовала огромную радость от того, что больше ей не надо было ненавидеть ни его, ни ее. От того, что хотя сердце у нее еще и болело – и сильно болело! – но она понимала, что оно гораздо больше болело бы, если бы Анджей связался с какой-нибудь пустоголовой, длинноногой красоткой, потому что тогда она потеряла бы к нему уважение. А так она, Эва, могла и дальше тут работать, развивать свои способности, которые, как оказалось, у нее есть, реализовывать свои планы, исполнять мечты, свои и чужие; Каролина могла любить своего принца и не бояться, что Эва в ярости лишит ее радости дебюта, запоров рекламную кампанию, нарочно выбрав уродливую обложку или исподтишка нагадив как-нибудь еще: достаточно было бы пары звонков кому надо, пары неблагоприятных отзывов в средствах массовой информации – и книга лишилась бы прессы, а без прессы состояться она вряд ли бы смогла; а Анджей, в свою очередь, мог спокойно сражаться за жизнь своей любимой принцессы на привычном для себя поле боя, используя привычное оружие: деньги и связи.

И все трое…

Тут стук в дверь прервал ход мыслей Эвы.

В комнату вошла, шелестя длинной черной юбкой, «эта Михалак».

Эва вскочила на ноги.

– Я бы хотела вас поблагодарить за книгу! Она просто необыкновенная! Прошу, прошу, проходите, я как раз собиралась заваривать чай!

Гостья удобно устроилась в кресле, а Эва металась по комнате и без умолку трещала, временами довольно путано:

– Она мне очень помогла. Книга ваша. Вот если бы вы согласились ее издать… Нет? Жалко. Я закончила ее читать как раз в тот день, когда мне банк отказал в кредите. И если бы не она – я даже не знаю, что бы сделала… И вдруг – бдзынь! Как будто по мановению волшебной палочки, все изменилось! Я достала деньги, купила дом, начала ремонт…

– И потеряла Анджея, – напрямую закончила мысль «эта Михалак».

Эва заморгала.

– Ну да. Это да. Но тут уж, видимо, либо одно, либо другое, – не совсем ясно выразилась она. И вздохнула тяжко, от души.

– Ты мыслишь в правильном направлении. И это «другое», а вернее – «другого», ты вместо Анджея обязательно получишь.

Гостья улыбнулась, глядя на выражение, которое появилось у Эвы на лице в этот момент: это была смесь сомнения и надежды. Недоверия и… еще большей надежды.

– Вы это на костях нагадали? На компьютерных? – медленно спросила Эва.

Теперь гостья уже искренне расхохоталась:

– И не только это. Тебе нужно купить машину.

Перемена темы разговора была столь внезапной, что Эва аж заморгала, от напряжения нахмурившись.

– Машину? Так он что… он будет шофером?!

– При чем тут он? Ведь это же будет твоя машина. Тебе ведь необходимо средство передвижения, в твоей глуши-то, – объяснила Михалак.

– Ээээ… не верю, что вы только за этим, – Эва покачала головой. – То есть не верится, что вы пришли сюда только для того, чтобы посоветовать мне купить машину, – разве что вы подрабатываете продавцом автомобилей.

– Да ты видишь меня насквозь! – засмеялась «эта Михалак». – Так ты сделаешь это?

Эва вынуждена была отрицательно покачать головой.

– У меня денег нет даже на то, чтобы закончить ремонт в ванной, какая уж там машина.

– Ну хоть какую-нибудь. Пусть она будет хоть каменного века – лишь бы ездила. Хотя бы пару месяцев чтобы проездила, – с нажимом произнесла гостья.

– Это… это действительно так важно?

– Действительно, Эва Злотовская, – «эта Михалак» положила ладони на плечи Эве и крепко обняла ее. – Машина будет нужна тебе не очень долго. Но очень скоро.

– Гольф.

– Не гольф. Машина!

– «Фольксваген гольф»! «Комби»! Я всегда мечтала о «гольфе-комби». Я куплю его! Точно куплю его себе! Домик мой вполне обойдется пока без красивого крыльца – а я вот жить не могу больше ни минуты без «фольксвагена-комби»!

– Отлично! Так держать! – женщина, которую Эва начинала воспринимать как свою фею-крестную, обняла ее еще раз, а потом, махнув подолом черной юбки, встала, поблагодарила за чай и пошла колдовать дальше куда-то в другое место.

А Эва, счастливая, упала в кресло.

Но тут же вскочила, открыла сайт-барахолку «Аллегро» и начала с увлечением проглядывать десятки объявлений о продаже в поисках вожделенной машины.

– Изка, ты только ничего не говори! Вот вообще – молчи! Не протестуй! Мы едем за Гучиком! – Эва категорично пресекла потенциальные возражения подруги, которой ничего не оставалось, кроме как упаковать в сумку бутерброды, термос с чаем и на следующее утро притащиться на автобусную станцию – оттуда начинался их поход за машиной.

– А ты не могла найти это чудо техники где-нибудь поближе к дому? Неужели в Варшаве нельзя купить никакую развалюху за три тысячи?

– Да были, были. Но это же какие-то «опели» и прочие «шкоды». А я, дорогая моя, буду ездить на «фольксвагене». «Комби»!

– А кстати… ты вообще умеешь водить-то? – вдруг забеспокоилась Иза, которой предстояло быть пассажиром.

– Но я же училась! – Эва даже глазами завращала от такого оскорбления. – У меня и документы соответствующие имеются!

– Насколько я помню, ты чуть не переехала своего экзаменатора на площадке…

– И вовсе не экзаменатора, склерозница, а только инструктора, и то когда экзаменатор не видел. И не «чуть не переехала», а «слегка задела». Разница большая!

– И ты не умеешь поворачивать!

– Слушай, не будь такой мелочной! Разумеется, я умею поворачивать! Вправо. Мне только руль удерживать иногда сложно…

– Так, я выхожу. – Иза схватила сумку и вскочила с намерением немедленно покинуть автобус. Пусть Эва сама едет навстречу собственной погибели, если ей так хочется!

– Да подожди! – Эва схватила подругу за рукав куртки. – Я не хотела тебе сразу этого говорить, но вообще-то за рулем будешь ты.

– Я?! Я?! Но… – Иза дар речи потеряла.

– Ну да, ты, – вздохнула Эва. – Ты же ведь получила права всего месяц назад – у тебя еще все в голове свежо…

Иза молчала довольно долго, потом наконец выдавила из себя:

– Скажи мне, сделай милость… назови хоть одну причину, по которой я все еще остаюсь твоей подругой.

– Ты заришься на мои миллионы. После того как я наконец издам бестселлер и стану неприлично богата, – тут же ответила Эва, и Иза не выдержала и расхохоталась.

– И почему он не едет?

Иза и Эва в очередной раз обошли вокруг Гучика – автомобиля марки «фольксваген гольф» гранатового цвета, который категорически отказывался двигаться дальше.

Надо сказать, до этого момента он вел себя вполне прилично и бодро бежал по дорогам Мазовии. Однако потом вдруг – они как раз въехали на горку – закашлялся, лампочки погасли – и он остановился как вкопанный.

– Пни его в колесо, – посоветовала Иза.

– Смотри, как бы я тебя не пнула! Моего Гучика нельзя пинать!

– Ну так сделай хоть что-нибудь! Потому что начинает капать дождик и вообще холодно становится.

Эва понятия не имела, что делать.

Они стояли буквально в чистом поле, вернее на вершине холма, вокруг не было ни следа цивилизации (Эва благоразумно выбрала боковую дорогу, чтобы сократить путь), и помощи ждать было решительно неоткуда.

– Может быть, он устал?

– Как, как автомобиль может устать?!

– Ну не знаю… вспотел и…

– Да точно – вспотел! Это ребенок может вспотеть, а машина не может! – Иза, совсем впадая в отчаяние, перешла на другую сторону и там, втайне от Эвы, все-таки пнула Гучика в колесо. А вдруг да поможет?

– Останавливается…

– Он не останавливается. Он стоит как мертвый!

– Эй, эй! Подождите-ка! Изка, там кто-то остановился!

Действительно, неподалеку фыркнул здоровенный джип. Из него вышел мужчина чуть старше тридцати лет, при виде которого у Изы, неисправимой кокетки, загорелись глаза.

– Что случилось, милые дамы? – спросил он приятным низким голосом. – Бензин кончился?

Иза и Эва переглянулись и… вспыхнули обе до корней волос: такая простая и прозаичная причина поломки им в голову не приходила.

– Мой, к сожалению, на солярке ездит, – их спаситель махнул рукой в сторону своего автомобиля.

– Ну, так, может, нам солярка сгодится, – ухватилась за его слова Эва.

– Ну нет, – покачал он головой, сдерживая смех. – Такого точно быть не может. Но зато у меня есть трос – я мог бы вас подбросить до бензоколонки. Она всего в паре километров отсюда.

И, не дожидаясь ответа, он направился к своему джипу.

– Слушай, а вдруг он хочет нас… ну знаешь… вдруг он маньяк? В лес завезет – и того-этого? – зашептала Эва.

– Какая же ты глупая! Ведь он даже не предложил подвезти нас на своей машине, а предложил на тросе подбросить! Даже если он свернет в лес, чтобы нас, как ты выразилась, «того-этого», – мы всегда успеем выскочить.

– И что, нас этот вездеход не догонит?

– Ему придется раздвоиться! Тихо, он идет…

Иза крутилась вокруг мужчины, наблюдая, как он возится с узлом, который должен будет выдержать тяжелый «комби». И их двоих еще.

– А как вас зовут? – спросила она наконец.

Он заметно смутился.

– О, простите, мне нужно было сначала представиться, а потом уже бросаться на вашу машину. Витольд Язельский.

– Изабелла Мачек, – Иза подала ему руку, и он галантно к ней приложился. – А это Эва-молчунья. Она как видит приличного мужчину, так теряет дар речи.

– Вот лучше бы и тебе его, твой дар речи, потерять! – прошипела Эва. «Убью тебя! Убью просто!» – без слов обещала она подруге.

– А вы, пан, местный? – продолжала с самым невинным видом расспросы Иза.

Мужчина покачал головой.

– Нет, я из Варшавы. А тут у меня архитектурное бюро.

– О, вы, наверно, проектируете Дворец культуры?!

Он засмеялся, и Эва вдруг подумала, что давно не видела более спокойного и безмятежного лица у мужчины.

– Нет, я проектирую сады. Я ландшафтный дизайнер.

– О, так это замечательно! – обрадовалась Иза. – Эве как раз нужен кто-то в этом роде. Она тут купила домик в Урли, и у нее теперь вместо двора просто развалины.

– Урли? – мужчина встал и посмотрел на Эву с симпатией. – Я там был пару раз. Красивое место. Очень красивое!

Эва вспыхнула так, будто это он ей отвесил громадный комплиментище. Но тут же осадила себя. Нет, нет, никаких комплиментов – только если для Урли-Сити.

– Ну что, поехали? – она сурово ткнула рукой в направлении троса и, не дожидаясь ответа, залезла в машину.

– Ты дикая просто! – пилила ее Иза. – Такой красивый мужик! Архитектор из Варшавы! И тут наша принцесса его опускает: «Поехали!» – она довольно мерзко скривилась, изображая выражение лица Эвы.

– У этого красивого мужика кольцо на пальце, если ты вдруг не заметила! – возразила Эва.

– Ну и что? Ты же свадьбу с ним играть не собираешься!

– Вот именно! – буркнула Эва и на всякий случай замолчала, чтобы не наговорить лишнего.

Молчала она и тогда, когда Витольд остановился на бензозаправке. Молчала, когда он помогал Изе заправлять Гучика. И когда он прощался, она лишь кивнула в ответ.

И тут он вдруг спросил:

– А вы где именно в Урли живете? У меня там подряд недалеко. Может, я как-нибудь заеду при случае?

Сначала Эва впала в панику и начала мысленно метаться – «говорить иль не говорить? Вот в чем вопрос…», но потом все же неохотно ответила:

– На Морской. Последний дом с правой стороны. Можете как-нибудь заехать на чашечку чая. С женой.

Он посерьезнел. Бросил взгляд на кольцо у себя на пальце, потом посмотрел на Эву и ответил таким же резким тоном, каким только что говорила она:

– Мой жена умерла шесть лет тому назад.

Если бы Эва не сидела за рулем автомобиля в эту секунду – она бы обязательно провалилась сквозь землю…

– Видишь, видишь, ты, дурочка?! – зашипела Иза, как только фары джипа скрылись из глаз в октябрьском сумраке. – Могла бы заполучить такого классного Витольда. Но нет, надо было обязательно цепануть его за живое, хоть он и спас нас в этой пустыне. «Приезжайте на чай с цианистым калием – с женой!»

– Откуда я могла знать?! – взорвалась Эва, в голосе ее звучали стыд и горечь. – У него же на лбу не написано: «Я вдовец!» И с чего бы это я «могла бы его, такого классного, заполучить»?!Хватит меня вообще сватать! Мне твое сватовство вечно боком выходит! Ты, может, не знаешь, что в последний раз вышло?!

Иза тут же забыла о своей злости и с любопытством закивала:

– А что? Что вышло-то? Ты же молчишь как рыба, ничего не рассказываешь!

– А то вышло, что я оказалась в постели! С совершенно чужим мужиком! С мужиком, лица которого даже не помню!

– Но ведь помнишь, наверно… ну, то-се?

– Да не помню! И это совсем не смешно! Знаешь, сколько мне нервов стоило ожидание анализа на ВИЧ?!

– Ну да… Такие случайные встречи в этом смысле, конечно, опасны… – Иза понимающе покивала, и Эва вдруг почувствовала, что и у нее злость прошла. Ее подруга жила совсем в другом мире. Для нее проблемой был именно этот потенциальный ВИЧ, а не сам факт того, что кто-то переспал с незнакомцем. Потому что таких вот случайных связей на одну ночь у Изабеллы Мачек было множество.

Нет, она не была женщиной легкого поведения – просто любила жизнь и любила получать от нее удовольствие без ограничений и вздорных условностей. Условностей и принципов, которые имели, вероятно, смысл для восемнадцатилетней девушки, верящей в принца на белом коне, но никак не для женщины после тридцати, которая знает, что принцы уже поголовно облысели, а кони сдохли.

– Но знаешь, этот Витольд… вот он, наверное, не был бы случайной связью. Он производит впечатление такого… как сказать… порядочного мужчины. Он даме обязательно в трудной ситуации поможет. И уж обязательно представится полным именем и фамилией, прежде чем затянуть женщину в постель.

– Это утешает. Правда – очень утешает и радует, – буркнула Эва, сильнее сжимая руль.

Иза даже представить себе не могла, как понравился Эве этот мужчина, который скрылся за поворотом так же неожиданно, как и появился.

И хорошо, что скрылся.

С некоторым сожалением, смешанным с облегчением, Эва перевернула эту короткую страничку своей жизни.

– Ну как вам? – с замиранием сердца спросила Эва Каролину и Анджея, склонившихся над экраном компьютера.

Вердикта она ждала с дрожью.

Конечно, эта обложка никак не могла повлиять на успех или провал книги. Она, откровенно говоря, вообще имела достаточно мало значения – вон книги известных и признанных писателей разлетаются как горячие пирожки независимо от обложек. Но в данном случае – когда речь шла о литературном дебюте – все-таки обложка тоже была очень важна. Эва была в этом уверена на все двести процентов, поэтому на обложку «Ягодки» она потратила добрых два дня работы.

И вот она отдавала свое детище на суд самого сурового судьи на свете – суд автора повести.

– Она… она необыкновенная… просто изумительная! – выдохнула Каролина из самой глубины души. Она не хотела даже самой себе признаваться, насколько, оказывается, для нее это было важно. – Она… прелестная. И волшебная… Спасибо, Эвушка.

Она поцеловала Эву в щеку и… убежала. Чтобы поплакать в укромном месте от облегчения и радости. Потому что Эва в течение последних двух недель приносила эскизы признанных графиков и художников – и все эти эскизы совершенно не совпадали с тем, что представляла себе Каролина. То какая-то абстракция в стиле Пикассо, то какие-то загробные привидения, серые и бронзовые, то минималистичный черно-белый, вполне уместный, возможно, на произведениях авангарда, но совсем не подходящий для книги о любви, солнце и радующейся жизни девушке – Габрысе-Ягодке.

Потом пару дней Эва пыталась соорудить что-нибудь из фотографий с той фотосессии в Буковом Дворике – из фото Каролины с Бинго, вместе и по отдельности, в парке, в лесу, у пруда. Но все это было как-то… не то. Не было в этом того волшебства, которое сейчас Каролина увидела на экране компьютера.

– Эвка, ты умница, – прошептала Каролина. – Ты сама в это не веришь – но ты огромная умница и молодец. И я уже не только для себя – я уже для тебя хочу, чтобы эта книга имела успех. Потому что это ты – ее мать. И отец. И тетка. И соседка…

– Нет, женщина, не возражай, – твердил Анджей, везя Эву в сторону Вышкова. – Ты бледная и анемичная. Ты с этим проектом себя в гроб загонишь. Знаю, знаю! – предупредил он ее возражения. – Успех требует усилий – но не чрезмерных же! Ты же едва на ногах держишься! И что ты так долго сегодня делала в туалете? Желудок барахлит?

– Именно, – буркнула Эва. Эта забота Анджея начинала ее порядком доставать.

– Ну так это, наверное, медвежья болезнь. Но до презентации еще остается время.

Он сам заметно нервничал. И за Эву, и за Каролину. Обе его женщины вот-вот должны были выйти на новую ступень – в их жизни должен был начаться новый, очень важный период, отличительной чертой которого должна была стать книга, возглавляющая список бестселлеров. Его когдатошняя шутка: «Издашь для меня хит – домик будет твой!» – обернулась для них всех настоящим вызовом судьбе. Для него, Анджея, и для двух его девушек.

Сегодня, когда Эва отправила материалы в типографию, он поймал ее прямо в коридоре офиса, посадил в свой «порш» и погнал машину в сторону Урли, чтобы она наконец при свете дня могла посмотреть на свой отремонтированный дом и провела спокойную ночь, заснув безмятежным сном без тяжелых кошмаров о терминах, отзывах, обложках, списках шлягеров, о нем, Анджее, остановившем свой выбор на Каролине. Эва все выходные должна была думать только о своем доме, о саде (которого еще не было), о Ливце, лесе и своей меховой банде. И заниматься только этим.

– Понимаешь? – грозно спросил он, пока она медлила с ответом.

– Понимаю, – ответила она наконец.

– Дай мне слово, что не будешь думать ни о чем, связанном с издательством. Хотя бы эти дни!

– Мне что, мозг себе ампутировать?! – разозлилась Эва.

– Не-е-е, – он как-то особенным образом протянул это последнее «е-е-е». – Смотри-ка, а у тебя гость.

Гость?!

Эва аж подскочила на сиденье при виде знакомого, очень знакомого… джипа.

– Ох, проклятье… – шепнула она, в панике озираясь по сторонам. – Витольд…

– Мне стоит с ним познакомиться? – спокойно спросил Анджей, искоса поглядывая на взволнованную подругу.

– Он наш спаситель. Архитектор. Из Варшавы, – выдавила она с трудом и умоляюще взглянула на Анджея: – Ты ведь останешься на чай, да?

– Посмотрим, – ответил он коротко.

– Что ж, я оставляю Эвусю в добрых руках, – говорил он через минуту, не обращая внимания на отчаянную пантомиму упомянутой Эвы. – Вот так поневоле начнешь верить в судьбу, – улыбнулся он, с удовольствием пожимая протянутую руку Витольда, который оказался его давним, еще школьным, приятелем. – Сколько же лет мы не виделись? Двадцать? Ты когда сменил школу?

– В седьмом классе. Но тебя, зубрила, помню прекрасно! – Витольд, который внезапно превратился в хорошего старого знакомого и перестал быть подозрительным типом с большой дороги, от души похлопал бывшего одноклассника по плечу. – Это благодаря тебе я смог сдать математику с первого раза!

– Да-да, за тобой до сих пор должок, – хитро прищурился Анджей. – Как-нибудь я тебе его припомню.

– Очень надеюсь, что это не будет касаться Эвы? – Витольд опустил глаза.

– Нет, Эва у нас на выданье.

– Я тебе дам «на выданье!» – вмешалась возмущенная Эва. – Я уже как-то раз слышала такие слова. Ты меня уже как-то раз отдал в добрые руки! Может, хватит уже, а?!

Анджей внезапно посерьезнел.

– Насчет этих рук ты можешь не волноваться. Витек, возможно, был не очень силен в математике, но он как никто заботился о своей матери и сестрах, когда от них ушел отец. Сколько лет тебе было, братишка, когда ты стал главой семьи?

– Да ладно, – Витольд, смущенный, покачал головой. – Дела давно минувших дней… Девчонки давно выросли, они теперь счастливые жены и матери…

– А ты?.. – начал было Анджей и замолчал, потому что его дернули за рукав. – Ну хорошо, ребята, вы тут забавляйтесь копанием ямок, а мне надо возвращаться в Варшаву. Кому-то ведь надо работать, чтобы другие могли развлекаться. Как-нибудь встретимся, попьем пива?

– Не знаю насчет пива, но обязательно встретимся, – ответил Витольд с улыбкой и проводил растроганным взглядом отъезжающий автомобиль. – Совсем не изменился, – произнес он то ли Эве, то ли себе и повернулся к ней: – Покажешь мне свой дом?

Ноябрь

Это Витольд придумал название.

– Земляничный домик, – так он сказал, стоя на поляне, утыканной маленькими зелеными кустиками, которые весной сплошь усыпаны белыми цветочками с золотым солнышком внутри. – Ты счастливица – это действительно прекрасное, удивительно место, – добавил он, и я растаяла, как ванильное мороженое, потому что ничто меня так не радует, как комплимент в адрес моего обожаемого домика. – Вот тут отличное место для пруда, – продолжал он, глядя вокруг цепким взглядом профессионального художника, который видит все вокруг таким, каким оно должно быть и будет, а не таким, какое оно сейчас. Потому что сейчас все вокруг представляло собой довольно жалкое зрелище, тем более в этот промозглый, серый ноябрьский день.

С тех пор Витольд бывает у нас часто.

У нас – это у меня и моей мохнатой банды, которая полюбила его чуть ли не больше собственной хозяйки (но все-таки не больше!). Они всегда встречают его с радостью – особенно щенки. Хотя Тося тоже к нему благоволит.

Сегодня он возвращался из Вышкова, где делал проект для нового ресторана, и решил заехать ко мне, потому что от Вышкова до Урли рукой подать. Так он говорит.

Как по мне, так пятнадцать километров – это совсем не рукой подать.

Но что толку спорить с человеком, который за рулем.

Я вообще-то тоже за рулем… местами. Время от времени выезжаю на трассу по одному маршруту: дом – магазин и обратно. А в последнее время собираюсь с духом, чтобы поехать на ближайшую бензоколонку. А то Гучик опять встанет где-нибудь посреди поля, и тогда потребуется помощь еще одного Витольда, а мне одного хватит.

Он мне нравится.

Я имею в виду Витольда (не Гучика). Он такой… прямо воплощение спокойствия. Я думаю, если бы враг стоял у ворот, он бы предложил своим славным, очень мужским голосом: «Собирай орешки про запас. И начинай копать землянку».

Потом вручил бы мне лопату, а сам пошел бы сражаться за родину.

Вот не знаю, что бы он сделал в случае конца света, но знаю точно – это было бы так же логично и продуманно, как орехи и землянка.

Сегодня утром он мне был послан, наверное, небесами, потому что желудок мой совсем прохудился. Я еле на ногах стою из-за сегодняшних приступов рвоты. Меня эта книга в гроб вгонит…

Но книга была ни при чем.

По крайней мере, Анджей искренне надеялся на это, когда ехал вслед за каретой «скорой помощи», которая забрала Эву прямо из офиса.

Она уже с самого утра выглядела неважно: неестественно бледная, глаза покраснели, пошатывалась – он встретил ее у автомата с кофе. Через час она появилась в дверях его кабинета, попыталась что-то сказать – а в следующую секунду он уже ловил потерявшую сознание девушку и бережно укладывал ее на полу, попутно вызывая «скорую помощь».

В себя она начала приходить, когда у дома раздалось завывание сирены.

Врачи измерили Эве пульс, быстренько взяли кровь на экспресс-анализ и без дальнейших раздумий повезли ее в дежурную больницу.

Анджей сидел теперь у постели дремлющей под капельницей Эвы, прижимая у губам ее безжизненную, почти прозрачную ладонь.

«Что ты наделал, кретин! Что ты с ней сделал! – ругал он себя на чем свет стоит. – Уже давно надо было понять, проклятый эгоцентрик, что она себя работой уморит. Она уже несколько недель еле на ногах стоит, худая и без конца бегает к унитазу тошнить, хоть и уверяет всех, что все в порядке, что это просто стресс… А ты, конченый ты идиотина, вместо того чтобы…»

– Поздравляю! – вдруг нарушил ход его мыслей голос врача, который как раз вошел в комнату.

Анджей поднял голову, веки Эвы затрепетали.

– Поздравляю вас! Вы скоро станете отцом!

Обратно Анджей ехал на своем золотом «порше» на автомате. Где надо – тормозил, где надо – поворачивал, переключал скорости, пропускал фуры. Но все его внимание было приковано к съежившейся на пассажирском сиденье Эве.

Когда врач, принявший его за любящего мужа, объявил им эту новость радостным голосом, Анджей сначала остолбенел, а потом расхохотался. Но смех тут же замер у него на губах, потому что шепот Эвы:

– Нет, нет, этого не может быть, нет, нет… – превратился в отчаянный вопль.

Доктор выскочил из палаты как ошпаренный, а Анджей остался один на один с шокированной и впавшей в отчаяние девушкой. Совершенно растерявшись, он мог только молча обнимать ее. Пока она его не оттолкнула.

И вот она сидела в машине рядом с ним, на первый взгляд – совершенно спокойная. Только по щекам, не останавливаясь, текли слезы. И она даже не пыталась их вытирать.

– Эва… – начал Анджей и откашлялся, потому что голос отказывался повиноваться ему. – Это… – Он хотел спросить, не Витольд ли отец ребенка, но потом вспомнил, что Эва познакомилась с Витольдом каких-нибудь пару недель назад и, зная принципы, которых она придерживалась… хотя, видимо, не так давно она от этих своих принципов отступила.

– Эвусь… – снова попробовал он: он должен был задать этот вопрос. – Ты… тебя… обидели?

Она бросила на него короткий взгляд и покачала головой.

Анджей вздохнул с облегчением: он нашел и убил бы гада, который посмел дотронуться до его сестренки без ее согласия и обидеть ее.

– Это кто-то, кого я знаю? – продолжал он спрашивать, пытаясь вытащить ее из того состояния апатии, в котором она пребывала.

Но она только еще крепче обхватила себя за плечи и отвернулась к окну.

– Эвушка, – мягко напомнил он, – ты ведь мечтала о ребенке.

При этих его словах она буквально застонала – словно от физической боли.

Да! Мечтала! С детства, всю жизнь она мечтала стать мамой. Счастливой матерью – и счастливой женой. Она мечтала об этом! О теплом, уютном доме, о любящей семье, о муже, детях, собаке и коте. Мечтала, да! Пан К. ребенка не хотел – все говорил, что «еще рано». Ну да – для нее, Эвы, рано. А вот для молоденькой соседки – прямо в аккурат. А потом это «еще рано» превратилось в «уже поздно». И Эва осталась одна – без семьи, без дома и без желанного малыша.

Неужели ей грозит судьба ее матери?!

Одинокая женщина с дочерью на руках, которую «пригрел» вдовец с тремя детьми: кухарка, уборщица, иногда – любовница и всегда – прислуга за все…

И неужели тому комочку, маленькому, который сейчас зрел в ней, в ее утробе, предстояло так настрадаться в жизни, как ей самой?

Ну нет. Ну нет. Она не позволит этому случиться… она не сделает этого ни с собой, ни с ним…

– Слушай… – Это снова был Анджей. Да что ему надо? Почему он не может просто оставить ее в покое?! Проклятый, вонючий, эгоистичный самец – такой же, как все остальные! А он продолжал: – Мы что-нибудь придумаем. Ты только… пожалуйста… не делай ничего плохого… ничего, что нельзя было бы исправить… без моего ведома, ладно? Эва?

Без твоего ведома?!

Да кто ты такой есть, вообще-то говоря, чтобы я тебя слушалась и ставила в известность?! И где ты был, когда я водкой глушила боль и любовь к тебе, а?! Возвращайся к своей Каролине, а меня оставь в покое!

На самом деле она не сказала ни слова.

Они проехали поворот на Жадов, потом свернули к Урли.

Еще совсем чуть-чуть, пару минут – и она будет у себя, в своем милом домике, и там…

А дальше она не знала, что будет делать.

– Эва… если будет нужно… ты, пожалуйста, имей в виду… я готов дать этому ребенку свою фамилию. Я его признаю своим.

Она впервые за все это время прямо взглянула на него.

Он смотрел на дорогу, а на лице у него была написана такая решимость, которая очень не помешала бы сейчас ей самой.

– Только не делай ему… не делай ничего с собой. Ладно, Эвусь?

Эва вытерла глаза дрожащей ладонью.

– Ты что же, готов рискнуть любовью Каролины, беря на себя ответственность за мой грех?!

В ее голосе звучала горькая ирония, но и это было лучше, чем недавнее немое отчаяние.

– Ну какой такой грех-то, слушай! – нервно ответил он. – Мы же не в Средневековье все-таки живем, а в двадцать первом веке. Так ты этого боишься? Осуждения?

Эва снова уставилась в окно.

Про осуждение она пока не думала. Она вообще с того самого момента, как услышала радостный голос врача, могла думать только об одном: что скажет мама?! Как она перенесет это падение дочери? Как перенесет то, что дочь повторяет ее судьбу? Нет, не будет ни криков, ни долгих раздумий – мама скорей всего просто умрет от отчаяния, потому что именно этого она больше всего и боялась с момента рождения Эвы: что ее дочка проживет свою жизнь так, как она сама. Как подстилка у ног нелюбимого и нелюбящего мужчины.

Но…

Как Анджей заметил, сейчас все-таки двадцать первый век. Матери-одиночки существуют сегодня в обществе на тех же правах, как и счастливые замужние дамы. И несчастливые тоже. Справляются. Наверное…

– Ты же не одна, – Анджей схватил ее за плечо и силой повернул лицом к себе. Они стояли у дома. – Ты не утонешь. Не пойдешь на дно. Я не допущу этого. Я тебя люблю как родную сестру и буду заботиться о тебе как о сестре.

Она прикоснулась к его руке и пожала в знак молчаливой благодарности.

– Я справлюсь, – сказала она довольно уверенным голосом.

– Я знаю, Эва, – он улыбнулся с облегчением. – Ты со всем справляешься сама уже много лет. Иногда надо позволить другим позаботиться о тебе. Я, Каролина, твоя мама… Ты не одна – ты помнишь об этом? Тебе не придется в одиночку сражаться с целым миром. Просто скажи.

– Я не знаю, кто это был, – выдавила она из себя страшное признание. – Я пошла на вечеринку, напилась и очнулась в гостиничном номере уже… после. Я даже лица его не помню!

– Значит, все-таки это было насилие! – пробормотал Анджей, сжимая в бессильной ярости кулаки. Так использовать женщину, когда она находится в бессознательном, по сути, состоянии, – это не укладывалось у Анджея в голове! – Когда это было? – В голосе его теперь звучали бешенство и презрение, но, к чести его нужно заметить, презрение не к Эве, а к тому мерзавцу, который это сотворил.

– Неважно, – уклонилась она от ответа. – Важно, что…

– Но он же мог тебя чем-нибудь заразить! – он снова с трудом удержался от крика.

– Нет. Я про-проверилась, – прорыдала она. – Я знаю, знаю, я идиотка, безответственная идиотка, но… я действительно ничего не помню! – и она снова начала тихонько плакать.

– Ладно, оставим это, – Анджей уже говорил спокойно. – Теперь тебе нужно заботиться о себе. У тебя низкий уровень сахара в крови, а это может быть опасно и для тебя, и для ребенка. Нужны лекарства, хорошее питание, полноценный отдых, – он перечислял все это с той же интонацией, что и врач два часа назад. – Эвка, да ты меня слушаешь? – резко оборвал он сам себя, потому что она опять куда-то уплыла. – Ты можешь впасть в диабетическую кому, если не будешь выполнять все рекомендации! Я бы хотел, чтобы с тобой кто-нибудь жил здесь. Может быть…

– Я буду о себе заботиться, – теперь в ее голосе он услышал холод. – И ты не имеешь права никому об этом рассказывать. Никому! А особенно – своей сладкой Каролине, понял? Ты узнал об этом случайно («и слава богу, что узнал!» – подумал про себя Анджей), но не ты сообщишь эту чудную новость миру.

Ну вот – наконец она была самой собой!

– Я сама сделаю это, когда буду готова. А сейчас я куплю себе лекарства, сварю себе бульончик и буду холить и лелеять себя так, как ни одна самая заботливая нянька в мире не справилась бы. А подумаю обо всем этом потом…

– Ты можешь мне обещать?..

– Не буду я тебе ничего обещать! – упрямо ответила она.

Уже входя в калитку, она снова обернулась к нему.

– Спасибо, Анджей, – в ее голосе, однако, не было даже отзвука благодарности. – За твое предложение признать ребенка своим. Это было очень великодушно с твоей стороны.

Почему-то это прозвучало как пощечина.

Эва осталась одна. Наедине с невеселыми мыслями…

Итак, она беременна.

Да нет, не может этого быть! Как она могла?..

Неожиданно до нее дошли слова Анджея: «Ведь ты мечтала о ребенке. Ты справишься. Ты не одна!»

И она улыбнулась.

А еще это его дурацкое предложение.

Да какой нормальный мужчина хотел бы стать отцом чужого ребенка?! При этом, разумеется, не любя его мать?

Эва покачала головой.

Снова слабая, несмелая улыбка тронула ее губы.

А ведь это правда: она хотела малыша больше всего на свете, даже, наверное, больше, чем собственный дом. И теперь у нее и домик есть… и – под сердцем она носит ребенка…

Она прошла в свою комнату, где у окна стоял компьютер, залезла в интернет, нашла в поисковике страничку для беременных – и аж задохнулась от восторга.

Если верить информации, собранной на форуме, ее бусинка была сейчас уже ростом целых два миллиметра! Еще пару недель – и станет видно, как бьется крохотное сердечко!

– Маленький мой… – прошептала Эва, кладя руку туда, где, по ее представлениям, этот «маленький» находился. – Я тебя буду очень любить, обещаю. Мне только нужно немножко привыкнуть. И у тебя будет все, чего у меня не было. Нам нужно найти тебе папу. И как можно скорее!

Словно по заказу зазвонил мобильник. Эва потянулась за трубкой, взглянула на экран – и нахмурилась, видя, чье имя там высветилось.

Витольд.

Вот уж кого ей совсем не хотелось бы в это впутывать.

Он был слишком хорошим человеком, чтобы так его обманывать. Лучше пока просто прятаться от него, а потом… потом Эва представит ему своего жениха – отца ребенка.

И вот теперь ей нужна была Изка. Ее идеи и ее решительность в деле сватания подруги.

Первый раз в жизни Эва не будет сопротивляться этому сватовству.

В понедельник Эва пришла на работу как ни в чем не бывало. Может быть, только чуть более отдохнувшая, чем обычно (хотя утром она немало времени провела в обнимку с унитазом) и чуть более веселая.

На полный тревоги вопрос Анджея: «Как ты себя чувствуешь?!» – ответила, что замечательно, – и это была правда. Ну, не совсем правда – кое-чего до «замечательно» ей все-таки не хватало. Но от отчаяния не осталось и следа, что вызвало у ее шефа и друга в одном лице вздох глубочайшего облегчения.

Он звонил ей чуть не каждые два часа вчера и уже пару раз сегодня утром, но одно дело слышать уверения в том, что все хорошо, и совсем другое – увидеть это собственными глазами.

– Лекарства принимаешь?

– Принимаю, – ответила она.

– Уровень сахара контролируешь?

В ответ она показала ему исколотый палец.

– Между прочим, это больно!

– Ничего. Зато не впадешь в кому.

– А может, и зря. Может, я бы тогда проспала эту проклятую премьеру, из-за которой вообще спать перестала, – вздохнула Эва.

– А ты переставай не спать. «Ягодка» сегодня вышла в хиты продаж «Эмпика». За две недели до премьеры! – произнес Анджей, глядя в расширившиеся от удивления глаза подруги, глаза, которые сначала были полны недоверия, сомнения, а потом наполнились сумасшедшей радостью. Она бросилась ему на шею, и он ее крепко обнял. – Ты добилась, Эвка! Ты просто чудо, девочка моя…

– Не помешаю? – раздалось от двери.

Каролина стояла на пороге, не зная, что ей делать: войти или, может, захлопнуть за собой дверь и убежать в туалет, чтобы прямо тут, при всех, не расплакаться невзначай. Дружба дружбой, но все-таки Эва в объятиях Анджея – это было для нее как-то слишком.

Он, однако, спокойно подошел к Каролине и показал ей листок бумаги с результатами продаж «Эмпика». А вручив ей этот листок, стал с интересом наблюдать уже за выражением лица автора «Ягодки».

– Получилось?! – прошептала Каролина, не веря своим глазам.

Он кивнул и через мгновение крепко обнимал еще одну счастливицу, чья мечта воплотилась в жизнь.

– Пока еще ничего не известно, – поспешно предостерег он восторженных девушек. – Все еще может измениться. Но мои приятели в издательских кругах с самого утра звонят мне с более или менее завуалированными поздравлениями. Бестселлер «Эмпика» за две недели до премьеры – это просто небывалый успех. Ты станешь настоящей звездой! – Он засмеялся, приподнял Каролину и закружил в воздухе.

Она запищала, словно маленькая девочка, и высвободилась.

– Эва…

Но Эвы в помещении уже не было.

Она выскочила за дверь, когда Анджей обнял Каролину. А теперь злилась на себя и вытирала мокрые глаза.

– Какая же ты дура! У него есть Каролина, а у тебя есть Кроха. И это вполне справедливо. Ведь тебе надо привыкнуть и спокойно смотреть на то, как они обнимаются, милуются и целуются! Но… может быть, завтра. Да. А сегодня – сегодня нужно пойти к Анке из бухгалтерии и спросить, что можно сделать с твоими волосами, чтобы они все-таки стали похожи на прическу современной нормальной женщины, а не на нечесаные патлы Золушки перед превращением в тыкву.

Глядя на экран зазвонившего мобильника, она застонала:

– О нет! Витольд…

Он снова звонил. А она снова не брала трубку.

Просто она пока не знала, не представляла, как прекратить это знакомство. Какой найти повод, причем значимый и приличный повод, чтобы он исчез из ее жизни раз и навсегда. В простое: «Ты меня раздражаешь, мне с тобой скучно, отстань, не хочу тебя видеть!» – он не поверит. Да и правильно сделает.

Потому что на самом деле Эва очень хотела его видеть. Часто. Как можно чаще. Но…

Но и ничего.

– Не падай духом, – бормотала она самой себе, бредя по коридору. – Тебе нужно думать о ребенке. А сантименты все закончились…

– Эвка! А ну-ка стой! – услышала она вдруг голос Каролины.

И через секунду Каролина догнала ее.

– Господи, не делай так больше никогда! Зачем ты исчезаешь, когда я хочу тебя обнять, поцеловать и поблагодарить? Только потому, что меня обнимал и целовал Анджей, да? Тот самый Анджей, который буквально за секунду до этого точно так же целовал и обнимал тебя?! Или была другая причина? – Каролина стояла, тяжело дыша, опираясь на стену.

– Была. Хоть верь, хоть не верь, – ответила Эва мягко. – Я исчезла, потому что… потому что у меня сегодня свидание. И я должна сделать что-то с собой… конечно, до божества мне далеко, но мне нужно добиться хотя бы уровня одной из сестер Золушки.

Каролина посмотрела ей прямо в лицо, внимательно и слегка прищурившись, потом отвела упавшую прядь волос с ее лица и заложила за ухо, провела кончиком пальца по брови девушки и задумалась, все так же, не отрываясь, глядя на подругу, как слегка чокнутый ученый смотрит на объект своих экспериментов.

– А можно я? – спросила она наконец.

– Что ты? – испугалась Эва.

– У нас были курсы визажистов. Ну, знаешь, визаж, макияж, все такое. Если ты мне разрешишь, я бы над тобой поработала. Не на один раз, не на одно свидание – я бы вообще твой образ изменила по жизни. Мне еще раньше хотелось тебе это предложить, но я боялась, что ты обидишься… – Улыбкой Каролина пыталась смягчить щекотливость ситуации.

«Ну да, а сейчас я прямо радуюсь-радуюсь, – мрачно подумала Эва. – Одно дело – просто попросить подругу помочь, а совсем другое – когда тебе вслух и в глаза говорят, что ты никакая. Как-то все это подозрительно выглядит… Впрочем, глупости. Каролина предлагает это мне из жалости – уж кому-кому, а ей конкуренции с моей стороны ждать смешно. Ей-то зеркало не должно по утрам врать, чтобы убедить, что она «сегодня вполне себе ничего» – она и после бессонной ночи вполне может участвовать в конкурсе «Мисс Польша». Ну то есть могла бы, будь у нее свои волосы… Какая же ты подлая, Эва Злотовская! Стыдно! Так что давай-ка, попроси у нее мысленно прощения, потому что, слава богу, вслух ты, конечно, таких мерзких слов никогда не скажешь, и прими протянутую руку помощи!»

– А это не будет больно? – спросила Эва совершенно неожиданно.

– Что? – удивилась Каролина.

– Брови выщипывать – не больно?

Это было больно.

Поговорка «хочешь быть красивой – терпи!» приобрела теперь для Эвы новый смысл, потому что до этого момента никаких мазохистских наклонностей она в себе не чувствовала. А ведь выщипывание, то есть, пардон, «коррекция» бровей ни в какое сравнение не шла с восковой эпиляцией ног…

– Не-е-ет! – кричала Эва в полный голос. – О господи, больно-то как! Не дамся! Вторую не дам! Буду так и ходить – с одной волосатой ногой! – Она попробовала оттолкнуть Каролину, но та была непреклонна.

