Сергей Власов

Фестиваль

© ООО «Издательство АСТ», 2015

© Власов С. С.

* * *

Светлой памяти моих замечательных родителей Людмилы Григорьевны и Сергея Алексеевича посвящается

«Гениев выдумали…

На самом деле нас нет…»

Кто-то неизвестный

Большинство основных персонажей романа мне пришлось «вооружить» собственными мыслями и идеями в силу одного-единственного обстоятельства, а именно – их реальные прототипы полностью лишены и того и другого…

Автор

Глава первая

Итак, позднее утро вперемежку с ранней осенью – это удивительно!

Внешний вид Сергея Сергеевича Флюсова выражал полное удовлетворение всем происходящим в мире, кроме, пожалуй, отсутствия в магазинах дешевого портвейна и плохой погоды на острове Мадагаскар.

Добродушие и юмор, неслабое телосложение и всепоглощающая лень выгодно отличали его от большинства коллег – писателей-сатириков.

Пройдясь по единственной в квартире комнате по диагонали – из угла в угол, он подошел к письменному столу и, внимательно его оглядев, обнаружил там одиноко стоящий граненый стакан с остатками какой-то желтоватой жидкости.

– «Пить или не пить – вот в чем вопрос!» – патетически продекламировал он известное изречение и твердо решил «не пить». – Мало ли кто мог туда насс… пописать, – в последний момент, смягчив предполагаемое действие со стороны незнакомых супостатов, сказал Сергей вслух.

Он, даже оставаясь наедине с самим собой, старался не употреблять неприличных слов и выражений. Природная вежливость и интеллигентность не позволяли ему смачно ругаться матом, посылать различного рода придурков туда, куда они этого заслуживали, или обсуждать с отмороженными депутатами результат последнего футбольного матча.

Звонящая телефонная трель вытащила нашего героя из ванной, с намыленным лицом он в три прыжка оказался у допотопного телефонного аппарата времен Великой Отечественной войны и коротко бросил в трубку:

– Яволь!

– Это я, дорогой, – Вахтанг!

– Какой Вахтанг?!

– Слушай, как «какой»? Я с кем говорю, а?

– Ты говоришь с великим русским писателем. А я… а вот я, по всей видимости, говорю не с тем, с кем хотелось бы поговорить… Короче, да-ра-гой, набирай правильно номер! Привет…

Трубка полетела на место, Сергей поспешил на кухню. Там уже несколько секунд сигнализировал свистом и паром синий в крупный белый горох чайник, важно кряхтя и подбрасывая над собой аккуратную никелированную крышечку с деревянной ручечкой.

Наполнив чашку ароматным индийским чаем, литератор подошел к окну. Низкие облака напомнили Сергею, что в квартире надо делать ремонт – они были такие же серые и неаккуратные, как и его пропахший известью потолок.

В такие хмурые дни совдеповские обыватели обычно делали только то, что с них требовали – ни капли больше, и только с появлением огромного синего неба и ярких лучей солнца они приходили в бешеный восторг и могли в состоянии эйфории и трудового героизма свернуть Алтайские, Кавказские или какие-нибудь другие значительные горы.

«Слишком эмоционален для труда наш российский человек…» – подумал Флюсов. Только что вставленные новые окна – непонятно почему-то закругленной формы и испачканные мелом – смотрели на хозяина тупо и уныло, как глаза попавшего в капкан для гиен верблюда.

Внезапно раздался звонок в дверь. На пороге стоял бывший чекист, а ныне бизнесмен – Дмитрий Григорьевич Савотин, совсем недавно то ли переведенный в народное хозяйство в связи с сокращением штатов, то ли уволенный со службы с формулировкой «по дискредитации высокого звания офицера спецслужб».

В своей былой деятельности Дмитрий Григорьевич всегда старался использовать исключительно творческие методы, работал артистично – на грани фола, за что часто получал от руководства как суровые выговоры, так и благодарности с почетными грамотами.

– Ехал мимо – решил зайти… Извини, что без звонка.

– Привет, как это – без звонка? Ты только что звонил мне в дверь…

– Да нет, я имел в виду… – Савотин сощурился. – А-а-а, это ты шутишь… Я и забыл, с кем имею дело.

Дмитрий Григорьевич строевым шагом прошел на кухню, по пути бросая подозрительные взгляды по сторонам, и, показав глазами на окно, соединяющее кухню с ванной, тихо спросил:

– Ты один?

– Вообще-то, как у всех гениальных шизофреников, у меня присутствует раздвоение личности, поэтому утверждать, что я – в «одинаре», было бы не совсем корректно, – сказал Сергей.

– А прошлый раз ты утверждал, что являешься исключительно параноиком. Когда же ты врал?

– Я был правдив и тогда, и сейчас. А почему – долго рассказывать… Давай-ка лучше излагай, что тебе нужно, – я же знаю, просто так ты никуда не заглядываешь.

– У меня к тебе небольшое дельце. – Савотин лукаво посмотрел на своего приятеля. – Я тут познакомился с одной девицей… Так вот, нельзя ли ей продемонстрировать наш бомон во всей своей красе, пригласить к кому-нибудь в гости из самых известных артистов или писателей?

– Подожди, как ты сказал – «бомонд»?

– «Бомон».

– На конце какая буква?

– «Нэ».

– Во-первых, на конце – буква «эн». Но это – у тебя. А должна быть «дэ» – как у всех. Потому что слова «бомон» нет, а есть слово «бомонд».

– Да?! А я и не знал. Ну и хрен с ним… Бомонд – так бомонд.

– А девица что – тоже из карательных органов?

– Нет, она парикмахерша. Работает в салоне на Неглинке.

– Димуля, – Флюсов начал раздражаться, – я тебя очень уважаю, и мне, разумеется, известны те оазисы передовой мысли, где собираются так называемые сливки общества, но если я рискну привести тебя туда с твоей новой пассией, могу биться об заклад с прикладом твоего личного оружия – именного автомата Калашникова или дать на отсечение интимное место одного начинающего поэта – он согласится, что вас выгонят оттуда сразу, а меня – чуть погодя, мотивируя свои действия наличием у меня сомнительных, порочащих связей…

Савотин насупился.

– Ну ладно, я подумаю… Если есть что еще – говори, а то мне пора собираться, у меня сегодня тяжелый день.

– Спасибо, дружище. – Дмитрий подошел поближе и, слегка смутившись, довольно искренне обнял своего старого «фрэндка». – Я знал… – Дмитрий посмотрел на часы. – Все. Убегаю. Твори, выдумывай, пробуй! – напоследок прокричал он и захлопнул за собой дверь.

Чаю больше не хотелось. Сергей решил: пора собираться и отправляться по многочисленным делам. В перечне присутственных мест, которые необходимо было посетить в течение светового дня, «Останкино» числилось под номером один.

Выходя из квартиры, писатель прихватил аккуратно перевязанные веревкой две огромные стопки книг, состоящие из томов собраний сочинений исключительно великих писателей столетия: Иосифа Виссарионовича Сталина, Льва Троцкого и Мао Цзэдуна.

«Зачем мне тащить их до помойки, – резонно подумал Флюсов, – и здесь удивительные мысли и идеи самых нестандартных людей эпохи, запечатленные на века на бумаге очень высокого качества, кто-нибудь подберет… Мало ли, может, соседи ремонт какой затеят…»

С легким сердцем он водрузил стопки на пыльный подоконник и, в последний раз бросив пытливый взгляд на кипу политической макулатуры, со спокойной душой, почувствовав огромное облегчение от окончательного разрыва с классиками революционного романтизма, помчался вниз.

Как только писатель вышел из подъезда, к подоконнику с книгами из квартиры на седьмом этаже скользнула чья-то загадочная тень…

Леонид Владимирович Третьяков всю жизнь преподавал научные дисциплины общественного характера в различных высших учебных заведениях. Больше ничего делать в жизни он не умел да и не хотел уметь, считая приоритетным вопросом абсолютно во всем вопрос идеологического воспитания.

Обнаружив на окне столь щедрый подарок, он долго не мог прийти в себя. Внимательно ощупав каждую книгу в отдельности, он прижался давно небритой щекой к верхнему тому Сталина и заговорщицки зашептал:

– Вот оно, свершилось! Сегодня самый лучший день в моей жизни. С этой минуты – я другой человек. С такой нравственной базой я переверну горы и поверну вспять реки! Я стану прокладкой между великими идеями и безыдейными массами! Потому что я – не кто-нибудь, а Третьяков. Да-да! Именно Третьяков! – Здесь он перешел на крик: – Тре-тья-ков! Ле-о-нид! Лен-чик! Ле-ня!

Добравшись в «Останкино» на такси менее чем за полчаса, Флюсов натренированным за долгие годы движением пнул ногой крутящуюся дверь телевизионного технического центра и оказался в святая святых российского телевидения.

У него было несколько пропусков на вход от различных редакций: литературно-драматических программ, музыкально-развлекательных передач, народного творчества, детской редакции и даже Генеральной дирекции Центрального телевидения. Аккуратной стопочкой они лежали в левом внутреннем кармане его двубортного пиджака, каждый ожидая своей очереди быть предъявленным толстым милиционерам на проходной, торчащим там круглосуточно в вечно помятой форменной одежде и фуражках набекрень. Приблизительно каждый второй из стражей порядка как будто по приказу свыше имел на руке золотую печатку или перстень – вероятно, среди останкинских ментов это считалось особым шиком, а у одного Сергей даже видел татуировку на внешней стороне запястья непристойного содержания с изображением целой группы обнаженных мужчин и женщин.

Оставив кордон позади, боковым зрением он заметил спешащую к нему молодящуюся даму неопределенного возраста, музыкального редактора «Клуба кинопутешественников» – Надю Андрееву.

– Здорово, Надюха!

– Привет, классик…

Дама взяла Сергея под ручку и, встав на цыпочки и подтянувшись до уровня его уха, прощебетала:

– Есть гениальный проект! Срочно нужен автор! – Затем, немного подумав, добавила: – Слушай, Флюсов, когда я тебя встречаю, ты возбуждаешь меня в последнее время с каждым разом все сильнее и сильнее… Возбуждаешь даже больше, чем железнодорожный билет.

– Это что еще за пошлость? Где ты набралась подобной гадости? Вот, стоит тебя только ненадолго оставить без должного контроля…

– Есть такое выражение. Я думаю, упоминание билета в качестве искусственного возбудителя идет от предвкушения будущих путешествий и приключений.

– В том числе – амурных?

– В том числе… – задумчиво сказала Надя и погрустнела. – А, плевать. Так, слушай сюда…

Она достала из полиэтиленового пакета несколько страниц машинописного текста и начала объяснять:

– Проект – просто блеск! Моя интуиция мне подсказывает…

Флюсов невольно перебил:

– Интуиция женщины тем безошибочнее, чем прозрачнее намерения мужчины.

Надежда вскинула на Сергея свои густо накрашенные глаза и, не давая себе расслабиться, твердо сказала:

– Я не о том. Пожалуйста, не перебивай, я уложусь в три минуты. – Она ткнула пальцем куда-то в середину первой страницы и начала читать: – Телесериал «Телекомпания Стаканкино» – это истории из жизни современного телевидения, объединенные главными героями, переходящими из серии в серию. Это наиболее характерные комические и узнаваемые персонажи: популярные Ведущий и Ведущая, Режиссер, Оператор, Спонсор, Главный Редактор, Корреспондент и т. д. и т. п., а также безумные телевизионные фанаты. В сюжетах участвуют также работники Телецентра, пожарные, милиция, буфетчицы, уборщицы и другие. Действие происходит в основном в помещениях Телецентра: в студиях, аппаратных, гримерных, барах, курилках, костюмерных, а также на натуре – на улицах, в магазинах, ресторанах, офисах, то есть там, где это продиктовано профессиональными обязанностями и личной жизнью героев. Каждый из них имеет свой ярко выраженный комедийный имидж. Ведущий – напыщенный и глуповатый самовлюбленный красавчик. Ведущая – сексапильная дурочка, о которой ходят разные слухи. Режиссер – непризнанный гений, вечно пытающийся создать шедевр. Оператор – непросыхающий алкоголик.

– Наш парень, – не выдержав, пояснил Сергей. – Надь, я, вообще-то, тороплюсь. Честно говоря, «режьте меня на куски», мне уже все нравится… Тем более, если сама госпожа Андреева участвует в проекте – вопросов нет никаких, кроме одного – размера гонорара. Давай так: к субботе ты со своими подельниками решаешь финансовый аспект, и если его решение меня устроит – я полностью ваш. А теперь извини… – Резво взяв с места и, послав Надежде воздушный поцелуй, Флюсов стремительно помчался по коридору.

– Серега, привет! – услышал он безумный вопль, нажимая никелированную кнопку лифта. Пришлось обернуться.

– Салют! – Режиссер канала «Добрый вечер, Москва!» Вова Костров, широко расставив руки, семенил кривоватыми ножками, обутыми в незатейливые кроссовки, в его сторону.

Тем временем из лифта горделивой походкой вышел и важно осмотрелся по сторонам писатель – сатирик Сергей Львович Мондратьев и, увидев в разношерстной толпе Флюсова, также направился к нему.

– Да что ж, блин, за день сегодня такой! Нет никакой возможности спокойно работать! – Сергей Сергеевич с досадой плюнул на до блеска вымытый, сияющий пол и тут же от осознания непристойности своего поступка расстроился еще больше.

– Здорово, мужики…

Мондратьев состроил жуткую гримасу, делающую, по его мнению, выражение собственного лица крайне загадочным, и загундосил:

– Сейчас я расскажу тебе последнюю феньку – как меня вызывали позавчера в налоговую инспекцию…

– Сделай милость.

– Я пришел к ним и сразу перешел к делу. «Денег, – говорю, – у меня все равно нет, только зря время потеряете. А все потому, что доходов не имею. Живу в долг, будучи известным писателем. Двенадцатый год пишу роман. Как допишу – издам. Когда издам – может быть, заплатят гонорар. С гонорара раздам долги и заплачу налоги. Кстати, – поясняю, – роман-то про вас, в том смысле, что про налоговую, а главный герой – инспектор Фомин Александр Геннадьевич…» – Он как заорет: «Кто?!» Я говорю: «Кто слышали – Фомин Александр Геннадьевич». Он аж подпрыгнул: «Что, – говорит, – других фамилий нету больше? Окромя моей?» Я так удивился, говорю: «Да быть такого не может! Надо же, какое совпадение. А впрочем, вы на него совсем не похожи. Мой-то – взяточник и аферист». Фомин аж со стула чуть не свалился. «Тираж какой?» – спрашивает. Я говорю: «Для начала тысяч 30–35, а там посмотрим. Роман-то неплохой получается. Только вот главного героя жалко. И жена ему изменяет…» Смотрю, Александр Геннадьевич пятнами пошел. «С кем – сказать можете?» – спрашивает. Я говорю: «До этого места еще не дописал. Через месячишко». «Как выглядит, – перебивает он меня, – жена вашего героя, лет сколько?» А я ему: «Темненькая такая. С укладочкой. Возраст… лет под сорок. – А потом добавляю: У моего главного героя тесть – бывший полицай, теща». И вдруг он мне: «Достаточно, идите. Все у вас в порядке. Скажите, а нельзя главного героя переименовать?» Я говорю: «Почему нельзя? Можно. Вот только…» Он снова перебивает: «С изданием поможем. Подтянем лояльные коммерческие структуры». «Понял, – говорю, – а как у вашего начальника-то фамилия, заодно с именем и отчеством?» Он вскочил, улыбается, точно в глаза смотрит: «Петров… Петров Игорь Викторович!» – «Хорошее, – говорю, – сочетание для главного героя». Ну, чего… Пожали мы друг другу руки, и пошел я спокойно домой.

– Слушай, так я не понял. Ты что, раньше знал этого Фомина? – спросил Костров.

– Нет. – Мондратьев улыбнулся.

– А откуда ж ты узнал, как его зовут?

– Да-а, теперь я точно знаю, чего нельзя купить даже за большие деньги – мозгов. Вова, у него же, у этого придурка, табличка рядом с дверью висит, где все четко и конкретно указано. Наверное, с советских времен еще осталась.

– А про жену?

– Я когда в коридоре в очереди сидел, она из его кабинета вышла, остановилась поговорить с каким-то мужиком, видимо, коллегой мужа, ну из их разговора я все и понял.

Вова не отставал:

– А про полицая?

– А вот это, дорогой, уже экспромтный полет моей необузданной фант азии…

Мондратьев поклонился воображаемому зрителю и, пожав собеседникам руки, молча растворился в толпе, напомнив напоследок Флюсову:

– Не забудь – вечером работаем в «Эстраде». Не опаздывай.

Воспользовавшись режисерским молчанием – он еще находился под впечатлением рассказа Мондратьева, Сергей Сергеевич юркнул в лифт и был таков. Поднявшись на седьмой этаж, нервно посмотрел на часы. Стало понятно: график мероприятий, намеченных на сегодняшний день, ломался, надо было ускорять темп, не тратя больше ни секунды на пустопорожние разговоры.

Но как гласит закон подлости: «Если какая-нибудь неприятность может случиться, она случается» – навстречу писателю по «стаканкинскому» коридору шагал вечный продюсер, а ныне – программный директор Четвертого канала – Александр Васильевич Заяицкий. Увидев его сдвинутые к переносице насупленные брови, наш герой вспомнил еще одну сентенцию, больше известную в продвинутом народе как закон Паддера: «Все, что хорошо начинается, – кончается плохо. Все, что начинается плохо – кончается еще хуже».

«Все, кранты… От этого не убежишь». – Сергей устало опустил дипломат на пол и приготовился.

Дело было даже не в особой пытливости ума Александра Васильевича, он просто-напросто хотел знать то, чего не знает большинство населения. Причем каждый факт ему надо было не только пару раз объяснить, так как с первого раза он не воспринимал даже самую примитивную информацию, – ему надо было эту информацию прокомментировать, а уже затем, сделав вывод, дать конкретные рекомендации по использованию рассказанных фактов и ситуаций в его, заяицких, корыстных целях.

Увидев в узких улыбающихся глазах Александра Васильевича массу немых вопросов, Флюсов для себя сформулировал предмет беседы: «Если вам не известны ничьи секреты, попытайтесь их выдумать». Громко поприветствовал:

– Привет труженикам эфирных полей!

– Здравствуй, Сергей Сергеевич, – нараспев, по-бабьи пролепетал Заяицкий и протянул потную ладошку для приятельского рукопожатия. – Как дела?

– Как видишь. Если я бодр и весел – значит…

– Значит, все хоккей, футбол, регби, бобслей…

– Ну-ка, ну-ка… здесь повнимательней. – Флюсов осклабился. – Как-то, Александр Васильевич, ты не совсем правильно произносишь это слово. Не бобслей, а баб-слей.

– Наверное, это от слова «бабы».

– Не только. Есть еще слово «слей», но это уже другая история. А дела мои, Саша, действительно хороши, поскольку иду я на запись программы «Откровенный разговор», где с присущим мне темпераментом и интеллигентностью буду полчаса чистого времени отвечать на вопросы очаровательной ведущей. А потом, когда сие действие окончится, поспешу к барной стойке, дабы принять на грудь, как говаривал Владимир Семенович Высоцкий, белаго и краснаго… Все это я намереваюсь совершить в районе 14.30. Если…

– Я буду. Буду в баре уже в 14.20.

– Приятно иметь дело с интеллигентным человеком, понимающим все с полуслова.

– Там и поговорим. Обнимаю. – Заяицкий уже начал бить последний поклон, но его порыв был беспардонно остановлен.

– Стой-стой, Александр Васильевич! Я не сказал тебе самого главного… на сегодняшний день. Ставь, Саша, задачи перед собой и подчиненными, по которым решения есть только у тебя.

– Класс! Слушай, и откуда ты все знаешь?

– Эх, Сашуля, я ведь не только пишу книжки, я ведь иногда их читаю. Причем как свои – постоянно, так и чужие – иногда. В этом секрет. А вообще-то, еще великий Мао Цзэдун советовал не читать много книг. Кто много читает, тот мало думает. Все – я ушел. – Сергей хлопнул приятеля по плечу и зашагал прочь.

Обежав за полчаса несколько кабинетов и решив ряд вопросов, направленных на обеспечение съемок своей передачи «Смех без причины», Сергей Сергеевич наконец-то добрался до четвертой студии, где его уже ожидала творческая группа программы «Откровенный разговор». Поприветствовав собравшихся, Флюсов подошел к ведущей Валентине Алексеевне Кузнецовой и торжественно сообщил:

– Я к вашим услугам, мадам!

Через короткий промежуток он уже восседал в кресле на съемочной площадке, жмурясь от яркого света и полностью доверив свое одутловатое лицо суетливым действиям гримеров. Откуда-то сверху с режиссерского пульта прозвучала резкая команда:

– Если все готовы – через пару минут начинаем запись!

Сергей обратился с вопросом к подошедшей ведущей:

– Вопросы, конечно, уже приготовлены?

– Разумеется.

– Пишем единым куском?

– Да. Если не будет проблем с техникой. Потом – перебивочки. Все.

Голос сверху сурово предупредил:

– Просьба всех, кроме участников за столом, покинуть площадку!

Сергей попытался окончательно собраться с мыслями: «Ладно, в конце концов, это не прямой эфир. На крайняк сделают еще дубль. Спокойно, Сережа, не мандражируй».

После команды «Мотор!», выдержав паузу в несколько секунд, Валентина Алексеевна, глядя строго в камеру и мило улыбнувшись, сказала:

– Добрый вечер, уважаемые телезрители! Сегодня в гостях у передачи «Откровенный разговор» известный юморист, писатель-сатирик, автор и ведущий телепередачи «Смех без причины» – Сергей Флюсов. Здравствуйте, Сергей Сергеевич.

– Добрый вечер.

– У нас сегодня с вами достаточно нетривиальная тема, я предлагаю вам поговорить о природе смеха. Для начала скажите, правда ли, что большинство юмористов в жизни – очень серьезные и достаточно грустные люди, и какой в этом отношении вы сам?

– Опросов среди коллег я, разумеется, не проводил, поэтому с вашего разрешения перейду ко второй части вашего вопроса. Я – человек веселый. Это моя объективная характеристика, касающаяся абсолютно любых ситуаций, то есть, другими словами, – это мое естественное состояние, и вообще, если грустный человек хочет казаться окружающим веселым или наоборот – тут что-то не то.

– А как все-таки создаются юмористические произведения?

– Здесь есть своя специфика – я уверен, что научить человека профессионально писать очень сложно, а научить профессионально писать смешно – невозможно. А дело здесь в том, что большинство населения проходит мимо занимательных случаев, ситуаций, фраз и тому подобное. И только юмористы замечают их и доводят до такого вида, когда слушающему их произведения действительно становится смешно.

– С кем из наших эстрадных звезд вам приходилось сотрудничать?

– Со многими. Об одних вообще не хотелось бы вспоминать, о других, может быть, и хотелось. Но здесь тоже есть свои нюансы. Эстрадных исполнителей и их авторов условно можно разделить на несколько групп: одни работают для элитарной модной публики, другие – для широкой простецкой, третьи – для той и другой.

– А четвертые?

– Четвертые занимаются откровенной халтурой. Фамилии называть не будем – они и так всем известны. «Звезды» – очень капризные люди, их имена нельзя употреблять всуе. Любое упоминание таких артистов надо заранее с ними согласовывать.

– У меня вопрос следующий. Те несколько выпусков «Смеха без причины», которые уже прошли в эфире, получили живейший зрительский отклик. Ваше ведение отмечается как очень удачное, но как автор эстрадных монологов вы там себя никак не проявили.

– А это – скромность, Валентина Алексеевна.

– Так… Тогда следующий вопрос. Какие формы сложнее создавать: маленькие или большие?

– По большому счету, мне все равно, но за большие больше платят. А если серьезно, маленькие – сложнее.

– А как ваши близкие, семья относятся к вашему роду деятельности?

– Нормально. Хихикают.

– Сергей, хотелось бы узнать, что является основной движущей силой в работе писателя-юмориста?

– «Пароксизмы», или по-нашему – раздражение. Частенько смотришь телевизор и раздражаешься, думаешь – что-то надо менять. Это и дает импульс для различного рода писанины, для съемок новых программ.

– Любите ли вы гастролировать по стране?

– Да, конечно. Но уезжать далеко и надолго мне не нравится. Как консервативный человек я обычно отъезжаю на недельку куда-нибудь совсем рядом, а потом – сразу домой.

– А можно ли определить интеллектуальный уровень зрителя в зале?

– Конечно, можно – в зависимости от того, какая реакция идет на какие шутки. Шутки – они ведь тоже разные. Бывают приличные, а бывают – и нет. Я выхожу на площадку, у меня в левом кармане пиджака – «интеллигентный» материал, а в правом – что попроще. Какая публика в зале – то и читаю.

– Значит, зрители могут быть сплошь дураками, а выступающий… Он должен быть обязательно умен?

– Из числа писателей – да, из числа артистов – нет, они же читают чужие материалы. Гениальный артист на поверку частенько оказывается редкостным болваном.

Ведущая улыбнулась уголками глаз:

– А что, по-вашему, является критерием ума?

– Интеллект. Способность воспринимать различные явления по принципу причинно-следственной связи. Хотелось бы добавить, что он абсолютно не зависит ни от объема накопленной информации, ни от количества прочитанных книг… Некоторые книги не то, что читать – в руки брать противно.

– Скажите, есть ли разница между юмором российским и юмором западным? Мне кажется, наш юмор тоньше.

– Это не то слово! Моя точка зрения: западного юмора вообще не существует! Это дегенеративный смех по поводу дурацких ситуаций и положений. Мы их умнее и талантливее на двенадцать миллионов порядков. Мы – лучшие в мире по поводу юмора. И знаете, почему? Да потому, что у нас есть великая русская литература.

– Есть ли у вас хобби?

– Конечно. На досуге я занимаюсь изучением вопросов усовершенствования высоких технологий в области низких человеческих инстинктов. Включая и половые.

…Запись продолжалась еще двадцать восемь минут и, когда Сергей Сергеевич, вытирая пот, вышел из студии, то почувствовал зверскую усталость. Ноги сами понесли его в направлении бара.

– Скорей, скорей к блаженному оазису, – пробурчав себе под нос, он помчался по коридору, теперь уже с трудом различая кивающие и что-то говорящие лица. – Как вы все мне надоели!!!

Заяицкий стоял у стойки и пил красное вино.

– Да, Сергеич, денек, видно, начался у тебя непросто… – медленно сказал он подошедшему приятелю, посмотрев на его усталое лицо. – Я тебя долго не задержу. Для начала прими на грудь. А потом у меня будет к тебе одна просьба. – Он знаком подозвал официанта.

Выпив двести грамм «Ркацетели», Флюсов оживился, глаза его заблестели, рука тут же потянулась за сигаретой.

– Полегчало. Давай свою просьбу, а то я уже опаздываю. Причем сразу в несколько мест.

– Помнишь, ты устроил одну мою приятельницу на работу в банк, а затем организовал ей за четыре дня заграничный паспорт?

– Еще бы!

– Так вот… эта приятельница оказалась самой редкостной стервой из числа всех, кого я когда-либо знал.

– Из числа тех, кого ты когда-либо имел, – уточнил Сергей.

– Надо бы перекрыть ей кислород…

– Каким образом?

– Надо закрыть ей выезд за рубеж.

– Ты знаешь, как это сделать?

– Пока нет, но я думаю, ты, Сергей Сергеевич, знаешь…

– Обращаться к тем людям, которые делали ей паспорт, я, разумеется, не могу – меня просто сочтут за идиота… Идти официальным путем – нужна мотивация, иначе любые действия в данном направлении могут попасть под формулировку, где имеется неприятное словосочетание, которое звучит следующим образом: «должностное преступление».

– Что же делать? – Заяицкий нахмурился.

– Да плюнь ты на нее! Если надо – я тебе дивизию таких телок построю. По росту. А по твоей команде они станут маршировать, по слогам с усердием произнося: «Александр Васильевич! Сделайте всем нам тоже заграничные паспорта!»

– А может, ей просто по голове настучать?

– Сань, ты становишься террористом. Фи. Бить женщину – не царское это дело. Как там у О. Генри: «Вот если придушить чуть-чуть…» Ладно, звякни мне во вторник утром, напомни о своей приятельнице – что-нибудь придумаем… Не в такие шагали дали! Кстати, это не твоя ли служебная «Волга» под номером 0864 МО стоит напротив центрального подъезда Телецентра?

– Ты и номер знаешь?

– А ты как думал? Я просто обязан все знать, чтобы ты спал спокойно. Спал с разными приятельницами из банков и с заграничными паспортами. Значит так. Я арендую твое авто, так как опаздываю на крайне важную встречу. А потом мне надо в Театр эстрады, где, как ты понимаешь, я частенько выступаю, и отнюдь не в роли благодарного зрителя. Сегодня я намереваюсь прочитать там два своих новых монолога. Если твой водитель вернется к завтрашнему утру, можешь спокойно его увольнять – езды в центр и обратно – всего на час-полтора.

– Так я могу надеяться?

– Вопрос?! Надежды не только юношей питают, иногда они дают повод для оптимизма даже таким серьезным – я не побоюсь этого слова – государственным мужам, как ты, Александр! За вино заплатить?

– Обижаешь, старик.

– Ладно, тогда я убыл. До вторника!

Глава вторая

– Вы к кому? – Вопрошающее лицо вахтерши на секунду подернулось легкой пеленой смущения, но уже в следующее мгновение приобрело выражение стен Брестской крепости.

– Не понял… – Сергей сегодня уже успел утомиться от идиотских шуток, а посему решил не препираться и спокойно прошмыгнуть в здание.

– Я спрашиваю, вы к кому? – Старушка угрожающе поднялась и, сделав шаг влево, загородила не только основной проход, но и щель для протискивания.

– Послушайте, уважаемая, – теряя терпение, начал было писатель-сатирик, но тут же был остановлен репликой:

– Попрошу не хамить!

– С чего вы взяли, что я собираюсь хамить? – обиделся Флюсов. – Я просто пытаюсь вам объяснить, что работаю в сегодняшнем концерте.

– Кто? Вы? А почему я вас не знаю?

Сергей насупился, собираясь ответить грубостью, но в последний момент сдержался:

– Не далее как позавчера вы пропустили меня в Театр эстрады без звука, мило поздоровались и вообще вели себя крайне учтиво. Что могло измениться за двое суток?

– Повернитесь, пожалуйста, в профиль, – уже не совсем уверенно попросила вахтерша. – Извините. Конечно, проходите. Спросонья я вас не узнала.

Флюсов взглянул на часы.

– Спасибо. Однако уже 18.10. Не поздновато ли для сна?

– А чего нам тут делать? Артисты начинают идти с начала седьмого, зрители в массе своей приезжают прямо к концерту. Вот от безделья тут и маемся. Каждый по-своему.

Уже взявшись за поручень, Сергей все-таки нашел в себе силы пошутить:

– А вы монологи пишите. Эстрадные. У вас должно получиться.

Женщина посмотрела на него немигающим взором и тихо сказала:

– А что. Это мысль. Чем я хуже разных там Мовсисянов с Задорновыми?

В артистической курилке к тому времени, когда Флюсов, перешагивая через две ступеньки, как бы нехотя туда поднялся по до боли знакомой лестнице служебного входа, уже толпились какие-то люди.

Из участников «Парада веселых мужчин» здесь находился вездесущий поэт Грушевский, размахивающий бутылкой дешевого коньяка с содержимым на донышке, сатирик Сергей Мондратьев, ежесекундно трясущий жиденькой шевелюрой и также ежесекундно посматривающий на стоящую поодаль немолодую девушку, и артисты Московской областной филармонии: Николай Вандурин и Михаил Башуков.

Поэту Грушевскому все нравилось, на душе у него было хорошо… Нравилось, что его узнают вообще и сегодня в частности, нравилось, что он уже принял грамм семьдесят коньяка, что оставшиеся в бутылке пятьдесят грамм у него никто не просит, нравилось, что по договоренности с редактором Театра эстрады Галиной Николаевной Руковец он сегодня работает на площадке – ближе к концу концерта.

Вообще надо заметить, что в последнее время широкий зритель плохо ходил на эстрадные юмористические концерты, что, конечно, имело негативный отзвук в груди народного поэта. Но зато этот немногочисленный зритель по-прежнему покупал его книжки, которые Володя собственноручно продавал в фойе Театра эстрады до, после, а иногда и во время концертов, подкарауливая припозднившихся или задержавшихся после антракта посетителей театра и предлагая им свой ходовой литературный товар с присущими ему бескомпромиссностью и остроумием.

Любая книга от Владимира Петровича украшалась не только дарственной надписью с указанием имени, отчества покупающего, но и различными пожеланиями в его адрес и массой автографов поэта Грушевского в самых разных местах его печатного издания. Некоторым дамам он даже писал телефон, адрес и схему, как лучше найти его дом с указанием дверного кода.

Вандурин и Башуков уже битых полчаса спорили по поводу московской богемы, Башуков хотел быть в ее первых рядах, а Вандурин – категорически нет.

– Хочешь, я тебе научно объясню, наконец, что такое «богема»? А то ты употребляешь это слово, наверное, уже лет десять, абсолютно не представляя, что оно в действительности обозначает.

– Ну, попробуй. – Михаил поправил прическу и прищурил один глаз.

– Так вот. В принципе, богема – это творческие люди, не имеющие твердого материального обеспечения, но зато обладающие беспорядочным образом жизни и неадекватным типом поведения. Это официальная точка зрения.

– Согласен.

– Замечательно. Теперь дальше. – Коля Вандурин затянулся. – Я не могу себе позволить богемных вещей, хотя иногда хочется. И абсолютно от этого не страдаю. А знаешь почему? Потому что так называемая нынешняя богема – сборище недоумков. Это либо провинциальные педики, в силу своих наклонностей получающие «зеленый свет» в столице, либо местные барыги с вполне устойчивым материальным и крайне необеспеченным умственным потенциалом. Бабки они нарыли на заре перестройки, будучи «ломщиками» у «Березки» и мелкими сутенерами, а сейчас возглавляют передовой отряд родного отечественного шоу-бизнеса. Но по сути они – такое же быдло, как и те, кому они впаривают «фанерные» концерты малограмотной попсы.

– Тебе бы в «ОКНАХ РОСТа» работать, плакатный ты наш дядя Коля!

– Нет, не потянет – дыхалка не та, – Флюсов ухмыльнулся, – видишь, выдал тираду – и обмяк. А все потому, что говорил ты обыкновенную ерунду, причем серьезную, причем нового – в частности мне – ничего не сообщил. Тогда зачем это все? Пустые разговоры… Давайте лучше я вам анекдот расскажу. А еще лучше – одну историю, абсолютно невероятную! Я просто уверен – она вам понравится.

– Сергей Львович, да не смотри ты так на замечательную девушку в красном. Она уже так смущена, что сливается со своим платьем. – Вандурин захихикал. – Девушка, да-да, вы, идите к нам. Писатель Мондратьев расскажет вам массу интереснейших вещей! Вас это захватит хотя бы потому, что больше половины вы все равно не поймете.

При этих словах Мондратьев вздрогнул и быстро-быстро замигал белесыми ресницами.

– Ну так что насчет истории? Рассказывать? – Флюсов потер ладони.

– Времени еще – вагон. Давай!

– Подожди. Девица-то, видно, решилась. Видишь, это она тебе улыбается. Так-так… идет… идет после такого приветствия – значит, бедняжка, совсем без мозгов.

В то же время Сергей Львович преобразился. Спина его выгнулась буквой «зю», плечи расправились, а из ушей, казалось, еще секунду – и повалит густой удушливый дым. Флюсову даже показалось, что на лестнице запахло ипритом. Чистый Конек-Горбунок!

– Добрый вечер. – Мондратьев неестественно улыбнулся, глаза при этом у него стали еще злее. – Простите, мы с вами вчера в Кремле на торжественном полднике не встречались?

Это была его дежурная дурацкая шутка, на которую реагировали большинство девиц. Сергей Львович, как и Гете Вольф ганг Иоганн, предпочитал незначительных женщин, а проще сказать… Нет, лучше ничего не говорить.

– Здравствуйте, – несмело протянула незнакомка.

На ее фригидном милом личике Мондратьев тут же увидел крайнюю предрасположенность к юмористическому жанру. Только этим можно объяснить его следующий вопрос:

– Вы любите юмор?

– Да! – ответила девушка. – У меня папа – артист, мама – дирижер, а брат танцует в детском хореографическом коллективе, – ни к селу ни к городу сообщила она. – Нет, наоборот. Извините, я очень волнуюсь… такие известные люди. Мама у меня – артистка, брат – дирижер, а папа…

– Что?! – первым не выдержал Вандурин. – Танцует в детском хореографическом коллективе?

– Тьфу! – Девушка засмеялась. – Брат, брат танцует, а папа – дирижер.

– Ну, наконец-то разобрались.

– Меня, кстати, зовут Изольда Викторовна.

Писатели и артисты почти хором сообщили каждый свое имя и начали расточать многочисленные двусмысленные комплименты. Однако Флюсов, внезапно вспомнив, что собирался поведать смешную историю, предупредил:

– Мужики, если сейчас обещанную историю не расскажу – потом забуду. Короче, у меня есть знакомая, которая учится во Втором меде, у них на курсе есть женщина-преподаватель – весьма уважаемая и почтенная дама в возрасте. Так вот, эта дама решила обратиться по поводу решения какого-то житейского вопроса к депутату Госдумы. Дом, где она живет, – это его округ, от которого он избирался. Здесь все нормально. Фенька в другом. Раньше, достаточно давно, эта достойная женщина как врач работала с умственно отсталыми детьми.

– С дебилами, что ли? – спросил Башуков.

– Сам ты дебил. С даунами, – пояснил Мондратьев.

Сергей Сергеевич поправил:

– Неважно, как они называются – у детишек было… ну, скажем… замедленное умственное развитие. И вот, когда эта дама вошла в кабинет депутата, она увидела, что за огромным столом сидит и идиотски улыбается один из ее бывших подопечных. Она его, разумеется, узнала и говорит: «Здравствуй, Вася! Я очень рада тебя видеть вновь, но видишь ли, мне надо срочно решить один вопрос с депутатом Государственной думы. Где он?» – «Как где? – удивляется подопечный. – Я и есть депутат», – и показывает крючковатым пальцем на прикрепленный к лацкану пиджака значок. «Кто?! – не понимает женщина. – Ты?! – и медленно оседает на пол. – Как же это может быть? Ты же был…» – Флюсов поморщился, – выражаясь терминологией Сергея Львовича, «ты же был дебил!». Тот спокойно парирует. «Ну и что, – говорит, – во-первых, я им и остался, этот диагноз, как вам прекрасно известно, – окончательный, он не лечится, а во-вторых, у нас в Госдуме почти все слабоумные, и я, между прочим, считаюсь там чуть ли не основным интеллектуалом».

Флюсовская история настолько поразила слушающих, что за то время, пока он говорил, никто не проронил ни слова, что бывает достаточно редко среди людей, которым через пятнадцать-двадцать минут выходить на концертную площадку перед почти тысячной аудиторией. Только Изольда Викторовна, когда Сергей Сергеевич сделал небольшую паузу, чтобы прикурить от мондратьевской зажигалки, тихо прошептала:

– Ну, блин, дела…

– Так вот, – Флюсов продолжил: – «Как же ты смог стать депутатом?» – спрашивает преподаватель медицинского вуза, по-прежнему офигевая. Он ей объясняет в том плане, что «Помните, Марь Иванна, вы сразу мне сказали, что я – дурак и поэтому должен во всем вслушаться вас. Другие мальчишки курили, безобразничали, прогуливали уроки, а я – нет. Потому что вы мне тогда говорили: “Не кури, не хулигань, не прогуливай”. Когда я закончил школу – пошел на завод, а там мужики каждый день пьют водку, выносят с завода ворованные детали и дебоширят в ближайшей пивной с последующим попаданием в вытрезвитель. Я же честно работал, был трезвенником, активистом и дружинником, в результате чего начал расти по служебной лестнице. Потом меня приняли в партию, выдвинули в партком, а затем и в депутаты Верховного Совета РСФСР. Ну а оттуда попасть в депутаты Госдумы – вопрос чисто технический». В общем, решил дебил-депутат все тетенькины проблемы за пять минут, куда-то звякнул, шмякнул – и все дела. Потом долго благодарил свою бывшую учительницу, тряс ее натруженную руку, а напоследок сказал ей фразу, от которой тетенька чуть не упала в обморок: «Трудное детство никогда не кончается». Вот и все. – Флюсов отвернулся к окну.

– Начало было смешным – просто супер, а конец грустный, – подытожил Вандурин.

Слушателям захотелось поспорить, но подошедший поэт Грушевский строго предупредил:

– Хватит трепаться. Все наверх. Через три минуты начинаем.

Услышав, что скоро «в бой», Мондратьев занервничал:

– Милая девушка, я не знаю, что вы делаете в Театре эстрады, но если вы меня подождете после концерта, я вам открою многие тайны эстрадного искусства. Вкупе с…

– Вкупе – не надо!

– Да как вам заблагорассудится. Только учтите, что без «вкупе» удовлетворение от общения достигается не полностью, в том смысле, что не до конца. Нет, я имею в виду, что финал достигается в любом случае, просто он иногда бывает не таким, о каком мечталось сначала. Я доходчиво поясняю?

– Да-да. Хорошо, только….

– Никаких «только», «если», «может быть»… – скороговоркой сказал Сергей Львович уже почти на ходу. – Все закончится в двадцать два ноль-ноль плюс-минус десять минут. Я буду ждать вас у служебного входа.

Раненой газелью литератор метнулся к лестнице, и его мясистые ляжки замелькали в ее пролетах со сказочной быстротой.

Наверху за кулисами толпился известный народ: писатели – Лион Измайлов, Лев Новоженов, Леонид Французов, артисты разговорного жанра, несколько певичек, а также знакомые, знакомые знакомых, чьи-то приятели, любовницы и прочий разнообразный театральный сброд. Единственный, кто заслуживал здесь хоть какого-то внимания, был завсегдатай театральных представлений – колдун Кулебякин.

Сергей, выяснив, что «работает» ближе к концу вечера, не преминул поприветствовать старого знакомого:

– Здорово, Кулебякин!

Колдун был явно не в духе:

– Ну что за страна такая – кругом одни придурки!

– Что случилось? Что так взволновало вас, натуру спокойную и гармоничную?

– Я умею играть на гармони, когда у меня хорошее настроение, а тут… Пришел посмеяться на веселую тусовку, а меня не пускают на сцену.

– И правильно делают. На сцене люди работают, а веселятся, в зале.

– Я как раз хотел совместить два этих понятия, но получил от директора Корна отказ. – У Кулебякина сжались кулаки.

– Это и понятно, – съязвил Флюсов, – Валерий Григорьевич не любит авангардистских идей.

– Плевать мне на то, что он любит! У меня нет вопросов ни к правительству, ни к Администрации Президента – они там все слабоумные. А к Корну есть. Потеря директорского поста его так страшит, что он начал судорожно воровать. Воруя, он стал нервничать, а результаты его нервного перенапряжения почему-то должны сказываться на мне.

– А что вообще новенького в мире искусства? – спросил Флюсов. – Вы, гражданин Кулебякин, должны быть в курсе. Например, не далее как на прошлой неделе я лицезрел вас в концертной студии «Останкино», где вы объясняли одному мэтру телевидения, как надо правильно снимать музыкальные программы.

– А телевизионщики никогда не понимали, что такое настоящее искусство. Не понимали, что его появление всегда связано с конфронтацией между поколениями. Негодяи… – Кулебякин в замешательстве стал шарить по своим бездонным карманам. Ничего там не обнаружив, он строго попросил:

– Дай закурить!

– Пожалуйста. – Флюсов любезно протянул только что открытую пачку «Винстона».

Колдун приблизил ее к глазам, злорадно усмехнулся, а затем бросил в полиэтиленовый пакет, который держал в руке.

– До свидания! – Он попрощался и, резко повернувшись на каблуках, побежал к выходу.

– Ну вот, теперь надо идти в буфет за сигаретами, – вздохнул Сергей. – Ладно, заодно кофейку попью.

В артистическом буфете Сергей провел около часа, балагуря с буфетчицей Зиной и многочисленными знакомыми, забегавшими сюда в основном за разными мелочами. На стене у Зины висел динамик, поэтому весь ход концерта и реакцию зрителей можно было слушать прямо отсюда, а не бегать каждый раз на третий этаж, дабы узнать, кто на площадке, «хороший» ли зал и не случилось ли очередного провала у кого-нибудь из коллег.

Перед самым выходом на площадку Сергей еще раз проверил наличие материала – двух монологов и странички с миниатюрами и стал ждать, пока Башуков с Вандуриным, в данный момент кривляющиеся на сцене, не скажут свои так хорошо знакомые ему финальные реплики.

– Сергей Сергеевич, вы готовы? – Ассистент режиссера, отвечающая за порядок и четкость появления участников концерта на площадке, предупредила: – Вы следующий…

Наконец массовые хлопки, предназначенные санкт-петербургскому дуэту, стихли, и лысый мордастый конферансье Валерий Москалев начал в витиеватых выражениях, путая падежи, склонения и факты автобиографии, представление нашего героя…

…Флюсов отработал нормально – на четыре с плюсом – и ушел за кулисы под долгие, продолжительные аплодисменты. Его выступление длилось всего минут пятнадцать, а ему показалось, что прошло не менее двух часов.

– Молодец, Сергей Сергеевич, как всегда – молодец! – Откуда-то из темноты вынырнула фигура редактора – Галины Руковец. – Пойдем ко мне в редакторскую – заполнишь договор, и я угощу тебя очень вкусными конфетами с коньяком.

– Я ж не пью.

– Слушай, ты совсем заработался, в конфетах коньяк не считается, и потом, поступили сведения, что ты не пьешь только со мной, а с другими хлещешь горькую в три горла.

– Наговоры, завистники сплетни распускают!

– Ну, ладно, ладно. Я же знаю твою особенность. От всего откажешься, если что…

– Так это же «если что», Галина Николаевна.

Руковец понарошку насупилась:

– Ты когда мою Дашку в своей передаче снимешь?

– В следующей – обязательно.

…Выйдя из театра за десять минут до окончания концерта, Сергей первым делом посмотрел на часы – светящиеся стрелки показывали: без десяти минут десять, вздохнул полной грудью вечерние запахи с Москвы-реки и усталой походкой пошел в направлении станции метро «Библиотека имени Ленина».

Он любил это время – время перехода через мост от Театра эстрады на другую сторону. За эти восемь-десять минут на него опускался какой-то странный беспричинный восторг, Сергей сразу становился равнодушным к многочисленным дневным неурядицам, к бездарной быстролетности жизни и весь наполнялся какой-то сомнительной радостью и спокойствием. Много лет, переходя мост после концертов, он задавал себе один и тот же вопрос: что это за непонятное состояние, которому нет логического объяснения и которое при том при всем так приятно, что перед ним тускнеет многое, испытанное за эти годы…

По красной прямой ветке электрический поезд подземки домчал писателя до «Преображенской площади» за двенадцать минут, из которых последние восемь он с интересом рассматривал симпатичную юную блондинку, сидевшую напротив. Блондинка вышла тоже на «Преображенке» и, фривольно покачивая бедрами, направилась в ту же сторону, что и Сергей. Он было хотел что-нибудь спросить у нее, но потом, представив, что даже при самом благоприятном раскладе надо будет идти в магазин за шампанским, а в дежурную аптеку за презервативами, – передумал.

«Всех баб не отымеешь…» – Флюсов вспомнил первую часть древней истины. Сто метров до подъезда он прошел на чистом энтузиазме, не встретив никого из знакомых припозднившихся гуляк, частенько ошивающихся возле расположенного здесь винного магазина, и только войдя в подъезд, увидел пожилую соседку со второго этажа.

– Как поживаете, Екатерина Степановна? – собрав в кулак весь оставшийся оптимизм, поинтересовался он.

– Да как поживаю, Сережа, помаленьку… Вот лифт опять не фурычит с самого обеда…

– А что случилось?

– Твой сосед с седьмого этажа… Этот ненормальный преподаватель Третьяков привел к себе в квартиру человек двадцать народу. Они весь день ездили на лифте туда и обратно, в конце концов вот он и не выдержал. И что странно – все третьяковские гости приблизительно одного возраста. Ребята и девчата – лет по двадцать – двадцать пять.

– Да, действительно подозрительно…Может, они задумали что нехорошее… – автоматически подыграл женщине писатель.

– Не знаю, не знаю… – Екатерина Степановна поманила Флюсова пальцем. – Я на всякий случай предупредила участкового. А заодно стукнула и председателю нашего кооператива – Павлу Францевичу.

– Ох, какая же вы молодец. Однако мне пора в путь, хотя чувствую, что до восьмого этажа я могу и не дойти.

– Дойдешь как миленький. Потому как ночевать в подъезде по нынешним временам небезопасно. Вон в соседнем доме позавчера в два часа ночи мужика раздели и все деньги отняли.

– У меня не отнимут: во-первых, у меня их нет, а во-вторых, с моим теперешним настроением я сам готов у кого-нибудь что-нибудь отнять.

– Никак переутомился?

– Есть немного. – Сделав первый шаг, Флюсов споткнулся о ступеньку и чуть не упал.

«Надо купить новые ботинки – дело, наверное, в них…» – Казалось, эта на первый взгляд ничем не примечательная мысль придала ему сил. Между вторым и третьим лестничными пролетами он вспомнил, что давно не покупал себе новых вещей, между третьим и четвертым – желание приобретения обновки получило подтверждение где-то в глубинах подсознания, а между пятым и шестым стало реальной необходимостью.

Когда Флюсов, задыхаясь, наконец-то дошел до восьмого этажа, он четко осознал, чего он хотел многие годы: «Куплю-ка я себе завтра футбольные бутсы! И не просто бутсы, а бутсы с навинчивающимися металлическими шипами. А с шипами я наверняка стану похож на чайную розу. Тьфу, блин, я действительно переутомился – какая галиматья лезет в голову – так недолго и свихнуться…»

Глава третья

Возле железной двери, охраняющий вход в предбанник на две квартиры, на корточках сидела хрупкая девушка лет двадцати-тридцати и нервно курила. Находилась она здесь, судя по всему, достаточно долго, о чем свидетельствовала стеклянная банка из-под майонеза, почти до краев наполненная не совсем затушенными окурками. Никогда раньше такой банки у себя в подъезде сатирик не видел.

– С собой, что ли, принесла? – вырвалось у Сергея.

– Здравствуйте. – Девушка поднялась и стала разминать затекшие ноги.

– Доброй ночи, красавица. Однако я хочу сразу после приветствия сделать вам одно, на первый взгляд, незначительное замечание: делать зарядку, конечно, крайне полезно, но, по-моему, вы выбрали для этого не совсем подходящие время и место. Смею вас заверить – делать ее лучше по утрам у себя в квартире, подъезд для этого просто не располагает необходимым пространством и техническими приспособлениями…

– Извините, вы не могли бы мне уделить всего несколько минут?

– С какой стати?

– У меня к вам важное дело.

– Прямо сейчас? Хотя… извините за дурацкий вопрос. Если мы сейчас станем договариваться об аудиенции на другой день – будет еще смешнее. Вы, кстати, не аферистка, документы есть? Попрошу предъявить, а то знаете ли… Времена на дворе неспокойные.

Получив паспорт и немного покрутив документ в руках, не раскрывая, Сергей вернул его хозяйке.

– Ладно, заходите… Только учтите, я крайне устал и поэтому кое-что из вашей наверняка заготовленной и отрепетированной речи вам придется повторять по несколько раз.

– Согласна! – Девица улыбнулась. – Я тут три часа сижу, ужасно хочу пить и есть, разговаривать с вами и поэтому уже согласна на все. На все, о чем бы вы меня ни попросили.

– А вот этого не надо! Я не знаю, что вам наплели те люди, которые меня рекомендовали пока неизвестно для чего, но заявляю совершенно официально: обольщением незнакомых поселянок с творческими претензиями не занимаюсь. Во всяком случае, в столь поздний час. Ну что, я угадал? У вас же наверняка за пазухой либо душещипательная повесть о неразделенной любви, либо гениальная подборка сонетов, претендующих как минимум на Нобелевскую премию по литературе. Ладно, ладно. Не обижайтесь. Снимайте ваши модные ботинки, тапочки под трельяжем, и милости прошу на кухню. Во-первых, там абсолютно точно есть чай и, вероятнее всего, остатки кофе, а во-вторых, именно там мы и будем беседовать…

Девица, поудобнее усевшись на стуле и немного поерзав, первым делом представилась:

– Зовут меня Маша, учусь я на третьем курсе Московского института имитации труда, в МИИТе. Это мы в шутку так его называем, на самом деле это Московский институт инженеров железнодорожного транспорта. Еще он расшифровывается «Мы идем искать третьего». Учиться мне скучно, и поэтому последние полтора года я пишу стихи юмористического содержания, наверное, потому, что, как многие говорят, у меня ироничный склад ума. А тут на одной вечеринке после рок-концерта я познакомилась с одним журналистом – Михаилом Жигульским. Мы выпили с ним пиво, и как мне кажется, я произвела на Михаила хорошее впечатление. Узнав о моих наклонностях, он порекомендовал обратиться к вам.

– На предмет?

– Ну я не знаю… содействия, поддержки. Он сказал, что вы добрый. И еще у вас есть «эфир».

Теперь пришла очередь заерзать на стуле самому хозяину.

– Я благотворительностью не занимаюсь! Вот когда наконец разбогатею – организую филантропическое общество помощи молодым талантам имени себя. А Жигульский – сволочь. Ну, ничего. Я натравлю на него каких-нибудь придурков с гитарами. Так… Московское время – почти половина двенадцатого… Принимая во внимание ваше длительное сидение под дверью, я готов выслушать некоторые ваши поэтические опусы. У нас – на их чтение, обсуждение и финальное резюме – не более часа. Время пошло. На меня не обращайте внимания, пока вы излагаете, я попытаюсь приготовить вам кофе.

– Для стимуляции роботы мозга?

– Для нее, родимой. Ой, я же совсем забыл. Машенька, извините, я вспомнил одну очень важную вещь, поэтому кофе я вам не дам. А без него вы не сможете мне ничего толком прочитать, потому что скоро захотите спать.

– Секундочку, я ничего не поняла, вы так быстро говорили. Так, почему же вы мне отказываете в микроскопической, малюсенькой чашечке заморского напитка?

Флюсов налил в чашку из своего любимого пятнистого чайника кипятку и с видом утомленного профессора, замучившегося объяснять очередному двоечнику очередную прописную истину, сказал:

– Кофе, как вы правильно заметили, необходим для стимуляции работы мозга. Но вы-то здесь при чем? Во-первых, вы – девушка, а во-вторых – поэтесса, мозгов у вас нет и никогда не будет – это априори.

– Зачем вы так?

Сергей пожал плечами:

– Деточка, это я так резвлюсь. Но если вам подобная моя манера веселиться не совсем понятна или приятна, я больше не буду.

– Так мне можно читать?

– Конечно. Я вас внимательно слушаю…

Маша откашлялась и начала:

Шел человек, и с ним собака…

Проворно, славно лаял пес.

Потом у них случилась драка…

Ведь пес – он ахинею нес.

Флюсов хмыкнул:

– Дальше…

После кушанья шарлотки – развивается испанка…

После кушанья пилотки – вспоминается ушанка…

Сергей удивился:

– Стоп… Скажите, Маша, а что вас подвигло на написание такого странного четверостишия?

– У меня знакомый недавно из армии вернулся.

– Блеск! С этим понятно – давайте что-нибудь другое, помонумен таль ней.

Маша зашелестела страницами:

– В смысле больше по объему. Ага. Ну вот, например…

Кирпичных кладок изобилье,

Проемов сероватый цвет,

Под продавщицкое бессилье

Вам нежно шепчут: «Мяса нет».

А может, и не надо мяса?

Есть витамины и дрова,

Жена Маруся, кружка кваса

И без похмелья голова…

– Замечательно, только почему «жена Маруся»? Вы не лесбиянка, случаем?

– Нет, конечно, я нормальная. А про жену Марусю мне другой знакомый рассказывал. Он потом с ней развелся.

– Ай-яй-яй! Какая незадача. Слушайте, а ведь Маша и Маруся – это почти одно и то же. Так, может, вы про себя накропали, завуалировав факты, так сказать, из скромности…

– Не, что вы! Я на самом деле нескромная.

– Это вам ваш молодой человек по секрету сообщил?

– У поэтесс не бывает постоянных молодых людей.

Разлив кофе по чашкам, Сергей не согласился:

– Сомнительно утверждение. Однако ближе к телу, как говаривали классики. Что у нас есть еще в запасниках?

– Песня о съезде. – Одернув свитер, Маша начала:

Над седой Кремля равниной ветер тучи разгоняет.

Между тем к подъезду дома весь в почете и охране

«ЗИЛ» подъехал очень мило, черной молнии подобный.

«Чайки» стонут – зависть гложет. Мечутся между собою и в подвал Кремля готовы спрятать ужас свой пред съездом.

Ну и «Волги» тоже стонут. Им, сермяжным, недоступно наслажденье новой жизни, гром ударов их пугает.

Вот он, глупый, робко прячет тело жирное меж кресел.

Только Михаил Сергеич, твердой поступью ступая, появляется на съезде.

Все мрачней и ниже брови опускаются у многих.

Как они хотят все к власти, к высоте, пайкам и дачам.

Как гужуются, заразы, компроматом обложившись,

Генеральному готовя яд в тарелке «общепита».

Как их много, даже страшно, что же будет, что же будет?

Ах ты, Михаил Сергеич! Как всегда он ловит взгляды и в своей пучине гасит, даже ни в одном местечке не спалив костюм английский. Гордо оглядев орущих, зная, что умней и чутче все их, недругов злобливых, лизоблюдов перестройки, говорит он побежденно: «Съезд считать зараз открытым!»

Читая заключительную часть поэмы, лицо Маши пошло красными пятнами.

«От волнения, – догадался Сергей. – А девочка-то ничего – потянет… Можно сказать, очень способная девочка».

– Скажите, Маша, а за сколько вы написали свою съездовскую песню?

– Минут за двадцать.

– Я так и думал. Странно но если вы завтра отнесете ее в различные редакции, абсолютно не совпадающие в своей как творческой, так и идеологической направленности, я почти уверен – «Песню» напечатают все.

– Я ее написала четыре года назад, когда была без ума от Горбачева, от его преобразований и новых идей…

– Никаких реформ и, как вы говорите, преобразований Горбачев не делал, кроме, разумеется, того, что загубил великую страну. Но тут дело не в нем – пародия действительно симпатичная.

– Можно я еще что-нибудь почитаю? – воодушевилась девушка.

– Да чего уж там… кройте! – приободрил Сергей Сергеевич.

– Два небольших стихотворения: одно – про войну, а второе – про рекламу велотренажера. – Было заметно, что Маша немного освоилась и стала чувствовать себя гораздо раскованнее.

Она попросила разрешения снять свитер и, получив внезапный отказ, стала читать:

Приняв утром алкоголь,

Не забудьте про пароль.

Ну, а закусив редиской,

Убедись: лежишь с радисткой.

А прижав ее к стене,

Вспомни: ты же на войне!

И сразу же еще одно:

Девушке, бегущей вдаль за далью…

Лучше бы воспользоваться ей

Старой и проверенной педалью,

Не смущая ляжками людей.

Ведь сидеть, прикрыв башку вуалью,

Со спортивной точки посильней,

Чем носиться с разнообразной швалью

По тенистой пошлости аллей…

Ну как? Вижу – вам нравится. Тогда еще одно – последнее. «Поэма о сапогах».

В общем вдруг показалось, удалилось и снова

Ощущенье Поволжья из груди в мозг влилось.

Кто-то гаркнул над ухом: снова – значит здорово.

Может, дикая утка, ну а может быть, лось.

Не имел ты билета – здесь ты станешь «с приветом»

И на время забудешь Патриаршьи пруды,

И дуплет за дуплетом, загрустивши летом,

И приливы озноба от касанья воды.

Полетят вниз за ветром. Чтобы снова вернуться

Одурманят, понежат, заберутся в сапог.

Потанцуют в портянке, как в забористой пьянке,

Подустанут, прилягут и останутся впрок.

Лодку тянет на отмель – там чиста и безвинна

Будоражит и манит тростниковая тишь.

Снова есть захотелось, и ужасно обидно,

Что так долго не сможешь, что потянет в Париж.

Ты проснешься и вспомнишь, на московской квартире

Лег вчера, утомившись, не один, впопыхах,

А потом недовольный, умываясь в сортире,

Улыбнешься, увидев, что стоишь в сапогах…

Хозяин, не выдержав, расхохотался, а угомонившись, спросил:

– А вы что-нибудь, кроме стихов, пишете? А впрочем, не надо, не отвечайте – этого достаточно. Позвоните мне на следующей неделе – я вас попробую пристроить редактором в отдел сатиры и юмора Всесоюзного радио. Не надо – не благодарите. – Флюсов невольно посмотрел на девушку и обомлел – весь вид ее показывал, что она глубоко расстроена и даже оскорблена поступившим предложением.

– Может быть, я действительно лучше пойду?

– Вы чем-то недовольны, дражайшая?

– Я не хочу быть редактором! Не хочу и никогда им не буду! – Казалось, еще и она разрыдается.

Маша стала громко икать, глаза ее округлились, а пальцы левой руки все сильнее и сильнее стали теребить край тюлевой занавески.

– Блин, только бы не припадочная, – вслух сам себе сказал Сергей и тут же предложил даме воды.

– Нет, спасибо, не надо. Можно я пойду умоюсь? – Не дождавшись ответа, Маша вскочила со стула и торопливыми шагами направилась в ванную.

– Конечно, можно, – непонятно кому вполголоса сказал Флюсов и нервно закурил.

Девушка вышла из ванной абсолютно голой.

– Давайте я приготовлю вам что-нибудь на ужин… – несколько смущенно сказала она.

– Давайте. – Чтобы скрыть некоторое замешательство, писатель с силой дернул ручку допотопного холодильника. Ручка отвалилась.

– Хотите, я вам ее починю? Я когда брала академический отпуск в институте, полгода работала на заводе железобетонных конструкций.

– Делайте что хотите. А мне надо срочно позвонить.

Накручивая телефонный диск, Сергей стал лихорадочно соображать о путях выхода из достаточно нетривиального, щекотливого положения. Как назло, абонент на другом конце провода наглухо молчал. Флюсов вернулся на кухню, уселся на стул и, забросив ногу на ногу, тупо уставился на обнаженную грудь девушки.

– Жарковато тут у меня, не правда ли? Какой номер носите – второй?

– А вам нравятся сисястые девушки, с пятым номером бюста, и жопастые – с пятьдесят четвертым размером?

– Фу, какая мерзость. А отвечать вопросом на вопрос невежливо. А мне нравится. Впрочем, на данный момент мне никто не нравится.

– А я?

– Вы, конечно, творческая индивидуальность, но в данном случае вы находитесь в общей группе…

– Но я все-таки попробую вам понравиться, уважаемый Сергей Сергеевич, – Девица вскочила на свободный стул и, напевая какую-то белеберду на непонятном языке, похожую на мелодии из индийских фильмов конца семидесятых годов, попыталась продемонстрировать что-то среднее между танцем живота и зажигательной самбой.

– Слезай, на хрен! Делаю тебе последнее предупреждение. Если еще раз попытаешься выкинуть что-нибудь подобное, тут же отправишься восвояси.

– А если не попытаюсь?

– Тогда еще посидишь… полчасика.

– Я еще кофе хочу. И спросить…

– Спрашивай, а кофе будешь делать себе сама.

– Как вы относитесь к президенту Пельцину?

Писатель, попытавшийся в это время сделать глоток кофе, подавился:

– В каком смысле?

– Как к президенту.

– Тебя правда это интересует?

– Конечно.

– Пельцин – алкоголик! Я тоже алкоголик, но существенная разница между нами в том, что я не лезу в президенты. Имеете пристрастие к зеленому змию – не лезьте на государственные должности. От моего пьянства и запоев никому ни холодно, ни жарко, я – сам по себе, а от глупостей Бориса Николаевича страдает народ. Окружил себя людишками средней руки – и вот результат: экономика развалена, политика отсутствует…

– А демократия?

– Демократия – это режим, при котором можно говорить все, что думаешь, даже если ты не думаешь ничего.

– А что думаете вы?

– Последнее время думать становится все труднее. Заниматься этим вообще сложно, а уж в условиях демократического режима… Этой способностью обладает лишь небольшой процент населения, самостоятельно же мыслить – единицы. Вот, к примеру, ты, Маша, можешь отслеживать явления по принципу причинно-следственной связи лишь на простейшем уровне, хотя и являешься одной из немногих особей из многочисленного отряда «женщиноголовых», способных к мыслительному процессу. Ты бы пошла оделась, так как кожа твоя начинает напоминать мне одну водоплавающую птицу.

Обиженно засопев, девушка скрылась в ванной комнате и притихла. После оглушительного шума спускаемой воды она появилась опять и попросила сигарету, на ней по-прежнему ничего не было.

– Ты начинаешь утомлять, – спокойно сказал Сергей Сергеевич.

– Вы правы – время позднее, пора укладываться спать.

– А где ты собираешься это делать?

– Как где? Конечно, с вами! – Девушка с ногами забралась на стул, обхватив руками загорелые колени. – Мы проведем бурную ночь, а утром я начну вас шантажировать, и вы из страха, а может быть, и из симпатии ко мне устроите меня на стабильную высокооплачиваемую работу.

– Тебе никто не говорил, что ты – дрянь?

– Говорили, говорили. Многие говорили, а что толку? Где они теперь? А я вот она – здесь, – Маша протянула руки в направлении писателя.

– Ладно, – Флюсов решительно поднялся, – делай что хочешь, а я пошел спать.

Он открыл правую дверцу стенного шкафа, достал оттуда бутылку марочного коньяка и налил себе полный стакан:

– Твое здоровье!

– Вы действительно «хроник», а я думала – это шутка.

– Какие ж тут шутки, девочка. Это – болезнь…

Сергей вошел в комнату и плюхнулся на диван – дальнейшее происходящее его уже особо не интересовало, он слишком устал, чтобы его сегодня далее воспринимать. Засыпая, он успокоил себя внезапно всплывшей в сознании, абсолютно не имеющей ничего общего с реальной действительностью фразой: «Если женщина не права – пойди и извинись».

Маша еще какое-то время гремела на кухне чем-то фарфорово-железным, но затем затихла и она.

Москва окончательно погрузилась в сон, и только редкие автомобили, стремительно жужжащие где-то внизу, временами намекали на то, что ночная жизнь тоже имеет право пусть не на полноценное, но все же на какое-никакое активное существование.

Наступившее утро не предвещало писателю ничего хорошего. От ночного коньяка, правда не сильно, но все же ломило виски, а полуночное бодрствование, кроме физической вялости, имело как вполне прогнозируемый результат еще и нравственные сомнения.

Выйдя из ванной, первым делом Сергей решил отсмотреть зафиксированные определителем телефонные номера звонивших вчера людей. В связи с известным событием – появлением девушки Маши – он напрочь забыл изучить их, когда вернулся вчера с концерта домой.

Прикурив сигарету, писатель стал методично давить черную клавишу, тривиально анализируя вслух увиденные цифры:

– Так… Это Лев Юрьевич Новоженов… Этому опять понадобились ключи от моей квартиры… Сколько же девок из «Московского комсомольца» и «Останкино» он сюда перетаскал, а все неймется старому ловеласу. Ну, да ладно – не мое это собачье дело, Лева – человек крайне почтенный, ему многое можно простить. Дальше у нас… Это Женя Лабухов из «Литературной мозаики». Наверняка звонил по поводу моих публикаций… Это Нахим Залманович Шифрин, видно, переживает о судьбе моего нового монолога… Эти два номера мне неизвестны. Это Петруша… Это Коля-художник… Это Ловнеровская напоминает о сегодняшнем сейшене… Это одна чудная мадам… Это она же. Это подруга чудной мадам… Как с цепи сорвались – дурочки. Так. Это опять неизвестно, кто… Так. И последний звоночек. Это госпожа Песоцкая…

Флюсов в ранней юности был страстным поклонником творчества писателя Акакия Михайловича Веревкина. А потом, через много лет, оказался дружен с его неизвестно какой по счету женой – Любашей Песоцкой – женщиной утонченной, бесконечно самых изысканных творческих убеждений, одно время служившей редактором в невероятно популярной передаче «Музыкальный почтальон». Именно она отбирала – по слухам, за взятки, – артистов для съемок. Достаточно было пару раз появиться в ее передаче – исполнитель становился не просто популярным – он становился знаменитым, его концертные ставки сразу же умножались, преумножались, а потом даже кое-где возводились в степень; нет, Любовь Алексеевна, безусловно, по праву считалась одной из основательниц российского шоу-бизнеса… Говорила она всегда очень тихо, с придыханием, периодически то снимая, то надевая снова позолоченные очечки на свой очаровательный миниатюрный носик. Возраст свой решительно скрывала и в последнее время, по наблюдениям многих коллег, стала хронически молодеть. Если пять лет назад она публично ассоциировала свои года с цифрами где-то от сорока до сорока пяти, то сейчас тридцать восемь были той последней чертой, после которой любой намек или сомнение по поводу реальности ее возраста расценивались Любовью Алексеевной как самое страшное преступление против человечества.

Как-то задержавшись у нее в гостях, Сергей подвергся настоящему натиску со стороны «слегка перебравшей» редакторши.

– Женись на мне, – говорила она, стоя на коленях на холодном полу и обхватив его несвежие джинсы длинными ухоженными руками.

– А как же Акакий Михайлович? Вы же, как я понимаю, обменяли две квартиры, и теперь у вас только одна – общая…

– На хер Акакушку! Он хороший… Он поймет. И пропасть ему я не дам. У меня есть одна замечательная подруга, она будет рада на первое время предоставить ему ночлег.

С тех самых пор Флюсов перестал захаживать в гости в звездное семейство. Но одному приятелю, однажды по секрету рассказав эту историю, частенько напоминал:

– А ведь я спас Веревкина от нелегкой судьбы человека без определенного места жительства. А он не только бутылки мне за это не поставил, он меня даже просто не поблагодарил.

– Так ведь он того… Не в курсе, – сказал тогда приятель.

– В том-то и дело, что не в курсе…

Но звонить сейчас он собирался не Песоцкой, а одной своей знакомой – Наташе Грюнвальд из «Сокольников» по одному малозначительному делу. Он быстро набрал номер и стал ждать. На другом конце линии что-то щелкнуло, треснуло, хрюкнуло, а затем приятный женский голос сказал «Алло!» с неприятным французским прононсом.

– Доброе утро! Скажите, как записаться на прием к проктологу? – как можно вежливее спросил Флюсов.

– К кому?

– К проктологу!

– Сергей Сергеевич, я еще сплю, а вы со своим проктологом оба идите в задницу!

– Хорошо, дрыхни. Я позвоню позже… – весело согласился писатель и повесил трубку.

– С кем это вы там разговариваете? – донеслось из туалета.

– Я только что разговаривал со своей подружкой. А ты… Что ты делаешь, между прочим, в туалете так долго?

– А что в нем обычно делают?

– Надеюсь, ты там не спала?

– Не надейтесь! Просто больше спать мне было негде. – С этими словами Маша вышла из «дабла». – Я сначала пробовала в ванной, но там еще неудобней. Только все коленки ободрала.

Флюсов понимающе кивнул и сурово изрек:

– Я по твоей милости проспал все, что только возможно. А посему на сборы тебе – пятнадцать минут.

Глава четвертая

Расставшись с девушкой на «Комсомольской», Сергей пообещал звонить, впрочем, так и не поинтересовавшись, хотя бы для приличия, номером телефона, и тут же почувствовал огромное облегчение. Однако непростая первая половина прошедшей ночи продолжала давать о себе знать в виде неприятных ощущений – Сергей почувствовал легкий приступ тошноты. Бесцельно помотавшись по бестолковым переходам и эскалаторам еще около получаса, Флюсов решил не ехать дальше, вышел на первой попавшейся остановке, оказавшейся станцией метро «Китай-город», и поднялся наверх – на улицу.

«Срочно нужны положительные эмоции… – Он оглянулся. – Патологически тупые рожи. И не одна, не две. Их целое море, имя им – легион. А как целеустремленно смотрят вперед, нет, от их созерцания если и может захотеться петь, то что-нибудь исключительно заунывное, типа «Интернационала» или «Беловежской пущи»

– Эй, гражданка! – внезапно обратился он к проходящей мимо женщине в бесформенных лиловых штанах, тащившей на вытянутых вдоль тела узловатых руках два изрядно потертых гигантских баула, доверху набитых какой-то наверняка поддельной зарубежной парфюмерной дрянью. – Куда вы торопитесь, тетушка? На блошиный рынок? Его давно разбомбили американские агрессоры… Нет-нет, не пугайтесь – я пошутил… Да подождите вы, остановитесь, посмотрите вокруг – жизнь-то проходит!

– Шо? Шо вы сказали?

– Все-все-все… Больше – ни слова! Иначе исчезнет все очарование вашего воздушного бального наряда, весь флер, который… Эй, куда же вы?

Гражданка с баулами, не дослушав флюсовскую тираду, смачно выругалась на родном украинском языке и потащила свой скарб дальше, ежесекундно с подозрением оглядываясь на странного приставучего человека.

«Ну, кошмар! До чего довели, суки, родной город! Куда они все бегут? Эй, товарищ, вот вы куда спешите? Никуда не спешите? Просто так решили пошляться по центру Москвы? Молодец… А ведь, наверняка, если остановить любого и убедительно объяснить, что ехать ему по его дурацким делам совсем не обязательно – он ведь не поедет… Дурак-то у нас смышленый! С народной хитринкой в уголках глаз, с щербатинкой, с червоточинкой, с загогулинкой, твою мать… Это ж сколько транспорта может высвободиться, какая будет экономия средств и времени… Хотя, с другой стороны, если дураки не поедут по своим делам, они автоматически останутся на местах, и вся их энергия с энергетикой вкупе, нерастраченная в путешествиях по городу, может вылиться хрен знает во что с абсолютно непредсказуемыми последствиями. А все потому, что дурак на знакомом ему месте более опасен, так как имеет там хорошо налаженные идиотские связи с другими полудурками…»

Разглагольствуя сам с собой, Сергей не заметил, как к нему подошла симпатичная особа и вежливо попросила разрешения прикурить.

– Какой прикурить! Извините за фамильярность, но своим очаровательным лицом вы вывели меня из оцепенения, связанного с негативными результатами процесса изучения толпы… Если вы сейчас же не уделите пятнадцать минут своего бесценного времени почти что классику мировой литературы, я сейчас же прямо здесь громко заплачу!

Девушка, с интересом посмотрев на Флюсова, спрятала сигарету обратно в пачку:

– Хорошо, совершенно случайно у меня есть немного свободного времени. Мы будем общаться и курить прямо здесь, на пути у всех? Давайте хотя бы отойдем в сторонку, чтобы не мешать прохожим.

– А мы им не мешаем, хотя в главном вы правы – здесь действительно неудобно ни разговаривать, ни курить. Вон видите симпатичную кафешку на той стороне улицы? Предлагаю отправиться туда, – сказал Сергей и, быстро открыв портфель, достал из него свою книжку «Скажи, Серега». – Дарю вам в качестве визитной карточки…

– Спасибо… Кажется, я в вас не ошиблась, – сказала девушка громко, про себя подумав: «Ох уж мне эти писаки…» – Меня зовут Лена, можно на «ты».

Перейдя с девушкой улицу, Сергей распахнул перед новой знакомой стеклянную дверь, и они оказались в полутемном помещении, в котором играла негромкая музыка, стояли удобные кресла и, кроме немолодой крашеной барменши, никого не было.

…Они разговаривали уже минут тридцать, а Лена еще ни разу не сделала попытки посмотреть на часы или игриво намекнуть, что обещанное время подошло к концу, девушка непринужденно пила кофе, запивая его минеральной водой, ела шоколад…

«Хоть один положительный эпизод за последнее время…» – подумал писатель.

– Леночка, хотите шампанского?

– Если я выпью вина – я что-нибудь забуду из того, о чем хотела бы у вас спросить…Я очень люблю всех обо всем спрашивать – это у меня с детства…

– А я как раз с раннего детства больше всего люблю отвечать на всякие там коварные вопросы…

– Ну, что – начинаем?

– Давай…

– На поверку многие крепости оказываются всего лишь карточными домиками. Плесни мне еще минералки, поухаживай за классиком, если тебя это, конечно, не затруднит. – Флюсов поудобнее уселся в кресло и продолжил: – Десять лет назад я представлял элиту телевидения и эстрады неординарными суперинтеллектуалами. Потом понял – все блеф и жульничество. Когда добрался до вершин политического истеблишмента – ужаснулся еще больше. Ну, а когда познакомился с самыми-самыми и в государстве, и в творчестве, и во всем другом – стало просто противно. Порой бывает так: чем сильнее желание что-то осуществить, тем несбыточней предполагаемое для этого действие. Недоверие к самим себе унижает людей, парализует волю. Они хотят всем нравиться, понимая при этом, что это невозможно. Каждое утро ты можешь давать себе хоть миллион клятв начать новую жизнь – ничего из этого не выйдет. Не выйдет, пока не будет объективных обстоятельств, которые вынудят тебя это делать. Вот что, по-твоему, является источником любого творчества, кроме тщеславия?

– Жажда денег! – Девица выкрикнула так громко, что даже испугалась своего голоса. – Или женщин, – уже спокойней через мгновение добавила она.

– Дурочка… Последний раз я говорил это слово вчера во время своего интервью на телевидении, и вообще я его очень люблю и часто употребляю, сейчас тебе произнесу его снова. Это слово – «пароксизм» или по-другому – раздражение. Правда, хорошо звучит?

Девица прищурилась, сделала из чашки глоток кофе и резко задумалась, вероятно, процесс осмысливания информации был ей не так уж и хорошо знаком. А может, ее просто поразила красота незнакомого слова и она усиленно пыталась его запомнить сейчас, морщила гладкий лоб, сдвинув к переносице слегка накрашенные брови.

Сергей с ненавистью внезапно стал махать руками, отгоняя жужжащую возле его головы назойливую муху:

– Как же я ненавижу этих летающих тварей. Откуда их здесь столько, вроде приличное заведение…

Девушка поддержала:

– Могли бы развесить между столиков клейкие ленты…

– А всем посетителям раздать по увесистой мухобойке…Кстати, о мухах. У меня есть по этому поводу пара лирических поэтических зарисовок. Желаете послушать?

– Конечно, желаю…

– Сказано – сделано…

Без имени, без отечества

Летает под небесами

Огромное их количество,

Но ты – Цокотуха – с нами.

Тебя ощущаю кожею,

Глаза различаю близкие,

И вместе с твоею рожею

Приходят инстинкты низкие.

С тобой перелетной птицею

Который уж день я ухаю:

– Не трогайте нас, милиция,

Мне так хорошо под мухою…

– Как?

– Мне понравилось.

– Тогда еще:

Муху-Цокотуху по ночам ловлю,

Как поймаю – к уху,

Пожужжи…

Люблю.

Не пылит дорога,

Не шумят листы,

Пожужжи немного

Отдохнешь и ты…

– А это стихотворение – вообще, гениально…

– Ну, вот видишь… Слушай, я опять забыл, как тебя зовут.

– Лена… Хотя на самом деле в третий раз интересоваться, как имя девушки – в течение одного часа – это хамство…

– Хамство, конечно, – согласился писатель, – но сделай скидку на мой возраст. Понимаешь, невероятно, но факт – с годами люди стареют, в связи с чем у них ухудшаются здоровье, память и все такое другое…

– Тогда не надо приставать на улице к молоденьким девушкам. Тем более это аморально!

– Больше не буду, – пообещал Сергей. – Зачем мне к кому-то приставать, если я уже с тобой познакомился. Давай вечером сходим куда-нибудь, посидим, выпьем.

– Почему нет… А во сколько?

– Ну, мне нужно еще в Госдуму забежать на часок, потом – еще в одно место и… И до следующего вторника я абсолютно свободен! Буду вести себя разухабисто, прожигать жизнь, приставать к тебе, не будучи представленным. А ты – ко мне…

– Размечтался! Я девушка…

– Не говори больше ничего! Этого хватит. Просто и ясно. Я – девушка. Я буду об этом писать. Я настрочу поэму и посвящу ее тебе, Ленка. Видишь, я уже запомнил твое имя, оно уже вошло в мое героическое сердце. Так что, не отказывай мне ни в чем или, хотя бы соври, что не будешь отказывать, иначе у моего главного, после мозгов и души, органа может случиться преждевременный инфаркт…

– Ненормальный!

– Ну и что? А как может быть нормальным вообще писатель, тем более писатель-сатирик, и еще тем более мечтающий разбогатеть литературным трудом? Никак. Потому что для этого нужно писать так, чтобы вас прочли люди, имеющие дело с мотыгой и отбойным молотком и считающие, что Марк Твен жив, а доктор Геббельс был врачом.

Лена засмеялась:

– А я знаю анекдот из этой серии!

– Ну, так поведай…

– В совковые времена выступает на собрании ткачих ударница и говорит: «Я не знаю, где это Чили и не знаю, что такое Хунта, но если эти козлы завтра же не отпустят Луиса с карнавала, я больше на работу не выйду…»..

– Смешно. Только почему она на работу-то решила не выходить?

– Из солидарности…

– А-а-а…Вот теперь все понятно…

Тут девушка неожиданно посерьезнела и задала только с виду наивный, но на самом деле крайне коварный вопрос своему матерому визави:

– Сергей, а что такое «талант»?

Флюсов не любил серьезных вопросов от несерьезных собеседников, но для новой знакомой сделал исключение:

– Ремесло – это область человеческой деятельности, где успеха можно достичь тренировками, усидчивостью, в конце концов, с помощью опыта, причем – любого, в том числе, и самого дурацкого. Талант же – от Бога, его достичь ни этими, ни другими составляющими нельзя. Поэтому он и непонятен, понятно лишь его предназначение – улучшать мир.

– Здорово! А я, кстати, тоже пишу стихи… Все говорят, что у меня большая склонность к поэзии.

– Знаешь, дружок, поэт-пародист Александр Иванов однажды сказал: «Не писал стихов – и не пиши…» Дальше я не помню. Но это, разумеется, не про вас, мадемуазель. Все дело в том, что творчество – субъективно. К тому же на него в большей мере, чем на что-либо другое, распространяются законы, закономерности и все остальное: научное, антинаучное и даже потустороннее. Жванецкий и Хазанов будут нести со сцены полную околесицу – и зал будет рыдать от восторга, захлебываясь смехом и тараща глаза на «гениальных» исполнителей. Если же то же самое будет читать кто-то другой, причем на том же уровне исполнительского мастерства – реакции зрителей может и не быть совсем. Плеваться они, скорее всего, не будут и в конце вежливо поаплодируют, но не более того. Или другой пример. Известный артист работает в концерте – читает монологи в Театре эстрады четыре дня подряд. Три дня все идет замечательно – зритель принимает его по высшему разряду – цветы, слезы умиления и малограмотные поселянки у служебного входа с ученическими тетрадками для автографов. А на четвертый день погода меняется, с утра льет дождь, и вечерний концерт, а вместе с ним и номер известного артиста летят к ядреной бабушке. Почему? А потому, что в дождь зрителю хочется спать. Люди у нас и так инертны, аморфны и фригидны. А в дождь… Аплодисменты – жидкие, артисты – в шоке, в результате всего – послеконцертное пьянство вперемежку с сомнительными связями.

Девушка уже давно что-то собиралась сказать, но не прерывала Сергея из-за природной вежливости. Проницательный писатель это заметил:

– Секунду, Ленок, а то забуду. Я же по поводу стихов хотел сказать. Так вот, стихи должны оцениваться только с одной точки зрения – точки зрения энергетики. Вас что-то волнует – вы об этом пишите, передавая энергию бумаге посредством написания букв и слов. То есть происходит переход эмоций на бумагу, а потом – обратно, когда стихи кто-то читает. В зависимости от силы воздействия на читателей и надо оценивать написанное. И вот что я подумал. Надо переименовать Министерство энергетики в Министерство стихов, а тебя назначить первым заместителем министра.

– А министром будете?

– Ну, а кто же еще.

– Скажите, Сергей, а как к вам относятся в писательской среде?

– Нормально, но есть и завистники. Им никто не нравится, кроме неудачников. Тех они любят жалеть и гладить по головке. Ты, надеюсь, понимаешь, что я имею в виду.

– Не совсем.

– Ну, это, может, и к лучшему. Значит, многие завидуют, остальные – уважают, но и те и другие признают мой несомненный талант.

– Хвастун!

– Нет, я не хвастун. То, что я говорю о себе – это правда! Объективная реальность, данная нам или вам всем в ощущениях. Ты знаешь, мне, к сожалению, уже пора. Я предлагаю продолжить нашу беседу вечерней порой где-нибудь в районе двадцати двух часов… Место встречи – Чистопрудный бульвар, возле памятника Грибоедову. Идет?

– Хорошо, – согласилась Лена, – постараюсь быть. А вы сейчас правда пойдете в Думу?

– Правда. У меня там намечена встреча с двумя очень известными в нашей стране людьми: депутатом Казимиром Златопольским и телеведущим Валерием Канделябровым.

– Вы и с ним знакомы?

– С которым из двух?

– Ну, неважно, – смутилась Лена. – Вечером расскажете?

– Разумеется, расскажу. Официантка, я пошел, счет принесете девушке…

Лена вздрогнула:

– Понимаете, у меня с собою совершенно нет денег. Я в залог могу паспорт оставить.

Почувствовав неладное, крашеная барменша моментально метнулась из-за стойки к столику:

– Никаких документов не принимаем. Вообще ничего не принимаем, кроме рублей и долларов.

Сатирик внимательно, с укоризной посмотрел на свою новую знакомую.

– Ну, эта-то ладно, – он указал глазами на работницу общепита. – Ей дурой по штату быть положено, но как ты, студентка высшего учебного заведения, могла подумать, что тебе придется за меня платить.

– Так вы пошутили?

– Пошутил. К сожалению, неудачно.

Глава пятая

– Пожалуйста, проходите. Казимир Карлович вас ждет. – Руководитель пресс-службы МППР Людмила Борисовна Носова вежливо приоткрыла дверь, за которой слышались знакомые интонации почти что национального героя.

Флюсов с Канделябровым смело шагнули в новый этап своей совместной творческой деятельности. За последние пару месяцев они бывали здесь частенько, обсуждая с лидером мануал-партократов идею создания полнометражного художественного фильма со Златопольским в главной роли.

Сегодня встреча обещала быть определяющей: или гениальный политик дает окончательное согласие на то, чтобы стать еще и гениальным актером, или… Об альтернативном варианте думать не хотелось – слишком много сил и нервов было положено на переговоры, уточнения деталей, написания сценария и многое-многое другое.

– Привет, друзья. Присаживайтесь, – на удивление спокойно сказал Казимир Карлович и сразу же почему-то вышел из кабинета, оставив гостей под присмотром Людмилы Борисовны, своего первого помощника Финакова и начальника личной охраны Махрюткина Владимира Михайловича, бывшего до недавнего времени секретарем парткома Девятого управления КГБ.

Финаков загадочно улыбнулся, показав при этом шикарную вставную челюсть, только на прошлой неделе окончательно установленную. Валентину Николаевичу данный факт был приятен вдвойне – кругленькую сумму дантисту оплатила одна из региональных организаций МППР, списав деньги на помощь пострадавшим от наводнения.

Златопольский появился минут через десять и произвел настоящий фурор, так как полностью был экипирован в форму капитана милиции. Высокая фуражка, отглаженный китель и даже резиновая дубинка в руке привели в полный восторг не только соратников, собравшихся в его кабинете и приемной, но и массу постороннего народа. Скорее всего, Карлович переоделся не у себя в комнате отдыха, а где-то еще, чтобы в новом обличье пройтись с аншлагом по длинным госдумовским коридорам.

Эффект оказался сумасшедшим. Если бы депутаты увидели голого Зюзина или лежащего на лестнице в нетрезвом состоянии Пельцина – реакция была бы гораздо скромнее.

Но Златик – ментяра! Важно вышагивая и чеканя шаг по пути к кабинету, он успел стукнуть резиновой палкой по голове двух депутатов из своей фракции, одного – из ККФФ, а свою секретаршу игриво ткнул ею в живот и пообещал прибавить жалованье.

– Казимир Карлович! – Шикарная блондинка Людмила Борисовна аж подпрыгнула, будучи в восторге от переодеваний шефа. – Вы неисправимы! А как на вас сидит форма! Вот человек – любой костюм, любая амуниция ему к лицу!

– Что-что? В смысле, подлецу – все к… – Карлович с угрозой в голосе поднял дубинку.

– Ну что вы! – испугалась Носова, проклиная себя за оплошность. Уж кто-кто, а она-то прекрасно знала, что вождь с треском выгонял из партии и с работы и за более мелкие провинности.

Но сегодня Златопольский не хотел никого увольнять. Приняв еще утром бесповоротное решение «снимать кино», он уже находился на пути к роли:

– Итак, друзья, я решился. Последний вариант сценария мне понравился, а посему надо лишь вдвое уменьшить смету расходов, поскольку финансирую фильм я, и – по рукам.

– Как уменьшить?! – Канделябров в каком-то мазохистском экстазе, ломая себе пальцы на руках, чуть не упал со стула. Валера вырос в сельской местности, вблизи города Ивано-Франковск в обстановке крайней нищеты, поэтому последние слова Карловича он воспринял как личное оскорбление. – Нет-нет. Так нельзя! Нельзя так! – Взгляд Валеры был устремлен куда-то под потолок, наэлектризованные от нервного стресса волосы встали дыбом, правый глаз затуманился, а левый отсвечивал каким-то желтоватым нездоровым светом. Канделябров в этот момент напоминал гигантского птеродактиля. – Это несправедливо, потому что… Потому что у меня же все подсчитано… И что скажет мама?

– Чья? – учтиво спросила Людмила Борисовна.

– Разумеется, моя! Мамулечка! Она же меня из дома выгонит!

– А вы что, собирались взять большую часть денег, выделенных на фильм, себе и своей маме? – спросил помощник Финаков.

– С чего вы взяли?

– Тогда и нечего и беспокоиться!

– Дайте ему воды, – Златопольский немигающим взором посмотрел на Махрюткина, – а то еще в припадке здесь забьется. Знаю я этих телевизионщиков – сплошные неврастеники.

Молчавший до сих пор Флюсов поддержал:

– Правильно, Казимир Карлович, неврастеники, параноики, а ко всему – еще и шизофреники. Короче, для быстрешего достижения конценсуса я предлагаю следующее: сумму мы не делим на два, а уменьшаем на треть, а завтра подписываем договор и приступаем к съемкам… А у вас все к ним готово?

– У нас всегда все готово, – заверил собравшихся Сергей Сергеевич.

Канделябров сидел, уронив гигантскую голову почти что на колени. Его крупной лепки руки болтались вдоль туловища, как маятники, на лице была гримаса ужаса, при этом нижняя челюсть выдалась куда-то вперед настолько, что кто-нибудь посторонний мог предположить, что Валера исполняет какой-то специально задуманный актерский этюд.

Наконец он вскочил:

– Фильм – это же тяжелый изнурительный труд! Это же бесчеловечно – срезать нам бюджет!

– Сергей Сергеевич, пока у вашего друга небольшая рекламная пауза, не хотите ли выпить? – мудро предложил Златопольский.

– С удовольствием…

Именная водка «Златопольский» оказалась исключительной гадостью.

После первой выпитой рюмки писателем овладело мерзкое ощущение, что он только что выпил керосин, захотелось срочно побежать в туалет и вывернуть свой организм наизнанку…

– Прекрасная водка! – Он крякнул и демонстративно понюхал рукав канделябровского твидового пиджака.

– Хотите еще? – лучезарно улыбаясь, спросил Финаков.

– Спасибо, достаточно, хорошего понемножку. – Здесь Флюсова прорвало. – А что же это вы сами свою водку не пьете?

– Я же на работе!

– А я – где?! – сурово спросил Сергей Сергеевич, чувствуя, что напиток, окончательно так и не провалившись, гуляет где-то по трубопроводу «гортань – пищевод – желудок» туда-сюда и может в любой момент достичь критической отметки в ротовой полости. – Можно я выйду на секундочку? Валера, тебе, кстати, тоже не помешало бы посетить известное заведение. – Зажимая рот руками, Сергей опрометью бросился из кабинета. За ним, подвывая и бормоча, поплелся Канделябров, вяло размахивая руками и с опаской поглядывая по сторонам.

Пока компаньоны отсутствовали, Казимир Карлович пожелал услышать мнения соратников о своей очередной авантюре полнометражного характера.

– Мне кажется – дело стоящее, – заметила пресс-служба в лице Людмилы Борисовны.

– Затраты наверняка окупятся, а эффект, в смысле рекламы, обязательно будет, – поддакнул Финаков.

– Надо пробовать, патрон. Чего мы теряем? На сегодняшний день рейтинги у нас не очень хорошие, – как бы подытожил мнение коллег Владимир Михайлович Махрюткин.

– Сам знаю. Ладно – рискнем! – оживился партвождь. – Я им такую мелодраму с элементами комедии устрою, вместо героинь – зрители рыдать станут! А потом сварганим кинопоказ в Думе и каждого депутата прикуем наручниками к креслу, чтобы раньше времени никто не убежал. А после сеанса я им еще полтора часа буду рассказывать о фильме, объяснять, что они видели и как это необходимо понимать. Ведь от чего зависят любые оценки? От того, что происходит на экране или от субъективного понимания увиденного. Я где-то недавно читал – в Америке сделали эксперимент: четырем группам людей показали кинофильм об обычае австралийских аборигенов – инициации – посвящении мальчиков в мужчины. При этом создали три варианта музыкального сопровождения. Первый – с тревожной музыкой – подсказал трактовку: нанесение ритуальных ран опасно и вредно; второй – с мажорной музыкой – настраивал на восприятие происходящего как радостного события; третий вариант был нейтрально-повествовательный, то есть никакой. Так вот, эксперимент показал, что один и тот же кинофильм может вызывать, а может и не вызывать стрессовую реакцию, все зависит от того, как зритель оценивает происходящую на экране ситуацию. В данном случае оценка навязывалась стилем музыкального сопровождения.

– Ну, коммунистам-то стресс мы организуем, – обрадовался Махрюткин.

– А Павлинскому тревожную музыку заведем. Может, у него после этого что-нибудь вроде энуреза начнется, – удачно схохмил Финаков.

В это время открылась дверь, и в кабинет вошли Флюсов и Канделябров.

– Ну что, все в порядке? – игриво спросил Златопольский.

– Да, мы по ходу обдумали еще раз ваше предложение, и хочу сказать. Короче, мы в принципе согласны, – как бы нехотя ответил Сергей и тут же добавил, увидев, что Канделябров открыл рот и собирается вещать. – Валера, помолчи, пожалуйста!

Каждый раз, когда дело касалось обсуждения финансовой стороны, Канделябров так нервничал, что впадал в прострацию и нес полнейший бред, поэтому пресекать любые попытки телеведущего в эти мгновения было первейшей обязанностью его немногочисленных компаньонов, в том числе, разумеется, наиближайшего из них – писателя Сергея Флюсова.

Однажды при проведении переговоров в Совете Федераций по поводу организации предвыборной акции по содействию действующему президенту одной полугорной республики в составе России в переизбрании на высокий пост уже тысячи раз оговоренную сумму – стоимость эфира, технического обеспечения съемок, гонорар артистам и многое другое – в самый последний момент обсуждения Канделябров ни с того ни с сего взял да и умножил на десять и вместо оговоренных шестидесяти тысяч «зелени» потребовал заплатить шестьсот. Противоположная сторона была в шоке, а Сергею сразу пришла на ум история, рассказанная одним знакомым о том, как господина Канделяброва не смогли призвать в Вооруженные силы родной страны по медицинским показаниям. Проект, разумеется, накрылся медным тазом, а Валерий Пименович, объясняя потом Флюсову свои ничем не оправданные действия и слова, просто сказал: «Блин, голова подвела!»

– Ну, раз согласны, моя юридическая служба к концу недели подготовит официальный договор, и я – в вашем распоряжении. – Казимир Карлович в непонятном вожделении даже потер руки. – А звание народного артиста мне присвоят?

– Для оценки вашего таланта артистическое звание еще не придумано, – сакраментально заметил Флюсов. – Значит, до пятницы?

– Я перезвоню, уточню время и все детали, – успокоила Людмила Борисовна.

Аккуратно пожав присутствующим руки, Валера с Сергеем направились к выходу. Всю дорогу от кабинета Златопольского до метро «Театральная» Канделябров глубокомысленно молчал, и только войдя в вестибюль станции, икая, снова понес околесицу:

– Какой нехороший человек – Златопольский. Мы к нему со всей душой, а он… А ты тоже хорош – сразу согласился.

– Я просто знаю, что спорить с Карловичем бессмысленно. Ничего не попишешь, дорогой друг. В условиях «совка» при решении творческих вопросов многим талантливым людям приходится действовать согласно выражению: «За неимением горничной имеем дворника». И потом, Валера, когда и кто давал тебе на съемки полностью ту сумму, которую ты просил? Правильно. Никто и никогда. В связи с этим, резюмируя наше сегодняшнее положение, могу сказать с чистой совестью и чувством выполненного долга – я удовлетворен.

Компаньоны уже сошли с эскалатора, когда Канделябров, впервые улыбнувшись за сегодняшний день, со вздохом сказал:

– А может, все и к лучшему!

Они разошлись в разные стороны, чтобы, наверняка встретиться завтра и довести до логического конца грандиознейший проект столетия – создание высокохудожественного, широкоформатного полотна, где на роль первой скрипки сегодня окончательно был утвержден самый авантюрный и артистичный политик нашего времени.

Проехав несколько остановок, Флюсов вышел на «Кузнецком Мосту» и направился на празднование дня рождения к своей старой знакомой – госпоже Ловнеровской.

«Хорошо было бы еще знать, сколько ей сегодня стукнуло, хотя бы в пределах плюс-минус двадцати лет, – подумал Флюсов, покупая шикарный букет роз. – А впрочем, какая разница…»

К шести вечера в квартиру Ирины Львовны Ловнеровской стали прибывать гости. За исключением адвоката Розенбаума и суперагента Вани, в миру – Ивана Григорьевича Райляна, все это были завсегдатаи ежегодных торжеств хозяйки.

Каждый принес какой-нибудь подарок: Мондратьев – кухонный комбайн, администратор Коля – красивую венецианскую, по его словам, вазу, Галина Николаевна Руковец – большую кружку и бутылку шампанского, а никому не известный певец Саша Чингизов – отвратительные домашние тапочки, причем почему-то сорок третьего размера. Флюсов подарил Ирине Львовне автоответчик, недавно подаренный ему самому одним приятелем.

– К столу! – важно пробормотала хозяйка и решительно опустилась на некрашеный табурет.

– К столу, к столу! – шумно загудели гости, двигая стульями и наперебой спрашивая друг друга, кто где бы хотел сидеть.

– Знаете, – сказал Сергей Мондратьев, успешно усевшийся прямо напротив бутылки «Абсолюта», – сколько лет сюда хожу – не перестаю удивляться той гармонии, которая существует в этой квартире, в чудесном Варсонофьевском переулке.

– А благодаря кому? – оживилась Ирина Львовна.

– Конечно же – вам, наша удивительная хозяйка. – Мондратьев поправил разноцветную бабочку, собираясь прочесть имениннице цветастые дифирамбы, но не успел.

Его перебил адвокат Розенбаум, успевший, правда, сказать только: «А вот я помню…» – и вынужденный тут же заткнуться, потому что его в свою очередь грубо оборвал суперагент Райлян Иван Григорьевич, ухватив могучей пятерней фужер с минеральной водой – он совсем не пил спиртного, резко, рывком поднялся над всеми и громогласно заявил:

– Всем смирно! По поводу юбилея… – тут он, слегка смутившись, поправился, – …торжественной даты всем приготовиться!

Народ нехотя стал подниматься, одновременно наполняя рюмки.

– Ура! – как всегда невпопад заорал суперагент.

Нестройный хор гостей подхватил, и вместо трех раз победоносный боевой клич прозвучал в стенах старой коммунальной квартиры целых шесть раз, разбудив в отдаленной комнате единственного соседа Ловнеровской – алкоголика Степана Ивановича Бубуликанского. Степан потер осоловевшие глаза, устало посмотрел по сторонам и, ничего с похмелья не поняв, решил спать дальше.

После выпитой первой рюмки присутствующие рьяно принялись за употребление многочисленных холодных закусок, в избытке украшающих праздничный стол.

Хозяйка постаралась – здесь были селедка под шубой, приготовленная в лучших еврейских традициях; холодец, важно расположившийся на увесистом блюде, подрагивающий нервной дрожью и поблескивающий бляшками жира в преддверии, когда его начнут употреблять; салат «Оливье», почему-то густо посыпанный кинзой; последнее достижение демократов – зеленые оливки, черные маслины и даже немного мидий, купленные Ловнеровской по супернизкой цене на распродаже на Сретенке и многое другое.

– Не передадите ли кусочек семги?

Галина Николаевна Руковец употребляла в гостях лишь ту пищу, которую не могла позволить себе есть дома, поэтому сейчас на ее тарелке лежали сплошные деликатесы. Она уже не раз за последние полторы минуты ловила настороженный взгляд Ирины Львовны на себе и на выбранных ею из общего ряда изысканных харчах.

Ирина Львовна вообще не любила, когда ее гости много ели и пили. Ей нравилось приглашать в гости людей, страдающих незначительными недугами – язвой, сахарным диабетом, предпочитающих многочисленные виды диет и имеющих какие-либо аллергические последствия после употребления различного рода продуктов.

Адвокат Розенбаум конкретно насел на салат «Оливье». Будучи представителем многочисленного отряда сторонников нетрадиционных сексуальных взаимоотношений и, соответственно, не имея жены, он питался в основном в заведениях общепита, а там встретить приличный салат в последнее время было крайне проблематично.

Мондратьев положил себе на тарелку сразу три половинки яйца, украшенных сверху небольшим количеством красной икры. Он хотел сказать какую-нибудь пошлость по поводу яиц, но затем передумал.

Администратор Коля часто получал в своей профессиональной деятельности по башке именно за пустые разговоры, беспочвенную трепотню и выбалтывание различных как своих, так и чужих секретов, поэтому фраза «Язык твой – враг твой» намертво уже многие годы сидела у него в голове. Сегодня он решил рискнуть, в связи с чем смело воткнул мельхиоровую вилку в блюдо с аккуратно разложенными там ломтиками языка.

– Говяжий? – спросил он у сидящего рядом суперагента.

– Ослиный, – сострил Райлян, доставая своими загребущими супердлинными руками с противоположного конца стола какую-то экзотическую зелень.

Несостоявшийся певец Саша Чингизов внезапно вспомнил, что два дня ничего не ел, так как не получал гонорара уже много лет. Он вообще в своей жизни всего лишь три раза получал вознаграждение за свое неординарное исполнительское мастерство. Сейчас Саша подрабатывал на станции «Москва-Киевская Сортировочная» такелажником, но почему-то денег ему и там не платили. Из скромности и предрассудков, часто выдаваемых им за национальное достоинство, он попросил Руковец положить ему немного какой-то острой дряни, приготовленной из перца, различных приправ и специй с добавлением минимального количества соевых бобов, и, получив желаемое в виде остроконечной темно-коричневой горки, крайне обрадовался…

Минут десять за столом царило полное единодушие. Гости лишь иногда бросали ничего не значащие реплики, отпускали шуточки, полностью сосредоточившись на употреблении еды и ожидая команды наполнить хрустальные емкости еще раз.

Наконец со скрипящего стула медленно поднялась Галина Николаевна и на правах старой подруги решила произнести персонифицированный тост в адрес именинницы.:

– Дорогая Ирина Львовна, милая Ирочка, замечательный ты наш человечек… Этот хрустальный бокал с прекрасным вином я поднимаю сегодня в твою честь! В честь человека, который много лет вдохновляет и цементирует артистические круги такой бестолковой, но всем близкой нам эстрады. – В ее голове тут же закружились тысячи воспоминаний, связанных с боевой подругой, но она взяла себя в руки. – Здоровья тебе, успехов с доходами на твоем нелегком, но таком нужном всем поприще!

Услышав последнее слово, Мондратьев опять захотел сказать пошлость, но опять передумал. А у всех остальных оно вызвало замешательство в силу того, что половина из присутствующих не имела представления о роде занятий хозяйки, а вторая половина точно знала, что Львовна практически ничем не занимается, кроме посещения всех премьер и генеральных репетиций модных, пафосных или отличающихся особой индивидуальностью московских театров.

Однажды несколько лет назад на вопрос Флюсова по поводу Ловнеровской Мондратьев сказал: «Толку от Ирины Львовны никакого нет, но если ты ей не понравишься, вход на все центральные площадки Москвы тебе будет закрыт. В этом ее парадокс».

После тоста Галины Николаевны гости почувствовали себя гораздо увереннее, процессы пищеварения, сдобренные изрядной долей алкоголя, усилились, головы затуманились, а языки развязались. Когда через полчаса адвокат Розенбаум в обидных выражениях предложил выпить за «творчество», к коему, по его мнению, имело отношение большинство присутствующих, захмелевший администратор Коля с надрывом бросил:

– А вы зря смеетесь, мсье адвокат! Творчество – это молодость мира!

– Я – смеюсь? – якобы в ужасе, неестественно улыбаясь, попытался парировать Розенбаум. – Я отношусь к любому творчеству крайне подобострастно и уважительно. Я же не обыватель, который агрессивен и малокультурен и в силу этого не способен воспринимать ничего нового, а творчество – это и есть проявление свежих мыслей, настроений и умозаключений. Я толерантен, беспринципен и аполитичен, а главный и единственный мой принцип – именно в моей беспринципности.

– Предлагаю выпить за это! – громко сказал певец Саша Чингизов.

Собравшиеся с чувством глубокого удовлетворения вновь наполнили рюмки с бокалами – и выпили.

– Так частить – это не по правилам, – пробурчал трезвенник суперагент.

– По правилам, по правилам – в свободной стране живем, – отреагировала Галина Николаевна. – Сергей Львович, что ты там интересного рассказываешь Флюсову – говори громче, пусть все послушают…

Мондратьев действительно в это время пытался изложить краткое содержание своего монолога, выдавая его за сиюминутный экспромт.

– Сережа, ну действительно, прибавь громкости, – попросил Розенбаум.

– С удовольствием, – пообещал Мондратьев, – но только после перекура.

– Курить – все на лестницу!

Гости были в курсе – Ирина Львовна не выносила никакого дыма, включая табачный, вследствие того, что пережила за свою нелегкую искрометную жизнь целый ряд пожаров.

– Мужики, на весь процесс вам от силы десять минут, – сказала Ловнеровская, – а то без вас скучно.

Иван Григорьевич Райлян вышел со всеми на лестничную площадку исключительно из солидарности, так как не курил и вел исключительно здоровый образ жизни. Администратор Коля закурил «Яву», адвокат Розенбаум угостил двух писателей Сергеев душистым «Мальборо», а Саша Чингизов достал откуда-то из-за пазухи небольшой, расшитый бисером мешочек с какой-то мелко нарезанной травой.

– Это что? – с тревогой в голосе спросил его Мондратьев.

– Это кисет, – ответил певец Саша Чингизов.

Мондратьев тут же бросил дымящуюся сигарету на пол, наступил на нее левой ногой и, насупившись, предложил:

– Пойдем, Сергей Сергеевич, обратно в квартиру – я тебе кое-что покажу.

Недовольно хмыкнув, Флюсов последовал за товарищем, пытаясь на ходу погасить окурок с помощью собственной слюны. Дойдя до кухни, он спросил:

– Сергей Львович, куда мы идем, и что ты собираешься мне показывать? Меня одолевают смутные сомнения.

– Какие, к едреной фене, сомнения? Ты знаешь, что у этого придурка в мешочке? А я – знаю. Он однажды после выступления в одной воинской части полтора часа выход со сцены искал. Тебе такие знакомства нужны? Куришь «штуку» – на здоровье, только делай это в каких-нибудь укромных местах, а не в обществе приличных интеллигентных людей. А Львовна тоже додумалась – на день рождения его пригласила, грязного наркомана!

– Да ладно тебе – не заводись, – резонно заметил Флюсов. – Лучше пойдем, женщины с нетерпением ожидают от тебя очередной низкопробной ахинеи. Ну не сердись, это я шучу.

– Скотина!

Когда участники проведения торжества вновь расселись за столом, все внимание сразу же сосредоточилось на Мондратьеве.

– Сергей Львович, ты же обещал…

– Блондинистый, почти белесый, в легендах ставший как туман… – продекламировала Есенина Ирина Львовна, выбросив правую руку вперед и указывая ею на сатирика.

Мондратьев всю жизнь мечтал стать популярным, хотя, не будучи круглым идиотом, прекрасно понимал, что популярность сама по себе крайне пошла и убога и достигается за счет мнения большинства, которое, как известно, обладает крайне отвратительным вкусом, если это вообще вкус. Львович знал, что на «большинство» лучше всего можно воздействовать лишь двумя хорошо знакомыми ему вещами: тупостью и глупостью, и мастерски использовал это свое знание в профессиональной деятельности.

– Да я, собственно, ничего такого и не говорил, – явно напрашиваясь на комплимент, начал оправдываться Сергей Львович. – Какое же застолье обходится без политики. Вот и я попытался изложить свое видение вертикали власти Сергей Сергеевичу. Поскольку большинство не слышало, я повторюсь. Дело вот в чем: надо было прошлый раз не одного президента выбирать, а сразу четырех. Во-первых, никому не обидно; во-вторых, удобно – сутки работает, трое дома. На отдых времени больше, тем более время сейчас напряженное, переходное – из одной задницы в другую. А сейчас что? Наш так переволновался, что, когда его окончательно выбрали, ясное дело – слег. А по конституции – заменить некем. И чего делать? Двойника выпускать? У нас главный чего творит, а двойник, считай, дурнее в два раза. Да… Тут сразу не решишь, как поступить. Думать надо.

– Думать наверху не умеют и не любят, – подал голос адвокат Розенбаум, – да и некогда им – воровать надо… Вон господин Филатов, «честнейший человек эпохи», дачку, говорят, себе на Николиной Горе соорудил где-то под лимон «зеленых», академик Аганбегян подарил стране дополнительно около ста пятидесяти миллионов экю внешнего долга, а Гаврюша Попов, хряк греческий, в позапрошлом году воссоздав Вольное экономическое общество России, попросил у Черномырдина на празднование его 230-летия ни много ни мало – тридцать миллиардов рублей. Из выделенных одиннадцати на собственно юбилей – мне один чувак из Генпрокуратуры поведал – было потрачено только два с половиной миллиарда. Остальные деньги пошли на оказание «материальной помощи» сотрудникам мэрии и выкуп всего тиража книги Попова «Снова в оппозиции».

– Правильно говорят, – дополнил Мондратьев, – среди умных умнеешь, среди подонков становишься демократом. А по поводу взяток – и говорить нечего. Брали, берут и будут брать. Потому что, если не возьмешь, прерывается эволюционная цепь, нить Ариадны, паутина Марины Иосифовны. Нарушается круговорот дензнаков в природе имени Танечки Пьяченко. Чиновники – ребятки, конечно, не семи пядей во лбу, но государственную систему круговоротов построили, это – чистая удача. Правда, им олигархи помогали. Те-то поопытней.

– А я слышала, что и Пельцин взятки берет… – посмотрев по сторонам, тихонько сказала Руковец.

– Не-ет, Боря не дает и не берет, причем практически одновременно! Боре – некогда, он «квасит», – со знанием дела заметил администратор Коля, окончательно окосевший и последние несколько минут тщетно пытающийся вспомнить отчество хозяйки.

– Да пошли они все! Давайте выпьем за… Вот зараза, забыл… А! Ну конечно, давайте выпьем за присутствующих. – Вспомнив нужное слово, суперагент Ваня, как всегда, оказался на высоте, выйдя из затруднительной ситуации с блеском и достоинством, характерных для всех российских суперагентов.

– Да здравствуют наши спецслужбы! – в конце чоканий прокричал адвокат Розенбаум.

Иван Григорьевич зачем-то поднес тяжеловесный кулак к своему лицу, затем, разжав пальцы, почесал указательным свой длинный красноватый нос, а потом так же медленно погрозил им адвокату, негромко заметив:

– Гражданин Розенбаум, вы не забыли, что с крыш иногда падают даже самые мирные кирпичи. Причем частенько на головы именно чересчур самонадеянным адвокатам.

Адвокат Розенбаум, резонно решив промолчать, глубокомысленно собрал корочкой хлеба с тарелки остатки салата, боязливо пересел на соседний стул, подальше от Райляна, и громко спросил:

– Ирина Львовна, а какие вообще новости в творческой жизни Москвы? Ловнеровская, последние полчаса интимно шушукавшаяся о чем-то с Сашей Чингизовым, встрепенулась:

– Да какие, на фиг, новости – болото! За прошедший месяц я посмотрела четыре премьеры, честно, как дура, отсидела на всех генеральных репетициях и вот скажу тебе как на духу: впечатлений – ноль. Я вообще в последнее время прихожу к выводу, что творчество – это промежуточный период между ничегонеделанием и конкретной работой по дому, а выражение «творческая интеллигенция» – это то же самое, что и осетрина второй свежести. Интеллигенция – она или есть, или ее нет. А творческая она при этом или еще какая – значения не имеет. И вообще, как известно, искусство придумали евреи, чтобы не работать. – Она рассмеялась. – Иван Григорьевич, почему вы так мало едите?

– Жду горячего…

– Ой! Хорошо, что напомнили! – Ловнеровская замахала руками и побежала на кухню, и через секунду оттуда донесся призыв о помощи: – Галя!!! Галина Николаевна Руковец, скорей сюда! Свинина уже не просто дымится – она уже горит!

– Теперь придется жрать угли, – наклонившись к уху Сергей Сергеевича, прошептал Мондратьев.

– По этому поводу надо выпить, – дополнил своего приятеля Флюсов и стал разливать коньяк.

Увидев их приготовления, администратор Коля, в последнее время пьющий «в одного», без тостов, ухватил по ошибке рюмку адвоката Розенбаума и без чьей-либо команды мгновенно опрокинул ее в молодецкую гортань. Затем плюхнулся на стул и затянул заунывную песню, показавшуюся ему очень народной:

– Ой, рябина кудрявая… – Дальше он не помнил, и поэтому перешел на песни советских композиторов: – И слышен нам не хохот космодрома, не эта ледяная синева…

– Слушайте, почему он поет «хохот космодрома»? – обиделся суперагент Райлян. – Это же издевательство над автором слов песни! И вообще ему больше не наливайте – он и так хорош.

– Он сам себе наливает, – с внезапно появившимся акцентом сказал Саша Чингизов.

В этот момент в комнату вошли грустные Ловнеровская и Руковец:

– Капут мясу, господа! Заговорили меня – вот результат…

– Неужели ничего не осталось? – спросил Флюсов.

– Ни-че-го, ни крошечки! – При этих словах хозяйки Руковец на мгновение вынырнула из комнаты и тут же вернулась с огромным подносом, на котором, разрумянившись и аппетитно шипя, располагались залитые ароматным соусом кусочки парной свинины.

– Ура!!! Оказывается, они нас обманули! – закричал Сергей Сергеевич.

– Вот старые перечницы! – вырвалось у Коли-администратора.

– Кто?! Что ты сказал? – Суперагент Иван Григорьевич опять потянулся своими длиннющими руками через стол. Правда, в этот раз он имел горячее желание ухватить не какой-нибудь деликатес со стола, а голову бедняги администратора.

Вздрогнув от неожиданности, Коля вскочил с места, немного покачался из стороны в сторону и, наконец потеряв равновесие, рухнул на стол. Правда, перед тем как его лицо соприкоснулось с любимым блюдом адвоката Розенбаума – салатом «Оливье», он все же успел выкрикнуть полагающуюся в таких случаях фразу, состоящую в связи со скоротечностью действий всего из двух, но таких емких слов:

– Помогите! Убивают!

Флюсов с Мондратьевым повскакивали с мест и теперь пробирались сквозь нагромождение стульев к лежащему лицом в салате Коле. Наконец добравшись, они аккуратно под мышки приподняли его и попытались придать администраторскому туловищу вертикальное положение.

– Ведите этого засранца в ванную! – нервно пророкотала Львовна.

– Когда же он успел надраться-то? – Руковец, воспользовавшись отсутствием внимания со стороны хозяйки, опять стала накладывать на свою тарелку различные разносолы.

Адвокат Розенбаум тем временем сел поближе к подносу, опытным глазом пытаясь определить наименее пострадавшие во время приготовления куски, а суперагент Ваня, достав из кармана пачку иностранных зубочисток, как истинный вегетарианец, начал индифферентно ковыряться сразу двумя руками у себя в широком, как палуба авианосца, рту, показывая тем самым полнейшее равнодушие к мясу.

Потом гости ели горячее, расхваливая кулинарные способности хозяйки, по-прежнему обсуждали различные стороны нашей действительности, пили спиртное, говорили тосты, давали друг другу различные оценки и обещания. В общем, делали то же самое, что делают добропорядочные граждане, собираясь за круглым столом в любой стране, в любой деревне или городе земного шара, не являющегося какой-нибудь оккупационной зоной или полигоном для испытания какого-либо опасного оружия.

Разлобызавшись с обеими дамами и пожав руки мужчинам – всем, кроме по-прежнему блюющего администратора, Сергей вышел на улицу и по Варсонофьевскому переулку поднялся до Большой Лубянки.

– Отсюда до «Детского мира» – три минуты, от «Дзержинки» до «Чистых Прудов» – еще три, две – запас. Итого – восемь. Иду по графику, – сказал вслух Сергей и прибавил шагу.

Возле памятника Александру Сергеевичу Грибоедову его уже ожидало хорошее настроение в виде премиленького улыбающегося личика сегодняшней незнакомки. Флюсов подошел к ней и, понурив голову, грустно сообщил:

– Я только что потерял цветы! Час назад купил тебе огромный букет цветов на последние деньги. Причем, что значит на последние. Эти деньги я занял у последнего человека, кто мог их мне одолжить, потому что, кроме него, никто в долг мне уже не дает. Значит, я купил цветы и пошел покупать тебе же мороженое. Пока покупал мороженое, кто-то украл цветы.

Пока я кричал на продавщицу мороженого, у меня украли только что купленное «Эскимо» на палочке. В расстройстве я закурил. Через несколько минут ко мне подошел незнакомый человек и передал палочку от «Эскимо». Я хотел пойти с горя напиться, но потом вспомнил, что у меня нет денег. Тогда я решил придти сюда и занять деньги у тебя.

Лена расхохоталась:

– Трепло!

– Заметьте, не просто трепло, а клевое трепло. Ладно, пошли где-нибудь посидим, поговорим по-человечески, а то я сейчас был в таком паноптикуме. Да и добавить, честно говоря, уже пора.

Глава шестая

Мысль, опережающая действие, – это план, мысль, опережающая неконкретное действие, – это авантюра, мысль, опережающая неконкретное действие с конкретным положительным финалом, – это уже уровневая авантюра, способная влиять на самые разнообразные и многочисленные факторы нашей фантасмагорической действительности.

Почему-то считается, что «авантюра» – это слово нехорошее, хотя на самом деле любой прорыв в неизведанное, любой резкий скачок в эволюцию человечества успешным своим завершением обязан именно ей.

Авантюризм Флюсова имел все признаки именно уровневой авантюры, заниматься обычными рутинными проблемами ему было скучно и противно. Последнее чувство вело к раздражению, а уже оно в свою очередь частенько выливалось в многодневные загулы, бессмысленное времяпрепровождение, общение с разного рода непонятными людьми, часто лишенными не только моральных принципов, но и политических ориентиров.

Одним из постоянных собутыльников нашего писателя был достаточно известный в московской тусовке рок-журналист Михаил Жигульский. Михаил Викторович был среднего роста, но благодаря худобе и тонким ногам казался значительно выше. Обычно он носил зеленый пиджак с выцветшими рукавами, желтые джинсы какой-то австралийской фирмы, старомодный узкий галстук под «Битлз» фиолетового цвета и тяжелые кованые башмаки, явно косящие под обувь американских «коммандос». Из-под лоснящейся беретки с обеих сторон выбивались пушистыми прядями длинные черные волосы, прикрывая на висках косые бакенбарды.

Попугайская расцветка одежды дополнялась удивительной способностью плеваться при разговоре, что обычно вынуждало собеседников постоянно отворачиваться, прикрывать лицо и одежду руками или платком.

При этом манера разговора господина Жигульского была пулеметной. Он мог говорить часами с кем угодно абсолютно на любые темы, при этом путаясь, перескакивая с одной мысли на другую, а порой и просто забывая то, о чем говорил секунду назад. В довершение всего, будучи близоруким, он частенько, нарушая правило личного пространства, разговаривал со своим визави нос к носу, при этом машинально откручивая тому пуговицы на одежде, если таковые, конечно, имелись.

Таков был субъект, проснувшийся ни свет ни заря в одном из женских рабочих общежитий московской окраины и абсолютно не помнящий и не подозревающий, как он туда попал.

Он приподнялся на кровати и стал взирать на окружающий мир; увиденное его нисколько не обрадовало.

Он посмотрел на унылую обстановку незнакомой комнаты и попытался сосредоточиться, что удалось ему далеко не сразу. С ужасом обнаружив рядом с собой мирно сопящее грузное тело немолодой женщины и стараясь ее не разбудить, он тихонечко соскользнул со своего ночного ложа и начал аккуратно шарить по углам комнаты в поисках своей одежды.

Кое-как экипировавшись, спустился по нестерпимо воняющей краской лестнице на первый этаж и вышел на улицу.

Так, теперь самое главное – это обнаружить сейчас хоть какие-нибудь остатки вчерашнего «бабла».

Полазив по всем имеющимся карманам, в одном из них он, наконец-то обнаружил приятно шуршащую наличность.

– Повезло, однако… – Михаил поднял руку вверх под углом сорок пять градусов, рассмотрев в призывной туманной дали знакомый огонек родного московского таксомотора.

Когда автомобиль подъехал, рывком открыл дверь и устало плюхнулся на прожженное в нескольких местах кожаное сиденье:

– Командир, «Преображенка».

Водила нажал на педаль газа, и авто, несколько раз дернувшись, нервно рвануло с места. Машина ехала быстро, что только усиливало похмельный синдром утреннего клиента. Вспомнив, что таксисты подпольно торгуют выпивкой, он поинтересовался:

– Нет ли чего-нибудь полечиться, шеф?

Шеф понимающе кивнул и движением фокусника достал откуда-то снизу пахнущую бензином поллитровку «Столичной». Затем понимающе мигнул Михаилу и вторым движением извлек из бездонного кармана несвежих брюк бутылку «Жигулевского». Открыв пиво, пассажир одним глотком опустошил не менее половины бутылки и счастливо икнул, обдав таксиста ароматом винокуренного завода:

– Ну, спасибо, командир. Поставь все в счет.

– Само собой.

В голове начало проясняться. Жигульский попробовал вместе с таксистом вспомнить хронологическую последовательность вчерашнего пьянства:

– Ехал я вчера в метро с «Белорусской» от приятеля. Но домой так и не добрался, потому что прямо в вагоне ко мне приклеилась какая-то телка – отлично ее помню. Она вошла на «Новослободской» – полная крашеная блондинка в черных колготках в сетку, джинсовой мини-юбке и каких-то немыслимых тапочках ярко оранжевого цвета. Короче, слово за слово… На «Комсомольской» мы вышли вместе. Дальше были: портвейн, страсть малярши-лимитчицы, водка с пивом, ночное пение под гитару, опять портвейн, опять страсть, отключка, и теперь уже окончательная. А теперь меня терзают смутные сомнения – идти завтра в КВД к Борису Федоровичу или немного подождать.

– Ко врачу, что ли?

– Ну, а к кому. А ты, друг, никогда не пользовался услугами увеселительного заведения с пошлым словосочетанием в названии: «кожно-венерологический диспансер»?

Таксист с болью в глазах посмотрел на пассажира:

– Было дело…

– Ну и как?

– Я хоть войну не застал, в германском плену не был, но думаю, что по сравнению с тамошними процедурами пытки в гестапо – это просто детские шалости.

– А «провокацию» тебе делали?

При последнем специальном термине у водителя засосало под ложечкой – события восьмилетней давности нахлынули на него с быстротой и силой среднестатистического цунами. Он еще раз увидел длинный отвратительный шприц, который медицинская сестра в течение целого получаса пыталась ввести в канал его самого интимного места, снова почувствовал ощущения наступающего болевого шока, появившиеся сразу после введения в вышеупомянутый орган раствора жидкого серебра.

– Там работают не врачи, а садисты! Я бы всех этих венерологов вместе с наркологами ставил к стенке. И те и другие в большинстве случаев – подонки. А различие между ними только в том, что наркологи, как самая подзаборная пьянь, завернуты на водке, а озабоченные венерологи – на бабах. – Таксист резко затормозил: – Ты что делаешь, козел?!

Через некоторое время Жигульский попытался продолжить мысль собеседника, прерванную неумелыми действиями водителя соседнего автомобиля:

– Совершенно с вами согласен, почтенный…Хочу лишь добавить, что как среди первых, так среди и вторых частенько встречаются педерасты, причем как в прямом, так и в переносном смысле.

– И еще венерологи взятки берут, – подлил масла в огонь водитель.

– А наркологи наверняка не разделяют высоких идеалов нашей родной коммунистической партии…

Таксист, довольный проведенным обменом мнениями, резко прибавил газу, а Михаил, блаженно закрыв глаза, со свойственным ему в последнее время пофигизмом подумал: «Ну их всех, этих лекарей, в болото! Все они – мерзавцы и негодяи. Если через неделю закапает – пропью курс антибиотиков, а раньше времени и расстраиваться не имеет никакого смысла».

Он задремал… Вероятно, синдром похмелья, так до конца и не исчезнувший, ощущение скорости при передвижении в автомобиле и нездоровая психика Жигульского сделали свое дело. Его мимолетный сон, имея в своей основе установки реальной действительности, в то же время получился все же крайне сюрреалистического содержания…

Приснилось Михаилу, будто сидит он на трибуне лужниковской Большой спортивной арены и вместо футбольного матча или соревнования легкоатлетов собирается лицезреть предвыборную гонку на верблюдах лидеров ведущих политических сил страны почти что на марафонской дистанции. Диктор по стадиону представляет участников необычного забега:

– В красном халате – лидера коммунистов – участник под номером один – Геннадий Андреевич на одногорбном верблюде по кличке «Коминтерн». Под вторым номером – в желтом халате – ренегата и наймита капитализма – молодой наездник Егор Тимурович. Его верный верблюд «Демократ» заболел и в последний момент заменен ишаком по кличке «Ваучер». Необходимо отметить, что это не просто ишак. Это заслуженный ишак экономики переходного периода из личной конюшни гражданина Рубубайса. В дырявом халате с третьим номером выступает левый оппортунист – Виктор Иванович Анпилов. У него нет ни верблюда, ни ишака, – он побежит сам. Под номером шесть на телогрейке – Валерия Ильинична. У нее, как всегда, все в порядке – девичья честь и климаксоидные явления по-прежнему в норме, без изменения. На ее очках – чтобы не запотевали, а также на случай дождя – установлены электрические очистители-«дворники». Ее верблюд по кличке «Константин Натанович» чувствует себя хорошо, только много курит. Седьмой номер, кепка и центристский халат в вертикальную полоску, напоминающий радугу над Москвой-рекой, по праву – у Юрия Михайловича. Он участвует в гонке на тачанке совместного производства заводов «ЗИЛ» и «АЗЛК». Кроме него в экипаж входят: ездовой Ресин и пулеметчик Примаков. Представительницы движения «Женщины России» принимают участие в не совсем обычном для себя и других виде. Они отказались полностью от верхней одежды в надежде в последний момент уличить конкурентов в аморальном поведении. Да и кличка их двугорбого верблюда говорит о многом – «Импотент». Помогать животному резвее бежать вызвался тяготеющий к движению певец Борис Моисеев. Как он собирается это делать – пока неизвестно, но верблюд «Импотент» уже напуган. На восьмой дорожке разминается Казимир Карлович, попросивший разрешения у судей заменить животное на группу депутатов от МППР, которые по очереди побегут, имея на шее своего вождя. На пресс-конференции Казимир Карлович объяснил свой выбор: «Мои депутаты ни по резвости бега, ни по точности плевков не уступают лучшим верблюдам страны». Как всегда недоволен всем Григорий Алексеевич. Он настаивает, что участники поставлены не в равные условия, и поэтому просит разрешить ему участвовать в гонках на автомобиле… Его поддерживают в этом пресса, телевидение, ближнее зарубежье, Запад, дальнее зарубежье, рейтинги, Тель-Авив, Вашингтон, Североатлантический блок НАТО и лично Женя Киселев, который, вероятно, и будет у Григория Алексеевича запасным водителем.

С последним услышанным во сне словом Жигульский проснулся. Реальный шофер резко затормозил – Михаила Викторовича швырнуло на переднюю панель «Волги», и он больно ударился небритым подбородком о пластмассовую табличку:«16-й таксомоторный парк».

Расплатившись, журналист вышел прямо напротив входа в ресторан «Молдавия» и, отряхнув брюки от непонятно откуда появившихся там хлебных крошек, направился к себе домой, по пути напевая до боли знакомый припев своей любимой песни «Подмосковные вечера» на турецком языке. Турецкий он знал в совершенстве – это был его основной профилирующий язык во время учебы в Институте стран Азии и Африки.

Около собственного подъезда его вдруг кто-то громко окликнул по имени и отчеству:

– Михаил Викторович!

Жигульский судорожно завертел головой в разные стороны, но так никого в силу рассеянности и близорукости и не увидел:

– Кто? Что? Какой Михаил? Я никого не знаю!

– Да не ори ты так! Чего испугался? – неожиданно сказал чей-то насмешливый голос поблизости. – Это же я – Алик Кабан. Алик Бырдин. Олдовый твой френдок.

– А-а-а… Олег. Привет. Чего это ты по утрам возле моего дома шляешься, людей пугаешь?

Алик обиженно засопел:

– Не шляюсь, а просто возвращаюсь из гостей. А встретились мы только лишь по одной причине, вероятнее всего, потому, что кратчайшая дорога от знакомой барышни до моего родного «чума» пролегает именно через твой «чум».

Жигульский прекрасно знал, что слово, повторенное Аликом дважды, означает «дом», и поэтому объяснение Бырдина его вполне устроило. Постороннему человеку вообще было бы трудно понять хоть что-нибудь в на первый взгляд бессмысленной, полной непонятных терминов и сокращений, а на самом деле несущей огромную смысловую нагрузку словесной белиберде Алика – Бырдин говорил на редчайшем московском сленге, которым, по его утверждению, пользовалось во всей Москве не более двух десятков представителей одного элитарного сообщества. Что это было за сообщество, он никогда не пояснял, тем более что никого из его членов, кроме самого Бырдина, никто ни разу так и не видел.

– Может, ты пригласишь меня на рюмочку утреннего «кира»? – поинтересовался он у Жигульского.

– Хочешь выпить? – обреченно отреагировал Михаил. – Ладно, пойдем…

Войдя в квартиру и внимательно оглядев прихожую, Алик потянул носом ее знакомый запах и ностальгически улыбнулся:

– Знакомый чум, знакомые запахи! Приятно вновь посетить лежбище старого фрэндка! Помню, частенько гнездился я здесь с многочисленными герлами и разноцветными пайзерами с «зеленой змеей»…

– Проходи в комнату, шузняк можешь не снимать. В комнате даже можно курить – маман на даче. Там на столике лежат журналы с моими материалами – это чтобы ты не скучал, а я примерно через пять минут с удовольствием предоставлю в твое распоряжение когда-то так любимый тобой тонизирующий «Шампань-коблер»…

У Бырдина на глазах выступили слезы:

– Старик, у меня нет слов, у меня на душе просто какой-то светлый холидей, я чувствую себя настоящим «кингом»!

Через несколько минут Жигульский появился с небольшим подносом, на котором кроме рюмок, пары бутербродов с вареной колбасой горделиво возвышалась запотевшая поллитровка «Русской» водки.

– Извини, Алик, к сожалению, коньяк с шампанским закончились, но если хочешь «Кровавую Мэри», у меня к водяре имеется в наличии немного томатного сока.

– Не принципиально. – Алик лихо открутил винтовую пробку и разлил содержимое сосуда по рюмкам.

– Со свиданьицем, Михаил Викторович!

– С добрым утром, Олег Ярополкович!

С Аликом Бырдиным, по прозвищу Кабан, Жигульский познакомился осенью тысяча девятьсот семьдесят девятого года. В то время Михаил с одним институтским приятелем имели привычку раз в неделю захаживать на третий этаж ресторана «Москва», где скромный обед с бутылкой сухого вина на двоих стоил что-то около пятнадцати рублей.

И вот однажды, уже изрядно «освежившись», выходя из этого чудного питейного заведения, Жигульский вспомнил, что ему необходимо по комсомольским делам ненадолго вернуться в институт. На третьем этаже учебного здания он и увидел впервые импозантного мужчину средних лет, курившего, судя по запаху, настоящие американские сигареты. Мужчина работал на кафедре русского языка для иностранных студентов ассистентом и имел институтскую довольно странную кличку «Кабан».

Это и был Алик Бырдин… Михаил попросил у него сигарету, а получив ее, сердечно поблагодарил. Потом, вероятнее всего, что-то спросил, что-то ответил, короче, они разговорились… Через несколько минут непрерывного курения выяснилось, что оба живут на «Преображенке». По этому поводу патриотически настроенный по отношению к родному району и не страдающий снобизмом, но страдающий алкоголизмом Бырдин тут же не преминул пригласить своего нового знакомого на стаканчик дефицитного югославского вермута, изрядные запасы которого находились у Алика прямо на рабочем месте – на кафедре. Однако одним стаканчиком дело не обошлось, вино в этот вечер наливалось щедро и быстро выпивалось. Около девяти часов их выгнала пожилая уборщица, и Жигульский, слегка подумав и порассуждав вслух сам с собой, предложил вернуться туда, где он сегодня один раз уже был – в ресторан «Москва», а точнее – в его бар. Ему очень понравился этот невысокий плотный крепыш Алик, от его немногословности веяло какой-то солидностью и внутренней силой духа, которой, увы, не было у его многочисленных институтских приятелей.

Бар, куда они пришли, закрывался через час – половина одиннадцатого, но этих полутора часов им с лихвой хватило, чтобы прилично набраться и познакомиться с довольно развязной девицей по имени Таня.

Втроем они приехали на «Преображенскую площадь», двадцать минут двенадцатого – гнусное время, когда все разбитные продавщицы винных отделов с оттопыренными карманами давно не стиранных халатов, полными «левых» денег, уже отправились на покой, но «тройку нападения на гастроном» это не смутило – в резерве ставки был еще ресторан «Молдавия».

– Сейчас же откройте! – несколько раз прокричал Бырдин, барабаня огромным кулаком в деревянную дверь знакомого кабака, после чего пояснил: – Алкоголь в малых дозах безвреден в любых количествах!

– Отворяй, сука, говорят тебе, а не то пожалеешь! – поддержал приятеля писклявым голосом Михаил Жигульский и угрожающе завыл.

Появившийся якобы заспанный «воротный» внимательно осмотрел двух рвущихся внутрь помещения людей и, вероятно, остался увиденным доволен, потому что уже через секунду немного приоткрыл дверь, и переговоры на высшем уровне, которых на самом деле могло совсем и не быть, начались.

Внутрь пропустили только Алика, грязно сквернословившему Жигульскому перейти Рубикон не удалось. Девушка Таня ненадолго отлучилась по естественной нужде и через некоторое время вернулась из ближайшего кустарника крайне довольная и счастливая.

Обменяв дензнаки на «пайзеры» с магическим содержимым, Бырдин вышел через черный вход и первым делом зубами содрал пластмассовую пробку с одной из бутылок, а затем, опрокинув ее вверх тормашками, начал «горнить». С каждым выпитым глотком у него прибавлялось сил и улучшалось настроение.

В начале первого Алик, Михаил и Таня подошли к дому, где проживал Жигульский.

– Что дальше? – грустно спросил Бырдин.

– Надо подумать!

– Мальчики, я замерзла, мне хочется в тепло!

Алик открыл зубами вторую бутылку и первой галантно предложил отпить даме. Таня начала процесс, давясь и пуская слюни, мало того, она умудрилась пролить некоторое количество волшебной влаги себе на белую блузку.

– Кто так пьет?! – рявкнул Кабан.

– Алик, не ори – это же дама! – попросил Михаил.

– Но всему же есть предел, дружище! Пролить столько портвейна…

– Я не привыкла пить из горлышка, – попыталась объяснить свои неумелые действия девица.

– Скажи еще… – начал было Алик, но Жигульский его перебил:

– Друзья, не ссорьтесь! Кажется, я кое-что придумал. Вводная следующая: я захожу к себе домой первым, вы – ровно через двенадцать минут!

Вы – муж и жена из Одессы. Я отдыхал там на море лет шесть назад. Так вот, вы – те самые люди, у которых я снимал угол. Ну, а дальше – дальше по обстоятельствам.

Войдя в квартиру, Михаил дружелюбно, что на самом деле бывало не часто, поприветствовав героически ждавших его в столь поздний час родителей, быстренько уселся за остывший ужин и, кстати, так невзначай, сообщил им, что утром, когда они ушли на работу, звонили его старые знакомые из Одессы – Алик и Таня. Они приехали на денек в столицу за покупками и, может быть, сегодня могут прийти в поисках ночлега.

– В такое позднее время?

– Мама, у них в наличии – всего один день. За который надо успеть обежать всю Москву и купить по многостраничному списку уйму различных, чаще всего абсолютно никому не нужных вещей…

– А ты их хорошо знаешь? – спросила мама, немного встревоженная последней новостью.

– Разумеется, – уверенным тоном произнес правдивый сын, – я жил у них почти месяц.

Тут раздался звонок.

– А вот и они. – Михаил поспешил в прихожую и уже через секунду загремел там входными засовами.

Внешний вид одесситов не вселил в родителей здорового оптимизма, молодые люди были явно «навеселе», а Алик к тому же сжимал в мозолистой пятерне ручки сумки, в которой призывно позвякивали только что приобретенные «пайзеры». Михаил Викторович поспешил вмешаться в ситуацию:

– Проходите, ребята, раздевайтесь. Кстати, как поживает бабушка?

– Чья? – учтиво поинтересовался Алик.

– Ваша! Которая всю дорогу вязала носки. Когда я отдыхал у вас.

– По-прежнему вяжет! – недовольно отрезал Алик.

– А дядя Вова?

– В порядке. Рыбу ловит и даже не сушит ее, а ест сырой. – Алику, видно, игра понравилась. Он отвечал быстро и конкретно, хотя и с некоторым раздражением.

– А Костя поступил в мореходку?

– Это который?

– Это тот, у кого дядя – адмирал.

– Поступил.

– А Варенька? Учится, наверное, на пятерки?

– На пятерки.

– А…

– Послушай, Миша, ребята устали с дороги, а ты пристал с расспросами, – вмешалась успокоенная детализацией мама. – Проводи гостей в твою комнату, тебе же я постелю на кухне.

Жигульский привык к порядку, все намеченное он любил всегда доводить до конца, поэтому, прежде чем сопроводить собутыльников до личного дивана, он все же задал последний вопрос:

– А как Гога? Мальчик маленький там бегал… Черненькой такой…

Алику все катастрофически надоело, «дедушка кайф» уже ослабил свое действие, надо было принимать кардинальные меры для восстановления «статус-кво», и поэтому, состроив жутчайшую гримасу на своей молодецкой откормленной физиономии, он тихо сказал:

– А вот с Гогой – плохо. Утонул Гога. Купался в море и утонул.

У Жигульского началась истерика – такого неожиданного поворота в воспоминаниях он явно не ожидал. Пока его мама в ужасе от услышанного охала и ахала, а папа как мог ее успокаивал, их единственный отпрыск катался по полу почти в невменяемом состоянии. Он дрыгал худыми ногами, визжал и, как всегда, обильно плевался – ему было очень смешно.

В результате, когда мизансцена представления гостей сравнительно успешно завершилась, Алика с «супругой» уложили спать на пружинистый диван Михаила в его комнате, а сам Жигульский коротал время до утра на кухне на сломанной раскладушке.

Однако история на этом не заканчивается, на протяжении многих лет после описанного случая людям, приходившим к ним в гости, на вопрос, как обстоят дела у их сына, родители Михаила Викторовича грустно сообщали почти одно и то же:

– А ведь мы вырастили подонка. Да-да, не удивляйтесь, Миша у нас – настоящий подонок. Тут как-то к нам приезжала приятная молодая пара из Одессы – хорошие интеллигентные, скромные ребята. Так вот, они рассказали очень грустную историю про маленького мальчика Гогу, который купался в море и утонул. Так вот, наш сын смеялся над этим случаем где-то около часа.

Сейчас, по прошествии более пятнадцати лет совместного времяпрепровождения, Бырдин и Жигульский чувствовали себя почти родственниками – в скольких опасных приключениях побывали они за это время, сколько прошагали вместе километров нехожеными тропами жизни московских стиляг.

– Ну что, Мишаня, давай еще по рюмахе – за нашу юность. – Нахлынувшие воспоминания взволновали Алика, его неширокий, но все равно благородный лоб покрылся мелкими бисеринками душистого пота.

Жигульский разлил водку:

– Поехали!

Пока участники легкого застолья закусывали, в коридоре нежно затренькал зуммер телефонного аппарата.

– Кому это не спится еще в такую рань…

Жигульский пошел к телефону:

– Алле! Я слушаю! – Через секунду он взвизгнул и перешел на крик: – Ондрух! Сколько лет, сколько зим! Быстро бери тачку – и мухой ко мне!

Возвратясь к столику, Жигульский пояснил:

– Это очень известная на «Преображенке» личность, этакий нахальный немолодой человек с бараньей прической. Знаю я его лет сто, по-моему. Со времени нашего с ним знакомства он ни на йоту не изменился. Лет десять назад он попросил меня устроить его на работу. И на мой вопрос, на какую, скромно потупив глазки, ответил: «Мне нужна работа, чтобы с девяти до одиннадцати я мог спокойно курить, а с одиннадцати так же спокойно пить вино, но только, чтобы при этом у меня была настоящая профессия, а то я выйду на пенсию, и меня спросят, мол, какая у тебя профессия? И что я тогда отвечу?» Так что Ондрух – достаточно неординарный экземпляр, – резюмировал Михаил свое представление еще одного сегодняшнего потенциального собутыльника.

– А чем он сейчас занимается?

Вопрос приятеля очень понравился хозяину. Он вообще любил отвечать на вопросы, в которых содержался хотя бы минимальный намек на эмоциональный всплеск при ответе, его натура постоянно требовала резких переходов от спокойного бодрствования к экзальтации, к нервным перегрузкам.

– Держись двумя руками за стул, старик, чтобы не свалиться. Набери побольше воздуха в свои прокуренные легкие, чтобы не задохнуться от удивления. Ондрух уже несколько лет считается в песенной тусовке одним из самых перспективных и талантливых поэтов-песенников. Его коренное отличие от других в том, что он презирает лирическую направленность содержания песен, его конек – производственные тексты, его Пегас – это водовозная мускулистая кобыла, завсегдатай провинциальных занюханных площадей, которую не берет ни сап, ни годы, ничего другое.

– Интересный чувак…

– О чем ты говоришь… Его бессмертному перу принадлежат следующие слова из пафосной песни о труде, у меня язык не поворачивается назвать это стихами: «Вчера ты был обычный алкоголик… – приготовься, Алик, ты сейчас очумеешь, – …сегодня – перспективный трудоголик…»

Пепел с бырдинской сигареты индифферентно свалился на пол, после чего Алик попросил Жигульского пододвинуть пепельницу к нему поближе.

– Старик, это не пепельница, это салатница, – объяснил Михаил. – Она просто маленькая. Но в принципе ты можешь стряхивать пепел и в нее.

– Правда?!

– Конечно. Все равно это гораздо эстетичнее и удобнее, чем на пол.

Слегка опьяневший Алик поудобнее развалился в кресле и, скрестив вытянутые ноги, неожиданно засмеялся:

– А помнишь, мы с тобой пользовали двух молоденьких студенток, выдавая тебя за сына турецкого посла, якобы снимавшего вот эту квартиру, а меня – за твоего телохранителя?

Помню! – взвизгнул Жигульский – Ты еще по пьянке свалился в канаву и поранил голову, а мы говорили девчонкам, что это настоящее боевое ранение, причем пулевое.

– Да, – поддержал его Кабан. – А другим двум дурам мы под большим секретом сообщили, что моя перевязанная «репа» – это результат случайного попадания под «Мерседес» первого секретаря турецкого посольства, тоже твоего вроде родственника, только дальнего.

– Весело было… А хочешь, я тебе «Перпл» поставлю, как тогда.? Или «Кинг-Кримсон», а может, «Квинов» или «Мотли Крю»?

– Поставь мне лучше «Кремоторий», – сказал Алик и гнусаво и фальшиво запел: – А у Тани на «флэту» был разбитый патефон… Или мою любимую «Эй, Хабибулин»…

– Один момент! – Жигульский метнулся к столу, на котором рядом с телевизором стояла видавшие виды «вертушка», и стал нервно нажимать на ней многочисленные кнопки.

Знакомые аккорды, неслышно появившись у посеребренного бырдинского виска, прошлись мягкой упругой волной по тщательно разглаженному пробору и, разноцветными бликами подразнив и пошелестев воспоминаниями, улетели прочь. Можно сказать, что Кабан в это мгновение всего лишь одиннадцатый раз в жизни пережил эмоциональный оргазм.

Наконец среди какофонии звуков хозяин различил мелодичный звонок.

– Внимание, это наверняка пан Ондрух! – сказал Жигульский, приглушил звук проигрывателя и побежал открывать дверь. Повернув ключ последнего замка, он дернул дверь на себя и радостно поприветствовал:

– Салют, толстенький, сумасшедшенький человек, автор многих маловразумительных песен о рабочем классе…

– …И трудовом крестьянстве, – добавил Ондрух, вытаскивая из висящей на левой руке затрапезной сумки какие-то странные, замызганные, с потертыми этикетками бутылки с вином.

– Тебя еще до конца не упрятали в дурдом?

– Не посмеют, гниды! Между настоящим сумасшедшим и мной разница только в одном, но она очень существенна: сумасшедший думает, что он – в своем уме, а я точно знаю, что я – не в своем.

– И я знаю, – уточнил Жигульский. – Ладно, проходи. В комнате сидит Алик Кабан, ты о нем много слышал, а сейчас будешь иметь возможность познакомиться.

– Для начала – неплохо бы выпить!

– Ну, так за знакомство и выпейте, а я пока приготовлю горячую еду. Можешь поведать Алику какую-нибудь из своих сногсшибательных историй. Ну, например, о том, как ты ездил за повесткой.

Однажды, несколько лет назад, прогуляв рабочий день, Ондрух по-соседски и дружески одновременно обратился к Жигульскому с просьбой достать ему оправдательный документ:

– Ты же говорил, что у тебя в военкомате все схвачено…

– Ну, все – не все, но капитана Панкратова Михаила Ивановича, по-моему, за пьянство еще не исключили из числа «пайщиков-концессионеров» коммерческой организации под кодовым названием «Районный военный комиссариат», – как всегда сложно и непонятно для Ондруха пояснил рок-журналист.

Он действительно в тот же день позвонил Михаилу Ивановичу и с удовлетворением отметил, что даже на шестнадцать часов пятнадцать минут московского времени личный состав, правда кое-как, но еще ворочает языком.

Капитан Панкратов был, как всегда, четок и конкретен:

– Повестку ему сделать? Дай ему адрес и пусть приезжает в двадцать четыре ноль-ноль – домой. С собой иметь, кроме двух пачек «Столичных», – один литр. Сам знаешь чего.

– Спасибо, Миш. – Жигульский удовлетворенно хмыкнул и тут же перезвонил Ондруху.

Проклиная свое пьянство, любую работу, которую нельзя прогулять, всех в мире военных любых родов войск, со слезами на глазах Ондрух доставал из тайника, расположенного за неровной шеренгой потрепанных книг, стоявших на обшарпанной полке, свое последние достояние – пару белесых сорокоградусных…

В двенадцать часов вечера он находился по указанному адресу, в нетерпении суча ножками, в надежде в ближайшее же время стать счастливым обладателем заветного клочка бумажки, обозванной в еще незапамятные времена каким-то высокопоставленным солдафоном «повесткой».

Кода Михаил Иванович Панкратов открыл дверь, стало понятно, что он находится в состоянии тяжелейшей эйфории – своем любимом состоянии, при котором он обычно позволял себе распевать матерные частушки вперемешку с обрывками военных маршей. Он внимательно посмотрел на Ондруха и, получив от него исчерпывающие объяснения по поводу его столь позднего визита, затянул:

– Мимо тещиного дома я без шуток не хожу… – Здесь он сделал паузу и, по-видимому, забыв только что услышанное, набычившись, спросил: – Ты кто – Степан?

– Нет, – ответил слегка ошарашенный Ондрух.

– Василий?

– Нет…

– Федор?

– Как бы не так…

– Николай?

– Никакой я не Николай.

Прищурившись, Панкратов еще раз внимательнейшим образом осмотрел незнакомца:

– Так кто же ты?

– Блин горелый, я – Ондрух! Я пришел за повесткой, потому что прогулял работу… Вам по этому поводу сегодня звонил Жигульский…

В голове у Михаила Ивановича что-то заскрежетало, задвигались невидимые постороннему глазу шестеренки, пошел какой-то процесс. Ондруху показалось, что пока капитан думает, тупо уставившись в пол, прошла целая вечность. Наконец стало видно, что результат получен.

