Алесько С

ОБУЗДАТЬ ВЕТЕР

На сей раз, похоже, все-таки отправлюсь к рыбам, и меня это вполне устраивает. Терпение кончилось, последние капли надежды испарились, и смерть кажется весьма заманчивой.

— Оставь парня, — просит Корень надсмотрщика. — Чуть отдохнет и примется за дело. Мы с Жженым пока вдвоем справимся.

Жженый сопит недовольно, я давно ему надоел. А еще его заедает наша с Корнем дружба, тем более что он не понимает ее причин. Мы ж не орем повсеместно, что соплеменники и нелюди, половина гребцов на галере, по-моему, до сих пор подозревает нас в любовной связи, и не меньше трети из этих подозрительных страшно завидуют. Тьфу! Мало им Корень рыла чистил.

Очередной удар плети кипятком ожег спину, на которой и без того, наверно, не осталось целого лоскута кожи. Я крепче сжал зубы (странно, что они еще не начали крошиться) и попытался вновь влиться в рабочий ритм, задаваемый унылыми ударами барабана, доносящимися с носа. Тщетно. Руки, да и все тело наотрез отказывались повиноваться, и я повис на поехавшем вперед весле как выстиранное белье на веревке. Плеть снова загуляла по спине, в уши хлынул очередной поток скучных, бессчетное количество раз слышанных ругательств. Хозяйка Небесная, неужели болван-надсмотрщик не может выдумать что-нибудь новенькое?..

По части незаезженных оборотов речи у мужика, может, и были трудности, а вот с плетью он обращался мастерски.

— Шевелись, рыбий корм, — раздалось между ударами. — Или берешься за весло, или отправляешься за борт.

Корень молчит, похоже, сдался. Давно пора: доколе он может прикрывать и защищать непутевого друга? И сюда, на галеры, айр попал отчасти благодаря мне, хотя, надеюсь, об этом не подозревает.

Уйдя из Прибрежного, я задался целью найти единственного знакомого соплеменника и вытрясти из него правду об айрах, нашем народе. Первое удалось легко и быстро, а вот второе… Я наткнулся на Корня в общем зале очередного постоялого двора, где мужик собирался поесть.

— Привет, Перчик. А где лапуля? — на лице красавчика проступило разочарование, когда он понял, что я один.

— Лапуля осталась выполнять монарший долг, — буркнул я, присаживаясь напротив.

— Что-о?!

— Что слышал. Малинка оказалась дочерью короля.

— Она тоже узнала об этом случайно? — Корень быстро оправился от необычайного известия или попросту мне не поверил.

— Нет, она знала об этом всегда, выросла в доме отца.

— И при этом путалась с тобой, м-м-да-а, — взгляд собеседника стал задумчивым. — Чего ж ты ушел? Прогнала?

— Ушел, чтобы найти тебя…

— Э, э, парень, мы ж вроде выяснили, что спим только с бабами! — не дал мне закончить Корешок.

— Да пошел ты! Отведи меня к айрам.

— Щас!

— Чего ты боишься? Мне просто надо посмотреть на них, попытаться понять, что вы за народ. Может, найду кого из родичей, — эта мысль пришла в голову всего несколько дней назад и здорово вдохновляла. Ведь если я отыщу деда-бабку или отцовых братьев-сестер, они могут многое порассказать. Вдруг родитель как-то извещал их о своей жизни в Мглистых землях? Ежели, конечно, мои догадки верны, и он действительно там жил.

— У нас не принято таскать в гости кого попало, даже полукровок. Особенно полукровок. Их приводят отцы, если считают достойными доверия.

Я видел, что мужик уперся, и, к собственной досаде, его понимал. Раз айры живут замкнуто, им не с руки привечать людей. Те же древляне в Пуще, хоть и человеческого роду, а пришлых не очень жалуют. Да везде, где я был, к чужакам относились настороженно. Мало ли: разведчик-проныра, колдун, нелюдь, преступник. Коли хочу, чтобы отношение Корня изменилось, надо попытаться стать для него своим.

— Лады, — вздохнул я. — Можно мне хоть побродить с тобой? Если соберешься домой, обещаю тут же отстать.

— Думаешь, удастся втереться в доверие? — усмехнулся проницательный айр.

— Да чего уж скрывать: весьма на это расчитываю, — не стал запираться я.

— Идет, малыш, походим вместе, — неожиданно легко согласился Корешок, тут же пояснив свою уступчивость. — Попутчик-полукровка лучше чистокровного человека. К тому же, если тебе удалось захомутать лапулю, может, сумеешь меня чему-нибудь научить.

Приплыли! Это я у него собирался айровы постельные премудрости выспрашивать.

Корень оказался неплохим парнем, чего я бы никогда не разглядел в присутствии Малинки. Меня, конечно, здорово раздражало его обращение «малыш», но после того, как я пару раз назвал айра папашей, оно благополучно забылось. Видно, Корешок испугался, что кто-то всерьез посчитает меня его сыном. Зря боялся, не думаю, что даже это таинственное племя начинает в пяти-шести-летнем возрасте детишек стругать. В остальном айр, пожалуй, даже стал относиться ко мне с приязнью, но никаких секретов так и не выдал.

Его скрытность изрядно раздражала, оттягивая знакомство с народом моего отца, а, значит, и возвращение в Прибрежный. Я, как ни старался, не мог избавиться от мыслей о Малинке. Это ж надо, девчонка, пусть и невольно, заставила впервые испытать муки ревности, а теперь по милости моей ненаглядной (или, скорей, по собственной дурости) я постигал, что такое тоска, причем настолько успешно, что на других баб даже смотреть не мог. С месяц, наверное, одним жульничеством промышлял, после не выдержал и переспал-таки с небедной бабенкой, полной противоположностью моей девочки как по внешности, так и по характеру. Почему-то казалось, что раз женщина на нее совсем не похожа, то это вроде и не измена. Глупость несусветная, но правда было легче.

Вот тогда-то мне и пришла в голову совсем, как оказалось, не светлая мысль подпоить Корня и поплакаться ему на мою несчастную судьбинушку. Мол, даже имени своего не помню, не говоря уж о родине и родителях, а еще угораздило втрескаться по уши в королевскую дочь, которая меня и не гнала вовсе, да уйти пришлось, чтобы ее не позорить. И ежели вспомню, что забыл, может статься, смогу к ней вернуться не бродягой, а кем-нибудь посолиднее.

Айр выслушал меня вполне сочувственно, причем отношение его заметно менялось с каждой выпитой кружкой, но продолжал талдычить:

— Перчик, я тебя знаю с месяц, а ты сам говоришь, что жулик. Как же тебе доверять?

Я косноязычно (из-за выпитого) пытался убедить его, что доверять мне очень даже можно, раз я сам наполовину айр, но Корешок не сдавался. Чем кончилась наша попой… беседа, не помню. Вряд ли мужик что-то рассказал, а если и так, перед айровым племенем не провинился, ибо я все напрочь забыл. Проснулись мы на галере, наши трещащие с похмелья, обритые наголо головы обдувал свежий морской бриз. Он же ласкал лишенные одежды и уже обожженные солнцем тела и пытался позванивать ножными кандалами, но они оказались тяжеловаты. Тогда-то тертый бродяга Перец запоздало сообразил, как глупо было надираться в портовом кабаке. Один я не сильно рисковал, потому как Корень прав: сложение у меня, считай, дохляцкое, да и ростом не вышел, а вот айр — завидная добыча для торговцев живым товаром. Высоченный, мускулистый, в самом расцвете лет. Его и загребли, а меня, видно, в довесок прихватили.

На галере мы с Корнем сдружились еще крепче. Айру, не слишком долго жившему среди людей, невдомек было, что это я его подставил, пусть и невольно. Вот он и взял соплеменника под свою опеку, как более сильный. Да, от побоев и прочих посягательств Корню нетрудно было меня защитить (кстати, тогда-то заинтересованные личности и решили, что мы спим вместе). Я же, в очередной раз чувствуя себя виноватым, из кожи лез, чтобы оградить приятеля от неприятностей, вызванных его незнанием человеческих порядков. Айр поначалу пытался добиться справедливости и вернуть свободу, а поняв, что не преуспеет, не стеснялся высказывать надсмотрщикам все, что думает о них, капитане, купце-хозяине галеры и своих товарищах по несчастью. Мне оставалось забалтывать разозленных мужиков, сводя все к шутке и душевному нездоровью Корня, да чуть ли не часами убеждать того поменьше раскрывать рот и побольше думать, как сбежать.

— Я не умею стелиться перед кем бы то ни было, — взбрыкивал мужик, ровно породистый жеребчик (которого, кстати, здорово напоминал мне с первой встречи).

— Хочешь, чтобы тебя научили, отрубив уши или вырвав ноздри, как каторжникам? — я покосился в сторону двух банок, занятых помянутыми братками. Мне они не в новинку, сталкивался в притонах и каталажках, а вот Корня от них чуть ли не выворачивало. Интересно, как у айров жизнь устроена, неужто преступников нет?

Мои убеждения подействовали, и постепенно приятель привык не обращать внимания на брань, плеть и проклятущее весло, вверное нашей троице: ему, мне и нанявшемуся по своей воле на галеру бродяге и бывшему каторжнику Жженому, здоровенному мужику, кличку свою получившему за богатый и обширный, но большей частью неприятный жизненный опыт.

Если б не эта мускулистая парочка, меня скормили б рыбам еще в первый месяц. Мужики прикрывали слабого товарища, гребя, считай, за троих, когда я совсем выбивался из сил. К счастью, руки быстро окрепли, и Корню уже не приходилось уламывать Жженого не выдавать хилого друга надсмотрщику.

…До сегодняшнего дня, когда несколько часов гребли против ветра вымотали меня окончательно. Хотя, может, труд здесь был и не при чем. Я еще утром проснулся в настроении, с которым лучше всего отправляться стучать в ворота Небесной Хозяйки. Не знаю, сколько мы с Корешком вкалывали на галере, со счета сбились очень быстро, но, подозреваю, год оттрубили точно. И мне вдруг с необычайной ясностью открылось, что впереди ничего хорошего не ждет. Весь остаток короткой жизни буду ворочать неподъемное весло под сводящий с ума глухой ритм барабана и ругань надсмотрщика, есть опротивевшую в первую же неделю кашу и ощущать «ласки» плети на спине и плечах. Никогда больше не искупаюсь в море, не вдохну полной грудью запах леса, не увижу звездное небо над степью. И не то что Малинку не поцелую, я и просто женщину никогда больше не обниму.

Сбежать отсюда невозможно, выкупать меня никто не станет. Потерпи галера крушение во время шторма, и мы с Корнем уйдем на дно вместе с ней, прикованные за ноги к деревянному брусу, идущему под банками. Захвати нас пираты, и мы просто сменим хозяина…

Эти мысли были как смертный приговор, как гвозди в крышку гроба. Они вытянули из меня последние силы, и я сдался. Бросил весло, согнулся, уронив голову на руки, подставляя спину под плеть, которая не замедлила там прогуляться.

— Эй, Перчик, — забеспокоился Корень. — Что-то ты быстро сегодня выдохся. Заболел?

— Нет. Просто устал. Хочу к рыбам.

— Кончай хандрить…

Но я не слушал, неожиданно осознав, что пришла моя смерть. Айр еще пытался уговорить надсмотрщика, а потом замолчал, плеть гуляла и гуляла по моей спине…

…Как ветер по степному ковылю. Хозяйка Небесная, какое глупое сравнение! Ветер гладит ковыль, а не рвет его в клочья. Я, наверное, лишился сознания, потому что вдруг перестал чувствовать боль и ощущать вонь пота и нечистот (морской воздух, ха). Перед закрытыми глазами простерлась бескрайняя степь, лениво перекатывающаяся волнами трав, как великий океан, который давным-давно посчастливилось увидеть с борта гордого парусника, а не из корыта вонючей галеры. Нос ощутил сладко-терпкий аромат трав, согретых солнцем, напоенных дождем, обласканных ветром. Чабрец, ромашка, мята, пижма, тысячелистник, медвяный дух каких-то цветов, тимьян… Я опустился на колени и, сгоняя пчел, погладил загрубевшей от весла ладонью розово-лиловый коврик ползучей травы, с которой, похоже, делю имя. Стоило прикоснуться, как ветер усилился, ковыль заходил настоящими бурунами. Их бы сюда, в море, под нос этой проклятущей галеры, чтобы она перевернулась или переломилась и пошла б ко дну. Плевать, что вместе со мной.

В лицо плеснуло водой, она попала в нос, стекла в горло. Я закашлялся, ощущая резь в носу и горько-соленый привкус, и открыл глаза.

Плеть перестала гулять по моей спине, ругань смолкла. Стояла какая-то подозрительная тишина. Правильнее, пожалуй, будет сказать, что тишина воцарилась в пространстве галеры, от борта до борта и от носа до кормы, а за пределами, очерченными досками корпуса, бушевало море. Ненавистная посудина плясала на волнах, как пьяная девка в кабаке: не в такт мелодии, раскачиваясь и опасно кренясь, того и гляди грозя рухнуть на пол. В нашем случае — перевернуться. И несмотря на буйство водной стихии небо оставалось ясным, ветер почти не чувствовался, а солнце продолжало преспокойно вжаривать, обжигая мою несчастную измочаленную спину. Очередная волна — и галера, слетев носом вниз, как по ледяной горке, черпанула изрядно воды.

— Похоже, к рыбам отправлюсь не только я, — сдержать нездоровый смешок не получилось.

Корень изо всех сил натянул цепь, петлей охватывающую брус — тщетно. Уж если у меня в рабстве руки окрепли, то и до галеры неслабенький айр теперь, наверное, мог бы кочергу узлом завязать, но кандалы на таких и были расчитаны.

— Хорош рыпаться! Щас нам всем деревяшкой бошки посносит! — Жженый с трудом удерживал рвущееся из рук весло. Ноги вольнонаемного были свободны и, пойди галера ко дну, у мужика имелась возможность выплыть.

— Помоги ему, Корешок, — внезапно вырвалось у меня. — С кандалами нужно не так…

И я уже без помощи надсмотрщика (мужик спешно кинулся к капитану, но не думаю, что главный мог сейчас отдавать вразумительные распоряжения) провалился назад, в ковыльную степь, где ветер бушевал еще свирепее, то пластая траву по земле, то вздымая высокими волнами. Теперь отлично ощущалось, что каждый травяной вал, хлеставший в грудь, отдавался откуда-то снизу, будто из-под земли, упругими и мощными толчками морской воды в корпус галеры. Я увидел пятно цветущего тимьяна и чуть ли не рухнул на него, потому что ноги вдруг ослабели и стоять уже не получалось. Странно, но все сильнее бушевавший ветер, казалось, выдувал из меня остатки сил. Тут, на земле, было поспокойнее, да и запах примятых цветов неожиданно бодрил.

Разобраться с железками… Что я там сболтнул Корню? С кандалами нужно не так. А как? Даже здесь, в степи, проклятущий браслет держал мою ногу, грязная цепь с ржавыми звеньями уходила куда-то в землю. Ни вырвать, ни разорвать ее не получится, значит надо…

Я закрыл глаза (забавно, ведь они уже закрыты у того меня, который сидит на галерной банке) и представил железный браслет, охватывающий основание моей голени. Нет, не только моей, Корешка и… Э, нет, Перец, на всех сил не хватит. Хоть бы галера не перевернулась, а разломилась пополам — прикованные гребцы смогли б попытаться выплыть на обломках. Стоп, не время сейчас об этом…

И я, крепко зажмурившись за уже закрытыми веками, представил кандалы, стремительно стачиваемые песком, который несет бесконечная струя ветра… Воздух звенел, режущий звук терзал уши, но руки не поднимались, чтобы зажать их. Я был слишком поглощен тем, чтобы картинка перед глазами оставалась правильной, чтобы ручеек песка разъедал лишь железо, не касаясь плоти. К Хозяину Подземья все мысли о капканах и лисах! Теперь я знаю, что есть ловушки, в которых не жаль оставить кусочек себя, но не здесь, не на гнилой ненавистной галере, которая вот-вот переломится надвое, балансируя на гребне очередной волны…

Сначала я услышал звук лопнувшего металла, сразу вслед за ним — ломающегося дерева. Кандалы… Галера… Странно, но первый треск показался много громче второго.

— Перчик! — кто-то тряс меня за плечи так, что зубы клацали. — Просыпайся! — дальше хлынули заковыристые ругательства (почему тупой надсмотрщик не учился у Корня? Вот у кого фантазия работает. Впрочем, должность галерного гребца очень способствует ее развитию, во всяком случае, по части измышления необычных поз и способов соития капитана галеры, надсмотрщиков и их многочисленных родственников при участии некоторых предметов моряцкого обихода).

Я с трудом разлепил веки и пошевелил прикованной ногой. Браслета не было.

— Корень, ты тоже свободен?

— Очнулся, хвала небесам! Плыть сможешь?

Ответить я не успел, потому что хлынувшая в половину разломившейся галеры морская вода смыла нас и понесла куда-то. Надеюсь, подальше от надоевших за время рабства лиц, поближе к берегу… Это была последняя мысль, пронесшаяся в голове, прежде чем свет перед внутренним взором померк, и я полетел в черную бесконечность.

Очнулся я, как ни странно, вовсе не в воде и не на морском берегу рядом с Корнем, а все в той же солнечной степи, один. Сел, оглядываясь: нет, степь не совсем та. Вместо ровного шелка ковыля кругом пестрели цветы. Солнышки ромашек, лиловые брызги колокольчиков, султаны щучки, трепещущие кукушкины слезки, желтые свечи коровяка, васильки, короставник… Стоп-стоп-стоп, откуда в голове все эти названия? Ну, ромашки-колокольчики понятно, кто ж их не знает? А остальные? Короставник… Впервые слышу, хотя трава знакомая: сиреневые кругляши покачиваются на растопыренных стеблях, листьев почти нет. Пчелы и бабочки их любят, наверное, за медовый запах…

Внезапно мне стало совсем не интересно, откуда я знаю имена трав. Тело напомнило о себе резкой болью в иссеченной плетью и разъеденной морской водой спине, навалилась смертная усталость. Я хотел снова лечь, но что-то заставило с неимоверным усилием встать на четвереньки и проползти чуть вперед. Быстро лишившись последних сил, я рухнул носом в землю, ощущая знакомый запах, меркнущим зрением замечая лиловую пену цветов. Тимьян…

* * *

— Ну, парень, силен… Не зря я насторожился, заметив, как лапуля на тебя поглядывает, — услышал бормотание, но глаз открывать не стал, узнав голос Корня. — Точно творящий… Это ж надо, такое светопреставление учинить… — и замолчал, гаденыш.

— Договаривай, Корешок, — проворчал я некоторое время спустя, поняв, что продолжение не последует. — Кто такие творящие? Жуки похлеще айров?

— Отведу к старейшинам, у них и спросишь, — буркнул приятель, видно, раздосадованный собственной болтливостью.

— А о каком светопреставлении речь? Я, кажется, с кандалами что-то сделал…

— Да кандалы и все остальное на фоне волн и переломленной, будто щепка, галеры как-то меркнут, — фыркнул мужик. — Не пойму только, чего так долго тянул? Обиделся, что я отказался к нашим вести? Или счет времени потерял от тоски по Малинке своей?

— Ни то, ни другое.

Ну вот, опять выставлять себя недоумком, объясняя, что получилось все случайно. А почему я так уверен, что у меня получилось? Может, это совпадение? Память-то так и не вернулась… Я попытался снова оказаться в степи, но, конечно, не преуспел, и со вздохом открыл глаза. Вверху полоскались ветви какого-то кустарника, названия которого я, по счастью, не знал (пока вполне хватало языкозаплетательного короставника, по-прежнему крутившегося в голове), сквозь них синело чистое небо. Эх, Корень, друг называется… Не мог на живот меня уложить или хоть на бок. Теперь спина точно загноится. Я осторожно сел и, как ни странно, не почувстовал ни малейшей боли. Неужто все так плохо? Взглянул на айра с укоризной, у того улыбка разъехалась от уха до уха.

— Я тоже страшно рад, что мы на свободе, но, три болота, Корень, дела-то наши не слишком хороши. Странно, что я не валяюсь в бреду. Спина, похоже, отнялась, боли совсем не чувствую.

— А чему там болеть? Шкура целехонька, даже шрамов не осталось. Я тебя, как из моря вытащил, на живот уложил, чтоб раны не тревожить. Караулить не мог — сон сморил. Проснулся, увидел, что ты лежишь кверху пузом, не стонешь, и перевернул скорей на бок. Испугался, думал, все, помер Перчик. Стал шею щупать, жилку искать, спросонья-то не сообразил, что раз патлы чуть не до плеч отросли, то не так ты прост, как кажешься.

— Патлы?.. — я провел рукой по голове, ожидая ощутить уже ставшую привычной щетину, и запутался пальцами в волосах. — Это еще что такое? Айровы штучки?

— Если бы, — с ноткой зависти протянул Корень. — У меня еще когда такие будут, — досадуя, потер бритую макушку. — Девчонки издали разглядят, что недавно с галеры, еще и за каторжника примут…

Кто о чем, а айр о девчонках. Мне, к примеру, страшно хочется пожрать и одежду раздобыть, хотя бы штаны. На женщин, правда, я еще до галеры стал по-другому смотреть, из-за Малинки. Вот ее б сейчас сюда, мысли о еде и одежде мигом улетучились бы… Три болота, Перец, а сам-то о чем?.. Любой человек ли, айр в здравом уме прежде всего задался б вопросом, почему у него исхлестанная до мяса спина вмиг зажила, и волосы отрасли.

— Корень, что со мной? — может, приятель хоть сейчас сжалится и объяснит, что к чему.

— А я знаю? — хмыкнул айр, пуская мои надежды пылью по ветру. — Ты раньше за собой ничего странного не замечал?

— Нет! Странно было только, что с бабами все легко удавалось. Если помнишь, я очень удивился, когда услышал, что мой отец — вашего племени, не человек. И ответь, наконец, толком, не увиливая: айры умеют отращивать волосы за одну ночь? Или раны заживлять?

— Обычные не умеют, зато творящие много чего могут.

— Творящие — это ваши колдуны?

— Вроде того.

Я запустил пальцы в волосы и порадовался, что не отрастил во сне бороду до пупа. Потер на всякий случай подбородок — а щетина-то будь здоров. Ну правильно, на галере нас последний раз дней пять назад брили.

— Слушай, Перчик, ты не мог бы еды какой сотворить, одежды, денег? Или перенестись куда-нибудь в знакомые места? — айр воззрился на меня с надеждой.

— Жаль тебя разочаровывать, Корешок, но нет, не могу. Сам бы хотел, да не знаю как. На галере у меня случайно вышло. Наверное, из-за того, что я совсем отчаялся и помирать собрался. А может, все это просто совпадение. Началось волнение, галера переломилась…

— …Кандалы сами собой лопнули, а здоровая, как гора, волна понесла нас с тобой в противоположную сторону от обломков и барахтающейся в воде команды. Скажешь, Хозяйка Небесная помогла, решив, что мы все грехи за время рабства искупили?

— Все выглядело настолько… сказочно?

— М-да-а… Прошлое-то так и не вспомнил? — Я отрицательно покачал головой. — Да, Перчик, все выглядело именно сказочно, очень подходящее словечко. Даже капитан проникся неправильностью происходящего, извини, опять же использую твое выражение (не припомню, к чему ты его употреблял, но в душу запало), и не отдал ни единой команды. Когда мы попадали в обычный шторм, мужик не терялся. К тому же я отлично расслышал, как ты бормотал под нос «ломайся пополам, гнилое корыто», «разрезать бы железо так, чтоб ногу не оттяпать», «подальше от этих опротивевших рож», и все так и получалось.

— Значит, Дёрен был прав, у меня и впрямь есть какие-то способности.

— Что за Дёрен?

— Малинкин знакомый колдун, я ж тебе рассказывал.

— А-а-а, да, смутно припоминаю. Ну, в способностях твоих я не сомневаюсь и к старейшинам отведу.

— И на том спасибо, Корешок, — улыбнулся я. — Получается, время на галере прошло не зря. Интересно, сколько его утекло?

— А вот мне гораздо интересней, где найти еды и куда нас занесло.

Занесло нас, похоже, в теплые края, ибо отсутствие одежды не ощущалось. Конечно, за бытность галерным рабом я привык большую часть времени проводить в чем мать родила, но спать голым бывало холодно, и я всегда натягивал на время отдыха полагавшийся каждому из гребцов грязный холщовый балахон, выкрашенный в ржавый цвет оттенка свернувшейся крови.

Трава кругом была пожухлой, листья куста, под которым мы сидели, наоборот, сочными, темно-зелеными. На такое я насмотрелся на Цветущих островах, где земля пестреет цветами только весной, а потом солнце высушивает почву, превращая буйное разнотравье в белесые ломкие заросли, и зеленеть остаются лишь колючки, кусты да деревья. Мысли о засухе напомнили о воде, и я почувствовал страшную жажду. Корень заметил, как дернулся кадык на моей шее, когда я с трудом сглотнул тягучую слюну, отдающую то ли морской солью, то ли собственной кровью.

— Здесь рядом ручей. Я уже напился. Сможешь встать?

— Конечно. Я ж здоров, как выяснилось.

Айр, уже поднявшийся, протянул мне руку. Что он со мной как с малышом или девчонкой? Будто сам не смогу. Я легко встал, не принимая помощи, но свет перед глазами вдруг померк и меня повело куда-то то ли вбок, то ли вниз…

— Хозяин Подземья и его свита, — пробормотал Корень, вовремя подставивший плечо и теперь чуть ли не тащивший меня на себе. — Может, ты и здоров, но слишком слаб. Здесь недалеко. Напьешься, глядишь, полегчает.

Айр дотащил меня до неширокого, но на удивление глубокого ручья, весело журчавшего и сверкавшего под солнцем, и усадил на берегу, привалив спиной к стволу дерева, корни которого омывали бурлящие струи. Потом зачерпнул воды и напоил из сложенных лодочкой рук. Тьфу, картинка со стороны должна быть до отвращения слащавая, да еще и двусмысленная, пожалуй.

— С чего это меня такая слабость обуяла? — спросил я, переводя дыхание и собираясь с силами, чтобы улечься на живот и припасть губами к потоку. — Ты вон не только на ногах держишься, но и меня таскаешь. В море ведь тоже на себе тянул?

— Понятное дело, тянул, — Корень зачерпнул воды и напился, потом плеснул себе в лицо. — Не бросать же соплеменника, к тому же творящего. Слабость только подтверждает, что крушение галеры и прочее — твоих рук дело. Сколько б у тебя сил не скопилось за те годы, когда ты о них и не подозревал, все они ушли на то, чтоб море взбаламутить. Хотя, может, и не все, — друг задумчиво взглянул на меня. — Ты ж не только спину залечил, но еще и патлы отрастил ого-го.

— Тебе завидно? — я не выдержал очередного упоминания о волосах, тем паче они меня жутко раздражали, постоянно залезая в глаза и щекоча шею. Да, раньше шевелюра была примерно такой же длины, и ничуть не тревожила, но на галере нас брили наголо, чтоб гребцы не отвлекались на вшей, и я отвык от волос. Отрастай они естественным путем, все происходило б постепенно, давая возможность приспособиться, а теперь — мучение одно. — Разживешься бритвой или хоть ножом острым, я с радостью их укорочу.

— Да успокойся, шучу я. Будь мы оба бритоголовыми, нас бы точно за беглых приняли.

Я, наконец, улегся поудобнее, превозмогая слабость, головокружение и помутнение зрения, и припал губами к воде. Из ручья пить было много приятнее, чем из ладоней Корня, хотя мужику буду благодарен по гроб жизни. Еще несколько дней назад, ворочая неподъемное весло, я подумать не мог, что скоро смогу утолить жажду свежей, живой, журчащей водой, которая будет подмигивать солнечными зайчиками и студить зубы до боли. Не удержался, и окунул голову в поток — кожу обожгло холодом, в ушах зашумело и гулко забулькало. Я вынырнул, отфыркиваясь, и перевалился на спину, по-дурацки улыбаясь во весь рот.

— Полегчало? — осведомился Корень.

— На душе — точно. А откуда ты знаешь, что эти ваши творящие слабеют после колдовства?

— Да это всем айрам известно! Чем сложнее задача, тем больше сил уходит. До сих пор помню, как первый раз, еще сопляком, творящего в деле видел. Он в нашем селении ствол возводил, так после еле на ногах держался. Идти смог, только когда из фляги своей отхлебнул, а так стоял, пошатывался. Ну, а поев, и совсем оправился.

— И чего он там хлебал?

И что за ствол возводил? Но это спрашивать и вовсе бессмысленно, Корешок снова старейшин поминать примется.

— А я знаю? Среди моих родичей творящих нет. Нам бы еды какой раздобыть, чтоб ты сам идти мог.

Я вздохнул и попытался сесть. К собственному удивлению, попытка увенчалась успехом, и напрягаться особо не пришлось. С волос на плечи и спину покатились приятно-холодные по царящей жаре капли, в животе булькнула только что выпитая вода. Три болота, до сих пор не верится, что мы свободны, что о проклятущей галере можно забыть, как о кошмарном сне. И, самое главное, теперь я знаю наверняка, что не просто какой-то там бродяга-жулик, а колдун, причем, наверное, неслабый. Волны-то в море поднял знатные. В голове мелькнули метущиеся под ветром травы, увы, не настоящие, всего лишь воспоминание, но и от него желудок ухнул словно в бездонную пропасть, а ноги неожиданно легко выпрямились. Корень поспешно вскочил, готовый подхватить, если что, но помощь не потребовалась, я уверенно стоял на своих двоих и даже умудрился сделать несколько шагов, которые привели меня на песок пляжа, простирающегося вправо насколько хватало глаз, слева упирающегося в не такой уж далекий скалистый мыс. Впереди расстилалось море, гладкое и ленивое, ближе к его кромке на берегу виднелись странные следы, будто пробежала гигантская многоножка. Хвала Небесной Хозяйке, сейчас наедимся!

— Корешок, помоги дойти вон до тех борозд, — указал рукой в нужную сторону.

— Ты знаешь, кто их оставил? Пока ты спал, я тут немного огляделся, ручей нашел, и узоры эти заметил, но побоялся подходить. Смахивает на огромную сколопендру.

— Сам ты сколопендра! — я опустился на колени, с наслаждением ощущая кожей тонкий горячий песок, и запустил в него пальцы. — Это следы морских черепах. Они просто так на сушу не вылазят, наверняка оставили на этом пляже кладки.

Услышав это, Корень тут же плюхнулся чуть поодаль и принялся шарить в песке. Очень скоро каждый из нас нашел по «гнезду», а потом мы пили и пили содержимое черепашьих яиц, пока не насытились, и вид кожистой скорлупы не начал вызывать тошноту. Тогда убрались с пляжа поближе к ручью и заснули.

* * *

Я проснулся от того, что мой нос упорно щекотали какой-то травинкой. Корешок, видать, на радостях совсем умом тронулся. Я ж не девчонка, чтобы меня вот так будить. Ладно, хоть поцеловать придури не хватило. Открыл глаза, намереваясь высказать другу все, что думаю о его шуточках, и увидел… Малинку! Лежит рядом в высокой степной траве, голова на согнутой руке, волосы растрепаны, будто со сна, одета в одну рубашку, в пальцах длинный стебелек душистого колоска. На губах улыбка, пытается казаться лукавой, а получается нежной.

Все понятно, это по-прежнему сон, но до чего ж приятный! Я смотрел на девочку, не веря своим глазам, боясь пошевелиться, чтобы не проснуться, не развеять видение. Со времени нашего прощания она мне ни разу не приснилась, и вот…

— Наконец-то ты изволил навестить меня хотя бы во сне, Перчик. Странное, впрочем, сновидение: сам-то ты дрыхнешь. Насилу добудилась.

Ее низкий воркующий голос ласкал слух, доставляя почти телесное наслаждение. Вечность бы лежал, глядел на нее и слушал, а она бы говорила, говорила…

— Так и будешь молчать? — (Ну что за настырная греза?) — Может, это и не ты вовсе?

— Кто же еще, Линочка? Конечно, я. — Сел, окончательно придя в себя. Малинка недовольно сощурилась от упавших на лицо солнечных лучей, быстро передвинулась и устроилась головой на моем голом бедре, глядя снизу вверх серыми глазищами. Так она выглядела ничуть не хуже. — Кстати, это ты мне снишься.

— И с кем ты сейчас спишь? — спорить не стала, задала вопрос по существу.

— С Корнем. Тьфу, не в этом смысле! — уж слишком ехидная улыбка показалась на губах сладенькой. — Один я сплю, просто твоя мечта храпит под тем же кустом, — набрался храбрости и осторожно провел рукой по малинкиным волосам.

— Моя мечта за два года не потеряла привлекательности? — лукаво усмехнулась девочка.

Два года! Я провел на галере целых два года! Хозяйка Небесная, я надеялся вернуться в Прибрежный самое большее через год, хотя бы на время, чтобы моя радость не позабыла, как нам хорошо вместе. Да за такой срок Малинка уж точно кого-нибудь нашла, с ее-то любовью к плотским утехам! Белокостного, ровню. Может, и мужа выбрать успела…

— Нет, Корешок твой еще лучше стал, — буркнул я и, дабы не сворачивать с внезапно ставшего привлекательным курса на ссору, спросил: — А сама-то с кем ночь коротаешь?

— О, с юным красавцем королевских кровей, — хихикнула девчонка. — Он ни за что не хотел отпускать меня, чуть ли не плакал, — лицо ее при этих словах стало необычно мягким. Я никогда не видел у Малинки подобного выражения, даже не думал, что она может становиться такой… — Хозяйка Небесная, Перчик! — сладенькая быстро села и обняла меня. — Ты все такой же глупый! Я осталась на ночь у племянника. Его мать скоро выйдет замуж за одного из дядиных сыновей, а ложе делят они уже сейчас. Малыш не привык быть один и нянюшек не жалует. Приходится мне сидеть с ним по вечерам, иной раз я так и засыпаю рядом — он такой уютный…

— Шутница…

— Я по-сумасшедшему рада тебя видеть, пусть хоть во сне, вот и болтаю глупости, — прошептала, так знакомо утыкаясь мне в шею. — Почему ты не снился мне раньше, вреднюга-айр?

— Не знаю. И не понимаю, почему приснился сейчас, — увидел, как меняется ее мордашка, и поспешил добавить: — Я тоже страшно рад такому… ощутимому… сну, — плюнул на все свои страхи, покрепче стиснул мою девочку в объятиях и приник к ее устам, как немногим раньше припадал к бурливым струям ручья. Ощутил то же самое — жизнь и разрывающую грудь радость, на сей раз еще более острую: ведь ручей не целовал меня в ответ, а земля не пыталась прижаться сильнее.

Я чуть отстранился, ощутив жгучую потребность рассмотреть Малинку. Сколько раз на галере вспоминал ее, рисовал перед мысленным взором, а теперь могу безо всяких усилий переводить взгляд с глаз на губы, с лица на грудь, и совсем не нужно напрягать память или воображение. К моему удивлению, я увидел вовсе не тот облик, что остался в памяти. Девочка повзрослела. На осунувшемся, чересчур бледном лице поселилось жесткое властное выражение, раньше мелькавшее лишь изредка, под глазами залегли тени. Малинка похудела, об этом говорили не только глаза, но и руки, обнимавшие ее. Но мой любимый носик оставался таким же задорным, а обосновавшиеся на нем веснушки — яркими. Значит, она послушалась меня и не стала их прятать…

— А ты изменился, — с удивлением озвучила мои мысли девочка, в свою очередь разглядывая меня. — Возмужал, вон, даже плечи раздались, и руки стали мускулистыми. Ты, конечно, и раньше не был слабаком, — спохватилась она, я лишь усмехнулся, вспомнив ее прежние нелестные отзывы о моей внешности, — но теперь это сразу в глаза бросается. — С удовольствием провела ладонью по моей руке, от плеча до запястья. — Хозяйка Небесная, ну и мозоли! — принялась ощупывать ладонь. — Не похоже, что от меча. Чем же ты занимался? Загорел дочерна…

— Мозоли от весла. Я был рабом на галере. Как теперь выяснилось — два года. Времени на загар хватило. — Малинка шире распахнула глаза и не находила, что сказать. Может, теперь, наконец, я стал ей противен? — Это не сон, Линочка. Или не обычный сон. Ты тоже не такая, какой осталась в памяти. Может, поэтому я тебе и не снился. Что за радость созерцать, ощущать и обонять немытого галерного раба с исполосованной спиной?

— Но теперь ты свободен? Ты вообще жив?! — она с лихорадочным беспокойством принялась тормошить меня, ощупывать, осматривать. — Спина у тебя совершенно целая…

— Жив-жив и свободен, не волнуйся, — ухмыльнулся я, успокоенный (все-таки не опротивел!) — Спина, да, целая, но это отдельная история, как и мое освобождение. Я как-нибудь расскажу, а пока, раз уж нам повезло встретиться в столь осязаемом сне… — глянул с ехидцей, — поможешь проверить, в порядке ли самое главное?

— Неужто вы с Корнем еще не проверили? — мерзавочка не упустила возможности сказать двусмысленность, но я быстро закрыл рот сладенькой поцелуем, одновременно разрывая на ее спине рубашку…

* * *

Я хорошо помнил, что заснул в степи, вымотанный и счастливый, крепко прижимая к себе Малинку, а проснулся рядом с Корнем (хорошо, не в обнимку) неподалеку от знакомого ручья. Айр уже успел сходить на пляж и теперь сидел, задумчиво высасывая одно за другим черепашьи яйца.

— Ну как, набрался сил? — спросил, заметив, что я сажусь и потягиваюсь.

— Угу.

— А чего это ты такой довольный? Будто ночь с бабой провел.

— А чего ты такой мрачный? Будто мы все еще на галере.

Может, это и глупо, но я полностью и безоговорочно уверовал в свой сон. Поверил, что виделся с настоящей Малинкой, что она не забыла меня, скучала и была рада свиданию. Внутреннюю убежденность поддерживало место встречи — все та же степь, куда меня закидывало во время и сразу после освобождения, да еще ощущение сытой истомы во всем теле, хорошо знакомое по прежней веселой жизни, когда я частенько просыпался в постели очередной красотки после с приятностью проведенной ночи. Вон, и Корень заметил. Я запустил пальцы во взлохмаченные волосы, пытаясь пригладить их, и нащупал какой-то стебелек. Вытащил, пригляделся — подвявшая веточка тимьяна. Заоглядывался в поисках травки (почему-то вспыхнула потребность найти хоть небольшую куртинку), но увидел лишь вчерашнее высохшее на корню сено. Неужто притащил из сна крохотный кусочек степи?

— Ну что, уже успел завшиветь? — айр с интересом наблюдал, как я выуживаю что-то из волос.

Я оставил его ворчание без внимания, засунул стебелек за ухо, не желая расставаться с памятью о первой ночи на свободе, пересел поближе к Корню, и, прихватив из принесенной им кучки (уже изрядно поуменьшившейся, судя по разбросанным кругом скорлупкам) пару яиц, занялся завтраком.

— Да у тебя, никак, засос! — айр ткнул меня пальцем в ключицу. Это что ж получается: у их… нашего племени нюх на такие вещи? Как он сумел разглядеть след страстного малинкиного поцелуя на вычерненной солнцем коже? — Ну-ка рассказывай, штукарь!

— Выдать секреты творящих непосвященному?! — как не отомстить скрытному Корешку, раз случай представился?

— Не знаешь ты никаких секретов! Здесь где-то поблизости люди живут? С кем ты ночью был?

— Ревнуешь? Мы ж вроде договорились, что просто друзья.

Айр зарычал и швырнул очередное яйцо на землю, где оно и растеклось неприглядной кляксой. Мне было смешно, хотя где-то в глубине души заворочалась совесть. Корень — хороший друг, да и в рабство попал отчасти из-за меня. С другой стороны, если б он не упрямился, а сразу отвел к своему народу, весло ворочать нам бы не пришлось. Он, видите ли, не может доверять жулику… Но если б нас не продали на галеру, я вряд ли открыл свой дар.

Пока я предавался пустым размышлениям, Корень встал и, видно, чтобы не поддаваться соблазну набить приятелю морду за глупые шутки, быстро пошел к морю. Я вскочил и двинулся следом, наслаждаясь вернувшимися силами.

— Я был ночью с Малинкой, не здесь, в другом месте. Там стоял день, и светило солнце. Поначалу мы оба думали, это сон, а потом засомневались. Вот, гляди, нашел в волосах, — сунул айру под нос тимьян. — У места нашей с тобой ночевки эта трава не растет, я проверил.

Корень остановился, взял веточку, повертел в пальцах, принюхался и положил в мою протянутую ладонь.

— Лапуля тебя все еще помнит? — Я кивнул. Возможность встречи с девицей во сне Корешка определенно не удивила. Верно, творящие вполне на это способны. — Обрадовалась? — Полюбовавшись на выражение моего лица (подозреваю, блаженно-глупое), айр хмыкнул. — Вот теперь я тебе завидую, причем страшно. Мало того, что ты уже исхитрился переспать с бабой после… Она не сказала, сколько времени тебя не видела?

— Сказала. Два года.

— После… — Корень длинно и грязно выругался, — двухлетнего воздержания. Ты к тому же переспал с той, кому небезразличен, и теперь будешь проделывать это каждую ночь!

— Да может, я ее еще два года не увижу!

— Не-е-ет, Перчик. Что б ты там не позабыл, выполнять самые насущные желания у тебя получается, пусть и с проволочкой. А о Малинке своей ты твердишь с того самого дня, как мы встретились во второй раз. Нашли лазейку друг к другу — больше не позабудете.

— Твои б слова Небесной Хозяйке в уши, — буркнул я, боясь даже надеяться на дальнейшее везение. — Если так и получится, радуйся, Корешок! Все встречные красотки достанутся тебе.

— Где они, эти красотки? — с тоской вздохнул айр.

— Да вон, целая стайка купаться собралась.

Дальше по берегу, аккурат за спиной Корня из серовато-зеленой полосы кустов вышли пятеро или шестеро женщин. Судя по звонким голосам и веселому смеху, они были молоды, а постепенно оказывающиеся на песке свободные одежды говорили в пользу купания. Голых мужиков, удачно скрытых выдающимися на пляж зарослями, местные жительницы не замечали.

Айр стремительно обернулся и тут же напрягся, на лице появилось странное выражение — смесь восторга и настороженности хищника, ноздри раздулись и затрепетали. Тьфу, неужто и я так выгляжу, когда высматриваю подходящую для моих целей бабенку?

— Эй, очнись, — ткнул друга в бок. — Давай я к ним один схожу, поговорю.

— Кто-то только что отрекался от всех встречных красоток, — Корень, не глядя на меня, шагнул вперед.

— Да не нужны они мне, я тебе помочь хочу! — на этот раз я вцепился ему в плечо. — Бабенки при виде такого распаленного жере… кхм, мужика поднимут визг и разбегутся…

— Уж одну-то я успею заморочить!

— И что дальше? Ее подружки очень быстро вернутся с подмогой в виде толпы вооруженных мужчин. Хочешь снова попасть на галеру, на сей раз каторжником? Или, едва спасшись, отправиться на виселицу?

Корень зарычал с досады, но вырываться перестал.

— А тебя они не испугаются, примут с распростертыми… объятиями?

— Во-первых, я подойду, когда они купаться начнут. Так у меня будет время убедить их не пугаться. Во-вторых, мне они быстрей поверят…

— Это еще почему?

— Потому что у меня слюни не капают и глаза не полыхают, как у жеребца во время гона. И из пучка веток, которым я собираюсь срам прикрыть, в самый неподходящий момент ничего не вылезет… Надеюсь…

Корень одарил меня полным ненависти взглядом, зло фыркнул, еще больше напомнив то самое животное, и плюхнулся на песок.

— Ну давай, топай. Посмотрим, как у тебя получится.

Я бросил взгляд на купальщиц. Женщины уже расстались с одеждой, две зашли по колено в воду, словами и жестами торопя мешкающих подруг. Бабенки разделись, мне нужно «одеться», вернее, прикрыть низ живота. Малинка, конечно, сделала ночью все, чтобы мой друг не задирался по малейшему поводу или даже без оного, но уж слишком долго он был лишен женской ласки, и пяток обнаженных девиц, пожалуй, окажется чресчур окрыляющим зрелищем.

Наломав веток с куста, у которого листья были покрупней и помягче, я прикрылся веником.

— Скажу, что мы плыли на Цветущие острова, корабль попал в бурю и пошел ко дну, а нас вынесло на этот берег, — предупредил Корня, чтобы местные жители позже не уличили нас во лжи.

— Идет, — отозвался хмурый айр. — Плыли мы из Уста (так назывался город в устье Ветлы, большой реки, разделявшей Морену и Ветлуж) в Ракушник, чтобы… — задумался, измышляя цель путешествия.

Вот уж не думал, что Корешок такой въедливый. Кому какое дело, зачем нам понадобилось на острова? Хм-м, а если мы на них и попали? Ну, как местные, заинтересовавшись выдуманным занятием, захотят припрячь нас к чему-то? Ага, а еще может статься, что занесло нас хрен ведает куда, и здешние жители слыхом не слыхивали ни о каких Усте и Ракушнике. Чего голову-то зря ломать, сочинять подробную сказку, которую никто не оценит?

— Давай честно признаемся, что мы бродяги, — предложил я задумавшемуся Корню. Мужик то и дело поглядывал на купальщиц, так что измышление правдоподобного занятия, если и происходило, то с большим трудом.

— Да, давай, пожалуй, — айр облегченно выдохнул. — Ну, иди скорей, а то они сейчас наплаваются и на берег вернутся.

Я прижал руку с веником к животу и вышел из-за кустов.

Одной ночи с Малинкой опредленно не хватило, и, в ожидании следующей, я засмотрелся на купальщиц, совершенно не обратив внимания на сидящую рядом с цветными платьями женщину. Она тоже не сразу заметила, что не одна на пляже, тем не менее, успела загодя вскочить, и уже собиралась поднять крик, предупреждая подруг. Или подопечных? Я приблизился настолько, что смог разглядеть — оставшаяся на берегу уже давно не девушка, а вот в волнах резвились, судя по визгу, именно юницы.

— Здравствуй, добрая женщина! — прокричал я, остановившись на некотором расстоянии от обеспокоенной особы, дабы не слишком пугать ее. — Я не сделаю никому из вас зла, напротив, смиренно молю о помощи, — для порядка согнул спину, опуская плечи, стараясь, чтобы поза получилась униженной.

Женщина некоторое время разглядывала меня, размышляя, заслуживает ли доверия голый мужик, неизвестно откуда возникший на пустом пляже, потом махнула рукой, веля подойти. Я засеменил к ней, плотнее прижимая веник к животу в попытке изобразить смущение. Ох, давненько не приходилось разыгрывать застенчивого юношу. Сейчас как-то особенно трудно дается: и по возрасту я уже не тяну, да и в юности скромность не мучала. Впрочем, незнакомке мое старание пришлось по вкусу. Женщина была не первой молодости, но и далеко не старушка, взгляд карих блестящих глаз заметно потеплел, обежав меня с головы до ног и вопреки приличиям задержавшись на пучке зеленых веток. Спасибо Небесной Хозяйке, Корень сможет быстро покончить с воздержанием — стоящая передо мной чересчур напоминает вдову, схоронившую мужа не так давно, чтобы пуститься во все тяжкие, и в то же время успевшую понять, что память, как бы хороша она ни была, не согревает одинокую постель.

— Что с тобой приключилось? — спросила женщина. — Разбойники?..

— О добрая госпожа, мы с другом плыли на корабле… — и я жалобным голосом поведал наскоро придуманную историю, придерживаясь согласованных с Корнем подробностей.

— На вот, возьми, — добрая душа протянула серую холщовую накидку, до этого скрывавшую ее плечи и темные, совсем не тронутые сединой волосы. Я с благодарностью принял покрывало и обмотался ниже пояса. Признаюсь, плотоядные взгляды незнакомки начинали тяготить. Не могу дождаться, когда, наконец, снова штаны натяну. Вот уж не думал, что когда-нибудь буду тосковать по предмету одежды!

— Эй, Зоря, кто это? — послышался звонкий голосок, непривычно выговаривавший слова.

Хм, неужто нас забросило-таки в совсем уж чужие края? По этой самой Зоре я бы не сказал: выглядит, как жительница большинства материковых стран — Морены, Светаны или того же Ветлужа, да и говор тамошний.

Болтают, давным-давно все эти земли ходили под одним королем — Урсом Могучим. Он и Цветущие острова к рукам прибрал, их жителям пришлось свой язык позабыть и поклониться Небесной Хозяйке. После смерти Урса его многочисленные сыновья поделили владения, вот и получились государства, что по сей день существуют, связанные общим языком и небесной покровительницей. Уж не знаю, жил ли Урс когда-то или нет, но сказки о нем и его сыновьях до сих пор рассказывают.

— Ступай-ка за своим другом, пока девочки одеваться будут, — вырвала меня из раздумий женщина. — Отнеси ему, тоже, чай, голый? — подняла с песка и протянула сложенный кусок полотна, предназначенный для вытирания купальщиц.

Я поблагодарил и направился к Корешку, слыша за спиной, как Зоря зовет своих подопечных на берег.

— Как девицы? — первое, что спросил айр, заматываясь в полотнище. — Хорошенькие?

— Девиц не видел. Присматривает за ними, судя по всему, вдовушка, не юна, но ничего себе, а главное — истосковавшаяся по ласке.

— Я и сам истосковавшийся, но предпочитаю девчонку, — Корень задумчиво посмотрел на скрытый тонкой тканью низ своего живота и добавил туда складок. Значит, не совсем разум потерял, соображает, что не следует выказывать радость от встречи с незнакомыми женщинами всеми частями тела.

— Странный у тебя подход, — удивился я. — Девчонку придется уламывать и улещивать, а вдовушка сама все сделает, да, глядишь, еще и сама предложит.

— Уламывать и улещивать, ха! Я ее заморочу, и она выполнит все мои желания.

— Тьфу, Корень, это все равно что самого себя рукой ублажить!

— Да что б ты понимал, полукровка, отца не знающий!

— Да я, оказывается, поболе в этом понимаю! Еще хотел у тебя премудрости выпытывать. Чего тут выпытывать, сплошное самоудовлетворение! Неужто айрам человеческие женщины из-за этого и милы?

— Из-за этого тоже. Не прикидывайся праведником, Перчик. Я никогда не поверю, что с лапулей ты не воспользовался мороком. Хотя бы чуть-чуть, в самом начале, но было? Признайся.

— Да, было. Именно чуть-чуть и в самом начале. И я не заставлял ее, а всего лишь хотел, чтобы она позволила доставить ей удовольствие. Может, поэтому Малинка меня не прогнала и не забыла до сих пор.

— Может, но я не собираюсь привязывать бабу к себе. А развлекаться приятней с молоденькой свеженькой пташкой. Нравятся пылкие вдовушки — забирай. И я не против, и лапуля, глядишь, к подвявшим розам не приревнует, — ухмыльнулся айр и, закончив, наконец, возиться с набедренной повязкой, вышел из-за кустов и бодренько двинулся к женщинам.

Я поплелся следом, размышляя, как же это Корень, по его словам ушедший к людям, чтобы деньжат подзаработать, умудрялся что-то добывать, заморачивая молоденьких. Ублажать они его конечно ублажали, да вот вряд ли еще и платили. Откуда у девчонок деньги? Это женщины постарше уже научились мужьями или любовниками вертеть, а вдовицы и вовсе сами себе хозяйки… Мои раздумья прервало сдавленное девичье хихиканье, и я остановился, чуть не влетев в спину ставшего каменным изваянием Корешка.

Обойдя могучего айра, я понял, отчего тот застыл, будто веслом по голове огретый. Рядом с уже знакомой мне Зорей стояли четыре девушки, разительно отличавшиеся от хорошо знакомых мне женщин земель легендарного короля Урса. Смуглые, с черными волосами, на солнце отливающими синим и зеленым, как сорочьи перья, с глазами, в которых плескалось ночное море — тьма с бликами лунного света. Под просторными, до пят, одеяниями угадывались стройные фигуры, обнаженные гибкие руки и точеные шейки притягивали взгляд, маня прикоснуться к гладкой, бархатистой на вид коже. Бедный Корень… Я и сам-то поспешил опустить глаза, дабы не соблазняться понапрасну. Во-первых, красавицы совсем молоденькие и купаться ходят под присмотром, значит, бережет их, скорее всего, отец (или отцы, хотя девчонки похожи, вполне могут быть сестрами), и вряд ли нищим бродягам здесь что-то светит. Во-вторых, у меня есть Малинка и наши ночные свидания, которые, надеюсь, не прекратятся. Я столько времени по ней тосковал, что улечься в постель с другой просто не получится. Пока, во всяком случае. Но тогда что мне мешает просто посмотреть на юниц? Два года любовался на грязных озверевших мужиков, а теперь отказываю себе в такой малости. Глупо. И я с чистой совестью принялся разглядывать девушек, которые, в свою очередь не сводили глаз с Корня. Да так и лучше, мне меньше беспокойства. Только Зоря, кажется, огорчилась, потому что тон, которым она представила своих подопечных, был сухим, и смотрела женщина на нас с Корешком весьма нелюбезно.

— Это дочери господина Жардена: Мело, Пера, Гвинда и Сируела, — каждая из девушек при звуке своего имени коротко кивнула, стреляя глазками то в айра, то в меня. — Их отец — богатый торговец из Ахары, селения, лежащего вон за тем мысом, — Зоря указала на недалекие скалы, вдававшиеся в море. — Хотелось бы услышать и ваши имена.

— Я — Перец, а это мой друг, Корень. И мы, увы, не королевские сыновья, а всего-навсего бродяги, — я поспешил поумерить чрезмерный интерес девиц к красавчику-айру. — Плыли на Цветущие острова в поисках лучшей доли, корабль попал в бурю и пошел ко дну. Не скажете ли, куда вынесло нас милостью небес бурное море?

— Это Гранитный Брег, — ответила одна из девушек, и я снова подивился ее выговору.

Корень присвистнул.

— Далече…

— Да и до дома нам идти не так уж близко, — заявила Зоря. — Поторопимся, а то госпожа беспокоиться будет.

И мы двинулись в путь. Красотки то и дело оглядывались на незнакомцев, но женщина, шедшая рядом с нами, всякий раз одаривала сестер таким взглядом, что они за всю дорогу так и не решились заговорить. Только старшая, кажется, ее звали Мело (я плохо запомнил незнакомые имена), возмутилась чрезмерной опекой.

— Зоря, не смотри на нас, как на злыдней, намеревающихся учинить потраву в твоем огороде. Ты сама говорила, что мы плохо владеем северным говором. С тобой разговаривать скучно — все одно и то же. А в беседе с этими добрыми людьми мы могли б узнать новые слова…

Корень издал хрюкающий звук, глотая смешок. К счастью, мужик соображает, что нужно держать себя в руках, а язык на привязи. Мне вот тоже очень захотелось высказаться, но я вовремя сжал зубы, припомнив наставления Дёрена, малинкиного знакомого колдуна: надо учиться управлять порывами. Хотя за прошедшие два года я неплохо освоил эту премудрость, особенно по части женщин. С ними, правда, как-то само собой получилось, еще до галеры, и, видят небеса, я ничуть не жалею, особенно теперь, получив взамен ночные свидания с моей девочкой (не сглазь, Перец!). А раз так, и язык смогу приучить к порядку.

— Вот выдаст вас господин Жарден замуж за северян, тогда и узнаете новые слова. От законных супругов, а не от полуголых бродяг, — Зоре сдерживаться не хотелось, да и причин не было.

Девчонки привычно захихикали, одарив нас с Корнем весьма нескромными взглядами. М-да, их папаше следует поторопиться со свадьбами.

Айр по-прежнему полагал женщину недостойной своего интереса, и мне пришлось улещивать ее одному. Зоря оценила искренние старания, быстро оттаяла и принялась болтать почище юницы. Оказалось, она действительно вдова, чуть больше года назад схоронившая мужа, жителя Гранитного Брега, сама же была родом из Морены. Возвращаться на родину не стала, и привыкла уже, и взрослые дети здесь живут, жаль с ними расставаться, хочется внуков понянчить. К тому же и у самой место хорошее: господин Жарден, преуспевающий торговец, сговорил двух старших дочерей за сыновей знакомых купцов из северных земель, и девушкам нужно было выучить тамошнюю речь.

— Это, получается, в Гранитном Бреге говорят не по-нашенски? — дошло до меня.

— Да. Правда, в приморских городах и селениях, куда приходят торговые корабли с севера, многие знают наш говор, и северян частенько можно встретить, — успокоила меня Зоря. — А вы с приятелем куда направитесь? — кинула плотоядный взгляд на Корня, не сводившего глаз с девиц. — На Цветущие острова?

— Вряд ли. Нам все равно было, куда плыть. Повезло сговориться с капитаном, что в Ракушник шел, вот и все. Думаю, побродим здесь, тоже новые места. Придется, правда, побережья держаться, иначе объясняться будет трудно.

Так за разговорами мы незаметно добрались до Ахары, крупного селения, находившегося, как выяснилось, неподалеку от столицы Гранитного Брега. Белые домики с плоскими крышами лепились по склонам бухты, как ракушки к приморским скалам. Дело шло к полудню, наступали самые жаркие часы, и на улицах никого не было, кроме тощих рыжевато-серых собак, которые лежали в тени домов и оград, вывесив наружу розовые языки, и провожали процессию ленивыми взглядами. Девиц они наверняка хорошо знали, а двое полуголых незнакомцев не стоили беспокойства по такому пеклу.

Зоря отвела нас в просторную, гулкую, прохладную кухню и велела накормить, сама отправилась к хозяйке, докладывать о незваных гостях. Мы с Корнем накинулись на поставленную перед нами еду. Понятное дело, бродяг не стали потчевать изысканными яствами, но бывшим галерным рабам, два года просидевшим на каше, вяленом мясе и сухарях тушеные потроха, свежая зелень, теплый хлеб и молодой сыр казались невероятными лакомствами. К концу трапезы кухарка даже стала коситься на нас с подозрением. Пришлось для ее успокоения рассказать, что в тех местах, где мы недавно скитались, посевы почти полностью пожрала саранча, и в последние несколько месяцев голодали там не только бродяги. Женщина сочувственно поцокала языком и, выложив на стол еще один свежий каравай, поставила рядом горшочек с душистым медом, а потом налила страждущим по большущей кружке молока. Понятное дело, скоро от этой снеди ничего не осталось, а мы с Корнем едва дышали.

Вернувшаяся Зоря застала нас отвалившимися к стенке и поглаживающими раздутые животы. Кухарка, устав выслушивать благодарности и похвалы стряпне, надзирала за девчонкой, мывшей посуду.

— Госпожа не пожелала беседовать с вами, — сообщила женщина. — А хозяин вернется только завтра, но и его вы вряд ли заинтересуете, он сам на севере частенько бывает.

— Понятно, Зоря, — пропыхтел я. — Нам пора выметаться.

— Не торопись, — усмехнулась женщина. — Вам разрешено переночевать в сарае, наверху. Пойдемте, провожу.

— Спасибо, — Корень присоединил к моей благодарности нечленораздельное бурчание. — Только до вечера-то еще далеко, не помешаем вам тут?

— Не помешаете, коли не будете воровать и пакостить. Я, можно сказать, за вас поручилась, сказала, что земляки. (Угу, земляки. Даже не люди, но вредить доброй женщине и ее хозяевам, понятное дело, не станем.) Насчет одежи не беспокойтесь, я сейчас схожу домой, принесу что-нибудь из мужниного. Он крупным был, навроде тебя, — мечтательно окинула взглядом Корня, потом посмотрела на меня. — А тебе, Перчик, сыновние обноски сгодятся, штаны по крайней мере, в плечах-то ты пошире будешь. Ну, ничего, что-нибудь придумаю.

Мы с айром в очередной раз рассыпались в благодарностях, и, с трудом выбравшись из-за стола, потащились за женщиной. Во дворе царил полуденный зной, обжигающий после прохлады полутемной кухни. На наше счастье сарай располагался под сенью огромного платана, простершего ветви над крытой дранкой крышей. Благословенная тень не позволила строению превратиться в раскаленную печь, а на низеньком чердаке, куда мы забрались по приставной лестнице, гуляли сквознячки, создавая видимость прохлады.

Зоря наверх не полезла, зато не поленилась сходить к колодцу и принести нам ведро воды для питья. Корень, свесившись вниз, принял бадью, поблагодарил и тут же принялся плескать себе на шею и грудь.

— Ох, хорошо… Нажрался, лежу в холодке, — пропыхтел айр, устраиваясь поудобней на сваленном у ската крыши ворохе соломы. — Только бабу теперь еще больше хочется…

— Зоря очень даже непрочь, — хмыкнул я. — К тому же ты похож на ее мужа.

— Только раза в два моложе.

— Это ей еще интереснее.

— А мне — нет, — фыркнул айр.

Я промолчал, думая, что в таком случае у упрямца остается только один выход, доступный каждому, у кого есть хоть одна рука, и, на мой вкус, не сильно отличающийся от времяпрепровождения с замороченной девицей. Но высказывать это Корешку во второй раз не хотелось, да и глупо.

Я улегся неподалеку от Корня и почти сразу провалился в сытую дрему. Верно, телу все еще требовался отдых, чтобы восстановить силы, ущедшие на наше освобождение. Что ж, Малинка за государственными делами наверняка не может позволить себе спать днем, и я могу спокойно отдыхать… Не успел по-настоящему заснуть, как снизу окликнула Зоря, и, дождавшись ответа (мы с айром вскинулись чуть ли не одновременно, спросонья ожидая удара надсмотрщика), полезла наверх. Вполне себе проворно, отнюдь не по-старушечьи.

— На, одевайся, — бросила не удосужившемуся встать Корню сверток одежды. — Перчик, примерь рубаху, если рукава окажутся слишком длинны, я укорочу.

— Спасибо, — улыбнулся я, поднимаясь и забирая одежу. — Пойдем вниз, не будем мешать ему отсыпаться, — кивнул на айра, соскользнул вниз по лестнице, с наслаждением перебирая руками и особенно ногами, свободными от кандалов, протянул руку Зоре.

Женщина, встав на земляной пол, дождалась, пока я надену рубаху, потом сноровисто подогнула рукава, и впрямь оказавшиеся длинными, помогла аккуратно снять одежу, не сбив загиба, и пообещала к вечеру принести готовую.

— Это моего покойного мужа, — пояснила она. — Статью он и впрямь на твоего друга походил. Ты пониже, а вот плечи удались на славу, — не удержалась и провела рукой, скользнув на грудь.

— Зорюшка, не надо, — осторожно убрал ее руку. — Я хотел бы, да милая не простит… Соврать ей у меня не получится.

— Мой Кверцис тоже никогда… — женщина подозрительно заморгала. — И я, покуда он был жив… Но его нет, а я здесь, и не так уж стара, как кажется…

— Ничего такого вовсе не кажется, — я приобнял ее (да, жалею, что тут такого? Мне известно, что значит тосковать по кому-то или просто по ласке, в конце-то концов!) — Ты очень красивая. Мой друг тоже так считает, просто боится показать. Понимаешь, он только с девчонками дело имел, и опасается, что в глазах опытной женщины будет выглядеть неловким юнцом.

— Ну уж! — не поверила Зоря.

— Точно, мне ли не знать, — заверил я. — Он постарше своих лет выглядит. — Я, как и всякий уважающий себя жулик, врать умею превосходно. А во имя благого дела это, оказывается, даже приятно. — Приходи вечером с рубашкой, я где-нибудь во дворе переночую, на ветерке, а ты не теряйся, бери красавчика в оборот. У него давно никого не было, особых усилий не потребуется.

— Давно никого не было? Это у него-то? — засомневалась Зоря.

— Угу. Я ж тебе говорю, он женщин постарше стесняется, а девчонок попробуй уломай, да и отцы караулят.

— Ну… спасибо, что рассказал, — кажется, мне удалось ее убедить.

Теперь осталось обработать Корешка, но это будет совсем не трудно. До темноты есть время и отоспаться, и рассказать, как наказывают обесчестившего девицу. А еще со вкусом припомнить моих не самых юных знакомиц и их милые забавы…

Айр оказался благодарным слушателем (а может, у меня и впрямь есть дар рассказчика, раз не только бабенки внимают, открыв рот). Поначалу, узнавая о возможных карах за порчу молоденьких девушек, Корень сильно ругался.

— Зачем ты это говоришь? Я теперь на девчонок смотреть не смогу… Пару дней.

Через пару дней я рассчитывал оказаться далеко от Ахары и соблазнительных дочурок господина Жардена, поэтому перестал стращать друга и вслух предался приятным воспоминаниям.

— Врешь! — через некоторое время не выдержал Корешок. — Ни одна не смогла этого хорошо проделать, как я их ни морочил.

— Я, кажется, уже объяснял разницу между замороченной куклой и пылкой женщиной.

— Не верю. Ты просто хочешь отблагодарить Зорю за доброту, не изменяя своей Малинке. И мясо съесть, и в постель не лезть.

— А ты не хочешь отблагодарить ее за доброту, а заодно и свою выгоду поиметь?