– Ты должна ощутить эту боль, чтобы потом насладиться результатом в полной мере! – уговаривала Каролина, накладывая горячий воск на другую ногу Эвы.

– Прекрати! Я не разрешаю! Все, что угодно – только не надо снимать кожу мне с ног! Я буду бриться станком! Или электробритвой! Каждое утро! Только – неееееет! Ох, черт его дери, да что ж так больно-то?! – причитала Эва, вытирая глаза.

– Не верю в твои обещания, – с улыбкой садиста ответила Каролина. – Бриться ты будешь раз в два-три дня максимум, а потом вообще бросишь и снова зарастешь, а я хочу тебя всегда видеть красивой. А если сейчас потерпишь – потом привыкнешь, и тебе понравится. А теперь – бикини… – внезапно сменила она тему.

– Что-о-о? – выпучила глаза Эва. – Ты же ведь не имеешь в виду…

– Ага, именно это я и имею в виду! Снимай трусы!

– Никогда! – взревела Эва не своим голосом и выскочила из туалета в чем была – неглиже. Каролина догнала ее уже в коридоре и силой утащила обратно.

– Я пошутила! Пошутила насчет бикини! Теперь давай займемся твоей кожей…

Через пару минут Эва блаженствовала.

Шоколадная масочка… тихая музыка… приглушенный свет… запах карамели… Никто никогда не окружал ее такой заботой и роскошью, как сейчас Каролина.

– Ты не будешь против, если мы изменим твой цвет волос? «Дикая слива» – слишком агрессивный цвет для твоего типа.

Это был следующий пункт программы.

– Да-а, она довольно агрессивно лезет мне на лицо.

Эва никак не могла до конца разобраться в том, какие эмоции вызывает у нее эта искренняя заинтересованность Каролины: благодарность или… чувство унижения?

– Я тебе немножко волосы подровняю как раз… – не дожидаясь ответа, Каролина потянулась за ножницами. Она трудилась довольно долго, в полном молчании, прикусив губу, потом наконец отложила инструмент в сторону, повернула Эву лицом к себе и пару секунд внимательно вглядывалась в ее лицо.

– Ну, – вздохнула она с облегчением. – Теперь ты выглядишь как человек! А теперь – красим, – скомандовала она и взяла в руки пузырек с краской и кусочки фольги. – Сделаем тебе осеннюю головку.

«Осеннюю головку? – сонно думала Эва, не сопротивляясь действиям Каролины. – А зачем мне эта «осенняя головка»? Для кого я вообще делаю этот новый «лук»? Ведь он все равно… Ох, да забудь ты о нем вообще! Тебе нужно найти отца для Малыша! Хоть бы и обманом и силой! О, снова кто-то звонит… Витольд…»

Эва помрачнела.

Ей так хотелось встретиться с этим милым ее сердцу мужчиной, но…

Нельзя обманывать такого хорошего человека, каким был Витольд. А ей пришлось бы это сделать, если бы она продолжала встречаться с ним и одновременно искала отца для своего ребенка.

– Просыпайся, принцесса, – услышала она шепот Каролины.

Видимо, она и впрямь задремала, убаюканная сладкими звуками музыки и такими же сладкими ароматами.

А ее новый образ был готов. Оставалось только рукам Каролины наложить свежий макияж – из тех, что есть, но их как бы нет. И вуаля!

– Тадам!

Каролина жестом фокусника сдернула с зеркала повешенное ею самой полотенце и взглянула на Эву.

– Тебе не нравится? – спросила она через минуту упавшим голосом, потому что Эва смотрела на свое отражение абсолютно молча.

А Эва просто дар речи потеряла от восхищения.

Там, в зеркале, была совсем другая Эва – новая, красивая! Волосы мягко обрамляли приятное лицо с чуть заостренными скулами, подчеркнутыми румянами. «Дикая слива», которая придавала Эве слегка хищный, если не сказать дикий вид, уступила место сочному «каштану», в котором поблескивали золотые прядки. Глаза…

«Проклятье, у меня есть глаза!» – Эва с недоверием всматривалась в свое отражение. Может быть, это не были глаза эльфийской принцессы, как у Каролины, но они были красивые, чуть круглые, с выражением слегка тревожным и наивным, – глаза молодой, привлекательной, очаровательной женщины. Да, именно: очаровательной!

Так Эва думала о себе первый раз в жизни. Пусть не совсем красавица – все-таки даже волшебнице Каролине не под силу превратить тыкву в принцессу! – но именно очаровательная.

Она несмело улыбнулась своему отражению – тоже первый раз в жизни, потому что до этого момента зеркало служило ей только для одного: мельком взглянуть на себя перед выходом из дома – и тут же с отвращением отвернуться, чтобы саму себя не видеть. Эва не любила зеркала. Всегда.

До этой минуты.

А сейчас она смотрела на ту, зазеркальную Эву с какой-то даже материнской гордостью – как будто та была делом ее рук, ее творением.

А вот Каролина… Каролина изо всех сил пыталась скрыть разочарование. Она действительно очень старалась – старалась превратить гадкого утенка в прекрасного лебедя. И ей это удалось! Эва выглядела великолепно! Но почему-то вела себя так, будто не видела этого. Смотрела на свое отражение в зеркале, как на что-то чужое, хоть и симпатичное. А может, она просто не верила своим глазам?

– Ты выглядишь замечательно, – попробовала Каролина еще раз.

– Ну да, спасибо, – с усилием ответила Эва. – Могу я уже умыться? – показала она на макияж.

– Но… ты не хочешь… выйти в таком виде куда-нибудь? Пойти в ресторан или хотя бы мороженого поесть? Может, вечером после работы сходим вместе в какой-нибудь симпатичный клуб?

– Нет, нет! – запротестовала Эва почти раздраженно. Потом она взглянула на Каролину и увидела огромную печаль в ее глазах. – Ох, прости, дорогая! – Она бросилась обнимать подругу, стыдясь собственной неблагодарности. – Понимаешь… просто… все твои усилия и твой талант – они пропадут зря, потому что сейчас я смою макияж, вечером помою голову – и все! Принцесса снова станет дыней. Я же не смогу повторить этих твоих штучек.

– Я могла бы тебя научить. Если ты захочешь…

Но Эва не хотела.

Потому что – зачем?

Анджей… он остался в прошлом. А сегодняшний, тот, который был ей небезразличен, Витольд… когда-нибудь он устанет от своих неотвеченных звонков, и они больше никогда не встретятся. А для «донора генов» ей не надо выглядеть улучшенной версией самой себя. Чтобы не обманывать его – а то будет думать, что поймал на удочку золотую рыбку в макияже и с солнечной осенью на голове.

Погодите-ка, погодите-ка… а хочет ли она вообще какого-нибудь «донора генов»? Ха, вот тут больно, Эва Злотовская. Если бы ты начала за собой ухаживать и выглядеть так, как может научить тебя Каролина… что ж, ты могла бы подцепить какого-нибудь приличного мужчину и… и что тогда? Ну, у тебя был бы партнер. Как для игры в покер – в одиночку же не поиграешь.

Да ты панически боишься мужчин, Эва! Убегаешь, как только кто-то из них оказывается слишком близко к тебе, – и Анджей, и Витольд лишнее тому подтверждение! – как только мужчина становится тебе небезразличен и интересен и тебя начинает к нему тянуть…

Так было до сих пор. А теперь надо выйти из убежища. Хватит копать окопы и возводить крепостные стены.

Какая же ты глупая, дорогая моя…

Эва глубоко вздохнула, тряхнула головой и громко сказала:

– Я хочу, Каролинка. Я обязательно пойду в ресторан. И в парк – мороженое есть. А вечером отправлюсь на какой-нибудь балет. Потому что я великолепно выгляжу и хочу этим воспользоваться.

Каролина молча заключила ее в объятия.

Эва шла по улицам Варшавы, без конца всматриваясь в свое отражение в витринах магазинов. И все больше нравилась себе. И она все более искренне улыбалась самой себе, прохожим, городу – и вообще жизни.

С растущей гордостью она отмечала, как оглядываются ей вслед мужчины. Это казалось невозможным – но так было! Она послала кокетливый, может быть даже зазывный, взгляд и улыбку идущему мимо симпатичному молодому человеку – и он вдруг развернулся и догнал ее.

– Эй! У тебя сегодня день рождения? – догадался он.

Она вспыхнула до корней волос, непривычная к мужскому вниманию, а тем более к попыткам знакомиться на улице: раньше с ней такого не случалось, ведь тут интеллектом она взять не могла, а значит – этого молодого человека совершенно точно привлекла именно ее внешность!

– Был недавно. Мне тридцать два…

– А-а-а… – у парня вытянулось лицо, а Эва чуть не треснула себя по губам: он выглядел максимум на двадцать два года, и Эвины «тридцать два», конечно, остудили его запал. – А выглядишь гораздо моложе. То есть вы выглядите гораздо моложе, – сконфуженно поправился он. – Хорошего дня! – добавил он и пошел своей дорогой.

– Спасибо! – крикнула она ему вслед и шепнула сама себе: – Ты жалкая…

Улыбка ее погасла.

Когда часом позже она вышла на станции Урли-Сити, от сияющей, великолепной Эвы Злотовской не осталось и следа. Но лес, через который вела дорога к ее дому, шумел так же, как всегда. И сосны пахли так же, а фонарь над крыльцом так же, как и каждый день, звал к себе хозяйку…

Эва глубоко вздохнула, всей грудью втягивая кристальную свежесть воздуха, пахнущего смолой.

– Ты никогда не будешь эльфийской принцессой, – сказала она себе, но уже без оттенка грусти или жалости. – Ты всегда будешь такой, какая ты есть. И ты полюбишь себя такую, какая ты есть, а иначе – клянусь, Эва Злотовская! – я от тебя отрекусь!

Воинственно вздернула подбородок, смахнула с глаз волосы, так старательно уложенные Каролиной, и зашагала по дороге, ведущей прямо к дому. И вдруг остановилась как вкопанная, готовая развернуться и бежать.

– Ох, мамочки… ох, мамочки… – прошептала она, лихорадочно пытаясь сообразить, что же делать.

В конце тропинки, перед «маленьким беленьким» стоял джип Витольда.

Эва присела, делая вид, что завязывает шнурки. Ничего, что на ногах у нее вообще-то были кроссовки с липучками. Еще никогда они не были застегнуты так тщательно, как сейчас, когда Эва незаметно пыталась через плечо разглядеть владельца джипа. И разглядела, а как же! Он как раз выходил из машины.

Закрыл дверь, оперся локтем на капот и стал ждать, пока Эва закончит уже завязывать не существующие в природе шнурки.

Тогда Эва, глубоко вдохнув для решимости, направилась к нему.

«Я не должна с тобой вообще встречаться, – бормотала она себе под нос, готовясь к решительному объяснению. – Я не обязана. Это не мой гражданский долг. Я тебя не знаю толком, ты мне не друг, не любовник, не школьный приятель, даже не воспитатель моих собак, не садовник, не повар…»

– Привет, Витольд, – неуверенно улыбнулась она, останавливаясь перед гостем. – Что ты тут делаешь?

– Грибы собираю! – ответил он довольно резко и без экивоков. – Ты почему не отвечаешь? Почему трубку не берешь?! Почему, если мое общество тебе наскучило и я тебе надоел, ты не скажешь мне это прямо в лицо? Поче…

– Я не могла! – Эва прервала его, сама смутившись от злости, которая прозвучала в ее голосе. – Я не была готова к…

А к чему, собственно, ты не была готова, дорогая? К обычному знакомству?! Ведь этот человек ничего другого пока тебе не предлагал!

Она стояла перед ним, молчащим и грозным, опустив голову и плечи, носком кроссовки ковыряя дорожную пыль. И вдруг почувствовала, что сейчас… через секунду… ее вырвет – либо на его ботинки, либо на свои.

– О не-ет… – ойкнула она и отскочила к кустам. – Иди уже! – крикнула ему, вытирая слезы, когда ее все-таки вырвало – на собственные кроссовки. – Я буду, буду брать твой дурацкий телефон, только уходи!

Ответом ей была тишина.

Она высунула голову из кустов и…

– Выходи. Давай поговорим спокойно, – Витольд запахнул куртку, машина пискнула сигнализацией. Он стоял у калитки и ждал Эву. – Я не уйду никуда, не сделаю и шага отсюда, пока ты не пригласишь меня на чашку чая с липовым цветом. Я, признаться, довольно сильно замерз за эти два часа.

– Ты ждешь меня уже два часа?! – недоверчиво прошептала Эва.

– Я бы ждал и дольше. К счастью, ночуешь ты все-таки дома. Обычно.

Сам себя он за эту колкость мысленно отругал.

Минутой позже он с наслаждением и вздохом облегчения вытянул ноги, устраиваясь на диване. Эва закружилась по кухне, пытаясь соорудить какое-нибудь нехитрое угощение. Свечи она доставать не стала, хотя у нее и был довольно большой запас свечей на случай, если отключат электричество. Но зато постелила льняную скатерть, вышитую фиалками, и вынула из буфета английский фарфоровый сервиз, хотя и не особо надеялась с помощью фиалок и изящного фарфора задобрить Витольда.

А он был зол.

Она все посматривала на него исподтишка: челюсти сжаты, взгляд мрачный, пальцы сплетены на коленях… да, он злился.

– Вы закончили проект того сада в Вышкове? – защебетала Эва, подавая ему чашечку с липовым чаем, в которую от души бухнула меда.

– Не собираюсь говорить о саде, – буркнул он.

Взял двумя пальцами за тонкую ручку чашку и двумя глотками выпил ее содержимое, зажмурившись от удовольствия. А потом вдруг бросил на Эву острый взгляд и объявил:

– Ты беременная!

Чашка стукнулась о блюдце. Эва сглотнула и подула на обожженный горячим паром палец.

– Да что вы все ко мне с этой беременностью вяжетесь! – вдруг заорала она. – У меня что, на лбу написано, или что?! Ведь еще даже не видно ничего! – Она вскочила и понесла чашку в раковину. А потом облокотилась об эту раковину двумя руками и расплакалась.

– Эвуся!

Витольд одним прыжком оказался рядом с ней. Он обнял ее трясущиеся от рыданий плечи и покрыл поцелуями волосы.

– Прости меня! Я просто конченое хамло! Не плачь, пожалуйста! Или, знаешь, ты поплачь, иди ко мне, прижмись покрепче – и поплачь! – Он развернул ее лицом к себе, заключил в объятия и позволил хлюпать носом прямо в свою белоснежную, отглаженную, безупречную рубашку. Которая моментально стала совершенно мокрой.

– Это, понимаешь, частая смена настроения… эмоциональная нестабильность… – всхлипывала Эва, одновременно несчастная и счастливая. – У беременных такое бывает.

– Да, да, особенно от бесцеремонных и бестактных вопросов дураков-мужчин, которые не имеют ни малейшего права их задавать!

– Ох нет, ты же это сделал из-за того, что беспокоился!

– Беспокоился – о собственном эго! Я бы дал тебе носовой платок, – сказал он, видя, как она шмыгает носом, – но он в пиджаке. Подождешь, пока я достану?

Эва кивнула. Тем более что ей все равно некуда было деваться – она была в собственном доме, а он пошел в ее коридор.

Когда она успокоилась, он с великой осторожностью и заботой усадил ее на диван, без конца спрашивая, удобно ли ей, налил еще по чашке ароматного чая, а потом сел рядом, но не слишком близко, чтобы не мешать ей. Они помолчали, маленькими глотками отпивая горячий чай. Она – с некоторым беспокойством, в ожидании следующих вопросов, он – глядя на сосны за окном, гнущиеся от ноябрьского ветра.

– Ты уже встала на учет у врача?

А вот этого вопроса Эва не ожидала.

Она-то ждала вопроса: «Кто счастливый отец ребенка?»

– Еще нет. Беременность еще маленькая. То есть срок, я хотела сказать. Но она уже два миллиметра. Моя любимая кроха… – добавила она с гордостью и нежностью, кладя руку на свой плоский живот.

– Ого, целых два миллиметра! Да она просто огромная, эта девочка! – улыбнулся Витольд.

– А почему ты уверен, что это девочка? – спросила Эва, удивившись.

– Ты сказала «кроха». Это тебе, наверное, материнское чутье подсказало.

– Материнское чутье… – повторила она, смакуя это словосочетание, с мягкой улыбкой. Как быстро из просто беременной она превратилась в маму. У нее есть уже и своя Кроха, и свое чутье – материнское…

– Ох уж эти женщины… – Витольд вздохнул. – В этом благословенном положении ты хорошеешь с каждой минутой – оно тебе удивительно к лицу.

– Это волшебница Каролина, – Эва тряхнула волосами, которые с упорством, достойным лучшего применения, все время лезли ей в глаза, – она из меня делала божество, чтобы я… – она прикусила язык. Вот ведь трепло!

Витольд деликатно промолчал.

– У меня был роман, – вдруг заговорила Эва. Она говорила быстро, как будто боялась, что в любую минуту он встанет и уйдет. – Я влюбилась без памяти в одного очень красивого мужчину. Он модель. Из… из Аргентины. В Польшу приезжал на какой-то показ. И… ну вот. Я не могла перед ним устоять. И… видишь, как все закончилось.

– У вас был секс, – уточнил Витольд.

– Конечно! Конечно, у нас был секс! Он на следующий день уехал в свое следующее турне…

– Турне?

– Ну да – я же тебе сказала, он певец из Бразилии. А я забыла взять у него номер телефона. И свой не дала, хотя он и настаивал очень. Потому что, понимаешь, ведь у этих отношений не было будущего. Куда мне до красивого испанского актера! Такой прямо Бандерас.

– А, так это был Тони!

– Какой Тони? – Эва остановила свой словесный поток и подозрительно уставилась на Витольда.

– Тони Бандерас.

– Нет. Я ж тебе говорю, это был…

– Да я понял! Он был триедин: модель, актер и певец к тому же.

– Я так сказала?! – Эва искренне поразилась и, сдвинув брови, начала мучительно припоминать, что она такого напридумывала, но Витольд уже хохотал вовсю, да так искренне, уже обнимал ее за плечи и ерошил по-дружески волосы.

– Эвушка, тебе бы самой романы писать! Только, ради бога, ты сначала записывай, кто, где, когда и с кем, а то память у тебя на подобные мелочи уж больно короткая! – Он выпустил ее, слегка сконфуженную, из объятий. – Дорогая моя девочка, ты взрослая и не должна никому отчитываться в своих поступках, а тем более – мне. Даже если отец твоей Крохи – бомж с Центрального вокзала, это не имеет никакого значения. Она будет самой любимой девочкой на свете, а ты будешь самой счастливой мамой. А я хотел бы только, чтобы ты как можно скорее встала на учет у врача, потому что хоть ты и потрясающе красива своей внутренней красотой – ну Мадонна, ни дать ни взять! – но при этом выглядишь очень утомленной. И ты такая худенькая, почти прозрачная – уже даже тени не отбрасываешь!

– Да потому что меня тошнит все время! И рвет! Чему ты стал невольным свидетелем, – буркнула Эва, смущенная своим положением и заботливостью Витольда. – И уровень сахара у меня слишком низкий. Мне все время приходится палец иголками колоть, видишь? Знаешь как больно?! – Она ткнула ему исколотый палец прямо в нос.

Он с трудом удержался от того, чтобы не поцеловать этот палец. И его самого это сильно удивило.

– Работать не могу, спать не могу, есть не могу… – продолжала она жалобно.

– Бедная девочка… – он погладил ее по волосам. – Кстати, о работе: я хочу тебя поздравить с успехом. «Ягодное лето» будет бестселлером, как ты и мечтала. Да уже бестселлер, как я слышал.

– От Анджея?!

– От Анджея. Мне же надо было с кем-нибудь поговорить, раз уж ты вычеркнула меня из сердца и телефонной книжки.

– Он что-нибудь говорил о моем положении?!

– Ты же его знаешь. Он никогда ничего не скажет лишнего. Он мне только посоветовал – даже не посоветовал, а настойчиво попросил – не сдаваться. Вот я и приехал, надеясь, что ты вернешься домой раньше, чем я замерзну до смерти. Просто чтобы ты никуда от меня не смогла убежать.

Она улыбнулась.

И посерьезнела, потому что собиралась задать ему вопрос, который не давал ей покоя уже несколько недель – с того самого момента, как она первый раз увидела его у порога своего дома.

– Витольд, – начала она медленно и значительно, – там, на той пустой дороге, когда у меня машина остановилась…

– Ты говоришь о том дне, когда у тебя на пустой проселочной дороге кончился в машине бензин?

– Да, – она почувствовала благодарность к нему за этот шутливый тон. – Знаешь, я не понимаю…

– Что бензин кончился?

Она прыснула.

– Нет. Не понимаю, почему, имея возможность выбирать между такой красавицей, как Иза, и мной, ты выбрал меня. Ну, в качестве знакомой, разумеется.

– Разумеется, – серьезно отозвался он.

– Ты же ведь понимаешь: мужчины – они ведь любят глазами. А Иза – она же просто глаз не отвести! И всегда прекрасно одета. И вообще ухоженная. У нее длинные красивые волосы и…

– Я отвечу тебе почему.

Эва застыла, как жена Лота, уже жалея, что вообще затеяла этот разговор.

– Мужчины действительно, как ты очень мудро подметила, любят глазами. Мужчины иногда устают от многочасовой езды за саженцами. И тогда они не очень-то смотрят на красоту девиц, которые попали в затруднительное положение, а мечтают только об одном: уже поскорее им помочь, сесть обратно в свою теплую машину и погнать в направлении дома.

– Это прямо как у женщин, – заметила Эва.

– Точно. Абсолютно один в один. На той пустой проселочной дороге я увидел двух мокрых куриц, которые лупили по колесам старого, как мир, «гольфа». И поверь мне – отвезя вас на бензоколонку, я тут же забыл бы об этом происшествии, если бы ты не тронула мое сердце. Да, ты, а не красивая Иза, которую я вообще не помню. Потому что именно ты сделала одну вещь. Маленькую и, наверное, глупую. Ты уже почти садилась в машину, вспотевшая и уставшая, когда… – тут он вдруг замолчал, держа паузу и усиливая напряжение, словно заправский актер.

– Когда что?

Витольд качнул головой, улыбнулся своим мыслям, пытаясь таким образом скрыть волнение.

– Это глупо, наверное, но раз уж я начал говорить – расскажу. Там, прямо у колеса твоего этого раритетного «гольфа», тихонько ползла на другую сторону дороги улитка. И ты… ты подняла ее и бросила в кусты.

– Правда?! – Эва удивленно округлила глаза. – Никакой улитки не помню!

– Конечно, Эвушка. Потому что этот твой жест – он был совершенно автоматический. Привычный. Незаметный для самой себя. А меня красота души трогает гораздо сильнее, чем красивое лицо, стройные ноги и длинные волосы.

– Так это благодаря той улитке ты сидишь сейчас со мной, попивая липовый чай?! – Эва не могла прийти в себя от изумления. – Серьезно?

Она недоверчиво покачала головой и вдруг вскочила на ноги.

– Ох, ничего себе, ты только посмотри! – крикнула она, тыча рукой в окно.

Витольд чуть чашку не уронил от неожиданности.

– Что случилось?! Что?! Джип мой угоняют?!

– Нет! Снег! Там снег! Мой первый снег в Земляничном доме! Какой красивый!

Эва выскочила на крыльцо, радуясь как ребенок.

Он бросился за ней, хватая по дороге какой-то плащ, чтобы накинуть ей на плечи.

– Мы будем лепить снеговика! И играть в снежки! И чистить дорожки и крыльцо от снега! И дышать на окна, чтобы проделать в них дырочки и смотреть через них! И… Ой, снег кончился.

Декабрь

Вот ведь беда какая, Кроха моя, засыпало нас. Ох и засыпало.

И в буквальном, и в переносном смысле.

Ты уж лучше сиди там в своем теплом гнездышке и не вылезай до самого лета – я тебе честно говорю! Тут, в Земляничном доме – да и во всей Польше! – сейчас минус пятнадцать и снега по пояс. Если говорить точно – сто десять сантиметров снега. Я сегодня утром померила, пытаясь откопать Гучика. Уж не знаю, зачем мне сейчас понадобился Гучик – дорога-то, как и все кругом, засыпана снегом. Хотя да, вспомнила зачем: я у него в багажнике оставила какое-то устройство, чтобы снег убирать, и пару мешков соли.

Придется им там подождать до весны. Хотя непонятно, зачем мне весной соль – аквариум с морской водой разве что делать.

Где-то через час после того, как я начала откапывать Гучика, я очень устала от этой каторжной работы и измерила высоту сугроба – сто десять сантиметров, представь себе. Бедный почтальон не может дойти с почты (хотя это меня не сильно расстраивает: любовных писем я не жду, а о войне и налогах всегда так или иначе узнаю), соседи не могут доехать до своих домов, которые стоят в лесу, косули не могут добраться до кормушек, а Пепси и Растяпа – до миски с едой.

Насчет последнего – это я пошутила. К миске они протоптали себе вполне удобную тропинку. Точно так же, как я – к магазину и на станцию.

Сегодня утром снег наконец прекратился. Аллилуйя! Всего-то через две недели!

Красота вокруг необыкновенная – как в сказке. Глядя на эту сияющую под лучами зимнего солнца белизну, на искрящийся снег, который доходит до половины забора, я не могу вспомнить, как выглядит в Земляничном доме осень. Снег как будто укрыл и спрятал под собой все мои воспоминания об осени. А мороз – заморозил.

Зима, как всегда, пришла внезапно и стала для всех большим сюрпризом. Ударил сильный мороз – и линии электропередачи не выдержали, пообрывались, вода в трубах замерзла, а крыша моего маленького беленького угрожающе трещала. Вечером погас свет – не было электроэнергии. Это было бы даже очень романтично – вечер при керосиновой лампе! – если бы не тот факт, что я отапливаю наши две комнаты при помощи электрообогревателя. Буквально в течение часа в доме стало прохладно, потом – холодно, а потом – ужасно холодно. Я попыталась обогреть хотя бы кухню с помощью газовой горелки, но под утро кончился газ в баллоне. Романтичного в этом было мало – а вот холод был страшный! У меня на полочке сметана замерзла – вот как холодно было!

Чтобы как-то дожить до семи утра, я влезла в ванну, наполнив ее горячей водой – в водонагревателе оставалась. Разогрелась – и закопалась под все имеющиеся в доме одеяла и покрывала. Разумеется, не в ночной рубашке – я была в одежде, в куртке, в перчатках и в шапке. Только валенок не хватало для полноты картины.

Как-то дотянула до утра.

Еще никогда в жизни я с таким рвением не бежала на работу.

Туда, в офис, где есть центральное отопление! Где можно вскипятить воды и залить кипятком бульонный кубик! Где можно приложить к батарее окоченевшие руки и согреть их! Где можно снять пальто и рукавички! То есть, Кроха моя, туда, где есть цивилизация.

Но меня ожидало глубокое разочарование: Воля тоже пала жертвой первой и неожиданной атаки зимы.

Не было электроэнергии. Не было не только теплой – никакой воды (а значит – какой чай?). Не было отопления.

Анджей объявил эвакуацию – попросту отправил нас по домам.

Ха-ха. По домам.

Когда я наконец с трудом добралась до вокзала, хотя передвигаться по засыпанной снегом Варшаве было практически невозможно, оказалось, что электрички не ходят. Можно было идти пешком – или дожидаться оттепели.

Я решила остановиться на третьем варианте и дочапала до Мокотова. К Изке. У нее были в наличии все признаки цивилизации – включая Интернет.

– Ой, это ты! Здорово! – обрадовалась при виде Эвы подруга. – Ух какая ты замороженная! Там что, зима?! – Она расхохоталась собственной шутке, хотя у Эвы в это утро чувство юмора замерзло, как та сметана на полочке. – Давай я тебе сделаю горячего чаю, суп поставлю греться – ты же, наверное, голодная, а потом мы с тобой порыскаем по сайтам знакомств.

– Изка, пощади! – тяжело вздохнула Эва.

Когда бы она ни приходила к подруге в гости, все всегда заканчивалось одинаково: та тут же без труда находила для нее мужчину. Иза вообще очень ответственно подходила к этой задаче: она имела доступ к Эвиному аккаунту на сайте «Симпатия» и от ее имени вела переписку с потенциальными принцами.

– Ты уже в последний раз нарыла одного. Королевича. Стефан Плюй, кажется? Я запомнила. Который гены искал…

– Ты придираешься, – возразила с кухни Иза. – Одна ласточка весны не делает.

– Да ласточка бы себе крылья сейчас отморозила, – буркнула Эва, глядя в окно. Разумеется – а как же иначе! – начался снегопад. – Я никогда не смогу вернуться домой. Мои собаки примерзнут к будке, а Тося – к миске с «вискасом».

– Я давно не заглядывала в твой аккаунт, знаешь – сама была занята, – Иза поставила на столик чашки с чаем и тарелку с бутербродами. – О, смотри-ка, сколько желающих…

Они склонились над экраном ноутбука.

– Слушай, чего эти старые пердуны мне пишут?! – удивилась Эва, глядя на потенциальных претендентов на ее руку и сердце. – Ты что, не указала возрастной ценз? Я же не ищу себе отца или сына! – Ей было тридцать два, а возраст кандидатов зашкаливал за пятьдесят. Правда, откликнулись еще пара подростков.

– Указала, – скривилась Иза. – Но ты же знаешь мужчин. У них совершенно отсутствует самокритика. Они вроде и читать умеют, но вот с пониманием написанного у них проблема. Для этих старых пердунов предмет гордости завести себе любовницу лет двадцати, а лучше – еще моложе… а подростки, наоборот, мечтают о сексе с матерью – они в тебе видят как бы свою мать, ведь они же не могут набраться храбрости и обратиться с таким предложением к собственной ма…

– Иза, прекрати! Это извращение! Даже слышать не хочу!

– Ну а что? Ведь ни от кого же не убудет, если подросток…

– Изка! Может, еще расскажешь мне, что каждая девочка-подросток мечтает о сексе с отцом?!

– Нет, не буду, – покачала головой Иза. – Потому что это неправда. Поэтому ты и ищешь кого-то своего возраста, а не отца или дядюшку. О, вот этот симпатичный! – она ткнула пальцем в фото привлекательного тридцатилетнего мужчины из Варшавы.

– Ну да, су-упер! «Вечеринки, алкаголь, скоросные машыны – вот то, что доставляет мне удовольствие в жызьни!» Слушай, как он школу-то вообще окончил?!

– Опять придираешься. А вот этот? – она открыла следующее письмо.

На фото был аристократичного вида бизнесмен около сорока. Эва прочитала текст письма. Раз… потом еще раз… а потом – буквально свалилась под стол от хохота. Хотя хохотом это ржание даже назвать было нельзя.

– Из-за… ты это видела-а? – икала под столом Эва. – Ты посмотри, о чем в п-пе-первом письме спрашивает незнакомый а… ари… стократ-бизнесмен! «Береш ли в рот? Потому что это важьно». «Важьно», Иза! Иза, я тебя умоляю, сделай что-нибудь, чтобы я этого больше не видела. «Важьно!» О господи…

– Глупая ты! – рассердилась Иза, обиженная ее неблагодарностью. – И никогда ты себе никого не найдешь!

– Такого, для которого это «важьно», – нет, не найду, – согласилась Эва, выползая из-под стола. – Прости меня, дорогая, но я, пожалуй, сюда больше не ходок. Если не королевич – так аристократ. Жаль, конечно, – заключила она, вытирая слезы.

Иза захлопнула крышку ноута.

– Ладно. Лучше расскажи, что на работе. Как «Ягодка»?

У Эвы тут же высохли слезы и загорелись глаза.

– Наша «Ягодка» вышла на первое место в списке продаж. Она получила самое большое количество рецензий за квартал – и хороших рецензий! Каролину рвут на части все телеканалы – ее хотят сделать телезвездой, предлагают ей вести разные программы – для любителей лошадей, для молодых талантов, всякие там. Она тут заявила недавно, дурочка, что вся эта шумиха вокруг нее начинает ее утомлять и что я вроде как обещала ей анонимность. Ничего такого я ей не обещала, потому что с самого начала была уверена, что она станет звездой – после тех баннеров на Дворце культуры и самолетов с транспарантами. А с января мы начинаем кампанию «Спаси жизнь Каролине!» – будем искать доноров костного мозга. Не только для нее – для всех этих несчастных из гематологии, а потом…

– Я не подойду? – перебила ее Иза.

Эва уставилась на подругу с недоверием.

Этот мотылек, легкий, порхающий по жизни с цветка на цветок… эта «Иза-тэйк-ит-иззи!» – и донор костного мозга?!

– Конечно, подойдешь! – Эва обняла Изу и искренне поцеловала. – Ты уже завтра можешь кому-нибудь спасти жизнь – достаточно обычного анализа крови.

– А разве не надо вставлять иглу в бедренную кость? – у Изы невольно дрогнул голос.

– Я тоже так думала. Надо – но это уже потом, когда выяснится, что твой мозг стопроцентно подходит кому-то из больных, с кем у тебя генетическая совместимость. А чтобы такого начали искать – нужно просто зарегистрироваться в ЦРНДСМ.

– Это что такое? Где это?! Это где-то в окрестностях Небраски?!

Эва рассмеялась.

Она отреагировала примерно так же, когда Каролина рассказывала ей об этой процедуре.

– Центральный регистр неродственных доноров спинного мозга. Отправляешь им заполненную анкету, которую скачиваешь в интернете, они тебя сердечно благодарят и приглашают на анализ крови. Там сдаешь кровь – да не бледней ты так! Я забыла, что ты от слова «кровь» в обморок падаешь. Изка, прости, не бледней! Там же всего одна пробирка! Ох, зря я, наверное…

Через полчаса, уже отправив анкету, девушки, с чашками уже остывшего чая в руках, с каким-то оттенком безнадежности смотрели кулинарную передачу, хотя ни одна, ни другая особыми талантами в кулинарии не отличались. Что само по себе неудивительно: ведь готовить им обеим было не для кого.

– Как Горошинка? – Иза похлопала подругу по чуть округлившемуся животику. – Толкается?

– Да-а… помогает мне чистить от снега дорожки…

– Папочку для нее нашла?

– Нет. Я же не беру в рот – а это «важьно».

– Эвка! Ты теперь мне до конца жизни будешь припоминать этого придурка?! Я же не отрицаю, что мужик совсем бесстыжий. Выкладывать свои фото в интернете – и такие тексты писать… а знаешь, кто бы тебе подошел?

– Ой, пожалуйста, только не Плюй.

– Витек.

Эва подавилась чаем.

– Витек? Какой еще Витек? – спросила она удивленно.

– А тот спаситель. У него все на лице было написано. Ой, если бы он так на меня смотрел… Эй, а ну-ка, посмотри на меня! «Что за Витек, какой еще Витек!» Говори! Рассказывай! Ты, значит, скрываешь от подруги такую супер-пупер-важную новость?! Говори, а то я нервничать начинаю!

– Да нечего особо рассказывать. Оказалось, что он приятель Анджея…

– Не хочу слушать ни про каких Анджеев – только о тебе и Витеке!

– Ну… мы встречаемся. Раз в неделю, иногда чаще. Он работает в окрестностях Урли, поэтому приезжает, когда есть возможность и я дома.

– И?..

– Ну и ничего. Приезжает, а потом – через час, иногда два – уезжает. И все. Хороший друг. И человек хороший. Такой, знаешь… правильный, насколько я могу судить. Заботится обо мне. Как Анджей…

– Опять ты за свое. То есть я так понимаю, что Витек – это само совершенство, у которого есть только один-единственный недостаток: он не Анджей. Ты когда-нибудь вообще вылечишься от него?!

Эва молчала.

Ну что она могла ответить подруге?

Что каждый раз при виде Анджея сердце у нее рвется ему навстречу?

Что каждый раз, когда она видит его вместе с Каролиной, ей либо нестерпимо хочется плакать, либо она скрипит зубами от злости, зависти и грусти?

Хотя надо признать, что вместе она их видит нечасто, надо отдать Каролине и Анджею должное: они не афишируют свои отношения, не выставляют их напоказ, не пихают свое счастье Эве под нос. Но ей достаточно просто знать о них – а уж дальше работает ее неутомимое воображение.

Вчера Эва повторила «сеанс красоты», который когда-то устроила ей Каролина, – но теперь в собственной ванной и собственными силами. Подкрутила волосы, нанесла деликатный макияж, вытянула со дна шкафа маленькое черное платье, которое в свое время принесла ей Иза, даже надушилась чудесными духами «Бэби Долл», которые подарил ей на день рождения Анджей. И…

Уставилась на результат своих усилий со смесью гордости и жалости.

– Если бы я выглядела так хотя бы год тому назад, может быть, мне удалось бы… – шептала она своему отражению. – Может быть, я бы смогла его заполучить… А теперь могу не обращать внимания на зеркало: Витольду же достаточно моей внутренней красоты.

Она понимала, что по отношению к этому человеку ведет себя подло и несправедливо.

Она знала, что обманывает Витольда, встречаясь с ним и одновременно мечтая о другом мужчине.

И… ничего не могла с этим поделать.

– Ну… время и потеря надежды в конце концов могут вылечить любую любовь, – произнесла она наконец скорее для себя, чем для Изы. – Приедешь в сочельник?

Неожиданная смена темы слегка озадачила подругу.

– Куда? В дом твоего отчима? – Иза сделала большие глаза, потому что никто в здравом уме и рассудке не поехал бы добровольно в сочельник к Ромуальду Л.

– Нет! – скривилась Эва. – Слушай, я же добилась своего! Я храбро отказалась от «сочельник, разумеется, как всегда, у нас!». Только представь: этот чудесный, самый лучший вечер в году – без бесконечных требований и претензий пана Ромуальда, без кислых мин его многочисленных родственников, без их вечных скандалов и ссор… без криков уже через пару часов общения «за какие грехи?!» и «ноги моей больше не будет в этом аду!» Изка, первый раз в тишине и радости, в окружении тех, кого люблю и кто любит меня, жалко, что не всех… я сяду за стол, разделю с Пепси, Растяпой и Тосей облатку, спою соло все колядки и гимны, а потом сама себе подарю подарок, о котором всегда мечтала. И не будет никакой суеты и нервов. А подарок… это будет не мыло, которое не мылится. Не блузка, которую год назад подарили сестре. Не поясок, который нельзя носить – разве что коня запрягать. И не кулинарная книга, которых у меня и так пять штук, хотя все прекрасно знают, что я не готовлю, да и в любом случае одной мне бы точно хватило…

– Ну ладно, ладно, что ты получишь?! – Иза слегка тряхнула Эву за плечо, потому что, когда ту иногда начинало нести, ее было трудно остановить.

– Я получу… радиобудильник!

Иза онемела.

После такого предисловия она ожидала услышать ну как минимум «порш»-«кабриолет». А тут – радиобудильник…

– Эвка! Да если бы ты хоть полсловом обмолвилась – я тебе этот радиобудильник подарила бы в прошлом году! А так пришлось дарить…

– Колготки. Очень полезный подарок, – улыбнулась Эва. – Понимаешь, меня ведь никто никогда не спрашивал, чего бы я хотела, а у меня на самом деле довольно скромные потребности и желания. Вот, например, хочу, чтобы утром меня будила музыка, а не дурацкий сигнал мобильника.

Иза закрыла лицо руками.

Нет, ее подруга временами была просто непостижима…

– Раз уж ты сама собираешься исполнить мечту всей своей жизни, есть что-нибудь еще, что ты хотела бы от меня получить в подарок под елочку?

– Есть! Купи мне стиральную машинку с сушилкой!

Иза стукнула ее подушкой.

Эва не обманывала: «Ягодное лето» действительно имело оглушительный успех – по мнению читательниц. Потому что рецензии маститых строгих критиков, не говоря уже об отзывах на просторах интернета, где каждый анонимно может кинуть свой комок грязи и в автора, и в саму книгу, были разные.

Эва не показывала таких рецензий Каролине.

Достаточно было ее собственных переживаний.

Но одна из таких рецензий, в которой «Ягодку» назвали «литературой для кухарок», переполнила чашу ее терпения.

Она влетела в кабинет Анджея и сунула ему журнал прямо под нос. В глубине души он даже порадовался, что не в лицо.

– Ты только полюбуйся, полюбуйся, что они пишут! Это хорошая книжка! Она очаровательная и теплая! Она рассказывает о любви и мечте! А они… они пытаются превратить ее в клоуна для кухарок! Не говоря уже о том, что кухарок тоже обижать нельзя…

– Слушай, раз степень магистра в наше время можно купить за пару злотых – скоро у нас кухарки будут образованнее этих магистров, – попробовал пошутить Анджей.

– Не меняй тему! Мне до этих магистров-недоучек нет никакого дела! Ты посмотри, что с моей обожаемой «Ягодкой» творят эти рецензенты, с позволения сказать!

– А зачем ты обращаешь внимание на каких-то графоманов? – удивленно поднял брови Анджей.

– Графоманов?!

– А ты думаешь – кто пишет эти рецензии? Думаешь, у писателя, настоящего, выдающегося писателя будет время и желание поливать грязью другого писателя? Так я тебе отвечу: нет, не будет он этим заниматься. Потому что нет у него на это ни времени, ни желания. Потому что он либо пишет очередной шедевр, либо встречается с читателями в «Эмпике», либо только-только закончил работу над книгой и еле ноги таскает от усталости. И смотреть не может в сторону компьютера. А вот у графомана времени хватит на все. И на псевдолитературную чушь, которую понимает только он сам, и на поливание помоями тех, кому что-то удалось. Ты ведь эту дрянь не показываешь Каролине, я надеюсь? – встревожился он вдруг.

– Ну что ты! Она бы точно сломалась и не написала бы ни единой строчки. Хватит и того, что я сама это вынуждена читать!

– Эвусь, ты не принимай близко к сердцу, – попытался ее успокоить Анджей, которому в глубине души было так же неприятно, как и ей, но которого в то же время ее горячность забавляла. – Слушай, у меня есть знакомая, такая, знаешь, литературная дама. Литературная с большой буквы Л. Писательница. Но несостоявшаяся. До совсем недавнего времени не было месяца, чтобы она не прислала мне очередную рукопись с требованием немедленно издать этот шедевр. И не только мне она их присылала. Она пыталась пробиться во все издательства на нашей планете со своими «нетленками», но никто так и не соблазнился искусством этой великой писательницы.

– Ты довольно жесток к ней, – отметила Эва.

– Нет, это она была жестока, когда заставляла меня читать эти свои опусы!

– Может быть, если бы ей немного помочь…

– Дорогая моя, если у тебя нет слуха – не надо петь в хоре. А если у тебя нет таланта к писательству, то лучше займись вышиванием крестиком. Так вот, я продолжу. Однажды эта мадам вдруг наконец сдалась. И знаешь, что она заявила всем вокруг? Что решила покончить с писательством и заняться литературной критикой! Думаю, что абсолютно то же самое произошло и с автором этой рецензии, которая тебя так расстроила. Это же все несостоявшиеся писатели, они ненавидят книги и их авторов, особенно тех, которым повезло и у них все получилось. Человеческая зависть – она как Вселенная. Так же бесконечна. Каролина написала свою книгу не для литературных критиков – они признают только то, что сами называют «высоким искусством». Она написала книгу «для кухарок», и хвала ей за это. И кухаркам тоже хвала, что они эту книгу покупают и читают. А если ты хочешь издать «произведение высокого искусства», о котором будут положительно отзываться критики и которое будет получать их награды, – так у тебя есть такое…

И он открыл файл, который Эва получила после объявления конкурса бестселлеров.

– «Ода грязному окну», – прочитала она вполголоса. – «Лица человеческие – как грязные окна…» – она начала смеяться: – Нет, Анджей, пощади!

– Я серьезно! Купят это, конечно, человек десять от силы, но зато литературные критики точно очень высоко оценят это «высокое искусство».

– Ну ладно, ты выиграл.

– Нет, это ты выиграла, дорогая моя. Я тут как раз получил отчеты по продаже «Ягодки». Уже сегодня ты получишь премию.

– Правда? – обрадовалась Эва. Она-то рассчитывала покончить с долгом – а тут еще и премия. – Люблю тебя. Спасибо!

Она чмокнула его в щеку, мимоходом вдохнув запах хорошего парфюма.

Эх, Анджей…

– И тебе не интересно, какая сумма? Потому что меня лично она несколько удивила.

Он написал на листочке бумаги какие-то цифры – она заглянула ему через плечо.

– Пять злотых? Отлично – хватит на два пончика!

Он дописал ноль.

– О, здорово. Куплю себе поваренную книгу. Еще одну – шестую.

Анджей дописал еще ноль.

– О, черт подери. Это же я шикану!

Третий ноль.

– Не шути так.

И… четвертый ноль.

Эва выхватила листок у него из-под руки и поднесла поближе к глазам. Посчитала нули. Руки у нее затряслись. Она снова посчитала нули. Посмотрела огромными от восторга и удивления глазами на Анджея. Он покивал, улыбаясь от уха до уха. И тогда она с криком «Аааааааааа!» выскочила из комнаты и исчезла из виду.

– И что ты будешь с этими деньгами делать? – спросил Витольд через пару часов после этого. – Закончишь ремонт?

Он обвел взглядом комнату, на полу которой лежал потрепанный ковер, взглянул на рассыпающийся от старости кухонный шкафчик, который Эва купила по дешевке на барахолке «Аллегро», чтобы было, в чем хранить посуду, потом посмотрел на старое крыльцо, у которого еще не было перил, и…

– Нет, – покачала головой Эва. – Чуть-чуть денег оставлю на черный день, а остальные отдам в счет кредита. Понимаешь, я спать спокойно не смогу, пока на мне будет висеть этот кредит. Пока мой маленький беленький без лап не станет совсем моим и только моим. А сейчас дурацкий банк может его в любую минуту себе забрать.

– Но ты ведь регулярно платишь за кредит.

– Да, плачу. И буду платить. Но ведь все может случиться. Опять какой-нибудь кризис бабахнет, «черный четверг» какой-нибудь очередной или еще какой дефолт – проценты вырастут до астрономических величин, и… меня снова выгонят из дому. В этой стране все может быть.

Витольд усмехнулся.

– Что мне в тебе нравится больше всего – так это твой оптимизм.

– Да я оптимистка! Но только если дело не касается моего домика.

Витольд покачал головой.

– Я бы мог дать тебе денег. Чтобы ты выплатила кредит – и спала спокойно.

– Ты м-м-мог бы дать мне с-с-сто тысяч?! – Эва даже заикаться начала от волнения. Этот чужой, по сути, человек делал ей такое удивительное предложение, в то время как отчим не захотел отдать ей даже ее собственные деньги!

Нет, это что-то немыслимое. Просто конец света.

– Я могу дать тебе эти деньги. Потому что будущая мамочка должна спать спокойно. Я инвестирую их в новое поколение, – улыбнулся он чуть ли не с такой же нежностью, какая появлялась на лице у Эвы, когда она говорила о своей Крохе. – Кстати, о поколениях. Ты нашла кандидата на роль отца? – спросил он, беря в руку чашку с чаем.

Эва энергично затрясла головой.

– Нет. Одни какие-то извращенцы и уроды безрукие попадаются. Ни один из них не тянет даже на роль дядюшки, не то что отца!

– А Анджей?

– Ох, Анджей… – Эва опустила голову, теребя край салфетки. – Он уже занят – у него есть Каролина. Хотя он и предла… – Тут она поспешно прикусила язык: предложение Анджея было слишком великодушным и абсурдным, чтобы его обсуждать с другими людьми. – Вот разве что ты согласился бы? – решила она сменить тему.

И расхохоталась, чтобы он вдруг не подумал, что она это серьезно.

– Я бы очень этого хотел, но не могу, – вздохнул он драматически. – Я же урод безрукий. И гожусь разве что на роль дядюшки.

– Ничего ты не урод! – горячо запротестовала Эва. – Ты умеешь чинить кран! И розетку электрическую! Ты сам ходишь за покупками! И готовишь вкусные супы – я вот до сих пор не могу забыть тот рассольник, которым ты угощал меня месяц назад! Ты сам себе стираешь, гладишь, убираешь… ты просто супермен, а вовсе не урод безрукий. Я даже думаю, что ты бы мог поменять ребенку подгузник…

– И искупать. Даже новорожденного. И молока ему приготовить. А после кормления поставить столбиком и постучать слегка по спинке, чтобы он отрыгнул. Не смейся! Я помогал сестре с ее близнецами, а это хорошая школа!

– Ну вот видишь! – глаза Эвы все еще смеялись. – Ты отличная кандидатура на роль…

– Няньки! – перебил он ее, внезапно посерьезнев или, как показалось Эве, смутившись.

Наверное, она что-то не то сболтнула.

По своей привычке она тут же сменила тему:

– Что ты делаешь в сочельник?

– Еду к сестре. А почему ты спрашиваешь?

– Я буду одна в Земляничном доме и подумала, что…

– Такой праздник нельзя встречать в одиночестве, – возразил он.

– Зна-а-аю, – скривилась Эва. – Но уж лучше так, чем… Эх, неважно. Земляничный Николай тебя не забудет. У тебя есть какое-нибудь желание, которое он мог бы исполнить?

«У меня много желаний», – подумал Витольд, а вслух произнес:

– Все, что угодно, только не носки!

Эва расхохоталась.

– Обещаю, что это будут не носки! Может, радиобудильник?

Рано утром в сочельник Эва вскочила с постели и подбежала к окну. Снег есть?! Вчера, правда, он все так же высился вокруг сугробами больше метра, но с этим снегом никогда нельзя ни в чем быть уверенной, а ей мечталось о белом Рождестве Христовом.

Снег был.

Зато не было электричества.

– Вот же пррррроклятье, – ворчала Эва, закутываясь в два одеяла.

Замерзнуть она не боялась – все-таки в доме была старая печка, а немного дров оставалось в поленнице. Но вот борщ, ушки, рыбу по-гречески и пироги с капустой в этой старой печке она приготовить никак не могла.

Через два часа, когда температура в доме понизилась на пятнадцать градусов, она позвонила электрикам.

– Добрый день, веселых вам праздников, а вот мне не весело, потому что я хотела бы узнать, когда в Урли включат электричество. В Урли есть электричество? А на Вересковой улице? Тоже? О-о-о… хммм… А почему тогда у меня нет? Пробки? Кхм, я не проверяла, не выбило ли пробки, потому что я как-то сразу подумала, что вы хотите меня заморозить. Минуточку… Да! Да, это были пробки! Я все исправила! Есть электричество, да, и свет даже! Огромное спасибо и самых веселых вам праздников!

Совершенно счастливая, Эва дождалась, когда оттаяла настолько, что могла шевелить пальцами рук, и занялась праздничным угощением.

– Рыба по-гречески… Карп? Есть. Мертвый и даже потрошеный. У него полно костей. Тося, ты любишь карпа? Так я и думала. А ты, Растяпа? А, ты все любишь. Подожди, я тебе только кости выберу из рыбы, а то подавишься. Итак, вместо карпа у нас будут сардинки в масле.

На стол, накрытый белоснежной скатертью, накрахмаленной до хруста, отправилась баночка сардин. И еще одна баночка – шпроты в томате, для разнообразия: Эва могла позволить себе сразу два этих шикарных блюда.

– Так, теперь пироги. С капустой и грибами. Это же можно рассматривать как разные блюда, правда ведь, Пепси? Какой-то обман! Эй, а что это у тебя в пасти? Откуда ты взяла облатку? Ведь она лежала у ангелочка в сумочке! О черт, а где ангелочек?! Растяпа! Отдай ангела!

Вот так шли Эвины приготовления к первому самостоятельному сочельнику. Она по-настоящему развлекалась и получала удовольствие. Из радиобудильника, который она подарила сама себе несколько раньше положенного срока, неслись мелодии колядок и рождественских гимнов, собаки пытались стянуть со стола все, что только попадалось им на пути, кошка притворялась, что ее вся эта суета нисколько не занимает, и все это – включая снег, который, кстати, снова посыпал с неба, как будто его было недостаточно, – все это было как в сказке.

Вот только Эва с каждой минутой становилась все печальнее.

– Ты прав, Витольд, – шепнула она около четырех часов дня, когда на землю стали спускаться сумерки. – Этот праздник нельзя встречать в одиночестве…

Глотая слезы, она отвернулась от окна, где высматривала первые звезды, и побрела в кухню, чтобы зажечь свечи. Стол выглядел великолепно. Эва в своем праздничном платье – гранатовом с белым воротником – тоже была очень симпатичная.

– Я тебя люблю, мамуля. И тебя, бабуля, – она переломила облатку. – Спасибо тебе, Анджейка, за все. А тебе, Каролина, – за прекрасную книгу, которой ты со мной поделилась, – она с трудом протолкнула в горло маленький кусочек облатки и сглотнула. – Я очень жду тебя, Кроха моя драгоценная, и обещаю тебе, что буду любить всей душой – как никого и никогда в жизни. Пепси, Растяпа… – Она присела перед собаками, они, обрадованные, кинулись облизывать ей лицо, но послушно выполнили команду «сидеть». – Спасибо вам, что вы у меня есть…

– И пришли в Вифлеем пастухи… – вдруг раздалось от двери. Да так громко, что у Эвы кусочек облатки выпал из руки (чем не преминули воспользоваться собаки). – Они играли младенцу на лире…

– Анджей, это ты?! Мама? Бабуля?! Что вы тут… Каролинка? Витольд?! Изка?! Уууу… – И Эва снова залилась слезами, на этот раз – радостными.

Ее посадили у окна, потому что у нее все валилось из рук. Мужчины составляли столы и носили стулья, женщины занялись ужином на семь персон, радиобудильник уступил место стереосистеме с колонками – и через минуту домик наполнился звуками самых прекрасных польских рождественских песен.

Никогда в жизни Эва не чувствовала себя более счастливой.

– Ой! А это что здесь такое?! – неожиданно закричала Иза из другой комнаты, где у Эвы располагалась импровизированная прачечная и сушилка в одном лице.

«Пожар!» – это было первое, что пришло в голову Эве.

Но потом, уже по пути к комнате, она успокоила себя: «Да никакой это не пожар, глупая ты… просто Иза наткнулась на мои шмотки… О черт!» – и она аж застыла на пороге.

– К-к-к-как вы это сюда втащили? Когда? Откуда?! – она на ослабевших ногах обошла вокруг огромной коробки, перевязанной красной лентой. Внутри коробки была…

– Оооооох! – застонала Эва и уже не первый раз за этот вечер дала волю слезам. – Откуда же вы узнали?! Оооох, как же я вас люблю!

Драгоценная, вымечтанная стиральная машина с сушкой!

– Это самый лучший праздник в моей жизни! Спасибо! – она собралась было снова расплакаться, но тут вдруг вспомнила: – А у меня тоже для всех есть подарки!

Под елкой действительно нашлись подарки для всех: для Каролины – рукопись «Ягодки» в красивом переплете, девушка со слезами на глазах крепко обняла Эву, не сводя восторженного взгляда с книги; для Анджея – электронная сигарета, но не какая-нибудь там обычная, а в форме ручки и с инициалами владельца, произведение искусства, выполненное в единственном экземпляре: ядовито-розовая, с подписями всех его работников – «Эвка! Ну как я теперь курить буду?!»; для Изы – не какой-нибудь банальный набор косметики или колготки, а писанная от руки кулинарная книга 1837 года – «И откуда ты узнала, что я обожаю букинистические издания?! Господи, какое чудо! Она же наверняка стоит целое состояние!»

А для Витольда…

Над подарком для него Эва работала дольше всего, хотя в большей степени делала его для себя, чем для него: по вечерам из обрывков шерсти, пряжи, спичек, покрашенных в цвет потемневшего от старости дерева, и бог весть чего еще она на листе фанеры изобразила… свой сад – согласно проекту Витольда.

– Прости, это, конечно, мой сад… но я думала о тебе, когда делала это, – произнесла Эва смущенно, вручая ему подарок.

– Он… красивый, – Витольду пришлось откашляться, потому что внезапно у него почему-то свело гортань. – Каждый раз при взгляде на него я буду думать о тебе.

Они поцеловались и обнялись, и Эва могла теперь подарить самый важный подарок самым важным людям.

– Мамуля, бабуля… – она встала не совсем уверенно перед двумя самыми любимыми существами на свете, держа в руках небольшую белую коробочку. – Вот, пожалуйста. Надеюсь, это будет не слишком большим потрясением для вас.

Пани Анна взяла коробочку, с любопытством тряхнула ее, приложив к уху.

– Вы уж распакуйте, – понимающе улыбнулся Анджей.

Внутри на белом атласе лежала маленькая бусинка.

Женщина с удивлением подняла на дочь глаза и… вдруг все поняла.

Эва положила ладонь на живот и кивнула, подтверждая, что ее догадка верна.

– Доченька… доча… – прошептала мать, заключая свое любимое дитятко в объятия. – Ой, Эвушка, как я рада! Ты так всегда мечтала о ребеночке, как я счастлива, девочка моя… Эвуня… мне надо присесть…

Пани Анна, одной рукой обнимая Эву, а другой бабушку Зосю, села в кресло и разрыдалась, ежесекундно прося простить ее за эти слезы.

– А… А… – наконец слегка успокоившись, не смела она задать вопрос, но ее красноречивый взгляд в сторону Витольда говорил сам за себя.

Эва в замешательстве покачала головой.

– Я не знаю, кто отец! – выпалила она отчаянно. – У меня… у меня было какое-то «помрачение рассудка»!

На секунду стало очень тихо.

– Достаточно того, что мы знаем, кто мать, – сказал Анджей серьезно. – А теперь давайте уже сядем за стол? Я зверски голоден…

Праздник продолжался до поздней ночи.

Эва узнала, что этот сюрприз они планировали несколько недель. Что идея неожиданно нагрянуть к ней в гости пришла в голову, разумеется, Анджею и что ее, Эвины, именины стали для этого отличным поводом – не говоря уже о сочельнике. Признание, что она хотела бы получить в подарок на Рождество, вытянула из нее Изка. Каролина подбросила мысль пригласить участвовать в сюрпризе маму и бабушку Эвы, а Витольд… Витольд вписался в эту компанию сам, когда позвонил Анджею с вопросом, пригреет ли Эва, как положено в эту святую ночь, одинокого несчастного вдовца.

И вот так самый одинокий праздник превратился для нее в самый счастливый.

Я уже знаю, милая моя Кроха, как тебя будут звать.

Потому что мы устроили выборы.

Мама с бабушкой предлагали Хеленку и Виктора, Каролина – Камилку и Лукаша, Изка… ну это же Изка! – Лилианну и Любомира. Витольд – не знаю почему – в выборах не участвовал, Анджей настаивал на чем-нибудь старопольском – Богуславе и Яне, например. А я…

Я тебе желаю прежде всего любви. Поэтому, если ты будешь девочкой, я назову тебя Юлечкой. То есть Юлией. В честь Джульетты Шекспира.

И всем это имя очень понравилось.

Правда, Анджей что-то там такое нудил, что Джульетта не очень-то счастлива была… но мы ведь в двадцать первом веке живем, а не в шестнадцатом, и ты появишься на этот свет не в семье каких-нибудь Монтекки или Капулетти…

Для мальчика я имя пока не выбрала. Одно у меня, правда, есть на уме, но…

Пойду теперь к своей мохнатой банде – буквально через пару минут будет уже полночь, может, они хотят что-то мне сказать. А потом отправлюсь поскорее в постель – события сегодняшнего дня меня порядком утомили.

Эва вышла на крыльцо, подняла голову – и аж задохнулась от восхищения от открывшейся ей картины: гранатовое небо было усыпано звездами, такими близкими, что, казалось, руку протяни – и достанешь.

А одна звезда особенно ярко серебрилась на темном бархате неба.

– Подожди, звездочка, – прошептала Эва. – Самая большая мечта в моей жизни уже исполнилась: у меня есть теперь мое собственное место на земле, есть свой домик… а теперь… теперь я хотела бы загадать другое желание: я бы хотела семью. Счастливую семью, любящую – мужа, детей. Я бы хотела, чтобы мы каждый вечер собирались за большим дубовым столом в теплой уютной кухне и рассказывали друг другу о событиях минувшего дня. Вот что я хотела бы тебе загадать, дорогая звездочка…

Январь

Очень, очень, очень холодно.

Причем, когда я говорю, что на улице очень, очень, очень холодно, я имею в виду двадцать градусов мороза днем и тридцать ночью.

Бандиты живут со мной в доме и даже носа не высовывают на улицу. И потребности свои естественные справляют в доме, чем доводят меня до отчаяния и до белого каления: я, конечно, понимаю, что на улице очень, очень холодно, но ведь они уже большие, и им положено пи́сать снаружи!

Правда, это трудновато, потому что снега намело по пояс.

Ничего не хочу сказать – это cool, даже very, very cool… но я просто не представляю, что будет весной, когда все это отправится в реки.

Впрочем, какая весна! Чего гадать! Еще только середина зимы длиной в миллион лет, а я тут про наводнения размышляю…

Что я хотела-то…

Ага: я подкармливаю птиц.

Никогда не думала, что я – городская девушка до мозга костей, и внешне и внутренне, – вдруг свихнусь на почве леса и его обитателей (косуль я тоже подкармливаю). А вот – случилось. Когда я сегодня рассказывала Изке, что обжариваю овсяные хлопья на сале, как рекомендует «Большой атлас птиц» (между прочим, это я не сама придумала!), она сложилась пополам от смеха. Чтобы я, которая себе в жизни не готовила, вдруг жарила хлопья для птиц!

Видя такую ее реакцию, я решила не рассказывать ей, что птицы на эти мои хлопья со шкварками даже не обратили внимания. Зато в пасти Растяпы я обнаружила потом довольно приличный кусок сала – не знаю, когда и как он успел его стащить из кормушки для птиц, но стащил!

Вообще, Растяпа – собака всеядная.

Причем всеядная в неограниченных количествах.

Глупо было бы покупать ему мясо или косточки, потому что точно так же, как на эти деликатесы, он бросается на сухой хлеб и, проглотив его вместе с остатками целлофана, смотрит на меня вопросительно: «Что это было? А еще есть?!»

Недавно я не успела распаковать ему плавленый сырок. Пока я занималась сырком для Пепси, Растяпа кинулся на другой сырок и сожрал его вместе с фольгой, даже не жуя.

Это было очень смешно и мило, но мешает одно: я все время думаю, что мой пес очень, очень голоден – постоянно, беспрестанно и безгранично голоден. Он жрет абсолютно все, все, что только попадается ему на пути, он жрет в разы больше, чем я – женщина, вообще-то находящаяся в положении!

С другой стороны, в этом есть и плюсы: мне зато не приходится заниматься утилизацией пищевых отходов. Вообще. Растяпа с удовольствием уничтожит и вчерашние щи, и пирожки с яблоками, и сухой хлеб, и сало, замороженное до такой степени в этот двадцатиградусный мороз, что его даже дятел не может продолбить…

А кстати – дятел!

К моей кормушке – а это, между прочим, была первая вещь, которую я купила в свой дом! – прилетает пара больших дятлов. Большие они только по названию – ну и на рисунках в детских книжках они тоже кажутся большими, а на самом деле они совсем не большие, размером с дрозда. До вороны им куда как далеко! Я бы их ни за что не узнала, если бы не тот самый «Большой атлас птиц» – моя настольная библия на сегодняшний день. Не узнала бы, потому что всегда представляла себе дятла с красной шапочкой на голове – что-то наподобие Пиноккио рисовало мне мое воображение. Ага, как же: никакой красной шапочки у большого дятла нет. У него только пузико красное – и все. А шапочку – или лучше сказать, беретик – носят только молодые дятлы.

Дятлы – по крайней мере, мои два, не знаю, как остальные, – страшные скандалисты. Когда они прилетают к кормушке – все другие птицы в панике разлетаются. Впрочем, это неудивительно: получить этаким клювищем по голове – это же сотрясение мозга обеспечено! Поползни тоже хулиганы, но мне они все равно нравятся. Как они сражаются за место в кормушке с синицами – только перья летят! Обычно они все терпеливо ждут своей очереди, но иногда кто-нибудь оказывается особенно нетерпеливым (то есть голодным) и пытается пролезть к еде, расталкивая других, – и тогда начинается писк, вопли, перья летают… Но это редко. Птицы совершенно измучены и обессилены этими морозами. Мне их ужасно жалко, потому что под этим метровым слоем снега они себе никакого пропитания не найдут – вот я и помогаю им чем могу. Вчера, наблюдая за ними, я все никак не могла взять в толк: почему они не едят сало, почему только клюют семечки и овсяные хлопья? А потом поняла: сало-то замерзло напрочь. Говорю же – даже дятлу не под силу его раздолбить. Тогда я им стала класть в кормушку масло. Вот это здорово! Масло они моментально уничтожили! И я убедилась в том, что не зря специалисты по здоровому питанию рекомендуют есть масло и только масло и забыть о всяких вредных маргаринах и прочих спредах, я убедилась, что масло – это действительно хорошо.

Косули приходят к самому забору.

Иногда какая-нибудь из них мелькнет среди деревьев, но в основном я только вижу следы копыт. И кровь – там, где они обдирают кожу на ножках об острые края обледеневшего снежного наста. И этих несчастных животных мне жалко еще сильнее, чем птиц, потому что ну разве помогут им пара морковок, яблоко и немного сена, когда такой мороз и такой голод?

Не знаю, переживут ли они эту зиму. А потепления не обещают…

Не знаю, переживу ли эту зиму я.

Достаточно разок вырубить мне здесь электричество на пару дней – и я отброшу коньки вместе с птицами, косулями и своей бандой…

Вот уж никогда не думала, что можно так ценить электричество. И так бояться каждый день, день за днем, ночь за ночью, что неожиданно сейчас свет погаснет и… Я просыпаюсь ночью и слушаю, гудят ли провода. Ночью могу встать и пойти проверять пробки. Несколько раз при виде падающего снега сердце у меня замирало и я начинала молить Господа, чтобы он смилостивился над нами. Глупая, глупая Эва – ведь осенью надо было позаботиться о том, чтобы иметь альтернативный источник тепла – пускай хоть буржуйку, работающую на угле, как у соседей… но я слишком доверяла цивилизации!

Ну ничего.

Справимся.

Пойду поджарю овсяных хлопьев со шкварками. Чуть посолю и, если птицы опять откажутся это есть – сама съем. Пахнет очень аппетитно.

В один из морозных январских дней Эва ввалилась в офис еле живая.

Анджей неоднократно предлагал встречать ее на вокзале, особенно сейчас, когда термометры упорно показывали абсурдно низкую температуру, но она, как всегда, уперлась и отказывалась, не желая никому быть обязанной.

О чем сегодня искренне пожалела, телепаясь в промерзшем автобусе несколько часов. Надо сказать, что в эту зиму водители не экономили на топливе и включали отопление на полную мощность, но это не спасало ситуацию: все равно было холодно.

– Д-д-дайте мне чаю. Любого. И м-м-можно погорячее, и даже со спиртным, – проговорила она, пытаясь перестать стучать зубами. – Эт-т-тта проклятая электричка ос-с-с-становилась п-п-п-посреди чистого поля, и мы все т-т-т-ам чуть не замерзли насмерть. Я, н-н-н-наверное, н-н-н-никогда н-н-н-не согреюсь…

– Вот, – Анджей сунул ей в руку чашку. – Со спиртным, как ты и просила. Я добавил тебе чуть-чуть коньяка. Конечно, ты у нас вроде как в положении, но я думаю, ребенку гораздо меньше вреда принесет капелька коньяка, чем твое промерзшее до костей нутро. Ты, может быть, все-таки позволишь тебе помочь?!

– Нет, – заявила Эва безапелляционно (за последние пару месяцев она научилась этой безапелляционности), но решила смягчить свой категоричный отказ и слегка сгладить свое довольно грубое «нет». – Ты мне уже помог. На деньги от издательства мне завтра установят печку. И я уже не буду так панически бояться остаться без электричества. Я, правда, не знаю, где я среди зимы достану дрова… но зато у меня будет печка.

– Вообще-то мы говорим о твоих поездках, – не позволил ей Анджей сменить тему разговора, глядя на синюю от холода руку подруги, которой она намертво вцепилась в чашку. – Объясни ты мне, ради всего святого, что мешает тебе два раза в день воспользоваться моей машиной? С водителем?! У тебя корона от этого с головы упадет или еще что?!

– Видишь ли, Анджей, здесь речь не о короне, а о независимости. И об ответственности за свои поступки и решения. Я ведь могла продолжать жить в городе, в квартире на Воли? Могла. И кто решил переехать за город? Я решила. Так что теперь должна терпеть. Но зато летом…

– Если ты до этого лета доживешь! – буркнул Анджей. – И очень глупо ты рассуждаешь, между прочим. Независимость и ответственность – это одно, а экстремальные погодные условия – совсем другое. И беременность – это вообще третье. Ладно, поговорим о другом, пока ты меня окончательно не вывела из себя. Ты когда планируешь начать общественную кампанию? Не хочу тебя подгонять, но сама понимаешь – у Каролины каждый день на счету…

– Во второй половине января. Сначала билборды, плакаты и самолеты. Потом реклама на телевидении…

– Отлично. Кстати, о рекламе. Я бы хотел, чтобы ты в ней участвовала.

– Я?!

– Да, ты. Каролина не участвует в акции «Спаси Каролине жизнь!», а вот ее издатель вполне себе может и даже должен.

– Тогда ее мужчина тем более. Тогда ты должен…

– Я не закончил, – перебил он. – Я смотрел фотографии с той фотосессии…

– А это тут при чем?

– Там были и твои фотографии тоже. Там, у пруда. На лесной тропинке. И вот что я тебе скажу, Эвка: если в обычной жизни ты выглядишь… э-э-э… прилично, то на фотографиях ты получаешься просто блестяще! Не понимаю, как ты это делаешь, но ты просто невероятно, дьявольски фотогенична! Поэтому ты будешь участвовать в кампании Каролины как ее издатель и как подруга. Ты будешь лицом этой кампании.

– Но…

– Я прошу тебя об этом, – добавил он с нажимом, и Эву этот нажим заставил замолчать.

– У меня хватило бы средств, чтобы нанять супермодель или какую-нибудь звезду сериалов. Но лицом этой кампании должен стать кто-то совершенно обыкновенный, никому не известный, кто-то, кто может быть подругой по институту, соседкой или чьей-то няней, потому что именно таким людям обычно требуется помощь, а вовсе не супермоделям и звездам, чьи лица красуются на первых страницах газет.

– Вообще-то и с ними это случается, – вполголоса заметила Эва.

– Они в состоянии сами о себе позаботиться. А обычные, не известные никому пациенты гематологического отделения – нет. Поэтому я тебя прошу, тебя, а не какую-нибудь знаменитость: спаси жизнь Каролине.

Вот так Эва впервые появилась на билбордах и плакатах по всей Польше. Потом – на государственном телевидении.

И в самых своих смелых и отчаянных мечтах она никогда бы не смогла вообразить, как эта кампания изменит ее жизнь.

– Ты умеешь убеждать, – улыбка Каролины была бледной.

И сама Каролина выглядела бледной.

Ее худенькое личико не было сейчас окружено копной блестящих черных волос – у нее вообще не было волос. Только голубая косыночка с рисунком в виде цветков граната.

Эва погладила худую, почти прозрачную руку подруги, поправила ей подушку и укрыла одеялом.

– Я задействовала много людей, понимаешь, Каролинка? Студенты, абитуриенты и выпускники, военные, полицейские – и не только. Это вообще приобрело общенациональный размах. По всей стране! Я видела, как в очереди, чтобы сдать кровь, стояли женщины и девушки. Мне рассказывала одна моя подруга еще со школы, что многие ее коллеги вместо обеденного перерыва бегут сдавать кровь. Актеры, певцы, политики – они, разумеется, делают это для рекламы, но спасибо им и за это, потому что они тем самым показывают пример остальным. Каролина, держись, пожалуйста. Мы обязательно найдем для тебя донора. Ты только не сдавайся, ладно?

– Ладно, Эвушка. Даже если не мне, то другим это поможет. Ты знаешь, что двоим из моего отделения таким образом уже сделали пересадку? Двое – и это только за одну неделю! Это же чудо! И это твоя заслуга. Эвка, ты вообще понимаешь, что ты спасла жизнь, как минимум, двоим людям?!

Эва покачала головой, слишком взволнованная, чтобы отвечать.

Сама она все это время думала исключительно о Каролине и сражалась за нее – но ведь эта акция, в которой участвовали родственники и знакомые больных, действительно могла вернуть надежду и жизнь многим из этих больных!

– Слушай, – она снова поправила подушку своей больной подруге, – ведь они нашли… моего двойника. Мою родственную душу.

– Что это значит? – с удивлением приподняла брови Каролина.

– Ну, кого-то, кому нужен мой костный мозг. Я очень рада, и еще… я очень боюсь.

– Ну так это понятно и естественно, Эвушка, – Каролина убрала с лица Эвы прядку волос таким нежным жестом, каким могла это сделать, пожалуй, только мать. – Это же операция. И довольно болезненная. Ничего приятного в ней точно нет. Но… Ты же ведь беременная! Беременным не делают пункций и не разрешают им быть донорами!

– Вот именно. Вот именно этого я и боюсь. Не операции! А просто… я не уверена, что моя родственная душа дождется пересадки. Черт, да я простить себе не смогу, если в июле, уже после родов, вдруг окажется… – Эва покачала головой.

– Эва, я думаю, твоя родственная душа тебя дождется.

Каролина старалась, чтобы в ее голосе звучала уверенность, но она не чувствовала этой уверенности – она слишком хорошо знала, что жизнь каждого больного этой болезнью висит на волоске и может оборваться в любую минуту. Больные с лейкемией благодарят Бога за каждый прожитый день. Ведь каждый новый день приносит им надежду, что именно сегодня найдется донор, что есть шанс на спасение, что они будут жить. Но каждый день в отделении гематологии кто-то умирает. После каждой ночи кого-то недосчитываются. Очень тяжело ждать и не терять надежды, видя вокруг только смерть и отчаяние…

Эва знала об этом.

Не раз она видела, что глаза Каролины покраснели от слез. Не раз Каролина извинялась перед посетителями, а потом отворачивалась к стене и ждала, когда сможет немного успокоиться. Они – здоровые – были по другую сторону баррикады. Они сражались за жизнь своих близких – но не за свою жизнь. И они не могли понять, что для больного самым близким становится тот, кто лежит сейчас в изоляторе, а каждая капля крови, которая перетекает из пластикового контейнера в его вены, несет в себе жизнь – как живая вода из сказки. Или не несет. И тогда остается только ждать своей смерти.

– Я надеюсь, – прошептала Эва. – Я бы в жизни не простила себе, если бы моя родственная душа… ушла потому, что я хотела подождать до родов. И тебе мы кого-нибудь найдем, обещаю!

Но Каролина ее не слушала. Она лежала с вытянутыми вдоль тела руками, со спокойным, неподвижным лицом и…

– Каролина! – У Эвы волосы зашевелились на голове. Она бросилась к Каролине и припала к ее груди.

Та заморгала, открыла глаза и устало посмотрела на Эву, которая поспешно села на стул.

– Эвушка?

– Господи, Каролина, не делай так больше! – У Эвы так тряслись руки, что она не могла достать из сумки платок.

– Да что такое-то?

– Я же думала, что ты умерла! Ты лежала такая… такая прекрасная… Как Белоснежка в этом своем хрустальном гробу!

Каролина с усилием улыбнулась.

Она не хотела говорить этого подруге, не хотела ее пугать, но на самом деле чувствовала она себя очень плохо. Это была ее восемнадцатая химия. Восемнадцать месяцев борьбы со смертельным врагом. Еще только полгода – и… конец. Она выпишется из больницы, попрощается с другими пациентами, с которыми успела подружиться, с врачами и медсестрами, которые стали ее семьей, с волонтерами, которые несут больным улыбку и доброе слово… и будет ждать. Неделю за неделей, месяц за месяцем, год за годом она будет ждать свой подарок судьбы: костный мозг своей «родственной души», как выражалась Эва. Или – рецидива болезни, который будет означать смерть.

Каролина посмотрела в испуганные глаза своей подруги и снова улыбнулась:

– Где ты видела лысую Белоснежку?

Эва шла по заснеженному лесу, тихая и задумчивая.

Ее мохнатым бандитам это не мешало, они скакали по пушистым сугробам по обеим сторонам тропинки, как щенки (ведь они и были щенками), а вот Витольд, который составлял им компанию на этой прогулке, то и дело посматривал на Эву, но молчал, ожидая, когда она заговорит первая.

Солнце светило ярко и радостно как ни в чем не бывало. Как будто трескучий мороз – в который уж раз за эту зиму! – не остановил движения электричек, из-за чего Эва сегодня не смогла поехать на работу. Как будто в пятидесяти метрах от Земляничного дома не замерзла насмерть косуля, которая ночью не смогла выбраться из сугроба, ослабев от голода и холода. Если бы только Эва застала ее живой…

Слезы снова вскипели на глазах Эвы. Вид мертвого животного с открытым в последнем крике о помощи ртом и испуганными глазами был просто ужасен… невыносим…

– Я заказала сено. – Эва решительно вытерла слезы с глаз, потому что они начали замерзать и превращаться в сосульки. – На машине мне его никто везти не согласился, поэтому мне пришлось заказывать еще и телегу с конем. Вот тебе и цивилизация! Представляешь: мы скоро на Марс полетим, а не можем помочь голодающим и погибающим животным только потому, что дороги снегом засыпало! До чего же поганый этот мир!

Витольд слушал ее молча. Он уже достаточно хорошо изучил свою подругу, чтобы понимать, что за этими слезами и этими словами скрывается нечто большее, чем она хочет показать.

– Что случилось? – наконец решился спросить он. – Чем ты расстроена? Что-то с ребенком?

– Не-ет… – Эва покачала головой, закусила губу, подумала пару секунд, словно сомневаясь, стоит ли говорить, а потом выпалила: – Папочка пропавший нашелся.

Витольд почувствовал себя так, словно ему хорошенько вдарили промеж глаз. Заморгал и перевел недоуменный взгляд с заснеженной тропинки на лицо девушки.

– Ну, тот самый папочка… – невесело улыбнулась Эва и положила руку на живот.

Еще в декабре, когда «Ягодка» побила все рекорды продаж и стала самым желанным подарком под елочку, издательство «Импрессия», в котором всем заправлял один человек, превратилось в сумасшедший дом. Эва без конца отвечала на телефонные звонки, принимала журналистов, которые хотели взять интервью у Каролины или выведать у Эвы пикантные подробности жизни автора бестселлера, беседовала с агентами, желающими купить права на переиздание, со спонсорами, которые готовы были платить за размещение их логотипа на обложке нового издания книги просто ошеломительные суммы (Эва не раз звонила Каролине, чтобы спросить ее мнение, но та была непреклонна в этом вопросе, и даже попытки подкупа Эвы с помощью бесплатных слоек с сыром или промоупаковок стирального порошка не возымели никакого действия).

И был еще один, особый, вид посетителей – самый приятный: это были читатели – почитатели автора, книги или главной героини книги, Габрыси. Они, конечно, слегка мешали работе издательства, но их визиты, слова признания, вопросы, восторги – все это было очень приятно и становилось глотком свежего воздуха среди отзывов литературных критиков, у которых претензий и замечаний к книге, автору и главной героине было больше, чем диалогов в самой «Ягодке», и которые вообще-то презирали «женскую» литературу, а эту книгу прочитали «исключительно из чувства долга».

Так что встречи с читателями были этаким лучом света в темном царстве.

В январе, когда началась акция «Спаси Каролине жизнь!», это царство стало особенно темным.

К уже перечисленным добавились общественные деятели, журналисты и репортеры, которые уже не имели отношения к литературе, желающие помочь в работе фонда и новая волна спонсоров, которые не видели ничего зазорного в том, чтобы нажиться на чужом горе и прорекламировать элитные автомобили на призыве о спасении чьей-то жизни. Двери издательства не закрывались – и Анджей решил спасать Эву от этой банды нахлебников. Теперь на страже издательства стоял охранник, вторую линию обороны держала секретарша, а третью – Тамара, личная помощница Эвы, которую шеф нанял во второй половине января. Издательство «Импрессия», которое до этого состояло из одного человека, стало, таким образом, состоять из двух, и у Эвы появилась надежда, что со временем оно разрастется и будет состоять из трех сотрудников, потому что уже сейчас они вдвоем не справлялись с наплывом корреспонденции. Анджей не имел ничего против этого – он предлагал Эве нанять еще людей, но она все время оттягивала этот момент.

Дело в том, что до сих пор издательство было только ее делом, ее головной болью и ее успехом. И пока она не была готова выпустить его из рук. Пока она должна была лично контролировать все, каждый шаг, хотя давалось ей это все труднее – только чтение писем занимало полдня – и в ее положении было довольно утомительно. Она тосковала о том времени, когда книга только готовилась к печати, а она сама, в тишине Земляничного дома, старательно выверяла корректуру или доводила до совершенства обложку.

Эва глубоко вздохнула.

Две симпатичные журналистки, которых она как раз угощала в эту минуту чаем, понимающе посмотрели на ее живот.

– Пинается?

«Кто? Кроха? Нет, это успех пинается…» – хотела было ответить им Эва, но только улыбнулась.

Тут в дверь постучали, и Тамара представила нового гостя.

– Там какой-то твой знакомый! – шепнула она Эве. – Симпатичный! – и она стрельнула глазами в сторону гостя.

Знакомый и впрямь выглядел знакомым, вот только Эва никак не могла припомнить, где именно она с ним встречалась. А ведь такого красавца она обязательно должна была бы помнить: высокий, стройный, очень мужественной внешности, лицо холеное, с ровной кожей и двухдневной сексуальной щетиной… ярко-голубые глаза и острый, умный, открытый взгляд, а еще длинные шелковистые волосы – просто идеальный мужчина, на которого любая женщина западет.

– Привет! – Он вошел в помещение как к себе домой, одарил обеих журналисток дерзким взглядом, от которого у обеих в зобу дыханье сперло, и обратился к Эве с коротким вопросом: – Помнишь меня?

«Конечно, ведь это ты играешь того красавчика в сериале «Лост»!» – хотела было крикнуть Эва, но решила не шутить. Откуда-то из глубин памяти выплывал образ этого мужчины. Она точно знала этого мерзавца! Она его, безусловно, когда-то видела, но где и когда… Да что за склеротичка?! Она сердито потрясла головой, не сводя с мужчины подозрительного взгляда. Пока журналистки пытались привлечь его внимание, разговаривая голосами на пол-октавы выше, чем обычно, она смотрела на него и понимала, что ей этот мужчина не нравится. На подсознательном уровне она сразу окрестила его «мерзавцем» – и это о многом говорило.

– Мы встречались в «Белом парусе», – напомнил он.

Эва чуть со стула не свалилась, а журналистки уставились на нее с нескрываемым любопытством.

– В «Белом парусе»… – повторила она медленно, натянув на лицо подобие улыбки.

– Тот бар для морячков, – подмигнул он.

– Для морячков…

Эва Злотовская, ты что, только и можешь, что повторять за ним его слова?!

– А, «Белый парус»! Мы как-то завалились туда целой толпой после возвращения с Мазур: я, Карола, Эндрю, Изка, Томек, Витольд, Тамара, Якуб, Улька, Януш, Иолка, Смуглый – как его звали, не помню! – Лютек, Здишек, Олька…

– И я, – прервал он поток имен с очаровательной улыбкой.

– Да, и ты?!

– Даниэль. Даниэль де Веер.

– Точно! Помнится, мы много пели, танцевали кантри, пиво лилось рекой. Было очень весело – шутки, болтовня, разгул! Юрек боролся с Олькой на руках – и она его победила!

– И Юрек там тоже был?!

Ух, она за эту его ухмылочку готова была его растерзать!

– Ну да, тот, на «мерсе»!

– На «мерсе»?

– Ну тот, который ездит на старом «мерседесе»!

– А, Юрек Овсяк?

Он прыснул, журналистки вслед за ним.

Эва замолчала.

– Ты позволишь пригласить тебя на чашечку кофе? Вспомним былые деньки. Как Анжела устроила на столе стриптиз, а ты…

– Пошли! – поспешно согласилась Эва, вспыхнув до корней волос. Еще не хватало, чтобы эти любопытные журналистки написали обширный репортаж об Эве Злотовской, основательнице Фонда «Каролина», танцующей неглиже канкан…

К ее огромному облегчению, они сразу стали собираться, хотя и с явной неохотой, и через минуту она осталась с непрошеным гостем один на один.

– Ну и? – набросилась она на мужчину. – Что еще за номер с этим «Белым парусом»? Я в этом притоне была всего один раз и…

И оказалась с каким-то негодяем в постели…

С каким-то негодяем?!

Внезапно память вернулась к Эве, и теперь она точно знала, где встречалась с «этим мерзавцем».

– Ты была сладкой, – усмехнулся он.

И в следующую секунду получил в лоб тем, что попалось ей под руку. А попался ей том «Желтых страниц».

Его оглушило. Он осел на ручку кресла, тряся головой.

Эва, теперь уже в настоящей ярости, подняла увесистый том снова.

«Убить мерзавца!» – эта единственная мысль билась у нее сейчас в голове.

Но, прежде чем она опустила тяжелый дом «Желтых страниц» на голову жертве еще раз, тот схватил ее за запястья, и она еще некоторое время качалась то назад, то вперед с книгой в вытянутых руках. Наконец она бросила свое страшное оружие, выпрямилась и прошипела:

– Чего ты хочешь?! Чего лезешь? Зачем пришел – за очередным изнасилованием?!

– Какое еще изнасилование?! – гость сделал большие глаза. – Если кого из присутствующих и изнасиловали – так это меня! Ты – меня!

– Я – тебя?! – Она, обескураженная, упала обратно в кресло, а он улыбнулся в душе: ему ничего не стоило тогда соблазнить эту красотку в самые первые минуты знакомства – она была очень несчастна, очень рассержена и очень пьяна, хотя и выпила всего пару коктейлей. И она уже ничего не соображала, когда они уходили из кафе. Поэтому он понимал, что она ничего не помнит об их совместной ночи.

А он помнил.

Он провел с этой полуобморочной девицей несколько упоительных минут, накорябал миленькую записку – он никогда не позволял себе такого хамства, как молча исчезнуть. И считал до определенного момента, что на этом все и закончилось – пока, вернувшись из-за границы, не увидел неожиданно свою жертву на экране телевизора: в окружении толпы репортеров она давала интервью. В интернете обнаружилась целая куча информации о неприметной Эве Злотовской, которая с каждым днем становилась все более известной и любимой средствами массовой информации.

А слава всегда идет рука об руку с деньгами.

Большими деньгами.

– Справедливости ради отмечу – это не было так уж неприятно, – сказал Даниэль своим самым волнующим голосом, проникновенно глядя в разгневанные глаза Эвы.

Она первая отвела взгляд.

– И что ты делаешь тут? – буркнула она, не слишком доверяя его словам. – Будешь подавать на меня в суд за сексуальные домогательства?

– Нет, зачем, – он удобно расположился в кресле. – Я позволю тебе домогаться меня снова!

– Да ты издеваешься? – Эва снова вскочила. – Я тебя не хочу! Иди отсюда!

– Тссс, – он оглянулся на дверь. – Спокойно, Эвушка…

– Не называй меня так!

– Прости. В ту ночь…

– Я не помню той ночи!

– Очень жаль, – проговорил он вполголоса. – Ты была такая сладкая!

«Убью его!» – Эва снова начала озираться вокруг в поисках чего-нибудь тяжелого, потому что «Желтые страницы» он у нее забрал и отодвинул подальше.

Даниэлю ничего не оставалось, как опять схватить ее за руку, притянуть к себе и держать так, пока она не перестала вырываться. Тогда он поцеловал ей руку и сказал серьезно:

– Если я тебя чем-то обидел, прости меня. Я пришел сюда совсем не за этим. Я вернулся пару дней назад из Австралии с Мировой регаты – может, слышала о таком? – и первое, на что наткнулся, включив телевизор, было твое интервью. Не то чтобы я не мог о тебе забыть и только о тебе и думал все это время, но все-таки у меня остались весьма приятные воспоминания о той… Прости-прости! Об этом больше ни слова! А скажу только, что нахожусь под огромным впечатлением от того, что ты делаешь для больных лейкемией, и тоже хочу пожертвовать… – Он помолчал, смутившись, потом продолжил: – Если ты, конечно, не возражаешь… хочу отдать свой приз, который получил на этой регате. Тебе он, возможно, не покажется ценным, но в среде коллекционеров и яхтсменов… – Он снова понизил голос и отвел глаза.

Эва потихоньку приходила в себя.

Этот мужчина, когда хотел, действительно становился неотразимым (ну и конечно, когда не упоминал о «той упоительной ночи»). Эти выгоревшие под австралийским солнцем волосы… и загорелая кожа… и голубые, словно море над коралловым рифом, глаза… и рубашка, идеально подобранная под их цвет…

Слишком идеально.

– Разумеется, – холодно ответила Эва. – Каролина будет тебе очень благодарна за этот подарок.

– Отлично. Спасибо. Я всегда хотел сделать что-нибудь хорошее на пользу обществу.

– Так почему же до сих пор не сделал? – съязвила Эва без всякой симпатии в голосе.

Даниэль приблизился к ней вплотную, так, что ей пришлось смотреть прямо в его бездонные, невероятной голубизны глаза, и прошептал:

– Потому что я эгоистичный мерзавец. Но у тебя есть шанс это изменить.

«Отвали!» – хотелось крикнуть ей, но в эту секунду он улыбнулся так, как в самом начале: озорно, соблазнительно и очень, очень по-мальчишески.

И Эва не смогла не улыбнуться в ответ. Просто не смогла…

Она заморгала, когда чей-то голос вернул ее из воспоминаний в реальность.

Это Витольд (откуда тут взялся Витольд?) интересовался, что она теперь со всем этим собирается делать.

– Он знает, что это его ребенок?

Эва отрицательно покачала головой.

Тамара тогда прервала их тет-а-тет, объявив о приходе следующего посетителя. Даниэлю удалось только выпросить у Эвы номер телефона. И он прислал ей уже штук пятьдесят смсок, одна другой очаровательнее.

– А ты собираешься ему сказать? Кто он такой вообще?

– Яхтсмен, – буркнула она.

И действительно: Даниэль де Веер – эту фамилию он получил от отца-голландца, по его примеру и яхтсменом стал – был капитаном яхты, которая в этом году завоевала второе место в международной австралийской регате.

Эва изучила его досье так же внимательно, как и он ее. Она раздобыла и внимательно изучила так много его фотографий – в основном на борту яхты «Маленькая принцесса», – что могла бы по памяти нарисовать его портрет, если бы только умела рисовать.

– Значит, заберет он тебя в кругосветное путешествие на своей белоснежной шикарной яхте – и только мы тебя и видели, – мрачно вздохнул Витольд.

– На его шикарной белоснежной яхте не предусмотрено места для беременных женщин, – неохотно ответила Эва.

– Ты в него не влюбилась? – Витольд скорее утверждал, чем спрашивал, очень стараясь, чтобы в его голосе не слышно было облегчения.

– Ох… он сам в себя влюблен…

Да, точно – этот привлекательный капитан с чудесной улыбкой и взглядом портового хулигана любил себя. И только себя. И Эве как-то слабо верилось, что он вдруг воспылал к ней горячей страстью. Поэтому она решила держаться от него подальше. Вместе со своим малышом…

– Ты будешь с ним встречаться? – осторожно спросил Витольд.

– Мы договорились о ничего не значащем кофе. И я не собираюсь с ним «встречаться»! Один кофе – ничего большего!

– А если он все-таки захочет большего?

Эва остановилась посреди дороги.

– Витек, да черт возьми! Мне-то что до его желаний?! Или ты думаешь, что я не смогу устоять перед…

– Я думаю, что если мужчина хочет добиться женщину и у него есть для этого все условия, то он ее добьется, – спокойно возразил Витольд.

– Тогда давай поспорим! Давай поспорим – вот хотя бы на новую крышу для Земляничного дома, – что этот мужчина меня не добьется никогда, даже если вдруг станцует канкан на моем крыльце! Голый! На двадцатиградусном морозе!

Витольд помолчал, а потом сказал:

– Ладно, убедила. Хотя я бы, конечно, получил несказанное удовольствие, наблюдая, как мой конкурент голышом вертит ногами (и не только ногами!) на твоем крыльце. При минус двадцати!

Они оба рассмеялись.

Пикнула смска, Эва отвернулась к экрану мобильника, и улыбка Витольда погасла.

Вопреки себе, вопреки своим словам и обещаниям Эва все-таки вступила в странные отношения – не отношения с капитаном де Веером.

Начиналось все невинно. С того самого «ни к чему не обязывающего» кофе, во время которого она пила апельсиновый сок – к нему в последнее время она страшно пристрастилась, буквально до мании: как у некоторых беременных бывает непреодолимая страсть к соленым огурцам, так она мечтала о цистерне свежевыжатого из сладких апельсинов сока. С помощью этого волшебного напитка можно было ее купить. Или украсть.

Из издательства она вырвалась в ближайшее кафе, где подавали свежевыжатые соки, буквально на полчаса, «не больше!», но эти полчаса сначала растянулись до сорока пяти минут, а потом незаметно и час минул…

Даниэль был прекрасным рассказчиком: он рассказывал о морских приключениях так интересно, что Эва, заслушавшись, забыла о времени. А уж когда с рассказов о себе и море он плавно перевел разговор на темы, которые были Эве близкими и дорогими – об издательстве, о книге, о борьбе за жизнь Каролины, – Эва совсем увлеклась. Теперь уже она говорила целый час кряду, найдя в своем собеседнике благодарного слушателя.

– Тебе не скучно? – спросила она, спохватившись, что ее монолог слегка затянулся.

– Смеешься! Я давно не встречал такого интересного человека, как ты! Когда ты говоришь о «Ягодке» или о фонде – ты прямо вся светишься, а глаза у тебя блестят, как у влюбленной!

– Потому что я и правда влюблена! – улыбнулась Эва. Комплимент показался ей очень приятным.

– И кто же твой счастливый избранник? – спросил Даниэль, нахмурившись.

– Избранница. Ее зовут «Импрессия». А если совсем точно, то их даже две: «Импрессия» и фонд «Каролина».

– Фух, тогда камень с сердца. С этими двумя я спокойно могу конкурировать.

– А ты хочешь с ними конкурировать? – Эва внезапно посерьезнела. – Почему?

Она ожидала длинного рассказа о том, какая она необыкновенная, умная, красивая, привлекательная и так далее, – на это она только небрежно пожала бы плечами в ответ.

Но Даниэль неожиданно наклонился к ней и шепнул:

– Потому что у меня конкуренция в крови.

В капитана де Веера невозможно было не влюбиться…

Итак, что у меня есть против капитана де В.

Да все!

Какая же ты глупая, Эва Злотовская! Надо серьезнее!

Он слишком красивый. И слишком милый.

Он ухаживает за мной (а это странно и невозможно!).

Он использовал пьяную до беспамятства женщину и вступил с ней в сексуальную связь (то есть со мной).

Он сделал ей ребенка (ага, ага, а ты, типа, к этому никакого отношения не имеешь? Чего ты вообще поперлась на вечеринку для одиноких и напилась вусмерть?! Он тебя не спаивал – это ты сама, значит, ты и виновата во всем!).

Он чего-то хочет от меня, но я пока не знаю, чего именно.

(Знаю! Он хочет прибрать к рукам твой двухкомнатный Земляничный дом! Или нет – ему нужна шкурка Тоси, вдруг у него почки больные… теоретически он может хотеть жениться на одной из твоих собак, а так как они обе несовершеннолетние, то ему нужно твое разрешение на это! У тебя ведь на самом деле ничего нет, кроме кучи кредитов и долгов… только вот он об этом не знает.)

И на этом, моя дорогая Кроха, страдания на тему твоего настоящего папочки заканчиваются. Я не знаю, хочу ли я, чтобы он остался в моей жизни навсегда.

Но я разберусь во всем.

Сначала надо как следует присмотреться к этому прекрасному капитану, узнать о нем побольше. И попытаться выяснить мотивы, которыми он руководствуется.

Потому что я совсем не верю, что он вдруг воспылал ко мне высокой и чистой любовью.

Не с его внешностью. И не с его замашками плейбоя…

Февраль

У нас оттепель!

Температура с минус двадцати повысилась аж до десяти градусов мороза! Да это просто жара – как летом!

Вчера я на радостях решила пойти в магазин в симпатичной экологичной курточке из искусственного меха, которую повесила в шкаф, когда началась настоящая зима. Но по пути к магазину я замерзла до такой степени, что аж звенела, поэтому поспешила вернуться домой и извиниться перед своим бараньим полушубком.

Вот уж эти мне экология и защита природы! Может быть, это все и хорошо и правильно где-нибудь во Флориде, в которой элегантные дамы могут позволить себе фланировать в норковых манто, небрежно наброшенных прямо на бикини, а я вот мерзлячка, и мне нужно иметь теплую одежду, особенно когда на улице такой мороз, что ресницы инеем покрываются. И мозг вымораживается. Поэтому я купила на «Аллегро» слегка поеденный молью бараний полушубок и с удовольствием хожу в нем всю эту холодную зиму. До сегодняшнего дня. Ну, и с сегодняшнего дня – снова. Потому что минус десять – это, оказывается, все-таки холодно. Даже очень холодно.

Но я не о том хотела.

До магазина – полкилометра по засыпанной снегом дороге.

А до электрички – пять минут через лес по утоптанной тропинке.

И вместо того, чтобы продираться сквозь сугробы, я все время ездила за покупками на электричке. Да, это абсурд – но так было. У меня проездной на месяц, поэтому поездки эти обходились мне бесплатно. А сегодня – внимание! внимание! – по этой нашей засыпанной снегом дороге проехал наконец трактор. Вся деревня вышла на это посмотреть. Вся спавшая два месяца деревня.

И теперь у меня перед воротами не метровой высоты сугроб, а два сугроба, потому что трактор раскидал снег по обе стороны. Когда почтальон заявил, что не сможет добраться до моего почтового ящика, я решила прокопать в них узкий туннель. И прокопала. Он, правда, настолько узкий, что я еле в него пролезаю, и то боком, но почтальон худее меня. И еще я теперь могу путешествовать в центр Урли-Сити, где имеются аж два мини-маркета.

По дороге, на которой снег превратился в мокрое месиво, я встретила… чудо.

Тут нужно пояснение: в моей деревне много дач. Поэтому местные жители привыкли к экстравагантным дачникам. Но дачники, понятное дело, явление сезонное и встречаются в основном летом.

А это… чудо – было местное (о чем мне не преминула тут же сообщить продавщица).

Это была женщина лет сорока. Высокая и худая крашеная блондинка в полной боевой раскраске. В общем, она была довольно привлекательная. Она вылезла из джипа в сапогах на десятисантиметровой шпильке (а грязи-то по колено!), в коротком полушубке из чернобурки, распахнутом спереди (оттепель как-никак). Под этим полушубком у нее виднелся топик на тонких бретельках (оттепель!), черные кожаные штаны в обтяжку низко сидели на бедрах. Но это еще не все, хотя и этого уже хватило бы, чтобы привлечь внимание абсолютно всех посетителей мини-маркета.

Это чудо держало под мышками двух йорков в одежках, имитирующих мех чернобурки. Только макияжа, сапог и обтягивающих кожаных штанов не хватало. Зато у них были кепочки! На головах. И для этих йорков чудо купило две охотничьи колбаски. И упаковку паштета.

Попрощалось и вышло.

И удивительнее всего было даже не само это чудо, а абсолютное отсутствие каких-либо комментариев со стороны жителей Урли.

И мне это очень понравилось.

Потому что меня и саму порой тянет на что-то экстравагантное. Например, «дикая слива» на волосах…

Ливец скован льдом. Когда рыбаки проделывают во льду полыньи – бедные задыхающиеся рыбы собираются около этих прорубей такими толпами, что их можно руками ловить. Это легкая добыча. Мне рыб жалко. И косуль, зайцев, лисиц, птиц… Человек всегда как-то сам о себе позаботиться может, всегда как-нибудь спасется, а животные – нет. Конечно, их подкармливают, чтобы потом было на кого охотиться – удивительная логика, а уж какой альтруизм! Но не всех. Вот лисы, например, – они ведь тоже хотят жить. И им надо что-то есть. А мыши-то все попрятались. И с ястребами та же история: им не добыть пропитания из-под метровых сугробов. Я прочитала недавно, что надо насыпать куда-нибудь зерна, чтобы туда приходили грызуны, и вбить там в землю колышек, чтобы хищникам было куда присесть во время охоты, – но куда я сейчас вобью этот колышек?! Земля-то ведь мерзлая и твердая как камень, я скорее сломаю лопату, чем смогу выкопать хотя бы маленькую ямку. Да и потом… как-то мне не по душе убивать одно животное, чтобы накормить другое.

Так что буду заниматься своими косулями и синичками.

А лес сейчас необыкновенно красивый. Он стоит белый-белый и тихий-тихий, сияя в лучах зимнего солнца. И ни один порыв ветерка не тревожит снежные шапки на деревьях.

И ночи тоже сейчас невероятно красивые.

Я тебе по секрету расскажу о своем вчерашнем сумасшествии, но у меня есть надежда, что никто больше об этом не прочитает, потому что действительно – сумасшествие…

Где-то около часа ночи я стояла на крыльце, глядя на усыпанное звездами небо. Оно было так близко, что я руками могла собирать с него звезды. Полная луна величественно и царственно серебрилась на темном бархате небосвода, ее блеск и белизна снега делали ночной лес светлым.

И вдруг у меня в голове возник очень странный образ: я в длинном, колышущемся у ног платье и две собаки. Ночью. В заснеженном лесу.

И я это сделала!

Я нацепила темно-зеленую длинную бархатную юбку, которую купила для выпускного бала (оказалось, что точно такие же платья еще у нескольких девочек из нашего класса – всем хотелось побыть немножко средневековыми принцессами!). Надела ботинки на шнуровке. Облачилась в широкий черный осенний плащ и… свистнула собакам.

И все втроем мы, восхищенные и взволнованные, отправились в ночь.

Это была просто фантастика!

Я пробиралась через пушистые, холодные сугробы, не чувствуя холода. Проваливаясь по пояс в снег, высвобождалась из снежного плена и шла дальше, вперед, вперед! Мы помогали друг другу по очереди: то я вытаскивала из сугроба своих мохнатых бандитов, то они тащили из сугроба меня. Платье прилипало к ногам. Собаки то и дело наступали на полы длинного плаща, от чего я постоянно спотыкалась и чуть не падала. Снег был у меня везде. Даже в трусах. Собаки, заиндевевшие и счастливые, скакали вокруг, словно кролики. А я, такая же заиндевевшая и такая же счастливая, шла все глубже в лес.

Но потом все же пришлось возвращаться…

Обратная дорога по собственным следам была уже легкой. Дом манил светом фонарика над крыльцом. И это было чудесно. Может быть, как-нибудь я повторю эту прогулку еще раз. И на этот раз мы пойдем по льду замерзшей реки. Только после полуночи. Чтобы соседи нас не видели. Потому что если к чуду в мехах и с йорками они уже привыкли, то вид странной дамы в зеленом платье, которая прогуливается по Ливцу с двумя дворнягами, боюсь, они уже не смогут вынести с таким спокойствием.

И наконец вот что: поймала себя на том, что уже не думаю о пане К. Аллилуйя! Я начала освобождаться от него! Нет, правда, – я даже не помню, когда писала о нем в последний раз. То есть вот сейчас, конечно, я о нем пишу и сейчас вот думаю, что я о нем не думаю. Эх… запуталась совсем. Пойду лучше сделаю себе чашку чая и пару бутербродов, потому что я слишком худая, а ведь мне, как порядочной будущей польской маме, положено не терять, а набирать вес. Надо же – именно сейчас, когда я могу наконец есть сколько угодно и не думать о весе, я потеряла аппетит! Неужели тебе, Кроха моя, не хочется рульки и бигоса? Нет, Крохе точно ничего этого не хочется. Только чай и бутерброды.

То, что Кроха – это Кроха, а не Крох, я узнала вчера. УЗИ четко продемонстрировало отсутствие атрибутов мужественности, из чего был сделан вывод, что в животе у меня девочка. С ума сойти – размером она всего сантиметров двадцать, а ведь уже совсем настоящий человечек, с ручками-ножками, пальчиками, глазками, ушками… Удивительно! Маленький настоящий человечек. А какая шустрая! Я все время прислушиваюсь к своему животу, чтобы уловить движения моей Юленьки, и иногда мне это удается. Она сильная, моя девочка. Надеюсь, что через четыре месяца мы с ней встретимся…

– Привет.

– О, Витек, привет, – Анджей оторвал взгляд от экрана компьютера и потер покрасневшие веки. – Какими судьбами? Эва в больнице.

– В больнице?! Что с ней случилось?! – Витольд уже готов был немедленно нестись в больницу.

– Да успокойся, ничего с ней не случилось. Сегодня просто очередная пересадка «ее» пациента, и она захотела присутствовать. Как на всех предыдущих.

– Ну, наша робкая сиротка превращается в звезду массмедиа, – Витольд не хотел, но прозвучало это довольно язвительно.

Анджей бросил на него строгий взгляд.

– Она не делает это напоказ. Газетчики ничего об этом не знают. Просто Эвку все это действительно очень радует. И меня это в общем-то не удивляет… – Он снова повернулся к компьютеру.

– А что это так пусто здесь сегодня? – Витольд осмотрел пустой офис, в котором, кроме Анджея, не было ни души.

– Я всех отпустил. Пользуюсь отсутствием Эвки, чтобы наконец спокойно поработать – без табунов посетителей, любопытствующих и журналистов. Видишь ли, кому-то ведь надо и на все Эвкины фантазии зарабатывать деньги, а сейчас, во время кризиса, это не так-то легко.

– В условиях обвала биржи разве можно заработать?

– Можно, если знать как. А я знаю. Но говорю же – это не так легко, как еще год назад. Так, подожди, тут очень интересные акции… ты говори, а я буду их отслеживать.

– А что должен говорить? – Витольд подошел к подоконнику и взял в руку золотую статуэтку орла – какой-то трофей Анджея.

– То, с чем ты пришел. Ведь тебя обычно даже на чашку кофе не зазовешь, а тут – сам явился.

– Может, я Эву искал?

– Обычно ты прекрасно знаешь, где ее найти. Так что давай выкладывай.

Витольд помолчал еще немного, собираясь с духом, потом наконец заговорил:

– Ты знаешь Эву хорошо, а может быть, даже лучше всех…

– Насколько женщину вообще можно знать.

– Если бы ты был на ее месте, чего бы ты хотел: чтобы твой любимый ухлестывал за любой юбкой, которая попалась ему на пути, или чтобы он охотился за твоими деньгами?

Анджей медленно развернулся к нему вместе с креслом и очень внимательно посмотрел на своего гостя.

– Если бы я был на ее месте, – отозвался он через мгновение, – я бы хотел, чтобы всякие завистливые неудачники держались от меня подальше. Да-да, это я о тебе.

Витольд сжал челюсти.

– Ты хочешь поиграть в собаку на сене? Сам не гам и другим не дам? – спросил Анджей резко.

– Я думал, тебе на нее не наплевать.

– Не наплевать. Но я верю в ее ум. А если вдруг она сглупила или гормоны шалят – верю в ее интуицию. Эвка не идиотка. Я понимаю, что этот прекрасный Даниэль не влюблен в нее, но… – Он прервался, чувствуя, что может сказать лишнее. Потом вдруг спросил: – А откуда эта информация о юбках, за которыми он бегает, и о деньгах, за которыми он охотится? У нее-то ведь за душой пока только долги.

– Но скоро все изменится. Впрочем… ладно, забудь. Я ничего не говорил.

– Ни хрена себе! – Анджей в сердцах с силой хлопнул ладонью по столу. – Приходишь тут, хотя у меня вообще-то выходной, говоришь всякие гадости, а когда я спрашиваю о доказательствах – так сразу: «Я ничего не говорил!» Но либо мы говорим серьезно о нашей общей знакомой, либо ты дальше строишь из себя прима-балерину. Но это уже без меня. За дверью.

– Ты прав. Прости. Я проследил связи капитана де Веера по Интернету. У него всегда либо блондинки-красотки, которых он катает на яхте, либо богатые разведенные дамы не первой свежести. Ведь яхту содержать – дело затратное…

– Да уж, это я знаю, – буркнул Анджей. – И вот с этим ты хочешь к Эве явиться? Заявить ей, что раз она не блондинка-красотка, то значит, дойная корова? Витек, опомнись!

– А ты что – позволишь своей подруге попасть в эту ловушку?!

Анджей откинулся в кресле, сплетя руки на затылке. И долго смотрел своему приятелю прямо в глаза.

Вообще-то Витольд был прав.

Если позволить Эве очароваться этим подонком, она снова будет страдать. А она заслужила все-таки нечто большее, чем сладкий обман и горькие слезы, которыми все должно было кончиться.

– А какие у тебя идеи?

– Есть идея, – ответил Витольд. – Если кто-то из нас откроет ей глаза, она возненавидит либо тебя, либо меня. А вот если лажанется сам принц…

– И как ты его заставишь? Свяжешь и пытками вытянешь из него признание? Эва послушает, теряя сознание от его криков и стонов, но только минутку, а потом оттолкнет тебя, упадет в объятия несчастного мученика, и будут они жить долго и счастливо…

– Перестань. Нужно узнать, с кем, где и когда встречается Даниэль, и – совершенно случайно, разумеется! – привести туда в это время Эву.

– И в чем трудность? Найми детектива и назначь Эве свидание в нужном месте в нужное время.

– Нет, это вызовет у нее подозрения. Ты должен ее туда привести.

– Я?! – Анджей аж подскочил на месте. – Почему я-то?!

– Потому что ты сможешь ее утешить после всего, – Витольд смотрел на него взглядом спаниеля. – Потому что тебе ведь на нее не наплевать.

– Не меньше, чем тебе, – буркнул Анджей.

Конечно, лучше, если это не будет свиданием, а вроде как совсем случайно все произойдет. Тут Витольд прав.

– У тебя есть на примете какой-нибудь детектив?

Витольд вздохнул и протянул приятелю листок бумаги, слегка смутившись.

– Вообще-то… признаюсь, я уже кое-что разузнал. Прекрасный Даниэль договорился сегодня о свидании с некоей Илоной Рыбник. В замечательном маленьком кафе на Старе Място, которое называется «Розмарин». В восемнадцать.

Анджей с обреченным видом взял листок, прочитал и сунул в карман рубашки.

– Ты чем-то недоволен?

– А чему мне радоваться-то?! – не выдержал Анджей. – Не страдай, друг мой, мне приходилось делать и более странные вещи, чем разоблачение неверных любовников подруг. Но вот о тебе я бы никогда такого не подумал! В тихом омуте… Такой правильный и благородный Витольд Язельский! Который следит за посторонним мужиком и устраивает очную ставку для влюбленной в этого мерзавца женщины! Ну-ну…

– Устал что-то, – тяжело вздохнул Анджей.

Эва взглянула на него без всякого сочувствия во взгляде.

– От чего же? От зарабатывания денег? Ты же целый день сидел перед компьютером!

– Я работал! Головой! А это, между прочим, куда тяжелее, чем физический труд!

– Ну так смени профессию, – пожала плечами она.

Вот так, обмениваясь язвительными репликами, они ехали по заснеженному городу.

С недавнего времени повелось, что кто-то из фирмы – чаще всего сам Анджей – подвозил Эву до вокзала, чтобы ей не надо было тащиться через пол-Варшавы ненадежным общественным транспортом, хотя Эва довольно долго сопротивлялась этому.

– И еще я голодный. Невозможно есть хочу. Эвусь, давай перекусим где-нибудь, а? В каком-нибудь кафе. И поедешь следующей электричкой.

– Слушай, обжора, для меня «следующая электричка» означает еще некоторое время вдали от моего дома. От моего любимого, теплого домика, где ждут меня два замерзших мохнатых бандита и тоскующая Тося. Это тебя никто не ждет, когда ты задерживаешься.

– Ну ладно, – вздохнул он снова. – Я хочу с тобой поговорить. О Каролине.

– А что случилось? – забеспокоилась Эва. – Что с ней? Или с вами?

– Эвка, давай я тебе все расскажу в тихом кафе, за тарелкой, полной вкусных спагетти, окей?

– Окей, – сдалась она, все еще беспокоясь. – «Розмарин», – прочитала она чуть позже вывеску над дверью ресторанчика на Старе Място.

– Тут прекрасно готовят, средиземноморская кухня. Не хочешь морепродуктов?

Они вошли внутрь.

– А ты не хочешь пойти в задницу?

Она усилием воли подавила рвотный позыв – в последнее время одно упоминание о рыбе и других морских обитателях вызывало у нее тошноту, а уж если до нее доносился рыбный запах – оставалось только два выхода: либо терять сознание, либо бежать немедленно в туалет…

К счастью, в «Розмарине» пахло розмарином. И пиццей.

Анджей быстрым взглядом окинул кафешку: Даниэля с его подругой еще не было. Он проводил Эву к столику в углу и посадил спиной к двери, а сам занялся изучением меню. Он был здесь впервые и не знал, есть ли у них спагетти, не говоря уже о дарах моря. Но, к счастью, теперь в Варшаве все рестораны в меню имеют спагетти с томатным соусом – с этой точки зрения столица уже стала похожа на Венецию. К счастью, только с этой точки зрения – хотя весной, когда начинает сходить снег, и в этом Варшава вполне могла бы дать Венеции фору.

Позиция у них была очень удачная – с этого места было прекрасно видно, как открылась входная дверь и внутрь вошла парочка влюбленных, держащихся за руки. Дабы ни у кого не оставалось сомнений относительно их отношений, мужчина прямо у дверей запечатлел на устах своей блондинки долгий страстный поцелуй – пожалуй, даже слишком страстный.

Анджей слегка поморщился: такая демонстративность была типичной для ловеласов, подобных Даниэлю де Вееру.

Теперь надо было подождать, пока парочка усядется в другом углу, что-нибудь закажет и расслабится.

Ждать пришлось недолго: как только официантка забрала у них меню, Даниэль обнял свою даму за плечи и начал проверять языком состояние ее миндалин.

Анджей покачал головой с деланым осуждением.

Эва обернулась, желая посмотреть, что его так возмутило, и…

– Ой, я не могу, Даниэль! – прошептала она и спряталась за Анджея. – Ой-ой-ой! И он целуется с какой-то красоткой! И мне почему-то кажется, что эта красотка – отнюдь не его сестра!

Анджей слушал ее слова со все возрастающим недоумением.

Где же крик раненой лани?! Где звон разбивающегося сердца?!

Эва выглядела удивленной, это да. Но при этом она казалась еще и довольной!

– Даниэль? – спросил он.

– Ага. Отец моего ребенка, – она понизила голос до конспиративного шепота: – Он об этом не знает. Он пристал ко мне пару недель назад, и я уже не знала, как от него отделаться. Ты позволишь мне устроить маленькое представление?

– Н-н-не возражаю, – нерешительно шепнул он в ответ.

Эва встала так резко, что аж стул к стене отлетел. Все посетители повернулись в ее сторону. И Даниэль тоже. И внезапно миндалины прекрасной блондинки перестали его интересовать.

Эва направилась к ним, пылая праведным гневом: глаза ее метали молнии, пальцы шевелились в воздухе, словно искали, в чье бы горло вцепиться. И можно было поклясться, что она скрежещет зубами, а может быть, даже искала в кармане пистолет.

– Эва! Эвушка! – Он тоже поднялся ей навстречу с несколько неуверенной улыбкой на лице. – Что ты тут?.. Очень рад тебя видеть! Познакомься, пожалуйста, с моей… – Думай, парень, думай! С кем можно целоваться невинно и безнаказанно? – С моим терапевтом.

Эва остановилась как вкопанная в двух шагах от него.

– Терапевтом?! – выкрикнула она с надрывом и… вдруг расхохоталась. Искренне, от всего сердца. – Даниэль, ты просто неподражаем! Даже я со своей бурной фантазией не могла бы такого придумать! Терапевт! Она берет у тебя анализ флоры гортани или проверяет состояние твоих зубов и десен?! Ой, не могу… – Она хохотала, вытирая слезы, выступившие на глазах от смеха.

– О чем это тут идет речь?! – вмешалась «терапевт». – Еще вчера, значит, я была твоей девушкой и ты сходил по мне с ума, а сегодня, значит, я твой доктор?!

– Терапевт, – поправила ее радостно Эва.

– Да какая разница! Что происходит, Дэнни?

– Дэнни? – Эва была вынуждена прислониться к стене, иначе упала бы от смеха. Она не очень понимала, что именно так сильно смешило ее в этой ситуации, но не могла перестать хохотать.

Анджей решил вмешаться, пока все окончательно не вышло из-под контроля и кто-нибудь кому-нибудь не двинул в морду. В том, что мордобоя не избежать, он не сомневался.

Он потащил несопротивляющуюся Эву к столику, набросил на плечи ее полушубок из облезлого барана, заплатил и быстренько выволок ее на свежий воздух.

– Ты ненормальная! – шепнул он, запихивая Эву в машину. – Любая другая на твоем месте набила бы мерзавцу морду, а ты ржешь как идиотка!

– Смех – это здоровье! – возразила она весело. – А морду пусть ему бьет его терапевт. Я беременная.

– И при чем тут это?

– Мне нельзя напрягаться, надо избегать чрезмерных физических нагрузок, – объяснила она с готовностью. И снова начала хохотать. Сквозь шум мотора он слышал, как она повторяла: – Терапевт! Почему вы все – я говорю сейчас о самцах – так катастрофически глупеете, когда вас ловят с поличным?! – спросила она вдруг с любопытством.

Анджей послал ей убийственный взгляд.

Когда Иола устраивала ему сцены, он действительно тупил. И когда Ганка, и еще раньше Моника – тоже вел себя глупо. Он каждый раз вел себя глупо и придумывал такие же нелепые и идиотские отмазки, вместо того чтобы твердо и уверенно ответить: да, я тебе изменил и очень жалею об этом. Или не жалею.

– А вы, самочки, вы что, ведете себя умнее?

– Я никогда не была в такой ситуации, но думаю, что да – я вела бы себя умнее. И вежливее. Сначала я сказала бы тому, с кем пришла, что мне нужно отойти, а потом уже начала бы играть в доктора с другим.

– А если бы ты не могла выбрать? Если бы запуталась, сошла с ума, влюбилась бы в кого-то, но при этом не хотела бы порывать отношения, которые у тебя уже есть?

– Это как? То есть у меня было бы сразу двое?

– Иногда так бывает.

Эва снова начала смеяться.

– Анджейка, – она похлопала его по руке. – Если бы я хотела заиметь дополнительные неприятности и проблемы, я бы купила себе страуса. Потому что, можешь мне поверить, страус – это очень вредное животное. Почти такое же вредное, как мужчина.

Анджей снова метнул в нее убийственный взгляд.

– Завтра куплю тебе страусиное яйцо. Можешь его любить, обнимать и называть Джорджем. И тогда ты уже никогда не будешь одинока.

Эва шла по лесу, освещая себе путь фонарем. Сегодня луна скрылась за густыми облаками, и в лесу было так темно, что не видно было собственной руки, даже если поднести ее к самым глазам.

С одной стороны, ночью в лесу было немного страшно, а с другой – Эва чувствовала себя в абсолютной безопасности. Если погасить фонарь, – в этой кромешной темноте никто ни за что ее не найдет, никакой маньяк. Она словно мантию-невидимку на себе набрасывала.

А маньяк убился бы, споткнувшись о первый попавшийся пень, если бы решил подкрасться к Эве незаметно. Да. Лес в безлунную ночь был самым безопасным местом во всем… Урли. Хотя нет, Эва знала еще одно, еще более безопасное местечко: ее собственный домик, который призывно манил ее светом фонаря над крылечком – желтый теплый лучик подмигивал ей между стволами деревьев.

Она прибавила шагу, но почти сразу пошла медленнее, а потом остановилась совсем.

В доме кто-то был! Свет горел не только над крыльцом – он горел еще и в большой комнате!

Эва почувствовала, как сердце заколотилось в груди, а желудок ухнул вниз, как на американских горках.

Что делать?! Звонить в полицию? А если взломщик взял в заложники Тосю и собак?! Оружие! Ей нужно найти какое-нибудь оружие, попытаться освободить животных, потом обезвредить взломщика – и только потом звонить в полицию.

Эва включила фонарь, потому что без него сама бы убилась о ближайшее дерево раньше, чем дошла бы до дома – свет из окон дома не доходил до леса, – закрыла его ладонью и, с душой, уходящей в пятки, стала красться к летней кухне, в которой хранила топор, заступ и грабли. Грабли, правда, ей вряд ли могут сейчас пригодиться, разве что в качестве приманки, а вот топор…

Она злорадно и с угрозой улыбнулась, хотя злодей и не мог этого видеть.

Бесшумно отворив дверь в кухню, она скользнула внутрь, нашла топор, схватила его и так же тихо, как индийский воин, стала подкрадываться к врагу. Но поскользнулась на собачьей миске.

Грохот был такой, что и мертвый бы проснулся в своем гробу, не то что взломщик.

Но… ничего не произошло.

Свет в комнате продолжал спокойно гореть, собаки молчали – наверняка, их связали и кляпы им в рот вставили! А вор…

Вор как раз открыл входную дверь, вынес на крыльцо коврик и начал его энергично вытряхивать.

У Эвы все выпало из ослабевших рук – и фонарь, и топор.

– Бабушка! – крикнула она с облегчением и со злостью одновременно. – Что ты тут делаешь?!

Старушка улыбнулась при виде своей встрепанной внучки.

– Порядок навожу, – ответила она, как будто все это было самым нормальным и естественным на свете.

Впрочем, так оно и было.

– Ты меня напугала! Я думала, что кто-то вломился в мой дом, поймал собак и…

– Я хотела предупредить, но у тебя телефон выключен. Давай заходи в дом. Я чай поставила. И булочек с изюмом напекла. Тебе порезать парочку и намазать маслицем, как ты любишь?

Вот так как-то, легко и совершенно естественным образом, баба Зося появилась в Земляничном доме.

Впервые со времен детства в доме бабушки Эва почувствовала себя в безопасности. И, ощущая невыразимую любовь и теплую заботу кого-то, кого любила сильнее всех на свете, она медленно-медленно начала оттаивать и расцветать, хотя до весны было еще очень далеко.

Она начала есть. Цвет лица ее изменился и стал свежим и нежным, а глаза заблестели. Волосы, ломкие и тусклые, больше не нуждались в каких-то дорогущих чудо-средствах, шампунях «сто-двадцать-восемь-в-одном», состоящих из кучи непонятных полимеров и витаминов, – теперь, как в старые времена, им хватало для блеска и силы того, что Эва, не торопясь, съедала в обществе бабушки, не на бегу: обед из двух блюд плюс салат из сырых овощей и компот из сухофруктов, который Эва очень любила, а еще стакан молока с медом и маслом на ночь – этот запах всегда возвращал ее во времена безоблачного детства на улице Кошиковой.

Она начала хорошо спать. В мягкой и приятно пахнущей постели, потому что бабуля не признавала никаких там новомодных добавок и прочей «блажи», которые хоть и удобны, но делают белье жестким и неприятным для прикосновений, а какая же постель без картофельного крахмала и чтобы потом обязательно как следует отгладить утюгом… Поэтому Эвино белье с добавлением синтетики безжалостно было отправлено на чердак радовать моль, когда та очнется от зимней спячки, а этажом ниже Эва засыпала на белоснежной, мягонькой, обшитой кружевом подушке, под таким же одеялком, которые бабуля привезла из дома.

Эва начала гулять. Если раньше она проводила все выходные и свободные от работы дни, закутавшись в плед и то и дело засыпая над книжкой, – теперь они с бабушкой и мохнатыми бандитами ходили по заснеженному лесу. Сначала за компанию, потому что старушка одна боялась, а потом – из удовольствия. Собаки, которые сразу полюбили новую жительницу Земляничного дома, были теперь в два раза счастливее.

– Ты не спрашиваешь, чего это я тут у тебя вообще делаю, – заметила баба Зося во время одной из таких прогулок.

– Я спросила! И ты ответила, что наводишь порядок – и это было совершенно логично и к тому же правда.

– Ну да… – засмеялась старушка, но тут же посерьезнела: – Ромуальд, – она имела в виду отчима Эвы, – все твердил, что ему надоело кормить дармоедку, то есть меня…

– Он так говорил?! – Эва остановилась посреди тропинки, прижав руки к груди.

– Именно так.

– Ах мерзавец! Ведь ты же отдавала ему всю свою пенсию!

– Отдавала. Просто понимаешь… я тут захворала немножко – сердце прихватило, и на лекарства уходили почти все мои скромные доходы, поэтому Ромуальду-то уже ничего почти и не перепадало от меня…

– Но он обязан тебя содержать!

– Нет, не обязан, Эвушка, и ты прекрасно об этом знаешь. Это чужой человек…

– Но это муж твоей дочери! Твой зять!

– Он мою дочь женой не признает, а уж что касается меня – так тем более я ему никто.

– И отлично!

– Что отлично? – забеспокоилась баба Зося. – Отлично, что зависим мы от его милостыни?

– Нет! – Эва засмеялась, хотя ей было не до смеха. – Отлично, что он так сказал, негодяй такой, потому что из-за этого ты приехала ко мне сюда и тут уже и останешься, правда ведь, бабуля? – Девушка умоляюще смотрела в голубые глаза бабушки, от волнения полные слез.

– Да останусь, внученька, останусь, потому что куда уж я денусь? На Кошикову я не вернусь, потому что содержать шестьдесят метров жилплощади никак не смогу. А началось-то ведь все с того, что я не захотела отписать квартиру его сыну. А я, если бы у меня были хоть какие-то средства на ремонт, уж скорее собственной дочке ее отписала, чтобы ей не приходилось приживалкой-то у собственного мужа ходить.

У Эвы в голове забрезжила идея.

У нее были деньги Анджея за книгу, отложенные на черный день…

– Маме тоже не по карману содержать ту квартиру, – осторожно начала она.

– Э, ты недооцениваешь собственную мать! – баба Зося погрозила ей пальцем. – У твоей мамы никогда в жизни не было ничего своего. Если бы она получила Кошикову, которую любит так же, как ты, – уж она бы смогла привести эти руины в порядок. Там сейчас в общем-то почти можно жить, нужно только потолок отремонтировать, убрать грибок в комнатах и кухне, сменить внутри все, отреставрировать паркет, ванну заменить – и дом был бы таким же красивым, как раньше.

Эва с ностальгией вспомнила трехкомнатную квартиру на Кошиковой, в которой проживало несколько поколений ее предков. После войны дом был национализирован, туда поселили жильцов, которые мало заботились о дубовом паркете или о резной мебели.

Баба Зося и мама с маленькой Эвой занимали комнату с южной стороны. Небольшую, но очень солнечную. Светло, тепло, запахи с общей кухни и птичий гвалт за окном – таким было короткое, но очень счастливое детство Эвы.

А потом настало время Ромуальда Л. Мрачное время для маленькой девочки и ее матери. А когда пришла свобода и жильцов выселили, старушка была уже не в состоянии содержать квартиру на свою скромную пенсию учительницы, поэтому в конце концов с болью в сердце закрыла Кошикову на четыре оборота ключа, чтобы стать приживалкой у зятя. И тогда для нее тоже наступило темное время, которое продолжалось бы до конца ее жизни, если бы не… маленький беленький домик. Земляничный домик. И любимая внучка.

– Слушай, бабуля, а если бы квартира стала пригодна для жилья… если бы ты ее переписала на маму… как бы она жила? Ведь до сих пор ее содержал Ромуальд. Или мама могла бы сама работать?

– Внучка, да ты что! – загремела пани Зося. – Да твоя мама великолепная переводчица! Может быть, ей бы пришлось немного потрудиться, подшлифовать язык, потому что за тридцать-то лет все изменилось, и язык в том числе, но я уверена, что она вполне нашла бы себе работу!

То, что мама с отличием окончила английское отделение филфака, Эва, конечно, знала – ведь в кого-то она имела способности к языкам. Но этот факт как-то стерся в ее памяти – ведь с момента свадьбы матери с Ромуальдом она видела ее только за уборкой, стиркой или штопкой простыней, а вовсе не с книгой в руках. Она и не заметила, как молодая, красивая, утонченная Анна Левинская превратилась в измученную жизнью домработницу. В подстилку для мужа, который не чурался пьянства и рукоприкладства.

– И могла бы заработать и на квартплату, и на житье? – Эва должна была уточнить этот вопрос. Мама всегда казалась ей такой нерешительной и безвольной. «Спроси у отца», «отец решил», «отец то, отец се…» – эти слова рефреном звучали у них в доме с утра до вечера…

– Заработала бы, – твердо ответила баба Зося. – А я бы ей помогла. Я еще иногда беру корректуру – зрение-то у меня в полном порядке, слава богу.

– Уф, тогда все просто, – Эва глубоко вздохнула. Судьба матери, которую она всей душой любила несмотря на то, что та обрекла дочь на жизнь в ужасных условиях бесконечного унижения и лишений, очень волновала ее. Она мечтала, чтобы у матери был спокойный дом, любящая семья, чтобы она могла проводить многие часы за чтением обожаемых книжек, а не за штопкой рваных простыней… мечтала для нее о такой жизни, какая как раз начиналась у нее самой.

– Что просто? – спросила баба Зося, хотя глаза ее уже светились улыбкой.

– Мы обустроим маме квартиру. При условии, что она в нее переедет и будет зарабатывать на ее содержание.

– И перепишем ее на маму – при условии, что она разведется с этим мерзавцем, – добавила пани Зося.

– Прекрасная мысль! Но вот только вдруг мама…

– Мы объявим ей наши условия и дадим время на размышления. Скажем, два дня и две ночи. И все, не больше. А то получится, что ты дашь деньги на ремонт, я квартиру отдам и обе будем жить долго и счастливо – а Анна снова останется на бобах. Договорились? – бабушка протянула Эве руку.

– А может, неделю? Два дня это… как-то маловато, чтобы принять такое важное и серьезное решение… – засомневалась Эва.

– За неделю она чего только не напридумывает себе и сто раз переменит решение, а в результате мы получим все то же: «Нет, я, пожалуй, все-таки останусь с Ромиком…» Так что два дня. Договор?

– Договор, – Эва без дальнейших колебаний пожала протянутую бабушкину руку, а потом они толкали друг друга в плечо, подпрыгивали, визжали, смеялись и плакали, как маленькие девочки, которым пообещали подарки на Рождество.

Они договорились, что уже в следующие выходные поедут в Варшаву, прижмут Анну к стене и вытянут из нее два обещания: что она уйдет от Ромуальда и вернется к переводам, чтобы зарабатывать на собственное жилье.

Но человек предполагает, а Бог располагает. И судьба любит преподносить разнообразные неожиданные сюрпризы.

В субботу утром, когда Эва «досыпала» в своей постели из сосны, укутанная в пахнущее свежестью одеялко, в дверь Земляничного дома постучал гость.

– Бабуля, откроешь? – мяукнула Эва просяще, потому что ей ужасно не хотелось вылезать из своего теплого гнездышка, но в субботу пани Зося тоже была выходная и позволяла себе поспать подольше.

Эва со вздохом отбросила одеяло, запахнулась в халат, вышла в коридор, отворила дверь и…

– Мама! Вот так сюрприз! А мы как раз собирались тебя сегодня навестить! Проходи, проходи, холодно же! Мамуля, но что ты тут делаешь?

Эва задала этот вопрос, но тут же прикусила язык: дорожная сумка, стоящая у ног мамы, не оставляла никаких сомнений о цели ее визита. С точно такой же сумкой неделей раньше появилась в Земляничном доме баба Зося…

– Понимаешь, доченька… – неуверенно начала пани Анна, входя в большую комнату. – Мне уже перед праздниками стало там, в том доме… душно.

Эва покачала головой. Мама всегда умудрялась выбирать самые неподходящие эвфемизмы. Душно?!

– Мне стало нужно… ну, как бы свежий взгляд на мир, на жизнь. А вчера ночью… – Анна запнулась. Ей очень не хотелось вдаваться в подробности, особенно рассказывать обо всем любимой дочери, которой она во всем доверяла. Если бы только Эва узнала, что ночью попытался сделать с ее матерью Ромуальд… – Вчера ночью я приняла решение. И вот я здесь.

Мать постаралась улыбнуться, чтобы скрыть под этой улыбкой свой стыд за себя, за него и за всю свою супружескую жизнь, но вдруг подбородок у нее задрожал, а из глаз хлынули слезы.

Эва бросилась обнимать маму, она гладила ее по спине, по плечам, по лицу, сама заливаясь слезами. От того же самого стыда. И еще потому, что ведь она могла помочь маме раньше, но даже не попробовала сделать этого.

– Что это тут за потоп? – послышался голос бабы Зоси.

Анна недоверчиво подняла глаза и посмотрела через плечо дочери.

– Мама, а ты что тут делаешь?!

– Это у вас, видать, семейное, – констатировала пани Зося. – При виде гостя только и можете, что вопрошать обескураженно: «Что это ты тут делаешь?!» Живу я тут! Вот что! А теперь и ты.

Она взяла дорожную сумку дочери и понесла в свою комнату, которую с этой минуты собиралась с ней делить.

– Надеюсь, мы сможем тут все разместиться, пока я не отремонтирую третью комнату, – Эва вытерла глаза и… улыбнулась, потому что вдруг поняла, что их секретный план – план большого возвращения на Кошикову и освобождения благодаря этому мамы из плена кошмарного супружества – осуществляется сам по себе, как и положено очень хорошему плану.

– Ну вот, Анна, – говорила баба Зося, когда они, как в старые добрые времена, сидели все втроем за завтраком, – мы перепишем на тебя Кошикову, Эвуля даст денег на ремонт, небольшой, только чтобы дожить до лучших времен, которые – и я в это верю! – наступят очень скоро. И когда Кроха родится, – она нежно погладила круглый животик внучки, – я перееду к тебе.

– Бабуля! Как это – ты переедешь? А я как же?! – Эва аж подскочила на месте от возмущения.

– Ты справишься сама. Ты сама всегда справлялась, справляешься и справишься. Сама. Ну, с дитенком. А там нужны двое, как в танго. Откроем с Анной бюро переводов, я буду редактировать и корректировать тексты…

– Постой, постой… – Эва подняла руку, чтобы слегка укротить фантазию этой престарелой бизнесвумен. – Ты в семьдесят восемь лет, значит, собралась фирму открывать?!

– А почему нет? – удивилась пани Зося. – Я разве при смерти? Мне что, гроб пора покупать? Не хочу я гроб – хочу красивый жакет. И юбочку выше колен!

– Бабуля! – обе – и Анна, и Эва – чуть не подавились, но в душе каждая вынуждена была признать, что в свои семьдесят восемь лет бабушка легко могла дать фору молодым своей жизненной энергией и здравостью рассудка. Конечно, волосы у нее поседели и поредели и плечи слегка ссутулились, но зато зрение было острое, как у ястреба, а ум быстрый, как и раньше.

– Бабуля, бабуля… – передразнила она, поморщившись. – Ну, может быть, насчет юбки выше колена я, пожалуй, переборщила, потому что нет более отвратительного зрелища, чем старуха, которая одета как молодая. Но вот собственное дело я давно хочу, только меня Ромуальд всегда давил.

– Меня тоже, – шепнула с грустью Анна.

– Ну, значит, теперь, когда вы вырвались из этой клетки, наступил ваш час. А мне вот еще что в голову пришло… – Эва уселась поудобнее, взяла в руку чашку с горячим молоком, подслащенным медом, в котором плавали золотистые кружочки масла, как она любила. – Вот вы говорите – бюро переводов, редактура и корректура… а ведь так выходит, что у меня есть издательство! До этого я занималась исключительно книгой Каролины, но, может быть, пришло время поискать что-то новое? Ведь не могу же я быть издателем одной книги, потому что это шаг назад. А раз мне нужно развиваться, то мне понадобятся и переводчик, и желательно такой, который умеет выискивать по-настоящему хорошие книги, – и ты, мамочка, с этим вполне справишься, и редактор с соответствующим образованием и опытом. Зачем мне нанимать чужих людей, если у меня под рукой есть мама и бабушка?! Давайте организуем семейное дело! Часть денег от «Ягодки» я пущу на покупку новых книг, мы подадим заявку на дотацию, Анджей поможет с раскруткой новых бестселлеров – и все снова будет как в октябре: плакаты, билборды, интервью, самолеты, Дворец культуры, метро, флажки, футболки… – Эва все сильнее загоралась этим новым проектом, не обращая внимания на удивленные лица родственниц, которые были незнакомы с этой стороной ее натуры. – Как я это люблю! – мечтательно вздохнула она, откидываясь на спинку стула. Только сейчас она заметила, как смотрят на нее мать и бабушка. – Да, я знаю. Все всегда вот так столбенеют, когда меня слушают. Не обращайте внимания. Это всего-навсего мечты и фантазии восторженной бабы. Еще и беременной к тому же.

Но, едва оставшись в одиночестве, она тут же схватилась за мобильник и набрала номер Анджея.

– Слушай, Анджей, – начала она конспиративным шепотом, то и дело оглядываясь через плечо. – А ты не возражаешь против двух или трех новых бестселлеров? Нет, не в субботу на рассвете, и вообще уже никакой не рассвет, а вовсе даже больше девяти, ой, да, я понимаю, что ты имеешь право выспаться хотя бы один день в неделю… Я говорю вообще, не возражаешь ли ты… или с тебя достаточно? Ну не знаю. Столько же, сколько с «Ягодкой», только раза в два или три больше. Ох, Анджей, не выедай мне мозг, а просто скажи – будем мы издавать что-нибудь новое или… Я знала, что ты замечательный! Работать с тобой одно удовольствие. Да, да, я понимаю – это для меня удовольствие, а для тебя сплошное мучение. Так ты спи дальше, а я сяду за компьютер и поищу что-нибудь стоящее. Люблю тебя. Пока!

Март

Весна, весна, весна пришла!

Экхм…

То есть я неправильно выразилась: весна приползла.

Уже казалось, что идет настоящая оттепель, что столбик термометра наконец-то преодолеет заколдованное деление на уровне нуля, – и тут снова с милой улыбкой вернулась зима с морозами и снегопадом.

А вместе со снегом и у меня все упало – потому что ну сколько можно?!

Я люблю зиму в Земляничном доме, честно, но это постоянное волнение по поводу угрозы выключения электричества доводило меня до отчаяния. Я, конечно, соорудила себе альтернативный источник тепла в виде печки, только вот купить для нее дрова во время этой бесконечной зимы мне было уже негде.

Поэтому я и сейчас дрожу от ужаса при мысли о том, что электричество могут вырубить.

Да, чтобы не забыть: у мамы циклюют паркет! Вчера закончили красить стены – не знаю, как они теперь выглядят, мне не хотелось осматривать руины, а сегодня рабочие должны были взяться за паркет. Хотя это та же бригада, что работала у меня, но, к счастью, мне не надо с ними там жить и красть у них собственный чайник…

Возвращаюсь к уже сказанному: пришла весна. Вчера.

Началось все довольно невинно. Позавчера ночью, во время последней прогулки с собаками, я как будто почувствовала порыв теплого южного ветра (ну, может быть и не южного, тут я могу соврать, потому что, как расположены стороны света относительно Земляничного дома, я не имею ни малейшего понятия… надо посмотреть, с какой стороны деревьев растет мох, хотя проще, наверное, обратиться в Гугле к карте Урли, потому что это на самом деле глупо – не знать, стоит мой дом передом к северу или к югу, а вообще я думаю, что вероятнее всего – к востоку).

Так вот – я почувствовала дуновение теплого ветра. Но не дала себя обмануть, о нет – потому что прогноз погоды обещал минус два. Ну, то, что польские синоптики в своих прогнозах ошибаются примерно в пятидесяти процентах случаев, – это всем известно… Утром, впервые с начала этой необыкновенной зимы, градусник за окном показал мне ноль. С крыши и наличников начали капать первые капли. Снег, до этого момента скрипевший под ногами, вдруг изменил свою консистенцию, и я смогла продемонстрировать собакам, кто здесь главный: в игре в снежки победила я! Правда, когда мы вернулись домой и я целый день вынуждена была убирать следы мокрых лап и шерсть, однозначно победили они.

А сегодня проснулись птицы! Сначала они щебетали неуверенно, потом – все радостней и громче, а после обеда – изо всех сил. И это было так прекрасно… Сосны начали сбрасывать снеговые шапки, которые носили много месяцев (одна из них не нашла ничего лучшего, как сбросить свою шапку прямо мне на голову, когда я чистила дорожку от снега). В лесу – я видела собственными глазами! – появились первые подснежники, а на полянке показались крокусы. Воздух пахнет мокрой, разогретой солнцем землей, смолой, влажным южным ветром.

Как же я соскучилась по теплу и зелени!

Хотя, конечно, хвойный лес зеленый весь год.

На Ливце трескается лед!

Мы сегодня все вместе – мама, бабуля, я и собаки – вышли на высокий берег реки и увидели, что она освобождается из ледяного плена. Бабуля показала на полоски темной воды и на трещины во льду. Ей это не понравилось – так она и сказала:

– Если весна будет слишком быстрой и стремительной (слишком быстрой?! да я ее уже которую неделю жду!), как обещают долгосрочные прогнозы, то будет паводок. И не просто паводок – наводнение, какие бывают раз в миллион лет. Под стать этой зиме.

Ну ничего. Поживем – увидим.

Моя Кроха уже шестимесячный… ну, кто-то шестимесячный, потому что ребенком ведь ее пока не назовешь. Она «без трех месяцев ребенок» – вот так будет лучше. Я не выношу слова «плод».

Она крутится и толкается в животе – как и я. Я точно так же «давала маме дрозда», неожиданно и очень сильно пиная ее то под ребра, то в желудок, а то и в пах. Я была совершенно безжалостна – и мама теперь злорадно улыбается, когда я жалуюсь ей на пинки Крохи, и говорит, что внуки мстят детям за бабушек. Ну и ладно. Зато у меня есть своя бабушка, которая всегда на моей стороне и скачет вокруг меня и квохчет, как наседка над цыплятами, – так заботится, что иногда аж слезы наворачиваются. Да и мама на самом деле от нее не отстает.

Не меньше, чем меня, опекают и Витольда. Сначала он был слегка обескуражен появлением в доме сразу двух новых жильцов, потом подвергся испытанию с их стороны – и какому! клюквенная настойка – серьезное испытание! – с честью его выдержал и получил полное одобрение со стороны как мамы, так и бабули, и теперь, как единственный мужчина в доме, является объектом усиленной заботы обеих. Наравне со мной. Почему вот? Почему, я спрашиваю?! Ведь он-то не беременный…

Эве очень шла беременность.

Она ходила, даже нет, не ходила – летала над землей, счастливая, улыбающаяся и спокойная. Вслушивалась в то, что происходит внутри ее. Ничто не могло вывести ее из равновесия: ни критики, все еще изо всех сил уничтожающие «Ягодку», ни журналисты, все еще жаждущие сенсаций, ни «старьевщики», как называл Анджей людей, которые пытались подзаработать на успехе издательства. Даже общественный транспорт, который мужественно сражался с весной, не раздражал Эву. Она принимала все с улыбкой стоика, бесконечное ожидание на остановке скрашивала, любуясь облаками на небе или разговаривая шепотом с не рожденной еще Юленькой. По офису она тоже ходила с той же самой улыбкой, слегка отсутствующей, ставила воду для чая – и забывала об этом, включала зачем-то ксерокс, шла зачем-то в бухгалтерию в поисках Анджея, а к Анджею заходила, чтобы… ну, когда вообще-то ей надо было бы попасть в туалет. Но никто не сердился на нее и не раздражался ее рассеянностью – этот ребенок был ребенком всей фирмы, все работники которой любили его маму.

В издательстве «Импрессия» теперь было целых четыре человека: кроме Эвы, ее матери и бабушки, в нем работала еще Тамара. Благодаря этому временное отсутствие главы, которая преимущественно витала в облаках, было практически незаметно: Эва должна была только ставить подписи на документах. Тамара принимала посетителей и разбирала корреспонденцию, а пани Зося с пани Анной готовили к печати бестселлер номер два издательства «Импрессия». А снесла это золотое яичко… Каролина.

Лежа целыми днями на больничной койке, она имела достаточно времени для того, чтобы рыскать в Интернете. Ей надоело ходить по литературным форумам, где все еще горячо обсуждали ее книгу, иногда дело доходило чуть ли не до драки, и она вместо этого начала искать новых, еще никому не известных авторов.

Так она наткнулась на Данусю Голенбевскую и ее повесть под названием «Зачарованное».

– Эвусь, взгляни одним глазком, – попросила она приятельницу.

Сунула ей в руки рукопись и… стала ждать.

Эва приняла рукопись с улыбкой Будды на лице. Юлька крутилась у нее внутри как юла, а это каждый раз приводило будущую мать в состояние блаженного счастья.

– Эвка! Алло, Земля вызывает Эву, Земля вызывает Эву!

– Да? – заморгала Эва и перевела взгляд на стопку бумаги у себя в руках. На лице ее отчетливо читалось выражение: «Откуда это у меня тут взялось? И где я вообще?!»

– Прочитай это сейчас же, при мне, потому что, как только ты отсюда выйдешь, ты сразу забудешь, где только что была, не говоря уже о потенциальном бестселлере, который я для тебя нашла.

– Бестселлер, говоришь, – пробормотала Эва, с подозрением глядя на рукопись. – Надо же, какое совпадение: я как раз ищу потенциальный бестселлер…

– Я знаю! Все об этом знают! Когда ты время от времени возвращаешься в сознание, ты только и говоришь о новой книге и засыпаешь нас мольбами найти ее! Так вот – я тебе ее нашла! Читай!

– Ладно, ладно, что ты так нервничаешь?

– Читай!!!

Старая мельница на высоком берегу реки клонила к воде замшелую, покосившуюся крышу. Колесо из почерневшего дерева вращалось с мерным скрипом. Скрип… скрип… скрип… От века тянуло оно эту однообразную песню. Вода смеялась, как радостное дитя, перепрыгивая с камня на камень. Ветер шептал что-то в кронах раскидистых ив, еще более старых, чем мельница. Песни птиц, радующихся солнечной весенней погоде, соединялись с шепотом ветра и смехом воды и образовывали неповторимую, прекрасную мелодию.

Была суббота, вторая половина дня.

Тишину нарушил гудок автомобиля, такой чужеродный для этого места, где время, казалось, остановилось. На секунду умолкли и ветер, и вода, и птицы.

– День добрый! Есть тут кто? – раздался девичий голос со двора, но ответом ему было молчание. – Эй! Эй! Добрый день!

Стройная блондинка лет двадцати пяти остановилась перед дубовыми дверями и начала энергично стучать.

– Тетя! Дядя! Я приехала! Эй, где вы?

Ничего. Никаких приветствий и радостных восклицаний.

А ведь ее ждали. Еще вчера вечером уточняли, точно ли она приедет. Ну вот, приехала. И что?

В этот момент в кармане ее джинсов завибрировал телефон.

Только она поднесла трубку к уху, как раздался взволнованный голос Моники Яскольской, больше известной как Млынажова:

– Детка, дорогая, прости, что мы тебя не встречаем, но в деревне произошел несчастный случай, и мы все тут помогаем.

– Несчастный случай?

– Да, обрушился коровник Мацковяка, и мы спасаем, что можно спасти…

– Я помогу!

– Дорогая, нет, тут и без тебя справятся. Ты лучше иди домой – ключ я оставила в водосточной трубе – и почисти картошки на обед, она в кладовке. И к ней свиные отбивные – они в холодильнике. А мы вернемся не позже чем через час, голодные и усталые…

– Хорошо, тетя. Почищу и поставлю вариться картошку, отбивные тоже приготовлю. Только прошу, умоляю – берегите себя!

– Обещаю, Юлечка.

Связь прервалась. Юлька отбросила со лба влажные от пота волосы и тяжело вздохнула. Ее пребывание в Зачарованном начиналось как фильм Хичкока: сначала землетрясение, потом…

– Ха! – Эва просияла еще больше, хотя казалось, что это было просто невозможно. – А неплохое начало! И похоже – снова «литература для кухарок»! – Она улыбнулась злорадно, уже предвкушая рецензии. – Давай мне данные автора, я ей вышлю договор. Хотя если ты хочешь сама – то не договор, а только соглашение об авансе.

– Нет, сама я не буду этим заниматься, – Каролина покачала головой и написала на листочке адрес электронной почты автора «Зачарованного».

Эва внимательно посмотрела на подругу.

– А ты не будешь обижаться? – спросила она неуверенно, потому что надо было это выяснить до того, как она с таким энтузиазмом кинется в новый проект. – Ну, что я теперь буду раскручивать кого-то другого?

– Да ты что, Эвушка! – В голосе Каролины звучало искреннее изумление. – «Ягодка» и так без конца попадается мне на глаза. И финансовые дела мои пошли в гору, и эго мое удовлетворено. Как минимум на год.

– Да ты шутишь! Целый год ты не будешь ничего писать?! Читатели уже спрашивают, когда будет следующая! Так что давай-ка, выходи из своей больницы и сразу садись за работу, ну а если тебе тут нравится – тогда оставайся и пиши тут.

– Да уж, мне тут очень нравится, – язвительно ответила Каролина, но слова Эвы ей были приятны.

– А кстати, когда ты выписываешься?

– Послезавтра.

– Ты выглядишь гораздо лучше, чем месяц назад. Тогда я за тебя действительно очень сильно испугалась.

– Каждая химия переносится по-разному. Какая-то легче, какая-то тяжелее… – Каролина опустила глаза.

Месяц назад было действительно очень плохо…

– Но ведь у тебя… нет рецидива? – Эва смотрела на нее с тревогой. Она знала, что повторная атака лейкемии означает смерть. И шансов на спасение нет.

– Нет. – «Пока нет», – добавила Каролина про себя. – Это была поддерживающая терапия.

– И как долго она тебя будет поддерживать?

– Цикл лечения продолжается два года, месяц за месяцем в тебя вливают эту отраву. И две недели в месяц ты буквально умираешь, абсолютно беззащитная, потому что спинной мозг у тебя уничтожен. Обычный кашель, не говоря уже о гриппе, может прикончить тебя в считаные часы.

– И так каждый месяц?! То есть две недели в месяц ты живешь как обычный человек, а другие две проводишь на больничной койке?

– К этому привыкаешь, – пробормотала Каролина.

Ни Эва, ни кто другой из здоровых не смог бы этого понять, но Каролина каждый раз, приезжая на мучительную химию, понимала, что у нее все еще есть шансы, что врачи борются за ее жизнь, что они не сдались, не списали ее. А вот через четыре месяца ее выпишут раз и навсегда – и если к тому времени донора спинного мозга не найдут, если болезнь вернется… тогда она никогда больше не напишет ни одной книги.

– Ты должна получить новый, здоровый спинной мозг! – решительно заявила Эва. – Я иду в офис – устраивать мозговой штурм. Может, концерт какой-нибудь организовать… О, Каролинка, а это мысль! Носовская, Цереквицкая, Марковская, а из заграничных – Стинг, Мадонна, U2… на стадионе, а лучше – на аэродроме…

– Ага, на Окенче.

– На Бемове! И турне по всей Польше: Варшава, Краков, Катовице, Вроцлав, Познань, Щецин, Гданьск! И Жешув! В конце – Жешув, твоя родина… «Каролина все еще ждет!» – такой девиз можно будет сделать. Часть билетов можно раздать тем, кто записался в Регистр. Я сделаю специальные футболки с улыбающимся помидорчиком.

– А почему именно с помидорчиком?!

– Потому что он красный. А мы боремся с лейкемией, то есть с белокровием. А цвет крови – красный.

– Тогда почему не усмехающаяся свеколка? – Каролина прыснула. – В ней много железа.

– Это в лошадиной подкове много железа! – возразила Эва, но не выдержала и тоже рассмеялась.

– Эх, Эвушка, Эвушка, ты меня к жизни возвращаешь прямо…

– Вот и хорошо. Я пошла. А ты выздоравливай.

Когда она уже выходила из палаты, Каролина услышала, как она бормочет себе под нос:

– А почему, собственно, нужно ограничиваться турне по Польше? Можно ведь организовать и мировой тур…

В офис Эва ворвалась решительно. И тут же направилась к Анджею.

– Слушай, Анджей, повторяем все сначала. Каролина все еще ждет своего донора, поток желающих стать донорами уменьшился, нам надо привлечь новых.

– Ну так привлекай, – он не отрывал взгляда от экрана компьютера.

– Я придумала концерт. Мировые звезды для Каролины…

Он медленно поднял на нее глаза.

– А ты, случайно, не используешь ли Каролину и ее несчастье в своих собственных низких интересах, а?

Эва остолбенела.

– Она больна, очень больна, а ты наседала на нее с этой рекламной кампанией, потом вся Польша любовалась твоим изображением на билбордах и в рекламе, ты получила свои пять минут славы. Тебе мало?!

Она не перебивала его только потому, что не могла найти слов.

– Ты спросила ее хотя бы? Спросила, есть ли у нее на это силы? Спросила, хочет ли она, чтобы о ее болезни снова болтали в «Пицца-Хат» или «Макдоналдсах»? Эвка, да что с тобой такое?!

– Со мной?! – наконец смогла произнести Эва. – Со мной?! Да я пытаюсь спасти жизнь твоей девушки, а ты вместо благодарности обвиняешь меня в корысти?! В том, что я использую Каролину?!

– И меня, – сухо ответил он. – Ведь это я даю деньги на твои все более дорогостоящие проекты. А ты спросила, есть ли у меня эти деньги?

Нет.

Не спросила.

Ни Каролину, ни Анджея.

А вдруг он прав?!

Эва замолчала и опустила голову.

– Ты заигралась, Эвка. Мы все закрывали на это глаза, потому что ты беременная и все такое. Но пора остановиться, девочка. Займись новой книгой, а фонд передай кому-нибудь другому, кто разбирается в финансах, кто сможет правильно распорядиться пожертвованиями и дальше заниматься пропагандой нашей акции. А у тебя теперь другие проблемы. И к ним не относится организация концерта мировых звезд.

– Ну, я, наверное, действительно немного переборщила…

– Да уж. Это мило, – согласился он. – Но иногда очень раздражает. Особенно когда мне приходится тратить ощутимые суммы на осуществление твоих дурацких идей, вместо того чтобы вкладывать их в дело.

– Ох, Анджей, прости!

Только сейчас до нее дошло, что и у него, у этого «золотого мальчика», могут быть проблемы. И даже вполне себе обыденные.

Анджей вставал чуть свет, чтобы прибрать в квартире и сделать покупки для больной матери. В офисе он часами сидел перед компьютером и при этом не играл в стрелялки. После работы он мчался в больницу к Каролине, а уже одно это – эти ежедневные посещения отделения, где страдали тяжелобольные люди, где страдала его любимая женщина, состояние которой становилось все хуже, – уже одно это могло бы сломать любого. Субботы и воскресенья он тоже проводил у Каролины, иногда – с матерью. У него не было ни минуты отдыха, ни малейшей возможности перевести дух. Когда-то он забывался в случайных романах и связях, а сейчас его мир сузился до трех постоянных маршрутов: работа – больница – дом.

Эва присмотрелась к нему повнимательнее.

Он был на последнем издыхании! Похудел, почернел, глаза потухли. А где же были ее, Эвины, глаза?! Как она могла этого не видеть? У нее что, снова случилось «помрачение»?! Или она настолько зацикленная на себе эгоцентристка, что не видит страдания друзей, что забывает о самых близких людях – маме и бабушке?!

«Что делать? Что делать?!» – лихорадочно размышляла она, идя к себе в офис.

Неожиданно ее осенило.

Поездка!

Именно сейчас, в сопливом марте, – поездка в теплые края. На Канарские острова!

Эх…

О Канарах, а точнее о Фуэртевентуре с его бесконечными пляжами (по крайней мере, так писали в рекламных проспектах туристических фирм) и изумрудным океаном, Эва мечтала давным-давно. Кажется, всегда. В самые черные времена, чтобы не упасть духом, она представляла себе, что счастлива и все ее мечты исполнились. И среди этих мечтаний на первом месте был маленький беленький дом, а на втором месте – пальмы на Фуэртевентуре. Хотя нет, на третьем, ибо приоритеты у Эвы менялись.

– Сначала дом, потом ребеночек, на третьем месте – счастливая семья за столом в кухне и только потом – теплые края и купание с дельфинами, – напомнила она себе шепотом. – Анджей, разумеется, не примет от меня подарка в виде путевки на двоих на Канары. Нужно его как-то перехитрить. То есть их, потому что и Каролина тоже… Хммм… Хммм… Выигрыш в лотерею! – она резко развернулась и снова побежала к Анджею в кабинет.

Он мельком взглянул на нее.

– Ты снова хочешь устраивать концерт?

– Нет, у меня вопрос, Анджейка, – мяукнула Эва. – Ты во что-нибудь играешь?

– Ты имеешь в виду, играю ли я в футбол? Играю. Но сейчас у меня нет на это времени.

– Нет, не в футбол, играешь ли ты…

– На саксофоне? Тоже играю. В бойз-банде «Голые и веселые». И я скоро таким буду – голым и веселым! Потому что ты мне не даешь работать. Хотя я буду, наверное, только голым.

– Ты дашь мне закончить? Ты играешь в лотерею? Может быть, в конкурсе каком-то ты принимал участие?

– Ага. На лучшего биржевого маклера.

– Анджей, ну вспомни! Неужели ты не играл в азартные игры? Не спорил ни с кем ни на что? Нигде и никогда?! Никогда в жизни?

Анджей откинулся на спинку кресла. Потер уставшие глаза. Пригладил волосы и тяжело вздохнул:

– Спорил. Один-единственный раз. Совсем недавно.

– Так! – Глаза у Эвы заблестели.

– Я поспорил с Витеком на бутылку шампанского, что ты меня прикончишь раньше, чем мировой кризис.

– Вот ты глупый! – возмутилась Эва. – Я же для тебя…

Тут она прикусила язык и выскочила из кабинета. Вслед ей донесся невеселый смех Анджея.

– Он должен выиграть эту поездку… – бормотала Эва себе под нос, идя по коридору куда глаза глядят. – И так, чтобы у него не возникло подозрений, иначе он меня убьет. Конечно, лучше всего было бы, если бы о его выигрыше объявили по радио, но откуда же я возьму радио?! Ох уж эти мужчины, у них тоже бывают капризы. Может, ему еще церемонию типа «Оскара» устроить: «And the winner is…» – она остановилась только у лестницы на крышу. – Так. Я сделаю симпатичный конвертик с логотипом лотерейной фирмы, куплю путевку и найму какую-нибудь вроде как сотрудницу фирмы, чтобы она моему шефу вручила эту награду. Да, решено – так и сделаю!

Она развернулась и, не заходя в свой собственный офис, где ее ждали сотрудники, поспешила на остановку. А через полчаса уже покупала путевку на двоих в пятизвездочный отель на самом прекрасном из Канарских островов. Для Анджея Садовского и сопровождающего лица. Вылет – послезавтра.

И в тот же день в здание на Воли, где располагался офис фирмы «Садовский и К°», вплыла смуглая, длинноногая, золотоволосая красавица, держащая в руках связку цветных воздушных шариков и запечатанный конверт. С ослепительной улыбкой она вручила шарики и конверт ошарашенному шефу фирмы, спела «Happy birthday to you…» на манер Мерилин Монро и вышла, покачивая точеными бедрами, оставив Анджея в полном недоумении.

Эва вместе с Анкой сунули головы в незапертую дверь.

– Кто это был?! – спросила Эва, довольно удачно изобразив подозрение в голосе.

– Э-э-э… – Анджей стоял посреди кабинета с глупым выражением на лице. – Кажется… почтальон. Курьер. Ну, или агент ФБР.

– А что там? – Эва вошла внутрь, с недоверием глядя на конверт, который всего час назад сама мастерила в фотошопе. – Ну, открывай же! Если там бомба – мы успеем спрятаться.

Анджей заморгал, покрутил головой и заглянул в конверт.

– Ваучеры. Два ваучера, – объявил он. – «Каникулы на острове солнца Фуэртевентура, в шикарном отеле, который находится в пальмовом раю. Для меня и сопровождающего лица. Это что, какая-то шутка?! – Он нахмурился и стал разглядывать ваучеры и конверт. Потом снова вернулся к пояснительной записке: – Это награда для победителя четвертого этапа конкурса «Акулка бизнеса». Акулка?!

– Ну, для акулы ты еще слишком молодой, – пояснила Эва. – Господи, так ты выиграл поездку мечты! И ты не рад?! Ты же можешь взять с собой Каролину – она как раз послезавтра выписывается из больницы. Счастливчик! – Она покачала головой. – Мало того что денег куры не клюют, так еще и шикарные поездки выигрываешь…

Анджей продолжал недоверчиво изучать конверт, который держал в руках. В конце концов он даже позвонил в туристическое агентство, чтобы, к своему несказанному удивлению, услышать, что, разумеется, это правда, у него оплачена путевка без права возврата. Вылет через два дня. Желаем вам приятного отдыха.

Итак, через два дня в аэропорту на Фуэртевентуре из самолета вышла… Эва.

В сопровождении Витольда.

– Можешь мне объяснить, как это получилось? – Витольд поднял голову от дорожной сумки, которую как раз распаковывал.

Но Эва не могла ему ответить, потому что и сама толком не понимала, каким чудом она, не Анджей, стоит сейчас на террасе и смотрит на волнующийся, прекрасный, изумрудно-голубой океан. Он был так близко, меньше пятидесяти метров от отеля…

Очарованная, тихая и задумчивая, Эва разрешила себе не думать. Просто стоять вот так – и не думать ни о чем.

Витольд подошел к ней, обнял и тоже стал смотреть на океан, так же, как и она, не совсем веря собственным глазам.

Теплый бриз слегка развевал ее волосы, гладил по щекам, целовал в лоб. Пальмы – да, да, настоящие пальмы! Не какие-то там карлики в горшках, как в Варшаве! – махали зелеными резными длинными листьями, а между этими листьями сновали стайки – у Эвы даже слезы выступили на глазах от восхищения, когда она это увидела! – диких зеленых попугайчиков, которые галдели не хуже, чем обычные воробьи.

Зелень трав, интенсивный фиолетовый и бордовый – бугенвиллей, голубизна неба и золото солнца, рассыпающего ослепительные искры по волнам океана, – от этого буйства красок захватывало дух, особенно по контрасту с грязно-серой мартовской Польшей. В Варшаве сейчас царила серость, Земляничный дом был немного красочнее, но по сравнению с роскошью солнечного острова и он казался Золушкой.

Да, а еще здесь было тепло.

Они ехали в аэропорт, включив в машине печку, потому что зима снова дала о себе знать и температура снова упала ниже нуля. А тут… ах! Эва вздохнула с наслаждением – тут было лето! Двадцать пять градусов в тени.

– Я иду купаться! – без предупреждения перешла она от полной неподвижности к активным действиям.

– Нет, не идешь, потому что…

– Где мой купальник? Штаны – есть, полушубок – есть, сто пар трусов – естественно, но… Ты не видел мой купальник?! – Она повернулась к Витольду со зверским выражением лица, как будто подозревала, что он изорвал в лоскуты разноцветный лифчик и трусики.

– Я спрятал его в тюбик с зубной пастой! – отозвался он и покачал головой. – Ты позволишь мне вставить пару слов, прежде чем объявишь свой купальник в международный розыск? Ты не идешь сейчас купаться, потому что заканчивается время обеда. Если ресторан закроется – нам останутся только бары на пляже, а ты вроде как была очень голодная.

– Точно, была! Тогда пошли есть. Немедленно! – Эва вскочила с кровати, на которую вывалила свои вещи в поисках купальника, и двинулась к дверям.

Витольд, улыбаясь, следовал за ней. Соглашаясь на эту поездку, он был уверен только в одном: с Эвой ему не придется скучать.

Во время обеда он повторил свой вопрос. Никогда раньше ему не приходилось быть столь спонтанным, чтобы сорваться с места и улететь внезапно на другой конец земли, поэтому ему было интересно, как вообще такое могло произойти.

– Так это Анджей же выиграл поездку – вот эту самую, – начала Эва, – как награду за что-то там, за победу в каком-то чемпионате мира или соревновании по бегу с яйцом – я не знаю, что именно, в подробности не вдавалась. Поездку для двоих, и он поэтому очень радовался, что поедет вместе с Каролиной, ее как раз должны были выписать из больницы, но почему-то решили задержать еще на неделю, ну и Анджей, конечно, не хотел от нее уезжать и переписал путевку на меня. Ну и на тебя. Ты хоть рад? – Она кокетливо улыбнулась ему, надеясь, что он не будет больше задавать неудобных вопросов.

– Рад, – ответил он, и это была чистая правда. Потом он задал следующий вопрос: – А теперь расскажи мне, пожалуйста, и твой шеф просил об этом тоже: зачем тебе надо было сбагрить его на неделю?

– Кого? – Эва изобразила на лице непонимание.

– Анджея. Он ведь не дурак и не очень верит в улыбку фортуны. Он отправился в туристическое агентство и в три секунды вытянул из милой сотрудницы, что пару часов назад его жена, как она представилась, некая Эва Садовская, такая маленькая шатенка в положении, купила путевку-сюрприз для своего обожаемого мужа на первую годовщину их свадьбы.

Эва молчала, уставившись в тарелку.

– Девочка моя дорогая, если ты затеваешь какую-нибудь интригу, не будь заметной, не позволяй никому себя запомнить. А ты… мало того что ты беременная – что само по себе заметно! Так ты еще счастливая молодая жена, желающая отметить годовщину свадьбы на Канарских островах. В пятизвездочном отеле – хотя, скажу прямо, богатой в этом своем ободранном полушубке ты не выглядишь!

– Мой полушубок в полном порядке! – осмелилась возразить она. – Это настоящий…

– Стоп! Стоп! – Витольд вытянул руку вперед. – Не меняй тему и не начинай рассказывать мне историю барана, который пожертвовал своей шкурой ради твоего комфорта и тепла. Отвечай: зачем ты все это придумала? зачем собиралась обмануть Анджея?

– Потому что он был усталый, – тихо ответила Эва.

Витольд ждал продолжения, но она только вяло ковыряла еду на тарелке.

– Он был усталый? И все?!

– Да. Он встает на рассвете, пашет как вол, бегает в больницу и спать ложится за полночь. Он похудел, побледнел, у него круги под глазами, он боится обвала на бирже, да еще я ему голову морочу с этим концертом.

– Концертом?

– Я не нашла донора для Каролины и хотела организовать концерт с участием Мадонны, Стинга и U2, – бубнила Эва, тяжело вздыхая. – А Анджей рассердился…

– И меня это не удивляет.

– …накричал на меня – и тогда я заметила, какой он усталый. И купила ему эту путевку. Но зная, что он ее от меня не примет, придумала эти соревнования. Вот и все.

Витольд смотрел на нее довольно долго, не отрываясь. Наконец сказал, покачивая головой:

– В жизни не встречал души более тонкой, чуткой и искренней. Спасибо тебе, Эва, что ты есть.

Он поднес ее руку к губам и поцеловал.

Она вырвала руку, глядя на него исподлобья и полная подозрений, что он шутит. Но нет – он не шутил. Он тепло улыбался ей, без тени злорадства или насмешки.

И ей ничего не оставалось, как так же тепло и искренне улыбнуться ему в ответ.

Следующие дни Эва запомнила как самые лучшие и теплые в своей жизни. Причем, когда она говорила «самые теплые», она имела в виду нечто большее, чем просто температуру воздуха.

Витольд оказался прекрасным спутником. Спокойный, заботливый, разумный… Его практически невозможно было вывести из равновесия. А Эва ведь могла стать серьезным испытанием для любого. За семь дней она умудрилась: получить солнечный ожог, наступить на морского ежа, упасть со скалы, чуть не утонуть в океане, смертельно напугать загорающих на пляже диким воплем «акула!!!» при виде дрейфующей в отдалении ветки. А уж о поджоге номера в гостинице, когда она при помощи свечей пыталась создать соответствующее настроение, лучше вообще не вспоминать.

Витольд гасил, поднимал, мазал, спасал, вытягивал, успокаивал и прежде всего кормил свою подругу с неизменным присутствием духа и хорошим настроением.

– Ты, в конце концов, когда-нибудь на меня рассердишься? – закричала она, когда уже под конец отдыха, пытаясь прочистить слив в ванне, залила всю ванную.

Он только улыбнулся.

– Для этого тебе нужно сделать кое-что посерьезнее, чем пожар или потоп.

– Например? – А вот она злилась. На себя.

Оказалось, что отдых был нужен и ей самой. Только здесь, под безоблачным голубым небом Фуэртевентуры, она поняла, каким сильным было напряжение последних нескольких месяцев – сначала была борьба за дом, потом – вся эта суета с выходом на рынок первой книги, ну а потом – беременность.

Она понимала, что Анджей и Каролина на самом деле могли поехать, но захотели, чтобы поехала именно она. Возможно, Анджей таким образом хотел загладить свою вину за то, что так резко отреагировал на ее идею с концертом. Да, это тоже могло быть правдой.

И вот такие желанные, вымечтанные каникулы она так безнадежно испортила – и себе, и Витольду. Взять хотя бы этот потоп в ванной в самом конце!

И сейчас Эва, мокрая и злая, стояла, уперев руки в бока, и ожидала от Витольда какой-нибудь насмешки – знаем мы этот мужской юмор!

Он, однако, задумался, делая вид, что всерьез ищет ответ на ее вопрос.

– Например… например, я сильно рассержусь на тебя, если ты мне откажешь, – произнес он наконец.

А потом залез в ящик прикроватной тумбочки, вытащил оттуда маленькую бархатную коробочку, открыл ее и… опустился перед Эвой на одно колено.

Она от изумления сделала шаг назад.

– Ч-ч-ч-что это ты делаешь?!

Витольд посмотрел по сторонам.

– Похоже на то, что я делаю тебе предложение.

– Н-н-но… ты же и правда делаешь мне предложение!

– Ты права, – он с трудом сохранял серьезное выражение лица. – Действительно, я делаю тебе предложение. Причем добавлю, что нахожусь в абсолютно здравом рассудке и не под влиянием романтической обстановки, – в этот момент взгляд его упал на затопленную ванную, полную мокрых полотенец, и он все-таки не выдержал – расхохотался. – Эва Злотовская, ты самая необыкновенная и восхитительная женщина, которую я когда-либо в жизни встречал. Я буду очень счастлив, если ты примешь это колечко, а с ним – меня в качестве будущего мужа. Я хочу делить с тобой свою дальнейшую жизнь, зная, что уж чего-чего, а событий в ней будет достаточно. Обещаю защищать тебя в любой беде, носить тебя на руках, если ты снова наступишь на морского ежа, приносить тебе гамбургеры в самых невероятных количествах, чтобы видеть, с каким удовольствием ты держишь их в своих лапках (ты мне в эти моменты напоминаешь белку из «Ледникового периода»). И наконец – я обещаю заботиться о тебе и о маленькой Юльке и любить вас всей душой. Я буду любить и ее тоже, я знаю это точно, потому что я всем сердцем люблю ее мать.

Он взял безвольную руку девушки и склонил голову, чтобы Эва не видела в его глазах немужественных слез волнения.

Эва опустилась перед ним на колени и гладила его по волосам и лицу с невыразимой нежностью.

– Витек… Витечек… – отозвалась она наконец, потому что знала, что он ждет ее ответа. – Ты меня застал врасплох. Я не знаю, принял ты это решение обдуманно или на тебя повлияла романтическая атмосфера, которая царит на этом острове… но ты имел время и возможность подумать – дай подумать и мне… дай мне немного времени…

– Сколько захочешь. Я буду ждать. Потому что знаю, что ты согласишься. И это правильно. Потому что мы оба хотим одного и того же: большой счастливой семьи. Я буду…

– Тссс, я понимаю, – Эва приложила палец к его губам, сама чуть не плача.

Ей так хотелось крикнуть: «Да! Да! Я согласна! Ты тот единственный!»

Но она не могла. Она не была уверена, что он «тот единственный». А однажды она уже сказала это сакраментальное «да» без такой уверенности, без ощущения, что встретила свою половинку. И теперь не хотела испортить своим поспешным решением жизнь ему… и себе.

– Но колечко-то хоть примешь? – несмело спросил Витольд.

Эва взяла коробочку осторожно, двумя пальцами.

Золотое колечко украшал небольшой, красиво ограненный камушек теплого зеленого цвета – как крылышки попугайчиков на пальмах.

– Очень красивое! – шепнула очарованная Эва. – Что это за камень?

– Оливин. Он родом отсюда, с Фуэртевентуры. Я хотел, чтобы он напоминал тебе об этом месте.

– И об этом вечере, – улыбнулась Эва, надевая колечко на палец и любуясь им. Подошло оно идеально. – Спасибо, Витенька.

Она поцеловала его в щеку, а потом подумала – и слегка коснулась губами его губ, словно пробуя их на вкус… он взял в ладони ее лицо и ответил поцелуем, поначалу таким же несмелым, как ее, но с каждой секундой становившимся все более решительным и властным.

Он любил эту женщину. И он собирался добиться ее. Навсегда.

В аэропорту их ждала целая компания встречающих: мама и бабушка, Анджей и Каролина, а еще Иза. Причем последняя держала над головой плакат «Привет, страусеныш!», который насмешил Эву до слез.

Она первый раз была за границей. До замужества у нее не было денег на поездки, а когда вышла замуж за пана К. – то он ездил в отпуск в Грецию, а она тем временем надраивала квартиру. И этот первый раз был поэтому для нее очень важным – он был символом ее освобождения и независимости, в том числе финансовой. Как-никак она сама оплатила поездку!

Мечтая о подобной поездке много лет, о том, как она полетит над облаками, о теплом море, золотых пляжах и пальмах под окнами, она не могла в своих фантазиях обойти момент возвращения домой. И именно так она и хотела, чтобы ее встречали: цветами и транспарантом. Откуда узнали об этом они – те, кто ее встречал, – она не имела понятия, но возвращение домой оказалось не менее сказочным, чем вся эта неделя в раю.

Эва нечасто чувствовала себя такой важной и желанной особой, как в эту минуту.

После объятий, писков и приветственных восклицаний Эва триумфально вытянула руку перед собой:

– Смотрите, что я получила от Витека – вместе с предложением руки и сердца!

Изка тут же схватила ее за руку и поднесла колечко к глазам:

– Фантастика! – закричала она восторженно. – А что это за камень?

– Фуэртевентурский оливин. Прямо оттуда. Местный.

– А мне ты такой привезла?

– Может, я и жениха тебе оттуда привезти должна была?! Вообще-то – да, привезла. Сережки тебе привезла с оливином, – Эва улыбнулась, видя радостное и возбужденное лицо подруги. – Я всем подарки привезла, но раздам их только дома. Причем лучше всего – в моем доме. Во время приветственной вечеринки, потому что сейчас я валюсь с ног от усталости: мы в дороге с четырех часов утра.

В такси она сидела рядом с мамой. Та взяла ее доверительно под руку и шепнула тихонько в самое ухо:

– Доченька, какой он?

– Ох, мамуля…

Эва мечтательно улыбнулась, вспоминая все дни и ночи, проведенные в обществе Витольда. Особенно одну ночь.

– Ты будешь с ним счастлива? Он позаботится о тебе и ребенке?

– О себе и ребенке я вполне в состоянии позаботиться сама. А вот буду ли я с ним счастлива… Надеюсь. Я еще не дала ответа. Еще могу отступить и дать задний ход. Знаю одно: это не пан К. У него могут быть и наверняка есть другие недостатки – но он точно не такой. В самом лучшем смысле этого слова.

Мама нежно пожала ей руку и вздохнула с облегчением.

Витольд был частым гостем в Земляничном доме, но одно дело – гость, а другое – хозяин, которому не надо беспокоиться о том, что думают о нем другие домочадцы. Таким единоличным хозяином, которому наплевать на всех остальных, был пан К. И отчим Эвы. До свадьбы – тихий омут, из которого на следующий день после свадьбы вырывались на свободу жуткие черти и показывали, кто здесь главный.

Пани Анна тихонько вздохнула. Она так желала своей доченьке всего самого лучшего, самого прекрасного. Желала того, чего сама в супружеской жизни не знала: заботы, любви, нежности, ощущения безопасности и защищенности. Ну или хотя бы обычной чуткости, которую один человек должен испытывать по отношению к другому. Хотя бы. Ей не повезло. И, к ужасу матери, Эва чуть было не повторила ее судьбу, но вовремя спохватилась и успела исправить эту ошибку.

Сейчас, искоса глядя на счастливую, улыбающуюся дочь, поддерживающую рукой округлившийся живот, как когда-то много лет назад она сама, Анна, в душе молилась, чтобы Витольд оказался таким человеком, каким казался.

– Не переживай, – баба Зося взяла ее за другую руку. – Я раскинула карты. С Витеком все в порядке – ты же сама видишь.

– И у него такие хорошие, такие мужские руки… – добавила Эва, мечтательно улыбаясь. – И он такой спокойный. Если бы вы знали, что я только не творила, чтобы вывести его из равновесия, – и святой бы не выдержал! А Витольд вот справился. Я даже спальню чуть не сожгла! Нечаянно! – поспешила она заверить, видя, каким взглядом смотрят на нее мать и бабушка. – Это был тест на выживаемость. Пан К. убил бы меня еще на акуле… знаете, я напугала до истерики полпляжа, а Витольд – все такой же спокойный и невозмутимый был… Потрясающе!

– Потрясающе то, что после всех твоих этих глупостей он все еще тебя хочет! – с сарказмом заметила мать.

– Ой, но ведь все это было не нарочно и спонтанно! Черт, чем больше я старалась произвести на него хорошее впечатление – тем хуже становилось… но он все выдержал. – Эва посмотрела в окно, а потом произнесла: – Знаете, мои дорогие, что я вам скажу… этот мужчина, и я говорю сейчас о моем женихе, так же хорошо вытаскивает из ноги иглы морского ежа и занозы, как и целуется. А это основа прочного союза…

Апрель

Докладываю – мы пережили эту зиму тысячелетия.

Мы – это жители Земляничного дома, я включаю в их число себя, собак и Тосю. Ну и мою Кроху Юленьку, разумеется, тоже – она была с нами во времена холода, голода и отсутствия надежды. Бабуля и мама появились в марте – они, стало быть, уже не считаются. Они зимовали в Варшаве, где если на полчаса вдруг выключался свет – так начинался вой и крик. Тоже мне – неженки…

А вот мы вынуждены были брести по пояс в снегу, чтобы иметь что покушать, мы мерзли под четырьмя одеялами, когда не было электричества, мы не могли никуда уехать, когда покрывалась льдом железная дорога, и мерзли в электричках, потому что польские железнодорожники своих пассажиров не балуют, а иногда мне даже кажется, что их цель – всех пассажиров извести и уничтожить.

Кстати, об электричках, в которых то поножовщина начнется, то еще что-нибудь в этом роде… там всегда рыщут хищники в форме контролеров, которые не пропустят мать с ребенком, если заподозрят, что ему уже исполнилось шесть лет, а у него нет билета, но зато закроют глаза на откровенного бандита, который едет без билета (и без документов, разумеется!), потому что с ним надо было бы связываться и драться, а ястреб – животное хитрое: высадить старушку, у которой проездной вчера кончился, а она по беспамятству об этом забыла, – это пожалуйста, а вот упомянутого крепкого и мордатого бандюка попросить выйти – это не-е-е…

Когда я жила в Варшаве, я к этим хищникам относилась с уважением, потому что думала, что они следят за порядком и гоняют безбилетников, причем в основном именно что бандитов и преступников. Но ястребы железной дороги, напротив, охотятся на кого угодно, только не на тех, на кого на самом деле надо охотиться. И за это я их теперь не выношу. А еще за то, что они разрешают курить в вагонах для некурящих (а штраф – пятьсот злотых), что мне – беременной и некурящей – ужасно мешает. И я страдаю, потому что вынуждена вдыхать сигаретный дым и таким образом наносить вред своему организму пассивным курением. Я бы вменила в обязанности контролера следить за выполнением приказа о запрете на курение в общественном месте – под его личную ответственность! И штраф чтобы не меньше тысячи злотых! Плюс замечание в личное дело и конфискация личного имущества.

Но что это я расписалась об этих паразитах… а ведь начала писать об электричках.

Само по себе часовое путешествие на электричке до Варшавы вполне ничего. Я сажусь на пустой станции в пустую пока электричку, поэтому куда сесть – всегда найдется. Вынимаю книгу или журнал – и мой мозг начинает работать. Час в одну сторону, час в другую – получается два часа зарядки для ума. А иногда – хотя скорее часто – поездка в электричке дает мне еще другую почву для размышлений – мне приходится наблюдать за пассажирами, которые в электричке спят, едят, пьют, курят и не исключаю, что и размножаются. Иногда кто-нибудь из электрички «вывалится» (к счастью, это бывает редко, потому что тогда приходится ждать следующую), иногда кого-нибудь выбрасывают (тоже ждать), а иногда какой-нибудь отчаявшийся самоубийца уляжется на рельсы, а вокруг него толпа вьется с криком и визгами, и его либо переедут (тогда три часа ждать придется), либо не переедут (полчаса проклятий и пинков машинистов в адрес неудавшегося самоубийцы). Иногда кто-то сорвет стоп-кран (пятьсот злотых штраф – но этот штраф, как и вся система штрафов на польской железной дороге, работает только по отношению к нормальному пассажиру, случайно зацепившему стоп-кран, а в случае с пьяным бугаем, который развлекался или просто должен был за что-то схватиться, чтобы не упасть, – см. пункт про контролеров). Да мало чего еще по дороге случается – долго перечислять. Так что каждая поездка интересна по-своему. А самое лучшее – это разговоры попутчиков. Вот, например, домашняя хозяйка, занимающая полтора сиденья, разговаривает по мобильному (это настоящий разговор, я его слышала пару месяцев назад):

– Алло, привет, это я… Ну я, Марыся. Я тебе звонила пять минут назад, но пришлось прерваться, потому что мне позвонила Зуза. Какая Зуза? Ну та! Ты ее вчера на рынке видела, она картошку покупала. Какую картошку? Синеглазку. Да, синеглазку. Почем? По три двадцать. Тебе купить? Ладно, куплю. А какую хочешь? А сколько? А почем? А зачем тебе столько? А-а-а… Блины. Ну да – через месяц же пост начинается. Я вчера жарила. Потому что ты же знаешь: через месяц пост. На масле. Нет, не на подсолнечном, на льняном. Оно лучше обтекает. На что? На пергамент. Сколько? Немного. Сто пятьдесят, потому что я же была одна с детьми и старым. Да, Иолка уехала. Куда? Домой, в Вулку. Ну какая Вулка – та, которая рядом с тобой! Да, туда. Как у нее дела? Хорошо. У нее нет работы, но есть родственники. Они тоже блины жарили, но только они с икрой, а я с вареньем. Нет, у меня икры не было. Купишь мне? Это хорошо, потому что я перед постом хотела с икрой сделать. И колбасы на праздник. Ну на какой праздник? На Рождество! На Пасху-то у меня уже есть. Сколько колбасы? Шестьдесят килограмм. Да, в этом году скромно. Только я, свекры, старый да дети. Да, молочного поросенка. За триста. Тебе тоже купить? Подожди, я тебе перезвоню через минутку, потому что мне тут Божена звонит. Привет, Божена. Жаришь блины? И я тоже. Но только для себя, детей и старого, всего сто пятьдесят. Ага. Нет, не с икрой, с икрой буду делать перед постом, а сейчас с вареньем. Не тот вкус? Так они даже не заметили. Они перед телевизором уселись, там новый сериал шел, и все съели. Хочешь картошки? Синеглазки. По три двадцать. Зуза хотела. Какая Зуза? Ну та, блондинка с тремя детьми. Нет, не та, другая. Да. Так хочешь?..

И так сорок пять минут.

И я готова поспорить, что она разговаривала бы еще и еще, но у нее деньги на телефоне закончились. Через пятнадцать минут этого разговора я наизусть знала цены на картошку-синеглазку, разбиралась в начинках для блинов (с икрой или с вареньем) и была в курсе мельчайших подробностей жизни и меню своей попутчицы и ее свекров, Зузы, Божены, соседей и машиниста поезда. Я знала, чем они будут угощаться на Рождество (да-да, до которого как раз одиннадцать месяцев!): колбаса, молочный поросенок, что будут есть на Пасху (вот только я не была уверена – в этом году или в следующем), а что – перед постом (блины с икрой). Через двадцать минут этого разговора мне хотелось выкинуться в окно и ехать там, держась за раму, хотя снаружи было больше двадцати градусов мороза.

И должна добавить, что подобные разговоры – это не что-то из ряда вон выходящее: так люди теперь разговаривают. Ни о чем. Очень надеюсь, что никогда не стану похожей на них…

В Земляничном весна!

Я сажаю, сею, копаю. И Юленька тоже копает. Возвращение с райских островов не стало для меня таким уж большим шоком, потому что здесь настоящая весна. За неделю, что нас не было, мир приобрел краски – а точнее, стал зеленым. Мир, но не Земляничный дом, потому что у меня вокруг дома, по меткому выражению Витольда, выжженное поле боя. Зимой я как-то этим не заморачивалась, ведь и кругом все серое, но сейчас… когда вокруг в окружении молодой травки повсюду пробиваются крокусы? Теперь меня это очень огорчает. Но я утешаю себя тем, что у меня скоро тоже так будет! Когда-нибудь…

Сейчас время посадок. Я заказала в «Аллегро» несколько десятков саженцев и, упираясь животом, копаю для них ямки (аж лопата трещит) и… зеленым вверх!

Витек получает от меня кучу удовольствия – по его словам. Сам уставший сверх всякой меры – весна ведь самое горячее время для его бизнеса! – он все-таки нашел время и спроектировал мне сад мечты. Посчитал все елки, черные сосны и пихты на участке, осмотрел лесные и луговые цветы и вереск, которые у меня растут, потому что мне хотелось сделать что-то близкое к природному, как-то сохранить и передать дух лесной полянки. Витольд, любитель полудиких садов, очень эту идею поддержал, составил список покупок и… вот. Как раз начали приходить мне первые посылки – в них были сладко пахнущие саженцы шток-розы, миндаля, магнолий и шиповника.

– Ну, вечнозеленые рододендроны я еще понимаю, – сказал Витольд, начав распаковывать мои посылки. – Но миндаль и магнолии? Ты когда-нибудь видела в лесу магнолии? Или шток-розу? Их же сгрызут!

– Ничего, поставим ограждение, – легко отозвалась я.

Один из саженцев миндаля был уже густо усыпан маленькими чудесными розовенькими цветочками, и ни один Витольд на свете не мог бы сейчас испортить мое хорошее расположение духа.

– В моем саду никто никого не будет грызть! – заявила я.

Потом пришли… черешни, персики и сливы. Витек как стоял – так прямо и упал. Прямо вот лежал и крючился от смеха. А я по-настоящему обиделась на эту его неуместную веселость и отправилась одна сажать мои дорогие деревца в предназначенном для этого уголке сада.

Да-да, я помню, помню… лесная полянка, минимализм, естественность… но разве могу я отказать себе в черешне и сливе из собственного сада!

Я их посадила, встала рядом и стала с удовлетворением рассматривать результаты своей работы, а тут явился мой садовник и снова начал насмехаться.

– Эвуся моя дорогая! Ты на каком расстоянии друг от друга посадила эти несчастные деревья?!

– На расстоянии трех шагов, – ответила я высокомерно, потому что мне этот его смех уже начал на нервы действовать. Так было написано в энциклопедии садоводства, которую ты мне сам дал!

– А точно там было написано «три шага», а не «три метра»? Причем – минимум три метра, а?

– Им вместе будет веселее.

– Ага, они могут друг дружке подавать ветки, когда здороваются и прощаются!

Я тогда всерьез на него разобиделась и решила, что сад мой, что меня не интересуют его насмешки и замечания и что ошибки, которые будут, – это мои ошибки, так что пусть отстанет от меня.

Он же не обратил ни малейшего внимания на мое негодование («А, перепады настроения свойственны беременным…»), поцеловал меня, хотя я так вырывалась, что ему это с трудом удалось, и заявил, что он в таком случае займется садами клиентов, раз мой находится в надежных руках (тут он поцеловал мне руку, которую я тоже старательно вырывала). И на прощание еще добавил насмешливо, что если вдруг у меня получится что-нибудь интересное – он обязательно поучится на моих ошибках.

Довольная, что в моем единоличном распоряжении весь дом (и сад) – мама и бабушка занимались ремонтом на Кошиковой, – я занялась ограждением жасмина и сирени (хотя на их месте должны были быть елки), а вечером, когда стало уже темнеть, засеяла полгазона травой. На этом семена у меня закончились. И силы тоже. Мне еще надо бы поработать граблями и что-то там такое еще… но я не могу останавливаться. Мой сад – это джунгли. И работы в нем невпроворот.

Теперь каждый день я проверяю каждый росточек – принялся ли. Поливать пока не надо, потому что дождь идет с утра до вечера. Как я могу судить, лучше всего пока растет ряска на пруду. Остальные пока плавают и приспосабливаются к тропическому влажному климату.

Следующей моей покупкой стали скворечники для птиц. Для тех, которых я подкармливала зимой. Посчитав деревья на моем участке высотой хотя бы с рябину, я заказала столько же скворечников, сколько деревьев. И они приехали. Пятнадцать штук. Я старательно их вешала (минимум три метра от земли… хотя – может быть, речь шла о трех шагах?) до самого вечера, хотя балансировать на цыпочках на перекладине стремянки совсем не лучшее упражнение для женщины на седьмом месяце беременности. Как раз когда я с гордостью оглядывала дело рук своих, вернулся мой женишок и… разумеется, кто бы сомневался, согнулся пополам от смеха и чуть не свалился под машину.

– И чего ты смеешься? – Я чуть не плакала. Ведь скворечники выглядели великолепно! На каждом дереве висел один или даже два – чтобы у птиц была возможность выбрать себе апартаменты.

– Прости, Эвушка… – Он с трудом выполз из-под «ниссана», вытирая слезы, выступившие на глазах от хохота. – Это я от радости, что тебя вижу.

Какое счастье, что он не говорил ни о каких нормах – типа «пять скворечников на квадратный метр». Впрочем, если бы заговорил – получил бы скворечником, которому не хватило дерева, в лоб.

Мой сад и мои птицы теперь в полном порядке.

И моя фирма, как оказалось, тоже. Мама взяла руководство в свои руки – и у нее на удивление хорошо получается!

– Эвусь, кажется, я кое-что нашла, – пани Анна подсунула дочери, которая пыталась разобраться с бюджетом рекламной кампании «Зачарованного», пару листков рукописи.

Эва оторвалась от экрана компьютера и перевела отсутствующий взгляд на мать – она сейчас была в метро и считала билборды.

– Я думаю, что это надо печатать. Это блог одной девушки. Ирландки.

– «The Last First Day». «Последний первый день», название хорошее. Расскажешь мне вкратце? У меня нет времени ни на что, а тем более на чтение.

– Тридцатилетняя девушка узнает, что неизлечимо больна. Ей остается полгода нормальной жизни, а потом она начнет умирать…

– Мамуль, люди не любят читать об умирающих тридцатилетних женщинах! Они предпочитают что-нибудь про одиноких женщин с Манхэттена, юристок или журналисток, для которых жизненно важной и насущной проблемой является то, что надеть на свидание вечером…

– Дай мне договорить. Это книга совсем не о смерти – наоборот, она именно о жизни! Девушка получает известие о своей скорой смерти, она падает духом, рыдает – но только один день. Который называет последним днем. Ночью она решает, что раз уж ей отведено всего полгода жизни, то эти шесть месяцев она проживет ярко и фантастически, сделает все то, о чем мечтала, но чего боялась или на что не находила времени или денег. Решает, что исполнит все, абсолютно все свои мечты, которые откладывала на потом. Она составляет список: пятнадцать пунктов. И начинает первый день своей настоящей жизни. Пункт за пунктом она реализует свой план. Продает квартиру в Дублине и покупает маленький домик за городом. Оставляет работу в корпорации и начинает рисовать пейзажи. Но рассказ от этого не становится скучным – ни в коем случае! Наоборот – становится все интереснее, потому что каждое следующее ее желание из списка опаснее предыдущего. В эти несколько месяцев она скачет верхом на необъезженном жеребце, потом плавает с акулами, потому что всегда их панически боялась, а теперь хочет преодолеть свой страх. Но и это не конец ее безумств: последним пунктом в ее списке значится поездка волонтером с гуманитарной помощью в Афганистан… – Пани Анна замолчала.

– Ну и?! Что дальше?! – Эву эта повесть захватила целиком. Если еще она написана хорошим языком…

– Ну и ничего. Блог кончается сообщением, что Сесилия послезавтра летит в Кабул.

– А, точно. Я забыла, что это блог. А связь с автором у тебя есть?

– Я ей написала несколько писем на емейл, но она не ответила. И комментарии к этой записи, которых там множество, оставила без ответа – а обычно она всегда общалась с читателями. Это очень умная и образованная девушка.

– Мамуля, я нанимаю тебя как частного детектива. Попробуй найти если не Сесилию, то кого-нибудь из ее родных. Блог, как я вижу, ведется от ее настоящего имени. И что-то мне подсказывает, что это будет просто хит.

Она проснулась вся в холодном поту. От ужаса. Несколько секунд хватала ртом воздух, пытаясь восстановить дыхание и неотрывно глядя в изголовье кровати, где только что стояла она.

«Эта Михалак».

В этот раз одетая в черное с ног до головы, без разбавляющих эту черноту ярко-красных пятен, она стояла напротив Эвы, а Эва… она лежала, вытянувшись, на кровати, вся в каких-то проводках и капельницах, и знала, что умирает. Каждый вдох был борьбой за жизнь, каждый удар сердца причинял физическую боль. И в то же время – облегчение, что оно все еще бьется. Каждая капля лекарства, попадающая в вены, давала чуть-чуть надежды…

В руках «эта Михалак» держала большие песочные часы из красного дерева, в них сверху вниз сыпался золотой песок. Последние песчинки. И чем меньше их оставалось, тем тусклее было их золотое свечение.

– У твоей родственной души осталось мало времени, – произнесла женщина с не присущей ей обычно суровостью, глядя на Эву, которая уже не была Эвой, а была отчаянно ожидающей пересадки спинного мозга, умирающей больной. – Скоро некому будет получить от тебя дар жизни.

Эва-не-Эва вдруг сделала глубокий вздох, захлебнулась, закашлялась, пытаясь втянуть в себя воздух, но легкие ее заполняли лекарства. Кровь. Она душила ее.

Михалак склонилась над ней. В глазах ее теперь была только бесконечная печаль.

– Именно так умирают от лейкемии. Не допусти, чтобы такое случилось с твоей родственной душой.

Она провела рукой по глазам замершей от ужаса Эвы и закрыла ей веки.

Эва проснулась с криком и провела остаток ночи, бессмысленным взглядом всматриваясь в то место, где стояла ее ночная гостья.

В офис она приехала едва живая. Анджей уже ждал ее. По выражению его лица она сразу догадалась, что что-то случилось, и только одно пришло ей сразу в голову.

Каролина!

– Что с ней? Что с Каролиной?! – закричала Эва с порога.

– А что с ней должно быть? – буркнул Анджей, вешая пиджак на спинку стула. – У нее последняя химия.

Ноги у Эвы ослабели от облегчения. Каролина борется! Она жива! Она еще не умирает!

– Тогда почему ты выглядишь так, как будто тебя трамвай переехал?! – накинулась она на него, чтобы не расплакаться.

– Да ты на себя посмотри! Если у тебя ПМС – так найди себе другую жертву, а меня сегодня лучше не трогай. Я буду к твоим услугам завтра, или нет, послезавтра, а еще лучше – в следующем году.

– Но я же вижу, что что-то случилось! Почему ты не хочешь мне рассказать? – все-таки она расплакалась.

Анджей с тяжелым вздохом обнял ее за плечи и стал гладить по спине, но мысли его были где-то далеко.

– Эта химия… она не такая, как предыдущие, – начал он тихонько. Эва замерла в его объятиях, словно испуганная куропатка. – Каролина с самого начала очень плохо ее переносила. Худела на глазах, почти не спала, была так слаба, что нам приходилось носить ее в туалет на руках. Но это не самое плохое. Я думаю… мне кажется, она сдалась. Потеряла надежду…

– Что за вздор ты несешь! – занервничала Эва. – Надежда всегда есть! Каролина жива. Лекарства действуют! Донора мы найдем, нужно только время…

– Донора я нашел еще два месяца назад, – сказал он тихо.

Эва онемела.

– К-к-к-ак это? – только и смогла она выдавить из себя.

– Еще в феврале мы получили информацию, что благодаря деятельности твоего фонда найден идеальный донор для Каролины. Но, к сожалению, он до сих пор не активен…

– Как это «не активен»? Что значит – «не активен»? Так я его, к чертям собачьим, сделаю активным! Даже если мне придется водить его силком в спортзал, бегать с ним по утрам и поить его витаминами и стероидами, чтобы он проявил активность!

– Эва, не пори чушь, – прервал он ее ласково. – В этом случае «не активен» не означает мужика, который сидит в майке-алкоголичке перед телевизором с банкой пива в руках. Этот донор по-настоящему болен. И не может дать Каролине свой костный мозг, потому что для него это может стать опасным.

– Понятно, – Эва тяжело вздохнула. – И когда он будет здоров?

– Неизвестно. Это Каролину добило. Можно ждать даже полгода – если у тебя есть уверенность, что через эти шесть месяцев ты получишь вторую жизнь. И совсем другое дело – засыпать каждую ночь с мыслью, что можешь и не дождаться…

– Анджей, не говори так! – Эва смотрела на него с мольбой. – Нужно дать ей надежду!

– При Каролине я просто фонтанирую оптимизмом, – ответил он с горечью.

– И продолжай в том же духе! – Она неожиданно хлопнула его по плечу и выскочила из комнаты, даже не попрощавшись.

Анджей говорил правду.

Каролина выглядела действительно очень плохо. Когда Эва вошла в палату, которую подруга делила еще с одной пациенткой, Каролина даже не открыла глаза. Она лежала под двумя одеялами, свернувшись в клубок, и первое, на что еще с порога с ужасом обратила внимание Эва, было ее тяжелое, прерывистое дыхание.

Эва уже слышала такое.

Совсем недавно.

В своем сне.

Она подошла к постели и опустилась на колени, чтобы лицо ее находилось на уровне глаз Каролины.

– Каролинка! – шепнула она, изо всех сил пытаясь справиться с собой и не расплакаться.

Каролина открыла глаза, отсутствующим взглядом обвела палату, потом остановилась на Эве.

– Я не хочу… – заговорила она хриплым голосом, поперхнулась, закашлялась – и сердце у Эвы буквально замерло от страха: этот кашель тоже был ей знаком. – Я не хочу, чтобы ты приходила.

Голос Каролины был едва слышен – словно ветер шелестел в кронах деревьев.

– Милая моя, но почему?

– Я не хочу, – повторила больная настойчиво, – чтобы ты видела…

– Каролинка…

– Пожалуйста. Уходи.

Эва выскочила из палаты и рухнула на ближайший стул, потому что ноги ее не держали. Сдерживаемые все это время слезы хлынули у нее из глаз и потекли по щекам. Она разрыдалась, уткнувшись лицом в носовой платок. Это было невыносимо! Она просто не могла это выдержать. Не могла! Каролина была права…

Эва могла – и хотела! – преодолевать препятствия. Она хотела помогать людям, которые были товарищами по несчастью ее подруги, но ей нужна была уверенность или по меньшей мере надежда, что все получится. А к поражению, к такому поражению она не была готова.

А ее больной! Тот незнакомый ей человек, который получил надежду…

Эва много раз представляла себе, как в палату тяжелобольного, может быть даже умирающего, парня, а может быть даже ребенка, входит врач и с сияющей улыбкой сообщает: «Поздравляю тебя, Славик, мы нашли для тебя донора!»

Она видела радость на лице больного. Невыразимую радость человека, который уже шел на эшафот и вдруг ему объявили о помиловании. И этот человек уже чувствует себя спасенным, как вдруг свет в его глазах гаснет, а надежда улетучивается в никуда: оказывается, донора придется подождать… недолго – месяца два. Донор сейчас не активен. Не активен. Что за дурацкое слово вообще?!

– Простите, – услышала она чей-то голос.

Это был врач из отделения Каролины.

Эва поспешно вытерла глаза.

– Я понимаю, что вы переживаете, – заговорил врач. – И это вполне объяснимо, но я надеюсь, что Каролина все-таки справится с этим. Она сильнее, чем сама думает о себе. Сейчас ее сломило воспаление легких – частое осложнение для тех, у кого иммунитет на нуле. Но я все-таки жду, что Каролина снова начнет бороться. Когда минует кризис, дыхание вернется в норму. И тогда, я думаю, эта девушка вновь обретет надежду.

Эва с усилием улыбнулась. Слова врача слегка приободрили ее.

– Я бы хотела кое о чем вас спросить, пан доктор. Как видите, я беременна…

– Ну да, это трудно не заметить, – позволил себе пошутить врач.

– Дело в том, что один пациент ждет, когда я смогу дать свой костный мозг. Скажите, существует ли возможность для меня сдать мозг сейчас? Как можно быстрее?

Врач взглянул на Эву более внимательно.

– Какой у вас срок?

– Седьмой месяц.

Он задумчиво кивнул.

– Для ребенка представляет собой угрозу наркоз, который обычно дают донорам, чтобы они не испытывали болевых и неприятных ощущений. Но есть другой вариант – можно сделать эпидулярную анестезию, точно такую, как делают во время родов. Я проконсультируюсь с акушером и дам ответ, если вы действительно настроены серьезно.

– Очень серьезно, пан доктор. И я хочу сделать это как можно скорее.

«Потому что если я через три месяца узнаю, что кто-то не дождался моего костного мозга…» – она не хотела даже додумывать эту мысль до конца.

Через неделю Эва, трясясь как желе, лежала на операционном столе.

С одной стороны от нее стоял врач-анестезиолог, сосредоточенный и серьезный, а с другой – Витольд, сжимающий ее мокрую от пота ладонь. За показателями мониторов, на которые выводились данные о состоянии ребенка, следил акушер, он же наблюдал и за состоянием беременной на случай, если потребуется его вмешательство.

Но все было в порядке. Юленька прыгала и крутилась в животе матери как обычно, вызывая этим улыбку на лицах врачей и медсестер, которым ежедневно приходилось сталкиваться с куда менее позитивными и подвижными существами. В конце операции девочка выглядела даже лучше, чем в ее начале, чему акушер очень радовался.

– Мы вас оставим в стационаре еще на день или два, – сказал он тоном, не терпящим возражений, и Эве пришлось согласиться. – Мы поместим вас в одноместную палату, чтобы вас с вашим женихом ничего не смущало.

– Мы не собирались делать ничего, что могло бы кого-то смутить, – пробормотала Эва, а потом добавила: – Хотя кто знает…

Мама Анна и баба Зося сидели перед операционной как на иголках. Анджей ходил туда-сюда по коридору, бормоча себе под нос ругательства на тему безответственных сумасшедших баб.

А больше никто не знал о происходящем.

Наконец двери открылись, сияющая Эва, проезжая мимо них на больничной каталке, победно подняла вверх кулак и триумфально улыбнулась.

Четыре дня спустя она была еще более счастлива: ее реципиент готов к пересадке!

Оставалось потерпеть всего месяц, когда станет окончательно ясно, не произошло ли отторжение – и тогда Эва сможет вздохнуть с облегчением: получилось! Она справилась.

– Как ты думаешь, я его когда-нибудь увижу?

Этот вопрос вырвал Анджея из задумчивости.

– Кого? Отца этой девочки?

– Господи боже, да какого отца! Какой девочки?! – При слове «отец» Эве сразу приходил в голову Даниэль де Веер.

– Автора «Последнего первого дня». Твоя мама нашла ее отца, и они теперь ведут переписку.

– И я ничего об этом не знаю?!

– Ты жила немного в другом мире, – усмехнулся он с нежностью. – Но если ты говоришь не о нем – то кого ты имела в виду?

– Того, с кем я поделилась своим спинным мозгом.

Он улыбнулся и покачал головой:

– Через год. Таковы правила, и мне сдается, что это не глупо. Через год вы сходите вместе выпить пива. Ты с Юленькой на руках, а он с твоим костным мозгом в костях.

– Да, это отличная мысль, если не считать, что я не пью пива. А как Каролина? Она… держится? Потому что я, видимо, всю эту последнюю неделю была действительно слегка не в себе и ничего не знаю.

Анджей отвернулся к окну и помедлил, прежде чем ответить.

– Я не должен тебе этого говорить… но…

– Что?! Что случилось?! – Эва смертельно побледнела, голос ее упал до шепота.

Он подскочил к ней, схватил за плечи и встряхнул.

– Вот именно поэтому я и не должен был тебе ничего говорить! Ничего не случилось! Да приди ты в себя, иначе мне придется тебя холодной водой окатить!

– Уже, уже… – Она потрясла головой, пытаясь разогнать мрак перед глазами.

– У Каролины завтра пересадка. Донор проявился! – закончил Анджей с триумфом в голосе.

– Ты… ты шутишь! Так это же… это же просто замечательная новость! Почему же ты мне сразу не сказал?! Ты когда узнал?

– Вчера. Но ничего не говорил, потому что она очень слаба. Врачи хотели перенести операцию, но она настояла. Так что завтра у нее пересадка, – повторил он прерывающимся голосом. – Потом еще месяц и… она будет здорова! Ты только представь себе! После двух лет непрекращающейся борьбы… Больше никаких отделений гематологии, никакой химии, месяц за месяцем, больше не надо смотреть, как умирают твои подруги, и засыпать, не зная, встанет ли для тебя утром солнце. Больше этого не будет…

Эва, такая же взволнованная, как и он, могла только крепко обнимать его.

– Поехали? – спросил он, высвобождаясь из ее объятий, и смущенно вытер повлажневшие глаза.

– Куда?

– Эва-а-а… У тебя что, вместо костного мозга забрали головной?! Ты же сама пришла ко мне, хотя я тебя не звал, как всегда помешала мне работать и спросила, едем ли мы на Кошикову. А потом переключилась на свою родственную душу и встречу с ней, а закончили мы объятиями, хотя у тебя есть жених, а я вполне серьезно собираюсь заиметь невесту!

– Жених? О, sorry! Sorry! Поехали на Кошикову! Мама и бабушка такие загадочные в последнее время – наверное, сюрприз какой-то приготовили…

Они стояли у дверей дома довоенной постройки, ожидая, когда кто-нибудь их впустит: Эва как всегда забыла ключи, а домофон не работал.

– Смотри, вон мое окошко, – Эва показала на окно на четвертом этаже. – О, мама уже занавески повесила! Оно выходит на юг, поэтому там весь день светло и уютно. Это хорошая квартира. Потолки выше трех метров, комнаты большие, ванная с окном и даже маленькая кладовочка при кухне. Там тоже жили съемщики, в этих шести метрах… Пошли, – шепнула она конспиративно, потому что как раз кто-то начал открывать дверь подъезда изнутри. – Ой, Витек, а ты что тут?..

– Жду вас.

– Но что ты вообще тут?..

– Помогаю заносить мебель. Пошли, – произнес он с очень таинственным выражением лица. Эва взглянула на Анджея и пожала плечами. – Подожди-ка, чтобы ты не подглядывала… – Витольд остановил ее на середине лестницы и завязал ей глаза косынкой.

– Ну это уже слишком! – запротестовала она. – Ты берешь в плен беременную женщину, которая и так с трудом взбирается на четвертый этаж и только поэтому не в состоянии сопротивляться!

– Ну, в плен я тебя как-нибудь в другой раз возьму. Осторожно, порог.

Она вошла в дверь. Витольд провел ее по коридору, потом они вошли в комнату. Тогда он снял ей косынку с глаз.

Эва вскрикнула и… расплакалась.

Ее комнатка была точь-в-точь такой же, какой она помнила ее с детства – единственного времени, когда она была счастлива. Потом уже она не была счастливой… до недавнего времени.

До появления Земляничного дома.

Первое, на что она обратила внимание, была кровать – ее топчанчик! – а рядом мамин раскладной диван – тот же самый, что и много лет назад! Где они взяли эту мебель?! Заботливо отреставрированная, подправленная, покрытая лаком – но та самая! Бабушкина кровать стояла напротив, в нише, отгороженная ширмой с журавлями. Все такое родное и знакомое…

Эва оглянулась, благодаря мать и бабушку взглядом, полным слез.

В центре комнаты лежал простой ковер, который бабушка сама сделала из лоскутков. Маленькая Эва могла часами лежать на нем и рисовать животных. У окна стоял стол, круглый, дубовый, накрытый кружевной скатертью, около него – четыре стула, обитые старым зеленым плюшем, а на нем старая лампа, при свете которой мама читала пятилетней Эве сказки – Эва помнила эту лампу и желтый круг света от нее на столе.

Но больше всего тронули Эву две вещи: занавесочки на окне – из белого муслина, в розочках – сама она тщетно искала подобные занавески во всех магазинах, а еще – плакат на стене, на котором был нарисован клоун с веселыми глазами и красным носом. Бабушка его называла Проказником.

– Я… я не знаю, как вы это все достали! Откуда эта мебель, занавески… И Проказник!

– Мебель сохранил пан Зыгмусь из десятой квартиры, занавески и плакат я давно убрала в коробку с твоими игрушками и унесла на чердак. Они ждали нас там больше двадцати лет. И дождались!

На полке над кроватью, точно так же, как и целую вечность назад, расселись три куклы: одна настоящая, с длинными вьющимися волосами, а две – самодельные. Мама и бабушка были тогда очень бедны, и денег на дорогие подарки у них не было. Но этих самодельных кукол Эва любила больше всего на свете. А еще – книжки со сказками, которые лежали сейчас рядом с куклами.

– Вы… вы просто необыкновенные! Спасибо вам!

– Это твоя комната. Она всегда будет тебя ждать, – сказала пани Анна, сама такая же взволнованная, как и дочь.

– А скоро и вся квартира станет твоей, – добавила бабушка. – Потому что мы с мамой решили переписать ее на тебя.

– О нет, нет, – решительно возразила Эва. – Ни в коем случае! Мое место на земле – это мой Земляничный домик, а если бы у меня была еще и Кошикова – я бы чувствовала себя как на рыбах.

– На рыбах?! – Витольд широко раскрыл глаза, его, как и других, сильно удивило такое сравнение.

– Ну, враскорячку. Одна нога там, вторая здесь. А я хочу уверенно, обеими ногами стоять на своем кусочке земли. В Земляничном доме. Понимаете?

– А я говорила, что она не согласится, – подвела итог пани Зося, поворачиваясь к дочери. – Так что, Анна, ты получишь эту квартиру, хочешь ты того или нет. Я понимаю, что тебе хочется убежать от ответственности, но пора уже повзрослеть и взять свою жизнь в собственные руки.

– Мамуся…

– И никаких «мамусь». Отныне я твоя квартирантка. Хотя от арендной платы можешь меня освободить, – с улыбкой сказала бабушка. – Анджейка сказал тебе, что мы нашли отца Сесилии? – теперь она повернулась к внучке, меняя тему.

Глаза у Эвы блеснули.

Тут же с возмущением вмешалась Анна:

– Опять ты со своим «мы нашли»! Это я нашла вообще-то!

– Ладно, скажу иначе: нашелся отец той писательницы.

– И что?! Ну? Куда пропала Сесилия?

– Она… ее нет в живых.

– Ох…

– Она погибла в Афганистане.

– Ох!

– Пан Ян О’Коннор дал согласие на издание «Последнего первого дня». И он приглашает издателя, то есть тебя, Эвуся, в Дублин, чтобы обговорить условия и подробности договора.

– Меня? И речи быть не может. Я никогда не была за границей!

– Ты же только недавно вернулась с Канарских островов, – напомнил ей Анджей.

– Это была путевка! Меня привезли, накормили, отвезли обратно. А тут… я даже не знаю, какая валюта в Ирландии!

– Евро. И представь себе – там говорят по-английски. И довольно давно они покончили там с холерой и чумой. И даже руки моют перед едой! – ерничал он.

– А как я найду отель?

– Ты зарезервируешь себе номер.

– Но туда тоже надо как-то доехать!

– Можно взять такси.

– Сколько нужно дать таксисту на чай, чтобы он не вывез меня куда-нибудь в безлюдное место и не изнасиловал там?

– Детка, но это же Ирландия, а не Чечня! Вот в Чечню я бы тебя ни за что не отпустил, даже если бы ты на коленях передо мной стояла!

– В Чечне хоть говорят по-русски, это же славяне, – буркнула Эва плаксиво.

– Пожалуй, с этими славянами тебе лучше не связываться. И вообще – ты же по-русски ни в зуб ногой, зато по-английски говоришь довольно бегло, не так ли, пани филолог-романист?!

– И ты тоже. Вот и лети вместо меня.

– Я занят…

– А я на восьмом месяце беременности! Что будет, если я рожу в самолете?!

– Будет чистая прибыль, – невозмутимо ответил Анджей. – Ребенок твой всю жизнь сможет бесплатно летать Ирландскими авиалиниями.

Ему нравилось дразнить Эву.

Не найдя достойного ответа, что ей, честно говоря, вообще редко удавалось, Эва ограничилась уничтожающим взглядом в его сторону, который он, разумеется, даже не заметил.

– И кстати, я помню, ты еще совсем недавно собиралась совершить большое концертное турне в компании Стинга и Мадонны – по сравнению с этим путешествие на задворки Европы должно тебе казаться просто легкой и приятной прогулкой!

– Ирландию называют «тигром» Европы, если уж на то пошло! – возразила Эва: она почему-то вдруг почувствовала себя обязанной защищать честь родины своего нового автора.

– Облезлым кончиком хвоста тигра Европы, если уж на то пошло! – подкинул дров в огонь Анджей.

– Сам ты облезлый хвост! – Она аж задохнулась от возмущения.

– Когда ты летишь? – спросил он невинно.

– Да хоть завтра!

– Вот и договорились! – И он, довольный, широко улыбнулся.

Правда, поездку в Ирландию, которой она страшно боялась, как и всего нового, но того, с чем придется смириться (например, как Витольда), ей пришлось отложить на неделю, потому что завтра был крайне важный день для них всех: пересадка костного мозга у Каролины. Именно из-за этого Анджей вообще-то и хотел отправить Эву на другой конец света – он слишком волновался и переживал сам, а теперь ему надо было успокаивать ее и вселять уверенность в хорошем исходе дела.

Но Эва не дала себя убедить и на следующий день, невыспавшиеся и хранящие молчание, они ехали в больницу.

Каролина сидела за столиком и что-то писала в тонкой тетрадке.

Когда они появились в дверях, она подняла глаза и с усилием улыбнулась.

У Эвы при виде худой, почти прозрачной подруги защемило сердце.

– Господи, сколько ты весишь, крохотуля?!

– Достаточно она весит, – перебил ее Анджей решительно. – Лекарства хорошо помогают. И вообще Каролина выглядит гораздо лучше, чем еще неделю назад.

– Потому что я чувствую себя гораздо лучше! Это уже сегодня! Сегодня может кончиться этот кошмар. И сегодня начнется моя новая жизнь. Это просто потрясающе! И все это благодаря тебе, Эва Злотовская, – добавила она со значением и тут же продолжила: – Я буду молиться, чтобы мой новый костный мозг рос, рос и рос. И исцелил меня.

Она улыбнулась, и улыбка ее была такой же сияющей, как когда-то.

– Так держать, – пробормотал Анджей. Он еще никогда в жизни так не волновался, как сегодня. – Когда они поставят тебе капельницу?

Да, Каролину ждала еще одна, последняя химия, которая должна была уничтожить все клетки, и здоровые и больные, и которая была очень и очень тяжелой. Это будет нелегко, ох как нелегко, особенно в том состоянии, в котором находилась Каролина. Но врачи знали, что делали. Они не стали бы так рисковать, если бы победа над страшным недугом не была столь близка.

Эта мысль грела Эву следующие несколько часов, когда ее подругу забрали наконец на операцию, и потом, когда та лежала без движения, словно мертвая, в боксе, а они, Анджей и Эва, могли только смотреть через стекло, сжимая кулаки от собственного бессилия, как она снова пытается бороться за жизнь.

– Пошли. Нам тоже надо иногда спать, – Анджей хотел бы остаться здесь, около Каролины, пусть даже по другую сторону от стеклянной перегородки палаты, но он должен был заботиться и об Эве, а Каролине сейчас нужно было только одно: покой. – Завтра приедем сюда с самого утра. Обещаю.

Эва коснулась двери палаты в знак прощания и позволила вывести себя на улицу. Там вдохнула теплый вечерний воздух.

– Больше ведь никто и ничего не может для нее сделать, да?

– Да, Эвушка. Теперь все в руках Божьих. И Каролины.

– Разве ты веришь в Бога?

– Верю, – ответил он, глядя прямо перед собой.

– Да-а-а? И когда ты последний раз был в церкви?

– Сегодня утром.

Эва смущенно примолкла.

Она считала Анджея легкомысленным человеком, для которого важнее всего деньги, деньги и еще раз деньги, а он в очередной раз ее удивил.

– А может… может, зайдем в какой-нибудь костел… помолимся? – спросила она несмело.

Он молча остановил машину на Старе Място.

Тишина и покой кафедрального собора освежающим дождем пролились на возбужденную душу Эвы. Первый раз за долгое время она молилась с радостью и надеждой, прося здоровья дочке, немного счастья для мамы, спокойной и счастливой старости для бабушки Зоси, исполнения желаний для Анджея и Каролины, а для себя… для себя – полного тепла и любви дома.

Она подождала еще немного своего друга, подставив лицо последним лучам заходящего солнца.

Анджей вышел из костела такой же умиротворенный, как и она.

– Спасибо, – он взял руку Эвы и поцеловал.

– Да это тебе спасибо.

– Ты так и не поняла… да? Ты не догадалась, кто был твоим реципиентом? Для кого ты сдавала мозг?

Эва широко распахнула глаза, побледнела и прошептала:

– Каролина…

Он кивнул.

– Спасибо, Эва. До июля бы она не дожила.

«Нет, надо кое-кого другого благодарить», – мелькнула в голове пораженной Эвы мысль.

Если бы не этот сон – она в жизни бы не стала рисковать здоровьем собственного ребенка.

– Не говори Каролине! Не говори, что это я!

– Почему? – удивился Анджей.

– Я не хочу, чтобы она чувствовала себя обязанной и благодарной мне до конца жизни. Не хочу, чтобы она была моей должницей. Я хочу, чтобы она была просто моей подругой!

– Но она и так будет тебе благодарна! Если бы не твоя идея с фондом «Спаси жизнь Каролине»…

– Это другое. Это… да, это совсем другое! Не говори ей, ладно? О том, что я сдала мозг, знаешь ты, знаю я, знают Витольд, мама и бабушка. И достаточно.

– А если через год Каролина попросит о встрече с донором?

– Вот через год я и буду выкручиваться.

Он покачал головой, явно не согласный.

– Я действительно не понимаю, что плохого в том, что ты спасла человеку жизнь. Но, разумеется, раз ты просишь – я сохраню это в тайне.

– А если бы ты оказался идеальным донором спинного мозга для Каролины – ты бы стал ей об этом рассказывать?

Он задумался.

– Ты права. Когда ты едешь в Ирландию? – решил он сменить тему, потому что у него не было сил дальше обсуждать эту. Ему хотелось Эву подразнить.

– Как только с Каролиной все пойдет на лад, – не дала она ему себя спровоцировать.

Через неделю, оставив в аэропорту провожавших ее близких, Эва летела покорять Зеленый остров.

Май

Ну вот я и в Дублине.

И совершенно не знаю, что думать.

Я в шоке! Я злая, потная и… я беременная, как-никак!

Но спокойно, все по порядку, до шока я еще дойду, а сейчас все с самого начала.

Ирландия приятно удивила меня еще в зале прилета. Потому что я могла найти выход.

Вот так достижение! – скажет каждый нормальный человек.

Да? А вы попробуйте найти выход в нашем старом добром Окенче! Там зеленая табличка с надписью «Exit» висит прямо посреди белой стены. Я долго стояла около этой стены, ожидая, что она вот-вот раздвинется. Потом я пробовала применить телепортацию и пройти сквозь стену, чтобы – о стыд! – убедиться, что эту стену нужно обойти. Я думала, что это только я такая полная дебилка, но нет: стена с табличкой «Exit» приводила в ступор почти всех пассажиров.

А тут, в Дублине, даже если бы я не хотела найти выход, даже если бы я мечтала затеряться в аэропорту и остаться здесь жить, мне бы это не удалось. И мало того что ты сразу попадаешь к выходу – ты попадаешь прямо туда, где твой багаж (что в Варшаве, где мониторы с номером рейса, которым прилетел багаж, частенько просто выключены, бывает довольно проблематично).

У зала прилета меня ждал Ян – отец Сесилии. Приятный черноволосый ирландец (да, да, я знаю – он должен быть рыжий! Но большая часть жителей этой страны являются выходцами с Балкан, а коренные ирландцы давным-давно почти вымерли). Он был высокий и стройный, с печальными голубыми глазами.

И вот удивление номер раз: при виде меня он потерял дар речи. Уж не знаю, как он понял, что я это я, может, в интернете нашел мою фотографию, а сам он стоял с табличкой «Эва Злотовская». Когда я его увидела и направилась в его сторону, у него на лице появилось такое выражение, будто он увидел привидение. Он смотрел на меня широко открытыми глазами, пока мое «Hi, I’m Ewa» не вывело его из состояния шока – надеюсь, приятного. Признаюсь, мне его лицо тоже показалось знакомым – но уж не до такой степени, чтобы застывать посреди аэропорта и пугать пассажиров.

Он пригласил меня в машину, и мы поехали в город.

Ирландия – страна очень зеленая, очень ветреная и очень дождливая. Этим она очень похожа на Польшу, а точнее – Келце. Потому что в Келце тоже мало того что все время идет дождь, так еще все время… дует.

Ну и дороги почти одинаковые.

Не то чтобы я имела что-нибудь против Келце и его окрестностей, просто мне же надо с чем-то Ирландию сравнить.

Вот.

Ирландские дороги…

Даже в моем Урли (а уж его никак не назовешь тигром Европы!) дороги более гладкие и более благоустроенные. Здесь же, пытаясь разминуться с автобусом, мы практически вплотную прижимались к нему боком, другим боком касаясь кустов, растущих по обочинам, – такие узкие у них дороги. У нас на международных трассах вроде бы человек машину о придорожные кусты не оцарапает. Разве что ему в голову придет такая извращенная фантазия…

Но мне все равно понравилось.

Ирландцы ездят как сумасшедшие. Ян, заметив, что я хватаюсь за все руками, слегка сбавил скорость, особенно на перекрестках, объясняя, что едет на минимально дозволенной скорости. В Польше даже я гоняла на своем Гучике со скоростью больше ста километров в час, но ведь это же было на скоростной трассе! Там, где по две полосы в каждом направлении, разделенных газоном, плюс ограждения. А тут-то шоссе состояло из полутора полос! Причем в обоих направлениях! А перед крутым поворотом, где вообще не видно было, едет ли кто-нибудь с той стороны, водители начинали гудеть. Типа: внимание, я еду!

Ну люди добрые, куда я попала?! Куда я попала?!

Через два часа мы приехали в симпатичный городок на юге страны под названием Уотерфорд, у моря – он мне сразу очень понравился, потому что был чистым и казался доброжелательным. И там было много иностранцев – я чаще слышала польский, китайский или арабский, чем английский.

Ян жил в маленьком домике среди множества таких же в точности маленьких домиков.

Едва живая, я рухнула на удобный диванчик в гостиной, а мой гостеприимный хозяин захлопотал, заваривая чай. Обедали мы по пути к дому Яна.

Сев напротив меня, он сразу начал рассказывать о Сесилии, чистейшей душе, с которой мне не суждено было познакомиться, а потом… потом произошло землетрясение, которое изменило весь ход моей маленькой, упорядоченной жизни…

Ян О’Коннор не спускал глаз со своей милой гостьи, которая прихлебывала чай. Еще в аэропорту, когда он только увидел эту девушку, у него возникли первые подозрения. Во время пути до Уотерфорда он вслушивался в ее голос, когда она рассказывала о своем издательстве, и подозрения превратились в уверенность.

Только что ему теперь с этой уверенностью было делать? Поделиться ею с незнакомкой?

«Не сейчас, – решил он. – Может быть, попозже».

– Сесилия была на два года старше вас, – заговорил он задумчиво, немножко не в тему, когда Эва на секунду замолчала. – Известие об этом самом диагнозе поразило и нас, и ее до самой глубины души.

Эва кивнула – она несколько месяцев провела в отделении гематологии, наблюдая за больными людьми и переживая за них… ей не составляло труда представить себе, как это может быть страшно.

– Сначала она была совершенно повержена. Она не выходила из своей комнаты, плакала с утра до вечера, не ела, не спала… но однажды – в тот самый «последний первый день», – он печально улыбнулся, – она вдруг ожила. Она спустилась вниз совершенно другая – изменившаяся, с блеском в глазах… бронзовых глазах, так похожих на глаза ее покойной матери… Помню, Адель, моя сестра, увидев ее, воскликнула: «Сеси, у тебя вид как у кота, почуявшего добычу!» А Сесилия широко улыбнулась и ответила: «Раз уж мне осталось всего полгода – я намерена в эти полгода как следует позабавиться!» Так и вышло. Свой путь к исполнению мечты она описала в своем блоге. Вот только вы, пани, не знаете, что через пять месяцев после этого, как раз когда она собиралась в Афганистан…

Ян умолк.

Все это было для него очень, очень тяжело. У него перед глазами стояла обожаемая дочка, вбегающая в дом с тем конвертом в руках, смеющаяся, загорелая – ведь она только что вернулась из Индии, где занималась духовными практиками. Она была полна энергии…

– Перед отъездом в Афганистан всем участникам экспедиции нужно было сделать ряд анализов… – продолжал он после паузы. – И вот они пришли – результаты анализов. Сесилия была здорова!

Эва закрыла рукой рот, совершенно потрясенная, – она могла ожидать чего угодно, но только не этого.

– Мы были поражены. Сесилия повторно сдала все анализы, включая МРТ, – и результаты подтвердились. Я и сегодня не понимаю, почему и как это произошло: то ли врачи изначально поставили неверный диагноз, то ли перепутали анализы пациентов, но Сеси была абсолютно уверена, что это те месяцы – последние, как она думала, в ее жизни, которые она прожила с максимальной отдачей, исполняя свои мечты, счастливая и радостная, – что это они способствовали выздоровлению. И она решила все равно отправиться в это треклятое место… – Ян невольно сжал кулаки. – Благотворительный фонд занимался доставкой лекарств нуждающимся в труднодоступные районы – туда, куда международная гуманитарная помощь не добирается. Все члены экспедиции понимали, что переход через горы, которые контролируются талибами, это практически самоубийство, все отдавали себе отчет, что это смертельно опасно, но все равно дали на это согласие. И моя доченька тоже. Она думала, что ее дни сочтены – но ведь выяснилось, что это не так! Выяснилось, что она здорова, что она вовсе не умирает! Мы просили, мы просто на коленях умоляли ее не ехать туда… Пани Эва, каждый день после ее отъезда мы сидели у телевизора и молились, чтобы не было плохих новостей из Афганистана. День за днем, с утра до вечера… Когда мы услышали, что конвой с гуманитарной помощью был расстрелян и что скорее всего никому не удалось спастись… что ищут погибших… – Ян снова умолк и прижал кулаки к глазам. – А потом был телефонный звонок. Сесилию расстреляли эти бандиты. И знаете что? – мгновенно постарев на десятки лет, несчастный, убитый горем отец поднял на Эву полные слез глаза: – Этим мерзавцам, этим негодяям было мало того, что они убили добрых, хороших людей, которые везли помощь их соотечественникам, – они еще и лекарства сожгли. Пять грузовиков с лекарствами превратились в дым. Помощь, за которую люди заплатили собственными жизнями, так и не дошла до места назначения, где ее так ждали. Вы понимаете, пани? Как же так можно? – гневным жестом Ян вытер слезы. – Моя девочка… моя маленькая девочка, которая чудом спаслась от смерти один раз… ее жертва оказалась напрасной. Она погибла зря.

Он встал и вышел, пытаясь взять себя в руки.

Эва сидела как оглушенная, руками обняв живот. Она не плакала, хотя в горле стоял болезненный ком, – до нее не доходило то, что она услышала. Это было… как будто рассказ Яна был пересказом страшного фильма или книги. Когда она ехала сюда, она очень надеялась в глубине души, что «Последний первый день» окажется выдумкой, литературным вымыслом, созданным талантливой начинающей писательницей с богатой фантазией, что дверь маленького домика откроет ей сама Сесилия с криком: «Сюрприз!» А потом они оба, Сеси и ее отец, извинятся, что ввели Эву в заблуждение, поболтают, как старые знакомые, подпишут договор, и Эва, счастливая и довольная, вернется в Польшу, увозя с собой милые воспоминания о визите и обещания в свою очередь приехать в гости.

Но ничего подобного не произошло.

Сесилия действительно была убита где-то на краю света. И ее смерть оказалась бессмысленной, потому что бандиты сожгли лекарства.

Как может быть на свете столько чистого зла?! Бессмысленного зла? Безнаказанного зла?

Эва задрожала, обняла себя за плечи, хотя в комнате, окна которой выходили на юг, было тепло, и вдруг нестерпимо захотела немедленно вернуться в Земляничный дом – в этот оплот покоя и безопасности. И больше никогда не слышать о фанатичных убийцах, конвоях и молодых девушках, умирающих зазря.

Ян О’Коннор вернулся в комнату, неся чашки с чаем и домашнее печенье.

– Адель напекла в честь вашего приезда. Вчера вечером. А сейчас она с племянниками – у нее трое сорванцов… – Он попытался улыбнуться, но у него неважно получилось. – Простите меня, – смущенно отвел он покрасневшие глаза, – это очень больно.

Эва смогла только кивнуть в ответ.

Она не была знакома с Сесилией – но и ей тоже было больно…

– Вы подготовили договор?

– Да, – Эва откашлялась, пытаясь привести себя в рабочее состояние. – Надеюсь, условия вас устроят, хотя…

– Что?

– Это польские условия. Я не знаю, какие условия предлагают авторам у вас здесь или в Англии. И чувствую себя обязанной сказать, что книга вашей дочери по-настоящему хороша и что вы наверняка могли бы найти издателя, который превратил бы ее в международный бестселлер.

– А вы хотите издавать ее исключительно на территории Польши?

– Нет, нет! Наоборот – я бы очень хотела выйти с ней на международный рынок, в том числе американский, но… мое издательство не такое большое и… я могу не соответствовать вашим ожиданиям.

– Я думаю, что вы справитесь, – ответил Ян, задумчиво глядя на Эву.

– Правда? – обрадовалась она.

Радость ее была вызвана сразу двумя причинами: и его верой в ее возможности, и растущей уверенностью, что Ян О’Коннор доверит ей книгу своей дочери. А она этого очень хотела – особенно теперь, после того, что услышала от него.

– Мой следующий вопрос может показаться вам странным и удивить вас, но… я должен спросить: как зовут вашу мать?

В этот день Эву уже ничего не могло удивить. И она ответила без колебаний:

– Анна. Анна Левинская, теперь Злотовская.

Ее собеседник сдавленно охнул. И он снова смотрел на Эву, как тогда, в аэропорту, и недоверчиво покачивал головой.

– Однако… – выдавил он из себя после долгой паузы.

Эва, которая совершенно перестала понимать, что происходит, с трудом поборола желание вскочить и заорать что есть мочи: «Да что такое-то?!»

– Простите меня тысячу раз, пани Эва… но… ваш отец, он… я хотел бы знать…

– Вы хотите знать его имя, фамилию и размер ботинок? – Она все-таки начала кричать. – Я бы тоже хотела! Но, к сожалению, он исчез еще до моего рождения! Заделал ребеночка двадцатилетней девушке и бросил ее без объяснений! Если бы мне только встретить его… я бы порвала его на кусочки…

– У вас есть возможность сделать это.

Она замолчала. И теперь у нее было такое выражение лица, как будто она увидела привидение.

– Вы шутите…

– Анна Злотовская была моей студенткой, я тогда преподавал английский язык в Ягеллонском университете. Я был… женат, но так получилось, что мы полюбили друг друга…

– А потом вам это быстро надоело, а она осталась одна?

– Нет, пани Эва. Я попросил вашу мать выйти за меня замуж – я собирался подать на развод и связать себя с ней. Я очень ее любил. Но Анна и слышать ничего не хотела о том, чтобы разбить семью, она не хотела причинять боль незнакомой женщине – моей жене – и нашей двухлетней дочке. Это было так… благородно с ее стороны. Мы решили взять три месяца на размышления – как раз столько, сколько продолжаются каникулы. Я уехал в Ирландию, стал, невзирая на ее отказ, готовиться к разводу и принятию польского гражданства, а когда вернулся – Анна исчезла. Она не оставила никому ни адреса, ни телефона – ничего. Как сквозь землю провалилась. Я пробовал разыскать ее через наших общих друзей, но они знали только, что она уехала в США и не желает больше со мной видеться. Я страшно переживал, потому что всегда старался не обижать ни Анну, ни свою жену. Через несколько месяцев бесплодных попыток разыскать ее я вернулся в Ирландию, снова сошелся с женой и жил… нет, существовал все это время, пока не увидел вашу фамилию в одном из писем. Я проверил по телефонной книге: в Варшаве живет шестнадцать Злотовских, а во всей Польше – несколько десятков, и к тому же я ведь был уверен, что Анна уехала в Америку. И все же я лелеял надежду, что это кто-то из ее родственников. И вот… Прошу простить меня, пани Эва, но я только поэтому стал вести переговоры с вашим издательством об издании книги Сесилии. Чтобы познакомиться с вами и либо пережить глубочайшее разочарование, либо… наоборот. В аэропорту я уже был почти уверен. Потому что вы очень похожи на свою мать.

И он улыбнулся – робко, словно прося прощения.

Эва не смотрела на него. Она отвернулась к окну и невидящими глазами уставилась на ясное ирландское небо.

Сколько слез она выплакала, думая об отце, которого не знала… сколько раз мечтала, что найдет его, что они встретятся и он расскажет ей историю потерянной любви и… Вот же, вот же – она услышала именно такую историю! И может быть, этот Ян О’Коннор – ее отец – на самом деле не был законченным негодяем, раз он действительно хотел жениться на маме и создать счастливую семью.

Счастливую семью… которая была бы построена на несчастье двух людей: его маленькой дочери Сесилии и ее матери.

Эва не осуждала Яна, но она вдруг поняла и свою мать, Анну. Ее решение. Ведь Эва и сама не смогла бы жить спокойно, зная, что причинила боль ни в чем не повинной женщине и еще более невинному ребенку. Независимо от того, насколько сильно она любила бы мужа этой женщины и отца этого ребенка…

«Но, мама, почему же тебе надо было влюбиться обязательно в женатого мужчину?!» – воскликнула она мысленно.

И уже совсем было собралась начать жалеть себя, оставленную без отца еще в утробе матери, как вдруг следующая мысль, пришедшая ей в голову, ошеломила ее:

– Сесилия! – прошептала она. – Сесилия была моей сестрой! У меня была сестра!

– Да, – только и смог выговорить Ян сдавленным голосом.

Он встал, вышел в другую комнату и вернулся с фотографией, вставленной в простую сосновую рамку:

– Вот она, моя доченька, как раз перед отъездом в Афганистан.

С фотографии смотрела улыбающаяся, загорелая, темноволосая девушка. Она была одета в топ без бретелек и коротенькие шорты. Лицо ее улыбалось, но в глазах светилась печаль. Была ли эта печаль отголоском этих трудных пяти месяцев или это было предчувствие собственной горькой участи – теперь уже никто никогда не сможет узнать.

У Эвы не было возможности познакомиться с сестрой, а она столько раз представляла себе, что она у нее есть, есть старшая сестра – более мудрая, прекрасная сестра, которая защищает ее, Эву, от всего мира, доверенное лицо и подруга… как они вместе ходят в кино, на дискотеку, как меняются одеждой и колготками… как, если одной грустно, вторая…

И теперь Эве было очень грустно, ужасно грустно оттого, что эта ее вымечтанная сестра, оказывается, существовала на самом деле, но теперь ее нет.

Эва заплакала. Слезы, словно горошины, катились по ее щекам, капая на стекло фотографии.

Ян, не колеблясь, обнял девушку за плечи и крепко прижал к себе. И через мгновение они плакали вместе.

– Мне так жаль, так жаль… – повторял он, а она позволяла себя утешать и просить прощения.

– А вы уверены… то есть ты уверен… папа… ты уверен, что Сесилия умерла? А вдруг она спаслась? – с надеждой спросила Эва, когда снова смогла говорить.

– Было найдено ее тело. Ее привезли в Ирландию, мою девочку, и похоронили на местном кладбище. Если ты захочешь… если ты задержишься здесь на денек – я могу отвести тебя к ней на могилу.

– Я останусь. Я бы хотела узнать тебя. Я бы хотела узнать о тебе все-все. О тебе и Сесилии.

– Я об этом и мечтать не смел…

Эва склонилась к простому красивому надгробию, поглаживая белый мрамор. Сесилия улыбалась ей с фотографии. Ян рассказывал о детстве своей дочери, очень счастливом, по его словам, – после того как они с женой решили дать их супружеской жизни еще один шанс, он ни разу не нарушил данного ей слова, до самой смерти Мари. Он любил жену и оплакивал ее всей душой. Он так горевал, и его печаль была такой глубокой, что дочь даже решила некоторое время пожить с ним.

Через год она нашла работу в международной корпорации в Дублине и, убедившись, что отец в состоянии справиться самостоятельно, начала новую жизнь. Чтобы через пару месяцев услышать приговор: неоперабельный рак поджелудочной железы. Значит, это не от стресса она так худела и мучилась болями в животе, значит, это страшная невидимая болезнь точила ее изнутри… Болезнь, которая оказалась ненастоящей, но все же так или иначе смогла забрать жизнь у Сесилии…

Судьба и впрямь иногда бывает очень жестокой.

Ян остался один. Адель, его сестра, жила в том же самом городке, но она не могла заменить ему ушедших жену и дочь. Ничто и никто не могло компенсировать ему эту утрату. До сегодняшнего дня. Вернее – до сегодняшнего утра, когда он увидел еще одного своего ребенка. Обаятельную, симпатичную, полную душевности и теплоты Эву Злотовскую, которая со дня на день готовилась произвести на свет собственного ребенка – его, Яна, внучку!

Ему внезапно захотелось стать близким человеком для этой молодой женщины, так невероятно похожей – как две капли воды! – на самую большую любовь в его жизни…

– Доченька… – начал было Ян и остановился. Его вдруг затопила волна счастья, что он снова может к кому-то так обращаться, что он может называть так живую молодую женщину, сестру Сесилии. Он подождал, пока волнение чуть спадет, и начал еще раз: – Эва, я бы хотел тебя кое о чем спросить. И не бойся отвечать – я пойму.

– Ты еще не спросил, а уже извиняешься. Типичный мужчина, – покачала головой Эва.

– Ты не возражала бы против того, чтобы… чтобы… ты не будешь против…

– Чтобы ты влез голый на крышу этой церкви? Конечно, я возражаю!

Они оба рассмеялись, и Ян снова почувствовал благодарность судьбе за то, что у него теперь есть такая умная, язвительная дочь.

– Я бы хотел полететь вместе с тобой в Польшу, встретиться там с Анной, поговорить…

– Правда?! – Эва аж подпрыгнула и захлопала в ладоши, как маленькая девочка. О таком она даже не могла мечтать! Чтобы у нее были и отец и мать – вместе! На Кошиковой! Ведь понятно, что мама с ним встретится – невзирая на то, что она натворила, исчезнув из жизни Яна и не позволив ему принять собственное решение или хотя бы как-нибудь участвовать в жизни дочери. Нет, Эва не сердилась на мать, не держала на нее зла – уже нет: с той минуты, как выяснилась правда, она примирилась со своим прошлым – с двадцатью унизительными годами в доме отчима, с такими же унизительными годами под крышей пана К. И к ней вернулась надежда и уверенность в будущем. Теперь она готова была кричать слова прощения всему миру, даже пану К., который чуть было не сломал ей шею, – потому что, если бы он не спустил ее тогда с лестницы, она так и жила бы в летаргии, ходила бы на цыпочках и боялась лишний раз вздохнуть. А так – теперь у нее был Земляничный дом, она носила под сердцем Юленьку, Витольд только и ждал, когда сможет надеть ей на палец обручальное кольцо, мама и бабушка жили на Кошиковой, издательство процветало, она спасла жизнь Каролине и – о! – даже нашла отца! И все это благодаря пану К.!

«Тпру, Пегас, это тебя уже занесло!» – остановила она себя.

– Я бы очень хотела, чтобы ты встретился с мамой. Очень, очень и очень! – Она похлопала отца по руке, и он просиял. – Поселишься на Кошиковой, там места мно-о-ого. Тебе понравится эта квартира. И Варшава. Она, конечно, не такая спокойная, как Уотерфорд или Дублин, зато в ней так не дует, реже идет дождь, и вообще там cool. Вы вместе с мамой будете искать потенциальные бестселлеры, а я их буду издавать. Создадим семейную фирму. Возьмем к себе Витольда, хотя не знаю пока, чем он мог бы заниматься… может быть, заботился бы о цветках в горшках? Потом Юленька, когда подрастет и… – Эва остановила наконец поток слов и мыслей, в котором решила все за всех и распланировала все на двадцать лет вперед.

Ян смотрел на нее ошеломленно.

– Для начала я полечу с тобой в Варшаву, – сказал он решительно. – А потом… потом как бог даст.

Эва специально не стала предупреждать маму, что приедет вместе с Яном. Пани Анна пришла встречать дочь, совершенно не ожидая того сюрприза, который приготовила для нее судьба. Она знала, что отцом Сесилии Уайтхолл – такую фамилию Сесилия получила от мужа – является некий Ян О’Коннор, но Янов О’Конноров в Ирландии примерно столько же, сколько в Польше Янов Ковальских, а в России Ивановых. Такое совпадение, что этот Ян является ее давней любовью, граничило с чудом.

Этим майским солнечным утром Анна Злотовская стояла, ничего не подозревая, в зале прилета рядом с Витольдом, глядя на двери, из которых вот-вот должна была выйти ее дочка. И вот дверь чуть скрипнула, отходя в сторону, и вдруг… Анна схватилась за сердце и отступила назад на шаг, потом еще на шаг…

Призрак из прошлого – нет, этого просто не может быть! – возник у нее перед глазами. И этот призрак шагал рядом с Эвой.

Все такой же красивый…

Это была первая и единственная мысль, которая возникла в голове у пани Анны при виде Яна. Она стояла, смотрела на приближающегося к ней мужчину и… ни о чем не думала. Она не позволяла себе даже мимолетно вспоминать тепло его рук, нежность его прикосновений, вкус его поцелуев. Нет! Хватит! Что он тут делает?! Что он тут делает – рядом с Эвой?!

Ян остановился перед Анной с огромным букетом алых роз. Эва подумала, что ее маме никогда еще не дарили столько цветов.

– Ты помнишь меня? – спросил Ян с несмелой улыбкой. Эта улыбка вообще была ему свойственна – чуть просящая, но в то же время очень искренняя, это Эва еще вчера заметила.

Анна в ответ только кивнула.

Так они и стояли друг против друга, разделенные годами разлуки и букетом роз.

– Витек, – Эва пихнула жениха в плечо, – забери у него этот веник, а то мы тут будем стоять целую вечность.

Витольд слегка опомнился от изумления и взял розы из рук незнакомца.

Эва похлопала отца по плечу и сказала тихо, но решительно:

– Ну же, обними ее наконец!

И когда Ян нежно обнял Анну, тут же спрятала лицо у него на груди и что-то горячо зашептала…

Что ж, Эва с Витольдом и букетом из сотни роз могли идти пить кофе, потому что этим двоим было, о чем поговорить.

После возвращения из Ирландии первым делом Эва отправилась в больницу. Ей нужно было убедиться здесь и сейчас! – увидеть воочию и наглядно, как возвращается к жизни ее родственная душа (хотя она и видела ее всего два дня назад).

Каролина расцветала.

Она была еще очень слаба, конечно, ведь пересадка состоялась чуть больше недели назад, но по ней уже было видно, что теперь она сражается не за жизнь, а за здоровье. За полное и окончательное выздоровление.

Она теперь улыбалась всему миру, глаза ее сияли, на лицо вернулись краски, кожа уже не была такой сухой, а на бедной голой голове начинали пробиваться первые волосы. Эва крепко прижала к груди эту голову, чувствуя, как от счастья у нее замирает сердце. Еще чуть-чуть… еще чуть-чуть – и она опоздала бы со своим даром жизни!

В дверь постучали. При виде вошедшей гостьи Эва выпустила подругу из объятий и поднялась.

«Эта Михалак» вошла в палату, подметая пол подолом длиннющей юбки.

– Привет, девчата, – сказала она весело, глядя Эве прямо в глаза.

Она знала!

Каким-то чудом «эта Михалак» проникла в сон Эвы, чтобы предупредить, что время Каролины на исходе. Чтобы подтолкнуть Эву к решению, которое спасло жизнь больной. Но как? Каким образом?!

Едва заметный жест, движение головы – и вопрос замер у Эвы на устах. А ведь еще чуть-чуть – и она выдала бы их общий секрет.

– Я искала нашу пани Импрессию, – как ни в чем не бывало продолжала гостья, показывая на Эву. – А ее всегда скорее найдешь либо в самолете, либо в больнице, чем в офисе.

– Нет, это неправда! – запротестовала Эва с возмущением.

– Я шучу, – махнула рукой Михалак. – Я была в офисе, встретила там Анджейку, а он как раз собирался к вам, вот я к нему и присоединилась. Я же должна присутствовать при этом событии века… – она понизила голос и загадочно улыбнулась.

– При каком? – забеспокоилась Каролина. – Что вы там замышляете?!

– Увидишь! Твоему любимому, кстати, понадобятся свидетели, чтобы ты ему вдруг снова по какой-нибудь глупой причине не отказала.

Каролина покачала головой, внезапно вспыхнув. Эва, ничего не понимая, смотрела на двери, в которых как раз появился Анджей с букетом алых роз, который, пожалуй, не уступал размерами букету Яна. На какое-то мгновение Эве даже показалось, что Анджей сейчас под ним упадет.

– На этот раз тебе не ускользнуть, – начал Анджей со зловещей улыбкой, идя в сторону Каролины. Эва на всякий случай отошла к окну – оттуда все было лучше видно. – Прошу! – Анджей сунул Каролине в руки цветы. – О, и вот это же еще. Руки твоей прошу! Ну же! – Эва начала давиться смехом, потому что еще никогда не видела, чтобы так делали предложение. – Да или нет? Если нет… – это прозвучало угрожающе.

– Да! Да! – крикнула Каролина, то ли смеясь, то ли плача. Она бросила цветы на постель, обвила руками шею своего любимого и…

Что ж, второй раз за этот день Эва потянула за рукав того, кто был здесь лишним, и вышла в коридор.

– Я уж думала, что никогда этого не увижу, – растроганно сказала она, вытирая слезы.

– Ох, да он это делал систематически, каждый месяц! После каждой химии, когда Каролина набиралась сил, он падал перед ней на колени и умолял, чтобы она стала его женой. Но наша подруга ему все время отказывала, месяц за месяцем.

– Почему?!

– А почему ты не сказала «да»? У нее, по крайней, мере хоть какая-то разумная причина была: она не хотела сделать любимого мужчину вдовцом в возрасте тридцати пяти лет. А вот ты?..

– Я… не уверена. Я боюсь… Я его мало знаю…

– Ага, ага. А пана К. ты знала целую вечность и была в нем уверена, как в банке, да? Рискни же, девочка! От всей души тебе советую, потому что…

– Иначе он уйдет?! – вдруг испугалась Эва. Ей как-то раньше не приходило в голову, что Витольд, устав ждать, может сменить объект воздыханий на что-то более сговорчивое.

– Да нет, он в тебя по уши влюблен! – «Эта Михалак» хлопнула Эву по плечу. – Только мне и его жалко, потому что он пребывает в подвешенном состоянии, и тебя жалко, потому что ты зря тратишь бесценное время, вместо того чтобы хватать счастье за хвост и радоваться совместной жизни. Вдвоем. А уже совсем скоро – втроем. И кстати, ты не думала, что кто-то должен будет быть записан отцом Юленьки в ее свидетельстве о рождении?

Эва замерла. О свидетельстве о рождении Юленьки, а тем более о графе «Отец» она старалась не думать. Но «эта Михалак» была права. Ведь отсутствие отца – это пятно на всю жизнь, уж она-то это хорошо понимала.

– А с чего вы взяли, что Витек признает Юленьку своей дочерью?

– Мне кости рассказали, – прыснула Михалак. – На этот раз человеческие, а точнее – мои собственные. Вот если у меня ревматизм стрельнет в правый локоть – значит, Витольд признает ребенка. А если в левый – значит, не признает. И знаешь – сегодня он отчетливо стреляет в правый локоть.

Теперь и Эва не удержалась от смеха.

Но она все еще боялась. Просто боялась. Сколько раз она думала о свадьбе, о мужчине в своей жизни, настоящем мужчине… а что будет через пять, восемь, десять лет, когда ему станет скучно? Или если ребенок, не его ребенок, начнет его раздражать? Что тогда? Снова Эве катиться с лестницы?! Только в этот раз уже не одной?

Она даже вздрогнула.

Нет. Ей нужно еще немного времени. И какой-нибудь знак… знак с небес, что все будет хорошо.

Она взобралась на четвертый этаж высокого каменного дома. Надо сказать, потолки в домах довоенной постройки были гораздо выше, чем в послевоенных. Задыхаясь, поддерживая живот обеими руками – где-то на уровне третьего этажа она была в полной уверенности, что незамедлительно родит прямо здесь, на лестнице, – она упала на диван в большой комнате и позволила маме прыгать вокруг себя то с чаем, то с водой, то с соком, то с печеньками с повидлом, то с ласковыми объятиями.

Бабушка, сидя в своем любимом кресле, правила какую-то рукопись, бурча себе под нос:

– Вырезать… с каких это пор слово «вырезать» пишется через «и»? У меня прямо мозг вскипает… Эта современная молодежь ни во что не ставит правила орфографии, я уже молчу о пунктуации. А уж сколько запятых этот ребенок пропустил, мама дорогая…

– Этому ребенку около пятидесяти лет, мама, – вмешалась Анна.

– Тем хуже для ребенка! Тем хуже!

– Мама, может быть, ты наконец сядешь? Я не для того преодолела столько ступенек, чтобы слушать о пробелах в образовании у некоторых!

Пани Анна села на подлокотник кресла и сложила руки на коленях, словно пансионерка. Она прекрасно понимала, почему дочь нервничает.

– Ну так?

Впервые в жизни Эва требовала объяснений. От нее, своей матери. До сих пор она винила во всем непорядочного отца, который не мог себя защитить. А сегодня она хотела услышать, что может ей сказать по этому поводу мама.