– Водку принес? – спросил Панкратов.

– Принес, – грустно отозвался Ондрух и передал две бутылки с рук на руки.

Капитан оживился:

– Будь мужчиной, прогуляй еще пару дней, – сказал он и, грубо подтолкнув гостя, тут же захлопнул дверь перед его носом.

В результате этого неординарного события Ондрух надолго запил горькую и был уволен по тридцать третьей статье. С тех пор он окончательно разуверился в людях в целом и в должностных лицах – в частности, заодно твердо решив покончить с любой формой государственной службы…

Друзья сидели и пили водку вот уже битых четыре часа. За это время интерьер большой комнаты квартиры Жигульского приобрел очертания студенческой столовой середины 80-х какого-нибудь захолустного провинциального вуза.

– Можно я останусь у тебя ночевать? – зачем-то спросил в половине второго Алик хозяина.

– М-можно!

– А можно я приглашу сюда одну знакомую девушку?

– М-можно!

– А можно…

Жигульский перебил товарища:

– Да все можно! Гуляй, рванина, от рубля и выше…

Последнее обращение несколько люмпенизированный Ондрух принял на свой счет и потребовал извинений. Жигульский извиняться категорически отказался, Алик Кабан уже уснул и в разборке не участвовал.

– Если ты хочешь меня оскорбить, плюнь мне в рожу, – грустно попросил Ондрух.

– На! – выдохнул Михаил и плюнул.

– Спасибо!!! – взревел поэт-песенник и, промокнув платком лицо, поспешил на выход.

Стало слышно, как с остервенением хлопнула входная дверь.

– Совсем сбрендил старина Ондрух… – вымолвил Михаил и, размахнувшись, сильно ударил спящего Бырдина по пружинистому, как батут, заду.

– Я здесь! – тут же отозвался Алик.

– Хватит дрыхнуть, у нас еще полно запасов…А когда запасов полно, их надо…

– Уничтожать!

– Правильно, – хихикнул Михаил и потянулся за бутылкой.

– За что будем пить? – Кабан приготовился.

– Поскольку цели нашей встречи до конца не определены и не концептуализированы, выпьем за очаровательно бесцельное времяпрепровождение в приятной компании…

– Можно добавить?

– В смысле – сказать?

– Нет. В смысле – долить.

– Сколько угодно.

Приятели со вкусом чокнулись, выпили и расцеловались.

В ту же секунду в его прихожей зазвенел звонок – это к Михаилу Викторовичу пожаловала его хорошая знакомая, в недавнем прошлом малоизвестная певица, а в данный момент обычная сутенерша – Надежда Станок, приторговывающая в элитных кругах такими же, как и она, симпатичными несостаявшимися неудачницами.

За последние восемь лет Станок даже четыре раза показывали по телевизору, и все четыре – в программе «Кто? Где? Кого? Как и за сколько?». Сегодня Надежда заявилась без всякого дела, просто так – поболтать ни о чем и немного развеяться.

– Надька, что-то давно тебя не видно на голубом экране. – Жигульский плеснул ей водки.

– «Ящик» совсем прогнил. За любой показ требуют столько «бабла». Педики с гомиками все оккупировали.

– Не может быть! – Алик Кабан явно заинтересовался близкой для него темой телевидения.

– Может. Я вам точно говорю. У меня подружку пригласили в одну музыкальную передачу. Так кроме денег сказали: «Этому дашь, тому. И потом еще вот этому». Она возмутилась: «Так они же «голубые!» Ей быстро все объяснили коротко и ясно.

Жигульский не выдержал:

– Интересно, как…

– Сказали: «А им – по фигу…»

Михаил настолько возмутился услышанным, что предложил сменить тему разговора на более приятную:

– Станок, обеспечь нас лучше сегодня какими-нибудь певичками для скромных утех…

– За деньги…?

– Ну, конечно. – Рок-журналист уверенно похлопал себя по нагрудному карману. – Сделаешь?

Сутенерша устало вздохнула и, верная своему девизу «дело прежде всего» поплелась домой за записной книжкой:

– Вы только не напивайтесь. Я, как кого-нибудь вычислю из подходящих, сразу же вам отзвонюсь.

Глава седьмая

Одним из основных качеств человеческой нервной системы является способность мобилизироваться в различных экстремальных условиях. Частые и продолжительные мобилизации – достаточно вредны для любого организма как в физиологическом, так и в психологическом аспектах.

Поняв это и осознав, что на календаре уже суббота, Сергей Сергеевич решил, что пора денек-другой отдохнуть и подумать о своем здоровье – в квартире девушки Лены, где он сегодня проснулся, кислородная составляющая практически полностью отсутствовала… Перебрав в уме десяток приятелей, зазывавших в последнее время к себе на загородный отдых, он с удовлетворением остановился на Евгении Алексеевиче Лабухове.

– Ленка, поедем к Лабухову на дачу? – спросил он, легонько потормошив новую подружку, а затем нежно целуя ее в щеку.

– А кто это?

– Один мой приятель. Тоже писатель-сатирик.

– А который час?

– Почти десять…

– Хорошо, – согласилась девушка. – Только сначала я приму душ и приготовлю легкий завтрак…

– Прекрасно. А мне тоже того… не мешало бы чего-нибудь принять. Можно потяжелее. – Сергей пошарил рукой возле дивана. – Солнце, здесь вчера оставалась открытая бутылка шампанского. Или я сошел с ума?

– Ты ее, между прочим, выпил где-то под утро! Ты что, правда, ничего не помнишь? С кем я связалась?! С пропойцей! Какая же я дура!

– Очень хорошо, что дура! В этом мире существует только два способа добиться успеха: либо за счет собственного трудолюбия, либо за счет чужой глупости. А кстати, ты же говорила, что живешь с родителями? Где же они в таком случае?

– Они тоже на даче. Но, разумеется, на нашей…

– У тебя и дача есть? Это я удачно зашел.

– Удачно, удачно… – согласилась Лена и, подойдя к трельяжу, внимательно посмотрелась в зеркало. – Ой, ну и физиономия у меня…

Сергей тут же подобострастно отреагировал:

– Ставя под сомнение собственную привлекательность, вы ставите под сомнение мой вкус. Однако если возражений против легкой прогулки за город нет, надо потихоньку собираться в дорогу… Электрический поезд меньше, чем за час доставит нас в один из очаровательнейших уголков почти дикой природы…

Электричка, стремительно рассекая пространство, устремлялась все дальше и дальше в кислородные глубины родного Подмосковья. Справа тянулась равнина; налево широкие поля постепенно переходили в холм, увенчанный деревьями, среди которых мелькали приземистые домики с островерхими крышами.

– Красотища! – с умилением глядя в окно, сказала Лена. – Ты знаешь, хотя у нас и есть дача, я не была на природе уже целую вечность…

– А вон, видишь, на лужайке пасется крупный рогатый скот, – скрупулезно заметил Флюсов, – а другой скот его охраняет.

– Ты кого имеешь в виду?

– Что-то в последнее время я становлюсь циником и хамом, – грустно ответил Сергей и повернул голову в сторону неожиданно выросших в проходе трех железнодорожных контролеров.

От станции до лабуховской хибары было минут десять пехом. Лена и Сергей покрыли это расстояние с обостренным чувством раскованности коренных москвичей, оказавшихся впервые за долгое время на лоне природы.

– А вон, смотри – птички… А вон – ручеек…

– А вон – нужная нам улица, – сказал Сергей и нарочито важно, по слогам, произнес ее название – Ки-баль-чи-ча.

Дача Евгения Алексеевича Лабухова находилась на территории поселка Кратово, хорошо известного каждому москвичу – в этом песчаном районе на расстоянии всего двух десятков километров от столицы проживала исключительно элитная публика, непосредственно имеющая отношение к какому-нибудь истеблишменту: политическому, экономическому, творческому или же к какому-нибудь другому, например, – правоохранительному. Живущие на улице Кибальчича милицейские генералы понастроили здесь огромное количество разноцветных трехэтажных теремков, соревнуясь друг с другом в их монументальности и размерах земельных участков.

– Какие же вы дураки… У государства вами заниматься нет никаких возможностей, у меня – времени и желания… – частенько бубнил под нос Евгений, шкандыбая вдоль улицы с ближайшей колонки и неся в натренированных руках доверху наполненные с желтоватым оттенком водой эмалированные ведра.

Сейчас он важно стоял возле своего покосившегося, полинявшего забора и призывно всматривался в небесную голубую высь. Ее созерцание помогало Жене лучше чувствовать свой талант; чувствовать даже больше, чем гремучая смесь «Жигулевского» пива с водкой.

Увидев вышедшую из дверей соседней дачи грузную соседку Нину Ивановну Мурашеву, Евгений крикнул:

– Привет, мамаша!

– Какая я тебе, Женчик, мамаша! Ты ж еще вчера ко мне в женихи набивался, короткая же у тебя память…

– Вчера – это уже прожитый день, а сегодня я вам отказываю в предложении руки и сердца, объявляю вчерашние легкомысленные собственные утверждения дезинформацией и беру свои слова обратно относительно нежных чувств, которые я когда-то к вам питал вследствие многодневной алкогольной интоксикации…

– Чего-чего? – нахмурила лоб соседка, пытаясь вникнуть в смысл сказанного, но так ничего и не поняла.

– Отказываюсь я от тебя, Нина Ивановна! Раз и навсегда отказываюсь. И больше требую меня не шокировать вашим легкомысленным внешним видом, не склонять к гнусному сожительству и не приглашать для совместного не менее гнусного времяпрепровождения за стаканом душистого самогона.

– Во, понес! – изумилась Мурашева. – С утра, что ли, набрался… – Она убежала ненадолго в дом и вынесла Лабухову целую тарелку только что пожаренных и пахнущих прогорклым растительным маслом сырников: – Нака, закуси, Евгений Алексеевич, а то «косанет». Ударишься в запой, а в понедельник – я знаю – у тебя съемки на телевидении. Хоть ты от меня и отказался, а все равно мне будет стыдно смотреть на помятую рожу своего соседа-юмориста.

Серебристые стайки диких гусей, вытянувшись на небе замысловатой фигурой, напоминающей позолоченные гусли, уносились на юг.

– Им бы мотор от истребителя, – мечтательно посмотрев вверх, проурчал Лабухов, дожевывая маслянистый сырник. – И пару компасов с пулеметами – цены бы гусям не было. Могли бы Родину защищать!

В сладостные секунды размышлений о судьбе страны Евгений наконец-то заметил приближающуюся пару, издали усиленно махающую руками и временами даже пытающуюся сигнализировать голосом.

Приятели обнялись и троекратно расцеловались. Начал накрапывать мелкий дождь, поэтому хозяин сразу же пригласил гостей в дом.

– Для начала расположимся на веранде, у меня там всегда имеется дежурное угощение в виде горячительного, – пояснил Лабухов. – А попозже к нам, скорее всего, прибавится передовой отряд ленинградских литераторов.

– Мурай, Плотицин и еже с ними?

– Так точно!

– Это – зверская пьянь! – Было видно, что Флюсов занервничал. – Зря мы сюда приехали. Они ж наверняка будут не одни – девок с собой вульгарных притащат…

– А почему именно вульгарных? – весело спросила Лена.

– Потому что других у них просто не бывает. Другие с такой публикой, к счастью, не общаются…

– Не понимаю, что на самом деле плохого в вульгарных девушках? Мы найдем здесь и им полноценное занятие, – философски заметил Лабухов.

– Все плохо. Получается, я приехал в Тулу со своим самоваром – обидно…

– Зато самовар у тебя на редкость удачный, – захихикал Евгений.

Лена слегка оттопырила нижнюю губу, как бы показывая, что окончание диалога ей не совсем приятно.

– Не обращайте внимания – это он так шутит. Флюсов – опытный весельчак…

– Я понимаю, просто я еще не привыкла…

– Знаете что. У меня есть предложение возложить обязанности прислуги за все на мою соседку Нину Ивановну. Она женщина бойкая – организует приличный стол в один момент. Рекомендую ее вам с самых лучших сторон, главная из которых – это то, что Мурашева пьет как лошадь.

– Тогда зови!

Приглашенная Нина Ивановна быстро взяла ситуацию под контроль – под ее чутким руководством уже через четверть часа друзья имели возможность разлить холодную водку по рюмкам и приготовиться к превозглашению первого тоста.

Мурашева в молодости, в совдеповские времена была передовиком и орденоносцем. Ядреная, крупная, с пудовыми кулаками и тугой косой, она всего за несколько лет сделала головокружительную карьеру от работницы Обнинского молокозавода до заместителя председателя исполкома одного из подмосковных районов, частенько сидела в различных многочисленных президиумах – надо отметить, что это было ее хобби, – участвовала в партконференциях, короче, всегда была на виду. Еще неизвестно, чем бы закончился ее служебный рост, если бы она однажды не попалась на элементарной взятке, «сплавив» налево несколько десятков таких родных для нее доильных аппаратов. Уголовное дело, разумеется, в силу ее особых заслуг перед государством замяли, и вот теперь она мирно проводила первые пенсионные деньки на вольном воздухе.

– За знакомство и со свиданьицем! – рявкнула Нина Ивановна и, выпив, хрустнула соленым огурцом.

– За мир во всем мире! – дополнил ее хозяин и, опрокинув почти стакан, закусил грибками.

Лена пригубила совсем чуть-чуть из небольшой стеклянной рюмки с позолоченным ободком и, сморщившись, потянулась за кусочком черного хлеба. Сергей выпил молча, кивая головой на реплики присутствующих и демонстрируя тем самым, что полностью разделяет весь глубокий смысл слов, сказанных сидящими за столом.

– Чего нового в Москве? – спросил Женя. – Я уже почти целую неделю сижу здесь безвылазно…

– Ничего, – отрезал Флюсов. – Из новых впечатлений – только Ленка.

– Вы что, недавно познакомились?

– Да – вчера!

– И вы согласились поехать с незнакомым человеком на дачу? – изумилась Мурашева.

– Почему с «незнакомым»? – игриво возмутился Сергей. – За прошедшую ночь мы вполне познакомились.

– В смысле?

– В прямом. – отрезал Флюсов.

Лена смущенно загремела мельхиоровым прибором, а Сергей взял в руки лежащую на обшарпанном подоконнике пожелтевшую газету «Правда»:

– Газеты всегда возбуждают любопытство и почти никогда его не оправдывают. Так… Это газетенка за 1985 год – интересно. Посмотрим, что волновало орган ЦК КПСС в самый разгар перестройки.

– Я люблю просматривать старую прессу, – пояснил Евгений. – А этот номер валяется здесь со времен царя Гороха. В нем коммуняки развенчивают неопознанные летающие объекты и многое другое, что им, беднягам, непонятно.

– Что не вписывается в политику партии, и где они не в доле. – дополнила Мурашева. – Вот свиньи!

Сергей быстро пробежал глазами статью:

– Да, пишут, что никаких неопознанных летающих объектов нет, и все разговоры по этому поводу чистая выдумка.

– Ясно, что выдумка! Вообще в мире ничего непознанного нет, иначе за что все эти бездарные академики зарплату получают! У них же все наоборот! – схватив бутылку, Нина Ивановна быстро разлила ее содержимое по рюмкам. – Академическая лженаука поразительно тупа – это я вам официально заявляю как профессионал.

– А вы знаете три стадии признания истины? – элегантно входя в научный диспут, поинтересовалась Лена. – Нет? Первая – «это абсурд», вторая – «в этом что-то есть», третья – «это общеизвестно».

– Браво, Ленок! Какие глубокие познания! Когда я во времена выхода вот этого номера газеты работал в Институте комплексных транспортных проблем при Госплане СССР, – Флюсов жадно затянулся, – одна малограмотная тетенька защищала диссертацию на соискание ученой степени доктора экономических наук. Так вот, в ее абсолютно бессмысленной монографии директор института, кроме полного непонимания и отсутствия всякой логики, обнаружил такое количество орфографических, морфологических и разных других ошибок, что, будучи интеллигентнейшим, воспитаннейшим руководителем, человеком, от которого за многие годы никто не слышал ни одного грубого или бранного слова, не выдержал и написал красным карандашом по диагонали на титульном листе ее диссертации: «Уволить в ПЯЗДУ!»

Все засмеялись, а Лабухов продолжил:

– Да, самонадеянность дилетантов-ученых оставляет желать лучшего. Они отрицают все, что лежит за границами их неширокого кругозора, а им бы давно пора понять: космос – живой организм, имеющий разум более совершенный, чем у человека. Люди делают одну ошибку за другой, совершая насилие над окружающим миром. Но любое терпение не безгранично и либо человечество вовремя одумается, отказавшись от технократической ереси, либо цивилизация в скором времени подойдет к тому краю, за которым уже ничего нет: ни ученых дурацких степеней, ни таких же дурацких надбавок за них к заработной плате.

– Ребята, пора по рюмахе, а то обсуждение приобретает оттенки крайней категоричности, что абсолютно не нужно в нашей ситуации…

В это время где-то возле калитки раздались многочисленные голоса вперемешку со стоном гитары.

– Кажется, еще гости. Пойду посмотрю… Это, наверное, Мурай со товарищами. – Лабухов неуверенно поднялся со стула и скользким пресмыкающимся выскользнул на улицу.

Нина Ивановна, с опаской глядевшая по сторонам, тихонько спросила:

– А вы с этими… Ну, которые должны приехать, хорошо знакомы?

– Шапочно. В общем, хорошие тихие ребята, пьющие немного больше среднего обывателя, хотя если разойдутся…

– Вот этого бы не хотелось…

– Да чего уж хорошего, – радостно поддакнул Флюсов, увидев легкий испуг соседки Мурашевой. – В прошлый раз я слышал, что они после совместного распития и на почве неприязненных отношений разбили друг другу в кровь писательские интеллигентные лица, а потом все вместе дружно попали в вытрезвитель.

– Ничего себе!!! – Нина Ивановна резким движением одернула свою юбку и, кажется, собралась уходить.

Но отступать было поздно. Вновь прибывшие уже отряхивали грязь с многочисленных ботинок, стуча ими об доски полуразвалившегося крыльца. Возглавлял процессию сам хозяин, за ним гуськом, явно подшофе, как бы по росту и ранжиру двигались: главный редактор санкт-петербургского юмористического журнала «Вокруг смеха» – поэт Андрей Мурай, его первый заместитель – лучший друг и собутыльник – литератор Виктор Плотицин, постоянный автор журнала и ведущий «детской странички» в нем же – писатель Илья Бутман. Замыкали шествие две малолетние размалеванные девицы – то ли из числа верных поклонниц питерцев, то ли просто случайных знакомых, снисходительно подобранных литераторами где-нибудь в суматохе площади трех вокзалов.

Самым колоритным из всей компании, безусловно, был Илья Бутман. Примерно лет тридцати пяти от роду, среднего роста, приятной наружности, с темно-серыми глазами и бородой и с отсутствием какой-либо мысли вкупе с сосредоточенностью в чертах лица, он сразу произвел приятное достойное впечатление на присутствующих. Глупая улыбка вальяжной светотенью искрилась в его глазах, порой собираясь на мясистых губах, порой прячась в унылых розоватых мочках ушных раковин. Цвет его лица не был ни румяный, ни смуглый, ни положительно бледный, а безразличный или казался таким, может, от недостатка движения или воздуха, а, может быть, от того и другого.

Витя Плотицин принадлежал к другой породе – крупный, высокий, объемистый в плечах, с головой гигантских размеров с длинными цыганскими прядями черных волос на коротенькой шее и глазами навыкате, он сразу напомнил Флюсову легенду о чудовище озера Лох-Несс.

«Хотя, – подумал Сергей, – у озерного монстра никаких волос, даже на многочисленных сфабрикованных авантюристами фотографиях, нет. Да и откуда им взяться?»

Движения Плотицина были размашисты, говорил он нарочитым басом, словно имея задачу всех вокруг напугать.

Андрей Мурай, будучи первым человеком в журнале, для пользы дела имел внешность невзрачную и к никакой другой не стремился.

Малолетние девицы первыми из прибывших уселись за стол и сразу сообщили массу ненужной информации о себе, своих родственниках и знакомых, увлечениях и интересах.

– Девочки из московского пригорода. Вы уж не судите их строго, – попросил Илья Бутман, выправляя ситуацию, – девочки вполне приличные. Зовут их… Алле, красавицы, ну-ка напомните мне ваши имена.

– Вика и Марьяша. Мы на самом деле очень приличные и исключительно хорошие. Налейте нам за это немного грузинского вина – мы с собой принесли, купили в местном магазине, – прощебетала одна из подружек, та, что понахальней.

А та, что поскромнее, взяв Флюсова за руку, безапелляционно предложила:

– А теперь вы представьтесь. И прекратите стесняться – это вам не идет…

– Сергей Сергеевич.

– Ну, вот и славненько. Серега, значит… Хорошее имя. Да не тушуйся, дядя, дай лучше закурить…

Флюсов не нашел что ответить, а потому, действительно слегка смутившись, обвел потухшим взглядом гостеприимную веранду:

– Женька, неси стулья!

– Нина Ивановна, придется у тебя позаимствовать некоторое количество сидячих мест. Ну-ка, друзья-писатели, бегом марш до соседней дачи, – призвал Лабухов, усмотрев в глазах соседки одобрительные огоньки.

«Буйство глаз и половодье чувств» продолжалось до полуночи. С третьего раза поднявшись со стула и слегка покачиваясь, Сергей Сергеевич в обнимку со своей пассией аккуратно добрел до калитки, пытаясь определиться в дальнейших действиях:

– Ну чего, поедем в Москву или останемся? – Он с трудом выдавил слова в безликий сумрак вперемежку с губительным для ночных микробов выхлопом вино-водочной субстанции.

– Как хочешь… Вообще-то, мне в понедельник в институт.

– Так завтра же только воскресенье!

Успев на последнюю электричку, через час они уже были Москве, а еще через пятнадцать минут – в уютной флюсовской квартире на Большой Черкизовской улице.

Глава восьмая

– Валера, ты уже ел манную кашу?

– Сейчас, я говорю по телефону! Да, да… Все будут в счастье! Да!

Валерий Канделябров ловко метнул трубку на рычаг аппарата и, медленно передвигая ноги, направился на кухню.

К своим тридцати четырем годам известный телеведущий Канделябров оказался на финансовой мели и сейчас всеми доступными и не совсем способами пытался улучшить свое материальное положение, все больше и больше, часто без разбора, пуская в ход гремучую смесь из провинциального нахальства и национальной сообразительности.

Сутью его очередного «гениального проекта» была тропинка к сердцу спикера Ивана Петровича Рыбкина. Канделябров пытался ее найти уже полтора месяца в надежде, что именно она выведет его к оазису теневых госдумовских финансовых потоков. Знакомство с Иваном Петровичем состоялось, благо приятели-телевизионщики подсобили – да не прост оказался бывший второй секретарь Волгоградского обкома партии по идеологическим вопросам.

Однако ивано-франковский Бендер не терял надежду и «рыл землю» своим полукруглым, как банан, шнобелем с остервенением, присущием только серьезным деятелям шоу-бизнеса.

На кухне важно восседалала, ожидая отрока, его чудная молодящаяся мама – Лариса Степановна.

– Валера, не забудь надеть под брюки леггинсы – на улице кругом сквозняки! И не ешь мороженого больше трех порций, и еще…

– Мама, я все помню. – Валера ухватил огромной конечностью накаченный кремом сверх всякой меры тошнотворный эклер и незамедлительно отправил его в темное, как метростроевский тоннель, отверстие рта.

При этом он чмокал, икал, шевелил усами, стряхивал с пуловера крошки и пританцовывал на месте то ли от умиления, то ли от нетерпения, то ли попросту давно хотел в отхожее место.

Через полчаса Канделябров уже мчался на частнике в направлении «Останкино», мучительно прикидывая в уме, сколько же ему придется отдать своих кровных денег водителю, и заранее расстраиваясь от этого на первый взгляд несущественного факта.

Ежедневно решая сложные задачи, Валера в конце каждого рабочего дня присаживался за свой письменный стол и каждый вечер педантично, по-бухгалтерски выписывал доходы и расходы дня, то приходя в восторг, то частенько чуть не теряя сознание от неумеренной жадности.

Он закрыл глаза, пытаясь отвлечься, и не заметил, как задремал. Но пытливый мозг Канделяброва не отдыхал даже во сне. Мало того, мания величия, которой он страдал в реальной жизни, во сне ожесточалась, принимая совсем уж гротесковые формы.

И было телеведущему Канделяброву видение, будто на дворе уже 2012-й год. Валера обновляет записную книжку, соображая, кого вычеркивать, а кого пока оставить, кто еще пригодится, а кто уже не нужен и не будет нужен больше никогда.

«Так, Рубубайс… Это кто ж такой будет? – Валерию снилось, что он пытается вспомнить и не может. – А-а… Рыженький такой был, приватизатор… Так он еще когда десятку схлопотал. Наверное, уже вышел. Нет, не нужен ты мне такой сомнительный. Так, Борька Самцов… Пуделек. Этот, по-моему, еще работает… на кирпичном заводе на Чукотке. Вычеркиваем…»

Машину тряхнуло на ухабе. Валера пришел в себя, вдалеке уже виднелся шпиль Останкинской телебашни.

Сегодня ему предстоял нелегкий разговор с одним из руководителей общегосударственного первого канала – Вячеславом Смагиным. Канделябров ждал звонка от Вячеслава Ивановича целую неделю. Он не решался идти к нему сам, чтобы не подать вида в своей крайней заинтересованности, но Смагин не звонил. Тогда Валерий стал систематически ошиваться на этаже, где был расположен его кабинет, ища, как бы невзначай, случайного контакта. И вот позавчера они столкнулись нос к носу – Вячеслав Иванович, извинившись за длительное молчание и пообещав любое возможное содействие в съемках будущей передачи «Родные просторы», наконец-то определил конкретный день и час долгожданной аудиенции. В назначенное время Канделябров постучал костяшками пальцев в заветную дверь.

В довольно тесном кабинете с большим окном стояли несколько человек. На столе, заваленном деловыми бумагами, стояла бронзовая статуэтка Пельцина, а по сторонам от нее почти что в полной симметрии возвышались две пирамиды, состоящие из профессиональных кассет «Сони-бетакам». За столом в кресле сидел Смагин и просматривал какие-то бумаги. Кабинетный народ подобострастно, по-собачьи внимал процессу, боясь каким-нибудь неосторожным движением или шорохом ему помешать.

Наконец телебосс поднял на присутствующих тяжелый взгляд, внимательно их осмотрел, затем издал глубокий вздох разочарования, после чего опять молча опустил голову.

– Думает о чем-то важном, – догадался кто-то из толпящихся.

– М-да… – пробурчал Вячеслав Иванович и тут заметил Канделяброва. – Как поживаешь, Валера?

– Ничего, спасибо…

– Присаживайтесь, мы через пару минут закончим, – сказал останкинский босс и, обращаясь к остальным, добавил: – Все, что вы мне здесь изложили, – чушь собачья. Попрошу всех написать объяснительные по поводу срыва прямого эфира и поконкретней, с именами, фамилиями… Все понятно? Тогда я вас больше не задерживаю. Валерий Пименович, подсаживайтесь поближе и, если можно, – сразу к делу.

Дело Канделяброва заключалось в просьбе по поводу предоставления эфира для давно задуманного им ток-шоу «Родные просторы», предполагалось, что шоу станет рейтинговым отстойником всевозможнейших сплетен и слухов, будоражащих как общество в целом, так и многочисленных индивидуумов в частности, и займет достойное место в перечне по-настоящему любимых народом программ. В принципе преград к этому особых не было, Валеру на «ящике» давно знали и любили.

– Время выхода в эфир – 18.30, в пятницу вам подходит? – участливо поинтересовался Смагин.

– Вполне… А скажите…

– Производство, копирайт – наши, – перебил Вячеслав Иванович.

– А насчет рекламы?

– Спонсорскую, внутри передачи, продаем пакетом из расчета шести тысяч и делим пополам.

– Спонсорские договора оформляются официально, с учетом реальных цифр?

– Только официально, Валерий Пименович! И больше никогда не задавайте мне подобных вопросов. За уточнением деталей обратитесь, пожалуйста, к моему помощнику. Зовут его Петя, сейчас он сидит у меня в приемной. Всего доброго.

– А скажите, утверждать сценарии первых шести программ будете вы?

– Нет, для этого в нашем штате имеются другие специалисты…

Валерий Пименович Канделябров пытался пробовать себя в разном качестве на разных творческих поприщах, в том числе и на литературном. Однажды, написав небольшую по объему повесть и отослав ее в издательство заказной бандеролью, он получил письмо с отказом, которое гласило: «К сожалению, мы не видим никаких коммерческих возможностей для издания этой книги и, следовательно, не можем сообщить Вам ничего обнадеживающего».

Тогда Валерий отправился лично к главному редактору издательства, который его, как ни странно, принял и с которым у будущей телезвезды получился крайне нелицеприятный разговор.

– Вы, безусловно, талантливый человек, – сначала вполне миролюбиво пытался объяснить суть дела редактор. – Но поймите, в любом деле необходим хотя бы элементарный навык или, говоря другими словами, минимальный профессионализм.

– Выхотите сказать, что у меня его нет? – сразу возмутился тогда Канделябров.

– В том-то и дело, молодой человек, в том-то и дело. Вам необходимо больше работать, больше писать, и тогда, смею вас уверить, удача не просто придет – она вас настигнет, даже вне зависимости от вашего же желания.

– Что вы предлагаете мне конкретно делать? Мне же нужно на что-то жить. Мне нужны деньги.

– К сожалению, деньги нужны абсолютно всем. А по поводу философского вопроса: «Что делать?»… Судя по всему, вам слишком легко достались строки вашей повести. Это сразу чувствуется и четко просматривается.

– Так, по-моему, это замечательно…

– Не совсем…В любом творчестве необходимы пот и слезы, слезы и пот…

Расставшись, Канделябров и редактор очень обиделись друг на друга. Валерий – за то, что его произведение не оценили по достоинству, а редактор расстроился из-за финальных валериных слов при расставании: «Прощайте, я ухожу… Больше мы с вами никогда, скорее всего, не увидимся… Потейте тут и рыдайте без меня…»

Утром на следующий после литературного фиаско день он купил краски, кисти и мольберт. Один знакомый художник согласился давать ему уроки, и Валера привел его к себе на квартиру посмотреть, не упустил ли он чего-нибудь нужного для живописи.

– Не упустил, – обрадовал его художник и тут же добавил: – Но, чтобы писать картины нужно, между прочим, учиться.

На что Канделябров со свойственным ему максимализмом ответил:

– Учиться мне некогда, да и незачем. Мне надо деньги зарабатывать.

В течение трех месяцев, с утра до вечера, он писал портреты, пейзажи, натюрморты, малевал батальные сцены и водную гладь в минуты рассвета, но все было без толку. «Гениальные холсты» не нравились ни их потенциальным покупателям, ни просто интересующимся живописью, ни даже родственникам и знакомым. Кстати, у самого Канделяброва после просмотра некоторых полотен становилось тошно на душе. Наконец Валерий плюнул и устроился на телевидение в главную редакцию программ для молодежи ассистентом осветителя. Прошло всего несколько лет, и фамилия Канделяброва замелькала в титрах телевизионных передач уже на почетных местах: сначала рядом со словом «редактор», а немного позже – вместе со словосочетанием «автор и ведущий».

Выйдя из кабинета Смагина, Валерий направился в туалетную комнату. Зайдя туда, он занял диспозицию возле крайнего к окну писсуара и, расстегнув штаны, прищурился, пытаясь рассмотреть его санитарно-гигиеническое состояние. Вода внутри белоснежного агрегата нежно струилась, и во всем помещении кроме ее журчания царила невозмутимая тишина – как будто все вокруг вымерло. Валерий кашлянул – звонко и мелодично отразился в пустоте его голос. «Эх, почему же я не стал музыкантом?» – подумал Канделябров и начал процесс.

Выйдя из туалета и сделав несколько гигантских шагов по коридору, Валерий вздрогнул:

– Блин, а где же мое пальто с шапочкой и шарфом? Неужели я его забыл в кабинете Смагина или же все-таки сдал в гардероб? Придется возвращаться и приступать к поискам. – Канделябров даже поздней весной и ранней осенью вышагивал по Москве в черном длиннющем, почти до пят мешковатом пальто, гавнодавах сорок седьмого размера фабрики «Скороход» и в обязательном порядке вязаной шапочке, за долгие годы употребления неимоверно растянутой и ставшей похожей на пожухлый использованный презерватив. В таком виде вполне бы мог спокойно существовать какой-нибудь советский служащий средней руки, но никак не человек, претендующий на всеобщее телеобожание.

Больше всего Канделябров боялся сквозняков как частностей и простуды как целого комплекса существенных неприятностей, поэтому любые напитки, включая минеральную воду и соки, потребляемые им в различных местах города, он требовал разбавлять кипятком в пропорции половина-наполовину. А садясь в любое авто и первым делом представившись: «Здравствуйте, я – Валера Канделябров», – тут же категорически заявлял: – «Прошу сейчас же закрыть в автомобиле все окна и заткнуть все щели! И пожалуйста – здесь всегда на его усатом лице появлялась мученическая гримаса, – пожалуйста, не надо курить!». Однажды водитель частной машины после очередной Валериной тирады, долго пытавшийся понять, на каком основании неизвестный странный субъект с марлевой повязкой на лице – в летние жаркие месяцы Канделябров опасался еще и микробов, находящихся в обычном воздухе, – и весь замотанный шарфами, не успев усесться, уже выдвигает целый ряд маразматических требований прямиком, не обращая внимания на возмущенные комментарии пассажира и для начала открыв в автомобиле все окнаи следом за этим закурив вонючую «Приму», отвез Валерия не туда, куда он просил – на Арбат, а на Загородное шоссе и высадил его возле психиатрической больницы имени Кащенко. «Зачем ты меня сюда привез?», – спросил его тогда Канделябров. «Здесь твое место!», – спокойно объяснил ему частник и уехал.

Кроме не совсем обычной начинки черепной коробки, все остальное в облике, повадках и манерах телеведущего абсолютно было такое же, как у всех людей: обыкновенный гигантский крючковатый нос, весь испещренный красновато-синими гипертоническими прожилками, полностью закрытый усами, как будто нарисованный невнятный рот, вечно испуганные по-птичьи глаза и двойной, с ямочкой бабий подбородок.

Поручив поиски своей одежды двум миловидным девушкам, только что набранным в штат готовящейся стать суперпопулярной программы «Родные просторы» на должность младших редакторов, Валерий Пименович отправился в просторное помещение концертной студии «Останкино» для того, чтобы лично просмотреть собравшийся там многочисленный отряд никому не известных актеров и актрис на предмет использования их в съемках своей телепередачи в качестве подставных главных ее героев и проинструктировать лучшую часть из них – каким образом можно достичь при этом большей убедительности.

Заходя в студию, он вспомнил свой любимый афоризм какого-то американского режиссера: «Я никогда не говорил, что все актеры – быдло. Я говорил, что с ними надо обращаться как с быдлом». Еще раз мысленно согласившись с незнакомым ему географически, далеким, но все равно таким близким иностранным другом, Канделябров звучно поприветствовал собравшихся:

– Я – Валерий Канделябров! Для тех, кто не знает, – автор, режиссер, продюсер и еще многое и многое другое нового проекта под кодовым названием «Родные просторы». У меня к вам ко всем есть одно очень интересное и перспективное дельце…

Глава девятая

…Сергей и Лена стояли у окна возле друг друга. Ночь расстилалась перед ними, словно громадный, усеянный серебряными блестками покров. В первый раз за время своего знакомства они говорили не о безразличных вещах, Лена живо интересовалась вкусами и симпатиями писателя-сатирика: какие женщины ему нравятся и какой шашлык он предпочитает всем остальным… Она не случайно затронула тему любовных приключений, ей хотелось выведать побольше, узнать что-нибудь сокровенное, скрытое от посторонних назойливых глаз и еще не окончательно задушенное лицемерным окружением Сергея Сергеевича.

– У тебя было много женщин?

– А у тебя?

– У меня – ни одной, – она рассмеялась, – я же не лесбиянка…

– А у меня – человек двести-триста. Хотя приравнивать женщину к человеку не совсем правильно, это понятия альтернативные. Тем паче если человек-то на самом деле хороший. Но я чист перед всеми ними, никого никогда ни к чему не склонял, обычно дамы все инициировали сами. Я вообще не имею привычки предлагать что-то аморальное тем дамам, кто морально к этому еще не готов.

– Ой ли?

– Правда-правда. Если честно, с бабами вообще лучше не связываться – все беды в мире от них, тем более, что понять или изучить вас практически невозможно. Это только тот, кто имеет одну жену, убежден, что знает о женщинах почти все. А настоящий мужчина, имеющий кроме жены еще и восемь любовниц ни в чем чаще всего не уверен. По поводу количества и последовательности партнерш и партнеров у меня есть одна миниатюра…Могу прочитать, если вспомню. Называется «Любовь к истории»: Петр у Наташи был первый. Николай – второй. Рамзес из общаги им. Лумумбы – восьмой. Людовик оттуда же – четырнадцатый. Он, кстати, и оказался последним. С исторического факультета МГУ бедняжку Наташу выгнали за аморальное поведение.

– Грустно все это, я тебя считала более серьезным немолодым человеком. Ладно, я пошла спать. – Лена подошла к дивану, не раздеваясь, плюхнулась на него и тут же, свернувшись калачиком, задремала.

– Сегодня, кажется, наступила моя очередь спать в сортире, – философски заметил Сергей и, вспомнив, что у него должен был остаться коньяк, отправился сначала на кухню, а затем уже с бутылкой и рюмкой – на балкон.

В сгущающейся темноте Преображенка с восьмого этажа представлялась хаотическим бессмысленным награмождением сомнительных строений. Гремя всеми многочисленными внутренностями, последние трамваи торопились в депо – им очень хотелось помчаться наперегонки, наперерез обстоятельствам, подсекая и обгоняя друг друга и задевая – жалких конкурентов на дороге – мешающих мчаться автомобили за полированные бока, но сделать этого они не могли, ведь путь в каждую из двух противоположных сторон был всего один, и поэтому, пребывая в неудовольствии и раздражении, трамваи выражали свои эмоции утробными гудками и переливчатым треньканьем…

На ресторане «Молдавия» еще мигала испортившаяся неоновая реклама, несколько припозднившихся прохожих спешили домой, и над всем этим – суровая неторопливость прохладной осенней ночи, уравновешивающая шансы попавших сейчас на улицу людей как на романтическое любовное приключение, так и на попадание с травмой головы в институт Склифосовского…

На седьмом этаже у Третьякова царило невообразимое веселье; находящиеся там люди громко, не стясняясь позднего часа, разговаривали, о чем-то спорили и в конце концов дружно надолго запели. Флюсова поразил не сам факт полуночного хорового исполнения, удивило другое – репертуар, основу которого составляли военные марши со словами и неоднократно исполненный «Интернационал».

«Добив» бутылку, Сергей вернулся в комнату, подошел к дивану и стал наблюдать за капризной игрой лица дремлющей девушки. Он смотрел на нее и чувствовал зеленую скуку вместе с раздражением от факта, что меньше чем за двое суток привязался к ней более, чем того хотел сам. Коньяк подействовал – захотелось поговорить, но только с кем-нибудь достаточно посторонним.

Прихватив с собой телефонный аппарат – благо длина его резинового шнура позволяла, Флюсов опять отправился на кухню. На этот раз – звонить. Для начала он решил разбудить малознакомую девушку Катю Он совершенно не помнил, кто она такая, откуда взялась и чем занимается. Сообразив, что узнает это из разговора, набрал семь загадочных цифр:

– Алле! Добрый вечер. Это Катя? Да? Очень приятно, извините за поздний звонок. Дело в том, что я очень… соскучился. Как – по кому? По тебе, конечно. Куда пойти? Как это невежливо. Хорошо, хорошо. Оттуда и перезвоню.

«Нет, так дело не пойдет, – подумал Сергей. – Пойти, что ли, прогуляться… Пусть Ленка спит себе на здоровье, а я пойду разомнусь».

Проходя через комнату, он прислушался: в мягкой тьме методично постукивали часы, из-за темных окон по-прежнему доносился постепенно затихающий шум ночной улицы.

Сергей вышел из подъезда, и им тут же овладело ощущение, что время на секунду остановилось. Перед глазами отвесной стеной стояла лишь непроглядная тьма без формы, цвета и запаха, без настоящего и прошлого, без каких-либо эмоций, стояла пугающая, как будто созданная из миллионов банок просроченного гуталина, с разрешением здесь стоять – на века.

Флюсов прибавил шагу, предположив, что резкими перемещениями в пространстве сможет нарушить данную унылую гармонию, и через какое-то время ему показалось, что его антинаучный эксперимент, кажется, удался.

– Хоть бы один прохожий – для разнообразия. Эй, люди, отзовитесь! – выкрикнул он в немигающую, начинающую пахнуть кошмаром темноту и нервно рассмеялся. – Хотелось подумать. Просто так. О вещах несуетных, о человеческой природе. Одно из забавных ее свойств ведь как раз и заключается в том, что каждый человек стремится доигрывать собственный образ, навязанный ему окружающими… Со временем он настолько входит в роль, что отдельные его – образа – качества бессознательно перенимаются и становятся чертами характера, что и приводит в результате к деформации собственного «Я».

Обнаружив невдалеке функционирующую круглосуточно палатку, Сергей Сергеевич, сообразуясь с правилами хорошего тона, сначала слегка «добавил» с помощью легких напитков, потом, поговорив с женщиной-продавцом о международном положении и видах на урожай, еще «добавил», но уже «не по-детски». Дальнейшее усугубление проходило в обществе двух незнакомых молодых людей, оказавшихся здесь, по их словам, совершенно случайно. Будучи не москвичами, они приехали в гости к своему армейскому товарищу и, празднуя встречу, не заметили, как запасы спиртного закончились, вышли для их пополнения на улицу по причине невменяемости самого хозяина и – заблудились. Рассказ незнакомцев выглядел довольно странно в силу хотя бы того факта, что улица Старослободская, на которой, по словам молодых людей, жил их товарищ, находилась отсюда на расстоянии как минимум пяти километров.

В полшестого утра редкие озирающиеся прохожие с удивлением смотрели на джентльмена средних лет, с трудом держащегося за фонарный столб, на его грустные голубые глаза, наполненные тоской и алкоголем, на его помятый, много раз перекрученный галстук, который он в конце концов сорвал и метко метнул под колесо проезжающего велосипедиста, непонятно откуда появившегося здесь в такую рань.

Домой писателя привела около восьми часов какая-то сердобольная старушка. Сережа мычал, икал и пускал слюни, пытаясь объяснить ей, что давно является активистом общества «Трезвость» и лично знаком с его основоположником – Мишкой Горбачевым:

– Скажу тебе, бабушка, по секрету: Михаил Сергеевич – скрытая пьянь, жуткий взяточник и редкостная сволочь…

Голова начала постепенно работать и одновременно мучительно трещать только к двенадцати. Сергей открыл глаза, и тут же зазвенел телефон.

– Алле, Рабиндранат Кагор, он же Эбенезер Дорсет, эсквайр, он же… – здесь к горлу подкатил приступ тошноты, – короче, я слушаю…

– Здравствуйте, Сергей Сергеевич! – это звонил пятидесятишестилетний приятель Сергея – Юрий Иванович Воронин. – Как поживаете? Сережа, хотелось бы сегодня повидаться по поводу нашего совместного вопроса, заодно «коричневой чумы» бы выпили. Денек сегодня солнечный, в парке играет музыка, девушек доступных полно…

«Коричневой чумой» Воронин называл достаточно обычный напиток – кофе. Кто-то его этому научил, главный инженер, как всегда, запомнил модное выражение и последние годы с удовольствием пользовался.

– Юрий Иванович, я вчера… вернее сегодня слегка перебрал, и поэтому чувствую себя не в своей тарелке.

– Так заодно и опохмелишься! – не дав приятелю закончить, почти что прокричал Воронин.

Он страдал неутомимой жаждой общения с женщинами, он должен был ощущать их ежедневно по много раз, в различных позах и уголках своего родного города. Худые, толстые, замужние, разведенки, кандидаты наук, малярши, слабоумные или глухонемые – ему было решительно все равно. Завязав с употреблением алкоголя около двадцати лет назад – это мешало ему брать взятки на должности главного инженера одного из столичных ремонтно-строительных управлений, Юрий Иванович определил для себя главную цель в жизни. С тех пор ежедневно, в любую стужу, мороз, дождь или жару ровно в восемнадцать часов московского времени он заступал на свою героическую трудовую вахту возле выхода из станции метро «Сокольники» и обращался почти ко всем представительницам слабого пола с одними и теми же фразами типа: «Девушка, не торопитесь, подходите смелее, давайте покурим, и я расскажу вам последний анекдот…» – вне зависимости от их социальной, национальной или расовой принадлежности. Юрий Иванович был не только любителем женщин и денег, но и большим фантазером. Например, у него была теория узнавать дамский характер вкупе с физиологическими особенностями – по походке. По ней он моментально определял девушек, склонных к любовным игрищам в любую минуту, по ней же видел объекты, наоборот, склонные к длительному воздержанию, по походке читал их греховные или же благообразные мысли – нет, в своей после шестичасовой деятельности Воронин был, несомненно, уникален.

Или же – до сих пор никто в мире еще до конца так и не понял истинного значения денег, значения в том понимании, что деньги прежде всего означают вознаграждение моральное как возмещение честно затраченной энергии. Они ни в коем случае не привилегия, добытая незаконным путем. Юрий Иванович, четко осознав данную сентенцию, всячески стремился к тому, чтобы стать миллионером. Энергии ему было не занимать, а честнее Воронина, по его мнению, была только его жена, терпящая выкрутасы и нездоровую склонность мужа без нудных брюзжаний, намеков и никому не нужных подозрений. Да и какие могли быть подозрения, если, шагая каждый вечер с работы, она видела своего благоверного стоящим у метро…

Они встретились у входа в Сокольнический парк уже через пятнадцать минут. Флюсов молчаливым рукопожатием поприветствовал Юрия Ивановича и жестом пригласил проследовать в сторону ближайшей шашлычной:

– Трубы горят!

Воронин на ходу достал губами сигарету и, поправив на могучей шее золотой медальон так, чтоб он висел симметрично относительно вздувшихся на ней вен, надул грудь – то есть произвел комплекс необходимых движений из своего джентльменского набора, целью которых было желание кому-нибудь понравиться.

– Сергей Сергеевич, посмотри, какие девочки… – громко, так, чтобы его услышало полпарка, сказал Юрий Иванович.

– Юра, первым делом у нас сейчас – сто пятьдесят грамм, девочки подождут. – Не обращая внимания на то, что Воронин остановился, писатель пружинистым шагом помчался дальше.

– Товарищи, вы анекдоты любите? – От неестественности вопроса сидящие на лавочке две девицы почувствовали себя неловко. – А то я могу… бесплатно.

– Лучше приплатить за вредность, – ответила та, что посимпатичней, и забросила одну почти совсем оголенную ногу на другую.

Оценив профессионализм движения, гнусный характер реплики и вполне этим удовлетворившись, Юрий Иванович перешел к делу:

– Так под разговоры коньячок необходим. С музыкой. – Он присел на краешек скамейки и раскрыл дипломат.

В богатом кожаном дипломате девицы смогли рассмотреть две бутылки армянского коньяка, несколько шоколадок и небольшой магнитофон.

– Вот так просто здесь и запендюрим! Совершим деяние против как старой социалистической, так и новой капиталистической морали и вмажем по бездорожью и разгильдяйству по всей строгости нашего нелегкого революционного времени, – уверенно с интонацией продекламировал Юрий Иванович.

Стало понятно – все это хорошо отрепетировано и исполнялось уже не раз. Девушки были не против. Предвкушение потребления дармового коньяка их приятно взволновало. К тому же лавочка – как романтично! Им понравилось, что их не приглашают домой, а на улице они вольны делать все что захотят.

Может, познакомимся… дядя?

А зачем? Выпьем и разойдемся. Меня Юрий зовут, что в переводе означает – «землепашец», пашу с утра до вечера. Ну, это вы, наверное, по моему прикиду поняли. – Воронин сделал неправильное ударение в слове «поняли» и, невольно смутившись, подумал: «Да-а, Юрий Иванович, стареешь. Это тебе не в управлении подчиненных гонять» – А пашу я со сменщиком на раздолбанном помоечном автомобиле. Сегодня вот выходной выдался – я и вышел на лоно природы одеколона попить. Хорошего «тройника» не было, пришлось коньяк покупать.

– Валентина, – представилась та, что забрасывала ногу. – А она – Элла.

– Что ты говоришь за меня?

– Ты девочка у нас уж больно скромная, – улыбнулась Валя, показав ряд неровных зубов.

– Опять девочки-целочки попались! – прыснул в кулак Воронин и, решив, что дело на мази, начал под одобрительные реплики угощать подружек американскими сигаретами.

– Неожиданно вдалеке показалась одиозная фигура местного алкоголика и завсегдатая всех питейных заведений в округе – дяди Толи. Будучи трезвым, он никогда не здоровался с Ворониным, потому что очень стеснялся и даже побаивался его, но сейчас дядя Толя, выдававший себя в прошлом за личного шофера известного поэта Александра Трифоновича Твардовского, был в дымину пьян.

– Здорово, Юрок! – с расстояния около пятидесяти метров поприветствовал он Воронина.

Главный инженер в негодовании отвернулся, про себя посылая не вовремя появившегося алкаша куда подальше.

– Валя, Элла, а может, рванем куда-нибудь в кабачок, а то к этому часу в парк начинает стекаться разная шваль… Пойдемте зайдем за моим приятелем в шашлычную – и поедем…

– Так мы можем там и посидеть, и выпить…

– Нет, здесь не тот контингент, к тому же поблизости от ресторанчика, в который я вас приглашаю, у меня есть одна очень уютная конспиративная квартирка.

Мгновенно переглянувшись, девицы выразили новому знакомому недоверие:

– Нет, уважаемый, тогда мы – пас. На квартирку что-то не хочется.

Воронин стал медленно покрываться крупными помидорными пятнами.

Когда писатель через какое-то время с просветленным взором небрежной походкой вышел из питейного заведения, первое, что он услышал, был откровенный трехэтажный мат Юрия Ивановича Воронина, обращенный в сторону удалявшейся девичьей пары, так и не оправдавшей его надежд и грязных нескромных помыслов.

– И чтобы больше я в парке вас не видел! – крикнул Воронин в последний раз, при этом прекрасно понимая, что девушки его уже наверняка не слышат. – Вот прошмандовки, на квартиру они не хотят, а в ресторан – пожалуйста! Да ты, тварь, сначала заработай на ресторан, а потом туда и ходи! Ну что, я не прав? – Юрий Иванович внезапно умолк, ища поддержки на расслабленном лице Сергея.

– Юра, ты всегда прав!

– Пойдем назад в «шашлычку», – предложил Воронин. – Надо успокоиться, попить «коричневой чумы» в непринужденной обстановке…

– С удовольствием.

Люди, достигающие определенных успехов в чем-то одном: ремесле, профессии, – обычно ущербны во многом остальном. Самое отвратительное, когда эти успехи имеют физическую природу, а ущербность – умственную.

Действительно, достаточно взглянуть на большинство известных спортсменов или людей, связанных с тяжелым физическим трудом, – бесспорность данной сентенции ясна. С тех пор как он бросил пить, Юрий Иванович занимался самыми разнообразными видами спортивных единоборств, а в последнее время тяготел исключительно к самбо и карате, и посему мыслительный процесс не казался ему таким уж необходимым атрибутом в его жизни известного московского ловеласа. «Интуиция и рефлексы – вот те две вещи, которые должны обеспечить мою старость», – обычно говорил он подчиненным. В театры, кино, библиотеки и концертные залы он никогда не ходил, книг и газет не читал, а общение со знакомыми ограничивалось лишь темой «Многочисленные «телки»: их поголовье, привычки, слабости и как ими овладеть». Если же собеседник все-таки пытался поведать Воронину о чем-либо другом, не имеющем прямого отношения к строению женских половых органов, то тут же натыкался на профессионально, на века сложенную стену непонимания и подозрительности.

– Какие же все-таки бабы суки, причем – все, – грустно произнес Юрий Иванович, заказывая себе в шашлычной чашку кофе по-турецки.

– Да, в большинстве своем все они – конченые.

– Не в большинстве, уважаемый, – а абсолютно все. Без исключений, я настаиваю…

– А ты на чем обычно настаиваешь?

– Раньше, когда пил, – на лимонных корочках. Тьфу, что ты меня сбиваешь? При чем тут какие-то настойки? Я тебе о бабах толкую.

– Простите, что вы сказали? – переспросила барменша, выдавая сдачу.

– Это я не вам! – громко буркнул главный инженер, а потом вполголоса, повернувшись к Сергей Сергеевичу, тихо добавил: – Тоже, наверное, блядь еще та… смотри, как рожа размалевана.

Сатирик с подозрением глянул на женщину:

– Юрий Иванович, я ненадолго пришел в себя, давай обсудим наш главный финансовый вопрос.

– А чего его обсуждать. Говори, сколько.

– Лекарство патентованное, французское – от любой заразы. С ним можете забыть о резине, вам как суперценителю эротических наслаждений она больше не понадобится. Препарат будет во вторник – готовьте фанеру. Сколько – не знаю, но оплата в долларах.

– А на сколько его хватит?

– Хватит надолго, не беспокойся. Во всяком случае, на твой век хватит. Кстати, это снадобье, говорят, еще положительно влияет на активный рост волос. – Прищурившись, чтобы не расхохотаться, Флюсов указал пальцем на блестящую лысину собеседника.

– Иди ты?!

– Правду говорю… Кстати, мне уже действительно пора – в моей квартире в гордом одиночестве мною ненадолго оставлена одна юная особа… Нет-нет, Юрий Иванович, это не для общего пользования, она – из моего личного золотого фонда.

– Бросаешь меня…

– Юра, у меня дел по горло. А чтобы тебе не было скучно…Вон, видишь, человек сидит спиной. Это малоизвестный артист Театра имени Ленинского комсомола – Геннадий Хеков.

Он в телках толк понимает?

А как же. Он же артист, пусть и никому не известный…Он знаменит тем, что однажды убедил двух центровых проституток подождать с деньгами до утра…

– Сережа, поконкретней. Я не все понял, но ты же знаешь – это моя тема…

Все очень просто, Юрий Иванович. Проститутки всегда берут деньги вперед, другими словами, сразу. Гена же навешал им такую развесистую лапшу на уши, что они почему-то ему поверили.

Воронин громко расхохотался:

– Молодец парень! Классный чувак. Слушай, познакомь меня с ним сейчас же. Мне такие люди очень нравятся.

Сергей слегка подтолкнул главного инженера в сторону безмятежно похмеляющегося Хекова и попытался закончить историю:

– Утром девчонки настойчиво попросили расплатиться, на что наш актеришка скромно потупил свои нахальные заплывшие глазки и очень вежливо объяснил, в том смысле, что рад бы, девчонки, все бы вам отдать, да только, к сожалению, ничего нет. И в заключение добавил: «Дайте, родные, еще в долг – на пиво, опохмелиться».

– Ха-ха-ха! – Воронина от восторга начало трясти. – Что дальше?

– А дальше проститутки ему говорят: «Видели мы наглецов, но таких, как ты, – в первый раз». На что Гена им спокойно парировал: «Что вы, девочки, какой же я наглец. Все познается в сравнении. Вот у меня в театре есть приятель Дима, так вот он… Кстати, чудный парень. Могу познакомить.»

Хеков обернулся на звук знакомого голоса и натянуто улыбнулся:

– Кого я вижу?!

Флюсов, познакомив джентльменов, извинившись, ретировался, а Юрий Иванович, усевшись на своего любимого конька, начал грузить артиста своими многочисленными гнусными историями, планами и фантазиями.

– Не повезло бедняге Геннадию, – обернувшись при выходе из заведения, сказал Сергей. – Ну ничего – справится.

Войдя в свое скромное жилище, писатель с удивлением и горечью обнаружил, что там никого нет: «Ну и ладно, не очень-то и хотелось…» Мятую записку на столе он читать не стал и с остервенением спустил в унитаз.

– Женщин надо принимать со всеми нашими недостатками. Их окончательное решение редко бывает последним, – успокоил себя Сергей и закурил.

Через пять минут он уже почти забыл о Лене, потихоньку погружаясь в омут рядовых забот. Впервые за несколько дней он подошел к телевизору и, погладив рукой его пластмассовый корпус, нажал клавишу «Вкл». Агрегат загудел, его экран озарился разноцветными бликами, постепенно собравшимися в фигуру ведущего новостийной передачи.

– Ну, что нового в мире?

Железной формулы успеха для любой телепрограммы просто не существует. Существует лишь железобетонная формула неудачи: попробуйте всем понравиться. Однако всем нравиться вовсе не обязательно, можно сделать исключение лишь для телевизионных боссов – и все будет окей.

Пожалуй, любой более-менее сообразительный индивидуум мог бы догадаться о том факте, что глупость и распущенность – эти две верные спутницы человечества – находятся между собой в тесной зависимости. Флюсов знал много разного о деятелях, руководивших телевидением в смутное время. Все они без исключения – Яковлевы, Задовы, Лысенки и Сагалаевы – были середнячками не только в понимании телевидения как профессии, но и средними людишками вообще – со скудными интеллектами и узенькими, как коридоры «Останкино», кругозорами. Отсюда и результат: разгул распущенности кривляк и недоумков в кадре явился логичным последствием тупости телевизионных монстров.

Наш «цивилизованный» мир есть не что иное, как громадный базар, где все продается, но не все покупается, поэтому бесполезно искать в Государственной думе патриота-политика, в президиуме какого-нибудь Союза предпринимателей – честного бизнесмена, а в уголовном мире – робингудовское благородство.

Счастлив тот, кому еще в детстве родители смогли объяснить, что все мы находимся как бы на карнавале, что обилие лиц и образов, снующих вокруг туда-сюда, – только игра масок.

Россия – страна, измученная постоянным ожиданием светлого завтра. На переходном периоде от самой бездарной формы социализма к самой преступной капиталистической – средства массовой информации, в том числе и «ящик», приобрели ключевую роль. А раз так – телевидение стало местом не только передела материальной собственности, но также ареной передела постов, идей и творческих направлений, результатом чего – что чаще всего и бывает – мутная вода якобы демократических преобразований вынесла на поверхность эфирных высот представителей чиновничьей семьи далеко не самого высокого ранга.

Отлично понимая, что, как и почему делается на телекухне, Сергей Сергеевич редко доставлял себе удовольствие созерцать происходящее на голубом экране. Сейчас он просто хотел узнать, что творится в мире, но, понаблюдав две минуты за невнятной манерой усатого телеведущего с неандертальской узкой полоской лба над широким лицом, решил, что этого вполне достаточно.

«Где они берут эти рожи? Такое впечатление, что их набирают какие-то вредители для ухудшения настроения у многомиллионной аудитории!».

Пощелкав пультом еще некоторое время, он остановил свой выбор на юмористической передаче «Форшмак», где, как всегда, неестественно улыбаясь с испуганным выражением глаз забеременевшей десятиклассницы и немыслимой прической, ведущая Ясенецкая представила очередного участника. На сцену вышел невысокий немолодой человек и стал, обильно брызгая слюной в микрофон, телекамеру и первые ряды зрителей, картавя, не выговаривая половины букв алфавита, что-то читать по бумажке. Его небольшая головка была украшена почтенной лысиной, а редкие волосы, аккуратно уложенные на макушке через верх, словно железнодорожные нити, соединяли кучерявые, плохо подстриженные левый и правый бакенбарды, – эта оригинальная головка была насажана на короткую жилистую шею с резко выдающимся кадыком. Неправильный, картошкой нос, редкие брови и выцветшие серые глаза придавали его физиономии такое кошмарное выражение, как будто он в любой момент ожидает какой-нибудь неприятной неожиданности глобального характера, – например, апоплексического удара.

Пару раз ухватившись левой рукой за стойку микрофона, он приподнимал правую ногу, обутую в лакированный ботинок, таким образом, что каблук ботинка оказывался висящим в воздухе, а в зрительном зале складывалось впечатление, что плешивый через секунду-другую должен пуститься в пляс.

Закончив читать, под аплодисменты он несколько раз неуклюже поклонился и направился к ведущей, сидящей в углу сцены за журнальным столиком, и чмокнул ее в густо напудренную щеку.

– Спасибо, Михал Михалыч, – зарделась Ясенецкая, – поцелуй от классика жанра дорогого стоит, придется пригласить вас на съемки следующих выпусков «Форшмака». У меня к вам один вопрос. – Регина опустила голову в ворох бумаг, пытаясь найти нужную страницу с вопросом. – А, вот… Скажите, пожалуйста, наш уважаемый писатель… – Здесь она подняла глаза и с удивлением обнаружила, что лысый уже ушел за кулисы. – Ну что ж, придется в следующий раз проэкзаменовать нашего гостя.

Затем она представила следующего выступающего, который после прочтения длиннющего несмешного монолога также подошел к ней и облобызал, потом на сцене появилась криминального вида пара куплетистов, пропевших мерзкие куплеты на тему женских прокладок, затем кто-то еще пел, плясал и говорил…

Флюсов дремал на диване, одним глазом наблюдая за происходящим. Больше всего его поразили целования с ведущей всех без исключения участников концерта, как будто чувствовавших, что их номер без чмоканий Ясенецкой до конца нелогичен и незавершен. Даже вышедшая в конце концерта-съемки женщина-артист – и та не преминула оставить на шее ведущей популярной передачи то ли засос, то ли просто следы от густо накрашенных заграничной помадой губ.

Самым последним на площадке появился любимец публики – Арсений Вагантович в тинэйджерском антураже, который под громкую музыку, вероятно пародируя низкий духовный уровень современной молодежи, стал вызывающе кривляться, размахивать руками и ногами, чем окончательно привел и так довольную публику в неописуемый восторг. Этот закончил под настоящую овацию. Вероятно, от избытка нахлынувших на него чувств благодарности непонятно к кому он не просто губами прикоснулся к губам Регины, а еще и успел тихонечко ухватить ее за морщинистый зад, интуитивно ощутив под недорогой тканью костюма редакторское обжигающее тело.

– Ой, какой вы баловник, Арсений Вагантыч! – отыграла ведущая.

– Региночка, на самом деле я самый серьезный человек в мире. Можете спросить об этом у моей жены – заслуженной артистки России, лауреатке всероссийского и международного конкурсов артистов эстрады – Елены Сидоренко, концерты которой пройдут в Театре эстрады, распложенном на Берсеневской набережной, первого, второго, пятого и десятого числа этого месяца; пятого, десятого, пятнадцатого и двадцать второго – следующего, а также…

Не выдержав, Ясенецкая перебила:

– Арсений Вагантыч, секундочку… это уже смахивает на рекламу!

– …а также, – не обращая внимания на ее слова, продолжил артист, – двадцатого, двадцать первого, двадцать восьмого…

– Двадцать девятого… – начал хором скандировать зал.

– Арсений Вагантыч, я обещаю: в следующий раз мы титрами дадим все анонсы выступлений ваши жены на ближайшие полгода, а сейчас нам пора закругляться. До новых встреч, уважаемые телезрители, в самой развлекательной передачи российского канала «Форшмак, форшмак!».

Через час начался трезвон. Сначала позвонил Евгений Лабухов и нервно сообщил, что всех его вчерашних гостей, включая и соседку Нину Ивановну Мурашеву, забрали в милицию, и попросил за ними съездить – «отмазать».

– Женя, ты с ума съехал?! – сказал Флюсов. – Я абсолютно нетранспортабелен. Да. И звонить никому не буду! Хотя бы потому, что сегодня воскресенье! Честное слово, ведут себя как дети малые. Набедокурят – и в кусты, а мне – разбираться в их взрослых шалостях. – Сергей повесил трубку и здесь уже в самых ядреных выражениях высказал свое мнение по поводу и самого Лабухова, и его неумеренно пьющих приятелей.

Не успел он, как следует, от души насладиться собственным матом, как снова раздался звонок.

– Да! Я! – рявкнул он раздраженно. – Кто? А-а… Маша…

На другом конце звонкий голос весело зачирикал:

– Не ожидали, да, Сергей Сергеевич? А я вот подумала, как же вы будете мне звонить, не зная моего номера телефона, и решила облегчить вам задачу. Энергию классика нельзя разменивать на такие мелочи.

– Какие мелочи? – недовольно вздохнул Флюсов.

– Например, на поиски моего номера.

– Я не знаю твоей фамилии – это раз, а во-вторых, кто тебе дал – мой? Жигульский?

– Я увидела его во сне! – нежно протянула Маша и захихикала. – Если вы сегодня не заняты, я могу вам дать аудиенцию…

– Машенька – до свиданья. – Флюсов не стал продолжать и положил трубку. – А этому идиоту Жигульскому надо будет при первой же встрече просто сильно стукнуть по голове.

Затем позвонила Лена.

– Сереж, это я, – услышал он знакомый с позавчерашнего дня голос, – извини, что ушла, не дождавшись, – надо было решить кое-какие дела.

– С утра, что ли? – спросил он с напускным равнодушием, не желая ей показывать, что он приятно удивлен.

Время уже – начало третьего, а я ушла в час! И записку там тебе написала…Читал?

– Нет…

– Ладно, я пудру забыла. Когда смогу ее забрать?

Флюсов машинально пошарил глазами по столу:

– Черная, с цветочком в середине?

– А что, в арсенале имеются и белые, и желтые, и без цветочка?

– Исключительно шарообразные в мелкий горох! Да приходи когда угодно.

– Сегодня – вряд ли, а вот завтра после института, может, забегу.

Последним оказался Лев Новоженов:

– Серень, я как всегда по вопросу помещения. Тут такое дело. Я тебе, наверное, надоел. Скажи честно – надоел?

– Нет! – буркнул Флюсов. – Давай через два часа в ЦДЛе, там и передам тебе ключи от квартиры. С тебя бутылка.

– Заметано!

Дальнейшее пребывание на жилплощади грозило неизбежным умопомешательством, поэтому, плюнув на все, Флюсов решил в срочном порядке отправиться в ресторан Центрального дома литераторов – спокойно провести вечерок и набраться свежих впечатлений.

Выходя из подъезда, он случайно задел плечом стоявшего в дверях великовозрастного бронеподростка.

– Извини, дорогой, я не специально.

Подросток, на голову выше писателя и в два раза шире его в плечах, молча вложил в свой белозубый рот два жилистых, видимо, напрямую связанных с тяжелым физическим трудом заскорузлых пальца и жутко засвистел.

– Ты прям как соловей-разбойник какой, – мирно заметил Сергей, невольно поежившись.

Интуиция его не обманула – через несколько секунд он уже стоял внутри круга, состоящего из таких же бравых молодцов, как и свистнувший юноша.

– Вы, дядя, судя по всему, представитель буржуазии?

– Да вы что, ребята? Я живу в этом подъезде. – В голове у сатирика появилось предчувствие чего-то нехорошего.

– Знаем мы таких.

Сергей попытался протиснуться между двумя мордоворотами:

– Ну, я, пожалуй, пойду… – Он еще раз внимательно осмотрел внешний вид собеседников. – А то мне на завод в вечернюю смену…

Публика недоверчиво перглянулась. Коренастый, коротко стриженный мальчуган за всех бросил:

– Это в костюме с галстуком-то – на завод?

Сергей уверенно отреагировал:

– Ну и что? Для меня работа – всегда как праздник.

Он еще и издевается, – сказал кто-то.

– Ладно, друзья, пошутили – и хватит. Должен признать, что ваша прозорливость на самом деле не имеет границ и достойна всяческого уважения. Иду я не на завод, а куда – не ваше дело. Могу лишь твердо пообещать, что если вы будете себя прилично вести, никто из вас сегодня вечером не окажется в местном отделе внутренних дел.

– Напугал.

– Напугал – не напугал, а отбитые почки тебе, юноша, пока совсем ни к чему.

В это время скрипнула дверь, и из нее вышел мужчина – несколько грузноватый, в легкой, песочного цвета куртке и мягкой матерчатой шляпе, видавшей виды. Он неторопливо продефилировал к низенькой металлической ограде, уселся на нее, достал из кармана платок и, проведя им по шее, уставился в одну точку.

Флюсов не сразу узнал в этом важном типе своего добродушнейшего соседа – Леонида Владимировича Третьякова.

– Ну что, Сергей Сергеевич. Как дела? – Третьяков рассмеялся. – Напугали тебя мои соколы?

– Тьфу ты, блин…Леня, ну и шутки у тебя. Ты что, создал террористическую организацию, народ пугаешь?

Сосед миролюбиво кивнул:

– Создал кое-чего. На устрашение врагам. Но тебя-то они по ошибке тормознули. А ну, брысь отсюда, маргиналы.

Писатель крайне удивился манере обращения соседа с подрастающим поколением – подростки тут же растворились, оставив приятелей побеседовать в приятном одиночестве.

– Леня, ты становишься опасен.

– Пора, дружище, пора.

– Что – пора? – не понял Сергей.

– Разбираться пора кое с кем.

– В рамках нашего района?

Третьяков важно, по-молодежному сплюнул:

– На самом верху будем разбираться…

Флюсов посмотрел на часы, но внезапная эволюция соседа его так заинтересовала, что он решил задать ему еще пару вопросов:

– С кем же ты собираешься воевать, Леонид Владимирович? С правительством, с президентом?

– С предателями.

– А кто у нас сейчас в предателях состоит?

– Все, кто не с народом.

Флюсов загрустил:

– У тебя и лозунги боевые заготовлены?

– А как же. Винтовка рождает власть. Мао Цзедун.

И тут Сергей понял все. Он вспомнил собрание сочинений, которое выставил на подоконник абсолютно без всякой задней мысли.

Ну да. А этот их подобрал и от нечего делать сам начитался и молодежь просветил. Ну, теперь держись, район…

По дороге в Центральный дом литераторов машина два раза останавливалась для приобретения ее пассажиром баночного пива – оно всегда положительно расслабляюще действовало на Сергея Сергеевича, и поэтому от момента посадки в таксомотор и до момента вылезания из него у дверей ресторана его состояние и внешний вид изменились в значительной мере; даже видавший виды таксист не выдержал и обронил короткое замечание на этот счет. Снисходительно посмотрев на таксиста и жестом показав тому, что «сдачи не надо», Флюсов выдал почти экспромтом, как ему показалось, ключевую фразу последних дней:

– Я стал изменчив, как погода…

Глава десятая

Воскресным днем, где-то в половине третьего, за одним из уютных столиков ресторана Центрального дома литераторов сидел матерый народный прозаик Егор Бесхребетный и, чавкая и отрыгиваясь, цинично жрал плохо прожаренную осетрину. Напротив него, услужливо внимая мэтру, на краешке стула примостился тщедушного вида человечек, скорее всего, кто-то из начинающих.

– Ну что, Колек, – мрачно вещал кондовый классик, изредка запивая любимую рыбу прохладной водкой, – диагноз твой мне ясен. Начну без этих всяких… как они, суки рваные, называются… ну не важно. Короче – не очень. Слог есть, сюжетец – туда-сюда, некоторые места – в особенности глава про помойку истории – мне понравились. Но нет в твоем романе, знаешь чего? Народности! Ты вот… кто по национальности? Не отвечай – сам вижу, что от сохи, тогда должен быть завсегда с народом. А ты что пишешь? Почему у тебя в романе национальные меньшинства имеют место быть? Причем самые вредные меньшинства – реакционной направленности? Нет, что значит – просто евреи? Да я вижу, ты, дружок, еще политически не созрел для написания значительных полотен, ситуацию не ощущаешь. – Егор Данилович, в приливе патриотических чувств занервничав, закурил длинную душистую американскую сигарету. – «Камель»… Будь она неладна! Америкашки хоть и тупые, а сигареты делают добрые – горло так и дерет. Ну, так вот. Есть у тебя там один эпизод про старый колхозный трактор. Написан без знания предмета! Ты вообще трактор-то по-настоящему, когда щупал? Пишешь о том, чего не знаешь. Я вот в свое время разной херни нащупался – и вот результат: правдиво и талантливо отображаю действительность.

– Нет, я в свое время тоже работал на молочной ферме…

– Это кем же?

– Ну, этим, как его… дояром.

– Дояром?! Позор! Все, не говори ничего. Сиди и молчи, молчи и слушай. И больше никогда никому в этом не признавайся. И не перебивай меня.

– Вы говорили, что всегда талантливо отображаете действительность…

– А-а, ну да. Правильно. Так вот. Народ читает, сочувствует главным, а иногда и воторостепенным героям, переживает со мной, как автором, за их судьбы, чувствует, что я читателю не вру, и потому с радостью покупает мои книги.

Колек судорожно сглотнул слюну и, быстро-быстро покивав кучерявой башкой с немытыми волосами в знак полного согласия, опять уставился преданными глазенками на Егора Даниловича. Бесхребетного подобное внимание распалило еще больше – он вдруг вскочил со стула во весь свой гигантский рост и, чуть не зацепив лысиной люстру из поддельного хантымансийского хрусталя, заорал на весь зал:

– Официант, халдейская твоя душа! Иди сюда! Водка у тебя – дерьмо! Неси французского коньяка… – он быстро опустился на стул и гораздо тише закончил мысль, – …исконному российскому писателю.

Махнув целый стакан, как всегда отдающего, по его мнению, клопами, «Мартеля», загундосил дальше:

– Короче, милый, работай. И не столько над романом, сколько над своим мировоззрением. Туман у тебя в башке. Каша. А как поумнеешь – приходи. И роман твой напечатаем, и в нашу патриотическую организацию запишем. – Егор Данилович весело подбросил блестящий брелок с голой негритянкой от новенького «Форда». – А сейчас иди – мне надо подумать.

По окончании бесхребетновского монолога начинающий Колек, быстро простившись, незаметно испарился, а к столику подошла официантка:

– Вам посчитать?

– Надо будет – позову! И не сметь больше без спросу прерывать… спокойное течение моих мыслей. Выпить хочешь?

– Нам с клиентами… того… запрещено.

– Какой я тебе клиент? Я – твой друг, товарищ и… брат. Или сват? Один хрен…

– Извините, я пойду. Мне работать надо.

– Я – твоя работа! Захочу – будешь стоять здесь до глубоких сумерек. А будешь вякать… – На слове «вякать» официантка обиделась и ушла.

Данилыч хотел было выругаться, но тут заметил аккуратно пробирающегося между столами в поисках свободного места поэта Евгения Файбышенко:

– Женя! Старый носатый кукабар! Плыви сюда!

Пока Файбышенко присаживался за стол, Егор Данилыч, чувствуя в груди щемящую тоску от выпитого, начал наступать:

– Женя, вот скажи… ты был более чем в ста странах мира. Почему? За чей счет ты ездил туда?

– За государственный.

– А почему? А потому, мил человек, что ты для советской власти всегда был своим парнем, хотя и часто любишь вспоминать свое полудиссидентское прошлое.

Файбышенко ухмыльнулся:

– Большинство так называемых диссидентов всю жизнь работали под контролем! А меня посылали в качестве поощрения и поддержки моего таланта. Ты же знаешь, настоящее творчество требует огромной концентрации. Чтобы получить признание, надо уметь соединять в себе талант и пробивную силу. Но это отнимает время и энергию для творчества, поэтому общество должно талантам периодически помогать.

– Ну да… Не упиваясь словесами, жизнь поучает нас опять. Талантам надо помогать, бездарности пробьются сами, – тягуче продекламировал Бесхребетный. – Это все верно, но ты ведь, Женя, всегда жил поверхностными политическими страстями, всю жизнь извивался вместе с эпохой. Ты всегда был искренним в своих заблуждениях. Парадоксально, но либералом ты стал после двадцатого съезда по зову сердца, получив указания из ЦК. И кто тебе сказал, что ты талантливый? Ты не поэт, ты – фельетонист… и перерожденец. Ты – проститутка, Женя. Хорошая, страстная, дорогая, три раза в день моющаяся проститутка.

Официантка принесла Файбышенко заказанные сто пятьдесят грамм коньяка в графине и два бутерброда с черной икрой. Поэт молча налил себе полную, до краев рюмку и выпил:

– Знаешь что, Егорушка, шел бы ты. Уж чья бы корова мычала. Это не ты ли стер до дыр свои именные энкавэдэшные галифе, просидев в различных президиумах без малого двадцать лет? Это не ты ли морочил все это время головы честным советским труженикам, издавая свою малограмотную белебердень из жизни сообразительных рабочих и образованных крестьян миллионными тиражами?

– А ты не вылезал из идеологического отдела Центрального Комитета партии на Старой площади! Мне потом кое-кто рассказывал, как тебя выпускали оттуда через черный ход.

– Ну и что? Давай… лучше выпьем… – Поэт опять наполнил свою рюмку.

– Давай… Чего, в принципе, нам делить?

– То, что еще не поделено! – раздухарился Файбышенко.

Приятели выпили коньяка, причем каждый своего.

– В политику не собираешься? – закусив бутербродом, спросил поэт.

– А зачем мне? Те, кто туда полез, типа режиссера Захара Маркова, – уже проиграли. Постоянно оставаться на виду можно только при поддержке властей, а у меня с нынешней шушерой идейные разногласия. А ты?

– Во всякой эволюции власти есть своя логика. В свое время девальвация веры в будущее лишила коммуняк реальной перспективы, а теоретический успех нынешних мудаков еще сыграет с ними злую шутку, потому то уже сейчас притупил их реакцию. Они уже не соображают, что делают. А ведь когда-то придется и отвечать.

– Женя, в подтверждение моей прежней мысли: ты говоришь не как поэт, а как один мой знакомый генерал с Лубянки. То, что я вожу с подобной публикой дружбу – это понятно, а вот то, что ты и он одинаково думаете. Это наводит на определенные размышления. У тебя в ЧК какое звание?

– И в ЧК, и в ЦК, и везде звание у меня одно – поэт!

– Да-а… Это, скорее, не звание, а кличка или, вернее, псевдоним секретного сотрудника!

– Егорушка, остынь, закажи себе чего-нибудь прохладительного – может, поможет. А то я, слышал, тебя в последнее время часто стали бить в различных общественных местах.

– Вороги клевещут! Ничего. Недолго им осталось.

Расщедрившись, Бесхребетный заказал кофе не только себе, но и своему визави, но пока официантка выполняла заказ, Егор Данилыч, приняв еще спиртного, в очередной раз попытался наехать на Файбышенко:

– Скажи мне по совести, глядя в глаза, за что ты, Евгений Александрович Файбышенко, не любишь русский народ?

Видимо, поэту уже изрядно надоел менторский тон и провакационные речи Данилыча, а может, он просто устал или опьянел от выпитого, но, на секунду задумавшись, он довольно резко ответил вопросом на вопрос:

– А за что мне его любить?

К такому повороту певец рабочих окраин был не готов. Растерянный, а оттого еще более обозленный, он быстро ухватил фужер с недопитым коньяком и мастерски плеснул его содержимое в добродушное, не успевшее испугаться лицо поэта. Затем, удовлетворенно оглядев залитые рубашку и пиджак собеседника, смачно закатил тому звонкую пощечину:

– Получай, сука!

Пока его не схватили за руки неизвестные двое кавказцев, Файбышенко успел тарелочкой из-под бутербродов с икрой нанести ответный, довольно ощутимый удар прямо в лоб Данилычу. Данилыч охнул и стал медленно оседать. Кто-то закричал: «Вызовите милицию!» – а кто-то громко и одобрительно захлопал в ладоши.

Подоспевшей официантке Бесхребетный сразу плюнул в лицо и обвинил в интимных связях с мировым сионизмом. Официантка убежала жаловаться, в результате чего откуда-то из помещения кухни появился пьяный старший лейтенант милиции и потребовал у конфликтующих сторон документы. Внимательно их изучив, он повел обоих нарушителей общественного порядка в ближайший околоток.

Однако когда все трое вышли на улицу, планы милиционера кардинально изменились, и он предложил писателю с поэтом решить вопрос полюбовно. Литераторы, немного повыдрючивавшись друг перед другом, с радостью согласились и, отсчитав каждый по несколько бумажек, передали их представителю власти. Егор Данилыч даже напоследок поинтересовался:

– Слушай, старшой, где тут поблизости можно взять проститутку?

Милиционер в ответ только махнул рукой, непонятно что имея в виду: то ли говорил языком жеста, что он не в курсе, то ли пояснял им же, что Москва как центр общежития людейэто и есть именно то место, где в силу динамичного развития данной индустрии такого вопроса, из-за простоты его решения, практически не существует, то есть: подходи к любой – отказа не будет.

Стоя под дождем, Егор Данилыч и Файбышенко, с минуту тревожно изучая друг друга, как будто виделись в первый раз, наконец, обнялись и скрепили примирение крепким рукопожатием.

– Пойдем назад – в ресторан. Я плачу, – расчувствовался Бесхребетный.

– Пойдем. Слушай, не сильно я тебя… того?

– Да нет, в общем. Главное – прямо в лоб. Хорошо – голова с детства крепкая, а то бы сотрясение мозга могло бы быть.

Файбышенко аж весь затрясся:

– Какого мозга? Откуда у тебя в голове ему взяться?

– Опять?!

– Все, молчу. И платить буду я.

Абсолютно не удивившись появлению недавних драчунов, официантка молча указала на свободный стол:

– Ну что, продолжать будете?

– Само собой. И ты… это… не обижайся. – Достав из бумажника крупную купюру, Егор Данилыч, стесняясь, сунул ее официантке в карман.

Заказав триста грамм коньяка и бутылку минеральной воды, с минуту они сидели молча. Первым не выдержал Файбышенко:

– А как поживает Расул?

– Ничего. Пьет.

– Да-а… А ведь…

– Так… Значит, Расул… Расул! Я тебе сейчас такое расскажу! – попытавшись сосредоточиться, сказал Бесхребетный. – Ходил он к врачу. Вернее мы вместе пошли – сам понимаешь, один боится – ну… к наркологу. Тот прописал ему уколы. Короче, проходишь недельный курс – и бухать не тянет. Ну так вот, заходим… Вообще, подозрительно – в кабинете запах, как будто там перед приемом пивом торговали. Халат на враче задом наперед надет, очки разбитые, пластырем заклеены. На стене – портрет основателя компании по борьбе с пьянством товарища Лигачева почему-то вниз головой висит. Да и руки, скажу я тебе, у доктора не меньше Расуловских трясутся – впору Вторую симфонию композитора Глюка исполнять. Ну… Расул ему говорит, мол, все – нервы не выдерживают, допился – не могу спокойно работать. Доктор минут пять смотрел на нас молча, не мигая, потом встрепенулся весь, икнул и талон протягивает. «Это, – говорит, – вам на целый месяц».

– Дальше не рассказывай, Егорушка, все понятно. Ты знаешь, кто такой алкоголик? Алкоголик – это любой человек, который пьет больше, чем его врач. Этот закон действует у них, за бугром, а у нас, поскольку все врачи – общие, дармовые, а значит – ничего не умеющие, алкоголики – это весь народ вместе с докторами, которые пьют не меньше остальных, но, может быть, немножечко менее громко.

– Женя, а сколько наших от этой гадости полегло!

– Да чего – наших, бери уж круче – самый передовой отряд партии бери. Что ни член ЦК – то хроник, что ни кандидат – то пьянь подзаборная.

В это время в душное помещение ресторана ввалилась изрядно помятая фигура Сергея Сергеевича.

Бесхребетного и Файбышенко он знал много лет, познакомившись с ними на одной творческой даче в Переделкино, где они, как и он, часто бывали участниками так называемых «сан-саныческих четвергов».

– Вон Серега идет… Эй, давай к нам! – закричал через весь зал всемирно известный поэт.

– Привет старшим товарищам по оружию! – поприветствовал Флюсов и тяжело бухнулся на вежливо пододвинутый ему Бесхребетным стул.

– Что-то давно тебя не было видно, Сереня…

– Работаем…

– Чего на сей раз снимаешь? – поинтересовался Файбышенко. – Чего меня не зовешь?

– Евгений Александрович, я же занимаюсь юмористическим жанром, а вы художник слова – серьезный, серьезней не бывает. Кстати, тут одного известного – правда, не поэта, а литературного критика, замели по восемьдесят восьмой статье. Так вот… ему его известность абсолютно не помогла. Даже, говорят, немного повредила.

– Кто такой? – заинтересованно пробубнил Егор Данилыч.

– Да Мишка Шумской! Вы его наверняка знаете.

– Мишка?! Да мы ж с ним на прошлой неделе здесь пили!

– И мы пили, а теперь Михаил Александрович Шумской вместо коньяка, скорее всего, пьет сортирную воду в лефортовском следственном изоляторе № 4 бывшего комитета государственной безопасности.

– Слушай, а как его жена? У него ж красавица-жена была? Ее еще звали… то ли Надя, то ли Люба? – спросил поэт.

– Маргарита Павловна, – уточнил Флюсов. – Не знаю, как по поводу красоты, но дура редкая. Сейчас одновременно прячет добро, рассовывая по знакомым, и симулирует наличие гипертонического криза.

– Она отдала Мише свои лучшие климаксоидные годы, – попытался пошутить Файбышенко.

– Ничего, при ее резвости и целеустремленности у них, если что и конфискуют – то немного.

– Пусть говорит, что это у нее хобби такое – собирать валюту. Я вот, например, коллекционирую свое творчество, а она – доллары.

– А что в Союзе писателей по этому поводу говорят?

– А чего тут много говорить? Все от Шумского разом отказались, как всегда.

– И правильно сделали. – Егор Данилыч наполнил рюмки.

– Давайте выпьем за Мишку, случайно парень влип, может, обойдется. – Чокнувшись, они размеренно выпили.

– Шумской всю жизнь внушал окружающим, что жизнь – это игра, причем не просто, а захватывающая игра по всем правилам, сам прекрасно понимая, что на самом деле она не игра, а борьба, и правила в ней напрочь отсутствуют. – Егор Данилыча потянуло на философию.

– Как хорошо вы сказали, – сразу оживился Сергей.

– Только сам до конца не понял, что сказал, – уточнил Евгений Александрович.

Поразительно, но Бесхребетный не обиделся на последнее замечание. Для начала поковырявшись в носу, а затем высморкавшись в несвежий платок синего цвета, он высказал явно чужую мысль:

– Гомеровские поэмы написал Гомер, а если не он, то кто-то другой, но с тем же именем.

– А причем тут Гомер? – запротестовал Файбышенко. – Серега, он нас с тобой за идиотов держит!

– Да ладно, чего уж там… – попытался успокоить поэта юморист. – Гомер – так Гомер, вам-то что?

– Как это – что? – не унимался Файбышенко. – Сегодня он просто так Гомера приплел, завтра на Индиру Ганди перекинется, потом где-нибудь недобрым словом помянет, к примеру, Фиделя Кастро.

– Почему «недобрым»? – искренне удивился Бесхребетный. – Я, наоборот, утверждал, что Гомер – парень не промах, между прочим, не чета твоему Фиделю.

– Ты, сука, Фиделя не трожь! Он мои стихи стоя слушал, а ты его своими грязными лапами измазать хочешь!

– Давай-давай, Женечка, проституируй дальше! Кастро задницу лизал, американцам лизал, Хрущева с Брежневым облизывал, с Мишкой горбатым и с Борькой-пьяницей якшался…

– Послушайте, друзья, замечательные мои старшие товарищи, ну нельзя же так, честное слово… – примирительно начал Сергей. – Ну это же смешно: начали с Гомера, а заканчиваете личными оскорблениями.

– Этому лизоблюду вообще пить нельзя ни грамма, от спиртного он дуреет! – почти закричал Егор Данилыч.

Силы Файбышенко были уже на исходе, он только махнул рукой на последнее замечание прозаика. Он хотел было просто встать и уйти, но в этот момент почти прямо перед собой увидел улыбающуюся физиономию Льва Юрьевича Новоженова.

– Я на минутку. – Он пожал руку Флюсову, уважительно кивнул остальным и присел к столу.

Сергей сразу же передал ему связку ключей от квартиры, и Лев Юрьевич с удовлетворением в глазах опустил ее в карман пиджака.

– Лева, хоть ты сегодня весел – один среди всех, а то день сегодня – кругом сплошные происшествия и скандалы. Грустно все это, – проронил Флюсов.

– А вот когда мне становится очень грустно, я еду на кладбище. На Новодевичье, а чаще всего на Ваганьковское – там зелень погуще… – Новоженов поправил очки и продолжил: – И такой покой на меня нисходит, такое умиротворение, что все неприятности забываются и опять хочется жить. Помню, однажды я поскандалил с начальником. Давление поднялось, сердце пошаливать стало. Вижу – без кладбища не обойтись. И поехал… Короче, гуляю, о вечности думаю, слушаю, как соловьи поют… Вдруг навстречу мой начальник по дорожке идет. Глаза опущены, весь в себя погружен. «Вот и у человека, – думаю, – может, умер кто, может, тетю любимую навестить пришел или друга». Хотел я было в сторону отойти, но заметил он меня. Скорбь такую на лице изобразил. Подходит и говорит: «Не думал, что встретиться нам придется сегодня. Примите мои искренние и глубочайшие…» – «За соболезнования спасибо, – перебил я его, – только у меня все, слава богу, живы-здоровы. А на кладбище я для исцеления ран души хожу». Ну, просветлело лицо начальника, улыбнулся он мне и так, знаете, тихо и проникновенно сказал: «И я здесь душой и сердцем отхожу от суеты житейской. Какие пустяки все наши раздоры перед лицом вечности. Вот у меня сын – мерзавец, жена не любит, камни в почках, а ведь, сущности, все это суета, тлен». – «Бедный ты бедный, – подумал я про своего начальника, – и тебе тоже порой несладко приходится». Я почему-то представил его себе в гробу, лицо спокойное, суровое, и так мне его жалко стало, что я сказал: «Не печальтесь, дорогой вы мой. Мы все вас очень ценим и любим. Я как председатель месткома буду для вас глазетовый гроб с кистями требовать, первый его понесу». – «Да, – сказал он, – не оценил я вас раньше. С виду вы такой тихий, застенчивый, а внутри – змея подколодная. Смерти моей желаете, – закричал, – так я вас еще сам переживу и похороню!» После таких слов я аж задохнулся от злости. «У меня дедушка, – кричу в ответ, – долгожитель, и я тоже долгожителем буду» – «Чихать я хотел на вашего дедушку, что вы ко мне с вашим дедушкой прицепились, не мешайте воздухом дышать!» Ну, это стерпеть было уже невозможно. «Это кто к кому цепляется?! – кричу. – На работе никому проходу не дает, и на кладбище от него житья нет».

– Ну, что потом? – спросил раздумавший уходить Файбышенко.

– Да ничего… Уволили меня, – спокойно объяснил Новоженов.

Он кликнул официантку и попросил принести бутылку водки и четыре «Столичных» салата, а затем достал из своего потрепанного дипломата бутылку виски «Джек Дэниелс».

Виски тебе – в качестве гонорара, а водка – скромное угощение по поводу предполагаемого мною получения сегодня денег за монолог от Фимы Шифрина, к которому я и отправлюсь прямо отсюда после распития водяры.

– Мне Фима всегда нравился как актер, – заметил Флюсов.

– Он еще и хороший друг, – поддакнул Лев Юрьевич. – В наше время дружба дороже всего. Крайне редки талантливые люди, с которыми можно дружить. Я очень люблю Фиму – он верный человек, у него нет чувства зависти. Когда я стою на сцене, а он – за кулисами, то я чувствую, что он переживает за меня.

Наконец-то подал голос, казалось, заснувший Егор Данилыч:

– А я вообще думал, что он будет приближаться к Райкину… Дело в том, что Ефим всегда узнаваем, его не спутаешь ни с каким другим исполнителем… А еще он умеет держать в руках большую аудиторию, а это на эстраде умеют делать единицы…

– Если бы не Рома Виктюк, не было бы и Фимы, вечно нуждающийся в любых конфликтах – основе драматургии. – Поэт Файбышенко почесал себе нос. – Я хорошо знаком с Роман Григорьевичем. Сегодня он не нуждается в представлении, а в середине семидесятых годов его знал лишь узкий круг профессионалов. Тогда он только что появился в Москве, проработав после ГИТИСа несколько лет в театрах Киева и Вильнюса. Я хорошо помню его первые работы в Москве: в театре имени Моссовета у Юрия Завацкого, его спектакль «Царская охота» по Леониду Зорину, несколько пьес в Студенческом театре МГУ, где он был главным режиссером…А уже потом он пришел преподавать в эстрадно-цирковое училище, где и заметил Шифрина.

– Лев Юрьевич, а ты же кроме Фимы еще, по-моему, и с Кларой сотрудничаешь.

– С Новиковой я общаюсь на протяжении пятнадцати лет… Кларина популярность одно время сменилась на страшное для нее забвение, ее долго не принимали. А потом… Получилось так, что она на время выпала из круга активно работающих людей. Тогда в жанре сатиры и юмора вообще была монополия. А Кларка… она из той породы женщин, с которыми не нужно долго устанавливать контакт, это такая мама-тетя-сестра.

– А к ней вы сегодня не собираетесь? – спросил Бесхребетный.

– К ней – нет, – улыбнувшись, заметил Новоженов. – На всех времени у меня сейчас нет; основным все-таки остается телевидение, хотя как интеллигентный человек я презираю телевизор…

– А что ж тогда связались с этим монстром? – поинтересовался Флюсов.

– Потому что у него есть будущее… Это очень молодое искусство, выходящее из вулканической стадии, изменяющееся прямо на наших глазах, поскольку не все технические возможности реализованы, тем более – открыты. Согласитесь, новые телевизионные решения необходимы, потому что мы живим в театрализованную эпоху. Когда мало, скажем, сочинения и публикации книги, очень важно грамотно ее представить. Часто бывает, что к прочтению книги подвигает интересная судьба автора или какой-то слух о нем. Многие стихи Пушкина прочитываются совсем по-иному, когда ты знаешь, что вокруг них происходило… Другими словами, судьба литератора является живым комментарием к его творчеству. Поэтому в наши дни авторам приходится дописывать свои слова собственными поступками, жестами и скандалами.

– Согласно последним научным данным: чем выше уровень интеллекта, тем меньше человек смотрит телевизор. А по-моему, все наоборот: чем больше смотришь телевизор, тем ниже уровень твоего интеллекта, – произнес поэт, пригубив водку из рюмки.

– Не обязательно, абсолютно не обязательно. – Новоженов посмотрел на часы. – К сожалению, мне пора.

– Ты не забудь заехать ко мне домой… С женщиной, – хихикнул Сергей.

– Нет, заехать-то я не забуду, но я могу забыть – что с ней надо делать на твоей квартире, – сымпровизировал Лев Юрьевич.

– Лева, ведро и пустые бутылки можешь не выносить, выкини только окурки из пепельницы, чтобы не воняли.

– Будет сделано! – Писатель раскланялся.

Новоженов пошел к выходу, а Сергей, посмотрев ему вслед, подумал о том, что понятия об эстраде у большинства людей весьма упрощенные, только по-настоящему тщеславные и талантливые люди могут добиться на ней успеха. Причем исключительно из числа тех, кто понимает, что сегодня результата может и не быть, что в лучшем случае он будет только завтра.

Деловые качества человеку, работающему или пишущему для эстрады, столь же необходимы, как и способности. Круговой поруке, царящей на ней среди так называемых звезд, уже много лет окучивающих многострадальную ниву жанра сатиры и юмора, могли бы позавидовать самые коррумпированные круги любого политического или государственного механизма двадцатого века. А с другой стороны, где этой поруки не существует? И если с ней постоянно бороться, будет ли от этого прок? Потому что внутри ее порядок какой-никакой все-таки существует, каждому пробившемуся наверх выделено вполне приличное место, которому он должен соответствовать.

Сергей Сергеевич внимательно посмотрел на обоих собеседников, пытаясь вспомнить детали знакомства с ними.

У него был приятель – Александр Александрович Бизневский, вот на его-то переделкинской даче оно и произошло во время одного из шумных застолий. Дедушка Бизневского в свое время занимал пост Председателя Совета Министров Латвии и был ближайшим другом другого известного выходца из этой прибалтийской республики – Арвида Яновича Пельше, который, в свою очередь, перебравшись в Москву, ходил в близких соратниках самого Юрия Владимировича Андропова, долгие годы возглавлявшего КГБ, а в 1984-м – ненадолго ставшем Генеральным секретарем ЦК КПСС. В 1979 году Саша закончил МГУ, и дедушка распределил его в незатейливое учреждение под названием «Управление по делам дипломатического корпуса», где почти за десять лет Саныч обрел необходимые связи и морально и материально окреп.

Дача в Переделкино была одной из его нескольких загородных резиденций, где он время от времени собирал известных политиков, ученых, писателей с артистами и, щедро их угощая, предоставлял время и место для элитарного общения. Порой это происходило еженедельно – по четвергам. Попасть на «сан-саныческий четверг» было непросто. Одно время красиво отпечатанные приглашения туда были своего рода валютой, их можно было обменять на билет в партер Большого театра или на пропуск в спецложу на международный футбольный матч.

Что-то добродушное и вместе с тем уютное было в физиономии переделкинского дома. Под этой веселенькой зеленой крышей, за этими высокими стенами, выкрашенными в серовато-холодный цвет, совершалось такое эксклюзивное действо человеческого сосуществования! Большие глазастые окна, заставленные горшками и разухабистыми тюлевыми занавесками, выглядывали на улицу с самой добродушной улыбкой, как умеют смотреть только очень хорошие люди.

Перебрав там лишнего, Сергей Сергеевич, однажды блуждая по лабиринту комнат второго этажа, познакомился с внучатой племянницей известного последние полвека драматурга Николая Эрдмана – Асей, восхитившей его органичным сочетанием длинных ног и округлостью форм с наличием в глазах пусть и небольшого, но все же какого-то причудливого интеллекта.

Вспомнив об Асе, Сергей захотел выпить и плеснул себе в рюмку немного водки…

– Слушайте, друзья, вам знакома такая фамилия, как Эрд ман?

Почти уснувший, клевавший носом Бесхребетный вздрогнул:

– Фельдман?

– Сам ты Фельдман! Эрдман. Конечно, знакома, – отходивший в туалет поэт быстро включился в разговор. – Это величина уровня Есенина и Маяковского. Между прочим, я знаю такую историю. Однажды в репетиционном зале Таганки драматург обратился к Высоцкому с вопросом о его песнях: как вы пишите, мол, Володя. А тот ему: на магнитофон, Николай Робертович, а вы, мол, как? – «А я – на века», – ответил Эрдман.

– Эрдман – автор сценария моего любимого фильма «Веселые ребята», – отметил Бесхребетный, – а в его одном эпизоде даже снимался отец Николая Робертовича.

– А при Сталине он схлопотал десятку. – При воспоминании о суровых временах Евгений Александрович поежился.

– Ну так вот. На той же даче, где я когда-то познакомился с вами, уважаемые, я захомутал эрдмановскую родственницу… А сейчас созерцание ваших высоких лбов напомнило мне и о ней – два года сожительства все-таки дают о себе знать. Пойти звякнуть ей, что ли…

Роман с Асей Камышовой закончился совсем недавно, совершенно случайно, как и начался, оставив после себя осадок незавершенности театрального действия, первые акты которого были стремительны, крайне любопытны для окружающих и сыграны главными участниками пьесы на одном дыхании. Сначала она пыталась страшно, пусть и небеспочвенно, ревновать, затем стала задерживаться на работе, а последней каплей, переполнившей антикварную посудину чувств и терпения литератора, было Асино высказывание по поводу систематического пьянства и творческих притязаний нашего героя. «Я мог бы стерпеть любые обиды и оскорбления, – сказал он своей сожительнице как-то в дождливый весенний вечер, выгуливая ее вместе с собакой в скверике напротив подъезда, – но посягнув в оценках на мое творчество, причем в столь категоричной форме, ты совершила роковую ошибку».

После этого в камышовской шикарной квартире на Новослободской улице ближе к ночи хлопнула входная дверь. И – все…

– Ресторан закрывается через пятнадцать минут, – вдруг сказал чей-то голос почти у самого уха Сергея.

Расплатившись и окончательно приуныв, литераторы двинулись на выход.

Глава одиннадцатая

Дома Флюсов, хоть и не сразу, вспомнил, что хотел позвонить Асе. С этим намерением он направился к аппарату, но его кто-то опередил.

– Слушаю.

Звонил Михаил Жигульский.

– Приветик… Слушай, Сергеич, у меня дома – супер панк-сейшн. Я не помню, какой день квашу, но помню, что только этим и занимаюсь.

– С кем?

– Начинал с Аликом Бырдиным. Вроде позавчера. Сейчас у меня в квартире полно народу, и многих я просто не знаю. Сегодня утром какой-то весь кожаный рокер уже посылал меня в магазин за выпивкой. На моем родном диване вповалку спят неизвестные мне девицы сомнительного вида. В маминой спальне я вроде бы видел Гарика Сукачева. Но не уверен, что это был он. Старичок, ты бы зашел – разогнал бы всю эту шушеру к ядреной фене, а то они меня решительно не слушаются. – Было слышно, что Жигульский чуть не заплакал. – А скоро, во всяком случае со дня на день, должна с дачи вернуться мать.

– Мишань, тебе сколько лет?

– Да помню я – тридцать восемь. С половиной…

– И ты – без пяти минут сорокалетний мудак – не можешь вытурить из собственной квартиры каких-то пьяных подонков?

– Они не уходят!

– А откуда они вообще взялись?

– Я подозреваю, что половину этого сброда привел песенник Ондрух, а другая половина приехала с моей бывшей женой. Здесь я должен заметить, что самого Ондруха и мою жену в самом начале скорее всего пригласил я сам.

– Ну раз сам – вот тогда сам и разбирайся.

– Старичок, они курят в моей квартире какую-то зловонную дрянь, я боюсь осложнений. Ну выручи в последний раз!

– Я тебя еще не поблагодарил за завернутую поэтессу Машу, а ты мне уже новую работенку подыскал. Чем собираешься расплачиваться?

– Я твой вечный раб, проси чего хочешь. Но должен предупредить, что на данный момент у меня ничего нет.

– Как, впрочем, и всегда. Ладно, Жигульский, хрен с тобой…Пойди сообщи собравшимся, чтобы подготовили парашюты, потому что, если они самостоятельно не уберутся к моему приходу, то полетят с балкона с моей помощью. Приказ оставить поле битвы не распространяется на хорошеньких девушек, если, разумеется, таковые имеются.

– Золотой ты мой!

– Кстати, а чем занимается в данный момент господин Бырдин?

– Он пребывает в забытьи…Эти негодяи опоили его неразбавленным спиртом…

– Ладно, Мишаня, продержись еще некоторое время – скоро буду.

«Придется отложить Аську на другой день, – подумал Флюсов, – а вместе с нею и Лену, и Машу… и всех остальных».

Быстро переодевшись и поодеколонив волосы, Сергей решил, что в крайнем случае сможет переночевать у Жигульского. «Так… Лева приедет часа через два. Плюс еще полтора. Сейчас около девяти. Позвоню домой в час ночи, – а там разберемся». Весело насвистывая, он отправился к старому френдку.

Хорошо проинформированный человек стоит обычно двух. Природа не терпит пустоты, и поэтому там, где люди не имеют полноценного и достоверного объема информации, появляется масса вопросов и домыслов. У Сергея их не было, а если и были, то их автором был он сам.

– Есть кто живой? – спросил Флюсов, зайдя в квартиру Михаила без посторонней помощи извне – дверь была открыта. – Алле, люди!

Он заглянул в обе комнаты, посмотрел на кухне и даже в туалете – никого нигде не оказалось.

«Чудеса в решете, – подумал Сергей, – все это очень странно… Странно и подозрительно, и поэтому от греха подальше лучше отсюда побыстрее свалить».

Он аккуратно прикрыл за собой дверь – и был таков.

Однако пройдя по знакомому тротуару первые пятьдесят метров вдоль родной Большой Черкизовской улице, Сергей понял, что идти ему в данный момент просто некуда – квартира его пусть и временно, но уже наверняка занята Львом Новоженовым с какой-нибудь поселянкой, Жигульского дома не оказалось. Оставалось дойти до Преображенской площади и загнездиться там в небольшой уютной кофейне, работающей допоздна.

В ней он провел около часа, индифферентно потребляя густой коричневый напиток, всего через несколько минут придавший нашему писателю бодрость духа и уверенность в завтрашнем дне.

«Может быть, у Левы что-нибудь сорвалось и он совсем не приехал, – начала сверлить мозг оптимистичная мысль, – пойду позвоню».

Связь писатель осуществил при помощи знакомого таксофона, из одиноко неподалеку стоявшей металлической будки:

– Алле! Вас слушают, – ответил знакомый всем телезрителям голос.

– Как дела? – как можно оптимистичнее спросил Сергей. – Когда мне можно заявиться?

– Старик, это же твоя квартира. О чем ты говоришь?

– А как процесс?…Только собирает начаться?

– Процесса не будет. Сегодня не тот настрой. Мы сидим с Наташей и просто выпиваем шампанское. Приходи – разбавишь наше одиночество.

– Ну раз так – сейчас буду.

На этот раз Новоженов притащил с собой молоденькую журналистку, пытавшуюся всю последнюю неделю взять у него интервью.

Левино шампанское оказалось на редкость удачным, сделанным на одном из настоящих заводов плодородного Крыма. И вкусным оно было именно поэтому – что было настоящим, а не бутилированным в московской области представителями многочисленной и крайне реакционной азербайджанской мафии.

Лева сразу рассказал смешную историю:

– Когда я работал в «Литературной России», было такое еженедельное издание, наш главный художник всегда ходил по нашему зданию со стаканом, где он промывал кисточки. Но в стакане было не вода, а водка, естественно разноцветная. Он ходил, отпивал в целях маскировки. Однажды он купил новый с иголочки костюм, это было большое событие, потому что другой одежды у него не было. И вот он приходит, и что с этим костюмом, где он был?! – передать невозможно. И синяк во все лицо. Оказывается, он поскользнулся, упал лицом. Ну… костюм пришлось постирать. В таком виде он побежал за бутылкой в магазин. У Вани был такой вид, что даже милиционер, который шел по своим делам и, вообще, у него уже закончилась работа, не выдержал и сказал укоризненно: «Вы бы на себя посмотрели». – «А ты сам на себя посмотри», – сказал Ваня. «А вы кто такой? – обиделся страж порядка. – Ну-ка, ваши документы?». Ваня вытаскивает сафьяновское удостоверение «Пресса», золотыми буквами: главный художник органа Союза писателей СССР «Литературной России» Иван Сидоров, фотография. Тогда такой документ иметь – это значит, что в жизни все у тебя в порядке. Но милиционер говорит: «Такую ксиву на Тишинке за копейки сделать можно». – «Не верите?! – оскорбился Ваня. – Вон идет наш зам. главного редактора!» А мимо действительно шел Киреев, полковник в отставке, работавший прежде в «Красной звезде», с авоськой, где лежал какой-то лук. Он говорит: «Да, подтверждаю», – и достает такую же ксиву. Мент в ужасе говорит: «Да ну вас, вообще…» – И ретируется.

Девушка Наташа громко расхохоталась, а довольный Лева продолжил: – У меня есть замечательная книга Вайля и Гениса – «60-е: мир глазами советского человека». У нее потрясающий справочный аппарат: по именам, цитатам, суммированию. Все систематизировано. Сейчас ведь ни у кого не хватает ни времени, ни денег, ни терпения на какую-нибудь фундаментальную работу, все делается таким образом – присесть и встать. Я прочитал ее и подумал: мы же действительно люди шестидесятых и никуда от этого не денешься. 60-е были для советского человека ощущением предстоящего праздника. И я помню: а ведь черт возьми, действительно! Такой подъем был! – Новоженов долил Наташе шампанского. – Мои родители все время гуляли. Постоянные гости, все поддавали. Я помню, люстру разбили, танцуя рок-н-ролл. А ведь им было за сорок уже. Они нам не давали учить уроки и готовиться в институт, потому что все время в гости ходили друг к другу. Инерция шестидесятых продолжалась и в семидесятые. Я очень хорошо помню, как начинали работать в газетах. Все время: Пойдем по сто грамм, пойдем еще…» Мы знали, что выпьем, нам это не помешает работать, а наоборот, еще лучше будет. Вот Саша Кабаков, например, все время с собой фляжку таскает. Где это видано?! Мы гуляли всегда, это как бы входит в профессию. А знаете, первое, что я увидел в первой своей газете, – это бутылка водки, батон хлеба за двадцать восемь копеек и колбаска, нарезанная ломтями, – такая у меня была журналистская практика. А впереди же рабочий день, и выпивали по стакану, и шли на задание. Умирали тогда исключительно от пьянства. Никто не умирал от рака или СПИДа. Помню, прихожу вечером в редакцию и вижу: ответственный секретарь, покойный ныне, Дима Пискунов сидит и плачет. Я испугался и говорю: «Чего ты плачешь?» Он говорит: «Кеннеди убили. Роберта». Я отошел в сторону и думаю: ведь действительно, личное горе переживает человек, хотя совершенно пьяный. Плачет, слезы… Пожилой человек… Где Кеннеди, где он?! «Московский водник». А его друг Сашка Болотин был корреспондентом. – Лева достал сигарету и глубоко затянулся. – Приходит Пискунов к своему корешу и спрашивает: «Выпьешь со мной?» – «Дима, я больше пить не буду», – говорит корреспондент. А тот ему: «Нет, ты выпьешь со мной». – «Нет, не буду», – стоит на своем Сашка. Тогда ответственный секретарь вне себя возвращается в свой кабинет, потом выходит с материалом, который Болотин только что сдал, комкает его – и в корзину. Месть! Представляете?

– Не представляю… Лев Юрьевич, и что, в журналистском и телевизионном мире все вот так – пьют? – поинтересовалась девушка.

– Все, – твердо ответил Новоженов. – И я в том числе, несмотря на то, что я чистокровный еврей, но у меня особый случай, ведь я еврей с чисто славянскими привычками: ем не вовремя, не занимаюсь своим здоровьем, много курю. Но чтобы остаться евреем, я не уехал в Израиль. Потому что там ты сразу становишься большинством, ощущение исключительности, что ты не такой, как все, сразу исчезает. Я никогда не надеялся, что смогу побывать за границей. И теперь потерял заграницу как некоторую мечту. Мы последнее счастливое поколение, которое не перестает радоваться, что курит «Кэмел». Мы потому и счастливы. И почему, собственно говоря, мы так любим иностранцев? Думаю, что в иностранцах мы любим нашу веру в то, что где-то на земле есть разумные существа. Вот они идут по нашему родному метрополитену, стайка иностранных стариков и старушек, откормленных и моложавых, заставляя обывателя с особой пристальностью всматриваться в них с надеждой, что ли, обнаружить наконец давно искомые анатомические различия: может, у них руки не так приделаны к туловищу?

– Сколько вы знаете всего интересного! – восхитилась Наташа. – Я предлагаю выпить за господина Новоженова. За вас, Лев Юрьевич!

Лева, отхлебнув из своего бокала, пытался было рассказать очередную историю, но, посмотрев на младшего товарища по цеху, передумал:

– Старик, хорошо у тебя… Но мы пойдем. Мне еще везти Наталью на другой конец Москвы, а водитель из меня – сам знаешь…

– Ну что вы, я могу и сама доехать – на такси…

– Нет, как джентльмен, не могу позволить…

Проводив приятеля с дамой, Сергей отправился в ванную принимать душ, откуда его вытащил нехороший предвестник – ночной звонок.

Кто не боится будоражащих, а чаще – откровенно раздражающих трезвонов сумрачной порой, когда сонный, разбуженный человек с замиранием сердца поднимает трубку, боясь услышать там какое-нибудь страшное известие, а вместо этого слышит отвратительное мычание какого-то пьяного придурка, перепутавшего твой номер с номером своего такого же, как и он, любителя ночных нетрезвых бесед!

– Привет, классик! – голос Александра Александровича Бизневского сразу снял возникшее мгновением назад напряжение.

– Привет! Это очередная гигантская флюктуация. Дело в том, что я о тебе сегодня вспоминал. А флюктуация – это когда происходят маловероятные события. Со мной они происходят часто. Давно тебя не видел, а сегодня подумал о тебе, – и ты звонишь.

– Серега, не балаболь. Ты мне очень нужен. Завтра утром ты можешь мне уделить часа четыре своего бесценного времени?

– Вполне. Мне даже очень льстит, что такая важная персона как ты, Сан Саныч, изыскала возможность в постоянных цейтнотах времени уделить скромному писателю-сатирику каких-то коротеньких, паршивых четыре часа.

– Ты долго дрыхнешь по утрам?

– Я вообще не сплю… потому что думаю. Думаю о тебе!

– Хватит измываться! Завтра ровно в десять тридцать около твоего подъезда будет стоять темно-синяя «Вольво», шофера зовут Виталик. Не пугайся, он будет в форме капитана ГАИ, каковым, впрочем, и является на самом деле. Он привезет тебя ко мне – а я сейчас живу на бывшей андроповской даче – для обсуждения важного вопроса, коим, по моему мнению, ты должен владеть.

– Саныч, ты ломаешь мне весь завтрашний график…

– Не выеживайся, классик! Сведения будут оплачены! К тому же я обещаю тебе сногсшибательный обед с вискарем и тремя видами кавиара, включая твою любимую баклажанную икорку, в обществе широко известных в узких кругах западных дипломатов.

– Сань, неужто в шпионы принимать будете?

– Дурак ты, Флюсов. Был дурак, дураком и остался. Все, до встречи!

– Подожди, а Женчик у тебя будет?

– А куда ему без меня деваться? Здесь у меня ошивается – заместителем по тылу.

Ожидая приятеля, Александр Александрович дважды обошел вокруг центральной клумбы. «А Серега действительно ведь очень талантлив, – подумал он и тут же упрекнул себя: Неужто завидую? – А кто все это годы считал зависть чувством, недостойным интеллигентного человека?»

Еще в ранней юности Саныч выработал привычку самоанализа. Во время проверок самого себя «на вшивость» его внутреннее «Я» раскрывалось, разбиралось на части и подвергалось внимательнейшему осмотру и изучению. Сначала подобные ревизии касались только сомнительных поступков, а затем приобрели более широкий характер. Оценке подвергался не только Бизневский-алкоголик и дебошир, но и Бизневский-человек.

– Посредством пьянства я воспитал свой характер и закалил волю, – частенько повторял Саша в различного рода беседах. – Попробуйте с тяжелейшего похмелья заставить себя встать, ничего не понимая пойти «найти», а потом, превозмогая тошноту и головокружение, – употребить.

Такое по силам только настоящей цельной личности, обладающей, кроме отменных волевых качеств, мозгов и таланта перевоплощения, еще и крайней изобретательностью.

Выводы самоанализа носили порой оценки, обратные общепризнанным, что не только не огорчало, но и крайне радовало Александра Александровича. Взять хотя бы такую вещь, как высокомерие. Что это – порок или достоинство? У Флюсова была миниатюра, к которой Бизневский был неравнодушен и постоянно цитировал. Называлась она «Обыкновенный снобизм» и звучала так: «Дай человеку палец, а завтра он тебе и всю руку пожать норовит». Так вот, Саныч всегда был уверен: снобизм, или по-нашему – высокомерие, это если не хорошо, то нормально в том случае, когда он оправдан. Что иное, как не высокомерие, дает надежный щит против ненависти конкурентов или помогает отражать уколы уязвленного самолюбия?! Как и честолюбие, это качество необходимо любому индивидууму, стремящемуся достичь успеха. Высокомерие подстегивает его, помогает завоевать популярность. Талантливый человек, тем более гений, всегда беспокоит окружающих. Он возмущает покой людей посредственных уже одним тем, что он гений, а людям это категорически никогда не хочется признавать. И если не отразить их выпадов высокомерием, можно, раньше времени разочаровавшись в собственных силах, сойти с дистанции, так и не создав в искусстве ничего выдающегося.

Двухэтажный дом, в котором долгие годы обитали многие из кремлевских небожителей, не вызывал у Бизневского никаких чувств, кроме тупой гордости. Он был красив какой-то бессмысленной красивостью. В этом старинном жилище все было холодно и строго, потому что бездушная традиция высокомерия домов может так же, как и неоправданное высокомерие людей, начисто уничтожить любые ростки здоровой жизни.

Миновав огромные зеленые ворота и нескольких дегенератов в темных очках и одинаково отутюженных костюмах, шурша шинами, автомобиль, не торопясь, подъехал к дому. Казалось, некоторое время дом и лимузин с удивлением и некоторой настороженностью рассматривали друг друга. Темно-серый фасад двухэтажного строения недружелюбно пугал широкими замысловатыми окнами. Тяжелые дубовые двери неохотно впустили прибывших в это хранилище неизвестно каких традиций.

В гостиной специально обученный человек сметал пыль с огромного количества дорогих, часто нескромных безделушек. У лестницы, ведущей на второй этаж, Сергея встретила огромная черная собака по кличке Робин. Появившийся в дверном проеме хозяин строго предупредил:

– Спокойно, Робин, это свои.

Сергей Сергеевич всегда был очень осторожен с собаками, хотя животных очень любил. Он их не боялся, он просто не хотел, чтобы они его когда-нибудь покусали.

Поздоровавшись, Саныч указал рукой на второй этаж, предлагая подняться по изогнутой, как Военно-Грузинская дорога, лестнице, и небрежно бросил:

– Тебе предстоит гигантская работа, поэтому не будем терять времени.

Задача, поставленная Бизневским с самого начала, показалась не столько сложной, сколько просто идиотской и не имеющей смысла. Необходимо было «раскрутить» восемнадцатилетнего толстозадого отпрыска посла Боснийской республики в России господина Гастарбайтера и сделать из него – абсолютной бездарности – полноценного последователя творческих идей, а возможно и биографии, великого Моцарта.

– Сань, не надо мне объяснять элементарные вещи, я все понял: Босния должна гордиться не одним, а двумя своими сыновьями: Вольфгангом Амадеем Моцартом и… как его там… дай-ка сюда его фотографию… и вот этим очкариком Клаусом, блин, Гастарбайтером.

– Умница! Я всегда говорил.

– Не надо этой словесной шелухи. И не надо оваций. У меня лицо глупое, а так я соображаю. Дело серьезное. Судя по всему, толстозадого сразу придется перевести в пассив нашего предприятия, он даже визуально не тянет не то что на композитора, но и на самого заурядного поэта-песенника. Ко всему он пытался поступить в Московскую государственную консерваторию, и это ему не удалось.

– Совсем плохо. Я не спрашиваю, зачем это нужно тебе, потому, как никогда не сумею постичь своим скудным умишком всех сложностей ваших хитроумных финансовых комбинаций, но могу сказать однозначно: будут расходы.

– Я понимаю.

– Ничего ты не понимаешь. Сидишь тут на андроповской даче и фантазируешь, выдумываешь разную херню.

– У меня и повар Брежнева.

– Вот-вот, отгородился от народа железным забором, поваров модных нанял и думаешь – все можно?

– Я не думаю, я почти уверен.

– Это все ваши капиталистические иллюзии! Когда один придурок – некто Чарльз Дарвин – попытался доказать свою мерзкую утопию, что человек произошел от обезьяны, – это стоило ему немалых денег. Но он это делал гипотетически – на бумаге, а ты мне предлагаешь сделать из боснийской обезьяны не просто человека, а композитора, и не просто композитора, и не просто талантливого – а с гениальными задатками.

– Так ты же многое можешь!

– Это еще одна твоя иллюзия. Что по поводу сметы и других активов?

– В активе у тебя…

– Секундочку – пока только у тебя. Я еще ничего не решил.

– У нас… Значит, кабинет бывшего министра культуры Демичева Петра Ниловича в здании бывшего Министерства культуры СССР – там сейчас Центральный дом актера, потом необходимый для работы штат сотрудников… и сотрудниц – я знаю ваши склонности, и, разумеется, деньги. На зарплату, оборудование офиса, на транспорт, представительские расходы и главное…

– На пиар-кампанию по раскрутке толстозадого!

– Да. Не исключено, что под него даже придется собрать небольшой оркестр и провести что-то вроде музыкального фестиваля, где будут исполняться его величайшие произведения.

– А произведения должен буду написать я?

– Может и так. Поскольку он не рубит в нормальной человеческой музыке, скорее всего, придется делать ставку на что-нибудь другое.

– Музыкальный авангард? Сюрреализм?

– Не знаю, надо думать. Ну, что-нибудь из этой серии…Шнитке, Денисов, Губайдуллина…

– А играть этот Клаус вообще ни на чем не может?

– Зачем ему играть, он же композитор! И не простой, а композитор, у которого папа – боснийский посол.

– Ты совсем оборзел, Саныч! Мало тебе толстопузых выкормышей отечественных недоумков, так ты взялся за толстозадых зарубежных.

– Учти, фестиваль, если он будет, будет международным. У папы Гастарбайтера сумасшедшие связи по всему миру.

– Теперь главный вопрос – мой гонорар.

– Не души, ты ж меня знаешь – я не жмот.

– Это ты на брежневских поваров с «девяточниками» денег не жалеешь.

– Ах ты скотина! А кто тебе оплачивал эту твою передачу… как она…

– «Смех без причины».

– Во-во…

– Это ты, Саныч, помогал не мне, это ты помогал людям, находившимся в обстановке экономической безысходности, к которой, кстати, ты, Саша, одним из первых приложил свои ручонки. Так вот, ты помогал людям ненадолго забыть, что творится в стране и их кошельках с помощью моей талантливой юмористической передачи.

– Ну, так что скажешь?

– Только из уважения к тебе можно попробовать. Но финансирование – с первого дня, знаю я вас… первых российских бизнесменов.

– Когда можешь приступить?

– Я человек обязательный, поэтому надо закончить незавершенные дела, на время приостановить развитие восьми любовных романов, дописать четыре сценария, сняться в роли литератора в одном многосерийном художественном фильме… Ну что ж… Мне на это потребуется… А, ладно, все равно ничего не успею, придется все решать параллельно и в оперативном режиме.

– Короче, уважаемый…

– Считай, что уже приступил! Хотелось бы попросить авансик.

– Получишь, получишь… Может быть, есть какие-нибудь вопросы?

– Кто будет составлять смету?

– Составлять будешь ты, утверждать – я.

– Проектные сроки?

– Работай по максимуму – я тебе доверяю. Завтра поедем смотреть кабинет министра, я сразу же хочу тебя познакомить с директором ЦДА – Эскиной Маргаритой Николаевной.

– Известная женщина. Ну, а если не секрет, сколько пообещал ей за аренду кабинета?

– Я пообещал не ей, это официальная аренда – сто тысяч долларов в год.

– Официальная?

– Ну, почти. – Оба приятеля рассмеялись.

– Вопросы решены – теперь обедать! Попрошу вас, уважаемый Сергей Сергеевич, проследовать в обеденную залу.

– Состав участников обеда?

– Начнем вдвоем, а потом, может, подъедет старший Гастарбайтер. Если хочешь, можем кликнуть Женчика. Ты ведь наверняка соскучился по бывшему однокласснику.

Евгений Александрович Бизневский приходился Санычу родным братом, а с Флюсовым когда-то действительно не только учился в одном классе, но и одно время даже сидел за одной партой.

В широкие цельные окна с полукруглым верхом ворвались яркие лучи полуденного солнца. Они упали на высокую стеклянную горку и разноцветными бликами отразились от полированных граней хрустальных бокалов, от множества тарелок и соусников и другой сервизной посуды. Из модного шкафа, стоявшего вдоль стены, уже были извлечены серебряные приборы, гигантские миски-супницы и несколько подносов. Бизневский лично руководил размещением всего обеденного скарба на необъятном столе из черного мореного дуба. «Не стол, а ипподром», – как-то сказал про него Саныч.

Часы в темном вишневом футляре пробили два раза, заставив Сергея обратить внимание на забавный маятник. Огромный, отвратительного вида бегемот монотонно раскачивался на качелях вверх и вниз. «И часы у Саныча тоже завернутые», – подумал Флюсов. Его взор безучастно скользил по стенам, оклеенным строгими моющимися обоями, по ряду коричневых стульев с изогнутыми спинками, пока еще напрочь задвинутыми в пространство внутри стола.

Пока шли последние приготовления к потреблению пищи, Бизневский, наплескав в два хрустальных фужера изрядное количество виски, предложил пофилософствовать:

– Между прочим, вискарь – твой любимый – «Джонни Уокер. Блэк лейбл». Видишь, я все помню. Под него особенно хорошо поразмышлять о смысле жизни и обсудить какие-нибудь философские проблемы перед обедом.

– Философия имеет дело с проблемами двух видов: решаемыми, которые все тривиальны, и нетривиальными, которые все не решаемы. Вы, Александр Александрович, какие предпочитаете?

– Да мне по фигу, я знаю одно: когда слушающий не понимает говорящего, а говорящий не знает, что он имеет в виду – это философия. Ладно, плевать на нее. Скажи мне тогда, что такое «писательский успех»?

– Осторожнее, Александр: о секретах успеха увереннее всего рассуждают неудачники. Ну, а если серьезно… Ты прав: если кто-то решил достичь хотя бы некоторых вершин любого искусства, он должен ответить на этот вопрос в самом начале пути. Для писателей и артистов – это, скорее своего, удовлетворение собственного тщеславия. Это эгоцентризм, но в любом случае, – не деньги.

– Его можно просчитать?

– Можно, но сначала надо просчитать не только свои сильные и слабые стороны, но то же самое у твоих конкурентов, понимая, что все характеристики меняются со временем до неузнаваемости.

– Ну да, с годами человек слабеет физически, изнашивается морально, к тому же – алкоголизм.

– Да, и алкоголизм. Кстати, давай-ка за него и выпьем!

Приятели приподнялись со своих мест и, протянув в направлении друг друга наполненные фужеры, смачно и звонко чокнулись.

– Следующий тост, Сан Саныч, будем пить за тебя, за покровителя искусств, науки и просвещения.

– Старичок, им просто выгодно покровительствовать. В начале девятнадцатого века Наполеон принял изобретателя Фултона, который предложил ему вооружить флот Франции кораблями, приводимыми в движение паром, – пароходами. «С боевыми кораблями, приводимыми в движение паром, вы уничтожите Англию», – закончил свой доклад Фултон. Выслушав изобретателя, Наполеон сказал: «Каждый день мне приносят проекты один вздорнее другого. Вчера только мне предложили атаковать английское побережье с помощью кавалерии, посаженной на ручных дельфинов. Подите прочь! Вы, очевидно, один из этих бесчисленных сумасшедших!» Через восемь лет английский корабль, отвозивший свергнутого императора на остров Святой Елены, встретился в море с пароходом «Фултон», приводимый в движение паром. На большой скорости промчалось судно мимо английского тихоходного корабля. Проводив глазами американский пароход, Наполеон с печалью в голосе сказал сопровождавшему его спутнику: «Прогнав из Тюильри изобретателя Фултона, я потерял свою корону…»

– Корону потерять – не корову проиграть! Я помню, у тебя когда-то была идея о создании собственного сельхоз концерна. Подожди… с кем же ты собирался его запускать… сейчас вспомню. А-а… с Коганом. Ну конечно, с Виктором Коганом-Ясным. Кстати, вы же дружили, где он теперь?

– Где Коган… в Думе. Где ему еще быть.

– И чем он там занимается?

– А чем там все занимаются – ворует.

Сергей вспомнил прежние восторженные рассказы Александра о Когане, об их замечательной дружбе. Как часто он слышал повествования Бизневского о своем друге, каким лучезарным светом загорались Сашины глаза при одном упоминании его имени. Сколько невзгод и радостей пережили они вместе – и вот результат: «ворует». Как же после этого верить в человеческую дружбу? Какие гнусные силы, оказывается, живут в любом человеке и до поры до времени спят, пока стяжательство, тщеславие или что почище их не разбудят, не приведут в состояние боевой готовности, готовности против когда-то близких людей, бывших совсем недавно единомышленниками.

В эту секунду двери отворились и приятели увидели довольную плоскую, как блин, улыбающуюся физиономию младшего Бизневского:

– Привет всей честной кампании!

Флюсов неторопливо приподнялся со стула и стал ждать, когда Евгений к нему подойдет, растопырив пальцы правой руки:

– Иди, иди сюда, сучара, давай я тебя облобызаю.

– Привет, классик. Саныч, а тебе только что звонил какой-то писака, вроде бы Ерофеев, но не Венедикт.

– А-а… это Витенька… известный придурок. Однажды за него попросила одна моя хорошая приятельница, с тех пор много лет он пользуется у меня неограниченным кредитом, без всяких там расписок и на любое время. Он так часто и верноподданнически шестерил, что однажды уговорил меня прибыть к нему в гости. Что поделать – я человек мягкий. Вот народ – полтора года упрашивать меня об этой сиюминутной услуге и так нетактично себя повести, когда я наконец, дав себя уговорить, все-таки заехал. Витя сидел перед новеньким телевизором с дистанционным управлением – вещью у нас почти еще невиданной – и с настойчивостью идиота переключал программы. Оторвать его от этого занятия было невозможно, ни о какой беседе не могло быть и речи: передо мной сидел наглухо отмороженный клиент со слюной на губах и улыбкой восторга. «Вот, – обратился он ко мне, видимо, ожидая сочувствия, – прислали мне оттуда, чтобы я расплатился с долгами, то есть – с тобой, а я влюблен в него, я не могу с ним расстаться, рука не поднимается его продать. Поэтому, старичок, придется тебе маленечко подождать…» Я хлопнул дверью и гордо удалился. Меня уже тогда поразило его почти полное отсутствие интеллекта. А сейчас он известный писака, видимо, очень хорошо стучал.

– Саныч, – ухмыльнулся братец, – так из этой публики кто только не стучал… если только мы с тобой.

– Ох уж эти мне творческие работники. Гнида на гниде.

– Саныч, я могу обидеться. – Флюсов заерзал на стуле.

– Ты знаешь, классик, я тут позволил себе небольшой гешефтик… Ты, когда к дому подъезжал, лужайку большую видел?

– Само собой…

– Так вот, не поверишь – полтора месяца назад я выписал сюда весь артистический бомонд во главе с Эскиной. Обошлось мне это тысяч в десять-двенадцать, но сколько удовольствия! Столы стояли на улице, сервированные на девяносто персон со всеми прибамбасами: осетрина, форель, кавиар… Пейте, ешьте кто сколько хочет! Основное удовлетворение заключалось в следующем: пить-то они пили и запивали в три горла из двух рук, но вот в туалет в доме ходить было запрещено. Только четыре раза забегала Эскина – у нее энурез, и Ширвинд однажды упросил запустить. Ну этого-то я с детства люблю – пустили Александра Анатольевича.

– Не любишь ты людей, Шура.

– Так артисты – они ж не люди, – съехидничал младший Бизневский.

– Ну, ты-то вообще молчи, тебе слово никто не давал.

Часы показывали половина пятого, а господина Гастарбайтера все не было.

– Наш иностранный друг задерживается.

– Ничего страшного, завтра ты все равно с ним увидишься в кабинете на старом Арбате.

– Имеет смысл дальше ждать?

– Трудно сказать. Но, например, я никуда не тороплюсь. А ты у нас все-таки юморист, поведай что-нибудь смешное, повесели душу.

– Что я тебе – клоун? Хотя… расскажу небольшую, близкую тебе историю. На прослушивании соискателей Международного конкурса имени Чайковского в Москве, восхищаясь красотой одной из его участниц, кто-то сказал: «Посмотрите, это же настоящая Венера Милосская! Не правда ли?» – «Да, – подтвердил профессор из жюри. – Только для большего сходства нужно было бы отбить ей руки».

– Грустная история, – резюмировал Саныч, – грустная и неправдоподобная. Зачем ты мне ее рассказал, какую цель преследовал?

– Да пошел ты…

Глава двенадцатая

Сон Флюсова был неспокоен. Он воевал с аборигенами на островах Зеленого Мыса в кафтане за шесть миллионов долларов, который купил у Гастарбайтера-старшего по двойной цене. Потом внезапно появился Воронин с чемоданом, содержимое которого в красивых импортных бутылках поблескивало и переливалось всеми цветами радуги, призывно манило, но было недоступно, так как предназначалось для Володи Грушевского, идущего почему-то в парандже под руку с Юрием Ивановичем. А рядом, пафосно цитируя «Песню о выборе», отплясывал сам Саша Бизневский на непонятно откуда появившемся гладком журнальном столике…

Сергей проснулся в холодном поту и, залпом выпив остаток минеральной воды, испуганно огляделся. Не было ни Бизневского, ни Воронина, не было даже злополучного кафтана, из-за которого ночь превратилась в кровожадную баталию. Подойдя к шкафу и с трудом отыскав завалявшуюся там полупустую бутылку бальзама, он налил себе полстакана и, на секунду задумавшись, залпом выпил лекарство от страха. Ожидая его волшебное действие, Сергей сел на корточки и уставился на обшарпанный холодильник.

Понятно, что причины возникновения во сне подобной ахинеи общеизвестны и давно изучены психотерапевтами, психоневрологами вкупе с другими представителями познания персонифицированного мира психики человека, но ведь ни один из вышеперечисленных субъектов не способен при всем своем багаже, состоящем из абстрактных сухих теорий, тупого анализа и порой совсем не логичных выводов сыдентифицировать себя предмету своего исследования, а значит, и до конца понять его.

«Старый пруд… Прыгнула лягушка… Всплеск в тишине…» – быстро пронеслось в голове.

– При чем здесь тишина? Не знаю никакой тишины и знать не желаю. И вообще, сколько в мире разной белеберды, абсолютно никому не нужной! А почему – не нужной? Для кого-то и самая последняя ерунда – благо.

Мысли вслух скакали вразнобой, как табун необъезженных молодых лошадей во время перемещения по степи под хлесткими ударами неумелого пастуха.

«Взять, к примеру, вчерашнего мудака Гастарбайтера. Кто из нас двоих умнее или полезнее друг для друга? Одного поля ягоды. Только я полезная, а он – нет. И не просто «нет», а ягода ядовитая – попробуй тебя кто-нибудь сожри! Особого ущерба здоровью это не принесет, но понос на несколько дней будет обеспечен. Мне его эротическая какофония нужна? А придется теперь на него работать. А почему? Ведь что такое «быдло» в простоте понимания? Это группа лиц, беспокоящаяся только о материальном состоянии, а мне как интеллигентному человеку, их симфонические надои не нужны. На хрена мне это все? Их всех волнуют частности, а меня – закономерности. Да будь он трижды талантлив! В его неполные двадцать лет этого все равно никто никогда не поймет и не оценит. Молодо – зелено. А вот интересно… У меня же была классификация подобных инквизиторских отрядов. Как там у меня… Дураки – это те же умные, только без мозгов. Мудаки – это те же дураки, но только с претензией на мозги.

Говнюки – это смесь мудаков с дураками и еще с активной жизненной позицией. Долбоебы – об этих и говорить не стоит. Стоит отметить лишь их исключительную живучесть и фантастическую работоспособность. А может, послать их всех вместе с Бизневским на три буквы? Бабу какую-нибудь позвать с потными ляжками или в кино сходить? А может, поехать сообщить по секрету семье Гастарбайтеров… так, на ушко… что-нибудь из мудрого, собственного сочинения, но покороче, чтобы поняли? Кстати, где вся эта зарубежная сволочь учится русскому языку? Надо будет спросить. Что же выбрать? Ну, например, для них сойдет фраза: талант стремится к совершенству, гений – к истине. Ах, как хорошо! Но с музыкой все-таки будут проблемы. Как было бы замечательно, если бы этот альпийский стрелок, эта жирная горная лаванда хотел стать полноценным поэтом. Этих бы я ему вмиг предоставил. Все вместе эти современные рифмоплеты гроша ломаного не стоят, а с музыкантами хуже… А, действительно, если не умеешь играть на фортепьяно или скрипке, что тут сказать. Да и клановости у них поменьше. Давно я что-то в консерватории не был. Какой там буфет – люкс! А может быть, все-таки принять на себя обязанности обслуживающего персонала? А удастся ли мне это? И если – да, то каким образом? Придется подводить идеологическую базу. Буду стимулировать себя морально, что, в конце концов, должно вылиться в хорошее материальное вознаграждение. С дураками у нас разговор короткий: или взять в долг, или дать в морду. Неплохо бы было бы и в Боснию прокатиться на халявку. Бизневский – аферист. Еще неизвестно, что он затеял. Пока явным криминалом не пахнет, но, зная Сашины жизненные коллизии с метаморфозами, невольно задумаешься. Что он в школе вытворял! В родной 379-й школе, и никто ничего не мог поделать! Собака страшная – даже выпускные экзамены не сдавал. Сказал, что не будет, – и не сдавал. Весь сраный педсовет посылал систематически куда подальше. А вообще-то, может, правильно и делал. Интересно, я бы послал, если бы у меня была такая возможность вкупе с Сашкиным нахальством? А может, это и называется поступком. Поступком с большой буквы, только непонятно, с какой. Хотя вчера общались достаточно мило… да и обещал я ему подъехать. Стопроцентно заниматься проектом не обещал, а подъехать – было. Тогда что я теряю? Ничего. Все. Сказано – сделано. Привожу себя в порядок – и в путь. Только есть ли у меня для этого нелегкого творческого пути свежие брюки? Да и наличие финансовых возможностей пока непонятно. Но в любом случае их необходимо изыскать. Чтоб потом поганые капиталисты не измывались. А может быть, Сережа, сделать как раз наоборот – и прибыть на трамвае? Жалко, блин, трамваи до Арбата не ходят.

А ведь раньше иностранцев у нас воспринимали как инопланетян. Сейчас все встало на свои места, пришло четкое понимание, кто такие мы, а кто такие они. Объединяет нас то, что все мы – люди, по большому счету, а разнят разные мелкие детали. У этих Гастарбайтеров наверняка в кабинете имеются отличный стол, стулья, кондиционер с телефоном и даже крайне удобные канцелярские принадлежности: разноцветные фломастеры, чтобы подчеркивать нужные строчки, ножницы, скрепки и прочая мишура…

Сергей Сергеевичу всегда казалось, что многие жизненные постулаты он понимал абсолютно правильно. А для того чтобы понимать, их надо было прочувствовать на собственной шкуре. Хотя с другой стороны, принимать чужие истины, то есть истины, выработанные другими людьми, он себе особо не позволял; он должен был прийти к ним своей собственной дорогой, а уже потом, сравнив с идеями великих мыслителей, удовлетворенно хмыкнуть, обнаружив если не полное сходство, то все же некоторое подобие.

Понимание, что важно в жизни, а что – не очень, то есть правильная расстановка приоритетов в море житейских дел, было если не важнейшим, то, во всяком случае, одним из главных из этих принципов.

Большинству из так называемых реальных людей всегда казалось, что искусство является инструментом в руках литераторов для описания реальных событий. Флюсов никогда не мог понять, почему «Горе от ума» считается гениальным произведением. Понял он это совсем недавно: потому что там описан типичный случай из жизни так называемого высшего света. Он абсолютно был уверен в обратном. Во-первых, описание временной конкретики литературой есть частный случай, кроме которого существовало и существует еще масса других предназначений литературы.

Всякая ахинея, типа: искусство должно быть партийно или народно – не вызывало у нашего героя ничего, кроме желания плюнуть в раскрасневшуюся рожу какой-нибудь снобистской дуры, излагавшей очередную подобную ерунду с безапелляционностью фанатика Павки Корчагина.

Сегодняшние чаяния людей завтра забываются ими так же легко, как прошлогодний снег. Полковник никогда не вспомнит из тех времен, когда он носил на свои худосочных плечах лейтенантские погоны. Он, конечно, может, их и вспомнит с улыбкой умиления на дегенеративном лице, перепутав не только основные, но и второстепенные детали, чокаясь за праздничным столом стаканом душистого самогона с такими же дураками, как и он сам, но это его взволнует только лишь на одну-две минуты, потому что с течением времени человек может вспомнить то, чего вообще не происходило никогда, и это касается не только полковников – этому подвержено все человечество, если не сказать больше. Это характерно и для животных, птиц, растений и даже неодушевленных предметов.

Историческая память коротка, и только искусство или в данном случае литература – разумеется, если она правдивая, – сможет восстановить реальную последовательность конкретных событий, когда-либо происходивших, если она, конечно, не лживая и точная.

Любой человек всегда стоит перед выбором. Ну, например, чем ему заняться в первую очередь, имея перед глазами список из многочисленных позиций. И только немногие знают, как сделать оптимальный выбор, могущий повлиять на все, включая и самое важное – эволюцию конкретного индивидуума. Вот они-то и должны научить остальных. Другой вопрос, что «немногие» просто не захотят объяснять или же их никто не будет слушать. И с течением времени «немногие» начнут понимать: «А на хрене козе баян?».

Божий план – спасение человека…

Глава тринадцатая

Гений – человек, который хотя бы частично смог реализовать свое предназначение, данное ему свыше. Попробуйте сформулировать, кто такой гений, забыв на время вышеупомянутое утверждение, – и у вас ничего не получится. А с позиции веры, то есть божественного происхождения мира, – все получается, все встает на свои места.

Входя в кабинет бывшего министра культуры Демичева, расположенного на седьмом этаже также бывшего Министерство культуры СССР, а ныне – Центрального дома актера, Сергей Сергеевич думал как раз об этом.

Да… Лица наших боснийских друзей совсем не отягощены печатью мудрости.

Все мило поздоровались. Все – это Александр Александрович Бизневский – спонсор и меценат будущего проекта, писатель-сатирик Сергей Флюсов, директор ЦДА Маргарита Николаевна Эскина – предводительница и идейный наставник банды «сливочного» общества актеров страны, и оба Гастарбайтера: младшенький – пухленький и розовощекий Клаус и старший – бородатый посол Боснийской республики, который, изъяснясь на довольно приличном русском, пояснил, что как государственный деятель высшего разлива имени не имеет, а располагает только фамилией.

– Господа, давайте работать… – Спонсор Бизневский посмотрел на золотые, стоимостью двадцать тысяч долларов часы. – У меня, к сожалению, сегодня время строго ограничено. Дело в том…

– Саша, – перебила его Маргарита Эскина, лицемерно состроив на отекшем лице хлебосольную улыбку, – так сразу нельзя, надо чем-нибудь для начала угостить столь дорогих гостей. Господа, пожалуйста, выбирайте: кофе, чай, вино, водка.

Папа Гастарбайтер с умилением принял посыл директриссы:

– Будьте любезны, мне, как очень старому русскому – сто пятьдесят «Столичной» и полный самовар русского чая.

– Русского чая не бывает, – пояснил Бизневский.

– Бывает.

– Грузия – это не Россия…

– А Россия – не Грузия. Что вы меня путаете, обещали чаю с водкой – так несите. А там, как выпьем, разберемся, где его выращивают, кто этим занимается и на каких основаниях.

После получасовых препирательств, обильно сдобренных язвительными улыбками и на первый взгляд безобидными шутками, гости остановили свой выбор на четырех чашках ароматного бразильского кофе после чего наконец-то, перешли к делу.

Пятым был Клаус Гастарбайтер. Он, скромно потупив опухшие глаза и довольно бесцеремонно почесав в нескольких местах свой надутый, вываливающийся через брючный ремень живот, с некоторым раздражением пояснил:

– Мне кофе нельзя – у меня диабет.

Все сочувственно закивали, а Маргарита Эскина, вероятно, сильно расстроившись из-за Клаусовского недуга, ни с того ни с сего – раньше за нею ничего подобного не наблюдалось – начала обильно потеть. Ее лицо покраснело, а на морщинистом лбу выступили огромные капли пахнущего косметикой пота.

– А как же ты петь-то собираешься, если у тебя такое серьезное заболевание? – от нечего делать спросил Флюсов.

Клаус удивился:

– Почему петь?

– Вы спутали, уважаемый Сергей Сергеевич, мой сын – известный композитор. Он нигде ничего не поет и тем более – не пляшет.

Писатель-сатирик понял: столь резкой репликой его хотят уже сейчас, с первых минут знакомства поставить на место, Сергею захотелось достойно моментально ответить на незаслуженный выпад, но он сдержался… Ну в самом деле, не плевать же в эту нахальную рожу, полную ненависти ко всему на свете вперемежку с капиталистическим апломбом. Поэтому он просто сказал:

– Да какая разница, это сути дела не меняет!

– Не понял, – удивился, немного обидевшись, Гастарбайтер-старший.

Господин Флюсов просто хотел сказать, что «отпиарить» и раскрутить он может абсолютно любого гражданина как нашего, так и любого другого дружественного России государства. – Бизневскому уже начинала надоедать манера господина посла на все обижаться.

– Извините, а что это за странное слово – «отпиарить»? – Клаус с удовольствием опять почесал свой объемный живот. – Я живу с папой в России много лет и, кажется, уже слышал этот термин. Нет ли здесь чего-нибудь нехорошего или неприличного?

– Ну что вы, дружок! Это самое безобидное словцо, – медленно произнесла Маргарита Эскина, с ужасом почувствовав, что вспотела еще больше.

Александр Александрович в задумчивости потрогал указательным пальцем кончик Клаусовского носа:

– То, о чем вы подумали, – совсем другое. Как-нибудь в более подходящей обстановке мы обсудим этот вопрос поподробнее. Где-нибудь поближе к фестивалю…

– Кстати, а кто подразумевается в качестве самых почетных гостей фестиваля, если он, разумеется, будет?

– Да кто угодно – были бы деньги! Сергей Сергеевич, к примеру, наверняка пригласит туда своего любимого политика Казимира Карловича. Как, уважаемый, позовете?

– Обязательно. Златопольский – личность настолько цельная и многогранная, что вне всякого сомнения может украсить любой самый экстравагантный и многозначительный форум.

– Да, но он же пацифист! – Младший Гастарбайтер оказался явно смущен первой кандидатурой будущего фестиваля.

– Не волнуйтесь, Клаус. Казимир Карлович – пацифист не больше, чем ваш папа, – успокоила его Маргарита Эскина. – А с учетом того, что ваш папа – ярый пацифист… – здесь директрисса элегантно подмигнула юному дарованию и, очаровательно улыбнувшись, закончила мысль, – то легко можно догадаться о том, кто же Златопольский на самом деле.

– И кто же? – спросил Флюсов.

– Он – душка!

На конкретное обсуждение деловой части проекта ушло менее получаса.

Писатель-сатирик собрался уходить; в принципе, с главными участниками будущей пьесы он познакомился, все условия обсудил. Как он и ожидал, главные герои будущего проекта оказались на редкость несимпатичными людьми. Но на самом деле это не имело никакого значения, Сергей не собирался с ними тесно общаться, тем более пить водку, дружить или крестить детей.

– Уважаемые дамы и господа! Что я хочу сказать: если ваше предложение к концу нашего разговора по-прежнему остается в силе – я его принимаю, – вынес окончательный вердикт Флюсов, поднялся со стула и поправил галстук. – Перечень необходимых мероприятий, а также смету расходов я смогу предоставить вам… приблизительно – в течение сорока восьми часов. А с вас я хочу получить штатное расписание, небольшой аванс и ключи от кабинета бывшего министра. Господин Бизневский, когда я могу иметь это все у себя в кармане?

При этих словах Александр Александрович загадочно улыбнулся и, натужно крякнув, полез в свой портфель:

– Сейчас, Сергей Сергеевич, сейчас.

Спускаясь в лифте с седьмого этажа и позвякивая в кармане ключами от кабинета, Флюсов впервые за долгое время подумал о старом товарище с какой-то необыкновенной теплотой: «Всю жизнь ведь был понтярщиком, им и остался. Но все равно – молодец, БИ-ЛЯД».

Задание, как и у Штирлица, было получено, и писатель приступил к его реализации. Первым, к кому следовало бы обратиться за консультациями прямо сегодня, по мнению Флюсова, был суперагент Иван Григорьевич Райлян.

Его офис располагался на Цветном бульваре, застать его там было практически невозможно, для встречи с ним необходимо было предварительно переговорить с тремя секретаршами – хотя, скорее всего, это была одна, которая меняла голос, перед встречей нужно было записаться на прием и несколько дней ждать приглашения, и поэтому Сергей поехал туда сейчас же.

Чудеса часто случаются в нашем прекрасном городе: узнав предмет переговоров, через тридцать восемь минут Иван Григорьевич уже лично наполнял флюсовскую чашку каким-то тонизирующим напитком.

– А в чем вы, уважаемый товарищ Флюсов, видите мое участие в вашем проекте?

– В нашем, Иван Григорьевич, в нашем!

– А как процентное соотношение от будущих прибылей?

– А как бы вам хотелось?

– По-честному – это не значит, что поровну.

– Ну, так и будет!

– Разумеется, не в мою сторону?

– Вань, все будет нормально. Если уж вы так набиваетесь ко мне в компаньоны, то, учитывая ваш высокий авторитет в определенных кругах, личное обаяние с обонянием и хорошую физическую подготовку – чего мне искать лучшего – я предлагаю вариант классического бестселлера: шестьдесят на сорок.

– Я должен подумать.

– Формулировка «я должен подумать», с моей точки зрения, предполагает торг. А торг, как известно из того же классического произведения, здесь неуместен. Ну, что – по рукам, супер агент?

– Что это еще за фамильярности?

– Ну, ладно. Бендер извинялся за «предводителя команчей», а я, следуя его бессмертному примеру, извиняюсь за «суперагента».

– В таком случае скорее всего мы договоримся.

– Опять? Что значит «скорее всего»? Окончательно и бесповоротно: да или нет?

– Ладно – согласен. Только, Сергей, мы, конечно, знакомы с вами некоторое время, но на самом деле я о вас практически ничего не знаю, – невольно вздохнул Иван Григорьевич. – Кстати, почему у тебя такая странная фамилия?

