Екатерина Мурашова, Наталья Майорова

Глаз бури

Пролог

В котором в разное время и в разных местах Земного шара происходят два вроде бы совершенно не связанных между собой события. Однако, с них-то все и начинается

10 сентября, 1871 года от Р. Х., Бирма

В день полнолуния месяца Тауталин 1233 года от основания империи пышная процессия двигалась по шумным улицам города Мандалай, направляясь в храм Махамуни – Золотого Будды. Повозки, запряженные волами, прижимались к домам, рикши останавливали свой бег и пропускали красиво одетых людей и изукрашенных животных, продавцы, стоявшие за жаровнями, где на углях жарились рыба и бананы, почтительно кланялись. Прохожие радостно улыбались и махали руками.

В самом начале процессии шли нанятые музыканты и танцоры. Далее на волах ехали мальчики в роскошных, почти придворных одеждах, далее (о роскошь, о богатство!) следовал пегий от старости слон, безразлично прядающий обмахрившимися по краям ушами. Сразу за слоном пешком шли счастливые и гордые родители будущих послушников. За ними группа самых красивых, празднично одетых девушек несла позолоченные подносы с подношениями монастырю.

Среди этих девушек находилась и Сат Жун, красивая, но уже не слишком юная по бирманским меркам. Тяжелый поднос оттягивал ей руки, но это не имело сейчас никакого значения. Вполне успешно игнорируя тяжесть подноса, Сат Жун старалась ступать грациозно, и незаметно шмыгала широковатым на взгляд европейца носом, чтобы остановить или хотя бы утишить слезы радости, которые все текли и текли по смуглым щекам, и грозили окончательно разрушить красивый узор из листьев дерева ботхи, нанесенный на лицо девушки специальной сандаловой пастой. Но слезы не останавливались. Радость и гордость за себя и за брата переполняли Сат Жун. Наконец-то это свершилось! И именно так, как они мечтали! Тан Нюн вместе с двумя другими, соседскими мальчиками едет позади, в разукрашенной коляске под золотым зонтиком, одет и украшен как принц. И это совершенно правильно, поскольку весь обряд – шинбью – символизирует уход Сиддхартты – будущего Будды из дома. За повозкой идет процессия из нарядных гостей. Все они, а так же приглашенные на праздник монахи, уже получили свое угощение и подарки…

И все это устроила и оплатила она – Сат Жун. Четыре долгих года она копила деньги на этот праздник, отказывая себе и семье во всем – и вот! И никто ни о чем не жалеет! Достаточно только взглянуть на счастливые лица матери и отца, младших братишек и сестренок…

Все знают, как провожают в монастырь мальчиков из бедных семей (а семья Сат Жун и Тан Нюна – увы! – никогда не могла похвастаться не только богатством, но даже зажиточностью). После кормления монахов рисом и сладкими лепешками мальчика пешком ведут в монастырь, где монах бреет ему голову и облачает в оранжевое монашеское одеяние, которое родители, купив заранее (для бедняков сгодится и поношенное, проданное после окончания послушания на дешевом рынке), относят в монастырь.

Как же отличается от этого нынешнее шествие! Конечно, свой самый торжественный день Тан Нюн, любимый братик Сат Жун – мата-сан-кхалей (поднимающийся ребенок) – запомнит на всю жизнь. И ему не будет стыдно и горько вспоминать об этом. Особенно, если учесть то, что после окончания периода послушания Тан Нюн не собирается возвращаться домой. С самых ранних лет он хотел стать монахом и служить Будде в храме Махамуни – самом большом и самом красивом храме Мандалая. Пусть так и будет! Ради его счастья сестра не пожалеет никаких денег. Пусть все видят, как молод, красив и чист ее мата-сан-кхалей – настоящий принц!

После того, как Сат Жун стала придворной танцовщицей во дворце Мандалая, ей довелось повидать и принцев, и даже короля Бирмы. Что ж! Они тоже обыкновенные люди, с обыкновенными руками, ногами, головами и прочими членами. Король! Много золота и пышных одежд… Все равно распоряжаются всем англичане… Это называется протекторат, но всем, даже танцовщице Сат Жун, ясно – еще немного, и Бирма полностью потеряет самостоятельность, попадет в полную зависимость от английской короны…

И это тоже давно учла умная Сат Жун. Она не только умеет хорошо танцевать, красиво и завораживающе для любого мужчины, будь он англичанином, или бирманцем, или кем-то другим… У Сат Жун есть не только гибкое, мягкое, умащенное благовониями тело. У Сат Жун есть еще и голова. И голова ее служит не только для того, чтобы носить замысловатую прическу, как у других девушек-танцовщиц. Сат Жун нужна голова, чтобы думать. Иначе – разве сумела бы она оплатить шинбью для своего брата? Содержать семью, когда два года подряд Иравади от обильных дождей выходила из берегов и в неурочное время заливала посевы риса, которые сгнивали на корню?

В толпе разодетых гостей, возвышаясь над ними едва ли не на голову, идет и рассеянно улыбается господин Сандерс, англичанин, не последний человек в свите английского резидента при дворе бирманского короля. Когда они остаются наедине, Сат Жун называет мистера Сандерса просто – Джонни. Он сам просил ее об этом. И пусть мистер Сандерс уже немолод и не слишком хорош собой, зато он ласков с Сат Жун, относительно щедр, и вот уже почти два года не отсылает ее от себя…

Процессия вступила в монастырский двор, где будущих послушников встретили монахи в традиционных коричневатых одеяниях. Другие монахи приняли от девушек подносы с дарами. Мистер Сандерс протолкался к Сат Жун сквозь толпу гостей:

– Я могу осмотреть храм?

– Конечно.

За это ей тоже нравился Джонни. Зная, что не встретит никаких препятствий (кто бы осмелился противоречить приближенному английского резидента!), он все равно всегда вежливо спрашивал разрешения. Везде. В королевском дворце. В буддийском храме. В постели. В самом начале их знакомства мистер Сандерс говорил ей, что у себя на родине он происходил из хорошего, хотя и обедневшего рода. К тому же он был младшим сыном, и потому вынужден был служить, ехать в колонии. Многие англичане врали своим бирманским любовницам, петушась и рассказывая самые невероятные истории о своих семьях и происхождении. Но Джонни Сат Жун верила безоговорочно. Мистер Сандерс никогда не был простолюдином – это было очевидно даже для нее.

Внутри огромной каменной коробки стоял полумрак, только загадочно поблескивало золото, и время от времени вспыхивали драгоценные камни в короне статуи бога. Большие прямоугольные окна располагались достаточно высоко над землей. К статуе Золотого Будды вели пологие каменные ступени, истертые тысячами ног. У постамента стояла большая бронзовая чаша с песком, куда втыкали зажженные ароматические палочки, у боковых стен примостились низкие столы, на которых располагались цветы лотоса, фрукты и другие подношения. Сидящий на невысоком постаменте в позе лотоса Будда выглядел довольно странно. Верхняя его часть, то есть торс, плечи и голова со знаменитой улыбкой и длинными мочками ушей никаких вопросов не вызывали. Ступни же бога, колени и кисти свешивающихся рук казались непропорционально большими, шершавыми и какими-то бесформенными.

– Почему так? – шепотом, по-английски поинтересовался мистер Сандерс у своей возлюбленной.

– Такой обычай, – тоже по-английски объяснила Сат Жун. – Люди покупают немного золота для подношения Будде. Вроде лепестков цветка, даже тоньше. Идут к статуе и приляпывают его туда, куда сумеют дотянуться…

– Забавно, – мистер Сандерс пожал плечами. – Впрочем… христиане целуют чудотворные иконы… касаются их… да… Какой удивительный камень в навершии короны… Это, наверное, сапфир?

– Я не знаю, – тихонько отвечала Сат Жун. – Но он очень большой.

– А как охраняется храм?

– Никак, – удивилась Сат Жун. – Зачем его охранять?

– Но ведь здесь столько ценностей… Все они стоят денег…

– Я опять не понимаю тебя, Джонни, – Сат Жун снисходительно улыбнулась. – Кто посмеет посягнуть на ценности, принадлежащие богу?

– Да, пожалуй, ты права, – согласился мистер Сандерс и надолго о чем-то задумался.

Сат Жун тут же позабыла о нем и опять, с наслаждением и гордостью принялась радоваться за брата.

5 ноября 1854 года от Р. Х., Санкт-Петербург

С южной оконечности Матисова острова в хорошую погоду открывался прекрасный вид на залив и Синефлагскую мель. Нынче же холодная и какая-то скользкая на ощупь морось облепила все – здания, тротуары, морды лошадей и лица людей. Не видно ни зги уже в пяти шагах. Туман.

– Постой, слышишь, ну постой же! – скрипучая дверь пивной приоткрылась и из болезненно оранжевой пасти вместе с запахом щей, сивухи и пригоревшей каши неясно обозначилось чье-то расплывающееся в сумерках лицо. – Ефим! Слышь ты, оглашенный! Ну не гони ты! Может, обойдется еще! Не надо тебе!.. И-эх! – кричавший безнадежно махнул рукой и покачиваясь, скрылся в душной теплоте помещения.

Уходящий из пивной человек даже не оглянулся на крик. Скорее всего, он его и не слыхал вовсе. Одетый в русский кафтан и шапку со щегольским пером, огромный, грузный и сутулый, он, несмотря на наряд, выглядел обычным «желтоглазым» извозчиком. В руках нес бесформенный сверток, по виду был тяжело пьян и непрерывно бормотал что-то себе под нос.

– Что? Что ж такое выходит? Кому? Кому мы теперь нужны? Никому! Вот то-то! И куда ж? Куда ж теперь? Никуда, миластивцы! Никуда – это такой адрес, в который и самый лихач не свезет. Да! И грех на мне будет, значит, на ём нетути… А на ей? На ей, значит, не будет греха? Блаженны, кто верует… Милость… К милости Твоей припадаю… Господи, все забыл, а ведь надо ж… Надо ж помолиться перед тем… Вода-то небось холодная… И мокрая… Господи…

Само собой, никаких клиентов в такую погоду не было и быть не могло. Как бы они ее разглядели, когда собственную вытянутую руку с трудом видать? Девушка, ежась и подпрыгивая на несильном, но каком-то удивительно промозглом ветру, уже собиралась идти назад, в обшарпанный дом на углу Торговой и Большой Мастерской улиц, как вдруг, прямо напротив дровяного сарая, заметила неясную фигуру, которая неловко, подобрав полы, лезла на чугунную огородку реки Пряжки. Догадавшись, что видит, девушка сначала испугалась до немоты, но уже спустя мгновение, отличаясь характером бойким и решительным, закричала истошно:

– Человек! Человек, что ж вы делаете?! Прекратите сейчас, или я городового позову!

Может быть, крик ее, увязнув в тумане, не дошел до незнакомца. Или уж он находился в ту минуту по другую сторону всего, и не был в состоянии понять. С ужасом, зажав рот ладонью, девушка услышала тупой, короткий всплеск.

Неизвестно, сколько времени прошло, прежде чем она снова обрела способность двигаться и говорить. В первую очередь, отпуская сжавшуюся внутри пружину, девушка тихо заплакала.

– Что ж это ты, дядечка, – едва слышно пробормотала она, глотая жгучие соленые слезы. – Видать, совсем невмоготу стало… Надо бы и мне так! – со сладкой мстительной тоской добавила девушка. – А вот ведь держит, не пускает что-то… И-эх, жизнь…

Подойти к огородке и взглянуть на черную, исходящую паром, безмолвную воду девушка так не решилась. Пробиралась к дому тихонько, прижимаясь к осклизлым стенам сараев и прячущихся между ними помоек. Вдруг с одной из них донесся слабый, прерывающийся плач… Девушка замерла.

– Котенка выбросили, сволочи. Или щеночка… – прошептала она, уже зная, что обманывает себя. Котята и щенята плачут не так.

Плач прервался. «Не было ничего!» – убеждала себя девушка, засучивая между тем рукава и подбирая полы поношенного пальто цвета раздавленной клубники.

Еще минуту спустя она деловито рылась в помойке, временами останавливаясь и прислушиваясь. Ничего, кроме шелеста почти невидимого дождя и тихого плеска воды, не было слышно.

– Чертов туман! – выругалась она. – Свечу бы сюда или, лучше, фонарь… Ну где же ты?! Неужто совсем помер?!

Плач снова раздался почти под ее ногой, обутой в подвязанную веревкой туфлю, которой она разгребала мусор и влажные опилки. Девушка вздрогнула от неожиданности, потом резво наклонилась, выхватила из размокшей коробки продолговатый сверток, который тут же разразился пронзительным воплем.

– Так вот ты где! – усмехнулась девушка и заглянула в кулек. – Живой. Вполне. И что ж мы теперь с тобой будем делать?

Услышав человеческий голос, завернутый в тряпье ребенок замолчал, вытянул крохотную ручку и дотронулся до мокрой щеки девушки. Утихшие было слезы хлынули из ее глаз с новой силой:

– Сиротка! Бедненький ты мой! – пробормотала она и с неожиданной нежностью поцеловала ребенка в прохладный широкий лобик.

* * *

Глава 1

В которой Ксения Благоева проводит спиритический сеанс, а молодая петербургская писательница Софи Домогатская, желая всего лишь собрать материал для своего нового романа, попадает в ужасную историю

Апрель, 1889 г от Р. Х. Санкт-Петербург

Бледные весенние сумерки за окнами раздражали хозяйку дома, и горничная, повинуясь ее нетерпеливому жесту, поспешила задернуть тяжелые шторы. Уюта в комнатах не прибавилось. Гости, бывавшие здесь довольно часто, всегда чувствовали себя будто в просторной антикварной лавке, наполненной множеством старых вещей, каждая из которых оставалась сама по себе. И хозяйка – сама по себе, слегка нелепая в потертой собольей накидке поверх платья, давно вышедшего из моды, а точнее, никогда в моде и не бывшего. И хозяин – он редко появлялся на людях, присутствуя, так сказать, теоретически где-то в глубине большой квартиры. Детей им Бог не дал. И, рассуждая беспристрастно – к лучшему. Что бы они с ними делали?

– Свечи, господа, зажигаем свечи! – объявила хозяйка, грея под накидкой постоянно мерзнущие сухие ладони. – Каждый – свою… Елена Францевна, драгоценная, что ж вы не садитесь?

Одна из гостий – немолодая, полная, строго одетая дама с движениями удивительно плавными и неторопливыми (двигаясь, она как будто плыла в глубине моря, преодолевая телом сопротивление воды), – обернулась от чиппендейловского буфета, возле которого стояла, рассеянно проводя рукой по гладкой дверце.

– Приветствую старого знакомого, – она выговаривала слова с чуть заметным суховатым акцентом, – точно так же он стоял в гостиной вашей матушки… помните, Ксения? – в простенке между окнами, и свет падал на него с двух сторон, отчего громоздкий британец терял изрядную часть своей солидности…

Присутствующие заулыбались. Хозяйка – тоже, хотя не сказать, что очень уж искренне. Высокий молодой человек с пышной каштановой шевелюрой и красивым, слегка меланхолическим лицом сообщил, подходя к полной даме и беря ее под руку:

– Maman, c,a s'appelle la sentimentalite allemande.

Дама чуть заметно поморщилась, но позволила ему подвести себя к большому круглому столу, за которым расположились гости.

Всего гостей было шестеро. Кроме помянутой дамы и молодого человека – старуха в черных кружевах, нервозностью и неуклюжестью весьма напоминающая хозяйку (что и неудивительно, поскольку являлась ее теткой), румяный господин в круглых очках (известный в обществе поклонник переселения душ и животного магнетизма), а также – элегантная, энглизированного вида леди бальзаковских лет и не менее элегантный джентльмен. Последние сидели рядом и время от времени перебрасывались веселыми понимающими взглядами. С хозяйкой их связывало дальнее родство и склонность – от нечего делать – к экзотическим развлечениям, которых они, впрочем, в отличие от нее, никоим образом не принимали всерьез.

Перед каждым гостем стоял высокий подсвечник. Всего их – вместе с хозяйкиным – выходило семь: мистическое число! Когда свечи зажглись, неуютный сумрак отполз в углы, а главной стала середина стола, на которой желтел большой лист пергамена, исчерченный буквами, цифрами и геометрическими фигурами.

Хозяйка распахнула дверцы чиппендейловского буфета и достала из его глубин чайное блюдце тончайшего китайского фарфора. Господин в очках тут же строго выпрямился и принял таинственный вид. Тетушка в кружевах, поджав губы, проворчала:

– Негоже, милая: нынче пятница, и дата нечетная. По-иному надо, не сойдется…

– Негоже под руку говорить, – хозяйка передернула плечами, – а вы какого мнения, Иван Илларионович?

Господин в очках радостно встрепенулся оттого, что в нем признали знатока, и принялся с торопливой осторожностью излагать свое мнение на предмет различных способов призывания духов. Энглизированная леди, с улыбкой обведя глазами комнату, обратилась к той, которую хозяйка назвала Еленой Францевной:

– Вы правы, баронесса, а я и не приглядывалась: в княгининой гостиной мебель стояла совершенно таким же порядком, – и, понизив голос:

– Но какова разница!..

– Самое главное, – подхватил ее сосед, бросив иронически-сочувственный взгляд на хозяйку, – убедить себя в своих несчастьях. И они не замедлят воспоследовать.

Елена Францевна легким наклоном головы показала, что согласна. Ее сын, подвинув для матери стул, уселся рядом и с рассеянным любопытством принялся разглядывать знаки на пергамене:

– Славянская азбука готическим шрифтом… интересно… А вот что: знает ли кто-нибудь из вас, где теперь эта индусская предсказательница?

– Ефим, сделай милость… – предупреждающе начала баронесса; но джентльмен вопросительно приподнял бровь, и молодой человек, улыбаясь, пояснил:

– Ну, та самая, с колокольчиками на щиколотках. Помните? Вот так же мы сидели с вами в пресловутой княгининой гостиной. Сто лет назад, если не ошибаюсь. Она вплыла, смуглая и необыкновенная, как черный лотос. Принялась нас пугать… И вдруг! Все сбылось по ее слову! Фамильные драгоценности – или что там? – пропали, и, кажется, до сих пор…

– Как не помнить, – леди состроила жалобную гримаску, – этот следователь… господин Кусмауль, он из меня тогда душу вынул, хотя он и премилый…

– Зизи! – нервный вскрик хозяйки утонул в звоне разбившегося блюдца.

Тетушка заахала, всплескивая руками – в ужасе перед дурной приметой, господин в очках поспешил заявить, что примета – учитывая специфику предстоящего, – наоборот, очень даже хорошая, леди и джентльмен с легким недоумением переглянулись, молодой человек обескуражено вздохнул:

– Верно, не стоило поминать… Но согласитесь, право: это ведь было настоящее приключение!

– С того дня начались все мои беды, – убитым тоном провозгласила хозяйка, без сил опускаясь на стул.

Леди, которую она по-родственному назвала Зизи, отвела глаза. Ей очень хотелось сказать, что главная беда Ксенички Благоевой – рожденной княжны Мещерской – заключается ни в чем ином, как в самой Ксеничке.

– Ценю твое благородное молчание, – шепнул ей сосед.

Баронесса коротко взглянула на сына, и тот поднялся, чтобы позвать горничную.

Спустя несколько минут, когда осколки были убраны, дамы и господа наконец разместились вокруг стола и приступили к тому, ради чего собрались: общению с потусторонним миром. Блюдце, вынутое из буфета взамен разбитого, закоптили на семи свечах и поместили в самый центр стола. Господин в очках, румянец которого слегка поблек в связи с торжественностью момента, заговорил приглушенно и нараспев:

– Reginae magnae Cleopatrae spirite, voco ti…

– Стойте! – внезапно, резко подавшись вперед, прервала его Ксения. Руки присутствующих, потянувшиеся было к блюдцу, замерли.

– Я решилась, – быстро, опережая вопросы, заявила Ксения, – прошу вас, господа… Иван Илларионович… Нынче мы станем искать другого общества. Клеопатра простит.

Она откинулась на спинку стула и громко произнесла (голос почти не дрожал):

– Дух блаженно почившей Анны Мещерской… явись, поговори с дочерью своей! Помоги мне!

Наступила тишина. Фарфоровое блюдце, над которым застыли, почти не касаясь его, семь ладоней, пришло в движение.

С тихим шуршаньем оно медленно обернулось вокруг своей оси. Тетушка в кружевах коротко вздохнула, как всхлипнула. Иван Илларионович повел напряженным взглядом на нее, потом на Ксению, потом на блюдце.

– Маменька, здесь ли… – не справившись таки с голосом, едва слышно прошептала Ксения. Блюдце подтвердило: здесь.

Дух княгини Мещерской, отлетевший из этого мира шесть лет назад, и впрямь явился, воспарив над трепещущими свечными огоньками. В комнате не стало, впрочем, ни светлее, ни уютнее.

– Ты… все теперь знаешь. Видишь: нет счастья, нет покоя. Скажи, отчего так?..

Узкая, в изящных кольцах рука Зизи над блюдцем слегка дернулась. Что за мелодраматизм, в самом деле. Стоило ввязываться в эдакую моветонную глупость. Знала ведь, что с кузины станется… Но – любопытно! И оно ведь движется… ползет?..

Невольно затаив дыхание, гости смотрели, как блюдце подползает к цепочке готических букв, оборачивая намеченную на краю копотью стрелку то к одной, то к другой. Иван Илларионович, не выдержав, взялся читать вслух:

– В… к… а… в ка-мне… сча-сти-е…

– В камне – счастие, – монотонным эхом повторила Ксения, – я так и знала.

Баронесса качнула головой, будто хотела – вслед за Зизи – укорить себя за участие в этом мероприятии. Ее сына, кажется, интересовало другое: с рассеянной, немного скептической, немного снисходительной улыбкой он приглядывался к лицам. Кто же двигает это несчастное блюдечко? Не может ведь оно ползать само?

Или – может?..

– Я так и знала, – повторила Ксения, голос ее вновь окреп, – камень украли, и все пошло не так. Ты, маменька, знаю, гневаешься на меня за то, что твой особняк продала. Но куда было деваться? Боренька совсем нездоров! Ему-то за что наше проклятье? Скажи мне… скажи – кто украл? Кто?!

На последнем слове она едва не взвизгнула. Гости – кроме тетушки и Ивана Илларионовича – хоть им и было интересно и даже слегка не по себе, предпочли отвернуться: неловкость победила. Блюдце тем не менее прилежно задвигалось, выдавая ответ, который Иван Илларионович столь же прилежно озвучил:

– М… и… ш… к… а. Мишка.