— Перец, ты пройдоха и наглец! Я вытащил тебя из моря и собираюсь выполнить твое заветное желание: отвести к айрам. А ты ломаешься, не желая помочь свеженькую лапулю на ночь заполучить, хотя при твоих способностях к болтовне запросто смог бы задурить голову всем, включая госпожу Жарден и ее мужа, коли он объявится здесь раньше времени.

— Не стану спорить, я и впрямь наглец и пройдоха, некоторые полагают, что вдобавок потаскун и трус. Но отплачивать людям за доброту, помогая бесчестить их дочь, не буду. А о тебе я лучше думал. Неужели вы, айры, людей ни во что не ставите?

— Нам нет дела до людей. Они живут не так, как мы…

— А зачем ты ушел к ним? — я начал злиться и перебил Корешка, не подумав, что в запальчивости он может выболтать что-нибудь интересное. Хотя какая теперь разница? Уверен, обещания он не нарушит, отведет к своим, и я все узнаю от старейшин и творящих, а не от заносчивого мужика, который, похоже, не великого ума.

— Глуп был, — айр неожиданно успокоился и вздохнул как будто с сожалением. — Наверное, мой отец прав — у меня действительно вздорный норов. Я думал, у людей все устроено лучше, а оказалось — нет. Вернее, в чем-то, может, и лучше, но далеко не во всем. И знаешь, Перчик, мне кажется, что теперь соплеменники будут раздражать меня меньше, чем люди. Вот вернусь с тобой в Зеленя, проверю.

— В Зеленя? Так называются айровы земли? Или поселение?

— Земли. Нас очень удачно занесло в Гранитный Брег — отсюда не так уж далеко до границы, правда, все больше по дикой местности.

— А с кем граничат Зеленя? Далеко оттуда до Багряного Края? — свидания во сне — штука удобная, но, уверен, очень скоро мне захочется видеть Малинку не только по ночам. Пускай всего лишь как слуге, согласен.

— Для творящего расстояния не существуют, — ядовито заметил Корешок. Завидует он мне, что ли? Было бы чему: я ж ни на что не способен, пока умирать не соберусь. — А земли наши ни с кем не граничат, кругом горы, пустыни и непроходимые леса. Ближайшее людское поселение — Совиный Угол, на здешнем языке Алоко Ангуло…

— Ты знаешь язык Гранитного Брега?

— Да.

— Погоди-ка, — у меня появилось нехорошее предчувствие. — Айры, небось, тоже по-своему болтают?

— Ага, — мужик глянул с издевательской ухмылкой, памятной по нашей первой встрече, когда он принял меня за недоумка. — Не боись, Перчик, первый же встреченный творящий мигом тебя выучит, едва сообразит, что ты с ихнего дерева листочек.

Час от часу не легче! Обещание айра не сильно успокоило. То он упирается, не хочет вести к своим, потом заявляет, что чужака тут же их языку выучат. Или они действительно так почитают этих самых творящих? Может быть… Колдуны как-никак. И все же боязно соваться очертя голову к незнакомому народу нелюдской крови, ни языка, ни обычаев которого не знаю.

— Ну чего закручинился? — спросил Корень, увидев, что я помрачнел. — Никто тебя в Зеленях не обидит. Айры не грызутся меж собой, как люди, и полукровок считают своими. Самое плохое, что может случиться — выставят на людские земли и запретят возвращаться. Но не думаю, что тебе это грозит.

— Ты мне так ничего и не расскажешь?

— Нет, не обессудь. Это правило, я не могу его нарушать, и так наболтал лишнего. Скоро сам все увидишь.

— Ладно, потерплю, — проворчал я. — Не хочешь на море сходить, искупаться?

— Нет, я лучше Зорю подожду, она скоро придет.

— Откуда ты знаешь?

— Оттуда, — ухмыльнулся айр. — Никогда не чувствовал женщин, с которыми у тебя что-то было или намечалось?

— Пожалуй, — ответил я, немного подумав.

— Батю своего благодари.

— Да-а, мне его благодарить-непереблагодарить, — вздох сдержать не удалось.

— Не бурчи, Перчик. Он не бросал ни тебя, ни твою мать, я уверен.

Мне не хотелось обсуждать отца, которого я не помнил, поэтому оставалось только пожелать Корешку приятного времяпрепровождения с Зорей и отправиться к морю. За мыс забираться не стал — идти неблизко, да к тому же не знаю местных обычаев. Может, туда только бабы и девицы купаться ходят, а мужики прямо у селения плещутся.

Ни означенных мужиков, ни даже мальчишек на берегу я не увидел. Удивляться нечему: в такую жару ни один местный житель на улицу носа не покажет. Даже в Граде-у-моря, не говоря уж о Цветущих островах, полуденные часы отводятся для отдыха. Зной загоняет людей в дома, заставляя закрывать окна ставнями. Те, кто побогаче, наслаждаются прохладой в садах, слушая шелест листвы и плеск фонтанов да ручьев. У Зориного хозяина наверняка тоже есть сад, где сейчас блаженствуют его раскрасавицы-дочери. Ну а мне ничего не остается, как макнуться в море, спокойное, тоже предающееся отдохновению.

Немного отойдя от последнего из домишек, притулившегося на берегу сразу за гривкой жесткой сизоватой травы, я стащил штаны. Будем надеяться, по такой жаре никто их не упрет. Вода оказалась на удивление теплой, да еще и необычайно соленой: шкуру продубит как следует, придется потом из колодца пресной обливаться. Но во всем, как известно, имеются и хорошие стороны — рассол прекрасно держал на поверхности. Я и так плаваю неплохо, а сейчас мог, почти не шевелясь, лежать на воде. Обгореть мне после галеры не грозило, Малинка права, загорел я дочерна.

Вяло пошевеливая руками и ногами, качался на едва ощутимых волнах и думал, что не далее, как вчера (или уже позавчера?) прощался с жизнью, решив, что больше никогда не буду свободным. И вот пожалуйста: купаюсь в море, прошлой ночью целовал сладенькую и сегодня рассчитываю оказаться в ее объятиях. Хозяйка Небесная, как же мне это удалось?

Я попытался представить столь памятную мне степь, ковыль заколыхался перед закрытыми глазами, но это было лишь воспоминание, образ, не более, и старания оживить его окончились резкой колющей болью в голове. Скорей бы добраться до айровых Зеленей, может, творящие помогут совладать с даром, научиться управлять им по моему хотению. Тогда я вернусь к моей девочке, и ей не придется стыдиться непутевого Перца…

За размышлениями я едва не заснул. Хорошо, чуть более резвая волна плеснула в нос, заставив закашляться и повернуть к берегу. Там по-прежнему было пусто, я преспокойно успел обсохнуть, натянул штаны и отправился назад, в гостеприимный дом господина Жардена.

В сарае у лестницы столкнулся с оправляющей одежду Зорей. Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять: с Корешком они очень даже поладили. Женщина порывисто обняла меня за шею одной рукой, от души поцеловала в заросшую щетиной щеку и прошептала на ухо:

— Спасибо, Перчик, что надоумил, как с твоим другом обращаться.

— Не стоит благодарности, — улыбнулся я. — Можно мне из колодца облиться? Я не удержался, сходил выкупаться.

— Давай, я тебе помогу, — Зоря задорно блеснула глазами, помолодев еще лет этак на пять.

Плеск воды и наш смех положили конец послеполуденному сну обитателей дома. Выговаривать нарушителям спокойствия никто не стал, но появившиеся во дворе заспанные слуги, бросавшие на хохочущую мокрую парочку удивленные взгляды, не располагали к продолжению веселья. Корень, по словам вдовушки, собрался дрыхнуть до вечера, коротая столь приятным способом часы до ее возвращения. Мне спать не очень хотелось, к тому же в душе ворочались опасения сбить ночной сон и лишиться возможного свидания с Малинкой, поэтому я предложил Зоре помочь по хозяйству. Она тут же пристроила меня чистить персики, чем уже занималась кухонная девчонка. Сама кухарка готовилась варить из освобожденных от косточек и кожицы плодов варенье или какое-то другое лакомство, я не очень понял.

За работой женщины принялись расспрашивать про северные страны. Хозяин и его работники своими рассказами о чужом житье-бытье раздразнили любопытство домочадцев, сами же бывали только на побережье, а Зоря родилась в небольшом селении на берегу Поющего моря и, давно уехав оттуда, знала Гранитный Брег куда лучше далекой родины. Я с удовольствием поведал об осенних лесах и снежных зимах (их я немного видел, но сочинить труда не составило), за разговорами время пролетело незаметно, и вскоре кухарка уже зажигала лампу, вокруг которой тут же замельтешили пухлые ночные мотыльки.

Персики подошли к концу, я попросил для себя с другом парочку, и, конечно, не получил отказа. Корня угощать не собирался, думал о Малинке. Если веточка тимьяна, застрявшая у меня в волосах, попала из сна в явь (или из одной яви в другую?), может, мне удастся добиться обратного и протащить лакомство в степь? Сладенькая обрадуется, да и просто интересно посмотреть, получится или нет.

Вернувшись в сарай, полез наверх забрать рубаху да проведать Корня. В темноте видно было плохо, но айрово чутье не подкачало — до лестницы добрался, ни на что не наткнувшись. Друг уже проснулся, и, стоило ему услышать скрип деревянных перекладин, тут же окликнул:

— Перчик?

— Я-то думал, ты Зорю ждешь.

— Жду, но ее спрашивать не придется, я узнаю, что это именно она, — хмыкнул айр.

— Ах да, прости, все время забываю, с кем имею дело. Интересные, наверное, у вашего племени отношения с женщинами.

— Куда уж интереснее, — без особой радости в голосе проворчал айр.

— Зоря рубаху для меня принесла?

— Ага. Где-то тут лежит, на соломе. А, вот, — Корешок, сидевший без света, обнаружил одежу быстрее меня.

Наконец и мои глаза привыкли к темноте, я взял протянутую рубаху и уселся рядом с другом.

— Ну как, все еще тоскуешь о замороченных девчонках? — мне жутко хотелось узнать, как у Корня получилось с Зорей.

— Я был дураком, — буркнул айр. — Этого признания ты от меня ждешь?

— Не-а, не жду. Но я очень рад, что глаза твои, наконец, открылись, и ты поумнел.

— Поумнел-поумнел, — по-прежнему неохотно проговорил Корень. — А ты здесь спать собираешься?

— Нет, — я улыбнулся его беспокойству. — Поднялся за рубахой, спать на двор пойду, там, небось, не так душно будет.

— Спасибо, Перчик.

Я хмыкнул, дружески толкнул его в плечо и полез вниз. Не знаю, как другие обитатели дома, а я и во дворе слышал приглушенные стоны с чердака сарая, но, к счастью, уснуть они не помешали.

* * *

Глаза открыл все в той же солнечной, переливающейся цветами степи. Малинки видно не было, хорошо, если пока. Осторожно задрал рубаху. На сытом животе, отлипшем, наконец, от позвоночника, лежали два персика, которые мне пожаловали в награду за труды. Получилось! Значит, и девочка появится, надо только подождать. Верно, государственные дела не дают ей отправиться на покой, или племянник донимает. Надо же, как она о мальчишке говорила. Никогда б не подумал, что ее мелкие интересуют. Хотя, впрочем, может, и не интересуют, а все дело в том, что этот — сын любимого брата.

Я пристроил персики на пушистом сероватом листе росшего рядом коровяка, поднялся на ноги и с хрустом потянулся, оглядываясь. Хозяйка Небесная, как же здесь хорошо! Особенно после никак не желавшей тонуть в море памяти галеры. Вот с какими воспоминаниями расстался б без сожалений. Угу, и потом каждый раз, обуваясь, ломал бы голову, откуда шрам на голени, будто мало мне неизвестно кем и когда подрезанного мизинца.

Решив немного пройтись, я еще раз взглянул, запоминая, на высоченный золотой коровяк, под которым оставил персики (не хочется потерять их), и заметил, что в траве чуть поодаль белеет что-то, вовсе не похожее на цветы. Шаг-другой, и я опустился на колени перед спящей Малинкой. Прикоснуться к ней сразу не смог, так руки тряслись. Выходит, сомнения все же угнездились где-то в глубине души и терзали исподволь. Не видеть мою девочку еще небеса ведают сколько времени — это было б слишком. Но раз мы встречаемся вторую ночь подряд, то и дальше, наверное, не расстанемся, если сами не захотим.

Я спешно отогнал обретающую четкость мысль о том, окажется ли Малинка здесь, в степи, коли решит провести ночь с любовником у себя в замке. Ежели ты, Перец, станешь забивать голову ревнивыми измышлениями, то, пожалуй, сам сюда не попадешь. Не желаешь спать с другими — твой выбор. Девочка имеет право сделать свой, и вовсе не обязана избрать одного тебя, давным-давно пропадающего хрен ведает где.

Пока непривычно хорошая и понимающая часть меня пыталась придушить остатки мужской гордости (дурости? Три болота, ненавижу все эти терзания и размышления, но раз уж сподобился обзавестись подружкой белой кости, придется привыкать), сладенькая проснулась и открыла глаза. Увидела меня, улыбнулась, стала садиться, раздался какой-то звон, и она схватилась за живот.

— Получилось! — сунула руку под рубаху и вытащила увесистый кошель.

Я расхохотался. Мыслим мы, оказывается, до смешного одинаково.

— Фу, Перчик, нельзя же так беззастенчиво радоваться деньгам, — надула губки Малинка. — Я-то думала, ты их и не заметишь, сразу полезешь обниматься-целоваться. Хоть бы вид сделал для приличия, что я тебя больше интересую.

— Я не деньгам радуюсь, — тут же сгреб ее в охапку и чмокнул в носик. — Просто я тоже кое-что тебе принес.

— Что? — темно-серые глаза тут же загорелись любопытством.

С неохотой выпустил ее из объятий, встал, подобрал персики и вернулся к девочке.

— Вот, держи.

— Ой, спасибо, — она провела пушистым румяным боком плода по губам. — Такие же зрелые, как тогда, в Граде-у-Моря… Ты сейчас там?

— Нет. В Гранитном Бреге.

— Так далеко… — мордашка ее приняла странное выражение. Похоже, девочка радовалась, что все мои прежние моренские знакомицы, в особенности одна молодая белокурая вдовушка, недосягаемы. С другой стороны, Малинку явно огорчило лежащее между нами расстояние.

— Ну не так уж далеко, по ночам-то мы вместе.

— А вдруг это случайность? Вдруг больше не удастся? — беспокойство, почти страх, прозвучавшие в ее голосе, здорово порадовали.

— Если ты меня не прогонишь, удастся.

— Нет, конечно не прогоню, — Малинка крепко прижалась ко мне, потом, не в силах совладать со своей натурой, глянула лукаво и заявила: — У меня сейчас нет любовника.

— А много их было с тех пор, как я ушел? — М-да, Перец, и кто тут не может совладать с собой?

Девочка, видно, не думала, что я стану задавать столь дурацкие вопросы, потому как заметно смутилась.

— Были… несколько… поначалу… — пробормотала, отведя взгляд, потом все же подняла глаза. — Я была страшно зла на тебя, когда ты ушел. Понимала, что ты не мог иначе, но не получалось ничего с собой поделать.

— Ты в своем женском праве, — усмехнулся я. — Не была бы собой, если б не злилась на меня тогда. Может, и сейчас злишься?

— Нет, Перчик, не злюсь, уже давно. И не было у меня никого уж не помню сколько. Я тосковала, пыталась на месте других представить тебя, но они все были не такими, совсем не такими…

— Угу, кто ж сравнится с айром, пусть и полукровкой.

— Не в этом дело, глупый… — уткнулась мне в шею.

— Я знаю, Линочка, — погладил ее по плечику. — Потому что тоже тебя люблю.

— Хозяйка Небесная, спасибо, что вразумила его! — пробормотала Малинка, откладывая подальше персики и кошель.

Какое-то время нам было не до разговоров, но потом сладенькая все же стала расспрашивать об освобождении из рабства. Я честно выложил то, что запомнил. Она слушала, распахнув глаза и приоткрыв рот, а мне было приятно до мурашек по спине. Впервые я рассказывал правду, которая захватывала слушательницу похлеще иной выдумки, и моя роль в рассказе была вовсе не смешной, не позорной и не заурядной.

— Так ты собрался к соплеменникам? — уточнила Малинка, когда я закончил.

— Угу. Корешок обещал отвести. Говорит, от Гранитного Брега не так уж далеко до их земель. — На всякий случай название говорить не стал, для Малинкиной же безопасности. Да ей, наверное, и не интересно.

— Хорошо, что получилось прихватить деньги. Надеюсь, вам хватит хотя бы на дорогу туда. Не придется тратить время на заработки, — сказав это, тут же смущенно отвела глаза.

— Линочка, я… — начал было и замялся. Сказать о любви оказалось до странности легко, хотя говорил я чистую правду, не врал, как бессчетное число раз до этого, произнося почти ту же фразу. Частые упражнения, похоже, принесли плоды, и слова сами соскользнули с языка. А пообещать верность было труднее, и дело не в том, что обет, возможно, окажется непосильным. Как заставить себя выговорить то, над чем Малинка может просто посмеяться, не поверив или попросту не нуждаясь в такой жертве? Эх, была-не была! — Даже если б ты не принесла денег, я не стал бы спать с другими, ни чтобы заработать, ни просто так, — скороговоркой пробормотал я.

— А ты спал с кем-то после нашего расставания?

— Ну… да, было… Но я очень быстро попал на галеру, а там, сама понимаешь…

— Ценю твою честность, Перчик, — девочка говорила без обычной издевочки. — Но верности не жду. Всякое бывает… И не думай, пожалуйста, что оставляю тебе свободу лишь потому, что собираюсь ни в чем себе не отказывать, — усмехнулась, заметив, как я помрачнел. Три болота, Перец, ну ты и ревнивец, оказывается! А были времена, хвастал, что не брезглив. — Вспомни замок Туманного лорда. Не нужно лишних обязательств, во всяком случае, пока…

— Ценю твое великодушие, моя королева, — с трудом подавил вздох облегчения. Не стала смеяться… И еще: спать с другими не тянет, но без клятв как-то спокойнее.

— Это я тебя заманиваю, — улыбнулась Малинка. — А потом заставлю жениться. Не пугайся, — тут же схватила меня за руку. — Не горю желанием превращаться в грозную бабищу со скалкой, занесенной над твоей головой.

— И как ты догадалсь, что именно эта картина мне и представляется, когда я о тебе думаю?

— Ах ты!..

— Шучу, шучу! — выставил перед собой раскрытые ладони.

Малинка тут же принялась ласкаться, и все стало по-старому, только, пожалуй, теплее. Не осталось недомолвок, по крайней мере в том, что касалось нас двоих. А дальше… Да кто его знает, что будет дальше? Доживем — разберемся.

Прежде чем заснуть, сладенькая заставила меня одеться и проследила, чтобы я спрятал кошель под рубаху, не забыв пошутить по поводу того, как мне идет наряд жителя Гранитного Брега. Широкие бесформенные штаны из серой холстины, да длинная, чуть не до колен, просторная рубаха с чужого плеча определенно добавляли мне очарования, зато не тяготили в жару, как могла бы более облегающая одежда, что я и не преминул высказать.

— Перчик, мне все равно, во что ты одет и как выглядишь. Хватило б смелости заявиться в мой сон галерным гребцом, я передала б тебе напильник, — сонно прошептала Малинка, прижимаясь ко мне. — Ой, совсем забыла. Можно я расскажу о твоих способностях Дёрену?

— Если по-прежнему доверяешь ему, рассказывай, — согласился я. — Вдруг колдунец чего дельное присоветует?

— Колдунец! — фыркнула сладенькая, засыпая. — Эк ты его приласкал. А сам-то, оказывается, кто?..

* * *

Подаренные Малинкой деньги здорово облегчали жизнь, но из Ахары пришлось уйти на следующий день: не объяснять же Зоре, откуда у нас золото. С гостеприимным селением жаль было расставаться даже мне, не говоря уж о Корне, который здорово напоминал юнца, впервые переспавшего с женщиной. И чего он Малинке тогда нашептывал, что у нее о щеки свечку поджигать можно было? Разве только ей стало стыдно за мужской род из-за полного отсутствия воображения у столь внушительного его представителя.

Корень сразу направился прочь от моря, желая поскорей добраться до айровых земель. Язык Гранитного Брега он, как ни странно, хорошо знал, и сложностей в общении с местными жителями не возникало. В первом же селении, на которое набрели после Ахары, мы купили на малинкины деньги (золото Багряного Края оставалось полновесным и в Гранитном Бреге) сандалии, сменную одежду, еду, да кой-какие мелочи, необходимые в бродяжьей жизни. Одной из них были ножи.

Я выбрал свой быстро, проверив лишь удобство рукояти, прочность лезвия и его остроту. Что еще нужно для разрезания пищи и бритья? А Корень выбирал нож едва ли не как невесту: щелкал по металлу, прислушиваясь к звону, балансировал, просил разрешения метнуть. Наконец остановился на устрашающего вида тесаке с синеватыми разводами на широком лезвии, за который торговец стряс четыре золотых, и то после долгого торга. Мой ножичек, кстати, обошелся в пол-золотого. Но и на этом траты на оружие не закончились.

Обзаведясь ножом, айр вырезал по дороге здоровенную, чуть ли не в свой рост, лесину из какого-то незнакомого мне дерева, и остругал ее с обоих концов. Меня снабдил такой же, только поменьше. Первому же встреченному кузнецу Корень заказал сверху донизу обвить шест полосой железа так, чтобы охватить и острия. Нам из-за этого пришлось задержаться в очередном селении на целый день. Друг, впрочем, не терял времени, бысто завязав знакомство с хозяйкой постоялого двора, муж которой на счастье айра был в отъезде. Забавно, но на хорошенькую смешливую дочку помянутой особы мужик даже не взглянул.

Когда мы вновь тронулись в путь, Корешок пребывал в весьма благодушном настроении и соизволил поделиться кой-какими сведениями из жизни айров.

— Это «росток», айрово оружие, — друг внушительно потряс окованной железом орясиной. — При умелом обращении пробивает плоть врага как весенние всходы — утоптанную землю.

— Угу, спасибо, что просветил, — я привязывал котомку к концу моего «ростка», оставшегося девственно деревянным.

— Ты что делаешь? — возмутился Корень, глядя на мое занятие. — Я ж сказал, это оружие. Собираешься нападающих мешком по головам лупить?

— Прежде всего я собираюсь избегать встреч с этими самыми нападающими. В крайнем случае — делать ноги. И только если они прижмут меня к стене или скале, стану лупить их по головам из-за твоей широкой спины, — я добродушно улыбнулся.

— Странный ты, Перчик. Мужчина должен уметь постоять за себя, да и не только. Я б еще понял, если б ты владел силой творящего, вот кому оружие и впрямь не нужно. И ведь не пацан уже, неужто позволяешь себя бить? Хотя, если вспомнить галеру… — Корень замолчал, пряча презрительно-жалостливый взгляд.

— Вот поэтому я и упрашивал отвести меня к айрам! — рявкнул я, ибо друг наступил на больную мозоль. — Хотел узнать о своих нечеловеческих способностях или их отсутствии, а потом уж, если совсем бездарен, учиться морды бить да пробивать плоть врага заточенными железками или, вон, палками окованными. И да, я странный, такой странный, что самому тошно. Имени своего не помню!

— Потише, дружок, потише. Гляди, разойдешься — деревья с корнем повырываешь, — Корень примирительно похлопал меня по спине, я раздраженно дернул плечом. — Дорогой научу и с «ростком» обращаться, и в морду дать, злости-то, как я погляжу, у тебя хватает.

Айр сдержал обещание и немного поднатаскал меня в ратном деле. Ратном, пожалуй, громко сказано, но обращаться с орясиной научил (я хоть понял, как правильно ее держать, куда бить и как отражать удары), да и в драке на кулаках у меня получилось нехило заехать Корешку в челюсть. В конце концов, и галерное весло может принести пользу, укрепив руки.

Честно говоря, никак не думал, что все эти «боевые» навыки и оружие нам пригодятся. Кому взбредет в голову грабить бродяг? Но от уроков Корня, понятное дело, не отказывался: мало ли, вдруг доведется вздуть кого из малинкиных бывших? А еще «росток» казался весьма полезным для борьбы с особо шустрыми шавками, которые не только тявкают, но и цапнуть норовят. Навидался я таких за время странствий.

Некторые полагают собак лучше людей, а по мне они такие же. Слишком долго живут бок о бок с нашим племенем (ну, не совсем с моим, я ж полукровка, а есть ли псы у айров, не знаю. Вот как теперь о себе говорить? Кто б надоумил, сам пока не сообразил), так что успели набраться и хорошего, и плохого. Мой старый Проглот был добряком, умницей и замечательным другом (однажды безо всякой команды кинулся спасать тонущую девчонку, совсем мелкую, и вытащил как раз вовремя. Вся благодарность ее мамаши, понятное дело, досталась мне, а я потом не поскупился на хороший шмат мяса сообразительному псу), но приходилось встречать и мерзких трусливых тварей, норовивших ни за что цапнуть нищего старика или ребенка и лебезивших перед здоровым мужиком с палкой, который и внимания-то на них не обращал.

…И с чего задумался о собаках? Что-то в последнее время частенько тянет на какие-то заумные размышления, видно, из-за молчаливости Корня. О Зеленях я его и не пытался расспрашивать (все равно не ответит), а когда полюбопытствовал как-то насчет жизни «в людях», друг неожиданно зло сказал:

— Перчик, я ж не допрашиваю с пристрастием, как ты лапулю склеил. Чего ты ко мне лезешь?

— Я, вообще-то, рассказывал, как мы с ней познакомились. Без подробностей, конечно…

— Так и я не скрывал, почему от своих ушел и чем у людей занимался, — перебил айр. — Тебе интересны подробности? Мне тоже. Махнемся?

— Обмен неравноценный.

— А по-моему — вполне, — хмыкнул Корень. — Заметь, не я начал задавать вопросы.

Мне ничего не оставалось, как заткнуться. Друг, по мере приближения к дому, становился все молчаливей и часто пребывал не в духе, прям как Малинка на подходе к Турьему Рогу. Какая неожиданность ждет меня на сей раз? Выяснится, что Корешок — беглый айров король? Или преступник? Или он просто побаивается, что его не погладят по головке за то, что притащил в Зеленя какого-то сомнительного наполвину соплеменника? Как бы там ни было, оставалось лишь топать к цели и надеяться на лучшее.

Дорога не тяготила. Да, днем приходилось забиваться в тень и отдыхать, спасаясь от палящего солнца, но в целом все было не так плохо. Очень выручало малинкино золото: когда требовалось, у нас всегда оказывалась крыша над головой, еда, и что еще важнее, вода, которую в Гранитном Бреге далеко не всегда можно было просто зачерпнуть из речки, озера или ручья.

Ночи я по-прежнему проводил в степи, с Малинкой (мы оба ужасно радовались волшебным свиданиям). Вот уж кто не запирался навроде Корня! Мне не хотелось распространяться о рабстве, да и рассказывать, по большому счету, было почти нечего. Не живописать же непосильный труд, плеть, ругань, грязь, вонь и унылую в своем однообразии кормежку? Зато девочка с удовольствием поведала обо всех мало-мальски значительных событиях в жизни Багряного Края: и о встрече с теткой (мне даже стало немного жаль эту особу: как-никак, именно ей я обязан знакомством со сладенькой. Ха, может, племянница потому и оставила ее в живых?), и о том, как приняли подданные новую наместницу (вот уж не сомневался, что простым людям Малинка придется по нраву. Она справедливая и, по сравнению с другими белокостным, считай, не заносчивая), и о полной отставке Ясменя (все рано при случае посчитаюсь с гадом), и о многом другом. Больше всего меня обрадовало известие о предстоящей свадьбе вдовы малинкиного брата и среднего сына Вепря, Окса. Раз у будущего короля появится отчим, к тому же, по словам сладенькой, толковый мужик, на которого можно положиться, есть надежда, что моя радость сможет снять венец наместницы раньше совершеннолетия племянника. Она уже сейчас вздохнула свободнее, ибо Окс взял на себя все государственные заботы, связанные с военным делом. За это я был сильно благодарен белокостному, потому как Малинка даже внешне изменилась к лучшему. Ребра перестали выпирать, личико округлилось и зарумянилось, да и выражение его стало заметно веселее. Правда, когда я сказал ей об этом, она рассмеялась.

— Окс тут совершенно не при чем, Перчик. Это исключительно твоя заслуга. Воздержание всегда плохо на мне сказывалось.

Три болота, вот уж никогда б не подумал, что сладенькая станет сохнуть по мне в прямом смысле слова! Даже горло перехватило, когда сообразил, но ответил, конечно же, в тон ей:

— Эк я вовремя объявился! Протяни еще пару лет, и ты подданных за малейшие провинности вешать бы начала. Знаю я неудовлетворенных баб.

За что и получил чувствительный тычок в ребра. Поделом. Ну не получается у меня красиво сказать, что я чувствую. Если не чувствую, могу ого-го как наплести, а если чувствую — не идут слова, и все. Ладно, Малинка тоже не балует меня нежными признаниями и, по счастью, все понимает правильно. Кто бы раньше сказал, что так легко будет с белокостной!

Мы с Корнем потихоньку приближались к диким ничейным землям, последнее более или менее крупное поселение гранитобрежцев, Совиный Угол, лежало в дне пути. Поджаренную солнцем равнину, покрытую редкими рощицами олив и низкорослых корявых дубов да высохшей на корню травой, сменили невысокие, изрядно разрушенные временем и ветром скалы, выступающие из песка, щедро усыпанного камнями разных размеров: от мелких, с кулак, до огромных, с небольшую хижину. Безрадостная местность, и тень только от раскаленных каменюк.

Я решил, что перегрелся, когда ближайший к нам средних размеров валун вдруг поднялся над землей на четырех мясистых кривых конечностях, заодно отрастив толстый шипастый хвост, а спереди прорезав широченную пасть, усаженную в несколько рядов (или мне так показалось) острыми желтоватыми зубами. Корень тут же перехватил «росток» наизготовку, но, как ни быстр он был, за это время из земли, будто грибы по осени, вылезли еще «камни», всего, наверное, с дюжину. Такие же жуткие твари, высотой по колено или чуть выше, чешуйчатые, и вдобавок с редкой пыльной щетиной, придававшей им особо отвратный вид.

— Касы, — довольно спокойно пояснил айр, пользуясь тем, что зверюги пока примеривались к добыче, пригибая головы (лучше сказать, передние концы туловищ, потому как шей я не разглядел) к земле и громко шипя. — Никогда не видел так много за раз. Меть в горло, там кожа мягче, больше нигде не пробьешь. Глаза слишком мелкие, а в пасть неокованный «росток» сунешь — тут же перекусят.

Я на всякий случай оглянулся проверить, не окружают ли нас, но сзади пока было чисто. В этот миг первый кас прыгнул, и я понял, что имел ввиду Корень, говоря о горле (если шеи нет, где его искать?): под нижней челюстью виднелось дряблого вида пятно. Судя по тому, как оно раздувалось и опадало, эта часть тела принимала участие в дыхании твари.

Корень быстрым и точным движением всадил острие в раздувшийся мешок, поддел зверюгу на «росток», приподнимая над землей, проталкивая оружие дальше. Кас издал жуткий хрип, айр поднатужился и отбросил животину аккурат на парочку ее сородичей.

— Ну все, сейчас они им займутся, — вздохнул Корень облегченно, но тварюги, и не подумав оправдать ожидания, продолжали надвигаться на нас.

— Они едят мертвых собратьев? — быстро спросил я, держа «росток» наизготовку, но сильно сомневаясь, что мне удастся орудовать им с айровой ловкостью.

— Обычно — да, и раненых тоже. Но обычно они и такими стаями не охотятся, — друг сделал пару стремительных выпадов в направлении двух особо смелых касов, те оказались проворнее и теперь шипели на нас с чуть большего расстояния.

В этот миг одна из тварей, прижимаясь к земле, метнулась вперед, нацелившись Корню в пах, я каким-то чудом ухитрился пырнуть ее «ростком» и даже попал, куда следует.

Радость тут же растаяла, что утренний туман под солнышком. Гибель второго товарища будто послужила сигналом к атаке, и с десяток разъяренно шипящих касов ринулись на нас. Корень едва успевал орудовать «ростком», я помогал, как мог, но удача от нас отвернулась. Несколько мгновений непрерывных выпадов впустую, злобного шипения, клацанья челюстей… короткий вскрик Корня, тут же сменившийся потоком брани, и я почувствовал порыв ветра, разметавший волосы.

О, нет, если провалюсь в степь, друг не справится один. Ему досталось от тварей: на рукаве проступили красные пятна, похоже, прокушена рука…

— Только не это, Перчик! — рыкнул айр, быстро сообразив, что к чему. — Только не выходи за край. Здесь не галера, касы слишком быстрые, тут же перегрызут тебе горло. Меня цапнули, я не смогу оборонить нас обоих.

Перед глазами уже проступали ковыльные волны, но я, превозмогая внезапно вспыхнувшую в голове колющую боль, постарался не терять из вида атакующих тварей. В Подземье этот ветер. Чем он тут поможет? Песком и пылью глаза касам запорошит? Степь неохотно истаяла, а я в последний миг успел отдернуть «росток» от щелкнувших впустую челюстей и попытался ткнуть тварь, но она скукожилась, пряча уязвимое место.

Корень что-то крикнул, я не расслышал, ощутив, как ветер, по-прежнему продолжавший трепать мои волосы, потек вперед, по плечам, рукам, обвиваясь вокруг зажатого в них жалкого оружия. Струи скручивались в жгут, расширяясь на конце в вертящуюся воронку, подобно смерчу. Я вцепился в задрожавший «росток», оплетенный текучим толстым канатом зеленовато-желтого цвета: ветер принес из степи длинные ости ковыля.

Картинка перед глазами менялась медленно, приводя на ум томное колыхание водорослей на дне ленивого ручья, на самом деле происходило все стремительно. Морда каса, избежавшего моего удара, соприкоснулась с крутящейся воронкой, на песчано-серой коже тут же проступили алые разрезы, набухшие кровью. Тварь издала что-то вроде визга и отпрянула, я с усилием, будто железную палицу, подал «росток» вперед. Послышался тошнотворный звук рассекаемой плоти, кровь брызнула в дорожную пыль, расписав ее причудливыми темными пятнами, кое-где скатавшись в крошечные серые шарики, попала на нас, на припавших к земле касов. Горячий воздух наполнился тяжелым запахом.

— Корень…

Я попытался попросить друга поддержать меня, ибо колени начали опасно подгибаться, но язык не слушался. Айр, к счастью, сам разобрался, что к чему, и быстро подставил плечо. Он хотел помочь держать «росток» (не знаю, была ли ему видна воронка, но то, что я с трудом справляюсь с оружием, врядли ускользнуло от его внимания), я не позволил.

— Нет, только меня, — слабо оттолкнул локтем его руку. — Пальцев лишишься…

Битва превратилась в побоище. Касы почему-то не спешили уходить. Наверное, воронка зверюгам была не видна, а ветра, бросавшего в морды пыль и песок, они не боялись. Хищники чуяли неладное, лишь когда первые ковылинки впивались в шкуру, рассекая ее не хуже отточенного лезвия. Тогда отступать становилось поздно: воздушная воронка захватывала тварь, не давая вырваться. «Росток» ходил ходуном, удерживать его становилось все труднее, и я не мог нацеливаться с точностью, так, чтобы перерезать горло, поэтому в серой пыли перед нами уже валялось несколько лап, рядом копошились их владельцы, тщетно силясь встать, не понимая, что это им уже не удастся.

— Почему они не убегают? — бормотал Корень. — Почему? Перчик, ради Зель-творящей, только не выходи за край…

Зель-творящая мне была неведома, но за край выходить я не собирался хотя бы ради Корня, не говоря уж о собственной шкуре и моей милой девочке, которая определенно расстроится, если я больше не явлюсь к ней ни во сне, ни наяву.

Колющая боль в голове становилась сильнее, от нее темнело в глазах, ноги совсем не держали, руки тоже грозили отказать.

— Сколько… их… еще? — я с трудом ворочал языком, зрение мутилось, темная пелена то скрывала поле боя, мешая достать разъяренных хищников, то неохотно расступалась.

— Три… нет, погоди, тот запутался в выпущенных кишках. Два! Давай, Перчик, еще чуть-чуть. А, вот так! — друг встал сзади, крепко ухватил мои локти и повел сжимавшие «росток» руки влево.

Наступил очередной миг помрачения, я не увидел, но ощутил, как воронка соприкоснулась с чем-то плотным, тут же послышался визгливый шип.

— Один остался, — пробормотал Корень над ухом. — Ну, иди сюда, ящерка. Я не могу бегать за тобой с парнем подмышкой.

Последний кас жутко ощерился, будто понял обращенные к нему слова, и ринулся вперед. Айр приподнял мои руки, и морда твари угодила ровнехонько в центр маленького смерча. Визга не было, был только чавкающий звук рассекаемой плоти и влажные шлепки: брызги крови, ошметки мяса и шкуры разлетались во все стороны и падали в дорожную пыль.

— Все! — выдохнул Корень. — Бросай «росток».

Бросай! Легко сказать… Деревяшка по-прежнему была оплетена ветром, который теперь больше походил на веретено, чем на воронку, но, касаясь земли, пыль поднимал неслабую. Безостановочно стекая по рукам откуда-то из-за плеч, он не давал мне разжать пальцы. А может, у меня просто не осталось на это сил.

— Ну же, Перчик, бросай! Сколько мне еще тебя держать? Грохнемся — и нас порежет на куски, как тех касов.

Друг, конечно, прав. И ветер вроде бы слабеет, но как же медленно! Ох, и болван ты, Перец! Теперь-то можно выйти за край! А уж в степи я как-нибудь с ним справлюсь. Там тимьян…

Глаза закрылись сами собой, запах пыли и крови исчез, не было больше ни рук друга, ни подергивания «ростка» в ладонях. Были степные ароматы да бушующие перед глазами желтовато-зеленые волны травы. Ветер, будто резвящийся щенок, вился вокруг, толкал то в спину, то в грудь, налетал с боков, играя, приглашая сорваться за ним вдогонку. С радостью б, но не сейчас, сейчас совсем нет сил, и где-то там, далеко, они заканчиваются у друга, поэтому уймись, успокойся, пожалуйста, ладно?

Я не очень верил в успех, но ковыльное море стало затихать на глазах, волны прокатывались все реже. В конце концов полотнище ветра окончательно успокоилось и кисейной пеленой окутало степь. Полностью обессиленный, я рухнул на колени и тут же очнулся на пропитанной кровью дороге. «Росток» выпал из разжавшихся пальцев, снова став ничтожной деревяшкой.

— Опять ты нас вытащил, Перчик, — сказал Корень, помогая мне сесть поудобнее. — Есть у тебя еще серьезные желания, кроме как попасть в Зеленя?

— Опять нам удалось выжить, прикрывая друг друга. И да, желания есть, Корешок. Можешь узнать, что вон тем троим нужно? Мне они доверия не внушают, и, если что, размолоть их в фарш не получится — сил едва хватает, чтобы сидеть.

Зрение, хвала небесам, перестало меркнуть, стоило ветру успокоиться, и я заметил, как из-за дальней скалы вышли трое мужиков и с некоторой опаской двинулись к нам. По мере приближения их манеры становились все более уверенными, что очень меня беспокоило. А когда один (при внимательном рассмотрении оказавшийся не мужиком — смазливым белокурым юнцом весьма противного вида), поравнявшись с отползшим на некоторое расстояние от бойни изувеченным касом, с откровенным сожалением покачал головой и добил тварюгу, мое беспокойство полыхнуло ярким цветком паники. Вытирая меч, парень громко выругался на моем родном языке. А чего я ждал, разглядывая его белобрысые патлы? Вот двое других — типичные гранитобрежцы, чернявые и смуглые.

Айр действовал стремительно. Я моргнуть не успел, а он уже стоял, сжимая в руке свой «росток». Мужики тут же схватились за мечи.

— Вам чего, добрые люди? — осведомился Корень на северном наречии, видно, тоже прекрасно расслышав брань юнца.

— Отдавайте деньги! — троица не стала тянуть время и упражняться в изящной словесности.

— Какие деньги у бродяг? — удивился айр.

— Не пыли, мужик, — выговор коренастого чернобородого здоровяка напомнил мне произношение милых дочек господина Жардена. — Твой спутник — колдун. Мы ж видели, как он с нашими зверушками расправился. Урон немалый, кстати, нанес. Так что хотите жить — раскошеливайтесь по добру. Колдунишка-то, вижу, выдохся.

— С вашими зверушками? Это вы так промышляете? Натаскали касов путников грызть? — голос Корня стал странно-вкрадчивым и мягким.

— А коли и промышливаем? — нервно хихикнул белобрысый юнец. — Времена щас тяжелые, кажный крутится, как могёт. Да чо я перед тобой оправдываюсь? Ты не Небесная Хозяйка. Таких хороших смышленых звериков порешили… Ить не меньше года уйдет, чтоб новых натаскать. А детишек чем кормить?

— Нет у тебя никаких детишек, — вырвалось у меня. — И вряд ли будут. Ты с мужиками спишь.

Не знаю, кто меня за язык дернул, но слова попали в точку, потому как смазливое создание, издав какой-то странный звук, ринулось на нас, оставив позади двух гораздо более крепких приятелей. Те попытались его удержать (видно, испугались за свою «девочку», да и за себя, сообразив, что такой здоровяк, как Корень даже с прокушенной рукой поодиночке перебьет их, как овец), но тщетно. А вот что было дальше, я не разглядел. «Росток» в руках Корня почти растворился в воздухе, а сами руки двигались как-то чересчур быстро и, казалось, беспорядочно. Разбойнички, в промысле полностью положившиеся на четвероногих друзей, такой прытью не отличались, и за пару мгновений улеглись в пыль. Руки-ноги-головы на месте, только дырок в телах прибавилось. Такого «десерта» мой желудок не выдержал, и я еще долго отплевывался, одновременно усмиряя его пустые спазмы.

Чувствовал себя так хреново, что невольно прикорнул прямо на дороге, но железная ручища Корня тут же вздернула на ноги. Интересно, а прокушенной левой смог бы он меня поднять?

— Пошли отсюда.

— Не могу. Ноги не двигаются.

— Да приди ж ты в себя! Что за трепетность, — айр ощутимо встряхнул меня. — Будто девка!

— А ты — как бывалый вояка, — злость плеснула в голову, заодно заставив ноги двигаться. — Что касов мочить, что людей — один хрен.

— А я большой разницы между этими на двух ногах и теми на четырех не заметил. Ящерки разве что попроворней, и их самцы кроют самок, а не друг друга. — Я ничего не ответил: что тут возразишь? — И часто люди так изобретательно разбойничают? — не унимался айр.

— Впервые вижу, — огрызнулся я. — Может, близость ваших земель сказывается?

— Поговори-поговори, Перчик, — тон Корня снова стал мягким, как в разговоре с разбойниками. — Я разрешаю, помня, чем тебе обязан.

— Прости, — проворчал я. — Опять вырвалось не то, что надо.

Обозленный друг передо мной извиняться не стал, и некоторое время мы шли молча. Сил у меня не прибавлялось, у айра — тоже, поэтому, завидев обломок скалы, отбрасывающий просторную тень, Корешок потащил меня туда. Расположившись, мужик снял рубаху и принялся осматривать прокушенное предплечье. По счастью, тварь не вырвала кусок мяса, а всего лишь вонзила зубы, но выглядели два полумесяца дырочек все равно погано: кожа вокруг приобрела сизоватый оттенок, рука опухла.

— Эти касы ядовитые? — спросил я.

— Нет, но пасть у них грязная. Зубов слишком много.

— Ты с ними раньше сталкивался? — Я вытащил из котомки чистую сменную рубаху и принялся рвать подол на бинты.

— Ага. В Зеленях они водятся в Песчаных предгорьях, — Корень, морщась, выдавил немного крови из ранок, застонал и бросил это занятие.

— Может, отсосать?

— Я те щас скажу, что и у кого! — прорычал мужик. — Давай, перевязывай, и пошли, не теряя времени, в Совиный Угол. Может, там кто из наших есть, снадобьями поделятся.

Я молча занялся перевязкой, Корень, видно, чтобы отвлечься, снова заговорил.

— На ящерок интересно охотиться. Они умные и шустрые, прикидываются камнями, всегда умеют оценить врага. Мелкий кас никогда не нападет на крупного противника, так камнем и пролежит. Стая посмелей будет, в одиночку с ней сталкиваться опасно. Тут главное хоть одного убить или ранить ощутимо, тогда сородичи на него набрасываются, и можно спокойно убраться. А эти, значит, своих раненых и мертвых не трогали, потому что на другую дичь натасканы были.

— Так вы на них интереса ради охотитесь? — я почти закончил, но дослушать рассказ Корня хотелось. Знает ли Малинка про таких тварей? Может, в книжках своих читала?

— Не только. Из их шкуры обувка хорошая получается, да и мясо вкусное, лакомством считается… — друг неожиданно издал какой-то горловой звук и позеленел.

— Ты чего? — удивился я. — Это я чуть что блюю, забыл?

Корешок, не оценив шутки, глубоко дышал, прикрыв глаза. Я не к месту представил, как на постоялом дворе мне подают аппетитно пахнущий, запеченный с чесночком свиной окорок и доверительно сообщают, что откармливали хрюшку не только желудями, но и человечинкой. Вот скажу сейчас об этом другу, и мы с ним хором… Не выдержав, я хохотнул.

— Перец, ты, часом, не двинулся? — Корень открыл один глаз и глянул на меня. — Что за нездоровое веселье?

— А что мне прикажешь делать? Плакать? — В последний момент я пожалел друга и причину своего смеха решил не пояснять.

— Плакать будешь, когда я сдохну, не доведя тебя до Зеленей, — буркнул айр, поднимаясь на ноги. — Пошли, творящий-у-смертной-черты. Может, придушить тебя как следует, чтоб ты мне со страху рану залечил?

Первые шаги дались с трудом, но я вовремя сообразил глотнуть воды из фляги и сжевать кусок хлеба. Силы довольно быстро вернулись, и теперь только тупая боль в голове напоминала о маленьком смерче, на время обосновавшемся вокруг моего «ростка».

Я попробовал вызвать ветер просто так, по собственному желанию, но боль тут же стала резкой, колющей, в глазах вновь потемнело. Пришлось оставить эту затею и распрощаться с надеждой залечить руку Корешку: если я свалюсь без сознания, в Совиный Угол сегодня точно не попадем, а рана мне не понравилась, еще когда ее бинтовал. Вдруг эти ручные касы все же ядовитые?

* * *

Солнце клонилось к закату, и его лучи окрасили белые домишки Совиного Угла в красноватые тона. Поселение оказалось крупней, чем я думал, и объяснялось это просто: здесь размещался пограничный гарнизон, правда, совсем небольшой.

— Охраняют человеческие земли от вторжения айров? — спросил Корня, предупредившего насчет солдат.

— Это мы свои земли от людей охраняем, — фыркнул мужик. — Солдат здесь держат для порядка, граница все-таки. О том, что дальше лежит обитаемая страна, гранитобрежцы не знают. Считают, что на закат простираются непроходимые леса и пустоши, дальше — раскаленные пески и край света, за который ныряет на ночь светило.

— Очень удобная картина мира, — одобрил я. — И под видом кого ваши приходят в Совиный Угол?

— Под видом самих себя, айров. Люди ведь знают о нашем существовании, не подозревают лишь о Зеленях. Сказки лапули о нечистых духах помнишь? — Я кивнул. — А сам что об айрах слыхал, кроме того, что мы баб морочим?

— Да, пожалуй, ничего, — призадумался я. — Болтают, что живете вы много дольше людей…

— Не, на долгий век не расчитывай. Живем примерно столько же, разве что не дряхлеем, хотя и старимся.

— А, вот еще вспомнил. Говорят, у вас своих женщин нет, и вы появляетесь на свет из древесных стволов, коряг там всяких…

— Узнать бы, какой пень это придумал?

— Пожалуй, с тебя достаточно людских баек об айрах. Дальше будет хуже, — миролюбиво заметил я, видя сгущающуюся вместе с сумерками мрачность друга.

— Знаешь, в чем самая большая разница между айрами и людьми? — не пожелал совсем уж забросить тему Корень. — Рассказы о нас много хуже, чем мы есть на самом деле, а с людьми — наоборот. Я, когда мальчишкой был, от одной старушки-полукровки много человеческих сказок слышал. Наверное, тогда и захотел среди людей жить. А когда добился желаемого, быстро понял, что к чему.

— Да ладно тебе, Корешок. Люди всякие бывают, — я вновь попытался урезонить айра. — Встречаются и очень душевные. Вот Зоря, к примеру…

— А что Зоря? — презрительно хмыкнул мужик. — Сластолюбивая бабенка. Еще говорит, что в муже души не чаяла…

— Дурак ты, как я погляжу! — мне стало обидно. — Зоря действительно любила мужа, наверное, до сих пор любит. Просто она чересчур живая. Может, какая-то и смогла б на ее месте хранить верность до гроба, но люди-то разные. Я б на тебя посмотрел, если б ты овдовел в расцвете лет!

— А лапуля сейчас при любовнике или только тобой довольствуется? — Корешок не пожелал обсуждать свою айрски-добродетельную особу и набросился на мою грешную девочку.

— А это, дружок, не твое дело, — щас, выложу самое сокровенное, он только этого и ждет. Все-таки крепко сладенькая его тогда зацепила… — Одно могу сказать: лежа на смерном одре, я бы заставил ее поклясться, что хоронить себя заживо она не станет. Не нужны мне такие жертвы, я ее слишком люблю.

— Это, Перчик, не ты ее любишь, это в тебе отцовская кровь говорит, — мрачно проронил айр. — Человеческое себялюбие у тебя изрядно разбавлено.

— А, ну да, это только айры могут быть великодушными и благородными! Чушь, Корень. Я и людей таких встречал, не столь уж редко.

Друг хотел было ответить, но за разговором мы незаметно приблизились к первым домикам, на улице виднелись прохожие, и спор о душевных качествах людей и не-человеков пришлось прекратить.

Вид у Корня был болезненный, уж не знаю, от раны или от усталости, скорее всего, сказались обе. Соплеменников друг собрался искать в их излюбленном месте встречи — на постоялом дворе «Три удода». Я уже предвкушал созерцание устрашающего вида вывески с тремя пирующими косорылыми мужиками, но над дверью сидели три мастерски выкованных хохлатых птицы. М-да, влияние высокодуховных айров, не иначе. В Граде-у-моря, да и в том же Ракушнике питейное заведение с подобным названием не осталось бы без картинки, хоть бы и намалеванной углем на стене.

В зале все тоже оказалось более чем пристойно: пожилой благообразный хозяин, немолодые чопорные служанки и чинная публика, уныло уткнувшая носы кто в миску, кто в кружку. С другой стороны, а на кой нам сейчас приключения? С касами и их хозяевами развлеклись так, что до сих пор икается.

Корень, не выбирая стол, сразу направился к стойке и о чем-то спросил хозяина на местном языке.

— Никого из наших в селении сейчас нет, — пояснил мне. — Я узнал, где живет лекарь, пойдем.

И мы отправились по улице во все более сгущающихся сумерках.

Над дверью лекаря висела вывеска со ступкой и пестиком, с трудом различимая в почти полностью затопившей улицы Совиного Угла темноте. Корень постучал раз, потом, спустя некоторе время, второй, и только тогда мы услышали внутри дома шаги и недовольное ворчание. Дверь отворилась, за ней обнаружился встрепанный старик злобного вида, со свечой в обляпанном воском подсвечнике, весьма неопрятный для лекаря: заросший седой щетиной, в несвежей, изрядно штопаной одежде. Зыркнул на нас, как старая дева на веселых девчонок, и что-то спросил на местном языке. Корень ответил. Я не беспокоился за исход переговоров и вникнуть не пытался (айр научил меня нескольким чужим словам и выражениям, большей частью приветствиям и изъявлениям благодарности, да еще парочке ругательств позабористей), но тут эти двое начали препираться, чем дальше, тем злее. Не выдержав, дернул айра за рукав.

— В чем дело?

— Дело в хваленой человеческой природе! — огрызнулся Корень. — Достопочтенного лекаря, видите ли, оторвали от трапезы, и теперь он просит за свои услуги ни много ни мало три золотых.

Надо сказать, денег у нас оставалось всего ничего, наверное, эти самые три золотых, два из которых — мелкими разменными монетами, а ведь нужно еще за ужин и ночлег платить, да запастись кой-какой провизией в дорогу. От Совиного Угла до Зеленей было с неделю пути по диким землям.

— Нечем платить, убирайтесь отсюда! — старик неожиданно перешел на северный язык, причем говор его отличался чистотой. — Я не намерен обслуживать наглых бродяг, неизвестно как получивших свои раны! Что у вас за пятна на одежде? Кровь? Может, человечья?

Прежде чем войти в селение, мы кое-как ополоснули лица последней водой из фляг, смывая касову кровь и замешанную на поте пыль, но с измызганной одеждой, конечно, ничего нельзя было поделать. Я с нетерпением ждал обещанных Корнем лесных ручьев на подходе к Зеленям, чтобы привести шмотки в порядок и искупаться. Малинка уже пошутила, что придется ей тащить в степь бадью воды, на что я совершенно серьезно попросил попытаться переправить хотя бы кувшин повместительней. Можно было б и насчет золота сказать, но как-то язык не поворачивался деньги клянчить. Три болота, ну к чему я набрался дурного благородства?

Айр после замечания лекаря аж задохнулся от негодования, так и застыл с открытым ртом, видно, подыскивая подходящий ответ. Я возблагодарил про себя Небесную Хозяйку за то, что старик знает мой язык, и вступил в препиратель… беседу.

— Нет, досточтимый врачеватель, кровь вовсе не человеческая, звериная. Рана у моего друга не от оружия, а от зубов хищника. И мы согласны заплатить требуемую цену, правда, это наши последние деньги, и нескольких монет может не хватить. Если так случится, я отработаю.

Старикан смерил меня взглядом, видно, удовлетворился вполне средними размерами вкупе с умоляющим выражением лица, и проскрипел:

— Проходите. Орясины вот сюда, в угол. Ты, верзила, — ткнул мрачного, как ельник в пасмурный день Корешка, — сиди тут и жди, когда я закончу ужин. А ты, — глянул на меня не то чтоб уж совсем зло, но определенно недобро, — послужишь мне за столом, а потом посуду вымоешь и на кухне приберешь. Тогда возьму с вас два золотых. И чтоб без штучек! — погрозил нам обоим скрюченным пальцем. — У нас в Совином Углу стража чуткая.

— Какие там штучки, — буркнул Корень, аккуратно пристраивая «ростки» у двери. — Мы оба еле на ногах держимся, — и плюхнулся на широкую лавку у стены.

Мне ничего не оставалось, как плестись за дедом. Попав в скудно освещенную несколькими свечами кухню, я застыл у входа. Такого кавардака, пожалуй, никогда наблюдать не приходилось. На столе громоздилась кухонная утварь, большей частью грязная, в придачу к ней стояли маленькие горшочки, коробочки, мешочки, видать, из лекарского обихода. Все это было щедро пересыпано обрезками овощей и фруктов, птичьим пухом, почему-то сеном и еще какой-то непонятной дрянью. Примерно та же смесь помоев и мусора покрывала пол. Три болота, если старик надеется, что я все это приберу, ему, пожалуй, придется не только полечить Корня бесплатно, но и мне приплатить.

— Чего встал? — проворчал дед. — Иди к плите, — ткнул пальцем куда-то в угол. — Положи мне каши в миску и подай, — сам уселся у относительно расчищенного кусочка стола.

Я с осторожностью пробрался, куда было указано, и увидел закопченную, в пятнах убежавшей пищи плиту, на которой скучал одинокий глиняный горшок с пригорелыми потеками на черных боках. Несло от него жженой крупой, так что я не удивился, когда именно ее внутри и обнаружил.

— Господин лекарь, даже мне это есть неохота, — прикусил язык, но, как всегда, поздно.

— Так приготовь лучше, если умеешь! — совсем уж тонко, по-стариковски дребезжащим голосом выкрикнул хозяин.

— Хорошо, я все сделаю. Только пожалуйста, посмотри пока моего друга. Его укусил кас, и рана с самого начала была какая-то нехорошая. Я, конечно, во врачевании не смыслю, но кожа посинела и рука опухла.

— Ладно, — неожиданно согласился дед. — Посмотрю. Разжигай плиту, ставь воду. Где-то там должен быть чистый большой горшок, в него и налей. Кадка у задней двери.

Лекарь отправился за Корнем, а я занялся плитой, благо, делать это было далеко не впервой, как и наводить порядок на кухне. Да, понимаю, гордиться тут нечем, особливо молодому мужику, но я около двух лет вкалывал кухонным мальчишкой. Это было, наверное, почти сразу после потери памяти, и подвернулось очень кстати. Меня, мелкого, напуганного, мало что соображавшего в окружающей жизни, подобрала тетка Руша, повариха из «Богатого улова», большого постоялого двора в Приветном, городе на одном из Цветущих островов. Тетка Руша не отличалась мягкосердечием, ей просто требовался безответный паренек, живущий при кухне, на которого можно валить любую работу в любое время суток. Я им и стал. Не могу сказать, что шибко жалею: у меня тогда появилась возможность втянуться в новую жизнь (старую-то напрочь позабыл, в голове было пусто и гулко, хорошо, разговаривать не разучился), имея крышу над головой, еду и какую-никаую защиту от совсем уж мерзких вещей. Я, к примеру, избежал участи игрушки для извращенцев или серьезного преступника. Но это до меня уже после дошло, когда я побродил немного, а те два года я ненавидел кухню и скорую на расправу тетку Рушу, так что при первой возможности сбежал с бродячими кукольниками. Вот с кем было весело, но далеко не так тепло и сытно, как на постоялом дворе.

— …Да, их натаскали трое предприимчивых людишек, чтобы грабить путников, — через незакрытую дверь до меня донесся раздраженный голос Корня, видно, повторявшего уже сказанное.

— Светлый Сарий! — проскрипел дедок (гранитобрежцы, понятное дело, слыхом не слыхивали о Небесной Хозяйке). — Так значит, все путники, задранные касами на подходе к Совиному Углу…

— Ага, — заявил айр, появляясь на пороге. — Думаю, что так.

— А вы их, значит, перебили? — в голосе лекаря проскользнули странные нотки, я даже прервал поиски крупы и взглянул на него.

— Ох, дед, можешь не верить, дело твое, но я правду сказал. Перебили все зверье. И четвероногое, и двуногое, — айр присвистнул, оглядывая развал на кухне. — И тебе еще нужно прислуживать за ужином? Извини, старик, но это просто хлев.

Лекарь, казалось, не расслышал последних слов айра. Он сел на лавку, уставился в пространство, и как-то судорожно зажевал губами.

Я проверил горшок с водой — до кипения определенно была уйма времени — и подошел к лекарю.

— Хозяин, ты как?

Он взглянул на меня, в старческих глазах, когда-то карих, теперь блеклых, подернутых сизовато-лиловой поволокой, стояли слезы.

— Значит, моего внучка не звери поели, а разбойники порешили… Вот почему при нем ни денег, ни трав не было… Я его на ярмарку отправил, кое-что продать, кое-что купить, а назад так и не дождался… Потом уж люди нашли… то, что осталось… Я, грешным делом, подумал, что они и монеты прибрали, а вон оно как, оказывается…

Мы с Корнем переглянулись, растерянные. Морщины на смуглых, покрытых еще более темными старческими пятнами щеках хозяина уже поблескивали от выбежавшей из глаз влаги. Айр стоял пнем, боясь лишний раз посмотреть в сторону лекаря, а я вдруг будто увидел, как жил этот старик со своим внуком. Как мальчишка (или, может, уже взрослый парень), вел хозяйство и с каждым годом все больше опекал деда, наверняка хорохорившегося, но потихоньку сдававшегося старости. А когда внука не стало, развалилось все. И дело не в том, что старику трудно хозяйничать одному, просто всякая работа неожиданно утратила смысл. Он, небось, на каждого, кто обращался к нему за помощью после гибели внука, орал, как на Корня. Чтоб не отрывали от скорби, не пытались вернуть к опостылевшей жизни.

— Дед, их больше нет, ни разбойников, ни тех тварей. Они уже никого не тронут, — присел рядом с ним на лавку. — Понимаю, слабое утешение, но уж какое есть. А ты по-прежнему нужен людям. Небось, мы не первые, кого ты непомерной платой стращал, а?

Лекарь засопел, но в уголке его губ мне померещился призрак улыбки.

— Вы самые настырные. Особенно ты, кашевар. Дружок твой, не серчай за прямоту, попросту бревно неотесанное, только ругаться и может.

Я не удержался и с ехидцей взглянул на Корешка, тот закатил глаза к потолку, еще больше насупившись.

— Не держи на него зла, хозяин…

— Фенхелем меня кличут.

— Фенхель, Корню и досталось больше моего. Посмотри рану, будь милостив. И, если все еще хочешь каши, скажи, где крупа.

Вечер окончился тем, что лекарь не только обработал и перевязал рану, заодно напоив Корня каким-то целебным отваром, но вдобавок предложил разделить с ним ужин и остаться ночевать.

— Я расчитываю, что с утра ты займешься уборокой, — ворчливо бросил мне.

— Всенепременно, хозяин, — склонил голову. — А можно вот этой травки заварить? — указал на случайно замеченный на столе букетик тимьяна в маленькой глиняной посудинке, непонятно откуда взявшийся среди этого развала. — Тимьян, я не ошибся?

— Не ошибся, — буркнул Фенхель. — Заваривай, этого добра у нас за селением хватает, да и не шибко нужно. Здесь не ваш север, простуды случаются редко. Тебе-то зачем?

— Да просто запах нравится, — уклончиво ответил я. Когда б сам знал, зачем… Желание было странным, но отказаться от него почему-то не получалось. Стоило разглядеть среди мусора на столе знакомую травку, и я не мог думать ни о чем другом, как о кружке тимьянового отвара. Бред. Особенно если меня тем самым Тимьяном родители нарекли.

— А откуда ты знаешь северное наречие и свойства тамошних трав? — спросил Корень, на сей раз вполне миролюбиво.

— Я в молодости специально в Морену на корабле ходил, после аж до Багряного Края добрался, чтобы про тамошние травы узнать, у северных лекарей поучиться, — с некоторой надменностью пояснил Фенхель. — Кое-что с собой в Гранитный Брег привез, здесь выращиваю, зело полезные растения оказались. Вот взять ключ-траву…

— Ты, видать, сведущий лекарь, — айр не захотел слушать про свойства растений.

Я рассеянно следил за разговором, заливая кипятком веточки тимьяна, нащипанные в большую глиняную кружку с корявым бледно-желтым петушком на боку.

— Я в свое время нашего правителя пользовал, — надменности в голосе старика прибавилось.

— Не сочти за дерзость, досточтимый Фенхель, но что такой искусный врачеватель делает в Совином Углу?

— Сюда нередко айры заходят, а они знают о травах куда больше людей. Некоторые охотно делятся знаниями. Постой-ка… — лекарь уставился на меня, старательно дующего на обалденно пахнущий парящий отвар. — У меня иногда останавливается один из них. Его зовут Валериан, и он почему-то очень любит отвар валерианы. А тебя, парень, не Тимьяном кличут?

Я уже успел пригубить обжигающей жидкости и чуть не поперхнулся.

— Не, хозяин, — ответил, прокряхтевшись и сделав вид, что обжегся. — Я Перцем прозываюсь. А что, неужели на айра похож? Они, говорят, бабам нравятся. Это уж скорей друга моего нужно в нелюди записывать.

Фенхель улыбнулся, Корешок зыркнул недовольно.

— Молодой ты еще, вон, сразу баб вспомнил. Да, говорят, айры что-то такое умеют с их сестрой. Я о вас ничего не знаю — кто, откуда, зачем к нам пожаловали, вот и спросил. Не мое, конечно, дело, но раз уж заговорили… Из вас двоих ты как раз больше на этот народец похож.

— Это еще почему?! — чистокровный айр едва ли не подскочил от возмущения.

— Потому что в нем доброта и понимание имеются, а ты только орать, ругаться и зыркать исподлобья горазд. Очень по-человечески себя ведешь, а мои знакомцы из нелюдей не таковы. Может, правда, они ко мне по-доброму, потому что я травы уважаю…

— Я устал и хочу спать, — процедил уязвленный Корешок, избегая встречаться со мной взглядом. Бедняга. Наверное, предчувствует, как я буду донимать его всю дорогу до Зеленей. Это ж надо, так кичиться своими добродетелями, и напрочь позабыть о них в обществе несчастного старика из порочного людского племени!

— Я тоже пойду, хозяин, — поставил пустую кружку на стол, ощущая необычную легкость в теле, душе и мыслях. — Завтра все уберу, обещаю. Слово сдержу, хоть и не айр.

Фенхель устроил нас на ночь в сарайчике, на соломенных тюфяках. Сначала он пытался уложить нежданных гостей в комнате, но мы отказались, ссылаясь на духоту. На самом деле не так уж там было и душно, но дом пропитался запахом пригоревшей пищи, испорченных снадобий, да еще, казалось, стариковского безнадежного горя.