– Ничего странного. Самая обычная – Флюсов. Просто я в детстве мечтал быть стоматологом. И это при всем при том, что я ненавижу слово «кариес». Еще я ненавижу слова: «девчата», «пацаны» и «добро», когда его употребляют в качестве синонима другого слова – «хорошо». А по поводу фамилии: Райлян, между прочим, по всем законам – фамилия армянская.

Не обратив никакого внимания на последнее флюсовское замечание, Иван Григорьевич снова спросил:

– Ты, наверное, заканчивал ГИТИС?

– Нет, я в него однажды поступал, меня почти приняли. Но потом я передумал…

– Как это – передумал учиться в ГИТИСе?

– Иван Григорьевич… Ваня, если тебе, конечно, интересно, я попытаюсь вкратце изложить эту историю, хотя на первый взгляд она звучит крайне неправдоподобно. Хотя как посмотреть. Так вот, после первого курса одного технического вуза, где я тогда учился, я все же решил попробовать нырнуть именно в этот так называемый творческий вуз.

– Почему «так называемый»?

– Потому что лицедейство ничего общего ни с творчеством, ни с искусством не имеет – это заблуждение, в которое с огромным умилением любит впадать большинство людей. Но впадают они не по своей воле, а по воле тех, кому это нужно.

– Не понял.

– Ваня, ну если Рейхстаг поджигают – значит, это кому-нибудь нужно.

– Теперь ясно.

– Короче, я посоветовался с родителями в тысяча пятьдесят восьмой раз, они мне объяснили, что я их этим вопросом попросту достал, после чего папа, по согласованию с мамой, все-таки позвонил одному своему приятелю, отвечавшему в то время в Совмине за культуру в стране. Я пришел в ГИТИС в назначенное мне время прямо к ректору и стал скромно ожидать, когда меня куда-нибудь позовут. Ожидал я, разумеется, в приемной. Ровно в 14 часов – это и было назначенным временем – на столе у ректорского секретаря зазвонил телефон. Барышня взяла трубку, вскочила по стойке «смирно» и очень тихо произнесла: «Простите, пожалуйста, а это вы – Флюсов?». Я честно признался, что – да, это я и есть. Барышня тут же сказала в трубку два слова: «Он здесь», после чего тяжело бухнулась на свой стул. Еще через пару секунд из главного кабинета кузницы актерских кадров выскочил интеллигентного вида солидный дяденька, на ходу причесывая растрепанные волосы, подбежал ко мне, схватил за руку и стал методично и уважительно ее трясти.

– Так это и был ректор?

– Именно так… Он сразу представился, сказал, что он Рапохин Алексей Архипович – первое лицо данного заведения. Пока он говорил, за ним замаячили еще две фигуры, одна колоритнее другой, отлично известные любому любителю театрального жанра. «А я – декан актерского факультета, народная артистка Советского Союза – Евгения Николаевна Козырева». «А я – просто Иван Петрович Самокруткин. Я набираю в этом году свой курс». Ну что мне оставалось? Я второй раз честно признался, что я – Сергей Флюсов. «Сереженька! – тут же завопила Козырева. – Это замечательно! Я уже вижу по глазам, как вы талантливы. Знаете что? Вот вам мой домашний телефон – я тут живу недалеко, на Калининском – вы мне позвоните недельки через три, и я вам подскажу, когда вам приходить… сразу на третий тур…» Я спросил тогда: «А может, мне чего-нибудь почитать?» – «Не надо, – твердо сказал Самокруткин и, совершив несколько па, продолжил: – Ну не надо же» Тут его хитрая рожа сделалась еще хитрее, и он замурлыкал голосом кота Матроскина.

– А дальше?

– А дальше я пошел домой и больше в ГИТИС не приходил.

– Почему?

– А потому, Ванечка, что учиться по блату – это нормально, в нашей родной стране этим занимаются около половины абитуриентов. Скажу больше – это очень приятно и крайне почетно, но есть одна закавыка – не в творческом вузе.

– Даже если он «так называемый»?

– Абсолютно верно…

– Скажи мне, пожалуйста, как будем набирать штат?

– Критерий один – с позиции здравого смысла. Для начала бросим клич среди знакомых, здесь главное – показать заказчику оперативность не только мышления, но и действия. Москва – маленький город, и объективно говоря, в ней найдется не так много джентльменов, способных позитивно и здраво, а главное – интеллигентно решить подобную задачу.

Это как раз тот случай, когда инфантилизм недоумков имеет знак «плюс». На их фоне наши скромные с вами возможности, Иван Григорьевич, выглядят еще более состоятельными. Кого вы конкретно хотели бы видеть в руководстве нашего предприятия?

– Ну, во-первых, с моей точки зрения, неоценимую помощь нам сможет оказать полковник ГРУ Сопылов Леонид Геннадьевич. Боевой офицер, масса правительственных наград. Дальше… Есть у меня два помощника: старший офицер по имени Виталик и человек без имени по кличке Ниндзя… Без этих троих я как без рук.

– Понятно. Со своей стороны я тоже могу порекомендовать пару людишек с конкретными способностями и возможностями. Ну, а антураж офиса возложим на каких-нибудь очаровательных девчушек посимпатичнее. Я думаю, у нас будет из кого выбрать. Теперь – транспорт. Пока Сан Саныч не вооружил нашу организацию железными конями, я бы хотел выклянчить у тебя на денек-другой какую-нибудь тачку.

– Темно-синяя «Вольво» стоит у подъезда, за рулем тот самый Виталик, о котором я уже говорил. – Иван Григорьевич хитро прищурился, ожидая реакции, но ее не последовало.

– Сбор завтра в 11.00 в кабинете министра на седьмом этаже. Вот точный адрес, – Сергей размашистым почерком черканул на листе бумаги, – там и отсмотрим все кандидатуры.

– Шампанское пить будем? – спросил Райлян.

– По поводу?

– По поводу начала активных мероприятий.

– Шампанское пить не будем ни по поводу, ни без повода. В силу сомнительности и абсолютной ненужности этого процесса. Ты же, Иван Григорьевич, я слышал, совсем не употреб ляешь.

– Я пошутил.

– Хорошая шутка, надо запомнить. При удачном сочетании и расположении звезд на небе я напомню тебе о ней… месяца через четыре. Вот тогда – может быть.

– Сергей Сергеевич, маленький презент. – Райлян выдвинул верхний ящик стола и достал оттуда небольшой диктофон.

– Для получения первого интервью у величайшего боснийского композитора? – догадался Сергей.

– И чтобы он при этом не догадывался, что у него берут интервью. Это сверхчувствительный аппарат, при записи его можно держать в кармане пиджака или брюк на расстоянии не более пяти метров. – Иван почему-то покраснел.

– О-о, вы начинаете меня технически вооружать, уважаемый. А нет ли у вас чего-нибудь посущественней… ну, например, крупнокалиберного пулемета?

– Есть, – неожиданно серьезно ответил Райлян.

Сергей успел заметить, как напрягся взгляд Ивана Григорьевича, как мигом зачерствели очертания его рта. Иван выхватил из кармана огромную пластмассовую расческу и стал судорожно водить ногтями правой руки по ее плотно прилегающим друг к другу упругим зубцам.

– Я, пожалуй, поеду.

– Подожди. – Иван Григорьевич нахмурился. – Тебе правда что-то необходимо для безопасности из оружия?

– Нет, что ты. Извини, у меня просто вырвалось – глупость сказал.

– Хорошо, – спокойно согласился суперагент, – не надо – так не надо. Пойдем, я тебя провожу, заодно дам инструкции Виталику.

Глава четырнадцатая

Полдня Флюсов с Райляном, сидя за огромным министерским столом, проводили комплектацию штата своей новой полусекретной организации. После консультации с Бизневским выяснилось несколько особенностей, которые было необходимо соблюсти, набирая людей на работу. Девушки в офисе должны были уметь разговаривать на иностранных языках, поскольку предполагалось, что офис, кроме российских граждан, будут посещать и иностранцы. Кроме того, имелся еще целый ряд ограничений, который компаньоны ввели для себя сами.

Пообщавшись с без малого двумя десятками соискательниц, они остановили свой выбор на скромных миловидных девушках: Ане – она в совершенстве владела немецким языком, Тамаре – она знала итальянский, Наташе – легко изъяснялась на английском и Валерии – ее коньком был французский. Кроме того, на работу личным секретарем генерального директора была назначена Света, Гале же была поручена вся деятельность, связанная со взаимодействием с прессой. Заместителем генерального директора был утвержден старинный приятель Флюсова – некто Сергей Козик, в целях экономии средств на него же была возложена обязанность возить на автомобиле Сергея Сергеевича.

При собеседовании Райлян, кроме всего прочего, интересовался даже мельчайшими фактами биографии, призывно заглядывал в глаза, пытаясь уловить какие-нибудь недомолвки, Флюсов же ориентировался на первое впечатление и почти каждую девушку просто просил улыбнуться.

– Русских мыслителей всегда занимала улыбка, – кратко пояснял он.

Джокондовской таинственности явно всем не хватало; девицы улыбались скромно и незатейливо.

– Какие они все милые! Жаль, что нельзя раздуть наши скромные штаты до размеров Соединенных Штатов Америки, – сказал Сергей, умилившись неровным рядом зубов последней из них.

Извинившись перед теми, с кем ближайшее время он не сможет идти к светлым идеалам музыкального искусства по разным обстоятельствам, и пожелав им успехов и всего самого наилучшего, Флюсов пригласил оставшихся в огромном пространстве кабинета присесть.

– Подписание трудовых договоров и решение остальных формальных вопросов возлагается на господина Козика. Он введет вас в курс дела, предоставит всю необходимую информацию. С каждой из вас я сегодня попозже побеседую, а официальная работа начинается завтра с девяти утра. У меня, собственно, все. А к вам сейчас по вопросам режима обратится мой заместитель по безопасности Иван Григорьевич Райлян.

Ваня быстро вскочил со стула и, кивнув полковнику Сопылову, старшему офицеру Виталику и человеку без имени – Ниндзя, также находящемуся здесь, начал читать по бумажке:

– Товарищи, в России существуют хорошие возможности для развития мелкого и среднего бизнеса в производственном секторе. – Сказав эту странную фразу, он внимательно оглядел присутствующих, затем опустил глаза в документы и продолжил: – Этот потенциал не может быть востребован, пока основные фонды используются лишь наполовину. – Здесь он внезапно умолк и густо покраснел, однако тяга к чтению официальных бумаг взяла свое. – Но после начала реализации программы экономического… – Здесь инерция мышления Ивана Григорьевича все-таки уперлась в бугорок здравого смысла, и он, вперив горящий взгляд в полковника Сопылова, звучно заорал: – Ты что, зараза, мне подсунул?!

Орденоносный полковник Сопылов тут же перевел стрелки на старшего офицера Виталика, Виталик, соответственно, – на Ниндзю. Ниндзе, судя по всему, вообще говорить разрешалось по большим праздникам, поэтому он просто развел руками.

– Ладно, скажу своими словами. – Иван Григорьевич перевел дух. – В общем, никаких опозданий или прогулов не допускается.

– Причем – категорически, – дополнил бравый полковник Леонид Геннадьевич Сопылов.

– Иначе будут неприятности, – подхватил эстафету старший офицер Виталик.

Очередь опять дошла до Ниндзи, тот молча провел рукой по своей шее, демонстрируя тем самым возможные нехорошие последствия каких-либо злоупотреблений, издал какой-то странный гортанный звук и снова затих.

Сергей Сергеевич, почувствовав некую недоговоренность первого свидания с персоналом, решил дополнить выразительное выступление Райляна небольшим полулирическим отступлением:

– Дорогие друзья, мы – все с вами тут собравшиеся, – как представители российского народа, гораздо более социально активны, более склонны и способны к общению, чем люди западной цивилизации. У нас нет условностей в общении, а есть потребность часто видеть не только друзей, но и хороших знакомых. Мы крайне склонны к процессу единения – это исторический факт, поэтому я надеюсь, что наше вновь созданное сообщество, пока под условным названием «Фестиваль», будет не только очень полезным, но и достаточно приятным.

– Можно вопрос, Сергей Сергеевич? – Девушка Наташа бойко подняла вверх свою худосочную ручонку.

– Пожалуйста, – разрешил Райлян.

– В коротких юбках можно появляться на рабочем месте?

– Конечно! Это будет только приветствоваться. – Флюсов полез в карман за сигаретами, Райлян покраснел, а полковник Леонид Геннадьевич Сопылов, старший офицер Виталик и Ниндзя довольные переглянулись.

– Краситься можно? – это уже подала голос девушка Тамара и сама же испугалась своего вопроса.

– Как, Иван Григорьевич, разрешим? – заулыбался Сергей.

– Я бы всех этих крашеных собрал где-нибудь в одном месте. Но раз для пользы дела необходимо…

– Красьтесь на здоровье, – постарался закончить его мысль Флюсов. – Значит так, если больше вопросов нет, до завтрашнего утра все свободны. Иван Григорьевич, вас я попрошу остаться. Давайте пройдемся, посмотрим все вверенные нам помещения. Между прочим, друзья, у нас есть даже собственный современный лифт с отдельным выходом прямо на пешеходную улицу Арбат.

Кроме гигантского кабинета министра в распоряжении Флюсова и компании оказалась уютненькая комната отдыха с кожаным диваном и креслами; по-европейски укомплектованная, сверкающая новехеньким кафелем туалетная комната с ванной и душем; и еще одно помещение – видимо, для переговоров – с белым потолком и стенами, которое сразу почему-то навеяло мысли о пытках, об интеллигентных палачах в смокингах, о секретных циркулярах и письменном запрете выезжать за рубеж.

– Слушай, Ваня, тебе эта комнатенка подойдет больше всего. Я думаю, именно здесь наши народные с заслуженными писали друг на друга разнокалиберные кляузы.

– Да, энергетика здесь – четко со знаком «минус».

– Представляешь, сидит тут какой-нибудь седовласый мхатовский монстр и пишет на лысоватого монстра из театра Вахтангова дружескую писулю, а потом, размазывая на опухшем лице слюни и сопли, всхлипывая, несет ее пред светлые очи Петра Ниловича Демичева и на ходу приговаривает: «Вот, блин, какой я ж подлец. Да ничего не поделаешь, дружок-то мой вахтанговский – подлец-то покруче будет…» Ну, как картинка?

– Да им, видимо, эту комнату для удобства написания всяческих документов и выделили, – согласился Райлян. – Дома подобные бумаги сочинять противно, в подъезде – небезопасно, в коридоре – неудобно. А здесь идешь и знаешь – тебя ждут, при желании готовы поспособствовать, а то и подсказать, что писать.

– Ну, тебе, уважаемый, подобная атмосфера, как мне кажется, немного знакома или, во всяком случае, понятна… А посему данный оазис благородных помыслов мы закрепляем за тобой. Во всяком случае, есть в данной комнате какая-то новизна. – Сергей облокотился на стол, упершись в него двумя локтями.

– Так это привычное всегда притягивает к себе, а новизна отпугивает. – Иван Григорьевич, сам того не заметив, выдал почти что афоризм.

– Согласен. Я даже скажу больше – все величайшие карьеры, будь то политические, экономические или артистические, сделаны в большей степени именно с помощью новизны. Умение перебороть страх перед ней, интуитивно нащупать нити, связывающие новизну с удачей, и при этом не дергаясь, пойти по неизведанному пути – это уже больше половины дела. Возьмем самый элементарный из перечисленных мною вариантов. Я как-то проанализировал биографии наших эстрадных исполнителей и обнаружил одну очень интересную закономерность: большинство из них перед тем, как «пойти в артисты», работали на разных вспомогательных участках эстрадного фронта, как то: костюмерами, рабочими сцены, администраторами. И дело здесь в следующем: наблюдая процессы, происходящие на сцене, они постепенно привыкали к понятию новизны как артистической профессии – с одной стороны, а с другой – наблюдали и внимательно оценивали способности или же их полное отсутствие уже состоявшихся звезд. Постепенно вопрос «А чем я хуже?» начинал их волновать все больше и больше.

– Ты хочешь сказать, что на месте известных эстрадных исполнителей мог бы оказаться любой человек?

– В принципе да. Мало того – то же самое касается любых других видов человеческой деятельности. Причем именно здесь огромную роль играет его величество Случай.

Иван Григорьевич всегда был натурой разносторонней и пытливой. Если он чего-то не знал, то никогда не стеснялся расспросить собеседника о заинтересовавшем его предмете:

– А проявление случая – закономерно?

– Конечно, – удовлетворенно хмыкнул Флюсов, – все в мире определяется наличием причинно-следственных связей. Только человек не утруждает себя их замечать. А между прочим, это его первейшая обязанность.

– Так значит, в мире все предопределено?

– Люди привыкли мыслить только в рамках, которые они установили себе сами. Безусловно, человек сам влияет на свою судьбу, но с другой стороны, как он себя поведет – уже известно.

– В каких же великих книгах описаны столь глубокие истины?

– В Библии.

Немного смутившись, Райлян предложил спуститься на четвертый этаж, где по имеющимся данным находился небольшой ресторанчик.

– Слишком много эмоций на сегодняшний день. Я думаю, что две чашки хорошего кофе несколько охладят наш пыл, – сказал он.

– А почему ты уверен, Иван Григорьевич, что в местном питейном заведении подают именно хороший кофе?

– Все-таки Центральный дом актера.

– Все-таки бывшее Министерство культуры. Я думаю, смена вывески не повлекла за собой в свое время смену персонала ресторана. Так что скорее всего ты прав.

Усевшись в ресторане друг напротив друга, приятели сделали официантке заказ, состоящий всего из двух чашек черного кофе, и осмотрелись.

– Слушай, эта чудная женщина в белом переднике кого-то мне определенно напоминает, – осторожно заметил Иван Григорьевич. – Чуть длинноватый нос, широкое, мордастое лицо. В общем-то, правильные черты лица, хотя некоторая ассиметрия в нем все же присутствует.

Флюсов подхватил:

– Губы с помощью помады сделаны более пухлыми, чем они есть, крашенные перегидролью волосы…

– Подбородок волевой, с ямочкой, щеки красноватые и тугие…

– Выражение лица решительное… Все, вспомнил. Наша официантка – вылитая героиня из «Бриллиантовой руки». Ну, конечно, та, которая говорила герою Юрия Никулина: «Я не знаю, может быть, на Западе собака – и друг человека, а у нас управдом – друг человека».

– Точно! А играла ее Нонна Мордюкова.

– Так это она, наверное, и есть. Только в гриме. – Сергей пододвинул к себе пепельницу.

– А что, вполне может быть. Ресторан-то все-таки не простой, можно сказать – самый артистический в Москве.

– Между прочим, я один из последних снимал Леонида Иовича Гайдая на презентации его последнего фильма в Доме Ханжонкова «На Дерибасовской хорошая погода, или На Брайтон Бич опять идут дожди». Очень был недоволен великий режиссер отношением к нему и его творчеству власть предержащих. Последние годы Гайдай работал в обстановке почти что полного информационного вакуума.

– Я слышал, в последние годы жизни его часто преследовали неудачи.

– Неудачи, разумеется, были, но дело не в них. Меня, к примеру, поразило другое – отношение признанных мастеров комедии, из числа актеров, тех людей, которых Гайдай сделал на ровном месте из ничего, из куска никому не нужного и не известного дерьма, лежавшего долгое время где-нибудь на проселочной дороге в Читинской области. Он звонил многим, просил поприсутствовать на премьере, так вот – пришли единицы. Кроме «Дерибасовской…» в программе презентации было еще два фильма: Эвфраима Севелы – названия я не помню – что-то из жизни эмигрантов, и фильм моего знакомого Валеры Пендраковского – «Самоубийца». Так вот, когда мы, сидя за одним столом, честно, без обиняков сравнили бюджеты трех картин, выяснилось, что Леонид Иовович снимал просто за гроши по сравнению с остальными. Вот тебе и классик жанра. Кинематографическое начальство не только не содействовало съемкам никоим образом, оно попыталось попросту не заметить уже готовую к прокату ленту.

– Слушай, что же это творится-то в мире?

– Вот то и творится. Во время нашего интервью Гайдай выглядел очень расстроенным и, скорее всего, находился в таком подавленном состоянии уже долгое время. Наверняка это напрямую повлияло на скоротечный характер его болезни.

– Ладно, хватит о грустном, нам уже несут кофе.

– Хватит – так хватит. – Сергей закурил сигарету и, прищурившись, осторожно, с помощью бархатных гортанных модуляций поинтересовался у подошедшей с подносом официантки: – Скажите, а вечером здесь играет музыка? Я вижу, у вас в зале даже имеется в наличие фортепьяно.

Официантка как-то неестественно передернула плечами и затараторила:

– Обычно на инструменте играют посетители из числа тех, кто переберет лишнего. Наши клиенты в основном – актеры и люди других творческих профессий. Милости просим, заходите к нам всегда. Мы работаем с двенадцати часов дня до глубокой ночи, без перерыва. Специальных музыкантов у нас нет, потому что они не предусмотрены по штату. Но подвыпившие артисты играют хорошо, лучше любых профессионалов. Итак, пожалуйста, не забудьте – с двенадцати до глубокой ночи без всякого перерыва. Ни на пять минут, ни на десять, ни на сколько – перерыва нет. Постоянным клиентам у нас скидки, артисты играют хорошо, особенно, если хорошо подвыпили. Выпить, как и покушать – у нас очень широкий выбор. При наличии скидок…

Райлян не выдержал:

– …артисты играют хорошо.

Внезапно умолкнувшая официантка перевела дух и уточнила:

– Играют обычно песни советских композиторов.

– Спасибо, по поводу фортепьяно нам все ясно. А скажите, можно будет осуществить заказ таким образом, чтобы нам его доставили не за наш столик, а на седьмой этаж?

– В бывший кабинет Демичева, что ли? – официантка недовольно поморщилась.

– В него.

– Так, наверное, можно. Только ведь там кушать и выпивать скучно – музыки нет. А у нас тут: хочешь – на фортепьяно играй, хочешь – рядом с инструментом чечетку стучи.

– Что, и до чечетки порой дело доходит?

– Так, конечно, сколько угодно! Тем более выбор выпивки есть, постоянным клиентам опять же – скидка. Работаем без перерыва, по понедельникам и четвергам одна народная артистка у нас вечером сначала жалостливые арии поет, потом переходит на романсы, а заканчивает этой самой чечеткой, будь она неладна! Восемь раз лечилась от алкоголизма, вроде бы выздоровела окончательно, а тут ее в одном сериале сняться пригласили в эпизодической роли, так она на радостях и развязала. В тот день после арий романсы она пропустила, разделась догола и отплясывала со остервенением краковяк – пришлось вызывать милицию. Но это единичные случаи, обычно у нас все тихо-спокойно, цивильно и интеллигентно. К тому же, для постоянных клиентов…

– Пойдем отсюда! – нервно произнес Сергей и поднялся из-за стола. – Женщина, сколько мы вам должны за кофе? Только не забудьте – на нас в полной мере должны уже распространяться все имеющиеся у вас в наличие скидки.

– Это почему? – слегка остолбенела официантка.

Иван Григорьевич, по-отечески взглянув на нее, пояснил:

Потому что с этой минуты мы у вас – самые что ни на есть постоянные клиенты.

Глава пятнадцатая

Первое рабочее утро организации «Фестиваль» было обставлено с торжественностью и помпой, присущими разве что празднованию Нового года. Не хватало только гирлянд, конфетти, бенгальских огней и прочей разнокалиберной мишуры, так необходимой для встречи чего-то важного и жизнеутверждающего. В половине девятого с объемистым чемоданом прибыл главный спонсор мероприятия – Александр Александрович Бизневский и тут же скрылся в комнате отдыха. Без пяти девять туда же проследовал Сергей Сергеевич Флюсов с небольшим сморщенным портфелем, но зато в темных очках. Ровно в девять появился Иван Григорьевич Райлян в обществе своих сподвижников и с каким-то непонятным большим прибором в руках. Женская часть организации во главе с личной секретаршей Флюсова – Светланой толпилась в приемной с начала девятого и держало ухо востро.

– Саныч, неужели в этом объемистом походном несессере таятся необходимые для нашего общего дела магические ден знаки? – спросил писатель, развалившись в кресле, суетившегося возле чемодана Бизневского.

– Размечтался! Здесь мои личные вещи, просто сегодня я должен на некоторое время отбыть в Женеву, а деньги тебе привезут к обеду. Ну что, я вижу, дела у вас двигаются в правильном направлении.

– Это можно расценивать как комплимент?

– Или как компромат.

– Не рано ли?

– Так кто ж его знает, – Бизневский устало присел, – появились новые обстоятельства. Как известно, доброжелателей у нас много.

– Что делать.

– Ну ладно, люди на местах, теперь я спокоен. Здесь все необходимые тебе телефоны, – Александр Александрович достал из кармана небольшой блокнот и положил его на стол, – я буду звонить тебе сюда регулярно. Все, пока.

Несколько минут после ухода Бизневского Сергей просидел молча, тупо уставившись в одну точку.

«Самое опасное и противное в создании чего-либо нового, – думал он, – это когда к нему теряется собственный интерес. Когда исчезает чужой, на это можно повлиять доводами, убеждениями или энергетикой. А вот, как влиять на самого себя? Когда же какое-то положение или задача становится слишком трудной и неразрешимой, человеку дана спасительная возможность просто не думать о ней, но тогда это уходит в подсознание и смешивается в нем со многим другим; в результате чего вполне может родиться неосознанная тревога или совершенно неоправданное недовольство самим собой…»

Мимолетная встреча с Санычем оставила очень нехороший осадок. У Флюсова создалось впечатление, что Бизневский хочет на время мысленно дистанцироваться от только что задуманного им же проекта. Почувствовав в его словах и действиях некоторую неуверенность, Сергей уже не в первый раз пожалел, что ввязался в сомнительную авантюру с фестивалем.

В дверь тихонько постучали, и после короткого флюсовского «войдите» в него просунулась кудрявая голова девушки Гали Монастыревой, ответственной за работу с прессой:

– Разрешите, Сергей Сергеевич? Что я хотела сказать: сегодня на четырнадцать тридцать я пригласила к нам журналистов многих печатных изданий для обсуждения вопросов по совместному взаимодействию. Вкратце я обрисовала им суть вопроса, осталось лишь обсудить сроки выхода материалов и их стоимость.

– Галечка, как отреагировали лучшие представители средств массовой информации на наши коварные предложения по раскрутке господина Гастарбайтера?

– Да никак. Им всем все по фигу, что и про кого писать, лишь бы платили. Времена на дворе циничные, самое оно для продажных журналюг. Ох, до чего же большинство из них отвратительные…

– Да, наверное, ты, к сожалению, права. Но все-таки, неужели никто из них так и не поинтересовался сверхзадачей или идеологической подноготной нашего проекта?

– Нет. Я же говорю – кругом полный бардак. Как вы, наверное, знаете, я какое-то время работала в комсомольских структурах, вплоть до ЦК ВЛКСМ – там тоже хватало разной мерзости, но чтобы до такой степени. Ладно, плевать на них. Первый пункт я доложила, перехожу ко второму. В свете ваших указаний на шестнадцать тридцать я пригласила сюда съемочную группу «Вестей». Если сойдемся в цене, они готовы сегодня же взять интервью у великого композитора Клауса и сегодня же выдать его в эфир в вечернем выпуске.

– А вот это, Галечка, браво!

Ободренная похвалой, уже немного освоившись, Галя плюхнулась в кресло без приглашения и, попросив разрешения закурить, уже по-свойски продолжила:

– Да я этих лохов-телевизионщиков знаю от и до – все продажные и коррумпированные. Это сейчас они щеки понадували, а годика два назад я их всех скопом пинками гоняла по коридорам ЦК.

– Да, мне говорили, что вы, Галя, девушка ушлая. Извините за грубое, но точное прилагательное.

– Все нормально, Сергей Сергеевич, – так оно и есть. Разрешите мне задать вам один нескромный вопрос.

Флюсов с надеждой посмотрел на девушку:

– Надеюсь, он будет тактичным?

– Самым тактичным вопросом в мире. Разрешаете, да? Можно я уйду сегодня пораньше с работы?

– В первый-то рабочий день?

– Ну, так мы же работаем на результат.

– Кроме него меня волнует и сам процесс.

Галя усмехнулась:

– Значит, вы – извращенец.

– Спасибо на добром слове. Все будет зависеть – я имею в виду более ранний уход с насиженного трудового места – от результата наших двойных переговоров. Нормально?

– Отлично!

– Вот и славно.

– Сергей Сергеевич, а можно взамен хорошего расположения дать вам один совет?

– С удовольствием его выслушаю.

– Совет следующий: как я поняла, фестиваль мы будем проводить в формате международного.

– Без сомнения. Вы поразительно наблюдательны и догадливы.

– Будьте крайне осторожны с иностранцами, это такая сволочь… Особенно с немцами и норвегами, у меня есть практический опыт общения с ними. Эти придурки фантастически скупы. Я прожила в Норвегии четыре месяца в доме из тридцати пяти комнат, будучи замужем за одним богатым дяденькой-норвегом.

– Неужели? – Сергей расхохотался. – У вас есть даже международный опыт общения с мужчинами.

– Есть. И крайне негативный. Я прожила эти четыре месяца в полной личной нищете, постоянно ходила в дырявых колготках. Однажды, не выдержав, я поинтересовалась: «Милый, а почему мы никуда никогда не ходим: ни в гости, ни в рестораны? У меня так мало хорошей одежды, карманных денег я не видела с тех самых пор, когда сошла с трапа самолета в вашей чудной стране…» И знаете, Сергей Сергеевич, что ответил мне этот старый козел? Причем ответил с полной уверенностью в своей правоте: «А у нас так принято. Я потому и считаюсь богатым человеком, что расписываю свою жизнь заранее, четко, в связи с моими экономическими возможностями». Он так остался доволен своими объяснениями, что в уголках его старческих глаз неожиданно зажглись добродушные огоньки, и он пообещал: «Зная менталитет русских и испытывая к тебе нежные чувства, на твой ближайший день рождения – через неделю – я приготовил тебе очень ценный подарок». Здесь он закатил глаза и зацокал языком. Седые кудри моего мужа – а они у него были достаточно длинные – растрепались, на лбу выступил пот, и, подойдя ко мне, он меня страстно поцеловал. «Что же мне может подарить этот скряга? – подумала тогда я. – Какой-то дорогой подарок. Странно.» Всю неделю я не находила себе места, была с ним крайне мила и сексуальна. «Птичка ты моя драгоценная, – сказал он мне в назначенный день, – выйди, пожалуйста, на лужайку перед нашим домом, там тебя с нетерпением ожидает сюрприз». Я, как дура, вышла…

Власов с удивлением покосился на Галю, всем своим видом одновременно демонстрируя как значительный интерес, так и некоторые сомнения в правдивости излагаемой девушкой истории.

– Кроме моих многочисленных замечательных родственников со стороны мужа меня действительно на лужайке ожидал настоящий сюприз. Там стояла новейшая модель газонокосилки – последнее достижение человеческой мысли! Родственники в нетерпении громко переговаривались, яростно жестикулируя и ожидая разрешения потрогать металлический агрегат. Наконец появился крайне довольный мой муж и, смахнув скупую слезу, сказал речь. Как я поняла, в ней он, вспомнив для начала своих дедов и прадедов до десятого колена, всячески благодарил их за навыки трудолюбия и экономии, которые успешно передались от них к нему через века, затем дал очень развернутую характеристику технических возможностей новоприобретенного механизма и уже в конце, видя нетерпение собравшихся, предложил им ознакомиться с подарком своей жене – то есть мне – непосредственно. Родственники набросились на агрегат хуже дикарей, впервые увидевших обычное ружье или зажигалку. Дело дошло до драки.

На девушку было страшно смотреть, в ее глазах стояли слезы. Вероятно, события, сравнительно недавно происшедшие с ней, до сих пор еще волновали ее, вызывая неприятные ощущения.

– Ну-ну, Галя, успокойтесь. Ведь ваши отношения со всей этой публикой уже давно в прошлом. Каждый народ имеет свои определенные особенности, которые порой бывают не совсем приятными для отдельных представителей другого народа.

– Это общие слова. А если более конкретно, я поняла другое: главная цель Европы в отношении России – никоим образом не допустить возрождения нашего государства. И это не потому, что они такие плохие, а мы – такие хорошие, а потому, что мы с ними, во-первых, – разные, а во-вторых – конкуренты.

– Ну, это вы уж, Галя, – чересчур, – весело сказал Флюсов. – А есть ли продолжение у этой истории?

– Есть. Я объяснила всей родне моего суженого, что слишком далеко нахожусь от решения каких-то сельскохозяйственных проблем, и как правильно, Сергей Сергеевич: косьба или кошение… впрочем, это не важно – силоса или газонной травы, хоть давно и являлось моей сокровенной мечтой, но не может быть реализовано в ближайшее время. Они немного обиделись, тогда я, не выдержав, добавила, что в Москве косила только двуручной косой, да и то лишь заросли конопли возле своего дома. После чего в резкой форме дала им понять, что уж лучше займусь спортом, объяснив на пальцах, что в советские времена развитие спорта в СССР было частью государственной политики. Потом я поведала своему седовласому колхознику, что советские спортсмены всегда завоевывали самое большое число медалей на всех Олимпиадах. И тогда в конце своей пафосной речи я по секрету сообщила, что в любой стране, где развит спорт, нет проблем с патриотическим воспитанием. Болеешь за свою команду, за свою страну – значит, ты не потерянный человек.

– Наверное, в тот момент наступила очередь очуметь вашего норвежского визави? – поинтересовался писатель.

– Именно так – он заперся в своей комнате, весь вечер о чем-то размышлял, а наутро мне выписал чек на покупку спортивного инвентаря.

Сергея явно заинтересовал Галин рассказ, и он, абсолютно не жалея о потерянном времени, ушедшем на его прослушивание, спросил:

– Ну, чем дело-то кончилось? Зачем тебе нужно было упоминание о занятиях спортом? Я же понимаю, что ты не тот человек, который мечтает изувечить другого человека или себя с помощью спортивных снарядов.

– Все началось с кратких утренних пробежек, во время которых я обегала всю округу и интересовалась у местных русских о методах быстрейшего сваливания и о многом другом. Консультируя меня, они, так же, как и вы, хохотали, но в результате всех хитросплетений я уже через месяц оказалась на московской земле.

– Галечка, вы поступили как настоящая патриотка. Но учтите, что в России процесс вымирания мужчин идет семимильными шагами, и уже сейчас делается долгосрочный прогноз, что к две тысячи пятнадцатому году к моменту вступления в брак сегодняшние маленькие девочки могут оказаться на положении амазонок. Так что вы, может быть, еще и прогадали. В значительной мере.

– Это в смысле – надейся на лучшее и готовься к худшему?

– Это в смысле – что окончательное решение женщины никогда не бывает последним. Спасибо вам за изумительный рассказ, идите работать, а ко мне позовите Ивана Григорьевича.

– Спасибо вам за внимание.

– Да чего уж там…

Райлян появился мгновенно, как будто бы подслушивал за дверью.

– Ну, как там наши дела, мыслящий романтический насмешник?

– Докладываю: ситуация под контролем – все идет своим чередом.

Иван Григорьевич, вытянувшись во фрунт, с видимым удовлетворением в белесых глазах, с высоты своего неслабого роста, ухмыльнувшись, потрепал приятеля по щеке огромной ручищей.

– Но-но, без фамильярностей. Слушай, кажется, наши девочки начинают разыгрываться. Так – и я не ошибаюсь – мы заделаем довольно талантливый спектакль. Я все больше и больше убеждаюсь: в умственной истории нашего времени, не менее, чем в политической, происходят события удивительные и неожиданные.

– А в чем это проявляется? – как всегда без эмоций и глядя в одну точку, спросил суперагент.

– Ты знаешь, в чем состоит основной вопрос, который всю жизнь задавал себе Иммануил Кант? Не знаешь? Он задавал себе вопрос о познании.

– Так ты хочешь сказать, что, пользуясь служебным положением, только что познал руководителя пресс-службы?

– Ты почти угадал. Она дала мне умственно-моральный эротический урок. Я никогда не думал, что в Галином возрасте можно вообще что-то соображать.

– Так позвал бы меня для участия в беседе.

– Ты еще сегодня поучаствуешь. Она организовала два мероприятия: съемку «Вестей» и пресс-конференцию с печатными изданиями.

– Интересное кино. Надо будет к ней присмотреться.

– Давай, давай, Иван Григорьевич, ты должен обеспечивать мою безопасность.

– Время начала пресс-конференции?

– Что-то около двух. Уточнишь у Галины. И вообще – старайтесь. – Сергей приосанился. – А то ведь вы мне были нужны для нереального мероприятия, а сейчас – заметьте, уже на второй день – все постепенно начинает устаканиваться и выстраиваться.

– Ну, ты обнаглел!

– Почему… «Отброшен, выброшен, заброшен, приросший к придорожной роже, клеймом ленивым лег – плевок». Ну, ладно, ладно, шутки в сторону. Главное, чтобы у нас не было ситуации, как в одном известном анекдоте: две молоденькие дамочки болтают. «Дорогая моя, – говорит одна, – мне как-то становится не по себе. Кажется, муж опять начинает подозревать, что у меня есть любовник». – «Ну и как же ты выкручиваешься?» – «Очень просто, как только у него появляются подозрения, я меняю любовника!»

– Мораль?

– Мораль проста: не давай бабам собираться больше двух, чтобы не было заговора – это во-первых, ну а во-вторых – предупреди своих джигитов, чтобы никаких здесь амурных дел с моим личным гаремом – они мне нужны для другого.

– Так это, скорее, гарем обоих Гастарбайтеров.

– Видал я этих захудалых боснийцев!

– Сергей Сергеевич, ты болен. Я начинаю за тебя бояться.

– Не боись, старина, – прорвемся! А по поводу болезни: как-то Шарль Монтескье сообщил мне следующую фразу: моя болезнь состоит в том, что я пишу книги, а написав – стыжусь их.

– Он тебе это лично сообщил?

– Какая разница – через агентуру. Хватит трепаться, иди – готовь пресс-конференцию. А ко мне на ковер – моего личного секретаря Светлану. – Флюсов явно сам разыгрался.

После последней фразы он выдержал мхатовскую паузу и, потупив глазки, тихо добавил:

– Свободен!

Девушка Света казалась на вид начитанной и умной, фигуру имела спортивную, зубы ровные, ногти, разумеется, не на ногах – длинные и гладкие. Одета она была в плотно облегающие фигуру джинсы, какую-то странную фиолетовую фуфайку и домороченные кроссовки ветеранского вида.

– Светлана, я прошу вас в течение пяти минут рассказать свою автобиографию, а потом вместе с Райляном проследить, чтобы все было готово к моей встрече с журналистами. При рассказе особое внимание прошу обратить на сомнительные места вашей биографии, порочащие связи и ближайших родственниках. Вы уже подписали договор с моим заместителем Сергеем Александровичем?

Вполне удовлетворившись секретарскими пояснениями о ее жизни, Флюсов кивнул, что означало – конец аудиенции.

– Ну что, пойдем смотреть кладовые? Кстати, а где разместились ближайшие помощники Ивана Григорьевича: полковник Сопылов, старший офицер Виталик и Ниндзя?

– Сидят в приемной.

– Чего делают?

– Что-то читают и звонят по телефонам.

– Да? О чем-то я еще хотел спросить и попросить… Светлана, надо мобилизовать девушек на мытье полов в моем кабинете. Кстати, сколько там метров?

– Тридцать на пятнадцать, – моментально ответила Света через пару секунд.

– Это ты наугад?

– Нет, я мерила рулеткой.

– А для чего ты мерила? – ошарашенно поинтересовался Сергей.

– Я же закончила строительный институт, с тех пор ношу ее с собой, по привычке. – Для убедительности своих слов девушка полезла в задний карман джинсов и вытащила свернутую неровным кольцом ленту.

«Блин, с каждой секундой все происходящее в этом здании становится все более и более интересным». – Флюсов с силой саданул по входной двери ногой и вышел из кабинета.

Окружение Ивана Григорьевича сейчас действительно находилось в приемной и было занято абсолютно разными делами. Старший офицер Виталик названивал сразу по нескольким телефонам сразу нескольким знакомым дамам, Ниндзя с интересом рассматривал подборку журнала «Юность» за прошлый год, а полковник Сопылов тупо смотрел в голубой экран иностранного телевизора. Как только там появился ведущий телевизионной программы КВН Александр Маслюков, его сознание стало постепенно трансформироваться, и уже через пару минут эфир Клуба веселых и находчивых приобрел некоторую милитаристскую окраску.

Полковник ухмыльнулся и прищурился – его экстросенсорные способности были известны всему Генштабу – и тут же увидел уже совсем другую картинку, хотя и той же направленности. На ней Маслюков уже был в форме младшего лейтенанта, в данный момент он четко отдавал рапорт главнокомандующему игры – генералу Сагалаеву. Получив разрешение обратиться к телезрителям, он начал:

– Здравия желаю, дорогие товарищи военнослужащие! Привет и вам, гражданское население, у кого в этот вечер не отключили электроэнергию и у кого еще остался со времен разнузданной перестройки какой-нибудь плохонький телевизор. Начнем финальную игру в Клубе Веселых и Подтянутых. Только два коллектива смогли пробиться в финал без существенных потерь в личном составе. Это команды Забайкальского военного округа и московского ОМОНа.

В этот момент, приветствуя отличную армейскую подготовку и низкий процент травматизма, зал по команде встал, скандируя: «Армия – наш рулевой!»

Первые три конкурса прошли в упорной борьбе. Перетягивание каната – победа забайкальцев, художественное размахивание резиновыми дубинками чище показали омоновцы, а танцевальный конкурс «Армейская чечетка» закончился боевой ничьей. Улыбающийся скорому повышению в звании Маслюков объявил музыкальную паузу. Зал с волнением прослушал два боевых марша и автоматную очередь, исполненную за окнами Телецентра старослужащим Николаем Николаевичем Колпинским на отечественном АКМе.

Ведущий прослезился:

– Вот это искусство! Всем бы так!

Конкурс «Домашнее задание» на заседании жюри, которое провели тут же, решено было больше не проводить. По мнению генералов, слово «домашнее» абсурдно намекало, что некоторые задания можно выполнять дома.

В конкурсе капитанов участвовали майор милиции и подполковник из войск. Победил, естественно, подполковник, согласно Уставу. Но принципиального значения этот поединок уже не имел, – все устали и счастливый Александр Васильевич доложил: победила дружба двух министров и двух министерств. Затем он поблагодарил присутствующих за внимание и затянул свою любимую «Варшавянку». Глотая слезы, весь зал запел.

Не выдержав, полковник Сопылов вскочил со стула и запел вместе с залом.

– Что это с ним? – испуганно спросил Ниндзя.

– А что ты хочешь, – торжественно пояснил старший офицер Виталик. – Как-никак – две контузии.

Монументальность всего, что находилось в кабинете, внушала любому человеку, независимо от его социального статуса – будь то слесарь или министр, тревогу и ужас: гигантский дубовый стол, стоящий по периметру всей его длины – вероятнее всего, для переговоров с посетителями, личный стол министра с миллионом разноцветных телефонов, из которых гербовым антуражем выделялись три телефона правительственной спецсвязи, огромные окна, из которых можно было лицезреть известную улицу Арбат, сюрреалистического вида занавески, размерами напоминающие занавеси в Большом или во МХАТе, и даже небольшой веселенький балкончик, сделанный из белого мрамора, и гладкий полированный паркет – решительно все.

– Но уж тут-то мы любому объясним, что он представляет из себя в этом мире грез, – важно возвестил Сергей, выходя на балкон. – Серьезность проблемы, навязанной мне Бизневским, мы уже осознали вчера, а сегодня уже почувствовали себя ее частью. Ляпота!!!

Ровно в назначенное время пятнадцать журналистов печатных изданий уже сидели в известном кабинете и слушали флюсовскую ахинею. Отогнав от себя видение демократического равноправия, писатель разместился, разумеется, за столом министра. По его левую руку, в позе на изготовку, стоял Райлян вместе с полковником Сопыловым, а по правую – старший офицер Виталик и Ниндзя. С вчерашнего дня в их внешнем виде почти ничего не изменилось, за исключением Ниндзи, который был почему-то в странных голубых шароварах, кимоно и нарядной тюбетейке. Женская составляющая команды «Фестиваль» занималась тем, что угощала журналистов кофеем.

– Дорогие друзья, – вещал сатирик, – сегодня у всех вас знаменательный день, потому что сегодня у журналистского сообщества появилась возможность поучаствовать в проекте планетарного масштаба. Я скажу еще буквально пару слов, после чего каждый из вас подойдет к руководителю нашего пресс-центра – вот она сидит и улыбается – и на листочке, где указаны ваши фамилии и издания, проставит стоимость публикаций и время ее выхода. – Здесь он слегка задумался. – Боснийская родина, Европа и некоторая часть Америки давно гордятся величайшим композитором всех времен и народов – Клаусом Гастарбайтером! Иван Григорьевич, – обратился он к Райляну, – раздайте фотографии величайшего композитора нашим гостям.

Внезапно, где-то в недрах приемной раздались чарующие звуки какой-то осовремененной какофонии. Сергей поправил галстук и строго пояснил:

– Это он… Его восемнадцатая симфония – До мажор.

Присутствующий в кабинете народ, включая прислугу, почему-то сразу скис. Заметив это, Райлян незаметно кивнул Светлане, что означало: «Тащи шампанское…»

Меркантильность и продажность российской прессы все-таки сделали свое дело – через полчаса покидая кабинет, многозначительно улыбаясь и подмигивая друг другу, гости, журналисты – все без исключения, оставив свои «выходные» данные пресс-секретарю Гале, уже почти любили величайшего композитора Клауса.

Они любили его по-разному: кто – меньше, кто – больше, но если бы Флюсов или Райлян предложили им крикнуть: «Да здравствуют отец и сын Гастарбайтеры!» – они бы крикнули.

Попрощавшись с каждым за руку, руководитель Флюсов остался доволен потностью рук большинства.

– Пот – вообще показатель многих вещей, в том числе и состояния индивидуума в конкретную минуту, – сказал он, входя в кабинет.

Иван Григорьевич, пока шеф прощался, активно руководил действиями по подготовке небольшого фуршета для «своих».

Когда сотрудники акции «Фестиваль» удобно разместились за гостевым столом, полковник Сопылов поздравил собравшихся с первым рабочим днем, завершив свою пламенную речь первым тостом:

– Если взять квадрат со сторонами в три и четыре сантиметра и вписть в него круг, то получится что? Правильно, эллипс. Если по населенному пункту произведены ядерные удары, то их количество не играет принципиальной роли. Если мы будем опрокидывать рюмку за рюмочкой, бокал за бокалом, то за что, собственно, мы будем пить, не будет иметь особого значения.

Пили быстро и много все, включая и Ниндзю.

– Браво и брависимо! – закричал после трех стаканов водки, выпитых в рекордно короткое время, старший офицер Виталик и попытался неумело обнять сидящую рядом Валерию.

Внезапно на столе прозвенел телефонный зуммер.

– Это еще кто? – Райлян с удивленным взглядом машинально засунул руку подмышку в поисках кобуры.

– Послушайте, Иван Григорьевич… даже интересно.

Ваня снял трубу, промычал несколько слов, вернул ее на исходную позицию и четко доложил:

– Это ребята из «Вестей»… Сообщили, что через тридцать минут будут.

– Вот это работа! – От восхищения Сергей Сергеевич икнул. – Откуда только номер узнали… Что значит – профессионалы…

Телевизионщики были, как всегда, точны и конкретны. Когда они прибыли, офисные девушки с удивлением обнаружили, что работники телевидения, оказывается, – обыкновенные люди. Так же, как все, они любят деньги, пьют шампанское, говорят о жизни, идут на компромиссы, но при этом они все же более конкретны и организованны.

Ребята гарантировали восемь эфиров в течение месяца, начиная со дня первой съемки. Система работала безотказно: утром они снимают материал, днем его монтируют, а уже вечером какая-нибудь миловидная телеведущая, брызгая слюной в объектив телекамеры и сообщая последние подробности того, что творится в мире, как бы между прочим, вешает телезрителям щедро оплаченную лапшу на уши и при этом так радуется полученному за лапшу гонорару, что любой смотрящий сюжет начинает понимать: да, действительно, сейчас ему будут демонстрировать что-то совершенно потрясающее.

Именно на «ящике» во всем своем шике расцвели «понт-стритовские» манеры со всей своей неограниченной пошлостью и слабоумием. Как известно, это означает следующие: обязательно носить перстень с печаткой, угощаться в театре во время спектакля со смаком шоколадными конфетами и говорить своей даме на балу: «Разрешите мне промыслить для вас какого-нибудь фуража…»

Вообще, в России, если по-честному, не две беды, а три: к дорогам и дуракам надо бы добавить и телевидение.

Интересны были рекомендации главного в группе, которые он попросил обязательно записать и твердо им следовать при подготовке сюжетов со стороны заказчика: не придавайте второстепенным вещам первостепенного значения; не оказывайте второстепенным людям первостепенного внимания; не оценивайте второстепенные проблемы по высшему разряду. Свою тираду он закончил почти что афоризмом: «Запомните друзья! Телевидение позволяет вам наслаждаться обществом людей, которых вы не пустили бы никогда к себе на порог».

После чего «ударили по рукам», в черновом варианте обсудив план первой съемки, ребята из группы выпили по бокалу шампанского и откланялись.

Правда, в самом конце их главный словами короткого стихотворения попытался узнать о месте расположения ближайшей точки общественного пользования: «Не целует Дашу Паша – после пива тяги нет: “Не до сексу мне, милаша, где тут ближний туалет?”».

После их ухода Сергей Сергеевич не выдержал:

– Я всегда говорил, что телевидение – это то место, где нахальные провинциалы из Рыбинска или Саратова принимают друг друга за телезвезд или просто приличных людей. Вы знаете, я в свое время придумал рекламный ролик на телевидении для «Педдигри-Палл» – собачьей еды.

– Сергей Сергеевич, какой вы многогранный! Вы у нас еще рекламные ролики придумываете. – Секретарша Светлана, подобострастно захихикав, несколько раз хлопнула в розовые ладошки.

– Сценарий коротенький. Звучит он следующим образом: в кадре пенсионерка. Сегодня ей исполнилось сто лет. По этому поводу государство через низовые структуры – префектуру и муниципалитет – презентовало ей банку замечательных собачьих консервов. Пенсионерка рада: ах, сколько витаминов!

Все дружно засмеялись, а пьяный старший офицер Виталик грубым голосом пробасил:

– А что вы еще пишите?

– Да все!

– Можно что-нибудь прочитать?

– Ну, если только что-нибудь из коротенького. Миниатюра называется «Ничего не поделаешь». Содержание следующее: у голубого поэта и муза – педераст. Это, правда, несколько грубовато. Ну, вот такую еще тогда… из жизни насекомых. Бедные мухи! У них в жизни всего-то пара привязанностей: мед да дерьмо. Или вот… вам на тему оптимистов и пессимистов. Глухой пессимист хуже слепого оптимиста. Пессимист видит наполовину пустой стакан. Оптимист совсем ни хрена не видит, зато прекрасно слышит, как из наполовину полного стакана пессимист жадно пьет. Разумеется, он делает оптимистический прогноз, что глухой в ближайшее время все-таки подавится, что в конце концов и происходит вследствие неуверенности пессимиста и неудовлетворенности им всем происходящим в стране.

После прочитанного реакция подчиненных оказалась по-деловому скромной, лишь один Ниндзя громко захохотал, и присутствующие первый раз за долгое время услышали его голос. Он спросил:

– Шеф, а как по поводу стихов?

Все были так удивлены тем, что человек в шароварах, кимоно и тюбетейке впервые за длительное время открыл рот, что стали судорожно переглядываться, а Флюсов, не готовый к такому повороту событий и не собиравшийся больше ничего читать, задумчиво сказал:

– Ну, раз у вас такая тяга к поэзии, одно стихотворение я вам прочитаю…

Моей девчушке две недели,

Она еще не говорит.

Лежит себе в своей постели

И очень ласково пищит.

Решил я почитать малышке,

– Пусть кроха прекратит пищать,

Кусочек из моей же книжки,

Что б приобщилась, так сказать.

Дочурка плакать прекратила.

Я удивился – что не так?

И вдруг она заговорила,

Сказала: «Да… Ну, ты… дурак!»

– Какая прелесть… – сказала кто-то из девушек.

– Все, друзья, рабочий день закончен – пора рвать когти. Иван Григорьевич, а у нас с тобой еще осталось что обсудить. Всем службам – спасибо. Завтра работаем по обычному графику. Вань, пойдем прогуляемся по Арбату.

Центральная улица Москвы только начинала жить своей вечерней жизнью. Фонари еще не зажглись, разномастная и разнокалиберная публика совершала променад, кругом звучала музыка, то там, то сям какие-то аферисты, выдающие себя за артистов, факиров и фокусников, обирали народ с помощью тривиальных трюков.

– Блин, а эта как здесь оказалась? – Сергей Сергеевич ткнул пальцем в крупную фигуру на горизонте. – Это же Ирина Львовна! Слушай, Иван Григорьевич, по-моему, это она к нам в офис лыжи навострила.

Периодически нервно посматривая на часы на руке, Ловнеровская в каком-то немыслимом платье на всех парах действительно неслась в представительские апартаменты компании «Фестиваль». Чувствуя, что время катастрофически уходит и что она может опоздать, никого не застав в офисе, преодолевая одышку, встречный поток прохожих и сопротивление воздуха, она прибавила шаг.

– Ну, точно – к нам… Интересно, откуда она адрес узнала?

– Так это ей, наверное, девчонки сказали – Иван Григорьевич опять невольно покраснел.

– А с какого это… сотрудницы полусекретной организации сообщают адреса и явки прямо с первого дня? – Было видно, что Флюсов явно недоволен.

– Старик, ты же мне за сутки поручил найти обслуживающий персонал с четкой ориентировкой на иностранные языки и конкретными внешними данными.

– Ну и что?

– Поверь, даже для меня все это организовать было не совсем по силам.

– Ну и что?

– Ну что – что? Я взял и позвонил Ловнеровской – она же пол-Москвы знает, поэтому Валерия, Тамара и Наташа – это ее кадры.

– Слушай, а я ведь действительно не поинтересовался, откуда они взялись, полностью тебе доверившись.

– А посему есть подозрение, что она взяла с них страшную клятву моментально передать ей всю информацию по поводу расположения офисяры.

– Так если ты сказал, куда направлять девиц, она адрес и так знала. – Писатель понял, что попал, и немного расслабился.

– Ты же знаешь Ирину Львовну – ей надо десять раз все перепроверить. Мы с тобой вышли на Арбат, а девчонки, вероятнее всего, ей отзвонились – вот она и мчится на всех парах.

– Ну и что теперь будет? Как ты правильно заметил, Иван Григорьевич, она же знает пол-Москвы. Вот теперь эти пол-Москвы будут периодически торчать в моем кабинете.

Львовна уже свернула в переулок у Вахтанговского театра и удовлетворенно хмыкнула, когда поняла, что она на правильном пути.

– Ладно уж, пойдем, господин Райлян. Было бы непростительным хамством не оказать должного внимания столь уважаемой женщине.

Так и не насладившись флюидами вечерней пешеходной улицы, компаньоны покучемали в место своей постоянной дислокации.

Жаркие объятия Ирины Львовны, ее страстные поцелуи оказались достойным вознаграждением за флюсовские сомнения.

– Сергей Сергеевич, – сказала Львовна, хитро улыбаясь и вытирая рукавом накрашенные зарубежной несмываемой помадой губы, – от меня не убежишь.

– Ирина Львовна, это давно известная истина, куда же мы без вас! Пойдемте, я покажу вам апартаменты, заодно попьем кофейку и обсудим все интересующие вас вопросы.

Расположившись втроем за уютным столом в комнате отдыха, Флюсов, Райлян и Ловнеровская вот уже полчаса вели светскую беседу. Наконец Ирина Львовна приступила к мозговой атаке:

– Слушай, Сереж, у меня к тебе просьба. Только ее нужно постараться решить в ближайшие несколько дней.

– Все, что в наших силах.

Ирина Львовна приосанилась. Ее хитрый прищур явно показал, что сейчас начнется:

– У меня есть один мальчик, он пишет замечательные монологи с рассказами юмористического характера. Нельзя ли с его материалами что-нибудь сделать?

– Что конкретно?

– Ну, ты же знаешь всех наших звезд эстрады. Отдать кому-нибудь из них или пристроить на радио или телевидение.

– Пусть приходит – обсудим.

– Нет, Сереж, ты не понял – он только в начале творческого пути, он крайне закомплексован.

– Ирина Львовна, я все понимаю, вы открыли не один талант в нашем жанре. Но как, не поговорив с ним, я могу его куда-то рекомендовать?

– Ты мне доверяешь?

– Вне всякого сомнения!

– У меня есть чутье?

– Разумеется.

– Так вот, поверь мне – это будущая звезда! – Собственное утверждение Ловнеровской так ее взволновало, что она почувствовала себя явно не в своей тарелке.

– Уважаемая Ирина Львовна, хорошо, я согласен: смотреть на него или говорить с ним – абсолютно необязательно. Пусть тогда подвезет свои материалы и оставит у меня в приемной.

– Сереж, Сергей Сергеевич… они лежат в моей сумке.

– Так давайте же их мне! Я очевидец исторических решений, потому что всегда принимал и принимаю их всегда сам. Если я решу, как говорил профессор Преображенский, что это хорошо, я имею в виду то, что там написано, через полгода у мальчонки на улице назойливые провинциалы будут требовать автографы.

– Ты не понял – я хочу, чтобы ты посмотрел материал сейчас.

– Ирина Львовна, у меня конец первого рабочего дня. У меня просто нет сил.

– Я тебе сама все прочитаю.

– ???

– Можно читать? – Не дождавшись ответа, Ирина Львовна, легким движением выхватив откуда-то несколько листочков бумаги, начала: – «Не плачь, комиссар». Сценарий. Утро. Ранняя осень. За окном хорошая погода, внутри – плохое настроение. Кабинет банкира – заправилы теневой экономики. На диване сидит встревоженная девушка лет двадцати– тридцати и нервно курит. Рядом с ней стоит седеющий брюнет с красивым лицом. По лицу видно, что ему очень хочется заплакать, однако он сдерживается. Девушка, докурив сигарету до половины, бычкует ее пальцем и прячет оставшийся окурок в диван: «А то с тобой, милый Каттани, можно скоро и по миру пойти». Она вскидывает на него свои сицилийские огромные глаза и смотрит пристально-пристально, внимательно-внимательно…

Флюсов деликатно кашлянул и посмотрел на Райляна. Лицо Ивана Григорьевича ровным счетом ничего не выражало.

– «Комиссар, брось рисковать, – с выражением продолжала Ловнеровская. – Иначе они убьют меня, тебя, мою несовершеннолетнюю сестру, приемную маму, родного папу и горячо любимого дедушку-миллионера. Тебе нас не жаль?» Комиссару их жаль. В глазах у него слезы. Видно, что каждое слово дается ему с трудом: «Не буду». – Ирина Львовна перевела дух и рывком стянула цветастую косынку со старческой шеи. – Часть вторая. Опустевшая улица провинциального городка. Вечер. Комиссар нервно всхлипывает в одном из темных переулков, прижавшись давно не бритой щекой к прохладному кирпичу. Ему холодно. Невдалеке от него расположилась засада. Двенадцать человек в масках, вооруженные автоматическим оружием явно не советского производства, с нетерпением ожидают приказа. Приказа пока нет. Наконец комиссар прекращает плакать. Он достает платок и, аккуратно высморкавшись, продолжает делать вид, что ничего и никого не замечает. В зубах у него появляется сигарета. «Новости – хуже некуда. Мафия грозится открыть властям глаза. Вчера позвонили по телефону и предупредили: бросай дурить и устраивайся на работу, иначе привлечем за тунеядство!»

– Прошу прощения, Ирина Львовна, – Райлян решительно поднялся из-за стола, – мне надо отойти… на минуточку.

Флюсов тоскливо проводил взглядом с поразительной скоростью скрывшуюся за дверью фигуру суперагента и вздохнул. Ирина Львовна пожала плечами, уселась поудобнее в кресле и продолжила:

– «Эх, служба была. Надо же, неполное служебное соответствие засандалили… Да у меня за последние полтора года ни одного выговорешника не было. А теперь пенсия накрылась, из очереди на квартиру вышибли наверняка, да еще угрожают». – Ловнеровская внезапно замолчала и задумалась. Ее раскрасневшееся лицо вдруг приобрело выражение крайней скорби, а горящие доселе ненормальным огнем глаза моментально потускнели.

Прошло три минуты. Флюсов не выдержал:

– Это все, Ирина Львовна?

– Нет, Сереженька. Я тут просто вспомнила, у меня ведь квартирный вопрос тоже не решен. Понимаешь, не мог бы ты…

Флюсов с ужасом подумал, что сейчас последует очередная просьба, явно не связанная со сценарием, поэтому жестом остановил уже забывшую про материал Ловнеровскую:

– Ну и что решил комиссар делать дальше?

– Комиссар? Ах, да… – Львовна нехотя перевернула страницу. – Комиссару хочется рыдать. Внезапно он вспоминает, что не работает уже около двух месяцев. К чувству досады примешивается и страх. Однако кулаки сжимаются сами собой.

Флюсов расхохотался. Увидев реакцию, довольная Ловнеровская продолжила уже с большим энтузиазмом:

– «Хрен вам, а не Шарапова!» – При этих словах, произнесенных ею с ребяческим азартом, она несколько смутилась. – На ум приходят слова из давно полюбившегося советского боевика. «Не сдамся. До самого Рима дойду, а не сдамся. Там наши». Гм. Часть третья. Зал ожидания итальянского суда. Полно народу. Зал шумит. Надежды комиссара на Рим оправдались полностью. Оказывается, там просто не знали, что творится на местах. Две комиссии – и воротилы наркобизнеса на скамье подсудимых. Коррадо Каттани, утирая рукавом выступившие слезы, собирается обвинять. Только теперь это уже слезы радости. К нему приближается главная героиня: «Все в порядке, дорогой. В звании и должности ты восстановлен. Квартира будет… – она хитро прищуривается, – со мной в придачу». Коррадо бледнеет: «Значит, конец…» Он привлекает ее к себе прямо на глазах многочисленной публики: «Тебе поверили?». Пальцем Каттани показывает вверх. Героиня слегка отворачивается: «Дед помог…».

Каттани отталкивает героиню: «Дед? Значит, еще не конец». По глазам Каттани видно, что деда в ближайшее время посадят. От чувства, что еще можно кого-то посадить, что не все еще сделано, что он кому-то нужен, сами собой наворачиваются слезы. Скупая мужская скатывается по заросшей щеке на новый двубортный пиджак и стремительно падает на мостовую, звеня и подпрыгивая. Крупный план слезы. Крупный план суда. Крупный план города. Конец. Ну как?

– Ну что можно сказать, Ирина Львовна? Человек просто помешан на литературном творчестве, он просто бредит им. А вы же знаете мое утверждение: в футболе побеждает тот, не кто в него чаще играет, а тот, кому нравится играть в футбол.

– Значит, есть шанс?

– Более чем. Дайте мне на все про все пару недель. Я проанализирую вопрос, посоветуюсь со старшими товарищами – чего-нибудь придумаю.

– Сергей Сергеевич, я буду крайне признательна…А можно попросить еще чашечку кофе?

– Конечно, Ирина Львовна. – Флюсов поднялся и пошел к двери отдавать необходимые распоряжения.

– Сереж, я помню, ты ко мне как-то заезжал с одной артисточкой и хотел остаться на ночь, а я не разрешила. Так вот, с этой минуты можешь приезжать ночевать с кем угодно и когда угодно. При этом – пить все что пожелаешь в неограниченном количестве, я слова не скажу.

Флюсов уже открыл дверь, вознамерившись потребовать еще пару чашек обжигающей и тонизирующей жидкости, но вдруг внезапно замер, медленно развернул свое немолодое неспортивное туловище и, состроив жуткую гримасу, медленно произнес:

– Спасибо, конечно, только при наличии таких апартаментов чего же мне теперь к вам ночевать проситься?

Львовна почувствовала в словах писателя некоторый, пусть и завуалированный, элемент издевки:

– Вот дура-то, – совсем тихо сказала она, – теперь, блин, и парня не пристрою, и кофе хрен дадут.

Сергей вернулся на свое место и уж совсем обреченно предположил:

– Ну, на сегодня все?

Львовна поняла, что может произойти перебор, однако, природная целеустремленность не дала согласиться полностью:

– Есть у меня к тебе еще одно дело, но я вижу, ты сегодня немножко переутомился.

– Немножко?!

Ловнеровская одним глотком высосала только что принесенную новую чашку и раскланялась.

– Ирина Львовна, у меня к вам тоже одна просьба имеется.

– Все-таки решил с кем-нибудь ко мне забуриться?

Сергей Сергеевич грустно посмотрел на старую знакомую:

– Нет. Не говорите никому, что у меня здесь шикарный кабинет.

– О чем ты говоришь?! Как говорили старые пираты: лопни мои глаза, если я что-нибудь где-нибудь скажу.

– Спасибо, Ирина Львовна.

На том и расстались.

Оставшись наедине, Сергей Сергеевич поздравил себя с окончанием первого рабочего дня в новом качестве и, выкурив сигарету, пошел домой.

Глава шестнадцатая

На следующее утро уже в 9.00 начались звонки. К десяти их количество приобрело признаки шквала, к одиннадцати девчонки, отвечавшие по всем трем телефонам, два из которых стояли на главном столе в кабинете и один в приемной уставшими голосами, замучившиеся объяснять, что руководства нет на месте, начали потихоньку ругаться матом.

Звонили все: артисты, писатели, бизнесмены, деятели шоу-бизнеса, просто какие-то деятели. Хотели одного – чтоб им назначили время аудиенции и объяснили, как проехать. По какому вопросу – никто ничего объяснить не мог или не хотел.

Флюсов с Райляном приехали одновременно в одиннадцать часов и сразу уединились в комнате отдыха. Анализ первого дня показал, что перспективы по авантюре господина Бизневского есть, а значит, и есть реальность того, что их творческие и организаторские затраты будут компенсированы.

Странности начались в двенадцать часов. Долго стучавшая и наконец вошедшая секретарша Светлана сообщила, что прибыл какой-то экстравагантный мужчина, назвавшийся сексологом и попросивший его принять.

– На предмет? – спросил Флюсов.

– Он не говорит, – объяснила Света.

– Света, давайте поразмышляем. Тебе сексолог нужен?

– Да вроде… как бы…

Вот и мне приблизительно также. Но я подозреваю, что он может понадобиться в любой момент Ивану Григорьевичу. А посему – зови.

– Что-что-что? При чем здесь я? – Райлян опять покраснел.

– Да ладно тебе, все равно, судя по всему, от этого придурка – раз уж он появился – уже не отвязаться. Сейчас я его так нагружу – он отсюда у меня полным импотентом выйдет.

– А-а, это другое дело.

Через секунду после легкого стука дверь отворилась, и в комнату вошел пучеглазый лысый человек крайне неприятной наружности. От него за километр несло парфюмом, причем, судя по всему, – женским.

– Здравствуйте, – произнес он картавя, – меня зовут Марк Захарович Вульф. Я – сексолог.

Очень приятно.

Друзья представились. Вульф сразу перешел к делу.

– Как однажды сказал один очень умный и бывалый человек, – загнусавил он, – чуть ли не все самое интересное в жизни совершается ниже пояса. – Сексолог хитро поводил по сторонам глазами, достал из кармана солнцезащитные очки и надел их. – У меня это профессиональное, – объяснил он.

Приятели переглянулись. «Блин, да он совсем ненормальный», – подумал Флюсов. «Классный чувак, – решил Райлян. – Интересно, сколько метров он будет лететь после моего пинка?»

Вульф попросил разрешения присесть и получил его. Через секунду он продолжил:

– Если вы уделите мне десять-двенадцать минут вашего бесценного времени, я буду счастливейшим человеком на белом свете.

– Немного подумав, Флюсов кивнул. Ухватив наперевес свои сексуальные измышления, Марк Захарович пошел в атаку:

– Сегодня мне хотелось бы поговорить о звездах и их влиянии на сексуальную совместимость между полами. Разумеется, эстрадных звезд и паркетных полов это не коснется. – Ожидая реакции на свою идиотскую шутку, он опять поводил глазами и, не уловив ничего, продолжил: – Абсолютно понятно, что с разных точек земной поверхности видны разные участки звездного неба, и, следовательно, половая совместимость в разных странах – абсолютно разная. Именно в этом кроется причина многообразия в методах и позах у разных народов и территорий. К примеру, в Древнем Китае было известно около трех тысяч гармоничных общений особей, а также около семи тысяч не менее гармоничных поз. Правда, сейчас их количество сократилось и стало не больше двух-трех, но это – логичный результат эволюции китайцев.

Не может быть! – Сергей Сергеевич сделал крайне заинтересованное лицо.

– Я вообще не понимаю, как такая низкорослая нация с нездоровым цветом большинства лиц может почти круглосуточно, с небольшими перерывами на работу заниматься этим самым… Ну я, разумеется, имел в виду секс. Кроме благоприятного расположения звезд на небе для повышения сексуального влечения в арсенале китайцев имеются: подогретая водка, рис, кимоно вместо одежды и главное – огромное количество палочек, сделанных в основном из бамбука и неотвратимо действующих на подсознание. Особенно популярны в народе Китая позы: «Сон крестьянина», «Взъерошенный дракон», «Скрипучая повозка» и, конечно же, «Гейша и ишак».

– Стоп! – не выдержал Флюсов. – На ишаке, я думаю, и закончим. Вы знаете, уважаемый, я тоже хочу сказать вам пару слов. Правда, в отличие от ваших это будет экспромтом. В преддверии наступления периода муссонных дождей никогда не стройте бамбуковых иллюзий.

– Не понял. – Вульф занервничал.

– Позвольте, я продолжу, – попросил Сергей Сергеевич. – Так вот, не стройте бамбуковых иллюзий. Лучше обменивайте свои пальмовые хижины на лодки из крепкого баобаба.

– Во класс! – Райлян больно хлопнул себя по ляжкам.

– И еще. – Сергей улыбнулся. – Ожидая начала песчаных бурь, наполняйте содержанием песочные часы.

Вульф, теперь уже абсолютно очумело, поводил глазами по сторонам и понял, что пора уходить.

В это время зазвонил телефон. «Как вовремя», – подумал Флюсов. Он молча протянул сексологу руку, и тот ее пожал.

– Алле… Здравствуйте… Я вас не знаю. – Сергей повесил трубку.

– Вульф ушел – Райлян тихо зааплодировал.

– Ну вот, Иван Григорьевич, я тебя поздравляю – началось. Львовна умеет держать слово, причем настолько, что мало не покажется никому. Хотя сваливать все на нее было бы, скорее всего, не совсем справедливо.

– Ты думаешь – это она?

– Ну, а кто?

Сергей стал нервно теребить шариковую ручку, лежащую на столе.

– Эх, забыл сексологу выдать что-нибудь из своих литературных мыслей по поводу секса вообще и женщин – в частности.

– У тебя и об этом есть?

– Конечно. Ну, например… Эмансипированных женщин не бывает, бывают шлюхи и бляди. Или… Вовремя дать – значит предвидеть. Или… Человек, имеющий одну жену, убежден, что знает о женщинах почти все; человек, имеющий кроме жены еще и восемь любовниц, абсолютно ни в чем не уверен.

Видя, как Райлян уже начал заниматься своим любимым занятием – краснеть, Сергей все же добил его:

– У тебя, Иван Григорьевич, вроде приятельница в МГУ учится? Есть у меня и про МГУ. Петр у Наташи был первый. Николай – второй. Александр – третий. Рамзес из общаги имени Лумумбы – восьмой. Людовик оттуда же – четырнадцатый. Он, кстати, и оказался последним. С исторического факультета МГУ Наташу выгнали за аморальное поведение.

– Это жестоко! – Ваня улыбнулся.

– Зато честно. – Сергей вскочил с кресла и пустился в пляс.

Зазвонил телефон.

– Привет, старина… нет, не удивлен… Ты же старый чекист. И много лет поешь в хоре ветеранов КГБ. Не ломай себе голову – это я пошутил. Хорошо, приезжай – буду рад тебя видеть. Да… девчонки есть. Адрес не говорю. Раз узнал телефон – узнаешь и все остальное. Хорошо…

– Кто это?!

– Это мой старый приятель, чекист – Дмитрий Григорьевич Савотин. Сегодня заедет.

– А нам это надо?

– Да кто ж его знает? Мы его с Гастарбайтером познакомим, на всякий случай – мало ли что.

Ваня обиделся:

– Да я эту кадровую шелупонь могу…

– Все! Остановись! Не раскрывай секретов профессии. Я – дурак. У меня из головы вылетело, что ты суперагент!

Ваня примирительно засопел.

– Слушай, Иван Григорьевич, пойди, пожалуйста, посмотри – все ли наши фемины на рабочих местах, а я тем временем сделаю пару звоночков.

Сергей покрутил диск телефонного аппарата и добродушно спросил:

– Это известный рок-журналист Михаил Жигульский? Я тебя приветствую.

На другом конце провода что-то щелкнуло, и раздались короткие гудки.

– Вот придурок, – выругался Флюсов, – трубку нормально снять не может.

Набрав номер еще раз, он уже более строго сказал:

– Соберись, Мишаня. Слушаешь? Хорошо. Центральный дом актера на Арбате знаешь? Седьмой этаж. Это моя новая резиденция. Жду тебя сегодня здесь после обеда. Ты мне нужен.

Сергей встал и прошелся по помещению, разминая ноги. Затем снова взял телефонную трубку:

– Алле… Лев Юрьевич? Ты чего ж не звонишь по поводу ключей? Или уже не надо? А то у меня только что сексолог был. Только намекни – вмиг на наги поставим. Ладно-ладно…

Пригласив Льва Юрьевича Новоженова также к себе в офис, писатель отправился к подчиненным поболтать и развеяться.

Он вошел в кабинет, поприветствовав находившихся там Светлану и Аню поднятием руки, уселся за министерский стол и глянул на потолок.

«Министерство культуры… Кабинет министра… Сколько же судеб здесь изломано… Центральный дом актера… Актеры и роли… Все переплелось в одном месте. А вот интересно… Влияние актера на роль очевидно, а роли – на актера? Актер, вживаясь в нее, передает персонажу свою энергетику, персонаж актеру – свою. А вот какая из них сильнее – от этого, наверное, и зависит, получится роль у актера, примут ее зрители или нет».

– Светик, а где у нас Галя?

– Галя в приемной.

– А другие девчонки?

– Наташу и Валерию я отправила в магазин – приобрести кофе и сигареты для гостей. А остальные там же – в приемной.

– Товарищи Гастарбайтеры не звонили?

– Полчаса назад звонил Клаус, но я сказала, что вы заняты. Он просто просил передать привет.

– А где у нас мой заместитель, господин Сергей Александрович Козик?

– После того как он утром вас привез, сразу поехал в консерваторию. Сказал, что по вашему указанию.

– А кто он по образованию?

– Говорит, что режиссер.

– Интересно, – Флюсов закурил, – а зачем нам режиссер? Это актерам нужен режиссер, чтобы объяснить, что играть и как. Потому что большинство актеров – дураки. А достаточно редкому явлению – умному актеру – ничего в принципе объяснять не надо. Тем более если режиссер – сам идиот. А мы с тобой и твоими подругами отнюдь не актеры и не хотим ими быть. Ведь правильно, ведь так же? И нам не понятно, зачем нам нужен режиссер. Может быть, мне следует его уволить и взять на его место простого рабочего парня?

– Еще лучше – простую рабочую девушку.

– Правильно, – согласился начальник. – Мне с детства больше всего нравились и до сих пор нравятся женщины как рабочих районов, так и рабочих специальностей. Особенно смежных.

Твои глаза – это фальшивый вексель.

Наверное, здесь главный парадокс.

Всю жизнь свою ты думаешь о сексе,

А говоришь, что на уме лишь кокс…

– Глубокая мысль, – иронично заметила Света – сегодня ей абсолютно не хотелось ориентироваться на авторитет и настроение начальства.

Сергей Сергеевич не обиделся.

– Зря смеетесь. – Он поднялся со стула и замурлыкал: «По талонам – горькая, по талонам – сладкая. Что же ты наделала, голова с заплаткою…» А по поводу женщины-сталевара – она же наверняка должна быть горячее обычной в несколько раз. Эдакая пропахшая близостью с огнем.

В приемной сидела куча незнакомого народа, поэтому писатель, взяв под ручку Галю, пошел с ней назад – в кабинет.

– Галечка, я знаю, вы умеете работать и без нудных ежедневных указаний. Что у нас новенького, чего нам ждать от природы? Что вы замутили самостоятельно?

Монастырева благодарно посмотрела на шефа:

– К обеду должны перезвонить с Первого и Третьего канала. Журналюги работают, денег пока не просят.

– Это подозрительно.

– Да нет – не волнуйтесь. Просто я им с самого начала объяснила правила игры. Сейчас я жду ответа от телевизионщиков – они должны позвонить с минуты на минуту – и с вашего разрешения хотела бы отправиться на радио.

– Ты считаешь, радио – это действенная форма раскрутки?

– В общем – да. Кстати, я хотела бы заодно уточнить и по поводу буклетов: мы их будем печатать?

– Если ты считаешь, что это необходимо, то будем.

– А выставки?

– Ты знаешь, вот сейчас недельки за полторы все устаканится, и будем думать уже конкретно о проведении фестиваля.

– А где планируется его проведение?

– Ну, скорее всего, в Концертном зале Чайковского, на Маяковке. А сейчас у нас первый этап, подготовительный, ознакомительный, так сказать.

– Потом будет очень много сложностей.

– Да какие сложности, Галечка. Арендуем площадку, наймем музыкантов, за деньги пригласим зрителей. Плюс все эти телевизионно-медийные дела. Договоримся с телевидением, чтобы все это снималось. А затем – показывалось.

Затренькал телефон, Света сняла трубку и, немного послушав, сказала:

– Сергей Сергеевич, вас просят.

– Кто?

– Непонятно. По-моему, с телевидения.

– Слушаю.

– Здравствуйте, вас беспокоят из передачи «В мире животных». Мы знаем, что вы готовите фестиваль авангардно-симфонической музыки.

– Простите, но этого еще даже я до конца не знаю. Откуда у вас такая информация?

– Извините, здесь я не в курсе. Меня вызвало начальство, объяснило ситуацию и дало ваш телефон.

– Ну хорошо… Что дальше?

– Мы подумали – не могли бы мы оказаться друг другу полезными?

– Не понял…

– Общеизвестно, что животные любят музыку, и мы в нашей программе на вашем примере смогли бы показать, что больше всего они любят именно авангардно-симфоническую музыку. Ну, разумеется, за небольшой гонорар.

– Вы ненормальный?

– Нет, я просто работаю на ТВ.

– До свидания.

Не успел Сергей Сергеевич осмыслить только что состоявшийся разговор, как из приемной появилась Наташа и торжественным голосом объявила:

– К вам Дмитрий Григорьевич Савотин. Просить?

– Что-либо просить у Савотина я тебе запрещаю. Зови.

Через секунду строевым шагом в кабинет вошел весь сияющий неизвестно от чего старый опер Дима и тут же полез целоваться.

– Ну, старик, у тебя и кабинет! А у меня тоже…

Сергей не успел подумать, что «тоже», а Савотин уже, усевшись на краешек стола, начал объяснять:

– Еду сейчас к тебе, на Садовом гаишник палочкой – бенц… Останавливаюсь – подходит. «Вы чего, нарушаете? – спрашивает и улыбается. – Знак ограничения скорости видели?». Я говорю: «Видел». Он говорит: «Так в чем дело?» Я говорю: «А я его еще не выучил». Он улыбаться перестал «Как это?» – спрашивает. «А вот так, – отвечаю, – хрен его разберет, чего он там обозначает. Я в правилах до этого знака еще не дошел». Лицо капитана моментально изменилось: «Так ты что, права купил, что ли?» Я говорю: «Купил. За четыреста долларов». Он говорит: «Ничего себе! А я думал, ты шутишь». А я ему: «Какие, блин, шуточки, – говорю, – четыреста баксов отдал, и еще каждый козел тебя попрекнуть норовит. Я их чего – украл? Я их честно приобрел на честно заработанные деньги!» Он говорит: «За козла ответишь. Я тебя сейчас оштрафую». Я говорю: «За что? За то, что я знак какой-то паршивый не выучил? А когда мне учить? Я неделю как из тюрьмы!»

– Ну ты, Дима, даешь… – засмеялся Флюсов.

– Клянусь! А мент мне в ответ: «Я бы на месте начальства таких, как ты, не выпускал». А я ему: «А меня никто не выпускал Я в побеге». Ну, понятное дело, он в шоке. «Как в побеге?» – говорит. «Да так», – отвечаю. Короче, пока он соображал, показал я ему ксиву и поехал к тебе. Ну кабинет у тебя…

– Ладно, старичок, остынь. Девчонки, дайте ему кофе, а то он совсем очумел – над милицией издевается.

Появление в кабинете Райляна отрицательно подействовало на создавшуюся здесь творческую атмосферу. Он подошел к Савотину и, гадливо улыбаясь, демонстративно протянул ему для пожатия вместо правой руки левую. Савотин отреагировал мгновенно:

– Приветствую вас, теневого мастера диверсий. Вы еще не поступили в школу прапорщиков?

Ваня покраснел и стукнул Савотина ногой ниже пояса. Согнувшись и изрыгая ругательства, Дмитрий попытался ударить противника кулаком, но это ему не удалось. Сергей, перепрыгнув через стол, встал между соперниками и, до предела напрягая голосовые связки, заорал:

– Не сметь! Не сметь устраивать потасовки в моем офисе!

– В это время в кабинет вошел Александр Бизневский:

– Что здесь происходит? Что это за люди?

– Да пошел ты… – поправляя пиджак, сказал Дмитрий Григорьевич и предъявил удостоверение.

Внимательно его изучив на расстоянии вытянутой руки, Бизневский прошел к столу и взял трубку телефона.

– Юрий Евгеньевич, скажи мне, дорогой, что это происходит у тебя в департаменте? – спросил он невидимого собеседника.

– При подобном словосочетании имени и отчества Савотин вздрогнул:

– Не надо, я извинюсь…

Бизневский поморщился и продолжил:

– Твои офицеры ведут себя просто по-хамски. Фамилия – Савотин, звание – капитан.

Некоторое время он еще слушал трубу, а потом обратился к бедняге Диме:

– Подойдите, пожалуйста, вас просят к телефону.

На обмякших ногах капитан кое-как доковылял до аппарата:

– Савотин… Да… Да… Нет… Есть… Нет… Понял… Есть… Понял… Понял… Обязательно извинюсь… Нет… Не понял… Есть… Есть…

Тем временем Иван Григорьевич злорадно наблюдал за происходящим, скромно стоя в стороне, и героически краснел.

– Сергей Сергеевич, пойдемте обсудим наши насущные вопросы. – Подхватив портфель, Бизневский быстрым шагом направился в комнату отдыха.

Флюсов устремился за ним.

– Объясни мне, дорогой, что за бардак ты устроил в штаб-квартире международного фестиваля авангардно-симфонической музыки?

– Старичок, это техническая накладка. Они, как известно, неизбежны в любом деле. К тому же они всегда мобилизуют. Состояние дискомфорта иногда необходимо творческому человеку.

Еще минут десять писатель нес полную околесицу, среди которой ключевыми словами были «эклектик», «брутальный», «толерантность», «амикашонство», «латентный», «паллиатив» и «креатура».

Бизневский постепенно оттаял:

– Что по делу?

Флюсов подробно с красочными эпитетами и не менее впечатляющими метафорами четко доложил о проделанной работе и о перспективах в деле решения проблемы по музыкальному воспитанию населения. В конце доклада он нарочито заискивающе попросил разрешения задать вопрос и, не дождавшись ответа, задал его:

– Послушай, Саныч, а ты же собирался в командировку?

– Мало ли чего я собирался. Специально вот взял и не поехал, чтобы посмотреть, чем ты без меня занимаешься.

– Ну и что?

– Посмотрел.

– Ну и как?

– Как всегда – в твоем репертуаре.

После легкого стука в дверь в комнату вошла Света:

– Извините, пожалуйста, там приехал Лев Юрьевич Новоженов.

Сергей вопросительно посмотрел на Бизневского:

– Саныч, это по нашим делам. Если ты не собираешься мне сообщить ничего суперкулуарного, давай его позовем.

– Все, что мне надо, я уже увидел, все, что мне надо – я уже услышал, поэтому в любом случае зови кого хочешь – я сейчас уезжаю.

Скрипнула дверь, и в проеме показалось жалостливое лицо чекиста Савотина:

– Разрешите войти, товарищ генерал?

– Пожалуйста.

Савотин вышел на середину комнаты и встал по стойке «смирно». На бледном лице абсолютно четко было написано, что его офицерская совесть страдает, что все его существо, начиная с пяток и кончая волосяным покровом на голове, тяжело переживает происшедшее, что все ошибки в ближайшее время надлежащим образом будут исправлены, что в доказательство осознания вины он посыпает голову пеплом и бьет себя в грудь кулаками до синяков, что больше подобное не повторится, что если его сейчас же не простят, он или застрелится, или будет до конца дней своих считать себя подонком, негодяем, мерзавцем, скотиной и почему-то сифилитиком – а это гораздо страшнее.

– Позвоните, пожалуйста, Юрию Евгеньевичу. Я больше не буду…

Перефразируя Булгакова, Бизневский достаточно грубо заметил:

– Быть офицером совсем не означает обязательно быть идиотом. Если бы вы не были хорошим знакомым Сергея Сергеевича… Короче, ладно: извинения приняты, вашему начальству я позвоню. – Пожав руку Флюсову, Бизневский ушел.

Дима выдохнул две пинты воздуха и через силу улыбнулся входящему в комнату Льву Новоженову.

– Привет всей честной компании! – сказал Лева и сразу выставил на стол бутылку водки. – Последний анекдот, господа, хотите?

– «Чего же это я от него хотел?» – попытался вспомнить Флюсов.

Последние столь круто развернувшиеся события выбили его из колеи, нарушилось привычное течение времени, а кукушка его биологических часов чуть не сошла с ума.

– Лев Юрьевич, вы первому Диме налейте – у него сегодня неприятности.

– Ну почему я всем всегда чего-то должен? – Савотин взметнул руки к небу, небо почувствовало его энергетические токи и вернуло их ему в тройном размере, несмотря на островерхую крышу здания Центрального дома актера.

Лева внимательно и удивленно посмотрел через запотевшие линзы очков на опера и аккуратно процитировал Губермана:

Везде долги: мужской, супружеский,

Гражданский, родственный и дружеский,

Долг чести, совести, пера…

И кредиторов до хера.

Дмитрий первым выпил полстакана водки и сразу же опьянел:

– Где эта сволочь твой Ваня?

– Дима, опять? Ну сколько можно! Ведь только что кое-как избавился от неприятностей.

Ни слова не говоря, Дмитрий вскочил и со скоростью индейской стрелы выскочил из комнаты в коридор.

Дорога налево вела в кабинет, прямо – к лифту через «пыточную» комнату. Как известно, именно она являлась базой расположения господина Райляна и его приближенных.

– Агентура, на выход! – дико заорал Савотин, лихорадочно перебирая лакированными ботинками по ковровой дорожке.

– Странно все-таки устроен человек, а тем более оперативный сотрудник. Дмитрий Григорьевич первый раз находился в этом помещении и практически ни о чем не имел представления, но нюх вел его туда, куда ему было надо.

В дверях «пыточной» показался полковник Сопылов:

– Тебе чего, сынок?

– Мне нужен Райлян.

– Вообще-то, он уехал, а тебе бы я посоветовал вести себя поскромнее в обществе интеллигентных людей.

– Кто здесь интеллигент? – Савотин разошелся не на шутку.

Полковник Сопылов грустно покачал головой и отошел в сторону, и вместо него на том же месте, как по мановению волшебной палочки, возник человек в голубых подштанниках и узбекской тюбетейке. Ни слова не говоря, он стукнул беднягу капитана в то же самое место, по которому совсем недавно уже бил его руководитель Иван Григорьевич Райлян. Дмитрий упал и застонал. Маленький человек в тюбетейке легко взвалил чекистское тело на плечи и весело зашагал с ним, напевая себе под нос обрывки из какой-то оперетки.

Лев Юрьевич Новоженов успел пропустить только одну рюмаху и рассказать Флюсову только один свежий анекдот, когда услышал где-то неподалеку протяжные, как пароходные гудки, стоны.

– Ну вас, на хрен, в болото. Старик, лучше я приеду в следующий раз. Ты же знаешь, я являюсь идейным противником мордобоя.

– Лев Юрьевич, да брось ты! Сейчас все успокоится. Ну перебрал человек…

– Чего же это он мог перебрать, – забубнил Лева, – если я ему только полстакана налил?

– Ну, непьющий он, понимаешь? Совсем непьющий. Некогда ему пить – Родине он служит.

– А я чего, Родине не служу? Груши околачиваю?

– И ты служишь, только пьешь при этом.

– Что значит – пью? – Лева почти обиделся. – Я могу часами обходиться без спиртного. К тому же я всегда закусываю.

Ниндзя вынес Савотина к большому лифту, спустил его на первый этаж, положил бездыханное тело в тени гигантских фикусов на кожаное кресло и вернулся обратно в офис.

Инцидент вроде как был исчерпан, виновные наказаны.

Флюсов между тем поговорил по телефону с группой из «Вестей» – было определено место и время съемки на следующий день – в четырнадцать часов в консерватории, а сотрудницы офиса уже названивали по всем телефонам в поисках господина Гастарбайтера, дабы уведомить его о завтрашнем событии и о собеседовании по поводу подготовки к нему. Дозвонившись и все сообщив, девушки остались крайне довольны этим фактом, а Клаус Гастарбайтер чувствовал себя просто на седьмом небе.

Флюсов занялся составлением графика на следующий день, предупредив, что без его разрешения уходить сегодня с работы запрещено.

Опять пришла Света и сказала, что приехал некто Михаил Жигульский.

С ним Флюсов проговорил полчаса, определил рок-журналисту рамки дозволенного в написании статей о Гастарбайтере, после чего отправил восвояси, сославшись на крайнюю занятость. Жигульский мешал ощущать мизансцену завтрашней съемки, а ведь эта съемка, – как первая ласточка в длинном перечне событий, задуманных Сергеем. Оставалось ждать завтрашнего дня, предвкушая всю нервотрепку вкупе с положительными эмоциями от встречи с искусством.

Кого там еще принесло? Просил ведь больше никого не впускать. Дайте двадцать минут, чтобы передохнуть, сволочи. А-а-а… Это вы, Лев Николаевич. Да еще в компании с Антоном Палычем. Ну, проходите, проходите… Чем порадуете? Ерундой, говорите, занимаемся. А что делать? Мы же не графья, поди, как некоторые. А что у вас новенького? Все по-прежнему поселянок за бесплатно пользуете, Лев Николаевич? Антон Палыч с вами совсем испортился, стал к рюмке прикладываться, девкам с бабами компании составлять… На моих и не вздумайте даже смотреть, не то чтобы подмигивать. Ну что? Обиделись… Уходить собрались? Ну ладно, чего уж там… Только учтите, я ведь вам это сказал не по какому-либо злому умыслу, а так – по скудоумию. Ну ладно, отправляйтесь, счастливого пути. Адью.

Глава семнадцатая

На часах было всего половина десятого утра, заведующий отдела сатиры и юмора журнала «Литературная мозаика» Евгений Алексеевич Лабухов был пьян. Собственно, пьян он был еще с вечера предыдущего дня, и сейчас, еле ворочая языком, разговаривая сам с собой, Женя составлял для одного издательства небольшую книжонку иронической поэзии под названием «Поэтические памфлеты».

На столе перед ним лежало две тонны рукописей как в рукописном, так и в отпечатанном вариантах. Он пытался читать, но строчки прыгали перед глазами, руки тряслись, а в голове звучали обрывки довоенных маршей.

– Смело мы в бой пойдем… – затянул он по пятому разу, и тут зазвонил телефон.

Евгений попытался собраться с мыслями, но это ему не удалось. Тогда он решил, сняв с себя всю ответственность, попытаться говорить односложными фразами и таким образом дотерпеть до обеда, во время которого он очень надеялся принять на грудь.

Звонил какой-то странный субъект, который на просьбу Лабухова перезвонить через час крайне возмущенным тоном заметил, что перезвонить он не сможет:

– Послушайте, моя фамилия Цинципер, а творческий псевдоним – Степан Цимерман. Меня знают во всех редакциях юмористических изданий. Вы же меня тоже много раз печатали. Я не понимаю, в чем дело.

– Извините, пожалуйста, я две недели, как работаю в этой должности – еще не во всем разобрался, еще не со всеми авторами даже заочно знаком.

Слова Евгения были правдой, он действительно заведовал в «Литературной мозаике» юмором всего восемнадцать дней, из которых двенадцать пил горькую.

– Ну, так вот. Значит, я – Цинципер, творческий псевдоним – Степан Цимерман. Я десять лет лежу в сумасшедшем доме, пишу здесь юмористические рассказы, байки, саги, а потом рассылаю их по всем редакциям. За эти годы у меня накопилось огромное количество публикаций, сюда же мне высылают гонорары, которые идут на улучшение моего питания и конверты для будущих отправлений. Я для чего вам это все объясняю. Чтоб вы понимали, почему я не смогу перезвонить. Потому что звонить мне разрешают только два раза в неделю. Я прошу с максимальным вниманием отнестись к моей личности и моим литературным материалам, которые я отослал в ваш адрес почти месяц назад. Пожалуйста, не забудьте и ничего не перепутайте. Моя фамилия – Цинципер, хотя ни вам, ни кому другому он не известна, потому что я пишу под псевдонимом Степан Цимерман. Все, больше говорить не могу, через пятнадцать минут у меня концерт перед санитарами.

Связь оборвалась.

– Бред какой-то… – сказал вслух Евгений Алексеевич. – Неужели белая горячка? Цинципер… Цимерман… Надо срочно позвонить моему предшественнику. Слушай, Василич, тут какой-то ненормальный звонил. Ци-мер-ман. Есть такой? Есть? Отлично.

У Лабухова отлегло от сердца, сомнения в своей умственной некомпетентности отпали разом. Обхватив голову руками, он стал читать ближайшую к себе страницу:

– Так, кто это у нас… Феликс Кривин… Что мы имеем у этого Железного Феликса? Так…

В катании достигли мы вершин,

И фигуристы славою увенчаны…

Да, далеко не каждый из мужчин

Умеет так красиво бросить женщину.

– Ну что ж… вполне приемлемо. Берем и смотрим дальше. Ага. Юрий Тейх. Кто это? – спросил Лабухов в пустоту и сам же себе ответил: – Наверняка это Юрий Тейх. Какая удивительная и замечательная фамилия – Юрий Тейх! Почти что как Зинаида Райх… или Зинаида Гиппиус… или Марина Куинджи. Стоп! Работаем дальше.

Я хочу рассказать тебе многое,

Ничего-ничего не тая…

Ах ты счастье мое кривоногое,

Я плешивая радость твоя!

– Как образно. Молодец Юрий Тейх. «Плешивая радость твоя…» Надо будет запомнить – на всякий случай. – Он потрогал голову. – Идем дальше. О-о! Это почти что классик – Борис Заходер. Смотри-ка, и стишки у него симпатичные. Жаль только, что без названия.

Говорят,

Что в столице

Никто не найдет

Ни Покровских,

Ни Красных,

Никитских ворот.

А найти их, по-моему,

Просто-препросто:

Стоит

Прыгнуть

В Неглинку

С Кузнецкого моста…

Следующую страницу со стихотворением Лабухов взять не успел. Дверь внезапно отворилась, и в маленькую Женькину каморку ворвался маститый литератор, писатель-сатирик Виктор Контушовкин. Он принес Евгению Алексеевичу два новых рассказа, один монолог и бутылку портвейна, которую он предложил сейчас же, немедленно, без всякого промедления на месте уничтожить.

– Старик, я хотел хоть до обеда поработать, – замурлыкал Лабухов, одновременно разгребая стол и выбирая место на нем для бутылки со стаканами.

Глазки его уже блестели, а в горле появилась некоторая сухость, которая бывает только в преддверии грандиозных пьянок.

Контушовкин важно уселся на стул и достал из кармана потертого пиджака небольшой промасленный бумажный сверток.

– Мойва, – шепотом, с некоторой таинственностью пояснил он.

– А чего ты так тихо говоришь-то? – поинтересовался Евгений.

– Как это – «чего»? Сейчас услышат, что портвейн есть, – набегут. – В эту минуту дверь со скрипом отворилась, и в комнату вошел поэт Грушевский.

– Ну вот, блин. Я же говорил. – Контушовкин с горечью сплюнул.

– Пьете? С утра, сволочи, пьете. А меня не зовете, – моментально срифмовал поэт.

– Чего тебе, старче? Давай свои вирши и вали отсюда – здесь люди делом занимаются. Или иди в магазин.

– Вот чего сразу орать начали? Конечно, схожу. У меня вчера был день рождения.

– В кои-то веки! Вова, это все меняет.

Вместо убывшего в магазин Вовы через две минуты «нарисовался» поэт-песенник Ондрух. Он приплелся с просьбой напечатать в журнале свои тексты: «Марш сталеваров» и «Элегии для водопроводчиков». Ему это было зачем-то необходимо, он, даже отказавшись от гипотетического гонорара, почти по-маяковскому достал из широких штанин бутылку водки и принялся угощать.

Когда поэт через двадцать минут вернулся с коньяком, среди духоты, дыма и солнечных лучей, доверху наполнивших комнатенку Лабухова, он смог разобрать лишь бурчание поэта-песенника:

– Папа-то у меня идиот. Кто же носит домой документы с грифом «Совершенно секретно»? У меня нет приличного фотоаппарата. Когда он засыпает, приходится от руки переписывать.

Услышав, что он говорит, Грушевский сделал спиной два шага назад и аккуратно прикрыл за собой дверь.

Когда песенник закончил свою историю, оба его собутыльника сделали вид, что ничего не слышали, и чтобы как-то снять ощущения неловкости и какой-то недосказанности, Контушовкин решил их нейтрализовать:

– Честно говоря, из всего вышесказанного моим полуколлегой, я ничего не понял.

– Это почему это? – обиделся Ондрух.

Не обратив внимания на реплику песенника, Контушовкин продолжил:

– Женька, ты же знаешь сатирика Гюльбикяна. Так вот, на прошлой неделе его жена уехала на курорт. Он позвонил нашему общему знакомому – известному ловеласу Гришке Куцему и говорит: «Слушай, Куцый, у тебя баб, как у дурака махорки. Выпиши мне – а я буду с приятелем – парочку сегодня на вечер, я поляну накрою, но чтобы без бабок, а с тобой мы потом сочтемся». Куцый говорит: «Нет вопросов! Отчего же не помочь товарищу – выпишу». Ну и выписал. Сидит Гюльбикян с приятелем и, потирая ручонки, ожидает. В назначенное время – звонок в дверь. Заходят две размалеванные. «Мы, – говорят, – от Куцего. Где здесь поляна накрыта?» Гюльбикян сажает их за стол, и все начинают веселиться. Через пять минут опять звонок в дверь. Стоят еще две девицы. «Мы, – говорят, – от Гришки. Где здесь коньяк пьют?» В течение получаса количество девиц достигает числа двенадцать. Гюльбикян звонит Куцему и говорит: «Ты что, сволочь, делаешь?» На что тот ему резонно замечает: «Понимаешь, старичок, я ведь как подумал: бабы-то все дуры. Одни не найдут, другие – продинамят. Вот и выписал тебе с запасом». «Так они все двенадцать и пришли!» – говорит Гюльбикян. А ты, Женька, знаешь, девушки-то у Куцего своеобразные – разбрелись по квартире: кто женины сережки примеряет, кто ее же французскими духами обливается. Короче, контингент – тот еще. Ну что Гюльбикяну оставалось делать? Он парочку поприличнее оставил, а остальных на улицу вытурил, обыскав при выходе. А девушки, не будь дурами, в количестве десяти человек выстроились на улице перед его окнами и стали скандировать разные непристойные речевки, в которых фигурировали имя и фамилия сатирика Гюльбикяна. Пока не приехали менты – а они приехали далеко не сразу, весь дом слушал это народное творчество. Гюльбикян теперь в трансе, с нетерпением ожидает приезда с курорта жены.

– Так не бывает, – весело резюмировал Лабухов устное творчество Контушовкина.

– Бывает, – внезапно сказал поэт-песенник, – не такое еще бывает. Вот у меня у папы на работе…

– Да заткнись ты! – хором заорали писатели. – Сиди и молчи, пока тебя не выгнали.

– Мужики! За что же меня выгонять? Я вам водки принес.

– За твои дурацкие рассказы.

– Ну, я вам могу не дурацкие рассказать. Как я однажды просил в американском посольстве политического убежища.

– Заткнись, осел! Недоумок! У меня же здесь не просто печатный орган, а центральный печатный орган! Здесь прослушки до сих пор, с тридцать седьмого года, на каждом углу стоят. А ты, козел…

– Оскорбляете?! Вообще ничего говорить не буду. Буду молча сидеть и пить свою водку.

– Слушай, Женька, а куда наш поэт-именинник запропастился? Все заканчивается – придется самим идти.

– Так давай песенника пошлем!

– Нет уж, – твердо сказал Контушовкин, – лучше я сам сгоняю. Этот по дороге такого наплетет – всех вмиг повяжут.

– Никому я ничего не плел, – после очередной дозы воспрял Ондрух, – я говорил правду.

– Он что – совсем дурак? – спросил Контушовкин, обращаясь к Лабухову.

– Не знаю, – осклабился Лабухов, – как-то он мне показывал какую-то фигню, типа белого билета.

– Нет у меня никакого билета. Тем более – белого, – отрезал песенник. – Небольшая пометка в военном билете есть. Что я годен к военной службе только во время войны, и то в глубоком тылу. А что? Если начнется – буду вам патроны подвозить.

Контушовкин махнул рукой и ушел, встретив на первом этаже прогуливающегося поэта Грушевского.

– Так и знал: все у вас закончится – в магазин побежите, – улыбнулся поэт. – Вот. Выпейте за мое здоровье по случаю дня рождения. – Он протянул прозаику завернутую в газету бутылку коньяка.

А ты чего ж? Пойдем, Вова.

– Нет, старик, у вас там такие разговоры ведутся… Времена, конечно, демократические, но статью «измена Родине» пока никто не отменял.

– И не отменят! – успокоил его Контушовкин. – А на того придурка, что там сидит, не обращай внимания – он ненормальный, со справкой.

– Вот он-то как раз со справкой – ему ничего не будет.

– Послушай, может, ты и прав. Тогда пойдем его выгоним!

– Нет уж. Бухайте сегодня без меня.

– Ох, и мнительный ты стал, Сидор.

– Ладно, пока.

Поэт пожал руку приятелю и пошел домой.

Вернувшись, Виктор Контушовкин обнаружил целующихся взасос поэта-песенника и хозяина каморки. Они скорешились на общем видении проблемы женского пола.

– Женщиной, как и героями, не рождаются – ею становятся. – бубнил Лабухов.

– Полностью поддерживаю. – путаясь в соплях со слюнями, вторил ему Ондрух.

Появление Контушовкина прошло почти незамеченным. Все внимание сладкой парочки было сосредоточено друг на друге, и поэтому Виктор рявкнул:

– Женщины любят ушами, но чаще – другими местами!

– Витенька, Витенька пришел! – Оттолкнув Ондруха, Лабухов полез целоваться к Контушовкину. – Давай поедем навестим каких-нибудь девушек.

– К проституткам, что ли?

– Ни в коем случае! Этот асоциальный подвид меня не интересует, им надо платить деньги, Надо ехать к каким-нибудь порядочным девушкам из числа наших малозначительных коллег. – Лабухов налил себе в стакан остатки водки.

– К порядочным или не очень? – поинтересовался Виктор.

– К порядочным, но чтобы давали. А то что же получается. Мы сейчас купим вина, еды. Они все выпьют, съедят, а потом скажут: «А мы не даем!» Это же безобразие! – Лабухов залпом выпил то, что себе налил минуту назад. На глазах у него появились слезы: – А вообще, все это мерзко, потому что… Потому что русские женщины всегда отличались красотой и чистотой. У женщины или девушки всегда должен быть обязательно выбор: или семья, или работа. Было бы замечательно, если бы женщина до сорока пяти лет больше сил тратила на воспитание молодого поколения в семье. А уж потом начинала бы работать. Сначала несколько дней в неделю, а потом все больше и больше. Нельзя надевать на женщину спецовку, кирзовые сапоги. Или давать в руки кувалду.

– О! Кстати о кувалде. Помнишь Тамарку Клейман, которая пишет афоризмы? Давай ей и позвоним! Она живет одна где-то в Бибирево.

– Ну да. Сейчас помоем шею бензином – и на танцы в Лианозово. Витя, ты же не гегемон. Поближе ничего нет? Нет? Ну, тогда звони Тамарке, на крайняк и она сойдет.

Автомобиль «Волга», арендованный приятелями до Бибирева, выглядел так, словно недавно вышел из зоны боевых действий, а его водитель – просто из зоны. Тачка дребезжала всеми своими внутренностями, было удивительно, как она вообще передвигается в пространстве. Вероятно, целеустремленность водилы, его неумеренная жажда денег, помноженная на энтузиазм самой тачки как механического индивидуума с цельной автомобильной аурой давала возможность ехать.

Но у светофора на пересечении Дмитровского шоссе с каким-то переулком этот альянс дал сбой, и вместо того, чтобы затормозить, «Волга» со всего размаху шарахнула в зад маршрутному такси.

Из-за руля маршрутки вылез огромный толстый грузин и, ни слова не говоря, стукнул в ухо водителю «Волги», который тут же, присев на корточки, стал причитать:

– Ой-ой-ой…

Особенное негодование дикая расправа вызвала у поэта-песенника:

– Наших бьют!

Зря Виктор Контушовкин пытался всячески урезонить приятелей, обхватывая туловище то одного, то другого, сдерживая движения – ничего у него из этого не вышло.

С противоположной стороны на помощь грузину из микроавтобуса вылезла парочка крепких молодцев, яростно кричащих, что они опаздывают на работу, и явно намеревающихся поучаствовать в надвигающейся потасовке.

Слово за слово – хреном по столу… К драчунам уже бежали два сотрудника ГАИ, наблюдавшие инцидент с самого начала. Они не вмешивались, потому что во время столкновения делили деньги, только что экспроприированные у других автолюбителей. Но сейчас они все поделили и поэтому были совершенно свободны.

– Документы! – строго потребовал один из них.

Лабухов предъявил удостоверение редакции «Литературная мозаика», Контушовкин – книжечку Союза писателей России, а Ондрух – какую-то справку вкупе с военным билетом, где была указана его негодность к строевой службе.

– Кто?! Литераторы. А почему так плохо одеты?

– Что значит «плохо»? – обиделся Лабухов. – Живем по средствам, в отличие от некоторых. Между прочим, вот этот человек – Витя Контушовкин – написал текст песни «Зайка моя»

– Что это еще за «Зайка»? – не понял мент.

В его голосе было столько металла, чувствовались такая опасность и угроза, что друзья поняли: этот момент – определяющий. Контушовкин ритмично начал чеканить:

– «Зайка моя, я – твой тазик. Ручка моя, я – твой глазик…»

Ондрух и Лабухов в это время стали делать судорожные движения, состоящие из приседаний, подпрыгиваний на месте и размахиваний руками. Сие действо настолько поразило обоих стражей порядка, что для дальнейших разборок они оставили одного невезучего водителя «Волги», а плохо одетые писаки были отпущены с миром.

К Тамаре Клейман они все-таки доехали. Правда, у нее на кухне уже сидел какой-то мужик, но в этом, по мнению Евгения Алексеевича Лабухова, не было абсолютно ничего страшного.

– Слушай, Тамарка, я тут готовлю сборник иронических стихов. Ты бы подбросила чего. Куда ж мы без тебя.

– Женечка, ты же знаешь: я пишу только афоризмы и миниатюры.

– А ты их зарифмуй…Ну выдай что-нибудь из последнего.

– Пожалуйста. Какой стол – такой и стул.

– Евгений Алексеевич снисходительно улыбнулся и попросил:

– А еще?

– Пожалуйста. Планы на завтра: завтра поеду на Лубянку. Кого-нибудь сдам и чего-нибудь себе куплю.

– А вот это – замечательно!

Возбужденная Клейман не удержалась и продолжила:

– Вопрос историкам: ведь если Рейхстаг поджигают – значит, это кому-нибудь нужно?

Не дождавшись ответной реакции, она грустно уткнулась носом в плечо сидящего рядом человека, а потом, неожиданно громко взвизгнув, пояснила:

– Вспомнила! Есть, есть у меня поэтическая вещь. – И она с воодушевлением прочитала: – Из Чайковского: а под романсы Ильича… – здесь она сделала паузу, – …всем захотелось Кузьмича.

– Фу, какая мерзость! Слушай, извини, я забыл, как зовут твоего знакомого.

– А ты и не знал. Вы, как ворвались, сразу водку пить стали. Даже не познакомились. Совсем запугали человека.

– Да я чего… я – ничего… – сказал знакомый Тамары Клейман. – Я со всем нашим удовольствием.

Контушовкин и Ондрух, о чем-то горячо спорящие, на секунду отвлеклись и наперебой стали извиняться, что действительно не поприветствовали сидящего тут мужчину, как это полагается в приличных домах.

Каждый назвал себя, наступила очередь незнакомого мужика. Он наповал был сражен таким обилием в меру известных творческих личностей; Лабухова и Контушовкина он даже несколько раз видел по телевизору, поэтому сильно занервничал.

Надо сказать, что Тамара Клейман звала его нежно – Пауль. Это обращение шло из глубины веков, когда Тамара и Павел еще учились в одном классе. С тех пор прошло много лет, но огромное количество людей, живущих в этом городе, называли его точно так же, как и Тамара. Это немецкое имя настолько вжилось в незнакомого мужика, что порой он и сам не знал, кто же он на самом деле: Павел или Пауль, и поэтому сейчас, переживая незначительный стресс от встречи с литераторами и протянув руку для рукопожатия, он настолько перепугался и запутался, желая представиться одновременно и Павлом и Паулем, что, покраснев, сказал:

– Павель.

Приятели переглянулись – какое странное имя.

– Ладно, – смирился Лабухов. – Павель так Павель.

– Скажите, Павель, – вежливо поинтересовался Контушовкин, – а вы водку пить любите?

– А вы знаете, да.

– А Тамарка вас не обижает?

– А вы знаете, нет.

– Расскажите что-нибудь о себе. – Виктор Контушовкин честно пытался вызвать нового знакомого на откровенность.

– А чего рассказывать, – грустно сказал Павель, – могу про политику.

– Отлично! – обрадовался Лабухов.

– Адвокаты империализма, афишируя буржуазную демократию, обычно делают упор на внешнюю сторону вопроса, выпячивая на первый план формальные права граждан. Такие права в буржуазном обществе действительно превозглашаются и в известной степени даже имеют место. – Павель откашлялся и, увидев, что его внимательно слушают, продолжил: – Конечно, каждый американец может выйти на улицу, встать на помойный бак и высказать людям все, что у него наболело, но надо долго ждать, когда конституция тебя защитит, прямую же власть над твоим свободным словом имеют те, у кого в руках дубинка и револьвер в кобуре и кто обязательно появится в том самом месте, где ты этой якобы свободой захочешь воспользоваться.

– Здорово! А где вы научились так страстно излагать?

– Пятнадцать лет хожу в политинформаторах.

– Ну, тогда за это и выпьем.

Приятели заночевали у Тамары Клейман. Контушовкина всю ночь искала по телефону его жена, Лабухова – многочисленные дети, а поэта-песенника Ондруха не искал никто: сестра с мужем и племянником были на даче, а больше до него в этом мире никому не было никакого дела.

Глава восемнадцатая

Гастарбайтеры – отец и сын – явились в офис для подготовки интервью ровно в десять часов по московскому времени. Флюсов с Райляном уже ждали их, подготовив вопросы и ответы, как и обещали.

Света принесла кофе в комнату отдыха, и работа началась. В принципе, Гастарбайтер оказался смышленым мальчуганом, он на лету схватывал не только суть вопроса, но также его нюансы и оттенки. Именно он придумал себе образ этакого завернутого ботаника, не интересующегося ничем, кроме музыки, хотя на самом деле, по собственному же признанию, был большим специалистом в области понимания российских девушек и импортных спиртных напитков.

На подготовку ушло менее часа.

– Если все так пойдет и дальше – проведем фестиваль без сучка и задоринки, – заявил Сергей Сергеевич.

Иван Григорьевич дополнил:

– Господин Гастарбайтер, у вашего сына действительно очень хорошие способности. Во всяком случае, в деле подготовки интервью с самим собой.

Оба Гастарбайтера заулыбались, а старший моментально сообщил:

– У него очень разносторонние таланты. Клаус – наша большая семейная надежда.

Руководитель съемочной группы «Вестей» Саша Либерзон слыл на телевидении крайне творческим человеком, поэтому, обсуждая с Флюсовым мизансцену взаимодействия Клауса с корреспондентом, он предложил:

– Мы можем уйти полностью от статики, к тому же я предлагаю сделать не просто тупо разговор двух людей: вопрос – ответ, а создать нечто завораживающее, некое действо, по-нашему – экшн. Другими словами, мы попробуем сделать постановочный сюжет.

– Соответственно, изменится его цена, – задумчиво произнес Сергей Сергеевич, – и разумеется, не в лучшую для нас сторону.

Изменится не намного, – успокоил его Саша Либерзон, – зато эффект будет потрясающий. Вы только представьте себе. Юный Гастарбайтер выходит из дверей консерватории, а к нему уже бегут студенты разных курсов, включая старшие. Они бегут и кричат: «О, маэстро! Дайте нам хотя бы подержаться за краешек вашей гениальной партитуры!»

– Или кончик дирижерской палочки.

Либерзон на секунду смутился, а потом, слегка улыбнувшись, согласился:

– Или так. Так вот, они бегут, падают, цепляясь ногами о свежевспаханный дерн на клумбе.

– Извините, уважаемый, ну клумбу я в принципе вижу, но где вы видите дерн, тем более свежевспаханный? Я – сам художник слова, мастер витиеватых фразеологических оборотов, но надо же знать меру.

– Понимаете, это не принципиально. Главное, что они бегут, падают, поднимаются и снова бегут. Растрепанные волосы Гастарбайтера развеваются на ветру, и под собирающиеся на небе тучи в его гениальной башке уже зарождаются новые супермелодии музыкального авангарда.

– А как вы покажете, что они зарождаются?

– А он сам скажет по секрету об этом нашему корреспонденту, который случайно здесь окажется вместе с оператором.

– И звукорежиссером?

– Да, – гнусно захихикал Либерзон, – и звукорежиссером.

– Делайте, как считаете нужным. В конце концов, я вам за это деньги плачу, – вальяжно произнес сатирик.

Он передал Саше Либерзону бумажку с вопросами и ответами и пошел в направлении Ивана Григорьевича Райляна, что-то настойчиво объяснявшего проректору консерватории по хозяйственной части.

Либерзон взял все в свои руки, и представление началось. Одни ассистенты готовили массовку, девушка-ведущая репетировала сама с собой диалоги с Гастарбайтером, с самим Клаусом работали гримеры, звукорежиссеры щелкали пультами и орали на операторов, операторы орали на всех остальных, пытаясь определить условные точки для установки камер.

– Ну что, Иван Григорьевич, тут в здании есть замечательная кафешка. Не будем мешать процессу. Пойдем попьем кофейку.

В заведении они уселись за столик и стали неторопливо обсуждать все, что только могло прийти им в голову.

– Странно, что старший Гастарбайтер не понимает всей эфемерности нашего мероприятия. Ну, раструбим мы на весь мир, что Клаус – гений, ну понежится он в лучах славы месяц-полтора, но потом же все равно все встанет на свои места. И ему придется спускаться на горных лыжах, почти как на своей родине, с вершин славы к остановке фуникулера у подножия горы с названием «Бездарность и дилетант». – Сергей Сергеевич закурил.

– Может быть, здесь преследуются какие-то другие – коммерческие цели? – Иван Григорьевич задумчиво стал хрустеть пальцами.

– Да какие там коммерческие! Папа Гастарбайтер удовлетворяет собственное тщеславие, потому что у Клауса даже его в наличии не имеется. Искусственно выращенный человек, зато без комплексов, основное его достоинство – это то, что он готов идти вперед в любую сторону – ему без разницы. Куда направят – туда и пойдет, что скажут – то и будет делать. Хотя с другой стороны, может, это и правильно. Даже скорее всего. Это даст ему «школу», то есть основы того, как необходимо вести себя в окружающем всех нас мире, а именно: невзирая ни на что, выдумывая самые фантастические комбинации, тупо идти вперед. Потому что статичного состояния в мире не существует: человек или идет вперед, или его относит назад.

Но при определенных обстоятельствах психика младшего Гастарбайтера может быть подвержена серьезным изменениям.

– А это их не волнует. Есть цель, есть механизмы ее реализации. В деловых вопросах эти ребята более конкретны, чем мы.

– Как я понял, за все платит господин Бизневский?

– Ну, судя по всему – да. Но этот аспект меня интересует меньше всего. Я присвоил Александру Александровичу звание гроссмейстера международного класса еще лет пятнадцать назад.

– Гроссмейстера – чего?

– Как это – «чего»? Авантюризма. В самом хорошем и высоком понимании этого слова. Этот тоже любит ходить вперед с высоко поднятой головой. Любит, чтобы его попросили пойти туда, не зная куда. Чтобы оплатили его проход. А еще лучше – проезд вперед. Причем ему абсолютно наплевать: светлое ли будущее ему сулят впереди или нет. Он отлично знает, что любое светлое будущее куется сегодня собственными руками. А у Саныча по этому поводу есть даже целая теория, которая звучит приблизительно так: «Идти вперед – значит потерять душевный покой. Остаться на месте – значит потерять себя. В самом высоком смысле движение вперед и означает постижение себя любимого».

– Другими словами, человек не делает ничего просто так. Подо все подводится философский базис.

– И не только философский. Ладно, допивай кофе и пойдем посмотрим, что там они наснимали.

На съемочной площадке царила полная неразбериха. Клаус Гастарбайтер в крайнем возбуждении что-то доказывал Либерзону, ведущая рыдала, размазывая по лицу сгустки тонального крема вперемежку с тушью для ресниц, операторы ругались матом, ассистенты нервно курили, массовка хохотала.

– Товарищ Клаус, чем вы так взволнованы?

– Сергей Сергеевич, – Клаус даже охрип, – они творят полный бардак! Вместо тех вопросов, которые мы сегодня обсуждали, меня спрашивают какую-то глупость. А студенты консерватории, которым заплатили деньги, вместо того чтобы попросить у меня автограф, бьют меня по заднице ногой, обзываются и требуют от меня еще каких-то денег. Я им объясняю: я вообще никогда не ношу с собой денег.

– Спокойно, сейчас разберемся.

Внезапно за кустами мелькнула знакомая фигура.

– Здравствуйте, Александр Александрович!

Бизневский двигался негармонично, какими-то урывками, волоча по земле огромный чемодан из крокодиловой кожи.

– Привет, – утерев нос кожаной перчаткой, сказал он, наконец-то достигнув беседующих.

– Ты туда или уже оттуда, я имею в виду командировку? – загадочно спросил Флюсов.

– Какая разница? Главное, что я здесь. И что я вижу? Нашего расстроенного боснийского друга.

– Саныч, небольшая неувязочка. Виновные будут наказаны. Вот, например, Саша Либерзон не получит причитавшегося было ему персонифицированного гонорара.

– Это почему? За что? – занервничал руководитель съемочной группы.

– За волюнтаризм, голубчик. За волюнтаризм.

– Переснимать будете?

– Если хотите – переснимем. В конце концов, один вариант сделаем в классическом стиле, один у нас уже есть. Потом выберете, какой вам больше понравится. Тот и дадим в эфир.

– А когда у нас эфир?

– Вообще, мы планировали сегодня.

– Раз планировали – значит сегодня и надо давать. Саныч, сегодня в последнем вечернем выпуске «Вестей» посмотри своего подопечного. Таня Миткова, немного кривляясь, расскажет о нелегкой судьбе великого боснийского композитора. Потом пойдет сюжет.

Либерзон подобострастно покосился на Бизневского, понимая, что это главный заказчик:

– Не придавайте, пожалуйста, особого значения небольшому сегодняшнему инциденту. Просто ваш юноша еще не совсем привык к съемочному процессу. Я уверен: в следующий раз все пройдет более гладко.

– Надеюсь, – буркнул Бизневский и взял Флюсова под локоток, предлагая отойти в сторону. – Слушай, ну как они тебе – эти «Вести»? Может, пошлем их, пока мы с ними не увязли. Профессионалы хреновы. Вот, Клауса расстроили. Он же такой впечатлительный.

– Да нет, Сань, они все такие. Как воронье.

– Ну ладно, тебе виднее. Слушай, помоги дотащить чемодан до моего бронированного автомобиля.

В офис Клаус приехал уже в нормальном настроении. По дороге они с Сергеем Сергеевичем посетили небольшой ресторанчик, где вкусно пообедали и выпили немного вина. Писатель обещал познакомить Клауса с одной очаровательной девушкой, и эта мысль окончательно привела его в состояние удовлетворенности и спокойствия.

На вопрос секретаря Светланы, как прошел первый съемочный день, Клаус улыбнулся, попытавшись ухватить Свету за талию, и довольно бесхитростно заявил:

– Обижали меня там.

Внезапно появившийся рядом писатель наклонил голову:

– Кто обижал? Кого? Я ничего не знаю! Этого ничего не было!

Света шутливо развела руками, показывая тем самым, что ничего не понимает из объяснений мужчин, и весело сообщила:

Ладно уж, конспираторы, пойду готовить вам кофе.

Сергей Сергеевич сделал несколько приседаний – они всегда бодрили его, уселся в кресло, вытянув ноги, и закрыл глаза. Прошла одна сладостная минута тишины, началась вторая, и тут…

В комнату грузно ввалился Александр Александрович Бизневский со своим верным спутником – чемоданом.

– Саныч, ты опять не уехал! Да что же это такое делается?!

– Рейс отменили. Навсегда. Взяли вот так – и отменили.

Бизневский скорчил гримасу отчаяния, причем настолько неестественно, что можно было подумать, что он не в своем уме.

Сергей только собирался расспросить приятеля о подробностях отмены рейса, как за стеной раздался душераздирающий девичий крик.

– Что такое?! – Флюсов выскочил в коридор и сразу из него завернул в кабинет.

В самом его центре стояла заплаканная Аня и судорожно терла левую половинку своего туго обтянутыми брюками зада. Рядом стояли остальные девушки – они были вне себя от возмущения и удивления вместе взятых. Клаус сидел на стуле и молчал.

– Он совсем обнаглел! – сквозь слезы начала жаловаться Аня.

– Кто? – не понял Сергей.

– Кто, кто… Клаус. – Аня сморщилась. – Сначала он просто говорил гадости, а потом очень больно ущипнул меня.

– Клаус… – укоризненно было начал Сергей Сергеевич.

– Я пошутил, – быстро перебил его Гастарбайтер.

– Ничего себе шуточки! – направляясь в комнату с подносом, на котором дымились две чашки ароматного бразильского кофе, с негодованием заметила Светлана. – Я лично видела, как Клаус к ней приставал. Анечка из скромности не сказала, что он ее два раза схватил за грудь и пытался гладить по попе.

– Я по-шу-тил, – несколько раздраженно повторил Клаус. – Приношу свои извинения и очень сожалею о содеянном.

– Ну вот, я думаю, на этом инцидент можно считать исчерпанным, – примирительно заметил Флюсов и быстрой походкой вышел из кабинета.

– Сан Саныч, вместе с первыми достижениями начинается первая фигня. Здесь, конечно, я сам немножечко виноват – не надо было поить толстого мальчика вином. Но факт налицо: Клаус стал приставать к девицам… Чего делать?

– Да ничего не делать. Будут вопить – выгонишь и наберешь новых.

– Да? Ты думаешь, это так просто?

– Я думаю, что это и не просто, и не сложно. Это – так себе.

– Хорошо, если ты так считаешь…

– Без стука вошла Валерия и без всякой предыстории в лоб спросила:

– Сергей Сергеевич, у нас что здесь – публичный дом? Теперь Клаус ко мне клеится, деньги предлагает.

Бизневский прыснул.

– Позовите мне его сюда! – Флюсов начал медленно закипать.

Через некоторое время в комнату зашла Светлана и торжественно заявила, что Клаус позорно бежал, покинув место боевых действий; девушки в данный момент держат военный совет, обсуждая единственный вопрос о нейтрализации грязного боснийца с помощью законных методов, полностью лежащих в правовом поле.

– Надо бы пожаловаться старшему Гастарбайтеру, – предложил Флюсов.

– Не надо, – спокойно отреагировал Бизневский, – наоборот, со временем мы сделаем Клауса своим союзником против его же папы.

– До той поры он разгонит мне весь коллектив.

– Пусть разгонит. Ладно, мне пора. – Бизневский подхватил свой жизненно важный чемодан и ушел.

В дверях он столкнулся со Светланой, торопливо толкнул ее пузом, успев хлопнуть по джинсовому заду.

– Мне можно – я лицо незаинтересованное! – прокричал он напоследок и помчался к выходу.

– Сергей Сергеевич, к вам посетительница. Какая-то очень странная девушка в шляпе с перьями.

– Ну, раз с перьями – зови. Наверняка какая-нибудь сумасшедшая. Кстати, если хочешь – можешь поприсутствовать – это тебя развлечет.

Прибывшая девушка Катя, разумеется, не была сумасшедшей; она была просто обычной девушкой, которая всего-навсего хочет стать известной певицей и не знает, как это сделать. Из ее краткого пояснения Флюсов понял, что пришла она не сама по себе, а по протекции Саши Чингизова, которого ему в свою очередь назойливо рекомендовала Ирина Львовна.

– Милая девушка, а что вы от меня-то хотите?

– Ну как же. У вас такой роскошный кабинет. – Катя закатила глазки. – Прямо закачаешься. Я когда по нему шла, у меня по коже аж мурашки бегали.

– Катенька, может, это были не мурашки, а другие животные? На ту же букву? – В разговорах с полными идиотками Флюсов иногда позволял себе некоторое умеренное хамство. Порой оно помогало несколько нивелировать неприятный осадок, который обычно оставался после подобных бесед.

– Вы имеете в виду муравьев?

– Ну конечно же их! Или макак. Представляете сюрреалистическую картину: вы идете по моему кабинету, а по вам ползают макаки. Или по вас – как правильно?

– По вам, по вас… Будущая певица сделала испуганные глаза. – Вы меня запутали, откуда мне знать, как правильнее говорить.

– Хорошо, оставим детали. Но смысл-то вам понравился? Макаки, между прочим, очень полезные животные. Ползут, значит, они по девушке Кате, переглядываются, обмениваются впечатлениями, а иногда даже хором поют популярные песни советских композиторов.

– Как же такое может быть? – Катя судорожно сглотнула слюну.

– Может, – успокоил ее Флюсов, – но это если только очень захотеть. У вас такое бывает, когда вдруг ни с того ни с сего острое желание возникает внутри вас без всяких на то оснований, неожиданно, нежданно-негаданно…

– Мне порой ужасно хочется… – Девушка зачем-то широко раскрыла рот и начала эротично и громко дышать…

– Ну а все-таки, чем я могу быть вам полезен?

– Ну вы же помогали некоторым в творческом плане? И они потом становились известными исполнителями.

– Катя, давайте конкретно: я могу сделать абсолютно из кого угодно эстрадную звезду. Если девушка симпатичная – хорошо, страшненькая – ничего страшного, извините за каламбур. Положим профессиональный грим, снимем под углом. Если умеет петь – хорошо, не умеет – тоже неплохо, будет кривляться под фонограмму. Не получится сделать собственную – будет работать с чужой. То есть у нас есть возможность полностью закрыть главный участок раскрутки – телевидение. Договориться с продюсерами ведущих музыкальных телепрограмм – не проблема. Короче, все это более чем реально, но при одном условии. Причем это даже не условие, а так… мелочь, деталь. И зовется эта деталь очень банально – деньги.

– У меня есть один небольшой спонсор, но вот потянет ли он… – Катя достала из сумочки миниатюрный очаровательный кружевной платочек и громко высморкалась.

– Дорогуша, это и есть вопрос вопросов, это и есть та самая парадигма, которая…

– Простите – что?

Флюсов понял, что не в меру разошелся:

– Ну, неважно. Так что вам, Катя, сначала нужно определиться с вашим приятелем, решить главную проблему выделения материальных средств на великое дело – становление новой попсовой звезды.

– То есть, другими словами, у вас есть все возможности. Необходимы только деньги?

– Послушайте, объясните мне, тупоголовому, как вы сочетаете в себе фантастическое очарование с поразительнейшей сообразительностью?

– Я много читаю. К тому же я часто посещаю концертные залы, выставки, театральные представления. Потом еще очень люблю бывать в музеях.

– Скажите, пожалуйста… А если не секрет, где вы были в последний раз?

– Я со своим молодым человеком была в Центральном доме художника, на выставке-продаже керамической посуды.

– Простите, Катенька, нескромный вопрос. А ваш молодой человек и спонсор – это одно и то же?

– Ну что вы! Конечно же нет. Молодых людей у меня… – девушка в задумчивости стала загибать пальчики на левой руке, – на данный момент четверо, а спонсор, – здесь она тяжело вздохнула, – всего только один.

– Ай-ай-ай… Как же вам не везет! – искренне посочувствовал ей писатель-сатирик. – Для вас лучше бы было наоборот.

– Да-а. Вот в такой обстановке попробуй стань известной певицей.

– Ну, ничего, ничего, у вас еще все впереди. Вы еще затмите и Пугачеву, и Распутину… – Флюсов внимательно посмотрел на внезапно загоревшиеся Катины глазки и благосклонно добавил: – И Моисеева с Киркоровым.

После девицы Сергея ожидала неожиданная встреча со своим коллегой – Мондратьевым.

– Сергей Львович, тебе-то что от меня понадобилось?

– Как это – «что»? Пришел подсобить. Москва бурлит. Говорят, Флюсов какой-то суперфестиваль проводить собрался. Кому же как не ближайшему другу для помощи плечо подставить?

– Да-а… Подставлять – это вы умеете.

– В каком смысле, старик? Я замечаю в твоих словах скрытый витиеватый подтекст.

– Не ищите его там, уважаемый Сергей Львович. Его там давно уже нет. Лучше скажи, кто меня предал? Львовна?

– Она. – Мондратьев расстегнул сразу все три пуговицы пиджака и закурил. – Слушай, тебе же при таких масштабах наверняка понадобится телевидение. Плюс какие-то творческие акции – выступления известных артистов, писателей.

– Ты хочешь работать первое отделение концерта, разогревать публику, чтобы после тебя – во втором – звучала авангардная симфоническая музыка? Выпить хочешь?

– Ну, если чего-нибудь легенького…

– Светочка!!! – заорал Флюсов.

Появившейся Свете было приказано принести бутылку холодного шампанского.

– Ой, а я вас знаю, – сказала Светлана блондинистому сатирику. – Вы раньше вели «Смехопанораму» вместе с Мовсисяном.

– Было дело, – согласился Мондратьев. – А девушка с нами не выпьет?

– Нет, не выпьет. Девушка, Сереня, на работе. И я, между прочим, тоже на ней. Только моя работа как раз и заключается в том, чтобы пить шампанское.

– Ну, ты суров. Кстати, Львовна просила передать, что в ближайший день-два обязательно к тебе заедет.

– Она ждет благодарности за то, что рассказала всем о том, о чем я просил ее молчать?

– Не знаю я ваших дел, она просила – я передал. Сергей Сергеевич, ну так все-таки… Возьми меня к себе в помощники, а то эфиров у меня сейчас нет, монологи не пишутся.

– А гастроли? Даже когда их не было ни у кого – у тебя они были.

– Сейчас и у меня нет. Возьми, пожалуйста.

– Серень, ну тогда подскажи, в каком качестве?

– В любом.

– У меня есть девочка Галя, она курирует всю прессу. Но именно курирует в административном смысле, а не занимается созданием высокохудожественных журналистских материалов. Ты же как творец, Сергей Львович, в таком случае будешь придумывать темы, фабулы и сюжеты будущих статей, логически обосновывая их фантасмагорические завороты и тем самым содействуя продвижению на музыкальном рынке нашего героя.

– Гениально! Я всегда знал, знал и был уверен в исключительности твоего мозга. Если с сегодняшнего дня я могу считать, что зачислен в штат твоего штаба…

– Можешь.

– Все… Больше не буду утомлять. Я исчезаю.

Сергей Львович в свое время закончил психологическое отделение педагогического института и с тех пор считал себя крупнейшим специалистом в области не только психологии, но и человеческой психики. Ко всему он сам был психически крайне неустойчив: стоило ему чуть-чуть понервничать, как у него начинался тик. Совсем недавно Мондратьев пригласил в гости одну девицу и, выпив немного спиртного, понес обычную для таких случаев ерунду – этакие байки из актерской курилки, из жизни богемных обитателей, состоящие из разного рода маловразумительных слухов и сплетен. Пары алкоголя подействовали на пару с оголенными коленками незнакомки, и Сергей Львович принял сверх дозы, которую он сам себе отмерил много лет назад и строго придерживался, несмотря на различные обстоятельства, в результате чего левый его глаз стал методично, помимо желания писателя, открываться и закрываться с четкостью и педантичностью метронома. С расстройства Мондратьев забыл об осторожности и махнул еще сто пятьдесят белой крепкой. По мнению правого глаза, ответственность за подобное легкомыслие должен был кто-то понести, и этим «кто-то», как всегда, оказался Львович. Почувствовав нестерпимое желание действовать и пока неудовлетворенное обиженное самолюбие, правый глаз – по примеру левого – начал мигать тоже.

Девушка, немного ошарашенная рассказами об известных людях и различного рода жизненных хитросплетениях, сначала подумала, что так должно и быть, что подмигивание Мондратьева – это своего рода вид ухаживания. Рассказчик же с покрасневшей рожей с каждой секундой расстраивался все больше и больше. Его собственные хлопающие глаза напоминали ему теперь счетчик в таксомоторе, который чем дольше едешь в такси – стучит все противнее и противнее. Уже порой боишься и посмотреть на него, чтобы не ужаснуться. А он все тикает, щелкает, неотвратимо действуя на нервы и разрушая их так необходимые составные части – ячейки с клетками.

Наконец девушка выбрала для себя далеко не самое простое решение для дальнейшего общения. Она мило улыбнулась и, для начала скорчив отвратительную гримасу, похожую на выражение лица актера, игравшего Буратино в известном детском мюзикле, во время его споров с папой Карло по поводу денег, стала последовательно мигать обоими густо накрашенными глазами.

Писателя это настолько возмутило, что он принял еще сто и, окончательно опьянев, плюхнулся к девице на колени и полез целоваться:

– Ух ты моя размалеванная!

Девица, будучи в душе моделью и высоко ценя свою манекенщитскую сущность, категорически была против:

– Послушайте, писатель, ведите себя скромнее!

– Мондратьев соскочил с колен, но прекращать домогательства явно не собирался:

– Я буду писать с вас картину! Будьте моей натурщицей!

– С какого это перепугу?! Вы думаете, если вас по ящику показывают, вам все можно?

– М-м-можно… – промычал в ответ Сергей Львович.

В ответ на неприкрытое хамство девушка махнула фужер шампанского, секунду посидела молча, вся съежившись, затем икнула, расправила плечи, тряхнула пышной копной свежевыкрашенных каштановых волос и резонно заметила:

– Бабки гони, Львович! Тогда я не только натурщицей… я кем хочешь соглашусь стать на время.

В тот раз общение с чудной поселянкой обошлось Мондратьеву в сто долларов. Такие расходы в его скромном бюджете были абсолютно не предусмотрены, и поэтому Сергей Львович, дав себе в который раз слово избегать меркантильных женщин, ушел в эротическое подполье.

Однако сейчас, проходя мимо Ани с Валерией, он снова не выдержал:

– Девочки, извините, можно вас на пару минут? Писатель-сатирик Сергей Мондратьев, – представился он и достал из нагрудного кармана визитную карточку, на которой по поводу профессии ее обладателя было написано одно короткое слово – режиссер.

– Пожалуйста, пожалуйста… – залепетали очаровательные работницы офиса и мигом подлетели к Мондратьеву.

– Нам для передачи «Смехопанорама» необходима одна молоденькая ведущая. Мы с Арсением Вагантовичем придумали специальную рубрику для молодежи и хотим, чтобы ее вела какая-нибудь милая дама не из числа профессиональных актрис. – Мондратьев бесстыже врал, сочиняя на ходу все новые и новые детали несуществующей творческой идеи. – Вы мне подходите. Может, вы приедете на кастинг в «Останкино»?

– Но мы же уже работаем. Это вы решайте с Сергеем Сергеевичем.

– Да с ним я договорюсь! Он вас отпустит на полдня.

Девочки хитро переглянулись.

– Вот вы сначала договоритесь, а там посмотрим. – Аня вплотную подошла к Мондратьеву и пристально посмотрела ему в глаза.

С ужасом Сергей Львович почувствовал, что левый глаз – даже при полном отсутствии спиртного – имеет наглое желание в ближайшее время начать мигать. «Если один – это еще ничего, – подумал сатирик, – только бы правый не подкачал». Правый, получив сигнал из мозга – не расслабляться, вальяжно самопроизвольно повращавшись, решил дальше не нервировать своего обладателя и стал просто лучезарно с восхищением осматривать на пару со своим левым собратом стоящих несколько поодаль двух прекрасных фемин.

– Скажите, а много девушек приедут на этот самый… На ваш, как его… – слегка покачиваясь на упругих ногах, спросила Валерия.

– Кастинг, – уточнил Сергей Львович.

– Вот-вот, на него. Так сколько?

– Я думаю, человек пятьсот-семьсот будет.

– Тогда какой смысл нам там появляться – шансов практически не будет.

– Если бы все было так, как вы говорите, я бы вас не приглашал.

– В каком смысле?

– Ну, во-первых, вы работаете у Флюсова – он мне не чужой. А во-вторых, вы теперь знакомы со мной лично как членом жюри.

– А! То есть мы как бы уже старые приятели и приятельницы, – саркастически сказала Аня, а Валерия ее дополнила:

– Анечка, мы идем с тобой по блату!

– Правильно, – поддакнул Мондратьев. – Именно по нему вы и идете!

– Только вот потом чем рассчитываться будем? Неужто опять натурой? – Валерия с глубокомысленным лицом похлопала сатирика по плечу. – Знаете что, почтенный, мы, пожалуй, ни на какой кастинг не поедем. Но вы не расстраивайтесь. А знаете, почему?

– Почему?

– Потому что пока мы не скажем о вашем гнусном предложении своему руководству…

Сергей Львович понял, что зарвался, на секунду представив себе возможные последствия девичьего стукачества, и, утерев со лба холодный пот, благодарно посмотрел на Аню с Валерией:

– Спасибо вам, девчонки! И всего доброго.

Глава девятнадцатая

Второй час руководитель пресс-службы организации «Фестиваль» Галина Монастырева лежала на диване в незнакомой ей трехкомнатной квартире и грустила. Сегодня после нелегкого трудового дня она приехала сюда в гости к своему только на днях появившемуся поклоннику, о котором знала лишь то, что его зовут Николай. Сам хозяин, пообещав, что скоро вернется, отправился за покупками, необходимыми любому кавалеру для более быстрого нахождения общего языка с предметом своей страсти. Галя тупо листала страницы незнакомой ей книги, с каждой секундой раздражаясь все больше и больше.

Николай Константинович Сысков представился ей профессиональным художником. Может быть, он и был им на самом деле в какие-то незапамятные времена или, во всяком случае, думал о том, что был, – неизвестно. Ясно было одно: Коля – человек несомненно творческий. Он сразу честно признался новой подружке: есть в его биографии сомнительные моменты. Что ж тут скрывать – и закон ему приходилось порой нарушать, и на дело ходить. Бывал он и в «местах не столь отдаленных», где валил хвойный, а временами и смешанный лес с помощью именной бензопилы «Дружба». Всякое бывало.

«Блин, где же он шляется столько времени? Может, дружков своих бывших встретил и пошел «на троих» в ближайшую подворотню соображать? Или в драку какую ввязался…» – Галя, сама не веря своим словам, соскочила с дивана и, неумело, по-бабьи выругавшись, начала ходить по комнате из угла в угол.

Коля вернулся еще через час, но зато с огромным цветочным горшком в руках, в котором, по его словам, произрастала редчайшая и ценнейшая разновидность кактуса.

– Это тебе, солнце, – подойдя к девушке, скромно заметил хозяин.

– Ехарный бабай! Что же это мне так везет-то? То вместо колготок и ресторанов – газонокосилку презентовали. То вместо ценного подарка – кактус. И почему я такая несчастливая?

Николай молча, с обиженным видом достал из висевшего на руке пакета бутылку шампанского, триста граммов «Любительской» колбасы, банку шпрот и две пачки грузинского чая:

– Прошу к столу!

Николай Константинович родился в деревне, среди бескрайних лесов и озер янтарной Карелии и, несмотря на коловращение своей наполненной до краев событиями жизни, сохранил черты характера крестьян родной местности, основными из которых были честность и упрямство.

Налив в свой бокал крепкого ядреного чаю, состоящего почти из одной заварки, Николай наполнил Галин шампанским.

– Я не пью спиртного уже двенадцать с половиной лет, – пояснил он, – с тех пор, как вернулся оттуда, – он кивнул в сторону торжественно стоящей в углу бензопилы.

Слова Николая были чистейшей правдой. Именно двенадцать с половиной лет назад этим агрегатом он чуть не перепилил всю мебель в собственной кооперативной квартире. Последний раз, перед завязкой, приняв изрядное количество чистого спирта, привезенного с собой из «мест не столь отдаленных», и залив в бензобак пилы высокооктанового московского бензинчика, Коля несколько раз уверенно дернул за металлический трос зажигания, и… бензопила завелась. Через мгновение квартира наполнилась клубами сиреневого дыма, тарахтением и едким запахом гари.

Когда его мать, чудная женщина, работница одной из центральных поликлиник города Москвы, пришла домой, она обнаружила в дугу пьяного собственного сына, стоящего посередине большой комнаты в одних трусах, держащего в руках дребезжащую бензопилу и пытающегося сквозь грохот докричаться до нее:

– Она не выключается! А положить ее я никуда не могу, потому что она тут же все перепилит.

Так он и стоял до вечера, экономя последние силы и собрав волю в кулак, пока не кончился бензин.

Когда бывало необходимо – а это случалось достаточно часто, весь Галин лоск моментально куда-то исчезал, она менялась к худшему и становилась крайне простой и незатейливой девушкой. Выпив шампанского, Монастырева схватила со стола консервный нож и принялась с остервенением взламывать банку со шпротами.

– Галечка, давайте я помогу!

– Ладно уж…

Николай тем не менее, не желая ронять своего авторитета, подскочил к ней и, ловко вывернув Галину правую руку ей же за спину, отобрал нож.

– Ты чего ж делаешь, скотина! Совсем ополоумел!

– Как джентльмен не могу позволить…

– Какой ты, на хрен, джентльмен?! Ты мне руку чуть не сломал, придурок!

– Сысков попытался оправдываться:

– Я не хотел, так получилось.

– Не умеешь с дамами обращаться, дикарь.

– Неправда, – Николай разволновался, – я умею обращаться с дамами. У меня они часто бывают, а иногда даже остаются ночевать, если мне на другой день не надо никуда идти…

В доказательство сказанного Николай подошел к письменному столу, выдвинул верхний ящик и достал оттуда прямоугольную картонную коробку из-под итальянских женских сапог.

– Вот. Это различные сувениры, которые девушки оставляли мне на память. – Коля стал доставать из коробки разнокалиберные предметы.

Здесь были: пара женских трусиков, небольшой фрагмент ночной рубашки, прядь волос, два дешевых медальона и несколько любовных записок.

– Сейчас же убери эту мерзость! – Столь интимные подробности жизни бывшего художника возмутили девушку до глубины души.

– А что здесь такого? – Хозяин так простодушно посмотрел Гале в глаза, что та, решив было немедленно покинуть этого странного человека, отошла в сторону, села в кресло и зачем-то спросила:

– Послушайте, Коля, вы на самом деле такой несовременный товарищ или притворяетесь?

У Сыскова ни сейчас, ни в те времена, когда он считался полноценным художником, никогда не было музы. Никто не будоражил его воображение, не вдохновлял к написанию какого-нибудь шедевра, не шептал на ухо разные очаровательные глупости, способные подтолкнуть к созданию сверхъестественного шедевра. И теперь он почувствовал в этой миловидной девушке именно то, что искал на протяжении долгих и мучительных лет. Сысков попытался выразить свои чувства в искрометном монологе, но Галя его не поняла. Опорожнив до конца бутылку шампанского, она послала Колю за водкой, сама тем временем вращаясь на крутящемся стуле и размышляя на тему, касающуюся взаимоотношений сначала между мужчиной и женщиной, а потом между творцами и их поклонниками. Почему-то сразу вспомнился Никита Сергеевич Хрущев и его краткая характеристика художников-авангардистов, данная им при посещении выставки в Манеже много лет назад: «Пидорасы!».

Галя очнулась – за окном была ночь, ее наручные часы показывали половину второго ночи. Николай гремел на кухне какими-то металлическими предметами, тихо работал видеомагнитофон.

– Ты проснулась, дорогая, – услужливо пробормотал хозяин. – Я сейчас приготовлю тебе кофе, а ты пока посмотри телевизор.

Галя завалилась на подушки и, еще плохо соображая, уставилась осоловевшими глазенками в прямоугольные очертания «ящика». Мелькнули начальные титры, вслед за которыми на экране показалось довольное лицо Сергея Сергеевича.

Она подумала, что сошла с ума, ведь ночного вещания на российском телеэфире еще не существовало. А тем более флюсовская программа – откуда она там может взяться?

Некоторое время Монастырева просто смотрела передачу «Смех без причины», не пытаясь даже сосредоточиться.

Вошел Николай и, увидев недоумение девушки, с улыбкой пояснил:

– Это очень смешная передача «Смех без причины», я записал ее с эфира на магнитофон полтора месяца назад.

– Ф-фу… – Девушка облегченно вздохнула. – А я уже подумала, что окончательно свихнулась. Крыша уехала вследствие неумеренного общения с собственным шефом.

Галино руководство в лице генерального директора «Фестиваля» господина Флюсова добралось до своей квартиры лишь к программе «Время». Достаточно было Сергею только переступить порог, тут же затарахтел телефон.

– Перебьетесь, – торжественно вслух решил писатель.

Тогда раздался звонок в дверь. С разницей в несколько минут в его скромное жилище ввалились: сначала Лена, потом Маша, а затем и Жигульский.

Всех внезапно прибывших Сергей разместил на кухне, предложив им общение между собой и пообещав присоединиться через некоторое время.

Михаил Жигульский, безоговорочно приняв на себя функции хозяина, занялся приготовлением душистого чая.

– Какой день не могу поймать нашего уважаемого, – сообщила Лена.

Маша с ненавистью посмотрела на нее и спокойно заметила:

– Сергей Сергеевич не любит случайных знакомых, а вы, судя по всему, именно из этой серии.

Дверь в кухню отворилась, и появившийся Флюсов спросил:

– Ну, что, еще не подрались?

– Было бы из-за кого… – Жигульский усмехнулся.

– Знаете что… Идите-ка остыньте. Я сейчас включу телевизор. До эфира «Вестей» с Клаусом еще куча времени, поэтому я предлагаю… – писатель развернул газету с телепрограммой, – посмотреть… ну, например футбол.

Голос комментатора не был знаком никому из четверки, собравшихся у телевизионного приемника, хотя бы потому, что кроме хозяина спортивную игру с пятнистым кожаным мячом никто никогда не смотрел, а сам Сергей Сергеевич был настолько утомлен прошедшим днем, что вообще никого не собирался узнавать в этот приятный осенний вечер. Комментатор же, судя по интенсивности речи, чувствовал себя прекрасно, говорил быстро и громко, без тени сомнения. Некоторое раздражение в общую картину репортажа вносили лишь гнусавые нотки в тембре его голоса:

– Напоминаем вам, уважаемые телезрители, что сегодня в эфире большой футбол. Идет семьдесят девятая минута международного товарищеского матча между сборными Франции и Сенегала. А на табло по-прежнему нули. С мячом полузащитник Анри. Он бежит поперек поля, затем отдает пас, получает его обратно, останавливается и в задумчивости смотрит по сторонам. Кстати, Пьеру Анри в декабре позапрошлого года исполнилось сорок шесть лет, он самый возрастной игрок в команде. Анри убирает мяч под себя и… все – мяч потерян. Но ненадолго, через секунду он опять у французов. Им овладел другой хавбек – Зидан. Ему сорок шесть лет стукнет только лишь лет через двадцать, а точнее, через двадцать один год. А к защитнику Жоресу этот возраст подкрадется лишь через четверть века. Но тогда ему стукнет уже не сорок шесть, а пятьдесят четыре.

Флюсов подозрительно покосился на Лену, но она в ответ только надула губы.

– Странный какой-то комментарий к матчу.