– Миш…ка? – повторила, запнувшись, отнюдь не Ксения – баронесса. Ксения молчала, пытаясь, кажется, сообразить: что за Мишка? Ефим с удивлением взглянул на мать.

Повисшая тишина сделалась отчего-то такой тяжелой, что огоньки свечей потускнели и поникли. В этот миг даже рационалистически настроенный джентльмен почти не сомневался в том, что дух Анны Кирилловны Мещерской, свойственницы и давней знакомой семейства Ряжских, к коему он имел честь принадлежать, – вот он, тут, прямо над столом.

Внезапно тетушка в кружевах вскинула голову и вопросила высоким, вибрирующим от сладкого ужаса шепотом:

– Annette! Ma petite! C'est toi?!

– Тетя!.. – страдальчески оскалившись, выдохнула Ксения. Иван Илларионович укоризненно поджал губы. Ряжский возвел глаза к потолку. Зизи опустила ресницы. Лицо баронессы приняло индифферентное выражение. Блюдце не шелохнулось.

Бедная тетушка, не найдя ни в ком сочувствия (хотя, если бы пригляделась, могла бы заметить его в глазах сына Елены Францевны!), стушевалась и даже чуть было не отдернула руку от блюдца – но тут оно снова задвигалось, и теперь уже Ксения, подавшись вперед, начала громко читать вслух:

– Н…а…к… на-ка-жи… его… Кого? Кого наказать, маменька?

Блюдце споткнулось и поползло быстрее, при этом смысла в его ползанье как будто поубавилось:

– С-м-м-тр… к-н-г…

Однако, волнуется почтенная Анна Кирилловна, отметил про себя Ряжский.

– Книгу! – радостно вскрикнула Ксения, и блюдце тут же подтвердило: точно, к-н-и-г-у.

– Что за книга? Зачем книга?

Запинаясь и теряя буквы, дух начал объяснять, что и зачем. Свечи, до сих пор горевшие ровно, взялись вдруг трещать и чадить. Понять объяснения было трудно. Рука Ксении, напряженно тянувшаяся к блюдцу, совсем онемела.

– Не вижу, – прошептала она растерянно, – запуталась…

– Да вот же, – сказал Ефим. Глянул на мать, будто извиняясь. Ему явно надоело отыскивать в происходящем забавные стороны. И впрямь: сколько можно?

– Первая книга на нижней полке слева… Так, Константин?

Ксения перевела быстрый испуганный взгляд с него на Ряжского.

– Похоже, – кивнул тот, – что там дальше? Ага… страница тринадцать.

– Четвертое слово в седьмой строке, – сказала Зизи.

Все снова уставились на блюдце.

– Так? – спросила Ксения, и блюдце успокоено подтвердило: так! Вслед за чем повторило: «Накажи», – и, доползя до центра пергаменного листа, окончательно замерло.

Никакие вопросы и призывы уже не могли его оживить. Дух княгини Мещерской покинул собрание.

Гости, отступив от стола, возвращались понемногу в реальный мир. Со свистящим шорохом свернулся в трубку желтый лист, расписанный буквами и знаками. Свечи, сдвинутые на край стола, горели теперь ярко и мирно, по-домашнему. Иван Илларионович снял очки и протер их мягкой фланелевой тряпочкой. Он чувствовал себя слегка обманутым: спиритический сеанс не оправдал ожиданий. Планировалось свидание с Клеопатрой, а затем с Цезарием Гейстербахским… и что? Разве что книга… Да! Книга!

– Заглянем же наконец в книгу!

– Конечно. Сей же час отыщу, – Ряжский, поднявшись, шагнул от стола. Книги помещались в соседней комнате, именуемой кабинетом – якобы хозяин предавался там высокой умственной деятельности. На самом деле горничная ходила туда убирать раз в месяц – чаще-то все равно никто не заглядывал, не стоило и надрываться. Сейчас эта горничная, стоя на пороге гостиной, выслушивала распоряжения хозяйки насчет ужина. Внезапно Ксения прервалась, махнула рукой и обернулась так резко, что по всегдашней своей неуклюжести едва устояла на ногах. Ефим даже сделал движение: подхватить, – но она уже бежала к дверям кабинета, громко восклицая:

– Костя! Костя! Остановись!

– Ах, Боже мой, – сморщившись, будто от кислого, пробормотала Зизи.

– Не ходи и не ищи никакой книги, – категорическим тоном заявила Ксения, – ужин стынет.

– Так за ужином и прочитаем, – добродушно заявил Ряжский, улыбаясь, – ты же сама наверняка сгораешь от нетерпения.

– Нет! – она тряхнула головой. – Мне это совершенно не интересно.

Ефим взглянул на Ксению, потом – на мать. Баронесса тоже смотрела на госпожу Благоеву – со сдержанным сочувствием, думая при этом, однако, явно о чем-то своем, очень далеком от происходящего.

– Мы бы помогли вам разработать план, – сказал Ефим.

– План? Какой план?

– Наказания похитителя, разумеется, – Зизи надоело скрывать раздражение. – Честное слово, кузина, тебе давно не пять лет и даже не шестнадцать. Можно бы…

– Вот именно, – Ксения, резко передернув плечами, издала деревянный смешок, – давно не шестнадцать. Оставим это, господа.

Вконец разочарованный Иван Илларионович раскрыл было рот, чтобы возразить… и закрыл. Гости поднялись и двинулись в столовую. Тетушка в кружевах задержалась возле подсвечников. Она была единственной, кого инцидент с книгой никоим образом не затронул. Точнее, она в него просто не вникла – как и в то, зачем нужна книга.

– Annette, Annette, ma pauvre Annette!.. – пробормотала она, несколько раз проведя рукой по кружевной скатерти, будто хотела стряхнуть с нее крошки.

Ксения Благоева едва дождалась ухода гостей (которые, надо признаться, и не стремились особенно задерживаться). Рысью, почти не задевая по пути за мебель, метнулась через гостиную с давно погашенными свечами, распахнула дверь в кабинет.

Нужная книга обнаружилась сразу. Это был сборник какого-то поэта – Ксения и не подумала посмотреть, какого, равно и задать себе вопрос, отчего вдруг поэтическая книжка объявилась у ее мужа, который рифмованной речи не воспринимал в принципе. Стремительно зашуршали страницы. Вот и тринадцатая… экой номер – не к добру! Или – наоборот? Хмурясь и четко двигая губами, Ксения вполголоса прочитала четверостишие с искомым словом:

– Не ждите, я жалеть не стану,

что оставляю навсегда

мой Альбион, страну туманов.

Однако – в этом ли беда?..

Сентября 11 числа, 1889 г от Р. Х.

Имение Калищи, Санкт-Петербургской губернии, Лужского уезда

Здравствуй, милая Элен! Сердечно обнимаю тебя и прошу прощения за свой поспешный и необъявленный отъезд из столицы.

Попробую объясниться. Даже сейчас, в деревне, гуляя по лесам и долам, пребываю я в совершеннейшем расстройстве и смятении чувств. Ты знаешь лучше других, что таковое состояние для меня не характерно, и потому я верю, что твое великодушное сердце простит мою беспардонную неучтивость.

Однако, все по порядку. В прошлое наше свидание я говорила тебе, что визит мой в Петербург связан с литературными делами. Именно так я и задумывала свое пребывание в столице. Собрать материал для нового романа побудила меня отчасти скука деревенской жизни, отчасти (тебе я могу в этом признаться) – светский успех «Сибирской любви». Тщеславие – сомнительная опора в делах, но кто из нас ему не подвержен? Ты отговаривала меня, объясняя опасения свои рискованностью мною задуманного, а я, несчастная, не прислушалась к твоим разумным словам. И вот что из этого вышло.

Дней уже больше десяти тому назад, ввечеру отправилась я в район Канатной фабрики, что за Чухонской слободой, чтобы осведомиться о жизни, быте и нравах местных обитателей. Особенно меня интересовали завсегдатаи игорных домов, трактиров, девицы легкого поведения и прочие жители городского дна. Оделась я, как всегда, скромно и неброско, чтобы не привлекать излишнего внимания тамошних обитателей. До моста на Голодай меня довез извозчик, дальше он ехать отказался, говоря, что там, мол, по ночам барышне бывать опасно. Где у этих людей логика мысли? Никогда мне этого не понять. В результате я велела ему ждать, а сама отправилась пешком, вглубь Чухонской слободы, а затем к фабрике, вкруг которой теснились подслеповатые деревянные домишки. Прогулка моя начиналась не без приятности. Выйдя на побережье и впав в некое оцепенение, слушала я резкие крики чаек, любовалась пронзительными красками вечернего неба и созерцала меланхолический вид на пустынные об эту пору острова Жандармерова, Кошерова и Гонаропуло. Далее за час наблюдения над нравами слободы я записала много удивительных для будущего читателя фактов и подслушанных словечек. Меж тем окончательно стемнело, на Думской башне пробило 11 часов, дороги стали вовсе пустынными и жуткими. Я собралась уже идти назад, как вдруг услыхала какие-то крики, и стоны, и звуки ударов. Забежав за угол трактира-развалюхи, увидела, как трое оборванцев избивают ногами лежащего человека, по виду прилично, и даже богато одетого. Луна в те дни находилась в фазе полнолуния, и в ее безжалостном свете я с ужасом увидала блеснувший в руках одного из нападавших нож… Нож опустился, лежащий человек глухо вскрикнул. Будь я девушкой более тонкой конституции, я, должно быть, упала бы в обморок или убежала (негодяи в пылу драки меня не видели), но предыдущие испытания закалили мое сердце, и я достала из ридикюля пистолет, который всегда ношу с собой в такие места для обороны, и выстрелила в одного из нападавших. Представляю, что ты сейчас обо мне думаешь, но сложившаяся к тому моменту картина была слишком нервической даже для меня: на моих глазах убивают человека, помощи ждать неоткуда, я – случайная свидетельница – его единственная надежда спастись.

Оборванец, в которого я выстрелила, повалился замертво, остальные двое, видимо, испугавшись, бросились бежать. Я, не чуя под собой ног, и трясясь, словно в лихорадке, подошла к лежащему человеку. На его плаще расплывалось кровавое пятно, другой порез уродовал лицо, но сознание его не покинуло, и глаза были открыты. Увидав меня, он вдруг приподнялся и принялся ругаться самым ужасным, трущобным образом (многих слов я попросту не понимала), что совершенно не гармонировало с его одеждой и прочими деталями облика.

Справившись с болевым шоком, он спросил меня, что я тут делаю и где мои спутники. Узнав, что я нахожусь здесь одна, он снова начал ругаться, а потом приказал (именно приказал, а не попросил) вывести его оттуда, обещая награду. Я понимала, что он вне себя от боли и потери крови, а меня принимает за служанку или подавальщицу из какого-нибудь ближайшего притона. К тому же на обиды просто не было времени – оставшиеся в живых оборванцы могли вернуться в любую минуту. Я предложила ему встать, опираясь на меня. О том, чтобы тащить его, не могло быть и речи – он слишком велик даже для моей, отнюдь не субтильной, фигуры. Я высказала соображения о том, что следовало бы позаботиться о помощи человеку, в которого я стреляла – он разразился новым потоком ужасной площадной брани. Меня покоробило, но я не могла не признать, что в его положении отсутствие человеколюбия по отношению к пострадавшему выглядело вполне оправданным.

Когда, с великими трудами и преодолев ужасные мучения, мы, наконец, добрались до извозчика (трусливый ванька был в великом страхе и явно жалел, что, польстившись на заработок, остался дожидаться меня), спасенный мною мужчина велел везти его на Аптекарский остров, к игорному дому Туманова. Когда я осмелилась поинтересоваться, не лучше ли ему в его состоянии отправиться домой, он засмеялся с самым ужасным видом (не забывай, что лицо его было порезано ножом, и по нему, несмотря на все мои усилия, текла кровь), и сказал, что этот великосветский игорный притон и есть его родной дом. Я подумала было, что у него начинается бред, но в остальном он изъяснялся вполне ясно и здравомысляще (если не считать вопиющей простонародности его речений).

Короче, мы подъехали к дому Туманова (ты знаешь, что он был построен недавно по образцу лучших лондонских клубов) как раз в тот момент, когда там вовсю разгоралось веселье. Богатые экипажи, светские щеголи, лакеи, камердинеры, ливреи, особы легкого поведения в ужасных шляпках и нарядах, непременные в таких местах цыгане, в общем все, как это описано у прогрессивных европейских писателей – запах больших денег, нравственного разложения и светского разврата. Раненный велел подвезти его к заднему крыльцу, я помогла ему сойти, и хотела было удалиться, считая свою миссию исполненной, но он сказал, чтобы я осталась. До сих пор не могу понять, почему я подчинилась. Выбежавший навстречу слуга в роскошной, хотя и несколько вульгарной ливрее явно признал спасенного мной человека и готов был оказать ему всяческую помощь и поддержку. Так что мое дальнейшее присутствие совершенно не требовалось. Да и само пребывание в подобном месте, в полночь, не делало мне чести. В общем, не было ничего, кроме полупросьбы, полуприказа истекающего кровью незнакомого человека, который, к тому же, ни на минуту не прекращал ругаться. И, ты не поверишь, Элен, но я осталась.

Потом лакей и прибежавший откуда-то невысокий человечек с лисьими глазками (впоследствии я узнала, что это управляющий клубом) с трудом тащили раненного наверх, по узкой, крутой лестнице. Наверху, в просторной комнате, обитой темно-красным шелком, уже ждал немолодой врач в зеленом жилете, с белыми, словно вымоченными в каком-то растворе руками. Он велел раздеть раненного. Я опять хотела уйти, но управляющий вежливо проводил меня в соседнюю комнату и попросил подождать там. Поверь, Элен, я никогда не видела ничего страннее покоев, в которых очутилась. Твой тонкий, безупречный вкус ожидало бы в них немалое испытание. Вот что там было: самая невероятная смесь стилей, подлинной роскоши и немыслимых вульгарностей. Наборный малахитовый столик (со времен своей сибирской эскапады я легко могу опознать в нем настоящее произведение искусства, достойное царских апартаментов) и картинка с лебедями на нем, купленная на блошином рынке. Персидские ковры, стулья эпохи какого-то из Людовиков, бронза, серебро, позолота, картины… Все это вперемешку, навалом, без всякого намека на единое пространство и оформление. Если это личные покои, то совершенно непонятно, как в них можно жить. Взглянув на все это, я как-то по-особому оценила свой скромный учительский домик, который ты, Элен, всегда ругала за подчеркнутый аскетизм. Право слово, моя бедность намного привлекательнее такого богатства.

Меж тем врач очистил раны пострадавшего и принялся зашивать их. Ругань, которая неслась при этом из комнаты, не поддается никакому описанию. В конце концов, насколько я сумела понять, раненный попросту прогнал врача и громовым голосом запретил ему притрагиваться к себе. В комнату, где я находилась, забежал человечек-лиса, и чуть ли не со слезами на глазах попросил меня воздействовать на его хозяина. Иначе, дескать, у того лицо останется изуродованным. Меня, по чести, все это приключение уже измотало до крайности, и я мечтала только об одном: добраться до своей комнаты в номерах, скинуть испачканную кровью одежду, принять ванну и уснуть. Жизни раненного, как я поняла, ничего более не угрожало, и мои мысли все более возвращались к другому человеку, тому, кого я, быть может, убила наповал.

Однако элементарное сострадание заставило меня прислушаться к просьбе человечка-лисы. Быть может, совсем чуть-чуть здесь примешивалось и любопытство, ведь я до тех пор ничего не знала о спасенном мною человеке. Я зашла в комнату, и тихим, но уверенным голосом сказала раненному, что ему следует неуклонно подчиниться всему, что сочтет нужным делать врач. Лежал он передо мной почти совершенно обнаженный, с залитым кровью лицом и дикими от боли и настойки опия глазами. Услышав мой голос, он развернулся ко мне, усмехнулся и махнул врачу рукой, разрешая приступать к операции.

– А ты пока расскажи мне о себе, – велел он мне, почти не шевеля распухшими, как котлеты губами.

Чтобы отвлечь его от боли, я начала что-то рассказывать о своей работе и деревенской жизни. Он слушал внимательно и даже перестал ругаться. Человечек-лиса смотрел на меня, подобострастно улыбаясь и молитвенно сложив руки. Я поняла его жестикуляцию как выражение благодарности и приглашение не останавливаться, ибо крутой нрав лежащего на кушетке человека уже был мне к тому времени известен.

Далее в неспешном течении моего рассказа наступает момент, о котором мне стыдно писать даже тебе, Элен. Впрочем, ты взрослая женщина, мать двоих детей, и твои прогрессивные взгляды на мораль и физиологическую сущность человеческого существа мне известны. А потому сообщаю тебе без всяких экивоков: на протяжении всего монолога я не могла отвести глаз от этого грубого мужика. Его огромное распростертое тело попросту притягивало мой взгляд. И самое ужасное: несмотря на его болезненное состояние, он, кажется, заметил это.

Когда все процедуры были закончены, я быстрее пули вылетела в соседнюю комнату. Почти сразу же туда вошел управляющий и от имени раненного предложил мне деньги. Я, естественно, отказалась. По всей видимости, из-за боли и опийного опьянения раненный плохо слышал мой рассказ и по-прежнему принимал меня за горничную или служанку.

Однако человечек-лиса слышал меня хорошо. Отказавшись от мысли всучить мне деньги (сумма, кстати, предлагалась немалая), он, в свою очередь, осведомился, не может ли он что-нибудь для меня сделать. Я, наконец, задала давно интересовавший меня вопрос: кого же я спасла и кем этот человек приходится владельцу клуба? Последовавший ответ меня слегка обескуражил, но в чем-то я уже была к нему готова. Лежавший в соседней комнате человек оказался самим владельцем и основателем игорного дома – Михаилом Тумановым.

Поразмыслив немного, я сообщила человечку-лисе (он представился мне как Иннокентий Порфирьевич – чего-то в этом роде, я, признаться, и ожидала), что мне, как сочинителю и литератору, для написания моего нового романа полезно будет ознакомиться с нравами завсегдатаев игорного дома. Он сначала разохался и принялся было пространно объяснять мне (иногда даже вставляя французские слова и щеголяя ужасным произношением), что приличествует и наоборот девушке моих лет, внешности и сословия, но я быстро и решительно оборвала этот поток лакейского красноречия. Он мигом оборотился в нормального делового человека и, подумав, сказал, что постарается мне помочь. Мы договорились о встрече в четверг и на том расстались, уверив друг друга во взаимной симпатии. Его хозяин, как я поняла, к тому моменту, наконец, поддался чарам опийной настойки и уснул (настойки этой влили в него немеряно сразу по приезде, но до поры его могучая конституция, на его несчастье, обарывала и сон, и обезболивающее ее действие).

Вернувшись в номера и выполнив все, о чем мечталось, я, против собственных предположений об истощении сил и нервов, не могла не только уснуть, но даже сидеть или лежать спокойно, и чуть не до утра ходила по комнате как тигра в зверинце, смущая, должно быть, соседей.

Туманные картины Голодаевского побережья, фабричной слободки, всего моего вечернего приключения вставали перед моим внутренним взором, перекрываясь и накладываясь на противоречивый облик Туманова, сама фамилия которого удивительным образом гармонировала с обуревающими меня чувствами и переживаниями. И какая же все-таки дикость эти так называемые народные нравы! В наш просвещенный век иметь под боком у процветающей столичной культуры такие вот слободки, где пьянство и убогость самого бытия калечат и развращают людей с самого детства до смерти. Какой позор для всей цивилизации! С этим, несомненно, следует бороться, бороться неустанно, отдавая этой борьбе весь жар души. Вот подлинно благородная задача для человека, живущего на пороге двадцатого века!

Однако, следует признать, что все эти ясные картины достойного образа мысли и существования являлись и являются в мой мозг как бы затуманенными чем-то еще, чего я покуда не сумела определить с достаточной точностью, а потому погожу бередить твой ясный ум незрелыми плодами моих терзаний, быть может, совершенно напрасных и бесплодных. Прочла ли ты новую книгу г. Преображенского, коею я имела честь тебе рекомендовать? Что ты думаешь о явлениях животного магнетизма, в ней описанных? Мне кажется, что некий здравый смысл во всех этих писаниях присутствует, тем более, что некоторые явления, происходящие со мной сейчас, так и напрашиваются на какие-то физиологические толкования… Вероятно, следует отбросить лень, обратиться к первоисточникам и прочесть все это на немецком языке. Боюсь, без практики мне будет трудновато уяснить для себя нелегкие моменты этих ученейших трудов. Ты ведь не хуже меня знаешь, какими занудами могут быть эти ученые немцы, и в какие словесные кружева облекают они плоды своих интереснейших (надо это признать) изысканий и размышлений.

Возвращаясь от рассуждений к событиям моей жизни, сообщаю, что в четверг ко мне на Консисторскую улицу, где расположены номера, прибыл роскошный экипаж от Тумановского клуба. Кучер сослался на распоряжение Иннокентия Порфирьевича, а я так и осталась в недоумении: докуда простирается вольность этого лисоподобного управляющего в ведении дел клуба и приглашении гостей? Мог ли он пригласить меня помимо воли самого Туманова? И могу ли я считаться гостьей?

Однако, собрав свои письменные принадлежности, я, не колеблясь, отправилась в этот роскошный притон, не без волнения думая о возможной встрече с его владельцем. Дорогой я осведомилась у кучера о здоровье хозяина клуба (слуги всегда все знают) и услышала, что он вполне на ногах и ведет дела, как обычно. Видимо, его медвежье здоровье позволило ему без особого вреда для себя перенести столь тяжкие ранения. В предвкушении интересных впечатлений и не менее интересных сведений для моего будущего романа я уселась в экипаж.

Прости, Элен, но то, что произошло далее, настолько волнует меня, что я пока не в силах справиться с собой, и с присущей мне рациональностью описать тебе все по порядку. Позже, когда впечатления улягутся по своим местам и отчасти рассеются и потеряют остроту, я обещаю тебе подробнейшим образом рассказать обо всем, а пока… верь в благоразумие своей давней подруги и молись за меня, если хоть капля веры сохранилась в твоей просвещенной душе. Я же, увы, молиться не в силах, что иногда воспринимается мною как достижение Вольтерова просветительства, а иногда – как ужаснейшая из потерь, постигшая человеческую цивилизацию в целом и меня с нею заодно. Я вижу, как по-звериному глубоко, хотя и смутно, веруют крестьяне в усадьбе и в деревне. Посещение церкви и исполнение обрядов (сути которых они, по преимуществу, не понимают) приносят им радость и духовное удовлетворение, которого я, будучи материалисткой, лишена совершенно.

