Джин Уэбстер

Это же Патти!

Глава 1. Реформа нравственного облика школы Св. Урсулы

– Безобразие! – воскликнула Присцилла.

– Возмутительно! – заявила Конни.

– Оскорбительно! – добавила Патти.

– Поселить нас врозь на четвертом году учебы, после того как мы прожили вместе три предыдущих года…

– И нельзя сказать, чтобы мы вели себя чересчур плохо в прошлом году. Полно девочек, которые получали гораздо больше замечаний.

– Только наши прегрешения, пожалуй, больше бросались в глаза, – признала Патти.

– Но последние три недели мы вели себя очень хорошо, – напомнила Конни.

– А видели бы вы мою новую соседку по комнате! – простонала Присцилла.

– Не может быть, чтобы она была хуже, чем Айрин Маккаллох, – отозвалась Конни.

– Гораздо хуже!.. Ее отец – миссионер, и она выросла в Китае. Зовут ее Керенгаппух Херси. Имя ей дали в честь младшей дочери Иова[1]. И она не видит в этом ничего смешного!

– Айрин Маккаллох, – мрачно сообщила Конни, – прибавила за лето двадцать фунтов. Теперь она весит…

– А видели бы вы, с кем придется жить мне! – с негодованием воскликнула Патти. – Ее зовут Мей Мертл Ван Арсдейл.

– Керен постоянно сидит за учебниками и рассчитывает, что я буду ходить на цыпочках, чтобы обеспечить ей возможность сосредоточиться.

– Слышали бы вы болтовню Мей Мертл! Она сказала, что ее отец финансист, и поинтересовалась, чем занимается мой. Я сказала ей, что он судья и что его главное занятие – сажать финансистов в тюрьму. Она назвала меня дерзким ребенком. – Патти вяло усмехнулась.

– Сколько же лет ей самой?

– Девятнадцать, и ей уже дважды делали предложение.

– Ого! С чего это она выбрала наш пансион?

– Ее отец и мать сбежали от своих родителей и поженились, когда им было девятнадцать, и они боятся, что она унаследовала их склонности. Так что они выбрали нашу Св. Урсулу – хорошую церковную школу со строгими правилами. Мей не знает, как ей вообще удастся укладывать волосы без помощи горничной. У нее ужасные предрассудки насчет лунных камней. Она носит только шелковые чулки и терпеть не может салаты с рубленым мясом. Мне придется учить ее, как застилать кровать. Она всегда плавает в Европу на судах компании «Уайт Стар».

Патти приводила подробности в том порядке, в каком они ей вспоминались. Подруги слушали сочувственно, а затем добавили еще кое-что о собственных огорчениях.

– Айрин весит сто пятьдесят девять фунтов шесть унций[2] – и это без одежды! – сообщила Конни. – Она привезла с собой два чемодана, битком набитых сластями, и попрятала все это по углам в нашей комнате. Последнее, что я слышу, погружаясь в сон, – это как Айрин хрустит конфетами. И тот же звук первым доносится до меня, когда я просыпаюсь утром. Она никогда ничего не говорит; она постоянно жует. Иметь такую соседку – все равно что жить в одной комнате с коровой. А до чего милая компания в соседних комнатах! Малыш Маккой занимает комнату напротив, и шума от нее больше, чем от десятка ковбоев. А за стенкой – новая девочка-француженка. Вы, наверное, ее видели: хорошенькая девчушка с черными косами.

– С виду она кажется довольно желанной соседкой, – заметила Патти.

– Была бы желанной, если бы умела говорить, но она знает не больше полусотни английских слов. В одной комнате с ней живет Харриет Гладден, вечно унылая и вялая, как какая-нибудь устрица, а в конце коридора – Эвелина Смит. Вы же знаете: она полнейшая идиотка.

– Ох, просто жуть! – согласились собеседницы.

– Во всем виновата Лорди, – сказала Конни. – Вдова ни за что не разлучила бы нас, если бы в это дело не встряла Лорди.

– А теперь мне придется жить здесь, в Восточном крыле, под ее надзором! – застонала Патти. – Вам-то хорошо: у вас там Мамзель и Уоддамс, кроткие и простодушные, сущие агнцы, но в Восточном крыле девочки даже чихнуть не могут без того, чтобы Лорди…

– Тсс! – предостерегающе прошептала Конни. – Она идет.

Преподавательница латыни, проходя по коридору, задержалась у открытой двери. Конни с трудом выбралась из кучи платьев, книг и диванных подушек, в беспорядке сваленных на кровать, и вежливо встала. Патти соскользнула с металлической спинки кровати, а Присцилла слезла с крышки сундука.

– Хорошо воспитанные девушки не взгромождаются на спинки и ручки мебели.

– Разумеется, мисс Лорд, – пробормотали все три в унисон, серьезно глядя на нее широко раскрытыми глазами. В прошлом они не раз имели приятный случай убедиться, что больше всего ее раздражает выраженное улыбкой согласие.

Мисс Лорд обвела комнату критическим взглядом. Патти все еще была в дорожном платье.

– Надень форму, Патти, и кончай распаковывать вещи. Завтра утром рабочие унесут все сундуки вниз, в кладовую.

– Хорошо, мисс Лорд.

– Присцилла и Констанс, почему вы не на улице в такую хорошую осеннюю погоду? Все остальные девочки гуляют.

– Но мы так давно не видели Патти, а теперь, когда нас разлучили… – начала Конни, уголки ее рта печально опустились.

– Я надеюсь, это изменение благотворно отразится на вашей учебе. Вы, Патти и Присцилла, собираетесь в колледж и должны понимать, как важна основательная подготовка. От того, насколько прочным окажется фундамент, который вы заложите здесь, будут зависеть ваши успехи в последующие четыре года… и успех всей вашей жизни, если можно так выразиться. У Патти хромает математика, а у Присциллы – латынь. Констанс могла бы поработать над своим французским. Давайте посмотрим, на что вы способны, когда действительно постараетесь.

Она коротко кивнула всем троим и удалилась.

– «В школе познаем мы радость и учебы, и труда», – с иронически преувеличенной серьезностью пропела Патти, роясь в сундуке в поисках синей юбки и матросской блузы с вышитыми золотом на рукаве буквами «Св. У.».

Пока она переодевалась, Присцилла и Конни занялись перекладыванием содержимого ее сундука в комод, небрежно рассовывая вещи в том порядке, в каком они попадались под руку, – но заботливо свертывая и расправляя все, что оказывалось на самом верху. Перегруженная работой молодая учительница, на которую был возложен неблагодарный труд каждое субботнее утро инспектировать состояние шестидесяти четырех комодов и шестидесяти четырех стенных шкафов, была, к счастью, доверчива по натуре. Она никогда не заглядывала под верхний слой.

– Лорди совсем ни к чему поднимать такой шум из-за моей успеваемости, – сказала Присцилла, хмуро глядя перед собой поверх охапки одежды, которую держала в руках. – Я сдала хорошо всё, кроме латыни.

– Осторожнее, Прис! Ты топчешь мое новое бальное платье, – воскликнула Патти, как только ее голова появилась из воротника матросской блузы.

Присцилла машинально убрала ногу с лежавшего кучей на полу голубого шифона и продолжила свои сетования.

– Если они думают, что, поселив меня с младшей дочерью Иова, тем самым помогут мне лучше писать латинские сочинения…

– Я просто не смогу учиться, пока из моей комнаты не уберут Айрин Маккаллох, – подхватила Конни. – Она точь-в-точь комок липкого теста.

– Подожди, вот познакомишься с Мей Мертл! – Патти села на пол прямо посреди царившего в комнате хаоса и подняла на подруг широко раскрытые, серьезные глаза. – Мей привезла с собой пять вечерних платьев с глубоким декольте, а все ее туфли на высоченных каблуках. И она носит корсет – представляете? Она сначала выдыхает, а потом изо всех сил затягивает шнурки. Но это еще не самое ужасное. – Патти понизила голос и добавила доверительным шепотом: – У нее есть что-то красное в бутылочке. Она говорит, будто это для ногтей, но я видела, как она намазывала этим лицо.

– Не может быть! – шепотом ужаснулись Конни и Присцилла.

Патти поджала губы и кивнула.

– Отвратительно, правда?

– Кошмар! – содрогнулась Конни.

– Слушайте, давайте поднимем восстание! – воскликнула Присцилла. – Давайте заставим Вдову вернуть нам наши прежние комнаты в Райском Коридорчике.

– Но как? – спросила Патти; на лбу у нее залегли две параллельные складки.

– Скажем ей, что, если она не согласится на наше требование, мы уйдем из школы.

– Разумное предложение, ничего не скажешь! – насмешливо заметила Патти. – Она тут же вызовет Мартина и отдаст ему распоряжение запрячь лошадь в «катафалк» и отвезти нас на станцию к поезду, который отходит в шесть тридцать. Мне кажется, тебе пора бы уже знать, что Вдову на пушку не возьмешь.

– Угрожать бесполезно, – согласилась Конни. – Мы должны воззвать к ее чувству… чувству…

– Сострадания, – подсказала Патти.

Конни протянула ей руку и помогла подняться на ноги.

– Пошли, Патти, ты владеешь даром слова. Мы спустимся к ней прямо сейчас, пока у нас хватает мужества… Руки у тебя чистые?

Вскоре все три решительным шагом подошли к двери личного кабинета миссис Трент.

– Я постараюсь быть дипломатичной, – шепнула Патти, поворачивая дверную ручку в ответ на послышавшееся из кабинета «Войдите». – А вы кивками подтверждайте все, что я буду говорить.

Патти действительно пустила в ход все свои дипломатические способности. Описав с трогательными подробностями их долгую дружбу и нынешние страдания, вызванные разлукой, она плавно перешла к вопросу об их новых соседках по комнатам.

– Они, несомненно, очень милые девочки, – заключила она вежливо, – но, понимаете, миссис Трент, они нам не подходят. А ведь крайне трудно сосредоточиться на учебе, если рядом нет близкой по духу соседки.

Пристальный и строгий взгляд Патти наводил на мысль, что учеба была целью ее существования. Легкая улыбка промелькнула на лице Вдовы, но уже в следующее мгновение оно снова стало серьезным.

– Для нас очень важно усердно учиться в этом году, – добавила Патти. – Мы с Присциллой собираемся в колледж и понимаем, как важна основательная подготовка. От того, насколько прочным окажется фундамент, который мы заложим здесь, зависят наши успехи в последующие четыре года… и успех всей нашей жизни, если можно так выразиться.

Конни в виде предостережения толкнула ее локтем. Это был слишком уж явный плагиат: Патти цитировала мисс Лорд без ее согласия.

– И кроме того, – продолжила Патти поспешно, – все мои вещи голубые, а у Мей фиолетовая ширма и желтая диванная подушка.

– Это неприятно, – согласилась Вдова.

– Мы привыкли жить в Райском Ко… Я хочу сказать, в Западном крыле… и нам будет… э… не хватать вида на закат.

Воцарилось выжидательное молчание; Вдова в задумчивости постукивала по столу своим лорнетом. Посетительницы внимательно изучали выражение ее лица, но перед ними была маска, проникнуть за которую оказалось не в их силах.

– Нынешнее распределение учениц по комнатам более или менее временное, – начала Вдова спокойным тоном. – Может быть, я сочту целесообразным что-то изменить, а может быть, и нет. У нас необычно много новых учениц в этом году, и мне показалось, что будет разумнее поселить их не друг с другом, а с теми, кто уже проучился несколько лет в нашей школе. Вы учитесь у нас давно. Вам хорошо знакомы традиции школы. Поэтому… – Вдова улыбнулась; улыбка была чуть лукавой, – я отправляю вас в качестве миссионеров к нашим новеньким. Я хочу, чтобы ваше влияние ощущалось в школе.

Патти напряженно выпрямилась и в растерянности уставилась на нее.

– Наше влияние?

– Твоя новая соседка, – невозмутимо продолжила миссис Трент, – слишком рано становится взрослой. Она жила в разных фешенебельных отелях – в подобных обстоятельствах девочки, как правило, начинают вести себя несколько жеманно и неестественно. Попробуй пробудить в Мей интерес к обычным забавам девочек вашего возраста.

– А ты, Констанс, теперь будешь жить в одной комнате с Айрин Маккаллох. Она, как ты знаешь, единственный ребенок в семье и, боюсь, чуточку избалованна. Я была бы рада, если бы ты смогла открыть для нее духовную сторону жизни и заставить ее меньше думать о материальном.

– Я… Я попробую, – пробормотала Конни, ошеломленная тем, что так неожиданно получила непривычную роль духовного реформатора.

– Кроме того, рядом с тобой будет жить эта маленькая француженка, Орели Дерем. Я была бы рада, Констанс, если бы ты взялась опекать ее на первых порах. Общение с ней поможет тебе лучше овладеть разговорным французским… А ты, в свою очередь, поможешь ей освоить разговорный английский.

– Ты, Присцилла, живешь с… – Вдова поднесла к глазам лорнет и взглянула на лежавшую перед ней большую схему. – Ах да, с Керен Херси. Это очень необычная девочка. Я думаю, у вас несомненно найдется немало интересных тем для разговора. Дочь морского офицера и дочь миссионера должны иметь много общего. Керен, как кажется, станет усердной ученицей… пожалуй, даже – если такое вообще возможно – чересчур усердной. Она всегда училась в одиночестве, у нее не было подруг, и ей ничего неизвестно об искусстве компромисса, без которого не обойтись в школьной жизни. Она может научить тебя, Присцилла, прилежанию, а ты ее – как бы это выразиться? – уступчивости.

– Да, миссис Трент, – пробормотала Присилла.

– Таким образом, – заключила Вдова, – я возлагаю на вас обязанности реформаторов нравственного облика наших учениц. Я хочу, чтобы девочки, которые давно учатся у нас, подавали пример новеньким. Было бы хорошо, если бы в нашей школе всем руководило крепкое, здоровое Общественное Мнение. Вы, все три, имеете большое влияние на остальных. Подумайте, как вы можете помочь вашим соседкам искоренить те недостатки, на которые я указала… и другие, которые могут броситься вам в глаза, когда вы будете общаться с остальными ученицами. Я внимательно наблюдала за вами три года, и ваш глубокий здравый смысл вызывает у меня огромное доверие.

Она кивнула в знак того, что разговор окончен, и три девочки снова оказались в холле. С минуту они в молчании растерянно смотрели друг на друга.

– Реформаторы нравственного облика! – ахнула Конни.

– Я вижу Вдову насквозь, – сказала Патти. – Она думает, что нашла новый способ держать нас в узде.

– Но мне кажется, что при всем этом возвращение в Райский Коридорчик нам не светит, – пожаловалась Присцилла.

Глаза Патти внезапно блеснули радостью. Она схватила каждую из подруг за локоть и втолкнула обеих в пустую классную комнату.

– Мы сделаем это!

– Сделаем что? – уточнила Конни.

– Немедленно возьмемся за дело и реформируем нравственный облик всей школы! Если только действовать решительно и не отступать… вот увидите! Через две недели мы снова будем в Райском Коридорчике.

– Хм, – задумчиво отозвалась Присцилла. – Можно попробовать.

– Начнем с Айрин, – заявила Конни, с жаром приступая к обсуждению подробностей предстоящей работы, – и заставим ее сбросить двадцать фунтов. Именно это Вдова имела в виду, когда сказала, что хочет, чтобы Айрин стала менее материальной.

– Она у нас живо сделается худышкой, – энергично кивнула Патти. – А Мей Мертл получит от нас хорошую дозу кипучего интереса к забавам девочек нашего возраста.

– И мы научим Керен, – вставила Присцилла, – легкомыслию и более беспечному отношению к учебе.

– Но этими тремя мы не ограничимся, – продолжила Конни. – Вдова просила нас распространить наше влияние на всю школу.

– О да! – согласилась Патти, все больше приходя в восторг, по мере того как перебирала всех учениц школы. – Малыш Маккой употребляет слишком много жаргонных словечек. Мы научим ее хорошим манерам. Розали не любит учебу. Мы напичкаем ее до отказа алгеброй и латынью. Харриет Гладден на редкость бесхарактерна, Мэри Даскем – ужасная маленькая лгунья, Эвелина Смит – дурочка, Нэнси Ли – сплетница…

– Если поискать, то у всех можно найти какие-то недостатки, – кивнула Конни.

– У всех, кроме нас, – поправила Присцилла.

– Д-да, – согласилась Патти, мысленно анализируя собственное прошлое, – я не нахожу у нас никаких недостатков… Меня не удивляет, что проводить эту реформу в жизнь поручено именно нам!

Конни вскочила на ноги в приливе энергии.

– Пошли! Мы присоединимся к нашим юным соученицам и начнем творить добро… Да здравствует великая Партия Реформ!

Они вылезли в открытое окно, что было совершенно не в духе предписаний, получаемых ими каждый четверг на вечерних занятиях по этикету. Множество девочек в синих матросках расположились группами на лужайках, отведенных для отдыха. Три миссионерки приостановились, чтобы оценить обстановку.

– Вон Айрин. Продолжает жевать. – Конни кивнула в направлении удобной скамьи, стоявшей под деревьями возле теннисных кортов.

– Давайте устроим цирк, – предложила Патти. – Заставим Айрин и Мей Мертл катать обручи вокруг крикетной площадки. Так мы убьем сразу двух зайцев: Айрин похудеет, а Мей станет больше похожа на девочку нашего возраста.

Катание обручей было физическим упражнением, особенно поощрявшимся в школе Св. Урсулы. Учительница гимнастики считала очень полезным учить девочек бегать. Прокатить обруч одиннадцать раз вокруг овальной крикетной площадки означало пробежать целую милю, а миля пробежки позволяла получить освобождение на день от упражнений с гантелями и булавой. Три реформаторши нырнули в подвал и вскоре возвратились с обручами, диаметр которых почти равнялся росту самих девочек. Патти приняла на себя командование и отдавала приказы.

– Конни, прогуляйся с Керен и постарайся своими разговорами шокировать ее на каждом шагу: мы должны отучить ее от педантичности. А ты, Прис, займись Мей Мертл. Не давай ей напускать на себя взрослый вид. Если она скажет тебе, что ей дважды делали предложение, скажи, что ты уже сбилась со счета – столько раз тебе их делали. Осаживай ее все время. Я превращусь в дрессировщика слона и заставлю Айрин бегать. К концу занятий она станет грациозной газелью.

Они расстались, и каждая направилась выполнять свое задание. О покое в Св. Урсуле теперь можно было только мечтать. Отныне школа пребывала в муках морально-нравственных реформ.

Спустя две недели, в пятницу вечером, преподавательницы собрались на неофициальную встречу в кабинете Вдовы. Звонок, объявивший «отход ко сну», прозвенел за пять минут до этого, и три измученные учительницы, с радостью освободившись от своих утомительных обязанностей на следующие девять часов обсуждали свои неприятности с руководительницей школы.

– Но что именно они сделали? – спросила миссис Трент спокойным тоном судьи, пытаясь остановить поток огорченных восклицаний.

– Трудно привести точные факты, – произнесла дрожащим голосом мисс Уодсворт. – Они, насколько я смогла выяснить, не нарушили никаких правил, но они… э… создали атмосферу…

– Каждая из девочек в моем коридоре, – сказала мисс Лорд, поджимая губы, – уже побывала у меня с просьбой вернуть Патти в Западное крыло к Констанс и Присцилле.

– Патти! Mon Dieu![3] – Мадемуазель возвела свои выразительные глаза к небесам. – Чего только не выдумает этот ребенок! Она сущий бесенок.

– Вспомните, – обратилась директриса к мисс Лорд, – когда вы предложили поселить их врозь, я говорила, что исход этого эксперимента весьма сомнителен. Находясь вместе, они расходовали свою кипучую энергию друг на друга; разлученные, они…

– Изматывают всю школу! – воскликнула мисс Уодсворт почти со слезами. – Конечно, они делают это непреднамеренно, но такой уж у них несчастный нрав…

– Непреднамеренно! – Глаза мисс Лорд сверкнули. – За пределами классной комнаты они только и делают, что шушукаются втроем, придумывая все новые проделки.

– Но что же они все-таки сделали? – настаивала миссис Трент.

Мисс Уодсворт заколебалась на мгновение, пытаясь выбрать примеры из богатого фактического материала, которым располагала.

– Я застала Присциллу в тот момент, когда она перемешивала содержимое ящиков комода Керен хоккейной клюшкой. На мой вопрос, зачем она это делает, она отвечала без малейшего смущения, что пытается помочь Керен стать менее педантичной и что об этом ее просила миссис Трент.

– Гм, – задумалась директриса, – я просила не совсем об этом, но неважно.

– Однако больше всего обеспокоил меня, – робко продолжила мисс Уодсворт, – тот случай, когда я столкнулась едва ли не с богохульством. Керен очень религиозна, но у нее досадная привычка молиться вслух. Однажды вечером, после особенно тяжелого для нее дня, она молилась, чтобы Присцилла получила от Бога прощение за то, что так досаждает ей. Тогда Присцилла встала на колени у своей кровати и принялась молиться вслух о том, чтобы Бог помог Керен стать менее самодовольной и упрямой и более склонной присоединиться к забавам своих подруг, проявляя при этом благородство и искренность. Они продолжали в таком духе… и это, право же, можно было назвать чем-то вроде состязания в молитвах.

– Возмутительно! – воскликнула мисс Лорд.

– А маленькая Орели Дерем… они вбивают в голову бедному ребенку… э… разговорный английский. Выражения, которые, как я случайно услышала, она послушно повторяет за ними, едва ли следует употреблять хорошо воспитанным девушкам.

– Какие выражения? – спросила директриса с ноткой любопытства в голосе.

– Ошалеть!

Мисс Уодсворт густо покраснела. Даже повторять вслух что-либо в столь дурном вкусе было совершенно чуждо ее натуре.

Губы Вдовы дрогнули в усмешке. К огорчению ее помощниц, чувство юмора часто брало у нее верх над чувством справедливости. Очень озорная девочка, если она умудрялась при этом быть забавной, могла надеяться на прощение, в то время как столь же озорная девочка, которая не была забавна, сполна отвечала за свои прегрешения. К счастью, в школе было не очень много тех, кто сумел нащупать это уязвимое место в броне Вдовы.

– Они дезорганизуют, – снова вмешалась мисс Лорд, – работу всей школы. Мей Ван Арсдейл говорит, что уедет домой, если ее и впредь будут заставлять жить в одной комнате с Патти Уайат. Не знаю, в чем там дело, но…

– Я знаю! – вмешалась Мадемуазель. – Вся школа смеется. Это связано с накладкой.

– С чем? – Вдова склонила голову набок. Мадемуазель иногда выражалась очень странно, мешая английский с французским. Она никогда не отдавала предпочтения ни одному из этих языков.

– Накладка… ну, из волос… чтобы делать высокую прическу. На прошлой неделе, когда устраивали живые картины, Патти одолжила эту накладку у Мей и выкрасила синькой, чтобы сделать бороду для Синей Бороды. Но, так как накладка первоначально была желтого цвета, от синьки она стала зеленой, и краску невозможно смыть. Накладка испорчена… совершенно испорчена… и Патти в отчаянии. Она извинилась. Патти предполагала, что синька отстирается, но, так как этого не произошло, она предложила Мей выкрасить синькой ее собственные волосы, чтобы они подходили по цвету к накладке, а Мей вышла из себя и наговорила грубостей. Тогда Патти сделала вид, будто плачет, положила зеленую накладку на кровать Мей в венке из цветов, а на дверь повесила черный чулок вместо крепа и пригласила девочек прийти на похороны, и все смеялись над Мей.

– Неплохая идея, – заметила Вдова невозмутимо. – Я не собираюсь поощрять ношение фальшивых волос.

– Это принципиальная сторона вопроса, – сказала мисс Лорд.

– А эта бедная Айрин Маккаллох! – продолжила Мадемуазель. – Бедняжка просто утопает в слезах! Эти трое настаивают, что она должна похудеть, а она вовсе этого не желает.

– Они уносят ее масло, – подтвердила мисс Уодсворт, – прежде чем она выйдет к столу, и оставляют ее без десерта, и не позволяют ей класть сахар в овсянку. Они требуют, чтобы она постоянно делала физические упражнения, а когда она жалуется мне, придумывают для нее новые наказания.

– Мне кажется, – заметила Вдова с оттенком сарказма в голосе, – что Айрин достаточно большая, чтобы самой позаботиться о себе.

– Их трое против нее одной, – напомнила мисс Лорд.

– Я вызвала Патти в мою комнату, – сказала мисс Уодсворт, – и потребовала объяснений. Она сказала мне, что миссис Трент находит Айрин слишком толстой и хочет, чтобы они заставили ее сбросить двадцать фунтов! По словам Патти, это тяжкий труд, и сами они при этом ужасно худеют, но понимают, что, как старшие, должны стараться положительно влиять на других учениц. И я, право же, думаю, она была вполне искренна. Она очень убедительно говорила о моральной ответственности и необходимости для старших девочек подавать пример остальным.

– Ее дерзость, – вмешалась мисс Лорд, – поистине невыносима!

– Но это… это же Патти! – засмеялась Вдова. – Должна признаться, что все три очень меня забавляют. Это хорошее, здоровое озорство, и я хочу, чтобы его было побольше. Они не подкупают горничных, чтобы те отправляли их письма, и не проносят тайком в школу сласти, и не флиртуют с продавцом содовой воды. Им по меньшей мере можно доверять.

– Доверять?! – ахнула мисс Лорд.

– Да, – кивнула директриса, – они готовы нарушить с веселой беззаботностью любое малозначительное правило школьного распорядка, но никогда не сделают ничего, что было бы хоть в малейшей степени позорным или бесчестным. У них добрые сердца, и все девочки любят их…

В этот момент с пугающей неожиданностью раздался стук, и, прежде чем кто-либо успел ответить, дверь распахнулась. На пороге появилась Керен. Одной рукой она стискивала складки своего яркого японского кимоно, другую оставила свободной, чтобы иметь возможность жестикулировать. Кимоно было усеяно огнедышащими драконами размером с кошку, и удивленным зрительницам казалось, что раскрасневшееся лицо Керен и ее встрепанные волосы являются частью декоративного ансамбля. Личный кабинет директрисы был священным местом, предназначенным для официальных встреч; никогда ни одна ученица не появлялась здесь в домашнем халате.

– Керен! – воскликнула мисс Уодсворт. – Что случилось?

– Я хочу, чтобы меня поселили с другой девочкой! Я больше не могу выносить Присциллу. Она отпраздновала свой день рождения в моей комнате…

– День рождения? – Миссис Трент обернулась к мисс Уодсворт.

Та кивнула с несчастным видом.

– Вчера был день рождения Присциллы, и она получила посылку от своей тети. Так как это был пятничный вечер, я разрешила ей…

– Разумеется. – Вдова обернулась к трагической фигуре в центре комнаты. – Комната, в которой вы живете, является комнатой Присциллы в той же мере, что и твоей, а потому…

Керен разразилась бурным потоком слов. Ее слушательницы подались вперед, напряженно пытаясь выловить из этого потока хоть какой-то смысл.

– Они использовали мою кровать вместо стола, так как она стоит не у стены, и Патти опрокинула чашку какао прямо посередине. Она сказала, что это вышло нечаянно… но она сделала это нарочно… Я знаю, что нарочно! А когда я возмутилась, Присцилла сказала, что невежливо делать замечания, если гость прольет что-нибудь на стол, и тут же опрокинула стакан со смородиновым желе на мою подушку, чтобы Патти почувствовала себя непринужденно. Она сказала, что это долг вежливости со стороны хозяйки – их учили этому в прошлом году на занятиях по этикету. А какао впиталось в одеяло и прошло насквозь, и Конни Уайлдер сказала, как хорошо, что я худая и смогу спать, свернувшись кольцом вокруг пятна, а вот если бы такое случилось с Айрин Маккаллох, то той пришлось бы спать прямо в какао, так как она настолько толстая, что занимает кровать целиком. А Присцилла сказала, что мне повезло, поскольку завтра суббота, а по субботам мы получаем чистые простыни; но ведь могло случиться и так, что мне пришлось бы спать в этой луже какао целую неделю! А потом прозвенел звонок «отхода ко сну», и они оставили меня убирать все с кровати, и кастелянша уже легла спать, и я не могу получить чистое белье, и я отказываюсь спать так! Я не привыкла спать на шоколадных простынях! Мне не нравится Америка, и я терпеть не могу девочек.

Слезы капали со щек Керен на огнедышащих драконов. Вдова без единого слова поднялась и позвонила в колокольчик.

– Кейти, – сказала она, когда в дверях появилась дежурная горничная, – чистые простыни для мисс Керен, пожалуйста, и перестелите ее постель. Сегодня ограничимся этим, Керен. Постарайся уснуть как можно скорее и ни с кем не обсуждай случившееся. Ты не должна беспокоить других девочек. Завтра мы подумаем, кого и куда переселить.

Горничная и возмущенные драконы удалились.

Последовало молчание. Мисс Уодсворт и Мадемуазель обменивались взглядами, полными отчаяния, а мисс Лорд готовилась продолжить борьбу.

– Вот видите! – воскликнула она, в ее голосе прозвучал намек на торжество. – Когда они доходят до того, что начинают притеснять бедную…

– Из опыта моей школьной жизни, – сказала миссис Трент рассудительно, – я знаю, что, если девочку притесняют, она сама в этом виновата. Методы у них довольно топорные, но вполне действенные. Керен – неисправимая маленькая педантка…

– Но вы ведь не можете допустить, чтобы она страдала…

– О нет, я сделаю, что могу, ради всеобщего спокойствия. Завтра утром Керен переедет в комнату к Айрин Маккаллох, а Патти, Конни и Присцилла вернутся в их прежние комнаты в Западном крыле. Вы, Мадемуазель, уже отчасти привыкли…

– Я не против, когда они втроем. Они только – как это говорится? – кипят энергией. Сложности возникают, когда они оказываются разлучены.

– Вы хотите сказать, – мисс Лорд пристально взглянула на директрису, – что собираетесь поощрить их за это возмутительное поведение? Ведь снова поселиться вместе – это именно то, чего они добивались.

– Вы должны признать, – улыбнулась Вдова, – что ради этого они усердно потрудились. А упорство заслуживает поощрения.

На следующее утро Патти, Конни и Присцилла с охапками платьев, шляп и подушек, весело пританцовывая, бежали по Райскому Коридорчику; остальные школьницы с чувством облегчения помогали им перебраться на новое место жительства. Заметив прохаживающуюся неподалеку мисс Лорд, они хором запели любимую школьную песню:

В церковь, проповедь послушать,

Дружно ходим мы всегда.

В школе познаем мы радость

И учебы, и труда.

Мы, дочери Святой Ур-су-лы!

Глава 2. Романтическая история Катберта Сент-Джона

Миссис Трент была сторонницей весьма разумной теории, согласно которой девочки в пансионе должны оставаться девочками, пока не закончат учебу и не выйдут, свежие, энергичные, непосредственные, за стены школы, чтобы радостно приветствовать мир взрослых. Школа Св. Урсулы была фактически, как и по названию, чем-то вроде монастыря. Предполагалось, что мужскую половину человеческого рода нет необходимости даже принимать во внимание.

Иногда какая-нибудь новенькая девочка была склонна смотреть сверху вниз на детские забавы, нравившиеся ее соученицам. Но в конце концов, как бы она ни противилась, ее вовлекали в общие развлечения. Она училась прыгать через веревочку и катать обручи, участвовала в «бумажной охоте»[4], разворачивавшейся на окрестных холмах, каталась на коньках, съезжала на санках с горки или играла в хоккей, радовалась леденцам из черной патоки и воздушной кукурузе, коротая субботние вечера у большого открытого камина, или импровизированным маскарадам, когда вся школа совершала набеги на чердак, чтобы, порывшись в сундуках, изготовить для себя необычные костюмы. И через несколько недель самая испорченная и суетная особа забывала о соблазнах света за пределами школы, покоренная задором и живостью сестринских отношений со своими сверстницами.

Но девочки-подростки всегда готовы откликнуться на зов того, что зовется Романтичностью. Так что иногда в спокойный час сумерек, когда домашние задания уже были сделаны, а звонок, приглашающий переодеться к позднему обеду, еще не прозвучал, они собирались на диване у окна, чтобы полюбоваться закатом, и там заходили разговоры о будущем – особенно если среди присутствующих оказывалась Розали Паттон. Хорошенькая, стройная, не слишком логичная маленькая Розали была поистине создана для романтической любви. Романтичность так и играла в ее золотистых волосах, блестела в ее глазах. Она могла отчаянно путаться, если требовалось отличить причастие от супина в латинском тексте, она могла колебаться, если от нее требовали дать определение параллелепипеда, но, когда речь заходила о чувствах, говорила очень уверенно. Ее знания по этой части были не чисто теоретическими, они были почерпнуты из личного опыта. Розали уже получала предложение руки и сердца!

Она сообщила подробности по секрету самым близким подругам, а они передали их по секрету своим самым близким подругам, и так в конце концов вся школа целиком узнала эту романтическую историю.

То, что Розали на голову выше прочих в сфере чувств, считалось неоспоримым. Присцилла была отличной баскетболисткой, Конни Уайлдер блистала в драматических постановках, Керен Херси превосходила прочих способностями к геометрии, а с Патти Уайат никто не мог сравниться в… ну, скажем, в смелости и дерзости… но Розали была признанным авторитетом в сердечных делах, и никто даже не думал сомневаться в ее праве на роль такого авторитета, пока не появилась Мей Мертл Ван Арсдейл.

Мей Мертл не очень приятно провела первый месяц учебы, пытаясь найти свое место в жизни школы. Она привыкла затмевать других великолепными нарядами, но, прибыв со своими четырьмя сундуками в школу Св. Урсулы, с досадой обнаружила, что здесь эти платья ей не пригодятся. Школьная форма уравнивала всех в том, что касалось моды. Была, впрочем, другая сфера, в которой она могла надеяться на превосходство. Ее собственное богатое романтическими чувствами прошлое было ярким по сравнению с бесцветной жизнью большинства, и она решительно взялась за утверждение своих прав на исключительность.

Однажды субботним вечером в начале октября пять или шесть девочек собрались в комнате Розали и расселись на принесенных с собой диванных подушках. Газовый рожок горел слабо, в окно лился свет полной луны. Они негромко напевали что-то грустное, но затем от пения постепенно перешли к беседе. Разговор – что вполне естественно в лунном свете и с бегущими за окном по небу облаками – принял сентиментальное направление и, разумеется, завершился рассказом о Великом Переживании Розали. С девической нерешительностью, со множеством подсказок и напоминаний со стороны подруг, она в очередной раз поведала о том, как все произошло. Девочки, недавно появившиеся в школе, слушали эту историю впервые, а для тех, кто учился здесь уже не первый год, она оставалась вечно новой.

Сцена действия идеально подходила для любовного объяснения: залитый лунным светом берег моря, набегающие на песок волны, шепот ветра в соснах. Если Розали случалось пропустить какую-либо из подробностей, ее слушательницы, уже знакомые с историей, с готовностью дополняли рассказчицу.

– И он держал тебя за руку все время, пока говорил, – подсказала Присцилла.

– О Розали! Неужели? – хором воскликнули потрясенные этой подробностью новенькие.

– Д-да. Он просто взял меня за руку и вроде как забыл отпустить, а мне не хотелось ему напоминать.

– Что же он сказал?

– Он сказал, что жить без меня не может.

– А ты что сказала?

– Я сказала, что мне ужасно жаль, но что я не могу выйти за него.

– И что же случилось после этого?

– Ничего не случилось, – вынуждена была признать Розали. – Наверное, что-нибудь могло бы случиться, если бы я приняла его предложение, но я, как вы понимаете, отказала.

– Но ты была тогда очень молоденькой, – заметила Эвелина Смит. – Ты уверена, что правильно поняла свои чувства?

Розали кивнула с меланхолическим сожалением.

– Да. Я знала, что никогда не полюблю его… он… ну, у него был ужасно нелепый нос. У переносицы он имел одно направление, а потом, будто передумав, указывал в другую сторону.

Ее слушательницы предпочли бы, чтобы она опустила эти подробности, но Розали была скрупулезно точной во всем; ей не хватало художественного чутья, чтобы что-то утаить.

– Он спросил, нет ли надежды, что я передумаю, – добавила она печально. – Я сказала ему, что никогда не полюблю его настолько, чтобы выйти за него замуж, но навсегда сохраню уважение к нему.

– И что он на это сказал?

– Он сказал, что не застрелится.

Последовало глубокое молчание. Розали смотрела на луну, а остальные на Розали. С ее блестящими кудрями и синими глазами она полностью соответствовала их представлению об идеальной героине романа. Они и не думали о том, чтобы завидовать ей; они просто удивлялись и восхищались. Она обладала естественным правом на корону Королевы Романтичности.

Мей Ван Арсдейл, в молчании слушавшая рассказ Розали, первой рассеяла чары волшебной минуты. Она встала, взбила волосы, поправила блузку и вежливо подавила зевок.

– Глупости, Розали! Ты просто маленькая дурочка и зря так много думаешь о подобных пустяках. Спокойной ночи, девочки. Я иду спать.

Она неторопливо направилась к двери, но задержалась на пороге, чтобы небрежно бросить через плечо:

– Мне делали предложение три раза.

Все присутствующие, шокированные этим lèse-majesté[5], ахнули в один голос. Презрение и высокомерие новенькой были поистине невыносимы.

– Она препротивная девчонка, и я не верю ни одному ее слову! – твердо заявила Присцилла, целуя на прощание бедную, сокрушенную горем Розали.

Это небольшое, но неприятное столкновение ознаменовало начало напряженности в отношениях. Мей Мертл нашла несколько сторонниц, а узкий круг близких подруг Розали еще теснее сплотился под знаменем своей королевы. В разговорах с поклонницами Мей они намекали, что романтичность в этих двух случаях была разного свойства. Мей могла быть героиней множества заурядных флиртов, но Розали была жертвой Великой Страсти. И шрам, оставленный этой страстью в душе, бедняжке предстояло унести с собой в могилу. В пылу стремления проявить свою преданность, они игнорировали и кривой нос героя, и открыто признанный самой Розали факт, что ее чувства не были затронуты.

Но Мей все еще придерживала свою козырную карту. Спустя некоторое время распространилась новость, передаваемая по секрету и на ухо. Мей была безнадежно влюблена! И эта любовь не была чем-то, прошедшим вместе с летними каникулами, но оставалась животрепещущим вопросом настоящего. Соседка Мей по комнате просыпалась ночью и слышала, как та рыдает, уткнувшись в подушку. У Мей совсем не было аппетита – все, кто ел с ней за одним столом, могли это засвидетельствовать. Посреди десерта, даже в те вечера, когда подавали мороженое, она часто забывала о еде и, не донеся ложку до рта, неподвижно сидела, глядя прямо перед собой невидящим взглядом. Когда ей напоминали, что она за столом, Мей виновато вздрагивала и поспешно доедала. При этом ее враги недоброжелательно комментировали тот факт, что она всегда приходила в себя раньше, чем надо было вставать из-за стола, и съедала не меньше прочих.

На занятиях по английскому учениц в Св. Урсуле каждую неделю заставляли упражняться в старомодном искусстве написания писем. Девочки писали письма домой, подробно рассказывая о школьной жизни. Они обращались к воображаемым подругам и бабушкам, к братьям, учившимся в колледжах, к младшим сестрам, оставшимся дома. Таким путем они открывали для себя великий секрет литературы: автор убедителен, когда приспосабливает свой стиль к потребностям читателей. В конце концов они доходили до писем с выражением благодарности воображаемым молодым мужчинам за воображаемые цветы. Когда Мей слушала несколько напыщенные выражения, употребленные в этих любезных, приличествующих случаю записках, на ее лице играла презрительная улыбка. А класс, исподтишка наблюдая за ней, всякий раз чувствовал себя глубоко заинтригованным.