Французы нервничают. С мячом опять Пьер Анри. Убирает мяч под себя. Кстати, в интервью агентству «Фей-хуа» Пьер недавно признался, что этому приему научила его жена. Вот только не помню, какая по счету. Дело в том, что у Анри, кроме трех гражданских браков официально было четыре жены, а сейчас в данный момент он разводится с пятой. Ох, какой подкат! Анри наверняка бы потерял мяч, если бы мастерски и так вовремя не убрал бы его под себя. Так вот, его пятой жене – вы не поверите, просто умора – тоже пятьдесят четыре года, то есть столько же, сколько стукнет нападающему Тигана через тридцать один год. Хотя с другой стороны, пятьдесят четыре года недавно исполнилось мачехе первой жены Зидана – он также был женат несметное количество раз, говорят даже, что один раз на троюродном племяннике. Ох уж эта мне «продвинутая» Франция, где мужчины, кроме женщин и футбола, еще обожают и других мужчин!!! Зидановская теща от третьего брака всего на полтора года моложе дочери Пьера Анри от первого. Между прочим, теща защитника Жореса от первого брака замужем за игроком второго российского дивизиона – Анатолием Шальных. Анатолий родом из небольшого шахтерского городка на Урале, и сейчас они проживают в городе Балашихе Московской области, где Шальных играет за команду местных олигархов «Трудовые пресервы». Он, кстати, тоже мастерски выполняет прием «убрать мяч под себя». Одну секундочку. Сенегальцы с остервенением защищаются, но Анри в который раз гениально убирает мяч под себя и… Гол!!! Пока мы здесь обсуждали ближайших родственников футболистов, Пьер забил изумительный по красоте гол. Нет, это просто невероятно! Так убрать мяч под себя! Теперь оба – он и мяч – неподвижно лежат на газоне. Как, наверное, сейчас гордится Пьером его сводная сестра от третьего брака его мамы по отцовской линии со стороны двоюродного дедушки… Вот сейчас камера показывает ее крупным планом. Между прочим, она живет на Гаити безо всяких документов уже четвертый год. Ее муж, у которого не хватает четырех пальцев: двух на руках и трех на ногах, сеньор Хорхе Дардураллес выступает за местный футбольный клуб «Атлетико Какао» в качестве массажиста и параллельно является главой местной мафии. Ему запрещен въезд куда бы то ни было, кроме нашей страны, и поэтому я часто встречаю этого человека на трибунах стадиона клуба «Сатурн» в Раменском. Но сейчас – вот его показывают – он почему-то сидит вместе с женой – сводной сестрой Пьера Анри – на трибуне для почетных гостей. Поговаривают, что его разыскивает Интерпол, настоящее его имя Семен Унгуряну, а родом он из города Кокчетава. Да… Какой матч! Однако время его стремительно подходит к концу, французы побеждают – один-ноль… Мне пора с вами прощаться, уважаемые телезрители, и поэтому, выражаясь фигурально, я убираю мяч под себя. До новых встреч!

– Какая интересная игра! Теперь всегда буду смотреть футбол… – грустно произнес Жигульский.

– И я буду. – Маша подвинула свой стул к хозяину и, взяв его под руку, плотно прижалась к грузному телу.

– На лице Сергея была написана усталость; поговорив без вдохновения с гостями еще некоторое время, он намекнул им, что собирается ложиться спать.

– А как же «Вести»? Как же интервью с Гастарбайтером?

– Да ну его в задницу. Либерзон наверняка сделает копию, когда захотим – тогда и посмотрим.

– Можно я останусь с вами? – громко спросила Маша.

– Конечно нет.

– А я? – еще громче поинтересовалась Лена.

Флюсов поморщился:

– Честно говоря, среди вас троих мне больше нравится Жигульский. Но даже его вследствие жуткой усталости я прошу побыстрее куда-нибудь уйти. Все, друзья, до завтра. Адью.

С раннего детства, сколько он себя помнил, Сергею снились цветные сны, что говорило о нестабильности его психики и некотором ее нарушении. Особенно он любил сновидения с участием политических лидеров нашей страны и зарубежа. В свое время ему снились: Брежнев за рулем старинного обветшалого автомобиля, Черненеко в спортивных тапочках и костюме с галстуком… почему-то на уроке физкультуры в Кремле, Михаил Сергеевич Горбачев во время ампутации его пятки в зубоврачебном кресле, играющий в штандер и салочки Пельцин со своим окружением.

Сегодня же Морфей приготовил ему неожиданную встречу с Генри Киссинджером, бывшим когда-то, кажется, госсекретарем Соединенных Штатов Америки.

Киссинджер вытащил онемевшую правую руку из-под одеяла и жалобно пропищал:

– Мэгги, подай мне мой «кольт» сорок пятого калибра.

Вместо Мэгги к нему подошел Бизневский и протянул фотографию младшего Гастарбайтера.

– Кто это?!

Откуда-то появившийся Саша Либерзон в мягких плюшевых тапочках подкрался к кровати Киссинджера и предложил снять его в программе «Вести» за восемь долларов и двадцать четыре цента.

Киссинджер возмутился и начал искать по комнате свой парадный фрак для посещения, как он сказал, футбольного матча. Бизневский был категорически против, мотивируя свое мнение тем, что госсекретарь не умеет полноценно убирать мяч под себя.

Комната начала наполняться разными людьми. Среди огромной оравы темнокожих юнцов, пляшущих под ритмичные удары тамтама, особо выделялись женщины: секретарша Светлана, поэтесса Маша, девушка Лена и почему-то голая по пояс Ирина Львовна. Поймав момент, когда весь посторонний шум стих, все начали хором скандировать неизвестную доныне речевку:

– Научись, страну любя, убирать мяч под себя…

Бесконечный телефонный гвалт наяву не мог не запечатлеться в извилистых переулках памяти писателя. Во сне ему также трезвонили разные люди. Первый спросил, когда прибывает эшелон с лесом, второй поинтересовался характеристиками тайваньских электронагревателей, третий и вовсе оказался арабом. Он с акцентом сообщил, что скоро приедет вместе с другими арабами к Сергею в гости, и попросил содействия для более быстрого вступления в МППР.

Глава двадцатая

Обыватель часто путает интеллигентность и необразованность. Обыватель не видит разницы между интеллектом и начитанностью. Обывателю вообще многие вещи до лампочки.

Валерий Пименович Канделябров не был ни начитанным, ни тем более интеллигентным человеком, а посему разногласий у обывателя не вызывал. Характер у телеведущего был взрывной и вздорный, а при крайней загруженности работой – просто скандальный.

Дозвонившись Флюсову в шесть часов утра и потребовав объяснений по поводу отсутствия писателя в течение нескольких дней, Валерий недовольным тоном сообщил, что в результате проведенной им титанической работы все необходимые для съемок художественного фильма «Корабль двойников» со Златопольским в главной роли – люди и документы – практически готовы.

Компаньоны договорились встретиться сегодня в полдень, как всегда на десятом этаже здания Государственной думы, в приемной Казимира Карловича.

Флюсов появился в назначенном месте четко без пяти двенадцать, Канделябров на восемнадцать минут опоздал.

– Валера, а ты предупредил нашего друга о том, что мы к нему сегодня придем?

Телеведущий отряхнул с пышных усов многочисленные хлебные крошки и немного неуверенно ответил:

– Нет, я был в полной уверенности, что это сделаешь ты.

– Ну, тогда пошли. Раньше придем – раньше выгонят. Карлович не любит незапланированных встреч.

Однако на сей раз опасения писателя оказались необоснованными. Златопольский принял приятелей широкой улыбкой, рассказав для начала достаточно смешной, хотя и немного пошлый анекдот, затем по-отечески пожурил их за в некотором роде информационную блокаду и сразу перешел к делу:

– У меня давно все готово, а вы все не звоните и не звоните.

После расширенного обмена мнениями начинать съемки решили через неделю – ее должно было вполне хватить на решающий подготовительный период.

Поздравив друг друга с долгожданным пуском проекта, собравшиеся пожелали себе и остальным здоровья и удачи и разошлись, вполне удовлетворенные достигнутыми результатами.

На прощание Казимир Карлович почти шепотом сообщил, что деньги на съемки будут поступать частями и что первый транш в размере тридцати процентов от общей суммы будет доставлен в указанное компаньонами место уже завтра.

– Я вас поздравляю, Валерий Пименович, – явно сдерживаясь, чтобы не пуститься в пляс от переполнявших его чувств, сказал Сергей, выходя из приемной вождя.

– А я вас – нет! Мне все равно жалко денег. Нам нужно было сегодня совершить репудиацию.

– Поясните.

– Другими словами, отказаться принимать девальвированные денежные средства, а мы этого не сделали.

– Может, вернемся? – пошутил Сергей.

Не слушая приятеля, Канделябров заныл:

– Они девальвированы временем и отношением к нам лидера мануал-партократов. Как так можно?! Сначала договариваться на одну сумму, а затем ее в корне менять. Сейчас произошла девальвация убеждений, уверенности в партнере. Как можно в таких условиях спокойно работать? А ты еще улыбаешься.

От дальнейших нападок Флюсова спасло появление в думском коридоре бодро шагающего им навстречу депутата от МППР Алексея Хитрофанова.

– Леша, привет! – Писатель опрометью метнулся наперерез депутату, уже на ходу сообщая о свершившемся факте решения всех спорных вопросов по созданию будущего кинематографического шедевра.

– Ну что ж, молодцы. Так держать! – поправив пухлой, почти женской ручкой итальянскую оправу очков и укрепив ее понадежнее на мясистом носу, отреагировал Хитрофанов.

– А ты все толстеешь, дружок.

– Так ведь я только что из командировки.

– А какая здесь связь?

– Здесь я на виду у Карловича, приходится бегать: когда пообедаешь, когда – нет, а в командировках я же, как ты понимаешь, езжу не сам по себе, а в составе думских делегаций – один официальный прием кончается фуршетом, другой – банкетом, третий… – тут он немного подумал, но все-таки закончил мысль, – почти дебошем. Позавчера на одном товарищеском ужине с участием правительственных кругов одной очень буржуазной страны руководитель нашей делегации – я уж не буду называть фамилию, – хватанув лишнего, предложил капиталистам такое!.. После чего упал мордой в салат. Эксплуататоры вместе с наймитами внимательно посмотрели и говорят: «Уберите отсюда эту свинью! Если дело касается сверхприбыли, мы готовы иметь дело с кем угодно. Во время Второй мировой войны наши старшие товарищи сотрудничали даже с гестапо. Есть только одна категория людей, с которыми мы никогда не имели, не имеем и не будем иметь никакого дела…» И потом сказали слово, аналогом которого у нас служит слово «мудак»: «Вот с ними, то есть с мудаками, никаких дел у нас быть не может». Как?!

– Отлично. Сногсшибательная история! Ты заработал свой стакан сока. Пойдем с нами в буфет.

– Не могу, шеф вызвал. Скорей всего, по вашим делам. Если задержит недолго – я вас найду.

Канделябров недовольно повертел по сторонам головой и раздраженно спросил, вероятно, собираясь продолжить свое нытье:

– Так мы что – идем в буфет?

– С чего ты взял?

– Так ты ж только что сам сказал Хитрофанову.

– Мало чего я кому сказал.

В здании Государственной думы Сергею надо было посетить еще одного депутата – друга своего детства, бывшего до недавнего времени врачом-стоматологом, Валерку Аксенова, известного в медицинских кругах тем, что однажды одному своему клиенту с больным зубом, вместо того чтобы поставить пломбу, он рассек скальпелем язык почти что напополам. Был скандал, клиент подал в суд; у Аксенова были сначала мелкие неприятности, затем – крупные, потом его исключили из сообщества московских стоматологов, и уже после этого – от нечего делать – он стал баллотироваться в депутаты от округа «Преображенская площадь – Сокольники» и победил.

Заглянув к нему и обнаружив, что бывшего врача-изувера нет на месте, приятели вышли на лестницу в специально разрешенное место – покурить.

Курил один Флюсов, Канделябров терпеть не мог табачного дыма, поэтому, достав из кармана ажурный платочек, нервно приложил его ко рту и еще больше нахмурился.

– Валера, все идет хорошо. Все дело в настроении. Для того чтобы оно в большинстве сомнительных ситуаций оставалось хорошим, ты должен научиться всего одной элементарной вещи – управлять своими эмоциями и умозаключениями. Ведь настроение зависит лишь от условий внутреннего характера. Ведь я в данный момент счастлив не благодаря тому, что у меня есть, и не в связи с тем, где я нахожусь. Я счастлив только потому, что я думаю, что все идет хорошо.

– Ты просто веселый человек.

– Нет, не просто. Еще древние китайцы говорили: «Человек без улыбки на лице не должен открывать магазин». А мы с тобой не магазин открываем – нам кино снимать надо. – Тут Сергей внезапно замолк, показав глазами на странного человека с депутатским значком на лацкане, вероятно, также, как и он, вышедшего на лестницу подымить.

Человек был крайне худ. По его изможденному лицу можно было предположить, что он последние годы провел на необитаемом острове, не имея никаких средств к существованию. Человек несколько раз жадно затянулся и, горько посмотрев с усмешкой на Канделяброва, сказал:

– Из всех наград, которыми в последнее время меня награждали, больше всего я горжусь нагрудной медалью «Инвалид с детства».

– Простите, пожалуйста, – не расслышал Валерий, несколько изумленный бесцеремонным обращением незнакомого депутата, – как вы сказали: «детства» или «с детства»?

– Это дело не меняет. Главное, что я – инвалид, и у меня этого детства практически не было. У меня украли отрочество, меня обобрали в юности. И только сейчас я могу полноценно дышать и совершать поступки, о которых мечтал с четырех лет: пить водку, ходить к девкам и читать запрещенную когда-то литературу. Нет-нет… я имею в виду не диссидентскую макулатуру, – не сочтите меня за идиота, я говорю об эротических книжках и справочниках. У меня никогда не было хороших книг, я воспитывался на дерьме. А вы что читаете?

– Я читаю в большинстве своем лишь только то, что пишу сам, – отрезал Флюсов и подтолкнул товарища к двери.

– Сколько же в Думе сумасшедших! – заметил телеведущий, нажимая на пластмассовую кнопку вызова лифта. Лифт приехал, в нем уже находились человек десять народа, и чем-то нестерпимо воняло.

Налицо была явная перегрузка и без Флюсова с Канделябровым, и вероятно поэтому, не доехав до первого, металлический ящик плавно и глубокомысленно остановился между вторым и третьим этажами и, немного поурчав, отчего-то затих.

– Все, звездец – приехали, – спокойно сказал Сергей. – Я однажды уже сидел в этом здании в лифте два с половиной часа. Это только считается, что все службы Госдумы работают отменно, без нарушения правил внутреннего распорядка и технических сбоев. Правда, сейчас единственное, что меня волнует в данной ситуации, – это даже не то, что мы застряли. Больше меня волнует запах.

Канделябров потянул воздух носом и жалобно замычал:

– Господа, у кого с собой в наличии имеются воняющие предметы, просьба освободиться от их присутствия в кратчайшее время.

Стоящий спиной седоватый мужик недовольно пробасил:

– Как честный депутат официально заявляю: воняют остатки паштета, которые пролежали у меня в кабинете с прошлого четверга. В данный момент я везу их, чтобы выбросить. Вопросы?

– А почему вы не выбросили остатки у себя на этаже? – спросила миловидная женщина с высокой модной прической, но без депутатского значка.

– Потому что в этом случае нестерпимая вонь, которую в данный момент мы все ощущаем, стояла бы на целом этаже. Еще вопросы?

– Как будем теперь избавляться от вашего паштета?

Кто-то от дверей посоветовал:

– Можно руками слегка приоткрыть двери и выбросить ваш сверток в шахту!

– Еще чего! – испугалась женщина с прической. – А если наш замечательный лифт при этом упадет?

– Не упадет, – тоненьким голоском заметил весь в прыщах молоденький юноша небольшого росточка. – Я проходил в институте термодинамику и голову даю на отсечение, что ничего не будет.

Одновременно раздалось несколько голосов:

– Зачем нам ваша голова?

– При чем тут термодинамика?

– Молодой человек, не создавайте панику!

Обладатель вонючего свертка покраснел:

– Это провокация! Вероятно, враги следили за мной всю эту неделю и сейчас сознательно вырубили энергопитание, чтобы внести раскол в сплоченные ряды нашей партии!

– А вы из какой фракции? – спросил кто-то.

– Коммунистической!

– А я – из «Яблока». Так вы что, уважаемый, – на нас намекаете, когда говорите о врагах?

– Послушайте, – внезапно догадался худосочный юноша с прыщами, – какие же мы все-таки дураки! Здесь же есть кнопка вызова дежурного лифтера.

– Не обобщайте, молодой человек, – сказал депутат от ККФФ с вонючим свертком. – Что это за легкомысленное заявление: «Мы все дураки»? Ведите себя прилично, а не то мы вас быстро успокоим и выведем из зала. В смысле, я хотел сказать – из лифта. Ну, в общем, понятно.

– Послушайте, прекратите ругань, – сказала миловидная женщина. – На кнопку вызова лифтера нажать все равно надо!

– При чем здесь лифтер? – возмутился любитель тухлых паштетов. – Я требую к себе уважительного отношения… даже в этой экстремальной, не предусмотренной никакими регламентами ситуации.

– При чем здесь регламент? Давайте по существу вопроса! – выкрикнул кто-то.

– Может, вы еще голосовать предложите?

– А что, может, и предложим.

– Вот болваны!!! – не выдержала женщина с высокой прической и без значка. – Мужики, нажмет кто-нибудь кнопку вызова лифтера?

– Я после армии, перед Госдумой, четыре года работал лифтером, – внезапно подал голос мужчина средних лет в вельветовом пиджаке, – и могу вас стопроцентно заверить, что это ни к чему не приведет.

– А что же нам делать?!

– Ну, нажмите кнопку, попробуйте. Вам что – трудно? – Миловидная женщина перешла на крик.

– А чего жать, если это бессмысленно?

– Друзья, а, может, скинемся и дадим взятку, чтобы нас выпустили? – негромко предложил пучеглазый депутат.

– Кому?

– Да какая разница – кому? Главное, чтобы нас освободили, – пояснил высокий человек с хитрой рожей и дипломатом.

– Освободили от занимаемой должности?

– При чем здесь должность?! Господа, попрошу всех держаться в рамках приличий и не расслабляться, – предупредил высокий.

– Если вам все равно, кому давать взятку, – дайте ее мне, – неуверенно сказал юноша с прыщами.

– Товарищи, не поддавайтесь на провокацию! – крикнул кто-то от самых дверей лифта.

Канделябров тем временем, почувствовав приступ тошноты, стал судорожно зажимать рот двумя руками, что не прошло незамеченным. Люди, боязливо озираясь, стали группироваться в лифте, еще теснее прижимаясь друг к другу и вдавливая стоящих по краям в металлическую обшивку, главное – подальше от телеведущего.

– Держись, друг, – жалобно попросил Валерия толстый пучеглазый депутат. – Если тебя вырвет, я не сдержусь тоже – у меня рефлекс.

– У всех рефлекс. Тогда точно через пять минут все задохнемся.

– Товарищи, – обратился к присутствующим депутат от ККФФ, – просьба ко всем включить все свои внутренние резервы. Любая попытка заблевать лифт будет расценена как силовая акция реакционных кругов!

– Да нажмите же, наконец, кнопку вызова лифтера! – в последний раз прокричала женщина с высокой прической и упала в обморок.

Ко всему через секунду в лифте погас свет, и наступила жуткая тишина. Через несколько мгновений раздались душераздирающие звуки изнанки чьего-то организма вперемежку с шумом падающей воды.

– Кто, кто посмел? Подонки!

К этой минуте терпение людей подошло к границе, за которой явственно вырисовывались очертания паники, хаоса и анархии. Но внезапно лифт поехал, причем не вниз, а вверх.

Чудо техники, со скрежетом добравшись до седьмого этажа, успешно миновало его и тут опять внезапно затихло. Зато к общей радости зажегся свет.

– Кто-нибудь, поднимите женщину с пола, – потребовал прижатый к стенке лифта мужчина средних лет в вельветовом пиджаке, – она же испачкается.

Сразу несколько ответственных голосов начали громко и подробно объяснять, почему именно они не смогут этого сделать. В качестве доводов приводились различные факты, начался спор, плавно перешедший в прения. Женщина между тем без движения лежала на полу, не подавая абсолютно никаких признаков жизни.

Прыщавый юноша попытался стряхнуть со своей одежды результаты вражеской рвоты, но в условиях ограниченного пространства это ему не удалось.

– Лежащей даме сейчас хорошо было бы понюхать нашатырного спирта. Господа, ни у кого случайно нет нашатыря?

– У меня есть, – внезапно вспомнил пучеглазый депутат. – Я его, честно говоря, в водку добавляю, чтобы потом на заседаниях изо рта запаха спиртного не было.

Пленников высвободили подоспевшие на помощь два слесаря. Народ выходил из лифта абсолютно без эмоций, не глядя друг на друга. После всего пережитого Сергею захотелось вымыть с мылом руки, для чего он и направился в туалетную комнату.

Канделябров семенил сзади, повизгивая и хлопоча о том, чтобы Флюсов не рассказывал никому о только что происшедшем инциденте, недобрым словом вспоминая и мерзкий паштет, и такого же мерзкого его обладателя.

– Вот, скотина, до чего додумался. В госдумовском лифте испорченные продукты перевозить.

– А что бы ты сделал на его месте?

– Известно что – пешком бы понес по лестнице эту тухлятину.

Когда писатель вышел из туалета, Валерий, все еще не до конца успокоившись, что-то бормотал себе под нос. Сергей благородно сделал паузу, дождавшись, пока его приятель закончит драматический диалог сам с собой, после чего пристально осмотрел его внешний вид и удовлетворенно резюмировал:

– У тебя, наверное, огромный опыт в подобных делах. На пиджаке вообще никаких следов. Ну-ка, повернись. На брюках, кстати, тоже. Экстракласс! Работа настоящего мастера!

– Хочешь, я отвезу тебя на такси домой… за свой счет?

– Спасибо, Валера, я доберусь сам. К тому же я собираюсь направиться не домой, а совершенно в другое место.

– Тогда я отвезу тебя за свой счет в другое место, куда ты скажешь.

– Валера, это лишнее.

– Как хочешь, Сергей Сергеевич. Тем более никто в темноте, собственно, и не видел, что это я в лифте… слегка нахулиганил.

– Конечно, никто.

– Тогда объясни мне, с чего ты взял, что это меня вытошнило? – Канделябров гордо вскинул огромную голову.

От обычного сходства с унылым птеродактилем не осталось и следа. Теперь телевизионный дока был похож на пышущего уверенностью и здоровьем горьковского буревестника. Именно таким он и нравился основным обожательницам его таланта – женщинам постбальзаковского возраста с умственными способностями ниже среднего.

Сергей не стал возражать, что очень понравилось Канделяброву, и он сразу повеселел:

– Ты не знаешь, где здесь можно купить зубной пасты – почистить зубы? Нет? Ну и плевать. В конце концов, я хотел это сделать не для себя, а для окружающих. Правда, это благородно с моей стороны? Сам же я не чувствую, чем от меня пахнет.

Валерий всегда себя считал мастером общения с людьми. Это свойство, по его мнению, когда-нибудь должно было сыграть определяющую роль в его жизненной эволюции и принести несметные материальные блага.

«Самые выгодные вложения капитала – это вложения в людей. Ни в золото, ни в драгоценности, ни в раритетные произведения живописи – только в людей!» – частенько повторял он своей престарелой маме. На что мама понимающе хмыкала, прикладывая указательный палец к старческим сморщенным губам, и шла в кухню готовить успокоительный отвар из целого десятка целебных трав.

Летом Канделябров с мамой обычно жили на даче, где в свободное от решения массы бытовых проблем время с удовольствием шлялись по окрестностям, выискивая среди ненужных сорняков необходимые им растения. Когда же лето заканчивалось и наступала золотая пора осени, Валерий приступал к активному сбору грибов.

Поскольку мама не разрешала ему отходить далеко от дома, а поблизости количество обычных съедобных грибов было минимальным вследствие огромного числа вездесущих дачников, Валера собирал мухоморы. Их он варил двое суток в огромном эмалированном чане, затем пропускал через мясорубку, вымачивал неделю в уксусе, пересыпал поваренной солью вперемешку с содой и мелко растолченными таблетками аспирина и лично закатывал полученную смесь в трехлитровые банки.

Как-то, угощая приехавшего к нему в гости одного известного журналиста, обычно непьющий, он выпил водки с пивом и поделился секретом приготовления своей фирменной закуски. Бумагомаратель сначала не въехал, посчитав хозяйские слова розыгрышем, а когда до него дошло, что с ним не шутят, быстро вскочил из-за стола и бегом помчался в сторону ближайшей железнодорожной станции, на ходу останавливая проходящих мимо людей и нервно бормоча: «Где здесь какая-нибудь больница?»

Журналисту вовремя сделали промывание желудка и еще целый ряд медицинских процедур, полностью обследовали весь организм, две недели держали в токсикологическом отделении, а при выписке напомнили о том, что вообще-то мухоморы нормальные люди есть не должны.

Странно, но на самого Канделяброва яд, содержащийся в несъедобных грибах, абсолютно не действовал, даже наоборот – после их употребления он чувствовал себя гораздо лучше: у него стабилизировалось давление, пропадал шум в ушах, преследующий Валеру с семилетнего возраста, просветлялась голова.

– Ты знаешь, Сергей, я хочу открыть тебе одну важную тайну, – нервно осмотревшись по сторонам, сказал телеведущий, когда они вышли на улицу. – Только дай слово, что это останется между нами.

– Даю.

– Поклянись!

Флюсов вяло отреагировал:

– Детский сад. Ну хорошо – клянусь! На будущее запомни, дружок: тайну редко выдает тот, кто ее знает. Чаще выдает тот, кто ее угадывает.

– Мне вчера звонил неизвестный – и угрожал!

Остановившись, писатель внимательно посмотрел на приятеля и в задумчивости произнес:

– Этого нам еще не хватало.

– В том-то и дело. Я сначала не хотел ничего тебе говорить, чтобы не расстраивать.

– А с чего ты взял, что меня может расстроить звонок твоего «неизвестного»? Чего он хотел – в двух словах?

Канделябров поглубже натянул на свою огромную голову легендарную вязаную шапочку так, что глаз стало почти не видно, и с придыханием сказал:

– Я и сам толком не понял. Что-то по поводу того, что я не выплачиваю четвертый месяц зарплату сотрудницам моего офиса.

– А у тебя и офис есть? Не знал этого.

– Не расстраивайся – об этом никто не знает, кроме меня и людей, которые там работают.

– В таком случае все ваши волнения излишни. Заплати всем, кому положено, заработанные деньги – и проблема автоматически исчезнет.

– У меня нет денег!

– Тогда издай приказ об их увольнении и уволь всех без выходного пособия.

– Я не могу этого сделать, потому что в таком случае мне будет не с кем спать.

– Ну дела. А ты еще и спишь с ними!

– Сплю. Со всеми троими, по очереди.

– И зарплату не платишь?

– Нет.

– Я всегда говорил, что ты – гениальный продюсер!

Канделяброву польстила объективная оценка товарища, волна добродушия так и растеклась по его выразительному пытливому лицу, но на сегодняшний день еще не все Валерины проблемы оказались решенными, и поэтому расслабляться было не время.

– Сергей Сергеевич, неизвестный мне назначил встречу. Ты не мог бы меня подстраховать?

– Когда?

– Сейчас… сегодня… через двадцать восемь минут в кафешке напротив Центрального телеграфа.

– Ты же собирался отвезти меня домой?

Канделябров перебросил свой кейс из левой руки в правую, потом обратно, отряхнул пальто, поводил усами и, уставившись на группу молоденьких девушек, кучкующихся возле входа гостиницы «Москва», уныло произнес:

– Я знал, что ты откажешься.

– Ну, а если бы я все-таки согласился?

– Я бы отдал деньги таксисту, а сам бы не поехал. Или ты бы сам заплатил за проезд, а я бы потом тебе эти деньги вернул.

– Судя по тому, как ты выплачиваешь зарплату – вряд ли.

– Ты меня обижаешь! Это же частный случай. В моих редких аморальных поступках нет никакой системы.

– Порой мне кажется, что это не совсем так. – Сергей достал душистую сигарету. – Вот сейчас покурю и так и быть – составлю тебе компанию в твоих полукриминальных переговорах, связанных с обманом наших простодушных трудящихся, порой еще доверяющих сомнительным продюсерам и телеведущим. – Флюсов затянулся. – А зря.

Упомянутое Канделябровым кафе представляло собой третьесортную забегаловку, а запах в ней не на много отличался от того, который приятели совсем недавно ощущали в уютной кабине лифта в Государственной думе.

– Ну, где твой таинственный незнакомец? Давайте его сюда. – Сергей Сергеевич отхлебнул из только что принесенного ему женщиной в грязном переднике стакана немного апельсинового сока и вызывающе оглядел присутствующих.

Его взгляд лишь на секунду скользнул по ажурным чулкам сидящей невдалеке в обществе двух кавалеров-кавказцев дамы, но этого, по их мнению, оказалось более чем достаточно.

– Слушай, дорогой, тебе не кажется, что ты немного ошибся? – спросил один из них, делая попытку приподняться со стула.

– Все нормально, генецвале. – Сергей миролюбиво приподнял правую руку, после чего приложил ее к груди и слегка наклонил голову. – Я просто перепутал вашу знакомую с одной своей старой приятельницей.

– Совсем старой? Ах, как нехорошо, – засмеялись кавалеры.

– Слушай, Валера, твой злоумышленник знал, где назначать встречу. Здесь и без него можно легко и быстро получить по шарабану.

– Да-а…мерзкое место. Может, пойдем отсюда?

– Ладно уж… Раз уж пришли… Я-то в завязке, а ты, если хочешь, выпей грамм сто для храбрости.

Приняв на грудь, Валерий Пименович окончательно загрустил. Тем временем за соседним левым столиком, кажется, начал зарождаться небольшой скандал.

– Эй, тетка, позови сюда повара! То, что ты мне принесла, – это не шашлык! – закричал один из кавказцев. – Это тверже алмаза! Твоим мясом можно резать стекло. – Он поковырялся во рту и через секунду достал оттуда на всеобщее обозрение сломанный золотой зуб.

Флюсов тут же поинтересовался у приятеля, не было ли в голосе звонившего ему какого-либо акцента:

– Может, это они и есть. Устроят сейчас всеобщую драку и под шумок в толпе пырнут тебя чем-нибудь обоюдоострым. Напильником, например. Ручной китайской работы.

Канделябров хотел было испугаться, но тут в заведение зашел человек в темных очках с бейсбольной битой.

Подойдя к телеведущему, он скромно представился:

– Василий – сожитель вашей секретарши.

– Чем могу служить? – пробормотал Пименович.

На него было страшно смотреть: мелкая дрожь, обуявшая в первые секунды появления незнакомца, органично перешла в легкую тряску всего тела.

– Где здесь туалет?! – заорал Канделябров и, подхватив портфель, рванул с места к выходу.

– Молодой человек, зачем вы напугали моего товарища своим грозным оружием?

– Вы имеете в виду ее? – Василий нежно погладил лакированную поверхность деревяшки. – Да какое это оружие? Это необходимый мне спорт инвентарь. Я – кандидат в мастера спорта по бейсболу. На самом деле официальные соревнования по этому виду спорта в нашей стране не проводятся, но у нас есть много энтузиастов. Мы организовали нечто вроде ассоциации и в шутку присваиваем себе, согласно достижениям, различные спортивные звания.

– Так, значит, с ее помощью вы не собирались угрожать?

– Да нет, конечно. Я вообще тихий человек – кандидат биологических наук. Непьющий к тому же. А тут на дне рождения со своей девушкой Изольдой – секретарем Канделяброва – выпили немного шампанского. Вино в голову ударило, ну и решили подшутить над Изольдиным шефом, тем более что повод реальный действительно был – Валерий Пименович выплачивает деньги крайне нерегулярно, а сейчас задержка составила около полугода.

– И все-таки не надо было так пугать Валеру, он человек впечатлительный.

– Так я извиниться и пришел, а он даже не захотел выслушать.

– Вон он, кажется, идет назад. Правда, судя по всему, не один, а в обществе стражей порядка.

Увидев вошедших милиционеров, уже громко кричащие на стоявшего перед ними навытяжку повара, гости с Кавказа разом притихли. Повар с благодарностью посмотрел на Канделяброва. В его общепитовском взоре читалось огромное желание приготовить сейчас же, сию же минуту сногсшибательный шашлык по-карски из самой нежной и свежей баранины, еще вчера замаринованной в легком кахетинском вине – угощении, предназначенном только для самых почтенных и дорогих гостей.

Для начала Флюсов расплатился с милиционерами «за беспокойство» и отправил их восвояси, а уже после этого попытался объяснить Валере суть происходящего.

Наконец все встало на свои места, а значит – наступило время для занятий текущими делами. Канделябров между тем успокоился не до конца и попросил товарища навести конкретные справки о любителе бейсбольных состязаний. Он был так назойлив, что Сергей, несколько раз выругавшись, все же был вынужден отправиться в одну организацию, знающую все обо всех, и уже к вечеру зачитал телеведущему по телефону короткую справку:

– Василий Кукабаров. Двадцать девять лет. Кореной житель города Подольска. Затянувшаяся и довольно нудная юность. Кандидат биологических наук. Личное дело характеризует его как хорошего специалиста, неизменного участника всех общественных мероприятий, для чего-то серьезного и ответственного абсолютно не подходит. Спортсмен-любитель.

Прослушав долгожданный доклад, Канделябров долго благодарил писателя-сатирика и, окончательно успокоившись, уснул прямо у телефонного аппарата со счастливой улыбкой на лице.

Глава двадцать первая

Избыток информации вреден, как и ее недостаток, но если любой недобор можно всегда исправить, перебор порой приводит к довольно значительным неприятностям. Избыток знаний без мысли, без осознания «багажа» – прямой путь к отупению, дискредитации личности, полной неосознанности происходящего и потери способности самостоятельно мыслить.

Егор Данилович Бесхребетный мыслить любил и умел. Его писательские изыскания на вербальном уровне имели огромный успех в разных аудиториях – от академических, включая просторные помещения Политехнического музея и Концертного зала имени Чайковского, до кухонных. Его книги издавались тысячными тиражами, его собрание сочинений в десяти томах украшало многие стеллажи, полки и стенки российских обывателей.

Многие ведущие политики и просто известные люди зачитывались произведениями Егора, многие лидеры – что парадоксально: не только коммунистического, но и демократического направлений – частенько использовали его творческие штампы для составления перспективных программ развития своих партий.

Сейчас Бесхребетный сидел у себя дома за письменным столом и творил. Давно задуманный роман из жизни разведчиков явно не получался. Прежде всего Егору был непонятен главный герой, его характеристики. В прежние годы таких проблем не было.

«Причина уязвимости любого человека – в его переоценке собственной волевой характеристики. Для людей, слишком часто говорящих о собственном бесстрашии, это не только сеанс самовнушения, но и страх перед утратой этого качества. Вселить веру в свои качества окружающим означает отбить у них охоту обсуждать их на любом уровне, а тем более – ставить под сомнение». – Бесхребетный, рисуя на листке бумаги волевое лицо разведчика, пытался наполнить смыслом его образ.

– А что, Катюха, может, действительно сделать небольшой перерывчик, на недельку? – крикнул Данилыч внучке, откинувшись на спинку кресла и скрестив руки у себя на затылке. – Махнуть куда-нибудь в пансионат, в Подмосковье.

– А что такое? Что-то не получается?

– Да понимаешь, застопорилось что-то, не могу понять, в чем дело…

– А может, попробуем наш испытанный метод – я тебе почитаю твои старые проверенные куски, и на тебя снизойдет вдохновение.

– Ну, давай. Если для тебя это не будет очень утомительно.

– Чего читаем? Может, «Старую Москву»?

– Ну, давай.

– Итак, как только войдешь в кондицию, дашь знак. Все понял, дедан? Поехали… «Старая Москва»: «Да, Серега, сколько лет прошло. Это теперь я бывший пенсионер союзного значения. А тогда вот здесь, бывало, без штанов бегал. Постой-постой. Она, ну конечно, она. Родная арка. Сколько мы в ней, прячась пацанами, папирос выкурили. Вон на крыше антенну видишь? Стыдно вспоминать. Там мы с Зинкой Туфелькиной… Любовь у нас была. Первая… Там у антенны прямо. Вообще, женщины в моей жизни много ролей сыграли. Вначале они почти все загадками казались, а потом, когда некоторые загадки разрешились, и у меня начались неприятности на работе. Но это уже потом, а тогда… Ох, и времечко было! Недоедали, недосыпали, недо… Остальное тоже – и все равно весело жили. Выйдешь, бывало, во двор, полный энтузиазма и веры в завтрашний день с Марксом в голове и напильником в кармане, – а тут редкие прохожие в сумерках шастают. Вот в той подворотне однажды я и Колька-совминовец, да знаешь ты его, Николай Иванович… Мы с ним мужика одного подвыпившего тормознули. Зинка потом до слез смеялась, это ее очередной отчим оказался. И ты знаешь, Серега, что значит дружба у нас была настоящая – ее семья целый месяц без копейки сидела, а она нам – ни слова. Вот это я понимаю, это воспитание, культура. Я потом, как у руля-то стал, скажу тебе по секрету, тут в один исполком культурой заведовать ее поставил. Это не важно, что до этого она сверлильный станок обслуживала, не важно. Главное, что внутри она – человек! Молодость я ей, конечно, загубил, но зато обеспечил старость… – Катя искоса взглянула на деда и, увидев его расслабленное лицо с безмятежно закрытыми глазами, с удовлетворением продолжила: – Дай-ка сигарету, дружок, что-то сердце защемило. Да, старая Москва ностальгию наводит. Поменяться сюда, что ли? Бросить эти бестолковые хоромы в нашем цековском шалаше к едреной фене… Да в том-то и дело – Нюрка моя крупногабаритная не захочет. Ей простор нужен, как в степи. Она ж из деревни, ты знаешь. Так что чую, меняться не придется, а уголок какой-нибудь крошечный, закуточек тут где-нибудь поблизости организовать, я думаю, будет можно. Смотри сюда. На том углу в мое время булочная стояла. Знаешь, какой хлеб был! Мягкий, вкусный, три дня не черствел. Украдешь, бывало, пару батонов, принесешь на чердак, а они еще теплые. По стаканчику и… Комсомольская юность моя. Снесли ее году так в шестьдесят девятом. Я тогда только женился, но уже в горкоме партии работал. Потом перешел в министерство. Или культурой временно руководил? Точно, ею, милой. И знаешь, успешно. Признаться, без Высшей партийной школы и аспирантуры в Академии общественных наук у меня полноценных-то пять с половиной классов набирается. Остальные я экстерном прямо в горкоме сдавал. Вроде и не грамотей шибко какой особенный, а культура в стране вперед шла. И не только она одна. После культуры перебросили меня в Министерство иностранных дел. Там я, правда, тоже долго не задержался. Да тоже из-за ерунды. Кубу с Панамой с похмелья перепутал, ну и конфуз с ракетами получился. Помнишь Карибский кризис? Вот-вот… Да, конечно, списали все расходы на помощь развивающимся странам, а меня еще и наградили потом. Работа работой, а срок подошел. Ты вот не знаешь, молодой еще… Если ты – номенклатура, на какой бы участок тебя партия ни послала, пять лет прошло – получи или премию какую – Ленинскую там или Государственную. Если уж совсем все развалил – Ленинского комсомола. Восемь лет прошло – вы уж извините, а орден, пусть самый плохонький, пришлите. Кто из персональных пенсионеров союзного или других значений меньше пяти орденов имеет? Если бы не перестройка, говорят, наверху готовили звание «Персональный пенсионер Всемирного значения». Я так думаю, что это для особо опасных. Да, отвлекся… После МИДа я огромным заводом заведовал. Что производили? А кто его знает. Я и тогда-то не очень знал. План выполняли – это главное. С огоньком работали, весело. А сейчас что? Перестроечный лозунг «Всем миром – по миру» давно раздражает массы. Как вот этот дуб всех пережил, так и мы переживем. Так что ты руки не подавать не торопись. У нас в стране сейчас, как на футбольном поле, все есть: левые защитники, правые нападающие, центральные полусредние, комментатор на трибуне и даже дефицит времени. А ко всему прочему, также непонятно, будут ли замены, и если да, до за сколько минут до конца». Ну что, дед, ты не уснул?

– Нет-нет, что ты. Отлично себя чувствую. Спасибо тебе. Настрой у меня теперь боевой, но это не значит, что предложение поехать куда-нибудь отдохнуть дезавуируется.

– Ну и правильно. Всех денег не заработаешь.

– Хочешь, тебя возьму? Как у тебя дела в институте? Международные отношения еще не все испорчены благодаря твоему высшему учебному заведению?

– Пока не все. Но вот когда я его закончу и выйду на дипломатическую раб от у…

– Ну, об этих временах лучше сейчас и не думать.

Дед поцеловал подошедшую внучку в щеку и, полазив по карманам, внезапно презентовал ей новенькую стодолларовую бумажку.

– Ой, спасибо!

Вот, вроде мелочь, ерунда, небольшой сувенир, а настроение у внучки с дедом резко скакнуло вверх. У Егора Данилыча даже появилось неудержимое желание пошалить. Припомнив, что совсем недавно в какой-то газете читал о том, что его старинный приятель – поэт Евгений Александрович Файбышенко в очередной раз женился, он решил поздравить товарища с этим знаменательным событием.

Номер телефона поэта Данилыч помнил наизусть.

– Алле… Господин Файбышенко? – Бесхребетный попытался изменить голос, прижимая ко рту носовой платок. – Вас беспокоят с Центрального телеграфа. На ваше имя поступила правительственная телеграмма из Америки в стихах. Читаю:

Есть тяжелые моменты

В жизни творческих людей,

Пожилые импотенты

Ищут опытных блядей…

Егор Данилович аккуратно положил трубку на место и гнусно захихикал. Заряд похулиганить еще не иссяк, и писатель решил продолжить телефонные шалости. Следующей жертвой был выбран другой известный поэт – Андрей Лососинский. Этот, наоборот, недавно развелся, и поэтому Бесхребетный вытащил из своей памяти наименее гнусное двустишие, которое, по его мнению, должно было объяснить некоторые закономерности в общении с женщинами еще вчера счастливому мужу:

Чем больше женщину мы меньше,

Тем меньше больше она – нам…

Давно Егор Данилович не испытывал такого творческого удовлетворения.

«Излишество вредит. Во всем нужно знать меру, но один звонок я еще просто обязан сделать…» – В ближайшее время прозаик собирался в широком кругу коллег шумно отпраздновать годовщину окончания одного специфического учебного заведения когда-то самого высокого пошиба. В предвкушении торжеств он набрал номер писателя Золотухина. Его слуху предназначались следующие стихи, сочиненные в незапамятные времена юмористом Аркадием Аркановым:

Ни орехи, ни кофе, ни чай

Не давали мне бодрость и силу.

Ты не жди меня, Лена, кончай.

Я потом кончу с Люсей и Милой.

И кончали друзья за стеной.

Кончил Вася, и кончил Никола…

Так холодною зимней порой

Мы кончали партийную школу.

«Да-а… Героическое было время…» – подумал Бесхребетный и чуть не всплакнул, для себя твердо решив, что при создании своей новой эпопеи выведет главного героя с некоторыми качествами и достоинствами его современников из далеких шестидесятых. Каким он будет, Егор Данилович, разумеется, еще не знал. Все, что раньше было в жизни с положительным математическим знаком «плюс», теперь изменилось до неузнаваемости – с этим необходимо было считаться.

На самом деле Бесхребетный не любил героизма как явления. По его мнению, абсолютной глупостью было закрывать вражеский пулемет собственным телом. Писатель-почвенник часто повторял: «Главной деталью в подобной ситуации является память. Главное – это не забыть взять с собой в бой гранату. Тем более что добросить ее до вражеского пулеметчика значительно проще, чем добежать до него самому…» В этом смысле он вполне разделял точку зрения властей государства Израиль, в котором несколько слов из где-то слышанной Бесхребетным дурацкой песни «отряд не заметил потери бойца» звучали бы сущим издевательством над человеческой личностью.

Совсем недавно он обсуждал эту тему на одной встрече с читателями. Так там Егор Данилович прямо, не считаясь с достаточно реакционными взглядами своеобразной аудитории, в основном состоявшей из недоучившихся маргиналов, сообщил залу:

– Молодцы евреи! Ведь у них в армии отцы-командиры что говорят? «Если вы попали в плен, рассказывайте все, что считаете нужным. Раскрывайте все наши государственные, военные и любые другие секреты. Главное – сохраните бесценную для всех израильтян свою жизнь!» А героизм, герои… Что ж…Больше всего их уважают и поклоняются там, где меньше всего обращают внимания на личную свободу граждан. А сейчас нашей стране нужен какой-то особый «герой гнусного времени». Конъюнктурщик. Если не тайный эротоман, то уж наверняка кто-то с элементами извращения.

Давней мечтой Бесхребетного было написать роман о летчиках. Но как ни пытался он выстроить сюжетную линию в преломлении сегодняшнего дня, нынешних идей молодежи, вольный ветер, шумящий в головах подрастающего поколения, начисто выдувал из замысла все позитивное и нравственное, ради утверждения которого Егор Данилыч, собственно, и задумывал будущую книгу.

На днях писатель беседовал с двумя молодыми людьми – студентами Государственного института театрального искусства имени Луначарского, пришедшие в гости к его внучке. Девушки в тот момент дома не оказалось, и Бесхребетному представилась счастливая возможность попытаться понять жизненные постулаты и устремления бронеподростков.

Для начала, угостив ребят своими любимыми американскими сигаретами, писатель сказал:

– Вы-то, конечно, не знаете. Может, только слышали краем уха, а вот в мое время мы все зачитывались книжкой Бориса Полевого «Повесть о настоящем человеке». Так там летчик совершал боевые вылеты без обеих ног – на протезах.

– Ну и что? – спросил один из мальчуганов. – Руки-то у него были.

– Вот если бы у него и рук не было… – поддержал первого второй, на что первый тут же отреагировал:

– А как бы он тогда сбивал вражеские самолеты?

Ошарашенный Егор Данилович умолк и побледнел. Юноши же, не обращая на него никакого внимания, попытались фонтанировать дальше:

– Как это – чем? Им… бедолагой. Представляете? Нажимает на гашетку… этим самым…

– Германские асы – в рассыпную.

– А героя воздушного боя награждают орденом и отправляют в госпиталь – подлечиться.

В результате разговора лечиться пришлось самим ребятам в городской больнице № 54 на Открытом шоссе. Одному из них Данилыч, в молодости имевший разряд по боксу, выбил четыре зуба, другому – два. Сейчас они лежали на больничных койках с одинаковыми диагнозами: сотрясение мозга, многочисленные ушибы и несущественные переломы.

Данилычу несколько раз звонили их родители – ведущие актеры одного из московских театров – и уважительно сообщали, что в ближайшее время ему придется раскошелиться на кругленькую сумму, в противном случае прогнозируя пожилому литератору цугундер на несколько нелегких будущих лет.

«И все-таки правильно я им тогда шарахнул!» – подумал Егор Данилович.

Почему-то вспомнилось, как однажды юноша Жора Бесхребетный, стыдливо прикрывая дырку на стареньком пальтишке, принес в редакцию популярного журнала «Вымпел» одно из своих первых стихотворений, посвященных соседке по лестничной клетке – очаровательной Машеньке Тутанхомоновой.

За столом в редакционном кабинете отдела поэзии сидел матерый редактор, являющийся по совместительству еще и литературным критиком, и, безобразно чавкая и отрыгиваясь, что-то ел. Наконец он поднял на вошедшего начинающего поэта опухшие глаза и недовольно сощурился.

– Ну что у тебя, мальчик? – Он поковырялся в зубах спичкой, и лицо его подобрело.

– Так я на секундочку, дядя. Хочу, чтоб вы напечатали одно мое четверостишие. Можно я его сейчас вам вслух прочитаю?

– Валяй, раз уж пришел. – Хозяин кабинета поудобнее уселся на допотопном стуле.

И здесь Жору заклинило. Вместо того чтобы с выражением продекламировать стихи собственного сочинения, он с перепугу начал читать другого классика – Александра Сергеевича Пушкина:

Я помню чудное мгновенье –

Передо мной явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты…

«Все. Сейчас выгонит, подумает, что издеваюсь… – решил юный поэт, втянул неуклюжую голову в худенькие плечи и часто-часто заморгал огромными ресницами. Он хотел расплакаться, но не мог. – Вот сейчас критик скажет: “Ты, дружок, наверное, переутомился… Это же Пушкин!”».

Однако реакция кабинетного дяди оказалась несколько иной. Переутомился сегодня, видимо, сам критик. Он не узнал по стилю Александра Сергеевича и начал банально анализировать, как делал это сотни и сотни раз, объясняя толпам графоманов, ежедневно посещающих его кабинет, в чем их основные ошибки и просчеты.

– И всего-то? Стоило тебе тащиться сюда ради четырех строчек. Тем более, честно говоря, строчки-то – не очень.

– Неужели не нравится?

– Давай по порядку. К примеру, что это за обращение к женщине на «ты»? Невежливо. У тебя, наверное, просто к «вы» рифмы подходящей не нашлось. К тому же «ты – красоты» – заезжено и избито.

– Так ведь… – начал было оправдываться Бесхребетный.

– Помолчи. Идем дальше… «Чистой красоты». А что – бывает красота грязная? Может быть, я что-то недопонимаю, но твое выражение – глупость.

– Бывает разная красота.

– Секундочку, молодой человек. – Критик закурил. – Так, на чем я остановился? А-а… Да! Выражение «как гений чистой красоты» – неконкретно. Или «передо мной явилась…» Что значит – явилась? Пришла, приехала… на самолете прилетела?

– Пусть на самолете, – согласился начинающий поэт.

– Явилась… – саркастически повторил редактор отдела поэзии. – Являются, дорогуша, галлюцинации. Кстати, у поэтов они бывают чаще, чем у других обычных людей.

– У меня еще не было.

– У тебя еще все впереди. Или вот. – Редактора понесло. – Как ты там сказал? «Мимолетное видение»? Это же чушь собачья! Масло масляное. Если она – видение, то и так ясно, что явилась ненадолго. И почему вообще – видение? Я ведь как понимаю… Под «она» подразумевается женщина? Значит – женского рода, а «видение» – среднего. Как прикажете это понимать? Нестыковочка.

– А гений – вообще мужского. Что, тоже не подходит?

– Ну вот, начинаешь понимать, – обрадовался критик. – Молодец. И об основном. Нет в четверостишии настроения, оптимизма, бодрости – безысходность какая-то.

– Так ведь это признание женщине. Оно должно быть нежным…

– Опять ты за свое. Между прочим, и насчет гения – нескромно. Ну ни в какие ворота не лезет!

Начинающий поэт опустил глаза к полу, еле сдерживаясь, чтобы не расхохотаться.

– Переделай, дружище, все от начала до конца – и тогда приходи.

Жора зашел в отдел поэзии через несколько дней и принес страшную поэму, начинавшуюся следующим образом:

Я помню, было озаренье,

Свершилось – согласились вы

Пойти со мною в воскресенье

На праздник умной детворы…

…Поэму напечатали уже в следующем номере.

Машенька Тутанхомонова была в полном восторге, родители юного дарования, скупив полтиража журнала, носились по городу из конца в конец, раздаривая экземпляры направо и налево, а сам Егор, впервые встретившись на своем творческом пути с абсолютной глупостью в чистом виде, без примесей, сделал для себя несколько важных выводов, пригодившихся ему в дальнейшем. Тогда-то он и выдал первую мудрую мысль собственного сочинения: «Если человек лишен мозгов – значит, было за что».

Неторопливо поднимаясь вверх по Тверской и с интересом поглядывая на проходящих мимо девушек, Сергей подумал о том, что неплохо бы было позвонить в арбатский офис и поинтересоваться, как там идут дела. Неожиданно его взгляд остановился на угловом сером доме с разноцветной кричащей вывеской «Дамский салон».

«Ба! Да ведь в этих хоромах обитает наш давнишний друг, матерый человечище – товарищ Бесхребетный… Он же постоянно торчит дома. Зайти, что ли, проведать».

Кратко переговорив из ближайшего таксофона с прозаиком и получив официальное приглашение, он поднялся на шестой этаж знакомого подъезда и позвонил в дверь.

Егор Данилович, несколько деморализованный воспоминаниями, в профессиональном писательском халате с кистями встретил гостя лично, что бывало достаточно редко. Обычно дверь открывала его домработница Зина – девушка вздорная и крикливая, из несостоявшихся поэтесс. Сейчас она выглянула из кухни и, чем-то заинтересовавшись, через секунду появилась в прихожей в полный рост. Она была одета в небесно-голубое платье из когда-то модного довоенного материала, которое необычайно гармонировало с цветом ее волос – золотисто-желтых, словно разомлевший на солнце пучок соломы. К ее груди был приколот небольшой цветок, отдаленно напоминающий орхидею. От нее веяло тонким ароматом французских духов. Руки ее, обнаженные до плеч, были крепкими и мускулистыми. Зина их скрепила в жесткий союз и вызывающе держала у себя на животе.

– Здравствуйте, Зина, – дружелюбно произнес Флюсов.

Домработница полезла было целоваться, но Сергей вовремя отвернулся и начал расточать комплименты хозяину.

Зина работала у Бесхребетного уже десятый год и чувствовала себя в доме своим человеком, даже скорее хозяйкой, нежели прислугой. Привыкшая к точности и порядку, она всегда четко выполняла любое поручение, правда, ориентируясь при этом прежде всего на собственные вкусами и интересы. Такая бесцеремонность иногда раздражала писателя, но в то же время умиляла: навязывание ему чужого вкуса он самым наивнейшим образом принимал за своего рода заботу о себе. Так, например, он требовал от Зины, чтобы та каждый день подавала ему после обеда стаканчик его любимого крымского портвейна. Он пил его медленно, маленькими глотками и вспоминал при этом о чем-нибудь хорошем, случившемся с ним в молодости. Но заботливая родственница в большинстве случаев наполняла его стакан дешевой красной «гымзой». «Зачем ты заставляешь меня пить это вульгарное вино? – негодовал Егор Данилыч. – Сколько раз я тебе говорил, что терпеть его не могу!» Зина спокойно объясняла, что крымский портвейн вызывает изжогу, а красное вино содержит в себе витамины. Она лгала, потому что определенно предпочитала красное вино портвейну. К тому же оно было дешевле и, значит, его можно было купить больше на деньги, выданные ей Бесхребетным, что, бесспорно, было выгодно.

Усевшись на диване друг напротив друга, литераторы стали обмениваться последними впечатлениями, Сергей рассказал Егору Даниловичу о своем новом музыкально-авангардном проекте, получил полное одобрение, после чего Зина позвала их на кухню пить чай.

Разлив горячую целебную жидкость по чашкам, домработница бесцеремонно уселась за обеденный стол вместе с писателями, вероятно, намекая тем самым на более чем доверительные отношения с хозяином дома.

– Зинуля, тебе вчера кто-то трезвонил по междугороднему, я слышал. Наверняка из Смоленска?

– Откуда ж еще. Мне из Америки, как вам, никто не звонит. Все мои знакомые и родня там – на смоленской земле.

Флюсов отхлебнул из чашки и скромно заметил:

– Мне тоже как-то было сообщение из этого чудного городка.

– Вот как… – буркнула довольная домработница.

– Представляете, позвонил бывший одногруппник по институту. Однажды после третьего курса он подошел ко мне и моему товарищу Андрюхе Кузнецову и попросился в нашу компанию для совместного прохождения производственной практики в латвийском городе Резекне. «А ты не боишься? – спросили тогда его мы. – Готов ли ты к тем передрягам и трудностям, которые наверняка встанут на нашем тернистом пути? Учти – мы же выпиваем…» – «Да я в курсе, – спокойно ответил Михаил – так его звали. – Именно для того, чтобы закалить свой характер, почувствовать вкус полной опасности и тревог жизни, я и прошусь в вашу команду…» Практика оказалась не очень простой. Достаточно отметить, что гостеприимную Прибалтику нам пришлось покинуть раньше намеченного деканатом времени.

– Что – были проблемы?

– Масса! Мише очень понравилось совместное житье-бытье. Причем настолько, что по возвращении в Москву он тут же оформил академический отпуск по состоянию здоровья. С тех пор я его не видел и не слышал, пока пару месяцев назад ваш земляк, Зина, не позвонил мне из своего родного города. Он долго ругался, кричал, говорил, что в институт больше не вернулся и что это мы с Кузнецовым довели его тогда до белой горячки.

– Иди ты! – вырвалось у Бесхребетного. – Он что, совсем с учебой завязал?

– Совсем, – грустно сказал Сергей. – А звонил он, между прочим, из смоленского сумасшедшего дома.

– Нет, но вы же его честно предупреждали, – попыталась морально поддержать сатирика Зина. – Тем более, что дурдом в нашем городе очень хороший – просторный, светлый. Я там однажды навещала свою тетушку. Это было перед моей первой поездкой в Москву.

Зина Белова много лет назад закончила смоленский Политехнический институт и направлялась по распределению в Тульскую область, в небольшой районный центр для работы на миниатюрном кирпичном заводике. Ехала, разумеется, через Москву, где, будучи девушкой привлекательной и без комплексов, в пятичасовом промежутке между поездами познакомилась сразу с несколькими москвичами. Одним из них был приятель Егора Даниловича – поэт Андрей Лососинский, известный ловелас и бабник. До районного центра Зина Белова так и не доехала. Прожив несколько недель у Лососинского и немного набравшись горького столичного опыта, она сняла небольшую комнату в коммуналке и стала писать стихи. Чуть позже Бесхребетный, очарованный юностью и свежестью провинциалки, предложил ей пойти к нему в домработницы, обещая при этом различное содействие в достижении девушкой творческих высот.

– Егор Данилович, а помните, когда вы меня первый раз увидели, долго не могли сказать ни слова. Это потому что я была очень эффектная.

– Да ты и сейчас ничего.

– Ну почему же «ничего», очень даже… – ввернул сатирик. – Послушайте, Зина, у меня к вам будет одно деловое предложение, но только несколько позже. Егор Данилович, я могу позвонить вашей сотруднице по интересующему меня вопросу, как только сам пойму его суть?

– Конечно, конечно… – Бесхребетный с недовольным видом встал и, ни слова не говоря, отправился к себе в кабинет.

– Давайте я лучше сама вам позвоню. С улицы. А то Егорушка имеет привычку подслушивать. Он ко мне так привязан…

Глава двадцать вторая

В отсутствие Флюсова Иван Григорьевич Райлян взял все управление офисом на себя.

На утреннем построении личного состава он, внимательно осмотрев каждого и каждую, сделал целый ряд незначительных замечаний, после чего отправил полковника Сопылова и старшего офицера Виталика чистить и смазывать автоматическое оружие. Девушкам было приказано усесться по росту за переговорным столом и думать.

– Кстати, почему на построении не было Ниндзи? – внезапно спросил Райлян. – Он что, вообще не появлялся?

– Ваш Ниндзя катается на лифте, – по секрету сообщила Светлана.

– И давно катается?

– Я пришла сегодня пораньше – так получилось, без пяти восемь, – так вот он был уже здесь.

– Так, может, он со вчерашнего дня не уходил? – изумилась Наташа.

– Все может быть… – подытожил общение Иван Григорьевич и направился в комнату отдыха. – Света, не сочтите за труд – пригласите его ко мне на беседу.

Вошедшего Ниндзю суперагент встретил очень болезненным апперкотом.

– Ты что, негодяй, делаешь?! Ты почему армию позоришь? Тебе надоела спокойная и размеренная жизнь в столице нашей родины? Или ты удачно продался кому-нибудь за вшивые американские зеленые бумажки? – Здесь Ваня мастерски провел стремительную подсечку и, подойдя сзади к стоявшему на коленях Ниндзе, обхватил его голову железной рукой под подбородком. – Один резкий поворот – и ты труп.

В это время дверь распахнулась, и в комнату с рюкзаком вошел Александр Александрович Бизневский.

– Опять драка! – ахнул бизнесмен и молча опустился в кресло. Ниндзя вскочил и опрометью бросился вон. – Иван Григорьевич, ну так же нельзя: как ни зайду, кто-нибудь обязательно дерется!

Ваня покраснел, поправил прическу и как всегда к месту спросил:

– Вы опять в командировку, Александр Александрович?

Ни слова не говоря, Бизневский нагнулся к рюкзаку и стал его развязывать. А развязав и молча посидев над ним некоторое время – опять завязал. Затем достал из внутреннего кармана пиджака два конверта и передал их Райляну.

– Вот этот конверт передадите Сергею. Здесь деньги на текущие расходы. А вот этот – для младшего Гастарбайтера. Ничего ему объяснять не надо – он в курсе.

– Понял – сделаю.

А вот на эти средства, – Саныч протянул суперагенту несколько мятых бумажек, – необходимо сейчас же приобрести на Арбате не очень большой, но вместительный чемодан. Пошлите кого-нибудь.

Указание было выполнено в кратчайший срок.

– Попрошу оставить меня одного, – скомандовал Бизневский.

Райлян и притащивший чемодан старший офицер Виталик вышли.

Виталик сразу отправился в «пыточную», а Иван Григорьевич уселся на ближайший стул и стал ждать дальнейших распоряжений. Так прошло пятьдесят восемь минут. На пятьдесят девятой со стороны комнаты отдыха в кабинет ввалился совершенно незнакомый субъект в темном драповом пальто, зеленой велюровой шляпе и с усами.

– Стоять! – ничего не понимая, закричал Иван.

– Да это же я, Ванечка, – сказал человек, одним легким движением сорвал с лица усы и громко расхохотался.

– Ну, Сан Саныч, ты артист! А как же ты такой сложный грим без зеркала-то наложил? А антураж откуда?

– У меня приятель – директор-распорядитель МХАТа.

– Но зачем это все – объясните?

– Времена на дворе неспокойные, Иван Григорьевич. Сволочь разная голову поднимать начинает. Вы же военный человек, должны понимать, что в такой ситуации готовность всегда должна быть только номер один.

– Мы понимаем, Александр Александрович, одобряем и поддерживаем. Как же без этого – одно дело делаем.

Улыбаясь, Бизневский подошел к Ване и взял его за пуговицу пиджака.

– Ну, положим, дела у нас с вам разные. А в остальном ты, пожалуй, прав. А ведь признайся, в первый момент ты меня не узнал. Хочу тебе признаться, грим – мое давнишнее хобби. Хочешь я тебе немного расскажу о нем?

– Было бы интересно послушать.

– С возрастом у людей происходят физиологические изменения в лице. Костный рельеф обрисовывается резче, кожа увядает и приобретает желтоватый оттенок, покрывается сетью мелких морщинок. Глаза кажутся посаженными более глубоко и как бы западают, становятся тусклее. Деформируется форма носа, подбородка, щек, обвисает кожа.

Райлян осторожно потрогал свои щеки, обернулся на секунду в сторону девушек и продолжил внимательно вникать в хитрости гримерного искусства.

– Рассмотрим приемы грима, благодаря которым можно «состарить» актера, – тем временем продолжал Бизневский, – ведь часто в самодеятельности или театре роли стариков и старух исполняют молодые люди. Сначала подбирается общий тон, который должен быть темнее тона молодых персонажей, далее оттеняем височные, глазные впадины, подчеркиваем светлой краской лобные бугры, надбровные дуги. Затемняем подскуловатую впадину, резче очерчиваем скуловую кость. Морщины, складки подчеркиваем коричневой краской, смешанной с баканом. Особенно внимательно надо прорисовать носогубные складки. Для того чтобы придать морщинам более объемную форму, с одной стороны их высветляют, используя общий тон. Лучше высветлять морщины сверху, они будут выглядеть более натурально. При этом теневая часть морщин должна органично сливаться со светлой, для чего линию слегка стушевывают. Точно так же гримируют лобные морщины. Но при этом надо помнить, что линии должны быть с разрывом. Не следует увлекаться и прорисовывать большое количество морщин.

У Вани внезапно началось обильное слюноотделение, он чуть не подавился:

– Сан Саныч, извините, что перебиваю, просто все это так внезапно… Скажите, а давно вы этим увлекаетесь?

– Всю жизнь. Сколько себя помню. Но попрошу, мой друг, далее меня не перебивать, пока я не закончу свои, я не побоюсь этого слова, научные объяснения. Итак… Большое внимание в гриме уделяют глазам. Как уже говорилось, глаза в старости как бы западают, поэтому глазную впадину покрывают коричневой краской, но по силе наложения она неодинакова. Сильнее окрашивают часть ближе к носу. По линии верхних ресниц можно провести легкую черту коричневой краской и растушевать ее. В старости нижнее веко теряет упругость и несколько опускается у внешнего края. Чтобы показать это, нужно подкрасить часть нижнего века розовой краской. Чтобы утяжелить веко, можно его высветлить более светлым тоном. Губы окрашивают бледно-красной краской с добавлением синевы. Над верхней губой кожу можно слегка затемнить коричневой краской. Нижняя челюсть теряет свое очертание, линия становится извилистой. Это можно показать бликами, которые накладывают мазками, используя желтую краску и светлый общий тон. Общий тон с лица сводится немного на шею, сильнее прорисовывая ее строение. Надо помнить, что при гримировании не должно быть резких линий, плавный должен быть переход от одного цвета к другому. – Довольный Бизневский резко выдохнул и вытер пот со лба. – А что, девчонки, вы меня тоже не сразу узнали?

Наблюдавшие за речью девушки, давно уже ничего не понимающие, что происходит, честно признались:

– Да, мы не узнали… – Они хором защебетали и, повскакав со своих мест, облепили Александра Александровича со всех сторон.

– Я в свое время закончила курсы гримеров, – сказала Валерия, – но даже я не справилась бы с такой сложной задачей – полнейшим изменением внешних данных. Тем более ваша лекция – это супер! Я не все поняла, а уж остальные, я думаю, и подавно.

– А пальто, шляпу и коробку с гримом вы принесли в том рюкзаке? – спросил Иван Григорьевич.

– Это не важно, – уклончиво ответил Бизневский и пошел переодеваться.

– Слушайте… Вот что значит выдающийся человек! И грим сам себе положить умеет, и внешность с походкой изменить.

– И богатый притом…

– Вот бы мне такого, – с вожделением произнесла Анечка. – Уж я бы его так пригрела – никуда бы милок не делся.

– Не забывайся, девушка, ты еще на работе. – Света подошла к подруге и нежно погладила ее по неровно подстриженным волосам.

В это время в приемной послышался какой-то шум вперемежку с громкими голосами, а еще через секунду в кабинет нетвердой походкой вошел писатель-сатирик Евгений Лабухов. Вид его был уныл и грустен.

– Ни с места! – как всегда вовремя крикнул Райлян и злобно добавил: – Быстренько развернулся и вышел! Зайдешь только тогда, когда тебе разрешат.

– Зачем вы так грубо с литератором? Хорошие русские писатели на дороге не валяются.

– Но к вам, судя по следам на верхней одежде, это не относится.

Лабухов перевел взгляд на свою курточку и с удивлением обнаружил на ней отпечатки чьих-то подошв.

– Странно… Где это на меня могли наступить?

На самом деле сомнительных ситуаций, в которых Женя с товарищами побывал в последнее время, было предостаточно. Сразу после пробуждения на квартире Тамарки Клейман они отправились похмеляться в ближайший пивной бар. Сняв напряжение утра пенистым ячменным напитком, приятели допустили роковую ошибку, сдобрив несколько кружек «Жигулевского» бутылкой водки. После чего их черепные коробки окончательно затуманились, дух окреп, а организмы заработали на полную мощность, – необходимо было принимать кардинальное политическое решение.

– На голосование выносится всего один вопрос: расходимся или продолжаем? – неуверенно поинтересовался главарь Лабухов, стараясь выглядеть нейтральной стороной в глазах товарищей.

– Да чего уж там… Семь бед – один ответ, – оживился собиравшийся было дремать поэт-песенник Ондрух.

Как только он уснул, пришли ночные кошмары, и для их ликвидации – вода всегда благотворно действовала на его нервную систему – он почти всю ночь не сомкнул глаз и просидел, поливаясь из душа в клеймановской ванне.

– Продолжаем… Тем более я – лицо неподотчетное, начальства надо мной нет, а жене я от Тамарки утром позвонил, – сказал Контушовкин.

Лабухов удовлетворенно потер руки и уже тоном, не терпящим возражений, изрек:

– Здесь неподалеку живет один мой приятель – музыкант и композитор Петруша Акимов. Предлагаю следующим бивуаком объявить место его гнездовья, тем более я слышал – жена у него сейчас находится в роддоме.

Музыкант Акимов всегда был рад гостям. Был рад он и на этот раз, хотя и занимался в момент их прихода очень важным делом – в огромной металлической утятнице тушил гуся для того, чтобы сегодня же им порадовать свою боевую подругу по прозвищу Большая Берта, действительно находящуюся в данный момент на сохранении.

– Рассаживайтесь, друзья, пейте, закусывайте… – Он с уважением посмотрел на звенящие бутылочным стеклом пакеты, которые литераторы поочередно выставляли на стол. – А я, с вашего разрешения, буду продолжать процесс готовки. Женька, ты же знаешь размеры моей Берточки – ей надо много еды.

Рост акимовской жены составлял один метр девяносто шесть сантиметров. Она была сухощава, жилиста и временами напоминала фашистского террориста номер один – Отто Скорцени. Правда, за ней не числилось никаких подвигов или блестяще проведенных спецопераций, типа освобождения из плена Муссолини с помощью безмоторных планеров, но у композитора всегда была уверенность, что если ей поручат что-нибудь подобное – она выполнит.

У Берты с Петром однажды уже была тройня: Федор, Григорий и Михаил – сейчас дети находились у бабушки, – а в этот раз врачи прогнозировали очередной подарок, правда, только двойню: прекрасный дуэт близнецов – мальчика и девочки.

– Пожалуйста, пожалуйста… Занимайся своим делом. Мы тихонечко посидим с краешка стола, чуть-чуть повыпиваем и постараемся тебе не мешать. Тем более, судя по твоему цветущему виду, ты уже приличное время как «в завязке».

– Ты угадал! Я давно не пью, прекрасно себя чувствую, много работаю. А что это у вас там? Водка с вином – чистый яд, а вот одну бутылочку пива, может быть, мне бы и стоило оприходовать. Чисто в профилактических целях. Да мне больше бутылки и нельзя – через два часа я просто обязан быть у своей жены.

– Тем более. Я бы не советовал, – предостерег Лабухов, принимаясь за откупорку разнокалиберных бутылок.

Ондрух тем временем резал «Пошехонский» сыр, Контушовкин с грохотом вскрывал банки с маслинами. Сомнения, на самом деле появившиеся у хозяина сразу после прихода гостей, укрепившиеся при размещении их на кухне, окончательно обнаглев в данную минуту, жестко взяли Петра Юрьевича Акимова за натренированное за долгие годы исполнений песен собственного производства горло:

– Нет, мне решительно хочется пива! В конце концов, я имею на это полное право.

– Петя, может, не надо? Ты же как стартер: капля попадет – заведешься.

Акимов молча швырнул на стол огромную деревянную ложку, которой он только что мирно помешивал содержимое утятницы, стремительным движением ухватил ближайшую к нему бутылку, открыл ее зубами и, придав ей вертикальное положение, стал судорожно пить.

– Профессионал… – задумчиво сказал Контушовкин.

– Опыт, – вежливо пояснил Лабухов.

За следующей порцией горячительного, полностью уничтожив представителя фауны, ходили вчетвером…

Не дождавшись мужа в назначенное время, Большая Берта, разбросав в разные стороны пытавшихся удержать ее медсестер, отправилась к себе домой на такси.

Петр, зная крутой нрав супруги, моментально плюхнулся перед ней на колени и заявил, что в экспромтной пьянке виноваты подонки-литераторы, с которыми, исключая Лабухова, он, по большому счету, совсем не знаком. Скорее всего, отпечатки на лабуховской куртке и были результатом женских нравоучений. Впрочем, досталось и остальным, в том числе и музыканту-хозяину.

Оказавшись на улице, изрядно, хотя и не до конца протрезвевшие собутыльники с удивлением обнаружили, что на дворе снова почти ночь.

– Поедем опять к Тамарке, – предложил Контушовкин.

На следующее утро наступила пора занимать деньги. Лабухов полтора часа названивал по хорошо, просто, а затем и плохо знакомым людям и, путаясь в показаниях – объяснениях причин безденежья и прочей жалостливой чепухе, – просил у всех в долг.

Так он дозвонился до Ирины Львовны, и та, ни секунды не раздумывая, посоветовала связаться с Сергеем Сергеевичем и даже продиктовала его телефон, мотивируя свой выбор наличием у Флюсова нового сверхприбыльного, по ее словам, проекта вкупе с шикарным кабинетом.

Вернувшись в приемную, Евгений Алексеевич подбодрил приятелей улыбкой и, буркнув: «Все нормально», начал оттирать следы обуви со своей верхней одежды. Мимо индифферентно прошагали Валерия с Наташей, направляясь на лестницу покурить.

Дойдя до нужного места, одна из них умело несколько раз щелкнула зажигалкой, и девушки задымили.

– Слушай, странная все-таки у нас какая-то организация. Тебе не кажется? – поинтересовалась у подруги Валерия и закашлялась.

– Да нет. Даже интересно… С прошлого места работы я уволилась месяц назад – вот где была скукотища. Коллектив в основном женский, мужчинок раз-два и обчелся, да и те – ни рыба ни мясо.

– В смысле?

– Ну… В очечках такие, инфантильные. Тихие и скромные.

– А, въехала. Серьезные и положительные?

– Вот именно. Ни совместных вечеринок, ни пикников.

– И сколько ты там выдержала?

– Да почти полтора года. И знаешь, чем все кончилось? Скандалом. Вместо моей шефини президентом фирмы стал какой-то уголовник. Вызвал меня и говорит: «Готовься. Завтра едем на рыбалку. На три дня. Форма одежды – парадная. Вот тебе четырнадцать долларов. Десять долларов одной бумажкой и четыре бумажки по одному баксу. Пойди и купи себе новый купальник». Я, конечно, не собиралась никуда идти, но все-таки резонно заметила, что на четырнадцать долларов не то что купальника – лямку от бюстгальтера себе купить не смогу. Затем посмотрела их на свет. Мама дорогая! Туфта полная. «Чего же вы мне даете-то! – говорю. – Баксы-то фальшивые». Эта стриженая обезьяна берет свои доллары назад и собирается возмущаться. Прибегают такие же накаченные придурки и начинают оправдываться, мол, откуда нам чего знать – мы неделю как из тюрьмы. Короче, положила я им заявление на стол, пожелала удачного клева и отвалила.

– Ну и правильно сделала. Молодец! А ты где живешь территориально?

– Я на «Новослободской».

– А я – в «Орехово-Борисово». Слушай, приезжай как-нибудь в гости. В ближайшие выходные, например.

– В выходные я не могу. Если только на неделе, после работы.

– Так, может быть, сегодня махнем? – Докурив сигарету, Валерия метнула окурок в стоящую неподалеку урну и попала.

– Ну, если нас сегодня не задержат.

– Права не имеют. Шучу. Слушай, а кого еще с собой возьмем? У тебя есть знакомые приличные молодые люди?

– Молодые люди – есть, а вот приличных среди них, к сожалению, нет.

Хлопнула дверь приемной, и девушки увидели спонсора Бизневского в обычном своем виде, как всегда тащившего в правой руке огромный раздувшийся чемодан.

– Странный чувак… – тихо сказала Наташа.

– Это еще мягко сказано, – поддержала ее Валерия.

– Слушай, у меня такое чувство, что я его раньше уже где-то видела.

– В этой конторе столько всего наворочено, что я тебе советую: если и встречала – лучше забудь.

– Пожалуй, ты права.

Бизневский как будто услышал диалог девиц; дойдя почти до конца длиннющего коридора, он почему-то развернулся и пошел назад.

Поскольку Сергея Сергеевича на месте не оказалось и никто не имел ни малейшего понятия о времени его возможного появления, вероятность материальной поддержки с его стороны дальнейшего «продолжения банкета» равнялась почти нулю.

Наполовину пьяный Лабухов трезво оценил ситуацию и вместе с поэтом-песенником и писателем Контушовкиным быстро исчез.

Между тем Иван Григорьевич сидел в комнате отдыха и составлял на бумаге план дальнейших мероприятий. Решив проинспектировать еще раз содержимое конверта с деньгами, он опустил руку в левый карман пиджака и обомлел. Ни конверта, ни денег там почему-то, к величайшему ужасу супер агента не оказалось…

Глава двадцать третья

Мэтр отечественной сцены, руководитель полуподвального молодежного театра «Марс и Венера» Иван Петрович Самокруткин лежал на кожаном диване в гостиной своей невообразимо просторной квартиры и храпел.

– Ну это же невозможно! – С пола с трудом поднялся ведущий артист труппы Игорь Торопыгин и, шаркая ногами, продефилировал в туалет. – Он храпит четвертый час не переставая. В конце концов, это хамство! И еще – обывательская мерзость!

– Что ты сказал? – одновременно с моментом тишины спросил с дивана голос Самокруткина.

– Это не я. Это вам приснилось что-то, Иван Петрович! – быстро выкрикнул Игорь и, не дописав, поспешил назад – в гостиную.

На короткий вопрос руководителя моментально отреагировало практически все поголовье актеров и актрис, в данный момент находящееся в квартире. Их чуткий слух привел в движение сначала самих лицедеев, а уже затем многочисленные приборы и агрегаты: разом включились телевизор и магнитофон, кофемолка и электрический чайник, большой свет и несколько настольных ламп. Они так любили своего руководителя, что готовы были за него в любой момент в огонь и воду. Артисты обожали Ивана Петровича прежде всего за его гениальное чутье – мгновенно, чаще всего с одного раза безошибочно различать в огромной массе посредственности драгоценные крупицы самого главного в профессии: актерской индивидуальности и мастерства.

Самокруткин почти проснулся, свесил ноги на пол, оставаясь спиной на диване, и задумчиво произнес:

– Вот, учи их после этого. Ни ответственности, ни благодарности, ни таланта. Между прочим, – он перешел почти на крик, – то, что вы талантливы – это я вам когда-то сказал, а до меня никто из вас об этом даже не подозревал. Яйценосы вы этакие…

Вчера после генеральной репетиции пьесы «Параноик из Ламанчи» – современного варианта прочтения Сервантеса на российской сцене – в связи с поздним ее окончанием все отправились ночевать домой к своему худруку. Этим, собственно, и объяснялся факт наличия на самокруткинской жилплощади такого большого количества актеров.

– Вот ты, Игорь… Играешь у нас Дон Кихота, а ты, Мариночка, – ишака, его верного оруженосца – Санчо Пансу. У вас же главные роли. А я вчера не увидел, что вы до конца разобрались с психофизической основой своих героев. Согласны?

– Как же так, Иван Петрович, ведь вчера у вас не было ко мне никаких вопросов! – обиженно затараторила ведущая актриса театра Марина Дудина.

– И мне вы не сделали вчера ни одного замечания, – подтвердил претензии примы Игорь Торопыгин.

– Вы меня не поняли. – Самокруткин поднялся с дивана. – То, что вы должны делать в спектакле – вы делаете, причем с изрядной долей мастерства, с хорошим знанием профессии. Я о другом. Безусловно, решив главную задачу, вы забываете о деталях, а они очень важны в каждом деле, тем более у нас. Элемент новизны в пьесе однозначно есть, но он не имеет определяющего значения. Вот его-то вы и должны усилить с помощью полного понимания психофизических свойств своих персонажей.

– Вы об этом нам никогда ничего не говорили, – раздраженно заметила еще одна ведущая актриса театра – Анастасия Бланманже.

– Верно, верно, – загудели остальные.

Из кухни донесся чей-то недовольный возглас:

– Ни одним словом ни разу не обмолвился по поводу своих психических характеров, а теперь требует…

Самокруткин, не обратив никакого внимания на критические высказывания, продолжил:

– Ведь кто такой Дон Кихот? Он, выражаясь современным языком, – политик. А кто такой ишак, или точнее, осел Санчо Пансы? Животное. В нашей пьесе главный конфликт – основа любой драматургии – происходит не совсем так, как у великого писателя Сервантеса между рыцарем без страха и упрека, Дон Кихотом – с одной стороны и обществом, не понимающим его благородных устремлений, – с другой. У нас автор театральной инсценировки вместе со мной как главным режиссером пошел гораздо дальше. Наш конфликт – это спор между новым нарождающимся и старым одряхлевшим миром. В пьесе это выражено в противопоставлении Дон Кихота ишаку, а ишака, соответственно, – Дон Кихоту.

– Это аллегория! Гениально! – взвизгнула Марина Дудина и глубокомысленно дополнила саму себя: – Я сама догадалась! Первый раз в жизни.

Самокруткин посмотрел на свою воспитанницу влюбленными глазами и строго произнес:

– Идем дальше. А в каких условиях живут два главных героя: ишак с Дон Кихотом? В экстремальных. В условиях, при которых любой индивидуум или особь, будь он или она политиком или животным, могут просто так, ни с того ни с сего получить по голове. И это еще в лучшем случае. А как ведут себя животные в такой ситуации? Они начинают нервничать, паниковать, трусить и дрейфить. Что еще?

– Совершают ошибки, просчеты, делают неправильные выводы, – подсказал Торопыгин.

– Еще?

– Могут пойти не той дорогой, не к тому, какому надо, светлому будущему, – опять догадалась Марина Дудина.

– Умница! С животными – достаточно. Теперь возьмем политиков. Кто начнет?

Актеры стали как бы нехотя поднимать руки, демонстрируя тем самым свою готовность высказаться, но быстрее и эмоциональнее всех оказалась Анастасия Бланманже:

– Я думаю, политикам в любом случае все по фигу!

Иван Петрович поискал глазам по комнате свои домашние тапочки, затем быстро развернулся на сто восемьдесят градусов на своих худых, без носков, ногах и нехотя согласился:

– Предположим… Другими словами, разница между главными героями существенная, и мы как актеры должны показать зрителю в зале, что она легко объяснима. Мы все когда-то изучали биологию и помним: кора головного мозга у животных развита плохо в отличие от самого мозга. Но у политиков, этих экстремальных людей, – все же совсем наоборот. Их очень крепкая кора является как бы продолжением основания строения черепной коробки, а мозг размягчен из-за длительного сидения на мягких креслах в тепленьких местечках. Я думаю, вследствие этого факта многое в их нелегкой жизни хорошо изучено, но до сих пор непонятно.

– Можно вопрос, Иван Петрович? – прошепелявил актер Владимир Сушков и, приподнявшись с пола, встал в третью позицию. У него не хватало во рту одиннадцати зубов, и поэтому его роль Санчо Пансы в современном варианте была сведена к минимуму. – Для чего вы все это нам говорите?

– Володя, повтори, пожалуйста, свой вопрос.

Сушков приподнялся на носках, казалось, ему не хватает воздуха. Затем внезапно разрыдался и побежал в сторону кухни.

– Слушайте, давайте скинемся, позовем стоматолога и вставим Сушкову новые керамические зубы, – предложила Дудина.

– Да он весь больной! Если уж что и менять, резоннее начинать с главного, – со знанием дела заметила с пола Анастасия Бланманже.

– Настенька, может быть, и мне ты посоветуешь что-нибудь заменить? Из главного? – с хитрым прищуром спросил главный режиссер.

– Ну что вы, – слегка смутившись, отреагировала Бланманже. – У вас все в порядке!

Большинство труппы рассмеялось, причем все девушки хихикали абсолютно искренне, а юноши и мужчины – с элементами досады. Пожалуй, за исключением молодого фаворита Самокруткина – Сергея Безпальцева. Он тоже в конце концов неестественно хмыкнул и, состроив отягощенное думами лицо, с лучезарными взглядом без разрешения ушел в спальню.

– Прошу никого не расслабляться! Сегодня вечером у нас состоится еще один прогон пьесы с последним уточнением мелочей, завтра – премьера.

– Да все будет в порядке! – поедая главрежа глазами, промурлыкала Марина Дудина.

– И теперь последний вопрос. – Самокруткин хитро прищурился. – Кто-нибудь приготовит мне утреннюю чашку моего любимого зеленого чая?

Призыв подействовал тотальным образом: все повскакивали со своих мест и наперегонки помчались на кухню, сбив по дороге возвращающегося из нее артиста Владимира Сушкова.

Напившись чаю, Самокруткин пришел несколько в возбужденное состояния и раскрыл перед сгрудившейся возле стола труппой, молча наблюдавшей вот уже полчаса за его каждым глотком, один небольшой секрет:

– Если завтра все пройдет успешно, через неделю приступаем к репетициям нового спектакля. Пьеса сатирическая. Авторов двое: московские писатели Евгений Лабухов и Сергей Флюсов. Она называется «Третьему не дано».

– Ура-а-а! – закричали артисты, каждый прикидывая в голове возможность получения в новом проекте заглавной роли.

– Не все так просто, – потирая руки, заявил мэтр. – Я хочу сделать не просто спектакль. Я хочу сделать спектакль-эксперимент: соединить вместе временную и пространственную составляющие.

– Как это? – уже приготовившись заломить себе руки в экстазе, нервно спросила актриса Дудина.

– Очень просто. Берем пьесу… – При этих словах непонятно откуда появившаяся ассистентка протянула Самокруткину пачку не совсем чистых, потрепанных листков.

Иван Петрович открыл наугад и важно сообщил:

– Страница сто тридцать два. Что это может означать? Ладно, не ломайте себе голову – все равно не догадаетесь. А означает это, дорогие мои ученики, только одно: что действие, описанное авторами на этой странице, будет происходить в мизансцене Ленинского проспекта, а события, – здесь он перевернул несколько листков, – те, что относятся к странице, к примеру двести шестьдесят четыре, – в парке «Сокольники».

– Так, это придется постоянно менять сценический антураж? – спросил кто-то.

– Ничего страшного – антураж будет достаточно условный, – пояснил мэтр.

– Я, кажется, догадалась… – подала голос Анастасия Бланманже. – Все дело в первых трех цифрах номеров телефонов, установленных в этих районах нашего любимого города.

– Слушай, Настя, честно говоря, я не ожидал от тебя такой прыти. Считай, что главная роль в новой пьесе у тебя в кармане.

Бланманже зажала себе рот рукой и заплакала от счастья.

– Ну, кто еще хочет пойти по Настиным стопам? – спросил Самокруткин. – Вопрос следующий: кто выступает в нашей будущей постановке в роли генерального спонсора?

Наступило тягостное молчание. Было слышно, как в кухню влетела какая-то полоумная муха и стала кружить прямо над головой мэтра с назойливостью Ту-134.

– Ладно, отвечу сам. В роли главного благодетеля у нас выступит… городской телефонный узел.

– Браво, Иван Петрович! – закричала Марина Дудина. – Вы великий режиссер! – Она хотела прокричать еще пару здравиц в его честь, но неискоренимое в актерских кругах чувство зависти по отношению к Анастасии Бланманже сдавило ей горло.

– Я знаю, – милостиво согласился Самокруткин.

Поднявшись с табуретки и еще раз внимательно оглядев собравшихся, он тихо произнес:

– А сейчас все – по домам, отдыхать и чистить перышки. Вечером – сбор в театре.

Через два часа к Ивану Петровичу пожаловала журналистка одного печатного издания на предмет получения развернутого интервью по поводу завтрашней премьеры.

Ее он встретил в строгом темно-зеленом костюме, приятно оттенявшем белую накрахмаленную рубашку и светло-красную, похожую на пионерский галстук, бабочку.

– Здравствуйте, уважаемый мэтр. – Девушка сразу перешла от слов к делу. – Разрешите задать вам первый вопрос.

– Может быть, вы все-таки освободитесь от своей верхней одежды и мы проследуем в мой кабинет?

– Как скажете, – согласилась журналистка. – Куда идти?

– А, может, сразу в спальню?

– Фу, Иван Петрович, что за моветон?

– Шучу по-стариковски. Сюда, пожалуйста… Кстати, вы в курсе, что после премьеры у нас в театре намечена пресс-конференция?

– Да, спасибо. Я уже получила приглашение по факсу. Итак, можно начинать?

– Легко.

– Начнем, пожалуй, с нелицеприятных вопросов. В творческих московских кругах уже много лет говорят о вашей перманентной тесной дружбе с сильными мира сего.

– Все врут. Но правда только наполовину. В свое время я действительно дружил со многими членами Политбюро. Но должен заметить, что инициатива всегда исходила исключительно от них, потом я много общался с Горбачевым как с яростным поклонником моего таланта – и этого не скрываю, потом – с Пельциным. Я у них никогда ничего не просил.

– Ну да. Сами давали.

– Зря подъе… подтруниваете над стариком.

– Нет-нет, что вы. Продолжайте, пожалуйста.

– А что продолжать? По-моему, я ответил исключительно полно и в меру доходчиво.

– Хорошо. Тогда идем дальше. Кто наиболее всего повлиял на ваше решение стать актером и режиссером: семья, школа или, может быть, книги с кинофильмами?

– Нет. Решение принималось мною без всякого давления со стороны. Я всегда знал, кем я буду.

– Неужели вам в детстве никогда не хотелось быть… ну, например, известным путешественником или космонавтом?

– В своем нынешнем качестве я объездил половину земного шара, а по поводу космонавта – дураков нет. С ранних лет я страдаю техническим идиотизмом, тем более – очень боюсь высоты. Если бы меня запустили в космос – я бы не вернулся. Точно бы не смог. А может быть, и не захотел.

– Даже так? Интересно… А каких актеров вы больше всего любите? Характерных или там… – Девушка хотела закончить фразу, но не успела.

– Больше всего я люблю актрис. А если серьезно, предпочитаю мультипликационных. Тех, которые играют в мультиках – с ними проще всего.

После этого ответа Самокруткин внезапно понял, что журналистка ему категорически разонравилась, и он, взглянув на часы, сообщил ей, что больше времени у него нет. Мэтр неубедительно извинился и, скрывшись в прихожей, загремел засовами, что могло означать только одно – аудиенция закончена.

Вечерний прогон пьесы прошел на редкость удачно, хотя и был омрачен одним неприятным эпизодом – безобразной дракой примы театра Марины Дудиной с другой самокруткинской фавориткой Анастасией Бланманже.

Актрисы поспорили из-за того, кто первый из них должен получить граненый стакан томатного сока из цепких натруженных рук театральной буфетчицы. Договорившись до взаимных личных оскорблений, самыми скромными из которых были «кошелка дырявая» и «циновка рейтузная», они в фойе таскали друг друга за волосы в течение четверти часа, нанеся непоправимый урон своему внешнему виду.

В результате блестяще проведенного хука с правой любительницей классических рукопашных схваток – Анастасией Бланманже – у Дудиной под глазом образовался огромный синяк. Та, в свою очередь сделав коварную подсечку исподтишка, нанесла падающей сопернице короткий, но довольно болезненный удар по почкам.

В конце концов актрис разнял главный режиссер, пообещав им за данный проступок резкое снижение заработной платы и временное наложение эмбарго на встречи с ним личного характера.

После ухода Ивана Петровича девушки, не удержавшись, еще раз обменялись любезностями.

– Ты у меня, сука, когда-нибудь допрыгаешься, – пообещала напоследок Дудиной Бланманже.

В ответ Марина неестественно рассмеялась и, врезав Анастасии звонкую пощечину, быстро побежала в гардероб. Бланманже молниеносно стащила с правой ноги увесистый ботинок на деревянной основе – в пьесе она играла простолюдинку, служанку Дон Кихота, – и метнула его в направлении позорно отступающего неприятеля. В детстве Анастасия увлекалась игрой в городки, поэтому было неудивительно, что она попала Дудиной точно в голову, и та завалилась возле центральной лестницы.

– Виктория! – прокричала победительница и гордо удалилась в гримерную.

На ее истошный вопль прибежала малоизвестная исполнительница третьеразрядных ролей в массовых сценах – мастер эпизода, шестидесятитрехлетняя артистка Виктория Коноплева и, никого не обнаружив, еще какое-то время послонявшись по коридорам театра, грустная пошла домой.

Глава двадцать четвертая

Зрительный зал театра «Марс и Венера» представлял собой довольно убогое помещение на девяносто четыре посадочных места. Сиденья в зале были неудобные, обычный зад среднестатистического театрала не мог вместиться в жизненное пространство одного места, предназначенного для просиживания штанов в течение полутора-двух часов, поэтому некоторые посетители, в особенности дамы среднего возраста, приобретали для себя на одно лицо сразу два билета.

В театральные кассы по жесткому приказу Самокруткина билеты не отдавались вообще. Их распространением «по своим», по блату занимался целый штат профессиональных администраторов, создавая тем самым нездоровый ажиотаж, положительно влияющий на реноме как спектаклей в частности, так и молодежного театра в целом.

В вечер премьеры, задолго до ее начала, возле главного входа уже толпились люди, в воздухе слышались свойственные поклонникам Мельпомены восторженные возгласы и пахло спиртным.

Несколько подозрительных субъектов предлагали прохожим, а иногда и друг другу лишние билетики по в несколько раз завышенным ценам.

Ирина Львовна с увлечением изучала афишу, делая какие-то пометки в своем блокноте:

– Так-так… Интересно.

Стоявшая рядом Галина Николаевна Руковец с более чем скромным букетиком почти засохших гвоздик глазела на проходящих мимо известных людей. Будучи со многими из них хорошо знакома, она кому-то периодически кивала, некоторым, особо нужным, посылала воздушные поцелуи, с кем-то перебрасывалась несколькими фразами, междометиями или просто экзальтированным набором звуков типа «Вау!» – короче, занималась своим любимым делом – тусовалась.

Невдалеке от них медленно прохаживался вездесущий колдун Кулебякин. Вид у него был крайне сосредоточенный, вероятно, колдун в очередной раз обдумывал какую-то грязную провокацию.

Из подъехавшего автомобиля показались головы Егора Даниловича Бесхребетного и его верной домработницы Зины. Зина была в вечернем наряде, с творческой безалаберностью небрежно прикрытым недавно привезенным из заграницы прозаиком национальным прикидом латиносов – пончо.

К без пятнадцати семь на ступеньках перед главным входом народу стало не протолкнуться.

Ровно в девятнадцать часов прозвенел последний звонок. Одновременно с ним к Самокруткину подбежал запыхавшийся ассистент и, сделав испуганные глаза, выпалил:

– Сушкова нет!

– Что значит – нет? Где? – не понял главреж.

– Нигде нет: ни в гримерке, ни в зале, ни за кулисами.

– Домой звонили?

– Телефон дома не отвечает.

– А с кем он живет?

Ассистент удивленно посмотрел на шефа, немного помялся и затем неуверенно промямлил:

– С вами.

– Да нет, придурок, я имею в виду… в смысле… другом. С кем еще?

– С Торопыгиным.

– Заткнись, идиот! Дома, дома у него кто-то еще есть?

– Кот.

– Может, он напился?

– Вряд ли. Ему давно уже есть не на что. Не то что пить.

– Срочно пошли кого-нибудь к нему домой. Может, у него голодный обморок или какая-нибудь интоксикация.

– Так у него выход в самом начале!

– Предупреди Дон Кихота с ишаком: пусть пока играют без Сушкова. Скажи, что я разрешил импровизировать. Сейчас главное – чтобы в зале никто ничего не понял.

– Будет сделано.

– Ну, страна… – Самокруткин вытер со лба холодный липкий пот и пошел в направлении сцены.

Первых появившихся участников пьесы зрительный зал встретил овацией. Актеры разбрелись по углам сцены и замерли в различных неестественных позах, изображая ветряные мельницы. Их всех объединяли лишь широко раскинутые руки с растопыренными пальцами. Заиграл джаз…

На площадку выпорхнула Марина Дудина и, весело поприветствовав зрителей взмахом руки, встала на четвереньки. Из-за кулис послышался суровый голос главного героя:

– Эй, осел, не сообщишь ли ты мне по секрету, куда девался твой хозяин, мой верный оруженосец – Санчо Панса?

Дудина несколько раз взбрыкнула ногами, как бы показывая свое равнодушное отношение к прозвучавшему вопросу, и стала имитировать с помощью лицевых мышц жадное поедание гипотетической травы.

Наконец из левой кулисы на сцену вышел Дон Кихот и, обращаясь к парт нерше, сказал:

– Мне только что сообщили, что твой хозяин заболел!

– И что теперь делать? – забывшись, спросила Дудина.

Дон Кихот не выдержал и шепотом ответил:

– Сухари сушить! Будем выкручиваться.

Здесь выручил звукорежиссер. Понимая, что артистам нужна пауза, чтобы сориентироваться в новых условиях, он опять включил музыкальную фонограмму.

– Какой хороший джаз, – сказал Дон Кихот.

– Не зря наша Ламанча считается его родиной, – ответил ему осел и сам ужаснулся собственной отсебятине.

В эту секунду у одного из сидящих во втором почетном ряду господ зазвонил – чудо конца двадцатого века – мобильный телефон – вещь дорогая, не каждому по карману, но такая нужная и в бизнесе, и в быту, и для самоутверждения, а порой даже и на премьерном театральном представлении.

– Да, уже началось… Нет, Дульсинея пока не появлялась. Россинант – тоже. Вместо него на сцене пока только осел. Да при чем здесь ты? Послушай, если бы я хотел тебя оскорбить, то назвал бы ишачихой. Кто неграмотный? Да я через месяц доктором наук стану. Ну и что?! Это мое дело. Главное – на руках у меня будет диплом. Нет, не посадят. Это исключено. А будешь себя хорошо вести – я и тебе что-нибудь куплю. Ладно, отсоединяюсь, а то тут уже стучат. По спине, по чему же еще. Не по башке же – здесь публика-то приличная. Места блатные, блатные и сидят. Все люди образованные и интеллигентные, вроде меня.

Прослушав монолог образованного господина, зал взорвался аплодисментами.

В антракте зрители с огромным воодушевлением обсуждали увиденное. Высказывались различные, часто противоположные мнения, но большинство все же склонялось к мысли, что новая постановка – безусловно, шаг вперед в искусстве лицедейства.

Ирина Львовна, доедая четвертый эклер в буфете, объясняла гротесковую сущность творчества Самокруткина Галине Руковец.

Колдун Кулебякин закрылся в одной из кабинок дамского туалета и гигантскими фломастерами расписывал ее внутреннее кафельное нутро различными надписями непристойного содержания.

Иван Петрович, как бы случайно появившись в фойе среди зрителей, на самом деле вышел с конкретной целью – попытаться понять их настрой, ответил на множественные рукопожатия и, с удовольствием оставив автографы на различного рода открытках, программках спектакля и просто непонятных бумажках, важно удалился.

Когда публика отправилась рассаживаться по своим местам, к буфетчице тете Клаве подошел вышедший из сортира чем-то расстроенный колдун Кулебякин и нервно попросил:

– Клавдия Федоровна, налей-ка мне сто пятьдесят армянского. Что-то сердце щемит…

Финал спектакля, как и его начало, был ознаменован бурными аплодисментами. Самокруткин, держась за руки с исполнителями главных ролей, отвешивал поклоны в зал, целовался с актрисами, а под конец всплакнул, однако успев шепнуть пробегавшему мимо ассистенту всего одно, но крайне важное слово. Это было слово «качать». Ассистент хлопнул себя по лбу и, обращаясь ко всем находящимся на сцене, закричал:

– Качать! Качать Ивана Петровича Самокруткина!

Главрежа подхватили на руки и стали подбрасывать почти к самому потолку.

Зине Беловой спектакль очень понравился. Стоя рядом с Егором Даниловичем, она, как и все, безудержно хлопала в ладоши и кричала «Браво!». Единственное, что ее смутило, был последний возглас мужчины, не участвовавшего в постановке. Ей послышалось, что он крикнул «кончать». Она размышляла над этим всю обратную дорогу и наконец, уже входя в квартиру, решила, что долгое воздержание до хорошего никогда не доводит.

Обещанную журналистам пресс-конференцию Иван Петрович отменил, на фуршет не пошел, а отправился на квартиру к знакомому врачу-кардиологу – все последние дни периодически болела грудь – явный признак стенокардии.

Несмотря на поздний час, доктор Сергей Петрович Годиноков внимательнейшим образом осмотрел своего давнего пациента и категорически рекомендовал ему в ближайшее же время лечь в ЦКБ на обследование.

– Вы, уважаемый маэстро, подъезжайте туда завтра часикам к десяти. К тому времени все будет готово для госпитализации, вас встретят, я позвоню.

Сергей Петрович начинал свою врачебную карьеру как хирург, затем продолжал как гинеколог, потом как окулист. Последнее время он официально числился терапевтом, но основной доход получал от практики лечения многочисленных венерических заболеваний. Контингент у Годинокова был своеобразный: директора ресторанов и гостиниц, бармены, работники автосервиса, различные аферисты средней руки, начинающие завоевывать московский рынок проститутки и прочая шушера. Перед представителями же творческой интеллигенции Сергей Петрович всегда преклонялся и лечил даром, ему достаточно было просто их дружбы и минимальных знаков внимания.

Однажды его вызвали на Петровку, 38, и следователь по особо важным делам поинтересовался у него:

– Скажите, уважаемый, откуда в записных книжках у разного сброда имеются ваши телефоны? У шестерых задержанных за прошлый месяц лиц, подозреваемых в совершении экономических преступлений в особо крупных размерах, мы нашли ваш домашний адрес с указанием не только подъезда и квартиры, но даже дверного кода. Смотрите, Сергей Петрович, подобные знакомства до хорошего не доведут.

По отекшим глазам, нездоровому цвету лица Годиноков определил у следователя целый ряд опасных болезней и, пообещав их все вылечить, нацарапал на листке бумаги свои координаты:

– Ну вот, теперь и у вас есть мои телефоны, включая домашний.

Следователь тогда улыбнулся и с благодарностью принял предложение доктора. Сейчас уже несколько лет он наблюдался у врача, чувствуя, что годиноковская забота однозначно пошла на пользу его здоровью.

– Хорошо, Сергей Петрович, сделаю, как вы сказали, завтра же лягу на обследование, – пообещал Самокруткин.

– И правильно сделаете. Вам надо себя поберечь. Работа у вас нервная: то спектакли, то репетиции.

– А кстати, почему вы не были на сегодняшней премьере? Вам должны были прислать пропуск на два лица.

– Каюсь – закрутился. Но я слышал, вы в ближайшее время приступаете к новой постановке. Вот уж на ту приду обязательно!

– Мой дорогой эскулап, откуда у вас сверхсекретная информация? – улыбаясь, спросил приятеля Самокруткин.

– Служба такая, – ответил Одиноков и тихонечко стал напевать: – «Значит с ними нам вести незримый бой. Так назначено судьбой для нас с тобой…»

Главреж подхватил, и последнюю строку припева известной песни они исполнили на пару:

– «Служба: дни и ночи…»

Врач Годиноков был уникален еще и тем, что состоял в рядах тайных информаторов, осведомителей и сексотов не только в органах госбезопасности, но также в милиции и налоговой инспекции.

Утром за Иваном Петровичем из театра пришла машина, в которой уже находились директор театра Иммануил Кац и помощник главного режиссера по актерам Степанида Маромой. Самокруткин уселся на заднее сиденье «Волги», и машина тут же рванула с места.

– Михалыч, сначала к Сушкову на квартиру, потом к 10.00 – в ЦКБ в Кунцево. Успеем?

– Должны, – успокоил водитель и в свою очередь поинтересовался: – А к заике-то зачем?

– Так он вчера на премьеру не явился. Ты что, не в курсе? – пояснила Маромой и, спросив разрешения у главрежа, закурила.

– Ничего себе шуточки! – удивился Михалыч. – Что-то я не припомню аналогичных выходок у нас в театре.

– Будем разбираться, – пообещал Самокруткин. – И если это не форс-мажор, а только личная его инициатива… эта глупая шутка будет у него последней. Во всяком случае – в моем театре.

Шофер в ответ крякнул и меланхолично произнес:

– Правильно, Петрович. Я раньше в таксомоторном парке работал. У нас там тоже шутников много было. Но один случай мне особо запомнился. Один наш таксист – Сашка Колобродов – специализировался исключительно на аэропортах.

– То есть?

– Ну, по городу он не ездил, а возил пассажиров из Домодедово или из Внуково в Москву и иногда – обратно. Но делал он это не совсем обычным манером. Садится, к примеру, к нему в машину клиент. Называет обычный московский адрес. Колобродов тут же соглашается ехать и радостно потирает руки, так, между прочим, замечает, что домчит того «мухой», так как является в недавнем прошлом профессиональным автогонщиком, неоднократным чемпионом страны по шоссейным гонкам. Клиент, разумеется, пропускает эту информацию мимо ушей и чувствует себя вполне нормально до того момента, пока Санек не выдает ему огромный пластмассовый шлем, гоночные очки и не вдавливает намертво в кресло с помощью не одного, а нескольких пристяжных ремней. Здесь пассажиры обычно начинали немного нервничать, достигая эмоционального пика в минуту, когда Колобродов, проверив полную неподвижность клиента, доставал из бардачка бутылку «Столичной», в которой у него на самом деле находилась обычная вода, выпивал ее из горлышка за один раз и с криком «А теперь держись!» начинал движение.

– Я бы с ума сошла от страха! – поперхнувшись дымом, заявила Степанида Маромой.

– Первые несколько минут Колобродов гнал машину со скоростью сто – сто двадцать километров в час. Через какое-то время пассажир не выдерживал и просил остановиться. Обычно поездка занимала менее получаса. Клиент готов был отдать любые деньги только за то, чтобы его выпустили из гоночного автомобиля. Сначала не соглашаясь и как бы демонстрируя врожденный азарт, в конце концов Санек давал себя убедить, получал приличное вознаграждение и отпускал обалдевшего от пережитых волнений человека. Затем спокойно разворачивался и ехал опять в аэропорт. За день таких поездок у него получалось не три-пять, как у остальных, а десять-пятнадцать. Правда, потом с этим занятием он завязал. Нарвался на какого-то крутого.

– Вот так-то. Не рой яму другому – сам попадешь, – многозначительно заметил Иммануил Кац.

– А у нас в Измайловском парке в том году произошла аналогичная история. – Маромой развернула колени в сторону Самокруткина и продолжила: – Зимой с гуляющих граждан какой-то бегун срывал дорогие меховые шапки. Спортивный мужик, в кроссовках, тренировочных штанах, курточке «Адидас». Подбегал, спокойно снимал и бежал дальше. Ничего с ним милиция поделать не могла, пока он сам, как Михалыч выражается, на крутого не нарвался. Ворюга у него ондатровую шапочку на ходу с головы подцепил – и деру.

– И чего?

– Чего… Крутой поудивлялся немного такой наглости, затем достал из-за пазухи пистолет и пристрелил бегунка. Потом подошел, забрал свою шапчонку, сделал контрольный в голову и пошел дальше по своим делам.

– Ворюга, наверное, с мысли какой-нибудь важной того сбил, – догадался Михалыч, ловко управляя рулем и объезжая внезапно образовавшуюся впереди локальную пробку. – Вот и поплатился.

– Ладно, хватит мне разные ужасы рассказывать. И так на душе кошки скребут. – Иван Петрович слегка приоткрыл окно, впустив в салон струю свежего воздуха.

– Вы про Сушкова или про собственное здоровье? – поинтересовался директор Кац.

– Да про все вместе, – без энтузиазма пояснил мэтр.

Самокруткин остался ждать в машине, а в распоряжение директора и Степаниды для большей убедительности был откомандирован Михалыч.

Прошло нудных и тягучих тридцать минут… Наконец из подъезда появился Кац и опрометью подбежал к автомобилю:

– Все в порядке! Мы выбили дверь. Но в квартире никого нет. И пояснительных документов тоже нет. Ни записки, ни еще чего.

– Слушай, Иммануил, а тебя за то, что ты дверь сломал, за задницу не возьмут? Это же чистой воды самоуправство.

– Во-первых, дверь вышибали Михалыч и сосед с шестого этажа – он как раз мимо проходил, а во-вторых, я тут вообще ни при чем. Я четко выполнял указания руководства: где угодно и как угодно обнаружить чуть не сорвавшего премьеру артиста Сушкова.

– Другими словами, мои указания?

– Это я не знаю.

– Или не помнишь?

– Или не помню.

– Молодец. Что я могу еще на это сказать? И все же, Иммануил, ты свою задачу не выполнил.

– Почему?

– Потому что Сушкова обнаружил не ты, а я. Вон он идет… под ручку с какой-то бабой. Постой-ка… Да ведь это не просто баба! Это же Настя! Бланманже! Вот сука!..

– А я всегда говорил: что-то неприятное у нее во взгляде есть! Наконец-то прокололась, зараза… Пойду позвоню Маринке Дудиной – пусть порадуется. – Кац заторопился.

– Постой… Давай сюда Михалыча. Я поехал лечиться. Даю тебе полную свободу действий. Выясни подробности и сам принимай решения. Главное, что Сушков цел и с ним ничего непоправимого не произошло.

В назначенное время Самокруткин переступил порог кремлевской больницы и тут же попал под самое пристальное внимание целой группы людей в белых халатах.

Глава двадцать пятая

Решив не появляться в ближайшее время у себя в офисе, сразу после посещения Бесхребетного Сергей Сергеевич позвонил девушке Лене, встретился с ней и мило провел в ее обществе остаток дня.

«Ничего – пусть привыкают», – решил он, имея в виду сотрудников «Фестиваля». С Леной они долго гуляли по осеннему парку, пили кофе и ели мороженое. Потом Сергей отправил девушку домой на такси, а сам поспешил домой.

Утром позвонила мамаша бывшей флюсовской пассии Аси – Ирина Борисовна и, на скорую руку осведомившись о состоянии дел писателя, начала плакаться на жизнь:

– Слушай, куда мир катится? То, что в нем полно подонков, я знала всегда, но сейчас приходится разочаровываться во вчера еще совершенно приличных людях.

– Пожалуйста, поконкретней, – попытался уточнить Флюсов.

– Подожди, все по порядку. Скажи мне честно, я тебе предлагала архив Николая Робертовича Эрдмана на предмет его анализа и подготовки к отдельному изданию?

– Неоднократно.

– Ты все думал, размышлял, когда тебе за него взяться. А позавчера ко мне заявился Вульф.

– Сексолог?

– Выходит, не зря я часто обращала Асино внимание на твои сложные отношения с сексом! При чем здесь сексолог?! Вульф – это телеведущий. Картавый такой. Из того, что он обычно несет в эфире, в лучшем случае народ понимает только половину.

– А, понял. Виталий Яковлевич.

– Вот именно! Короче, пришел… усыпил мою бдительность, наплел, что собирается делать об Эрдмане большую телевизионную передачу. А когда я пошла на кухню – готовить ему кофе, – украл со стола часть архива.

– Не может быть!

– Вот гнида. Я бы ему и так все отдала. Представляешь, я принесла ему чашку на подносе, а он ни с того ни с сего как заорет: «Вспомнил! Я же на самолет опаздываю!» – и умчался как ошпаренный! А я потом посмотрела – половины фотографий и писем не хватает.

– Может быть, вы что-нибудь перепутали?

– Ну, брось. Что ты из меня дуру делаешь! Вот народ! По ящику все такие честные, а на самом-то деле… То наш великий Юрий Петрович на Таганке музей Эрдмана открывать собирался. Выклянчил у меня дядино антикварное кресло и почему-то установил у себя в квартире. Теперь этот… Что за люди?!

– Ладно… Заваривайте чай. По пути на работу забегу к вам для консультаций.

– «У нее и позавтракаю», – решил Сергей и стал быстро одеваться.

Бывшего почти родственника Ирина Борисовна Камышова встретила стихами:

Перешагни, перескачи,

Перелети, пере– что хочешь –

Но вырвись: камнем из пращи,

Звездой, сорвавшейся в ночи…

Сам затерял – теперь ищи…

Бог знает, что себе бормочешь,

Ища пенсне или ключи.

– Спасибо! – поблагодарил хозяйку за столь творческое приветствие писатель-сатирик. – Вы точно определили тональность нашей беседы, за что я вам крайне признателен, не буду мучаться в рассмотрении ее возможных вариантов.

– Проходи. Чай наверняка попросил из скромности. Так, я угощу тебя все-таки нерастворимым кофе.

Они уселись за деревянный антикварный стол из настоящей карельской березы друг напротив друга и начали беседовать…

– Вот, посмотри, какой я была в молодости. Узнаешь? – Ирина Борисовна зачем-то вытащила из пачки фотографий, лежащих тут же, одну и протянула Флюсову.

С нее на Сергея смотрела белокурая молодая женщина с почти мальчишеской прической. У нее был высокий покатый лоб, тонкие, едва не сросшиеся на переносице брови, губы, тоже тонкие, слабо изогнутые и чуть приоткрытые – признак обостренной и болезненной чувствительности. Большие, широко открытые глаза смотрели пристально и жестко. И эти неврастеничные губы, и эти неестественно расширенные зрачки говорили о склонности к экзальтации. Но в общем с карточки улыбалось приятное юное лицо.

– Вы совсем не изменились. Волосы только стали немного другого цвета. И абсолютно исчез налет легкомысленности.

– Мерзавец… Тоже мне – льстец нашелся. – Крайне довольная хозяйка немного подумала и, ненадолго покинув гостя, вернулась с большой коробкой шоколадных конфет и бутылкой коньяка. – Это тебе, – она показала на коробку, – за довольно грубый комплимент, а коньяк – за отсутствие налета.

Через два часа Сергей вышел на улицу и стал ловить такси.

«Если я когда-нибудь стану таким же нудным – застрелюсь!» – подумал он и яростно замахал рукой, увидев невдалеке двигающуюся в его направлении легковушку.

Флюсов ненадолго заскочил в арбатский офис и, узнав, что новостей особых нет, выдал необходимую порцию руководящих указаний по поводу ближайших интервью Гастарбайтера «Вестям», выпуска рекламной продукции, включая создание совершенного нового продукта – матрешки, – деревянного прообраза Клауса, аренды концертных площадок и уже ведущихся его заместителем Сергеем Александровичем Козиком переговоров со многими музыкантами.

После чего немного пошептался с Ваней Райляном в комнате отдыха и, пообещав в ближайшие часы позвонить, исчез.

При выходе из здания Центрального дома актера Сергей Сергеевич столкнулся с Бизневским.

– Слушай, помоги поднять на седьмой этаж пару чемоданов, – попросил приятеля главный основоположник и вдохновитель будущего фестиваля.

– Не могу, Саныч, извини. Тороплюсь, опаздываю. – Литератор быстро завернул за угол, резво обернулся и, показав невидимому собеседнику кукиш, пошел дальше, на ходу бубня себе под нос: – Носильщика себе нашел, мудило…

Шеф ушел, а Иван Григорьевич, разместившись в мягком кресле, кликнул к себе флюсовскую секретаршу Светлану:

– Садись, Светик, кое-чего обсудим.

– Всегда к вашим услугам.

– Во-первых, у меня пропали из кармана пиджака деньги… – Ваня покраснел и от волнения стал немного заикаться.

– А где вы оставляли пиджак за последнее время?

– Нигде не оставлял.

– А как же их могли украсть?

– Не знаю… Расследование я поручил полковнику Сопылову. Пока он будет его вести – терпеть не могу его методов, я отпросился у Сергея Сергеевича до послезавтрашнего утра. Так сказать, взял полтора отгула. Хочу поехать в Питер – прогуляться и заодно решить там кое-какие свои дела. Я же не безработный, у меня, кроме проблем господ Гастарбайтеров, – куча других дел! А чтобы мне не было в поездке совсем грустно, я выклянчил отгулы и для тебя. Так что – собирайся. Через час едем на вокзал!

Светлана дождалась окончания тирады суперагента и уже затем выразила свое крайнее одобрение планов Ивана Григорьевича:

– Супер! Я никогда в жизни не была в городе на Неве!

Ваня опять покраснел и, отвернувшись к окну, негромко заметил:

– Денег ни у кого не занимай, у меня их достаточно…

Света радостно кивнула в ответ и, размахивая руками, помчалась на свое рабочее место.

– Девчонкам скажешь, что едешь в командировку! И без подробностей, – тормознув ее на мгновение, успел предупредить Райлян.

Он некоторое время постоял в задумчивости, затем сделал несколько приседаний и отправился за консультациями к своему ближайшему окружению.

Первым из окружения он увидел старшего офицера Виталика. Тот мигом затараторил:

– Представляешь, Иван Григорьевич, у меня соседка – она работает дежурной по этажу в одной захудаленькой гостинице, на окраине, – полгода назад подала в суд заявления на алименты одновременно на шесть человек.

– И что?

– Представляешь – вчера выиграла дело!

– Ты-то там, я надеюсь, не участвовал?

– Нет, конечно, даже наоборот.

– Не понял.

– Я ей заявления составлять помогал. Может, мое знание предмета и сыграло свою решающую роль в судебном процессе века.

– Не сомневаюсь. Ты мне лучше скажи, не попадался ли тебе на глаза один такой небольшой пухленький конвертик? Не крутил ли кто чего-нибудь похожего в своих шаловливых ручонках? Не отвечай сразу – подумай, вспомни.

Виталик моментально наморщил лоб и поинтересовался:

– А что там было, командир? Секретные документы?

– Деньги там были, Виталя. Большие деньги.

Старший офицер охнул и стал медленно оседать – деньги всегда играли в его жизни главную роль.

Когда Иван со Светой вошли в купе фирменного поезда «Красная стрела», там уже находились два пассажира. На столике стояла початая бутылка коньяка, один из мужчин дорезал остатки лимона.

– Будем знакомиться? – спросил другой – солидный, при галстуке и сразу с несколькими золотыми печатками на узловатых натруженных пальцах. – Или, может быть, первым делом – по сто грамм армянского?

– Не пью я, – спокойно ответил Иван Григорьевич, – и вам не советую. А зовут меня Леонид Сергеевич, это моя двоюродная сестра Света. И едем мы в град Петров – посмотреть на Медного всадника, да побродить по залам Эрмитажа и Петродворца.

– Браво, исчерпывающая информация. За это стоит выпить.

– Я же сказал, что не употребляю, – несколько раздраженно повторил Райлян.

– А… Да… Извините – забыл. Ну, просто из головы вылетело. Я ведь зачем еду в Питер? Как раз лечиться. Электричеством. Там, говорят, очень хорошие специалисты. Кстати, меня зовут Виктор, а моего товарища – Василий. Василек, отзовись.

– Я здесь! – бодро ответил мужчина, нарезавший лимон. – Он шутит. На самом деле мы – соавторы-сценаристы, направляемся на «Ленфильм» для уточнения сроков монтажа нашей новой, уже отснятой картины. А Витьке если и надо от чего-то лечиться, так это в первую очередь от пьянства и словоблудия.

– А о чем будет ваш новый фильм? – тихонько спросила Света.

– Как бы поточнее выразиться… О русской интеллигенции, о ее шатаниях, компромиссах и, может быть, даже окончательной гибели, – грустно сказал Василий.

– Неужели с ней все так плохо?

– Гораздо хуже, чем вы думаете. И главная причина заключается в трагическом очаровании интеллигенции тотальной властью. Это свойство тяготеет над нею еще со времен Платона и Сенеки. Нет, она, конечно, тоже платила по счетам, но не столько, как остальной народ.

Не выдержав, Виктор поддержал товарища:

– «Соль земли» всегда тянулась к сомнительным личностям: уголовникам, психопатам, тиранам и тому подобное. Если вам рассказать о количестве славословий из самых тишайших избушек демократической мысли в отношении различного рода подонков и предателей, у вас волосы на голове встанут дыбом.

Вася плеснул себе в стакан немного коньяка и, собираясь перехватить эстафетную палочку пояснений, выпил.

– Назовите мне любого из столпов двадцатого века, все этим грешили: Константин Станиславский и Владимир Немирович-Данченко, Михаил Зощенко и Зинаида Гиппиус, еле унесший ноги от большевичков великий Куприн – обожатель выкрутасов Александра Федоровича Керенского и Владимир Маяковский…

– Да все, – стал перечислять Виктор. – Блок, Горький, Есенин, Мейерхольд…

– Еще один нобелевский лауреат – Борис Леонидович Пастернак.

– А супердемократка Татьяна Толстая знаете что заявила после прихода к власти Горбачева? «Если Михаил Сергеевич укокошит кого-нибудь для блага страны, я скажу: правильно сделал!»

– А сегодня, когда Мишка не при делах, эта пучеглазая фурия так уже, разумеется, не говорит! Она в поисках других реформаторов, в чьем ведении сейчас находятся корыта, из которых можно вдоволь похлебать, не испортив модную прическу с вечерним платьем и испохабив незыблемых демократических принципов брызгами, летящими в разные стороны от конформистского пойла.

Друзья разошлись не на шутку. Махнув еще по полстакана, Василий продолжил:

– А что творилось после расстрела Белого дома? Многие, в том числе и кинодеятели с титулованными актерами, спешили засвидетельствовать лакейский восторг перед побоищем. Вчера они славили «родную коммунистическую партию», эти бездарные героини колхозных фильмов, а сегодня требуют расправы над своими же согражданами, мол, раньше надо было их всех давить, не миндальничать.

– А когда наступит время платить по счетам, эти же самые лжеинтеллигенты начнут тыкать пальцами друг в друга и обвинять вокруг всех, но только не самих себя.

– Успокойтесь, господа, моя скромная деятельность – совсем из другой оперы, – попытался немного охладить пыл разбушевавшихся, как Фантомас, сценаристов Иван Григорьевич.

– …Или оперетты, – скромно добавила Светлана и поинтересовалась: – А можно мне немножечко коньяку?

– Одну капельку? – пытаясь подражать ее девичьим интонациям, спросил Виктор.

– Совсем чуть-чуть…

– Как, Васька?

– Нет, Вить. Во-первых, жалко, а во-вторых, чуть-чуть – несерьезно. – Он выждал паузу, а после нее взорвал тишину оглашенным криком: – Вот если полный стакан!

– Так у вас осталось совсем на донышке… – грустно предупредила Света.

– А у нас еще четыре бутылки в запасе имеются. – Василий уже лез в дорожную сумку за очередной емкостью.

В любом случае разговор о коньяке сделал свое благое дело – приятели немного успокоились и перешли к менее волнующим темам.

– Давайте поговорим о чем-нибудь веселом, – предложила немного опьяневшая девушка.

– Предлагайте – поддержим любое направление вашей мысли, мы же профессионалы.

– Расскажите какой-нибудь смешной анекдот.

– Леонид Сергеевич, в таком случае вам придется некоторое время побыть истинным джентльменом, если, конечно, вы не являлись таковым до сих пор.

– Что-что? – не расслышал, а может, и не понял сказанного Райлян.

– Извините, я, разумеется, не хотел вас обидеть. Просто по определению, джентльмен – это человек, который любой анекдот всегда слышит впервые.

– Это все меняет, – сказал Ваня и первый раз с момента появления в купе улыбнулся.

– Ну, наконец-то… Светочка, ваш брат постепенно вливается в наш дружный коллектив, хотя по-прежнему отказывается пить коньяк.

Райлян покраснел и неожиданно для самого себя прогундосил:

– Ладно, наливай – уговорили.

– Вот это по-нашему, по-корсикански, – обрадовался Василий.

– А анекдот?

– Им и закусите, – пояснил Виктор, передавая девушке блестящий ломтик лимона.

– А вы пьете, не закусывая?

– Мы занюхиваем. Обычно сладким и приятным дымом Отечества. А, какой классный экспромт? Спасибо мне!

Дождавшись, когда присутствующие выпьют, Василий начал:

– Сначала расскажу свой самый любимый.

– Вася, не надо!

– Тогда, может, про…

– Ни в коем случае! Здесь же дама.

– Света, отвечайте быстро: про кого рассказывать?

– Про чукчей.

– Пожалуйста. Хоть целых два: один – из настоящего, другой – из прошлого. Спрашивают чукчу, почему он не любит шоколад. «Чукча не любит шоколад. У чукчи изжога от фольги».

Ваня опять покраснел, девушка слегка улыбнулась.

– Реакция слабенькая. Перехожу ко второму. Зашел как-то чукча в магазин «Березка» и стал просить политическое убежище.

– А вот этот – ничего.

– Спасибо.

Шел третий час пути. Утомленные разговорами своих собеседников Ваня и Света решили пойти прогуляться в сторону вагона-ресторана. Добравшись до него без приключений, они выяснили, что он еще функционирует, и мирно расположились за свободным столиком. Райлян по привычке, выработанной годами, уселся лицом ко входу и заказал несколько блюд из скромного меню передвижной общепитовской точки. Когда Светлана, покончив с салатом и приступив к горячему, на секунду подняла глаза от тарелки, она с удивлением увидела на лице своего визави жуткую растерянность. Ваня не был смущен или чем-то расстроен – он был окончательно и бесповоротно растоптан и деморализован. С упавшей нижней челюстью суперагент тупо смотрел в направлении только что вошедшего в ресторан посетителя. Света невольно обернулась и обалдела сама – это был Александр Александрович Бизневский.

Он плюхнулся на кожаное сиденье, аккуратно разместил рядом с собой небольшой акушерский саквояж и громко позвал официантку.

– Этого не может быть! – пытаясь оставаться спокойной, сказала Светлана.

– Такое впечатление, что он оказался здесь не случайно, – взяв себя наконец в руки, произнес Иван Григорьевич. – Почему он везде шляется с различным крупногабаритным багажом?

– Бывают же совпадения. Или, как говорит Сергей Сергеевич, – флюктуации.

– Ты посиди, а мне нужно срочно позвонить. – Ваня встал и, загораживая лицо газетой, прихваченной с соседнего столика, отправился искать бригадира поезда.

Когда он ушел, девушка подумала, что необходимо сейчас же прояснить ситуацию и сделать это, кроме нее, больше некому. Иначе с Ваниной подозрительностью экспромтная поездка может превратиться вместо долгожданного праздника в унылую пытку с массой недомолвок и кривотолков.

Уверенно пройдя полтора десятка метров по качающемуся из стороны в сторону вагону, Света вежливо поприветствовала жадно поедающего горячий бифштекс бизнесмена:

– Добрый вечер, Александр Александрович.

Бизневский, не обратив никакого внимания на ее слова, продолжал спокойно поглощать пищу.

Через какое-то время он все-таки как бы случайно, мельком посмотрел на флюсовскую секретаршу и смущенно пробормотал:

– Вы меня, девушка?

– Ну конечно же вас! Неужели вы меня не узнали? Я – Светлана, работаю в офисе на Арбате.

– Вы что-то путаете, милочка. Никакую Светлану Александровну Арбатову я не знаю!

– Что с вами? Вам нехорошо? Вы плохо слышите?

– С чего вы взяли? Я прекрасно себя чувствую.

Девушка растерянно посмотрела на пробегающую мимо официантку, как бы ища у нее поддержки, затем начала тереть кулачками свои милые узкие глазки.

– Так вы не Александр Александрович?

– Конечно же нет. Я вообще подданный другой страны.

– Послушайте, вы собираетесь платить за ужин? – громко осведомился у секретарши внезапно появившийся рядом мужчина с суровым взглядом, в фирменной железнодорожной тужурке.

– Разумеется, собираюсь, – ответила та и пошла на свое место.

– Мы скоро закрываемся.

– Ничего, подождете.

Наконец вернулся Ваня. По-прежнему прикрывая лицо газетой, только теперь с другой стороны, он как ни в чем не бывало проследовал к своему столу. Настроение его явно улучшилось, щеки покрылись здоровым румянцем молодости.

– Ну, как ты тут без меня?

– Все нормально. По-моему, я немного переутомилась. Пойдем спать.

Светлана проснулась, когда поезд уже не ехал, а мирно стоял возле перрона, от звуков бравурного марша, исполняемого странным оркестром, состоящим из людей в дорогих костюмах, галстуках и темных очках.

– Вставай, дорогая, умоешься в гостинице. Я специально не будил тебя до последнего момента, ты так сладко спала.

– А где же наши попутчики?

– Они уже вышли. На всякий случай я дал им телефон в номер, где мы остановимся.

– Ты что – заказал номер из Москвы?

– Запомни, детка, все важные дела я готовлю заранее. Между прочим, оркестр, который ты видишь, играет в мою честь. – Райлян сделал серьезное лицо и помахал кому-то через окно. – Знаешь, что они станут сейчас исполнять? Мурку.

Молодые люди, подхватив свой немногочисленный скарб, направились к выходу из вагона. На перроне к ним сразу подошел какой-то человек с гнусной заискивающей улыбкой и, уважительно пожав руку Ивану Григорьевичу, произнес:

– Добро пожаловать в колыбель многих революций!

– Почему «многих»? – не поняла Света.

Он имеет в виду и те, которым еще предстоит свершиться, – неохотно объяснил Ваня.

Его последние слова потонули в грохоте звуков. Музыканты старательно выводили знакомую мелодию настолько точно, что девушке тут же захотелось пуститься в пляс, и она даже не заметила, как стала напевать себе под нос:

– «Мурка, я твой муреночек…»

– Да, забыл представить тебе моего друга. Его зовут Владимир Владимирович. Он из местных, будет помогать нам осматривать достопримечательности.

При упоминании своего имени и отчества их лысоватый спутник моментально наклонил голову в легком поклоне, скорее всего означавшем: раз Иван Григорьевич говорит – быть посему.

– У Володи очень теплые отношения с руководством города и области, поэтому я надеюсь, время мы проведем просто замечательно.

– Ой, мне так все здесь нравится!

– Подождите, это только начало. Вот сюда, пожалуйста. Налево. Проходите вон к той черной «Волге», а я сейчас. – Владимир Владимирович нырнул в густой людской поток, а когда вынырнул из него – в руках держал огромный букет свежераспустившихся роз.

– Это вам, уважаемая Светлана Михайловна Соколова, – сказал он, преподнося даме цветы.

Пока их везли в гостиницу, Ваня успел рассказать своей спутнице о том, как, будучи на военной службе, однажды оказался в Ленинграде в двухдневной командировке. Пытаясь выяснить телефон своего бывшего сослуживца, он тогда обратился в городскую службу 09 с просьбой о содействии. На что телефонистка заметила, что для отыскания в огромном городе человека с простой русской фамилией Комаров и таким же незатейливым именем Дмитрий требуется еще масса дополнительных сведений, как то: отчество, год рождения и желательно – домашний адрес с указанием индекса. Ничего этого Ваня не знал, и поэтому девушка на коммутаторе после коротких извинений отключилась. Райлян попробовал еще раз, потом еще. Он пообщался, наверное, со всеми телефонистками городского узла и везде слышал одно и то же: «По таким скудным данным, как ваши, телефонов не даем». Только последнюю представительницу департамента связи удалось разжалобить слезной историей о посылке со скоропортящимися продуктами с Дальнего Востока. «Молодой человек, – сказала она тогда, – у меня по списку пятьдесят два Дмитрия Комарова с пятьюдесятью двумя телефонами. Какой вам продиктовать?» – «Давайте под номером два», – сказал тогда Иван и угадал.

Дозвонившись до приятеля и договорившись с ним о будущей встрече, счастливый Ваня вышагивал по Невскому проспекту, до конца еще не веря в счастливый случай, только что происшедший с ним. Ближе к вечеру он разговорился с миловидной девушкой, стоящей на остановке в ожидании автобуса. Райлян что-то спросил, девушка – ответила. Потом они немного поболтали, покурили, и Ваня пригласил ее в кафетерий. За чашкой кофе, между восторгами по поводу архитектурных ансамблей города и доброжелательности и сердечности ленинградцев, Иван поинтересовался местом ее работы. «Я работаю на городской АТС, – ответила незнакомка. – Работа в основном скучная. Одно и то же изо дня в день. Но вот, например, сегодня у нас на станции было весело: весь день звонил какой-то сумасшедший и требовал выдать ему телефон приятеля, ничего не зная о нем, кроме имени и фамилии…»

– Сумасшедшим был ты?

– А как ты думаешь?

– Находясь с тобой рядом, я скоро перестану удивляться самым невероятным вещам и явлениям.

– Тебе же Сергей Сергеевич рассказывал о флюктуации. Так вот, я могу полностью подтвердить его слова.

– Слушай, а все же, почему Бизневский оказался в поезде?

– Понятия не имею.

– Ну, ты же уходил куда-то звонить, что-то выяснял.

– Саныч – птица очень высокого полета, и навести справки о нем или его местонахождении в какой-то момент времени за полчаса, и тем более из поезда, – задача из разряда невыполнимых. Если честно, я звонил Владимиру Владимировичу.

– А ты не заметил, куда наш фестивальный спонсор отправился после того, как вышел из вагона?

– Нет, но я попросил узнать об этом нашего друга.

– Володю? Ну, и правильно. А вообще-то у меня сейчас такое необычное состояние. Ощущение во всем организме полной гармонии. Чувствую, ждет меня удача, успех!

– Сам по себе успех прийти не может, он является следствием и продолжением добрых дел. Поэтому, девушка, пока вы молоды и энергичны, не уставайте делать добро!

Экскурсия по Фонтанке не произвела на Свету должного впечатления, зато Эрмитаж поразил размерами, обилием имен и полотен мирового значения. В отличие от подруги Иван Григорь евич бывал здесь не раз и поэтому кое-где пытался брать на себя функции экскурсовода.

– Хм… Интересно, мне один знакомый художник как-то подарил свою картину, – вдруг сказала Светлана, с удивлением рассматривая портрет мужчины, принадлежащий кисти Диего Риверы. – Так вот, она удивительно напоминает… Нет, не напоминает, она просто точь-в-точь копия вот этой. Ну, проходимец…

– Передрал, значит.

– Выходит, так.

– По возвращении в Москву я разберусь с этим мастером низкопробного плагиата. Он больше не сможет обманывать простодушных дурочек.

Внезапно девушка напряглась и сделала шаг в сторону, пытаясь рассмотреть получше среди толпы посетителей музея, как ей показалось, хорошо знакомую фигуру.

– Это он!

– Кто? – не понял Иван.

– Если в поезде встречу с ним можно было объяснить обычной случайностью, то появление нашего друга в Эрмитаже говорит о том, что это, скорее, закономерность. – Она бесцеремонно отодвинула рукой мешающую ей наблюдать даму и невозмутимо закончила: – Ты спрашиваешь, кто? Угадай с одного раза.

– Опять Саныч! Слушай, я пойду объяснюсь с ним. Ежу понятно – он нас преследует, но зачем?

– Может, у него крыша поехала. Или он в меня влюбился.

– Вряд ли. Для того чтобы стать дураком, он слишком прагматичен, а по поводу второго предположения – ты для него, извини, слишком проста и незатейлива.

– Да? А ты, в таком случае, хам трамвайный!

– Почему трамвайный-то?

– Потому что до троллейбусного не дотягиваешь.

– Но я же вследствие твоих качеств от тебя не отказываюсь.

– Чтобы отказаться от чего-то, это надо иметь. Боюсь, у вас, Иван Григорьевич, с правами на меня будут большие проблемы.

Ваня покраснел и примирительно, уже серьезным тоном торжественно заявил:

– Я не чураюсь трудностей. – Он по привычке потрогал свою правую подмышку, на секунду вспомнил о пропавших деньгах и, убедившись, что пистолет в кобуре, быстро зашагал в сторону притаившегося соглядатая.

Бизневский спокойно стоял возле небольшой бронзовой скульптуры и внимательно водил пальцем по ее неровной, отдающей холодом и некоторой безаппеляционностью ребристой поверхности.

– Сан Саныч, какая встреча!

Бизнесмен отвел глаза в сторону и вяло поприветствовал Ивана, после чего поинтересовался целью его визита в Питер.

– Да так… С фестивалем пока особой запарки нет, вот и решил проветриться, – пояснил Ваня. – А вы наверняка сюда по делам?

– Да. В некотором роде… Основу моего бизнеса составляет внешнеэкономическая деятельность, а иностранцы, как известно, просто без ума от Санкт-Петербурга. Вот я и подумал о необходимости создания здесь небольшого филиала моей корпорации.

– Ну что ж… Дело хорошее. Если понадобится какая-нибудь помощь, мой номер – двести тридцать три в гостинице «Прибалтийская».

– Я знаю, – грустно улыбнулся Бизневский. – Извините, мне пора. Всего доброго.

Иван вернулся к Светлане и в двух словах рассказал о состоявшемся обмене мнениями.

– Пока тебя не было, появился Володя, а потом опять куда-то растворился. А-а, нет… вон он идет.

– Друзья, прошу вас, особо не усердствуйте в процессе осмотра Эрмитажа, иначе у вас не останется сил на другие мероприятия, – подойдя ближе, предупредил Владимир Владимирович. – Между прочим, вы сегодня приглашены на ужин к одному из отцов города, ближайшему соратнику главного механизатора приватизации – Валерию Степановичу Горлодерову. Встреча эта ни к чему не обязывает. Так, для общего развития. – Он посмотрел на часы. – Гуляйте, отдыхайте. Времени у вас вагон и маленькая тележка. Я заеду в гостиницу за вами в 17.00. Так, вроде все сказал… Да, особо не наряжайтесь – ужин состоится за городом, на одной из специально оборудованных для подобных встреч государственных дач.

– А у меня с собой никаких нарядов и нет, – грустно заметила Светлана.

– А у меня их вообще нет. Ни здесь, ни в Москве, – радостно пояснил Иван Григорьевич.

– Тем лучше. – Владимир Владимирович раскланялся. – Тем лучше.

Выйдя из музея, Райлян с девушкой решили забежать в небольшой ресторанчик – немного перекусить.

Заведение находилось на шумной многолюдной улице, название которой молодые люди не знали, и, скорее всего, поэтому свободных мест в нем не оказалось. Они хотели было уже искать другое пристанище, но тут сидевшая неподалеку пара стала рассчитываться с официантом, что могло означать только одно: через пять минут путешественники станут счастливыми обладателями двух внушительных массивных стульев.

Через некоторое время в ресторан ввалилась сутулая фигура человека в надвинутой набекрень кепке, с нескромным взглядом и полной уверенностью в собственной исключительности.

Пока человек потреблял алкоголь у барной стойки, матеря все на свете, в том числе и себя, официанты принесли откуда-то с кухни специальное раскладное кресло и, даже не спросив у Райляна со спутницей разрешения, придвинули его к их столику. Только после уже совершенного действия один из них пояснил:

– Извините, пожалуйста, я к вам вот товарища подсажу. Ничего не поделаешь – постоянный клиент. К тому же достаточно влиятельный и много пьющий.

– Я заметил, что просто влиятельные люди пьют мало, а вот достаточно влиятельные… – попытался отшутиться Иван Григорьевич.

– Что-о?! – прорычал клиент в кепке, усаживаясь в кресло.

В эту секунду у Вани появилось нестерпимое желание дать ему в ухо, но суперагент сдержался. Он отпил из высокого бокала немного минеральной воды и строго спросил:

– Ты откуда, товарищ? Уж не из большого ли дома, с Литейного, четыре?

– Ну… – удивленно икнул незнакомец. – А как ты догадался?

– По твоей роже. Да и орешь слишком часто.

– А ты откуда?

Райлян наклонился к его уху и уверенным тоном пояснил:

– А я – из центрального аппарата, с Лубянки.

Человек внимательно посмотрел на него, затем уважительно приподнял кепку и на полтона ниже попросил:

– Тогда покажи центровую ксиву.

– Друг, ты не забывайся. Субординацию еще никто не отменял. Сначала ты продемонстрируй.

– Понял, – неожиданно согласился мужчина. Он достал из нагрудного кармана пиджака красное удостоверение с гербом и, вскочив, щелкнул каблуками и представился: – Майор госбезопасности Соловьев. Теперь ваша очередь.

Ваня не стал изучать краснокожий документ, он опять приблизил свой волевой подбородок к ушной раковине коллеги и нравоучительно произнес:

– Запомни, сынок, настоящий чекист свою ксиву никогда и никому в распивочных не показывает!

Мужчина некоторое время сидел как оплеванный. Потом встал, заплатил по своему и райляновскому счету и, извинившись, моментально исчез.

Глава двадцать шестая

Каким бы бардаком ни казалась нам, россиянам, наша удивительная жизнь – она целиком и полностью именно наша и ничья больше, и этим все сказано.

Партия коммунистов рухнула из-за отвратительной кадровой политики: лучшие люди страны выпадали из полноценной общественной жизни вследствие несовпадения своих позиций с официальной, своих прогрессивных точек зрения – с точкой зрения правящей партии.

Западная же цивилизация не способна на прогрессивные действия априори. В ней тон всегда задавало и задает не лучшее, а самое хитрое и жадное, а ее массовая культура из кожи вон лезет – помогает апологетам бездарности тащить на себе дырявое знамя меркантильного быдла в дорогих смокингах все дальше и дальше по пути так называемого прогресса.

Избирай, покупай и плати налоги – мыслители цивилизациям ограниченных умов не нужны! Валерий Степанович Горлодеров мечтал именно о таком обществе.

Лицо городского чиновника обычно поражало людей, видевших его впервые. Вытаращенные светло-карие глаза смотрели на них прожигающими насквозь двумя гиперболоидными лучами, толстые мясистые губы что-то постоянно шептали, а узкий лоб со сросшимися бровями сразу предупреждал незнакомцев о том, что не построена еще на белом свете та стена – включая и Великую Китайскую, которую бы он не смог прошибить с первого раза. Хозяин представительской дачи казался каким-то серым, в нем полностью отсутствовали любые другие цвета и краски. К тому же у него был неправильный прикус за счет выдвинутой вперед нижней челюсти и очень большие уши, что придавало ему некоторое сходство с бронзовой фигурой сфинкса, гордо возвышающейся над входной дверью. Валерий Степанович гордился своими ушами, они у него служили как бы локаторами, улавливая в воздушном эфире мельчайшие нюансы настроения, состояния и многого другого у собеседников. Горлодеров не раз пояснял ближнему окружению, что парадоксальной своей безошибочной интуицией он обязан именно своим необычным талантливым оттопыренным ушам.

Его жена – Софья Ивановна – была на голову выше Горлодерова и выглядела на первый взгляд крайне мило. Пряди мягких русых волос красиво обрамляли ее узкое интеллигентное лицо с белым лбом, а зеленые глаза миндалевидной формы придавали облику некую загадочность. Кое-кто даже выдвигал предположение, что она – марсианка.

Нет, несомненно, Софья Ивановна была женщиной умной и привлекательной. На протяжении всего трудового пути, а отслужила он много лет, ни больше ни меньше – солисткой народного краснознаменного ансамбля песни и пляски имени Григория Веревки, Софья сожительствовала со всеми руководителями вышеозначенного коллектива, чем очень гордилась.

Воспитав в промежутках между романами двоих сыновней и мужа, в данный момент она решила заняться просветительской деятельностью.

Сейчас она мыла раковину, ожидала гостей и просвещала Валерия Степановича на темы, как надо жить и кто во всем виноват:

– Наше правительство – оно мудрое. И наверняка скоро победит все невзгоды. Ведь у нас в стране всего до хрена! А кое-чего особенно в избытке. – Софья Ивановна начала распаляться, отчего ее мозолистая пятерня с вонючей тряпкой еще быстрее начала елозить по эмалированной поверхности, борясь с пятнами, годами скапливавшимися в незатейливом посудомойнике. – В избытке у нас слез. А вода, как известно, двигает турбины. Значит, слезы – это электричество. Это – раз. Слезы у народа – горючие. Это почти бензин. Считай – два. Они же ко всему и горячие. Отопление квартир – это три. Ну и последнее, по большому счету, они горькие. Как в романах Леши Пешкова. Добавил немного куриного помета для крепости – вот тебе самогон. Пей – не хочу!

– Софушка, да ты у меня выдумщица великая, – пробубнил муж, бессмысленно мигая как будто специально завитыми ресницами. – Молодца ты.

– А ты – дурак, – отреагировала Софья Ивановна, споласкивая руки. – Все, накрывай на стол!

Ужин был достаточно скромным, он состоял из нескольких мясных и рыбных блюд, какой-то экзотической зелени и не доставил Ивану с девушкой особой радости. Разговоры крутились вокруг тривиальных бытовых тем, была заметна некоторая натянутость, не исчезнувшая даже ко времени, когда на столе появился самовар с кипятком и огромный заварной чайник, источающий ароматы целебных добавок. Старинные пузатенькие чашки дышали почтенной древностью, приятно оттеняя современный антураж гостиной.

Напиток подействовал на Ивана крайне возбуждающе, он не выдержал и задал мучивший его последние полчаса вопрос:

– Скажите, Валерий Степанович, а правду говорят, что вы ходите в ближайших друзьях нашего главного российского приватизатора?

– А что тут такого? – ни на йоту не смутившись, ответил хозяин. – Мы с ним вместе росли, знакомы с детства. Кстати, в это самое детство он и сейчас очень любит впадать, вследствие чего совершает необдуманные поступки, как бы в забытьи. Я думаю, что ваучерным беспределом страна обязана именно его иногда появляющемуся сумеречному состоянию души. Вы в курсе – он хотел приватизировать не только недра, ресурсы, материальные блага, средства производства, но и кое-что из интеллектуальной собственности народа. У него было намерение прибрать к рукам даже абстрактные понятия нашей жизни; он хотел иметь авторские права на идеи, слова, термины, аббревиатуру и многое другое.

– Он всегда был таким?

– Ну что вы! Конечно же нет. В детстве Толя был милым ребенком, много читал, очень любил сказки. Он часто цитировал книжных героев: филина Гуамоколатокинта, петуха Плимутрока, ослика Филипана, кота Базиликуса. Но больше всего ему нравился грач Румштайкс. До сих пор не могу понять – почему?

– Скажите, когда Анатолий захотел стать политиком? Тоже в детстве?

– Я думаю, нет. Скорее всего его испортило окружение, в котором он оказался после получения высшего образования.

– А какой Анатолий Борисович в общении, на житейском уровне?

– Такой же, как и остальные политики его уровня. Вы знаете, как-то раз шофер Уинстона Черчилля сбился с дороги и завел машину неизвестно куда. Крайне раздосадованный Черчилль, высунувшись из окошка, окликнул прохожего и спросил: «Извините, не могли бы вы уделить мне минуту внимания и любезно пояснить, где я нахожусь?» – «В автомобиле», – буркнул прохожий и пошел дальше. «Вот ответ, достойный нашей политической элиты, – пылко обратился знаток парламентских дебатов к шоферу. – Во-первых, краткий и хамский. Во-вторых, совершенно не нужный. И в-третьих, не содержащий ничего такого, чего спрашивающий не знал бы сам…»

До двадцати трех часов – времени отхода поезда на Москву – необходимо было еще забрать вещи из гостиницы и совершить прощальный легкий променад по вечерним улицам Петербурга, поэтому, когда кукушка на стенных часах дачи прокуковала ровно восемь раз, Райлян, извинившись перед хозяевами, попросил Владимира Владимировича доставить его со спутницей в границы города.

Всю дорогу от горлодеровской дачи до гостиницы их черную «Волгу» преследовал небольшой японский микроавтобус.

– С ним разберутся, – коротко пояснил Владимир Владимирович, когда Райлян со Светой стали вылезать из машины, остановившейся прямо напротив огромной неоновой надписи «Прибалтийская». – Автомобиль в вашем распоряжении. Как будете готовы – водитель доставит вас прямо к поезду. Я буду уже там.

– Спасибо, Вова. До встречи.

До последней на сегодняшний день поездки на вокзал Владимир Владимирович успел заехать в свой рабочий кабинет и выслушать доклад группы наружного наблюдения по поводу загадочного микроавтобуса. Ему представили письменные описания внешности двух людей, находившихся в нем, вместе с их объяснениями и протоколами допросов.

– Водитель «японки» сидит тихо, а второй – по документам некто Бизневский – просится к вам на беседу! – четко отрапортовал сотрудник спецслужб и потупил глаза.

– Что, опять не удержался? – громко поинтересовался начальник.

– Ну, попинали слегка… Для острастки.

– Говорить может?

– Обижаете, Владимир Владимирович. Работали по инструкции. На теле никаких следов, все зубы в порядке!

– Ладно, давай…

Непривычный к подобному обращению Александр Александрович нервно всхлипывал на стуле, утирая многочисленные ушибленные места и ежесекундно трогая ноющую и раскалывающуюся на мелкие кусочки голову.

– Вы с ума сошли! Я лицо неприкосновенное… Я требую адвоката и конституционное право – позвонить по телефону… В Кремль.

– Вы получите все необходимое только в одном случае: если чистосердечно расскажете о причинах вашего странного поведения за последние несколько дней.

Бизневскому было все равно что говорить – лишь бы его отсюда выпустили. И он решил рассказать правду. Он поведал лысоватому человеку с умными глазами свою в общем-то обычную историю любовной страсти. Дело оказалось не стоящим выеденного яйца – просто некоторое время назад Александр Александрович окончательно перестал общаться с женским полом и начал испытывать нежные чувства исключительно к мужчинам средних лет. Когда его сравнительно недавно познакомили с Райляном, он сразу почувствовал к тому неудержимое влечение. Этим, собственно, и объяснялись его частые неожиданные появления то в офисе, то на съемках, то в поезде. Бизневский потерял над собой контроль и следовал за Иваном Григорьевичем везде: он тайно сопровождал его каждый вечер домой и так же тайно наблюдал каждое утро предмет своей страсти, выходящим из подъезда.

Когда же суперагент поехал в Петербург – да еще не один, а с девушкой, бизнесмена и мецената чуть не хватил удар, и он, ни секунды не задумываясь, отправился вслед за ним.

Кстати, после нескольких хуков по морде влечение к Райляну немного поутихло. Александр Александрович даже подумал, что, может быть, стоит повторить экзекуцию, о чем, немного придя в себя, уже в ироничной форме сообщил своему собеседнику.

Инцидент был полностью исчерпан через полчаса, Владимира Владимировича удовлетворили объяснения поклонника нетрадиционных отношений, он извинился перед Бизневским и проводил того до двери.

– Спасибо вам, – неожиданно сказал Сан Саныч, чувствуя, как в его душе зарождаются флюиды симпатии к этому немногословному невысокому человеку.

«Он весь такой миниатюрный, ласковый какой-то», – подумал бизнесмен, выходя из здания мэрии.