В Гостицах все по-прежнему. Сестрица с матушкой, чадами и домочадцами здоровы, неустанно осуждают меня за мой способ жизни и мысли (удивительнейшим образом забыв, что сами были ему не последней причиной). Муж сестры затеял какую-то сельскохозяйственную реформу и гордится ею настолько, что готов обсуждать ее даже со мной. По-моему, все это очередная помещичья блажь, которая не решит ни одной из деревенских проблем, а лишь встревожит крестьян, коии и так неспокойны, нищи, запойны и мятежны духом.

Младшие ученики мои с благодарностью откликаются на любую попытку вложить в их вихрастые головы хоть какую-то крупицу знаний, а старшие по большинству являют собой образцы уездного скудоумия и догматизма. Они готовы учиться арифметике и алгебре, и даже грамотному письму, но география с историей и зоологией представляются им настолько далекими от их повседневных интересов, что, когда я рассказываю им из этих предметов, они с полной уверенностью просто засыпают, отдыхая от крестьянских, ремесленных или торговых трудов, которыми нагружает их семья.

Как обстоят дела у Василия Александровича? Здоровы ли Петенька с Ванечкой? Напиши подробно. Еще раз прости за поспешный отъезд. Засим всех крепко обнимаю и целую.

Навсегда твоя Софи Домогатская.

Сентября 20 числа, 1889 г. от Р. Х.

Санкт-Петербург

Милая, гадкая Софи!

Получив днями твою карточку с «pour prende conge» я попросту не находила себе места, гадая, что еще с тобой приключилось. Выпила как простой компот всю склянку успокаивающей микстуры, что прописал мне по капле доктор Зельский, и никак не почувствовала ее действия. Ругала себя и тебя последними словами, даже невинному Васечке досталось от моего плохого настроения. Зачем ты не остановилась у меня! Зачем я тебя не уговорила! Право, Софи, что за ненужная церемонность между старыми подругами! Твои рассуждения касательно компрометации нашего семейства мне просто смешны. Все знают, что мы с тобой в коротких отношениях с детства, и во всех салонах я с гордостию за твой талант называю тебя своею лучшею подругою. И кого б ты стеснила в нашем особняке на Разъезжей, где по утрам, бывает, живого человека не дозваться, и бродишь, и ищешь кого-нето, чтоб слово сказать…

Когда же принесли письмо, я сперва успокоилась, а потом еще больше встревожилась и разволновалась. Софи! Софи! Заклинаю тебя всеми святыми, памятью батюшки твоего, чем угодно, хоть делом освободительных реформ, оставь, изгони из своего ума и сердца думы об этом человеке! Ради Бога, выходи за Петра Николаевича, и будьте счастливы! Он милый, кроткий человек, никогда тебя не обидит. И к литературным твоим занятиям и прочим увлечениям относится либерально (ты же именно это всегда называла камнем преткновения, говоря о невозможности замужества, – но вот, камень откатили с дороги). И доход у него хоть и невелик, но имеется, и имение не заложено (я уж через Васечкиных друзей узнавала). Чего тянуть, Софи! Или ты за пустяковыми отговорками ждешь, когда в твоей авантюрной натуре опять проснется жажда приключений, и потянет тебя в пропасть?! Равноправие полов есть великое благо, но ведь мужчины не могут рожать детей. Пусть женщина будет равноправным гражданином, ученым, писателем, художником, вообще чем угодно, но, по моему твердому убеждению, она не может исполнить свое предназначение на земле, не родив, не вскормив и не воспитав следующее поколение. Таков завет Природы и Бога (выбирай, что тебе больше нравится), и не нам с тобой это отменять или осуждать. И вот еще что, Софи. Ты всегда была образованнее меня, и имела более быстрый и острый ум, я с детства это чувствовала, смирилась и давно не обижаюсь на это. Но теперь есть область, в которой я прошла дальше, и ты не сумеешь этого отрицать. Быть женой и матерью – это огромная радость и счастье. Никакие рассуждения об общественной пользе и земской реформе не заменят женщине улыбки ее собственного младенца и сливочного запаха волосиков на его головенке. Заклинаю тебя, Софи, подумай об этом!

Зная тебя многие годы, я читала твое послание между строк и содрогалась от страха за тебя. Зачем вы с Петром Николаевичем не повенчались нынче осенью, как собирались? Все соблазны были бы уж позади, и геенна не разверзалась у твоих ног. Хотя и знала уже довольно, но тем не менее кинулась по всем своим светским друзьям и недругам (ради тебя ездила с визитами даже к тем, кого терпеть не могу – не будем по именам, ты знаешь, о ком я) наводить справки о Туманове. Уж к вечеру первого дня мои гладкие от природы волосы (послушности которых, помнишь, ты так завидовала в детстве) стояли дыбом и никак не хотели ложиться. По совершеннейшему пустяку нахамила Ванечкиной няне, послала Глашу в аптеку заказать еще капель, опрокинула на себя бонбоньерку с пудрой – в общем, полное смятение чувств и расстройство нервов.

Кое-что ты уж, наверное, про него знаешь, но все равно полезно увидеть это, сказанное (точнее, написанное) словами, чтоб не было соблазна изгнать из головы, забыть, как будто и не было ничего. Знай же, Софи: Туманов – человек из ниоткуда. Даже имя его, говорят, не данное ему от рождения, а им же самим выдуманное. Все бумаги его – фальшивые и справлены за деньги. Крещен ли он, и если крещен, то в какую веру – того никто не ведает. Сам он никогда не давал повода думать, что хоть во что-то верует. Впрочем, и о неверии тоже ничего не говорил, хоть дамы и пытали его об этом. Родился он где-то в трущобах. Мать его, по слухам, была дешевая проститутка, которая тут же по его рождении не то умерла, не то бросила его в куче отбросов. Кто его подобрал и вырастил – все покрыто мраком и тайной. Про детские годы он никогда и ни с кем не говорит. Все его огромные капиталы не унаследованы и не заработаны, а нажиты исключительно нечестными путями, из которых прямое воровство на улицах и рынках представляется самым простым и легко оправдываемым. Читает он с затруднениями и едва умеет писать, но при этом – феноменальный счетчик. Говорят, что в его голове целиком умещаются все бухгалтерские книги его заведений.

Теперь то, что тебя особо касается, – его личная жизнь. Писать буду прямо, не делая никаких скидок на твой девический статус, ибо водит моим пером единственно тревога за тебя и желание оградить любимую подругу от неприятностей. Его первый значительный капитал – результат интимного обслуживания престарелых светских дам, скучающих вдов и молодушек, выданных замуж за стариков. Чем он брал за свои услуги – деньгами, протекциями или иным образом, – здесь мнения света расходятся. Должно, и тем, и другим. Но не все ли равно? По общему мнению, он совершенно не Казанова, и женщин, в общем, не любит и даже презирает. Причем чем более женщина знатна, прилична в поведении и нравах, тем выше градус этого презрения. При этом сила его дикарского обаяния (я так понимаю, что ты успела испытать его на себе) такова, что немного найдется дам, в чьей постели он не успел еще побывать. После недолгого романа он их бросает с видом великолепного равнодушия, который одних доводит до нервического припадка и отъезда на воды, а в других, по закону противоположности, вызывает еще более сильную к нему привязанность восовокупе с ненавистью и брезгливостью. Все это мешается в такую адскую смесь, что как бы не превратилась в порох. В этом смысле меня совершенно не удивляет, что кто-то напал на него в фабричном поселке (а что он, кстати, там делал? – об этом ты не подумала?) и хотел его убить. Подумай только, что ты со своим пистолетом, быть может, избавила его от мести ревнивого мужа, лишив при этом жизни несчастного оборванца, которого великосветский рогач нанял за несколько серебряных рублей. Последняя скандальная связь Туманова была с графиней К. Он ее бросил, как и других, она же, по слухам, не смирилась, и все надеется чуть ли не силой вернуть его благосклонность. В чем сила его влияния на мужчин, я не знаю, и Васечка об этом говорить отказывается. Однако, мне кажется, что сказанного достаточно вполне, чтоб ты выбросила из своей хорошенькой головки все мысли об этом человеке. Поторопись же соединить свою судьбу с Петром Николаевичем, и ваш душевный и телесный союз сразу все излечит. Займись школой, хозяйством, роди ребеночка и предоставь призракам петербургских трущоб вести их мучительное существование вдали от тебя.

Василий Петрович и маменька с папенькой шлют тебе поклоны и наилучшие пожелания. Ванечка, слава Богу, здоров, а Петечка третьего дня перекушал мороженого и заболел ангиной. Жар уже спал, однако, горлышко еще красное. Даем микстуру и силимся удержать его в постели, чтобы не было осложнений.

Засим обнимаю тебя крепко-крепко и остаюсь верная тебе

Элен Головнина

«Любой, кому случалось праздно прогуливаться вкруг Васильевского острова, заметит, что разные его концы мало походят друг на друга. Южный берег весь уставлен огромными каменными строениями с пышной архитектурой. Северная же сторона глядит на Петровский остров и вдается длинною косою в сонные воды залива. По мере приближения к этой оконечности каменные здания редеют, уступая место деревянным хижинам. Между сими хижинами проглядывают пустыри и, наконец, строение вовсе исчезает, и вы идете мимо ряда просторных огородов, который по левую сторону замыкается рощами. Он, в свою очередь, приводит вас к последней возвышенности, украшенной одним или двумя сиротливыми домами и несколькими деревьями. Ров, заросший высокой крапивою и репейником, отделяет возвышенность от вала, служащего оплотом от разлитий; а дальше лежит луг, вязкий, как болото, составляющий взморье. И летом печальны сии места пустынные, а еще более зимою, когда и луг, и море, и бор, осеняющий противоположные берега Петровского острова, – все погребено в серые сугробы, как будто в могилу».

Однако, на сей момент в Петербурге стояла лишь ранняя осень, до зимы оставалось еще два месяца, в палисадниках алели рябины, и воробьи дрались в пыли из-за просыпанных зерен. Богач и миллионщик Туманов возвращался с Канатной фабрики, где меж деловыми людьми намечалась выгодная сделка с участием оной фабрики, Верфей и Путиловского завода. Если дело выгорит, то прибыль получится немалая, а главное, чистая, не облагаемая никаким налогом. Для участия в разговоре самого Туманова не было никакой особенной необходимости – вполне довольно было бы послать своего человека, но он пошел сам, не то чтобы не доверяя кому-то, но повинуясь той смутной тяге, которая жила где-то посередине его широкой груди, под богатым сюртуком из серой английской шерсти. Временами она (сам Туманов называл ее тоской) сподвигала его на действия весьма диковинные для его нынешнего положения. Бывало такое, что, скинув сюртук и засучив рукава тонкой рубашки, Туманов сам, в очередь с грузчиками, разгружал ящики с апельсинами и яблоками, присланными для ресторации игорного дома. Бывало, собственноручно варил суп, мешая в нем такие диковинные сочетания продуктов, от которых у знатных поваров (один из них был выписан из самого Парижа) вставали волосы дыбом. Случалось ему мыть полы в своих комнатах, выступать в роли вышибалы, приказчика, лакея – и все это делалось с такой гримасой мучительной серьезности на грубом лице, что возникшие было на лицах слуг усмешки таяли сами собой, оставляя в их душах чувство какой-то неопределенной жалости к заблудшей и явно томящейся душе хозяина. Сказать ему об этом они не смогли бы, да Туманов не стал бы их и слушать. Но на кухне и в служебных помещениях игорного дома его необычные привычки и склонности служили постоянным предметом для обсуждения, и какая-нибудь розовощекая кухарка или горничная говорила, щелкая орехи или лузгая семечки:

– Ой, барина-то как жалко! Глянешь, прям сердце рвется. Мается, сердечный, а от чего?

– К причастию не ходит, Бога не чтит, – оттого все, – откликалась от плиты баба постарше. – Кто Бога забыл, тот завсегда мается.

– Может и так, может и так, – говорила молодка, но при этом качала головой из стороны в сторону, будто не соглашаясь.

Туманов шел по пыльной дороге и жевал ягоды рябины. Горький вкус ягод словно бы холодил рот. Перед домом на колченогом табурете стоял таз с горячим яблочным вареньем. Девчушка лет пяти веткой отгоняла от него ос. Рассмотрев Туманова, она бросила свое занятие и подбежала к нему. Рыженькие волосики и белые ресницы делали ее похожей на веселого поросенка.

– Дядя, дай грошик, – сказала она и протянула выпачканную в варенье ладонь. – Я за тебя Богу помолюсь.

Туманов вытащил из кошелька монетку и дал девочке. Она цепко схватила ее, но не убежала, как он предполагал, а вдруг, изловчившись, поцеловала его в сжатый кулак, и тут же, глянув в лицо, рассмеялась весело и открыто. Ее поведение, лишенное системы, развеселило Туманова. Он рассмеялся в ответ, и потянулся погладить жидкие кудряшки, сквозь которые просвечивала розоватая кожица. Девочка увернулась, а оса, привлеченная яблочным запахом, сделала над ее головой замысловатый пируэт. Взблеснувший из-за облака луч заходящего солнца окрасил волосы и холщовое платье девочки в красноватые тона волшебного фонаря. Туманов двинулся дальше, но, сворачивая за угол, не удержался и обернулся, чтоб поглядеть на девочку еще раз. Увидел, как мальчик постарше, тоже рыжий и кудреватый, зажал сестренку локтем и отобрал полученный гривенник. Девочка некрасиво скривила лицо и убежала в безмолвном горе. Туманов дернулся было назад, но остановился, поняв, что любые разборы лишь сделают ситуацию еще хуже и тягостнее для всех участников.

На завалинке у покосившегося домика на три окна сидели мужчина и женщина. Женщина, достав из выреза платья веснушчатую грудь, кормила завернутого в тряпки младенца. Мужчина с шилом в руке починял недоуздок.

– Гляди-ко, ночью дождь будет, – сказала женщина, взглянув на небо.

– Может, и будет, – откликнулся мужчина и, заметив Туманова, оборотился к жене. – Прикройся, неловко.

– А-а, – женщина озорно улыбнулась, и сразу стало видно, что она совсем молода, привлекательна и даже кокетлива. – Пущай барин смотрит. Нешто что новое разглядит? – она склонилась лицом к ребенку, а муж неодобрительно покачал головой, встретился взглядом с Тумановым, углядел в нем нечто, расслабился и заговорщицки подмигнул: «Что, мол, с глупой бабы возьмешь?»

Туманов хотел, но не сумел подмигнуть в ответ. Где-то под ложечкой родилась боль, превратилась в мучительную зависть к этому немудреному супружескому вечеру.

– Отчего у меня не так? – сам себя спросил Туманов и, не находя ответа, прибавил шагу.

Немного времени спустя он свернул под покосившуюся трактирную вывеску и потянул на себя разбухшую дверь.

Когда Туманов, побагровевший лицом и шеей, но все еще крепко держащийся на ногах, вышел из трактира, совсем стемнело. В кармане сюртука плескался полуштоф водки, взятый навынос. Невдалеке, возле фабричных бараков горели голубоватые фонари, у трактира же темень – глаз выколи. Дождь так и не случился, и потому темнота была пыльной и какой-то осязаемой. Казалось, ее можно черпать ложкой. Из сада, огороженного двумя жердями, вышла девица в сарафане, остановилась возле Туманова и с поклоном протянула ему на тарелке три яблока:

– Откушайте, барин!

Туманов вздрогнул, с трудом сфокусировал на девице еще не приспособившийся к потемкам взгляд, взял яблоки, одно надкусил, другие сунул в карман, насупротив полуштофа. Потом наклонился, сгреб девицу за талию, поцеловал в щеку, пахнущую дешевым мылом и пивом. Девица тихонько взвизгнула, пожалась всем гибким телом и захихикала почти бесшумно, как ночная птица. Туманов отпустил ее и пошел прочь.

Парило совсем по летнему. Небо оставалось затянутым и даже луна и звезды не освещали дорогу. Туманов шел зигзагом, колеблясь от одной стороны дороги к другой. Раз споткнулся об не то выброшенную, не то оброненную кем-то корзину, другой – наступил ногой в лошадиные катышки. Бормоча под нос ругательства, подумал, что, может, уж сбился с пути и сейчас удаляется от центра.

Внезапно прямо перед ним, словно сгустившись из темноты, выросли три черные фигуры. По одежде Туманов признал в них местных оборванцев, голытьбу, выгнанную с завода за пьянство, разврат и хулиганство. Хотел было вытащить кошелек, и отдать им, но что-то в их движениях – решительных и неуверенных одновременно, и слишком слабый запах спиртного (оборванцы были почти трезвы), подсказало даже затуманенному водкой мозгу – договориться не удастся. Эти люди ждали не случайного прохожего, а именно его, и их цель – не ограбление (хотя портмонетом, а именно его содержимым, они, конечно, тоже не побрезгуют). Придется драться – понял Туманов, и одновременно понял, что шансы его весьма невелики. Он один, пьян, не взял с собой никакого оружия, помощи в этом крысином углу ждать не от кого…

Даже пьяный, Туманов был силен и опытен в драке. На второй минуте он своротил челюсть одному из нападавших, и в лицо остро пахнуло кровью и жареным луком. Но их было трое, а он один. Когда одному из оборванцев, наконец, удалось обманным ударом свалить его на землю, и в свете прорвавшейся-таки сквозь облака луны он увидел нож, почему-то жаль стало не обрывающейся жизни, а разлившегося полуштофа с водкой и откатившихся куда-то яблок. Туманов усмехнулся и изо всех сил напряг мышцы, готовясь принять неизбежный удар. Боли почти не ощутил, только к холоду разлившейся водки добавилось тепло вытекающей крови. Руки еще слушались, но движения уже замедлялись и, хотя и пытался, лицо прикрыть не успел. После сквозь наползающую черноту грянул гром.

– Неужели гроза? – вяло удивился Туманов.

Потом над ним склонилось лицо, которое никак не могло принадлежать никому из нападавших. Сквозь заливавшую глаза кровь он разглядел прямые темные брови, высокий лоб и голубоватый кончик тонкого носика. Все остальное пряталось в тени.

– Какого черта?! – прошипел он. – Убирайся!

Это существо здесь и сейчас было еще более неуместно, чем он, истекавший кровью, и напавшие на него оборванцы. Кстати, куда они подевались? Скрипя зубами и отчаянно ругаясь от нахлынувшей боли, Туманов приподнялся на локте и увидел одного из нападавших, неподвижно лежащего на дороге лицом вниз. Да ведь это же она в него стреляла! – внезапно догадался он. – И пожалуй что, убила. Вот это номер! Впрочем, нет, чепуха! Стрелял, должно быть, кто-то из ее спутников.

– Кто ты? Где остальные? – сплюнув в пыль натекшую в рот кровь, спросил Туманов.

Девушка молча покачала головой. Должно быть, это означало, что она здесь одна. Осознав положение и собственную беспомощность в нем, Туманов вновь принялся ругаться. Лучше бы он сдох здесь в одиночестве!

Тем временем девушка достала платок и попыталась стереть кровь с его лица.

– Глупость! – сказал Туманов. – Глупость все! Черт! Черт! Черт! – он отобрал у девушки платок и прижал к ране.

Туманов был опытным бойцом, знал толк в уличных стычках, в колотых, резаных и даже огнестрельных ранах, и уже понял, что обе его раны, скорее всего, не смертельны, если вовремя остановить кровь и избежать лихорадки. Та, что на лице, выглядит, должно быть, страшно, но, в сущности, чепуха. Опасность в другой ране, той, что в боку. Оттуда вытекает слишком много крови, вся рубашка уже промокла насквозь. Впрочем, там же еще водка, – вспомнил он и усмехнулся, подумав о модной дезинфекции.

Раз уж он жив и пока в сознании, глупо лежать и ждать, пока оборванцы опомнятся и вернутся, чтобы отомстить. Тем более, что теперь он не единственный объект их мести.

– Надо валять отсюда по-быстрому! – сказал он девушке. – Подмогни мне! Я на тебя обопрусь и встану. Дальше легче пойдет.

Девушка сжала тонкие, темные губы и послушно просунула руку ему под локоть.

Дальше все виделось как в тумане. Казалось, что они шли всю ночь, и уж должно было рассвести. Звезды и луна снова куда-то исчезли, начал накрапывать дождь, капли текли по вискам и за пазуху, и почему-то пахли водкой и луком. Мучительно хотелось отдохнуть, заснуть или уж хоть умереть, если иначе нельзя. Фартук, который кинул им ванька, чтоб не поганить экипаж кровью, где-то в середине пути превратился вдруг в мерзкую облезлую собачонку, вилявшую хвостом и повторявшую хриплым, испуганным голосом: «Не спите, не спите, я вам говорю – не спите. Нельзя вам спать».

– Вон пошла! Вон пошла, тварь! – ругал и гнал собачонку Туманов, и сам понимал, что получается тихо и жалобно, и собачонка нимало не пугается, а все нудит и нудит под ухом, не дает уснуть и избавиться от боли.

Потом откуда-то взялись Федор, и Иннокентий с бледным, выжатым лицом, похожим на просвирку. И снова рядом была девушка с высоким, чистым лбом и плотно сжатыми губами. Она хотела куда-то уйти, но он боялся настырной собачонки и велел ей остаться, чтоб отгоняла проклятую тварь, если та надумает вернуться.

Доктор хлопотал над ним, а огонь от ламп, которые снесли в комнату, то расплывался радужными кругами, то стягивался в ослепительные точки, и тогда под веками словно что-то взрывалось, отдаваясь в голове нестерпимой, сверлящей болью. Туманов кричал, ругался, плохо сознавая себя, и вполне пришел в сознание лишь один раз, когда девушка принялась уговаривать его не противиться доктору и дотронулась до плеча своей прохладной ладонью.

– Кто ты? – спросил Туманов. – Расскажи о себе.

Девушка пожала плечами, кинула на Иннокентия растерянный взгляд, и начала говорить что-то обыкновенное, что говорят всегда, рассказывая о себе незнакомым людям. Если верить этим рассказам, то получается, что все девушки одних лет или все старики похожи друг на друга, как горошины из одного стручка. Но девушка не была обыкновенной, и Туманов ясно знал это, несмотря на потерю крови, опий и все прочее. Синее строгое платье с белым отложным воротником делало ее похожей на гимназистку, но темные глаза казались намного старше лица.

