Свифт Джонатан

Рассуждение о неудобстве устранения христианства в Англии

Джонатан Свифт

Рассуждение о неудобстве устранения христианства в Англии

РАССУЖДЕНИЕ

в доказательство того, что уничтожение христианства в Англии при настоящем положении вещей может быть сопряжено с некоторыми неудобствами и не приведет к столь многочисленным и благотворным результатам, как того ожидают

Я прекрасно сознаю, какой жалкой и самонадеянной выглядит всякая попытка рассуждать вопреки настроениям и склонностям света. Я помню, как весьма справедливо и с должной заботой о свободе народа и печати было запрещено, под страхом суровых наказаний, писать, рассуждать или биться об заклад против объединения Шотландии с Англией даже до того, как оно было утверждено парламентом, ибо это рассматривалось как намеренное противодействие народным стремлениям, а это не только безумие, но и явное нарушение основного закона, гласящего, что мнение большинства есть глас Божий. Таким же образом и по тем же самым причинам, вероятно, было бы неосторожным и неблагоразумным возражать против уничтожения христианства как раз в то время, когда все пришли в этом вопросе к совершенно единодушному решению, по крайней мере так заставляют нас предполагать их поступки, речи и сочинения.

Однако не знаю почему — из склонности ли к оригинальничанью или из свойственного человеческой природе упорства в заблуждениях, — но так уж, к несчастью, получается, что я не могу полностью согласиться с этим мнением. Мало того, если бы я даже знал, что генеральный прокурор издал приказ о немедленном привлечении меня к суду, я все-таки продолжал бы утверждать, что при настоящем положении вещей в Англии и за границей я пока не вижу, чтобы было совершенно необходимо искоренить у нас христианскую религию.

Это, пожалуй, может показаться слишком парадоксальным даже для нашего мудрого и парадоксального века. Поэтому я буду обращаться с этим вопросом весьма осторожно и соблюдать полнейшее уважение к великому и мудрому большинству, которое придерживается иных воззрений.

Пусть, однако, изволят любознательные люди заметить, как сильно может измениться дух нации за полвека. Я слышал, как некоторые старики утверждали весьма определенно, что мнение, противоположное ныне распространенному взгляду, еще на их памяти пользовалось таким же всеобщим признанием, каким нынешняя точка зрения пользуется сейчас; и что проект уничтожения христианства показался бы тогда таким же необычайным и считался бы таким же нелепым, как необычайно и нелепо было бы в наше время писать или выступать в защиту христианства.

Поэтому я открыто признаю, что все обстоятельства против меня. Евангельское учение, в полном соответствии с судьбой других учений, устарело и подорвано, и основная масса простого народа, среди которого оно удерживалось дольше всего, теперь стала стыдиться ему верить, так же как и люди более высокого положения. Мнения, как моды, всегда опускаются вниз от высших слоев к средним, а затем — к низшим, где, наконец, они утрачивают свое значение и исчезают.

Но здесь я не хочу, чтобы меня поняли превратно, и потому возьму на себя смелость заимствовать разграничение, применяемое авторами — сторонниками противоположной точки зрения, когда они проводят различие между номинальными и настоящими тринитариями. Я надеюсь, что ни один читатель не сочтет меня столь недалеким, чтобы полагать, что я встал на защиту настоящего христианства, которое в первобытные времена (если мы можем доверять авторам той эпохи) действительно влияло на веру и поступки людей. Предлагать восстановить этот вид христианства было бы действительно безумным проектом. Это значило бы подорвать основу всех основ: уничтожить одним ударом всю остроту ума и половину учености нашего королевства, нарушить весь ход и порядок вещей, нанести вред торговле, погубить искусство и науку вместе с теми, кто ими занимается, — короче говоря, обратить суды, биржи и лавки в пустыни. Это было бы совершенно так же нелепо, как предложение Горация, когда он советует римлянам всем сразу покинуть свой город и искать новое пристанище в какой-нибудь отдаленной части света, для того чтобы этим способом излечить свои нравы от пороков.

Поэтому я считаю, что эта оговорка была сама по себе совершенно ненужной, и я прибегнул к ней только для того, чтобы предотвратить возможность придирок, поскольку каждый непредубежденный читатель легко поймет, что мой трактат имеет в виду защиту только номинального христианства, ибо другая его разновидность уже в течение некоторого времени оказалась, по общему согласию, совершенно отвергнутой, как полностью не соответствующая нашим современным представлениям о богатстве и власти.