Постепенно становились известны подробности этого романа. Возлюбленный Мей был англичанином – она познакомилась с ним на трансатлантическом корабле – и должен был после смерти старшего брата (брат страдал от неизлечимой болезни, которой предстояло свести его в могилу в ближайшие несколько лет) получить титул; хотя какой именно, Мей не уточняла. Но ее отец, суровый приверженец всего американского, терпеть не мог англичан, ненавидел аристократические титулы и заявлял, что ни одна из его дочерей никогда не выйдет замуж за иностранца. А если все-таки выйдет, то не получит в приданое ни цента. Однако ни Мей, ни Катберт даже не думали о деньгах. Катберт и без того был богат. Его звали Катберт Сент-Джон. (Произносится «Синджон».) Всего у него было четыре имени, но только этими двумя он пользовался в обиходе. В это время он находился в Англии, куда его вызвали каблограммой в связи с критическим состоянием больного брата, но кризис миновал, и Катберт скоро должен был вернуться в Америку. И тогда… Мей поджимала губы и с вызовом смотрела прямо перед собой. Ее отец еще увидит!

Разумеется, жалкая маленькая история Розали не шла ни в какое сравнение с волнующей реальностью романа Мей.

Вскоре интрига усложнилась. Изучив список прибывающих трансатлантических судов, Мей объявила своей соседке по комнате, что Катберт уже в Америке. Он дал слово ее отцу, что не будет писать ей, но она не сомневалась: он найдет способ подать весточку о себе. И что вы думаете? На следующее утро она получила букетик фиалок, к которому не было приложено никакой записки. Прежде в школе еще были сомневающиеся… но это осязаемое подтверждение глубокой привязанности сокрушило все остатки скептицизма.

Мей приколола фиалки к платью, когда пошла в воскресенье в церковь. Все присутствующие на литании[6] школьницы самым ужасным образом путались в своих ответных возгласах на призывы священника – никто даже не делал вид, что слушает проповедь, глаза всех были устремлены на лицо Мей, обращенное к небесам и озаренное рассеянной улыбкой. Правда, Патти Уайат отметила, что Мей предусмотрительно выбрала для себя место у витражного окна, где было хорошее освещение, и что время от времени ее затуманенные мечтой глаза пробегали по лицам соседок, чтобы убедиться, что выражение ее лица производит надлежащее впечатление на публику. Но инсинуации Патти были с негодованием отвергнуты всей школой.

Мей наконец триумфально закрепила за собой роль главной героини. Бедной неинтересной Розали предстояло отныне оставаться безмолвной статисткой.

События развивались на протяжении еще нескольких недель, приобретая все более бурный характер. В качестве темы для одной из обзорных лекций, регулярно проводившихся в вечернее время по понедельникам и посвященных путешествиям по Европе, были выбраны английские поместья. Лекция, как обычно, сопровождалась демонстрацией стереофотографий, и, когда на экране возник величественный особняк с террасой и оленями, щиплющими траву на переднем плане, Мей Мертл неожиданно лишилась чувств. Она не снизошла до того, чтобы объяснить причину своего обморока экономке, срочно явившейся с водяными грелками и одеколоном, но позднее шепотом призналась своей соседке по комнате, что это был дом, в котором он родился.

Фиалки продолжали поступать каждую субботу, и Мей становилась все более и более рассеянной. Приближался день ежегодного баскетбольного матча с командой Хайленд-холла, еще одной школы для девочек, расположенной поблизости. Команда Св. Урсулы потерпела поражение в предыдущем году, и, если бы они были побеждены второй раз подряд, это стало бы несмываемым позором, так как школа Хайленд-холл была в три раза меньше. Присцилла, капитан команды, пыталась пламенными речами и суровыми упреками взбодрить впавших в апатию игроков.

– Это все Мей Мертл и ее дрянные фиалки! – с отвращением ворчала она в разговорах с Патти. – Она совершенно лишила всех боевого задора.

Учителя тем временем с тревогой сознавали, что атмосфера в школе становится чересчур наэлектризованной. Девочки стояли повсюду группками, и всех их охватывал явный трепет, стоило лишь Мей Мертл пройти мимо. Школа предавалась вздорным фантазиям и пустой болтовне, которые не способствуют высоким оценкам по латинским сочинениям. Вопрос о том, что же все-таки делать, стал наконец предметом обсуждения собрания встревоженного преподавательского состава. Никакими конкретными данными они не располагали; всё ограничивалось одними догадками, но источник беспокойства был очевиден. На школу и прежде порой накатывали волны глупой сентиментальности; это было заразно как корь. Вдова склонялась к мысли, что простейший способ разрядить атмосферу – это отправить Мей Мертл с ее четырьмя сундуками к родительскому очагу и предоставить ее глупой матери самой разбираться в этом деле. Мисс Лорд, что было характерно для нее, выступала за решительную борьбу. Она была готова положить конец этим глупостям, применив силу. Мадемуазель, которая сама была склонна к сентиментальности, выражала опасение, что бедный ребенок действительно страдает. Она полагала, что сочувствие и такт… Но победил грубоватый здравый смысл мисс Салли. Если душевное спокойствие обитателей Св. Урсулы требует этого, Мей Мертл придется уехать, но она, мисс Салли, считает, что, осторожно применив дипломатию, можно обеспечить и душевное спокойствие обитателей Св. Урсулы, и присутствие в школе Мей Мертл. Надо лишь предоставить это дело ей, мисс Салли. Она прибегнет к собственным методам.

Мисс Салли была дочерью директрисы. Она заведовала хозяйственной частью школы: снабжала учениц и преподавательниц всем необходимым, руководила прислугой и организовывала с необыкновенной легкостью все работы на двух сотнях акров школьной фермы. Она вникала во все подробности ведения домашнего хозяйства, заготовки сена и сбивания масла, а в промежутках с готовностью применяла свои таланты и дарования везде, где в них только возникала нужда. Она не преподавала никакие предметы; но она поддерживала дисциплину. Школа славилась своими необычными наказаниями, и идея почти каждого из них принадлежала мисс Салли. Данное ей ученицами прозвище Драконетта было данью почтительного восхищения ее умом и характером.

Следующим днем был вторник, а по вторникам мисс Салли обычно инспектировала школьную ферму. После завтрака она спустилась в холл и, натягивая дорожные перчатки, едва не наступила на Конни Уайлдер и Патти Уайат, которые, растянувшись на животах, пытались вытолкнуть мячик для гольфа из-под вешалки для шляп.

– Привет, девочки! – весело обратилась она к ним. – Хотите прокатиться со мной? Я еду на ферму. Бегите и скажите мисс Уодсворт, что вы освобождены от послеобеденных занятий. А вечером сможете не ходить на лекцию о текущих политических событиях и наверстаете все, что пропустите за день.

Патти и Конни, взволнованные и обрадованные, торопливо облачились в шляпы и жакеты. Поездка на ферму Раунд-хилл с мисс Салли была величайшим удовольствием, какое только могла предложить Св. Урсула. А все потому, что мисс Салли – за пределами школьной территории – была самой интересной и самой компанейской особой на свете. За бодрящей пятимильной поездкой, позволившей им вдоволь налюбоваться бурыми и желтыми октябрьскими пейзажами, последовали несколько часов веселой беготни по ферме, а потом девочки выпили молока с имбирными пряниками в кухне миссис Спенс и отправились назад, зажатые между кочанами капусты и корзинками с яйцами и маслом. Они весело болтали на самые разные темы – маскарад в День благодарения, предполагаемая постановка пьесы, предстоящий баскетбольный матч против команды школы Хайленд-холл и пренеприятное новое правило, согласно которому все ученицы должны были читать редакционные статьи в ежедневных газетах. Наконец, когда в разговоре возникла небольшая пауза, мисс Салли небрежно обронила:

– Кстати, девочки, что стряслось с Мей Ван Арсдейл? Последнее время она все хандрит, забившись где-нибудь в уголок с несчастным видом, точно линяющий цыпленок.

Патти и Конни переглянулись.

– Конечно, – продолжила мисс Салли весело, – мне совершенно ясно, в чем причина огорчений. Не зря я десять лет проработала в пансионе. Эта маленькая дурочка изображает из себя жертву несчастной любви. Вы знаете, я никогда не поощряю сплетен, но – просто из любопытства – это тот молодой человек, который носит тарелку для пожертвований в церкви, или тот, который продает ленты в магазине «Марш и Элкинс»?

– Ни тот ни другой. – Патти усмехнулась. – Он английский лорд.

– Что? – Изумленная мисс Салли широко раскрыла глаза.

– А отец Мей терпеть не может английскую аристократию, – объяснила Конни, – и запретил ему даже видеться с ней.

– Ее сердце разбито, – сообщила Патти печально. – Она чахнет.

– А фиалки? – спросила мисс Салли.

– Он обещал не посылать ей писем, но насчет фиалок ничего сказано не было.

– Гм, понимаю! – сказала мисс Салли. После минутного раздумья она добавила: – Девочки, я собираюсь передать это дело в ваши руки. Я хочу, чтобы этому был положен конец.

– В наши руки?

– Нельзя больше баламутить всю школу, но история слишком уж глупая, чтобы ею занимались учителя. В этом деле решающую роль должно сыграть общественное мнение. Подумайте-ка, что вы можете сделать… Я создаю комитет, цель которого – возвратить нашу школу на надежную почву здравого смысла, и назначаю вас членами этого комитета. Я знаю, что могу вам доверять – вы не разболтаете.

– Я не совсем понимаю, что мы можем сделать, – сказала Патти с сомнением.

– Вы, как правило, очень изобретательны, – отвечала мисс Салли, и на ее лице промелькнула улыбка. – Я предоставляю вам полную свободу действий: вы вольны выбирать собственные методы.

– А можем мы рассказать все Присцилле? – уточнила Конни. – Мы должны сказать ей, так как мы всегда…

– Охотитесь втроем? – Мисс Салли кивнула. – Расскажите Присцилле, но больше никому.

На следующий день Мартин, как обычно, отправился в соседнюю деревню по делам. У цветочного магазина он высадил Патти и Присиллу, получивших задание от школы купить букет для жены приходского священника и ее новорожденного младенца. Они вошли в помещение магазина и увлеченно занялись сравнением достоинств красных и белых роз. Когда букет был заказан, они приложили к нему карточку с поздравлениями, а затем еще какое-то время, бесцельно слоняясь по магазину, ждали, пока Мартин вернется, чтобы забрать их и отвезти в школу. Проходя вдоль прилавка, они неожиданно заметили доску, на которой висели записки с заказами, и самая верхняя из них гласила: «Фиалки каждую субботу для мисс Мей Ван-Арсдейл, школа Св. Урсулы».

Они остановились на мгновение, в задумчивости разглядывая записку. Продавец заметил их взгляд.

– Вы случайно не знаете молодую леди, которая заказала эти фиалки? – спросил он. – Она сделала заказ, не указав своей фамилии, а я хотел бы знать, хочет ли она, чтобы я продолжал посылать фиалки. Она заплатила только до первого числа, а цена растет.

– Нет, я не знаю, кто эта леди, – сказала Патти с хорошо разыгранным равнодушием. – А как она выглядела?

– Она… на ней был синий жакет, – припомнил он. Так как все шестьдесят четыре ученицы Св. Урсулы носили синие жакеты, эта подробность вряд ли могла помочь.

– А не была ли она, – попыталась подсказать Патти, – не была ли она довольно высокой с пышными золотистыми волосами и…

– Да-да, вот именно!

Он признал это с явной уверенностью.

– Это сама Мей! – прошептала Присцилла возбужденно.

Патти кивнула и знаком призвала подругу к молчанию.

– Мы передадим ей, – пообещала она продавцу. – И кстати, – добавила она, обращаясь к Присцилле, – думаю, было бы приятным знаком внимания с нашей стороны послать Мей цветов от нашего… э… тайного общества. Вот только боюсь, денег у нас в казне сейчас маловато. Так что цветы должны быть дешевле, чем фиалки. Какие у вас самые дешевые цветы? – спросила она у продавца.

– Есть мелкие подсолнухи; некоторые покупатели берут их для праздничных гирлянд. Их называют «бери, сколько хочешь». Я могу продать вам большой букет всего лишь за пятьдесят центов. Они довольно броские.

– То, что надо! Пошлите букетик подсолнухов мисс Ван Арсдейл вместе с этой карточкой. – Патти придвинула к себе одну из чистых карточек, лежавших на прилавке, и четким, с уклоном влево, почерком вывела на ней: «Твой неутешный К. С. Дж.».

Запечатав карточку в конверт, она обернулась к продавцу и, остановив взгляд на полумесяце в его бутоньерке, спросила:

– Вы масон?

– Д-да, – признался он.

– Тогда вы понимаете, что представляет собой обет молчания? Ваш долг – никому не говорить, кто послал эти цветы. Высокая молодая леди с золотистыми волосами придет сюда и попытается выведать у вас, кто послал ей букет. Вы скажете, что не помните. Возможно, это даже был мужчина. Вы ничего об этом не знаете. Наше тайное общество, действующее в школе Св. Урсулы, является гораздо более тайным, чем общество масонов, так что даже сам факт его существования хранится в секрете. Вы понимаете?

– Я… да, мэм. – Он улыбнулся.

– Если о нем станет известно, – добавила она мрачно, – не поручусь, что вы останетесь в живых.

Они с Присциллой пожертвовали по двадцать пять центов.

– Пожалуй, это будет накладно, – вздохнула Патти. – Думаю, нам придется попросить мисс Салли о дополнительном денежном обеспечении на период действия нашего комитета.

Мей сидела в своей комнате, в окружении почитательниц, когда прибыли цветы. Она взяла коробку с некоторым недоумением.

– Теперь он посылает цветы не только по субботам, но и по средам! – воскликнула ее соседка по комнате. – Он, должно быть, уже готов на крайности.

Воцарилась напряженная тишина. Мей открыла коробку.

– Какая прелесть! – воскликнули присутствующие хором, хотя и слегка принужденным тоном. Они предпочли бы, чтобы это были красные розы.

Мей с минуту смотрела на подарок, остолбенев от удивления. Она так долго притворялась, что теперь сама почти верила в существование Катберта. Но кружок ее почитательниц ожидал какой-то реакции с ее стороны, и она, с усилием овладев собой, чтобы выглядеть достойно в этот критический момент, негромко пробормотала:

– Интересно, что означают подсолнухи? Должно быть, этот букет заключает в себе какое-то послание. Кто-нибудь знает язык цветов?

Никто не знал языка цветов, но все испытали облегчение, услышав это предположение.

– Тут и карточка есть! – Эвелина Смит выудила ее из-под жестких листьев.

Мей выразила желание прочесть карточку без свидетелей, но до сих пор она была так откровенна со своими почитательницами, что те просто не позволили ей удалить их в этот самый интересный момент. Они заглянули через ее плечо и прочитали вслух.

– «Твой неутешный К. С. Дж.». О Мей, подумай, как он, должно быть, страдает!

– Бедняжка!

– Он просто не мог больше молчать!

– Он человек чести, – сказала Мей. – Он не напишет настоящего письма, так как обещал не писать, но я полагаю… такая маленькая записка…

В этот момент в комнату забрела проходившая мимо раскрытой двери Патти Уайат. Карточка была тут же продемонстрирована ей, несмотря на неуверенные возражения Мей.

– Такой почерк свидетельствует о силе характера, – заметила Патти.

Это заявление сочли уступкой, так как Патти с самого начала не принадлежала к числу приверженцев культа Катберта Сент-Джона. Она была подругой Розали.

Следующие несколько дней принесли Мей Мертл множество неприятных сюрпризов. После того как она согласилась принять в подарок первый букет подсолнухов, ей уже неудобно было отказаться от второго. Один раз скомпрометировав себя, она погибла. За цветами последовали конфеты и книги в наводящем ужас изобилии. Конфеты были самого низкого сорта – Патти нашла магазинчик дешевых товаров, – но упакованы в коробки, которые компенсировали своей красотой то, чего не хватало самим конфетам; они были со всех сторон разрисованы купидонами и розами. Послание, написанное все тем же четким, с уклоном влево, почерком, сопровождало каждый подарок. Подписаны они были иногда инициалами, иногда просто «Берти». Никогда прежде посылки не вручались так быстро и так просто, не вызывая никаких подозрений у школьного персонала. Проходили они, как всегда, через руки мисс Салли. Она бросала взгляд на упаковку, делала надпись «доставить», и горничная выбирала самый неудобный для Мей момент, чтобы исполнить поручение – посылка каждый раз вручалась именно тогда, когда Мей-Мертл была окружена слушательницами.

За несколько дней ее англичанин из объекта нежных чувств превратился в посмешище всей школы. Его литературные вкусы оказались такими же немыслимо нелепыми, как и те, которыми он руководствовался при выборе конфет. Он тяготел к произведениям с заголовками, которые явно могли привлечь лишь горничных или кухарок. «Любить и потерять», «Прирожденная кокетка», «Шипы во флердоранже». Бедная Мей отказывалась принимать эти подарки, но все было напрасно: школа поверила в Катберта – и не желала упустить возможность посмеяться над его британскими причудами. Теперь Мей жила в постоянном страхе перед появлением в дверях горничной с очередной посылкой в руках. Последней соломинкой стала посылка, в которой находилось полное собрание сочинений – в мягких обложках – Мари Корелли[7].

– Он… он не посылал их! – всхлипывала она. – Это кто-то просто хочет посмеяться.

– Ты не должна огорчаться, Мей, что это не совсем те книги, какие выбрал бы американский мужчина, – попыталась утешить ее Патти. – Ты же знаешь, у англичан странные вкусы, особенно в том, что касается книг. У них абсолютно все читают Мари Корелли.

В следующую субботу около десятка девочек отправились в сопровождении учительницы в город, чтобы сделать покупки и посетить утренний спектакль. В числе прочих магазинов девочки, занимавшиеся в классе искусствоведения, посетили магазин фотографий, чтобы купить копии картин ранних итальянских живописцев. Патти не слишком интересовали Джотто[8] и его современники, и она, скучая, отошла от своих спутниц, чтобы осмотреть другие отделы магазина. Вскоре она наткнулась на целую стопку фотографий актеров и актрис, и ее взгляд прояснился, когда она взяла в руки большую фотографию незнакомого мужчины с подкрученными усами, ямочкой на подбородке и большими манящими глазами. Он был одет в охотничий костюм и держал на виду рукоятку своего кнута. Портрет можно было назвать последним криком романтической моды двадцатого века. И самое великолепное – на открытке был лондонский штемпель!

Патти незаметно отозвала двух других членов тайного комитета от прилавка, у которого те созерцали творения Фра Анжелико[9], и три головы с восторгом склонились над ее находкой.

– То, что надо! – ахнула Конни. – Но стоит полтора доллара.

– Нам придется целую вечность обходиться без содовой! – отозвалась Присцилла.

– Дороговато, – согласилась Патти, – но… – и, снова погрузившись в изучение манящих, с поволокой глаз, добавила: – Думаю, портрет того стоит.

Каждая из них пожертвовала по пятьдесят центов, и теперь фотография принадлежала им.

На лицевой стороне Патти написала четким, с уклоном влево, почерком, который Мей уже начала ненавидеть, нежное послание по-французски и подписала его полным именем – «Катберт Сент-Джон». Она вложила портрет в обычный пакет и попросила несколько удивленного продавца отослать его по указанному адресу утром в следующую среду, объяснив это тем, что посылка является подарком ко дню рождения и не должна быть вручена раньше времени.

Фотография пришла с пятичасовой почтой и была передана Мей, когда девочки выходили из класса после дневных занятий. В угрюмом молчании она взяла ее и направилась в свою комнату. Полдюжины ее ближайших подруг следовали за ней по пятам; в предыдущие недели Мей приложила немало усилий, чтобы обеспечить себе приверженцев, и теперь от них было не так-то просто отделаться.

– Вскрой пакет, Мей, скорей!

– Как ты думаешь, что там?

– Это явно не цветы и не конфеты. Он, должно быть, придумал что-то новое.

– Знать не желаю, что в этом пакете! – Мей с раздражением швырнула его в мусорную корзинку.

Но Айрин Маккаллох извлекла его оттуда и разрезала веревочку.

– О, Мей, это его фотография! – взвизгнула она. – Да он просто красавец!

– Вы когда-нибудь видели такие глаза?

– Он подкручивает усы или они у него от природы такие?

– Почему ты не говорила нам, что у него ямочка на подбородке?

– Он всегда носит такой костюм?

Мей разрывалась между любопытством и гневом. Она выхватила у Айрин фотографию, бросила один взгляд на томные карие глаза и швырнула портрет, лицевой стороной вниз, в ящик комода.

– Никогда больше не произносите при мне его имя! – приказала она, когда, поджав губы, начала причесываться, перед тем как спуститься к обеду.

В следующую пятницу во второй половине дня – когда школьницы обычно ходили за покупками в деревню – Патти, Конни и Присцилла заглянули в цветочный магазин, чтобы оплатить счет.

– Два букета подсолнухов, один доллар, – громко объявил продавец из-за прилавка, и в этот момент за их спинами послышались шаги. Обернувшись, они увидели Мей Мертл Ван Арсдейл, также явившуюся, чтобы оплатить счет.

– О! – воскликнула Мей гневно. – Я могла бы сразу догадаться, что это вы втроем…

Она глядела на них мгновение в молчании, затем упала на скамью и уронила голову на прилавок. В последнее время она так часто проливала слезы, что теперь они хлынули вопреки ее воле.

– Я думаю, – всхлипывала она, – вы расскажете всем в школе, и все будут смеяться и… и…

Три члена комитета смотрели на нее с суровым видом. Слезы не могли тронуть их.

– Ты сказала, что Розали – маленькая дурочка и зря много думает о пустяках, – напомнила ей Присцилла.

– А он, по крайней мере, был настоящим, живым человеком, – сказала Патти, – пусть даже и с кривым носом.

– Ты по-прежнему считаешь ее дурочкой? – спросила Конни.

– Н-нет!

– Тебе не кажется, что ты гораздо глупее?

– Д-да.

– И ты извинишься перед Розали?

– Нет!

– Это будет очень забавная история, – размышляла Патти вслух. – Уж мы постараемся рассказать ее как следует.

– Вы просто невыносимы!

– Ты извинишься перед Розали? – снова спросила Присцилла.

– Да… если вы пообещаете не рассказывать.

– Мы пообещаем при одном условии – ты разрываешь свою помолвку с Катбертом Сент-Джоном и никогда больше не вспоминаешь о ней.

В следующий четверг Катберт отплыл в Англию на судне «Океан», Св. Урсула с головой ушла в лихорадочные приготовления к баскетбольному матчу, и атмосфера стала бодряще свободной от Романтичности.

Глава 3. Забастовка изучающих Вергилия[10]

– Надоели мне эти пятничные лекции о правах женщины, – с отвращением сказала Патти. – Я предпочла бы им всем стакан содовой!

– Они уже в третий раз отнимают у нас выходной ради этой противной лекции, – проворчала Присцилла, заглядывая через плечо Патти, чтобы прочитать записку, написанную прямым почерком мисс Лорд и вывешенную на доске объявлений.

Ученицам сообщалось, что вместо обычного пятничного похода в деревенский магазин они будут иметь удовольствие прослушать выступление профессора Маквея из Колумбийского университета. Тема – забастовка работниц прачечных. После лекции будет подан чай в гостиной; Мей Ван Арсдейл, Харриет Гладден и Патти Уайат назначаются ответственными за прием гостя.

– Сегодня не моя очередь! – возмутилась Патти, прочитав последнюю фразу. – Я была ответственной всего две недели назад.

– Тебя назначили потому, что ты писала сочинение на тему о восьмичасовом рабочем дне. Лорди надеется, что ты будешь задавать этому профессору умные вопросы, и он увидит, что Св. Урсула не какой-нибудь заурядный пансион, где обращают внимание только на внешний лоск, а школа, в которой глубоко рассматривают злободневные общественные проблемы…

– А я так хотела пойти за покупками! – простонала Патти. – Мне нужны новые шнурки. Мне уже целую неделю приходится каждый день связывать узлом мои старые.

– Вот она идет, – прошептала Присцилла. – Постарайся выглядеть довольной, а то она заставит тебя перевести целую стра… Доброе утро, мисс Лорд! Мы только что прочитали объявление о лекции. Чрезвычайно интересная тема.

Обе улыбнулись заученной улыбкой и последовали за учительницей на утренний урок латыни.

Именно мисс Лорд вносила струю современности в жизнь школы. Она была сторонницей воинствующего суфражизма[11], профсоюзов, бойкотов и стачек и прилагала все усилия к тому, чтобы ее юные подопечные также усвоили прогрессивные взгляды. Но при этом ей приходилось упорно преодолевать их глубокое безразличие. Ее юные подопечные совершенно равнодушно относились к тому, какими будут их права в смутно различимом будущем, когда они достигнут совершеннолетия; но их очень волновало то, что они теряют половину выходного. По пятницам им обычно позволяли брать в школьном банке чек на сумму их еженедельного денежного пособия, и тогда они отправлялись строем – с одной учительницей во главе и другой в конце процессии – по деревенским магазинам, где запасались на предстоящую неделю ленточками для волос, шнурками, фотопленкой[12] и пили содовую воду. Даже если какая-то из них успевала получить за предыдущую неделю так много замечаний, что ее еженедельное пособие оказывалось целиком «съедено» школьными штрафами, все равно она шагала по деревне вместе со всеми и смотрела, как тратят более везучие. Этот поход нарушал однообразие долгих шести дней жизни в пределах школьной территории.

Но нет худа без добра.

В то утро мисс Лорд, прежде чем начать опрос и чтение очередного отрывка из Вергилия, обратилась к классу с речью о предстоящей лекции. Забастовка работниц прачечных, сказала она им, открывает новую эру в истории производственных отношений. Эта забастовка доказывает, что женщины в той же степени, что и мужчины, способны постоять друг за друга. Она желала, чтобы ее ученицы осознали, что солидарность трудящихся имеет огромное значение. Ее ученицы слушали серьезно и внимательно, с большим интересом задавая тот или иной вопрос каждый раз, когда она проявляла намерение закончить обсуждение, и таким способом ухитрились сократить время опроса на три четверти часа.

Профессор Колумбийского университета, спокойный, мягкий человек с вандейковской бородкой[13], пришел и прочел лекцию, в которой со всех сторон осветил отношения рабочих и работодателей. Слушательницы внимали ему с вежливыми, оживленными улыбками на лицах, но в головах их при этом безмятежно бродили совсем другие мысли. Великие вопросы Труда и Капитала были далеко не так важны для них, как то обстоятельство, что они лишились нескольких свободных часов, или те сочинения, которые предстояло написать к следующему уроку английского, или даже приятное воспоминание о том, что вечером будут давать мороженое, а потом их ждет танцкласс. Но Патти сидела в первом ряду, устремив на лицо лектора широко открытые внимательные глаза. Она усваивала его аргументы… и запоминала их, чтобы применить при случае.

Все шло по плану: за лекцией последовало чаепитие. Три назначенные мисс Лорд девочки принимали гостя с уверенностью опытных хозяек. То обстоятельство, что за их манерами наблюдали и что за эти манеры им предстояло получить оценки, ничуть их не сковывало. Так, лабораторным методом, они учились такту и обходительности, которым предстояло очень понадобиться им позднее, когда они выйдут в широкий мир за пределами школы. Харриет и Мей разливали чай, пока Патти занимала профессора разговором. Позднее, в беседе с мисс Лорд, он отметил, что ученицы Св. Урсулы на редкость хорошо разбираются в вопросах экономики.

Мисс Лорд отвечала не без самодовольства, что прилагает все усилия к тому, чтобы ее девочки мыслили самостоятельно. Социология не тот предмет, где требуется простое механическое заучивание. Каждая ученица должна прийти к своим собственным выводам и действовать в соответствии с ними.

Мороженое и танцы восстановили душевное равновесие обитательниц Св. Урсулы после умственного напряжения второй половины дня. В половине десятого – в школе не ложились до десяти в те вечера, когда устраивались танцы, – Патти и Присцилла сделали прощальные реверансы, пробормотали вежливое «Bon soir, Mam’selle»[14] и побежали наверх, все еще не чувствуя никакой сонливости. Вместо того чтобы немедленно начать готовиться ко сну, как следует благовоспитанным школьницам, они прошлись по Южному проходу в новом испанском танце, па которого только что разучили. Последний пируэт – и они оказались возле двери Розали Паттон.

Розали, все еще в пышном бледно-голубом бальном платье, сидела по-турецки на кушетке, свесив свои золотистые кудри над открытыми страницами Вергилия, и слезы с меланхоличной регулярностью капали на строки, которые она переводила.

Достижения Розали в изучении латыни можно было проследить по пузырчатым страницам, на которых высохли капли слез. Она была хорошенькой, созданной для объятий, беспомощной крошкой, возмутительно ребячливой для ученицы выпускного класса, но неотразимо обаятельной. Все дразнили ее – и защищали, и любили. Ей, с ее роковой женской безответственностью, было неотвратимо предопределено покорить первого же мужчину, какой встретится на ее пути. Розали очень часто мечтала – в те часы, когда ей следовало сосредоточиться на латинской грамматике – о счастливом будущем, когда улыбки и поцелуи займут место герундиев и герундивов.

– Дурочка! – воскликнула Патти. – Зачем, скажи на милость, ты мучаешь себя латынью в пятницу вечером?

Она шлепнулась на кровать рядом с Розали и отняла у нее книжку.

– У меня нет выхода, – всхлипнула Розали. – Я никогда не кончу это домашнее задание, если не начну как можно раньше. Я тут совершенно ничего не понимаю. Мне не перевести восемьдесят стихов за два часа. Мисс Лорд всегда вызывает меня переводить самый конец текста, так как знает, что я до него не добралась.

– Тогда почему бы не начать с конца и не читать в обратном порядке? – практично посоветовала Патти.

– Но это было бы нечестно, а переводить так быстро, как другие, я не могу. Я занимаюсь больше двух часов каждый день, но просто не успеваю. Я знаю, мне не сдать экзамен.

– Восемьдесят стихов – это много, – согласилась Патти.

– Тебе-то легко, ты знаешь все слова, а я…

– У меня вчера пошло больше двух часов на перевод, – сказала Присцилла, – а я тоже не могу позволить себе тратить столько времени на латынь. Мне надо оставить время и на геометрию.

– Я просто не могу столько перевести, – простонала Розали. – А она думает, что я тупая, поскольку не в состоянии переводить так легко, как Патти.

В комнату забрела Конни Уайлдер.

– В чем дело? – спросила она, глядя на залитое слезами лицо Розали. – Плачь в подушку, детка. Не порти слезами платье.

Ей объяснили ситуацию с латынью.

– Ох, просто ужас, до чего Лорди нас эксплуатирует! Она хочет, чтобы мы все время долбили латынь и социологию. Она…

– Она считает, что от танцев, французского и этикета никакой пользы, – всхлипнула Розали, упоминая три отрасли знаний, в которых добилась успехов, – а я думаю, что в них гораздо больше смысла, чем в каких-нибудь конъюнктивах. Танцам, французскому и этикету можно найти применение в жизни, а социологии и латыни – нет.

Патти очнулась от минутной задумчивости.

– От латыни пользы немного, – согласилась она, – но мне кажется, что от социологии может быть прок. Мисс Лорд советовала нам применять полученные знания для решения наших повседневных проблем.

Розали пренебрежительно отмахнулась от этой идеи.

– Латынь! – воскликнула Патти, вскакивая на ноги и расхаживая по комнате в приливе энтузиазма. – У меня есть идея! Да-да! Восемьдесят строк Вергилия – это слишком много для любого, а для Розали особенно. Вы ведь слышали, что сказал тот профессор: несправедливо устанавливать норму рабочего дня, ориентируясь на способности самых выносливых работников. Слабейший должен задавать темп, а иначе он остается позади. Именно это Лорди имеет в виду, когда говорит о солидарности трудящихся. Рабочие любой профессии должны поддерживать друг друга. Сильные должны защищать слабых. Долг всего нашего класса – поддержать Розали.

– Да, но как? – спросила Присцилла, перебивая разглагольствования Патти.

– Мы создадим профсоюз изучающих Вергилия и объявим забастовку с требованием сократить домашнее задание до шестидесяти стихов в день.

– О! – задохнулась Розали в ужасе от такого дерзкого предложения.

– Давайте! – воскликнула Конни, откликаясь на призыв.

– Ты думаешь, нам это под силу? – спросила Присцилла с сомнением.

– Что скажет мисс Лорд? – содрогнулась Розали.

– Она ничего не сможет сказать. Разве она не велела нам выслушать лекцию и применить на практике полученные знания?

– Она будет в восторге, когда увидит, что мы следуем ее совету, – подхватила Конни.

– Но что, если она не уступит?

– Тогда мы призовем тех, кто пока еще изучает Цицерона и Цезаря, к забастовке солидарности.

– Ура! – закричала Конни.

– Лорди придает большое значение профсоюзам, – согласилась Присцилла. – Она должна понять, что наше требование вполне законно.

– Она, конечно же, поймет, – настаивала Патти. – Мы, точно так же, как работницы прачечных, находимся в зависимом положении, и единственный способ противостоять нашему работодателю – это выступить единым фронтом. Если одна Розали станет переводить по шестьдесят стихов, ей поставят неудовлетворительную оценку; но если это сделает весь класс, то Лорди придется уступить.

– Может быть, не все в классе захотят вступить в профсоюз, – заметила Присцилла.

– Мы их заставим! – заявила Патти. В полном соответствии с пожеланиями мисс Лорд, Патти усвоила основные принципы. – Мы должны поторопиться, – добавила она, взглянув на часы. – Прис, сбегай и найди Айрин, Харриет и Флоренс Хиссоп, а ты, Конни, отыщи Нэнси Ли – она наверху у Эвелины Смит, рассказывает истории о привидениях. Ну, Розали, перестань плакать и скинь куда-нибудь всю эту одежду, которая у тебя тут развешана на стульях, чтобы можно было сесть.

Присцилла послушно направилась исполнять поручение, но задержалась на пороге.

– А что будешь делать ты? – спросила она, подчеркнув последнее слово.

– Я, – ответила Патти, – буду лидером профсоюза.

Собрание было созвано, и Патти, самозваный председатель, наметила в общих чертах задачи профсоюза изучающих Вергилия. Норма рабочего дня должна была составить шестьдесят стихов. Классу предстояло объяснить ситуацию мисс Лорд на следующем занятии в понедельник утром и вежливо, но решительно отказаться читать последние двадцать стихов, которые были заданы к уроку. Если мисс Лорд будет настаивать на своем, девочки закроют книжки и начнут забастовку.

Большинство присутствующих, загипнотизированных красноречием Патти, послушно приняли программу, но саму Розали, для чьей пользы, собственно, и был создан профсоюз, пришлось силой заставить подписать устав. В конце концов, когда весь богатый запас аргументов был исчерпан, она поставила свою подпись отчаянно дрожащей рукой и припечатала слезой. По натуре Розали не была воительницей; она предпочитала добиваться своих прав более типичными для женщин способами.

На Айрин Маккаллох также пришлось оказать давление. Она была осторожной особой, всегда думавшей о последствиях. Одним из наиболее часто применявшихся в Св. Урсуле дисциплинарных взысканий было оставить преступницу без десерта. Айрин, особенно страдавшая от такой формы наказания, предусмотрительно воздерживалась от проступков, которые могли бы навлечь на нее подобную кару. Но Конни нашла убедительный аргумент. Она пригрозила донести, что горничная регулярно тайком проносит в школу шоколад, – и бедная запуганная Айрин, опасаясь разом лишиться и шоколада, и десерта, с угрюмым видом поставила свою подпись.

Прозвенел звонок, объявивший «отход ко сну». Профсоюз изучающих Вергилия закрыл заседание, и все члены отправились спать.

Урок латыни для выпускного класса начинался в последний час утренних занятий, когда все уже чувствовали себя усталыми и голодными. В первый понедельник после основания профсоюза его члены столпились возле двери; их беспокойство нарастало по мере приближения часа решающей схватки. Патти попыталась сплотить их, произнеся короткую речь.

– Соберись с духом, Розали! Не будь такой плаксой! Мы поможем тебе, если тебя вызовут переводить последние стихи. И ради всего святого, девочки, не смотрите вы так испуганно. Помните, вы страдаете не только за себя, но за все будущие поколения изучающих Вергилия. Тот, кто отступит теперь, – ТРУС!

Патти расположилась на передней парте, прямо на линии огня, и небольшая стычка произошла уже в самом начале урока. Ее тяжелые уличные ботинки были демонстративно зашнурованы бледно-голубой ленточкой, которая привлекла внимание врага.

– Вряд ли такого рода шнурки выберет для себя хорошо воспитанная девушка. Могу я спросить, Патти…

– У меня разорвались шнурки, – вежливо объяснила Патти, – а так как мы не ходили за покупками в пятницу, я не смогла купить себе новые. Мне самой не очень нравится, как это выглядит, – призналась она, выставив ногу в проход и критически оглядывая ее.

– Попробуй найти черные ленточки сразу после урока, – раздраженно посоветовала мисс Лорд. – Присцилла, прочти первые десять стихов.

Урок продолжался как обычно, если не считать явного напряжения нервов в тот момент, когда каждая вызванная ученица завершала свой ответ, и все ждали, чье имя будет произнесено следующим. На шестидесятом стихе кончила свой ответ Конни. Дальше никто не читал; все впереди было нетронутыми джунглями. Именно в этот момент профсоюз должен был заявить о своем существовании, и это бремя, в полном соответствии с ее дурными предчувствиями, пало на бедную дрожащую маленькую Розали.

Она бросила один умоляющий взгляд на суровое, выжидательное лицо Патти, запнулась, заколебалась… и с несчастным видом принялась переводить с листа. Розали никогда не везло в переводе с листа; даже после двух часов терпеливой работы со словарем, она по-прежнему была не уверена в смысле того, что читала. Теперь она вслепую продвигалась вперед… В глубокой тишине… приписывая праведному Энею[15] самые невероятные поступки. Она кончила – и началась «резня». Мисс Лорд потратила три минуты на уничтожающие замечания в адрес Розали, затем велела Айрин Маккаллох переводить те же строки.

Айрин глубоко втянула воздух – она чувствовала, как Конни ободряюще похлопывает ее по спине, а Патти и Присцилла настойчиво подталкивают под локти. Она открыла рот, чтобы провозгласить принципы, навязанные ей в пятницу вечером, но заметила холодный блеск в глазах мисс Лорд. В классной раздавались лишь всхлипывания Розали. И Айрин капитулировала. Она неплохо знала латынь – в ее переводе с листа был по меньшей мере какой-то смысл. Комментарий мисс Лорд был просто саркастическим, и она перешла к Флоренс Хиссоп. К этому времени по рядам распространилась паника. Флоренс хотела быть верной данному слову, но инстинкт самосохранения силен. Она продолжила улучшать перевод Айрин.

– Переведи следующие десять стихов, Патти, и попытайся извлечь из них хоть проблеск смысла. Пожалуйста, не забывайте: мы читаем поэзию.

Патти подняла голову и взглянула в лицо учительницы с видом христианского мученика.

– Я приготовила только первые шестьдесят стихов, мисс Лорд.

– Почему ты не кончила урок, который я задала? – резко спросила мисс Лорд.

– Мы решили, что восемьдесят стихов – это больше, чем мы можем сделать за день. Латынь отнимает слишком много времени, а нам надо готовиться и к другим урокам. Мы ничуть не против читать шестьдесят стихов и делать это как следует, но согласиться на большее не можем.

Мисс Лорд на мгновение растерянно уставилась на нее. Никогда еще она не сталкивалась с таким вопиющим случаем неподчинения. И это было не просто неподчинение, ведь Патти была самой способной ученицей в классе.

– Что ты хочешь сказать? – выдохнула она наконец.

– Мы создали профсоюз изучающих Вергилия, – серьезно объяснила Патти. – Вы, мисс Лорд, можете оценить справедливость наших требований лучше, чем любая другая учительница, так как вы сторонница профсоюзов. Так вот, все девочки в нашем классе чувствуют, что их перегружают работой и недоплачи… э… то есть я хочу сказать, что домашние задания слишком большие.

Патти перевела дух и продолжила.