– Что-то здесь не так, – подумал Туманов, погрозил девушке пальцем, расслабился и поплыл на волнах опийных снов и ее низкого, хрипловатого голоса, который долетал к нему тоже волнами, словно девушка то наклонялась к нему, то отходила в дальний угол комнаты.

Глава 2

В которой хозяин игорного дома Михаил Туманов беседует со своим управляющим, и с трех разных сторон рассматривается совершенно моветонный случай, произошедший с барышней Софьей на купеческом балу

Спал он более суток. Когда проснулся, сначала подумал, что глаз у него больше нет, потому что открываться и глядеть на белый свет они категорически не хотели. Доктор, которого тут же кликнул Федор, пояснил, что это лишь следствие отека и скоро пройдет. Так и вышло. После умывания один глаз приобрел почти нормальные размеры и пугал ярко-красным белком, другой – смотрел через слезящую щелочку. Говоря после с людьми, Туманов держал в руке салфетку из ресторана и промокал ею глаз. Рана в боку была туго стянута бинтами и лежа почти не беспокоила. Несмотря на протесты доктора, Туманов оттолкнул Федора с его услугами, встал и, почти не шатаясь, сам пошел по интимной надобности. Проходя мимо зеркала, глянул и усмехнулся.

– И был-то красавец, а уж теперича…

– На ваш век баб хватит, если вы о том беспокоитесь, – огрызнулся из комнаты Иннокентий, злой на то, что хозяин опять не послушал доктора. – Бабы – они на блажь падкие. С таким-то лицом еще более любить будут.

– Угу, – не споря, подтвердил Туманов и тут же по согласию с темой вспомнил вчерашнюю девушку. Хотел было сразу спросить про нее у Иннокентия, но отчего-то сдержался.

После совершения туалета и перевязки Туманов отпустил доктора, который все это время оставался в клубе и теперь положительно клевал носом, и заговорил с Иннокентием о делах, почувствовав усталость еще до начала разговора.

Для разговора с управляющим требовалась определенная сноровка и немалая доза терпения. Иннокентий, младший сын нищего дьячка, был грамотен, охоч до разнообразного чтения, ум имел острый и быстрый, в делах клуба понимал не менее самого хозяина, но наряду со всеми этими достоинствами обладал одним существенным недостатком – любил выражаться витиевато и вносить в свои речи нечто, что он сам именовал нравственной компонентой и причинно выводил от своего происхождения из духовенства.

Будучи приглашен к хозяину (долго искать не пришлось, поскольку стоял под дверью), Иннокентий сообщил, что скандала из ночного происшествия пока не сделалось, потому что все удалось скрыть, а гостям сказали, будто Туманов простудился, и теперь лежит в жару. Во время дневных визитов приходили справиться о нем три дамы, всем трем отказано по причине возможной заразности больного. Карточки с пожеланиями скорейшего выздоровления лежат на подносе в соседней комнате. Встречу с владельцем ткацкой мануфактуры Иннокентий своей волей отложил до понедельника, ссылаясь опять же на внезапную болезнь хозяина. В ресторане, клубе и казино все идет своим чередом. Девочки из шляпной мастерской, которые, конечно, знают правду, все плачут и очень волнуются за здоровье благодетеля.

Обсудили вопрос, кто из недругов Туманова мог организовать ночное нападение. Поскольку Туманов не верил ни в честь, ни в благородство высшего сословия, то даже первостепенных кандидатов вышло столько, что разговор увял сам собой. В полицию решили не обращаться, чтоб не привлекать внимания к девушке, стрелявшей в оборванца. По сведениям Иннокентия Порфирьевича, у которого во всех трущобах были свои люди, раненый пока жив, хотя и очень плох.

– Пошли к нему доктора, – велел Туманов. – Если эта падаль выживет, может, удастся узнать, кто их нанимал.

– Уже послал, – кивнул Иннокентий. – Хотя, даже при сомнительном благоприятном исходе, я не стал бы питать особых надежд. Наверняка тут подставное лицо.

– И кстати, – словно между прочим вспомнил Туманов. – Что с девицей? Дал ты ей денег? Кто она? Расскажи мне.

– Очень милая молодая особа, – сказал Иннокентий, как-то по-особому поджав губы. – Между прочим, из дворян.

– Да ну?! – удивился Туманов. – А я-то ее сперва за горничную принял. И что ж?

– А то, – Иннокентий, видя слабость хозяина, позволил себе назидательно поднять палец, за что в крутую минуту мог бы и схлопотать по шее. – Если кто-то не пудрится и не наряжается, как тропическая птица попугай, то это не значит, что этому человеку не присуща утонченность характера и благородство мыслей и облика.

– Ну, ты загнул фортификацию, – усмехнулся Туманов. – Что ж это означает-то? Не изволишь ли разъяснить? Неужто этот голубой стручок так тебя очаровал, что рискнешь хозяина прогневать?

– Воля ваша, – Иннокентий обиженно поднял реденькие бровки.

– Да ладно, ладно, не обижайся, расскажи толком, – примирительно попросил Туманов. – Кто она? Откуда? Она ж говорила, только я все позабыл… Деньги-то взяла?

– Отказалась, – вздохнул Иннокентий. – Бедная, но гордая. Учительница она в школе. В месяц выходит ей от земства двадцать рублей жалованья. На то и живет. Уроки еще дает, кабацким да кулацким детям.

– А муж, дети?

– Детей нет, мужа, как я понял, тоже. Есть там же, в деревне, жених. Поэт.

– Поэ-эт?! – с презрением протянул Туманов. – Это который стишки плетет, что ли? Вот уж комиссия! Этот, пожалуй, мало того, что семью не прокормит, так еще и на женины деньги жить будет.

– Жених ее, ежели желаете знать, помещик. Именьишко у него имеется, – с удовольствием возразил Иннокентий. – А стишки, как вы изволили выразиться, для чувствительных и тонких натур – существенное вспоможение в жизни могут иметь. Любой барышне тонкое обхождение приятно. Особенно насупротив таких, у которых одна брань на устах…

– Поди! – устало сказал Туманов, подождал, пока Иннокентий выйдет, уронил на подушку большую голову, смежил глаза и тяжело задумался.

ЗАПИСКИ МЕЖДУ ДЕЛОМ, ПИСАННЫЕ РАБОМ БОЖЬИМ ИННОКЕНТИЕМ ПОЖАРОВЫМ.

Сентября 4 дня, четверг.

Если бы не мое умственное расположение, заключающееся в величайшей ответственности и размеренности мысли, вряд ли сумел бы я по порядку описать сегодняшние происшествия. Однако, мой покойный батюшка всегда поучал меня так: ты, Иннокентий, прежде чем сказать или сделать, вдохни медленно десять раз, и соответственно десять раз выдохни. Потом медленно же выпей пять глотков чистой воды. После – приступай. Батюшкиным советом я пользуюсь всю жизнь, и через это большое вспоможение имею, ибо человек я от природы нервический и слабый по конституции, и сила моя именно в упорядоченном размышлении над причинами и следствиями всего происходящего. Только благодаря батюшке и его наставлениям и достиг я нынешнего положения, в котором не нуждаюсь ни в чем, сбережения на черный день имею и матушку с сестрицей имею честь содержать. Мир праху его! Да упокоится душа его с миром!

К угощению в нижнем зале сегодня впервые подавали пулярок в белом вине с шафрановым соусом. Мосье Жак весьма волновался, что, при его послужном списке и всеми признанных достоинствах, выглядело почти комично. Когда, желая успокоить, ему указывали, что волнения его по существу есть пустота, он сердился еще больше и кричал, что русские, пусть даже самого высокого звания и чина, не понимают по настоящему тонких блюд, и рады, если их потчуют кашей с салом и рыжиками. Где-то в его словах, несомненно, прячется истина. Взять хоть меня. Сам я более всего с младых лет люблю клюквенный квас и расстегаи с печенью, и никакие французские тонкости с этим моим пристрастием бороться не сумеют.

Когда начали собираться гости, я не без удовольствия послал Тришку с каретой за барышней Домогатской. Сперва хотел доложиться хозяину, но потом передумал, видя его не в духе постоянно на протяжении последних трех дней. Ну и кто бы был в духе на его месте, имея на своем лице печать разбойного нападения и непрерывное колотье в раненом боку! Потому решил действовать на свой страх и риск, рассчитывая, что хозяин, как и накануне, в залы спускаться не будет, а займется делами у себя в кабинете. «Горячка» его все продолжается и гости (дамы особенно) выражают ему свое сочувствие на все лады. Однако, слухи об истинном происшествии в кругах уже поползли. Препятствовать им нет никакой возможности, ибо воистину сказано: «на чужой роток не накинешь платок».

Барышня приехала все в том же темно-синем платье (есть ли у нее другое на смену?), в пенсне, с блокнотиком для записи, еще более похожа на курсистку. Говорила со мной строго, но мило. Я как раз такое обхождение уважаю, и считаю его единственно приемлемым для обращения высшего сословия с низшим. Ну что за чудо барышня Софья! Глаза прозрачные, как темная вода в парковом пруду, пальцы тонкие, ловкие, голос звучный. Так и видишь, как она наставляет в науках своих учеников. Подумал вдруг, что ведь они, пожалуй, могут и не слушаться, и огорчать ее (чего возьмешь с деревенских-то!), и стало как-то неловко, захотелось оградить ее. Утешил себя расположением, что, когда выйдет она за помещика своего, он ей работать не позволит. А потом и свои детишки пойдут…

До начала большой игры показал ей расположение разных клубных помещений. Изволила удивляться современности обстановки и устройства, долго рассматривала лифт для подъема наверх и спуска продуктов, готовых блюд и другого имущества. Осматривала ватерклозеты (я конфузился, а ей – хоть бы что!), газовые лампионы и разноцветные електрические фонари над парадным съездом. Записала что-то в свой блокнотик, а мне сказала, не скрывая горечи:

– Вот, Иннокентий, глядите: богатые бездельники собираются, чтобы за вечер просадить деньги, на которые можно было бы построить не одну школу или больницу. И здесь же, к их услугам, самые современные и красивые достижения цивилизации! (При этом она кивнула на ватерклозет, а я потупился в смущении). – Вот вы, прислужник капитала, но все равно понимаете меня! – воскликнула Софья, заметив мое смущение, но неправильно его истолковав. – Подумайте, в это время крестьяне, которые кормят всех этих… сидят с лучиной! А вон там, гляньте, бархатные портьеры для создания интимного покоя и уединения для господ! А рабочие, создатели всех этих тканей и технических механизмов, всю жизнь ютятся в бараках с ситцевыми перегородками по двадцать человек в комнате. Справедливо ли это?!

– Может и несправедливо, – вынужден был согласиться я. – Но ведь, помилуйте, всегда так мир был устроен. Есть высшие и низшие, так Богом определено, не нам менять…

– До чего ж вы дремучи, Иннокентий! – барышня даже ножкой изволили топнуть от возмущения. А на щеках такой умилительный румянец проявился, что я, ничтожный, загляделся и следующие слова прослушал. Услышал, когда она про Бога нашего заговорила.

– Вот я атеистка по убеждениям, но и то знаю: Бог проповедовал равенство, всеобщее равенство людей! А все остальное придумали священники и власть имущие, чтоб удобнее было управлять и грабить народ. Понимаете?

Я покорнейше извинился и сказал, что понять и принять таких рассуждениев никак не могу. Софья сразу остыла, захлопнула блокнотик и сказала:

– Вы извините меня тоже, Иннокентий! Вы – человек верующий, сами из семьи служителей церкви. На хлеб зарабатываете здесь, в игорном доме. Вы ни причем, и я не имею права так с вами говорить. Забудемте.

Я еще больше умилился ее смирению (при этом носик-то раздувается и ножка по ковру: топ, топ, топ!). Юна еще, а умна-то не по годам. И вот такая барышня – красивая, умная, дворянка – учит недорослей за 20 рублей в месяц!

Сообщил барышне, что на сегодняшний вечер назначен у нас бал от Купеческого собрания по случаю помолвки дочери купца Рукавишникова. Не без удовольствия разъяснил, что, хотя питерские купцы собственные помещения и особняки имеют, однако наша репутация современного заведения и слухи про европейскую роскошь сподвигли Ивана Саввича Рукавишникова раскошелиться на аренду. Купцы ведь как птицы-сороки – падки на все блестящее.

Софья Павловна обрадовалась, даже в ладоши совершенно по-детски захлопала. И мою хитрость и дипломатию, как я и ожидал, не разгадала. Купеческий бал – времяпрепровождение простое, без затей и тайн. Никаких компроментациев, никаких шуршаний и обсуждений из этого не воспоследует. Примут бородатые-толстопузые на грудь и все – трава не расти. Опять же на помолвке молодые девицы закономерным порядком присутствуют, и кавалеры их также. В этом ряду появление Софьи в ее скромном наряде пройдет незамеченным, и сведений своих она соберет более чем довольно. Все ли ладно? Получалось, что все. Кто ж знал, что из этого выйдет! Воистину говорят: «человек предполагает, а Бог располагает».

Бал начался по предрасположению – в восемь часов пополудни. Статная невеста напоминала праздничный торт от французской кондитерской, жених же на ее фоне терялся в буквальном смысле и все его то и дело звали:

– Егорушка, где ты! Георгий Тимофеевич, пожалуйте! Жорж, ну куда же ты подевался!

Находился он обыкновенно в двух шагах от ищущего.

Иван Саввич Рукавишников смотрелся купцом с журнальной картинки, совал большие пальцы за парчовый жилет, гладил бороду и шумно гордился дочерью. Прочие гости много ели и пили и веселились каждый на свой лад. Музыка играла громкая и пронзительная, по вкусу заказчиков.

Софья сновала где-то по краю зала, поправляла на носу пенсне и не расставалась со своим блокнотиком – все что-то строчила в него. Если кто и замечал ее, то принимал, должно, за чью-то компаньонку-гувернантку или даже за служащую заведения, ведущую учет. Впрочем, в купеческом вкусе ее бледное, серьезное лицо и строгие черты никакого интереса не представляли.

Ближе к полночи передали, что меня зовет хозяин. Я поднялся. Он сидит на кровати, босой, страшный, с бутылкой в руке. На ковре валяется коробочка из-под сардин, разлито масло.

– Веселятся там? – спросил он меня. Я, естественно, подтвердил.

– А вот объясни, Иннокентий, – потребовал хозяин, глядя на меня своим все еще красным глазом. – Отчего бывает так, что вот вчера еще что-то казалось важным до зарезу, так, что вот не выйдет оно и все – пропала жизнь, а потом – р-раз, и нет ничего. И не понять уже, зачем тебе нужно было все это, зачем из кожи лез, глотку драл, продавал душу…

Рассуждения такие я слыхал уже не раз, поэтому ответил по обыкновению:

– Человек, Михаил Михалыч, тем от зверя и отличается, что тенденцию к развитию имеет. Сегодня ему одно нужно, завтра – другое. В этом счастие его великое и возможности покорения всего мира, в этом же – и томление души, неудовлетворенность достигнутым сегодня. Если бы вы, Михаил Михалыч, изволили книги читать, то смогли бы об этих предметах не со мной, невежей, советоваться, а с умнейшими людьми…

– Да не советуюсь я с тобой, остолоп! – закричал хозяин. – Будто не понимаю, что не советчик ты мне! И никто не советчик! И мудрецы эти малахольные! Думаешь, не пробовал я их читать? Пробовал. Сами ничего не знают, а туда же… Душа мается, вот и кричу на весь свет. Водки еще принеси!

– Не надо бы вам водки, – сказал я и отошел на всякий случай к двери. Ливрея на мне парадная, больших денег стоит. Да и лицо тоже… Хоть и не Адонис, а вот с хозяином не сменялся бы…

Однако хозяин бушевать отчего-то не стал. Поговорили мы еще минут десять об умственных материях, и отпустил меня. Я и рад, побежал вниз за делом приглядеть. Знал бы, как обернется, остался бы его ублажать. Водку бы с ним пил, графа Толстого вслух читал, все, что угодно…

Ближе к полуночи застолье, как водится, расстроилось, гости разбрелись по заведению. Кто-то отправился к зеленым столам, кто-то погонять бильярдные шары, молодежь все танцевала, в красной гостиной составились партии в вист. Здесь, каюсь, я упустил барышню Софью из виду и занялся обычными мелочами: куда послать лакея с сигарами, куда – с шампанским, кто-то хочет уж уехать, надобно подать карету и все такое прочее…

Хозяин между тем, как я понял, раздобыл-таки еще водки, выпил и, соскучившись бесцельным и одиноким времяпрепровождением, отправился на поиски приключений. Надо сказать, что современное устройство нашего Дома включает в себя черты истинно средневековые. Например, почти всюду можно добраться по тайным переходам и даже галереям, скрытым от постороннего глаза. Все это, во-первых, облегчает передвижение прислуги, а во-вторых, дает возможность тайного наблюдения за происходящим в клубе. Данные фортификации являются одной из тайн Дома Туманова, и полностью весь план и устройство этих потайных переходов известны, как я понимаю, лишь архитектору, который все это проектировал и строил, да самому хозяину.

Но довольно слов. Нет сил и причины оттягивать далее описание ужасного для меня момента и потому, как абрек в бурную и холодную горную реку, мысленно бросаюсь я в волны несчастья, которое, быть может, проглотит и мою судьбу.

Отпустив Марию с наказом сменить скатерть в ломберной, я, стоя на галерее, спокойно курил и неспешно размышлял о том, что вот, еще одно действие в жизненном театре движется к своему благополучному завершению, и невольно вспоминал слова барышни Софьи о неравенстве классов и несправедливости распределения земных благ. Потом вспомнил о позабытом мною хозяине и решил справиться о том, не нужно ли ему чего-нибудь подать. Впрочем, на тот момент я полагал, что он, накушавшись водки, давно уже пребывает в объятиях Морфея.

Внезапно я услышал какие-то крики, которые время от времени прерывались так, словно кричащему затыкали рот. Мгновенно сориентировавшись, я, ускорив шаг, побежал к покоям хозяина. Все слуги были заняты внизу, да я, по чести, и не хотел, чтоб кто-нибудь был свидетелем. Без стука ворвавшись в комнату, я застал там ужасную картину, разом надорвавшую мне душу. Хозяин сжимал в своих медвежьих объятьях барышню Софью, а она всячески старалась вырваться, по возможности кричала и колотила его кулачками куда попало. Наряд ее и прическа были в совершеннейшем беспорядке. Тяжелый запах перегара висел в воздухе.

– Михал Михалыч, остановитесь! Стыдно вам! – крикнул я, стараясь не смотреть.

Хозяин лишь зарычал в ответ. Тогда я, почти не колеблясь, схватил бронзовый канделябр, и со всего маху опустил его ему на голову. Хозяин тут же повалился, как сноп, барышня Софья – рядом, но тут же вскочила, одернула платье и закричала трагическим шепотом:

– Иннокентий! Вы! Что вы сделали!

– Должно быть, лишился места, – печально ухмыльнулся я, надеясь своей горькой иронией сгладить трагичность и вопиющее неприличие момента.

– Нет! Нет! Нельзя так! – испугалась барышня, и благородство ее разом победило все остальные сопровождающие обстоятельства. – Идите! Идите отсюда скорее! Я всем скажу, что это я его ударила. Он напал, я защищалась. Он ничего не вспомнит потом, он же пьяный совершенно, и по голове… Иннокентий, голубчик, у вас здесь доктор есть? Пришлите его сюда, глядите, у него кровь по лицу… должно быть, швы опять разошлись… Идите, скорее, не бойтесь ничего, я вас не выдам…

– Простите, сударыня, но я не могу позволить вам или кому бы то ни было предать огласке этот совершенно моветонный случай, – сказал я с излишней, быть может, торжественностью. – Я сделал то, что должен был сделать любой порядочный человек, и перед хозяином теперь отвечу как подобает, не уронив лица. Хорош бы я был, прикрываясь вашим благородством и рискуя ради места вашей репутацией… Мои извинения в сем случае неуместны, но знайте, что я отдал бы все, лишь бы предотвратить случившееся, – сам не знаю, откуда во мне взялось все это хладнокровие. – Сейчас вы приведете себя в порядок, и я выведу вас из клуба через черный ход. Не смущайтесь меня, я отвернулся и не вижу вас. Если вам нужна вода, то она вон там, в кувшине на табуретке. Чистое полотенце найдете справа в комоде. Торопитесь!

Барышня Софья послушалась меня и зашуршала сзади, что-то роняя и обо что-то спотыкаясь. Я восхищался ее самообладанием. Другая девица уж билась бы в истерике, обвиняла бы весь белый свет в своих несчастьях и требовала нюхательной соли и врача. Софья тоже требовала врача. Но не для себя, а для хозяина. Я обещал ей позаботиться о нем тот час же, как отправлю ее домой.

Перед самой отправкой произошел курьез: в приоткрытую дверь заглянула девица из шляпниц, объела вытаращенными глазами происходящее, ахнула, зажала ладонью рот и убежала. Вот будет теперь комиссия! Как уговорить ее молчать? Впрочем, я ведь даже не запомнил ее. Все равно не успеть. В этой публике слухи распространяются со скоростью пули…

Софья уехала, я телефонировал доктору Ивану Петровичу (он выслушал мои смутные объяснения и, не удержавшись, пробурчал, что Туманову пора бы уж хоть на время угомониться. Как я с ним согласен!). Теперь вот сижу в одной из хозяйских комнат и пишу свои успокоительные записки. Очнувшийся Михал Михалыч в соседней комнате плачет пьяными слезами. Мимо покоев, шурша словно мыши, шмыгают девицы. Сейчас вот пошлю их утешать хозяина… Что-то будет, как проспится…

Сентября 20 числа, 1889 год от Р. Х.,

Лужский уезд, Санкт-Петербургской губернии, имение Калищи.

Здравствуй, милая моя, драгоценная подруга!

Представляю, сколько хлопот и психологических тягот приносит тебе дружба со мной. Но потерпи, молю тебя! Кроме тебя, у меня нет никого, кому я могла бы доподлинно рассказать о себе. Как и обещала, собравшись с силами, пишу…

Твое письмо получила. Дружеские предостережения трогают мое сердце, но, увы, в сем послании нет ничего, что я сама тысячу раз не сказала бы себе. Дорогая Элен, все еще хуже, чем ты полагаешь. Туманов – животное, в котором страстные порывы соединяются с непонятной мне душевной болью и опустошенностью. Мои чувства по этому поводу самые обескураживающие. Скажи мне: где в жизни прямолинейность романных героинь, которыми мы так восхищались в наши юные годы? Отчего я не Машенька – героиня «Сибирской любви»? Отчего ничуть не похожа на нее и ее прообраз? Порядок событий таков:

Он встретил меня на купеческом балу, когда празднество достигло разгара, и уставился так, словно я – видение, явившееся ему в холерном бреду. Я, не останавливаясь, делала записи (приложением к письму посылаю тебе копию) и видела уже главу из нового романа, посему до поры не замечала ни его самого, ни его дикого взгляда. Что он делал до того, и откуда явился, могу лишь предположить. При этом с самого начала он был изрядно пьян, и этим можно объяснить многое из последующего.