Но почему мы должны из-за этого расстаться с наименованием и званием христиан, я, признаюсь (со всем смирением), понять не могу, да и вовсе не вижу необходимости приходить к такому заключению, хотя общее мнение так решительно и так яростно его поддерживает. Однако, поскольку могильщики христианства обещают удивительные выгоды всей нации в результате осуществления своего проекта и выдвигают много убедительных возражений против христианского учения, я вкратце рассмотрю обе стороны вопроса, справедливо их взвешу и дам на них такой ответ, какой я сам считаю наиболее разумным. После этого я возьму на себя смелость показать, какие неудобства могут возникнуть при настоящем положении вещей в результате предложенных нововведений.

Во-первых, предполагают, что одним из больших преимуществ, связанных с отменой христианства, явится значительное расширение и прочное утверждение свободы совести (этого великого оплота нашей страны и протестантской религии). До сих пор она слишком сильно ограничивается властью духовных лиц, несмотря на все лучшие намерения наших законодателей, как мы недавно убедились на одном горьком опыте. По достоверным слухам, два молодых, подающих большие надежды джентльмена, отличающиеся блестящим умом и глубиной суждений, после основательного философского исследования всех причин и следствий, опираясь лишь на свои природные способности, без малейшей примеси учености, открыли, что Бога нет, и великодушно поделились своими мыслями с другими, стремясь ко благу общества. Эти два молодых джентльмена некоторое время тому назад были, вследствие неслыханной строгости и в соответствии с не знаю каким устаревшим законом, разжалованы за богохульство. Но, как было кем-то тонко замечено, если преследование началось, то ни одному смертному не дано знать, как далеко оно может зайти и где оно закончится.

В ответ на все это и с полным уважением к более мудрым суждениям я полагаю, что это как раз скорее указывает на необходимость для нас номинальной религии. Великие умы любят чувствовать себя свободно, рассуждая о самых высоких материях; и если им не разрешат хулить Бога или от него отрекаться, они начнут злословить о важных лицах, оскорблять правительство и размышлять о том, каковы у нас министры. Я уверен, что вряд ли кто-нибудь будет отрицать, что это может вызвать весьма нежелательные последствия. Вспомним слова Тиберия: deorum offensa diis curae. Что же касается вышеприведенного факта, то я полагаю, что недостаточно основываться только на одном примере, а другого, может быть, и нельзя привести; однако (к утешению всех тех, кто может опасаться преследования) мы знаем, что богохульства свободно произносятся миллионы раз в каждой кофейне и таверне или вообще там, где собираются вместе несколько друзей или знакомых. И действительно следует признать, что, например, разжаловать английского свободнорожденного офицера за одно только богохульство было, выражаясь самым мягким образом, весьма большой натяжкой в применении прав абсолютной власти. Мало что можно сказать и в оправдание генерала, который так поступил; возможно, он боялся, что это обидит союзников, у которых (почем мне знать?) вера в Бога, может быть, входит в обычаи их страны. Но если этот генерал рассуждал подобно некоторым, руководствуясь ошибочным принципом, а именно, предполагая, что офицер, виновный в богохульстве, рано или поздно может дойти до того, что поднимет мятеж, то с подобным выводом согласиться ни в коем случае нельзя, ибо несомненно, что полководец английской армии, которого его собственные солдаты боятся и уважают так же мало, как Бога, вряд ли сможет заставить их повиноваться.

Далее возражают против евангельского учения в том отношении, что оно принуждает верить в такие вещи, в которые свободомыслящим людям поверить трудно, а также тем, кто отбросил прочь предрассудки, обычно связанные с ограниченным образованием. На это я отвечу. что следует быть осторожным в возражениях, которые бросают неблагоприятный свет на разум всей нации в целом. Разве любой человек не волен свободно верить в то, что ему нравится, и обнародовать свои взгляды тогда, когда он найдет это нужным, особенно если это служит делу поддержки той партии, на чьей стороне правда? Неужели любой беспристрастный иностранец, который прочтет всю чепуху, написанную недавно Эсгилом, Тиндалем, Толандом и Кауэрдом и еще сорока различными авторами, вообразит, что Евангелие — основа нашей веры, да еще утвержденная парламентом? Разве кто-нибудь верит или говорит, что он верит, или хочет, чтобы все думали, что он говорит, что верит хотя бы одному евангельскому слову? И разве на кого-нибудь начинают из-за этого косо посматривать или разве ему приходится убеждаться в том, что отсутствие у него номинальной веры ставит его в невыгодное положение в любой гражданской или военной деятельности? А что, если нашлись бы даже один-два старых, ныне дремлющих закона, направленных против него? Разве они теперь не устарели до такой степени, что даже сами Эмпсон и Дадлей, будь они сейчас живы, не смогли бы привести их в действие?