Стоя на перроне, Иван Григорьевич тем временем призывно всматривался в лица провожающих, ожидая появления своего товарища. Вскоре товарищ появился, они перебросились несколькими дежурными фразами и расстались без сожаления и сантиментов.

Утром в Москве на двух машинах путешественников встречали полковник Сопылов и старший офицер Виталик. Третий, «основной» сотрудник Ваниного ближнего круга, занимался в офисе подготовкой небольшого фуршета в связи с возвращением на родину суперагента.

– Как дела, Геннадьевич? Деньги не нашел?

Сопылов отрицательно покачал головой и крайне серьезным тоном пообещал:

– Найду. Жилы из себя и из других все вытяну, а найду!

Услышавшая вопрос Светлана выждала момент, когда полковник и Виталик разошлись по машинам, и тихо шепнула на ухо Ване:

– Милый, конверт с деньгами у тебя в пиджаке. Он никуда не исчезал, он просто провалился за подкладку.

– Не может быть!

– Эх, ты… Тоже мне – представитель секретных служб. – Света улыбнулась.

– Скажи честно, ты подбросила мне свои деньги?

– Ну, конечно. А чтобы их заработать – занималась торговлей оружием, наркотиками и проституцией. Последние пятнадцать лет…

– Зачем ты так шутишь…

– С приездом, Ваня! Как отдохнул? Давай включайся в работу. У меня к Гастарбайтеру и к съемкам передачи «Смех без причины» бесповоротно добавился Карлович с художественным фильмом. – Флюсов тепло обнял товарища и, показав глазами на сидящего в кресле сатирика Мондратьева, добавил: – Ну, этого ты знаешь. Будет нам помогать!

– Если получится… – пытаясь казаться скромным, отреагировал Сергей Львович.

– Он подготовил некоторый план мероприятий по увековечиванию имени Клауса в сердцах простых москвичей и только что начал мне его излагать. Сережа, если можно, повтори сначала для Ивана Григорьевича.

– Конечно-конечно. – Мондратьев засуетился, пытаясь прикурить сигарету, и, сделав глубокую затяжку, начал: – Пункт первый – создание небольшого литературного сборника под названием «Рассказы о Клаусе», куда войдут истории, повествующие о том, как он учился в школе, служил в армии.

– Он не служил.

– Ну, неважно. Как однажды в ранней юности бросил курить, выпивать.

– Слушай, по-моему, это где-то уже было, а? – спросил Флюсов.

– Все когда-то где-то уже было, – раздраженно отрезал Мондратьев. – Хорошо, тогда рассказ о том, как юный Гастарбайтер спас замерзших рыбаков на льдине или вывел заблудившихся грибников из леса.

– Ну, лес – ладно. А откуда в Боснии льдины?

– А это не в Боснии. Это он с папой ездил в командировку на Северный полюс. Дальше – как он участвовал в конкурсе имени Чайковского.

– …и занял последнее место? Скажи мне, ты что-нибудь уже конкретно набросал?

– Есть кое-что. Вот небольшая зарисовка о смелом и благородном поступке совсем юного Клауса, учащегося пятого класса средней боснийской школы № 18 города Вены с углубленным изучением русского языка. Читать?

– Как, Вань, послушаем?

– С удовольствием.

Мондратьев откашлялся и начал:

– В классе наступила полнейшая тишина. Строгий учитель математики – любитель кнедликов с кислой капустой и майораном, жирных, шипящих на противне сарделек, темного пива и протяжных тирольских песен, – слепо водил незаточенным карандашом по списку в классном журнале. «Сейчас вызовет. – Маленький Макс спрятал свою неуклюжую голову в худенькие плечи. – Когда мне учить-то… – услышал Клаус его сдавленный шепот. – У матери нас – шестеро, а я самый старший…» Остренькое личико начало кривиться от сдерживаемых рыданий. Клаус посуровел, он прекрасно знал, что примерно в таком же положении находятся большинство ребят в классе. «Надо что-то делать…» Дети выжидательно смотрели на своего лидера и заводилу. Десятки глазенок остановились на курчавой голове Клауса с немой мольбой. Мальчик до боли в суставах сжал свои маленькие кулачки. Неожиданно он понял, что нужно предпринять. Без разрешения поднявшись со стула, он встал рядом со своей партой и запел гимн Боснийской республики. Учащиеся вместе с учителем, с наслаждением прослушав гениальное исполнение гимна, разразились громом аплодисментов. Благодарно поклонившись аудитории, Клаус продолжил: исполнил несколько ведущих партий из своей новой оперы «Золотой лев», затем спел две народные песни, потом перешел на современную эстраду и не остановился до той поры, пока не прозвенел долгожданный звонок на перемену. Ребята были спасены. «Спасибо, Клаус! – Дети, выстроившись в ряд по росту, поблагодарили его. – Тебя ждет большое будущее! Ты замечательный человек! Наверное – даже музыкальный гений!» Клаус улыбнулся и пошел домой – дописывать очередную симфонию и собирать вещи для поездки на каникулы в Россию, к папе, который уже много лет работал в Москве в должности посла – представителем его такой прекрасной музыкальной страны.

– С гимном – это ты сильно придумал.

– Я хотел бы отметить участие в создании плана мероприятий и литературных набросков руководителя вашей пресс-службы Гали Монастыревой.

– Так вы что, на пару кропали?

Ну, не на пару. Большая часть идей все-таки принадлежит мне. – Сергей Львович заерзал. – Можно я попрошу девочек принести кофе?

– Ты Галю попроси. А мы заодно поинтересуемся, чем вы с ней еще параллельно занимались. Я ведь тебя предупреждал.

– Что ты, что ты… – Мондратьев выскочил в коридор.

Появившейся с недовольной физиономией Монастыревой руководители проекта устроили форменный допрос, в результате которого, разгоряченная и вспотевшая с красным лицом, она через некоторое время вернулась в кабинет и, ни слова не говоря, схватив свою сумку, устремилась в сторону лифта.

– Чего это она? – удивленно спросила Валерия.

– Чего, чего… Допрыгалась. Не послушалась моих советов, – ухмыльнулась Наталья. – Бешенство маточного кольца надо лечить, а не гордиться этим.

– Интересно, ее подмигивающий блондин сдал или сама раскололась?

– Да какая разница. Теперь наверняка вытурят.

– И правильно сделают! Они еще не все знают. Например, про Галины более чем теплые отношения с Виталиком, полковником и Ниндзей.

– Иди ты! И Ниндзя – туда же?

– А что, этот придурок не человек? Он же в сортир, как все, ходит. А тут аналогичный вариант – девушка общего пользования.

– Ну, это уж ты, Наталья, слишком…

Молчавшая до сих пор во время обмена мнениями Светлана не выдержала:

– Слушайте, не пора ли вам заткнуться?! Подруги называются.

Валерия, Наталья и Тамара моментально подскочили к ней, взяв в кружок:

– Что ты сказала, псина драная?

– Кто?!

– Кто слышала. Псина.

– Ладно, девочки. Я с вами потом побеседую. С каждой в отдельности. – Флюсовская секретарша неестественно улыбнулась и, вызывающе подмигнув всем троим, пошла в «пыточную».

Со стороны комнаты отдыха донеслись звуки шаркающих шагов сатирика Мондратьева.

– Как дела, Сергей Львович?

– Эта ваша Галя оказалась такой стервой…

– Это вы еще ее плохо знаете.

– Я – плохо? – Мондратьев высоко вскинул голову и с интонациями обиженного ловеласа добавил: – Женщины ко мне часто несправедливы.

– Не может быть?!

– Между прочим, мнение мужчин о достоинствах какой-нибудь женщины резко совпадает с мнением женщин: их интересы слишком различны. Те милые повадки, те бесчисленные ужимки, которые так нравятся мужчинам и зажигают в них страсть, отталкивают женщин, рождая в них неприязнь и отвращение.

– Какой вы умный… – съязвила Наталья.

Мондратьев не угомонился:

– А вы знаете, девушки, чем жена держит мужа? Немка – властью, испанка – страстью, кубинка – пляской, полька – лаской, китаянка – лестью, мексиканка – местью, гвинейка – пением, грузинка – терпением, гречанка – красотой, армянка – полнотой, француженка – телом, американка – делом, итальянка – шиком, еврейка – криком, японка – грацией, русская – судом и парторганизацией.

– У нас парторганизацию давно отменили.

– Ну, я бы так категорично не говорил. Во-первых, на место коммунистической встало сразу несколько других партий, а во-вторых, неизвестно, как все еще повернется.

– Что вы имеете в виду?

– Есть одна неприличная шутка по поводу вашей реплики, но учитывая ваш высокий моральный облик, я ее говорить не буду.

– Сергей Львович, а вы не заметили такую тенденцию, что у вас все шутки неприличные?

– Ничего подобного.

– Есть, есть такое! – Наташа пошла в наступление. – А о женщинах вы судите только с позиции секса.

Мондратьев развеселился:

– Наташенька, не сердитесь, но по этому поводу я вам хочу сказать следующее. Раньше, бывало, мужчины предлагали женщинам поговорить, хотя на самом деле им хотелось заняться сексом, теперь они нередко чувствуют себя обязанными предложить заняться сексом, хотя на самом деле им просто хочется поговорить.

– Ну, по-моему, к вам это не относится.

– Девушки, что вы делаете из меня маньяка?

– А кто Галю довел до увольнения?

– Я здесь абсолютно ни при чем. Она сама меня заманила и, можно сказать, изнасиловала.

– Что-то по вам не похоже.

– А это потому, что я скрываю. Опыт-то огромный – сколько лет на сцене!

– Все-равно могли бы заступиться за девушку.

– За меня кто бы заступился.

Мондратьев закурил и, победно оглядев министерский кабинет, заторопился домой.

– Я – на метро. Кто со мной?

– Нам еще рано, Сергей Львович. Мы люди подневольные.

– Да ладно прибедняться, поехали.

– Берете всю ответственность за наш ранний уход на себя?

– Только частично, только частично.

– Ну, вот видите, нас уволят, а вы из кустов скажете, что знать ничего не знаете, ведать не ведаете.

– Ну и что, может, и скажу. Я вообще в последнее время превратился в крайне аморального типа.

– Это заметно. А жена вам ничего по этому поводу не говорит? – Тамара игриво, страстно облизнула губы.

Мондратьев, секунду подумав, грустно констатировал:

– Нет, она молчит. Она у меня глухонемая.

– Ну вот, и жену грязью облили. Какой вы, Сергей Львович, право…

Мондратьеву надоел разговор с неприступными на данный момент девицами, и, молча раскланявшись, он нырнул в дверной проход.

Глава двадцать седьмая

На заседании товарищеского суда, собравшегося для рассмотрения персонального дела Егора Даниловича Бесхребетного, – избившего, как известно, двух приятелей своей внучки, – находились его председатель с двумя заместителями, несколько активистов писательского профсоюза и небольшая группа зевак. Кое-кто из них действительно сочувствовал матерому прозаику, остальные же нервно потирали ручонки в предвкушении захватывающего зрелища.

– Вкатят сегодня мне эти суки по первое число, – сказал Бесхребетный, входя со своей немногочисленной свитой в здание Союза писателей.

– А может, пронесет… – посочувствовал соратник.

– Это потом пронесет, как от пургена. Ты что, забыл, как выглядят эти рожи? В любой стае законы – а у этих обезьян особенно – определяются четким пониманием критерия силы. У них сил больше, и мутузить они меня сегодня будут даже не в связи с каким-нибудь своим меркантильным интересом, а так – для развлечения. Наши писаки всегда ориентируются на «внешний знак». Знаешь, что это такое?

– Ну, так… Приблизительно.

– А это когда достаточно сообщить, что перед вами маршал, министр или кто-то похожий на них, как вступают в силу определенные установки восприятия. У меня на этом небольшом принципе построена половина всех написанных романов.

– А почему ты думаешь, что руководство Союза высказалось против тебя?

– А никто и не высказывался. Жополизы из товарищеского суда, профкома или парткома своим задним местом всегда чувствуют мнение начальства априори. Вот скажи мне: что из себя представляет многочисленный отряд писателей нашей страны?

Во всяком случае, не семью – основную ячейку нашего общества. Скорее – многоликий и разноречивый коллектив творческих людей.

– Творческих?

– Ну, творчески настроенных.

– Если бы коллектив, мой милый. Это клика!

Собеседник Бесхребетного нервно оглядел могучую фигуру прозаика и тихо согласился:

– Пожалуй, ты прав – такие загрызут в два счета.

Войдя в комнату, где за столом президиума уже сидели скромные вершители писательских судеб: председатель суда – облезлый литературный критик из толстого журнала и его помощницы – две замызганные дамочки непонятного возраста, одна из которых была сильно пьющая поэтесса, а вторая вообще неизвестно кто – то ли однополчанка одного из бывших членов Политбюро, то ли машинистка начальника первого отдела Союза, – Егор Данилович молча плюхнулся на деревянное сиденье и попросил разрешения закурить.

– Вы не в бардаке! – сразу расставив точки над «и», объяснил ему облезлый председатель.

– Привык, понимаешь, к барским замашкам, – подлила масла в огонь то ли машинистка, то ли однополчанка. – Посмотрите на него – каков наглец! Молодежь нашу замечательную калечить – ему как два пальца. Извините… А тут, понимаешь, – курить задумал. Это же форменное хулиганство!

Сидевший за спиной Бесхребетного «сочувствующий» Файбышенко хмыкнул и бросил куда-то в пустоту:

– Ох уж мне эти полковые жены крупных наших воевод…

Кто-то справа в ответ захихикал и попытался сурово пошутить:

– Полковые вдовы еще страшнее!

– Что ты… вы сказали? – грозно прорычала спившаяся поэтесса. – Да я тебе за такие слова…

«Кто-то», только что уточнивший разницу в статусе приближенных к военным женщин, спокойно встал со своего места и молча, нахально улыбаясь, вышел.

– Это что же делается? – вскипела поэтесса. – Это на кого этот гад руку поднимает? На передовой отряд… – Она уже поднялась было со своего места и хотела броситься наперерез уходящему «кто-то».

– Помолчите, пожалуйста, Аглая Бронеславовна, и сядьте на свое место! – жестко оборвал ее председатель суда.

Поэтесса сначала вяло отреагировала на реплику начальства, однако вскоре все-таки вернула свое грузное тело в исходное положение «позы пулеметчицы», бубня себе под нос: «Ничего не понимаю…»

А понимать тут, собственно, было нечего. Человек «кто-то» был официальным представителем Комитета государственной безопасности в Союзе писателей, и критик из центрального журнала по долгу службы это отлично знал. Теперь он сидел, задумавшись о том, считать ли мимолетное высказывание неизвестного мужчины официальной точкой зрения карательных органов по данному вопросу или же не стоит. В результате серьезный опыт старого интригана позволил ему всего за несколько секунд понять, как необходимо вести себя дальше. Фраза Евгения Шварца «Человека легче всего съесть, когда он болен или уехал отдыхать» была ему хорошо знакома, сколько раз она помогала критику принимать верные решения. Это была замечательная, удивительная, на редкость хорошая фраза.

Решив спустить дело на тормозах до лучших времен полного прояснения ситуации, председатель предоставил слово для выступления нескольким сочувствующим Бесхребетному писателям, после чего, слегка пожурив Егора Даниловича, предложил членам суда вынести прозаику общественное порицание и наконец под одобрительный гул аудитории объявил форум закрытым.

Бесхребетного даже ни о чем не спросили, не потребовали объяснить свой странный поступок, как будто вся страна много лет отлично знала о гнусных пристрастиях Егора Даниловича: ну бьет, калечит, мол, молодежь наш Егорушка – и хрен с ним, так держать…

– Парадокс какой-то, – сказал ничего не понявший Бесхребетный и тут же вспомнил чью-то мудрую мысль: «Жизнь чаще похожа на роман, чем все наши романы на жизнь».

По старой писательской традиции любое значительное событие в жизни каждого из пишущей братии – хорошее или плохое – следует отмечать.

Пригласив в ближайший ресторан нескольких своих приятелей из числа «сочувствующих», дабы спрыснуть с ними удовлетворение от принятого судом решения, Бесхребетный стал спускаться по широкой мраморной лестнице вниз. Здесь он увидел курящего Флюсова, бывшего уже в курсе последних событий, и весело сказал ему:

– Пойдем, Серега, махнем по рюмахе за мою победу над человеческой глупостью.

– Почему – победу, Егор Данилович? – удивился Сергей. – Порицание – это ведь тоже своеобразная оценка вашей творческой деятельности. Причем явно со знаком минус.

– Потому что этим козлам могла прийти на ум абсолютно любая подлость.

– Ну, например?

– Какие тебе еще нужны примеры? – Данилович грустно вздохнул и, схватившись за сердце, пояснил: – Могли даже из Союза исключить.

Через полчаса за круглым столом ближайшего питейного заведения, кроме самого Егора Даниловича и Флюсова – он все-таки пошел, хотя и был несколько ограничен во времени, важно расположились, потребляя коньяк: поэт Евгений Александрович Файбышенко, прозаик, герой Советского Союза Анатолий Карлов и еще четверо старых соратников Бесхребетного, фамилий и имен которых никто, кроме «именинника», не знал.

Ухайдокав для начала по триста грамм «КВ» на писательскую единицу и единогласно придя к выводу, что все в мире суды состоят исключительно из негодяев, собеседники вдарились в личностные воспоминания. Пальма первенства здесь оказалась у Анатолия Карлова, который не менее получаса держал всех в напряжении рассказами сначала о военно-полевых судах, а затем – о героических фронтовых буднях в тыловой армейской газете.

Сергей Сергеевич в результате не выдержал:

– А я ведь тоже был героем Советского Союза. Только не настоящим. И всего около недели.

– Расскажи, старик, – попросил один из «четырех неизвестных», абсолютно незнакомый доныне Флюсову человек. Причиной его крайней фамильярности служил тот факт, что, отлучившись в туалет по нужде, он только что выпил у барной стойки две пол-литровых кружки янтарного немецкого пива. Такая ж у него была многолетняя привычка, и поделать он с ней решительно ничего не мог – ненадолго оставлять пьющий интеллигентный коллектив, чтобы отлакировать втихаря крепкие напитки чем-нибудь более легким.

– Да пожалуйста. Находясь на службе в вооруженных силах как двухгодичник и однажды оказавшись в славном городе Тамбове, я забрел ночной порой на Центральный телеграф.

– Слушай, давай покороче, – попросил Егор Данилович, – а то твоя история выльется в еще более длинную, чем у Тольки Карлова.

– …А допустить мы этого не можем, – подхватил Файбышенко, потому что разница между любыми настоящими и мнимыми героями имелась везде и всегда самая существенная.

– Как скажите, Евгений Александрович. Буду краток как только можно. Как ваша последняя поэма.

– Что? – с угрозой в голосе произнес всемирно известный поэт.

– Я не хотел вас обидеть. – Сергей Сергеевич опасливо посмотрел по сторонам и, быстренько собравшись с мыслями, сказал: – Ну, так вот. Там я познакомился с очаровательными работницами телеграфа. А поскольку ночевать мне все равно было негде, то перед тем как улечься подремать на ленточном агрегате для перемещения и транспортировки почты, какое-то время пил чай в служебном помещении.

– А разве можно в служебном помещении пить чай?

– Конечно можно. Там я и обратил внимание на пачку пустых правительственных телеграмм с красной каймой. Соображал я всегда быстро. Попросил девчонок набить на одной из них приблизительно следующий текст: «Москва – Кремль. Тыры-пыры… Лейтенанту Флюсову следует к нам прибыть для получения звезды Героя Советского Союза за образцовое выполнение специального задания…»

– А разве так можно?

– Можно.

– А для чего это было надо?

– А не для чего. Очередной розыгрыш.

– У нас за такие шутки на фронте ставили к стенке, – грозно сказал Анатолий Карлов.

– Ну вот. Опять пошло-поехало… – заступился за Флюсова Егор Данилович. – Я ведь, Толя, тоже на фронте был.

– Да знаю я.

– Что ты знаешь? Конечно, не в таком опасном месте, как тыловая газета. А отсиживался в окопах на передовой. Но героем почему-то не стал…

Карлов блеснул глазами – замечание Бесхребетного явно его задело:

– С моими стихами на устах люди в бой шли.

– Сдаваться. – Егор Данилович закашлялся.

– Знаешь что? Не зря тебя сегодня судили товарищеским судом. А – зря приняли такое непринципиальное решение, ограничившись общественным порицанием.

– Ну вот – договорились. – Поэт Файбышенко поднял вверх руку. – Брек, друзья!

Карлов вскочил с места, глаза у него сузились, белки приобрели какой-то голубоватый оттенок:

– А он мне больше не друг!

«Странные все-таки люди литераторы, – подумал Флюсов. – Их предназначение не должно ограничиваться рамками самолюбования. А тут – на тебе: чуть слово сказал кто поперек – сразу всплеск эмоций, как же так – меня, любимого, не уважают в той мере, которая мне больше всего подходит. Хотя, наверное, эта черта имеется в наличии у всех, но здесь она принимает какие-то гипертрофированные формы. – И тут же экспромтом выдал для самого себя очередной афоризм: – Уж лучше дуреть от водки, чем постоянно находиться в состоянии опьянения от сознания собственной важности. Ну что… Они сейчас могут и подраться. Зря я сюда пришел».

– Мужики, прекращайте! В одной моей эпической поэме…

– Да засунь ее себе… знаешь куда… – отмахнулся Карлов.

– А вот за это ты у меня сейчас по роже получишь, – спокойно сказал поэт Файбышенко.

«Блин, – подумал Флюсов, – их уже трое. Сейчас еще пару междометий… Встанут «четверо неизвестных» – и тут такое начнется… Чем же вы тогда, уважаемые товарищи и господа писатели, отличаетесь от различного рода маргиналов и другой шушеры? – И сам же себе ответил: – Да ничем».

– Друзья, – Сергей Сергеевич почти перешел на крик, – весь сыр-бор возник из-за моего дурацкого рассказа. Поэтому прошу – не ссорьтесь. Я готов сейчас же извиниться перед всем коллективом в целом и каждым уважаемым индивидуумом в отдельности.

В ответ чья-то дружеская рука, схватив со стола пустую бутылку из-под коньяка, шарахнула ею по голове писателя-сатирика.

– Убивают!

«Ну и нравы у этой богемы, – подумала прибежавшая на крик официантка. – Каждый день дерутся. Благо Союз писателей от нас в двух шагах».

Она обтерла лицо Сергея Сергеевича мокрым фартуком, осмотрела нанесенные мелкие повреждения и спокойно вынесла свой халдейский вердикт:

– Сейчас оклемается. Милицию звать будем?

– Не надо. – Егор Данилович представил себе еще один товарищеский суд и поморщился.

Оказывается, сатирика шарахнул именно любитель потребления «зеленого змия» без свидетелей.

– Зачем ты это сделал?

– Ребята, простите. Нервы сдали. У меня на работе неприятности. И жена пьет. Теща сволочью оказалась, а тесть – подонком.

– Слушай, при чем здесь теща? Что ты нам голову насилуешь? – Евгений Александрович Файбышенко взял его левой рукой за волосы. – Ты знаешь, что тебе теперь за это полагается?

– Не губите!

Бесхребетный грустно оглядел присутствующих:

– Какие же мы все с вами, мужики, дерьмо…

Подошедшая официантка, вполне согласившись с данной сентенцией, что было понятно по ее улыбающемуся лицу, предложила:

– Господа, пора бы и расплатиться. А то вы тут друг друга изуродуете, кто тогда по счету платить будет?

– Не понял… – удивился Бесхребетный. – Ты знаешь, женщина, с кем ты разговариваешь?

Остальные его дружно поддержали, забыв о существовавших всего полминуты назад разногласиях.

– Что за тон?! – возмутился Файбышенко.

– Мы вам что – приятели из подворотни? – разошелся любитель эксклюзивного потребления спиртных напитков.

– Ну-ка, бегом за книгой жалоб и предложений! – заорал Анатолий Карлов. – Я тебе туда сейчас такого понапишу! Ты у меня отсюда вылетишь истребителем с поражением во всех гражданских правах, и на работу в приличном общепите тебя до конца жизни не возьмут.

– Официантка недоверчиво хмыкнула, создав искусственную паузу в надежде уладить конфликт мирным путем.

– Иди, иди. И без книги жалоб не возвращайся.

Вся зареванная, она вернулась через небольшой промежуток времени, держа в руках заветное издание местного значения. Бесхребетный как руководитель проекта, грубо вырвав книгу из цепких рук официантки, приказал ждать. Во время написания чего-то крайне эпистолярного он периодически отрывал взгляд от бумаги, переводил его на бедную женщину, хмурился и сопел.

– Как ваша фамилия? – официальным тоном спросил прозаик. – Иванова? Хорошо. Имя-отчество?

– Александра Петровна…

– Собирай манатки, тетя, – съязвил Файбышенко, в душе уже начиная ее жалеть.

Наконец процесс переноса мыслей на бумагу окончился. Иванова получила на руки книгу и, испугавшись, пробежала глазами первые две строки:

– Это что? Это как? Объясните…

Бесхребетный поднялся во весь свой могучий рост, плеснул в фужер немного коньяка и подал официантке:

– Дорогая Иванова Александра Петровна, спаянный коллектив пропойц-писателей – мастеров высокохудожественной литературы – объявляет вам благодарность и просит руководство заведения отреагировать на сей приятный факт – поощрить вас денежной премией или, на худой конец… – при этом выражении весь стол зааплодировал, – ценным подарком. Мы со своей стороны обязуемся регулярно посещать это образцово-показательное заведение, содействуя тем самым качеству выручки, что в свою очередь должно привести его к победе в каком-нибудь соревновании на звание «Ударник капиталистического труда». Ура!

Иванова остолбенело икнула и сменила горькие слезы обиды на сладкие – умиления и радости.

– Мужчины, да я вам… Фрикасе настоящее хотите? Вырезку телячью? Я – мигом! Я туда-сюда на кухню за пять минут сбегаю. А может быть, каких-нибудь деликатесов? Чего в меню нет…

– Как настоящие русские писатели с многонациональным уклоном, чего в меню нет – мы не хотим.

– А тогда что ж нести?

– Ну, на ваше усмотрение, любезная Александра Петровна.

Обожравшись до отвала и заплатив по счету сущую ерунду, писатели, расцеловавшись, разошлись, выразив общую крайнюю признательность Егору Даниловичу Бесхребетному за его мудрый житейский опыт и высочайшее мастерство человеческого общения.

Глава двадцать восьмая

Отец и сын Гастарбайтеры столкнулись с Казимиром Карловичем Златопольским нос к носу в приемной офиса на Арбате.

– О! Герр Карлыч! – поприветствовал вождя мануал-партократов Клаус. – Мы вас хорошо знаем.

– А что это ты так обрадовался, поросенок? – кивнул Златопольский, призывая жестом охрану оттеснить наглецов в сторону. – Сгущенного молока по случаю обожрался? – Потом, вероятно, о чем-то вспомнив, резко развернулся и коротко бросил: – Я вас тоже знаю. Вы – фракийцы: отец и сын. То ли Финкльгруберы, то ли Шмульдербрауны.

Сегодня Сергей Сергеевич Флюсов ввиду дефицита времени решил совместить полезное с еще более общественно-опасным.

Через полчаса должна была начаться запись беседы Златопольского как крупного знатока авангардной симфонической музыки с Клаусом Гастарбайтером как гениальным боснийским композитором, поклонником возвышенных идей российских мануал-партократов.

Диалог двух известных общественно значимых людей планировалось уже сегодня показать, как всегда, в «Сплетнях». Там уже все давно привыкли к этому обрюзгшему бородатому юному бюргеру и с огромной радостью предоставляли эфир для многочисленных проплаченных сюжетов.

После этого еще через полчаса там же, в офисе официально зарегистрированной фирмы «Фестиваль», должны были пройти первые съемки художественного фильма «Корабль двойников» со Златопольским в главной роли. Роль капитана Жарова пришлась Казимиру Карловичу по вкусу.

Здесь, в арбатском офисе, уже несколько дней шла напряженная работа по подготовке мизансцены – общения героя Златопольского с представителями криминальных кругов. В роли «кругов» с удовольствием согласилось сниматься боевое окружение Ивана Григорьевича Райляна. Для Ниндзи специально лично Канделябровым было написано несколько динамичных реплик.

На запись беседы Флюсов пригласил свою знакомую девушку Лену. Также он попросил участвовать в ней в качестве ассистента Михаила Жигульского, как известно, окончившего одно и то же высшее учебное заведение с Казимиром Карловичем.

Мало того, у них была даже одна специальность – «переводчик турецкого языка».

Когда незнакомый молодой человек обратился к лидеру МППР на их родном тюркском наречии, у того на глазах выступили слезы. Подошел Флюсов и заметил:

– Вы, господа, не думайте, что, кроме вас, никто здесь не знает ничего по-турецки. Бардак – это, господа, стакан. А дурак – это, уважаемые, остановка.

– Молодец, молодец! – заорал Златопольский и дружески похлопал Флюсова по плечу.

Руководитель съемочной группы Саша Либерзон обратился к участникам диалога с несколькими напутственными словами:

– О том, как надо снимать подобные куски, написано и сказано очень много разного вздора, придумано огромное количество правил и штампов, которых по мнению их авторов необходимо обязательно придерживаться. Разумеется, мы отойдем от всего этого. – Здесь он задумался, а затем рубанул с плеча: – Только активнейшая импровизация сможет вытянуть любое действо или разговор. Пусть даже таких неординарных собеседников, как наши сегодняшние гости.

По его команде зажглось несколько софитов, операторы прильнули к окулярам телевизионных камер, а все остальные, находящиеся возле съемочной площадки, затаили дыхание. Либерзон внимательно посмотрел на Златопольского и вдруг пронзительно закричал:

– Мотор!

По договоренности первым начинал Клаус. Он поправил у себя на шее пятнистую бабочку и, состроив гримасу радости, сказал:

– Спасибо, Казимир Карлович, за то, что вы оплатили мой билет в Москву.

Карлович моментально подхватил эстафету и коротко бросил:

– Это потому, что я очень люблю фракийский народ. Он всегда хорошо относился к нашей стране, у нас очень хорошие культурные связи.

Клаус отреагировал несколько нетрадиционно:

– Спасибо, дорогой друг, за комплимент. Но, простите, он выглядит достаточно дежурным. Наверняка то же самое вы говорите и представителям разных других народов, национальностей и рас.

Златик вскипел:

– Да ты что! Если я говорю, что люблю Фракию и ее людей – это означает лишь одно – только то, что я сказал, и ни к кому больше не относится.

– А как же быть с остальными?

– Негров, китайцев и, к примеру, эстонцев я не люблю. Будучи «тормозными», они слишком спокойно смотрят на вещи. В них нету эмоциональности сопереживаний с происходящими событиями. А мы с вами, господин Гастарбайтер, – русские и фракийцы – переживаем по любому поводу, портим себе нервы и в результате страдаем язвой. А также плохим функционированием почек, сердечно-сосудистой дистанией, болезнями Альцгеймера, Паркинсона и головной болью.

– Скажите, Казимир Карлович, вам нравится авангардный сюрреализм в музыке? Я слышал, что вы от него без ума.

Златопольский возмутился:

– Сам ты без ума! Так нельзя говорить. Я очень люблю музыку, в том числе и авангардную, но уверен на сто процентов, что ваше выражение безграмотно. Это стилистически неправильно. Послушайте, уважаемый композитор, может, вам излагать свою речь по-фракийски, а мы вызовем переводчика? – Здесь лидер МППР осклабился, настроение у него явно стало улучшаться.

Младший Гастарбайтер недовольно хмыкнул, но, вспомнив, что сегодняшний эфир в «Сплетнях» больше нужен ему, продолжил:

– Мы собираемся провести в Москве большой фестиваль и пригласить вас в нем поучаствовать в качестве исполнителя. Вы умеете играть на каких-нибудь музыкальных инструментах?

– На нервах, – на полном серьезе ответил Златопольский. – Я так сыграю на них Девятую симфонию Шостаковича – народ будет рыдать и плакать. И еще приглашу на концерт олигархов. После моего исполнения они перечислят приличные средства на счета МППР. А кто не перечислит – будет скорее всего арестован.

– Зачем же так сразу – арестовывать? – хитро поинтересовался Клаус.

– Да я пошутил. Я отлично знаю, что в личном общении все они в основном умные и доброжелательные люди. Оно и понятно – при таких деньгах нет смысла быть злобными и закомплексованными. Олигархи ведь на самом деле и не скрывают, что многое приобретено ими не совсем законным путем, и ссылаются при этом на несовершенство российских законов.

– А скажите, Казимир Карлович, какие напитки вы предпочитаете всем остальным?

– Я вообще не пью и не курю.

Здесь Либерзон стал бегать и показывать знаками, что наступила очередь задавать вопросы лидеру МППР. Сообразительный Карлович понимающе кивнул:

– Скажите, Клаус, а как вам понравились наши российские девушки?

– Они прекрасны… – даже не сказал, а пропел Клаус и зачмокал толстыми губами. – После того как мы проведем фестиваль – а он будет состоять из нескольких концертных дней мы обязательно устроим огромный фуршет, пригласим туда самых красивых московских девиц и попросим их спеть какую-нибудь известную песню в вашу, Казимир Карлович, честь.

Либерзон остался крайне недоволен записанным разговором. Прикинув, сколько придется приложить трудов для того, чтобы привести материал в надлежащий эфирный вид, он ужаснулся, но делать было нечего – второй дубль, скорее всего, оказался бы еще хуже.

Клаусу же все ужасно понравилось. Он уже весело щебетал со Светой, Аней, Наташей и Тамарой, вспоминая смешные эпизоды из однажды записанного телевидением его разговора с Президентом Фракийской республики.

– Да врет он все, – негромко сказал подошедший старший офицер Виталик полковнику Сопылову.

– А может, и не врет, – засомневался полковник.

– Врет, врет. Я слышал, у них Президент непьющий.

– Непьющий?! Ну ты даешь! – Сопылов, обуреваемый смехом, сложился пополам.

Златопольского отправили в комнату отдыха. Он расселся там со своим окружением и попросил Свету принести всем кофе.

– Вам с молоком или с лимоном? – вежливо спросила девушка.

– Это не твое дело! – визгливо закричал вождь.

Флюсовская секретарша молча вышла.

– Какое ей собачье дело, что я буду пить и с чем. Ты принеси сюда молоко, лимоны, ананасы, еще чего. А я уже сам выберу. Одурели все со своей фамильярностью. Ей просто хочется со мной поговорить. Чтоб потом внукам рассказывать. Вот, мол, Златопольского однажды видела. Имела с ним беседу. Я же не отказываюсь с ней беседовать. Пусть натянет на себя фельдеперсовые чулочки, трусишки ажурные и приходит после восьми вечера ко мне в кабинет, когда у меня рабочий день закончен. И вообще, почему я должен с кем-то персонально беседовать? Я готов говорить с народом, а с отдельной девкой мне разговаривать неинтересно. Вот тебе, Валентин, – он указал рукой на Финакова, – интересно разговаривать с дворником? Нет. А дворнику с тобой – интересно. Разные люди – разный интеллектуальный уровень. У меня знакомый дворник был. Так тот, наоборот, считал всех академиков на свете придурками. Именно придурками, а не мудаками. Потому что мудаками он считал на свете всех докторов наук. И никого больше.

Появившаяся Света принесла на подносе двенадцать дымящихся чашек.

– Вот молодец, быстро сработала. Правильно. – Вождь погладил Свету по голове.

Увернуться девушке мешал поднос, и она стерпела.

– Молодец, я всегда говорил: главное не цель, а движение. До меня, правда, эту мысль уже озвучивали два товарища: Троцкий и Бернштейн. Им не мешало даже то, что первый был лидером левого оппортунизма, а второй – его критиком. Оба кончили плохо. Вопрос: почему? – Карлович ухватил волосатой рукой ближайшую чашку и сделал несколько глотков.

Если бы на его месте был кто-то другой, сторонний наблюдатель наверняка бы подумал, что этот жест сделан сознательно, для того, чтобы задавший его сам себе человек смог бы во время паузы найти на вопрос достойный ответ. В отношении Златопольского подобные сомнения выглядели по меньшей мере глупостью – он просто хотел пить.

– А вот почему. Потому что они занимались демагогией. А я – практик. Мою идею помывки сапог в Индийском океане никто не отменял. Ее подняли на смех, и совершенно напрасно. А я ведь дойду, и со мной будут тысячи. Пойдут миллионы, а дойдут тысячи. Или сотни. Это неважно. Остальные доедут или долетят. Я всем куплю билеты за свой счет. Но только – в один конец.

Карлович разгорячился, его одутловатое, обычно сероватого оттенка лицо порозовело так сильно, что Финаков даже слегка испугался за шефа.

Все в комнате отдыха напились тонизирующего напитка и с разрешения руководства закурили.

– Перекура вам на пять минут! Владимир Михайлович, а тебя попрошу пойти поинтересоваться, как там у нас дела с дальнейшей программой.

Валерий Канделябров руководил размещением киношных камер – «Сплетни» уже уехали, освободив место. Флюсов вполголоса переговаривался о чем-то с Райляном, когда из приемной с круглыми глазами прибежала Тамара и с ужасом прошептала:

– Там Бизневский идет!

– Ну и что? А что это так возбудило тебя столь скромное событие?

– Так он пьяный…

– Ну и что? С кем не бывает. Хотя если с другой стороны посмотреть, с ним-то как раз и не бывает. Или, во всяком случае, не должно быть в силу определенных, достаточно секретных обстоятельств интимного характера.

До кабинета главный спонсор будущего фестиваля так почему-то и не дошел, что на некоторое время вызвало среди сотрудников новоявленного офиса массу сплетен и слухов.

Карловичу решительно надоело ждать, и он отправился лично проинспектировать подготовку съемочной площадки к процессу.

– Знаете, Валерий, – начал он, обращаясь к Канделяброву, – если так и дальше дело пойдет, мне придется внести некоторые коррективы в наши с вами договорные обязательства.

– Что вы имеете в виду? – осторожно спросил Канделябров, продолжая руководить.

– Разумеется, финансовый аспект.

Валера тут же схватился за сердце, потребовал валерьянки и плаксиво пообещал:

– Не волнуйтесь. Все будут в счастье. Голову даю на отсечение – через двадцать минут начнем. Вы должны меня понять – все-таки первая полноценная съемка.

– Там, где ваши двадцать, потом окажутся все сорок, – едко заметил помощник Финаков. – Пойдемте, Казимир Карлович, прогуляемся по Арбату, развеемся. А то здесь духотища.

Как только Златопольский появился на пешеходной улице, он тут же завладел вниманием огромного числа людей. Многие пытались приблизиться к главному мануал-партократу страны, и если не пощупать его руками, то уж задать какой-нибудь коварный вопрос – так это обязательно. Рядом с ним гордо вышагивал его новый молодой знакомый Михаил Жигульский. Они мило щебетали между собой по-турецки.

– А наш ли это Казимир Карлович? – спрашивали многочисленные прохожие друг друга. – Может, это его турецкий двойник?

На что Златик отвечал очередной тарабарской фразой, пряча свою загадочную джокондовскую улыбку в несуществующие усы.

Шедшее немного позади окружение долго крепилось, но, возбудившись по ходу баночным пивом, все же рявкнуло:

Эх, Казимир Карлович, наспех кацавейка,

Эх, Казимир Карлович, что нас дальше ждет…

Эх, Казимир Карлович, жизнь моя – копейка.

Но копейка все же тут рубль бережет…

Исполнив куплет, соратники как по команде остановились, отхлебнули холодного «бирка» и через секунду продолжили пение.

Вождь тем временем выуживал из толпы наиболее приемлемые для беседы экземпляры, хлопал их по спине, дергал за рукав и, не дав опомниться, быстро-быстро интересовался по единой форме:

– Ну, что, охламон, за кого голосовать будем на ближайших выборах?

– За вас, – чаще всего отвечал очередной охламон.

Да и попробовал бы он ответить как-нибудь по-иному – у Владимира Михайловича Махрюткина из-под пиджака угрожающе выглядывал натруженный конец резиновой дубинки, а помощник Финаков на ходу размахивал блестящими наручниками.

Наконец на пути процессии все-таки попался странный субъект, не совсем согласный с высокими идеями МППР, с признаками оспы на лице и массой вопросов.

Я не знаю, за кого буду голосовать, – честно признался он и тут же поинтересовался: – Скажите, а в вашей предвыборной программе где-нибудь упоминается такое понятие, как «фермер»?

– А как же, – охотно отозвался Златопольский. – Еще как упоминается. У нас четко написано: «Фермер – он тоже человек». И это звучит гордо. Приблизительно так же, как и само слово «фермер».

– А по поводу кредитов для них. Я имею в виду – фермеров? Как будет налажено финансирование?

– На самом высоком уровне – правительственном. Я как лидер партии лично буду контролировать каждый кредит.

– А не обманете?

– Нет-нет, будем давать! Однозначно! – мечтательно пожевав губами, пообещал вождь и по примеру своих младших товарищей, переиначив слова, внезапно затянул одну из своих любимых песен:

Какой же фермер без кредитов,

Какая ж песня без Руси…

Человек ошалело посмотрел прямо ему в глаза и вдруг твердо сказал:

– Не верю я тебе. Врешь ты все!

– Ну вот, блин, опять не верят… – Златик на секунду обиделся. – Что за народ… Наша Мануал-партократическая партия России никогда не лжет. Иногда нас шельмуют, изображают как чудовище какое-то, как экстремистов – у нас экстремистов нет. Мы как раз за закон. Единственная партия в нашей стране, которая стабильно реально существует, ибо ее трижды проверяли все правоохранительные органы и бывшего СССР, и России. Дважды ее запрещали без каких-либо поводов. МППР – партия дважды зарегистрированная, трижды проверенная, дважды запрещенная, имеющая свои структуры от Калининграда до Камчатки. Это в то время, как остальные лидеры только провозгласили создание партий, а членов партий этих нет нигде по стране. Им дали право где-то заседать, собираться в мэрии и говорить: «Вот здесь собрались восемьдесят пять партий». Где эти партии? Где народная партия Масина? Он там один сидит. А где его партия? И таких партий десятки. Это для видимости, чтобы вы думали, что демократия есть. Я согласен с тем, что в демократии у нас много лжи.

– Ну, теперь поверил? – спросил субъекта крайне довольный убедительными доводами шефа Махрюткин.

– Теперь – да. Это просто гипноз какой-то.

Дорогу лидеру МППР внезапно преградила сухощавая старушка с клюкой.

– Здравствуй, Казимир, – сказала она вполне мирно. – Я тебя долго искала. Дело в том, что я – твоя родная тетя.

Златопольский опешил.

– Это провокация спецслужб! – закричал вождь и тут же юркнул за спины своих помощников.

– Она сумасшедшая, – загудел Махрюткин.

– Ее необходимо срочно изолировать, – поддержал его Финаков и зачем-то стал искать по карманам ключ от наручников.

Юноши из молодежной организации мануал-партократов, подхватив старушку на плечи, потащили ее в сторону Калининского проспекта.

– Вот она была – и нету… – нежно пропел Финаков.

…Поистине сегодня в МППР был песенный день.

Возвратившись в офис, Казимир Карлович с удовлетворением констатировал, «что можно снимать». Пока ему на лицо накладывали тон, он, сидя в кресле и уставившись по просьбе гримера в одну точку, таким странным образом общался с Иваном Григорьевичем Райляном:

– Иван Григорьевич, вот вы – функционер. А к какой социальной прослойке себя относите?

Ваня такого вопроса не ожидал, а потому ответил с перепугу, не думая:

– К творческой интеллигенции.

Карлович оживился:

– Не может быть!

Стоящий тут же Махрюткин моментально дал оценку услышанному:

Средние люди, достигнув административных высот, становятся еще более усердными и сплачиваются в какие-нибудь группы себе подобных.

Творческая интеллигенция – одна из них.

– Отчасти, – согласился Райлян, с раздражением подумав: «Какого хрена привязались, суки…»

Полковник Леонид Геннадьевич Сопылов читал в своей жизни много книг, но только по одному разу. Перечитывать их, по его мнению, не имело никакого смысла, так как после что одноразового прочтения, что после повторного содержание книг он абсолютно не помнил. Ни сюжета, ни героев. Часто на следующий день он уже не мог назвать фамилию автора внимательно прочитанной, часто с карандашом, книги. И только один роман, поразивший его в самое сердце еще в ранней юности, он еженедельно мусолил мозолистыми пальцами. Это был роман Чарльза Диккенса «Пикквикский клуб». Ну, а одного из его главных героев – слугу сэра Пикквика, Сэма Уэллера – полковник Сопылов просто обожал. Отличительным качеством Сэма была способность на многочисленные события реагировать присказками, начинающимися с выражения: «Как сказал…»

Сопылов тренировался много лет, в основном на допросах граждан, и наконец достиг в данных словесных упражнениях «а-ля Сэм Уэллер» приличных результатов. Во всяком случае, в 5-м управлении КГБ по охране конституционного строя, где он раньше служил, Геннадьевича называли не иначе как «юморист» и считали хорошим парнем и отменным весельчаком.

Именно ему сегодня выпало счастье разыграть на пару со Златопольским первую сцену будущего грандиозного фильма. Роль Сопылову досталась, что и говорить, отвратительная – уголовного авторитета. Но он не отчаивался, зная по опыту своей службы, что играть или быть негодяем – проще простого.

– Киноактер – не художник, а художественный объект, – сказал Карлович, появляясь на съемочной площадке в форме капитана милиции. – Есть такое утверждение, но сегодня мы попытаемся его дезавуировать.

Канделябров скомандовал:

– Камера! Работаем!

Оператор дал отмашку актерам, и процесс начался.

Герой Златопольского капитан Жаров поднялся с дивана и почему-то вразвалку, по-матросски подошел к «криминальному авторитету».

– Я вас не боюсь! – сказал он по сценарию. – И плюю на вас!

Карлович немного переиграл, плюнув не понарошку, а на самом деле.

– Ничего – научится. Пооботрется и научится, – успокоил себя Канделябров.

Сопылов вытер с лица слюну и грозно предупредил по сценарию:

– Смотри – доплюешься.

– А чего мне бояться? Я завтра уплываю на теплоходе в Углич. Может, и не вернусь. – Последнюю фразу лидер МППР произнес с особым кайфом. Вероятно, эта позиция капитана Жарова была ему крайне близка.

– Стоп! Снято. Замечательно! – Режиссерский дебют Валерия Канделяброва наконец-то состоялся.

Глава двадцать девятая

– Встретились мы как-то с Ленькой Жванецким. Посидели, выпили. Я ему говорю: «Слушай, Степан…» А этот юморист – ну умора – любимец народа мне и говорит: «Я не Степан. Я этот… Семен». Я прикинул: «Секундочку, – говорю. – Ты, чувак, что-то путаешь. Какой ты, на хрен, Семен? В природе существует только один Жванецкий – Николай!» Он улыбнулся так… Губенки свои тонкие скривил. «А я и не Жванецкий вовсе, – парирует. – С чего это ты взял?» Я аж протрезвел наполовину от такой наглости. «Так, – говорю, – хорошо. Только скажи мне, пожалуйста, если ты не Жванецкий, почему ты мою водку тогда на халяву пьешь?» Он спокойно так отвечает: «Водка эта вовсе не твоя. Водка эта вон того мужика, который сейчас сюда идет. Он, когда в туалет отлучался, попросил ее – бутылку – покараулить». И действительно, тут какой-то мужик подходит. Бутылку пустую увидел – глаза таращит, молчит и ртом воздух ловит. Я мужика начал успокаивать. «Спокойно, – говорю, – мужик, водка – дело наживное. Зато вот он – Жванецкий, – и на Леньку показываю». Мужик сразу успокоился и спрашивает: «А почему не похож?» Я говорю: «Болеет». Мужик говорит: «Кто болеет?». Я говорю: «Какой ты тупой! Жванецкий болеет. Сейчас. А когда не болеет – то есть абсолютно здоров – они как близнецы похожи. С тем двойником, который по телевизору выступает. Вместо основного, настоящего. А настоящий – вон он, – и опять на Леньку показываю. – А когда мой, настоящий, выздоровеет, ты его от второстепенного, что по телевизору, никогда не отличишь. Как близнецы». Мужик подумал чуток, глаза еще больше вытаращил и говорит: «Ну, теперь все ясно. Так бы сразу и сказали. Только я спросить хочу. Если вот он – Жванецкий, – и на моего Леньку показывает, – тогда я – кто?» – «Ты, – объясняю, – мужик, на Лермонтова в анфас смахиваешь. В профиль – на Шифрина. А со спины – вылитый доктор Геббельс». Жванецкий, как про Геббельса услышал, допил свой стакан и говорит: «Да ну вас в болото. К едреней бабушке! Я лучше пойду». И ушел, мерзавец. А я с мужиком остался. Мы с ним выпили. Много. И под конец решили, что на самом деле он – Клара Новикова.

Иван Петрович Самокруткин, довольный, зааплодировал.

– Неплохо, Володя, неплохо. Времени, я вижу, вы там без меня не теряете.

Вот уже две недели главный режиссер молодежного театра находился в больнице. Анализы, процедуры, задушевные беседы с врачами, вплоть до главного. Как ему все это надоело. Сегодня Ивана Петровича в его отдельной палате навестили актеры во главе с Анастасией Бланманже, Владимиром Сушковым, Сергеем Безпальцевым и администратором Степанидой Маромой.

Степанида поведала главрежу последние новости: о том, что директор театра Иммануил Кац в его отсутствие вовсю плетет интриги, вплоть до увольнения неугодных, что в результате директорских гнусных происков Марина Дудина попала в дурдом, а в самом театре царит обстановка хаоса, безвластия и анархии, активизировалась оппозиция из числа прихвостней Каца…

– Не переживайте, друзья, выйду – я ему устрою. Думайте больше о творчестве. Мне очень понравился кусочек, прочитанный Володей Сушковым из нашего нового спектакля. Вот это для меня важно. А по поводу Иммануила… Как-то мы с Сергеем Петровичем Одиноковым мылись в Сандунах. И он рассказал мне такой анекдот. Приехал Войцех Ярузельский с частным визитом в Америку. Официально его никто не приглашал. Как частное лицо, его не мог не принять Президент США. И вот во время беседы Рональд Рейган ему и говорит: «Что мы все занимаемся какими-то пустыми разговорами о сокращении вооружений, о ликвидации ракет… Вот видишь – у меня на стене три кнопки? Нажму красную кнопку – и кранты Советскому Союзу, нажму синюю – и не станет никакого социалистического лагеря, нажму зеленую – и не будет никакой проблемы неприсоединившихся стран». Ярузельский внимательно слушает, а затем и говорит: «Вы знаете, господин Президент, у нас в Варшаве до войны жила некто пани Ковальска. Это была очень богатая женщина, и у нее в квартире было три унитаза: один золотой, один серебряный и один бронзовый. Но когда немцы вошли в Варшаву, то пани Ковальска обкакалась еще на лестничной клетке».

– Очень актуальный анекдот! – воскликнула Анастасия Бланманже. – Про нашего Каца – не в бровь, а в глаз.

– А с чего это вообще он начал мудрить? – улыбнулся Самокруткин. – Раньше за ним таких вещей не замечалось.

– А ему кто-то сказал, что вы совсем плохи, – подзадорила главрежа Степанида Маромой. – Вот он и решил за власть побороться. Его, между прочим, за подобные же вещи сначала из МХАТа, а потом и из Сатиры выгнали.

– Каков подлец! Ну что ж, придется дополнить этот список организаций, где он когда-то трудился.

В палату, постучавшись, вошла миленькая медсестра и предупредила:

Еще пять минут – и попрошу всех освободить помещение. Разумеется, кроме больного.

Она достала из кармана средней величины шприц и предложила Самокруткину лечь на живот.

– Сестричка, здесь же дамы. Может, попозже?

– Ну что вы, Иван Петрович, – заголосили все. – Мы отвернемся.

Главреж послушно подчинился требованиям медсестры и, получив малую толику целебного лекарства, заметно повеселел:

– Сестричка, сестричка… Анекдот по нашему поводу. Приходит мужчина к врачу и говорит: «Доктор, у меня что-то в заднице нехорошо». А доктор ему отвечает: «А что в ней может быть хорошего?»

– Фи, какая гадость! – громко засмеялась девушка.

– Ну ладно, друзья, забирайте назад все свои гостинцы. Лучше закусите ими сегодня, выпив в театре за мое здоровье.

– Ну что вы, Иван Петрович, мы так не можем.

– Ну-ка – тишина в зрительном зале! Не уподобляйтесь Иммануилу Кацу – его ожидает недобрый конец.

– Искусство требует жертв. – Анастасия Бланманже поставила худую ногу на табурет и, бережно проведя по ней своей нежной ручкой, сказала: – Какая очаровательная хрупкая ножка, обутая в миниатюрный заграничный ботиночек, совсем с крохотной подошвою. И вот этим ботиночком я нанесу, – здесь она резко вскрикнула, – этому недоноску Кацу удар прямо в пах! И он не сможет больше никогда пользовать уборщицу тетю Глашу. А заодно и гардеробщицу тетю Нюру. А заодно… Впрочем, неважно… Он станет инвалидом.

– А заодно – персонажем рассказов Эфраима Севелы из серии «Легенды инвалидной улицы», – добавил Самокруткин, завершая встречу. – Все, ребятки, как говорится – до новых встреч.

Самокруткин опять, как при уколе, лег на живот и загрустил. «Длительность жизни определяется не столько прожитым, сколько сделанным, – подумал он. – Сделано достаточно. И вот – результат в виде человеческой благодарности ближайшего соратника и товарища Иммануила Каца». Здесь Ивана Петровича охватили такая тоска и уныние, которых он не испытывал довольно давно, может быть, целый десяток лет. В эту минуту он ощутил, насколько ценны секунды обычной жизни, насколько огромна энергия информации космоса в единицу времени.

Он задремал. И приснился ему Ниагарский водопад, затем Марианская впадина и наконец пункт разлива минеральных вод в городе Ессентуки.

Очнулся он от какого-то журчания абсолютно мокрый.

– Если бы я был на тридцать лет моложе, то и тогда недержание мочи можно было объяснить сверхнапряженным графиком моей работы. А чего уж теперь… – сказал он вслух и с раздражением стал жать на кнопку вызова медперсонала.

Пришедшая сестра не удивилась происшедшему, старательно поменяла белье, штаны на главреже и, подзадорив больного какой-то очередной глупостью, ушла.

Иван Петрович, прикинув, что до ужина еще порядком времени, уселся за мемуары, начатые здесь, в больнице. Было уже написано около тридцати страниц, из которых двадцать восемь касались исключительно женщин – основной страсти режиссера и человека.

Мысли стали путаться, а перед глазами появилась отвратительная рожа Иммануила Каца. «Ну, комедиант, – подумал о нем главреж, – скотина… – Его губы скривила гримаса глубокого отвращения. – Как же он мог так поступить с человеком, который вытащил его из зловонного болота? Наверняка это дело рук его жены Генриетты. Вот тоже – идиотка и аферистка».

Жизнь, которую вела чета Кацов, теперь представлялась Самокруткину кошмарной и подлой.

Однажды Иммануил был уличен в финансовых махинациях, и его скорее всего бы посадили, если б не заступничество Ивана Петровича. А скольких нервов стоили ему домогательства директором множества актрис… Нет, это не просто беспринципность. Это уже преступление.

Главреж снял трубку телефонного аппарата и набрал хорошо знакомый номер:

– Алле… Юрий Евгеньевич? Да… В больнице… А откуда вы знаете? А… Ну да… Конечно. Служба такая. Да, ничего. Нормально… Кстати, по поводу театра. У меня там в мое отсутствие директор разбушевался. Как Фантомас. Надо бы его приструнить или морально изуродовать. Чтоб неповадно было. Да, некто Иммануил Кац. Хорошо? Спасибо. Ну, с меня причитается.

В театре «Марс и Венера» на сегодняшний вечер было намечено профсоюзное собрание. Жена Каца – Генриетта – обклеила все его помещения многочисленными объявлениями, жестко предупреждающими театральных обитателей о том, что явка строго обязательна. Готовилось что-то серьезное, артисты это понимали.

Когда все расселись в небольшом зрительном зале, на сцене появился директор в строгом черном костюме и новом парике. В руках он держал пачку бумаг, что сразу вызвало массу вопросов в партере.

– Друзья, к сожалению, наш главный режиссер серьезно болен… – Здесь Кац сделал паузу, оглядел сидящих внизу актеров внимательным спокойным взглядом и продолжил: – А значит, пришло время переосмыслить некоторые наши творческие концепции и параллельно, по возможности, рассмотреть кандидатуры на вакантную должность главного режиссера.

– Что вы несете, Кац? Кто болен? Мы сегодня навещали Ивана Петровича в больнице. Он прекрасно себя чувствует и на днях будет выписан из лечебного учреждения.

– Мне об этом ничего не известно. – Иммануил уселся на стул, услужливо принесенный на сцену его женой Генриеттой, и закурил. По моей информации Самокруткин в театр больше не вернется, а посему нам неоходимо избрать нового главрежа. Я предлагаю к обсуждению следующие кандидатуры.

– Никаких кандидатур! Закрыть собрание! – закричал кто-то.

Директор горько усмехнулся и начал читать список персоналий. Последней в нем скромно значилась фамилия самого Каца.

В зале раздался хохот:

– Кац – главный режиссер! Ну, это же умора!

– Вот мерзавец, до чего додумался!

– Кто же будет работать в таком театре?

– Иммануил с Генриеттой – вон с театральных подмостков!

Неожиданно на сцене появились двое молодых людей во всем сером.

Один из них подошел к по-прежнему сидящему на стуле Кацу и что-то шепнул ему на ухо. Иммануил побледнел и встал по стойке «смирно». Потом его вместе с Генриеттой аккуратно сопроводили к выходу, усадили в автомобиль с проблесковым маячком и повезли в одно крайне серьезное учреждение для беседы. Народ в зале заволновался.

– И что теперь делать?

– Главреж болеет. Директора повязали…

Почувствовав волнение в груди и огромную ответственность за все происходящее, на сцену с большим трудом вскарабкалась помощник главного режиссера Степанида Маромой.

– Господа, я предлагаю направить письмо в Министерство культуры с требованием в ультимативной форме отстранить Иммануила Каца от занимаемой должности. А также потребовать, чтобы на пост директора в ближайшее время была назначена я. Голосуем.

Лес рук, моментально выросший в партере, полностью подтвердил расположение к помощнику главрежа со стороны актерской братии.

– Спасибо за доверие. – Маромой важно уселась на стул, где еще несколько минут назад восседал, казалось, железобетонный Кац, и вытерла взволнованное горящее лицо батистовым платком. – Контрреволюция не пройдет! Но пасаран!

На сцену выскочил артист Безпальцев и, заломив руки, пронзительно закричал:

– Свободу узникам капитала!

– Что он орет? – спросила сидящая в четвертом ряду артиста Сушкова Анастасия Бланманже. – При чем здесь какие-то узники?

– Да он пьяный! – догадался Сушков.

Безпальцев тем временем продемонстрировал собравшимся несколько физических упражнений, а затем пустился в пляс.

– Володя, уведи его куда-нибудь. Не хватало нам еще одного скандала, – попросила Бланманже.

Сушков, матерясь, полез на сцену. Безпальцев уходить не хотел, наоборот, обхватив худое сушковское тело, он попытался продемонстрировать некоторые, особо сложные элементы бального танца «фокстрот».

Маромой тем временем встала со стула и подняла вверх руку, призывая всех заткнуться.

– Друзья, наш театр оказался в творческом тупике. На самом деле тупик не только закономерен, но и частично спасителен – любая труппа должна вовремя меняться и развиваться, идти в ногу с искусством. Но без командира мы все равно далеко не уйдем. – Было видно, как Степанида внутренне собралась. – Короче, пока Самокруткин болеет, я предлагаю временно вместо него возложить обязанности главного режиссера… на меня.

– И эта с ума съехала. Ты смотри, что творят, тараканы! – в негодовании произнесла Анастасия Бланманже.

Народ уже не смеялся, он рыдал.

– Степанидушка, ты же малограмотная!

Из-за кулис выскочил вырвавшийся на свободу Безпальцев. Одиноко вальсируя, он добрался до стоящей Степаниды и, вспомнив роль Джека в спектакле «Есенин и собака», опустившись на четвереньки, укусил Маромой за зад.

– Больно! – закричала ассистент главного режиссера.

– Ничего, – успокоил ее Безпальцев. – Это бывает. И скоро пройдет.

Степанида влепила ведущему артисту пощечину и запричитала:

– Придурок ненормальный! Он же псих! У него слюна ядовитая, наверное. Мне теперь что – уколы от бешенства делать?

Внезапно в зале возникла Марина Дудина в сопровождении двух санитаров. Поскольку на ее появление никто не отреагировал, она закричала слова поддержки себе сама:

– Свободу Марине Дудиной!

Услышав судорожный призыв, санитары немного подумали, затем плюнули, развернулись и ушли. Удивленная Дудина, проводив их взглядом, моментально включилась в творческий процесс. В трех метрах от себя она увидела ненавистные раскосые глаза Анастасии Бланманже и тут же отреагировала:

– Бланманже – сука!

Безпальцев на сцене начал танцевать «барыню», Степанида Маромой, обиженная, ушла за кулисы. Направляясь в женский туалет, в фойе она была остановлена непонятно откуда взявшимся колдуном Кулебякиным.

Колдун пил прямо из горлышка газированный лимонад и негромко мурлыкал:

Из всех известных в мире городов

Я более всего Одессу уважаю.

И буду воспевать я дальних берегов

И с мыслью об нее я засыпаю.

Ровнее улиц в мире нигде нет,

И с кем хотите я поспорю:

Кудой в Одессе не пойдешь,

Тудою можно выйти к морю.

Одесский вор – он тоже знаменит.

С другими ворами нет никакого сходства.

Япончик-Миша, пусть он был бандит,

Но сколько на нему печати благородства.

Или возьмем, к примеру, Беню Крик.

Вы Молдаванки короля не знали?

Какой размах, какой бандитский шик?!

Знакомство с ним за доблесть почитали.

А Додик Ойстрах, чтоб он был здоров!

Его ж Италия боится.

И звуком скрипки он таков,

Что вся Одесса им гордится.

И Сеня Керчик. Он теперь Кирсанов.

Среди поэтов он в Москве как туз.

Родился он на улице Гаванной

И только ростом вышел карапуз.

Бывают драки здесь

И с матом, и без мата.

Но если вам в Одессе выбьют глаз,

То этот глаз уставит вам Филатов…

Сейчас Степаниде в ее эмоциональном пике крайне необходим был тайм-аут, и внезапно она его получила: прослушав достаточно экзотичное, но все равно внятное исполнение знакомой песни, Маромой в значительной мере пришла в себя. Только сейчас увидевший ее Кулебякин тут же попросил минутной аудиенции и, получив разрешение, понес:

Нас трое братьев Кулебякиных – и все колдуны. Один – лесной, второй – степной, а третий – водяной. Но при всем при том мы все трое – Николаи Ивановичи. Я – Николай Иванович. Брат мой – Николай Иванович.

– Да пошел ты…

– Не надо так со мной разговаривать.

Степанида ткнула собеседника кулаком, Кулебякин отлетел к противоположной стене и затих – путь был свободен.

После дамской комнаты Маромой из своего кабинета позвонила Самокруткину в палату:

– Иван Петрович, докладываю – собрание провели. Все в порядке. Кац, по-моему, арестован.

Самокруткин, выразив удовлетворение, ответил еще на несколько тривиальных вопросов о здоровье и пошел на вечернюю прогулку.

Степанида отправилась завершать собрание, что ей сравнительно быстро и удалось – аудитория устала. Последней, заслуживающей внимания мизансценой, была, как всегда, безобразная драка между Дудиной и Бланманже. Как всегда, их через несколько минут спарринга разняли, и удовлетворенные с синяками актрисы разошлись, как в море корабли.

Глава тридцатая

Музыкальный критик Марина Гоннобобель когда-то, вероятно, была привлекательной женщиной. Годы скорректировали внешность, хотя до конца так и не смогли искоренить как элегантности фигуры, так и ясности ума. Ее волосы по-прежнему обладали пышностью и блеском, кожа была чиста и гладка, а сообразительность позволяла трудиться всего пять дней в месяц.

В эти пять дней Гоннобобель, как всегда арендовав небольшой зал ресторана Дома архитекторов, рыскала по городу в поисках различных выставок и презентаций. Приезжим бизнесменам она предлагала широкий спектр услуг – пригласительные билеты на вечера отдыха, которые сама успешно и проводила в вышеозначенном помещении. Культурная программа вечера, кроме накрытых столов и выступлений малоизвестных артистов, обычно включала в себя розыгрыш призов-подарков и аукцион, на котором Марина со свойственной ей артистичностью впаривала присутствующим различные старые малохудожественные вещи, выдавая их за исторические раритеты.

У критика был чрезвычайно длинный нос и мертвая хватка. При всем при том она была девушкой веселой, всегда готовой принять на постой пару-тройку проезжающих мимо, томящихся от безделья джентльменов. У нее в гостях не надо было кривляться, кривить душой, говорить неправду – у нее можно было делать все что угодно. Причем как с ней, так и с ее такими же почтенными и доступными подругами.

Усталость после совмещенных съемок была настолько сильна, что Сергей Сергеевич, посоветовавшись с Жигульским, решил направить свои стопы именно в сторону достаточно уютной трехкомнатной квартиры госпожи Гоннобобель.

Критикесса была предупреждена, и поэтому, когда приятели ввалились в ее прихожую с изрядным количеством спиртного в руках, то обнаружили в квартире, кроме хозяйки, еще и парочку молодящихся дам.

Флюсов проснулся в пять утра и пошел в соседнюю комнату с огромным желанием поприветствовать своего старого товарища и обменяться с ним хотя бы парочкой дежурных утренних фраз. Девица, с которой он спал, была дура и даже своим мирным посапыванием вызывала раздражение. Первое, что он увидел, войдя в спальню, была торчащая из-под одеяла голая пятка.

Абсолютно уверенный в том, что пятка принадлежит Жигульскому, он поводил по ней лежащей на туалетном столике газетой и весело поприветствовал:

– Вставай, турецкая морда!

Раздался крик. Вопли слонов, перемещающихся по джунглям во время муссонных дождей, по сравнению с ним оказались бы стоном глухонемого. Приглядевшись, Сергей с удивлением обнаружил, что вместо ожидаемого базедового взгляда приятеля на него смотрят полные ужаса глаза пожилой женщины.

– Марина! Почему у тебя в квартире находится совершенно голый мужчина?

Писатель оделся даже не за сорок секунд, а за двадцать. Гоннобобель молча, с остервенением держала оборону.

Накладка на самом деле объяснялась просто: в половине двенадцатого Жигульский, так и не договорившись с предназначавшейся ему дамой, убыл в неизвестность, а на его место совершенно случайно пришла мама Марины – Татьяна Васильевна Гоннобобель, заслуженный работник торговли, живущая в соседнем подъезде. Она иногда ночевала у дочери, зная свободолюбивый нрав последней.

Войдя в квартиру, мама честно спросила:

– Кто у тебя сегодня ночует?

На что Марина, будучи умной, также честно ответила:

– Только подруги.

Выскочив на улицу, Сергей Сергеевич первым делом вспомнил Рабиндраната Тагора: «Закройте дверь перед всеми ошибками – и истина не сможет войти».

– Я допустил ошибку и все же, пусть с боями, но смог выйти наружу, – удовлетворенно вслух резюмировал он ситуацию. – И значит, истина где-то рядом.

Сергей оглянулся по сторонам.

– Так. Начало десятого. Кто есть поблизости из наших?

Без пятнадцати десять писатель уже звонил в квартиру художника Данцева. Данцеву «повезло» – он жил в двух полетах стрелы от квартиры Гоннобобель. Сейчас хозяин был занят тем, что, намалевав очередной шедевр, варил какую-то дрянь у себя на кухне, при этом ощущая все признаки хандры, часто подкарауливавшей художника на широких просторах бытия.

В открытый дверной проем писатель поприветствовал:

– Здорово, Сань.

– Рад тебя видеть! – торжественно и глубокомысленно ответил Данцев. – Водку пить будешь?

– Буду.

Квартира художника – тонкая, стильная, явно с художественным изыском и претензией на исключительность. Масса абсолютно не вписывающихся в интерьер картин, гравюр и украшений. В большой комнате – одиноко стоящий рояль белого цвета, по обе стороны которого кожаные мягкие кресла, в «стенке» вместо книг – разноцветные бутылки модных спиртных напитков. Стены увешаны многочисленными афишами каких-то лауреатов, их здесь бесчисленное, сумасшедшее количество.

Александр Филиппович Данцев, в отличие от большинства других художников, всегда слыл богатым человеком. Еще будучи студентом, а учился он в институте ровно шестнадцать лет, его имя постоянно с уважением упоминалось разного рода фарцовщиками и спекулянтами всех мастей и расцветок. Обладая творческими задатками, он выдумывал такие головокружительные коммерческие комбинации на грани фола, что видавшие виды спекули восхищенно ахали: какой блеск!

В свое время Данцев торговал черной икрой, причем даже скорее не торговал, а обменивал ее на эксклюзивные товары. Обменивал, разумеется, за границей, отправляя ее в немереных количествах вместе со сборными командами СССР по различным видам спорта. Спортсменов, едущих на ответственные международные соревнования, чаще всего не досматривали. Особо серьезные объемы икры Саша придумал перевозить на самолетах Министерства обороны вообще без проверки, которыми пользовались несколько команд ЦСКА.

Пару раз ему довелось побывать на Петровке, 38, но уголовные дела всегда успешно прекращались, а перед студентом Данцевым даже извинялись официальные лица.

В институте он платил секретарю парткома четыреста рублей за сессию и чувствовал себя сносно. Многие преподаватели и студенты, с которыми он учился, даже не знали его в лицо, хотя и были должны ему деньги через массу посредников. Именно в те годы он пригласил Флюсова в ресторан гостиницы «Советская», где обычно обедал, и продемонстрировал возможности студента-второгодника в полном объеме. Когда они только вошли в зал, Данцев поправил на широком лице роговую оправу английских очков и поднял вверх левую руку. Музыканты, терзавшие струны какой-то очередной совдеповской белибердой, моментально сникли. Через секунду они с новой энергетикой, уже более стройно и выдрессированно, с серьезным видом мурлыкали любимую песню Данцева из какого-то американского кинофильма «Золото манит нас».

– Сань, почему? – спросил тогда Сергей.

– Старик, они мне все должны.

Приятно отобедав, в довершение ко всему Данцев сыграл с официантом в «железку» – «на обед» и, разумеется, выиграл.

Это уже гораздо позже, обеспечив себе безбедное существование на многие годы, ему почудилось, что он не только может, но и просто обязан писать и творить.

В коридоре у Александра Филипповича на вбитом в стенку обычном гвозде болтались олимпийские медали, купленные им в разные годы у спортсменов различных сборных. На соседнем гвозде, зацепившись за эфес, болталась рапира, с помощью которой один из его приятелей стал олимпийским чемпионом по фехтованию. А на самом Данцеве был надет супермодный штучный тренировочный костюм с магическими буквами на груди «СССР». Вероятно, сохранился еще из старых запасов.

Родом художник был из города Лиски Воронежской области; за долгие годы проживания в столице он так и не приобрел характерного Москве лоска. Его привычки, убеждения и все остальное остались на прежнем уровне, что безусловно говорило о цельности натуры. Город-герой он рассматривал только как средство для обогащения, а ни в коем случае как основополагающий плацдарм или идеологическую базу.

Саша собственноручно почистил плоды картофеля и на обычном подсолнечном масле поджарил их, обдав кухню прогорклым запахом перезревшего подсолнечника, разлил по рюмкам рядовую московскую водку.

– Ну, что так живут богемные художники – это я понимаю, – сказал Флюсов, – пьют дешевую водку под соленый огурец, но ты же миллионер.

– Прежде всего я художник, – скромно потупив глазки, ответил хозяин, – а уже потом – олимпийский чемпион.

– Ты еще водишь иногда домой молоденьких поселянок? Да? Вот им и рассказывай в подробностях, как при ревущих трибунах ты завоевывал чемпионское золото в различных, порой прямо противоположных по всем характеристикам видах спорта.

– Почему только поселянкам? Я позавчера ментам рассказывал.

– Ты их просвещаешь в плане художественного восприятия преступности на примере творчества великих фламандцев?

– Их вызвали соседи – мои товарищи громко смеялись после двенадцати. Приперлись три рожи: два опера и участковый. Хорошо, дальше коридора не успели войти – у меня на кухне кое-чего лежало.

– Санек, ты так и не изжил пагубную страсть к легким наркотикам. В твоем-то возрасте – нехорошо.

– Да это я так, старик, влегкую. Вспомнил молодость.

– Ну и что? Зашла милиция…

– Вот я и говорю, сделай они еще пять шагов вперед – у меня бы были крупные неприятности. А в коридоре медали с рапирой для кого висят? Я им объясняю, предъявляя удостоверение Союза художников России. Я известный художник Данцев, в прошлом – олимпийский чемпион по фехтованию. Вот мое мушкетерское оружие, которым я в нелегких схватках добывал славу родной стране. Вот сама слава в виде медалей.

Сергей начал смеяться:

– Ай, молодец!

– Менты сразу застеснялись, говорят: «А можно у вас автограф взять?» Я вежливо соглашаюсь: «Конечно, можно…» Тут один мой товарищ не выдержал, приперся с кухни и говорит: «Вы извините, ребята, у нас сейчас друзья в гостях были – хоккеисты, бывшие сборники, которые сейчас в НХЛ играют. Вот немного поорали. Если кого разбудили – прощения просим». Менты говорят: «Да вы что! Орите себе на здоровье сколько влезет! Такие люди. А соседям мы объясним, блин, как себя надо вести и в какое время спать. Да мы их сейчас…» Тут я их благородно урезонил, спас, можно сказать, соседский покой, дал с собой на дорожку бутылку водки – и менты, счастливые, растворились в сумраке ночи.

– Мастер!

– Так что ты зря меня, классик, не считаешь олимпийским чемпионом.

– Чемпион, чемпион… Только по вранью.

– Это, старичок, не вранье. Это художественный вымысел. Ну, давай – за тебя.

Приятели выпили. Сергей закурил.

– А ведь ты раньше крайне редко употреблял, Александр Филиппович. Я помню. Правда, если выпивал двести грамм шампанского, – тут же мчался в аэропорт, садился на ближайший рейс и летел дебоширить абсолютно в любой город нашей необъятной Родины.

– Я однажды в Ташкенте очнулся и три раза почему-то был в Мурманске. В Ташкенте мы оказались с Летчиком. Если помнишь, был такой персонаж.

– Конечно, помню. «Летчиком» он стал после того, как вывалился по пьяни из окна третьего этажа. Вы же с ним вместе, кажется, в институте учились. Потом был у тебя еще приятель Козлик.

– Козлика повязали в восьмидесятых – поехал по наркоте. Сейчас вышел. Звонил как-то, намедни.

– Блин, ну и друзья у тебя… А напомни мне – была классная история, как ты сдавал экзамены в институте.

Данцев осклабился, теплые воспоминания о прожитых годах взволновали его.

– Да как… Садился где-нибудь в аудитории в углу, чтобы никто не видел, и писал на всех экзаменах, по всем предметам и дисциплинам вместо формул и интегралов одно и то же, типа: «За окном идет снег, летают птицы…Скоро наступят очередные праздники…» Потом ко мне с важным видом подходил какой-нибудь преподаватель, глубокомысленно листал мои записи, хмыкал, иногда что-нибудь спрашивал. Потом быстро проставлял в зачетке оценку, рвал мои бумажки на мелкие кусочки – и уходил. Бывали, правда, неберущиеся варианты. На одном таком мне пришлось заплакать.

– Ну, ладно. Хватит экскурсов, а то ты сейчас разрыдаешься от умиления и груза прожитых лет.

– Да нет, просто приятно иногда вспомнить. Я тут написал картину. Называется «Эмоции вчерашнего дня».

– Сюрреалистическую?

– Это она для тебя такая. А мне в ней все понятно.

– Слушай, Сань, так я сейчас как раз готовлю фестиваль симфонической авангардной музыки. Может, возьмешься за его оформление?

– А почему бы и нет?

– Ты вообще в музыке чего-нибудь понимаешь?

– Ни бум-бум. А ты?

– Я тоже. Тогда сработаемся.

Перед тем как отправиться в офис, Сергей Сергеевич заглянул к себе домой.

Унылое однообразие строений на Преображенке подействовало на него угнетающе.

– Блин, столько лет – ничего не меняется!

К десяти утра в министерский кабинет стал стягиваться разношерстный люд.

Исполнительный директор «Фестиваля» Сергей Александрович Козик докладывал Флюсову о состоянии дел, демонстрируя ему сигнальные экземпляры печатной рекламной продукции.

– Как, Вань? – спросил Флюсов Райляна.

– По-моему, подходит. А вот это что?

– А это, господа, – Козик ухмыльнулся, – я заказал на свой страх и риск. Но надеюсь, вы все же одобрите мое волюнтаристское начинание.

– Ба! – Райлян взял деревянный предмет в руки. – Я и не понял сразу.

– Да-да, Иван Григорьевич, – пояснил Козик, – это матрешка. В плане пропаганды идей будущих концертов – матрешка-Гастарбайтер.

– Ну, а действительно, – согласился Сергей Сергеевич, – Горбачев-матрешка – есть, Пельцин с Клинтоном – тоже есть. Почему бы не быть Гастарбайтеру? Молодец, Сергей Александрович, – принимается!

– Так. Теперь перейдем к буклету, – предложил крайне довольный собой Козик. – Вот здесь написано, что Клаус учился в консерватории. Он действительно там учился?

– До конца этого не знает никто, – заметил Флюсов. – Я слышал несколько версий, относящихся к его учебе. И думаю, что все они не соответствуют действительности.

– Во всяком случае, если он там и учился, то его наверняка выгнали.

– Хорошо. Теперь – по персоналиям. Основная позиция – это ведение концертов. Я провожу переговоры с несколькими мэтрами, в том числе со Святославом Мэлзой. Но он запросил сумасшедшие деньги, мотивируя свое требование тем, что Клауса у нас в стране никто не знает.

– Не знают – узнают. Ну, Мэлза – тоже мне… виртуоз слова.

– По поводу политического бомонда – я отработал те телефоны, которые вы мне дали. В результате получается довольно внушительная команда во главе с первыми лицами Министерства иностранных дел, Службы внешней разведки, Министерства сельского хозяйства, двух Госкомитетов, десяти-пятнадцати сенаторов Совета Федерации и депутатов Государственной думы – без числа. Эти за чисто символическую плату готовы даже сплясать под авангардную музыку Гастарбайтера.

– Причем в голом виде, – добавил Флюсов и засмеялся.

– А если еще им плеснуть… – захихикал Райлян.

– Так давайте так и напишем на афишах: «Голые депутаты Госдумы в сопровождении оркестра под управлением фракийца Клауса». Сборы будут сумасшедшие.

– По срокам первый концерт я планирую на двадцать восьмое число. Фуршет будем делать в первый или в последний день?

– Сергей Александрович, в первый день мы сделаем презентацию, а в последний – заключительную пьянку. Называй это фуршетом или как тебе нравится. Кстати, наш друг Александр Александрович Бизневский здесь не появлялся? Пора бы ему внести свою очередную финансовую лепту в наше общее дело.

Ваня покраснел и тихо, почти неслышно, скромно сказал:

– Нет.

Иван Григорьевич, созвонись с господином Канделябровым – уточни, когда начинаются съемки на пароходе. Ты со своими людьми там понадобишься. Тем более полковник Сопылов уже приобрел статус звезды экрана.

– Особенно Ниндзя в нетерпении. Я его таким никогда не видел. Опытный диверсант – а туда же.

– Ничего не поделаешь, Ваня, – волшебная сила искусства…

Глава тридцать первая

В коммунальной квартире, где проживала Ирина Львовна Ловнеровская, на самом деле было шесть комнат. Одну, самую маленькую и плохонькую, занимал единственный официальный сосед – Степан Иванович Залепупкин, две находились в распоряжении Ловнеровской, оставшиеся три пустовали вследствие различных обстоятельств, носящих самый туманный характер.

Ирина Львовна давно лелеяла мечту сдать кому-нибудь хотя бы одну из них, простаивание без толку такой ценной жилплощади в Варсонофьевском переулке – самом центре Москвы – крайне нервировало ее деловую жилку. И наконец колесо фортуны, имеющее в воображении ответственной квартиросъемщицы форму гигантского сооружения в ЦПКиО имени Горького, повернулось к ней наиболее удачливой стороной, где из одной кабинки выглядывала добродушная физиономия артиста московской эстрады Валерия Москалева.

Когда он выразил полное согласие платить фиксированную сумму в месяц за проживание в одной из свободных комнат, Львовне показалось, что она опять слышит канифольный скрип этого только на первый взгляд развлекательного аттракциона удачи.

– У меня очень много гастрольных поездок, и поэтому, по большому счету, я буду ночевать здесь нечасто, – вежливо предупредил артист хозяйку, на что та одобрительно кивнула. Ударили по рукам.

Валерий Александрович Москалев был молодящимся пятидесятичетырехлетним мужчиной, многолетним ведущим большинства эстрадных концертов, проходящих в Москве и Московской области. Его знали и ценили все более или менее серьезные концертные администраторы, чиновники Министерства культуры и завсегдатаи эстрадных площадок. Ростом – под два метра, плотного телосложения, с абсолютно лысой головой и в очках он мог носиться по сцене без какого-либо передыха по два – два с половиной часа, поражая всех своей сумасшедшей энергетикой, а затем мчаться куда-нибудь в Подольск или Серпухов и провести там в течение оставшегося светового дня еще пару-тройку полноценных концертов. Иногда, правда, Валера путал фамилии выступающих, часто неправильно их произносил, но в суете потока артистов чаще всего этого просто никто не замечал.

Единственное место, куда его никогда не звали, было телевидение. Москалев участвовал во всех конкурсах «на ведущего» самых разнообразных передач и везде проваливался. На днях он отправил письмо со своими данными в редакцию литературно-драматических программ, объявившую очередной кастинг, и с нетерпением ожидал ответа. Какого же было его удивление, когда он обнаружил в почтовом ящике собственное по-слание. Москалев взвыл: «Какой же я идиот!» Будучи крайне рассеянным, в графе «адрес получателя» он написал свой домашний.

Еще Валерий очень любил алкоголь и женщин. Собираясь систематически водить их в только что снятую квартиру, он аккуратно поинтересовался отношением к дамскому полу Ирины Львовны.

– Сама я к нему отношусь, и не более того. А баб водить ты, разумеется, можешь. Но только чтобы все было тихо и пристойно.

– Конечно, конечно, – моментально согласился артист. – Ирина Львовна, это у меня вид такой разухабистый, а на самом деле я – тихий, закомплексованный человек. Можно сказать – коллекционер.

Москалев действительно коллекционировал различного рода справки, квитанции и прочую на первый взгляд несущественную чепуху. Но стоило повнимательнее приглядеться, вчитаться в разнокалиберные каракули, которыми они были испещрены, как перед глазами исследователя вставала полная взлетов и падений, поисков и находок жизнь немолодого конферансье. Здесь были справки о многочисленных разводах, явках в суд, признании отцовства, телефонные счета с очень дальним зарубежьем, повестки в военкомат, свидетельства о перенесенных заболеваниях и многое другое.

Алмазом коллекции Валерия Александровича был редчайший документ, выданный ему на железнодорожной станции Мелитополь в 1988 году, подтверждающий факт того, что он отстал в этом месте нашей необъятной страны от поезда, на котором ехал отдыхать на юг.

Москалева тогда наградили именной путевкой в Дом творчества театральных деятелей в Нижний Мисхор. Отлично зная начальника Курского вокзала – артист был в Министерстве путей сообщения своим человеком и часто проводил шефские концерты в Центральном доме культуры железнодорожников, – Валерий попросил его создать наиболее комфортные условия для своего путешествия до станции назначения – Симферополь. Тот дал команду в кассы – не продавать оставшиеся три места в москалевском купе, в результате чего Валерий оказался в информационной блокаде: без спутников и какого-либо общения.

Надравшись в купе проводниц, он отправился бродить по поезду в поисках собеседников и заблудился. Уже наутро на какой-то остановке вышел на улицу, поймал первого проходящего мимо человека и наконец-то за долгие часы поездки смог насладиться простым человеческим общением. Пока он хлопал незнакомца по плечам, громко радуясь украинскому акценту того, поезд уехал.

Артист находился в приподнятом настроении, мало чего соображая, поэтому данный факт не слишком его расстроил. Он предложил новому знакомому «пойти попить пивка», и тот с радостью согласился. С каждой выпитой кружкой ощущения чего-то непоправимого становились все явственней, пора было обращаться в какие-нибудь административные органы хотя бы для того, чтобы на соседней станции выгрузили вещи Валерия: два чемодана и гитару. Но пьянство и бессонная ночь вкупе с утренним пивом дали о себе знать – речь конферансье по иронии судьбы стала отрывистой и совершенно бессвязной, поэтому в пункте железнодорожной милиции все пояснения по поводу нестандартной ситуации давал новый приятель – хохол. Москалев стоял рядом и мог только кивать. Два сержанта в белых рубашках долго тупо слушали своего земляка, а затем, переведя очи на московского гостя, вдруг хором заорали:

– Да он же пьяный! Вяжите его!

Валера, шатаясь, все-таки убежал от преследователей, потеряв при отступлении своего верного переводчика с пьяного языка на трезвый.

Около суток артист гонялся по всему Крыму за своими вещами. Наконец обнаружив их в камере хранения в Симферополе, куда их поместили заботливые проводницы, запомнившие странного пассажира, пришел в хорошее настроение и отправился в Мисхор.

Номер для народных артистов оказался более чем щедрым вознаграждением за треволнения последних часов.

Загорая и купаясь, Валерий Александрович поправил свое здоровье, подлечил на грязевых процедурах расшатавшиеся нервы, проведя двадцать дней в трезвости и покое, и лишь на двадцать первый, уезжая, позволил себе немного расслабиться – в результате чего опоздал на самолет.

Обратившись к дежурному по аэровокзалу, Москалев продемонстрировал тому удостоверение Москонцерта и попросил содействия в скорейшей отправке в Москву.

Дежурный по аэровокзалу, очень любивший разговорный жанр, попросил об услуге начальника аэропорта. Тот приказал главному диспетчеру, диспетчер дал указания главному администратору, администратор – кассиру.

Валерию выдали новый полноценный билет в обмен на старый, даже не удержав при этом положенный процент от его стоимости.

На радостях конферансье «принял на грудь». Пока он рассказывал очаровательной блондинке из Владивостока многочисленные артистические байки, его самолет улетел.

Валерий Александрович собрался с мыслями и пошел по новой. Опять дежурный по аэровокзалу просил начальника аэропорта обменять билет. Начальник долго не соглашался, крутил пальцем у виска, показывал на томящихся в гигантской очереди других пассажиров, но в конце концов сдался. Главный диспетчер в категоричной форме приказал главному администратору, тот в свою очередь попросил кассира… Кассир насупился и обменял.

– Друг, если ты еще раз подойдешь ко мне, – сказал он Москалеву, – я тебя ударю.

Валерий спрятал ценную бумажку в задний карман брюк, застегнул карман на пуговицу и твердо решил сегодня больше не пить.

Когда во время регистрации на рейс билета в кармане не оказалось, многолетней выдержки эстрадного волка не хватило – слезы полились сами собой.

Дежурный по аэровокзалу, увидев, что Москалева не пускают в предотлетный накопитель, быстрым шагом, нервно оглядываясь, проследовал на улицу, где, мгновенно впрыгнув в «Жигули» пятой модели, дал по газам и помчался на квартиру к несовершеннолетней любовнице – жаловаться на жизнь.

Начальник аэропорта, обнаружив артиста у себя в приемной, кратко, сквозь зубы предупредил:

– Лучше уйди!

Главный администратор заперся в кабинете и отключил оба телефона: местный и городской. Кассир долго и грустно рассматривал покрасневшую голову Валерия Александровича, а потом, кротко спросив: «Ты что – на самом деле больной?» – обреченно выписал ему очередной проездной документ.

Переехав в квартиру в Варсонофьевском переулке во вторник, в субботу Москалев решил для лучшего взаимопонимания устроить хозяйке небольшой праздник, для чего, приобретя в ближайшем магазине на Сретенке огромный торт «Птичье молоко» и четыре бутылки полусладкого шампанского, постучался около восьми вечера в массивную дверь главной комнаты Ирины Львовны.

– Разрешите?

После первой бутылки хозяйка разрешила называть ее только по имени – Ира, после второй попросила артиста рассказать поподробнее свою автобиографию.

– Мне Галя Руковец много рассказывала о тебе, Валера, но я хочу услышать все уже известные факты от тебя лично. Я, например, была крайне удивлена, когда узнала, что у тебя журналистское образование.

– Это на самом деле так. Ира, – сглотнул комок Москалев. – Я закончил филологический факультет Казанского университета. Ну, что еще интересного было в моей жизни… Служил в армии, где неоднократно сидел на гауптвахте. Был четыре раза женат и три раза разведен.

– Так ты сейчас несвободен? – сокрушенно вымолвила хозяйка.

– Это чистая формальность. Ну, так вот. И с тех самых пор служу эстраде.

– Московской прописки у тебя нет?

– К сожалению. Пока…

– Ну, ничего. Ты человек, судя по всему, состоятельный – подумаем.

– Мне говорили, Ира, что вы все можете, но теперь я это чувствую сам. Вы любите стихи?

– Но если я вам скажу, что большинство из более или менее известных поэтов нашей страны за последние тридцать лет – мои если не друзья, то хорошие знакомые – вам этого будет достаточно?

– Не может быть! – патетически и оттого неестественно воскликнул Москалев.

– Вот, например, видите эту гитару? Это настоящая гитара Юрия Визбора. Он лично подарил ее мне.

– Фантастика!

– Я, дорогой Валерий Александрович, семнадцатилетней девушкой в компании своих друзей почти ежедневно посещала ресторан «Метрополь». Мы брали там по рюмке сравнительно недорогого ликера «Шартрез» и по салатику и беседовали целые дни и вечера напролет. А за соседними столиками обычно сиживали… Ну, например, Юрий Карлович Олеша. Или наш хороший знакомый – Михаил Аркадьевич Светлов. Кстати, он при нас прямо там, в «Метрополе», написал несколько своих шедевров. Скажу больше – одно из стихотворений великого поэта предназначалось и посвящено лично мне.

– Ирина Львовна… Ира… Я счастлив, для меня как артиста ваши слова удивительнее и ценнее втройне. Можно я прочитаю стихотворение?

У хозяйки заблестели глаза, льстили ей многие ежедневно, а вот стихов давно никто не читал. Москалев поднялся со стула и загундосил:

Столетья промчались, и снова,

Как в тот незапамятный год,

Коня на скаку остановит,

В горящую избу войдет.

Ей жить бы хотелось иначе,

Надеть подвенечный наряд,

Но кони все скачут и скачут,

А избы горят и горят…

– Это Наум Коржавин – мой большой приятель. Эх, Валерочка, ушла молодость.

– Ну что вы, Ирина Львовна… О чем вы говорите?!

– Только не надо дурацких слов о том, что я молода душой.

– Не только, – окончательно запутался Москалев.

– Правда? Ты на самом деле так думаешь? Экие вы, разговорники, прозорливые. Ну ладно, расскажи мне какой-нибудь случай из жизни. Ты сказал, что сидел на гауптвахте. А за что?

Валерий облегченно вздохнул, ему уже начинало надоедать говорить бессмысленные комплименты.

– Первые пять суток ареста я получил за то, что ходил в неформальной обуви. Встретился мне как-то полковник, начальник политотдела нашей бригады, и, удивленно посмотрев на мои ботинки, спросил: «А что это у вас, товарищ лейтенант, за говнодавы?» Отпираться было глупо, факт нарушения формы одежды был налицо, и поэтому я откровенно ответил: «Извините, товарищ полковник, говнодавы – это у вас. У меня – “Саламандра”».

Львовна затряслась от искреннего здорового смеха:

– Остроумно, Валерий Александрович. А вторые пять суток?

– Вторые – я перепутал время и поднял утром вверенное мне подразделение на час раньше положенного.

– Тоже неплохо. Так получается, что вы опытный проказник, молодой человек.

– Да куда уж нам!

– Не скромничайте. Как однажды заметила Герой Советского Союза Голда Меир: «Не будь так скромен – ты еще не настолько велик».

В то время, когда Ловнеровкая закончила цитирование бывшего премьер-министра Израиля, в прихожей коммуналки натужно задребезжал видавший виды звонок.

Это еще кто без приглашения? – возмутилась хозяйка.

Непрошеным гостем на сей раз оказался Саша Чингизов. Он долго извинялся, тряс немытыми волосами, объясняя свой незапланированный визит чрезвычайными обстоятельствами. Собственно, таковыми они казались только на первый взгляд: финансовая пропасть, в которую певец пока не летел, а только спускался по веревочной лестнице с каждым прожитым днем, становилась все более бездонной и безрадостной. Когда-то тугие, как груди девушек из родного аула, и твердые, как созревшие плоды кисло-сладкой алычи, канаты, являющиеся лестничной основой, со временем поистрепались и поистерлись. Чингизов понимал: пройдет еще какое-то время – и они лопнут, понесутся стремительно вниз, увлекая за собой последние надежды и чаяния несостоявшегося артиста.

Систематическое курение анаши приносило лишь локальное облегчение. Хорошо, хоть ее не надо было покупать за деньги – еженедельно, по понедельникам, Саша встречал поезд из Душанбе, тем самым пополняя запасы дурманившего его зелья.

– Ну что у тебя случилось на этот раз? – с некоторым раздражением произнесла Ловнеровская, наливая новоприбывшему гостю чашку жидкого чая без сахара. – Или, может, хочешь шампанского?

От этого вопроса Чингизов скривился, как от зубной боли, и нервно ответил:

– Нет, спасибо. Я не пью спиртного.

– Совсем? – поинтересовался Москалев.

– Слушай, не издевайся, да? – обиделся певец. – У меня просто нет на это денег. Совсем.

– Так ты пришел одолжить их у меня? – испугалась Ирина Львовна.

– Я пришел к вам за советом, как к самой мудрой женщине в этом городе глупцов и карьеристов.

– И самой очаровательной… – ввернул Валерий Александрович и осторожно наполнил третий хрустальный фужер аристократическим алкоголем, предупредительно поставленный на стол Ловнеровской.

– Видишь ли, Саша, в твоем положении тебе необходимо лишь одна вещь – состоятельные спонсоры. У тебя хороший голос, приятная внешность, приемлемая манера исполнения на сцене. Тебе не хватает одного – средств.

– Ну где же мне их взять? – с дрожью в голосе воскликнул Чингизов.

– Зарежь кого-нибудь, – пошутил Москалев и тут же об этом пожалел.

– Фи, Валера… Вместо того чтобы посочувствовать товарищу по цеху, ты позволяешь себе недопустимые ремарки.

– Извините, Ирина Львовна, сболтнул, не подумав. А по поводу Сашиной карьеры: ему необходимо просто выгодно жениться.

– А что… – поддержала конферансье Ловнеровская. – Это мысль… С его мужественной внешностью, волевым подбородком, кавказским темпераментом…

– Да мы это организуем в пять минут! – завелся Москалев. – Обещаю! А для начала я пристрою его в нашу концертную программу «Парад веселых мужчин».

– Если вы опять не шутите – большое спасибо, – спокойно поблагодарил случайного благодетеля певец. – Когда и где мне надо быть?

– Завтра в четырнадцать часов возле служебного входа в Театр эстрады.

– Ну, вот и славно, – сказала Ирина Львовна, пряча последнюю бутылку в собственный холодильник. – Все, мальчики, погуляли – пора и честь знать. Завтра мне предстоит серьезная встреча – иду наниматься на работу.

– Если не секрет – на какую? – с удивлением в голосе спросил Москалев.

– Фестиваль будем проводить. Музыкальный и международный.

– Как раз по вашему профилю, – уточнил Валерий.

Ловнеровская быстро подскочила к зеркалу и, скосив глаза, важно сообщила:

– Да. В профиль я еще ничего.

Глава тридцать вторая

Современные писатели, художники и кинематографисты больше не могут и не хотят служить чистой красоте восприятия, ограниченной лишь совершенной формой, – они ищут содержания. Но в том-то и дело, что до него в полной мере они еще не доросли. В безуспешной погоне за мнимыми ценностями теряется настоящая реальность, а манера вклинивания в искусство излишней поучительности превращает его в самую бесполезную и ненужную вещь в мире.

– Тривиальными формами пусть оперируют бездарности – мы эти формы будем создавать, – торжественно изрек свой любимый афоризм писатель Сергей Флюсов, стоя на корме небольшой прогулочной посудины «Валерий Чкалов», и, затянувшись сигаретой, добавил: – Гениальная мысль. Я придумал.

Теплоход мерно раскачивался на воде. «А ведь я давно не имел дела с Москвой-рекой…» – События двенадцатилетней давности, явственно встав перед глазами, напомнили о веселых студенческих годах, милых шалостях вкупе с невинными глупостями.

Тогда Сергей вместе с двумя своими сокурсниками по институту отправились на плавучий ресторан «Сокол» отмечать какое-то незначительное событие и засиделись там до его закрытия. Покупка спиртного на вынос в питейном заведении предусмотрена не была, и поэтому друзья обратились с последней просьбой о приобретении горячительных напитков к старому морскому волку – Василию Ивановичу, избороздившему за свою жизнь все моря и океаны планеты, а тогда служившему при ресторане швейцаром.

Дядя Вася чутко воспринял информацию, зорко оглядел зал и, с радостью отметив, что последние посетители собираются уходить, таинственным шепотом предложил несколько минут подождать.

Через некоторое время вместе с тремя бутылками «Столичной» студенты получили приглашение от бывшего капитана – тут же на свежем воздухе их и уничтожить под рассказы о пиратах, акулах и других сомнительных обитателях водных просторов.

Истории были настолько занимательными, что участники импровизированного застолья не заметили, как окончательно опьянели. Пьян оказался и сам морской волк. Сделав значительную паузу в своем повествовании, он долго смотрел на водную гладь, а потом, рванув у себя на груди видавшую виды тельняшку, рявкнул:

– В кого я превратился?! В воротного… Я – легендарный капитан, якорь мне в глотку… – Он попросил налить себе полный стакан и твердо сказал: – Как выпью – идите рубить канаты. Пойдем в Астрахань.

Один из приятелей Сергея действительно пошел их рубить, но по счастливой случайности упал в трюм и сломал обе ноги. Ноги, конечно, было жалко, но если бы он выполнил до конца указания Василия Ивановича – все могло бы кончиться гораздо хуже.

Журналистка одной из центральных московских газет, прибывшая на судно для освещения съемок фильма, деловито поинтересовалась:

– А скажите, сколько времени займет съемочный период?

Флюсов, играючи, насупил брови, выдвинул вперед нижнюю челюсть и тихо сказал:

– Не больше двух недель.

Девица черканула что-то у себя в блокноте и продолжила:

– А какова цель задуманного вами фильма? Вы как сопродюсер планируете ли окупить кинопроизводство? И если да, то каким образом?

– У нас есть предварительная договоренность по продаже прав одной из компаний, специализирующейся на выпуске кассетной продукции. Вы поймите – это между нами: граждане, купив кассету с нашим фильмом и посмотрев ее на домашнем видео, наверняка скажут: дерьмо. Но прежде чем сказать и посмотреть, они ее все-таки купят – это главное. Хотя с другой стороны, с таким исполнителем, как Казимир Карлович, наш фильм может стать хитом сезона. Вон он, кстати, идет. Посмотрите, как на нем классно сидит форма капитана милиции – настоящий артист.

Подошедшему Златопольскому корреспондент сразу задала коварный вопрос:

– Скажите, пожалуйста, как вы решились на столь смелый эксперимент – участие в съемках полнометражного художественного фильма?

– А это для меня отдых. В стране столько проблем, которые надо решать… Я не могу работать двадцать четыре часа в сутки – мне нужны передышки. Съемки фильма – одна из них. Если я не успею объяснить нынешним правителям причины ошибок в проведении реформ – все накроется медным тазом. Ведь сама их идея хорошая. Но делали это люди, которые, к сожалению, мало что понимают в практической экономике. Они больше думали о политике. Ну и, конечно, не учли национальный вопрос, национальную специфику, потому что у нас есть народы, которые едят только лепешки, – узбеки, киргизы. Им нельзя повышать цены на хлеб – это главное. Вся семья: утром – лепешка, днем – лепешка, вечером – лепешка. Сначала, может быть, во внешней торговле надо было перейти на мировые цены. СЭВ зачем загубили? Ведь поляки, чехи, венгры, румыны, болгары на нас работали. Их одежду мы покупали. Запад не покупал. Мы отдыхали в их пансионатах. Это чем мешало? Это разве имеет окраску политическую? Помидоры перестали быть помидорами…

У девушки, пытавшейся конспектировать речь вождя, онемела рука, а прекратить стенографию без какого-либо повода она постеснялась. Поэтому, внимательно оглядев свою шариковую ручку, она тупо сказала:

– Надо же, зараза, прекратила писать, наверное, паста кончилась – и выбросила ее через борт в воду.

Карлович, не обратив никакого внимания на столь вызывающий демарш, продолжил:

– …Или «Икарусы» венгерские. Вот сейчас у нас по всей стране не хватает автобусов. Пока мы построим завод по производству «Мерседесов» под Москвой, пока он разовьет мощность… Сколько мы теряем? Ничего нельзя бездумно уничтожать! Это все стиль большевизма. Беда в том, что настоящей перестройки, изменения мышления не произошло. Просто поменяли вывески, а руководители остались те же самые. Алиев вернулся, в Молдавии – Лучинский. Их надо было убирать полностью. Ошибка Горбачева – он должен был поменять председателя КГБ, поставить нового человека, министром обороны – нового человека, МВД – нового человека; прекратить созывать съезды КПСС, не проводить пленумы, сократить тираж «Правды», убрать оттуда идеологию, оставить только экономику. Вызвать первых секретарей ЦК компартии и сказать: «Ребята, СССР себя исчерпал, надо переходить к нормальному территориальному делению. Вот у нас триста миллионов населения, по пять миллионов – шестьдесят губерний. Все». И они бы согласились – партия одна. Но страх победил: КГБ все слышит, все видит. Это нужно было использовать, перейти на территориальное деление – нет СССР, есть Российская республика. Райкомы закрываются под видом реформы партии, поскольку достаточно обкома. Будет шестьдесят обкомов. В обкоме половина аппарата сокращается. И за десять лет они бы исчезли как таковые. Прекратить прием в партию. Не ставить занятие должности в зависимость от партийности, убрать эту графу «партийность». Убрать графу «национальность», «социальное положение». И вот таким способом страна постепенно бы реформировалась.

Очумевшая девушка с грустью подумала: «Если он сейчас не заткнется – я брошусь в ледяную воду вслед за ручкой». На ее счастье, из нижнего отсека показалась взлохмаченная голова Канделяброва:

– Казимир Карлович, попрошу вас на репетицию.

В пассажирском салоне пахло перегоревшими проводами и толпилась куча народу. Артисты-двойники – Клинтона, Маргарет Тэтчер, Сталина, Гитлера, Хрущева и Майкла Джексона – повторяли про себя роли, ассистенты уточняли последние детали их действий в мизансцене, звуковики с операторами последний раз проверяли техническую исправность съемочных камер и другой аппаратуры.

Канделябров с мегафоном в руке взгромоздился на гигантскую табуретку и предупредил собравшихся, что до начала съемки осталось пять минут. Народ засуетился.

– Просьба всех, кроме непосредственных участников, покинуть помещение! – грозно сообщил Валерий.

Первым по сценарию главный герой фильма капитан Жаров допрашивал двойника Билла Клинтона. Игравшему его Златопольскому авторы разрешили импровизировать, понимая, что никакой написанный текст не может сравниться со словесными экспромтами лидера МППР.

– Как я не люблю вас, американцев! – сказал Жаров и, достав из кобуры именное оружие, начал его скрупулезно смазывать. – Все бы вам бездельничать, играть на саксофонах. Нация придурков, помешанная на жратве и тупых развлечениях. Гамбургеры разные отравленные, хот-доги. Это же яд для желудка, а вы хаваете. Ну ладно – к делу. Фамилия, имя, отчество…Где работаете?

– Билл Клинтон. Работаю президентом США.

– А-а… Значит, будем придуриваться.

В эту секунду по сценарию в каюту к милиционеру должен был зайти карлик с группой стриптизерш из ночного клуба «Доллс», но почему-то не зашел.

– Стоп! – занервничал Канделябров. – Где карлик?

– Карлик потребляет горячий обед на нижней палубе. Сказал, пока не съест положенную ему порцию – не придет, – ответила женщина-администратор. – Пояснил, что питание ему крайне необходимо для роста.

– Негодяй, мерзавец, скотина! А где девки из клуба?

– Ждут карлика. Они крайне дисциплинированные. А по сценарию…

– Я лучше вас знаю, что там по сценарию. А вы вместо того, чтобы торчать здесь без дела – идите и обеспечьте стопроцентную явку актеров.

Тут не выдержал Карлович и решительно встрял в перепалку:

– Позовите мою охрану! Или лучше передайте – пусть сейчас же приведут сюда этого недомерка.

Через два с половиной часа работа была закончена. Златопольский, прихватив клубных телок, убыл к себе на дачу; двойники, расположившись тесным кругом в одной из кают, дружно распивали презентованную им партией МППР водку, а вездесущая журналистка терзала вопросами уставшего, но довольного собой карлика:

– Скажите, как прошел для вас первый съемочный день?

– За исключением угроз со стороны окружения Казимир Карловича, все прошло хорошо. Я удовлетворен. На площадке я познакомился со многими замечательными актерами и даже взял домашние телефоны у девушек из клуба. Вот когда я немного подрасту…

– Не могли бы вы сказать два слова о размерах вашего гонорара?

– Канделябров мне запретил говорить на эту тему. Хотя, зная Валеру, я боюсь, что могу не получить ничего, кроме тумаков.

Журналистка сочувственно, с понимающим видом кивнула и задала последний вопрос:

– Вы много снимаетесь, вы богатый человек?

– Нет, – грустно ответил карлик, – но на бутылку старого доброго коньяка «Арарат», такси и букетик фиалок для вас у меня хватит. Я хочу показать вам одну вещицу. Мы с ней… с ним – это между нами – почти одного роста.

– Да?! – Журналистка вспомнила, что ничего не пила уже трое суток, что бывало крайне редко, и радостно кивнула в ответ: – Я согласна!

Канделябров подошел к Сергею Сергеевичу и, немного смущаясь, спросил:

– Ну, как тебе?

– Вяло, Валера. Нет должного ритма. Если так пойдет дальше – мы увязнем.

– Дело в том, что двойники – не профессионалы. Кстати, Златопольский – тоже. Он, конечно, яркая личность, но несет такую отсебятину, что становится несмешно.

– А смех, Валера, вообще отличается необыкновенным разнообразием форм. Порой он колеблется от добродушного юмора, улыбки сострадания до разрушительного сарказма, до раскаленной гневом сатиры. Хорошо бы все эти составляющие попытаться органично совместить.

Слова писателя задели Канделяброва за живое:

– А не слишком ли ты усложняешь? Сегодняшнему зрителю необходим примитивный здоровый смех. Только нахохотавшись вволю, в том числе и над самими собой, люди смогут наконец-то трезво оценить ситуацию, в которой оказались.

Флюсов усмехнулся и, почувствовав усталость и раздражение телеведущего, решил его еще немного потретировать:

– Понимаешь, Валерий Пименович, перемены, происшедшие за последние несколько лет в эстетическом сознании народа, есть следствие общественных деформаций. И отдавать им должное, другими словами, торопиться за модой или осмысливать «революционную эпоху» с этих позиций нам не к лицу. Наша стилевая доминанта – обычное общение со зрителем, калейдоскопичность моральных и социальных нелепостей без нудных нотаций.

Канделябров хотел было ответить в таком же выспренном стиле, но у него ничего не получилось. «Надо будет сегодня на ночь почитать что-нибудь из художественной литературы», – подумал он и с тоской обратил свой взор в сторону противоположного берега Москвы-реки, где вдоль бетонных ограждений шныряли многочисленные группки разряженных горожан, слышались громкие возгласы и чье-то пение.

– Противно-то как.

Небо с самого утра не внушало Валерию Пименовичу доверия. «Все-таки сегодня не мой день», – подумал он.

– Может, пойдем по стакану? – предложил он Флюсову.

От предчувствия скорой расслабухи у того защемило сердце.

– Ты имеешь в виду вот это? – сказал Сергей и щелкнул себя пальцем правой руки по правой стороне шеи. – Или это? – продолжил он и щелкнул пальцем левой по левой стороне. – А может, тебе на ум пришла очередная фантазия и за твоим скромным предложением скрывается что-то более гнусное? Например, это? – Писатель неумело, по-дилетантски попытался изобразить несколько чечеточных ударов.

– Так ты идешь или мне придется пить одному?

– Скажу тебе по секрету – я «завязал». Врач запретил – сексопатолог.

Придется выпивать с двойниками, – расстроился Канделябров. – Я тебе это запомню.

Гигантскими шагами он двинулся в сторону лестницы, ведущей на вторую палубу, и вдруг увидел карлика с журналисткой.

– Эдуард Эдуардович, – крикнул он ему, – можно тебя на минуту?

Карлик извинился перед дамой и с недовольным видом подошел:

– Слушаю вас, маэстро.

– У меня есть к тебе одно интересное предложение.

Умный карлик насторожился.

– По поводу?

– Хочу с тобой обсудить следующую съемку. За стаканчиком старого доброго «Бургундского».

– Вы имеете в виду халявную водку «Златопольский»? Так это меня не устраивает. Во-первых – на меня сегодня все громко орали, во-вторых – я спешу, и в-третьих – я с дамой.

– Эдуард, не забывайся. Я все-таки главный продюсер и режиссер-постановщик нашего фильма.

Рядом на набережной взвизгнули тормоза сразу нескольких автомобилей – Карлович зачем-то вернулся.

«Наверняка за мной с Флюсовым, – догадался Валерий Пименович. – А может, забыл чего. В любом случае его повторное появление меня развлечет…»

– Ладно, Эдуард, свободен.

Карлик почувствовал, что инициатива безмозглой птицей перепорхнула из его маленьких ручек в широкие ладони Канделяброва.

– Я передумал – я могу остаться. Согласен на паленый МППРтовский водкарь!

– Нет, – протянул продюсер, – я тебе благородно предложил – ты легкомысленно отказался. Теперь все.

Валера угадал – появившийся с хитрой рожей помощник вождя Валентин Николаевич Финаков передал ему в устной форме официальное приглашение шефа проследовать с ним на дачу для релаксации.

– Ну, разумеется, это касается и Сергея Сергеевича. Он еще не уехал?

– Собирается. Поговорите с ним. Если он согласится – я составлю вам всем компанию.

Писатель возражать не стал – не так часто партийные руководители приглашали его на загородные посиделки.

Оба «Мерседеса» разом включили сирены спецсигналов, и захватывающее автомобильное путешествие началось.

Ехали очень быстро. У пассажиров модных авто не было никакой возможности полюбоваться развернувшимися кругом красотами. На горизонте со стороны Рублевского шоссе в направлении города ползло грозовое облако, другая половина неба была залита ослепительным солнечным светом.

Сидевший на переднем сиденье Махрюткин важно дымил приплюснутой с одного конца «Беломориной», по старой привычке внимательно вглядываясь в придорожные кустарники.

Одно время он служил в личной охране Леонида Ильича Брежнева и постоянно сопровождал того – большого любителя автомобильных гонок – до главной загородной резиденции Генерального секретаря – охотничьего хозяйства Завидово.

– Когда-то также быстро мы с Ильичом гоняли. Только для него дорогу заранее чистили. Чтобы ни одного придурка на трассе не было. Вот, бывало, примет Леник грамм триста коньяка и сам садится за руль правительственного «ЗИЛа». Он хоть и бронированный, а нам головная боль… На спидометре двести – двести двадцать километров в час. Мы его с двух сторон страховали, чтоб в канаву не съехал…. – ностальгически поведал Владимир Михайлович. – А у головной машины приказ: в случае чего – идти на таран…

– Ну, и как? Случались происшествия на дороге?

– Да нет. Гаишники тогда работали четко. Одного мента, правда, мои коллеги как-то подстрелили – в кустах со скоростемером сидел, но это было не в мою смену.

– А как вообще генсек к вам относился?

Михалыч повернулся к сидящим сзади и очень серьезно, даже с каким-то вызовом сказал:

– Да он ко всем хорошо относился. Душа был человек. В Завидове после охоты всегда заходил к нам в домик охраны, делился трофеями. Иногда вместе по рюмке выпивали.

– Владимир Михайлович, а ты в шалаше Геринга был?

Махрюткин удивленно посмотрел на сказавшего это Сергея Сергеевича и поинтересовался:

– А ты, уважаемый писатель, откуда о нем знаешь?

– Так мы с папой много раз отдыхали в закрытой гостинице Министерства обороны по соседству с брежневской резиденцией. И шалаш Геринга я видел и много раз беседовал с человеком, который руководил перевозкой этого уникального сооружения прямо из Альп. А ребят из вашего подразделения, сидящих за каждым кустом, нам обычно демонстрировал егерь, всегда сопровождавший нас на рыбной ловле.

– Непростой ты парень, Серега.

Уныло молчавший Канделябров подал голос:

– Нам еще долго пилить?

– Минут пятнадцать-двадцать, – отозвался Финаков и попросил у Флюсова американскую сигарету.

– Валентин, откуда у тебя эти замашки? Курил бы лучше мой пролетарский «Беломор».

– Сам кури.

Коттеджный поселок, в котором проживали высокопоставленные партийные деятели Государственной думы, встретил подъехавшие автомобили тишиной и умиротворением. Охрана возле ворот, проверив документы у водителей, подобострастно распахнула металлические двери, пропуская железных коней внутрь резервации.

– Ну, вот и приехали.

Пока хозяин раздавал многочисленные распоряжения, девицы разбрелись по дому – кто пописать, кто еще куда, а Флюсов с Канделябровым пошли прогуляться и повнимательнее осмотреть территорию.

Дойдя до границы участка, резко очерченной проволочными заграждениями, они обнаружили, что дальше ничего нет: обрыв и в метрах ста пятидесяти река. За нею виднелись широкие поля, и все это замыкалось на горизонте живописным ландшафтом с сельскохозяйственными постройками.

– Красиво здесь у Карловича! – взволнованно изрек Канделябров.

Сергей поддел ногой валяющийся полусдутый резиновый мяч и, посмотрев на часы, предложил:

– Пойдем назад. Раньше начнем – раньше закончим.

Возле самого дома толпились вишни и яблони, аллея к нему была высажена молоденькими елями, в самом конце которой величаво возвышался столетний дуб, прикрывая развесистой кроной полусгнившую скамейку.

Перед домом, греясь на солнце, располагался большой цветник; вождь мануал-партократов частенько останавливался возле него и подолгу глазел на произраставшие там растения.

Паркетные полы гостиной государственной дачи блестели недавно обновленным лаком, как бы приглашая новоприбывших пройти дальше внутрь.

Навстречу компаньонам из боковой комнаты первого этажа выскочил Махрюткин и игриво прикрикнул:

– Где вы шляетесь, господа? Шеф интересуется вашими пожеланиями по поводу того, где накрывать стол: в доме или на улице.

– Где хотите, только бы побыстрее, – буркнул Валерий.

– Не понял… – Лицо Махрюткина вытянулось. – А куда вам торопиться? Завтра к утру в любом случае будете на своем корабле. А все остальное, согласитесь, не так уж и существенно.

– Мы так не договаривались, – с тревогой в голосе произнес Сергей.

Махрюткин медленно подошел к нему, аккуратно поправил его цветастый заграничный галстук и тихо сказал:

– Договаривались, не договаривались – что вы как дети? Вы что – Карловича не знаете? Даже если бы он не то что выполнял, а просто помнил все свои обещания – давно бы сошел с ума.

– Так к этому дело вроде и идет, – сокрушенно ввернул Канделябров и разом осекся.

– Что-о?

– Ну ладно, ладно… Накрывайте, где хотите.

– Вот это другое дело. А вам я советую, чтобы не скучать, пойти пообщаться со стриптизершами.

Карлович тем временем уже беседовал в своем кабинете с самой симпатичной из прибывших девиц:

– Присаживайся, не стесняйся. – Он плеснул в два стоящих на столе хрустальных фужера французского коньяка и сам уселся в удобное кожаное кресло – порассуждать. Прищурившись, начал чревовещать: – Больше всего из животных я люблю дворняжек. Дворняжка – она ж всегда грязная и голодная. Шляется себе по улицам, никому не мешает. Так вот, я готов ее покормить и приласкать и даже дать с собой немного деньжат. Но вот если дворняжка после того, как поела, начинает выдавать себя за королевского пуделя с безупречным воспитанием, прошлым и репутацией – в этом случае я всегда указываю, где ее законное место. Я просто говорю: «А ну пошла вон, дворняга!»

Девушка жадно ловила фразы экстравагантного собеседника, параллельно соображая, чем грозит ей с подругами сегодняшний визит.

Приятное подвижное лицо, кучерявый затылок и демократичный тон в принципе ничего опасного не предвещали.

– Казимир Карлович, а скажите…

– Зови меня просто Казя.

Девица поперхнулась.

– Хорошо… Казя, я хотела узнать – мы здесь надолго?

Карлович вскочил с кресла и подбежал к окну.

– А вот как только солнце позолотит верхушки деревьев, в лужах заблестят капельки антрацита, а все трудолюбивое героическое население нашей страны усядется перед телевизорами для массового просмотра программы «Время» – вот тогда мы скорее всего отправимся в нелегкий обратный путь. А может, и нет.

– Но нас же ждут на работе.

– Подождут. Хочешь, я лично позвоню твоему руководству?

– Да нет уж. Спасибо.

Веселье было в самом разгаре, когда появившийся помощник Финаков сообщил шефу на ухо, что звонят из Администрации Президента.

Карлович недовольно хмыкнул, извинившись, вышел из-за стола и проследовал к телефонному аппарату; среди гостей повисла продолжительная пауза.

– Хоть бы его куда-нибудь сейчас вызвали, – сказал Сергею вполголоса Канделябров и неестественно засмеялся.

– Честно говоря, я настолько устал, что мне уже куда-то ехать не в кайф. И делать ничего не хочу, и думать, – отозвался Флюсов.

– А как же завтрашняя съемка?

– Завтра и будем кумекать, чего снимать и как. И вообще – нашел дурака. Я за тебя свою работу делать отказываюсь. – Писатель улыбнулся.

Валера поерзал на стуле и нравоучительно буркнул:

– Не расслабляйтесь, молодой человек. А то, как любит говорить наш МППРовский друг: «Я буду вынужден пересмотреть условия коммерческого договора».

– Валерий Пименович, вы меня пугаете…

– А что делать?

Вернувшись, Казимир Карлович с сожалением сообщил, что должен срочно по делам убыть в город-герой Москву, предложив собравшимся продолжать веселье без него:

– Я быстро: туда и обратно. А вы отдыхайте, мои помощники получили все надлежащие указания.

– А можно с вами? – Канделябров поднялся с места во весь свой гигантский рост. – А то у меня мама будет волноваться.

– Михалыч, – стало заметно, что Златопольский несколько обижен черной неблагодарностью на свое гостеприимство, – позвони маме господина Канделяброва и сообщи, что он сегодня не приедет домой в силу того, что пьянствует с девками из ночного клуба «Доллс», а сразу после этого поедет проверяться к врачу-венерологу.

– Будет сделано, шеф!

– Еще скажи, что все мы его всячески отговаривали, а он – ни в какую. Хочу, говорит, насладиться продажными телками – и все тут.

За столом, как по команде, засмеялись все, кроме Канделяброва.

– Зачем вы так, Казимир Карлович?

– Ты что, Валера, – шуток не понимаешь? А ты, Михалыч, все-таки позвони…

Через некоторое время лица отдыхающих раскраснелись, у многих к естественному в такой ситуации стремлению «прожигать жизнь» появилось неотвратимое желание схлестнуться друг с другом в идеологическом споре.

Оказалось, что одна из доллсовских фемин по совместительству является выпускницей экономического факультета Московского государственного университета имени Ломоносова. Изрядно назюзюкавшись, она эротично взгромоздилась на своего любимого конька и понесла:

– Я далека от мысли, будто наши руководители – круглые идиоты, не знающие прописных истин о денежном обращении. И следовательно, все их бредовые финансовые операции по так называемой стабилизации рубля были заранее продуманы, а это уже умысел. В любой другой более или менее демократической стране на таких дядей тут же бы надели наручники, но только не у нас. Представитель России в финансовых организациях на Западе – некто Котовский, на лице которого, кстати сказать, изображен весь уголовный кодекс, – растратил за кордоном неизвестно на что порядка двухсот пятидесяти миллионов долларов и получил за это… благодарность премьера. Ну почему, скажите мне, на поверхность в стране выплыли не лучшие или средние, а худшие?

Флюсов переглянулся с Канделябровым: во дает!

– Судите сами, Президент у нас – бывший секретарь Свердловского обкома, интеллектуальный потолок которого – заведующий вонючей районной баней. Государственным строительством занимается серенький преподаватель марксизма-ленинизма провинциального вуза. Экономику возглавляет бывший заведующий отделом газеты «Правда», а дипломатией руководит самый бездарный выпускник МГИМО. Это, господа, не демократия. Это настоящий большевистский режим.

– Странно… – еле слышно заметил Сергей Сергеевич. – Излагает, как Златопольский, – один в один. Не его ли она, случаем, человек? И Михалыч – старый чекист – что-то подозрительно улыбается. Блин, как жить – кругом одни агенты…

– Сумасшедший дом какой-то! – с возмущением сказал опьяневший Канделябров. – Политические лидеры неуместно и зло шутят, проститутки выдают социологические тирады с экономическим уклоном, а меня, между прочим, дома ждет моя мама.

Махрюткин захохотал, а Финаков спросил у не только сексуально подкованной выпускницы МГУ:

– Красавица, может, тебе с подругами баньку разогреть?

…Карлович приехал на дачу только под утро злой, как собака. Ни слова никому не сказав, быстро прошел в свой кабинет и там заперся.

Глава тридцать третья

Пока Флюсов ненадолго отвлекся на процесс съемок художественного фильма, вся полнота власти в министерском кабинете перешла к Ивану Григорьевичу Райляну. Он координировал все действия, связанные с раскруткой младшего Гастарбайтера, следил за дисциплиной в офисе, короче, проводил необходимые мероприятия, направленные на то, чтобы в ближайшее время фестиваль авангардной симфонической музыки все-таки состоялся.

Как всегда развалившись в комнате отдыха за чашкой кофе, он ожидал приезда Клауса, попросившего его срочно зачем-то сегодня принять.

Фракиец начал издалека:

– У моего папы появились сомнения в отношении искренности нашего друга Александра Александровича. Нам стало известно, что у Бизневского сейчас масса проблем, которые он старательно скрывает.

– Они – я имею в виду проблемы – имеют финансовую природу?

– Не только. Мы в курсе, у Саши – очень серьезная поддержка на самом верху, теплые дружеские отношения со многими высокопоставленными чиновниками Кремля и Белого дома, но вследствие последних событий – я имею в виду получение им многочисленных зарубежных, и не только, кредитов – ситуация, по нашим данным, кардинально изменилась.

– Все в этом мире меняется, и часто – не в лучшую сторону, – многозначительно заметил Иван Григорьевич. – Но извините, Клаус, мы-то здесь при чем?

– Как это при чем? Александр Александрович – генеральный спонсор фестиваля. И если его трудности приобретут перманентный характер – это автоматически повлияет на весь ход дальнейших событий.

– Что вы конкретно предлагаете?

– Папа сейчас активно ищет других меценатов. Скажите, у вас есть какие-либо жесткие обязательства перед Бизневским?

Райлян покраснел и быстро ответил:

– У меня лично – никаких.

– А у Сергея Сергеевича?

– Я думаю, вам лучше по этому поводу поинтересоваться у него лично.

Клаус понимающе кивнул и продолжил:

– Хорошо. Я не премину воспользоваться вашим дельным советом. Однако я приехал не за этим. Мне необходимы некоторые консультации личного характера. Совет, что ли… Видите ли, мне кажется, я слегка заболел.

– Странно. А выглядите вы вполне нормально.

– Ваня… Можно я буду вас так называть? Спасибо. Мне кажется, у меня триппер.

Иван Григорьевич стал пунцовым. Конечно, он знал, что обозначает это неприятное слово, но знал крайне приблизительно и поэтому ничего путного посоветовать не мог, а показывать собственную некомпетентность в любых вопросах, как истинный суперагент, Райлян не привык. Поэтому, сделав задумчивое лицо, он попробовал перевести тему разговора в иное русло:

– У нас в стране триппер лечат быстрее насморка. Я им болел несчетное количество раз. А вот, кстати, насморка у меня не было уже несколько лет. Дело в том, что я закаляюсь – обливаюсь утром холодной водой, круглый год купаюсь в реке. А вы, Клаус, любите плавать? У меня есть два специальных набора для аквалангистов. Хотите, я один подарю вам? Как-то, охотясь у берегов Испании на электрического ската на глубине около двадцати пяти метров, я получил такой разряд, что все плавающие поблизости от того места акулы всплыли кверху брюхом. Кстати, вы любите рыбу? Надо будет вас как-нибудь пригласить в один симпатичный ресторанчик на Арбате.

Внимательно прослушавший словесную мешанину собеседника Гастарбайтер грустно напомнил:

– А как же мне быть с триппером?

– Не беспокойтесь. Как говорит наш общий знакомый Канделябров – будете в счастье. Я сейчас же дам указания своим помощникам для проведения по этому вопросу необходимых действий – Ваня быстро вскочил с кресла и вышел.

Военный совет проходил в «пыточной».

– Товарищи офицеры… – официально начал Райлян и в нескольких словах четко сформулировал задачу.

– Делов-то… – спокойно сказал полковник Сопылов. – Пусть купит в любой аптеке антибиотиков и попьет их с недельку.

– Или давайте я его отвезу в научно-исследовательский институт на улицу Короленко, дом 3, – со знанием дела предложил старший офицер Виталик. – Там, конечно, его немного пощипают, но зато полная гарантия. И вообще объясните ему, что такого слова, как «триппер», в природе не существует. Каждому интеллигентному человеку известно понятие «гонорея», так вот «он» и «она» – это одно и то же.

– Я слышал, что «их» можно вылечить гомеопатическими средствами, – неуверенно произнес Ниндзя, – чем-то вроде настойки из боярышника.

– Все, значит, вопрос решен, – удовлетворенно потер руки Иван Григорьевич. – Виталик, берешь с собой толстого фракийца и едешь на известную тебе улицу; по дороге на всякий случай заезжаешь в аптеку за антибиотиками и на рынок за плодами боярышника. И без положительного результата не возвращайся.

– Хорошо, – охотно согласился помощник. – Оружие брать?

– Зачем?

– Ну, мало ли. Может, врачи откажутся его осматривать, как иностранца – захихикал знаток венерических заболеваний.

– Сделай все, что в твоих силах, или даже больше. – Райлян посуровел. – Клаус мне нужен живой. Тьфу… Здоровый.

– Будет сделано!

Скромно постучавшись костяшками пальцев в дверь, на которой было написано: «Заведующий мужским отделением, доктор медицинских наук Топоровский С. А.», Виталий нажал на нее плечом, и она распахнулась.

– Кто там еще без приглашения? – Пожилой врач вскинул голову от бумаг и, узнав одного из вошедших, уже довольно миролюбиво продолжил: – Какие люди!

– Здравствуйте, Семен Абрамович. Мы к вам.

– Это я уже понял, – сказал Топоровский, протягивая руку. – Привет, дорогой. Раз ты не один, скорее всего означает, что вопросы ко мне имеются у твоего приятеля – и это меня радует. Значит, ты все-таки внял моим предостережениям и больше не посещаешь сомнительных женщин.

– А если мы – на пару?

– Это вряд ли. Мы же с тобой не первый день знакомы.

Пока шел диалог, Клаус имел возможность повнимательнее рассмотреть так необходимого ему сейчас эскулапа.

Господин Топоровский был человеком лет шестидесяти – не больше, с правильными чертами лица, худощавый. Превосходные зубы, несколько вытянутый, с горбинкой нос, высокий лоб с минимальным количеством морщин, большие голубые глаза – все это произвело на музыканта достаточно приятное впечатление.

– Ну что, снимайте штаны.

Гастарбайтер обмяк:

– Как, прямо здесь?

– Хотите, мы проследуем для этих сакраментальных действий в коридор?

– Нет-нет, что вы. Конечно, тут лучше.

Господин Топоровский последние полгода находился под следствием. Получив совершенно официально по распределению Минздрава автомобиль ГАЗ-2110, он продал его уже на следующий день за три цены одному знакомому грузину. Когда же по этому поводу у доктора начались мелкие неприятности и вопросы со стороны правоохранительных органов, он с незатейливостью сельского лекаря моментально предоставил многочисленные справки по поводу того, что у него внезапно ухудшилось зрение, слух, он перестал различать цвета светофоров и разучился нажимать на нужные педали. И вообще он заявил, что с детства не выносит запах бензина, а водительские права пятнадцать лет назад ему кто-то подбросил, но он стеснялся об этом заявить, отчего очень страдал. Его тут же вызвали в прокуратуру, но заряд бодрости и личного обаяния подозреваемого был таков, что Топоровского отпустили. Теперь он ездил по Москве с водителем на небольшом автобусе Центрального клинического института венерологии, к переднему сиденью которого был приделан специальный раскладной столик и находился даже небольшой бар с изрядным количеством зарубежных напитков. На однажды заданный вопрос по поводу того, откуда у сравнительно небольшого института такое автомобильное богатство, Семен Абрамович был краток: «От благодарных больных».

Исследовав интимные подробности строения организма Клауса, он цинично бросил:

– Ну, вот ты, милок, и добегался.

Старший офицер Виталик искренне испугался:

– Что, Семен Абрамович, неужели все так плохо?

Топоровский, зачем-то поковыряв у себя в носу, доброжелательно пробубнил:

– Ты знаешь, Виталя, я так думаю. Тебе самому будет спокойнее, если я положу нашего иностранного гостя к себе на некоторое время.

– На сколько? – взвизгнул Гастарбайтер.

– Ну, учитывая ваш дипломатический статус, денька на два-три.

– Я не могу, – со стеклянным взглядом сказал бедняга.

Семен Абрамович несколько раз прошелся по своему кабинету из угла в угол, как бы давая возможность и время своим гостям проанализировать создавшуюся ситуацию, и уже затем гораздо серьезнее предупредил:

– Понимаешь, дружок, на самом деле отпустить тебя восвояси я просто не имею права. Уже с первого взгляда видно, что у тебя там – столько всего!.. Ты, вообще, в Москве-то давно?

– Воды, – попросил Клаус.

Выполнив просьбу предполагаемого пациента, Топоровский торжественно пообещал:

– Учтите, у нас полная конфиденциальность.

– Что это такое? – еле слышно спросил фракиец.

– Никто ничего не узнает, – вежливо пояснил старший офицер Виталик и, немного подумав, добавил: – В крайнем случае разработаем спецоперацию прикрытия.

Причины затаганить бедолагу в столь гнусное медицинское учреждение были у всех разные – в последний момент Виталик, разумеется, связался со своим руководством и получил полное одобрение на временную изоляцию иностранца – Сергей Сергеевич с Иваном Григорьевичем прежде всего преследовали цель – чтобы Клаус просто не мешался под ногами. К тому же в последнее время его грязные приставания к дамской составляющей офиса усилились – получается, что эротический приговор временного заточения он подписал себе сам.

Топоровский просто по привычке хотел с каждого, кто имел, имеет или собирается в ближайшее время иметь сомнительные интимные связи, получить немного денег. А уж оставлять без внимания столь перспективного толстого мальчугана – этого бы ему не простили его многочисленные стерильные любовницы.

Старший офицер Виталик элементарно ненавидел очкарика классовой, социальной и многими другими ненавистями и просто хотел досадить.

Соседями по блатной палате у Клауса, как ни странно, были четыре милиционера. Самый младший из них, некто Коля, работал на машине в вытрезвителе, был родом из города Ижевска и в полном соответствии с этим географическим фактом иногда, как бы специально глотал последнюю гласную букву в глаголах настоящего времени.

На вопрос Клауса, сколько ему еще здесь находиться, «вытрезвительщик» философски заметил:

– Хрен знат, хрен понимат.

Он был самым колоритным из присутствующих представителей правопорядка. Остальные трое были абсолютно идентичны и представляли собой обычных оперов: перманентно ругались матом, били друг другу рожи, несмотря на категорический запрет заведующего отделением, употребляли в немереных дозах водяру и частенько совершали набеги в отделение лечащихся женщин, находящееся на соседнем этаже, вследствие чего и лежали здесь уже третий месяц, вылечивая одно и периодически получая от ненасытных соседок что-нибудь другое.

Коля в первый же вечер пребывания иностранца в палате успел понарассказывать ему такого из своей и жизни страны, что первоначальный шок Клауса моментально сошел на нет.

– Я когда с первой женой разводился, за два дня до развода обменял абсолютно новенький цветной телевизор «Рубин» на шесть бутылок водки.

– Как это? – поинтересовался один из оперов. – Это же совсем даром. Лучше бы мне позвонил.

– Во-первых, я тогда тебя еще не знал, – резонно заметил Коля, – поскольку мы с тобой познакомились две с половиной недели назад. А во-вторых, я в то время жил в Ижевске.

При последних словах рассказчика два других опера расхохотались:

– Ну и дурак же ты, Андрюха! Ты же сам говорил, что до недавнего переезда в новую квартиру жил в деревянном доме в Лихоборах.

– Ну, и что с этого?

– Так у тебя ж там телефона не было.

– Да… Дал маху, – согласился тот опер, который предлагал позвонить.

– Ну, так вот… – продолжил Николай. – Как было дело. Выпили мы с приятелем моим Володькой по поводу развода – моя дура у своей мамаши до официального развода отсиживалась. И я ему говорю, ты, мол, Вовик, здесь посиди, посмотри «Рубинчик», допей наш «Рубин», а я сейчас. Доехал я до таксомоторного парка – таксисты народ богатый, и водка у них всегда есть, – и обо всем договорился. Мухой вернулись на их машине ко мне. Я довольный с сеточкой, где белесые позванивают, а они – с телевизионным агрегатом. Сидит мой Володька, кино смотрит. Заходят два амбала, ни слова не говоря, выключают телевизор и тащат его к двери, за которой стою я и рот зажимаю от хохота. Обалдевший Вован вежливо так, но все-таки твердо интересуется: «Вы чего, мужики обалдели?» И получает короткий и такой же твердый с примесью металла изделий родного Ижевского оружейного завода ответ: «Продано».

– А чего жена тебе потом сказала? – поинтересовался Гастарбайтер. – В нашей стране так поступать не принято.

– В нашей – тоже, – отозвался самый толстый и, видимо, самый старший по званию опер.

Интеллигентный Коля, проигнорировав замечание коллеги, грустно свидетельствовал:

– Ну, как отреагировала… Сказала мне что-то, получила в морду и пошла к новому мужу.

– А что стало с бутылками водяры?

– Выжрали мы их тогда все пять. Я лежу на кухне, скрючившись, слова сказать не могу или подвигать чем, а приятель мой – в комнате на полу. Володька-то всегда был меня поздоровей, он смог… Собравшись с силами, смог крикнуть предложение, правда, всего одно…

Оперы оживились.

– Ну, и что же после двух с половиной литров он промямлил?

Николай достал из больничных штанов красную мятую пачку «Примы» и, закурив, с улыбкой вспомнил:

– «Эй! – крикнул мне тогда Вовик. – Николай, налей-ка мне по-быстрому какой-нибудь водки. Да, покрепче!»

Толстый мент ничего не понял:

– Так она же у вас вся закончилась…

Коля сделал серьезную затяжку, выпустил клубы вонючего дыма через нос и опять же совершенно спокойно объяснил:

– Ну, он-то к тому времени был уже не в курсе.

Из сифилисного «барака», как и обещал Топоровский, Клауса выпустили ровно через двое суток. Получив от завотделениием три страницы убористого текста, на одной из которых были перечислены все его заболевания, а на двух других – рекомендации, как от них избавиться, Клаус с упоением вышел на улицу и, поймав ближайшее такси, отправился в арбатский офис. Он чувствовал себя совершенно по-иному, чем каких-нибудь два дня назад: теперь он начинал понимать местную жизнь. И это касалось не только нового ощущения, связанного с отсутствием дурацкого стыда, он знал жизнь простого народа этой загадочной страны со всей ее придурью и очарованием. Он уже не смотрел так чопорно, как раньше, на представителей данного государства, а, выходя из машины, даже сердечно попрощался с водителем за руку и, истерически взвизгнув, с малоуловимым европейским акцентом произнес:

– Как нейтронным ракетам – скажем «Нет» спирохетам!

Обалдевший таксист икнул и уехал.

Когда Гастарбайтер появился в кабинете, Иван Григорьевич мирно сидел в нем и читал интервью Флюсова в «Московской правде».

– Ба! Вас уже выпустили?

Клаус, улыбаясь на ходу, почти подбежал к заместителю генерального директора по безопасности, наклонился к его уху и заговорщицки зашептал:

– Иван Григорьевич, я там такого наслушался и насмотрелся!.. Я переосмыслил многое, приобрел новые крайне интересные знакомства… А с одним человеком сошелся очень близко и уже пригласил его посетить Фракию. Он работает в вытрезвителе, скоро у него будет отпуск, и мы обязательно поедем кататься с ним на лыжах в горы. И вообще, какая удивительная у вас страна! Спасибо за помощь. У меня к вам, уважаемый, всего один вопрос: знает ли мой папа, где я был?

Райлян хотел было сначала поиздеваться, но, услышав теплые слова о своей родине, честно с достоинством бросил:

– Нет, не знает. – И тут же добавил: – Хочешь анекдот расскажу по твоей теме?

– С удовольствием наслажусь вашей юмористической мудростью, потому как известно, что анекдот и человек, рассказывающий его, во многом похожи.

– В данном случае ко мне это не относится. – Райлян вежливо улыбнулся и продолжил: – Говорят, что женщина стесняется четыре раза в жизни. Первый раз – когда впервые занимается любовью, второй раз – когда первый раз идет от мужа к любовнику. Третий раз – когда первый раз берет деньги. И четвертый раз – когда первый раз дает деньги. А мужчина стесняется два раза. – Здесь Иван подмигнул. – Первый раз – когда не может второй раз. И второй раз – когда не может первый раз. Как анекдотец?

– Вы знаете, Ваня, если бы вы в таком тоне разговаривали со мной всего несколько дней назад – я бы обиделся. Но сейчас – дело другое.

Иван Григорьевич поднялся во весь свой могучий рост и важно провозгласил:

– Напоследок, милый Клаус, я хочу дать вам один совет, я его вычитал в какой-то второсортной газетенке, но на самом деле он крайне мил: тот, кто меняет женщин, как перчатки, обычно довольствуется барышнями, бывшими в употреблении.

Глава тридцать четвертая

Сергей Сергеевич встал в позу и начал читать стихи:

Я как рубцовский воробей

Не стал вреднее с этим годом,

Не проводите параллель

С моим измученным народом.

Не говорите: «Ну и пусть

Он не продержится, бедняга.

Уже ручьем стекает грусть

С его пылающего флага…»

Часы опять заведены!

А терпкое преддверье смуты

Лишь ускоряет до весны

Мои осенние минуты…

– Неплохо, – грустно оценил Канделябров.

– Еще бы. Это же моя лирика. Стихи, Валерочка, – это литература, доведенная до отчаяния. Стихи и Я – это уже стихия. Это вам, дорогой, не какие-нибудь ваши пролетарские классики. Хотя на самом деле, может быть, именно пролетарские-то меньше всего повинны в своей бездарности. Скажу вам честно, Валерий, что и к остальным тоже разного рода акмеистам, футуристам, авангардистам я особого пиетета не испытываю. Поэзия – это источник знания о самом себе. А?! Как сказал?

– Сейчас придумал или домашняя заготовка?

– Обижаете, Валерий Пименович. Это только у дилетантов классные идеи, строчки или слова, аккуратно уложенные в цветастые, как панталоны Мельпомены, фразы приходят на ум в нетрезвом виде, а излагаются и реализовываются уже на трезвую голову. У профессионалов все по-другому.

– Знаю-знаю. И о том, что ты работаешь на постоянном экспромте, импровизации…

– Именно так. Мои коллеги-сатирики вымучивают свои узколобые материалы месяцами, и потом, когда какая-нибудь наша эстрадная звезда-разговорник начинает потихоньку слово за слово, запятую за запятой вымарывать многое из их литературного наследия, – они хватаются за сердце, начинают пить литрами валерьянку вперемешку с дешевым вермутом, потому что на коньяк им никогда не хватало, – мне же из своего ничего не жалко. Я придумаю еще три тысячи подобных текстов.

– Может, хватит? – насупился Канделябров.

– Все, родной, заканчиваю. Последние два-три слова – и перейдем к решению наших деловых вопросов. – Флюсов закатил глаза к небу и, троекратно хлопнув себя обеими руками по ляжкам, выдал: – Если в проводники взять свинью, то первый привал будет у помойки. Думаешь, это сказал Мао Цзэдун?

Канделябров в нервозности сплюнул:

– Уверен, что нет.

– Правильно. Умница. Из скромности по поводу авторства – я замолкаю. Теперь по поводу нашей идиотской ситуации, заговора, капкана, в который мы попали из-за собственной неосмотрительности и неопытности в делах подлогов, жульничества и лицемерных обманов.

Вот уже более двух суток друзья-приятели безвылазно находились на правительственной даче вождя МППР и никак не могли оставить сей странный уголок Подмосковья по причине полнейшего равнодушия как ее хозяина, так и его многочисленной челяди – их просто не выпускали за ворота.

Карлович все это время ни разу не появился на людях, а его помощники Махрюткин и Финаков только, гадливо улыбаясь, разводили руками, мол, знать ничего не знаем, ведать ничего не ведаем – шеф в депрессухе, а беспокоить его – себе дороже.

– Отправить вас в Москву мы не можем. У нас нет ни указаний на этот счет, ни полномочий на него же, четко объяснил Махрюткин.

– Так давайте мы побеспокоим со всеми вытекающими отсюда последствиями, – жалобно попросил Канделябров. – У нас же съемка стоит.

– А кто будет крайним в этом случае? Вы просто получите по морде чем-нибудь тяжелым – сегодня, например, он бросался пепельницами, а мы – по строгому выговору с дальнейшим объявлением о неполном служебном соответствии.

Подошедший Флюсов тихо спросил:

– Владимир Михайлович, а вы стихи любите? – Его в тягучие моменты пребывания на даче все время тянуло на поэзию.

– Естественно. – Уши Владимира Михайловича на всякий случай замерли в позе «востро».

– Хотите я вам почитаю «белые» стихи?

– Это про «белых», что ли?

– Ну конечно. Хотя, по-моему, про «красных» там тоже есть. – Почему-то став при этом раскачиваться на несуразно длинных ногах, писатель завыл:

Ты только меня позови,

Позови сегодня.

Своего визави к себе

Будешь ждать лишь мгновенье.

Я примчусь, прилечу, доплыву,

Если нужен, конечно,

И у ног у твоих полежу,

Но не слишком уж долго.

А потом, а потом, а затем

Исполнять твои буду желанья…

Но только до двенадцати часов –

Очень срочно будет надо домой.

– Красиво, – нежно сказал Финаков.

– Да? Правда? Вам понравилось?

– Еще бы! Замечательно! – поддакнул Махрюткин. – Жалко, ничего не понятно.

– Обратите внимание на последнюю строку. Я ее повторю: «Очень срочно будет надо домой».

Лицо Флюсова внезапно скривилось гримасой гнева, он несколько раз подпрыгнул на месте и, задыхаясь от переполнявших его чувств, заорал:

– Домой нам, блин, нужно! Въехали, опричники? Да что же это делается на белом свете?! Вам что, трудно посадить нас на какой-нибудь автомобиль – у вас целый автопарк здесь – и отправить в Москву?

– Команды нет, – вымолвил слегка обалдевший Финаков.

– Пешком отпустите… – На Канделяброва было жалко смотреть. Его усы обвисли, а на нечищенных несколько дней зубах стали появляться элементы такой же желтой, как и зубы, пены.

– Ситуация безвыходная, уважаемый Сергей Сергеевич, – усевшись на жухлую осеннюю листву, грустно выдохнул телеведущий.

– Ничего, Валера, ничего. Главное – успокоиться и подумать. Выход должен быть. Так… Значит, охрана нас не выпускает. Через забор мы прыгать не умеем, не приучены.

– Слушай, старик, ну объясни мне одну простую вещь: на хрен это все нашему другу нужно?

– Да просто так. Власть свою показывает. Я это называю комплексом голодного провинциала. Не дрейфь, Валера. Я вот сейчас похожу, погуляю, может, чего и скумекаю.

– Давай, дружище, побыстрее. А то мы наглухо пролетим с нашим фильмом.

– Кстати, а как после данного инцидента Карлович собирается дальше сниматься в нем?

– А никак. Договор же подписан, и в нем нет никаких указаний по поводу поездки на дачу.

– Пожалуй, Валерий Пименович, ты прав. Нет, переубедить его в данный момент по поводу того, что он занимается чистейшей воды волюнтаризмом, у нас просто нет никакой возможности. В силу хотя бы того, что нас просто к нему не допускают.

– Серега, да даже если бы и допустили. Переубедить буревестника передовой мысли абсолютно невозможно. Он же упертый до изнеможения.

Флюсов закашлялся, потом сказал:

– Златик здесь ни при чем. Переубедить любого человека очень трудно. А зачем нам создавать себе излишние трудности? У Карнеги написано: «Если вы намерены что-либо доказать, пусть об этом никто не знает. Сделайте это тонко и искусно, чтобы этого никто не почувствовал».

– Блин, обидчивые все стали, как бабы! Смотреть противно. Раньше такого не было.

– Стоп-стоп-стоп, Валера! Обидчивые бабы… В этом что-то есть… Ведь обычным просителям нас не отдадут, согласен?

– Ни в какую.

– Ты знаешь, мне всегда в сложных ситуациях помогали исключительно женщины. Я говорю тебе в данном случае это не просто так, я в это время думаю. Однажды находясь на службе в вооруженных силах, я прогулял что-то около месяца. То есть, другими словами, цинично оставил место службы. А за это полагается такое!..

– Расстрел холостыми из арбалета с очень близкого расстояния.

– Не сбивай, скотина. Подожди. Короче, сидел я у себя в трехкомнатной квартире, обливался холодным потом и пил теплый портвейн. Времена были на дворе гнусные, только начиналась горбачевская слякоть, любое начальство держалось за свои места не только двумя ручонками, а еще двумя ножонками, вставной челюстью и еще кое-чем… – Флюсов хитро посмотрел на приятеля. – Тем, что, наверное, и у тебя где-то есть.

Генералитет трясся так, что даже перестал писать друг на друга доносы. Это только на улице вместе с ветерком ощущался некоторый элемент свободы. Да в заводских аудиториях с фермами, где уже давно весь скот от Мишкиных идей передох. Полный «не в кайф». Для отмазки необходим был народный герой, что-то вроде Валерия Чкалова. Я ведь не зря, когда увидел наш съемочный пароход, так обрадовался – подсознание сработало. А тогда именно героический авиатор навел меня на спасительную идею. Дело в том, что много лет назад у меня была одна чудная знакомая, питавшая ко мне, как мне тогда казалось, нежные чувства. Так вот она то ли была, то ли выдавала себя за внучку героической летчицы Валентины Степановны Гризодубовой. Я поставил себе задачу до утра вычислить эту внучку. Представляешь, через много лет, через каких-то десятых знакомых в течение нескольких предутренних рассветных часов я ее не только обнаружил, но и, пообещав жениться, попросил помощи. Выхода у меня не было – следующий день мог быть последним перед уже лязгающими железными зубами неприятностей. Мы приехали к бабушке на Сокол, а ее пару дней назад как раз поздравил с каким-то юбилеем сам Михаил Сергеевич Горбачев, и ей было абсолютно все равно кому звонить. Для этой женщины не было преград, она боролась за правду до конца. Я объяснил ситуацию, разумеется, несколько видоизменив ее в свою пользу, – и вопрос был решен в пять минут. Я просто набрал номер телефона командующего войсками, который у меня был заранее припасен для экстренных случаев, Валентина Степановна просто сказала в трубку, называя командующего на «ты»: «Оставь его в покое, он хороший парень. Ты сам решишь вопрос, чтобы его не обижали, или мне позвонить министру обороны?» Командующий предпочел решать сам. Эх, Валера, какая же замечательная была женщина!

Очумевший от рассказа Канделябров, все же сомневаясь, спросил:

– Ну и как же дальнейшее развитие событий?

Сергей победоносным тоном закончил героическую историю:

– А никак. При моем возвращении в родной «чум» мне позвонил генерал – начальник управления кадров – и сказал, что мне вчера присвоено звание старшего лейтенанта. Я спросил – запаса? Он тупо рассмеялся и попросил зайти к нему в управление. «Я просто хочу на тебя посмотреть, – сказал он тогда, – вместе попьем чайку…»

– Про чай-то – это уже фигня. Угадал?

– Про чай – угадал. Но дело-то не в нем. Дело в том, что остальное – чистая правда.

– Подумай, старичок, подумай. После этой истории я тебе почему-то начинаю доверять.

Сергей медленно пошел по узкой тропинке, мурлыча себе под нос:

Почему пошла ты в проститутки?