Однако, когда я все же заметила его, он обратился ко мне вполне авантажно, и весьма сдержанно высказал свое удивление моим появлением в его заведении (из чего неопровержимо явствовало, что Иннокентий Порфирьевич действовал на свой страх и риск). Не видя другого выхода, я объяснила все не душевным расположением Иннокентия (боясь повредить ему в глазах хозяина), а собственным нахальством, и, принужденно смеясь, рассказала, как вместо денег за спасение Туманова потребовала материал для моей литературной работы. Туманов видимо заинтересовался моей литературной деятельностью, стал расспрашивать подробно, что именно я пишу, и печатались ли где-нибудь мои стихи (Бог весть, отчего он решил, что я пишу стихи). При том видно было, что он подсмеивается надо мной (вполне, впрочем, добродушно) и не верит, что девица вроде меня может написать хоть что-то стоящее. Я отговаривалась какими-то незначащими фразами, а он смеялся и говорил (мне показалось, с чужого голоса), что все издатели фактические канальи, и совершенно не ценят настоящих талантов. Потом взял меня за руку и проникновенно заявил, что как-то раздумывал о покупке собственной типографии, и теперь, когда познакомился со мной, пожалуй, купит ее и издаст все мои произведения на веленевой бумаге. Я, наконец, почувствовала себя оскорбленной его мужским высокомерием и заявила, что 1) несмотря на крайнюю польщенность его предложением, я, как автор, в его услугах не нуждаюсь, 2) мой первый роман имел уже серьезный успех в столице и в Москве, 3) для следующего романа я прямо сейчас могу выбирать из трех издательств.

Милая Элен! Я понимаю, что похвальба вообще непростительна, а для меня и нехарактерна, но уж очень он канителился своим… Даже не знаю, как сказать, но ты меня, наверное, понимаешь…

В ответ Туманов рассмеялся пуще прежнего, шутовски поклонился и спросил, как называется мой роман, потому что ему, дескать, не терпится его прочесть. Я вспомнила твое письмо и отчего-то повела себя с отменною бестактностью, а именно спросила: «А вы, милостивый государь, и читать умеете?»

Лицо Туманова тут же страшно изменилось. И до той поры назвать его привлекательным нельзя было (опухоль на месте наложенных швов, полопавшиеся сосуды в обоих глазах, да и природные его черты изяществом отнюдь не отличаются), но как-то все это оживлялось улыбкой и лукавым каким-то блеском. А после моих слов словно помертвело все. Отвернувшись, он подозвал проходившего мимо лакея, взял с подноса в обе руки стаканы с вином и выпил подряд, как воду, залпом, явно не ощущая вкуса. Потом сквозь знакомое уже лицо проглянуло нечто нестерпимо уродливое и подлое и сказало:

– Брезгуете, значитца, Софья Павловна? А еще учителка называетесь! А мы-то к вам со всевозможным почтеньицем… А нам, значитца: знай свое место, свиное рыло…

В этом намеренно простонародном говоре и тоне, во внезапном переходе с «ты» на «вы» (с первого мига нашего знакомства он говорил мне «ты» и «Софья»), в дурацком самоуничижении этого большого и, несомненно, сильного человека было что-то столь невозможно ужасное, что у меня слезы выступили на глазах. Я перемоглась, но поняла, что должна как-то поправить ситуацию.

– Простите, Михаил Михайлович! – твердо произнесла я. – Я сказала, не подумавши. Очень меня ваш смех задел, что меня, однако, не извиняет. Я, верите ли, серьезно отношусь к своей литературной деятельности, и ваша насмешка…

– Ладно, Софья, будет! – сказал он и отвернулся.

Я видела, как Туманов перебарывал свою обиду. Сжимая огромные кулаки, он видимо загонял ее внутрь, волей стирал с лица жуткую маску. Признаюсь, это меня впечатлило. Но отчего ж он такой чувствительный? Что ему, миллионщику и победителю сотни светских львиц (так ты мне писала?), мнение какой-то сельской учительницы? Или я поневоле наступила именно на больную мозоль?

Далее мы говорили вполне по-светски. Туманов оказался весьма занятным собеседником, умно и язвительно давал характеристики многим чинам и прослойкам современного общества, рассказывал байки из жизни разных народов (насколько я сумела понять, он много путешествовал. Когда?). Я попросила разрешения кое-что записать. Он недовольно нахмурился, но не возразил. Я чувствовала бы себя с ним совсем легко и свободно, если бы не одно но: он все тяжелел и не пропускал ни одного проходящего мимо лакея с напитками. Признаюсь, меня даже исследовательское любопытство разобрало: как он может столько пить, и после этого еще на ногах стоять и со мной разговаривать?

В контексте беседы Туманов предложил мне посмотреть какого-то алтайского идола, скрывающегося в его покоях. Я, увлеченная его рассказом, и испытывая к нему доверие (совершенно непонятно откуда взявшееся и чем навеянное), согласилась. Сразу же в гостиной он остановился у инкрустированного стола и с Мефистофельской улыбкой спросил:

– Ты что ж, Софья, совсем не боишься меня?

– А почему я должна вас бояться? – поинтересовалась я.

Вместо ответа он достал откуда-то бутылку с мутной жидкостью и отхлебнул прямо из горлышка. Меня передернуло, и тут только я впервые подумала о неуместности и неприличности всей ситуации. Я в комнате почти незнакомого мужчины, наедине с ним, мужчина пьян… Почему умные мысли приходят в мою голову слишком поздно?

Туманов закусил выпивку дешевым серым печеньем и, ухмыляясь, предложил угощение мне. Печенье лежало на сервизной тарелке китайского фарфора, изготовлено было на соде и пахло мылом. Я отказалась.

– Что? – медленно, словно ворочая камни, спросил он. – Вкусы у меня… не того… не аристократические… Н-да?

– При чем тут аристократия?! – рассердилась я. – Пить вам не надо – вот что!

– Не надо, – охотно согласился он. – А я вот пью… И еще выпью…

Я, словно уговаривая его (или себя?), начала поспешно говорить о том, что видела при посредстве Иннокентия в его клубе, восхищалась техническими новшествами и как бы между делом обмолвилась, что ничего опасного для себя покамест не наблюла. Его как-то еще больше перекосило и следующие слова он почти прорычал:

– В этом доме тебе, Софья, следует бояться только одного жизненного явления – меня!

Я дрожащим голосом осведомилась, в каком же то смысле понимать. Вместо ответа он сгреб меня в охапку и попытался поцеловать.

Я попыталась отпихнуть его и вырваться, но, кажется, с равным успехом могла бы толкать паровоз. Постаралась поймать его взгляд, надеясь, что, прочтя в душе моей, он очнется и устыдится своих действий. Но на изуродованном лице его читалась лишь дикость и не страсть даже, а какой-то бесшабашный ужас, словно он играл в русскую рулетку, и заряженный пистолет уж холодил его висок. Я попыталась позвать на помощь, но он зажал мне рот широкой ладонью. От страха и злости (на себя, Элен, на себя – кто же еще виноват в моем нынешнем и тогдашнем ужасном положении?!) я уж была готова зарыдать, упасть в обморок, словом, сотворить что-нибудь сугубо женское, но тут помощь пришла и мой мучитель внезапно рухнул на ковер, увлекая меня за собой.

Спасителем моим оказался Иннокентий Порфирьевич. С неожиданной для меня решительностью и отвагой этот небольшой человечек огрел огромного Туманова канделябром, и в дальнейших событиях и разговоре проявил необычную, совершенно не лакейскую тактичность.

Вскоре я была уж дома, и лишь в своей комнате позволила себе распуститься окончательно. Хозяйка стучалась в дверь, изображая обо мне тревогу (но, испытывая, конечно, лишь праздное любопытство, ибо видела карету, на которой я уехала), я довольно невежливо отговорилась меланхолией и нежеланием видеть и говорить.

Таковы без утайки мои действительные обстоятельства, а коли говорить о чувствах, то здесь наблюдается такой разброд, что даже для тебя я, боюсь, не сумею разложить их и пронумеровать по порядку, как ингредиенты в аптечных сигнатурах. Во-первых и в основных (хочу, чтобы ты знала размеры вражеской рати, с которой предстоит сражаться), я отчего-то совершенно не злюсь на Туманова. Второе: отношения мои с Петром Николаевичем, до сих пор ясные и прозрачные, странно запутались и усложнились. Я, как ты знаешь, и раньше колебалась относительно собственных чувств к этому человеку, но сейчас уж и вовсе не знаю, как себя держать и что говорить. Все вокруг говорят мне, что дальнейшая неопределенность неприлична, и в мои годы и при моем положении надобно решаться на что-то, но я не могу не только решиться, но даже сосредоточить на этом свой ум. Стоит мне строго сказать себе: сядь вот здесь и подумай о… – как мысли сразу же начинают шаловливо разбегаться и концентрируются на каких-то совершенно посторонних, комичных, или откровенно глупых предметах. Маменька и Анюта, естественно, шипят, как две летние гадюки, которым наступили на хвосты, Модест Алексеевич при случае ведет со мной (с подачи жены и тещи) душеспасительные беседы, полные бессмысленного глубокомыслия; Гриша (он приехал в Гостицы на несколько дней) велит мне поступать так, как подсказывает душа и совесть. А душа моя, к сожалению, притихла и молчит, словно ее и нет вовсе.

Засим остаюсь преданная тебе и деткам

Софи Домогатская

ПРИЛОЖЕНИЕ К ПИСЬМУ.

Записки о купеческом бале.

Петербургское купечество раскошелилось и закатило пир во весь мир. Съехались отовсюду: и с Калашниковской пристани, и из-за Нарвской заставы, и с Охты. Папаши блистали таким сознанием своего достоинства, что у клубных лакеев на целый аршин стали длиннее руки для получения на чай; мамаши держали себя на европейский лад, пили только оршад, и строго настрого запретили сынкам и дочкам говорить во время кадрили о том, что оне усиживают за один присест по двух-ведерному самовару, а прелестные купеческие дочери щеголяли друг перед другом крупными бриллиантами, самоцветными камнями и жемчугами. Все, что копили бабушки еще во времена «француза», все выплыло на Божий свет и было надето на внучек. Туалеты были бесподобны. Роскошь – уму непостижимая и танцы – превеселые. Барышни млели в полном смысле этого слова; да и как было не сомлеть: ловкий стройный офицер с дьявольски закрученными усами подхватит за талию, понесется и закружит, закружит… В глазах мелькают огоньки, сдобная грудь так и пышет огнем, а он анафемски пощелкивает шпорами. Не одна купеческая дочь не спала после этого бала целую ночь, и не одна бредила и грезила шпорами и усами. Старухи-няньки спрыскивали с уголька, шептали разные заговоры и ходили к маменькам с докладом, что бедную барышню сглазили. Маменьки крестили дочерей, поправляли им подушки, всячески баюкали, но…

Не властна человека сила

Когда любви стрела пронзила…

Не смотря на веселье, коммерциею все-таки пахло сильно, особенно за зелеными столами. Между большим и малым шлемом перекидывались словца о ярмарке, говорилось об овсе, о несостоятельности и векселях. Кому-то «с нашим удовольствием» был открыт кредит потому, что он «по совести» расплатился полтинником за рубль; купца с Петербургской стороны отчитали за либерализм и за то, что он стоит за воскресные отдыхи приказчиков, купца с Выборгской хвалили за то, что он сумел разсовать своим должникам из провинции залежавшийся товар. Не были забыты и кучера. Шел разговор о Мишках и Микешках, которые «по нашей климате» упорно не полнеют и не приобретают лоснящиеся физиономии, несмотря на пуды рыбьего жира, вливаемого в их утробы. – «Чуть-чуть пополнеет, начнет маленько вокруг себя проявляться, а там опять на износ пошел. Хоть совсем не сажай на козлы. Никакой в нем видимости телесной нет!» –

Купчихи, блестя кружевами и бриллиантами, передавали под звуки вальса одна другой под строжайшим секретом последние «видения», которые сообщила юродивая, праведная Анфисушка, и толковали о красивом дьяконе Константине, с которым приключилось горе: вышел читать басом, а поперхнулся и запел тенором. Говорили об огурцах, о женихах и о полуде медной кострюли. Сны толковались так, что все «оракулы» испугались, почувствовали свою ненадобность и подали в отставку.

Туманов заметил ее сразу, и ощущение было сродни тому, как, слезши с полка в парной, плеснуть в лицо и в грудь холодной водой. Что она здесь? Почему он не знает? Впрочем, тут же догадался: Иннокентий! Не зря нахваливал «милую барышню Софью», решил в знак симпатии поспособствовать… Но чему? Что делать ей на купеческом балу, среди бриллиантов и золотых цепей толщиной в руку, в пенсне и синем платье, лишенном всяческих вывертов?

На лице девушки читалось напряжение и благородный гон некорыстной охотничьей собаки. В руках она вертела красный блокнотик, в который только что кончила записывать. О чем? Туманов насторожился. Купеческий бал – дело безобидное, но лишние слухи о клубе ему ни к чему. И так «доброжелателей» хватает. Туманов машинально потер перетянутый бинтами бок, коснулся указательным пальцем распухшего лица. Может, она в газетки прописывает, подрабатывает копейку к скудному учительскому заработку?

Какое-то время колебался, хотел оставить как есть. Что ему к ней? Он пьян, безобразен, от сочетания водки и утреннего опия, прописанного доктором, в голове словно вата набита, а временами находит бред: из живых людей выходят полупрозрачные двойники и медленно улетают в неизвестном направлении.

Потом сказал себе, что должен выяснить про блокнотик, неуверенно шагнул навстречу. Девушка подалась к нему; отшатнулась, не то увидев распухшее вокруг шрама лицо, кровавые белки, не то ощутив водочный запах; справилась с собой, надела на лицо вежливую маску: как никак он – здешний хозяин. Все эти ее колебания, которые он читал легче, чем в книге (книги он читал с трудом), отозвались болью в боку и выше. Словно увидел себя ее глазами: неуклюжего, уродливого, неряшливо одетого и дурно пахнущего к тому же. Захотелось враз уйти, но это смотрелось бы уже странно, и, пожалуй, еще больше смутило бы ее.

Разговор завязался неожиданно легко. Ничего скрывать Софья не хотела, сразу рассказала, что собирает материал про жизнь разных слоев общества. Оттого и в трущобах тогда оказалась, в тот, критический для Туманова день. Зачем ей это? Для литературной работы. Туманов представил, как в своей деревне она сидит за столом. За окном шумит скучный осенний дождь, царапают об крышу ветки. Софья обмакивает перо в чернила, смотрит сначала на огонек лампы, потом – на потолок, на чистый, сливочный в сумерках лист, наконец, кивает сама себе и выводит четким учительским подчерком: «Петербургские типы».

– А про меня напишешь?

– Отчего же не написать? Вы – весьма колоритная фигура. Может быть, сделаю вас одним из героев романа.

– Так ты роман пишешь?

– Да. Вас удивляет это?

– Если честно, то да. Впрочем… нет, не очень. Я, кажется, понимаю. В деревне скучно, вечера длинные, темные. Ученики бестолочи. А здесь, в романе…Балы, приемы… Он встречает ее, она его… Она в декольте, он во фраке. Любовь-морковь. Конечно, почему нет? Только причем тут трущобы?

– Я хочу написать социальный роман. Вся петербургская жизнь построена на контрастах. Богатые и нищие, высочайшая образованность и дикая темнота, благородство и полное разрушение нравственности…И все это вовсе недалеко друг от друга…

– Совсем близко. Совсем, Софья. Я думаю, прямо в одном человеке поместится.

– Вы так полагаете? Мне трудно понять. Как так может быть? Так он богат или беден? Возможно, вы о себе говорите? В вас… в вас есть это… Ваша речь… Вы то говорите как вполне светский человек, то ругаетесь как, простите, ломовой извозчик…

– Да, я такой. А что ж ты хочешь своим романом? Чтоб богатые устыдились и раздали свое богатство? Чтоб неграмотные образовались? Да ведь они и прочесть не сумеют…

– Вы, конечно, старше, Михаил Михайлович, и в чем-то опытнее меня. Но, предупреждаю сразу: не стоит считать меня глупенькой, сентиментальной барышней. Увольте: я тоже кое-что повидала и все, что мне еще надо, увижу. Я ничего специального не хочу и не думаю, что, прочитав мой роман, люди моментально изменятся. Но это ж миссия пишущих людей, миссия литературы вообще – нести в массы не только образы, но и идеи… Возьмите Островского, Достоевского, Толстого, наконец…

– Так у тебя, значит, есть идеи?

– Отчего ж у меня их не может быть? Оттого, что мне мало лет? Оттого, что я – женщина?

– Женщина… Женщина… Когда замуж-то пойдешь за своего поэта?

– Откуда вы?… Ах, да, Иннокентий Порфирьевич… А еще говорят, что женщины сплетницы… Это, впрочем, не ваше все дело…

– Известно, не мое. А роман твой с идеями – это хорошо. Ты пиши. Я его сам издам. Закажу так, чтоб переплет богатый и бумага хорошая. Или издательство с типографией куплю. Мне уж предлагали. Хочешь с картинками? Я сам с картинками люблю, так понятнее. Картинки закажем у кого получше, я справлюсь у знающего человека, кто там из художников считается. Хорошо будет, красиво… Чего ты хмуришься? Я ж должник твой. За тот раз. Туманов долгов не прощает, но и сам в долгу быть не любит, у меня от этого нрав портится. Иннокентий сказал мне, что ты денег не взяла. Гордость… Я это понимаю, сам гордый… бываю иногда… Вот так… Договорились, что ли?

К удивлению Туманова, Софья, вместо того чтоб растаять в благодарном удивлении, гневно раздула ноздри и топнула ногой:

– Если вы мужчина и миллионщик, то не следует вам так уж много о себе понимать! Если хотите знать…

За следующие полчаса успели поссориться и опять помириться. Туманов, волей одолевая наползающую дурноту, и то и дело собирая в кучку мысли (они норовили расползтись, как намыленные), рассказывал, сам удивляясь, что может еще вспоминать и связно говорить.

«Надобно мне сейчас уйти и лечь, – думал он. – Как же ее оставить? А что ж с ней будет? Попишет еще в свой блокнотик, Иннокентий присмотрит, потом карету даст. Приехала же она сюда по сговору с ним… К-как он посмел? Так ведь хорошо же, поговорили, познакомились. Надо ж как… Девушка, и романы пишет. А если не врет, то и с успехом… Надо будет прочесть…Почему она сказала, что я мужчина и поэтому не должен… Что не должен? Спросить у нее… Нет, нельзя…»

– А духи они, должно быть, используют плошками, не меньше… – с улыбкой рассказывала Софья о своих бальных наблюдениях. – В ином случае и не поймешь, что за запах – цветы, фрукты, ваниль – все вместе… От невесты так розаном пахнет, что словно вымачивали ее…

– Это не розы, – сказал Туманов. – Это спермацет. Дорогая вещь, промежду прочим. Они им не то волосы мажут, не то корсеты. Но запах где хочешь узнаю.

– Спермацет – я слышала, но не знала. Что ж это, вы знаете?

– Когда убивают китов, у них в черепе по бокам есть такие полости, вроде маленьких горшочков. Вот, оттуда этот спермацет и берут. Его мало, потому дорого. Он вроде жира, только прозрачный и розой пахнет…

– Бр-р… как неприятно… Я бы не стала… А откуда вам известно?

– Я… у меня знакомец на китобойном судне плавал, матросом… Он рассказал… («И дал понюхать,» – мысленно усмехнулась Софи)… Китов не надо теперь убивать, я так думаю. Корсетов теперь можно не носить, лампы керосиновые, светильники электрические в силу входят, а мясо – что ж… можно обойтись…

– Почему ж не убивать китов? Чем они, к примеру, лучше коров?

– Коров для того разводят. А киты… не знаю, как тебе объяснить… они очень большие, могучие, умные… ты, если не видала, даже представить себе не можешь… В них так много жизни, что даже страшно смотреть. А когда их убивают, получается… очень много смерти. Понимаешь?

– Может быть… – Софи с сомнением покачала головой. – Вы странный все-таки, Михаил Михайлович…

– Зови Михаилом. Выговорить проще. Ты ведь дворянка, да? Меня дворяне Мишелем зовут, но мне не нравится… на «кошель» похоже. Я странный. Тебе мои рассказы… речь у меня необразованная, это – да…

– Образованные так много пустого говорят, – спокойно возразила Софи, пожав плечами. – А вы, когда не ругаетесь, говорите интересно.

Туманов поклонился, с трудом удержав равновесие. В устах знакомых ему девушек и женщин «из общества» последняя фраза прозвучала бы кокетством. Софи же лишь называла очевидный для нее факт.

– Я тебе еще много расскажу… – пообещал он. – Интересного…

– Спасибо. А только для чего вы столько пьете?

– Не знаю. Натура, должно быть, такая. Я б трезвый с тобой разговаривать не стал.

– Отчего же? Я слышала, вы с женщинами не робеете…

– А! Слышала уже? Рассказали, добрые души? Это к лучшему…

– Почему к лучшему?

Туманов не обратил на вопрос Софи внимания, весь поглощенный какою-то своею мыслью.

– И что ж? Ты, про меня наслушавшись, не боишься совсем?

– Чего ж мне бояться? Неужто вы страшнее, чем те, в слободе?

– Я! Для тебя! Страшнее! – почти выкрикнул Туманов и хотел, очень хотел добавить. – Уходи! Уходи теперь отсюда. Скорее!

Не смог. Язык не повернулся. Дальше руки действовали отдельно от мозга, в котором билась паническая мысль:

«Чего ж я, мерзавец, делаю-то?!»

Никакого удовольствия или хоть чего похожего, не было. Тьму, наступившую после удара Иннокентия, Туманов принял как избавление от кошмара.