– Норма в восемьдесят стихов в день не оставляет нам времени для отдыха, так что мы решили объединиться и выступить в защиту наших прав. Мы занимаем положение квалифицированных рабочих. Вы можете найти сколько угодно девочек для чтения Цезаря и простых латинских текстов, но вам не найти никого, кроме нас, чтобы читать Вергилия. Это так же, как с прачечными. Мы не простые кипятильщицы и крахмальщицы, мы гладильщицы тонкого белья. Если вы хотите, чтобы кто-то читал Вергилия, вам придется поручать это нам. Штрейкбрехеров вам не найти. Так вот, хоть мы и сильнее, в наши намерения не входит добиться необоснованных преимуществ. Мы совершенно согласны обеспечить полноценную дневную выработку, но не можем позволить, чтобы… э… чтобы… – Патти запнулась на миг, пытаясь подобрать нужное слово, а потом с торжеством заключила: – Мы не можем позволить, чтобы нас подвергали чрезмерной эксплуатации. По одиночке нам с вами не справиться, но вместе мы можем диктовать наши собственные условия. То, что две или три из нас могут выполнять переводы в заданном вами темпе, не означает, что мы должны позволить другим переутомляться. Наш долг – поддерживать друг друга против посягательств работодателя на наши права. Мы, женщины, не так прогрессивны, как мужчины. Но мы учимся. От солидарности трудящихся зависит жизнь Розали. В случае, если вы откажетесь принять наши требования, наш класс будет вынужден начать забастовку.

Патти произнесла свой ультиматум и откинулась на спинку стула, сложив руки на груди.

Последовало минутное молчание. Затем мисс Лорд заговорила. Класс притих в безнадежном, унылом ужасе перед предстоящей бурей. Ледяной сарказм мисс Лорд в минуты напряжения озарялся вспышками внутреннего огня. У нее были предки-ирландцы и рыжие волосы. Одна Патти слушала ее с высоко поднятой головой и стальным блеском в глазах. Алая кровь мучеников окрасила ее щеки. Она боролась за Великое Дело. Слабая, беспомощная, маленькая Розали, хлюпающая носом рядом с ней, должна быть спасена, а трусость ее товарищей посрамлена. Она будет бороться в одиночку и победит.

Наконец мисс Лорд перевела дух.

– Урок окончен. Патти останется в классе, пока не переведет как следует последние двадцать стихов. После ленча[16] я выслушаю ее ответ.

Девочки встали и, сбившись в кучу, поспешили в холл. Патти направилась в пустую классную. На пороге она задержалась, чтобы с презрением бросить через плечо одно-единственное слово:

– Штрейкбрехеры!

Прозвонил звонок к ленчу, и Патти, сидя за партой в пустой классной, услышала, как девочки смеются и болтают, с топотом спускаясь по обитой жестью задней лестнице в столовую. Она устала и была очень голодна. Со времени завтрака прошло пять часов занятий; за это время она получила только стакан молока в одиннадцать часов. Даже приятное ощущение того, что с ней обошлись несправедливо, не совсем вознаграждало за муки голода. Она вяло приступила к домашнему заданию по истории Франции. Речь в учебнике шла о другом мученике. Кости Людовика IX остались белеть на равнинах Антиохии[17]. Причина, правда, была иной, но принципиальная сторона дела той же самой. Если ей не дадут есть, пока она не выучит эту латынь… что ж, очень хорошо, ее кости останутся белеть в классной Св. Урсулы.

Со стороны окна послышалось настойчивое постукивание. Она обернулась и увидела Осаки, японца-дворецкого. Высунувшись из окна своей кладовой, он протягивал ей тарелку с большим куском индейки.

– Оставьте тарелку в мусорной корзине, мисси, – шепнул он хрипло.

Патти на миг заколебалась, борясь с гордостью мученика, но голод и любовь к интриге победили. Она на цыпочках подбежала к окну и приняла подношение. Ни ножа, ни вилки у нее не было, но и примитивных способов употребления пищи достаточно в случае реальной угрозы голодной смерти. Она расправилась с индейкой и спрятала тарелку под кучей тетрадок по алгебре. В повседневные обязанности Осаки входило и очищение мусорных корзин в классной, так что тарелке предстояло благополучно вернуться на полку в кладовой.

Несколько мгновений спустя возле двери послышались торопливые легкие шаги, и к Патти подскочила маленькая третьекурсница. Она бросила через плечо заговорщический взгляд на дверь и вытащила из-под оттопырившейся блузки две булочки с повидлом.

– Бери! Живо! – задыхаясь от быстрого бега, выговорила она. – Мне надо вернуться побыстрее, а то они что-нибудь заподозрят. Я отпросилась, чтобы взять носовой платок. Не робей! Мы не дадим тебе умереть с голоду. Забастовка – это великолепно!

Она бросила булочки на колени Патти и исчезла.

Патти было приятно узнать, что школа ее поддерживает. Роль мученика особенно привлекательна, когда известно, что есть зрители. К тому же булочки были приятным дополнением к индейке; взращенный за пять часов аппетит Патти все еще настойчиво заявлял о себе. Она доела одну из булочек и собиралась приступить ко второй, когда у нее за спиной послышались осторожные шаги и одна из горничных сунула ей через плечо бумажную тарелку.

– Вот свежие имбирные пряники, мисс Патти. Кухарка говорит…

Звук закрывающейся двери заставил ее вздрогнуть, и она бросилась прочь, словно замеченный вор.

Патти положила свою вторую булочку в мусорную корзину к тарелке из-под индейки и только собиралась приступить к имбирным пряникам, когда от заднего окна донеслись странные звуки – кто-то карабкался вверх по стене. На мгновение над подоконником появилась голубая шляпа – ее обладательницу подсаживали снизу, – и брошенный неизвестной рукой апельсин покатился по центральному проходу между партами. Патти торопливо перехватила его и сунула в мусорную корзинку. Через минуту должен был кончиться ленч, предстоял неизбежный визит мисс Лорд в классную, а потому такой большой приток продовольствия становился обременительным.

Она услышала становящийся все громче гул голосов: девочки вереницей выходили из столовой. Она знала, что группки сочувствующих смотрят на нее сзади, через открытую дверь классной. Судя по непрекращающемуся шарканью ног, путь каждой из учениц Св. Урсулы, куда бы она ни шла, пролегал мимо двери классной. Патти не оглядывалась и, застыв с напряженными плечами, смотрела в пространство перед собой. Вдруг над ее головой раздалось какое-то дребезжание. Вздрогнув, она подняла глаза к отдушине в потолке и увидела в отверстии встревоженное лицо Айрин Маккаллох.

– На шоколаде можно много дней продержаться, – послышался ее громкий шепот. – Мне ужасно жаль, что тут только полфунта – остальное я съела вчера вечером.

Решетка отдушины приподнялась, и вниз быстро спустилась коробка, привязанная к концу веревочки. Но Айрин была главной штрейкбрехершей.

– Спасибо, Айрин, – высокомерно начала Патти громким шепотом, – но я не желаю принимать никаких…

В холле послышался голос мисс Лорд.

– Мне казалось, юные леди, что час отдыха следует проводить на свежем воздухе.

У Патти оставалось время лишь на то, чтобы схватить коробку и, уронив ее на колени, прикрыть развернутой тетрадкой, прежде чем мисс Лорд войдет в классную. Патти изобразила на лице выражение человека, мужественно переносящего страдания, и уставилась прямо перед собой, всей душой надеясь, что у Айрин хватило ума убрать восемь футов свисающей с потолка веревочки. За мисс Лорд следовал Осаки, в руках у которого был поднос с двумя сухариками и стаканом воды.

– Ты кончила латинский перевод, Патти?

– Нет, мисс Лорд.

– Почему?

– Я собираюсь сделать урок на завтра, когда будут послеобеденные занятия.

Патти говорила почтительным тоном, но смысл был ясен. Она слегка выделила интонацией слова «на завтра».

– Ты переведешь те двадцать строк немедленно.

Ответом Патти было красноречивое молчание.

– Ты слышишь меня?

– Да, мисс Лорд.

– Так что же? – Это короткое восклицание было острым как бритва.

– Я остаюсь верна моим принципам, – заявила Патти. – Я не штрейкбрехер.

– Ты будешь сидеть здесь, пока не кончишь те двадцать строк.

– Очень хорошо, мисс Лорд.

– Я не хочу, чтобы ты страдала от голода. Вот хлеб и вода.

Мисс Лорд велела Осаки поставить поднос на парту.

Патти взмахом руки отвергла пищу.

– Я не осужденная, – сказала она с достоинством. – Я отказываюсь есть, пока мне не подадут, как положено, в столовой.

Улыбка на миг сменила восточную невозмутимость на лице Осаки. Мисс Лорд поставила хлеб на соседнюю парту и удалилась вместе с дворецким.

Все те несколько часов, что были отведены для отдыха и вечерних занятий, Патти оставалась за партой; тарелка с хлебом, демонстративно нетронутая, стояла у ее локтя. Прозвонил пятичасовой звонок. Девочки вышли из своих комнат и разошлись по разным делам. Час между приготовлением уроков и звонком к обеду был единственным временем, которым они распоряжались самостоятельно. Патти было слышно их шумную возню на задней лестнице и беготню по коридорам. Малыш Маккой устроила драку подушками в Райском Коридорчике прямо над головой Патти. Несколько веселых компаний прошли мимо окна классной с радостными возгласами и смехом. Пеппер и Табаско, две школьные верховые лошади, были оседланы и выведены во двор. Патти могла видеть, как девочки по очереди проносятся галопом вокруг крикетной площадки, а Мартин, точно инспектор манежа, помахивает кнутом и подгоняет лошадей. Мартин, теперь скрюченный ревматизмом, в своей далекой шальной юности был ковбоем, так что, обучая девочек верховой езде, относился к возможным переломам костей с глубоким равнодушием, ужасавшим даже смелую учительницу гимнастики. Патти была его лучшей ученицей: она могла удержаться на спине рыжего Пеппера без всякого седла, с одним только подстеленным под себя одеялом. Лишь очень редко – когда Мартин был в особенно благожелательном настроении – лошадей седлали просто для общего развлечения. У Патти защемило сердце, когда она увидела, как ее ближайшие подруги, Присцилла и Конни, развлекаются, невзирая на то что она находится в заключении.

Смеркалось; никто не пришел зажечь лампу, и Патти сидела в полутьме, устало уронив голову на руки. Наконец она услышала в холле шаги. Мисс Салли вошла в классную и закрыла за собой дверь. Патти снова взяла себя в руки: чтобы противостоять Драконетте, требовалась острота ума.

Мисс Салли уже поговорила с мисс Лорд и была склонна думать, что Патти заслуживает какого-нибудь исключительного наказания, но в ее обычае было сначала выслушать обе стороны. Она придвинула стул поближе и начала с деловой прямотой.

– Слушай, Патти, что это за глупости?

Патти подняла на нее полный упрека взгляд.

– Глупости, мисс Салли?

– Да, глупости! Мисс Лорд говорит, что ты отказалась учить урок, который она задала, и что ты подбила на это остальных девочек. Ты одна из самых способных учениц в классе, и то, что ты не сделала домашнее задание до конца, не что иное, как упрямство. Если бы на твоем месте была Розали Паттон, я еще могла бы увидеть в этом какой-то смысл.

– Боюсь, вы не понимаете, что происходит, – сказала Патти мягко.

– Может быть, ты объяснишь мне, – предложила мисс Салли.

– Я должна хранить верность моим принципам.

– Разумеется! – любезно согласилась мисс Салли. – А в чем заключаются твои принципы?

– Твердо стоять за шестьдесят строк Вергилия! Дело не в том, что я хочу бастовать, мисс Салли. Мне было бы гораздо легче перевести восемьдесят строк, но это было бы нечестно по отношению к Розали. Норма рабочего дня не должна устанавливаться по способностям самых сильных. Мисс Лорд поставит Розали неудовлетворительную отметку, если мы, остальные, не позаботимся о ней. От солидарности трудящихся зависит благополучие каждого отдельного работника. Это борьба угнетенных против наступления… э… э… организованной власти.

– Гм… понимаю!.. Я начинаю верить, что ты действительно слушала ту лекцию, Патти.

– Разумеется, слушала, – кивнула Патти, – и должна сказать, что ужасно разочаровалась в мисс Лорд. Она говорила нам, чтобы мы, сталкиваясь с проблемами повседневной жизни, использовали наши познания в социологии, а когда мы делаем это, она идет на попятную. Но, как бы то ни было, мы намерены продолжать забастовку, пока она не согласится на наши справедливые требования. Я руководствуюсь не эгоистическими мотивами, мисс Салли. Я бы гораздо охотнее что-нибудь съела и покаталась верхом. Я сражаюсь за права моих страдающих сестер.

Потолок над ними содрогнулся от удара, когда четверо из ее «страдающих сестер» свалились друг на друга, а стены загудели от их визга и хохота.

Губы мисс Салли дрогнули в усмешке, но она сдержалась и продолжила серьезно и веско.

– Очень хорошо, Патти, мне приятно знать, что такое беспрецедентное поведение продиктовано состраданием. Я уверена, что, когда мисс Лорд до конца поймет причину, ей будет приятно. А что, если я выступлю в роли посредника и изложу ей это дело? Мы могли бы прийти к… э… компромиссу.

Полчаса после обеда обычно посвящались танцам в большом квадратном холле, но в этот вечер девочки, разбившись на группки, просто стояли тут и там, украдкой бросая взгляды в сторону классной, где в это время проходила официальная встреча. Несколько минут назад мисс Лорд, директриса и Драконетта вошли туда и закрыли за собой дверь. Малыш Маккой, вернувшись из Райского Коридорчика, где она лежала, растянувшись на животе и уткнувшись лицом в отдушину, доложила, что у Патти был голодный обморок, что ее привели в чувство при помощи виски и что она пришла в себя, продолжая выкрикивать лозунги в поддержку профсоюза. Впрочем, утверждения мисс Маккой и прежде очень часто несли на себе отпечаток фантазии. Мнения школьниц насчет дела Патти разделились. Штрейкбрехеры были склонны не придавать большого значения ее достижениям, но Конни и Присцилла настойчиво раздували энтузиазм.

Наконец дверь классной открылась, оттуда вышли преподавательницы и проследовали в личный кабинет директрисы, а стоявшие в холле с неожиданным пылом пустились в танец. Никому в этот день не хотелось, чтобы мисс Лорд увидела их шепчущимися по углам.

Последней из классной вышла Патти. Ее лицо было бледно, под глазами темные круги от усталости, но в самих глазах сиял свет победы.

– Патти!

– Ты умерла?

– Чем кончилось?

– Это было просто великолепно!

– Она была в ярости?

– Что она сказала?

– Мы передали вопрос на решение арбитражного суда и пришли к компромиссу, – отвечала Патти со спокойным достоинством. – Впредь домашнее задание не будет превышать семидесяти строк. Стачка отменяется.

Все толпились вокруг Патти, горячо желая услышать подробности, но она отделилась от них и продолжила путь к дверям столовой. Она держалась несколько отчужденно, как тот, кто в одиночку достиг вершины, и не проявляла готовности запросто общаться с обычным человечеством.

Школа приступила к вечерним занятиям, а Патти к своему обеду. Через двор в освещенном окне девочки могли видеть ее, величественно сидящую в конце длинного стола. Осаки с одной стороны подавал ей земляничное варенье, а Мэгги с другой пирожные с глазурью. Награды за мученичество в случае Патти были вкусными и питательными.

Глава 4. Третий хорист справа

– Патти! Ты привезла нам кусок свадебного пирога?

– У тебя было какое-нибудь приключение?

Конни и Присцилла, с ловкостью, приобретенной долгой практикой, вскочили на заднюю подножку «катафалка», когда он повернул в ворота и покатил по дугообразной дорожке к входным дверям школы. «Катафалком» в обиходе называли покрытую черным лаком линейку, рассчитанную на двадцать пассажиров, в которой учениц Св. Урсулы возили из церкви и со станции. Патти и ее чемодан, одни в этом вместительном экипаже, тряслись как две крошечных горошины в громадном стручке.

– Приключение? Еще какое! – отозвалась она взволнованно. – Вот подождите, все расскажу!

Когда «катафалк» остановился, его осадила толпа девочек в синих жакетах. Это был час дневного отдыха, и вся школа высыпала на улицу. Прием, оказанный Патти, заставил бы постороннего наблюдателя предположить, что Патти отсутствовала не три дня, а три месяца. Она и ее два форейтора спустились на землю, и Мартин подобрал вожжи.

– Эй, залезайте! Все, кто хочет прокатиться до конюшни! – любезно пригласил он.

В результате его тут же осадили пассажирки. Они набились внутрь – вдвое больше, чем вмещал «катафалк», – они облепили сиденье возницы и подножку, а две всадницы даже взгромоздились на спины лошадей.

– Какое приключение? – спросили Конни и Присцилла в один голос, когда кавалькада с грохотом и криками покатила в сторону конюшни.

Патти взмахом руки указала на чемодан.

– Все из-за него. Отнесите его наверх. Я приду к вам, как только доложу о моем приезде директрисе.

– Но это не твой чемодан.

Патти таинственно помотала головой.

– Тысячу лет гадать будете и все равно не догадаетесь, чей это чемодан.

– Чей же?

Патти засмеялась.

– Похож на мужской, – заметила Конни.

– Он и есть мужской.

– Ох, Патти! Да не мучай ты нас! Где ты его взяла?

– Просто маленький сувенир, который я подобрала по дороге. Я все вам расскажу, как только поговорю с директрисой. Живее! Заходите в двери, пока Джелли не смотрит.

Они быстро оглянулись через плечо на учительницу гимнастики, которая в эту минуту убеждала толстую Айрин Маккаллох двигаться быстрее на теннисном корте. Мисс Джеллингз настаивала, что часы отдыха следует посвящать активным занятиям на свежем воздухе. Конечно, подруги без труда могли бы получить разрешение приветствовать возвратившуюся Патти внутри школьного здания, но политикой трио было никогда не просить разрешения, когда дело касалось мелочей. Такие просьбы совершенно ненужным образом подрывали уважение к просительнице.

Присцилла и Конни вдвоем понесли наверх чемодан, а Патти направилась к кабинету директрисы. Десять минут спустя она присоединилась к подругам в комнате номер семь Райского Коридорчика. Они сидели на кровати, подперев подбородки руками и вдумчиво изучая чемодан, прислоненный к стулу перед ними.

– Ну? – выдохнули они одновременно.

– Она говорит, что рада снова видеть меня, и надеется, что я не объелась свадебным пирогом. Если моя успеваемость ухудшится…

– Чей это чемодан?

– Мужчины с черными бровями и ямочкой на подбородке, который поет комические песенки и стоит на сцене третьим с правой стороны.

– Джермейна Хилларда-младшего? – ахнула Присилла.

– Неужели? – Конни прижала руку к сердцу с преувеличенно глубоким вздохом.

– Честное слово!

Патти перевернула чемодан и указала на инициалы, выведенные краской на его торце.

– «Дж. Х. мл.».

– Действительно! Его чемодан! – воскликнула Присцилла.

– Да как же он попал к тебе, Патти?

– Он закрыт на замок?

– Да, – кивнула Патти, – но мой ключ к нему подходит.

– Что в нем?

– О… костюм, и воротнички, и… разные другие вещи.

– Где ты его взяла?

– Ну, – сказала Патти с томным видом, – это долгая история. Не знаю, хватит ли у меня времени до конца перерыва…

– О, расскажи нам! Пожалуйста! До чего же ты противная!

– Ну… песенный клуб Йельского университета приезжал вечером в прошлый четверг.

Они нетерпеливо кивнули: это была совершенно излишняя информация.

– А уехала я в пятницу утром. Когда я выслушивала прощальные наставления директрисы насчет того, чтобы не привлекать к себе ненужного внимания и сделать честь школе моими приятными манерами, Мартин прислал сказать, что Принцесса захромала и ее нельзя запрягать. Так что, вместо того чтобы отправиться на станцию в «катафалке», я поехала с Мамзель на конке. Когда мы вошли, вагон был забит мужчинами. Весь песенный клуб Йельского университета ехал на станцию! Их было так много, что они чуть ли не сидели друг у друга на коленях. Весь верхний слой поднялся и сказал совершенно серьезно и вежливо: «Мадам, садитесь, пожалуйста».

Мамзель была возмущена. Она сказала по-французски – и они все, конечно, поняли, – что, на ее взгляд, у американских студентов возмутительные манеры; но я лишь слегка улыбнулась… Я не могла не улыбнуться: они были такие смешные. А затем двое из нижнего ряда предложили нам свои места, и мы сели. И вы ни за что не поверите, но третий молодой человек с конца сидел рядом со мной!

– Неужели?

– О Патти!

– Он так же красив вблизи, как на сцене?

– Еще красивее.

– А эти его брови – они настоящие или начерненные?

– Похожи на настоящие, но я не могла разглядывать его пристально.

– Конечно, они настоящие! – с негодованием воскликнула Конни.

– И что вы думаете? – продолжила Патти. – Они сели в тот же поезд, что и я! Вы когда-нибудь слышали о таком совпадении?

– Что об этом подумала Мамзель?

– Она суетилась, как старая курица с единственным цыпленком: поручила меня заботам проводника с таким количеством наставлений, что он, несомненно, почувствовал себя новоиспеченной нянькой. Все мужчины из песенного клуба ехали в вагоне для курящих – все, кроме Джермейна Хилларда-младшего, а он последовал за мной в салон-вагон и сел на сиденье прямо напротив.

– Патти! – возмущенно воскликнули они в один голос. – Но ты же с ним не говорила?

– Конечно, нет. Я смотрела в окно и делала вид, что его вообще нет в вагоне.

– О! – разочарованно пробормотала Конни.

– И что случилось потом? – спросила Присцилла.

– Совершенно ничего. Я вышла в Кумсдейле. Дядя Том встречал меня на автомобиле. Мой чемодан забрал у носильщика шофер, так что я даже не видела его близко. Мы добрались до дома как раз к чаю, и я пошла прямо в столовую, не поднимаясь в комнату для гостей. Лакей отнес наверх мой чемодан, а горничная пришла и попросила ключ, чтобы она могла распаковать мои вещи. Дом буквально кишит слугами, и я вечно до смерти боюсь сделать что-нибудь, что они найдут неприличным. Все шаферы и подружки невесты уже находились в доме, и всем было очень весело, только я не понимала и половины того, что они говорили, так как они все знали друг друга и обменивались шутками, о смысле которых я не могла догадаться.

Конни сочувственно кивнула.

– Точно так вели себя все, кого я видела на море прошлым летом. Я считаю, что у взрослых отвратительные манеры.

– Я чувствовала себя ужасно молоденькой, – призналась Патти. – Один мужчина принес мне чаю и спросил, какие предметы мне преподают в школе. Он пытался откликнуться на просьбу Луизы и развлечь ее маленькую кузину, но постоянно думал, какая это ужасная скука разговаривать с девочкой, у которой заплетена коса.

– Говорила я тебе: сделай высокую прическу, – сказала Присцилла.

– Подожди! – продолжила Патти с важностью. – Когда я поднялась наверх, чтобы переодеться к обеду, горничная встретила меня в холле с вытаращенными глазами. «Прошу прощения, мисс Патти, – сказала она, – но это ваш чемодан?» – «Да, – сказала я, – конечно, это мой чемодан. С ним что-то не в порядке?» Горничная только махнула рукой на стол и не сказала ни слова. И там он стоял – открытый!

Патти вынула из кармана ключ, открыла чемодан и откинула крышку. Наверху лежал аккуратно свернутый мужской костюм, а промежутки вокруг заполняли трубка, коробка сигарет, несколько воротничков и разные другие мужские мелочи.

– О! – выдохнули подруги.

– Это его вещи! – взволнованно пробормотала Конни.

Патти кивнула.

– Когда я показала дяде Тому этот чемодан, он чуть не умер от смеха. Он позвонил на станцию по телефону, но там ничего об этом еще не слышали, а я не знала, где собирается выступать песенный клуб, так что телеграфировать мистеру Хилларду было невозможно. Дядя Том живет в пяти милях от городка, и мы просто ничего не могли сделать в тот вечер.

– А только вообразите его чувства, когда он начал одеваться перед концертом и нашел новое розовое вечернее платье Патти, расправленное под крышкой чемодана! – сказала Присилла.

– О Патти! Ты думаешь, он открыл твой чемодан? – спросила Конни.

– Боюсь, что да. Чемоданы совершенно одинаковые, и ключи, похоже, подходят к обоим.

– Надеюсь, платье хорошо выглядело?

– О да, великолепно! Все обшитое пунцовой ленточкой. Я, когда еду к дяде Тому, всегда упаковываю вещи так, чтобы произвести благоприятное впечатление на горничную, которая откроет чемодан.

– Ну а обед и свадьба? Что ты делала без твоих платьев? – спросила Присилла, с грустью вспоминая о множестве поездок к портнихе.

– Вот это было лучше всего! – призналась Патти. – Мисс Лорд сделала все, чтобы я не смогла обзавестись достойным вечерним платьем. Она ходила со мной сама и говорила мисс Прингл, как следует шить – точно так, как все мои бальные платья: девять дюймов от пола, с рукавами до локтя и глупым поясом. Я все равно это платье терпеть не могла.

– Ты должна помнить, что ты школьница, – процитировала Конни, – и, по-ка ты…

– Но вы только послушайте дальше! – с торжеством перебила Патти. – Луиза принесла мне одно из ее платьев – одно из ее лучших бальных платьев! Только она не собиралась его больше носить, так как у нее в приданом все новенькое. Оно было из белого крепа, вышитое золотыми блестками и со шлейфом. И спереди оно тоже было длинное. Мне пришлось ходить не поднимая ног. Горничная пришла и помогла мне одеться, и уложила мои волосы в высокую прическу при помощи золотой ленты, а тетя Эмма одолжила мне жемчужное ожерелье и длинные перчатки, и я выглядела совершенной красавицей – честное слово! Вы бы меня не узнали. Мне было на вид по меньшей мере двадцать! Мужчина, который вел меня к столу, даже и не догадался, что я еще не выезжаю в свет. И знаете, он пытался флиртовать со мной – пытался, правда! А он ужасно старый. Ему, должно быть, почти сорок. Я чувствовала себя так, как если бы флиртовала с моим дедушкой. Знаете, – добавила Патти, – это не так плохо – быть взрослой. Я думаю, что действительно можно приятно проводить время… если ты хорошенькая.

Три пары глаз в задумчивости на минуту обратились к зеркалу. Затем Патти продолжила свое повествование.

– За обедом дядя Том велел мне рассказать о чемодане. Все смеялись. Это была очень занимательная история. Я рассказала им, как вся школа ходила на выступления песенного клуба и вся целиком влюбилась в третьего мужчину с правого края и как мы все вырезали его фотографию из программки и вклеили в наши часики. И о том, что я сидела напротив него в поезде и как мы перепутали чемоданы. Мистер Харпер – тот, который сидел рядом со мной – сказал, что это самая романтическая история, какую он только слышал в жизни, и что свадьба Луизы ничто в сравнении с этим.

– Ну а как же чемодан? – уточнили подруги. – Вы так ничего больше и не предприняли?

– Дядя Том снова позвонил утром на железную дорогу, и станционный смотритель сказал, что он связался по телеграфу с тем человеком, у которого оказался чемодан юной леди. И тот человек возвращается через два дня, так что я должна оставить его чемодан в багажном отделении на станции, а он там же оставит мой.

– Почему же ты его не оставила?

– Я возвращалась другой дорогой. Так что придется отправить его отсюда.

– А что ты надела на свадьбу?

– Платье Луизы. То, что мой наряд отличался от наряда других подружек невесты, не имело значения, так как я была главной подружкой, и все равно должна была одеться по-другому. Целых три дня я была взрослой – и мне ужасно жаль, что мисс Лорд не видела, как я в настоящем бальном платье, с высокой прической, разговаривала с мужчинами!

– Ты рассказала директрисе?

– Да, я сказала ей, что это не мой чемодан, но не упомянула, что он принадлежит третьему хористу с конца.

– И что она сказала?

– По ее мнению, было очень легкомысленно с моей стороны убежать с багажом незнакомого мужчины и остается лишь надеяться, что он истинный джентльмен и отнесется к этому снисходительно. Она позвонила в багажное отделение, чтобы сказать, что чемодан здесь, но не могла послать Мартина на станцию сегодня, так как он уехал на ферму за яйцами.

Перерыв кончился, и девочки толпой вернулись в здание школы, чтобы собрать книжки, блокноты и карандаши и приступить к выполнению домашних заданий. Все, проходившие мимо комнаты номер семь, забегали послушать новости. Каждая узнавала историю чемодана, и каждая ахала при виде его содержимого.

– Как пахнет табаком и лавровишневой водой! – сказала Розали Паттон, с восторгом принюхиваясь.

– О! Пуговица отрывается! – воскликнула Флоренс Хиссоп, заботливая хозяйка. – Патти, где у тебя черные шелковые нитки?

Она вдела нитку в иголку и закрепила пуговицу, а затем смело примерила пиджак на себя. Восемь других последовали ее примеру, и каждая трепетала от прикосновения ткани. Пиджак был рассчитан на гораздо более крупного человека, чем любая из присутствующих. Даже на Айрин Маккаллох он выглядел мешковатым.

– У него ужасно широкие плечи, – сказала Розали, поглаживая атласную подкладку.

Они решились осторожно взглянуть и на другие предметы одежды.

– О! – взвизгнула Мей Мертл. – Он носит синие шелковые подтяжки!

– И еще что-то синее, – пискнула Эдна Хартуэлл, заглядывая через ее плечо. – Это пижама!

– И подумать только, что такое случилось с Патти! – вздохнула Мей Мертл.

– Почему нет? – рассердилась Патти.

– Ты такая молоденькая и такая… э…

– Молоденькая! Видела бы ты меня с высокой прической!

– Интересно, чем это кончится? – спросила Розали.

– Кончится тем, – брюзгливо сказала Мей, – что заведующий багажным отделением доставит этот чемодан по адресу, и Джермейн Хиллард-младший никогда не узнает…

В дверях появилась горничная.

– Простите, – пробормотала она, с изумлением глядя на Айрин, которая все еще была в пиджаке, – но миссис Трент хочет, чтобы мисс Патти Уайат спустилась в гостиную, а я должна отнести вниз чемодан. Джентльмен ждет.

– О! Патти! – ахнули все находившиеся в комнате. – Сделай высокую прическу – быстро!

Присцилла схватила косы Патти и обвила их вокруг ее головы, пока остальные, взволнованные и трепещущие, засовывали пиджак в чемодан и закрывали крышку на замок.

Они все толпой последовали за ней и повисли на перилах под опасным углом, напрягая слух. Но из гостиной не доносилось ничего, кроме жужжания голосов, перебиваемого иногда раскатами басовитого смеха. Услышав, что парадная дверь закрылась, все они, как одна, высыпали в коридор и прижались носами к стеклу. Коротенький плотный мужчина, похожий на немца, вперевалочку вышел из ворот и направился к конке. Они смотрели ему вслед широко раскрытыми, испуганными глазами, а затем, без единого слова, обернулись, чтобы встретить Патти, тащившую наверх свой злополучный чемодан. С первого взгляда она поняла, что они уже всё видели. Упав на верхнюю ступеньку, она прислонилась головой к перилам и расхохоталась.

– Его имя, – выдохнула она наконец, – Джон Хотчстетер младший. Он оптовый торговец бакалейными товарами и ехал на съезд бакалейщиков, где должен был выступить по вопросу сравнительных характеристик американских и импортных сыров. Он совсем не страдал оттого, что остался без своего парадного костюма – говорит, что никогда не чувствовал себя в нем удобно. Он объяснил съезду, почему он не при параде, и это была самая забавная речь того вечера.

Тут зазвонил звонок, призывая всех заняться домашними заданиями.

Патти поднялась и направилась в сторону Райского Коридорчика, но приостановилась, чтобы бросить через плечо еще одну подробность:

– У него есть своя милая девчушка, как раз моего возраста!

Глава 5. Медовый месяц стариков Фланниган

Благоразумно учитывая собственную выгоду, семейство Мерфи избрало своей небесной покровительницей св. Урсулу. Оно состояло из мистера Патрика Мерфи с супругой, одиннадцати маленьких Мерфи и бабули Фланниган, занимало пятикомнатный домик рядом с воротами школы Св. Урсулы и существовало за счет искупительных пожертвований шестидесяти четырех учениц этой школы и периодических трудов Мерфи-отца, который, когда бывал трезв, мог считаться довольно умелым каменщиком. Именно он построил большие въездные ворота и длинную каменную изгородь, окружавшую десять акров школьной территории. Он же заложил фундамент нового крыла, известного как Райский Коридорчик, построил все школьные дымоходы, выложил каменными плитами подъездные дорожки и теннисные корты. Школа была настоящим памятником его долгой и неторопливой карьеры.

Мистер и миссис Мерфи, проявив необыкновенную предусмотрительность, окрестили своего первенца в честь школы. Урсула Мерфи, возможно, звучало не слишком пышно, но малютка была щедро вознаграждена за ношение такого имени тем, что регулярно получала обноски нескольких поколений девочек из школы Св. Урсулы. Какое-то время даже существовала опасность, что она будет погребена под горой нарядов, но ее родители скоро нашли торговца подержанной одеждой, который освободил бедную крошку от части непосильного груза.

Вслед за Урсулой на свет стали с завидной регулярностью появляться другие маленькие Мерфи, и одной из легендарных привилегий школьниц стало обеспечивать младенцев именами и подарками ко дню крещения. Миссис Мерфи руководствовалась отнюдь не исключительно корыстными соображениями, обращаясь со своей почти ежегодной просьбой: она ценила художественное качество имен, которые предлагали девочки. Эти имена отличались оригинальностью, которую она сама, при отсутствии надлежащей литературной подготовки, никогда не смогла бы обеспечить. Выбор имен стал делом политики, почти такой же сложной, как выборы президента старшего класса. Разные группировки предлагали разные имена, голосованию предшествовали пламенные агитационные речи, и на него выносилось не менее полудюжины вариантов.

Было, правда, одно ограничение. Каждый младенец должен был иметь святого покровителя. На этом Мерфи настаивали твердо. Однако, тщательно изучив списки христианских мучеников, девочки умудрились выискать множество малоизвестных святых с весьма необычными и колоритными именами.

Пока перечень отпрысков Мерфи звучал так: Урсула Мария, Джеральдина Сабина, Мьюриел Вероника и Лайонел Амброуз (близнецы), Эйлин Клотильда, Джон Дрю Доминик, Дельфина Оливия, Патрик (он родился во время летних каникул, и многострадальный священник настоял, чтобы мальчика назвали в честь отца), Сидни Орландо Бонифас, Ричард Хардинг Габриел, Йоланда Женевьева. На этом список заканчивался, пока однажды утром в начале декабря Патрик-старший не появился возле дверей школьной кухни с известием, что еще одно имя – для мальчика – будет весьма кстати.

Школа немедленно целиком вошла в комитет по выбору имени. Было рассмотрено несколько вариантов, и дискуссия становилась горячей, когда на ноги вскочила Патти Уайат с предложением назвать ребенка Катбертом Сент-Джоном. Предложение встретили криками ура, а Мей Ван Арсдейл в негодовании покинула комнату. Решение было принято единогласно.

Катберт Сент-Джон Мерфи был окрещен в следующее воскресенье и получил в подарок золоченую ложечку в зеленой плюшевой коробочке.

Вся школа была так восхищена удачным предложением Патти, что в награду ее избрали председателем рождественского праздничного комитета. Рождественская елка была традиционным благотворительным мероприятием и устраивалась ежегодно со времени основания школы. Подход к воспитанию в школе Св. Урсулы был всесторонним. Образовательные планы включали развитие самого широкого спектра женских добродетелей, величайшей из которых считалось активное участие в благотворительности – не современной, научной благотворительности века машинного производства, но тихой, старомодной, которая оставляет приятное тепло в сердце щедрого дарителя. Каждый год на Рождество наряжали елку, накрывали ужин и приглашали детей бедняков, живших по соседству. Этих детей собирали на праздник сами школьницы, которые ездили от дома к дому, в санях или в экипаже – в зависимости от глубины выпавшего снега. Девочки считали этот праздник самым интересным в учебном году, и даже бедные дети, когда им удавалось преодолеть первое смущение, находили его довольно приятным.

Первоначально предполагалось, что у каждой девочки будет свой собственный протеже и она сможет посетить его семью, чтобы войти в личные отношения с представителями неимущих классов. Она должна была изучить конкретные нужды опекаемого ею ребенка и подарить что-нибудь действительно полезное – например, чулки, брюки или фланелевую нижнюю юбочку.

Это были восхитительные проекты, но на практике они потерпели полную неудачу. Св. Урсула находилась в зажиточном районе, в окружении поместий богатых и праздных людей, и пролетариат, лепившийся к окрестностям этих поместий, был в изобилии обеспечен возможностями для заработка. В первые годы, когда школа была мала, бедных детей хватало на всех учениц, но, когда Св. Урсула выросла, а количество бедных, похоже, уменьшилось, школа столкнулась с явным дефицитом. Зато многочисленные Мерфи всегда оставались под рукой, и за это их ежегодно щедро вознаграждали.

Патти вступила в должность председателя и назначила несколько подкомитетов, а для себя, Конни и Присциллы оставила самую приятную работу – выбрать получателей подарков от Св. Урсулы. Это означало возможность провести несколько восхитительных дней за пределами школьной территории. Краткая прогулка за стенами тюрьмы так же вдохновляет заключенных, как путешествие по всей Европе тех, кто на свободе. Почти целую неделю они обходили соседние дома, однако результат оказался неутешительным: нашлось только девять подходящих детей, не считая выводка Мерфи, и ни одного из этих девяти нельзя было с чистой совестью назвать бедным. Дети трезвых, трудолюбивых родителей вполне могли удовлетворить свои скромные рождественские запросы без всякой школьной благотворительности.

– И есть только шесть Мерфи подходящего возраста, – проворчала Конни, когда в холодные зимние сумерки они возвращались домой после бесплодного двухчасового путешествия.

– Значит, один ребенок на каждые пять девочек, – уныло кивнула Присилла.

– Ох, до чего я устала от занятий благотворительностью! – взорвалась Патти. – Это просто забава для девочек, и ничего больше. То, как мы вручаем свои подачки всем этим прекрасным людям, просто оскорбительно для них. Если бы кто-нибудь сунул мне розовый накрахмаленный кисейный чулок, набитый конфетами, и сказал, что это за мое хорошее поведение, я бы швырнула его им в лицо.

В моменты раздражения грамматика Патти была не совсем безупречной.

– Ну, не расстраивайся, Патти! – утешающе сказала Присцилла, подхватывая подругу под руку. – Давай еще раз зайдем к Мерфи и снова их пересчитаем. Может быть, мы кого-нибудь пропустили.

– Близнецам еще нет пятнадцати, – сказала Конни с надеждой. – Я думаю, они подойдут.

– А Ричарду Хардингу почти четыре. Он достаточно большой, чтобы обрадоваться елке. Чем больше Мерфи мы сможем заполучить, тем лучше. Они почти всегда рады вещам, которые мы дарим.

– Да, я знаю, они рады! – проворчала Патти. – Мы учим их навеки оставаться чертовыми побирушками… Я пожалею, что употребляла жаргон, если мы не сможем найти более удачного применения нашим штрафным деньгам.

Денежные средства на устройство елки ежегодно обеспечивал введенный в школе налог на жаргонные словечки. Св. Урсула требовала уплаты штрафа в один цент за каждое употребленное в обществе вульгарное слово или выражение. Разумеется, в приватной обстановке собственной комнаты, в лоне избранной для себя школьной «семьи», это суровое правило соблюдалось не так строго. Ваши ближайшие подруги не жаловались на вас – если не считать периодов враждебности и отчуждения. Но ваши знакомые, враги и учителя делали это, а порой обостренная совесть заставляла вас самих сообщать о своем прегрешении. Во всяком случае, средства от налога на жаргон поступали в праздничный фонд постоянно. Когда комитет открыл копилку в этом году, там оказалось тридцать семь долларов и восемьдесят четыре цента.