Ведь могла геологом ты стать,

Или быть водителем маршрутки,

Или в небе соколом летать.

В этой жизни есть профессий много,

Выбирай любую, не ленись,

Ты пошла неверную дорогой,

Погоди,

Подумай.

Оглянись!

Вдруг его осенило:

– Все! Вспомнил, придумал. Я придумал, Валерка!

Подскочившему в несколько прыжков Канделяброву Сергей Сергеевич пояснил, что шанс выбраться из столь гостеприимного места имеется более чем значительный. Необходима лишь определенная доля везения и обычный городской телефон.

Зайдя в вычурное сооружение дачи, приятели для начала поинтересовались у вспомогательных служб, во сколько будут кормить, затем Канделябров, отвлекая внимание, пустился в разного рода телевизионные размышления, а Сергей Сергеевич под видом поиска туалета отправился искать телефон.

«Только бы она не поменяла номер», – пронеслось в его разгоряченном мозгу.

Номер принадлежал давней знакомой Флюсова – Полине Красильниковой, последнее время работавшей руководителем одного из ведущих управлений Администрации Президента Пельцина. Ее дача находилась где-то неподалеку, и писатель был почти уверен, что если на данный момент она находится именно там – успех данного предприятия почти гарантирован.

Везение не может быть постоянным, невезение, к счастью, тоже – Красильникова оказалась в нужном месте. Трех минут разговора хватило для прояснения ситуации, а еще через три четверти часа джип, принадлежащий гаражу Управления делами Президента, уже настойчиво сигналил у дверей дачи Златопольского.

Вождю тут же доложили, он куда-то позвонил, после чего его настроение резко изменилось. Он лично выскочил на крыльцо в тапочках на босу ногу, в своих любимых тренировочных штанах с оттянутыми коленками и громко завопил:

– Что же вы так рано покидаете мои скромные владения? Извините, друзья, был занят. Заканчивал свой последний труд о перспективах развития экономики развивающихся стран.

– Ничего, ничего, Казимир Карлович. Мы понимаем.

– Я надеюсь, вы не скучали? Претензии к обслуживанию есть?

При этих словах переглянулись сразу две пары глаз, у Финакова екнуло сердце, а у Махрюткина похолодел затылок.

– Нет, все было отлично, – весело сказал Флюсов.

– Не забудьте, ждем вас завтра на съемки, – грустно дополнил Канделябров.

– Забыть? Да вы что? Я никогда ничего не забываю. Я могу сейчас до секунды воспроизвести весь процесс подготовки к выборам в 1993 году. Вон Сергей Сергеевич не даст соврать. Он – молодец. Как они лихо все замутили! Без всяких там «Видео-Интернешнл», без суеты, скромно, интеллигентно и главное – почти без денег. Взяли и обеспечили мою победу.

– Чисто тогда сработали, – согласился писатель.

– А помнишь, Сергей Сергеевич, как Савотин одолжил мне свой красный пиджак, и я в нем говорил об отношениях мужчины и женщины?

– Разумеется, помню. Однако, Казимир Карлович, нам, к сожалению, пора ехать.

Полина Викторовна вышла встречать уважаемых людей в новом итальянском брючном костюме лилового цвета, брильянтовых серьгах и пренебрежительной улыбкой на лице.

– Спасибо тебе, дорогая! – Флюсов чмокнул сорокачетырехлетнюю функционершу и нежно несколько секунд подержал за талию.

– Слушайте, что происходит? Ваш приятель Златопольский совсем с ума спятил? Ладно, потом расскажете. Прошу в дом. Обед ждет.

Комсомольская юность госпожи Красильниковой прошла в одном из районных комитетов центра Москвы. Затем она поступила во Всесоюзный заочный юридический институт, где при одном из редких его посещений познакомилась с человеком из ближайшего окружения Бориса Николаевича Пельцина. Это во многом и определило ее дальнейшую головокружительную карьеру. Не ахти какой внешности, женщина сумела на сто двадцать процентов использовать свой интеллектуальный потенциал и к настоящему моменту обладала достаточным влиянием в высших эшелонах власти.

– Что будете пить, господа мужчины? Из крепких напитков советую вам «Джонни Уокер. Блю Лейбл». Мне его доставляют прямо из ресторана «Царская охота».

Сергей Сергеевич сделал удивленное лицо и спросил:

– Как поживает Аркаша Новиков? По-прежнему бодр и весел?

– А чего ему сделается? Я к нему иногда главного пожрать привожу.

Здесь у Полины Викторовны зазвонил телефон – на проводе находился один из главных финансистов страны – Морис Перезовский – человек богатый и важный. Извинившись перед гостями, она поговорила с ним всего полторы минуты, резюмируя телефонную беседу следующими словами:

– Вот человек! С утра до вечера ест только одну гречневую кашу – до чего хочет казаться русским.

– А зачем?

– Ну хочется ему. Хочется и колется.

– А почему колется?

– Он знает. И оттого ест каши еще больше.

Нытье Канделяброва вскоре всем надоело настолько, что Красильникова дала указание отправить его в Москву.

– Сергей Сергеевич, ты-то задержишься у меня ненадолго? Сейчас баньку затопим.

– Легко.

– А пока, может быть, еще немножечко «Блю Лейбл»?

– Слушай, дорогая, я признаюсь тебе честно – пью этот напиток всего четвертый раз в жизни. Как-то он у нас в стране не прижился.

Полина довольная осклабилась:

– Еще бы. Уж на что я ошиваюсь на самом верху, эту марку вискаря мало кто потребляет систематически.

– Так это неудивительно: у вас же там все – выходцы из рабочих и крестьян. Пусть не простые выходцы, а с апломбом. С отсутствием принципов и политических ориентиров. Но это дела не меняет. – Флюсов закурил. – Ты не обиделась?

– А при чем здесь обиды? Ты как всегда прав. Кстати, я все-таки хочу спросить, уж не стала тебя пытать при вашем пейсатом друге: а чем вызвано столь легкомысленное отношение к вам со стороны глубокоуважаемого Карловича?

– Дорогая Полина Викторовна, не ищи в обычных действиях вождя скрытый подтекст, его там нет – человек так самоутверждается. На самом деле он очень милый и интеллигентный человек. Однажды на праздновании его дня рождения в ресторане западного вестибюля гостиницы Россия я на правах старого хорошего знакомого или, как он выражается, соратника не преминул преподнести огромный букет цветов, разлобызался с вождем и вернулся за свой столик. Действо затянулось на несколько часов, а выпивки там было изрядно, поэтому совершенно неудивительно, что через какое-то время я, забыв о том, что уже выражал свое восхищение от лица творческой интеллигенции, отправился засвидетельствовать свое почтение по второму разу. Правда, уже без цветов, но речь сказал сногсшибательную. Ты знаешь, из всего происходящего я запомнил только его удивленный взгляд. Но он ни слова мне ни тогда, ни потом не сказал. Вот что значит воспитанный человек.

– Нет, то что он – умненький и стоит больше всех остальных вместе взятых на Охотном ряду – это известно.

– Я очень люблю слушать его разглагольствования, они наполнены не только глубоким смыслом, но и крайней эксцентричностью. Веселый, непосредственный человек, многое выдумывает на ходу, выдавая это за давнишние устоявшиеся в обществе истины, многое, разумеется, повторяет из года в год – иногда по несколько раз в день, но тут уж ничего не поделаешь – такая у него работа. Во всяком случае, на самом верху, а как тебе известно, я знаком там с огромным количеством разной шушеры, он однозначно лучший.

– А приписываемое ему только что произнесенное тобой слово «однозначно» имеет место быть на самом деле?

– Однозначно – нет. Два любимых слова Карловича – это «блеск» и «падла». Могу тебе сказать совершенно официально: в отличие от многих других я на самом деле считаю его патриотом нашей родины. К тому же Карлович никогда не использует дешевые методы раскрутки.

– Ты прямо влюблен в него.

– Нет, на самом деле. С ним приятно работать. Он, например, крайне восприимчив. Мне стоило лишь однажды обронить фразу, причем совершенно случайно, что лучшие вложения в этом мире – не в золото, не в драгоценности, не в сногсшибательный антиквариат.

– Знаю, знаю. Этому ты меня давно научил, – захихикала Красильникова. – Самые выгодные вложения – в людей.

– Умница. Вот видишь, ты сразу въехала и наверняка уже ряд лет пользуешься этим моим утверждением в корыстных целях. Так и Карлович. Он абсолютно не стесняется поинтересоваться тем, что ему на данный момент неизвестно или непонятно.

– Естественно, это касается только тех, кому он доверяет.

– Вождь абсолютно адекватен к окружающим обстоятельствам, и что самое основное – он естественен. Как у Шекспира: «Мой род занятий – быть самим собой…» Его манера держать себя находится в согласии с его обликом и природными склонностями. Ты же знаешь – у нас каждый сначала изучает, какое поведение ему больше всего подходит, а потом этого придерживается, пусть даже и совершенствуясь.

– В этом есть элемент приспособленчества, а Златопольский что – нет?

– Полиночка, объясняю тебе еще раз: он абсолютно естественен. Я не говорю сейчас о том, что он порой вещает, – это историческая необходимость, но вот как…

– Да-да. Я тебя, кажется, поняла. Люди действительно часто стремятся быть не самими собой, присваивают себе чуждый облик, заимствуя его неизвестно у кого, не понимая, что универсальных правил поведения просто не существует.

– Тебе ли этого не знать? Сколько высокопоставленных придурков достигли высокого положения, которому, в общем-то, природа их не предназначила. Я как старый философ…

Красильникова расхохоталась:

– Ты неисправим.

– …называю это эффектом несоответствия, последствия которого могут быть крайне негативными, – тут вопрос времени.

– Я надеюсь, я не из их числа?

– Ну что ты, любовь моя, однако же дай закончить. То, что нам дано от рождения, и то, что нами приобретено, должны иметь четко выраженную причинно-следственную эволюционную связь.

Полина засуетилась:

– Слушай, ну и нагрузил же ты меня. Давай лучше выпьем.

…Рекламно-питейная пауза быстро закончилась; Флюсова понесло, он чувствовал какой-то заряд от этой женщины.

– Или вот, возьмем, к примеру…

– Слушай, да иди ты со своими примерами. Расскажи лучше, чем ты сейчас занимаешься.

– Фильм снимаю. И плюс готовлюсь проводить фестиваль авангардно-симфонической музыки.

Руководитель кремлевского подразделения моментально вспорхнула со своего стула и перепорхнула на место поближе к писателю.

– Ну, фильмы сейчас все снимают, а вот фестиваль – это интересно.

– Кисуля, – Сергей Сергеевич опьянел, – а когда я занимался неинтересными вещами?

Женщина игриво наморщила лоб, поводила очаровательными пальчиками правой руки, якобы что-то высчитывая, а потом нежно проворковала:

– Было дело. Когда занимался мной.

– Сергей откинулся на спинку стула и рассмеялся:

– Фу ты! Когда это было-то! Здесь как в анекдоте: ты бы еще бабушку вспомнила.

– Можно нескромный вопрос?

– Тебе – сколько угодно, но учти, что на него ты получишь такой же нескромный ответ.

– Кто спонсирует сие чудесное мероприятие?

– Мой старый товарищ – Александр Александрович Бизневский. Я тебе о нем много рассказывал. В своем роде уникальная личность.

– Слушай, напомни. Фамилия знакомая.

– Ну, это тот, который сожрал в ресторане «Берлин» ветерана аквариума – карпа Васю.

– Не въехала…

– Поясняю для бестолковых. Ах, хотя все понятно – ваш взлет был же подобен запуску ракеты с Юрием Алексеевичем Гагариным. В то время вы еще не посещали столь экстравагантных заведений. В ресторане «Берлин» был небольшой бассейн-аквариум, в котором плавали живые карпы. Любой посетитель заведения мог подойти, ткнуть пальцем в конкретного персонажа и через некоторое время уже получал его запеченным особым способом в сливках, сметане и еще какой-то фигне. Я уже не помню. Но один экземпляр заказать было нельзя – это как раз и был ветеран ресторанного движения – карп Вася.

– И что, он его съел? Кто же ему позволил?

– Любовь народа, дорогая, вкупе с уважением администрации «Берлина». Между прочим, служебным автомобилем у Саныча была «Чайка». И не одна, а целых три. Я их отлично помню: все они стояли возле дома Совета министров, куда по горькой иронии судьбы сейчас переехала Государственная дума.

– Крутоватый дядя.

– Да уж не без этого. Но все-таки больше всего я в нем ценил и ценю наличие традиций. Вот ты помнишь те недалекие времена, они еще не скрылись за горизонтом.

– Что ты меня старишь, противная ты рожа.

– Сегодня у тебя есть билеты на премьеру, а завтра ты их не успел достать. Сегодня у тебя есть пропуск на кинофестиваль, а на завтрашний просмотр – пролет. У Бизневского все это было перманентно, он всегда ходил, куда хотел, с кем хотел и делал там что хотел. Ты помнишь, как-то в нашу дикую страну ненадолго заскочила французская кинозвезда Джейн Биркин?

– Ну, где-то как-то…

– Ничего ты не помнишь, а я помню. На четвертом этаже ресторана Дома кино собрался весь бомонд. Весь! Все ждали эту заморскую шалашовку, хотя, мне она, в общем-то, нравилась.

– Ну и что?

– Да ничего. Ждали-то все, а шампанское с ней в течение часа, пока она обедала, пил один Бизневский.

– А ты?

– Что – я? Я сидел рядом, я ж ни по-английски, ни по-французски, как ты понимаешь, ничегошеньки ни бум-бум.

– Ну, кто на кого произвел большее впечатление?

– Мы ей простили все недостатки, одним из которых был тот, что она постоянно ела. Между прочим – громко чавкая и отрыгиваясь. Как интеллигентные люди мы этого, разумеется, не заметили, потому что все ее внешние характеристики на тот момент были заложены самой природой: неровные зубы, крашеные волосы, мальчиковая стрижка. У нас с ней сложилась атмосфера взаимного доверия – и это главное. Мы выступали от имени страны.

– А слюной не подавились?

– А она ела что-то заморское. Я и сейчас не очень-то понимаю во всей этой заморской кухне, а тогда-то уж…

– Пойдем, я лучше тебе покажу свою избушку.

Избушка представляла собой теремок по размерам больше, чем дача Златопольского, раз в десять, в бассейне вполне могла разместиться подводная лодка средних размеров в сопровождении дивизиона аквалангистов, которые в свою очередь находились бы под присмотром водолазов-глубинников. Этажей было три, пахло свежевыструганными досками и чем-то пряным. Баня-сауна находилась здесь же, дежурившая возле нее горничная четко, по-военному сообщила, что все давно готово для помывки.

Поднимаясь по скрипучим ступеням резко вверх, писатель понял, что до самого верха может и не дойти.

– Слушай, мне уже все нравится. Может, пойдем назад?

Однако сорокачетырехлетняя «антилопа», вероятно, занимающаяся подобным променадом по несколько раз в сутки, ответила категорическим отказом. Она протянула в качестве помощи оголенную, пахнущую всеми ароматами Булонского леса руку и, когда Сергей за нее ухватился, резко дернула ее на себя.

– Сейчас я покажу тебе одну очень хитрую штучку.

«Неужели она имеет в виду свое главное достояние? – с горечью подумал литератор. – Этого мне еще не хватало. Мне бы сейчас просто полежать где… Без упражнений…»

Штучка оказалось чемоданом космической спецсвязи.

– Таких во всей стране всего пять штук, – похвасталась хозяйка. – Три у «Банана», один – у «Моржика» и один – у меня.

– Очень впечатляет, – крайне неестественно попытался умилиться Флюсов. – А тумблеров сколько, кнопочек разных…

– Хочешь, подарю?

У Сергея Сергеевича подкосились ноги. «Так и знал, блин!»

– Полина Викторовна, вы явно переоцениваете мои скромные сексуальные возможности.

– Дурак. Я ж по-дружески.

– Ну да. Дру-у-ужба – фроиндшафт, дру-у-ужба – фроиндшафт. Полиночка, я зверски устал. Пойдем лучше выпьем.

– Не найдя понимания, хозяйка немного расстроилась:

– Какая же ты все-таки гнида…

– Гнида, гнида! – радостно согласился Сергей и быстро юркнул к лестничному проходу.

Удобно расположившись в кресле-качалке возле отдающего ароматизированной хлоркой бассейна, Сергей Сергеевич закурил. Мятные сигареты приятно щекотали нос, волнуя воображение. Он на секунду зажмурился и тут же почувствовал невыразимую тоску в груди и тяжесть в коленях. Осторожно приоткрыл щелочку правого глаза и чуть не подавился слюной. Элегантное туловище Полины, по-хозяйски расположившись на них, уже пыталось с помощью рук обхватить его неслабую шею. Однако ей это не удалось. Писатель отстранился и томно произнес:

– А перстень-то с брюликами зачем нацепила? Купаться же собирались.

Горничная подкатила столик с выпивкой, на этот раз это были легкие французские вина.

– Ну что, милый, за удачу, – сказала Полина и, чокнувшись с литератором и выпив до дна, начала расстегивать бюстгальтер.

– За нее, родную… – осушил фужер Сергей Сергеевич и, обреченно уронив голову и закрыв глаза, стал имитировать громоподобный храп.

– Негодяй…

Глава тридцать пятая

Возвратившись в офис, Флюсов тут же собрал экстренное совещание. Все службы по очереди докладывали о готовности проведения фестиваля симфонической авангардной музыки.

Как всегда с чемоданом прибыл Бизневский и, скромно усевшись как бы в качестве стороннего наблюдателя прямо напротив Вани Райляна, достал блокнот с ручкой.

Докладчик Сергей Козик заверил присутствующих, что мероприятие пройдет на самом высоком организационном, политическом и творческом уровне. Трудность была одна – кем набивать Концертный зал имени Чайковского. Проблема оказалась существенной: не то что за деньги, а и бесплатно загнать или заманить нормального человека на прослушивание авангардных музыкальных абстракций абсолютно не представлялось возможным.

– Может, нагоним солдат? – предложил докладывающий Козик.

– Я могу договориться с несколькими воинскими частями, – предложил полковник Сопылов. – Совершенно уверен – личный состав не подведет. У них в уставе написано: стойко переносить лишения.

Сергей Сергеевич расстегнул пиджак – ему стало жарко, авантюра вступала в заключительную стадию, и провести ее необходимо было на одном дыхании, без сучка и задоринки, не расслабляясь и не давая расслабляться другим. Это как в финальном футбольном матче: почти два часа пробегали, а все решается как всегда на последних секундах. Ты забиваешь – чемпион, тебе. – …Об этом было лучше сейчас не думать.

Он решительно попросил всех заткнуться и взял бразды правления в свои руки:

– То, что мы собираемся продемонстрировать продвинутой публике, в чистом виде музыкой не является. В принципе, любое искусство стремится к тому, чтобы стать музыкой, она универсальный язык общения, но у нас случай особый. Конечно, если бы фестиваль состоял из одного дня – дело другое, но у нас этих дней, дорогие друзья, целых четыре. Поэтому прошу учесть: нагнать людей на второй день будет сложнее, чем на первый, забить зал на третий будет невероятно сложно. А что делать с четвертым, последним, заключительным днем фестиваля, исключая фуршет, – вообще не понятно. Москва – город маленький, слухи с площади Маяковского разлетятся в секунду, как обезумевшие пчелы после дымовой завесы, созданной искусственно для отступления войск. Но нам-то надо наступать! Поэтому предлагаю всем собраться и за оставшиеся до торжественного открытия фестиваля трое суток мобилизовать свои внутренние и внешние, – генеральный директор кивнул девчонкам, – резервы и засучить рукава.

Начали думать и считать.

– Можно привлечь заводчан и колхозников за умеренную плату, – сказал старший офицер Виталик.

– Это важно, но не первостепенно. Давайте с главного. Сергей Александрович, – Козик поднялся со своего места, – на тебе кроме основных обязанностей – все ВИП-гости российского происхождения.

– У меня дипломатический корпус и спецслужбы с милицией, – напомнил Иван Григорьевич.

– Отлично. Я помню. Так… Девчонкам отдаем весь социальный сектор, высшие учебные заведения, школы и детские сады, я имею в виду – обслуживающий персонал. Поделите Москву на районы – и за телефоны. Привлекаем всех наших соратников. Света…

– У меня все готово, Сергей Сергеевич. Я уже переписала из вашего справочника все необходимые, отмеченные вами телефоны и даже кое-кому успела дозвониться.

– Хорошо. Сергей Александрович, сколько мы сможем выплачивать денег за посещение концертов за человека-место?

– Пока сказать трудно, но я думаю, в утвержденную вами на прошлой неделе смету должны уложиться.

– Так… Дополнительные средства – это я вижу по довольной физиономии нашего уважаемого Александра Александровича – нам уже доставлены. Правильно я понимаю?

Бизневский одобрительно кивнул и что-то пометил у себя в блокноте.

– Так… Теперь средства массовой информации и телевидение.

С места поднялась Валерия, к которой после изгнания Гали Монастыревой перешли все руководящие полномочия в данном направлении, и четко отрапортовала:

– Все предыдущие эфиры и статьи проплачены полностью и в срок, поэтому никаких трудностей с заключением новых договоров у нас практически нет. Писаться будут все четыре дня концертов плюс торжественные открытие и закрытие фестиваля возле памятника Маяковскому.

– С мэрией вопросы улажены?

– Да, все в порядке. Они даже просили для себя с десяток мест в партере.

– Сумасшедшие. Это они от жадности. Кстати про партер. Мне Иван Петрович Самокруткин не звонил? Он обещал подогнать полностью всю труппу своего театра. Нет? Света, сейчас же свяжитесь с ним.

– Можно я доложу по рекламной продукции? – тоненьким голосочком вежливо осведомилась Наташа.

– Давай, Натуля. Что там у нас с афишами и проспектами?

– Продукция складирована у Ирины Львовны Ловнеровкой на квартире. Дело в том, Сергей Сергеевич, – она покраснела, – что у нее очень хорошие связи в Управлении культуры, которое ведает расклейкой всех подобных вещей по городу. Кстати, она просила напомнить вам о ее гонораре.

– Да пошла она! Иван Григорьевич, твоя очередь.

От присутствия Бизневского Ваня покраснел не одним слоем, как всегда, а двумя:

– Безопасность будет. Я попросил своих друзей. Сменяя друг друга за четыре дня, будут задействованы пятьдесят шесть человек с Лубянки, остальные – менты. Смету я представлю.

Флюсов удовлетворенно потер руки.

– Ну что, ребятки, вроде все на мази. Светик, никого из моего списка в приемной нет?

– Какой-то пожилой человек важного вида.

– Давай его сюда. Все свободны.

То ли от безделья, то ли действительно следуя высоким постулатам дружбы, Егор Данилович Бесхребетный явился по первому зову.

– Здорово, друже, – пробасил он, тепло обнимая своего более молодого коллегу. – Что произошло в этом мире такого, что твоя очаровательная секретарша попросила срочно меня появиться в столь достопочтимом месте, как бывший кабинет Петра Ниловича Демичева?

– Здравствуйте, Егор Данилович.

– Взяв матерого прозаика под руку, Флюсов повел его в комнату отдыха, на ходу объясняя суть вопроса.

– Водка в буфете концертного зала будет? – с хитрым крестьянским прищуром спросил Бесхребетный.

– Она будет дармовой, но лимитированной. Как бы по карточкам, как на съезде писателей.

– Не напоминай мне о ворогах, о племени этом алчном. А по поводу остального – при таких условиях я тебе гарантирую половину всего писательского состава, который еще может передвигаться самостоятельно.

– Ну, это уж вы слишком.

– Ничего не слишком. Не мне тебе рассказывать, с кем дело имеем. На девяносто восемь процентов по списочному составу все писаки – хронь.

– Ну, и замечательно. Извините, что сразу забыл – дел полно: хочу поинтересоваться, как поживает ваша очаровательная воспитанница Зинаида.

– Ты понимаешь, в характере Зинули рано сказалось ее мужское воспитание. Она всегда отвечала сама за себя, многие свойства ее натуры более характерны для какого-нибудь героического юноши, мечтающего о карьере полководца, чем для молодой девушки.

Сергей вспомнил внешний вид Зинаиды и подумал: «Ничего себе девушка!».

– У нее нет нервов – одни канаты. Она может трудиться без отдыха и перерывов на обед. Вероятно, долгие годы мытарств сказались. Знаешь, дружище, она стала пить.

– «Какие годы мытарств? – опять подумал Флюсов. – Она же живет у него уже столько лет…»

– Сколько ей пришлось, бедняжке, вытерпеть от посторонних мужчин, сколько нескромных взглядов сбросить с себя, как паутину…

– И что, сильно пьет?

Данилыч как всегда встряхнул копной седых волос и, грузно опустившись в кресло, произнес:

– Да ты понимаешь, не так чтобы сильно. Пугает другое: она стала пить без меня.

В дверь постучали, вошла Светлана:

– Пришел Лабухов с двумя людьми. Настойчиво просит принять.

– Просит – примем, – кратко отреагировал руководитель фестиваля. – Егор Данилович, вы не будете против, если мы слегка расширим наш творческий круг общения?

– Что ты, что ты, – запричитал «почвенник».

Эскорт Евгения Алексеевича Лабухова по-прежнему состоял из поэта-песенника Ондруха и писателя-юмориста Виктора Контушовкина.

– Слушай, Женя, мне передавали, что ты заходил в этом же составе, но это было довольно давно. Вы что, так и не расставались с тех пор?

– Старик, так получилось.

– И как самочувствие?

– Боевое! – рявкнул Контушовкин. – Ондруха вот женили на лабуховской сестре, совместный сценарий стряпаем.

– Женщины любят ушами, но чаще – другими местами, – тут же выдал свою любимую фразу поэт-песенник. – Петь дифирамбы женщине до свадьбы – это пошлость. А вот петь ей дифирамбы после того, как вы на ней женились или склонили к сожительству, – это уже вопрос личной безопасности. В своей деятельности я исхожу исключительно из этой житейской мудрости, хотя и был женат восемь с половиной раз.

Внезапно вошедшая секретарша доложила, что на прием рвется знаток турецкого языка – Михаил Жигульский.

– Пусть войдет, – разрешил Сергей и подумал, что резоннее будет всем гостям скопом обрисовать ситуацию и поставить задачу.

Вместе с Жигульским и сопровождавшим его Аликом Кабаном в комнату впорхнула Ирина Львовна Ловнеровская. Сергей Сергеевич чуть не прослезился, шепча себе под нос: «Надо же, какая отзывчивость – все явились по первому зову…»

Догадавшись по его туманному блуждающему взгляду о характере взволновавших его переживаний, Егор Данилович негромко цинично заметил:

– Сереня, не обольщайся – они просто все хотят денег и дармовой водки.

Ирина Львовна была как всегда выше всяких похвал: любезна, остроумна, в меру доброжелательна и патологически конкретна. Но это только первые пять минут, пока со всеми здоровалась. Ее гибкий вкрадчивый ум всегда знал кратчайшие пути преодоления многочисленных трудностей, встречавшихся на ее жизненном пути. Когда же создавались ситуации благоприятные, не носящие соревновательного характера ни с кем из людей или самой судьбой, ум, как какой-то сложный механический агрегат, начинал сбавлять обороты, постепенно затухал, дабы набраться сил для дальнейшей экстремальной деятельности, и наконец совсем мог выключиться. В такие минуты Ловнеровская начинала говорить фантастические глупости.

– Значит, так. Поскольку афиши лежат у меня дома, я в курсе, что фестиваль на носу. К вашим услугам любые эстрадные артисты, музыкальные и танцевальные коллективы, включая «Березку», «Лебедушку» и «Красноярский сапожок», два духовых оркестра, разговорники, жонглеры-эквилибристы, секстет виртуозов-аккордеонистов и вообще все, что пожелаете.

– Ирина Львовна, у нас концерт симфонической музыки, пусть и авангардной. Зачем они нам?

– Да? – изумилась Ловнеровская. – Я знавала не одного музыканта. Даже имела парочку дирижеров. В наличии… Ой, хотите анекдот? Играет оркестр под управлением Караяна. Вдруг раздается крик: «Есть ли в зале врач?» Музыканты сбиваются с такта, кое-как концерт продолжается. Вновь раздается тот же крик. Из третьего ряда поднимается мужчина: «Да, я врач». Возмутитель тишины радостно восклицает: «Прекрасная, волшебная музыка! Не правда ли, коллега!»

– А вы знаете – это идея! – воскликнул Лабухов. – Можно ведь между музыкальными номерами, а также в фойе, а также перед входом в Концертный зал имени Чайковского рассказывать публике анекдоты. Это привлечет внимание, и народ валом повалит.

Увидев, что Флюсов начинает злиться, Лабухов попытался дать задний ход:

– Ну, это я так… к слову. А на самом деле я гарантирую приход на первый и последний дни концертов собственной редакции в полном составе.

– А я мобилизую трудовой коллектив крупнейшего в нашем городе универмага «Лейпциг», – важно сказал поэт-песенник. – Я для них по заказу недавно специальный гимн сочинил. Хотите, почитаю?

– Чуть позже, – попросил Сергей Сергеевич, показывая на часы.

Долго молчавший Жигульский вскочил с места и, плюясь в разные стороны, как всегда с пулеметной скоростью затараторил:

– Рок-тусовка к вашим услугам! Лучшие музыканты страны! Я гарантирую пятьдесят… Нет, сто… Нет, сто пятьдесят человек каждый день. Неимоверная энергетика. Масса снобизма. Авангард любим в народе в любых проявлениях. Только из уважения к Сергею Сергеевичу. Вся галерка будет аплодировать непрестанно. Спиртные напитки – за ваш счет! У всех – понимание экспрессионизма. Подтяну художников. Рок-клубы из Подольска и Серпухова. – Здесь немного его слюны попало на платье Ирины Львовны.

– Послушайте, милейший… – начала было она.

Жигульский, не останавливаясь, достал из кармана платок и протянул ей. Его нежный взгляд как бы говорил: «Я тебя очень люблю, старая женщина. Но вытри же сама. Видишь, я занят».

– Распространение в фойе печатной продукции… Последние эксклюзивные эротические кадры – никому в зале скучать не придется! В первом ряду – все известные продюсеры.

– Да заткните его, – попросил Егор Данилович. – Дружок, твоя фамилия не Верблюдов?

– У него просто на душе холидей, – скромно заметил Алик Кабан. – Меня на днях устроили на работу помощником заместителя министра плодоовощного хозяйства. Я тоже постараюсь внести свою лепту в общее дело. У меня, правда, нет подходящего для столь клевого сейшена сьюта, шузья и тая, но я что-нибудь финкну, лукну и появлюсь кингом, несмотря ни на что.

– Что он несет? – спросил Контушовкин.

– Все нормально, – успокоил всех Флюсов. – Я понимаю.

Бесхребетный нервно поднялся с кресла:

– Сережа, я откланиваюсь. Я все понял. Не премину быть лично. Если, конечно, Зиночка не упьется. Впрочем, если упьется, возьму с собой Женю Файбышенко. Тебе же нужны для телевидения узнаваемые лица.

– Друзья, я обсуждал бы с вами любые проблемы еще целую вечность, но вы же понимаете – цейтнот. Да… Забыл самое главное – конечно же, по результатам всех мероприятий всем активным его участникам будут выданы пусть небольшие, но все же денежные премии.

– Можно я останусь еще на некоторое время? – попросил Евгений Алексеевич Лабухов.

– Женя, тебе в моем кабинете все можно. У тебя в глазах написана такая решимость… Только прошу тебя: ни слова о выпивке.

– А я как раз хотел было предложить… – затянул Лабухов.

– Ну-ка, посмотри на меня. Ну, вот. Все. От решимости не осталось и следа. Ты знаешь, тебя надо от Союза писателей послать в командировку в Чили.

– Зачем?

– Аугусто Пиночет по поводу известных событий в нашей стране в 1991 году высказался примерно так: «То, что я когда-то сделал в Чили, попытались повторить ваши руководители в СССР. Но, к сожалению, им не хватило всего лишь одного качества – решимости. Чилийские военные сразу разбомбили с воздуха президентский дворец. С военной точки зрения это не имело никакого смысла, но с политической имело крайне важное значение. Это событие парализовало волю людей к сопротивлению».

– А при чем здесь я?

– Ты должен научиться парализовывать свою неодолимую тягу к спиртным напиткам. Учти, ты обещал подогнать многочисленный коллектив «Литературной мозаики» в полном составе. И никакие отговорки уже не принимаются. Сорвешь мне это мероприятие – ты мне больше не друг. Знаешь, как говорил Владимир Ильич Ленин? «Нам абсолютно все равно, совершил ли человек гнусный поступок по заранее намеченному плану или так, случайно, по глупости. Он его совершил и будет нести ответственность». Так что умоляю тебя: не пей в ближайшие полторы недели.

– Хорошо. Тогда дай в долг.

Флюсов полазил по многочисленным карманам, затем сделал удивленное лицо и, хмыкнув, предложил:

– Подойди, пожалуйста, к моему секретарю Светлане и возьми у нее денег. Только не очень много. Скажи, я велел.

В дверях кабинета Сергей Сергеевич столкнулся с Ворониным.

– Юрий Иванович! Какими судьбами?

– Воронин выдвинул несколько вперед свою лысую голову и игриво произнес:

– Что значит какими? Секретарша твоя звонила. Просила содействия.

– Света, ко мне в комнату отдыха – два кофе и Валерию с Наталией. Пойдемте, Юрий Иванович, покалякаем о делах наших грешных.

– Сергей Сергеевич, я хотел бы узнать по поводу лекарства.

– А что, неужели все кончилось?

– Давно-о, – тягуче произнес Воронин. – Ты же знаешь, я же тружусь, как пчела. С утра до вечера цветы опыляю. – Он расхохотался.

– Юра, сколько народу работает у тебя в управлении?

– Для начала хотелось бы все-таки прояснить вопрос о таблетках.

– Да есть, есть колеса. В сейфе у меня лежат. Через пятнадцать минут получишь. Ну так сколько же?

– В самой конторе около ста человек, а в целом по Москве – тысячи полторы.

– Нужно, чтобы они в ближайшие несколько дней посетили Концертный зал имени Чайковского.

– Шутишь? Я сам не знаю, что это такое и где находится, а они и подавно. Если бы ты в пивную пригласил…

– А мы вам безналом переведем на расчетный счет управления кругленькую сумму.

Воронин резко перестал улыбаться, в глазах появился хорошо знакомый Сергею металлический блеск.

– Не надо на управление ничего переводить. Мне в руки и только наличными.

– Как скажите, дорогой.

– Тогда договорились.

– Юра, я знаю тебя много лет и все это время не перестаю удивляться основам вашего оптимистичного конструктивного мышления. Все, чего ты достиг, является прямым результатом твоих же собственных мыслей. Как тебе удается держать их в четких рамках? Дозированное для успеха количество мыслей – блеск. Скажи, тебе когда-нибудь бывает грустно?

– Нет. Если у меня что-то не получается, я просто злюсь.

В этот момент в комнату вошли девушки.

– Юрий Иванович, позволь представить тебе моих очаровательных сотрудниц. Девочки, поприветствуйте гостя зажигательным реверансом или сногсшибательным книксеном, введите в курс деятельности нашей организации, а я сейчас… – Флюсов вспомнил об одной важной вещи и вышел в коридор, ведущий в кабинет министра.

Бизневский стоял в дальнем его углу и, яростно жестикулируя, общался со Светланой.

– Слушай, Саныч, деньги-то я и забыл у тебя взять.

– Ты вспоминаешь меня, только когда тебе нужны деньги, – напыщенно сказал бизнесмен. – У меня к тебе, кстати, тоже одно дельце имеется.

Света понимающе хмыкнула и растворилась.

– Значит так, Сергей, у одного моего очень серьезного знакомого есть сын Коля. Так вот, этот Коля влюбился в первую шлюху нашего города, законодательницу мод Катю, внучку маршала Альбац. В результате чего количество денег, которые Коля берет дома в тумбочке, достигло таких размеров, что моему знакомому это категорически перестало нравиться. Коля же вырос в супертепличных условиях, не заработал за свою жизнь ни копейки и ничего в человеческом существовании не понимает. Да честно говоря, и не хочет понимать. Короче, существует проблема девушки Кати, и ее надо решать.

– Пардон, каким образом?

– Тривиальным. Необходимо окучить эту малолетнюю стерву, трахнуть ее хорошенько на одной из специально оборудованных квартир, а потом продемонстрировать юному Николаю эксклюзивную фотопродукцию.

Сергей внимательно посмотрел на лицо Бизневского, но не увидел там и тени смущения.

– А для чего это ты говоришь мне?

– Как это – для чего? А кто будет осуществлять намеченное? Я, что ли? Я бы с радостью, но я уже давно стар и болен. Условия вполне приемлемые. Пять штук долларей – гонорар, отдельной строкой – расходы на рестораны, подарки и другую ерунду, включая, кстати, – Бизневский потер между пальцами лацкан флюсовского пиджака, – покупку двух приличных костюмов. А то ходишь хрен знает в чем.

– А после того, как фотографии покажут мальчику Коле и он спросит у своего крутого папы, что это за хрен с горы трахнул его девушку Катю, что будет с исполнителем благородной акции возмездия? Его задавит автомобиль, номер которого так никто и не успеет запомнить?

– А вот этого я не знаю.

Сергей глубокомысленно достал из кармана пачку сигарет, медленно губами вытянул из нее одну и, чиркнув зажигалкой и затянувшись, выдохнул дым прямо в лицо Бизневского.

– Вот тебе мой ответ.

Для дальнейшей перепалки времени, к счастью, не осталось – державшая одной рукой телефонную трубку у уха Света второй активно сигнализировала о том, что спрашивают именно Сергея Сергеевича.

– Звонил Иван Петрович Самокруткин и просил срочно приехать к нему в театр.

– По поводу пьесы? – спросил Флюсов.

– Нет-нет, – быстро сказал главный режиссер, – нужен твой совет.

Добравшись без особых затруднений до театра «Марс и Венера», писатель раскланялся с охранником и проследовал в кабинет главного режиссера.

– Привет. Присаживайся, – обрадовался его появлению Самокруткин. – У нас тут полный цирк. Чаю хочешь?

– Пожалуй, минеральной воды, если есть.

Иван Петрович закинул ногу на ногу и предложил приятелю послушать небольшую историю, содержащую в себе элементы последних событий, происшедших в театре.

– Итак… – начал он. – Директора театра Иммануила Каца на прошлой неделе почему-то забрали на Лубянку. Поговорили там с ним по душам, причем достаточно мягко, на мой взгляд. Объяснили, что смогли. И, разумеется, отпустили на все четыре стороны. Кац приехал домой, посоветовался со своей женой-идиоткой Генриеттой и решил объявить себя в срочном порядке. Кем бы ты думал? Не поверишь… Диссидентом. До сегодняшнего дня они готовились, а сегодня собираются провести прямо здесь, в театре, пресс-конференцию для иностранных журналистов. Хочет, сука, пожаловаться, что его притесняют. С другой стороны, пока я лежал в больнице, здесь прошло профсоюзное собрание, на котором мой помощник Степанида Маромой на время моего отсутствия формально, якобы с согласия всех присутствующих, возглавила труппу. Причем надо отметить, что Степанида всегда была моим человеком. Сейчас же, когда я вернулся в театр, ей, как и чуть раньше господину Кацу, ударила моча в голову. Она теперь решила оспаривать права не у Иммануила, как раньше, а уже у меня. Вот что даже мимолетная власть с людьми делает.

– А как настроение среди артистов?

Самокруткин тяжело вздохнул и налил себе в стакан немного воды.

– Понимаешь, и тут все как бы неоднозначно. Часть труппы встала на ее сторону.

– Ведущие актеры?

– Эти все у меня. У Степаниды – одна шушера, включая статистов, осветителей, рабочих сцены.

– Что собираетесь делать, Иван Петрович?

– Для начала приглашаю тебя на пресс-конференцию величайшего диссидента всех времен и народов Иммануила Каца, которая начнется с минуты на минуту, после чего – еще одно общее собрание с привлечением чиновников из Министерства культуры во главе с заместителем министра.

– Как у вас с ним отношения?

– С этим… Нормальные.

Иммануил Кац чувствовал себя героем. С комком в горле и со слезами на глазах вот уже тридцать минут он рассказывал собравшимся о зверствах, которым сотрудники спецслужб подвергли его во время ареста.

– Они не давали мне ни есть, ни пить, ни спать.

– Простите, но с вами беседовали всего лишь около двух часов, после чего отпустили, – попытался уточнить детали вопроса корреспондент английской газеты «Санди Таймс». – О какой же еде, тем более – сне, здесь можно говорить?

Справедливый вопрос не выбил Каца из седла.

– Когда мы разговаривали, было как раз время ужина, а после него я обычно дремлю час-полтора.

Руку поднял молодой человек с диктофоном и быстро представился:

– Журнал «Пари Матч». Вопрос господину Кацу. Скажите, пожалуйста, применялись ли к вам какие-либо специальные средства?

– Во время общения мне неоднократно грозили пальцем, а однажды даже хотели постучать кулаком по столу, но потом побоялись реакции мировой общественности.

В эту секунду на сцену к столу, за которым сидел новоявленный политборец за свободу всего человечества вместе со своей женой Генриеттой, поднялись две дамы. Одна – толстая, в очках, похожая прической на деятеля средневековой инквизиции, стала методично выкрикивать одну и ту же фразу:

– Лесбиянки тоже люди!

Вторая – пожилая, с усами, просто молча стояла, глядя в зал, как бы говоря: «Сволочи вы все… Как же вы такой беспредел допустили-то?»

На какое-то время все внимание переключилось на них, но прошла минута-две, и практичные западные корреспонденты за отсутствием эволюции ситуации, ценящие свое время, вернулись к вопросам главному персонажу.

– Издание «Нью-Йорк Таймс». Вопрос господину директору. Скажите, были ли угрозы в ваш адрес?

Генриетта толкнула мужа кулаком в бок и что-то жарко стала нашептывать ему на ухо.

– Конечно, были! Еще какие! Мне угрожали моральным уничтожением, вплоть до увольнения меня из театра. И вообще угроз было столько, что сейчас просто не имеет смысла перечислять их все. Я их указал в документе на имя руководителей московского отделения всемирного «БЕН-клуба».

В первом ряду поднялась невысокая худощавая девушка и сказала:

– «Московский комсомолец», Маша Кукуева. Скажите, вызов на Лубянку как-то отразился на вашей деятельности на посту директора театра?

Кац начал кипятиться:

– Да вы что, ослепли, душечка? Вы что, не понимаете, откуда ноги растут? Вызов как раз и был инспирирован старым сексотом, душителем свободной мысли и творческого прочтения классических произведений, известным антагонистом прогресса, любителем дешевых театральных эффектов, совратителем не одного поколения актрис, гонителем таланта – Самокруткиным Иваном Петровичем!

– Вы хотите сказать, – продолжила корреспондент, – что главный режиссер вашего театра сотрудничает с органами безопасности?

Не выдержав, Генриетта выскочила из-за стола, подбежала к девушке и, схватив ее за волосы, разразилась грязными ругательствами.

Собравшиеся корреспонденты загудели.

– Не обращайте внимания, – успокоил зал Кац. – Это все нервы. Вот видите, во что эти палачи превратили мою горячо любимую супругу и соратника? Еще вчера она была просто женщиной средних лет, полная здоровья и чистых помыслов… А сегодня после известных вам событий она – это уже не она. Жена превратилась в развалину, в ходячую рухлядь, в лишенную самостоятельно мыслить особь.

– Что?! – взвизгнула Генриетта. – Ах ты, сучий потрох! Я для него кривляюсь тут, а он…

Потеряв к голове журналистки весь интерес, она решительным шагом направилась за кулисы.

Кац моментально почувствовал изменения в настроении собравшихся.

– Мерзавцы! – громко закричал он. – Они лишили меня жены.

На помощь Иммануилу с последних рядов поднялся сгорбленный немолодой человек в очках и пошел в направлении сцены. Подойдя к Кацу, он по-матерински обнял его инфантильную фигуру и жестко шепотом предупредил:

– Соберись, сволочь. Мы в тебя столько бабок вложили, а ты… – После чего вышел на авансцену и уже тягуче, мечтательно бросил в зал: – Дамы и господа, боюсь, что вы не представляете себе всего ужаса инцидента, происшедшего с нашим товарищем. Меня зовут Андрей Абрамович Ковалев. Я – диссидент со стажем.

– Знаем, знаем… – раздалось со всех сторон.

Ковалев поправил галстук дрожащей рукой и продолжил:

– Знаете, что самое неприятное в сложившейся ситуации? Самое неприятное, что в ней налицо конфликт внутри одного сообщества. Я бы сказал – братства. Имя этому сообществу – творческая интеллигенция. Можно было понять и даже простить, если бы по разные стороны баррикад стояли представители антагонистических социальных групп…

– Послушайте, – в зале вновь поднялся корреспондент «Пари Матч», – нам надоела ваша трепотня. Когда можно будет продолжить задавать вопросы главному герою?

Ковалев, развернувшись вполоборота, бросил взгляд на Каца.

Иммануил в расстроенных чувствах и с растрепанными волосами, с грустью констатировал:

– К сожалению, ввиду своего плохого самочувствия я вынужден прервать пресс-конференцию.

– Вот видите, до чего карательная машина государства довела человека?! – попытавшись все же удержать ситуацию в руках, сказал Ковалев. – Два часа пыток – и у человека полностью уничтожена нервная система! Но мы это так не оставим! Вот, – он достал из внутреннего кармана пиджака продолговатый конверт, – правительство Соединенных Штатов отправляет господина Каца на двухнедельный отдых в Швейцарию.

– Ура-а! – зааплодировали две женщины, по-прежнему стоящие на сцене.

Одна из них, все время до этого молчавшая, тихонько подойдя сзади к Ковалеву, негромко напомнила:

– Андрей Абрамович, а как же я? Это ведь вы мне обещали в Швейцарию, а посылаете Каца.

– Потом обсудим, Милена Георгиевна… – спиной ответил ей Ковалев.

– Нет, позвольте. Что значит потом? Потом вы меня обманете. Такое уже бывало и не раз. Тоже мне – девочку нашли. Как на сцене, блин, часами стоять…

– Успокойтесь, уважаемая. Поговорим по окончании пресс-конференции.

Корреспонденты уже давно разошлись, зал опустел, а ветеран диссидентского движения усатая Милена Георгиевна все бродила между ровных, как линейка, деревянных рядов театральных кресел и жаловалась кому-то невидимому:

– Как же так, люди?! Меня опять надули.

Флюсов с Самокруткиным прошли в опустевший зал и уселись в четвертом ряду в ожидании того момента, когда актерские массы хлынут в него, дабы опять схлестнуться в спорах по вопросам творческих концепций, персоналий и многого другого.

– Иван Петрович, в спертом воздухе помещения вашего театра явно прослеживаются флюиды электрических разрядов. После пресс-конференции они на время отступили на улицу, где сейчас, выстраиваясь в атмосфере стройными рядами, уже начинают потихоньку пробовать на прочность стекла здания театра. Парадоксально, но я чувствую, как последние в негодовании дребезжат.

– Все верно. А с появившейся публикой эти электрические пунктирные линии опять проникнут в зал, дабы будоражить нестойкие психические основы мозга, глубоко упрятанные в деформированные черепные коробки актеров.

Сергей специально затеял эту словесную игру, дабы отвлечь Ивана Петровича от грустных размышлений, и увидев, что результат налицо, решил укрепить дальнейший обмен мнениями стихотворением собственного содержания:

Идет обострение по переходу.

Идет обострение странных идей.

И где-то порой невдомек пешеходу,

Что он обостреннее острых ногтей.

И язва его обострилась некстати,

Некстати глаза обострились и рот.

Ему б привязаться к железной кровати,

А он все идет, обостряя свой ход.

Идет пешеход, сам идет – без подсказки,

Раз есть обостренье и что-то болит.

И Кащенке строит игривые глазки,

В ответ получая дурдомов флюид…

Самокруткин добродушно рассмеялся:

– Вот именно, что «дурдомов». Актеры вообще интересный народ. Жалко, что тупой. Спросишь меня, почему. На самом деле все крайне просто. Профессия подневольная. Даже инициативные мыслящие люди со временем становятся в ней круглыми дураками. К тому же общего образования – ноль. Театральный институт дает, к сожалению, только навыки именно актерства, не более того. Можно после политехнического или гуманитарного вуза поступить в театральный, но поступить после театрального куда-либо – это исключено. К тому же есть и другая крайность. Например, когда профессия становится привычкой – это прямая дорога к краху. Артистический способ рассмотрения мира заключается в созерцании жизни со стороны. Артист ничего не производит. Мысли, которые его должны обуревать при показе какого-либо героя, подсказывает ему режиссер, действия – чаще всего его наблюдательность, другими словами, сама жизнь. Да и вообще, иногда я думаю: бедные мы люди, чем мы занимаемся? Понимаешь, я даже не могу объяснить словами, что этого не может быть.

– Чего не может быть?

– Ну, это же настоящий бред, когда один человек играет другого. По большому счету, актерской профессии не существует, она искуственно придумана.

– Вы в этом уверены?

– Я это давно понял, только виду не подаю. Посмотри, что сейчас из себя мнят артисты. В девятнадцатом веке властителями умов были писатели, а сейчас – актеры. Просто как пророки. И что самое парадоксальное – все с этим согласны. А если честно: я никогда не был фанатом этой профессии. Вот и все, извини за минутную слабость.

– Здравствуй, Иван! – Откуда-то сзади мелькнула быстрая тень, и перед беседующими выросла миниатюрная фигурка Марины Дудиной. – Я так рада! – громко вскрикнула она и упала перед своим руководителем на колени.

– Здравствуйте, Марина, – официально произнес Самокруткин и с еле уловимыми нотками неудовольствия в голосе продолжил: – Я желаю создать идеал актера-философа. Простым учением тут не возьмешь. Во время спектаклей или репетиций он должен заниматься поиском истины, а не дурацкими исследованиями роли, потому что ему так кто-то сказал или, что еще хуже, – актер уже где-то видел, что до него так делали другие.

Постепенно зал стал заполняться. Как и ожидалось, на сцене появилась Степанида Маромой в новом платье нескромного покроя.

– Ну что, будем начинать? Кворум уже вроде бы есть. Или подождем несколько минут опаздывающих? – спросила в зал Маромой и сама же быстро ответила: – Ну, давайте пару минут подождем.

– Знаешь, у меня в театре есть один потрясающий актер. Некто Майзельс. Из приличной обеспеченной семьи – но пьет, собака, как последний сапожник. Ну ладно эти провинциалы – живут в общаге, постоянной прописки нет, будущее туманно, хлещут, как говорится, от безысходности. А этот-то что? Тут, представляешь, попал в такую историю… Пошли родители Майзельса в театр, разумеется, в наш. Этот алкаш тем временем надрался и уснул. Его папа и мама так спешили на встречу с прекрасным, что забыли дома ключи. Возвратились домой – никто не открывает. Майзельс в отключке. Они туда-сюда. Что делать? Выход один – проникать в квартиру через окно. Но до него-то надо еще добраться. Вызвали пожарную команду, пожарники приехали, посмотрели, говорят: «Все понимаем, сочувствуем, лестницу до третьего этажа выдвинем. Но лезть – не полезем. Пожара-то никакого-то нет». Пришлось выдвигаться вверх по лестнице старшему Майзельсу. Он кое-как добрался до окна, прильнул к нему и стал стучать…Стучал долго. Наконец через полчаса мой актер открывает один глаз и видит странную картину: за двойными рамами третьего этажа искривленная гневом физиономия его папаши изрыгает ругательства, которых вследствие хорошей замазки на окнах абсолютно не слышно. Младший Майзельс грустно констатирует: «Ну, вот ты и пришла, белая горячка…» – и в расстройстве отворачивается к стене. Кончилось все тем, что старший Майзельс выломал оба окна в квартире и выбил два зуба младшему Майзельсу. Теперь на репетициях он, бедняга, шепелявит.

Дудина громко расхохоталась и скороговоркой добавила:

– А ему нельзя шепелявить. У нас уже есть один такой – Вова Сушков. Это его амплуа. А если будет много шепелявых, что же это получится? Нет, это не дело. Надо Майзельсу объявить выговор.

Маромой строго взглянула на часы и важно предупредила:

– Все. Начинаем! Больше ждать не имеет смысла. Иван Петрович, попрошу вас подняться на сцену и занять за столом президиума достойное вашему положению место.

– Степанидушка, я уж тут, с народом, – весело отозвался Самокруткин, явно демонстрируя художественную самостоятельность.

Тогда Маромой поправила прическу, взяла в руки какие-то бумажки и с важным видом начала читать:

– Всем известно, что Александра Яблочкина – великая русская актриса. Но мало кто знает, что когда ее квартиру ограбили, единственное, чего не тронули взломщики, – это фамильные драгоценности. А дело в том, что когда кто-то из бандитов подцепил с зеркала жемчужное ожерелье, актриса презрительно изогнула бровь и процедила: «К чему вам эти фальшивки?!» Она настолько хладнокровно отнеслась ко всем этим жемчугам и бриллиантам, как будто это была сплошная подделка, театральная бутафория, и не более, что грабители поверили и не тронули ни одного камешка… Вот это и есть настоящий актерский дар! А теперь я хочу задать собравшимся вопрос: может ли такой дар появиться в нашем театре и совершенствоваться в нем все дальше и больше?

Внезапно с первого ряда вскочил бородатый третьеразрядный актер Андрей Глядкин и истерично закричал:

– Категорически – нет!

– Спасибо, Андрюша, – поблагодарила усевшегося тут же на место актера Маромой и продолжила: – Вот у неизвестного артиста Глядкина хватило гражданского мужества заявить без обиняков, что пока тактику и стратегию творческой политики в театре определяют капризы и пристрастия одного человека, любые разговоры о какой-либо эволюции театрального организма бессмысленны.

– Что вы предлагаете? – выкрикнул с места артист Безпальцев.

– Я предлагаю создать наблюдательный совет театра, куда войдут четыре-пять ведущих актера труппы, главный режиссер и, например, я. И чтобы этот совет обладал всей полнотой власти.

– А больше ты ничего не хочешь? – Анастасия Бланманже достала из кармана огромное яблоко, бросила его в Степаниду и попала.

– Ай-яй-яй… – запричитала Маромой и метнулась за кулисы.

Неожиданно на сцене появился колдун Кулебякин.

– Веселитесь? – загадочно спросил он. – А почему телевидения нет?

– Самокруткина – в президиум! – перекрывая общий ропот, выкрикнула Марина Дудина.

Ее реплика нашла широкий отклик – с разных сторон раздались пусть нестройные, но достаточно громкие, поддерживающие предложение Дудиной аплодисменты.

– Иван Петрович, по-моему, все складывается как нельзя лучше, – сказал Сергей. – Идите – вас ждет народ.

– Ты только без меня не уезжай, – попросил напоследок Самокруткин. – Я тебя отвезу к своему приятелю – модельеру Валентину Юмашкину. Он хоть сам голубой, но девки у него – класс! Тебе для фестиваля пригодятся.

Флюсов вышел через боковой запасной выход в фойе и отправился в буфет. «Пусть сами разбираются. Что я буду себе нервы трепать…»

Однако собранию еще предстояло выйти на пик эмоционального напряжения.

Когда Иван Петрович в своей спокойной манере вкрадчивым голосом начал вещать со сцены о ближайших репертуарных планах театра, на нее с огромным фингалом на лбу вернулась Степанида Маромой.

– Я этого так не оставлю! – перебив главного режиссера, зло и громко сказала она.

– Слушай, Степанида, если ты не прекратишь свои идиотские выпады, то можешь закончить свою жизнь в театре примерно так же, как товарищ Кац.

– Что я слышу? – возмутилась Маромой. – Угрозы в мой адрес?!

– И в адрес моего мужа! – Из-за кулис на площадку выскочила Генриетта, на бегу успев сказать Степаниде: – Предлагаю перемирие для борьбы с Самокруткиным.

Женщины взялись за руки.

«Что-то заместитель министра опаздывает, – подумал Иван Петрович. – Пора во всем этом бардаке ставить жирную точку».

– Друзья, – сказал он через секунду, – с горечью я должен констатировать, что работать или обсуждать что-либо при сложившихся обстоятельствах практически невозможно. Поэтому я предлагаю всем собраться сегодня к семи часам вечера у меня дома. Благо, – Самокруткин улыбнулся, – размеры моей квартиры позволяют. А Маромой с Кацами пусть здесь до опупения выясняют свои непростые отношения.

– Правильно, верно… – разнеслось со всех сторон. – Ну их в болото.

Марина Дудина, подойдя к сцене, показала Степаниде с Генриеттой неприличный жест и пренебрежительно произнесла:

– Вот странно. Две такие небольшие пожилые бездарные крысы – а сколько от них шуму…

Анастасия Бланманже достала из кармана еще одно гигантское яблоко, бросила в Маромой и снова попала.

Среди внезапно наступившей тишины было слышно, как смачно шлепнулось грузное тело Степаниды на деревянный настил авансцены.

– Вызовите санитаров! – закричала Генриетта Кац.

– Еще чего… – Бланманже, проходя мимо лежащей Степаниды, несколько раз с силой шлепнула ее ладонью по лицу и грубо посоветовала: – Хватит дурака валять. Поднимайся, доярка ты озабоченная.

– На чем поедем, Иван Петрович?

– Слушай, не хочу я сегодня связываться с театральным автомобилем. Давай на такси. У тебя деньги есть?

До всероссийского салона моделей Валентина Юмашкина режиссер с писателем добирались около часа.

Самого модельера на месте не оказалось, но Самокруткина здесь хорошо знали, и поэтому, выяснив, что ему необходима худосочная модель поинтеллигентней на главную роль в новом спектакле, сразу пригласили в просмотровое помещение около двадцати эмансипированных девушек.

– Это я для конспирации сказал, что на главную роль, – пояснил Иван Петрович. – Они тут все с «вальтами», с неоправданным гонором. Если разобраться, за бабки любому дадут. Но при этом Валя все так обставляет, что у девушек чувство собственного достоинства остается не только незапятнанным, но еще крепнет раз от разу.

– Да, по-моему, ко мне приятели несколько раз притаскивали этих плоскодонок. Тошнотворное впечатление. К тому же они почти все не москвички. Гы-кают, шо-кают.

– Да? Может, ты и прав. Ну, раз уж приехали, давай покуражимся полчасика. А там кто его знает – может, и сговоришься в частном порядке.

– Ох, Иван Петрович. Какой же вы ветреник.

– А ты как думал.

Наконец в коридоре раздалось многочисленное постукивание каблучков, Самокруткин потер моментально вспотевшие ладони:

Она тогда ко мне придет,

Когда весь мир угомонится,

Когда все доброе ложится

И все недоброе встает.

Александр Сергеевич Пушкин…

– Где Пушкин? – рассмеялась первая модель.

– Да вот же он, – пояснила вторая и указала на Флюсова.

– А куда же делись его бакенбарды? – поинтересовалась третья.

– Он их сбрил на спор, проигравшись в карты, – пояснила четвертая.

Первые четверо девиц оказались действительно на редкость миловидными.

– Спасение в красоте, – гордо объявил Самокруткин. – Вы знаете, девушки, в Древней Греции красавицу Фрину, по преданию, судьи приговорили к смертной казни за то, что она слишком любовалась своим обнаженным телом. Чтобы спасти красавицу, на суде защитник сорвал с нее одежду. Судьи увидели ее наготу и, ошеломленные красотой ее тела, отменили приговор.

– Вот и у нас так, – согласилась пятая модель. – Как сорвут одежду, сразу теряют дар речи.

Подошло еще пятнадцать человек.

– Девочки, встаньте, пожалуйста, по росту, – попросил Самокруткин. – Я – главный режиссер театра «Марс и Венера», это вы знаете. А это наш автор, писатель Сергей Сергеевич. Сейчас мы на вас посмотрим и попробуем найти необходимую нам героиню нового спектакля.

– А спектакль про любовь? – воскликнула одна из девушек, плоская, как гладильная доска.

– Про нее, разлучницу, – с придыханием, в той же тональности ответил вчерашней комбайнерше Иван Петрович.

– Девушки загудели, в московских театрах из них еще никто не играл; мало того, за небольшим исключением – никто и не был ни разу.

– Скажите, а гонорар за главную роль будет в валюте?

– Конечно, – процедил сквозь зубы главреж. – Но только в валюте стран ближнего зарубежья. Скорее всего – в манатах. Или – в лари.

Все одобрительно закивали, разница между зарубежьями была им неизвестна, зато название денег позволяло надеяться, что валюта эта водится где-то далеко. В каком-нибудь краю бухарских эмиров, кокандских султанов, хорезмских ханов и прочих эмиратских шейхов – хозяев нефтяных вышек и многочисленных гаремов. Только одна из девушек училась раньше в подмосковном Лесотехническом институте и была отчислена за неуспеваемость с первого курса, а остальные представляли собой в основном выпускниц-отличниц профессиональных училищ либо из далекой российской глубинки, либо с бескрайних просторов украинских степей имени Тарасов: Бульбы и Шевченко.

Записав на всякий случай телефоны съемных квартир восьми моделей, приятели откланялись.

– Слушай, Иван Петрович, во что же в ближайшее время эта публика превратит наш с вами любимый город?

– В помойку, – любезно пояснил маэстро Самокруткин. – В помойку и еще раз в помойку!

– А где же выход?

– Там же, где и вход.

– Загадками говорите, Иван Петрович.

– Сережа, а что мне остается? Я уже в годах. Я этого полного бардака не увижу. А вот тебе стоило бы задуматься, как с ним бороться. Убирать надо причину.

– Вы имеете в виду. – Писатель глазами и пальцем показал наверх.

– Это провокация, – улыбаясь, шутливо заверещал режиссер. – Я этого не говорил.

…Флюсов завез главрежа в театр и, когда тот вылез из такси, весело обратился к водителю:

– Вези меня, извозчик, на Арбат…

Глава тридцать шестая

Вот и наступило это загадочное число, содержащее в себе эмоциональную тугоплавкую настороженность последнего времени. С утра Клаус провел генеральную репетицию с оркестром, он так яростно махал дирижерской палочкой, что порвал парадный фрак в нескольких местах – в обоих подмышках и почему-то на сгибе локтевого сустава левой руки, в связи с чем Валерия тут же была откомандирована со срочной задачей нахождения нового обмундирования для Гастарбайтера.

Коллектив офиса с утра активно названивал по разнообразным телефонам, в большинстве случаев находя подтверждение выданным раннее обещаниям отдельными лицами и многочисленными коллективами на предмет присутствия на открытии форума.

Старший Гастарбайтер бегал по министерскому кабинету из угла в угол, поочередно останавливая всех попадавшихся ему на пути, и интересовался всего лишь одним. Он спрашивал:

– Скажите, ведь все должно пройти успешно. Не правда ли?

Сергей Сергеевич важно восседал с Райляном в комнате отдыха, принимая доклады с мест; оперативная группа во главе с его заместителем Сергеем Козиком, усиленная полковником Сопыловым, старшим офицером Виталиком и Ниндзей, работала на выезде в Концертном зале имени Чайковского – там шли последние приготовления к приему участников и гостей фестиваля.

В коротком, ярком и неимоверно широком, как у Незнайки, галстуке по офису дефелировал писатель Сергей Мондратьев в твердой уверенности, что он здесь находится по праву. Он вообще был уверен в том, что обладает сумасшедшим чутьем оказываться в нужный момент в нужном месте. Сейчас он рассуждал так: «Если мероприятие закончится скандалом, слинять с места событий в общей суматохе будет проще простого, если же все получится и пройдет на «ура», наверняка можно будет рассчитывать на какое-либо материальное вознаграждение».

Запыхавшаяся Ирина Львовна носилась по офису от одного к другому, давала советы, выслушивала пояснения и постоянно пила кофе.

– Это у меня на нервной почве, – объясняла она всем, но ей никто не верил.

– Сергей Сергеевич, вас к телефону, – сказала секретарь Света, войдя в комнату отдыха, и передала шефу трубку недавно купленного переносного аппарата «Сони».

Звонил Самокруткин. Он сообщил, что его директор Иммануил Кац забаррикадировался с группой заговорщиков в театре, никого туда не пускает, сам выходить отказывается и требует встречи с американским послом. Изложив суть последних событий, Иван Петрович в очередной раз попросил совета.

– Уважаемый главреж, – попытался объяснить ему Сергей, – у меня, если ты помнишь, сегодня открытие мероприятия под названием «Фестиваль современной симфонической музыки».

– Ух, блин, я и забыл. Извини.

– Ну, так вот. Начало у меня в шесть. Вы, уважаемый, обещали подогнать свою труппу в качестве зрителей. Вот и приезжайте к шести. Начнется концерт – у нас будет время, мы все обсудим. Кстати, на нем, я надеюсь, будут присутствовать некоторые гости, в компетенции которых находятся любые вопросы современности. А Кац пусть пока посидит. В изоляции, если ему так нравится.

Флюсов аккуратно положил трубку на место.

– Ну что, Иван Григорьевич. Я думаю, перед входом в концертный зал нужно повесить огромную растяжку. Только вот что на ней написать? Что ты думаешь по этому поводу?

– Учитывая характер музыки, а также внутренние резервы публики, я бы написал фразу «Терпимость – основное свойство интеллигенции».

– Ну да. Правильно. Публике, бедняге, сегодня, да и в другие дни придется много терпеть. А ты, кстати, знаешь, что на самом деле все эти глубокомысленные разглагольствования многочисленных отвязных писак по поводу вселенской терпимости – бред собачий. Основную отповедь дал им еще гениальный философ, поэт и публицист Владимир Сергеевич Соловьев. Он совершенно четко пояснил, что восхваление терпимости как превосходного качества априори фальшиво и лицемерно. Потому что сама по себе терпимость есть качество среднее и становится хорошим или дурным, смотря по предмету, к которому прилагается, и по душевному побуждению, которым определяется. Если кто-то проявляет терпимость к злодеяниям лиц более его сильных из боязни навлечь на себя их гнев, то такая терпимость называется обычной подлостью и, разумеется, ничего хорошего не несет. Еще пример: если кто-нибудь потому относится терпимо к чужим мыслям и делам, что сам не имеет никаких убеждений, то такую терпимость можно назвать равнодушием к истине и добру или беспринципностью. Терпимость к чужим грехам есть качество низкое, если она внушается умыслом прикрыть ею собственные пороки, но она похвальна, когда основана на сердечном доброжелательстве, великодушии или милосердии. Другими словами, терпимости вообще не существует, и восхвалять ее, изначально не объяснив конкретных характеристик, – значит пудрить мозги обывателю бессмысленной болтовней.

Райлян давно не слышал столь многословных философских измышлений в исполнении генерального директора, пусть и в виде краткого пересказа постулатов мыслителя с мировой славой Соловьева, поэтому слегка подустал в конце длинной тирады.

– Я думаю, – сказал он, краснея, – терпимость в нашем случае будет носить только позитивный характер.

Сергей внимательно посмотрел на разгоряченное лицо Ивана Григорьевича и, нервно прищурившись, продолжил:

– В следующий раз – ты не забудь мне напомнить – я продолжу разглагольствования по поводу терпимости, поведаю тебе о терпимости за деньги и о домах терпимости. Но это будет только в следующий раз. – Он потрепал Райляна по белобрысой голове и скромно попросил: – А теперь, дорогой, собирайся – и на место дислокации. Проверь все лично. Учти, права на ошибку сегодня у нас нет.

Райлян резко вскочил с места:

– Уже еду! Одна просьба, партайгеноссе.

– Давай.

– Мне бы хотелось взять с собой Светлану.

– Нет, старик, она нужна мне для координации всей работы здесь.

Получишь ее в праздничной упаковке после заключительного фуршета. Причем учти, получишь в достаточное длительное пользование. Будь к этому готов.

Райлян, как подросток, прыснул в кулак и пошел своими семимильными шагами выполнять порученное ему нелегкое и опасное задание.

Около пяти часов вечера к памятнику Маяковскому стал стягиваться народ. Почетные же гости подъезжали на разнокалиберных лимузинах и авто к служебному подъезду, где их встречали размалеванные Наташа, Валерия, Тамара, Светлана, Аня, внезапно появившаяся из небытия Галина Монастырева и даже знакомая Флюсова – скромная девушка Лена во главе с заместителем директора Иваном Григорьевичем Райляном. Сергей Сергеевич покрутился было в толпе встречающих, но, увидев несколько знакомых опухших демократических рыл, ушел.

– Нет, по трезвяку видеть эти рожи – это выше моих сил, – сказал он в пустоту и сплюнул.

Развалив в стране всего за несколько лет все что только можно – науку, образование, финансы, промышленность, сельское хозяйство и национальные отношения, эта говорливая рать по-прежнему с уверенностью вещала на каждом углу о своем профессионализме.

«И откуда у этих косноязычных болтунов столько уверенности в себе? – подумал Сергей. – Обладатели серых биографий, с чего они взяли, что могут учить уму-разуму население гигантской страны? А может, ориентируются на своего пахана – свердловского прораба? Ага… Вон идет его пресс-атташе. Мало того что графоман, так еще и «голубой». Ему бы официантом где-нибудь функционировать, а он на самом верху фиглярит. Так… А это кто? А-а… Эти – из ближайшего окружения нашего экономического Ивана Сусанина. Так… Это мидовские шавки. Так. Это академики. Это разведчики, проспавшие все на свете. Блин, паноптикум мудаков. Нет, все. Пойду лучше в буфет чего-нибудь выпью».

После пятидесяти грамм коньяка в свете последних впечатлений на ум пришла строчка из народной поэмы о ходоках:

Встал Ильич, развел руками:

Что же делать с мудаками?

Мимо со скоростью среднестатистического урагана промчалась Валерия.

– Стой! – закричал Флюсов.

Девушка замахала в пространстве руками, согнув ноги в коленях и тормозя шпильками о полированный паркет.

– Куда бежишь?

– Там одной даме плохо стало. Она думала, что муж позвал ее на концерт Мовсисяна, а, когда узнала, что тут на самом деле намечается…

– А кто у нее муж?

– Помощник Козырева.

– Дай этим козлам всем вместе побольше пургена. Может, поумнеют. Или яду. Только такого, у которого противоядия нет.

– Что же это вы так, Сергей Сергеевич? Они же нам на концерте нужны. Вот после него – другое дело.

– Валерочка, ты как всегда права. Дай я тебя поцелую, детка.

Гендиректор чмокнул сияющую девушку в густо напудренную щеку, после чего приказным тоном сказал:

– Вообще никуда не пойдешь. Хрен с ней, с этой бабой. Посиди лучше со мной. Коньяка хочешь?

– Вы же говорили, что до окончания всех мероприятий у нас сухой закон.

– Это у вас сухой закон, а у нас нет. А поскольку ты сейчас при мне, то тебе тоже немного разрешается.

– Тогда с удовольствием.

Махнув еще рюмку, Сергей радостно вымолвил:

– Ну, о чем тебе рассказать? Тетка хотела на концерт Мовсисяна. Расскажу тебе про него. Вернее, сначала не про него, а потом – про него.

Здесь в буфет вбежал запыхавшийся Козик:

– Сергей Сергеевич, митинг открытия у памятника проведен блестяще! Народу полно! Сейчас колонны с помощью наших агентов затянули патриотическую песню и направляются к главному входу в концертный зал.

– Сереня, как вы все мне надоели. Ну что ты примчался? Ну сделал – молодец. Работай дальше. Рассаживай людей в зале, проверь наличие у музыкантов всех необходимых инструментов и документов, напомни толстожопому: пусть скажет несколько приветственных слов перед началом своей какофонии. И ровно в 18.00 начинайте концерт. Я страхую из буфета. При мне на связи ординарец Валерия.

Козик вобрал в легкие побольше помещенческого кислорода и, сделав глубокий вздох, помчался дальше.

В начале седьмого Флюсов решил все-таки пойти посмотреть, как там идут дела. Пройдя по безлюдному фойе к тяжелым дверям, ведущим непосредственно в зал, он тихонечко потянул одну из них на себя и попытался просунуть голову в образовавшуюся щель. То, что он увидел и услышал, поразило его сверх ожидаемого во много раз. У него создалось впечатление, что он попал на музыкальную репетицию в тот момент, когда исполнители только начинают настраивать свои инструменты: каждый пиликает что хочет, кто-то дудит, кто-то бьет в барабаны, но все это делается абсолютно самопроизвольно. Дирижер по-физкультурному разминается, тренируясь в помахивании палочкой.

«Кошачий концерт какой-то», – подумал Сергей.

И вдруг все смолкло. Человек, сидящий за роялем, аккуратно встал из-за него, обошел рояль с другой стороны, перегнувшись, заглянул куда-то внутрь него и наконец, обнаружив там невидимую зрителю, одному ему известную и нужную струну, дернул за нее с помощью указательного пальца, да так сильно, что появившийся в результате этого резкий вибрирующий звук прошелся по всему залу из конца в конец и, срикошетив о потолок, врезался в деревянный помост площадки где-то в районе дирижера. Публика взорвалась аплодисментами.

– Браво! Брависимо! – донеслось из зала.

Дирижер Гастарбайтер вытер обильные капли пота с упрямого молодецкого лба и саданул дирижерской палочкой себе об колено. Палочка разлетелась на два одинаковых куска. Публика в экстазе встала, скандируя:

– Клаус, Клаус.

– Молодцы подсадные! Как работают… – с удовлетворением выдохнул Флюсов.

Гадливо улыбаясь, младший Гастарбайтер громко завопил на весь зал:

– Не волнуйтесь, друзья! У меня этих палочек – целая куча! Мне их подарил мой папа.

В этот момент со своего места в шестом ряду в полный рост поднялся старший Гастарбайтер и, раскланиваясь в разные стороны, получил свою долю искренних аплодисментов.

Сергей аккуратно прикрыл дверь и вернулся к ожидавшей его Валерии. От принятого тяжелого спиртного девушку слегка вело, она чувствовала огромный прилив сил.

– Ну, и как там?

– Все идет по плану, – скромно заметил писатель.

– Вы мне начали рассказывать про Мовсисяна, когда вас перебил Козик, а потом мы забыли об этой истории. А сейчас, пока вы отходили, я вспомнила.

– Ну, пойдем назад в буфет – там и продолжим.

– Принес, значит, я как-то раз монолог Фиме Шифрину. Фима долго читал, смеялся, хватался от избытка чувств за голову, а потом говорит: «Безумно смешной материал. Только ты не обижайся – я его читать с эстрады не буду, потому что он пошлый. А пошлость мне не к лицу. Я всю жизнь придурка на эстраде изображаю, но придурок мой – добрый, честный и ничуточки не пошлый. Это не моя ниша. Отнеси монолог Арсению Вагантовичу Мовсисяну. Он наверняка его возьмет». Ну что делать? Взгрустнул я и понес, как вьючный ослик, свое литературное наследие по указанному Фимой адресу. Мовсисян долго читал, смеялся, радостно подпрыгивал на стуле, хлопал меня по плечам, а потом говорит: «Гениально! Так смешно, что описаться можно. Но понимаешь, тут такой коленкор… Пошловато все это звучит. В канву моего спектакля ну никак материал не ложится. Слушай, отнеси Шифрину – он с руками оторвет. Он без этой пошлости дня прожить не может».

– Ну и что в результате? – давясь от смеха, спросила Валерия.

– В результате я продал монолог третьему известному исполнителю, который на нем приобрел суперпопулярность и настоящую народную любовь. А эти два друга до сих пор локти кусают.

К концу повествования небольшой зарисовки в буфет стали входить озабоченные люди.

– По-моему, антракт. Слушай, а телевизионщиков предупредили, чтобы во время перерыва они брали у публики небольшие блиц-интервью?

– Да, конечно. И Третий канал, и «Вести» с Либерзоном во главе – все в курсе.

Как бы в подтверждение слов Валерии в буфет ввалился оператор с камерой на плече, вошли ассистент с осветительным прибором над головой и миловидная ведущая с микрофоном в руке. Профессионально оглядев присутствующих, ведущая моментально сделала выбор и направилась прямиком к Сергею Сергеевичу.

– Добрый вечер, – мило поприветствовала она писателя. – Скажите, вы впервые на таком специфическом концерте?

– Да.

– А вам понравилось первое отделение?

– Да.

– А что больше всего вам понравилось?

– Как мужик залезал рукой в рояль. На самом деле он не доработал. По сценарию он должен был залезть туда полностью, закрыть крышку и просидеть там до конца концерта.

Ведущая смущенно переглянулась с оператором.

– Откуда вы знаете?

– Потому что я – автор сценария всего этого действа.

– Вы шутите?

– Он говорит чистую правду, – вмешалась в разговор уже совершенно пьяная Валерия. – А вы, девушка, будьте поскромнее и не грубите.

Ведущая высокомерно оглядела собеседницу и молча отошла в сторону.

В эту секунду в буфет вальяжной походкой вошел господин Бизневский.

– Ой, Саныч, привет, рад тебя видеть. Как дела на финансовых фронтах?

Бизнесмен горько ухмыльнулся и достаточно твердо произнес:

– Денег больше не будет. Я – банкрот. Весь в долгах, как в шелках. Между прочим, меня уже преследуют кредиторы.

Надеюсь, ты еще не дошел до того состояния, когда закладывают жилплощадь? Нет? Тогда уподобься композитору Шуберту. Он, устав от вечных преследований кредиторов, однажды повесил на балконе свой сюртук, карманы которого были вывернуты наизнанку. Это должно было означать: «Не беспокойте, голубчики, ни меня, ни себя». Зрелище это оказалось настолько убедительным, что на некоторое время кредиторы оставили в покое своего должника.

– Хорошо, я подумаю. Нет, серьезно, дела-то хреновые. Папа Гастарбайтер обещал мне кое-какое содействие в организации одного перспективного начинания, а в результате обманул и ничего не сделал.

Интервьюерша тем временем отловила какого-то толстого лысого мужчину в очках и начала задавать ему идиотские вопросы:

– Неужели вам совсем не понравилось первое отделение концерта?

Мужчина, ни секунды не думая, стал отвечать на повышенных тонах:

– То, что я только что слышал, – это полное дерьмо! Я сам музыкант. То, что они там играют, – он ткнул толстым пальцем в сторону концертного зала, – оценить нельзя. Это хуже самого плохого. Надо быть несусветным нахалом, чтобы, придумав такую ерунду, снять центральную площадку в Москве для ее исполнения. И при этом еще имитировать, что данную какофонию можно продирижировать. Какой из этого двоечника дирижер? Его бы выгнали из самой последней деревенской музыкальной школы.

– В деревнях не бывает музыкальных школ, – поправила его ведущая.

– Тем хуже.

В самом зале события тем временем приобретали не менее крутой поворот. Перед взором оставшейся в антракте на местах публики внезапно появилась худенькая девушка в очках и длинной юбке и громко запричитала:

– Товарищи, господа! Вас обманывают! То, что вы прослушали сегодня, – это не музыка. Я – студентка консерватории, если бы у нас на курсе кто-нибудь написал подобное, его сразу бы выгнали без всяких вопросов.

– Сколько тебе заплатили? – закричал со своего места старший Гастарбайтер.

– Мне заплатили, чтобы я сюда пришла, но я хочу вернуть эти нечестные деньги. Вот они! – Девушка разжала кулак и показала собравшимся несколько мятых бумажек.

– У нас в стране демократия! – закричал сидящий неподалеку от папаши Гастарбайтера солидный мужчина в ярко-красной бабочке. – Вам не нравится музыка – идите домой и слушайте на магнитофоне какой-нибудь разухабистый рок. А нам не мешайте наслаждаться.

Кому-то на двенадцатом ряду не понравились слова о роке.

– Что ты, козел, там вякнул по поводу магнитофонных записей? – Человек в кожаной куртке, рваных джинсах и бандане уже натягивал на крючковатые руки кожаные перчатки, укладывая внутрь одной из них отдающий холодом и чем-то напоминающий фрагмент школьного лекала вороненый кастет.

Мужчина в бабочке, несколько раз опасливо оглянувшись, сначала попытался было оправдываться:

– Я совсем не то имел в виду – то, что вы подумали, молодой человек. – Но потом, догадавшись, что его объяснения ни к чему хорошему не приведут, вскочил с места и помчался к ближайшему выходу, на ходу призывая милицейских работников к себе на помощь.

Девушка в очках между тем продолжила:

– Это негативная музыка. Она несет разрушающее начало. Это потом отрицательно скажется на ваших нервах.

У нее был такой беззащитный вид, что сидящий во главе редакционного коллектива «Литературной мозаики» Евгений Алексеевич Лабухов даже посочувствовал:

– Бедняжка, она, конечно, права. Но что тут можно поделать?

– Между прочим, мы с тобой, Женя, также состоим в числе очковтирателей или, во всяком случае, содействующих таковым, – грустно произнес писатель-сатирик Виктор Контушовкин.

– Гниды мы все казиматные. Суки продажные… – усугубил общее негативное настроение поэт-песенник Ондрух. – Это все Сергей Сергеевич втянул нас в эту мерзкую авантюру.

– Да он-то тут при чем? – попытался вступиться за приятеля Лабухов. – Ему поручили – он делает.

– Но это же чистая дискредитация высокого искусства, – еще грустнее прежнего сказал Контушовкин.

– Может, уйдем? В качестве протеста… – предложил поэт-песенник.

– А деньги? Забыл? Забыл про обещанные премиальные?

– Запамятовал, – в ужасе обхватив голову руками, прошептал Ондрух. – Нет, тогда, конечно, останемся. Моя совесть чиста – душой я с этой очкастой девушкой. И с другими лучшими представителями искусства и передовой мысли. Но если вопрос касается денег, – здесь он горестно тряхнул головой, – я бессилен противостоять собственной жадности.

Девушку в конце концов увели с площадки какие-то два молодых человека, и публика опять заскучала в ожидании начала второго отделения концерта, однако это ожидание длилось недолго – на эллипсоидный подиум в рабочем комбинезоне выскочил колдун Кулебякин и звучно рявкнул:

– Пока никого нет, я вам спою! – Он вытер нос и слезящиеся глазки рукавом спецовки и затянул:

Эх, дороги…

Пыль да туман,

Холода, тревоги

Да степной бурьян.

Знать не можешь

Доли своей:

Может, крылья сложишь

Посреди степей…

– Дальше! – попросили из зала. – Дальше я не знаю, – насупился Кулебякин. Из-за кулис показалась длинная вереница музыкантов, колдун моментально сориентировался: – Поздравляю всех с наступающими праздниками! Желаю всем здоровья, счастья, трудовых побед и хорошей симфонической музыки! – подмигнув, весело прокричал он и сиганул куда-то под сцену.

Второе отделение началось без задержки, как и первое, – торжественно и важно.

Сергей Сергеевич, утомленный переполнившими все его окружение эмоциями первого дня фестиваля, вышел на улицу подышать свежим воздухом, чтобы окончательно удостовериться, что атмосфера на площади Маяковского по-прежнему свежа и по-московски вонюча. Он закурил.

Мимо двигался непрерывный металлический поток машин, сгущались сумерки, на улицы начала выползать специфическая категория жителей города – любителей дешевых развлечений и легкомысленного времяпрепровождения. Унылые дома обиженно смотрели на мир зажигающимися квадратами окон, ожидая, что уже через каких-нибудь пару часов в их и без того заплеванные и изгаженные подъезды хлынет поток очередных недоумков, перевозбужденных алкоголем либо для задушевных бесед у помойных баков с мусоропроводом, либо для циничного отправления там же естественных надобностей.

Сзади плечо писателя тронула чья-то нежная девичья рука.

– Валерочка, ты? – Сергей обернулся.

– Здравствуйте, Сергей Сергеевич… – На генерального директора фестиваля пристально смотрели улыбающиеся глаза Полины Викторовны Красильниковой.

– Салют, дорогая! Какими судьбами?

– Да вот, узнала случайно про открытие вашего фестиваля и не преминула засвидетельствовать свое почтение.

– Очень рад, очень рад.

– Ты же вспоминаешь о боевых подругах только тогда, когда тебе что-то от них нужно, а как пригласить куда…

– Слушай, извини – замотался. Ты же понимаешь, с каким размахом приходится орудовать.

– Я не только представляю – я вижу, что вы уже на радостях позволили себе слегка…

– Нервы, Полиночка, нервы. Посмотрел сегодня на весь приглашенный сброд и, поверишь, – не выдержал. Ну что, может, проследуем в концертный зал для ознакомления с авангардом?

– Честно тебе признаюсь: мне твой авангард до лампочки. Я приехала пообщаться лично с тобой.

– Ты ничего не путаешь? Тем лучше. Тогда приглашаю тебя сразу в академический буфет. В силу определенных обстоятельств надолго покидать свой пост я не имею права.

– Буфет Концертного зала имени Петра Ильича Чайковского меня вполне устроит. – Красильникова решительно взяла писателя под руку, и они неторопливо направились к служебному входу.

Юрий Иванович Воронин во главе тридцати восьми человек из своего ремонтно-строительного управления сидел во втором ряду рядом с симпатичной маляршей Антониной и внимательно слушал исполняемое произведение. Самым парадоксальным был тот факт, что все, что игралось на площадке, ему крайне нравилось. Юрий Иванович периодически закрывал глаза и представлял себе различные эротические сцены из своей прошлой жизни. Непросвещенная малярша сначала только внимательно следила краешком левого глаза за своим начальником, а потом, повинуясь внутреннему инстинкту, стала повторять все его движения.

К середине первого отделения сидевший через три человека начальник ремонтного участка Юрий Николаевич Платонов с удивлением заметил, что Воронин с Антониной почему-то сидят с закрытыми глазами. Промучившись с этим вопросом до антракта, в начале второго отделения Платонов взял и зажмурил глаза тоже, что не осталось без внимания со стороны его непосредственных подчиненных.

Рабочие коллектива всегда отличались спаянностью и монолитностью. Через некоторое время все тридцать восемь человек дружно закрыли глаза, молча вслушиваясь в противоречивые звуки, издаваемые музыкантами под руководством почти великого Клауса Гастарбайтера.

Первым на огромную группу странных людей обратил внимание поэт-песенник Ондрух.

– Смотри, – толкнул он в бок Контушовкина, – слепые на концерт пришли.

– Иди ты, – удивился писатель-сатирик. – А кто же их довел до места? Блин, их же там до хрена…

– А смотри, как чудно слушают – никто не шелохнется.

У Юрия Ивановича Воронина в этот момент воображаемые эротические воспоминания достигли пика. Вздрогнув, он слегка взвизгнул, облизнулся и открыл один глаз.

– Смотри, смотри… У лысого-то один глаз открылся. Разве так бывает?

– А чего ж не бывает? – встрял в разговор Евгений Лабухов. – Глаза-то у слепых могут открываться, просто они ничего ими не видят.

– Смотри, а подружка лысого и подавно – уже двумя на сцену смотрит. Может, они нормальные.

– Да нет, – усомнился поэт-песенник. – Девушка у них, наверное, старший группы, типа поводыря. Слепые же все по-разному не видят. Одни ничего не видят, другие – половину, а третьи не видят совсем чуть-чуть.

– Молодые люди, нельзя ли потише? – сказал сверху чей-то ответственный голос. – Мешаете слушать.

– Контушовкин хотел было ответить что-нибудь грубое, но, обернувшись, тут же передумал.

– Ты чего испугался? – шепотом спросил его Ондрух.

– Блин, там такое сидит… То ли трансвестит, то ли еще что-то… из той же серии.

Голос сзади вежливо объяснил:

– Я, ребятки, никакой не трансвестит, а обычный гей. Вы уже взрослые, пора бы разбираться в людях.

– Скажите, а вы случайно не участник танцевального коллектива «Гей-славяне»? – не выдержал Лабухов.

– Нет, юноша. Я из другой организации. Впрочем, если желаете, я готов вам рассказать много интересного после окончания мероприятия.

– Нет уж, спасибо.

Невдалеке от писателей в окружении эстрадных артистов важно восседала в новой прическе Ирина Львовна Ловнеровская. Она была в восторге! Внимательно рассматривая музыкантов в театральный бинокль, под бравурные звуки, издаваемые инструментами под их профессиональными пальцами, она так же, как и Воронин, вспоминала эпизоды из прожитой жизни, правда, гораздо более скромной направленности.

Сидящий слева от нее певец Саша Чингизов, не имея возможности курить в зале анашу, жевал какую-то липкую дрянь; сидящий справа адвокат Розенбаум листал попеременно то программку концерта, то чье-то гражданское дело, периодически делая и там, и там пометки заморским «Паркером».

– Ирина Львовна, а как называется инструмент, который держит музыкант, первый сидящий перед дирижером?

– Гобой, по-моему. Но точно я не уверена.

– Ах, гобой. Надо же… Никогда бы не подумал.

– Послушайте, господин адвокат, – Ловнеровская ухмыльнулась, – а вы вообще-то истинный поклонник музыки или так?

– Разумеется, истинный, – испугался Розенбаум. – Мне даже знакомо высказывание Фридриха Ницше: «Если бы богиня музыки заговорила словами, а не звуками, то все позатыкали бы уши».

– Ну, то, что ты у нас начитанный, никто не сомневался. Я сейчас вспомнила об одном своем бывшем поклоннике, дирижере, смешную историю. Сейчас не могу удержаться, чтобы не рассказать ее тебе вкратце для расширения твоего адвокатского кругозора. Вот как раз небольшая пауза. Смотри, Клауса обтирают зачем-то мокрым полотенцем. Ну да хрен с ним. Вернемся к дирижеру. Значит, поехали мы с ним как-то на юг. Плаваем в море, достаточно далеко от берега. И тут он мне говорит: «Дорогая, а ты хорошо ныряешь?» Я начинаю интересоваться, в чем дело, на что получаю совершенно бредовое объяснение. Он мне говорит: «Я тут одну вещичку потерял. Надо бы достать. Со дна». Я говорю: «Родной, ты откуда упал? Здесь глубина больше десяти метров. И какую вещичку вообще можно в море потерять, если ты в одних плавках?»

Розенбаум внимательно посмотрел на рассказчицу и автоматически переспросил:

– Действительно, какую?

– Оказалось, что он потерял вставную челюсть.

– И что?

– Ничего. Оставшиеся несколько дней так и проходил без челюсти, картавя, шепелявя и выговаривая только половину букв одновременно.

Слушай, а что это с Клаусом? На стул его усадили. По-моему, он переработал.

На площадке к центральному микрофону подошел седоватый скрипач и, попросив публику не беспокоиться, сообщил, что концерт продолжится через десять-пятнадцать минут.

– Ну и замечательно, – моментально среагировала Львовна. – Тогда я тебе быстренько расскажу еще одну коротенькую историю про своего знакомого музыканта-негра. А то ты же знаешь, я девушка эмоциональная, особенно под влиянием музыки воспоминания нахлынули.

– С удовольствием прослушаю, – вежливо сказал адвокат и, переложив все бумаги с колен в стоящий в ногах дипломат, приготовился.

– Это было достаточно давно. Моим ухажером в то время был один кубинский саксофонист абсолютно черного цвета. Как ночь. Мы с ним сидели в небольшом ресторанчике в центре Москвы, я ела, как сейчас помню, какой-то салатик, а моему другу официантка только что принесла огромный дымящийся бифштекс с кровью. Тут мой Хулио – так его звали – сделал неосторожное движение рукой, и бифштекс полетел на пол. У Хулио от обиды на самого себя глаза налились кровью больше, чем ее было в куске мяса. К тому же кубинцы – очень гордые люди. Но Хулио не зря общался со мной продолжительное время. Он прошел хорошую школу по классу мгновенной реакции на события и сообразительности. Мой кубинец встал во весь рост, сжал руку в локтевом суставе в традиционном африканском приветствии и на весь ресторан заорал: «Да здравствует Конго!» – после чего положил мясо с пола себе на тарелку и стал его жадно есть.

Пока народ, сидящий в зале, в результате вынужденного тайм-аута предавался обмену впечатлениями, Михаил Жигульский вместе с Аликом Кабаном и тремя великовозрастными рокерами отправился в фойе в поисках пива.

Обнаружив буфет, они уселись за столик, обставившись дюжиной свежего «Жигулевского», и только здесь облегченно вздохнули.

– Ну, блин, Мишаня, ты и привел. Нет, музон по кайфу. Я такого в совке давно не слышал. Но уж больно нудно сидеть.

– Слушай, мать! – крикнул Жигульский буфетчице. – А у тебя водки под фартуком, случаем, нет?

– Протри глаза, стиляга! Под каким фартуком? Вон на прилавке – сколько хочешь.

– Мужики, а действительно, водяра есть! Да, видно, я переутомился. Назад в зал больше не пойду. Ну что для начала – пару бутылочек? Ба!

А вон Серега с какой-то бабой сидит… Так, вы берите, а я на несколько минут отойду.

Сергей Сергеевич с Полиной Викторовной мило ворковали за дальним угловым столиком, потребляя армянский коньяк и обсуждая все, что придет на ум.

– …Скромность – это недостаток, которого люди, что-либо созидающие, практически лишены. И очень хорошо, что это именно так, – вещал в данный момент Флюсов. – Чего бы мы добились, если бы созидатели стали сомневаться в собственных мозгах? Ведь писатель или музыкант должен верить не в интеллект вообще, а в свой собственный. Хотя и с некоторой оглядкой на окружающие обстоятельства и мировоззрения не только сторонников, но и противников.

– А как быть с астрономией? – внезапно спросила Красильникова.

– В смысле?

– В смысле звездной болезни.

– С ней надо вести себя крайне аккуратно. Хотя в принципе с ней та же история, – спокойно пояснил литератор. – Хочешь, я расскажу тебе про великих астрономов: Джорджано Бруно, Галилео Галилея или Николая Коперника?

Над его ухом кто-то, заикаясь, прогундосил:

– Команда «Николай Коперник» – это отличный тяжелый рок!

Сергей резко обернулся и увидел скалящегося Жигульского.

– Шеф, ваше задание выполнено! – Михаил взял под козырек. – По залу рассредоточены значительные силы московских рокеров! Они по мере сил создают необходимую атмосферу доброжелательности и товарищеской взаимовыручки.

– Молодец! Ваши усилия несомненно будут учтены при распределении жизненных благ.

– Рад стараться! – рявкнул рок-журналист. – Это я и хотел услышать. Медом по сердцу. Я могу идти?

– Идите! – скомандовал Флюсов и, чокнувшись с очаровательной спутницей, принял на грудь еще пятьдесят грамм коньяка.

– Егорушка, у меня в горле все пересохло. Пойдем отсюда. – Подруга и по совместительству домработница Бесхребетного Зинаида вот уже полчаса просила Егора Даниловича покинуть место проведения концерта. – Я больше не могу.

– Слушай, может, действительно на сегодня хватит? – пробасил поэт Файбышенко, в задумчивости теребя высунувшийся из-под пиджака левый манжет накрахмаленной рубашки. – В больших дозах подобная музыка, по-моему, вредна.

– Ну как мы уйдем? – начал горячиться матерый прозаик. – Тут столько уважаемых людей! Многие нас знают в лицо. Это же неприлично покидать спектакль или концерт до его окончания.

– Ты хочешь, чтобы я описалась? – громко спросила Зинаида.

Сидящая чуть ниже пожилая женщина, быстро повернув голову, попросила:

– Прошу вас, если вы на самом деле намереваетесь сделать то, о чем сейчас сказали, сделайте это только не над моим креслом.

Бесхребетный не выдержал:

– Совсем все с ума посходили! Пойдемте.

В курительной комнате, находящейся между женским и мужским туалетами, поэт-песенник Ондрух развлекал трудовой коллектив магазина «Лейпциг» во главе с его заместителем директора скабрезными анекдотами. Коллектив, состоящий в основном из курящих немолодых женщин, громко смеялся и одобрительно хлопал в ладоши.

Для разнообразия поэт решил прочитать какое-нибудь стихотворение, долго пыжился и наконец начал:

– Памяти Герцена… – Ондрух откашлялся:

Любовь к добру разбередила сердце им,

А Герцен спал, не ведая про зло.

Но декабристы разбудили Герцена.

Он недоспал. Отсюда все пошло.

И ошалев от их поступка дерзкого,

Он поднял страшный на весь мир трезвон,

Чем разбудил случайно Чернышевского,

Не зная сам, что этим сделал он.

А тот со сна, имея нервы слабые,

Стал к топору Россию призывать,

Чем потревожил крепкий сон Желябова,

А тот Перовской не дал всласть поспать.

И захотелось тут же драться им,

Идти на смерть и не страшиться дыб.

Так родилась в России конспирация –

Большое дело: долгий недосып.

…И с песнями к Голгофам под знаменами

Мы шли за ним за сладкое житье.

Пусть нам простятся морды полусонные –

Мы дети тех, кто недоспал свое.

Мы спать хотим, и никуда не деться нам

От жажды сна и жажды всех судить.

Ах, декабристы! Не будите Герцена!

Нельзя в России никого будить…

– Браво! – закричали немолодые женщины и как по команде бросили окурки в урну. – Бис!

Им так надоело слушать музыкальную тягомотину, а тут такой высокий поэтический стиль! От избытка чувств пышногрудая полногубая блондинка попросила разрешения у поэта его поцеловать и, получив его, с огромным удовлетворением выполнила намеченное.

– Я представляю – как вам, наверное, известно, – профком нашего замечательного универмага, – скромно потупив глазки, сказала она. – Так вот, наверное, мы вам закажем еще один гимн, ведь у вас так здорово все получается. Скажите, а вы читали только что стихи собственного сочинения?

– Мне чужого не надо, – недовольно пробурчал Ондрух. – Это Наум Коржавин. Но мои – смею вас заверить – не хуже.

– Да, наверняка лучше, – уверенно сказала блондинка. – Вы просто прелесть.

– Кто – я? – после секундной паузы несмело переспросил поэт-песенник. – Вы знаете, я попал в одно из тех трудных положений, в какие жизнь ставит человека неоднократно и на которые он реагирует по-разному в зависимости от возраста. В такие минуты наша жизнь разламывается, кладется на весы, где вмещается вся полностью, целиком. На одной чаше – наше желание не разонравиться, на другой – всеохватывающая тревога, которую можно избежать, только если мы откажемся от желания нравиться конкретной женщине.

– Я помогу вам, мой талантливый друг.

Через какое-то время дирижер Гастарбайтер пришел в себя, и концерт успешно продолжился.

После его окончания большинство людей выходили из зала если и разочарованными, то не сильно.

Иван Григорьевич в сумерках рассчитывался за колонной, недалеко от центрального входа, наличными с командиром отряда офицеров, обеспечивавших безопасность первого дня. Передав причитавшиеся тому деньги и поблагодарив за образцовое выполнение своих обязанностей, Райлян тепло распрощался с приятелем и подошел к ожидавшей его невдалеке Свете.

– Ну что, поехали отдыхать? Сергеич назначил на завтра на девять утра разбор полетов. Необходимо до этого времени успеть выспаться.

– Нет, Ваня. Ты поедешь к себе домой, а я – к себе. Все равно я сегодня уже ни на что не способна.

– А я ничего и не имел в виду. – Иван опять покраснел. – Я просто хотел предложить попить чаю. Я ведь тоже сегодня… того… не в форме, поскольку переутомился.

– Все – завтра, – заверила Светлана.

Она помахала приятелю рукой и, быстро повернувшись, пошла в направлении метро.

Иван Григорьевич грустно посмотрел ей вслед, затем, подойдя к трассе, остановил проезжающую мимо черную «Волгу», плюхнулся на ее кожаное сиденье и тихо сказал:

– На Лубянку, шеф. И побыстрее.

Гендиректор фестиваля в сопровождении слегка нетрезвого Жигульского и абсолютно пьяной Валерии отправился на таксомоторе к себе домой, на Преображенку.

– Мишаня, пусть девушка у тебя поспит, а я пойду лучше к себе. Мне ведь завтра предстоит руководить вторым днем авангардной симфонической музыки.

– Старик, не занимайся ерундой. Пойдем втроем ко мне. Попьем кофейку и обсудим результаты сегодняшнего представления. Твоя помощница тем временем оклемается, и мы без всяких опасений отправим ее домой. Как план?

– Ладно. Уговорил.

Глава тридцать седьмая

В последнее время Александр Александрович Бизневский стал тревожиться по поводу состояния собственного здоровья. Энергичный и деятельный, каким он обычно выглядел на бизнес-встречах, Бизневский на самом деле уже давно страдал от переутомления и беспокойства. Он рыл носом землю, не зная отдыха и срока, рыл для того, чтобы ни одна из уже начатых авантюр не закончилась бездарно, не принеся запланированного дохода. Сейчас, когда фестиваль, несмотря на многочисленные объективные и субъективные трудности, все же начался, у Александра наступила обратная реакция. Внезапно он почувствовал себя невыносимо уставшим, его стали посещать сомнения – сомнения в правильности его действий как в бизнесе, так и в личной жизни.

Когда он нервничал, он начинал много есть. На днях его вес достиг критической отметки – ста тридцати восьми килограммов, появилась одышка, он уже не мог подниматься в домах, где нет лифта, выше чем на второй этаж без посторонней помощи.

На второй день фестиваля он зашел в офисный кабинет в тот момент, когда генеральный директор анализировал вслух итоги первого концерта перед внимательно слушающими его сотрудниками. Стараясь не мешать, он на цыпочках прошел к ближайшему стулу и тихонько на него сел.

– Короче, я думаю, вы согласитесь, что сработали неплохо. На четыре с минусом.

Присутствующие тут же весело загалдели, радуясь столь объективной и, безусловно, справедливой оценке своего труда.

– Учтите, милейшие, сегодня будет все гораздо сложней.

– Ничего! Мы тоже за вчера приобрели хоть и небольшой, но все же достаточно эксклюзивный опыт, – заметил заместитель генерального Сергей Козик. – Я вот только хотел поинтересоваться у наших милых дам, куда это они направились после окончания мероприятия? И, простите, в чьем обществе? Вопрос не праздный, в данном случае, как мне кажется, на карту поставлена репутация всего фестиваля.

– Не понял! – возбудился Флюсов. – Я ведь предупреждал по поводу адюльтеров.

Наташа, Тамара, Аня и Галина Монастырева поднялись со своих мест.

– Ну, рассказывайте…

Слегка поводив по сторонам глазами, Аня поправила прическу и спокойно сообщила:

– Вообще-то, это наше личное дело. Но чисто из-за уважения к вам я расскажу. Помощник министра Козырева после того, как его жене стало плохо и ее отправили домой, сразу стал к нам клеиться.

– А после концерта пригласил нас к себе на дачу, – дополнила ее Тамара.

– Отказываться нам было не с руки, поскольку приглашающий был в числе почетных гостей. Мы и поехали, – подытожила короткий совместный рассказ Наталья.

– Ну и как? – возмутительным тоном спросил Сергей Сергеевич.

– Как видите, все в порядке – утром нас всех доставили на Арбат.

– А вы, госпожа Монастырева, тоже ездили?

– Что я – дура? Мне хватило прошлого раза.

– А ты не могла посоветовать своим более молодым и глупым подругам, что то, что они сделали, делать было совсем не обязательно.

Галя горько усмехнулась:

– А чего им – в первой, что ли? Здесь результат достигается исключительно опытным путем. Пока по башке где-нибудь не получат – не успокоятся.

– Галечка, что я слышу! Какие мудрые мысли из ваших уст! Кстати, почему я не видел на концерте вашего ближайшего приятеля Сергея Мондратьева?

– Не знаю такого. Больше не знаю, – весело отреагировала Монастырева. – После несчастной любви, как известно, мужчина остается холостяком, женщина – выходит замуж.

– Вы выходите замуж? – воскликнул в ужасе Сергей Козик.

– Да нет же. Это я так – в общем смысле, – попыталась объяснить Галя и вдруг насторожилась: – А что это вы так сильно испугались? Может быть, вы ко мне неравнодушны? Тогда я брошу всех ради вас, Сергей Александрович. Что же вы мне раньше ни в чем не признавались? А жилплощадь у вас какая?

– Перестаньте, девушка, – тормознул ее Флюсов. – Вам цинизм не идет.

В эту секунду дверь из приемной в кабинет распахнулась, и на ее пороге возникло расплывшееся туловище гениального композитора и дирижера. Он был счастлив.

– С добрым утром, мои дорогие российские друзья! Позвольте поблагодарить всех вас за вчерашний праздник, который вы устроили в первую очередь мне, а во вторую – всем любителем и знатокам музыкального авангарда.

– Это мы вас должны благодарить за безупречное исполнение таких сложных музыкальных произведений, – громко пошутил со своего места Иван Григорьевич.

Клаус был в таком благостном расположении духа, что принял слова Райляна за чистую монету. Он с необычайной важностью поклонился сначала Ване, затем всем остальным, а потом, увидев краем глаза сидящего в некотором отдалении Бизневского, отбил поклон персонально ему.

– Клаус, можно тебя на минутку?

– Конечно, Сан Саныч. – Гастарбайтер быстрыми шагами проследовал к позвавшему его спонсору.

– Где я могу найти твоего папу? Он мне очень срочно нужен.

– Клаус с интересом посмотрел на опухшее лицо бизнесмена и скромно заметил:

– Я не знаю, заедет ли папа сюда в офис. Но то, что он будет вечером в Концертном зале имени Чайковского – это точно.

По совету Ивана Григорьевича Флюсов не стал делать далеко идущих выводов из путешествия девушек на дачу помощника Козырева.

Когда они вдвоем уединились в комнате отдыха, красный как рак суперагент мудро заметил:

– Коней на переправе не меняют, Сережа. А у нас тут не лошади, а бараны. Точнее сказать – овцы. Им что-либо объяснять бесполезно. Через три дня, когда все закончится, позволь мне произвести с ними окончательный расчет. Глупость должна быть наказуема.

– Ну что ж… Ваше замечание вполне резонно. А девки наши, конечно, тупоголовые. Впрочем, не факт, что другие были бы лучше.

– Совершенно с вами согласен, Сергей Сергеевич.

– Ну, что… Тогда собирайся. Пора тебе выезжать на место. Да – и позови Свету, причем не одну, а с дымящейся чашечкой бразильского кофе. – Писатель взял со стола свежую газету и пробежал глазами заголовки одной из ее страниц.

В этот момент в комнату вошла секретарша и поставила перед начальником чашку ароматного напитка.

Садись, солнце, передохни. Послушай, что наши придурочные писаки с журналюгами в очередной раз сочинили. Вот ведь хунвейбины. При любой власти лижут любому начальству задницу, а после того, как начальство меняется, объявляют себя философами и борцами за справедливость, за счастье всех в мире угнетенных народов. Блин, одни и те же фамилии. И по-прежнему ни одной свежей мысли, ни единой здравой идеи, так, переливают из пустого в порожнее – и наоборот. Хлебом не корми этих бездарей – дай порассуждать. Ребята совмещают в своем главном занятии – рассуждениях – как профессиональную работу за деньги, так и одно-единственное на всех хобби.

– А вы какую газету в руках держите? – осведомилась умная работница офиса и нервно забросила ногу на ногу.

– Светочка, название газеты – без разницы, они сейчас все одинаковые. Сплошные цитаты, разумеется – чужие, плюс ублюдочные рассуждения по поводу существующей реальности с абсолютно абстрактными обобщениями. В голове авторов-передовиц – бардак и путаница, какие-то похмельные воспоминания. Кому нужны все эти пропитые, так называемые мэтры? Они все скопом похожи на вышедшего в тираж жалкого и престарелого конферансье в изъеденной молью когда-то бархатной бабочке. У них еще срабатывает инстинкт собственной узнаваемости, надо что-то вякнуть с помоста – неважно что, пусть и глупость главное, чтобы окончательно не забыли.

Света задумчиво посмотрела на писателя и вдруг резко спросила:

– По-моему, это нормальная ситуация. А раньше что – было по-другому?

Флюсов удивленно посмотрел на нее и попробовал объяснить:

– Конечно, по-другому. Толстой и Достоевский не были конъюнктурщиками и бездарями. А Чехов, к примеру, в отличие от современных «классиков» понимал своих героев вплоть до их физического состояния. А вот нынешним орденоносным литераторам нет никакого дела ни до своих героев, ни до Антона Павловича. Мало того, до них нет дела и самому читателю. Кого-то история и народ когда-нибудь оценит, а кого-то и нет. И это означает совсем не то, что неоцененный индивидуум не является гением. Дело в другом – времени, отпущенного народцу для его понимания, просто оказалось недостаточно. А вот сколько этого времени потребуется впредь и вообще будет ли оно – никто не знает.

– Как вы интересно рассказываете…

– Спасибо, конечно. Отвечу тебе любезностью на любезность – ты во многом права в своем замечании по поводу того, что раньше было то же самое. Все философы последних нескольких столетий по сути своей обычные болваны, основным занятием которых являлись абсолютно бесперспективные казуистические споры, никогда и ничего не имевшие общего со здравым смыслом, хотя бы в силу ограниченных возможностей и без того «ограниченного» человеческого материала.

– Как интересно! Странно, но до сего момента я считала себя круглой дурой. Не в смысле полноты, а в смысле…

– Не расстраивайся, этого в тебе тоже предостаточно. В приемной у нас кто-нибудь есть?

– Сидит одна девушка. Она уже как-то приходила. По-моему, мечтает стать певицей. И еще примерно полчаса назад вам звонил некто художник Данцев, но вы в тот момент были заняты.

Появившаяся девица первым делом без всякого стеснения бросилась на шею гендиректору фестиваля, перемазав тому костюм и лицо гремучей смесью из туши, пудры и тонального крема.

– Как я смогла выдержать столь долгую разлуку, сама не понимаю. – Она аккуратно положила обе руки на плечи писателю. – Вы скучали по мне?

– А вы знаете – нет, – спокойно сказал Сергей и одним элегантным движением освободился от дамских передних конечностей. – Вы по делу или так забежали, потрепаться?

Девица поправила на голове ярко-зеленую фетровую шляпку и, плюхнувшись в кресло, важно, в нос сказала:

– Конечно, по делу. Дело в том, что я наконец-то встретила на своем жизненном пути достойного человека, способного обеспечить меня вместе с моим же творческим потенциалом в полной мере.

– Катя? Да. Правильно? Видите, я даже помню ваше имя. – Сергей Сергеевич глубокомысленно скрестил пальцы рук у себя на животе. – Так вот, Катенька, сказать, что по данному поводу я счастлив, – это просто ничего не сказать.

– Правда? Ну что ж, это очень мило с вашей стороны. В таком случае, объясните мне, пожалуйста, дальнейший ход событий. Беретесь вы за мою раскрутку или нет? И если беретесь, какой ваш гонорар? И можно ли его оплачивать, – здесь она судорожно задышала, – частично деньгами, частично натурой.

– Пошла вон!

– Не въехала…

– Пошла вон, крыса! Света!

Секретарша появилась мгновенно, как будто бы весь разговор простояла за дверью.

– Светик, выставите эту несчастную за дверь, запомните ее и больше сюда никогда не пускайте.

– Будет сделано! – Секретарша по-военному приложила правую руку к очаровательной головке, после чего повернулась к Кате и жестко предупредила: – Все, проваливай. Твое время кончилось.

– Света, не будьте столь строги с беднягой. Хотя я прекрасно понимаю, что ваш цинизм в данном случае оправдан. В конце концов, это наш долг – говорить людям неприятную правду. – Флюсов опять взял в руки газету и приступил к чтению последней страницы с анекдотами.

Около часа дня Сергею позвонил Иван Петрович Самокруткин и, извинившись за вчерашнее отсутствие, сообщил последнюю театральную новость – спецслужбы готовят штурм здания театра силами участкового местного отделения милиции и трех дружинников ближайшего опорного пункта; Иммануил Кац по-прежнему держит оборону вместе со своей женой Генриеттой, сегодня утром к нему прибыла помощь в лице помощника главрежа Степаниды Маромой и неизвестного никому артиста массовки Андрея Глядкина.

– Ладно, Петрович, я все понял: ты же не просто так мне эти байки рассказываешь, ты помощи ждешь в моем лице. И она к тебе придет. Знаешь, во сколько? Часа через два.

Сергей Сергеевич собрался было пойти прогуляться по Арбату, но здесь выяснилось, что к нему рвется на прием еще одна необычная дама. Женщина оказалась женой давнего приятеля Сергея – музыканта и композитора Петра Юрьевича Акимова. Писатель слышал о Большой Берте много хорошего, но ни разу никогда не видел.

– Как поживает ваш уважаемый музыкальный муж? Как его здоровье, творческие планы? – первым делом поинтересовался у вошедшей хозяин офиса. – Мы дружим с детства, хотя уже, наверное, лет сто с ним не общались.

Берта без разрешения уселась в кресло и строго сказала:

– Вот именно, потому что – «с детства» я и пришла к вам. Дело в том, что моего мужа надо спасать. Некоторое время назад нашу квартиру посетил некто подонок Лабухов с двумя другими негодяями. Державшийся на волевых качествах Петр выпил с ними спиртного и с тех пор не просыхает. У нас пятеро детей.

– Сколько? – закашлялся Флюсов.

– Да-да, именно пятеро. Четыре мальчика и девочка. Сначала я родила тройню и вот на днях – еще двойню.

– Я вас поздравляю.

– Спасибо, но столько детей – это масса проблем, вы же понимаете. А эта скотина квасит с утра до вечера. Если мы не спасем его вместе с вами, то мне вместо респектабельной жизни, которую так горячо в свое время обещал мне Петя, – здесь она, поднявшись с кресла, поставила гигантскую ногу прямо на полированный стол и, слегка приподняв край затрапезной юбки, оголила часть массивной ляжки, – мне придется сосать лапу.

Сергей недоверчиво посмотрел на женщину и грустно подумал: «Теперь я понимаю Гулливера и могу оценить его состояние во время пребывания в стране Великанов…»

Флюсов не расслышал последнего слова, сказанного Большой Бертой, в связи с чем, извинившись, попросил посетительницу его уточнить:

– Простите, пожалуйста, что вы собираетесь сосать в альтернативном варианте по спасению Пети?

– Сами знаете, – грубо ответила ему мать-героиня.

Сергей перепугался не на шутку.

– Света! – заорал он что есть мочи. – Иди скорей сюда! У меня к тебе срочное дело!

– Припадочный, что ли? – вслух подумала Берта. – Эти писатели – все с отклонениями.

Через несколько минут старший офицер Виталик и Ниндзя успешно, хотя и с трудом, препроводили Берту к лестнице и усадили в лифт. На прощание Флюсов все же пообещал ей, что примет все необходимые меры по излечению ее мужа от такого опасного и всепоглощающего недуга, как хронический алкоголизм.

– Жаль ее, конечно, – сказал он секретарше. – Но все дело в том, что алкоголизм не лечится медикаментозными методами.

– А чем лечится – страхом? – спросила девушка.

– Страх – это тоже паллиатив, другими словами – полумеры. Здесь нужен волевой настрой. Вылечиваются единицы. Вот я, например.

– А вы что – были алкоголик? – с болью в голосе поинтересовалась Светлана.

– Конечно.

– И что?

– Все хорошо. Пьянство – в прошлом, а впереди у нас – светлое будущее.

Писатель сделал ряд деловых телефонных звонков и, проверив в портфеле наличие необходимых бумаг, отправился к Самокруткину в театр – помогать вершить скорый суд общественности над предателем и перевертышем Иммануилом Кацем.

Как выяснилось, в первый день фестиваля Самокруткин действительно не мог подогнать свою молодежную труппу, дабы упрочить ряды слушателей симфонического авангарда, – в театре «Марс и Венера» почти что уже шли боевые действия.

Вместо американского посла к Кацу приехали несколько правозащитников.

– Ты пойми, – пытался объяснить бывшему директору театра Андрей Абрамович Ковалев, – посла к тебе никогда не допустят. За ним ведь круглосуточно следят чекисты.

– Тогда пусть американцы обеспечат мой выезд в США на постоянное место жительства.

– Дорогой друг, то, о чем ты сейчас говоришь, еще надо заслужить.

Усатая Милена Георгиевна в эту секунду начала доставать из грязного полиэтиленового пакета скромную снедь и раскладывать ее на столе. Пучеглазая, толстая, с рыцарской прической Валерия Ильинична с гордым видом установила в самом его центре пузатую бутылку второсортного ликера и важно заметила:

– Все сразу не бывает, но кое-какая материальная помощь нам уже поступает.

– Вот это и есть помощь Запада?! – возмущенно закричал Кац, тыча пальцем в привезенные так называемыми диссидентами подарки. – Вы что, меня за круглого идиота держите? Мы так не договаривались! А где остальное? Вы его скушали, Андрей Абрамович? Ну конечно, сожрали. Сожрали – и не подавились, ибо давно уже привыкли блаженствовать во властных кабинетах. И вообще, слушай, Абрамыч, какой из тебя на хрен правозащитник? Это же ты однажды на каком-то митинге проговорился, сказал: «Бывают обстоятельства, когда закон неизбежно должен быть нарушен». Это же форменный позор, издевательство над законом.

– Что он несет? – возмутилась усатая Милена Георгиевна. – Может, он болен?

– К сожалению, он здоров, – констатировала пузатая Валерия Ильинична. – Просто на самом деле он лубянковский провокатор. – Она медленно зашла за спину Иммануилу и правым локтем с силой перехватила ему горло в области адамового яблока.

– Вы что делаете?! – заорал красный от испуга Ковалев. – Он же так задохнется! Отпустите сейчас же.

– Отпустить, да? Никогда в жизни! Вы что, не видите, что это сексот! Сдохнет сейчас – потом меньше проблем будет. А мы всем скажем, что его кокнула контрразведка.

– Приложи-ка его посильней, Ильинична. Это будет справедливо, – мечтательно пожевав губами, сказала Милена Георгиевна.

Кац тем временем начал терять сознание. Ковалев моментально сообразил: еще мгновение – и все будет кончено. Он рванулся к пучеглазой и с криком «Ослобони горло, жаба!» стукнул ей кулаком в ухо.

Валерия Ильинична и Кац оба упали. Андрей Абрамович, тяжело дыша, подошел к столу и, профессионально откупорив бутылку со спиртным, налил себе полный стакан бежевого ликера и одним махом выпил.

– И мне плесни, – спокойно попросила усатая диссидентша.

Немного придя в себя, Ковалев угрюмо спросил:

– Что дальше делать будем?

– Уходить надо через черный ход.

– А с этими?

– Кац, судя по всему, – мерзавец и негодяй, а пучеглазой девушке не привыкать отдыхать в КПЗ или в каком-нибудь филиале сумасшедшего дома – ей полезно будет немного развеяться в о обществе разбитных дегенеративных мужчин с погонами на плечах. На самом деле она их очень любит, – спокойно сказала Милена Георгиевна.

– Вы правы, – немного подумав, согласился правозащитник. – Пойдемте.

Сегодня уже полностью оклемавшийся Кац по-прежнему отказывался идти на какие-либо мирные переговоры с Самокруткиным.

– Иван Петрович, а что же он там ест? – спросил главрежа приехавший Сергей.

– Как – что? Что и всегда. Ему его соратники носят…Мы их, разумеется, пропускаем и туда – и обратно. Не чиним, как говорится, никаких препятствий.

– Я слышал, вчера к нему диссиденты приезжали?

– Приезжали – не то слово, они там у него в осаде настоящую драку устроили с битьем посуды.

– Так что, значит, враг окончательно деморализован?

– Ну, чтобы окончательно – вряд ли, но что-то они там уже не поделили. И это радует. Слушай, я сегодня тоже не смогу поддержать тебя на фестивале. Ты же видишь, какая ситуация. – Иван Петрович потянулся к трубке зазвонившего телефона: – Алле… А-а, Степанидушка. Конечно, узнал. Хочешь ненадолго выйти из-за баррикад на переговоры? Милости просим. Как там здоровье господина Каца? По-прежнему плохо? И это тоже мои происки? Замечательно. Ладно, выходи из своего бомбоубежища – поговорим.

Театральный скандал близился к своему логическому концу, уже исчезла динамика активного развития событий, а с ней и все очарование, так или иначе свойственное любому столкновению человеческих характеров, идеологий или личностных интересов. Обсудив с Самокруткиным еще несколько третьестепенных вопросов, Сергей поехал дальше. Его когда-то обмененные на обычные «Командирские» ручные часы фирмы «Тиссо» показывали уже без пятнадцати три пополудни.

Обнаружив Ивана Григорьевича Райляна в артистической гримерной, Сергей сразу же попросил ввести его в последний курс дела.

– Звонил подполковник из Таманской дивизии, – начал излагать суперагент, – сказал, что, скорее всего, их сегодня не будет. Приехала какая-то проверка из генерального штаба.

– А ты говорил еще о спецподразделениях… ОДОН, ОМСДОН…

– Эти будут. Эти ребята конкретные.

– Я надеюсь, они прибудут не на бронетранспортерах?

– А это как скажешь. Сегодня, кстати, придет на концерт один мой хороший товарищ. Он работает доктором в Главном разведывательном управлении, лечит и ставит диагноз на расстоянии.

– Только не надо мне, Ваня, лапшу на уши.

– А завтра, – перебил его довольный Райлян, – придет другой человек. Так вот, он может читать любые секретные документы, не открывая сейфа. Он просто видит через толщину стали.

– Иван Григорьевич, зачем ты меня обманываешь?

– Не веришь – завтра сам убедишься.

– Так, может, мы его на сцену вместо Гастарбайтера выпустим? Пусть продемонстрирует свое мастерство.

– Зря ты так легкомысленно к этому относишься. А товарищ мой, к сожалению или к счастью, крайне засекречен. И поэтому, если он здесь или где-нибудь еще выступит с сеансом удивительных возможностей личности, потом придется всех, кто это видел, каким-либо образом нейтрализовывать.

– Другими словами…

– Все правильно ты подумал. Зачем нам чужие хлопоты?

– Ох, Ваня, Ваня… Веселый все-таки ты чувак.

К семнадцати тридцати пяти в Концертный зал имени Чайковского стали подтягиваться люди. Возле главного входа, как всегда выделяясь среди остальных гордой осанкой, стоял матерый прозаик Егор Данилович Бесхребетный и в очередной раз с важным видом что-то вещал своему приятелю, поэту Евгению Александровичу Файбышенко. Поэт грустно смотрел по сторонам, казалось, он был чем-то сильно озабочен. Бесхребетному отсутствие должного внимания со стороны коллеги уже начинало действовать на нервы.

– Женя, ты зря так легкомысленно относишься к моим словам. Другой бы на твоем месте стоял и конспектировал, а ты… Ну посмотри повнимательней на этих марширующих аборигенов. Кроме эпохальной глупости и зашкаливающего самомнения в их глазах ничего нет. Ты знаешь, я сейчас даже не уверен, что наша цивилизация в данный исторический период развивается со знаком плюс. Нет, я понимаю, разумеется, в любом движении ситуации или идеологии всегда присутствует прямо противоположный знак.

– Я, кажется, догадался, что ты имеешь в виду, – наконец сосредоточившись, отозвался Файбышенко. – По твоему мнению, у человечества сейчас в его эволюции минусов больше, чем плюсов. Правильно?

– В принципе, ты угадал. Но я тебе хочу объяснить, откуда это идет. Все дело в потрясающем самомнении. Я в данном случае не говорю о самых поразительных наглецах – атеистах, априори отрицающих вообще все вокруг, кроме самих себя. Я имею в виду большинство из так называемой приличной публики: ученых, писателей и тому подобное. Им кажется, что достаточно несколько десятилетий переливать из пустого в порожнее, муссировать и слегка видоизменять собственные бредовые идеи, не имея, кстати, ни конечного результата, ни полного понимания происходящего, чтобы потом раздувать щеки и, не останавливаясь, нести полную чушь по поводу неограниченных возможностей человеческого разума. Этакая всеобщая мания величия.

– Дорогой Егор, что ты так разошелся? Я с тобой и здесь полностью согласен. Окружающие нас с тобой людишки – всего лишь микроскопические пресмыкающиеся, амебы, миниатюрные тараканы, возомнившие себя неизвестно кем.

– В том то и дело, Женя, что возможности людей очень ограничены. Как они не могут понять простую вещь: сколько им сверху отмерили – столько они и проживут, что им дозволено будет узнать и понять – только это они узнают и поймут. Что за детская непосредственность – поворачивать реки вспять, передвигать горы чуть-чуть левее или наискосок… Завтра у таких доброхотов с куриными мозгами лопнет что-нибудь внутри или засорится – и все. Как говорит моя внучка, «кранты крантецкие». Но пока они целы, всеми доступными способами забивают себе и другим и без того неумные головы различной ахинеей. Такие доброхоты вредны и опасны. Причем я не призываю их обязательно уничтожать. Их надо просто ссылать в отдаленные уголки нашей голубой планеты. Мы не должны повторять ошибок добрых русских царей. Никакой Сибири, никакой Среднерусской возвышенности – эту публику необходимо отправлять на затерянные в Мировом океане необитаемые острова.

Поэт с некоторым удивлением посмотрел на приятеля и слегка раздраженно констатировал:

– Уж больно ты суров по отношению к народу, Данилыч. Ты случаем времена не перепутал?

– Острова – это для самых отъявленных придурков. А просто бездельников, криминальных элементов и прочую деклассированную сволочь по путевкам мэрии и префектур следует транспортировать на уже обжитые острова, с дискотеками, каруселями, бардаками, стриптиз-барами и – что абсолютно обязательно – игровыми автоматами. Помнишь, как в «Незнайке на Луне» у Николая Носова? Кстати по поводу последних. Уже сверх всякой меры московские чинуши захламили город этим дерьмом. Если они понимают всю интеллектуальную убогость игровых автоматов как развлечения, а значит, и уверен, что кроме вреда ничего другого они принести не могут, – значит он отдал столицу на разграбление не просто так, а за что-нибудь сугубо материальное. Если же понять столь очевидную вещь для него не представляется возможным – на хрена нам всем нужен такой мэр? Ты еще бодр и весел, поскольку гораздо моложе меня, тебе еще многое до фени. А в моем возрасте любые происходящие вокруг глупости сильно утомляют. Начинаешь физически ощущать количество дураков, шляющихся взад-вперед по нашим городам и весям.

– Да плюнь ты на них, Егор. Все еще образуется.

Бесхребетный с болью в глазах закашлялся:

– Ни хрена не образуется. Твой оптимизм в данном случае абсолютно беспочвенен.

Файбышенко, слегка утомленный глубокомысленными размышлениями прозаика, попробовал отшутиться:

– Кстати, знаешь последнее определение оптимиста? Это тот, кто, обнаружив в своей постели окурки сигар, тешит себя мыслью, что его жена перестала курить сигареты.

Бесхребетный медленно повернул голову в сторону приближающейся молодой девушки и неожиданно громко расхохотался.

– Девушка, вы не подскажете нам, как добраться до вертолетной станции?

Миловидная особа, с уважением осмотрев литераторов, захлопала молоденькими ресничками и наконец, изобразив явное смущение на приятном круглом, с ямочками лице, сказала:

– Боюсь, что я не смогу вам посодействовать в этом вопросе. Дело в том, что, как мне кажется… Вернее, я хотела сказать, что я не уверена, что в Москве вообще такая станция есть.

– Вот видишь, Женя, – подхватил довольный литератор, – «посодействовать», «не уверена»… Какая вежливая молодежь пошла. Но с другой-то стороны – никакой конкретики, ясности с четкостью. Сказала бы просто: не знаю – и дело с концом.

Девушка обиженно засопела, но на помощь ей пришел поэт Файбышенко:

– Пожалуйста, не обращайте на него внимания, известный российский писатель Егор Данилович так шутит.

Бесхребетный вежливо поклонился и дополнил своего друга:

– А шутка обращена к поэту мирового уровня – Евгению Александровичу.

Девица сделала два шага назад и прищурила один глаз:

– Слушайте, и правда… Я ведь вас обоих много раз видела по телевизору. Ну надо же, какая встреча… А можно мне попросить у вас автограф?

Приятели расправили плечи, и поэт с глубокомысленным видом ответил за двоих:

– Вместо нескольких каракуль двух пожилых членов Писательского союза мы предлагаем, о чудесная фемина, вам нечто большее – нашу дружбу. Я правильно говорю, Егор Данилович?

– Ты, Женька, вообще молодец. А сегодня радуешь меня с каждой минутой общения все больше и больше.

Девушка оказалась кандидатом психологических наук, известной в кулуарных кругах шахматисткой – мастером спорта международного класса и к тому же большой любительницей различных экстремальных видов спорта. Звали ее Инна Чачава, по национальности она была грузинкой, хотя почему-то большую часть жизни из своих двадцати восьми неполных лет прожила в Вильнюсе.

Втроем они уверенно разместились в почетном пятом ряду, беседуя о различных пустяках. Девушку писатели посадили между собой и сейчас наслаждались ее искрометным умом, свежестью и очарованием молодости. Писатели говорили поочередно Инне комплименты, испытывая при этом положительные эмоции в большей степени, чем она сама. Шахматистка в эти минуты в своем смущении с широко раскрытыми, глубоко посаженными голубыми глазами, с постоянной улыбкой на лице, с элегантно подстриженными темно-русыми волосами была действительно хороша. Ей очень шла узкая кожаная юбка с разрезом на правой ноге и темно-фиолетовая блузка с открытым воротом.

Инне сегодня действительно здорово повезло: круг ее знакомых ограничивался огромным количеством спортивных молодых людей, достаточно образованных для общения на любом уровне, но ей с ними все равно было скучно, к тому же среди них не было людей по-настоящему творческих, способных создать что-то действительно из ряда вон выходящее, непонятное, великое.

Много лет назад Инна Чачава поставила перед собой задачу – открыть закономерности явления, называемого «везением». Главная роль в этой работе отводилась, разумеется, шахматам: именно здесь познания девушки были достаточно серьезны. Встреча с двумя пусть и не совсем молодыми писателем и поэтом абсолютно логично укладывалась в рамки теории, разработанной кандидатом наук, лишь в последнее время, можно сказать, что она была Инной запрограммирована.

– На самом деле я оказалась в этом концертном зале совершенно случайно. Сегодня днем я давала сеанс одновременной игры в одной из московских математических школ, и там один из участников презентовал мне пригласительный билет на концерт авангардной симфонической музыки.

– Надеюсь, вы не пожалеете, – вкрадчиво заметил Файбышенко.

– Нет, что вы. Я в любом случае буду в выигрыше. Дело в том, что слушать подобные произведения я буду первый раз в жизни. И поэтому абсолютно неважно, хорошая это будет музыка или не очень. Для меня в данном случае важен элемент новизны.

– Уж чего-чего, а новизну-то мы вам сегодня гарантируем, – пообещал поэт, вспомнив вчерашний первый день фестиваля.

В этот момент на сцене появился маэстро Гастарбайтер. Лениво, механическими кивками поприветствовав собравшуюся публику, он повернулся к сидящим в нетерпении музыкантам и что-то сказал.

После его слов несколько исполнителей поднялись со своих мест и, ни слова не говоря, скрылись за левой кулисой.

– Данилыч, по-моему, народ разбегается. Если так будет продолжаться, нам с тобой ничего не останется, кроме как самим выйти на подиум и сбацать этой рафинированной, зажравшейся музыкальной элите какую-нибудь разухабистую чечетку.

– Ой, а вы умеете? – радостно запричитала шахматистка.

– Мы все умеем, – скромно буркнул Бесхребетный.

Пристально наблюдавший за происходящим на сцене Файбышенко, заметив, что со стульев поднялись еще несколько музыкантов, неожиданно засунул большой и указательный пальцы себе в рот и пронзительно свистнул.

– Ты что делаешь?! – испугался прозаик.

– Сигнализирую, – встав во весь рост, объяснил Файбышенко, размахивая руками. – Смотрите, люди! Исполнители разбегаются!

Расстроенный Клаус настойчиво искал взглядом среди зрителей старшего Гастарбайтера, в зале между тем, как в перерыве какого-нибудь хоккейного матча, заиграли песни советских композиторов. Первой песней были «Мгновения» на проникновенные слова Роберта Рождественского в исполнении героического Иосифа Кобзона. Досыта наевшись авангардом, народ в большинстве своем искренне обрадовался однозначно понятной общечеловеческой песне. Сидящий в третьем ряду в штатском генерал разведки Константин Сергеевич Станиславский даже зашмыгал носом – это была его любимая песня. Генерал переживал ее содержание в двойном размере: и как советско-российский разведчик, и как человек, уже много лет работающий на врагов: американцев, англичан и даже итальянцев.

– Да, пусть я предатель, – иногда ночной порой, лежа под одеялом, вполголоса говорил он сам себе. – Ну и пусть… Но кого я предаю? Еще больших мерзавцев и негодяев, чем я сам. – На Западе он сдавал коллег Центральному разведовательному управлению, здесь же, в Москве – своих сослуживцев своему же высокому начальству по поводу их пьянок и аморального поведения. «Горели» и те и другие. За несколько лет Станиславский изрядно почистил Службу и чувствовал от этого огромнейшее удовлетворение.

– Держись, старик! – закричал поэт Гастарбайтеру и захихикал. – Ну что, друзья, сегодня вместо концерта здесь, по-моему, назревает небольшой скандал. Фестиваль будет идти еще пару дней, по сообщению его организатора Сергея Сергеевича, поэтому я предлагаю отправиться в какой-нибудь приятный укромный уголок и там интеллигентно провести время.

– Женя, мы вчера ушли, не досидев до конца. Сегодня ты предлагаешь уйти в самом начале – неудобно получается.

– Нашей вины в том, что исполнители что-то там не поделили, нет, – прямолинейно отрезал поэт и ухватил девушку за обе руки. – Вы согласны со мной, Инна?

– А куда же мы отправимся? – простодушно поинтересовалась девушка.

– Да куда угодно! – не на шутку разошелся Файбышенко. – Хотите, я приглашу вас к себе домой?

– Так у вас там, наверное, жена?

– Моя жена живет в Америке, а я… – здесь Евгений Александрович хлопнул два раза в ладоши, – живу в России и прекрасно при этом себя чувствую.

– Хорошо, – неожиданно быстро согласилась любительница экстремальных спортивных состязаний, – только мне надо обязательно позвонить своему бывшему мужу – узнать результаты переговоров по поводу его устройства на работу.

– Не понял… – сказал Егор Данилович.

– Все очень просто: я договорилась с одним своим приятелем о том, что он возьмет моего бывшего мужа к себе в организацию. И вот сегодня вопрос должен окончательно решиться.

– Простите, а если не секрет, что это за организация?

– Это компания с необычным названием «Страховка интимных встреч». Вся ее гениальная суть в том, что на этой работе абсолютно ничего не надо делать. Вариант как раз для моего бывшего мужа. Непонятно? Ну, представьте себе ситуацию: ваша жена уехала в командировку. Вы пригласили к себе домой свою знакомую.

– Или незнакомую… – ввернул Бесхребетный.

– Или так, – кивнула Инна. – А для страховки вызываете из компании человека. Ему делать ничего не надо. Он просто, пардон, раздевается до трусов, усаживается на кухне, пьет чай и читает газету в течение оговоренного времени, пока вы со своей приятельницей развлекаетесь в спальном помещении. Потом он одевается и уходит, получив за это гонорар по договору…

– А в чем смысл сего?

– Очень простой: если во время общения появляется ваша жена – а это, согласитесь, теоретически возможно…

– Ну да. Опоздала на самолет или приехала раньше из командировки. Да мало ли что еще бывает, – согласился поэт.

– Вот-вот. Так вот, если она появляется, вы с сотрудником фирмы просто меняетесь местами и рассказываете жене с ясным взором, что к происходящему в спальне никакого отношения не имеете.

– Ну да. Пустил товарища с подружкой на пару часов… – задумчиво произнес Бесхребетный. – Превосходно!

– В том-то и дело. Минимум, что вам сможет инкриминировать ваша жена, – это халатность. Причем халатность, не имеющая никаких точек соприкосновения с халатом вашей пассии, а также с ее нижним бельем, а также с ней самой.

– Удивительный рассказ…

Глава тридцать восьмая

Явившийся в Концертный зал имени Чайковского по приглашению Флюсова Магистр Ордена куртуазных маньеристов Вадим Степанцов выглядел неважно.

Вчера, а точнее уже сегодня, он вернулся в свое гнездышко только под утро уставший после проведенного рок-концерта группы «Бахыт-компот», в которой он имел честь состоять в качестве художественного руководителя.

В руках он держал небольшую книжицу – последний альбом галантной лирики Ордена, включающий в себя новые произведения шести главных маньеристов, воспевающих в своих виршах разноплановые безумства любви и погоню за наслаждениями. Сборник предназначался в качестве подарка писателю-сатирику, с которым Степанцов был знаком большое количество лет, а сколько – он не помнил, да, честно говоря, никогда особенно и не пытался восстановить в памяти тот чудный летний вечер, когда они, в первый раз пожав друг другу руки, уже через некоторое время попали в непростую ситуацию в молодежном кафе с битьем стекол и чьих-то маловразумительных лиц.

Увидев в фойе Сергея Сергеевича, Вадим прибавил шагу и, подлетев к генеральному директору, вместо приветствия с ходу начал читать стихи собственного содержания:

Потрескивал камин, в окно луна светила,

Над миром Царь-Мороз объятья распростер.

Потягивая грог, я озирал уныло

Вчерашний нумерок «Нувель обсерватер».

Средь светских новостей я вдруг увидел фото:

Обняв двух кинозвезд, через монокль смотрел

И улыбался мне недвижный, рыжий кто-то.

Григорьев, это ты? Шельмец, букан, пострел!

Разнузданный букан, букашка! А давно ли

Ты в ГУМе туалет дырявой тряпкой тер

И домогался ласк товароведа Коли?

А нынче – на тебе! «Нувель обсерватер»…

– Привет, менестрель! – Сергей с наигранным умилением прижал к груди кудрявую голову поэта, однако того подобный жест глубокого расположения не остановил. Подумав секунду, он продолжил:

Ты с Колей-дураком намучился немало.

Зато Элен, даря тебе объятий жар,

Под перезвон пружин матрасных завывала:

«Ватто, Буше, Эйзен, Григорьев, Фрагонар!»

Ты гнал ее под дождь и ветер плювиоза,

Согрев ее спиной кусок лицейских нар,

И бедное дитя, проглатывая слезы,

Шептало: «Лансере, Григорьев, Фрагонар».

Как сладко пребывать в объятьях голубицы,

Как сладко ощущать свою над нею власть,

Но каково в ее кумирне очутиться

И в сонм ее божеств нечаянно попасть…

– Тебе необходимо знать, достопочтенная Валерия, что этот поэтический идальго предается чтению своих стихов в течение всех суточных двадцати четырех часов. Так что не обращай на эту его меланхоличную привычку особого внимания.

– Уважаемый немного преувеличивает… – начал было туманные разъяснения Вадим, но, повнимательней рассмотрев раскосые выразительные глаза девушки, резко осекся: – Богиня… Я в шоке! Знавал за свою полную невзгод жизнь многих женщин, может, целую тысячу или две, но такой не видел ни разу! Богиня! Какая фактура лица, какой влажный пленительный взор!

Из-за ближайшей колонны показалась долговязая фигура Ивана Григорьевича. Он вкратце обрисовал шефу создавшуюся ситуацию с отказом музыкантов играть под управлением маэстро Гастарбайтера и вяло резюмировал:

– Теперь я не знаю, что будет…

Сергей задумчиво почесал затылок и нервно спросил:

– А чем конкретно этот заморский козел оскорбил исполнителей?

– Я опросил несколько человек, никто дословно мне ничего не повторил. Судя по всему, смысл сказанного Клаусом был действительно мерзкий. Основной лейтмотив – я гений, а вы все, тут собравшиеся, – дерьмо собачье; будете играть, что скажу, сколько скажу, если будет надо – то до потери пульса.

– Вот скотина! Недоносок! Он же нам своим хамством все мероприятие загубит. Что предлагаешь?

– А в чем дело? – попытался встрять в разговор куртуазный маньерист. – Я могу чем-нибудь помочь?

– Вряд ли. Хотя подожди… – Поглаживая подбородок, Сергей слегка отошел в сторону. – Вадим, у тебя есть лирические произведения? Слушай, у нас тут вышла небольшая заминка. На ее улаживание, я думаю, уйдет минут двадцать-тридцать. Выручай, займи публику своими стихами – ты же профессионал. А в качестве гонорара получишь от моих щедрот девушку Валерию.

– Надолго?

– Не бойся, дружок, не навсегда. На один вечер. Ну, решайся.

– А чего тут решаться, дело для нас привычное. Я готов.

Райлян с Валерией, подхватив Степанцова под мышки, резво потащили его на сцену, а Сергей тем временем опрометью понесся за кулисы, на ходу успокаивая себя: «Только бы не сорваться. Только бы эта боснийская рожа мне ничего не вякнула с самого начала – по его поводу у меня давно кулаки чешутся…»

Перед тем как выйти на площадку, Вадим успел рассказать сопровождавшей его девушке вкратце свою автобиографию, почему-то акцентируя несколько раз ее внимание на фразе, сообщающей о том, что в свое время поэт закончил ведущий факультет Московского мясо-молочного института.

– Хорошо, хорошо… Я все поняла…

Для лучшего усвоения услышанного ею материала Вадим несколько раз одобрительно похлопал тяжелой рукой по Валериным худым плечам и, весело подмигнув, пошел к зрителю.

– Какой он, однако, странный, – потирая немного ноющее предплечье, посетовала Валерия.

– Чего с него взять? Одно слово – поэт…

Иван Григорьевич подошел к краю занавеса и, слегка отодвинув его в сторону, впился взглядом в стройные ряды сидящей нервничающей публики.

Степанцов начал страстно. После первых же произнесенных им строф зал притих.

– Как же мы сразу-то не додумались разбавлять Клаусовскую какофонию высокой поэзией? – бросил в темноту кулис Иван Григорьевич.

Где-то на уровне поясного ремня у него внезапно зашевелился пиджак – это Валерия, согнувшись в три погибели, если по-театральному – на два яруса ниже Ваниной головы также припала к щелке между занавесом и стеной, пытаясь заполучить в перекрестье зрачка коренастую фигуру Магистра куртуазных маньеристов.

Суперагент поймал себя на мысли, что столь близкое нахождение к нему точеной фигуры девушки странно подействовало на его тренированный и, в общем-то, вследствие этого никогда не реагирующий на женские прелести без трезвой, трижды взвешенной команды головного мозга организм.

– Валерия, это вы? – Левая рука Райляна автоматически выдвинулась вперед, а ее пальцы, нащупав что-то округлое и упругое, попытались судорожно сжать ухваченное что-то, но это им, к удивлению Ивана Григорьевича, не удалось.

Когда Флюсов вбежал в гримерную, младший Гастарбайтер важно восседал там на стуле, закинув ногу на ногу и пуская к давно требующему ремонта потолку сизые клубы дыма с помощью дорогущей гаванской сигары.

Сергей перевел дух и сурово спросил:

– Я вижу, почтенный маэстро, вам уже надоело дирижировать полноценным оркестром.

– С чего вы взяли?

– Я делаю выводы из вашего поведения. Вам, по-моему, больше нравится лечиться от венерических заболеваний в одном чудном заведении на улице Короленко. Кстати, вас разыскивает некто господин Топоровский. Он сегодня звонил в офис.

– Зачем?

– Хочет пообщаться с твоим папашей на предмет обсуждения условий по поводу заточения его сына-музыканта в клинику для лечения.

– Мы так не договаривались.

Сергей Сергеевич от негодования подпрыгнул:

– А оскорблять лучших российских музыкантов мы договаривались? Некоторые из них хорошо известны во всем мире, большинство – лауреаты международных музыкальных конкурсов.

– Я не специально. Так получилось.

Это я уже слышал, – не на шутку разошелся писатель-сатирик. – И по поводу приставания к девушкам в офисе, и по поводу лечения триппера…

Ты отдаешь себе отчет в том, что если хотя бы треть от общего числа исполнителей сейчас встанет в позу, – мы вынуждены будем прекратить проведение фестиваля?! Где они сейчас?

– В соседнем помещении.

– Так, быстро пошел – попросил у них прощения и мне доложил.

– Но я не могу. Мне как гражданину западной страны не пристало… – Клаус вскочил с кресла и задрал голову вверх под углом примерно сорок пять градусов.

Сергей молча подошел к музыканту, аккуратно одной рукой снял с него очки, а другую быстро приставил к сияющему каплями пота высокому лбу иностранца и, тихо произнеся: «Тогда получай!», влепил ему увесистый, разухабистый щелбан точно посередине головы в небольшое, микроскопическое углубление сразу над сросшимися почти в единую линию над переносицей надбровными дугами.

– Ой! – закричал Гастарбайтер и пошатнулся.

Двадцати оговоренных с поэтом Степанцовым минут вполне хватило – инцидент после слезливых извинений Клауса Гастарбайтера и небольших финансовых поощрений Сергея Сергеевича был полностью исчерпан.

Увидев, что музыканты занимают положенные им места, а довольный молодой дирижер уже ищет по карманам свой главный атрибут – палочку, Вадим свернул свое экспромтное выступление и, раскланявшись, под оглушительные аплодисменты отправился за кулисы, где встретил еще одного своего старого знакомого – поэта-песенника Ондруха. Песенник был не один и слегка навеселе.

– Познакомься, – представил он Степанцову стоящую рядом с ним блондинистую женщину с одутловатым лицом. – Это – Муза.

– Очень приятно. Вадим.

– Да нет, старик, ты не понял. Муза – это ее профессия, а имени ее я, честно говоря, и не знаю.

– И правильно. И хорошо.

– Старик, оглянись вокруг. Ведь говоря словами песни, правда, не моей: «А жизнь хорошая такая…»

– Ну, ты еще много других песен напишешь.

– Тогда объясни, почему же в таких тепличных условиях вот этим… – здесь он кивнул в сторону своей спутницы, – очень нравится пить, курить, ночевать на вокзале?

– При чем здесь вокзал? – встрепенулась дама. – Я ночую всегда исключительно у себя дома.

– Честно?

– Конечно, честно. Мне столько приходится врать по работе, что если я еще на отдыхе стану говорить неправду, то быстро сойду с ума, – четко объяснила блондинка и зачем-то, посерьезнев, добавила: – Вы знаете, как трудно быть порядочной женщиной?! Нет? А знаете, почему? Потому что ежедневно приходится иметь дело с непорядочными мужчинами.

– Ладно, друзья, я, пожалуй, пойду. У меня здесь еще дела.

Валерию с Райляном Степанцов нашел в буфете. Помятый вид девушки, ее взлохмаченные волосы сразу навели поэта на будоражащие душу сомнения.

– Вы же мне обещали, что сегодняшний вечер полностью будете принадлежать мне, – с обидой в голосе произнес он.

– Выбирайте выражения, молодой человек. – Ваня с пунцовым лицом взял сотрудницу своей организации за руку.

Вадим ухмыльнулся.

– Вот-вот. Так всегда: сначала наобещают с три короба, а потом – обжулят. Ну посмотрите на нее, – окончательно расстроился поэт, – какое у нее сейчас лицо?

– Обычное. Очаровательное, как всегда. – Ваня собрался с духом и чмокнул девушку в отдающую иностранным ненастоящим парфюмом щеку.

– Я не об этом… – продолжил поэт, сделав вид, что не заметил страстного поцелуя. – У нее вид довольный и умиротворенный. Такое бывает сразу знаете после чего?

Здесь взорвалась Валерия:

– А какое, простите, ваше собачье дело, чем я занималась последние полчаса? Может, это мое любимое занятие?

– Ну вы же понимаете, что после случившегося я не могу да и не хочу тесно с вами общаться.

– Послушайте, как вас там… Кажется, Вадик? Не заводитесь! Вы нас, конечно, сегодня выручили – нет вопросов. И мы в некотором смысле в небольшом долгу, но это не дает вам права говорить скабрезности в адрес сотрудниц оргкомитета.

– Поэт грустно вздохнул.

– Ничего вы мне не должны. Я даже согласен на то, чтобы угостить вас пивом.

Иван Григорьевич вообще не употреблял спиртного, за редким исключением, но здесь сдался.

– Дружище, не держи на меня камень за пазухой, в нашей организации есть много приятных девушек.

– У меня никаких камней нет. – Степанцов расстегнул пуговицы на своей курточке, вытащил из брюк нижний край заправленной туда джинсовой рубашки и зачем-то продемонстрировал собравшимся свой пупок. – Но зато они, наверное, есть у вас, – он показал глазами на оттопыривающуюся часть пиджака суперагента.

– Да это никакие не камни, это мое личное оружие, – со смехом пояснил Райлян и достал из плечевой кобуры черный и выразительный пистолет «вальтер».

– Ё-моё, – вырвалось у Степанцова, – он и вправду вооружен.

– Ой, Ванечка, неужели оружие настоящее? – заголосила девушка.

– Конечно.

– А ты научишь меня из него стрелять?

– Разумеется, научу. Из пистолета, автомата, фаустпатрона, огнемета, пулемета. Я научу тебя многим захватывающим и интересным вещам. Ты сможешь минировать железнодорожное полотно, обезвреживать фугасы, мины-растяжки, по запаху определять наличие наркотиков в радиусе двадцати метров, разбивать головой кирпичи и спускаться с шестого этажа по веревочной лестнице без страховки.

– А почему именно с шестого, Ваня?

– Понимаешь, с некоторых пор у спецслужб и Министерства обороны на тренировки, на создание учебных комплексов по подготовке агентов не хватает средств. Раньше, я помню, бывало спускался по канату и с пятнадцатого этажа. Сейчас же все пришло в упадок, и выше шестиэтажных зданий в нашем распоряжении ничего нет.

– Как это, наверное, романтично – минировать подъездные пути какой-нибудь вражеской железнодорожной станции, – не выдержав, съязвил поэт.

– Ты опять?! Вот зачем ты опять говоришь гадости?

– Да ничего подобного. Никаких гадостей я в виду не имел. Просто с детства мечтал быть сначала сапером, а потом минером – вот и все.

– Ты правда хотел быть военным?

– Да не военным. Я хотел быть сапером или минером.