Глава 3

В которой Гриша и Софи Домогатские знакомятся с падшей женщиной Лаурой, горничная Лиза рассуждает о любви, а Михаил Туманов посещает гадательный салон своей давней подруги

В любое время года Лужский край с его высокими холмами, песчаными грядами, перелесками, рощами, долинами, крутобережьем многочисленных рек и озер очаровывает своей живописностью. Полужье заселялось славянами еще с VI века от Рождества Христова, чему свидетельством многочисленные памятники древности – городища, селища, сопки, курганы, могильники, жальники. Однако, главный город уезда – Луга, основан был по указу «сверху». В 1777 году Екатерина П, проезжая Полужьем, и вдохновившись, должно быть, красотой и богатством здешних мест, повелела: «На реке Луге учредить новый город, близ урочища, где река Врёвка в Лугу впадает, наименовав его городом Луга». С 1802 года числится Луга уездным центром, но еще в середине XIX века путешественники отмечали: «Луга вовсе не похожа на город, это просто небогатое село, в котором, кроме собора, нет другой церкви и ни одного красивого дома». Так и посейчас.

Все помещики этого края испокон веку были, что называется, «средней руки», сидели на 200–400 десятинах и у кого насчитывалось больше, считались богачами. Среди владельцев почти не встречалось титулованных особ, в основном то были представители небогатого дворянства, которые, тем не менее, во все года изрядно послужили России в самых разных областях и землях, находясь в чинах прапорщиков, поручиков, секунд-майоров, редко полковников.

Военное поприще в то время представлялось настолько естественным для дворянина, что отсутствие этой черты в биографии должно было иметь какое-то специальное объяснение. Впрочем, после появления «Манифеста о вольности дворян», изданного Петром III 18 февраля 1762 года, многие дворяне, дослужившись до определенного чина, уходили в отставку и удалялись в деревни, где жизнь была спокойнее и дешевле.

Все эти исторические сведения невольно вспоминались Софи во время ее затянувшейся одинокой прогулки по берегу Череменецкого озера. При этом девушка ясно отдавала себе отчет в том, что исторические ретроспективы служили лишь ширмой и отвлечением от мыслей действительных, которые прятались глубоко в сознании и пугали ее своей неопределенностью и какой-то неясной угрозой для ее размеренной, устоявшейся жизни.

Живописные картины открывающихся видов на Череменецкий Иоанно-Богословский мужской монастырь, выстроенный на маленьком островке по приказу Ивана Ш, и богатую мызу Вал с ее радиальными аллеями и террасами, радовали взор Софи и несколько утишали мятежную душу. Предвечерний свет и осенняя утомленная предрасположенность природы также оказывали свое действие.

Село Калищи с двумя почти слившимися с ним деревнями Неплюевкой и Дубровкой, скрывалось в слегка расплывшейся акварели пейзажа, и лишь голубые купола Петропавловской церкви, да зеленая крыша недавно выстроенной школы проглядывали в кронах деревьев, еще пышных, хотя и тронутых уже осенней ржавчиной. Темнело по-осеннему быстро, на небе уж появилась краюшка луны, отчего-то напомнившая Софи светлую детскую пяточку. Первая звезда отразилась в залитой водой колее разбитой дороги. Софи оторвалась от созерцания вечерних картин и ускорила шаги, торопясь вернуться до темноты. Не слишком многолюдное село уже тонуло в тумане и безмолвии. На лавке возле своего дома сидел сапожник Рувим в черной ермолке и держал в руках маленький сапожок, по виду женский или детский. Работы Рувим не делал, а все время, что Софи шла по улице, зачарованно глядел на луну. При этом пел себе под нос какую-то песню, из которой Софи на подходе слышалось лишь «Цззсы… Цззса…». Увидев Софи, Рувим прервал свое птичье пение, привстал, молча поклонился, не снимая ермолки. Софи показалось, что сапожник хотел что-то сказать ей, но удержал себя. Кивнув ему, девушка прошла дальше, потом отчего-то обернулась. Ей казалось, что все это – озеро, дорогу, пяточку луны, сапожника – видит она в первый раз, а до этого не видела вовсе. И все казалось отдельным (раньше она не отделяла того же Рувима от придорожной столетней липы) и исполненным какого-то особого, нового смысла.

Рувим отложил сапожок, достал из кармана луковицу, показавшуюся Софи огромной, черную краюху хлеба и стал сапожным ножом чистить луковицу. Софи, словно окаменев, наблюдала. Очищенная луковица в свете луны казалась ярко-серебряной и законченно красивой. Рувим полюбовался ею, посолил из кармана, а потом смачно откусил, заев горбушкой. Положил все на лавку, выставил кадык и, уставившись на небо, снова затянул свое: «Цззсы… Цзсса…». Софи встряхнулась, словно разбуженная собака, потерла кулачками скулы и заспешила домой.

Софи любила свой маленький домик, выстроенный неподалеку от школы и одновременно с ней, крытый такой же веселой зеленой крышей. Несмотря на пять прошедших лет, в жаркие вечера от стен школы и домика еще пахло смолой и свежим деревом. Илья Самсонович Андреев, лужский помещик, по проекту и на деньги которого была выстроена школа, знал Софи с детства, благоволил ей и, учитывая размер земского учительского жалованья и отношения Софи с родными, подкидывал ей, смотря по сезону, то дров, то мешок картошки или муки, то ведро яблок или лукошко клубники. Несмотря на вольнодумство, суфражистские взгляды и гордяцкую репутацию, Софи подношения от Ильи Самсоновича принимала легко и с благодарностью, так как благородная душа, деловая сметка, активность в делах благотворительности и неподкупная честность одинокого вдового старика были широко известны в уезде и симпатичны ей с детских лет (в те времена Илья Самсонович сначала заседал в суде, а потом был избран предводителем уездного дворянства).

Издалека увидав возле своего домика маленькую карету-«эгоистку» с высокими колесами, Софи в первую очередь подумала об Илье Самсоновиче, но, приблизившись, поняла, что изящный экипаж, не лишенный щегольства, принадлежит кому-то чужому. На козлах дремал крупный молодой парень с гладкими щеками, даже не пошевелившийся при появлении Софи. Вороная кобыла рысистой породы повела в ее сторону лиловым глазом, на ее блестящем крупе, словно присевшая бабочка, застыл лимонно желтый кленовый листок. Софи огляделась в поисках гостя и сразу же заметила вблизи крыльца маленькую фигурку, кутавшуюся в темно-синий салоп. Незнакомая девушка вышагивала вдоль фасада, то и дело попадая в лужи, но явно не замечая этого, нервно поводила руками, словно споря с кем-то, и ломала пальцы. Софи вздохнула и мысленно простилась с тихим одиноким вечером, проведенном с книгой в любимом кресле.

– Не меня ли вы ждете? – осведомилась она у девушки.

Та подпрыгнула, словно ее ткнули в бок чем-то острым, хрустнули пальцы, блеснули во тьме влажные глаза и русый локон, выбившийся из прически.

– Я… вы так бесшумно… извольте… простите… без приглашения…я даже напугалась…

– Я хожу без шума – я знаю, – согласилась Софи. – Это с детства. Вы играли в индейцев? Нет? Я играла с братьями. Нужно ступать особым образом, с носка на пятку, и глядеть, куда ставишь ногу. Это привычка, как научишься, потом уж не надо следить. Пройдемте в дом, – Софи еще раз вздохнула. – Там и поговорим. Я – Софи Домогатская. А вам, милая, кого надобно?

– Вас, как раз вас мне и надобно, – успокоенная размеренным голосом Софи, девушка слегка расслабилась. – Софья Павловна Домогатская. Меня селяне послали к школе, сказали, вы здесь. Я уж жду, жду, думала, вы в гостях или еще где… А мне еще ехать…

– Что ж у вас за дело ко мне? Как мне вас называть?

Сняв салоп и присев на краешек стула, девушка казалась еще меньше. Ее хрупкость виделась не совсем здоровой, а огромные глаза портили коричневые, слегка набухшие подглазья. На вид ей нельзя было дать больше четырнадцати-пятнадцати лет. Резвость, естественно присущая этому возрасту, подменялась у нее откровенной нервичностью и издерганностью чувств. Когда часы на стене в гостиной начали бить, она вскрикнула и тут же зажала рот узкой ладошкой с простеньким серебряным колечком на среднем пальце.

– Меня зовут Лаура…

– Вот как? – соболиные брови Софи удивленно приподнялись, а девушка тут же смешалась.

– То есть на самом деле я Аграфена, Груша по-домашнему. Аграфена Воробьева. Позвольте… То есть, я хотела сказать, вы можете меня Грушей звать…

– Хорошо, Грушенька, так и договоримся. Вы, в свою очередь, можете называть меня Софи. Что же вас привело к моему крыльцу в столь поздний час? Куда вы вообще направляетесь?

– Я направляюсь в Лугу, – послушно, словно отвечая урок, сказала Грушенька. – У меня там маменька-вдова и двое братиков проживают. В собственном доме, – зачем-то добавила она и громко глотнула, так, что по узкой бледной шее прокатился комок.

– Может быть, чаю? – сообразила Софи. – Вы ведь ехали по холоду и здесь ждали. Погода нынче осенняя, промозглая… Не возражайте. Сидите. Я сейчас попрошу Ольгу, она самовар поставит. У меня маковые крендельки есть…

После второго стакана Грушенька согрелась, зарумянилась, с каким-то зверушечьим удовольствием трескала крендельки, и смотрела на Софи уж не с испугом, а с какой-то недетской грустью.

– Что ж мне вам сказать? – молвила она и сунула руку куда-то в складки странноватого покроя платья, доставая оттуда измятое письмо. – Вот вы такая милая, внимательная к незнакомой девице, чаем меня поите… И дом у вас такой чистый, милый, спокойный… Вы ведь учительница в школе, да? Как бы я хотела… Да что говорить! А я ведь, пожалуй, расстрою вас… Смущение чувств уж точно… Нехорошо это выходит. Я вот понимаю, а делать нечего. Письмо у меня для вас. От Михаила Михайловича Туманова. Велел передать в собственные руки. Вот, передаю… А только не надо бы вам…

– Спасибо, Грушенька, – прервала ее Софи, забирая письмо и не желая слушать дальнейшее. – Я сама решу, что мне с этим письмом делать… А кем же вам-то Туманов приходится, что посылает курьером?… Кстати, кучеру бы вашему чаю… Я Оле скажу…

– Не трудитесь, только сконфузите их… Пусть так, лучше, право… Мартын, он глухой. И не говорит почти. Речь по губам понимает, но у знакомых больше… Оставьте его, не смущайте…

– Ну что ж, вам виднее. А только как же глухой – кучером? Странно это. Впрочем, что мне? Что ж с Тумановым?

– Хозяин он мне, кто ж еще… Я же в Доме Туманова, в клубе… ну… в общем работаю… Это он как любезность попросил… и конфидент… чтоб не знали… Я молчаливая очень, не как другие девушки. У меня маменька в Луге. Я к ним часто езжу, подарки вожу, деньги, это все знают… Вот он и попросил меня… Это дурно, что я к вам приехала? Это вам… стыдно?… От такой, как я…

– Помилуйте, Грушенька, о чем вы? Я вас даже не очень понимаю. Почему стыдно передать письмо? Что в нем такого? Туманов что, давал вам его читать?

– Нет! Конечно, нет! Что вы! Как вы могли подумать! – девушка сделала руками такой жест, словно отгоняла крупную птицу, и едва не смахнула чашку. – Я не об этом вовсе!

– А о чем же?

Грушенька насупилась, поломала тонкие пальчики (Софи перекосило – она совершенно не выносила хруста, сопровождающего этот нервический жест) и сказала с угрюмой агрессией:

– О том, что вам должно быть неблагородно чаи распивать с падшей женщиной!

Несколько мгновений Софи размышляла, пытаясь переварить и связать между собой полученные сведения, потом осторожно улыбнулась. Внутри у нее, впрочем, все клокотало от злобы. Туманов оказался еще хуже, чем она могла подумать. Следовало внимательнее прислушиваться к словам мудрой Элен. Появилось желание немедленно кинуть в печку непрочитанное письмо. Софи удержала себя от детской экзальтации. Хватит здесь Лауры-Грушеньки. Как же она не догадалась сразу? Малолетние девочки, обслуживающие богатых клиентов заведения, столь падких на всякие пикантные развлечения… Интересно, пользовался ли сам Туманов ее услугами? Наверное, да, раз она заслужила его доверие.

– Это вы падшая женщина, Грушенька? – на всякий случай уточнила Софи. Девушка кивнула все с тем же упрямо-яростным выражением на лице.

– Сколько же вам лет?

– Семнадцать. Вы думали меньше, я знаю. Все так думают. Доктор говорил, надо было есть больше, когда росла. Теперь уж я не расту, поздно…

– Это ничего, – утешила Грушу Софи, соображая, что ж сказать дальше. – Миниатюрные барышни многим мужчинам нравятся… – тут же поняла, что получилась ужасная двусмысленность, и жар заиграл на щеках, не от самовара и чая, а от смущения.

Грушенька, впрочем, отчего-то не смутилась, а приняла комплимент, даже улыбнулась застенчиво и кривовато. – «Видать, сама свою худосочность и юный вид почитает за недостаток, – догадалась Софи. – Полагает, что это мешает в… «работе»».

Разговор иссяк сам собой, и именно в эту минуту за окном послышался топот копыт, потом короткий разговор, визг и хихиканье Оли в сенях, стук сапог с подковками по деревянному полу. Вслед за тем в гостиную вошел румяный молодой человек, с большим чистым лбом и слегка слабой для такого лба нижней частью лица. Сходство его с Софи бросалось в глаза. Входя и протягивая к сестре руки, он уже говорил:

– Здравствуй, нехорошая, гадкая Сонька! Приехал из Петербурга специально, чтоб тебя видеть, говорить с тобой, мне столько надо рассказать тебе, а ты и носа не кажешь. Что ж мне? Слушать Модеста про его пасеки, паровые котлы, регулярные сады и прочие благоустройства? Он зануда…

– Здравствуй, Гриша! – Софи сердечно обняла и расцеловала брата. – Я тоже рада тебя видеть. Касательно Модеста Алексеевича, хотела бы тебе напомнить, что все вы живете на его деньги, в том числе и на доход с имения, который он в меру своих сил стремится увеличить…

– Соня! И ты меня будешь попрекать! – и без того румяные щеки Гриши полыхнули как маков цвет. – Что ж мне теперь – застрелиться? Пойти рабочим в артель?

– Не говори ерунды! Все, что от тебя требуется, это относится с уважением к его усилиям…

– Бог с ним! – Гриша порывисто шагнул к сестре, встал на колено и совершенно по-детски потерся щекой о ее предплечье. Софи положила руку на его голову, намотала на палец и шутливо дернула ореховую прядь. Видно было, что сердиться на брата она не умеет. – Я не о нем говорить приехал. Модест Алексеевич без меня слушателей имеет. Леша с Сержем за ним хвостами ходят, а главный советчик – мама твоего Петеньки. Он без нее ни лошадь выхолостить не велит, ни скамейку на партере выставить… «Как Мария Симеоновна скажет»… – сунув палец за щеку, шепеляво передразнил он. – Матушка с Аннет, кажется, даже обиду на него держат. Ты будешь у нас в субботу? В воскресенье я уезжать должен, в понедельник – занятия в Университете. Приезжай, пожалуйста, хоть в пятницу вечером. Побудем вместе, поболтаем на диване. Помнишь наш диван в кабинете? Папенька тебя туда сажал в наказание за проделки, а я к тебе украдкой прибегал, тебе нельзя было уходить, и ты тогда меня не гнала, говорила со мной… Я ведь дурной был мальчишка, я на тебя, знаешь, папеньке специально доносил, чтобы он тебя на диван наказал, и ты со мной говорила, рассказывала мне. А потом я очень боялся, что Бог меня за донос накажет, и плакал по вечерам и молился…

– Ага! Совесть мучила?

– Нет, это не совесть была, страх только. Я просто любил до смерти твои рассказы и не мог от этого отказаться. Как иные табак курят, или вино, понимаешь? Я ж книг не любил тогда читать, а ты так много всего знала… Помнишь, как ты меня заставляла паруса учить?

– Помню, помню… А ты как-то принес мне под рубахой пышки с повидлом, повидло выдавилось и размазалось, а ты боялся сказать, до вечера ходил так и всю мебель в доме перепачкал. А вечером Аннет села на стул и прилипла к спинке. Потом все искали, что это…

– Да, да, и Анька думала на тебя, что ты специально, потому что видела, как ты эти пышки на диване ела, а меня не видела, и маменька уже хотела тебя наказать, а ты молчала, и тут я не выдержал и признался… А Лиза меня потом в корыте мыла и говорила, что у меня даже в пупке повидло… Ох! Про-остите! Софи, что ж ты молчишь?!

– Гм-м… Я… да… – от радости встречи с братом Софи и сама позабыла о своей оригинальной гостье. Грушенька между тем сделалась еще незаметнее и сжалась так, что, казалось, занимает места не больше котенка. – Позвольте… Мой брат Григорий Павлович, студент… А это Лаура… то есть Аграфена Воробьева. Простите, отчества вашего…

– Эрастовна… Аграфена Эрастовна… но что там… Груша можно…

– Чудесно! – окинув девушку оценивающим взором, и заметив, что она едва не обмирает от страха и смущения, Гриша преодолел собственный конфуз и заговорил, как прежде с сестрой, – легко, быстро, весело. – Грушенька – какое теплое имя, нежное, вкусное. У Модеста Алексеевича в саду (Модест Алексеевич – это нашей сестры Аннет муж) растут прекрасные груши, он саженцы откуда-то выписывал по журналу, и не зря видно, плоды бывают как мой кулак, а кулак у меня… Вот! – Гриша с гордостью продемонстрировал девушкам своей вполне средний по размерам кулачок. – И вкус, знаете, – чистый мед. Вы обязательно должны попробовать! А что ж я вас раньше не видал? Вы, должно быть, курс проходите? Будете сеять разумное, доброе, вечное, как моя сестра? Она – чудесная учительница, все крестьянские недоросли от нее без ума. Им повезло, я так считаю, а вы как? Согласны? Соня терпеливая, спокойная, у меня в гимназии таких учителей не было. Все, как я помню, были похожи на осенних стручков или уж на военный лад… В Университете, слава Богу, совершенно все иначе, и люди, и мысли такие значительные. Мне порой даже страшно бывает, сам себе глупым таким кажусь, ничтожным… Так вы, Грушенька, по какой же части с Соней знакомы?

«Служит девицей в борделе, хозяином которого мой близкий знакомый», – мысленно сформулировала Софи и усмехнулась. Однако, надо было как-то разрешать положение, у Груши-Лауры глаза уж закатывались. «Только обморока мне здесь и не хватает,» – подумала Софи. Невскрытое письмо, лежащее под рукой, жгло ей ладонь, будто наполненное горячими угольями.

– Груша едет в Лугу, навестить матушку с братьями. Любезно согласилась передать мне из Петербурга письмо от… от одного знакомого…

– О, Софи! Что я слышу! – лукаво прищурился Гриша. – У тебя в Петербурге появились сердечные дела? А как же бедный Петенька?

– Что за глупости ты, Гриша, говоришь! Здесь вовсе не то… Здесь… литературные дела, если хочешь знать… Он хочет типографию купить…

Грушенька раздумала падать в обморок и с недоумением и явным интересом прислушивалась к разговору.

– Вы ж, Грушенька, не знаете, должно быть, всего! – торопясь объяснить, оборотился к ней Гриша. – Соня, несмотря на почти мужественную жизненную позицию, в некоторых делах такая скромная, что меня, например, даже злость иногда берет. Вот вы, вижу, с ней накоротке (Грушенька испуганно шлепнула губками, но возразить не решилась), а ведь не знаете, что она написала роман, который снискал бурный успех. Сам Антон Павлович Чехов прочел и похвалил описания природы и живость характеров. Каково?

– Гриша, пустое… – поморщилась Софи. – Довольно!

– Нет, отчего же! – живо воскликнула Грушенька. – Скажите, прошу вас, как он называется, я непременно прочту! Непременно! Я очень люблю читать.

– О! Это великая тайна, – рассмеялся Гриша. – Роман написан, естественно, под псевдонимом. Но вы ведь не выдадите? Нет? – Грушенька яростно замотала головой. – Название романа – «Сибирская любовь»…

– Ах! – девушка прижала ладони к сероватым щекам и округлила глаза, словно увидела призрак. – Это вы, Софи?! Вы написали? Вы не обманываете, Гриша? Правда? Нет, вы точно скажите – это правда? Я ж читала его сразу… Это моя любимая вещь… Я столько плакала… Я… Мне все казалось, что Машенька на меня похожа, будто мы с нею сестры… Я так ее жалела…Вам, Софи, теперь смешно, я понимаю, ведь вы все знаете… Но, знайте, в любой душе сохраняется уголок для светлых чувств…

– О чем вы, Грушенька? – Гриша в растерянности крутил головой, переводя взгляд с сестры на Грушу. – Вы прочли Сонин роман? Вам нравится? Мне тоже. Говорят, мужчины дамские романы не читают. Это ерунда. Есть хорошие романы и плохие. Вот и все. Сонин роман – хороший… А на Машеньку вы и впрямь чем-то похожи… Такой же розан…

«Ого! – внутренне удивилась Софи. – Это ж как посмотреть надо, чтобы в тщедушной Аграфене с ее землистой кожей и коричневыми подглазьями розан увидать!»

– Ах, Григорий Павлович! Вы мне льстите безбожно! – не обольщающейся на собственный счет Лауре сравнение тоже показалось чрезмерным.

– Ах, Грушенька, вы еще так чисты и невинны, что сами своей прелести не осознаете. Вы – бутон…

«Господи Боже! – мысленно воззвала Софи, считающая свои взгляды вполне атеистическими. – Что он несет! Знал бы он… И как же все это некстати! Когда же они уйдут?»

– Спасибо вам, Софья Павловна, за чай, за привет, – чуткая Груша, видимо, уловила нетерпение Софи и ее желание избавиться от гостьи. – Я уж поеду. Вечер поздний, а маменька с братьями рано спать ложатся. И так уж придется будить.

– Оставайтесь у меня на ночь, коли хотите, – с холодной вежливостью, исключающей двойное толкование, пригласила Софи.

– Нет, нет, что вы, спасибо! – правильно откликнулась Грушенька. – Мне ехать надо!

– А можно у нас в усадьбе переночевать, – воодушевился вдруг Гриша. – У Сони места мало, а там вы никого не стесните. У нас в новом доме пять гостевых комнат. И…

– Что вы! Что вы, Григорий Павлович! – замахала руками Грушенька, – Прилично ли мне на ночь к незнакомым людям…А?! Как вы подумать даже могли! – она вполне натурально застеснялась и снова принялась ломать пальцы. Софи затошнило.