После непродолжительных протестов Патти все же позволила подвести себя к дверям дома Мерфи. Она была не в лучшем расположении духа, а визит означал необходимость поддерживать беседу. Девочки застали всю семью в сборе: Мерфи весело проводили время в переполненной кухне. Все двенадцать детишек болтали одновременно, один визгливее другого, в напрасных попытках перекричать друг друга. Тушеная капуста, еще стоявшая на плите, наполняла кухню не слишком благоуханным паром. Бедная старая бабушка Фланниган была зажата в тесном углу возле очага шумными, толкающимися детьми, которые лишь изредка проявляли надлежащее уважение к ее сединам. Девочки полюбовались младенцем, пока Йоланда и Ричард Хардинг с липкими руками и физиономиями вертелись у них на коленях. Миссис Мерфи тем временем рассуждала, с сильным ирландским акцентом, о достоинствах имени «Кутберт Сен-Джан». Оно, по ее словам, понравилось ей не меньше остальных. Оно наверняка принесет удачу ребенку – ведь он будет носить имена сразу двух святых. Миссис Мерфи от души поблагодарила юных леди.

Патти оставила Конни и Присциллу поддерживать беседу с хозяйкой, а сама втиснулась в уголок возле стула бабушки Фланниган и присела на ящик с растопкой. Мать миссис Мерфи была печальной старухой, с обворожительной речью и манерами Ирландии прошлого поколения. Патти находила бабулю самым интересным членом семейства Мерфи и любила слушать рассказы о ее девических годах, когда та служила горничной в замке лорда Стерлинга в графстве Клэр, а молодой Таммас Фланниган приехал и забрал ее с собой в Америку, где собирался сделать состояние. Таммас был теперь старым, скрюченным ревматизмом, но в его проницательных голубых глазах и озорной ирландской улыбке бабушка по-прежнему видела паренька, который когда-то ухаживал за ней.

– Как себя чувствует ваш муж в эту зиму? – спросила Патти, зная, что идет кратчайшим путем к сердцу старой женщины.

Та с дрожащей улыбкой горестно покачала головой.

– Я не слышала о нем четыре дня. Таммас больше с нами не живет.

– Как жаль, что вас разлучили! – сказала Патти с живым сочувствием, но не до конца понимая, насколько болезненную тему затронула.

Речь старой женщины полилась словно река, прорвавшая паводковый шлюз.

– Урсула и Джеральдина становятся взрослыми, и к ним ходят молодые мужчины, а потому им понадобилась гостиная, так что пришлось отобрать комнату у нас с Таммасом. Меня отправили на чердак, к четырем младшим девочкам, а Таммаса послали к моему сыну Таммасу. Жена Таммаса согласилась пустить Таммаса спать у них в кухне – в виде платы за то, что он будет носить растопку и воду, но сказала, что не может взять нас обоих, так как сдает комнаты постояльцам.

Патти в молчании на миг слегка склонила голову набок, пытаясь разобраться в этом хитросплетении Таммасов.

– Сочувствую! – сказала она, ласково положив ладонь на колено старой женщины.

Глаза бабушки Фланниган наполнились слезами – у стариков они всегда близко.

– Я не жалуюсь. Таков уж этот мир. Старые должны уступать место молодым. Но как мне одиноко без него! Мы прожили вместе сорок семь лет и хорошо знаем привычки друг друга.

– Но ваш сын живет не очень далеко. – Патти, как могла, попыталась утешить старушку. – Вы, должно быть, будете часто видеться с вашим мужем.

– Нет! Это все равно, что муж умер – между нами полторы мили, а мы оба с ревматизмом.

Часы показывали уже четверть шестого, и гостьи встали, чтобы удалиться. Им еще предстояло пройти полмили и переодеться к обеду.

На прощание старая женщина крепко сжала руку Патти. Похоже, несколько слов сочувствия, сказанных случайной посетительницей, принесли ей больше утешения, чем присутствие целого выводка буйных внуков.

– Разве это не ужасно – быть старым и просто сидеть и ждать смерти? – содрогнулась Патти, выходя с подругами в холодную темноту зимнего вечера.

– Ужасно! – искренне согласилась Конни.

– Идем скорее! Иначе опоздаем к обеду, а сегодня дают курицу.

Они направились к зданию школы бодрой рысцой, требовавшей глубокого дыхания и не позволявшей вести беседу, но ум Патти работал так же быстро, как ее ноги.

– У меня совершенно замечательная идея, – с пыхтением выговорила она, свернув в ворота и стремительно продвигаясь по дорожке к большому освещенному дому, широко раскинувшему оба свои крыла им навстречу.

– Какая? – спросили подруги.

В эту минуту до них долетели настойчивые звуки гонга, и за окнами замелькали торопливые фигуры: звонок, призывавший к приему пищи, всегда находил более живой отклик, чем тот, который призывал на занятия.

– Я расскажу вам после обеда. Сейчас нет времени, – ответила Патти, на бегу скидывая пальто.

Они расшнуровали блузы, пока с топотом поднимались по задней лестнице, и стащили их через головы в холле второго этажа.

– Помедленнее, пожалуйста! – умоляли они спускающуюся в столовую процессию, которой пересекли путь. Обед был единственной трапезой, на которую ученицы ходили по парадной лестнице, покрытой ковром, а не по задней, обитой жестью.

Их вечерние платья были, к счастью, не мятыми и на месте. Девочки влезли в них без особых церемоний и, раскрасневшиеся, с немного встрепанными волосами, извиняющиеся, появились в столовой как раз в тот момент, когда кончилась молитва. Опоздать к молитве означало получить только одно замечание, первое блюдо обходилось дороже, а второе еще дороже. Наказание возрастало в геометрической прогрессии.

В начале часового перерыва перед вечерними занятиями три подруги отделились от танцующих в холле и удалились в уголок пустой классной.

Патти взгромоздилась на парту и откровенно поведала о своих чувствах.

– Мне надоело, что директриса читает молитвы и произносит речи о красоте рождественского духа и о том, как похвально сделать счастливыми множество маленьких детей, хотя сама отлично знает, что для нас это просто забава. В нынешнем году я председатель праздничного комитета и могу поступить так, как мне хочется. Хватит с меня этой фальшивой благотворительности! Я не стану устраивать никакой елки для детей!

– Никакой елки? – растерянно переспросила Конни.

– Но что же ты собираешься делать с тридцатью семью долларами и восемьюдесятью четырьмя центами? – спросила практичная Присилла.

– А вот что! Слушайте! – И Патти приступила к изложению своих идей. – По соседству с нашей школой нет детей, которые хоть в чем-то действительно нуждались бы, но бабушке и дедушке Фланниган помощь необходима. Бедная старушка, такая добрая и кроткая, вынуждена жить среди этих ужасных, визгливых и липких маленьких Мерфи, а дедушка Фланниган втиснут в кухню Таммаса-младшего и должен выполнять поручения своей невестки, совершенно ужасной женщины. Бабушка Фланниган все время тревожится о муже, потому что у него ревматизм, но никого нет рядом, чтобы втирать ему мазь или заставлять носить теплое нижнее белье. Они любят друг друга, как любая другая супружеская пара, и разлучить их только потому, что Урсула хочет принимать гостей, – это просто возмутительно!

– Ужасно, – согласилась объективная Конни, – но я не думаю, что мы чем-то можем помочь.

– Да можем же! Вместо того чтобы устраивать елку, мы снимем тот пустой маленький коттедж на Лавровой аллее и починим дымоход – Патрик может сделать это бесплатно, – и вставим новые окна, и завезем мебель, и устроим их там хозяйствовать вдвоем.

– Ты думаешь, мы сможем сделать это на тридцать семь долларов и восемьдесят четыре цента? – уточнила Присилла.

– Вот тут-то и поможет благотворительность! Если каждая девочка в школе две недели будет обходиться без карманных денег и пожертвует их на наш проект, то у нас окажется больше сотни долларов, а на такую сумму можно совершенно великолепно обставить домик. И это была бы настоящая благотворительность! Ведь отказаться от карманных денег в предпраздничные дни особенно трудно.

– Но захотят ли девочки расстаться со своими деньгами?

– Мы устроим так, что им придется это сделать, – заявила Патти. – Соберем общее собрание и произнесем речь. А потом все пройдут гуськом мимо стола председателя, и каждая внесет свое имя в список. Ни одна не посмеет отказаться на виду у всей школы.

Огонь в сердце Патти зажег ответное пламя в двух других сердцах.

– Отличная идея! – объявила Конни.

– Это будет такое веселье – обставлять домик! – сказала Присилла. – Почти как самим выходить замуж.

– Вот именно, – кивнула Патти. – У этих бедных стариков давно не было возможности спокойно посидеть наедине друг с другом. Мы снова подарим им медовый месяц.

На протяжении следующего часа Патти, судя по ее виду, учила геометрию, но мысленно уже подрубала простыни, полотенца и скатерти. Был четверг, а по четвергам, с восьми до девяти вечера, обычно проходили занятия по «этикету». Девочки одна за другой величественно спускались вниз, входили в гостиную – Клэр Дюбуа, в роли лакея, объявляла о каждой посетительнице, – и пожимали руку хозяйке, пожилой мамаше, которую изображала Конни Уайлдер, и ее начинающей выезжать в свет дочери, на голову выше самой мамаши. Юную дочь изображала Айрин Маккаллох, самая высокая в школе. Учительница гимнастики, распределявшая роли, обладала чувством юмора. От каждой гостьи ожидалось приличествующее случаю высказывание – запретной была лишь тема погоды.

– Миссис Уайлдер! – экспансивно воскликнула Присцилла, шагнув навстречу хозяйке с протянутой рукой. – И дорогая маленькая Айрин! Даже не верится, что этот ребенок действительно так вырос. Кажется, еще вчера она была совсем крошкой и только начинала ходить…

Присциллу поддержала Патти.

– Моя дорогая миссис Уайлдер, – начала она с ирландским акцентом, которому могли бы позавидовать Мерфи, – вы слышали новость? Мистер Таммас Фланниган с супругой сняли в этом году коттедж в Лавровой аллее. Каждый день во второй половине дня они принимают гостей. Летом у них будут подавать лимонад и имбирные пряники, а зимой суп и сэндвичи. Вы с Айрин непременно должны побывать у них.

В этот момент «этикет» кончился, и три подруги уединились в комнате Патти и Конни в Райском Коридорчике, где закрылись от посетительниц. Время между девятью и половиной десятого было привычным часом визитов в Св. Урсуле. Разумеется, предполагалось, что эти тридцать минут будут заняты подготовкой ко сну, но, если вы умели раздеться в темноте, можно было посвятить их светскому общению.

«Легли спать! Просим не беспокоить!» – гласила записка, которую они прикрепили к двери, но оживленные речи за дверью противоречили написанному.

– Отличную я подала идею насчет лимонада и супа, правда? – спросила Патти.

– «Прежде всего благотворительность не должна выглядеть как подаяние. Вы должны помогать людям самим содержать себя», – процитировала Присцилла фрагмент последней лекции по социологии.

– Мы будем ставить маленькие столики под яблоней летом и в гостиной зимой, – строила планы Патти, – и все школьницы, и те, кто проезжает мимо в своих автомобилях, будут останавливаться, чтобы выпить лимонада. С девочек будем брать по пять центов, а с автомобилистов по десять.

– Слушайте! Давайте заставим Патрика и Таммаса вносить по доллару в неделю на содержание дедушки и бабушки, – предложила Конни. – Старики, должно быть, съедают на добрый доллар картофеля там, где живут сейчас.

Они продолжали шепотом обсуждать свой план еще долго после того, как прозвенел звонок «отхода ко сну» и пришлось погасить свет, так что Присцилла, с похвальным желанием остаться незамеченной, была вынуждена проползти на четвереньках мимо открытой двери Мадемуазель, чтобы добраться до своей комнаты в конце коридора.

На следующий день, как только прозвенел звонок, объявивший дневной перерыв в занятиях, они получили разрешение выйти за пределы территории школы и быстрым шагом отправились по делам. Их намерением было собрать всю необходимую информацию – прежде чем обратиться со своим предложением к общему собранию школы.

– Сначала зайдем к Патрику и Таммасу и заставим их пообещать по доллару, – сказала Патти.

Патрик с готовностью пообещал доллар – Патрик всегда был горазд на обещания, – и обрадованные девочки бодро направились к Таммасу-младшему. На заднем крыльце они увидели дедушку Фланнигана – он озабоченно вытирал ноги: бедняга всякий раз трепетал как тростиночка, слыша гневные речи своей бойкой на язык невестки. Таммас-младший, после того как его отвели в сторону и изложили ему весь проект, решил, что сможет давать два доллара в неделю. Затравленное выражение на его лице мгновенно сменилось более спокойным. Он явно был рад спасти отца от деспотизма своей жены.

Девочки ушли, твердо решив осуществить задуманное. Оставалось только снять коттедж, вовлечь в это дело всю школу и подшить простыни.

– Идите и приценитесь к мебели и обоям, – распорядилась Патти, – а я пока решу вопрос насчет коттеджа. Встретимся у фонтанчика с содовой.

Агента по операциям с недвижимостью, владевшего коттеджем, она застала в офисе на втором этаже здания банка и сбила его цену с девяти долларов в месяц до семи, проявив при этом – как ей казалось – великолепную деловую хватку. После этого она сообщила ему о готовности снять коттедж на год.

– Договор аренды не понадобится, – сказал он. – Достаточно устной договоренности и ежемесячной оплаты.

– Я не могу решиться на это дело без договора аренды, – сказала Патти твердо. – Вдруг вы захотите продать коттедж или что-нибудь еще случится, и тогда нам придется съехать.

Джентльмен, которого позабавила ее принципиальность, заполнил бланк договора и подписал в качестве одной из сторон сделки. Затем он передал перо Патти и указал строку, оставленную для подписи второй стороны.

– Сначала я должна проконсультироваться с моими партнерами, – объяснила она.

– О, понимаю! Пусть они также подпишут здесь, а потом вы принесете договор мне.

– Все подпишут? – с сомнением в голосе уточнила она, разглядывая довольно ограниченное место для подписи. – Боюсь, тут не хватит места.

– Сколько у вас партнеров?

– Шестьдесят три.

На мгновение он растерянно уставился на нее, затем его взгляд упал на вышитые буквы «Св. У.», украшавшие рукав ее пальто. Он запрокинул голову и расхохотался.

– Прошу прощения! – извинился он. – Но вы меня немного ошеломили. Я не привык вести дела в таком крупном масштабе. Чтобы быть законной, – объяснил он серьезно, – бумага должна быть подписана всеми участниками сделки. Если здесь недостаточно места, вы можете приклеить… э…

– Приложение? – предположила Патти.

– Вот именно, – согласился он и проводил ее с вежливым и серьезным поклоном.

В тот же вечер, когда звонок возвестил о конце занятий, Патти, Конни и Присцилла вскочили на ноги и объявили о созыве общего собрания школы. За удалившейся мисс Джеллингз закрыли дверь, и на протяжении следующего получаса все три произносили речи – то по очереди, то в унисон. Они обладали даром убеждения и сумели добиться своего. Праздничному фонду были обещаны карманные деньги – возражающих не нашлось, и все школьницы прошли, одна за другой, мимо стола председателя и подписали договор аренды.

Две недели в Св. Урсуле кипела работа – так же, как и в коттедже на Лавровой аллее. Фактически пришлось на время включить и его в территорию школы. Девочки работали там группами все свое свободное время. Подвал был выбелен комитетом, состоявшим из четырех учениц, которые вошли туда в синих костюмах, а вышли пятнистыми, словно яички ржанки. Таммас-младший предлагал выполнить за них эту работу, но они не пожелали от нее отказаться. Правда, они позволили ему покрыть клеевой краской потолки и оклеить обоями стены, но полы, двери и оконные рамы выкрасили самостоятельно. В вечерние часы отдыха они уже не танцевали, а сидели плотной фалангой на лестнице, подшивая простыни и скатерти. Дом предстояло обставить с великолепием, которого бедная миссис Фланниган в своей супружеской жизни никогда не знала прежде.

Накануне Рождества, когда все было готово, школа в полном составе, вытерев ноги о коврик возле двери, прошла на цыпочках с последним инспекционным визитом. В коттедже было три комнаты, не считая погреба и пристройки для дров. Бумажные обои и мебельные чехлы из вощеного ситца в гостиной, разукрашенные пылающими розовыми пионами и густой листвой, оказались, на взгляд некоторых, немного кричащими, но глаза у дедушки и бабушки уже сдавали, так что им нравились яркие цвета. К тому же в результате искусных расспросов удалось выяснить, что пионы – любимые цветы бабушки. В кухне были красные занавески, яркий красный половик, а у очага – два удобных кресла. Подвал до верху заполнили припасами со школьной фермы (вклад мисс Салли в общее дело): картофеля, капусты, моркови и лука должно было надолго хватить для приготовления ирландской тушеной баранины с овощами. Ящик для растопки был полон, а в углу даже стояла пятигаллонная жестянка керосина. Шестьдесят четыре пары глаз внимательно обозревали комнаты, чтобы удостовериться, что ничего существенного не было упущено.

Оба семейства – Мерфи и Фланниган – все эти дни пребывали в состоянии крайнего возбуждения в связи с предстоящим переездом пожилой пары. Даже супруга Таммаса-младшего вызвалась вымыть окна в новом домике и целую неделю почти не сердилась. Старик уже и не ожидал такого от жизни. Когда пришло время, миссис Мерфи тайком упаковала вещи бабушки и нарядила ее в лучшее платье – под предлогом, что ее отвезут в экипаже на рождественский ужин, где она встретится наконец со своим мужем. Такая перспектива привела старую женщину в состояние радостного возбуждения. Дедушку приготовили к поездке, использовав ту же простую тактику.

Патти, Конни и Присцилле, как инициаторам всего предприятия, было поручено устроить стариков на новом месте, но они тактично делегировали это право сыну и дочери. Они только убедились, что огонь в очаге разведен, лампы зажжены, а кошка – там даже была кошка – спит на коврике у камина, и, как только стук колес экипажа перед крыльцом возвестил о прибытии Мартина и его пассажиров, тихонько выскользнули из домика через заднюю дверь и побежали домой к обеду в синеватых снежных сумерках.

Их встретил гам голосов.

– Бабушке понравились часы в гостиной?

– Она знает, как обращаться с жаровней?

– Они были разочарованы тем, что нет перины?

– Они обрадовались кошке? Или им больше хотелось бы попугая? (Школа разделилась по этому важному вопросу.)

В тот вечер за обеденным столом говорили только о коттедже в Лавровой аллее. Каждая из учениц была так же взволнована счастьем бабушки и дедушки, как собственными приближающимися каникулами. Все шестьдесят четыре планировали в первый же день по возвращении в школу выпить чаю из бабушкиных шести чашек.

Школьные правила позволяли в каникулы ложиться спать позднее обычного, так что в девять часов Патти и Присцилла получили разрешение сопровождать Конни и десяток других близких подруг на станцию, откуда тех должен был умчать к родным западный экспресс. На обратном пути, одни в «катафалке» и все еще кипя весельем рождественских поздравлений и прощаний, они проезжали мимо коттеджа в Лавровой аллее.

– Думаю, дедушка и бабушка еще не спят! – сказала Присцилла. – Давайте остановимся и пожелаем им веселого Рождества – просто для того, чтобы убедиться, что они всем довольны.

Мартина легко уговорили остановиться: он тоже не очень строго соблюдал дисциплину в каникулы. Патти и Присцилла направились к двери, но в нерешительности остановились при виде картины, открывшейся перед ними в освещенном окне. Ворвавшись в маленький домик с шумными рождественскими приветствиями, они грубо нарушили бы уединение влюбленных. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что новоселье было счастливым. Бабушка и дедушка сидели перед огнем в своих удобных креслах-качалках с красными подушками, лампа заливала ярким светом их сияющие лица, и, держась за руки, они улыбались, глядя в будущее.

Патти и Присцилла на цыпочках сошли с крыльца и влезли обратно в «катафалк», став вдруг немного серьезнее и сдержаннее.

– Знаешь, – задумчиво сказала Патти, – они так довольны, как если бы жили во дворце, имели миллион долларов и шикарный автомобиль! Забавно, правда, как какая-то мелочь может сделать людей счастливыми?

Глава 6. Серебряные пряжки

– Три недели сидеть в четырех стенах с двумя самыми глупыми девчонками в школе…

– Малыш Маккой не так уж плоха, – сказала Конни в виде утешения.

– У нее кошмарные мальчишечьи ухватки!

– Но она довольно забавна.

– Она так вульгарно выражается! И вообще, на мой взгляд, она просто невыносима!

– Ну, во всяком случае, Харриет Гладден…

– …поистине ужасна, и ты это знаешь. Я гораздо охотнее встретила бы Рождество с мраморным плачущим ангелом на чьей-нибудь могиле.

– Да, она довольно унылая, – согласилась Присцилла. – Я провела с ней три Рождества. Но все равно – тебе будет весело! Ты сможешь опаздывать к обеду, если захочешь, а Нора разрешит тебе сварить леденцы на кухонной плите.

Патти, презрительно фыркнув, начала убирать комнату после радостной суеты сборов и упаковки чемоданов. Две другие помогали ей в безмолвном сочувствии. В конце концов, можно было предложить не так уж много утешительных соображений. Школа во время каникул казалась плохой альтернативой родному дому. Присцилла, отец которой был морским офицером и семья которой всегда жила далеко, уже почти привыкла к таким невеселым праздникам, но в нынешнем году она, с тремя новыми платьями и двумя новыми шляпами, бодрая и счастливая, отправлялась в Нью-Йорк к своим двоюродным сестрам. А несчастной Патти, чей дом был лишь в двух часах езды поездом, предстояло остаться в школе, так как шестилетний Томас Уайат выбрал это неудачное время для того, чтобы неожиданно слечь со скарлатиной. Состояние здоровья больного не внушало никаких опасений, и юный Томми уже сидел в постели, развлекаясь оловянными солдатиками. Но остальные члены семьи чувствовали себя не так уютно. Некоторые сидели дома, в карантине, другие на время выехали. Судья Уайат поселился в отеле и оттуда телеграфировал директрисе, чтобы Патти оставили на время каникул в Св. Урсуле. Бедная Патти уже весело упаковывала свой чемодан, когда пришли неприятные новости, и, распаковывая его, она разложила по ящикам комода вместе с вещами и несколько вполне простительных слезинок.

Обычно в школе на каникулы оставалось несколько девочек – тех, чьи семьи жили на Западе или на Юге, и тех, чьи родители путешествовали за границей или разводились, – но в этом году таких оказалось необычно мало. Патти осталась совсем одна в Райском Коридорчике, Маргерит Маккой из Техаса была затеряна в конце Южного прохода, а Харриет Гладден, неизвестно откуда, имела в своем распоряжении восемнадцать комнат в Переулке Проказ. Эти три девочки да еще четыре учительницы занимали все здание школы.

Харриет Гладден провела в Св. Урсуле пять лет – все учебные семестры и каникулы без перерыва. Она пришла в школу долговязой двенадцатилетней девочкой, состоявшей, казалось, из одних ног и рук, и теперь была долговязой шестнадцатилетней девочкой, по-прежнему состоявшей из одних ног и рук. Ее отец, которого никто никогда не видел, присылал по почте чеки миссис Трент, но не подавал никаких иных признаков жизни. Бедная Харриет была унылым, молчаливым, заброшенным ребенком и всегда чувствовала себя чужой в гуще кипевшей вокруг школьной жизни.

Она никогда не получала из дома посылок с гостинцами на день рождения, никаких рождественских подарков, кроме тех, что дарила школа. Когда другие девочки налетали на почтальона, шумно требуя писем и посылок, Харриет стояла в сторонке, молчаливая и ничего не ожидающая. Платья для нее выбирала мисс Салли, а мисс Салли всегда руководствовалась скорее утилитарными, чем эстетическими соображениями. Так что Харриет, бесспорно, была самой плохо одетой девочкой в школе. Даже ее школьная форма, точно такая, как форма шестидесяти трех других учениц, висела на ней мешком. Предусмотрительная мисс Салли всегда заказывала для Харриет костюм на размер больше, чтобы не стеснять растущую девочку, и та неизменно успевала сносить его, прежде чем он становился ей впору.

– Что, скажите на милость, происходит с Харриет Гладден во время каникул? – спросила однажды Присцилла в день начала занятий.

– Ее все лето держат в леднике, – предположила Патти, – и потом она никак не может до конца оттаять.

И это было, вероятно, самое точное описание того, что делали с Харриет преподаватели. Мисс Салли выбирала тихую, уютную ферму в здоровой местности и устраивала там Харриет под опекой жены фермера. К концу трех каникулярных месяцев девочка чувствовала себя столь отчаянно одинокой, что с приятным волнением предвкушала возвращение к изоляции в несколько более многочисленном обществе школы.

Патти однажды подслушала разговор двух учительниц о Харриет, и ее рассказ об этом был весьма колоритен.

– Отец не видел Харриет много лет. Он просто запихнул ее сюда и платит по счетам.

– Не удивляюсь, что он не хочет держать такую унылую девчонку дома! – сказала Присцилла.

– Никакого дома вообще нет. Ее мать развелась с отцом, снова вышла замуж и живет в Париже. Именно поэтому Харриет не смогла в прошлом году поехать за границу с группой других школьниц. Ее отец боялся, что, когда она попадет в Париж, мать сразу ее зацапает… не то чтобы хоть одному из них она действительно была нужна, просто каждый из них хочет насолить другому.

Присцилла и Конни, заинтересовавшись, навострили уши. Тут, под самым носом у них, были трагедия и интрига – такие, какие обычно встречаются только в романах.

– Девочки из счастливых семей даже не могут вообразить, до чего одиноким было детство Харриет, – внушительно сказала Патти.

– Ужасно! – воскликнула Конни. – Ее отец, должно быть, просто зверь! Не замечать собственной дочери!

– У Харриет глаза ее матери, – объяснила Патти. – Для ее отца невыносимо смотреть на нее, так как она напоминает ему о счастливом прошлом, которое похоронено навеки.

– Так сказала мисс Уодсворт? – с интересом спросили подруги в один голос.

– Не совсем такими словами, – призналась Патти. – Я лишь передаю содержание их разговора в общих чертах.

Эта история, с живописными подробностями и добавлениями, вскоре разошлась по всей школе. Если бы Харриет пожелала играть отведенную ей роль романтической и меланхоличной героини, она могла бы добиться определенной популярности, но в натуре Харриет не было и следа театральности. Она просто хандрила и продолжала быть скучной и неинтересной. Другие, более волнующие, вопросы настоятельно требовали общественного внимания, так что Харриет и ее загубленное детство вскоре были забыты.

Стоя на крыльце, Патти долго махала вслед последнему «катафалку» рождественских путешественниц, а затем вернулась в дом, чтобы мужественно вынести предстоящие три недели скуки и одиночества. Когда она, вялая и безвольная, уже готовилась подняться по лестнице к себе в комнату, к ней подошла горничная:

– Мисс Патти, миссис Трент хотела бы поговорить с вами в ее личном кабинете.

Патти повернула обратно, пытаясь догадаться, за какую именно из последних проделок ее хотят призвать к ответу. Приглашение в личный кабинет директрисы обычно означало, что надвигается буря. Она застала четырех оставшихся в школе учительниц за чайным столиком. К ее удивлению, они встретили ее любезными улыбками.

– Садись, Патти, и выпей чаю.

Вдова указала ей на стул, а сама тем временем добавила к дюймовому слою заварки трехдюймовый слой кипятка. Мисс Салли предложила салфетку с бахромой, мисс Джеллингз подала жареный хлебец, а мисс Уодсворт – соленый миндаль. Патти ошеломленно заморгала и приняла угощение. Ее обслуживали сразу четыре учительницы! Это было нечто совершенно неслыханное! Ее настроение заметно улучшилось, когда она подумала о том, как будет рассказывать об этом Присцилле и Конни. Когда она уже перестала гадать, почему ей оказывают такую честь, причина стала совершенно ясна.

– Мне очень жаль, Патти, – сказала директриса, – что ни одной из твоих близких подруг нет здесь в этом году, но я уверена, что ты, Маргерит и Харриет прекрасно проведете время. Завтрак будет на полчаса позже обычного, и правила относительно выхода за пределы школьной территории смягчены, хотя, разумеется, мы должны всегда знать, где вас найти. Я постараюсь вывезти вас в город – на утренний спектакль, а мисс Салли возьмет вас на один день на ферму. Лед достаточно крепкий, так что вы сможете кататься на коньках, а Мартин будет возить вас на прогулки по окрестностям как можно чаще, и я буду очень рада, если вы с Маргерит сможете увлечь Харриет играми на открытом воздухе. Кстати о Харриет…

Вдова на мгновение заколебалась, и проницательная Патти поняла, что наконец они дошли до сути дела. Чай и хлебцы были просто прикрытием. Она с некоторым подозрением слушала доверительно понизившую голос директрису.

– Кстати о Харриет, я хотела бы заручиться твоей поддержкой, Патти. Она очень милая и искренняя. Любая девочка могла бы гордиться такой подругой. Но, к несчастью, как это порой случается среди энергичных, шумных, занятых собой сверстниц, на нее не обращают внимания и оставляют в стороне от общих дел. Харриет, похоже, так и не сумела приспособиться к школьной жизни, в отличие от большинства девочек, и я боюсь, что бедняжке часто бывает одиноко. Мне было бы очень приятно, если бы ты постаралась подружиться с ней. Я уверена, она с радостью откликнется на твои попытки завязать более близкие отношения.

Патти пробормотала несколько вежливых фраз и удалилась, чтобы переодеться к обеду – упрямо решив держаться как можно дальше от Харриет. Ее дружба не была предметом потребления, поставляемым вместе с чаем и жареными хлебцами.

Три девочки обедали одни за маленьким, освещенным свечами столиком в углу столовой, а четыре учительницы занимали дальний стол в противоположном углу.

В начале трапезы Патти старалась по мере возможности отвечать односложно и холодно, но такое отношение к жизни и окружающим было неестественным для нее, так что к тому времени, когда подали телятину (по средам всегда подавали телятину), она уже от души смеялась над речами Малыша Маккой. Словарь мисс Маккой был богат разговорными выражениями прерий, и в каникулы она себя не стесняла. В учебное время ее заставляли держать язык в узде лишь при помощи налога на жаргон: иначе все ее карманные деньги ушли бы в общественную казну.

Было большим облегчением позволить застольной беседе течь совершенно свободно – обычно, в присутствии учительницы и с заранее заданной темой высказываний, невозможно было освободиться от скованности и формальности. Предполагалось, что пять дней в неделю первые три блюда за обедом должны сопровождаться разговором исключительно на французском языке, и от каждой ученицы требовалось произнести по меньшей мере две фразы. Нельзя сказать, что во «французские» вечера столовая гудела голосами. Субботние вечера посвящались беседе (по-английски) о текущих событиях – на основе сведений, почерпнутых из передовиц утренних газет. Ни у кого в Св. Урсуле не было времени для внимательного изучения этих передовиц, так что даже в «английские» субботы разговор шел вяло. Но в воскресенье школа наверстывала упущенное. В этот день – выходной – они могли говорить о чем хотят, и шестьдесят четыре отчаянно стрекочущие сороки показались бы молчуньями по сравнению с девочками в столовой Св. Урсулы во время воскресного обеда.

Четыре дня, предшествующие Рождеству, пролетели с неожиданной быстротой. В первый разыгралась метель, но за ненастьем последовали три дня искристого солнца. Мартин приготовил сани, и девочки прокатились к соседнему лесочку, чтобы набрать там еловых лап, а потом в деревню за покупками. При этом по пятам не следовала никакая учительница, и сама новизна этого ощущения очень радовала.

Патти нашла своих двух спутниц, навязанных ей обстоятельствами, неожиданно общительными. Втроем девочки и катались на коньках, и с горы на санках, и играли в снежки; Харриет стала заметно оживленнее – так что Патти не раз широко открывала глаза от удивления. В канун Рождества они проехались с Мартином на санях по окрестностям и доставили корзинки с гостинцами давним протеже школы, а на пути домой – просто от переполнявшего их веселья – вываливались из саней, потом бежали за ними и снова вскакивали на задок, пока наконец не нырнули головой в большой сугроб у крыльца школы. Они отряхнули снег с пальто, как выбравшиеся из лужи щенята, и, смеясь, возбужденные, побежали в дом. Щеки у Харриет раскраснелись от мороза, ее обычно прилизанные волосы растрепались и волнистыми прядями падали ей на лицо, ее большие темные глаза потеряли обычное печальное выражение. Это были веселые, озорные девичьи глаза. Она была не просто хорошенькой; она была красива – дикой, необычной, цыганской красотой, которая приковывает внимание.

– Слушай! – шепнула Патти на ухо Малышу Маккой, когда они освободились от галош и гамаш в холле первого этажа. – Посмотри на Харриет! Разве она не хорошенькая?

– Ну и ну! – пробормотала Малыш Маккой. – Если бы она только знала, как подыграть своей внешности, стала бы первейшей красавицей в школе.

– Давай сделаем ее такой красавицей! – предложила Патти.

На верхней ступеньке лестницы они встретили Осаки с молотком и стамеской.

– Я открыл две посылки, – сообщил он. – Одна для мисс Маргерит Маккой. Одна для мисс Патти Уайат.

– Ура! – закричала Малыш Маккой и галопом помчалась в свою комнату в Южном проходе.

Рождественская посылка для Малыша Маккой всегда означала безумное количество великолепных новых вещей – совершенно не пропорциональное ее заслугам. У нее был холостой опекун, подверженный приступам такой сумасбродной щедрости, что директрисе приходилось регулярно напоминать ему: Маргерит всего лишь школьница со скромными вкусами и запросами. К счастью, до следующего Рождества он успевал забыть об этих предупреждениях… или, быть может, слишком хорошо знал Малыша, чтобы поверить в это… и посылки продолжали прибывать.

Патти также без проволочек полетела к Райскому Коридорчику, когда вдруг отдала себе отчет в том, что в эту минуту за ее спиной покинутая Харриет медленно бредет по тускло освещенному Переулку Проказ. Патти бросилась назад и схватила ее за локоть.

– Пошли, Харри! Поможешь мне распаковать ее!

Лицо Харриет вспыхнуло неожиданной радостью; это был первый случай за пять с половиной лет ее школьной карьеры, когда она удостоилась уменьшительного имени. Она не без энтузиазма последовала за Патти. Присутствовать, когда подруга получает рождественскую посылку, почти так же приятно, как получить посылку самой.

Посреди комнаты стоял большой квадратный деревянный ящик, забитый до отказа разными коробками и свертками – все это перевязано ленточками и переложено веточками остролиста, а в каждую оставшуюся щелочку засунут забавный сюрприз. Просто глядя на эту посылку, можно было легко догадаться из какого дома, полного веселья, шуток, милых глупостей и любви, она пришла.

– Я впервые провожу Рождество не дома, – сказала Патти с чуть слышной дрожью в голосе.

Но ее серьезность не продлилась и минуты: изучение содержимого такой посылки слишком увлекательное дело, чтобы, занимаясь им, испытывать еще какие-то чувства. Харриет присела на краешек кровати и в молчании следила, как Патти весело заваливает пол папиросной бумагой и красными ленточками. Было распаковано множество свертков с перчатками, книгами, безделушками – и в каждом послание со словами любви. Даже кухарка испекла рождественский пирог с замысловатым верхом. А маленький Томми дрожащими печатными буквами написал на боку наполненного конфетами картонного слона: «Дарагой систре ат тома»

Патти, радостно смеясь, сунула в рот шоколад и кинула слона на колени Харриет.

– Правда, они душечки, что так старались? Говорю тебе, очень даже стоит иногда уехать из дома, чтобы там думали о тебе гораздо чаще! Это от мамы, – добавила она, сняв крышку с большой коробки и вынимая оттуда бальное платье из розового крепа. – Прелесть, правда? – воскликнула она. – И к тому же мне совсем не нужно было новое бальное платье! Разве ты не любишь получать в подарок вещи, которые тебе не нужны?

– Я их никогда не получаю, – пробормотала Харриет.

Но Патти уже увлеченно разворачивала другой сверток.

– «От папы с громаднейшей любовью», – прочитала она. – Дорогой папа! Что же это он такое придумал? Надеюсь, мама ему что-то посоветовала. Он сущий болван в том, что касается выбора подарков, если только… О! – взвизгнула она. – Розовые туфельки и шелковые чулки в их цвет! И ты только посмотри на эти совершенно прелестные пряжки!

Она протянула Харриет розовую атласную туфельку, украшенную изящнейшей серебряной пряжкой и с головокружительно высокими каблуками, напоминающими о Франции.

– Ну не прелесть ли мой папа? – Патти радостно послала воздушный поцелуй стоявшему на комоде портрету внушительного мужчины, явно судейского вида. – Конечно же, это мама посоветовала ему купить туфли, но пряжки и каблуки были его собственной идеей. Ей нравится, когда я благоразумна, а ему – когда легкомысленна.

Держа свое новое платье перед зеркалом, она сосредоточенно изучала его цвет, чтобы убедиться, что этот оттенок розового ей к лицу, когда ее вдруг отвлекло послышавшееся рыдание. Обернувшись, она увидела Харриет, упавшую ничком поперек кровати и с горестными слезами судорожно стискивающую подушку. Патти смотрела на нее широко раскрытыми глазами; сама она никогда не предавалась такому бурному выражению горя и не могла представить, в чем могла бы быть причина отчаяния. Она отодвинула розовые атласные туфельки подальше от дергающихся ног Харриет, подобрала упавшего слона и разбросанные конфеты и присела, чтобы подождать, когда потоки слез иссякнут.

– В чем дело? – мягко спросила она, когда рыдания Харриет сменились тяжелыми сдавленными вздохами.

– Мой отец ни разу не прислал мне с-серебряных п-пряжек.

– Он далеко – в Мехико, – сказала Патти, неуклюже пытаясь найти хоть какой-нибудь утешительный аргумент.

– Он никогда не посылает мне ничего! Он даже не знает меня. Он не узнал бы меня, если бы мы встретились на улице!

– Узнал бы. Ты ничуть не изменилась за четыре года, – заверила ее Патти, не совсем уверенная, что это может обрадовать Харриет.

– Да я не понравилась бы ему, если бы он и узнал меня. Я некрасивая, и всегда плохо одета, и… – Харриет снова зарыдала.

Патти с минуту смотрела на нее в задумчивом молчании, а затем решила взяться за дело утешения иначе. Она протянула руку и решительно встряхнула Харриет.

– Ради всего святого, перестань реветь! Именно поэтому твой отец тобой не интересуется! Ни один мужчина не выдержит, если ему вечно капают слезами на шею.

Харриет перестала всхлипывать и растерянно уставилась на нее.

– Если бы ты могла видеть себя, когда плачешь! Вся в пятнах и потеках слез! Иди сюда! – Она взяла Харриет за плечо и поставила перед зеркалом. – Ты когда-нибудь видела такое страшилище? А я-то как раз думала, перед тем как ты начала реветь, до чего ты хорошенькая! Честное слово, думала! Ты могла бы быть такой же хорошенькой, как любая из нас, если бы только решила…

– Нет, не могла бы! Я – страшнее некуда. Никому я не нравлюсь и…

– Это твоя собственная вина! – резко перебила ее Патти. – Если бы ты была толстой, как Айрин Маккаллох, или у тебя совсем не было подбородка, как у Эвелины Смит, то можно было бы считать, что в этом причина, но у тебя все в порядке – кроме того, что ты вечно такая унылая! Ты постоянно плачешь, а вечно сочувствовать слишком утомительно. Я говорю тебе правду, потому что ты начинаешь мне нравиться. Ни к чему брать на себя труд говорить правду людям, если они тебе не нравятся. Почему Конни, Прис и я так отлично ладим друг с другом? Потому, что мы всегда говорим друг другу полную правду о наших недостатках. Тогда у нас есть шанс исправить их… поэтому-то мы такие славные, – добавила она скромно.

Харриет сидела перед ней, раскрыв рот, – слишком удивленная, чтобы плакать.