– Так это же армейские специальности! – Суперагент расплылся в улыбке.

– Но я же в то время был маленький и об этом не знал. А когда узнал – сразу расхотел.

– Я вижу, коллеги, обсуждение головокружительного успеха выступления нашего поэта идет полным ходом, – громко сказал подошедший Сергей Сергеевич. – Кстати, Вадим, это – тебе.

Небольшой конверт явно с денежным содержимым быстро перекочевал из одних интеллигентных загребущих рук в точно такие же – другие.

– Пойдемте, друзья, полчаса для свободного времяпрепровождения мы, кажется, заработали. В буфете нас ждет эксклюзивный вариант – доставленный по моему личному указанию из офиса ароматный бразильский кофе.

Степанцов вместо обещанного кофе попросил русской водки. Залпом махнул полный двухсотграммовый фужер и, закусив ломтиком лоснящейся семги, понес:

Любимый шут принцессы Грезы

Грустит в аллеях Сан-Суси.

Он гладит по головкам розы,

И розы говорят: «Мерси,

Спасибо, милый наш товарищ,

Спасибо, добрый наш Роже,

Ты никогда не обижаешь

Своих цветущих протеже.

Ты нас не режешь под коренья

И не срываешь нам голов,

Чтобы они, сварясь в варенье,

Десертом стали для столов».

– Хватит, Вадик, – неожиданно попросил Иван Григорьевич. – Здорово, но хватит. А то под такую лирику и меня что-то на допинг потянуло. В себе-то я уверен, а вот другие, – он нежно посмотрел на Валерию, – могут не выдержать и – начать. И тогда процесс потребления зеленого змия может приобрести необратимый характер.

– Ну да, – поддержал его мысль Степанцов, – как говорится: «Я приду к тебе в номер в пять вечера. Если опоздаю – начинай без меня…» Забота о ближнем – дело хорошее. Несмотря на ваши возражения, я все же прочитаю еще одно стихотворение… Потому что это мой долг. Потому что оно очень актуально.

Я так боюсь мужей-мерзавцев,

Они так подлы и грубы,

Они как грузчики бранятся,

Чуть что взвиваясь на дыбы.

Вчера, приникнув к телефону,

Елейным сладким голоском

Спросил у мужа я про донну,

Но был обозван говнюком.

И множество иных созвучий,

Струящих глупость, яд и злость,

Из пасти вырвавшись вонючей,

По проводам ко мне неслось.

В кафе, в Сокольническом парке,

Я ел пирожное «лудлав»

И думал, осушив полчарки:

«Противный муж, как ты не прав!

За что тобою нелюбим я?

Ведь я умен, богат, красив.

Несправедлива епитимья,

Твой приговор несправедлив!

Ворчливый муж, взгляни на поле

И обрати свой взор к цветам!

В них мотыльки по божьей воле

Впиваются то тут, то там.

Вопьется, крылышком помашет,

Вспорхнет, нырнет в ветров поток

И уж с другим в обнимку пляшет,

Уже сосет другой цветок!

И даже труженица-пчелка –

И та как будто учит нас:

«Один цветок сосать без толку,

Он так завянуть может враз».

Мужья! Амуру и природе

Претит понятие «супруг»,

Цветок – не овощ в огороде,

Ему для жизни нужен луг,

И бабочек нарядных стаи

Нужны ему, как солнца свет!

Мужья, я вас не понимаю.

Я вас не понимаю, нет…»

Егор Данилович в компании поэта Файбышенко и шахматистки Инны Чачава в это время усаживался в автомобиль «Жигули» пятой модели. Евгений Александрович назвал свой домашний адрес, и машина тронулась с места.

– Интересно, вы сначала уселись, а уже потом сказали, куда ехать, – устало сказал водитель. – А если бы мне было не по пути?

– Вы же живете в материальном мире, милейший, и поэтому с денежными господами вам всегда будет лучше ехать в одну сторону.

– Пожалуй, вы правы, – согласился частник и прибавил газу.

Домашняя обстановка квартиры всенародно любимого поэта шахматистке не понравилась.

«Слишком уж пафосно все как-то…» – подумала она.

Войдя в фойе Концертного зала имени Чайковского, Флюсов остановился как вкопанный.

– …В настоящее время в России нет молодежной политики, – усиленный рупором до боли знакомый голос, периодически сопровождающийся грохотом аплодисментов, привел Сергея Сергеевича в состояние радости. – Главная задача молодежной политики МППР – переломить эти негативные тенденции, предложить молодежи полноценную идеологию, открыть ей новые жизненные перспективы, помочь вписаться в современное общество!

Сергей, бесцеремонно расталкивая толпу зевак, окружившую взгромоздившегося на небольшой табурет с велюровой обшивкой политического деятеля, попытался приблизиться к нему, а заодно и поприветствовать.

– Цель нашей партии… – здесь Казимир Карлович сделал паузу. – Вы все представители общества, в котором по моей модели его развития будет обеспечено равенство возможностей между любыми гражданами. Потому что, по большому счету, место, которое занимает каждый индивидуум в социуме, в первую очередь должно зависеть лишь от его умственных, организаторских и, что самое главное, нравственных способностей и характеристик.

– А скажите, – донесся голос из толпы, – какова роль государства в решении этого вопроса?

– Первое, что необходимо сделать, – это принять закон о молодежи, обеспечивающий для нее необходимые права и обязанности. Создать общенациональную организацию под эгидой государства для воспитания детей и молодежи в духе высокого патриотизма, национальной гордости, а также в духе трудолюбия, гуманизма и демократии. Надо восстановить все формы бесплатного образования и вернуть молодежь за школьные и студенческие парты.

– Хорошо! – крикнул абсолютно лысый, с седеющей бородой мужчина, стоящий в первом ряду. – А как быть с армией?

Карлович вытащил из кармана салфетку, на прошлой неделе похищенную им из одного центрального ресторана, и быстро промокнул могучую шею:

– Я утверждаю, что особое внимание следует уделить подготовке молодежи к службе в Вооруженных силах России, качественному улучшению допризывной подготовки юношей и их патриотическому воспитанию. Для этого необходимо развернуть для юношей и девушек систему военно-спортивных лагерей, где они могли бы в летнее время совершенствовать свою физическую подготовку, учиться необходимым навыкам самозащиты и готовиться к службе в Вооруженных силах.

«Ты посмотри, – подумал писатель-сатирик, – вот ведь хитрован! Любое мероприятие – свое или чужое – всегда использует себе на пользу».

Он решил дождаться окончания митинга и выяснить у партайгеноссе, как идут дела со съемками фильма.

Карлович был немногословен.

– Понимаешь, в чем дело, – сказал он Сергею. – Я не могу думать обо всем и обо всех постоянно. Если хочешь, пойди пообщайся с моими помощникам – Финаковым или Махрюткиным.

Сергей Сергеевич решительно отказался задавать вопросы своим недавним стражникам.

– А-а… Я тебя понимаю. Учти, гонор – это дело такое… А вообще-то, поедем-ка лучше со мной в Госдуму, развлечемся.

Сергей недоуменно дернул головой и вскинул брови:

– Казимир Карлович, на часах, между прочим, двадцать один ноль-ноль. Хотя с другой стороны, концерт уже заканчивается и делать мне здесь абсолютно нечего.

– Вот и отлично.

– Ну, хотя бы объясните, для чего в столь поздний час вы направляетесь в главный законодательный орган страны?

– Понимаешь, у одного из моих депутатов в очередной раз кокнули помощника. Конечно, оба они – и депутат и помощник – мне, по большому счету, до лампочки, но надо же поддерживать во фракции жесткую партийную дисциплину.

На первом этаже здания группу под предводительством Златопольского, состоящую из восемнадцати человек из личной гвардии вождя и его самого ближайшего окружения, встретил юный и застенчивый депутат от мануальных партократов – Венедикт Семенов.

– Казимир Карлович… – начал он и заплакал, – уничтожили, суки, четвертого моего помощника. И это за какие-то полтора месяца. Пойдемте помянем беднягу.

– Конечно, конечно, – вежливо согласился Златопольский. – Как же… Помню его, хорошо помню. Он у нас представлял какую группировку?

– Питерскую, – скромно вставил Махрюткин.

– Михалыч, сегодня же распорядись, чтобы послали материальную помощь в колыбель революции. Не забыть никого: жену, детей, любовницу, товарищей по работе.

– А вы сами не поедете туда?

– Венечка, я бы с удовольствием, но у меня же времени в обрез. В том смысле, что никогда его не хватает.

Поминальный сходняк закончился далеко за полночь – офицеры охраны Государственной думы даже не хотели кое-кого из нее выпускать.

– Вы же без всяких документов, да и к тому же пьяные, – объяснил старший из них свое волюнтаристское решение.

Вмешался Карлович, и ситуация разрешилась без осложнений. Хотя на следующий день представители службы безопасности здания все же обнаружили два абсолютно новых кожаных дивана на восьмом этаже, испачканных, по всей видимости с вечера, какой-то засохшей вонючей дрянью, всем своим видом напоминающей обычные фекальные массы.

– Слушай, ну и народ тут у нас работает! Я раньше командовал батальоном внутренних войск, но подобных выходок что-то даже там не припомню.

– А чему ты удивляешься? Народные избранники – не обычные люди. А в меру своей испорченности совсем даже исключительные. Ты вот, к примеру, пошел бы избираться в депутаты?

– Я пока с ума не сошел.

– Вот видишь, твоя мысль – это даже не следствие того, что ты дурак, а следствие отсутствия у тебя активной жизненной позиции.

– Все может быть, – философски подтвердил мудрую мысль второго первый сотрудник СБ, и приятели, решив больше не забивать себе головы разной чушью, отправились в думскую столовую, в которой можно было, вкусив маловразумительный обед, но зато в полной объеме – из трех блюд, заплатить сущие пустяки.

Шахматистка, кандидат психологических наук Инна Чачава не была девушкой легкомысленной, что, безусловно, крайне содействовало ее профессиональной деятельности, значительное место в которой состояло умение самостоятельно мыслить, а затем в доступной форме доводить его до сведения окружающих.

Ее отец – Николай Кириллович Чачава – служил на центральном телеграфе в должности какого-то мелкого чиновника, болел за футбольную команду – тбилисское «Динамо» и частенько играл на бегах, и везде – будь то Большая спортивная арена Центрального стадиона имени В. И. Ленина, ложа Московского ипподрома или же просто рабочее место – всегда с нескрываемой любовью и уважением цитировал свою дочь.

«Как же повезло человеку, – обычно говаривали окружающие. – Все у него хорошо: и машина с дачей есть, и деньги с красавицей-женой, но все же главное достояние Николая Кирилловича – это его дочь».

– Шахматы – это борьба нервов, и главное в ней – что может на первый взгляд показаться спорной и даже парадоксальной мыслью – это сентенция, утверждающая, что умение проигрывать в них гораздо более ценное качество, чем умение побеждать.

Бесхребетный уже звал ее Чачавочкой и ежеминутно просил предоставить ему счастливую возможность сразиться с девушкой в каком-нибудь средней руки гамбите, стремительном миттельшпиле или же во фригидном эндшпиле.

Инна пила мартини и весело смеялась. Файбышенко куда-то ненадолго исчез и явился, гордо неся в писательских руках с многочисленными синими прожилками два экзотических плода – африканских ананаса.

– Ой, какая прелесть!

– Ничего особенного, – недовольно сказал Егор Данилович и налил себе мартини тоже.

– Где вы их достали, уважаемый Евгений Александрович? Сейчас же явно не сезон.

– Сезон, сезон, – довольный собой, успокоил девушку всемирно известный поэт. – Что же, я не могу порадовать горячо любимую незнакомку чем-нибудь необычным?

Егор Данилович вспыхнул, как это частенько бывало с лучиной в бедной крестьянской халупе, где он когда-то родился:

– Вам не кажется, поэт Файбышенко, что вы несете полную чушь?

– Не кажется.

– Как может быть незнакомка горячо любимой?

– Это в твоих сельхозроманах не может, – упрямо заявил поэт, – а в моих виршах это вполне возможно.

– А я и не отказываюсь ни от чего. Ни от своей деревни, ни от опушки за лесом, ни от своего земледельческого происхождения. А вот ты от своего мещанского отказываешься.

Насморк сделал свое гнусное дело – Егор Данилович в завершение своих слов громко захрюкал.

– Ой, какую изумительную музыкальную картинку вы произвели сейчас на свет с помощью своего носа! У вас в деревне, наверно, была не одна свинья, – залепетала шахматистка.

– В их деревне не только животные, но и все люди были свиньи! – громко прокричал поэт и зачем-то побежал в туалет.

Данилыч, сначала хотевший обидеться, вдруг понял, какие выгоды ему сулит быстрое отступление поэта: он упал перед Инной на худые старческие коленки и по привычке замычал:

– Будьте моей натурщицей!

Ситуация прояснилась только к утру. Прозаик безнадежно храпел на диване, поэт – на огромной вместительной кровати в спальне, а Чачава слонялась в одиночестве по квартире, размышляя всего над двумя вещами: по каким причинам бывший чемпион мира Хосе Рауль Капабланка имел небольшое дополнение к своей фамилии – «И-Граупера» – и где спрятана выпивка в трешке поэта.

Когда на часах пробило семь – задремала и она. Оба – и первый и второй ее сны носили исключительно патриотический характер.

В первом грузины изобретали колесо, а когда наконец у них получилось, сразу построили сначала двухколесный велосипед, потом – четырехколесную телегу, а чуть погодя – и целый автомобиль, на котором поочередно катались: сама Инна, Майя Чибурданидзе и Нона Гаприндашвили.

Второй сон рассказывал о покушении на бывшего первого секретаря ЦК компартии Грузии Эдуарда Амвросиевича Шеварнадзе. Во сне враги стреляли в него целых два раза, причем оба раза – в упор. В первом случае спас бронежилет из орденов, во втором его закрыл телом товарищ Главный в Тбилиси телом товарища Главного в Кутаиси. После чего оба упали. Главный в Кутаиси – от обиды, что попали именно в него, а не в кого-нибудь другого из членов Высшего Бюро, а главный в Тбилиси – уже в предчувствии получения звания Героя Грузии.

Однако вскоре выяснилось, что стреляли холостыми. Дым рассеялся, начались прения. Террориста, естественно, скрутили. Это Основной Идеолог Грузии провел ему хук с левой и взял на болевой, а подоспевший Основной грузинский Военный уже лежавшему несколько раз ткнул тяжелым армейским сапогом в мягкий живот. После этого оба сформировали очередь за наградами и словами благодарности «от дорогого».

Однако в дело с криком «Я первый!» вмешался Главный в Тбилиси.

– Первый у нас Шеварнадзе, – резонно заметил Главный в Культуре и хитро оглядел присутствующих.

– Экий негодяй! – ставя почти все на карту, поддакнул Основной грузинский Военный. – Первый, говоришь?

У Главного в Тбилиси засосало под ложечкой, и он вернулся на место.

Следующим решил попытать счастья Ведающий Текстильной Промышленностью, Чачава даже во сне помнила, что в родной республике очень много баранов. Его речь была длинной и витиеватой. Если в двух словах, то факт провала покушения он приписал лично себе.

– Патроны, – сказал он, – специально по моему приказу выпускались и выпускаются не совсем боевые с тех самых пор, как Эдуард Амвросиевич начал свою неутомимую борьбу за мир и разоружение.

На этом закончив, он скромно встал третьим в очередь и затих.

Тогда вперед смело шагнул Высший Начальник Шпионов:

– Все эти разговоры, звучащие здесь, кроме, конечно, Ваших, дорогой и горячо любимый товарищ Первый Секретарь, простите за партийную прямоту, просто вздор.

Чутко дремавший Первый Секретарь, услышав привычное сочетание хвалебных прилагательных, оживился во главе стола, но говорить ничего не стал.

– Высший Начальник Шпионов продолжил:

Акция была запланирована нами как учебная, с одной стороны – способная выявить взгляды присутствующих и как боевая – с другой. Наш сотрудник метил не в Первого Секретаря.

– А в кого? – раздалось со всех сторон.

– А вот это уже государственная тайна. Главное, чтобы Наимудрейший и Солнцеподобный был в курсе, а он как раз в нем и был.

Первый Секретарь приосанился и попытался вникнуть в смысл сказанного, но через секунду забыл, что услышал, сморкнулся прямо на полированный паркет и объявил заседание Высшего Бюро закрытым.

Все присутствующие подошли к троим, по-прежнему стоящим у окна по-военному в затылок друг к другу, и встали аналогично.

– Товарищи, попрошу не расходиться, – предупредил Основной Идеолог Грузии, находящийся в колонне первым, – как проснется и вспомнит, начнем награждения в порядке очереди, согласно принесенной обществу пользе.

– А если не вспомнит? – нервно спросил Главный в Тбилиси с самого конца очереди.

– Да ему по фигу! Он все равно на днях переходит на работу в Министерство иностранных дел Советского Союза. Покрутится там какое-то время – и назад к нам, но уже президентом.

При слове «президент» кандидат психологических наук Инна Чачава вздрогнула и проснулась.

Глава тридцать девятая

Рок-журналист Михаил Викторович Жигульский в своей жизни был женат всего один раз и только два с половиной месяца. Обладая массой странностей, главной из которых служила особенность отравлять жизнь окружающим без видимых на то причин, чисто автоматически, и где-то понимая это, он особо и не протестовал против быстрого развода, когда однажды его жена Марина грустно сказала: «Все, Мишаня, я так больше не могу…»

После этого печального события прошло что-то около четырех лет. Неизвестно, чем был занят Михаил Викторович все это время, но факт полнейшего отсутствия интимного общения с женщинами на данный исторический момент привел к тому, что журналист готов был обольстить самую плохонькую дурнушку, будь она трижды дурой, столько же раз некрасивой и с самыми идиотскими запросами.

Он стал плохо спать, есть и часто прикладываться к рюмочке.

Несколько раз он пытался заманить к себе домой бывшую жену, суля ей золотые горы, молочные реки и кисельные берега, но Марина, слишком хорошо зная бывшего супруга, всегда отметала гнусные домогательства твердой рукой. Однажды она даже пожаловалась своему «настоящему» мужу – музыканту-ударнику в известной на всю страну джазовой команде, и тот скромно пообещал, что в ближайшее же время раскрасит рожу Жигульского во все цвета солнечного спектра. От третьих лиц Михаил узнал об угрозах негодяя и моментально прекратил звонки, что в конечном итоге никак не исправило ситуацию со всеобщим недоверием к нему представительниц женского пола, а значит, и с нереализованными здоровыми по отношению к ним инстинктами и рефлексами.

Сейчас, как и в первый день фестиваля, сидя в буфете в Концертном зале имени Чайковского и попивая пиво в обществе своих друзей-рокеров, он в напряжении крутил своей шишкообразной головой по сторонам в поисках обнаружения той единственной, которая бы на грязное предложение с его стороны ответила бы утвердительным согласием.

Увидев невдалеке мирно беседующих поэтессу Машу, знакомую Сергея Сергеевича – студентку девушку Лену и его же секретаршу Светлану, Михаил крайне занервничал. А тут еще чья-то потная ручонка похлопала его сзади по небритой щеке. Он обернулся, повнимательней рассмотрел подслеповатыми глазками спортивную фигуру хлопавшего его человека и радостно взвизгнул:

– Дмитрий Григорьевич, какими судьбами?!

– Такими же, как и ты, – ответил чекист Савотин и спокойно добавил: – Серега попросил – я и приехал.

– В качестве моральной поддержки?

– Верно, товарищ. Но дело в том, что она в любой момент самопроизвольно может перерасти в аморальную.

– Ну, садись, Дима, рассказывай, что у тебя новенького. Сто лет тебя не видел.

– Новенькое не у меня, а, скорее всего у Флюсова. У него новенький – фестиваль. А у меня всего-навсего есть новенькая идея. Ты, я думаю, тоже уже обратил внимание на трех сидящих вон за тем столиком, – Савотин скосил глаза, – очаровательных простушек.

– Ясное дело – заметил. Могу сказать больше – они меня заинтересовали.

Дмитрий Григорьевич натужно рассмеялся:

– Понимаешь, дружище, одну из них я знаю – это Серегина секретарша. А кто остальные две?

– Дима, получается, что творческие работники на данном историческом этапе оказались более ушлыми и прозорливыми, чем наши карательные органы. Потому что я знаю всех трех.

– Не может быть?! – Савотин радостно потер руки. – Как тебе повезло-то в жизни! В отличие от меня.

– Какие проблемы?

– Ну, познакомлюсь я с девчонками. Да мне и везти-то их некуда, кроме служебного кабинета на Лубянке.

– Твердо могу сказать – на Лубянку они не поедут. Пыток побоятся. Их Иван Григорьевич Райлян запугал.

– Ваня? Он еще жив, дурилка картонная? Надеюсь, в сегодняшнем дне фестиваля хотя бы он не участвует?

– Еще как участвует! Но дело не в нем, потому что, как я понял, тебя в большей степени интересует жилплощадь.

– Ну говори, не томи, мастер высокохудожественного слова.

Жигульский, между тем еще раз оглянувшись, важно похлопал глазенками, достал из кармана новую, нераспечатанную пачку дешевых сигарет и, немного поерзав на стуле, с вожделением закурил:

– Интересующая тебя квартирка есть у меня.

– Так чего ж мы сидим?! Вперед – на приступ женских коленок!

Михаил не выдержал и добавил:

– Тугих задниц и очаровательных ушных раковин!

– По поводу раковин, Миша. Надеюсь, ванная на твоей жилплощади все-таки найдется?

– У меня найдется необходимая большая эмалированная емкость, в которой ты сможешь принимать душ на пару с одной из девушек, а я – охлаждать батарею спиртного, о которой давно мечтаю в силу постоянных материальных проблем и которую ты мне, надеюсь, купишь в качестве презента за мое благородное отношение.

– Как говорит наш друг Сергей Сергеевич – нет проблем.

Приятели, имитируя непринужденный разговор о чем-то важном, направились в сторону Маши, Лены и Светы.

Девушки, неслыханно обрадовавшись Жигульскому и с интересом посмотрев на чекиста, сразу потребовали шампанского. Распив на пятерых бутылку, собравшиеся прониклись друг к другу нескрываемым уважением.

– А скажите, почтенные, кого вы считаете большим стилистом: Флобера, Мопассана или Ремарка? – со знанием дела спросил Дмитрий и внезапно вспомнил, как еще будучи курсантом Высшего военно-политического училища пограничных войск, в первый раз услышал этот вопрос с незнакомыми фамилиями от своего замполита.

Мнения разделились. Точку в споре окончательно и безоговорочно поставил рок-журналист, аргументированно и с примерами произнеся тираду в пользу автора «Мадам Бовари».

Задавший вопрос Савотин, молчавший во время его обсуждения, внезапно полностью согласился с Михаилом. Ему опять на ум пришел замполит, который за все время курсантской службы Дмитрия второго вопроса так и не задал.

Света, ехидно прищурившись, спросила:

– Дима, а кто вы по профессии?

Савотин сначала насторожился, а потом, поиграв желваками, тихо произнес:

– Ну, скажем, военный.

– А в каких войсках изволите служить?

– Ну, скажем, я – летчик.

– Вы что, летаете над Москвой?

– Нет, я здесь готовлю к будущей службе боевые экипажи для войск стратегической авиации.

– А это какая? – поинтересовалась Лена.

У Савотина, кроме вопроса о стилистах, в джентльменском наборе имелась история, услышанная им несколько лет назад совершенно случайно, собственно, именно поэтому он и представился авиатором.

– Это когда огромный бомбардировщик с секретным оружием взлетает с подмосковного аэродрома и делает облет государственных границ нашей страны по периметру.

– Это сколько ж он находится в воздухе?

– Больше четырнадцати часов. В такие экипажи отбирают наиболее достойных и тщательно проверенных людей, хотя бывают и исключения.

Пьяненькая, загрустившая было поэтесса Маша, мгновенно встрепенувшись, ожила – больше всего в жизни она любила различные исключения:

– Димуля, хотелось бы поподробней. Да-да, о них, родных, об исключениях.

– Об исключениях из партии? – попытался сморозить чекист.

– Не придуривайтесь, вы прекрасно меня поняли.

– Так точно. – Савотин приосанился. – Было у нас одно ЧП. Экипаж состоял из двенадцати офицеров, не младше капитана… А вы знаете, у всех этих ребят есть уже годами проверенные пути и методы выполнения особо важных государственных задач. Обычно в столь длительных полетах за штурвал сажают проверенного летчика, дают ему весь набор приказов, географических карт и пакет документов на случай непредвиденных обстоятельств.

– Как интересно! – взволнованно сказала поэтесса.

– Вот он один и летит.

– Как один? А что же делают остальные?

– Вы не поверите: остальные во все время полета пьют авиационный спирт и играют в карты. В смысле – игральные.

Рассказ крайне заинтересовал журналиста Жигульского, он давно лелеял мечту написать большой материал о рокерах, занимавшихся в прошлой своей жизни какими-нибудь героическими делами.

Но обстоятельства были таковы – один член экипажа был убежденный трезвенник и противник любых азартных игр. Обычно во время полетов он сидел где-нибудь в сторонке и слушал по приемнику радиста какую-нибудь зарубежную музыку. Не захотел он заниматься неподобающими высокому званию пилота вооруженных сил делишками и на этот раз. Получив приглашение – от уже почти в стельку пьяного командира разделить с остальными членами экипажа их занятия, он сказал в ответ что-то вспыльчивое и грубое.

– Как интересно, – в очередной раз икнув, промолвила Маша.

Офицеры с удивлением переглянулись – решение было принято молниеносно.

– Что же они с ним сделали? – со страхом в голосе спросил Жигульский и ухватил по ошибке чужой стаканчик, наполненный пивом.

За пиво платили сами девушки, и по идее уже одно это могло привести к конфликту, но уж больно интересным оказался рассказ.

Гордо оглядев слушающих, Савотин попросил разрешения закурить и закурил:

– Трезвенника они выбросили в бомболюк.

За столом воцарилось неловкое молчание.

– И что? – уже почти собравшись расплакаться, спросила Лена. – Он разбился? Этот героический офицер…

– Разбиться он не мог, поскольку перед вылетом весь экипаж надевает парашюты.

– Да-да… Надо же, никогда ничего подобного не слышала, – задумчиво произнесла секретарша Света.

– В методологию полета входит тот факт, что на его завершающей стадии все офицеры трезвеют – сказывается военная выучка, – и когда самолет совершает посадку на военной базе, чувствуют себя вполне сносно, согласно уставу. Здесь же приблизительно за час-полтора до приземления, окончательно протрезвев, командир, посчитав народ по головам, с удивлением обнаружил отсутствие одного летчика. С трудом, путаясь в деталях, экипаж наконец постепенно вспомнил, что своего сослуживца, как последний мешок с дерьмом, они выбросили в бомболюк. Ребята решили ни в чем не сознаваться. Командир, как всегда, доложил руководителю полетов об успешном выполнении задания и пошел домой.

– Ой, девочки… Я чувствую, сейчас будет самое интересное… – отобрав у Жигульского свое пиво, сказала Лена.

– К вечеру невернувшегося вояку начала искать его жена. Командир бомбардировщика вместе с остальными хором заявили, что понятия не имеют, где он есть, посоветовав бедняге искать своего мужа либо в ближайшей пивной, либо у какой-нибудь молодящейся зазнобы.

– Вот сволочи, разве так можно? – грустно произнесла Лена и заплакала.

– Непьющий приехал через две недели на перекладных, с трудом волоча за собой по пыльным, неряшливым улочкам военного городка огромный замызганный баул со своим спасительным парашютом.

– Здорово! Молодец! Герой! – наперегонки заголосили все.

Здесь настало время загрустить Савотину:

– Он-то герой, а всех ребят из экипажа уволили из армии, лишив наград, и даже без пенсии.

– Ну и хрен с ними, – грубо перебил его рок-журналист. – А он – молодчина. Недаром всегда в полетах музыку слушал.

Рассказ произвел неизгладимое впечатление на женский пол. Почувствовав это, Савотин резко перешел к делу:

– Девчонки, у меня в запасе еще три тысячи таких необычных, веселых и занимательных историй. Я предлагаю набрать побольше шампанского…

– С пивом, – нервно вставил рок-журналист.

– …и куда-нибудь отправиться.

Любая девушка в юном возрасте мечтает о героических спутниках, здесь же удивительным образом характеристики героя, правда с некоторыми искажениями, были перенесены на опытного охмурителя – чекиста Савотина.

– А как же мы поедем? – усмехнулась Лена. – Нас трое, а кавалеров… Одного недостает. Может, поищем где-нибудь Сергея Сергеевича?

– Да ну его в зад. Я хотел сказать, – в болото, – возмутился Жигульский. – У него и так дел по горло. Пусть лучше фестивали проводит.

– Миша, так же нельзя с товарищами, – вступилась за шефа Светлана.

– А какой он мне товарищ, а? Я его вообще знать не знаю. Они тут придуриваются, бабки зарабатывают, а я им должен бесплатно в этом содействовать. К тому же вон идет мой приятель Алик Кабан. Лучше его возьмем. Он, кстати, тоже живет на Преображенке.

– Почему – тоже? – ахнула Лена.

«Дура какая», – подумал Жигульский и грубо пояснил:

– Потому что там живу я, а Дима, скорее всего, и имел мой «чум» в виду, когда говорил о небольшом сейшене.

Поразительно, но именно появление центрового олдового утюга – Алика Кабана, какими-то загадочными флюидами подействовав на приятеля, заставило его опять, излагая свои глубокие умозаключения, перейти на сленг.

– Михаил, вы пьяны, – сказала мстительная Лена.

– С чего вы взяли?

– Вы стали употреблять в своем лексиконе непонятные нам слова.

– Это ты не понимаешь! – Жигульский вскочил с места. – А вот Кабан, к примеру, понимает.

Подошедший Алик вежливо поприветствовал пьющую компанию перманентной словесной белибердой:

– Бонджорно, френдки и френдины! У меня в лайфе – эген холидей!

– Послушайте, Дмитрий, если вы не воздействуете на своих спутников – никакого праздника не будет.

– А что я должен делать? Я сам ничего не понимаю.

– Да мне по фигу! – возмутилась Маша. – Я все-таки поэтесса, а посему должна бороться за чистоту русского языка.

Михаил Викторович, хитро прищурившись, попросил:

– Не могла бы ты, глубокоуважаемая, показать мне свой язык?

– Это еще зачем?

– Ну покажи. Что, тебе жалко?

– На!

– С чего ты, голубушка, взяла, что ты – русская?

Поэтесса, немного подумав, перешла в наступление:

– Жигульский, ты всегда был хамом!

Как ни странно, но примерил всех Алик Кабан, внезапно перешедший на нормальную лексику.

Дмитрий Григорьевич с огромным пакетом звенящего пойла взял всю ответственность за проведение мероприятия на себя, а посему возглавил колонну от столика к собственному аппарату «Москвич» без тени сомнения.

Девушки расположились на заднем сиденье, Алик Бырдин, он же Кабан, – впереди, а Жигульский в качестве наказания за легкомысленные высказывания по многочисленным требованиям трудящихся был отправлен к станции метро «Маяковская». Предварительно у него отобрали ключи от его же квартиры.

Когда Михаил растворился в темноте, отойдя от машины на некоторое расстояние, «добрый» Алик Бырдин прояснил ситуацию:

– В принципе, он нам теперь на фиг не нужен. Как открывать замки, я отлично знаю.

Дмитрий Григорьевич Савотин был неисправимым понтярщиком – рядом с задним стеклом его автомобиля всегда лежала широкополая темная шляпа, темные очки и гаишный жезл. После того как все уселись и Дима повернул ключ зажигания, он попросил девиц передать ему вышеперечисленные предметы.

Шляпу он надел на свою коротко подстриженную голову, очки водрузил на длинный, с горбинкой, сухощавый нос, а полосатую палку зачем-то положил рядом с ручкой переключения скоростей.

Как приятно было с этими аксессуарами лихо, через две сплошных полосы на скорости развернуться в сторону Центра и помчаться на Преображенку, всеми своими внутренностями, включая печень и селезенку, ощущая на заднем сиденье эротические биения сердец молодых особ. Изредка боковым зрением он посматривал на тупо молчавшего Алика, одновременно соображая, какую бы историю предложить юным дамам на этот раз.

– Что приуныли, милые?

– Вы же не развлекаете, дражайший.

– А я уже подготовился и вспомнил еще одну достаточно смешную историю, но она произошла уже лично со мной. Как я был по делам службы в Ираке… Причем был как раз в то время, когда американский империализм начал уже вовсю протягивать к этому молодому африканскому государству свои мерзкие щупальца…

– Почему африканскому-то? – удивилась Светлана.

– А это я вас так проверяю, – вяло отреагировал Савотин. – Образованные вы или не очень.

– Ну и как, проверили?

– Не зная, как выкрутиться, чекист похвалил:

– Проверил и крайне доволен полученным результатом.

– Так все-таки, где же у нас находится государство Ирак? – начала настаивать Света.

Здесь уже Савотин испугался по-настоящему – откуда ему было знать всякую ерунду – страны и континенты…

– Так вот, значит, идем мы с приятелем по Багдаду, а навстречу нам что-то летит. Мой товарищ спокойно так интересуется: «Смотри, Дима, что это могло быть? Может, самолет?» А я ему тоже спокойно так объясняю, я же человек военный – должен понимать в летательных аппаратах: «Нет, сынок, это не самолет. Это американская ракета «Першинг». Прыгай куда-нибудь скорее в укрытие – сейчас рванет…»

– Ну и что – рвануло?

– Да еще как!

– А последствия для вас были?

– Моего товарища, всего израненного, увезли в госпиталь, а у меня… так, ерунда… получил всего сотрясение мозга.

– Какое по счету?

– А это имеет значение?

– Конечно, имеет. Если до десяти сотрясений – это еще ничего.

– А если больше? – сурово спросил Дмитрий.

– В таком случае лучше остановить автомобиль, так как я дальше не поеду.

– Ну не шутите так, Светочка. Мы уже почти у цели.

За нового знакомого заступился Алик Бырдин:

– Считать у людей количество сотрясений мозга – последнее дело. Вы даже представить себе не можете, сколько их у Жигульского! Я думаю, что именно вследствие этого факта Мишаня не совсем хорошо слышит и видит. Хотя на самом деле мог бы и совсем ослепнуть, если бы тот спирт, который мы однажды купили ночью, оказался метиловым.

– А зачем вы это сделали? – откуда-то наискосок спросила Лена.

– Что значит зачем? – удивился Бырдин. – В стране был почти совсем сухой закон. Ни тебе ночных палаток, ни тебе ресторанов, водка приобреталась исключительно у таксистов. Но в тот раз и ее не оказалось, пришлось покупать спирт. Идем мы с приятелем с бутылкой и думаем, чего же мы купили: если этиловый – то хорошо, а если метиловый, после употребления которого человек моментально слепнет…

– И что, бывали такие случаи?

– Сколько угодно. Когда мы пришли в квартиру, Жигульский спал, поскольку на дворе была дремучая ночь. Посидели мы, покумекали. Думаем, раз деньги истрачены, попробовать первым все равно кто-то должен. Стали голосовать. Выпало Михаилу. Мы его разбудили, говорим: «Пойдем, Мишань, выпьешь рюмашку». Он встал с дивана, сел за стол и выпил. Мы интересуемся: как самочувствие, ничего не болит, глаза функционируют, нас видишь? Мишаня нас радостно информирует: отличный спирт, дайте еще. «Это очень крепкий напиток, хоть и разбавленный, – говорит мой товарищ, – его так быстро и часто нельзя употреблять…» Посидели, поболтали положенные двадцать минут…

– А почему именно двадцать? – спросил кто-то сзади.

– Потому что если за двадцать минут с выпившим персонажем ничего плохого не происходит, то и дальше не произойдет. Тут уж мы подключились с напарником по полной программе.

– Алик, ну вы же с виду интеллигентный человек… – недовольно произнесла Света.

– Почему же с виду? Я и по сути.

– Ну как же так можно было поступать?

Алик обиделся:

– Милочка моя, да вы совдеповской жизни совсем не знаете! Вы думаете, что все вокруг такие хорошие, добрые, заботливые, веселые, творческие и интеллигентные люди…

– А что – не так?

– Нет, не так. Позвольте вам задать один нескромный вопрос. Вы замужем?

– Да в общем-то – нет.

– А хотели бы выскочить?

– Пожалуй, тоже нет.

– Ну вот и все. Вы своим ответом расставили все на свои места. Во-первых, вы меня обманули – что уже нехорошо. А во-вторых, если вы вся из себя такая достойная, почему же на вас никто не женится?

– Нет, почему. Мне делали предложения, только они были… как бы помягче сказать… они меня не совсем устраивали.

– Вот еще одна правда жизни. Что значит – не устраивали? Человек к вам проникся, а вы ему – от ворот поворот. А хорошо ли это? Нет, не хорошо. Потому что вы ищете в первую очередь не достойных, приличных людей, а богатых и выгодных, что также характеризует вас не с лучшей стороны. Я вот алкоголик и этого не скрываю.

– Что характеризует вас как честного, правдивого человека?

– Умница! Вы, я вижу, начинаете кое-что понимать. Со мной ведь ни у кого никаких проблем нет, просто таким образом я утоляю свою душевную жажду познания мира, – с этими словами Бырдин достал откуда-то из бокового кармана замшевой английской куртки плоскую фляжку, аккуратно открутил на ней металлическую пробочку и жадно припал к освободившемуся отверстию губами.

Через небольшой промежуток времени вся компания успешно просочилась в квартиру рок-журналиста, и каждый занялся своим делом: Савотин с Бырдиным сервировали стол с помощью привезенных бутылок и найденной в холодильнике небогатой снеди, девушки же, рассевшись на шестиметровой кухне и закурив, начали обмен мнениями.

– Слушайте, подруги, что-то мне все это не нравится… – грустно заметила Светлана.

– Да, чего уж хорошего, – поддержала ее девушка Лена. – Слушайте, а где здесь в квартире телефон – мне надо позвонить.

– Потом позвонишь. – Флюсовская секретарша нахмурилась. – Я-то сюда попала, потому что у меня проблемы – мне Ваня изменил, а вот чего вы приперлись в этот малогабаритный притон, я не знаю.

– А ты думаешь, ты одна с ними, я имею в виду проблемы? Мне Сергей Сергеевич каждый день изменяет – и ничего, – отреагировала не успевшая уйти в коридор Лена.

– Дуры вы обе, причем набитые. У вас хоть есть кому можно изменить или кто вам изменит. – Поэтесса Маша достала из сумочки кучу дешевых карандашей для губ, глаз и бровей. – А вот меня все имеют, кто ни попадя. Без всяких обещаний, клятв и предложений, мотивируя свои действия тем, что раз я поэтесса, значит – блядь.

Поднявшись со своего места, Лена сделала несколько неуверенных шагов, приблизилась к подруге и нежно ее обняла:

– Бедная ты моя…

Светлана жутко харкнула в умывальник – она курила третий раз в жизни – и предалась воспоминаниям:

– Ах, как мы чудно с Ванечкой гуляли по Ленинграду… Он мне казался таким серьезным, а на деле вышло, что он – тряпка. Девочки, может, мне повеситься?

Отстранив от себя Лену, поэтесса с косметическим арсеналом отправилась искать зеркало.

Мужчины разобрались с возложенными на них обязанностями быстро и четко. Дорезая последний огурец, Савотин поинтересовался:

– А тебе кто больше нравится?

– А тебе?

– Мне без разницы. Все трое подходят.

– Тогда мне тоже. Будем жребий тянуть?

Савотин злобно блеснул глазами:

– Никакого жребия! Такое дело нельзя пускать на самотек, а Жигульскому, – здесь Дмитрий гадливо захихикал, – мы отдадим ту, что останется.

– Ты имеешь в виду, она нажрется до такого состояния, что не сможет уйти домой?

– Ну конечно, поэтому и останется. Представь себе картину: мы вчетвером под утро уходим, а одна из девиц лежит на диване, призывно смотрит на нас грустными глазами – мол, возьмите меня с собой…

Алик Бырдин громко захохотал:

– А Жигульский уже кружит вокруг нее, словно беркут, потирает похотливые кулачки. Тестостерон уже давит ему на глаза…

– А мы все равно уходим! – Савотин уже не смеялся, он визжал.

– А знаешь почему? – кое-как смог выговорить Бырдин, давясь от смеха. – Потому что не оставить девушку Жигульскому было бы не по-честному.

– Ха-ха-ха! – Чекист упал на пол.

Немного успокоившись, по-прежнему сидя на полу, он посмотрел на Алика влажными глазами и эмоционально произнес:

– Слушай, старик, а ты классный чувак. Ты мне нравишься все больше и больше. Кстати, я правильно сказал «чу-вак»?

– Правильно. Давай выпьем. Отлично начался сейшен. Потому что главное – отнюдь не «рекс-фекс-пекс».

– Класс! – Савотин вскочил с пола и, приплясывая, начал разливать шампанское по фужерам.

– Главное, – Бырдин сделал задумчивое лицо – в детстве он учился в школе художественной самодеятельности при городском Дворце пионеров, – главное, – повторил он и заржал, как взбесившийся конь ретивый, – чтобы было ВЕ-СЕ-ЛО!

В прихожей раздался звонок.

– Это Мишаня Кривой, – догадался Алик.

Дмитрий подбежал к Бырдину, вручил ему хрустальный фужер и заговорщицки пробасил:

– А давай ему не откроем!

– Давай. Я давно хотел тебе сказать, что Кривой – подонок.

– А если девки без нас ему отворят?

Начавший было пить шампанское Алик на третьем глотке подавился, прыснул ароматным напитком во все стороны и, по-прежнему смеясь, вякнул:

– Пущай отворяют, крысы. Ключи-то от входной двери у меня… А Жигульский – он же одно время подрабатывал в металлоремонте – напичкал дверь такой сверхъестественной жутью, что там разобраться даже с ключами крайне непросто.

– Мальчики, – донеслось из кухни, – там Михаил приехал.

– Как приехал – так и уедет. – Савотин поставил пустой бокал на стол и налил снова. – А не уедет, я сейчас сюда своих коллег вызову – и его увезут в психиатрическую лечебницу или в ближайшее отделение милиции.

– Местные менты – такая мразь, – согласился Алик. – Ты знаешь, ты мне раскрыл глаза на этого идиота. Как же я раньше не замечал в хозяине этого «чума» столько отрицательных качеств?

– Да пошел он!

Звонок раздался еще раз, и вместе с ним в комнату нежно вплыла поэтесса Маша:

– Вы чего, мужичье, оглохли, что ли?

– Эх, девочка ты наша, поэтесушка, да плюнь ты на него – он же кривой.

– Вы чего, в натуре, обалдели, что ли?

– Савотин обхватил девушку где-то на уровне тугих бедер и попытался закружить в танце:

– Алик, она просто не знает, что главное – это чтобы было ВЕ-СЕ-ЛО! А мы уже сейчас как раз в таком состоянии.

– Ну-ка, убери руки, сучара! – Маша нанесла ухажеру короткий, но довольно болезненный удар под дых и, высвободившись, помчалась на кухню: – Девки, эти два алкаша не хотят Мишке открывать дверь.

– Слушай, а может, все-таки пустим гада?

– Я думаю, не стоит. – Савотин часто выходил сухим из разных сомнительных ситуаций и поэтому попадать в них в последнее время ему нравилось.

Но Бырдин уже принял решение:

– Я его сейчас пущу, а через два часа выгоню! – Он, тяжело передвигая ногами, направился в прихожую.

– Мишка! Ты ли это?!

– Почему долго не открывали? – Жигульский смело шагнул в собственный флэт.

– Так не слышали мы, Миша. Работали в это время, стол накрывали. Проходи, дорогой, все готово.

Из помещения задымленной кухни появились девушки.

– Очень рады вас видеть, – от лица женского персонала сказала Светлана.

– Слушай, Светка, а где сейчас находится заместитель генерального директора вашей организации Иван Григорьевич?

– А в чем дело? – У Светы екнуло сердце и опустились руки.

Сбрасывая ботинки и ища глазами по прихожей наличие тапочек, Жигульский вежливо пояснил:

– Да, по-моему, я его только что видел.

– Где?!

Михаил, увидев эмоциональную перенасыщенность вопроса, вытаращил свои и без того пучеглазые глаза:

– А что случилось?

– Ничего не случилось. Где ты его видел?!

– А, так это был все-таки он… А я еще удивился – чего ему ошиваться возле моего дома…

– А с кем ты его видел? С ним была Валерия?

– Да нет. Мужики какие-то.

Упоминание о мужиках на сей раз привело в нервное замешательство поэтессу Машу:

– Где? Где мужики?

– Послушайте, вы что, тут успели все перебрать?

– Да нет же.

В эту секунду в прихожую скачками ворвался Савотин верхом на длинной лыжной палке, найденной им только что на балконе среди кучи ненужного хлама:

– Михал Викторович, командарм Красной Армии Семен Буденный приветствует тебя!

– Семен Забубенный будет правильнее, – поправила недовольная поэтесса.

Савотин со скоростью среднестатистического кузнечика допрыгал до хозяина квартиры и страстно его облобызал:

– Как же мне весело, Миша! Я же знаю, главное – чтобы было ВЕ-СЕ-ЛО!

Жигульский осклабился:

– Кабан научил?

Савотин поскакал в комнату, удерживая левой рукой между ног лыжную палку, а правой имитируя нанесение врагам сабельных ударов:

– Он, он! Кому же еще?! Алик – он теперь мой друг, я его очень люблю!

Хозяин притащил из кухни несколько табуреток, при наличии которых все гости без какого-либо стеснения могли разместиться за почти что праздничным столом.

– А куда же умчалась наша очаровательная Светочка? – Савотин ухватил тонкими губами кончик сигареты. – Мы же без нее начать не можем.

– Поперлась искать своего Ванечку.

– Да? – удивился Дмитрий Григорьевич. – А чего ему делать в такое время вдалеке от своих конспиративных квартир и тайных совещаний?

– Ей Михаил Викторович сказал.

– Померещилось. Ладно, давайте пока по первой без нее.

После первого тоста настроение у всех еще более ухудшилось.

– Вчера по ящику смотрела какую-то политическую передачу. – Поэтесса ухватила со стола бутерброд с килькой. – Ничего не поняла.

– Это там, где Женька Компотов все время заикается, что-то невнятно мямлит и делает неправильные ударения?

– Я не знаю, как его зовут, помню, у него усы обвислые и рожа кислая.

– Это наш один из лучших секретных сотрудников, – пояснил Савотин. – А то, что он при своей отвратительности все время в эфире, – говорит о всесилии нашей организации.

– А при чем здесь летчики? – не поняла Маша.

– Да никакой я не летчик, киска. – Пьяненький Дмитрий понял, что пора раскрывать карты. – Я работаю в контрразведке.

Первым испугался Алик Бырдин, но виду не показал и попытался перевести разговор в другое русло:

– Друзья, мы сегодня достаточно уже говорили о серьезных вещах, я предлагаю немного развеяться, потанцевать, похихикать. Короче, провести время с пользой для нашего организма.

– Послушай, Кабан, а я ведь за многие годы и не подозревал, что ты можешь излагать нормальным языком. Сегодня ты меня поразил в самое сердце.

– Ты, Мишаня, думал, что я страдаю по этому поводу комплексом?

– Ну, да – комплексом неполноценности.

– Так вот знай, никакого комплекса у меня не было и нет. Просто я на самом деле слегка неполноценен. Но к моей привычке говорить на сленге это не имеет абсолютно никакого отношения.

Кабан махнул бокал с шампанским, предназначенный для Светы, и, мастерски отрыгнув, запел:

На тот большак,

На перекресток

Уже не надо больше мне спешить.

Жить без любви,

Быть может, просто,

Но как на свете без любви прожить?

– Кабанейрос, – Жигульский был просто вне себя, – я знаю тебя сто двадцать тысяч лет, но никогда не слышал, чтобы ты пел подобные песни… Что с тобой случилось?

– Я влюбился.

– Не понял… В кого?

Бырдин плеснул себе еще немного вина, задумчиво посмотрел через бокал на люстру, еще раз мастерски отрыгнул и смачно произнес:

– Я влюблен в поэтессу Машу. В ее талант.

По интонации старого фарцовщика было ясно, что он не шутит. Кабан запел дальше:

Пускай любовь

Сто раз обманет,

Пускай не стоит ею дорожить,

Пускай она

Печалью станет,

Но как на свете без любви прожить?!

После второго пропетого им куплета Маша поперхнулась, Савотин задумался, Лена загрустила, а Жигульский отвратительно заорал:

– Блин, сука, я ж совсем забыл о котлетах!

Он стремительно умчался на кухню, по дороге открыв туда дверь, и все сразу же ощутили горьковатый привкус дыма с элементами угарного газа.

Бырдин между тем подсел к поэтессе, взял ее миниатюрные ручонки в свои и попытался объяснить свои чувства:

– Познакомиться с девушкой – счастье недостижимое! Сколько раз я лишал себя его… Со сколькими очаровательницами колесница судьбы разлучала меня, так и не дав насладиться ни красотой души, ни особенностями строения тела… Сиюминутность существ, вырывающих нас из привычного течения жизни, кажется мне порой летальной. Поэтому последние годы по отношению к женщинам я живу в воображаемом мире.

– Алик, вы не нервничайте. Я согласна сегодня быть с вами.

– Да? – удивился Алик. – Тогда я вам откажу. Я откажу всем. – Он поднялся от поэтессы и подсел к Лене. – И вам, Леночка, я тоже откажу. – Он опять встал, подсел к Савотину. – И тебе, Дима, откажу, и Жигульскому…

– Почему? – автоматически спросила Лена.

– Да потому что я – не Олег Бырдин, как вы все думаете.

– А кто? – протянул чекист.

– Я – Шерлок Холмс! Ха-ха-ха!!!

Обалдевшие собравшиеся неожиданно услышали голосовые интонации артиста Ливанова, игравшего в известном сериале. Алик спародировал талантливого актера один в один.

– Вдруг он упал на пол, на его губах появилась пена.

– Быстро «Скорую»! – Профессионал Савотин тут же преобразился.

Приехавшие врачи констатировали наличие диагноза, понять суть которого так никто и не смог.

– Короче, пить ему надо меньше или совсем не пить. Иначе сдохнет, – жестко, но справедливо сообщил доктор.

– А в каких пределах? – спросила умная поэтесса Маша.

– На самом деле это чисто индивидуально, – начал объяснять эскулап. – Понимаете, для его стадии – или пусть каждый день пьет по чуть-чуть, или совсем завязывает. Но надолго, ибо недлительные воздержания, прерываемые порой запоями, особенно опасны.

– Спасибо, доктор. Скажите, а вы сами-то махнете на дорожку? – предложил чекист.

– Ну, а чего ж не махнуть, если с хорошими-то людьми… – Доктор и его помощник в нетерпении прошли в большую комнату.

Когда Светлана выбежала на улицу и никого поблизости не обнаружила, первым делом она решила, что Жигульский ошибся. Но пробежав два квартала и увидев долговязую и нескладную фигуру суперагента, закричала на всю Большую Черкизовскую:

– Ваня, Иван! Иван Григорьевич!!!

Через секунду из близрастущих кустов донесся важный, не терпящий возражений голос:

– Что ты орешь, дура? Заткнись.

– Кто дура? – не поняла Светлана.

– Да ты. Возвращайся туда, откуда пришла, выверни в подъезде все лампочки, сиди в нем и жди. Иван Григорьевич к тебе подойдет.

Светлана ошарашенно поинтересовалась:

– Так он что, не за мной приехал?

– Конечно нет.

– А я думала, это он меня здесь выслеживает.

– Идите, куда я вам сказал. Иван – здесь на работе.

Вдруг видневшийся вдалеке долговязый силуэт развернулся и направился в сторону девушки. С каждым пройденным шагом она узнавала его все больше и больше. Наконец суперагент подошел вплотную.

Иван Григорьевич был плохо одет, в нечищенных ботинках и в грязном помятом костюме, отчего чувствовал себя крайне смущенным, одновременно досадуя на себя же за это чувство. Повернув голову к кустам, откуда совсем недавно доносился чей-то голос, он сказал:

– Никифорович, брысь отсюда! А вы, Светлана, возвращайтесь в квартиру Жигульского и ничего не бойтесь.

– Почему я должна бояться?

– Потому что здесь готовилось преступление.

– И что?

– Мы смогли его предотвратить, – сказал Райлян, покраснел и внезапно почувствовал себя героем.

«Врет, – подумала Светлана, – а врет – значит любит».

Поскольку Ваня не нагнулся для прощального поцелуя, Светлане пришлось чмокнуть его в прыжке. После чего она сразу заторопилась, появившись через несколько мгновений в известной квартире в состоянии крайне приятного возбуждения.

– Ну что там, Светка? Ну как? – спросила подругу выбежавшая открывать ей дверь Лена и, увидев ее сияющие счастьем глаза, сама же и ответила: – Ничего не говори, вижу, что у тебя все в порядке. А у нас тут такое!..

– А чего внизу «Скорая» стоит?

– Бырдину плохо стало.

– Кошмар… А что говорят врачи?

– Они уже сами еле языком ворочают. Поди глянь.

Как известно в медицине, главным лекарством является сам врач, поэтому, сделав Бырдину укол но-шпы, оба доктора окончательно успокоились.

– В больницу его с таким диагнозом не возьмут, а других лекарств у нас все равно нет, – пояснил тот, кто поглавней, Николай Николаевич.

– Мы вам это говорим не в качестве оправдания, а для того, чтобы вы понимали условия, в которых нам приходится работать, – помощник Николая Николаевича – Степан – с удовольствием отхлебнул из бокала. – А покрепче у вас ничего не будет?

– К сожалению, мы не рассчитывали на подобную ситуацию. Но если надо организовать – подумаем.

– А чего думать? У нас вот есть закрытая поллитровая банка медицинского спирта. Но она не наша. Вот если бы вы у нас ее купили.

Савотин, моментально отреагировав, достал из внутреннего кармана пиджака портмоне, отсчитал несколько купюр, в результате чего тут же стал счастливым обладателем банки, содержащей целительную жидкость девяносто шести градусов; Степан передал ему ее и нервно спросил:

– А вы знаете, как спирт правильно разбавлять?

– Ну, так… В общих чертах…

Николай Николаевич засмеялся:

– Эх, молодость, молодость… С этим напитком надо вести себя крайне осторожно. Здесь ничего в общих чертах предпринимать нельзя.

Дмитрий Григорьевич внимательно посмотрел в глаза доктору:

– Простите, а сколько вам лет?

Николай Николаевич как-то немного съежился, но ответил вполне уверенно:

– Тридцать шесть.

Дмитрий улыбнулся:

– А мне – тридцать восемь.

Медика сбить с толка было крайне трудно:

– Вы забываете, коллега, у меня год идет даже не за два, а за два с половиной.

– Это на «Скорой-то помощи»?

Николай Николаевич профессионально потупил глаза и, покарябав заскорузлым ногтем поверхность стола, сказал:

– На ней я работаю всего лишь полгода. Я ведь не зря назвал вас коллегой – раньше я служил в двенадцатой лаборатории КГБ СССР на Краснобогатырской улице.

У Дмитрия Григорьевича защемило сердце: «Во попал…»

– Между прочим, до сих пор нахожусь в действующем резерве. – Николай Николаевич нервно закурил.

«Раз в действующем – может стукнуть руководству». – Сердце защемило еще больше.

Пока Савотин размышлял, чем ему грозит случайное знакомство, Степан с аккуратными словами «Позвольте в таком случае… Все будет сделано в лучшем виде» забрал у него емкость со спиртом и, получив на свой немой вопрос одобрительный кивок шефа, отправился на кухню – готовить сногсшибательный коктейль «Белое безмолвие».

– Степа, позвонить не забудь в диспетчерскую… Скажи, у нас сложный случай. Когда освободимся – не знаем. Теперь по поводу кардиограммы… Если ребятки у нас купят еще одну бутыль чужого спирта, можно будет пригласить двух девчонок. Для снятия ЭКГ.

– Больше они ничего не снимают?

– Они снимают стресс.

– Квалификация – широкого профиля?

– Медсестры – мастерицы на все руки. После стакана спирта на двоих раздеваются догола и на пару танцуют кадриль, по очереди выдавая себя за кавалера.

– Так в чем же дело? Где ваша вторая бутыль? Я ее покупаю! Кстати, меня Дмитрий Григорьевич зовут.

После крепкого рукопожатия врач заметил:

– Дмитрий Григорьевич, только не считайте, пожалуйста, что своими деньгами вы покупаете мое молчание. Я же вижу в ваших глазах беспокойство – не волнуйтесь. Я никому не стану сообщать, что офицер секретной службы, даже пусть и в свое свободное время, так фривольно проводит его в обществе людей, страдающих различными заболеваниями, в том числе и хроническим алкоголизмом.

У следившей за диалогом поэтессы Маши от всего услышанного и увиденного наступил небольшой шок. Она просто молча сидела за столом и курила одну сигарету за другой. Но когда в дверях появился господин Бырдин, она внезапно заговорила:

– Смотрите, он встал. Ему же нельзя стоять.

– Это вы про что, голубушка? – вежливо поинтересовался врач. – А-а-а… – Здесь он повернулся и увидел Алика. – Наш друг уже очнулся…

Покачиваясь, Бырдин подошел к креслу, плюхнулся в него и потянулся за бутылкой шампанского.

– Ему же нельзя! – закричала еще помнящая страстные объяснения поэтесса.

– Ничего-ничего, если хочется, пусть выпьет, – успокоил Николай Николаевич. – У нас с Дмитрием Григорьевичем полное взаимопонимание. Он сейчас приобретет у Степана для своего друга две ампулы дорогостоящего швейцарского лекарства, не принадлежащие Степану, и все будет окей.

Савотин моментально согласился:

– Конечно, конечно.

Николай Николаевич оживился:

– Умеют же собаки заграничные хорошие лекарства делать. После них человек может пить сколько захочет, может не пить – ему ничего не будет. Димуль, скажу тебе по секрету, это я еще с бывшего места работы прихватил.

– Запасливый ты человек, Николай Николаевич.

– Так ведь школа. Какие учителя были… Все лауреаты Ленинских и Государственных премий, генералы… Сколько важной работы по всему миру с дела ли…

– Слушай, а люди в квартире нам не помешают для полноценного проведения акции под кодовым названием «Кардиограмма»?

– Во-первых, я сейчас лично сделаю на нее заказ, а во-вторых, внизу автомобиль с крестом в полном твоем распоряжении. Дабы развести уважаемых гостей по домам.

– Николаич, – Савотин гордо вскинул голову, – у меня свой внизу. Кстати, с форсированным движком.

– Заработался ты, родной. Мало отдыхаешь. Я думаю, тебе и здесь будет чем заняться, пока твои гости будут разъезжаться.

– Это не мои гости, а моего товарища Михаила. Он хозяин квартиры.

– Какая разница, кто хозяин. Главное – кто руководитель.

Маша хоть и была девушкой недалекой, но все же сообразила, что ее совместными усилиями скоро вытурят, а посему побежала на кухню жаловаться подругам:

– Они что-то там затевают!

– В комнату девушки вернулись уже в полном составе.

– Между прочим, уезжать никто никуда не собирается, – строго предупредила Светлана.

Николай Николаевич в это время уже накручивал диск телефонного аппарата, а Степан аккуратно тащил из кухни огромный металлический поднос, уставленный разнокалиберными чашками и кружками, наполненными коктейлем.

– Степа, как дела?

– Сделал все по люксу, шеф, как учили.

– Я вот думаю, Степа, а может, мы с тобой что-нибудь не так делаем? – рявкнул Николай Николаевич нарочито громко. – Может быть, нас где-то ожидают больные люди, которые нуждаются в нашей поддержке и лечении?

Степа хитро мигнул начальнику и также громко ответил:

– Да что вы, уважаемый док! Я же звонил в диспетчерскую, там сказали, что вызовов пока нет. Никто не болеет. Должен вам сказать, Николай Николаевич, что Москва на самом деле – удивительно здоровый город.

Когда Степан вошел в большую комнату, напевая: «С добрым утром, милый город, сердце родины моей…», – все зааплодировали.

Вернувшийся Николай Николаевич страстно, но негромко сообщил Савотину, что на все про все – пьянку и дурацкие разговоры – у них минут сорок – сорок пять.

– Не хотелось бы, чтобы ваши знакомые столкнулись в дверях с девушками, которые приедут делать электрокардиограмму.

– Почему?

– Дело в том, что хоть медсестры у нас создания милые и грациозные, но вид при этом имеют крайне вульгарный.

– Я что-нибудь придумаю.

На самом деле, Дима, особых выдумок и не потребуется. Пусть гости выпьют хотя бы по чуть-чуть коктейля «Белое безмолвие», больше от них ничего и не потребуется.

– Тогда нам придется их тащить на себе.

– Ничего подобного. Положительные свойства этого напитка заключаются именно в том, что человек после его принятия действует как бы на автопилоте, с трудом сознавая реальную действительность, но при этом твердо стоя на ногах. К тому же на крайний случай у нас есть Степан, лицо доверенное, проверенное во всех отношениях.

С началом употребления коктейля за столом сразу наметилось оживление. Порозовевший Бырдин обрадовался своему старому девяностошестиградусному знакомому больше всех. Тема любви, ненадолго отошедшая в тень в результате припадка, вновь заняла главенствующее место в его голове. Алик сказал:

– Выходить для девушки за творческого человека замуж – страшная глупость. С людьми, причастными к искусству, можно дружить, спать, но жить с ними!.. Любой художник, писатель или артист всегда ищут женщину, которая взяла бы его на содержание.

Здесь Маша поинтересовалась:

– Олег, а вы себя причисляете к творческим людям?

– Безусловно.

– Так, значит, вы хотите, чтобы я взяла вас на содержание?

– Ни в коем разе! Дело в том, что вы, Машенька, тоже творческий человек, а минус, умноженный на минус, дает плюс.

– И все-таки, Олег, мне непонятно ваше отношение ко мне. Любите ли вы меня?

Бырдин что-то пробормотал и сделал вид, что ему не хватает воздуха.

– Машенька, не пытайте моего друга столь прагматичными вопросами, а то у него опять начнется приступ, – попросил Жигульский. – И вообще у меня к тебе есть некоторое конфиденциальное дело. Давай уединимся на десять минут в другой комнате – я хочу с тобой посоветоваться.

– Пожалуйста. – Маша встала и с важным видом просеменила в направлении кухни.

На заплетающихся ногах за нею устремился и хозяин. Когда поэтесса поравнялась со второй комнатой, Жигульский с разбегу попытался ее туда втолкнуть.

– Нет, Мишаня, только на кухню!

– Хорошо, хорошо, – тут же согласился журналист, про себя подумав, что при удачном расположении звезд на небе сможет и в кухонном помещении достичь желаемого.

– И учти – без глупостей.

– Разумеется. – Жигульский одним движением развернулся на сто восемьдесят градусов и со словами «Я только прихвачу пару коктейлей» помчался назад.

Когда наконец они уединились на кухне, Михаил, отхлебнув из стакана, запальчиво начал:

– Он тебе не пара!

– Кто? – не поняла поэтесса.

– Ну кто-кто… Кабан, конечно. Он мерзавец и скотина, к тому же хронический алкоголик…Ты знаешь, как он однажды хотел жениться? Его серьезные люди познакомили с приятной девушкой по просьбе родителей Алика. Кабан пригласил ее к себе в гости. Ну, девушка подумала: туда-сюда… человек из приличной семьи, выглядит солидно, работает на телевидении, чего бы не заехать на глоток-другой доброго «Анжуйского». У Кабана оставались последние пять рублей, на которые он успешно и купил два «огнетушителя», содержащие в себе розовый вермут, дешевле которого стоила в то время лишь моча молодого поросенка, но ее, правда, не разливали по бутылкам. Сидит, значит, Кабан, ждет девушку и скучает. Потом что-то ему навеяло, он взял и первый «огнетушитель» выпил. Развеселился сразу, стал обрастать манией величия. В общем, все как всегда. Девушка наконец приехала, а Кабан к ней с претензиями, мол, почему так поздно, где была, где шлялась. Она не поняла сразу, дурочка, с кем дело-то имеет, стала что-то объяснять. И тут Кабан смилостивился «Ладно, – говорит, – я тебе, в принципе, верю. Давай за это вермута выпьем». Девица, конечно, отказалась, ее отказ Алик воспринял как личное оскорбление, вследствие чего прямо при ней из горлышка засадил второй «огнетушитель», после чего стал к ней приставать.

– Ну и что?

– А ничего. Как видишь, до сих пор в женихах ходит. Давай я сейчас всех отправлю, и мы останемся вдвоем…

– Нет, Миша, я так сразу не могу.

– Ну что значит сразу? Мы же знакомы много лет.

Жигульский приблизил к глазам девушки свое пучеглазое лицо, и она с ужасом увидела на расстоянии двух носов его кариесные гнилые зубы вперемежку с летящей в разные стороны проспиртованной слюной.

– Ты бы хоть зубы себе другие вставил!

Жигульский обиделся:

– У меня других нет. Что значит вставил? Пальцем я себе их вставлю? Я тебе дантист, что ли?

– Короче, пока не вернешься от протезиста, никаких разговоров об интимной близости быть не может.

– Сучка ты, Машка. И потаскуха. Уходи из моего дома, я тебе от него отказываю.

– Ты – мне?! – Маша ухватила со стола кружку с коктейлем и выпила содержимое ее до дна.

Ввиду отсутствия поэтессы Алик пересел поближе к Светлане и положил ей руку на коленку.

– Светочка, вы знаете, что я пишу стихи?

Света убрала руку, вспомнила Ванин проступок, вернула руку назад и сказала:

– Почитайте мне что-нибудь.

– Да-да, больной, это вам пойдет сейчас только на пользу, – поддержал девушку врач Николай Николаевич.

Алик приобнял Свету за плечи и начал:

Вставив в зубы сигарету «Данхилл»

И слегка прищурившись от дыма,

Я вам повторяю: я не ангел,

И земное мне необходимо.

Мне обрыдли выставки полотен,

Омерзело каменное пенье,

Милая, ведь я же не бесплотен,

Не надейтесь на мое терпенье!

От театра я изнемогаю,

Симфоняк мне надоело слушать.

Я вам шанс последний предлагаю –

Приглашаю вечером откушать.

Как сигару, как бокал рейнвейна,

В сторону отставив длинный ноготь,

Я вас обниму благоговейно

И начну губами нежно трогать.

Словно рыбу на доске для резки,

Вдруг вас распластаю на диване –

И на люстре зазвенят подвески,

Им ответит ложечка в стакане.

Я издам свирепое рычанье,

Упиваясь мигом вожделенным,

И от рыка содрогнется зданье,

Зазмеятся трещины по стенам.

Мы плывем в галактике квартиры

Сквозь туманность рухнувшей побелки,

А вдали звенят созвездьем Лиры

Битые стаканы и тарелки…

Сначала слушатели зааплодировали, а потом Степан глухо произнес:

– Здорово. Особенно про побелку – здорово.

Николай Николаевич хрустнул суставами пальцев и важно сообщил:

– А вы знаете, больной, вы – исключительно талантливый человек. Я немного разбираюсь в людях, в причинах и следствиях их поведения, и поэтому, когда увидел вас, у меня возник ряд вопросов. Теперь же одним своим стихотворением вы все их сняли.

– Спасибо, – поблагодарил Алик и чмокнул Свету в щеку.

Савотин тут же подошел к девушке Лене и чмокнул ее в щеку тоже.

Доктор нервно посмотрел на часы и подумал: «Если Дмитрий разойдется, его потом не остановишь. Тогда на кой хрен я вызывал своих медсестер?»

С кухни вернулась поэтесса.

– Ты многое пропустила, дорогая, – ввернула Светлана. – Алик нас просто всех поразил своим поэтическим талантом.

– А между прочим, меня Жигульский только что выгнал из своей квартиры. И поэтому я сейчас отправлюсь к себе домой. Посижу с вами пять минут и отправлюсь.

Степан быстро налил девушке волшебного напитка и сунул его ей прямо под нос.

– Скажите, Степа, а чем вы разбавляли спирт?

– А вы не обидитесь?

– Так поздно обижаться – все уже напились до отвала.

Степан ухмыльнулся:

– В спирт я добавил немного найденного в холодильнике сока, минимальное количество настойки из женьшеня плюс лимонад «Буратино», который я всегда вожу с собой, так как он является основным ингредиентом коктейля после спирта.

– Всего-то? А получилось довольно вкусно.

– Стараемся…

– А сколько вам лет, Степан?

– Двадцать шесть с половиной.

– Вы меня так упоили… Не могли бы вы меня сопроводить домой, поскольку в этом пристанище человеческих пороков я уже являюсь персоной «нон грата».

– С превеликим удовольствием.

Вероятно, Жигульский подслушивал под дверью, потому что появился сразу же после Степиного ответа:

– С каким таким удовольствием? Я ее сам отвезу, а еще лучше – оставлю у себя.

– Размечтался…

Жигульский решительно подошел к поэтессе и встал рядом, всем своим видом показывая, что отступать не намерен.

Николай Николаевич примирительно заметил:

– Ребята, скоро все поедете. Больному нужен отдых. Сейчас приедет вторая бригада снимать ему электрокардиограмму.

– Тогда давайте по последней, – предложил Савотин.

В это время в прихожей гораздо монотоннее, чем днем, затренькал телефонный звонок.

– Это вас… – сказал Жигульский, передавая трубку Николаю Николаевичу.

Разговор, судя по всему, был нервный и нелицеприятный. Доктор вернулся к столу с видом человека, проигравшего в рулетку последние деньги. Обращаясь к Савотину, он грустно сказал:

– Дима, должен тебя огорчить, но сегодняшний демарш отменяется. У меня срочный вызов.

Когда медики наконец ушли, через пару минут внизу хлопнула дверь парадного, – на улице раздались выстрелы.

Глава сороковая

– Привет, Сергей Львович, ты собираешься сегодня посетить международный фестиваль авангардной симфонической музыки?

– Здравствуйте, Ирина Львовна. Да вот сижу и думаю: ехать – не ехать…

– Ты знаешь, я предлагаю сегодня нам совместно там побывать, у меня есть по поводу него пара соображений финансового характера.

– Вы хотите со мной ими поделиться? – Мондратьев поудобнее уселся на кушетке возле телефонного аппарата и закурил.

Ловнеровская как всегда была в своем репертуаре: невидима, элегантна и эгоистична:

– Соображениями – да, деньгами – пока нет.

– А когда будет и деньгами – да?

– Когда мы с тобой встретимся, я поставлю тебе задачу, а ты ее выполнишь. Причем – с успехом.

– Согласен, Ирина Львовна. С вами я на все согласен. У меня к вам тоже есть одно предложение. Мне поручили на российском телевидении одну работенку, но для ее осуществления у меня просто нет времени. А отказываться наотрез не совсем удобно. Между прочим, неплохо оплачивается.

– Ну вот видишь, как замечательно: на ловца и зверь бежит. Кстати, ты слышал, что на вчерашнем фестивальном дне музыканты отказались играть?

– А где бы я это мог услышать? Флюсовский Клаус еще не та фигура, чтобы о нем передавали такие интимные подробности.

– Ну, сюжеты-то в «Вестях» и других менее значимых программах идут.

– Ирина Львовна, вы же понимаете – это чистая заказуха. А кто же в оплаченных материалах будет сообщать о своих трудностях и проблемах?

– Пожалуй, Сережа, ты прав. Ну, так во сколько сегодня встречаемся?

– Так… Одну секунду… Я смотрю свой ежедневник. Так… Через два часа у меня встреча на Третьем канале. Блин, Ирина Львовна, какие же там работают придурки…

– Это у них генеральный директор – бывший инструктор ЦК КПСС, уволенный оттуда за взятки?

– У них. А программный запирается у себя в кабинете и пьянствует – не поверите, Ирина Львовна, – с буфетчицей.

– Так чего им, Сережа, от тебя надо?

– Да глупость разную предлагают.

– Ну, так короче. Ты сориентировался?

– Да. Все, предлагаю в семнадцать часов непосредственно возле памятника Владимиру Владимировичу.

– Маяковскому?

– Я пока других великих Владимиров Владимировичей не знаю.

– Я пока тоже, – тихо сказала Ирина Львовна и положила трубку на привычное для нее место.

День обещал быть насыщенным на события, и ощущение этого почему-то именно сегодня вызвало у Ирины Львовны чувство непонятной тревоги. «Так нельзя, надо успокоиться», – решила она и взяла с полки томик любимого О. Генри.

Проведя в обществе благородных жуликов Джеффа Питерса и Энди Таккера что-то около часа, она вернулась в варсонофьевскую реальность уже гораздо более спокойной.

Подойдя к комнате Валерия Москалева, ответственная квартиросъемщица стукнула по ней несколько раз стертым почти до основания каблуком героического дореволюционного ботинка и прислушалась. За дверью что-то активно зашуршало, раздались приглушенные звуки страстных поцелуев, закончившиеся призывным вздохом, после чего все опять стихло.

– Валера! – хрипло рявкнула Ловнеровская. – Открывай, мерзавец, ты мне нужен!

Она ехидно усмехнулась и начала медленно, чтобы не растревожить больную спину, нагибаться, намериваясь разглядеть в замочную скважину эротический театр военных действий.

Подсматривать в замочные скважины было одним из любимейших занятий Ирины Львовны, которому она предавалась со страстью многие годы. Даже при наличии самых капризных жильцов она самолично врезала замки с максимальными размерами отверстия для ключа, мотивируя это нормативами правил противопожарной безопасности и «Кодекса жильцов коммунальной квартиры».

Однако целеустремленный взгляд Ирины Львовны никого в комнате не обнаружил; вероятно, конферансье со своей пассией успели передислоцироваться с дивана в другой ее конец, зажимая друг другу рты, чтобы не расхохотаться.

– Выходи, Москалев! Я знаю, что ты дома. Выходи и не бойся, тебе ничего не будет. – Здесь Ловнеровская рывком выпрямилась и, подождав, когда перед глазами исчезнут расплывчатые круги – первейший симптом повышенного артериального давления, добавила: – Прервись, негодный разговорник, наступило время антракта. А девку свою отправь в ванную – нечего на моей жилплощади разводить антисанитарию.

Выдав указания своему жильцу в полном объеме, она скрылась за дверью самого значительного в коммуналке как по размерам, так и по содержанию образцового помещения.

Москалев приперся только через четверть часа:

– Извините, очаровательная хозяюшка. Мне показалось, что вы меня звали…

Ирина Львовна сурово посмотрела на артиста:

– Согласись, что в этом нет ничего удивительного. Поражает другое – твоя запоздалая реакция.

Валерий состроил профессиональную гримасу удивления:

– Так я же спал.

– Это ты будешь знаешь кому рассказывать? Ладно, присаживайся, дело не в этом. Скажи мне лучше, Валерий Александрович, у тебя есть в Москве или Подмосковье хорошие эстрадные площадки, работающие «на гарантию»?

– Разумеется, есть.

– Я предлагаю создать небольшую команду, с помощью которой провести значительную серию концертов в Москве и Московской области, гвоздем которых будет небезызвестный тебе Клаус Гастарбайтер.

– Я чувствую, что здесь есть какой-то гениальный подтекст, но пока его не понимаю.

– Все очень просто. Если есть люди, которые тратят сумасшедшие деньги на раскрутку этого бездарного боснийца, нанимая для этого целые оркестры, то почему бы не подать им идею профинансировать его выступления в двух главных регионах страны?

– Другими словами, вы хотите взять деньги и с тех и с этих?

– Правильно. И с площадок, и со спонсоров.

Москалев посмотрел влюбленными глазами на свою хозяйку – идея ему явно понравилась:

– Ирина Львовна, а я знаю, кто будет следующим президентом в России.

– Если ты, Валерочка, имеешь в виду меня, то в силу многих определенных обстоятельств мне для президентства больше подходит Израиль. Но там, по-моему, и должности такой нет, главный у них – премьер-министр.

– Помощником к себе возьмете?

– Нет, не возьму. Зачем мне старые и лысые помощники?

– Хорошо, я попробую доказать вам свою творческую и организационную состоятельность. С чего мы начнем реализовывать столь талантливый перспективный план?

– Сегодня мы идем на предпоследний день фестиваля, встречаемся там с Мондратьевым, берем его в долю и на месте изучаем ситуацию.

Москалев в задумчивости почесал лысину:

– Я вас понимаю. В последнее время маэстро Гастарбайтер пребывает в центре всеобщего внимания. А популярность – это страшная вещь.

– И именно завтра эйфория его на восемьдесят процентов может закончиться. И что его ждет?

– Ну да. Он же практически еще подросток. Неустоявшаяся психика, претензии на исключительность. Русские люди в таких ситуациях обычно пускаются во все тяжкие.

– …Или спиваются.

– А этому все делает папа с друзьями-спонсорами, поэтому нравственное похмелье будет еще тяжелее.

– В том-то и дело. Завтра намеченные Сергеем Сергеевичем мероприятия закончатся, и Клаус окажется один на один с суровой действительностью. А тут мы с тобой…

– Все это здорово, Ира. Но как мне кажется – извините за глупость пожилого артиста-сумасброда – здесь есть некий элемент… как бы это помягче… ну, аморальности, что ли… Или я ошибаюсь?

– Интересно, в чем ты его видишь?

– Мы собираемся использовать в корыстных целях ситуацию, в которую попал этот симпатичный заграничный юноша.

Ловнеровская, рассматривавшая до последнего мгновения свои тщательно ухоженные ногти, подняла на собеседника настороженные глаза – последнее утверждение своего жильца ей крайне не понравилось:

– Он находится в той ситуации, в какой его хотели видеть его ближайшие родственники. Да и, пожалуй, и он сам. И вообще, Валера, должна тебе сказать со всей прямотой: эти твои слюнтяйские измышления по поводу морали – чушь несусветная. Мораль есть дело тех, кто не может от нее освободиться. Потому что для них она кажется одним из условий существования. Это удел немногих сытых, безмозглых и зажравшихся людишек. Нам с тобой строить из себя потомков графа Шереметьева не имеет никакого смысла, мы просто умрем с голоду. Вот так. – Она резко вскочила со стула. – Ты хорошо понял меня?

– Вполне.

– Нам с тобой, дорогой Валерий Александрович, лучше всего подобного условия существования, как мораль, не иметь вообще. И при этом мы с тобой останемся приличными интеллигентными людьми. Запомни это хорошенько. И еще запомни: если ты со мной не согласен, лучше скажи сейчас. Скажи – и съезжай сегодня же с квартиры к едреней фене. Это будет честнее.

У конферансье на лбу выступил пот.

«Во дает тетенька, – подумал он. – О честности заговорила».

– Ты думаешь, мне не хочется находиться в рамках действующей морали? Еще как хочется. Но ко всем своим негативным характеристикам мораль еще и относительна. Может быть, под ней понимается умение быть нужным окружающим. А может быть, нечто другое – всего лишь умение им нравиться? А я, Валера, – как сказал когда-то один мой хороший знакомый Михаил Аркадьевич Светлов, – не червонец, чтобы всем нравиться. И слабой я не имею права быть, потому что хорошие люди все слабые…А знаешь почему?

– Нет, – честно признался Москалев.

Ловнеровская стукнула кулаком по столу:

– Потому что им не хватает сил, чтобы быть дурными.

– О чем мы спорим, Ирина Львовна?

– Нечего было меня заводить своей идиотской аморальностью.

Валерий хитро прищурился:

– Я ж совсем забыл. Я же вас хотел со своей подругой познакомить.

– Ну вот, и про подругу вспомнил. Не прошло и полгода. Давай веди ее сюда. Что ж она там в одиночестве мается?

– Почему в одиночестве? – пробубнил Москалев, выходя за дверь. – Там со стены на нее плакаты смотрят. С моей отвратительной физиономией.

Знакомая артиста оказалась обычной среднестатистической москвичкой, правда, играющей на скрипке и знающей, что поэта Мандельштама звали Осип. Она предстала перед взором хозяйки в несвежих дешевых джинсах и моднючей вельветовой куртке со вставками из кожезаменителя.

– Меня зовут Рита, – скромно сказала она и достала из заднего кармана штанов початую бутылку «Московской».

– Это что? – Ловнеровская грозно сдвинула брови к переносице, однако девушка не обратила на сей факт абсолютно никакого внимания.

– Я Валере принесла, а он сказал, что такую гадость не пьет. Тогда я сама немного пригубила, но мне тоже не понравилось. А сейчас, когда к вам шла, я подумала, может быть, вы водку любите.

– Что ты несешь? – Ассоциативное мышление артиста уже рисовало ему печальную картину выселения из апартаментов Ирины Львовны. – Как ты могла подумать, что Ирина Львовна употребляет столь прозаические напитки?

– Нет, подожди, Валера. – Ловнеровская насупилась и опять стала рассматривать свои ногти. – Ну-ка, расскажите мне, милочка, почему же это вы решили, что я – большая любительница разной алкогольной гадости? Я – что, на нее похожа?

– Да в общем нет, – смело ответила девушка. – Ну, мало ли какие бывают у кого пристрастия…

– А какие пристрастия, позвольте осведомиться, у вас?

– Которые я скрываю?

– А что, есть и такие?

– Масса, – охотно подтвердила Рита. – Про которые я скрываю, я, разумеется, ничего рассказывать не буду. Иначе просто со временем мне скрывать будет нечего. А этого допустить нельзя, потому что у меня очень скрытный характер, а про другие рассказывать не имеет смысла, потому что это скучно.

– Валерий Александрович, где ты нашел такую начитанную интеллигентную девушку с философским складом ума?

Рита опередила Москалева и с гордостью произнесла:

– На помойке! Да-да, не удивляйтесь. Однажды, еще на другой квартире, он понес выносить ведро на помойку и встретил меня.

– А вы, случаем, оказались там не по служебным делам? – нервно поинтересовалась Ловнеровская.

– Как вы догадались? Я действительно в тот момент выполняла свои непосредственные служебные обязанности – готовила мусорные баки для погрузки на автомобиль, на котором в то время работала водителем.

– Ну, хватит, голубушка. Хватит изгаляться. Москалев, веди ее к себе в каморку. Я некоторое время назад предлагала твоей даме ванную. Так вот, с этой минуты посещение данного помывочного пункта ей запрещено. И вообще, судя по всему, она тебе не пара.

У Москалева душа ушла в пятки, по всему телу пробежала мгновенная дрожь, друг о дружку лязгнули неправильно вставленные знакомым дантистом за бесценок керамические зубы. Он посмотрел стеклянными глазами на обеих женщин, после чего устало зевнул и поспешил в свою комнату.

Еще недавно такой пленительный облик Маргариты вдруг внезапно потух, ее волшебные лучистые глаза превратились для него в узкие щелки, а грудной бархатный голос теперь напоминал раскатистые пароходные гудки. Форма Ритиного левого уха почему-то навела артиста на мысль об унитазе.

«Умеет же Львовна так унизить человека, что он моментально перестает нравиться», – раздраженно подумал Валерий.

Девушка тем временем, прихватив бутылку, вышла в прихожую и, немного покривлявшись перед стоящим там трюмо, ни слова не говоря, открыла входную дверь – и была такова.

На лестничном пролете, между вторым и третьим этажами, она столкнулась с молодым, заросшим щетиной абреком, в несуразном национальном костюме с газырями и огромной черной папахе. На боку абрека вместо кинжала болталась длинная шашка времен Гражданской войны.

– Вах, какая девушка!

Остановившись, Маргарита весело осмотрела незнакомца с головы до ног и дружелюбно поприветствовала:

– Гамарджоба, генацвале.

Кавказский человек с восхищением щелкнул одновременно пальцами обеих рук и глубокомысленно изрек:

– Сама ты гамарджоба.

– Дай закурить, предводитель несметных овечьих стад.

Абрек вытащил из бездонных шароваров украшенный какими-то стекляшками портсигар и протянул девушке:

– Кури.

Маргарита достала из-под тугой резинки дешевую папиросу «Беломорканал» и, щелкнув миниатюрной зажигалкой, жадно затянулась:

– Вы, наверное, иностранец. Откуда-нибудь из Швейцарии?

– Нет. Я живу в горах. А сюда приехал помогать племяннику. Он у меня певец, зовут Саша Чингизов. Может, слыхала?

– Конечно, слышала. Мало того, я его и видела пару раз. А вы, о хранитель высокогорных орлиных гнезд, наверняка направляетесь к госпоже Ловнеровской, будь она неладна, на консультацию. Я угадала?

Кавказец опять порылся в карманах, достал оттуда мятую бумажку, развернул ее и по слогам прочитал:

– И-ри-на Ль-вов-на…

– Вот видишь, генацвале, я была права. Жаль, что ты, о прожорливый поглотитель в неумеренных объемах бараньих мозгов, не сможешь по достоинству оценить мою прозорливость.

– Почему?

– Как говорит один мой знакомый – в силу определенных специфических обстоятельств. Но не грусти, дорогой. Гуд бай!

Девушка скользнула вниз по ступенькам, слегка задев висящую на левом боку незнакомца саблю, оставив случайному собеседнику только легкое амбре дорогих французских духов.

– Гуд бай, май дарлинг! Си ю лэйте… – задумчиво произнес вслух абрек и пошел дальше вверх.

Беседа Ирины Львовны с Азаматом заняла не более получаса. Дядя Саши Чингизова поведал грустную историю о своей многочисленной семье, живущей в высокогорном ауле, о разнообразных бедах и трудностях, многие годы преследовавших его родственников и его самого, и наконец перешел к самому главному, к тому, для чего, собственно, он и решился побеспокоить столь почтенную и уважаемую даму, как госпожа Ловнеровская:

– У моего племянника, к сожалению, отсутствует московская прописка, поэтому я прошу вас выйти за него замуж.

При этих словах Ирина Львовна поперхнулась вчерашним спитым чаем, который она медленно потягивала из цветастой чашки во все время рассказа кавказского человека, но, увидев в глазах Азамата спокойную уверенность и истолковав ее причину наличием убеждений материалистического характера, успокоилась и спросила более чем конкретно:

– Сколько?

Будучи от природы человеком недоверчивым, Азамат назвал сумму в шесть раз меньше той, которую в действительности собирался заплатить за услуги.

– Это не разговор. – Львовна поднялась со стула и медленно потащилась на кухню.

– Когда она вернулась, абрек назвал ей вторую сумму из своего мысленного списка. На этот раз Ловнеровская, сделав вид, что забыла принести что-то еще, отправилась на кухню опять, даже не отреагировав на предложение ни единым словом.

По рукам ударили только при упоминании пятой суммы. Решающую встречу было намечено провести через два дня с вручением аванса и обсуждением всех деталей взаимовыгодного предприятия.

Валерий Александрович тем временем мирно посапывал в своей каморке – его творческая натура была перегружена сверх меры как финансовыми предложениями ответственной квартиросъемщицы, так и ее нотациями и поведением, поэтому сон Москалева был для него не совсем обычен, можно сказать – даже не особо приятен. Как только Морфей неслышно подкрался к конферансье и несколько раз провел шершавой ладонью по его бритому затылку, в подсознании Валерия возник образ первого президента России…

…Пельцин потрогал рукой еще вчера описанные брюки и жалобно пропищал:

– Валя, Валентин…

– Ах, чтоб тебя! – Руководитель Кремлевской администрации сунул оголенные ноги в плюшевые тапочки и потащился к шефу, на ходу бормоча под нос обычные в таких случаях оскорбления: – Опять не спится придурку. Алкоголик!

– У меня рука плохо двигается, меня может парализовать в любую минуту! А вам, подонкам, нет до этого никакого дела. – Борис Николаевич обиженно всхлипнул и тихо уселся на краешек кожаного дивана. – Выздоровлю – всех уволю!

На голос мужа притащилась Марина Иосифовна и стала шляться из угла в угол, заламывая себе пальцы и вполголоса шепелявя. Густая крашеная прядь падала ей на широкое миловидное лицо, глаза сверкали нехорошим светом.

Появилась Таня Пьяченко и, подойдя к отцу, похлопала его по щеке. Затем ее губы сложились дудочкой, и она, уловив момент, чмокнула проходившего мимо Рюмашева в щеку. Валентин на секунду зарделся, потянулся было к Танькиным коленкам, но затем, о чем-то вспомнив, быстро взял себя в руки.

Зашедший на огонек Рабинович и Перезовский расположились на полу, у ног хозяина, по-собачьи глядя на него и ища в тусклых старческих глазах так необходимой им поддержки. Пельцин внезапно чихнул, Рома с Морисом попытались на лету поймать ртами элементы президентской слюны, и это им частично удалось.

– Массируйте ему ноги! – Дочь Татьяна всегда умела и любила руководить.

Рюмашев опрометью подскочил к шефу и судорожно ухватил его за правую ступню, Морис зажал в потных похотливых ладошках левую, и дело пошло.

– Отдохни, еврей, – через минуту попросил олигарха Рома. – Ты забыл снять основному носок… – С этими словами он оголил конечность президента и первым делом с хрустом повернул большой палец ноги на сорок пять градусов. Услышав одобрительный вздох, принялся тереть пятку двумя руками. Казалось, еще секунда – и она задымится.

Москалев так и не понял, в каком качестве он находился в резиденции Пельцина в своем патологическом сне. Во всяком случае, его никто не трогал, на него не обращали внимания и не обижали.

Вот в помещении появился генерал Моржаков. Рабинович с Перезовским в этот момент катались по полу, осыпая друг друга градом ударов и нецензурной бранью. Марина с воплями пыталась их разнять, Рюмашев молчал, Танька плакала, а Борис Николаевич, с интересом наблюдая за боем, хитро улыбался и наконец громко заорал:

– Водки, суки!

На пельцинский рык из всех щелей стали возникать сотрудники Федеральной службы безопасности, старший из них достал из кармана свисток, свистнул, приведя толпу охранников в четкий порядок – в шеренгу по росту.

– Валя, – грустно сказал Пельцин, – меня все предали. Где мои зарубежные счета? Где министр МВД с Рубубайсом?

– Борис Николаевич, – при воспоминании о несметных сокровищах Рюмашев встал по стойке «смирно», – вся информация по счетам регулярно докладывается Марине Иосифовне. А по поводу Анатолия Борисовича и министра…

– Марина! – опять заорал Пельцин. – Он не врет?! Если у меня пропадет хоть доллар – всех к стенке поставлю!

– Что? – Иосифовна заплакала. – Ты кому это говоришь? Столько лет с этой пьянью мучаюсь… Денег захотел? Ну-ка, Рома, бери-ка с Валей его под руки и тащите на балкон – пусть освежится.

– Так там же мороз под тридцать градусов!

– Ничего. Ни хрена с ним не сделается, он у меня морозоустойчивый, как екатеринбургская жимолость.

Татьяна виртуозно подлезла под правую подмышку папы и скомандовала:

– Поднимай! Вира!

…Москалев проснулся внезапно так же, как и заснул, – от стука захлопнувшейся входной двери.

– Пора завязывать пить, – сказал он вслух, – иначе можно сойти с ума. Не наяву – так во сне.

Ровно в семнадцать часов группа финансовых заговорщиков успешно встретилась возле памятника Маяковскому. В пятнадцати метрах от них в то же время происходила другая серьезная встреча суперагента Ивана Григорьевича Райляна со своей давней приятельницей, ответственным работником российского телевидения – Натальей Алексеевной Вилиной.

Они не виделись около двух лет, Наташа – тридцативосьмилетняя полная блондинка – почти совсем не изменилась. Иван вспомнил о ней совершенно случайно, разговорившись с одним ответственным работником аппарата правительства о насущных государственных делах. Из агентурных донесений Райлян знал – Вилина руководит процессом съемок заседания Правительства Российской Федерации, являясь доверенным лицом и по совместительству любовницей Председателя ВГЖПТУРКа Олега Задова. Предмет разговора с давней приятельницей в главном был для суперагента абсолютно понятен, а прояснение деталей должно было произойти само собой, по ходу беседы.

– Наташенька, – Ваня неумело ткнулся носом в упругую щеку женщины, – вы не знаете, как я мог столько времени жить без ваших очаровательных глаз!.. – Общение с фестивальной клиентурой наложило определенный отпечаток на Ванину лексику вкупе с фразеологией.

– Ох уж мне эти ваши фантазии. – Наталья Алексеевна патетически взмахнула руками. – Ванечка, мы знакомы не один год. Короче, что нужно?

– Наталья Алексеевна, скажите мне, вы в курсе, что главный признак современной эпохи – это невероятная деградация достоинства человека в его же собственных глазах?

– Очень интересно. Но честно говоря, я об этом не думала.

– Люди перестали доверять не только друг другу, но и самим себе – и в этом весь ужас происходящего.

– Иван Григорьевич, в вашем распоряжении всего пятнадцать минут чистого времени.

– Хорошо, хорошо, я сокращу вводную часть. В связи с вышесказанным хочу заметить: какая огромная разница между свободным, прекрасным миром природы и нашей повседневной суетой с ее ничтожными тревогами и спорами.

– Мои тревоги отнюдь не ничтожны.

– Именно. Перехожу к главному. Учение, Наташа, как известно, это изучение правил, а опыт – изучение исключений. Вы мне необходимы как исключительная женщина для крайне исключительного мероприятия.

– Ваня, или ты говоришь конкретней, или я ухожу.

Райлян напыжился:

– Наташенька, скажите мне, как происходит процесс телевизионного освещения известных вам заседаний по четвергам?

– А-а… Вот ты о чем… – Вилина достала из сумочки сигареты и закурила. – Сначала запускают весь телевизионный сброд, три минуты они снимают антураж зала и сидящих в нем министров. Снимают, разумеется, без звука. Потом, к началу заседания, всех выгоняют, в помещении остается только две камеры, установленных, соответственно, таким образом, что в объективе первой находится председательствующий, а в объективе второй – докладчик на трибуне. После заседания из многочасового материала делается пятиминутная нарезка для государственных информагентств, а все остальное тут же размагничивается.

– Скажите мне, уважаемая, а не трудно ли вам будет сделать следующую вещь: перед размагничиванием согнать весь имеющийся на профессиональных носителях материал на бытовую простенькую кассетку VHS?

– Ты что – с ума сошел? Зачем тебе это надо?

– Для общего развития, Наталья Алексеевна. Приобретаю опыт, изучаю исключения. Подожди, не торопись с ответом. Я тебе никогда не рассказывал, как великого композитора Людвига ван Бетховена принимали в действительные члены Академии искусств в Париже? Нет? Так вот там председательствующий объявил: «Мы собрались сегодня для того, чтобы принять в члены нашей Академии великого Бетховена». И тут же добавил, что, к сожалению, ни одного вакантного места в Академии нет, тем как бы предрешив исход дела. В зале воцарилось молчание. «Но…» – продолжил председатель и налил из стоящего на столе графина полный стакан воды так, что ни одной капли добавить было нельзя. Затем оторвал из стоящего тут же букета один лепесток розы и осторожно опустил его на водную поверхность. Лепесток не переполнил стакана, и вода не пролилась. Тогда председатель, не сказав ни слова, обратил свой взор к собравшимся. В ответ последовал взрыв аплодисментов. На этом и закончилось заседание, единогласно избравшее Бетховена действительным членом Академии искусств.

– Ты хочешь сказать, что имеешь что-то общее с лепестком розы?

– Да нас практически не отличить друг от друга.

– У тебя от этого чудного цветка в наличии только одни шипы.

– А что, Наталья Алексеевна, шипы порой бывают нужнее самих цветов.

– Короче, как я поняла из вашей путаной многословной тирады, вы, Иван Григорьевич, предлагаете мне в порядке исключения стибрить для вас видеоматериал государственного значения. А вы знаете, уважаемый, что мне за это может быть?

– Ни-че-го. Абсолютно ничего. В крайнем случае – строгий выговор. Даже термин «халатность» тебе в данном случае не подойдет. К тому же у тебя есть я, а у меня, как ты знаешь, серьезные возможности.

– Да уж наслышана.

– Вот-вот. И последнее: неприятности могут быть лишь в том случае, если кассета от меня попадет в чьи-либо вражеские руки, в чем, как ты понимаешь, я абсолютно не заинтересован. Так вот, смею тебя заверить – это исключено. Размер гонорара после первого опыта назовешь сама.

– Я подумаю.

– Некогда думать, Наталья Алексеевна. В нашем деле даже не день год кормит, а порою – час. Как все сделаешь в ближайший четверг – позвонишь по этому телефону. Через десять минут человек будет у нужного подъезда Белого дома. Вопросы?

– Блин, два года тебя не видела – так спокойно жилось…

– Ну, не так уж спокойно. Развод с мужем, неприятности на съемках в Северной Осетии, полгода назад – предупреждение о неполном служебном соответствии, еще кое-что…

От неожиданности Вилина слегка опешила:

– Вы что, за мной следили все это время, сволочи?

– Что ты, что ты, Наташенька, просто мир-то – он тесен. А ты у нас – человек публичный, все время на виду. Кстати, хочу тебя предупредить: шеф твой картавый – ворюга первостатейный. Мы его пока не трогаем, но в случае чего…

– Да не трожьте уж убогого, не марайте руки.

– Ну, посмотрим, Наташенька, как пойдут наши с вами творческие дела.

Глава сорок первая

Прибыв на место дислокации в шесть часов вечера, генеральный директор фестиваля Сергей Сергеевич Флюсов успел сделать до начала мероприятия массу полезных дел. Он ответил на все интересующие вопросы Ирины Львовны Ловнеровской по поводу боснийского композитора и дирижера и перспектив проведения концертов с его участием, выслушал доклад своей секретарши Светланы о последних событиях на квартире Михаила Жигульского, обсудил будущие творческие планы с художником Александром Данцевым, писателем Львом Новоженовым, спонсором Бизневским и представителями дружественного государства – обоими Гастарбайтерами. В довершение всего он принял рапорт о готовности всех служб к проведению третьего дня фестиваля от руководителя вспомогательной команды – полковника Сопылова. Без чего-то семь он твердой походкой направился к центральному входу, где его уже ждал со своим окружением главный режиссер молодежного театра Иван Петрович Самокруткин.

– Ну, наконец-то, дорогой маэстро! Наконец-то нам удалось заманить вас на сюрреалистическое действо.

Главреж профессиональным движением поправил галстук и, вежливо поклонившись, представил соратников:

– Вы наверняка заочно знакомы, но все же… Это ведущие артистки нашего театра: Мариночка Дудина и Настя Бланманже… Это – известная революционерка, носительница передовых идей Степанидушка Маромой. – Здесь Иван Петрович улыбнулся и хитро подмигнул своей помощнице. – Она тут у нас в последнее время немного стала заблуждаться. Вероятно, подействовало осеннее обострение, но мы ее поправили, одернули, так сказать, так что сейчас никаких разногласий у нас с нею нет. Этого парня ты, Сережа, наверняка знаешь по многим художественным фильмам – артист Володька Сушков. Каца, извини, с собой не взяли, поскольку гнида он последняя и вчерашним моим приказом уволен из театра навсегда.

Проведя гостей в специально приготовленную для них ложу, Сергей Сергеевич оставил их там на попечении старшего офицера Виталика и, извинившись, отправился за кулисы удостовериться в готовности исполнителей.

Иван Петрович, прищурившись, внимательно осмотрел площадку, после чего обратился с вопросом к своим выкормышам:

– А что, друзья, не забабахать ли нам следующую высокохудожественную пьесу прямо здесь?

– Может получиться очень даже… – с французским прононсом поддержала его Анастасия Бланманже. – Здесь достаточно мило, и зрительный зал большой. Круглая сцена посередине в обрамлении публики по периметру – в этом что-то есть…

– Я когда училась в Щепкинском училище, мы несколько раз выступали в цирке! – громко заголосила, брызгая слюной в разные стороны, Марина Дудина. – Работать там было – сплошное удовольствие, а арена – вылитая сегодняшняя площадка.

– А я в Красноярске одно время работал на металлургическом заводе, – скромно заметил артист Сушков. – Нынешнее помещение мне очень напоминает мой родной трубопрокатный цех.

– А я всю жизнь мечтаю побывать в Колизее, – подала голос Степанида Маромой. – Кожей чувствую, что он представляет собой что-то похожее.

– Жаль, что среди нас все-таки нет Каца. – Бланманже достала из кармана огромное яблоко и впилась в него зубами.

– Почему?

Анастасия медленно прожевала откусанный кусок, так же медленно проглотила его и со смехом выдохнула:

– А в кого же я буду швырять яблоки?

Все расхохотались, а эмоциональный артист Сушков, вскочив со стула, достаточно профессионально отбил чечетку.

Наконец на сцену стали выходить музыканты и занимать полагающиеся им по рангу места. Последним из-за кулис появился потный Клаус Гастарбайтер с немытыми волосами и почему-то в странном, на несколько размеров меньше, чем нужно, фраке бордового цвета. С разных сторон раздались жидкие аплодисменты.

За два дня концертов Клаус прилично устал – сегодня он хотел сократить исполнение музыкальных произведений до минимума. К тому же ему хотелось простого человеческого общения, диалога с залом на вербальном уровне, ему хотелось, чтобы эти зрители, сидящие со всех сторон, обычным языком, а не с помощью аплодисментов, выразили ему свое восхищение, чтобы он смог почувствовать искреннюю любовь всех этих по большому счету чужих ему людей с разными характерами, материальным положением и социальным статусом, но объединенных одной страстью – к музыкальному авангарду.

– Дамы и господа, сегодня я намерен исполнить несколько ваших сокровенных желаний. Пожалуйста, называйте самые любимые ваши произведения из моего репертуара, и я со своими музыкантами тотчас же их исполню.

В зале воцарилась грустное молчание.

– Что он несет? – в ужасе спросил за кулисами Иван Григорьевич Валерию. – Разумеется, никто не знает и не помнит ни одного названия из его музыкального бредового багажа. Слушай, надо что-то делать, иначе он может обидеться.

Валерия так сильно наморщила лоб, что несколько небольших морщин как бы переехали с него на ее миниатюрный, чуть вздернутый носик:

– Надо срочно раздобыть программку первых двух дней, там должны быть указаны все названия музыкальных опусов.

– Деточка, бегом за программкой! Ищи, где хочешь! Как найдешь – пулей в зал. Вот тебе немного денег – пусть кто-нибудь из зала закажет этому идиоту свое любимое произведение.

Клаус тем временем обиженно осмотрел зал слева направо, потом – наоборот – справа налево, затем снял запотевшие очки, протер их специальной замшевой тряпочкой и опять водрузил на нос.

– Толстый, сыграй мне полонез Огинского! – закричал кто-то из зала.

Тут же его перебил другой голос:

– Венгерский танец Брамса давай! Венгерский танец Брамса!

Публика в растерянности зашумела, но окончательно была выведена из равновесия визгливым криком:

– Волки позорные, «Мурку» сбацайте!

С места вскочил старший Гастарбайтер и настойчиво затряс указательным пальцем правой руки, обращенным в сторону последней реплики, посылая проклятья в адрес невидимого хулигана на немецком, русском и ряде других иностранных, малоизвестных языков мира.

Запыхавшаяся Валерия, вбежав в зрительный зал с программкой в руке, стала судорожно рыскать глазами по рядам в поисках какого-нибудь знакомого лица. Увидев лысого коренастого мужика, она вспомнила, что несколько раз видела его в служебном офисе на Арбате.

– Послушайте, товарищ… – обратилась она вкрадчивым голосом, пробравшись к нему, с трудом перешагнув через чьи-то ноги.

Лысый мужик ничего не ответил.

– Товарищ, я к вам обраща… – Девушка смолкла на полуслове. Ее удивил тот факт, что и сам лысый, и находящиеся с ним по левую сторону еще человек десять-пятнадцать сидят с закрытыми глазами. – Уважаемый, проснитесь. – Она провела по гладкому черепу влажной рукой.

Мужик вздрогнул и открыл глаза:

– В чем дело?

После позавчерашнего концерта Юрий Иванович Воронин получил от сотрудников своего ремонтно-строительного управления массу благодарственных откликов. Всех поразила в первую очередь не столько сама прослушанная музыка, сколько манера восприятия ее их руководителем.

– Никогда бы не подумал, что Юрий Иванович – у нас этот… как его… эстет, – сказал тогда после первого дня фестиваля начальник участка Платонов.

Сегодня «эстет», прихватив с собой подружку маляршу, опять собирался погрузиться в пучину эротических воспоминаний под музыку.

Валерия, в двух словах объяснив ситуацию, протянула программку главному инженеру.

– Нет, я не могу… – начал отказываться Воронин, но девушка не отступала:

– Ну, я вас очень прошу!

– Ну, хорошо, хорошо… – Юрий Иванович живо оглянулся и, свистнув с помощью двух пальцев и ротовой полости, замахал кому-то руками. – Витя, Сидорчук! Иди сюда!

Подошедший детина с огромным удовольствием и вниманием прослушал совместные пояснения Воронина и Валерии. В результате, так ничего и не поняв, он в сердцах грязно выругался матом и, расстроенный, пошел к выходу из зала.

Простояв без дела все это время, Клаус уже начал нервничать и расстраиваться:

– Вы знаете, мы вам сыграем мою элегию номер восемь. Меня часто после концертов просят ее повторить. Согласны?

Зал ответил композитору разношерстным гулом.

– Согласны… – вслух решил Гастарбайтер и пошел от микрофона к дирижерскому пульту.

Обращаясь к музыкантам, он сказал им, вероятно, что-то приятное – они заулыбались и, похватав инструменты, приготовились работать.

Через секунду оркестр грянул всей своей мощью, разбудив задремавшего в ногах у контрабасиста колдуна Кулебякина. Кулебякин встал, протер красные воспаленные глаза руками и, ничего не поняв, через мгновение опять улегся, но на сей раз уже в ногах у очаровательной виолончелистки. Та интеллигентно убрала ноги чуть правее, чтобы колдуну было удобнее лежать.

– Спасибо, красавица ты моя ненаглядная, – поблагодарил он.

– С тебя бутылка, дядя, – вежливо сообщила виолончелистка.

– Хорошо, хорошо, – согласился колдун и тут же захрапел.

Когда музыка стихла, зал по привычке зааплодировал. Искреннее всех хлопал в ладоши Воронин – ему элегия номер восемь очень понравилась.

– Скажите, пожалуйста, Юрий Иванович, – тихо спросила его малярша, – а элегия номер девять сегодня будет?

– Не знаю, не знаю! – азартно стал объяснять Воронин. – Но по идее должна быть. Просто обязана. Ух, давно я не испытывал ничего подобного! Последний раз наслаждался искусством у нас, в красном уголке при управлении лет десять назад. Ребята из подшефного ПТУ концерт давали на аккордеонах. Тоже, скажу, экстракласс.

Расстроенная Валерия вышла из зала в фойе, глотая слезы. Она обратилась со своей слегка необычной просьбой к нескольким мужчинам и везде получила отказ.

– Тупые, закомплексованные скоты, – резюмировала она итог своей неудачной экспедиции.

Сидящая в четвертом ряду Ирина Львовна внимательно следила за юным дирижером, иногда делая какие-то пометки у себя в блокноте.

– Позвольте поинтересоваться, что вы все время там у себя пишете? – спросил ее сидящий по правую руку Валерий Москалев.

– Не твоего ума дело, Валера. Много будешь знать – скоро состаришься и выйдешь на пенсию.

– Куда ему дальше стариться, – поддержал Ловнеровскую Мондратьев. – У него и так возрастной эстрадный ценз на исходе.

Ирина Львовна в задумчивости засунула шариковую ручку себе в рот, немного ее пожевала, затем в очередной раз что-то черканула у себя на листке и удовлетворенно произнесла:

– А мальчик-то ничего – тормозной. Вялый, жирный – наш вариант.

– Да, хороший парень, – согласился Мондратьев.

– Кто пойдет первым разговаривать с ним за кулисы?

– Вы! – хором ответили оба заслуженных артиста.

– А почему именно я?

– Потому что вы умная! – патетически сказал Мондратьев.

– Нет, не поэтому, – не согласился с сатириком конферансье. – Потому что вы – фантасмагорическая женщина. Вам никто не откажет.

– Ладно, уговорили. Сколько до антракта? А-а, ну да. Тогда пойду в буфет – подготовлюсь к беседе.

Иван Петрович Самокруткин, как опытный драматургический волк, сразу распознав, кто есть кто в мире музыкального авангарда, неторопливо потреблял в ложе коньяк в умеренных дозах, периодически вспоминая в разговоре с артистом Сушковым своего бывшего директора Иммануила Каца недобрым словом. Дудина спорила с Бланманже по поводу музыки:

– Мариночка, ты, конечно, замечательная актриса, но в музыке ты полный профан.

– Да? А то, что я закончила музыкальную школу по классу фортепьяно, – это что, ничего не значит?

– Абсолютно. Мы же с тобой играли в стольких спектаклях… Что же я, не в курсе – у тебя совершенно нет слуха. – Бланманже тряхнула копной крашеных волос.

– По-твоему, я глухая?

– Ну, не совсем. Но и играть на каких-нибудь инструментах тебе не рекомендуется.

– А тебе рекомендуется? Сказать вслух, на чем играть ты первая мастерица?

– Ну, попробуй скажи.

– На мужских гениталиях. – Дудина от нервного перенапряжения начала хрипеть.

– Для чего ты это говоришь? Я имею в виду – гадости? Хочешь, чтоб мы опять поссорились?

– Нет, я хочу, чтобы мы еще более подружились.

– С помощью мужских гениталий?

– Именно.

– Тогда вот тебе моя рука.

Гастарбайтер продирижировал уже четыре своих гениальных произведения, а заказов на исполнение чего-либо «любимого» из зала так и не поступило.

«Странно, – подумал Клаус, – какая короткая у этих русских память…»

До перерыва юный маэстро отработал без всякого энтузиазма и отправился в личную гримерку с чувством некоторой досады.

Публика повалила в буфет, на ходу обсуждая только что услышанное, споря и порою расходясь в оценках от полного принятия авангарда до его же категорического отрицания.

– Сегодня он дирижирует гораздо лучше, чем позавчера, – сказал, выходя из зала, Юрий Иванович Воронин своей спутнице. – Более вдохновенно…

Малярша согласно кивнула и потрогала для чего-то свой рыхлый, затянутый в узкую кожаную юбку зад, после чего, страстно поводив глазами, с грустью заметила:

– У меня, кажется, колготки поехали…

Воронин, доставший было уже пачку «Данхилла», медленно убрал ее назад в карман, внезапно почувствовав, что музыка Гастарбайтера может не только навевать эротические грезы или выдергивать из памяти сексуальные воспоминания в момент ее исполнения, а также неотвратимо действовать на значительном промежутке времени на подсознание и после того, как уже прекратила звучать.

Жгучее желание овладеть маляршей прямо сейчас взяло главного инженера за горло в самый неподходящий момент – кроме страсти Воронину очень хотелось и пить, и писать, и поэтому он, мучительно соображая по поводу очередности предполагаемых действий, тупо начал переминаться с ноги на ногу, заглядывая в лица кружащих вокруг любителей музыки, как бы спрашивая у них ответа: с чего же начать. Трудность выбора состояла еще и в том, что долго томиться без удовлетворения сексуальных позывов его организм не мог. Желание могло улетучиться в любую секунду.

– Юрий Иванович, а вы мне купите завтра новые колготки?

– Подожди, подожди… Спросишь чуть попозже. Сейчас, сейчас пройдет, полегчаечает.

– Что с вами? Вам плохо?

– Мне – нормально, а скоро будет совсем хорошо. Скажи мне, – Воронин мысленно обозначил нестерпимые желания цифровым рядом от единицы до тройки, – скажи мне, какую цифру ты любишь больше всего: единицу, двойку или тройку?

Под «тройкой» было обозначено посещение места общего пользования, и неповоротливый, сортирный ум малярши выбрал именно ее. Сунув в руки спутницы дипломат, Юрий Иванович опрометью помчался по фойе, ища глазами спасительную табличку, сигнализирующую о наличии поблизости так необходимого ему ватерклозета.

…Вернулся он через некоторое время злой, усталый и с мокрыми брюками.

– Попал под дождь, – пояснил Воронин. – Выбежал на улицу за сигаретами, а там, зараза, – дождь как из ведра.

– Юрий Иванович, ответьте мне честно: зачем вы спрашивали меня про цифры? За этим кроется что-то серьезное? – с тревогой в голосе спросила малярша.

– Да нет, это я так… пошутил.

– Вы меня обманываете. Я же видела то напряжение, с каким вы об этом спрашивали.

– Я просто хотел пить. Кстати, я и сейчас хочу. Пойдем в буфет, выпьем по стаканчику минеральной негазированной воды.

Не удовлетворившись объяснениями главного инженера, девушка, индифферентно прижимая сумочку на длинном ремешке к целлюлитной ляжке, проследовала в сторону, на которую ориентировал приклеенный к колонне фирменный указатель. Юрий Иванович поплелся сзади, проклиная все на свете – сейчас ему хотелось только воды.

– А фигурка-то у девульки препохабная, – сказал он вслух и окончательно расстроился.

Навстречу ему попалась парочка известных всей стране телевизионных ведущих. Популярный Лев Новоженов что-то активно объяснял еще более популярному Дмитрию Диброву и размахивал при этом короткими руками в разные стороны. Они лениво жевали бананы, публично, на глазах зевак элегантно рассовывая кожуру от них по карманам дорогущих английских костюмов.

– Смотри, смотри, Лева, какая хорошенькая пошла!.. – Маленький Дибров, подпрыгнув на месте, прямо в воздухе послал воздушный поцелуй какой-то очередной незнакомке.

– Дима, ты неисправим, – тут же забубнил журналист и писатель.

Телеведущий расхохотался и хлопнул Новоженова по спине:

– Ты абсолютно прав, Лев Юрьевич. Учти, в ближайшее время в результате нашей совместной деятельности я попытаюсь передать тебе все свои отрицательные качества.

– Ну, это еще бабушка надвое сказала.

– Лева, у меня, к сожалению, нет в наличии ни одной бабушки.

– Дима, хочешь, я стану ею для тебя?

– Грязный извращенец! Я подумаю.

Повстречав на своем пути Сергея Сергеевича Флюсова, приятели дружно насели на него с массой второстепенных вопросов, на которые генеральный директор фестиваля дал вполне устроившие их исчерпывающие ответы. Сергей ожидал главного вопроса и наконец его услышал:

– Что же это за человек или организация, которые могут швырять на ветер такие сумасшедшие средства? – Дибров сделал вид, что спросил от нечего делать.

– Это – тайна. И я ее, разумеется, не раскрою, – спокойно ответил Флюсов, – и фамилию не назову, но в свою очередь позвольте поинтересоваться, что же здесь удивительного в том, что богатые люди идут навстречу своим увлечениям?

– Очевидно, что с этого завернутого юноши получить какую-либо финансовую отдачу будет неимоверно сложно, не правда ли? – со знанием предмета игриво предположил телеведущий. – Но если здесь дело только в пристрастии к несколько нестандартной музыке – это другое дело.

– Кто знает, кто знает… На самом деле очевидное – это то, чего никто не видит. Пока кто-нибудь талантливый не выразит его способом, понятном для всех.

– А-а-а… Лев Юрьевич, в таком случае мы присутствуем с тобой на показательных выступлениях по капиталистическому пилотажу. – Дибров улыбнулся так широко, что стал виден полусгнивший зуб мудрости, находящийся обычно вне зоны зрительной досягаемости.

– Не обращай внимания, Сереня, на критические замечания. На самом деле все у тебя идет замечательно, я имею в виду концерт, – пробубнил почти в ухо писателю Лев Новоженов.

– Скажите, уважаемый, а фуршет сегодня намечается?

– К сожалению, должен вас огорчить, Дмитрий. Грандиозная пьянка, разумеется, будет, но только завтра.

– А сегодня?

Дима, оглянитесь, сколько вокруг очаровательных девушек! Давайте по примеру Клары Цеткин и Розы Люксембург объявим сегодняшний день женским, без заурядного пьянства.

– Согласен. – Внимание Диброва опять переключилось на группу перемещающихся по фойе дам.

Флюсов достал из кармана небольшой ключ:

– Ну, раз согласны – вот вам ключ от гримерной под номером пятнадцать. В случае чего – смело можете отправляться туда. Найдете?

– Найдем, – твердо заверил Дибров, схватил ключ и тут же помчался за продефилировавшей мимо длинноногой брюнеткой.

– Лева, пардон, я ненадолго отлучусь. – Сергей Сергеевич увидел в общей массе нескладную фигуру своего приятеля – художника Данцева. – Привет, Саня!

Данцев направлялся в курительную комнату, куда после недолгих препирательств потащил за собой и Сергея.

– Старик, у меня есть грандиозная идея по поводу проведения международной выставки авангардной живописи!

Состроив жалостливое лицо, гендиректор показал жестами товарищу, что от его слов может внезапно заработать рвотный рефлекс.

– Ты что, дурак, несешь? Я с одной тягомотиной не могу разобраться, а ты мне уже другую, аналогичную предлагаешь.

Художник профессионально огляделся по сторонам:

– Старик, авангардные полотна – это живые бабки. Музыка – это на любителя, ее слушать нужно. Сидеть полтора часа и слушать. Картины же – это прямо противоположное. Заскочил какой-нибудь лох на десять минут в Манеж, к примеру, увидел какую-нибудь мазню и, ничего в этом не понимая, купил ее.

– А потом показал картину знакомым искусствоведам, они ему объяснили, что к чему, и этот тупорылый понял, что он приобрел.

– Это для них слишком сложно.

– Ладно, хрен с тобой, вернемся к этому разговору к концу месяца. Слушай, вон идет человек с опухшей рожей и в бархатной «тройке», сможешь к нему подойти, представиться западным знатоком искусств – ты же английский знаешь – и выразить восхищение по поводу организации сегодняшнего мероприятия?

– Легко. – Данцев поправил на носу оправу очков и смело шагнул наперерез человеку в «тройке».

Пока художник беседовал с Бизневским – а бархатная «тройка» принадлежала именно ему – и обменивался с ним визитными карточками, в фойе прозвенел звонок, призывающий зрителей занять свои насиженные места в зале. Услышав его, Бизневский куда-то заторопился, было слышно, как он уже на ходу диктует Данцеву номер своего служебного телефона.

– Классный мужик, с очень интеллигентной манерой разговора. Я сказал ему все, что ты хотел. По-моему, мои слова его крайне обрадовали.

– А что бы ты еще мог о нем сказать?

– Дяденька – при бабках. Причем, судя по всему, – при солидных. Ну, что еще… Несдержан, капризен, эмоционален…

У Сергея вытянулось лицо:

– Слушай, ты – гений! Почти все угадал!

– А до сегодняшнего дня ты этого не знал? По поводу гения…

– Догадывался, но чтобы знать… Быть уверенным – пожалуй, нет.

– Ну что, я заработал своими исключительными способностями сто пятьдесят грамм армянского коньяка?

– Без сомнения. Пойдем – я угощаю. Только предупреждаю: сам пить не буду. Я на «просушке».

– Давно ли?

– Если честно, совсем недавно.

– Тогда идем – попробую уговорить.

Пропустив по первой, приятели перешли на обсуждение насущных проблем в искусстве.

– Ну скажи мне, Сергей Сергеевич, – ты ведь везде шляешься, – откуда в творческой среде оказалось столько педерастов?

– Как ни странно – из глубинки. Ты знаешь, в этом есть какой-то парадокс. В столицу оттуда нормальные люди – я имею в виду тенденцию – не приезжают. Москва манит разную шваль: гомиков, трансвеститов и разных прочих наркоманов. Добавь сюда, что в большинстве своем вся эта публика – бывшие петеушники, тебе все сразу станет ясно. Они везде: в кино, на телевидении, на эстраде.

– Ну почему же с этим сбродом никто не борется?

– Во-первых, это бессмысленно, потому что основные потребители их продукции – такой же сброд, во-вторых – они очень мобильны, циничны, всеядны и чаще всего объединяются в достаточно многочисленные сообщества. К тому же, как показывает практика, их поддерживают на самом верху.

– Вот это уже совсем непонятно.

– Ничего подобного. Здесь как раз все ясно. Наверху сидят такие же петеушники и педерасты.

– Что же остается нам – деятелям культуры?

– А ничего. Остается пить водку, в промежутках между запоями проводя какие-нибудь завернутые мероприятия типа моего фестиваля.

Данцев воспринял слова Сергея как призыв к действию, молча встал, дошел до буфетчицы и через пару мгновений вернулся с полной бутылкой коньяка. Он методично разлил алкоголь по рюмкам и грустно спросил:

– А скажи, есть ли какая-нибудь отрасль в нашей стране, имеющая светлые перспективы в недалеком будущем?

– Я думаю, что сейчас – нет. Относительная свобода слова показала абсолютное отсутствие мыслей у родных «совков», наших сограждан. Раньше им запрещалось болтать всякую чушь, все что им вздумается, вот они и молчали. Потом дали отмашку – давайте, ребята, плетите, кто во что горазд, – они и плетут. Теперь это их основное занятие. Тупое молчание сменилось не менее бездарным неумолкаемым трепом.

– Ну, народ же в целом не виноват.

– Конечно нет. Это животные.

– Круто, круто. – Данцев опять разлил коньяк, и друзья выпили по третьей.

– Слушай, а меня нельзя пристроить на ящик каким-нибудь художником-постановщиком? – неожиданно поинтересовался Александр.

– У меня с тамошними придурками в данный момент довольно напряженные отношения. Я тут дал одно интервью… – Флюсов задумался, – …центральной прессе и там доходчиво пояснил, как эти гниды роют себе бабки абсолютно со всего, что движется на телецентре. Так они прочитали, обиделись и теперь больше не хотят со мной дружить. Ты думаешь, я почему прекратил выпуск своей передачи «Смех без причины»? Ко всему, к теле-недоумкам прибавился откровенный криминал. Года два назад его можно было оттуда еще вышибить, а сейчас уже технически трудно. Да и никому это не надо, по большому счету. На большинстве каналов создана элементарная схема: производство передач осуществляется на государственные бюджетные деньги, а все астрономические доходы от рекламы идут в карман двух-трех руководителей конкретных проектов. Те большую часть несут дальше наверх, руководству каналов. Те дальше – в правительство.

– Да, ничего не меняется. Все как прежде.

– Ничего подобного. Изменился масштаб. Никакого сравнения с прежними временами. Понимаешь… – Сергей Сергеевич хотел развить мысль, но здесь увидел прозаика Бесхребетного. Внешний вид Егора Данилыча на первый взгляд был абсолютно адекватен происходящему в Концертном зале имени Чайковского действу, но для людей, хорошо знающих «матерого человечища», было понятно, что Данилыч чем-то сильно удручен и расстроен.

– Серега, горим! – быстро сказал прозаик, подойдя к столу, за которым находились Флюсов с товарищем.

Без приглашения усевшись рядом с Сергеем, он стал быстро и нервно говорить:

– Слушай, мы с Женькой вчера на твоем концерте познакомились с одной шахматисткой, кандидатом психологических наук, и потом взяли ее с собой на файбышенковскую квартиру – для совместного времяпрепровождения. На самом деле эта Инна сама навязалась. Вот старые идиоты… Потом все уснули, каждый на своем месте. А утром эта ферзевая идиотка устроила нам своеобразный цугцванг – выписала для чего-то к Файбышенко кучу каких-то подозрительных личностей, по легенде, являющихся ее родственниками.

– Куда выписала? – не понял писатель-сатирик.

– Куда-куда… К Женьке домой. Приехали шесть человек. Все – грузины, бородатые. По-русски понимают с пятого на десятое. По-хозяйски там расположились, нажрались вина из бурдюков и стали орать песни на родном языке.

– А для чего она их пригласила?

– А я знаю? Претензий к нам они вроде бы не имеют. Но уж больно рожи у них протокольные.

– А Евгений Александрович что говорит?

– А он ничего сказать не успел. Звонок в дверь раздался – он им и открыл. Я думаю, что Женька до сих пор стоит с отвалившейся от удивления вставной челюстью.

– Ну, вы-то с ним разговаривали.

– Конечно, нет. Я, как их увидел, сначала в туалете спрятался, а потом тихонько выскользнул за входную дверь и убежал.

– А после этого не звонили поэту?

– Слушай, я боюсь. Может, они уже его зарезали. Я чего думаю: давай возьмем с собой каких-нибудь молодцов покрепче да все вместе съездим – посмотрим, как там идут дела.

– Сань, поедешь с нами?

– Надо подумать. Вообще-то, честно говоря, я давно уже стараюсь не попадать в сомнительные ситуации.

Увидев недоуменное разочарование на лице Бесхребетного после ответа художника, Сергей попытался сгладить затянувшуюся паузу:

– Ну, хорошо, это было утром. А где же вы пропадали целый день?

– Дома сидел. Боялся выйти на улицу – похмельный синдром. Как вы это называете – «шугалово»? Только к обеду догадался опохмелиться – Зинка в магазин сбегала.

– Так она же у вас выпивает. Что же, у нее в запасе ничего не было?

– Сказала, что нет, – грустно пояснил Егор Данилыч. – Скажу тебе честно, Сергей: я в ней разочаровался. Вообще все бабы – дуры и сволочи. Я это всегда говорил.

– Ну почему? – не согласился Данцев. – Встречаются иногда на жизненном пути приличные экземпляры. У меня вот однажды.

Бесхребетный грубо перебил художника:

– А ты вообще заткнись! Испугался с нами ехать – и молчи себе в тряпочку!

– Я не испугался и могу это вам в конце концов доказать.

– Это каким же образом? – Данилыч умел мастерски насмехаться над людьми, даже будучи сильно напуганным.

– Возьму вот да поеду с вами!

– Вот это – молодец! Вот это – мужской разговор! Как, говоришь, тебя зовут… Санька? Хорошее имя. Давай наливай, хочу за тебя выпить.

В этот момент к разговаривающим подошла флюсовская секретарша Светлана:

– Сергей Сергеевич, только что звонил Канделябров.

– А откуда он знает телефон сюда?

– Он сначала позвонил в офис на Арбат, и там Наталья ему сообщила. А что, этого делать было нельзя?

– Да нет, Света, нет. Все нормально. Я просто уточнил. Ну и что поведал тебе мой пейсатый товарищ?

Света собралась с духом, пытаясь поточнее передать бессистемную трепотню Канделяброва:

– Вы меня уже предупреждали о его своеобразной манере изложения мыслей, поэтому я не буду пересказывать все, а только самое главное. Значит так… Завтра в девять тридцать утра он просил вас приехать на корабль. Посудина будет пришвартована у пристани возле метро «Парк культуры». Еще он сказал, что съемки идут нормально, процесс движется к благополучному концу.

– Ну, и славно. Спасибо, Света.

Секретарша благодарно улыбнулась и продолжила:

– Еще он сказал, что Казимир Карлович ведет себя очень хорошо, с ним приятно работать.

– Все?! – Бесхребетный в нетерпении хлопнул ладонью по столу.

– Все.

– Тогда, девушка, можете быть свободны.

Светлана сверкнула глазами и осталась стоять на месте.

– Чего вы ждете?! – в негодовании закричал Егор Данилович.

– Указания руководства, – спокойно ответила секретарша.

Сергей Сергеевич зааплодировал:

– Светик, ты не просто умница, ты – умница в квадрате! А вы, Егор Данилович, перестаньте командовать моими товарищами и сотрудницами.

Почвенник хотел было достойно ответить, но, вспомнив, что при некоторых раскладах ему придется ехать на квартиру Файбышенко без какого-либо сопровождения, мигом затих.

– Спасибо, солнце, иди работай. И впредь поступай так же – не слушай никого, кроме меня.

Данцев снова разлил коньяк:

– Господа, предлагаю немного расслабиться.

Бесхребетный вопросительно глянул на Сергея и, увидев, что он не против, радостно поддержал:

– Давайте, ребятки, давайте! За здоровье присутствующих!

Флюсов дополнил:

– А также за здоровье нашего общего друга, гениального поэта Евгения Александровича!

– Ура! – подытожил Данцев и, чокнувшись с собутыльниками, выпил первым.

Расправившись окончательно с поллитровой емкостью, собеседники дружно встали из-за стола и проследовали в служебные помещения, по ходу окончательно сойдясь во мнении, что на самом деле алкоголь это чистый яд.

Явно приободрившийся Егор Данилович важно вышагивал рядом с Сергеем и размахивал руками, предлагая ему различные варианты сегодняшней акции.

– Послушайте, уважаемый, а может, для начала будет проще – просто позвонить ему? Во-первых, уточним обстановку, во-вторых, предупредим о нашем визите, – предложил Флюсов.

– А что… Это мысль, – поддержал приятеля художник.

В жизни писателя Бесхребетного было немало унижений. Пьяные колхозники глумились над ним, когда он жил в деревне, в армии над ним два года издевался дебильный усатый старшина Ткачук, потом было нелегкая, часто впроголодь, жизнь в различных областных центрах, наполненная оскорблениями, глупостью и интригами разнообразного начальства, а уже затем – Москва, где частенько предавало и подставляло его с умыслом и без такового великое множество завистников и конкурентов.

С годами старик стал мстителен и сейчас, собираясь набрать телефонный номер поэта Файбышенко, с одной стороны боясь, что ситуация может развиваться по совсем нехорошему сценарию, и переживая за него, с другой – думал, как бы побольнее кольнуть коллегу по писательскому цеху, потрепать нервы распоясавшемуся в последнее время Женьке.

– Алле… Простите, вы не могли бы позвать к телефону Евгения Александровича, – после некоторого замешательства сказал почвенник в трубку.

В ней помолчали, а затем хриплый голос ответил:

– Ты совсем обалдел, старый павиан, это же я.

– Женька, как я рад тебя слышать! – Страх за товарища на некоторое время пересилил негатив по отношению к нему же. – Ну, говори, говори быстрей, что там делается у тебя квартире.

– Как интеллигентный человек, я не могу тебе в подробностях полностью обрисовать ситуацию. Могу сказать одно: Инна Чачава – самая удивительная женщина из тех, кого я когда-либо имел честь знать. Она запретила мне надолго отлучаться от нее, так что – извини.

– Я не понял – откуда отлучаться?

– А ты, старикан, подумай. Ну, покумекал? От ее тела.

Бесхребетный занервничал:

– Ты хочешь сказать, что она ожидает тебя в спальне?

– Именно!

– А где грузины?

В трубке засмеялись:

– Они попили, попели и убыли в неизвестность где-то примерно через час после тебя.

Егор Данилыч принял удар с достоинством, стоя: клок волос прилип к его благородному лбу, он начал переминаться с ноги на ногу, сразу приобретя сходство с породистой охотничьей собакой, получившей за неудачное преследование добычи несправедливую порку.

С беспомощным видом он положил трубку аппарата на место:

– Я обманут… Меня обошли… Негодяй Файбышенко в очередной раз нанес мне подлую пощечину. – Бесхребетный хотел еще что-то сказать, но не нашел подходящих слов.

– Ну что, почтенный, поедем мочить грузинов или вы передумали? Или, может быть, продолжим нашу высокоинтеллигентную беседу вперемежку с возлияниями?

«Сколько же в мире шляется разнообразной сволочи, – с грустью подумал Егор Данилыч. – Может, плюнуть на все и застрелиться из именного оружия? Или поехать к Зинке и набить ей морду? А кто же тогда разберется с гнусным рифмоплетом за мою поруганную честь?»

– Трогаемся, – твердо сказал он через секунду. – Я надеюсь, Сергей, тебе не обязательно пребывать на своем форуме до самого последнего аккорда?

– В принципе – не обязательно.

– Тогда – вперед!

По дороге Бесхребетный объяснял Сергею Сергеевичу, что поэт Файбышенко крайне опасен для общества. Флюсов смотрел на почвенника своими голубыми умными глазами и не знал, что ответить. Егор Данилыч поведал несколько аморальных историй из жизни поэта и категоричным тоном резюмировал свое же собственное изложение:

– Всю жизнь он жил, как подонок, им он и остался!

Неожиданно подал голос художник Данцев:

– А меня однажды одна дама охарактеризовала с помощью выражения «подонок из подонков».

– Это сильно.

– Еще бы. С тех пор я стал более внимательно присматриваться к самому себе, хотя, с другой стороны, очень гордился подобной оценкой.

– Это почему?

– Тетенька-то была круглая дура.

Дверь творческому содружеству в лице писателей и художника отворила шахматистка Инна.

– Кого я вижу! – радостно заверещала она и бросилась на шею старику Бесхребетному.

– Ну что ты, что ты… Здесь же люди… – начал было переживать почвенник.

– А мне плевать!

Приглядевшись повнимательней к девушке, Сергей сразу понял, что она пьяна.

– Позвольте куда-нибудь пройти… – сказал он и стал стягивать с уставших ног остроносые лакированные ботинки.

– Валяйте сразу на кухню, там еще сохранилось какое-то подобие праздничного стола. – Чачава громко икнула и юркнула в щель между косяком и приоткрытой дверью ванной комнаты.

– А где грузины-то? – поинтересовался слегка раздосадованный художник Данцев. – Кому морду-то бить будем?

– Только не мне, – из большой комнаты появился довольный Файбышенко.

Бесхребетный, почувствовав ревностный зуд и не обращая никакого внимания на хозяина квартиры, гордо вскинув седую голову, истеричным тоном сказал куда-то в пустоту:

– Узнаю шакала по его замашкам. Заманил беззащитную девушку в свой притон, насладился ее упругим молодым телом, обманул все ее творческие ожидания – и теперь рад. Я принял политическое решение: в ближайшее время я вызову его на дуэль. Много лет я терплю эту ползучую гадину возле себя.

– Чего это он? – не понял Файбышенко. Он подошел поближе к Бесхребетному и несколько раз провел ладонью по его седой голове: – Что с тобой случилось, Егорушка? Ты опять пьян?

– За твои гнусные подлости тебя следует расстрелять! Причем публично, может быть, даже на Красной площади.

– А на Зеленой – не хочешь? Пока ты думаешь, я предлагаю выпить. Располагайтесь, друзья, чувствуйте себя как дома.

Через полчаса водка сделала на сей раз доброе свое дело, и вместо заморской «Сулико» на файбышенковской кухне уже гремела русская народная песня «Ой, рябина кудрявая…» с прорывающимися в ней порой так явно еврейскими интонациями.

Глава сорок вторая

– А вы знаете, почему все азиаты любят есть исключительно баранину? – Казимир Карлович, сидя в крутящемся металлическом кресле, объяснял своему окружению основы национальной политики любого государства, дожидаясь начала съемки.

– Почему? – поинтересовался Владимир Михайлович Махрюткин.

– А потому что баранина, охлаждаясь, очень быстро становится невкусной в силу того, что ее жир застывает просто стремительно. Потом он скапливается у них в организме, включая и голову, и не дает работать мозгам.

Начав подобострастно давиться смехом, помощник Финаков все же спросил:

– А как обстоят дела, шеф, у их азиатской бедной прослойки, у них же нет денег на приобретение мяса, пусть и баранины?

Карлович секунду подумал и стал объяснять:

– Да, эти ребята в большинстве своем живут крайне бедно. Мне рассказывали про одного водовоза, который возил в огромной деревянной бочке питьевую воду. Так вот у него было всего два любимых занятия: трахать ишака, который возил бочку где-то посередине пути, и ездить, по горло находясь в воде, в самой бочке.

– А как же люди потом пили эту воду?

– А вот так и пили, пока не догадались. А с догадливостью у них дела обстояли не очень хорошо. Просто вода с некоторого момента стала явно отдавать дерьмом – возница же не мылся не только неделями, но и месяцами. Человек, который сменил первого на его должности, никак не мог понять, почему ишак, каждый раз доезжая до определенного места, встает как вкопанный, чего-то определенно ожидая.

– И чего же он ожидал?

– Как чего? – догадался Валентин Финаков. – Когда его будут иметь.

Все обрадовались необычной истории, а Златопольский, мельком глянув на часы, внезапно попросил всех освободить его каюту:

– Так, быстро разбежались все по своим местам! Вы мне все так надоели!.. К тому же мне надо еще повторить роль.

Порой Казимир Карлович забывал, что должен строго следовать сценарию, и говорил написанный авторами текст своими словами. Но в последнее время киношный процесс нравился ему все больше и больше, иногда он просто сливался воедино с охваченной судорожным вниманием к нему, наблюдавшей за съемками публикой, партнерами и, конечно же, режиссером-постановщиком Валерием Канделябровым. Теперь он заранее тщательно продумывал и планировал каждую деталь своего поведения на площадке.

Казимир Карлович, – пора… – в каюту руководства заглянул Махрюткин. – Режиссер зовет. Все на месте, ждут только вас.

Артисты, участвовавшие в сцене – Леонид Буровой и Эммануил Доберман, индифферентно покуривали на корме, перебрасываясь ничего не значащими фразами и ожидая появления лидера МППР.

– Ну, вот наконец и он! – громко сообщил собравшимся Канделябров и, грубо высморкавшись за борт, попросил соблюдать тишину.

Кто-то в ответ заржал, смех появившийся Златопольский почему-то принял на свой счет:

– Прекратите смеяться! Я вам запрещаю хохотать! Будете визжать от счастья в Лефортове. Экие мерзавцы… Канделябров, если сейчас же не удалишь отсюда все хохотунов с хохотуньями, я сниматься не буду.

– Конечно, конечно, – запричитал Валерий Пименович. – Какие проблемы… Ну-ка, все лишние – пошли вон отсюда!

Карлович не унимался:

– А этот, а этот… Вон стоит придурок с бородой… Его тоже вон! Я видел – он тоже хихикал. А какая у него мерзкая улыбка, я бы даже сказал – мерзопакостная.

– Кто, вот этот? – У Канделяброва зашевелились бакенбарды. – Казимир Карлович, его нельзя выгнать, это оператор…

– А мое какое дело? Пойди найди другого. Ты – постановщик, ты и должен думать обо всем.

Валерий решил схитрить:

– Я – старый кусок пронафталининного сюртука – должен думать обо всем во время съемочного процесса – это верно. Как правильно и точно сказано! А вы, Казимир Карлович, думаете обо всем и всех в глобальном масштабе, в масштабе земного шара.

– Ну и что? – Довольный Златопольский вперил в режиссера свой немигающий взгляд.

– Как это что? Понимая это, мы должны всячески беречь вас… – Канделябров начал переминаться с ноги на ногу, что обычно означало крайнюю озабоченность.

Наконец вождь на время сменил гнев не милость:

– Ладно, оставляй своего оператора, но только пусть он хорошо снимает. Во второй раз я его выгонять не буду, мои ребятки просто вышвырнут его за борт – пусть поплавает в холодной водичке.

Уточнив последние детали у режиссера, артисты приготовились, Канделябров крикнул сакраментальное «Мотор!», и съемка пошла своим чередом.

Леонид Буровой, играющий генерала секретных служб, состроив на лице язвительную гримасу, в циничной форме начал отчитывать своего подчиненного по сценарию полковника Добермана. Эммануил изображал раскаяние, причем довольно удачно:

– В провале операции виноват не только я, хотя я готов признать, что некоторые мои действия были не до конца продуманными.

– Кто еще?

– Буровой полез в карман брюк и достал оттуда огромный пистолет с глушителем.

– Вы, товарищ генерал. – Доберман расстегнул две пиджачных пуговицы и продемонстрировал собеседнику висевший под мышкой небольшой автомат израильского производства.

– УЗИ?

– Он.

– Хорошо, я должен подумать. – Буровой с брезгливостью швырнул пистолет за борт.

В этот момент в кадре в капитанской милицейской форме появился Златопольский:

– Ни с места! Руки за голову! Одно движение – и буду стрелять!

Артист Буровой сделал как раз одно движение, артист Доберман – даже целых два. Согласно сценарию, Карлович начал давить на спусковой крючок, но выстрелов почему-то не последовало.

– А-а, чтоб вас… – Вождь, экономя пленку и собственное время, решил, дабы не загубить уже отснятые кадры мизансцены, импровизировать на свой страх и риск, жестами призывая своих партнеров-актеров к тому же.

Он еще раз нажал на курок, как в далеком детстве, с помощью резкого выпускания воздуха изо рта попытался сымитировать звук выстрела.

Буровой с Доберманом переглянулись.

– Детский сад какой-то… – не специально сказал Доберман.

– Да, хренатень получается, – вырвалось у Бурового.

– Стоп! – истерично закричал режиссер-постановщик, на что вождь МППР моментально отреагировал:

– Никаких стопов! Продолжаем, продолжаем. Актеры, говорите свой текст.

Канделябров в качестве протеста в негодовании бросил мегафон на пол, на площадке наступила гнетущая тишина.

Последние несколько лет, пока он общался со Златопольским, Валентина Николаевича Финакова все время переполняла фанатичная преданность этому человеку, самому умному и талантливому, по его мнению, на свете. До общения с Карловичем Валентин Николаевич презирал всех людей без исключения; после знакомства презирал их всех еще сильнее, но уже имея у себя в сердце одно-единственное исключение – высокий образец, к достоинствам которого стремиться было абсолютно бесполезно, а следовать его указаниям – обычным человеческим счастьем, поэтому, услышав противоречие в тоне и словах вождя и последнем поступке Канделяброва, он ни секунды не колебался, а по-простому подскочив к нему в один прыжок, стукнул Валерия Пименовича между испуганных огромных глазищ.

Пока ассистентки с многочисленным отрядом двойников приводили Канделяброва в чувство, Буровой с Доберманом мучительно размышляли над дилеммой: покидать или нет странное место съемок.

– Слушай, Эммануил, следующими можем быть мы с тобой. Наш главный герой сегодня, по-моему, не в духе.

– Это еще мягко сказано.

– Смотри, смотри… Его человек избил постановщика, а вождю в результате этого безобразия для успокоения принесли коньяк.

– Вообще-то, я бы от него сейчас тоже не отказался.

– А ты и не откажешься, потому что тебе его никто не предложит. Вот он, «совок» – страна дураков.

Карлович между тем отхлебнул из огромного фужера и спокойно оценил создавшуюся ситуацию:

– Мне и моим людям иногда приходится обижать кого-то, и я думаю, что это необходимо.

Молоденькая ассистентка Канделяброва не выдержала:

– Вы хотите сказать, что других вариантов, кроме как «накатить в лоб», при решении спорных вопросов не существует?

– Иногда существуют, иногда – нет, – спокойно парировал вождь.

– Вы, Казимир Карлович, – венчурный человек!

Финаков уже поучаствовал сегодня в конкретном деле, Махрюткин – еще нет, поэтому он быстро подскочил к девушке и грозно предупредил:

– Еще раз назовешь, стерва, нашего босса каким-нибудь мерзким непонятным словом – получишь и ты!

Образованный Златопольский вяло улыбнулся:

– Нет-нет, Михалыч, отстань от нее. Здесь все нормально, девушка просто имела в виду тот факт, что я – человек рискованный, любящий опасность.

– Я понимаю, шеф. И тоже знаю значение этого слова, но к чему подобные намеки? Мы, по-моему, здесь и находимся для того, чтобы исключить по отношению к вам любую, даже теоретическую возможность словесного или какого-либо другого противостояния.

– Вне всякого сомнения – ты абсолютно прав, но девушку обижать я тебе все равно запрещаю, она очень хорошенькая. Милая, – Златопольский перевел взгляд на ассистентку, – у вас есть в наличии французская косметика?

– Ну, положим.

– Отвечай четко, когда тебя спрашивают! – взорвался Карлович. – А то: «положим – предположим»… Это я на тебя могу положить. С прибором… А ты на меня – нет.

– Хорошо, у меня есть французская косметика.

– Вот это другой разговор. Так вот, ты ею лучше сегодня вечером подкрась свою очаровательную мордашку и позвони мне вот по этому телефону… – Лидер мануал-партократов достал из кармана свою визитку и протянул девушке.

Канделяброва тем временем за руки за ноги оттащили в каюту.

– Ну вот, опять заминка, опять перерыв, – недовольным тоном произнес Махрюткин.

– Пусть нас тогда кто-нибудь развлекает, – предложил Финаков. – Тут же у них карлик был. Пусть песню споет какую-нибудь жалостливую или стихотворение Лермонтова расскажет.

– А почему обязательно – Лермонтова?

– Я его люблю больше всего. Особенно мне нравится про парус и про узника. Который в темнице сырой…

– Так это же Пушкин!

– А какая вообщем-то разница? Александр Сергеевич, Михаил Юрьевич или Казимир Карлович…

Пришедший в себя режиссер-постановщик, стоя у зеркала и ощупывая огромную шишку у себя на лбу, в неистовстве шипел сквозь зубы:

– Ну, козлы вонючие…Я вам устрою… Дайте только срок…

Когда через полчаса Златопольский поинтересовался о его здоровье, то услышал в ответ странную фразу, произнесенную бородатым оператором:

– А Валерий Пименович, как только оклемался, срочно уехал в прокуратуру – заявление об избиении писать.

– Что?! – закричал Финаков. – В какую это еще прокуратуру? Какое еще такое заявление? Ну-ка, скажите мне, дражайшие, кто видел, как здесь кого-нибудь били?

– Я не видел, – из-за спины лидера МППР появилось улыбающееся лицо Сергея Сергеевича Флюсова.

– И что вы не видели? – Финаков вытащил дрожащими пальцами сигарету из пачки.

– Да ничего не видел. И вообще, я думаю, что на нашем замечательном корабле ни у кого и в мыслях никогда ничего подобного не было. Мало того, я готов официально заявить: наш талантливый режиссер пришел на съемки абсолютно пьяным, в результате чего упал, слегка повредив при этом свой сократовский лоб. Я правильно излагаю, Казимир Карлович?

– Исключительно правильно, – согласился вождь. – Да вон и актеры наши ведущие подтвердят.

– А какой с нас спрос? – удивился Леонид Буровой. – У меня, например, зрение – минус восемь, а у Добермана – плюс четырнадцать.

– Плюс шестнадцать, – поправил его Эммануил и расхохотался.

– Тащите сюда коньяк! – приказал Златопольский. – Добавим к их восьми и четырнадцати еще сорок французских градусов!

Буровой оказался приятно удивлен:

– А что, нам тоже дадут заморского напитка?

– А как же.

– В таком случае я не то что ничего не видел и не слышал – меня здесь вообще никогда не было.

– И меня.

– И меня тоже.

Последними от всего отказались бородатый оператор вместе с девушкой-ассистенткой:

– Жаль, но я вообще не знаю, кто такой Канделябров. А ты, Наталья?

– Я – такая же, как и все: не хуже и не лучше. – девушка поцеловала бородача в заросшую щеку и мило рассмеялась.

Канделябров примчался в прокуратуру и, сразу потребовав, чтобы его принял самый главный, уселся писать заявление. Напротив него сидел дежурный прокурор с усталым лицом и с помощью многократного перекладывания различных предметов на столе делал вид, что работает. У него было грубое, опухшее от пьянства лицо, и вообще – государев человек со своей замызганной рубашкой и с оторванной верхней пуговицей пиджака производил впечатление человека, уже достигшего крайней точки морального разложения.

– На кого писать изволите, товарищ?

– Да на всех сразу, включая и вас, – огрызнулся телеведущий, закрывая, как в школе, от пропитого взгляда собеседника левой рукой уже написанное. Закончив, он встал с шатающегося стула и нервно спросил: – Куда мне теперь идти?

– Никуда идти вам абсолютно не нужно. Товарищ.

– Я вам не товарищ.

– В таком случае я вам – тоже. А свою бумагу вы должны сначала продемонстрировать мне лично.

Канделябров двинулся в направлении кабинета руководителя районной прокуратуры. Дежурный вспылил:

– Вы что, русский язык не понимаете? Я же вам все предельно ясно объяснил!

Канделяброву вдруг стало жалко этого постоянно находящегося в поиске очередной взятки, замученного жизнью, страхом, алкоголем и страстью к наживе человека.

– Ладно, приятель, давай по-хорошему. Ты быстренько решаешь мой насущный вопрос, а я тебе после этого отстегиваю немного зеленых американских рублей в качестве поощрения.

Прокурор сощурил подслеповатые глазки, в тридцать восьмой раз переложил ножницы на место ручки, ручку – на место линейки, линейку убрал в стол, пузырек с клеем передвинул на дальний край стола и, ухватив в правую руку лежавшую до этого безжизненно пачку бумаг, немного помахав ею в воздухе, с грохотом швырнул обратно на стол.

– Валя! – радостно закричал он кому-то в коридоре. – Быстро вызывай ребят из экономического отдела. Тут один придурок мне взятку предлагает!

Канделябров опешил. Помещение дежурного между тем быстро стало заполняться какими-то людьми. Для начала они измерили расстояние от телеведущего до прокурора, затем от прокурора до телеведущего, сфотографировали Валеру в анфас и профиль и под конец, обшарив его многочисленные карманы, защелкнули на его поросших обильным волосяным покровом запястьях блестящие новенькие наручники.

– Вы что делаете, сволочи? Я же буду жаловаться!

Один из присутствующих – человек с серым лицом и в такого же цвета костюме – нравоучительным тоном добавил:

– Если сможешь еще говорить, может, и пожалуешься.

Стоящий рядом милиционер с погонами сержанта, внимательно оглядев телевизионщика, мечтательно произнес:

– Я буду не я, если у этого козла через пару часов останется в его поганом рту хотя бы один здоровый зуб.

– Да вы что? – не на шутку испугался Канделябров. – Совсем тут от безделья с ума посходили? Вы с кем связываетесь, придурки!

Сержант тихо подошел к подозреваемому сзади и резко вдарил ему двумя руками по обоим ушам.

«Флюктуация, – подумал Валерий Пименович. – Меня уже лет двадцать никто так сильно не бил. А тут за один день – второй раз…»

Когда Махрюткин с Финаковым разыскали Канделяброва, он уже вовсю давал показания по поводу того, как с помощью наглой и циничной взятки пытался скомпрометировать в глазах общества одного из лучших представителей правоохранительного корпуса. Сначала помощники лидера МППР вручили начальнику и дежурному прокурору по ящику водки «Златопольский», потом быстренько переговорили с пострадавшим взяткодателем, порвали все написанное телеведущим за последнее время и, наконец торжественно объявив, что Казимир Карлович персонально берет его на поруки, довольные собой, направились к выходу из здания прокуратуры вниз по лестнице, подгоняя смущенного Валеру выкриками: «Шнелля!» и «Дурашка, комсомоль тебя обманул».