Равным образом утверждают, что по произведенным подсчетам в нашем королевстве имеется свыше десяти тысяч священников, чьи доходы, вместе с доходами милордов епископов, были бы достаточными по крайней мере для двухсот умных, приятных и свободомыслящих молодых джентльменов, врагов духовенства, узких принципов, педантизма и предрассудков, джентльменов, которые могли бы быть украшением двора и города. Помимо этого, такое большое число здоровых (телом) духовных лиц могло бы дать пополнение нашему флоту и армии. Это действительно соображение, имеющее некоторый вес, но все же заслуживает рассмотрения и кое-что другое. Во-первых, не следует ли считать необходимым, чтобы в некоторых участках страны, каковые мы называем приходами, был бы по крайней мере один человек, способный читать и писать? Затем мне представляется неверным вычисление, согласно которому доходы церкви на нашем острове являются достаточными, чтобы обеспечить существование двухсот молодых джентльменов или даже половины этого числа, учитывая нынешний утонченный образ жизни, то есть предоставить каждому из них такую ренту, которая выражаясь современным языком даст ему возможность жить припеваючи. Но, кроме того, в этом проекте скрывается еще и более важный недостаток, и мы должны остерегаться безрассудства той женщины, которая убила курицу, приносившую ей каждое утро золотое яйцо. Действительно, что сталось бы с родом людским в следующем поколении, если бы у нас не было никого, кому мы могли бы доверять, и если бы нам не на что было положиться, кроме золотушных, чахоточных произведений наших умников и прожигателей жизни, созданных тогда, когда, растратив всю свою силу и здоровье и промотав свои имения, они вынуждены вступить в брак вопреки своим склонностям, чтобы с грехом пополам восстановить свое расстроенное состояние и по наследству передать своему потомству гниль да благовоспитанность. А вот десять тысяч людей, которые, благодаря мудрым указам Генриха Восьмого, были вынуждены плохо питаться и скромно трудиться, — они-то как раз и являются великими оздоровителями нашей породы. Без них вся наша страна через одно или два поколения превратилась бы в сплошную больницу.

Другое ожидаемое преимущество, к которому привело бы уничтожение христианства, заключается в том, что мы выгадываем лишний день в неделю, тогда как сейчас этот день пропадает совершенно бесплодно, и в результате наше королевство теряет одну седьмую своей торговли, своих дел и развлечений; не говоря уже о том, что общество лишается множества величественных зданий, которые ныне находятся в распоряжении духовенства, а могли бы быть превращены в театры, биржи, рынки, ночлежные дома и другие общественные здания.

Я надеюсь, что меня простят за резкость, если я назову это чистой казуистикой. Я охотно признаю, что с незапамятных времен у людей существует обычай каждое воскресенье собираться в церкви и что лавки в этот день ло сих пор часто бывают закрыты, — как полагают, для того чтобы сохранить память об этом старинном обычае, но трудно представить себе, как это может служить препятствием для дела или для развлечений. Что из того, если бездельники будут вынуждены раз в неделю играть в карты дома, а не в кондитерской? А разве таверны и кофейни не открыты в воскресенье? Да и можно ли найти более удобное время для того, чтобы принять необходимую дозу лекарства? Разве по воскресеньям меньше, чем в другие дни, заболевают гонореей? Разве это не самый подходящий день для торговцев, чтобы подсчитать свои доходы за неделю, и для адвокатов — чтобы подготовить свои выступления? Я хотел бы знать, как можно говорить о том, что церкви используются не по назначению? А где же назначается больше всего встреч и любовных свиданий? Где удобнее всего появиться на передней скамье и щегольнуть своими нарядами? Где происходит больше деловых встреч? Где заключается самое большое количество разнообразных торговых сделок? И где, наконец, так много удобных и уютных уголков для того, чтобы спокойно поспать?