В сараюхе дышалось гораздо легче. По стенам и под крышей висели пучки сухих трав, в них что-то шуршало, может, полевки или сверчки, может, кошики-полуночники, лакомящиеся снами. Из дома тварюшки наверняка сбежали — что за радость грызть горькие сны осиротевшего Фенхеля? А здесь их ждала богатая пожива. Нет, от моей степи им вряд ли удастся урвать кусочек, хотя, схарчи они травинку-другую, не стану возражать. Зато маленькие проныры поживятся грезами Корня. Я слышал пару раз, как он бормочет во сне женские имена, вполне себе ласково бормочет, так что за сладость сна можно не беспокоиться.

Оказалось, что Малинка ничего не знала о касах — в ее книжках о такой мерзости не говорилось. Она опять слушала мой рассказ, как зачарованная.

— Ты, наверное, очень сильный колдун, — сказала задумчиво, когда я закончил. — Я тут узнала, что Туманный лорд тоже, вроде бы, не чужд волшебству. Ходят слухи, он сам обладает какими-то способностями. Ты так ничего больше и не вспомнил?

— Не-а, ничего. — Три болота, до чего ж приятно расти в глазах моей радости… Очень сильный колдун, м-да… — Все эти колдунские штучки сопровождает дикая боль в голове, точно такая же появляется, когда я долго пытаюсь вспомнить детство или вызвать ветер просто так. Я уже боюсь лишний раз пробовать, чтоб в уме не повредиться. Зеленя совсем близко — потерплю, дождусь встречи с творящими, авось, помогут.

— Да, ждать осталось совсем недолго, — Малинка прижалась ко мне, ласкаясь. — Ой, да это от тебя так пахнет! А я думала, мы примяли какую-то особенно духовитую травку.

— Ну ты же так и не принесла воды, — принялся оправдываться я. — Речки, ручьи и озера по пути не попадались, а из колодцев путникам тут только пить разрешают и лошадей поить, у кого они есть. Так что не обессудь.

— Фу, глупый, — засмеялась сладенькая. — От тебя хорошо пахнет. Какой-то чудной травой. Здесь, в степи, такая растет? Мне было б интересно посмотреть.

Я принюхался. Если чем и пахло ощутимо, так это тимьяном, но поблизости его видно не было.

— Жаль, — вздохнула девочка. — Надо будет поспрашивать у травников, уж они-то должны знать этот тимьян. Тогда я, наконец, узнаю, какими такими цветами благоухает мой загадочный айр.

— Загадочный! — я улыбнулся. — Ну ты скажешь. А айр должен пахнуть аиром, не находишь? И, кстати, определенное сходство с озерным корнем у меня имеется.

Малинка захихикала, выдавая знакомство с цветущим обликом этой травы.

Утром проснулся рано, на удивление бодрый и полный сил. Корень храпел вовсю, и я не стал его будить. Яркий свет, проникавший в сарай через многочисленные щели, дал убедиться, что с другом все в порядке: физиономия выглядела вполне здоровой (и была изрядно заросшей), пальцы на прокушенной руке утратили отечность. Хвала Небесной Хозяйке, Фенхель оказался хорошим врачевателем.

И я отправился отрабатывать лечение и постой. Старикан уже копошился на кухне, прибирая со стола сено (оказавшееся высушенными целебными травами) и прочий мусор (сухие грибы, ягоды, лишайники — «ценнейшие ин-гри-ди-ен-ты» для снадобий — как выяснилось, когда я чуть не вымел кое-что). На долю неуча Перца остались объедки, очистки и грязная посуда.

С утра Фенхель, потрудившийся соскрести со щек и подбородка седую щетину и надевший чистую одежду, выглядел заметно бодрее и, казалось, благодушнее. За работой мы мало разговаривали. Наверное, старику сейчас было не до любопытства, что очень облегчало жизнь, избавляя от необходимости выдумывать и врать. Я тоже помалкивал, опасаясь неосторожным вопросом разбередить воспоминания деда.

Корень объявился на кухне к полудню, когда мы заканчивали с уборокой. Фенхель тут же занялся больным, осмотрел укус, удовлетворенно крякнув.

— Все-таки айровы снадобья лучше моих. Рана-то с вечера была нехорошая, грязная, а сегодня, гляди-ко, не только очистилась, но и подживать начала.

— Так ты меня не своими лекарствами пользовал? — с непонятной интонацией спросил Корень.

— Нет, не своими. Я свои уж давно не готовил, — погрустнел Фенхель.

— У тебя родня-то осталась, дед? — поинтересовался тонко чувствующий айр, и мне захотелось дать ему хорошего подзатыльника.

— Сын в столице. Я уж давно ему свое дело передал. У него еще двое детей есть, да у дочери трое. Но из всех моих внуков только Арвехо интересно было что-то новое искать, а не в городе сидеть, богатеев проверенными снадобьями лечить.

Повисла гнетущая тишина, я лихорадочно соображал, что бы такое сказать отвлекающее, как вдруг в заднюю дверь постучали или даже, скорей, поскреблись. Фенхель пошел открывать, я за спиной лекаря показал Корешку кулак, негодяй прикинулся, что не понимает моего недовольства. Хозяин тем временем впустил в кухню молоденькую девчонку, лет, наверное, тринадцати, не больше, но уже весьма миленькую.

Гостья увидела двух незнакомцев и остановилась, смущенно теребя край застиранного передничка. Фенхель сказал на местном языке что-то ободряющее и указал на лавку, где уже сидел Корень. Девчушка подошла, потупившись, уселась на самом крайчике, нахохлившись, будто маленькая синичка, и, стоило чуть освоиться, стрельнула глазками в айра. Тот как раз с интересом ее разглядывал, бедняжка, обнаружив это, залилась краской и совсем сконфузилась.

— Это дочка соседки-вдовы, — пояснил лекарь. — Уже который раз приходит за мазью для матери, никак не отцепится, настыра вроде вас, — попытался скрыть улыбку, получилось плохо. — Отговаривался, что нужных трав нет — принесла, да и собрала на удивление правильно. Теперь вот еще пчелиного молочка раздобыла, придется готовить… — и зашарил по полкам, доставая какие-то горшочки, мешочки, коробочки.

Так вот откуда на столе букетик тимьяна… Девчонка, не понимавшая северного говора, переводила любопытный взгляд с Фенхеля на меня, потому как старик больше ко мне обращался, чем к Корню. Я не выдержал и подмигнул ей, безо всякой задней мысли, просто чтобы подбодрить. Словом-то не получится — я не знаю ее языка, она — моего. Подмигнул и пожалел: сейчас опять в краску вгоню. Но малышка только улыбнулась в ответ, широко, по-детски. Хорошая девочка, понятливая.

Хозяин так углубился в приготовление мази, что мы с Корнем переглянулись да и засобирались восвояси. Я положил на стол обещанные два золотых (последнюю блестящую желтую монету из переданных Малинкой и кучу темных местной чеканки), начал было благодарить Фенхеля, но тот, поглощенный смешиванием мудреных ин-гри-ди-ен-тов, даже не обернулся. Тогда я указал поглядывавшей на меня девчонке на деньги, потом на лекаря и прижал руку к груди: мол, благодарствуем. Она закивала и махнула мне на прощание, не удержалась, глянула исподлобья на Корня, тут же отвела глаза и снова зарумянилась.

Не успели мы отойти от дома лекаря, как дверь распахнулась, и выскочил Фенхель.

— Стойте!

— Что, Перец монеты неправильно посчитал? — осведомился Корень.

— Не знаю, не проверял! — в тон ему ответил дед. — Вот, забирайте, — сунул деньги в руку оторопевшего айра, повернулся ко мне. — Чего уходите, не попрощавшись? Хорошо, Фреса мне сказала. Денег я с вас не возьму. Не своими снадобьями пользовал, а айры мне их даром дают. Да и кухню ты, Перец, убрал на совесть.

— Спасибо, Фенхель, — произнесли мы с Корнем в один голос.

— Ты так скоро мазь приготовил? — полюбопытствовал айр.

— Какое там! — махнул рукой старик. — Фреса присматривает. Толковая девчушка, и раньше нам помогала…

— Возми ее в ученицы, хозяин, — полушутя, посоветовал я. — Девчонки иной раз толковее парней бывают. Да и захожие айры годика через два-три все свои секреты ей выложат, такой красотуле.

— Да я и сам подумывал, — немного смущенно признался лекарь, продолжил задумчиво: — И матери ее полегче будет, у нее еще трое младших… Ну, ступайте со светлым Сарием… Вот тебе айрово снадобье, смазывай, пока не заживет, — вручил Корню склянку, махнул на прощание и пошел в дом.

— Давай-ка к «Трем удодам», — проворчал друг, пряча лекарство и деньги. — Жрать хочу страшно, а добрый хозяин, хоть и не накормил, но и не забрал последнее.

— Все-таки душевный народ айры, как я погляжу. Мне уже страшно к вам соваться, поверну-ка, пожалуй, назад.

— Я те поверну! — айр на всяки случай прихватил меня за локоть. — И не вздумай прохаживаться насчет вчерашнего. Я не виноват, что у людей все шиворот-навыворот. Рассказал бы дед сразу о своем горе, ему бы посочувствовали. А то разорался, как базарная торговка…

— Дурак ты все же, Корешок, — только и сказал я.

* * *

Мы шли по бездорожью чуть меньше недели. Поначалу местность оставалась столь же унылой, что и на подходе к Совиному Углу, хотя в первые два дня нам попались несколько одиноких хижин. Корень пояснил, что в них живут отшельники.

— Да, в пустыне, наверное, хорошо беседовать со светлым Сарием, — прикинул я. — За его глас не примешь крики лоточника с улицы или бормотание пьяного соседа за стенкой. А Небесная Хозяйка наставляет своих детей исподволь, по-женски. Никогда не скажет прямо, чего хочет, приходится угадывать. Я, впрочем, не сильно переживаю — с женщинами у меня всегда получалось договориться.

— Мечтаю послушать, как ты запоешь, когда предстанешь пред темны очи Хозяина Подземья, — ободряюще заявил добрый друг. — А с Сарием в этих местах не говорят. Сюда правитель Гранитного Брега ссылает недовольных, посмевших высказать свое недовольство. Вот такие тут отшельники.

Н-да, понятно, почему наши скромные особы не вызвали лишних вопросов ни у хозяина постоялого двора, ни у стражников. Наверное, недовольных отшельников иногда навещают родичи, а общаться лишний раз с близкими отверженных не с руки — как бы самим не замараться.

Наконец пустоши кончились, земля вновь покрылась травой, появились кусты и высокие деревья, то и дело сбивавшиеся в небольшие рощицы и перелески. На пути стали попадаться ручьи, однажды мы набрели на узкую быструю речушку, на берегу которой и заночевали. Корень сказал, что до границы осталось совсем немного и принялся с завидным старанием приводить себя в порядок: отстирывать пропыленную и пропитавшуюся потом одежду, соскребать многодневную щетину. Этим дело не ограничилось: айр кучу времени убил на чистку своего «ростка» и правку ножа.

— Оружие должно содержать в порядке, — нудно отвечал он на мои ехидные замечания, драя железную полосу на палке песком, будто хорошая хозяйка сковородку. — Кровавые пятна на нем не делают чести воину и оскорбляют взор Зель-творящей.

Мой неокованный «росток», испятнанный впитавшейся кровью касов, Корень сломал и бросил в костер.

— Здесь он не понадобится, — успокоил меня. — В этих краях нет ни людей, ни крупных четвероногих хищников.

Я вздохнул с облегчением. Воином себя не чувствую, и драить оружие желания нет. Мне вполне хватает чуть ли не колом стоящей одежи и Хозяин-Подземья-знает-сколькодневной щетины. Кстати, Корешок весьма придирчиво проверил, насколько хорошо я выстирал штаны и рубаху, да и подбородок мой не обделил вниманием.

— На вшивость проверить не забудь, — посоветовал я, в очередной раз ловя внимательный взгляд на своей физиономии.

— На вшивость пусть тебя лапуля проверяет. Мне важно, чтоб ты выглядел пристойно. У меня своих грешков хватает, не хочу еще по твоей милости нарекания выслушивать.

Я и на сей раз не стал задавать вопросы: если б друг хотел, давно рассказал бы сам, времени у нас было предостаточно. Может, если меня хорошо примут в Зеленях, он, наконец, станет пооткровеннее.

Вечером шестого дня впереди, на фоне закатного неба замаячил темный гребень.

— Пограничный лес, — пояснил Корень. — Завтра к полудню будем на опушке.

Так и получилось. Мы стояли под ярким полуденным солнцем, а перед нами вздымалась стена леса, именно стена, без единого просвета или щели. Все пространство меж деревьями заполняла зелень лиан с мягкими сердечками листьев величиной с ладонь.

— Чего встал? Вперед! — Корень подтолкнул меня в спину. — Считай, что дома.

— Давай, ты первый, — засомневался я.

Соваться в чащу почему-то не хотелось, от нее исходила не то чтобы угроза, некая настороженность. Похоже, я не нравился ей также, как и она мне.

— Лучше, если ты будешь у меня на виду, — пояснил айр свое намерение во что бы то ни стало протолкнуть меня вперед. — В случае чего, я смогу выдернуть тебя, подождешь здесь кого-нибудь из творящих.

— Может, я сразу ждать останусь? Ступай один, доложись, как положено…

— Не стремись вызвать больше подозрений, — Корень снова подтолкнул меня в спину. — И так неизвестно, что за фрукт. Безотцовщина!

— Скорее овощ, — хмыкнул я и двинулся вперед, твердо решив не обращать внимания на дурное настроение друга.

Поднял руку, чтобы раздвинуть зелень, но стебли лиан и ветви деревьев отпрянули при моем приближении, бесшумно и плавно, будто во сне. Я глубоко вздохнул и нырнул в открывшийся проход. На душе по-прежнему было неспокойно, и лишь ощущение, что сзади идет друг, обещавший вытащить, позволяло делать следующий шаг.

Лес (или живая изгородь?), беспрепятственно пропустив внутрь, казалось, опомнился и чуть ли не облепил меня листьями. Будто большие прохладные ладони скользили по лицу, плечам, рукам и ногам. Я невольно замедлил шаг и, не веря своим глазам, уставился на кончик лианы, изящно изогнувшийся перед моим носом и скользнувший в волосы. Попытку выдрать его оттуда пресек айр, перехватив мою руку.

— Не дергайся. Стражникам же не препятствуешь себя обыскивать.

— Так это нарочно? Весь этот лес живой? — я, признаться, струхнул. — А что он со мной сделает, если я придусь ему не по вкусу?

— Сказал же, что успею вытащить, — проворчал Корень. — И, кстати, любой лес живой.

— Но ни один пока меня не щупал! — я с раздражением выдернул особо настырный побег, залезший под рубашку и шаривший по поясу штанов, определенно собираясь проникнуть внутрь. Три болота, а вдруг ему там что-то не понравится? Или, хм, наоборот…

Корень, на сей раз не успевший удержать меня от резких движений, выругался.

— Стой на месте! — рыкнул он.

Но я уже и сам остановился, потому что из зеленого плетения проворно, и в то же время болезненно-грациозно выскользнул побег ежевики или чего-то очень похожего. Толстый, длинный, усаженный здоровенными фиолетовыми шипами, загнутыми к стеблю. Такой как оплетет, как заякорит в плоти все эти крючья… Пока я изгонял кошмарные картинки, мелькавшие перед внутренним взором, побег замер, покачиваясь на уровне груди, будто змея перед броском.

От вида шипов меня неожиданно замутило. В голове стрельнуло знакомой болью, волосы шевельнул ветерок, пока слабый, едва ощутимый…

— Перчик, а ну успокойся! — Корень сзади схватил меня за плечи, встряхнул. — Никакой бури здесь, если хочешь остаться в живых!

Шипы приблизились к лицу, вырастая, выпрямляясь, меняя цвет на бурый, становясь похожими не на ежевичные, а, скорей, на терновые. Из желудка поднялся удушающий ком, я согнулся, плечи выскользнули из рук айра, колючая плеть метнулась в лицо и, кажется, сильно оцарапала бровь, а последняя трапеза очутилась аккурат под ногами (хорошо, не на них). Колени подогнулись, но Корень вовремя удержал меня от падения.

— Зель-творящая, помилосердствуй, — пробормотал айр. — Когда же, наконец, я избавлюсь от этого полукровки? Что с тобой такое? — развернул меня к себе и застыл, уставившись чуть выше моих глаз.

— Не знаю, что, — огрызнулся я, вытирая рот рукой. — Уж больно мерзко эти шипы выглядят.

— Шипы, да, — рассеянно проговорил Корешок. — Раздирают чужаков в клочья, почти как ты — касов. Зрелище и впрямь тошнотворное. Зеленая ветвь, не удивительно, что ты такой впечатлительный.

— Какая там ветвь, ты про что?.. — начал было я, но друг взял меня за локоть и потащил сквозь расступающиеся заросли, зло сопя.

Ноги тряслись и двигались с трудом, но идти пришлось недолго. Внезапно чаща раздалась распахнувшимися вратами, и мы оказались на открытом пространстве. С поросшего травой пологого склона открывался вид, от которого дух захватывало. Холмы, кое-где покрытые лесом, сменялись равниной, сверкающей под солнцем зеркалами озер, расшитой серебристыми нитями рек. У горизонта темнели то ли горы, то ли гряда облаков.

— Это и есть Зеленя?

— Да, — Корень выпустил мой локоть, я осел на землю, айр плюхнулся рядом.

— Красиво.

Мужик молчал, я отвел взгляд от завораживающих просторов родины моего отца (она с первого взгляда понравилась мне гораздо больше Мглистых земель) и посмотрел на друга.

— Три болота, Корень! Как тебе удалось?

Правая бровь айра стала красной. Нет, даже не красной, а какого-то пронзительно-алого, пламенеющего цвета, надо сказать, очень неплохо сочетающегося с темно-каштановыми волосами и карими глазами, сейчас приобревшими красноватый оттенок, будто освещенные закатным солнцем.

— Алая ветвь, — сообщил Корень, словно эти слова должны были все объяснить. — Ни щепочки от творящего, хотя они рождаются и среди отпрысков Рябины, — и снова уставился куда-то повыше моих глаз.

— У меня что, тоже?.. — я провел пальцем по оцарапанной брови, но боли не почувствовал, да и крови не было.

— Да, конечно, тоже, — чуть ли не со злостью бросил мужик. — Ты же полукровка!

— Тоже красная? — я лихорадочно пытался представить, как такое украшение будет смотреться на моей физиономии. Получалось страшненько. Правда, Малинка, может, так и не посчитает. У баб иной раз встречаются странные понятия о мужской красоте.

— Зеленая! Отпрыск Остролиста, вот в ком Зель-творящая воплощаться любит. — Корень говорил на удивление раздраженно.

— Ты завидуешь, что ли? — удивился я его злости.

— Досадую! Если б у меня была хоть щепочка дара, я б сразу разглядел, из какой ты ветви.

— Велика ли разница, когда ты это разглядел?

— Велика! В целых два года каторги! Знал бы, сразу тебя в Зеленя потащил, еще когда с лапулей встретил.

— Так бы я и пошел! У меня был уговор с Малинкой, да и вообще…

— На любое «и вообще» у меня имеется вот это, — айр поднес к моему носу здоровенный кулачище.

— Да что ты в самом деле, Корешок? — красота и покой Зеленей пробудили во мне неискоренимое благодушие, и я не понимал раздражения друга. — Случившегося не исправить. Выкинь из головы, что за радость переживать галеру заново?

Я не привык жалеть о прошлом, может, потому, что в самом мрачном событии находилось нечто, непременно приводившее впоследствии к чему-то хорошему. Не провинился б перед Ягодкой, никогда не срослось бы у меня с Малинкой. А галера… Галера была всего лишь платой за кусочек счастья, бывшего, и, надеюсь, будущего. Да и с Корешком я бы вряд ли так сдружился, не потолкай мы два года бок о бок галерное весло. Хотя это мне ценно, а у него, небось, среди айров друзей навалом…

— Пойдем, — проворчал Корень, вставая. — Я должен как можно быстрее предъявить тебя кому-нибудь из творящих, иначе набегут воины, а встречу с ними я предпочел бы оттянуть до разговора с отцом.

Не, пожалуй друзей у него немного. Уж больно физиономия не радостная, да и кто пойдет из края волшебной красоты, от толпы друзей скитаться в непонятные людские земли?.. Ладно, Перец, разберемся. За этим ты сюда и пришел, разве нет?

* * *

Мы побрели вниз по склону, у подножия которого обнаружилась тропка, поманила за собой и тут же вильнула за очередной холм. Я все собирался спросить, далеко ли до жилища творящего, и никак не мог заставить язык двигаться (непохоже на меня, м-да-а). Кругом было так хорошо и спокойно, что оторваться от созерцания не получалось.

Склоны холмов покрывала пушистая шкура луговых трав и цветов. Ветра не было, теплый ароматный воздух полнился пением жаворонка и едва различимым жужжанием пчел. Солнце время от времени скрывали пухлые белые облачка, и по холмам бесшумно пробегала тень. После выжженных солнцем окраин Гранитного Брега эти места казались садами Небесной Хозяйки.

Неожиданно на склоне появился человек… тьфу, айр, будто вырос из травы или соткался из воздуха (может, так оно и было). Корень тут же остановился, я последовал его примеру. Мужчина неспеша подошел к нам. Высокий, плечистый, по человеческим меркам лет за тридцать, правая бровь алая, как у Корешка, на щеке какой-то листок… Картинка, как у древлян? Нет, листок шевелится, прорастает стеблем, на котором наливается зеленый бутон, раскрывается алыми лепестками, в середине мелькает черный зрачок… Мак.

Незнакомый айр перехватил мой чересчур пристальный взгляд, вскинул брови в удивлении и что-то спросил у Корня, тот ответил, потом соизволил объяснить мне.

— Это один из стражей, творящий. Сейчас он попытается пробудить в тебе память крови, чтоб ты смог понимать наш язык и говорить на нем. Ради твоей лапули, не дергайся, Перчик, и не поднимай ветер.

От волнения перехватило горло, и я просто кивнул. Не поднимай ветер! Легко сказать. Если б это от меня зависело… Постарался успокоиться, и прямо взглянул в лицо творящего. Мак со щеки уже исчез, выглядел мужик сосредоточенным и несколько настороженным. Интересно, что еще ему Корешок поведал? Вообще-то говорили они недолго, но кто его знает, этот айров язык… Может, чтобы заклеймить опасным сумасшедшим, достаточно пары звуков?

Творящий тем временем подступил вплотную, вгляделся в лицо и положил пальцы обеих рук мне на виски. Поначалу прикосновение было приятно-прохладным, но спустя пару вдохов появилось отчетливое жжение и ощущение, будто под пальцами айра бегают муравьи. Или пытаются прорасти внутрь головы крохотные корешки. Глаза сами собой закрылись, и я очутился… нет, не в степи — в лесной чащобе, такой густой, что, казалось, лежишь на дне озера, и солнечный свет, проходя сквозь толщу воды, превращается в зеленый сумрак. Чаща напоминала пограничный лес, ибо тоже была живой. Пожалуй, гораздо более живой: все ветви и веточки находились в непрерывном движении, на глазах росли, вытягивались, сплетались, выпускали новые листья, побеги, бутоны, раскрывающиеся чудными цветами, на месте которых появлялись плоды, созревали, падали на землю, прорастая новыми деревьями и травами. Я перестал ощущать тело, плоть, казалось, вросла в волшебное сплетение, растворилась в нем, стала одним из побегов на дереве, в сосуды хлынули общие соки, заменяющие растениям кровь, проникли в самые тонкие жилочки, достигли кончиков пальцев, напитали каждый волосок, прогнали туман из головы, и лес наполнился словами, мыслями, разговорами…

— …Вроде бы тимьян, хотя картинка блеклая, за щетиной толком и не разберешь… — донесся приглушенный голос, выделявшийся в общем гуле таинственной чащи. — Где ты на него набрел? В Бреге?

— Какое там! — это уже был Корень. — За морем, на севере Морены. Он был с девчонкой, с которой не расплелся до сих пор, так что…

— Да что ж тебе Малинка все покоя не дает? Айрам до нее не должно быть никакого дела! — древесная веточка в моем лице обрела голос, и чаща тут же исчезла, ее сменили две удивленные физиономии — стража-творящего и Корня.

— Быстро он… — начал было айров колдун, потом сообразил, что я все понимаю и исправился. — Быстро ты впитал язык… Тимьян?..

— Да, думаю, что Тимьян, раз и ты меня так зовешь.

— Он не помнит ни детства, ни отца… — встрял Корень.

— А мать помнит? — резко прервал творящий.

— Нет, не помню! Ни мать, ни родину, ни собственное имя. Если б я все помнил и умел пользоваться даром, навряд ли сюда пожаловал бы. Меня давно ждут в другом месте.

— Откуда ты знаешь, что обладаешь даром, если не умеешь им пользоваться? — поинтересовался страж.

— Потому что когда мне грозит смертельная опасность, начинают происходить странные вещи, — я постарался взять себя в руки и отвечать спокойно.

— Угрожать тебе, конечно, не буду, — неожиданно улыбнулся айр. — Попробуй угадать мое имя.

— Мак?

— Верно. Почему ты так решил?

— Увидел у тебя на щеке распускающийся цветок. У меня что, тоже?.. — запоздало потрогал собственное лицо.

— Да, — кивнул страж. — Ты и вправду обладаешь даром. Только творящим дано видеть образ позели.

— Погоди-ка, я ничего не замечал у Корня… — взглянул на друга, и обнаружил на его щеке здоровенный темно-зеленый лопух и кисть белых крестообразных цветочков.

— В людских землях у Хрена работает защита: ни алая бровь, ни позель не видны никому. Морок с брови пропадает в пограничном лесу, а с позели я только что снял чары.

— Я сам ему все объясню, Мак, — поспешно произнес друг, отлично разглядевший, что я борюсь со смехом. — Спасибо, что пробудил в нем память крови. Мы можем идти?

— Ступайте. Я сообщу Рогозу, что границу пересекли свои. Он очень ждет твоего возвращения, так что поспеши, Хрен. Да и Клевер захочет, не откладывая, увидеть неизвестного отпрыска Зеленой ветви.

— Конечно, Мак. Мы не собираемся мешкать, — кивнул Корешок.

Я еле успел поблагодарить творящего, потому как друг весьма настойчиво подталкивал в бок, прогоняя вперед по тропе.

Отойдя на приличное расстояние, я решил-таки прояснить возникший вопрос.

— Друг мой Корень, так ты на самом деле прозываешься Хреном?

— Да! — рявкнул мужик, глядя в сторону (и правильно, рожа у меня сейчас глумливая). — У нас так называют только растение и очень уважают приправу из его корней!

Сдерживать смех получалось с трудом.

— А ты, когда к людям ушел, сначала настоящим именем назывался? — Корень зло засопел, и я понял, что угадал. — Да ладно, не огорчайся, — хлопнул друга по плечу. Я когда себе кличку выбирал, думал сначала Хреном назваться, но потом решил, что нескромно как-то.

— Лапуле не растрепли.

— Думаешь, вам еще выпадет встретиться?

— Это только Зели-творящей ведомо, — буркнул айр.

— Лады, не скажу. А знаешь, говорят, у пижинцев есть какой-то свой хрен, жгучий — страсть, глаза вытекают. Васаби называется. Может, тебе так прозываться, если снова к людям уйти надумаешь? Звучит красиво и поймет не всякий.

— Перец, я тя щас пристукну, — для острастки замахнулся, но я от ударов с детства привык уворачиваться.

Я попытался было выяснить у Корня (Хреном его величать, понятное дело, не стал) про защиту, не дававшую видеть картинку на щеке, но услышал в ответ:

— Это тебя никаким боком не касается. Спроси что другое, может, отвечу.

— Что за позель Мак поминал?

— Позель — растение, оберегающее айра, — на удивление охотно пустился в объяснения друг. — Так Зель-творящая являет свое благословение, поэтому и имя дается в честь хранительницы.

— А ты видишь картинки на лицах?

— Нет, на это способны только творящие. Я, как и любой другой, лишенный дара, смогу увидеть позель моих детей, когда мать впервые приложит их к груди.

— Сурово у вас, — мой клятый язык вновь обрел ненужную прыть. — Травку не увидишь, и сразу поймешь, что ты тут не при чем.

— Зря стараешься, Перчик, — на удивление спокойно ответил айр. — Наши женщины не обманывают мужчин. Смотреть на явление позели новорожденного будет настоящий отец.

Мне оставалось только порадоваться за нашего брата-мужика, что я и сделал, правда, Корень почему-то не слишком разделял мое воодушевление.

Прошло не так уж много времени, и, миновав очередную лощину, мы оказались на склоне, сбегавшем в неглубокую котловину, на дне которой виднелось селение. Я насчитал пятнадцать непривычных круглых домов с крышами, в центре выпирающими шляпкой гриба. Строения располагались по спирали, завивавшейся вокруг обширного пустого пространства с каким-то высоким столбом посередине. Каждое жилище было окружено кольцом не то деревьев, не то высоких кустов. На одном из склонов паслось стадо, кажется, коровье, где-то среди домов драл горло молодой петушок, пробующий голос, тявкали собаки. По звукам поселение айров ничем не отличалось от человечьего, и я ощутил разочарование. Видно, в глубине души рассчитывал, что нелюди ездят на драконах, а вместо скотины у них волки или еще какие твари, пострашнее, навроде тех же касов.

— Поддуванчики, — Корень кивнул на селение.

— Это у вас одуванчики так называют?

— Одуванчики и в Зеленях одуванчики, — хмыкнул айр. — Будто в людских землях нелепых названий нет? Я как-то проходил местечко под названием Дериушки.

— Нормальное название. Ушки — это такие грибы, они по осени на древесных стволах вырастают. Наверное, там в окрестных лесах их много было. Вкусные, между прочим, особенно если в молоке сварить, с овсяной мукой да жареным лучком… — я невольно сглотнул слюну, а мой желудок, в пограничном лесу расставшийся с остатками съеденного на завтрак черствого хлеба с совсем уж закаменевшим сыром, заурчал громко и требовательно.

— Потерпи, скоро будем у Мятлика, здешнего творящего, он нас накормит, — подбодрил Корень.

До первого круглого дома, вернее, до окружавшего его кольца деревьев было рукой подать, когда нас нагнал синебровый айр средних лет с холщовой торбой через плечо. Оттуда свисали длинные кроличьи уши, видно, мужик ходил проверять силки. Одет он был в штаны и рубаху, пошитые по фигуре, в отличие от свободных одежд гранитобрежцев. Ноги босы, на голове надвинутая на лоб шапка. Житель Поддуванчиков с любопытством взглянул на нас.

— Приветствую, скитальцы. Добро пожаловать домой.

— Спасибо, — коротко кивнул Корень.

— Здравствуй, Копытень, — мой язык успешно продолжал жить своей жизнью. На щеке незнакомца распустился темно-зеленый лист, очертанием схожий с отпечатком лошадиного копыта, и я, не задумываясь, назвал прохожего по имени.

Любопытство во взгляде айра сменилось почтением, он стащил с головы шапку и пробормотал:

— Ласкового солнца и теплого дождя, творящий.

Я хотел поблагодарить (вежливость айров оказалась заразительной, да и жизнь давненько приучила не быть грубым без веской причины), но слова застряли в горле, пришлось отделаться кивком. На лбу Копытня красовались какие-то странные выросты, кажется, костяные, очень напоминающие крепенькие витые рожки в ладонь высотой. Прям сказочный козлоног, даром что без копыт.

Мужик заметил мой взгляд, поспешно натянул шапку, скрывая рога, и, пробормотав что-то насчет жены, которая давно заждалась, быстро ушел вперед.

— Корешок, что это с ним? — спросил у друга, когда Копытень отошел достаточно далеко. — Болеет?

— Ты про рога? Это бывает. Недооценил свои силы, — пожал плечами Корень. — Видно, недавно обзавелся, смущается.

— Погоди-погоди, что значит недооценил силы?

— Перчик, у людей тоже есть выражение «наставить рога». Ты, небось, не одной бабенке в этом поспособствовал, так что не изображай невинность.

— Хочешь сказать, этому Копытню изменила жена?

— Ага.

— Но ты же говорил, ваши женщины не обманывают мужчин. И при чем тут недооцененные силы? Такое с каждым может случиться.

— У людей — да, но не у нас. Наши женщины не изменяют мужьям из похоти, от скуки или из мести, это все людские страсти. И об обмане речи нет. Какой обман, если у тебя на лбу тут же рога вырастают?

— М-да, и впрямь обманом не пахнет… А из-за чего изменяют ваши женщины? Старая любовь проходит и рождается новая, еще более прекрасная?

— Наши изменяют, если муж перестает выполнять свои обязанности, нарушая тем самым заповеди Зель-творящей, — Корень не обратил внимания на мой язвительный тон и говорил совершенно серьезно. — Когда мужчина и женщина вступают в союз, каждый из них клянется исполнять свое предназначение: жена — обихаживать мужа и детей, вести хозяйство. Муж — заботиться обо всех женах и детях в равной степени, не обделяя их ни лаской, ни пищей, ничем иным.

— Обо всех женах? — перебил я. — У айров по нескольку жен?

— Это каждый решает сам. Чувствуешь достаточно сил, чтобы стать мужем для нескольких женщин, никто не станет чинить тебе препятствий. Но у моего отца всю жизнь была одна жена, моя мать, да и мне такой уклад больше по нраву, так что здесь я людей одобряю. Рогатых, кстати, гораздо больше среди многоженцев. Я ж говорю, переоценивают себя. У моего дедули были рога. Сестры обожали вешать на них веночки из маргариток, старику нравилось…

— А разве жена не нарушает клятвы, наставляя мужу рога, да еще такие… зримые?

— Женщины не идут на крайние меры без причины и всегда стремятся сначала вразумить словом. Не уделяешь внимания жене, не кормишь детей, не прислушиваешься к просьбам — получишь рога. Большинство после этого берется за ум.

— Жесткое внушение… — внезапно меня посетила страшная мысль. — А у полукровок рога могут вырасти? — я с содроганием представил, как Малинка украшает меня веночками.

Друг наконец отвел душу, ржал долго, со вкусом.

— Рога, друг мой Перчик, вырастают только у мужей, любовники-сожители могут спокойно утирать пот со лба. А чтобы стать мужем, нужно пройти айров брачный обряд, который никогда не совершают над чистокровными людьми. Это я на тот случай предупреждаю, если у вас с лапулей все настолько далеко зашло. Эх, даже обидно! Уж она-то точно наставила б тебе рога, причем безо всякой веской причины.

У меня настолько отлегло от сердца, что я не стал отвечать на злобствования Корешка.

Беседуя на столь волнительную тему, мы незаметно миновали почти всю спираль домов и очутились на площади, посередине которой возвышался тот самый высоченный столб, виденный со склона. При ближайшем рассмотрении он производил еще более внушительное впечатление, напоминая ствол огромного древа, широкий в основании, суживающийся кверху, весь изукрашенный редкостно искусной раскрашенной резьбой, изображающей разные растения. Внизу, где фигуры были крупнее всего, я различил алые гроздья рябины, лиловые кисти вереска, стройные стебли тростника, жестяное кружево остролиста, наливные яблочки в пене бело-розового весеннего цветения, нежные облачка травы-полевицы. Выше сплеталось неисчислимое разнообразие трав, деревьев, листьев, цветов и плодов — ландыш и хмель, кувшинка и желуди, свечи каштана в ладонях пятипалых листьев и тугие узелки орехов лещины, ирисы и розмарин, шиповник и паслен, живокость, полынь, подорожник, фиалки, пуховки ивы и шишки сосны…

Я задирал голову все выше, стараясь рассмотреть подробнее, угадать каждый образ, каждую травинку и листок.

— Сейчас на спину завалишься, — пробурчал Корень, легонько толкая меня между лопаток. — Вот погоди, попадешь к Клеверу в Озёрища, там самый высокий ствол в Зеленях, и впрямь есть на что посмотреть.

— Ты как-то говорил про творящего, который возводил ствол в твоем селении, — вспомнил я, отрываясь от созерцания волшебной резьбы. — Вот такой ствол?

— Ага. Наш, пожалуй, повыше будет, — айр окинул вздымающуюся посередине площади махину критическим взглядом. — Рослый Лес не чета Поддуванчикам.

— И творящий один справился? — недоумевал я.

— Кто бы говорил, Перчик. Сам-то, хоть и с головой не все в порядке, море до самого дна взбаламутил, здоровенную галеру разломал, оседлал волну и гнал ее аж до самого Гранитного Брега, — Коршек принялся в очередной раз нудно перечислять мои подвиги. — Касов…

— Стоп, хватит. Я хочу поесть в свое удовольствие у здешнего творящего.

— Поешь-поешь. Вон он топает, то ли почуял тебя, то ли просто решил узнать, что за чудак на ствол пялится, будто саму Зель-творящую на верхушке узрел.

От первого в спирали дома через площадь спешил старичок, невысокий, крепенький, очень бодрый. Одет он был в просторный небеленого холста балахон почти до земли, расшитый все теми же травами да цветами. Правая бровь лиловая, в цвет вереска, волосы совсем седые, белоснежные. Я в очередной раз подивился, насколько удачно сочетаются у айров цвет брови и волос. Глаза творящего из Поддуванчиков (кажется, Корень называл его Мятликом. Да, точно, вон, на гладко выбритой щеке проявились изящные метелочки этой травки) тоже оказались в тон: зеленовато-голубые, яркие, никакой старческой выцветшей мути.

— Добро пожаловать домой, Хрен! — жизнерадостно воскликнул старичок. — Здравствуй, Тимьян. Вижу, родина отца тебе по нраву.

— Ласкового солнца и теплого дождя, Мятлик, — я почел за лучшее приветствовать творящего как можно любезней, благо нужную фразу подсказал рогатый бедолага Копытень. — Такого красивого края мне еще не доводилось видеть, хотя побывал я во многих местах.

От учтивых речей дедок прямо-таки расцвел, словно одуванчик в погожий денек, и пригласил нас в гости.

Дом творящего окружал хоровод деревьев: стройный тополь, аккуратная свеча кипариса, молоденький клен, усыпанная краснобокими плодами яблоня, еще какие-то неизвестные мне породы. У корней виднелись кустики вереска, стелились тоненькие стебли полевой гвоздички с ярко-розовыми звездочками цветов, покачивались метелки мятлика, пестрели неведомые причудливые венчики лазоревого цвета с белыми крапинками. Разглядывая растительное буйство, я подивился, что названия растений, виденных прежде, пусть и неизвестных по имени, тут же всплывают в голове, совсем как в цветочной степи после спасения из рабства. Встреченные же впервые деревья и травы оставались безымянными.

— Дома айров окружают изгороди и сады из позелей тех, кто живет в них, — пояснил творящий, заметив мой интерес. — Разве отец не рассказывал тебе?

— Мятлик, будь добр, отправь меня к Рогозу, а уж потом объясняйся с полукровкой, — неожиданно попросил Корень. — Он сам все расскажет. Во время скитаний Тимьян был мне добрым другом, он достоин доверия.

— Хорошо, Хрен, — слегка недоуменно кивнул старичок.

Я и вовсе не нашел, что сказать. Получается, Корешок вот так просто бросает меня? С другой стороны, он сдержал слово, привел в Зеленя, с чего бы ему продолжать нянчиться со мной и дальше? Он не творящий, помочь ничем не сможет… Да, все верно, но я не готов распрощаться с единственным другом столь быстро и холодно. Корень, видно, прочел что-то у меня на лице, отвел взгляд и буркнул:

— У меня своих трудностей хватает, не обессудь. Разберусь и найду тебя в Озёрищах или где там твои родичи окажутся.

— Да, конечно, — промямлил я. — Спасибо, что поверил и привел сюда.

Корень вдруг махнул рукой, шагнул ко мне, облапил со всех своих недюжинных сил так, что ребра прогнулись.

— Не дрейфь, Перец, — проговорил тихонько. — И не давай старичью, особенно Клеверу, задурить тебе голову, она и без того достаточно затуманена. Прости, что бросаю, по мою душу своих дедов хватает, — выпустил, хлопнул по спине, у меня аж дыхание перехватило, и отступил.

Я украдкой глянул на Мятлика, не смеется ли он, но дедок смотрел серьезно и как будто понимающе. Среди мужиков-людей обниматься было не принято, какая бы тесная дружба не связывала. Подобные жесты обычно вызывали насмешки и высказывания на вполне определенную тему, но у айров, видно, обычаи отличались и здесь.

Творящий, убедившись, что прощание закончилось, шагнул к Корню, встал напротив и прикрыл глаза. Я, признаться, ожидал каких-то заклинаний, движений руками, на худой конец обмахивания пучочком травы, букетиком или веничком, но дедок просто стоял, едва доставая рослому айру до плеча, а у ног друга из земли вдруг вырвался фонтан травы, брызнул вверх мятликовыми метелками, выше, выше, скрывая фигуру целиком, и, не успел я вдохнуть-выдохнуть, рассыпался в воздухе вместе с Корешком.

— Здорово! — восхитился я. — А у меня так получится?

— Неужто до сих пор не умеешь? — удивился Мятлик. — Мой правнук, которому недавно десять исполнилось, на днях ручного бурундука бабке в квашню переместил. Шуму было!

Дед довольно усмехнулся, откровенно радуясь успехам пацана. Я представил восторг перемещенного бурундука и радость бабки и тоже не сдержал улыбки.

— Нет, не умею, — сознаться в этом оказалось неожиданно легко. Предупреждение Корня насчет дедов не забылось, но низенький доброжелательный Мятлик слишком располагал к себе. — Я из-за этого и упросил Хрена привести меня в Зеленя. Дело в том… — и я в очередной раз вкратце изложил мою печальную историю.

— Никогда о таком не слышал, — покачал головой творящий и хотел добавить еще что-то, но из дома вышла пожилая, на удивление крепкая женщина в светлом полотняном платье, по подолу и вороту изукрашенном вышитыми растениями (не иначе, та самая бабка), ее правая бровь была снежно-белой, левая, как и волосы на голове, золотилась осенней листвой, лишь чуть-чуть тронутой изморозью седины.

— Мятлик, еда на столе. А, да у тебя гость. Проходи и ты, мальчик, пообедай с нами.

Приглашение было с благодарностью принято, я прошел вслед за хозяевами в прохладный глинобитный дом и оказался в просторном круглом помещении, занимавшем центральную часть строения. По стене виднелось несколько затворенных дверей, видно, за ними располагались комнаты обитателей дома. В центре стоял резной столб, как на площади, только гораздо ниже, и подпирал среднюю часть крыши, ту самую шляпку гриба, что я углядел, рассматривая селение сверху. Она возвышалась над остальной крытой дранкой поверхностью примерно наполовину человеческого роста. Удобное устройство, ничего не скажешь: и света хватает, и дым от очага вытягивает, а на ночь и в дождь «шляпка» наверняка опускается.

— Деда, кто это? — подал голос рыжеволосый желтобровый мальчиша лет десяти, восседавший за большим овальным столом, покрытым простой светлой скатертью. На плече хозяина обосновался бурундучок, деловито обгрызавший кусок хлебной горбушки. — Тот самый скиталец, который на ствол пялился? Он что, и дома никогда не видел?

Я прекратил таращиться по сторонам, тем паче, что и старушка выглядела удивленно-встревоженной.

— Лавр, помолчи, — голос Мятлика прозвучал неожиданно жестко. Правильный дед: перемещением бурундука в квашню гордится, но пацана держит в строгости. — Гвоздичка, это Тимьян, он только что из человечьих земель, сирота, отца лишился очень рано.

То, что я полукровка, творящий не упомянул. Видно, как и говорил Корень, кровь своего племени и степень ее чистоты айры чуяли безошибочно.

Хозяйка, жалостливо охнув, тут же принялась хлопотать вокруг меня, полила воды из кувшина, чтобы я мог ополоснуть руки и лицо, подала чистый рушник, усадила за стол.

Не успели хозяева занять свои места, как в дом вошла молоденькая девушка, невысокая, темноволосая, с лиловой, как у Мятлика, бровью.

— Простите, заболталась с Керией… — начала было она, но, заметив незнакомца, залилась краской и потупилась.

— Не старайся, Яснотка! — тут же встрял мальчишка. — Тебе с твоим жалким даром муж с зеленой бровью не светит, даже полукровка!

— Еще слово, Лавруша, выйдешь из-за стола и сегодня больше не сядешь. — Вот не ожидал, что милая маленькая старушка может так чеканить! А Гвоздичка продолжала: — Я смотрю, отец с матерью совсем тебя распустили. Придется зайти к ним, поговорить, рассказать, как ты нас с дедом перед гостями позоришь.

— Не-е-е, бабуля-я, — тут же заныл пацан. — Они меня тогда к вам месяц не пустя-ят, да еще заставят сорняки вручную не только в огороде, но и в поле выпалыва-ать… Де-е-ед, я ж шутил…

— Шутить тоже надо умеючи, — проворчал Мятлик, укоризненно глянув на внука. — Садись, внучка, не стой. И не слушай своего братца, дар у тебя для отпрыска Вереска немалый, только не окончательно проснувшийся. Я ведь объяснял: выйдешь замуж, войдешь в полную силу и утрешь нос этому сопляку.

Девчонка еще больше покраснела и, усиленно стараясь не смотреть на меня, уселась рядом с братом. Я, напротив, с интересом разглядывал айров. Нет, не пялился совсем уж беззастенчиво, но и глаз не прятал.

Жители Зеленей внешне очень походили на людей, если, конечно, не считать цветной правой брови (ну и рогов у некоторых… не расчитавших силы). Хотя… Правильнее, пожалуй, будет сказать, что сходство с людьми казалось значительным лишь при беглом взгляде. Стоило зацепиться за цветную бровь, и становилось заметно, что окраска волос и глаз замечательно сочетается с ее цветом. У желтобрового Лавра волосы были нежно-рыжего золотистого оттенка, какой иногда встречается у совсем маленьких человечьих детей, и никогда — у подростков и взрослых. Глаза мальчишки были серовато-желтыми, со светло-карим ободком вокруг радужки. Черноволосая Яснотка с лиловой бровью унаследовала дедовы зеленовато-голубые глаза (у Гвоздички они были серыми). Да, я знаю, что у людей иной раз тоже встречаются удивительные по красоте сочетания, но они не оставляют ощущения полной гармонии, как это бывает, к примеру, в окраске цветка, где белый и розовый, зеленый и оранжевый, черный и красный перетекают друг в друга через немыслимые оттенки или, наоборот, врезаются, будто скалы в море, и ты глаз не можешь оторвать от этих переливов или соседства двух совершенно разных тонов.

С внешностью айров было примерно то же самое. Яснотка не отличалась правильностью черт или видимым совершенстовом фигуры, но и прелесть ее внешности постигалась не столько глазами, сколько каким-то живущим в душе чувством, наверное, тем самым, которое заставляет застывать в восхищении при виде далей, открывшихся с вершины холма или башни, любоваться изменчивым морским простором, разглядывать венчик какой-нибудь придорожной травки, причудливые изгибы раковины, оперение присевшей на ветку пестрой птицы. В Зеленях я и позже ловил себя на том, что любуюсь айрами, хотя далеко не все они были красивы по человеческим меркам. Видно, здесь сказывалась их нелюдская природа. Мне, к примеру, никогда не приходилось видеть уродливых животных или растения. Уродливыми в нашем представлении могут быть только люди, все остальное — страшным, отвратительным (боятся же некоторые змей, крыс или пауков), но не безобразным.

Что до айровой кухни, она не так уж отличалась от человеческой. Перво-наперво Гвоздичка наполнила стоящие перед нами миски грибной похлебкой, не уступавшей супу из ушек, который я расхваливал Корню, только вместо овсяной муки туда была положена какая-то крупа, разварившаяся почти в кашу, а вместо лука — жареная морковка или что-то очень похожее. Ну и, понятное дело, травки-приправы всякие, большей частью мне неизвестные, хотя укроп я определенно унюхал. После было тушеной мясо (не знаю чье, надеюсь, не каса) с какими-то незнакомыми овощами и свежими зелеными листьями. Стол украшал каравай, казалось, только что остывшего хлеба, серого, с дроблеными орехами в верхней румяной корочке. Лавр напоследок получил стакан молока с крупными черными ягодами, покрытыми сизоватым налетом, которые по виду напоминали северную голубику, но были не вытянутыми, а круглыми. Гвоздичка, заметив заинтересованный взгляд, улыбнулась и принесла мне то же самое. Отказываться я не стал, поблагодарил и уплел за обе щеки. Не знаю, что там дальше будет, а пока мне у айров нравится.

Нравиться мне продолжало и дальше, когда Мятлик пригласил пройти в одну из комнат, усадил на удобный стул с глубоким сидением и полукруглой спинкой.

— Если не возражаешь, я посмотрю, что с твоей памятью, — предложил он. — Нужно бы, не откладывая, переместить тебя в Озёрища, к Клеверу. Он — старейшина Зеленой ветви, ему и разбираться с отпрыском Остролиста… — Дедок замялся. — Знаешь, я уже стар, но никогда не слышал, чтобы можно было вот так позабыть все вплоть до собственного имени… И этот ветер, про который ты поминал… Мне было б очень любопытно взглянуть…

— Конечно, смотри, — кивнул я. — Ты не первый. Уже два людских колдуна заглядывали. Правда, оба предупреждали, чтоб никто посторонний в голове моей не ковырялся, иначе, мол, разума можно лишиться. Так что ты уж там поосторожней, лады?

— Людские колдуны? — не на шутку удивился творящий. — Они не могут проникать в сознание айров, даже полукровок, — дедок недоуменно глядел на меня. — Если только… — начал было и тут же замолчал навроде Корня, очень похоже насупившись.

Я чуть зубами не заскрипел. Да что ж это такое?! И здесь, с творящими, начинаются прежние недомолвки!

— Закрой глаза и ничего не бойся. Твой друг, наверное, говорил, что айры не причиняют друг другу зла.

— Да, было дело, — проворчал я, зажмуриваясь.

…И тут же провалился в сон, такой глубокий, что изо рта побежала ниточка слюны (это я обнаружил, когда проснулся). Какие-то отрывочные сновидения мельтешили за закрытыми веками, будто ночная мошкара вокруг горящего фонаря, но я ничего не запомнил, кроме одного странного образа. Клочок тумана, запутавшийся в колючих ветвях какого-то кустарника…

— Тимьян, очнись.

Открыл глаза, почувствовав влагу, утер уголок рта и взглянул на Мятлика.

— Я так долго спал?

— Нет, совсем недолго, — вздохнул творящий. — Крепко.

— Ну и что там? — я ткнул пальцем себе в лоб.

— Об этом тебе лучше поговорить с Клевером, — дедок выглядел смущенно-виноватым. — Извини, мальчик, но я из другой ветви, а это… чересчур личное. Мне ужасно неудобно, но… не мог бы ты не рассказывать ему, что я заглядывал…

— Я-то не скажу, а вдруг он сам поймет, когда тоже туда полезет?

— Он ничего не увидит вопреки твоему желанию, — успокоил Мятлик. — Тебе достаточно мысленно опустить это воспоминание в заросли тимьяна…

— Моей позели?

— Да, именно. И это, и любое другое из тех, что уж совсем не предназначены…

— Для постороннего?

Старикан кивнул, пряча глаза. Три болота, представляю, чего он насмотрелся. Впрочем, как бы высокодуховны айры не были, дети у них тоже имеются и появляются на свет явно не из коряг и древесных стволов.

— Ты можешь не беспокоиться, я никому не расскажу о том, что узнал, — заверил Мятлик.

— Я беспокоюсь лишь, что и вы, творящие, ничем не сможете мне помочь. Раньше я считал себя обычным человеком и неплохо уживался сам с собой. Потом узнал, что наполовину айр с прилагающимися нелюдскими способностями. Дальше выяснилось, что еще и творящий, не умеющий управлять своим даром. Не хочу больше никаких откровений, справиться бы с тем, что есть.

— Справишься, — улыбнулся Мятлик. — Ты достаточно силен, да и Клевер не бросит… — дедок оборвал фразу, будто недоговорив, но я не придал этому значения, радуясь известию о своей силе. Еще бы научиться ею пользоваться…

После я попрощался с добрыми хозяевами (Лавр и Яснотка куда-то ушли, чему я вовсе не огорчился), поблагодарил Гвоздичку за обед, и творящий отправил меня в Озёрища. Не знаю, видел ли что-то Корень во время перемещения (надо бы спросить интереса ради), а я будто летел в облаке вихрящейся травы, правда, очень недолго.

Когда зеленое мельтешение рассеялось, я обнаружил, что стою внутри очередного кольца деревьев, а прямо передо мной возвышается круглый глинобитный дом. Вроде бы все то же самое, что и в Поддуванчиках, но я ни на миг не усомнился в перемещении. Под ногами стелился густой ковер клевера, в живой изгороди нарядный остролист подмигивал яркими лаковыми ягодами, да и сам дом был солиднее, что ли. Больше в окружности, выше.

Не успел толком осмотреться, как в дверном проеме показался высокий важный старик, одетый в такой же длинный расшитый балахон, как и Мятлик. От творящего из Поддуванчиков незнакомца отличал не только рост, но и цвет брови (сочно-зеленая) да ухоженная белоснежная борода, достигавшая середины груди. Хозяин взглянул на меня, на лице отразилось удивление с некоторой толикой недоверия, тут же перетекшее в негодование, которое столь же быстро сменилось чем-то вроде брезгливости. Я с отстраненным интересом ждал очередной нелюбезной гримасы, но Клевер (на щеке уже нарисовался трилистник и ярко-розовая цветочная головка) шагнул вперед, без церемоний схватил меня за локоть и потащил в дом.

В общей комнате я успел заметить двух пожилых женщин, хлопотавших по хозяйству, одна мельком глянула на гостя, вторая даже не оторвалась от работы. Творящий втолкнул меня в ближайшую боковую комнату, захлопнул дверь, подступил едва ли не вплотную, буравя горящими глазами, желто-зелеными, как у рыси.

— Ну здравствуй, внук.

Таким тоном обычно обещают убить, а уж последнее слово Клевер и вовсе выплюнул. Три болота, Перец, и чего тебя так тянет общаться с родственниками? В замке матушки недурственно погостил, еле ноги унес, оказалось мало, решил родню отца навестить. Хозяйка Небесная (или тут действенней к Зель-творящей обращаться?), ну почему ты меня не вразумила?!

— Э-э… здравствуй, дедушка, — открыв рот, чтобы ответить на приветствие, я смотрел на недоброго старца, как на очередного чужака, которому пришелся не по нраву, заканчивая короткую фразу, уже чувствовал свою неразрывную связь со старым айром. Что бы я он нем ни думал (равно как и он обо мне), кровное родство ощущалось безошибочно и непреложно, как если б мы были двумя стеблями, растущими из одного корневища.

Клевер хмыкнул, и как будто слегка помягчал.

— Зачем ты пришел в Зеленя, Тимьян?

Помягчал, как же. Спросил, будто морозом обдал. Ну и правильно, дедуля. К чему нам родственные расшаркивания, слезы, сопли и объятия? Давай сразу выясним все скользкие вопросы.

— Я хочу побольше узнать о народе моего отца, о нем самом, да еще надеюсь, что творящие научат управлять даром, — буду я после такого «жаркого» приема с первых слов плакаться и просить посмотреть больную головку.

— Мой сын Тёрн покинул Зеленя около тридцати лет назад. Он хорошо закрылся от меня и своей матери, не позволяя ничего узнать о его жизни на чужбине. Лишь спустя двенадцать лет мы с женой одновременно почувствовали его смерть. Ты, насколько я могу судить, не совсем мальчишка, заметно старше восемнадцати, значит, застал отца в живых и сколько-то лет жил с ним. Неужели он ничего не рассказал тебе о своем народе, не научил хоть немного управлять даром?

Речь была бесстрастной, будто Клевер говорил о ком-то совершенно постороннем, да и на меня продолжал смотреть с брезгливостью. Если он пытался вывести новообретенного внука из себя, это у него получилось, и я ляпнул:

— Тебя-то, похоже, не слишком печалит гибель сына. Почему ж ты думаешь, что ему было дело до меня? — мне чудом удавалось придерживаться довольно-таки небрежного тона.

Дедуля на короткий миг растерял свою невозмутимость, перекосился, пробормотал что-то вроде «Ах ты, сорняк мелкий!», но быстро совладал с гневом.

— И чем же ты занимался, живя среди людей, сиротинушка? — поинтересовался Клевер.

Ну, старый пень!.. Будто учуял самое уязвимое место. Не зря меня, оказывается, Корешок остерегал. Старикашка так сверлил взглядом злых рысьих глаз, что язык не поворачивался солгать (айрово колдовство?). Правду, впрочем, он тоже говорить отказывался, ибо было стыдно.

— Тебе не понравится, если расскажу, — наконец выдавил я, понимая, что позорно сдаю позиции.

— Не думаю, что впечатление станет хуже, чем есть, — замогильным голосом подбодрил родной дед.

Клевер, судя по надменному выражению лица, хотел окончательно добить непутевого внука-полукровку, но достиг лишь того, что стыд смыло, будто прибрежные лачуги в половодье.

— Бродяжничал, жульничал, подворовывал, баб за деньги ублажал, — с гордостью признался я.

— Боюсь даже представить, кем была твоя мать, — безмятежно ответил Клевер.

М-да, мы с дедом определенно друг друга стоим…

— Моя мать, насколько мне известно, была хорошего рода и, думается, доброго нрава, раз снизошла до темной личности, твоего сына. Ушлого типчика, умудрившегося стать мужем богатой и знатной наследницы, заделавши ей ребенка, то бишь меня. А после не уберегшего ни жену, ни сына. И я не знаю, не его ли мне благодарить за потерю памяти, да и за все остальное! — три болота, ну вот и поведал о своей беде, не лучшим, конечно, образом, но дедуля мастерски умеет выводить из себя. Только б не выкинул, к Хозяину Подземья, не только из дома, но и из Зеленей. Но, прах побери, если мне доводилось вступаться за малознакомых потаскушек, то позволить поносить собственную мать уж и подавно не могу.

— Думаю, именно его, — невозмутимо кивнул Клевер, не выказывая ни гнева, ни удовлетворения. — Тёрн умел доставлять неприятности близким.

Я стоял молча, стараясь успокоиться, унять дрожь в конечностях и выровнять дыхание. Дед шагнул мимо меня к двери и окликнул кого-то.

— Рамонда, отведи мальчишку в купальню и подбери ему какую-нибудь одежу, чтобы он хоть чуть-чуть меньше походил на человека, — отдал распоряжения вошедшей алобровой женщине в возрасте, поморщившись при очередном взгляде на меня.

— Пойдем, — Рамонда (я разглядел у нее на щеке невиданный прежде цветок, похожий на фиалку), поманив за собой, подвела к одной из боковых дверей и распахнула ее передо мной.

Взору открылась просторная комната с большим окном, густо заплетенным понизу какой-то зеленью. В полу углубление, такое большое, что я, пожалуй, с удобством улягусь, вытянув ноги. Стенки его, как и пол, выложены мелкими, в четверть ладони, кусочками пестрого камня, плотно пригнанными друг к другу.

Женщина подошла к углублению, повернула небольшую рукоять, и вниз из скрытой в полу трубы с шумом хлынула вода. Я ждал, когда Рамонда выйдет, но она направилась ко мне, вынула из кармана передника длинный шнурок зеленого цвета, а потом быстро и ловко обмеряла меня.

Пока она этим занималась, углубление заполнилось больше чем наполовину. Рамонда подошла, присела у края, опустила руку в воду, чего-то подождала и выпрямилась.

— Можешь купаться, вода нагрета, — улыбнулась мне. — Не торопись, дай Клеверу прийти в себя, а мне — приготовить одежду. И не обижайся на деда. Он возлагал на твоего отца такие надежды… — замолчала.

Я уже настолько привык к недомолвкам айров, что почти не обратил внимания на очередную.

— Ты тоже творящая? — хоть что-то я могу узнать? Пусть не о себе, так хоть о жителях Зеленей.

— Да, конечно, — в голосе прозвучало недоумение, потом Рамонда вспомнила, кто перед ней. — Ах да, тебе же, наверное, мало что известно о наших обычаях. Дело в том, что дар наследуется не всегда, поэтому старейшины следят, чтобы творящий избирал в пару творящего, причем, по возможности, соответствующего по силе. Я — одна из сильнейших в Алой ветви, удостоилась чести стать второй женой Клевера.

— А сколько у деда всего жен? — да-а, Перец, ответ на этот вопрос тебе прямо-таки жизненно необходим! Кстати, рогов у желчного старикашки нет.

— Три, — Рамонда ничуть не удивилась и не смутилась. — Первую зовут Далия, младшую — Вероника, она — твоя родная бабка. Сейчас живет у дочери, помогает с внуками. У бедняжки родилась тройня, зеленобровые мальчишки, все унаследовали дар, такой ужас… — невольно глянула на мою бровь. — Извини…

— Да ничего. У тебя нет причин относиться к нам с особым трепетом, побыв замужем за Клевером.

— Клевер очень хороший муж, — серьезно и искренне ответила Рамонда. — Тут дело в другом. У мужчин-творящих из Зеленой ветви дар пробуждается особенно рано, и если уж обычные мальчишки отличаются непоседливостью… Ох, — вдруг спохватилась она. — Я тебя совсем заболтала. Вон там, — указала на небольшой шкаф у стены, — мыло, полотенца, ножницы, бритва. Не стесняйся.

Я поблагодарил добрую женщину, заодно заверив, что стеснение — один из немногочисленных пороков, которых лишен пришлый полукровка. Названная бабушка (а кем она на самом деле мне приходится?) улыбнулась и посоветовала поменьше обращать внимание на ворчание и недовольство Клевера, мол, все утрясется.

Когда Рамонда ушла, я занялся приведением себя в порядок. Надо сказать, делать это в дедовой купальне оказалось весьма приятно, гораздо лучше, чем даже у Флоксы, а уж у нее комната для омовений была устроена с умом и удобством.

Закончив, обмотал бедра куском полотна для вытирания, подошел к стоящему у стены большому, в айров рост, зеркалу, и рискнул взглянуть на себя. К моему облегчению, особых изменений не наблюдалось. Не то чтобы я так уж хорошо знал свою внешность (чай, не девка!), но отражение не только в лужах видеть приходилось.

Да, светло-зеленая бровь смотрелась непривычно, но общей картины не портила, как и у всех встреченных до сей поры айров. Ладно, будем надеяться, Малинка не испугается, может, посмеется малость, но это я переживу. Волосы бы подрезать, а то скоро косичку заплетать можно будет…

— И похож на девку, и от зеркала отлипнуть не может, — раздался недовольный голос.

Я обернулся и увидел статную пожилую женщину, все еще красивую, для своего возраста, конечно. Она рассматривала меня, сурово сведя брови к переносице. Правая была сочного зеленого цвета, почти как у Клевера.

— Я твоя бабка, — ответила на невысказанный вопрос.

— Чем же я похож на девку? — не нашел ничего лучшего спросить я, огорошенный очередным неласковым приемом. Клевер еще туда-сюда, но бабуля вроде должна быть помягче.

— Я не вижу в тебе ни малейшего сходства с моим сыном, значит, ты похож на мать.

— Может, мы-таки не в родстве? — я и сам знал, что говорю глупость, потому как ощущал родную кровь точно также, как при встрече с дедом. Но ничем не прикрытое, даже, пожалуй, подчеркнутое пренебрежение задевало, заставляя, за неимением колючек щетиниться резкими словами.

К моему удивлению, женщина не рассердилась еще больше, мне даже померещилось, будто в серо-зеленых глазах мелькнуло удовлетворение.

— Кое-какие шипы ты все же унаследовал, Тимьян, — заявила она, я запоздало пригляделся к ее щеке, различая синие цветочки вероники. — Что ж, вот и познакомились. Я сейчас живу у младшей дочери, захочешь — заходи в гости. Клевер объяснит, как найти ее дом, — сердитая бабуля повернулась и вышла, оставив меня в уже ставшем привычным недоумении.

Почти сразу в дверь постучали и после моего приглашения (а бабуля, видать, рассчитывала заставить внука горстью прикрываться, м-да) появилась Рамонда с одеждой.

Клевер, придирчиво оглядев меня с ног до головы, будто девицу на выданье, удовлетворенно хмыкнул. Да, знаю, что на гранитобрежца походить перестал, потому как айры носили одежду по фигуре, а не широченные штаны и мешковатую рубаху. Но, на мой взгляд, от самого себя времен путешествия с Малинкой я мало отличался. Ну, загорел, в плечах раздался, бровью зеленой обзавелся да шмотками в цветочек (вышивка, вообще-то, красивая, только я не привык к пестроте. В той же Морене яркая одежа — признак либо белой кости, либо любви к представителям своего пола), а в остальном как был бродягой Перцем, так и остался. Впрочем, если дед доволен, так и замечательно.

Дед оказался доволен настолько, что выделил внуку целую комнату (я, признаться, уже настроился, что он меня в каком-нибудь сарайчике поселит).

— У тебя, значит, память не в порядке? — спросил чуть ли не вкрадчиво.

— Ну, да… — я снова терпеливо объяснил свою беду.

— Позволишь взглянуть?