– А как вы меня так быстро нашли? – спросил Канделябров у Финакова, когда все садились в машину.

Валентин Николаевич хлопнул спросившего по плечу и важно пояснил:

– Эх, Валерочка, не ценишь ты родные карательные органы. Мы же с Михалычем – профессионалы. К тому же мы получили жесткий приказ от шефа – обнаружить тебя в рекордный срок и вернуть любыми путями на место съемок.

– Так вот чем объясняется ваше столь активное рвение… Ну да, вы же ничего не делаете без команды.

Махрюткин затянулся беломориной:

– Ты бы вместо того, чтобы ерничать, лучше бы поблагодарил нас. Между прочим, отморозки, в руках которых ты совсем недавно находился, могли бы сделать с тобой все что угодно.

– У меня хорошие знакомства в Генеральной прокуратуре.

Помощники дружно расхохотались.

«С кем приходится общаться, – подумал расстроенный телеведущий. – Эх, надо было бы сегодня надеть свой старый, поношенный костюм, но кто же знал, что предстоящий день будет столь необычен… Да, эту публику не удивить ни умом, ни красноречием. Они признают только силу. И ничего более, кроме нее».

Увидев Златопольского, Канделябров сразу попытался объясниться:

– Все, что вам тут обо мне наговорили, – это ложь.

– Все ясно с вами, господин продюсер. Но зла я на тебя все равно не держу.

Валерий открыл было рот, чтобы возразить, но потом передумал, вспомнив свои недавние споры с компаньоном по поводу умственной организации лидера мануал-партократов.

«А ведь Карлович действительно большую часть своих поступков совершает машинально, чисто автоматически. – Валере показалось, что он этой сентенцией закрыл Америку. – Он похож на зомбированного персонажа какого-нибудь западного боевика. Да, убеждать в чем-то таких людей, даже имея в активе три миллиона железобетонных доводов, – себя не уважать. А-а-а… Вот и Серега. Отлично, попробуем перенести все внимание вождя на него, а мне пора уходить в тень. Но ничего – я еще посчитаюсь с этой публикой. Не зря маманя говорит, что я еще в младенческом возрасте был очень злопамятный».

Обсудив за чашкой кофе несколько оперативных вопросов, касающихся съемок художественного фильма «Корабль двойников», компаньоны решили более детально изучить их вечером на фуршете. Канделябров проводил приятеля до такси и даже некоторое время задумчиво махал вслед отъехавшим «Жигулям», думая про себя: «С тобой, писатель-сатирик, мы тоже разберемся. Со временем».

В главной гримерной концертного зала царило нездоровое оживление. Полковник Сопылов, старший офицер Виталик и Ниндзя, сакраментально восседая на многочисленных коробках и ящиках с провизией и напитками, приготовленных для вечерних торжеств, обсуждали ближайшие перспективы развития военного дела в родной стране.

– Авторитет армии в ближайшее время, несмотря ни на что, резко повысится, – сказал старший офицер Виталик. – Мне по секрету сказал об этом один высокий чин из Генштаба.

– С какой это стати? – Ниндзя, хотя и не имел офицерского звания, очень обрадовался такой новости.

– Тенденция такая.

– И она абсолютно понятна. – Полковник Сопылов радостно подбросил в воздух литровую бутылку водки. – Много народу поувольнялось – и в основном это, разумеется, или случайные, или слабые люди – а в войсках остались самые лучшие.

– Ниндзя понятливо кивнул головой и попытался пожаловаться:

– А меня в свое время не приняли в военное училище.

– Почему?

– Сказали, что у меня правое ухо плохо слышит.

– А левое?

– А левое – нормально. Воспринимает даже эротический шепот. Я им пытался объяснить, что в остальном зато у меня отменное здоровье. Ни тебе чесотки, ни сифилиса, ни других каких неприличных заболеваний.

– После таких объяснений они наверняка догадались, что ты слабоумный.

Ниндзя возмутился:

– Ну почему сразу – слабоумный? Просто у меня развитие всего в организме немного более позднее, чем у других. А потом я, кстати, был очень рад тому, что меня не приняли.

– Поясните свои слова, молодой человек, – заметив в словах диверсанта скрытый подтекст, потребовал объяснений полковник Сопылов.

– А чего пояснять? – Ниндзя насупился. – Вот, к примеру, меня всегда удивлял такой факт.

– Тебя еще что-то может удивить в этом мире?

– А почему нет? Вот, к примеру, этой весной – а она была, как вы помните, очень ранняя, – все офицеры на улицах ходили в зимней одежде. Ходили, потели, и никто не переодевался в летнее, поскольку не было команды министра обороны. А министр сначала был в ответственной длительной командировке за рубежом, а вернувшись из нее, вероятно, от усталости сразу ушел в длительный запой.

– Что ты плетешь? – Полковник достал из кармана несвежий платок и с негодованием высморкался. – Кто тебе сказал подобную, противоестественную глупость?

– Имя этого человека я раскрыть не могу, но дело сейчас абсолютно не в этом.

– А в чем?

– Выйдя из запоя, министр пошел в отпуск и уехал на два с половиной месяца в то же место, где был в длительной командировке. А когда возвратился, то…

– …опять ушел в запой, – догадался старший офицер Виталик.

– Правильно! Но это еще не все. Всю весну и начало лета военные проходили в зимней одежде, я это сам видел.

– Ну и что? – Полковник Сопылов высморкался еще раз. – О чем это говорит? Только об одном – о хорошей дисциплине в наших Вооруженных силах.

– Так-то оно так. Но все равно возникает вопрос: за что же люди столько времени бесплатно потели?

– Потому что дураки. Потому что про смекалку воинскую забыли и поэму Александра Трифоновича Твардовского давно не читали.

– Абсолютно с вами согласен, товарищ полковник, – поддержал Сопылова старший офицер Виталик. – Они могли бы ходить, к примеру, в зимней верхней одежде, но без кителей под ней.

– А в чем бы они тогда ходили в помещении? – не понял Ниндзя.

– В них бы и ходили. Дурачок, китель же не обязательно на себя надевать, его можно носить с собой в большой сумке или рюкзаке.

– Так ведь без него будет холодно.

– А шинель на что?

– А что – верно. Здорово ты придумал.

В это время в гримерную быстро вошел Сергей Сергеевич, присутствующие встали.

– Где Клаус?

– Курит на лестнице с двумя женщинами: работницей КЗЧ и музыкальным критиком.

– Что за критик? Откуда она взялась?

– Понятия не имеем, – за всех ответил старший офицер Виталик. – Пришла, показала удостоверение члена Союза композиторов и поинтересовалась, как и вы, местом нахождения младшего Гастарбайтера. У нее еще фамилия какая-то странная.

– Случаем, не Гоннобобель?

– Во-во! Я помню, что-то в фамилии с собаками связано.

– А при чем здесь собаки?

– Не знаю. – Виталик фамильярно потрепал Ниндзю по затылку. – Когда она представилась, я почему-то сразу подумал о четвероногих друзьях человека. Ну, согласитесь… Гоннобобель… Созвучно ведь немного бобику…Или барбосу.

– В общем, наверное, – согласился Флюсов. – Для военного у тебя слишком развито ассоциативное мышление. А на какой они лестнице?

– Пойдемте, я покажу. – Ниндзя вытащил руки из карманов и решительно шагнул к двери.

На самом деле совсем не симфоническо-авангардные изыски волновали сегодня музыкального критика, она приперлась сюда лишь в надежде решить главные вопросы своей жизнедеятельности – финансовые. Увидев писателя-сатирика, она обиженно надула губы:

– Ну вот. Как пьянствовать и дебоширить у меня в квартире – так вы, уважаемый литератор, здесь первый, а как привлечь бедную девушку к процессу раскрутки талантливой молодежи – вас не доищешься. Хоть бы одним словом обмолвился о своем юном гениальном партнере. – Дрожание ее голоса выдало все увеличивающееся волнение. Просто Гоннобобель поняла, что наступил решающий момент для психологической атаки, результатом которой может быть как приличный куш, так и позорное отступление с частичной потерей лица или репутации. – В эти осенние дни так хочется жить по совести, предельно честно…

– Мариночка, а «предельно честно» – это как? Просто честно – понятно, а вот предельно честно – извини, не совсем…

Томно взглянув на Флюсова и не удостоив его ответом, критикесса продолжила:

– Моя честность меня всегда губит, я слишком порядочна для своей профессии, и сегодня, вероятно, в качестве компенсации судьба мне подарила экспромтную встречу с вами, Клаус.

– Я тоже крайне рад.

– Стыдно сказать, еще вчера я не знала о вашем существовании, а уже сегодня полностью очарована вами и вашей музыкой.

– Но вы же ее еще не слышали.

– Гоннобобель игриво подмигнула Сергею:

– На вашем вчерашнем концерте была моя подруга с магнитофоном, она записала несколько произведений и дала мне послушать.

– Да, все это очень хорошо, но писать любую музыку без разрешения автора во всем мире категорически запрещено.

– Простите ее, маэстро. Она это сделала не специально, не по злому умыслу. К тому же без этих записей я не узнала бы от нее про последний день фестиваля, и не пришла бы сюда, и не познакомилась бы с вами. – Критикесса ухватила пятерню Клауса двумя руками и задумчиво нагнулась над ней. – Какие удивительные пальцы…

– Ну что вы, что вы… Не надо…

– Нет, надо, – уверенно выпалила Гоннобобель. – Я лучше знаю. Композитор, с трудом выдернув руку, с чувством непоправимой неловкости закашлялся:

– Я, пожалуй, пойду…

– Послушай, Марина, оставь мальчика в покое. Послезавтра, после всех окончательных расчетов с его папой я дам тебе полную закрытую информацию по семейству Гастарбайтеров. А сейчас, пожалуйста, не мешай мне…Сегодня у меня очень ответственный день. – Флюсов всучил Гоннобобель два пригласительных билета на фуршет и откланялся. – Не забудь, пьянка начнется ровно в двадцать два ноль-ноль в нижнем фойе. Попрошу, девушка, не опаздывать.

Сергей помчался дальше с резвостью молодого джейрана – ему нужно было решить за рекордно короткий срок массу важных проблем и вопросов.

Сергей Александрович Козик с Ваней Райляном стояли в это время на подиуме, прикидывая, придет ли зритель на последний день фестиваля.

– Как ты думаешь, Иван Григорьевич, получится у нас под конец всей затеи солидно колыхнуть знаменами?

– А чего ж не получится, Сереня? Я вообще думаю, что это будет самый лучший концерт, и Клаус вроде бы сегодня в неплохой форме.

– Ты знаешь, за последние дни он значительно изменился. Стал каким-то более серьезным, что ли.

– Может быть. Теперь по поводу публики – сегодня на концерт должны прибыть курсанты двух военных училищ. Им дана команда хлопать без остановок, с небольшими перерывами на перекур. – Райлян повернул голову в сторону раздавшихся шагов и радостно улыбнулся. – А вот и Валерия наша идет! Привет, солнце!

Козик одобрительно сощурился:

– Ну, теперь уж скорее – не наша, а твоя.

Иван взял собеседника за лацкан пиджака, слегка притянул к себе:

– Ты бы, уважаемый заместитель генерального директора, поменьше разговаривал на отвлеченные темы. Было бы лучше…

Состроив на лице гримасу недоумения, Козик быстро развернулся и тут же исчез.

– Здравствуй, Ванечка, – мило проворковала Валерия и чмокнула его в щеку. – Как у нас обстоят дела с подготовкой последнего дня?

Густо покраснев уже после поцелуя, после вопроса Райлян позеленел:

– Какого хрена ты суешь свой длинный нос не в свои дела?

– Валерия опешила:

– Во-первых, Иван Григорьевич, ваш нос гораздо длиннее, чем мой, а во-вторых, каким тоном вы позволяете себе разговаривать с девушкой?

– Это ты-то девушка?

– А ты не знал…

– Сейчас же перестань со мной пререкаться!

– Хорошо, – внезапно миролюбиво согласилась Валерия и достала сигарету.

– Здесь не курят!

– Зато здесь очень умеют хамить!

Девушке стало не по себе, она никогда еще не видела своего свежего кавалера таким раздраженным.

«Значит, за этим кроется какой-то серьезный негатив в отношении меня, – подумала она, – что-то более серьезное, чем внезапный приступ пусть и не такой сильной ярости. Чем же я это заслужила? А может, это заслуга моих подруг? Он же, как телок, наслушался, развесил уши – они ему и наплели».

К счастью, появился Сергей Сергеевич.

– Ну что, друзья, кажется, наш общий марафонский забег приближается к финишу. Валерочка, срочно разыщи мне Светлану; скажи, я жду от нее исчерпывающего доклада по всем пунктам.

– Хорошо. – Валерия натянуто улыбнулась. – Простите, пожалуйста, а не могли бы вы мне дать еще несколько пригласительных билетов на фуршет для моих подруг?

– Подруги хорошенькие?

– Само собой.

– Тогда – сколько?

– А сколько не жалко.

– А для тебя мне все жалко!

– Это интересно, почему?

– А потому что ты дружишь не со мной, а вот с ним. – Флюсов ткнул пальцем в сторону Райляна. – Ладно, ладно – шучу. – Он сунул на ходу в руки девушки пачку пропусков и радостный пошел в гримерную примерять новый костюм, купленный им сегодня по дороге со съемок, специально для заключительного концерта с фуршетом.

Когда Бизневский вошел в кабинет директора Концертного зала имени Чайковского, где, кроме хозяина, его ожидал еще и старший Гастарбайтер, его огромная фигура заполнила почти всю полезную площадь миниатюрного кабинетного пространства.

– Да, тесновато тут у вас…

– Ничего, – гордо отозвался директор, – главное не это. Главное, чтобы мы не держали друг на друга обиды или еще чего похуже за пазухой.

– Резонно, – согласился фракиец и приготовился слушать витиеватую речь Александра Александровича с нескрываемым интересом – а в том, что она будет именно таковой, он был абсолютно уверен и не ошибся.

Бизнесмен говорил нудно и долго. В результате Гастарбайтер, не выдержав и решив больше не испытывать нервную систему своего приятеля, с европейской солидностью вытащил из рукава давно обещанного Бизневскому джокера:

– Национальный банк моей страны готов выдать вам, Александр Александрович, кредит, размеры и условия которого мы с вами неоднократно обсуждали. Вы довольны?

Где письменные гарантии?!

– Вот они. – Посол открыл лежащий у него на коленях дипломат и достал оттуда несколько листков.

Бизневский от радости даже подпрыгнул на месте:

– Я всегда знал, что вы серьезный человек, господин Гастарбайтер. И к тому же довольно милый.

– Что вы говорите… – Довольный произведенным эффектом, сказал иностранец.

Настала очередь что-нибудь сказать хозяину кабинета:

– Так, ребята, вы-то договорились, у вас, как я понимаю, все окей, а я?

– А что ты?

– Где мои обещанные премиальные?

– Будут! – торжественно заверил директора Бизневский и, спрятав бумаги в карман, предложил послу слегка освежиться.

– В смысле – выйти на воздух? – не понял посол.

– Нет, в смысле – принять на грудь, – объяснил Саныч.

– Предлагаю, уважаемый господин Бизневский, подождать до вечера. У моего сына – как вам, наверное, известно, – сегодня заключительный концерт, – он посмотрел на часы, – уже скоро. И вот, если все пройдет хорошо, на вечернем праздновании я обещаю персонально вам напиться русской водки до состояния «капустка всплыла».

Бизневский изумился:

– Ну-ка, ну-ка… Немножко поподробней. Что это еще за капустка такая? Гастарбайтер объяснил:

– А это когда человек выпивает столько спиртного, что если он при этом посмотрится в зеркало, открыв рот, то увидит в нем плавающую на поверхности алкогольной жидкости капусту.

– Браво! – зааплодировал директор концертного зала. – Слушайте, столько лет пью, но никогда не слыхал подобного выражения.

– А где это вы набрались? – спросил также удивленный Александр Александрович.

– Вы забыли, друзья, я уже сравнительно давно живу в России и у меня в этой стране очень много знакомых – хороших и радушных пьющих русских людей. Вы знаете, мне иногда кажется, что на самом деле я уже не фракиец, а самый настоящий россиянин. Скажите, Саша, может такое быть?

– Конечно, может, – отозвался бизнесмен и тут же подумал: «Гнилому не дано никогда стать снова цветущим и свежим, зловоние не может превратиться в благоухание».

– Ведь мы, европейцы, – Гастарбайтера понесло, – мечтаем о таком всеобщем мире, в котором все люди будут жить как братья, не зная коварства и злобы и разделяя как общую радость, так и общую грусть. Но сколько же времени пройдет до тех пор, пока это случится?

На всякий случай Бизневский обиделся:

– Вы, уважаемый господин посол, подчеркнули в своей речи слово «европейцы». А мы, русские, – что, по-вашему, не Европа?

– Так вы же не русский.

– Какая разница. Ну, россияне…

– Я не хотел вас обидеть.

– Нет-нет. Говорите все как есть – начистоту. Без всяких ваших там околичностей.

– Так я и говорю. Вне всякого сомнения, Россия – Европа. Просто не совсем обычная. Другими словами, не такая, как все остальные страны, в нее входящие.

– Скажите, пожалуйста, герр Гастарбайтер, вы мне как-то говорили, что закончили в свое время в Вене дипломатическую академию. Так вот, вопрос следующий: преподавали ли вам в том достойном академическом заведении физкультуру?

– Ну а как же. У нас были ежедневные занятия спортом, а в конце каждого семестра мы сдавали что-то вроде зачета с нормативами. А к чему вы это спросили?

– У вас очень гибкий спинной хребет.

– Это правда. И у меня есть этому объяснение и даже в некотором смысле – оправдание. Спинной хребет дипломатического чиновника моего ранга должен обладать не только способностью всячески изгибаться, но также еще и извиваться во всех направлениях. Заметьте, все это необходимо в большей степени для соблюдения всех правил при проведении протокольных мероприятий и отнюдь не служит в целях проявления таких низменных чувств, как угодничество перед более сильными или богатыми.

– Вот теперь мне абсолютно все понятно.

– Что именно?

– Как вы продержались столько лет в Москве? С такой склонностью к высокохудожественной риторике, я думаю, для вас не составляет особого труда пудрить мозги не только своим правительственным чиновникам, но и нашим «совковым».

– Спасибо, Александр, за высокую оценку моих скромных возможностей. А теперь я предлагаю отправиться в – прямом и переносном смысле – в мир музыки – пообщаться с моим гениальным сынулей Клаусом.

– С превеликим удовольствием.

Клаусу всего пять минут назад позвонила его последняя московская пассия и сказала, что оставляет его навсегда. У маэстро закружилась голова, он плюхнулся на ближайший стул и обхватил ее пухлыми руками:

– Все – ложь… – В туманном мозгу незнакомый голос начал монотонно читать когда-то давно заученные юношей стихи:

Жестокая! Коль для тебя отрада –

Знать, что по свету разнеслась молва,

Как ты надменна и бесчеловечна,

Пусть грешники из тьмы кромешной ада

Подскажут мне ужасные слова

Для выраженья муки бесконечной.

Чтоб выход дать тоске своей сердечной,

Чтоб заклеймить безжалостность твою,

Я исступленье безответной страсти

И боль души, разорванной на части,

В неслыханные звуки перелью.

В гримерную вползла Ирина Львовна Ловнеровская:

– Здравствуйте, Клаус.

Молодой человек поднял на нее потухшие глаза, при этом его дыхание стало каким-то стонуще-свистящим.

– Что с вами? – испугалась Ловнеровская.

– Дайте мне яду!

– Зачем?

– Мне изменила моя девушка.

– Ха! Моё хорошее… И всего-то… Мне бы ваши проблемы, уважаемый…

После слов Ирины Львовны у младшего Гастарбайтера почему-то пошла носом кровь, он испугался:

– Это что значит? Это не опасно?

– Да нет, не очень. Хотя кто знает…

Клаус запрокинул вверх голову и упавшим голосом жалостливо произнес:

– Срочно вызывайте «Скорую помощь»!

– Света! Валерия! Наташа! – зычно заорала Ловнеровская. – Кто-нибудь – сюда!

Вместо девушек в гримерку заглянула голова Ниндзи в нарядной тюбетейке:

– Что случилось?

– Дирижеру плохо.

– Что нужно делать?

– Быстренько, голубчик, раздобудь где-нибудь ватный тампон и позвони «03» – нужен врач.

Ниндзя побежал выполнять указания, по дороге рассказывая всем, кто попадался на его пути, о том, что в результате гнусного нападения сын боснийского посла опасно ранен.

– Огнестрельное? – услышав Ниндзянский бред, ужаснулся Райлян.

– Трудно сказать… – загадочно ответил подчиненный и побежал дальше.

Приехавшая бригада «Скорой помощи» вместе с обнаруженным где-то неподалеку Ниндзей ветеринаром быстро поставили Клауса на ноги, констатировав у музыканта обычное переутомление вкупе с нервным перенапряжением.

К шести вечера главный герой фестиваля чувствовал себя вполне сносно для того, чтобы через час снова овладеть широкой аудиторией с помощью своих талантливых произведений.

Флюсов с Козиком тем временем приводили в порядок финансовую документацию, просматривая многочисленные счета, справки, квитанции и договора.

– Скажи мне, Сергей Александрович, что у нас по телевизионным эфирам? Я имею в виду в основном «Вести», ну, и все остальное – по мелочам, что мы там заряжали.

– По ящику – полный ажур! Все идет настолько гладко, даже противно и подозрительно.

– Это верно, что подозрительно. А кого конкретно ты подозреваешь?

– Ясно, кого – врагов.

– А много их у нас?

– Да достаточно. Я думаю, если в процентном соотношении, то они составляют где-то пятую часть от общего числа нетрудоспособного населения планеты.

– В каком смысле – нетрудоспособного?

– А это те, кто любыми способами увиливает от любого труда.

– Мерзавцы! – нарочито взволнованно сказал писатель-сатирик. – Они за это ответят!

– Смею вас уверить, – поддержал шефа Козик, – они ответят и за многое другое.

– А если…

– Этого мы им не позволим!

– Ну, может, у них…

– Полностью отсутствует! И главное – никаких перспектив.

– Это радует. Значит, напоминаю еще раз главное – в половине девятого начинаешь в нижнем фойе накрывать столы, ставишь там два кольца охраны, собираешь вокруг себя всю нашу команду и ждешь моего сигнала. Все понял?

– Как не понять…

– Тогда иди.

Среди почетных гостей четвертого, заключительного дня фестиваля была одна очень известная толстая оперная певица вместе со своим аккомпаниатором. Может, перепутав время начала концерта, а может, от безделья они приехали в зал Чайковского без чего-то шесть и, немного погуляв по его служебным помещениям, с помощью профессионального чутья оказались на сцене.

– Какой оригинальный цвет у этого инструмента, сказала оперная прима, показав глазами на рояль.

Аккомпаниатор тут же торжественно уселся за него и стал с огромным усердием давить на его педали. Затем, похрустев пальцами рук и немного их поразминав, взял первый аккорд. Прима сделала глубокий вздох и, закатив глаза, запела на итальянском языке. Скорее всего, слова этого романса – как, впрочем, и многих других, – повествовали о любовной тоске, страстных переживаниях и прочей малозначительной ерунде – певица была не в курсе, хотя и исполняла это произведение уже лет двадцать. На ее лице отразилось глубокое волнение, а в самый ответственный момент – кульминационную развязку в романсе, как она думала, – исполнительница заломила себе по привычке правую руку за спину с такой силой, что сидящий рядом друг и соратник – аккомпаниатор испуганно вытаращил глаза, ожидая негативных последствий неосторожного жеста.

Через некоторое время к месту талантливого пения начали стекаться люди, в числе которых оказался и маэстро Гастарбайтер. Выйдя на подиум и еще не до конца осознав суть происходящего, он в негодовании воскликнул:

– Что здесь происходит? Кто эта женщина? Почему этот немытый человек стучит по клавишам арендованного за мои деньги рояля?

– Не волнуйся, Клаус, сейчас разберемся. – Сзади боснийца нарисовалась уверенная фигура Ивана Григорьевича.

– Райлян подошел вплотную к певице и грозно спросил:

– Ваши документы!

– Вы что, без паспорта меня не узнаете?

– Нет.

– Тогда, может, так… – Народная артистка повернулась в профиль.

– Так – тоже.

– Однако… Ну, ничего. Бывает и хуже. Никодим, достань, пожалуйста, из моей сумочки документ, удостоверяющий мою личность. Не видишь, молодой человек просит. Да, и заодно не забудь продемонстрировать и свой паспорт, если, разумеется, он у тебя с собой.

– А если я его забыл дома?

– Тогда мы вас задержим до полного выяснения вашей личности.

– По какому праву?

– О каких правах тут еще можно говорить, кроме права сильного?

– Тогда – вот, сильный вы наш.

Пока заместитель по безопасности фестиваля знакомился с документами дуэта, Гастарбайтер исследовал последствия фамильярного обращения с роялем нахального незнакомца:

– Он мне поцарапал ногтями несколько клавиш!

– Он лжет! Вы, сударь, враль! – встала на защиту своего помощника певица.

– Кто вас сюда пригласил?

– Одна почтенная дама – Ирина Львовна.

– А почему вы вышли на сцену?

– Ну, так получилось. Мы же не специально. Случайно оказались здесь, увидели рояль, ну и… Я все-таки – всемирно известная певица.

– А-а-а, ну если всемирно известная – тогда другое дело. Только почему-то я вас абсолютно не знаю.

– Это и понятно. Кто вы такой для того, чтобы меня знать?

– Я – кто такой? Если бы вы не были женщиной, я бы вам быстро разъяснил, кто я такой и кто вы такая.

– А ну, попробуй, молокосос!

Гастарбайтер не понял:

– Ваня, скажи, пожалуйста, кто есть такой «молокосос»?

Райлян был предельно краток:

– Тот, кто очень любит молоко.

– Ну что ж. В этом ничего обидного нет, поэтому я, пожалуй, прощу этой жирной тетке вместе с сопровождающим их дурацкие поступки.

– Как это благородно с твоей стороны, Клаус. Просто по-рыцарски. Наверняка твои предки имели графский или какой другой титул.

Дирижер обрадовался:

– Вы правы, Иван Григорьевич. Все так и есть, как вы говорите.

Со стороны гримерок появилась запыхавшаяся Валерия:

– Ваня, там тебя какая-то женщина спрашивает с телевидения.

Дама оказалась Натальей Алексеевной Вилиной, которая после крат кого приветствия заговорщицки протянула Райляну бытовую кассету VHS. Иван Григорьевич все понял и спокойно поинтересовался:

– Ты же говорила, что все материалы заседания сразу размагничиваются. Откуда тогда это? После моего предложения новых заседаний ведь не было. Или вы, мадам, вводили меня в заблуждение?

– Случайно завалялась с записью последнего совминовского форума. Оператор забыл по халатности размагнитить. Ничего не поделаешь – у нас тоже работают обычные люди и у них тоже есть человеческие слабости.

– Ну-ну, – понимающе кивнул Ваня. – Сколько?

– Подожди. Сразу сколько… Ты ее посмотри сначала. А завтра… завтра мы с тобой обязательно повидаемся и обсудим все без исключения пункты нашей устной предварительной договоренности. Все, мне надо бежать. Пока…

Раздобыв видеомагнитофон, суперагент уединился в одной из служебных комнат и с интересом приготовился к просмотру эксклюзивного материала. То, что он увидел, поразило его сверх всяких ожиданий.

– Да-а… – нервно потирая свой белый подбородок с плохо растущей на нем растительностью, певуче протянул он, когда кассета закончилась. – Это, конечно, не бомба, а мина замедленного действия – еще неизвестно, что хуже… Увидеть господ министров в таком неприглядном виде дорогого стоит. – Он рывком встал с табуретки и метнулся к телефонному аппарату.

В дверь постучали.

– Я занят! – злобно бросил Иван и прикрыл ладонью отверстие с мембраной. – Буду сегодня ровно в двадцать три тридцать пять. Да… На редкость удачно… Понял… Нет… Понял… Да… Хорошо понял… Будет сделано… А вот это вопрос не ко мне.

Собеседник на другом конце провода в завершение разговора сказал что-то особо доверительное – Райлян от удовольствия покраснел и положил трубку на место.

В дверь опять постучали.

– Ну что еще? Кому я так сильно понадобился? – Ваня, с волнением щелкнув «собачкой» замка, дернул за ручку.

– Это я, – в образовавшемся пространстве на фоне затемненного коридора четко проявилась фигура Светланы. – Ваня, скажи, ты меня бросил?

– С чего ты взяла?

– Ну как же, как же… А твое общение с Валерией?

Райлян покраснел и закашлялся:

– Не было никакого общения, все всё врут.

– Хорошо, тогда почему ты меня не замечаешь?

– Я замечаю, только виду не подаю.

– А почему, Ванечка?

– Ты что, забыла про Бизневского? Он же меня везде преследует. Я чувствую, ему что-то от меня надо, поэтому до полного окончания всех фестивальных мероприятий я и стараюсь не афишировать наши с тобой близкие отношения. Ты меня понимаешь?

– Это чтобы не подвергать меня опасности? – догадалась девушка.

– Ясный хрен!

У Светы сама собой опустилась голова:

– Раньше ты не говорил таких нехороших выражений. Ты стал ко мне хуже относиться, Иван Григорьевич, за последнее время.

– Обещаю тебе: вот закончится фестиваль, и я стану прежним.

– Честно?

– Да чтоб мне птицы склевали… кое что…

– Ох, смотри, Ванечка, не ровён час – на самом деле склюют.

Глава сорок третья

Сергей Козик справился с возложенными на него обязанностями, связанными с сервировкой и охраной праздничного стола, на пятерку с плюсом. Последний концерт прошел на редкость спокойно, без происшествий и эксцессов. Уходящая публика с интересом бросала взгляды сквозь строй омоновцев на ровные ряды расставленных на столе тарелок и рюмок и понимающе хмыкала. Большинство приглашенных на фуршет в нетерпении толпились либо в курилке, либо поблизости от нее, ожидая отлучившихся на встречу с никотином приятелей, знакомых, подруг.

В двадцать два часа в нескольких местах оцепления милиционеры расступились, освобождая проходы к праздничному столу. Пятнадцать минут одиннадцатого уже начали раздаваться первые официальные приветственные речи вперемежку с тостами. Еще через десять минут запасы спиртного и еды стали катастрофически уменьшаться.

Иван Григорьевич то ли в шутку, то ли всерьез попросил участников скромного банкета не торопиться и, сам показав пример, торжественно отложил никелированную вилку в сторону.

Счастливый Клаус обратился через головы нескольких стоящих рядом людей к генеральному директору фестиваля:

Сергей Сергеевич, можно я скажу пару слов?

В ответ Флюсов кивнул и, постучав ножом по стоявшему рядом хрустальному фужеру, попросил внимания:

– Дамы и господа, сейчас я хочу предоставить слово главному имениннику, величайшему композитору и дирижеру всех времен и народов – маэстро Гастарбайтеру!

Все дружно зааплодировали, а с дальнего конца стола кто-то неизвестный прокричал троекратное «Ура!».

Речь Клауса была краткой. Поблагодарив в разной степени присутствующих, он со злорадными интонациями поведал собравшимся о том, что с этой секунды просит считать только что закончившийся грандиозный музыкальный проект ежегодной акцией.

Старший Гастарбайтер при этом загадочно ухмыльнулся, Сергей Сергеевич поперхнулся минеральной водой, а Иван Григорьевич Райлян густо покраснел.

После этого для многих за столом наступило время простого человеческого общения, споров и разглагольствований.

– Музыка, как и любая другая форма искусства, должна принадлежать народу! – Категоричность поэта-песенника Ондруха, вызванная алкоголем и усиленная стоящей рядом блондинкой из магазина «Лейпциг», понравилась не всем.

Виктор Контушовкин попытался воспротивиться:

– Оно никому не должно принадлежать. Искусство по своей природе – нейтрально. Единственной его задачей – честно отображать жизнь.

– Ничего подобного. – Стоящая с противоположной стороны стола Ирина Львовна Ловнеровская, как человек исключительно гуманистических убеждений, твердо, не согласившись с обоими, пояснила: – Искусство должно… я бы сказала, просто обязано улучшать человеческую природу, делать его лучше.

– Любыми путями? – Евгений Алексеевич Лабухов ухватил с тарелки маслину. – Даже с помощью вранья?

– Да с помощью чего угодно! – повысила голос Ирина Львовна.

Последняя реплика была услышана многими именно в силу энергетики, с какой она была произнесена.

Подвыпивший народ загудел.

– Странно слышать подобное от такой очаровательной женщины, – резюмировал неудовольствие многих генерал-предатель Константин Сергеевич Станиславский. – По-вашему, цель всегда оправдывает средства?

– А вы кто? – подозрительно поинтересовалась Ловнеровская.

– Я – друг, – твердо заявил генерал.

Так просто отстать от любого собеседника было не в правилах Ирины Львовны:

– А чем вы занимаетесь?

– Ну, скажем, я – бизнесмен.

Ловнеровская выдала свою обычную шутку:

– Родиной торгуете? – и грузно засмеялась.

У разведчика Станиславского наступил шок. Он давно думал, что находится под колпаком, в глубине души ожидая ареста в любую секунду. Извинившись, на ходу скребя большим пальцем рукоятку «вальтера» в правом кармане пиджака, он решительным шагом направился в туалет.

– Женька, тебе здесь нравится? – на противоположном конце уже начинающего покрываться пятнами от пролитых напитков и оброненных кусочков еды стола спросил Егор Данилович Бесхребетный своего злейшего приятеля поэта Файбышенко.

Поэт метнул в свой с неправильным прикусом рот миловидный соленый груздь и без какого-либо энтузиазма бросил:

– Да как тебе сказать… Главное, что пока никто не дерется, не хватает со стола еще не распечатанные бутылки и не прячет их с тупым остервенением под нижнее белье. Я за последние годы на подобных сборищах многое повидал… Хотя, если сказать честно, все это напоминает деревенский праздник. Собрались люди по поводу не всем понятного, но, безусловно, важного события и с необходимой для таких случаев радостью веселятся.

– Ты опять? – Бесхребетный занервничал. – Ты опять грязно намекаешь на мое крестьянское происхождение?

Файбышенко сглотнул слюну:

– Слушай, извини, Данилыч, случайно вырвалось. Ну честное слово, не хотел тебя обидеть. Клянусь тебе! Признаюсь, несколько раз пытался тебя этим подъе… – тут Евгений Александрович осекся и с нежностью посмотрел на стоявшую рядом незнакомую даму, – извините… шутил над тобой по этому поводу. Но сейчас, честное слово, – ни сном ни духом.

Бесхребетный с недоверием посмотрел сначала на приятеля, затем – на ту же, что и Файбышенко чуть раннее, даму:

– Ладно, на этот раз я тебя прощаю. Но только ради вас… – Егор Данилыч слегка поклонился незнакомой женщине.

– Как благородно! – вежливо ответила дама легким кивком.

Рок-журналист Михаил Жигульский вел, как всегда, светскую беседу со своим постоянным собутыльником Аликом Бырдиным:

– Кабан, хочешь последнюю хохму? Вон видишь вульгарную тетку рядом с лысым мужиком?

– Лицезрею и созерцаю… – высокопарно отреагировал Бырдин.

– Ты можешь мне верить, не верить, говорить, что у меня хреновое зрение, что я окончательно двинулся, но эта именно та девица, в объятиях которой я несколько дней назад проснулся в рабочем общежитии на окраине нашего замечательного города.

Кабан за долгие годы привык к фантазиям своего товарища:

– Старик, по-моему, ты ошибаешься.

Жигульский обиженно захлюпал носом:

– Хорошо, ты мне не веришь. Тогда я по ходу сегодняшнего действа выберу момент, подкачусь к ней, и она официально все подтвердит.

Бырдин решил проучить Жигульского:

– Старичок, глупость должна быть наказуема, а посему я предлагаю пари. Если это она, с меня кабак.

Жигульский радостно подхватил:

– А если нет, то с меня.

Предъявив милиционерам пригласительный билет, в зале появилась опоздавшая Галя Монастырева вместе со своим кавалером – Николаем Сысковым. Художник Николай по-прежнему находился в завязке, а посему не нашел для себя лучшего занятия, как схлестнуться в идеологическом споре с каким-то важным напомаженным дядей с четким пробором. Уже через минуту после прибытия было слышно, как он объяснял чиновнику ошибки демократического движения:

– Ребята получили в наследство всю старую систему управления. Бюрократы перекрасились, но остались на своих местах.

Человек с пробором вяло отбивался:

– Ну, остались и остались – и очень хорошо, есть кому работать.

– Да, но чем же прельщать и награждать своих активистов?

– Получается – нечем.

– В том-то и дело, – разошелся Сысков. – Это и есть основная причина наступившего государственного грабежа.

– Послушай, Николай, – наконец вмешалась в дискуссию уже хлопнувшая пару рюмок Галя, – ты здесь для чего?

– Чтобы развлекать тебя.

– Вот и развлекай. Вы извините, – Галя мило улыбнулась человеку с пробором, – он у меня парень простой, без изысков.

Сергей Львович Мондратьев между тем вел скабрезные беседы с девушками из организации «Фестиваль»:

– А скажите, Валерия, вы при своей, с одной стороны, молодости, а с другой – красоте ведь наверняка постоянно подвергаетесь фамильярному вниманию мужчин?

– Ну, не без этого…

– Так вот, объясните мне, на какой процент из них вы реагируете?

– Не поняла. В каком смысле – реагирую?

– Все очень просто, – обрадовался Мондратьев, удовлетворенный правильному, соответствующему его развязному характеру направлению беседы. – Ну, к примеру, за вами ухаживают одновременно пять молодых людей.

– Не многовато ли? – хихикнула обычно смурная Наташа.

Сергей Львович успокоил:

– Нормально, нормально. Так вот, пятеро за вами приударяют. Каким же способом, каким женским чутьем вы определяете того единственного или же двух, с которыми вам в ближайшее время предстоит, извините, спать?

Первой возмутилась Светлана:

– Уважаемый писатель-сатирик, вам не кажется, что в последнее время вы стали задавать много нескромных вопросов?

– Правда? – удивился Мондратьев. – Ну, не серчайте, девчонки, это я так. Шучу. Как всегда…

Между тем подвыпившему поэту-песеннику почудилось, что его новая пассия – блондинка из «Лейпцига» начала скучать.

– Слушайте, да прекращайте вы свои идиотские споры про высокий стиль. Искусство, не искусство… Это все лирика. А мы, извините, находимся в реальной жизни, и она порой принимает такие очертания, что «мама не горюй».

– Правда, правда… – поддержала его работница торговли. – Что мы все разговариваем о грустном? Я, например, половину из того, что здесь было сказано, честно скажу, – не поняла.

– Наверняка большую половину? – съязвил Контушовкин.

Ондрух моментально обиделся и угрожающе посмотрел на приятеля:

– Зачем ты так, Витя?

Контушовкин медленно наполнил фужер песенника минеральной водой и вызывающе фыркнул:

– А как бы ты хотел?

– Да никак!

– Ну, а раз «никак» – стой и помалкивай. А еще лучше – расскажи, как тебя на прошлой неделе забрали в вытрезвитель.

Лейпцигская блондинка ужаснулась:

– Мой друг, это правда?

– Правда, – на редкость спокойно согласился Ондрух. – Встречает меня позавчера мой участковый и спрашивает: «А вы помните, дражайший, в каком заведении на днях побывали?»

– А ты что? – заинтересовался Лабухов.

– А что я… «Странный вы, – говорю, – человек, товарищ старший лейтенант. Как же я могу помнить, если меня туда препроводили в полном моем беспамятстве. Или вы думаете, что в трезвом уме и четкой памяти я бы им дался?»

– Молодец! – восхищенно буркнул Контушовкин. – Хорошо ответил, смешно. Так им, ментам, и надо.

– Это не вся история… – Глаза поэта-песенника внезапно покрылись ничего хорошего не сулящей представителям правоохранительных органов поволокой, и он продолжил: – «А что с вашим паспортом?» – спрашивает меня ментяра. Понимаешь, потерял я в начале года свой паспорт… Мне, как и положено по закону, выдали новый. Через два месяца я и его посеял. Но по иронии судьбы один забулдыга нашел мой первый потерянный и за бутылку хорошей водки вернул.

Блондинка захохотала:

– Как романтично!

Лабухов с Контушовкиным одновременно с интересом посмотрели на ее трехслойное парфюмерное лицо, после чего Евгений Алексеевич с грустью спросил:

– Что было дальше?

– Что, что… – Ондрух недовольно покрутил курчавой головой. – В результате всего вышесказанного я сейчас хожу со своим старым, первым потерянным паспортом.

– Который как бы уже уничтожен. – У Лабухова задергался правый глаз.

– Абсолютно точно. И поскольку его как бы уже не существует, другими словами, подобный документ является явной фальшивкой, мне мусора шьют дело за его подделку.

– Просто изумительно! – Здесь блондинке все было понятно.

– Да, интересно. Про то, чтобы кто-нибудь преследовался органами за свой собственный, выданный ему государством паспорт, я никогда не слышал. Но ничего, старина, обойдется. Давайте и выпьем за это.

Юрий Иванович Воронин не далее как час назад понял, что прослушанная на днях фестиваля музыка действует на него каким-то особым необъяснимым образом, и теперь стоял сам не свой от сознания того, что больше ее уже никогда не услышит.

– Юрий Иванович, – успокаивала его малярша, – ну вы же богатый человек! Купите у дирижера… как там его… Гастарбайтера его произведения на дисках или компактах и будете дома или на рабочем месте наслаждаться.

– Дура ты… – Воронин закурил. – Нет у него еще никаких компактов и дисков тоже нет. – Главный инженер потерянно заморгал. – Он ее только недавно написал специально для фестиваля.

– Так он же говорил, что одну музыку – недавно, а другую – давно.

– Значит, врал, собака. Я интересовался этим у Сергея Сергеевича, и он мне четко все объяснил.

– Есть другой вариант, – немного подумав, пояснила умная малярша. – Купите у него авторские права и сами издайте понравившуюся вам музыку на компактах в нескольких экземплярах. Напоминаю вам, что вы очень богатый человек, Юрий Иванович!

– А что? Это мысль. Молодец, очень мило. Я поручаю именно тебе провести с этими боснийцами все нужные переговоры.

– Правда?! Я так горжусь вашим доверием…

Воронин зло усмехнулся:

– Сегодня утром ты была обычной девушкой, красящей стены, сейчас ты уже – целый бригадир. А если собьешь полцены от той, которую назовут тебе супостаты, станешь начальником участка.

Малярша хотела упасть в обморок от счастья, но передумала.

Воронин, не ожидая сиюминутной благодарности, немедленно погнал рабочую девушку на вражеские редуты:

– Махни еще рюмку для храбрости – и вперед! Они сейчас разомлели от умиления – возьмешь их голыми руками.

– Я готова!

– Даже без водки? Мне же на тебя жаловались, что ты – пьющая.

– Кто?!

– Ну, зная твой лихой характер, я тебе, разумеется, не назову фамилий.

– А теперь я на них буду жаловаться! Пришло мое время! И ведь я всех вспомню, всех, кто мешал мне жить.

– Выпей, выпей. Я тебе разрешаю.

Девушка с радостью опрокинула рюмку и, решительно отодвинув вилку с кусочком семги, вежливо протянутую Ворониным, и важно подтянув на виду у всех свои сногсшибательные колготки, шагнула в такое долгожданное светлое неизвестное:

– Ух, сейчас я этим заморским сволочам покажу!

Каждому активному участнику фестиваля было разрешено провести с собой на фуршет по одному дополнительному лицу из числа ближайших приятелей и приятельниц. Единственным требованием к приглашенным было одно – чтобы человек, приняв на грудь, не начал бить посуду, а также мог поддерживать хотя бы иногда светский тон бесед, которыми, вне всякого сомнения, будет наполнена церемония празднества.

Полностью согласуясь с инструкциями, Ниндзя притащил своего старого приятеля, молдаванина – старшего прапорщика Дмитрия Дмитриевича Фусу. Прапорщик был замечателен хотя бы тем, что, постоянно проживая в городе Москве, служил в Вооруженных силах в городе Рязани, находящемся от столицы на расстоянии двухсот километров. В Москве Дмитрий Дмитриевич имел скромную жилплощадь вместе со своей третьей женой и ее двумя взрослыми сыновьями и несовершеннолетней дочерью от первого брака – все они являлись счастливыми обладателями всего лишь двадцатиметровой комнаты в коммуналке. Дело было в том, что семья переехала в сюда из далекого молдавского села, а для подобного контингента улучшение жилищных условий никакими московскими законами, увы, не предусмотрено.

Все бы ничего, но в последнее время разногласия между супругами достигли некоторого апогея, в результате чего Фуса с женой в конце концов развелся и теперь жил самостоятельной жизнью эмансипированного холостяка, приглашая малознакомых женщин с улицы к себе на небольшое жизненное пространство, отгороженное от бывшей жены и ее детей всего лишь с помощью трех обветшалых, изгрызанных молью ширм.

Больше всего в жизни старший прапорщик модаванин любил пить бесплатную водку.

– Ну-ну, спрашивайте. Я же вижу в ваших глазах немой вопрос по поводу моей службы, – сказал довольный своей прозорливостью Дмитрий Дмитриевич, суча под фуршетным столом от нетерпения кирзовыми сапогами.

– А что… И спросим, – попытался подтолкнуть его к быстрейшему изложению Ниндзя.

– Все очень просто, – начал Фуса. – Ниндзя, конечно же, уже доложил, что, проживая в одном городе, я служу в армии в другом. Ну и что? Ребята, я вообще не понимаю, что в этом факте вас всех так интересует и удивляет. Давайте произведем элементарный подсчет.

– Давайте. – Ниндзя достал откуда-то из штанов огромный десантный нож и почесал им свое покрасневшее ухо.

– Тебя кто-то вспоминает. Причем только наполовину.

– Как это? – Ниндзя насторожился.

– Ну, у тебя же только одно ухо покраснело, – пояснил старший офицер Виталик. – Но, господа, давайте не отвлекаться. Нас ожидает удивительный рассказ.

Фуса одобрительно кивнул и продолжил:

– Так вот: в двадцать ноль-ноль я сажусь на электрический поезд в городе Рязани и четыре часа провожу в интереснейших наблюдениях ситуаций за окном.

– Езды до столицы – четыре часа. В ноль часов ты в Москве… – быстро подсчитал Ниндзя.

Круглая и плоская рожа Фусы раскраснелась, хохотнув, он заметил:

– С рязанского вокзала до Рижского всего сорок минут ходу, а от Рижского до поля Дураков, где я проживаю, еще минут двадцать – двадцать пять. А там меня уже ждет какая-нибудь из моих подружек.

– Это в час-то ночи? – не поверил Ниндзя. – Ты же говорил, что живешь в одной комнате с бывшей семьей.

– Ну и что? – удивился старший прапорщик. – У меня мои метры с одной стороны огорожены капитальной стеной, а с другой стоят три ширмы.

– Где ж ты их столько взял?

– На помойке. Да их там полно.

Полковник Сопылов опасливо посмотрел по сторонам, а старший офицер Виталик заржал, как кавалерийская кобыла маршала Тухачевского.

– Мы с ней бутылочку водки раздавим, пельмешечками закусим…

– А я тоже пельмени люблю, – вспомнил полковник Сопылов. – Вчера вот племянница в гости заходила. Вроде как проведать. Оказалось – пожрать. Да… Причем вместе с мужем. Причем голодным. А тот негодяй сына с собой взял. А у сына, видимо, глисты. Нет, я не жадный, сварил им пельменей. Тридцать четыре штуки. Поставил на стол, сидим, друг на друга смотрим. Пельмешаточки мои, пельмешулечки дымятся, а я думаю, какая же скотина первой руки-то к ним протянет… Пять, значит, минут сидим, десять – сидим… Пельмени остывают, мы друг дружке за это время по три слова сказали. И тут племянница говорит: «Ой, – говорит, – совсем забыла – мы же вам, дядюшка, пирожков принесли». Я говорю: «С котятами?» Племянница так захихикала… Неестественно… И говорит: «Что вы? С какими котятами? С картошкой. Ею не отравитесь». Я говорю: «Не отравлюсь, если ты сама первой их попробуешь. Или бугай твой… Вася. Или вот этот маленький… С пузом… Как тебя, – спрашиваю, – зовут? Петенька… Да по мне пусть хоть Егор Тимурычем зовется. Лишь бы из квартиры не украл чего». Вася говорит: «Что вы, дядя? Он у нас не ворует. И вообще – очень воспитанный». Я говорю: «А я вижу. Мы вот разговариваем, а он уже без разрешения мои пельмени за обе щеки засовывать начал. Не подташнивает, Петенька? А вы что смотрите? – спрашиваю. – Давай налетай. Накладывай. Чего уж там… Глаза-то, вижу, голодные. Небось три дня не ели, перед тем как дядюшку навестить. Шучу, шучу. Что мне, для своих-то жалко?»

– А при чем здесь в моем рассказе ваши родственники? – крайне удивленный, бессовестно нарушая субординацию, спросил Дмитрий Дмитриевич.

– Да нет, я просто так вспомнил… между прочим. Продолжайте, уважаемый, продолжайте.

– Да я уж забыл, о чем говорил… – Фуса обиженно стал наливать себе очередную рюмку.

Ниндзя потер лоб и попытался вспомнить:

– Ну, то, что ты в два часа ночи садишься жрать пельмени и пить водку… С незнакомой бабой.

– А-а… Точно, – обрадовался Фуса. – Ну, так вот. Мы с моей подруженькой и выпить успеваем, и все остальное, ну вы понимаете… Потом она меня провожает, и я на первой электричке еду в Рязань. Немножко, конечно, опаздываю, но начальство в курсе. Я им за это со склада тушёночки со спиртиком принесу. Вот так вот, Москва!

Старший офицер Виталик все же назойливо спросил:

– Слушай, я одного не понял, когда ты в комнате за ширмой водку со своей подружкой пьешь, ну и все остальное… жена твоя бывшая где находится вместе со своими детьми?

– Как это – где? – не понял юмора прапорщик. – За ширмой. Только с другой стороны.

– А-а-а… Ну ты деляга. Находчивый…

– Это у меня с детства по наследству от отца досталось.

– А отец тоже молдаванином был?

– Ну а кем же? Не арабом же. И мама моя была молдаванкой, и братья с сестрами. Но я у них самый сообразительный народился.

– Это чувствуется.

– Да, я знаю. Мне все об этом говорят.

– Господин Козик, уважаемый Сергей Александрович, а вы уверены, что водки сегодня на всех хватит? – абсолютно трезвый генеральный директор в очередной раз плеснул себе в стакан минеральной воды.

– По идее должно хватить, а там… человек полагает, а Бог располагает.

– Это, конечно, правильно. Неизвестно, чем сегодня закончится наш праздник. Но нам всем в любом случае еще пару часов предстоит находиться на самой конкретной передовой. А в окопах, как известно, атеистов нет. Александр Александрович, а ты что не пьешь, дорогой?

– А ты?

– Я потребляю зеленую змею чаще всего в те редкие мгновения, когда полностью разочаровываюсь или в конкретных людях, или в обществе в целом. Оно же – я имею в виду общество – иногда не способно по достоинству оценить мои достоинства, уж простите за каламбур. В этом случае я оставляю ему возможность довольствоваться лишь оценкой моих глупостей.

– А пьянство – одна из них? – спросил Козик.

– Без сомнения.

– А что же вы тогда переживаете по поводу того, что кому-то не хватит водки? Толкаете людей на циничное пьянство.

Флюсов ухмыльнулся:

– А ты, Сергей Александрович, как говорится в одном гениальном кинематографическом произведении, не путай мою личную шерсть с государственной. Запомни раз и навсегда: у общей человеческой глупости синоним – тупость, а у моей – шалость. И еще: мои милые шалости с глупостями ничего общего не имеют с их тупой и всеобъемлющей космической глупостью.

– Их – это кого?

– Да кого угодно – думай что хочешь.

Клаус Гастарбайтер зачем-то поискал глазами Ваню Райляна и, разумеется, не нашел – Иван Григорьевич уже некоторое время находился в одном из самых высоких кабинетов на Лубянке и в обществе двух очень серьезных немолодых людей обсуждал только что отсмотренную полученную сегодня от госпожи Вилиной бытовую видеокассету.

– Если это вбросить на какой-нибудь серьезный канал массовой информации – будет скандал. Вы посмотрите, как он их отчитывает… Как школяров…

– Да-а… Одна фраза «Это тебе заседание правительства, а не КВН» чего стоит.

– Ну, а министр экономики у нас просто первый сорт! Стоит, чешет репу, сопли рукой вытирает, а сказать ничего по делу не может.

– Блин, кто-нибудь из иностранцев такое увидит – все ж контракты разорвут на хрен.

– А министр морского флота – стоит как истукан. Да, довели страну – все большегрузные танкеры ходят под флагами чужих стран.

– А голосуют смотри как… Как в старые добрые времена… Кто против разрядки?!

– Но самый цирк – это, конечно, главный экономист. Не мог вспомнить пять основных направлений развития экономики. Как Иван Николаевич ему сказал? Ты, говорит, как в прошлый раз пять лет назад не смог их сформулировать, так и сегодня не можешь.

– А это не может быть дезинформацией?

– Что именно?

– Ну, я имею в виду – кассету…

– Почему же, вполне может. Только кому это надо? Иван Григорьевич, вы свободны.

В фойе раздался какой-то шум, и два дюжих омоновца привели изрыгающего проклятия и явно навеселе, с огромным букетом цветов Валерия Канделяброва.

– Вот тебе, – он протянул Флюсову праздничную открытку с нацарапанными в ней каракулями.

– Что это?

– Поздравление от Златопольского Казимира Карловича, – коротко бросил телеведущий, показывая жестами девушкам из оргфестиваля, чтобы ему принесли чистый прибор.

– А почему открытка какая-то странная – «Поздравляем с Международным женским днем»?

– Телеведущий развел громоздкими руками:

– Ну, не было у него другой.

– Как фильм?

– Нормально, старичок. Монтаж идет полным ходом – скоро, скоро закончим всю эту тягомотину.

– Казимир Карлович?

– Слушай – титан! Чем больше я с ним общаюсь, тем больше убеждаюсь в его исключительности.

– А чего же он сам сегодня-то не подъехал?

– У него какие-то очень важные переговоры. Я немного подслушал – на самом верху.

За Валерием Пименовичем Канделябровым из глубины стола внимательно наблюдал зоркий глаз музыкального критика Марины Гоннобобель. Приставая попеременно то к поэту Степанцову, то к художнику Данцеву, и будучи не уверена в обоих на предмет конкретной пользы и достижения через их охмурение необходимых финансовых результатов, она не теряла контроля и над остальными участками гастрономического плацдарма.

В телеведущего она была давно тайно и безответно влюблена.

– Вот этого бы дяденьку заполучить, – прошептали ее пухлые губы сами по себе.

– Что вы сказали, Мариночка? – не понял Степанцов.

– Ничего, ничего… – напряглась Гоннобобель. – Это я так, Вадик. Почти что про себя, о своем, о бабском…

– Бабьем, – поправил ее художник Александр Данцев.

– Пусть так, – моментально согласилась критикесса. – Но, господа, давайте же выпьем! У нас еще есть шампанское. Как же это замечательно!

– Что?

– Что все мы здесь сегодня собрались, – загнусавила Гоннобобель, подражая голосу известного барда. – Возьмемся за руки, – она попыталась обхватить с двух сторон руки своих кавалеров, но это ей не удалось.

Данцев просто жестко сказал:

– Не стоит.

А поэт Степанцов, слегка отодвинув корпус чуть в сторону, нарочито громким голосом произнес:

– Древние философы размышляли гораздо больше, чем читали, – вот отчего в их сочинениях так много конкретного. А Иван Федоров, скотина, все изменил. Теперь читают все кому не лень, а думать не хотят. Нет у них мозгов.

– И желания нет, – подхватил Данцев.

– Иной, начитавшись Сократа или, на худой конец, какого-нибудь нынешнего мыслителя-отморозка, сразу сделался бы великим героем, а у меня – наоборот. Мои сочинения, несомненно, положительно влияя на читателя, не подталкивают его к достижению конкретной реальной цели.

Марина попросила сигарету и прикурить:

– Вы себе противоречите. И вообще, что вы мне голову морочите разной философской херней? – Ее начал мучить старый недуг – грудная жаба. – Скажите честно, поедете ко мне домой продолжать веселиться или нет? У меня есть две очаровательные подруги и скрипка. На стене висит картина, и очень уютно.

– Конечно, поедем, – сразу согласились мужчины.

– А не мог ли кто-нибудь из вас пригласить в наше путешествие Валерия Пименовича?

– Кто это? – удивился Данцев.

– Как – кто? Известный телеведущий Валерий Пименович Канделябров. Вон он стоит. Ох, какая очаровательная у него улыбка, только, по-моему, с зубами у него не все в порядке.

– Что такое?!

– С правой стороны двух не хватает. Кариес, наверное.

Мужчины переглянулись.

– Пойдем на улицу, покурим, – предложил Степанцов.

– Не надо идти на улицу! – почуяв неладное, заверещала критикесса. – И здесь можно курить. В конце концов, я вам запрещаю переходить границы дозволенного. В том смысле, что отходить от меня далее чем на десять метров.

– Степанцов остался непреклонен:

– Ну что, ты идешь?

– Разумеется. – Данцев взял со стола пачку сигарет и сунул ее в бездонный карман.

Гоннобобель предупредила:

– Учтите, если вы сейчас уйдете – между нами все кончено.

Импозантные мужчины ушли с легким сердцем.

Народ радостно тусовался уже продолжительное время, а никаких с ерьезных столкновений, склок, драк либо предпосылок к ним на фуршетном горизонте отнюдь не наблюдалось.

– Ну не может быть такого, чтобы на таком серьезном мероприятии кто-нибудь кому-нибудь не смазал по роже… – грустно сказал Егор Данилович Бесхребетный и, поймав на себе вопросительный взгляд поэта Файбышенко, добавил: – Скучно уже становится.

Евгений Александрович, на секунду присмотревшись к окружавшим его людям, попытался обрадовать товарища:

– А ты знаешь, Егорушка, настрой-то у народа боевой, особенно у женской его части. Я думаю, что с минуту на минуту что-нибудь да будет.

Как в воду глядел бесстыжий гениальный поэт, предсказав недоразумения в человеческих отношениях. Рубикон был перейден, и даже не в одном месте, а сразу в двух.

В начале стола, слегка перебрав, бесстрашно ринулись друг на друга старые соперницы Марина Дудина и Анастасия Бланманже. Если бы этого не произошло, Самокруткин как режиссер крайне бы удивился отсутствию между ними очередного противостояния и в некотором смысле скорее всего даже расстроился, ведь причиной их постоянных драк был именно он – мэтр и человек.

На другой стороне хлебосольной пашни схлестнулись сначала в словесной, а затем и физической перепалке ответственные работницы фестиваля – девушки Светлана и Валерия. Безутешная секретарша генерального директора залепила своей младшей по званию коллеге звонкую пощечину и обвинила в совершеннейшей гнусности – уводке чужого жениха. Валерия ответила выверенным ударом ноги, и Света завалилась на еще не заплеванный пол, для общей потехи громко выкрикивая:

– Что ж ты, сука, делаешь?! Я же беременная!

С видом победительницы осмотрев поверженную, Валерия ответила тем же:

– А я, по-твоему, блин, какая?

Услышавший все это Сергей Сергеевич, восторженно зааплодировав, громко пояснил собравшимся:

– Вот какие у нас кадры! Ну, свет Иван Григорьевич!!! Ай молодец, а с виду такой скромняга…

Теперь уже радовались все. Смеялся главный спонсор Александр Александрович Бизневский, дружно визжали отец и сын Гастарбайтеры, тискающие с двух сторон девушку маляршу, а Сергей Козик в восторженном припадке даже подбросил вверх под потолок хрустальный фужер, как будто бы тут же собирался пальнуть в него из какого-либо огнестрельного оружия.

Все стали ожидать неизбежной гибели фужера ввиду его столкновения с полированным полом, но этого не произошло – вынырнувший неизвестно откуда колдун Кулебякин ловко поймал его в воздухе и, сунув в карман, с добродушнейшим видом обратился к собравшимся:

– Дамы и господа, я хочу зачитать приветственное послание в адрес оргкомитета фестиваля авангардной музыки от моего многочисленного семейства в лице шести братьев Кулебякиных. Как вам известно, все шестеро мы – Николаи Ивановичи… – Деревенский парень по фамилии Золупайло, только в прошлом году пополнивший ряды московской милиции, одной рукой зажав ему рот, другой несколько раз стукнул колдуна сверху по голове и поволок в направлении своего начальства, пробавлявшегося невдалеке за отдельным небольшим столиком дармовыми спиртными напитками.

– Как они с ним круто… – посочувствовал Кулебякину Иван Петрович, уже разнявший своих ведущих актрис – Дудина совсем было успокоилась, а Анастасия Бланманже еще шипела, размазывая по лицу остатки химических подтеков от косметики.

Валерия помогла сопернице подняться с пола и, обняв за худые плечи, куда-то увела.

Михаил Жигульский, пробравшийся в президиум к находящейся в окружении иностранцев малярше, задал ей несколько коварных вопросов, на которые внятных ответов так и не получил, – малярша была стопроцентно та, но ни Жигульского, ни недавнего совместного с ним приключения она не помнила. Михаил вернулся на место и, доложив ситуацию Кабану, принялся с ним спорить в очередной раз, кто кому должен.

Где-то невдалеке раздался выстрел, это пытался покончить счеты с жизнью разведчик-предатель Станиславский, иронией судьбы случайно уличенный Ириной Львовной в измене Родине. Сказалась слабая боевая подготовка генерала – он промахнулся и теперь пребывал в состоянии транса на кафельном полу мужской туалетной комнаты.

Поступок колдуна напомнил Сергею Сергеевичу, что пора зачитать целую пачку правительственных телеграмм, поступивших в адрес фестиваля и его руководства. Особо всех порадовала весточка от первого лица правительства России и главы Кремлевской администрации.

– Ну что ж, Саныч… – Флюсов приблизил свою довольную физиономию почти вплотную к лицу спонсора и идейного вдохновителя фестиваля. – По-моему, все здорово. Заказчики вроде бы довольны, народ ликует… Осталось нам претворить в жизнь все ваши финансовые обещания и можно разбегаться в разные стороны…

– Подожди еще, Сергей Сергеевич, – мрачно буркнул Бизневский. – Папаша Гастарбайтер кое-чего не доделал.

Ну, старик, это уже не мое собачье дело. Это ваши взаимоотношения. Кстати, с твоей точки зрения можно ли приравнять немецкого ученого к боснийскому послу?

– Вполне.

– Тогда позволю себе напомнить тебе господина Шопенгауэра, как-то изрекшего, что немецкий ученый слишком беден, чтобы позволить себе быть добросовестным и честным. Ну, ты раньше времени не расстраивайся.

– Как же мне не расстраиваться, если в результате посольского волюнтаризма мои планы в значительной степени нарушены.

Сергей Сергеевич посерьезнел:

– Что такое твои планы по сравнению с мирозданием? Есть только один главный и единственный план – Божий. Он заключается в спасении человека. Бог любит вас, и у Него есть удивительный и прекрасный план вашей жизни. Бога и человека разделяет пропасть, возникшая в результате человеческого греха. Иисус Христос – единственный путь к спасению. Каждый из нас сам решает свою судьбу. Это в отношении жизни вечной…

Глава сорок четвертая

В массе своей участники фуршета разошлись около трех часов утра. Многочисленные автомобили из гаража Управления делами Президента, специально арендованные для финальной акции фестиваля, развозили их, унося в противоположные концы сонного ночного города.

Главный режиссер молодежного театра Иван Петрович Самокруткин отправился к себе домой вместе с дуэтом прим и артистом Сушковым в качестве клоуна. Степанида Маромой решила в данном случае не разделять дальнейшее всеобщее веселье и приглашение посетить режиссерский «чум» вполне осознанно проигнорировала.

Остановившись с каким-то нехорошим предчувствием возле двери своего подъезда, Самокруткин, секунду подумав, вежливо пропустил вперед себя отважного артиста Сушкова:

– Давай, Володя, посмотри, нет ли там врагов.

– Легко, Иван Петрович. – Насвистывая какую-то похабную мелодию, артист смело шагнул в темноту.

Через мгновение в подъезде раздался оглушительный взрыв.

– Помогите!!! – хором заорали Дудина и Бланманже. – Убивают!!!

Самокруткин зигзагами побежал к ближайшей троллейбусной остановке, про себя почему-то проговаривая: «Ай, как нехорошо получилось… Ай, как нехорошо получилось…»

Иммануила Каца, его жену Генриетту, а также его пособников: усатую Милену Георгиевну, пузатую Валерию Ильиничну и вежливого диссидента Ковалева арестовали на рассвете.

Иммануил полностью во всем признался и раскаялся уже через пять минут после начала беседы со следователем, объяснив свой нестандартный поступок расшатавшимися за время противостояния с главным режиссером нервами и неудавшейся личной жизнью. Мужественней всех на допросах вела себя Валерия Ильинична. После каждого вопроса представителя следственных органов она каждый раз мотала головой из стороны в сторону и показывала пальцем попеременно то на правое, то на левое ухо, явно симулируя глухоту и демонстрируя полнейшее непонимание. Наконец сделав письменное заявление в адрес генерального прокурора лично, носящее явно оскорбительный характер, она опять же жестами показала, что больше от нее не дождутся ни слова, и умолкла, как ей показалось, навсегда. Валерии Ильиничне стало себя очень жалко, но от слез она предусмотрительно все-таки воздержалась.

Милена Георгиевна в альтернативу своей подруге, напротив, с живейшим интересом приняла участие в допросе, охотно поделившись не только своими знаниями, но и просто соображениями по всем интересующим следствие вопросам.

– Скажите, Милена Георгиевна, а кто подкладывал взрывчатку в подъезд Самокруткина? – спросил ее следователь.

– Вы знаете, это мог быть кто угодно, но только не я.

– Другими словами, вы хотите сказать, что вам не известен исполнитель террористической акции?

– Мне известен круг людей, в числе которых наверняка он находится. Это Кацы, Ильинична и Ковалев.

– Хорошо. Тогда что вы можете сообщить по поводу заказчика преступления?

– Чистосердечно заявляю, что конкретный заказчик мне также не известен. Но круг людей, в котором он, вне всякого сомнения, находится, составляют те же самые.

– …Кацы, Ильинична и Ковалев?

– Именно так.

– А что вы можете сообщить по поводу местонахождения каждого из них?

– Насколько мне известно, все они уже находятся в одном месте – следственном изоляторе номер четыре ФСБ России в Лефортово.

– Скажите, пожалуйста, кого вы считаете самым главным среди вышеперечисленных людей, инициатором происшедшего?

– Это, безусловно, Кац. Кстати, я знаю адреса проживания трех его любовниц, двух племянников и одного троюродного брата.

– Нет, спасибо. Это лишнее. Можете быть свободны. Всего вам хорошего.

Первым делом, выйдя от следователя, усатая Милена Георгиевна уселась на лавочку на улице Петровка и задумалась. Проходившие мимо нее люди смеялись и говорили друг другу какие-то хорошие слова – и это не понравилось опытной диссидентше.

– В то время когда другие страдают, вот так вот бесцельно шляться по городу… Фи… – Женщина вдруг поднялась со скамейки и решительно направилась по известному ей адресу.

Самокруткин оказался на месте, он уже руководил бригадой строителей, разгребающих завалы в его подъезде.

– Я пришла покаяться… – Усатая Милена Георгиевна вопрошающе глянула на главрежа. – Я больше не буду.

Иван Петрович никогда не страдал садистскими наклонностями и поэтому не собирался отсекать старческую повинную голову острым театральным мечом.

– Скажите, а что Кац, он также раскаялся?

– Понятия не имею. Будь моя воля, я бы его лично расстреляла. Хоть завтра, и абсолютно бесплатно. И будьте уверены – рука не дрогнет.

– Неужели же он такой негодяй?

– Конченый мерзавец.

– Не хотите ли в таком случае чашечку чая?

– Нет, спасибо. Скажите только, что вы меня прощаете, и я счастливая уйду.

Самокруткин профессионально замялся:

– Ну… Ну… тогда… будем считать, что я к вам никаких претензий не имею. Всего вам хорошего.

– А вы знаете, вы так похожи на моего сына…

«Ей бы побриться», – подумал Самокруткин и сказал:

– Да? Очень приятно. Надеюсь, его вы не собирались взрывать?

– Да на самом деле я и вас не собиралась. Я лишь только подписала воззвание.

Самокруткин занервничал:

– Простите, простите… Как вы сказали?

– Ну, обычное воззвание… к народам мира.

– И о чем же вы там пишете?

– Да ни о чем существенном. Разные глупости.

– А зачем же вы их тогда подписывали?

– А куда бы я на хрен делась? Кац с Ковалевым убить обещали. А Генриетту они, по-моему, уже кокнули.

Самокруткин вздрогнул и, боязливо поежившись, быстро распрощался. Уже через минуту он с тревогой накручивал диск телефонного аппарата…

Ирина Львовна Ловнеровская сумела приподнять свое грузное тело с замызганного дивана лишь к трем часам дня пополудни – в дверь кто-то активно названивал, порой переходя то на аккуратный стук костяшками пальцев, то на громогласные удары кулаком.

– Кто? – нервно спросила ответственная квартиросъемщица.

Оказалось, это пришел Азамат – дядя певца Саши Чингизова – утверждать график официальной церемонии вступления в брак, а также принес долгожданный аванс. Сегодня он был чисто выбрит, в недорогом, но все же опрятном сером костюмчике, в меру свежей рубашке и нарядном галстуке зеленого цвета. В руках он держал газетный сверток, в котором находились деньги. Газета была «Правда», и это особенно понравилось Ирине Львовне:

– Так им, коммунистам, подонкам, и надо! История все расставляет по своим местам. Когда-то они меня гнобили, а сейчас их печатный центральный орган нужен лишь для того, чтобы заворачивать в эту противную газетенку мои гонорары.

– Зря вы обращаете внимание на столь незначительные детали нашего бытия, – сумрачно отреагировал Азамат на восклицание хозяйки. – Ведь мудрость и заключается в том, чтобы знать, на что следует обращать внимание, а на что – нет.

– А я не мудра, – почти запела Ловнеровская, теребя в руках близкий сердцу сверток. – Я еще слишком молода, чтобы быть мудрой.

Гость понимающе покивал головой и без приглашения уселся за стол:

– Я договорился во всех инстанциях – свадьбу можно играть хоть завтра.

От неожиданности Ирина Львовна икнула и молча по привычке стала рассматривать кончики пальцев на обеих руках – она размышляла.

– Вообще-то, честно говоря, я бы тоже не хотела с этим затягивать. Мне оно надо?

– Очень приятно.

– Если, как ты говоришь, все уже готово – я, конечно, еще подумаю, – то в принципе у меня возражений нет.

– Очень приятно.

– Сколько ты предполагаешь пригласить народу?

– Чтобы было совсем очень приятно – человек сорок.

– Это исключено. Прокормить такую ораву…

– Не волнуйтесь, хозяйка. Все расходы по свадьбе я беру на себя.

– А вот это другое дело. – Ловнеровская аж подпрыгнула на месте. – Я всегда говорила, что горцы – самые благородные мужчины на свете.

– Очень приятно. – Казалось, у кавказского гостя внутри заел какой-то очень важный механизм, отвечающий за речь.

Ирина Львовна закатила глаза:

– Но сорок человек в мою квартиру не войдет. Вы же здесь планируете проведение торжества?

– Это мои проблемы, – грозно сверкнул глазами Азамат.

– Тогда скажи, если гостей будет сорок человек, значит, я могу пригласить половину… то есть двадцать… со своей стороны? В конце концов, у меня много знакомых, меня хорошо знают в Москве. И не только знают, но и ценят. И не только ценят, но ценят очень высоко.

– Я в этом не сомневаюсь. – Мудрый дядя наркомана Саши Чингизова достал из кармана отдельно лежащую там папиросу и, не спросив разрешения, чиркнул спичкой. Сделав несколько глубоких затяжек и закрыв глаза, с невероятной торжественностью он изрек очередную сентенцию: – Женщина, которая ценит себя слишком низко, сбивает цену всех остальных женщин.

– Слушай, откуда ты все это знаешь? – заинтересовалась Ирина Львовна.

– В школе учился.

– Ну, это понятно.

– Я в московской школе учился.

– Без прописки?!

– За бабки.

– А что, разве раньше товарно-денежные отношения также имели некоторый оттенок современности?

– Бабки во все времена – бабки. А хорошие бабки…

– …во все времена хорошие бабки, – догадалась обрадованная Ловнеровская и бережно провела рукой по газетному свертку. – Ух ты мой рублево-долларовый… – Она подняла сверток до уровня рта и вдруг страстно начала его целовать.

– Не надо, Ирина Львовна. Я не могу этого видеть… – Азамат стал раздражительным, курение наркотика привело его в состояние крайнего возбуждения.

– А-а… Не можешь? А покупать московскую прописку у несчастной бедной пенсионерки – это ты можешь?! Это у тебя получается?!

– Да, могу. Почему нет? Очень приятно. – Азамат посмотрел в сторону окна и вдруг увидел там высокие Кавказские горы, туманные вершины, узкие перевалы, дедушку Дато в бурке и с кинжалом, тетушку Гаянэ, готовящую скудный завтрак на траве, почувствовал волосатой грудью свежий, наполненный кислородом воздух и, не выдержав, разрыдался.

– Что, дорогой? Что с тобой? – Львовна прекратила приплясывать и с тревогой посмотрела на обезумевший взгляд гостя.

– Домой хочу! В аул…

Не без сарказма Ловнеровская заметила:

– Вот женишь завтра своего племянника, тогда и его и твоим аулом на ближайшие годы станет Москва.

– Какая Москва?

– Совсем тебе поплохело, дорогой? Столица нашей родины, лучший город земли.

– Какой горячий песок, как нестерпимо жжет глаза солнце…

Ирина Львовна обошла гостя с другой стороны и все поняла:

– Москалев! Валера! Скорее сюда! – Не дождавшись ответа, собрав волю в кулак, она сама помчалась к комнате соседа просить помощи: – Да открывай же, скотина! Подонок! Сейчас не до сантиментов с твоими бабами.

После упоминания о бабах дверь моментально отворилась, и в ее проеме возникла натренированная фигура конферансье:

– Ира, что случилось? Пожар?

– Считай, что горим. У меня сидит дядя Чингизова. Этот, как его… Ну, что-то типа ростовщика Джафара. – Ловнеровская схватилась за сердце.

– И что? Да не волнуйтесь вы так.

– Что, что… Он обкурился какой-то дряни. Точно так же, как это обычно делает его племянничек. И у него пошли глюки.

– Ничего страшного. Пойдемте уложим его на диван, и через два часа он будет как огурец.

Ловнеровская попыталась объяснить, демонстрируя что-то на руках:

– Все так. Кроме одного. У меня завтра намечена свадьба.

– С кем?!

– С кем? С Сашей Чингизовым. Джафар вон сегодня задаток притащил.

– А я? – обиженно загундосил Москалев.

– У тебя, Валера, перманентное тяжелое материальное положение, а посему ты мне не пара.

– Да? Ну и ладно. – Москалев улыбнулся и облегченно несколько раз на манер усатого лимитчика Игоря Николаева пропел: – «Не пара… Не пара…Не пара…»

Однако намеченное на следующий день торжество вовсе не оказалось отмененным. Придя в себя, Азамат довольно толково изложил план конкретных мероприятий, четко объяснил завтрашние мизансцены с конкретной расстановкой лиц, после чего убыл в гостиницу «Севастополь» на встречу с многочисленными родственниками.

С раннего утра Ирина Львовна конкретно уселась на телефон. Многочисленные приглашенные абсолютно не были удивлены, на первый взгляд, столь поразительным фактом – свадьбой Ловнеровской. Их поразило другое – обычно скурпулезная женщина, любящая все выверять до последней мелочи, она пустила такое важнейшее дело на самотек, начав приглашать гостей на собственную свадьбу в день ее. Кое-кто с подозрением хмыкал, некоторые тут же рисовали в своем мозгу самые фантасмагорические картины, заставившие пойти их знакомую на столь решительный шаг, кто-то просто по-дружески похихикал; ясно было одно – придут все.

Сергея Сергеевича Флюсова Львовна разыскала в офисном кабинете.

– Конечно, буду, – буркнул писатель-сатирик, и тут же телефон зазвенел снова. – Я не могу, – сказал он в трубку. – Я только что договорился с одной пожилой дамой. Нет… Нет… У нее сегодня свадьба. А как это совместить? Ну, я попробую… – Недавний директор фестиваля принялся накручивать домашний номер госпожи Ловнеровской.

В трубке как всегда что-то загудело, забулькало и затрещало. Наконец голос новобрачной, похожий на лязг гусениц от танка Т-34, нарушил совокупность невыносимых шумов:

– Я слушаю.

Сергей быстро-быстро объяснил ситуацию. Дело в том, что ему вечером надо будет присутствовать на одном торжественном слете друзей-писателей, которые, в свою очередь, в данный момент заняты тем, что ухаживают за одной и той же девушкой-шахматисткой, и поэтому ввиду запутанности ситуации и цейтнота времени он просит разрешить прибыть на свадьбу не одному, а с двумя своими товарищами, которые, не исключено, притащат с собой предмет своих старческих вожделений.

Разрешение было легко получено, Ирина Львовна с удовлетворением отметила, что может рассчитывать на лишних два свадебных подарка, а Сергей Сергеевич остался крайне доволен, что не надо ничего врать и выдумывать хотя бы для того, чтобы теплым осенним вечером спокойно выпить одну-другую рюмочку подогретого саке в дружеской обстановке.

Акт регистрации в загсе имени Грибоедова большинство народа проигнорировало по вполне понятным причинам – кроме брачующихся и свидетелей, в качестве которых выступили Москалев с Азаматом, туда приехали Галина Николаевна Замковец и, на всякий случай, адвокат Розенбаум.

Готовка в квартире и сервировка длиннющего стола была возложена на сестру Ловнеровской – Елену Львовну. Кроме нескольких сожительниц соседа Москалева ей активно помогали еще до конца не уволенные и выпрошенные у Флюсова на полдня девицы из «Фестиваля».

Когда счастливые молодожены вошли в прихожую коммуналки, кто-то из дальней комнаты противным голосом закричал: «Горько!»

Львовна тут же приняла стойку гончей и, активно размахивая руками, призвала окружающих изловить провокатора:

– Давай-давай, Валера! Бегом! Сережа, Мондратьев, Коля! Узнайте, кто это творит подлости, и приведите сюда. Тоже мне – девочку нашли.

Активные поиски через некоторое время пришлось прекратить, так как стали прибывать приглашенные. Хозяйка в обычном своем сереньком крепдешиновом платье сначала лобызалась с каждым, затем, ухватив ценный подарок цепкими руками, предавала его Москалеву, а уже затем, выждав очередной плоский комплимент, указывала рукой направление, в котором необходимо было передвигаться, чтобы через небольшой промежуток времени оказаться за небогатым праздничным столом с дешевой водкой и такой же непритязательной закусью.

Она попыталась подсчитать в уме, сколько же раз в своей жизни выходила замуж, – и не смогла. Львовна находилась в состоянии некоторой перевозбужденности, ее крайне волновал приход кавказских родственников новоиспеченного мужа. И вот, кажется, это они. Дрогнувшей рукой хозяйка повернула ручку входной двери. Ну, точно. Три бородатых южных мужика крайне заросшего вида стали на ломаном русском языке наперебой что-то объяснять. Рядом с ними с оторопелым видом стояли два седоватых джентльмена в годах с девушкой и интеллигентно улыбались.

– Блин, – вслух решила Ловнеровская, – неужто кавказцы заложников взяли?

Из-за спины бородачей раздался радостный вопль писателя-сатирика:

– Ирина Львовна, дорогая! Поздравляю! Не пугайтесь, это мои два обещанных товарища, – он указал на бледнолицых, интеллигентного покроя людей. – Так, сейчас… – Он наморщил лоб. – А это, – палец ткнул в южан, – двоюродные братья знакомой девушки Инны Чачава моих товарищей. Понятно? – Флюсов сунул обезумевшей от перечислений хозяйке огромный букет роз и юркнул внутрь квартиры.

– Ба, кого мы видим. Сергей Сергеевич! – Москалев расплылся в улыбке.

– Где жених? Я ему в подарок кинжал принес. – Флюсов перешел на шепот. – Чтобы на случай, если Львовна начнет ерундить, проткнуть им ее мускулистое пружинистое пузо.

– Ха-ха-ха! – завизжал Москалев и одобрительно затряс покрасневшей лысиной.

Вскоре пришли долгожданные родственники Саши Чингизова и, перемешавшись с Инной Чачава и ее братьями, составили горский интернационал экстремального созыва.

– Смотри, смотри, Серега, как похожи! Ведь ни за что не отличишь, кто есть кто.

Мондратьев уже достаточно принял на кухне и теперь переживал лишь от сознания того, что через некоторое время у него опять начнется глазной тик. Поэтому он равнодушно оглядел оба отряда бородатых людей и также равнодушно фыркнул:

– Да видел я их всех…

Валерий Александрович Москалев, вспомнив основы своей главной профессии, развил активную деятельность, начав рассаживать прибывающих за столом и сдабривая свои действия, как всегда, слащавыми шуточками и разного рода скабрезностями.

Валера, сколько осталось свободных мест? – Голос Ловнеровской потонул в общем гуле.

Азамат вместе с женихом – певцом Сашей Чингизовым – для чего-то заперся в туалете.

– У нас мужчины так всегда делают на свадьбе, – объяснил седоватый абрек, беседующий с Сергеем Львовичем Мондратьевым в коридоре.

– Чтобы дать последний наказ? – спросил писатель на всякий случай, бросая опасливые взгляды на воинственную фигуру собеседника.

– Нет. Чтобы от души покурить хорошую траву.

– Блин, что же это делается? – вырвалось у Мондратьева. – Надо предупредить хозяйку.

Егор Данилович Бесхребетный с Евгением Александровичем Файбышенко уже уселись за праздничный стол, всем видом показывая, что никакие командные указания конферансье или хозяйки не заставят их сдвинуться с насиженных мест. Между собой литераторы усадили Инну Чачава и уже попеременно начали оказывать ей всяческие знаки внимания.

Из сортира появился обкуренный жених и, нетвердой походкой подойдя к своей немолодой половине, осведомился:

– Ира, может, уже пора начинать?

Его активно поддержал пробегавший мимо администратор Коля:

– А что, Ирина Львовна, народу уже предостаточно. А опоздавших будем рассаживать по мере поступления.

Вспомнив о причитающейся ей большей части свадебного гонорара, Ловнеровская страстно притянула мужа к себе за лацканы блестящего пиджака и, с присвистом чмокнув его в смуглую щеку, пояснила:

– Подождем еще немного, друзья. Я жду прихода самого главного гостя, с кем намереваюсь в ближайшее время развить очень бурную разностороннюю коммерческую деятельность.

– А кто это? – насторожился писатель Мондратьев.

– Уж не сам ли Президент? – выдвинул предположение адвокат Розенбаум.

– Это сюрприз.

Сергей Львович грустно посмотрел на адвоката, демонстрируя тем самым неудовольствие затянутостью ситуации. Как профессионал он не терпел неоправданных пауз и поэтому неестественно весело проговорил:

– Позавчера на футбол ходил. Чуть башку не оторвали. Детишки в синих маечках подошли и говорят: «Дядя, а почему у тебя лицо красное? Ты случаем не за «Спартак» болеть идешь?» Я хотел сказать, что лицо красное от портвейна. С детства. Да не успел. Правда, потом милиционер с дубинкой пришел и спрашивает: «Чего ты тут на асфальте сидишь?» И трясь меня палкой резиновой. Я встал, извинился. Пойду, думаю, в туалет – умоюсь. И минус попью заодно. Подхожу, а там очередь. Сзади мужик какой-то мне на ухо шепчет: «Ты, – говорит, – не мучайся. Ты изловчись и тому, кто впереди тебя, – в карман». Я говорю: «Ты чего?! Он же заметит!» Мужик захихикал гадко так и говорит: «Ну ты же не заметил». Ехарный бабай… Я – за карман. А он, зараза, мокрый. И из него капает. На брюки, на ботинки… Я палец намочил, понюхал, попробовал на язык. А тут кто-то еще крикнул: «Мужики, футбол начинается! Где наша не пропадала! Делай, где стоишь!» И тут такое началось… Ну, выбрался я кое-как. Мокрый, грязный. Во рту пересохло от волнения. Дай, думаю, водички попью. Подхожу к очереди, а там какие-то детишки. Во всем красном. Я говорю: «Ребятки, кто здесь крайний?» Они водку из горлышка допили и хором говорят: «Ты». Я говорю: «А почему опять я?» Они отвечают: «Потому что у тебя рожа синяя». Минут через двадцать меня с асфальта какие-то два солдата кое-как приподняли. Приподняли и спрашивают: «Мужик, у тебя закурить не найдется?» А сами тем временем по карманам шарить начали. Моим. Я говорю: «Мужики, солдатики…Только по голове не бейте. ЦСКА, – говорю, – суперклуб. Я о нем ничего сказать не могу плохого». Ну, они нормально деньги мои поделили, пнули пару раз сапогом, часы сняли и ушли.

– Сергей Львович, ну признайтесь, что вы это только что выдумали, – сказал проницательный Розенбаум, предлагая сатирику в очередной раз американскую сигарету.

Мондратьев многозначительно улыбнулся:

– Ну, не только что. Хотя какие-то элементы будущего моего монолога, здесь признаюсь, имеют место быть.

– Вот видите, какой-никакой адвокат Розенбаум, а сумел вас разоблачить.

– Да уж.

Запахи, начавшие доноситься из кухни, подействовали на народ расслабляюще, приглашенные под разными предлогами стали пробираться поближе к праздничному столу, бросая на него нескромные косые взгляды.

Галина Николаевна Замковец, снисходительно оглядев синее лицо администратора Коли, посочувствовала:

– Ты что, дружочек, с похмелья, что ли?

Николай хмуро и молча кивнул.

– Так какие проблемы? Возьми бутылку со стола да выпей. Если надо, я все объясню Ловнеровской сама.

Администратор благодарно икнул и четко выполнил полученные указания, что не осталось без внимания собравшихся. С разных сторон к бутылкам на столе потянулись многочисленные руки.

– Эй, эй! Подождите! – закричала Елена Львовна Ловнеровская, на секунду войдя в большую комнату.

На ее возглас никто не отреагировал, кроме уже закусывающего маринованным огурцом Файбышенко. Дохрустев овощем, он нараспев продекламировал:

– Чтобы тебе всегда давали –

Чины, награды и медали.

Чтоб у тебя всегда стоял –

Вином наполненный бокал!

– Фу, Женя, как пошло…. – Инна Чачава сделала вид, что начала разочаровываться в своем поклоннике.

– Не хотите в стихах – вот вам предварительный тост в прозе. Идет по деревне танковая колонна, а навстречу ей строй пехоты. Первый танк стопорится, высовывается из него голова в шлеме, спрашивает: «Эй, пехота, мы где находимся?» – «Вы? Так в танках, где же еще?» Так давайте выпьем за то, чтобы как бы мы ни напивались, всегда помнили, где находимся!

Слова любого тоста вызывают в душе настоящего кавказца чувство трепета и волнения; сделали они свое дело и здесь – представители солнечного юга вереницей потянулись на звуки голоса поэта Файбышенко.

Увидев очаровательную шахматистку Чачава, обкуренный муж Саша Чингизов окончательно потерял чувство реальности, а потому громко и безапеляционно сказал:

– Я хочу ее!

Над праздничным столом повисла тяжелая неловкая пауза.

– Что значит – хочу? – возмутился Егор Данилович Бесхребетный. – Плевать нам, чего ты хочешь.

– Полегче на поворотах, – поддержал его поэт Файбышенко, а адвокат Розенбаум на всякий случай моментально убрал лежащий на краю стола флюсовский подарок – кинжал – к себе в дипломат.

– Дядя, дядя! – громко закричал Саша Чингизов. – Иди сюда! Они меня обижают!

Прибежавшему запыхавшемуся Азамату его неврастеничный племянник тут же предложил выгодную сделку:

– Дядя Азамат, забери у хозяйки аванс, я с ней развожусь! Я хочу жениться вот на ней.

– Это невозможно, – начал было объяснять поэт Файбышенко, но, повнимательней рассмотрев угрожающие рожи абреков, быстро заткнулся.

Ирина Львовна тем временем все же дождалась прихода главного гостя – надежду ее будущих коммерческих проектов, им оказался маэстро Клаус Гастарбайтер. Фракиец притащил с собой главного врача мужского отделения Центрального клинического института венерологии Семена Абрамовича Топоровского вместе с бывшим пациентом «сифилисного барака» милиционером Колей. Представив обоих и вручив свадебный подарок, Клаус важно проследовал к главному месту дислокации в сопровождении самой хозяйки.

– Ой, у меня ваша музыка до сих пор в ушах! Какая же она чудесная и мелодичная!

– По этому поводу, уважаемая Ирина Львовна, я могу вам быстренько рассказать интересную историю. Хотите?

– Конечно, Клаус! Какой разговор…

– На одном из своих еженедельных обедов, на который Россини пригласил особо важных гостей, слуги в качестве блюда, названного в меню «палтус по-немецки», подали очень аппетитный соус. Все положили его на тарелки, но обслуживание стола внезапно прервалось, и сам палтус не был подан. Гости смутились и стали перешептываться: что же делать с соусом? Тогда Россини, забавляясь их замешательством, воскликнул: «Что же вы ждете? Попробуйте соус, поверьте мне, он великолепен! Что же касается палтуса, главного компонента этого блюда, то поставщик рыбы забыл его доставить. Но не удивляйтесь! Разве не то же самое мы наблюдаем в музыке Вагнера? Хорош соус, но он без палтуса. Мелодии-то в ней нет».

– Смешно…

В эту секунду из кухни показалась группа арендованных у Флюсова Львовной девушек, тащившая на огромных металлических подносах разнообразную снедь, и у Клауса потеплело на душе.

– Ой, и девочки здесь…

Света, Валерия, Наташа, Тамара и знакомая Сергея Сергеевича девушка Лена, сама напросившаяся помогать, радостно возопили в едином порыве:

– Клаус!

– Я вас не видел чуть более суток, а уже ужасно соскучился.

– Конечно, столько времени вместе…

– Мы тоже скучали, и еще как…

– Я как подумала позавчера, что не увижу тебе больше никогда, так сразу ужасно расстроилась… – расчувствовалась Тамара.

Конец перехлестывающим через край эмоциям положила хозяйка:

– Так, хватит лирики. По-моему, кое-кто забыл, что у меня сегодня официальная свадьба. И сейчас идет только второй ее этап, а именно – подготовка грандиозной пьянки. На следующем этапе, в самом его конце, я гарантирую, что выделю для вас за столом специальное время – повспоминать, поохать и тому подобное.

Дяде Азамату стоило немало сил урезонить обезумевшего племянника, который в результате долгих убеждений и клятв все же уселся на почетное место жениха и грустно умолк. Валерий Москалев, воспользовавшись паузой, дабы отвлечь внимание гостей от только что происшедшего инцидента, скороговоркой понес профессиональную околесицу. Адвокат Розенбаум облегченно вздохнул и зачем-то стал рассказывать писателю Сергею Мондратьеву малоизвестные факты своей биографии:

– Ты не поверишь, Сергей Львович, но основным моим занятием, пока я учился в аспирантуре юридического института, была торговля Лукичами.

– Кем-кем? – не понял писатель-сатирик.

– Бюстами великого пролетарского вождя…

– А при чем здесь… А-а-а… Понял, понял.

– Вот именно. У меня был один приятель – спившийся скульптор, так вот он штамповал их десятками. Приедешь, бывало, в какую-нибудь Тверскую область, заходишь в какой-нибудь поселковый совет и говоришь: «Вы последнее постановление Центрального комитета партии читали? Знаете, что на каждые двадцать восемь с половиной метров официальной площади полагается один Лукич? А раз знаете, почему не выполняете?» Это был сумасшедший бизнес.

– И сколько же ты в свое время засадил этих Лукичей?

– Не поддается подсчету. Могу тебе сказать, что за сезон торговли ими я купил себе кооперативную квартиру, дачу и две «Волги».

Родственники Инны Чачава во время последнего душераздирающего заявления Саши Чингизова отсутствовали и поэтому, сейчас вернувшись, с интересом слушали высокохудожественный пересказ происшедшего в исполнении Егора Даниловича Бесхребетного.

– …Я даже «мама» не успел сказать! – незаметно для постороннего глаза кипятился прозаик.

Поэт Файбышенко как всегда его поддержал:

– Это просто какое-то средневековье! Скажите, а у вас еще много родственников в Москве?

– А зачем тебе это знать, друг? – вежливо отозвался бородатый двоюродный брат шахматистки и кандидата психологических наук.

– Ну, на случай, если этот ненормальный будет настаивать, а его родня встанет на его сторону.

– Не волнуйся. Грузинов полно по всему свету. И в столице они тоже есть.

Бесхребетный громко хлопнул в ладоши:

– А вот это хорошо, хорошо…

Появление за столом Ловнеровской все встретили стоя и аплодируя. Начались тосты. Пили и ели за все, в результате опытным путем придя к принципу ГКЧП, то есть Говорить Кому Что Понравится. Хозяйке очень понравился тост, сказанный писателем Мондратьевым, непонятный, витиеватый и многозначный.

– У людей есть потребность концептуального осмысления жизни, – начал Сергей Львович, почему-то решивший выпить рюмку водки не после тоста, а до него, – и поэтому изобретаются различные философии – экзистенциализм, позитивизм, диамат и другие. Я пью за мужчин, чтобы их диалектические противоречия не ввергали нас в бездны кошмара и чтобы экзистенциальное чувство никчемности и безысходности существования не просвечивало в нашем мироощущении! Ура!!!

– Ура-а-а!!! – закричали вокруг.

Высказав то, что наболело, Сергей Львович медленно опустился на свое место, и здесь подлый тик настиг его, практически взяв врасплох: Мондратьев стал судорожно мигать обоими глазами, при этом строя на лице гримасы сожаления, что в довершение к тику производило отвратительное впечатление как бы специального кривляния и полнейшего неуважения к окружающим.

Оживился и сам жених. Пару раз он попытался было опять проследовать в туалетную комнату для укрепления своих жизненных принципов, но каждый раз на его пути непроходимой стеной вставала Ирина Львовна. Ей самой все это лицемерное действие уже начинало действовать на нервы.

– Послушайте, дядюшка Азамат, а не пора ли нам произвести окончательный расчет?

В ответ абрек лишь подозрительно кивнул на племянника и, попросив внимания, стал излагать очередной тост.

На самом деле у Азамата давно на душе скребли кошки – ему так надоела многоликая, многолюдная и поэтому бестолковая Москва, что обычно невидящий снов абрек, как только вечером закрывал глаза, явно лицезрел знакомые аулы и кишлаки, родные чайханы и харчевни, наполненные многоголосым гулом, состоящим из тысячи голосов таких же, как и он, горцев. Ему чудились разнокалиберные кальяны – от самых простых и грубых до отделанных золотом и самоцветами, бескрайние поля конопли и еще какой-то другой душистой дури и многое, многое другое, приятное сердцу каждого, кто большую часть своей жизни провел среди тревог и опасностей на перевалах и плоскогорьях.

Поскольку Азамат являлся посаженным отцом с обеих сторон, также гипотетически представляя интересы и матерей, за него пили четыре раза подряд. Уже было решивший пойти на поводу у племянника и отобрать у Ловнеровской выплаченный ей вчера аванс горец опьянел, расчувствовался и передумал.

– В конце концов, кто знает, что придет ему в голову завтра… – внезапно сказал он вслух, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Обрывки фразы долетели до Саши Чингизова:

– Что, дядя? Что ты сказал?

– Не твое дело. Лучше продемонстрируй нам, как ты умеешь петь.

– Вах… Я больше не буду петь никогда.

– У тебя что – пропал голос?

– Нет, но я дал клятву.

Азамат глубокомысленно почесал бороду:

– Пусть тот человек, кому ты ее дал, если он не грязный и трусливый шакал, сейчас же вернет эту клятву тебе назад!

– Но его нет сейчас за столом. Он далеко.

– Это не слова джигита. А для чего на свете существует почта и междугородний телефон? Ты не забывай, твой дедушка проработал почтальоном целых пятьдесят два года.

Родственники Саши Чингизова одобрительно загудели, а сам он подумал, какой же он счастливый, что имеет такого внимательного, исключительно умного, отзывчивого, с чувством юмора, дядюшку.

– Тихо! – Громко рявкнув, Ловнеровская прислушалась. – Звонок…

Сидевший у двери Москалев моментально вскочил со стула и скрылся в прихожей.

– Кто бы это мог быть? – неестественно рассмеялась Ирина Львовна. – Все вроде бы уже на месте…

– Нет, не все!

– Я не верю своим глазам! Иван Григорьевич, проходите!

– Я не один, ничего?

Хозяйка издала звук, как будто собралась насильно вытолкнуть наружу только что съеденные продукты:

– Конечно, конечно…

Новоприбывшим по всем правилам налили штрафную, а Ваня Райлян попросил слова. Ситуация ему была не до конца понятна, и поэтому, следуя законам конспирации, он решил сказать что-нибудь из серии не совсем конкретного. Суперагент откашлялся:

– Однажды к некому падишаху, известному своими добрыми делами, пришел волшебник и в награду принес три бесценных дара. Он сказал ему: «Мой первый дар – это здоровье. Да будешь ты могуч и неподвластен болезням! Мой второй дар – это забвенье горестей и прошлых бед. Пусть они больше не отягощают твоей души! А третий мой дар – это дар интуиции. Пусть она всегда подсказывает тебе в жизни нужный ход!» Давайте же выпьем за то, чтобы три эти дара волшебник принес и нашим дорогим Ире и Саше.

– Откуда вы знаете, как меня зовут? – перебил Ваню певец Чингизов.

– Служба такая, – отшутился суперагент и продолжил: – Чтобы они всегда были здоровы, не помнили горестей и полагались на интуицию!

Пока Райлян говорил, Львовна с бокалом на весу изучала его приятеля.

Бледное интеллигентное лицо, глубоко посаженные, въедливые, с хитринкой серые глаза, высокий лоб и мягкие вкрадчивые манеры общения произвели на нее самое благожелательное впечатление.

– Какой умница… Сразу видно… – шепнула она на ухо подошедшей за указаниями сестре. – А как зовут, Иван Григорьевич, вашего товарища?

Товарищ ответил за себя сам:

– Володя. Владимир Владимирович.

– А чем вы занимаетесь? – у Ловнеровской было сверхчутье на важные и перспективные знакомства. – Если это, конечно, не секрет.

– Ну что вы. Какой секрет… – весело отозвался бледный интеллигент. – Я – журналист.

– Владимир Владимирович прямо после наших сегодняшних посиделок убывает в длительную зарубежную командировку. Он здесь проездом из Питера в Дрезден, – пояснил Ваня.

– Горько! – закричал в этот момент захмелевший Мондратьев и, окончательно все перепутав, полез целоваться к Галине Николаевне Замковец.

– Сережа, прекрати… – попыталась было урезонить литератора Галя – она всего лишь полчаса назад покрасила губы очень дорогой иностранной помадой и намеревалась проходить в ней до глубокого вечера. – Ты сегодня много себе позволяешь.

– Имею право… – Сергей Львович отстранился от Замковец и, механически мигая обоими глазами, уже выискивал среди собравшихся очередную жертву для поцелуя.

Администратору Коле стало плохо, и два бородатых человека за руки потащили его в ванную комнату.

– Под душ его. С головой… – посоветовала сопровождающим Колю людям хозяйка. – Какой слабый пошел народец…

Семен Абрамович Топоровский сидел себе спокойно за столом – ел, пил, с интересом рассматривал окружавших его людей, слушал монотонную речь своего бывшего пациента – милиционера Коли и чувствовал при этом полное удовлетворение как собой в частности, так и всей ситуацией в общем. Опустошив свою тарелку с салатами и закусками, он миролюбиво хмыкнул и, толкнув в бок локтем Николая, с игривостью в голосе негромко сказал:

– А что, уважаемый, не проверить ли нам некоторых собравшихся здесь людишек на предмет наличия каких-либо венерических заболеваний? Ведь наверняка что-нибудь обнаружим. Как твое мнение?

– Насчет льюиса серопозитивного полной уверенности нет, а уж разной другой гадости, типа гонореи, грибка или хламидиоза, будет обнаружено в избытке, – весело, со знанием предмета отозвался милиционер.

– Однако как ты подковался за время болезни…

– Так у кого лечился-то… У самого Топоровского.

Их разговор привлек внимание адвоката Розенбаума:

– А почему у вас рюмки пустые?

Николай, поблестев круглыми, как у Джона Леннона, очками, вежливо ответил:

– Да куда мне пить. Я ведь сюда приехал прямо из вытрезвителя.

– Серьезно? – искренне удивился адвокат. – Ну и как там? Менты по-прежнему зверствуют?

– Да нет. Не особо…

– А деньги? Ведь наверняка у вас пропали там какие-нибудь деньги?

– Ничего подобного. Ничего у меня не пропало.

Розенбаум отодвинул от себя подальше тарелку и, водрузив на стол локти, подпер ими свою голову с крайне недоверчивым взглядом:

– Так вас что – там даже не били?

– Нет.

– Да ладно, признайтесь. Ну, хоть разок-то по роже съездили? Я же понимаю, все это выглядит достаточно обидно. Меня однажды повязали на улице прямо вместе с женой.

– С чьей?

– Если бы с чужой, в том-то и дело, что со своей. Она мне что-то громко выговаривала в районе метро «Университет», а в это время в Лужниках начиналась то ли Универсиада, то ли Спартакиада. Короче, милиционеров на улицах вблизи Большой спортивной арены было больше, чем обычных граждан. Менты сделали ей грубое замечание, она их послала. Они ей пригрозили резиновой дубинкой, я, разумеется, заступился. В результате меня отвезли в мужской вытрезвитель, а ее – в единственный женский – на Плющиху. Когда через два часа я за ней туда приехал, она лежала вся в синяках, привязанная к деревянному топчану металлической колючей проволокой.

Врач Топоровский с сомнением закивал головой:

– Коллега, вы ничего не путаете? Колючую проволоку давно уже не применяют даже в столь специализированном учреждении, как у нас.

– Честное и благородное слово! – Адвокат занервничал. – Тогда я поехал на Петровку и написал заявление. В смысле, писала моя жена, но под мою диктовку.

– И что, был толк? – ехидным тоном поинтересовался милиционер Коля.

– Еще какой!

Голословные утверждения по поводу грубого обращения с гражданами со стороны органов правопорядка окончательно надоели Николаю:

– Послушайте, все то, о чем вы сейчас говорили, – полнейшая чушь! Вы можете доверять полностью моим словам хотя бы потому, что я сам работаю в вышеозначенном заведении.

– Кем? – ужаснулся адвокат.

– Обычным сержантом. Езжу на автомобиле «Спецмедслужба», собираю по городу пьяных.

– Так вы, извините, мент?

– Вот именно.

– В таком случае – пардон, я был не в курсе.

– Ничего, ничего… – поддержал смущенного Розенбаума Семен Абрамович Топоровский. – А скажите, вы давно не проверялись на предмет наличия у себя в организме какой-нибудь неприличной инфекции?

– А что?

– Что-то цвет лица мне ваш не нравится. Я советую вам в ближайшее же время сдать все необходимые анализы.

– А вы, простите, кто?

– Я заведую венерологическим отделением в научно-исследовательском институте, доктор медицинских наук.

У Розенбаума невольно вырвалось:

– Ничего себе соседство! Сержант из трезвака плюс доктор по нехорошим болезням.

– Болезни-то нормальные. Это их скрывать не только не прилично, но порой даже преступно.

– Что вы говорите… А скажите, с Ловнеровской вы давно знакомы? Я уже начинаю сомневаться в ее высоком моральном облике.

– Да нет, все нормально. Не волнуйтесь. Мы познакомились с ней только сегодня, нас пригласил на торжество ее большой друг – Клаус Гастарбайтер.

– Ну, а уж он-то наверняка побывал в числе ваших клиентов?

Топоровский нахмурился:

– А вот этого я не знаю. Хотите – поинтересуйтесь у него сами.

В момент особо активного общения присутствующих за столом друг с другом Сергей Сергеевич сделал мимолетный знак сидящей почти напротив девушке Лене и, тихонько выскользнув со своего места и умудрившись на ходу вытащить из огромной вазы самую красивую розу, вынырнул в коридор коммуналки. Появившейся следом Лене он вручил цветок и с важным видом произнес:

– Ну, привет, дорогая. Мы не виделись с тобой, кажется, целую вечность.

– Видеться-то виделись, но нормально так ни разу и не поговорили.

– Это издержки творческого процесса. – Сергей нежно отодвинул с правой щеки прядь светлых девичьих волос и радостно ее чмокнул.

– Какой ты все-таки мерзавец!

– Это я знаю. Но я знаю еще кое-что другое. Я знаю, что, поскольку заниматься мне с сегодняшнего дня абсолютно нечем, все свое время я брошу к твоим ногам.

– Не прошло и полгода.

– Это свойство всех великих писателей. Я имею в виду – легкомыслие. Не знаю, сможешь ли ты простить меня когда.

– Хватит трепаться. Поцелуй лучше меня по-настоящему.

– Ну не здесь же. В ближайшие пятнадцать-двадцать минут я намериваюсь проследовать вместе с Ваней Райляном в аэропорт Шереметьево-2 провожать его почтенного друга. Хочешь, возьму тебя с собой?

– Канешно, хачу, – ответила девушка с грузинским акцентом.

– А потом поедем ко мне домой и будем целоваться за все то время, пока мы совсем не целовались.

– Идет.

Со стороны кухни донесся многочисленный стук каблуков – Света и Наташа наперегонки неслись доложить хозяйке, что готово горячее.

Львовна лично вышла из-за стола проинспектировать качество горячо обожаемых ею свиных антрекотов.

– Ирина Львовна, у вас все в порядке? – Сергей Сергеевич подскочил к хозяйке и быстро облобызал ей морщинистую руку.

– Серень, да вроде да.

– Вы в этом твердо уверены? А то пока у нас под рукой есть Ваня…

Ловнеровская слегка задумалась:

– А ты знаешь, ты прав… Ну-ка, детка, – Львовна развернула грузное тело в сторону стоящей неподалеку Светланы, – кликни-ка, пожалуйста, сюда Азамата. Это такой…

– Я знаю, – с готовностью действовать выпалила Света. – Сейчас позову.

Расчет произошел уже через десять минут в полном объеме и к обоюдному удовольствию как Ловнеровской, так и дядюшки жениха; Ирина Львовна была просто довольна, что получила, наконец, все деньги, а Азамат усмотрел во внезапном требовании расплатиться перст судьбы – теперь уже никакие закидоны его племянника Саши Чингизова не будут иметь под собой не только моральной целесообразности, но и практической реализации.

– На нет и суда нет. Деньги отданы, менять жену нет никакой возможности.

Поприсутствовав в качестве наблюдателей на финансовой операции, Флюсов с Райляном решили, что пора отчаливать.

Дежуривший у подъезда новенький «БМВ» со спецсигналом доставил Владимира Владимировича, Ивана Григорьевича и Сергея Сергеевича с Леной в международный аэропорт менее чем за полчаса.

Каково же было удивление писателя-сатирика, когда среди разномастной толпы встречающих и отъезжающих он обнаружил величавую фигуру главного режиссера театра «Марс и Венера» господина Самокруткина. Судя по нескольким огромным чемоданам и бесчисленному количеству разнокалиберных сумок и сумочек, Иван Петрович убывал на отдых за рубеж не один, а вместе со своими верными спутницами Мариной Дудиной и Анастасией Бланманже.

Среди толпы провожающих особенной суетой выделялся среднего роста лысыватый мужчина с перебитым в трех местах сгорбленным носом. Он больше всех кричал здравицы в адрес главрежа, разбрызгивая в разные стороны пенистое шампанское и в конце концов что-то громко запел.

– Ба! Удивительные вещи творятся на этом свете, – сакраментально произнес Сергей Сергеевич. – Даю на отсечение голову артиста Валерия Москалева вместе с другими частями его громоздкого тела, что это никто иной, как политический затворник и наймит мирового капитала Иммнуил Кац.

Самокруткин тоже увидел Сергея и тоже очень этому обрадовался.

– Иван Петрович, – сразу попросил Флюсов, – проясните, пожалуйста, ситуацию.

Самокруткин не заставил себя долго упрашивать и рассказал, как после взрыва в его подъезде, где слегка пострадал артист Владимир Сушков – он на время всего-навсего оглох, все члены террористического кружка во главе с Кацем были арестованы органами, как потом в результате допросов выяснилось, что людям просто заморочили голову некоторые особо отвязные диссиденты, как за бедолаг вступился лично он – Иван Петрович, используя свои многочисленные высокие связи, и как в результате его заступничества все были моментально реабилитированы и освобождены.

– И вот теперь, как видишь, они все меня провожают.

По-прежнему немного обескураженный историей Флюсов повернул голову и тут заметил рядом с Кацем его когда-то боевых, а теперь вполне умиротворенных подруг: усатую Милену Георгиевну и пузатую Валерию Ильиничну. Здесь же неподалеку крутилась, весело щебеча, кацовская половина – помолодевшая Генриетта.

– Да мы за Ивана Петровича в огонь и воду! – вдруг закричала она. – Правда, друзья?!

Чистейшая правда, чистейшая… – поддержала соратницу усатая Милена Георгиевна, а пузатая Валерия Ильинична при этом пустилась в пляс: «Барыню» давай! «Барыню»!

Владимир Владимирович как всегда ненадолго куда-то исчез, а, появившись, заявил в категорической форме, что дальше провожать его не следует:

– Попрощаемся здесь.

– Счастливо вам! – от всей души пожелал интеллигентному человеку из Питера Сергей Сергеевич.

– До свидания, Володя! – Иван Григорьевич обнял товарища.

Когда приятели вместе с Леной уже направлялись к выходу, навстречу им с улицы, что-то громко объясняя на ходу, шагнула целая толпа народу. Интонации, доносившиеся из ее центра, оказались до боли знакомыми.

– Карлович, – зачарованно сказала Лена.

– Ты смотри, что делается, Ваня… Просто какой-то вечер встреч…

– Флюктуация… – Райлян хитро прищурился.

– Ты думаешь?

– А тут и думать нечего.

– Пойдем подойдем. Вождь нас заприметил, видишь, кивает в нашу сторону.

– Привет, друзья! Пламенный привет вам! – Казимир Карлович пожал руки компаньонам. – Как дела?

– Да вот товарища в Берлин провожали.

– В Берлин – это хорошо, но я лечу в Страсбург. Страсбург – лучше.

– А как же заседание Госдумы по поводу вотума о недоверии Правительству? Насколько мне известно, оно должно пройти не далее как завтра… – Писатель состроил испуганное лицо.

– Меня это не волнует! – завопил Карлович. – Вотум недоверия Правительству сейчас – совершенно бессмысленная акция! Это своего рода политический онанизм. Если онанизм – имитация полового акта, то недоверие Правительству – имитация бурной политической деятельности. От онанизма получает удовольствие один, партнера нет. Так и здесь. Получат удовольствие руководители фракций ККФФ и «Яблоко». Между прочим, ККФФ – правящая партия, ибо у власти бывшие коммунистические руководители. Что же касается власти на местах, то половина губернаторов – от ККФФ. Лидер «Яблока» Григорий Павлинский тоже был в Правительстве… Выгнали. Он ни с кем не уживается. Обманывает. Обман во всем. Даже само название «Яблоко» (Павлинский, Болдырев, Лукин) – лживое. Там не должно быть буквы «Б», поскольку Болдырев давно вышел из рядов этой организации. Склонность к мистификациям у Павлинского давно. Еще с тех пор, как он уклонился от призыва в армию под тем предлогом, что якобы два года пробыл в больнице, лечась от психического заболевания. На самом деле нигде он не лечился. Соврал, прикрылся липовой справкой, чтобы не служить в армии.

– А вы надолго туда, в Страсбург?

– Пока не знаю. Если понравится – совсем останусь. Чего мне здесь с этими придурками в Думе делать? Они восполняют отсутствие политического веса обычным нахальством. Позавчера господин Павлинский заявил, что по вопросу вотума недоверия они будут голосовать не только против Правительства, но и против ККФФ. Ничего себе союзничек у коммунистов! Голосуете-то вы, господин хороший, вместе с ними. Почему же вы против? Для звонкой и пустой фразы?

Махрюткин с Финаковым быстро огляделись по сторонам, но никого похожего на Григория Алексеевича рядом не обнаружили.

– Расслабься, Михалыч. Это шеф образно излагает, – догадался Финаков.

– Никому не отвлекаться! Всем внимательно меня слушать! – Казимир Карлович сурово посмотрел на своих помощников. – Внимание! Так вот… На чем я остановился? А-а-а… Впрочем, может быть, причина не только эта. Господин Павлинский проговорился. Добавляя недостающие голоса, он провоцирует верхи на разгон парламента – и кстати, на запрещение ККФФ. Действительно, двойной удар. Даже больше. Удар-то придется по русскому народу. Все знают, что верхи способны наворотить без хоть слабого, но реального надзора Думы. Давно известно, что частенько указы Президента бредут врозь, словно пьяные, и каждый четвертый или даже третий противоречит предыдущим. На этот бардак толкает страну господин Павлинский? Один раз толкнули своими «пятьюстами дней». Даже Силаев понял тогда это – и вытолкнул вас из Правительства. Осторожность! Павлинский снова советует.

– Сергей Сергеевич, полетели с нами! – Финаков подобострастно выставил перед собой пачку сигарет, показывая всем видом, что просто мечтает угостить ими писателя-сатирика.

– Куда, в Страсбург?

– Да какой Страсбург… – Махрюткин даже зажмурился в предвкушении развенчания лжи Златопольского. – Это шеф у нас так шутит. В Питер мы летим. В Питер.

Здесь в разговор встрял Ваня Райлян:

– Ребята, по-моему, это вы гоните. В Санкт-Петербург самолеты летают из Шереметьево-1, а не из Шереметьево-2.

– Правильно, – подхватил Финаков, – а кто сказал, что мы летим из Ш-2?

– Секундочку. А где мы сейчас находимся?

Здесь патрон встречает из Вены доктора Фрая, после чего весь кортеж отправляется в Ш-1 и оттуда уже в Питер. Билеты забронированы. Если у вас есть с собой паспорта, никаких проблем не будет.

– А что… – завелся Флюсов. – Иван Григорьевич, давай составим компанию славной делегации МППР.

– А я? – грустно пропищала стоящая поодаль девушка Лена. – У меня с собой нет никаких документов.

– А тебе там, к слову сказать, и делать в общем-то нечего. Сейчас мы посадим тебя на автомобиль, который сюда нас привез, и ты отправишься домой. Для того, чтобы…

– …ожидать приезда своего милого? – наигранно вскрикнула девушка.

– Именно!

– А больше ничего не хочешь?!

– Больше ничего.

– Не звони мне в таком случае ни завтра, ни послезавтра. Никогда. Между нами все кончено.

– Иван Григорьевич, поскольку, как мне только что сообщили, где-то что-то окончательно закончилось – я толком, правда, не понял, где и что, – отправляй-ка чудный автомобиль с фонарями в отведенный для него спецгараж, наша знакомая отправится в Москву на автобусе. – Сергей Сергеевич наконец закурил и, выпустив через нос две струйки ароматного дыма, от удовольствия даже зажмурился. – Ну что, Валентин Николаевич, пара мест в вашем кортеже для нас найдется?

Финаков быстренько сбегал на улицу и, разбудив Палыча – бессменного водилу Златопольского, точно все выяснил – места есть.

– А кто к нам добавится? – подозрительно спросил Палыч.

Он так же, как и Махрюткин, раньше служил в «девятке», возил чуть ли не самого Брежнева, имел звание майора и считался в КГБ одним из лучших водителей. Потом то ли сам ушел, то ли его выперли, но вспоминать прежние годы службы в органах он не любил. Коренастый, молчаливый Палыч имел дурацкую привычку молча смотреть в лицо собеседника не мигая, отчего последнему уже через некоторое время становилось не по себе. За лысину, круглые глаза, небольшой рост и золотые зубы он имел кличку «гном» и репутацию философа. Основным жизненным принципом, усвоенным в комитете в ряду нескольких прописных истин, был принцип, который гласил: «В сомнительных ситуациях лучше действовать неправильно, чем совсем не действовать».

– Шеф в курсе? – наконец спросил Палыч Финакова.

– Конечно, конечно…

В самолете компаньоны разместились в первом салоне сразу за рядом кресел, предназначенных для руководства делегации. Командир воздушного судна, поприветствовав пассажиров, сообщил, что на борту находится известный политический деятель, бессменный кандидат в президенты и руководитель крупнейшей партии в стране – Казимир Карлович Златопольский. Народ с радостью зааплодировал.

Сидевший по правую руку от вождя Махрюткин, повернувшись к приятелям, протянул им плоскую бутылку «Смирновской» водки:

– Желаете, господа?

– Ваня совсем не пьет, а мне что-то пока не хочется.

– Что значит – не хочется? – удивился Владимир Михайлович. – Есть такое слово «надо».

– Кому надо?

– Мне надо! – внезапно выкрикнул вождь. – Ты за чей счет летишь с Санкт-Петербург?

Флюсов опешил:

– За свой.

– Тогда хотя бы выпей за мой счет, – сказал Златопольский и чему-то обрадовался. – А за это в городе на Неве организуешь мне встречу с творческой интеллигенцией.

– Ну, ребята, – Сергей Сергеевич сделал вид, что собирается покинуть самолет, – мы так не договаривались.

– Договаривались, не договаривались… Что ты испугался? – Казимир Карлович привстал на кресле, ища по его бокам концы ремня безопасности. – Ладно. Не переживай. Михалыч нальет тебе бесплатно.

Махрюткин выудил из бокового кармана несколько пластмассовых стаканчиков и стал разливать, а вождь, защелкнув на пузе никелированный замок и окончательно успокоившись, привел нажатием кнопки кресло в лежачее положение и понес:

– И все-таки, алкоголь – благо или зло? Спор между пьющими людьми и трезвенниками по этому вопросу вечен. И обе стороны приводят весьма и весьма убедительные аргументы. С одной стороны, неумеренное потребление алкоголя ухудшает память, вызывает целый ряд болезней – таких, как холецистит, затем и цирроз печени, а в конце концов, и пресловутую белую горячку. Люди, перебравшие со спиртным, плохо контролируют свое поведение, часто становятся агрессивными, деградируют во многих отношениях. С другой стороны, с древности алкоголь известен как одно из самых лучших средств расслабления, релаксации, снятия стрессов. Потребление алкоголя в умеренных дозах приносит положительный эффект для организма. Кто не лечился от простуды стаканом водки с размешанным в ней черным перцем!.. А пятьдесят грамм коньяка по утрам хорошо сказываются на сердечно-сосудистой системе! Многие талантливые и известные в истории личности отнюдь не пренебрегали хмельным. Известно высказывание О. Генри о том, как он творит свои произведения: «Когда я сажусь писать, передо мной стоит бутылка виски и стопка чистых листов. Когда я просыпаюсь, я ничего не помню, но бутылка пустая, а листы исписаны». Таким образом истина, как это принято, лежит посередине. Ничего страшонго в том, чтобы иногда расслабиться в обществе друзей, выпив бутылку-другую, нет. Вопрос в том, чтобы употребление алкоголя не становилось системой и не вызывало физической зависимости. Известна старинная русская пословица:

Счет похмельным чарам:

Первую пить – здоровому быть.

Вторую пить – ум веселить.

Утроить – ум устроить.

Четвертую пить – неискусну быть.

Пятую пить – неразумну быть.

Чара шестая – пойдет мысль иная.

Седьмую пить – безумну быть.

За восьмую приняться –

с места не подняться.

К девятой приплести – рук не отвести.

А выпьешь штук с десять –

тут тебя и взбесит.

Сегодня широко распространено юмористическое переложение популярной эстрадной песни:

Он уехал прочь на газонокосилке,

Перед эти выпив четыре бутылки.

Сложно сказать, когда человек научился изготовлять из перебродивших фруктов вино; известно только то, что вино было неотъемлемой частью культуры всех древних цивилизаций. Причем спиртные напитки известны в культурах всех без исключения цивилизаций, даже не общавшихся между собой. Да, именно между собой.

Повторив последнее словосочетание зачем-то два раза, вождь умолк – в последнее время утомление настигало его внезапно, как бы из-за угла. Никто из присутствующих при исполнении тирады об алкоголе не посмел хотя бы в чем-то малом оспаривать или обсуждать услышанное – все лишь молча чокнулись и, выпив, предались размышлениям и воспоминаниям, ожидая окончания эмоционального всплеска мысли такого непосредственного лидера МППР.

Закрыв глаза, Карлович размышлял: «Бедная моя жена… Помощнички наверняка наводнят гостиничный номер очередными девками – это уже стало некоей традицией».

В сущности, Златопольский никогда не был идейным развратником, а если и совершал иногда в молодости вылазки или набеги – никогда ими не хвастал, а даже, наоборот, вспоминая потом откровенные эротические сцены, краснел и смущался.

В мозгу всплыла сцена знакомства с женой почти тридцатилетней давности, всплыла настолько четко и явственно, что Казимир Карлович слегка поморщился. Тогда он возвращался с отдыха, из пансионата «Белый черкес». Из аэропорта дорога тянулась через смешанный, запудренный изморозью лес, ненавязчиво кружа и извиваясь волнами и неся на себе таксистскую «Волгу» с сидящими в ней водителем, Златопольским и одной миловидной попутчицей, попросившей подбросить ее до Москвы. Переговаривались вполголоса, шофер пятнадцатого автопарка Гурген Мартиросович Карапетян курил.

– Знаете, а я ведь не случайно попросилась в вашу машину, – неожиданно сказала Казимиру девушка. – Хотела познакомиться. Мы же с вами в одном пансионате «Имени Кочубея» отдыхали и в самолете вместе летели. Я дочь Махмуда Николаевича.

Златопольский остолбенело икнул:

– Кого?

– Ну, Махмуда. Лысый такой… Помните?

– Еще бы. – Казимир попросил у таксиста сигарету.

– Ну, так вот… – продолжила незнакомка. – Этот Махмуд, то есть мой папа, сказал о вас: «Вика, ты должна познакомиться с этим человеком. Это, – сказал он, – скала. Это матерый человечище!»

– Значит, вас Викой зовут?

– Да. А вас Казимиром. Я знаю.

Карапетян перебил:

– Матерый человечище. Это уже говорили о Толстом. Значит, вы тоже матерый. А с виду совсем не толстый.

Все рассмеялись.

Немазаной скрижалью скрипнули тормоза, и Казимир, рассчитавшись, начал процесс вылезания из машины. Вырвавшись на свободу, он отдышался и, подхватив оба чемодана – свой и попутчицы, пошел к знакомому подъезду. Пока поднимались по лестнице, Вика крутилась под ногами, щебеча разную дребедень о талантах Златопольского, своих творческих планах и какой-то старой дубленке.

– И все-таки, я вас не очень этим затрудню, что оставлю до завтра у вас свои вещи?

– Да нет, конечно, не очень.

«Что она хочет? – размышлял на ходу Казимир. – Может, новую дубленку? Ладно, посмотрим».

Квартира под номером сто тринадцать встретила хозяина с гостьей унынием и грустью.

– Что значит месяц отсутствовать. – Златик поставил на пол поклажу и со слезами на глазах пошел обходить слегка забытые владения. Вика сразу поспешила в туалет. – Да… – Хозяин высморкался. – Теперь год никуда не поеду! И целую неделю буду сидеть дома! Один буду сидеть! – Он улыбнулся, опускаясь на стул.

«Стоп. Как же один? А эта девушка? Что-то она, по-моему, не очень торопится покинуть мое гостеприимное жилище…»

– Вика!

В коридоре хлопнула входная дверь. Казимир нехотя поднялся и пошел в прихожую, где на полу обнаружил мятый кусочек туалетной бумаги, оказавшийся запиской: «Буду к вечеру. Целую. Твоя» – гласили начертанные зеленой пастой каракули.

– …С тех пор вот и мучаемся на пару, – резюмировал вслух воспоминания вождь. – Михалыч, во сколько прибываем в град Петров?

Глава сорок пятая

Наутро члены делегации МППР, наскоро умывшись и позатракав, во главе со своим лидером отправились по заводам, фабрикам, школам, вузам и прочим общественным многочисленным организациям для внедрения в скудные умы населения Петербурга передовых мануально-партократических идей.

Сергей Сергеевич, все же пообещав пригласить вечером на встречу в гостиницу «Октябрьская» представителей творческой интеллигенции, уселся в своем номере за телефон и принялся обзванивать знакомых и не очень питерских артистов с писателями.

– И на хрена мы подписались сюда лететь? – Иван Григорьевич отхлебнул из горлышка лимонаду. – Это все твой порыв.

– Ничего страшного, – спокойно отреагировал Сергей. – Да… Алле, алле…Здравствуйте, будьте любезны, позовите, пожалуйста, к телефону главного редактора. Что? Его нет на месте? Ну, тем лучше.

– Ты правда решил нагнать сюда так называемую интеллигенцию?

– А что в этом плохого?

– Да нет. Это я так. Просто я подумал о последствиях.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, не все же знают о твоих тесных контактах с Карловичем. А после подобной встречи…

– Да плевать мне на них на всех. Златопольский уже вошел в силу. Это года четыре назад находиться рядом с ним было по меньшей мере небезо пасно в смысле репутации, а сейчас…

– Ну, смотри. Я тебя предупредил.

– Ладно, ладно. Я оценил.

– Ну, хорошо. На все звонки тебе двадцать минут. Я жду тебя в ресторане.

Минуты ожидания своего приятеля крайне отрицательно подействовали на суперагента. Когда писатель вошел в питейное заведение, лицо Райляна не только не выражало оптимизма, а даже наоборот, имело все оттенки настроения грозовой тучи.

– В чем дело, товарищ? Оглянитесь вокруг – действительность прекрасна и по-прежнему завораживающа! Обратите внимание на эти одухотворенные интеллигентные лица. – Флюсов указал рукой на ближайший столик, за которым сидели три опухшие пропитые рожи, похмеляясь несвежим пивом.

– Я все-таки никак не могу взять в толк, как я согласился на эту безумную авантюру… – продолжил нудить Райлян.

– Вы, уважаемый, имеете в виду наши экспромтное путешествие?

Вместо ответа Иван демонстративно повернулся в противоположную от писателя сторону и громко закричал:

– Эй, официантка, иди-ка сюда!

Флюсов мерзко захихикал:

– Зачем же так грубо, товарищ? Эта прелестная синьора наверняка является прямой наследницей по мужской линии королевы Великобритании. Я это сразу определил, когда вошел, по ее благородному изгибу спины и призывно смотрящему вдаль немигающему тупорылому взгляду.

Девушка в переднике наконец подошла, быстро записала в несвежем блокноте пожелания посетителей и, зачем-то пожелав приятного аппетита, отвалила.

– По-моему, она с похмелья, иначе зачем нам желать приятного аппетита, когда еще нечего есть?

– Да она просто дура… – Иван Григорьевич схватил со стола массивную вилку и согнул ее посередине, под углом девяносто градусов. – Ну как, дозвонился кому-нибудь? Будет сегодня на улице МППР светлый праздник?

– Ты знаешь, вряд ли. Народ не то чтобы категорически отказывается, все просто прямо на ходу выдумывают тысячи причин, чтобы вечером сюда не приезжать. У кого спектакли, у кого репетиции, у кого еще что-то. Но ничего, как-нибудь выкрутимся. В крайнем случае плюнем на все и уедем домой. Какой с нас спрос?

– Вон, смотри, к нам направляется реальное воплощение очередной твоей флюктуации. У окружения Карловича просто какой-то особый нюх на твои мысли.

– Ба! Да это же никто иной, как Валенитин Николаевич Финаков! – Сергей поднялся со стула и громко заверещал: – Сюда, сюда! Мы тута! Тута мы…

Помощник Златопольского был, как всегда, деловит и краток:

– Здравствуйте, друзья!.. Сергей Сергеевич, у меня к тебе дело.

– Слушаю вас внимательно!

Финаков собрался с мыслями:

– Вечером у нас, как известно, намечена встреча с творческой интеллигенцией. Нельзя ли сделать так, чтобы лучшая ее часть – я имею в виду женщин или девушек из числа актрис или певиц – после нее поучаствовала в некоем спецпроекте?

– Имеется в виду застолье, переходящее в эротику?

– Вот именно.

– Валентин Николаевич, тебе скажу честно, как родному: пока у меня нет твердой уверенности, что встреча вообще состоится. А уж насчет эротики…

– А в чем дело?

– Понимаешь, какое дело… Отказывается творческий народец общаться с Казимиром Карловичем. Почему – не знаю. Может, это происки городских властей…

– А может, и не городских, а федеральных, – поддакнул Иван Григорьевич.

– Вот сволочи, – беззлобно произнес Финаков и попросил: Друзья, закажите мне двести грамм простой обычной водки, а то у меня командировочные закончились.

Через пятнадцать минут Финаков, опохмелившись, попросил еще двести грамм водки, потом еще сто пятьдесят.

– Серега, а ты Карловичу обещал встречу с разными там писателями?

– Обещал.

– А хочешь, я вместо них выступлю? Расскажу что-нибудь или прочитаю.

– А почему бы и нет?

– Ты думаешь, я с поэзией не знаком? – Валентин Николаевич, блеснув глазами, поправил на шее ярко-красный галстук. – Пожалуйста:

Я голубой на звероферме серой,

но цветом обреченный на убой,

за непрогрызной проволочной сеткой

не утешаюсь тем, что голубой.

И я бросаюсь в линьку, я лютую,

себя сдирая яростно с себя,

со голубое, брызжа и ликуя,

сквозь шкуру прет, предательски слепя.

И вою я, ознобно, тонко вою

трубой косматой Страшного суда,

прося у звезд или навеки волю,

или хотя бы линьку навсегда.

Заезжий мистер на магнитофоне

Запечатлелел мой вой. Какой простак!

Он просто сам не выл, а мог бы тоже

завыть, сюда попав, – еще не так…

…Суета бессонной ночи сказалась – дочитав последнее четверостишие, Валентин Николаевич Финаков уснул прямо за столом.

– Слушай, а что это он нам про голубых вдруг читать стал? – с подозрением спросил Иван Григорьевич.

– Может, у них произошла в партии массовая переориентация актива по указке вождя?

– Надо будет с этой публикой быть поаккуратнее.

Обладая образцово-показательной нервной системой, обычно снов Валентин Николаевич не видел, но сейчас – вероятнее всего, в силу физической утомленности организма – с одной стороны, а с другой – нервного перенапряжения, – его внутреннему взору предстала красочная картина огромного цветущего бескрайнего колхозного поля. Почему-то в подсознании натужно звучала всепоглощающая мысль, что это поле совсем недавно было футбольным. Невдалеке возились какие-то люди в оранжевых спецовках, обсуждающие будущее расположение на нем железнодорожных путей.

«Так ведь это они, наверное, БАМ строят…» – догадался во сне Валентин Николаевич.

Здесь к нему неожиданно подошел Златопольский в маршальской форме германского образца и, по-товарищески потрепав по голове, загадочно произнес: «Здесь будет город-сад. А ты, Валентин, поедешь дальше, в Сибирь и будешь там трудиться до скончания века на благо нашей родной мануально-партократической партии России. Будь готов!» – «Всегда готов!» – Финаков в восторге взметнул вверх руку в пионерском приветствии.

– Слушай, Иван Григорьевич, поедем-ка, дорогуша, в аэропорт.

– Ты предлагаешь на этом считать наш неудачный экспромт оконченным?

Сергей слегка смутился, он не любил лести, тем более в собственном исполнении:

– Я всегда говорил, что ты умен не по годам.

Расплатившись по счету и предупредив официантку о том, что при пробуждении Финакова его необходимо будет в очередной раз похмелить, приятели встали из-за стола с твердым намерением покинуть гостепреимную гостиницу вместе с городом в ближайшее же время.

Хорошее настроение пришло к обоим только в самолете при подлете к столице, а когда друзья вышли из здания аэропорта к стоянке частников, обоими овладело радостное чувство возвращения домой после какой-то дурацкой, абсолютно никому не нужной отлучки.

– У меня такое чувство, как будто мы только что выпутались из какой-то странной и нехорошей истории.

– Ты знаешь, у меня – тоже…

Иван Григорьевич завез писателя домой на Преображенку, а сам, героически забыв об отдыхе, решил отправиться на Лубянку писать очередной отчет.

Обмениваясь прощальным рукопожатием на углу флюсовского дома, компаньоны одновременно обратили внимание на странную колонну одетых в черное людей, показавшихся из-за поворота со стороны Малой Черкизовской улицы.

Раздалась барабанная дробь, и люди в черном перешли на строевой шаг.

– Блин, а это еще что такое? – Райлян вытянул вперед и без того длинную шею и насторожился.

– Слушай, они все в сапогах и с портупеями.

Ваня опешил:

– Откуда у вас здесь марширующая полувоенная организация?

– Окуда мне знать… – начал было Сергей и тут вспомнил о Третьякове. – Слушай, не может быть… Ну не может быть, чтобы за такой короткий срок ему удалось создать подобное.

– Кого ты имеешь в виду?

– Да соседа своего, Леонида Владимировича Третьякова, бывшего преподавателя то ли политэкономии, то ли марксистко-ленинской философии…

– Ты можешь объяснить более конкретно?

Сергей смачно харкнул на свежеположенный асфальт:

– Не могу! Если я расскажу тебе все, как было, ты скажешь, что так не бывает. И я бы сказал, что так не бывает, если бы мне кто-нибудь рассказал подобную историю.

– Ну, попробуй – я понятливый.

– Все началось с того, что я выбросил несколько собраний сочинений революционных классиков, а именно Сталина, Троцкого и Мао Цзэдуна.

– Ну и что?

– Мой сосед Третьяков подобрал и начитался. И вот результат.

Колонна марширующих тем временем поравнялась с приятелями, и Сергей узнал в некоторых из них людей из ближайшего окружения Леонида Владимировича.

– Ладно, старик, созвонимся… – стал прощаться Иван Григорьевич. – А об этих придурках я сегодня же сообщу куда следует.

– Ну, давай, ну, пока… – медленно, нараспев протянул писатель и, опасливо оглядываясь, быстро-быстро посеменил к родному подъезду.

– Ну, вот я и дома! – сказал вслух Сергей Сергеевич, заходя в родную однокомнатную квартиру.

Сергей так соскучился по Москве и своим знакомым, хотя и отсутствовал в родном городе меньше суток, что первому, кто позвонит, решил объявить устную благодарность с последующим вручением бутылки полусладкого шампанского.

Первой оказалась Ирина Львовна:

– Привет, писатель. Ну где ты бродишь? Сорвался, понимаешь, с моей свадьбы и исчез. Я переполнена новостями, как доисторический сосуд нектаром, а ты где-то шляешься.

– Слушаю с огромным вниманием, Ирина Львовна. Надеюсь, у вас по-прежнему все в порядке.

– Как сказать…

– Что, неужели жених… извините, муж сбежал?

– Ты почти угадал. Этот придурок Чингизов под конец вечера все же решил жениться на Инне Чачава, и самое интересное, что она согласилась.

– А как же деньги?

– Аванс по справедливости решили все-таки оставить мне. В качестве неустойки за моральное издевательство.

А как же официальная регистрация?

– Да плевать мне на нее. Азамат обещал на днях договориться – оформим развод.

– А мои приятели-литераторы – Егор Данилович Бесхребетный и Евгений Александрович Файбышенко – они как?

– Нажрались твои приятели. Нажрались, а потом стали уговаривать свою подружку Чачава выйти замуж за Азамата.

– Не может быть!

– Может, может. Не за Чингизова – он им не понравился своей назойливостью, – а за Азамата. Но она все равно предпочла Сашу Чингизова. Не поймешь их, бедуинов с аксакалами. Зато я договорилась с Клаусом Гастарбайтером о будущей совместной деятельности. Вот вкратце все новости, но звоню я тебе по другому поводу.

– Слушаю внимательно.

– В следующий вторник мы с Галей Замковец улетаем в Турцию, меня нужно будет отвезти в аэропорт.

– Сделаем.

– А через десять дней – встретить.

– Нет вопросов.

– Заранее признательна. Тогда все. – Было слышно, как Львовна, удовлетворенная беседой, швырнула телефонную трубку на законное место.

«Пожалуй, Ловнеровская перебьется без шампанского, – грустно подумал Сергей. – Ну что, в самом деле, не успел зайти – опять начались просьбы, поручения… Когда же они перестанут с утра до вечера у меня что-нибудь клянчить? Сейчас ведь наверняка какая-нибудь гнида с очередным требованием уже накручивает диск».

Писатель не ошибся – пятисекундную квартирную тишину вновь нарушил резкий телефонный звонок.

– У аппарата…

– Здорово, классик. Это Бизневский.

– Здорово.

– Слушай, у меня к тебе срочное дельце. У меня есть один знакомый – министр туризма одной африканской страны, а у него дочь учится у нас в Университете Патриса Лумумбы. Нельзя ли ее сделать какой-нибудь суперизвестной творческой единицей? Писательницей там или поэтессой…

– Зачем?

– Что значит – за чем? За деньги.

– Это я понимаю… Тебе-то это зачем надо?

– Понимаешь, меня с детства волновала проблема вооружения стран африканского континента отечественным оружием.

– Ты переживаешь по поводу недобора валютных средств оборонными организациями? А при чем здесь твой министр туризма?

– Да это он так называется, а на самом деле основным его занятием является именно торговля оружием.

– Нет, дорогой, здесь я – пас. Насколько мне известно, оружейными бизнесменами вплотную занимается Интерпол.

– Подумай, старичок, подумай. Мы могли бы замутить по этой теме серьезный бизнес. Ваню бы твоего подключили. Кстати, где он сейчас?

– Понятия не имею.

– Знаешь, знаешь. Только говорить не хочешь. Опять же, кстати, тебе привет от старшего Гастарбайтера.

– Спасибо, ему тоже. Как он, доволен результатом фестиваля?

Бизневский на другом конце провода оживился:

– Очень доволен, каждый день звонит – благодарит и, что самое странное, начал выполнять все свои обещания.

– Ну вот, видишь, а ты боялся. Доверять надо людям, Саша, доверять. Одну секунду, уважаемый, кажется, мне звонят, и на этот раз – уже в дверь. Вероятно кто-то следующий, подхватив эстафету, постучит уже с пролетающего вертолета прямо в окно. Хорошо, я тебе сам перезвоню попозже.

Вошедший Михаил Жигульский был краток:

– Какие новости?

– Никаких!

«Почему они все ждут от меня каких-либо сногсшибательных новостей? – Сергей жестом пригласил гостя пройти на кухню. – Почему они думают, что мне известно то, о чем они еще не догадываются? Может быть, им просто лень самим узнавать их или, узнав, переваривать?»

– Чай, кофе, дешевый портвейн?

– Ничего не хочу, мне нужен совет.

– Ладно, излагай.

– Как тебе известно, сумасшедшая поэтесса Машка много лет всячески меня домогалась.

– Ой ли?

– Домогалась, домогалась… И вот вчера это свершилось.

– Ну и?

– А сегодня она говорит, что залетела.

– Так не бывает.

– Вот и я говорю, что не бывает, а она говорит, что бывает.

– Ну, так женись на ней.

– Что я – ненормальный? Если бы я на всех, кто залетал, женился.

– Тогда не женись. Скажи, что видишь ее в первый раз в жизни.

Жигульский сделал испуганные глаза:

– Так она у меня дома забаррикадировалась и отказывается выходить. Причем сидит там на кровати без одежды.

– Тогда дай ей в морду и выстави на улицу в чем мать родила.

– Я так не могу.

– Ага, я так понимаю, что ты пришел не за советом. Ты, скотина, пришел подбить меня, чтобы это я выгнал бедную обесчещенную девушку на простор площадей из твоего чума. Правильно?

– Ну, в общем, да.

– Нет, Мишаня, я больше не хочу участвовать в ваших грязных делишках. И способствовать дальнейшему твоему растлению тоже не буду.

Жигульский исчез так же быстро, как и появился.

– Во, опять звонок! Давайте, суки, добивайте классика по полной программе! – Сергей подошел к телефону и, взяв трубку, аккуратно прижал ее к натруженному уху.

– Салют, старик, – услышал он в трубке невыспавшийся бас Льва Новоженова. – Сто лет тебя не слышал. Где ты пропадаешь?

– Лева, долго рассказывать. И я тебя умоляю, не надо впредь никаких прелюдий. Если тебе нужны ключи от моей квартиры, так и скажи.

Лев Юрьевич, вероятно, был с похмелья, так как ни с того ни с сего замандражировал:

– Да нет, так, чтобы особенно нужны были – такого нет. Но если ты все равно куда-нибудь поедешь, тогда – да.

– Хорошо, давай созвонимся тогда через пару часов и четко оговорим, где встретимся.

– Заметано, старик. Обнимаю.

Целый час Сергей простоял под горячими струями душа, весело насвистывая. Он радовался зеркалу, блестящим никелированным кранам, стеклянной полочке, на которой лежала мыльница, как может радоваться подобным вещам только человек, проживший длительное время в какой-нибудь глуши без малейших элементарных признаков цивилизации.

Выйдя из ванной, он с удивлением услышал, что во входную дверь кто-то методично долбит ногой.

– Это еще кто?!

Неизвестным стукачом оказалась девушка Лена.

– Прошу меня извинить, я зашла попрощаться, – сказала она незнакомым от волнения голосом. Она быстро дышала, губы ее дрожали. – Это даже хорошо, что наши дороги разошлись.

– Конечно, хорошо.

– Я не умею красиво говорить, но ты должен понять меня. Потому что на прощание я прошу лишь немного участия, человеческого тепла. – В голосе девушки прозвучали слезы.

– Конечно, конечно. Тепло тебе я просто обязан обеспечить.

– И мы останемся добрыми друзьями?

– Ну, а какими? Не злыми же, на самом-то деле.

Добрая улыбка тут же мелькнула на лице Лены и тотчас исчезла, сменившись выражением растерянности. Сергей некоторое время подумал, а потом осторожно предложил:

– А может, чаю попьем?

– Да-да, именно чаю. Я согласна… – Девушка опрометью бросилась на кухню, по дороге задев и уронив в задумчивости стоящий стул.

– Аккуратней, Леночка!

Она не услышала хозяйского окрика, она вообще сейчас ничего вокруг себя не слышала и не видела.

Начало чаепития ознаменовалось временным перемирием, а его конец – страстными поцелуями и клятвами в вечной любви.

– Это я удачно сегодня зашла. А еще утром хотела броситься под поезд.

– А чего ж не бросилась?

– Не нашла достойного.

– Кого? – не понял писатель.

– Как кого? Поезда. Но это было утром, а сейчас я чувствую себя абсолютно счастливой.

– Основное заблуждение человечества состоит именно в том, что все считают, будто мы живем для того, чтобы быть счастливыми. А в понятие «счастье» люди вкладывают лишь дурацкий бытовой смысл – последовательное удовлетворение всех желаний.

– Только и всего?

– Да, дорогая, как бы противно все это ни звучало. Ну вот, опять звонит телефон. Раз уж ты здесь, я назначаю тебя главной телефонисткой с возложением обязанностей периодически снимать трубку и говорить «Алле».

– Алле… – Через секунду Лена зажала рукой нижнюю часть трубки и шепотом начала тараторить: – Это звонит какой-то мужчина, по интонациям и манере разговора похож на Канделяброва.

– Да, Валера, я слушаю. Это не Валера? А кто? А-а… Валерий Пименович. Все шутите, господин Канделябров. Как там наш фильм?

Телеведущий на другом конце провода закашлялся, подавившись остатками песочного пирожного, и, извинившись, начал доклад:

– Монтаж фильма практически завершен. Премьера состоится на днях в Малом зале заседаний Государственной думы.

– Приятно слышать.

– Я хотел уточнить, как тебя обозвать в титрах.

– Да никак, Валера, не надо. Ты же знаешь, я не люблю светиться в подобного рода проектах.

– Хорошо, я все понял, теперь перехожу к главному.

– Неужели для тебя есть что-то важнее кинематографа?

– Есть, это – деньги.

– Ты хочешь попросить в долг?

– Я мечтаю об этом.

– А если не секрет, для чего они тебе понадобились?

Здесь Канделябров по всем законам драматического искусства сделал глубокую паузу и начал перечислять позиции, мероприятия и желания, для реализации и удовлетворения которых ему в срочном порядке просто необходимы значительные денежные средства. Его речь была настолько убедительна и зажигательна, что Сергей почувствовал у себя на щеке искрящиеся на солнце частицы канделябровской слюны.

– Хорошо, заезжай завтра – получишь.

– В морду?

– Нет, в карман.

– Дружище, я всегда знал.

Флюсов громко хлопнул в ладоши и сурово сказал:

– Телефонистка Лена, сейчас же отсоедините меня. Эти телезвезды порой бывают так невыносимы…

Девушка с удовольствием взяла у хозяина трубку, водрузила ее на место и, услышав очередной звонок, опять приложила к уху:

– Алле… Кого? Кто? А-а-а… Привет, Светка. У меня – нормально. Что у тебя? Как Иван Григорьевич? Все в порядке? Сейчас позову.

Расстроенная Света поведала бывшему начальству о том, что девичий коллектив организации «Фестиваль» по-прежнему находится под впечатлением только что завершенной титанической работы.

– Сергей Сергеевич, а больше у вас ничего подобного не намечается?

– Светик, неужели тебе не надоело так активно работать?

Было слышно, как еще вчерашняя секретарша нервно всхлипнула:

– Ну что вы. Это были лучшие дни моей жизни. Вы уж не бросайте нас, а то мы – я имею в виду себя, Валерию, Наталью, Тамару, Галину и Аню – сопьемся и во всем обвиним вас, Бизневского и двух Гастарбайтеров.

– Это шутка?

– Да, только очень грустная. Наташе предложили работу в магазине.

– Кем же это?

– Продавцом-консультантом. Так она тому мужику, который предлагал, всю рожу в негодовании расцарапала.

– Ясное дело. После общения с элитой страны кто же захочет за прилавок.

– Да-да, Сергей Сергеевич, никто не захочет. Вы уж придумайте что-нибудь еще эдакое… С Ваней посоветуйтесь, с Бизневским…

– Хорошо, Света, я подумаю.

Писатель действительно сел на стул и задумался: «А не пора ли завязывать с благотворительностью? Многодеятельность жизни, основанная на простом здравом смысле и в целом неплохом отношении к окружающим, достаточно приятна, но сколько же можно?.. Пора бы подумать о многодеятельности в духовном понимании».

– Ленок! На моих часах девятнадцать ноль-ноль, это может обозначать лишь одно – наступил вечер, а значит, пришло время вечерних восхвалений писателя-сатирика.

– Я к ним готова. – Девушка выскочила на середину комнаты, открыла было рот, но тут в очередной раз телефонный аппарат возвестил миру о том, что кто-то еще рвется пообщаться с хозяином малогабаритной квартиры – Сергеем Сергеевичем Флюсовым.

Звонил Евгений Алексеевич Лабухов и просил организовать билет на поезд до Санкт-Петербурга.

– Для кого стараешься? – недовольно проурчал Флюсов.

– Для Мурая с Плотицыным из «Вокруг смеха».

– Самое смешное, что четыре часа назад я, находясь в Питере, звонил им, но не застал на месте.

– Было бы странно, если бы застал, так как они вторые сутки пьют здесь, в Москве.

– Ладно, хрен с тобой. Пусть подойдут в воинскую кассу Ленинградского вокзала. На мою фамилию там будет бронь на два билета на один из вечерних поездов.

– Слушай, и еще.

Сергей с силой дернул за провод, телефонная розетка выскочила из гнезда, связь оборвалась.

– Финита ля комедия. Пора заканчивать этот круговорот ненужных вещей и знакомств.

– Что ты сказал, милый?

– Ничего…

…Ощущая, что все его естество в силу неизвестных причин наполняется необычным, непонятным и до сей поры незнакомым новым смыслом, Сергей в задумчивости решил выйти на улицу.

– Я скоро буду… – Резким движением он рванул ворот рубашки – ему стало не хватать воздуха.

Необходимо было срочно понять что-то очень важное, сообразить. А вот что именно…

Добредя до станции метро «Сокольники», писатель-сатирик резко повернул направо и направился в сторону гордо возвышающегося невдалеке родного храма, где он крестился в год Тысячелетия Крещения Руси, убежав для этого на несколько дней с воинской службы.

Пройдя за металлическую ограду храма Воскресения Христова, он внезапно остановился. Все происходившее с ним за последнее время вдруг получило четкую и ясную оценку, выразившись в несложном словосочетании – «суета сует»…

Внутри что-то оборвалось, а к горлу подкатил комок; в эту секунду все в его голове встало на законные места – важное отчего-то стало по-настоящему важным, а второстепенное – второстепенным.

Сергей поднял голову вверх к крестам с куполами и облегченно вздохнул, почувствовав впервые за длительное время наличие совсем рядом непреходящей истины:

Успех приписывай содействующей благодати, в падениях же взывай к благодати милующей. И будет тебе по вере и верности твоей…

Content

Сергей Власов
Фестиваль

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая