Михаил Геннадьевич Кликин

Чистилище. Охотник

© С. Тармашев, 2015

© М. Кликин, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015

* * *

Издательство благодарит Сергея Тармашева за предоставленное разрешение использовать название серии, а также уникальные мир и сюжет, созданные им в романе «Чистилище».

Другие произведения, написанные российскими фантастами для межавторского цикла, являются их историями, Сергей Тармашев не является соавтором этих романов и не читает их. Создатель «Чистилища» дал литераторам полную свободу, разрешив войти в мир проекта, но сам он несет ответственность только за собственную книгу.

1

Собаки лаяли всю ночь – чувствовали скорую большую охоту. Иван, просыпаясь, прислушивался к их тявканью, угадывал знакомые голоса и, успокоившись, опять засыпал. Если бы к деревне подошли мутанты или если бы кто-то из общины обратился в эту ночь, то лай стал бы другим – рваным, злым, испуганным.

Примерно через час после восхода солнца он в очередной раз проснулся и долго лежал на спине, через дыру в потолке наблюдая, как постепенно светлеет небо. В чуме было прохладно, но если бы не гнус, то Иван так и лежал бы под теплыми шкурами, слушая звуки оживающей деревни. Однако комары и мошка вились над лицом, лезли в рот и нос. Пришлось покидать лежанку, отвязываться от центрального столба и разводить огонь в очаге.

Едкий дым, поднимающийся к открытому макодаси, выгнал гнус. Позёвывая, Иван повесил над огнем закопченный чайник, в котором еще с вечера была запасена вода, забросил в него брусничный лист и сушеные ягоды. Перекусил вяленой рыбой, привычно проверил оружие. И откинул полог, чтобы соседи могли видеть, что он проснулся человеком и уже готов принять гостей.

Два дня тому назад Ивану исполнилось ровно двадцать лет. Все его сверстники давно женились, у многих уже были дети, а Иван всё никак не мог устроить личную жизнь, хотя женихом он был завидным – прямой потомок Рыбниковых, богатырь и силач, удачливый охотник. Члены Совета ворчали недовольно, пеняли ему, что пора бы остепениться, обзавестись семьей. Не будь он Рыбниковым, его давно женили бы на какой-нибудь непристроенной благородной молодухе – вон у Шароновых как раз две девчонки подросли, а род их давно на хорошем счету, одиннадцать долгожителей в семье и всего один выродок, мутировавший в семнадцать лет, но, всем на счастье, не успевший оставить потомства.

– Не спишь, Ваня? – В чум, присев перед низким входом, заглянула Тая Зосимова.

– Не сплю, – отозвался Иван, торопливо приглаживая волосы ладонью. – Давно встал. Собаки всю ночь лаяли, мешали.

– Волнуются, – сказала девушка. – Можно я зайду?

– Конечно.

Иван встретил гостью, пожал ей руки, хотел поцеловать в губы, но она отвернулась, сильно покраснев, и он неловко чмокнул её в щеку.

– Опять? – спросил он, сразу поняв, в чем дело.

– Опять… – Она понурилась, села на шкуру росомахи, скрестив ноги. – Сестра вчера узнала, что мы твой день рождения вместе праздновали.

– Ругала?

– За волосы оттаскала.

– Я её прибью! – Иван схватился за палку, которой обычно отгонял собак.

– Не надо… Она же добра мне хочет… Да ты и сам всё понимаешь…

Иван обнял девушку. Она крепко прижалась к нему, дрожа. Потом отстранилась, внимательно посмотрела ему в глаза и твердо сказала:

– Я не могу так больше!

– Я тоже, – тут же ответил он, не давая ей возможность закончить приготовленную речь. – Сегодня же скажу Совету, что мы женимся!

– Нет! – Тая испугалась – даже голос зазвенел. – Совет будет против!

– Плевать на Совет!

– Ты испортишь свой род!

– Мне всё равно!

– А как же Кодекс?.. Нет, нет, так нельзя! Мы не можем!

– Можем!

– Зря я пришла! – Тая заплакала, закрыв лицо ладонями. Иван попытался приблизиться к ней, но она отпрыгнула, затрясла головой:

– Не надо, не подходи… Я просто хотела… Попрощаться… Я должна была сказать тебе, что всё кончено… Мы не должны больше видеться… Я так решила!

– Но… – Иван растерялся. – Как же так…

Тая попыталась сказать что-то еще, но не смогла – рвущиеся рыдания лишили её голоса. Она опять тряхнула головой и, резко повернувшись, выбежала наружу.

Потрясённый Иван привалился плечом к столбу.

В чайнике закипела вода.

2

Этим утром вся деревня поднялась рано. Такое случалось нечасто – готовящиеся к ночному дежурству караульные обычно спали до обеда, да и свободные охотники, не занятые по хозяйству, любили поваляться в постелях, набираясь сил. Первыми обычно вставали женщины – у них всегда были дела. Потом просыпались дети – им нужно было спешить в школу. Мужчины поднимались к завтраку.

Но только не сегодня.

Солнце только-только начало пригревать, а деревня уже гудела, словно растревоженный пчелиный рой. Женщины суетились, разрываясь между повседневными делами и желанием побыть рядом со своими мужьями, уходящими в поход. Мальчишки бесились, радуясь отмене школьных занятий. Привязанные к шестам собаки весело тявкали, скулили от нетерпения. Подростки и мужчины собирались группами, озабоченно обсуждали что-то, посматривали по сторонам. И даже караульные, не боясь наказания, ненадолго покидали свои посты, чтобы узнать новости…

Семнадцатилетний низкород Федька Гуров спешил на деревенскую площадь, когда его окликнул девичий голос. Он встал, не понимая, кто его зовет, закрутил головой, увидел стоящую за поленницей Таю Зосимову и улыбнулся ей:

– Привет!

Девушка выглядела сильно расстроенной. Федьке это не понравилось – Тая дружила с его сестрой, да и вообще она была хорошая, а Федька не любил, когда хорошие люди расстраиваются.

– Ты это чего это, Тайка? – неуверенно спросил он. – Тебя, что ли, обидел кто?

Она помотала головой. Спросила:

– Ты на охоту?

– Ну да. – Он широко улыбнулся, похлопал ладонью по тесаку, висящему у бедра, показал лук без тетивы и тугой мешочек с походной мазью – всё как у бывалого охотника. Федька был страшно горд, что его включили в группу, где шесть человек из восьми были благородами. А всё, наверное, из-за того, что по весне он в одиночку завалил медведя!

Тая подошла к нему ближе, и Федька аж залюбовался ею. Конечно, она была чуть старше его, но это ему даже нравилось. Он потянул ноздрями воздух – пахла девушка очень приятно, притягающе. Почему он раньше не обращал на это внимания? Они же все время жили рядом, соседями были, в гости друг к другу ходили, в одни игры играли… Может, дело в том, что сейчас Тая смотрит на него как-то странно?

– Ты, это… – Федька отчего-то заволновался. – Чего хотела-то?

Она отвела глаза. Сказала негромко:

– Вернешься с охоты, узнаешь.

И вдруг подалась к нему, чмокнула в губы, сунула в руку что-то мягкое, теплое.

Он отшатнулся, моргая, чуть не упал.

А Тая скользнула в тень и исчезла за поленницей.

Федька, не понимая, что это сейчас такое тут произошло, поднял руку, разжал пальцы. На его ладони лежала заячья лапка.

– Ты чего встал столбом? – Его сильно толкнули в спину. Он повернулся.

Долговязый, похожий на журавля Вова Самарский стоял и, ухмыляясь, открыто пялился на заячью лапку.

– Никак свадьба скоро? – сказал он и поправил висящий за спиной автомат – Вова был охотник опытный, и лет ему уже исполнилось почти двадцать шесть, так что огнестрельное оружие он носил по праву, о чем низкород Федька мог только мечтать.

– Значит, Тайка к тебе переметнулась, – Вова понимающе покачал головой. – Ну и правильно. Жаль только, что детей у вас не будет.

– А может, будет, – возмутился Федька, пряча лапку в карман. Он мог бы выбросить её сейчас, и это означало бы, что он отверг ухаживание девушки. Заячью лапку юные красавицы дарили избранникам, чтобы заявить о симпатии. – Может, я еще лет восемь проживу. И Тая. Тогда Совет разрешит нам родить ребенка.

– Да ты, я гляжу, всерьез на ней жениться удумал… – Вова посерьезнел, глаза его сделались колючими. Он был семьянин с опытом, у него скоро должен был появиться внук – а до внуков в общине доживали немногие. – Ты только не вздумай об этом Ивану Рыбникову заявить! Не хватало нам ваших разборок, да еще во время Большой Охоты… Понял меня? Запрещаю тебе про Таю говорить! Даже думать о ней забудь, пока домой не вернемся!

Федька понурился. Спорить он не мог – Вова мог запросто выгнать его из отряда. Но и сдаваться не хотелось.

– Ладно, – выдавил Федька, щупая в кармане теплую заячью лапку.

– Громче! – велел Вова.

– Ладно! Не буду!

– Значит, договорились, – резюмировал Вова, продолжая пристально разглядывать Федьку. – И помни: я за тобой слежу!

На деревенскую площадь они пришли вдвоем. После разговора Федька чувствовал себя скованным, присутствие Вовы тяготило его. А тот словно бы уже начал выполнять обещанное: постоянно держался рядом, косился на подопечного. Возможно, дело было не в Тае Зосимовой, а в том, что Федька впервые шел на Большую Охоту, и в группе он был новичком. Вова же считался в команде вторым по старшинству – первым числился Максим Шуманов, ему исполнилось двадцать четыре года, и он с двадцати лет был членом Совета; а известен Максим был тем, что с двенадцатилетнего возраста не пропустил ни одной Большой Охоты, и о повадках Ламии знал больше остальных.

Когда в центре площади запылали костры, охотники оставили своих близких и сошлись, сформировав две команды. Одной предстояло отправиться на север, другой – на запад. Они и назывались соответственно – «северные» и «западные».

Федька немного замешкался, не зная, какое место занять в строю. Зеваки сразу заметили его метания, захохотали.

– Справа от меня вставай, – велел ему Вова, поймав за рукав летней малицы и затаскивая в неровный строй. – Так рядом со мной и держись…

Жар от костров шел такой, что кожа на лице подпекалась. Федька терпел и, щурясь, разглядывал толпящихся вокруг земляков. В деревне сейчас жило без малого пять сотен человек, не считая младенцев, которые еще не умели ходить, – и почти все они сейчас собрались здесь.

К украшенному резьбой тотемному столбу вышел Борис Юдин – светловолосый голубоглазый здоровяк, Глава Совета и Первый Учитель. Он был единственный, кто видел живым Николая Рыбникова. Борис помнил, как создавалась община, как строилась деревня, как писался Кодекс. Он встретил уже тридцать пятое лето, что казалось немыслимым. У Бориса было три жены, двенадцать детей и восемь внуков. Он должен был мутировать лет десять тому назад, но почему-то оставался человеком. Поговаривали, что это всё из-за того, что именно он варит Коктейль, дышит его парами, пробует на вкус.

– Тихо! – прокричал Борис, вскинув руки над головой.

Ему пришлось трижды повторить свой призыв, прежде чем на площади установилась тишина.

Федька, стоя в строю охотников, наблюдал, как меняются лица людей: минуту назад все веселились, смеялись, а теперь даже маленькие дети сделались серьезными, вслушиваясь в раскатистый баритон Бориса.

– Много лет тому назад мы начали свой путь, – вещал тот. – Нам было открыто, что спасение надо искать на севере…

Борис поднял руку, обратив её ладонью к небу, – так было принято благодарить Степана Рыбникова, человека, который ценой собственной жизни спас многих людей и научил их существовать в изменившемся мире.

Жест Бориса повторили все. Федька тоже поднял руку и заставил себя забыть о скорой охоте, о неуютном постоянном надзоре Вовы Самарского и даже о Тае, о её внезапном поцелуе и заячьей лапке, лежащей в кармане. Федька должен был наполнить свое сердце и свой ум искренней и глубокой благодарностью к спасителю и его родным братьям – так предписывал Кодекс.

– Путь к очищению был трудным, и каждый призванный шел по нему в одиночестве, – продолжил традиционную речь Борис Юдин. Голос его сделался напевным. И уже многие слушатели, прикрыв глаза, повторяли вместе с ним заученные с детства слова:

– Мы воссоединились, пройдя долгой дорогой испытаний. Но путь к очищению только начался, и мы благодарны Степану за наставление. – Борис опять вскинул руку к небу. – Мы чтим Кодекс и следуем ему. Мы веруем в незримую защиту братьев Ивана и Николая…

Федька покосился на стоящего в строю Ивана Рыбникова – все знали, что его назвали так в честь деда. В Кодексе было написано, что Иван Рыбников погиб, защищая свою семью, но его любовь и привязанность к жене и детям были так сильны, что дух его остался рядом с близкими, ободряя их и помогая в трудную минуту. Считалось, что дух Ивана и по сию пору оберегает Рыбниковых, а с ними и всю общину.

Тревожно зарокотали огромные деревянные барабаны, установленные в пяти шагах от тотемного столба. Две десятилетние девочки вынесли из большой расписной яранги покрытую резьбой бадью, в которой колыхалось горячее вязкое варево, похожее на кисель. За девочками важно вышагивал шестилетний мальчик, держа в руке большой черпак из бересты. Дети встали за спиной Бориса. Было заметно, что девочкам тяжело, но они не смели поставить бадью на землю.

Федька не на шутку разволновался. Ему всего однажды довелось пить Коктейль – как раз после того, как он убил медведя-шатуна. Но и тогда ему досталось чуть – всего-то ложка. Низкородам Коктейль подавали в исключительных случаях.

– Не жадничай, – шепнул Вова Самарский.

Федька не ответил. Ему казалось, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди – так сильно оно билось. Он уже представлял, как ему подносят полную чашу и он торопливо глотает сладковатое варево, пьет жадно – до дна, до дна! – крепко вцепившись в берестяную посудину, чтобы никто не отобрал…

Коктейль мог исправить Федькину жизнь. Коктейль мог дать ему несколько дополнительных лет жизни. Возможно даже, Коктейль мог сделать Федьку благородом, а уж если не его самого, то его детей. Коктейль сдерживал мутацию, не зря же Борис Юдин прожил тридцать пять лет и, кажется, планирует прожить еще столько же. Уж у него в доме, наверное, Коктейль подают каждый день, а может и три раза на дню – вместо травяного чая.

– Успокойся, Федька, – строго велел Вова Самарский, почувствовав нервную дрожь соседа, видя его полуобморочное состояние. – Успокойся, а иначе мне придется выкинуть тебя из команды.

Эти слова отрезвили Федьку. Если его отстранят от Охоты, то и Коктейля он не получит. Ну, может, лизнет пару капель, когда остатками будут обносить остальных. Все деревня ведь не просто так сюда пришла, не только ради веселья, не для того лишь, чтобы у костров погреться и в игры поиграть – сегодня каждый рассчитывает получить свою долю Коктейля. Бадья-то вот какая большая! Не на всякий праздник такую выносят.

Федька заставил себя успокоиться, унял дрожь.

– А чего я? Я ничего! – сказал он Вове и облизнул пересохшие губы.

3

Ивану Рыбникову не нравилась болтовня в строю охотников. Он недовольно покосился на товарищей, поднес палец к губам. Вова Самарский заметил его жест, кивнул, дернул за рукав низкорода Федьку.

На площади начиналась главная часть торжественной церемонии. Барабаны зарокотали громче, потом разом смолкли. И тут же Глава Совета простер руки и продолжил свою речь, напоминая о том, ради чего все здесь собрались:

– Раз в три года, в день, когда солнце стоит высоко, из вод выходит Ламия. Образ её ужасен, сила её неодолима, а утроба ненасытна. Раз в три года мы начинаем Большую Охоту, чтобы усмирить голод вернувшегося зверя. Пришло время первой жертвы!

Борис поднял руки над головой. Барабанщики ударили в свои деревянные инструменты, выбивая новый ритм. Кое-кто в толпе начал пританцовывать. Но большинство зевак стояли смирно, вытягивали шеи, с нарастающим интересом и опаской глядя в сторону бревенчатого строения без окон, почти по самую крышу обложенного камнями. Скрип тяжелых ворот был слышен даже сквозь барабанный бой. Люди торопливо начали раздаваться в стороны, освобождая отмеченную белыми валунами тропинку, стараясь подальше отойти от ее края. Мальчишки засвистели, приветствуя выходящих из бревенчатого сарая людей.

Их было семеро.

Первым шел кузнец Рамиль – человек богатырского роста и сложения. Обеими руками он держал крепкую длинную слегу. За нее же держались Федор и Ян Шуховы – близнецы, вот уже пятый год подряд выигрывающие соревнования по борьбе на поясах: равных им соперников в деревне не было, поэтому они конкурировали только друг с другом.

Еще четыре человека – все крепкие, как на подбор, коренастые – пятились и отдувались, натягивая толстые веревки, свитые из лыка и пеньки. Посторонний зритель, не знающий местных обычаев, мог бы решить, что семь юных богатырей вытягивают из сарая здоровенного быка.

Только это был не бык.

Ужасный рев заставил толпу отпрянуть. Кто-то закричал, кто-то громко засмеялся, чтобы скрыть страх. Иступленно залаяли псы.

Из сарая, тяжело ступая похожими на колоды ногами, ворочая уродливой головой, вышел Сева Лодочник. Двенадцать дней тому назад он обратился, потеряв человеческий облик. Такая судьба рано или поздно ждала всех жителей деревни, поэтому они с жадным любопытством рассматривали мутанта – своего недавнего родственника, товарища и соседа, они словно на свое отражение смотрели.

Сева Лодочник, привязанный к длинной жерди, обмотанный веревками, встряхнулся, резко подался к толпящимся людям, кровожадно на них глядя, – и семь богатырей, удерживающие мутанта, едва не упали. Женщины испуганно закричали, несколько мужчин из толпы тут же бросились на помощь кузнецу и его товарищам. Но те уже справились с изменившимся Лодочником, потащили его к тотемному столбу. Мутант не упирался, наоборот, рвался к людям, щелкая челюстями, роняя густую слюну, – его лишь приходилось направлять и сдерживать.

– Первая жертва! – прокричал Борис Юдин. – Наша плоть! Наш родич! Первая жертва!

Иван Рыбников не знал, кому достанется честь принести первую жертву, но подозревал, что Совет выбрал его. Поэтому перед выходом из дома он экипировался по-походному: взял всё оружие, надел подготовленный к охоте костюм. Только снаряженный рюкзак, доставшийся от знаменитых дедов, оставил в своем холостяцком чуме.

Семерка богатырей подтащила сопротивляющегося Севу Лодочника на место заклания. Кузнец и близнецы Шуховы прижали мутанта к тотемному столбу, их помощники растянули веревки, собираясь спеленать жертву – сделать это надо было быстро.

Однако что-то пошло не так.

Одна из веревок провисла. Державший её Гриша Карпенко опустился на одно колено и тоненько – так, что у ближайших людей заложило уши, – завизжал. Иван издалека увидел, как правый глаз Гриши потемнел, налившись кровью.

Отпущенная веревка упала на землю.

– Мутация! – заорал Иван и схватился за тяжелый тесак, висящий в кожаной петле на боку.

Кузнец и близнецы Шуховы дрогнули.

Сева Лодочник, почуяв слабину, рванулся к толпе. Одна из веревок не выдержала, лопнула. И мутант широко шагнул вперед, уронив вцепившихся в слегу людей, потащил их по земле, не давая возможности подняться, найти опору, укорениться. Зубами перекусил он оставшиеся путы и, почти уже освобожденный, зарычал так, что по всей округе завыли перетрусившие псы, а зеваки, собравшиеся на праздник, бросились врассыпную…

4

Солнце светило так ярко, что приходилось щуриться. Над тихим, словно бы застывшим морем кружили чайки и поморники – их здесь собралось так много, что казалось: кинь камень – и собьешь птицу, а то и не одну.

Нолей жадно следил за кружением птиц. Он не ел уже четыре дня, а впроголодь жил год, если не больше. Близкие птицы словно дразнили его, выхватывая из воды рыбешек. Да что рыба! Нолей был готов ощипать и съесть самого вонючего поморника. Делов-то: запусти из пращи снаряд в птичью гущу – вот тебе и еда.

Да только руки связаны.

И сторожа глаз не сводят.

– Попить дайте, – попросил Нолей, отворачивая лицо от солнца.

Берег был рядом. Знакомый берег, родной. Конечно, сейчас Нолей не мог определить, где именно он находится. Но не сомневался – окажись он там, на суше, и уже к концу дня ему станет ясно, что это за местность. Он же тут все детство провел, с пяти лет ходил с отцом вместе, пока остальные мальчишки торчали в школе, зазубривая знания, доставшиеся от прошлого мира и в этом мире уже мало на что годные.

– Слышь, чукча, – к нему подошел один из охранников, подразнил бутылкой с водой. – Далеко нам еще плыть?

– Я не чукча, – сказал Нолей, ничуть не обидевшись. – Я русский.

Его отец наполовину был ненцем, но он тоже всегда называл себя русским.

– Допустим, – сказал охранник и демонстративно сунул бутылку в широкий карман пятнистых штанов. Словно потеряв интерес к пленнику, он вразвалку подошел к высокому борту и тихонько засвистел, глядя вдаль. Он был рыжий и бородатый – кажется, его звали Сашком.

– Эй, – позвал бородача Нолей. – Плыть недалеко. Дай попить, а?

Но охранник словно его не слышал. Издевался, сволочь!

– А и черт с тобой, – равнодушно сказал Нолей и опять уставился на чаек, незаметно царапая ногтем мягкую и уже слегка распушившуюся веревку, связывающую ему руки.

Нолей сидел почти на самом носу идущего по морю корабля, на дощатом помосте, чуть приподнятом над палубой, под небольшим полупрозрачным навесом. Это был не его выбор – пленника здесь усадили, чтобы он мог всё видеть. Нолея сделали проводником – сначала обманом, а потом, когда обман открылся, – силой. Он мало что знал об этих людях. Большую часть времени его держали взаперти – в тесном каменном мешке, где вместо окна была узкая щель, в которую едва пролезала ладонь. И только когда началось это морское путешествие, он смог вдоволь надышаться свежим воздухом.

– Мне пожрать надо, – сказал он, когда охранник, устав созерцать море, отошел от борта и направился к деревянной палубной надстройке, из которой доносился веселый гогот собравшейся там компании.

Корабль был большой – шагов двести от носа до палубы. Сколько на нем было людей, Нолей точно не знал, но думал, что около сотни человек.

– Перебьешься, – сказал охранник.

– Не могу уже больше, – заявил Нолей. – Вы меня не кормите совсем. Сил уже нет. Я идти не смогу. Что тогда ваши старшие скажут? Чистые разозлятся, если я умру!

Охранник остановился, нахмурился. Вытащил из кармана бутылку, свинтил крышку, поднес к губам пленника, позволил ему сделать несколько глотков.

– Ты откуда про Чистых знаешь?

– Так вы же постоянно говорите, – сказал Нолей. – Чистые то, чистые сё. Работаете на них, да?

– Мы ни на кого не работаем, – мрачно ответил охранник. – У нас симбиоз. Знаешь, что это такое, чукча?

– Знаю, – Нолей кивнул. – Я же ходил в школу. Симбиоз – это когда глисты в животе.

– Ну, почти… – Охранник хмыкнул. – У нас с Чистыми – симбиоз. И если они глисты – то глисты полезные. Понимаешь?

Нолей кивнул.

Веревка, связывающая запястья, распушилась настолько, что её отдельные волокна можно было выщипывать и рвать двумя пальцами.

– Покушать можно будет сегодня? – спросил Нолей.

– Не знаю. Скажу старшему, пусть он решает.

– Скажи, пожалуйста. Скоро на место приплывем. Там по земле придется идти. А я не смогу, если сил не будет. Жрать хочу!

– Да понял я, понял… – Охранник дал пленнику еще немного воды и вполне дружелюбно похлопал по плечу. – Сейчас спрошу у старшего, что с тобой делать.

Он ушел.

Нолей, как мог, вывернул голову, убедился, что сейчас за ним никто не следит, и с утроенным жаром принялся выщипывать волокна старой прелой веревки.

Берег был рядом.

Знакомый берег. Родной…

5

У Ивана было не так много времени, чтобы убить начавшего обращаться Гришу Карпенко. Если бы не вырвавшийся мутант, то сложностей не возникло бы: надо было просто подбежать к дергающемуся в конвульсиях несчастному и снести ему голову. Ну или пробить её, пока он не успел подняться в новом страшном обличии.

Однако сорвавшийся с привязи Сева Лодочник всё намного усложнил.

– Слева заходи! – заорал Иван, видя, что его товарищи рассыпались в стороны. Это была обычная тактика – разбежаться, чтобы не мешать друг другу и не дать мутанту возможности уничтожить весь скучившийся отряд в считаные секунды.

Сева Лодочник на миг замер, выбирая первую жертву. Иван, воспользовавшись этой короткой заминкой, сдернул с пояса болас, сделанный из прочных кожаных ремней и трех камней, крутанул его над головой и швырнул в ноги мутанту. Великан в эту секунду прыгнул за бегущей к костру девушкой, но ремни, обвившие ноги, бросили его на землю. Он с размаху ударился головой о торчащий из земли камень, но тут же вскочил и принялся сдирать путы, яростно рыча, скаля острые зубы и дергая головой из стороны в сторону, – он выбирал новую жертву.

– Слева! Слева заходи! – кричал Иван, понимая, что надо защитить, заслонить собой разбегающуюся толпу, в которой были дети и юные женщины – главная ценность общины. – Не давайте ему подняться!

Два охотника уже растягивали сеть. Кузнец Рамиль осторожно заходил сбоку, держа перед собой хитрую пятиметровую рогатину со специальным захватом. Братья Шуховы готовили арканы. А Вова Самарский целился в мутанта из своего автомата, но не стрелял, ждал. Патроны были великой ценностью. Огнестрельное оружие можно было применять только в случае крайней необходимости, и за каждый выстрел, даже сделанный на охоте, приходилось отчитываться перед Советом.

Иван быстро глянул на корчащегося Гришу Карпенко. В его широко открытом рту клокотала кровавая пена. Еще несколько секунд, может быть, минута – и охотникам придется иметь дело не с одним мутантом, а с двумя.

Вот бы Сева прямо сейчас накинулся бы на Гришу, да и сожрал бы его!

Но мутант словно понял, что у него вот-вот народится сородич. Сорвав ремни боласа, он прыгнул к бьющемуся в конвульсиях человеку и, кажется, приготовился его защищать.

Широкая петля аркана упала мутанту на плечи. Веревка тут же натянулась. Сева Лодочник резво повернулся, кинулся к братьям Шуховым, но они плеснули в мутанта горящей жидкостью, состоящей в основном из жира, смолы и скипидара, и отскочили.

Охваченный огнем мутант словно обезумел. Он бросался из стороны в сторону, пытаясь схватить разбегающихся охотников. Его обожженные глаза побелели, он почти ничего не видел, но одолеть его все равно не получалось: аркан лопнул, рогатина с захватом сломалась, сеть порвалась, сбилась в ком. Охотники, уворачиваясь от лап неистово ревущего великана, всё еще пытались его изловить: обряд должен был состояться; Кодекс предписывал, что первая жертва должна быть привязана к столбу в центре площади и убита тем охотником, на которого укажет Совет.

Пытаясь изловить мутанта или хотя бы не дать ему убежать с площади, охотники на несколько секунд забыли о Грише Карпенко, оставили его без присмотра.

Он поднялся с земли за спиной Ивана Рыбникова. Пока он стоял, его еще можно было принять за человека – наверное, поэтому никто не окрикнул охотников, не предупредил их об опасности. Но когда Гриша Карпенко пошевелился – стало понятно, что это уже не человек.

Он странным образом повернул голову – словно шею себе свернул – и с места прыгнул на Ивана в тот самый момент, когда тот пытался тесаком прорубить череп Севы Лодочника.

Иван, получив страшный удар в спину, отлетел на пять метров, ударился головой о тотемный столб и потерял сознание. Новообращенный мутант прыгнул к нему, жадно вцепился зубами в то, что показалось ему самым вкусным, и, дернув головой, вырвал себе первый кусок пищи, утоляя звериный голод…

6

Чайки кричали и кричали, будто чуяли скорый побег пленника и пытались предупредить охранников. Нолей посматривал на птиц, мечтал о мести – эх, запустить бы со всей дури в этот живой котел трехглавый болас, чтобы перья и пух во все стороны полетели…

Веревка лопнула, когда он в очередной раз попытался развести связанные за спиной руки.

– Будет тебе обед, – громко сказал бородатый охранник, выходя из деревянной палубной надстройки, которую все здесь называли кают-компанией. Подобных построек на палубе была целая деревня – некоторые использовались под жилье, в других располагались склады и подсобные помещения.

Нолей замер. Веревка уже сползала с запястий – ему приходилось придерживать её двумя пальцами. Он боялся, что охранник заметит это. И тогда про обед придется забыть. Тогда опять начнутся издевательства и побои. Убить его не убьют – он им еще нужен. Но уж лучше бы убили…

– Спасибо, – сказал Нолей.

Охранник встал у него за спиной, замолчал. Пленник не решался повернуть голову. Ему чудилось, что его освобождение замечено, и он представлял, что соглядатай сейчас с издевкой следит за ним, ждет каких-то действий и готовит первый удар. Это было похоже на изощренную пытку.

– Что на обед? – не выдержал Нолей. Он повернул голову. Охранник безмятежно смотрел куда-то в сторону. Что он там видел в море? Кита? Тюленя? Или наблюдал за дракой чаек и поморников?

– Каша и тюря. Как обычно.

Веревка упала на палубу, точно под ноги охраннику – Нолей не смог удержать её онемевшими пальцами. Он заерзал. Сколько времени у него оставалось, прежде чем охрана заметит его освобождение, – секунда? пять? десять? Может, надо прямо сейчас признаться, что у него развязаны руки? Сказать, что веревка лопнула сама! Тогда, может, поверят. Может, не станут бить.

– Попить бы, – пробормотал Нолей. В горле действительно пересохло. И не столько от жажды, сколько от страха.

– Ладно, пей.

Бородач встал сбоку, достал из кармана бутылку, свинтил крышку.

Удивительно, что он еще не заметил валяющуюся веревку. Наверное, птицы его отвлекали.

Нолей присосался к горлышку полиэтиленовой бутылки.

На поясе рыжего охранника висел убранный в ножны кортик. Даже руку протягивать не нужно – просто подними её – и достанешь.

– Не жадничай, – сказал бородач.

Нолей кивнул. Вода потекла у него по подбородку. Он набрал её полный рот – впрок.

– А это у тебя тут что? – пробормотал охранник, заглядывая под стул, к которому был привязан пленник. Бородач еще не понял, что это разорванная веревка – не успел этого понять, так как Нолей выплюнул воду ему в лицо и поднял руку, ухватив близкий кортик.

– Ты! – взревел взбешенный охранник и подался назад; узкий клинок словно сам выскользнул из ножен, оказавшись в руке пленника.

Нолей довольно неуклюже ткнул кортиком куда-то перед собой, попал во что-то мягкое и, сделав неимоверное усилие, тут же поднялся на связанные ноги и повалился вперед, цепляясь за хрипящего бородача. Они упали вместе – Нолей навалился сверху, продолжая тыкать клинком дергающееся тело, а другой рукой затыкая широко открытый рот врага. Охранник кусал его пальцы, Нолей совал их всё глубже, пока бородач не затих.

В кают-компании раздался взрыв хохота. Там, похоже, шла пирушка. Может, у кого-то был день рождения. Или моряки отмечали какой-то свой, оставшийся от былых времен праздник. Потому, видимо, и согласились покормить пленника. Возможно, прямо сейчас кто-то из них направляется к двери, держа в руках миску с горячей тюрей.

Нолей торопливо принялся развязывать узлы на ногах. Веревка не поддавалась, она разбухла от морских брызг. Перепилить её кортиком тоже не получалось – он был тупой, им можно было только колоть, словно штыком.

Нолей всё же распустил острием один из узлов. Дальше дело пошло быстрей – и через десять секунд он уже стоял на ногах. Они плохо его слушались, подгибались. Пульсирующая боль не позволяла нормально идти. Нолей перекатился к борту, уцепился за него, опять поднялся, всё поглядывая назад на палубные надстройки, надеясь, что его не замечают из корабельной рубки.

Судно шло вдоль береговой линии. До берега было километра два. Может быть, три.

Двигался корабль практически бесшумно. Однако Нолея это не удивляло. Он не знал, как должны работать судовые дизели – никогда в своей жизни он не видел подобных машин, только в школе что-то ему рассказывали, но он редко ходил в школу.

Зато Нолей видел тросы, уходящие в воду под острым углом. И ему казалось, что он замечает гигантскую тень, скользящую где-то на глубине.

Нолей решил, что это кит-великан тащит корабль подобно тому, как собачья упряжка тащит груженые нарты.

Да, это было удивительно. Но вполне понятно.

Люди приручили китов, чтобы двигаться по морю, – что тут сложного? Говорят, Чистые еще и не на такое способны!

Нолей подобрал в открытом железном ящике спасательный жилет, быстро его надел, так как уже знал, для чего это снаряжение предназначено, и, перегнувшись через борт, нырнул в холодную воду.

В короткий миг полёта ему подумалось, что кит, влекущий за собой корабль, может развернуться и атаковать упавшего в море человека – мало ли чему его научили Чистые! Нолей крепче сжал кортик, отчетливо понимая, что сейчас никакое оружие не сможет его защитить.

Но кит не обратил на него внимания.

Корабль уходил все дальше и дальше.

Облако галдящих чаек и поморников преследовало его.

7

Федька Гуров отлично понимал, что с его опытом и с его оружием лезть на взбесившегося мутанта – смерти подобно. Поэтому он старался не мешать более умелым охотникам, держался в стороне, готовый по первому требованию прийти товарищам на помощь.

Осматриваясь, он вдруг увидел, что Гриша Карпенко уже обратился и жрёт что-то, нависая над бесчувственным человеческим телом. В теле этом Федька опознал Ивана Рыбникова. Тут же он кинулся к Вове Самарскому, вцепился в его автомат, сбивчиво и путано тараторя, стараясь что-то объяснить. Начальник, не ожидая такого напора, оружие отпустил, и Федька, не слишком веря в свое умение стрелять, прыгнул к мутанту, жрущему Ивана.

– Эй! – завопил опомнившийся Вова. – Верни!

Федька подскочил к Грише Карпенко, который даже лицом все еще был похож на себя – человека, ткнул стволом ему в ухо и нажал спусковой крючок.

Автомат дернулся, словно живой.

Гриша Карпенко стал медленно заваливаться на бок, выронив из скрюченных пальцев изжеванный, заляпанный густой слизью ботинок, и все еще двигая челюстями.

А секунду спустя раздался второй выстрел – это Максим Шуманов, видя, что усмирить приговоренного к ритуальной казни мутанта не получается, спустил курок свой двустволки.

Два мутанта – Гриша Карпенко и Сева Лодочник – упали на землю одновременно.

– Первая жертва, – неуверенно провозгласил Борис Юдин, недовольный тем, что правила были нарушены и обряд не состоялся. – Наша плоть, наш сородич…

Федька присел рядом с Иваном Рыбниковым, чтобы осмотреть его раны – а вдруг его еще можно спасти? Почему-то вспомнилась Тая, её поцелуй – будет ли она благодарна за спасение верного друга? Может, не нужно было вмешиваться? Как бы не пожалеть потом об этом поступке!

Мысль была очень неприятная, неправильная, колючая, и Федька в наказание больно постучал себе ладонью по лбу.

– Ты это чего? – спросил Иван, открыв глаза.

Он не корчился от боли, не стонал. Похоже, с ним всё было в полном порядке.

– Тебя Гриша ел, – сказал Федька.

– Да? – Иван приподнялся, ощупал себя. Удивился, обнаружив босую ногу.

– Вот! – Федька протянул ему изжеванный, ни на что не годный ботинок.

– Обидно, – сказал Иван. – Это мне от отца досталось. Сейчас такой обувки не найти.

Федька посмотрел на свои мягкие пимы, сшитые из оленьего камуса, пожал плечами – ему старинные ботинки казались неудобными, они были слишком тяжелые и твердые.

– Я твой должник, выходит, – сказал Иван. – Ты меня спас, пока Гриша ботинок жевал… Фёдор, да?

– Ага.

Федьке было приятно, что потомок Рыбниковых помнит его имя, да еще и произносит его на уважительный манер.

– Похоже, мне сильно повезло, – сказал Иван, поднимаясь и еще раз внимательно себя обследуя. – Только нога немного болит, видимо, потянул её Гриша.

– Коктейль заживит, – уверенно сказал Федька. – Скоро пить будем.

– Может быть, – без всякого энтузиазма отозвался Иван.

Охотники оттащили тела мутантов к тотемному столбу. Это был мореный ствол лиственницы, обрубками корней вкопанный почти на четыре метра в глубину. На высоте трех метров к стволу были прибиты доски-указатели. Их острые концы были повернуты в разные стороны, в основном на юг и юго-запад. Федька читал плохо, но выжженные названия на досках он помнил наизусть: «Ильинское», «Ухта», «Березники», «Самара» – названия мест, откуда пришел каждый род. Имелась там табличка и семейства Гуровых – почти на самом верху – «Выкса». Федька отыскал её взглядом, машинально поднял руку ладонью кверху, мысленно благодаря спасителя рода и создателя Кодекса – Степана Рыбникова, а также его братьев.

Отдуваясь, к Ивану и Федьке подошел Вова Самарский, забрал свой автомат, недовольно его осмотрел. Конечно, он был рад видеть друга живым и здоровым. Но потраченный патрон тоже было жалко.

– Я тебе верну, – всё понимая без слов, пообещал Иван.

– А эта жертва разве будет считаться? – простодушно спросил Федька, глядя, как охотники разделывают мутантов.

– Ламии всё равно, что жрать, – сказал Иван. Кажется, он не слишком уважительно относился к Кодексу. Или у него просто было плохое настроение сегодня?..

Постепенно на площадь возвращались разбежавшиеся зеваки. Гомон голосов уже даже Борис Юдин не мог перекричать: все наперебой обсуждали инцидент с двумя мутантами. И только когда пришло время распития Коктейля, шум немного утих.

Федька пил чудодейственный напиток предпоследним в своей команде. Ковш был не полный, но и этого ему оказалось более чем достаточно: последние глотки давались с трудом, он даже боялся, что его вырвет, – вот стыдоба-то будет перед всем народом! С благоговением осушив берестяную посудину, он отдал её стоящему рядом мальчику, чтобы тот зачерпнул новую порцию Коктейля, и замер, прикрыв глаза, прислушиваясь к своим ощущениям. В животе бурчало, горло немного жгло – Коктейль работал! Федька решил, что пару лет жизни он себе точно прибавил. И опять вспомнил Таю – вот хорошо бы ей сегодня тоже Коктейля побольше досталось!

Он покосился на Ивана Рыбникова. Тот мог замолвить за девушку словечко. Но, кажется, его мысли в данный момент занимало что-то другое. Он и пить-то нормально не стал! Приложился к ковшу, глотнул чуть – да и передал соседу.

Федька осуждающе покачал головой.

Нельзя так относиться к Коктейлю! Это же не чай какой-нибудь, не молоко оленье. Это волшебный эликсир! Величайшая ценность! Сколько лет ушло, чтобы довести до ума рецепт, известный теперь только членам Совета, да и то, кажется, не всем. Кем были бы люди, если бы не Коктейль? Дикими выродками да мутантами!

Федька рыгнул и обратил ладонь к небу, привычно благодаря Степана Рыбникова и братьев-заступников…

8

Много дней чайки и поморники преследовали нечто огромное, бесшумно идущее на глубине, но хорошо различимое с высоты. Гигантский подводный монстр распугивал рыб, и они становились легкой добычей птиц. Но не только это привлекало их. Подводный монстр, похожий на кита, тащил за собой корабль, на котором обитали люди. Чайки и поморники бились за помои и объедки, выплескиваемые в море несколько раз на дню, – людей это развлекало, и некоторые из них специально подкармливали птиц.

А иногда в море падали трупы…

Однажды подводный монстр замедлил ход, и птицы, предчувствуя перемены, взлетели повыше, наблюдая за тем, что будет дальше. Когда чудовище стало подниматься к поверхности, чайки и поморники загалдели так, что управляющие кораблем люди едва могли слышать друг друга.

В считаные секунды вскипевшее море вытолкнуло черное тело огромного чудовища. Оно закачалось на волнах, словно вспухший труп гигантского тюленя. Несколько жадных чаек решились попробовать его на вкус и спикировали сверху на лоснящуюся мокрую тушу, но почуяли запах металла и отвернули в сторону, разочарованно крича.

Ракетный подводный крейсер проекта «Борей» всплыл в трех километрах от скалистого берега и, вновь до звона натянув стальные тросы, на малом ходу потянул баржу ко входу в тихую бухту.

– Команда один, – прозвучал голос из скрытого громкоговорителя подлодки, – приготовиться к десантированию.

Командирский перископ обратился на застроенную палубу баржи, куда сейчас высыпала вся команда, предвкушающая скорую высадку на берег.

– Стадо, – сказал капитан второго ранга Ларионов, отрываясь от окуляра перископа и осматривая собравшихся в рубке офицеров.

– Прошу прощения? – сказал, нахмурившись, лейтенант Соколов.

– Зараженные – стадо, – пояснил Ларионов. – Просто удивительно, как стремительно выродилась цивилизация.

– Не суди их строго, Николай Иванович, – сказал Соколов. – Чудо, что нам вообще удается ими управлять. Мало кто из них помнит, как всё начиналось.

– А ты, Олег, за них не заступайся! Там трое наших – тех, кто всё помнит. Если бы хотели, могли бы организовать из этой банды нормальное подразделение.

– Их было трое в начале похода. Возможно, сейчас ни одного не осталось.

– И поделом, если так, – сказал Ларионов и замолчал.

Те трое, о которых говорили офицеры, заразились недавно – несколько месяцев тому назад. До этого им долгие годы удавалось защищаться от инфекции, укрываясь в подземных бункерах и в переоборудованных, перестроенных подводных лодках Северного и Тихоокеанского флота, нашедших покой в одном из военных портов. Жесткая дисциплина, строгое следование правилам позволили выжить без малого тысяче человек, в основном, военным морякам. Уже не одно десятилетие им удавалось избегать заражения, превращающего людей в кровожадных мутантов. Однако случалось всякое: кто-то терял бдительность, кому-то просто не везло, а кое-кто уставал существовать в изоляции. С каждым годом число Чистых уменьшалось, и те, кто выживал после заражения, отправлялись в казармы. Капитан второго ранга Ларионов ненавидел этих людей, даже если до заражения они были его друзьями.

Он сам не понимал причин своей ненависти. Возможно, он боялся их – боялся того, что однажды такой вот беспечный раздолбай занесет инфекцию в стерильное убежище; боялся, видя в них свое возможное будущее.

А может быть, капитан Ларионов просто завидовал этим людям: завидовал тому, что им не нужно надевать герметичный костюм, чтобы выйти на улицу; тому, что они могут дышать свежим воздухом; тому, что у них появилась возможность зачать ребенка, стать отцом – пусть и ненадолго…

Войти в бухту получилось на удивление легко. Экипаж работал слаженно, и даже волочащаяся на тросах баржа почти не мешала.

Корабли встали на якоря где-то в ста кабельтовых от берега, в кабельтове друг от друга. На барже, кажется, уже вовсю праздновали окончание долгого перехода. А вот в утробе подводной лодки расслабляться никто не собирался – всё еще только начиналось.

– Открываю собрание, – объявил капитан Ларионов, когда двенадцать офицеров собрались в кают-компании.

Секретарь Додонов – бывший старший матрос, а теперь лицо неопределенного статуса – макнул перо в чернильницу и приготовился писать.

– Цель нашего похода – большое, кочующее по местным землям племя заров, – сказал капитан Ларионов, разворачивая карту и прикрепляя её магнитами к железной доске. – Миссия наша секретная, поэтому до настоящего момента все детали были известны лишь некоторым из вас…

Он обвел взглядом слушателей, выдержал паузу. Ему было больно смотреть на постаревших товарищей, на их обрюзгшие, нездорового цвета лица – он сам вдруг остро почувствовал свою старость и, подавив вздох, тяжело опустился на прикрученный к полу стул.

– Всё меняется, – тихо сказал он. – Командование пытается найти выход из складывающейся ситуации. Цепляется за любую возможность, какой бы фантастической она ни казалась. Поэтому нас сюда и направили. Мы ищем Коктейль.

– Что? – удивленно спросил капитан-лейтенант Зорянкин.

– Коктейль, – повторил громче Ларионов и, сделав над собой усилие, поднялся на ноги. – Племя, которое мы должны отыскать, разработало уникальную систему выживания. Командование поставило задачу выведать все их секреты. Особый интерес представляет Коктейль – неизвестная субстанция, которая, возможно, продлевает зараженным жизнь, дарит им дополнительно несколько лет до мутации.

– Ерунда какая-то, – возмутился Зорянкин. – Нам же всегда говорили, что лекарства не существует.

– Это не лекарство, – сказал Ларионов, недовольный тем, что его столь бесцеремонно перебили. – Это Коктейль.

– Откуда про него стало известно? – спросил Иосиф Сухалин. Он был в том же звании, что и Ларионов, а по возрасту старше лет на пятнадцать.

– Слухи ходили давно, – сказал Ларионов. – А полтора года тому назад наши разведчики наткнулись на одного представителя этого племени. Охотник по имени Нолей для перемещения по равнине и руслам замерзших рек использовал самодельный снежный буер. Вы представляете, что это такое? Дикари не могли создать подобную машину. Там парусное вооружение почти как на яхте – грот и стаксель! Руль! Ручной тормоз! И всем этим мог управлять один человек…

Ларионов покачал головой, вспоминая то чудо примитивной инженерии. Жаль, что восстановить разбитый буер не получилось – разведчики-зары оказались на это не способны; кое-что они потом все же притащили на базу, но значительная часть парусной машины так и осталась догнивать на речном берегу.

– Нолей преодолел шестьсот километров, прежде чем столкнулся с нашим отрядом. По его словам, он уходил и на тысячу километров от родного племени, отыскивая заброшенные деревни и собирая там то, что еще могло пригодиться… Знаете, какую добычу нашли в кормовом рундуке буера?

Ларионов оглядел товарищей, видя неподдельный интерес в их глазах. Объявил, торжествуя:

– Книги! Учебники по математике и физике. Определитель растений. И «Таинственный остров» Жюля Верна! Дикарь умел читать!

– Сколько ему лет? – спросил лейтенант Соколов.

– Двадцать четыре года. Или около того. Он точно не помнит. Но у них есть человек, которому исполнилось тридцать пять лет. И – внимание! – именно он варит Коктейль! Какое подозрительное совпадение, вы не находите?..

Капитан второго ранга Ларионов замолчал минут на пять, давая товарищам возможность осознать услышанное. Потом продолжил:

– Нам давно известно об этом племени. Это большое сообщество было организовано в том числе и военнослужащими. Один мичман довольно долго возглавлял его. А основные принципы выживания разработал капитан из неизвестной нам части особого назначения. Кажется, он был радиоразведчик. Кое-кто из нашего командования связывался с ним напрямую – когда мир только начал рушиться. Тогда эти люди предлагали нам присоединиться. Но планы изменились, и мы построили свое общество.

– Почему мы слышим об этом впервые? – спросил Зорянкин.

– Мы считали, что племя вымерло или одичало, как большинство заров. Но буер, книги… – Ларионов покачал головой. – Нолей рассказал нам много интересного, прежде чем понял, что подвергает опасности своих товарищей. Он замолчал, когда догадался, что мы собираемся навестить его племя. У них строгое табу на внешние контакты. Они закрылись от внешнего мира, забрались в глушь.

– Командование хочет, чтобы мы стали жить так же? – спросил Иосиф Сухалин. – Да лучше я прямо здесь сейчас же повешусь!

– Командование ищет новые способы выживать, – сухо сказал Ларионов. – Вы и без меня знаете, что с каждым годом нам все сложней поддерживать системы жизнеобеспечения на Базе. Да что там говорить! Много лет тому назад нам удалось ценой неимоверных усилий перезарядить реактор этого судна – но срок выходит, и второй раз сменить топливо мы уже, скорей всего, не сумеем. Техника ломается. Людей становится всё меньше. Еда достается нам трудней и трудней… Надо что-то менять, пока есть возможность… А Коктейль… Возможно, это то, что спасет нас.

– Я не верю, – шепнул Зорянкин.

– Мы должны проверить!

9

Провожать охотников вышла вся деревня – от мала до велика. Самые упорные тащились за отрядами километров пять, пока Максим Шуманов не наорал на них, велев возвращаться домой. А у Лосиного озера, болотистые берега которого густо поросли карликовыми березками, команды смазали обувь вонючей походной мазью и разделились: «северные» продолжили путь в сторону моря, а «западные» повернули к Зеленым скалам.

– Скоро встретимся, – пообещал Максим Шуманов своему товарищу Стасу Глебову, возглавившему отряд «западных».

Им предстояло разойтись на шестьдесят километров, а потом двинуться навстречу друг другу, попутно убивая как можно больше дичи. Добычу охотники волочили за собой, стараясь оставить заметный и не прерывающийся след – чем больше будет крови, тем лучше. Та, для кого этот след предназначался, должна была выйти по нему на оставленное угощение – туши животных, птицу и рыбу – всё, что мог сожрать голодный мутант. Перед охотниками стояли две задачи: накормить Ламию досыта, чтобы в конце месяца она опять легла в долгую спячку, и увести её как можно дальше от большой летней деревни, где сейчас собрались почти все члены общины.

В этом и заключалась Большая Охота.

– Вы проиграете, – уверенно заявил Стас Глебов.

Максим Шуманов улыбнулся:

– «Западные» выиграли только однажды, да и то потому, что их было в два раза больше.

– Вот увидишь, мы победим!

Каждая команда, участвующая в Большой Охоте, вела подсчет добычи, указывая места, где для Ламии были «накрыты столы». Прожорливая тварь шла от одного «стола» к другому, задерживаясь там тем дольше, чем больше для нее было приготовлено пищи.

А когда охотники возвращались в деревню, Совет подсчитывал количество дичи, скормленной мутанту, и объявлял победителей, в честь которых начинался праздник Окончания Охоты.

– Удачи вам, – сказал Максим Шуманов. – Но нас вам не обыграть…

10

Когда на палубу баржи поднялись четыре фигуры в глухих комбинезонах и масках, похожих на вытянутые морды мутантов, веселье прекратилось. Большинство моряков, помня вечную заповедь, что лучше держаться подальше от начальства и поближе к кухне, поспешили спрятаться. Зары, даже те, что успели напиться самогона, от Чистых добра не ждали, понимали, что за пропавшего пленника кому-то придется ответить. Так что гостей встречали всего-то дюжина человек – те, кто по долгу службы обязан был оставаться наверху.

– Кто старший? – глухо спросил один из Чистых, возможно, сам капитан Ларионов.

– Мичман Теребко. – Бородатый мужчина с близко посаженными глазами сделал шаг вперед и неловко козырнул.

– А, жив, Семёныч, – сказал ему Чистый. Похоже, это и в самом деле был Ларионов собственной персоной.

– Жив, вашими молитвами. Николай Иванович?

– Он самый! Узнал?

– Конечно. Чай, сколько лет в одном кубрике…

– Ну, не в одном, конечно…

Мичман Теребко двадцать шесть лет был Чистым, но заразился по глупости – в термокамере начал разоблачаться раньше времени, так как ему, видите ли, послышался звуковой сигнал, а красную сигнальную лампу он не разглядел из-за сильно запотевших стекол ребризера. Он, конечно, понял, что поспешил – но уже было поздно. Его отправили в казармы, командовать зарами, и он неплохо с этим справлялся, несмотря на солидный возраст.

– Что тут у вас, Семёныч? – спросил Ларионов. – Не рано праздновать начали?

– Первая команда к десантированию готова, ждет приказа, – пожал плечами Теребко. – Остальные расслабляются. Ребятам это нужно сейчас. Завтра все будут в форме – я прослежу.

– Смотри у меня! – пригрозил Ларионов, понимая, однако, что обреченные на скорую мутацию зары вряд ли воспримут всерьез его угрозы.

– А чем вызван столь высокий визит? – поинтересовался Теребко.

– Инспекция пришла, – сухо сказал Ларионов. И, чуть помолчав, добавил совсем другим голосом: – Хочется иногда размяться, Семёныч. А то сидим там, как в бочке. На мир через перископ смотрим.

– Понимаю. – Теребко кивнул.

Вид бухты действительно был красив: обрывистый берег с одной стороны, каменистый пляж и темный лес вдалеке – с другой; на фигурной скале, похожей на пингвина, – останки старого навигационного знака.

– Вы пленника давайте сюда, – сказал Ларионов. – Хочу лично допросить.

Теребко почесал в затылке и, виновато опустив голову, развел руками.

– А вот тут у нас проблема, Николай Иванович.

– Что такое? Помер? Мутировал?

– Если бы… Сбежал.

– Что?!!

– Так точно – сбежал, гаденыш.

Даже сквозь стекла ребризера было видно, как Ларионов вытаращил глаза.

– Как это случилось? Кто виноват?

– Виноватый уже наказан, – поспешил доложить Теребко. – Убит.

– Убит?!

– Так точно. Этот чукча как-то порвал веревки, выхватил у охранника клинок и заколол его. А потом сиганул прямо в море. Он, похоже, долго к этому готовился. Попросил охрану принести ему еды, пить требовал, угрожал, что вам будет жаловаться, разговорами нас отвлекал.

– Вот как, – проговорил капитан Ларионов и обернулся к сопровождавшим его офицерам.

– Я же говорю – стадо, – сказал он. И вдруг, развернувшись, подался вперед и резко выкинул руку, ударив Теребко в лицо. Мичман схватился за разбитые губы, но тут же выпрямился, застыл по стойке «смирно», стеклянным взглядом уставившись в пространство перед собой. Кровь капала ему на грудь.

– Когда это случилось?! – зарычал Ларионов. – Почему не доложили сразу?!

– Не было возможности. Кабель порвался еще вчера.

– Надо было придумать что-нибудь!

– Мы решили, что он все равно утонул.

– Стал бы он прыгать, если бы не был уверен, что выплывет?! Вы, дебилы, упустили единственного проводника! Теперь сами будете землю рыть!

– А может, его еще можно вернуть? Мы его, наверное, опередили. Вдруг да получится перехватить? Он же к своим, наверное, пойдет?

Капитан Ларионов приблизился к мичману Теребко вплотную – лицом к лицу; заглянул в его блеклые глаза через стекла маски.

– Сейчас же соберите три группы, – сказал он, шипя по-змеиному. – Беглеца – найти и вернуть. Во что бы то ни стало. Ясно?

– Так точно!

– Чтобы через полчаса уже на берегу были!

– Слушаюсь!

– Слажаешь – под трибунал пойдешь! Сортиры драить будешь, пока не мутируешь. Ясно?!

– Сделаем всё возможное.

– И невозможное!

– Так точно…

Мичман еще шагу не успел ступить, головы не повернул, а главная корабельная рында уже тревожно залязгала, призывая команду. Кто-то свистнул, кто-то крикнул – и через пару минут уже каждому на борту было известно новое распоряжение начальства.

– Идем на берег! Будем ловить чукчу!

11

– Тая, расскажи нам про Ламию, – попросил семилетний Боря Долматовский и подвинулся поближе к очагу.

– Опять? – нахмурилась девушка. Ей сегодня поручили опекать соседских малышей, и она очень устала. Больше всего на свете Тая хотела бы сейчас лечь на свою койку, укрыться мягкой выделанной шкурой и крепко уснуть, забыв все переживания, освободив голову от мыслей и сомнений.

– Расскажи что-нибудь новое, – сказал Боря. – Но обязательно про Ламию!

– Ну хорошо…

Было уже поздно, но на улице только начали сгущаться сумерки. За стенами яранги пофыркивали и переступали копытами олени, пасущиеся в близком загоне. Звенели комары. Слышались людские голоса – после праздника скопилось много дел, так что спать было некогда.

– Однажды старый и опытный охотник, которого все звали Сигом, отправился к морю, – начала свой рассказ Тая.

– А сколько ему было лет? – спросила пятилетняя Медина, черноволосая низкородка, на удивление сообразительная для своих лет и своего статуса.

– Тридцать, – ответила Тая.

Дети восхищенно выдохнули. Глаза их засветились неподдельным интересом.

– Ламия его съест? – спросил Петя Чуб, самый старший из собравшихся здесь детей.

– А вы слушайте, – сказала Тая. – И всё узнаете.

Она выдержала паузу, помешала в очаге угли и продолжила рассказ:

– Пять дней и ночей шел охотник, но ему не везло: все звери словно попрятались. Не было их в тундре, не было в лесу. Не было у озера и не было на берегу реки. Даже птицы куда-то пропали. Только два черных ворона преследовали охотника, каркая с высоты. В конце пятого дня нашел он старую избушку с крохотным окошком около крепкой двери. Зашел внутрь, осмотрелся и решил тут переночевать. Развел огонь в маленькой печке, приготовил поесть, перекусил и сразу лег спать, потому что сильно устал. А ночью вдруг слышит: у-у-у! Кто это там?

– Волк! – догадалась Медина.

Тая кивнула:

– Огромный черный волк вышел из леса. А с ним еще один. И еще. Целая стая голодных волков окружила избушку. Подошел Сиг к двери, выглянул в окошко – темно, ничего не видно. Стал он ждать утра. Ждал-ждал, вдруг слышит: у-ар! у-ар! Кто это там?

– Медведь! – выкрикнул Боря.

– Точно! Огромный черный медведь вышел из леса. Волки бросились на него, чтобы отогнать от избушки, где был человек. Но оголодавший медведь одному сломал спину, другому голову раздавил, третьего пополам разорвал. И сел у порога, чуя запах ужина и человеческого мяса.

– Страшно, – пискнула Зоя, до этого дремавшая в теплом пологе яранги, а теперь проснувшаяся.

– Стало светать. Выглянул Сиг в окошко, увидел медведя, прицелился в зверя из ружья – а патронов-то всего пять штук у него! И вдруг слышит – хрусь! хрусь! – по лесу кто-то большой и тяжелый идет, ветки ломает, кусты колышет.

– Ламия?! – предположил Петя Чуб.

Тая покачала головой:

– Обычный мутант из болота выбрался, почуял волчью кровь и медвежий запах, идет за добычей. Медведь на дыбы поднялся, зарычал. Стали они бороться, да так, что избушка того и гляди развалится. То в одного целится Сиг, то в другого – не знает, кто победит, а патронов ему жалко. Вот и ждет. Но заломал мут медведя, шкуру с него содрал, горло перегрыз. А как почуял запах человечины, подступил к двери, толкнул её. Сиг перепугался, дверь держит, знает, что мута убить только в голову или в сердце можно, а попробуй попади, если он на тебя с такого близкого расстояния бросится. И вдруг слышит – хрясь! бух! бах! – в лесу деревья трещат, ломаются, падают. Опять кто-то идет к избушке!

– Ламия!

– Точно! Высунулась из кустов: вроде маленькая. А потянулась – выросла выше избушки. Повернулась – вроде неповоротливая. А увидела двух воронов на сосне – хвать! – обоих сцапала, в бездонную пасть сунула, с перьями сжевала. Зарычал мут, увидев соперницу, кинулся на нее. А Ламия когтем его ткнула, да сразу и располовинила. Увидел это охотник, задрожал. Прицелился Ламии в голову, выстрелил – бах! – а пуля от головы отскочила. Прицелился второй раз лучше – прямо в глаз. Бах! Ламия ручищей махнула, пулю как слепня поймала, разглядела, расплющила да и выкинула. Всего три патрона у охотника осталось…

Дети затаили дыхание, слушая Таю. Она поднялась, сняла с крюка котелок с чаем, налила себе в глиняную чашку, выпила, откашлялась.

– А что дальше? – спросил Боря Долматовский.

– Может, завтра рассказать? – засомневалась Тая. – Поздно уже. Спать скоро. Напугаетесь еще, сны плохие увидите.

– Нет, нет, не напугаемся! – зашумели дети. – Не надо завтра. Сейчас расскажи! Пожалуйста!

– Ну ладно…

Тая повесила котелок на место, бросила на угли горсть хвои, чтобы чуть освежить воздух в яранге, и вернулась на место.

– Почуяла, значит, Ламия человека в избушке. Подошла, тронула бревенчатую стену – да так, что венец от венца оторвался. Сиг выстрелил опять, в сердце её целясь – но пуля в волосах и шерсти запуталась, застряла. Тогда схватил он котелок с горячей похлебкой, бросил в Ламию, попал точно в рыло. Облизнулась она, избушку оставила, стала с земли похлебку слизывать. Понял Сиг, что надо чем-то отвлечь Ламию, чтобы она избу не ломала. Раскрошил лепешку, женой перед походом испеченную, кинул в траву. Стала Ламия на четвереньках ползать, крошки собирать. Страшно хочется ей человечьей еды! Ведь раньше была она человеком. Потому, наверное, и человеческого мяса ей тоже хочется… Час прошел – съела Ламия все хлебные крошки. Уже вечереет. Ищет Сиг, чем бы еще Ламию отвлечь: вывернул свой мешок, кинул в окно вяленую оленину, потом рыбу. Надеется, что, когда ночь настанет, выберется он из избушки и сбежит. Целых два патрона у него еще осталось! Может, можно еще спастись. Кормит Сиг Ламию и не замечает, как она растет. Волков разорванных проглотила, пока хлебные крошки подъедала. Медведя сожрала. От мутанта даже косточек не оставила. И чем больше она ест, тем сильней её голод становится. Кинул ей Сиг корешков в меду – и больше ничего у него не осталось. Проглотила их Ламия, взялась лапами за крышу – вот-вот оторвет, достанет охотника из домушки и проглотит. Что делать-то?..

Тая обвела взглядом слушателей. Те жались друг к другу. Представляли, наверное, себя на месте Сига – в сумеречном лесу, в избушке, вокруг которой бродит ненасытная Ламия.

– Вынул охотник острый нож, – сказала Тая. – Отрезал себе мизинец на левой руке, разрезал его на три части и выбросил в окошко. Почуяла Ламия свежую кровь, бросилась к свежему угощению. Вот и еще на минуту дольше прожил охотник. А на улице темнеет: то ли ночь подходит, то ли это Ламия свет закрывает. Отрезал охотник себе еще один палец – безымянный. – Тая показала детям свою руку, подогнув два пальца. – Раздул в печи угли, прижег раны. Всё ждет, когда Ламия отвлечется, когда, наконец, ночь наступит, чтобы попробовать убежать. А Ламии всё мало – вот-вот раскатает она избушку по бревнышку. Отхватил Сиг все пальцы на левой руке. Потом кусок мяса из ноги вырезал, покрошил и выбросил. Так и кормил Ламию, от себя по кусочку отрезая. Совсем темно стало. Пропала Ламия, не видно её, только чавкает что-то и хлюпает – то справа, то слева, то наверху. Вырезал охотник последний кусок – самый большой, самый сочный. Прижег рану. Встал, качаясь, постанывая от боли. Шагнул к двери, чуть её приоткрыл и что было сил швырнул мясо в темноту. Пусть, думает, Ламия отвлечется, а я как раз от нее и сбегу. Выждал немного, высунул руку без пальцев на улицу – всё равно проку от нее теперь немного. А потом и сам выглянул. Ничего не увидел – тьма-тьмущая. Осторожно из избушки выбрался да и покрался куда глаза глядят. И странно ему – под ногами вроде хлюпает что-то, а сверху капает. Леса не слышно. И запах стоит тяжелый – аж дыхание спирает. Уткнулся Сиг руками во что-то скользкое, теплое и мягкое – понять не может, что это такое. Идти надо, а не получается. Щупал он, щупал преграду, потом не выдержал: достал кресало, высек искры. И увидел…

Тая замолчала, округлив глаза. Дети, глядя на нее, аж дышать перестали.

– И увидел Сиг, что находится он в брюхе Ламии. Сам он её выкормил, и стала она такой огромной, что проглотила его вместе с избушкой.

Завершив рассказ, Тая выглянула на улицу. Обрадовалась, увидев небольшую группу взрослых, направляющихся к её жилищу: это шли родители и опекуны детей. Малышам давно пора было спать. Только уснут ли они после такой сказки? Хорошо тем, кто вместе с родителями живет. Но таких мало. Большая часть детей спит в отдельно стоящих интернатах – небольших крепких бараках, куда взрослые могут заходить только днем. Дети-то не мутируют, пока не вырастут. Потому им и на сон можно не привязываться, и жить они могут большим коллективом. Плохо только, что за коллективом этим пригляд небольшой. А ну как ночью ребята постарше надумают малышей стращать?

– Узнаю, что пугаете друг друга, – пригрозила Тая, – уши надеру! И никаких тогда больше сказок!

Дети расходились тихо. Тая провожала каждого, стоя у двери, каждому вручала сладкую ягодку. Медине Сагамовой досталась малина. Девочка взяла угощение, подняла черные глаза на Таю и тихо – едва слышно – сказала:

– А ведь мой папа тоже Ламию кормит…

12

Тагиру Сагамову выпало стоять первым в дальнем дозоре. Он был этому даже рад – всё равно не спалось. Он много думал: о Ламии, о Большой Охоте, о товарищах, о третьей жене и, конечно же, о любимой дочке.

Медина у них была единственным ребенком. Да и её могло не быть: Тагир был низкород, как и его жена, разрешение завести детей они получили бы, только если б дожили до двадцати трех лет. Но уж так вышло, что Таня забеременела без одобрения Совета. И девочка родилась здоровая, умная, жизнерадостная – ни у кого не повернется язык её «выродком» назвать. Сам Борис Юдин, лично познакомившись с малышкой, разрешил ей посещать школу. Может, он видел в ней что-то особенное? Бывает же изредка такое, что дети низкородных родителей после совершеннолетия живут и восемь лет. И десять.

Может, и Медина проживет достаточно, чтобы ей разрешили завести своих детей? Хорошо бы! Тогда можно не беспокоиться, что род Сагамовых исчез с лица планеты, что не будет больше в мире людей, в чьих жилах текла бы его кровь.

Его и его предков…

– Не спишь? – негромко окликнули его из кустов.

– Зачем обижаешь, командир?

Тагир спустился с дерева, где на высоте трех метров было свито подобие гнезда – небольшой настил, сделанный из сучьев и гибких ветвей. Работы там было на полчаса, зато с такого наблюдательного пункта округа виделась лучше, да и сам дозорный на виду не маячил.

– Обход раз в полтора часа, – напомнил Стас Глебов, предводитель «западных». – Часы работают?

Тагир посмотрел на запястье. Часы были не его – общие. Собственность отряда. Секундная стрелка двигалась, и Тагир кивнул:

– Работают.

Небо было чистое, поэтому Тагир вполне мог ориентироваться по звездам – это не так сложно, как кажется. Даже низкородов учат, как узнавать время по небесным светилам, как определять стороны света – это нужное знание, понятное. А вот всякой математике, электрике и прочей механике учат тех, кто способней и кто проживет дольше. Эти науки похитрей, не каждому они даются, зато они позволяют строить разные интересные штуки: снежные и ледовые буеры, например, или, скажем, насосы, работающие от ветра.

Стас ушел, и Тагир опять забрался на помост. Здесь он чувствовал себя в безопасности, хоть и понимал, что чувство это мнимое – если рядом окажется мутант, то он легко обнаружит прячущегося человека и вмиг заскочит на крону дерева. Что уж говорить о Ламии? Она дерево, наверное, просто переломит.

Впрочем, мутанты редко здесь появлялись. Слишком короткое лето и слишком длинная зима – не самые удобные для них условия. И еды не так много. Да и болота здешние – как ловушки; сколько мутов в них, топких и бездонных, потонуло? – да тыщи, наверное, если не мильоны! А вот если взять самый быстрый снежный буер и отправиться от зимних стойбищ на юг, то на третий день путешествия попадешь в местность, где мутантов – как лосиных вшей в молодом березняке. А уж летом, да если особенно оно выдалось влажное, – муты там кишат просто. Поэтому на юг никто не ходит. На север – можно. На запад – можно, если не очень далеко. И на восток тоже можно. Но на юг – ни-ни!..

Тагир поднял руку к небу, вспомнив заветы Степана Рыбникова и слова Кодекса, наставляющие держаться севера.

Самый страшный мут – это, конечно, Ламия. Никто не знает, откуда она появилась. Вроде всегда здесь была. И повадки у нее необычные: большую часть времени она спит в своей берлоге, которая неизвестно где находится. А раз в три года она пробуждается и отправляется на поиски еды. Никто не знает, как выглядит Ламия. Потому что нет таких людей, кто увидел бы её, разглядел и выжил бы.

Конечно, некоторые охотники видели Ламию издалека. Только они рассказывают разное, и потому веры им нет. Кто-то говорит, что Ламия похожа на гигантского медведя. Кто-то утверждает, будто у Ламии щупальца, как у спрута из учебника биологии, и крабьи клешни. Одни утверждают, будто Ламия пяти метров в высоту, а кто-то клянется, что она не такая уж и большая – всего на голову выше высокого человека.

Мало что известно про Ламию.

Известно, что другие мутанты её боятся.

Известно, что она любит всё человеческое: еду, запахи, мясо.

Известно, что убить Ламию нельзя. Верней сказать, неизвестно, как её можно убить.

Зато известно, как от нее защищаться: увести от деревни подальше, приманивая кровавым следом, и накормить досыта…

Что-то треснуло в далеких кустах. Тагир насторожился.

Было темно, разглядеть что-либо не получалось. Зато звук хорошо слышался: вроде, сопел кто-то громко, часто и тяжело. И – вот опять! – ветки под ногами ломались.

Тагир замер, вцепившись в деревянный самострел, выданный ему перед заступлением на пост, – такие одноразовые самоделки могли заменить нормальное ружье. Вроде бы каменной пулей, пущенной из подобного орудия, можно было свалить медведя. Ну, напугать – точно. Дозорным их, впрочем, выдавали не для того, чтобы кого-то убить, а потому, что выстрел их был далеко слышен и хорошо заметен – некачественный самодельный порох выплескивался огненным фонтаном метра на три вперед. Некоторые шутники даже утверждали, что именно огненное жало поражает цель, а пуля для самострела не нужна вовсе, она просто не позволяет пороху высыпаться из дула раньше времени.

Медленно, стараясь не дышать, Тагир поднял тяжелое орудие и прицелился в сторону кустов.

Случалось, что деревянный ствол, обвязанный проволокой, разрывался и калечил стрелка.

Какая-то неясная фигура вышла из зарослей. Остановилась во тьме, озираясь, словно прислушиваясь к чему-то. А потом, низко пригнувшись, быстро побежала в сторону леса – примерно в том направлении, где находилась деревня.

Кто это был? Мутант? Не похоже.

Человек? Чужак? Откуда бы?!

Наверное, кто-то из своих. Но почему здесь? Почему так далеко от дома?

Тагир посмотрел на часы. Начинать обход было рано. Да и нужно ли теперь? Надо немедленно всё рассказать Стасу, а уж он пусть решает, что делать дальше и кем может быть эта фигура.

Тагир спустил ноги с навеса, готовясь привычно скользнуть по ветвям вниз, как вдруг до ушей его донесся новый, пока еще чуть слышимый шум. Кто-то мог бы решить, что это просто кровь прилила к голове. Но Тагир был низкород, и он больше привык доверять не уму, а чувствам и предчувствиям.

Острое чувство опасности заставило его вернуться на помост и залечь там.

Через пару минут он уже разбирал человеческие голоса.

Кто-то ломился напропалую, не боясь быть обнаруженным. Их было много – человек семь, может даже больше. Наверное, они были хорошо вооружены, раз не думали скрываться.

Теперь Тагир не сомневался – фигура, которая вышла из кустов и скрылась в лесу, убегала от этих людей.

А они её преследовали.

13

Мичман Теребко отставал. Пыхтел, пыжился, выбивался из сил, пытаясь нагнать оторвавшихся товарищей.

– Держись, Семёныч! – весело окликнул его Егор Шмаков, прозванный Кальмаром за то, что имел бледный вид и выпученные круглые глаза. – Быстрей давай! Быстрей! Волк! Волк нагоняет!

Он захохотал, видя, как старик Теребко неловко оглядывается.

Несмотря на всё напускное веселье, душа Кальмара была черна. Он чертовски разозлился, когда узнал, что рыжий Бобёр – Ромка Бобров – был зарезан узкоглазым пленником, сбежавшим с палубы корабля. Лучше друга, чем Бобёр, у Кальмара не было. Шутка ли – двенадцать лет знакомы! Жили в одном блоке, из одной миски, случалось, ели, ложку друг другу передавали.

Поди найди такого друга, чтобы из общей миски кусок пожирней не урвал!

Кальмар, как только узнал, что на сбежавшего пленника объявлена охота, сам вызвался первым идти на незнакомый берег. Другие-то остерегались поначалу – места чужие, может, мутанты где таятся или звери дикие, – а Кальмара ничто не пугало. Он и с лодки в прибой первый спрыгнул, ничуть не боясь, что кучи тины и водорослей могут ожить, приняв облик оголодавших мутов.

Всего в облаве участвовал двадцать один человек. Мичман организовал из них три группы. Поначалу все они двигались навстречу беглецу – вряд ли тот мог обогнать идущую на буксире баржу, значит, и ловить его надо было где-то позади. Но уже в первый день облавы один из отрядов нашел ночную стоянку беглеца: угли кострища были еще теплые, изрядная кучка птичьих костей подсказывала, что голод пленника более не мучит, а одного взгляда на небольшой уютный шалаш было достаточно, чтобы понять, что пленник отдыхал в комфорте, а значит, сил у него много и преследование может затянуться.

Кальмар тогда оценил место, где устроил свою ночевку беглец: с одной стороны стеной стоял камыш, с другой росли сухие колючие кусты, чьи ветки ломались с громким треском. Любого, кто попытался бы сюда подойти, можно было услышать издалека.

– Умеют эти дикари устроиться, – сказал Кальмар мичману Теребко – тот, привалившись к стене шалаша, перематывал сбившиеся портянки.

– Завидуешь?

– Есть немного. Они к жизни лучше нас приспособились. Мы-то прикипели к казармам да складам, больше ничего не видим, не умеем, Чистых слушаемся. А они – вольные птицы.

– Ничего. Скоро поймаем эту вольную птицу. И в клетку!

Кальмар не стал говорить, что у него на беглеца есть свои планы…

Нагнали они его совсем недалеко от бухты, где стояли подводная лодка и баржа, больше похожая на плавучий поселок. Кто-то – кажется, это был Витька Бамбук из второй группы – заметил свежие следы на илистом берегу ручейка, а потом и разглядел вдалеке фигурку беглеца за секунду до того, как она исчезла на гребне каменистого кряжа, поросшего низкими кривыми сосенками.

Кальмар тоже видел Нолея – уже в конце этого же дня. Солнце как раз коснулось краем горизонта, когда беглец пересек равнинный участок, поросший мхом и низкой травой, и нырнул в лес.

– Вижу его! Вижу! – заорал Кальмар и кинулся напрямик, забыв о товарищах. Почти сразу он увяз в болоте. Пока друзья вытаскивали его, он успел изрядно нахлебаться гнилой воды. Это немного привело Кальмара в чувство, и он, переобуваясь, взялся расспрашивать мичмана о том, зачем им нужен Нолей.

– Он покажет дорогу к своему племени, – терпеливо объяснял Теребко. – Тут болота кругом, да и вообще местность сложная. Сами мы их можем не найти. А если и найдем, то, скорей всего, прежде себя обнаружим. Чистые же хотят, чтобы наше появление было внезапным.

– Зачем вообще Чистым понадобились дикие зары?

– Это не нашего ума дело.

– И все же?

– По слухам, они ищут лекарство.

– Да ну? А я слышал, будто лекарство надо искать в каком-то Готланде.

Теребко удивленно покосился на Кальмара:

– Ну… – Мичман замялся, не зная, можно ли вообще сейчас говорить об этом. – На Готланде есть несколько наших людей… Но там всё очень сложно…

– Понятно, – сказал Кальмар.

Да плевать ему было на лекарство! Не верил он, что оно вообще когда-либо существовало. Весь этот разговор Кальмар завел от скуки. Да еще ради того, чтобы оценить, как отреагирует большое начальство, когда в скором времени узнает, что один из заров – сам Кальмар – выпустил Нолею кишки, привязал их к дереву да заставил бегать кругами, наматывая кровавые потроха на ствол.

Он ухмыльнулся, представив такую картину.

– Где ты его видел? – спросил Теребко, и Кальмар не сразу понял, что мичман спрашивает его о беглеце.

– Да вон там. – Он махнул рукой. – В лес он забежал.

– Говорю же, не уйти ему от нас! – сказал Теребко и сплюнул на землю.

– Точно, – подтвердил Кальмар, думая о своем.

Потом они бежали всю ночь, чуя, что беглец совсем рядом: то след на пути попадался, то сломанная веточка, то взмученная лужа. Быстро двигаться не получалось – слишком темно было. Но и Нолей, похоже, уже устал, и расстояние между ним и преследователями постепенно сокращалось. Он, похоже, давно почуял облаву. Привалов больше не делал, огня не разводил.

В редком лесу мичман Теребко подвернул ногу. После этого он и стал отставать.

К тому моменту три команды уже успели объединиться. Они прочесывали местность, развернувшись цепью. Теребко был слабым звеном, поэтому его поставили на левый край, а Кальмару велели за ним приглядывать.

– Давай, Семёныч, давай! – покрикивал тот, оглядываясь через плечо. – Одни с тобой скоро останемся.

Беглец был совсем рядом. Кальмар был уверен, что остановись они все дружно на минуту, и можно будет слышать треск веток и шумное дыхание загнанного Нолея.

В какой-то момент Теребко вдруг исчез. Кальмар оглянулся – мичмана нигде не было.

– Эй, Семёныч…

Слабый стон раздался из кустов.

Кальмар решил, что старый мичман в очередной раз запнулся, и, ругаясь, полез в заросли. Но только он сунул голову в какой-то колючий куст, как в лицо ему уставилось нечто блестящее и очень острое, а тихий, неизвестно кому принадлежащий голос сдержанно произнес:

– Не шевелись, чужак, или я тебе глаз выткну.

– Хорошо, – так же тихо ответил Кальмар. И, резко подавшись в сторону, вдруг заорал во всю глотку:

– Засада!

14

На ночлег команда «северных» устроилась на плоской макушке высокого утеса, в незапамятные времена прозванного Зубом Йохеля. Что это был за Йохель и что случилось с его зубом – никто не помнил. Но охотники хорошо знали и любили это место, тем более что видно его было издалека, а значит, и найти его было несложно.

Подниматься на Зуб Йохеля участникам Большой Охоты пришлось почти час. Зато ночью здесь они чувствовали себя в полной безопасности, выставив всего двух дозорных – один приглядывал за чуть заметной извилистой и крутой тропкой, другой дежурил на выступающем мысе, откуда днем открывался отличный вид на многие-многие километры вокруг. Остальные члены отряда могли расслабиться и как следует отдохнуть. Следующие дни обещали быть тяжелыми, и неизвестно было, как скоро охотникам удастся вот так же беззаботно провести вечер и ночь.

Федька Гуров, сидя у костра, жарил над огнем грудку недавно подбитой утки. На свежее угощение никто не претендовал, запасов пока хватало у каждого, да и общий ужин получился плотный: юшка из вяленой рыбы и сушеных грибов, каша на воде, слащенная мёдом и ягодами, хлеб с чесноком. Охотники, осоловелые от обильной еды, вели негромкие разговоры. Кое-кто уже изготовился спать: спутал себе руки и ноги на случай, если ночью с ним случится мутация, привязал длинный конец веревки к подходящему деревцу или камню – чтобы не сбежать в обличии мута.

Федька спать не собирался. Ему всё было в новинку, и он с интересом прислушивался к речам товарищей. Вмешиваться в беседы благородов он стеснялся, хоть они его не чурались и держались с ним как с равным – не то что в деревне.

– Завтра направимся прямиком на первую базу, – говорил Максим Шуманов, заложив руки за голову и глядя в звездное небо. Первой базой именовалась крайняя точка, откуда «северные» должны были начать сходиться с группой «западных». Располагалась она в километре от морского берега и представляла собой круглую ровную площадку, выложенную камнями, – здесь для Ламии накрывали первый «стол»; на угощение шло обычно мясо мутанта, убитого в деревне во время традиционного праздника, – «первая жертва, наша плоть, наш родич».

– Думаешь, поспеем? – засомневался Вова Самарский, старательно натирая обувь походной мазью.

– Постараемся. Чем раньше начнем, тем больше времени на охоту будет.

– Так-то оно так, – Вова Самарский почесал кончик носа, оставив на нем черное пятно. – Только на охоту силы нужны. А ну как выдохнемся раньше времени? «Западные» к своей первой базе дня через два придут, вряд ли раньше.

– Отдыхать будем, когда вернемся в деревню, – сказал Максим. – Верно я говорю, мужики?

Охотники недружным мычанием выразили согласие с предводителем. И даже собаки, лежащие в стороне, будто поняли смысл сказанного, приподняли головы и заворчали.

– Тихо, тихо, – успокоил их Гоша Ермолов – второй низкород в команде «северных». Он не отличался ни умом, ни силой. Его ценили за умение обращаться с собаками. Псы маленького Гошу обожали. Даже самые недружелюбные и злобные кобели валились на бок и, задрав лапы, подставляли пузо, стоило Гоше пощелкать языком и хлопнуть ладонью по бедру.

– Значит, решено, – подвел итог Максим Шуманов. – Завтра нам предстоит большой переход. На охоту отвлекаться не будем, тем более что мяса на корм в этот раз у нас достаточно.

Он кивнул в сторону кривой березки, в яме у корней которой лежал большой тюк – останки Севы Лодочника, зашитые в оленью шкуру. Гриша Карпенко достался группе «западных» – это решил жребий. Мясо убитого мута еще не успело испортиться. Но через день-другой оно начнет подванивать и сочиться противной жижей. Ламия и таким угощением не побрезгует, но тащить на жердях смердящий груз – сомнительное удовольствие, вот и еще один повод поспешить на первую базу.

Охотники заговорили о повадках диких зверей. Федька с интересом слушал – кое-что даже для него было в новинку. Потом тема незаметно сменилась – начали обсуждать ловушки, делиться опытом.

Иван Рыбников, собрав несколько веточек и камушков, принялся мастерить действующую модель какой-то хитрой системы, предназначенной для ловли хищного зверя. Федька подвинулся ближе, чтобы лучше видеть.

– Приманку кладем здесь, – объяснял Иван. – Взводим сторожок… А зверь… – Он закрутил головой, высматривая какой-нибудь предмет, который мог бы изобразить хищника.

– Вот! – Федька сунул руку в карман, вытащил заячью лапку.

– Отлично! – Иван взял подношение, решив сначала, что это просто кусочек меха. – Зверь заходит так…

Округлый камушек упал, перекрыв воображаемой добыче путь к отступлению, и в тот миг сверху на мягкую лапку свалилась и толстая веточка – «бревно» раздавило «зверя».

– Сам придумал? – одобрительно сказал Максим Шуманов. – В школе такой схемы не показывали.

– Сам, – сказал Иван и протянул Федьке заячью лапку.

– Ого! – ухмыльнулся Геннадий Сапин. Он был молод в сравнении с остальными благородами отряда – ему только недавно исполнилось семнадцать. Точно в день своего рождения он сыграл свадьбу с Марьяной Самарской. А до этого Геннадий почти пять месяцев таскал в кармане точно такую же лапку, подаренную невестой.

– Да ты никак жениться удумал? – спросил он в лоб. – На ком?

– На Тае, – ответил Федька и тут же понял, что сболтнул лишнее. Он испуганно взглянул на Вову Самарского – тот пучил глаза.

– На Тае? – удивился Геннадий. – Погоди! А как же…

Все посмотрели на Ивана.

Он был бледный и какой-то пришибленный – будто это на него обрушилась звериная ловушка.

– Я не хотел, – заюлил Федька, понимая, что лучше бы ему сейчас заткнуться. Но оправдания так и рвались наружу:

– Она сама! Честное слово! Мы дружили просто! Мы же соседи…

Он смотрел на Ивана. Тот, раздувая щеки, крепко сцепил ладони – он словно удерживал сам себя. Лицо его постепенно краснело, а глаза словно выгорали.

Стало тихо. Все ждали, что теперь будет. И только Вова Самарский, вздохнув, негромко сказал:

– Беги, Федька. Беги.

На далекий хлопок поначалу даже никто не обратил внимания. И лишь когда высоко над лесом зависла, разгораясь, яркая алая звезда, Максим Шуманов резко встал, толкнул Федьку в тень, крепко взял Ивана под руку и спросил:

– А это что за хреновина?

Звезда медленно плыла над черным лесом, опускалась вниз, освещая макушки елей.

– Там «западные», – сказал Геннадий Салин.

– Похоже, там есть кто-то еще, – пробормотал Гоша Ермолов, глядя на собак, а не на далекий снижающийся огонек.

– Всё пошло не так, – вдруг высказался мрачный Эдик Бабуров. – С самого начала, когда вырвался Сева Лодочник и его просто убили вместо того, чтобы всё сделать по правилам.

– Заткнись, – сказал Максим.

Но Эдик и не думал молчать.

– Дальше всё будет только хуже, – размеренно проговорил он, качая головой. – Кодекс не соблюдался. Ритуал был нарушен. Жертва – отвергнута… Всё с самого начала пошло не так. Дальше будет только хуже.

Максим Шуманов посмотрел на своих людей. Они не на шутку встревожились, некоторые даже выглядели напуганными. И понятно почему: в деревне многие считали, что Эдик наделён даром предвидения. Он всегда был немногословен – по малолетству его даже числили глухонемым. Но уж если он начинал говорить, то чуть ли не каждое его слово воспринималось окружающими как пророчество. Ходили слухи, будто бы его бабка родила всех детей не от мужа, а от шамана, который пытался лечить бесплодие этой пары.

Охотники как загипнотизированные уставились на крохотную, гаснущую в ночи пылинку, словно это был глаз неведомого чудовища.

И только Федька Гуров и Иван Рыбников смотрели друг на друга.

15

Сигнальную ракету пустил Витька Бамбук. Зря он, конечно, это сделал – не было в том никакой необходимости. Достаточно было и вопля Кальмара – его услышали почти все, а те немногие, кто не разобрал предупреждение о засаде, через пару секунд уже всё знали от соседей.

– Мичмана взяли в плен!

– Кто?!

– Дикари!

Всего несколько минут понадобилось, чтобы растянувшиеся цепью моряки сгруппировались в месте, наиболее пригодном для круговой обороны. Рядовые бойцы залегли, тревожно вглядываясь в ночную темь. Командиры подразделений, оценив обстановку, каждому назначили сектор обстрела, определили зону ответственности.

– А что с Кальмаром? Это же он кричал?

– Он! Здесь Кальмар!

– Тут я, тут. Успел смыться.

– Что там?

– Да не понял я! Мне чуть башку не проткнули пикой какой-то! Повезло, увернулся. Вон, глянь – царапнули. Еще чуть – и лишился бы глаза.

Вообще-то царапину оставил острый сук, на который Кальмар наткнулся, когда убегал. Только нужно ли об этом знать товарищам?

– Так ты видел дикарей-то?

– Слышал. Говор у них такой странный.

– И где они?

– Да тут, наверное… Чёрт, ничего не видно в этих зарослях! Вот вляпались, а?

Сигнальная ракета погасла. Витька хотел пустить еще одну; он, похоже, думал, что дикари разбегутся, увидев такое чудо. Но Толик Гитарист отвесил Витьке подзатыльник и отобрал ракетницу.

– Не демаскируй, дебил!

– Сам дебил, – огрызнулся Витька.

– Заткнитесь там! – рявкнул командир первого отделения Кира Баламут. Он был один из немногих, кто реально уважал военных из подлодки – Чистых или тех, кто недавно был Чистым – как мичман Теребко, например. Баламуту действительно нравилось всё военное, он штудировал Устав и частенько приставал к немногочисленным старшим товарищам, упрашивая их рассказать об армейских порядках давно минувших дней. Такие люди, как Кира, многого добивались – если не превращались в мутов раньше времени. Чистым нужны были командиры, чтобы управлять живущими в казармах зарами. Поэтому они всячески поддерживали лояльных к ним заров, а особенно тех, кто пытался жить по Уставу.

Убедившись, что вокруг тихо, а мичман Теребко, возглавляющий наземную операцию, не показывается, Кира Баламут решил взять командование на себя. Об этом он и провозгласил громко, ожидая, что кто-нибудь опротестует такое решение. Однако желающих поспорить не нашлось. И осмелевший Кира отдал первый приказ:

– Кальмар! Гитарист! Мутный! Двигайтесь к кустам, где видели дикарей. Стрелять только в крайнем случае. Попробуем выйти на контакт.

– Да еще чего, – сказал Лёха Мутный. – Мне и тут неплохо. – Он устроился в ямке за трухлявым пнем. Мягкий мох немного пружинил, словно хороший матрас, – так и тянуло прилечь.

– Под трибунал отдам, Мутный! – пригрозил Баламут. Это подействовало: три бойца поднялись и короткими перебежками, прикрывая друг друга – как их не раз учили на полигоне за казармами, – двинулись к черным кустам, от которых совсем недавно бежал поцарапанный Кальмар…

16

Тагир Сагамов оставил свой пост, когда понял, что неизвестно откуда появившиеся чужаки могут выйти к ночной стоянке «западных». Возможно, ему следовало предупредить товарищей выстрелом. Но он решил пока не делать этого, так как еще надеялся, что чужой отряд пройдет мимо, не заметив расположившихся на привал охотников. Тогда можно будет втихую всех поднять и, зайдя непрошеным гостям в тыл, выяснить, кто они такие и что здесь делают.

Тагир сполз с дерева и, стараясь не шуметь, кинулся к стоянке, чтобы предупредить товарищей о появлении отряда неизвестных.

Он понял, что опоздал, когда услышал громкий хлопок и увидел яркую звезду, взлетевшую высоко в небо. Ночной лес тут же наполнился голосами, и Тагиру сразу стало ясно, что чужаков никак не меньше дюжины. Ориентируясь на их крики, охотник повернул левей, перепрыгнул крохотный ручеек и едва не врезался в Ромку Капустина, шагнувшего из-за раздвоенной осинки.

– Тихо! – Ромка поднес палец к губам. – Видел их?

– Да, – ответил Тагир шёпотом. – Чужие.

– Верно, – сказал Ромка и выволок из-за дерева невиданную добычу: самого настоящего бородатого старика, связанного по рукам и ногам. Рот его был заткнут мочалом.

Из-за кривой ольхи выглянул Мишка Толстопалов, помахал руками, привлекая к себе внимание. Доложил:

– Чужаки на полянке засели. Не подступишься.

Эта парочка стояла в ближнем дозоре – охраняла покой отдыхающих охотников. Только теперь об отдыхе и покое можно было забыть.

Не прошло и десяти минут, как весь отряд «западных» собрался возле раздвоенной осинки, дивясь на связанного старика и тихо решая, что делать дальше.

Связываться с чужаками никто не хотел. Мишка уже доложил, что вооружены они хорошо – у каждого есть личный ствол, а то и два, как у взятого в плен старика. И числом их больше. Можно было бы просто уйти, воспользовавшись сумерками. Ну а если из-за чужаков сорвется Большая Охота? Или если они случайно выйдут к летней деревне, где сейчас собралось всё племя?

Стас Глебов присел возле пленника, помахал ладонью перед его глазами.

– Ты меня понимаешь? Понимаешь, что я говорю?

Старик кивнул. Он не выглядел испуганным.

– Я освобожу тебе рот, – предупредил Стас. – Если закричишь, задушу. Понял?

Пленник промычал что-то, и Стас, немного помедлив, с опаской вытащил мочало из его рта. Пока старик отплевывался, из кустов выглянул Мишка Толстопалов:

– Там трое в нашу сторону, кажись, идут.

Стас глянул на пленника. Спросил его:

– Тебя как зовут?

– Семёныч, – хрипло ответил тот.

– Ты у них старший?

– Как бы да.

Разговаривать приходилось шёпотом – на любой шум из-за деревьев могла прилететь пуля.

– Вели им, пусть стоят на месте.

– Хорошо…

Старик зашевелился, вытянул шею.

– Эй! – крикнул он. – Кальмар! Или кто там еще?

– Мичман? – отозвались сразу несколько удивленных голосов. – Семёныч! Ты живой?

– Пока живой. Тут в меня ножиками тычут. И просят вас оставаться на месте.

– А кто тычет-то?

– Да я пока не понял. – Старик покосился на Стаса. – Так-то вроде нормальные ребята. Говорят складно, по-грамотному. На дикарей не похожи.

– А чего они прячутся?

Стас подвинулся еще ближе к Семёнычу, быстро зашептал ему:

– Скажи, что они должны уйти, откуда пришли. Мы живем одни. Нам чужие не нужны – это против Кодекса. Здесь наша земля. Кодекс говорит, надо изолироваться. Изоляция – первое главное правило. Изоляция – значит никаких чужаков. Мы сами по себе. Отдельно…

Семёныч кивнул, крикнул:

– Они не хотят контактировать. Вроде бы не по правилам это. Я так понимаю. Не по Кодексу.

– И что делать будем, мичман?

– Разойдемся, Баламут.

– Разойдемся, – негромко подтвердил Стас и ободряюще улыбнулся бородатому пленнику.

17

Нолей спрятался под низко опущенными ветвями старой замшелой ели. Преследователи были совсем рядом – один из них занял позицию буквально в трех шагах от беглеца, залегшего за липким от смолы стволом. Нолей узнал его – это был Гриша Тюлень, – в ту ночь, когда пленник сбежал с корабля, Гриша должен был нести вахту вместе с зарезанным рыжим бородачом. Как звали бородача, Нолей забыл. А вот Тюленя он запомнил хорошо – этот здоровый мерзавец любил издеваться над людьми. Он и своих товарищей, бывало, обижал – то подерется с кем-то, то злой розыгрыш подстроит. А уж пленнику от него досталось по полной программе!

Ночь была светлая, и Нолей видел даже каплю пота, висящую на кончике носа Гришки Тюленя. Чуть подайся вперед, чуть потянись – и её можно будет снять острием кортика.

За Гришей лежали его приятели, готовые в любую секунду открыть огонь. Их был целый отряд. Так чего они так испугались? С кем они перекликаются? Нолей пока не знал. Но стоило ему услышать про Кодекс, про правила, и он понял, что в лесу за темными кустами с той стороны полянки укрылись его соплеменники, друзья-охотники.

Вряд ли их было много.

Если они сейчас покажутся, если моряки поймут, что их вооружение не идет ни в какое сравнение с жалкими старыми ружьями, то беды не миновать: половину охотников тут же перебьют, а остальных возьмут в плен и начнут пытать, как пытали его.

Под коленом Нолея хрустнула сухая веточка. Гришка Тюлень дёрнулся на звук, перевалился на бок, перекинул автомат, целясь в ствол ели. Беглец вжался в корни.

С высоты на землю шлепнулась прошлогодняя шишка. Покатилась по земле, остановилась у локтя Гришки. Тот, чуть слышно ругнувшись, щелчком отправил её под нависающие еловые лапы – точно на голову Нолея.

– Отпустите мичмана и выходите сами! – прокричал Кира Баламут, единственный, наверное, из всех моряков, к кому Нолей относился с долей симпатии. Впрочем, иллюзий беглец не питал: Баламут, если представится случай, не раздумывая, отправит на тот свет всю команду охотников.

Похоже, он уже что-то задумал.

– Нет! – неожиданно для самого себя выкрикнул Нолей.

Гришка Тюлень, похоже, обделался от испуга – еще бы: такой вопль из темноты чуть ли не в самое ухо – шишка там, что ли, ожила?

– Не надо! Не выходите! Не отпускайте!

Моряки зашумели, не понимая, что происходит. А вот Кира сразу всё понял.

– Чукча! – рявкнул он. – Хватайте его!

Нолей ужом извернулся, отполз в темноту, откатился в сторону – и вовремя! – Гришка Тюлень уже шарил под лапами ёлки.

– Это кто там? – послышался удивленный голос из-за кустов. Нолей сразу его узнал.

– Стас! Это я!

– Нолей?! Не может быть!

Чужаки закрутили головами – задергались гады, почуяли недоброе! Кто-то запоздало клацнул затвором – у остальных-то, наверное, давно патроны были в патронниках.

– Не стреляйте! – сдавленно прокричал мичман Теребко. – Бога ради, не стреляйте!

Далеко в стороне завыли привязанные собаки – уж не мута ли унюхали? Или просто почуяли нервозность людей?

– Не верьте чужакам! – коротко крикнул Нолей и отскочил в сторону, практически уверенный, что сейчас на его голос откликнется длинной очередью автомат. Но выстрелов не было. И осмелевший Нолей поспешил добавить:

– Они меня мучили. Хотели, чтобы я их привел в деревню. Но я сбежал. Они плохие!

– Эй-эй! – возмутился Кира Баламут. – Не такие мы и плохие. Просто у нас есть дело, которое надо сделать. Может, договоримся?..

Баламут не имел представления, сколько человек их сейчас окружает. Пусть даже это просто полудикие охотники – возможно, они способны в любую секунду расстрелять весь пришлый отряд из луков – или что там у них еще есть? А потом они просто перережут глотки раненым – вот тебе и славный бой.

– Вы должны уйти, – отозвался предводитель дикарей.

– Они не отступят! – поспешил возразить Нолей. – Они обманут!

Короткие возгласы, несущиеся с разных сторон, тревожили тихую ночь. Гулкое эхо создавало ощущение, будто сам лес пытается вмешаться в нервный разговор людей.

Пока что никто не двигался. Все боялись нарушить установившееся равновесие.

Почти все.

Один только Егор Шмаков, прозванный Кальмаром, тихо-тихо перекатился в сторону, замер на пару секунд. И, убедившись, что его маневр остался незамеченным, медленно и очень осторожно пополз на голос сбежавшего с баржи Нолея.

В левой руке у Кальмара был острый нож, а на предплечье его правой руки лежал фамильный, доставшийся от старшего брата АКС-47.

18

Уже давно была пора спать, но охотники, расположившиеся лагерем на плоской вершине Зуба Йохеля, никак не могли успокоиться.

– Надо вернуться, – стоял на своем Вова Самарский. – Еще не поздно. «Западные» пока рядом. Потеряем день. Зато убедимся, что у них все в порядке. Или выясним, что с ними случилось и что это была за звезда.

– Мы же решили сразу идти на первую базу, – упрямился Лёвка Мартынов, поглядывая на молчащего командира, надеясь на его поддержку. – Нельзя менять планы из-за какой-то искорки. Ламия ждать не станет.

– Если с «западными» что-то случилось, то Ламия через них может пройти к деревне, – сказал Геннадий Салин, сразу занявший сторону Вовы Самарского, своего новоиспеченного шурина. – Надо убедиться, что они в порядке.

– Да что может случиться?! – горячился Лёвка. – Подумаешь, огонек в небе! Мало ли, что это может быть? Может, это круговая молния?

– Шаровая, – поправил его Иван Рыбников. Он пока тоже молчал, хмурился. Максим Шуманов следил за ним, пытался угадать, о чем тот думает. О Тае Зосимовой, о своем сопернике и спасителе Федьке или все же о Большой Охоте, непонятной звезде, взлетевшей с земли, и отряде «западных»?

– Чего? – переспросил Лёвка.

– Молния – шаровая, – пояснил Иван. – Круг – это плоская фигура. Шар – объемная. В школе надо лучше учиться.

– Да черт с ней! – отмахнулся Лёвка. – Ты сам-то как считаешь?

Иван мрачно глянул на спрятавшегося в тени Федьку Гурова. Пожал плечами. Ответил:

– Думаю, надо отправить одного или двух человек проверить, что там с «западными». Остальные пойдут на первую базу, как и планировали. Отставшие либо нагонят их, либо встретят уже во время Охоты. Или… – Он опять покосился на Федьку. – Если у «западных» проблемы… То попробовать эти проблемы решить…

– Да какие проблемы?! – пуще прежнего заерзал Лёвка. – Шаровая молния это – точно говорю!

– Ладно, – наконец-то подал голос Максим Шуманов. – Сделаем так: как станет светлей, Фёдор и Геннадий сбегают проведать «западных». Если там все нормально, догоните нас. Если нет… Тогда сами решайте, что делать. А мы, пока можем, движемся вперед.

– А чего рассвета-то ждать? – сказал Вова Самарский. – Пускай прямо сейчас идут!

– Нельзя! – отрезал Максим. – В потемках ноги переломать можно. Или здесь с тропы сорваться… Утром! Как только солнце покажется!

– Ну, утром так утром…

Решение было принято, и чуть успокоившиеся охотники разошлись по спальным местам.

Иван Рыбников ко сну готовился долго. Другие уж улеглись, а он всё старательно обвязывал ноги, чтоб и надежно было, но и чтобы отдыху узлы и веревки не мешали. У него никак не укладывалось в голове, что его любимая, его ненаглядная Тая выбрала женихом малограмотного низкорода Федьку. Умом Иван понимал, почему Тая так поступила: она действовала в интересах общины, ей хотелось создать нормальную семью, одобренную Советом. Она хотела пожить нормальной жизнью, ведь неизвестно, сколько лет ей было отмерено – может, у неё всего-то и осталась пара лет до мутации. А еще ей хотелось ребеночка своего выносить, к груди его приложить…

Иван заскрипел зубами.

Это ведь и его ребенок мог быть! Ну почему она так упряма! Почему правила и Кодекс оказались для нее важней настоящей любви? Не хотела портить жизнь своему малышу, чье рождение просто не мог одобрить Совет? Или ему – Ивану Рыбникову – решила не усложнять жизнь?

Ну почему она всё решила за него?!

И что такого она нашла в этом Федьке? Он просто ей подвернулся в нужный момент? Или она что-то в нем разглядела?

Иван, уже привязавшись к вбитому в щель колышку, резко приподнялся. Бубенчики на коротком кожаном ремне тревожно зазвенели.

– Макс, – позвал Иван. – Ты не спишь там?

Около гаснущего костра шевельнулась тень.

– Нет.

– Отправь меня вместо Генки.

– Нет.

– Почему?

– А то ты не знаешь.

– Да не трону я Федьку! Дедом своим клянусь!

– Нет. Спи давай. И постарайся не звенеть так сильно, а то кто-нибудь спросонья пробьет тебе башку.

– Было бы хорошо, – пробормотал Иван. Вздохнув, он лег на спину и заложил спутанные руки за голову.

Он сам не заметил, как уснул. Очнулся почти сразу, с бешено колотящимся сердцем, не понимая, что его разбудило.

Лаяли собаки.

Дозорный Гоша Ермолов, стоя на краю обрыва, напряженно куда-то вглядывался. Очумелые спросонья охотники торопились подняться, звякая колокольчиками и бубенцами.

– Что происходит? – спросил Иван.

– Выстрел, – ответил Гоша Ермолов. – Где-то там, в лесу.

А ясновидящий Эдик Бабуров все бубнил и бубнил: – Всё пошло не так… Всё…

В его глазах отражалось поднимающееся пламя костра – казалось, их заливает кровью.

19

Нолей наблюдал за моряками, залегшими на поляне, и тихо крался к своим товарищам-охотникам, предвкушая радость встречи – он не видел их почти два года, успел соскучиться, хоть обычно и держался особняком. Вслушиваясь в перекличку голосов, Нолей не замечал, как за ним неотступно следует тень, подбирается ближе и ближе.

Врага он увидел, когда тот был совсем рядом. Матово блеснул отточенный клинок, Нолей отпрянул и охнул, зажимая рану в боку. Кровь полилась сквозь пальцы.

Егор Шмаков, более известный как Кальмар, навалился на беглеца, сшиб его на землю. Он не произнес ни звука, и Нолей как-то понял, что противник не хочет привлекать к себе лишнее внимание. Видимо, поэтому он и стрелять не стал, решив действовать ножом.

– Вот я тебя и достал, чукча, – зашипел моряк. – Теперь ты мне за все ответишь.

Он резанул Нолея по лицу и тут же зажал ему рот свободной рукой.

– Сейчас я тебя буду дырявить, как ты моего друга дырявил… Слышишь меня, чукча? Понимаешь меня?

Кальмар оскалился, поиграл ножом перед глазами слабеющего противника. Предупредил:

– И не надейся сдохнуть раньше времени!

Нолей как-то ухитрился вывернуть одну руку. Пальцы его ткнулись в холодный металл, но охотник не сразу понял, что это оружие. А когда понял, нащупал что-то, похожее на спусковой крючок. И всей силой, что у него еще оставалась, надавил на него.

Над головой Кальмара грохнул выстрел, волосы и кожу опалило пороховыми газами. Он свалился на землю, не понимая, что произошло. Нолей воспользовался этим и рванулся вперед – к своим товарищам.

– Ах ты! – проревел Кальмар и, махнув ножом, рассек беглецу бедро.

Нолей закусил губу. Он уже понял, что не сможет уйти. Но и сдаваться он не собирался. Перевернувшись на спину, охотник ударил здоровой ногой рассвирепевшего врага. А потом схватил подвернувшуюся под руку палку, приподнял голову, теряя сознание от боли, и, не целясь, ткнул ею перед собой.

Кальмар в этот самый миг подался вперед, намереваясь вспороть живот Нолея. Сухой острый сук вонзился ему в глаз, пробил глазницу и вошел в мозг.

Кальмар дернулся дважды – и испустил дух.

Автомат сам лёг Нолею в руку.

Беглец поднялся, опираясь на оружие. И, теряя сознание, сделал несколько нетвердых шагов.

Он хотел прийти к друзьям. Но вывалился из кустов на поляну, где залег вражеский отряд.

Ромка Капустин бросился Нолею навстречу.

Стас Глебов попытался остановить его – не успел.

Мичман Теребко испуганно завопил. И кто-то из моряков не выдержал – первым спустил курок.

Пули срезали Ромку – он упал Нолею в объятия, и уже вместе они повалились на родную мягкую землю, заливая её живой кровью.

Тяжелый дротик вылетел из кустов, ударил в горло приподнявшегося Ваху Горбатого – тот захрипел, забулькал, плюясь кровью, хватаясь за отполированное древко охотничьего копьеца, застрявшего в позвонках.

– Огонь! – заорал Кира Баламут, выдергивая из кармана «разгрузки» ручную гранату. Раскрученное до свиста боло едва не раскроило ему голову – оно пролетело в паре сантиметров от виска и намоталось на тонкую березку.

Со стороны охотников что-то жахнуло – огонь выплеснулся метров на шесть. И обожженный, ослепленный Фома Сказочник, вопя, покатился по земле, пытаясь сбить пламя.

Ухнул взрыв гранаты. И почти сразу гулко и страшно застучал пулемет – это Матвей и Костик Щербатые, успевшие окопаться, запустили свою смертоносную машину, секущую ветви и срезающие целые деревца…

20

Услышав отзвук взрыва и частую стрельбу, Максим Шуманов поднялся на ноги и сказал:

– Рассвета не ждите. Идите прямо сейчас.

Его услышали, поняли. Послушный Федька Гуров тут же выбрался из-под теплой шкуры, принялся сноровисто распутывать ноги. Геннадий Сапин хоть и поднялся, но спешить не стал – по всему было видно, что далекая стрельба его пугает; не хочется ему туда идти.

– Пусти меня, – опять попросился Иван.

На этот раз Максим отозвался не так быстро, и отказ его звучал не столь категорично:

– Ты мне нужен здесь. Не пущу.

Вова Самарский, глядя, как собирается в путь Федька, взял автомат, погладил его, как котенка. И протянул оружие низкороду:

– Возьми.

Федька растерялся, не поверил. Подумал, что ему, наверное, предлагают почистить оружие. Или подержаться просто. На удачу.

– Бери! – сказал Вова. – Может, пригодится. Только постарайся вернуть, слышишь? И патроны береги!

– Ага… – У Федьки дыхание перехватило, когда он принял оружие. – Я постараюсь.

Далекая стрельба прекратилась. Через пару минут уже и не верилось, что она была. Может, это деревья трещали? Или камни с горы катились? А может, ночная гроза шумела? С шаровыми молниями.

– Так нам идти? – спросил Геннадий с плохо скрываемой надеждой на то, что командир отменит свое решение.

Максим молча кивнул.

– Будьте осторожны, – пожелал Вова Самарский. – Если что – улепётывайте оттуда. – Он усмехнулся криво и добавил то ли в шутку, то ли всерьез:

– И автомат уносите.

Федька закивал, отлично понимая, что его жизнь не идет ни в какое сравнение с ценностью попавшего к нему оружия.

– Я не знаю, что вас там ждет, – тихо сказал Максим, провожая разведчиков к спуску с горы. – Если бы не Ламия, если бы не Большая Охота, я не отправил бы вас туда. Но сейчас слишком многое зависит от нас. От двух наших отрядов.

– Я понимаю, – сказал Геннадий Сапин, подумав о своей молодой жене.

– Мы понимаем, – подтвердил Федька, вспомнив Таю.

Они подняли повыше факелы и осторожно ступили на крутую тропку, осыпающуюся под ногами. Последнее, что они слышали, был крик Эдика, похожий на воронье карканье.

– Всё кончится плохо.

Эти недобрые слова долго звучали у них в голове.

И лишь когда разведчики наконец-то оказались у подножья скалы, когда погасли факелы, а звезды на востоке чуть побледнели, пугающее предсказание постепенно забылось.

21

Вот уже вторую неделю Борис Юдин мучился от бессонницы. Стоило ему прилечь – и мысли атаковали его, словно таёжный гнус. Недобрые предчувствия не давали сомкнуть глаз. Тревога нарастала с каждой минутой бездействия.

Поначалу Борис пытался с этим бороться: с вечера пил успокаивающие чаи, просил жен провести с ним всю ночь, считал воображаемых оленей, закрыв глаза. Он много чего перепробовал – но всё без толку.

Успокоение приносила только работа.

За три дня до Большой Охоты Борис вообще перестал ложиться в постель – просто не видел в этом смысла. Если он уставал, дремал в плетеном кресле, прямо за письменным столом. Всё остальное время занимался делами. Забот у Главы Совета хватало. Днем он посещал мастерские и школу, проводил заседания и публичные чтения Кодекса, вел учет запасов, решал, как распределить силы и ресурсы, лично контролировал исполнение прежних решений. А ночью он работал в кабинете.

У Бориса был большой дом, который он называл резиденцией. Шесть жилых комнат для жен и детей – каждая по двадцать квадратных метров, большая приёмная, школьный класс, две кладовые, кухня. И кабинет.

Здесь писались и дорабатывались школьные программы, здесь велась расшифровка радиоэфиров Степана Рыбникова – некоторые из этих текстов, задокументированные разными людьми, потом дополнили Кодекс. В кабинете Борис проводил эксперименты, разрабатывая, например, замену пороху или пытаясь смастерить из подручных средств работающий вольтов столб. Здесь Борис занимался изобретательством, чертил схемы, делал несложные расчеты. Именно в кабинете располагалась главная библиотека общины. И Борис, сверяясь с книгами, пытался повторить инженерные решения далекого прошлого: у него уже получилось построить действующие модели телеграфа и паровой машины, он знал, как сделать воздушный шар-монгольфьер.

Борис не застал рассвет человеческой цивилизации, ему не довелось увидеть ни огромных городов, кишащих самыми удивительными машинами, ни гигантских воздушных лайнеров, способных за считаные часы перелететь с одного края земли на другой. Ржавые остовы и старые развалины – вот и всё, что он видел. Но у Бориса были хорошие учителя. Они понимали, как важно не растерять знания, которые накопило человечество. Едва ли не треть Кодекса была посвящена проблеме образования. Люди, которые основали общину, огромное внимание уделяли обучению детей, стараясь за минимальное время поместить в их головы максимум отборной информации. Не меньшее внимание они уделяли учебным пособиям. Пока еще было можно, собирали книги, часто с риском для жизни. Каждый из основателей вел особого рода дневник, где делился своими знаниями: охотники и рыбаки рассказывали о добыче дичи и рыбы, учителя физики и химии закладывали базу для самостоятельных экспериментов юных учеников, бывшие военные объясняли устройство оружия и основы тактики. Даже у поэтов и прозаиков нашлось, что рассказать детям. У любого человека, как выяснилось, есть чем поделиться с подрастающим поколением. Эти люди очень спешили, поскольку уже знали, что время их человеческой жизни ограничено. Они не хотели, чтобы после их мутации или смерти община превратилась в племя дикарей, выродившихся троглодитов, живущих в норах.

Борис Юдин забыл многих своих товарищей, с которыми он тогда учился, – они все мутировали. Но он хорошо помнил каждого учителя. И он надеялся, что его собственные ученики когда-нибудь так же хорошо будут помнить и его…

Уже была поздняя ночь, когда в окно кабинета кто-то тихо постучал.

Борис вздрогнул.

Он прорабатывал изменения в школьной программе, решив, что назрело время более явно разделить классы по специализации.

Отложив исписанный вдоль и поперек листок бумаги, Борис отодвинул плетеное кресло и, взяв светильник, подошел к окошку.

Обычно в избах окна затягивали полупрозрачными пленками из выделанных потрохов животных. Но в рамах резиденции были установлены самые настоящие стекла.

– Кто там? – спросил Борис, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь в темноте, но видя лишь блеклое отражение плещущего огонька светильника.

Наверное, кто-нибудь из ночного караула заметил светящееся окошко и решил проверить, всё ли в порядке.

– Я сейчас выйду, – сказал Борис. – Погодите.

Стараясь не шуметь, чтобы не потревожить спящих в своих комнатах жен, он прошел узким темным коридором и, отодвинув тяжелый брус засова, выглянул на улицу.

– Кто там? – повторил он.

– Извините, Борис Михайлович. – Из-за рубленого угла резиденции выглянул молодой человек лет восемнадцати. Он был смущен – даже в сумерках было видно, как покраснели его щеки.

– Прощу прощения за беспокойство, – еще раз извинился он. – Не мог набраться смелости, чтобы подойти раньше. А тут гляжу – вы работаете. Третий день слежу – у вас всё свет горит…

Борис узнал юношу – он помнил всех своих учеников.

– Доброй ночи, Захар. Да, я работаю. Не спится.

– Не хотел вам мешать. – Гость, кажется, немного испугался, отступил. И Борис, засмеявшись, замахал руками:

– Нет же, нет! Вы меня не отвлекаете. Скорей, наоборот, – помогаете. Мне нужно общество. Надо развеяться, освежить мысли! Вы хотели поговорить? Спросить что-то? Или беспокоитесь о моем здоровье? Не нужно, правда! Со мной все в порядке. Я всегда волнуюсь во время Большой Охоты. Вот и не сплю.

– Я как раз по этому поводу, – решился продолжить разговор Захар.

Борис ободряюще ему кивнул. Приоткрыл дверь:

– Может быть, пройдем в кабинет? Или в класс? Как вам удобней?

– Я не знаю, – Захар опять засмущался.

Борис хорошо помнил этого робкого подростка, его родителей и четырех сестер. Это была хорошая семья. Еще не благороды, но у них имелись все данные для того, чтобы улучшить свой статус. Жаль, что из всего рода остались только Захар и его младшая сестра Настя. Эта пара всегда отличалась исполнительностью и прилежностью. Борис лично определил их в класс естественных наук – и не ошибся в своем выборе. У Захара на счету было уже несколько весьма любопытных работ в области прикладной механики. А Настя успешно осваивала химию – построенная по её предложению общественная селитряница функционировала уже третий год. Имелась у брата с сестрой и общая тема для исследований: они изучали пиролиз.

– Пойдем в класс, – предложил Борис, придерживая дверь и позволяя гостю войти.

Они расположились в комнате, где стояли парты. Но сели не как учитель и ученик, а как равные – друг напротив друга, за одним столом.

– Вопрос щекотливый? – попытался угадать Борис. – Иначе вы подошли бы ко мне днем.

– Да, – признал Захар. – Я не знаю, как вы к этому отнесетесь… Что подумают остальные…

– Говорите!

– Дело в том, что я, кажется, знаю, как убить Ламию.

Борис вздрогнул:

– Что?

– Я разработал несколько схем. Их можно сочетать. Но я думаю, что любой из моих методов сработает. Возьмем, например, способ, который я назвал «яма для запекания».

– Постойте, постойте… – Борис кашлянул в кулак, чтобы скрыть некоторое смущение. – То есть вы предлагает вот так просто убить Ламию?

– Ну да, – кивнул Захар. – Она же просто мутант. Не демон. Не сверхъестественное существо. Не божество, хоть мы и приносим ей жертвы. Она мутант. Сильный. Необычный. Старый. Но мутант!..

Теперь Захар горячился – куда только его обычная скромность девалась. Чувствовалось, что он давно думал над этой проблемой, что она заинтересовала его всерьез.

– Я уже подготовил схему ловушки. Мы можем воспользоваться Большой Охотой, чтобы реализовать мой план. Ламия привыкла питаться на одних и тех же местах – охотники накрывают ей «столы». Я предлагаю под одним из них сделать яму. Чтобы Ламия не выбралась, мы накроем её переворачивающейся крышкой – я продумал систему противовесов: ловушка будет легко открываться снаружи, но её невозможно будет открыть изнутри. В яму мы установим лохани с горючей, легко воспламеняющейся жидкостью. Там же на дне разместим вязанки хвороста, бересту, дрова. Чтобы всё это поджечь, используем зажженные масляные лампы – если их сделать большими, то они прогорят несколько дней. Установим их так, что при переворачивании крышки они обязательно опрокинутся. Есть и другие способы добиться воспламенения, мы можем использовать и их тоже. Что мы получим в итоге? Представьте: Ламия приходит к очередному ковчегу, подготовленному охотниками, и мгновенно проваливается под землю. Уйти в этот момент из ловушки она не сумеет: у нее не будет достаточной опоры под ногами, чтобы оттолкнуться, и схватиться будет не за что – я потом покажу на схеме, как это работает. В одно мгновение она оказывается в глубокой яме, надежно закрытой крышкой. И еще через пару мгновений в этой яме разгорается огонь. Ламия начнет метаться в поисках выхода, но лишь перемажется в горючей жидкости…

– Достаточно… – Борис жестом остановил юношу. – Я всё понял…

В классе установилась тишина, только было слышно, как в дальнем углу скребется мышь.

– Вот что… – медленно проговорил Борис, пытаясь собраться с мыслями, стараясь найти нужные слова. – Дело в том, что мы не можем убить Ламию.

– Но как же… – заволновался Захар. – Я уверен, что из огненной ловушки живой она не выберется!

Борис резко вскинул руку, и ученик умолк.

– Думаешь, ты один самый умный? Думаешь, за всё время существования общины ты первый, кому пришла в голову мысль расправиться с Ламией?

– Нет… На нее охотились, я знаю. Ставил и ловушки… Она всегда выживала. Все решили, что её нельзя убить. Но мой способ…

– Забудь о своем способе, – сказал Борис. – Никому не рассказывай об этом. Уничтожь свои модели и схемы. Думать забудь о Ламии. Есть только один способ защитить нашу общину – это Большая Охота. Я лично вписал это в Кодекс.

– Но… Я не понимаю…

– Именно! – Борис возвысил голос. – Ты не понимаешь! Ты не знаешь всего, что знаю я. Ламия должна жить!

– Но почему?

– Потому что таков порядок. Потому что я так сказал.

Захар смотрел в пол. Щеки его пламенели. Борису даже стало немного жалко мальчишку. Возможно, сейчас паренек решил, что Глава Совета использует страх перед Ламией для того, чтобы укреплять свою власть. Ну, пусть думает так. Он уже догадывается, наверное, что многие ритуалы – это всего лишь примитивный, но действенный способ организовать разнородную общину, систематизировать её жизнь; своего рода манипуляция.

– Займись пиролизом, – мягко сказал Борис. – Это хороший задел на будущее. А с Ламией пусть разбираются охотники.

– Хорошо, – буркнул Захар.

На том они и расстались.

Проводив гостя, Борис вернулся в кабинет, сел за стол. Желание работать пропало. В голову опять полезли неуютные мысли. Думалось о том, что станет с общиной после его смерти, – ведь рано или поздно с ним это случится. Сможет ли Совет найти замену ему – единственному человеку здесь, кто родился до падения человеческой цивилизации, кто еще помнил тех людей, что застали жизнь в огромном мире, полном рукотворных чудес.

Ему – Борису Юдину, знающему главную тайну ужасной Ламии.

22

Первого покойника нашел Федька Гуров – он, держась обеими руками за висящий на шее автомат, крался по густому подлеску на краю ельника и буквально запнулся о валяющееся в кустах тело. Подозвав Геннадия птичьим посвистом, Федька опустился на колени и перевернул труп. Это был Ромка Капустин. Его застрелили – две пули вошли в живот, одна пробила насквозь грудь.

Федька, привычно отмахиваясь от комаров, внимательно осмотрел кусты и примятую траву. Показал рукой в сторону мрачного ельника, шепнув подоспевшему Геннадию:

– Он приполз оттуда. А умер часа два тому назад.

На небе не было ни облачка. Несмотря на раннюю пору, солнце уже стояло высоко, и макушки деревьев словно светились – день обещал быть ясным и теплым.

– Пойдем назад? – неуверенно предложил Геннадий.

– Зачем? – удивился Федька. – Мы же ничего не узнали.

Он, сняв автомат, проверил положение переводчика огня и направился к ёлкам. Геннадий пробурчал что-то под нос, огляделся по сторонам, то ли путь для бегства выбирая, то ли спрятавшихся врагов высматривая, и неохотно побрел вслед за товарищем.

На поляну, где случилась перестрелка, они вышли только минут через сорок. Федька так и застыл, раздвинув еловые лапы; глаза его округлились, рот открылся.

– Что там? – подтолкнул его Геннадий.

– Сам смотри…

На поляне лежали четверо убитых. Ноги еще одного выглядывали из кустов. Кровь была повсюду: где-то просто брызги на траве и листьях, где-то целые лужи.

– Они что, друг друга поубивали? – прошептал Геннадий.

Федька не ответил. Он выжидал, не рискуя пока выходить из-за укрытия. Но вокруг всё было тихо и спокойно. Щебетали птицы, зудела мошкара, ветерок шумел в кронах деревьев.

Охотники осторожно выбрались на поляну. Геннадий озирался, дергался на любой шум, пока Федька осматривал тела.

– Все наши, – наконец сказал он и опять забросил автомат за спину. – Не хватает Стаса и Тагира.

Предводителя «западных» они нашли в ста метрах от поляны. Он лежал на краю болотца, утонув лицом в мутной воде. Наверное, смертельно раненный, страдая от жажды, Стас дополз до этой лужи, опустил голову, чтобы напиться, и уже не смог её поднять.

– Здесь был кто-то еще, – сказал Федька. – Слишком много гильз. И тот взрыв… И звезда в небе…

– Чужаки?

– Да… – Федька кивнул, отошел в сторону, заметив что-то в болотной жиже. Присел, разводя руками траву. Оглянулся на Геннадия, позвал его жестом:

– Смотри – следы. Ботинки, как у Ивана. Старые. Военные.

– Военные? – тупо переспросил Геннадий.

– Нужно наших предупредить. – Взволнованный Федька встал. – Назад надо бежать, рассказать всё.

– А их что? – Геннадий показал на труп, лежащий в грязи. – Так вот бросим?

– Я не знаю…

Им не пришлось долго решать, так как лапы растущей неподалёку ёлки вдруг сильно закачались, послышался приглушенный хриплый рёв, и на охотников, качаясь, шагнула грязная сгорбленная фигура. Фёдор схватился за автомат, но запутался в ремне. Геннадий выдернул из-за пояса топор, поднял его к плечу и только тогда заметил, что напугавшее их существо – это человек, Тагир Сагамов, низкород из команды «западных».

А вот второго человека, вышедшего из-за ели, Геннадий не узнал.

Зато его узнал Фёдор, кое-как справившийся с автоматом.

– Нолей!

Две грязные фигуры, покачиваясь, встали против охотников, придерживая друг друга. Их одежда была пропитана кровью. Пересохшие, покрывшиеся запекшейся коркой губы Тагира шевельнулись – он пытался что-то сказать землякам.

И только с третьего раза Фёдор разобрал одно-единственное слово:

– Бегите…

23

– А хорошие здесь места, – сказал, отдуваясь, спасенный мичман Теребко. Он шел во главе группы, постоянно сверялся с компасом и картой, старался огибать далеко стороной болота и озерца – муты всегда держались воды.

– Это почему? – спросил Кира Баламут.

– Мутантов не видать. Сколько уже прошли, а встретили только одного. Будь мы дома, нас бы сожрали давно – не отбились бы.

– Север, – сказал Кира и пожал плечами. – Суровый край.

Лес давно кончился. Десантный отряд, растянувшись метров на двести, двигался по каменистой равнине, поросшей низкой травой и ползучим кустарником. Справа поднимались невысокие сопки – эта гряда, если верить карте, шла к морю. Забравшись на пологие склоны, можно было увидеть вдалеке болота с яркими голубыми проплешинами озёр. Там, наверное, водились мутанты.

А впрочем, кто знает, может и там их – раз-два и обчелся? Чем им тут питаться? Разве только друг дружкой.

Километра через полтора мичман объявил привал. Людям надо было отдохнуть. Раненые нуждались в уходе. Да и время обеда уже подошло.

Известие об остановке бойцы приняли со сдержанной радостью. Многие тут же плюхнулись на траву, развязали вещевые мешки. Но Кира Баламут не позволил людям расслабляться – отобрал самых надежных и крепких, отправил их в караул, пообещав сменить через сорок минут. Мичман тоже времени даром не терял: отыскал Гарика Дылду, отвечающего за связь, велел ему развернуть радиостанцию – она вроде бы пока худо-бедно работала.

До бухты, где встала на якорь подлодка, по прямой было километров двенадцать. Так что не пришлось даже растягивать дополнительную антенну.

– «Гнездо», прием. – Мичман постучал по микрофону пальцем. – «Птенец» вызывает «Гнездо»…

Радиостанция была маломощная – но выбирать не приходилось. Не так уж много техники осталось в исправном состоянии.

– «Гнездо»… «Гнездо»… Слышите меня?

Мичман проверил частоту. Вроде все было в порядке.

Он передал гарнитуру Гарику, велел повторять позывной в эфире. Но база ответила почти сразу, и Теребко тут же отогнал Дылду.

– Слышу вас, «Птенец». Что у вас?

– Беглеца догнали, – отчитался мичман, пытаясь угадать, с кем он сейчас разговаривает. – Но наткнулись на местных. Трое убитых, двое тяжелораненых.

– С чьей стороны?

– С нашей.

– Да вы там издеваетесь?! С дикарями не можете справиться?

– Справились, – поспешил сказать Теребко. – С их стороны все мертвы.

Конечно, он не был в этом уверен. Но кто проверит?

– А беглец?

– Застрелен.

– Чёрт!.. Теребко, это ты, что ли?

– Так точно.

– Ну я и не сомневался – ты в своем репертуаре.

– Николай Иваныч?

– А что, сразу не узнал?

– Да шумит же тут… По голосу не разобрать, кто говорит.

– Ты задницей чуять должен, с кем говоришь… Ты хоть понимаешь, что сорвал мне все планы? Я надеялся с местными договориться. И только если это не получилось бы, то лишь тогда нам пришлось бы действовать радикальней. А ты, оказывается, взял и всех расстрелял. Молодец!

– У нас выхода не было, – угрюмо сказал мичман. – Они первые начали. Меня в плен захватили. Одного нашего сразу убили, оружие у него забрали. Что мне оставалось делать?

– Надо было заранее думать! На шаг вперед! На два шага! Как в шахматах! Помнишь, что такое шахматы, или совсем дурак стал?

– Да всё внезапно как-то вышло… Мы ведь даже в переговоры с ними вступили. А потом… Не задалось… Но я тут подумал, Николай Иваныч, – а откуда они узнают, что это мы их группу положили? Свидетелей-то нет!

– Точно, дурак ты, Теребко… Ты хоть какую-нибудь хорошую новость мне приготовил, чтобы я тебя не четвертовал прилюдно?

– Есть хорошая новость, товарищ капитан второго ранга: здесь на удивление чисто. За все время встретили только двух мутантов. Обоих убили.

– Это ожидаемо. Пленник рассказывал.

– И еще кое-что хорошее: мы примерно знаем, где находится селение. Охотники, напавшие на нас, не успели уйти далеко от дома. Это было понятно по их запасам, по внешнему виду. Думаю, нам потребуется максимум три дня, чтобы отыскать поселение дикарей.

– Это хорошо. Чем вы заняты сейчас?

– Возвращаемся в Гнездо. Люди потрепаны. Мне тоже немного досталось. У противника было огнестрельное оружие. В том числе самодельное.

– Любопытно… Буду ждать подробный отчет.

– Уже готовлю. А как там дела в Гнезде?

– Отбили одну атаку мутов, потом зачистили берег. Но их тут тоже оказалось мало. Время от времени появляются новые, но их немедленно уничтожает береговой отряд, не позволяя скапливаться.

– Ясно… Ждите нас к концу дня.

– Понял.

– Конец связи?

– Конец…

Мичман, сняв гарнитуру, шумно выдохнул. Похоже, у начальства было хорошее настроение сегодня – обошлось почти без ругани. Он подозвал Дылду – тот уже жевал чего-то. Сам худющий – а вечно в три горла жрёт! Куда только всё девается? И второй радист – Галунин – такой же.

– Слушай, Дылда, я тут пока радиостанцией займусь, а ты метнись назад. Я там видел, ягоды растут, на малину похожие, княженика, что ли, называются. Собери, сколько получится, порадуй меня и ребят свежими витаминами. Ну и сам от пуза нажрешься.

– Да чего там жрать-то? – заканючил Дылда. – Я уже их попробовал. Вот если бы мясо…

– Это приказ, Дылда! – объявил мичман. – Давай дуй!

– Ладно…

Теребко покачал головой, мысленно обкладывая заров трехэтажным матом. Они, хоть и носили военную форму, но о реальных армейских порядках имели весьма относительное представление. Попадались, конечно, среди них люди дисциплинированные, с правильным пониманием – ну вот тот же Кира Баламут. Но остальные – это какой-то сброд! Уж сколько с ними возятся Чистые, пытаясь вывести послушных и преданных солдат. Всё без толку! Зары они зары и есть – как ты их ни воспитывай. Те, что родились в казармах или были отданы на воспитание в младенчестве, – эти еще хоть на что-то годные, ведь с ними работают с детства. А пришлые из-за стены – порой натуральные бандиты.

Мичман потянулся, зевнул, лег на сухой мох, подставив лицо теплому солнцу. Прикрыл глаза, вслушиваясь в окружающий шум, безмятежно улыбаясь.

Представься ему возможность отмотать жизнь назад – он, наверное, не стал бы ничего менять. Знай он с самого начала, что после заражения не умрет и не мутирует сразу, – намного раньше вдохнул бы свежий воздух, глотнул бы сырой воды. Что за мука – существовать в стальных и бетонных стерильных утробах! Чистых стоит пожалеть…

– Хорошие здесь места, – пробормотал мичман и закрыл глаза.

Он не заметил, как уснул.

И снилась ему прошлая жизнь – серая, скучная, похожая на какой-то полузабытый фильм ужасов про запертых в бункере людей…

24

– Бегите, – простонал Тагир Сагамов, цепляясь за едва держащегося на ногах Нолея. – Бегите…

Федька Гуров передал автомат оторопевшему Геннадию, шагнул к раненым, измученным товарищам, придержал их, заставил сесть.

– Что здесь произошло? – Он снял с пояса флягу, дал напиться сперва Тагиру, потом Нолею.

– Это моряки… Издалека…

– Моряки? – не понял Федька. Слово было вроде бы знакомое. Школьное слово. Кажется, учителя на одном из общих уроков рассказывали, что были такие люди, плавающие по морям на железных кораблях. Федька, помнится, тогда еще спрашивал, почему корабли из железа, а не тонут. Над ним посмеялись, а умник Захар и его младшая сестра Настя уже после занятий принялись объяснять ему про выталкивающую из воды силу и какого-то Ахримеда, живущего задолго до появления мутов. Федька кивал, внимательно слушал, но так и не понял, как этот самый Ахримед заставил железо плавать.

– Моряки, – сказал Нолей, сплевывая загустевшую кровавую слюну. – Военные. Вы бегите. Бегите! Предупредите наших, что они придут.

– И скажите, что «западных» больше нет, – добавил, задыхаясь, Тагир. – Всех убили. Всех! Кому-то надо нас заменить. На Большой Охоте. Или Ламия придет…

Федька и Геннадий переглянулись. Они оба одновременно вспомнили каркающее предсказание Эдика Бабурова, словно опять услышали его:

«Всё пошло не так! Всё кончится плохо!»

– Почему они стреляли? – спросил Геннадий.

– Им нужен Коктейль, – сказал Нолей. – Они пришли за ним. И не уйдут, пока его не получат.

– Мы станем защищаться, – неуверенно сказал Федька, помня рассказы старших товарищей о зимней войне с кочующим племенем, пришедшим однажды откуда-то с востока. – Убьем их всех.

– Их слишком много. И они сильны. У них есть оружие. Много оружия. Настоящего. Как твой автомат.

– Откуда ты знаешь?

– Я был у них. Целый год. Я плыл с ними по морю. Видел, как они отстреливают мутов. Мы не справимся, не сможем их одолеть. Я хотел предупредить вас. Но не успел. Поэтому бегите в деревню – скажите, что надо всё бросать и уходить.

– Куда?

– На зимние стойбища.

– Туда не пройти до морозов, – сказал Федька. – Ты сам это знаешь.

– Значит, надо прятаться.

– Мы не можем сейчас разделяться, – сказал Геннадий. – Это опасно.

– Опасно оставаться на месте, – сказал Нолей.

– Муты сейчас активны.

– Их не так много. Моряков больше.

– А Большая Охота? С ней что?

– Охоту надо прекратить.

– Но Ламия!

– Может быть, нам повезет, и тогда моряки встретятся с Ламией.

– Но её нужно накормить, чтобы она опять залегла в спячку.

– Моряков много. У нее будет достаточно еды.

– А если они её убьют? – спросил Федька.

Все недоуменно на него посмотрели. Похоже, такая простая мысль не приходила им в головы.

– Ламию нельзя убить, – сказал Геннадий. – Ты что, совсем тупой?

– Чего вы ждете? – опять опомнился Тагир. – Бегите.

– Но как же вы?

– Оставьте нас. Мы как-нибудь сами. Если сможем.

– Нет, – Федька покачал головой. – Так нельзя.

– Можно, – возразил Геннадий. – Я вернусь в деревню и предупрежу остальных. А ты догоняй группу, расскажи всё Максу и Вове.

Федька нахмурился, глядя на раненых. Те молча сидели на земле. Они уже выговорились и устали.

– Хорошо, – сказал он, признавая старшинство Геннадия. – Так и сделаем.

25

Собирать ягоды и прочий подножный корм Дылда не любил с детства. Он и пошел в казармы, так как думал, что военные подобной ерундой не занимаются.

Ага! Как же!

Дылда рвал полуспелые ягоды, складывал их в котелок, вспоминал детство. Ему повезло – он помнил мать живой, она была с ним почти восемь лет. Помнил он и то, как она мутировала и оказавшийся рядом военный патруль прострелил ей голову и сердце. Ему тогда вручили бумажку с напечатанным текстом и картинкой, изображающей бравых солдат, штыками теснящих жутких мутантов. Солдаты были красные. Муты – зеленые. Буквы – черные.

Бумажка называлась повесткой. Прочитать её Дылда смог только через два года. Многие из его товарищей читать не научились вовсе, предпочитая постигать более насущные знания – где прятаться от мутов, как выращивать съедобные грибы, чем ловить птиц и крыс.

В тринадцать лет Дылда отправился к стене, окружающей казармы, встретил там патруль и вернул им повестку.

Так он стал военным.

Конечно, оружие ему доверили далеко не сразу. И личный бокс для жилья он получил, только когда ему исполнилось семнадцать лет. Но жить за стеной было намного лучше, чем по ту сторону. И уже не нужно было скрываться от мутов, уподобляясь червям. Военный становился настоящим человеком, особенно после того, как заканчивал начальные курсы, получал личное оружие и место в команде. Военный мог встретить мута лицом к лицу, встав плечом к плечу с товарищем. Конечно, не каждая схватка заканчивалась победой. Но лучше красиво погибнуть героем, чем всю короткую жалкую жизнь быть подножным кормом для полчищ мутантов…

Собирая ягоды, поглощенный мыслями Дылда не замечал, что всё дальше и дальше уходит от своего отряда. Ему казалось, что ягоды гуще растут внизу, за кустами – и он, торопясь быстрей наполнить котелок, постепенно перемещался в ложбину, по дну которой протекал тонкий ручеек.

Со стороны лагеря эта низина была не заметна – её стеной заслонил разросшийся ольшаник.

Когда котелок был почти полон, Дылда заметил черную дыру в десяти шагах от себя. Края дыры поросли мхом. Выглядела она совсем небольшой – метра полтора в диаметре. Заинтересовавшись, Дылда оставил котелок и подошел ближе.

Из пещеры неприятно пахло.

– Эй! – крикнул он в черноту, гадая, насколько далеко может тянуться это естественное подземелье. Он ждал, что ему ответит эхо, но его не было – тьма словно проглотила звук без остатка.

Дылда опустился на четвереньки, подполз к самому краю дыры, не замечая, что его держит не прочная порода, а подгнившие корни нависающей над провалом старой березы и полуметровый слой дёрна.

– Эй, – опять крикнул Дылда и, подобрав с земли то ли ветку, похожую на кость, то ли кость, похожую на ветку, забросил её в пещеру. От резкого движения под его левым коленом что-то хрустнуло, пласт дёрна дрогнул, испугавшийся Дылда вскочил на ноги – и старый корень не выдержал.

Дылда вскрикнул, взмахнул руками, пытаясь за что-нибудь зацепиться, – и вместе с комьями земли полетел в провал.

Он упал на бок и на пару секунд потерял сознание. Очнувшись, повернул голову и увидел над собой светлый круг с неровными краями – выход из пещеры. Он был не так уж и высоко – до него, наверное, можно было дотянуться кончиками пальцев, если встать на цыпочки.

Дылда попытался сесть и охнул от острой боли, пронзившей ногу ниже колена, – будто раскаленный прут воткнули в кость. Перед глазами всё померкло. Прошло минуть двадцать, прежде чем Дылда набрался смелости и шевельнулся еще раз.

Нога была сломана. Он понял это, осторожно её ощупав. Чтобы окончательно убедиться, Дылда достал нож и разрезал штанину. Вид ноги испугал его – место перелома сильно распухло, горячая кожа имела неестественный цвет и была больше похожа на ошпаренную шкуру баклажана.

Дылда выругался, злясь не на собственную глупость (за каким, спрашивается, чертом полез к этой пещере?), а на мичмана, пославшего его собирать ягоды.

Впрочем, только мичман теперь и мог его спасти. Скоро Семёныч спохватится, что витаминов всё нет, пошлет на ягодную лужайку еще кого-нибудь.

А может, уже послал?

– Помогите! – крикнул Дылда, морщась от боли и осознания собственной беспомощности. – Ау! Кто-нибудь! Я здесь, внизу!

Он прислушался, не будет ли ответа. Ему показалось, что он слышит какой-то звук – то ли шелест травы под чьими-то ногами, то ли шуршание осыпающейся земли и мелких камней.

– Эй! – заорал он что было мочи. – Я тут! Помогите!

Он все ждал, что в светящейся дыре вот-вот появится темный силуэт спасителя. Он не верил, что его могут не найти тут. Он даже мысли не допускал, что его могут бросить, что про него могут просто забыть.

– Помогите! Кто-нибудь! – кричал он всё слабеющим голосом. – Помогите!..

26

Мичмана разбудили крики.

Он не сразу понял, что происходит. По многолетней привычке первым делом схватился за оружие. Потом разобрал в общем многоголосье смех и успокоился – всё, значит, в полном порядке, раз люди смеются и шутят.

– Уходим, Семёныч, – по-приятельски объявил Кира Баламут, заметив, что начальник проснулся.

– Вроде только на привал встали!

– Да уж почти два часа прошло. Ты дрых, как сурок. Я решил не трогать тебя.

– Два часа? – Теребко огляделся. – Я даже поесть не успел!

– Выспаться порой важней, чем наесться, – успокоил его Кира. – Перекусишь на ходу, мы тебе там оставили кое-что.

– Ну, спасибо.

Бойцы уже строились в колонну. Многие привели себя в порядок: почистились, заправились, помылись. Они уже не выглядели, как стадо. И настроение у людей изменилось – это сразу чувствовалось. Они знали, что скоро окажутся дома, в относительной безопасности. Они рвались в дорогу. Даже раненые, лежащие на носилках, сделанных из жердей и одежды, заметно приободрились и уже не выглядели так, словно собирались через минуту помереть.

– Времени даром не теряли, – одобрительно сказал мичман и тяжело поднялся. Всё тело ныло, но он знал, что это скоро пройдет, – главное, не жалеть себя и продолжать двигаться.

Он закинул автомат за спину, глотнул воды из поднесенной фляги, взял разогретую на углях лепешку с луком и направился во главу готовой выступить колонны…

Про Дылду и ягоды мичман Теребко вспомнил только вечером, когда личный состав под присмотром берегового отряда загружался в шлюпки, чтобы вернуться на место дислокации – на борт баржи, больше похожей на маленький посёлок…

27

Когда стало темнеть, Дылда понял, что из ловушки надо как-то выбираться самостоятельно. К тому времени боль уже притупилась, и он смог кое-как перебинтовать ногу, зафиксировав сломанную кость с помощью нескольких подобранных палок и разорванной на полосы рубахи – в казармах учили оказывать первую помощь.

Постанывая, Дылда поднялся, придерживаясь рукой за крошащуюся под пальцами стену пещеры. Ступать на больную ногу он не решался; дополнительной опорой стал раздвоенный ствол тонкой осинки, тянущейся к свету со дна провала, – Дылда срубил деревце ножом, срезал ветки, оставив рогатку. Костыль получился довольно удобный, но не слишком крепкий. Тем не менее с ним вполне можно было передвигаться, почти не страдая от боли в онемевшей ноге.

Дылда попытался достать руками до осыпающегося края норы, в которую он провалился. Ему удалось зацепиться за торчащий корень, но стоило чуть потянуть его к себе – и он обломился, засыпав глаза сухой пылью.

– Чтоб тебя…

Ругаться уже не было сил.

Дылда побродил в пятне света, поглядывая наверх, понял, что ему не по силам со сломанной ногой выбраться в эту дыру. И тогда он обратил внимание на глубокую темноту впереди.

У пещеры вполне мог оказаться еще один выход.

Собравшись с духом, он шагнул во мрак, почему-то уверенный, что ему опять не повезет и он почти сразу наткнется на прочную стену. Но впереди была пустота. Он чувствовал её несвежее дыхание – и это убеждало его, что где-то там есть и другие дыры, возможно, достаточно большие, чтобы человек со сломанной ногой мог выползти через них на свободу.

Дылда ковылял и ковылял вперед, пристально вглядываясь во мрак. Сперва он хоть что-то различал в темноте, а если он оборачивался, то видел позади мутное светлое пятно – это его приободряло.

Но вскоре пещера как-то незаметно изогнулась – и свет исчез.

Зато усилилась вонь.

Дылда каждый свой шаг проверял костылем. Автомат висел у него на шее, и он был готов в любую секунду выдать длинную очередь, чтобы отогнать тьму вспышками выстрелов.

Под ногами что-то хрустело.

Над головой порой слышались какие-то звуки – он заставлял себя думать, что это возятся летучие мыши, и старался не обращать на них внимания.

Подземный ход всё тянулся и тянулся, и в какой-то момент Дылда уже стал сомневаться, правильно ли он поступил, отправившись в столь тяжелое для него путешествие. Что, если вернуться назад он уже не сможет? Будет долго и мучительно умирать во тьме. В провале хоть был солнечный свет, и свежий воздух, и дождевую воду можно было собирать. А здесь – как в могиле.

Когда отчаянье сделалось невыносимым, остановившийся Дылда вдруг заметил свет впереди. Это придало ему сил, хотя секунду назад он думал, что не сможет продвинуться дальше и на пару метров.

Он сделал восемь шагов, опираясь на свой костыль.

И вдруг мутное световое пятно мигнуло.

Дылда замер, не понимая, что это может означать.

Вот опять…

Он застыл, слыша стук своего сердца. Медленно привалился плечом к стене. Осторожно выпустил костыль. И тихо взялся за автомат обеими руками.

Впереди кто-то был.

Свет пропадал, когда неизвестный перекрывал его своим телом.

Может, это кто-нибудь из отряда? Искали пропавшего товарища, нашли дыру в земле, спустились в нее…

Или это зверь?

Или мутант…

Дылда боялся дышать, ждал. Ствол автомата был направлен вперед – нацелен точно в мутное светящееся пятно. Палец лежал на спусковом крючке.

Негромкое ворчание, раздавшееся в темноте, едва не лишило его чувств.

А потом тьма колыхнулась. Он почувствовал отвратительный запах. Кожей ощутил движение воздуха. И поддавшись страху, со всей силы нажал на спусковой крючок.

Грохот выстрелов оглушил его.

Короткие вспышки осветили нечто живое и проворное, рванувшееся ему навстречу по узкому подземному ходу.

Это был не человек и не зверь.

Жуткая тварь, не похожая ни на что виденное Дылдой ранее, раззявила пасть, полную острых зубов, и тонко запищала.

Дылда был уверен, что несколько пуль попали муту в голову.

Но пронзительный писк не прекратился, только стал еще громче, еще невыносимей.

А потом черная тень бросилась грудью прямо на выстрелы и одним ударом разорвала несчастного Дылду пополам.

28

Поздней ночью отяжелевшая Ламия выползла из своего логова.

Голод унялся, но она знала, что так будет недолго.

Повалявшись в мокрой траве, Ламия помчалась к болотам. Там она искупалась в жиже, наглоталась тины. Возвращаясь к пещере, она заметила в отдалении сонную цаплю, стоящую в камышах. Подкралась к ней ближе, припадая к земле. Легко скакнула вперед метров на десять, пришлепнула птицу лапой – только перья полетели.

Ламия чувствовала себя прекрасно. Но вместе с тем что-то мешало ей. Она изменилась. И какое-то новое, не знакомое ранее чувство куда-то гнало её. У нее появились необычные желания – найти еще одно убежище, поближе к еде, натаскать туда живой пищи, устроить там теплую лёжку. Это чувство, а вовсе не голод, и разбудило её чуть раньше срока…

Ламия, пофыркивая, обошла знакомую округу, почти не изменившуюся за время её спячки. Низко приседая, она оставила метки под деревьями и камнями.

А утром, когда солнце стало пригревать по-настоящему, к ней вернулся голод.

Ламия без труда отыскала след ночной жертвы, попутно слизнув длинным раздвоенным языком ягоды из пахнущего огнем котелка. Через пару минут она была на месте, пропитавшемся человеческим запахом. Ламия как взбесилась, рыская по истоптанной людьми лужайке, – проглотила окровавленные бинты, разрыла остывающее кострище, сломала растущее неподалеку дерево.

Голод терзал её.

Она взбежала на каменистый склон, замерла там, вытянув нос по ветру. Ей не нужны были глаза, чтобы видеть след людей, – она чуяла его.

Но в какую сторону бежать?

Инстинкт подсказывал Ламии, что еду надо искать в проверенных местах. И она, тихо ворча, кинулась по следу людей, ловя ноздрями волнующий запах крови.

Ламия бежала от моря – туда, где раньше всегда находила пищу.

Туда, где лежали тела расстрелянных охотников.

29

Иван Рыбников и Вова Самарский, кряхтя, взвалили на сруб очередное бревно. Крепить его они не стали – не дом строили, а всего лишь ковчег.

Внутри небольшой бревенчатой коробки лежала разделанная и уже попахивающая туша убитого в деревне мутанта, а также всякая мелочь, встретившаяся охотникам на пути и не сумевшая от них спастись: заяц-беляк, куница, две куропатки и гусь. Для первого «стола» – вполне достаточно.

Сложенный из стволов сруб должен был защитить угощение от местных хищников и падальщиков, в первую очередь от волков и песцов. Если бревен поблизости не оказывалось, то ковчег делали из крупных камней или любого другого подходящего материала. Ламии не составляло труда разломать сооружение, внутри которого для нее была оставлена еда. Пожалуй, только медведь мог разорить подготовленный охотниками «стол». Но медведи не уживались с мутами – так что встреча с ними была большой редкостью.

Ковчег не только защищал жертвоприношение от зверей леса и тундры. Он также сохранял мясо, закрывал его от прямых солнечных лучей. В каменном или бревенчатом строении, прикрытом ветками, всегда было чуть прохладней, чем снаружи. Ламия хоть и не брезговала подгнившей падалью, но свежее мясо, кажется, нравилось ей больше.

– На втором столе надо оставить что-нибудь живое, – сказал Максим Шуманов, знающий о повадках Ламии больше, чем кто бы то ни было.

– Капканы у Лёвки, – отозвался Иван. – Поставим на ночь. Петли сделаем. Кто-нибудь попадется.

– На моей первой Охоте, помню, был случай, – проговорил Максим, укрывая стены ковчега мхом. – Я тогда еще ребенком был. Брат меня с собой взял – так вышло, что охотников не хватало, вот и пришлось заменять…

– Я помню тот год, – сказал Вова Самарский. – Меня тоже звали. Но потом передумали. Я тогда сильно обиделся.

– Ага, – кивнул Максим. – Так вот: на третий день Охоты мутировал Женька Полухин. Помните такого?

– Помню, – Вова кивнул. – Отец Марины, да?

– Он самый… Мутировал вечером, да так быстро, что мы ничего понять не успели. Хорошо, что он уже пристегнулся. В общем, связали мы его кое-как и решили оставить Ламии – живого. Рано утром проснулись и повели через луг к «столу». Я шагал первый, дразнил его, чтобы он шел за мной и не отвлекался. Как сейчас помню: руки у него на всякий случай были отрублены, а за собой он тянул здоровенные такие каменюки… Борозды от них, кажется, и сейчас не затянулись…

Максим поёжился:

– Вот вспоминаю, и жуть берет. А тогда не боялся совсем. Перед самым рылом его прыгал.

– Ну так его держали, наверное, – сказал Иван.

– Держали… Севу Лодочника тоже держали…

– Довели? – спросил Гоша Ермолов.

– Довели. Примотали к дереву, ноги отрубили по колени. Даже ковчег, помню, не стали делать, так оставили.

– Я бы не хотел, чтобы со мной так же, – пробормотал Лёвка Мартынов. – Вы, если что, просто пристрелите меня – и всё.

– Конечно, – легко пообещал Максим. И все поняли, что он сделает так, как посчитает нужным…

Закончив работу, охотники ушли в перелесок, чтобы чуть отдохнуть и перекусить. Для себя из всей добычи они оставили еще одного гуся. Гоша Ермолов уже ощипал его и вычистил, вывалив потроха на «стол» и жалея вслух, что их нельзя отдать собакам.

Будь его воля, он своим псам отбирал бы лучшие куски, а людей и Ламию кормил бы остатками да объедками.

Пока Гоша мастерил для гуся вертел, Лёвка Мартынов сноровисто высек пучок искр на сухой трут и раздул огонь. Максим Шуманов, обойдя лесок, передал Эдику Бабурову потертый бинокль и велел забираться на старую березу, растущую на опушке. С высокого дерева хорошо просматривалась округа, да и устроиться наверху можно было с комфортом – сучья там образовывали подобие кресла: рогатина – сиденье, ствол – спинка, упругие ветки – подлокотники. Сиди себе да поглядывай по сторонам. Ну а внизу тоже расслабляться не станут – Иван Рыбников и Вова Самарский уже заняли позиции, готовые в случае чего первыми встретить появившегося врага, кем бы он ни был: диким зверем, мутом или вооруженным чужаком.

Гусь пожарился быстро. Лёвка как раз к тому моменту накопал съедобных корешков, запек их под углями, отпарил сушеную рыбу, вскипятил чай. Еды было немного, но охотники еще не проголодались как следует – дома-то ели до отвала, про запас.

Когда трапеза подходила к концу, а разговоры только начинались, на березе шумно завозился Эдик Бабуров. Максим Шуманов глянул наверх, заметил, что наблюдатель, не отрываясь от бинокля, тянется повыше. Спросил:

– Что там?

– Да не пойму пока, – отозвался Эдик. – Ветка мешает. Вроде видел кого-то.

Разговоры сразу стихли. Охотники взяли в руки оружие. Кто-то встал. Кто-то отступил за укрытие. Им не нужны были команды старшего, охотники только поглядели друг на друга и сразу поняли, кто за какое направление будет отвечать.

– Точно! – сказал Эдик. – Бежит кто-то! Прямо сюда!

– Человек? – уточнил Максим.

– Да.

– Один?

– Вижу одного.

– Ясно…

Привязанные в стороне собаки заворчали. Гоша Ермолов отступил к ним, потрепал по загривку вожака – широкогрудого черного Динго.

Сильной тревоги ни у кого не было. Все ждали возвращения Федьки и Геннадия. И через минуту Эдик подтвердил:

– Это наш Гуров бежит.

– А зятя моего не видать? – спросил Вова Самарский.

– Нет.

– Уж не случилось ли что?

– Я встречу, – сказал Иван Рыбников и поднялся.

– Только не ты! – запротестовал Максим. – Вова, давай.

Самарский кивнул, скинул с себя маскировку – срезанные ветки и сухую траву. С одним ножом бесшумно нырнул в подлесок.

Федьку он увидел из-за деревьев – тот бежал через луг. Не озирался, и оружие у него находилось за спиной – это были хорошие признаки: значит, его никто не преследовал. Но чувствовалось, что Федька выбился из сил. Значит, у него есть какие-то срочные важные новости.

– Где Геннадий? – спросил Вова, шагнув из-за ствола сосны навстречу Федьке. Тот не испугался; наверное, знал, что товарищи где-то совсем рядом, ждал их появления – может, чуял запах еды или дымок костра приметил.

– В деревню ушел, – задыхаясь, проговорил Федька. Остановившись, он привалился к тонкой березке – почти повис на ней. Из его открытого рта по подбородку текла ниточка густой слюны. По всему было видно – Федька бежал, не жалея сил.

– В деревню? – не поверил Вова. – Как это?

Федька помотал головой. Сейчас он не мог говорить – дыхания не хватало. Вова понял это, подошел к низкороду, забрал у него свой автомат, поддержал, подхватил:

– Идти можешь? Давай потихоньку. Тут рядом…

Их встретили молчанием. Все, кажется, боялись услышать плохие новости. Только Эдика Бабурова плохие новости не пугали – он уже давно смирился с тем, что ничего хорошего от нынешней Большой Охоты ждать не приходится.

– Генка в деревню вернулся, – объявил Вова.

– Зачем? – удивился Максим.

Федька, не замечая обращенных на него взглядов, опустился на траву. Гоша Ермолов поднес ему чай, дал напиться, придерживая ковшик двумя руками.

– Чужаки, – объявил Федька, чуть отдышавшись. Он вытер ладонью подбородок. Мутным взглядом обвел место, где охотники встали на привал. Сказал:

– «Западных» больше нет.

И все вдруг загалдели, зашумели, засыпая Федьку вопросами. А он, тупо кивая, пытался что-то ответить, но только сбивался, задыхался и путался…

30

Борис Юдин инспектировал, как идет работа над южной изгородью, когда ему доложили о внезапном возвращении Геннадия Салина. Сам охотник объявился только минут через десять. Он был напуган, но страха своего старался не показывать. Не хотел, видимо, раньше времени тревожить земляков дурными вестями.

Борис попросил сопровождающих заняться работой. А сам взял Геннадия под локоть и увел в сторону.

– Что произошло?

– На отряд «западных» напали чужаки. Почти всех убили.

– Что за чужаки? Откуда?

– Вроде бы по морю приплыли. Военные. Сами зараженные, но командуют там Чистые.

– Ты их видел?

– С ними был Нолей.

– Кто? – Борис нахмурился. – Нолей? Он же пропал года два назад! Они с Данилой ушли на буере в экспедицию. И не вернулись. Ты про него говоришь?

– Да. Нолея взяли в плен. Это он привел их сюда.

– Зачем?! Что им нужно?

– Коктейль.

– Откуда они узнали?

– Наверное, от Нолея… Получается, он нас предал.

– Подожди… Не спеши с выводами…

Борис присел на поваленное дерево, которому вскоре предстояло встать в плотный частокол. Рабочая бригада, поглядывая на начальство, торопилась закончить первую ловушку, представляющую из себя прочную бревенчатую коробку с входом-лабиринтом, запирающимся падающей дверью. Вся конструкция была рассчитана на то, чтобы выдержать напор разъяренного мутанта.

– Значит, какие-то военные под командованием Чистых высадились недалеко от нас, – медленно проговорил Борис – будто условия задачи зачитывал. – Они ищут Коктейль, и они уже расстреляли отряд «западных»?

– Да, всё так.

– А еще выходит, что у нас срывается Большая Охота. И надо как можно скорей собрать новый отряд, чтобы не дать Ламии пройти к деревне.

– Да, получается так.

– Однако в любой момент может начаться война. И тогда охотники понадобятся здесь, чтобы защищать деревню.

Геннадий молча кивнул, выжидательно глядя на Главу Совета.

– Где сейчас чужаки? – спросил у него Борис.

– Не знаю. Куда-то ушли. Когда мы прибыли на место боя, там были только наши.

– Скорей всего, они еще не знают, где мы находимся, – сделал вывод Борис. – Если так, то они станут прочесывать местность. И могут наткнуться на второй отряд.

– Федька Гуров должен предупредить «северных», – сказал Геннадий. – Он был со мной, но я велел ему вернуться.

Борис задумчиво поскреб подбородок ногтями. Спросил:

– Как думаешь, что станет делать Максим?

Геннадий пожал плечами, ответил довольно уверенно, не раздумывая:

– Он охотник. Он продолжит Охоту.

Борис кивнул, соглашаясь с этим предположением. Взгляд его сделался размытым, рассеянным – он перенесся мыслями куда-то далеко, наверное, в будущее. Геннадий выждал несколько минут, потом кашлянул, чувствуя неловкость:

– Так я пойду?

– Да-да… Конечно…

Геннадий всё ждал, что Борис остановит его, спросит: а куда это ты собрался? Чем планируешь заняться? Но Глава Совета настолько погрузился в свои думы, что ничто постороннее уже его не отвлекало. Он не обращал внимания на стук топоров и хрип двуручной пилы, не замечал рабочих, под предводительством бригадира заканчивающих новое сооружение.

И только через полчаса он словно очнулся: вздрогнул, огляделся, покачал головой.

Кто-то бежал через лес со стороны деревни, махал руками, кричал в голос.

Борис поднялся, почему-то уверенный, что уже поздно что-либо предпринимать – наверняка гонец спешит сообщить о появлении военного отряда, о жертвах и разрушениях.

Но гонец – а это был Тёмка Лопахин, семилетний оболтус из уважаемой семьи, – ни слова не сказал о чужаках.

– Там наших в лесу нашли! – выпалил он. – Раненых! Один – Тагир Сагамов, папка Медины. А второго я не знаю…

Борис понял, что сохранить происшествие в тайне уже не получится. А значит, проблем у него только прибавится.

Рабочие окружили мальчишку. Тот, довольный вниманием, начал им что-то рассказывать, поглядывая на мрачного Главу Совета, замершего в отдалении…

31

Решение Максим принял быстро. Федька еще даже закончить не успел, а командир уже придумал, что надо делать.

– Разделимся, – объявил он, цепко оглядывая товарищей, выбирая, кто уйдет, а кто останется. – Одна группа вернется туда, где погибли «западные», и прямо оттуда начнет готовить «столы» для Ламии. Получается, что двигаться мы будем не навстречу друг другу, как обычно, а в одном направлении. Времени нет, нам придется работать за обе команды. Вы и без меня знаете, что случится, если Ламия найдет дорогу в деревню.

– А что с военными? – спросил Иван.

– Пока это не наша забота, – ответил Максим. – Но к встрече с ними нужно быть готовыми.

– Чужаки, – прохрипел Эдик Бабуров. – Они всегда всё портят. Они не знают Кодекс. Всё зло от них.

– Вова, ты возглавишь новую команду «западных», – сказал Максим. – С тобой пойдут Лёвка, Гоша и Эдик. Со мной останутся Иван и Фёдор.

Максим сам был не рад такому раскладу. Однако Федька слишком устал, чтобы куда-то сейчас отправляться. А отдавать Ивана Максим не хотел. Какое-то неясное чувство подсказывало ему, что Рыбников должен остаться с ним.

– Собак поделим? – спросил Вова.

– Пусть все у Гоши остаются, – сказал Максим. – Если с Охотой не заладится, ты знаешь, что с ними делать.

Собачник Гоша аж побелел весь и затрясся, услышав такое. Но рта не открыл, смолчал.

– Нас получается больше, – сказал Вова. Он поднял свою команду, велел всем собираться. Сам подогнал по себе ремень автомата, затянул полегчавший вещевой мешок, переобулся.

– Возможно, к нам еще вернется Геннадий, – сказал Максим, наблюдая за сборами товарищей. – Может быть, Совет решит выслать подкрепление. Но я бы не стал на это надеяться. Сейчас нам придется рассчитывать только на себя.

Ровно через десять минут они расстались, не зная, что им уже не суждено встретиться.

Отряд Вовы Самарского скрылся в лесу. Возбужденный лай собак был слышен еще долго – кажется, они чуяли какого-то зверя.

– Охота продолжается, – делано весело объявил Максим и хлопнул себя по бедрам. – Пока можем, движемся вперед. Так что сегодня прокладываем красную дорожку. Надо успеть до сумерек, а у нас пока ничего нет.

«Красной дорожкой» назывался след, ведущий Ламию от одного места кормежки к другому. Обычно охотники волочили за собой какого-нибудь крупного, только что убитого зверя, пачкая землю кровью и время от времени бросая на примятую траву или мох отрезанные куски мяса. Бывало и так, что охотникам приходилось ранить себя, чтобы след не прерывался. Максиму однажды пришлось пройти три километра, кропя кусты собственной кровью.

– Я спугнул оленя, когда бежал сюда, – вспомнил Федька. – Не думаю, что он ушел далеко.

– Показывай дорогу, – сказал Максим и проверил ружье. Сегодня он был готов пожертвовать патроном.

32

Ночью к бухте пришли муты. Их было много, они появлялись со всех направлений – сначала понемногу, затем повалили толпами, будто со всей округи по команде сюда собирались. Ребята из берегового отряда рассказывали потом, что мутантов к морю словно бы выгоняла неведомая сила. Первых – которые приходили по одному – получалось отстреливать, выманивая на свет костров. Но потом мутов стало так много, что береговому отряду пришлось подать сигнал тревоги и укрыться в глухом металлическом бункере – его два дня тому назад собрали из щитов, перевезенных с баржи на пароме. Муты бесились, чуя близкую добычу, но взять укрепление не могли – это была просто запертая изнутри стальная коробка с бронированными триплексами и несколькими портами для стрельбы; эти же проемы использовались в качестве вентиляционных отверстий.

Поняв, что крепость им не по зубам, муты переключились на корабли, где тоже прятались люди. На подлодку, впрочем, они большого внимания не обратили, посчитав, наверное, что это обычный островок.

А вот люди на барже пережили не очень приятную ночь и еще более тяжелое утро. Им, конечно, доводилось бывать и в более опасных передрягах. Они знали, что гладкие отвесные борта, высоко поднимающиеся над глубокой водой, для мутов практически неприступны. Немногочисленные места, по которым враг мог бы взобраться на палубу, – например, части якорного устройства, – находились под неусыпным контролем стрелков. Стоило какому-нибудь муту повиснуть на якорной цепи – и он тут же становился мишенью снайперов. Если снайперы не справлялись и цепь обрастала мутами, становясь похожей на виноградную гроздь, то в дело вступал крупнокалиберный пулемет.

На рассвете, когда от плавающих вокруг баржи мутантов вода словно вскипела, мичман Теребко сам вызвал командира:

– Товарищ капитан второго ранга! Тут мутов сотни полторы собралось. Не пора ли сниматься с якоря?

Вместо капитана Ларионова с подводной лодки ответил лейтенант Соколов:

– Приказа уходить не было. Готовьтесь к десантированию.

– Что? – не поверил своим ушам мичман.

– Через три часа начинаем операцию «Красный прибой». Затем переходим к плану «Иголка в стоге сена».

Мичман хмыкнул – Чистые вечно выдумывали какие-то красивые названия вместо того, чтобы разговаривать по-человечески. Заров это часто ставило в тупик. Они и так-то не понимали многих слов, употребляемых Чистыми. А тут еще какие-то надуманные «прибои» да «иголки в стоге». Нет бы просто сказать: «полная зачистка прибрежной зоны всеми силами и средствами» и «поиск и блокирование поселений местных дикарей».

Впрочем, для некоторых заров и это слишком сложно…

– Ладно, я все понял, – сказал мичман. – Но откуда срочность? Люди только недавно вернулись. Я думал, мы выждем несколько дней.

– Приказы командования не обсуждаются, – сухо ответили с подлодки. – Но тебе, Семёныч, скажу, раз сам не догадываешься. Муты. Всё дело в них. Откуда они взялись? Не появится ли их больше? В общем, надо срочно заканчивать дела, пока есть возможность. Мы сюда не на курорт прибыли. Так что нечего время зря тянуть.

Мичман догадался, что сейчас с ним разговаривает капитан Ларионов.

– Я все понял, Николай Иваныч. Приступаю к подготовке.

– Вечно ты, Семёныч, всё понимаешь, но косячишь… Ладно, конец связи. Начинаем по сигналу – три зеленых свистка.

– Понял. Конец связи…

«Три зеленых свистка» случились через три часа двенадцать минут и двадцать одну секунду – мичман всё поглядывал на часы, торопясь поспеть к сигналу, поэтому и время проследил с точностью до секунды. На подлодке взвыл мощный ревун, оглушив десяток мутантов, расположившихся у ходового мостика. Через пару мгновений начали последовательно включаться размещенные на барже сирены, терзая уши мутов нарастающим воем. Лучи запитанных от реактора подлодки прожекторов вонзились в воду. И люди, уже давно занявшие боевые позиции, открыли шквальный огонь.

Кира Баламут расположился на плоской крыше невысокого строения, где хранились две переносные помпы и другие средства пожаротушения. Сам он стрелял редко – только наверняка. Сейчас его больше занимали действия его небольшого отряда. Лёха Мутный и Толик Гитарист вели минометный огонь из старенького «подноса» – мины ложились точно по линии прибоя. Витька Бамбук как заведенный швырял в море безоболочные гранаты. Сосредоточенный Айрат Одноглазый выцеливал своим ухоженным «винторезом» всплывающих мутов, одуревших от подводных взрывов, и аккуратно вскрывал им черепа.

На носу баржи заработал установленный на станке ДШК. Кто управлял крупнокалиберным пулеметом, Кира не разглядел, как ни старался. Но стрелял этот боец мастерски – вряд ли это был урожденный зар; наверное, какой-нибудь старичок из бывших Чистых решил поразвлечься – может, и сам мичман.

Два «печенега» на вертлюжных установках вторили ДШК с кормы.

А вот расчехленная палубная пушка пока молчала. Но заряжающий стоял рядом – только дай команду, и первый снаряд рванет где-нибудь в перелеске, если муты соберутся там кучей.

Что-то затрещало совсем рядом, и Кира вздрогнул от неожиданности. Увидел, как натянулись погрузившиеся в воду тросы, понял, что это включилась лебедка, таскающая тяжелый паром от берега к барже и назад.

– Готовность десять минут! – прокричал он на ухо Айрату и быстро спустился к минометному расчету, чтобы предупредить Лёху и Толика о скорой погрузке на паром.

Теперь выстрелы звучали реже: мутов значительно поубавилось, и бойцы начали готовиться к десантированию. План предусматривал, что на берег высадятся три группы по семь человек. С баржи их будут прикрывать снайперы и пулеметчики, а с суши – засевший в бункере береговой отряд. В принципе, весь десант можно было переправить за один раз – паром был способен перевезти значительно больше людей. Но в центральной кабине, собранной из тех же щитов, что и бункер на берегу, могли разместиться не более восьми человек. Только находясь в прочном укрытии, можно было чувствовать себя в относительной безопасности.

– Мы идем третьими! – напомнил Кира собирающейся у борта команде.

Он понимал, почему их отправляют последними. Первая команда – это «пробный шар». Почти смертники. Выжившие после обстрела муты обязательно атакуют десант либо во время транспортировки, либо на берегу. Эти бойцы – приманка для мутантов. И вместе с тем они – передовой отряд, ведущий разведку боем.

Вторая команда пойдет уже проторенным путем, зная, что её ждет, точно рассчитывая свои возможности. В это время на суше будет вестись зачистка силами берегового отряда, покинувшего своё укрытие, и уже высадившимися бойцами – теми, что уцелеют. К ним вторая команда и присоединится, подготавливая плацдарм.

А третьими десантируются те, от кого будет зависеть, насколько быстро исполнится план командования по поиску деревни местных дикарей. Этих бойцов начальство будет беречь, так как они уже были на берегу и знают, откуда начинать поиск и куда двигаться.

– Наша задача – выжить! – прокричал Кира Баламут своим людям. – Мы поведем остальных!

Не факт, что его услышали: стрельба не прекращалась, да и ревун с сиренами время от времени пробовали голос.

Притянутый тросами паром ткнулся в высокий борт баржи. Инженерный взвод собрал его за несколько дней, используя поваленные деревья и валяющийся на берегу мусор. Плавучесть парому придавали понтоны, которые в незапамятные времена были обычными топливными баками. На барже они использовались как жилые боксы для одного человека. Но пришло время – их очистили, перевернули и спустили на воду. Из таких же понтонов было смонтировано причальное сооружение возле атомной подлодки.

Три веревочные лестницы, развернувшись, упали на паром. Три бойца, обвешанные оружием, начали спускаться вниз. Они спешили – им нужно было забраться в кабину до того, как муты опомнятся и полезут на плавсредство.

Но спуск прошел на удивление спокойно. Только один одуревший мутант, вынырнув из воды, попытался схватить пробегающего мимо бойца, но сразу несколько прицельных выстрелов с высокого борта плавучей крепости отправили его на морское дно.

Через четыре минуты паром отчалил. Десятки глаз напряженно следили, как стальные тросы медленно тянут его к берегу. Где-то на первой половине пути из воды на сбитые бревна выпрыгнул здоровенный мут. Он так быстро рванул к стальной кабине, что снайперы не успели вовремя среагировать, и пули прошли мимо. Стрелять из крупного калибра было нельзя – слишком велик был риск попасть по людям или повредить паром. В этом случае пришлось бы десантироваться на шлюпках – а это было не в пример опасней и сложней.

Мут налетел на кабину, едва не сорвав её с креплений. Но несколько длинных очередей в упор буквально выпотрошили его. Он свалился, корчась в куче собственных потрохов, и благополучно сдох, когда пуля, пущенная из «винтореза» Айрата, все же влепилась ему точно в бугристый затылок…

33

Борис только вошел в деревню и сразу понял, что о гибели «западного» отряда охотников теперь знают все, – слухи по деревне расходились мгновенно. Он ловил косые взгляды испуганных женщин, замечал необычайную угрюмость встречных мужчин. От него ждали каких-то слов. Но он пока не знал, что сказать. От него ждали действий. Но он не мог решить, что предпринять.

Издалека заметив приближающегося Главу Совета, навстречу ему заспешил Макар Мартынов. В Совете он состоял уже пятый год, отвечал за «внешние отношения» – под этим подразумевалась любая деятельность за пределами земель, освоенных общиной. Именно Макар предложил создать новый школьный класс, специализирующий на подготовке «пионеров» – разведчиков-одиночек, исследующих «большой мир». Конечно, это шло вразрез с правилами Кодекса, ведь изоляция была одним из важнейших принципов, по которым строилась жизнь общины. Но Борис, поразмыслив и полистав записи эфиров капитана Рыбникова, убедился, что создатель Кодекса не требовал полного разрыва отношений с внешним миром. В конце концов, община пользуется многим, что осталось от прежнего мира, – в первую очередь знаниями, накопленными прежним человечеством. А значит, вполне допустимо получать из внешнего мира что-то еще.

Что же касается принципа изоляции… А предположим, что разведчики-пионеры не нарушают его, а исполняют!

Так в общине появилась служба внешней изоляции, члены которой, по привычке называемые пионерами, уходили в дальние походы, продолжающиеся порой несколько месяцев. Обычно пионерами становились неусидчивые мальчишки, которых вечно куда-то тянуло и которым не нравилось жить на одном месте, – у большинства из них отцы и деды были кочевыми оленеводами. Они и раньше-то значительную часть времени проводили в лесу и тундре, не особо отчитываясь за свои действия перед руководством. Теперь они стали полноправными путешественниками.

Наиболее безопасным и удобным временем для дальних походов считалась снежная и морозная зима. Активные муты в это время встречались редко, по-настоящему бояться надо было только берложников – но они не отличались большой резвостью, предпочитая поджидать добычу в засаде. Болота, озера и реки промерзали. По льду и снегу можно было перемещаться быстро и в любом направлении. Иногда для этого использовались собачьи или оленьи упряжки. Но чаще пионеры пользовались буерами со сменными лыжами и коньками. При хорошем ветре на ровной местности парусная машина, идущая в бакштаг, разгонялась так быстро, что никакой мут не мог её догнать.

Поначалу пионеры просто занимались разведкой. Потом они стали приносить добычу: старые книги, сохранившуюся одежду, электрические провода, даже патроны и оружие. В крупные поселки разведчики обычно не совались. Но на побережье и в лесах еще оставались заброшенные деревушки и забытые охотничьи заимки, где можно было раздобыть что-нибудь полезное. Случались и другие находки: военный узел связи, укрывшийся глубоко в лесу, останки разбившегося воздушного лайнера среди сопок. Всё подробно описывалось, отмечалось на картах.

Макар Мартынов и его пионеры также искали других людей, научившихся выживать в мире, захваченном мутами. Но на контакт они шли очень редко, в исключительных случаях. Обычно всё ограничивалось слежкой издалека и пометками в путевом журнале. Борис Юдин потом расшифровывал эти записи, пытался как-то классифицировать племена заров, но информация о них была слишком скудная, да и сами они были малочисленны. Тем не менее обнаружилось, что далеко на юго-западе существует довольно развитое сообщество, управляемое Чистыми.

Возможно, именно оттуда и прибыл отряд моряков…

Борис и Макар встретились возле медицинской яранги, огороженной кольями. За изгородью находился небольшой дворик, где под навесом стояли нары, а в костре калились камни, предназначенные для нагрева воды, – санитар деревянными щипцами выхватывал их из огня и бросал в дубовую купель. Доктора видно не было, хотя обычно он всё свободное время проводил на открытом воздухе – читал медицинские справочники и травники.

– Принимает, – тихо подтвердил Макар невысказанное предположение Бориса. – Режет и шьет.

В яранге кто-то закричал. Макар вздрогнул и испуганно посмотрел на открытый вход в медицинское учреждение. Он чувствовал себя ответственным за судьбу Нолея. Еще бы – ведь он лично организовывал ту экспедицию. Потом переживал долго, когда Нолей и его напарник пропали. И вот теперь один из путешественников нашелся.

– Мне сообщили, что он может быть предателем, – негромко предупредил Борис.

– Я в это не верю. – Макар покачал головой. – Он бы не стал… Не смог бы…

– Ты знаешь, что пионеры не так привязаны к дому, как остальные.

– И всё равно, – продолжал настаивать Макар. – Нолей не предатель. Его могли обмануть. Он всегда был простодушен. Но на предательство он не способен.

– Посмотрим, – сказал Борис. – Где их нашли?

– Около леса. Мальчишки заготавливали веники для коз и наткнулись в кустах на эту парочку. Тагир был без сознания. А Нолей просто не мог двигаться. Учитывая их состояние, удивительно, что они вообще выбрались из леса.

– Ясно, – Борис нахмурился. – Но почему Геннадий не сказал мне, что были выжившие… – Он посмотрел на Макара. Тот пожал плечами, не представляя, о чем Глава Совета разговаривал с вернувшимся из леса охотником.

– Найти его? – спросил Макар.

– Пока не надо…

Примерно через десять минут из яранги вышел доктор Зотов. Ему было двадцать три года, и еще недавно он ходил в учениках у прежнего врача – Романа Георгиевича. Но тот не дожил до своего тридцатилетия два дня – мутировал. И Зотов занял его место, сразу словно бы повзрослев. Его и по имени-то теперь никто не звал – исключительно по фамилии.

– Жить будут, – сказал Зотов, теплой водой смывая с рук кровь. – Если, конечно, инфекция не прицепится. Но я сделал всё, что мог.

– К ним сейчас можно? – спросил Борис.

– Наверное. Оба в сознании. Если еще не уснули.

Доктор Зотов умылся, велел санитару собрать и прокипятить инструмент. А сам, вытерев руки полотенцем, улегся на нары и открыл книгу, не обращая внимания на немного смущенных таким равнодушием гостей.

Борис заглянул в ярангу. Внутри было светло. Столб яркого света одним концом словно бы поддерживал крышу, а другим упирался в операционный стол. Молчаливый санитар собирал окровавленные инструменты. Только что прооперированные бледные пациенты отдыхали за ширмой. Увидев, кто пришел их навестить, они оживились – Нолей улыбнулся, поприветствовал Главу Совета, а Тагир попытался сесть.

– Не нужно, – успокоил их Борис. – Лежите, отдыхайте… Можете отвечать на вопросы?

– Да.

Макар Мартынов встал за спиной у начальника.

Санитар подметал пол. Борис косился на него, но поторопить не решался. Пожалуй, только в этой яранге Глава Совета чувствовал себя немного скованно.

– Еще кто-нибудь выжил? – тихо спросил Борис.

– Нет, – ответил Тагир.

Санитар наконец-то закончил работу и ушел. Макар выглянул на улицу, убедился, что их никто не подслушивает, кивнул Борису. Тот подвинул маленькую лавочку к нарам, на которых лежали раненые, присел. Сказал, хмуря брови:

– Я знаю, что ты был с ними, Нолей. Ты привел их к нам. Как так получилось? Расскажи всё, ничего не утаивай. Мы должны знать, к чему готовиться…

Они разговаривали почти час. Нолей и Тагир быстро выдохлись, но Борис не отпускал их, всё мучил и мучил расспросами, одновременно пытаясь выработать план действий, проговаривая вслух свои предположения. Возможно, беседа продлилась бы еще дольше, но в ярангу вернулся санитар, а с ним пришли трое посетителей – родственники Тагира. Они встали у порога, смущаясь присутствием членов Совета, и только маленькая Медина с криком «папочка!» бросилась отцу на шею, усыпала его поцелуями. Он приобнял её, стараясь не показывать, насколько сильную боль причиняют ему ласки дочери. По его щекам покатились слёзы.

– Идем, – сказал Борис Макару. И, пригнувшись, быстро покинул ярангу.

За изгородью его поджидал Геннадий Салин. Чувствовалось, что он сконфужен и даже немного напуган. Он сразу начал оправдываться, объясняя, что просто не успел рассказать о выживших Нолее и Тагире, что у него были более важные новости и что он сам планировал вернуться к раненым, чтобы помочь им выбраться из леса – если они, конечно, остались живы.

– Они сами нас прогнали, – не мог успокоиться Геннадий. – Говорили, чтобы мы бежали, предупредили всех…

Борис почти его не слушал. Отмахнувшись, как от зудящего комара, он повернулся к Макару:

– Покажи, где их нашли.

– Да, конечно…

Деревню они пересекли бегом. Борис вспомнил прибаутку одного из своих старых знакомых, заставших прежние времена, – бывшего военного летчика Эдуарда Хохлова, которого все почему-то звали Адиком. Он часто повторял, что торопиться ему не к лицу, так как вид бегущего офицера в мирное время вызывает смех, а в военное – панику.

Похоже, военное время было уже близко – на бегущего Главу Совета люди смотрели с неприкрытым страхом…

Найти место в лесу, где подобрали раненых, оказалось просто – трава здесь была примята, как на лежке кабанов. Глядя на поломанные кусты, можно было легко представить, как Нолей и Тагир пытались подняться на ноги, цепляясь за ветки, пачкая их кровью.

Кровавые пятна были везде.

Борис опустился на одно колено, озабоченно глядя в глубь леса.

– Что? – спросил Макар, почуяв тревогу начальника.

– Красная дорожка, – сказал Борис. – Кровавая тропа. Прямо к нам. Приглашение на ужин.

Макар не сразу догадался, о чем говорит Глава Совета. А когда понял, то застыл, выпучив глаза и потеряв дар речи…

34

Неладное первым почуял вожак своры – кудлатый кобель Динго. Он коротко тявкнул, заскулил, оглянулся на Гошу Ермолова.

– Что такое? – спросил тот, будто бы действительно ждал от собаки ответа. – Давай, показывай.

Приободрившись, Динго нырнул в кусты. Гоша последовал за ним.

– Аккуратней там! – крикнул Вова Самарский и поправил висящий на груди автомат.

Небольшой отряд охотников сплотился, насколько это было возможно. Вряд ли впереди их поджидала опасность – собаки предупредили бы об этом. Конечно, псы чуяли что-то. Но это не был ни зверь, ни человек, ни мут.

Псы чуяли смерть.

– Там труп, – объявил Гоша, выбираясь из кустов. – Кто-то из наших, кажется, Валя. Но у него вся голова в крови, я точно не разобрал…

На поляну, где случился бой, охотники вышли минуты через три. Вышли – и застыли, озираясь, высматривая неприметные для простого человека следы и отметины: там кто-то пытался на ствол осины влезть, кору подошвами ободрал, тут полз раненый – мох неровно примят и мелкие веточки на земле поломаны, а здесь, в ямке, лежал чужак, стрелял, не жалея патронов, но потом поднялся и угодил под стрелу – вон её оперенный хвост валяется, отломан; а наконечник, видимо, так в теле и остался.

– Здесь будет «стол», – объявил Вова Самарский. – Ламия эту кровь издалека почует. Придется оставить ей угощение прямо на этом месте.

– Да отсюда, наверное, весь зверь разбежался, – сказал Лёвка Мартынов. – От такой-то стрельбы. Поди теперь отыщи его!

– Обойдемся без зверя, – сказал Вова. – Не будем тратить время на Охоту.

– Это как так? – не понял Лёвка.

– Собирайте трупы, – сказал Вова. – Тащите сюда.

Охотники разом помрачнели. Лёвка покачал головой:

– Нельзя же так, неправильно это.

– У нас нет выхода, – ответил ему Вова, глядя прямо в глаза. Голос его зазвенел: – Собирайте ребят. Они шли защищать деревню. И они её защитят – даже после смерти.

– Всё пошло не так… – прошептал Эдик Бабуров. – Мы все умрем…

– А ты закрой рот! – Вова шагнул к нему, схватил за грудки, встряхнул. – Хватит стонать! Тоже мне, открытие сделал. Да, мы все умрем! Все! Каждый из нас! Наши родственники. Наши дети. Наши жены. Все умрут! И так было всегда – даже в то время, когда не было мутов. Так смирись с этим! И живи, пока живется! Проживай каждую минуту! Каждую секунду! Торопись жить, а не стони о том, что всё плохо! Успей хоть что-то сделать в своей короткой жизни…

Вова отпустил Эдика, и тот упал.

– Делаем «стол», – тихо сказал Вова. И уже никто не решился ему возразить…

Мастерить ковчег пришлось Лёвке Мартынову – он вытянул длинную соломинку и был этому несказанно рад. Конечно, в одиночку выволакивать из чащи замшелые валежины было тяжело. Но уж лучше это, чем собирать по кустам трупы друзей.

Как назло, возле поляны подходящих бревен оказалось мало. Лёвка уронил несколько сухостоин, но остальной материал для ковчега приходилось брать всё дальше и дальше. Конечно, можно было бы срубить несколько деревьев. Но, во-первых, Вова запретил сильно шуметь, опасаясь, что разведчики чужаков могут оказаться где-то неподалеку, а во-вторых, работа эта отняла бы слишком много времени.

Вскоре Лёвке повезло: отойдя от строящегося ковчега метров на двести, он наткнулся на большой вывал леса. Сильный ветер когда-то выкорчевал здесь несколько больших сосен, а вместе с ними рухнули и деревца поменьше. Их покрытые мхом стволы уже подгнили, но еще не развалились в труху. Лёвка притащил на поляну два обломка березы, вернулся, чтобы попробовать выволочь из завала ствол осинки. Он подрезал корень, отломал сухой сук, вонзившийся в землю. И, взявшись за комель, попытался его приподнять.

В завале что-то затрещало. Лёвка, чувствуя, что дерево поддается, удвоил усилия. Вены на его лбу вздулись, на лбу выступила испарина, в глазах потемнело. Он, кряхтя, всё же выворотил тяжелую валежину и выпрямился, переводя дух.

Ему показалось, что одна из могучих сосен, образовавших завал, шевельнулась.

Он повернул голову, думая, что нарушил равновесие навалившихся друг на друга деревьев, и увидел, как прямо на него, легко ломая толстые сучья, несётся какая-то тень.

Он не понял, что это. Не успел.

Тень прыгнула на него – и Лёвка умер.

В этот самый миг на поляне, куда охотники стаскивали тела убитых товарищей, взвыли собаки.

– Что это? – Вова Самарский схватился за оружие.

– Мут, – сказал, бледнея, Гоша. Он посмотрел на Динго, окинул взглядом всю свору. И уверенно показал пальцем:

– В той стороне.

– Проклятье! Там же Лёвка!

– Мутировал?

– Возможно.

– Или?..

Собаки, поджав хвосты, смотрели в лес, скулили, дрожали. Только Динго скалился, редко и нервно лаял – будто кашлял.

– Там не Лёвка, – сказал Гоша. – Там кто-то чужой.

Вова сдвинул рычаг переводчика огня в режим стрельбы очередями, переместился вправо, прижавшись спиной к толстому, липкому от смолы стволу. Охотники последовали его примеру – приготовились к встрече неизвестного врага.

Только это их не спасло.

Собаки вдруг взвизгнули и бросились врассыпную. А на поляну выскочило жуткое существо – воплощенный ночной кошмар.

– Ламия! – выкрикнул Вова, хотя ни он, ни кто-то другой не знал точно, как выглядит Ламия. Все свидетели жили не дольше нескольких секунд после того, как царица местных болот и лесов оказывалась в зоне видимости. Вряд ли охотникам суждено было стать исключением.

Автоматная очередь ударила по ушам. Вова больше не жалел патронов, понимая, что они ему больше не потребуются, если Ламия в сей же миг не испустит дух.

Он был уверен, что попал туда, куда нужно.

Эдик Бабуров с диким кличем кинулся на замершую посреди поляны тварь, чующую кровь и человечину, но еще не решившую, где утолить свой голод. Он успел ударить Ламию топором. Но она дернула шеей – и её голова словно выстрелила вперед, раскусив могучими челюстями череп нападавшего.

Обезглавленный Эдик упал.

Ламия облизнулась – её язык был чёрный, её пасть была полна крови. А потом она словно растворилась в воздухе и в тот же миг рухнула на Вову, подмяв его под себя.

Гоша кинулся в лесную чащу, где с визгом наперегонки мчались прочь собаки. Но Ламия оказалась быстрей человека – острые когти вспороли низкороду спину, и он покатился по земле, корчась и крича от дикой боли. Верный Динго вылетел откуда-то сбоку, впился в ногу Ламии. Она одним движением раздавила пса и высоко его подбросила – бесформенная тушка повисла на березе, собачья кровь потекла по белому стволу.

Ламия поднялась на задних лапах, вытянулась, замерла, прислушиваясь, принюхиваясь, не прячется ли где-нибудь новая жертва. Но всё было тихо. Она опустилась на четвереньки и принялась жадно глотать теплое свежее мясо, срезая его с костей острыми зубами, терзая его когтями.

Пищи было много. В обычные дни Ламия задержалась бы здесь, устроила бы лёжку под открытым небом, отъедаясь, и только потом двинулась бы дальше на поиски новой добычи. Но сейчас какое-то незнакомое чувство не позволяло ей успокоиться, гнало куда-то. Тянущие боли в низу живота становились всё сильней – они беспокоили Ламию. Она чувствовала, что скоро многое изменится. Ей хотелось странного. Даже голод не мучил её так, как обычно. Она должна была сделать нечто такое, чего никогда не делала раньше.

Ламия, впившись зубами в ногу одной из жертв, потащила добычу в кусты. Ведомая инстинктом, она ушла в лес – туда, где вековые деревья, вывороченные бурей, образовали завал. Ламия сначала в одном месте царапнула когтями мягкий мох, потом в другом. И, подчинившись наитию, принялась рыть землю, стараясь забраться поглубже и подальше – в самую сердцевину завала.

К концу дня она закончила обустраивать свое логово и вернулась на поляну, чтобы забрать добычу. Этим маршрутом она прошла еще не раз, перетаскивая трупы в новое убежище – надёжное и уютное. Но, даже закончив работу, Ламия не могла успокоиться. Она чувствовала, что еды слишком мало.

Она долго бродила по лесу, слизывая кровь с травы и листьев, принюхиваясь к следам, фыркая от резкого запаха пороха. Ламию нельзя было назвать разумной, однако её мозг работал хорошо – и вскоре в её голове сложилась четкая картинка: сколько людей здесь было, как они перемещались… Много людей, собравшись, отправились на север – к морю. Они пахли металлом и огнем – эти запахи тревожили, отбивали аппетит. Но был и другой след – неровный, извилистый, пахнущий кровью. Два человека пытались спастись. Вряд ли они ушли далеко – Ламия чувствовала их слабость.

Она заворчала, повернувшись лицом на восток.

Туда ушли люди.

Туда вела кровавая тропа…

35

При всей своей силе и скорости, муты были всё же слишком глупы и прямолинейны. Даже зары могли их перехитрить, что уж говорить о Чистых, чей жизненный опыт измерялся десятилетиями.

Чистые разработали много всяких уловок для того, чтобы истреблять мутантов. Но самая примитивная тактика была и самой действенной, и заключалась она в том, чтобы выманивать мутов на открытое пространство и расстреливать из всего возможного оружия, находясь в неприступном убежище – в железной клетке, например, или в бункере с амбразурами. Конечно, если нападающих оказывалось слишком много, то они просто могли задавить массой. Но в бухте, похоже, этой опасностью можно было пренебречь.

Высадившиеся с баржи отряды провели зачистку берега, а потом к ним присоединились группы прикрытия, состоящие из снайпера и двух стрелков. Эти тройки заняли возвышения, откуда хорошо просматривалось побережье и ближайшие перелески. Под их защитой десантники начали строиться в походные колонны. Всего на поиски деревни дикарей отправлялись двадцать четыре человека – три группы по семь бойцов и трое «штабных», координирующих всю операцию: мичман Теребко, казарменный старшина Рома Прохоров и связист Галунин, имени которого никто, кажется, не помнил и которого все звали Голубятней.

– Батарея исправна, Голубятня? – спросил Теребко, волнуясь за связь.

– Так точно, исправна. Но у меня, если что, есть замена для рации, – Галунин, беззаботно улыбаясь, потряс клеткой с голубями. – Полный дуплекс, так сказать.

Вряд ли он понимал смысл слова «дуплекс». Просто оно ему нравилось. Голубятня вообще любил козырять разными словечками, вычитанными в старинных книгах.

– Твоему дуплексу тоже чем-то питаться надо, – буркнул Теребко, возвращаясь к более насущным делам.

Кира Баламут тем временем уже в третий раз проверял снаряжение своего маленького отряда: боекомплекты, паек, оружие, одежду. Инструктировать никого не пришлось – это было сделано еще на барже. Бойцы уже давно были готовы выступить, но в других отрядах что-то не ладилось. Теребко ругался на медлительных командиров, грозился расстреливать бойцов за малейшие прегрешения – как он уже якобы расстрелял надоедливого и бестолкового Дылду. На угрозы начальника большого внимания никто не обращал: все знали, что Дылда просто отстал. Скорей всего, его сожрал мут. А может, он сам превратился в мута и сейчас сидит где-нибудь в засаде, поджидая бывших товарищей.

Наконец построившийся колонной отряд двинулся.

Первую ночёвку им предстояло провести на голой каменистой возвышенности километрах в пятнадцати от берега. Мичман предполагал, что мутов там не бывает – слишком сухо вокруг, – так что ночь должна была пройти спокойно. Что будет дальше, пока никто не мог предположить. Командование, однако, рассчитывало, что в течение недели, максимум десяти дней, посёлок местных заров удастся обнаружить.

Что делать потом, предстояло решить мичману или его заместителю Прохорову. Конечно, у этих двоих имелись какие-то инструкции, только вот рядовые бойцы ничего об этом не знали. Эта неизвестность слегка пугала. Нет, дикарей моряки не боялись – у тех даже оружия нормального, кажется, не было. Моряков пугала местная природа, непривычные просторы. Они привыкли жить на обломках цивилизации, в окружении каменных развалин, где всегда можно было найти укрытие, затаиться, переждав нашествие мутов. А где прятаться в лесу? Или, того хуже, на болотистой равнине…

Единственный плюс – здесь не так много мутантов. Суровый климат, скудные земли… Может, есть и еще какие-то причины… Что, если местные дикари научились как-то влиять на численность мутов? Звучит, конечно, невероятно. Но есть же у них чудодейственный Коктейль, ради которого Чистые масштабную экспедицию организовали – лет десять подобных операций не проводилось, а тут – на тебе. Поверили, значит, в Коктейль. А может, Чистым еще что-нибудь про этих странных лесных дикарей известно? Может, у местного племени всяких полезных секретов – как вшей на диком заре?

Размеренная ходьба располагала к думам. Мичман Теребко мечтал о юных дикарках. Кира Баламут вспоминал прочитанные пособия по тактике боя, прикидывал в уме, что будет делать, если, к примеру, вон в тех кустах на склоне сопки окажется засада, а сверху покатятся камни. Одноглазый Айрат считал, сколько мутов он подстрелил в ходе сегодняшнего боя. Связист Голубятня думал о мозоли на правой пятке – она саднила всё сильней, кожа, наверное, уже совсем сползла, обнажив розовое мясо, сочащееся сукровицей. Надо бы остановиться, перемотать портянки. Но уж больно хмур мичман. Думает, наверное, о чем-то жутко важном – ну еще бы: он ведет полноценный взвод на ответственное задание! – разве можно его сейчас отвлекать из-за какой-то дурацкой мозоли?

Впереди колонны кто-то предостерегающе закричал. Кира Баламут тут же прыгнул в сторону, разглядел вдалеке могучую фигуру, несущуюся к людям по каменистой осыпи, крикнул:

– Снайпер!

Айрат сдернул с плеча винтовку, нашел цель и спустил курок.

Мут словно споткнулся, на подгибающихся ногах пробежал еще метров тридцать, а потом упал.

– Двадцать восемь, – сказал Айрат и улыбнулся, вернувшись в ощетинившийся стволами строй.

– Не спать! – крикнул мичман Теребко. – Про баб потом будете думать! А сейчас по сторонам смотрите!

Связист Голубятня, сидя на плоском камне, нагретом солнцем, торопливо перематывал портянку…

36

Ночь выдалась глухая, будто не лето сейчас было, а зима.

Тагир Сагамов долго пытался заснуть, ворочался на сколоченной из досок кровати, на матрасе, набитом соломой. Он уже не рад был, что упросил доктора отпустить его домой. В медицинской яранге, наверное, имелось какое-нибудь средство от бессонницы. Санитар, присматривающий за больными, дал бы страдальцу хлебнуть снотворной микстуры – и не пришлось бы так мучиться.

Тагир вздохнул, встал с лежанки, стараясь не шуметь. В соседней комнате спала жена – она у него была третья, и он, вспоминая это, каждый раз невесело посмеивался: надо же, как повезло низкороду – три раза успел жениться, двух жен сумел пережить!

Он открыл ставни, выглянул в узкое окно. Стёкол у него не было, а затягивать рамы пленкой в своей комнатке он не стал – ему нравился свежий воздух, и он любил посидеть у открытого окошка, наблюдая за жизнью общины. А через мутную пленку разве разглядишь чего? Конечно, комары да мошки летят. Да и что с того? Кому они мешают?..

Тагир опустился на табурет, поморщился от боли – зашитые доктором раны саднили, не давали покоя. У санитара наверняка нашлось бы и обезболивающее – корешки какие-нибудь или травки сушеные, настоянные на самогонном спирту.

Он дотянулся до глиняной кружки с остатками давно остывшего чая, переставил её со стола на подоконник. Где-то тут была половина лепешки…

Не хотелось ни есть, ни пить. Но нужно было чем-то заняться, тем более что разглядеть что-то в ночи было почти невозможно: в паре далеких окошек горели лампадки, над чьим-то холостяцким чумом поднимался подсвеченный огнем дым, да светились дежурные факелы на сторожевых вышках – случись чего, и с крытых площадок, поднятых на десять метров, полетят зажигательные стрелы, воткнутся в заготовленные осветительные снопы.

Тагир хлебнул чай, по аромату и вкусу разгадывая его состав – хоть какое-то занятие! – сухая малина, брусничный лист, кипрей, мята, липовый цвет…

Его дом стоял на краю деревни, почти у самого леса. Так было принято, что низкороды селились на околице, образуя своего рода защитный барьер между диким миром и центром поселения. Чем ценней считался человек, тем ближе к центральной площади он жил. Имелись, конечно, исключения. Иван Рыбников, например, ютился в простом чуме бок о бок с низкородами. Наверное, из-за девчонки своей – Таи. А может, просто ленился нормальный дом построить.

Вот Тагир свою избу поставил в четырнадцать лет. Не один, конечно, делал, половина деревни помогала. А он потом отрабатывал эту помощь – так было принято. Зато теперь есть отдельное место и у жены, и у дочки. Если дотянут до нужного срока, глядишь, и еще детей заведут с одобрения Совета – тут места всем хватит…

Какой-то звук привлек внимание Тагира – то ли хрустнуло что-то, то ли хрюкнуло. Он напрягся, но почти сразу успокоился: ночью, да около леса что только не услышишь. Бывает, такое почудится, что потом диву даешься. Случается, даже бестелесные голоса охотники слышат – поневоле поверишь, что давно помершие братья Рыбниковы присматривают за общиной.

Тагиру сделалось неуютно. Представилось, что под окнами притаился кто-то незримый. Выглянуть? Жутко! Вдруг да действительно там что-то есть?

Он отодвинулся от окна, закрыл ставни, ругая себя за странную слабость: и чего испугался, дуралей? В лесу много раз один ночевал. С мутантами лицом к лицу сталкивался. След Ламии однажды видел. Теперь вот с чужаками повоевал и под ножом доктора не дрогнул.

А страшно стало дома.

Ему послышался тихий посвист.

Он дернулся. Что это? Караульные друг друга подзывают?

Что-то стукнуло по стене, да так, что на чердаке хрустнуло, а с потолка посыпалась пыль.

Он встал, дрожа, забыв о боли, о ранах.

Далеко – на том конце деревни – завыли собаки.

А вот Шарик, обычно стерегущий дом, почему-то молчал. Не тявкнул, не пискнул. Как же так?

Тагир снял со стены боевой топор, выкованный отцом. Шагнул к двери. Снял веревочную петлю с засова, медленно его сдвинул. Но выйти в коридор не успел: какая-то неведомая сила ударила в дверь, отбросила его к противоположной стене. Он на миг потерял сознание, а когда очнулся, услышал громкий визг и грохот. Нашарив рукоять топора, он попытался встать, но не смог и пополз к сорванной двери. Он не знал, что происходит, но понимал, что его семья оказалась в опасности. Он должен был защитить жену и дочь. Кто бы там ни ворвался к ним: дикий зверь, вечно голодный мут, обезумевший сосед или вооруженный враг.

Он так ничего и не разглядел. Почувствовал только движение воздуха и кислую вонь, услышал стук когтей по дереву и стон прогибающихся половиц. Нечто большое проскочило по узкому коридору и обрушило крыльцо.

– Стой! – отчаянно заорал Тагир, догадываясь, что лишился самого дорогого, что у него было. – Стой!

Он все же сумел подняться на ноги. Как-то – он сам не помнил как – оказался на улице. Буквально на несколько секунд в прогалине между тучами показался краешек луны, и Тагир увидел высокую пузатую тварь, стремительными прыжками приближающуюся к лесу.

Он перехватил топор и ударил им по железному листу, висящему на столбе около раздавленного крыльца. Вязкий звон поплыл над спящей деревней. И почти сразу на сторожевых вышках вспыхнули огни.

– Ламия! – кричал Тагир, задыхаясь, колотя сталью железо. – Ламия!

Его жена Таня, кутаясь в шерстяное одеяло, выбежала из дома, заметалась по двору, наткнулась во тьме на окровавленную тушку и, упав рядом на колени, завыла, думая, что это тельце её дочки. Живущий по соседству Рашид Залманов, озираясь, подошел к Тане, попробовал её поднять.

– Это же пёс! – Он пытался привести в чувство юную женщину. – Это собака ваша! Собака! Шарик!

От рослой кудлатой собаки остались только голова и грудь с одной лапой.

– Что происходит?! – Вооруженный караульный подбежал к Тагиру, отобрал у него топор. – Мутация? Кто мутировал? – Двое его товарищей, держа факелы повыше, осматривали место происшествия.

– Ламия, – сказал Тагир. – Это она была. Прямо здесь. Я видел её. Это Ламия унесла мою дочь.

– Мут, – подтвердил один из караульных, отыскав следы на земле, пробуя пальцем их глубину, измеряя длину когтей.

– Ламия, – поправил Тагир, удивляясь, что его не слышат. Он обнял притихшую, вздрагивающую жену, кивком поблагодарил соседа. Тот молча отступил, втайне радуясь, наверное, своему счастью, думая, что горе могло бы посетить его семью, его дом.

– Она унесла нашу девочку, – тихо сказал Тагир, оглядывая собирающихся вокруг людей. – Унесла Медину. В лес…

– Ему надо отдохнуть… – Доктор Зотов подошел к охотнику, пощупал у него пульс, осмотрел перевязанные раны. – Он бредит. Сам не понимает, что несет.

– Ламия! – Тагир стряхнул руку доктора со своего плеча, поднялся рывком – от этого у него закружилась голова и сознание помутилось. – Я знаю, это была она!

– Хватит! – раздался властный голос Главы Совета. Люди посторонились, позволяя Борису выйти вперед. – Хватит болтовни! Расходитесь по домам! Это был обычный мут. Мы усилим караул, а на рассвете отправимся по следу. А сейчас – спать. Немедленно!

Он поднял Тагира, велел караульному отвести Таню в её комнату. Оглядел мешкающих зевак, насупив брови, – в его глазах отражалось пламя факела.

– Ламия, – шепнул Тагир.

– Помолчи, – так же тихо сказал Борис, и охотник вдруг понял, что Глава Совета верит ему.

Они прошли в дом, продуваемый сквозняками. Три двери были выбиты, две половицы продавлены, одно окно высажено. Тагир зажег свет в пустой комнате, уложил жену на свою кровать, укрыл старой шубой. Взял чашку с остатками чая – и раздавил её в руке.

– Значит, Ламия, – сказал Борис.

– Да.

– Откуда знаешь?

– Просто понял.

– Ты первый человек, кто видел её так близко и остался жив.

– Я видел её со спины. Издалека.

– Тем не менее.

– Она бежала в лес. Несла Медину.

Тагир прикрыл глаза, вспоминая те секунды, когда лунный свет пролился из-за туч на землю.

– Она несла её на руках, – сказал он. – Не в зубах. Нет.

Борис молчал, ждал продолжения.

– И она была… Странная… Что-то с ней было не так… Я не знаю…

– С Мединой?

– С Ламией!

Тагир посмотрел на жену. Глаза его расширились – он всё понял.

– Она была беременна! Точно!

– Ты уверен?..

Конечно, он не был уверен. Он же не видел Ламию раньше. Но он заметил её огромное брюхо, её острые набухшие сосцы. И манера двигаться у нее была особенная – словами этого не описать, но тот, кто наблюдал за беременной женщиной, кто жил с ней и сам ждал ребенка, поймет…

– Уверен, – ответил Тагир и спокойно посмотрел на Бориса. – Моя Медина жива. Ламия унесла её, но не для того, чтобы съесть. Моя девочка – игрушка для щенков Ламии. Я должен её спасти!

Борис покачал головой:

– Ты можешь ошибаться.

Таня подняла голову, сказала дрожащим голосом:

– Он говорит правду. Девочка жива. Я бы почувствовала её смерть.

Приободренный Тагир кивнул, голос его окреп:

– Я не ошибаюсь! Почему Ламия не сожрала девочку на месте? Почему она вообще выбрала её, а не меня? Ведь я пахну кровью! Я больше, во мне много мяса. Но она вломилась в комнату к моей дочери, а не ко мне! Почему?! У тебя есть ответ?!

Борис покачал головой.

– Зато я могу ответить! – Тагир засуетился. – Она искала добычу не для себя, а для своего приплода! Живую добычу! Так кошка таскает своим котятам пищащих мышат!

Борис не верил, что девочка жива. Но он решил не спорить с родителями Медины – что проку от этого спора?

– Я иду за ней! – вдруг заявил Тагир. – Прямо сейчас! Мне нужен автомат. Или ружье. Я могу его получить?

Борис молчал, хмурился.

– Хотя бы самострел! – требовал Тагир. – Я убью Ламию!

– Ты знаешь, что её нельзя убить.

– Я попробую!

– Нет. Нельзя.

– Я не могу бросить дочь!

– Ты не можешь уйти!

– Могу!

Тагир встал. Глаза у него были безумные. Как он вообще мог двигаться после перенесенной операции? Откуда у него столько сил? Неужели ему совсем не больно?

– Ты не спасешь её, – сказал Борис. – Только сам погибнешь.

– Мне всё равно.

– Я запрещаю тебе идти за ней.

– Мне плевать. – Тагир уже одевался. Правый бок рубахи намокал кровью – видимо, шов разошелся.

– Когда придут чужаки, каждый охотник будет на счету. Ты нужен здесь!

– Я нужен своей дочери! Ты же видел, как она встречала меня! Неужели не понимаешь, что я не могу её бросить?!

Борис заскрежетал зубами, не зная, что еще сказать упрямцу. Прямо заявить, что Медина мертва? Но за такие слова можно и кулаком в глаз получить, а результата все равно не будет. Тагир на взводе. Попадись ему сейчас Ламия – бросится на нее, зубами грызть начнет.

Глава Совета выругался, махнул рукой. У него проблем хватало и без этой пропавшей девчонки. Впервые за много лет Ламия – если это, конечно, действительно была она – пришла в деревню. Вот о чем надо думать! Вот чего нужно бояться! А еще чужаки… Чего от них ждать? Можно ли с ними договориться? Или война неминуема после той стычки в лесу?

Борис покинул негостеприимный дом. Широким шагом направился к своей резиденции, не обращая внимания на лезущих с вопросами земляков. Ему было горько. Всё рассыпалось. Вся система, которую они так долго выстраивали, вдруг зашаталась, накренилась, начала расползаться. Неужели в Кодексе были просчеты? И что теперь делать?

Ему хотелось, чтобы всё кончилось. Чтобы прямо сейчас Ламия или любой другой мут выпрыгнул бы из темноты и оторвал бы ему голову, полную глупых тягостных мыслей.

Борис устал.

Он слишком долго жил в этом мире рано взрослеющих детей. Он чувствовал себя здесь дряхлым стариком.

Реликтом.

Опять выглянула низкая луна, и уродливая тень протянулась от дровяного сарая к Борису, медленно подняла руки, похожие на щупальца. Он замер, на миг решив, что его желание исполнилось и смерть пришла к нему. Но это был не мут. Это был Макар Мартынов, всклокоченный, полуодетый, смешной.

– Что случилось? – спросил он, тщетно пытаясь скрыть зевоту. – Почему такой шум? Кто-то мутировал? Кто?

– Ламия была здесь, – просто сказал Борис. – Тагир собрался идти за ней. Выдай ему автомат, если этот дурак еще не ушел. И пару человек в помощь. Кажется, скоро всё кончится…

37

Три дня и две ночи, не жалея сил, не зная отдыха, Максим, Иван и Федька готовили угощение для Ламии. Им повезло – они подстрелили лосиху. Её мяса хватило на три «стола», а крови – на несколько километров «красной дорожки». Довеском к лосятине стали разнообразная птица и мелкий зверь. Много усилий и времени уходило на постройку ковчегов. Иван в целях экономии времени предлагал просто присыпать мясо землей и завалить срезанными ветками – Ламия все равно его найдет и откопает. Но Максим был непреклонен – «столы» не должны отличаться от тех, что были раньше.

Охотники торопились. Неизвестность подгоняла их. Спали по паре часов в сутки, подменяя друг друга – пока один отдыхал, остальные работали рядом. Они не знали, что происходит в деревне. Не знали, как обстоят дела у отряда, возглавляемого Вовой Самарским. Они спешили выйти к поляне, где неизвестные «моряки» расстреляли отряд «западных». Место это было уже рядом…

Рано утром, когда Максим спал, а Федька заканчивал крепить плоскую крышу очередного ковчега, Иван отправился проверить ловчие петли. Добычей стали редкий в этих местах барсук и два молодых зайца – тому, что был побольше и пожирней, суждено было стать завтраком для охотников.

Жечь костры у «столов» было не принято. Поэтому Иван отошел еще дальше в лес, выбрал место почище, набрал сушняка покрепче, сноровисто развел огонь. Дожидаясь углей, он быстро освежевал зайца, упаковал потроха в шкуру – Ламия и этим не побрезгует. Разделав тушку, сложил куски на лист лопуха, порубил собранную здесь же черемшу, щедро приправил ею мясо, натер его жиром и плотно завернул в листья папоротника. Получившийся сверток Иван закопал в горячие угли и, оставив зайца томиться, ушел в лес – ему надо было проверить еще две петли, поставленные на звериной тропке, ведущей к ручью.

Он надеялся на добычу, и не зря: в одну из петель попалась лиса. Он наклонился, чтобы взять её, но тут в крапиве, широко и густо разросшейся на низком берегу ручья, кто-то завозился.

Иван присел, затаился.

Высокая крапива подрагивала – через заросли брел какой-то крупный зверь, направляясь к водопою, возле которого лежала попавшая в петлю лисица.

Мут? Или медведь?

Иван попятился. Медведя еще можно было испугать, заставить отступить. Но мут…

Он вдруг услышал кашель. И напряжение отпустило его – сквозь крапиву продирался не зверь и не мут, а человек.

Моряк?!

Иван быстро отвязал петлю, спрятал лису в ямке у корней накренившейся к ручью ели, прикрыл мхом. Сам укрылся за толстым стволом, достал нож, прикрыв ладонью блестящую сталь.

– Заблудились, – раздался раздраженный мужской голос совсем близко. – Говорил, не нужно было срезать! Шли бы привычной дорогой.

– Это всё бобры, – оправдывался второй человек. – Не было тут плотины. Недавно появилась.

– Да тут и бобров-то раньше не было. Откуда взялись?

Иван узнал голос, выдохнул облегченно. Решил пошутить над излишне шумными земляками, рявкнул, не рискуя пока выходить из-за дерева – можно и пулю получить с такими-то шуточками:

– Стоять! Руки вверх! Выходить по одному!

В зарослях тихо и коротко ругнулись. И затаились – даже, наверное, дышать перестали. Иван выждал немного. Добавил угрожающе:

– Сейчас буду стрелять!

Крапива опять закачалась – но тихо, не так, как раньше. Иван понял, что если ничего не сделать, то скрывшиеся в зарослях люди просто уползут, и ищи их тут потом, рискуя нарваться на выстрел.

– Ладно, ребята! Я свой! Кирюха, выходи давай, я тебя узнал!

– А ты кто? – осторожничая, спросили из крапивы.

– Иван я. Рыбников. Из «северных». Выходите уже.

– Иван?! – Кирюха Лабанов выглянул из зарослей, раздвинув руками жгучие стебли. – Ты где?

– Да тут я, – Иван вышел из-за ёлки. – А вас там сколько?

– Трое.

Заплутавшая компания выбралась на берег. Иван с удивлением узнал Тагира Сагамова – тот едва стоял на ногах, опираясь на кривую палку. Его одежда вымокла, в двух местах на ткани проступили кровавые пятна. Третьим был Юрка Лопухин – известный оболтус.

– Вы что тут делаете? – спросил Иван.

– Его дочь ищем. – Кирюха мотнул головой в сторону Тагира. – Её мут в лес утащил. Он говорит, что это сама Ламия была.

Иван недоверчиво посмотрел на изможденного охотника. Тот, кажется, уже ничего не мог говорить.

– Зачем вы его потащили? – спросил он.

Кирюха хмыкнул:

– Да если бы мы!.. Это он нас потащил!

– Ладно, – решил Иван. – Следуйте за мной, расскажете всё на месте…

Он привел товарищей к уже остывающему костру. Достал из подернувшихся пеплом углей пакет с запекшимся мясом, осторожно его развернул, предложил:

– Берите. – И тут же предупредил:

– Всё не ешьте. Со мной еще два человека.

– Где они? – спросил Кирюха, сразу выбрав себе кусок побольше.

– Рядом…

Тагир медленно опустился на траву, лег, глядя на небо и качающиеся макушки деревьев. Иван дал ему попить из фляги – тот пил, даже головы не поднимая. А Юрка Лопухин никак не мог успокоиться, ходил из стороны в сторону, всё оглядывался, бубнил что-то под нос.

– Завел нас в дебри, – пояснил Кирюха, кивнул на Юрку.

– Да ничего не завел! – возмутился тот. – Это все бобры, сволочи! Запрудили ручей, сделали болото. Пришлось обходить.

– Вот-вот, – сказал Кирюха.

– Погодите ругаться, – остановил их Иван. – Расскажите, что в деревне.

Кирюха пожал плечами, не зная, что именно интересует охотника. Как мог, пересказал слухи.

– Все боятся, – включился в разговор Юрка. – Никто не знает толком, чего ждать. Ламия, чужаки эти, смерть охотников – всё перемешалось. А Совет молчит, как будто ничего не происходит. О чем они думают?

– Поднимите меня, – сказал вдруг Тагир. Он перевернулся на правый бок, но встать, похоже, не мог. Иван опустился рядом с ним на корточки, взял его за руку, но помогать не спешил. Спросил, глядя в глаза:

– Ты расскажешь о том, что случилось на поляне?

– Бесполезно! – сказал Юрка. – Он как в горячке, все про Ламию да про девчонку свою бормочет. Верит, что она живая еще.

– Заткнись, – сказал Тагир; потянув Ивана за руку, он сел. – Медина жива. Я знаю.

– Вот-вот, – многозначительно сказал Кирюха.

Примерно через двадцать минут Иван вывел своих новых спутников на место, где его дожидались закончивший работу Федька и проснувшийся Максим. Они удивились, увидев гостей. И Иван не удержался, пошутил:

– Вон мне кто в петли попался нынче.

Завтракали быстро – прикончили зайца, доели черствые лепешки и оставшиеся от ужина печеные корешки. Кирюха поделился «козинакой» – сластью, сделанной из мёда, дробленых орехов, сушеных ягод и кусочков фруктов. Каждому досталось по большому – почти в ладонь – куску. После такого угощения даже Тагир ожил.

– Пора идти, – заявил он, самостоятельно поднявшись и отобрав автомат у Кирюхи. Тот не противился. Знал, что через пару сотен метров оружие к нему вернется.

– Вы с нами? – спросил Тагир у Максима.

– Мы на Охоте, – напомнил тот, немного удивившись такой постановке вопроса.

– Бросайте Охоту, – заявил Тагир. – Только время зря тратите.

– Это почему?

– Он думает, что Ламия уже прошла к деревне, – пояснил Иван, сам пугаясь своих слов – тому, что за ними стоит.

– Я видел её, – спокойно сказал Тагир.

– Ты видел обычного мута, – поспешил возразить Юрка.

– Я видел беременную Ламию, – настаивал Тагир. – Я шел по её следу, пока ты не завел нас в болото.

– Вот-вот! – Кирюха кивнул.

Иван понял, что этот спор ни к чему не приведет. Он встал, отряхиваясь. Предложил:

– Идем к поляне вместе. Там место знакомое, сориентируемся, решим, что делать дальше.

Желающих спорить не нашлось. Даже Тагир согласился. Он, конечно, рвался на поиски Ламии. Только откуда их начинать? Возвращаться назад, к месту, где они потеряли след? Нет, увольте. Ламия где-то рядом! Так или иначе, она выдаст себя.

Тагир не думал, что случится, когда мут обнаружит людей. Да, охотник знал, что убить Ламию невозможно, – это ему с малолетства объясняли. Но у него оставалась крохотная надежда на то, что ценой своей жизни он как-то сумеет помочь дочери.

А если даже и нет… Что ж… По крайней мере, ему не в чем будет себя упрекнуть: он сделал всё возможное.

– Ламия близко, – сказал Тагир и поднял руку ладонью к небу, прося защиты у братьев-заступников. Только они, наверное, и могли ему помочь в его практически безнадежном деле; только на них он и уповал.

Охотники еще раз проверили ковчег, набитый едой для Ламии, и двинулись дальше. Шли довольно быстро, несмотря на то, что с ними был раненый, пусть и заштопанный доктором человек. Мысль, что они опоздали, изводила Максима – он чувствовал свою вину в том, что Ламия прорвалась к деревне. Он находил десяток оправданий: никто не мог предугадать, что «западные» встретят чужаков, что будет бойня. Он доказывал себе, что мут, утащивший из деревни девочку, вовсе не Ламия, что Тагир ошибается, тем более что он сейчас нездоров. Самый долгий день года наступит только завтра. Конечно, Ламия может проснуться чуть раньше. Или чуть позже. Но не настолько же!

Однако никакие оправдания не могли успокоить Максима. Он корил себя и подгонял отстающих товарищей, словно спешка могла что-то исправить. Повторял и повторял про себя давно привязавшуюся присказку: «Пока можем, движемся вперед».

– Не понимаю, на что ты рассчитываешь, – сказал Кирюха, помогая Тагиру перебраться через ствол поваленной березы и забирая у него свой автомат. – Но еще больше не понимаю, почему Борис велел нам идти с тобой.

– Тихо! – сказал вдруг Иван и вскинул руку.

Все замерли.

Иван потянул ноздрями воздух. Шагнул вправо. Наклонившись, заглянул под куст можжевельника и вытащил на белый свет грязную звериную тушку – то ли волчонка, то ли барсука.

– Мишка, – сказал Иван.

– Не может быть, – Максим подошел ближе, перевернул мертвого зверя. – Точно, он!

Это был пёс из своры Гоши Ермолова. Он пролежал под кустом несколько дней – потому Иван его и учуял. При жизни у Мишки был добрый нрав, он не ко всякой охоте был годен. Но сейчас Мишка скалился, а открытые побелевшие глаза делали его страшным.

– Наткнулся на острый сук, – сказал Иван. – Пробил себе грудь. Не представляю, как надо бежать, чтобы это случилось.

Дальше все шли молча, держали оружие на изготовку. Лес сделался реже, выше, чище.

Иван опять потянул ноздрями воздух. Покачал головой.

– Что? – тихо спросил Максим.

– Мертвечина, – отозвался Иван.

Через три минуты запах почуяли все. А через минуту Федька Гуров увидел след мута – широкий отпечаток босой ступни, отдаленно похожей на человеческую, но куда более широкую и длинную, плоскую и с когтями. С растущего рядом ивового куста Федька снял длинный волос. Показал его охотникам.

– Лешак, – предположил Иван.

Максим пожал плечами. А Тагир озвучил то, что боялись произнести остальные:

– Ламия.

Отвратительный запах вывел охотников к месту, где поваленные деревья образовали практически непреодолимую преграду. Здесь следов было много, самые разнообразные: и отпечатки, и клочья волос и шерсти, обрывки одежды, кровь, поломанные сучья. Охотники уже догадывались, какая судьба постигла отряд Вовы Самарского, но, чтобы убедиться в своих подозрениях, они решились обыскать завал. Делать это надо было как можно скорей, пока не объявился хозяин огромной берлоги, кем бы он ни был – обычным мутом-лешаком или Ламией.

Найти вход в логово не составило труда – площадка перед ним была плотно утоптана, а пространство вокруг было усеяно свежей, не успевшей еще подсохнуть землей.

– Может не надо? – заныл Юрка, наблюдая, как товарищи оттаскивают тяжелые ветви, закрывающие вход. – Давайте уйдем отсюда поскорей.

Иван выволок из кучи перемазанный глиной, но на вид вполне целый автомат, ладонью, как мог, отчистил его, стер грязь с цевья, нашел на нем вырезанный знак – косой крест в квадрате. Объявил для всех:

– Вовы Самарского. – Голос его дрогнул. – Похоже, не ушли они далеко.

Он встал на колени, заглянул в нору.

– Медина там, – уверенно произнес Тагир. Он, кажется, вознамерился сам ползти в логово Ламии. Но Федька остановил его, мягко взял за руку:

– Я поищу её.

– Пойдешь после меня, – сказал Иван и обернулся к товарищам: – А вы оставайтесь здесь. Шумите, если что. Но я не думаю, что мы задержимся. Там, похоже, просто нечем дышать.

Он угадал: вонь в берлоге стояла такая, что его тут же вырвало, несмотря даже на то, что он предусмотрительно заткнул ноздри подобранными желудями. А вот Федька держался молодцом – только побледнел сильно.

Первый труп они увидели в трех метрах от входа. Он висел на сосновом стволе, нанизанный на два обломанных сучка – один насквозь пробил тело, другой пронзил бедро. Иван так и не понял, кто это был: лицо покойника жутким образом распухло, а от одежды мало что осталось. Еще два тела обнаружились впереди – они были почти полностью присыпаны землей.

– Эдик, – сказал Иван, стараясь поменьше глотать вонючий воздух. – Второго не могу узнать.

– Это Зелимхан, – сказал Федька. – Из «западных».

– Похоже, она их всех тут собрала, – пробормотал Иван. – Устроила «стол», как мы ей всегда устраивали. И даже ковчег свой сделала. Как мы делали…

В берлоге оказалось довольно просторно – кое-где можно было вставать во весь рост. «Потолок» был не сплошной. Сквозь наваленные ветки и сучья пробивался свет. Местами дыры были такие, что через них на волю мог бы протиснуться взрослый человек. Однако во многих углах таилась густая тьма, поэтому оценить истинные размеры убежища было непросто. Впрочем, уже было понятно, что внутри оно гораздо больше, чем кажется снаружи. Чтобы обыскать его всё, потребовалось бы непозволительно много времени.

– Ищи оружие и патроны, – велел Иван Федьке.

Они торопливо, метр за метром, обшаривали берлогу, натыкаясь на трупы людей и животных – некоторые были разорваны на куски; эти мерзкие ошметки висели на острых сучьях – так белки иногда сушат грибы на зиму.

Они не обратили внимания на тихое шуршание, раздавшееся за их спинами. В берлоге были слышны все звуки леса – и трепет листвы, и гул ветра, качающего вершины елей, и птичьи трели, и перестук дятла. Можно было даже разобрать разговор Юрки и Максима: они беспокоились о товарищах, скрывшихся в логове Ламии; Юрка всё спрашивал, не пора ли уходить; Максим говорил, что надо выждать еще минут пять, а потом он лично полезет в нору.

Шуршание за спиной сделалось громче. Теперь было ясно, что доносится оно из темноты, сгустившейся в одном из узких отнорков. Но Федька не обратил на него внимания, решив, что это копается в сухой листве какой-нибудь мелкий зверек или крупный жук, привлеченный трупным запахом. А Иван был слишком занят, вытаскивая из задубевшей от крови сумки обойму охотничьих патронов двенадцатого калибра. Сумка принадлежала Мишке Толстопалову; сам он свисал с потолка, у него не было обеих рук и одной ноги. Возможно, Ламия сожрала их. А может, нанизала на сучья где-то поблизости. Иван боялся, что изуродованное тело Мишки свалится прямо на него; он смотрел в мертвый глаз, похожий на гнилое яблоко, и продолжал копаться в сумке, когда что-то коснулось его ноги.

Он не закричал и даже не вздрогнул.

Почему-то Иван решил, что Тагир оказался прав и его дочь жива – это она выползла из темноты на шум, ткнулась охотнику в ноги, словно слепой щенок. И засипела.

Он обернулся, опустил взгляд.

Но это была не девочка…

38

Картофельное поле располагалось в четырех километрах от окраины деревни – дальше находились только участки под лук. В этой местности вообще было трудно найти незаболоченный, сравнительно большой и плодородный кусок земли, свободный от деревьев или валунов, в достаточной мере согреваемый солнцем. Обычно землю приходилось отвоевывать у леса. Небольшие огороды, конечно, имелись почти у каждого дома. Но общественных плантаций было совсем не много. Выращивали на них в основном рожь и коноплю, но иногда Совет решал засеять часть площадей картошкой, луком или капустой. За посадками приходилось круглосуточно следить, слишком много водилось в окрестных лесах желающих полакомиться дармовым угощением. Даже ночью на каждом поле дежурили по два сторожа. И почти каждый день на сельхозугодья выходили рабочие, в основном дети и бездетные женщины. На тощей земле в условиях короткого прохладного лета собрать урожай можно было только при тщательном уходе за посадками. Не польешь вовремя, не подкормишь, не прополешь хотя бы три раза в короткий сезон, не соберешь вредителей – считай, всё пропало.

Тая Зосимова работать в поле не любила. То ли дело охота! Ну или, на худой конец, собирание грибов и ягод – тоже общественный труд, но хоть не на одном месте и не скучно.

Однако порядок есть порядок. Раз объявили, если уж очередь пришла, – значит, надо идти, а не искать отговорки, как Ирка Рюмашева – то у нее спину ломит сил нет, то скотина заболела, ухода требует. А скотины-то: коза Любка, четыре куры да кот Сенька!..

Тая выпрямилась, утерла лоб тыльной стороной ладони, выдохнула – как-то тяжко сегодня, а конец дня еще не скоро.

– Отстаешь! – весело прикрикнул на нее Дениска Мартынов. Парнишке уже исполнилось тринадцать, и Тая подозревала, что он не случайно рядом с ней держится, косится, когда она внаклонку работает, траву выдирает.

Тая кинула в него рассыпающийся ком земли, он, смеясь, отвернулся.

– Жениться тебе надо, Дениска, – сказала Тая.

– Надо, – согласился он. – Я хоть сейчас готов! – Он мотнул головой в сторону близкого леса. – Пошли?

– Работай давай! Ходок!

Она потянулась, осмотрела поле. Подружки ушли далеко, уже не нагнать, не поговорить. Ребятишки отстали – они держатся вместе, друг за дружкой приглядывают, друг другу помогают: старшие за младших отвечают, заодно сообща учатся, какая травка как называется.

– Нина! – Тая окликнула соседку, помахала ей рукой. Та выпрямилась, кивнула: слышу, мол, чего надо?

– Я отойду… – Тая прошла немного вперед, чтобы не кричать, покосилась на Дениску – тот уже навострил уши.

– Случилось чего? – спросила Нина.

– Нет… Надо мне просто… Вернусь через минуту.

– А, ну ладно. Иди…

Отлучаться, не сказавшись, было не принято. Тая, погрозив пальцем Дениске, направилась к краю поля.

Она не догадывалась, что за ней из кустов сейчас внимательно следят несколько пар глаз…

39

– Прямо сюда идет, – озабоченно сказал Витька Бамбук и заёрзал.

– Что будем делать? – спросил Айрат, через оптику прицела наблюдая за бредущей по полю девушкой.

– Только, пожалуйста, не стреляй, – то ли в шутку, то ли всерьез попросил Кира Баламут. Айрат фыркнул.

К картофельному полю они вышли еще утром. Им повезло: в эту самую минуту местный сторож, ругаясь, гонялся за каким-то мелким зверьком, перепрыгивая через лунки. Только поэтому отряд Киры остался незамеченным. А вскоре укрывшиеся бойцы заметили и второго сторожа – он прятался на дереве, в небольшом домике, похожем на огромную круглую корзину. Пару раз сторож спускался на землю, обходил свой край поля, постукивая деревянной колотушкой по длинным жердям невысокой изгороди.

Почти сразу у Киры родился план.

Рано или поздно охранники должны были смениться. Тогда они отправятся домой. Проследив за ними, можно будет выйти на тропу, ведущую в деревню.

Однако время шло, а смена не показывалась.

Зато на поле появились работники, и Кира скорректировал свой план. В конце дня, а может и раньше, дети и женщины вернутся в деревню. Проследить за ними будет даже проще, чем за вооруженными сторожами.

Кира решил ждать.

Но вот теперь, когда бойцы уже устроились на месте, освоились, наследили изрядно, – одна из местных дикарок направилась точно сюда. Отступить, уйти? А если она поймет, что в кустах кто-то был? Трава-то примята, ветки поломаны, лишайник ободран. Лёха Мутный зачем-то муравейник разворошил. Сует в него веточку, потом облизывает. Айрат из еловых лап себе укрытие домиком сделал. Точно ведь заметит! Девка местная, дикая – у таких, наверное, глаз намётанный, они любой след читают, охотники же все, в лесу живут, по тундре ходят. Она их, может, по запаху учует? Как зверь! По звону комаров поймет, что чужаки рядом. Кто их, дикарей, знает, на что они способны…

– Надо брать, – тихо сказал Витька Бамбук.

– Может, проще убить? – спросил Айрат. То ли пошутил, то ли всерьез предложил.

Кира Баламут поморщился, будто что-то кислое разжевал, и почесал ухо…

40

Нина уж и забыла, что Тая ушла в лес. Если бы не Дениска, неизвестно, когда спохватилась бы, – так заработалась.

– Чего тебе? – спросила она, когда мальчишка, чего-то явно смущаясь, подошел к ней.

– Да я это… Беспокоюсь… Чтой-то Таю не видно… Она куда пошла? Домой?

– Не твое дело, – ответила Нина. И вдруг осознала, что повод для беспокойства действительно есть – времени-то много минуло.

– Иди, работай, – сказала она, а сама выпрямилась, подперев бока ладонями, и осмотрелась.

На поле всё было спокойно. Дети так и держались кучкой, только притихли – устали; пололи в два десятка рук четыре лунки. Девчонки уже дошли до противоположного края: кто-то устроил себе перекус на травке, а кто-то сразу двинулся в обратном направлении. Сторож Серёня сидел у березы, делал вид, что чистит оружие, но на самом деле пялился на девчат. Его напарник Тим правил изгородь, вязал к ней блестящие железки, чтобы они гремели под ветром, отпугивая животных. У Тима была ревнивая жена – вон она, несет ему воды попить, – поэтому Тим от других девчонок отворачивался.

– Не проверить ли, а? – спросил Дениска. – Вдруг обратилась? Она может. Она низкородка.

– Сам-то! – фыркнула Нина и окинула мальчишку пренебрежительным взглядом. – Благород выискался!

Она вытерла о подол испачканные землей и травяным соком руки и пошла к лесу – примерно в ту сторону, куда ушла Тая. Дениска было увязался за ней, но Нина на него цыкнула, и он отстал, догадавшись, что пацанам не за всякими бабьими делами можно подсматривать.

В то, что Тая обратилась, Нина не верила. Уж об этом-то они первые и узнали бы – мут, чуя потных от работы людей, мимо не прошел бы, выбежал бы на поле. А вот обморок с девчонкой вполне мог случиться: она жаловалась, что плохо себя чувствует, да и проблемы у нее известные: одного любит, за другого замуж собралась. Тут у кого хошь голова кругом пойдет!

А может и не в обмороке дело. Села девчонка в тени, затосковала. Всего-то и надо – обнять, слезы вытереть, поговорить, успокоить.

Нина прошла по краю поля, отыскала место, где Тая ступила в лес. Оглянулась, помахала рукой Дениске – этот маленький мерзавец и не думал работать. Вытянулся, замер – ну точно чучело огородное.

Нина ногой примяла крапиву, руками раздвинула ветки и боком вошла в заросли.

– Тайка, – позвала она негромко. – Ты где?

Справа что-то хрустнуло. Она повернулась, думая, что увидит подругу. Действительно, какая-то тень мелькнула в кустах. Но разглядеть её Нина не успела. Кто-то непривычно пахнущий вырос у нее за спиной, крепко зажал ей рот и уложил на землю, придавив острым коленом так, что дыхание перехватило.

– Тихо, дура. Заорешь – убьем…

41

Существо, выползшее из темноты, попыталось прокусить Ивану ногу. Он вскрикнул и отскочил, сдавленно ругаясь. Федька обернулся, не понимая, что случилось, увидел встающую на четвереньки мелкую тварь и ударил её ножом. Острое лезвие скользнуло по голой шкуре, оставив неглубокий надрез, больше похожий на царапину. Неведомое существо взвизгнуло и метнулось в тень. Спрятавшись в неглубокой нише, оно зашипело, раздраженно дергая бугристой головой.

– Что это? – спросил Федька.

– Детеныш Ламии, – ответил Иван. Последние сомнения развеялись; теперь он был уверен, что эту берлогу устроил не обычный мут – лешак или ревун, – а сама Ламия.

Шипение вдруг раздалось из другого темного угла. А потом повторилось и в третьей стороне – под стволом поваленной сосны.

– Да он тут не один, – Федька попятился, озираясь.

Детеныши были мелкие – с упитанную кошку.

Только вот силы у них, наверное, были не кошачьи. Да и шкура, как выяснилось, оказалась на удивление толстой и крепкой. Если такие твари кинутся со всех сторон, даже взрослым охотникам придется туго.

– Уходим, – сказал Иван, медленно пятясь, боясь резким движением спровоцировать новорожденных мутов на немедленную атаку.

Федька кивнул. Он понимал, что главную опасность представляют не эти мелкие твари, а их мать. Она могла объявиться в любую секунду, почуяв, что в её гнездо наведались гости.

– Или нет, – вдруг засомневался Иван и застыл в трех метрах от выхода, упершись затылком в потолок. – А если они вырастут?

– Что там у вас? – Услышав близкий голос товарища, в логово заглянул Максим Шуманов. – Нашли девочку?

– Её там нет, – ответил Иван. – Зато там целый выводок мутов. Дети Ламии.

– Я же говорил! – подал голос Тагир Сагамов. – Она была беременная! Я говорил вам!

– Нельзя, чтобы они выросли, – сказал Иван. – Это будет конец нашей общины.

– Сожжем логово, – тут же отреагировал Максим.

– Нет! – вскрикнул Тагир.

– Там одни мертвецы, – сказал Иван. – Там нет твоей дочери.

– Врешь! Она там, я знаю… – Он опустился на четвереньки, отпихнул Максима и пополз в логово, выкрикивая имя дочери, заклиная её подать голос:

– Дочка, где ты! Медина! Красавица! Это папа пришел, ответь!

Иван посторонился, с жалостью глядя на израненного и словно бы тронувшегося умом охотника.

Шипение в глубине пещеры усилилось. Похоже, выводок у Ламии был большой. Странно, что опасных малышей не было видно раньше. Где они прятались? Может быть, в трупах таились? Или в тесных темных углах, куда человеку не протиснуться?

Уже и Максим услышал голоса детенышей Ламии. Спросил:

– Это они?

– Да, – ответил Иван.

– Похоже, вы их разозлили. Они зовут мать.

– Чего же вы тянете? – заорал Юрка, услышав последнюю фразу Максима. – Драпать надо, пока не поздно!

– Беги, – сказал ему Максим, обернувшись. И добавил: – Я развожу огонь…

Иван шагнул к плачущему Тагиру, готовый, если понадобится, вырубить его ударом по затылку, чтобы затем вытащить наружу. Но среди шипения и писка ему вдруг послышался слабый голосок. Он замер. Сделал два шага вперед, напряженно прислушиваясь.

Почудилось?!

– Медина! – вскинувшись, закричал притихший было Тагир. – Дочка!

Глаза охотника прояснились, и Иван понял, что слух его не обманывает. Где-то там, в глубине вонючей берлоги, среди мертвецов и крохотных, но уже плотоядных мутов спрятался беспомощный ребенок…

42

– Немедленно возвращаемся на КП, – решил Кира Баламут, осматривая добычу: двух испуганных молодых женщин, довольно симпатичных и, как ни странно, вполне ухоженных. Городские дикарки больше походили на животных. А эти, хоть и работали на земле, но и одеты были прилично, и умыты, и причесаны. Пока не понятно, насколько хорошо они умеют говорить – рты-то заткнуты. Но Кира не сомневался, что с коммуникацией у них проблем не возникнет.

– Или вы идете с нами, – сказал он, старательно проговаривая каждое слово. – Или остаетесь лежать тут с пробитыми головами. Поняли?

Они переглянулись и кивнули. Держались девушки на удивление спокойно. Кира посчитал это добрым знаком.

Чтобы вернуться на КП им предстояло пройти около семи километров, держась северо-восточного направления. В лагере сейчас оставались мичман Теребко с помощником-старшиной и связистом Голубятней, а также весь отряд Лиона Щербатого – его бойцы отдыхали, а заодно охраняли лагерь. Два других отряда тем временем квадрат за квадратом осматривали местность. Примерно через сутки менялись – отдохнувшие бойцы уходили на поиски деревни дикарей, а их место в лагере занимал один из вернувшихся отрядов.

– Там суета какая-то, – подал голос Айрат, присматривающий за полем. – Один мальчишка, похоже, заподозрил что-то. В нашу сторону показывает, кричит.

– Поднимаемся, – сказал Кира, хотя все и так уже стояли. – Бамбук, оставь им тут пару хлопушек. Остальные – за мной!

Кира не видел смысла скрывать свое пребывание на краю поля. Наследили они изрядно, так что дикарей обмануть не получится. А вот растяжки с безобидной пиротехникой, скорей всего, отобьют у преследователей желание лазать по кустам.

– Там наши, – сказал вдруг Айрат.

– Что? – не понял Кира. – Какие наши?

– Да похоже семёновские. Точно! Вон сам Семён показался!

Кира схватил бинокль, выглянул из-за кустов. Застонал:

– Что они делают, идиоты!

Группа Семёна Дизеля – человек за человеком – выходила из леса прямо на поле. Их уже заметили: женщины закричали, дети залегли меж лунок. Один из сторожей пальнул издалека куда-то в кроны деревьев – наверное, просто хотел припугнуть чужаков. Но в ответ хлопнул выстрел мощной винтовки – и сторож упал, сразу потерявшись в траве. Второй выстрел снайпера тоже был убийственно точен – другой сторож, залегший под деревом, ткнулся носом в землю и больше не шевелился.

Женщины бросились бежать. Дети, увидев это, вскочили с прополотой земли, пригнулись и тоже кинулись прочь. Только один мальчишка, тот самый, что показывал пальцем в сторону кустов, где пропали две девушки, подхватил какой-то сельскохозяйственный инструмент на длинной ручке и с ним наперевес помчался на бойцов Дизеля.

– Ой, дурак, – сказал Кира, с горечью понимая, что договориться с дикарями по-доброму после случившегося на этом поле вряд ли получится.

Выстрел опрокинул мальчишку.

Кира опустил бинокль.

– Выходим на поле, – сказал он. – Навстречу семёновским. Только, Бамбук, пусти белую ракету. Пусть поймут, что это мы. А то еще перестреляют сгоряча, не разобравшись.

Витька кивнул, вытащил ракетницу, поднял над головой. Ракета, шипя, ушла в воздух и словно бы зависла над полем. Кира первым вывалился из кустов и заорал во всю глотку:

– Всем на землю! Носом вниз! Кто шевельнется – стреляю!

Убегающие от семёновского отряда женщины и дети не ожидали, что враги окажутся и впереди, да еще так близко. Они надеялись на защиту родного леса. Но вооруженные чужаки встали на пути, отрезав путь к спасению.

– Мы никого не тронем! – поспешил заверить Кира Баламут, понимая, что отчаянье способно сделать опасными противниками даже испуганных слабых женщин. Тем более что им было кого защищать – своих детей. – Мы не будем стрелять! Мы хотим поговорить!

Он опустил автомат, поднял руки над головой, обратив их ладонями к небу. Почему-то именно этот жест произвел впечатление на дикарей. Кира только не понял, хорошее это было впечатление или плохое.

– На землю! – повторил он. – И всё будет хорошо.

Две женщины послушались его, опустились сначала на колени, потом легли лицом вниз. Глядя на них, и остальные сделали то же самое. Маленькие дети плакали. Те, что были постарше, затравленно сверкали глазенками – ну настоящие звереныши!

– Это мы их нашли, – заявил Семён Дизель, подходя к Кире Баламуту и протягивая руку.

– Вообще-то, мы тут с рассвета в засаде сидим, – возмутился Лёха Мутный. – Двух «языков» взяли. А вы нам все карты спутали!

– Вечно вы в кустах сидите, – съязвил Дизель.

– Вы вообще должны были седьмой квадрат обходить, – не подавая руки, сказал Кира. – Как здесь очутились?

– Там болото сплошное. Вот сюда и вышли. Считай, случайно.

– Заблудились?

– Ну… – Дизель пожал плечами. – Самую малость…

Бойцы обеих групп неспешно передвигались среди пленников. Связывали им руки, затыкали рты, потом разрешали сесть.

– Что дальше будем делать? – спросил Дизель, тем самым признавая старшинство Киры.

– Веди всех на КП, раз уж так вышло. А я пойду на переговоры.

Он подошел к девушке, которую они пленили первой. Вытащил у нее изо рта кляп. И спросил:

– Дорогу в деревню покажешь?

Она помотала головой. Кира вздохнул, поднял за шкирку самого маленького мальчишку, свистнул, подзывая Айрата. Тот сразу всё понял, приставил дуло «винтореза» к затылку ребенка.

– Мы ведь все равно дорогу найдем, даже если всех вас перестреляем, – сказал Кира. – Тропка-то, наверное, хорошо вами натоптана.

– Покажу, – выдохнула девушка.

– Ну, отлично, – Кира улыбнулся ей, ущипнул за щеку. – Значит, мы сэкономим время, а вы сбережете жизни. Все честно! Звать-то тебя как, красавица?

– Тая.

– Ну, давай, Тая. Шевели ножками.

43

Первого новорожденного всё же прикончил Федька, размозжив ему голову тяжелым камнем с острой кромкой. Кровь так и брызнула во все стороны. Федька загородился плечом, но все равно испачкал лицо, заморгал, на пару секунд ослепнув. Отступив на шаг, он принялся размазывать горячую кровь мута по скулам и щекам, потом сунул скользкую руку в карман штанов, чтобы достать «носовой платок» – затасканный лоскут, который Федька, как и любой другой охотник, умел использовать десятком способов, а не только нос утирал. Пальцы его нашли нечто мягкое, пушистое, вроде бы даже живое – и он не сразу сообразил, что это. Потом вспомнил – заячья лапка! Подарок Таи!

Федька покосился на Ивана Рыбникова и крепко сжал пушистую лапку, вспоминая быстрый поцелуй Таи, запах её волос и кожи.

Как же давно это было! Может, он спал и видел сон?

Иван Рыбников, навалившись на увертливого мута всем телом, пытался его придушить. Детеныш Ламии визжал, царапался и щелкал мелкими острыми зубами буквально в сантиметре от щеки охотника. Два его братца, пока оставаясь в тени, медленно крались к месту схватки. Иван косился на них, понимая, что с тремя уродцами разом ему не справиться.

– Медина! – крикнул он. – Отзовись!

Оставшийся у входа в логово Тагир тоже звал девочку, но он слишком ослабел и не мог перекричать звериные вопли и шипение выводка Ламии. Мелких тварей тут было никак не меньше дюжины. Выбравшись из укрытий, они прыгали с ветки на ветку, ползали около стен. Некоторые то ли от злобы, то ли от голода накидывались на мертвецов, отрывали куски кожи и мяса.

Иван наконец-то перехватил мелкого вёрткого мута, сломал ему спину. Тот заверещал, раззявив пасть, – и охотник вонзил ему в глотку длинный клинок. Отбросив еще дергающуюся тушку, он успел встретить новых противников – одного сбил пинком, другого поймал в полёте, шмякнул о еловый ствол, да так удачно, что мут глаза закатил.

Будь эти твари чуть крупней, и одолеть их здесь было бы невозможно.

– Медина! – опять заорал Иван, буквально физически ощущая, как выходит отпущенное им время.

Ему послышалось, что в этот раз девочка откликнулась. Но он и сейчас не понял, откуда доносится её чуть различимый голос…

Они так и не выяснили, где пряталась Медина. Два охотника резали, били выродков Ламии – сначала нападали сами, потом защищались. И в какой-то момент девочка просто оказалась рядом с ними – позади Ивана, слева от Федьки. Откуда она выбралась? Сверху свалилась? Возможно.

Медина едва двигалась. Встать на ноги или просто на четвереньки она не могла. Шевелилась в грязи, будто раздавленный червяк или обезглавленная змея. Иван заслонил девочку от наскакивающего мута, пробил ему голову ножом, удачно попав в глазницу – с черепа клинок просто соскальзывал.

Федька подхватил девочку, оттащил её к выходу, передал на руки отцу. Тагир тут же вцепился в ребенка – останься у него чуть больше сил, и он просто задушил бы дочь или сломал бы ей что-нибудь.

Пока Максим пытался вызволить Медину из объятий отца, Федька и Иван заканчивали расправу. Потом они подсчитали, что убили тринадцать маленьких мутов. Когда пищать в логове стало некому, перемазанные грязью и кровью охотники выбрались наружу. Свежий воздух опьянил их – и они замерли секунд на пять, немо открывая рты, словно вытащенные на берег караси.

– Уходим, – наконец смог выговорить Иван.

Максим кивнул, передал спасенную девочку Кирюхе Лабанову. Юрка Лопухин уже сорвался с места – пришлось на него прикрикнуть.

– Стой! – рявкнул Максим.

– Ну чего еще?!

Максим показал Юрке кулак, повернулся к Ивану, спросил:

– Всех убили?

– Да.

– Уверен?

Иван пожал плечами.

– Логово надо сжечь, – решил Максим, отлично понимая, насколько это может быть опасным: если пламя перекинется на соседние деревья, если начнется пожар, то пострадать от огня может и деревня – не спасет и расстояние. Впрочем, ветер пока слабый и дует в наиболее безопасном направлении, да и на небе кучевые облака, а муравьи спешат запечатать входы в муравейник – значит, скоро будет сильный дождь.

– Рубите лапник, – велел Максим товарищам. – Снимайте бересту. Подпалим логово с трех сторон.

Охотники дружно взялись за дело. Глядя на них, и Юрка неохотно подключился к работе. Кирюха и чуть успокоившийся Тагир ухаживали за девочкой: отпаивали её, смывали грязь, обрабатывали раны – в основном синяки и глубокие царапины. Состояние девочки было на удивление неплохим, учитывая то, что ей удалось пережить. Она даже смогла улыбнуться отцу и пожать его руку.

Кучи хвороста и лапника росли быстро. Можно было уже высекать огонь, но Юрка, тащивший сухую корягу, вдруг бросил её и, выпрямившись, напряженно уставился в лес. Что он там увидел?

Федька, работавший рядом, шагнул к приятелю. И Юрка тут же вскинул руку – стой, где стоишь! Медленно и опасливо он повернулся. Видно было, что он готов сорваться с места и что останавливает его лишь боязнь поднять шум.

Все охотники, видя такое поведение Юрки, тоже насторожились.

И когда за деревьями шевельнулось нечто тёмное, Юрка всё же не выдержал и рванул с места.

– Ламия! – сдавленно крикнул он, пробегая мимо Ивана. И тот действительно услышал, как за деревьями напрямую через кусты кто-то ломится. Он подхватил Тагира, закинул его руку себе на шею, приподнял. Максим поддержал охотника с другой стороны, а Кирюха взвалил на плечо девочку. И они вместе кинулись догонять Юрку, понимая, однако, что убежать от Ламии нельзя, догадываясь, что скоро они все окажутся в её логове, развешанные на острых сучьях, будто беличьи грибы – кто-то частями, а кто и целиком…

44

Борис Юдин заканчивал общий урок у старших классов, когда в зал ворвался запыхавшийся Герман Истомин и закричал с порога:

– Чужаки! Чужаки пришли!

Дети вскочили. Называть их детьми, впрочем, было не совсем правильно – многим уже исполнилось четырнадцать лет.

– Сохраняем спокойствие! – Борис вскинул руку. – Тишина в классе!

Он шагнул к двери, схватил Германа за рукав и вытащил в тесный коридор, заставленный учебными пособиями.

– Какие чужаки? – зашипел Борис. – Что ты несешь?

– Моряки. В деревню пришли. Точно такие, как Нолей описывал.

– Сколько их? – спросил Борис, поглядывая на дверь. Он был уверен, что ученики подслушивают этот разговор.

– Трое, – ответил Герман.

– Как трое? Всего? А остальные?

– Не знаю. Больше никого нет.

– Убили кого-нибудь?

– Мы? – переспросил Герман. – Или они?

– Все равно! Кто кого убил?

– Да вроде никто никого… Я не знаю… Меня свои послали. За вами. И остальными, кого найду. Я же в карауле сегодня.

– Не понимаю… – Борис шагнул к двери, резко её распахнул. За ней никого не было.

– Да мы сами не поняли… Трое пришли с южной тропы. Остановились на краю деревни. У яранги Эльки Хохлушиной. Уверенные такие. С оружием.

– Стреляли?

– Нет. Поймали какого-то мальчишку, велели ему главного позвать. Он ко мне прибежал. Я тревогу бить не стал, решил за вами сбегать…

На улице зазвенела рында – настоящий медный колокол висел только перед домом Макара Мартынова; голос рынды знала вся деревня. Секунда, другая – и вот от дома к дому покатился, нарастая, металлический лязг, звон и перестук.

Борис заглянул в класс. Парни сидели на местах, но, увидев учителя, тут же вскочили. Многие держали в руках ножи. Никто не произнес ни слова, но в этом не было необходимости – любому было ясно, что мальчишки рвутся в бой.

– Идите в семьи, – велел им Борис. – У кого нет семей, идите в семьи друзей и соседей.

Школу он покинул первым – просто не позволил ученикам выйти вперед. Герман семенил позади, торопился всё рассказать, но сбивался и повторялся:

– Трое их, сели за ярангой, ничего не боятся, не прячутся. Белый флаг у них – тряпка на палке. Один вроде главный. Мы их окружили, но близко не подходим. Оружие у них. Большое. Серьезное…

– Почему их только трое? – спросил Борис. – Где остальные? Почему они не прячутся?

– Может, ловушка? – предположил Герман. – Может, отвлекают нас?

Борис его не слушал. Он просто рассуждал вслух:

– Наверное, они разделились. Одни ушли за подмогой. А эти будут тянуть время.

– Может быть, – согласился Герман. – И что нам делать? Флаг у них. Белый такой. И оружие. Серьезное…

Из-за объеденного козами куста рябины выглянула крыша яранги, украшенная флюгером. Он не только показывал направление ветра, но и измерял его силу, – у Эльки Хохлушиной имелось изрядно всяких разных приборов – самодельные гигрометры, барометры, прочие штуковины; она уже пять лет числилась синоптиком, только прогнозы её сбывались редко; прошлый синоптик Август Радов был куда точней, но он хитрил и предсказания делал не по науке, а по приметам, известным каждому охотнику.

Борис увидал караульных, залегших за поленницей. Разглядел торчащий из-за угла курятника ствол самострела. Заметил блеск оружейной стали в окне ближней избы.

На околице у яранги собралось человек пятнадцать охотников. Еще больше их было в деревне – тревожный звон набата выгнал из домов всех, кто мог держать оружие. Люди готовились защищать свои семьи, своих детей, свои дома.

Борис развернул плечи, понимая, как много глаз сейчас следит за ним.

Он вышел на открытую площадку, где сушились ивовые верши, сплетенные метеорологом Хохлушиной – должна же быть от нее какая-то польза! – и выкрикнул громко:

– Я главный! Вы хотели меня видеть! Я без оружия!

Он вдруг разгадал примитивный план чужаков: им не нужны переговоры. Они выманили его сюда, чтобы убить. Наверное, они думают, что лишь задержавшийся на этом свете долгожитель способен доставить им проблемы. Остальные – обычные дикари.

Борис усмехнулся. Он так долго ждал смерти, что совсем перестал её бояться. Пожалуй, она стала для него желанной. И если бы не ответственность за общину, возможно, он давно нашел бы способ достойно завершить затянувшуюся жизнь.

Борис увидел белый флаг и трех человек, стоящих около него. Он посмотрел в их лица, не обращая внимания на черные дула, направленные в его сторону.

Интересно, когда чужаки поймут свою ошибку?

Успеют ли они хоть что-нибудь понять? Они ведь и сами – обычные жалкие дикари, обреченные на скорую смерть или мутацию.

45

Каждую секунду они ждали смерти. Каждый шаг, каждый прыжок мог оказаться последним. Преследователь был рядом – они слышали его. Но он словно играл с ними, гнал куда-то, хотя мог бы в один миг разорвать всех.

– Я её задержу, – сказал Федька Гуров и резко остановился.

Это было глупо, конечно. Как можно задержать Ламию? Но Федька не блистал умом. И Иван рявкнул:

– Беги, дурак!

Возможно, у кого-то из них еще оставался крохотный шанс спастись. Но для этого не нужно было останавливаться и совершать заведомо проигрышные, пусть и героические поступки.

– Разбегаемся! – крикнул Иван.

Они бросились врассыпную: Тагир, Иван и Максим повернули налево, Федька кинулся направо, Кирюха с девочкой на плече нырнул в кусты, а Юрки уже и видно не было – далеко умотал.

Иван поскользнулся на мокрой земле, неловко упал. Тагир свалился прямо на него, заскрежетал зубами от боли. Максим потянул его за руку, чтобы поднять. И услышал, как отчаянно кричит Ламия:

– Да стойте же! Стойте!

Он обмер, не веря своим ушам. И вдруг захохотал, как безумный.

– Стойте же! – из-за деревьев выбежал Геннадий Салин – всклокоченный, распаренный, исхлестанный ветвями. Он увидел охотников, облегченно выдохнул, упал на землю, мотая головой:

– Вы куда вообще так рванули? Не угонишься!

Теперь уже захохотал Иван – совсем не весело, истерически. А Максим, отдышавшись, заорал что было мочи:

– Это не Ламия! Это свои! Кирюха! Федька! Идите сюда все! Юрка!..

Юрка к ним так и не вернулся – не услышал. А вот остальные подошли – напуганные, недоверчивые. Кирюха уложил Медину на мох, отвесил Геннадию увесистый подзатыльник – у того даже челюсть лязгнула.

– Откуда ты тут взялся? – спросил Максим. – Ты же нас до смерти перепугал. Мы думали, за нами Ламия гонится.

– Да я же не хотел… Не думал… Я тогда домой вернулся, думал, останусь, решил, что можно… И Борис вроде ничего против не сказал… А потом Тагир возвратился с этим… как его?.. Нолеем! И меня совесть заела… Большая Охота все же… Вы там одни… Вова Самарский – родственник все же теперь… Надо помочь… Я и пошел назад – вас искать…

– Нету больше Вовы, – сказал Иван.

– Как нету?

– Вот так. Только мы и остались…

Охотники, сменяя друг друга, рассказали Геннадию о случившемся. Он, узнав о логове Ламии, заметно побледнел, закусил губу.

– И что теперь? – спросил он.

– Не знаю. – Максим пожал плечами. – Получается, не задалась у нас Большая Охота. Прошла Ламия к деревне. Эдик предупреждал нас, а мы ему всё рот затыкали.

– И что теперь? – слово в слово, тон в тон повторил Геннадий, еще больше бледнея.

– Ну… Борис, наверное, знает. Должен же он был предусмотреть такую возможность… В Кодексе наверняка что-то есть на этот счет…

– Прятаться будем, – предположил Кирюха. – Рано или поздно Ламия нажрется и ляжет в спячку, как всегда было.

– Нами нажрется, – заметил Федька.

– Может и не нами, – проговорил Иван.

– А кем? – спросил Максим.

– Вы забыли про моряков. Или решили, что они от нас отстали?

– Точно! – Кирюха заметил, что девочка очнулась, дал ей попить воды, помазал губы раздавленными ягодами. – Чужаки!

– Третья сила, – многозначительно сказал Максим и задумался.

Отдыхать долго они не стали, понимая, что настоящая Ламия способна отыскать их по следу. Возвращаться к логову они не решились. А продолжать Большую Охоту, видимо, уже не было смысла. Надо было идти в деревню, ждать, что скажет Совет, что придумает Борис Юдин. Вся надежда теперь на него, на его опыт и знания.

– Вот что, – обратился Максим к Кирюхе и Геннадию, – вы бегите домой, спасайте девочку и её отца – он, кажется, вот-вот сознание потеряет…

– Неправда, – буркнул Тагир и завозился, пытаясь продемонстрировать, что он еще способен на многое. Максим на его слова и возню не обратил внимания.

– А мы попробуем увести Ламию в сторону, – продолжил он, – к ближайшему «столу». Есть вероятность, что она тогда пойдет по привычной дорожке, от ковчега к ковчегу, пока не нажрется.

– Мы убили её детей, – напомнил Иван.

– И мы не знаем, как она к этому отнесется. Возможно, Ламия уже оставила выводок, обеспечив детенышей пищей. Сам видел – эти младенцы были в состоянии о себе позаботиться.

– Да уж.

– Но кровь она почует. – Максим оглядел Ивана и Федьку, с ног до головы перепачкавшихся в логове. – Поэтому вам сейчас идти в деревню нельзя.

– Надо помыться, – признал Иван. – А если пройдем несколько километров по ручью, то, возможно, сумеем сбить Ламию со следа.

– Стоит попробовать, – согласился Максим.

– Но ты нам для этого не нужен. Кровь на нас. А ты чистый. Иди домой! Расскажешь Совету всё, что видел.

– Ну, нет. Вместе расскажем…

Вскоре они расстались. Максим, как и обещал, остался с Иваном и Федькой, а Кирюха и Геннадий отправились к деревне, надеясь по пути встретить убежавшего Юрку. Кирюха нес на руках очнувшуюся Медину, а Геннадий помогал бодрящемуся Тагиру переставлять ноги.

– Снимайте одежду, – велел Максим, повернувшись к товарищам. – Потащите по земле и кустам.

Спорить Иван не стал, а Федька не отважился. Решение, конечно, было правильное – мимо такого следа Ламия не пройдет. Только вот голым охотникам в лесу придется несладко.

– А оружие придется оставить, – сказал Максим, имея в виду найденные в логове ружья и боеприпасы. – Спрячьте. Вернемся за трофеями, когда станет безопасней.

С этим Иван мириться не мог.

– Оружие надо взять, – сказал он. – Может быть, не всё. Но пара стволов лишней не будет, особенно если в деревню придут чужаки. Кровь со стали мы смоем. Это будет проще, чем отчистить нас.

Максим неохотно кивнул:

– Ладно, пусть будет так…

Через пять минут охотники уже уходили на север, волоча за собой верхнюю одежду, перепачканную кровавой слизью, и отмахиваясь от гнуса. Они без труда отыскали свою же «красную дорожку», ранее проложенную через лес, и довольно долго шли по ней, пока не услышали журчание воды, бегущей в зарослях высокой осоки. Здесь Федька и Иван скинули исподнее и полезли в речушку мыться. Плескались они долго, старательно терли себя и друг друга песком и жесткими листьями осоки. Сидя по горло в холодной воде, чистили оружие. Потом все втроем двинулись дальше вдоль по ручью, поднимая тучи брызг.

– Погодите! – спохватился вдруг Федька. – Я же… Это…

Он словно потерял нечто важное; взгляд его заметался.

– Что случилось? – спросил Максим.

– Да я… Мне на берег нужно… – Он схватился за голый живот, чуть присел, скорчив жалобную мину. – Сходить… Я вернусь туда, где одежда, правильно? Пусть все следы там останутся.

– Иди, – неохотно разрешил Максим. – Увидишь Ламию – кричи, чтобы мы успели сбежать.

– Я мигом! – тут же повеселел Федька. Он кинулся назад, выбрался на берег, где валялась одежда, оглянулся – не следят ли за ним товарищи? Но за лесом, за плотными кустами их просто не было видно. Успокоившись, Федька нашел свои штаны, поднял их, достал из кармана кроличью лапку, мех которой пропитался кровью, и крепко сжал её в кулаке…

46

Кира Баламут догадывался, что в его сторону сейчас направлены стволы и нацелены луки, но это ничуть его не пугало. Если бы дикари хотели их убить, они уже напали бы.

– Мы пришли поговорить, – сказал он человеку, назвавшемуся главой местного племени, и жестом предложил ему подойти ближе.

Одноглазый Айрат опустился на одно колено, продолжая целиться куда-то в глубину деревни, медленно поводя стволом «винтореза» из стороны в сторону. Витька Бумбук с видимым облегчением поставил своего «печенега» на сошки, лег за него, повернулся на бок и демонстративно вытащил из подсумка три оборонительные гранаты, аккуратно разложив их по правую руку от себя.

Глава племени внимательно следил за действиями пулеметчика, и по его глазам было видно, что он понимает мощь «печенега» и назначение «лимонок».

– Как мне к вам обращаться? – спросил он, оставаясь на месте.

– Я Кирилл, – выдержав небольшую паузу, ответил Баламут. – Можешь звать Кирой, мне так привычней. А ты кто?

– Я Борис.

Баламут кивнул, улыбнулся и протянул руку. Однако новый знакомый даже не шевельнулся – то ли демонстрировал, что не рад гостям, то ли просто не знал, что такое рукопожатие. Кира пожал плечами и решил сразу перейти к делу.

– Мы захватили ваших людей, – объявил он. – Девять детей и восемь женщин. Двух мужчин нам пришлось убить, но они первые стали стрелять, и нам пришлось защищаться.

– Где это случилось? – спросил Борис. Лицо его оставалось непроницаемым.

– Они работали в поле.

– Чего вы хотите?

– Коктейль.

– Это всё?

– Пока – всё.

– Если мы дадим это вам, вы отпустите наших людей и уйдете?

– Да, – ответил Кира и, подумав, добавил:

– Но я не могу ничего обещать. Решения принимают другие. Мы просто рядовые бойцы.

– Тогда я не с вами должен договариваться.

– Возможно, переговоры продолжатся, – Баламут развел руками. – Но в данный момент мы меняем Коктейль на ваших детей и женщин. Выбора у вас нет.

– Мы можем захватить вас в плен. Прямо сейчас.

– Это вряд ли. Да и нет смысла – мы солдаты, ради нас никто не станет торговаться. Заложников просто убьют, а сюда придет большой отряд. От деревни ничего не останется. Выбор за вами.

Борис обернулся, словно желая почувствовать настроение земляков, увидеть их лица, прочитать их мысли. Кира внимательно наблюдал за главой деревни. Этот человек вызывал неподдельный интерес. Он явно был зар, однако на вид ему было лет сорок. Результат действия загадочного Коктейля? Если так, то понятно, почему Чистые организовали эту экспедицию. Снадобье, в два раза продлевающее жизнь в человеческом обличье, способно многое изменить.

И говорил Борис совсем не так, как можно было ожидать от дикого зара. Четкая внятная речь, хороший словарный запас, грамотное построение фразы. Не все Чистые умели так говорить.

Да тут, похоже, самые отсталые охотники разговаривали по-книжному.

– Нам нужно время, чтобы принять решение, – сказал Борис.

Кира прикинул в уме, как далеко отряд Дизеля мог увести заложников, и кивнул:

– Пожалуйста, думайте. Мы готовы подождать до темноты, если вы уберете своих людей с оружием. А то мои бойцы немного нервничают, когда чувствуют, что их держат на мушке. Могут и выстрелить. Случайно…

47

Глаза могли обманывать – не раз бывало, что движение или тень оказывались совсем не тем, чем представлялись. Слух тоже мог подвести – близкий хруст сухой листвы можно было принять за далекий гром, а бегущая ночная ящерка, казалось, производила больше шума, чем кабан на лесной тропе днем.

Только запахи не подводили. Только им можно было доверять в полной мере.

Ламия за километр почуяла, что в логове не всё в порядке, но бросить добычу пока не решалась. Целые сутки она выслеживала этого лося, а потом два дня тащила его тушу по кустам и по лесу. Оставить добычу, когда гнездо уже рядом, было бы неправильно.

Но ей пришлось это сделать, когда запах родной крови ожег раздувающиеся ноздри.

Ламия бросила звериную тушу и кинулась к логову напролом.

Дети были мертвы. Она поняла это еще до того, как протиснулась в убежище, которое раньше казалось ей таким надежным.

Она завыла.

Ярость охватила её. Ламия кинулась на ближайшее дерево, пахнущее людьми. Ударом когтистой лапы сорвала со ствола лоскут коры. Перекусила низко нависающий сук, обломила клык.

Следы! Кругом были следы! И чужие запахи…

Она кинулась вправо, перепрыгнула влево, низко припала к земле, закружилась на месте. Пазл в её зверином мозгу сложился, и она кинулась догонять врага, скрывшегося в лесу…

48

Заседание Совета проходило под открытым небом при всём народе – чего не случалось, наверное, лет шесть, если не больше. Толпа молчала – Борис не помнил, чтобы собравшиеся люди так себя вели. Даже шепотков не было. Дети кашлянуть боялись. Взрослые ловили каждый звук, каждое слово, произнесенное членами Совета.

Борис слушал выступающих и мрачнел. Он чувствовал взгляды и не решался поднять глаза.

С каждой минутой он всё ясней понимал, что бесконечная говорильня членов Совета ни к чему не приведет. Они так и будут повторять одно и то же, переливая из пустого в порожнее.

Решение должен принять он.

И выбора у него нет.

Борис медленно поднялся с широкой скамьи, установленной на небольшом возвышении. Выступающий в этот момент Фадей Дёмушкин оборвал фразу на полуслове и повернулся к Главе Совета, ожидая услышать нечто важное.

Но Борис молчал, глядя себе под ноги.

– В лесу им нас не найти, – вернулся к своей мысли Фадей, так и не дождавшись выступления Главы. – А жить здесь они не приучены. Разделимся, уйдем к старым стойбищам, переждем до осени.

– Нет, – сказал Борис. И вновь стало так тихо, что был слышен звон мошкары; и опять все посмотрели на Главу. А он молчал, пряча взгляд.

– Будем драться, – неуверенно произнес Сима Ларин, встав около Фадея. – Убьем этих троих, выследим оставшихся, нападем внезапно. И скормим их трупы Ламии. Накормим её, чтобы нас не тронула.

– Нет, – опять обронил слово Борис.

На макушке сосны застучал обманутый тишиной дятел. Со ствола ели соскочила белка, пробежала перед сомкнувшимися людьми, словно не замечая их или принимая за нечто неодушевленное.

– Они получат то, что хотят, – сказал Борис и обвел толпу взглядом. – Я отдам им Коктейль. И я готов передать им Кодекс, если потребуется.

Он выдержал паузу, опять опустил взгляд и продолжил, понимая, что не все одобрят сказанное им:

– Да, они чужаки. Но они такие же люди, как и мы. Да, они убили наших товарищей, друзей и родственников. Но и мы убили кого-то из них. – Он поднял руку к небу, и многие в толпе повторили его жест.

– Капитан Рыбников пытался спасти каждого, кто его слышал, – сказал Борис. – Он обращался ко всем, и он не делил людей на чужих и своих. Капитан Рыбников указывал путь каждому, кто хотел по нему идти. И я верю, что он сейчас здесь, он смотрит на нас и одобряет мои слова. Жизни людей – вот что ценно. Мы должны сохранить их, если это возможно. Должны сделать всё для этого. Вот почему я отдам чужакам Коктейль.

Толпа ожила. Кто-то нахмурился, кто-то, напротив, просветлел лицом. Зазвучали первые голоса – пока неуверенно, негромко.

– А что делать с Ламией?! – заорал Тим Гладышев, расталкивая соседей и пробираясь ближе к членам Совета. – Что, если она вернется?!

– Откуда ты знаешь, Тим, что Ламия приходила в деревню? – спросил у него Борис. Он шагнул навстречу охотнику, испытывая жгучее желания взять его за грудки и вытряхнуть из него душу. Зачем он прилюдно заговорил о Ламии? Зачем напомнил о ней? Люди и без того напуганы, им бы решить проблему с чужаками…

– Никто не видел Ламию здесь! – прокричал Борис так, чтобы все могли его услышать. – Мы знаем только, что какой-то мут ворвался в дом на окраине и утащил в лес девочку. Почему вы решили, что это была Ламия? Разве она сбежала бы так быстро, забрав только одну жертву?..

Он осмотрел толпу и вдруг заметил вдалеке несколько человек, бредущих по улочке, ведущей к лесу. Борис узнал Геннадия Салина, догадался, что на плече у охотника висит выбившийся из сил, едва переставляющий ноги Тагир Сагамов. За Геннадием вышагивал Юрка Лопухин, тащил оружие. Позади него, отстав метров на тридцать, шел Кирюха Лабанов, нес что-то на плече, придерживал обеими рукам. Борис сначала решил, что это убитый олененок. Но, приглядевшись, убедился, что Кирюха несет девочку.

Люди, не понимая, на что уставился Глава Совета, заволновались, стали поворачиваться, приподнимаясь на цыпочки, вытягивая шеи. Толпа заколыхалась, загудела, зароптала.

– С чего вы взяли, что это вообще был мут?! – прокричал Борис, пытаясь привлечь внимание к себе. – Девочка могла просто сбежать в лес, спасаясь от опасности!

Он вдруг увидел, как Медина приподняла голову, и голос его зазвенел:

– Она живая! Смотрите сами! Разве мутант оставил бы девочку жить?!

Толпа раздалась в стороны. Люди дружно поднимали руки, обращая ладони к небу, тихими, но искренними словами наперебой благодарили братьев-защитников за чудесное спасение девочки. Доктор Зотов уже спешил к вернувшимся землякам – он-то меньше всех в общине надеялся на заступничество высших сил. Кирюха передал девочку доктору, Геннадий опустил Тагира на траву, прислонил его спиной к бревенчатой стене «резиденции», а сам поднялся к лавке Совета, повернулся лицом к людям и объявил, не замечая, как мертвеет лицо Главы Совета:

– Ламия рядом! Мы нашли её логово!

49

– Возвращаются, – сказал Айрат и сменил позицию – перекатился за обрубок бревна, в торце которого торчал небольшой побитый топорик.

Витька Бумбук успел окопаться – отрыл окоп для стрельбы лёжа, украсил бруствер какими-то цветочками, сделал углубление под гранаты. Большого смысла в укрытии не было, но надо же было чем-то заняться, пока дикари совещаются.

– Кучно идут, – сказал он. – Если что, положу одной очередью.

– Не придется, – уверенно ответил Кира Баламут и встал, одной рукой придерживая древко белого флага, развевающегося на окрепшем ветру.

– Что решили? – спросил он у Бориса, когда тот приблизился метров на семь.

– Мы отдадим вам Коктейль.

– Рад слышать. А мы вернем вам заложников.

– Но нам нужно время.

– Опять?!

– Коктейль надо приготовить.

– Это долго?

– Завтра он будет готов.

– А ты меня не обманываешь, Борис?

– Нет. Зачем?

– Тянешь время, например.

– Наоборот. Я тороплюсь. Коктейль уже варится. Но подождать всё же придется.

Кира Баламут посмотрел на товарищей. Те, похоже, устали бездельничать. Дай им волю, и они перебили бы половину племени, а остальных угнали бы на базу – пусть Чистые разбираются, пытают выживших, что это за Коктейль такой и как его готовить.

– Ну ладно, – согласился Кира. – Ты карту читать умеешь?

– Конечно.

– Тогда давай вот о чем договоримся… – Баламут достал карту, отошел в сторонку, поманив за собой Бориса. Тот оглянулся на сопровождающих, жестом велел им оставаться на месте, а сам последовал за чужаком.

Они сели на помосте, сбитом из тёсаных досок, в двадцати шагах от яранги, украшенной замысловатым флюгером. Баламут разложил потертую карту, ткнул пальцем в точку, расположенную в полукилометре от КП, который фактически являлся обычным походным лагерем.

– Знаешь эту высоту, Борис?

– Да. Охотники зовут её Медвежьей Головой.

– Разве она похожа на голову медведя?

– Нет. Просто много лет назад один человек размозжил там себе голову. У него было прозвище Медведь.

– Избавь меня от подробностей, – сказал Баламут. – Мы будем ждать Коктейль на этой высоте. Два дня. Если через два дня мы ничего не получим, заложники будут убиты. Я понятно объясняю?

– Да. Мы принесем Коктейль на Медвежью Голову. Обещаю!

– И поспешите, если это возможно…

Баламут повернулся, зашагал к лесу. Он был уверен, что ему ничто не угрожает. А вот Айрат и Витька, похоже, ждали от дикарей какой-нибудь подлости: они пятились, не опуская оружие, готовые в любую секунду открыть стрельбу.

И даже далеко в лесу, километра за три от деревни, они все еще зыркали по сторонам, дергались на каждый шум, опасаясь ловушки или засады…

50

На берегу ручья валялась окровавленная одежда, пропитавшаяся запахом сбежавших чужаков. Пройти мимо было невозможно – Ламия учуяла её издалека. Она кинулась на тряпьё, словно это были сами враги, а не их сброшенные шкуры. Она рвала их, грызла, глотала. Земля летела комьями из-под её лап, деревья вздрагивали, когда она билась об их стволы.

Только через полчаса Ламия успокоилась, улеглась в тени, тяжело дыша. Истерзанная земля пахла влагой – ей нравился этот запах. Она вспомнила, как рыла логово. И как в нем появились детеныши.

Она заскулила, поднялась.

След ненавистных убийц привел её к ручью. Она вошла в воду, опустила морду и долго пила. Утолив жажду, Ламия вдруг поняла, что не знает, куда ей идти дальше, и вернулась на изрытую полянку.

Долго она петляла по кустам, пытаясь найти след. Несколько раз спускалась к ручью. Дважды уходила назад – по кровавой тропе, что привела её сюда. Но возвращалась.

Такой четкий, такой ясный след – и вдруг пропал.

Убийцы её детей словно испарились. Или улетели, побросав одежды.

Она встала на задние лапы, потянула ноздрями воздух.

Их запах она уже никогда не забудет. И где бы они ни были, где бы они ни появились вновь – она обязательно их отыщет и разорвет на куски…

Ламия перепрыгнула ручей и запетляла, закружилась по лесу, принюхиваясь, приглядываясь, прислушиваясь…

51

Идти по воде было тяжело, особенно после того, как ручей раздался вширь и превратился в небольшую речку с топкими берегами. Возрос и риск нарваться на мута. Поэтому Максим решил вывести свою маленькую команду на берег. Иван и Федька сначала этому обрадовались, но вскоре запросились опять в воду – бежать голышом через болотистые луга и перелески – удовольствие сомнительное.

– Ладно, – разрешил Максим. – Еще немного пройдем по реке, а потом будем поворачивать к деревне. Для пущей уверенности натремся хвоей и пижмой, чтобы человеческий запах перебить.

– Да какой еще запах, – пробормотал Иван. – Мы небось уже воняем, как кикиморы.

Километра через два они выбрались на каменистый берег. Федька влез на высокую сосну, осмотрелся, подтвердил, что находятся они в урочище Длинном – месте, куда охотники-первогодки по осени уходили бить птицу – её здесь водилось много.

Довольный Федька спрыгнул со ствола, охнул, пяткой наступив на спрятавшийся под мхом корень. Иван подал ему руку и вдруг заметил, что низкород зажимает что-то в кулаке.

– Это что у тебя?

Федька подобрался, словно испугался чего-то. И Иван, чуя, что дело нечисто, шагнул к товарищу и сопернику, схватил за запястье, заставил разжать пальцы.

– Ах ты!

На ладони Федьки лежала заячья лапка – облезлая, грязная, мокрая. Иван, разозлившись, схватил её, швырнул в лес подальше.

– Ты чем вообще думал, дубина?

– Что там у вас? – повернулся Максим.

– Да этот балбес всю дорогу тащил с собой лапку заячью!

– Ну и что, – потупился Федька. – Я просто подумал, что она не грязней нас самих. Да и оружие мы не выбросили.

– Подумал он… – Иван сплюнул. – Тебе же сказали, оставить всё там! Чего тут думать?!

Федька вздохнул и промолчал.

Максим минуту сверлил его взглядом. Потом махнул рукой:

– Сделанного не воротишь.

Он скинул рубаху, отдал её Ивану. Федьке дал верхние штаны. Больше делить было нечего, но полуодетыми охотники не остались: продырявили вещевые мешки, оделись в них, из коры и лоскутов смастерили обувку, чтобы хоть как-то защитить босые ноги. Она, конечно, скоро развалилась. Но к тому моменту трое товарищей уже вышла к охотничьей избушке.

Людей здесь не было, кажется, с прошлого года. Зато в небольшом жилище нашлись старая малица, пара крепких лаптей, опорки и еще кое-какая одёжа.

Иван окинул взглядом нарядившегося Федьку и, не сдержавшись, расхохотался. Но и того, похоже, вид товарища изрядно веселил. Это подтвердил и Максим:

– Вы как парочка полоумных шаманов, – сказал он. – Помните Черного Моржа? Вот вы с ним – как из одной моржовой семьи.

Черный Морж появился в деревне четыре года тому назад. Откуда он пришел, так и не удалось выяснить. По-русски Морж говорил плохо, тараторил что-то на непонятном наречии, возможно, им самим и придуманном. В общине жить он не смог, хотя поначалу поселился в свободном чуме. Но через неделю ушел в лес, построил там шалаш на дереве, в деревне стал появляться редко, пугая детей странным видом и необычным поведением. Борис запретил обижать чужака, приставил к нему пару мальчишек, надеясь выведать его секреты – кто он такой, как ухитрился выжить в одиночку. Мальцы кое-что у него переняли – научились гнезда бурундуков разорять, рыбу на свет лучить, делать настойку из мухоморов и камлать с колотушкой.

А потом Черный Морж пропал. Ушел куда-то и не вернулся.

Вскоре из его шалаша охотники сделали лабаз для хранения сушеных шкурок. А всё странное и непривычное стали сравнивать с Черным Моржом: «чего по-моржовому ходишь-хромаешь?», «ну и шляпа – как у Моржа», «лавочку сколотил, кривая вышла, неровная – моржеватая».

– А сам-то, – буркнул Иван, стараясь хоть как-то привести себя в приличный вид. Не хотелось ему возвращаться в деревню вот так – в старом смешном рванье; а уж если Тая его таким увидит, он со стыда сгорит, наверное.

– Хватит прихорашиваться, – сказал Максим, открывая низкую скрипучую дверь. – Уходить надо. Пока можем, так сказать… Дома заждались, наверное. Потеряли.

52

Закончив первоочередные дела, Борис решил заглянуть в лабораторию. Но на улице его уже поджидали.

– Вы хотели меня видеть, Борис Михайлович? – спросил Захар, вытирая обожженные руки мочалом. Он был в рабочей одежде, в кожаном фартуке; видно было, что торопился.

– Да. Хотел кое-что обсудить…

Они присели на лавочку. Борис поглядывал, как на той стороне улицы собирается в путь отряд охотников – пять человек, которым он доверил отнести чужакам только что приготовленный Коктейль.

– Я слушаю, – напомнил о себе Захар.

– Да-да… – спохватился Борис. – Как обстоят дела с пиролизом?

– Нормально. Сейчас работаем над новой печью, будем собирать газ.

– Это хорошо, – рассеянно сказал Борис. – Горючий газ нам пригодится. Хотя бы для зажигалок.

– У меня много мыслей на этот счет.

Борис кивнул и перебил собеседника:

– А что ты там придумал насчет Ламии?

Захар недоуменно на него посмотрел.

– Ничего… Вы же запретили…

– И все же… Сможешь сделать план ловушки?

– Ну… Наверное… Я даже модель делал!

– Замечательно. Не тяни с этим. Сегодня жду от тебя результат.

– Так быстро? – Захар нахмурился. – Ламия стала слишком опасна?

– Я пока не знаю… Но мы должны быть готовы… И вот еще что…

Борис поднялся, отряхнул штаны, повернулся к Захару, сказал тихо:

– О нашем разговоре никому не говори.

– Хорошо, – кивнул Захар.

– Будут спрашивать, отвечай, что я интересовался пиролизом.

– Понял…

Прощаться Борис не стал, только кивнул молодому ученому и сразу направился к отряду охотников. Те как раз закончили последние сборы, выстроились перед изгородью, готовые выступить в путь. Двое в заплечных мешках несли еще горячий Коктейль – он был запечатан в дубовых бочонках, каждый литров на пять.

– Что нам делать, если чужаки откажутся выдавать людей? – спросил Геннадий Салин, возглавляющий команду. Борис, конечно, предпочел бы, чтобы отряд вел кто-то более опытный и сообразительный. Но Вова Самарский погиб, а Максим Шуманов и Иван Рыбников пропали без вести. Конечно, в деревне остались и другие охотники, но сейчас они нужны здесь. Ведь моряки могут вернуться. И Ламия вряд ли удовлетворится охотой на дикого зверя; человек для нее более легкая добыча. И более лакомая.

– Просто возвращайтесь, – ответил Борис. – Не пытайтесь договориться, не ввязывайтесь в бой. Просто уходите, если сможете.

По лицам охотников было видно, что эти слова им не понравились.

– Возможно, никаких заложников нет, – пояснил Борис. – Возможно, они все давно мертвы. Мы не знаем. Поэтому ничего не предпринимайте, если что-то пойдет не так. Бегите. И возвращайтесь.

Он проводил отряд до околицы. Вместе с ним, держась метрах в десяти, шли и другие люди. Многие оставили работу и учебу, но Борис не стал их прогонять.

Он и сам отложил сейчас все дела, которые раньше казались такими важными.

53

Федька выдохся первый.

– Погодите! – Он привалился к осинке, прижался лбом к гладкой и чуть бархатистой коре. – Хоть минуту!

Иван и сам из последних сил выбивался, да и Максим, похоже, был рад остановке. Они бежали с тех самых пор, как ушли из охотничьей избушки, – где-то чуть медленней, а где-то так быстро, словно Ламия уже гналась за ними по пятам. Они пропотели настолько, что одежду можно было выжимать; их лица были исхлестаны ветками, кожа исцарапана. Максим прихрамывал после того, как неудачно упал. У Федьки слезился левый глаз – что-то попало под веко.

Деревня была совсем рядом. В этих перелесках каждый куст, каждая болотная кочка были знакомы охотникам с детства. Еще полчаса – и можно будет слышать собачий лай и перекличку петухов. Час – и покажутся крыши изб. Земля здесь истоптана людьми, на деревьях угадываются отметины, лес прорежен и чист, а на полянках невысокими, но приметными оградками обозначены ловушки – их можно обнаружить издалека по запаху падали. Раз в день отряд дальнего дозора обходит их, проверяет. Если нужно, обновляет приманку.

Бывает, что вездесущие мальчишки узнают об угодившем в западню муте раньше дозорных, бегут в деревню или на ближайший пост с докладом.

Именно здесь – в радиусе пяти километров от деревни – велика вероятность встретить земляка, соседа или друга. Кто-то по ягоды пошел, кто-то грибы собирает, кому-то хворост понадобился.

Поэтому, когда за деревьями послышались человеческие голоса, Максим отреагировал спокойно. Только приложил палец к губам, присел пониже да аккуратно поправил оружие.

Если бы охотники сами себя не обнаружили, то их и не заметили бы. Отряд из пяти человек спешил куда-то. Возглавлял его Геннадий Салин. Максим поднял с земли еловую шишку, кинул в его сторону, окликнул:

– Эй!

Двое из отряда моментально вскинули ружья. Но, увидев, кто выходит из-за деревьев, тут же опустили стволы.

– Привет, – сказал Максим. – Куда это вы на ночь глядя?

– На Медвежью Голову, – признался Геннадий. Возвращение товарищей обрадовало его, и он, не скрывая чувств, поочередно обнял друзей – и Максима, и Ивана, и даже низкорода Федьку.

– Зачем вдруг? – удивился Иван.

– Так вы же ничего не знаете! – вспомнил Геннадий и начал рассказывать: и про моряков, пришедших в деревню, и про их требование принести Коктейль, и про заложников.

– Погоди! – остановил его насупившийся Иван. – Значит, Тая у них?!

– Скорей всего. Чужаки увели всех, кто работал на поле. А она была там. Может, конечно, сбежала… Но в деревне её не видели.

У Ивана сжались кулаки.

– Я иду с вами, – объявил он, не раздумывая ни секунды.

– Да куда! – Геннадий засмеялся. – В таком-то виде!

– Заткнись, Генка, – Иван не шутил.

– Но ты же только с Охоты… Ты бы отдохнул… Переоделся…

– Не задалась Охота. Сам знаешь.

Максим тронул Ивана за плечо. Тот повернулся резко, словно его розгой хлестнули:

– Чего?

– Не горячись. Пошли домой. Расскажем Борису, что видели. Про логово расскажешь, ты внутри был. Это сейчас может быть очень важно.

Иван помотал головой – он уже принял решение и не собирался его менять:

– Я с ними. На Голову. Не возьмут, значит, сам пойду. Не удержите.

Он скинул часть трофеев, подобранных в берлоге Ламии, взял себе один автомат и сумку с боеприпасами для него. Встал возле охотников, несущих Коктейль, набычился упрямо, ногами словно укоренился – с наскоку не сдвинешь. Максим понял, что никакие уговоры не помогут. Махнул рукой:

– А и черт с тобой!

– Пошли уже, – тут велел Иван растерявшемуся Геннадию. – Только время зря теряем.

– Я тоже с вами, – чуть слышно сказал Федька и поднял руку, словно ученик на уроке.

– А ты-то куда?! – возмутился Максим.

И Геннадий, словно обрадовавшись, что теперь есть на ком отыграться, обругал низкорода, сказал, что не за бабами сейчас бегать надо, а деревню защищать. Каждый охотник теперь на счету!

Федька виновато потупился. Казалось, он вот-вот заплачет.

Но Иван шагнул вперед, закрыл собой Федьку и сказал:

– Отстаньте от него. Раз хочет – пусть тоже идет…

54

Ламия долго бродила по лесу кругами. Оголодала, измучилась. На место слепой ярости пришла расчетливая злоба. Странные чувства не давали Ламии успокоиться, забыть о смерти детенышей и начать жить, как жила раньше. Она жаждала мести. Она хотела наказать убийц – не первых попавшихся людей, а именно тех, что проникли в её дом и запачкали свои руки кровью её выводка. Она помнила их запах – убийц было двое. Остальные люди сейчас интересовали её мало.

Ламия сильно изменилась за последние несколько дней. Она не понимала, что её странные желания – это остатки человеческой сущности. Она не помнила себя человеком, как и любой мут. Она не умела рассуждать так, как это было свойственно людям. Однако оказалось, что в её мозгу осталось что-то от прошлой жизни. И это «что-то» впервые напомнило о себе, когда у Ламии появились дети.

А когда она нашла их мертвыми, «что-то» окончательно изменило её.

Теперь у Ламии появилась цель. Не считаясь с голодом и усталостью, она рыскала по лесам, вязла в болотах, стремительной тенью проносилась через луга.

И наконец наткнулась на то, что так долго искала.

Сначала это был просто чуть заметный знакомый запах – крови, земли и пота. Почуяв его, Ламия остановилась, подняла голову, шумно потянула воздух ноздрями. И повернула правей – к небольшой речке. Через текущую воду она просто перепрыгнула.

На берегу запах сделался сильней. И сомнений уже не осталось – люди, которых она искала, были здесь.

Следуя за запахом, Ламия влезла в колючие кусты. И там, в ямке у корней, она обнаружила крохотный кусочек меха, впитавший кровь её детенышей, – заячью лапку, побывавшую в руке ненавистного убийцы.

55

Мичман был совсем не рад заложникам, свалившимся ему на голову. Молодые бабы и дети дикарей – и что с ними делать, когда в лагере не хватает места даже для своих бойцов! Три шалаша, семь навесов да брезентовая палатка командного пункта – и куда пристроить пленных, чтоб не сбежали и не померли раньше времени? Ладно, если бы мужики были – этих, не церемонясь, можно было бы привязать к деревьям. Или пусть сами себе тюрьму строят, если под крышей ночевать хотят…

Первую ночь пленники провели меж двух костров. Сидели кучно под дулами охраны; чувствовалось – боятся. Но не за себя – за других, за малышей в первую очередь.

Теребко ночью несколько раз выходил к заложникам, следил за ними, приглядывался, сам оставаясь незамеченным. Почти все дремали. Но две молодухи всё перешептывались о чем-то. Одну – мичман уже это знал – звали Таей. Другая была Нина. Утром он велел привести их в палатку КП и объявил, что в лагере они, скорей всего, не останутся.

– Вы, похоже, у своих в авторитете, – сказал он. – Объясните подругам, что к чему. Держать вас всех тут мне не выгодно: вдруг кто-то мутирует, или сбежит, или еще какую-то подлость сделает. Да и кормить такую ораву надо. Поэтому придется вас разделить. Кто-то скоро домой вернется, а несколько человек, возможно, пойдут дальше. Отберите сами четверых – тех, кто выдержит дорогу. И не смотрите на меня, как на врага. Зла я вам не желаю. Меня послали за Коктейлем – это всё, что мне сейчас нужно… Понятно?

Тая едва заметно кивнула. Мичман улыбнулся ей – приободрил.

– Отселим вас. Поживете отдельно, сил наберетесь, пока я решаю, что с вами всеми делать.

Когда девушек увели, он встал, поднял планшет, вынул тонкую бумагу и карандаш, задумался, не зная, с чего начать донесение. Так ничего не придумав, крикнул Голубятню, загорающего за палаткой.

Встрепанный связист явился через пару секунд. Он, похоже, плохо соображал – наверное, заснул, пригревшись на солнышке.

– Будет сегодня связь?! – рявкнул на него мичман.

Голубятня вытянулся; глаза его были заспанные – чумные.

– Спишь, мерзавец? – грозно уставился на него Теребко. – В рыло захотел?

– Никак нет, не сплю. Антенну тянул. Теперь всё готово!

Установить радиосвязь с командованием пока не удавалось. Обходились голубиной почтой, раз в два дня отправляя с птицей стандартное сообщение, что всё в порядке. В последнем письме мичман сообщал, что деревня дикарей обнаружена. Он представлял, что сейчас творится у Чистых – капитан Ларионов, наверное, рвет и мечет, требуя подробной информации. А где её взять – подробную-то?

– Там, похоже, согласующее устройство не работает, – оправдывался Голубятня, возясь с установленной на пеньке радиостанцией. – А штатная антенна не добивает. Я сейчас сделал контур, теперь должно работать, но не знаю, как будет качество… – Он приложил к уху гарнитуру, поправил микрофон. – «Игла» вызывает «Гнездо»… Как слышно?.. «Игла» вызывает «Гнездо», прием…

В наушниках затрещало так, что даже мичман услышал. И невнятный голос:

– «Гнездо» на связи. Где вас черти носят, Теребко?!

– Есть связь! – радостно завопил Голубятня; похоже, он и сам не ожидал, что радиостанция заработает. – Я сделал! Говорю же, согласующее пришлось мастерить!

Мичман цыкнул на радиста, отобрал у него гарнитуру. Сказал в микрофон:

– Здравия желаю. Теребко на связи.

– Лейтенант Соколов, – представились с той стороны линии. – Рядом капитан второго ранга Ларионов и другие офицеры. Почему так долго не выходили на связь, «Игла»?

– Проблемы с оборудованием, – ответил мичман. – Только сейчас удалось решить. До этого посылали голубей. Собирался также отправить посыльного с пакетом.

– Всё понятно. Не теряй время, мичман. Докладывай.

– Слушаюсь. В данный момент стоим лагерем в квадрате семь, на карте место обозначено как урочище Белое. За все время были две атаки мутов, обе отбили, жертв нет. Поисковые отряды «Дизель» и «Баламут» обнаружили селение дикарей в квадрате три, в нескольких километрах от места впадения безымянного ручья в речку Луру. Командиры подразделений приняли решение провести операцию по захвату заложников. После этого Баламут вышел на контакт с руководством дикарей и предложил обмен. Наши условия были приняты. Сейчас в назначенном нами месте расположилась группа бойцов. Возглавляет её лично Баламут. Ждем Коктейль.

– Хорошая работа, мичман. Образец как можно скорей доставьте на базу для лабораторного исследования.

– Да. Три бойца готовы выступить в любой момент. Что делать остальным?

– Пусть Коктейль доставит группа Баламута. Отряды Дизеля и Лиона остаются на месте. Готовьтесь блокировать деревню. Ясно?

– Так точно. Но это практически невозможно, бойцов недостаточно, чтобы окружить поселение.

– Значит, ищите другие возможности. Мы должны быть уверены, что дикари не исчезнут среди болот, оставив нас с носом. Возьмите в плен их вождя, или как его там. Шаманов каких-нибудь. Думай сам, Теребко! На что тебе голова дадена? Ты в нее, наверное, стратегию с тактикой учил. Вот и применяй на практике! Как понял?

– Хорошо понял, – ответил мичман и скорчил кислую мину.

На этом диалог, можно сказать, и закончился. Начальство еще поинтересовалось кое-какими деталями, выдало распоряжения, Теребко скупо ответил, а потом довольный собой Голубятня вы ключ ил радиостанцию, сберегая заряд древней батареи.

– Пригласи посыльного, – велел ему мичман и сел пить остывший чай.

Через три минуты в палатку заглянул Олег Кожа – прозвище свое он получил за гладкий шрам от полученного в детстве ожога. Мичман этого бойца недолюбливал, потому и перевел из стрелка в посыльные, но сам Кожа новой должностью оказался доволен.

– Метнись на гору к нашим, – велел ему Теребко. – Предупреди, что заложников будем отпускать не всех и не сразу, и только после того, как командование подтвердит, что Коктейль настоящий.

– Заложников не отпускать, – повторил Кожа, устремив глаза к брезентовому потолку.

– Погоди, – поморщившись, остановил его мичман. – Давай-ка я лучше записку напишу. – И он опять полез в планшет за карандашом и чистым листом бумаги.

56

Дорогу к Медвежьей Голове охотники знали хорошо. Сама возвышенность и окружающие её территории были богаты разным зверем – сюда ходили за лосем, барсуком и белкой. Но не это являлось главной особенностью данной местности. Охотники облюбовали эти места из-за того, что здесь не было болот. Протяженное плато, выдавленное тектоническими силами, чуть приподнималось над низиной, так богатой озерами и речушками. Здесь над макушками елей и сосен местами возвышались самые настоящие скалы, и почти у каждой имелось собственное имя – Заячьи Уши, Черный Рог, Демон. Здесь можно было двигаться в любом направлении напрямик, не рискуя угодить в трясину или заплутать.

– Держись чуть северней, – посоветовал Иван Геннадию. Тот по-прежнему считался главным в отряде, только вот сам он себя таковым уже не чувствовал. Это раздражало его и злило.

– Так короче, – буркнул Геннадий.

– А северней будет быстрей, – ответил Иван. И, выдержав паузу, добавил:

– Но я не настаиваю…

Через сотню шагов отряд повернул северней, обходя осыпающуюся каменистую гряду.

К Медвежьей Голове вышли со стороны голого уступа – лучшего места для наблюдения за округой было не сыскать. Иван, прячась за деревьями, долго приглядывался к нависающей над пропастью каменной плите. Наконец сказал неуверенно:

– Похоже, никого там нет.

– А если бы и был, что с того? – пробурчал Геннадий. – Мы же не сражаться идем.

– Ну да, – согласился с ним Иван.

Подъем на долгий покатый склон отнял почти час. Охотники не знали, где именно укрылись моряки, поэтому никуда не спешили, рассчитывая, что их обнаружат.

Так и вышло.

– Стоять! – окликнул их кто-то.

Охотники послушались, и из-за кривой лиственницы показался невысокий человек в пятнистой одежде.

– Принесли? – спросил он.

– Да, – ответил Геннадий, сделав полшага вперед, тем самым обозначая свое старшинство в команде.

– Давайте сюда.

Иван вперед не лез. Напротив, он потихоньку отступал, поглядывая по сторонам. Увидел кучу сухой травы среди камней – скорей всего, там залег стрелок. Углядел ободранную кору на старой березе – наверняка на сучьях, прячась за стволом, сидит еще один боец с автоматом или винтовкой.

Он подвинулся правей, заметил, что и Федька на месте не стоит – пятится. Мысленно одобрил: молодец, понимает, что их всех, скучившихся, можно положить за секунду. Особенно если вон в тех кустиках еще один стрелок сидит – а он там, как пить дать, есть!..

– Это весь Коктейль, что у нас был, – сказал Геннадий, указывая на мешки с бочонками. – Надеюсь, этого хватит?

Моряк оскалился – что-то его рассмешило.

– Хватит, – сказал он и, повернувшись, помахал рукой. Из-за плотной стены сухого можжевельника тут же выбрались два бойца в такой же пятнистой одежде, подхватили мешки и словно бы растворились в зарослях.

– Вы обещали вернуть наших людей, – напомнил Геннадий. Ивану послышались в его голосе заискивающие нотки, и он недовольно поморщился – не так надо разговаривать с наглыми чужаками!

– Придется немного подождать, – ответил моряк. – Располагайтесь. Их скоро приведут.

Охотники, потоптавшись, неуверенно расселись. Иван держался в стороне, уже наметив для себя пару укрытий – мало ли что! Федька поглядывал на него и к остальным тоже близко не подходил. Но, похоже, опасности он не чувствовал и потому излишне расслабился.

Встречающий моряк тоже напряженным не выглядел. Он предложил Геннадию какую-то белую палочку, свернутую из бумаги, и широко заулыбался, когда молодой охотник неуверенно сунул её в рот и стал жевать.

– Это надо курить, – сказал чужак и попытался объяснить жестами, как обращаться с подарком. Видя, что дикарь не понимает, он достал такую же палочку, помял её пальцами, закусил, поджег один конец крохотным огоньком прямо из пальцев и принялся пускать клубы вонючего дыма. Только тогда Иван понял, что это и есть те самые сигареты, о которых он то ли читал когда-то, то ли слышал.

– А вы, наверное, мухоморами обходитесь, – снисходительно сказал моряк.

Ожидание затянулось. Уже и Геннадий начал что-то подозревать. Успокаивало лишь то, что чужак в пятнистой одежде никуда не уходил. Ему, похоже, было интересно пообщаться с охотниками. Только они беседу не поддерживали, а на прямые вопросы отвечали скупо.

Когда послышались детские голоса, охотники выдохнули с облегчением, а вот Иван, напротив, насторожился. Перехватив взгляд Федьки, показал ему пальцем на кучу травы. Тот нахмурился, кивнул – понял, что сейчас очень удобный момент для провокации.

Но – обошлось. Пленники вышли к охотникам. Они даже не были связаны. Кто-то из женщин, увидев знакомых, не выдержал и заплакал. Маленькие дети, тоже узнав встречающих, полезли обниматься, наперебой запросились домой.

Иван всё выглядывал, где же Тая. И Федька тянул шею.

– Мы оставили у себя пять человек, – громко объявил моряк, и Иван понял, что еще ничего не кончилось.

– Мы отпустим их, как только убедимся, что вы принесли настоящий Коктейль. Это займет несколько дней. Но вы не должны беспокоиться. Если вы нас не обманули, то никто не пострадает. А сейчас отправляйтесь домой, уводите детей.

Иван ждал, что Геннадий начнет спорить, потребует привести остальных пленников. Но тот даже слова против не сказал, отступил, собирая детей, словно клуха цыплят.

Иван подскочил к нему, дернул за рукав, зашипел в ухо:

– Что ты делаешь?! Они же нас обманули!

– И что ты мне предлагаешь? – шепотом ответил Геннадий. – Драться? При детях? Чтобы они все тут остались?

– Пусть женщины и дети уходят сами, дорогу они найдут. А мы вернемся.

– Нет. Борис запретил.

– Бориса здесь нет!

– Вот именно!

– Мы должны забрать остальных!

– Мы даже не знаем, где они сейчас.

– Где-то рядом. Там, откуда привели этих пленников.

– Ты можешь ошибаться. Но даже если это и так – что ты предлагаешь? Напасть, отбить пленных силой?

– Если понадобится!

– Их больше. У них лучше оружие. И они знают, где мы живем.

– Просто ты трус.

– Нет. Просто ты не получил свою Таю… – Геннадий ухмыльнулся и добавил:

– А твоя ли она, кстати?

Это замечание было лишним. Иван ударил Геннадия в живот. Тот захрипел, согнулся и упал на колени, хватая ртом воздух. Федька как-то незаметно оказался рядом – похоже, он всё слышал, и услышанное ему тоже не понравилось.

– Без глупостей! – заорал моряк. – Если вы не уберетесь сейчас же, мы откроем огонь!

Из кучи травы высунулся ствол. С березы посыпались листья. В кустах кто-то завозился. И драка немедленно прекратилась.

Охотники, не понимая, что за конфликт случился между Иваном и Геннадием, заторопились, окружили детей и женщин, направили их вниз.

Спуск занял не меньше времени, чем подъем, – женщины и дети замедляли группу. Иван, замыкающий колонну, всё ждал, что позади вот-вот раздастся стрельба. Умом он понимал, что чужакам нет смысла расстреливать уходящих в спины. Но спокойней ему не становилось. А вдруг у кого-то из женщин под ногой громко, словно выстрел, треснет ветка? Или кому-то из чужаков почудится что-то в зарослях?

Только внизу Иван смог перевести дыхание; и только тогда он понял, насколько же был напряжен: скулы ныли, на ладони остались отпечатки ногтей.

– Дальше я сам по себе, – объявил он. – Вы идите домой. А я остаюсь.

– Не дури, – сказал Геннадий.

– Я уже решил… – Иван не к нему обращался, а ко всем. – Я пойду искать остальных.

– Таю?

– И её тоже.

Федька вскинул голову, шагнул к Ивану. Объявил:

– Я с тобой.

– И я! – раздался голос из-за спин женщин.

– И я!

Геннадий попытался как-то привлечь свой отряд к порядку – но это было уже бесполезно. Три человека, не считая Федьки, вызвались идти вместе с Иваном Рыбниковым. У каждого была какая-то связь с пропавшими заложниками: Антон Птицын приходился Зосимовым дальним родственником, Илко Тайбарей с малых лет дружил с Ниной Злыдиной, Кондрат Котов, во младенчестве оставшийся без родителей и близких родственников, воспитывался вместе с Шурой Бауриной и её сёстрами. Остальные в поход не рвались, но действия Ивана одобрили; поделились одеждой и патронами, еду и воду отдали.

– Я тоже с вами! – выступила вперед Маргарита Унгарова. Но Иван, внимательно её оглядев, будто всерьез решая, взять девушку с собой или нет, ответил:

– Нет. Ты иди домой. Надо же кому-то за Геннадием присматривать.

Генка покраснел и аж запыхтел от злости. Маргарита глянула на него, улыбнулась.

– Я слышала кое-что, – сказала она, подавшись к Ивану. – Когда нас уводили, двое моряков меж собой переговаривались. Вроде бы они собирались к морю идти. И оставшихся девчонок с собой хотели взять. Вместе с Коктейлем.

– К морю, значит, – пробормотал Иван. Он кивнул, думая о чем-то, по-мужски крепко пожал руку Маргарите. Сказал: – Возвращайтесь в деревню. Торопитесь. И передайте Борису, пусть хорошо готовится.

– К чему? – спросила девушка.

Иван пожал плечами:

– Я не знаю… Ко всему… К самому худшему…

57

Кира Баламут возвращаться в лагерь не спешил. Ждал, поглядывая на часы, жевал травинку. В кустах было сухо и достаточно мягко – он мог тут несколько суток беззаботно пролежать, если, конечно, дождь не пойдет.

– Чего тянем? – недовольно прохрипел с березы Лёха Мутный. – Дело вроде сделано.

Ему, сидящему на дереве, было не так удобно, как остальным. И ноги уже затекли, и сучок в ребра врезался.

– Будем ждать, – откликнулся Кира. – Но ты можешь слезть, если хочешь.

– Хочу…

Зашелестела листва, треснула ветка. Лёха свалился с березы, застонал, ударившись коленом о камень, – онемевшие ноги не держали, да и всё тело плохо слушалось.

– Ты сильно не шуми, – сказал Кира. – Дикари могут быть рядом.

– Они же ушли, – удивился Лёха.

– Мне бы твою уверенность… Они могли прийти двумя отрядами, например. Пока одни получали заложников, другие располагались кругом. Вот ты сейчас по деревьям прыгаешь, а они на тебя через прицел глядят.

– Да ладно… – Лёха не поверил, но по сторонам огляделся.

– А может, они тут всего пару человек оставили, – продолжал рассуждать Кира. – Дождутся, когда мы назад пойдем, последуют за нами. Узнают, где основной лагерь. И ночью потихоньку вырежут нас всех. Я же не случайно место встречи здесь назначил, а не прямо у КП.

– Они же дикари, – отмахнулся Лёха. – Тупоголовые.

– Эти тупоголовые дикари свое оружие мастерят, если ты не заметил. Порох сами делают. Парусные машины, которые по снегу ездят. Не удивлюсь, если они электричество умеют добывать. Или какой-нибудь там пиролиз освоили.

– Чего?

– Того! Это не просто дикари. Это охотники. А мы можем оказаться их дичью. Не зря мичман решил подстраховаться! И правильно, что он не всех заложников отпустил. А тех, что оставил, отправил в безопасное место. Может, если б не это, мы бы сейчас не разговаривали.

– Ой, да ладно тебе страху нагонять! – подал голос Одноглазый Айрат. Он поднялся, развалив кучу сухой травы и хвороста, в которой прятался, и, аккуратно отложив винтовку, принялся отряхиваться, рассуждая вслух:

– Эти дикари, наверное, счастливы, что живыми убрались. У меня палец на курке так и чесался – еле сдержался, чтобы последнему пулю меж лопаток не пустить! Он сейчас, наверное, вперед своих баб улепётывает, так домой спешит.

– Возможно, – сказал Кира. – Но мы им уподобляться не станем. Подождем.

В молчании они провели целый час, слушая уже ставшие привычными звуки леса. Потом Кира разрешил бойцам перекусить, а сам обошел округу, стараясь не слишком удаляться и ориентируясь на сизый дымок костра, повисший на макушках деревьев.

– Я тут местечко одно приглядел, – сказал Айрат, когда начальник вернулся. – Прогуляюсь, пожалуй, до него, присмотрюсь, что внизу делается. Хорошее местечко, как раз для меня и дружка моего. – Он похлопал ладонью по прикладу «винтореза».

– Ну, давай, – разрешил Кира, присаживаясь к костру. – Только сильно не задерживайся.

Айрат кивнул и, подхватив винтовку, исчез в кустах.

На давно облюбованное место он отправился не сразу, а сперва прогулялся по макушке Медвежьей Головы, почти повторив маршрут Баламута. Только потом выбрался из поредевшего леса, шагнул на каменистый уступ, нависающий над крутым обрывом.

Отсюда отлично просматривалась вся округа – на многие километры.

Айрат подошел к самому краю уступа, сапогом раскидал камни, бросил на землю плащ, бережно уложил на него винтовку и самодельный подсумок, потом и сам лег рядом. Не закрывая правого глаза, левым заглянул в оптику.

Камни всё еще сыпались вниз, стучали, как шары на бильярде.

– Не нас высматриваешь? – услыхал он тихий голос едва ли не над самым ухом.

Что-то холодное прижалось к его шее, и он замер, чувствуя, как лезвие, словно бритва, врезается в натянувшуюся кожу. Колено уперлось ему в поясницу. Что-то тяжелое опустилось на ноги.

– Где остальные пленники?

Айрат медленно положил палец на курок, не зная, услышат ли тихий выстрел его товарищи.

– Не делай глупостей, – предупредили его.

Он скосил глаза, увидел тень. Прохрипел:

– Вы кто? – Конечно, он знал ответ. Но ему надо было потянуть время.

Его вопрос остался незамеченным. Только лезвие ножа чуть двинулось, и освобожденная горячая кровь приятно защекотала кожу.

– Где пленники? Отвечай!

– Здесь их нет, – сказал Айрат. – Они ушли. Вы их не догоните.

– Ушли к морю?

– Да. Их увели на базу. В Гнездо.

– Какое Гнездо? Где оно? Точное место!

– Вам координаты сказать? Вы же дикари необразованные!

Нож опять двинулся; кровь потекла на грудь.

– У мичмана есть карта, – сказал Айрат, с трудом пересиливая боль – не от ножа, а от острого колена. – Попросите его, пусть он вам покажет.

– Кто такой Мичман? Где его найти?

Айрат засмеялся. Это было очень больно.

– У вас был только один способ вернуть пленных, – сказал он. – Отдать Коктейль и просто подождать. Но вы, кажется, всё испортили…

Он рванулся изо всех сил, выворачиваясь из-под ножа, подставляя под его лезвие плечо. Ему показалось, что он освободился. И он закричал во весь голос – так, чтобы товарищи его услышали.

Ему стало как-то необыкновенно легко. Вокруг всё завертелось, закружилось.

Он подумал, что умер.

А через мгновение Айрат понял, что летит.

Вниз.

58

Кира вскинул голову:

– Что это?

– Кажется, крикнул кто-то, – ответил Толик Гитарист.

– Одноглазый! – Баламут вскочил. Глядя на него, поднялись и остальные бойцы, загремели амуницией…

Айрата они нашли минут через двадцать. Он лежал далеко внизу, похожий на выброшенную морем корягу. Острые камни под его головой были окрашены красным.

– Сорвался, – сказал Витька Бамбук.

– Возможно, – пробормотал Кира, осматривая каменистую землю, замечая следы, оставленные снайпером – понятно было, что Айрат ногами сбрасывал камни вниз, они сыпались в пропасть, скакали по отвесному склону… Зацепись за что-нибудь – и полетишь за ними следом…

– Как глупо, – сказал Баламут. И, обернувшись к своим притихшим людям, распорядился: – Уходим в лагерь!

– А как же Одноглазый? – спросил Витька, опасливо заглядывая за край обрыва. – Бросим его?

– Пусть пока полежит, – сказал Баламут. – Он ведь теперь никуда не уйдет, правда?

– Не уйдет, – согласился Бамбук.

– Скажу мичману, пусть завтра пришлет сюда кого-нибудь. – Кира осмотрел притихших бойцов. – Или кто-то из вас хочет туда спуститься?

Желающих идти за телом не нашлось.

– Так я и думал, – сказал Баламут, отлично понимая подчиненных – дорогу вниз нужно было еще разведать. На Медвежью Голову они поднимались по противоположному склону, а есть ли спуск по этой стороне – неизвестно. Если же возвращаться знакомым путем, а потом обходить гору – изрядный крюк получится, а внизу можно наткнуться на кого угодно – хоть на мута, хоть на зверя, хоть на дикарей.

– «Винторез» жалко, – вздохнул Гитарист. – После такого падения от него проку – как от простой железки.

59

– Знатная вещица, – одобрительно сказал Илко Тайбарей, возвращая трофей Ивану. Тот кивнул, положил винтовку на свернутый вдвое плащ и убрал тяжелый подсумок в заплечную сумку.

– От этих моряков нам пока пользы больше, чем вреда, – сказал, ухмыляясь, Антон Птицын. Но, вспомнив о погибших охотниках, переменился в лице и поспешил оправдаться:

– Я про то, что оружия от них много осталось. Вон и у Федьки автомат теперь есть. Виданное ли дело – настоящий автомат у низкорода…

Он понял, что опять говорит не то, и замолчал. Федька сделал вид, что ничего не услышал. Установилась неловкая тишина, но уже через минуту за деревьями громко засвистел снегирь – это Кондрат Котов предупреждал о своем возвращении. Появился он бесшумно, словно тень. Кондрат гордился умением ходить по лесу тихо и постоянно в этом практиковался, ухитряясь порой подкрасться к расположившемуся на берегу бобру на расстояние копейного удара. Именно поэтому Кондрата и отправили следить за уходящим с Медвежьей Горы отрядом чужаков.

– Я видел их лагерь, – объявил охотник. Он снял флягу, висевшую на сучке, глотнул воды, умыл лицо. Продолжил: – Близко подходить не стал, там, скорей всего, охрана вокруг. Но лагерь заметно издалека – дым висит, едой пахнет, голоса слышно. Они, похоже, не боятся ничего.

– Сколько в лагере человек? – спросил Иван.

– Сложно сказать. Но немало. Лес истоптан, следов много. Думаю, человек тридцать там.

– Ого, – сказал Антон Птицын. – А сколько же тогда на базе осталось?

– Нолей говорил, у них там целая плавучая деревня, – вспомнил Илко. – Человек сто, наверное.

– Испугались? – усмехнулся Иван.

– Нет, – ответил Антон. – Прикидываю, сколько там оружия можно взять… Как думаешь, еще такая же винтовка у них найдется?

– Думаю, и не одна, – сказал Иван. – Ладно, хватит лясы точить. Выходим!

Он подхватил трофейный плащ, повесил «винторез» на шею, сумку забросил на спину и уверенно двинулся в сторону, откуда недавно раздавался посвист снегиря. Вскоре Ивана догнал Кондрат, пошел рядом, показывая дорогу. Остальные охотники отстали на случай, если головной отряд наткнется на врага.

Но происшествий в пути не случилось, и вскоре дружная пятерка охотников оказалась на полянке, откуда был виден лагерь чужаков.

– Ждите здесь, – велел Иван товарищам, присматриваясь к дыму, окутавшему макушки деревьев. – Дальше я пойду один.

– Уверен? – спросил Кондрат.

– Так меньше шансов, что нас заметят.

Иван развернул плащ, закутался в него. Сказал, не к друзьям обращаясь, а просто свои мысли вслух проговаривая:

– Если в лагере всего тридцать человек, значит, в охране дежурят человек десять, не больше. Вряд ли они стоят по одному. Скорей всего, дежурят попарно, присматривая друг за другом на случай мутации. Итого получается пять постов. Не так уж и много.

– Что ты собираешься делать? – спросил Антон.

– Поищу Мичмана, – ответил Иван.

Он еще раз осмотрел винтовку – оружие было незнакомое, но простое и понятное. Проверил, на месте ли любимый тесак. И, запахнувшись в плащ, быстро перебежал поляну.

Метров через сто он перешел на шаг. А потом и вовсе остановился, прижался к дереву, внимательно оглядываясь, прислушиваясь. Так и двигался дальше – несколько шагов вперед, остановка; еще пять метров, и опять пауза.

Если не спешить, то обнаружить людей в лесу не сложно. Особенно, когда это не один человек. Негромкий разговор, кашель, движение, шлепки – мало кто выдержит пытку мошкой и комарами.

Чужаков Иван обнаружил шагов за сто. Их было двое, как он и предполагал. Только парочка эта не прозябала на посту, а патрулировала территорию, шла по натоптанной тропке, время от времени останавливаясь. Один курил – это его и выдало.

Иван затаился.

Спрятаться в лесу – проще простого: присядь за деревом, прикрой лицо веткой, не шевелись и забудь про комаров.

– Слышал, завтра снимаемся, – сказал один из моряков.

– Поскорей бы домой, – отозвался второй.

Голоса приближались.

– Да хоть бы на базу вернуться. В этом лесу меня такая жуть берет! Постоянно кажется, что кто-то следит из чащи.

– Во! У меня так же!

– Вернемся на базу, сразу достану пойло. Помнишь Евнуха? У меня в каюте целая бутыль его горлодёра припрятана…

Моряки прошли в пяти метрах от Ивана. Он не смотрел на них, зная, что взгляд тоже можно почуять.

Когда патруль удалился на достаточное расстояние, Иван пересек тропу и гораздо уверенней направился к лагерю чужаков. Через десять минут он был на месте, но из кустов пока выбираться не спешил, осматривая стоянку врага. Он сразу заметил трех бойцов, стерегущих лагерь. Они стояли на помостах, поднятых на высоту, недостижимую для большинства мутов. Еще три человека несли дежурство на земле – эти не выпускали автоматы из рук, сидели кружком у костра, поглядывали по сторонам. Рядом с ними под навесом было сложено оружие. Остальные моряки занимались делами: трое готовили питание на весь отряд, один чистил пулемёты, человек семь развлекались, кидая ножи в обтесанный ствол старой лиственницы.

Палатку Иван заметил не сразу – она пряталась за молодыми березками. Поначалу он не разобрал, что это за странный шалаш такой. Передвинулся, чтобы лучше его рассмотреть, увидел провод, уходящий под крышу, догадался, что это и есть жилье Мичмана – а где еще ему жить?

Иван выждал удобный момент, когда охранники отвернулись, вышел из укрытия, перебежал к березкам. Потом, словно бы прогуливаясь, медленно направился к палатке. Он рассчитывал, что его, если и заметят, то издалека примут за своего; он кутался в плащ, держал оружие на виду. Главное – не наткнуться на кого-нибудь лицом к лицу.

Присев за палаткой, он опять огляделся.

Бойцы, метавшие ножи в дерево, теперь нашли забаву поинтересней – они углем нарисовали мишень на обтесанном стволе и, разделившись на две команды, соревновались, кто быстрей наберет двести очков. Проигравшим, судя по крикам болельщиков, предстояло голыми прыгать в крапиву.

Иван, улучив мгновение, заглянул в палатку.

Мичмана там не было.

Он быстро прошмыгнул внутрь, радуясь везению. Встал, высматривая, где здесь можно укрыться. План был простой – дождаться главаря и под страхом смерти выпытать у него, где искать женщин.

В дальнем углу Иван заметил какое-то устройство – металлический ящик с ручками, с переключателями, со стеклянной шкалой. Он предположил, что это рация – с помощью подобного устройства капитан Рыбников вел свои эфиры.

Иван подошел ближе.

Неужели рация моряков работает? Скорей всего! А иначе, зачем тащить её сюда?

Его внимание привлекли сложенные бумажные листы. Он развернул их, догадываясь, что это такое. Действительно, это были выцветшие и потертые карты. Он нахмурился, пытаясь в них разобраться. По изгибам синей ниточки, изображающей ручей, понял, что красным кругом обведено местоположение деревни. Дальше было проще – он отыскал нарисованный значок, похожий на палатку, нашел Медвежью Голову, и даже поле, на котором работали женщины и дети до того, как их похитили моряки.

На одном из листов, большая часть которого была выкрашена синим, Иван обнаружил два маленьких черных крестика, десяток других таких же мелких значков и надпись: «Гнездо». Все символы группировались в одном месте – там, где синий цвет, обозначающий море, граничил с бело-зелёной сушей.

– Гнездо, – проговорил вслух Иван, пытаясь как можно точней запомнить расположение значков.

Карта была разобрана по листам, но Иван быстро состыковал их, с благодарностью вспоминая уроки Бориса. Ровно три минуты понадобилось ему, чтобы наметить маршрут к побережью – зимой охотники часто ходили к морю за тюленем, и у них были свои карты, пусть и не такие подробные, как эта.

Сложив бумажные листы, как было, Иван обошел палатку, высматривая, что еще здесь есть полезного. Он прихватил комплект пятнистой одежды, висящий на клетке с воркующими птицами. Сунул под мышку высокие ботинки на шнуровке – точно такие же, как те, что достались ему от отца. После этого сдвинул полог и выглянул наружу.

В лагере моряков мало что изменилось.

Иван, прячась за березками, быстро двинулся к лесу, как вдруг из-за палатки вышел полуголый человек. Он зевал и тёр глаза, словно только что проснулся. Иван повернул в сторону, надеясь, что его не заметят. Но человек, продолжая зевать, махнул ему рукой:

– Эй, ты куда? Погоди!

Иван плотней запахнул плащ, отвернул лицо, опустил голову и помчался что было мочи, ожидая выстрела в спину…

60

Сначала след был слабый. Он пропадал, и найти его вновь было трудно. Приходилось останавливаться, ходить кругами, возвращаться назад, теряя время. Но чем дальше, тем крепче и свежей становился запах, тем легче было отыскать оставленные человеком метки – оброненный волос, сломанный рукой сук, пятно впитавшейся в мох мочи. А после того, как убийца встретил сородичей, потерять след стало немыслимо – Ламия буквально видела его, словно яркую нарисованную дорожку; видела даже с закрытыми глазами.

Она уже представляла, как настигнет врага, как придавит его лапой и начнет выжирать теплое мягкое брюхо, чувствуя, как бьется и дергается агонизирующая жертва, ощущая, как мучительная жажда мести наконец-то унимается, уступает место обычной жажде и обычному голоду…

61

О своем появлении Иван предупредил товарищей голосом кукушки. Ему ответил снегирь – чуть правей, чем ожидал охотник. Он повернул на посвист и вскоре был на месте, где его встретили друзья. На их расспросы Иван отвечать не стал, махнул рукой:

– Идем!

Он провел отряд в ста метрах от северной границы лагеря, теперь точно зная, где расставлены посты и как движется патруль – всё это он видел на картах и планах, набросанных рукой неведомого Мичмана. Иван очень спешил, надеясь настичь возвращающихся к морю чужаков в пути. Он понимал, что если заложники попадут на борт корабля, то вызволить их будет намного трудней.

Охотники почти бежали, стараясь не отстать от предводителя. Он ничего им не объяснил, не рассказал – просто не успел, да и не посчитал нужным. Только на коротком привале, когда лагерь чужаков остался далеко позади, Иван вкратце рассказал о том, что он видел в палатке, выложил из палочек линии, повторяющие рисунок на карте.

– Я знаю это место, – сказал Илко Тайбарей. – Четыре года тому назад мы на том берегу начали выпариватель строить, но столкнулись с мутами. Поэтому Борис нашел место западней, где мутов почти нет. Теперь соль оттуда возим…

Иван разделся, попытался влезть в украденную из палатки форму, но она оказалась слишком мала. Пришлось убрать её в мешок и надеть привычные штаны из ровдуги. А вот ботинки пришлись впору, на вязаный шерстяной носок сели как влитые.

– Спать сегодня не будем, – предупредил Иван товарищей. – Пойдем всю ночь, попробуем перехватить моряков в пути. Если кто-то из вас чувствует, что устал, боится, что не сдюжит, – пусть уходит сейчас. Потом будет трудней. Ждать я никого не собираюсь.

– Справимся, – сказал Кондрат Котов. – Чай, не в первый раз.

Остальные кивнули. Но том короткий разговор и кончился.

61

Связист Галунин жарил на углях почтового голубя.

Птица была маленькая, делиться ей было жалко, поэтому Галунин прятался в лесочке, в пятидесяти метрах от палатки, гордо именуемой «командным пунктом». Поворачивая обуглившийся прутик вертела, он всё прислушивался, не идет ли кто к нему. И чем аппетитней выглядел голубь, тем сильней Галунин боялся, что угощение у него отберут.

Но в этот раз ему повезло: никто к нему не пришел, никто не обидел. Все были заняты – готовились сняться с места. Мичман еще не объявлял, куда они двинутся дальше, поэтому среди бойцов поползли слухи о возращении на базу. Но Галунин, как лицо приближенное, знал, что Теребко планирует перебраться к деревне дикарей, чтобы учинить там террор.

Что такое «террор» Галунин представлял плохо. Но услышанное однажды рокочущее слово так понравилось ему, что он добавил его в свой лексикон. Вот уже без малого три года Голубятня следовал установленному самим же правилу: «новый день – новое слово». Он искренне верил, что выбьется в люди, когда научится говорить так же хорошо, как Чистые. Поэтому старался запоминать всё, сказанное ими в тех или иных обстоятельствах: «рекогносцировка», «пиллерс», «директива». Поэтому листал старые книжки и выбирал из них особенно звучные слова, читая их по слогам, заучивая наизусть: «телеметрия», «гангрена», «медикаментозный».

Обсосав последнюю тонкую косточку, Голубятня швырнул её в крапиву и самым тщательным образом похоронил прогоревший в ямке костерок.

Из леска он выбрался как раз в тот момент, когда мичман, сдержанно матерясь, строил бойцов на вытоптанной лужайке около обтесанного, истыканного ножами дерева. Решив, что и ему надо встать в строй, Голубятня нырнул в палатку, чтобы надеть сохнущий в углу камуфляж.

Но формы на месте не оказалось. Как и ботинок.

Заподозрив, что его опять разыгрывают, Галунин обошел всю палатку, всё обыскал, даже под радиостанцию заглянул. На улице уже вовсю голосил Теребко, объясняя бойцам новую задачу – сюда доносились лишь обрывки его фраз: «не насиловать, не принуждать», «способные дать отпор», «угрожать полным уничтожением».

– Эй, Голубятня! – в палатку заглянул Витёк Щербатый. – Ты где там? Чего в одном исподнем? Мичман ругается, что тебя на построении нет. Послал меня, чтобы передать: давай раскочегаривай связь. А после сеанса будь готов сворачиваться. Уходим скоро.

– Знаю я, – отмахнулся Галунин. – Слушай, Витёк, а это не ты дурака валяешь?

– Чего?

– Форма у меня пропала. Имбецильные шуточки у вас!

– Не, я ни при чем.

– Точно?

– Ну! Может, Нестор прикалывался? Он про тебя рассказывает всякое. Мол, ты голубям бошки сворачиваешь и жрёшь.

– Врет! – возмутился Галунин. – Они сами дохнут! Погоди-ка… – Он вдруг вспомнил странную встречу, случившуюся как раз перед тем, как он отправился жарить подыхающую птицу. – А это не Одноглазый ли пошутил? Я на него чуть не налетел, он спешил куда-то… Тащил что-то – точно! Ботинки под мышкой!

– Айрат? – удивился Витёк. – Ты чего-то путаешь, Голубятня. Не мог он.

– Да точно он! Я его окликнул, а он отвернулся, будто не услышал, и побежал! Он это! Он! Одноглазый! Скажи ему, пусть вернет одежду!

– Да помер Одноглазый, – сказал Витёк.

– Как помер? – удивился Галунин. – Когда? Я же совсем недавно с ним… Вот как с тобой…

– Показалось тебе, Голубятня. Это кто-то другой был, не Айрат. Одноглазый сегодня в пропасть свалился, разбился насмерть. Не возвращался он в лагерь. Мичман сказал, заберем тело и похороним, когда к дикарям в деревню пойдем.

– Как… – Галунин хлопал ресницами. – Точно же он… Плащ… И винтовка…

Он вдруг что-то понял – на его лице отразился испуг. Оттолкнув Витька, радист, как был – босой и в нижнем белье, кинулся вон из палатки.

– Дикари! – завопил он. – Дикари здесь!

Строй бойцов распался. Мичман Теребко, выпучив глаза, кинулся Голубятне наперерез, схватил его за горло.

– Ты чего несешь, Галунин?

– Дикарь был на КП, – прохрипел связист. – Я видел его. Он мою одежду украл. Карты трогал. Я заметил…

– Точно? – Мичман разжал пальцы.

– У него плащ был, как у Айрата. И винтовка его.

– Ах ты… – Теребко завернул такое ругательство, что два новых слова пополнили лексикон Галунина. – Давно это было?

– Да голубь еще живой был, – начал было связист, но тут же осекся, поняв, что ляпнул лишнее.

– Баламут! – заорал мичман. – Бери людей, осмотри вокруг! Остальные – становись! Двадцать минут на сборы! В деревню входим с боем! Стреляем в каждого, у кого в руках оружие – неважно, автомат или нож…

Он хотел сказать еще что-то, но не успел. Стремительная тень сшибла его с ног, оторвала голову связисту Галунину и врезалась в строящихся бойцов, разметав их, словно кегли…

62

Хлопки выстрелов были почти так же болезненны, как удары пуль.

Ламия взъярилась.

Тремя ударами она убила еще пять человек, выгрызла последней жертве горло, метнулась в сторону. Она слышала близкие крики врагов, чувствовала их страх. Вкус и запах крови еще больше раззадорили её – на мгновение она даже забыла, что эти люди – не главные враги, а просто еще одна помеха на пути.

Убийцы её детей были совсем рядом – она знала это. Она вот-вот должна была их настигнуть.

Мощный взрыв подбросил Ламию и оглушил. Она вскочила, тряся головой, разбрызгивая кровь и слизь. Кинулась вправо, раздавив трех человек. Бросилась влево – разорвала пополам еще одного.

Пасть наполнилась свежей плотью. Ламия ощутила дикий голод – он был во много раз сильней того голода, что терзал её прежде. Не в силах сдерживаться, она вырвала кусок мяса из бока подвернувшейся жертвы, проглотила, нависла над бьющимся в агонии человеком, раздирая его на куски. Вспышки пламени стегали её бока. Острые незримые клювы со всех сторон вонзались в кожу, били в череп. Ламия рычала, кружилась на месте, но терпела – голод пересиливал всё, его нужно было утолить.

Какой-то враг попытался лишить её глаза – она отмахнулась лапой, разворотив ему грудь.

Что-то тяжелое ударило её в брюхо – она задохнулась, подпрыгнула, обрушилась сверху на человека с рокочущим орудием в руках, втоптала его в землю.

Она чувствовала их всех, видела их тепло, слышала биение сердец, обоняла их дыхание. Они не могли от нее убежать, не могли навредить ей, хоть и очень старались. Они были пищей. Из них получались забавные игрушки.

Ламия в два прыжка настигла убегающего человека, оторвала ему руки.

Уже не слышно было раздражающих хлопков, и незримые железные клювы не рвали кожу, не крошили кости. Голод слегка унялся, но еды было еще много.

Ламия рвала свежее мясо, глотала, давилась, не в силах остановиться. Её дважды вырвало, но она заглотала всё, что исторглось из не успевшего расшириться желудка. И продолжила отвратительную трапезу.

Когда брюхо раздулось настолько, что стало мешать, Ламия повалилась на бок и заурчала. Глаза её закрывались. Всё, что она смогла еще сделать, – это заползти в кусты. Там Ламия впала в оцепенение – как было всегда, когда она наедалась до отвала.

Она словно бы спала, но при этом подергивала лапами, скалила зубы. И её раны, сочащиеся розовой пузырящейся слизью, быстро подсыхали и затягивались.

За стремительным процессом заживления с ужасом наблюдал единственный уцелевший человек, спрятавшийся в этих же кустах. Ламия чуяла его сквозь дрёму, но он не представлял опасности, а она уже пресытилась – потому и оставалась в приятном зыбком небытие.

Вскоре человек исчез.

И Ламия тут же о нем забыла – навсегда.

63

Три раза в день охотники делали короткий привал, чтобы перекусить, привести себя в порядок и передохнуть. В это время кто-то из них забирался на гору или на высокое дерево, обозревал округу – не видно ли где дымка, не кружат ли над лесом вспугнутые птицы. Нагнать отряд моряков и похищенных женщин не получалось. Видимо, чужаки тоже спешили, не жалея сил, торопясь доставить Коктейль на базу. А может, им просто хотелось как можно скорей оказаться дома, в окружении товарищей, под защитой привычных стен.

Охотникам стены были не нужны. Они и в лесу чувствовали себя в безопасности. Единственное, чего надо было бояться, это мутов – чем дальше маленький отряд уходил от деревни, чем больше была вероятность нарваться на опасную тварь. Хорошо хоть, что путь отряда пролегал на север, а не на юг. На севере для прожорливых мутов было мало пищи, да и условия были слишком суровые – поэтому они здесь встречались нечасто, несмотря даже на избыток столь любимой ими воды.

Гонка со временем давалась охотникам нелегко. Иван понимал, что рано или поздно ему придется дать людям нормальный отдых. Он видел, что Антон Птицын засыпает на ходу, Кондрат Котов прихрамывает и время от времени украдкой щупает колено, а неунывающий весельчак Илко Тайбарей уже не пытается шутить, а только тяжело дышит и сплевывает густую слюну. Одному Федьке, казалось, всё нипочем. Иван, глядя на него, только диву давался: и почему этот низкород всё так же легко, как и в начале пути, перелезает через стволы упавших деревьев, перескакивает бобровые каналы. Он не притворялся, не бодрился. Он действительно не устал – Федька отмахивался от комаров и мошки, а ведь любому наблюдательному человеку известно, что первое, чем перестает заниматься по-настоящему уставший путник в лесу, – это отгонять надоедливый гнус.

Чем ближе было море, тем реже становился лес. Всё чаще под ногами хлюпал набравший влаги мох, всё ниже и корявей становились деревца. Если бы охотники повернули на восток и прошли в том же темпе еще сутки, а может и меньше, то они очутились бы в настоящей тундре, на оленьих пастбищах, где родился Илко Тайбарей и где кочевали роды Большаковых и Вылковых – они хоть и считались частью общины, придерживались правил Кодекса, но жить предпочитали отдельно, навещая дальних родственников и друзей всего несколько раз в году для того, чтобы обменять оленину и шкуры на соль, железные предметы, самострелы, тканую одежду, мёд и Коктейль…

– Тебя бы, Федька, запрячь в волокушу, – пробурчал Иван, в очередной раз наблюдая, как низкород легко преодолевает лесной завал. – Ты бы нас всех, наверное, утащил бы.

Ему подумалось, что не случайно, наверное, Тая выбрала Федьку, именно ему подарив заячью лапку. Почувствовала, должно быть, в нем какую-то силу, твердость, надежность.

Иван отогнал неприятные мысли, поравнялся с Федькой, пошел с ним рядом, словно соревнуясь. Так вдвоем они и выбежали точно на мута, ворочающегося в тине на берегу лесного озерца.

Мутант жрал лося. Сам он убил животное или нашел падаль – понять было невозможно. От рогатого великана мало что осталось – видимо, пир продолжался не один день.

Почуяв людей, мут резко повернулся и зарычал. Таких уродцев Ивану видеть еще не приходилось. Он вскинул свое новое ружье, рявкнул Федьке:

– Пригнись! – и спустил курок.

Пуля попала мутанту в грудь – в область сердца. Однако это его не убило. Мут завизжал, полез на берег, выволакивая кучу вонючей тины.

Федька, не дожидаясь, когда Иван выстрелит второй раз, вскинул автомат. Две короткие точные очереди опрокинули мута в вязкую топь.

– Зачем стрелял?! – накинулся Иван на Федьку. Тот растерялся, развел руками:

– Он же к тебе лез. Мог прыгнуть.

– Ты же нас выдал только что!

На берег озерца выбежали отставшие охотники. Убитого мута они не увидели – он полностью погрузился в грязную воду. Зато охотники заметили останки лося.

– Твой автомат могли услышать те, за кем мы гонимся, – сказал Иван. – А моя винтовка бьет тихо. Понимаешь теперь?

Федька виновато кивнул. Иван махнул рукой:

– Да что уж теперь. Дело сделано…

Остаток дня они были очень осторожны. Уже не торопились, двигались с оглядкой, опасаясь засады. Если чужаки услышали выстрелы, если они заподозрили преследование, то стычки не миновать.

Только к вечеру Иван успокоился и велел остановиться на отдых.

– Антон, ложись спать, Федька, разводи огонь, Илко, готовь ужин, Кондрат – ты сторожишь. Останемся тут до утра, так что набирайтесь сил, пока есть возможность. Завтра – решающий день.

Ветер пах морем. Бухта была совсем рядом.

Иван сел на землю, прислонился к теплому стволу ёлки и мгновенно уснул. Ровно через тридцать минут он очнулся, обтер лицо мокрым мхом, немного погрелся у костра, дожидаясь горячей похлебки, раз за разом снимая пробу, шумно прихлебывая обжигающее варево из деревянной ложки. Решив, что блюдо готово, Иван сам снял закопченный котелок, позвал к огню остальных. Только Антона будить не стали и Кондрата оставили на посту – свои порции они получат потом.

Ужин прошел в молчании. Охотники передавали котелок по кругу, черпали варево единственной ложкой. Насытившись раньше остальных, Иван поднялся, развернул плащ, накинул его на плечи.

– Я скоро вернусь, – сказал он. – Отдыхайте.

Никто не стал спрашивать, куда он собрался. Это и так было понятно.

64

Лабораторию готовили быстро, в сжатые сроки, но с большим старанием, так как дело находилось под личным контролем больших людей. Поначалу её планировали оборудовать в кубрике рядом с медицинским помещением на борту подлодки. Но, подумав, высокопоставленные командиры решили не рисковать безопасностью Чистых и обустроили одну из комнат в трюме баржи. Её самым тщательным образом загерметизировали и простерилизовали, сделали отдельный вход с так называемым «горячим тамбуром», смонтировали вентиляционную систему. Зарам в этой части баржи появляться запретили настрого. Исключение сделали только для трех охранников, известных своим послушанием, но и они не должны были подходить к лаборатории и её системам ближе чем на пять метров.

В подготовленном помещении установили столы и пару шкафов. Главным за научную часть экспедиции назначили Валеру Истомина – сухопутного лейтенанта медслужбы, бывшего «пиджака», окончившего лечебный факультет гражданского вуза, а до этого успевшего поработать фармацевтом. Дальше лабораторией занимался он – сам восстановил ручную центрифугу, сделал перегонный куб, набрал всякого стекла – банок, бутылочек, пузырьков, подготовил свои предложения, касающиеся сложного оборудования.

За пару месяцев до старта морской экспедиции командование снарядило четыре поисковые кампании. Одна группа так и не вернулась из кишащего мутантами города. Зато остальные принесли требуемое – пробирки и колбы из больниц, пластиковые шприцы, весы и мензурки из аптек, толстые справочники, учебники и даже кое-какие химические реактивы либо вещества, из которых эти реактивы вроде бы можно было получить.

Пиджак Валера, обрядившись в белый халат, быстро научился делать важный и занятой вид. Но немногочисленным друзьям жаловался, что не знает, как готовить лабораторию, чего ждать от неведомого Коктейля. Он признавался, что просто стаскивает в свое блистающее царство разный мусор, от которого, возможно, и проку никакого не будет в предстоящем исследовании.

– Ну что я могу сделать? – жаловался он. – Ну, плотность посчитаю. Ну, кислотность замеряю. Ну, скажем, электропроводность узнаю…

Тем не менее Валера стал реже появляться на людях, большую часть времени читая книги и разбирая трофеи. Начальство старалось его не беспокоить.

Хоть лаборатория и считалась стерильной, но посещал её Валера исключительно в изолирующем костюме, который не снимал и во время работы. Однако большую часть времени Валера проводил в своей каюте на атомном подводном крейсере. Штудировал книги, писал конспекты.

И постоянно чувствовал себя немного виноватым, догадываясь, что в лаборатории секрет Коктейля ему не раскрыть. Но признаваться в этом ему, конечно же, не хотелось. Он уже успел привыкнуть к спокойной легкой жизни, и ему хотелось верить, что еще месяц-другой он сумеет водить за нос начальство, подсовывая им заумные, мало что значащие отчеты. Уж что-что, а обманывать начальство за свои пятьдесят с хвостиком лет Пиджак Валера научился хорошо…

Как ни странно, но о прибытии Коктейля на плавучую базу Валера узнал в числе последних. Он дремал с тяжелой книгой на груди, когда в каюту заглянул бородатый матрос, постучал пистолетом об комингс и велел отправляться в боевую рубку, где уже началось внеплановое собрание. Там-то Валере и сообщили, что халява кончилась и ему пора продемонстрировать свои умения.

Валера тяжело вздохнул, облачился в оранжевый костюм, заклеенный в трех местах, и отправился к торпедопогрузочному люку, который давным-давно был переделан для безопасного выхода наружу…

65

Море Иван увидел примерно через час.

На берег он выходить не стал, притаился на узком каменистом выступе, внимательно осматривая бухту, благо ночь была светлая, небо чистое, а глазу помогала оптика. У него еще оставалась надежда на то, что они обошли отряд моряков, сопровождающий похищенных женщин, опередили его. В этом случае появившуюся из леса группу можно будет перехватить прямо здесь, под носом у основных вражеских сил; главное – действовать максимально быстро. Вряд ли бойцы будут ждать нападения на пороге дома.

Примерно в полутора километрах от берега светились яркие огни. Некоторые мерцали – так горел огонь. Другие сияли ровно – видимо, чужаки использовали электрический свет. Ивана мало беспокоил плавучий посёлок – он находился далеко и был виден как на ладони. Куда большую опасность могли представлять строения на берегу. Иван уже заметил двух человек, дежурящих на крыше плоского бункера. А сколько людей спряталось внутри? И что за оружие у них?

Высокие пирамидальные кучи хвороста он сначала принял за шалаши. Потом понял – это сложенные костры. Если муты пойдут в атаку или какой-то другой враг нападет ночью – запылает весь берег.

Настоящие шалаши стояли около бункера – большие и крепкие.

Из одного из них выбрался человек, потянулся, раскинув руки, – похоже, внутри всё же было тесновато. Наклонившись, он заглянул в шалаш – должно быть, что-то сказал, может быть, позвал кого-то. И через минуту появился другой человек – ростом пониже и одетый иначе.

Человек сделал пару шагов, и Иван понял, что это женщина. Сердце забилось сильней. Он сполз с камней, перебрался к ободранному ветрами кусту ивы, залег у корней.

Женщина и её спутник медленно шли к воде. Теперь Иван точно видел, что это Тая. Он прицелился в моряка – между ними было метров четыреста, но Иван, уже пристрелявший винтовку, был уверен, что не промахнется.

Палец мягко лёг на спусковой крючок.

Один выстрел – и Тая свободна. Но что делать потом? У охраны на крыше, возможно, такие же винтовки. А может и лучше – более дальнобойные, с сильной оптикой. Убежать не выйдет, тем более с девушкой…

Убрать сначала охрану? Но получится ли сделать это быстро?

Иван перевел прицел в сторону бункера. Мысленно попросил братьев-заступников, своих легендарных дедов: пожалуйста, отвлеките одного! Пусть охранник отвернется! Сделайте так, чтобы он не заметил смерти товарища! Всего-то и нужна одна секунда. А следующая пуля заберет и его жизнь.

Никогда прежде не обращался Иван к мертвым предкам столь искренне и жарко. И – чудо! – молитва сработала: один из бойцов отвернулся и подошел к краю крыши. Кажется, он собирался помочиться вниз.

Иван мысленно возликовал. Прикинул еще раз в уме, поводя стволом от цели к цели: бесшумно снимаю первого охранника, потом второго – справляющего нужду, потом стреляю в конвоира, ведущего Таю к лодкам… И она свободна!

Он вдруг заметил еще одного бойца, поднявшегося из лодки, и не смог сдержать вздох разочарования.

Берег охранялся куда надежней, чем ему показалось сначала.

Наверное, и на тяжелом плоту, привязанном у берега, кто-то дежурит – не зря же на нем установлен еще один бункер, похожий на береговой, но меньший размером.

Иван, скрипя зубами, следил, как Тая забирается в лодку, как два моряка стаскивают суденышко на глубину. Потом один сел за вёсла, а второй устроился на корме. Каждый взмах вёсел отдалял девушку от Ивана; он уже не мог её видеть, но продолжал следить за прыгающей на волнах лодкой, пока она не слилась с темной тушей корабля, поверху усеянной огоньками.

Медленно Иван отступил к лесу, спрятался за деревьями, замечая на их стволах множество пулевых отметин. В обожженных взрывом кустах он наткнулся на мутанта, перепугался. Но мут был мертв – он висел на обломанных ветвях, словно огородное чучело. Еще нескольких мутов, а верней, то, что от них осталось, Иван нашел на вырубке – их обугленные тела лежали среди углей и пепла. Теперь стало ясно, с кем шел бой на берегу этой бухты.

В последний раз Иван окинул взглядом расположение врага. Он уже собирался уходить, как вдруг его внимание привлекло движение неясных теней около бункера и нарастающий шум. Он поднял винтовку, приложился к наглазнику…

Один из охранников оставил свой пост на крыше. Он выволок из шалаша пленную девушку, бросил её на землю, начал стаскивать с нее одежду. Две женщины, вырвавшись на свободу вслед за подругой, попытались остановить насильника, но он ударами и руганью загнал их назад. Его товарищ стоял на краю крыши, смотрел на происходящее, отпускал какие-то шуточки и сам же громко над ними хохотал…

Иван не убил их.

Но это далось ему очень и очень непросто.

66

Капитану второго ранга Ларионову не спалось вот уже третью ночь. Голосовой связи не было ни с руководством, ни с Теребко – опять аппаратура барахлила. Хорошо хоть, телеграф продолжал работать – два раза в день радист отбивал ключом морзянку, сообщая в штаб о положении дел: Коктейль получен, анализ начат, заложники под охраной, ведутся допросы, за последние сутки среди личного состава одна вовремя замеченная мутация и еще два зара отравились какой-то бурдой, но пока живы, поисковые отряды на связь не выходят.

От Теребко не было даже голубей. Ларионов убеждал себя, что птицы могли передохнуть. Но спокойней ему не делалось.

«Впрочем, – убеждал он себя, – основная задача выполнена. Коктейль у нас, да еще в таком количестве, на которое мы и надеяться не могли».

В обед он не выдержал, велел устроить встречу со сгинувшим в своей лаборатории Пиджаком. Отчет, который капитан получил вчера, был совершенно непонятен.

Лейтенант Истомин появился только вечером – раньше никак не мог: ему надо было переправиться с баржи на подлодку, отсидеться в горячем шлюзе, переодеться, пройти стерилизующую камеру, выждать голым положенное время в «сушилке», потом сдать экспресс-анализ… Может, и не следовало отрывать Пиджака от работы?

– Ну так что там, Валера? – спросил капитан Ларионов у наконец-то явившегося гостя. Встреча проходила в личном кубрике. На прикрученном к полу столике дымилось тушеное мясо с овощами, приготовленное коком по личной просьбе капитана.

– Ты располагайся. – Ларионов был сама любезность. Ему, впрочем, было немного некомфортно – он побаивался людей, только что вернувшихся из «большого мира», пусть даже они прошли все хитроумные системы, созданные для того, чтобы сохранить стерильность помещений атомной подлодки.

– Отчет твой мы получили и ни черта не поняли, – признался Ларионов, нарезая свежую лепешку. – Так что ты давай попроще. Чтобы даже мне понятно было.

Пиджак кивнул и присел на табурет. Было заметно, что и он чувствует себя стесненно: глазки так и бегают, руки ерзают. Ларионов отлично понимал, что лейтенанту нет смысла начинать с козырей – он сейчас как сыр в масле катается. А работа кончится – опять начнет в чужих болячках ковыряться, полы мыть и туалеты чистить согласно графику дежурств.

– Ну-у, – протянул Истомин, вожделенно поглядывая на мясо, – основу Коктейля составляет обычная вода. Твердых осадков после испарения жидкости – чуть менее девяти процентов…

– Ты бери-бери, – вкрадчиво, почти ласково разрешил капитан. – Кушай.

Истомин вилкой подцепил ароматный кусок, отправил его в рот, заработал челюстями.

– Вкусно? – спросил капитан, по-доброму улыбаясь.

– Угу.

Ларионов вдруг резко подался вперед, схватил Пиджака за горло, развернул, прижал к переборке. Глаза у него сделались холодные, улыбка превратилась в оскал.

– Ты меня не дури, Пиджак, – хрипло проговорил Ларионов. – Отвечай прямо – что это за Коктейль такой? Из чего его варят? Правда ли то, что о нем рассказывают дикари?

Истомин засипел, задергал ногами. Непрожеванное мясо вывалилось у него изо рта, шлепнулось на пол.

Ларионов отпустил подчиненного. И опять улыбнулся:

– Ты кушай-кушай. Только гляди не подавись.

– Николай Иванович… Да я… Даже не думал… Я от всей души… Честно…

– Да-да, – кивнул Ларионов. – Ты на вопросы мои отвечай. Что про Коктейль думаешь?

– Компот это, Николай Иванович, – сказал Истомин. – Или кисель ягодный.

– Обманули нас, значит, дикари, – вздохнул Ларионов.

– Да с самого начала понятно было, что не может у них лекарства быть!

– Экий ты! – Капитан хищно взглянул на Истомина. – Всё ему ясно… И чего мы, дураки, попёрлись сюда, последние ресурсы потратив? Надо было сразу Валеру Пиджака спросить!

– Ну правда же, – прошептал Истомин. – Сами знаете, сколько времени идут работы по поиску лекарства. И какие люди этим занимаются, какие ресурсы подключены! А тут – дикари лесные. Да что они могут?

– А то, – сказал Ларионов, повысив голос, – что у них средняя продолжительность жизни до мутации минимум на пять лет больше, чем везде. А то и на восемь – это как считать… Похоже, ты думаешь, что мы про это племя только недавно узнали… Как бы не так! Дикие зары, которые жили к востоку от нас, много чего рассказывали о загадочной большой общине, живущей за Великими болотами. Задолго до Нолея в наши руки попал охотник, которому исполнилось тридцать лет. И он рассказал нам, что пьет Коктейль, чтобы не мутировать. Однако последнюю каплю снадобья он выпил как раз перед тем, как попасть в плен. И что ты думаешь? Через три дня он превратился в мута! Совпадение? Подозрительно много совпадений!..

Валера Пиджак молча слушал. Он не переменил свою точку зрения и по-прежнему считал, что Коктейль – это не более чем легенда. Но перебивать и спорить с командиром уже не решался. Горло всё еще болело. И даже мяса расхотелось.

– Мы в отчаянии, – продолжал изливать душу капитан Ларионов. – Перспектив не видно. Техника стареет, люди стареют. Этот Коктейль – соломинка, за которую цепляется утопающий. Понимаешь? Ты должен узнать о нем всё, что возможно. И что невозможно – тоже.

Ларионов замолчал, явно ожидая ответа. И только поэтому Пиджак решился ответить.

– Да, – сказал он. И, поскольку командир ждал от него чего-то еще, тихо предположил: – А может, мы не то ищем?

– Как это?

– Может, не в Коктейле дело? Может, дикари нащупали какие-то принципы, изменившие их, сделавшие их племя более приспособленным для выживания в этих условиях?

– Ты говоришь о Кодексе?

– Я говорю о правилах. О какой-то системе, которую мы не замечаем. Вы же видели, здесь даже мутов заметно меньше, чем везде. Почему?

– Мало еды, суровый климат.

– Возможно. Но если не только это?

Ларионов надолго задумался, ковыряясь вилкой в тарелке, выбирая овощи и совсем не притрагиваясь к мясу – он-то знал, что это не свинина и не крольчатина.

– Может, в чем-то ты и прав, Валера, – сказал он. – А может и ошибаешься. Так или иначе, но выбора у меня не осталось. Я выбью из этой деревеньки все её секреты. Раздавлю её, словно ягоду. – Он сжал кулак и потряс им над столом. – Выдавлю весь сок до последней капли.

Он поднялся и стал ходить из угла в угол – пять шагов вправо, пять шагов влево, – у него был самый большой личный кубрик на лодке. Он был похож на хищного зверя в клетке – Истомин еще помнил, что такое зоопарк.

– А если эти дикари что-то сделали с мичманом… – Капитан остановился, устремил взгляд в потолок. – То перед смертью каждый из них пожалеет, что вообще когда-то родился на свет…

67

– Будет дождь.

Илко Тайбарей произнес это вслух, хотя сейчас его вряд ли кто слышал – все спали.

– Сильный дождь! – Илко словно бы пригрозил товарищам, но никто на его слова, конечно же, не отреагировал.

Где-то далеко в лесу осторожно попробовала голос кукушка, и Илко приподнялся, гадая, настоящая ли это птица. Сложив ладони перед лицом, он дважды крякнул, прислушался. Через несколько секунд кукушка ответила гораздо уверенней, и успокоившийся Илко сел на свое нагретое место.

– Будет дождь, – сказал он появившемуся из-за деревьев Ивану.

– Я знаю, – кивнул тот. – Надо спешить. Буди остальных, пора в путь.

Иван упал в сухую траву, раскинул руки. Он тяжело дышал. Илко понял, что командир, возвращаясь, немного сбился с пути.

– Я уж весь переволновался, – сказал Илко, обходя спящих, каждого трогая за плечо. – Ты где пропадал?

– Скоро сами увидите, – ответил Иван.

Отдышавшись, он всё же рассказал товарищам обо всем увиденном на берегу, объяснил свой план. Охотники молча слушали, помятые лица их были угрюмы и невыразительны. Иван не стал мучить их ожиданием. Объявил:

– Выходим, – и первым вошел в лес…

Предутренние часы оказались темней ночи. Низкие плотные тучи затянули небо. В считаные минуты сумерки обернулись настоящей тьмой.

– Бегом, – велел Иван.

Чтобы друзья не потеряли его, он на каждый пятый шаг бил кремнем по кресалу, высекая сноп искр.

Когда запахло морем и начал накрапывать дождь, Иван велел остановиться и проверить оружие. Дальше до самого берега двигались тихо. Залегли почти у воды, за двумя черными валунами, покрытыми слизью.

– Не шумим, – напомнил Иван, прикладываясь к прицелу трофейной винтовки, пытаясь рассмотреть бункер и вытащенные на берег лодки. Дождь усилился, тучи сгустились еще сильней. Шум моря и падающей с неба воды скрадывал все звуки. Мгла затопила мир.

Иван полагал, что раз он ничего не видит, то, значит, и его не заметят.

Он не знал о существовании сигнальных мин.

68

– Что за поганая погода! – Лёва Гоблин сплюнул на землю и полез с крыши бункера вниз.

– Эй, ты куда? – возмутился его напарник Шамиль Обрубок.

– Да успокойся ты. Возьму плащ и вернусь.

Помимо плаща Лёва прихватил бутылочку горлодёрки, припрятанную прошлой сменой, и шмат свиного сала, пожелтевшего от старости, но еще вполне съедобного.

– Я не буду, – сказал Шамиль.

– А я и не предлагаю, – ответил Лёва.

Он сел на край крыши, спустив ноги вниз, хлебнул жгучее пойло из горлышка, крякнул, срезал ножом тонкий слой сала, положил на язык и рассосал его.

– А, ладно! – решился Шамиль, глядя на лицо товарища, выражающее блаженство. – Давай и мне!

Они сели рядом, накрыв себя и оружие плащами.

– За скорейшее возвращение домой! – принимая бутылку, провозгласил Шамиль.

– И будь проклята эта погода, – добавил Лёва.

Их дежурство только началось, так что мокнуть под дождем предстояло долго. Покинувшая пост смена уже, должно быть, укладывалась спать. В бункере, конечно, уюта не было, но там, по крайней мере, не мочило и ветер не задувал так сильно. Зато в тесноте собранного из щитов укрытия сложно было избавиться от мысли, что кто-то из соседей в любой момент может обернуться мутом. Вероятность этого, конечно, не слишком велика, да и мутацию можно заметить сразу, если не терять бдительности. Но спокойствия подобные мысли не добавляли.

Уж лучше перебраться в шалаш, хоть это и запрещено правилами.

– Пять лет назад, помню, был у нас прибор ночного видения, – сказал Лёва, отрезая ломтик сала потолще. – Незаменимая штука!

– И где он? – спросил Шамиль.

– Сломался. Отдали ремонтникам, больше не видели.

– Жалко. Сейчас пригодился бы…

Из шалаша с пленницами выглянул Петька Горбунок, закурил самосад, смешанный с мхом.

– Выгнали тебя бабы? – весело крикнул ему Лёва. – Или сам сбежал?

– Давай поменяемся, – мрачно отозвался Петька. – Узнаешь…

Горбунок охранял пленниц уже сутки. Начальство, видимо, считало это дело легким: сиди себе под крышей у выхода на куче еловых веток, грози девкам оружием, без особого распоряжения никого не впускай, никого не выпускай. Горбунок поначалу так и делал, но быстро понял, что наживет себе врагов среди друзей, если будет действовать строго по инструкции. Поэтому время от времени он притворялся спящим, не реагируя на крики и шумную возню.

Впрочем, после того, как одна из диких девок выцарапала глаз Максу Чернявому, желающих позабавиться с пленницами поубавилось. Макса пришлось пристрелить – очень уж он рвался отомстить. А Горбунок за жизни заложников отвечал собственной шкурой – это ему Сэм Американец сказал, серьезный парень, друг Киры Баламута. Его слова нужно было воспринимать буквально. Если сказал «шкуру сниму» – значит, так и будет: возьмет нож и освежует, как кролика.

Петька Горбунок, спасаясь от дождя и ветра, перебрался поближе к бункеру. Шалаш из поля зрения он не выпускал – кто знает, что этим полоумным бабам в голову взбредет!

– Оставь покурить, – попросил у него Лёва и протянул бутылку: – Хлебни, согреешься.

Они поменялись: Лёва затянулся горьким дымом, Петька глотнул горлодёрки. Оба закашлялись, с ухмылкой поглядели друг на друга.

– Слушай, Петька, – спросил Шамиль, высунув нос из-под плаща. – А ты что Сэму сказал про Чернявого?

– Правду, – ответил Горбунок, перхая в кулак. – Он мутом стал, к бабам полез.

– Хитер ты, Петька, – одобрительно сказал Шамиль и протянул тюремщику кусок сала на кончике ножа.

Петька взял сало; Шамиль вдруг как-то странно накренился, подался вперед и стал падать. Петька попытался его придержать, но приятель был слишком тяжелый, да и высоко было.

Шамиль свалился на землю, неловко сложившись; от удара в нем что-то хрустнуло.

– Чего это с ним? – удивился Лёва Гоблин и на всякий случай прицелился в упавшего друга – уж не мутирует ли он?

Петька перевернул Шамиля, наклонился над ним, пытаясь понять, дышит тот или нет. И увидел небольшое черное отверстие под ключицей и растекающееся вокруг по мокрой ткани темное и липкое пятно.

– Снайпер, – удивленно сказал Петька.

Больше он ничего не успел ни сказать, ни сделать. Правый глаз его лопнул, и Горбунок повалился на тело Шамиля.

– Вы чего это?! – пьяненький Лёва вскочил. И тут же полетел вниз, сраженный третьей пулей снайпера.

69

Стрелял Иван примерно со ста пятидесяти метров. Промахнуться было сложно, несмотря даже на непростые условия и не самую удобную позу.

Убедившись, что охранники не шевелятся, он встал с колен, помахал товарищам, залегшим на дне неглубокой ямы, и побежал к куче хвороста, намереваясь укрыться за ней. При этом он продолжал следить за берегом, где волны ворочали тяжелый плот, и бункером, в котором, скорей всего, еще кто-то оставался. Иван не заметил натянутую над землей проволоку, зацепил её ногой. Слева от него что-то негромко хлопнуло и зашипело. Он замер, не зная, какую неприятность могут предвещать подобные звуки. Выждал минуту – шипение прекратилось. Обернувшись и велев товарищам задержаться, Иван отыскал источник шума – это был какой-то буро-зеленый цилиндр, привязанный к вбитому в землю колышку. На ощупь цилиндр был горячий, от него пахло сгоревшим порохом и мокрой псиной.

Иван не стал разбираться, что это такое. Но дальше старательно смотрел и под ноги тоже, но проволочных растяжек больше не видел.

Когда друзья оказались рядом, он тронул Федьку и Кондрата, шепнул им:

– Дуйте к шалашу, проверьте, нет ли там еще кого. Предупредите женщин и ждите сигнала. – Он показал огниво.

Кондрат кивнул и, низко пригнувшись, перебежал к соседней пирамиде, укутанной лапником – хвоя не просто защищала дрова от дождя, она и горела ярко, быстро и сильно, с громким треском.

Иван, поманив за собой Илко и Антона, пополз к бункеру. Добравшись до стены, он осторожно приподнялся и заглянул в узкое окошко-бойницу. Он почувствовал запах немытых тел, заметил едва теплящийся огонек, услышал храп. Только один человек не спал в бункере. Он, обнимая тяжелый пулемет, сидел у входа прямо под тусклым светильником, клевал носом. Иван догадался, что этот охранник приставлен следить за товарищами на случай, если один из них начнет мутировать.

Пока Антон обыскивал тела, валяющиеся у стены, и собирал оружие, а Илко приглядывал за лодками и плотом на берегу, Иван продолжал наблюдать за обстановкой внутри бункера. Там горел светильник, а снаружи было темно, поэтому охотник не боялся, что его заметят. Борющийся со сном пулеметчик несколько раз вскидывал голову, озирался; взгляд его прояснялся, но ненадолго. Дождь барабанил по металлической плоской крыше, нагоняя дремоту и, видимо, заглушая все прочие звуки. Иван даже решил, что им не придется убивать людей в бункере – всего-то и надо тихо увести пленниц.

Он дважды высек сноп искр, отвернув лицо и закрыв глаза, чтобы не сбить ночную остроту зрения. Из шалаша высунулось что-то светлое – мелькнуло и тут же исчезло – значит, его сигнал заметили. А секунд через десять под дождь выбежала первая девушка – Аня Демидова, двоюродная сестра Таи. За ней последовали и остальные – Нина, Шура… Последним показался Фёдор. Он взглядом отыскал Ивана, развел руками – и охотник понял, что Таи в шалаше нет.

Он посмотрел на лодки.

Потом – на тела охранников.

Освобожденные девушки, прихрамывая и спотыкаясь, бежали к лесу.

Охотники ждали распоряжений.

А Иван никак не мог решить, что теперь делать: спасать остальных, бросив Таю? Или спасать её, рискуя остальными?

– Ну что? – тихо спросил Антон. – Уходим или остаемся?

Федька перебежал от опустевшего шалаша к бункеру, прижался к стене. Случайно заглянул в окошко, испугался, увидев там огонек и охрану, отшатнулся.

– Уходите, – решил Иван. – Только тихо. А я попробую достать Таю.

– Один? – спросил Илко. – Может, всем вместе попробовать?

– Одному проще, – прошептал Иван. – Я переоденусь, подплыву на лодке к их кораблю, заберусь наверх, попытаюсь отыскать Таю.

– Думаешь, получится?

– Не знаю. Но рисковать я готов только собой. Так что – уходите. Мы и так сделали много. А Тая… Возможно, её уже нет в живых.

Иван заметил, как вздрогнул Федька.

– Идите, – повторил Иван строже. – Не тратьте мое время.

Он сел на корточки и начал раздевать самого здорового охранника – его форма должна была прийтись впору.

– Удачи, – сказал Илко, хлопнул Ивана по плечу и бросился догонять девушек. Антон, поколебавшись, последовал за другом. Только Федька всё стоял столбом, хлопал глазами.

– Ты чего? – спросил его Иван. – Давай быстрей!

Федька помотал головой. Кивнул на трупы. Сказал:

– Тут и для меня одежда найдется.

Он стоял, набычившись, и Иван как-то понял, что обычно послушный Федька больше ему не подчиняется. Что теперь приказывать низкороду бесполезно, он всё равно поступит так, как решит сам.

– Черт с тобой, – раздосадованно сказал Иван. – Чего тогда ждешь? Переодевайся быстрей!

Он вдруг услышал несильный хлопок где-то позади. Выпрямился, обернулся. Резкий свист заставил его упасть на колени. К тучам одна за одной взметнулись двенадцать ярких алых искр. А через пару секунд уже у самой границы леса вспыхнули зеленые огни, так же сопровождаемые громким свистом, явственно слышимым даже сквозь шум прибоя и дождя.

70

Ламия выпрямилась и застыла на задних лапах, похожая на кошмарную помесь медведя и богомола. Едва слышимый звук, который привлек её внимание, словно бы раздвоился, расплывшись, – и стал заметней. Она чуть повернула голову, определив точное направление, – свист шел от моря.

С той стороны, куда ушел её враг.

Ламия сорвалась с места.

Дождь давал ей силу. Она ловила на бегу холодные струи ноздрями и пастью. Бока её раздувались.

Она знала – не инстинктом чуяла, а звериным подобием разума понимала, – враг от нее уже не ускользнет. Его остановит море.

Некуда ему дальше идти.

71

Дверь бункера распахнулась. Иван шагнул из темноты навстречу выбежавшему человеку и практически в упор в него выстрелил. Ночной сторож упал, корчась в агонии. Он не успел понять, что произошло. Он не ждал нападения, он всего лишь следил за порядком в бункере.

Федька сунул ствол автомата в амбразуру и нажал спусковой крючок. Он никуда не целился и не берег патроны. Расстрелял один рожок, потом второй и третий. Попал ли в кого? Наверное. Сначала в бункере раздавались крики, кто-то попытался открыть ответный огонь, но, когда Федька отбросил заклинивший автомат и взял другой, в бункере было тихо.

– Уходите! – заорал Иван, заметив две тени, бегом возвращающиеся к ним от леса.

Огонь стремительно расползался по высоким пирамидам хвороста, освещая берег, – похоже, внутри каждой был спрятан запал.

Тени замешкались, встали.

– Убирайтесь! – проревел Иван. – Бегите домой! Уводите девчонок!

Пуля ударила ему под ноги, каменная крошка оцарапала колено. Он нырнул за угол бункера, где его поджидал Федька. Две пули впечатались в металлическую стену. Иван успел заметить вспышки – стреляли от лодок, из двух точек. Значит, переправу охраняли минимум два человека.

– Бегите! – опять проорал он далеким товарищам. Он понимал, что сейчас чувствуют Кондрат, Илко и Антон. На их месте он тоже бросился бы назад – спасать оказавшихся в ловушке друзей. Но сейчас он был не на их месте, а на своем.

– Вас застрелят! Идите прочь! Это приказ!

Наверняка они понимали то, что было ясно ему, – бежать по открытой местности, освещаемой разгоревшимися кострами, смертельно опасно. Иван видел лес, посеченный пулями и осколками. Он представлял, какой ад может начаться здесь буквально через несколько минут, если не раньше. Пока есть время, пока есть возможность спастись хоть у кого-то – надо бежать.

– Беги, – сказал он Федьке. – Может, успеешь. Я вас прикрою, сколько смогу.

– Нет, – низкород мотнул головой. – Беги сам, если хочешь.

– Не хочу.

Они оглянулись. Тени товарищей мелькали у самого леса. По ним стреляли со стороны лодок. Но, кажется, мазали. Кто-то из засевших у воды моряков то ли бросился в погоню, то ли решил поменять позицию – Иван увидел его силуэт через прицельную сетку, мягко спустил курок. Попал или нет – не понял. Но фигура исчезла.

Больше в погоню никто не рвался. Но Иван понимал, что это только пока. Если стрельба уляжется, если моряки поймут, что берег пуст, или догадаются, что противников мало, то пойдут в атаку и постараются нагнать беглецов. Может быть не эти моряки, что сейчас прячутся у плота и лодок, а их товарищи с корабля.

Знают ли там уже, что происходит на берегу? Или только видят огонь? Скоро ли появится подкрепление у переправы?

– Часа три надо кровь из носу продержаться, – сказал Иван Федьке. – Чтобы наши ушли подальше.

– А потом что?

– А потом… – Иван задумался.

Действительно, а что потом? Чужаки знают, где находится деревня. Возможно, моряки, захватившие заложников, уже окружили селение и ждут команды. Рация у них есть.

Допустим, охотники сумеют отбить деревню. Но к врагу придет подкрепление – отсюда.

Станут ли люди спасаться бегством? Возможно, Совет уже решил, что надо уходить, бросив дома. Но в этом случае деревня обречена – чужаки уничтожат всё. Получится ли восстановить хоть что-нибудь? Или община распадется и одичает?

– Мы убьем их, – решил Иван.

– Что? – Федька подумал, что ослышался.

– Убьем их всех.

– Как?!

– Пока не знаю. Начнем с тех, что на берегу. А дальше будет видно.

72

Ларионов только заснул, как в дверь постучали. Это был вахтенный. Козырнув, он доложил, что на барже наблюдается непонятная суета. На берегу горят костры. Сработали несколько сигнальных мин. Связи с бункером нет, поэтому неизвестно, что происходит.

– Мутанты? – спросил Ларионов. Зевота сводила скулы. Он плохо соображал.

– Возможно. Или дикари.

– А узнать поточней нельзя?

– Пока нет. Берег не отвечает.

Ларионов отпустил вахтенного, оделся, умылся, глотнул кипяченой воды из стального чайника и спустился в боевую рубку. По лицам собравшихся там офицеров было понятно, что обстановка не прояснилась. Не дослушав доклад дежурного, капитан прошел к перископу.

На барже действительно царила неразбериха. Бойцы лезли на крыши палубных надстроек, толпились у бортов. Не было заметно, что хоть кто-то пытается этим управлять.

– Стадо, – буркнул Ларионов и про себя добрым словом вспомнил мичмана Теребко – он, хоть и косячил, случалось, но такого бардака точно не допустил бы.

– Кто там сейчас старший? – спросил капитан.

– Был Юсупов, – отозвался дежурный офицер. – Но мы только что узнали, что он мутировал где-то час назад.

– И кто же сейчас управляет этим стадом?

– Точно не знаем, но…

Ларионов больше не мог сдерживаться. Он ударил кулаком в стену и заорал:

– Какого хрена вы тут делаете! Дураки старые! Не знают они ни черта! Офицеры называются! Пенсионеры!..

Ему страсть как хотелось выхватить пистолет и размозжить его рукоятью пару-тройку бестолковых голов и только потом пулями выбить из них ни на что не способные мозги.

– Где Соколов?! Пять минут на сборы! Через десять минут жду доклад! На этой гребаной барже должен быть порядок! Иначе я вас всех туда переведу!

Тяжело дыша, он приник к перископу, наблюдая за берегом. Потом вспомнил что-то, обернулся:

– Где пленница, которую допрашивали последней?

– На барже, – ответил кто-то из офицеров.

– Почему не вернули на берег?

– Пиджак попросил её оставить, чтобы прояснить какие-то вопросы по Коктейлю. А утром Орлов должен был продолжить допрос.

– Пиджак сейчас в лаборатории?

– Так точно.

Ларионов покачал головой:

– От меня прячется, гаденыш… Нет, я точно сегодня кого-нибудь пристрелю!

73

Молодая красивая зарка Пиджаку Валере понравилась. Она и держалась с достоинством, и соображала хорошо. Валера даже немного пожалел, что он Чистый, – не всерьез, конечно; просто подумал, что если бы его костюм сейчас потерял герметичность, то он нашел бы, чем скрасить эту беду.

При условии, конечно, что не мутировал бы в ту же минуту.

Дикарка так понравилась Валере, что он решил за ней поухаживать, оправдывая это пользой для дела. Было видно, что допросы для девушки прошли нелегко. Да и на берегу, надо думать, ей крепко досталось. Пленниц специально оставили там, чтобы у бойцов на барже от такого соседства не возникли дурные мысли. Но берег охраняли точно такие же неуправляемые болваны – только в бункере их было меньше, чем здесь.

Валера принимал пленницу в нестерильном тамбуре лаборатории. Он распорядился принести гостье поесть, лично приготовил для нее чай в большой колбе.

Улыбаясь, Валера попытался объяснить дикарке, что не желает ей зла, – он еще воспринимал её не как равного собеседника, а как разумного испуганного зверька. Он говорил о том, что им хочется разгадать секрет Коктейля, что в этом и заключается его работа. Что смерти её соплеменников были досадной ошибкой, что всё планировалось решить иначе, но вмешался случай.

Она слушала.

Он, думая, что интонации важней слов, рассказывал о том, как секреты их племени способны спасти многие человеческие жизни. Что эти тайны даже – как знать? – могут изменить весь мир, и тогда люди, а не мутанты станут главной силой на планете, как это было раньше.

Он пытался описать ей беззаботную жизнь в прошлом, о которой она вряд ли что знала. Рассказывал про телевидение, про автомобили, про изобилие еды, которую не нужно было добывать и которая не портилась очень долго.

И тут дикарка сказала:

– Я знаю, что такое стерилизация и чем она отличается от пастеризации. Мы делаем консервы…

Когда на палубе поднялся шум, Валера как раз пытался добиться от девушки подробностей, касающихся употребления Коктейля. Как он понял, его пили не постоянно, а по особым датам, по праздникам. Но была ли в этом какая-то система?

В дверь постучали.

Валера откинул полог, открыл.

– Чего надо?

Охранник заглянул в тамбур, неловко козырнул, поинтересовался:

– У вас все в порядке?

– Да. А что-то не так?

– На берегу стреляют. Возможно, дикари напали.

– Ну так разберитесь с этим, – недовольно сказал Валера. – У меня другая задача.

Он прикрыл дверь. Повернулся к девушке и понял, что она всё слышала.

– Я знаю, кто это, – сказала она и улыбнулась так, что Валере стало жутко.

– И кто же? – спросил он, невольно поёжившись.

– Обычный человек. Но он не один. С ним духи его предков. Наши братья-защитники…

74

Трех человек, охраняющих лодки, Иван расстрелял из пулемёта. Для этого ему пришлось обойти врага по линии прибоя. Пока Федька, закрывшийся в бункере, отвлекал моряков стрельбой из разного оружия, Иван скрылся в темноте и потом долго полз в холодной воде, стараясь не замочить тяжелый пулемет. Он зашел в тыл противникам. Он видел, как они, прячась за бревнами, воюют с воображаемым врагом. По их переговорам можно было понять, что они думают, будто в бункере укрылась минимум дюжина дикарей, а второй такой же отряд ждет в лесу подходящего момента, чтобы выйти на открытое место и броситься в атаку.

Иван не хотел стрелять в спины врагов. Да и не видел в этом смысла. У него как раз появился план – ему нужны были пленники.

– Сдавайтесь! – крикнул он.

Но моряки то ли не поняли, какую опасность представляет засевший в тылу охотник, то ли просто лишились разума с перепугу: они повскакивали и открыли огонь по черным волнам, набегающим на берег.

Иван срезал их двумя очередями – пулемет не слишком отличался от знакомого ему автомата. Он успел заметить, как из-за плота поднялся в рост высокий, по-подростковому нескладный человек, занес над головой какую-то округлую штуковину, кинул её. Иван шлепнулся в волны. Взрыв выплеснул воду столбом; что-то горячее рвануло плечо. Иван потерял пулемет, прыгнул вперед, не обращая внимания на повисшую плетью руку, и заорал:

– Не шевелись! Убью!

У него был один нож.

У противника оставался автомат.

Но оружие уже не имело значения.

Моряк испугался дикаря. И это всё определило. Иван налетел на него, как зверь, как голодный мут. Вырвал автомат. Занес нож.

– Хочешь жить? Хочешь?

Федька осторожно высунулся из бункера, убедился, что в его сторону никто не стреляет, побежал к лодкам – товарищу на подмогу. Но тому помощь была не нужна.

– Сколько вас? Кто еще остался? – Иван нависал над трясущимся чужаком. Тот вздрагивал, ожидая удара ножа, жмурился, отворачивал лицо, закрывался руками.

– Хочешь жить, отвечай!

– Никого… Нас четверо было… Остальные в бункере… На крыше… И в шалаше…

– Вставай! Сделаешь, как я скажу, останешься живой! Понял?

– Да-да…

– Я ищу девушку. Её увозили на лодке. Понимаешь, о чем я говорю?

– Понимаю. Видел её.

– Знаешь, где её держат?

– Да. Их всех держали отдельно от нас. В допросной.

– Проведешь нас к ней. И не пытайся обмануть!

Федька вернул Ивану винтовку, побросал в лодку трофейное оружие, прикрыл его кожаными штанами и паркой, сам забрался туда же, навел автомат на бледного моряка. Тот был молод, ему, наверное, и семнадцати не исполнилось – еще жить и жить до мутации.

Иван обыскал трупы, снял боекомплект и кое-что из одежды. Закончив переодеваться, сменил Федьку. Спросил у трясущегося моряка:

– Сможешь придумать, как нам подняться на корабль, чтобы никто ничего не заподозрил?

Тот дернул плечом:

– Не знаю.

Иван подвинулся к нему ближе, предложил свой вариант:

– Например, я прямо сейчас отрежу твою руку по локоть и скажу встречающим, что тебя нужно срочно лечить. Твои друзья займутся тобой и не обратят на нас внимания. Хороший план?

– Нет… Не надо так… Я придумаю что-нибудь…

– Думай поскорей!

Иван заставил моряка спустить тяжелую лодку на воду – тот вместе с Федькой тащил её за корму, а Иван, не отпуская винтовку, подталкивал нос. Через пару минут суденышко свободно закачалось на волнах. Иван перевалился через борт первым, потом подал руку Федьке. И уже вместе они затащили морячка, тут же велев ему браться за весла.

– Сколько человек на корабле? – спросил Иван, бинтуя плечо. Рана оказалась небольшая, боль можно было перетерпеть, а кровь уже почти остановилась.

– Примерно семьдесят осталось, – ответил пленник. – Остальные в походе. И еще несколько десятков человек Чистых. Я точно не знаю, сколько их. Они почти всегда на подлодке.

– Где? – не понял Иван.

– На подводной лодке. Атомный подводный крейсер. Еще с тех времен. Он работает. Чистые там живут. У них еще одна такая же лодка есть. И бункер на берегу. У них много чего осталось. Только они старые почти все. У них три женщины было. За все время родилось то ли восемь, то ли девять детей.

– А ты откуда знаешь?

– Я – один из этих детей. Последний, что родился. То ли восьмой, то ли девятый.

– И почему ты не с ними?

– Так получилось…

Ветер становился сильней, волны делались круче. Лодку порой швыряло так, что приходилось цепляться за борта, чтобы не вылететь. Федька бешено орудовал черпаком, выплескивая воду наружу, но она прибывала – ноги тонули уже по щиколотку.

– Я влюбился, – сказал морячок. Кажется, он пытался разжалобить пленивших его охотников. – Ей было семнадцать, и она была зарка. Однажды я поругался с отцом и убежал к ней. Я не собирался становиться заром… Но так вышло… После этого мне пришлось остаться в казармах – зато я был вместе с ней. Отец так и не простил меня. А через полгода моя возлюбленная мутировала, и мне пришлось её застрелить.

– Как тебя зовут? – спросил Иван, помолчав.

– Юра.

– А как звали её?

– Таня.

– Ту, за которой мы плывем, зовут Тая. Правда, похоже?

– Да…

Берег отдалялся. Его уже было бы не разглядеть за дождем, если бы не полыхающие костры. Зато туши кораблей теперь отлично просматривались. Подводная лодка была похожа на скалистый мыс, обточенный ветрами и морем. Лишь несколько вспыхивающих цветных огоньков выдавали, что это рукотворное сооружение. На барже огней было куда больше.

– Ты уже придумал что-нибудь? – спросил Иван у моряка, ворочающего тяжелыми вёслами. – Или будем действовать по моему плану?

– Придумал, – поспешно ответил тот. – Я скажу, что вас прислал Теребко.

– Кто?

– Это мичман. Его люди искали вашу деревню. Они привели сюда заложников.

– Мичман? – вспомнил Иван. – Я знаю его!

– С ними нет связи. Логично, что он отправит посыльных. Все этого ждут. Никто ничего не заподозрит.

– А стрельба на берегу? Огонь?

– Скажу, что вас преследовали дикари.

– Неужели людей мичмана не помнят в лицо?

– Сейчас дождь и темно. Испачкайтесь сильней, и вас никто не узнает. Тем более что в поход набирали людей из разных казарм. Многие до сих пор держатся своими компаниями, не заводя новых знакомств. Не думаю, что кто-нибудь заподозрит обман, особенно если сказать, что на берегу продолжается бой. Но вы должны молчать!

– Почему?

– Ваша речь отличается. Не слишком сильно… Но все же будет лучше, если вы помолчите.

– Значит, за нас начнешь говорить ты?

– Да.

– И мы должны тебе довериться?

– Но вы же просто хотите забрать свою девушку… Я готов помочь!

Иван нахмурился.

– Если ты что-то задумал… Первый мой выстрел будет в тебя!

– Я это уже понял.

– Хорошо… Что еще ты придумал?

– На корме и носу баржи лежат надувные плоты. Они под брезентом, но вы легко их найдете. Когда надумаете бежать, просто сбросьте любой из плотов вниз. Он надуется автоматически. Прыгайте за ним и уплывайте.

– Спасибо за совет, – сказал Иван. – Но вряд ли он пригодится.

– Почему?

– Ты же сам первый начнешь стрелять по этому плоту. Разве не так?

– Нет, – Юра нахмурился. – Зачем?

Иван не ответил, отвернулся, глядя на приближающееся судно.

Луч прожектора поймал их, когда высокий, кажущийся неприступным борт уже нависал над ними. Они спрятались за баржей от непогоды, но даже здесь было страшно – казалось, что волны вот-вот разотрут лодку о железную стену. Морячок Юра, выбиваясь из сил, работал вёслами, пытаясь удерживать шлюпку на безопасном расстоянии.

– Кто такие? – проорали сверху.

– Береговой отряд! – отозвался Юра и покосился на охотников. Он отлично понимал, что если обман не удастся, то на корм рыбам пойдут все пассажиры лодки.

– Назовись!

– Юрка Блатной! Со мной два гонца от мичмана. Принесли новости, но они легко ранены! Плохо соображают.

– Что там на берегу?

– Потом расскажу! Давайте концы, пока нас тут не разнесло в щепки!

Иван внимательно следил за юнцом. Тот держался уверенно. Он словно забыл о своем недавнем страхе, об унижении. Поверил, что охотники никого не тронут, заберут пленницу и просто исчезнут?

Или он что-то задумал?..

Над бортом выдвинулись шлюпбалки, вниз упали фалини и стропы – Юра, бросив вёсла, подхватил их, стал крепить. Минуты через три наверху заурчали моторы лебедок, и лодка, чуть кренясь и покачиваясь, плавно пошла вверх.

Иван приготовился стрелять, но постарался, чтобы эта готовность не слишком бросалась в глаза. Федька тоже напрягся, вцепился в автомат. Охотники надвинули непривычные головные уборы едва ли не на самые глаза. Их скулы и щеки были испачканы смолой.

– Уходите как можно скорей, – велел им морячок Юра. – После того, как мы окажемся на борту, я ничего не могу гарантировать. Надеюсь, вы понимаете это.

– Первая пуля – твоя, – шепнул ему Иван.

Палуба была уже близко. Сверху на них смотрели десятки глаз. Неужели никто ничего не заподозрит?

75

Ламия знала, что такое огонь, и опасалась его. Но высокие костры задержали её разве только на несколько секунд. Она обогнула их, издалека чуя жар, закружилась, заметалась по истоптанному берегу. Запах пролитой здесь крови мешал ей. Мертвые тела еще хранили живое тепло и вызывали обильное слюноотделение – Ламия успела проголодаться. Но рядом с телами она обнаружила следы настоящего врага – и жажда мести вытеснила все прочие чувства.

След вёл в море.

Ламия подошла к самой воде. Волны били её под брюхо. Она встала на дыбы и разочарованно завыла, решив, что враг все же нашел возможность ускользнуть от нее.

А потом морской ветер донес до её чутких ушей отзвуки голосов и лязга, запахи дыма и человеческого пота.

Ламия увидела далеко во мгле скопище тусклых огоньков. Она поняла, что враги спрятались от нее там.

Зарычав, она бросилась в волны и поплыла к призрачным огням.

76

Дюжина рук протянулась к ним, чтобы помочь выбраться из лодки. Моряк Юра легко спрыгнул к товарищам и почти сразу исчез за их спинами. Иван понял, что наступил решающий момент. Он ловил каждый взгляд, направленный на него. Замечал каждый жест, могущий представлять опасность. Он готовился как можно дороже продать свою жизнь и рассчитывал, что десяток моряков он с собой на тот свет забрать успеет.

Но стрелять не пришлось.

Их высадили из лодки, их похлопали по плечам, поинтересовались здоровьем. Иван старательно прятал лицо, мычал что-то нечленораздельное. Федька и вовсе выглядел идиотом. Но это, похоже, никого не смущало.

А тем временем Юрка что-то вещал, отвлекая внимание на себя, рассказывал громко о нападении дикарей, жестикулировал, пятился. Вокруг него собиралась толпа. И Иван уже пожалел, что предпочел винтовку пулемету – эх, выпустить бы сейчас длинную очередь от бедра, выкосить бы всю эту компанию! Как можно быть такими беспечными? Неужели они настолько верят в свою безопасность здесь, что даже оружие не всегда с собой носят?

Иван схватил Федьку, потянул его за собой, примерно угадывая направление, где надо искать Таю, – Юра пытался им объяснить географию баржи, но не слишком в этом преуспел.

– Как дела у мичмана, парни? – обратился к ним бородатый моряк. Его лицо было перечеркнуто шрамом, и казалось, что одна часть его лица смеется, а другая злобно скалится.

Иван поспешно отвернулся, делая вид, что не услышал вопроса.

– Ты глухой, что ли? – не отставал бородач. – Эй, парни, вы чего?

Иван затащил Федьку за угол невысокого дощатого строения, нырнул в тень, сгустившуюся в узком проходе. Под ногами что-то загремело, покатилось – похоже, здесь давно никто не ходил.

– Вы куда? – Бородач кинулся за переодетыми охотниками. – Эй!

Иван быстро огляделся, вытащил бритвенно острый тесак, спрятал его за спиной, шагнул преследователю навстречу, улыбнулся.

– Мы заблудились, – сказал он.

Заплывшие глазки бородача расширились.

– Вы кто… – начал было он, но Иван выкинул руку с тесаком вперед, ладонью закрыл рот настырному моряку и завалил его на бок. Дождавшись конца агонии, он выдернул клинок и вытер его об одежду жертвы.

– Уходим, – шепнул он застывшему в тени Федьке и подтолкнул его к свету.

На палубе горел костер. Три человека жарили что-то, насаженное на проволочные шампуры, – может, крыс, может, рыбу. Увидев появившуюся из тени парочку, они насупились, замолчали – наверное, не хотели делиться.

Иван и Федька обошли компанию стороной, прикрывая лица ладонями, словно бы пряча глаза от света. Их никто не остановил и даже не окликнул.

Застроенная часть палубы была похожа на сказочный городок, виденный Иваном в одной из книжек: десятки крохотных домиков, порой налезающих друг на друга; узкие извилистые проходы, светящиеся окошки любых форм, приоткрытые двери, вывешенная для просушки одежда, фонари, костры в жаровнях и даже домашние животные – охотникам попались две ободранные кошки и старый пес, дремлющий под навесом в груде рыбацких сетей.

Только жители этого городка не походили на персонажей сказок.

Морякам, похоже, было запрещено находиться одним. Практически всегда они держались минимум по трое. Уединиться можно было только в надежно запирающихся строениях – не в деревянных сарайчиках и не в брезентовых домиках, а исключительно в металлических коробках, похожих на береговой бункер. В некоторых было довольно уютно – Иван успел заметить это, заглядывая в приоткрытые двери или светящиеся оконца. Но сам он жить в подобных условиях вряд ли бы смог. Даже его холостяцкий чум был куда просторней и чище этих кабин.

Беспокойство охотников росло с каждой минутой. Они так и не поняли, где искать Таю. Иван всё ждал, что наивный Юра поймет свою ошибку, поднимет на барже тревогу. А может, он не наивный, а просто хотел таковым казаться? Может, он придумал хитрый план, чтобы выжить, и сейчас два десятка моряков тихо рыщут по закоулкам выстроенного на палубе городка, высматривая непрошеных гостей, а остальные притворяются, будто ничего не происходит: как обычно, играют в кости, стоят на постах, стирают замызганную форму, следят за берегом, перебирают оружие, жарят на углях мясо и пьют украдкой вонючую дурманящую жидкость.

– Слышал, на берегу всех перестреляли?

Иван не понял, кто это сказал, закрутил головой. Увидал нескольких человек, вставших на выступе плоской крыши. Там у моряков, похоже, был оборудован наблюдательный пост.

– Дикари, – отозвался второй голос. – Пришли за своими девками. Забрали и смылись. Зуб отдам, если они всё еще там.

– Ну, одна-то у нас осталась!

– Ой, нелегко ей теперь придется! Отработает за всех!

Моряки загоготали.

– Не надейтесь, – вмешался в разговор кто-то третий. – Её сейчас Чистый обихаживает, я в охране стоял, видел, как он перед ней выделывался. Дедок старый, а на молодуху хвост задирает!

– Да не старый он. У Чистых возраст иначе считается.

Иван поднес палец к губам, велев Федьке не шуметь, шагнул под навес, прижался к стене, слушая чужой разговор. Он надеялся узнать, где сейчас Тая. Но моряки переключились на другую тему:

– Похоже, сегодня опять всё начальство поменяют. Комиссия от Чистых уже вышла, скоро тут будет. Говорят, ждут новостей от мичмана. Он посыльных прислал, только они какие-то странные. Как пришибленные. Видели их?

– Ага. Я одному руку подал, а он шарахнулся.

– Один вроде на Карима похож. А второго я не узнал.

– Ну чего вы к ним прицепились? Они от дикарей еле ноги унесли. Юрка говорит, что в бункере всех перестреляли – прямо во сне.

– Да этот твой Юрка тоже какой-то странный… Не верю я ему! Из-за девки от Чистых ушел. Разве так бывает?

Разговор переключился на баб. Иван, отчаявшись услышать что-то полезное, кивнул Федьке – «пошли дальше».

Но тут где-то на другом краю баржи раздался выстрел. Стреляли не из автомата, из чего-то более солидного.

Голоса наверху, наперебой рассуждающие о женских прелестях, смолки. Да и вся баржа, казалось, притихла.

А через пару секунд тишину расколол рокот автомата. Истошно закричали люди. Надрывно зазвенел колокол, напомнив Ивану о деревенском набате.

– Мутация? – предположили наверху.

– Похоже, что-то посерьезней…

Стрельба сделалась непрерывной, крики не прекращались. Нагоняя страх, завыла сирена. Высоко в небо взлетели две белые сигнальные ракеты, потерялись в дождевой мгле, потом опять появились.

– Муты! – сказали наверху.

Иван облегченно выдохнул. Он уже начинал думать, что Юрка проболтался и тревога связана с ними.

77

Парадный забортный трап спускали только для особых случаев – обычно для встречи офицеров с подлодки. Но не всякий Чистый удостаивался такой чести. Мелочь, вроде Пиджака Валеры, обходилась веревочной лестницей, но чаще поднималась вместе со шлюпкой.

Лейтенант Соколов такого обращения не потерпел бы.

Он был кадровый офицер, все его близкие родственники минимум трех поколений служили в армии: в воздушных силах и на флоте. Он и в прежние времена не очень-то жаловал рядовых бойцов, считая их ленивыми и безответственными. Гонял в три шеи, требуя соблюдения уставов, – попробуй козырни небрежно, проходя мимо, потом минут двадцать здесь же будешь отрабатывать воинское приветствие в движении. А уж большую часть заров Соколов за людей не считал, относился к ним, как к говорящим зверькам, дрессировал их. Они его тоже не любили и боялись даже больше, чем капитана Ларионова.

Впрочем, Чистые и зары лицом к лицу встречались редко – это устраивало обе стороны.

Лейтенант Соколов и в этот раз предпочел бы обойтись без личной встречи с оравой бойцов, потерявших, кажется, всякое представление о дисциплине. Однако приказ есть приказ: Соколову и еще двум офицерам пришлось лезть в герметичные костюмы и покидать лодку через главный шлюз. Широкая шлюпка с флажком на носу уже поджидала гостей, болтаясь у плавучего причального сооружения. Четыре гребца стоя приветствовали появление офицеров.

До забортного трапа, спущенного с кормы баржи, дошли на веслах минут за десять, несмотря на качку, дождь и крепнущий ветер.

А когда лейтенант Соколов уже поднимался наверх, около шлюпки появился мут.

Первым его заметили бойцы, готовящиеся встретить начальство наверху у трапа. Они увидели в волнах нечто темное. Кто-то крикнул, что это тюлень, и приготовился выстрелить, но более сообразительные товарищи остановили его – неизвестно, как отреагируют офицеры на стрельбу в их сторону.

«Тюлень» нырнул и появился вновь у самой шлюпки. Бойцы сверху предостерегающе закричали, один из гребцов перегнулся через борт и наклонился к воде, чтобы посмотреть, о чем предупреждают товарищи. Он увидел клыки в широко распахнутой пасти, отшатнулся – но было поздно.

Мут раскусил череп гребца, словно морскую раковину, и, навалившись на борт, качнул шлюпку так, что она черпнула воды.

Выстрел из СВД прозвучал, когда лейтенант Соколов и сопровождающие его офицеры практически поднялись на борт. Самый догадливый из встречающих уже орал: «Скиньте трап!» – но было поздно.

Мут выпрыгнул из воды на добрых два метра и оказался на ступенях. Пули не смогли его ни остановить, ни задержать. В мгновение ока вынырнувшее из морской пучины чудовище перенеслось на борт баржи и заметалось, громко фыркая и рыча, расшвыривая людей в стороны, ломая им спины и конечности.

Лейтенант Соколов остался цел. Мут просто сбил его, отбросив на пару метров в сторону. Человеку падение не повредило, а вот костюм удара не выдержал.

Лейтенант Соколов попытался зажать дыру руками, но это ему не помогло.

Начиная задыхаться, он вытаращил глаза.

Он успел увидеть, что один из его друзей мертв – маска его костюма была заляпана кровавыми сгустками изнутри, а второй, потеряв левую руку, корчится в агонии.

Бойцы бестолково носились по палубе, пытаясь попасть в удивительно резвого мута. Кто-то наконец-то пустил ракеты, кто-то догадался раскрутить сирену. Два бойца стаскивали брезентовый чехол с ДШК, установленного на станке у левого борта.

Лейтенанту дико хотелось обругать этот сброд, не способный справиться с одним-единственным мутом. Но вместо слов из горла рвался неразборчивый хрип.

Он растянулся на холодной палубе, думая, что умирает, но на самом деле обращаясь в чудовище.

Его товарищ, оставшийся без руки, уже превратился в мута. Только этого пока еще никто не заметил…

78

Тая нашлась сама.

Она выбежала из-за невысокого строения, в котором, кажется, был устроен склад, и едва не сбила Ивана с ног.

– Простите, – сказала она.

– Прощаю, – ответил он и улыбнулся.

Девушка узнала его, глаза её заблестели, губы дрогнули, но она тут же отвела взгляд, чего-то испугавшись. Мгновением позже Иван понял, чего опасалась Тая. Три человека, спешащие за пленницей, могли опознать в нем чужака.

– Вы знаете, что происходит? – обратился к охотнику человек в прозрачной маске и нелепом костюме с горбом на спине. Голос его звучал глухо.

Иван пожал плечами. Ответил коротко:

– Муты.

Он мог бы убить человека в странном костюме, если бы не два здоровенных моряка, вставших у того за спиной. Их одежда не отличалась от принятой на судне формы, но грудь одного была увешана металлическими побрякушками разных форм, а на голове второго красовался тяжелый шлем с короткими рожками. Эта парочка с большим подозрением взирала на мир, их пальцы лежали на скобах спусковых крючков, а стволы коротких автоматов так и рыскали из стороны в сторону, время от времени вновь нацеливаясь дулами на замерших Ивана и Федьку.

– Приказываю сопровождать меня, – сказал человек в странном костюме. – Будете прикрывать, пока я не вернусь на подлодку. Ясно?

Иван и Федька кивнули.

Тая облегченно выдохнула.

На корме, похоже, царила полная неразбериха. Стрельба не прекращалась, слышались крики. Кто-то пытался защищаться, не видя толком врага. Кто-то бежал, прятался, закрывался в домиках, многие из которых, казалось, мог разнести не то что здоровый мут, но и просто сильный ветер.

– Что встали? – прикрикнул человек в странном костюме. – Двигайте вперед вместе с девчонкой!

Иван догадался, что этот тип использовал Таю. Он прикрывался ею, рассчитывая, что мут, оказавшись рядом, набросится на нее первую. И тогда эти два громилы расстреляют из своих коротышей и девушку, и жрущую её тварь.

Иван отодвинул Таю, шепнул ей:

– Держись за нами, – и уверенно двинулся вперед.

Им навстречу бежали люди с искаженными лицами.

На одном горела одежда. У другого не было руки. За третьим волочилась какая-то серая пятиметровая веревка, и только поскользнувшись на ней, Иван понял, что это выпавшие из распоротого брюха кишки.

Буквально за несколько минут хаос распространился на всю баржу. Кто-то орал, призывая к порядку. Кто-то с перепугу начинал палить в любую тень. Кто-то сбрасывал на воду надувные плоты, пробовал спустить лодку. Но находились и те, кто пытался установить порядок. Несколько небольших отрядов деловито готовились к обороне. Около одного из них, расположившегося возле массивной лебедки, человек в странном костюме задержался – кажется, он встретил здесь кого-то знакомого.

– Видели мутов?

– Да! – заорал один из моряков, тыча пальцем куда-то влево, потом вправо, потом и вовсе себе за спину. – Да! Да! Видели! Одного пристрелили уже! Но их там слишком много! Они везде!

– Заткнись, Мурло, – велел крикливому товарищу сосед, расположившийся в канатной бухте, похожей на птичье гнездо. – Мутов не так много. Одного мы действительно пристрелили. Это был лейтенант Соколов.

– Соколов пристрелил?

– Нет. Соколова пристрелили – он мутировал. И его друг тоже. Но он еще бегает, зараза. А всё началось из-за морского мута. Он выпрыгнул из воды, когда Чистые поднимались по трапу.

– Трап еще там?

– Вроде да.

– Понятно… Спасибо, Мясник!

– Да не за что. Попробуешь пробиться к своим, Пиджак?

– Ага.

– Отдай нам бабу!

– Забирай. Но только после того, как я буду на лодке!

– Договорились!

Мясник покинул «гнездо», свитое из каната, присоединился к парочке здоровяков. Он был не так расторопен, как они, и значительно их слабей. Зато он оказался более сообразителен.

– А это что за черти у тебя, Пиджак? – спросил он, кивнув на Ивана и Федьку.

– Мне-то откуда знать? – отозвался Валера, недовольный задержкой.

Иван не стал дожидаться продолжения разговора, догадываясь, что ничем хорошим он для них не кончится, дернул Федьку за руку, перебежал вперед на десяток шагов.

Он и затылком чуял, как внимательно следит за ними Мясник.

Возможно, от немедленного разоблачения их спасло только появление мута. Он еще был похож на человека, на нем висели обрывки точно такого же костюма, что был на Пиджаке. Даже челюсти мута почти не изменились. Зато сила его была неимоверная: он размахивал стальной балкой, как будто это была тростинка.

Иван едва увернулся от удара.

Федька отпрыгнул назад, прижал Таю к стенке.

Мут размахнулся, но искривленная балка зацепилась за пролом в стене, и Иван успел выстрелить. Пула попала муту в голову, сорвав кусок скальпа и выбив кусок кости. Однако мутанта это не убило – видимо, мозг был не задет. Он только закрутился на месте, потом отпустил свое орудие и прыгнул далеко в сторону, перескочив покосившуюся дощатую постройку.

Небольшой отряд, сопровождающий Чистого, немедленно продолжил свой путь.

Корма уже была рядом, когда Мясник поймал Таю за руку:

– Останешься со мной.

Пиджак не стал спорить. Он стоял у борта, видел подлодку, и парадный трап, и качающуюся на волнах шлюпку, в которой, раскинув руки, кто-то лежал. Спасение было рядом. Он повернулся к своим телохранителям, сказал:

– Дракон, Пахарь – на весла. А вы двое… – Пиджак посмотрел на Ивана и Федьку. – Вы прикрывайте нас сверху. Мы должны отчалить. Если всё получится, напишу ходатайство о вашем награждении.

Один из здоровяков уже спускался по трапу в шлюпку.

Тая вырывалась из лап Мясника.

Федька тискал автомат.

Иван лихорадочно пытался что-нибудь придумать.

Мясник шлепнул девушку ладонью по щеке – это больше было похоже на удар доской.

Федька резко выпрямился и шагнул к Мяснику. Автомат в его руках задрожал.

Иван, мгновенно оценив обстановку, рванулся к Пиджаку, рассчитывая взять его в заложники, но пуля, пущенная Драконом, ударила его в забинтованную руку. Кровь брызнула на костюм Чистого, на его маску. Иван упал на ребристый металлический пол, обдирая колени. Кровь пролилась прямо под огромные башмаки Валеры Пиджака.

– Это не наши… – прохрипел Мясник, прижимая огромные ладони к изрешеченному пулями брюху. Глаза его потухли, он съежился и завалился на бок.

Тая прижалась к Федьке.

– Бегите! – крикнул им Иван, пытаясь встать. Раненая рука, пробитая второй пулей, не держала – подламывалась; ноги скользили; перед глазами кружились яркие пятна, а в ушах пульсировал гул.

Валера Пиджак пятился от охотника, оставляя дорожку кровавых следов.

Дракон поправил съехавшую на глаза рогатую каску и наставил короткий автомат Ивану в переносицу. Выстрелить он не успел – прямо на него откуда-то сверху, обрывая натянутые бельевые веревки и провода, свалился мутант с пузырящейся дырой в голове.

Иван кое-как поднялся на четвереньки.

Мутант руками рвал моряка – тот был еще жив, и даже пытался сопротивляться, но недолго – рогатая каска откатилась вправо, из нее вывалилась оторванная голова, уставилась тусклыми глазами на Ивана.

Мут жадно хлебал кровь, присосавшись к лохмотьям плоти на плечах обезглавленного здоровяка-телохранителя. Хлюпал, сопел, зыркал по сторонам.

Ивана едва не вырвало.

Он пополз в тень, уже не веря в спасение. Уперся затылком в чьи-то ноги. И тут же над его головой прозвучал выстрел.

Мут дернулся. Из дыры в его черепе выплеснулось нечто густое, и он ткнулся мордой в палубу, захрипел, завозился, до самой кости сдирая кожу о шершавый металл, словно снимая человеческую маску со своего настоящего, жуткого лица.

Еще один выстрел прекратил агонию.

Чьи-то руки подхватили Ивана, приподняли его, потащили куда-то. Охотник все пытался разглядеть, кто это. И только когда его приволокли за рухнувшую постройку, пихнули в тесный угол, заваленный брезентом и метковиной, он сумел поднять голову. С немалым трудом он сфокусировал взгляд на людях, зачем-то пытавшихся его спасти. Увидел, что это Федька и Тая, исступленно заругался на них, требуя оставить его и бежать, пока есть возможность. Но они его не слушали. Или не слышали – вокруг стреляли, орали, колотили в набат, выла сирена, хлестал дождь и трещал огонь.

Иван попытался вырваться, но боль в простреленном плече едва не лишила его сознания. Он обмяк, повис на руках друзей. Случайно посмотрев в сторону, он увидел, что человек в странном костюме уходит за борт.

Валера Пиджак бежал с корабля.

Спускался по парадному трапу.

79

«Сбежал! Сбежал! – пульсировало в голове. – Спасся! Выжил!»

Тяжелая шлюпка едва двигалась, несмотря на то, что единственный гребец со всей силой налегал на вёсла. Валера смотрел, как медленно приближается подлодка, боялся, что их унесет в море или выбросит на берег, но мысль помочь Пахарю не приходила ему в голову.

С немалым трудом они все же смогли причалить к качающимся понтонам. Хватаясь за веревочные перила, перебрались на плавучую платформу, с которой уже можно было перейти на корму подводного крейсера.

– Прикрывай меня! – прокричал Валера бойцу. Тот кивнул – ему тоже не хотелось возвращаться на баржу, пока не уляжется паника. В том, что всё скоро кончится, он не сомневался, – мутов прикончат, пожары потушат, найдутся и те, кто организует бойцов. Без жертв, конечно, не обойдется. И Пахарь не хотел быть в их числе.

Кормовой люк, как и ожидалось, был закрыт.

Валера, задыхаясь, добежал до главного входа, кулаком надавил кнопку переговорного устройства:

– Открывайте! Открывайте!

Ему ответили почти сразу:

– Соколов? Почему так быстро вернулся?

– Соколов мутировал! – заорал из-под маски Валера. – Заразился и мутировал!

– А ты кто?

– Лейтенант Истомин!

– Кто?

– Валера Пиджак!

– А! С тобой всё в порядке?

– Да! Да!

– Мне надо доложить капитану о твоем возвращении. Подождешь?

– Конечно…

Валера вцепился в отполированную скобу, приваренную около вертикального люка. Обернулся, глядя на волнующееся море, чувствуя себя ничтожной песчинкой на его фоне.

– Пиджак! – позвал его голос из переговорного устройства.

– Слушаю!

– Капитан спрашивает, что происходит на барже.

– Муты прорвались. Идет бой.

– Сколько мутов?

– Не знаю. Вроде немного. И есть подозрение, что на борт каким-то образом проникли дикари.

– Что? С чего ты взял?

– Девчонка, которую мы допрашивали… Она была со мной… И она, кажется, узнала двух человек… Так мне показалось… Думаю, они пришли за ней. Видимо, это они устроили переполох на берегу.

– У нас есть причины волноваться?

– Не думаю, – ответил Валера. – Бойцы справятся. Это всего лишь несколько мутов и парочка дикарей.

– Хорошо. Жди.

– Только поторопитесь! – сказал Валера. – У меня воздух на исходе!

Он опять повернулся лицом к морю, глядя на огни далекой баржи. Маска была мутная, даже струи дождя и морские брызги не очистили её полностью.

Он провел по ней перчаткой, вспомнил, как кровь подстреленного предателя плеснула на стекло маски, и усмехнулся.

Валера Пиджак верил, что теперь у него всё будет хорошо.

80

Ламия металась по барже, словно ночной демон – бесплотный, стремительный и неуязвимый. Ненавистный враг был где-то здесь – больше ему некуда было деться, – и она искала его. Но на барже было слишком много людей, их запах мешал, от производимого ими шума кружилась голова. И они пытались её остановить, думая, что имеют дело с обычным мутом.

Она убивала тех, кто стрелял в неё, и тех, кто оказывался у нее на пути.

До остальных Ламии не было дела – ей были нужны только те двое, что убили её детей.

Прошло не так много времени, и моряки догадались, что им противостоит не обычный мутант, а какое-то неведомое прежде создание. Ужас прокрался в сердца тех, кто успел разглядеть Ламию. Страх поселился в душах бойцов, стрелявших в нее и видевших, что пули не причиняют ей вреда…

Знакомый запах заставил Ламию остановиться. Три пули тут же впились в её тело, одна скользнула по черепу. Рефлексы направили Ламию в нужную сторону – она раздавила одного стрелявшего, разгрызла лицо второму. И вернулась на место, стала описывать круги по палубе, отыскивая источник запаха.

Она нашла его на корме.

Здесь пролилась кровь одного из её врагов. Дождь всё смыл, но запах остался. Ламии не нужны были глаза, чтобы увидеть цепочку следов, ведущих к борту.

Она прыгнула на ступени трапа. Замерла у самой воды, держа нос по ветру, подергивая ушами.

Он опять ушел.

Опять ушел в воду.

Она приподнялась на задние лапы, вытянула шею.

Ламия не доверяла зрению, предпочитая полагаться на запахи и звуки. Но сейчас она внимательно всматривалась вперед – туда, откуда пахло металлом, о который с плеском разбивались волны.

Ламия видела там нечто, похожее на спину гигантского кита. Она видела два маленьких огонька, мерцающих, словно звезды.

И она видела нечто маленькое, тёплое и живое, прижимающееся к холодному металлу.

Своего врага.

81

Иван очнулся оттого, что дождь лился в его открытый рот. Он глухо закашлялся, повернул голову. И услышал, как кто-то назвал его по имени.

– Я живой? – удивился он вслух и сам испугался своего сиплого и слабого голоса.

– Живой, – ответили ему.

Он сел, чувствуя себя на удивление неплохо. Рука почти не болела, и голова, хоть и кружилась, но была ясная.

– Что вы со мной сделали? – спросил он у друзей, присевших перед ним.

– Влили немного напитка из фляжки вон того моряка, – сказал Федька, указывая на разорванный труп, лежащий в пяти шагах от них.

– Я тебя перебинтовала, – сказала Тая. – Кость не задета, но крови было много.

Иван огляделся, пытаясь понять, сколько времени он был без сознания.

– Почему вы еще здесь? – спросил он. – Я же велел вам уходить.

– Кто ты такой, чтобы нами командовать? – Тая улыбнулась ему, погладила по руке. – Мы уйдем вместе. Сейчас.

Федька придержал его, помог повернуться. Теперь Иван понял, что они находятся на том самом месте, где их оставил Юрка Блатной. Вон и лодка та самая, на которой они сюда приплыли.

Схватившись здоровой рукой за борт шлюпки, Иван поднялся.

В десяти метрах от них горела палубная постройка. Языки пламени вырывались через окна, черный дым клубами поднимался к небу.

Огонь был повсюду. Где-то глухо рвались патроны. Если бы не дождь, пламя, наверное, уже охватило бы всю верхнюю палубу. Моряки наконец-то поняли, что им угрожает, взялись за водомёты и вёдра, но и оружие не откладывали.

Черная фигура выступила из-за угла, сделала два шага к шлюпке, остановилась, покачиваясь, поводя перед собой руками.

– Помогите… Ребята…

Тая попятилась, укрылась за шлюпбалкой. Федька навел автомат на обожженного полуслепого человека. Иван посмотрел на шлюпку и шагнул к беспомощному моряку.

– Кто вы? – спросил тот, цепко схватив протянутую руку.

– Мы от мичмана, – сказал Иван.

– Семёныч классный мужик, – прохрипел моряк. – И не скажешь, что бывший Чистый… Как у него дела?

– Нормально.

– Возвращаетесь к нему?

Иван чуть помедлил. Подтвердил осторожно:

– Да.

– Возьмите меня с собой, – попросил моряк. Он умывался, запрокинув голову, тер глаза, надеясь вернуть зрению ясность. – Отсюда надо уходить, пока не поздно. Вы видели эту тварь?

– Мы убили одну.

– Нет, здесь есть другая. Которую нельзя убить. Я сам стрелял в нее из «печенега». Из «печенега», понимаешь! Такое ощущение, что она уворачивается от пуль. Эта тварь перебила всех, кто был со мной. За пару секунд! Я выжил потому, что бросился в огонь. Вы видели её?..

Иван посмотрел на Федьку. Тот, кажется, еще ни о чем не догадался. Да и слушал ли он моряка? Низкород и раньше большим умом не отличался, но близость Таи, похоже, сделала его полным болваном.

– Мы знаем, о ком ты говоришь, – сказал Иван.

– Тогда вы понимаете, что отсюда надо уходить.

– Да. Помоги спустить лодку.

– Ты как-то странно разговариваешь, парень, – нахмурился моряк. – Откуда ты?

– От мичмана, – напомнил Иван.

– Не хочешь отвечать? Черт с тобой! Только отведи меня к Теребко. С ним не пропадешь.

– Спусти лодку.

– Раз плюнуть. Режьте к чертям найтовы. Отпускайте тормоз.

– Сделай это.

– Я слеп как крот!

– Сделай на ощупь.

– Да что с вами такое, ребята? Ладно, как хотите. Всё сделаю, только подведите меня к шлюпке.

Наблюдая, как моряк освобождает закрепленную лодку, Иван поманил к себе Федьку. Они отошли в сторону.

– Ламия здесь, – сказал Иван. – Всё это время она преследовала нас. Весь переполох из-за нее.

– Ламия? – Федька побелел.

– Домой вы вернетесь одни.

– А ты?

– Я останусь здесь.

Иван подошел к разорванному моряку, поднял две круглые штуковины, показал их Федьке:

– Знаешь, что это такое?

Низкород пожал плечами.

– Это гранаты, – объяснил Иван. – Я видел такие в палатке у мичмана. И у других моряков. Их много осталось на берегу в бункере.

– Ты хочешь убить Ламию?

– Вряд ли это получится. Но я хочу спасти Таю. И всех остальных.

– Как?

– Чужаки не должны вернуться домой. Ламия уже помогла нам, убив половину команды этого корабля. Но настоящая угроза для нас – не эти люди. – Иван кивнул в сторону обожженного моряка, ощупывающего лебедку. – Они такие же, как мы, только воспитаны иначе. Чистые сделали их теми, кто они есть сейчас. Чистые управляют ими. И убивать нужно Чистых… Я хочу взорвать второй корабль. Тот, который умеет плавать под водой…

82

Громкий щелчок запорного устройства нельзя было спутать ни с чем другим.

– Заходи, – раздался голос в переговорном устройстве. – Стандартная процедура. Последовательность помнишь?

– Конечно!

Обрадованный Валера сдвинул рычаг, потянул скобу, открывая тяжеленный герметичный люк – вход в шлюз-камеру. Здесь ему надлежало провести почти час под струями сухого горячего воздуха, от скуки разглядывая швы сварки. А потом еще вытерпеть двухминутный обжигающий вихрь и только после этого пройти в бокс-стерилизатор через автоматически открывшийся кремальер.

Система скрытых противовесов начала медленно закрывать люк, как только Валера перешагнул порог. Зажглась красная лампа. Щелкнул первый концевой выключатель, и включилась продувка – нагнетаемый сухой стерильный воздух вытеснял наружный, влажный.

Валера сел на лавочку лицом ко входу, глядя на дождь и волнующееся море. Щель становилась всё уже. Люк уже почти закрылся, как вдруг что-то мелькнуло за ним.

– Пахарь? Я же велел оставаться в шлюпке!

Люк распахнулся, будто легонькая дверь, отброшенная вихрем. Лязгнули противовесы.

И на Валеру из темноты уставились два жутких глаза.

83

Они попрощались на берегу.

– Возможно, я еще догоню вас, – сказал Иван. – Но не нужно на это рассчитывать. После того, как я потоплю корабль, мне придется найти Ламию.

Конечно, он не был уверен, что у него получится отправить на дно огромное убежище Чистых. Издалека оно выглядело прочным, как скала. Но ведь и скалы, бывает, рушатся в море.

– Ты убьешь её? – спросила Тая.

Иван пожал плечами. В то, что ему удастся убить Ламию, он верил еще меньше, чем в то, что сможет потопить подлодку.

– Я попытаюсь. Надеюсь, успею сунуть ей в глотку пару гранат. Возможно, даже увижу, что из этого получится.

Тая прижалась к нему – вроде бы так же, как раньше. Но он почувствовал: что-то изменилось. И в нем. И в ней.

– Если у вас будет мальчик, назовите его моим именем, – шепнул он Тае на ухо.

Она заплакала – но только Иван понял это, он ведь знал её лучше, что кто-либо другой.

– Неужели нельзя как-то иначе? – спросила она.

– Нет.

Он проверил, на месте ли гранаты и оружие. Поверх формы натянул свои кожаные штаны, надел вымокшую парку – чтобы Ламии было проще его найти. Забрался в шлюпку.

Обожженный моряк повернулся к нему левым глазом – с этой стороны он хоть что-то видел. Спросил:

– Вы ведь не люди мичмана, правильно?

– Да, – сказал Иван. – Мы тебя обманули.

– Ты убьешь меня?

– Нет. Зачем? Бери весло. Я помогу.

Они сели плечом к плечу.

– Возвращаемся? – тихо спросил моряк.

– Вряд ли, – ответил Иван. – Пока можем – движемся вперед.

84

Свою ошибку Ламия осознала, когда было уже поздно. Она оказалась взаперти. А человек, которого она убила, не был тем, за кем она так долго гналась.

Запах обманул её – запах чужой крови на его странной одежде.

Сухой воздух ошпарил Ламию. Она захрипела, кинулась к выходу, ударилась о металл. Ей было здесь тесно. Она билась о стены, драла когтями швы сварки, грызла уплотнители. Стальной короб, не выдержав её веса, сорвался с креплений, повис на проводах. Она смяла его, вдохнула запах горящей изоляции, яростно накинулась на закрытые решетками жерла воздуховодов.

Что-то щелкнула в двери, но она не обратила на это внимания. Она крушила всё, что могла, – а здесь мало что можно было сокрушить.

Мечась по шлюзу, Ламия превратила останки человека в фарш, размазала его по стенам, потолку и полу.

Когда жар сделался нестерпимым, она опять кинулась на закрытый люк, налетела на него всем весом, зацепилась за что-то, рванулась в сторону.

Кожа сходила с нее клочьями. Ламия выла.

А потом жар исчез, что-то негромко и словно бы где-то далеко зазвенело. Красный огонек на стене погас, а рядом загорелся другой – зеленый…

85

Оказавшись под боком подводного корабля, Иван осознал, насколько смешны его планы. Что он мог сделать с этой громадой? Он даже не знал, как подняться на её хребет. Есть ли у нее уязвимое место? Может быть, возвышающаяся над водой башня? Или огромный киль, похожий на хвост?

Шлюпка прошла вдоль атомного крейсера, держась на некотором от него удалении, чтоб не удариться о стальную махину.

Качающийся на воде понтон Иван разглядел не сразу. Сначала он услышал скрип кранцев. И только потом заметил низкую, захлестываемую волнами площадку, к которой уже была пришвартована шлюпка.

– Правым чуть сильней загребай, – велел он обожженному моряку и, отдав ему второе весло, пошел на нос, где в деревянном ящике лежали ручные гранаты.

Когда понтон был в трех метрах, Иван забросил на него канат, а через несколько секунд прыгнул и сам, рискуя сорваться в воду. Он поскользнулся на самом краю причала. Если бы свалился назад – то, возможно, уже не выбрался бы. Но он упал вперед – на подставленные руки – и застонал от боли.

В пришвартованной шлюпке кто-то завозился.

Для Ивана это стало неприятным сюрпризом – он даже винтовку оставил на носу лодки, чтобы прыгать было легче. Только широкий охотничий тесак болтался у него на поясе.

– Кто там? – раздался глубокий бас, и в чужой шлюпке поднялась, словно выросла, темная бесформенная фигура.

Иван рванул на себя причальный конец и опять застонал от резкой боли в простреленной руке.

– Толя Лабух, – откликнулся полуслепой моряк. – А ты кто?

– Пахарь.

Иван пытался подтянуть лодку, чтобы закрепить мокрый трос на кнехте.

– Стреляй в него, Пахарь! – заорал вдруг Лабух. – Это дикарь!

Он рванул вёсла, трос натянулся, едва не скинув Ивана в воду.

– Стреляй! – еще громче завопил обожженный моряк.

Громила в шлюпке сбросил плащ, вскинул автомат. От резкого движения шлюпка закачалась, и короткая очередь прошла мимо – пули щелкнули по корпусу подлодки. Иван, втянув голову в плечи, пригнувшись, наконец-то сумел закрепить причальный конец. Он прыгнул в шлюпку за карабином и попал точно под удар тяжелого весла – в голове зазвенело, сознание помутилось.

Толя Лабух захохотал, опять замахнулся веслом, намереваясь обрушить его на голову противника.

Оглушенный Иван выхватил тесак, едва не выронил его, кинулся моряку в ноги. Весло ударило его по спине. Дыхание перехватило. Он, ничего не видя, рубанул пространство перед собой.

Слух вернулся, словно его включили щелчком тумблера, – Иван услышал крик.

Острая боль пронзила забинтованную руку – это раненый Лабух потащил её на себя, выкручивая. Иван отмахнулся тесаком. Кажется, опять попал, но враг его не отпускал, хрипел, сопел, дожимал. Они сцепились – так крепко, что от тесака уже не было проку. Иван давил локтем в лицо моряку, тот пытался вцепиться охотнику в пах. В какой-то момент Иван почувствовал укус на своей шее и решил, что враг превращается в мута. Отчаянно рванувшись, он ухитрился высвободить здоровую руку, упер острие тесака и спину противника и надавил что было сил.

Лабух отчаянно завопил.

Лезвие медленно вошло меж рёбер. Иван оттолкнул моряка, выдернул клинок, замахнулся, ударил, всё еще не разбирая, куда бьет, потом еще раз, и еще, и еще.

Правый бок вдруг ожгло болью. Он услышал выстрел, вспомнил о втором противнике, растянулся на дне шлюпки.

Пули ударили в борт, отлетевшая щепка вонзилась Ивану в скулу. Он выдернул её, приподнял тело Лабуха, прикрылся им.

Автоматная очередь пробила шлюпку ниже ватерлинии. Воды на дне и так было много, а теперь она стала быстро прибывать.

Иван дотянулся до своего карабина.

Пуля пробила дыру в паре сантиметров от его головы – приподнимись он сейчас, и всё кончилось бы. Еще две пули впечатались в труп Лабуха.

– Эй! – заорал здоровяк, перекрывая мощным голосом шум дождя, пронзительный скрип кранцев и плеск волн. – Ты там сдох или еще нет?

Иван медленно подтащил к себе карабин, приподнял его, положил на грудь и затаился.

Пахарь одиночными выстрелами пробил борта шлюпки еще в четырех местах. И замер, выжидая.

Иван чувствовал, как лодка медленно заполняется холодной водой. А еще он чувствовал, как горячая кровь сочится из раны в боку. Он закрывал её ладонью. Но пробоины в бортах закрыть он не мог.

– Вы там оба сдохли?! – проорал Пахарь.

Иван осторожно перевернулся, заполз на тело Лабуха – под его весом оно почти полностью скрылось под водой.

Пахарь стоял в своей лодке, широко расставив ноги, – Иван наблюдал за ним через дырку в борту. Похоже, здоровяк собирался дождаться момента, когда пробитая пулями и заливаемая дождем шлюпка пойдет на дно.

Иван проверил, в порядке ли карабин. И, преодолевая боль в руке и боку, сел.

Пахарь заметил его, поднял автомат.

Иван прижал к плечу приклад карабина.

Две шлюпки прыгали на волнах с разных сторон качающегося понтона.

Два стрелка смотрели друг на друга через прицелы, ловили нужное мгновение, выбрав свободный ход спускового крючка.

Моряк выстрелил первый. Пуля ожгла шею Ивана. Ответный выстрел был более точен – Пахарь выронил автомат и схватился за грудь. Стоял он не долго: лодка качнулась на очередной волне, и смертельно раненный великан полетел в черную воду. Надувшийся пузырь одежды еще был виден пару секунд, а потом сгинул в пучине.

Иван ощупал шею, потом, хватаясь за борт, встал на ноги, забросил карабин за спину, подобрал тесак и, взяв ящик с гранатами, потащил его на понтон.

С немалым трудом он поднялся на хребет подводного крейсера, огляделся, тяжело дыша, ощупывая рану в боку, пытаясь угадать, сколько у него осталось времени. Потом побрел дальше, волоча грохочущий ящик, – к возвышающейся башне.

Ему удалось найти вход, но он, конечно же, был закрыт. Овальная дверь выглядела неприступной, однако Иван решил попытать счастья и оставить здесь несколько гранат – прикрепить их, выдернуть чеку обрывком веревки, укрыться от взрыва и осколков за башней… Он потянул выступающий рычаг и не поверил своим глазам – тяжелая дверь вдруг поддалась. Он рванул её что было сил, сжал зубы до хруста, преодолевая боль. И засмеялся, как безумный, вдруг поверив, что братья-заступники, родные деды, действительно ему помогают.

За дверью был свет.

Вход в убежище Чистых – в этот рай для избранных – оказался открыт. И его железные стены, низкий потолок, ребристый пол – всё было измазано кровавой кашей.

86

Тридцать лет капитан Ларионов подсознательно ждал этого дня. Ему часто снился один и тот же кошмар, как срабатывает сигнал оранжевой угрозы, пищит зуммер, в запертую дверь кто-то ломится, а по узким коридорам мечутся преследуемые мутантами люди.

Всё так и случилось – он даже решил, что это сон в очередной раз вернулся к нему. В мозгу словно переклинило что-то – и капитану потребовалось немало времени, чтобы убедить себя, что происходящее реально.

Но, даже думая, что он находится в своем привычном кошмаре, Ларионов всё делал правильно: достал из ниши именной ИСП-60, влез в комбинезон, приладил улучшенную кустарями ИДАшку – любое движение было отточено до совершенства, не зря в каждом отсеке, как минимум, раз в неделю объявляли учебную тревогу.

Подхватив автомат, Ларионов открыл дверь и шагнул в ад.

Первого мута он убил в пяти метрах от своего кубрика. Это был капитан-лейтенант Гурницкий – один из старожилов крейсера. Ему не так давно исполнилось семьдесят лет. Он мучился болями в ногах и спине, страдал от одышки, жаловался на слабость. Но мут из него получился могучий.

Ларионов прострелил ему затылок, воспользовавшись теснотой коридора, – мут просто не успел к нему повернуться.

Капитан не знал, как произошло заражение. Он ушел к себе всего-то на час, запретил беспокоить. И уснул, сидя в кресле, оставив на широком подлокотнике пустую чашку, пахнущую настоящим коньяком.

Ему было понятно только, что заражение было внезапным и быстрым. Трупы умерших от инфекции были повсюду – многие даже не успели покинуть рабочие места, не говоря уж о том, чтобы надеть защиту. Заразился ли он – Ларионов не знал. Переборки и дверь с мощным комингсом были водонепроницаемыми. Принудительная вентиляция в случае оранжевой угрозы немедленно отключалась, чтобы замедлить распространение инфекции. Он мог остаться Чистым.

И другие могли.

Вскоре он получил первое подтверждение своему предположению: один из трупов, лежащих в коридоре, был одет в водолазный костюм. От чего погиб несчастный, Ларионов не стал разбираться. В соседнем кубрике за дверью с окном бился мут, пытался попробовать на зуб стекло. Не факт, что дверь была заперта. Не факт, что стекло устоит.

Второго мута, бросившегося к Ларионову, убил Сергей Цукатов, более известный как Везунчик. Он был обычный матрос, в прежние времена служил на буксире, но обстоятельства сложились так, что в день заражения он остался Чистым и в конце концов оказался на подводном атомном крейсере.

В этот раз Цукатову повезло не так сильно – Чистым он не остался. Но, если поглядеть с другой стороны, не мутировал, глотнув зараженного воздуха, и не помер сразу, а стал заром – тоже удача.

– Спасибо! – крикнул Везунчику Ларионов. Он подождал, пока прекратится агония мутанта, переступил через тело, протянул руку Сергею. – Что произошло, ты знаешь?

Маска ребризера глушила голос, но Везунчик понял вопрос.

– Главный вход был поврежден. Какой-то мут ворвался в шлюз и всё там разнес. Автоматика сработала прежде, чем мы смогли что-либо предпринять.

– Есть еще кто-нибудь живой?

– Да, – ответил Сергей. – В торпедном отсеке восемь человек готовятся к выходу. Послали меня за инструментами, чтобы расконсервировать шахту.

Он взмахом руки указал на закрытый ящик.

– А что случилось с главным выходом? – спросил Ларионов. – Почему не через него?

– В торпедном отсеке сейчас безопасно. Он заперт, и мутов там нет.

– А зараженные?

– Два человека. Остальные Чистые. – Он замялся немного, поправился:

– Мы думаем, что они Чистые. На них костюмы и маски.

– Старший у них есть?

– Так точно. Капитан Лавочкин.

– Он Чистый? – на всякий случай уточнил Ларионов.

– Никак нет. Заразился.

Ларионову всё стало ясно – он слишком хорошо знал Лавочкина.

– А второй зараженный – его сын? – предположил он, уверенный, что угадает.

– Да, – подтвердил Везунчик.

Это объясняло, почему Лавочкин не выгнал из безопасного отсека второго зараженного. Вообще-то, ему и самому нужно было оставить Чистых, чтобы не подвергать их опасности. Но он воспользовался служебным положением, своим званием, наплевал на инструкции – ради того, чтобы спастись самому и спасти сына.

– В центральный лучше не соваться, – предупредил Сергей. – В ракетном отсеке тоже ничего хорошего. Я там был.

– Ясно. – Ларионов кивнул, просчитывая варианты спасения. Шансы были минимальные. Но всё же были.

– У Лавочкина есть план? – спросил капитан. – Или он просто, как крыса, бежит с крейсера?

– Я не знаю, – Сергей пожал плечами. – Я человек маленький.

– Впрочем, неважно. У меня есть свой план…

Где-то в глубине узких коридоров раздался надрывный крик. Жертва мута так долго кричать не могла. Видимо, инфекция добралась еще до кого-то из Чистых – и он сейчас умирал, заживо разлагаясь.

– Первым делом надо выйти наружу, – сказал капитан Ларионов и подтолкнул Везунчика, чтобы тот не торчал столбом, загораживая проход, а начал, наконец, двигаться. – На барже есть чистая лаборатория. Если доберемся туда, сможем перевести дух, пока бойцы зачищают крейсер от мутов. Если получится стерилизовать хотя бы несколько помещений, этого уже будет достаточно. Зараженные офицеры из числа выживших способны управлять крейсером… Не знаешь, многие ли выжили? Кто-то, возможно, уже снаружи.

– Я не знаю.

Сергей поднял ящик с инструментом, понес его, прижав к животу. Ларионов шел следом, прикрывал. Они спустились на палубу ниже, чтобы обойти жилой отсек, в котором, судя по воплям и шуму, их ничего хорошего не ждало.

Перед входом в торпедный отсек Ларионов подстрелил двух мутов. Они были слишком заняты, набивая брюхо человечиной, и заметили появившихся людей, только когда прозвучали первые выстрелы. Убить этих тварей оказалось непросто – капитан потратил два магазина, поливая свинцом рвущихся к нему тварей. Пожалуй, впервые в жизни Ларионов радовался тесноте подводного корабля – при столкновении с мутантами она оказалась спасительной.

Пробравшись к закрытому люку, Ларионов постучал по нему прикладом автомата. Везунчик с явным облегчением опустил тяжелый ящик, сел за ним, развернулся и выставил перед собой ствол автомата, наблюдая за коридором. Они старались задраивать за собой все люки, но перекрыть каждый проход было невозможно – так что муты могли атаковать их сзади.

– Эй, открывайте! – прокричал Ларионов, приложившись маской к холодному металлу.

– Условный сигнал – два двойных удара, потом один тройной, – подсказал Сергей.

Ларионов кивнул, постучал в дверь, как было ему сказано. Но ответа не получил.

– Либо они тебя не дождались, – повернулся он к Везунчику, – либо все умерли.

– Есть и третий вариант, – ответил Сергей. И словно в подтверждение его слов за стальным люком раздался вой, переходящий в какое-то гортанное клокотание. Мощный удар, казалось, сотряс всю переборку.

– Людей там больше нет, – сказал Ларионов и отодвинулся от люка.

Им пришлось вернуться назад и подняться на палубу выше. Они убили еще одного мута, наткнулись на завал из тел, практически полностью перегородивших проход, растащили их, заодно пополнили комплект боеприпасов и взяли себе по дополнительному стволу. Очень скоро это оружие им пригодилось – пытаясь пробраться к всплывающей спасательной камере, они оказались окружены мутами и уцелели только чудом, сбежав в шахту, ведущую на нижнюю палубу.

Внизу было немного спокойней. Здесь они встретили третьего – киповца Ефремчука, по кличке Манометр. Он без защиты и без оружия прятался в нише за трубами. Услышав негромкие приближающиеся голоса, он выбрался из укрытия, зашлепал дрожащими губами, словно пытаясь что-то сказать. Выглядел он жутковато – рваная, перемазанная кровью и грязью одежда, яркий вспухший ожог на щеке, заплывший глаз. И вел он себя очень странно. Ларионов даже решил, что Манометр обращается. Но секунды шли, а киповец не менялся – стоял на месте, дрожал, разевал рот.

– Что с тобой, Жора? – спросил капитан. Он подошел к Ефремчуку, заглянул в глаза. – Здесь есть еще кто-нибудь?

Манометр медленно повернул голову из стороны в сторону.

– Держись рядом, – сказал Ларионов. – Будем выбираться.

Он решил все же пробиваться к главному выходу. В конце концов, трое – это уже отряд. А оружия здесь хватает, стоит только поискать.

Жора Манометр немного пришел в себя, когда увидел, как капитан и матрос расправляются с застрявшим в двери мутом. Они измочалили ему всю голову, потом разрубили топором на две части, чтобы освободить проход.

– Им всем крышка, – сказал Жора, криво оскалившись. – Я их всех убью.

Ларионов поглядел на Везунчика, выразительно покрутил пальцем у виска. Спросил:

– Ты о чем, Жора?

– Реактор плавится, – ответил Манометр, отрешенно глядя куда-то в сторону. – Я вырубил автоматику и защиты. Они все тут сдохнут. Все.

– Что ты сделал?! – У Ларионова перехватило дыхание. Какое-то время он только и мог, что шлепать губами, словно передразнивая чокнувшегося киповца.

– Всё сгорит, – мечтательно говорил Манометр, улыбаясь все шире и шире. – Как Хиросима. Как Чернобыль. Полный распад. Радиоактивная пыль. Огонь. Прах к праху. Давно пора…

– Мут! – заорал Везунчик, увидев бегущую к ним фигуру. Он вскинул автомат, выпустил очередь, едва не задев впавшего в транс Ефремчука – тот даже не дернулся, хотя хлопки выстрелов в тесном пространстве, полном металла, били по ушам, как перчатки боксера.

Мутант налетел на несчастного киповца, продолжающего бормотать какую-то чушь, швырнул его на стену, размозжив голову о вентиль задвижки – кровь брызнула во все стороны, как варенье из разбившейся стеклянной банки.

– Уходим! – заорал Ларионов, заталкивая Сергея в боковой отнорок, торопливо заваливая проход за собой. – Наружу! Скорей!

Им удивительно везло. Они слышали жуткие крики за запертыми дверями, рёв мутантов, тяжелый топот в коридорах, замечали движение теней, видели кошмарные лапы и пасти, пытающиеся до них дотянуться, – но каждый раз избегали опасности. Они ни разу не оказались в тупике. Двери, которые преграждали им путь, удавалось быстро открыть. Кубрики, где они прятались от настигающих мутов и устраивали засады, оказывались пустыми. Перегревшееся оружие не давало обычных осечек, патроны не клинило. Капитан Ларионов и в самом деле поверил, что Везунчик обладает каким-то удивительным даром, распространяющимся на всех, кто оказывался с ним рядом.

Но когда выход был уже недалеко, удача от них отвернулась.

Они захлопнули переборочный люк перед самым носом настигающего их мута, затянули рычаг кремальеры – и только перевели дух, как дверь одной из кают медленно приоткрылась и из-за нее выглянула вытянутая рожа мутанта.

Сергей нажал спусковой крючок, но автомат лишь негромко щелкнул. Он отбросил разряженное оружие, схватился за второй «калаш», но у того сразу заклинило затвор.

Мут выбрался в коридор, пригнулся. Он, похоже, успел приспособиться к тесноте, о стены и выступающие детали не бился, ни за что не цеплялся и двигался необычно – плавно и текуче – будто пресмыкающееся.

Капитан Ларионов выпустил в него всё, что оставалось в «рожке». Но ни одна пуля не задела жизненно важных органов мутанта. Он лишь засвистел пробитым горлом да присел еще ниже, готовясь к прыжку.

Спрятаться было негде. Отступать – некуда.

Ларионову вдруг захотелось сказать что-нибудь этакое на прощание: красивое, патетическое, важное. Только нужных слов не находилось, в голову всякая ерунда лезла.

– Почему он не нападает? – шепнул Сергей. – Он что, боится?

Действительно, мутант вел себя странно. Он крутил головой, принюхивался. Что-то его явно беспокоило.

– Брысь! – крикнул ему Сергей и шагнул вперед, топнув ногой.

Мутант попятился.

Везунчик возликовал, кинулся на него, подняв автомат, словно дубинку. Похоже, он действительно поверил, что сумеет прогнать мута.

И это случилось! Ларионов опять заподозрил, что спит и видит сон, насколько нереальным казалось ему происходящее: мут развернулся, кинулся прочь по коридору, нырнул куда-то, исчез из вида – сбежал, будто трусливый пес. Сергей встал на месте, где только что находился мутант, победно вскинул руку, захохотал, страшно собой довольный, – Везунчик Цукатов!

И тут на него обрушилось нечто темное. Что это было, Ларионов не понял; откуда взялось – не заметил. Просто бесформенная черная тень скользнула по коридору – и счастливого Везунчика не стало.

Ларионов вжался в стену.

Черная тень обрела форму, нависла над телом Цукатова, рванула его пастью.

Это был странный мут, чем-то похожий на гигантское насекомое.

Ларионов боялся шевельнуться, глядя на то, как жуткая тварь утоляет голод. Не выдержав зрелища, он отвел взгляд и заметил автомат Сергея. Оружие, видимо, отлетело от мощного удара и застряло в сплетении кабелей, идущих под потолком. Потянись – и достанешь.

Капитан Ларионов стал медленно поднимать руку. Коснувшись автомата перчаткой, замер, глядя на мута. Тот, кажется, не замечал ничего вокруг, продолжал рвать мёртвого матроса на куски, жадно их заглатывал.

Ларионов дернул автомат за ремень, подхватил покореженное оружие.

Не будь он в защитном костюме, он справился бы с перезарядкой за пару секунд – в два щелчка. Но одежда здорово мешала, и он чуть не выронил магазин, но все же поймал его, вставил на место. Передернув затвор, прицелился, затаил дыхание…

У него был шанс, и он им правильно воспользовался – выпустил две короткие точные очереди: четыре пули – в уродливую голову, еще четыре – в грудь. Он был уверен, что свалит мутанта.

Но, похоже, фортуна отвернулась от него окончательно.

Мут лишь дернулся, выпрямился, раздался в стороны, заполнив все пространство от стены до стены, от пола до потолка, и зашипел, открыв окровавленную пасть.

Ларионов видел, как затягиваются раны на теле необычного мутанта. Он понял, что пулями эту тварь не взять. И выпустил из рук автомат, смирившись с тем, что сейчас умрет. Ему даже подумалось, что такая смерть лучше, чем мучительная гибель от вируса или от огненного радиоактивного вихря.

Мут вдруг перестал шипеть и словно потерял интерес к стоящему перед ним человеку. Он задергался, уменьшился в размерах, закрутил головой. Кое-как развернувшись, замер, шумно втягивая ноздрями воздух.

А потом заворчал, будто пёс, почуявший врага…

87

Углубляться в лабиринт ходов Иван не решился. Да и, наверное, это уже не имело смысла – все Чистые здесь, похоже, либо мутировали, либо погибли. Однако Иван твердо решил устроить в подводном корабле пару-тройку взрывов. Он уже не надеялся потопить огромное судно, но рассчитывал привести в негодность многочисленные системы и механизмы – крейсер не должен был вернуться туда, откуда приплыл.

А еще он помнил о Ламии…

Иван брел по коридорам, заглядывал в каюты и технические помещения, искал место, где взрыв причинит максимум ущерба. Он догадывался, что где-то здесь должен быть главный пост, командирская комната, откуда ведется управление кораблем – вот она ему и была нужна.

Приступы слабости время от времени накатывали на Ивана, и тогда он останавливался, приваливался к стене, выбрав место, где было побольше труб и проводов, просовывал пальцы в кольца двух гранат, висящих на груди. Кровь капала на пол, собиралась в густую лужицу. Иван надеялся, что правильно угадает момент, не оставляющий ему выбора. Но слабость отступала, головокружение прекращалось, и он высвобождал пальцы и делал новый шаг вперед.

Тяжелый, ставший неподъемным ящик Иван бросил недалеко от входа. Он решил, что ему хватит и дюжины гранат. Взял с собой он и полюбившийся карабин, и привычный тесак. Ему практически бесшумно удалось продырявить головы трем мутам. Еще от двух мутов он просто отгородился круглой железной дверью, решив не тратить на них патроны.

Вскоре он нашел ведущий вниз тоннель и решил по нему спуститься, разумно предположив, что самые важные системы подводного корабля должны прятаться в его центре.

Спуск дался ему нелегко. Он понял, что вряд ли сумеет подняться назад, но не слишком из-за этого расстроился. Ему незачем было возвращаться. Разве только на небо и море взглянуть в последний раз.

Он вывалился в какой-то длинный коридор, освещаемый тусклыми лампочками. Ему показалось, что они стали медленно гаснуть, но потом он понял, что это его сознание меркнет.

Он заставил себя встать, проверил, в порядке ли оружие. Привалился к каким-то трубам, выкрашенным желтой краской, сунул пальцы в кольца гранат. Медленно поднял голову.

И увидел Ламию.

88

Настоящий враг стоял перед ней.

Тот самый, что пришел в её дом, убил детей и сбежал. От него так знакомо пахло кровью…

Ламия оскалилась, опустилась на четвереньки и рванулась вперед, сбивая со стен вентили, выдирая трубы.

Враг взмахнул руками.

Что-то маленькое и круглое выкатилось Ламии навстречу. Она наступила на эти штуковины, похожие на еловые шишки, почувствовала их – одну под лапой, другую под брюхом. И тут что-то горячее и большое ударило её снизу, подбросило, перевернуло, впечатало в потолок.

89

Сдвоенный взрыв оглушил капитана Ларионова, но сознания он не потерял, только в голове у него помутилось и перед глазами потемнело. Ничего не слыша, почти ничего не соображая, он кинулся вперед, выставив перед собой руки. Ноги подламывались, не держали, он хватался за стены, поднимал себя, протаскивал дальше. То ли пыль, то ли дым, то ли пар, то ли всё это вместе кружило в воздухе – свет фонарей тонул в этом чаде.

Он перелез через дергающегося мута, ожидая, что сейчас когтистая лапа или острые зубы оборвут его жизнь. Но удача, похоже, опять была на его стороне – он свалился с туши мутанта на пол, упал на четвереньки, пополз дальше, потом сумел подняться и сделать пару шагов, но запнулся о своего спасителя.

– Ты в порядке? – запыхтел Ларионов, расталкивая неизвестного. Капитан всё еще плохо соображал и почти ничего не видел из-за сбившейся маски, из-за пыли и дыма, из-за контузии. – Вставай, друг! Как ты?

Спаситель был жив. Он шевельнулся и закашлялся. Ларионов тут же схватил его за ремень карабина, потащил за собой, хотя сам еще с трудом держался на ногах. Кое-как преодолев пять метров, он присел рядом с новым товарищем.

– Ты его убил! Прикончил этого мута! Слышишь?! Поднимайся, черт тебя подери! Давай выбираться отсюда!

То, что спасший его человек был зараженным, Ларионов понял почти сразу. Но рассмотреть его он смог только сейчас. Капитан обратил внимание на необычную верхнюю одежду, под которой был виден серый камуфляж, используемый, наверное, половиной личного состава на барже.

– Ты где так вырядился? – спросил он, начиная подозревать, что этот боец и не боец вовсе. – Как тебя звать? Откуда ты! Отвечай!

Ларионов схватил «винторез», попытался его отобрать, но незнакомец вдруг неожиданно резко и сильно отстранился, перехватил оружие.

– Ты кто? – тихо спросил Ларионов, глядя в направленное на него дуло.

– Я охотник, – сказал «боец», отодвигаясь на метр.

– Дикарь? – осторожно уточнил капитан. Он начал подбирать в уме слова попроще да попонятней, чтобы попытаться договориться с местным заром – а вдруг получится сторговаться, вдруг выйдет объяснить, что им сейчас делить нечего, им надо держаться вместе, если они хотят выжить.

– Это вы дикари, – сказал, будто выплюнул, зар. И зачем-то достал из кармана гранату.

– Эй-эй! – встревожился Ларионов. – Не дури!

За спиной что-то с грохотом рухнуло. Капитан не стал оборачиваться. Выставил руки перед собой, заговорил торопливо и сбивчиво:

– Если мы тебя обидели, извини. Давай забудем плохое. Надо выбираться отсюда. Я знаю дорогу. Я тебе помогу выйти. Ты же заблудился, да?

– Я должен её убить, – сказал охотник и вынул еще одну гранату. Забинтованная рука плохо его слушалась, но он, похоже, научился с ней управляться.

– Кого? Того мута? Ты убил его! Я же видел! Я прополз через него, он дохлый!

– Она жива. Это Ламия.

– Ламия? О чем ты говоришь?

Ларионов не выдержал, обернулся, чтобы посмотреть, за чем так пристально следит охотник. И обомлел: тварь, которую он посчитал мёртвой, поднималась. Иссеченное осколками брюхо затянулось белесой волокнистой массой, похожей на густую паутину. Поврежденный глаз стремительно регенерировал.

– Её нельзя убить, – прошептал охотник.

Свет вдруг замерцал и погас. Через пару секунд под потолком зажглись алые фонари и раздался пронзительный писк аварийной сигнализации.

– Можно, – сказал капитан Ларионов и, вдруг догадавшись, о чем с этим дикарем нужно торговаться, заорал во всю глотку, чтобы чужак, не дай бог, не пропустил его слова мимо ушей:

– Можно убить! Можно!..

90

Что такое ядерный реактор, Иван не знал. Зато он отлично помнил рассказы учителей про атомную бомбу. По словам Чистого выходило, что такая бомба находится в середине подводного корабля – это она дает ему электричество и заставляет двигаться. Много лет люди управляли бомбой, понемногу расходуя её энергию, но после того, как инфекция убила экипаж, всё вышло из-под контроля.

– Такого взрыва твоя Ламия точно не перенесет, – продолжал убеждать Чистый. – Тут всё сгорит. Всё! А потом в корпус ворвется вода, и вся эта махина начнет тонуть…

Иван слушал молча, бинтовал руку и сквозную рану в боку, обильно поливая их жгучей жидкостью из аптечки, которую достал для него Чистый.

Они закрылись в одном из помещений третьего отсека, где хранился запас питьевой воды. Сюда вело три входа, но один был заблокирован – в задраенный люк сейчас неистово билась очнувшаяся Ламия. Иван не сомневался, что скоро она отступится и попробует достать его как-то иначе.

– Я помогу тебе, – решил он. – Но при одном условии.

– Внимательно слушаю.

– Мы должны запереть Ламию. Закроем все двери, все выходы – чтобы она отсюда не выбралась.

– Это слишком рискованно, – Чистый покачал головой. – Тут везде муты. Реактор пошел вразнос. А я начинаю задыхаться.

– Значит, придется действовать быстро.

– Нет. Я просто хочу выйти наверх. Мне надо как можно скорей попасть на баржу.

Теперь уже Иван покачал головой:

– Ты не понимаешь, Чистый. Вы не спасетесь, если Ламия выберется. Она убьет вас всех. Каждого!

Лампы под потолком моргнули, свет их заметно померк. Охотник и моряк вздрогнули и застыли, услышав нарастающий низкий гул, сотрясающий стены. Через пару секунд он так же плавно стих – но надолго ли?

– Ладно, черт с тобой, – сказал Чистый. – Попробуем… Тебя хоть как звать-то, дикарь?

– Иван.

– У меня отец был Иван. Николай Иванович я.

– Николай – один из моих дедов, братьев-заступников.

– Ну прямо Санта-Барбара, – непонятно отозвался Чистый.

Они покинули помещение, заставленное пластиковыми флягами, и заперли за собой дверь. Через десять минут они заблокировали второй люк. Потом третий.

В одной из кают капитан Ларионов нашел себе новое оружие – солидную «Гюрзу» и ухоженный «Абакан». Ивану дополнительное оружие не требовалось, тем более что одна рука у него едва двигалась. А вот пополнить боеприпас он бы не отказался, но патроны нужного калибра, похоже, на подлодке были редкостью. Поэтому Иван стрелял экономно. Зато гранаты не жалел – подорвал парочку мутов, попавшихся на пути, потом пробил им черепа тесаком – чтобы уж точно не встали.

К боли в руке он давно привык. Затянутый бинтом бок почти не беспокоил – рана была сквозная, кишки и прочие потроха, видимо, не были задеты, пуля, судя по всему, пробила только кожу и мышцы. Но крови через эту дыру успело уйти много.

Иван чувствовал слабость, но старался ничем этого не выдавать, опасаясь, что Чистый сбежит, не выполнив обещания. Впрочем, тот мог схитрить и так – поди проверь, правду ли он говорит, обещая, что осталось запереть всего-то пяток люков.

Закрывая третью дверь из числа оставшихся, они опять увидели Ламию – она, похоже, в этих коридорах чувствовала себя как дома и уж точно ориентировалась здесь лучше, чем Иван. Капитан захлопнул люк перед самой её мордой, когда охотник уже готовился подорвать себя.

– Вниз! – проревел Ларионов, обматывая запорное устройство попавшим под руку кабелем. – Там еще проход! Надо её опередить!

Они успели, несмотря на то, что по пути им пришлось разделаться еще с двумя мутами. Им повезло, что инфекция проникла на корабль ночью, когда большинство членов экипажа отдыхали в запертых каютах. Те, кто мутировал сразу, в большинстве своем там же и остались, не имея возможности выбраться. А случись всё днем – и коридоры кишели бы мутантами.

Уже перед самым выходом им пришлось вступить еще в один бой. Огромный мут словно бы сторожил коридор. Пули великана не взяли, а гранату Иван бросить не успел. Мутант резво кинулся к людям, но провалился в открытую выгородку. Воспользовавшись этим, Иван и капитан Ларионов, не сговариваясь, ввалились в ближайшую открытую дверь и оказались в комнате отдыха. Когда-то это помещение использовалось иначе: об этом можно было догадаться по большому количеству приборов и технического оборудования – кое-что еще работало, но местами от старых систем остались лишь пустые полуразобранные стойки да крепления. Зато теперь здесь находились велотренажер и беговая дорожка, огромный телевизор с игровой приставкой, библиотека, музыкальный центр и массажные кресла. Удивленный Иван озирался – он словно бы очутился в прошлом, в том благословенном времени, о котором любил рассказывать Борис.

Далекий пугающий гул и вибрация вернули его в настоящее – охотник бросился к Ларионову, помог ему запереть дверь, в которую уже бился разъяренный мут.

– Что будем делать? – спросил он у капитана, догадавшись, что выход здесь один – и они его только что заблокировали.

– А разве есть варианты? Придется прикончить эту тварь!

Они разбили телевизор, выдрали провода, с их помощью примотали пару гранат над дверью, протянули оторванный шнур питания через чеки, закрепили на скобе. Сняв тренажеры с креплений, поставили их так, чтобы дверь невозможно было сразу открыть нараспашку. Закончив приготовления, капитан укрылся за баррикадой из кресел и остальной мебели, выставил автомат, готовый прикрыть Ивана, махнул ему рукой.

Охотник сдвинул запор и тут же, как мог, рванул в укрытие.

Тяжелая дверь под ударами мута начала открываться, понемногу сдвигая тренажеры; шнур натянулся. Сначала вылетела одна чека, секундой позже – вторая. Мут как раз протискивался в щель, когда над его головой почти одновременно взорвались гранаты.

Иван зажимал уши ладонями, но взрыв всё равно его оглушил. Выждав несколько секунд, он открыл глаза, увидел перед собой маску Чистого, понял, что тот кричит что-то.

Они вывалились из-за баррикады.

Капитан Ларионов почти в упор выпустил две длинные очереди в мута, застрявшего в двери. Но вряд ли в этом была необходимость.

Иван рывками потащил в сторону беговую дорожку, удивляясь, откуда только у него взялись силы. Слух постепенно возвращался к нему – сначала что-то загудело, потом запульсировало; голове сделалось горячо – будто кипятком окатило. Он закричал, чтобы проверить голос.

– Чего орешь?! – надвинулся на него Чистый.

Они кое-как освободили дверь, вывалились в коридор, заперли последний люк, навсегда заблокировав Ламию в железном логове, и поползли к выходу из подлодки – через медицинский пост, через развороченный «стерилизатор» и «сушилку», через заляпанный кровавой слизью шлюз – под дождь и ветер.

– Я сделал, как обещал, – прокричал Чистый. – Теперь доставь меня на баржу! Обещаю – тебя не тронут!

– Ничего не выйдет, – сказал ему Иван.

– Почему это?

Охотник встал рядом с капитаном, заставил его повернуться, рукавом провел по заляпанному, забрызганному стеклу маски. И, вытянув руку, указал на далекое зарево:

– Баржа горит.

Подлодка содрогнулась, будто оживая. Из её глубин донесся отзвук уже знакомого гула – только теперь он не прекратился, а лишь сделался тише.

Пелена дождя вдруг рассеялась – словно шторы раздернулись. Зарево стало ясней и словно приблизилось. Иван, чувствуя страшную усталость, сел на мокрый, словно бы от холода содрогающийся металл. У него едва хватило сил, чтобы поднять винтовку и заглянуть в оптический прицел. Капитан Ларионов тут же отобрал у него оружие, но охотник увидел достаточно, чтобы понять – баржа обречена.

Она вся была охвачена огнем. Горела не только верхняя палуба. Языки пламени рвались изнутри. И она кренилась. Заваливалась на правый борт.

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, – непонятно сказал Чистый. Он сунул «винторез» Ивану в руки, сел с ним рядом. Сказал:

– Скажи мне правду, дикарь, от этого проклятого Коктейля есть хоть какой-нибудь прок?

Иван перекинул ремень винтовки через голову, шевельнул одним плечом, ответил:

– Вряд ли.

– Так какого черта… – Ларионов закашлялся, захрипел.

Из-под брюха подводной лодки выхлестнулась струя воды и пара. Жуткий грохот перекрыл все прочие звуки: атомный крейсер качнулся, подняв огромную волну и оторвав понтоны причала.

Иван потерял ориентацию в пространстве и не сразу понял, что оказался в воде. Винтовка, повисшая на шее, потянула его ко дну, он попытался сбросить её, но не смог. Надувшиеся кожаные штаны какое-то время поддерживали его на плаву, но он успел нахлебаться солёной воды – не прошло бы и минуты, как он с головой скрылся бы под волнами и уже не выплыл бы. Но внезапно ему под руку попалось нечто мягкое. Пальцы рефлекторно сжались, ноги во что-то уперлись. Иван вытянулся, глотнул воздуха, закашлялся, чувствуя, как отпускает паника.

Он мог держаться на воде!

Спасший его предмет вдруг шевельнулся, будто живой. Иван отпустил его, позволил ему немного всплыть, увидел нечто оранжевое, округлое, и с некоторым запозданием понял, что это Чистый в своем герметическом костюме. Вокруг его шеи надулся широкий воротник – за него-то Иван и схватился.

Капитан Ларионов, похоже, был жив. Ему не требовался атмосферный воздух. Он продолжал дышать через ребризер даже под водой. Но что случится, когда Чистый начнет задыхаться? Он сорвет маску и превратится в мута?

Иван закрутил головой, пытаясь понять, куда плыть. Но кругом только волны вздымались.

Он чувствовал, как стремительно уходят последние силы. От холодной воды сводило мышцы. Нечто темное словно бы вынырнуло из глубины, закачалось рядом – он дотянулся до неизвестного предмета, зацепил его скрюченными пальцами, потянул к себе – это был утопленник, Иван тут же его отпустил.

Волны били Ивана в лицо, накрывали с головой. Он отплевывался, давился.

Сколько прошло времени? Час? Или десять минут? Он не знал.

Где берег? Где горящая баржа? Где тонущий подводный корабль? Он не видел.

Что-то большое вдруг заслонило ему обзор. Перевернувшаяся лодка? Всплывший труп мута?

Задыхаясь, теряя сознание, он все же попытался ухватиться за плавучее тело. Рука зацепилась за веревку. Он тут же отпустил Чистого – капитан Ларионов медленно всплыл.

«Вход» – это слово появилось у Ивана в голове будто бы само собой, без всякой вроде бы причины.

«Вход».

Он беспомощно царапал чей-то упругий бок – кита? тюленя? – пытаясь на нем закрепиться.

Ему было жарко.

Что-то тяжелое висело на ногах, тянуло вниз.

«Вход».

Сознание Ивана вдруг прояснилось – это погибающий, агонизирующий организм подключил последние резервы, пытаясь спастись. Охотник практически перед самым носом увидел черные буквы на оранжевом фоне: «вход». Ниже – под надписью – такая же черная стрелочка. Он понял, что это не кит, не тюлень, не распухший труп мута. Это был надувной плот, сброшенный с баржи, – за него-то Иван и зацепился.

Хрипя, охотник потащил веревку на себя, пытаясь передвинуться в направлении, куда указывала стрелка. Ему удалось сместиться где-то на метр – и он увидел черную дыру, прикрытую пологом.

Волна приподняла Ивана. Он выкинул вперед раненую руку и отпустил веревку, понимая, что это его последний шанс на спасение.

Он так и не понял, как ему удалось забраться внутрь. Он отключался, сознание его меркло. Он ничего не запомнил – даже того, сколько времени продолжалась его борьба. Просто в какой-то момент он вдруг обнаружил, что большей частью находится на плоту, похожем на надувную палатку, и пополз дальше – вглубь.

Его вырвало солёной водой.

Он завозился, развернулся, высунулся наружу, тяжело дыша, лег грудью на невысокий борт – и его вырвало еще раз.

Что-то яркое мелькнуло среди волн, мягко шлепнулось о борт. Это был капитан Ларионов в своем костюме. Иван поймал его за руку, подтянул ближе, перехватил и потащил на плот: сначала одну ногу забросил, потом другую, потом попытался тело поднять, но сам едва не вывалился наружу. В конце концов ему удалось поднять Чистого под тент. Но эти усилия не прошли для него даром: открылись раны, а в голове помутилось. Пару минут Иван еще держался неимоверным усилием воли, но потом глаза его закатились, и он, бездыханный, повалился на залитое водой надувное днище…

91

На третий день после ужасной бойни мичман Теребко пришел в деревню дикарей.

Перешагнув незримую границу селения и увидев людей, он медленно опустился на колени и вытянул перед собой пустые руки. Вскоре вокруг него собралась толпа, в основном женщины и дети. Мужчины тоже были здесь, но они держались поодаль. И только с появлением Главы Совета они подошли к чужаку ближе.

– Зачем ты пришел? – спросил Борис Юдин, присев перед моряком и удивленно рассматривая его лицо – таких глубоких стариков Борису видеть не доводилось. Он разглядывал морщины вокруг глаз и на лбу, седые волосы и дряблую кожу рук и вспоминал своих учителей – всех, кого он еще помнил.

– Мои люди мертвы, – сказал мичман. – Их всех убил мут, и мы ничего не могли с ним сделать.

– Это была Ламия, – догадался Борис.

– Я не хочу возвращаться, – признался Теребко. – Я устал. Мне всё надоело. Если хотите, можете меня казнить, я это заслужил. Если помилуете, я хотел бы жить вместе с вами. Вряд ли мне долго осталось.

– Ты помнишь старое время? – спросил Борис.

– Кое-что помню.

– Тогда ты должен многое нам объяснить!..

Молчаливая толпа провожала их через всю деревню.

Какая-то девушка, прикрывая лицо рукавом, вынесла лепешку, протянула её мичману. Он принял дар, поклонился и сразу же вгрызся в еду. Лица мужчин чуть смягчились, многие убрали оружие – они еще не верили чужаку, но они доверяли Главе Совета.

Борис провел моряка в резиденцию, усадил его в горнице на свету, прикрыл дверь и встал у стены. Похоже, он совсем не боялся чужака, не ждал от него ни хитрости, ни подлости.

– Вы убили Ламию? – спросил он негромко.

– Того мута? – Мичман покачал головой. – Нет. Это был настоящий демон. Я уцелел чудом. Еще пять человек дышали, когда я их нашел, но ни один не пережил ночь.

– Её нельзя убить, – кивнул Борис. Теперь он выглядел успокоенным. Но вот тревога опять легла тенью на его лицо:

– А те люди, что на корабле, – они могут её убить?

– У них больше возможностей… – Мичман, поразмыслив, кивнул. – Пожалуй, они могли бы это сделать. Если их предупредить. Если они подготовятся.

– Не надо!

Борис порывисто шагнул вперед. Кулаки его сжались. Удивленный мичман посмотрел на него.

– Почему? Я думал, ты хочешь, чтобы мы убили эту тварь. Я мог бы замолвить словечко, если это как-то исправит то, что мы здесь натворили.

– Не нужно! Напротив, я хочу, чтобы она жила.

– Не понимаю.

– Никто не понимает. – Борис огляделся, будто подозревал, что его могут подслушивать. – Ламия – наша защита. Она – слуга Кодекса…

Ему так хотелось поделиться тайной, рассказать чужаку, что пахучие метки Ламии отпугивают других мутантов, что обычные муты боятся её и обходят стороной места, где она бывает. Он мог бы описать ему, как готовится походная мазь для обуви охотников – в ее состав входят экскременты Ламии, собранные на местах её кормёжек. Охотники, сами того не подозревая, распространяют пугающий мутов запах далеко за пределы деревни.

Борис давно считал, что все члены общины должны знать о том, как Ламия делает их жизнь безопасней. Люди должны полагаться не на привычные ритуалы, а на знание.

Но Первые Учителя считали иначе. Во главу угла они ставили Ритуал – его проще и быстрей освоить, чем получить настоящее Знание. И сохранить Ритуал, передавая его от поколения к поколению, намного легче, несмотря на регресс общества, на его одичание. Одна книга – Кодекс – описывала всё необходимое для существования племени. А сколько книг потребовалось бы дополнительно, чтобы объяснить все оставленные предками правила?

Борис не знал, для чего основателям общины было так важно сохранить главную тайну Ламии. Почему они скрывали, кто она? Боялись очернить братьев-заступников? Возможно. Хотели, чтобы Ламия отличалась от остальных мутов? Пожалуй. Первые Учителя, конечно же, понимали, что загадка и страх всегда взаимосвязаны. Наверное, они рассчитывали, что незнание станет причиной пугающих домыслов, страшных баек и легенд. Так всё и вышло.

А может быть, Первые Учителя боялись, что люди, узнав, кто такая Ламия, решат и своих мутировавших родственников не убивать, а отпускать на волю? Ведь если это однажды сделал один из братьев-заступников, значит, ничего страшного в этом нет, значит, это одобряет Кодекс, это может быть правильным и даже полезным…

Наверняка основатели общины знали, что делали, когда запретили обсуждать происхождение Ламии. Прошло не так много времени – и вот уже никто не помнит того, о чем знает единственно задержавшийся на этом свете Борис: то, как появилась Ламия, и её настоящее имя.

Она была женой одного из братьев-заступников, матерью его детей. Она дала начало одному из лучших родов в общине. А звали её Машей.

Однажды она мутировала, но еще живой Николай Рыбников не позволил её убить, как требовал Кодекс. Он собрал выросших детей Маши, и они вместе отвели мать далеко в лес. Николай решил кормить её досыта, чтобы она не вредила общине, – когда-то давно, добираясь к точке, указанной братом Степаном, Николай Рыбников встретил людей, защищающих подобным образом свой город. Те люди отлавливали на дорогах чужаков и приносили их в жертву мутам.

Николай принес в жертву животных.

Собрав всех Рыбниковых, он отправился на первую Большую Охоту. А вернувшись, своей рукой вписал в Кодекс несколько правил, еще не зная, что начинает новую главу, посвященную Ламии.

Вряд ли он тогда предполагал, что мут может стать защитником деревни. Но, несомненно, он видел, что Ламия отличается от других мутантов…

– Ты можешь остаться, – Борис повернулся к мичману. – Мне нужен человек, который помнит старое время. Но тебе придется много работать. Слишком многое мы забыли.

– Я готов, – сказал Теребко.

– Но если Ламия убита… – Глава Совета нахмурился. – Если её больше нет… Тогда жизнь здесь скоро изменится к худшему.

Мичман пожал плечами:

– Вряд ли я протяну долго.

– Тогда приступим к работе прямо сейчас.

Борис подошел к полке, снял книгу, листы которой были проложены десятками узких закладок, открыл, повёл пальцем по строкам, отыскивая нужно место. И спросил:

– Смартфон – что это такое?..

92

Иван Рыбников очнулся днем – но он не знал, какой это день по счету. Рядом с собой он нашел мертвого капитана. Сначала охотник решил, что Чистый задохнулся. Но, стаскивая с него защитный костюм, Иван обнаружил в плотной ткани маленькое отверстие, пробитое, скорей всего, осколком гранаты.

Капитан Ларионов не мутировал и не стал обычным заром – инфекция просто убила его.

Иван хотел избавиться от трупа, однако у него не хватило сил, чтобы перевалить его через надувной борт и скинуть с плота в море. Впрочем, вскоре он даже был этому рад.

Выглянув из-под тента, Иван понял, что домой ему уже не вернуться. Берега не было видно даже в оптику винтовки – только волны кругом и дымка у горизонта. Дождь прекратился, но ветер окреп и, возможно, переменился. Тусклое солнце просвечивало сквозь бегущие по небу рваные тучи. Иван долго наблюдал за ним, пытаясь понять, куда оно движется.

Ему хотелось пить – но он терпел и всё ждал скорого прихода смерти.

Когда ему захотелось есть, он понял, что еще поживет.

Кое-как раздевшись, он осмотрел раны. Они подсохли и не кровоточили, из чего Иван сделал вывод, что в беспамятстве он провалялся не менее двадцати часов. За это время течения и ветер могли унести его от знакомого берега на многие километры.

Он принялся собирать воду одеждой, отжимая её за борт, и почти сразу наткнулся на привязанный к днищу черпак – с ним дело пошло скорей. Работа немного отвлекала от мыслей о еде, однако жажда мучила всё сильней. Иван попробовал воду, что еще плескалась внутри плота. Она оказалась не столь солёной, как он ожидал, видимо дождь немного её разбавил. Он сделал пару глотков, отлично понимая, что вряд ли утолит этим жажду, – просто не мог удержаться.

Когда днище было осушено и вытерто, Иван открыл оба входа, чтобы ветер выдул остатки влаги. Плот ему понравился, впрочем, как и любое сохранившееся изделие из прошлого. Иван нашел ручную помпу, чтобы подкачивать воздух в баллоны, разобрался, как снимать и крепить тент, понял, как открыть контейнер, и обрадовался найденному внутри богатству: аптечке со старыми лекарствами, материалам для ремонта плота, ржавым консервным банкам, фонарю, который даже, кажется, еще немного светился, консервному ножу, стакану, свистку. Здесь была даже снасть для рыбалки! Леска, правда, уже сопрела и легко рвалась, но на плоту имелось достаточно прочных веревок, которые можно было расплести, чтобы сделать свою лесу.

Иван не стал откладывать дело в долгий ящик – отрезал тесаком шнур, разобрал на отдельные волокна, потом заново сплел их вместе. Эта работа отняла у него пять часов, зато результатом он остался доволен. Привязав блесну к получившейся десятиметровой «плетенке», он бросил её в воду и стал подёргивать немудреную снасть. Блесна не ушла вертикально вниз – значит, плот продолжал двигаться. Возможно, поэтому рыба не ловилась – слишком близко к поверхности находилась приманка. Пришлось на леску нацепить импровизированное грузило, но и это не помогло – скорей всего, из-за дополнительного груза блесна потеряла свою «игру».

Иван, впрочем, не отчаялся, отлично понимая, сколь непредсказуемой может быть рыбалка. Он привязал снасть к плоту, попробовал смастерить весло-гребок из подручных материалов, но быстро разочаровался в этом начинании. Чтобы хоть как-то управлять тяжелым и неповоротливым плотом, требовались полноценные вёсла. И, наверное, когда-то они здесь были.

Он еще раз обыскал плот, как будто здесь оставались места, где можно было спрятать вёсла. Потащил незамеченную ранее веревку, уходящую в воду, почувствовал довольно сильное сопротивление, вынул из воды подобие парашюта, о котором читал в книгах, догадался, что это плавучий якорь, тормозящий плот. Как раз начал накрапывать дождь, и Иван расправил маленький купол, надеясь собрать в него хотя бы глоток пресной воды, сыплющейся с неба. Он и ржавые банки поставил около открытого входа, чтобы дождь и в них попадал. А потом лег у борта так, чтобы стекающая с тента струйка попадала на лицо, и широко открыл рот.

Кажется, он уснул.

Или отключился из-за усталости и переживаний.

Очнулся он, окончательно потеряв всякое представление о времени. Всё тело ныло, плот опять был полон воды. Преодолевая слабость, он дополз до черпака, принялся за уже привычную работу, от которой отнимались руки. Его бросало то в жар, то в холод, потом его вырвало – и он понял, что заболевает. Глядя на уплывающую лужицу слизи, исторгнутую желудком, Иван кое-что придумал. Он дал себе чуть-чуть времени на передышку, потом подполз к спасательному костюму, накрывающему труп, оголил его ногу, взял тесак в пальцы, словно хирургический инструмент, и сделал три надреза на бедре. Содрав полоску кожи, он вырезал длинный кусок мяса. Потом подтянул полощущуюся за бортом блесну и нацепил наживку на крючок.

Он не успел привязать снасть к плоту, как почувствовал мощный рывок. Леска натянулась, петля сдавила пальцы. Иван рванул снасть на себя, ощутил упругое живое сопротивление, закричал от радости – пересохшие губы треснули, и он почувствовал вкус крови.

Эта рыба сорвалась у самого борта – он увидел блеск её чешуи, перегнулся, пытаясь достать, и даже коснулся кончиком пальца – но она изогнулась, хлестнула по волне хвостом и исчезла. Он испытал дикое разочарование – но не потому, что лишился добычи; он подумал, что рыба унесла единственный крючок. Увидев же, что блесна на месте, Иван испытал почти такой же восторг, как и в момент поклевки, – теперь-то он знал, что рыба здесь есть и что её можно поймать!

Он отрезал еще кусок мяса, надежно его насадил, бросил блесну с грузилом за борт, сел на влажный пол, равномерно взмахивая рукой. Очередная поклевка последовала почти сразу – похоже, внизу был целый косяк рыбы. На этот раз Иван был готов – он резко подсек, сразу поднял рыбину к поверхности, подхватил ее под брюхо, запустив пальцы глубоко в жабры.

Острым тесаком он вспорол еще трепещущую добычу, выбросил её кишки в море, разрезал тушку вдоль и сразу же впился зубами в сочную, чуть солоноватую мякоть.

Потом он поймал еще трех рыбин. Но съесть смог лишь еще одну, да и ту не полностью. Ему опять стало плохо, и он долго катался по днищу плота, думая, что умирает.

Ночью море успокоилось, небо очистилось. Иван смотрел на бледные звезды, рассеянно думал, что не зря прожил жизнь. Пусть он не оставил детей, зато избавил общину от Ламии. Теперь не нужно будет отправлять лучших охотников на разорительную Большую Охоту. Люди наконец-то перестанут бояться этой твари, а родители начнут рассказывать детям нормальные старые сказки про Колобка и лису, про храброго зайца, про лягушку-путешественницу, а не жуткие истории о том, как невидимая Ламия приходит ночами в деревню, заглядывает в окна домов и отверстия чумов и ищет тех, кто не спит, чтобы утащить их в лес…

Он уснул утром, пригревшись на солнце. Переменившийся ветер хлопал тентом, а Ивану во сне виделось, как он стреляет в бегущих по коридору подлодки мутов. Он несколько раз просыпался, но видения продолжали мучить его наяву – он бредил, махал руками. У него был сильный жар. Ближе к вечеру ему стало чуть лучше, и он смог попить дождевой воды и проглотить пару кусочков рыбы.

На грани жизни и смерти он находился десять дней. Его лицо распухло, кожа сделалась серой, язык не помещался во рту. Он ничего не ел – вся рыба, которую он поймал, протухла, а наловить свежей у него не было сил. В редкие минуты просветления он подкачивал плот, пытался вычерпывать вонючую воду. Он выкинул раскисшую рыбу, потом сумел избавиться и от разлагающегося трупа – привязал к его ноге плавучий якорь, бросил его в море, стравил воздух из борта и кое-как выпихнул мертвеца.

Тело капитана Ларионова так сильно раздулось, что не утонуло, а закачалось на волнах, будто кожаный мешок, наполненный воздухом.

Потом Иван попытался отмыть днище плота от вонючей слизи, но быстро обессилел, и болезнь опять свалила его на несколько дней.

Ему стало немного лучше, когда начались затяжные дожди. Он собирал дождевую воду, сбегающую по тенту, много и жадно пил. Раны затянулись, хотя багровые рубцы выглядели жутко. Наконец-то он смог нормально спать, устроив себе подобие постели из простиранной за бортом и высушенной ненужной одежды и чехлов. Теперь он держал входы плотно закрытыми. Поэтому днище было практически сухое, а ночью температура внутри опускалась не так сильно, как раньше.

Он был еще очень слаб. Он начинал задыхаться, даже если просто переползал от одного борта к другому. Он понимал, что без еды долго не протянет. Но блесна бестолково полоскалась за бортом, несмотря даже на то, что он значительно удлинил лесу.

Однажды он решился. Подготовил длинную полосу ткани. Перетянул ногу обрывком шнура. Взял тесак пальцами – как хирургический инструмент. И сделал три надреза, надеясь, что кожи будет достаточно…

Рыба попалась только на следующий день. Он вытащил её, до последней секунды боясь, что она уйдет, съел половину, даже не разделывая, лишь проколов позвоночник у головы, чтобы обездвижить. Вторую половину оставил на приманку – не резать же себя еще раз. Ближе к вечеру ему опять повезло – рыбьим филе соблазнилась добыча покрупней. Этой еды ему хватило на два дня.

Он окреп настолько, что вскоре мог вставать на ноги и свободно перемещаться по плоту. Он даже набрался смелости и искупался за бортом, предусмотрительно обвязавшись плавучим линем. Болезнь отступила, но теперь он мучился от безделья. Ограниченное пространство тяготило его. Он не знал, долго ли течения и ветра будут носить его по волнам, и всё чаще поглядывал на винтовку, задаваясь вопросом, а не пора ли поставить точку в его истории жизни. Он не питал иллюзий, понимая, что впереди не будет ничего хорошего.

После того, как очередная попавшая на крючок рыбина оборвала леску, он взял винтовку, сунул её ствол себе в рот, зажмурился и пальцем ноги надавил на спусковой крючок.

Выстрела не последовало. Может, патрон дал осечку. А может, братья-заступники всё еще присматривали за ним.

Иван убрал винтовку, достал нож, взял консервную банку и принялся резать из податливой жести подобие крючка.

На новую снасть рыба ловилась плохо. Поклевки случались, как и прежде, но подсечь добычу не получалось. Иван продолжал экспериментировать, придумывая, чем заменить крючок. В ход пошли даже рыбьи кости. Но за целую неделю он вытащил из воды лишь пару небольших рыбёшек. Чтобы хоть чем-то утолить голод, он сделал сачок из ткани и попробовал собирать планктон.

Прошло совсем немного времени, и он снова ослабел. Все реже он придумывал себе дела, всё чаще просто лежал, глядя в небо или на провисающий потолок.

Последние два дня он не высовывал носа из-под тента. Плот заметно сдулся, но Иван не пытался его подкачать – просто не видел в этом смысла. Он провел в открытом море, как минимум, месяц, но скорей всего гораздо больше. И ему давно всё осточертело.

Птичьи крики, услышанные в нездоровой полудреме, Иван принял за очередную галлюцинацию. Однако вскоре и шум моря изменился. Охотник очнулся, заставил себя передвинуться к выходу и открыть его. Ничего нового он не увидел – всё те же волны и такое же серое небо. Но вот на воду всего-то в пяти метрах от плота опустилась жирная чайка и с любопытством посмотрела на человека.

Иван потянулся за винтовкой.

Плеск волн сделался резче. Плот стало разворачивать. Иван передвинулся к другому выходу, откинул полог. И обомлел.

Примерно в сотне метров от него гонимые ветром волны набегали на каменистый ровный берег. Среди гальки ходили десятки птиц, расклевывали что-то, галдели, ссорились. Сразу за линией прибоя торчали серые обломки скал, похожие на обломки гнилых зубов.

– Земля, – прошептал Иван.

Он уже видел зеленые луга и темные скалы, стелющиеся кусты и одинокие деревья.

Что-то царапнуло днище плота – Иван вздрогнул от незнакомого звука. И засмеялся.

Ветер и волны несли плот к земле.

Морское путешествие подошло к концу.

Но всё еще только начиналось…

93

Ворона каркнула, пробуя голос.

Старый запах падали привёл её сюда. Однако она пока не видела, чем здесь можно поживиться. Похоже, всё съедобное пряталось под упавшими деревьями, но завал был так похож на огромную ловушку, что ворона не спешила в него лезть.

Макушки высокой крапивы вдруг качнулись. Захрустели ветки. Ворона перелетела на сук выше, наблюдая, как из зарослей выбирается здоровенный мут. Видимо, его тоже привлек сюда запах возможной поживы.

Мут опустился на четвереньки, подкрался к перекрещивающимся стволам с ободранной корой и обломанными сучьями. Кажется, что-то ему здесь не нравилось. Это было необычно – старая ворона никогда не видела, чтобы муты так себя вели.

Великан сунул голову под завал, шумно чихнул. И вдруг заскулил и попятился, чего-то испугавшись.

Ворона азартно каркнула.

Мут развернулся и бросился прочь, ломая кусты.

Но он не успел уйти далеко. Из-под завала выскользнула стремительная легкая тень, застыла на миг, словно позволяя вороне себя рассмотреть, а потом в четыре прыжка нагнала великана, вскочила ему на загривок и вонзила длинные зубы в темя.

Огромный мут завопил и покатился кубарем, пытаясь сбросить с себя опасного малыша, чем-то похожего на огромное ядовитое насекомое.

Не дожидаясь, чем закончится схватка взрослого и юного мутов, ворона каркнула и сорвалась с места. Продолжая тревожно каркать, она поднялась над лесом и взяла курс к деревне людей – там-то всегда можно было найти, чем поживиться.

Content

Михаил Геннадьевич Кликин
Чистилище. Охотник

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93