— Смотри пожалуйста, — все не относящиеся к делу воспоминания я тщательно «спрятал» под тимьяновый ковер, пока отмокал в купальне. Что-то подсказывало: Клевер не будет столь деликатен, как Мятлик, и постарается не упустить подробности. Большую часть бродяжьей жизни пришлось оставить, дабы дед не заподозрил чистки — понятно, что после моего гордого заявления о роде занятий старикашка не преминет всласть там покопаться. Но о Малинке ему знать вовсе не обязательно, да и о Ягодке тоже… А уж на галеру и путь до Зеленей пускай любуется во всей красе.

Не знаю, сколько времени ковырялся Клевер у меня в голове, но, когда я проснулся, дедулино настроение снова испортилось, и взирал он с прежней или даже большей брезгливостью.

— Я же предупредил насчет бродяжничества и прочего, — пробормотал, садясь на кровати.

— Это мелкие цветочки, — припечатал Клевер. — Что ты помнишь о своей матери?

— Ни-че-го! Неужели ты узрел там, — постучал указательным пальцем себе по голове, — как она кормит меня грудью?

— Хрен рассказал, что ты крепко сплелся с какой-то девчонкой, я же не увидел ни одной, которая хоть что-то значила бы для тебя. Получается, кой-какие воспоминания ты спрятал. Какие именно?

Три болота и одна лужа, это ж надо так вляпаться, хитроумный Перец! Про Корня-то я совсем забыл! Вернее, не про самого Корня, а про то, что он может рассказать о Малинке, поминал ведь ее этому Маку…

— Именно те, что касаются моей девочки. До нее айрам не должно быть никакого дела, говорил уже стражу-творящему, Маку.

— У вас с ней есть дети?

— Нет!

— Ты уверен? Может, она родила, пока ты был на галере. Или сейчас в ожидании?

— На ней чары, препятствующие зачатию! Она — дочь короля и не станет рожать абы от кого. Я, кстати, тоже отнюдь не мечтаю стать отцом. Да и какое отношение это имеет к моей памяти или дару?

— К твоему дару… — задумчивым эхом проронил Клевер.

Тут меня прорвало. Уж больно надоели все эти недомолвки, пренебрежние, напыщенная многозначительность. Наелся этого с Корнем, а потом вдобавок насмотрелся, как тот с высоты айровой добродетели фырчал на бедного Фенхеля, недавно потерявшего единственного близкого человека.

— Клевер, я отлично вижу, что ты смотришь на меня, будто на лягуху или еще какого гада. Чем я не угодил? Тем, что наполовину человек?

— Да как тебе сказать… — усмехнулся дед, но брезгливость притухла, будто ушла на дно глаз. — Нет, мы ничего не имеем против полукровок. Дело, пожалуй, главным образом, в том, что ты — мой внук, и я б хотел видеть в тебе умершего сына, а вижу его женщину чуждого племени, которую он, оказывается, любил, да еще превыше родной крови. Это неприятно, согласись.

— Ну, положим, соглашусь, что для тебя это неприятно, — я слегка опешил, никак не ожидав от сурового старца разговора о чувствах. — Хотя не вижу ничего плохого в том, что мужчина сильно любит свою женщину. И, кстати, почему ты так уверен в его любви к ней?

— В глубокой преданной любви действительно нет ничего плохого, особенно когда она освящена законами предков и служит на благо твоего народа. Тёрн пренебрег и законом, и долгом, и кровными узами. Это уязвляет вдвойне. А в его чувствах я уверен, ибо ребенок-полукровка получается похожим на мать лишь тогда, когда отец любит женщину настолько сильно, что хочет видеть в чаде ее продолжение, а не свое. Получается, не встреть Тёрн твою мать, вернулся б домой, познакомившись поближе с человечьим племенем. Но вместо него пришел ты, ничуть не похожий на отца, и, глядя на тебя, я вижу ту, которая отняла у меня сына.

Ну что я мог ответить старику? Да еще слова Вероники вспомнились… Дед продолжал:

— И от тебя разит чуждой, неживой, человечьей силой. Ума не приложу, как Изгородь тебя пропустила…

Тон и слова деда вновь разозлили. «Чуждой, неживой, человечьей…» Будто люди не разумные создания, мало отличимые от айров, а какие-то мерзкие твари. Ну, да, всякие попадаются, но в целом они не так уж плохи. Неужели все айры — праведники? Наверняка многие из людских слабостей (хорошо, пороков) и им не чужды. Хотя что я о них знаю? Может, чужды? А если так, скучно с ними должно быть. Да, наверное хорошо и спокойно, но как же скучно! Может, и отец, и Корешок поэтому ушли? Оно конечно, люди могут и прибить, и подлость какую сделать, но они же ни с того, ни с сего несказанно удивляют добротой и великодушием. Я точно знаю, всякого повидал, когда сопливым пацаном один остался. Только Клевер меня вряд ли поймет, даже если я попытаюсь объяснить.

— Через шаловливый лес на границе меня друг протащил, — огрызнулся я.

— Друг… — проворчал старик. — Тоже много о себе мнит. Меня ничуть не удивляет, что именно Хрен нашел семя отступника. Подобное тянется к подобному.

— Что за чуждая сила? — я решил не вдаваться более в обсуждение чувств и бедолаги Корня, а узнать поточнее о моем даре. — Когда она просыпается, я всегда вижу травы, целую огромную степь, колышущуюся под ветром. Разве айры не связаны с растениями? Тимьян возвращает мне силы, это ведь моя позель?

— Каждый айр-творящий связан со своей позелью и творит ее образом. Ты сам утверждаешь, что видишь целую степь разных трав. Что может сделать твой тимьян? Ну, допустим, море взбаламутит, если много лет дар не использовать, как и было с тобой. Ну, галеру попутно переломит. Раны исцелит — тут ему мало соперников. Но он не сможет прогнать огромную волну через три моря, не сможет порубить на кусочки стаю касов. Это работа ковыля, и не просто ковыля, а колышущегося под ветром. Да будет тебе известно, Тимьян, нам, айрам, не подвластны силы неживой природы — воды, воздуха, огня и камня, это вотчина человечьих колдунов. Почему же тебе подчиняется ветер? — Я молчал, хотя ответ напрашивался сам собой. Клевер не преминул его озвучить: — Полагаю, эту составляющую дара ты унаследовал от матери.

— Я правда ничего не помню о ней…

— Допустим. Я уверен, что твоя память была запечатана с какой-то целью. Скорее всего, чтобы обуздать дар, ибо он противоестествен. Тёрн отлично знал, что плодовитые любовные связи между творящими и человеческими колдуньями строжайше запрещены обеими сторонами, но по какой-то причине позволил тебе появиться на свет. Принимая в расчет твою внешность, это была любовь. Тут я еще могу оправдать его: дети наделенных даром не всегда наследуют его. Ты мог родиться обычным полукровкой, мог — полноценным творящим или, наоборот, человечьим колдуном. Но, как это часто случается, события развивались по наихудшему пути, и в моем внуке соединились возможности одареных айра и человека. Я уверен, что именно поэтому Тёрн запечатал твою память, как бы лишил тебя дара, а заодно и образа матери, которая, скорее всего, пыталась развивать твои ненормальные способности.

Клевер замолчал, видно, ждал, что я кинусь защищать матушку, выдав тем самым наш с ней сговор против всех добропорядочных творящих и колдунов, мне же нечего было сказать. Я совсем не помнил ее. Отцовские шуточки и наставления пару раз прорывались в сознание, а от матери — ничего. Ни прикосновения, ни запаха, ни обрывка колыбельной. Может, дед прав в своих измышлениях?..

— Ну, что молчишь?

— Мне нечего ответить. Могу еще раз повторить, что ничего не помню. Ах да, ты прав насчет ветра. Он действительно пробуждается, когда мне угрожает опасность. — Теперь пришла моя очередь помолчать. Клевер терпеливо ждал. — Раз я получился таким… ненормальным… ты не станешь помогать мне?

— Творящий не имеет права отказать в помощи, — вздохнул старый айр. — Но твой случай слишком опасен, я не могу, очертя голову, ринуться на поиски замкнутой памяти и выпустить ее. Подобный шаг способен нанести чудовищный вред Зеленям.

— Ты можешь вернуть память без вреда для меня? Человечий колдун сказал, только я сам…

— Ты сам или кто-то из владеющих даром близких кровных родичей, с твоего ведома и позволения. Так, как это сделал Тёрн. Чужое вмешательство убьет тебя.

— Что же мне делать? Я уже столько раз пытался и все впустую. Ты отказываешься и другим наверняка запретишь…

— Да уж непременно, — заверил Клевер. — И в сознание твое заглядывать никому не позволю, так что не лезь к творящим с подобными просьбами. — Тон был на редкость суровый, оставалось только радоваться, что любопытство Мятлика не раскрыто. — Вот что, внук, — чуть погодя продолжил дед уже помягче. — Оставайся-ка ты в Зеленях, познакомься с народом отца, дай узнать себя поближе. А там посмотрим.

— И сколько времени ты будешь меня рассматривать? — спросил я, с тоской думая о Малинке.

— Какая разница? Тебя никто не ждет, кроме какой-то девчонки. Со слов Хрена, ты видишься с ней каждую ночь, — проницательно усмехнулся дед. — Не вздумай свою занозу сюда протащить. Человеку не место в Зеленях.

— Интересно, чего еще он вам наболтал? Друг называется…

— Не сказал ничего сверх требуемого. Рогоз, его отец, весьма недоволен. Ты, как вижу, тоже. Хрену можно только посочувствовать — ох и трудно пытаться сохранять верность двум сторонам, — желчно заявил Клевер. — Потому-то творящим и запрещено иметь детей от колдуний.

* * *

Я открыл глаза. Малинка уже была здесь, в степи, сидела надо мной и разглядывала с каким-то странным отрешенным выражением.

— Что-то случилось, Линочка?

— Перчик, это ты? — в голосе явственно звучало сомнение. Девочка протянула руку, будто желая дотронуться, но тут же отдернула. — Нет, не может быть…

Я ругнулся, вспомнив про зеленую бровь. Сладенькой, как я и предполагал, не понравилось. Но неужели какая-то бровь настолько застила ей глаза? В остальном-то я не изменился.

— Я это, я. Оказывается, у всех айров одна бровь цветная. У Корня, к примеру, алая, яркая. А у меня какая-то блеклая, наверное, из-за того, что полукровка…

— Бровь? А, да, красивый цвет, — рассеянно проговорила Малинка. — Тебе идет, — и продолжила созерцание, иначе не скажешь. Причем руки ее все время находились в движении, она мяла пальцы, сцепляла их, боясь дать свободу, и вообще выглядела как юная селяночка, оставшаяся наедине с красавцем-белокостным. Щеки наливались румянцем, который тут же сгоняла тень первого снега, ресницы взлетали и падали… Я загляделся на очаровательную картинку, но быстро спохватился: а с чего это моя отнюдь не страдающая скромностью и излишней чувствительностью девочка так себя ведет? Ее смущение, как это ни смешно, передалось мне, и вместо того чтобы попросту обнять и поцеловать, я спросил:

— Что с тобой?

— Ты такой красивый… — выдохнула она с искренним восхищением. — Совсем не похож на человека. И правда как дух, дух весеннего леса. Знаешь, когда, солнечные лучи проходят сквозь юные кленовые листочки, совсем недавно выбравшиеся из почек, и свет становится золотисто-изумрудным, — Малинка набралась смелости и чуть прикоснулась к моей правой брови, потом тронула прядь волос около уха. — И в глубине этого леса таятся серо-зеленые бездонные озера, — заглянула мне в глаза. — А от цветущих кленов веет спелыми сладкими яблоками, и в этом аромате угадывается обещание жаркого лета и щедрой яркой осени… Нет, я не могу… — судорожно закрыла лицо руками.

— Да ты что, ягодка моя?! — смущение тут же упорхнуло крошечной серой птахой-крапивником, я схватил Малинку и прижал к себе, она, продолжая дичиться, спрятала лицо у меня на груди. Будто не хватило сегодня брезгливой холодности родичей-айров, так еще сладенькая взялась чураться. — Ну надо же, чего только не напридумала, прямо песню сложила! Бездонные озера… — (У какого бездарного песенника она это слышала?) — Я видел свое отражение после того, как пришел к айрам. Ничегошеньки не изменилось, кроме правой брови. И вид у меня из-за нее дурацкий.

— Вид у тебя нечеловечески прекрасный, — прогудела девочка мне подмышку. — Айрова кровь раньше просто чувствовалась, а теперь она видна.

— Ну, как скажешь, — сдался я. — Но это же не повод от меня шарахаться. Родственники глядят с прохладцей из-за человеческой матери, ты боишься прикоснуться, потому что разглядела-таки нелюдя.

Девочка чуть отстранилась и с хитринкой взглянула мне в лицо.

— А ты посмел бы ко мне прикоснуться, если б знал, кто мой отец?

— Ну-у, вспомнила. Прикоснулись-то друг к другу давным-давно и после делали это с завидной частотой.

— Я просто хотела, чтоб ты понял, что я чувствую.

— Спасибо, объяснила доходчиво, — я улыбнулся. — А теперь лесной дух, он же айр-полукровка Тимьян, он же бродяга и жулик Перец полностью в твоем распоряжении.

— Так тебя все-таки зовут Тимьяном?

— Угу.

— Тимьян… Тимьян… — Малинка задумчиво повторяла непривычное имя, словно крутила в пальцах причудливую вещицу. — Звучит слишком серьезно. Тим мне не нравится, Ян тоже… О, придумала! Тимушка. По-моему, очень тебе подходит.

— Ну, спасибо. Я сразу почувствовал себя этаким пушистым зайчиком.

— Какой ты зайчик! Ты кролик, — улыбнулась так, что не осталось ни малейших сомнений в причине сравнения с этим любвеобильным зверьком. — Я бы даже сказала, кроль. Крольчище. Тимушка… — запустила пальцы мне в волосы и поцеловала… нет, не в губы, не взасос. Легко скользнула устами по переносице, один глаз, другой, зеленая бровь…

Да пошли они все, эти родичи, стройными рядами в болото. Хвала Небесной Хозяйке, хоть одно существо на свете меня любит…

* * *

На следующее утро проснулся поздно: идти никуда не требовалось, и мы с Малинкой долго не спали. Я рассказал о первом дне в Зеленях и о том, что узнал от разочарованных родичей. Сладенькая, выслушав домыслы Клевера о моей матери, задумалась.

— Значит, она была колдуньей… Я все-таки навещу Дёрена, возможно, он знал ее. Да и насчет нынешнего Туманного лорда неплохо бы выведать побольше.

— Нет, к нему, пожалуйста, не суйся. В замке тебя могли запомнить.

— Не могли, а точно запомнили, — фыркнула сладенькая, но тут же смутилась. — Извини, Тимушка…

— Это дело прошлое, — махнул рукой. — Не нужно напрашиваться на новые неприятности.

— Ты не понял. Я хочу Дёрена расспросить о хозяине Мглистых земель. Колдунов не так много, они, насколько мне известно, неплохо знают друг друга.

Это была разумная мысль, и проснулся я в гораздо лучшем настроении, чем засыпал.

Перво-наперво пошел в купальню, поплескал себе в лицо и побрился. Айры-мужчины, насколько я заметил, тщательно заботились об отсутствии щетины на щеках, наверное, чтобы творящие могли беспрепятственно различать образ позели. Со временем я узнал, что угадал верно. Более того, небритость считалась дурным тоном, и, если айр отпускал бороду (как Клевер, к примеру), то позволял ей расти только на подбородке. Надо сказать, частенько это выглядело козлообразно, особенно у тех, кто злоупотреблял терпением жен.

Закончив приводить себя в порядок, вернулся в центральное помещение. Там по-прежнему никого не было, видно, я дрых так долго, что все разошлись по своим делам. Огорчаться по этому поводу не стал, потому как чувствовал себя в присутствии хозяев не в своей тарелке, к тому же на столе обнаружился кувшин молока, добрая половина свежего каравая и несколько шматов вкуснющего мягкого сыра. Короче, весьма неплохой завтрак, который я не преминул употребить, теша себя мыслью, что оставили его для гостя, а не просто позабыли убрать.

Покончив с трапезой, собрался было пойти прогуляться, но потом решил, пока никого нет, спокойно осмотреть жилище Клевера. Не комнаты, конечно, а общую центральную часть.

Особенной разницы с домом Мятлика не наблюдалось. Ближе к отверстию в крыше располагался очаг и стол для приготовления пищи со всякой кухонной утварью. У стены — покрытый белой скатертью овальный стол для трапез, вокруг — простые стулья. В центре помещения — уходящий вверх резной ствол, разве что растения изображены другие: остролист, клевер, вероника, неизвестная мне до вчерашнего дня рамонда, жимолость, аконит, колючая терновая ветка… При виде колючек опять накатила тошнота. Неужто батя мне их под ногти загонял? Поспешил отвернуться к светлому проему двери, откуда тянуло теплым летним ветерком. Надо все-так пройтись. Корень говорил, здесь, в Озёрищах ствол на площади гораздо выше, чем в Поддуванчиках…

— Дед! — раздался снаружи звонкий голосок, струившееся через дверь полотнище солнечного света застила чья-то тень, а через мгновение в дом влетела молоденькая девчонка.

Увидев меня, встала и принялась разглядывать, не выказывая ни малейшей застенчивости. Я не остался в долгу — вторая по счету юная айрица (а как еще ее называть? Айриха звучит коряво, тут в Зеленях и старушки на такое прозвание не тянут, насколько могу судить по встреченным), стоит совсем близко, да и глаз не прячет, как та же Яснотка.

На первый взгляд незнакомка мало отличалась от людских женщин. Стройная, невысокая, с ладной фигуркой, с густой гривой волос цвета… а, пожалуй, почти такого же, как моя ковыльная степь: блестящий золотистый шелк, я мог бы поклясться, что с зеленоватым проблеском. Правая бровь, как и положено, цветная, оттенка нежной молодой листвы, замечательно сочеталась и с волосами, и с серовато-зелеными глазами, чем-то отдаленно напоминающими мои собственные. Да, весьма отдаленно, примерно как гусь напоминает лебедя или деревенская лошадка — благородного скакуна. Малинка, конечно, сегодня ночью в приступе нежности наговорила какой-то ерунды про лесные озера, но сам я, когда в последний раз смотрелся в зеркало, ничего подобного не заметил. У айрицы глаза были как весенний листок, вмерзший в серебристо-серый талый лед. (Тьфу, Перец, точно скоро песни складывать начнешь!)

— Ты — Тимьян, — заявила девчонка, вволю налюбовавшись. — Мой двоюродный братец, так?

— Ну, если Клевер — твой дед, то да, я твой двоюродный брат, — чуть не спросил по человечьей привычке, как ее зовут, но вовремя заметил, что из зеленовато-золотистой пряди на левом виске выползает на скулу и спускается на щеку маленькая веточка, усаженная то ли хвоей, то ли узенькими листочками. Ель? Неужто еще одна колючка на моем жизненном пути? Не успел я ни огорчиться, ни посмеяться над шутками небес, как на конце побега вспыхнула гроздь крошечных ярко-розовых колокольчиков. — На севере зовется зимним вереском, на юге… — оказывается, заканчивал размышления уже вслух.

— Эрика, — улыбнулась девчонка. — Так ты и впрямь творящий, хоть и полукровка, — подошла почти вплотную (я почувствовал — или мне показалось — медовый дух цветущего вереска) и провела пальцем по моей правой брови. — Красивый цвет… — (Угу-угу, я ж говорил, странные у баб понятия о мужской красоте. Вон, и Малинка ночью восхищалась непонятно чем), — …но тебе не идет.

О-па! Получил по носу, Перец?

— Спасибо за прямоту, сестренка.

— Не обижайся! — прыснула она. — Я пошутила.

— Я не обижаюсь. Женщины высказывались о моей внешности и похлеще.

— С твоей внешностью все в порядке, — заверила айрица, улыбаясь. — Кстати, знаешь, у нас разрешены семейные союзы между двоюродными. Особенно если оба — творящие из Зеленой ветви. Ты к тому же полукровка, потомство должно получиться совершенно здоровое.

— Не собираюсь обзаводиться семьей, — я чуть ли не отпрыгнул от нее. — Моей и без того неважнецкой внешности только рогов не хватает!

Девчонка залилась звонким журчащим смехом.

— Совсем шуток не понимаешь? Нужен ты мне. Как и любой другой. Я согласна только на двух сразу.

— Погоди, так у вас и женщинам можно иметь нескольких мужей? — опешил я, еще не совсем оправившись от известия о многоженстве (это ж какой ужас: тебя пилит не одна женщина, а несколько. Да еще и требуют чего-нибудь постоянно. А наоборот так и вообще представить страшно: твою жену помимо тебя ублажают еще несколько мужиков. Очередность по дням или… Тьфу, ну что за непотребство!)

— В том-то и дело, что нет. А я считаю это несправедливым! Раз мужчине позволено иметь нескольких жен, женщина, если она чувствует в себе силы, может иметь нескольких мужей. Кстати, им тогда рога не грозят.

Я только головой покачал. Везет мне на бойких. И я, пожалуй, начинаю батю понимать: не удивительно, что ноги сделал, если его на такой независимой красотке женить хотели. Нескольких мужей ей подавай, ишь ты…

— Эрика, прекрати мальчишку запугивать, — в дом вошел Клевер. — Многоженство целесообразно, поскольку мужчина-творящий получает возможность зачать больше детей. Хоть некоторые из них да унаследуют дар, возможно даже преумноженный. Женщина, имея нескольких мужей, не сможет рожать чаще.

— Де-ед, я шутила! Этот Тимьян такой смешной, всему верит, всего пугается, — мерзавочка гаденько захихикала.

Попала б ты со мной в человечьи земли, я б тебе живо показал, кто из нас смешной, доверчивый и пугливый.

— Клевер, я селение посмотреть хотел, — двинулся к двери, подальше обходя новообретенную сестрицу.

— Иди-иди, — кивнул дед. — Эрика, будь доброй девочкой, позаботься о родиче. Покажи ему все, расскажи, объясни.

— Да я лучше как-нибудь сам… К тому же Ко… Хрен обещал меня навестить…

— Хрен? Кто это? Такой здоровый ворчун-воображала из Алой ветви? — прощебетала Эрика. — Он вернулся из скитаний?

— Угу, — я кивнул, про себя отдав должное краткому, но емкому описанию.

— Навестить-то он тебя навестит, раз обещал, — заверил Клевер, — но водить повсюду за ручку не будет. Отправляйтесь вдвоем, и чтоб до обеда я вас не видел. Эри, никаких штучек с даром, мальчишка не умеет им пользоваться и может серьезно навредить себе и другим.

— Больно надо! Да и меня ты мало чему научил, дедуля.

— Найдешь мужа, он научит, — проворчал творящий, чуть ли не пинками выпроваживая нас за дверь.

* * *

С того дня шустрая сестренка повсюду сопровождала меня, щебеча почти без умолку. Не скажу, что был недоволен: Эрика не скрытничала (или искусно делала вид), отличалась легким нравом и приятной внешностью.

Для начала перезнакомила меня с кучей подруг, молоденьких айриц с разноцветными бровями. Я было начал опасаться за свою неприкосновенность, потому как взоры девчонки бросали очень даже заинтересованные, но быстро понял, что интерес тут совершенно умозрительный. Им был любопытен полукровка, редкая травка в Зеленях. Я, к тому же, до не столь давнего времени считал себя человеком и, соответственно, заметно отличался от прочих потомков человеческих матерей взглядами на жизнь и поведением.

Ну, положим, вести-то я вел себя прилично (во всяком случае, очень старался), а вот со взглядами на жизнь выходили промашки. Жителям Зеленей, к примеру, совершенно непонятны были сказки о хитроумных жуликах, которыми я пару раз пробовал развлечь родичей и подруг Эрики. Айров они не забавляли, а служили очередным подтверждением порочности человечьего племени, чем-то вроде нравоучительной проповеди. У людей есть подобные занудные рассказики с глубоким смыслом, которыми терзают уши слушателей напыщенные старцы. А я их всегда терпеть не мог. Рассказики, в смысле. Хотя и высокодуховных старцев, пожалуй, тоже.

Айры действительно отличались невероятной по человеческим меркам правильностью, чем так кичился Корешок. Денег они не знали (и что там друг болтал о заработках в людских землях? Зачем ему золото, если тут, в Зеленях, его пускают лишь на безделушки?), каждый занимался тем, к чему больше душа лежала, а плоды трудов обменивал на то, чего в хозяйстве не хватало.

В Озёрищах, к примеру, часть семей обрабатывала землю: кто злаки в полях выращивал, кто — огороды возделывал, кто — сады. Другие занимались разведением скотины, третьи — рыболовством, благо озер кругом хватало. Охотников среди озёрищенцев не было, зато частенько захаживали пришлые, меняли дичь на лишнюю рыбу. Творящие оказывали помощь всем нуждающимся, в любом деле: сорняки в поле-огороде извести, рыбу в сеть загнать, дом построить, айра занемогшего вылечить или больную животину. Как ни странно, никто этим не злоупотреблял, более того, лишенные дара с удовольствием работали своими руками и очень гордились, когда результаты трудов оказывались не хуже, а иной раз и лучше, чем у владевших волшебством. В обязанности творящих входило обучение детворы грамоте, ведение летописей и, как поведал Клевер, поддержание в порядке пограничного леса, именуемого Изгородью.

Граница тянулась на многие лиги, не только по травяным холмам, но и по горам да выжженным солнцем пустыням. В Зеленях брали начало две крупные реки, в нижнем течении протекавшие через человечьи земли, и людские поселения медленно, но неуклонно подбирались к истокам. Творящие уже сейчас поставили в руслах хитрый заслон из плотоядных водорослей, но все эти шустрые растения требовали постоянного присмотра и подпитки волшебством, так что работенки у Клевера и сотоварищей хватало.

Причины айровой скрытности и нежелания иметь дел с людьми стали понятны после первых же дней в Зеленях. Айрам чужды большинство человеческих пороков: они лишены зависти, жадности, жестокости, лени, не умеют обманывать, не стремятся подмять под себя слабого. Творящие по каким-то своим неписаным (а может, как раз записанным) правилам не должны отказывать в помощи. Веселая была б жизнь у этого племени в человечьих землях: горбатились бы с утра до ночи на ушлых людишек, а мужикам еще и доставалось за то, что чужие бабенки липнут.

Догадки подтвердил дед, когда я спросил, не имеют ли древляне, народ Пущи, одного из Цветущих островов, каких-то связей с айрами. Уж очень странным казался их обычай украшать щеку татуировкой листа или цветка, название которого обычно совпадало с именем носящего.

— У древлян есть малая толика айровой крови, сейчас уже, пожалуй, только капля, многократно разбавленная, — ответил дед. — Теперь они ничем не отличаются от обычных людей. Позель не является на их лицах, а Зель-творящая не удостаивает даром, и у народа Пущи рождаются только человеческие колдуны. Но память, хоть и страшно искаженная, оказалась крепка, поэтому они накалывают на щеках изображения растений, да поклоняются деревьям. Дикие обычаи… — вздохнул Клевер. — Лучше б старались придерживаться духовных заветов предков…

— Получается, раньше айры жили среди людей?

— Не среди, а по соседству, как живут сейчас человечьи народы. Да, когда-то так и было, но быстро закончилось. Люди оказались чересчур подвержены страстям, и старейшины решили увести народ айров, дабы избежать столкновений с недобрым племенем…

Оказалось, изначально айры обитали на Цветущих и Огненных островах, потом, когда с материка приплыли освоившие мореходство люди, какое-то время сосуществовали с пришельцами, ну, а дальше, ведомые старейшинами, перебрались (или были в одночасье перенесены, я так и не понял, а расспрашивать постеснялся — в разговорах о волшебстве дед был очень осторожен) в дикую местность, подальше от человечьих поселений. В нынешние Зеленя она превратилась не скоро: землю долго меняли творящие и трудолюбивые руки простых айров, зато теперь в этот прекрасный край не было хода не только людям, но и иссушающим ветрам да палящему солнцу Гранитного Брега.

Дети Клевера давно выросли и жили своими домами не только в Озёрищах, но и в других селениях. Кое-с-кем из дядюшек-тетушек я познакомился, они, в отличие от деда с бабкой, не проявили недружелюбия, но и особого желания общаться со мной я не заметил. Двоюродные братья-сестры оказались кто заметно старше, кто, наоборот — сильно моложе, поэтому тоже не стремились проводить время с пришлым родичем, так что по-настоящему родственные отношения сложились у меня лишь с Эрикой, да еще, пожалуй, с Рамондой. Вторая жена деда с разрешения Клевера поколдовала надо мной, после чего я с легкостью освоил айрову азбуку и довольно быстро научился читать и даже писать (буквы, правда, выходили корявые, но разобрать можно было). Тогда названная бабушка подсунула мне книжку не то со сказками, не то со старинными преданиями, я не очень понял, но прочел с интересом.

Именно оттуда я узнал, почему у айров разноцветные брови.

Зель-творящая, создав небо и землю, светила и воды, принялась разбрасывать семена, дабы населить новый мир. Первыми проклюнулись деревья и травы, затянули голые пространства коврами лугов и шкурами лесов. Чуть позже вылезли из земли белые кожистые пузыри, похожие на грибы-дождевики, а когда созрели и лопнули, выбрались из них звери бегучие, птицы летучие, гады ползучие, рыбы плавучие и всякая мелочь вроде мошкары да бабочек. Самыми последними проклюнулись шесть невиданных ростков, мощных и толстых, напоминающих гладкие бледно-зеленые птичьи яйца. Они росли, не выпуская листьев, не вытягиваясь в стройный стебель, оставаясь плотными, овальными, тугими. На заре шестого дня нового мира ростки раскрылись, будто огромные почки, развернули по два листа-покрывала, а внутри оказались двуногие существа — первые айры, трое мужчин и трое женщин.

Они не видели друг друга, ибо находились в густых зарослях, цветущих, благоухающих, плодоносящих, звенящих птичьими трелями. Айрам захотелось украсить себя чем-нибудь — ведь кусты, деревья и травы были такими нарядными. Им не уступали птицы и бабочки, перепархивающие с ветки на ветку и с цветка на цветок. Каждый айр взял то, что больше пришлось по сердцу. Один заправил за ухо веточку остролиста — колется, но уж больно красивы ярко-красные ягоды в обрамлении темно-зеленых блестящих листьев. Другой наклонился, сорвал лиловую веточку вереска и воткнул в волосы. Третьему, появившемуся на свет у озера, приглянулась черно-фиолетовая, текучая, будто шелк, метелка тростника. Женщины убрали себя рябиной, яблоневым цветом и нежной травой-полевицей. Когда прародители встретились, то увидели, что правая бровь у каждого окрашена в свой цвет, и подивились. Если б знали раньше, не стали бы искать другие украшения, хотя кто ведает, может, брови изменилсь в тот миг, когда каждый выбрал себе позель?

После выбрали и пары, мирно да хорошо. И пошли рождаться детишки, наследуя цвет брови одного из родителей. Так и идет по сей день: с самого рождения видно, к какой ветви принадлежит айр — к отцовской или материнской.

Ветвей было шесть, по числу прародителей: Зеленая — отпрыски Остролиста, Лиловая — Вереска, Синяя — Тростника, Алая — Рябины, Желтая — Полевицы, Белая — Яблони. Айры из разных ветвей отличались не только цветом брови, но и склонностью к тем или иным занятиям.

Синяя ветвь славилась искусными ремесленниками, Белая — земледельцами, желтобровые айры испокон века любили возиться с животными. Имеющие дар рождались в каждой ветви, но Зеленая могла похвастаться самыми сильными и многочисленными творящими.

Решить, повезло мне в этом или нет, никак не получалось. Даром пользоваться не умею, зато сочинять люблю. Что мне было не родиться в Лиловой ветви, среди лекарей, мудрецов, книжников и сказителей? Не, на мудреца, ясен хрен, не тяну, но мог бы выучиться врачеванию. Говорил же Клевер, что моя позель исцеляет едва ли не лучше всех прочих. Да-а, Лиловая ветвь… Может, с Мятликом оказался бы в родстве, он-то старик невредный, жена его и вовсе милая старушка. А к Веронике я пока так и не зашел, не мог набраться смелости, хотя Эрика, оказавшаяся ее родной внучкой, меня чуть ли не каждый день зазывала.

Впрочем, пустыми сожалениями о цвете брови я терзался недолго, вовремя вспомнив Корешка и его едва ли не зависть к моим способностям. А ведь сам-то, как оказалось, один из лучших в Алой ветви, среди прирожденных воинов и охотников.

Расспрашивать Эрику или кого бы то ни было о творящих дед запретил («Все вопросы о даре только ко мне!»), я не стремился хитрить, видя настороженность Клевера. Старый айр, помимо прочего, соизволил поведать, что владеющие даром накрепко связаны с позелью: восполняет истраченные силы, бодрит и лечит не только взвар, но даже запах. Целебное действие хранительница оказывает и на обычных айров, причем оно значительно усиливается, если снадобье готовит творящий.

— Хотел бы я посмотреть на Мака, отпившего своего отварчика, — откровение насчет позели здорово повеселило. Повезло мне с тимьяном — приятная травка, пахнет хорошо, голову не туманит. — А творящие по имени Хмель или Конопля в Зеленях бывали?

— Так и лезет из тебя человечья дурь! — поморщился Клевер. — Взвар действует исключительно с пользой, не пьянит, не развязывает язык и не доводит до скотского состояния.

Айров до скотского состояния не доводили и пиво с вином, хотя делать их жители Зеленей умели и употреблять любили. Я поначалу решил, что нелюди просто знают меру и, интереса ради однажды попробовал напиться. Как бы ни так: даже язык заплетаться не начал! Веселости прибавилось, это точно, но голова не затуманилась и наутро не болела.

— Надеюсь, ты не балуешься чар-грибом? — полюбопытствовала Вероника, заглянув во двор Клевера, где я сидел в полном одиночестве, проспав и завтрак, и приход Эрики, не добудившейся меня и куда-то улепетнувшей.

— Нет, — буркнул, с трудом расплетая очередную тонюсенькую косичку из множества появившихся за ночь. Видно, Малинка, не сумев в степи (куда я, судя по всему, попал-таки, несмотря на неумеренные возлияния) разбудить перебравшего дружка, в отместку превратила волосы пырий знает во что. Надо бы состричь все к Хозяину Подземья. Еще и травы навплетала, затейница…

— Зачем же вчера на пиво с вином налегал? Напиться хотел по человечьей привычке?

Во глазастая старушка! Я ее на гулянии и не приметил. Может, правда, ей кто-то рассказал о невоздержанности внука?

— Да с чего бы мне напиваться, бабушка? После стольких лет скитаний и одиночества обрел любящую родню, дом…

— Родня, дом… — фыркнула женщина. — Расскажи-ка, кто тебе таких косичек наплел?

— Моя заноза, — как выяснилось, этим словом айры называли нежелательную пару. Оно казалось на редкость подходящим мне и сладенькой: ведь и впрямь сидим друг у друга занозами под кожей — королевская дочь и нелюдь-полукровка…

— И верно, заноза. Что устроила… — Вероника, видно, знавшая о существовании Малинки от Клевера, поворошила мои спутанные патлы, я молчал, от неожиданности не зная, что сказать. — Надо постричь… — встала за спиной и принялась сноровисто расплетать косичку за косичкой, пропуская волосы сквозь пальцы, выбирая траву. — Недоволен, значит, приемом?

— Не столько недоволен, сколько удивлен. Ко… Хрен так расписывал айрову правильность, я расчитывал, родные бабка с дедом отнесутся ко мне теплее. Но напиться пытался вовсе не из-за этого, просто хотел проверить, почему не пьянеют айры.

— Потому что дружим с растениями.

— Да я и Хрена в человечьих землях пьяным видел, и сам сколько раз напивался, а вчера не смог!.. — прикусил язык, но, как обычно, поздно.

Вероника язвить не стала, усмехнулась только.

— В человечьих землях вы пили приготовленное людьми. У наших пивоваров и виноделов есть кое-какие секреты. Зель-творящая заповедала своим детям не вредить друг другу, и мы знаем, как избежать нежелательных последствий.

— Выходит, люди — не ее дети?

— Нет, не ее.

— А чьи?

— Откуда мне знать? Я не человек. Тебе разве мать не рассказывала о корнях ее народа?

— Я ее не помню! Клевер что, попросил лаской выудить из меня страшные тайны? — вывернулся из рук, становившихся все более заботливыми. — Подобрал бы кого помоложе!

— Ласк тех, кто помоложе, тебе хватает, как я погляжу. Смотри-ка, в каждой косичке своя травка, да и вплетены так аккуратно, — Вероника мягко удержала меня за плечи, не давая подняться. — Клевер ни о чем меня не просил. Ты прав, мы приняли тебя недостаточно тепло, но на то есть причины…

— Какие? Объясни! Дело в моем отце, так? Но я-то тут причем? Получается, сам из-за него страдаю.

— Подожди, принесу из дому ножницы, — бабушка потрепала меня по голове и отошла, я остался сидеть, пригвожденный к чурбаку ее нежданной заботливостью. — Вот так, чтоб твоя заноза в следующий раз понастойчивей будила, а не занималась всю ночь чепухой… — вернувшись, ловко срезала лишнюю волосню. — Да, дело в Тёрне, моем первенце… — Вероника замолчала, я оглянулся: уж очень странно прозвучал ее голос, но айрица, отвернувшись, осматривала двор. — Далия с Рамондой так и не посеяли тимьян. Клевер, что ли, не велел? Ну, сама позабочусь.

Вот так-так! Бабушка, похоже, оттаяла…

Тем же вечером на стволе в доме Клевера появились несколько веточек тимьяна, так искусно вплетенных в прежнюю резьбу, будто давным-давно здесь были. А через несколько дней во дворе рядом с куртинкой вероники подернулось розово-лиловым цветом пятно моей позели. Я бы много дал, чтобы поглядеть, как бабка все это проделала, ведь наверняка силой творящей, а не вручную.

Малинка надулась на меня за ту ночь. Придирчиво осмотрела стриженую голову, будто через силу протянула руку и взъерошила волосы.

— Кто тебя постриг?

— Бабушка.

— Бабушка… — передразнила ворчливо. — Ты говорил, она смотреть на тебя не может. И расскажи-ка поподробней, Перчик, об этой твоей сестре, Эрике. Она хорошенькая?

Хозяйка Небесная, начинается! Родичи стали поласковей, сладенькая — наоборот. Вон, Перчиком опять назвала, а я только к Тимушке стал привыкать.

— Не надо было плести дурацкие косички, Линочка. Бабуля увидела, и, оскорбившись за внука, тут же прониклась родственными чувствами. А про Эрику я ведь уже говорил. Она — моя двоюродная сестра. Хорошенькая или нет, не знаю, потому как ей только десять исполнилось, а меня на таких молоденьких не тянет.

Малинка, по счастью, удовлетворилась объяснениями и сменила колючки на ягодки.

Про возраст Эрики я соврал исключительно для спокойствия сладенькой. К чему ей знать, что сестренке не десять, а все семнадцать (столько, наверное, моей занозе было, когда мы встретились), и что юная айрица не просто хорошенькая, а настоящая красавица. К тому же живая и непосредственная, вроде самой Малинки, но гораздо невинней, что только добавляло очарования.

Почти все свободное время (а его было навалом) я проводил с Эрикой. У айров не принято было бездельничать, но сестренке, видно, поручили «пасти» родича, и она вовсю старалась проводить время с приятностью для себя. Мы и купались чуть не каждый день, и по грибы ходили, и по ягоды, и просто болтались по окрестностям. Эрика называла неизвестные мне растения (мол, обязанность творящего знать по имени каждую позель, что является на лицах айров), я, как ни странно, запоминал имена с первого раза, хоть и бурчал постоянно, что творящий из меня как из хрена варенье. Быстро познакомила со всеми жителями Озёрищ, рассказывала айровы сказки да предания, отвечала на вопросы о народе Зеленей.

Да, каждый айр умел находить место, где бывал раньше, или знакомое существо (в смысле, не только айра, но и человека или потерявшуюся корову, к примеру) хоть с завязанными глазами, в чем я успел убедиться на собственном опыте. Еще это племя отлично чувствовало кровных родичей, а мужчины и женщины, связанные любовными узами — друг друга. Если кто-то не хотел назойливого внимания, он мысленно закрывался от близких. Так, со слов деда, поступил мой отец, уйдя из Зеленей. Творящие могли преодолеть защиту обычных айров или более слабых одаренных, но Тёрн, видать, не уступал своим родителям, и Клевер с Вероникой не узнали ни о его женитьбе, ни о моем появлении на свет, хотя обычно такие события становились известны, пусть и без подробностей. Ну, а смерть… Ее скрыть было нельзя, то ли потому, что айр просто переставал существовать, и связь, хоть и перекрытая, рвалась, то ли в момент гибели рушилась защита, и последнее печальное известие достигало близких.

Я не пытался использовать эту способность и ковыряться в душах родичей, заодно и сам закрылся поплотней, в одну из ночей оградив свою степь стеной из ветра да ковром тимьяна. Хотел было заглянуть к Малинке, но решил, что чем меньше знаю, тем слаще будет спать с ней. Отец, небось, не зря остерегал от лишних вопросов женщинам, может, и от пользования связью остерегал, да я забыл. Наверное, способность чувствовать пару — благо, когда айр живет с айрицей, та лгать не станет, предупредит разок-другой, а потом, если не внемлешь, честно наставит рога. А с человечьей женщиной не знаешь, чего и ждать. Она может из самых благих побуждений такое выкинуть, о чем тебе точно знать не захочется, и попробуй на нее за это обидеться. Было уже, больше не хочу.

Проболтавшись дней десять по Озёрищам и окрестностям, я неожиданно стал совеститься собственного безделья. Айры трудились с утра до вечера, не скажу, что не разгибая спины, но все время были чем-то заняты, если не работали в поле или еще где, то обихаживали сады позелей вокруг домов или отправлялись в лес, за грибами-ягодами, цветами да травами. Поддавшись общему настрою, я, с несвойственным мне трудолюбием стал почти каждый день помогать Рамонде и Далии по хозяйству. Мытьем посуды и полов, понятное дело, не занимался, а дров наколоть да к очагу принести или там воду из купальни после мытья вычерпать — пожалуйста. Названные бабушки, будучи творящими, сами прекрасно с этим справлялись, но, как выяснилось, использование дара для повседневных дел утомляло едва ли не сильней, чем обычная работа. Клевер на подобные мелочи не разменивался, он руководил жизнью и озёрищенской общины, и Зеленей, так что мою помощь айрицы быстро оценили.

* * *

Время летело незаметно, не успел оглянуться, как оказалось, что в Зеленях я уже третий месяц. Хотел было нагрянуть в гости к Корню, да Клевер не пустил. Мол, нечего неизвестно где разгуливать без присмотра с неуправляемым даром. Он мне все уши этим прожужжал, недели не проходило, чтоб не напомнил. Я устал объяснять, что дар проявляется лишь когда мне грозит опасность. А какая опасность в Зеленях? Здесь даже погода всегда хорошая, дожди, и те идут большей частью ночью, никому не мешая. Но деда убедить так и не удалось.

Зато в один прекрасный день, когда мы с Эрикой вернулись с озера, во дворе сидел Корешок и поигрывал тесаком, памятным по пути в Зеленя. Хм, не зря друг ножичек столь тщательно выбирал, хороший, видать, отхватил, раз и на родине не расстался с человечьим изделием.

— Привет, Перец, — поднялся на ноги. — Или Тимьяном звать прикажешь?

— Ну, при родичах лучше по позели величать, — я покосился на Эрику, которая с прохладным интересом разглядывала гостя. — Тебе-то, небось, свою кличку слышать неохота?

— Это смотря с каким выражением ты мое имя произносить собираешься, — ухмыльнулся друг, не оставляя без внимания стати моей сестренки. — А это что за малютка? Лапуля о ней знает?

— Я его сестра, Хрен, — надменно заявила айрица. — Двоюродная. И зовут меня Эрика.

— Ласкового солнца и теплого дождя, творящая, — Корень поклонился. И в голосе, и в движениях сквозила едва прикрытая насмешка. Хотя, может, она только мне заметна, потому как хорошо знаю мужика…

— Верного глаза и твердой руки, воин, — сестренка вернула любезность сполна. Уж на что Малинка в начале нашего знакомства относилась ко мне, скажем так, без уважения, но такого ядовитого презрения я в ее голосе ни разу не слышал.

Корня это только позабавило.

— Везет тебе на стрекалок, Перчик, — проговорил вполголоса на северном наречии, пропустив девушку в дом первой с подчеркнутой до издевки вежливостью. — И при этом они оказываются весьма хорошенькими.

— Сочувствую, но эта тоже не про тебя.

Ишь, раскатал губу, жеребчик. М-да, Перец, это что за нездоровые братские чувства? Пару Эрике подбирать уж совсем не твоя забота.

— Да на кой мне зеленобровая?! Дружка такого хватает, — хохотнул Корень, входя в дом.

В присутствии хозяев, впрочем, он стал по-настоящему почтителен, я с удивлением увидел не привычного задаваку, иной раз позволяющего себе что-то вроде надменных капризов, а сурового воина, привыкшего подчиняться установленному порядку и твердо знающего свое место.

Даже дед остался доволен гостем, а уж о Рамонде с Далией и говорить нечего. Одна Эрика смотрела на алобрового айра как на пустое место (надо сказать, это здорово грело, я ведь до сих пор отлично помню, как взирала на этого красавца Малинка).

Клевер радушно пригласил Корня погостить в его доме, тот с благодарностью согласился. С Рамондой друг в родстве не состоял, хотя принадлежали они к одной ветви (названная бабушка происходила совсем из другой части Зеленей), тем не менее алобровая айрица приняла гостя очень сердечно. В общем, как сообщил Корень, когда мы остались одни, он на такой прием и не расчитывал.

— Я раньше с творящими близко не сходился. Всегда считал, что они чересчур много о себе мнят, хранители земли родной. Мы, воины, можем охранить ее ничуть не хуже, может, еще и лучше…

Тема, видно, была наболевшей, потому что друг принялся объяснять, как неосторожо полагаться лишь на волшебство, пренебрегая воинскими искусствами.

— В летописях говорится, бывали годы, когда имеющих дар было так мало, что их сил не хватало на поддержание всей Изгороди в должном состоянии, подпитывали лишь самые уязвимые участки. Нам повезло, что люди не знают о Зеленях, но долго ли продлится их неведение? Айры могли бы уже сейчас не таиться, если б создали войско, обучили годных и склонных к боевым искусствам мужчин. Посмотрел я на людей во время скитаний — большинство уступает нам в силе и ловкости. Хитрость и подлость — это да, этого у них не отнять, но хитрить и мы б сумели. Отпрыски Полевицы отлично ладят с животными. Можно было б организовать отряды боевых хварков или тех же касов…

— Ты, я смотрю, никакими находками не гнушаешься, — вставил я.

— С людьми жить — по-ихнему гадить, — рассердился Корень. — Я не собираюсь напускать хищников на мирные селения, травить ими женщин и детей. Но понимаю, что зверье может весьма пригодиться в военных действиях, выводя из строя вражеских бойцов. Зеленя могли бы стать сильным государством, внушающим соседям страх и уважение. Воины заняли б подобающее место в обществе, творящие, кстати, тоже, — криво усмехнулся.

— Угу-угу, Корешок, слыхал я такие песни. Вижу, долгое пребывание в человечьих землях плохо сказалось на твоей добродетели. Тебя, оказывается, заедает, что воины должны кланяться творящим. При том устройстве, о котором мечтаешь, с отрядами боевых касов и кого-то там еще вояки, несомненно, станут главными. Только меня тогда в Зеленя силком не затянешь. Не люблю муштру и строевые песни. Пожалуй, галеру на воинскую службу не променял бы, если б предложили. Хотя из войска ноги сделать проще…

— Ты по-прежнему все воспринимаешь на извращенный человечий лад! У меня спина не переломится поклониться Клеверу или даже тебе, но я не хочу, чтобы в один прекрасный день, когда владеющих даром опять станет мало, пришли люди и испоганили мою землю, установили здесь свои порядки!

На это возразить было нечего. Наверное, я и впрямь не слишком хорошо понимаю айров и устройство жизни в Зеленях, но после разговора с другом хотя бы разглядел причины его отношения к творящим и моему дару. Это была не зависть, а, скорее, досада на пренебрежние к воинскому искусству, которым сам Корень владел замечательно и справедливо полагал, что оно могло бы приносить большую пользу. Его убеждения разделяли многие молодые айры, в том числе и творящие, но старейшины слышать не хотели о каких-то переменах. Отец Корня, Рогоз, глава воинов, строго придерживался установленного порядка. Мол, проверено веками, и нечего пытаться выглядеть умнее предков.

— В один прекрасный день старческое скудоумие так мне надоело, что я взял да и свалил к людям, — под конец признался Корень. — Правда, пожив среди них, обнаружил — нет в мире совершенства. Одно хорошо — бабенки. Так и тают, а тут каждая вторая нос воротит: подумаешь, какой-то воин. Всем творящего подавай! К тебе-то еще очередь не выстроилась?

— Какая очередь! — отмахнулся я. — Клевер, по-моему, всех оповестил, что я и умом скорбный, и как производитель никуда не гожусь, ибо дар мой глубоко порочен. Спасибо Эрике, возится со мной и относится по-человечески, тьфу, по-хорошему!

— Стрекалки определенно в тебе что-то находят, — ухмыльнулся Корень. — Лапуля знает, что творящим положено несколько жен?

— Иди ты! Я и про Эрику наврал, что той десять лет.

Друг долго ржал, я попытался объяснить, что стрекалкам, как он выражается, просто не нужно перечить на первых порах. Они на это ведутся и потихоньку влипают, как мухи в мед, становятся ласковыми да безобидными, и ты можешь из них хоть кружева плести.

— Ага, ага, — не унимался Корень. — То-то ты лапуле рассказал, что у сестрички еще грудки не выросли. Наговорил бы вдобавок, что она косая, хромая и лысая.

— Перебор получится, — хмыкнул я. — Малинка мигом неладное почует. А в отношении Эрики моя совесть чиста. Она мне сестра и никем другим не будет.

— Ты, небось, когда первый раз с занозой своей переспал, тоже думал, что через недельку-другую она надоест похуже каши на воде, — продолжал потешаться добрый друг. — А впрочем, если только сестра, то и хорошо. Может, замолвишь ей за меня словечко? У айров девственность невесты не считается обязательной, а к производству потомства мы относимся серьезно, ты же знаешь. Только с женами!

За мужскими разговорами время летело незаметно. Бедная Эрика по-прежнему сопровождала меня повсюду (видно, ее родственные чувства были замешаны не столько на приязни, сколько на возложенной Клевером обязанности), но треп Корня ей определенно не нравился, и сестренка старалась держаться на расстоянии. Друг, наоборот, при каждом удобном случае выказывал девушке издевательскую почтительность, в ответ получая потоки ледяного презрения, которое, казалось, ничуть его не задевало.

Однажды погожим деньком мы втроем отправились на озеро. В совместных купаниях айры не видели ничего предосудительного, тем паче, мужчины плавали в штанах, женщины — в тонких рубахах чуть ниже колен. Вроде и прилично, и посмотреть есть на что, особенно когда на берег вылазишь. В воде, правда, полагалось вести себя скромно, но я сам не раз видел, как парни в шутку прихватывали девчонок.

Мы с Корнем шли впереди, Эрика привычно отстала. Уже показалось окончание спиральной улицы, оставалось миновать три дома, окруженных хороводами позелей, как с одного из дворов раздался истошный женский крик. Если и были в нем слова, я не разобрал, зато отлично понял — происходит там что-то плохое, и тут же, не успев подумать, смогу ли помочь или сам пропаду, рванул вперед. Корень кинулся за мной, об Эрике оба напрочь позабыли.

Несколько мгновений, и мы вбежали во двор. На траве, ближе к дому лежал мальчишка-подросток, рядом бесновалась какая-то зверюга, на первый взгляд нечто среднее между выдрой и собакой: вытянутое поджарое тело, покрытое плотно прилегающей темной шерстью, лапы длинные, узкая морда с коричневато-розовой пастью, полной острых зубов. Кричавшая женщина пыталась подойти к мальчику, но зверь не подпускал, рычал, с губ стекала слюна.

Я едва успел заметить, как Корень, только что стоявший рядом, скользнул куда-то в сторону, а в следующий миг, оказавшись за спиной твари, всадил ей под лопатку нож, над которым все эти дни не уставала потешаться Эрика. Мол, конечно, в Зеленях с оружием расставаться ни за что нельзя, шагу не ступишь — на разбойников нарвешься али на хищных тварей.

Зверюга захлебнулась визгом, дернулась раз-другой и затихла.

Женщина (кажется, ее зовут Ива, ну да, Эрика ведь со всеми меня перезнакомила. Мальчик — Калган, желтобровый, как и отец, оба любят животных. Семья разводит самых удойных чуть ли не во всех Зеленях коров) кинулась к сыну, я шагнул за ней и тут только разглядел, что шея мальчишки сбоку разорвана, и кровь хлещет из раны на рубаху и на траву, тот самый калган, его листья и маленькие желтые цветы становятся красными. Паренек был в сознании, силился то-то сказать, но получалось только шевелить синюшными губами. Бледное до неживого серого оттенка лицо выражало не столько испуг, сколько удивление. Я отлично понимал мальчика: как такое могло случиться с ним? Неужели это он умирает вот так глупо и бесцельно, солнечным днем во дворе родного дома? Да, каким бы благословенным не выглядел край, как бы ни стремились его жители не допускать зло в свои пределы, оно все равно просочится, если не на плечах порочных людишек, то на загривке взбесившейся лесной твари… И нож за поясом везде пригодится, милая сестренка, хотя в этот раз, он, увы, опоздал.

— Зови творящего, женщина! — рявкнул Корень, опускаясь рядом с мальчиком на колени и пытаясь зажать рану.

Ива, повинуясь командному окрику (я сам чуть не рванул со двора, будто старательный новобранец), хотела было подняться на ноги, но паренек из последних сил вцепился в руку матери. Вдруг пришло едва ли не болезненное ощущение, что жить Калгану осталось несколько мгновений, он это понимает и боится остаться один в окружении чужаков. Зель-творящая, ну почему я не могу управлять своим даром?! Ведь наверняка и без лекарских познаний смог хотя бы кровь затворить…

Внезапно порыв ветра толкнул в спину, и я упал на колени рядом с умирающим. В голове будто заворочался клубок игл, от колющей боли знакомо потемнело в глазах. Не страшно: мысленно я отлично вижу, как струя уходящей жизни светлой радугой упирается в лишенную растительности черную землю, растекается по ней. Нет, так не пойдет. Раз уж дар проснулся, я должен вытащить мальчишку. Словно в ответ на мои мысли, тимьян в мгновение затянул голое пятно, куда изливался играющий разноцветьем свет. Позель ковром покрыла землю, слабо мерцавшую от выплеснувшейся жизни, впитала свечение, потянулась навстречу сияющему потоку, обволакивая его, отдавая назад собранное, направляя обратно, к почти угасшей плоти. Боль в голове набирала силу, ну и в болото ее, потерплю. Лишь бы полностью вернуть теплый свет телу, разгорающемуся ярче и ярче, будто угли притухшего костра под порывом ветра. Да, вот так, назад, к Калгану, все до последнего светлого отблеска. Теперь запечатать рану, сшить края тонкими тимьяновыми веточками…

— Перец, очнись!

Кто-то яростно тряс меня за грудки. Я открыл глаза, надеясь, что зрение вернулось. Угу, все в порядке, только почему у Корня такое встревоженное лицо? Мальчишка жив, слабо трепыхаясь, пытается выбраться из объятий рыдающей теперь уже от счастья матери. А деревья вокруг дома сгибаются чуть ли не пополам, кусты и вовсе по земле распластались…

— Уйми свой ветер!

— Так это я?..

— Ну не я же!

— Я… не могу…

Я и правда не мог. В этот раз, когда творилось волшебство, не было ни степи, ни ветра, появился лишь тимьян, наверное, как и положено позели всякого добропорядочного творящего. Выходит, человечья составляющая, воспользовавшись случаем, просто вырвалась на свободу?..

Из-за кольца метущихся под ветром деревьев доносились испуганные крики, но не они тревожили меня. Взгляд притягивал вздымавшийся посреди селения ствол, будто придвинувшийся, ставший ближе. Резьба на нем ожила, заколыхалась, прянула в воздух густой сетью стеблей, листьев, веток. Ветер бился в нее, она выгибалась парусом, но держала удар, постепенно тесня чуждую силу, пытаясь задавить, уничтожить. Стало трудно дышать, и, видно, почувствовав мой испуг, ветер разбушевался сильнее. Я совсем растерялся, не в состоянии ни обуздать дар, ни противостоять волшебству Зеленей, как внезапно на голову обрушился поток ледяной воды. Проморгавшись и откашлявшись, обнаружил, что ветер стих, а над головой нависла колышущаяся стена растений. Ограждает меня от настроенной отнюдь не дружелюбно мощи девичья фигурка (некстати вспомнилось, как я прятался за малинкиной юбкой от древлянина). Эрика.

— Зель-творящая, смилуйся, — расслышал я тихий увещевающий голос. — Он не хотел ничего плохого, наоборот, спас жизнь соплеменнику. Все уже кончилось, ветра нет… — сестренка продолжала говорить, прося за меня, отстраняя особо шустрые ростки, успокаивая их мягкими поглаживающими движениями.

Прошло совсем немного времени, и стена поблекла, растаяла в воздухе, а может, втянулась назад в ствол. Девушка перевела дух и как-то поникла, но падать вроде не собиралась. Мы с Корнем сидели на земле мокрые, рядом валялось ведро, из которого Эрика меня окатила, приводя в чувство. Ива с сыном отползли к стене дома и сидели там, обнявшись.

Не успел я попытаться встать на ноги, как во двор влетел Клевер, такой разъяренный, что, казалось, борода топорщится.

— Что ты себе позволяешь, мальчишка! — заорал он. — Ты его подбил, сорняк колючий? — уставился на Корня. — А ты куда смотрела? — это уже Эрике.

— Клевер, он спас моего мальчика, — хозяйка дома шагнула к творящему. — Хварк разорвал Калгану шею. Сколько просила не нянчиться с дикими тварями… — она всхлипнула, вспомнив недавний кошмар.

Дед подошел к парню, который из последних сил поднялся и стоял, держась за стену. Внимательно осмотрел шею, потрогал пропитавшийся кровью ворот рубахи.

— И следа не осталось… Зель-творящая, какой дар пропадает! Пусть кто-то сведущий приготовит тебе взвар из позели, Калган. И прекрати возиться с хищными зверьми. Ясно?

— Да, старейшина, — пробормотал парень, повесив голову. — Этого хварка я детенышем у охотников выменял, совсем маленьким. Он был ласковым и послушным, просто сейчас у них гон близится, а он уже почти взрослый… Был…

— Он почти взрослый, а ты — еще нет. Помогай отцу с травоядными или, вон, птицей займись. Вы, трое, — зыркнул на меня, Корня и Эрику, — ко мне домой, и чтоб носа оттуда не казали! Вернусь, объясните, что произошло.

— И какого пырия понесло меня в Озёрища? Мог бы догадаться, что встреча с моим замечательным другом ничем хорошим не кончится, — проворчал Корень на северном наречии, привычно вздергивая меня на ноги. — Теперь вот отчитывайся перед самим Клевером, будто Рогоза не хватило… А сестрица у тебя, оказывается, не только на вид ничего себе, — глянул на Эрику, с недовольной миной прислушивающуюся к непонятному говору. — Как она тебя вырубила! Главное, вовремя. Небо уже темнеть начало от этого урагана.

— Небо начало темнеть вовсе не от ветра. Ты разве не видел, что делалось со стволом?

— Ну, верхушка как будто раскачивалась…

Закончить Корень не успел, потому что к нам подошли мать с сыном. Оба жались друг к другу и выглядели испуганно-растерянными.

— Спасибо тебе, Тимьян, — Ива обняла сына за плечи. — Ты — великий целитель, но этот ветер… Он не наш. Очень страшный, — ее передернуло.

— Ну, не очень, — бодрился Калган. — Просто никто из творящих так не умеет. Спасибо, Тимьян. Я твой должник.

— Да на здоровье. Очень рад, что смог вылечить тебя. Только если б не Хрен, твоя зверушка ничего бы сделать не дала. А когда б не Эрика, еще неизвестно, чем все закончилось бы. Сестренка, в следующий раз не трудись водой окатывать, дай пустым ведром по башке, делов-то. Клевер еще и спасибо скажет, если как следует пришибешь, — подмигнул зарумянившейся девушке.

Ива с Калганом вымученно улыбнулись и принялись благодарить помощников новоявленного целителя.

Пока мы плелись по улице, я не заметил ни одного айра, а ведь переполох был, я сам слышал крики перед тем, как сестренка меня окатила. Куда все подевались? Удрали из селения, испугавшись урагана? Загадка разъяснилась, когда мы подошли к площади (дом Клевера, как и всякого главного творящего, стоял первым в спирали). Вокруг столба собралась толпа озёрищенцев, и дед что-то говорил им, видно, объяснял случившееся.

— Щас тебя бить будут, Перец, — хмыкнул друг, всю дорогу чуть ли не тащивший меня (врачевание и ветер, как и следовало ожидать, отняли все силы).

Я хотел было ответить, что мне уже все рано, но в это время Эрика, шедшая рядом, внезапно стала оседать на землю. Корень тут же развернулся и ловко подхватил ее за талию.

— Попутал же Хозяин Подземья связаться с вашей зеленобровой семейкой, — проворчал он, затаскивая нас во двор.

Никто из собравшихся у ствола, кроме, пожалуй, Клевера, нашу троицу не заметил.

Зато в доме виновника переполоха определенно ждали. Во двор вышла Вероника, сунула мне в руки кружку с тимьяновым взваром.

— Пей. Что с девочкой? — подставила плечо Эрике, та тут же вывернулась из полуобъятия воина.

— Все в порядке, бабушка, — проговорила вполголоса. — У меня получилось усмирить охранительную завесу. Представляешь? Уже сейчас получилось!

Вероника ничего не сказала, глянула на меня, покачала головой и повела внучку в дом. Корень подождал, пока я прикончу питье и смогу идти сам.

Когда мы вошли, сестренка сидела на лавке у стены и допивала свой взвар. Щеки уже порозовели, в глаза вернулся блеск, и выглядела Эрика весьма довольной. Малышке есть чем гордиться, а вот с меня дед шкуру спустит…

Корень отправился переодеваться в сухое, я собрался последовать его примеру, но дорогу заступила бабуля.

— Что на тебя нашло, дурачок? Мог и сам погибнуть, и айров погубить. Счастье, что от урагана никто не пострадал. У Виолы роды начались, но это и к лучшему, ей уже несколько дней как пора.

— Может, мне и ей пойти пособить? — вырвалось само собой. — Особенно если какие затруднения будут…

— Что ты болтаешь? Кому ты там пособил? — удивилась Вероника, Рамонда с Далией подошли поближе. Поначалу они возились у очага, видно, не желая вмешиваться в дела кровных родичей, но разговор становился все интересней. — И почему весь мокрый?

— Я залечил рану Калгану, сыну Ивы. А ветер поднялся без моего ведома, и унять его не получалось. Спасибо Эрике, вовремя сообразила окатить меня водой.

Язык чесался сказать, что мокрый, потому как вспотел от усилий, но на сей раз я его придержал, хоть и с трудом.

— Рану он действительно залечил, — подтвердил незаметно вошедший Клевер. — Не просто залечил, считай, вытащил мальчишку из предвечного леса, да так, что на том и следа не осталось, — названные бабушки с удивлением переглянулись, с лица Вероники ушло возмущение и появилось что-то вроде удовлетворения, а может мне померещилось. — А вот насчет ветра я хотел бы услышать поподробней. И где этот громила Хрен?

— Здесь я, — проворчал друг, выходя из своей комнаты в общую. — Переодевался в сухое. Спасибо, Клевер, я узнал о себе много нового. Сорняком меня даже отец под горячую руку не называл. Не расскажешь, в чем я провинился?

— Это мне тоже предстоит выяснить, — надменно бросил дед. — Для начала хочу сообщить, что Калган возился с хищными зверями, понаслушавшись разговорчиков продвинутой молодежи о том, как полезны были бы они в деле защиты Зеленей.

— За любое дело нужно браться с умом, — не сдавался Корень. — И поддержка мудрых старцев тут бы не помешала. Но разве ее дождешься? Только и слышишь: не думайте, что предки глупее вас были.

— Дело воина — упражняться с оружием…

— Да я в последнее время не столько с оружием упражняюсь, сколько таскаю чуть не на закорках обессилевших творящих!

— Я тебя об этом не просила! — неожиданно подала голос Эрика.

— Во-во, и благодарность всегда одна и та же!

— Хватит! — не выдержал я. — Дед, они тут совершенно не при чем. Эрика вообще всех спасла, Хрен ту бешеную тварь убил, а ведь она могла выбежать на улицу и еще кого-нибудь порвать. Вина моя. В оправдание могу сказать, что получилось все само собой. Мне было ужасно жаль мальчишку, уж очень глупо он погибал. Стало досадно, что не умею пользоваться даром, а он возьми да проявись, внезапно, как и раньше. Я видел только тимьян, про ветер узнал, когда рану залечил и очнулся. Пытался усмирить его, но ничего не вышло. Дальше действовала Эрика. Вот так.

— Так? — Клевер взглянул на внучку.

— Да, так, — проговорила та, опуская глаза. — Тимьян действительно испытывал сильную жалость и досаду, они ощущались сквозь его слабенькую защиту. О ветре он и не подозревал, когда увидел — попытался унять, но тут проснулась охранительная завеса, напугала его…

— Кто же справился с завесой? — дед немного сбавил тон.

— Я.

— Хоть одна хорошая новость, — буркнул старикашка. — Приношу свои извинения, Хрен, ты ни в чем не виноват и по-прежнему желанный гость.

— Принято, творящий, — Корень почтительно склонил голову.

— Никто из них не виноват, — подала голос Далия, самая молчаливая из дедовых жен. — И если б ты помог мальчику с памятью…

Клевер так зыркнул на старушку, что она осеклась и умолкла.

— О том, что ты учинил, Тимьян, уже знают все старейшины Совета и очень хотят познакомиться с сыном Тёрна, — сказал дед. — Собираемся завтра, будь готов. И не вздумай, — подошел вплотную, навис, как вековой дуб, буровя недобрым взглядом. — Говорю тебе: не вздумай при них поднять бурю, коли дорожишь жизнью. Пойдем, внучка, — направился к себе, поманив Эрику.

Как только дверь за дедом и сестренкой закрылась, бабули принялись утешать меня и восхищаться Корнем. Друг быстро оттаял, а я сидел, как пришибленный, ковыряя ложкой в миске с похлебкой, которую подсунула непривычно заботливая Вероника. Тимьяновый взвар вернул силы, а настроение было слишком поганым, и есть совсем не хотелось.

В довершение всех моих несчастий, эту ночь в степи я провел один. Малинка не появилась.

* * *

На следующее утро кусок по-прежнему в горло не лез, и беспокоился я не только о собственной шкуре, но и о сладенькой. Хотя простейшее объяснение ее отсутствия напрашивалось само собой (надоел ты девочке, Перец!), в душе разрасталось беспокойство: а вдруг что-то случилось? Разрешить сомнения можно было б легко и быстро, но использовать связь я боялся. Да, сразу узнаю, что заноза моя жива-здорова, зато начну мучиться ревностью. Нет уж, возьму-ка себя в руки и не стану думать о Малинке пока не встречусь со старейшинами.

Корень, видя мою угрюмость, с разговорами не лез.

— Держись, друг, — хлопнул по плечу, когда мы вышли во двор после завтрака (Клевера за столом не было, видно, дед с утра пораньше готовился к приему важных гостей). — Ничего они тебе не сделают, ты ж понимаешь. Надо быть полными тупицами, чтобы выполоть творящего силы немереной.

— Выполоть? — мне стало совсем неуютно.

— Да не трясись ты, — усмехнулся айр. — Я ж объяснял — самое страшное, что может случиться — изгнание. А ты так и так в Зеленях жить не собираешься.

Я задумчиво кивнул. Да, пожалуй, жить в земле айров я не намерен, но быть изгнанным (выполотым — ничего себе словечко! Впрочем, правильное: именно так с сорняками и поступают) не слишком-то приятно. Я, может, хочу иногда наведываться в Зеленя, с тем же Корнем повидаться, с Эрикой, с бабулями. Хотя по-настоящему опасаюсь не столько изгнания, сколько того, что дар возьмет да и проснется при старейшинах. Они не стануть навроде сестренки водой окатывать. Прикончат, и вся недолга.

— Ну, совсем увял, — Корень глянул осуждающе. — Хотя, может, так и лучше. Разжалобишь дедов. — Не отвечая на подколы, я уселся на чурбачок, ждать Клевера. — Ладно, удачи, — махнул рукой друг. — Схожу к этому мальчишке, Калгану, расспрошу про хварка. Да не вскидывайся ты! Хочу растолковать, что в одиночку с такими зверюгами возиться нельзя. Через годик пусть к нам в Рослый Лес приходит. Сведущие ребята из охотников питомник хищников делать собираются, айры из Желтой ветви им очень пригодятся.

— Как же тебе неймется… — пробурчал я, Корешок только ухмыльнулся.

Стоило айру выйти со двора, как из дому выскользнула Эрика, подошла, присела на соседний чурбачок.

— Прости, братец…

— За что? — уставился на нее в полнейшем недоумении.

— Ты, наверное, сердишься, что я не исцелила Калгана. Понимаешь… — сестренка замялась и покраснела. — Девицы-творящие входят в полную силу, став женщинами, — проговорила скороговоркой. — А пока я очень немногое могу. Царапины лечить, нарывы, если голова или зуб болит несильно… Переместиться смогла б до Лилейного озера, не дальше, а тебя — разве что со двора на улицу. Чудо, что мне удалось с завесой справиться.

Интересные вещи узнаю об айрицах! Хотя мог бы почуять неладное, когда деды, что родной, что Мятлик, внучкам о замужестве напоминали. А Корешок, поганец, небось, знает. Поэтому и разговаривает с малышкой издевательским тоном, и Иве приказал за творящим бежать, хотя Эрика рядом стояла. Сам я, когда девчонка усмиряла завесу, не столько о ее даре думал, сколько о собственной ущербности.

— Нет, сестренка, — поспешил успокоить ее. — Я ничуть не сержусь. Не поверишь, я и не подумал вчера о тебе. Способностей твоих в деле ни разу не видел, привык считать, что ты… — замялся, подбирая слова, чтобы не обидеть, — ну, обычная. А ты в любом случае особенная, потому как не всякая сообразила б меня водой окатить. Так что извиняться тебе не за что, а вот от меня — спасибо. С тобой не пропадешь! — подмигнул ей.

Мордашка Эрики, совсем было погрустневшая, расцвела улыбкой.

— Послушай, Тимьян, ты ведь… — теперь мялась сестренка, — бродила?

— Кто-кто?

— Ну, тот, кто ходит по дорогам, бывает в разных местах, нигде не живет постоянно…

— А-а, бродяга?

— Да, наверное. У нас нет такого слова, а человеческих языков я пока не знаю.

— Да, бродяга. А что?

— И ты снова уйдешь бродить?

— Уйду-уйду, — проворчал я. — Вот решат старейшины выполоть и тут же отправлюсь.

— Брось! — улыбнулась она. — Дед, да и остальные старейшины, кроме Ежи, всегда всем недовольны, особенно молодыми айрами.

— Меня вообще-то не сильно тревожит их недовольство. Я и не собирался оставаться в Зеленях навсегда. Меня ждут в другом месте. По крайней мере, я на это надеюсь.

— Ах, ждут? Твоя заноза? — мне показалось, на личике промелькнуло что-то похожее на огорчение. — И ты перестанешь бродить, будешь жить с ней?

— Не знаю, так далеко не заглядывал. Да тебе-то что, сестренка? — удивился я. — Доброты твоей не забуду. Если не запретят, обязательно навещу когда-нибудь, лады? Подарков принесу. Ты что любишь? Сласти? Украшения? Наряды?

— Все понемножку, — улыбнулась она. — В человечьих землях страшно?

— Да как тебе сказать? Всяко бывает. С Зеленями, конечно, не сравнить, но у вас, когда о людях говорят, только плохое поминают, а это не так. Им вовсе не чужды доброта, благородство, широта души и прочие добродетели.

Эрика хотела еще что-то сказать, да появление Клевера помешало.

— Пойдем, — кивнул мне дед. — Нас ждут.

Я поднялся на ноги, гадая, куда придется идти. Ведь не на площади же у ствола будут песочить колдуна-полукровку? Ответ не замедлил появиться в виде пахнущего клевером розово-зеленого облака, вмиг охватившего меня и потянувшего куда-то.

Когда перед глазами прояснилось, мы стояли перед огромным деревом неизвестной породы, росшем на вершине высокого холма. Полюбоваться окрестностями не получилось, потому как нас действительно ждали: на огромных корнях, расходившихся во все стороны от серого ствола, сидели пятеро творящих, по одному из каждой Ветви. Четверо из них были мужчинами, примерно того же возраста, что и Клевер (Деды! И все по мою голову!), поэтому на синебровую светловолосую женщину вряд ли сильно старше меня смотреть было особенно приятно. Ежа тут же ободряюще улыбнулась.

— Приветствую, — Клевер качнул головой, усаживаясь на один из корней.

Тот слегка изменил форму, становясь более удобным для сидения и отращивая подобие спинки. Интересно, это дед поколдовал или дерево такое услужливое? Я поздоровался и остался стоять, полагая, что садиться без приглашения не следует.

— Сочувствую, Клевер, — низким голосом прогудел лиловобровый дед, разглядывая меня. — Тёрн и здесь остался верен себе. Тимьян, судя по всему — вылитая мать.

— Почтеннейший… — я пригляделся к щеке говорившего, — Бересклет. Не думаю, что отец собирался когда-нибудь знакомить меня с родичами. Вряд ли моя внешность имеет отношение к вашим размолвкам.

— А я полагаю, что как раз-таки собирался! — заявил коренастый алобровый старикан. — Более того, подозреваю, что и на свет тебе позволил появиться в пику отцу! Ты слишком многое позволял сыну, Клевер (Та-ак, щас, кажется, и дед огребет по полной), а его требовалось держать в узде. Вы с Вероникой поздно спохватились, парень к тому времени чрезмерно возгордился и никаких наставлений не терпел. Тёрна нельзя было отпускать из Зеленей, его дар был необходим здесь, а ты позволил молодцу уйти в бессрочные скитания. И ко всему прочему он еще посмел соединить силу, данную Зель-творящей, с человечьей неживой мощью, вместо того, чтобы произвести нормальных потомков в земле своего народа.

Угу, как племенной бык. Да если б мне ежедневно такие отповеди выслушивать приходилось, я б тоже поспешил смотаться, даже при своем ущербном даре. А у бати-то все в порядке было, так чего удивляться? И Корешка я все больше понимаю, а деда, пожалуй, жалею. Сам-то переживу, не такое сносить приходилось, а вот Клевер, по-моему, с трудом сдерживается. Вон, помрачнел, сидит туча тучей, гляди, сейчас молниями засверкает.

— Рдест, тебе везде мерещится недобрый умысел, — миролюбиво проговорила Ежа. — И что еще хуже, ты очень спешишь поделиться подозрениями. Может быть, Тёрн ушел как раз потому, что устал слушать о том, какой он несознательный.

— Ты его не знала, — упорствовал Рдест. — Родилась, когда его в Зеленях забывать стали.

— И очень жалею, — усмехнулась женщина. — Может, будь я постарше, он и не ушел бы.

Дед посветлел лицом и глянул на синебровую с признательностью, я тоже был ей благодарен. Молодица, одна среди пяти суровых старцев, а не побоялась срезать ворчуна. Все-таки айрицы жуть какие бойкие. Верно, я поэтому на Малинку и запал — память крови взыграла. Человеческие-то бабенки в большинстве своем поспокойнее будут.

— Ежа, шутки шути на гулянии, с друзьями да подругами, — недовольно пробурчал лиловобровый творящий. — Не забывай, ты вошла в Совет лишь потому, что в Синей ветви нет сейчас зрелого творящего-мужчины сильнее тебя.

— Спасибо, что напомнил, Бересклет, — безмятежно улыбнулась айрица. — Я понимаю, что век мой среди старейшин краток, вот и пытаюсь сделать свое пребывание в ваших славных рядах незабываемым.

— Творящие, к делу! — дед положил конец препирательствам, заметив, что я с трудом сдерживаю улыбку.

До сих пор молчавшие желтобровый и белобровый старцы (я разглядел их позели — Шалфей и Кедр) согласно закивали.

— Я хочу заглянуть в твое сознание, Тимьян, — без обиняков заявил Рдест.

— И я. И я. Я тоже, — дружно поддержали алобрового остальные старейшины, кроме Клевера (деда любопытство не мучало, ибо он его давно удовлетворил) и Ежи, во взгляде которой мелькнуло сочувствие.

— При всем уважении к достопочтенным творящим, — начал я вкрадчиво, — прежде чем дать разрешение, хотелось бы знать: поможете мне или нет? Позволите или даже прикажете Клеверу освободить мою память?

Старцы встревоженно запереглядывались, дед нахмурился, Ежа погрустнела. М-да, Перец, не похоже, что помогут. Эх, как невовремя Калган подвернулся…

— Тимьян, ты просишь невозможного, — вздохнул Клевер. — Я ведь уже объяснял.

— Ты говорил, что должен узнать меня поближе. Неужели за три месяца ничего не сумел разглядеть? Я не пытался выглядеть лучше, чем есть, но ведь ни делом, ни помыслом никому не навредил. Ветер вырвался не по моей воле. Думаю, ты это понимаешь…

— Дай нам убедиться… — начал было Бересклет.

— Вы отлично чувствуете, что я не лгу! — в душе разрасталась досада, ибо проклятое чутье (не айрово, а вполне человечье, чутье жулика, понимающего, когда прокатит, а когда и пробовать не стоит) твердило: здесь ловить нечего. Деды не захотят вернуть память полукровке, сыну строптивого айра, изрядно насолившего много лет назад и, по их твердому убеждению, пытающегося пакостить аж из-за смертной черты. К чему тогда расшаркиваться, канючить и унижаться? — Ковыряться в моих воспоминаниях больше не позволю, хватит! Пусть дед рассказывает, что видел, если еще не поделился. Или, коли желаете, сам могу поведать, на все вопросы отвечу, но в голову больше никого не пущу, кроме кровных родичей, которые захотят помочь.

— Зель-творящая! — пробормотал Кедр себе под нос, но все прекрасно расслышали. — И Бересклет говорит, что мальчик не похож на Тёрна…

— Излагай! — велел Рдест.

— Начни с исцеления Калгана, — попросила Ежа.

И я принялся излагать, постоянно прерываемый вопросами. К счастью, больше всего дедов интересовали случаи пробужедния дара, а не мои скитания и темные делишки. Что я видел, ломая галеру, кромсая касов, спасая мальчишку, что чувствовал, чем мог управлять, чем не мог. Они переспрашивали, уточняли, тут же обменивались не очень понятными замечаниями или взглядами: удивленными, мрачными, недоумевающими.

— Истребив касов, ты все же смог совладать с ветром? Как тебе это удалось? Почему не обуздал стихию здесь, в Зеленях? Как получилось, что дар проснулся, когда тебе ничто не угрожало? Ты настолько испугался хварка?

Последний вопрос окончательно вывел из себя, и я высказал старейшинам наболевшее. Поведал, что не стыжусь человечьей крови, а, познакомившись поближе с добродетелями айров, пожалуй, еще и горжусь ею. Что только она, наверное, и помогла дару пробудиться вовремя и спасти умирающего, наплевав на все последствия для Зеленей и меня лично.

— Ты готов был пожертвовать жизнями многих ради спасения одного?

— Да откуда я знал, что поднимется ураган?! А если б и знал, боюсь, не стал бы ломать голову над заумными вопросами, глядя на умирающего. Дар, наверное, сродни моему языку — тот тоже частенько болтает прежде, чем голова успеет сообразить. И знаете, я страшно рад, что все так получилось, что мне удалось вытащить мальчишку. Думается, Зель-творящая или Хозяйка Небесная — к ней-то я больше привычен — всегда успеют вмешаться, ежели сам маху не дашь. Мое дело было исцелить парня, а уж высшая сила пусть смекает, как унять ветер, раз я сам этого пока не умею. Она и подсунула Эрике в руки ведро, потому что хранит ваши Зеленя безгрешные. Я выполнил свой долг, сестренка — свой, никто из нас не побоялся, за что и получили награду: все кончилось хорошо. А награды тем, кто в трудную минуту колеблется, размышляя о последствиях да выгадывая, не бывает.

— Значит, ты уже получил свою награду? — вкрадчиво поинтересовался Рдест, мудро решив не обсуждать мои смелые высказывания о небесных покровительницах.

Я отлично видел, куда он клонит, но был настолько зол, что вновь не сдержался.

— Да, получил. Клянчить у вас возвращения памяти не буду. Мне пора уходить. И так загостился.

Деды в очередной раз запереглядывались, на сей раз с удивлением. Ежа смотрела странно, то ли с жалостью, то ли с вожделением. А пожалуй, и с тем, и с другим. У баб эти чувства частенько соседствуют.

— Так ты собираешься уходить? — спросил Бересклет.

— Да. Я с самого начала не намерен был оставаться в Зеленях. Но мне хотелось бы иногда возвращаться сюда, навещать родичей и друзей.

— Клевер должен помочь Тимьяну, — заявила Ежа. — Его дар…

— Его дар может нанести огромный, возможно, непоправимый вред Зеленям, — отрезал Рдест. — Все мы поняли, что парень никому не желает зла, даже, пожалуй, напротив, что странно для полукровки-колдуна, но он не в силах управлять стихией. И мы не знаем, подчинится ли ему ветер, когда вернется память. Может, станет только хуже.

— Если даже Тёрн испугался и запечатал память, лишив сына дара… — задумчиво проговорил Бересклет.

— Почему вы думаете, что Тёрн испугался тимьянова дара? Может, была какая-то другая причина? — Ежа, судя по всему, решила стоять за меня до последнего.

— Какая же? — вставил слово молчаливый Шалфей. — Что может заставить отца лишить сына таких способностей? Ведь, говоря откровенно, дар Тимьяна, сочетающий благословение Зель-творящей и неживой природы, особенно ценен, учитывая добрый нрав мальчика.

Ежа не нашла, что ответить.

— А ведь я, наверное, знаю, почему отец так поступил. И вам мог бы объяснить, если б вспомнил.

— Мы не настолько любопытны, чтобы тебе в этом помогать, — хмыкнул Рдест. — Вот ежели сам справишься, мы послушаем. Коли Изгородь пропустит.

— Выпалываете? — к горлу подступил горький ком.

— Никто тебя не выпалывает, Тимьян. Ты же сам собрался уходить, — устало вздохнул дед. — Творящие не станут приказывать Изгороди не пускать тебя назад. Она задерживает только людей. Но если ты не научишься управлять даром, его человечья составляющая обнаружит себя в пограничном лесу, и пройти не получится. Так что сам понимаешь…

— Назад не попаду, пока не вспомню и не смогу держать ветер в узде.

— Верно. Мой тебе совет на будущее: не пытайся использовать стихию, чтобы переместиться в Зеленя. Изгородь обманешь, пробудится охранительная завеса. Иди открыто, через лес.

Вот так, Перец. Чутье не подвело. Говорить больше не о чем, все присутствующие это понимают… Э, нет, тут я ошибся — Кедр кряхтит смущенно и глаза прячет. Ну-ка, ну-ка, послушаем.

— Я, конечно, понимаю, Тимьян, что ты — сын своего отца, — при этом белобровый так искоса глянул на Клевера, будто хотел добавить «и внук деда», — но мой долг — напомнить. Твой дар ненормален. Воздержись от передачи его по наследству.

Я закусил щеку изнутри, чтобы не засмеяться. Во дедуны дают! Нашли кому о детях напоминать! Ясен хрен, такие, как я, о потомстве мечтать начинают, как только узнают, откуда оно берется.

— Э-э, вы же не собираетесь оскопить меня для надежности? — поинтересовался смеха ради, хотя Корешок давно поведал, что ни айры, ни полукровки баб не брюхатят без горячего и искреннего желания обзавестись мелким пищащим надоедливым существом, отдаленно напоминающим родителя (если повезет). Удобно, ничего не скажешь.

— Тебе, внучек, если что и подрезать, так язык, — проворчал Клевер, поднимаясь на ноги. Деды хмурились, Ежа задорно блестела глазами и покусывала губу.

М-да, Перец, старейшины тебя надолго запомнят, даже если в Зеленя ты больше не попадешь.

* * *

Вечером того дня я сидел на корне огромной старой ели и слушал, как дождь молотит по воде и листьям кувшинок, во множестве растущих в Лилейном озере. Время от времени редкие капли просачивались сквозь хвойный шатер и шлепались на землю, мою голову и плечи. Было тепло, и дождь не доставлял неприятности, наоборот, успокаивал монотонным шелестом. Казалось, льет он сейчас, такой тихий, теплый и ласковый, по всей земле…

Я не пытался переубедить Клевера после встречи со старейшинами, а с Корешком, Эрикой и бабулями общался как ни в чем не бывало. Они не лезли с расспросами, и дед, по счастью, не стал с порога оповещать домочадцев о решении Совета (может, он воспользовался мысленной связью, тогда спасибо родичам за проявленный такт). Друг выглядел озабоченным и без моих новостей, сказал, что его требует к себе отец, и попросил Клевера немедля переместить домой, в Рослый Лес. Со мной попрощался душевно, обещал навестить при случае, звал в гости. Мне было муторно принимать приглашение, ведь, скорее всего, в ближайшее время не то что у друга — в Зеленях не появлюсь. Только Зели-творящей ведомо (по выражению самого Корня), доведется ли когда-нибудь вернуться в айровы земли.

С Эрикой в тот день никуда не пошел, сослался на усталость, мол, деды замучили, и отправился к себе, собираться. Мои старые тряпки Рамонда давно выстирала и починила, так что с этим был порядок. Уйду-то я в айровой одежде, а в человечьих землях придется с ней расстаться — больно приметна. Денег нет ни монетки, и раздобыть их в Зеленях неоткуда. Малинку просить не хочу, да и неизвестно, когда еще с ней встречусь… Что ж, придется зарабатывать. В конце концов, за ночлег на сеновале и кусок хлеба можно воды наносить, дров наколоть или даже хлев вычистить. К прежним делишкам после пребывания в Зеленях возвращаться не хотелось. Три болота, скоро от пройдохи-Перца ничего не останется, я полностью превращусь в праведного Тимьяна, которому ох как несладко придется в человечьих землях…

М-да, похоже, везение закончилось. Я-то надеялся, что, попав в Зеленя, наверняка смогу вернуть память, и даже не подумал, как быть, коли ничего не выйдет. Старейшины не назначили срока, когда должно уйти, но задерживаться нет охоты. Во-первых, понимаю, что айры напуганы моими способностями и, при всей доброжелательности, относиться ко мне по-прежнему не смогут. В памяти то и дело всплывало перепуганное лицо Ивы: «Ветер… Не наш… Очень страшный…»

Во-вторых, как это ни глупо, в груди ныло при мысли о Малинке. Связь использовать по-прежнему не хотелось, зато крепло желание увидеть сладенькую не во сне, а наяву. В самом деле, сколько можно сидеть в Зеленях, особенно теперь, когда старейшины высказались вполне ясно? Мол, сам вспоминай и лучше подальше отсюда, чтоб твоим ветром нам деревья не поломало.

— Тимьян?..

Я вздрогнул от неожиданности, за шумом дождя и нелегкими мыслями не услышав приближающихся шагов. Темная фигура, с головой закутанная в плащ, скользнула под дерево. Спрашивать, кто это, нужды не было — я почувствовал Веронику.

— По дождю да темноте не сразу и найдешь, — проворчала она. — Да и годы уже не те — ночью за парнем бегать…

Хм, очень интересно… Получается, по молодости бабуля была не промах? А пожалуй что и так — в купальню-то знакомиться без стука заявилась. Свезло Клеверу, что без рогов.

— Бабушка, я не маленький, зачем меня искать? Посидел бы еще немного и сам пришел. В Зеленях двери на ночь не запирают.

— Я хотела поговорить с тобой… — вздохнула айрица, освобождаясь от плаща. — Одна, без Клевера, без Рамонды с Далией…

— О чем? — уныло вопросил я, ибо все эти разговоры надоели до скрежета зубовного.

— О твоем отце. Я знаю, что ты уходишь, вот и решила — имеешь право знать.

— Что знать? Тебе ведомо, почему Тёрн запечатал мою память?

— Нет. Я ничего не знаю ни о его жизни в человечьих землях, ни о твоей матери… — Вероника ненадолго замолчала, я не торопил. Три месяца назад, пожалуй, с радостью послушал, каким был мой отец, теперь и сам кое-что понял, а без лишних подробностей, пожалуй, обойдусь. — Ты не должен уходить, думая, что Тёрн был вздорным самовлюбленным упрямцем.

— Ну, как мне показалось, именно таким его помнят в Зеленях.

— А ты совсем не понишь его? — я не видел бабушкиного лица, но в голосе звучала надежда. Жаль, порадовать старушку нечем.

— Всплыли как-то несколько фраз, — не пересказывать же ей скабрезные шуточки и чисто мужские наставления. — Судя по ним, он был вполне нормальным мужиком и мне желал добра.

— Тёрн был моим первенцем, единственным сыном. Потом рождались только девочки. Я их тоже, конечно, люблю, но… — голос у Вероники был неуверенным, видно, слова давались с трудом. Наверное, она и не говорила ни с кем о Тёрне с тех пор, как тот ушел. Айры его не жаловали, а Клевер, небось, был в ярости и не стал бы слушать сетований жены. — Поверь, он был хорошим мальчиком, добрым… Красивым, умным… И одаренным, очень одаренным, в пятнадцать лет по силе сравнялся со своим отцом, это редкость. Клевер рано начал привлекать его к укреплению Изгороди. Прежде чужаков задерживали особые лианы, захлестывали мгновенно, душили, никто не мог выбраться… — бабушка примолкла, я живо представил скелеты, висящие в чаще пограничного леса. — Я сама, конечно, не видела, слыхала от мужа. А Тёрн создал из ежевики новое растение, наподобие сторожевой собаки, которое сначала предупреждает, царапает, и только если чужак упорствует, набрасывается на него.

— Угу, сталкивался, — при одном воспоминании к горлу подкатила тошнота. — Ты считаешь, колючки милосерднее?

— Конечно! Они дают возможность повернуть и остаться в живых.

— А если спасшийся расскажет другим о странном лесе, и те придут с огнем? С топорами и пилами?

— Тимьян, люди не видят в Изгороди ничего волшебного. Им она представляется непроходимым лесом. Уж скорей сеть лиан с мертвыми телами может показаться подозрительной, а не клубок колючих веток, из которого чем отчаянней пытаешься выбраться, тем больше запутываешься.

— Ну, ладно. Тёрн был хорошим, а потом?..

— Понимаешь, природа позели накладывает отпечаток на душу творящего. Мужчины считают это бабьими сказками, но я не раз за свою жизнь убеждалась, что так и есть. И чем ярче то или иное свойство хранительницы, тем сильнее влияние на айра. Есть у меня двоюродная сестра Валерьяна — с детства спокойная да сонная, хотя дара не имеет и взвар из позели пьет редко. Мою старшую дочь зовут Ель. Знал бы ты, какой у нее колючий язычок.

— Можешь не убеждать, бабушка, — хмыкнул я. — Мою занозу Крапивкой звать, она хоть и человек, но имя оправдывает. Мне, правда, Малинкой представилась, не скажу, что совсем уж соврала.

— Хорошо, что ты понимаешь. Я не устаю благодарить Зель-творящую за то, что Клеверу и мне, да и тебе тоже, повезло с позелями — это безобидные растения. А Тёрн… Он был славным малышом, но чем старше становился, тем труднее с ним приходилось. Многие убеждены, что это мы с Клевером испортили сына, избаловали… Может, мне и нужно было с ним построже, но уж очень я его любила, а мужа и вовсе упрекнуть не в чем, разве в излишней суровости.

— Хочешь сказать, Тёрн вырос таким же колючим, как его позель?

— Да. Колючим, неуступчивым. К нему часто приходили за помощью, и постепенно просьбы стали его раздражать. Клевер объяснял, что это честь для творящего, что его ценят, а сын фыркал и отвечал, что кабы ценили, обращались лишь в исключительных случаях, а не по всяким пустякам. «Я в одиночку могу половину Изгороди поддерживать, а меня гнилые зубы рвать просят и занозы вытаскивать!» — пожаловался он как-то.

— Что, правда?

— Правда. Ты бы тоже погнушался?

— Нет, забавно даже. Зубы, конечно, не слишком интересно, потому как портятся они чаще у старух, а занозы и молодки сажают, и девицы. И, кстати, не только на пальцах… — я поспешно прикусил клятый язык. Вряд ли Веронике такие разговорчики по нраву…

Бабушка, вопреки моим опасениям, тихо рассмеялась.

— Хоть один внук пошел в меня! — огорошила откровением.

— Э-э, хочешь сказать, тебе нравится врачеванием заниматься? — осторожно спросил я.

— Ох, Тимьян, ты отлично понял, о чем я, — усмехнулась Вероника. — Клевер — хороший муж, я его любила и люблю, как положено доброй жене, принесшей обеты. А девчонкой-то все больше с сыновьями алобровых воинов да охотников гуляла. Но выбор у творящей из Зеленой ветви невелик, как ты, наверное, теперь понимаешь. Тёрном я очень гордилась: мальчик был похож на воина сложением и нравом да в придачу дар унаследовал. Потом, правда, поняла, что нрав воина творящему не слишком подходит… — голос снова стал грустным. — Мы должны обладать не только силой и решительностью, но и воображением. Ничего не случится по одному слову или мысли, недостаточно загадать желание, нужно представить картинку. Понимаешь, о чем я?

— Да.

— Судя по бесследно исчезнувшей ране Калгана, твои картинки получаются хорошими, подробными, четкими. Тонким даром, пусть и не сильным, обладают многие творящие из отпрысков Вереска, у них очень живое воображение. А у Тёрна частенько выходило не лучшим образом. Еще когда он был совсем маленьким, я заметила: сын мой пользуется только силой. Понатычет терновых игл, глядишь, и сойдет. Он, правда, говорил, что ему неинтересно, поэтому и спешит, не домысливает картинку, но я не уверена, так ли это. Скорей, у него плохо получалось представить все до последней мелочи. Как-то пошли они в лес с Рябинкой, им лет по четырнадцать уже было, а знали друг друга с детства, все время вместе бегали. Славная девчушка… Да, так вот, Рябинка упала в какую-то яму, напоролась на сучок, разорвала ногу чуть не по всей длине, кровь хлестала… Тёрн ей и рану затворил, и домой перенес, но знал бы ты, какой уродливый шрам остался! И впрямь будто терновыми иглами края стянули. Нога к тому же плохо сгибаться стала. Сколько я потом возилась, исправляла, спасибо Зель-творящей, следа почти не осталось. Бедная девочка все терпеливо сносила, зла не затаила, а мой распрекрасный сын после того случая смотреть на нее не мог. Видно, неудача слишком сильно уязвила его гордость. Так и закончилась их дружба… — Вероника вздохнула, и я подумал, что славную девчушку, похоже, прочили в невесты. — Я бы очень хотела помочь тебе, Тимьян, но Клевер взял с меня слово, и нарушить его не могу…

— Ничего. В конце концов, сколько себя помню, всегда был один и как-то выкручивался. Справлюсь и сейчас.

— Теперь ты не один. И пожалуйста, не серчай на деда.

— Даже не думаю, — хмыкнул я. — Насмотрелся на Совете, как его клевали из-за Тёрна. Спасибо, бабушка, что рассказала об отце.

— Не за что, — Вероника потрепала меня по голове. — Не держи зла за неласковый прием. Я с самого начала была рада, что мне довелось дождаться сына Тёрна. И ты вовсе не обманул моих надежд.

* * *

Уснул я в ту ночь поздно, считай, под утро, и никак не думал, что попаду в степь. Но глаза открыл в солнечном разнотравье и с превеликим облегчением увидел Малинку, будто в противовес мне сильно встревоженную.

— Ох, Тимушка, как я рада, что ты, наконец, здесь, — прижалась ко мне, и я почувствовал, что девочка дрожит.

— Замерзла? Здесь же всегда тепло, — удивился я.

— Нет, не всегда! Солнце появилось вместе с тобой. Когда я открыла глаза, тут стояла ночь, хотя звезды светили так ярко, что все было видно. Я стала искать тебя, бродила долго, даже степь изменилась. Цветы исчезли, осталась какая-то трава, похожая на конскую гриву…

— Ковыль.

— Наверное. Я немного прошла по этому ковылю, и вдруг услышала чей-то плач. Тут же наполз туман. Ничего не видно, плач не стихает, я перепугалась… — она теснее прижалась ко мне.

— Так ты от страха дрожишь? — не поверил я. Никогда б не подумал, что Малинку что-то может так напугать.

— Угу, — неохотно призналась она. — Я боюсь духов, ты же знаешь. Только призрак мог так жалобно плакать… Или ты таскаешь сюда еще кого-то? — голос посуровел, глаза, взглянувшие мне в лицо, сердито сузились. Узнаю мою Крапивку.

— Да ты что, Линочка? Разве я похож на самоубийцу?

— Не пытайся отшутиться!

— Какие уж тут шутки? Кстати, а почему тебя вчера не было?

— Прошлой ночью я гуляла на свадьбе Окса и Нигеллы, — фыркнула едва ли не зло. — Спать пошла только утром. Одна! Значит, стоило мне раз не появиться, и ты тут же кого-то притащил? Признавайся, Перчик! — принялась тормошить меня.

— Линочка, ты определись, наконец, как будешь меня звать, иначе могу в уме повредиться. Представляешь, по четным дням стану воображать себя правильным Тимьяном, по нечетным — жуликом Перцем. Тебе понравится?

— Понравится! — мерзавочка лукаво улыбнулась. — Люблю разнообразие.

— Перец, знаешь ли, тоже его уважает и верность не хранит по убеждениям.

— Прекрати зубы заговаривать! Кого ты сюда притащил?

От бурных препирательств сладенькая разрумянилась и перестала дрожать. Вот и славно.

— Клянусь тебе, никого не тащил. Чей плач ты слышала? Женщины? Ребенка?

— Думаю, молодой женщины, — ответила Малинка, чуть подумав. — Не бурные рыдания, тихий плач, безысходный. Дети так плакать не умеют.

— У меня нет объяснений, — покачал головой. — Попробую побродить здесь, поискать. Хорошо, что ты рассказала. Может, это как-то связано с запечатанной памятью… — и поведал неутешительные новости.

Сладенькая не столько огорчилась, сколько обрадовалась. Нет, она, конечно, хочет, чтобы я все вспомнил, научился управлять даром и прочее, но еще больше она желает видеть меня рядом по-настоящему, а не в странных снах. Тут же принялась высчитывать, когда я смогу добраться до Багряного Края. В общем, наутро я проснулся в куда более хорошем настроении, чем вчера.

* * *

Прощание с родичами получилось куда теплее встречи, бабули, включая Веронику, даже прослезились, да и Клевер помягчал, обнял напоследок. Только Эрика была замкнуто-отстраненной, будто забыла, что больше мы можем и не увидеться. Странно, я-то думал, что по-настоящему сдружился с сестренкой…

Я еще раньше выяснил, что отправить меня из Зеленей в Багряный Край или, скажем, Морену никто из владеющих даром не сумеет. Перенести можно было лишь туда, где сам творящий бывал, поэтому во время обучения наставники отправляли молодежь во все селения и мало-мальски значимые места айровых земель, поощрялись и обычные путешествия. Старшие творящие селений хотя бы раз в жизни побывали на побережье Гранитного Брега и на Железном острове — самом большом из Огненных островов. Это позволяло при необходимости быстро переправить айра в человечьи земли, хотя большинство скитальцев предпочитали добираться пешком, по пути знакомясь с людским племенем и, в случае чего, имея возможность повернуть назад, не забираясь чересчур далеко.

Дед мог бы запросто отправить меня к морю или на острова, но я отказался, сославшись на то, что на обратном пути хочу навестить знакомого лекаря в Совином Углу. Если старейшинам придет в голову проверить, Корешок конечно же подтвердит, что есть там такой Фенхель.

— Валериан переместит тебя в Совиный Угол, — предложил Клевер, видно, желавший, чтобы вызывающий ураганы внук побыстрее оказался за пределами Зеленей. — Он там часто бывает.

— Спасибо, дед. Но я хотел бы попрощаться с Мятликом. Он и его жена были очень добры ко мне. Отправь меня в Поддуванчики, а оттуда я сегодня же доберусь до Изгороди. Выпускает-то она без проверки?

— Да, тех, кто покидает Зеленя, пограничный лес не трогает, будь они хоть чистокровными людьми. Но упаси тебя Зель-творящая повернуть назад.

Назад поворачивать я не собирался. Не сейчас. А вот с Мятликом увидеться необходимо. Увидеться и поговорить.

Клеверное облако рассеялось, я стоял во дворе старшего творящего Поддуванчиков. Подошел к открытой двери, постучал. Девичий голосок пригласил войти. Яснотка что-то стряпала, Гвоздички видно не было. В этот раз девчонка при виде меня не залилась краской, а побледнела, будто с испуга. Неужто ей известно об урагане? Я вежливо поздоровался и объяснил, что хочу видеть Мятлика.

— Дедушка в холмах, — пролепетала юная айрица. — Я его позову, — прикрыла глаза, лицо ненадолго стало отстраненным. — Сейчас будет, — робко улыбнулась.

Я знал про мысленное общение творящих. Передавать сообщения они могли не только друг другу, но и лишенным дара. У меня, понятное дело, ничего такого не получалось. Присущая всем айрам связь (Эрика как-то разрешила попробовать на ней) давала смутные образы, не столько мысли, сколько ощущения. А вот глас творящего запросто мог зазвучать у тебя в голове, хоть песенку спеть, хоть сказку рассказать. Дед меня пару раз здорово напугал (не пением, ясен хрен), уж не знаю, нарочно или случайно.

Я собрался было выйти во двор, чтобы не смущать девушку, но на пороге появился Мятлик.

— Здравствуй, Тимьян. Не ждал, что зайдешь попрощаться, хотя и надеялся. Мы с Гвоздичкой с утра детворе пограничные холмы и Изгородь показываем, так я Яснотку попросил в доме побыть, чтобы оповестила, коли появишься, — дедок заметил мое удивление и пояснил: — Старейшины сообщили всем творящим, что ты сегодня уходишь.

— Верно, ухожу. А зачем всем-то сообщать?

— Видишь ли, охранительная завеса черпает силу у каждого из нас, так что мы чувствуем, когда она просыпается. Событие это не шуточное, Совету пришлось дать объяснения. — Я смущенно кивнул. — Ты хотел просто попрощаться?.. — Мятлик глянул пытливо.

— Нет, еще и спросить кое-что.

— Что ж, пойдем в комнату, — вздохнул старый айр, делая приглашающий жест.

— Мятлик, что такого ты разглядел в моей голове? — без обиняков начал я, усевшись напротив хозяина. — Отчего просил держать твое любопытство в тайне от Клевера?

— Кхм, видишь ли… — творящему определенно было неловко. — Я знаю, что люди не отличаются особой щепетильностью, а у нас не принято…

— Деду нет никакого дела до моей бродяжьей жизни. И старейшин она не заинтересовала…

— Да и меня тоже, — Мятлик, наконец, улыбнулся. — Забеспокоился я потому, что очень быстро понял, кто твой отец и кем, судя по всему, была мать. Клеверу, конечно, совершенно не хотелось выносить такие вещи на всеобщее обсуждение. Хотя в конце концов пришлось…

— Каким образом ты узнал правду о моих родителях? — я не сердился на родного деда, но и особого сочувствия не испытывал, поэтому поспешил прервать соболезнования творящего из Поддуванчиков. В конце концов, Клевер мог бы переместиться со мной подальше от Зеленей и помочь освободить память, но тот при первом же упоминании о такой возможности замахал руками и заявил, что не желает, чтобы меня, а заодно и его, прикончили человечьи колдуны. Мол, нарушение правил просто так никому с рук не сходит, еще неизвестно, как погиб Тёрн. Вот если я сам справлюсь — это одно, а с помощью айров — совсем другое.

— Заглянув в твое сознание, я прежде всего наткнулся на воспоминания о жизни среди людей. Меня они не волновали, но кое-что я разглядел… м-да, — Мятлик поерзал на стуле. — Ты ведь понимаешь — искать с закрытыми глазами невозможно.

— Да что уж там, все понятно, — хмыкнул я.

— Зайдя глубже, я оказался в степи. Погоди-ка, — творящий взглянул на меня с подозрением. — Разве Клевер не рассказал тебе, что видел? Не объяснил?

— Нет, в том-то и дело! Дед страшно разозлился, что Тёрн посмел прижить ребенка от колдуньи, долго распинался о том, как опасен мой дар, а после о творящих и волшебстве почти не говорил.

— Что ж, я его понимаю, — пробормотал Мятлик. — Но ты-то не при чем и не должен оставаться в неведении, тем более что уходишь…

— Поэтому я к тебе и заглянул. Клевер слишком раздосадован, и не рассказал бы всего, как бы я не упрашивал. Одна надежда на тебя.

— Хорошо, слушай, — лиловобровый творящий прямо взглянул мне в лицо. — Я оказался в разнотравной степи, и это было странно. У творящих обычно имеется маленький уютный уголок, заросший позелью. У меня, к примеру, полянка в лесу. Вернее, просто полянка. Когда я там, мятлик вздымается вокруг так высоко, что ничего, кроме его стеблей и метелок не видно. Это странно, учитывая невеликие размеры моей позели, но это так. Свет там не слишком яркий, и я с детства привык думать, будто полянка находится в лесу. Заглянув к тебе, я оказался в степи, среди множества трав. Тимьяна там росло немало, не спорю, но он был не один! А еще там гулял ветер, воздушная стихия ощущалась отчетливо, будто заявляя, что она имеет не меньше прав находиться здесь, чем тимьян. Я думаю, что степь появляется не просто так, а как обиталище ветра, вольного странника просторов. И травы растут для него же. По низенькому тимьяну попробуй-ка пройдись волнами, — Мятлик помолчал. — Силы из воздушной стихии черпала твоя мать.

— Наверное, — не стал спорить я, ибо слова творящего звучали убедительно. — А как ты узнал, кто именно был моим отцом?

— К этому как раз и перехожу. Пройдя разнотравную степь, я очутился в ковыльной. Вот уж где ветру было раздолье! Там его сила ощущалась сполна. Я хотел было вернуться, как вдруг увидел впереди, среди светлого колыщущегося моря нечто темное и неподвижное, будто скала в океане. Решил подойти поближе… Ты, наверное, уже понял, что я любознателен, — со стариковской хитринкой улыбнулся Мятлик.

— Не сочти за дерзость, люди чаще называют это любопытством, — усмехнулся я. — Впрочем, мне твоя любознательность весьма и весьма на руку.

— Я рад этому вдвойне, и вот почему. Клевер наверняка постарается забыть о сути твоего дара, ибо для него это открытие чересчур болезненно. А я, сторонний наблюдатель, опишу все в книге и отдам на сохранение внукам. Пройдет время, обиды порастут травой, а знания останутся. Может, кто-то из твоих потомков придет в Зеленя за ответом и найдет его среди старинных записей. — (Хозяйка Небесная, и этот о потомках! Впрочем, пусть себе. Главное, чтобы Малинка о них речь не завела.) — Так вот, Тимьян, темным пятном оказались заросли терновника, неживые, давно засохшие. По размеру невелики: шага три в длину, столько же в ширину, но необычайно густые. Я сразу понял, что колючки не твои. Во-первых, мертвые, а остальные растения кругом в полном расцвете. Во-вторых, жесткий негнущийся кустарник никак не сочетается с ветром. Я пригляделся внимательнее и заметил в самой середине зарослей что-то светлое, легкое, будто шелковый платок или широкая лента застряли в колючем плетении. Полагаю, Тимьян, чтобы вспомнить, тебе нужно вытащить эту вещицу из терновника, причем вытащить осторожно, не порвав.

Я вздохнул. Мятлик, скорее всего, прав. Не зря привиделся мне во время нашей прошлой встречи клочок тумана, запутавшийся в ветках, ох, не зря…

— Спасибо, творящий, — я встал. — Ты мне очень помог. Выпутать тряпицу из куста посторонний не сможет?

— Только кровный родич. Куст — творение Тёрна, оно, даже мертвое, не подпустит чужого. Человечий колдун в силах уничтожить заросли, но неизбежно повредит при этом твое сознание…

— Да, об этом я слыхал. Еще раз спасибо, Мятлик. Я твой должник.

— Не стоит благодарности, Тимьян. Такая помощь ничего не стоит. К тому же, как я признался, ты удовлетворил мое любопытство. Ни один творящий, кроме Клевера, не видел, как могут сочетаться силы живой и неживой природы. Я мечтаю посмотреть на твое волшебство, когда ты вернешь память и совладаешь с ветром.

На том и закончился разговор с Мятликом. Прощаясь, я попросил творящего переместить меня на Железный остров (о Гранитном Бреге до встречи с Малинкой слыхом не слыхивал, а из Морены к Огненными островам корабли часто ходят), и сообщить старейшинам, что я ушел сам, мол, хотел навестить лекаря Фенхеля в Совином Углу. Придется старичку соврать, коли не хочет, чтобы Клевер прознал о его любознательности.

Мятлик согласился, и вот я лечу в зеленом облаке узких листьев и метелок. Только почему-то кажется, что в нем то и дело пробегают ярко-розовые искорки. С чего бы это?.. Неужто Клевер следит?..

Додумать толком не успел, крепко приложившись пятками о землю. А в следующее мгновение сверху на меня что-то обрушилось, опрокидывая на спину. Угу, что-то. Размечтался. Самый что ни на есть кто-то. Вернее, самая. Эрика, моя милая маленькая сестренка, пошли Зель-творящая ей счастья и мужа хорошего!!..!!!

* * *

Эрика быстро поднялась на ноги, при этом ее котомка соскользнула с плеча и шлепнулась аккурат мне пониже живота. Угу, события разворачиваются в соответствии с моими ожиданиями. Лучше б она мне шею сломала, когда сверзилась на голову! Я ругнулся сквозь зубы, айрица охнула и быстро убрала свой узел. Вставать не было ни малейшего желания, равно как и разговаривать с сестренкой. Что ж, полежу, посмотрю в синее небо, полюбуюсь на пролетающих чаек, авось, птички не обгадят, а малышка все поймет и без лишней болтовни отправится назад.

— Тимьян?.. — Эрика наклонилась, взволнованно заглянула мне в лицо. — Я тебя сильно зашибла?

— Еще как. От удара не оправлюсь, пока ты домой не вернешься.

— Но… я не могу…

— Как это не можешь?! — меня будто подбросило на ноги. — Сюда-то добралась! Ты, выходит, лгала, когда рассказывала, что перемещаешься только до Лилейного озера? Или здесь, на Железном острове, тоже такое имеется? В обманах-то айры не сильны!

Если в первые мгновения я еще старался кое-как сдерживаться, то сногсшибательная (вернее, в моем случае наногиподнимательная) новость не только пробудила неслабую ярость, но и с легкостью выпустила ее наружу. Эрика побледнела, губы у нее задрожали, в глазах блеснули слезы.

— Ты здесь совсем не такой… Никогда бы не подумала, что можешь так злиться и кричать…

— Три болота, Эрика, да ты вообще не думала! — испуг сестренки слегка отрезвил, но взять себя в руки пока не получалось (да, по правде говоря, и не хотелось). — Кой пырий тебя попутал?! Чего ты ждала? Что при виде тебя запрыгаю от радости, как молодой козлик? Еще бы, ты — отличный предлог вернуться в Зеленя! Только мне нужно совсем в другую сторону. К тому же и дед, и бабули, и старейшины, все подумают, что я тебя сманил, что я мерзавец и плут!..

— Я… Никто на тебя не по… не поду… — айрица судорожно завсхлипывала, слезы не потекли, аж хлынули.

Женские слезы — безотказное средство от мужского гнева, для меня, во всяком случае. Влага, бегущая по девичьим щечкам, быстро притушила злость. Я посопел, переминаясь с ноги на ногу, махнул рукой и принялся утешать сестренку.

Вскорости рубаха на плече промокла насквозь, зато айрица, вроде бы, стала успокаиваться.

— Никто на тебя не подумает, — прогудела севшим голосом. — Я оставила письмо, объяснила, что ухожу сама, хочу посмотреть на человечье житье. Мне всегда очень хотелось, но одной боязно, а с братом-полукровкой надежно.

Ох, и болван же ты, Перец! А еще чутьем жулика кичишься! Должен был насторожиться, еще когда милое щебетанье насчет многомужества услыхал. Не в меру бойкую девицу наверняка заедало, что айрицы сидят в Зеленях, будто привязанные. Тут очень кстати подвернулся родич-полукровка, ущербный творящий, зато бродяга (как она тогда сказала — бродила?) опытный — все лучше, чем ничего. Небось, и наш с Корнем треп малышка слушала внимательно, а мы, как на грех, частенько предавались приятным воспоминаниям. Так чего удивляться, что она свалилась на мою дурную голову?

— Надежно?! Ох, Эрика, ну почему ты не поговорила со мной заранее?..

— А ты бы меня взял?

— Нет!

— Вот поэтому и не поговорила. Почему ты сердишься? Мне казалось, мы подружились… — шмыгнула носом. — А про людей ты сам говорил, что они не такие плохие, как у нас принято считать.

Я сжал зубы и тихо застонал. Хозяйка Небесная, ну как я буду безгрешной девчонке объяснять про опасности бродяжьей жизни? Да и запугивать ее следует лишь в том случае, если она все-таки может переместиться в Зеленя, иначе только хуже будет.

— Эрика, объясни, как тебе удалось сюда попасть и почему вернуться домой тем же способом не получится?

— Я тебе не лгала, — в голосе прозвучала легкая обида. — Я по-прежнему не в силах преодолеть сколько-нибудь большое расстояние. Зато давно умею цепляться к тому, кто перемещается — с братьями так играла, ведь мальчикам дар доступен с самого детства. Ну вот, я и прицепилась к тебе. Сначала добралась до Поддуванчиков, потом — сюда.

— Прицепилась она… Тоже мне репей! Какой нечистый дух тебя попутал? Айрицы ведь никогда не покидают Зеленей, да и айры, как я посмотрел, не стремятся путешествовать, хотя Корешок и болтал другое.

— Кто такой Корешок?

— Так Хрен назвался, когда я с ним познакомился. В человечьих землях его настоящее имя звучит… кхм… несколько вызывающе…

— Почему?

Три болота, придется запастись терпением… Глубоко вздохнув, объяснил, что если Эрика не хочет неприятностей, то должна беспрекословно слушаться и поменьше болтать, особенно при посторонних.

— И слушаться тебе придется не только его, но и меня, творящая, — раздался знакомый голос, и из-за скалы (Мятлик переместил меня на берег маленькой, хорошо укрытой от посторонних глаз бухточки) показался легкий на помине Корень.

Никогда еще я не радовался другу, как в тот миг. Попервоначалу даже не удивился его появлению, мысленно благодарил Небесную Хозяйку, Зель-творящую и светлого Сария впридачу.

— Забирай ее, Корешок, и отправляйтесь. Быстро творящие сообразили послать за беглянкой. Или кто-то с тобой переместился? Надеюсь, не Клевер?.. — встречаться с дедом сейчас особенно не хотелось.

— Куда это я должен с твоей сестрицей отправляться? — усмехнулся друг. — То чуть ли не смотреть на нее запрещаешь, то — забирай! И, да будет тебе известно, Перчик, я здесь один, и никто меня назад не переместит. Все творящие в Зеленях, кроме тебя и малютки, но оба вы, как бы это помягче выразиться… — айр давился смехом, поэтому утруждаться подбором слов не стал, предался веселью.

— Тогда своим ходом топайте! — не выдержал я. — Ни ее, ни тебя с собой не звал!

— Нормально… Друг называется! — Корень, совладав с очередным приступом смеха, обратился за сочувствием к Эрике, но та покрепче вцепилась в меня и заявила:

— С Хреном я никуда не пойду!

— Ты тоже хорош, — я успокаивающе погладил сестренку по спине, мол, не пойдешь, и не надо. Возьмусь-ка теперь за Корешка, а то от его веселости тошно становится. — Что это за явление? Не мог открыто со мной уйти?

— Не мог, — вздохнул айр. — Разговаривая сейчас с тобой, я нарушаю приказ Совета старейшин…

— Ты что, сбежал?

— Нет, вряд ли, — Эрика опередила Корня с ответом. — Скорее, он — соглядатель.

— Малютка, я все больше убеждаюсь, что твоя головка ценна не только смазливым личиком да красивыми волосами. Или ты от деда слыхала?..

— Клевер не обсуждает со мной дела… Пока! — Эрика будто позабыла, как только что ревела у меня на плече.

— О да, стоит тебе вернуться из человечьих земель, вооруженной знаниями, а, возможно, и с пробудившейся силой, и дед тут же станет советоваться с тобой по любому поводу, — Корень, отдав должное сообразительности девушки, тут же вернулся к избранному в Зеленях язвительному тону.

Сестренка хотела было высказаться, да я заговорил раньше.

— Ну-ка, Корешок, объясни, что входит в обязанности соглядателя и как давно ты им являешься.

Друг пообещал ответить на все вопросы после того, как я переоденусь в человечью одежду. Сам он загодя облачился в гранитобрежские одеяния, правда, новые, а вовсе не штопаные да потертые, как у меня.

— Местечко тут, конечно, уединенное, но ушами хлопать не следует, — наставительно произнес айр. — У тебя, творящая, наряда попроще не нашлось? — сурово глянул на Эрику, которая была одета в достаточно скромное и удобное для путешествия платье, единственным недостатком коего могла считаться густая вышивка, не похожая на узоры известных мне человечьих мастериц. — Придется цветики-листики спарывать, — взгляд из сурового стал задумчивым. — И волосы, пожалуй, нужно срезать, а не то мигом найдутся охотники не только на скорлупку, но и на ядрышко.

— За сестренкой сам пригляжу, раз отказываешься ее назад сопроводить, — одернул друга. — Эрика, отвернись, пока я штаны переодеваю.

Девушка не только отвернулась, но еще и отошла. Я быстро переоделся, аккуратно сложил айровы вещички и убрал в котомку — пригодятся. Если носить не придется, то продать завсегда можно, такую-то красоту. Потом подошел к Корню, который уселся на песке и бросал в спокойное море камешки.

— Сбор сведений — непременное условие скитаний, — проговорил айр, не отрывая взгляда от кругов, порожденных очередным всплеском. — Тебя не удивляло, что в Зеленях так хорошо осведомлены о жизни людей?

— Да я как-то не задумывался, не до того было, — присел рядом с другом. В последние три месяца мне и впрямь было не до отвлеченных вопросов: пытался побольше узнать о нечеловеческих способностях айров, подружиться с родичами. — Хотя, конечно, откуда Веронике, к примеру, о чар-грибе известно?

— Во-во, — кивнул Корешок. — Даже творящие не гнушаются иной раз поучиться у таких простых парней, как я.

— Хорош прибедняться! Не так уж ты и прост. Мне, вон, и в голову не пришло, что ты ищейка. А мог бы сообразить, жулик все-таки, теперь, боюсь, уже бывший. И ведь замечал кой-чего…

— Чего ты там замечал? Ко мне не подкопаешься!

— Угу, не подкопаешься! Правильно тебя сестренка воображалой назвала. Наплел про заработок, а потом выяснилось, что не знаешь, с какой стороны к состоятельной бабе подойти. А уж когда я в Зеленях очутился и узнал, что денег у айров нет…

— Когда я тебя встретил, то не расчитывал, что со мной будешь ходить и в Зеленях окажешься!

— Тимьян, спроси, зачем он сейчас тут очутился, — незаметно подошедшая Эрика мягко положила руку мне на плечо, я поднял на нее глаза. Узоры с платья исчезли, лишь по вороту вилась простенькая веточка, листьями напоминающая плющ.

— Как тебе удалось? — договорив, смекнул, что сморозил очередную глупость. Она же творящая, в конце-то концов! А с вышивкой наверняка проще справиться, чем с охранительной завесой. — Вот что, друзья-подруги, — ни тон Эрики, ни ее слова мне не понравились. Подумать страшно, как они с Корешком будут ежедневно грызться. А мне придется выслушивать и увещевать. Хорошенькое удовольствие! — Я возвращаюсь к Малинке, и ваше общество, как бы ни грело сейчас, при ее дворе окажется лишним. Не хочу вникать, к чему за мной увязались, и повторяю в последний раз: беритесь за руки и топайте обратно!

— Ты, гляди, сам не забудь, что в последний раз послал, — как ни в чем не бывало ухмыльнулся айр. — Лишь предчувствие встречи с лапулей и согревало мне сердце, когда отправлялся из Зеленей.

Я помолчал, подышал поглубже, посмотрел укоризненно на усевшуюся на песок Эрику (та, видно, почуяв, что гнев мой ушел, солнечно улыбнулась) и принялся убеждать Корешка, что против него ничего не имею, но айрице не место в человечьих землях.

— А я разве спорю? — миролюбиво спросил друг, выслушав немало разумных доводов. — Сам предпочел бы без юбок странствовать, да только куда стрекалку девать? В полную силу она, конечно, быстро войдет с помощью первого встречного мужика, но, боюсь, ни ей, ни тебе, ни Клеверу это не понравится.

— Постоять за себя я и сейчас могу! — сверкнула глазами Эрика. — И не вздумай предлагать свои услуги сам знаешь в чем, Хрен!

— Надо же, мне такое и в голову не приходило, — плотоядная ухмылка айра полностью опровергала сказанное. — Никак, творящая, ты ко мне неравнодушна?

Эрика в ответ залилась своим журчащим смехом, который, несмотря на изрядную долю издевки, звучал на редкость приятно. Корешок, впрочем, так не считал, судя по раздраженной гримасе.

Я обреченно вздохнул. Похоже, все-таки придется наслаждаться препирательствами по нескольку раз на дню. Что ж, надо хоть какую-то пользу извлечь из общества родственницы.

— Сестренка, раз уж ты решила скитаться со мной, не откажи в любезности.

— Конечно. Что ты хочешь?

— Помоги освободить мою память.

— Но дед не велел… — девушка выглядела смущенной.

— Хотя бы попытайся. Может, у тебя и не получится.

— Тимьян, я не могу. Я обещала, — сказала, как отрезала.

— Понятно.

Вот так, Перец. Выкручивайся сам. Не угрожать же ей, не заставлять. Впрочем, пора бы привыкнуть: легко мне даются только сомнительные делишки. Уйти от Малинки было тяжело, трудно оказалось не думать, на что она пошла, вытаскивая меня из замка Туманного лорда. И сейчас молчать, сжимая кулаки и стискивая зубы куда сложнее, чем выплеснуть досаду, наорав в очередной раз на айрицу. Ладно, переживу. Буду ночами шляться по степи, пока не найду терновые заросли, а потом как-нибудь проломаю проход к туманному клочку и освобожу его. Эх, и зачем батя лишил меня дара и памяти впридачу? Может, и впрямь, ради безопасности, моей и окружающих? Не узнаю, пока не вспомню. И хватит трусить, Пе… нет, Тимьян. Пора браться за ум. Дар мой ни разу никому не навредил, наоборот. М-да, если не принимать в расчет касов, которые, вообще-то, сами нарвались.

— Эх, творящие, — пробормотал айр. — У воинов принято помогать своим до последнего…

— Ты-то здесь вовсе не для того, чтобы помочь, — вот уж с кем сдерживаться не нужно. — Да ты и не воин, как выяснилось, а соглядатель.

— С первого раза не понял? — вкрадчиво спросил друг. За время совместных скитаний я успел сообразить, что подчеркнутое спокойствие в голосе Корня призвано скрывать гнев. — Да, мне приказали следить за тобой, но издали, не обнаруживая себя. А воин не смеет ослушаться приказа.

— Но ты же ослушался, получается и впрямь не…

— Рогоз приказал следовать за тобой, а таиться распорядился Клевер! — рыкнул айр. — Твой дед мне не командир!

— Слушай, а на кой я им вообще сдался? — все эти разговоры уже изрядно утомили, тем паче, я и не ждал от Корешка откровенности, прежде-то он меня ею не баловал. Но в голову внезапно пришла мысль, что если посидеть подольше в уединенной бухточке, за Эрикой явится кто-нибудь из творящих, пусть хоть сам Клевер. А что, вполне возможно: заметят ее отсутствие, найдут письмо…

— Затем, что сила в тебе немереная. Я ж говорил — только сумасшедший выполет такого творящего. Деды к тому же столько лет локти кусают, что отцу твоему уйти позволили. Ну, и еще, — Корень смущенно засопел, — я не сдержался и сказал отцу, что, раз творящие своему помогать отказались, то я друга бросать не намерен. Рогоз, понятно, не обрадовался, ему и прежние мои скитания были костью в горле, а тут не успел сын вернуться, и опять сбегает. Он тут же связался со старейшинами, верно, надеялся, что они запретят мне уходить, да только Клевер своей выгоды не упустил, быстро колючему сорняку дело нашел.

Оно, конечно, может, и так, да только мне почему-то кажется, что без Вероники тут не обошлось. Бабуля искренне ко мне прониклась и вполне могла убедить мужа приставить к драгоценному внуку охрану. Да что за разница, кто и как решил? С Корешком и правда веселее. Чего ж за Эрикой никто не перемещается?.. Я в очередной раз ненароком глянул на сестренку.

— Тимьян, за мной никто не придет, — проговорила она. — Я чувствую твою надежду, — ответила на невысказанный вопрос. — И вижу недовольные взгляды. Дома все уверены, что я отправилась погостить к подруге в дальнее селение. Вряд ли правда откроется раньше, чем через полмесяца. И даже если ты все это время просидишь тут, никого из творящих не дождешься. Они решат, что мы уже далеко.

— Так свяжись с кем-нибудь…

— Не стану!

— Корешок, может, ты…

— Я-то не творящий! Такие штуки мне не по силам. И чего ты разволновался из-за малютки? Пусть с нами идет, втроем веселее. Лапуле скажем, что это моя подруга. Чистая выгода нам обоим. Малинка точно заведется, увидев при мне такую девочку.

— Вам с Малинкой встречаться незачем! — я поднялся на ноги, закинул на плечо котомку. — Пошли, Эрика. Отведу тебя назад, в Зе… — осекся, внезапно сообразив, что в кошеле ни монетки, а по морю пешком не пройдешь. — Корень, у тебя деньги есть?

— Ага. Но получить их не расчитывай, — айр бесстрастно зашвырнул в море очередной камешек.

— Я захватила все свои золотые украшения, — сообщила Эрика, и не подумав подняться на ноги. — Их ведь можно… обменять на деньги?

— Можно. А можно просто отдать капитану вместо монет. Молодец, сестренка! Пошли искать порт.

— Я не стану отдавать их за дорогу домой.

— Да вы что, сговорились? — я бросил котомку на песок и с возмущением уставился на упертую парочку, только тут сообразив, что правые брови айров перестали отличаться от левых. — А у меня тоже лицо стало нормальным?

Корень оторвался от созерцания морского простора и так долго разглядывал мою физиономию, что я начал беспокоиться.

— Как думаешь, малютка, можно его лицо назвать нормальным? — наконец поинтересовался у Эрики.

— Не пытайся шутить, Хрен, — поморщилась та, живо напомнив Клевера. — Братец, это морок. Он накладывается на всякого, кто любым способом покидает Зеленя, и снимается при возвращении.

— Ага, — подтвердил друг, пропустив шпильку мимо ушей. — Удобно. С первого взгляда никто не заподозрит в нас айров. А чтобы не разглядели и со второго, запомни, малютка, что в человечьих землях меня зовут Корнем. И, Перчик, ей нужно усвоить язык северных стран, с гранитобрежским можно подождать. Тут, на Огненных островах, он не слишком в ходу.

— Ну, раз уж речь зашла об именах, то я предпочитаю оставаться при своем настоящем. Языку обучить могу, только долго это.

— Вовсе нет, — улыбнулась Эрика. — Мне нужно лишь заглянуть в сознание одному из вас, — перевела вспыхнувшие лукавством глаза с меня на Корня.

— К брату, — отрезал тот и, подобрав очередной камешек, швырнул в море.

Язык чесался напомнить айрице, что Клевер запретил не только помогать непутевому внуку с памятью, но и заглядывать тому в голову, так что пусть выкручивается, как хочет. Сестренке, видно, подумалось что-то похожее, потому как взглянула она чуть ли не виновато. Я ругнулся про себя, махнул рукой и уселся рядом с Эрикой.

— Спасибо, Тимьян, — она взяла меня за руку, заглянула в глаза, личико было очень серьезным. — Я прочитаю только язык, никуда больше не посмотрю.

— Да понятно, что Клевера не ослушаешься, — буркнул я. — Как же ты сподобилась из Зеленей утечь?

Эрика совсем смутилась и покраснела. Ну, может, через денек-другой сообразит, что раз ступив на кривую дорожку ослушания, нет смысла идти по ней крошечными шажками, лучше сразу широко шагать, гордо вскинув голову. Угу, как Тёрн. И куда придешь? Ведь и ты, Пе… Тимьян, мог бы добраться с сестренкой до людей, заработать денег на дорогу и проводить айрицу домой. Но нет, не хочется терять время, объясняться с Малинкой (что за подозрительно бойкая для десяти лет сестрица увязалась за тобой, Перчик?), да еще теплится надежда, что Эрика передумает и поможет…

Вот так и отправились мы в долгий путь к Багряному Краю втроем.

* * *

Малинки опять не было, уже третий раз за последние десять дней. Когда она появлялась, то говорила, что спать ей не дают заботы наместницы. Я всячески старался давить айрово чутье, но против природы не попрешь, и внутренний голос временами нашептывал что-то тревожное. В слова получалось не вслушиваться, зато тон улавливался безошибочно. Оставалось смириться: а что я могу? По-прежнему ничего. Иной раз накатывала тоска, ведь стремление стать достойным Малинки в последнее время заслонило собой едва ли не все остальное. Три болота, нельзя непрерывно думать о ней! Вероника права, я теперь не один, и, если справлюсь с даром, могу вернуться к айрам. Уверен, они с радостью примут родича, да и понравилось мне в Зеленях, по большому-то счету.

Поднатужившись и выкинув из головы ненужные мысли, я побрел в ковыльную степь. Дорогу туда нашли вместе со сладенькой на следующую ночь после моего отбытия из айровых земель, но заросли терновника обнаружить не удавалось. Не слышал я и плача, не видел тумана, и если б не искренний испуг моей девочки, решил бы, что ей померещилось. Но Малинку я знал неплохо и был уверен, что особе со столь трезвой головой не станут в каждом клочке тумана грезиться скорбные призраки.

Вся эта история казалась очень странной. Если предположить, что где-то здесь, в степи, запуталась в колючем кустарнике моя память, то, наверное, поблизости можно встретить тех, кто остался жить только в ней? Ягодку, к примеру. У нее имеются веские причины для безутешного плача.

Эх, Тимьян, вместо того, чтобы сокрушаться об отсутствии Малинки, лучше б поразмыслил о своем даре. Что бы ни говорили Клевер и старейшины, я уверен — с ветром совладать сумею. Удалось же уговорить его стихнуть тогда, на дороге, щедро политой кровью касов. Ну, а не получится, так, наверное, меня же первого ураган и прикончит… Три болота, щас живым в могилу улягусь! Что за мысли дурные?

За раздумьями не заметил, как вышел в ковыльную степь. Трава слабо колыхалась под ветром. Здравствуй, стихия. Я могу приказывать тебе? Или нужно просить?

Степь всколыхнулась сильнее, будто мои мысли были услышаны.

Ну что, ветер? Хочешь порезвиться?

Порыв взлохматил волосы, воздушный поток скользнул под рубашку, потом на мгновение стих и вдруг ударил навстречу с такой силой, что стало невозможно дышать. Миг-другой, и ветер успокоился, скатился к ногам, заперебирал ковыльные пряди у колен.

— Да ты, я вижу, шутник, — неожиданно для себя проговорил вслух. — Я тоже угрюмостью не страдаю. Слушай, а слабо перенести меня к терновому кусту?

Не успел договорить, как вокруг взвихрился средних размеров смерч, оторвал меня от земли и понес куда-то, по счастью, не вращая своего горе-повелителя. Ощущения были почти такие же, как при перемещении, с той разницей, что не пахло травой, а воздушные струйки шаловливо сновали в волосах и под одеждой. Огляделся вокруг (смерч передвигался не столь уж стремительно, позволяя рассмотреть окружающую степь) и заметил впереди что-то темное, будто подгоревший сухарь в топленом молоке.

Очень скоро я стоял перед мертвыми терновыми зарослями. Ветер, струясь сквозь густое переплетение колючих ветвей, завел чуть слышную тоскливую песню. Вид острых шипов едва ли не привычно вызвал тошноту, но я пересилил себя, подошел вплотную и стал вглядываться в чашу. В глубине и впрямь виднелось что-то светлое, похожее на кусок тончайшей ткани, кончик колыхался от малейшего дуновения.

Я обошел терновник кругом, прикидывая, с какой стороны начинать ломать ветки, чтоб побыстрее добраться до туманного клочка. Здесь, как будто, поближе. Ну, начнем…

Осторожно взялся за небольшую ветку, потянул вниз, пытаясь отломать. В тот же миг пара здоровенных колючек вонзилась в запястье, от неожиданности я дернул руку — какое там! Шипы глубоко вошли в плоть, и ничего, кроме очередного всплеска боли, я не добился. Ветер, будто почувствовав неладное, усилился, светлый кончик затрепетал сильнее, в голове закололо, в глазах помутилось.

«Приляг, отдохни, прямо здесь…» — раздался в голове смутно знакомый голос. Отец? — «Вместе мы заставим ветер стихнуть…»

Э, нет, заставлять его не надо, я могу просто попросить. Но сколько ни старался, и мысленно, и вслух, стихия не желала униматься, налетала на колючие заросли, будто пес, защищающий хозяина. Сухие ветви раскачивались сильнее и сильнее, грозя разорвать запечатанную память, в голове немилосердно кололо. Я даже на какое-то время позабыл о запястье, которое так и не сподобился освободить от шипов. В конце концов из последних сил дернул ветку обеими руками, попутно ранив еще и ладонь, раздался громкий треск, колючки покинули плоть, а острая боль сменилась тупым жжением.

Ничего не видя, упал на колени, держа раненые руки у груди и с облегчением понимая, что ветер унялся, а с ним и боль в голове. Когда в глазах прояснилось, глянул на сучок, от которого отломал ветку. К моему облегчению, на ее месте не вырос пяток новых, как на миг представилось. Место слома светлело мертвой древесиной, сама ветка валялась в траве, не выказывая намерения пустить корни. И то хлеб.

М-да, один я с эти кустом и за год не управлюсь. Дело даже не в шипах, дело в ветре. Мои чувства словно передаются ему, будь то страх перед проснувшейся мощью Зеленей или боль в исколотых руках, и стихия пытается оградить хозяина самым простым способом, не прислушиваясь к осмысленным приказам, подчиняясь неосознанным велениям тела. Так отдергивается рука, прикоснувшись к раскаленному предмету: быстрее, чем успеешь подумать. Но руку можно сознательно сунуть в огонь или кипяток, значит, и ветер можно заставить подчиняться. Угу, стоит лишь научиться управлять даром, а для этого требуется освободить память, чему столь упорно мешает воздушная стихия. Тупик, замкнутый круг. И сестренку упрашивать о помощи как-то совестно: ломать ведь ей придется, руки исколет… Хотя, может, айрице удалось бы заговорить мою боль, и ветер не стал бы трепать терновые заросли, грозя разорвать в клочья запутавшееся в них сознание. Да что рассуждать? Эрика не рвется помогать.

Я поглядел на куст, потом на израненые руки, морщась, пошевелил пальцами. Не, пожалуй, на сегодня хватит. Спешить вроде бы некуда, приноровлюсь потихоньку, глядишь, получится по нескольку веток за ночь выламывать. М-да, быстро выветрилось айрово трудолюбие. Так, глядишь, и жульничать снова начну.

Поднявшись на ноги, отправился назад, в цветочную степь. Спать рядом с мертвыми зарослями неуютно, да и позель не худо бы найти, руки залечить.

О том, что исцеление удалось, я узнал, лишь проснувшись. В степи, добравшись до тимьяна, я долго возил руками по цветущему ковру, уговаривал позель помочь, но ничего не происходило: боль не утихала, кровь продолжала сочиться. Утомившись окончательно, прилег и заснул, а утром оказалось, что от ран и следа не осталось.

А вот кровавые пятна с рубахи никуда не делись. Эрика заметила и пристала с расспросами, пришлось рассказать о терновых зарослях. Сестренка заметно погрустнела, но помощь не предложила, я не стал снова просить.

М-да, раз дурная гордость все еще играет, к жульничеству, похоже, возвращаться рановато…

* * *

Мы благополучно добрались до Цветущих островов, пересели там на другой корабль и теперь шли к Ветлужу. Путь оттуда до Багряного Края был длиннее, но капитан согласился взять с нас сущие пустяки, при условии, что мы с Корнем не откажемся помогать во время плавания и при разгрузке товаров по прибытии. Мне это было не впервой, друг, видно, жаждал собрать побольше новых сведений (в морском-то деле айры не сильны), так что по рукам ударили быстро. Шустрый морячок пытался и Эрику пристроить еду ему в каюту носить, она по наивности согласилась, но мы, узнав, послали мужика подальше.

Вообще-то, сестренка очень быстро освоилась в непривычной жизни и почти не допускала промашек. Вот и о намерениях капитана «Летуньи» айрица, оказывается, отлично догадывалась, но, как сама выразилась, легко заморочила б беднягу, и еще неизвестно, кто кому бы прислуживал.

Я только дивился, глядя на спокойные и уверенные манеры сестренки. Ее, казалось, ничуть не задевали сальные взгляды и нескромные шуточки мужиков. Малинка, помнится, тоже от этого не страдала, но она обычно осаживала подобные поползновения еще более откровенным жестом либо словом, частенько заставляя нахала смутиться. Понятное дело, никто не ждет от юной, неиспорченой на вид особы, что она в ответ на шлепок по попке прихватит тебя за что-нибудь. Эрика ничего подобного себе не позволяла (хотя, подозреваю, огонька б у нее хватило), вела себя, будто ничего не произошло. Я пару раз хотел было вступиться, но она мысленно запретила ввязываться. Друг, тот только посмеивался, наблюдая за соплеменницей.

К счастью, присутствие Эрики не заводила мужиков больше, чем положено при ее внешности. На Корешка, впрочем, бабенки тоже не вешались, пока он не начинал целенаправленно их охмурять. Возможно, задайся сестренка целью поразвлечься, все изменилось бы в худшую сторону, но айрица вела себя безупречно, ни разу ни с кем не пококетничав.

Малинка, появившись после двух ночей отсутствия, принесла туго набитый кошель.

— Извини, совсем забыла за делами.

— У нас пока есть деньги, но все равно спасибо, — буркнул я.

— Откуда? — удивилась сладенькая.

Я поведал, что Корню, как и всякому соглядателю, положено неплохое денежное довольствие на первое время, да и… Тут я в очередной раз чуть не проболтался про Эрику (скрывать сестренку становилось все трудней), украшения которой мы очень удачно продали купцу-ценителю. Работа айровых ювелиров привела его в неописуемый восторг, и мне пришлось плести байку про неведомый клад, найденный моим дедушкой в диких землях гранитобрежского приграничья. Купчина погрустнел и долго сокрушался, что не сможет договориться с мастером о поставках. Корешок после несколько дней нудил, что Зеленя из-за своего скрытого положения упускают немыслимые выгоды. Мы с Эрикой удивились, чего такого в айровых землях не хватает, чтобы на побрякушки выменивать, друг ничего придумать не смог, но и нытья не оставил, дабы не поступаться убеждениями.

Малинка не обратила внимания на мой угрюмый тон, и принялась выспрашивать, как продвигается дело освобождения памяти.

— Неспешно. Глядишь, к старости сумею навести порядок в голове. Батя, видать, относился к колдовству ответственно.

— Давай, я попробую помочь?

— Мы с тобой не кровники. К счастью, — невольно усмехнулся я.

— Тимушка, — сладенькая прижалась по-кошачьи в своей излюбленной манере, заглянула в лицо снизу вверх. — Плоть у нас с тобой давно едина.

Ну что ты будешь делать! От раздражения, вызванного ее отсутствием, не осталось и следа, я нагнулся и чмокнул сладенькую в веснущатый носик.

Мы отправились к терновым зарослям той же ночью. Вернее, я попросил ветер отнести нас туда. Малинка восторженно взвизгнула и вцепилась покрепче, стоило ногам оторваться от земли.

— Здорово! Я и не думала, что это так здорово! А повыше можно? — сладенькая вовсю вертела головой, поглядывая то в небо, то на землю, то вперед, то назад.

— Рад, что тебе нравится, — скромно и с достоинством ответил я, покрепче обнимая девочку за талию. — Можно и повыше.

Мысленно попросил ветер чуть-чуть поднять нас, и степь плавно отдалилась, травы слились в единое полотно.

— Ради того, чтобы владеть таким даром, я пошла б на что угодно, — прошептала Малинка. — Где он, этот куст? Я его мигом на лучинки разломаю!

— Да вон, уже виднеется, — кивнул я в направлении темного пятна внизу впереди. — Если б было возможно, ты отняла бы у меня дар? — вырвалось внезапно, я даже не понял, с чего. Наверное, из-за того что слова сладенькой мне почему-то сильно не понравились, хотя она, скорей всего, ничего серьезного в них не вкладывала.

— Отняла? У тебя? — девочка перестала оглядываться по сторонам и посмотрела на меня. — Что за глупости, Тимьян? Конечно, нет! Я имела в виду, что на твоем месте круглые сутки ломала б терновые заросли, чтобы поскорее стать настоящей колдуньей, вот и все.

Через пару мгновений мы стояли у куста. Малинка некоторое время разглядывала терновник, даже кругом обошла, но, как ни странно, никакого светлого клочка в середине не увидела. Долго дивиться этой странности мы не стали, решив, что его видно только владеющим даром.

Для начала сладенькая присмотрела не слишком толстую ветку, схватилась за ее основание и потянула. Несколько шипов тут же впились ей в плечо, девочка вскрикнула, а я со страхом смотрел, как куст начинает шевелиться, будто живой, и, щетинясь колючками словно сказочная злохидна, закрывает небольшой пролом, который я расчистил с таким трудом. Малинка испуга не выказывала, закусила губу, сощурилась и продолжала тянуть клятую ветку, а шипы все впивались и впивались в ее обнаженные руки.

— Все, хватит! — я подскочил к ней, попытался оттащить.

— Нет, Тимьян, оставь, ты делаешь мне больно!

— Я? Это колючки! Выпусти, наконец, клятый сучок!

— Я уже не держу, — в ее голосе вдруг послышались слезы, у меня по хребту потек липкий холод. Заставить Малинку плакать — это надо очень постараться. — Куст вцепился в меня и не отпускает. Он кровь сосет своими шипами…

— Хозяйка Небесная! — не сдержал вздох облегчения, ибо слова сладенькой были полной чушью, зато помогли разобраться в природе нахлынувшего страха: он принадлежал девочке, я его просто почувствовал. Принял чересчур близко к сердцу, что да, то да. Малинка-то боится духов, а куст двигался, это я и сам видел. Вот она и решила, что в него вселилось нечто. — Тебе только кажется. Погоди, не шевелись, я сейчас тебя освобожу.

Она замерла, даже дышала едва-едва, так и стояла недвижимая, пока я, ругаясь сквозь зубы, вытаскивал шипы из ее рук, попутно ломая мелкие веточки и мысленно уговаривая тут же разошедшийся ветер угомониться.

Когда последняя колючка была извлечена, Малинка едва ли не отпрыгнула от куста, как напуганная кошка. На лице — ни следа страха, только злость.

— Линочка, здесь нет никаких духов. Их, по-моему, вообще не существует. Сколько лет по свету брожу — ни разу видеть или чувствовать не приходилось. И кто тебе в детстве такую чушь в голову вбил? Ты же смелая, а стоит призраку померещиться, пугаешься хуже дикой селянки.

— Откуда ты знаешь, что я испугалась? Я отлично умею скрывать чувства! Любые. Никто ни разу не догадался.

Угу-угу, как обычно вопросы задает к месту и по существу. Не, ход бабских мыслей для меня непостижим. Лучше б дала исцарапанные руки залечить, вот чую, что сейчас получится. Про айрову связь рассказывать не хочется, ни к чему это. Решит еще, что я за ней подглядываю.

— Опять молчишь, Тимьян! Это какие-то нелюдские или колдунские штучки?

— Нелюдские, — вздохнул я, осторожно беря ее за руку, чтобы осмотреть ранки. — А уж о том, как ты умеешь скрывать чувства, я знаю лучше других.

— И на что же ты горазд? Мысли читать умеешь? — Малинка уставилась мне в лицо недобрым цепким взглядом.

Я объяснил, заодно сообщив, что не слежу за ней, поскольку считаю это нечестным. Все-таки соврал, но не выставлять же себя подозрительным трусливым дураком.

— Я. Тебе. Не. Изменяю, — отчеканила сладенькая, я неимоверным усилием воли представил, что ослеп и оглох. Нет, ее слова я отлично расслышал, но ничего другого не просочилось. Вспыхнуло было желание спросить, что ж тогда ягодка моя скрывает (недоговоренность-то я чувствовал по-прежнему), но, по счастью, как вспыхнуло, так и потухло.

— Послушай, хватит об этом. Дай руки тебе залечить.

— Ты сможешь?

— Надеюсь.

В этот раз мне даже глаза закрывать не понадобилось. Я смотрел на белоснежную кожу, покрытую сочащимися алой кровью царапинами и следами от вошедших в плоть колючек, представляя, как Малинка погружает руки в розовую пену цветов тимьяна, будто в воду. Пена медленно тает, унося боль, смывая дикую роспись…

— Все прошло… — удивленный голос вырвал меня из творческих грез. — Ни следа не осталось…

— Ну и отлично. Пойдем отсюда.

Мерзопакостный куст, на который я мельком глянул, уходя, и не подумал убрать ветки из проломанного просвета. Вот так, Тимьян, нечего пытаться объехать покойного батю на кривой. Или сам, или с помощью кровника. Может, колючки и впрямь кровь сосут, пробуют: родич потраву наводит или так, прохожий?

— У тебя ломалось легко? — спросила Малинка.

— Ломалось нетрудно, почти как обычный сухостой. Я же объяснял, что сложно из-за ветра, да еще тошнота накатывает, когда эти шипы вижу. Колются они вдобавок…

— Колются — ладно, можно стерпеть. У меня вообще не ломалось. Ощущения были такие, будто куст из железа выкован или из камня сделан. Ветка не гнулась, не пружинила. Верно, ты прав насчет кровных родичей.

* * *

Сойдя на берег в Усте, самом крупном приморском городе степного Ветлужа, мы направились на постоялый двор. Выбирал Корешок, потому как мне вовсе не хотелось, чтобы Эрика лично познакомилась с кем-то из моего прежнего окружения. Другу же (по его собственным заверениям) были ведомы лишь приличные гостиницы и прочие заведения. У меня чесался язык спросить, какой из устовых веселых домов достоин, по мнению айра, называться приличным, но при сестренке пришлось сдержаться.

Войдя под вывеску «Тихой гавани», я с трудом подавил смешок. Название, учитывая любовь некоторых кабатчиков к шутке, могло означать полностью противоположное (а с друга станется затащить дерущую нос творящую в злачное местечко, хотя бы ненадолго, чтобы спесь сбить), но мы очутились в столь же сонном и благопристойном заведении, как и памятные мне по Совиному Углу «Три удода». Пожилой хозяин, немолодые служанки, благообразные посетители — мы с Корнем в таком окружении выглядели сущими громилами. Эта мысль незамедлительно нарисовалась на лице кабатчика, полнотой и здоровым розовым цветом выдававшем единственную слабость, вполне простительную при его занятии — любовь к обильной трапезе.

— В «Тихой гавани» рады любым гостям, — заявил хозяин на наши приветствия. — Но как бы вам здесь не заскучать.

— Мы — люди мирные, почтеннейший, — ответил я. — Я к тому же путешествую с сестрой, — приобнял Эрику за плечи, — и веселья не ищу.

— Не беспокойся, хозяин. Посуда и обстановка не пострадают, — заверил Корень. — Равно как и постояльцы. Две комнаты найдутся?

Комнаты нашлись, даже по соседству. Вряд ли наши физиономии (вернее, моя физиономия и разбойничья стать айра) вызвали доверие кабатчика, но ладная фигурка Эрики вкупе с благообразной мордашкой оказали необходимое действие.

В Усте пришлось ненадолго задержаться. Не ради знакомства айрицы с очередным человечьим поселением, о чем сестренка твердила с самых Цветущих островов, а из-за ожидания каравана, следующего в нужном направлении. Поначалу Корень чуть было не ударил по рукам с купцом, едва ли не на следующий день отправлявшимся в Верещатник, город, стоящий на северных холмах, откуда до границы со Светаной была пара дней пути. Мне не слишком нравилась такая спешка. Нет, медлить незачем, но и бросаться очертя голову в путь, не подготовившись к дороге, глупо. Поэтому я и придержал друга за рукав, стоило краем уха услышать разговор о Светлогорье, столице той самой Светаны, что лежала много западнее, а значит, ближе к Багряному Краю.

— Ежели вам в Кленовые Кущи (так иной раз величали малинкину страну), то Светлогорье поближе, кто ж спорит, — и купчина отправился искать другого охранника, явно разочарованный, что упустил Корня.

Мы подошли к молодому мужику, только что поминавшему столицу Светаны, и предложили свои услуги.

— Мне одного охранника не хватает, — ответил купец. — А вас двое.

— Нас, вообще-то трое. Еще моя сестра. Но она, понятное дело, беречь твое добро не станет, да и я не рвусь. Работать будет только он, — хлопнул айра по плечу.

— Коли у тебя двое нахлебников, на большую плату не расчитывай, — обратился мужик к Корню. — Дать смогу не больше пяти золотых.

— Договорились, — кивнул тот. — С тебя кормежка и места в повозке.

— Кормежка для тебя, места для брата с сестрой. Идет?

— Идет, — быстро сказал я, потому как Корешок изобразил на лице напряженное раздумье. Мне же не хотелось торговаться, уж очень удачно все складывалось. Денег у нас пока было достаточно, а путешествие с караваном не грозило серьезными издержками. Зато шли в нужном направлении, да еще получили места в повозке, значит, я смогу дрыхнуть и днем. Вернее, не дрыхнуть, а отправляться в степь и ломать клятый куст не только по ночам.

— Заметано, — улыбнулся купец. — Отправляемся через два полных дня. Сбор послезавтра вечером, на подворье Кремня, это я. Живу у Северных ворот, там всякий знает, покажут.

— Я — Корень, это мой друг Тимьян.

— Зачем вам в Светлогорье? — прищурился Кремень.

— Да просто по пути. Нам дальше, в Багряный Край, — ответил я.

— Друг там девицу оставил, которую никак забыть не может, — ухмыльнулся Корень. — Вот, решил счастья попытать — вдруг и она по нем до сих пор сохнет? Сестренка у него малахольная, следом увязалась, на корабль потихоньку пробралась да спряталась. Мол, хочу земли чужие повидать. А мне приходится за двумя ненормальными приглядывать.

— Имей в виду, в пути тебе придется за моим товаром смотреть.

— Ну, если не доверяешь…

— Доверяю. Выправка в тебе видна, значит, дело разумеешь. Что до остального… Лихие люди поубедительней бы наплели, чем ты тут рассказал, — хмыкнул купец. — Значит, послезавтра вечером. Не опаздывайте.

Сестренка, узнав новости, не выказала бурной радости. Ей, видите ли, не хватит времени, чтобы посмотреть город. Мне тут же вспомнилась Малинка. Ну почему бабы такие любопытные?

— Жена хозяина взяла меня на рынок, и я выучилась, наконец, торговаться, — с гордостью поделилась айрица.

— Славная женушка кому-то достанется! — тут же высказался Корень. — Мало того, что творящая, внучка самого Клевера, так еще и человеческих штучек поднабравшаяся.

— Тебе счастье в моем лице уж точно не грозит! — огрызнулась Эрика.

Айр счел ниже своего достоинства отвечать, только хохотнул издевательски. Мол, всю жизнь мечтал.

— Ти-им, — сестренка присела рядом со мной на кровать и заглянула в лицо. — А в Светлогорье можно задержаться? Там, наверное, еще интереснее, раз это столица.

— Посмотрим. Может, и задержимся, — спорить заранее не хотелось. Я все еще не расстался с надеждой, что айры пришлют кого-то за беглой девчонкой. Может, ее как раз в эти два дня и заберут, что нам до отправления остались.

— Ты такой славный! — мнящая себя жутко хитрой мерзавочка обняла меня и чмокнула в щеку, заодно бросая из-под ресниц победоносный взгляд на Корня.

— Ну ты и тряпка, дружок! — зло бросил тот и вышел, хлопнув дверью.

Мне айровы дрязги успели надоесть до колик, и я старался поменьше обращать на них внимание. Пусть Корешок с Эрикой лучше друг друга подкусывают, чем меня. Друг, правда, иной раз срывался, вот как сейчас, зато сестренка после бывала особенно ласкова, что мне очень даже нравилось.

Избавившись от Корня, девчонка принялась щебетать о том, сколько нового увидела и узнала, как все было здорово да интересно.

— Ты говорил, мне нужно мужчин опасаться, а они оказались гораздо любезнее женщин. Почему?

Эрика не утруждалась пустячным враньем, впитанным большинством людей с детства. К примеру, если немолодая или не слишком привлекательная торговка глядела на нее мрачно, айрица тут же надувала губки и принималась цедить слова. Это, конечно, не улучшало настроения бабы, и без того раздраженной созерцанием юной красотки, поэтому сестренка, к моему неудовольствию, предпочитала общаться с мужиками.

Я попытался объяснить ей тонкости обращения с женским племенем, но она никак не могла взять в толк, что же такое зависть.

— Нет, Тим, я никак не могу понять, почему они, как ты выражаешься, за-ви-ду-ют моей молодости и красоте. Они, когда были моложе, возможно, выглядели гораздо лучше. Да и их дочери, внучки и правнучки будут молоденькими, когда я состарюсь. Это же естественный ход вещей. Чего тут злиться, досадовать, за… завидовать? — споткнулась на малознакомом слове. — У нас в Зеленях наоборот радуются чужой удаче, красоте, здоровью. Это же гораздо приятнее, чем дуться при виде кого-то, кто кажется тебе лучше, чем ты сам.

— Рассуждаешь ты правильно, но люди, увы, не таковы. Многие из них, кстати, находят великую приятность в наблюдении за несчастьями ближних и совсем непрочь навлечь на них эти самые несчастья. Так что уж будь добра, улыбайся и говори что-нибудь любезное, даже если на тебя волком смотрят.

Когда мы отправились делать закупки в дорогу, сестренка последовала моему совету и, надо сказать, небезуспешно. М-да, друг прав, так айрица скоро и врать научится… Если доведется еще с Клевером встретиться, дед точно меня убьет.

Корень с нами не пошел, он, мол, прихватил все, что надо из дому, и пока не обносился. Зато, когда мы вернулись, заявил, что маленьким девочкам пора спать, а мужики пойдут развлекаться. Эрика ядовито пожелала нам приятного вечера, и мы отправились.

Я, признаться, думал, что айр потащит меня в какое-нибудь веселое заведение, но он завернул в довольно спокойный кабачок, где подавали отменное пиво. Под копченые пряные колбаски употреблялось оно особенно хорошо.

Корешок, пропустив пару кружек, начал нудить, что я много позволяю своей сестрице.

— Думаешь, она замолвит за тебя словечко перед Клевером, когда домой вернется? Не дождешься! Она ж творящая. Сам посуди: в попутчицы навязалась, а помогать с памятью отказывается.

— Слушай, Корешок, чего ты на Эрику взъелся? Посмотреть на нее приятно, да и поболтать тоже, если не говорить одни гадости.

— Я на нее взъелся?! — возмутился друг. — Это она об меня так и норовит ноги вытереть! И я, кажется, понял, почему.

Я в очередной раз глотнул золотистого пивка, благоухающего летним лугом, и вопросительно уставился на Корня.

— Лет пять назад, еще до моего первого ухода в скитания, на праздник Заколосья к нам в Рослый Лес Клевер пожаловал. Было у него какое-то дело к Рогозу. С собой притащил не кого-нибудь, а девчонку-подростка, совсем еще зеленую, но уже тогда бойкую не в меру. Я, как ты понимаешь, ни дедом твоим, ни его спутницей не интересовался. Слышал, болтали, что это его внучка, да мне-то что? На празднике, как водится, воины да охотники свою силу и ловкость показывали…

— Угу-угу. Ты, небось, отличился, — прогудел я в кружку. Корешок, оказывается, знает толк в пиве. Сколько раз в Усте бывать приходилось, а такого душистого и вкусного не пробовал. Может, потому что раньше я в тихие местечки не заглядывал?

— Понятно дело, отличился, — отвечал айр в привычной самодовольной манере. Хотя почему самодовольной? Он действительно отличный воин. — Было ради чего. Ванда тогда ухажера выбирала, а она была девица видная. Высокая, статная, спереди… м-да… даже больше, чем полапать мечтается, сзади тоже… — взгляд Корня подернулся дымкой приятных воспоминаний, руки задумчиво поглаживали кружку.

— Ну и как? Тебя выбрала?

— А то! Только твоя сестрица-пигалица чуть было все не испортила. Когда Ванда ко мне с венком подошла, она, мелочь такая, тоже сунулась с поздравлениями. Пришлось осадить легонько.

Меня разобрал смех. Не, я, конечно, Корешка понимаю. Есть такие мелкие девчонки, которые чуть ли не с десяти лет мнят о себе — ого-го и все норовят к взрослым парням прицепиться. Сестренка, наверное, такой и была. Но я отлично знал, как мужику проще всего нажить врагиню: достаточно выказать пренебрежение в ответ на искреннюю и горячую приязнь.

— И как же ты ее осадил?

— Да всего-то в сторону отодвинул, чтобы под ногами у Ванды не путалась. Кажется, сказал, что мала еще, да и когда подрастет, вряд ли мне до подмышки дотянется.

— Ох, Корень, — простонал я сквозь смех. — Радуйся, что Эрика пока не вошла в силу, а то б давно тебя в турий рог скрутила. Или, что еще забавней, женила б на себе и те самые рога наставила, — последняя мысль, покачиваясь на пивных волнах, казалась особенно смешной.

— Смотри, как бы она тебя на себе не женила, — мрачно проронил друг. — От этой стрекалки всего можно ожидать. После того, как я ее вежливо послал, она на меня и не взглянула, зато весь Рослый Лес чуть не год повторял ее ядовитые шуточки на мой счет, которыми она сыпала на гулянии. Мы с Вандой в конце концов из-за этого и расстались.

— Не, ты определенно запал ей в душу, — веселился я. — Может, она из-за тебя и ко мне прицепилась? Не пойму только, почему Клевер за ней до сих пор сам не явился или кого-нибудь из творящих не прислал?

— На это и не расчитывай, — махнул рукой друг. — Клевер — старикашка хитрый, всегда был себе на уме и к другим старейшинам не больно-то прислушивался. С него станется готовить себе не преемника, а преемницу. Иначе чего бы ему Эрику чуть не с пеленок с собой таскать? Говорят, сила у нее большая, так что сам понимаешь. Если он и не хотел, чтоб она по человечьим землям скиталась, то теперь, возможно, решил, что это к лучшему. Опыта наберется, за тобой, дурачком, приглядит. Еще и назад приведет, коли ты с даром совладаешь.

— Я жить в Зеленях не собираюсь! У меня Малинка.

— Поглядим, что ты запоешь, когда Эрика за тебя возьмется да на себе женит.

— Иди ты! — пивную веселость как рукой сняло. Корешок, видно, уразумев, что сейчас проснется хмельная злость, поскорей сменил предмет разговора.

— Я решил — доберемся до Багряного Края, пойду к твоей лапуле в войско. Полезно будет изнутри взглянуть, как у людей военное дело поставлено. Сама она, ты болтал, обращению с оружием обучена?

— Угу, — это сообщение тоже не шибко радовало, потому как становилось непонятно, кто ж сопроводит Эрику домой. С присутствием Корня под боком у Малинки я еще готов был мириться, а уж сестренка… Да эти две колючки, стоит им друг друга увидеть, тут же ощетинятся почище злохидн, и встревать между ними придется не кому-то, а мне. Три болота…

Подобные мысли требуется топить незамедлительно, и я махом прикончил очередную кружку, почти не почувствовав вкуса. Зато на душе тут же полегчало, и я принялся, пользуясь отсутствием айрицы, выспрашивать у Корешка, какие веселые дома ему по вкусу. Мужик с удовольствием пустился в объяснения, от захватывающих подробностей горло у нас то и дело пересыхало, так что в «Тихую гавань» добрались с большим трудом. Хорошо, успели перед самым закрытием.

Хозяин, ясен хрен, покосился недовольно на кренящихся то в одну, то в другую сторону постояльцев, но впустил, видно, побоялся, что иначе мы стучать-кричать примемся и всех перебудим. Ну, кому-то мы наверняка спать помешали, пока по лестнице поднимались: очень уж трудно ступеньки давались, раз я вниз съехал, раз Корень. Наконец добрались кой-как до своих дверей.

— Л-лады, Корешок, до з-завтра, — в завершение фразы я громко икнул. Для значимости.

— С-спк-койной ночи, Тим… ян. — Х-хотя нет, погоди, — айр согнул палец крючком и запустил не куда-нибудь, а за пряжку моего ремня. Я попытался хлопнуть шалунишку по руке, но почему-то все время промахивался. — Я ж-ж не пож-желал сладких с-снов твоей сестрице, — Корень с недюжинной для его состояния силой и точностью ломанулся в дверь комнаты, где ночевали мы с Эрикой.

Я испугался, что он вышибет не расчитанную на применение тарана створку, и хозяин кликнет стражу, но с первого толчка ничего не вышло, а второй не случился. Айрица, видать, почуяла наше приближение (ха, а вместе с ней и половина постояльцев), разобралась в намерениях и открыла дверь. Корень так и влетел внутрь плечом вперед. Раздался грохот, я осторожно заглянул в комнату. Эрика благоразумно отступила в сторону и теперь разглядывала с трудом ворочающегося на полу мужика, на лице ее читалась красноречивая смесь удивления, любопытства и омерзения.

Медленно, не теряя спиной косяка, а потом стены, я просочился в комнату. Корешок сесть так и не смог, перевернулся на спину и уставился на девушку с тупо-блаженной улыбкой.

— Слышь, с-стрекалка, мне не встать. М-можно у вас за-заночевать?

— Что с ним? — Эрика взглянула на меня, закрыв дверь. — Чар-гриб?

— Не-а. П-пиво. Не помню, ск-сколько… ик… Много… Уж очень вкусное…

— Ясно, — айрица уперла руки в бока. — И как ведут себя человеческие женщины, когда их братья или, к примеру, мужья, заваливаются домой в таком виде?

— О, всяч-ски забот-тс-са, — еще шире расплылся в улыбке Корень. — С-снимают сапоги, помогают улечься на постель… Потом ш-штаны… — он замолчал, только губы шевелились, и я заподозрил, что дальнейшие откровения уж совсем не предназначены для ушей невинной девицы.

Эрика неожиданно шагнула к айру и опустилась рядом с ним на колени, потом быстро, мимолетно (мне, во всяком случае, так показалось) приложила ладони к его вискам. Через мгновение мужик резко оттолкнул ее руки и весьма резво сел, боромча под нос уже не сладостные мечтания, а ругательства.

— Ну и зачем? — уставился снизу вверх на поднявшуюся на ноги девушку. — Все удовольствие испортила. Давай и похмелье снимай, благодетельница.

— Еще чего! — фыркнула сестренка. — Сам справишься. Люди же справляются.

— Так у меня еще сколько радостных минут впереди было, а ты все поломала! — Корень, позеленев лицом, поднялся на ноги и навис над айрицей.

— Отправляйся к себе, Хрен, — спокойно ответила та. — Мне еще Тима укладывать.

— Тима укладывать?! Ты ручки-то к его лобику приложи, он сам мигом уляжется!

Эрика, пропустив гневные вопли мимо ушей, подошла ко мне и помогла добраться до кровати, а когда я сел, еще и башмаки стянула. Голова соображала на редкость туго, но смутные воспоминания о каких-то предупреждениях Корня насчет коварных планов сестренки не замедлили всколыхнуться.

— Не надо, я с-сам, — пробормотал и попытался отодвинуть девушку, но она молча поднялась и одним легким толчком опрокинула меня на кровать. Что было дальше, не ведаю, потому как отрубился.

* * *

Подземелье казалось смутно знакомым, хотя они, наверное, по большому счету, все похожи. Холодно, сыро, воздух затхлый, очень тихо, будто уши заложило. Темноту разгоняет неяркий свет факела, да еще время от времени слышно, как постреливает и шипит горящая смола.

— Тимушка, — какая-то женщина (судя по голосу, молодая, лица ее я почему-то разглядеть не могу. Она держит в руке горящий факел, так что света хватает, но черты странным образом расплываются, и я вижу перед собой лишь светлый овал, да и фигуру различаю не слишком отчетливо) присела передо мной, затормошила за плечо. — Что он с тобой сделал?

Неожиданно ощущаю, как в груди рождается отвратительный холодный страх, растекается по всему телу, заполняя его от макушки до пят, пригвождая к полу, схватывая необоримым спазмом горло. Узнать бы у непонятной женщины, кто она, где мы, о ком она спрашивает, но не получается ни губы разомкнуть, ни шевельнуть языком.

Незнакомка, не дождавшись ответа, выпрямилась, схватила меня за руку и потащила за собой.

— Хозяйка Небесная, — бормотала женщина, — что они с ним сделали? Мальчик не узнает меня, смотрит, словно впервые видит. Да и вообще как не в себе… Какие у них были лица… Оба будто ума лишились… А ведь пока отец был жив… Где же этот несчастный ход? Который поворот? Третий?..

От непонятных слов становится еще страшнее. О ком она говорит? Я не помню, чтобы какие-то люди делали мне плохое. Да я совсем ничего не помню! Ни кто я, ни где живу, ни как меня зовут. Женщина назвала Тимушкой, а мне это имя совсем незнакомо!

Сбоку в свете факела мелькнула просторная ниша, почти комната, отгороженная от коридора, по которому мы бежали, кованой решеткой.

— Хвала небесам, нашла! Здесь, — незнакомка затащила меня в узкий короткий проход, оканчивающийся тупиком. — Держи, — сунула мне в руку факел, сама надавила на камень с приметной щербиной, расположенный в нижней части тупиковой стенки. Та почти бесшумно отъехала вбок, впереди открылся темный провал. — Иди, Тимушка, — женщина вновь присела передо мной, заглянула в лицо. Я по-прежнему вижу лишь расплывчатый светлый овал. — Просто иди вперед, проход прямой, никаких ответвлений нет. Выйдешь в небольшую пещерку в лесу, там меня и жди. Не бойся ничего, я обязательно приду за тобой, и все будет хорошо, — она порывисто прижала меня к себе, принялась осыпать поцелуями лицо, ерошить волосы. Я стою как истукан, стараясь держать факел так, чтобы не обжечь ее. — Ну, иди, маленький, иди скорей, пока никого нет… — подтолкнула меня к проходу.

Я подчиняюсь, не потому что хочу, просто не знаю, что можно воспротивиться. Раз женщина настаивает, что надо идти, значит, и вправду надо. Страх никуда не делся, но он настолько заполнил меня, что я будто одеревенел, чувствую себя куклой, с которой можно делать все, что угодно. Сказали идти, подтолкнули в спину — я и пошел.

Слышу, как закрылась потайная дверь, но не оборачиваюсь, бреду вперед, бездумно переставляя ноги, не глядя вниз, благо пол ровный. Отупение проходит нескоро, только когда начинает гаснуть факел. Стоит оказаться в кромешной тьме, и оно полностью исчезает, страх вырывается наружу с криком, а я…

…Просыпаюсь. На кровати в «Тихой гавани».

— Ох, Тим, ну зачем ты вчера так напился? — надо мной склонилась Эрика.

Медленно сел, с трудом высвобождаясь из ошметков кошмара, будто из липкой паутины.

— Тебе полохо? — не унималась сестренка. — Полечить?

— Воды дай…

Она поспешно подала большую глиняную кружку, к которой я жадно припал. Три болота, тимьяновый взвар! Молодец, сестренка — для меня это определенно лучше рассола. Осушив до капли, перевел дух и с благодарностью вернул посудину Эрике.

— Тим, что случилось? Плохой сон?

Я не стал запираться, поведал сестренке про подземелье и неизвестную женщину. Глядишь, после пересказа сам что-нибудь пойму.

Айрица слушала внимательно, не перебивала, но стоило мне добраться до конца, засыпала вопросами. Есть с перепою не хотелось, времени свободного было навалом, так что скоро Эрика довольно подробно узнала о приключении в замке Туманного лорда. Подземелье-то было то самое — тимьян вернул ясность мыслям, и сомнений не осталось. Если в незнакомке поначалу подозревал Малинку (как же: из каземата выбрался благодаря ей, да и Тимушкой никто, кроме сладенькой, меня не называл), то к концу рассказа почти уверился — это была моя мать. Голос женщины, по-своему приятный, не имел ничего общего с низким грудным воркованием Малинки. К тому же, как я теперь понимал, незнакомка обращалась со мной не как с мужчиной, а как с ребенком. Получается, я вспомнил события, последовавшие, вероятно, сразу после отцовских штучек с моей памятью. Легче от этого не стало, ничего нового я не узнал. Да, теперь ясно, что именно мать показала мне потайной ход, ведущий за пределы родового замка хозяев Мглистых земель, но ее собственная судьба по-прежнему оставалась покрытой мраком. И еще: кого она имела в виду, говоря «Оба будто ума лишились»? Ведь сперва она поминала только одного («Что он с тобой сделал?»), наверняка подразумевая отца. Кто же второй?

— Я ничего не могу посоветовать тебе, Тим, — чуть виновато промолвила Эрика. — Людские нравы и обычаи знаю очень плохо.

— Да я и не жду совета. Пошли лучше завтракать, — взвар позели сделал свое дело, похмелья как не бывало.

О Корне этого сказать было нельзя. На мой стук дверь долго не открывалась, наконец айр соизволил выглянуть в коридор. Физиономия изрядно помятая, под глазами серые круги. При виде Эрики друг едва сдержал рвотный позыв (во всяком случае, мне так показалось).

— Чего колотишь? — сипло вопросил Корешок. — Сбор у Кремня только завтра вечером.

— Так ты сегодня весь день валяться в постели собираешься? Мы завтракать идем.

— Валите, — нежная зелень, появившаяся на подернутых щетиной щеках друга, не оставляла сомнений в его состоянии.

Я заподозрил неладное. Не, понятное дело, перебрали мы вчера изрядно, но это была далеко не первая совместная попойка, и, насколько помнилось, прежде айр справлялся с последствиями невоздержанности куда лучше. Взглянул на сестренку и понял, что мыслю в верном направлении. На личике айрицы было написано глубочайшее удовлетворение.

— Эри, ну нельзя же так! — возмутился я. — Давай-ка, исправляй, что наделала.

— Я наделала?!

Корень сделал попытку захлопнуть перед нами дверь, да я вовремя подставил ногу. Тогда айр, словно позабыв о нас, нетвердым шагом отправился к кровати и осторожно улегся на спину. Я втолкнул упирающуюся сестренку в комнату, вошел следом и закрыл дверь. Чужие глаза и уши нам совершенно ни к чему.

Эрика, вопреки моим ожиданиям не делала попыток утечь, наоброт, живенько подошла к кровати и приялась с интересом разглядывать широкую вышитую ленту, висящую в изножии на одном из столбиков. Я отлично знал эту деталь женского убора: жительницы Ветлужа подвязывают такими волосы, а те из них, что отличаются легкостью нрава, любят оставлять на память понравившемуся мужчине. И когда только Корешок успел? Вчера, пока мы с сестренкой по лавкам ходили?

— Какой узор необычный, — прощебетала Эрика. — Можно взять, рассмотреть как следует?

— Оставь! — айр с неожиданной прытью поднялся и вырвал ленту из пальцев девушки.

Чрезмерное усилие незамедлило сказаться, Корешок снова опасно позеленел, издал утробный звук и повалился на постель.

— Эри, в третий раз повторять не стану. Сейчас же избавь Корня от похмелья. Да не вздумай попутно еще какую-нибудь шуточку выкинуть! — странное выражение, мелькнувшее на лице сестренки, заставило насторожиться. Тут же помимо воли проснувшееся чутье доставило ощущение злорадного предвкушения, почему-то связанного с оставленной на память лентой. Что она себе позволяет, эта девчонка! Навязалась на мою шею, да еще пакостит.

— Больно надо! — весьма правдоподобно возмутилась Эрика. — Он сам виноват! Не я же его напоила. Да еще жадничает — будто съем его трофей изукрашенный. На что…

— Еще слово, сестренка, я плюну на свои планы и потащу тебя назад, в Зеленя, — говорил я очень спокойно, но, видать, чутье айрицы тоже не дремало и донесло до хозяйки всю серьезность моих намерений.

Эрика, нахмурившись и сжав губы, подошла к кровати. Пара мгновений — и Корешок открыл глаза, встретился взглядом с мучительницей, скривился и сел, уставясь в пол, по-прежнему сжимая в руке злополучную ленту.

— Порядок? — на всякий случай спросил я друга.

— Ага. Спасибо. Рад, что ты становишься настоящим мужиком. Ловко взнуздал стре…

Эрика не дослушала, повернулась и вышла из комнаты, только дверью не хлопнула. Впрочем, за завтраком до прихода Корешка айрица выудила у меня обещание купить ей полдюжины вышитых лент. Мол, и узоры на них красивые, и волосы удобно подвязывать. Говорит, а сама ласковая да улыбчивая, что весеннее солнышко, и невинная, как котенок, впервые на лапки вставший. Ох, Тимьян, погубят тебя бабы…

Друг, на следующее утро увидев обнову злокозненной стрекалки, заметно разочаровался в моих успехах.

* * *

Купцу Кремню Эрика приглянулась. Сам он был парень видный да обходительный, и сестренка отнеслась к нему весьма благосклонно. Я по первости тревожился, но быстро заметил: интерес с обеих сторон уж очень вежливый, не грозящий вылиться во что-то непристойное. Мужика, конечно, жалко, коли всерьез втрескается, а сестренке, по-моему, это не грозит. Она не столько строила Кремню глазки, сколько расспрашивала о его занятии и жизни в тех краях, куда заносила торговля. Любопытсво айрицы вполне укладывалось в известную купчине полуправду о ее побеге из дому, Кремень любил поговорить, особливо с приятной и внимательной собеседницей, и я решил, что беспокоиться не о чем.

А вот друг мой так не считал и при каждом удобном случае нудил, что Клевер до меня и в Багряном Крае доберется, ежели его внучка решит остаться в человечьих землях.

— Да с чего ты взял, что ей такое в голову придет? — удивлялся я.

— А ты не заметил, что Кремень ее ленточку к поясу прицепил? На кой ты ей накупил столько?

— Ну, ты вон тоже ленточки на поясе таскаешь. Сколько уже? Одна, две, три…

— Завидно? — айра определенно раздражала моя беспечность.

— Да просто помираю, — хмыкнул я. — Надо у Эри парочку позаимствовать, для солидности.

— Во-во, позаимствуй. Может, она к оставшимся бережнее относиться станет.

— Слушай, Корень, кто из нас ей брат? — нудеж друга изрядно утомил.

— Я отвечаю за вашу безопасность…

— За мою, только за мою. Дед с Рогозом не знали, что Эрика отправится в скитания. Увязалась она за мной, так что и спрос с меня.

— А я тебе о чем толкую? Скитания в человечьих землях — не увеселительная прогулка для юных дев. Перестань ей потакать, Клевер уже достаточно распустил пигалицу. Какого пырия она мне похмелье продлила? А вдруг ночью что-то случилось бы, а я не смог вовремя прийти на помощь?.. — и так чуть ли не каждый день.

В остальном дорога не тяготила. Стояла весна, степь (настоящая, ветлужская, а не моя из сна) зеленела, потихоньку зацветая. Светило солнышко, заливались жаворонки, иногда налетали стремительные ливни — в общем, все шло своим чередом.

Днем я старался урвать хоть часок сна, чтобы выломать очередную ветку из тернового куста. Дело продвигалось медленно. Времени на расчистку просвета, закрывшегося после неудачной попытки Малинки, потребовалось едва ли не больше, чем в первый раз. Шипы продолжали впиваться в руки, ветер буйствовал в ответ на мою боль, в голове кололо, в глазах темнело — короче, веселье было еще то. По счастью, раны заживали бесследно, стоило добраться до позели, а рубаху я берег и снимал перед тем, как взяться за куст, так что ни Малинка, ни Эрика не тревожили меня сочувственным кудахтаньем.

Отсутствия сладенькой вскоре прекратились, чему я, понятное дело, был только рад. Рассказал ей как-то о своем кошмаре, она подивилась.

— Может, тебе стоит время от времени напиваться? Вдруг еще что-то вспомнишь?

— Может, мне еще чар-грибом начать закусывать? Вспомню-то я, пожалуй, только то, что было после отцовских ковыряний в моей голове, а это не слишком интересно, потому как более или менее понятно. Пришла за мной мать в ту пещерку или нет — какая разница? Если и пришла, все равно после нас очень быстро разлучили, я уверен. Но мне почему-то кажется, что тогда, в подземелье, видел ее в последний раз.

Малинка не стала спорить, покивала задумчиво. Сладенькая в последнее время была рассеянной или, скорее, погруженной в какие-то мысли, похоже, не имевшие ко мне никакого отношения.

Что ж, Тимьян, в конце концов, можешь дойти до Окоёма и набиться к Дёрену в слуги или ученики, как повезет. Где-нибудь через полгодика освободишь память, выпустишь ветер, глядишь, человечий колдун и наставит тебя в науке управления стихией. Кстати, интересно, откуда черпает силу Малинкин знакомец?

* * *

С караваном Кремня шли несколько путников: кому нужно было в Светлогорье, кому — в лежащие по дороге селения. Был среди них мужик, Зор-каменщик, с дочерью лет десяти с небольшим, Пеночкой. Жена Зора давно умерла, и он не первый год бродил из города в город, перебиваясь непродолжительными работами. В столицу Светаны его погнал слух о том, что недавно женившийся король собирается возводить новый дворец для молодой супруги. Известие походило на правду (светанский король действительно недавно женился) и давало надежду на спокойную и сытную жизнь в течение нескольких лет.

Я не стремился к общению с кем бы то ни было из каравана — не до того. Где-то внутри все явственней ворочалась тревога, подгоняя не слишком успешный труд по выламыванию отцовского наследства. Чтобы не вызывать подозрений, приходилось, конечно, какое-то время проводить среди людей, но тут на меня наседал либо Корень со своим занудством, либо Эрика с вопросами, новостями и впечатлениями.

Айрица определенно находила удовольствие в моем обществе. Полное имя братца, казалось, позабыла напрочь, от него остался только первый слог. И даже не просто Тим, а Ти-им — сестренка растягивала с неповторимой интонацией, и, признаюсь, звучало это очень мило. У Корня, когда он бывал рядом и слышал ее «Ти-им» рожу перекашивало, будто зуб болел. Гримасы друга, что скрывать, доставляли не меньшее удовольствие, чем болтовня с Эрикой.

Сестренка быстро подружилась с Пеночкой. Дочка каменщика не отличалась красотой: худенькая, довольно высокая для своих лет, нескладная и угловатая, волосы жидкие, светлые с рыжиной, лицо в блеклых, почти желтых веснушках, увы, не добавлявших ей очарования, только беззащитности. Несмотря на, скажем прямо, не радующую глаз внешность, Пеночка была милой девочкой кроткого нрава, а ее робость исчезала бесследно, стоило ей начать петь. Голосок не слишком сильный, зато для уха приятный и мелодию ведет отменно. Мужики из охраны и те заслушивались.

Эрика сразу заметила, что девчушка смотрит на нее с восхищением, но боится подойти к взрослой красавице, и сама, осторожно, исподволь, завязала дружбу. Мне призналась, что Пеночка привлекла своей «нечеловеческой», по выражению сестренки, невинностью, а с ее отцом айрица вела долгие разговоры о зодчестве. Вернее, говорил Зор, с удовольствием рассказывая о любимом деле, Эрика все больше спрашивала — в Зеленях-то дома из камня не кладут. Не знаю, много ли она понимала из объяснений каменщика — я особо не вслушивался, но то, что долетало до ушей, казалось заумным и скучным. Может, потому что строительство никогда не увлекало. Шалаш из веток могу сложить, чтобы в лесу переночевать, а большее на кой бродяге сдалось?

Пеночка, к моему несказанному удивлению, очень быстро поладила не только с Эрикой, но и с Корнем (перед остальными вооруженными мужиками она страшно робела). Айр относился к ней, как к ручной пичуге или котенку: не упускал возможности потрепать по голове или угостить лакомым кусочком, прибереженным нарочно для такого случая. Сестренка, глядя на эту трогательную дружбу, даже стала меньше язвить Корешка.

— Ты, я смотрю, потихоньку овладеваешь человечьими хитростями, — сказал я ему как-то на привале, когда Эрика с Пеночкой отошли к речке сполоснуть миски.

— Ты это к чему? — друг очень похоже изобразил удивление, еще сильнее вырастая в моих глазах.

— К тому, что бабу проще всего к себе расположить, проявив доброту к ее детенышу. Сестренка с Пеночкой чуть не с самого Уста носится, и ты взялся девчонку опекать.

— Теперь и я имею полное право сказать: дурак ты, дружочек, — рассердился Корень. — Это мне еще повезло, что в дурную башку не стукнуло, будто я малолеток люблю.

— Так ты из врожденной праведности малышку опекаешь?

— Она напоминает мне младших сестренок. Тех самых, которые деда веночками украшали, — мрачно пояснил айр.

Оставалось только покивать понимающе, хотя я по-прежнему оставался в недоумении. Вряд ли сестры Корня такие невзрачные, учитывая, что у их отца только одна жена, а сам друг заслуженно притягивает женские взоры. Скромным характером айрицы не отличались, и я никак не мог уловить сходства нелюдей с серенькой Пеночкой, в моих глазах очень похожей на эту самую птичку. Роднила их разве что неиспорченность.

* * *

Граница Светаны осталась позади, мы все ближе подходили к Светлогорью. Бескрайние степи Ветлужа закончились, я вздохнул с облегчением: различать сны и явь станет проще. Может, со временем странное ощущение нереальности перестанет посещать меня в настоящей степи, а в последние недели, когда я пытался спать чуть ли не круглыми сутками, дабы иметь возможность выламывать клятый куст, оно преследовало постоянно. Кончилось тем, что ночами, когда Малинка засыпала, меня выкидывало из моей личной солнечной степи, я открывал глаза в ветлужской и часами лежал, всматриваясь в звездое небо, прислушиваясь к неясным звукам дремлющего мира. Раза два слышал неясный женский плач, от которого коченели руки и ноги, а сердце начинало ныть так, что больно было воздохнуть. Не эти ли призрачные звуки напугали мою девочку тогда, в тумане? Очень похоже, ведь с караваном идут только две женщины: Эрика и Пеночка, но сестренка слез не льет, это я знал точно, потому как всегда спал рядом с ней. Дочка же каменщика вряд ли может рыдать столь безысходно — сладенькая права, дети так не плачут, да и красных глаз поутру я у малышки ни разу не видел.

В Светане местность изменилась: степь вздыбилась всхолмьями, через пару дней выросшими в невысокие, покрытые лесом горы. Кремень распорядился, чтобы все были начеку: в здешних местах пошаливали разбойники.

— Если что случится, не отходи от сестры, — в очередной раз повторял Корень. — А ты, малютка, не вздумай из-за его спины высовываться. Нападение разбойников — не шутки.

— Ты их много на своем веку повидал? — пренебрежительно поинтересовалась Эрика.

— Немного, но мне хватило, чтобы уловить суть, — отрезал айр. — Торопишься обрести силу полностью, творящая? — добавил, понизив голос.

Айрица, не ответив, ускорила шаг, выражая глубокое презрение прямой спиной и вздернутой головой.

— Давай, догоняй сокровище, — хмыкнул друг. — Ведь предупредил, так она назло. А если прямо сейчас понабегут из леса?

Я вздохнул и поплелся за Эрикой. Корешок был прав, сестренка этого признавать не желала или просто хотела позлить его, а крайним, как водится, оказался я. Вместо того, чтобы трудиться над освобождением памяти, теперь приходилось топать рядом с айрицей. Ей, видите ли, скучно целыми днями сидеть в повозке, хочется побольше увидеть, поболтать с Кремнем, Пеночкой и Зором. А мне нечего беспокоиться, она и сама за себя постоит, если что. Знакомая песня, и внимать ей я не собирался. Попросил Корня вырезать дубинку поувесистей, дабы иметь возможность засветить кому надо промеж глаз, друг в просьбе не отказал, еще и одобрил.

Воспользоваться немудрящим оружием не довелось. Нет, разбойники на нас напали-таки, но все произошло совсем не так, как ожидалось.

В тот день с утра шел дождь. Летний, теплый, легкий, но зарядивший, похоже, на несколько часов, а то и на пол-дня, вот сестренке ничего и не оставалось, как сидеть в крытой повозке. Она даже предложила помочь мне заснуть, для чего любимый братец непременно должен был положить голову ей на колени. Предложение неожиданное, но отказываться я не стал, прилег, пальчики Эрики заскользили по лбу, нырнули в волосы. Приятно… У нас с Малинкой в степи почему-то никогда не хватает времени на невинные ласки… Я сам не заметил, как начал погружаться в дрему, из которой не вывели ни резкие крики, ни лошадиное ржание, то ли раздававшиеся снаружи, то ли звучавшие в моей голове как часть зарождающегося сна. Очнулся окончательно, когда повозка резко дернулась, и почти сразу встала.

Спереди, с места возницы, послышался вскрик, его сменил треск вспарываемой ткани. Я быстро сел. Сестренка будто окаменела, повернувшись в сторону возникшего на глазах просвета, через который протискивался какой-то заросший грязный мужик. Миг — и он уже внутри, с довольным рычанием запустил пятерню в светлеющие в полумраке волосы Эрики, дернул ее назад, заваливая на спину. Дубинки под рукой, понятное дело, не оказалось. Она висела у задней стенки повозки на кожаном ремешке, который я сам на днях приспособил к рукояти. Другое мое оружие — ветер, и не думало пробуждаться, я ощущал лишь обездвиживающий страх за сестренку.

Разбойник тем временем глянул в мою сторону, по-звериному скаля зубы, перехватывая нож поудобнее. Эрика лежала, будто мертвая, не издавая ни звука, не пытаясь ни бежать, ни сопротивляться. Обморок?.. Я тут же убедился в неправильности догадки: разбойник вдруг захрипел, выронил нож и схватился рукой за горло, будто пытаясь сорвать удавку. В полумраке нельзя было различить, что именно его душит, но, что бы это ни было, с делом оно справлялось успешно. Мужик выпустил волосы айрицы и принялся скрести шею уже обеими руками.

Обретя способность двигаться, я ринулся к сестренке, оттолкнул ее себе за спину и подобрал нож, удачно упавший на видное место. На миг почувствовал соблазн вонзить его в грудь разбойника, тут же представил происходящее глазами Эрики и вытолкнул громилу наружу. В сером свете дождливого дня мелькнуло побагровевшее лицо с выпученными, налитыми кровью глазами, рот в последнем усилии пытался схватить воздух. Ну его к Хозяину Подземья. Глядишь, мужик скоро туда отправится и без моей помощи.

Я вернулся к Эрике. Сестренка вцепилась в меня изо всех сил, завсхлипывала. Эх, все они, воительницы, одинаковы. Насовершают подвигов, а потом рыдают, предоставляя мне почетную обязанность утешителя. Я обнял малышку одной рукой, в другой продолжая сжимать нож. Ну как еще кто-то заявится?

— Тише, тише, — зашептал ей в макушку. — Успокойся. Не шуми, мало ли что.

Она судорожно закивала, уткнулась мне в грудь, давясь плачем, загоняя рыдания вглубь. Прижал Эрику к себе и стал баюкать. Малинка давно не баловала меня минутами слабости (спасибо за это Небесной Хозяйке!), а подставить плечо бывает приятно. Не знаю, сколько прошло времени, но сестренка наконец успокоилась, взглянула на меня.

— Тим, что же с остальными?

— Не знаю. Снаружи как будто все стихло. Давай, я выгляну.

— Я с тобой.

— Нет уж. Сиди тут, за тюками. И плащом прикройся, лучше с головой.

— Но…

— Живы? — задний полог отдернулся, и в повозку заглянул заметно обеспокоенный Корень. При виде целой и невредимой Эрики тут же посветлел лицом.

— Все кончилось? Вы справились? — айрица обратилась к Корешку без обычной язвительности.

— Ага. Напугалась? — он подал ей руку, помогая выбраться из повозки.

— Это я напугался, — проворчал, вылезая следом.

— Не похоже, — ухмыльнулся друг. — Повозка по-прежнему крытая, разбойники по веткам не развешаны, да и деревья целехоньки.

Эрика слабо улыбнулась, я хотел было ответить, как вдруг придорожные кусты затрещали, и оттуда показался Зор, несший на руках неподвижную Пеночку с залитым кровью лицом. В правой руке — грозящий вот-вот вывалиться молоток, перепачканный красным, с прилипшей прядью волос. Мы с Эрикой двинулись к каменщику (мне отчего-то вспомнился Калган), Корень шагнул следом. Зор поначалу прижал дочь крепче, потом узнал своих и забормотал:

— Я убил его, убил… вот… — попытался приподнять молоток, но тот выскользнул из мокрых от дождя и крови пальцев и упал на землю. — Он мою девочку хотел… Не успел… Но она все равно не отвечает, не шевелится.

— Положи ее на землю, — тихо и спокойно попросила Эрика. — Мы с братом посмотрим.

Зор очень бережно устроил дочку в сырой траве на обочине, сам встал рядом, уронив большие сильные руки. Я опустился на колени, рядом присела сестренка. Платьице на груди у Пеночки разорвано, виднеется совершенно плоская детская грудь с несколькими свежими царапинами. Кровь на лице потихоньку размывает дождь, но где рана, пока не разобрать.

— Надо смыть кровь, — сказала Эрика.

— Вот, — каменщик протянул свою флягу. — Я… молотком, прежде чем он успел к подолу прикоснуться… Только… не дышит ведь она…

Мы с Эрикой не стали проверять дыхание. Оба чувствовали: Пеночка жива, хотя не покидало ощущение, что окровавленное лицо — не самое худшее. Сестренка молча полила из фляги на лоб, осторожно смывая кровь, помогая рукой, препятствуя воде затекать в нос. По мере того, как личико девочки очищалось, дыхание ее отца становилось все более хриплым, пока не сорвалось в глухой всхлип. Стоящий рядом Корень невнятно выругался. Глубокий порез тянулся с левой стороны лба через глаз, щеку и заканчивался рассеченным крылом носа. Веко тоже было повреждено и казалось неестественно плоским. Бедняжка не только изуродована на всю жизнь, но и глаза, похоже, лишилась.

Я моргнул, и только тогда ощутил, насколько сильно сжал кулаки — пальцы разгибались с трудом, едва не сведенные судорогой. Ну, где же ты, ветер? Не дозовешься, как и в повозке. Зель-творящая, может, хоть тимьян позволишь выпустить? Я мог бы исцелить девочку…

— Не получается? — услышал над ухом приглушенный голос Эрики.

— Нет. На сей раз — ничего. Попробуй ты.

— Ладно. Ты подержи меня, а то неровен час, рухну прямо на бедняжку.

— Начинай, — я взял сестренку за плечи.

Рукам сразу передалось напряжение Эрики, и я увидел, как сквозь мокрые, перепачканные кровью волосы Пеночки, разметавшиеся по траве вокруг ее головы, прорастает зимний вереск, веточки тянутся вверх, к ране, смыкая ее края, скрепляя крошечными узкими листочками. В поврежденной глазнице и на рассеченном носу вспыхивают розовые клювики цветов, крошечные светло-зеленые бутоны наклевываются по всей длине пореза, но так и не успевают раскрыться…

У сестренки кончились силы, и без того частично истраченные на удушение разбойника. Я ощутил, как плечи айрицы обмякли, и тут же ее позель растаяла, открывая взору детское личико, пересеченное тонким, но все же отлично заметным ярко-розовым шрамом. Изувеченный нос в полном порядке, да и внезапно распахнувшийся глаз тоже.

— Папа! — выдохнула Пеночка, Зор опустился на землю рядом с дочерью, прижал к себе.

Я помог Эрике встать и отвел в сторону. Корень хлопнул меня по плечу и ушел в голову каравана, откуда уже какое-то время доносился командный голос Кремня.

— Как получилось? — тихо спросила сестренка. Я ответил. — Опять сил не хватило… — голосок айрицы предательски дрожал. — И здесь не Зеленя, некому исправить…

— Не казнись. Ты вернула ей глаз, да и нос тоже. Девчушка еще ребенок, подрастет — и шрам не будет так заметен.

— Много сил ушло на ушиб головы. У нее была рана на затылке. Бедняжка и вправду еле дышала.

— Ну вот видишь. Ты, возможно, ей жизнь спасла.

Эрика после моих слов как будто приободрилась, но стоило ей увидеть обезображенное личико Пеночки, как слезы опять показались на глазах. Мне, признаться, тоже было жаль и малышку, и ее отца. Я отлично чувствовал щедро примешанное к его радости отчаяние: еще бы, они, считай, нищие, дочь и так не красавица, а с таким шрамом девочке в будущем и плохонького мужа не найти.

— Спасибо, госпожа, — Зор поклонился Эрике. — Ты спасла мое единственное дитя. Мне нечем отплатить, но я готов хоть всю жизнь служить…

— Ну что ты, Зор. Не нужно ничего. Прости, что не смогла сделать большего.

— Ты колдунья? — простодушно спросила Пеночка.

— Нет, — Эрика покачала головой. — Я…

— Она учится, — я присел перед малышкой на корточки, она смутилась и крепче сжала на груди разорванное платьишко. — И я тоже. Послушай, не огорчайся, когда в следующий раз взглянешь в зеркало, лады?

— Ну… ладно… — мордашка тут же приняла обеспокоенное выражение.

— Вот и хорошо. Я уже совсем скоро стану настоящим колдуном, и тогда найду тебя и все исправлю. И следа не останется. Веришь?

— Верю, — улыбнулась. — А как же ты меня найдешь? Мы с папой все время ходим с места на место.

— Вот уж об этом не беспокойся, найду. Приходить, куда мне нужно, я и сейчас отлично умею.

— А веснушки убрать сможешь?

— Попробую, — усмехнулся и легонько прихватил ее за нос.

— Тимьян, ты это серьезно? — вполголоса спросил Зор, когда Эрика занялась осмотром пеночкиной головы.

— Серьезнее не бывает, — заверил я. — Коли буду жив, обязательно вас найду.

— Спасибо! Я-то думал, колдуны, они, знаешь…

— Знаю. Я и сам раньше так думал. Ты только не болтай о нас с сестрой, лады?

— Конечно, не стану! Вас мигом свои же к ногтю, ежели узнают, что вы за просто так…

— Ты правда найдешь ее? — спросила Эрика, когда мы остались вдвоем в повозке.

— Ты все еще считаешь, что мне нельзя верить?

— Я никогда так не…

— Не надо, сестренка. Если б ты доверяла мне, то давно помогла б, наплевав на запреты Клевера. Ты отлично умеешь пускать по боку его распоряжения, иначе не сбежала б из Зеленей.

— Но твой дар может оказаться опасным для тебя же самого, а я не хочу…

— А я хочу узнать, наконец, так ли это! Оставь меня в покое, дай спокойно уснуть, отправиться в степь и выломать еще хоть пару веток из клятого куста, — после случившегося собственная ущербность ощущалась особенно остро.

— Не злись. Я помогу тебе, — Эрика нашла мою руку и тихонько сжала в своей.

* * *

Сестренка не стала тянуть с помощью. Начала, конечно, не в тот же день, потому как была вымотана целительством и самообороной (разбойника она придушила-таки, о чем мне по секрету поведал Корешок), а приготовить свежий взвар зимнего вереска получилось только вечером, на постоялом дворе. Эрика хотела отправиться в мою степь ночью, пришлось объяснить, что Малинка не оценит столь самоотверженной сестринской любви.

— Так вы каждую ночь видитесь? — скорчила непонятную гримаску сестренка.

— Ну… да, — рассказывать, что это не совсем так, не хотелось. Я почему-то старался поменьше говорить при Эрике о моей занозе.

— Ей нельзя жить в Зеленях, — напомнила айрица, на мой взгляд, совершенно не к месту.

— Она и не собирается. Малинка — наместница Багряного Края, обожает командовать, особенно мужиками. На что ей Зеленя?

— Наместница… — повторила сестренка. — Это значит, самая главная? Которой все подчиняются?

— Угу.

— Если правительнице понадобился бродяга, может, она захочет и к нам нос сунуть?

— Не захочет, — отрезал я, жалея, что ввязался в разговор. С чего это Эрика заинтересовалась Малинкой? Тут же вспомнились гнусные домыслы Корешка: мол, стрекалка тебя на себе женить мечтает.

Сестренка, видно, почувствовав мое раздражение, вопросов больше не задавала, а в ковыльную степь мы с ней отправились на следующий же день.

Айрица не скрывала удивления и даже, пожалуй, восторга.

— Ти-им, вот это да! — выдохнула, оглядывая покрытую цветущими травами равнину. — У меня всего лишь маленькая лощинка на склоне каменистого холма, заросшая зимним вереском. Там уютно, конечно, но по сравнению с твоей степью…

— Эри, ты, никак, завидовать научилась?

— Нет, ничего подобного! — в голосе прозвучала обида. — Наоборот, очень рада и горжусь, что у меня такой брат. Прости, я была неправа, отказываясь помочь тебе. А твоя… подруга… наверное, уже все тут знает?

— Я сам тут всего не знаю.

Вот далась ей Малинка! Впрочем, она всем мало-мальски знакомым айрам покоя не дает, взять того же Корешка. Надо будет смеха ради попробовать притащить ее в Зеленя, когда научусь ладить с ветром и наяву. Представляю физиономию Клевера…

— Ну и где же терновый куст? — чуть покрасневшая Эрика решила перейти к делу.

Сестренка позволила прибегнуть к помощи стихии, и послушный (увы, только в снах!) смерч понес нас к колючей цитадели, где томилась моя память. Порой, выламывая очередную ветку, которая немилосердно терзала руки шипами, я думал, что справиться было б проще, если б отец замуровал неугодную часть моего сознания в каменную стену. Булыжники, по крайней мере, не грозили б разодрать несчастный лоскут в клочья.

На Эрику полет произвел куда меньшее впечатление, чем на Малинку. Не удивительно: айрица и сама умеет перемещаться, а ощущения при этом похожие, разве что ветер не застит глаза, как позель, позволяя видеть, куда тебя несет. Впрочем, я мало знаю о перемещениях. Может, когда отправляешься куда-то своими силами, то…

— Опытные творящие тоже перемещаются не вслепую, — прервала сестренка мои размышления. — Не могу дождаться, когда я… — замолчала, щечки налились румянцем, тело под моими руками чуть напряглось.

Три болота, этого еще не хватало! Я отлично понял, какие слова остались несказанными. Более того, желание айрицы мне весьма близко: сам ущербный, только способ обретения власти над даром у меня другой. А вдруг Эрика, помогая братцу (двоюродному, не родному!), расчитывает на ответную услугу? Конечно, ежели быть до конца честным, не скажу, что не думал о простейшем способе помочь сестренке быстро и безопасно попасть домой. Иной раз, размышляя об этом, и не вспоминал о ее возвращении в Зеленя. Да, не шибко благородно, но я ж ничего не предпринимал, вел себя, как образцовый брат, и дальше, кстати, собираюсь, да-да. Ну, а мысли… Им особо не прикажешь. Я, в конце концов, молодой мужик, всегда был неравнодушен (ха, мягко выразился!) к хорошеньким личикам да ладным фигуркам. А Эрика к тому же иной раз так глянет… Опять же это ее «Ти-им»…

Очнулся от ненужных мыслей, почувствовав, что тело девушки больше не напряжено, наоборот, стало податливым, объятия чересчур тесными… Терновые заросли появились как раз вовремя, ветер бережно опустил нас в ковыль.

— Не очень-то много ты наломал, — сказала Эрика, разглядывая куст и избегая смотреть в мою сторону.

Пришлось показать сестренке, как рьяно бросается ветер на мою защиту. Она быстро осознала серьезность происходящего, без малейшего смущения стащила платье, чтобы не рвать о колючки, и осталась в одной исподней рубашке. Я невольно бросил взгляд на ее обнаженные руки. Красивые, но до молочной белизны малинкиных не дотягивают. Или кожа выглядит по-другому из-за светлых волос?..

Мысли потекли в совершенно ненужную сторону, очередная ветка была оставлена в покое, ветер улегся.

— Отойди, Тим. Мешаешь, — проворчала Эрика и ухватилась за ближайший сучок.

Я послушно отступил на пару шагов — в случае чего сразу оттащу. И даже если все пойдет благополучно, совестно совсем уж беззастенчиво бездельничать, пока сестренка работает.

Эрика с шумом втянула воздух сквозь зубы, когда первые шипы вонзились в плоть. Похоже, Малинка права: куст и впрямь пробует кровь, проверяет, кто на него покусился. Айрица не вызвала ни малейшего протеста злокозненного терновника, ни одна веточка не шелохнулась в попытке закрыть пролом.

Эрика в тот раз сделала едва ли не больше, чем я за все прошедшее время. На мою долю остались куцые стволики, лишенные колючек, но более толстые и прочные, к тому же весьма частые.

— Заканчивай, Эри, — пропыхтел я, заметив, что айрица выдыхается. Она все чаще медлила, высматривая веточки потоньше. Не мудрено — руки исколоты и изодраны, даже на шее и щеке виднеются тонкие царапины.

— Да, что-то я устала, — пробормотала девушка, отступая от зарослей. — Мертвый, а поддается с трудом… И работа не только телесные силы забирает. Твой отец, верно, и впрямь был очень сильным творящим.

— Угу. Натворил знатно, — не удержался я.

— Зря ты, — Эрика взглянула укоризненно. — У него наверняка была веская причина так поступить. Ты ничего больше не вспомнил? Не видел во сне? Может быть, твоя мать знала?..

— Нет, ничего не видел и не вспомнил.

Вопросы сестренки, ее задумчиво-встревоженный тон напомнили Малинку. Эх, скорей бы покончить с этим кустом, освободить память и стать нормальным мужиком, над которым бабы не кудахчут, как над котенком-недокормышем.

Я поднял платье Эрики, приобнял ее за талию и вот уже ветер мчит нас в цветочную степь.

— Позволь, попробую залечить тебе руки, — я усадил девушку рядом с пятном тимьяна, на котором для уверенности устроился сам.

— Давай, — улыбнулась она.

С открытыми глазами, как с Малинкой, не получилось, зато стоило опустить веки, позель вырвалась из земли длиннющими плетями, одевая айрицу в розово-лиловый плащ. Надо сказать, цвет оказался Эри к лицу.

Я был настолько поглощен созерцанием исчезающих царапин, что поцелуй в губы стал полной неожиданностью. Попытался было отстраниться, но не смог, будто застрял в нарисованной моим же воображением картинке, видел лишь исцеленные руки девушки, укутанные цветущим тимьном, а поцелуй чувствовал, и губы Эри становились все смелее.

Ласка, которой я поначалу не хотел, начала туманить голову. Айрица была неопытна, но именно эта смесь невинности и желания оказывала необоримое действие. Я не удержался и ответил, позволил своим губам и языку ласкать девичий рот, и тут же перенесся куда-то, кажется, в ту самую маленькую лощинку, заросшую зимним вереском. Моя мысленная картинка исчезла, ее сменили мириады крошечных цветов-колокольчиков, струивших тонкий медовый запах, слышалось усыпляющее гудение пчел. Да и сидел я уже не на земле, а на приятно-теплом, нагретом солнцем плоском камне. Что за наваждение…

Эри осторожно и в то же время настойчиво скользила руками по моим плечам, спине, шее, обволакивала, подобно тому, как ее позель обволакивает камни и коряги. Придвинулась ближе, прижалась теснее, стала мягкой, податливой… Еще несколько мгновений поцелуя, из нежного бутона распустившегося в буйный страстный цветок, и девушка откинулась на спину, увлекая меня за собой. В голове мутилось все сильней. Гудение пчел, медовый аромат, теплые солнечные лучи, ласковая, зовущая, невинная плоть…

— Ай! — айрица дернулась, резко приподнялась, отталкивая меня. В тот же миг наваждение бесследно исчезло. — Ты уложил меня в крапиву!

Я вскочил, отступив для порядка еще на пару шагов. Кто бы мне рассказал, откуда в лощинке Эрики (и впрямь очень уютной) взялась крапива? Неспроста это, ох, неспроста…

— Прости. Я повел себя неправильно.

Вообще-то начала она, но мне прекрасно известно: хочешь поскорей замять назревающую ссору, бери вину на себя, пусть девица хоть трижды неправа. В таких делах оправдываться — все равно что самому нарываться, особливо со стрекалками навроде Эрики.

Девушка выглядела смущенной. Поднялась на ноги, оправила рубашку, похоже, сожалея о своем порыве. Я протянул ей платье, она взяла и молча стала одеваться.

Может, Эрика и хотела бы погулять по моей степи (или полетать над ней), но я поспешил проснуться. Умение это освоил давно, оно оказалось совсем не трудным — стоило лишь представить, как с небес низвергается сильнейший ливень. Просыпался мигом, там, где заснул, разве что не отфыркивался.

Сестренка сидела, обхватив колени руками, на меня глядеть избегала. Я хотел было сделать вид, будто ничего не случилось, но передумал. Глаза в свое время вволю позакрывал с Малинкой, не нужно повторять прежних ошибок. А то, гляди, начнется: творящим положено несколько жен, твоей занозе не место в Зеленях и тому подобное. Да и себя знаю неплохо: устоять перед соблазном всегда стоило большого труда. Вернее, я просто не пытался взять его на себя. Труд, в смысле. А веселая жизнь с рогами мне не нужна, ни в Зеленях, ни в малинкином дворце, ни на дорогах. Так что давай-ка, Тимьян, продолжай учиться сдержанности.

— Эри, не скажу, что было неприятно, но больше, пожалуйста, так не делай, — постарался, чтобы прозвучало твердо, но без упрека и злости.

— Я не думала, что так получится, — сестренка, вопреки моим опасениям, не стала ни кукситься, ни петушиться, говорила очень спокойно. — У тебя было такое лицо, когда ты исцелял мои руки…

— Какое? — я и не задумывался, каким становится лицо, когда воображение принимается рисовать мысленные картинки, полностью затягивая меня в них. Дурацким, пожалуй. Слюни в это время не пускаю — и на том Зель-творящей низкий поклон.

— Одухотворенное. Мне захотелось тебя поцеловать. Просто так, из благодарности за степь, за ветер — я никогда не видела ничего столь прекрасного. А потом… Наверное, это был зов крови.

— Зов крови?

— Да. Говорят, кровь отпрысков Остролиста, несущая дар, тянется к подобной, чтобы не ослаблять столь важное свойство. Дедушка говорит, это все бабьи сказки, но как иначе объяснить… — замолчала, смутившись.

Угу-угу. А бабушка Вероника наверняка считает по-другому и, возможно, права. Суеверий у айриц, как я погляжу, не меньше, чем у человечьих бабенок. Хотя, пырий знает, суеверий или нет. Откуда взялась крапива, в которую я так удачно уложил Эрику? Каким-то немыслимым образом проросла из имени наместницы Багряного Края Уртики? На румяной щечке сладенькой листья жгучей травы, конечно, не появляются, зато имеются в ее гербе. Чем не позель? Вот и с зовом крови… Как еще объяснить чудачество моей добронравной сестренки? Эх, ладно, Тимьян, главное — сам себя держи в руках. Да и с малышкой придется посуровей.

— А если б мы были родные брат и сестра? — мой язык, конечно, не мог удержаться от интересного вопроса.

— На единоутробных зов крови не действует.

— Что еще за зов крови? — Корень откинул полог и заглянул в повозку. — Как там сухостой? Еще остался? — забрался внутрь и уселся рядом со мной.

Сестренка при появлении айра покраснела, пожалуй, куда сильнее, чем следовало бы. Я поведал о наших успехах, умолчав, понятное дело, о случайных ласках.

— Очень рад, — друг хлопнул меня по плечу. — А кровь-то чья взывает? Отца твоего?

— А ты никогда не слышал о зове? — спросил я.

— Конечно, нет, — раздраженно ответила Эрика. — Он же не творящий.

— А, вы об этой глупой бабьей побасенке? — хохотнул Корешок. — Мол, зеленобровые всегда друг на друга западают. Ну так чушь все это. Зов случается у любого нормального мужика. Вот я, к примеру. Стоит взглянуть на ладную бабенку, и кровь тут же устремляется пониже живота, — подмигнул айрице, на мой взгляд, излишне игриво.

— От головы отливает, это я заметила, — согласилась Эрика.

— Ага, — ничуть не обиделся айр. — Это у вас, девиц, она вверх бросается. У тебя, малютка, сначала щечки запылали, а теперь опять вниз покатило: на шею, на грудь… — уставился мечтательно в вырез платья.

— Остроумно, — холодно бросила сестренка. — Пойду, проведаю Пеночку.

— Тимьян, я тебе как друг советую, — нарочито-сочувственным голосом принялся вещать айр, выждав, пока Эрика отойдет от повозки. — Кончай девиц в свою степь таскать, плохо кончишь. И от лапули достанется, и от Клевера. Эх, жаль, я не творящий, а то мигом бы тебе помог. Не только выломал бы куст, но и пеньки повыкорчевал.

Я отмахнулся: у Корешка в последнее время одни шуточки на уме. Не понятно, что на него так действует — сравнительно беззаботная жизнь в человечьих землях, моя разлюбезная сестренка или, не приведи небеса, предвкушение встречи с «лапулей». Даже нападение разбойников, казалось, лишь улучшило его настроение.

Караван Кремня, впрочем, почти не понес ущерба. Двое охранников были легко ранены, вспороты несколько тюков с товаром. Несчастье Зора и Пеночки никого особенно не взволновало. В самом деле, девчонка жива, нетронута, шрам остался — так ведь и до этого была не красавица.

Происшествие вызвало ненужный интерес к Эрике, но мне, по счастью, удалось задурить головы мужикам сказками о чудодейственном снадобье с Огненных островов, которое едва ли не вмиг заживляет раны. («Нет, извиняйте, больше не осталось. Сестренка впопыхах в путь собиралась, захватила, что под рукой было, а было немного, да и на Пеночку с испугу лишнее истратила, так что тебе Рыс, и тебе, Скол, придется своими силами раны залечивать.») Айрице не трудно было б исцелить их царапины, но это грозило разоблачением и могло повлечь серьезные неприятности. Нам здорово повезло, что придушенного разбойника первым обнаружил Корень, быстро сообразил, что к чему, и проткнул мертвеца мечом, дабы не возникло ненужных вопросов. А почему у него лицо синее и опухшее, как у висельника — кто знает? Поди, разбери этих извергов, что они там жрут-пьют, на разбой собираясь?

* * *

Оставшийся путь до Светлогорья прошел спокойно — с разбойниками мы больше не сталкивались. Сестренка по-прежнему помогала с изничтожением терновника, но без огонька, так что дело шло ни шатко ни валко. Мне казалось, она стесняется бывать в степи, вот и придумывает отговорки — то обещала научить Пеночку узнавать полезные растения, то хочет послушать рассказ Кремня о светанских обычаях, то еще что. Нет, лгать она не лгала, но почему-то частенько получалось, что на дневной сон (вернее, на борьбу с сухостоем, как называл это Корешок) оставалось слишком мало времени. Как ни странно, меня это не сильно огорчало, дело-то шло. Иной раз я отправлялся в ковыльную степь один и уродовался с колючками, а Эрика появлялась позже. Работала всегда осторожно, стараясь поменьше ранить руки, и больше ни разу не позволила залечить ей ссадины.

Малинка навещала каждую ночь и пребывала в приподнятом настроении. Я надеялся, что оно вызвано приближением нашей встречи наяву, но чувство тревоги нет-нет да и ворочалось в душе скользким червячком.

Как-то раз заметил у сладенькой на плече россыпь бледно-рыжих мелких пятнышек, похожих на веснушки. Удивился и спросил, откуда они. Малинка неожиданно сильно смутилась, что мне очень не понравилось. Подобное смущение, помнится, накатывало на мою девочку, когда речь заходила о ее тщательно скрываемом происхождении.

— Вот эти? — довольно убедительно сделала вид, что впервые видит предмет обсуждения. Я в очередной раз пожалел об айровом чутье. Ну что бы мне не повестись, как нормальному мужику, на это милое удивление? — Не понимаю, откуда они взялись. Веснушки у меня только на носу, причем совершенно другого цвета. А-а, может быть, это из-за нового притирания. Травник его нахваливал, я попробовала, но, похоже, мне оно не подходит. Не хватало еще пятен по всему телу! Спасибо, что сказал, надо будет сметаной смазать… — и понесла обычный бабский вздор о снадобьях, улучшающих кожу, чем повергла меня в еще большее недоумение. Не, я отлично знаю, что она следит за собой, но никогда прежде не слыхал, чтобы Малинка трепалась об уходе за внешностью. Более того, был уверен, что подобные разговорчики сладенькая глубоко презирает.

Ну, раз ей охота прикидываться, я подыграю. У айров много чего узнал про свойства трав, вот и подхватил предложенную тему, говорил долго, с запалом, благо притворяться умею. Заболтал Малинку до того, что она задремала, пришлось будить. Не для продолжения содержательной беседы, ясен хрен.

* * *

В столице Светаны на радость сестренке пришлось-таки задержаться. Кремень, весьма довольный службой Корня, да к тому же проникшийся к Эрике, порекомендовал справного охранника знакомому купцу. Тот как раз собирался в Багряный Край за кленовым сиропом нового урожая (весна давно миновала и собранный в этом году сладкий древесный сок успел превратиться в густую золотистую жидкость), да не хотел идти в одну сторону порожняком. Торговцу требвалось еще с неделю, чтобы докупить товары, которые, по сообщениям собратьев по цеху, пользовались в этом году спросом в Малинкиных владениях.

Нам ничего не оставалось, как ждать. Да, можно было б, наверное, найти караван, который отправлялся раньше, но спешки-то никакой нет. К тому же знакомец Кремня надежнее абы кого и идет в самый Багряный Край, правда, не в столицу, а в Сладкодолье, что неподалеку от границы со Светаной.

Задержка обрадовала не только сестренку, мечтавшую поближе познакомиться с житьем-бытьем столичных жителей, но, как ни странно, и Корня. Айр заявил, что к обязанностям охранника относился ответственно, не позволял себе линий раз расслабиться, а посему утомился страшно и надеется отдохнуть в столь прекрасном и гостеприимном городе. Я покивал понимающе: да, светлогорские бабенки очень даже ничего, и среди них частенько попадаются белокожие и темноволосые, навроде Малинки. Пусть Корешок порезвится, глядишь, потом меньше станет на сладенькую пялиться.

К моему удивлению, друг не столько искал общества легкомысленных красоток, сколько набивался сопровождать Эрику. Началось все с того, что они вместе отправились проведать Зора с Пеночкой, остановившихся на дешевом постоялом дворе неподалеку от южных ворот, через которые вошел в город караван Кремня. Вернулись айры радостные, что синички по весне. Оказалось, слухи не обманули, здешний король и впрямь затеял немалое строительство, и каменщики там были ой как нужны.

— Они уже и комнату нашли, недорогую, но просторную, — щебетала сестренка, выказывая неплохое знание человечьей жизни. — Оба счастливы невероятно! Я даже подумала, а не попробовать ли мне исцелить Пеночку самой, прямо сегодня, но побоялась навредить. У тебя, Тим, лучше получится, следа точно не останется.

— Начинаешь взрослеть, малютка, — проронил Корень. — Больше не считаешь себя самой-самой.

— А у тебя еще все впереди, громила! — не осталась в долгу Эрика, но язвительности в ее тоне я почти не уловил. М-да, что бы там друг ни говорил, а с Пеночкой он не зря сдружился.

Мне потепление в отношениях спутников несло сплошную выгоду. Было на кого свалить неутомимую в своей любознательности сестренку. Они с Корнем еще дважды навещали Зора, даже на строительство к нему ходили, смотрели, как из камня стены кладут. Домой к каменщику и я с ними разок заглянул, повторил девчушке свое обещание, чтоб не беспокоилась, а на работу — увольте. Сам я не великий трудяга, и смотреть, как другие горбатятся, удовольствия не нахожу.

Другое дело — представление бродячих лицедеев, куда нас затащила Эрика, стоило услышать визгливые дудки да крики зазывал. Корешок, наоборот, этого зрелища не вынес, сбежал после первого же стиха, пообещав найти нас после окончания.

Представление, к моей досаде, оказалось не слишком увлекательным. Большого интереса в истории любви короля и бойкой девицы из бродячих лицедеев я не находил — неправдоподобно. Не, я б еще понял, если б в конце они расстались, смекнув, что не пара, или недруги руку приложили, но свадьба — это уж слишком. Эрика, та была в полном восторге, хлопала так, что ладоши отбила, даже дула на них. Я тоже похлопал: лицедеи неплохо представляли самих себя, резвились с видимым удовольствием. Я знаком с их братией, насмотрелся за время скитаний с кукольниками, так что оценил правильность действа по части изображения быта и нравов странствующих игрателей.

Зрители (большей частью бабенки всех возрастов), отбивали ладони навроде сестренки. Одна, немолодая уже, но все еще весьма аппетитная, стоявшая рядом со мной, пару раз за время представления даже слезы смахивала. Мне быстро наскучило разглядывать раскланивающихся лицедеев, и я рассеянно посматривал на чувствительную соседку. Кого-то она неуловимо напоминала, но я никак не мог сообразить, кого именно. До тех пор, пока взгляд не соскользнул с красивых полных губ на завлекательную ложбинку меж грудей, видневшихся в вырезе небедного платья. Там игриво поблескивал камушками хорошо знакомый мне драгоценный медальон, тот самый (или совершенно такой же!), что был у Малинки и, судя по всему, достался ей от отца.

Я будто окаменел. Стоял и тупо таращился на побрякушку, а в голове тяжело ворочались мысли, медленно складываясь в невероятную картину. По счастью, женщина не заметила нездорового интереса, она махала рукой одному из игральников, несколько раз за время представления выходившему на помост то в роли слуги, то стражника, то кого-то из своей же лицедейской братии. Мужик, верно ровесник моей соседки, махал в ответ, ловко пробираясь сквозь толпу зрительниц, не обращавших на мелкую сошку ни малейшего внимания.

— Ну как? — первым делом спросил он, добравшись до женщины.

— Не видишь — изревелась вся! — улыбнулась та, явно преувеличивая собственную плаксивость, но не скрывая удовольствия, полученного от представления.

— Чего ж ты ревела? Я нарочно изменил концовку. Все остальные как будто довольны, — хмыкнул мужик, явно польщенный.

— Концовку?.. Ах, да… Замечательно получилось! То, что нужно для представления. Только это уже не про меня и Линкса. Ты случайно не написал другой конец, а, Свет? Признавайся! — уцепила лицедея (или, скорей, сочинителя) за пояс.

— Написал, Вишенка, — мужчина улыбнулся неожиданно ласково. — Ты же меня знаешь. Как было, так и написал. Вот там есть с чего реветь, я когда нашим читал, все как один носами хлюпали. Но ты же понимаешь…

— Зритель хочет радоваться! — закончила женщина. — Да и нелепо было бы к легкой и веселой истории приставить мрачный конец.

— Вовсе не нелепо. Жизненно, — заметил Свет. — Но людям и своих неурядиц хватает, так что…

— Так что короля и игральницу пришлось поженить, — улыбнулась Вишенка. — Мне ли не знать, что лицедеям тоже хочется и поесть, и выпить, и все остальное.

— Ты всегда была понятливой девочкой, — мужчина обнял знакомицу за плечи. — Пойдем, провожу домой. Муж, небось, места себе не находит. Ну как Вишенку опять в дорогу потянуло со старыми друзьями.

Они двинулись прочь от помоста, я шагнул следом, чуть не позабыв про Эрику. Сестренка, хоть и не сразу, но прислушивалась к разговору женщины и сочинителя, теперь, видя мою заинтересованность, тихонько спросила:

— Твоя заноза — дочь короля? Такого, как в представлении?

— Да не такого, а, похоже, того самого, — ответил я вполголоса и пояснил про медальон.

Мы следовали за парочкой, чуть приотстав: не мог я уйти, не узнав побольше. Сам подходить не хотел, лицедеи — народ проницательный, живо заподозрят жулика, на мне ж не написано, что бывшего. Да и что я скажу? Не вашей ли дочери я прихожусь любовником, прекрасная госпожа? Наверное, получилось бы придумать и что-то получше, но встреча с возможной матерью Малинки оказалась столь неожиданной, что голова напрочь отказывалась работать.

Свет и Вишенка тем временем направились с площади в одну из улиц. Вдруг из людского мельтешения перед ними воздвигся Корень, видно, издалека заметивший нас с Эрикой и поспешивший навстречу. В результате все пятеро едва не натолкнулись друг на друга. Я-то успел остановиться и дернуть сестренку за руку, а Вишенка, заслушавшись спутника, чуть не врезалась в айра, но тот успел галантно подхватить ее под локоток. Оба уставились друг на друга, не скрывая заинтересованности. Три болота, и на кой я научил этого болвана ценить женщин постарше?

Привлекать к себе внимание Света и Вишенки не хотелось, а вмешаться было необходимо — вид Корня наводил на мысли, что он непрочь слегка заморочить приглянувшуюся особу. Хвала небесам, сестренка соображала не хуже меня. Не успел я шепотом попросить ее отвлечь айра, а Эрика уже восторженно щебетала о представлении и о том, как много Корень потерял, не оставшись с нами («Ты ничего не понимаешь в прекрасном! И не поймешь, если будешь сбегать, не пожелав даже узнать, о чем представление!»). Бывшая лицедейка тут же потеряла интерес к не умеющему ценить искусство невеже, зато Эрику одарила сладчайшей улыбкой. Я опустил лицо, уставившись на башмаки, но все же успел заметить, что улыбнувшись, женщина еще больше напомнила Малинку.

Свет со спутницей двинулись дальше по улице, обойдя огорошенного айра. Я в двух словах объяснил другу, в чем дело, препоручил ему сестренку и нырнул в толпу, следуя за парочкой. На мое счастье, народу кругом было полно — спешащие по делам, праздношатающиеся, лоточники, мальчишки и воришки — так что незаметно пристроиться позади лицедея с Вишенкой не составило труда. Они уже закончили говорить о представлении и перешли к обсуждению настоящей жизни.

— Как дела у господина Ярия? — спросил Свет.

— О, все замечательно! Его статуи и картины пришлись по вкусу молодой королеве, а король давно от них в восторге. Он сейчас затеял такое строительство… — дальше я не разобрал, оттесненный от парочки толстенной бабищей, тащившей лоток неаппетитных пирожков. От нее несло кухней и потом, ни дать ни взять — тетка Руша. Прямо какое-то возвращение в детство: бродячие лицедеи, теперь вот она…

— …Твой муж теперь придворный художник? — я вновь пристроился сзади, оставив запашистую бабу позади.

— Почти, — ответила Вишенка. — По-настоящему станет, как только старый Олий сознается, что полностью ослеп. Я, как ты можешь догадаться, не очень жду высокого назначения. Боюсь, что придется переезжать в замок…

— А ты с юности не терпишь золотых клеток, — усмехнулся сочинитель.

— Ох, Свет, там дело было не только в клетке, ты же знаешь. Мы даже об имени дочери не смогли договориться. И потом, все эти кичливые белокостные… И да, конечно, молодость, зов дороги, веселое лицедейское братство… Мой младший такой же. Боюсь, еще год-два и сбежит, хорошо, если с вами.

— А старший?

— Тот в отца. Уже сейчас вовсю помогает Яру и не в меру заглядывается на белокостных девиц. Хлебом не корми — дай какую-нибудь нарисовать. Ты лучше расскажи, как там моя доченька. Вы ведь из Багряного Края?

Я, как говорится, обратился в слух, да еще и айрово чутье на всякий случай задействовал. Да, это совершенно чужие люди, но вдруг дар проснется? Уж больно не хочется что-то упустить в самый решающий момент.

— Оттуда, — кивнул Свет. — Говорят, у нее все хорошо. В самом конце зимы выдала замуж вдову брата за сына Вепря из Турьего Рога. Слыхала о таком?

— Да. Это ее дядя.

— Я даже видел ее как-то раз на улице во время выезда. Не совсем вблизи, конечно, но разглядел неплохо. Девочка по-прежнему больше на отца похожа, но и от тебя что-то есть, особенно заметно, когда улыбается. А вот откуда у нее вздернутый веснущатый носик, не понятно.

— От моей бабушки, — голос Вишенки прозвучал странно.

— Ты бы съездила как-нибудь в Прибрежный. Столько лет прошло, девочка вряд ли держит зло, если вообще когда-нибудь держала.

— Мне нечего ей сказать…

Больше я за ними не шел. Мне тоже нечего было сказать Вишенке. Пока. А вот Малинке я обязательно все расскажу. И даже провожу в Светлогорье, мне-то все равно сюда заходить, к Пеночке.

Теперь, узнав, кем была мать наместницы Багряного Края, я отлично понимал, откуда в сладенькой способности к искусному притворству и тяга к странствиям. Чего ждать от дочери бродячей лицедейки, не пожелавшей променять свободу на сытое тепло жизни в замке?

Корня и Эрику я нашел в общем зале «Орла и ореха», постоялого двора, где мы остановились. Айры закончили ужинать и теперь о чем-то беседовали, надо сказать, довольно мирно. Во всяком случае намерения сцепиться на их лицах заметно не было, хотя мордашка сестренки светилась лукавством, а физиономия Корня — досадой.

Друг, завидев меня, тут же спросил:

— Ну и где живет эта ягодка?

— Тебе-то что?

— Да я прикинул, что мать, верно, не хуже дочери. Если малютка не сочиняет, это ведь лапулина…

— Держи свои лапы подальше от моей тещи! — не выдержал я, досадуя на болтливость Эрики. Хотя молчать сестренку я и не просил…

— Слышь, Тимьян, а выдюжишь стольких опекать? Да и доколе? Стоит мне увидеть по-настоящему волнующую кровь красотку, как тут же выясняется, что она тебе не чужая.

— Ах, неужели это лестное высказывание относится и ко мне, не достающей великому воину до подмышки? — не смолчала Эрика.

М-да, Тимьян, ты-таки верно распознал истоки неприязни малышки. Корень аж пивом поперхнулся и теперь отчаянно кашлял, все сильней краснея от удушья.

— Эри, иди-ка ты спать, — распорядился я.

Сестренка послушно встала, но вместо того, чтобы отправиться наверх, подошла к айру и легонько похлопала его по спине. Кашель прекратился настолько быстро, что без волшебства тут явно не обошлось.

— Спасибо, малютка, — просипел Корешок, отдышавшись. — Я никак не думал, что запал тебе в душу столь глубоко. Кто б мог предположить, что ты до сих пор бережно хранишь в памяти мои слова.

— Да и ты, я смотрю, не позабыл нашу первую встречу, — медовым голоском пропела, нимало не смущаясь, Эрика и вновь уселась за стол.

— Я, кажется, здесь лишний, — проворчал, посмеиваясь про себя. — Клевер страшно обрадуется, узнав, как вы сдружились за время скитаний. — Двое обалдуев уставились на меня едва ли не испуганно. — Шучу, — успокоил их и принялся за принесенный служанкой ужин.

* * *

Путешествие в Багряный Край проходило спокойно. Караван был большой, с приличествующей охраной, а на дорогах западной Светаны царил порядок. Мелкие шайки иной раз пошаливали, а крупных давно уж не водилось. Говорили, что благодарить за это нужно Вепря, лорда из Турьего Рога, и его сыновей. Что ж, ничего удивительного, я отлично помнил Малинкиного дядю и подозревал, что своих отпрысков он воспитал правильно.

Дорога пролегала вблизи Окоёма, башни на границе Светаны и Багряного Края, в которой обитал колдун Дёрен, знакомец сладенькой. Когда выяснилось, что на ночь предстоит остановка в селении неподалеку, я не смог устоять перед соблазном наведаться к таинственному старикашке (а может, вовсе и не старикашке — возраст-то у него во время нашей прошлой встречи постоянно менялся, просто званию колдуна в моем представлении больше пристали морщинистое лицо, длинная седая борода и кустистые брови). Эрика, понятное дело, увязалась со мной (разве может творящая пропустить встречу с человечьим колдуном?), а Корень не пожелал отставать, благо ему в ту ночь выпало караулить ближе к рассвету.

До башни мы добрались, когда дневной свет почти погас. По поводу возвращения не слишком тревожились, сестренка обещала переместить нас хотя бы на полдороги, а я надеялся, что уж факел-то для гостей Дёрен не пожалеет. Подъем в сумерках по длинной каменной лестнице оказался проще, чем я предполагал. Стоило поставить ногу на первую ступень, как пятна лишайника на ней и последующих мягко замерцали желтовато-зеленым, не давая оступиться. Дверь при нашем приближении распахнулась сама, небольшую площадку перед входом несмело затопил свет нескольких свечей в высоком канделябре, стоявшем посередине памятной мне круглой комнаты.

На сей раз Дёрен не спустился встречать гостей (может, потому что с нами не было Малинки), зато сверху послышался его голос, пригласивший подняться. Мы переглянулись и направились вверх по узкой винтовой лестнице.

— Здесь странно, — шепнула Эрика. — Похожее ощущение бывает у меня в твоей степи, Тим, но там оно связано с ветром, а здесь, пожалуй, с камнями. Будто они живые. И знаешь, братец, воздушная стихия пугает меньше.

— Конечно, у Тимьяна кроме ветра полно привычной творящим травы и сухостоя, — вполголоса проговорил Корень. — А тут только светящийся лишайник — страх-то какой!

Сестренка не успела ответить, ступив вслед за мной в верхнюю комнату, где в кресле у распахнутого окна, в котором еще виднелись последние тусклые отблески заката, сидел Дёрен — вовсе не старик, крепкий мужчина лет пятидесяти, как и говорила Малинка.

— Приветствую, айры, — поднялся навстречу. — Встретить женщину вашего народа — огромная редкость, — замолчал на миг, вскинув брови в удивлении. — Да к тому же творящую… Великая честь, — почтительно поклонился Эрике.

— Я испытываю те же чувства, — с достоинством ответила покрасневшая не столько от смущения, сколько от удовольствия сестренка. — Немногие творящие имели возможность поговорить с человечьим колдуном.

— Ты пожаловала сюда в обществе одного из них, — улыбнулся Дёрен.

— Тимьян — полукровка, и часть его силы той же природы, что и моя.

— Досадно… — колдун чуть помрачнел и предложил нам садиться, указав на стоящие у стены стулья.

— Ты о чем? — спросил я. — О том, что мои родители нарушили запрет? Сейчас начнешь вещать, что мне не место в человечьих землях?

— Нет, Перец. Или Тимьян? — Я кивнул. — Можешь жить, где хочешь, но ради собственного спокойствия тебе придется скрывать дар.

— Я пока и пользоваться им не могу, чего там скрывать, — буркнул я.

— До сих пор не можешь? — Дёрен стал еще угрюмей.

— Да, но через месяц-другой надеюсь…

— Боюсь, месяца у тебя не будет.

— Ты о чем?

— Зачем ты пришел сюда? — вместо ответа колдун задал не относящийся к делу вопрос.

— Да просто так. Мы идем в Багряный Край, а к тебе заглянули по дороге.

— Ты думаешь, Уртика у себя во дворце?

— Где ж ей еще быть? — я ощутил, как по хребту пробежал холодок, а подспудная тревога, угнездившаяся в душе давно, чуть ли не в Зеленях, из скользкого червячка превратилась в огнедышащего дракона и полыхнула обжигающим пламенем.

— Я ее предупреждал, что ты будешь недоволен, — вздохнул Дёрен. — Но она…

— Да знаю я ее, не объясняй! Где она?!

— В Мглистых землях. Скорее всего, в замке Туманного лорда, ибо моя мысленная связь с ней прервалась, а такое возможно лишь при чужом магическом вмешательстве.

Некоторое время все молчали. Дёрену и айрам нечего было сказать, а я сидел, будто оглоблей огретый. Это ж надо быть таким дураком! Не воспользоваться связью, испугавшись ревности! Проникни я в малинкины замыслы вовремя, смог бы отговорить ее, а теперь… Клятый Туманный лорд скорее всего стал причиной гибели моих родителей, да и мне пришлось по его милости пережить не самые приятные дни. Он опасен, он ищет Тимьяна и вовсе не для того, чтобы восстановить в правах наследника, а Малинку в замке наверняка запомнили и именно в связи с мои побегом. Три болота и одна лужа! Похоже, теперь мне придется вытаскивать сладенькую из гиблого замка. И как бы перепих с охранником не показался мне в конце концов желанной платой за спасение.

— Что ты будешь делать? — первой нарушила молчание Эрика.

— Срочно доберусь до города покрупнее, до того же Турьего Рога, и ударюсь в загул, — буркнул я, ибо малинкин выверт стал последней каплей в горькой чаше бабских штучек, из которой я пил уже давно и куда Эрика не постеснялась внести свою лепту. На лице сестренки появилось такое выражение, что я ругнулся. — Ну конечно побегу прямиком к Туманному лорду, Эри! Прямо сейчас и отправлюсь.

Теперь настал черед Корня оскорблять слух присутствующих.

— Я не могу вот так запросто бросить караван, — сказал он под конец.

— Да это ж просто замечательно, Корешок! — радость в моем голосе была вполне искренней. Одно дело топать втроем по человечьим землям, пристраиваясь к охраняемым караванам и не привлекая ничьего внимания, и совсем другое — лезть в логово злохидны. — Я при любом раскладе запретил бы вам идти со мной в Мглистые земли. Это опасно.

Корень хотел возразить, да вовремя опомнился. Не сомневаюсь, он смог бы плюнуть на службу (с трудом, ясен хрен — честный айр и воин не привык нарушать слово, но дружба для него важнее), и я не отказался б, наверное, от его помощи. Он мужик, обучен сражаться, мы вместе пережили галеру. Но что прикажете делать с Эрикой? Дёрену я не настолько доверяю, чтобы оставить с ним сестренку, купцу — и подавно, а больше знакомых поблизости у меня нет. Друг это отлично понимал.

К Багряному Краю с Огненных островов мы отправились втроем, с легкими сердцами, а в Мглистые земли я пошел один, и на душе у меня было черно, как у кота в… ухе.

NEW ОТ 5 ДЕКАБРЯ (окончание)

* * *

Сказав «пошел», я, конечно, погорячился, топтать башмаки не пришлось. Дёрен перенес меня в Скалград (колдуны, как и творящие, могли перемещать и перемещаться лишь туда, где побывали), от которого до границы с Мглистыми землями было не больше дня пути. Малинка, по его словам, добиралась тем же способом.

Я не преминул вытрясти из колдунца подробности их со сладенькой заговора, но сначала простился с другом и сестренкой. У всех троих на душе было тяжело, Эрика, та даже прослезилась.

— Тим, мне страшно жаль, что мы не успели освободить твою память, — проговорила вполголоса, обнимая меня на прощание.

— А мне-то как жаль, Эри, — я погладил ее по волосам, не без удовольствия ловя раздосадованный взгляд Корешка. — Не огорчайся, ты здорово помогла. Осталось всего ничего, справлюсь сам.

На самом деле осталось не так уж мало, но я надеялся одолеть заросли раньше, чем через месяц.

С Корнем мы условились встретиться в Окоёме, куда он, закончив службу, должен был вернуться с Эрикой, а я — с Малинкой. Прикинули, что на все про все у меня уйдет дней пять, самое большее — неделя. Нет, вернуться в башню мы, понятное дело, за это время не успеем, но хотя бы выберемся из замка, а то и из Мглистых земель, за пределами которых помех для колдуновой связи нет. Если через семь дней Малинка по-прежнему будет вне досягаемости, Дёрен должен известить Вепря.

При мысли о возможной встрече с суровым лордом я почувствовал себя очень неуютно. Представляю, что услышу от Малинкиного дяди, ежели тому и впрямь придется вытаскивать племянницу из переделки, в которую она угодила из-за меня (уж в этом-то Вепрь будет уверен). Эх, поскорей бы расправиться с терновником!

Дёрен с помощью колдовства отправил айров поближе к селению, дав им с собой маленькую каменную фигурку какой-то птицы. Эрика, взяв ее в руки, тут же выронила, будто обжегшись. Корень с ворчанием убрал вещицу в карман.

— Извини, — огорчился колдун, увидев, как айрица трясет рукой. — Я ведь никогда не общался с творящими. Мало кому из людей выпадала такая удача, не говоря о колдунах. Прости мое любопытство: что ты почувствовала? Боль?

— Нет, — сестренка быстро пришла в себя, перестала махать рукой, и бессознательным движением отерла ладонь о платье. — Чуждую силу. Мощную, неживую, и оттого пугающую. Ветер Тимьяна совсем не такой.

— Его ветер, пожалуй, еще страшнее, — чуть улыбнулся Дёрен. — Другое дело — сам Тимьян. Он полукровка, твой родич, отчасти творящий, ну, и просто симпатичный парень, верно?

Эрика, к моему неудовольствию, покраснела и ничего не ответила.

— К чему нам твоя безделушка? — угрюмо поинтересовался Корень. — На память?

— Она принесет сюда вещи Тимьяна, — пояснил колдун. — Положи котомку на землю, птичку — сверху и скажи: «Домой!» Лучше сделай это сам. Вещица расчитана на колдунов и лишенных дара. Кто знает, как она поведет себя, услышав приказание творящей?

Уж не знаю, кто из айров говорил положенные слова (с сестренки станется сунуть нос в человечье колдовство), но не прошло и получаса с их отбытия, как за окном послышалось хлопанье немаленьких крыльев, и вот уже на пол шлепается моя котомка, а сверху — каменная фигурка.

— Отлично сработало и у нелюдей, — довольно пробормотал Дёрен, поднимая птичку.

— Ты черпаешь силу из камня? — спросил я.

— Да. Поэтому и обосновался тут, в Окоёме. И башня подпитывает, а еще пуще — скалы, на которых она стоит.

— Но какие-никакие камешки есть и в земле, а значит — везде.

— Какие-никакие мне не подходят, — надменно провозгласил колдун. — Я не гоняюсь за приключениями, меня интересует магия. Способы сосредоточить ее в каком-либо носителе, вот как в этой фигурке, — повертел в пальцах птичку. — Разработка новых заклинаний. Ты ведь в прошлый раз заметил, как менялся мой возраст?

— Угу.

— Я тогда работал над заклятием, изменяющим внешность как бы под действием времени. Причем меня интересовали изменения в обе стороны.

— Я заметил. Получилось? Или возраст так и болтается туда-сюда навроде маятника?

— Получилось, — усмехнулся Дёрен. — Ты меня вряд ли когда-нибудь поймешь, Тимьян. Воздушная стихия — полная противоположность моей. Ветер будет носить тебя по свету, словно осенний листок или перекати-поле. Рано или поздно Уртике это надоест.

— Возможно, — я не стал спорить. — Почему ты позволил ей сунуться в Мглистые земли?

— Не видел в этом ничего опасного. Туманный лорд лишен какого-либо дара. До меня доходили слухи, что он интересуется магией. Говорят, в его замке живет кто-то из колдунов, так, мелкая сошка, — Дёрен сделал пренебрежительный жест рукой. — Никто из более или менее одаренных не пошел бы на службу к хозяину столь незначительного владения. А что заставляет беспокоиться тебя?

— Малинку могут узнать. Она помогла мне сбежать из подземелья. Лорд, по счастью, в то время отсутствовал, но я ему зачем-то очень нужен. Или не я сам, а то, что скрыто в моей памяти.

— Все это довольно странно… — колдун поскреб чисто выбритый подбородок. — Не беспокойся, Уртику никто не узнает. Я долго трудился над изменением ее внешности. Единственное, что меня тревожит — разрыв связи. Такого не должно было случиться, если все, что мне известно о Туманном лорде — правда.

— Может, правда тебе известна далеко не вся. И, кстати, как теперь выглядит Малинка?

— А вот этого не скажу. Ты айр — захочешь, придешь к ней.

— Что за ерунда? — рассердился я. — Ты еще и в сказки играешься? Там, помнится, частенько требуется узнать среди толпы одинаковых девиц суженую. Или суженого — среди всяческих чудищ.

— Тимьян, обстоятельства могут сложиться так, что ни в коем случае нельзя будет обнаружить ваше знакомство. Если ты просто не узнаешь Уртику, это окажется надежнее притворства.

Я прикинул, что по части притворства мне и впрямь далеко до дочери лицедейки, и не стал настаивать на разоблачении сладенькой.

— Не поможешь ли и мне стать неузнаваемым? — заявляться домой к Туманному лорду в памятном его людям обличье не хотелось. Да и сам он запросто может узнать меня по нецелому мизинцу, раз эта примета отлично известна управляющему и кое-кому из солдат. Ильму так и вообще одного взгляда в лицо хватило, на руку он после едва взглянул. А чего ждать, если я (спасибо отцу) — вылитая матушка?

— Отчего ж, помогу. В кого бы тебя обратить для пущей надежности?.. — колдунец уставился оценивающе. — О, неплохая мысль! Как ты смотришь на то, чтобы стать этакой дородной бабищей преклонных лет? Весьма надежная личина. Ни у кого подозрений не вызовет.

— Знаешь что… — начал было я, но Дёрен не дал не то что закочить, даже разойтись как следует.

— Не ерепенься. А Уртика говорила, ты шутки понимаешь.

Ох, и всыплю я Уртике, ох и всыплю! И пошучу с ней так, что она на всю жизнь запомнит. Вот только вытащу из замка, освобожу дар, и тут же отращу своевольной мерзавочке хвост. Буду дергать при каждом удобном случае. И Корешку, кстати, разрешу пару раз потянуть.

— Превращение в бабу — чересчур сложный ход, — продолжал тем временем колдун. — Тебе пришлось бы объясняться со стражниками, сочинять историю жизни, трудиться на кухне. Забавно, конечно… — последние слова пробормотал под нос и погрузился в задумчивость, я затаил дыхание. Изменение пола ничуть не прельщало. Да, конечно, личина надежная, но… С другой стороны, хорошо, что ему не стукнуло в голову обратить меня в бабенку детородного возраста. Тут бы и от мужиков пришлось отмахиваться, и, не приведи Хозяйка Небесная, с женскими недомоганиями познакомиться ближе некуда. — …Но нам ни к чему, — к моему несказанному облегчению завершил размышления Дёрен и добавил: — С тебя достанет и этого.

Протянул мне гладкое каменное кольцо и объяснил, что оно делает невидимым всякого, кто носит его на пальце. Я тут же примерил волшебную штучку. Кольцо в первые мгновения холодило кожу, а стоило чуть согреться — будто ожило и плотно охватило палец. Ощущение было странным, но быстро прошло. Я посмотрел вниз, на живот и ноги, и узрел пустоту. Поднял руку к лицу — то же самое.

— Вот, взгляни, — Дёрен указал на стену, где появилось большое зеркало.

Я подошел, встал напротив, но стекло не отразило ничего, кроме комнаты.

— Невидимым становишься и ты, и одежда. Любой предмет, который возьмешь в руки, остается на виду, если только он не настолько мал, чтобы зажать его в кулаке.

— А тень? — забеспокоился я. — Буду ли я отбрасывать тень?

— Только при ярком солнечном свете.

— Что ж, спасибо, — потянул кольцо с пальца, вещица на удивление легко соскользнула, будто увеличившись в окружности.

— Снять мой подарок сможешь только ты сам или я, его создатель, — пояснил Дёрен. — То же самое и с браслетом, меняющим внешность Уртики. Это, Тимьян, совершенно новое изобретение. — (В самом деле, не упускать же возможность похвастаться!) — До сей поры готовили зелья личины и невидимости, которые действуют лишь до тех пор, пока все ингридиенты находятся в теле принявшего снадобье. Расчитать этот срок можно лишь приблизительно, ибо у каждого свои особенности. Я сумел создать предметы, обладающие нужными свойствами, а это гораздо удобней и надежней. Идея, правда, не совсем моя, скорее, Уртики. Ей понадобилась личина, которую можно снимать на ночь, как платье. Женщины! — усмехнулся колдун. — Не думал, что она столь привередлива в этом отношении. Пока я работал, несколько раз получалось так, что от личины было не избавиться, приходилось дожидаться, пока магическое действие закончится само. Так Уртика по ночам спать отказывалась!

Три болота, вот и ответ, почему Малинка появлялась в степи не каждую ночь! И пятна те у нее на плече наверняка остались от какой-нибудь пробной личины. Ну надо быть таким болваном, Тимьян! Хотя мне и в голову прийти не могло, что сладенькую понесет в замок Туманного лорда. Неужто ей так нужны доказательства моего белокостного происхождения? Ох и устрою ей взбучку, вот только доберусь… Нет, пожалуй, сначала нужно будет увести подальше, в безопасное место.

* * *

Дёрен отправил меня в Скалград еще до рассвета. Вернее, не в сам город (что мне там ночью делать? От караула бегать?), а в небольшую рощицу неподалеку. Небо потихоньку светлело, и я не стал ложиться спать. Заснуть вряд ли получится, да и Малинку скорее всего уже не застану. Была ли она сегодня в степи? Если была, слышала ли плач? Несмотря на злость, вызванную дурацким самоволием девчонки, одного воспоминания о ее тогдашнем испуге хватило, чтобы горячая волна нежности плеснула в груди. Эх, скорей бы опасности остались позади… Хотя возможно ли такое с Малинкиным норовом? Остается надеяться, что смогу быть рядом с ней и защищать по мере сил, как выяснилось, не таких уж и малых. Вот только доломаю куст, научусь управлять ветром…

За размышлениями дорога не казалась длинной. К полудню я дошел до постоялого двора, где решил поесть и запастись провизией, благо деньги имелись. Посетителей было мало — сказывалась близость к слабонаселенным Мглистым землям, через которые не пролегали большие тракты. Хозяин, наливая мне пиво, решил поболтать, и очень скоро я понял, что ему просто не терпелось поделиться новостью.

— Куда путь держишь? — осведомился скорее для приличия, а как только услыхал, что в Мглистые земли, тут же излил на меня целый поток не слишком приятных известий. — Тут вчера семейство проходило, куда-то под Скалград направлялись, к родичам. Говорят, Туманный лорд совсем умом тронулся. Раньше все колдунов да шарлатанов всяких привечал, но хоть дороги содержал в порядке и не драл с селян по три шкуры. А теперь, на старости-то лет, вспомнил о праве первой брачной ночи. Вот уж, как бабы говорят, седина в бороду… Причем настаивает, чтоб девицы непременно таковыми и были. Одну вроде как уличил в нечестности — чуть не насмерть приказал запороть, другая честной оказалась, так у нее всю кровь спустил, утром жениху вернул, она еще дышала, а к полудню померла… — и понес дальнейшую околесицу, настолько жуткую, что я усомнился в ее правдивости.

Известия про девиц меня насторожили, ибо выглядели правдоподобно. Вряд ли дядюшка (буду пока так Туманного лорда называть) на старости лет решил наверстать упущенное, если вообще что-то упустил. Нет, тут дело не девицах, а в девственной крови. Странно, что здешний хозяин не знает, как эта жидкость ценится колдунами. Вернее, так считают кумушки преклонных лет и всякие сказочники, развлекающие народ своими побасенками. Надо бы спросить у Дёрена, есть ли в этих рассказках хоть крупица правды. Но даже если это чистая ложь, свихнувшийся дядя может о том не ведать, ведь сам он не колдун. Три болота, угораздило ж Малинку к нему сунуться именно сейчас! Впрочем, за ее кровь вроде как опасаться нечего. Единственное, что может угрожать сладенькой — разоблачение, и тогда Туманный лорд примется выпытывать у нее, где найти меня. Хотя опять же не понятно, я-то ему на кой? Чай не дева непорочная!

Беспокойство росло, я то и дело использовал айрову связь, проверяя, как дела у Малинки. В конце концов стал постоянно держать в голове образ нити, связывающей нас. Она уходила вдаль, неподвижная, натянутая добротно, но не туго. Чутье говорило, что с моей девочкой все в порядке, а если что-то случится, нить провиснет или, наоборот, станет как струна. И не дай Небесная Хозяйка, если порвется… Слыхал я как-то песню про «волшебную нивидимую нить, которую меж ними протянули», но никогда не задумывался, что крючок, которым эта нить заякорена в сердце, так больно дергает.

Я шел весь день, не остановился и когда начало смеркаться. Путники давно уже не попадались, и спросить, далеко ли до границы Мглистых земель, было не у кого. Необходимость в вопросах отпала, когда чуть впереди по обе стороны дороги я разглядел два каменных столба. Подойдя ближе, увидел на каждом из них деревянный щит, когда-то украшенный гербом. Сумерки сгущались, краски почти стерлись, попорченные солнцем и дождем, и сколько я ни пытался, разобрать, что ж там изображено, не смог. Впрочем, и так было ясно, что столбы со щитами отмечают начало владений Туманных лордов. Словно в подтверждение из лесистой низинки у дороги потянулись первые лоскутья тумана. Я свернул в чащу и стал устраиваться на ночевку.

Только успел поесть и закутаться поплотней в плащ, как в голове раздался голос сестренки.

Здравствуй, Тим. Не напугала?

— Привет, Эри. Нет, после штучек Клевера меня трудно напугать гласом творящего, — проговорил я вслух, ибо так пока было привычнее. — Как ты там? Корешок не слишком допекает?

Все хорошо. Хрен, оказывается, может быть вполне приятным собеседником, да и заботливость ему не чужда. Иногда, правда, его заносит, особенно когда шутить пытается, — Эрика как будто хихикнула, но при мысленном разговоре это трудно было определить. — Но в остальном мне не на что жаловаться. Как твои дела?

Я рассказал о том, что узнал от Дёрена и кабатчика, сестренка вновь принялась сокрушаться, что не успела доломать куст.

Скажи ночью своей занозе, чтобы утром немедленно уходила из замка.

— Ясен хрен, скажу, если только она появится. Передавай привет Корешку.

Он тоже желает тебе всяческой удачи. Как и я. Тим, я поддерживаю связь постоянно, так что если что-то случится…

— Если что-то случится, вы действуете, как договорились. Извещаете Дёрена, тот — Вепря. Поняла, Эри? — постарался спросить как можно более грозно. Мы обо всем условились, но напомнить лишний раз не помешает. Может, твердил бы Малинке каждую ночь, чтоб не вздумала соваться в Мглистые земли, так и застал бы ее в Прибрежном.

Да, братец. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — пробормотал я, подозревая, что моя ночь будет какой угодно, только не спокойной.

Предчувствие меня не обмануло: Малинка не появилась, и я долго, с остервенением ломал несчастный терновник. Изодрался весь, голова от боли чуть не лопнула, хорошо, ветер не слишком свирепствовал, будто начиная слушаться. А может, просто привык и решил, что я нахожу удовольствие в полосующих и рвущих кожу шипах. Как бы то ни было, я изрядно приблизился к лоскуту памяти. Эх, еще б несколько дней…

Но их у меня не было. В Мглистых землях я свернул с дороги и, пользуясь лишь айровым чутьем, направился к земляной пещерке, в которую выводил замковый потайной ход.

* * *

Путешествие напрямую через лес заняло полтора дня. Малинку я так и не увидел, но знал, что у нее все по-прежнему. Пырий ее разберет, почему она не появляется в степи. Может, какие-то колдунские штучки Туманного лорда этому мешают, может, за ней следят, и она не может расстаться с личиной. Было еще одно возможное объяснение ее отсутствию, но я старался держать ревность в узде. Девчонка сунулась в волчье логово, чтобы, как она думает, помочь мне. Вряд ли ее сразу же забросило в постель к другому.

Нельзя сказать, что я очень огорчался отсутствию сладенькой. Ночи-то в степи проводил, считай, не один, чуть ли не в обнимку с терновым кустом. Да, встретившись, можно было б велеть Малинке немедленно уходить из замка, но кто знает, смогла бы она его покинуть? Захотела бы?..

Спрятал котомку в пещерке, с собой прихватив лишь немного сушеного тимьяна — с позелью в кармане как-то спокойнее, что ли. До темноты оставалось несколько часов, и я прилег поспать по-настоящему, строго-настрого запретив себе переноситься в степь. В замок пойду ночью, там мне понадобятся свежая голова и отдохнувшее тело. Проспать не боялся, потому как костра разводить не стал, а, значит, стоит наползти туману, и я живенько проснусь от холода и сырости.

Так и получилось. Размял затекшие руки-ноги, выпил остатки тимьянового взвара, надел кольцо-невидимку и нырнул в подземелье, благо вход после нашего с Малинкой побега не успел сильно зарасти. Ни свечи, ни факела я с собой не взял: зачем освещать дорогу, если ведет айрово чутье? Прошло достаточно времени с тех пор, как открыл в себе эту способность, успел научиться и использовать, и доверять.

Вот и сейчас, закрыв глаза, двинулся вперед. Перед внутренним взором тут же возник хорошо различимый коридор с земляными стенами, с потолка кое-где свешивались древесные корни. Поначалу я решил, что это шутки моего ретивого воображения, но, когда очередной пучок задел волосы, сообразил — картинка отражает реальность. Настоящее зрение бесполезно в кромешной тьме, но айрово чутье дало мне внутреннее. Интересно, это свойственно всем айрам или только творящим?

Подземный ход показался в этот раз гораздо короче, наверное, из-за того, что однажды я уже проходил по нему (не однажды, а по крайней мере дважды, но помню-то я только последнее бегство). Странно, но так часто бывает: нехоженая дорога тянется и тянется, а стоит пройти по ней, и обратный путь становится едва ли не незаметным.

Уткнувшись в каменную кладку, я нажал на рычаг, и потайная дверь отъехала в сторону. Выбрался в замковое подземелье, просунул руку и снова дернул рукоять, закрывая проход. Если будет на то воля Небесной Хозяйки, очень скоро пойду назад не один.

Я выскользнул из-за угла в широкий коридор, стараясь двигаться бесшумно. Глаза все еще были закрыты, но здесь, в замке, мысленная картинка почему-то померкла. Неужто дядюшка велел своему колдунцу какие-то чары наложить? Я открыл глаза и чуть не рассмеялся — коридор был едва освещен светом факела, мерцавшего далеко впереди. Значит, можно пользоваться обычным зрением.

Сделав пару шагов, я остановился. Когда меня вели в здешнюю клетку, факелов не было, солдат и управляющий захватили их с собой. Зато потом, когда я сидел взаперти, в темноте меня не оставляли. Неужто и сейчас здесь кто-то заперт? Что ж, посмотрим. Надеюсь, не Малинка. Хотя… Мне представится возможность оказать ей точь-в-точь ответную услугу, правда, караульного я сразу прихлопну, без предварительных ласк.

Я бесшумно двинулся по проходу, радуясь, что в тусклом свете факела не отбрасываю тени. Вот и решетка показалась, а еще потянуло запашком нечистот и давным-давно немытого тела. Хм, нет, это не может быть Малинка, она тут не так долго, к тому же дух скорей мужской (не к месту вспомнилась галера).

Еще несколько шагов, и мне открылась внутренность клетки. Сидевший там определенно был мужиком, ибо нижнюю часть его лица покрывала густая свалявшаяся растительность. Волосы, непомерно отросшие и грязные, были кое-как связаны на затылке. Пленник не спал, сидел на памятной мне лавке и настороженно вглядывался в коридор, будто ждал моего появления. Впрочем, видеть он меня не видел. Я остановился у стены как раз напротив, а его глаза были устремлены в оставшийся позади проход.

Задерживаться я не собирался. Если и видел этого мужика, когда сам тут сидел, то узнать его сейчас не представлялось возможным, а спрашивать, кто он, понятное дело, глупо.

Стоило двинуться вперед, как пленник встал и шагнул к решетке.

— Это ты, полукровка? — спросил каркающим голосом человека, редко пользующегося речью.

Я застыл на месте. Три болота, это что еще за фрукт? Неужто он меня видит? Да еще и узнал?..

— Я тебя не вижу, но чувствую, — успокоил меня мужик. — Я колдун, служил Туманному лорду, пока он окончательно умом не тронулся. Из-за тебя, кстати.

— Так он в меня влюблен? — я прикусил свой клятый язык, но было поздно.

Пленник издал какие-то жуткие хрипяще-булькающие звуки, в которых я с трудом опознал смех.

— Зачем ты вернулся?

— Вот уж этого я тебе…

— Да-да, не говори, — перебил колдун. — Умоляю, когда пойдешь назад, возьми меня с собой. Я здесь больше года, надежд на спасение никаких. Кажется, скоро и сам свихнусь.

— Ты ж колдун…

— Бор одел на меня ошейник с бессилью. Это камень, парализующий способности к волшебству, — пояснил, не дожидаясь вопроса. — Колдовать не могу, но чужую магию чую по-прежнему. На тебе какой-то артефакт, дарующий невидимость, да? Никогда о таком не слыхал… Ты сбежал отсюда непонятным образом, а теперь появился неизвестно откуда. Здесь есть потайной ход, да?

— Зачем я нужен лорду?

— Расскажу все, что знаю, только пообещай не бросать. Не беспокойся, я никак тебе не наврежу. Бору служил за деньги, тебя, кстати, прикрыл тогда. Здешний управляющий, Ильм, уже хотел тебе память с помощь дыбы…

— Я слышал ваш разговор, — на сей раз перебил я. — Хорошо, вытащу тебя на обратном пути. А сейчас извиняй, спешу. Там впереди караульный есть?

— Насколько мне известно, нет. Поначалу точно дежурили — я тут иногда орал, решетку тряс, — с некоторым смущением пояснил опальный колдун. — Быстро прибегали утихомиривать. Потом перестали. Думаю, там, наверху, все потихоньку разваливается, раз Бор спятил.

— Лады, потерпи еще немного. Постараюсь быстро обернуться, — пообещал я и отправился вперед по проходу, к выходу из подземелья.

Стоило отойти подальше, и вновь стало темно. Факелов больше нет, значит, и солдат не встречу. Что ж, отлично. Колдунца на обратном пути с Малинкой вытащим, не оставлять же здесь гнить. У сладенькой наверняка найдется какая-нибудь железка — нож там, или кинжал. А нет, так по пути раздобудем.

До конца подземелья дошел с закрытыми глазами, первый факел увидел лишь на лестнице. Здесь тоже было пусто, что не могло не радовать. Поднялся по завивающимся спиралью ступенькам, высунул нос в освещенный коридор. Никого. Тихо, только шипит горящая смола. Коли дядя умом тронулся, челядь наверняка не перетруждается. Угу, если только безумец не распорядился ночами беспрерывно патрулировать замок. Впрочем нет, слишком спокойно для такого приказа. Дрыхнут все.

Я прогнал из головы все мысли, кроме одной: найти Малинку. Вдохнул поглубже и двинулся по коридору, прижимаясь к стене. Не хватало столкнуться с кем-нибудь, внезапно выскочившим из-за двери или поворота.

Долго (или так показалось) брел по коридорам, один раз пришлось подняться по лестнице. Хвала небесам, в замке по-прежнему царили тишь да гладь. Интересно, где покои лорда? Один он или выпускает кровь очередной девственнице? Три болота, все-таки придется разбираться с дядей. Чую, что спать спокойно не смогу, если этот упырь будет продолжать бесчинства. Ну и разберусь, вот только куст доломаю, там уже совсем немного осталось…

Поток размышлений прервался, когда я резко остановился перед высокими створчатыми дверьми, будто за ворот кто ухватил. Угу, ухватило — айрово чутье. Малинка была там, по ту сторону украшенных резным узором досок. Осторожно толкнул створку — та не шелохнулась. Потянул на себя — подалась легко, даже не скрипнула.