– Простите, Грушенька. Я ведь от чистого сердца… – несмотря на угар, Гриша смекнул, что, приглашая на ночь в усадьбу незнакомую девицу, он и в самом деле поступает как-то не совсем…

– Да я знаю, знаю… Счастливо вам оставаться… Вы ведь и промеж собой поговорить не успели…

– Но проводить-то вы позволите, Грушенька? Не отказывайте. Я еще так мало узнал вас, хочу узнать лучше… Софи! Скажи Грушеньке, что я миролюбив и не опасен…

– Подите! Подите сейчас куда хотите! – Софи, наконец, изменила выдержка.

– Я помню чу-удное мгнове-енье! – пропел Гриша и протанцевал замысловатое па вокруг кресла, на котором сидела Софи. – Так ты, Соня, в пятницу приезжай, на Сережины именины. Договорились, да? Коляску за тобой пришлем. Мальчики по тебе соскучились, и Иришка. И даже Аннет, хоть и не признается никогда. А Модест Алексеевич расскажет тебе о новом проекте… Ха-ха-ха! Позволь тебя в щечку… Если бы ты знала, как ты меня одолжила! Милая Софи! Оревуар!

Выглянув в окно, Софи увидела, как Гриша подтягивает подпругу у чалой кобылки, Груша темным силуэтом мнется на дороге, а Оля в накинутом на полные плечи полушубке, размахивая руками, накоротке общается с глухонемым Мартыном, сует ему какой-то сверток, а он вроде бы угощает ее орехами…

«Скорей бы…» – подумалось Софи.

Когда смолкли голоса, конский топот, шаги Оли, Софи налила себе остывшего чаю, отщипнула сахару, помешала и долго смотрела, как растворяется на дне чашки прозрачная горка. Потом решительным жестом подтянула к себе конверт, разорвала. На сложенной вдоль четвертушке корявым подчерком было выведено всего несколько невозможных слов:

ВАЛЯЮСЬ У НОК. ПРОСТИ СОФЬЯ БЕЗРОДНОВА ПСА

МИШКУ ТУМАНОВА.

Бросив бумагу на стол, Софи встала, накинув на плечи шаль, вышла в сени, сошла с крыльца и пошла по улице, не понимая, куда и зачем она идет. Ботинки разом промокли. Листья, перемешанные с грязью, шуршали внизу. – «Как будто ложкой мешаешь в густых щах,» – подумала Софи и мимоходом удивилась пришедшему сравнению. Над лугом раскинулись звезды. На черном силуэте забора смешными грушками выделялись перевернутые и надетые на острия горшки.

«Цсз-зы, цзсс-са…» – послышалось пение сапожника.

Софи остановилась, помотала головой, отгоняя наползавший морок, сгорбилась и пошла назад, к дому.

Подъезжая к клубу, Михаил Туманов соскочил с подножки еще до полной остановки пролетки. Тришка покосился неодобрительно, но, держа кучерский форс, сделал вид, что не заметил исчезновения седока. Важно, сквозь сплюснутые пирожком губы, «тпрукнул», осадил, картинным жестом кинул вожжи. Новая, запряженная на английский манер, коляска, породистые рысистые кони каким-то неведомым образом добавляли и без того гонористому Тришке чувства собственного достоинства. Туманов усмехнулся понятным ему Тришкиным амбициям и тут же заметил девушку, выпрыгнувшую из дожидавшегося поодаль лихача. Девушка, невысокая, с смышленым котячьим личиком, ловко перепрыгивала через лужи, бережа прюнелевые ботиночки, и бежала прямо к нему.

– Лиза! – удивился Туманов. – Ты чего здесь?

– Здравствуйте, Михаил Михайлович! Вот! – девушка, запыхавшись, протянула ему запечатанный розовый конверт, от которого во влажном воздухе потянуло знакомыми Туманову духами. – Графиня велела непременно дождаться и в собственные руки. На словах приказала передать, что хочет с вами немедля встретиться.

– Где ж встретиться? – усмехнулся Туманов. – Мне, что ли, идти к ее мужу? Или, пожалуй, она ко мне, в номера?

– П-ф-ф! – прыснула Лиза и прикрыла рот розовой ладошкой (перчаток она не носила). – Графиня велела сказать: где вам будет угодно. Только скорее. Что ж передать?

– Скажи так: Туманов болен был, и сейчас еще не совсем здоров. Для посещений не в состоянии. Как поправит здоровье, будет счастлив прийти с визитом. Передашь?

– Ох, Михал Михалыч, – закручинилась Лиза. – Печальная для графини весть. Быть мне, несчастной, сегодня с оплеухой, а то и с двумя…

– А что ж тебя, несчастную, может утешить?

Продолговатые кошачьи глазки Лизы озорно блеснули.

– Видела я тут в Апраксином шарфик, продавец сказал, очень к моим глазам идет. Вот бы перед женихом показаться…

– Держи, – Туманов вынул из кошелька рубль, который тут же исчез в складках Лизиного сака. – А что ж жених? Может, он тебе голову морочит?

– Нет, Михаил Михайлович, – Лиза серьезно покачала головой. – Тут дело чистое, только рассудите сами: он младший приказчик, в лавке у него никаких перспектив, я – горничная. Как жить? Как семью строить? А детишек растить? Надо хоть какой капитал накопить, чтобы свое дело начать. Тогда и жениться можно. Годы наши еще молодые…

– Здраво рассуждаешь, – похвалил Туманов. – А как же любовь?

– Любовь? – Лиза неприятно усмехнулась, кожа обтянула скулы, и лицо ее в этот миг напомнило Туманову все кошку же, только сдохшую пару дней назад. – Любовь – это для госпожи-графини. Для тех, которые с деньгами. Они могут романы читать и от мужа про любовь рассуждать. А нам с Кузьмой милостей ждать неоткуда, надобно самим свою жизнь строить.

– Ну что ж, живите, – разрешил Туманов, повернулся и, не обращая больше внимания на Лизу, пошел к дверям, которые услужливо распахнул перед ним дородный швейцар, Розовый конверт он небрежно сложил пополам и, не глядя, сунул в карман.

Девушка глянула ему вслед, стерла с румяной щеки злую слезу и упрямо вздернула подбородок.

Швейцар, похожий на раскормленного и чудовищно увеличенного мопса, закрыл двери, нерешительно переступил с одной толстой ноги на другую и уже вслед почтительно окликнул хозяина:

– Михаил Михайлович! Тут к вам небольшое дельце образовалось. Не знаю, надо ли доложить?

– Докладывай, только побыстрее, – Туманов поморщился.

Швейцар Мартынов, принятый по конкурсу (про взятки Туманов знать не хотел и оставлял все на усмотрение Иннокентия Порфирьевича) из отставных унтер-офицеров Измайловского полка, был широкогруд, представителен, учтив с посетителями, но крайне вязок в мыслях и словах, отчего почасту упускал собственную выгоду.

– Изволите ли видеть, приходила девица (или баба, я, извините, не разобрал), спрашивала вас. Я сказал, что в отъезде, хотел проводить к Прасковье Тарасовне, думал, места ищет, она отказалась. Девица обликом странна, глаза как слива-венгерка, а низ физиомордии вот эдак тряпкой прикрывает. – Мартынов изобразил, как девушка прикрывала лицо, отчего Туманов невольно улыбнулся.

– Что же девица?

– Цидульку оставила, просила передать. Я думаю, может, не надо было брать? Пусть бы к Прасковье Тарасовне шла или уж к Иннокентию Порфирьевичу… Чего господ зазря беспокоить? У господ дела господские, а девица видно, что низкого сословия, может, вообще самоедка…

– Давай, Мартынов, письмо, – вздохнул Туманов и протянул руку.

Мартынов с готовностью протянул ему конверт, а другой рукой вытер лоб, видимо устав от объяснений. Должно быть, он все время, от прихода девицы до приезда Туманова, размышлял, правильно ли поступил, взяв письмо, и не выйдет ли из этого какого конфуза и неудовольствия хозяина. На мгновение пожалев туповатого унтера, Туманов поощрительно кивнул ему:

– Все верно, Мартынов. Солдат ты был исправный, и сейчас исправно служишь.

Мартынов расплылся в необаятельной, но искренней улыбке:

– Стараемся, вашбродь!

– Какой я тебе «вашбродь»! – усмехнулся Туманов. – Нешто не знаешь, из каких я. Небось, сто раз хозяину кости перемыли. Деньги только…

– Важны не деньги, важен дух, – заявил вдруг бывший измайловец. На скулах у него выступил кирпичный румянец. Видно было, что он долго ждал случая, чтоб высказаться. – Ежели у которых деньги или титул, то это не значит, что им от Господа Нашего еще что-то в избытке отпущено. Скорее, наоборот. Спрос больше. А судить будут по делам и по духу. Верно я располагаю?

– Ну, в общем, наверное, да… – Туманов, думая о своем, не уследил за прихотливым ходом швейцарской мысли.

– А на вас, Михаил Михайлович, двойная заслуга, потому как вы дела свои из совершенно невозможного положения начали, а вона чего достигли. По тому и аттестация происходить будет, и присяга на вечную службу…

– Это что же за присяга-то? Страшный суд, что ли? – рассмеялся Туманов.

– Не без этого, не без этого, – Мартынов важно погладил окладистую бороду. – Все в воле Божьей…

– Ну Бог с тобой, – Туманов устал от разговора.

Швейцар проводил его уважительным взглядом и довольно вздохнул. У него осталось приятное впечатление разговора «об умном», и о совершенном согласии между собеседниками.

– Редко такого человека встретишь, – пробормотал он себе под нос. – Чтоб и дистанцию понимал, и вникал так… Даже среди полковников не каждый… Да…

Поднявшись к себе, Туманов присел на софу, окинул взглядом убранство комнат (выстроенных анфиладой). Оно ему не нравилось, хотя он точно не мог бы сказать, чем. Советчики были грамотные, вещи все дорогие, вроде бы подлинные. Все вместе же… «То-то Софья нос воротила, – вспомнил Туманов. – А другие что ж? Другие, надо думать, развлекались, как в ярмарочном балагане. Экзотическое блюдо – ярмарочный медведь Мишка Туманов… – странно, но такие мысли пришли впервые. – Старею, наверное, – решил Туманов, привычно потянулся к бутылке, стоящей на столике вместе с чистым стаканом, но остановил себя. – Дела есть…» – С раздражением взглянул на розовый, надушенный конверт, кинул в сторону. Вскрыл другой, переданный Мартыновым. Написано было по-английски, уверенным, почти мужским подчерком. Водя пальцем по строчкам, Туманов прочел:

«Михаэль, вокруг меня творятся странные дела. Может, глупо, но чего-то опасаюсь. Надобно срочно повидаться. Слыхала, ты был «болен». Не угомонился еще? Если хочешь, приеду к тебе. Можешь – приезжай сам.

Твоя Саджун.»

Отложив письмо, Туманов решительно поднялся и вышел на галерею.

– Федька! – крикнул он. – Скажи, чтоб коляску подали. Уезжаю.

– А кушать, Михаил Михалыч? – осведомился Федор, как обычно, появляясь неизвестно откуда. – Кушать готово подать, как велели. Мосье Жак в обиде будут, если пропадет.

– К чертям собачьим мосье Жака и его обиды! – рявкнул Туманов. – Дела у меня!

– Так и передать-с? – с едва уловимой насмешкой осведомился Федор.

– Будешь хамить, башку проломлю, – пригрозил Туманов, угрожающе приподняв трость. – Скажи там Жаку что-нибудь политесное, да не сам, Иннокентия пошли. Есть он?

– Нету Иннокентия Порфирьевича. С утра насчет подряда уехал, сказал, что вы знаете…

– Знал, да забыл… Ну, в общем, реши там с Жаком. А мне коляску – не слыхал, что ли?! Дармоеды!

На улице сквозь желтые листья падали крупные ленивые хлопья первого снега. Ребятишки восторженно визжали и, крутясь, ловили их жадными ртами. Кудлатая собачонка чуяла что-то и, не в силах понять, заливалась истерическим лаем. Воробьи, нахохлясь, блестели черными бусинами глаз и ждали плохого.

Дом, второй от угла Ново-Петергофского и Троицкого проспектов, снаружи ничем особым не выделялся. На сером фасаде горело в стеклах заходящее солнце. Козырек над крыльцом поддерживали неясные фигуры с облупившимися носами. Внутри все было устроено как бы по контрасту с наружностью. Лестница, устланная пушистым ковром, светильники в восточном стиле, зеркала в бронзовых рамах. В передней на стуле, почти теряющемся под его обширными телесами, сидел малый пудов в шесть весом и задумчиво ковырял в зубе длинным ногтем.

Увидев посетителя, малый вскочил и заученно изобразил на рябой физиономии радость лицезрения. Узнав Туманова, подбавил в улыбку теплоты и какого-то заговорщицкого изюму: мол, мы-то с вами знаем…

– Михаилу Михайловичу Туманову наше почтение, – сказал парень, принимая от Туманова пальто, трость и шляпу. – Мадам-то ждет-с вас. С нетерпением-с.

– И тебе здравствуй, Савва, – ответил Туманов. – Как живешь? Не женился еще?

– Не… И-га-и-га-га-и! – по-кобыльи заржал Савва, словно Туманов сказал что-то нестерпимо смешное. – Мне пока без надобности. В этаком-то цветнике…

– И то верно, – согласился Туманов. – Где ж хозяйка-то?

– Настя проводит, – Савва кивнул на появившуюся на лестнице девушку в кружевной наколке, по виду горничную.

Туманов двинулся наверх, Савва проводил его задумчивым взглядом, поудобнее угнездился на стуле, снова ощутил беспокойство в зубе и привычно сунул палец в рот.

– Анна Сергеевна ванну принимают, – объяснила Настя Туманову. – Вас велели провести не медля. Когда бы ни пожаловали.

– Я бы и подождал,… – начал Туманов. – А впрочем… веди… – Он вспомнил, что Саджун не придает значения подобным вещам и решил последовать ее примеру.

Над огромной ванной на львиных лапах поднимался ароматный пар, пахнущий льняным маслом, сосной и еще чем-то, чего Туманов определить не сумел. Девушка, помогавшая мадам, оглядела Туманова блестящими, как леденцы, глазами, быстро положила полотенце, простынь и накидку на край обширной софы, и вместе с клубами пара вышла неслышными шагами.

– Они у тебя как призраки озерные, – усмехнулся Туманов.

– Хорошая служанка и должна быть призраком, – Анна Сергеевна пожала смуглыми плечами. – И материализоваться только по приказу господина. Ты не согласен?

– Не знаю, не думал об этом, – Туманов присел на край банкетки, обитой синим бархатом, возле одной из двух жаровен с углями.

– Подать чего?

– Нет, сперва разговор. Я из дома, как твое послание получил, от обеда убежал. Чего теперь-то?

– Хорошо. Дай полотенце.

– Сиди там. Мне не мешает, – чуть торопливо проговорил Туманов.

– Не хочешь смотреть? – усмехнулась Анна Сергеевна. – Понимаю. Я сама не хочу. От зеркала отворачиваюсь. Особенно, если прошлое вспомнить. Но что ж поделаешь? Старость…

– Да брось ты, Саджун! Какая старость! Я чуть моложе тебя, но стариком себя не чувствую… Просто знаю, как ты всегда осенью мерзнешь, потому…

– Не оправдывайся, Михаэль. У мужчин возраст другой, и линия жизни другая… Да не о том мы… Хочешь, выйди, пока я вытрусь-оденусь.

– Отчего же… Если хочешь…Ты служанку отпустила, я сам тебе помогу, – Туманов поднялся с банкетки.

– Спасибо, Михаэль, – Анна Сергеевна улыбнулась. Улыбка делала ее лицо старше, но необъяснимым образом добавляла привлекательности. – Ты добрый, хотя всю жизнь это скрываешь. Правильно, никто не должен знать. А я – знаю, – лукаво добавила она.

– Тебе – можно, – усмехнулся Туманов, осторожно обертывая полную фигуру женщины в подогретую над жаровней простынь, и ласково целуя ее шею и плечи. – Ты – мой единственный друг.

Спустя время пили чай в диванной. Анна Сергеевна в синем шлафроке, с накидкой на неприбранных волосах казалась встревоженной. Тревога молодила ее. Туманов с удовольствием глядел в блестящие, чуть раскосые глаза женщины, которую назвал другом. Приподнялся, смачно поцеловал глянцевый, почти без седины локон, выбившийся из-под накидки.

– Кокетничаешь, Анна Сергеевна! Старость! – усмехнулся он. – К тебе сейчас, сию минуту сколько хочешь кобелей сбежится. Свистни только!

– Фи, Михаэль! Ты никогда не станешь джентльменом! Твои комплименты отдают привозом… Впрочем, за это я тебя и люблю… – видно было, что она польщена и растроганна.

К чаю Настя подала светлые колобки, сделанные словно из скомканной бумаги. Туманов по-купечески налил чай на блюдце, шумно отхлебнул, захрустел колобком и поднял на хозяйку вопросительный взгляд.

– Позатот день ко мне приходил помощник пристава. Пил чай, вино, ел, говорил вроде бы про перепись, жаловался на трудную жизнь, выпрашивал подношение, хватал девочек за талию, все как всегда… Однако… – Туманов усилил знак вопроса за счет поднятых бровей. – Вдруг в разговоре, ни к селу ни к городу вспомнил давнюю историю в доме Мещерских. Потом, еще время спустя, также невместно заговорил о нашей с тобой дружбе. Потом поинтересовался, где мы с тобой познакомились, и, наконец, пользуешься ли ты услугами моего заведения. На последний вопрос я, как ты понимаешь, ответила утвердительно. Иначе трудно было бы объяснить…

– Все правильно, Анна Сергеевна, все правильно, – пробормотал Туманов. – Моей репутации уж ничто не повредит. Но чего ж он хотел – как ты думаешь? Проверял что-то?

– Не знаю. Если говорить правду, Михаэль, то я просто растерялась. Я думала, все уж давно забыто. Столько лет прошло… Кому понадобилось это ворошить? Причем тут помощник пристава?

– Может, случайность?

– Я б тоже так подумала. Но он, когда уходил, подмигнул мне этак премерзейше и… И сегодня я получила вот это… Взгляни…

Анна Сергеевна открыла шкатулку и протянула Туманову сложенный вдвое листок. Не опуская удивленно поднятых бровей, он прочел единственную строчку послания:

ЕСТЬ ЛЮДИ, КОТОРЫМ ВСЕ ИЗВЕСТНО.

– Н-нда…

– Что это? Почему? Как ты думаешь, Михаэль? – Анна Сергеевна с тревогой смотрела на Туманова. Ее пышная грудь высоко вздымалась.

– Понять нельзя. Но на это и не рассчитано, – сказал Туманов и успокаивающе сжал пухлую руку женщины, унизанную золотыми кольцами. – Похоже на то, что кто-то очень хочет нас испугать… Но чего ж он добивается?

– А ты, Михаэль? С тобой ничего такого…? К тебе не писали? Какие-то странности…?

– Да нет… Если не считать странностью то, что три недели назад меня пытались убить… Впрочем, все мои знакомые полагают, что это скорее закономерность…

– Кто?! Ты, твои люди – узнали?

– Кто напал – известно. Кто заплатил им деньги – пока нет. Люди Иннокентия работают в этом направлении. Исполнители, как ты понимаешь, меня не интересуют. Но, боюсь, что они и сами заказчика не знают. Такие вещи делаются весьма аккуратно. Не мне тебе рассказывать…

– Что же делать, Михаэль? Я… я боюсь… Ты не веришь, я знаю, но я действительно становлюсь старой… Не только снаружи, но и внутри. Я как старый ишак. Мне уж ничего не хочется… Я иногда по часу ищу, чего ж такого пожелать, и ничего не нахожу… Я… я девочкам своим завидую, можешь себе представить? У них ничего нет, я их с улицы взяла, с приюта, с тюрьмы, с помойной ямы. Они почти все глупы, ничего не знают, не умеют, их надо всему учить. Но… Но они мечтают, ждут чего-то… Хотят разбогатеть, замуж выйти, покровителя найти, не знаю чего… А я… Ты помнишь, какой я была? Куда это все подевалось? Я теперь покоя хочу, Михаэль… Мне страшно…

– Саджун, Саджун! – Туманов обнял женщину, вдохнул странный аромат восточных благовоний. – Успокойся. Сейчас мы ничего не должны делать. Надо ждать. Если что-то на самом деле есть, то рано или поздно они себя проявят. Они ж нас и пугают для того, чтобы мы сделали первый шаг, засуетились, выдали свой страх. Понимаешь? А мы будем ждать… Успокойся… Насчет того, что ты еще говоришь… Я тебя понимаю… Я тоже ищу: чего б такого захотеть? Желания, где вы?… Помнишь, мы сидели на ящиках в порту, грелись под одним пледом и придумывали, что мы будем делать, когда разбогатеем. Я был все время голоден, и мне ничего не лезло в голову, кроме еды. А ты говорила, что я глуп, и называла такие вещи, о которых я и понятия не имел… Помнишь?… – женщина в его объятиях постепенно успокаивалась, перестала дрожать, потерлась макушкой о подбородок Туманова, поцеловала сильную, всю в синих жилах руку с обломанными ногтями.

– Михаэль, ты что, все еще ногти грызешь? Как раньше?

– Сами ломаются. Что ж мне, маникюр делать?

– «Быть можно дельным человеком, и думать о красе ногтей…» – ваш поэт сказал, между прочим.

– Бог с ним, – Туманов передернул плечами. – Не люблю поэтов. С недавних пор – еще больше невзлюбил.

– Поэзия украшает жизнь. Жалко, я не могу хорошо перевести тебе стихи индийских поэтов. Они говорят про любовь. Это красиво.

– Любовь – ерунда. Стихи тоже. Есть расположение обстоятельств и обычных человеческих чувств. Они все определяют.

– Тебя снова кто-то обидел? Да еще хотели убить. Вот этот шрам? Я думала, ты опять подрался в трактире на окраине. Мой бедный Михаэль… А как поживает та девушка, что я послала к тебе?

– Лаура? Вроде все хорошо. Прасковья ею довольна. Клиенты тоже. Тихая, послушная, лишнего слова не скажет. Я не понял: почему она не подошла тебе?