Ожидается еще одна выгода, более серьезная, чем все предыдущие. Она заключается в том, что с уничтожением христианства у нас совершенно исчезнут различные партии, ибо отпадут все раздоры и противоречия между высокой и низкой церковью, между вигами и тори, между пресвитерианской и англиканской церковью — противоречия, которые являются сейчас такими страшными тормозами для всех наших текущих общественных дел и заставляют людей ублажать самих себя или угнетать своих противников, пренебрегая главнейшими интересами государства.

Признаюсь, если бы я был уверен, что нация действительно получит эту огромную выгоду, то я бы смирился и замолчал; но неужели кто-нибудь согласится, что если слова «разврат», «пьянство», «мошенничество», «ложь», «воровство» были бы изъяты из английского языка и английских словарей парламентским актом, то мы на следующее утро проснулись бы целомудренными, трезвенниками, честными и справедливыми и, вдобавок ко всему, поборниками истины? Разве это справедливое заключение? Или если бы врачи запретили нам произносить слова «сифилис», «подагра», «ревматизм» и «печеночные камни», разве это средство могло бы послужить талисманом и уничтожить все эти болезни? Разве идеи партий и сущность партийных споров не коренятся в людских сердцах глубже, чем заимствованные из религии фразы? Разве они не основаны на более твердых принципах? И разве наш язык так беден, что мы не можем найти других слов, чтобы выразить эти понятия? Разве «зависть», «гордость», «скупость» и «тщеславие» такие уж плохие обозначения, что они не могут пригодиться в качестве наименований для понятий, к которым они относятся? Разве «гайдуки» и «мамелюки», «мандарины» и «паши» или другие слова, образованные произвольно, не могут служить для того, чтобы отличить тех, кто заседает в министерстве, от прочих, которые заседали бы там, если бы только могли? Что может быть легче, например, чем изменить какое-нибудь выражение и вместо слова «церковь» поставить в политических дебатах вопрос: не подвергается ли опасности Монумент? Конечно, религия всегда была под рукой, и из нее легче всего было заимствовать подходящие выражения, но разве наша изобретательность столь бедна, что мы не можем найти другие удобные слова? Ради доказательства предположим, что у тори пользовалась успехом Маргарита, у вигов — миссис Тофтс, а у промежуточной партии — Валентини; так неужели же слова «маргаритинцы», «тофтианцы» и «валентинианцы» не были бы подходящими словами для различения их между собой? Насколько я помню, Празини и Венети, самые неистовые партии в Италии, начали с того, что стали различать друг друга по цвету своих лент. Мы тоже могли бы спорить с неменьшим изяществом о достоинствах синего и зеленого цвета; эти цвета могли бы с успехом применяться для того, чтобы отличать друг от друга двор, парламент и королевство совершенно так же, как любой специальный термин, заимствованный из области религии. Поэтому я считаю это возражение против христианства малоубедительным и перспективу больших выгод, которые ожидаются от его уничтожения, — маловероятной.

Возражают еще, что это очень нелепый и смешной обычай — позволять определенным людям, да еще нарочно для этого нанятым, вопить в течение одного дня из семи против законности способов, наиболее употребительных для достижения величия, богатства и наслаждений, хотя все смертные постоянно пользуются ими в продолжение остальных шести дней. Но я думаю, что это возражение несколько недостойно такого утонченного века, как наш. Давайте обсудим этот вопрос спокойно. Я обращаюсь к совести каждого благовоспитанного вольнодумца: разве в стремлении удовлетворить свою господствующую страсть он не испытывал всегда чудесного возбуждения, вспоминая о том, что стремится к запретному? Мы видим поэтому, что для того, чтобы развить эти утонченные вкусы, мудрость нации проявила особую заботу о том, чтобы дамы снабжались запрещенными к ввозу шелками, а мужчины — запрещенными сортами вин. И, право, было бы желательно, чтобы были наложены еще и другие запреты, дабы умножить число удовольствий в нашем городе; из-за отсутствия подобных мер эти удовольствия, как мне говорили, начинают уже тускнеть и приедаться, с каждым днем все более и более уступая место жестоким приступам сплина.

Большую выгоду для общества усматривают еще и в том, что, если мы откажемся от евангельского учения, всякая религия, конечно, будет изгнана навеки и вместе с нею — все те печальные следствия воспитания, которые, под названием добродетели, совести, чести, справедливости и т. п., столь губительно действуют на спокойствие человеческого ума и представление о которых так трудно искоренить здравым смыслом и свободомыслием иногда даже на протяжении всей жизни.