– И одежда у тебя ужасная, – с живостью продолжила Патти. – Ты не должна позволять мисс Салли выбирать для тебя платья. Мисс Салли очень милая, и я ее люблю, но о том, как надо одеваться, она знает не больше кролика: достаточно посмотреть, как она сама одета. А кроме того, ты была бы гораздо приятнее, если бы не была такой чопорной. Если бы ты только смеялась, как все остальные…

– Как я могу смеяться, когда мне не смешно? Шутки у девочек ужасно глупые…

Продолжить разговор они не смогли, так как по коридору к ним примчалась Малыш Маккой – ее топот был громче, чем топот целой кавалькады лошадей. Она была наряжена в меховое боа и жемчужное ожерелье; на ее голове красовалась, в виде шапки тамбурмажора, меховая муфта, карман блузки оттопырился, и оттуда торчали кружевной носовой платочек и резной веер из слоновой кости, с плеч свисал шарф из розового шифона, запястье украшал восточный браслет, а в руках она тащила оправленное в серебро мексиканское седло – самое подходящее для диких скачек по техасским равнинам, но не для неспешных верховых прогулок по аккуратным дорожкам вблизи пансиона Св. Урсулы.

– Молодчага Опекуша! – закричала она, налетая на Патти и Харриет. – Он душка, он высший сорт, он голубчик! Вы когда-нибудь видели такое совершенно сногсшибательное седло?

Она плюхнула седло на стул, уселась на него и, превратив шарф из розового шифона в уздечку, пустилась по комнате галопом.

– Н-но! Тпру! Эй, вы там! Прочь с дороги.

Харриет отскочила в сторону, чтобы не получить шишку, а Патти подхватила свое розовое платье, чтобы спасти его от неожиданно понесшей лошади. Все они визжали от смеха – даже Харриет со все еще залитым слезами лицом.

– Ну вот, видишь! – сказала Патти, неожиданно оборвав смех. – Смеяться совершенно нетрудно, если только позволить себе увлечься. Малыш на самом деле ничуть не забавна. Она ведет себя ужасно глупо.

Малыш Маккой остановила свою лошадь.

– Ну и ну! Мне это нравится!

– Извини за то, что я говорю правду, – вежливо сказала Патти. – Я просто использую тебя в качестве наглядной иллюстрации… Ого! Звонок!

Она начала расшнуровывать свою блузу одной рукой, другой подталкивая гостей к двери.

– Одевайтесь побыстрее и заскочите сюда, чтобы застегнуть мне пуговицы сзади. Было бы большим проявлением такта с нашей стороны вовремя явиться к обеду хотя бы сегодня. С тех пор как начались каникулы, мы опаздываем к каждому завтраку, обеду и ужину.

Девочки провели рождественское утро, катаясь на санках с горки. К ленчу они пришли вовремя… и с каким великолепным аппетитом!

Ленч уже был почти кончен, когда появился Осаки с телеграммой, которую он вручил директрисе. Вдова прочитала ее, взволнованная и удивленная, и передала мисс Салли. Та тоже прочитала, подняла брови и вручила телеграмму мисс Уодсворт, которая явно была потрясена.

– Что бы это могло быть? – удивилась Малыш Маккой.

– Лорди сбежала с возлюбленным, так что теперь им придется искать новую учительницу латыни, – предположила Патти.

Когда три девочки выходили из столовой, директриса перехватила Харриет.

– Зайди на минутку ко мне в кабинет. Только что пришла телеграмма…

Патти и Малыш Маккой поднимались по лестнице, широко раскрыв глаза от удивления.

– Не может быть, чтобы это были плохие новости, так как мисс Салли улыбалась… – размышляла вслух Патти. – Но я не могу придумать никаких хороших новостей, которые имели бы отношение к Харриет.

Десять минут спустя на лестнице послышались шаги, и в комнату ворвалась обезумевшая от волнения Харриет.

– Он приезжает!

– Кто?

– Мой отец.

– Когда?

– Прямо сейчас… сегодня вечером… Он в Нью-Йорке по делам и заедет повидать меня на Рождество.

– Я так рада! – сердечно воскликнула Патти. – Ну вот, видишь, прежде он не приезжал только потому, что был так далеко – в Мехико.

Харриет покачала головой, неожиданно утратив все свое воодушевление.

– Вероятно, он решил, что должен заехать.

– Глупости!

– Не глупости. Ему на меня наплевать – на самом деле. Ему нравятся девочки веселые, хорошенькие и умные… как ты.

– Ну, тогда будь веселой, хорошенькой и умной – как я.

Глаза Харриет обратились к зеркалу и наполнились слезами.

– Ты просто идиотка! – в отчаянии заявила Патти.

– В этом моем зеленом платье я настоящее страшилище, – пробормотала Харриет.

– Да, – ворчливо согласилась Патти. – страшилище.

– Юбка слишком короткая, лиф слишком длинный.

– И рукава странные, – добавила Патти, чувствуя, что не может сохранить свой энтузиазм перед лицом столь удручающих фактов. – В котором часу он приезжает? – уточнила она.

– В четыре.

– Значит, у нас есть два часа. – Патти собиралась с силами. – За два часа можно успеть страшно много. Если бы ты была моего роста, то смогла бы надеть мое новое розовое платье… но, боюсь… – она с сомнением взглянула на длинные ноги Харриет. – Вот что! – добавила она в порыве щедрости. – Мы распорем складки и отпустим подшивку.

– Что ты, Патти! – Харриет до слез боялась испортить платье. Но, когда Патти загоралась какой-нибудь идеей, все побочные соображения решительно отметались. Новое платье было извлечено из стенного шкафа и началось распарывание складочек.

– А еще ты сможешь надеть новое жемчужное ожерелье Малыша, и ее розовый шарф, и мои шелковые чулки и туфли… если ты в них влезешь… и, кажется, Конни оставила в комоде свою кружевную нижнюю юбку, которую слишком поздно вернули из стирки, так что уже не было времени ее упаковать… и… А вот наконец и Малыш!

Патти заручилась поддержкой мисс Маккой, и через пятнадцать минут работа по превращению возражающей, взволнованной и порой готовой разразиться слезами Харриет в первую красавицу школы уже продвигалась весело и быстро. Малыш Маккой считалась неисправимым сорванцом с мальчишечьими ухватками, но в этот критический момент в ее душе с триумфом пробудилась к жизни вечная женственность. Она уселась на полу, вооружившись маникюрными ножницами Патти, и три четверти часа усердно распарывала складки.

Патти тем временем посвятила свое внимание волосам Харриет.

– Да не зачесывай ты их так старательно на затылок, – распорядилась она. – Они выглядят так, словно ты затягивала их разводным гаечным ключом. Ну-ка! Дай мне расческу.

Она толкнула Харриет на стул, завязала полотенце у нее на шее и насильно причесала ее волосы по-новому.

– Ну как? – обернулась она к Малышу Маккой.

– Шикарно! – пробурчала Малыш сквозь зажатые в губах булавки.

Волосы Харриет были распущены волнами по плечам и перевязаны розовой лентой. Лента принадлежала Конни Уайлдер и прежде использовалась в качестве пояса, но право личной собственности должно было отойти на задний план ради осуществления великой цели.

Туфли и чулки действительно оказались малы, и Патти лихорадочно обыскала комоды десятка своих отсутствующих подруг в напрасной надежде отыскать розовую обувь. В конце концов она неохотно позволила Харриет остаться в ее собственных простых хлопчатобумажных чулках и лакированных лодочках.

– Но, знаешь, – утешила ее Патти, – в черных туфлях даже лучше. Твои длинные ноги были бы слишком заметны в розовом. – Она была по-прежнему настроена говорить правду, и только правду. – Слушай! – неожиданно воскликнула она. – Ты можешь прикрепить к своим туфлям мои серебряные пряжки. – И она принялась безжалостно стаскивать их с розового шифона.

– Патти! Не надо! – ахнула Харриет при виде такого святотатства.

– Они последний штрих, в котором нуждается твой наряд. – Патти решительно продолжила свою разрушительную работу. – Как только твой отец увидит эти пряжки, он поймет, что ты настоящая красавица!

Они трудились не покладая рук целый час и дополнили ее наряд всем самым великолепным, что только было в их распоряжении. Весь коридор внес в это свой вклад. Харриет даже получила обшитый кружевом платочек с вышитым вручную «Х», оставленный Ханной Прингл в верхнем ящике комода. Наконец Патти и Малыш Маккой критически оглядели ее, несколько раз повернув перед зеркалом; в их глазах светилась гордость и торжество творцов. Как справедливо предсказывала Малыш, Харриет была первейшей красавицей во всей школе.

В дверях появилась Мэгги, служанка-ирландка.

– Мисс Харриет, мистер Гладден ждет вас в гостиной. – Она замерла, изумленно уставившись на Харриет. – Ух, вы такая красавица, что я вас не узнала!

Харриет вышла из комнаты со смехом… и боевым задором в глазах.

Полные тревоги Патти и Малыш занялись попытками уменьшить безумный беспорядок, который вызвал в Райском Коридорчике неожиданный вылет этой бабочки: раскладывать вещи по местам, после того как достигнута кульминация событий, – скучное занятие.

Час спустя в холле неожиданно послышался легкий и быстрый топот ног, и в комнату вбежала Харриет… она пританцовывала… ее глаза сияли… она была воплощением юности, счастья и бурлящего веселья.

– Ну? – воскликнули Патти и Малыш в один голос.

Она вытянула руку и продемонстрировала золотой браслет-цепочку с крошечными часиками.

– Смотрите! Он привез мне это на Рождество. И у меня будут все платья, какие я захочу, и мисс Салли больше не будет их выбирать. И он собирается остаться сегодня к обеду, и взять нас в город в следующую субботу на утренний спектакль, и мы позавтракаем в ресторане, и директриса дала разрешение!

– Ого! – заметила Малыш Маккой. – Это, пожалуй, вознаграждает нас за все труды, которые мы приняли на себя.

– А что вы об этом думаете? – Харриет перевела дух и выдохнула: – Я ему нравлюсь!

– Я знала, что перед серебряными пряжками он не устоит! – заявила Патти.

Глава 7. «Дядя Бобби»

Наутро после Рождества, когда в Св. Урсуле все еще медлили за запоздавшим завтраком, пришла почта, принеся среди прочего письмо Патти от ее матери. В нем содержались ободряющие новости о состоянии больного скарлатиной Томми и выражалась надежда, что в школе не слишком скучно в каникулы, а кончалось оно сообщением о том, что мистер Роберт Пендлтон собирается в город по делам и обещал миссис Уайат навестить ее маленькую дочку.

Последнее Патти прочитала вслух Малышу (в крещении Маргерит) Маккой и Харриет Гладден. Эти три, оставшиеся в школе на каникулы, занимали стол в уединенном углу столовой.

– Кто такой мистер Роберт Пендлтон? – спросила Малыш Маккой, поднимая взгляд от пришедшего с той же почтой письма ее опекуна.

– Он состоял в должности личного секретаря моего отца, когда я была маленькой девочкой. Я всегда называла его «дядя Бобби».

Малыш Маккой вернулась к своей почте. У нее не вызывали интереса никакие дяди, будь то настоящие или только по названию. Но Патти, увлеченная воспоминаниями, продолжила разговор с Харриет, не получившей писем, которые могли бы ее отвлечь.

– Потом он уволился и начал собственную адвокатскую практику. Я его уже сто лет не видела, но он был ужасно милый. Он тратил почти все свое время – когда не писал папины речи – на то, что помогал мне выкручиваться из неприятностей после каждой из моих проделок. У меня был козлик по кличке Билли-Бой…

– Он женат? – спросила Харриет.

– Нет-нет, не думаю. Кажется, в молодости какая-то девушка разбила его сердце.

– Забавно! – вмешалась в разговор Малыш Маккой, снова оторвавшись от письма. – И оно все еще разбито?

– Полагаю, что да, – сказала Патти.

– Сколько же ему лет?

– Точно не знаю. Он, должно быть, уже довольно старый. (Ее тон наводил на мысль, что «дядя Бобби» одной ногой в могиле.) – Прошло семь лет, с тех пор как я его видела, а он уже тогда кончил колледж.

Малыш Маккой оставила эту тему. Старые мужчины, даже с разбитыми сердцами, не представляли для нее никакого интереса.

В тот же день, когда все три девочки собрались в комнате Патти, наслаждаясь неперевариваемым полдником, состоявшим из молока, хлеба и масла (предоставленными школьной столовой), дополненным фруктовыми пирожными, конфетами, оливками и черносливом, появился агент транспортной конторы с партией задержавшихся в пути рождественских подарков, среди которых была длинная узкая посылка, адресованная Патти. Она разорвала верхнюю обертку, под которой нашла записку и белую картонную коробку. Записку Патти прочитала вслух – Малыш и Харриет заглядывали ей через плечо. Патти всегда щедро делилась всеми личными переживаниями с любым, кто мог оказаться поблизости.

«Моя дорогая Патти!

Не забыла ли ты «дядю Бобби», который в прошлом не раз спасал тебя от заслуженной взбучки? Я надеюсь, что ты стала очень хорошей девочкой теперь, когда выросла такой большой, что учишься в школе вдали от дома! Я приеду в четверг после обеда, чтобы самому убедиться в этом. Пока же, пожалуйста, прими мой рождественский подарок. Надеюсь, у тебя в этом году веселые каникулы, хоть тебе и приходится проводить их не дома.

Твой старый товарищ по играм,

Роберт Пендлтон».

– Как вы думаете, что в ней? – спросила Патти, пытаясь развязать золотую веревочку на коробке.

– Надеюсь, это или цветы, или конфеты, – отозвалась Харриет. – Мисс Салли говорит, что неприлично…

– Скорее всего, это розы Америкэн Бьюти[18], – предположила Малыш Маккой.

Патти просияла.

– Как это приятно! Получить цветы от мужчины! Я чувствую себя ужасно взрослой!

Она подняла крышку, убрала облако папиросной бумаги и обнаружила под ним… улыбающуюся голубоглазую куклу.

Три девочки ошеломленно смотрели на нее несколько мгновений, потом Патти соскользнула на пол, и, уткнувшись головой в закинутые на кровать руки, расхохоталась.

– У нее настоящие волосы! – сказала Харриет, осторожно вынимая куклу из папиросной бумаги и приступая к детальному осмотру. – И одежда снимается, и она открывает и закрывает глаза.

– Эге-ге-гей! – закричала Малыш Маккой, схватив с комода обувной рожок и пускаясь в воинственный индейский танец.

Патти подавила хохот настолько, чтобы спасти свое новое сокровище от опасности оказаться оскальпированной. Когда она сжала куклу в объятиях, спасая ее от гибели, та открыла губки и издала благодарное «Ма-ма!».

Они снова расхохотались. Они упали на пол и катались по нему в исступленном восторге веселья, пока не ослабели и не запыхались. Если бы «дядя Бобби» стал свидетелем радости, какую его подарок принес трем оторванным от дома школьницам, он был бы, несомненно, доволен. Они продолжали смеяться весь тот день и на следующее утро. Лишь во второй половине дня Патти овладела собой настолько, чтобы приготовиться встретить, с приличествующей случаю серьезностью, «дядю Бобби».

Как правило, к посетителям-мужчинам в Св. Урсуле относились настороженно. Они должны были прибыть издалека с рекомендательными письмами от родителей и пройти через наводящее страх испытание в виде встречи с преподавательским составом школы. Мисс Салли оставалась в гостиной всю первую половину визита (который мог длиться лишь час), но затем, как предполагалось, должна была удалиться. Но мисс Салли была общительной особой и часто забывала удалиться, так что бедная девочка обычно сидела молча в углу, с улыбкой на лице и гневом в душе, пока мисс Салли развлекала посетителя.

Но в каникулы все правила были несколько смягчены. В день визита «дяди Бобби», по счастливому стечению обстоятельств, мисс Салли была за пять миль от школы – наблюдала за возведением нового инкубатора на школьной ферме. Вдова, мисс Уодсворт и мисс Джеллингз должны были присутствовать на светском приеме в деревне, а другие учителя уехали на каникулы. Патти получила распоряжение принять его самостоятельно, не забывать о правилах хорошего тона и позволить гостю тоже немного поговорить.

Таким образом она получила прекрасную возможность осуществить ужасный замысел, зародившийся в ее уме в предыдущую ночь. Харриет и Малыш Маккой с восторгом предложили свою помощь и провели утро, помогая ей войти в роль. Они совершили удачный набег на Палату Младенцев, где пятнадцать маленьких девочек занимали пятнадцать маленьких белых кроваток в пятнадцати альковах. Там был обнаружен белый, жестко накрахмаленный матросский костюмчик с ярким синим воротничком и юбочкой в складку, которая была шокирующе короткой для Патти. Малыш Маккой радостно откопала пару бело-голубых носочков, которые великолепно подходили к костюмчику, но они оказались слишком маленькими. Патти не огорчилась:

– В них я все равно выглядела бы не очень хорошо. У меня ужасная царапина на коленке.

Спортивные тапочки с эластичными каблуками уменьшили ее рост (пять футов) на дюйм. После полудня она провела целый час перед зеркалом, укладывая волосы в небрежно свисающие кудри и пристраивая большущий голубой бант над левым ухом. Когда она кончила, перед Харриет и Малышом Маккой предстала самая очаровательная маленькая девочка, какую только можно увидеть резвящейся в парке солнечным утром.

– Что ты будешь делать, если он тебя поцелует? – поинтересовалась Малыш Маккой.

– Постараюсь не расхохотаться, – усмехнулась Патти.

Последние пятнадцать минут ожидания она потратила на генеральную репетицию. К тому времени, когда Мэгги появилась в дверях с известием, что гость ждет внизу, Патти знала свою роль назубок. Малыш Маккой и Харриет проследовали за ней до первой лестничной площадки, где остались висеть на перилах, а Патти, закинув на плечо свою куклу, спустилась в гостиную.

Она робко, бочком вошла в дверь, сделала реверанс и смущенно протянула руку высокому молодому джентльмену, который шагнул ей навстречу.

– Как поживаете, дядя Вобевт? – прошепелявила она.

– Ну и ну! Неужели это маленькая Патти?

Он взял ее за подбородок и приподнял ее лицо, чтобы получше его рассмотреть – мистер Пендлтон был, к счастью, несколько близорук. Она ответила ему милой улыбкой и прямым взглядом больших простодушных детских глаз.

– Ты становишься большущей девочкой! – произнес он с отеческим одобрением. – Смотри-ка! Ты уже почти мне до плеча.

Сжимая в объятиях куклу, она уселась поглубже в большом кожаном кресле и чопорно выпрямилась с торчащими прямо вперед ногами.

– Большое шпашибо, дядя Бобби, за мою квашивую куклу! – Патти запечатлела поцелуй на улыбающихся фарфоровых губках.

«Дядя Бобби» наблюдал за ней с удовлетворением. Ему нравилось это раннее проявление материнского инстинкта.

– И как ты собираешься ее назвать?

– Все никак не пвидумаю. – Она подняла на него озабоченный взгляд.

– Может быть, Патти-младшая?

Она отвергла это предложение, и они в конце концов остановились на Алисе, в честь «Алисы в Стране Чудес». Благополучно разрешив этот вопрос, они погрузились в беседу. Он рассказал ей о рождественской пантомиме, которую когда-то видел в Лондоне и в которой роли исполняли маленькие девочки и мальчики.

Патти слушала с глубоким интересом.

– Я пришлю тебе книгу сказок, в которой есть содержание этой пьесы, – пообещал он, – с цветными картинками, и тогда ты сможешь прочитать ее сама. Ты ведь, конечно, уже умеешь читать? – добавил он.

– Конечно, умею! – сказала Патти с упреком. – Я давно умею читать. Я могу читать что угодно – ешли буквы большие.

– Да ну! Ты делаешь успехи! – сказал «дядя Бобби».

Затем они предались воспоминаниям, и разговор зашел о Билли-Бое.

– Помните, как он певегрыз свою вевевку и пвишел в цевковь? – Патти расплылась в улыбке при этом воспоминании.

– Боже! Я никогда этого не забуду!

– Папа обычно находил какой-нибудь предлог, чтобы не присутствовать в церкви, но в то воскресенье мама его заставила пойти, и, когда он увидел, как Билли-Бой шагает по проходу между скамьями, и на мордочке у него нечто вроде достойной улыбки…

«Дядя Бобби» закинул голову и захохотал.

– Я думал, судью хватит удар! – объявил он.

– Но смешнее всего, – продолжила Патти, – было смотреть, как вы с папой пытались его выгнать! Вы толкали, а папа тянул, и сначала Билли упирался, а потом стал бодаться.

Она неожиданно вспомнила, что забыла шепелявить, но «дядя Бобби» был слишком увлечен воспоминаниями, чтобы заметить ее оплошность. Патти постаралась снова незаметно войти в роль.

– И папа отвугал меня за то, что вевевка не выдевжала – а я в этом шовшем не была виновата! – добавила она; ее губы трогательно задрожали. – А на шледующий день он велел заштрелить Билли-Боя.

При этом воспоминании Патти уронила голову на лежавшую в ее объятиях куклу. «Дядя Бобби» поспешил утешить ее.

– Ничего, Патти! Может быть, у тебя еще будет когда-нибудь козлик.

Она покачала головой, с намеком на всхлипывание.

– Нет, никогда! Нам не вазвешают тут девжать козликов. А я любила Билли-Боя. Мне ужашно одиноко без него.

– Ну-ну, Патти! Ты слишком большая девочка, чтобы плакать. – «Дядя Бобби» ласково погладил ее кудри. – Не хочешь ли сходить со мной в цирк на следующей неделе, чтобы посмотреть там на разных зверей?

Патти оживилась.

– Там будут шлоны? – спросила она.

– Несколько слонов, – пообещал он. – И львы, и тигры, и верблюды.

– Ах, как хорошо! – Она захлопала в ладоши и улыбнулась сквозь слезы. – Я очень хочу пойти. Шпашибо, большое шпашибо.

Полчаса спустя Патти снова присоединилась к подругам в Райском Коридорчике. Она исполнила несколько па матросского танца с куклой в качестве партнера, затем упала на кровать и со смехом взглянула на своих подруг через рассыпавшиеся кудри.

– Скажи нам, что он тебе говорил, – умоляла Малыш Маккой. – Мы чуть не растянули шеи, когда вытягивали их над перилами, но не расслышали ни одного слова.

– Он поцеловал тебя? – спросила Харриет.

– Н-нет. – В голосе Патти была нотка сожаления. – Но он погладил меня по головке. Он очень мило обращается с детьми. Можно подумать, что ему довелось пройти курс по подготовке воспитателей детских садов.

– О чем вы говорили? – настаивала Малыш Маккой.

Патти кратко изложила содержание разговора.

– И он собирается взять меня в цирк в следующую среду, – закончила она, – посмотреть на «шлонов»!

– Вдова ни за что тебя не отпустит, – возразила Харриет.

– Отпустит! – сказала Патти. – Это вполне прилично – пойти в цирк со своим дядей – особенно в каникулы. Мы все уже спланировали. Я поеду в город с Уодди. Я слышала, она говорила, что записалась на прием к дантисту – а дядя Бобби будет на станции с кэбом…

– Более вероятно, что с детской коляской, – вставила Малыш.

– Мисс Уодсворт ни за что не возьмет тебя в город в таком наряде, – добавила Харриет.

Патти обхватила колени и покачалась взад и вперед, а ямочки на ее щеках появились и исчезли.

– Пожалуй, – сказала она, – в следующий раз я обеспечу ему совершенно другие ощущения.

И она приложила для этого все усилия.

Предвкушая приближающееся событие, она отправила свой костюм к портному и велела удлинить юбку на два дюйма, а потом потратила целое утро на переделку шляпы, чтобы у той был совсем «взрослый» вид, и даже купила вуаль – с мушками! Она также потратила двадцать пять центов на шпильки и сделала себе высокую прическу. Малыш Маккой одолжила ей свое новое боа, а Харриет – часики, и обе заверили ее, что она выглядит старой, когда пришло время отправиться в путь вместе с мисс Уодсворт – несколько смущенной видом своей подопечной.

Они добрались до города, немного опоздав ко времени, на которое был назначен прием у дантиста. Патти заметила мистера Пендлтона в дальнем конце зала ожидания.

– А вот и дядя Роберт! – сказала она, и, к ее глубокому удовлетворению, мисс Уодсворт предоставила ей приветствовать его в одиночестве.

Она прошла через зал походкой уверенной в себе молодой женщины и подала ему руку. Мушки на вуали, похоже, ошеломили его, так что в первое мгновение он ее даже не узнал.

– Мистер Пендлтон! Как поживаете? – Патти сердечно улыбнулась. – Право, ужасно мило с вашей стороны пожертвовать столько времени на то, чтобы развлечь меня. И какая оригинальная идея – сходить в цирк! Я не была в цирке целую вечность. Это, право, очень освежит после того обилия пьес Шекспира и Ибсена, которые предлагали этой зимой театры.

Мистер Пендлтон неуклюже протянул ей руку и подозвал кэб, так ничего ей и не ответив. Расположившись в углу на сиденье, он откинулся на спинку и минуты три изумленно и растерянно смотрел на нее, а потом закинул голову и захохотал.

– Боже мой! Патти! Ты хочешь сказать мне, что стала взрослой?

Патти тоже рассмеялась.

– Ну и что вы об этом думаете, дядя Бобби?

В тот день, когда путешественницы вернулись в Св. Урсулу, все уже сидели за обеденным столом. Патти опустилась на стул и развернула свою салфетку с усталым видом светской женщины, получающей много приглашений в театры и на балы.

– Что же произошло? – потребовали от нее ответа обе соседки по столу. – Расскажи! Цирк оказался интересным?

Патти кивнула.

– Цирк был восхитителен… и слоны… и дядя Бобби. Потом мы пили чай, и он подарил мне букетик фиалок и коробку конфет – вместо книги со сказками. Он сказал, что не хочет, чтобы его называли «дядей Бобби» такие взрослые девушки, как я… так что мне пришлось опускать слово «дядя». И, знаете, это странно, но он действительно кажется моложе, чем семь лет назад.

Патти улыбнулась и бросила осторожный взгляд на учительниц, сидевших в противоположном углу столовой.

– Он говорит, что довольно часто бывает по делам в здешних местах.

Глава 8. Общество Роковых Сирен

Конни уехала домой – поправляться после тяжелого конъюнктивита. Присцилла отправилась в Пуэрто-Рико, чтобы провести две недели с отцом и Атлантическим флотом США. В результате оставшейся в одиночестве Патти пришлось искать другого общества в школе, а неприкаянная Патти легко могла попасть в переделку.

В субботу, последовавшую за отъездом подруг, она вместе с Розали Паттон и Мей Ван Арсдейл отправилась, под присмотром мисс Уодсворт, в город, чтобы сделать кое-какие покупки к весне. Патти и Розали нужны были новые шляпы – не считая таких мелочей, как перчатки, туфли и нижние юбочки, – а Мей предстояло зайти на примерку к портнихе, которая шила для нее новую форму. После выполнения этих необходимых дел им предстояло отдохнуть – в той мере, в какой может обеспечить отдых шекспировская трагедия.

Они явились в театр, но там их ждало объявление, что ведущий актер по пути на представление попал в автомобильную аварию и слишком сильно пострадал, чтобы выйти на сцену, а потому деньги за билеты будут возвращены в кассе. Однако девочки настойчиво требовали, чтобы их отвели хоть на какой-нибудь спектакль, и мисс Уодсворт принялась поспешно искать постановку, которая могла бы послужить заменой «Гамлету».

Мисс Уодсворт была особой средних лет, нерешительной и благовоспитанной; она легко поддавалась чужому влиянию, и ее столь же легко было шокировать. Она сама знала, что не обладает силой воли, и, добросовестно стараясь преодолеть этот существенный для учительницы недостаток, всегда и в любом деле упрямо отвергала любой самостоятельный выбор своих подопечных.

В тот день они проголосовали за французский фарс, в котором главную роль исполнял Джон Дрю[19]. Мисс Уодсворт сказала «нет» со всей твердостью, какую смогла наскрести, и сама выбрала пьесу под названием «Чародеи Нила»[20], предполагая, что спектакль поможет углубить их знания об истории Древнего Египта.

Но «Чародеи» оказались новейшей переделкой оригинального произведения. Действие было перенесено в будущее, а местом действия выбрана терраса отеля «Шеперд»[21]. Героиня носила длинные облегающие платья из шифона и золота, в стиле Клеопатры, но по последней парижской моде. Длинные висячие серьги подчеркивали изящество ее розоватых ушек, а глаза были искусно подведены, чтобы придать им соблазнительный египетский раскос. Очень красивая и очень жестокая, она разбивала все мужские сердца в Каире. И – о верх испорченности! – она курила сигареты!

Бедная сбитая с толку мисс Уодсворт просидела все четыре акта, затаив дыхание. Она была испугана и зачарована, но три девочки были только зачарованы. Всю обратную дорогу, сидя в поезде, они с трепетом вспоминали декорации, музыку, костюмы. Каир ослепил их блеском великолепия и открыл перед ними царство таких приключений, о каких нельзя было и мечтать в тесных границах Св. Урсулы. Отель «Шеперд» представлялся Меккой всех любителей острых ощущений.

В тот же вечер, когда прошло уже довольно много времени после того, как прозвенел звонок, объявивший «отход ко сну», и когда в уме засыпающей Патти царила приятная мешанина из сфинксов, пирамид и английских офицеров, из темноты внезапно появились две руки и схватили ее за плечи справа и слева. Охнув, Патти села в постели и неосторожно громко потребовала ответа:

– Кто здесь?

Две руки мгновенно закрыли ей рот.

– Тс-с! Тише! Ты с ума сошла? У Мадемуазель широко открыта дверь, и Лорди у нее в гостях.

Розали села на кровать справа, а Мей слева.

– Что вам нужно? – сердито спросила Патти.

– У нас совершенно великолепная идея! – прошептала Розали.

– Секретное общество! – подхватила Мей.

– Оставьте меня в покое! – проворчала Патти. – Я спать хочу!

Она снова легла в узкое пространство на кровати, оставленное для нее посетительницами. Они не обратили внимания на ее негостеприимство и, закутавшись поплотнее в свои халаты, приступили к беседе. Патти, которой было уютно и тепло под одеялом, в то время как они дрожали от холода, пришлось слушать.

– Я придумала новое общество, – сообщила Мей. Она не пожелала разделить честь создательницы общества с Розали. – И на этот раз оно будет по-настоящему секретным. Я не собираюсь включать в него всю школу. Только мы трое. И это общество не будет просто хранить несколько глупых секретов, у него будет цель!

– Мы собираемся назвать его Обществом Роковых Сирен, – горячо вмешалась Розали.

– Как? – удивилась Патти.

Розали повторила звучные слова.

– Об-шше-ство ро-ххо-вых шши-рен, – сонно пробормотала Патти. – Слишком трудно произносить.

– Но мы же не будем произносить название вслух в присутствии посторонних. Название надо хранить в секрете. Мы будем называть его просто ОРС.

– Что за общество?

– Обещаешь никому не говорить? – опасливо уточнила Мей.

– Конечно, не скажу.

– Даже Присцилле и Конни, когда они вернутся?

– Мы примем их в члены, – сказала Патти.

– Ну… возможно… но чем меньше членов в таком обществе, тем лучше. И только мы трое по праву можем претендовать на членство, так как видели эту пьесу. Но, во всяком случае, ты должна обещать, что не расскажешь никому без нашего с Розали разрешения. Обещаешь?

– Обещаю. Ну так что за общество?

– Мы собираемся стать сиренами, – прошептала Мей внушительно. – Мы будем красивы, обворожительны и безжалостны…

– Как Клеопатра, – сказала Розали.

– И отомстим мужчинам, – добавила Мей.

– Отомстим… за что? – спросила Патти, несколько ошеломленная.

– Ну, за… за… за то, что они разбивают наши сердца и разрушают нашу веру в…

– Мое сердце еще не разбито.

– Пока не разбито, – сказала Мей с некоторой досадой, – потому что ты не знаешь мужчин, но когда-нибудь ты их узнаешь, и тогда оно будет разбито. Тебе следует держать твое оружие наготове.

– Хочешь мира готовься к войне[22], – процитировала Розали.

– Вы… вы думаете, что истинной леди подобает быть сиреной? – неуверенно спросила Патти.

– Безусловно! – заверила Мей. – Никто, кроме истинной леди, не может быть сиреной. Ты когда-нибудь слышала, чтобы сиреной была какая-нибудь прачка?

– Н-нет, – призналась Патти. – Пожалуй, никогда.

– А вспомни Клеопатру, – вставила Розали. – Я уверена, она была истинной леди.

– Хорошо! – согласилась Патти. – И что мы будем делать?

– Мы станем неотразимо красивы, и наши роковые чары завлекут в ловушку всякого мужчину, который только приблизится к нам.

– Вы думаете, что нам это удастся? – в тоне Патти звучало явное сомнение.

– У Мей есть книга, – с жаром сообщила Розали, – «О красоте и изяществе». Нужно делать масочки из овсянки, миндального масла и меда, и сидеть с распущенными волосами на солнце, и отбеливать нос лимонным соком, и надевать на ночь перчатки, смоченные в…

– Надо обязательно принимать ванны из ослиного молока, – перебила Мей. – Клеопатра их принимала, но, боюсь, нам его не достать.

– А еще надо научиться петь, – добавила Розали, – и всегда мурлыкать себе под нос что-нибудь вроде «Лорелеи»[23], когда собираешься заманить очередную жертву.

Проект был чужд мировоззрению Патти, но в нем присутствовал привлекательный элемент новизны. Ни Мей, ни Розали не стали бы для нее желанными партнершами ни в одном деле, но обстоятельства свели их вместе в тот день, а Патти была покладистой особой. К тому же ее природный здравый смысл немного изменил ей: она все еще оставалась под действием магии египетской чародейки.

Они еще несколько минут планировали подробности своего проекта, пока не услышали голос мисс Лорд, прощающейся с Мадемуазель.

– Лорди идет! – встревоженно прошептала Патти. – Думаю, вам лучше вернуться в кровати! Остальное обсудим утром.

– Да, давайте, – сказала Розали, дрожа от холода. – Я замерзаю.

– Но сначала мы должны произнести клятву, – настаивала Мей. – Следовало бы, конечно, сделать это в полночь… но, может быть, половина одиннадцатого сойдет. Я все уже обдумала. Просто повторяйте за мной.

Они взялись за руки и по очереди прошептали:

– Торжественнейше обещаю держать в секрете название и цель этого общества, а если я нарушу эту клятву, пусть я стану веснушчатой, лысой, косоглазой и косолапой – сразу и навеки.

На протяжении следующих нескольких дней члены ОРС посвящали весь свой досуг внимательному изучению пособия «О красоте и изяществе», а затем трудолюбиво взялись за применение его рецептов на практике. Некоторые из рекомендаций казались ошеломляюще противоречивыми. Волосы, например, следовало подвергать воздействию воздуха и солнечного света, но лицо нет. Впрочем, они ловко обошли эту трудность: все их карманные деньги на следующей неделе пошли на покупку замши, и каждый час отдыха они проводили, укрывшись от посторонних взглядов за кустами или деревьями – ветер играл их распущенными волосами, а лица были защищены самодельными масками.

Однажды после обеда маленькая третьекурсница А., забежав в дальний уголок сада во время игры в прятки, неожиданно наскочила на них и вернулась в безопасные пределы площадки для игр с испуганными воплями. По школе поползли туманные слухи о целях и размахе деятельности нового общества. Предположения были самыми невероятными – от членов индейского племени до друидских жриц.

Они чуть не потерпели полное фиаско, когда потребовалось добыть необходимые ингредиенты для овсяной масочки. Получить овсянку и лимон оказалось сравнительно легко: кухарка предоставила их без большого шума. Но дать мед она отказалась. В кладовой стояло великое множество банок процеженного меда, но окна были зарешечены, а ключ лежал на дне кармана Норы. Срочная необходимость сделаться красавицами не позволяла им сидеть сложа руки следующие пять дней, ожидая еженедельного похода за покупками в деревню. Кроме того, в сопровождении учительницы, они все равно не смогли бы купить мед, который наряду с конфетами, вареньем и марципанами был в школе контрабандным товаром.

Они обсудили возможность подпилить железную решетку или усыпить хлороформом Нору, чтобы похитить ключ, но в конце концов Патти добилась своего при помощи обыкновенной лести. Она заглянула в кухню после ленча и жалобно призналась в том, что голодна. Нора поспешила подать стакан молока и кусок хлеба с маслом, а Патти, присев на уголок разделочного стола, начала разговор. Предполагалось, что ученицы не должны посещать кухню, но это правило никогда не соблюдалось слишком строго. Нора была общительной душой и радушно принимала посетительниц. Патти похвалила запеченные в тесте яблоки – вчерашний вечерний десерт, перешла от них к обсуждению очаровательного молодого водопроводчика, который в это время занимал все мысли Норы, а затем плавно подошла к меду. И, прежде чем уйти, она получила от Норы обещание за завтраком на следующее утро заменить им повидло медом.

Члены ОРС принесли с собой к завтраку подносики для булавок, поставили их себе на колени и сумели незаметно перенести в них содержимое своих тарелок. Однако это был еще не конец испытаний. Патти имела несчастье, столкнувшись с Эвелиной Смит в холле второго этажа, уронить свой подносик медом вниз прямо на ковер. В то же мгновение из коридора в холл вышла мисс Лорд. Патти была изобретательной юной особой и не теряла присутствия духа даже в самом критическом положении. Она шлепнулась на колени прямо в лужу меда и, раскинув юбки начала отчаянно разыскивать воображаемую булавку для галстука.

– Неужели необходимо из-за какой-то булавки загораживать весь коридор? – вот единственный комментарий, который она услышала от проходящей мимо мисс Лорд.

Ковер был, к счастью, двухсторонним и, просто перевернув его, Патти успешно скрыла от посторонних глаз медовое пятно. Другие члены ОРС проявили щедрость и поделились с ней своими запасами, так что без меда она все же не осталась.

Три бессонные ночи они оставались верны овсяной масочке – хотя, возможно, правильнее было бы сказать, что масочка оставалась верна им – ее было почти невозможно смыть с лица даже горячей водой, так что их лица казались покрытыми серебристыми чешуйками.

Мисс Салли, являвшая в своем лице департамент здравоохранения Св. Урсулы, однажды утром, встретив Патти Уайат в холле, взяла ее за подбородок и повернула к свету. Патти смущенно поежилась.

– Моя дорогая детка! Что у тебя с лицом?

– Я… Я не знаю… Оно вроде как… как… шелушится.

– Да уж, действительно! Что ты ела?

– Только то, что получаю за столом, – сказала Патти, испытывая облегчение оттого, что говорит правду.

– Что-то у тебя с кровью, – поставила диагноз мисс Салли. – Тебе необходимо какое-нибудь тонизирующее. Я рекомендую настойку посконника.

– О, мисс Салли! Мне она не нужна. Право, совсем не нужна! – горячо принялась возражать Патти. – Я уверена, это скоро пройдет. – Патти уже доводилось пробовать настойку посконника прежде: это был горчайший из напитков.

Когда мисс Салли заметила такое же шелушение лица у Мей Ван Арсдейл, а затем и у Розали Паттон, она забеспокоилась. В тот год яблони на школьной ферме поразила щитовка[24], но трудно было предположить, что заражению подверглись и школьницы. В тот же день мисс Салли лично проследила за приготовлением настойки посконника в гигантских количествах, и перед сном все школьницы, неохотно встав в очередь, прошли по одной мимо мисс Салли, которая, с разливательной ложкой в руке, председательствовала за пуншевой чашей. Каждая девочка получала полную чашку и выпивала ее со смирением, на какое только была способна – пока не пришла очередь Патти. Патти вылила содержимое своей чашки в синюю фарфоровую подставку для зонтиков, стоявшую в холле за спиной мисс Салли. Все, кто стоял за ней в очереди, успешно последовали ее примеру.

В следующие несколько дней мисс Салли внимательно наблюдала за своими подопечными и убедилась, что шелушение прошло. (Роковые Сирены отказались от припарок.) Это еще больше убедило ее в эффективности настойки посконника.