Бесшумно скользнул в приоткрывшуюся щель и оказался в просторной комнате, по стенам которой стояли полки с книгами. Похожую видал в замке Вепря, но названия так и не запомнил.

В помещении царил полумрак, разгоняемый светом свечи, который исходил откуда-то слева. Я не намеревался снимать кольцо, пока не уверюсь, что мы одни и передо мной именно сладенькая, потому пошел на свет, стараясь ничем не выдать своего присутствия. Светлое пятно растекалось из-за высокого шкафа, забитого какими-то свитками. Заглянув в закуток, я увидел… Нет, вовсе не мою девочку, а какого-то костлявого нескладного пацана лет пятнадцати, склонившегося над раскрытой книгой. Три болота, нашла себе помощничка прыщавого!

Тут мальчишка заправил за ухо упавшую на лицо жидкую прядь светлых волос таким знакомым жестом, что я чуть не взвыл. Ну, Дёрен, ну, шутник! Да, преврати он меня в бабищу преклонных лет, мы б с Малинкой составили отличную парочку! И я на правах мамаши смог бы таскать ее за уши и за патлы. Руки тут же зачесались сделать что-нибудь подобное, но отвлекаться было нельзя.

Бесшумно ступая, подошел к пацану вплотную и осторожно дунул на волосы около уха. Малинка провела там рукой и оглянулась. Смотрела мне прямо в лицо, но, ясен хрен, ничегошеньки не видела.

— Линочка, ради своей жизни, сожми зубы и не издавай не звука, — тихо проговорил я. — Поняла?

— Тимьян? Ты здесь? — прошептала она, причем выражение мальчишеского лица изменилось, стало настолько знакомым, что я с трудом сдержал порыв прижаться губами к ее (его? Тьфу, клятый колдун!) устам.

Я стянул кольцо, Малинка со всхлипом повисла у меня на шее, а мои руки с осторожностью заскользили по костлявым мальчишечьим плечам, спине, сунулись было ниже, но тут же отдернулись.

— Все-все, хватит, — осторожно отстранил пацана, который уже успел осыпать мое лицо поцелуями. — В таком виде ты у меня желания не вызываешь. Разве что хочется вздуть как следует. Какого пырия ты сюда забралась?

— Как это какого? Где искать летописи, как не в библиотеке? — тут же вскинулась сладенькая.

— Тьфу, да я не об этом! В замок зачем сунулась? Это опасно! Туманный лорд, говорят, в уме повредился. Пошли-ка отсюда.

— Сейчас-сейчас, я уже почти нашла. Не бойся, я не первую ночь брожу по замку, его никто не патрулирует, а до рассвета еще полно времени. Бор совсем распустил людей, все время проводит у себя в башне, то ли колдовать пытается, то ли еще что, не узнавала, а слухи ходят самые нелепые, — Малинка вернулась к книге и принялась лихорадочно листать страницы, время от времени останавливаясь и скользя пальцем по строчкам. — Не то, не то… — бормотала под нос.

— Плюнь и пошли. Я вернусь сюда, когда овладею даром, — дернул ее за руку.

— Но Тимьян, возвращаясь, лучше знать хоть что-то…

— В подземелье сидит колдун, я обещал выпустить его и забрать с нами. А он расскажет, зачем я нужен здешнему лорду. Может, и про родителей моих что-то знает.

— Правда? — с мальчишечьего лица на меня уставились темно-серые малинкины глазищи.

— Нет! Вру тебе по старой привычке! — не выдержал я. — Ты же умная, а сунулась в осиное гнездо, теперь еще палкой шуруешь, книжки какие-то выискиваешь.

— Это совершенно безопасно! Я уже объясняла! — зашипела Малинка. — У меня появилась возможность вырваться не только из дворца, но и из Багряного Края. Вот я и решила использовать время до твоего возвращения с пользой. Помочь тебе, раз уж не получилось с кустом, да еще испытать личину. Думаешь, все исключительно ради твоей родословной? Это, — сунула мне под нос запястье, на котором тускло блеснул каменный браслет такого же цвета и выделки, что и кольцо-невидимка, — очень пригодится в дальнейшем, и не только мне!

— Разведчица хренова! И как я не догадался, что завела тебя сюда всего-навсего белокостная дурь! И даже не белокостная, а бабья. Ну и везет же мне на дурищ, воображающих, что все на свете им по плечу.

— И много ты таких дурищ по пути подобрал? — Малинка захлопнула книгу, сунула под мышку, схватила меня за рукав и едва ли не потащила к выходу. — Познакомишь?

— Не терпится опробовать личину по полной? — хмыкнул я, обрадованный, что девчонка наконец убирается из книжной комнаты. — Может, и мне позволишь испытать что-то новенькое? Ты вроде и не женщина, но определенно не мужчина.

— Становись невидимым, трепло! — буркнула сладенькая, но без злобы.

Я надел кольцо, взял ее за руку, и повел к двери. Осторожно приоткрыл створку, выглянул в коридор. Никого, все тихо. Только что это за темные пятна на каменном полу?.. Будто кто-то нес полное ведро и из него наплескалось…

В следующий миг меня окатило холодной водой, кто-то рванул дверь из рук, я услышал вскрик Малинки, а потом в голове полыхнула молния, и наступила темнота…

* * *

В себя пришел от мерзкой вони, будто кто-то водил у меня перед носом паленым пером. Чуть приоткрыл глаза — точно. Обгорелое перо, светло-серое, похоже, гусиное, кончик обугленный, выпускает тоненькую струйку дыма вкупе со зловонием.

— Очнулся? — раздался чей-то голос, и тут только я сообразил, что перо висит в воздухе само по себе. Три болота, выходит, меня скрутил невидимка? — Похоже, очнулся. Вон, веки дернулись. Думаешь, что до сих пор невидим? Ошибаешься. Кольца на тебе больше нет. Пришлось, правда, отрубить палец, но мне это не впервой. Закончил, наконец, начатое больше двадцати лет назад, — раздался смешок, от которого у меня внутри все заледенело.

Я сжал зубы и шевельнул левой рукой, она отозвалась резкой болью. Ну вот и расстался с обкромсанным мизинцем, как и хотел когда-то. Забавно даже, что кольцо угораздило надеть именно на покалеченный палец.

Сознание прояснилось окончательно, и я сообразил, что связан по рукам и ногам, к тому же почему-то мокрый до нитки. Ах да, меня зачем-то окатили водой… Голову ломит зверски, видно, крепко приложили. Лежу то ли на широкой лавке, то ли на жестком топчане в комнатушке с голыми каменными стенами без окон, здорово смахивающей на каземат.

Пока осматривался, перо упало на пол и заерзало, перестав дымить. Не само, конечно — невидимка затоптал. Я попытался проверить Малинку. Она была жива и даже, кажется, невредима, но определенно терзалась чем-то. Да понятно, чем. Нет, я не злился и не досадовал — вот уж пустое занятие, особенно сейчас. И страху поддаваться нельзя. Прежде всего нужно предупредить Эрику. Не хватало им с Корнем угодить в ту же ловушку. Пусть срочно связываются с Дёреном и зовут на помощь Вепря.

Я изо всех сил сосредоточился, пытаясь позвать сестренку, но ничего не получилось. В какой-то миг показалось, будто издалека-далека доносится ее голос, но…

— …Я заставлю тебя слушать! — крик вернул меня к действительности.

— Заставишь-заставишь, — пробормотал я. — Только у меня, кажется, что-то с ушами. Зачем было так сильно по голове бить? Вдруг я оглох?

— У меня найдется лекарство от всех твоих хворей, — опять тот же смешок, будто горсть талого льда скатилась по хребту. — Эй, Сивый! Приведи девку! — проорал невидимка в сторону двери. — Да-да, твою, — снова повернулся ко мне, я даже почувствовал тепло его дыхания, и вовсе не зловонного или сильно несвежего, вполне обычного человеческого дыхания. — Стоило отрубить тебе мизинец, и пригрозить, что ее амулет сниму хоть с головой, она тут же стянула браслетик. Видно побоялась руки лишиться.

Угу, раскатал губу, упырь. Чтобы Малинка, да побоялась! Она таких, как ты, свиньям скармливает. Просто не видела смысла дальше прятаться. Может, еще и рассказала, кто и откуда, пытаясь таким образом вытащить меня. Дурочка…

— …Никогда не поверю, что эта потаскушка — наместница Багряного Края, — подтвердил мои догадки неви… И чего я все «невидимка» да «невидимка»? Ясно, что это здешний лорд. Как там его колдун в подземелье называл? Бор? — Доходили слухи, что у них баба на престоле, но чтобы эта…

Дверь распахнулась, и в комнату втолкнули Малинку, так что договаривать Бор не стал. Я попытался сесть, но со связанными руками и ногами ничего не вышло. Девочка выглядела не столь плохо, как успело нарисовать мое воображение за короткое время до ее появления. Одежда потрепана, на левой щеке здоровенное красное пятно, наверно, от пощечины (да, я отлично знаю, какой жгучий язычок у моей Крапивки), тяжелые черные волосы рассыпались по плечам, лицо бледное и осунувшееся. Помята, да, но никакого серьезного ущерба ей, кажется, не причинили. Гораздо хуже было выражение малинкиных глаз — затравленное и виноватое.

— Тимушка, прости, — рванулась было ко мне, но стоящий сзади солдат удержал ее за связанные за спиной руки.

— Отпусти ее, — попросил я, вглядываясь в воздух перед собой. — Я сделаю все, что захочешь, только дай ей уйти прямо сейчас.

В комнате раздалось все то же хихиканье.

— Сделаешь, не сомневаюсь. Сделаешь, тогда и отпущу. Меня всегда поражало, как легко можно добиться желаемого, стоит лишь найти нужную ниточку и потянуть за нее…

Рубаха на груди Малинки вдруг странно зашевелилась, будто плоть под ней тискали невидимые пальцы. Три болота, не «будто», а точно тискали! Девочка дернулась, но, судя по всему была зажата между тупо гыгыкающим солдатом и клятым лордом.

— Оставь ее, ты!.. — от бессилия я не поскупился на ругательства.

В тот же миг невидимая пятерня вцепилась мне в волосы, с силой закидывая голову назад. Малинка вскрикнула.

— Веди себя покладисто и вежливо, нелюдское отродье, а не то отдам твою девку солдатам. Некоторые, кстати, до сих пор ее помнят и очень непрочь возобновить знакомство.

— Да я ж обещал слушаться! Но она должна остаться в неприкосновенности, иначе никакого потакания твоим капризам, понял, дядя?

— Как ты меня назвал? — прошипел лорд, в голосе прозвучало что-то вроде испуга, да и волосы мои невидимка выпустил.

— Ты слышал, — похоже, я хоть в чем-то докопался до истины. — Ты, Сивый, не тому служишь. Это я здесь хозяин, законный сын законной дочери покойного Туманного лорда. А вы все ходите под спятившим ублюд…

Очередной удар вновь погрузил меня в темноту.

На сей раз, очнувшись, я обнаружил, что один в комнатке, а руки и ноги свободны от веревок. Первым делом проверил Малинку — с ней все было в порядке, если, конечно, не считать полного отчаяния. Я попытался подбодрить ее, но ничего не получилось — силой творящего я по-прежнему не владел. Ничего, ягодка моя, прорвемся. Мне осталось выломать всего лишь несколько веток, а потом… Потом, если потребуется, я разнесу родовое гнездо по камешку.

Попробовал связаться с Эрикой — безрезультатно, я ее даже не чувствовал. Почему-то возникло странное ощущение, будто замок находится под непроницаемым куполом. Дёрен говорил что-то насчет прерывателя магической связи, но я не мог нащупать сестренку и обычной, айровой. А Малинку чуял отлично.

Встал, разминая конечности. Одежда почти высохла, но за время беспамятства я успел изрядно продрогнуть. Левую кисть то и дело блезненно дергало, и я поспешил осмотреть рану. Хм, прижгли, даже тряпкой какой-то замотали. Значит, в ближайшее время я точно нужен живым.

Осмотрев руку, ощупал на всякий случай голову. Болит, конечно, после таких-то ударов, но череп вроде цел. А что так мешается на шее?.. Рука наткнулась на металлический ошейник, запертый на маленький замочек, скважина которого была залита каким-то металлом. Ошейник явно состоял из двух частей: одна была плохой выделки, шероховатая, другая — гладкая и неимоверно холодная, студила шею, а когда я тронул ее пальцами, подушечки обожгло, будто коснулся железа на сильном морозе. «Бор одел ошейник с бессилью», — пронеслись в голове слова запертого в подземелье колдуна. М-да, в предусмотрительности дяде не откажешь, но отчаиваться рано. Неизвестно, как этот камень действует на творящих и действует ли вообще. У части моей силы природа иная, так что еще поглядим, кто кого.

Я занялся осмотром своего узилища, вся обстановка которого состояла из уже помянутого топчана и простого стула. Один из углов загораживал сплетенный из прутьев щит. Не иначе, отхожее место. Точно, но дырка узкая, пролезь не удастся. Да и падать было б высоко.

Глянув на окованную железом дверь, увидел на полу поднос с миской и кувшином. Тут же проснулись зверские голод и жажда, которые я не преминул утолить щедрым куском пирога со свининой и водой. Три болота, с одной стороны, хорошо, что голодом не морят, с другой — а не на убой ли откармливают?

Я не стал тратить время на бессмысленные гадания. Раз не в моих силах что-то изменить (пока!) нужно заняться терновником, глядишь, силы и появятся. Улегся на топчан (он намок от моей одежды, но не на каменном же полу устраиваться?) и приказал себе спать. Как ни странно, в степи оказался почти мгновенно.

Ветер тут же плеснул в лицо, как-то суетливо закружился вокруг, будто чуя, что хозяин в опасности. Мне даже не пришлось просить, ручной смерч тут же подхватил и понес в привычное место. Потом я ломал колючие ветви, всякий миг опасаясь, что стихия примется привычно бушевать, но она по-прежнему проявляла недюжинное понимание. Нет, куст покачивало, голова побаливала, но по сравнению с прежним буйством это были сущие пустяки. Уж не бессиль ли мне благодарить за такие чудеса? Под конец я почти дотянулся до туманного лоскута, как вдруг с неба обрушился непрошенный ливень.

Открыл глаза в комнатушке, сел, отфыркиваясь. Оказалось, меня в очередной раз окатили водой. Отерев лицо, я взглянул на стоящего перед топчаном человека.

Мужчина лет пятидесяти, среднего роста, крепкого сложения, наверное, не чужд воинским занятиям. Волосы коротко острижены, с густой сединой. Лицо открытое, спокойное, едва ли не любезное. Вот только глаза… Встретившись взглядом с незнакомцем, я поспешно уставился на пустое ведро у его ног, ибо заглядывать в две черные скважины, в которых, как мне показалось, мелькнула оскаленная пасть беснующегося хварка, было, скажу не таясь, страшно. Вот, значит, каков мой дядя… А на первый взгляд он мне едва ли не понравился.

— Предуперждаю сразу, нечисть — на мне амулет неуязвимости. Так что не рыпайся. Не заставляй снова бить тебя. Получил уже достаточно, а мне ты нужен целым и невредимым.

— Ну, я уже не целый, причем давно…

— Ты о пальце? — перебил, издав свой безумный смешок. — Рассказать, как я укоротил его на сустав?

— Н-не надо, — я отпрянул к стене, но лорд придвинулся ближе, упер руку в каменную кладку, нависая надо мной.

— Почти как в старые времена, — усмехнулся он. — Только тогда ты лежал в колыбельке и тянул ко мне свои паучьи лапки. Я б легко мог отхватить всю кисть, но это возбудило бы подозрения сестры и нелюдя. Пришлось удовольствоваться кусочком пальца. Как ты заверещал! Я едва успел уйти. Они решили, что на тебя напала крыса, и больше не оставляли одного.

— Ты отрезал мне пол-пальца, когда я был младенцем?

— Откусил, — безумец расплылся в улыбке, обнажая крепкие, лишь слегка тронутые желтизной зубы. — Понимаешь, — ни с того, ни с сего пустился в объяснения, да таким тоном, будто рассказывал случайному гостю, что лето в этом году выдалось не слишком погожим, — младенческие ручонки были такими крохотными, пальчики тоненькими, действительно, как паучьи лапки. Я подумал, что косточка, наверное, даже не почувствуется на зубах, и челюстям не понадобится особого усилия. И, представляешь, так и произошло! Немного труднее было перекусить кожу…

— Спасибо, я понял, — мне с огромным трудом удалось взять себя в руки и выдавить хоть какие-то слова. Почему-то подумалось, что если я позволю спятившему лорду говорить дальше, то сам сойду с ума от его болтовни. Впрочем, затыкаться он явно не собирается, так что нужно срочно направить поток в другое русло, обратить дядину разговорчивость себе на пользу. — Не объяснишь ли, зачем тебе это понадобилось? — глупо, конечно, спрашивать сумасшедшего (ясно, что мужик и двадцать с лишним лет назад был не в себе) о причинах его поступков, но как-то само вырвалось. — И что нужно от меня?

— Объясню. За этим сюда и пришел. Да и у меня есть пара вопросов, — лорд соизволил выпрямиться, отступил от топчана и уселся на стул.

Я перевел дух и сел поудобнее. Хотя какое тут удобство на сыром топчане, в мокрой одежде, с безумным собеседником.

— Зачем меня все время обливают водой? — не удержался от чрезвычайно насущного вопроса. — Я не возгораюсь, будто цветущий папортник.

— Ночью я облил тебя, чтобы сделать видимым и не убить ненароком, — охотно пояснил лорд. — Разве ты не знаешь, что вода, соприкоснувшись с невидимкой, доступна зрению, пока хоть чуть-чуть не согреется теплом тела? — Я помотал головой. За кого он меня принимает? Откуда мне знать колдовскую премудрость? — А сейчас я просто будил тебя. Тряс-тряс, ты и не думал просыпаться, вот и пришлось… — дядя развел руками и обезоруживающе улыбнулся.

Я сжал челюсти, чтобы ненароком не заклацать зубами. Холодно в мокрой одежде, да и сумасшедший, то и дело выглядящий совершенно нормальным, даже располагающим, нагонял страху.

— И как же ты узнал, что я в замке?

— Я сам пока не владею волшебством, — (Что значит «пока»? Дар или есть, или нет. Его нельзя ни купить, ни продать.) — Но у меня хранится множество артефактов… Волшебных вещей, — пояснил для тупицы. — Одна из них позволяет выявлять присутствие чужой магии в замке. Другая — видеть, где именно находится источник волшебства. Твою девку я распознал в первый же день. Вернее, тогда я понятия не имел, что это девка. Трогать лазутчика не стал, решил проследить, узнать, зачем он сюда пожаловал. Можно было б и пытками, Ильм, тот любит, а я как-то не очень. Все эти крики, грязь… — брезгливо поморщился.

Ну да, понятно, тонкая ранимая душа. Как, должно быть, сверлил его уши крик младенца, пока он перекусывал не желающую поддаваться кожу. Стоп, Тимьян. Надеюсь, безумие у Бора либо свое собственное, либо унаследованное со стороны матери, а не отца, моего деда. Мне еще спятить не хватало.

— Вчера ночью я обнаружил второго пришельца, направлявшегося прямиком к первому. Принял зелье невидимости и пошел знакомиться. Удачно наткнулся на тебя в нижнем коридоре и понял, что имею дело с невидимкой. Было время позвать на помощь парочку людей, дать им зелье, прихватить ведра с водой и спрятаться в нише у входа в библиотеку. Хвала Небесной хозяйке, что я решил брать вас живыми!

Воистину! Я еще и Зель-творящую поблагодарю, коли выберусь отсюда.

— А откуда у тебя все эти колдовские причиндалы? — мне очень хотелось выяснить, приложил ли руку к их созданию мой знакомец из каземата. Если да, мог бы и предупредить.

— Вымениваю у диких колдунов, — осклабился дядя, явно гордясь собственной предприимчивостью.

— На кровь девственниц? — не сдержался я, гадая про себя, кто такие дикие колдуны.

— Кровь девственниц, печень младенцев. Не только печень, там и всякое другое использовать можно, — буднично, по-деловому принялся перечислять лорд.

— Да-да, я понял, — поспешно перебил его, борясь с тошнотой и горько жалея о своем неуместном уточнении.

— Скажи-ка, нечисть, — дядя вдруг вспомнил, что и сам хотел позадавать вопросы. — Зачем ты заявился в замок?

— За Уртикой, наместницей Багряного Края, — я не видел смысла в лжи.

— Так эта потаскушка действительно наместница, или вы оба меня дурачите?

— Зачем нам это? — вздохнул я.

— А что ей здесь понадобилось?

— Книжки какие-то. Откуда мне знать? Я и читать-то не умею.

— Не умеешь? — лорд как-то странно глянул на меня, то ли недоверчиво, то ли с издевкой.

— Нет! Не умею! Не веришь? Ну и не верь! Говори лучше, зачем я тебе сдался, да еще и живым, — мертвый законный наследник, по моему разумению, сгодился б дяде для спокойствия.

— Все в свое время, нечисть. Все в свое время, — уставился с задумчивым видом. — В точности как папаша: задурил голову белокостной, и сам ум потерял. А на вид и не скажешь, что ты его сын.

— Угу. На вид — вылитая твоя сестра. Сейчас, правда, не должен быть сильно похож, — я потер заросшие щетиной щеки. — Что ты с ней сделал?

— Она мне мешала, — заявил дядя чуть ли не с обидой. — Если б не она, отец признал бы наследником меня. Все законные сыновья умирали в младенчестве. А эта выжила! — махнул сжатым кулаком, будто хотел со всей силы стукнуть по несуществующему столу. — Когда подросла, удачно подвернулся Тёрн. Я встретил его случайно, на ярмарке в Морене.

Ну, кажется, раскачался. Только б рассказал побольше.

— Селянки на него так таращились, что я сразу понял, из каких он. Нелюдь, этот… как там вы себя называете?.. — глянул на меня, ожидая подсказки, я с дурацким видом пожал плечами, мол, о чем ты? — А, да и не важно, все равно не запомню. Я уже некоторое время искал кого-то подобного, чтоб девчонку соблазнил. Она б забрюхатела, а отец бы ее выгнал и меня наследником сделал. И все так складно пошло. С нелюдем быстро удалось подружиться.

Угу, верю. Выглядишь располагающе, ежели в глаза тебе не глядеть. Впрочем, тогда, может, и глаза еще не такие были.

— Нелюдь согласился у меня погостить. Отцу понравился… Это лишнее было, но я тогда значения не придал. А сестра, та поначалу, наоборот, дичилась. Но его это только раззадорило. Тебя-то он ей заделал, но сам увяз, глупец. Никогда не понимал, что в этом такого находят… — забормотал тише, почти себе под нос. — Вон, эта, якобы наместница, чего только не предлагала, лишь бы я тебя отпустил.

Я не стал спрашивать, что там предлагала Малинка. Не хотел знать. Но лорд и без спроса ответил:

— Золото, говорит, возьми, хоть всю казну. Земли могу пожаловать. На что мне? Земли своей хватает, золото… Дар обрету, и купаться в нем буду! И еще много чего получу. Я тогда ее спросил, а жизнь отдашь? Согласилась! И жизнь, говорит, и все, что захочешь. Мне даже сестра вспомнилась. Та тоже за тебя молила, просила не трогать. А как бы я ее отродье тронул, если его уж и след простыл? Она тебя через подземный ход вывела, и ждать велела, а ты сбежал.

Может, и сбежал. Я тогда ничего не соображал, мать родную не узнавал. Что же произошло? Отчего отец лишил меня дара и памяти? Ответом на этот вопрос пока и не пахло.

— Совесть-то не мучит? — неожиданно спросил лорд с обиженно-обвиняющей интонацией.

— Нет. А тебя?

— А мне нечего совеститься! Я взял причитающееся, еще и ждать пришлось. Отец-то любимую доченьку не выгнал, когда она понесла, позволил прикрыть позор, выйти замуж за бродягу. Мне опять пришлось ждать, надеяться, что нелюдь и его семя в конце концов допекут отца. Как бы не так! Он вроде своей доченьки в вас души не чаял. Вот тогда-то с отчаяния я и начал колдовские книги читать. Остались несколько от покойной отцовой жены, у нее был дар, очень слабый. Я думал, сестра его не унаследовала, но ошибся. Унаследовала, я это по крови и кости определил. Она как-то удачно при мне ноготь сорвала, я рану ей платком замотать помог, а кровавый ошметок прихватил. Для этого же и кусок твоего пальца понадобился. Чтобы сразу знать, унаследовал ты дар или нет. Если б нет, я б тебя еще в колыбели придушил. Оказалось — да. А я к тому времени знал, что можно человеку, дара не имеющему, обрести его. Вернее, не обрести, а забрать у другого.

Приплыли. Теперь ясно, зачем ему я. Только как-то не верится, что дар можно отнять, даже если убить того, кто им владеет. Со смертью, по моему разумению, дар должен или исчезать, или оставаться вместе с душой. Хотя, пожалуй, знаю способ, как можно его лишиться: нужно продать душу Хозяину Подземья. Тогда дар или постепенно исчезнет, или переродится в свою противоположность. Знавал я таких… уже, пожалуй, и не людей. Да что проку с моих заумных размышлений! Безумец-то уверен, что способен обрести желаемое.

— Лишенный дара умирает?

— Да, — дядя глянул едва ли не с благородной скорбью. — Но твоя девка останется жива-здорова и получит свободу, обещаю. А станешь артачиться и мешать, убью и ее. Причем ее — первой. Сначала солдатам…

— Не повторяйся, — перебил его. — Ты меня убедил. Объясни только, почему не попытался отнять у меня дар, когда я был ребенком.

— Я хотел. Но нужно было ждать, пока дар проснется и проявит себя. Иначе, как сказано в книге, забрать его не получится. Ждать, ждать, всегда приходится ждать! — нервно забормотал лорд. — Конец ожиданию пришел, когда тебе стукнуло семь, — произнес уже совершенно нормально. — Я подготовился, но нелюдь помешал совершить задуманное. Он что-то почуял, уж не знаю, как, и забрал твой дар, а заодно и часть ума. Ты выглядел полным дурачком, когда я нашел вас. Никого не узнавал, даже мать. Мы с нелюдем повздорили, сестра перепугалась, вывела тебя из замка и вернулась узнать, что и как. Я не мог уступить дар какому-то бродяге. Хватит того, что у меня из-под носа уплыло отцово наследство. Так что нелюдя пришлось убить. Подкрался со спины, воткнул кинжал в горло и в шею. Несколько раз, для верности. Это было совсем не трудно, он до последнего считал меня другом и родичем. Покончить с вором нужно было быстро, чтобы отнятый дар не успел прижиться и вернулся к тебе. Я не знал точно, получится ли, но очень надеялся. Выходит, не зря, раз сейчас ты дурачком не выглядишь, — издал довольный смешок.

— А мать? Что ты сделал с ней? — мне оставалось изо всех сил пытаться выглядеть спокойным да сжимать и разжимать кулаки. Ну, еще задавать вопросы. Я же должен узнать, что сталось с обоими родителями.

— Убил, пытаясь забрать ее жалкий дар. Не получилось, — с сожалением покачал головой. — Но я б ее все равно убил. Тебя из-за нее упустил, наследства сколько пришлось ждать…

— Она тоже считала тебя любящим братом?

— Конечно! И она, и отец.

Интересно, когда дядя спятил? Был ли он сумасшедшим, когда встретил моего отца? Да есть ли сейчас какая-то разница?.. А вот что важно узнать, так…

— Когда же ты намерен забрать у меня дар? — спросил, стараясь, чтобы голос звучал потверже и побесстрастнее.

— Сегодня ночью. Можно было б и раньше, да Горицвет уверяет, что обряд не проводят днем, когда солнце царит в небесах. Что ж, несколько часов я подожду. Колдун заодно себя в порядок приведет, а то зарос там, в подземелье, воняет, — лорд брезгливо поморщился. — Хорошо, что я велел тогда допросить его с пристрастием. Оказалось, он знает, как проводить обряд передачи дара. Сказал, что для успеха нужнен помощник-колдун, и не абы кто, а сведущий, как он. Вот почему с сестрой у меня ничего не вышло. А если обманывает, повешу мерзавца.

Выговорившись, Бор уже мало напоминал безумца, хихикать перестал, речь стала спокойнее. Глаза, наверное, не изменились, но проверять я не хотел. Чего проверять, мужик давным-давно спятивши. Это ж надо, купился на пустячную ложь бедолаги, висящего на дыбе или терзаемого раскаленным железом. Горицвет… Горецвет, на мой взгляд, куда больше подходит. Вряд ли колдун, которому я обещал спасение, мечтает убить меня во время обряда, но и сам умирать не желает, так что на его помощь расчитывать нечего. Сам он, скорей всего, утечет под шумок. Ошейник-то с него придется снять, иначе что он за помощник…

— Э-э, милостивый лорд… — я хотел кое-о-чем попросить, так что не стал в очередной раз злить Бора, называя его дядей.

— Что? — с обращением определенно угадал, мужик глядел благосклонно.

— Раз уж жить мне осталось всего ничего, нельзя ли увидеться с госпожой наместницей?

— Можно, но ненадолго. И наедине вас не оставят.

Удивил! Ясен хрен, не оставят. Но упускать возможность еще раз увидеться наяву с Малинкой я не собирался. Нет, умирать рановато, приложу все силы, чтобы задержаться на этом свете, только пырий знает, удастся или нет.

Сладенькую привели очень быстро, видно, держат где-то поблизости. Бор отпустил солдата, какого-то незнакомого, уже не Сивого, сам остался стоять у двери.

— Тимушка, — Малинка шагнула ко мне, глаза красные, но сухие, блестят лихорадочно. — Что ему от тебя надо?

— Сущие пустяки, — я притянул ее к себе, обнял, погладил по спутанным волосам, успокаивая. — Всего лишь мой дар.

— Твой дар? — она отстранилась, взглянула мне в лицо. — Разве можно?..

— Конечно, можно, — поспешно ответил я. — Проводится особый обряд, и все. Это очень просто и совсем не опасно, не волнуйся.

— Я… — она уже не выглядела такой несчастной. — Мне так жаль, так жаль! Из-за меня ты теряешь такие способности… И ты опять уйдешь…

— Ничего ценного я не теряю. И никуда не уйду. Останусь с тобой, пока не надоем. Хоть слугой, хоть шутом. А может, постельничим назначишь?

— Постараюсь придумать для тебя что-нибудь посолиднее, — прижалась ко мне, знакомо задышала в шею.

Я чувствовал, она хочет мне что-то сказать, и у самого слова вертелись на языке, но произнести их при Боре не получалось. Тогда я приподнял лицо сладенькой и поцеловал ее сначала в носик, потом прижался к губам.

— Довольно! — резкий окрик, и Малинку вырвали из моих объятий.

Когда дверь за ней и Бором закрылась, я улегся на топчан и провалился в степь. Наше спасение было здесь, трепетало в ветвях терновника…

* * *

…Я осторожно вытащил колючку из туманного лоскута, совершенно не ощутимого наощупь, потом еще две, и осталась одна, последняя. Вынул ее, и полупрозрачная лента тут же истаяла у меня в руках, вся, кроме маленького слегка истрепанного кончика. Память не вернулась. Зажав невесомый кусочек в кулаке, я с трудом пробрался меж обломанных стволиков и, не соображая, что делать дальше, сел в ковыль.

И тут… Терновник окончательно потерял власть надо мной, в голове будто распахнулись широкие двустворчатые двери, и оттуда хлынули воспоминания. Мама… Ее голос, руки, мягкие волосы, лицо, склоняющееся надо мной. Радостное… Улыбающееся… Огорченное… Встревоженно-испуганное…

Отец. Похож на Веронику. Веселый… «Покатать на плечах, Тим?» Они с матерью валяются в траве на лугу, хохочут, целуются, зовут меня…

Дед, ласковый и добрый… Дядя… Он тоже всегда добрый, улыбается, но я отчего-то побаиваюсь его и, когда он разговаривает со мной, бессознательно прячу за спину левую руку с чересчур коротким мизинцем без ногтя.

Перед внутренним взором мелькало множество картин, историй, образов, звуков, вкусов и запахов, они мельтешили, будто яркие осенние листья, подхваченные ветром. Комната с книгами называлась библиотекой, я нередко там бывал, читал толстый том с картинками. Сказки и легенды северных королевств… Оттуда узнал про чаровниц из лесов Багряного Края, без некоторых подробностей, правда…

Воспоминания затягивали и манили, но мысль о Малинке мигом вернула в реальность. Я встал и с удивлением заметил, что сжимаю в кулаке нечто… Ах, да, туманный клочок. Разжал ладонь, взглянул на тонкую, едва различиму ткань, и вдруг будто стал кем-то другим. Мысли и чувства были незнакомые, не мои, но я в них присутствовал, занимал чуть ли не большую часть. Отец? Это было последнее, что я успел подумать, перед тем как чуждое сознание полностью затопило мое собственное.

* * *

…Сынишка слишком мягкий, позель у него подходящая — тимьян. Нежная травка, красивая, целебная, но постоять за себя? Как? Это же не тёрн с его колючками. Мать часто говорила, что нрав определяет хранительница, отец все над ней посмеивался, а, похоже, зря.

Дар, сильный, да еще привязанный к ветру, воздушной стихии, которая постоянно тебя окружает, всегда «под рукой», и без того будет мальчику в тягость, особенно сейчас, пока он мал. Вон как получилось с дружком его, Вихром: мальчишки повздорили, сын солдатского командира расквасил лорденышу нос, а тот такой ветер поднял, что обидчика сдуло к самой стене, да еще и приложило об нее как следует, чуть внутренности не отшибло. А может и отшибло, но Тим вел себя молодцом. Перепугался, а товарища исцелил — волшебство творящего на Вихре отлично чувствовалось.

Тут еще Бор с какими-то затаенными мыслями насчет мальчика. Никак не удается проникнуть в них, узнать подробности, но суть-то ясна: дар-угроза-опасность. Придется запечатать способности Тима, сказать всем, что они пропали или еще что-нибудь придумать. Глядишь, Бор успокоится, и появится время узнать точно, что его гложет. А когда сынишка подрастет, можно будет взяться за его обучение. До этого неплохо б самому узнать побольше о человечьей магии.

Эх, кто же знал, что у Мирики дар? Она сама о том не ведала. Совсем молоденькая человечья девчонка, сколько ей было, когда они встретились? Шестнадцать? Семнадцать? Миленькая, но, по правде сказать, ничего особенного. Да, таинственны пути, коими странствует любовь… Или, наоборот, все до смешного просто. Мирика не таращилась на него, как другие женщины и девицы чужого народа, а уж о том, чтобы на шею вешаться, и речи не шло. Спокойная, милая, она совсем чуть-чуть напоминала Рябинушку. Может, в этом дело? Может, и в этом, но прирос-то к ней, к Мири. И не пожалел о том ни разу, даже когда выяснилось, что у жены дар, сын унаследовал способности обоих родителей, а он, Тёрн, по неведению нарушил древний запрет не иметь детей от колдуний.

Ладно, с нарушением запрета разберемся, когда Тимьян вырастет и научится управлять даром. Наверняка можно скрыть от человечьих колдунов ту его часть, что пожалована Зель-творящей. А старейшин он уговорит принять полукровку. Ну, а не получится, так и в человечьих землях, оказывается, можно неплохо жить. Но все эти трудности и решения впереди, а пока…

— Тим, — взъерошил светлые волосы мальчика. — Ты все еще хочешь учиться управлять своей силой?

— Да, отец, — глазенки заблестели. Жаль лишать его такой игрушки, но уж больно опасной она оказалась.

— Я решил, что тебе еще рано.

— Но ты же говорил…

— Я помню. Пойми, Тим, ты еще слишком мал, а воздушная стихия сильна. Вспомни, как получилось с Вихром. Прежде всего ты должен научиться управлять своими чувствам и порывами. Обуздаешь их — сумеешь справиться и с ветром.

— А сколько еще ждать? Год? Когда мне восемь исполнится, уже можно будет учиться?

— Посмотрим. Скорее, когда десять.

— Ну-у, это долго… Целых три года…

— Они пролетят быстрее, чем ты думаешь, не сомневайся.

— Но отец, я просто не смогу удержаться. Ты же помнишь, оно само началось, я даже испугался.

— Если позволишь мне запереть силы… На время. Да еще сам поможешь, — подмигнул мальчку.

— А как? Что я должен делать? — сын заметно воодушевился, услышав, что отец нуждается в его помощи.

— Расскажи подробно, что ты видишь, когда происходят странные вещи?

— Я ведь уже рассказывал. Степь под ветром.

— Пусти меня туда, и мы вместе заставим ветер стихнуть.

Тимьян послушно зажмурился и взял его за руку.

В лицо тут же плеснул теплый ветер. Кругом простиралась бескрайняя цветущая степь, ходящая волнами, будто море. В мерном колыхании трав ощущалась неожиданная мощь, гораздо большая, чем в его собственных терновых зарослях. Дар творящего у мальчика не так уж мал, и его приумножает доставшаяся от матери стихия, ветер, что не хуже воды точит камень, упорством и силой разрушая горы.

Сынишка стоял, по-прежнему держа его за руку, и глядел на простирающийся перед ними бескрайний океан трав. Тим ничего не говорил, но волнующаяся степь постепенно затихала. Островок покоя ширился, и вскоре ни малейшее дуновение не нарушало летнего зноя, мгновенно пропитавшегося ароматами цветов, нагретых солнцем стеблей и листьев.

Лицо сына было спокойным и не по-детски отрешенным, лоб, нос и верхнюю губу покрывали крошечные капельки пота.

— Приляг, отдохни, прямо здесь.

Мальчик послушался. Видно, усмирение ветра далось ему нелегко и отняло много сил. Тим собрался было прилечь на пятачке цветущего тимьяна, пришлось мягко подтолкнуть его к специально сотворенному плоскому камню. Нельзя позволить сынишке коснуться позели, ощутить ее запах — это мигом восстановит защиту его сознания, и запереть память вряд ли получится.

Он присел рядом с камнем, взял теплые маленькие кисти рук с безвольными пальцами в свои ладони и закрыл глаза. Чтобы запереть дар, нужно прежде всего спрятать все воспоминания о нем, будто он еще не пробудился. Да, волшебство сможет прорваться сквозь беспамятство, но только в исключительных обстоятельствах, к примеру, если мальчику будет угрожать смертельная опасность. А он, Тёрн, позаботится, чтобы этого не случилось.

Работа с памятью требует точности и осторожности. Если б он владел воздушной или водной стихией, было б, наверное, легче: развеять воспоминания по ветру, смыть чистой струей. У него же получится только сложить полотнище памяти, спрятать вот это яркое переливчатое пятно (такое красивое! Еще бы: Тим узнал, что он волшебник) в складку и скрепить края острыми терновыми шипами. Один, второй… Аккуратнее, Тёрн, аккуратнее, чтобы не получилось, как с Рябинушкой.

А руки трясутся, пожалуй, еще сильней, чем тогда. Лишь бы обошлось, лишь бы с сынишкой все было в порядке… Как не к месту проснулись воспоминания о превой любви! Ведь после той неудачи так и не смог заставить себя подойти к ней. Казалось, что своей неловкостью предал ее. Какая разница, что руки тряслись из страха потерять самое дорогое? Кому нужна такая защита и опора — не может рану залечить, потому что слишком боится, что любимая умрет.

— Ты что с ним делаешь?! — мужской голос, да какой там голос, рычание.

Бор. До чего ж невовремя! Скорей, еще шип, другой, ох, кажется, прихватил слишком много, так Тим и имя свое забудет. Надо скорей выныривать, уж очень странно звучит голос шурина. Потом, если мальчик будет не в себе, можно поправить работу, вытащить лишние шипы. Только бы Мирика не напугалась…

* * *

Из отцовских воспоминаний, а заодно и из степи меня вырвал звук шагов за дверью. Раньше такого не случалось: я полностью погружался в свой мир, теряя связь с реальность. Будем надеяться, сие означает, что дар теперь полностью в моем распоряжении.

Прислушиваясь к лязганью ключа, я думал, что очнулся очень вовремя, и не только потому, что странное беспамятство в конце концов вызвало б подозрения. Если приколотый в спешке к моей памяти кусочек отцовской заключает и миг его гибели, я не хотел бы это видеть. За остальное был благодарен. Не столько отцу (у него это наверняка вышло случайно), сколько судьбе или высшим силам, какое бы имя они не носили.

Все части головоломки встали на свои места, сложившись в ясную и простую картину. Отец не боялся моего дара, не считал, что он всерьез может навредить мне или еще кому-то. Всего лишь припрятал от ребенка игрушку, до которой тот еще не дорос. А сейчас пришла пора ею воспользоваться.

И пока солдат связывал мне руки спереди, пока мы шли такими знакомыми теперь коридорами, я рисовал в воображении, как побеги тимьяна оплетают ошейник, врастают крошечными корешками в железо и камень, разрушают их побегами. Как там говорил Корень про «росток»? Мол, айрово оружи пробивает плоть врага, как весенние ростки — твердую землю. Все верно, побеги и корни обладают невероятной силой, которой по плечу и камень.

Когда я в сопровождении солдат дошел до Закатной башни, где, как выяснилось, обосновался Бор, сил поубавилось, зато в запирающем волшебство камне пролегли две поперечные борозды вроде глубоких надпилов, по которым я надеялся выломать его из ошейника. Только освободят ли мне руки? А, не освободят, так с помощью дара доломаю, вот передохну чуток и закончу, а то картинка расплывается, и тимьяновые веточки норовят залезть то в рот, то в нос, заставляя чихать.

— Что с тобой? — спросил Бор, встретивший меня в просторной круглой комнате.

— Простыл, — сдавленно ответил я. — Ты ж меня без продыху водой окатывал.

— Надеюсь, его простуда не помешает обряду, а, Горицвет? — Бор повернулся к незамеченному мною колдуну. Впрочем, и разгляди я бывшего узника — нипочем не узнал бы. Тот помылся-побрился-постригся, переоделся, и превратился в мужичка довольно заурядной наружности, на вид не сильно старше меня.

— Нет-нет, мой лорд, — поспешно заверил хозяина колдун, к моему удивлению безо всякого смущения ловивший мой взгляд.

Во гад! Мог бы сказать, что пока я не буду здоров, как молодой селянин в погожий летний денек, ни о каком обряде и речи быть не может. До чего не терпится ноги сделать из моего родового гнездышка! Впрочем, на его месте… Да что ж ты так таращищься? Ну, давай и я тебе в глаза загляну.

Не отводи взгляд, пожалуйста! — тут же раздалось у меня в голове. — Не видя глаз, тяжелее держать связь. Колдун я не самый лучший, а тут еще столько времени считай без стихии. Сил мало, а провернуть нужно много.

Три болота и одна лужа! Парень-то, похоже, помочь хочет. Что ж, послушаем. И я уставился в горицветовы глаза.

Ошейник с меня сняли, но Бор поставил защиту, и выйти из башни я не смогу. Какой только дряни не навыменивал он у диких колдунов! Обряд — ложь. Нельзя отнять у кого-то дар и тем более передать другому…

Об этом я и сам догадался, — перебил мысленно, чтобы не терять время. — Каков план?

У тебя в самом деле дар? Я думал…

Не трать время, Горецвет! — меня как раз укладывали на широкую каменную плиту, покоившуюся на двух здоровых деревянных опорах. Колдунец вертелся вокруг, то и дело теряя из вида мои глаза, но разговор не прерывался. Дар творящего действует, не иначе.

Я создам мороки. Сначала будто вонзаю тебе в сердце нож, потом — будто ловлю в магический кубок твою душу. Потом самое трудное. Нужно будет внушить Бору, что он, выпив душу, овладел даром. Пока я буду отвлекать его внимание, якобы обучая пользоваться новыми способностями, ты должен будешь подкрасться сзади и оглушить его…

У него амулет неуязвимости.

Уже нет. Я сказал, что он может помешать усвоению дара.

Ясно. Веревки ты разрежешь или мне самому?

Если сможешь, лучше сам. Меньше риска, что лорд заметит, как я мухлюю.

Мухлевал Горицвет, надо сказать, неплохо. Наверное, поэтому и смог уцелеть, даже впав в немилось. Настоящий нож колдунец незаметно спровадил в широкий рукав, нараспев произнося какие-то не то заклинания на незнакомом языке, не то просто белиберду, а на месте оружия в его руках возник очень убедительный морок.

Бор, стоявший рядом, смотрел не на нож, а на меня. Так и впился в лицо глазами, губы шевелятся, и левая щека дергается. По счастью, я видел его довольно смутно, потому как был занят доламыванием ошейника. Еще чуть-чуть, совсем немножко… Наконец раздались едва слышные щелчки — бессиль треснул по одной борозде, и почти сразу — по другой.

В тот же миг в грудь мне что-то ударило, я дернулся, и, признаться, струхнул. Уж очень явственным было ощущение, будто внутрь входит что-то ледяное. Похоже, Горицвет не так уж плох по части мороков.

Молодец, натурально дернулся. Еще бы просипел что-нибудь для достоверности, — прозвучало в голове. — Давай, выдыхай в чашу.

Я почувствовал у губ холодный край и выдохнул, издав, как и просили, стон пожалостней. В посудине заклубилось что-то красноватое, светящееся. Ну, Горецвет! Не иначе, тоже жульничеством промышлял, пока на дядю моего не набрел. Да и его отлично за нос водишь. Тьфу, о чем я? Нужно скорей, пока колдунец поит Бора уж не знаю, чем, освободить руки…

Это не потребовало никаких усилий. Порыв ветра взлохматил волосы, растрепал веревки, и они ссыпались с рук ворохом пеньки, потом скользнул под спину, помогая сесть. Я даже не удивился легкости, с которой получалось управлять даром. Довольно намучился, стараясь совладать со стихией, довольно размышлял о ней. Как там сказал отец? «Обуздаешь чувства — сумеешь справиться с ветром.» Порывы, хвала небесам, я научился сдерживать.

Бор тем временем отнял от губ чашу и, судя по всему, прислушивался к внутренним ощущениям. Они с колдуном, заполучив мою «душу», отошли от каменной плиты и теперь стояли у камина, позабыв о бездыханном теле.

— Я ничего не чувствую, — лорд в ярости уставился на Горицвета. — Обманщик! Обрети я дар, это ощущалось бы, я уверен!

— Мой лорд, вы ошибаетесь, — забормотал горе-колдунец. — Сразу почувствовать дар нельзя… Прошу вас, попробуйте силой мысли зажечь… ну, хотя бы дрова в камине.

— К чему переводить дрова? Я хочу, чтоб сгорел ты! — рявкнул Бор, выкатив глаза.

Горицвет, видно, потерял надежду на спасение и, не желая снова попасть в руки Ильма, вспыхнул, как ворох сухой соломы, вмиг одевшись пламенем с головы до ног. Едва соображая, что делаю, я мысленно велел ветру задуть огонь. Сильнейший порыв тут же сорвал с колдуна огненную мантию и нырнул вместе с ней в дымоход, по пути превратив вряд ли успевшего что-либо понять лорда в пылающий столб.

Бор упал на пол и принялся кататься, страшно завывая. Может, он пытался сбить пламя, а может, не держался на ногах от боли. У меня не было ни малейшей причины испытывать сострадание к дяде, но и смотреть на его мучения я не мог. Еще один порыв ветра раздул пламя до неестественного, почти белого цвета, крики смолкли, а через несколько мгновений в дымоход вынесло тучу пепла.

— Ты спятил! — колдун, без единого ожога, без прорех на одежде, повернулся ко мне, лицо совсем белое. — Как мы теперь выберемся? Если б Бор оставался в живых, мы б приставили к его горлу нож и потребовали выпустить нас и из комнаты этой зачарованной, и из замка. А теперь что?

— Огонь не был мороком. Иначе как бы он спалил Бора? — как всегда не к месту вырвалось у меня.

— Огонь — моя стихия! — заорал Горицвет. — Вместо того, чтобы ураганы устраивать, надо было лорду на башку сбросить чего потяжелее.

— Погоди, ты уверен, что нам не выйти? Может, безумец так и считал, а…

— Уверен! Я сам видел, как он «паутину» у дикого колдуна выменивал. И меня перед обрядом предупредил, когда ошейник снимал.

Я не стал тратить время на споры, быстро подошел к двери и распахнул ее, на всякий случай прикрывшись щитом ветра. Вдруг в коридоре ждут солдаты с приказом рубить меня и колдунца? Тут никакая «паутина» не нужна, приколют — и вся недолга. Но за дверью было пусто. То ли приказ лорда, то ли обитатели замка сами старались держаться подальше от магических выкрутасов хозяина. Откуда-то издали вроде бы раздавались шум и голоса, но я не был уверен, что это не шутки моего воображения.

Попытался шагнуть за порог, но наткнулся на невидимую преграду, и впрямь напоминавшую паутину. Она чуть подавалась под давлением, но тут же упруго отталкивала назад. Да еще, кажется, тянула силы.

— Ничего, прорвемся, — закрыл дверь, вернулся к каменной плите и сел на нее.

Кивнул ободряюще чуть ли не грызущему ногти Горицвету, достал из кармана подмокший тимьян, вдохнул пряный аромат, потом положил несколько веточек в рот и стал жевать. Сил ощутимо прибавилось, они прямо-таки растекались по телу. Я прикрыл глаза, призывая Зель-творящую. Пусть живая мощь бессчетных трав, растущих в моей степи, направит ветер, поможет ему найти все колдовские штуковины и разрушить их. Да еще уберет этот странный купол, не позволяющий слышать сестренку. Может, тогда и Дёрен достучится до Малинки. Конечно, Бора уже нет в живых, но его люди могут пожелать мести за господина, а силы у меня, увы, не бесконечны, так что помощь не помешает.

Ветер, отлично видимый из-за листьев, цветов и стеблей, которые он нес во множестве, с легкостью выбил дверь и вырвался из комнаты, завывая, как туча привидений.

— Что это было? — выдохнул Горицвет. — Твоя стихия — ветер, но он нес что-то, не уступающее в мощи ему самому.

— Я полукровка, забыл? И вообще, не мешай! — Щас выложу тебе все про творящих.

Колдунец замолчал, но бледность его несколько поубавилась. Видно, решил, что еще не все потеряно. Я прислушивался к ощущениям. Гибель колдовских вещиц вряд ли почувствую, а вот брешь в куполе… В голове раздался страшный треск, словно буря переломила столетний дуб, и тут же зазвучал голосок Эрики.

Тим! Ты слышишь меня? Что с тобой? Где ты?

Теперь уже все в порядке, Эри. Я доломал терновник и способен управлять даром. Прости, сейчас не до разговоров. До встречи у Дёрена!

Сестренка, кажется, хотела еще что-то сказать или спросить, но я разорвал связь — не до того. Надо уходить из комнаты, найти Малинку и выбираться из замка.

— Пошли, Горецвет!

Колдунец двинулся на выход с опаской, пришлось подать ему пример. Комнату покинули свободно, никакой «паутины» больше и в помине не было. Солдаты тоже не набежали, что вполне понятно, раз по замку гуляет такой «сквознячок». Теперь за Малинкой!

Я мысленно дотянулся до нее и с удивлением ощутил жгучий азарт и странную бесшабашную радость. Это еще что такое? Вместо того, чтобы беспокоиться обо мне… «А это снова за моего Тимушку», — раздалось в голове. — «И еще, и еще! Дайте только добраться до вашего лорда…» Хозяйка Небесная! Она что, дерется?

Сзади вдруг раздался страшный грохот.

— Башня рухнула! — прокричал Горицвет. — Значит, Бор встроил «паутину» в кладку. Вовремя мы убрались!

— А он, часом, не по всему замку свои приобретения распихал? — спросил я на бегу, заворачивя в очередной коридор.

— Пырий его знает! Боюсь, не одни свои покои обезопасить старался. Но ты же разрушил только «паутину» в Закатной башне?

— Я разрушил все!

Колдунец присвистнул и пробормотал что-то вроде «силы с тыкву, ума — с орех».

Я прибавил ходу. Надо как можно скорее найти Малинку. Да, можно предупредить ее и сейчас, но если она дерется, внезапно зазвучавший в голове голос (уж я-то знаю, каково это!) запросто может заставить ее пропустить удар. А это мысль!

На бегу сосредоточиться было трудно, но в конце концов удалось, и я воззвал ко всем обитателям крепости: «Бегите! Замок рушится! Спасайте свои жизни!», и тут же почувствовал растерянность Малинки. Видно, ее противники услышали глас и застыли статуями. Вот теперь можно и ее предупредить, что я сделал незамедлительно.

Прошло совсем немного времени, и мы с Горицветом уже бежали по коридору не одни. Люди не обращали на нас ни малейшего внимания, да и друг с другом не переговаривались, только вздрагивали и испуганно озирались, ускоряя ход, когда раздавался грохот очередного разрушения. Мне оставалось только радоваться, что народец попроще, вроде слуг и кухарок, обитает в тех частях замка, где вряд ли заложены какие-то колдовские штуковины. Если солдаты и приближенные лорда еще могли быть передо мной виноваты, то прислуга-то не при чем, и их смерти на совести мне не надобны.

Скатившись по лестнице, мы с колдуном оказались в привратном покое. Тут валялись несколько тел, свежая солома под которыми успела окраситься темно-красным. Стекающиеся сюда люди, не обращая внимания на мертвых (или раненых), стремились к распахнутой входной двери и исчезали в темном проеме. Лишь одна фигурка с обнаженным мечом в руке медлила у выхода, с трудом уворачиваясь от толчков бегущих, а иногда и давая сдачи (руками и ногами, а если в ход шла железка, то плашмя). Малинка!

Она будто услышала, повернулась в мою сторону и кинулась навстречу.

— Тимьян! С тобой все в порядке! Идем скорее наружу! Замок рушится, как ты и сказал, так страшно…

Я молча схватил ее за руку, и мы побежали к дверям, которые удалось миновать беспрепятственно.

Во дворе толпились люди, с испугом поглядывая на замок.

— Уходите за ворота! — крикнул я. — Уходите подальше, чтоб не зашибло камнями!

Хотел повторить приказ мысленно, потому как голос за грохотом разрушения наверняка расслышали не все, но вдруг осознал, что сил не осталось. Совсем. Судя по творящемуся в замке, я слишком много вложил в ураган, отправленный на уничтожение колдовских вещиц.

Я хотел попросить Горицвета помочь с оповещением людей, как вдруг поясницу ожгло резкой болью, замковый двор, скудно озаряемый светом немногочисленных факелов, толпа людей и внезапно-разъяренное лицо Малинки, обращенное мне за спину, исчезли, и я очутился в степи.

* * *

Впервые здесь царила ночь. И все было точно так, как рассказывала сладенькая: яркие звезды в черном небе, по ковылю стелется туман… Правда, никакого плача я не слышал, зато готов был завыть сам: мое тело по пояс вросло в землю. Попытался выбраться — не получилось. Ног не чувствовал, сил не было ни капли. Внезапно стало очень холодно, ладони покрылись липким ледяным потом, а сердце острой сосулькой кольнул страх.

— Не бойся, Тимушка, — раздался очень знакомый женский голос. — Это не страшно, просто все становится другим, — теплая рука легла мне на лоб, и отчего-то стало покойно. — По-прежнему не узнаешь меня?

Звездный свет вдруг стал необычайно ярким, позволяя разглядеть говорившую. На земле передо мной сидела молодая женщина с добрым и необычайно притягательным лицом.

— Мама, — я хотел взять ее руку в свои, но смог выпутать из ковыля лишь одну, пальцы другой будто что-то держало.

— Узнал! Как хорошо! — мать улыбнулась и взлохматила мне волосы. Она была совсем молодой, наверное, моложе меня. Все правильно: мертвые не старятся. Но почему я вижу ее теперь?

— На самом деле это не совсем я, всего лишь часть. Память твоего отца, которую он случайно срастил с твоей, — она будто читала мои мысли.

— Ты теперь всегда будешь здесь?

— Нет. Я дожидаюсь Тёрна. Часть его тоже была пленена здесь. Теперь он свободен, но где-то бродит. Наверное, пытается помочь тебе.

— Выбраться из земли?

— Да, Тимушка. Я думаю, он сумеет.

— Со мной что-то случилось, там, в настоящем мире…

— Ш-ш-ш, я же сказала, не бойся. Не думай об этом. Смерти в любом случае нет. Есть разлука, часто недолгая.

Последние ее слова встревожили меня, я попытался выспросить, что она имеет в виду, но мать обращалась со мной как с больным ребенком — обнимала, гладила, целовала, шептала всякие ласковые глупости и не отвечала ни на один из моих вопросов. В конце концов я, кажется, задремал, кое-как пристроив голову у нее на груди.

Когда проснулся, матери рядом не было, а над степью занималась заря. В ее свете я разглядел остатки тернового куста, зазеленевшие и покрывшиеся белой пеленой цветов. Рядом стояли двое — рослый мужчина обнимал за талию молодую женщину — и смотрели на меня.

— Разлука кончилась? — спросил я.

Они кивнули и переглянулись с улыбками.

— И я больше не расстанусь с вами?

Мать отрицательно покачала головой, а отец указал вверх, на что-то позади меня. Я решил, что посмотрю позже, когда они уйдут. Вросши по пояс в землю, не чуя ног, я, наверное, навсегда останусь тут, растекусь пятном собственной позели. Левая-то рука вовсе не запуталась в ковыле, а, как я теперь видел, проросла тимьяном.

Мирика и Тёрн тем временем помахали мне на прощание, повернулись и шагнули в цветущие заросли. Ветви дугами сомкнулись над ними и позади, скрывая от глаз, а потом куст растаял, будто туман поутру, не осталось ничего, кроме величественно колышущейся ковыльной степи. Волны по ней прокатывались все медленней, ветер слабел вместе со мной. Пока еще оставались хоть какие-то силы, я оглянулся посмотреть, на что же показывал отец.

Сзади, на расстоянии вытянутой руки, к земле спускался толстый жгут, свитый из множества трав и тонких веточек деревьев и кустов, другим концом канат уходил в небеса. Откуда он здесь?.. В моей степи нет деревьев. А такое множество разнообразных растений, собранных вместе, я видел лишь на стволах, украшающих центральные площади в Зеленях. Протянул руку, дотронулся и неожиданно ощутил силу, напитавшую веревку, струящуюся по ней, как вода. Пальцы сами сжались вокруг каната, и меня потянуло вверх, а нижнюю часть тела внезапно пронзила такая сильная боль, что я лишился сознания.

— Очнись! Очнись! — кто-то с рыданиями и немалой силой влепил мне пощечину. — Тимьян! Ну очнись же! Не смей меня бросать! Меня еще никто не бросал! И не так! Не так! Хочешь бросить — встань и уйди, а не лежи тут… — грудь придавило, лицо защекотали волосы.

— Не надо, лапуля, — давление на грудь слегка уменьшилось. — Можешь мне поверить, он вовсе не хотел расставаться с тобой.

Чьи-то руки вцепились в мои плечи, рыдания стали еще более бурными.

— Эри, усыпи ее, что ли…

Я открыл глаза. Голова моя от удара повернулась на бок, поэтому я сразу увидел сестренку — сидит на земле поодаль, ноги подвернуты под себя. Эрика улыбнулась и повела плечами, с них призрачным ворохом ссыпались стебли и ветки, только что свитые в тугой, напитанный силой Зеленей жгут, вытащивший меня из небытия, что, оказывается, залегает под призрачным убежищем каждого из творящих.

В этот момент Малинка из последних сил тряхнула меня.

— Да не брошу я тебя, не брошу, — проворчал, с неожиданной легкостью поднимая руку и обнимая подавившуюся рыданиями сладенькую. — Но только если пообещаешь, что никогда впредь не предпримешь ничего серьезного, не посоветовавшись со мной.

Она не стала ни ругаться, ни прекословить, залепетала «да-да», а когда я сел, вцепилась в меня пуще прежнего и принялась реветь, теперь, надеюсь, от радости. Интересно, надолго ли хватит ее «да-да»?

* * *

Ну что еще рассказать? В небытие, как выяснилось, меня чуть не отправил Ильм, сбежавший от поединка с Малинкой, стоило услыхать глас творящего. Управляющий возвысился при Боре, и возвращению законного наследника не обрадовался. А сладенькая, взяв на заметку мои слова Сивому, с присущей ей ловкостью учинила чуть ли не мятеж, надеясь помешать обряду. Короче, Ильм воспользовался сумятицей бегства, напал на меня сзади с мечом и, наверное, перерубил хребет (я, понятное дело, не стал выяснять красочные подробности). Малинка тут же отправила злодея к Хозяину Подземья, но меня вернули к жизни не ее подвиг и слезы, а отец с Эрикой.

Оказалось, сестренка настояла на возвращении в Окоём, как только потеряла связь со мной. Каравану до цели оставалось чуть больше дня пути, так что купец поворчал для виду да и отпустил Корня, удержав часть платы. Эрика воспользовалась даром и кое-как, в несколько приемов, переместила себя и айра к Дёрену. Тот внял их просьбам и отправил парочку к Скалграду. Дальше они шли, полагаясь на айрово чутье, и добрались до замка в ночь обряда. По счастью, крепость ко времени их появления уже начала рушиться, и сестренка с Корешком направились прямиком к воротам, которые распахнулись чуть ли не перед ними, выпуская бегущих перепуганных людей. Корень, понятное дело, ринулся на помощь, а уговорить Эрику подождать снаружи не смог (как я его понимаю!). Так сестренка и друг оказались в крепости.

Они нашли меня, когда Ильм уже был мертв. Эрика сразу занялась врачеванием, но рана оказалась ей не по силам.

— Тим, теперь я знаю, что ты чувствовал с Калганом и Пеночкой, — призналась она, когда у нас выдалось время для беседы. — Собственное бессилие непереносимо. А взгляд твоей за… Малинки… Это под конец она сорвалась, а пока я пыталась помочь, молчала и только ломала пальцы, бледная, как утренний туман в Мглистых землях. Я уже отчаялась, как вдруг появился Тёрн, я узнала его по позели на щеке, да и на бабушку Веронику твой отец очень похож. Он тянул откуда-то толстенную веревку, свитую из множества разных растений. «Так ты парня не вытащишь, слишком глубоко он увяз. Подставляй плечи», — и уложил на них канат. — «Не трать силы на исцеление, удерживай жгут. По нему Тим сможет выбраться сам. Хвала Зель-творящей, что ты оказалась рядом, племянница. Я могу притянуть сюда мощь Зеленей, но передать ее сыну не в состоянии. Это доступно лишь живым.»

Малинка была несказанно благодарна Эрике, правда мне не преминула высказать, мол, никак не предполагала, что айры созревают так быстро.

— Ты говорил, твоей сестре едва десять исполнилось, а на человеческий счет я б ей дала все восемнадцать. Может, и ты еще зеленый пацан, а я тут предаюсь растлению дитятки?

Пришлось напомнить сладенькой, что пацан-не пацан, а теперь я — законный Туманный лорд (Хозяйка Небесная, на кой это мне?!), хоть и с изрядно порушенным замком.

Крепость не развалилась полностью, но заметно пострадала. К счастью, люди успели вовремя ее покинуть и на меня в большинстве своем зла не держали. Видно, сумасшедший Бор успел их как следует напугать, так что вменяемый наследник (нашлись такие, кто неплохо помнил матушку, и оценили мое сходство с ней, да и какой-то магический камешек над уцелевшей входной дверью замка подтвердил, что я — сын Мирики) невольно внушал приязнь. Да, колдун, но ведь настоящий, а не бездарь, спятивший на почве волшебства.

Я еще много могу порассказать. О том, к примеру, как мы впятером (я, Малинка, Эрика, Корень и Горицвет) навещали Дёрена и благодарили его за помощь. Горицвет, правда, не столько благодарил, сколько набивался в ученики и с моей помощью набился-таки. Сестренка с радостью приняла приглашение хозяина Окоёма погостить немного, познакомиться с человечьим колдовством. Корень, правда, ворчал, что так и тайны творящих выболтать недолго, но Эрика быстро утихомирила его, медовым голоском попросив остаться с ней и проследить, чтобы этого не случилось. Друг тут же успокоился, а я подумал, что сестренка, пожалуй, очень скоро войдет в полную силу и назад в Зеленя вернется быстро и без труда. Может, и Корешка прихватит. Хм, представляю радость деда. А вот Вероника, пожалуй, будет довольна.

Я мог бы поведать о том, как мы с Малинкой наведались в Светлогорье (обязанности наместника Багряного Края на время принял Окс, а следить за отстройкой замка в Мглистых землях прибыл один из сыновей Вепря, ибо я в таких делах ничего не смыслил), и о том, как сладенькая пыталась воспитать из меня лорда, и о нашем путешествии на Цветущие острова (мне не терпелось убрать горб своей старой знакомице Ромашке), и о многих других странствиях и приключениях. Короче, историй у меня тьма, да рассказывать недосуг: передо мной по-прежнему целая жизнь и весь мир, да моя девочка рядом, и ветер большей частью в спину. А дунет в лицо — мы справимся!

Content

Алесько С
ОБУЗДАТЬ ВЕТЕР