– Я его любила, – начала Анна тихо, с болью в голосе. – Очень. Это не была глупая, щенячья влюбленность. И он тоже совсем не был Казановой, какие обычно соблазняют студенток. Я знаю, что он был готов на все. Он бы развелся с женой, оставил дочку – только бы остаться со мной. Но… Эвушка, ты должна понять и запомнить на всю жизнь: нельзя построить счастье на чьем-то несчастье… ты никогда не сможешь простить себе того, что по твоей вине страдает маленький ребенок. Я бы не смогла так жить. Я бы не смогла смотреть на свое отражение в зеркале. Поэтому я убежала, как только Ян уехал. Вернулась домой, в Варшаву, а друзьям и знакомым сказала, что навсегда уезжаю за границу.

Эва молчала. Она как будто сама чувствовала отчаяние и внутренние метания той, двадцатилетней, Ани Злотовской. Хватило бы у нее самой духу, чтобы во имя моральных принципов отказаться от собственного счастья? И от счастья своего ребенка?

– Ну ладно, – сказала она наконец. Мать подняла на нее взгляд, говорящий: «Ну ладно? И это все?!» – О’кей, я понимаю твои мотивы, они были благородными, все в порядке. Ты скажи мне только… зачем ты пять лет спустя связалась с этим Ромуальдом Л.?! Какого черта, мама! Зачем ты лишила меня любящего отца, а взамен наградила отчимом, который меня терпеть не мог, впрочем, совершенно взаимно?!

– Я не могла справиться сама, – тихо ответила Анна.

– Проклятье, мама! Ты могла бы найти себе кого-нибудь другого! Кого угодно! Почтальона, молочника – да кого угодно, только не этого с вечно кривой физиономией скрягу-садиста! Да если бы он даже в золотых ботинках ходил, мама, – не его, только не его!

– Он сначала был в меня влюблен, а я в него, – слабо защищалась мать.

– Но это же так быстро закончилось! Ты была слепая, или что?! – У Эвы перед глазами встали все те моменты, когда она лежала лицом в подушку и рыдала от ненависти к этому человеку, к матери и к самой себе.

– Эй, деточка дорогая, – вмешалась вдруг баба Зося. – А какое право ты имеешь осуждать мать, когда сама была такой же, если не больше, слепой, выходя замуж за пана К.? А? И замечу, что каким бы ни был Ромуальд, но он, однако, все-таки не сбрасывал жену с лестницы. И на тебя он руки не поднимал никогда…

– Потому что я ему пригрозила феном, – буркнула она.

– Что?! – разом воскликнули мама и бабушка.

– Я еще маленькая была, лет семь, может, восемь. Он мне все угрожал ремнем, несколько дней угрожал – уж и не помню за что. Вечером, когда он лежал в ванне, читая газету, это я помню хорошо, я вошла в ванную, он с воплем весь съежился, хотя я тогда и не понимала ничего, – тут Эва криво ухмыльнулась, – а я взяла фен и сказала ему, что если он хоть раз в жизни ударит меня или мою маму, то я ему брошу фен в ванну и он умрет от удара током. Я такое в кино видела, – Эва начала хихикать, а женщины переглянулись. – Я вам скажу, он побелел как стена и буркнул, что в жизни не видел такой вредной говнюшки, как я. Но он понял меня. И с той поры стал закрывать дверь на защелку.

– Да уж, поистине наша Эва тот самый тихий омут, в котором черти водятся… да какие жирнющие! – бабуля покачала головой. – Стоит ли удивляться, что он не особенно жаловал свою падчерицу! Это надо же такое придумать – фен в ванну. В семь-то лет!

– Или в восемь.

– Или в восемь. Но мать уже тебе во всех грехах исповедалась или еще нет? Получит она прощение и отпущение грехов?

Анна взглянула на дочь, и вдруг… все трое взорвались смехом. Они смеялись до слез, обнимались, тискали друг друга, скакали по комнате, как стадо дикарей, так, что Эва снова почувствовала, что вот-вот родит, и должна была присесть.

Этот смех был освобождением… Эти слезы уносили с собой все выплаканные и невыплаканные слезы за минувшие годы.

Эве пришлось отдышаться, прежде чем она снова смогла говорить.

– Так, теперь о Яне. Я хочу знать – и с подробностями! – все, что произошло со вчерашнего дня, когда мы отвезли вас в Новый Свет и там оставили, воркующих, как пара голубков, наедине. И до сегодня. Все – с мельчайшими подробностями.

– Ох… – Анна разрумянилась. – Мы… разговаривали, – сказала она неуверенно.

– Думается, о погоде?

– И о погоде тоже, – она рассмеялась звонко, как молодая девчонка. – Сначала я рассказывала ему, какая у нас тут, в Польше, была зима, потом он рассказывал о весне в Ирландии… – Она замолчала, вид у нее был мечтательный.

– И?.. Что? Что было дальше? После того, как вы подробно обсудили прогноз погоды для Польши и Ирландии на ближайшие полвека?

Анна вздохнула.

– Ян сделал мне предложение. Он сказал, что я была, есть и буду любовью всей его жизни и что он не может ждать, чтобы мне об этом рассказать, еще тридцать лет. Он сказал, что любит не только меня, но и тебя, нашу дочку, и Юленьку, нашу внучку. Что его место здесь, среди нас. Он хочет продать дом в Ирландии и купить здесь, но если я хочу остаться на Кошиковой и для него здесь найдется местечко… Он попросил, чтобы я не спешила с ответом, сказал, что у меня столько времени на принятие решения, сколько потребуется, но что в любом случае, даже в случае моего отказа, он останется здесь. Снимет квартиру в Варшаве, чтобы быть ближе к нам – средств у него достаточно.

– Романтичный мужчина, – вздохнула Эва, очарованная своим вновь обретенным отцом. Она верила, что с его стороны это все не игра, что все, что он говорит, он говорит искренне и от души.

– Но прежде чем я вообще начну думать над своим решением, мне нужно знать твое мнение обо всем этом – что ты думаешь об этом. Для меня это самое важное.

Эва взяла руку матери в свои ладони.

– Мамуль, если через полгода, на Рождество, я, которая должна была встречать это праздник в полном одиночестве, буду сидеть за столом в Земляничном доме с тобой, бабулей, Витольдом, маленькой дочкой и еще к тому же с отцом, моим собственным, самым настоящим отцом, папой… Мамуля… я… да я даже мечтать никогда не смела о таком. Я даже вообразить не могла бы себе ничего более прекрасного!

Анна обняла дочь изо всех сил, от всего сердца, с любовью – как обнимала ее много лет назад, когда они обе еще не стеснялись проявлять свои чувства. В обеих эту способность убили мужчины, которые вообще-то должны были бы, наоборот, им эту любовь давать.

– Я рада, – шепнула Анна. – Я очень рада, что за твоим рождественским столом в Земляничном доме ты нашла место для Витольда. Это хороший человек. Я думаю, что он будет хорошим – просто замечательным! – мужем и отцом!

«Хотела бы и я быть в этом так уверена!» – подумала Эва.

И некоторые желания имеют удивительную особенность – они исполняются.

Они сидели втроем, в тишине и покое майского вечера, когда эту тишину и покой нарушил телефонный звонок.

Они все вздохнули, жалея, что очарование этой чудесной минуты нарушено. Бабушка взяла трубку и с удивлением передала ее Эве:

– Это Анджей, – предупредила она шепотом. – И кажется, он очень взволнован.

– Ал…

– Эвка, черт тебя дери, ты не могла бы хоть иногда для разнообразия включать мобильник?! Я тебя уже целый час пытаюсь вызвонить!

– Иногда человеку надо… – начала она, но Анджей перебил ее.

Перебил словами, от которых весь мир словно замер и пропал, только сердце пару раз бухнуло в груди.

– Витольд. Несчастный случай. Он в операционной. Не знаю, в каком состоянии…

Июнь

Буря над Земляничным домиком.

Меня восхищает это место – оно так же прекрасно в дождь и ненастье, как и тогда, когда ярко светит солнце. Даже, может быть, прекраснее: в Варшаве лило бы как из ведра, бессмысленно и безнадежно, потому что – ну что там поливать? Там я сидела бы в крохотной однокомнатной квартирке, глядя из окна на серый пейзаж и блочный дом напротив. А тут я вышла на крыльцо, смотрела то на тучи, несущиеся все быстрее, как овцы, которых гонит овчарка, то на листья березы, которые вдруг начали опадать, не в силах противостоять ветру, то на стену дождя, которая становилась все более сплошной и все более отвесно падала на земляничную поляну и деревья, стоящие вокруг нее.

Птицы тревожно щебетали, напуганные первыми раскатами грома, молнии разрывали небо уже совсем близко, дождь становился все сильнее – а они все не умолкали. Никакая буря не может им помешать продолжать свой бесконечный гомон! Когда же туча нависла прямо над нами, они спрятались в им одним известные безопасные места, чтобы там переждать бурю. И откуда птицы знают, что буря обязательно кончится, что нужно только переждать ее, – ведь они живут год, от силы два? А может быть, они хранят в памяти свою самую первую бурю, когда они были беспомощными голыми птенцами и испуганно жались друг к другу в гнезде, а мать согревала и прикрывала их своим телом, и это Нечто, страшное, пугающее Нечто, такое близкое, гремящее так, что маленькие сердечки замирали от страха, сверкающее зловеще, секущее дождем и воющее от ветра, – это Нечто в конце концов кончилось, прошло, и наступила необыкновенная тишина, мать выпустила их из-под крыла, встряхнулась и полетела охотиться на гусениц (потому что буря бурей, а кушать хочется всегда), а они задрали к небу головки и писком своим заявляли миру, с радостью и гордостью, что они живы. Может быть, это с тех пор они знают, что нужно просто сжаться в комочек и переждать, что любая буря рано или поздно закончится и наступит покой? Так, как я знаю, что, когда придет рассвет, выйдет солнце и закончится ночь?

Птицы полны веры.

В тот день я решила брать с них пример.

Сидя под дверями операционной и чувствуя, как меня охватывает опустошающее и лишающее воли чувство беспомощности, невозможности что-либо изменить, хоть как-то – как-то! – повлиять на ситуацию, сделать что-то, что могло бы помочь…

Прежде всего я начала молиться – так горячо, как еще никогда в жизни не молилась, а потом – потом я начала ждать. Просто ждать: рассвета, конца бури, солнца.

Я думала не о том, что я могла бы сделать для себя, для него, для нас, но не сделала. Для отчаяния и сожалений об упущенном времени еще придет время, если так суждено. Разве стоит жалеть о том, чего не случилось? Не лучше ли просто переждать бурю, строя планы на новый день?

Я думала о нашем доме и о нашей доченьке, а потом, может, и сынке, и еще одной доченьке, и еще одном сынке. О нашем саде, который я отдам в его добрые, любящие руки – да, и шесть фруктовых деревьев, и кусты сирени, которые уместны на лесной полянке как… короче, неуместны. О нашем доме, в котором очень пригодятся пара мужских рук и холодная, разумная голова – может быть, в следующий раз, когда не будет электричества, я не буду трястись полдня под тремя одеялами, потому что будет кому проверить и включить пробки?

Я вдруг перестала понимать, почему тянула с принятием его в нашу семью. Почему ранила его недостатком доверия. Конечно, мое прошлое служило этому неплохим объяснением, ведь, обжегшись на молоке, как известно, дуешь на воду, – но разве можно пускать на удобрение целый мешок яблок, если одно из них вдруг оказалось гнилым?!

В тот вечер, стоя на крыльце и глядя в грозовое небо, я сказала самой себе простую правду: моя судьба – в моих собственных руках, я держу в своих руках всю свою оставшуюся жизнь… и только от меня зависит, какой она будет, выбор за мной, за мной решение – все мои беды и радости. Вряд ли у меня будет второй шанс…

Я подумала, что настало время поговорить о доме.

До этого момента я думала, что дом у меня уже есть – ведь я нашла Земляничный домик, купила его, он мой… так почему сейчас я пишу об этом в прошедшем времени, почему мой рассказ о поисках дома теперь только начинается, хотя казалось, что он уже окончен?

Правда проста и очевидна: потому что дом – это мы.

Да, так и есть: дом – это самое желанное место на земле, по которому ты тоскуешь всю жизнь, которое зовет тебя, – и если у тебя хватит смелости, то ты ответишь на этот зов. Но свой дом мы всегда несем с собой. И когда соединяемся с этим местом на земле – с нашим кусочком вселенной, – образуем единое целое. Дополняем друг друга. Мы – те, кто живет в этом доме, наполняем его эмоциями, разными эмоциями, от любви до гнева. И он маленький и беленький. Мой дом.

Наш дом.

– Витя, Витенька… – Эва склонилась над перевязанной головой Витольда, обтирая его горячий лоб влажной, прохладной тряпочкой.

Его веки дрогнули, он открыл глаза. Взгляд был отсутствующим, но потом в нем мелькнула тень узнавания. Он хотел что-то сказать, но слова не шли, застревали в пересохшем горле.

Эва подала ему немного воды, и он послал ей полный благодарности взгляд, а потом оглядел палату.

– Ты попал в аварию, – шепнула Эва. – Но ничего серьезного не случилось! Пара ушибов и царапин… – Она проглотила слезы. Ничего серьезного?! Какой-то урод на полном ходу с огромной скоростью впечатался в «ниссан» Витольда – так, что машина вместе с водителем улетела под колеса грузовика. Только надежность и прочность конструкции джипа, пристегнутый ремень и сработавшая подушка безопасности смогли сохранить Витольду жизнь. У него были сломаны обе ноги, сотрясение мозга, множественные порезы от стекла, сломаны ребра и поврежден позвоночник… Работники службы спасения, которые вытаскивали Витольда из машины, не поверили собственным глазам, когда выяснилось, что он жив. А теперь вот Эва так же, как они, не верила, боялась поверить собственному счастью: тому, что она может коснуться его, живого, и почувствовать тепло его кожи, что может держать его ладонь в своей, говорить с ним, подавать ему воду, быть рядом с ним, обтирать ему лоб… судьба погрозила ей пальцем – но все-таки дала ей невероятный и немыслимый второй шанс.

– А теперь спи. Я буду с тобой, – она взяла его жесткую и шершавую от работы с землей ладонь, поцеловала и приложила к своей щеке. Он счастливо вздохнул и закрыл глаза. И каждый раз, когда он в эту ночь просыпался и снова забывался неспокойным сном, Эва была рядом с ним…

Три дня и три ночи она жила в страхе за его жизнь. Она засыпала буквально на пару минут – и снова просыпалась, покрываясь холодным потом от ужасной мысли, что он умер. С огромным облегчением, которое она испытывала, слыша его спокойное дыхание и мерное пиканье аппаратуры, не могло сравниться ни одно чувство на земле.

У нее было время за эти долгие три дня и три ночи признаться себе, насколько сильно она любит его, как боится его потерять, как одинока была бы ее жизнь без него и… что она не хочет такой жизни.

Это и был тот самый знак судьбы, о котором Эва так неосмотрительно просила…

– Витек… – сказала она через неделю. – Я бы хотела… хотела бы дать тебе ответ.

Он оторвал взгляд от аппетитного обеда, который она собственноручно для него приготовила, и растерянно взмахнул вилкой.

– Но… это нелегко.

Он отодвинул поднос, проводив остатки еды жалобным взглядом, и устроился на подушках поудобнее, приготовившись слушать.

– Потому что, понимаешь… я согласна.

Блеск в его глазах показывал, что Витольд понимает, о каком согласии говорила Эва, но он решил ее немножко поддразнить. За те недели неуверенности.

– Отлично, – сказал он, и Эва просияла. – Тогда на завтра я тебя попрошу сделать отбивные, картошку фри и свекольный салат. И компот… – он мечтательно вздохнул. – Вишневый компот, о да…

– Но… ты о чем говоришь? – растерялась она.

– Мы же говорили с тобой о том, что ты завтра придешь и принесешь обед. Ты только что согласилась – вот я тебе и делаю заказ. Только никак не пойму, о каких трудностях ты говоришь – ты же сама настаивала, что будешь меня кормить!

– Да я не на это дала согласие! – крикнула она со злостью и тут же увидела улыбку, мелькнувшую и спрятавшуюся в уголке его губ. – Ты подлый! Ты… ты… Я тебе тут в любви признаюсь, а ты…

– О любви разговора не было!

– Я с тобой обручилась! Дала тебе согласие замуж за тебя выйти!

– Об этом ты тоже не вспоминала.

– Как раз об этом я и вспоминала! Я согласна быть твоей женой – отныне и навсегда и на веки вечные. Если, конечно, твое предложение еще актуально… – закончила она неуверенно.

– Во-первых, это было не предложение, а просто горячее желание. Во-вторых, Эва Злотовская, окажешь ли ты мне честь стать моей женой и матерью моих детей? И на этот раз я не приму никакого «не знаю, мне надо подумать»!

– Да, Витенька. Да, да, да! Я согласна! – быстро сказала Эва, чтобы он вдруг ненароком не передумал.

– Тогда сейчас, моя дорогая, – он взял ее руку в свои и поглаживал ее пальцы, – ты отправишься в загс, там запишешься на самую ближайшую дату, и никаких отговорок я слышать не хочу. Я хочу, чтобы Юленька родилась в законном браке.

У Эвы в глазах стояли слезы: Витольд, ее необыкновенный, любимый, самый лучший на свете Витольд в первую очередь думал о дочке. Причем не о своей дочке! Потрясающе!

– Ты же понимаешь, что эта спешка оправданна? – на этот раз он ласково погладил ее по животу.

О да, в этом случае действительно спешка была не лишней.

– Хорошо, побегу, – Эва вскочила, готовая к немедленному действию. – Могу я купить себе платье? – на пороге палаты она повернулась и смотрела на своего суженого огромными, все еще не верящими глазами.

– Не можешь. А должна! Если только ты не проповедуешь натуризм. Хотя я мог бы и с этим смириться.

– Нет! Тогда куплю. Я видела в Галерее на Мокотова, в магазине для беременных, такое симпатичное, в вересковых и сиреневых тонах, и в нем почти не заметен будет живот.

– Но я хочу видеть твой маленький инкубатор!

– Ах ты хулиган! А ты во что оденешься? Ведь не станешь же ты на своих загипсованных конечностях прыгать в поисках костюма! – вдруг встревожилась Эва.

– Я пойду в пижаме, – ответил он невозмутимо.

– Я попрошу Анджея, он что-нибудь придумает.

– Только не забудь напомнить ему в таком случае, что на мне ортопедический корсет, пусть он купит что-нибудь на слона.

– Бедняга… – машинально вздохнула Эва, хотя все ее мысли уже вертелись вокруг свадьбы. А еще нужно позвать свидетелей!

– Молочник и сторож.

– Витек!

– Ну так я же понимаю, что ты в качестве свидетеля обязательно пригласишь своего Анджея!

– Моего Анджея?! – Эва чуть не задохнулась от возмущения. – Возьми свои слова обратно. Немедленно возьми свои слова обратно, потому что…

Витольд улыбнулся. Он обожал свою невесту.

– Хорошо-хорошо, беру. Некоторое время назад я наконец перестал тебя к нему ревновать.

– Серьезно? – удивилась Эва и вдруг поняла, что и она сама ведь какое-то время назад освободилась от влюбленности в Анджея Садовского. Теперь с ее стороны к нему была искренняя, сердечная симпатия, но без любовного подтекста. И… осознание этого факта принесло ей огромное облегчение. – Что ж, замечательно, – она просияла. – Анджей и Каролина. Годится? Годится. А я иду организовывать свадьбу. Кольца купить?

Эва смело вошла во Дворец бракосочетаний в Средместье, потому что всегда мечтала о свадьбе именно во Дворце бракосочетаний. Прошла по коридору к комнате 214 и… встала как вкопанная.

Перед дверью комнаты 214 сидел не кто иной, как Анджей.

– Ты что тут делаешь? – воскликнули они в унисон.

– Ты первая отвечай, – велел он решительно.

– У нас с Витольдом свадьба, – ответила она высокомерно. – А ты?

– Ну, у меня с Витольдом свадьбы не намечается. А вот с Каролиной – да. Мы решили зарегистрироваться в ближайший свободный день…

– И мы тоже!

– Точно. Из-за этого несчастного случая все вокруг решили пережениться…

– Ты – это еще не все! – заметила она злорадно.

– Нет. Но я и твоя мама – это уже много, – ответил он ей не менее злорадно.

– Моя мама?! А где моя мама?!

– Она внутри, в кабинете. Я как раз ее жду. Я пришел полчаса назад, заполнил все бумажки, выхожу – и кто следующий за мной в очереди? Правильно – твоя мама! Ян полетел в Ирландию за документами. Ну, неплохой фокус, а? Эй, надеюсь, ты не собираешься плакать?

– Я не плачу. Просто… соринка в глаз попала. И вообще – взбираться на второй этаж по лестнице пешком на девятом месяце довольно трудно!

– Кстати, о девятом месяце… а ты уверена, что у тебя есть эти две недели в запасе? Потому что ближайшая дата регистрации у них тут только через две недели.

– Ничего, дотяну! – она легкомысленно махнула рукой. – Зато Витольд будет выглядеть как человек, а не как египетская мумия. Ты ему должен купить костюм, только не забудь, что у него шея в корсете.

– Отлично. Прорежем ему в штанах дырки для гипсовых повязок.

– А ты можешь со мной поехать в Галерею на Мокотове? Я хочу купить платье и кольца.

– Конечно, я с тобой съезжу.

– И разу уж у нас тройная свадьба – о господи, мама! – то веселье ведь будет в тройном размере, правда?

– Разумеется!

– Ты ведь этим займешься? Потому что, видишь ли… Витольд и я – мы сейчас не особо-то дееспособны…

– Я займусь. А сейчас давай-ка иди в кабинет, а то пока ты будешь тут стоять и болтать – у тебя из-под носа уведут последнее свободное время для регистрации!

Молодая, симпатичная работница Дворца при виде лезущего на нос Эве пуза округлила глаза и украдкой бросила взгляд на телефон: а вдруг посетительница начнет рожать прямо сейчас – тогда телефон лучше иметь под рукой. Эва же удобно уселась в кресле напротив стола и успокоительно произнесла:

– Не бойтесь, пани, – сначала мне надо выйти замуж.

– Я так и думала, – захихикала девушка.

– Пожалуйста, запишите меня на ближайшую дату, сразу после Анджея Садовского и Каролины, а также Анны Злотовской – это моя мама – и Яна О’Коннора.

Глаза девушки еще больше округлились и стали огромными.

– И вы все… все вместе, разом?!

– Да. Это, знаете, зависть, – Эва слегка побарабанила пальцами по столу. – Они мне позавидовали – и решили тоже начать размножаться. И я не удивлюсь, если вдруг у меня скоро появится не только дочка, но и сестренка!

Они засмеялись.

Эва отдала девушке документы, они сообща заполнили какие-то формуляры, и в конце концов Эва, довольная, вышла в коридор, где ее уже ждали мама и Анджей.

– А что теперь? Поехали в Галерею покупать кольца и чулки? Я хочу сиреневое платье, а к нему босоножки такого же цвета и ожерелье из аметистов, это будет выглядеть фантастически! А кольца…

– Эва! – в один голос крикнули мама и Анджей.

И все трое рассмеялись.

Несмотря на то, что она уже с трудом влезала в двери электрички Варшава – Урли-Сити, Эва все равно продолжала приезжать на работу. Хотя теперь чаще ее привозили и отвозили все-таки на машине – либо Анджей, либо, если он не мог, пани Анна.

Издательство готовило к выходу «Зачарованное», поэтому каждая пара рук и каждая светлая голова были на счету. Эва организовывала для автора интервью, рассылала приглашения на презентацию, утверждала планы рекламной кампании, подписывала документы, то есть делала все то же самое, что и раньше, – но в каком стиле! Тогда, год назад, она была неуверенной в себе, закомплексованной девочкой, которой пришлось вдруг резко повзрослеть, – она чувствовала себя как не умеющий плавать человек, которого выбросили из лодки на глубине. Но она справилась. Она выросла в уверенного, знающего менеджера, издателя, с которым начинали считаться на польском книжном рынке. Книга Каролины и сама Эва стали открытием года – и это вернуло Эве ощущение собственной значимости, которое совершенно забил в ней отчим, когда она была ребенком. Теперь никто не мог бы сказать ей с презрением:

– Ты никто, и звать тебя никак. Ты ничтожеством родилась – и ничтожеством помрешь.

В своих собственных глазах Эва наконец-то стала «кем-то». Кем-то важным для близких, для друзей, да даже для самой себя! И это было удивительное и прекрасное ощущение.

Она как раз договаривалась об участии Дануси в часовой телепередаче на ТВП, когда вдруг подняла голову и…

Взгляд ее скользнул по мужчине, который стоял на пороге.

Она быстренько попрощалась с собеседником и положила трубку.

– Прошу, прошу, капитан Даниэль де Веер, проходите же!

Тамара, рассылающая почту, с интересом зыркнула на незнакомца – и тут же забыла о письмах.

– Мы можем поговорить? – спросил гость.

– А мы и говорим, – ответила Эва.

– Я бы хотел наедине. Пожалуйста, – с нажимом сказал он.

Эва вздохнула. Вот только разговора с Даниэлем ей сейчас больше всего недоставало.

– Тамара, оставь нас, пожалуйста, на пару минут и проследи, чтобы никто нам не мешал.

Секретарша неохотно вышла.

– Давай говори, – Эва явно не была расположена разговаривать долго.

– Ты мне ничего не хочешь рассказать?! Извиниться не хочешь?! – начал Даниэль грозно.

Эва вопросительно подняла брови – такого начала она не ожидала.

– Ты нападаешь на меня в присутствии коллеги, устраиваешь сцену в публичном месте. Серьезно – я от тебя такого не ожидал, думал, ты выше этого!

Эва молчала, глядя на него, как на НЛО.

– И все же… я готов попробовать еще раз, хотя вижу… вижу, что ты нашла себе другого фраера, – и он выразительно ткнул пальцем в сторону ее живота.

«Фраера?!» – это слово вывело Эву из оцепенения. Говоря это отвратительное слово – «фраер», он что, имеет в виду Витольда?!

Она медленно встала и подошла к гостю.

– Знаешь, что я думаю о тебе и твоем предложении? – спросила она с легкой улыбкой. – Вот что!

И со всей силы пнула его между ног.

Он согнулся пополам, хватая ртом воздух, как рождественский карп. Она смотрела на дело рук (а точнее, ног) своих с удовлетворением и легким презрением, а потом сказала, кивнув пару раз для убедительности:

– Наверное, теперь тебе и правда понадобится терапевт.

– О! – раздался голос Анджея. Он только это и мог сказать при виде стонущего мужика, который в свое время использовал Эву в низких целях, а сейчас беспомощно схватившегося за причинное место. – Я вижу, ты сравняла счет?

– Ну да, – ответила Эва. – Я ему дала на чай.

– Пан нас покидает?

– Да, пан нас покидает, и ты можешь ему еще добавить от себя и объяснить по-мужски, чтобы ему не пришло в голову еще когда-нибудь вернуться. Если мне будет надо – я его из-под земли достану.

Анджей заботливо взял гостя под локоток и проводил за дверь. Вернулся он через минуту.

– Слушай, Эвка, у меня к тебе неожиданное предложение. Только ты не начинай психовать заранее, а то еще ребенку навредишь.

– Ну вот, теперь я уже начала психовать. Что еще за предложение?

– Я хочу, чтобы вместе с «Последним первым днем», одновременно с ней, ты выпустила книгу «Земляничный год».

– Что-о-о? – Эва пришлось присесть.

– Я тут читал твой… кхм… дневник и…

– Ты читал мой дневник?! Ах ты ж… аморальный… подлый тип… ты…

– Я же сказал: спокойно, не психуй, а то воды отойдут раньше времени. Если ты что-то пишешь в офисе – замечу: в моем офисе! – на служебном компьютере и оставляешь в свободном доступе и открытом виде… то любой любопытный человек – а я, несомненно, таковым являюсь! – обязательно туда заглянет, когда останется в офисе один и будет, уходя, гасить кругом свет и выключать компьютеры, которые не выключили нерадивые работники, то есть, собственно, ты. И с удовольствием будет читать плоды твоего упорного труда.

– Плоды?.. Нет.

– Короче: мне понравилось. Там много настоящих, теплых, искренних эмоций. Издай это одновременно с книгой своей сестры – и это будет здорово!

Эва некоторое время молчала, недоверчиво глядя на Анджея: издевается или говорит серьезно?

Кажется, он говорил серьезно.

– Я издатель – не писатель. Ты же сам говорил, что те, кто пишет сам, не в состоянии объективно относиться к чужим текстам!

– Нет. Это я говорил о своей приятельнице-графоманке. Ты меня тогда спросила, почему я ей не доверил издательство, а я тебе ответил, и сейчас думаю так же, что она не смогла бы быть объективной по отношению к присылаемым текстам и что все закончилось бы тем, что мы издавали бы в космических количествах ее собственные нетленные произведения, а я пошел бы по миру.

– Ну да, с этим я, пожалуй, соглашусь. Но все-таки…

– А ты, в отличие от нее, понимаешь, что такое хорошая литература. И сама пишешь хорошо. Не прячь это в стол – издай. И признайся, что ты всегда об этом тайком мечтала.

– Вообще нет! Вот вообще… да, – неохотно призналась она.

– Ну вот! – он ласково похлопал ее по плечу. – Какое по счету это будет исполненное в этом году желание?

– Его даже не было в списке, – буркнула Эва, не понимая толком, чувствует она себя счастливой или несчастной.

Когда она представляла себе свою книгу на полках магазинов, на нее волной накатывало ощущение безграничного счастья. Но когда она мысленным взором видела уничтожающие рецензии маститых критиков и гадкие отзывы на форумах, уровень счастья стремительно падал. Но все-таки счастья было больше, чем страха.

– Ладно. Я это сделаю. Одновременно с книгой Сесилии. И знаешь, у меня есть одна мысль. Я еще не разговаривала об этом с Яном – решила, что сначала надо обсудить с тобой и узнать твое мнение…

– Да ладно, Эва Злотовская, в скором времени Язельская, неужели тебя заинтересовало мое мнение?! Все, иду покупать торт с фонтаном…

– С чем?!

– Ну, знаешь, такая штука – огненный фонтан, фейерверк. Давай докладывай.

– Я подумала… подумала, что повесть Сесилии должна иметь другой конец. У нее драматичное начало и такое чудесное, полное юмора и легкости содержание, что она просто обязана кончиться хорошо. Например, так: Сесилия едет в Афганистан несмотря на то, что рак загадочным образом испарился из ее организма и логично было бы остаться дома, в Ирландии, и просто радоваться жизни. Там, в Афганистане, на конвой нападают, но они отбивают атаку, хотя пара раненых имеется. Лекарства доставлены, афганские дети спасены. Сесилия возвращается домой и, поскольку ей уже дважды чудом удалось избежать смерти, начинает ценить жизнь и наслаждаться каждым ее мгновением. В страну возвращается также один из ее прежних коллег, тоже участвовавший в экспедиции, за которым она ухаживала в афганском госпитале, они влюбляются. И живут долго и счастливо. Ну, как тебе? Я понимаю, что это, наверное, глупо, но… – она замолкла, ожидая вердикта.

– Эва, – начал Анджей, беря ее руки в свои. – Это прекрасный конец. И именно так и должна заканчиваться эта история. Сесилия должна быть вознаграждена судьбой за все. Давай дадим ей все это хотя бы в книге. И это будет самый лучший памятник, который ты поставишь своей сестре.

– Обожаю тебя, – шепнула Эва, растроганная до слез.

Как бы ей хотелось, чтобы в жизни все было так, как в книге. Ей так хотелось познакомиться с Сесилией…

Хотя она с ней познакомилась. Через «Последний первый день» она узнала свою сестру. И своего отца.

Малый зал Дворца бракосочетаний не мог вместить всех гостей. Нечасто случаются тройные свадьбы, на которые приходят друзья и знакомые всех трех пар. Хорошо хоть, что молодым удалось пробраться к работнику загса, который должен был через минуту соединить их на всю жизнь в горе и в радости.

Первыми расписывались и произносили клятвы Анджей и Каролина.

Он был необыкновенно красивым в своем черном смокинге, она – тоненькая, изящная – выглядела просто неземным существом в кремово-изумрудном длинном платье.

Следующими были Анна с Яном. Он держал дрожащую ладонь своей нареченной так крепко, как будто не хотел больше отпускать ее ни на минуту, и вздохнул облегченно только тогда, когда она поставила на документах свою подпись, признавая тем самым себя его женой.

И вот подошла Эва, которую вел… нет, не Витольд: жених ковылял на костылях, а штаны на нем как-то неестественно топорщились, потому что под ними были загипсованные ноги. Эву вел под руку ее отец, Ян О’Коннор, – и все вокруг аплодировали. Минуту назад он сам произносил слова клятвы, а теперь отдавал другому мужчине свою чудом найденную дочь…

Ни один из присутствующих в зале не удержался от радостных слез.

Чиновник произнес слова клятвы, и Витольд начал повторять их, как вдруг Эва побледнела как стена.

Работник загса повернулся в ее сторону:

– Берешь ли ты, Эва Злотовская, себе…

– Да, да! – придушенным голосом прервала она его. – Я беру Витольда Язельского себе в мужья! – Она набрала воздуху. – И давайте поскорее заканчивать, потому что… потому что, кажется, началось!

Полгода спустя

– И пришли в Вифлеем пас-ту-хи, и играли младенцу на ли-ре…

– Эй! Входите, входите, пастушки, а то холода напустите! – Эва впустила колядующих. – Мам, давай свою шубку. Витя, возьми у бабушки еду. Hello, Ian, how is your polish?[1]

– С каждым разом better[2], – ответил Ян с хитрой улыбкой.

Эва задавала этот вопрос постоянно, при каждой встрече, иногда несколько раз в неделю, а он, желая ее подразнить, в ее присутствии специально пересыпал польский язык английскими словами.

– Here you have пироги с mushrooms, fish по-гречески, маковый рулет и cheesырник.

– What?! То есть – что?! – Эва начала смеяться.

Маленькая Юленька, сидящая у нее на руках, тоже расхохоталась в голос – так, как умеют смеяться только дети.

– О, а вот и Каролина с Анджеем, и Изка. Вот тебе твоя внучка! – она сунула девочку в руки отцу. – А я пошла готовить подарки.

– А я думал, что dinner[3]! – крикнул Ян ей вслед.

– В диннерах лучше разбирается Витольд! – ответила она уже с крыльца.

Действительно, Витольд куда лучше хозяйничал на кухне и готовил вкуснее, чем Эва. Сначала это вызывало в ней жуткие комплексы, но потом она смирилась и с готовностью стала позволять ему баловать себя: то ватрушками с творогом, то помидорами с базиликом, то пенне алла карбонара, которые обожала. А еще больше ее избаловало то, что ее собственный отец тоже весьма неплохо готовил.

Вот и в этот раз: пироги с грибами и рыба по-гречески были делом рук ее отца, а Витольд приготовил свои фирменные блюда: кутью с маком и борщ с ушками, причем борщ он варил из настоящей свеклы, а ушки лепил чуть не неделю.

Поэтому Эва предпочитала заниматься с Юленькой, писать новую книгу, готовиться к рекламной кампании книг «Последний первый день» и «Земляничный год», публикация которых была запланирована уже на февраль. И еще она занималась собой, чтобы прекрасно выглядеть. В общем – делала все то, что делают обычно молодые счастливые матери. Много удовольствия доставляло ей также общение с ее мохнатой бандой – двумя собаками и кошкой, которые тоже причиняли немало хлопот: бесконечная уборка, стирка, вытирание лап и мытье полов от следов этих лап, и все это в сопровождении периодических криков:

– Тося, не царапай Пепси! Юля, не тяни Тосю за хвост! И глазки ей не выковыривай! Растяпа, перестань лизать ребенку голову – я только что ее помыла! Витольд, не корми псов под столом, я все вижу!

И так далее и тому подобное.

Эва была счастлива.

А сегодня, в сочельник, когда в Земляничный дом приехали все ее самые близкие люди, она была самая счастливая в мире.

Иза, за которой, кстати, хвостом ходил приглашенный на праздник брат Анджея, то и дело украдкой взглядывала на свою подругу и покачивала головой, поражаясь, как сильно любовь меняет человека. Эва, еще недавно неприметная серая мышка, расцвела и превратилась в сияющую, уверенную в себе прекрасную молодую женщину. Она отдавала распоряжения, покрикивала на гостей и домочадцев – и все ее слушались. Или делали вид, что слушаются.

– Анджейка, где твое чувство прекрасного? Где вкус?! Ну куда ты вешаешь этого ангелочка?! Ты что, не видишь – там уже и так понавешано фигурок! Уже скоро игрушек не останется, а елка до сих пор стоит голая как… голая, короче. Перевесь ангела повыше. Не сюда! Мама, нет, не так! Поставь этот салатник рядом с рыбой, они хорошо сочетаются!

– Сюда? – спрашивала Анна с ласковой улыбкой, а Анджей послушно перевешивал ангелочка на другую ветку. Эва была таким очаровательным командиром, что никто против ее командования не протестовал. Разве что Витольд время от времени пытался ее усмирить, но гости подмигивали ему и шептали:

– Да пускай! Пускай развлекается!

А вот и первая звезда.

На столе стоят двенадцать традиционных блюд. На белоснежной скатерти сияет фарфор. Чудесный запах компота из сухофруктов смешивается с неповторимым, единственным в своем роде запахом еловых веток. Чарующие звуки рождественских гимнов негромко доносятся из радиоприемника. Счастливые лица и сияющие глаза собравшихся под крышей Земляничного дома. За окном в свете уличных фонарей кружатся снежинки, где-то слышится далекий собачий лай, снег скрипит под колесами проезжающего автомобиля… и тишина. Волшебная тишина маленькой деревни, жители которой как раз садятся за праздничный стол ужинать.

Облатка, переломанная пополам точно так же, как делали это сто и двести лет назад, загадывание желания, слезы или смех. Время познания. И время любви.

Елка, наряженная игрушками, гирляндами и дождиком, блестела в углу комнаты, восхищая и радуя смотрящих на нее чуть не до слез. Они первый раз стояли вокруг этого необыкновенного дерева в таком полном составе – раньше никто из них и мечтать не мог, что семья вдруг так разрастется и пополнится не одним новым членом – Юленькой, а еще и отцом, и дедом.

Витольд, хозяин дома, начал раздавать подарки. Так же, как и раньше, выбранные с любовью и вниманием.

И вот уже все собрались сесть за стол, как вдруг пани Анна хлопнула в ладоши, и все уставились на нее.

– Мы же забыли о нашем подарке! Ян! Подарок для Эвы и Витольда!

Ян полез в карман и вытащил оттуда небольшую бархатную коробочку, протянул ее Эве.

– Надеюсь, ты не собираешься делать мне предложение! – пошутила та и с любопытством заглянула внутрь.

Ключи от машины!

В свете лампочек гирлянды весело подмигивал брелок с логотипом «фольксвагена».

– Гучик-два, – сказал Ян, а Эва взвизгнула от восторга и недоверия.

– Где он?! Где вы его спрятали?! – Она бросилась обыскивать карманы его пиджака, а он ласково потрепал ее по руке:

– Да он тут, рядышком, на соседней улице.

Она тут же накинула на плечи свой знаменитый бараний полушубок и выскочила на улицу.

Все остальные последовали за ней и издалека услышали:

– А-а-а! Какой замечательный!

На сверкающем белом снегу стоял новехонький «фольксваген-комби», перевязанный ярко-красной лентой.

– Я же о таком мечтала! Откуда вы узнали, что я мечтаю о Гучике-втором? Он просто супер! И он не будет ломаться раз в неделю! И печка у него работает! А летом у него будет работать кондиционер! О господи, ну и праздник получился!

Все рассматривали серебристую машину, перекрикивая друг друга от восторга. Снег падал на сияющие, взволнованные, счастливые лица, месяц то и дело выглядывал из-за туч, была чудесная, праздничная декабрьская ночь.

Неожиданно Анджей, который стоял чуть в стороне от всех остальных, принял какое-то решение, поднял голову и притянул к себе Каролину. Она смотрела на него с такой любовью, что даже Эве, влюбленной в Витольда по уши, стало немножко завидно.

– У нас тоже есть подарок.

Все уставились на них в ожидании.

– Даже два, – Каролина улыбнулась и положила руку на чуть округлившийся живот.

Несколько секунд стояла абсолютная тишина, а потом все взорвались эмоциями. Теперь каждый хотел немедленно поздравить и поцеловать будущую мамочку. Объятиям, поздравлениям, признаниям не было конца. Потом начали придумывать имена малышам, все более и более причудливые, и то и дело раздавались взрывы веселого хохота.

Эва незаметно отошла в сторону от радующейся компании. Сейчас, когда эмоции переполняли ее так, что было трудно дышать, она хотела побыть одна.

Она вернулась во двор своего дома. Поднялась на крыльцо. Погладила рукой деревянную колонну, поддерживающую крышу.

– Это с тебя началось все хорошее, домик, – прошептала она. – Спасибо.

Она подняла голову, позволяя снежинкам падать себе на веки, и тихонько запела.

– Тихая ночь…

Домик, весь укутанный в белые одежды, слушал этот прекраснейший из рождественских гимнов. К Эве присоединились ее самые близкие друзья и родные:

– Светлая ночь…

Где-то далеко залаяла собака. Ветер разогнал тучи, и небо просияло миллионами звезд, таких близких, что, казалось, их можно собирать в корзину, как яблоки с дерева.

Эва задрала голову повыше.

Всем сердцем, всей душой она сейчас благодарила судьбу за то, чем та ее одарила.

Потом в голове вдруг возникла одна мысль, которая грозила нарушить охватившее ее ощущение безграничного счастья и покоя.

«У меня есть все. Любящая семья и чудесные друзья, желанная доченька, маленький белый дом, фантастическая работа, замечательная новая машина, даже собственная книга на подходе… Чего еще мне желать? Ведь без мечты, без желания чего-то достичь жизнь теряет всякий смысл!»

Падающая звезда перечеркнула линию горизонта.

Эва улыбнулась.

У нее были еще мечты, которые должны были исполниться. Много…

Примечания

1

Привет, Ян, как твой польский? (англ).

2

Лучше (англ).

3

Ужин (англ.).

Content

Катажина Михаляк
Земляничный год

Июль

Август

Сентябрь

Октябрь

Ноябрь

Декабрь

Январь

Февраль

Март

Апрель

Май

Июнь

Полгода спустя

Примечания