Здесь, во-первых, я вижу, как трудно отделаться от выражения, которое когда-то очень всем полюбилось, хотя причина, в силу которой оно возникло, теперь совершенно исчезла. В течение ряда последних лет, если у человека был некрасивый нос, ученые нашего века пытались тем или иным способом найти причину этого в последствиях его воспитания. Говорят, что именно из этого источника заимствованы все наши нелепые представления о справедливости, благочестии, любви к родной стране; все наши представления о Боге и загробной жизни, рае, аде и т. п. Раньше, может быть, и были основания для подобных обвинений. Но с тех пор были приняты такие решительные меры для того, чтобы уничтожить эти последствия путем радикального изменения методов воспитания, что теперь (я имею честь сообщить это нашим благовоспитанным новаторам) молодые джентльмены, которые сейчас вступили в жизнь, по-видимому, не несут в себе уже ни капли этой примеси, ни соломинки этих сорных трав, и, вследствие этого, причина для уничтожения номинального христианства под этим предлогом полностью отпадает.

Что же касается остальных аргументов, то может, пожалуй, возникнуть спор, явится ли уничтожение всех религиозных понятий благодеянием для простого народа или нет. Не то чтобы я был согласен с мнением тех, кто считает, что религия была изобретена политиками, чтобы держать в повиновении простой народ, внушая ему страх перед невидимыми силами. Это весьма маловероятно если только человечество с тех пор не слишком сильно изменилось. Ибо я смотрю на основную массу нашего народа в Англии как на свободомыслящих, то есть считаю, что они такие же убежденные неверующие, как и любой аристократ. Но я полагаю, что кое-какие отрывочные понятия о высших силах были бы весьма полезны для простого народа: они давали бы превосходный материал для острастки капризничающих детей и служили бы приятным развлечением в скучные зимние вечера.

Наконец считают особым преимуществом еще и то обстоятельство, что уничтожение христианства будет весьма способствовать объединению протестантов, ибо условия для его достижения настолько расширятся, что под них подойдут все разновидности диссидентов, находящихся сейчас за пределами официальной церкви из-за отдельных обрядов, которые все одинаково признают совершенно несущественными. Уже одно это будет реально отвечать великой цели взаимопонимания, ибо откроет большие, величественные ворота, куда смогут войти все, тогда как мелкие сделки с диссидентами и хитрые уловки в спорах о том или ином обряде — есть не что иное, как лишь маленькие приоткрытые калиточки, куда сразу может войти только один человек, да и то ему придется входить согнувшись, боком и протискиваться с трудом.

На все это я отвечу, что у человечества есть одна заветная склонность, которая обычно заставляет нас оставаться приверженцами религии, хотя последняя не является для нас ни отцом, ни крестной матерью, ни другом. Я имею в виду дух противоречия, который появился на свет задолго до христианства и может прекрасно без него обойтись. Рассмотрим, например, вопрос о том, в чем заключается сейчас сущность оппозиции сектантов, и мы обнаружим, что христианство не имеет к этому ни малейшего отношения. Разве где-нибудь в Евангелии предписывается хранить чопорное, надутое выражение лица, шествовать чванной, церемонной походкой, носить особую одежду, соблюдать особые манеры, привычки или особые формы речи, отличающиеся от тех, которыми пользуется разумная часть человеческого рода? Однако, если бы христианство не предоставило своего имени, чтобы принять на себя главный удар, использовать и отвлечь в сторону эти настроения, они, конечно, привели бы к нарушению законов и возмущению общественного спокойствия. У каждой нации есть своя доля религиозного рвения, и если его не направлять в надлежащее русло, то оно взорвется и вся страна будет объята пламенем. Если спокойствие государства может быть обеспечено только тем, что людям швырнут некоторые обряды, которые они могут растерзать в клочки, то ни один умный человек не откажется от такой сделки. Пусть псы развлекаются тем, что треплют овечью шкуру, набитую соломой, лишь бы они не набрасывались на стадо. Монастыри, существующие за границей, с известной точки зрения, по-видимому, оказываются весьма мудрым институтом, ибо почти все ненормальности человеческих страстей получают возможность найти себе выход и излиться в уединении монашеских орденов. Эти ордена представляют собою убежища для философа, меланхолика, гордеца, молчальника, политика и брюзги; там они могут полностью проявить себя и избавиться от вредных флюидов. А у нас на острове мы вынуждены создавать для каждого из них отдельную религиозную секту, чтобы хоть их успокоить. Если же христианство будет отменено, то законодательная власть должна будет изыскать какое-нибудь иное средство, чтобы занять и развлечь этих людей. Разве важно, насколько широко вы откроете ворота, если всегда найдутся люди, которые поставят себе в заслугу и будут гордиться тем, что отказываются в них войти?

Рассмотрев, таким образом, наиболее важные возражения против христианства и главные выгоды, ожидаемые от его уничтожения, я теперь позволю себе с той же почтительностью и покорностью перед более авторитетными суждениями, как и прежде, перейти к изложению некоторых неудобств, которые могут возникнуть, если будет отменено Евангелие, и которые, возможно, не были в достаточной степени оценены авторами этого проекта.

Прежде всего я очень ясно представляю себе, как эти остряки, прожигатели жизни, что-то бормочут про себя и возмущаются, встречая на своем пути столько замызганных священников, оскорбляющих взоры. Но в то же время эти мудрые реформаторы не понимают, какое преимущество и какое наслаждение для больших умов всегда иметь в своем распоряжении подходящие объекты для презрения и насмешек, для того чтобы можно было упражнять и совершенствовать свои таланты за их счет, вместо того чтобы изливать свою желчь друг на друга или даже на самих себя, особенно когда все это можно сделать без малейшей опасности для собственной персоны.

Приведу еще один аргумент подобного же рода: если бы христианство в один прекрасный день было отменено, то каким образом свободомыслящие серьезные мыслители и мудрые ученые могли бы найти другую тему, столь подходящую со всех точек зрения для упражнения своих способностей? Каких лишились бы мы чудесных и удивительных произведений человеческой мысли, созданных теми гениальными умами, которые, в силу привычки, полностью посвятили себя пасквилям на церковь и насмешкам над религией и поэтому уже никогда не смогут блеснуть или отличиться в какой-либо другой области? Каждый день мы жалуемся на упадок остроумия среди наших писателей, и неужели мы теперь откажемся от величайшей, может быть единственной темы, которая у нас осталась? Да кому бы могло когда-нибудь прийти в голову, что Эсгил — столь остроумный писатель, а Толанд — философ, если бы у них под рукой не было неистощимой темы христианства, которая обеспечила их материалом? Какая другая тема из области искусства или природы могла бы создать Тиндалю славу глубокого мыслителя и привлечь внимание читателей к его сочинениям? Нет, только продуманный выбор темы возвышает и отличает подлинного писателя. Если бы сотня таких писателей, как они, выступила на стороне религии, они немедленно навеки канули бы в безмолвие и забвение.

Я не считаю также призрачными и безосновательными опасения, что, уничтожив христианство, мы тем самым можем подвергнуть угрозе церковь или по крайней мере обеспокоим сенат: чтобы поддержать ее, ему снова придется голосовать. Прошу не понять меня превратно: я далек от того, чтобы утверждать или полагать, что церковь находится в опасности в настоящее время при нынешнем положении вещей, но мы не знаем, как скоро такая опасность может возникнуть, если отменить христианскую религию. Проект отмены представляется мне вполне осуществимым, но он может быть чреват опасными последствиями. Самое скверное во всем этом то, что атеисты, деисты, социнианцы, антитринитарии и прочие разновидности вольнодумцев — люди, весьма прохладно относящиеся к организации церковных дел. Они открыто выражают мнение о необходимости отмены акта о присяге, они равнодушны ко всем обрядам и не признают даже jus divinum епископата. Поэтому все это может рассматриваться как тонкая политика, имеющая целью изменить конституцию официальной церкви и установить вместо нее пресвитерианство. Предоставляю тем, кто находится у кормила правления, продолжить эти размышления.