Вскоре после основания общества Мей пришлось съездить на выходные домой – ее мать заболела и послала за ней. (Значительную часть учебного года кто-нибудь из членов семьи Мей хворал, что было очень удобно.) В понедельник она привезла с собой в школу три браслета в виде змеи, закусывающей свой хвост. Между изумрудными глазами было крошечными буквами выгравировано «ОСР».

– Какая прелесть! – воскликнула Патти с глубокой признательностью и благодарностью. – Но почему змея?

– Это не змея, это змий-искуситель, – объяснила Мей. – Символизирует Клеопатру. Она была Змием Нила. Мы будем Змиями Гудзона.

С появлением браслетов интерес к ОРС возрос, но в отличие от других секретных обществ, которые появлялись время от времени, причина его существования оставалась тайной. Школа действительно начала верить, что у общества есть секрет. Мисс Лорд, имевшая репутацию очень любопытной особы, как-то раз остановив Патти, выходившую из класса после урока латыни, полюбовалась новым браслетом.

– Но что же означает «ОРС»? – поинтересовалась она.

– Это тайное общество, – коротко объяснила Патти.

– А, тайное общество! – улыбнулась мисс Лорд. – Тогда, как я полагаю, название следует хранить в глубокой тайне. – При этом она понизила голос до замогильных глубин.

В манере мисс Лорд обращаться к девочкам было нечто чрезвычайно неприятное: она, казалось, всегда старалась намекнуть на то, что ее забавляют выходки ее маленьких учениц. Она не обладала счастливым даром мисс Салли общаться со всеми на равных. Мисс Лорд смотрела на них сверху вниз (и через лорнет).

– Конечно, название общества – секрет, – сказала Патти. – Если его разгласить, все сразу обо всем догадаются.

– А какова цель этого славного общества? Или это тоже тайна?

– Ну да, тайна. Я не должна вам говорить.

И Патти улыбнулась, глядя в лицо мисс Лорд невинным ангельским взглядом. Этот взгляд всегда ясно говорил всем хорошо знавшим Патти, что лучше всего оставить ее в покое.

– Это что-то вроде ветви Общества Солнечного Света[25], – добавила она доверительно. – Мы собираемся… ну… улыбаться людям, понимаете… чтобы заставить их любить нас.

– Понимаю! – сказала мисс Лорд дружеским и сочувственным тоном. – Тогда… «ОРС» означает «Общество Радости и Счастья»?

– О, пожалуйста, не говорите вслух! – Патти понизила голос и бросила встревоженный взгляд через плечо.

– Я никому ни за что не скажу, – торжественно пообещала мисс Лорд.

– Спасибо, – сказала Патти. – Было бы просто ужасно, если бы все открылось.

– Это прелестно и очень женственно – создать такое общество, – добавила мисс Лорд одобрительно. – Но вы не должны оставаться его единственными членами. Не позволите ли вы мне стать почетным членом ОРС?

– Конечно, мисс Лорд! – любезно отвечала Патти. – Если вы хотите присоединиться, мы с радостью вас примем.

– Лорди хочет быть сиреной! – объявила она своим двум сообщницам, встретив их вскоре после этого в гимнастическом зале. Ее отчет о беседе был встречен общим смехом. Мисс Лорд принадлежала к далеко не самому распространенному типу сирен.

– Я подумала, что несколько улыбок помогли бы оживить мрачные уроки латыни, – объяснила Патти. – И Лорди приятно думать, что она помогает детям в их играх; и самим детям от этого никакого вреда.

Некоторое время ОРС процветало, как процветает на первых порах после создания любое общество, но, когда прелесть новизны была утрачена, задача превращения в красавицу стала в тягость для Патти. Мей и Розали продолжали с несгибаемым упорством изучать труд «О красоте и изяществе» – предмет изучения лежал в области их интересов, но Патти манили к себе другие занятия. Начались спортивные состязания на свежем воздухе, и, увлеченно думая о приближающемся ежегодном баскетбольном матче со школой Хайленд-холл, она совсем потеряла интерес к кольдкрему и миндальному молочку. Они с Мей не были родственными душами, и, несмотря на настойчивые требования Мей, Патти стала очень апатичной сиреной.

Однажды в субботу после весенних каникул Патти получила разрешение пообедать в городе с дядей Бобби. Он только назывался «дядей», но Патти не сочла нужным сообщать учителям, что он носит этот титул не по праву рождения. Ей было отлично известно, каким был бы результат. Вполне прилично пообедать с дядей, и совсем нет даже с самым старым и лысым из друзей семьи.

Когда в сумерки со станции вернулся «катафалк» с Мадемуазель и ее посещавшими город подопечными, Розали Паттон стояла на крыльце. Она отозвала Патти в сторону и шепнула ей на ухо:

– Произошло самое ужасное!

– Что именно? – спросила Патти.

– ОРС! Все открылось!

– Не может быть! – в ужасе воскликнула Патти.

– Да. Иди сюда.

Розали втянула ее в пустую раздевалку и закрыла дверь.

– Ты хочешь сказать… они узнали о названии… и обо всем? – спросила Патти.

– Не обо всем… но они выяснили бы все, если бы не Лорди. Она спасла нас.

– Лорди спасла нас! – К ужасу Патти примешивалось недоверие. – Что ты хочешь сказать?

– Ну, вчера Мей пошла за покупками в деревню с мисс Уодсворт… А ты знаешь, какая из Уодди дуэнья. – Патти нетерпеливо кивнула. – Любой ее может одурачить. И Мей, прямо у нее под носом, начала флиртовать с продавцом содовой воды.

– Какой ужас! – взволнованно воскликнула Патти.

– На самом деле ей до него не было никакого дела. Она просто пыталась применить принципы ОРС на практике.

– Могла бы по меньшей мере выбрать кого-нибудь поприличнее!

– Ну, он вполне приличный молодой человек. Он помолвлен с девушкой, которая продает нижнее белье в магазине «Бладгудз», и он совершенно не хотел, чтобы с ним флиртовали. Но ты знаешь, как упорна Мей в достижении цели. Бедный молодой человек просто не мог сам с ней справиться. Он был ужасно смущен и не отдавал себе отчета в том, что делает. Он налил Ханне Прингл половину стакана какао, а половину мяты, и она говорит, что это была просто жуткая комбинация. Ее потом так тошнило, что она ничего не могла съесть за обедом. А Уодди все это время просто сидела и улыбалась, глядя перед собой, и ничего не видела, но все девочки видели, и хозяин магазина тоже видел!

– Ох! – задохнулась от ужаса Патти.

– А сегодня утром мисс Салли пошла в этот магазин купить соды – у Харриет Гладден болит горло, – и он все ей рассказал.

– Что сделала мисс Салли? – спросила Патти чуть слышно.

– О! Она вернулась с налитыми кровью глазами и рассказала все директрисе, и они вызвали Мей, и тогда… – Розали закрыла глаза и содрогнулась.

– Ну, – сказала Патти нетерпеливо. – Что случилось?

– Вдова была страшно возмущена! Она сказала Мей, что та опозорила школу и что ее исключат. И еще она написала телеграмму отцу Мей, чтобы он приехал и забрал ее. Потом она спросила Мей, что та может сказать в свое оправдание, и Мей сказала, что это не ее вина. Что ты и я виноваты ничуть не меньше, так как мы тоже состояли в обществе, но что она не могла никому рассказать, так как с нее взяли клятву молчать.

– Ну и дрянь! – воскликнула Патти.

– Тогда они послали за мной и стали задавать разные вопросы про наше общество. Я пыталась молчать, но ты знаешь, какой взгляд у директрисы, когда она разозлится. Тут и сфинкс не выдержал бы и рассказал все, что знает, а я никогда и не разыгрывала из себя сфинкса.

– Ну хорошо, – сказала Патти, стараясь взять себя в руки перед тем, как выслушать самое страшное. – Что они сказали, когда услышали?

– Они не услышали! Я уже была готова нарушить клятву и рассказать им обо всем, когда влетела… кто бы ты думала? Лорди! И она была совершенно великолепна! Она сказала, что с самого начала знала все о ОРС. Что это замечательное общество и что она сама его почетный член! Она сказала, что это филиал Общества Солнечного Света и что Мей вовсе не думала флиртовать с молодым человеком. Она просто хотела дарить всех солнечной улыбкой и быть добра к окружающим, а он истолковал это в дурном смысле. И Мей сказала, что так и было, и свалила всю вину на бедного невинного продавца.

– Это очень на нее похоже! – кивнула Патти.

– И теперь Мей в страшной ярости на него за то, что он навлек на нее неприятности. Она говорит, что он кошмарный тип с вздернутым носом и что она не выпьет ни стакана содовой, пока остается в Св. Урсуле.

– А ей позволят остаться в школе?

– Да. Вдова разорвала телеграмму. Но она записала Мей сразу десять замечаний и оставила ее без десерта на неделю и велела ей выучить наизусть «Размышление о смерти»[26]. И она больше не сможет ходить в деревню за покупками. Когда ей понадобятся новые ленты для волос, или чулки, или что-то еще, она должна будет просить других девочек купить ей это.

– А что директриса собирается сделать с нами?

– Совсем ничего… А если бы не Лорди, нас, всех трех, исключили бы.

– А я всегда терпеть не могла Лорди! – сказала Патти с раскаянием. – Разве это не ужасно? Просто невозможно иметь врагов. Как только решишь, что человек отвратителен, и начнешь радоваться, что его ненавидишь, он вдруг оказывается удивительно милым.

– Мей Ван Арсдейл я ненавижу! – заявила Розали.

– Я тоже! – от души согласилась Патти.

– Я собираюсь выйти из ее дурацкого общества.

– Я уже вышла. – Патти бросила взгляд в зеркало. – И я не веснушчатая и не косая.

– Что ты хочешь сказать? – Розали удивленно уставилась на нее: она успела забыть об ужасной клятве.

– Я все рассказала сегодня дяде Бобби.

– О Патти! Как ты могла?

– Я… Я… то есть… – Патти на мгновение сконфузилась. – Понимаешь, – призналась она, – я сама подумала, что было бы интересно попрактиковаться на ком-нибудь, так что я… я… только попробовала…

– И как он?

Патти покачала головой.

– Это была ужасно трудная задача. Он мне ничуточки не подыграл, а потом заметил мой браслет и захотел узнать, что значит «ОРС». И не успела я опомниться, как уже начала рассказывать!

– Что он сказал?

– Сначала он расхохотался, потом стал ужасно серьезным и прочел мне длинную лекцию – она была поистине впечатляющей… что-то вроде проповеди в воскресной школе… и отобрал у меня браслет… и положил себе в карман. Сказал, что пришлет мне что-нибудь получше.

– Как ты думаешь, что это будет? – с интересом спросила Розали.

– Надеюсь, не кукла!

Два дня спустя утренняя почта принесла маленькую посылку для мисс Патти Уайат. Она открыла ее под партой на уроке геометрии. В упакованном в хлопчатую вату футляре лежал золотой браслет, застегнутый на замочек в форме сердца. К подарку «дядя Бобби» приложил свою визитную карточку. На ней было написано: «Это твое сердце. Держи его на замке, пока не появится тот, у кого есть ключ».

Патти отозвала в сторонку Розали, направлявшуюся на урок французского, и тайком продемонстрировала ей браслет.

Розали смотрела на него с сентиментальным интересом.

– Что он сделал с ключом? – поинтересовалась она.

– Я полагаю, – сказала Патти, – он носит его в своем кармане.

– Это ужасно романтично!

– Да, звучит романтично, – согласилась Патти с намеком на вздох. – Но на самом деле, ничего романтичного. Ему тридцать лет, и он начинает лысеть.

Глава 9. Исправление Малыша Маккой

На протяжении трех лет мисс Маккой из Техаса подвергалась облагораживающему влиянию Св. Урсулы, но без какого-либо заметного результата. Она была самым отъявленным сорванцом, какого когда-либо принимали – и оставляли – в приличном пансионе.

«Маргерит» – вот имя, которое выбрали для нее родители, когда объезжавший свой округ епископ нанес свой ежеквартальный визит на рудник, где ей случилось родиться. Это имя по-прежнему употребляли учителя, обращаясь к ней, и его же ставили на письменных отчетах, отправляемых ежемесячно ее опекуну, жившему в Техасе. Но имя Малыш, данное ей ковбоями на ранчо, казалось куда более подходящим для нее, и в Св. Урсуле она по-прежнему оставалась Малышом, несмотря на все увещевания ее огорченных наставниц.

Детство Малыша было колоритным до такой степени, какую редко можно найти где-либо, кроме страниц романов о Нике Картере[27]. Ее отец любил приключения и переезжал с одного рудника на другой, делая состояния и теряя их. Она грызла покерную фишку, когда у нее прорезались зубы, и пила молоко из бокала для шампанского. Ее отец умер – весьма удачно, – когда его последнее состояние было велико, и оставил свою маленькую дочь под опекой друга-англичанина, жившего в Техасе. Следующие три бурных года ее жизни были проведены на скотоводческом ранчо с Опекушей, а следующие три в стенах тихой Св. Урсулы.

Опекун воспитывал ее сам и оставил в школе после серьезного разговора с директрисой, решив, что девочка должна формироваться под влиянием культуры восточных штатов. Но пока культура восточных штатов никак не подействовала на нее. Если какое-то формирование имело место, то «лепила глину» сама Малыш Маккой.

Ее пикантные воспоминания о шахтах и ранчо делали пресными все произведения художественной литературы, которые разрешалось читать школьницам. Французскому учителю танцев, который обучал их рафинированной версии испанского вальса, она продемонстрировала настоящий вальс, как его исполняют мексиканские ковбои на ранчо ее опекуна. Это был танец, от которого у восхищенного француза захватило дух. Английский учитель верховой езды, приходивший раз в неделю весной и осенью обучать девочек правильной рыси, получил ошеломительный урок езды на неоседланной лошади, вызвавший у него растерянный вопрос:

– Эту юную леди тренировали в цирке?

Малыш была шумной, употребляла жаргонные словечки, любила веселую возню; в ее школьной карьере было множество упреков, и замечаний, и мелких наказаний, хотя за ней не числилось ни одного серьезного проступка. Однако все три года Св. Урсула, затаив дыхание, ждала какого-нибудь взрыва. Мисс Маккой, по самой ее натуре, была должна когда-нибудь обеспечить им сенсацию.

Когда время этой сенсации наконец пришло, она оказалась совершенно неожиданного свойства.

Розали Паттон была последней соседкой Малыша по комнате – мисс Маккой изматывала соседок по комнате так же быстро, как истаптывала свои туфли. Розали была привлекательной маленькой особой и квинтэссенцией женственности. Вдова поселила этих двоих вместе в надежде, что пример кроткой Розали поможет смягчить буйный характер Малыша. Но пока что Малыш проявляла свой привычный задор, а Розали выглядела изнуренной.

Затем произошла перемена.

Однажды вечером Розали влетела в комнату Патти в состоянии глубочайшего изумления.

– Что ты думаешь? – крикнула она. – Малыш Маккой говорит, что она собирается стать женственной!

– Какой? – Патти появилась из банного полотенца, которым она старательно вытирала лицо.

– Женственной! Она сидит сейчас на полу и продевает узенькую голубую ленточку в мережку на своей ночной рубашке.

– Что с ней стряслось? – поинтересовалась Патти.

– Она читает книжку, которую привезла из дома Мей.

Розали уселась по-турецки на диванчике у окна, расположила складки своего розового кимоно на коленях изящными волнами и позволила двум косам вьющихся золотистых волос живописно свеситься с ее плеч. Она уже переоделась и была готова лечь в постель, так что могла продлить свой визит до последнего звонка, объявляющего «отход ко сну».

– Какого рода книжку? – уточнила Патти с ноткой пренебрежения в голосе.

Это было в духе Розали – ворваться в чужую комнату с ошеломляющим заявлением, а потом, завладев вниманием хозяйки, приступить к бесконечному, бессвязному рассказу, пересыпанному ненужными подробностями.

– Там рассказывается о прелестной юной англичанке. У ее отца была чайная плантация в Азии… или, может быть, в Африке. Во всяком случае, там стояла жара, и была куча туземцев, и змей, и многоножек. Ее мать умерла, и девочку, еще совсем маленькую, отправили учиться в Англию. Ее отец был ужасным человеком. Он пил, и ругался, и курил. Единственное, что удерживало его от того, чтобы окончательно пуститься во все тяжкие, – это мысль о милой маленькой золотоволосой дочери в Англии.

– Ну и что из того? – спросила Патти, вежливо подавляя зевок. Розали вечно впадала в «златокудрые сантименты», если ее вовремя не одернуть.

– Только подожди! Я подхожу к самому главному. Когда ей было семнадцать, она вернулась в Индию, чтобы позаботиться о своем отце, но почти сразу у него случился солнечный удар, и он умер. И на смертном одре он поручил Розамонду – так ее звали – заботам своего лучшего друга, чтобы тот помог ей завершить ее образование. Так что Розамонда переехала к своему опекуну и сделала его бунгало красивым и по-домашнему уютным. И она не давала ему больше пить, курить и ругаться. И, когда он оглядывался на прошлое…

– …его мучили горькие сожаления о потерянных годах, – бойко подхватила Патти, – и он сокрушался оттого, что недостоин заботливого влияния того милого, женственного существа, которое неожиданно вошло в его греховную жизнь.

– Ты читала эту книжку! – ахнула Розали.

– Нет, насколько я помню, – сказала Патти.

– Во всяком случае, – с вызовом заключила Розали, – они полюбили друг друга и поженились…

– А ее отец и мать, глядя на них с небес, улыбкой посылали благословение их дорогой дочери, которая принесла так много счастья одинокому сердцу?

– Гм… да, – не совсем уверенно согласилась Розали.

Она с легкостью могла проглотить любое количество сантиментов, но по собственному унизительному опыту знала, что Патти не была столь же ненасытна в этом отношении.

– Очень трогательная история, – прокомментировала Патти, – но при чем тут Малыш Маккой?

– Ну разве ты не понимаешь? – широко раскрытые синие глаза Розали были полны живого интереса. – Это в точь-в-точь история Малыша! Я поняла это в ту же минуту, как увидела книжку, но мне было ужасно трудно заставить Малыша прочитать ее. Малыш сначала над ней потешалась, но, когда вчиталась, оценила сходство. Она говорит теперь, что это перст судьбы.

– История Малыша? О чем ты говоришь? – Патти тоже заинтересовалась.

– У Малыша есть порочный английский опекун, совсем как у Розамонды в книжке. Во всяком случае, он англичанин, и она думает, что он, вероятно, порочный. Большинство владельцев ранчо такие. Он живет совсем один – никакого общества, кроме ковбоев, и ему необходимо заботливое влияние милой женщины. Так что Малыш решила сделаться женственной, вернуться в Техас, выйти замуж за Опекушу и сделать счастливыми оставшиеся годы его жизни.

Патти, упав на кровать, расхохоталась. Розали встала и взглянула на нее чуть сурово.

– Не вижу ничего смешного – на мой взгляд, это очень романтично.

– Малыш и нежная женская заботливость! – захлебывалась от смеха Патти, катаясь на кровати. – Да она не сможет даже на час притвориться женственной. Если ты предполагаешь, что она сможет такой оставаться…

– Любовь, – провозгласила Розали, – совершала и более великие чудеса… Подожди! Мы еще увидим!..

И школа увидела! Исправление Малыша Маккой стало сенсацией года. Учителя приписали замечательную перемену в ее манерах положительному влиянию Розали, но, хотя испытали огромное облегчение, не питали особых надежд на то, что это чудо продлится. Но неделя следовала за неделей, а чудо не кончалось.

Мисс Маккой больше не отзывалась на обращение «Малыш». Она просила подруг называть ее Маргерит. Она отказалась от жаргона и научилась вышивать; она сидела на занятиях по Европейским путешествиям и Истории искусств со сложенными на коленях руками и милым задумчивым видом, вместо того чтобы, как прежде, своим ерзаньем доводить до безумия сидевших рядом с ней. Она добровольно стала играть гаммы. Первой причину узнала Розали, а Розали дала необходимые объяснения всей остальной школе.

Обитателям ранчо требовалось облагораживающее влияние музыки. Одноглазый Джо играл на аккордеоне, но больше никакой музыки там не слышали. Школа представляла себе преображенную Маргерит – вся в белом она сидит перед фортепьяно в сумерки и поет нежным голосом «Розарий», в то время как Опекуша смотрит на нее, сложив руки, а ковбои, мирно засунув длинные охотничьи ножи за голенища сапог и с лассо, свернутыми и перекинутыми через плечо, собрались под открытым окном.

Великопостные церковные службы в тот год уже не навязывались мятежному Малышу, но охотно посещались набожной Маргерит. Вся школа испытывала трепет при виде мисс Маккой, проходящей между скамьями с опущенными глазами и скромно сжимающей в руках молитвенник. Прежде в атмосфере церкви Святой Троицы с цветными витражами и резными скамьями она выглядела так же не на месте, как какой-нибудь необъезженный полудикий жеребенок.

Это удивительное превращение длилось семь недель. Школа почти начала забывать, что было время, когда Малыш Маккой не была истинной леди.

Затем пришло письмо от Опекуши с известием, что он едет на восток, чтобы навестить свою маленькую девочку. В Южном проходе царило еле сдерживаемое возбуждение. Розали, Маргерит и их соседки проводили серьезные совещания, на которых обсуждали, что ей следует надеть и как себя вести. В конце концов остановились на белом муслине и голубых лентах. Затем они еще долго думали, следует ей поцеловать его или нет, но Розали решила этот вопрос отрицательно.

– Увидев тебя, – объяснила она, – он сразу осознает, что ты уже не ребенок. За прошедшие три года ты превратилась в молодую женщину. И он ощутит в твоем присутствии необъяснимую робость.

– Гм! Надеюсь… – сказала Маргерит с легким сомнением в голосе.

Опекуша приехал в воскресенье. Школа – в полном составе – расплющила носы об окна, наблюдая за его прибытием. Все надеялись увидеть фланелевую рубашку, сапоги со шпорами и непременно сомбреро. Но нужно сказать ужасную правду. На нем был фрак самого безупречного покроя, шелковая шляпа, трость и белая гардения в бутоньерке. Посмотрев на него, вы были бы готовы поклясться, что он в жизни не видел ни револьвера, ни лассо. Он был рожден для того, чтобы передавать тарелку для пожертвований в церкви.

Но худшее было еще впереди.

Он собирался сделать сюрприз своей маленькой подопечной. Когда она вернется на ранчо, это будет настоящий, уютный родной дом. Нежная женская заботливость превратит его в подходящее жилище для юной девушки. Опекуша был не один! Его сопровождала молодая жена – высокая, светловолосая, красивая женщина с низким голосом и приятными манерами. После обеда она пела девочкам, и шестьдесят четыре пары глаз внимательно изучали красивое лицо и фигуру, шестьдесят четыре… нет, шестьдесят три из ее слушательниц решили вырасти точно такой, как она. Маргерит смотрела на все происходящее в состоянии полного изумления и растерянности. Мир, придуманный ею и существовавший семь недель, рухнул в один час, и у нее не было времени приспособиться к такой внезапной перемене. Никогда – она осознала это до конца – не сможет она соперничать в женственности с женой Опекуши. Это было не в ее натуре; ничего не вышло бы, даже если бы она начала практиковаться с колыбели.

Вечером супруги возвращались в город, и Опекуша перед всей школой погладил свою подопечную по головке и велел ей быть хорошим Малышом и слушаться учителей. Его жена покровительственно обняла ее за плечи, поцеловала в лоб и назвала «милой доченькой».

После вечерней церковной службы в воскресенье всем предоставлялись свободные два часа. Учителя собирались в кабинете директрисы, чтобы выпить кофе и побеседовать, а девочки, как правило, писали письма домой. Но в тот вечер в Южном проходе никто не предавался столь мирному занятию. Маргерит Маккой переживала возвращение к своей истинной натуре и, если употребить ее собственное колоритное выражение, «отжигала».

Эхо оргии наконец достигло сплетниц, сидевших внизу за кофе. Мисс Лорд отправилась, чтобы выяснить, что происходит… и подошла на цыпочках.

Мисс Маккой в ухарски сдвинутой набок шляпе, которую когда-то использовали для живых картин, в короткой гимнастической юбке, красных чулках и красном поясе отплясывала на столе чечетку, как ее пляшут в лагерях старателей, а зрительницы аккомпанировали на расческах и хлопали в такт.

– Маргерит! Слезай! – испуганно попытался предупредить ее кто-то, перекрикивая шум.

– Не зовите меня Маргерит. Я Малыш Маккой из Крипл-Крик[28], – заявила она, но тут же, заметив мисс Лорд, возвышающуюся над головами столпившихся в дверях девочек, довольно неожиданно спрыгнула со стола. На этот раз у мисс Лорд не было слов. Минуты три она изумленно таращила глаза, а потом с трудом выговорила:

– В воскресный вечер в церковной школе!

Публика рассеялась, и мисс Лорд и мисс Маккой остались наедине. Розали убежала в самый дальний конец Райского Коридорчика, где целый час, дрожа от ужаса, обсуждала с Патти и Конни, какими могут быть наказания за такой проступок. Звонок, возвестивший «отход ко сну», прозвенел прежде, чем она набралась храбрости, чтобы прокрасться назад в темный Южный проход. С постели Маргерит доносился звук приглушенных рыданий. Розали упала на колени и обняла свою соседку по комнате. Рыдания прекратились: Маргерит мужественно сдерживала дыхание.

– Малыш, – утешающе сказала Розали, – не обращай внимания на Лорди… она отвратительная, шпионистая старуха! Что она сказала?

– Что мне целый месяц запрещено выходить за пределы школьной территории, что я должна выучить наизусть пять псалмов и получу пятьдесят замечаний.

– Пятьдесят! Это просто безобразие! Тебе никогда столько не отработать! Она не имела никакого права поднимать столько шума после того, как ты так долго вела себя совершенно образцово.

– Мне плевать! – сказала Малыш свирепо, освобождаясь из объятий Розали. – Той больше никогда не представится случая назвать меня ее «милой доченькой».

Глава 10. Орхидеи и лук

– Периметры подобных многоугольников относятся, как длины соответствующих сторон.

Патти в двадцатый раз мечтательно заверила себя в этой важной истине, сидя у открытого окна классной и устремив взгляд на вздымающиеся на ветру белые волны расцветшей за ночь вишни.

Было крайне необходимо поскорее покончить с субботними домашними заданиями, так как Патти предстояло под присмотром Мадемуазель отправиться в город вместе с еще несколькими ученицами, чтобы провести час в кресле дантиста. Но погода была не особенно подходящей для сосредоточенной учебы. Проведя без всякого интереса час за учебником геометрии, она закрыла его и пошла наверх переодеваться – оставив тех, кто не ехал в город, заниматься еще один час.

Патти направилась к лестнице, но не добралась до нее. Оказавшись у распахнутой двери, выходящей на заднее крыльцо, она задержалась и решила поближе взглянуть на цветущую вишню, а затем прогулялась по крытой аллее из вьющихся растений, чтобы посмотреть, как зацветают глицинии, а оттуда было рукой подать до узкой дорожки между двумя рядами яблонь с розовыми бутонами. И не успела Патти оглянуться, как обнаружила, что сидит на каменной ограде в дальнем конце пастбища. За спиной была Св. Урсула, а впереди был Мир.

Патти сидела на ограде и болтала ногами за пределами школьной территории. Самым возмутительным преступлением, какое ученица могла совершить в Св. Урсуле, считался выход за ограду без разрешения. Патти сидела и глядела на запретную землю. Она знала, что не должна терять времени, если хочет успеть к отправлению «катафалка», и к поезду, и в кресло дантиста. Но все же она сидела и мечтала. Наконец вдали, за полями, на дороге она увидела «катафалк», весело катящий к станции. И только тут ей пришло в голову, что она забыла сказать Мадемуазель о своем намерении поехать к дантисту и что, соответственно, Мадемуазель не хватится ее. А в школе наверняка решат, что она уехала, и тоже ее не хватятся. Итак, без всякого злого умысла она была свободна!

Она посидела еще несколько мгновений, чтобы проникнуться этим чувством, а затем соскользнула со стены и начала – радостная юная мятежница – искать приключений. Следуя за озорным ручьем, она нырнула в извилистый овраг, промчалась через небольшой лесок, сбежала с холма и преодолела болотистый луг, весело прыгая с кочки на кочку – иногда оступаясь и проваливаясь. Она смеялась вслух над своими неудачами, и размахивала руками, и бежала наперегонки с ветром. К восхитительному ощущению свободы примешивалось не менее восхитительное чувство, что она делает что-то запретное. Это сочетание пьянило и возбуждало.

И таким образом, все время следуя вдоль ручья, она наконец добралась до другого лесочка – не дикого, как первый, но освоенного и ухоженного. Засохшие сучья были срезаны, почва под деревьями аккуратно расчищена. Ручей спокойно бежал между поросшими папоротником берегами, под мостиками из неотесанного камня, а иногда расширялся, превращаясь в заводи, покрытые коврами плавающих листов кувшинок. Обомшелые дорожки, выложенные камнями, вели в таинственные чащобы, куда не проникал взор. Весенние листья развернулись пока лишь настолько, чтобы, дразня, полускрывать манящие дали. Трава сияла звездочками крокусов. Все это выглядело как заколдованный сказочный лес.

Однако этот второй лес был обнесен массивной каменной стеной, по верху которой тянулись четыре ряда колючей проволоки. Через равные промежутки на стене были развешаны объявления – три были видны оттуда, где стояла Патти, – предупреждавшие, что это частное владение и вторгшиеся за ограду лица будут преследоваться по всей строгости закона.

Патти отлично знала, кому принадлежит лесок за колючей проволокой: она часто проходила по другой дороге мимо парадных ворот этого имения. Оно было знаменито не только по соседству, но, пожалуй, и во всех Соединенных Штатах. Его площадь составляла пятьсот акров, и оно принадлежало известному – или, скорее, печально известному – мультимиллионеру. Его звали Сайлас Уэтерби, и он был создателем великого множества корпораций, известных своей порочной практикой. У него были красивые оранжереи, полные тропических растений, итальянский сад, коллекция произведений искусства и картинная галерея. Неприветливый чудаковатый старикашка, вечно вовлеченный в полдесятка судебных процессов, он терпеть не мог газет, а газеты терпеть не могли его. У него была особенно дурная репутация в Св. Урсуле, так как в ответ на вежливо сформулированную записку от директрисы с просьбой разрешить классу истории искусств увидеть его Боттичелли, а ботаническому классу – его орхидеи, он нелюбезно ответил, что не желает, чтобы школьницы бегали по его имению: если он позволит им явиться один раз, на следующий год ему придется снова давать такое позволение.

Патти поглядела на вывеску «Посторонним вход воспрещен», на колючую проволоку и на лес за ними. Даже если ее поймают, что ей смогут сделать? Ничего, кроме как прогнать. В наши дни людей не бросают в тюрьму за то, что они мирно прогулялись по чужому лесу. Кроме того, сам миллионер в данное время присутствовал на собрании директоров какой-то корпорации в Чикаго. Эти сведения о соседе она почерпнула в то утро, когда изучала ежедневную прессу – по воскресеньям за обедом ученицы должны были поддерживать беседу о текущих событиях, так что субботним утром все они заглядывали в заголовки и передовицы. А если семьи нет дома, почему не заглянуть и не осмотреть итальянский сад? Слуги, без сомнения, более вежливы, чем хозяин.

Заметив, что на части стены колючая проволока провисла, Патти пролезла под ней на животе, прорвав лишь маленькую дырочку на плече блузы. Она играла в заколдованном лесу около получаса, а затем, следуя туда, куда вела одна из дорожек, довольно неожиданно покинула лесок и очутилась в саду – только это был не сад с цветами, а скорее впечатляющий своими размерами огород. Аккуратные грядки с пробивающимися ростками ранних овощей были обсажены по периметру кустами смородины, а все вместе окружено высокой кирпичной стеной, к которой, как в английских садах, были подвязаны ветви грушевых деревьев.

Садовника Патти увидела со спины. Он был занят: сажал лук. Патти внимательно разглядывала его, разрываясь между желанием убежать и инстинктом дружелюбия. Это был чрезвычайно колоритный садовник – в бриджах и кожаных гетрах, жилете в красную крапинку, шерстяном джемпере на пуговицах и в сдвинутой на ухо шапке. С виду он казался не очень приветливым, но, с другой стороны, выглядел явным ревматиком – она была уверена, что, даже если он погонится за ней, убежать от него будет нетрудно. Так что она присела на бортик его тачки и продолжала наблюдать за ним, раздумывая, как начать разговор.

Он неожиданно поднял глаза и, увидев ее, от удивления чуть не ткнулся носом в грядку.

– Доброе утро! – сказала Патти приветливо.

– Хм-м! – проворчал мужчина. – Что ты тут делаешь?

– Наблюдаю, как вы сажаете лук.

Это казалось Патти очевидной истиной, но она была не против выразить ее в словах.

Он снова что-то проворчал, выпрямившись и сделав шаг к ней, а затем неприветливо спросил:

– Откуда ты явилась?

– Оттуда. – Патти махнула рукой в западном направлении.

– Хм! Ты из этой школы… какой-то там святой?

Патти охотно признала это. Внушительная монограмма Св. Урсулы украшала рукав ее формы.

– В школе знают, что ты ушла?

– Нет, – отвечала она искренне, – думаю, не знают. Я даже уверена, что не знают. Они думают, что я уехала к дантисту с Мамзель, а Мамзель думает, что я в школе. Так что я совершенно свободна… вот и решила пойти и посмотреть на итальянский сад мистера Уэтерби. Я интересуюсь итальянскими садами.

– Ну, чтоб мне… – начал он и, подойдя чуть ближе, опять уставился на нее. – Ты не видела объявлений «Посторонним вход воспрещен», когда входила?

– Боже, конечно, видела! Весь забор ими испещрен.

– Они, похоже, не произвели на тебя большого впечатления.

– О, я никогда не обращаю внимания на такие вывески, – сказала Патти беспечно. – Человек никогда и никуда не сможет заглянуть в этом мире, если будет принимать их близко к сердцу.

Мужчина неожиданно засмеялся.

– Что ж, ты права! – согласился он, а потом задумчиво добавил: – Я сам никогда не обращал внимания на такие вывески.

– Не могу ли я помочь вам сажать лук? – вежливо спросила Патти. Ей показалось, что это будет кратчайший путь к итальянскому саду.

– Ну, спасибо!

Он принял ее предложение с неожиданной сердечностью и серьезно объяснил, как нужно сажать. Луковички были совсем крошечными, следовало опускать их в ямку вниз корешками с большой осторожностью, так как очень маленькому луку очень трудно перевернуться, если он начал расти в неверном направлении. Патти быстро ухватила смысл объяснений, взяла корзинку с луковичками и двинулась вдоль соседнего ряда в трех футах от садовника. Работа весьма располагала к общению, и через пятнадцать минут они беседовали как старые друзья. Круг тем был весьма широк и охватывал философию, жизнь и нравы. У садовника было очень твердое мнение по каждому вопросу – Патти решила, что он шотландец, – он казался хорошо информированным стариком, и он явно читал газеты. Патти тоже прочитала газету этим утром, так что среди прочего они обсудили и вопрос о том, нужен государственный контроль за корпорациями или нет. Она мужественно согласилась с редактором, что нужен. Садовник заявил, что корпорации ничем не отличаются от любой другой частной собственности, и то, как они управляют деятельностью своих подразделений, не касается никаких жлобов из чертова правительства.

– Цент, пожалуйста, – сказала Патти, протянув руку.

– Цент? За что?

– За «жлобов» и «чертов». Когда человек употребляет жаргон или вульгарные выражения, он должен бросить цент в коробку для пожертвований. Ваши слова не просто жаргон, а ругательства. Мне следовало бы взять с вас пять центов, но, так как это первое правонарушение, я позволю вам отделаться одним.

Он отдал цент, и Патти с серьезным видом положила его в карман.

– А чему вас учат в этой школе? – спросил он, неожиданно проявляя любопытство.

Она любезно предоставила пример:

– Периметры подобных многоугольников относятся, как длины соответствующих сторон.

– Тебе это пригодится, – заметил он с намеком на лукавый огонек в глазах.

– Очень, – согласилась она. – На экзамене.

Через полчаса посадка лука стала утомительной работой. Но Патти была настроена решительно и работала, пока работал садовник. Наконец последняя луковица оказалась в земле, и садовник, выпрямившись, с удовлетворением обозрел аккуратные ряды.

– На сегодня хватит, – объявил он, – мы заслужили отдых.

Они сели: Патти – на тачку, мужчина – на перевернутый бочонок.

– Как вам нравится работать на мистера Уэтерби? – спросила она. – Он в самом деле такой ужасный человек, каким его изображают газеты?

Садовник слегка рассмеялся и зажег трубку.

– Ну, – сказал он рассудительно, – он всегда поступал со мной очень порядочно, но не думаю, чтобы у его врагов были какие-то причины его любить.

– Я думаю, он просто отвратительный тип! – заявила Патти.

– Почему? – с некоторым вызовом спросил мужчина. Он был вполне готов сам ругать своего хозяина, но посторонним делать это не позволял.

– Он такой мелочный и жадный! Вот хоть бы с этой его дурацкой оранжереей… Вдова… то есть миссис Трент… ну, директриса, понимаете… написала ему и попросила позволить ботаническому классу посмотреть на его орхидеи, а он ей так грубо ответил!

– Я уверен, он не хотел никого обидеть, – сказал мужчина извиняющимся тоном.

– Хотел! – настойчиво возразила Патти. – Он сказал, что не желает, чтобы толпы школьниц бегали тут и ломали его виноградник… как будто мы стали бы что-то ломать! У нас совершенно великолепные манеры. Нас учат им вечером по четвергам.

– Может быть, он оказался немного грубым, – согласился садовник. – Но понимаете, он был лишен преимуществ вашего образования, мисс. Его не учили манерам в пансионе для юных леди.

– Его не учили им нигде, – пожала плечами Патти.

Садовник глубоко затянулся трубкой и прищуренными глазами изучал горизонт.

– Не совсем справедливо судить о нем так же, как о других людях, – сказал он медленно. – В жизни у него было много бед, а теперь он стар, и, смею думать, ему иногда бывает довольно одиноко. Весь мир против него… А когда люди ведут себя прилично, он знает: это потому, что им от него что-то нужно. Вот хоть ваша директриса… вежлива, когда хочет посмотреть на его оранжереи, но, ручаюсь, она считает его старым ворюгой!

– А это не так? – спросила Патти.

Мужчина слегка усмехнулся.

– У него бывают моменты высокой честности, как у остальных из нас.

– Вероятно, – неохотно решилась допустить Патти. – Он, может быть, не так уж плох, когда узнаешь его поближе. Это часто бывает. Вот, к примеру, Лорди, наша учительница латыни. Я раньше терпеть ее не могла, а потом… В час испытания… она кинулась в бой и оказалась просто молодчагой!

– Цент.

Патти вернула ему его собственный цент.

– Она не позволила меня исключить… Это правда! С тех пор я уже не могу ее ненавидеть. И вы знаете, мне этой ненависти ужасно не хватает. Иметь врага – это что-то вроде развлечения.

– У меня их очень много, – кивнул он, – и я всегда умудрялся получать от них удовольствие.

– Вероятно, на самом деле они довольно милые люди? – предположила она.

– О да, – согласился он. – Отъявленные преступники часто оказываются очень приятными людьми, когда знаешь, как к ним подойти правильно.

– Да, это правда, – кивнула Патти. – Как правило, это случай делает человека плохим… Я по себе знаю. Вот, например, сегодня утром я встала с твердым намерением выучить урок по геометрии и поехать к дантисту, и тем не менее… Я здесь! А посему, – она вывела мораль, – следует всегда проявлять доброту к преступникам и помнить, что в других обстоятельствах мы сами могли бы оказаться в тюрьме.

– Эта мысль, – признал он, – часто приходит мне в голову. Я… мы… то есть, – продолжил он, усмехнувшись, – мистер Уэтерби верит в то, что человеку надо дать шанс исправиться. Если у тебя есть друзья, которые побывали в тюрьме, а теперь вышли на волю и подыскивают работу, посылай их сюда. У нас работал скотокрад – ухаживал за коровами, а убийца – за орхидеями.

– Забавно! – воскликнула Патти. – Он еще у вас? Я очень хотела бы посмотреть на убийцу.

– Он недавно ушел от нас. Здешняя жизнь казалась ему слишком тихой.

– Как давно вы работаете на мистера Уэтерби? – поинтересовалась она.

– Много лет… и я работал усердно! – добавил он с легким вызовом.

– Надеюсь, он вас ценит?

– Да, думаю, в целом ценит.

Он выколотил пепел из трубки и встал.

– А теперь, – предложил он, – хочешь я покажу тебе итальянский сад?

– О да, – сказала Патти, – если вы думаете, что мистер Уэтерби не будет возражать.

– Я главный садовник. Делаю то, что мне нравится.

– Если вы главный садовник, что заставляет вас сажать лук?

– Утомительная работа полезна при моем характере.

– О! – Патти засмеялась.

– А потом, понимаешь, когда мне хочется навалить на моих подчиненных слишком много работы, я вовремя останавливаюсь и думаю о том, как у меня самого болит спина.

– Вы слишком славный человек, чтобы работать на вашего хозяина! – с одобрением заявила она.

– Спасибо, мисс! – Он с усмешкой отдал ей честь, прикоснувшись к своей шляпе.

Итальянский сад, с мраморными ступенями, фонтанами и стриженными тисовыми деревьями, был очарователен.

– Жаль, что Конни не может все это увидеть! – воскликнула Патти.

– Кто это?

– Моя соседка по комнате. В этом году она ужасно интересуется садами, так как хочет получить приз по ботанике за составление описаний растений… во всяком случае, я думаю, она его получит. Соревнование идет между ней и Керен Херси; все остальные в классе отказались от участия. Мей Ван Арсдейл действует против Конни – назло мне, так как я не захотела оставаться в дурацком тайном обществе, которое она придумала. Она привозит орхидеи из города и дает их Керен для ее гербария.

– Хм! – Он нахмурился, пытаясь разобраться в этом клубке интриг. – А помощь со стороны других разрешается?

– О да! – сказала Патти. – Составлять описания Конни и Керен должны сами, но подруги могут собирать растения и вклеивать в их гербарии. Каждая девочка возвращается с прогулки с карманами, битком набитыми растениями – или для Конни, или для Керен. Все славные девочки в школе за Конни. Керен – ужасная зубрила. Она носит очки и считает, что знает все на свете.

– Я сам за мисс Конни, – объявил он. – Могу чем-нибудь помочь?

Патти оглянулась кругом.

– У вас много растений, которых нет у Конни в гербарии.

– Возьмешь с собой столько, сколько сможешь унести, – пообещал он. – Сейчас сходим в оранжерею орхидей.

Они вышли из сада и повернули к стеклянным крышам оранжереи. Патти так увлеклась, что совершенно забыла о времени, пока не оказалась прямо перед часами на фронтоне каретного сарая. Тут она неожиданно осознала, что ленч в Св. Урсуле был подан три четверти часа назад… и что она умирает от голода.

– Ох! Я совсем забыла о ленче.

– Это очень серьезное преступление – забыть о ленче?

– Ну, – сказала Патти со вздохом, – мне его вроде как не хватает.

– Я могу предоставить тебе что-нибудь, чтобы поддержать жизнь на короткое время, – предложил он.

– О, неужели? – спросила она с облегчением.

Она привыкла, что стол накрывают для нее три раза в день, и ее мало заботило, кто его накрывает.

– Только немного молока, – сказала она скромно, – и хлеба с маслом и… э… печенья. Тогда, понимаете, я смогу не возвращаться до четырех – то есть до того времени, когда они приедут со станции, – а тогда, может быть, я сумею проскользнуть в школу, и никто не заметит.

– Подожди в этой беседке, а я посмотрю, что нам может обеспечить домик садовника.

Он вернулся через пятнадцать минут, смеясь. В руках у него была большая корзина с крышкой.

– Не устроить ли нам пикник? – предложил он.

– О, давайте! – сказала Патти радостно. Она была совсем не против поесть в его обществе, так как он вымыл руки и казался вполне чистым.

Она помогла ему распаковать корзину и расставить столик в маленькой беседке у фонтана. В корзине оказались бутерброды с листовым салатом, головка прессованного творога, кувшин молока, апельсиновый джем, сахарное печенье и имбирные пряники, только что из печки.

– Совершенно потрясный пир! – воскликнула она.

Он протянул руку.

– Еще цент.

Патти заглянула в пустой карман.

– Останется за мной. Я потратила всю мою наличность.

Пригревало весеннее солнышко, плескал фонтан, ветер усеивал пол павильона белыми лепестками магнолии. Патти попробовала джем со счастливым вздохом.

– Самое радостное на свете – это убежать от своих обязанностей, – объявила она.

Он одобрительно засмеялся, признавая эту бессмертную истину.

– Я полагаю, вы должны были бы сейчас работать? – спросила она.

– Есть одно или два маленьких дельца, которым мне следовало бы уделить внимание.

– И разве вы не рады, что не занимаетесь ими?

– Чертовски рад!

Она протянул руку.

– Дайте его обратно.

Цент вернулся в ее карман, и веселый пикник продолжался. Патти была в восторженном состоянии духа, а восторг Патти всегда заражал окружающих. Убежать с территории школы, проникнуть в частное имение, сажать лук и завтракать в итальянском саду с главным садовником… она еще никогда не попадала в такой головокружительный водоворот Приключений. Главный садовник, похоже, тоже наслаждался тем, что предоставляет убежище беглой школьнице. Каждый из них был благодарен другому за развлечение.

Деля со скрупулезной точностью пополам последний имбирный пряник, Патти неожиданно вздрогнула: за ее спиной на гравиевой дорожке послышались шаги. Это был конюх – молодой человек с красным лицом и изумленно вытаращенными глазами. Он остановился на дорожке, машинально кивая головой. Патти оглянулась на него не без опасения. Не навлекла ли она неприятности на своего нового друга? Вполне вероятно, что правила запрещали садовникам принимать беглых школьниц в итальянском саду. Конюх продолжал глазеть и кивать; садовник встал и обернулся к нему.

– Ну? – спросил он несколько резко. – Что тебе нужно?

– Прошу прощения, сэр, но пришла эта телеграмма, и Ричард говорит, что, возможно, она важная, сэр, и он велел мне найти вас, сэр.

Садовник взял телеграмму, пробежал ее глазами, нацарапал на обороте ответ золотым карандашом, который извлек из кармана, и с коротким кивком отпустил конюха. Конверт упал на стол и остался лежать там. Патти нечаянно взглянула на адрес, и, едва до нее дошла истина, она, разразившись хохотом, спрятала голову за спинку каменной скамьи. Ее сотрапезник на мгновение растерянно уставился на нее, затем тоже засмеялся.

– Ты имела привилегию сказать мне прямо, насколько я, по твоему мнению, груб. Даже репортеры не всегда позволяют себе такое удовольствие.

– О, но это было прежде, чем я узнала вас поближе! Теперь я считаю, что у вас прекраснейшие манеры.

Он поклонился в знак благодарности.

– Постараюсь в будущем их еще улучшить. Мне будет приятно предоставить как-нибудь на днях мои оранжереи в распоряжение юных леди из Св. Урсулы.

– Правда? – улыбнулась она. – Это ужасно мило с вашей стороны!

Они сложили все в корзину и разделили крошки между золотыми рыбками в фонтане.

– А теперь, – спросил он, – что ты хотела бы посмотреть сначала – картинную галерею или орхидеи?

Патти вышла из оранжереи в четыре часа, держа в руках целую охапку редчайших цветов для гербария Конни. Возле конюшни стоял большой желтый экипаж, его мыли. Она осмотрела его с интересом.

– Не хочешь ли, чтобы я отвез тебя в нем?

– О, это было бы замечательно! – Патти заулыбалась. – Но боюсь, не совсем разумно, – добавила она, немного подумав. – Нет, я совершенно уверена, что это было бы неразумно. – Она решительно повернулась к экипажу спиной. Ее взгляд упал на дорогу, и на лице появилось опасливое выражение.

– А вот и «катафалк»!

– Катафалк?

– Да, школьная линейка. Я думаю, мне лучше вернуться.

Он проводил ее назад через огород и сказочный лес и подержал ее цветы, пока она проползала под колючей проволокой, прорывая дырку на другом плече блузки.

Они пожали друг другу руки через колючую проволоку.

– Я получила удовольствие и от лука, и от орхидей, – сказала Патти вежливо, – а особенно от имбирных пряников. А если у меня будут друзья-осужденные, которым нужна работа, я могу прислать их к вам?

– Присылай, – сказал он. – Я найду им работу.

Она зашагала прочь, а затем обернулась, чтобы помахать на прощание.

– Я совершенно потрясно провела время!

– Цент! – отозвался он.

Патти засмеялась и убежала.

Глава 11. Лимонный пирог и гаечный ключ

Эвелина Смит была юной особой, склонной к меланхолии, и очень интересовалась всеми сверхъестественными явлениями. Ее литературным вкусам отвечал Эдгар Алан По. В религиозном отношении она склонялась к спиритизму. Ее любимым развлечением было собрать вокруг себя несколько содрогающихся от ужаса подруг, погасить газовый рожок и в темноте рассказывать истории о привидениях. Она обладала обширным запасом жутких историй о призраках и вампирах – историй, почерпнутых не из художественной литературы, но из рассказов ее знакомых о том, что они лично пережили. Да и у нее самой было одно или два спиритических приключения, и она сообщала подробности о них с широко раскрытыми глазами и понизив голос, в то время как ее слушательницы держались за руки и дрожали. Ни одна из ее близких подруг не обладала развитым чувством юмора.

В один из субботних вечеров школа Св. Урсулы была в необычно общительном настроении. Эвелина устраивала вечеринку с привидениями в Восточном крыле; Нэнси Ли в честь своего дня рождения угощала десять своих ближайших подруг в Центральном коридоре; класс европейской истории варил в кухне леденцы из патоки, празднуя таким образом окончание Тридцатилетней войны[29]; Малыш Маккой проводила соревнования по бегу с картофелиной вдоль Южного прохода, взнос участника – почтовая марка, приз запечатан в большой коробке из-под шляпы и гарантированно стоит двадцать пять центов.

Пользовавшуюся в школе популярностью Патти пригласили на все четыре мероприятия. Она отказалась от угощения Нэнси, чтобы не встречаться с приглашенной туда Мей Ван Арсдейл, ее главным врагом. Однако все остальные приглашения Патти охотно приняла и проводила вечер, переходя от одного светского мероприятия к другому.

Она пронесла свою картофелину, ненадежно уравновешенную на чайной ложке, над одним столом и под другим и через подвешенный к потолку на веревке обруч и положила в мусорную корзину в конце коридора, уложившись ровно в две минуты и сорок семь секунд. (У Малыша Маккой был секундомер с остановом.) Результат был гораздо лучше, чем у остальных рекордсменов, и Патти с надеждой помедлила несколько минут возле шляпной картонки, но появились новые участницы, и вручение приза пришлось отложить, так что Патти предоставила судьям выбирать победительницу без излишней спешки и побрела к комнате Эвелины.

Там было почти темно – лишь на подносике для булавок, куда налили немного спирта и положили соли, горел дрожащий голубой огонек. Гостьи сидели вокруг на диванных подушках, и в тусклом, зловещем свете их лица казались явно синюшными. Патти молча опустилась на свободную подушку, вежливо внимая выступавшей в этот момент Эвелине.

– Знаете, у меня самой прошлым летом было совершенно замечательное духовное переживание. Я случайно оказалась в лагере спиритов и присутствовала при сеансе материализации.

– А что это такое? – спросила Розали Паттон.

– Сеанс, во время которого духи являются медиумам в материальной форме, которую имели при жизни, – снисходительно объяснила Эвелина. Розали была просто приглашенной гостьей. Она не принадлежала к кружку почитательниц.

– О! – сказала Розали, которой этот ответ почти ничего не прояснил.

– Я, собственно, не ожидала, что произойдет что-нибудь важное, – продолжила Эвелина, – и как раз думала о том, как глупо поступила, зря потратив доллар на билет, когда медиум закрыла глаза и начала дрожать. Она сказала, что видит дух красивой молодой девушки, которая умерла за пять лет до этого. Девушка была одета в белое, и ее одежда была мокрой, и она несла в руке разводной гаечный ключ.

– Гаечный ключ! – воскликнула Патти. – Да зачем же…

– Мне известно об этом не больше твоего, – нетерпеливо перебила Эвелина. – Я просто рассказываю, что случилось. Медиум не могла разобрать ее имя и фамилию, но сказала, что имя начинается на С. И меня тут же осенило, что это была моя кузина Сюзан, которая упала в колодец и утонула. Я не думала о ней много лет, но она точно подходила под это описание. Я спросила медиума, не Сюзан ли это, и через некоторое время она сказала, что это Сюзан и что она пришла с предупреждением для меня.

Эвелина выдержала впечатляющую паузу, во время которой ее слушательницы подались вперед в напряженном внимании.

– Предостережение! – выдохнула Флоренс Хиссоп.

– Да. Она велела мне никогда не есть лимонный пирог.

Патти задохнулась от неожиданного смеха. Эвелина бросила на нее строгий взгляд и продолжила:

– Потом медиум снова задрожала и вышла из транса, но уже не могла вспомнить ни слова из сказанного ею! Когда я рассказала ей о гаечном ключе и лимонном пироге, она удивилась не меньше моего. Она сказала, что послания, приходящие из мира духов, часто необъяснимы, но, хотя могут касаться на первый взгляд самых тривиальных вещей, в действительности содержат глубоко скрытую правду. Возможно, когда-нибудь у меня появится враг, который попытается отравить меня лимонным пирогом, так что я ни в коем случае не должна к таким пирогам даже прикасаться.

– И ты с тех пор ни разу не пробовала лимонного пирога? – спросила Патти.

– Никогда, – печально заверила ее Эвелина.

Патти постаралась скрыть веселье и изобразить на своем лице нечто вроде теоретического интереса.

– Ты думаешь, что медиум говорила правду?

– У меня не было причины сомневаться в этом.

– Значит, ты действительно веришь в привидения?

– В духов? – мягко поправила Эвелина. – В жизни случается много странного, что не может быть объяснено никак иначе.

– Что бы ты стала делать, если бы к тебе явился дух? Перепугалась бы?

– Конечно нет! – с достоинством сказала Эвелина. – Я очень любила кузину Сюзан. У меня нет никакой причины бояться ее духа.

Снизу донесся запах кипящей патоки. Патти извинилась и направилась в кухню. Она нашла, что на духовных высотах, где обитала Эвелина, атмосфера слишком разреженная, чтобы там мог дышать обычный человек.

Горячую леденцовую массу уже готовились разливать в миски.

– Эй, Патти! Ты не работала с нами? Сбегай в кладовую и принеси масла, чтобы у нас леденцы к рукам не прилипали, – распорядилась Присцилла.

Патти послушно отправилась вместе с кухаркой в подвал, не думая ни о чем, кроме масла. На полке в кладовой стоял завтрашний десерт – выставленные в ряд пятнадцать лимонных пирогов, аккуратно украшенных сверху белой глазурью. Когда Патти смотрела на них, ее внезапно охватило озорное искушение; ее здравомыслие боролось с ним несколько мгновений, но в конце концов отступило. Пока голова Норы оставалась склоненной над бочонком масла, Патти открыла окно и ловко высунула один из пирогов через железную решетку на наружный оконный карниз. К моменту, когда Нора подняла голову, окно было снова закрыто, а Патти с невинным видом переводила содержание этикетки на бутылке с итальянским оливковым маслом.

Пока три подруги тянули и крутили из еще довольно горячей леденцовой массы витые палочки в уединенном углу кухни, Патти, заливаясь смехом, рассказывала Конни и Присцилле о своем плане. Конни всегда была готова принять участие в любой затеваемой проказе, но на Присциллу иногда требовалось оказать давление. Она начинала – что было крайне неудобно – превращаться в высоконравственную натуру, так что двум ее подругам, которые еще пользовались всеми преимуществами своей аморальности, порой было трудно вовлечь ее в свои проделки.

Наконец Присцилла дала свое неохотное согласие, а Конни с энтузиазмом вызвалась достать разводной гаечный ключ. Будучи капитаном спортивной команды, она могла сделать это лучше, чем Патти. Во время краткого визита в конюшню – под предлогом необходимости проконсультироваться с Мартином насчет разметки теннисных кортов – она выбрала на его верстаке один из гаечных ключей, небрежно накрыла его своим свитером и благополучно унесла, а затем вместе с Патти пронесла добычу тайными окольными путями в Райский Коридорчик. На пути было много разных опасных моментов, за которыми следовало много сдавленных смешков, но наконец гаечный ключ и пирог (несмотря на пострадавшую в пути глазурь, с первого взгляда становилось ясно, что он лимонный) были благополучно спрятаны под кроватью Патти, чтобы сыграть свою роль в предстоящем ночном приключении.

Звонок «отхода ко сну», как всегда, прозвенел в половине десятого, но все остались глухи к нему. Повсюду еще царил беспокойный дух празднества. Младшие девочки из Палаты Младенцев бегали по коридорам и дрались подушками, пока их, сурово отчитав, не отправила в кровати сама директриса. Было почти десять, когда кондитерши вымыли липкие руки и отправились наверх.

Под своей дверью Патти встретила делегацию участников гонок с картофелиной. Ей было объявлено, что она выиграла приз. Собралась заинтересованная толпа, чтобы пронаблюдать, как она откроет шляпную картонку. В картонке оказался жестяной похоронный венок, который все видели в ту зиму в витрине деревенского гробовщика: Малыш купила его дешево, так как он был засижен мухами и следы не оттирались. Венок водрузили на конец блестящей палки и пронесли по коридору под мелодию марша «Тело Джона Брауна»[30], в то время как Мадемуазель тщетно ломала руки и умоляла соблюдать тишину.

– Mes chères enfantes — десять часов. Soyez tranquilles. Патти!.. Mon Dieu!.. Как ты плохо себя ведешь! Маргерит Маккой, вы меня не слышите? Идите в свою комнату, сию ми-ну-ту! Вы не из моего коридора. Дети! Я умоляю. Идите спать… все… tout de suite![31]

Процессия ликовала и шла дальше, пока мисс Лорд не спустилась из Восточного крыла и не отдала распоряжение не шуметь. Мисс Лорд, когда была разгневана, быстро могла добиться своего. В Райском Коридорчике на время восстановился покой, и мисс Лорд победно вернулась в свой собственный лагерь. Но тут же гам поднялся снова, так как обнаружилось, что кто-то щедро посыпал сахарным песком все постели. Обвинение немедленно пало бы на Патти и Конни, если бы они не собрали такой же песок в больших количествах с собственных простыней. Прошло еще полчаса, прежде чем постели были перестелены и школа наконец успокоилась, чтобы погрузиться в сон.

Когда дежурная учительница совершила последний обход школы и все затихло, Патти откинула одеяло и осторожно ступила на пол. Она была по-прежнему одета – и лишь сменила туфли на мягкие домашние тапочки, больше подходящие для ночных приключений. Присцилла и Конни присоединились к ней. К счастью, высоко в небе была полная луна, так что зажигать свет не пришлось. С помощью двух своих ассистенток Патти превратила простыни со своей кровати в два больших крыла и надежно прикрепила их английскими булавками. На голову ей натянули наволочку, углы которой завязали, превратив в уши. Присилла и Конни на мгновение заколебались с ножницами в руке.

– Скорее прорежьте нос, – шепнула Патти. – Я задыхаюсь!

– Вроде как нехорошо испортить совершенно хорошую наволочку, – сказала Присцилла, чувствуя легкий укор совести.

– Я положу деньги за нее в коробку для пожертвований, – пообещала Патти.

Были вырезаны глаза, нос и улыбающийся рот, а жженой пробкой наведены дьявольски выгнутые брови. Наволочка была крепко завязана у нее на шее, чтобы не соскользнула, уши висели криво и колыхались – она была самым поразительным призраком, какой когда-либо покидал приличную могилу.

Эти приготовления заняли довольно много времени. Когда Патти была готова, часы показывали без десяти двенадцать.

– Я подожду, пока пробьет полночь, – сказала Патти. – Тогда я впорхну в комнату Эвелины, помашу крылами и шепну: «Пойдем!» Гаечный ключ и пирог я оставлю в ногах ее кровати, чтобы она потом знала, что это ей не приснилось.

– Что, если она завизжит? – спросила Присилла.

– Не завизжит. Она любит призраков… особенно кузину Сюзан. Она сказала сегодня вечером, что была бы рада встретиться с ней.

– Но что, если она все-таки завизжит? – настаивала Присилла.

– О, пустяки! Я помчусь назад и прыгну в кровать. Прежде чем кто-то проснется, я уже буду крепко спать.

Они совершили разведку в пустые коридоры, чтобы убедиться, что все спокойно. Из открытых дверей доносилось лишь размеренное дыхание. Эвелина – к счастью – жила одна в комнате, но – к несчастью – в самом конце Восточного крыла, а комната Патти находилась в противоположном конце здания. Конни и Присцилла в домашних тапочках и халатах следовали на цыпочках за Патти, пока она летела вдоль Райского Коридорчика. Она проплыла туда и обратно и помахала крыльями в лунном свете, лившемся через застекленную крышу центрального холла. Две зрительницы прижались друг к другу и содрогнулись – от восторга. Несмотря на то что они присутствовали за сценой, помогая Патти облачиться в костюм, обе получили ясное представление о том, что почувствует неожиданно разбуженный и верящий в призраков человек, и не без некоторого страха думали о последствиях. У входа в Восточное крыло они вручили Патти ее пирог и гаечный ключ и вернулись в Райский Коридорчик. Им не хотелось, чтобы их обнаружили слишком далеко от их комнат, если все же поднимется шум…

Патти потрясла кровать. Спящая слегка пошевелилась, но продолжала спать. Это было досадно. Призрак не хотел беспокоить соседок Эвелины, производя слишком много шума. Патти положила пирог и гаечный ключ на покрывало и снова потрясла кровать с настойчивостью землетрясения. Когда она попыталась снова взять в руки свою собственность, Эвелина неожиданно села в постели и неистовым рывком подтянула одеяло к шее. Патти едва успела спасти пирог… гаечный ключ упал на пол с грохотом, и, как показалось испуганной Патти, этот грохот мгновенно отозвался эхом и усилился в дальнем конце холла. У нее не было даже возможности взмахнуть крылами или пробормотать: «Пойдем!» Эвелина не стала ждать, когда призрак подаст свою реплику. Она раскрыла рот так широко, как он только открывался, и издавала визг за визгом такой оглушительной мощности, что от ужаса ноги Патти на несколько мгновений словно приросли к полу. Затем, по-прежнему сжимая в объятиях пирог, она круто повернулась и побежала.

К ее ужасу, впереди раздавались ответные крики. Весь дом, казалось, проснулся и визжал. Она слышала, как хлопают двери и испуганные голоса спрашивают о причине переполоха. Она неслась к своей комнате, надеясь, что общее замешательство и темнота помогут ей скрыться, когда в конце коридора появилась мисс Лорд в ярком цветастом халате. Патти летела прямо в ее объятия. Задохнувшись от ужаса, она повернула назад к визжащей Эвелине.

Теперь ей стало ясно, что она попала в ловушку.

Узкий проход вел через Восточное крыло в помещения обслуживающего персонала. Она нырнула в него. Если она сможет добраться до задней лестницы, это будет означать спасение. Она толчком приоткрыла дверь и, к своему ужасу, была встречена еще худшим гамом. Все служанки находились в состоянии паники. Она увидела, как мимо пронеслась Мэгги, закутавшаяся в полосатое розовое одеяло, а из общего испуганного хора выделялся густой голос Норы:

– Помогите! Убивают! Я видела гр-р-ра-би-те-ля!

Патти закрыла дверь и съежилась в проходе. Где-то за ее спиной все еще истерически вопила Эвелина: «Я видела привидение! Я видела привидение!» – а впереди становился все громче крик «Воры!».

Совершенно ошеломленная этими проявлениями бурных чувств, Патти прижалась к стене в дружеской темноте прохода, с глубоким чувством возблагодарив Небеса за то, что в школе все еще не провели электричество. Десяток голосов кричал, прося спичек, но никто, похоже, не мог их найти. Она с пыхтением дергала наволочку завязанную вокруг ее шеи, но Конни крепко завязала ее белой лентой для волос, и узел был сзади. Во всяком случае, даже если бы ей удалось снять ее маскарадный костюм, это ей не помогло бы: в полночь она по-прежнему была в том же белом платье, в котором ходила вечером, а даже богатое воображение Патти не могло подсказать, чем можно было бы объяснить этот факт преподавательницам.

Голоса обыскивающих здание слышались все ближе; она заметила проблеск света впереди. В любой момент кто-нибудь мог открыть дверь в коридорчик. Искать спасения можно было лишь в стенном шкафу с бельем… и то лишь очень ненадолго. Она ощупью отыскала дверную ручку и скользнула внутрь. Если бы она обнаружила там кипу простыней, то могла бы нырнуть под них в надежде остаться незамеченной, так как сама была закутана в простыни с головы до ног. Но была суббота, и все белье унесли вниз. Длинный скользкий наклонный желоб соединял стенной шкаф с прачечной, находившейся в подвале двумя этажами ниже. Шаги были уже слышны в коридорчике. До нее донесся голос мисс Лорд:

– Принесите свечу! Мы обыщем бельевой шкаф.

Патти не колебалась. В воображении она уже чувствовала, как мисс Лорд хватает ее за плечо. Сломанная шея была предпочтительнее.

Все еще сжимая лимонный пирог – несмотря на все свое волнение, Патти продолжала крепко держать его в руках, – она влезла в желоб, вытянула ноги прямо вперед и оттолкнулась. Две секунды, затаив дыхание, она неслась в пространстве, затем ударилась ногами в откидной люк на дне и влетела в прачечную.

Секундой раньше дверь с кухонной лестницы осторожно открылась и в прачечную проскользнул мужчина. Он едва успел окинуть взглядом, полным бесконечного облегчения, пустую, залитую лунным светом комнату, когда Патти и пирог катапультировались перед ним. Они слетели вместе в вихре машущих крыльев. Оказавшаяся сверху Патти первой оправилась от изумления. Она все еще сжимала свой пирог – по меньшей мере то, что осталось от него, белая глазурь покрывала волосы и лицо мужчины, но лимонная часть была все еще цела. Мужчина сел с ошеломленным видом, протер глаза от глазури, бросил взгляд на атаковавшего его противника и, с трудом поднявшись на ноги, прижался к стене, широко раскинув руки, чтобы не упасть.

– Боже! – выдохнул он. – Куда я, черт побери, попал?

Патти извинила его за грубое выражение: он, похоже, не знал, что обращается к леди, и предполагал, что перед ним дьявол.

Наволочка на ее голове сидела очень криво, одно ухо показывало на север, другое на юг, и она могла видеть только одним глазом. В наволочке было очень жарко и она, задыхаясь, жадно ловила воздух. Несколько напряженных мгновений они просто смотрели друг на друга и тяжело дышали. Затем ум Патти снова заработал.

– Вероятно, – предположила она, – вы тот самый грабитель, о котором они визжат наверху?

Мужчина еще сильнее вжался в стену, испуганно глядя на Патти, блестящими сквозь бахрому глазури глазами.

– А я, – представилась Патти, – привидение.

Он что-то пробормотал про себя. Она не разобрала, молится он или чертыхается.

– Не бойтесь, – сказала она любезно. – Я не причиню вам вреда.

– Дьявольщина! Это сумасшедший дом?

– Всего лишь школа для девочек.

– Черт возьми! – охнул он.

– Тише! – предупредила Патти. – Они приближаются!

В кухне наверху послышался топот ног, а к визгливым сопрано, продолжавшим звучать набатом, добавились несколько басовитых голосов: это из конюшен прибежали мужчины. Грабитель и привидение уставились друг на друга, затаив дыхание; грозившая каждому из них опасность сблизила их. Патти на мгновение заколебалась, изучая те части лица грабителя, которые виднелись между мазками глазури. У него были честные голубые глаза и желтые кудри. Неожиданно она протянула руку и схватила его за локоть.

– Живо! Через минуту они будут здесь. Я знаю место, где можно спрятаться. Идите за мной.

Она толкнула его, несопротивляющегося, в коридорчик, а затем в отгороженную от главного подвала кладовую, где держали декорации драматического клуба.

– Вставайте на четвереньки и следуйте за мной, – приказала она, наклоняясь и ныряя за груду холстов.

Мужчина пополз следом. Они вынырнули в дальнем конце в маленькой нише за какими-то брезентовыми деревьями. Патти опустилась на пенек и предложила своему спутнику присесть на деревянный «валун».

– Они никогда не догадаются заглянуть сюда, – прошептала она. – Мартин слишком толстый, чтобы там проползти.

Маленькое зарешеченное окошко впускало в нишу немного слабого лунного света, так что у грабителя и призрака появилась возможность не спеша изучить друг друга. Мужчина, казалось, все еще чувствовал себя не совсем уверенно в присутствии Патти: он присел на самый дальний от нее уголок своего «валуна». Через несколько секунд он провел рукавом куртки по голове и долго и серьезно смотрел на глазурь, явно теряясь в догадках относительно природы этой субстанции: в суматохе он не обратил внимания на пирог.

Патти остановила на нем взгляд одного глаза.

– Я буквально таю! – прошептала она. – Не могли бы вы развязать этот узел?

Она наклонила голову и подставила заднюю часть шеи.

Мужчина теперь почти не сомневался в человеческой природе своего спутника и послушно взялся за узел, но руки у него дрожали. Наконец узел подался, и Патти со вздохом облегчения стянула наволочку с головы. Волосы у нее были немного встрепаны, все лицо в полосах жженой пробки, но ее голубые глаза смотрели так же честно, как его собственные. Их взгляд успокоил его.

– Вот так штука! – пробормотал он, испытывая громадное облегчение.

– Не двигайтесь! – предупредила Патти.

Преследователи приближались. Из прачечной доносился топот нескольких пар ног и был слышен разговор мужчин.

– Привидение и грабитель! – сказал Мартин с глубоким презрением. – Отличное сочетание, а?

Для очистки совести они все же поверхностно осмотрели угольный погреб. Мартин шутливо спросил:

– Ты заглянул в топку, Майк? Ну-ка, Осаки, дружок, ты маленький. Проползи-ка вверх по трубе и посмотри, не прячется ли там привидение.

Затем они открыли дверь и заглянули в комнату с декорациями. Грабитель втянул голову в плечи и затаил дыхание, а Патти боролась с несвоевременным желанием хихикнуть. Мартин был в шутливом настроении. Он посвистел – словно подзывая собаку.

– Эй, призрак! Эй, вор! Сюда, дружок!

Затем мужчины захлопнули дверь, их шаги стали удаляться. Патти раскачивалась взад и вперед, зажав в зубах угол простыни, чтобы не расхохотаться вслух. У грабителя стучали зубы.

– Боже! – выдохнул он. – Вам, мисс, может быть, смешно. Но для меня это означает каторжную тюрьму.

Патти прервала свой истерических смех и раздраженно взглянула на него.

– Для меня это означало бы исключение из школы или по меньшей мере что-нибудь столь же страшно неприятное. Но это не причина, чтобы терять присутствие духа. Хороший же из вас грабитель! Возьмите себя в руки и будьте молодцом!

Он вытер лоб, удалив еще одну порцию глазури.

– Вы, должно быть, ужасный дилетант, если вот так вламываетесь в дом, – презрительно заметила она. – Неужели вы не знали, что ложки только посеребренные?

– Ничего я об этом не знал, – сказал он мрачно. – Я увидел, что открыто окно над дверью сарая, и влез. Я страшно голодный и искал чего-нибудь съестного. Ничего не ел со вчерашнего утра.

Патти пошарила на полу позади себя.

– Возьмите пирог.

Мужчина отпрянул, когда в него ткнули пирогом.

– Ч-что это? – охнул он.

Он был нервный, как мышь в мышеловке.

– Лимонный пирог. Выглядит немного запачканным, но есть можно. Он только лишился глазури. Основная ее часть у вас на голове. Остальное размазано по мне, по полу прачечной, по кровати Эвелины Смит и желобу для постельного белья.

– О! – пробормотал он с явным облегчением, в очередной раз потерев голову рукой. – Я все удивлялся, что это за дрянь.

– Но лимонная часть вся здесь. Вам лучше его съесть, – настаивала она. – Он довольно сытный.

Грабитель принял из ее рук пирог и принялся есть его с аппетитом, подтверждавшим правдивость его утверждения о вчерашнем завтраке.

Патти наблюдала за ним, ее природное любопытство боролось с внушенной воспитанием вежливостью. Любопытство победило.

– Как вы докатились до того, что стали грабителем? Вы такой плохой грабитель, что, мне кажется, любая другая профессия подошла бы вам гораздо больше.

Продолжая жевать пирог, он рассказал свою историю. Для человека, лучше знакомого с полицейской хроникой, она могла звучать несколько неубедительно, но у него было честное лицо и голубые глаза, так что Патти даже не пришло в голову усомниться в его правдивости. Грабитель начал мрачно: никто никогда не верил ему до сих пор, и от нее он этого тоже не ожидал. Он охотно выдумал бы что-нибудь чуть более правдоподобное, но ему не хватало воображения, чтобы убедительно лгать. Так что, как обычно, он неуклюже рассказал всю правду.

Патти слушала с напряженным вниманием. Его рассказ звучал несколько приглушенно и невнятно из-за лимонного пирога во рту, а его словарь не всегда совпадал с ее собственным, но она сумела уловить суть.

На самом деле он был садовником. На последнем месте работы он обычно спал на чердаке, так как хозяин часто бывал в отлучке, а хозяйка боялась оставаться в доме одна, без мужчины. А слесарь-газовщик, которого он всегда считал своим другом, дал ему как-то вечером пива, и напоил допьяна, и унес ключ от задней двери. И пока он (садовник) крепко спал в детской песочнице под яблоней на заднем дворе, слесарь вошел в дом и украл пальто, серебряный кофейник, коробку сигар, бутылку виски и два зонтика. А суд доказал, что это он (садовник) украл, и его закатали на два года. А когда он вышел, никто не захотел дать ему работу.

– И никто не заставит меня поверить, – добавил он с горечью, – будто в то пиво ничего не было подмешано!

– Но это было ужасно с вашей стороны – так напиться! – воскликнула шокированная Патти.

– Это была случайность, – настаивал он.

– Если вы уверены, что никогда не сделаете этого больше, – сказала она, – я обеспечу вас работой. Но вы должны дать слово чести – как джентльмен. Вы же понимаете, что я не могу рекомендовать пьяницу.

Мужчина слегка усмехнулся.

– Думаю, вы не найдете никого, кто захотел бы нанять уголовника.

– Найду! Я знаю именно такого человека. Он мой друг, и ему нравятся уголовники. Он понимает, что сам он лишь по счастливой случайности стал миллионером, а не преступником. И он всегда готов дать человеку шанс начать все сначала. У него убийца ухаживал за цветами в оранжерее, и скотокрад доил коров. Я уверена, вы ему понравитесь. Пойдемте со мной, и я напишу вам рекомендательное письмо.

Патти подхватила свои простыни и приготовилась выползти.

– Что вы делаете? – спросил он торопливо. – Не собираетесь ли вы меня выдать?

– Неужели на то похоже? – Она смотрела на него с презрением. – Как я могла бы выдать вас, не выдав в то же время себя?

Такая логика успокоила его, и он послушно последовал за ней на четвереньках. Приблизившись к двери прачечной, она внимательно прислушалась: мужчины, производившие поиски, удалились в другую часть здания. Она провела грабителя по проходу и вверх по лестнице, а затем проскользнула в пустую классную для младших школьниц.

– Тут мы в безопасности, – прошептала она. – В этой комнате они уже искали.

Она огляделась: чернил нигде не было видно, но на глаза ей попались красный карандаш и блокнот. Она вырвала из блокнота листок – в верхней его части красивым шрифтом было напечатано «Честность – лучшая политика».

Взяв карандаш, она заколебалась.

– Если я обеспечу вас хорошей работой среди лука, орхидей и всего такого, вы обещаете никогда больше не пить пива?

– Конечно, – согласился он, но без большого энтузиазма.

В его глазах было смущенное выражение. В прошлом он не переживал ничего, подобного приключениям этой ночи, и подозревал подвох.

– Понимаете, – продолжила Патти, – если бы вы вдруг напились, я оказалась бы в ужасно неприятном положении и больше никогда не осмелилась бы порекомендовать на работу ни одного другого грабителя.

Она написала записку на подоконнике при лунном свете и затем прочитала ее вслух:

«Дорогой мистер Уэтерби!

Помните разговор, который состоялся у нас в тот день, когда я убежала и попала в Ваш огород с луком? Вы сказали тогда, что преступники очень часто ничуть не хуже прочих и что Вы охотно найдете работу для любого моего друга-преступника. Я пишу эту записку, чтобы представить Вам моего знакомого взломщика, который хотел бы получить должность садовника. Он учился на садовника и предпочитает эту работу работе взломщика, но ему трудно найти место, так как он побывал в тюрьме. Он надежный, честный, трудолюбивый и обещает оставаться трезвым. Я буду благодарна за все, что Вы сможете сделать для него.

Искренне Ваша

Патти Уайат

P. S. Пожалуйста, извините за красный карандаш. Я пишу в полночь, при лунном свете в классной для самых маленьких, и чернила под замком. Грабитель объяснит обстоятельства, которые слишком запутанны, чтобы о них писать.

Всегда Ваша П. У.»

Она вложила записку в большой конверт из оберточной бумаги, в котором прежде лежал картон для аппликаций, и адресовала его Сайласу Уэтерби. Мужчина взял его с осторожностью. Он, кажется, думал, что конверт может взорваться.

– В чем дело? – спросила Патти. – Вы боитесь?

– Вы уверены, – спросил он с подозрением, – что этот Сайлас Уэтерби не полицейский?

– Он президент железнодорожной компании.

– О! – грабитель вздохнул с облегчением.

Патти открыла задвижку окна и приостановилась для заключительного напутствия.

– Я даю вам шанс начать сначала. Если вы смелый человек и передадите это письмо, вы получите работу. Если вы трус и не осмелитесь отнести его, то можете продолжать заниматься грабежами до конца жизни… мне нет до этого дела… но грабитель из вас никудышный!

Она распахнула окно и жестом пригласила его в широкий мир за стенами школы.

– До свидания, мисс, – сказал он.

– До свидания, – сердечно сказала Патти. – И удачи!

Он помедлил – половина его тела уже была снаружи, половина оставалась внутри – и в последний раз уточнил:

– Это точно по-честному, мисс? Вы ничего мне не заливаете?

– Все по-честному, – заверила она. – Я вам не заливаю.

Патти пробралась наверх по задней лестнице и, проследовав окольным путем по коридорам, избежала встречи с возбужденной толпой, которая все еще оставалась в Восточном крыле. Там снова поднялся шум, так как Эвелина Смит нашла на полу своей комнаты гаечный ключ. Он был продемонстрирован насмехающемуся Мартину как наглядное доказательство, что грабитель побывал там.

– Да еще и мой собственный гаечный ключ! – воскликнул он в изумлении. – Ну и наглец!

Патти торопливо разделась и накинула кимоно, а затем, сонно протирая глаза, присоединилась к собравшимся в холле.

– Что случилось? – спросила она, щурясь от яркого света. – Пожар?

Ответом ей был общих смех.

– Нет, грабитель! – сообщила Конни, демонстрируя ей гаечный ключ.

– Ну почему вы меня не разбудили? – застонала Патти. – Всю жизнь мечтала увидеть грабителя.

Две недели спустя в школу прибыл конюх мистера Уэтерби с вежливой запиской для директрисы.

Мистер Уэтерби посылал миссис Трент свои наилучшие пожелания и просил об удовольствии показать молодым леди из старшего класса его картинную галерею в следующую пятницу в четыре часа.

Вдова была в полной растерянности, не зная чему приписать эту ничем не вызванную вежливость со стороны прежде недружественно настроенного соседа. После минутного размышления она решила пойти ему навстречу, и конюх поскакал обратно со столь же вежливым посланием, в котором сообщалось о том, что приглашение принято.

В следующую пятницу, когда школьный «катафалк» свернул в ворота имения Уэтерби-холл, владелец уже стоял на крыльце, ожидая гостей. Если он и приветствовал Патти более любезно, чем ее спутниц, директриса этого не заметила.

Мистер Уэтерби оказался исключительно любезным хозяином. Он лично провел их по галерее и показал знаменитую картину Боттичелли. Чай был подан за маленькими столиками на западной террасе. Каждая девочка нашла у своей тарелки гардению и серебряную бонбоньерку с монограммой Св. Урсулы на крышке. После чая хозяин предложил им посетить итальянский сад. Когда они шагали по дорожкам, Патти обнаружила, что идет рядом с ним и директрисой. Его слова были обращены к миссис Трент, но веселый взгляд устремлен на Патти. Они повернули за угол мраморного павильона и подошли к фонтану, где садовник трудился над бордюром из венерина волоса[32].

– У меня замечательный новый садовник-швед, – небрежно заметил мистер Уэтерби, обращаясь к директрисе. – Этот человек поистине гений: знает, как заставить растения расти. Его мне очень рекомендовали… Оскар! – позвал он. – Принесите дамам тех тюльпанов.

Мужчина отставил лейку и приблизился, сняв шляпу. Это был золотоволосый, голубоглазый молодой парень с искренней улыбкой. Он вручил цветы сначала пожилой леди, потом Патти. Когда он поймал на себе ее заинтересованный взгляд, в его глазах вдруг вспыхнул радостный огонек узнавания. Ее костюм настолько отличался от того, в котором она предстала перед ним во время их первой встречи, что сначала он не догадался, кто стоит перед ним.

Патти отстала на шаг, чтобы взять у него цветы; директриса и владелец имения прошли вперед.

– Я должен поблагодарить вас, мисс, – сказал он с чувством, – за лучшую работу, какая у меня только была. Все в порядке!

– Теперь вы знаете, – засмеялась Патти, – что я вам не «заливала»?

Глава 12. Цыганской дорогой

– Пятки вместе. Бедра напрячь. Раз, два, три, четыре… Айрин Маккаллох! Пожалуйста, разверните плечи и подтяните живот. Сколько раз я должна повторять вам, чтобы вы стояли прямо? Вот так-то лучше! Начнем снова. Раз, два, три, четыре…

Команды бубнились дальше. Около двух десятков правонарушительниц «отрабатывали» полученные за неделю замечания. Это была неподходящая работа для солнечной субботы. Двадцать пар глаз устремлялись поверх головы мисс Джеллингз… через веревки, кольца и параллельные брусья… К зеленым верхушкам деревьев и голубому небу, и двадцать девочек в этот недолгий час сожалели о своих прошлых прегрешениях.

Мисс Джеллингз сама, казалось, была немного раздражена. Она отдавала приказы с резкостью, заставлявшей сорок булав отвечать ей судорожными взмахами. Стоя, прямая и стройная в своем гимнастическом костюме, раскрасневшаяся от движения, она выглядела такой же молоденькой, как ее ученицы. Но, хоть она и выглядела молоденькой, вид у нее был непоколебимый. Ни одна учительница в школе, даже мисс Лорд, не поддерживала более строгой дисциплины.

– Раз, два, три, четыре… Патти Уайат! Смотрите прямо перед собой. Нет необходимости смотреть на часы. Я распущу класс, когда сочту нужным. Над головами. Раз, два, три, четыре.

Наконец, когда нервы были почти на пределе, поступил приятный приказ:

– Внимание! Направо! Шагом марш. Булавы на подставку. Бегом. Стоп. Разойдись.

С возгласами облегчения ученицы разошлись.

– Хвала небесам, нам остается еще только одна неделя этого! – выдохнула Патти, когда вместе с Конни и Присциллой вернулась в Райский Коридорчик.

– Гимнастика, прощай навеки! – Конни помахала над головой гимнастической туфлей. – Ура!

– Джелли сегодня просто ужасна, правда? – продолжила Патти, все еще кипя негодованием после недавнего оскорбления. – Раньше она никогда не была такой противной. Что, скажите на милость, с ней сделалось?

– Она сегодня довольно резкая, – согласилась Присцилла. – Но мне она все равно нравится. Она такая… такая энергичная… ну, понимаете… как норовистая лошадь.

– Хм! – проворчала Патти. – Хотела бы я увидеть хорошего большого, крепкого мужчину, который однажды подчинил бы себе Джелли и просто заставил бы ее играть по правилам!

– Вам обеим надо поторопиться, – предупредила Присцилла, – если вы хотите прямо тут одеться в ваши костюмы. Мартин с «катафалком» будет готов уже через полчаса.

– Мы успеем! – Патти уже сунула лицо в умывальный таз с какой-то черной жидкостью.

Маскарад на свежем воздухе, который школа Св. Урсулы ежегодно проводила в последнюю пятницу мая, состоялся накануне вечером, а сегодня девочки снова надевали свои костюмы, чтобы отправиться к фотографу. Тем, у кого были сложные наряды, требовавшие времени и места для прилаживания и подгонки, предстояло надеть их в школе и ехать в «катафалке». Остальные, имевшие костюмы попроще, должны были ехать на конке и переодеться в тесной приемной фотостудии.

Патти и Конни, у которых был весьма своеобразный грим, одевались в школе. Они изображали цыганок – не опереточных, а настоящих – грязных, оборванных, залатанных. (Целую неделю перед маскарадом обе ежедневно вытирали пыль в комнате своими костюмами.) Патти надевала один коричневый чулок и один черный, с бросающейся в глаза дыркой на правой икре. У Конни из одной туфли торчали пальцы, а подошва другой хлопала сзади. Волосы были встрепанными, а лица испачканными. Это было последнее слово художественного реализма.

Девочки натянули свои костюмы без особых церемоний и кое-как приладили их. Конни схватила тамбурин, а Патти засаленную колоду карт, и обе с топотом спустились по обитой жестью задней лестнице. В холле первого этажа они столкнулись лицом к лицу с мисс Джеллингз, одетой в легкое муслиновое платье. Она уже была в более дружелюбном расположении духа. Патти, никогда долго не державшая обиды, уже забыла о своем раздражении по поводу того, что ей не было позволено смотреть на часы во время гимнастики.

– Посеребрите ручку? Судьбу нагадаю!

Она, пританцовывая и потряхивая красными нижними юбками, приблизилась к учительнице гимнастики и протянула грязную руку.

– Ой, хорошую судьбу! – добавила Конни для убедительности позвякивая тамбурином. – Высокий молодой брюнет.

– Ах, вы дерзкие маленькие оборванки! – Мисс Джеллингз взяла каждую за плечо и повернула к себе, чтобы рассмотреть получше. – Что вы сделали с вашими лицами?

– Умылись черным кофе.

Мисс Джеллингз, вскинув голову, весело рассмеялась.

– Вы позор школы! – объявила она. – Смотрите, не попадайтесь на глаза полицейскому, а то он арестует вас за бродяжничество.

– Патти! Конни! Поторопитесь! «Катафалк» отъезжает.

В дверях появилась яростно потрясающая рашпером Присцилла. Она не успела подобрать для себя костюм, а потому в последнюю минуту нечестиво изобразила из себя Св. Лоренса[33], просто закутавшись в простыню и сунув под мышку кухонный рашпер.

– Идем! Скажи ему, чтобы подождал! – Патти бросилась на крыльцо.

– Ты без жакета? – крикнула вслед Конни.

– Нет… пошли… не надо жакетов.

Они побежали по дорожке к фургону… Мартин никогда не ждал копуш, предоставляя им догонять линейку и вскакивать на ходу. Они вспрыгнули на заднюю подножку, полдюжины поданных рук втянули их внутрь.

В приемной фотографа, куда они вошли, царил безумнейший беспорядок. Когда шестьдесят взволнованных людей набиваются в помещение, рассчитанное на десяток, отдохнуть там вряд ли удастся.

– Кто-нибудь захватил с собой крючок для застегивания башмаков?

– Одолжи мне немного пудры!

– Это моя булавка!

– Куда ты засунула жженую пробку?

– Хорошо у меня лежат волосы?

– Застегни меня сзади… пожалуйста!

– Торчит у меня нижняя юбка?

Все говорили одновременно, и никто не слушал других.

– Давайте выберемся отсюда – я уже изжарилась!

Св. Лоренс схватил каждую из цыганок за плечо и толкнул их в пустой коридор. Они со вздохом облегчения втиснулись в пролет узкой шаткой лесенки из шести ступенек и остановились перед открытым окном, в которое дул освежающий ветерок.

– Я точно знаю, что мучает Джелли! – сказала Патти, продолжая начатый еще в школе разговор.

– Что? – с интересом спросили подруги.

– Она поссорилась с Лоренсом Гилроем – ну, тем, который работает управляющим в электрической компании. Помните, как он раньше все время крутился возле школы? А теперь совсем не приходит. В рождественские каникулы он приезжал каждый день. Они обычно ходили гулять вдвоем… и вдобавок без всяких сопровождающих! Можно было бы предположить, что директриса поднимет из-за этого ужасный шум, но она, кажется, ничего не имела против. А видели бы вы, как мисс Джеллингз обращалась с этим мужчиной… это был про-сто кош-мар! То, как она отчитывает Айрин Маккаллох, ничто по сравнению с тем, как она отчитывала его.

– Ну, ему не надо отрабатывать замечания. Так что он дурак, что такое терпит, – без обиняков заявила Конни.

– Он больше не терпит.

– Откуда ты знаешь?

– Ну, я… вроде как подслушала… Однажды в рождественские каникулы я сидела в угловой нише библиотеки – читала «Убийство на улице Морг»[34], – когда туда вошли Джелли и мистер Гилрой. Они не видели меня, а я сначала не обратила на них внимания – я как раз дошла до места, где детектив говорит: «Похоже, что это отпечаток не человеческой руки», – но довольно скоро они начали ссориться, так что я не могла не слышать их голосов, а прервать их мне было неловко.

– Что они сказали? – нетерпеливо спросила Конни, не вникая в ее оправдания.

– Я не совсем поняла. Он пытался что-то объяснить, а она не хотела его слушать – и вела себя просто отвратительно. Сами знаете, какая она бывает: «Я все прекрасно понимаю и не желаю слушать никаких отговорок. Даю вам десять замечаний и в субботу явитесь на дополнительные занятия по гимнастике». Ну, продолжали они в том же духе минут пятнадцать, и оба становились все чопорнее и чопорнее. А потом он взял шляпу и ушел. И мне не верится, что он когда-нибудь вернется… во всяком случае, я больше его ни разу не видела. А теперь она жалеет об их ссоре. И злая с тех пор – как черт.

– А ведь она может быть ужасно милой, – заметила Присилла.

– Да, может, – согласилась Патти. – Но она слишком самоуверенная. Я очень хотела бы, чтобы этот мужчина вернулся и поставил ее на место!

Из раздевалки толпой вышли участницы маскарада и приступили к главному делу дня. Школа позировала сначала целиком, затем бесконечное количество маленьких групп позировали отдельно, в то время как те, что не были в кадре, стояли за спиной фотографа и смешили остальных.

– Юные леди! – умолял измученный фотограф. – Будьте так любезны! Не шумите хотя бы две секунды! Из-за вас я испортил три пластинки. И, пожалуйста, пусть этот монах с края перестанет хихикать. Вот! Все готово. Пожалуйста, смотрите на отверстие дымохода и не двигайтесь, пока я считаю до трех. Раз, два, три… благодарю вас!

Он витиеватым жестом вынул пластинку из аппарата и нырнул в темную комнату.

Настала очередь Патти и Конни быть снятыми вдвоем, но Св. Урсула и ее одиннадцать тысяч дев[35] громко требовали пропустить их вперед по причине численного превосходства и подняли такой гам, что две цыганки вежливо отошли в сторону.

Керен Херси, изображавшая Св. Урсулу, и одиннадцать учениц младшего класса – каждая в роли тысячи дев – составили очередную группу. Должна была, как объяснила Керен, получиться символическая картина.

Когда очередь цыганок подошла во второй раз, Патти, к несчастью, зацепилась платьем за гвоздь и прорвала треугольную прореху спереди на юбке. Дыра была неприлично большой даже для цыганки, так что ей пришлось удалиться в раздевалку и скрепить края крупными стежками, воспользовавшись белой ниткой для наметки.

Наконец, самыми последними, они предстали перед фотографом во всей своей живописной грязи и лохмотьях. Фотограф был художником в душе и высоко оценил их наряды. Если все остальные явно выглядели участницами маскарада, то эти две были настоящими. Он сфотографировал их танцующими и бредущими по безлюдной вересковой пустоши с грозными облаками на холсте за спиной. Он уже собирался снять их в лесу у костра, над которым со связанных вместе трех палок свисал кипящий чайник… когда Конни вдруг отдала себе отчет в том, что в студии стало слишком тихо.

– Где все?

Она торопливо выбежала в приемную и вернулась, не зная, смеяться ей или содрогаться от ужаса.

– Патти! «Катафалк» уехал! А те, что едут на конке, ждут ее на углу возле магазина «Марш и Элкинс».

– Ох, негодницы! Ведь знали же, что мы здесь! – Патти уронила свои три палки и вскочила на ноги. – Простите! – обернулась она к фотографу, вытиравшему пыль с чайника. – Мы должны бежать!

– А мы без жакетов! – простонала Конни. – Мисс Уодсворт не возьмет нас в вагон конки в таком виде.

– Ей придется нас взять, – заявила Патти. – Она не сможет бросить нас на улице.

Они с топотом сбежали вниз по лестнице, но, прежде чем выскочить из дружеской темноты дверного проема на свет, на мгновение заколебались. Однако времени для девического смущения не было, так что, собравшись с духом, они нырнули в толпу, заполнявшую в этот субботний вечер главную улицу городка.

– Ой, мама! Смотри-ка! Цыганки! – взвизгнул маленький мальчик, указывая на проталкивающихся мимо Патти и Конни.

– Кошмар! – прошептала Конни. – Я чувствую себя как в какой-нибудь цирковой процессии.

– Скорее! – выдохнула Патти, хватая ее за руку и пускаясь бегом. – Конка подошла, и они садятся… Подождите! Подождите! – Она неистово замахала над головой тамбурином.

На перекрестке им преградил путь фургон транспортной конторы. Последняя из одиннадцати тысяч дев влезла в вагон, даже не бросив взгляд через плечо, и вагон конки со спокойным лязганьем покатил прочь, вскоре сделавшись лишь желтым пятнышком вдали. Две цыганки стояли на углу улицы и глядели друг на друга в полной растерянности.

– У меня ни цента… А у тебя?

– Ни одного.

– Как мы доберемся до школы?

– Понятия не имею.

Патти почувствовала, что ее толкают под локоть. Она обернулась и увидела юного Джона Дрю Доминика Мерфи, протеже школы и ее близкого знакомого, взирающего на нее с озорным восторгом.

– Эй, вы! Спойте нам и спляшите!

– Хорошо еще, что наши друзья не узнаю́т нас, – шепнула Конни, пытаясь извлечь хоть какое-то утешение из того, что ее инкогнито не раскрыто.

К этому времени вокруг них собралась довольно большая толпа, которая быстро росла. Пешеходам, чтобы пройти мимо, приходилось сворачивать в боковую улочку.

– Нам потребовалось бы совсем немного времени, чтобы заработать на билеты и доехать на конке до школы, – сказала Патти; смущенное выражение ее лица вдруг сменилось озорным. – Давай! Ты бей в тамбурин, а я исполню матросский танец.

– Патти! Веди себя прилично! – На этот раз Конни обрушила на спутницу весь свой остужающий запас здравого смысла. – Остается неделя до окончания школы. Ради всего святого, давай не допустим, чтобы нас исключили в эти последние дни!

Она схватила ее за локоть и настойчиво подтолкнула к боковой улочке. Джон Дрю Мерфи и его друзья следовали за ними несколько кварталов, но, наглазевшись вдоволь и поняв, что цыганки не предложат им никакого развлечения, постепенно отстали.

– Что будем делать? – спросила Конни, когда они наконец отделались от последнего из маленьких мальчиков.

– Думаю, мы могли бы дойти пешком.

– Пешком! – Конни продемонстрировала свою хлопающую подметку. – Ты думаешь, что я пройду пешком три мили в этой туфле?

– Ну хорошо, – сказала Патти. – Что же тогда ты предлагаешь?

– Мы могли бы пройти назад к фотографу и занять у него на конку.

– Нет! Я не собираюсь выставлять себя на посмешище, маршируя из конца в конец по главной улице в дырявом чулке.

– Ну хорошо, – Конни пожала плечами, – тогда придумай что-нибудь.

– Думаю, мы могли бы дойти до платной конюшни и…

– Это на другом конце города… Я не смогу пройти такое расстояние с моей хлопающей подметкой. Каждый раз, когда я делаю шаг, мне приходится поднимать ногу на десять дюймов.

– Ну ладно. – Патти в свою очередь пожала плечами. – Может быть, тогда ты придумаешь что-нибудь получше?

– Пожалуй, самый простой выход – сесть в вагон конки и попросить кондуктора записать стоимость поездки на счет школы.

– Да, и объяснить перед всеми пассажирами, что мы ученицы школы Св. Урсулы? Эта история за один вечер разойдется по всему городку, и Вдова будет в ярости.

– Ну хорошо… что же тогда будем делать?

С минуту они в растерянности стояли перед уютным домом, на крыльце которого играли трое детей. Дети прервали игру и остановились на верхней ступеньке, разглядывая цыганок.

– Пошли! – призвала подругу Патти. – Споем «Цыганскую дорогу». (Это была последняя песня, которую напевала вся школа.) – Я буду подыгрывать на тамбурине, а ты можешь отбивать такт подметкой. Может быть, они дадут нам пару центов. Это была бы отличная забава – заработать на проезд до школы… Я уверена, за то, чтобы меня послушать, стоит заплатить десять центов.

Конни бросила взгляд сначала в один, потом в другой конец пустынной улочки. Не было видно ни одного полицейского. Она неохотно последовала за Патти по дорожке к дому, и песня зазвучала. Дети громко аплодировали, и цыганки уже поздравляли себя с успехом своего представления, когда дверь открылась и на пороге появилась женщина… похожая на мисс Лорд.

– Немедленно прекратите этот шум! В доме больной!

Ее тон так же напоминал о латыни. Они повернулись и побежали прочь – так быстро, как только позволяла Конни ее оторванная подошва. Когда между ними и «латинянкой» осталось добрых три квартала, они упали на удобный порог и, прислонясь плечом к плечу, рассмеялись.

Из-за угла дома вышел мужчина, толкая перед собой газонокосилку.

– Эй, вы! Ступайте отсюда! – распорядился он.

Девочки послушно встали и прошли еще несколько кварталов. Они продвигались в противоположном направлении от школы Св. Урсулы, но, казалось, не знали, что еще можно было бы предпринять, и продолжали бездумно шагать вперед. Они уже добрались до окраины городка и вскоре остановились перед высокой дымовой трубой, окруженной группой невысоких зданий, – это были насосная и электрическая станции.

Луч надежды мелькнул в глазах Патти.

– Слушай! Давай зайдем и попросим мистера Гилроя, чтобы он отвез нас в школу на автомобиле.

– Ты его знаешь? – с сомнением уточнила Конни. Пережив столько публичных оскорблений, она несколько оробела.

– Да. Я знаю его очень близко. Он крутился в школе все рождественские каникулы. Мы даже один раз играли с ним в снежки. Пошли! Он с удовольствием нас выручит. И у него будет предлог помириться с Джелли.

Они прошли по узкой заасфальтированной дорожке к кирпичному зданию с вывеской «Правление». Четыре клерка и машинистка в приемной прервали работу, чтобы посмеяться над двумя нелепыми фигурами, появившимися в дверях. Молодой человек, сидевший ближе всех к двери, развернул свой стул, чтобы лучше видеть.

– Привет, девочки! – сказал он с веселой фамильярностью. – Откуда вы выскочили?

Машинистка тем временем делала замечания вслух о дырах на чулках Патти.

Лицо Патти вспыхнуло под темным слоем кофе.

– Мы хотим видеть мистера Гилроя, – с достоинством сказала она.

– Мистер Гилрой сегодня занят, – усмехнулся молодой человек. – Может быть, вам лучше поговорить со мной?

Патти высокомерно выпрямилась.

– Пожалуйста, скажите мистеру Гилрою… и немедленно… что мы хотим поговорить с ним.

– Разумеется! Прошу прощения. – Молодой человек вскочил на ноги с изысканной вежливостью. – Не дадите ли вы мне ваши визитные карточки?

– У меня случайно нет сегодня с собой визитной карточки. Просто скажите, что две леди желают поговорить с ним.

– О, хорошо! Один момент, пожалуйста… Не хотите ли присесть?

Он уступил свой собственный стул Патти и, выдвинув вперед другой, предложил его Конни с изысканно любезным поклоном. Клерки хихикали, в полном восторге от разыгрывающейся комедии, но цыганки не снизошли до того, чтобы улыбнуться. Они опустились на предложенные стулья с холодным «Спасибо» и сидели, чопорно выпрямившись и глядя на мусорную корзину в самой отчужденной светской манере. Пока почтительный молодой человек передавал их послание в личный кабинет своего начальника, в приемной от обсуждения чулок Патти перешли к комментариям насчет туфель Конни. Вскоре молодой человек вернулся и с невозмутимой вежливостью пригласил их пройти за ним. Он ввел их в кабинет с легким поклоном.

Мистер Гилрой писал, и прошла секунда, прежде чем он поднял взгляд. Его глаза расширились от удивления: их послание было передано клерком дословно и без дополнительных комментариев. Откинувшись на стуле, мистер Гилрой оглядел обеих «леди» с головы до ног, затем издал краткое:

– Ну?

В его глазах не было и намека на узнавание.

Единственным намерением Патти было объявить, кто они на самом деле, и попросить его доставить их к дверям Св. Урсулы, но Патти была не способна подойти к любому делу прямым путем, когда имелся еще и лабиринт. Она глубоко вздохнула и, к ужасу Конни, бросилась в лабиринт.

– Мистер Лоренс Гилрой? – Она сделала реверанс. – Я вас искала.

– Я это вижу, – сухо сказал мистер Лоренс Гилрой. – Теперь вы меня нашли, и что же вам нужно?

– Хочу судьбу вам нагадать. – Патти бойко зачастила на том наречии, в котором они с Конни практиковались на ученицах школы накануне вечером. – Посеребрите ручку… судьбу скажу.

Конни по собственной воле не выбрала бы такой выход из ситуации, но она всегда была готова поддержать любую проказу.

– Ой, хорошую судьбу! – поддержала она подругу. – Высокая молодая леди. Очень красивая!

– Ну и нахальство!

Мистер Гилрой откинулся в кресле и смотрел на них с суровостью во взгляде, но сквозь эту суровость пробивалась искорка веселья.

– Откуда вы узнали мое имя? – спросил он.

Патти небрежно махнула рукой за открытое окно на дальний горизонт, видневшийся между угольными сараями и зданием электростанции.

– Цыгане все знают, – объяснила она вразумительно. – Небо, ветер, облака… всё говорит… только вы не понимаете. У меня послание для вас, мистер Лоренс Гилрой… и пришли мы издалека, ой, издалека, чтобы сказать вам судьбу. – Она жалостным жестом указала на их потрепанную обувь. – Очень устали. Долго шли.

Мистер Гилрой сунул руку в карман и достал два серебряных полудоллара.

– Вот вам деньги. Теперь честно! Что это за жульническая игра? И откуда вы, черт возьми, узнали мое имя?

Они сунули деньги в карманы, сделали еще два реверанса и уклонились от неудобных вопросов.

– Мы скажем вам судьбу, – заявила Конни с деловой прямотой. Она бросила на пол карточную колоду, шлепнулась рядом с ней, скрестив ноги, и разложила карты широким полукругом. Патти схватила руку джентльмена в свои окрашенные кофейной гущей лапы и повернула ладонью вверх для обозрения. Он сделал смущенную попытку отнять руку, но она держала ее цепко, как обезьяна.

– Я вижу леди! – объявила она с поспешностью.

– Высокую молодую леди… темные глаза, светлые волосы, очень красивая, – отозвалась Конни с пола, склоняясь вперед и напряженно изучая даму червей.

– Но она вам доставила много бед, – добавила Патти, хмуро взирая на волдырь на его ладони. – Ой, вижу: была ссора.

Взгляд мистера Гилроя стал пристальным. Вопреки своему желанию, он начал интересоваться происходящим.

– Вы ее очень любите, – объявила Конни с пола.

– Но больше с ней не видитесь, – вставила Патти. – Один… два… три… четыре месяца, вы не видели ее, не говорили с ней. – Она взглянула в его испуганные глаза. – Но вы думаете о ней каждый день!

Он сделал быстрое движение, чтобы отодвинуться, и Патти торопливо добавила следующую подробность.

– Эта высокая молодая леди, она тоже очень несчастна. Она теперь не смеется, как смеялась прежде.

Он замер и с тревожным любопытством ждал, что услышит дальше.

– Она очень страдает… очень сердита, очень несчастна. Все время думает о той маленькой ссоре. Четыре месяца сидит и ждет… но вы не возвращаетесь.

Мистер Гилрой резко встал и прошел к окну.

Его неожиданные посетительницы как с неба свалились в его кабинет в самый критический момент. Он уже два часа сидел за своим столом, пытаясь разрешить проблему, к который они на своем ломаном английском так умело приступили. Должен ли он подавить собственное немалое самолюбие и обратиться с новой просьбой судить его по справедливости? В Св. Урсуле вот-вот начнутся каникулы, так что через несколько дней мисс Джеллингз уедет… и, вполне возможно, никогда не вернется. В мире полно мужчин, а мисс Джеллингз очень привлекательна.

Конни продолжала безмятежно изучать свои карты.

– Еще один шанс! – Она говорила с авторитетом греческой сивиллы. – Пробуете еще раз – выигрываете. Не пробуете – проигрываете.

Патти склонилась через плечо Конни, горячо желая добавить спасительный совет.

– Эта высокая молодая леди слишком… – Она заколебалась в поисках подходящего выражения, – слишком важничает. Слишком командует. Вы заставите ее передумать. Понятно?

У Конни при взгляде на круглолицего полнощекого валета бубен неожиданно возникла новая идея.

– Я вижу другого мужчину, – пробормотала она. – Рыжие волосы и… и… толстый. Не очень красивый, но…

– Очень опасный! – вставила Патти. – Вам нельзя терять времени. Он скоро придет.

В основе этой подробности не было ничего, кроме чистой фантазии и валета бубен, но случилось так, что юные цыганки коснулись открытой раны. Это было точное описание жившего в соседнем городке некоего богатого молодого человека, который осыпал мисс Джеллингз знаками внимания и которого мистер Гилрой ненавидел всей душой. Весь тот день на фоне воспоминаний, сомнений и душевных мук маячила перед ним пухлая физиономия его воображаемого светловолосого соперника. Мистер Гилрой был здравомыслящим молодым бизнесменом, свободным, как большинство ему подобных, от всяких предрассудков, но, когда мужчина влюблен, он готов поверить в любое предзнаменование.

Он пристально смотрел на знакомый кабинет, угольные сараи и здание электростанции, желая убедиться, что по-прежнему стоит на твердой почве здравого смысла. Затем его взгляд, полный тревожного, умоляющего недоумения, вернулся к его неожиданным посетительницам.

Они продолжали изучать карты, сдвинув брови в попытке еще больше напрячь свое воображение, чтобы добавить несколько дополнительных подробностей. Патти чувствовала, что полученные от него пятьдесят центов честно заработаны, и думала о том, как плавно завершить беседу. Она понимала, что в своем дерзком розыгрыше они зашли слишком далеко, чтобы под конец вдруг объявить, кто они такие, и попросить отвезти их домой. Теперь единственным выходом было сохранить инкогнито, убежать и найти другой способ вернуться в школу – во всяком случае, у них был доллар, чтобы оплатить свое путешествие!

Она подняла глаза от карт, мысленно формулируя завершающую фразу.

– Я вижу хорошую судьбу, – начала она, – если…

Ее взгляд скользнул мимо собеседника в открытое окно, и ее сердце дрогнуло: на расстоянии не более двадцати футов от них из своего экипажа безмятежно высаживались миссис Трент и мисс Салли, явившиеся с жалобой на новое электрическое освещение в школе.

Патти судорожно впилась пальцами в плечо Конни и прошипела ей в ухо:.

– Салли и директриса! Быстро за мной!

Она одним взмахом собрала карты и встала. Ускользнуть через дверь было невозможно: в приемной уже слышался голос директрисы.

– Прощайте! – сказала Патти, подскакивая к окну. – Цыгане зовут. Мы должны идти.

Она влезла на подоконник и спрыгнула с высоты восьми футов на землю. Конни последовала за ней. Обе были способными ученицами мисс Джеллингз.

Мистер Лоренс Гилрой с разинутым ртом остался стоять, глядя на то место, где они только что были. В следующее мгновение он уже любезно кланялся директрисе Св. Урсулы и усердно старался сосредоточить свой затуманенный ум на обстоятельствах короткого замыкания в Западном крыле.

Патти и Конни вышли из вагона конки – оставив в нем множество заинтересованных их видом пассажиров – на перекрестке, не доехав до школы. Они проследовали вдоль школьной ограды, пока не оказались напротив конюшен, и скромно приблизились к заднему крыльцу. Им повезло: они не столкнулись ни с кем более опасным, чем кухарка (она дала им имбирных пряников), и наконец достигли своей комнаты в Райском Коридорчике, ничуть не пострадав от своего приключения… и с девяноста центами чистой прибыли.

Когда наступали долгие светлые вечера, промежуток между обедом и вечерними классами в Св. Урсуле заполняли уже не танцами в холле, а общим весельем на лужайке перед домом. В эту субботу вечерних занятий не было, а потому никто не заходил в помещение – все оставались на открытом воздухе. Школьный год почти завершился, предстояли долгие каникулы, и девочки кипели не меньшим весельем, чем шестьдесят четыре резвых ягненка. Игры в жмурки, в «свои соседи», в пятнашки проходили одновременно. Хор на ступеньках гимнастического зала распевал «Цыганскую дорогу», заглушая меньший хор, собравшийся на парадном крыльце. Пять или шесть девочек рысцой бегали вокруг крикетной площадки, катая обручи, а разрозненные группы гуляющих встречались на узких дорожках, приветствуя друг друга радостными возгласами.

Присцилла, Патти и Конни, уже умытые, переодетые и отчитанные за опоздание, бродили, взявшись под руки, в летних сумерках, и беседовали – чуточку озабоченно – о будущем, которое так давно манило их и которое было теперь так пугающе близко.

– Знаете, – сказала Патти с чем-то вроде растерянного вздоха, – через неделю мы будем взрослыми!

Они остановились и молча оглянулись на веселую толпу, скачущую на лужайке, на большой задумчивый дом, который на протяжении четырех бурных, веселых, беззаботных лет любезно давал им приют. Быть взрослыми казалось ужасно скучно. Они горячо желали протянуть руки и ухватиться за детство, которое так бездумно растратили.

– Ох, это кошмар! – выдохнула Конни с неожиданной свирепостью. – Я хочу остаться молодой!

В таком необщительном настроении они отказались от предложения поиграть в «зайца и собак» и, обойдя певиц, сидевших на ступенях гимнастического зала, прошли по крытой аллее из вьющихся растений и выбрались на дорожку, усеянную опавшими лепестками цветущих яблонь. В конце дорожки они неожиданно наткнулись на уединившуюся пару гуляющих и остановились, ахнув с недоверчивым удивлением.

– Это Джелли! – прошептала Конни.

– И мистер Гилрой, – отозвалась Патти.

– Убежим? – спросила Конни в испуге.

– Нет, – сказала Патти, – сделаем вид, что его не заметили.

Втроем они приблизились со скромно потупленными глазами, но мисс Джеллингз, проходя мимо, весело их приветствовала. Был в ее голосе и манерах какой-то неуловимый трепет счастья – «что-то электрическое», как сказала потом Патти.

– Привет, скверные маленькие цыганки!

Это было исключительно неуместное приветствие, но она улыбалась и не подозревала о своем промахе.

– Цыганки?

Мистер Гилрой повторил это слово, и его оцепеневший ум вдруг заработал. Остановившись, он окинул всех троих внимательным взглядом. Они были одеты в элегантные муслиновые платья – такие милые молодые девушки… милее не встретишь. Но даже в начинающих сгущаться сумерках было заметно, что Патти и Конни слишком смуглы: чтобы отмыть кофейные пятна, нужен кипяток.

– О!

Он глубоко вздохнул, осознавая истину, в то время как на его лице сменяли друг друга самые разные чувства. Конни смущенно уставилась в землю, но Патти вскинула голову и взглянула прямо на него. Мгновение они смотрели друг на друга. Взглядом каждый просил другого не выдавать тайну… и каждый безмолвно обещал.

Ветер донес до них голоса девочек, исполнявших хором «Цыганскую дорогу», и, когда они зашагали дальше, мисс Джеллингз тихонько подпела далеким певицам:

– Полмира меж нами, голубка,

Но пусть тебя не томит тревога:

Цыганскую душу к цыганской душе

Всегда приведет дорога…

Слова замерли где-то среди теней.

Конни, Патти и Присцилла стояли рука об руку и смотрели вслед счастливой паре.

– Школа потеряла Джелли! – сказала Патти. – И боюсь, Конни, это наша вина.

– Я рада за нее! – с чувством сказала Конни. – Она слишком милая, чтобы провести всю жизнь, требуя от Айрин Маккаллох стоять прямо и втягивать живот.

– Во всяком случае, – добавила Патти, – у него нет никакого права сердиться, так как – если бы не мы – он никогда не решился бы на новую попытку…

Они продолжили путь через луг, пока не добрались до изгороди соседнего пастбища, где постояли, запрокинув головы и разглядывая темнеющее небо. Настроение мисс Джеллингз передалось им; приключения этого дня странно взволновали их. Они испытывали трепет перед неизведанным будущим с ожидающей их где-то совсем рядом Любовью.

– Знаете, – после долгой паузы прервала молчание Конни, – я думаю, что, возможно, все это будет интересно.

– Что именно? – уточнила Присцилла.

Конни широким жестом обвела вечерний мир.

– Все!

Присцилла понимающе кивнула и неожиданно добавила с вызовом:

– Я передумала. Пожалуй, я не пойду в колледж.

– Не пойдешь в колледж! – с недоумением в голосе отозвалась Патти. – Почему?

– Я думаю… что лучше выйду замуж.

– О! – Патти негромко рассмеялась. – Я намерена сделать и то и другое!

Примечания

1

См. Библия, Книга Иова, гл. 42, стих 14.

2

Около 72 кг 300 г.

3

Боже мой! (франц.)

4

«Бумажная охота» – игра, в которой одна группа участников («лисы») отправляется в путь по пересеченной местности, оставляя «следы» в виде разбросанного конфетти, чтобы другая группа («охотники») могла попытаться выследить и настигнуть их.

5

Lиse-majestй – оскорбление величества (франц.).

6

Молитва, во время которой обращения к Богу дополняются повторением просительных возгласов.

7

Мари Корелли – английская писательница (1855–1924), автор религиозно-мистических и фантастических книг.

8

Джотто (1267–1337) – итальянский живописец и архитектор эпохи Возрождения.

9

Фра Анжелико (1400–1455) – итальянский художник эпохи Возрождения.

10

Публий Вергилий Марон (70–18 гг. до н. э.) – римский поэт.

11

Суфражизм – женское движение начала XX века за предоставление женщинам одинаковых с мужчинами избирательных прав.

12

С 1888 г. в США широко продавались фотоаппараты «Кодак», в которых использовалась фотопленка. Чтобы показать, насколько они просты в использовании, к рекламной кампании привлекали даже маленьких детей, которые с легкостью делали фотографии.

13

Короткая остроконечная бородка; названа по имени фламандского живописца Ван Дейка (1599–1641).

14

Добрый вечер, мадемуазель. (Вечернее приветствие при расставании; франц.)

15

Эней – герой эпической поэмы древнеримского поэта Вергилия «Энеида».

16

Второй завтрак.

17

Людовик IX (1214–1270) – король Франции с 1226-го по 1270; руководил двумя крестовыми походами и умер во время второго из них в Тунисе.

18

Сорт роз, первоначально выведенный во Франции и включенный в американские каталоги семян в конце XIX века.

19

Джон Дрю-младший (1853–1927) – американский театральный актер, выступавший в комедиях и фарсах.

20

Комическая опера американского композитора Виктора Херберта (1859–1924), поставленная в одном из театров на Бродвее в 1895 г. и выдержавшая множество представлений.

21

Знаменитый отель, открытый в 1841 г. в Каире англичанином Сэмюэлем Шепердом. Широкая терраса этого отеля, с которой открывается великолепный вид на улицу Ибрагим-паши, была местом отдыха и встреч международной аристократии, посещавшей Египет.

22

Латинское изречение, ставшее крылатым выражением. Впервые употреблено римским историком Корнелием Непотом (94–24 гг. до н. э.), использовавшим его в жизнеописании одного из полководцев древности.

23

Лорелея – в немецкой мифологии одна из «дев Рейна», заманивавшая путешествующих по этой реке на скалы, подобно тому как заманивали к гибели мореплавателей сирены в древнегреческой мифологии. Стихотворение Генриха Гейне «Лорелея» (1824 г.) было положено на музыку Фридрихом Зильхером (1837 г.).

24

Вредитель растений, высасывающий сок из коры, листьев и плодов.

25

Общество Солнечного Света (Sunshine Society) было основано в 1900 г. американской журналисткой и писательницей Синтией Мей Уэстовер Олден (1862–1931). Оно ставило перед собой задачу «нести свет счастья в сердца и дома окружающих».

26

Стихотворение из 82 строк американского поэта Уильяма Каллена Брайанта (1794–1878).

27

Ник Картер, частный детектив – литературный персонаж, появляющийся в детективных романах разных американских авторов начиная с конца XIX века и до наших дней.

28

Город в штате Колорадо; возник на месте лагеря золотоискателей в 90-х годах XIX века.

29

Тридцатилетняя война (1618–1648) – война, начавшаяся как конфликт между лютеранами и католиками Германии и переросшая в конфликт между двумя крупными союзами европейских государств.

30

Популярный марш времен Гражданской войны в США. («Тело Джона Брауна лежит в земле, но дух его идет в бой».) Джон Браун (1800–1859) – американский борец за отмену рабства; пытался поднять восстание чернокожих рабов в штате Виргиния, но был арестован и казнен по приговору суда.

31

«Мои дорогие дети… Успокойтесь… Боже мой… сейчас же!

32

Адиантум, многолетний папоротник до 50–60 см высотой.

33

Св. Лоренс (225–258 гг.) – христианский мученик в Древнем Риме; был сожжен («изжарен») на решетке, на которой жарили быков.

34

Детективный рассказ американского писателя Эдгара Аллана По (1809–1849).

35

Святая Урсула – дочь христианского короля в Бретани, почитается вместе с одиннадцатью тысячами дев, которые сопровождали ее в паломничестве в Рим перед вступлением в брак с принцем Англии и были убиты гуннами.

Content

Джин Уэбстер
Это же Патти!

Глава 1. Реформа нравственного облика школы Св. Урсулы

Глава 2. Романтическая история Катберта Сент-Джона

Глава 3. Забастовка изучающих Вергилия

Глава 4. Третий хорист справа

Глава 5. Медовый месяц стариков Фланниган

Глава 6. Серебряные пряжки

Глава 7. «Дядя Бобби»

Глава 8. Общество Роковых Сирен

Глава 9. Исправление Малыша Маккой

Глава 10. Орхидеи и лук

Глава 11. Лимонный пирог и гаечный ключ

Глава 12. Цыганской дорогой

Примечания