Наконец, я полагаю, совершенно ясно, что в результате этой меры нас постигнет то самое зло, которого мы как будто больше всего стараемся избежать, и уничтожение христианской религии явится самым верным средством протащить папизм. Я тем более склоняюсь к этому мнению, что иезуиты, как мы хорошо знаем, постоянно засылают к нам своих эмиссаров с инструкцией прикидываться членами наших самых распространенных сект. Уже было отмечено, что в разное время они появились под маской пресвитериан, анабаптистов, индепендентов и квакеров, в зависимости от того, какая секта в данное время пользовалась наибольшим успехом, а когда модным стало считаться стремление взорвать основы религии, папские посланцы не замедлили примкнуть к рядам вольнодумцев, среди которых Толанд, великий оракул противников христианства — сам ирландский священник и сын ирландского священника; а в высшей степени ученый и остроумный автор книги под заглавием «Права христианской церкви» был в надлежащий момент обращен в римско-католическую веру, послушным сыном которой он и продолжает пребывать до сих пор, как это явствует из сотни мест его трактата. Я мог бы добавить к этому числу еще ряд лиц, но факт является совершенно бесспорным, и весь ход их рассуждений весьма логичен. Ибо предположим, что христианство уничтожено, тогда люди не успокоятся, пока не найдут какой-нибудь другой системы поклонения божеству. Это неминуемо повлечет за собой суеверие, а оно приведет к установлению папизма.

И поэтому, если, несмотря на все, что я изложил, все же будет признано необходимым провести в парламенте билль, отменяющий христианство, я со всей скромностью позволил бы себе внести одну поправку: пусть вместо слова «христианство» будет сказано «религия вообще». Я полагаю, что это будет гораздо лучше соответствовать всем благим целям, которые имели в виду авторы этого проекта. Ибо до тех пор, пока мы сохраняем существование Бога и божественного Провидения, со всеми вытекающими отсюда по необходимости последствиями, которые дотошные и любознательные люди легко сумеют вывести из этих предпосылок, мы не устраним самый корень зла, даже если уничтожим все основы существующей евангельской догмы. Ибо какая польза нам от свободы мысли, если она не влечет за собою свободу действий? А это — единственная цель, хотя, по видимости, и весьма далекая, всех возражений против христианства. Поэтому-то вольнодумцы и сравнивают христианство со зданием, в котором все части настолько взаимосвязаны друг с другом, что стоит только вытащить один-единственный гвоздь, и все сооружение сразу рухнет. Это удачно выразил человек, который слышал, что в одной старинной рукописи есть разночтение в тексте, доказывающем существование Троицы. Он сразу воспользовался этим и из внезапно возникшей в его уме цепи силлогизмов сделал следующий весьма логичный вывод: «Ну, если все это так, как вы говорите, я могу смело развратничать, пьянствовать и посылать попов ко всем чертям!» Ввиду этого, а также целого ряда аналогичных примеров, которые легко было бы привести, я считаю совершенно очевидным, что спор идет не о каких-то трудно усваиваемых частностях христианского учения, а обо всей религии в целом. Налагая ограничения на человеческую природу, она считается, по-видимому, величайшим врагом свободы мысли и действий.

В целом, если для блага церкви и государства все же будет признано необходимым, чтобы христианство было уничтожено, я полагаю, однако, что удобнее было бы отсрочить осуществление этого проекта до мирного времени и не рисковать возможностью навлечь на себя неудовольствие наших союзников, которые, но случайному стечению обстоятельств, все — христиане, а многие из них из-за бурного своего воспитания доходят до такого фанатизма, что даже с какой-то гордостью называют себя христианами. Если, отвергнутые ими, мы будем вынуждены доверить свою судьбу союзу с турецким султаном, то мы увидим, как жестоко мы обманулись. Поскольку он находится от нас очень далеко и обычно занят ведением войны против персидского императора, то его народ будет гораздо больше смущен нашим неверием, чем наши соседи — христиане. Ведь турки но только строгие

последователи религиозных обрядов, но, что хуже, верят в Бога. Это больше, чем требуется от нас, даже пока мы продолжаем именоваться христианами.

Итак, в итоге: какие бы большие выгоды для торговли ни ожидались некоторыми от претворения в жизнь их излюбленного проекта, я очень опасаюсь, что через шесть месяцев после того, как в парламенте будет проведен закон об уничтожении Евангелия, стоимость акций Английского банка и Ост-Индской компании упадет по крайней мере на один процент. А так как это в пятьдесят раз больше того, чем мы в наш мудрый век осмелились бы рискнуть ради сохранения христианства, то у нас нет никаких разумных оснований нести такие огромные убытки только ради того, чтобы его уничтожить.

Content

Свифт Джонатан Рассуждение о неудобстве устранения христианства в Англии

Джонатан Свифт Рассуждение о неудобстве устранения христианства в Англии