– Есть вещи, которые западные мужчины понять не могут. Ты необыкновенный мужчина, поэтому я попробую тебе объяснить. Лаура жила в семье. У нее уже есть какие-то представления о жизни. Мне пришлось бы ломать их, строить заново. Мне это не надо. Потом. В твоем заведении главное – что? Карточные столы. Рулетка. Игра. Там – страсть, там – восторг, ненависть, разочарование. Все остальное – потом. У тебя девочка сможет остаться самой собой, размышлять о своем «падении», терзаться им, то есть занять место в обществе в соответствии со своими взглядами. Может быть, она даже сумеет вырваться из этой петли. В моем доме нет и не может быть «падших женщин». Они мне попросту не нужны. Я пишу практически с чистого листа. Клиенты ко мне приходят… ты знаешь зачем… Она, Лаура, никогда не смогла бы по-настоящему научиться этому. Ей слишком дорог ее прежний мирок. Ну, а мне нет резона и выгоды бороться с ним… Я объяснила, Михаэль?

– Не скажу. Потому что сам не знаю. Действительно, это что-то специально женское. Не уверен даже, что мне следует это знать.

– Я всегда говорила, что в тебе есть мудрость. Она сродни мудрости камня или греющейся на этом камне змеи… – рассмеялась Анна Сергеевна.

– Ты говоришь, что мои комплименты отдают привозом, а твои так просто не для моего ума, – усмехнулся Туманов.

– Ты уверен, что это комплимент? – Анна Сергеевна кокетливо хихикнула, повела глазами, но тут же снова нахмурилась. – Ты говоришь: ждать и ничего не делать?

– Тебе – ждать. Делать буду я. Скорее всего, это кто-то из моих, а не твоих врагов. Причем, из ближнего круга, раз знает про тебя и мои с тобой отношения. Не простой – иначе не был бы задействован помощник пристава. Можно думать, Анна Сергеевна. Можно искать. Не волнуйся – Туманов поищет…

Выходя, Туманов увидел через дверь сидящую за столом даму в шляпке с лиловыми перьями и с такой же вуалью. Все та же Настя в разноцветной блестящей накидке поверх горничного платья раскладывала ей карты. Другая девушка подавала им чай и нераспечатанные колоды.

«Женский мир, – подумал Туманов. – Тем паче – мир Саджун. Никогда не пойму, как он устроен, кто в нем кто. Может, и к лучшему. Зачем мне?»

Глава 4

В которой Элен Головнина пытается оберечь подругу от опрометчивых поступков, а Софи Домогатская пребывает в имении Гостицы, в кругу родных, и беседует со своим женихом

Сентября 20 числа, 1889 г. от Р. Х.

Санкт-Петербург

Здравствуй, милая моя Софи!

Все время думаю о твоем положении, и о том, чем тебе помочь. Большинство людей сегодня (ты знаешь это лучше меня) живут не идеями, не мыслями, и даже не страстями, а слабо колышущимися (как водоросли на дне тихой речки) инстинктами. И я, в сущности, такова. Знаю, будь ты здесь, рядом со мной, ты стала бы отговаривать меня, спорить, но ведь я чувствую так, а чувства – что ж обсуждать? – они либо есть, либо нет, и от обсуждения или спора не денутся никуда. Ты – человек иной породы, иного призвания. Тебе мало просто созерцать жизнь, мало даже участвовать в ее величественном кругообороте, как участвуют в нем трава, береза, ворона, крестьянская девушка, скорняк-ремесленник или гоголевский чиновник, тебе хочется непременно построить что-то, оставить позади измененным, преобразованным… Я, из глубины своей смиренной лени, поражаюсь вашей смелости: откуда тебе (и другим, подобным тебе) знать, что и куда следует изменить? Или это не имеет значения? Порою от умных вроде бы людей слышу так называемые революционные речи: сперва надо сломать все, расчистить место, а потом уж искусственно насадить дивные сады свободы и иных каких-то радостей…И от тебя слыхала я нечто подобное. А доводилось ли тебе в твоей деревенско-усадебной жизни наблюдать регулярные сады, за которыми по той или иной причине перестали ухаживать? Помнишь, как скоро превращаются они в трудно-проходимые заросли ивняка, орешника и одичалых разросшихся кустов и деревьев? Как быстро повилика, чертополох и лебеда побеждают геометрические клумбы и нежные садовые цветы, привыкшие к постоянному поливу и трепетному надзору садовника? Не то ли произойдет и с «дивными садами свободы» и с людьми, которые, по предположению «передовых людей», станут их насельниками? Нельзя быть нигилистом, не имея в виду планов грядущего строительства. Ты скажешь, что планы имеются. Но не есть ли они все те же, не устойчивые ни к какой природной грозе, сады для человеков? И кто ж будет садовником?

Подумай, Софи, не проще ли покориться пусть не Богу (в которого ты не веруешь), а пусть Природе (оборотясь к дарвинисму, так тобой уважаемому), в которой столь мудро все устроено, что каждой былинке есть свое место? И жить мирно в согласии с этим устроением? Тогда многие вопросы, которые сейчас тебя мучат, отпадут сами собой. Что «природно» в твоем нынешнем возрасте и положении? Надобно ль отвечать? И когда ты, Софи, слушала советов? Разум, а не чувство – твоя сильная сторона. Следуй же ему, и он тебе подскажет правильный шаг, согласный с природой и качествами твоей натуры. И передай мой поклон Петру Николаевичу. Он – милейший человек, редкостной образованности и поистине ангельской терпимости.

А о Туманове забудь, заклинаю тебя. Я думаю, ты права – винить его не за что. Наоборот – он одолжил тебя, показав тебе во всей красе свою подлинную натуру – низкую и подлую. Когда б не этот «счастливый» эпизод, сколь бы ты еще могла заблуждаться, и как далеко бы все зашло? Благодарность Иннокентию Порфирьевичу, «человечку-лисе», как ты его называешь! Вот пример – благородного человека узнаешь в любом звании! Коли он надумает расстаться со своим «благодетелем» (или тот погонит его за описанную тобой историю), то может обратиться ко мне, я умолю Васечку составить ему хорошую протекцию. Он ведь из духовной семьи – правильно я тебя поняла?

По собранным мною помаленьку сведениям, нет такого греха, которому Туманов не отдал бы должное в свое время. Он занимался и ростовщичеством, и скупкой по случаю векселей, и продажей компрометирующих сведений, которые сам же и добывал весьма нечистоплотными, как можно понять, методами. Весь свет его ненавидит, но заискивает перед ним, не из-за денег даже, а из-за той грязной информации, которою он, по предположениям, единолично владеет. Быть бы ему уж давно под судом, когда б известные люди не боялись сопутствующего вскрытия этих корзин с грязным бельем, каковое имеется в биографии почти каждого светского человека (меж которыми святых и подвижников, как ты знаешь, не бывает). К тому же будет задета честь многих женщин, о чем я тебе уже писала… Для Туманова же понятие чести женщины не существует вообще (об этом ты теперь знаешь доподлинно). К слову сказать, одна из его близких и давних подруг – содержательница гадательного салона, в котором основные (и крайне дорогие) услуги оказываются помимо карт и кофейной гущи. Подробности мне узнать трудно (мужчины, сама понимаешь, о таких вещах не распространяются), но вроде бы это что-то потрясающее. Кокотки и сама мадам с уклоном на Восток, со всеми странностями и особенностями восточной любви… Понятно, что и сам Туманов не чужд увлечений своей подруги (она уж сильно не молода, но ее девушки, по слухам, прекрасно обучены доставлять мужчинам всевозможные удовольствия…) Что ж тебе еще, чтоб навсегда отвратить тебя от этого омерзительного, опасного, низкого человека?

Нежно обнимаю тебя. Безмерно скучаю без наших разговоров. Хотя я с тобою часто не согласна, но любая наша беседа для меня – как глоток воды в летнюю жару. Разговоры знакомых дам и девиц – так порой скучны (хоть и естественны, в том именно ключе, о котором я тебе говорила. Песнь сверчка за печкой – успокаивающа и природна. Но слушать ее день за днем, год за годом…) Ах, Софи… Ты даже сама не понимаешь, какое ты чудо…Надеюсь вскоре получить от тебя утешительные вести. Вся семья шлет тебе поклоны и приветы.

Навсегда твоя Элен Головнина

– Ах, Софи, какое же она чудо! Как чудесна, ей-Богу! Ведь она же чудо, чудо! Скажи! Позволь услышать из твоих уст! – Софи сидит в библиотеке, в глубоком, покойном кресле, Гриша – у ее ног, держит ее руку в своих, заглядывает снизу в глаза. – Ты нехорошая, нехорошая, нехорошая! Я три дня ждал случая с тобой поговорить, третьего дня, вчера хотел уж ехать к тебе опять, вместе с Тимофеем, да маман меня не пустила, из приличий, велела занимать гостей… А теперь ты приехала, и бегаешь меня, я не могу тебя застать тет а тет, чтоб высказать мое сердце, которое трепещет от счастья…

– Погоди, Гриша, – Софи морщит высокий лоб, протягивает Грише синюю с золотом чашку, из которой пила чай. Гриша ставит ее на столик, снова берет руку Софи, прижимает ладонью к своей щеке. Щека пылает, как будто с мороза. – Ты совсем меня запутал. О чем ты говоришь – я не пойму. Почему я бегаю? Я, как взошла вчера, не видела минутки свободной, все говорю, пожимаюсь, целуюсь, опять говорю… Ты ж знаешь, как мне все это чуждо… Вот, нашла укромный угол, присела – и тут ты с упреками… В чем я провинилась? Что с тобою стряслось?

– Я счастлив, Софи, понимаешь?! Я счастлив! Я не виню тебя – как ты подумать могла?! Наоборот, я должник твой навеки. Если бы не ты, мне б никогда не довелось узнать ее… ЕЕ!

– Да кого же?

– Грушеньку, Грушеньку же! Аграфену Эрастовну! Неужто ты не догадалась еще? Ты же всегда меня видела насквозь…

– Гриша! Господь с тобой! – Софи некрасиво оскаливается, отталкивает Гришину руку. – Что тебе в ней? Ты знаешь ли…

– Знаю, все знаю… – Гриша, не обижаясь, садится на ковре, обхватив руками колени, мечтательно жмурится. – Она из бедной семьи, почти нищей. Отец умер давно, пенсии не хватало, а мать – самодурка, все делала вид, что они состоятельные, не отпускала прислугу, давала обеды… Боялась, что все прознают про их бедность. Вот Грушеньке и пришлось…

– Что – пришлось?! Она тебе рассказала?!!.. И ты…

– Да, да… Она служит в компаньонках у старой дуры-графини, не доедает, отсылает матери и братьям каждую копейку…

– Значит, Груша сказала тебе, что она – компаньонка графини?

– Да, да. А ты разве не знала?

– Да н-нет. Не пришлось.

– Но какова же она… Эта скромность, застенчивость, чистота… Доверчивость и восприимчивость ко всякой мысли, идее… Прости, Соня, ты знаешь, я очень уважаю твои взгляды, твой круг… У нас в университете тот же кружок, но…Все это равноправие, избирательные права, политические свободы – но куда ж деваться от поклонения Красоте, Чистоте, Невинности, пред которыми от веку повергались ниц царства и монахи, гении и злодеи? Если женщина будет стоять наравне с мужчиной, то что ж это значит? Кому поклоняться? Кому посвящать подвиги, чьим именем творить? Ведь и Бог для многих нынче – пустая абстракция… А я верю, что в каждой женщине живет древняя богиня… Именно в женщине…Зачем же? Вот эта твоя подруга – Матрена, которая велит себя Мариею звать, она же умница, и собою, если всмотреться, вполне недурна, но манеры, наряды… И для чего ж у нее вечно юбка пеплом посыпана, а плечи – перхотью…

– Довольно, Гриша! – Софи встала и теперь глядела на брата сверху вниз. – Если бы ты знал, как ты ошибаешься! Во всем, во всем… И я не позволю тебе чернить Матрену. Она пусть не с бальной картинки, но собственным трудом живет, мыслит, печатается в журналах, ее уважают, а ты покудова еще ничего не сделал, и судить не можешь… А даже если б и сделал… Ты уверен, что видишь так, как оно на самом деле? Что то, что ты принимаешь за белое, на самом деле не является черным и наоборот?

– Что ты хочешь этим сказать, Софи? – Гриша тоже вскочил и теперь стоял перед сестрой навытяжку, как на параде, упрямо выставив невеликий подбородок, покрытый нежным светлым пушком. Ноздри их одинаково раздувались, при почти равном росте (Гриша лишь чуть выше) взгляд уперт во взгляд. – Ты будешь Грушеньку чернить, что б я… Ты ли это? Не ты ль говорила, не ты ль писала, что любовь выше всяких условностей и сословий! Или теперь, как дошло до дела, до применения взглядов, вся твоя широта тут же испарилась, как утренний туман?

– Гриша! О чем мы говорим?! – Софи стиснула руки, говорила медленно, едва сдерживаясь, чтоб не завизжать. – Какая любовь?! Ты видел ее всего один раз в жизни! Ты ничего о ней не знаешь…

– Я знаю довольно. И того, что я увидел сердцем, тебе, с твоим расчетливым разумом не увидать никогда! Да, на твой вкус она не слишком умна, на маменькин – низкого рождения и положения, но речь-то идет обо мне! Обо мне, слышишь! И я не позволю… Какой я болван! Прибежал разделить радость! К тебе! Хотел позвать ее сегодня… Она отказалась… Хорош бы я был… Она почувствовала… Как она тебя превозносила! Ты – ее кумир, твой роман – Евангелие чувств… Какая глупость! Бедняжка…

– Гриша, – Софи переборола себя, опустилась обратно в кресло. – Прошу тебя, выслушай. Ничего не говори, просто услышь. Поверь, я знаю, о чем говорю. И дело тут вовсе не в моем расчетливом разуме, которым меня только ленивый не попрекает. Рассуди сам: будь он у меня, руководи он моими чувствами и делами, неужели я не сумела б устроиться в жизни получше, чем сейчас? А? Что скажешь? … Не говори ничего, слушай: Груша, она же Лаура, – тебе не пара ни в каком смысле, кроме одного, о котором и думать не хочу. Если хочешь избежать большой боли, перетерпи сейчас маленькую, и выкинь ее из головы. Я знаю, о чем говорю: дело здесь не в ее имущественном положении и не в сословных предрассудках…

– А в чем же? Скажи – я требую! – Гриша задрал подбородок еще выше, так, что свеча, стоящая на столике, осветила детскую ямочку у основания горла.

– Не требуй, – спокойно откликнулась Софи. – Тебе этого не нужно. Да и я не хочу… С одной встречи не родится любовь, только влечение полов. Ты молод, горяч…

– Не тебе корить меня молодостью…

– Не мне… верно… Иди, Гриша… Помни, что я сказала…

– Забыл! – с мальчишеской горячностью крикнул Гриша. – Сейчас забыл! Не хочешь объясниться – изволь! А я – забыл все! – и выбежал, хлопнув дверью. Пламя свечи и тени дернулись вслед, словно хотели догнать, вернуть… Софи не пошевелилась, лишь устало прикрыла глаза.

Спустя короткое время в библиотеке появились младшие. Сережа влетел шумно, с гиканьем, сразу же подбежал к Софи, обхватил за шею цепкими, липкими от какой-то сласти руками.

– Сонечка, душечка, вот ты где! Я тебя нашел же! Пойдем, пойдем скорее! Ты прячешься от меня, да? Ты вчера обещала наших солдатиков посмотреть непременно! Мы с утра с Алешей все расставили… Пойдем, пойдем, ты меня так одолжишь… А ты, Соня, в Петербурге царя видала? А кавалергардов? Я кавалергардом стану. Мне Модест Алексеевич лошадку гнедую обещали, как в полку… Ты ведь знаешь, Соня, что у кавалергардов лошадки гнедые? А у гусаров – серые… Идем, идем, что ж ты сидишь-то?

Алеша, темноглазый и робкий мальчик, жался позади брата, молчал и переступал с ноги на ногу.

«Пи́сать, что ли, хочет?» – некстати подумала Софи, увлекаемая Сережиным напором.

К удивлению, солдатики нешуточно развлекли Софи. В комнате у мальчиков стоял большой стол, на котором из песка насыпан был рельеф местности, речки обозначались голубой бумагой, озера – плошками с водой, лес – еловыми веточками. Одиннадцатилетний Сережа с робким Алешей на подхвате разыгрывал игрушечные сражения с применением уже некоторых законов тактики: войска передвигались по определенной мерке, конница с двойной скоростью, артиллерийский огонь велся по открытым целям опять же на определенную мерку и давал четверть потерь во вражеском войске.

На полу разложены были коробки с немецкими солдатиками по пятьдесят и сто фигур, которые очень точно изображали все европейские армии, и раскрытые номера журнала «Всемирная иллюстрация», посвященные русско-турецкой войне 1877–1878 годов. Любимой темой Сережи было разыгрывать геройские подвиги российских войск под Плевной. Сам он, естественно, был при этом «белым генералом» Скобелевым.

С удовольствием выслушав объяснения Сережи и поиграв с ним в солдатики, Софи оборотилась к младшему брату, который, робея, не произнес за все время ни одного слова.

– Лешенька, ты боишься меня, что ли? – Алеша потупился, оттопырив нижнюю губу и ухватив себя рукою за ухо. – Я тебе гостинцев привезла. Ты видал?

– Видал. Премного благодарствую, – прошептал мальчик.

– Чего ж ты церемонишься-то? – удивилась Софи. – Вот, гляди, Сережа совсем меня не боится. Я ж не страшная, я таких мальчиков, как вы, в школе учу…

Алеша вдруг разрыдался. Рыдал он как-то не по-детски, с подвывом, не прикрывая лица, слезы текли из глаз по трясущимся щекам и терялись под подбородком.

– Что с тобой?! – Софи испугалась, обняла мальчика, прижала его к себе. Тот попробовал было вырываться, потом обмяк, прижался, поднял лицо и спросил прерывающимся, но все же твердым голосом:

– Соня, голубушка, молю тебя, скажи: ты правда в Бога нашего Иисуса Христа не веруешь? Ты добрая, хорошая, этого же быть не может, Соня! Скажи мне!

«Ребенка бы пощадили!» – скрипнула зубами Софи, спросила вслух. – Кто ж тебе сказал?

– Маменька. И Аннет. Я им не верю, не может быть. Кто не верует, у того рога и язвия всякия… И обликом темен. Ты же светлая вся, красивая, и голос у тебя как колоколец хрустальный… Но ты мне все же скажи, не утаи, Сонечка, голубушка, – слезы снова потекли по бледным Алешиным щекам.

– Соня, да не обращай ты на него внимания! – с досадой сказал Сережа, складывавший меж тем солдатиков в соответствующие им коробки. – Он же пономарь! Все молится и молится! Аннет мне его в пример ставит, что он по-славянски разумеет, и шестопсалмие читает лучше псаломщиков. А что ж с того! Дворянин служить должен, а не псалмы петь, правильно я говорю? – Сережа подхватил с полу игрушечную саблю, стал в позицию, закричал истошно. – Защищай правую щеку, налево коли, вниз направо руби!

Софи вздрогнула, у Алеши от страха затрепетала какая-то жилка под глазом.

– Довольно, Сережа! – сказала Софи. – А ты, Алеша, успокойся. Бог у каждого в душе, и каждый его по-своему разумеет. Далеко за морем живут люди, у которых кожа цвета бронзы, а в волосах – цветы. Они также любят, так же ненавидят, так же боятся и воспевают красоту, как мы. Они никогда не слыхали про Христа. Как же с ними?

– Надо поехать и рассказать им, – убежденно сказал Алеша.

– Зачем? Они поклоняются своим богам, душам предков, Солнцу, Океану, еще кому-то…

– Бог с ними. Они далеко, – Алеша высвободился, вперил в Софи пронзительный, горячий взгляд. – А кому поклоняешься ты, Соня?

– Да чего ты к ней пристал?! – крикнул Сережа и прежде, чем Софи успела помешать, отвесил брату подзатыльник. Алеша снова разрыдался. – Пономарь! Пономарь! – кривляясь, закричал Сережа.

– Сережа, уймись! Алеша, не плачь! – Софи растерялась, разница между братьями дотоле не бросалась так ясно ей в глаза. – Ну что ж вы такие!

На крик в комнату вошли гувернер мальчиков Сильвестр Александрович и мать Наталья Андреевна в цветной шали.

– Опять передрались? Хороши! Сережа, ты бы хоть ради именинного дня смирил себя! Гости ж едут! Стыд от тебя! А ты, Софья, что ж? Как же ты их в школе окорачиваешь?

– Господа, господа, пойдемте отсюда! – заторопил гувернер, обнимая Алешу за плечи, а Сережу мягко подталкивая между лопаток. – Алексей, вам умыться надобно. Серж, идите вперед, в классную, я к вам подойду. Наталья Андреевна истину говорит: подумайте о своем поведении на этот день. Возьмите на себя хоть какие обязательства. Почему у вас опять рукав порван?…

Софи выпрямилась у стола, где кавалерия по-прежнему вылетала на песчаный холм из-за игрушечного леса, и молча смотрела на мать. Наталья Андреевна подбирала слова для очередной отповеди, а Софи грустила. Последний Алешин вопрос нагнал на нее философическое, элегическое настроение, в котором хотелось сесть и тихо и сладко поплакать над собственной судьбой и всеми горестями мира. Отчего-то подумалось, что, должно быть, есть на свете девицы-счастливицы, которые могут разделить подобное настроение со своими матерями и поплакать вместе. Ей же не судьба.

– Софи! Вот случай поговорить с тобой, – начала Наталья Андреевна. – Ты меня словно избегаешь…

– Как, и тебя тоже? – не смогла сдержать удивления Софи. – «Может, и вправду? – подумалось вслед. – Ведь маман с Гришей и мальчиками точно не сговорились…»

– Я не поняла тебя сейчас. И по большей части не понимаю. Я не так уж глупа, Софи, как тебе, может быть, кажется… – Софи сделала протестующий жест. – И многое могла бы уразуметь, если бы ты взяла на себя труд объяснить… К примеру: что у тебя с Петром Николаевичем?

– Поверьте, мама, я и сама не понимаю. Иначе объяснила бы вам.

– Но ведь надо же и думать о будущем, Софи. Ты собираешься всю жизнь быть учительницей в земстве? Таковы твои планы?

– Не знаю. Мама, я же сказала вам: не знаю.

– Но Софи… Ты не чужая мне, всем нам… Я хотела бы понять, быть может, помочь… Твой брак с Петром Николаевичем решил бы все проблемы, все устроил бы, такое общее мнение. Если вы в чем-то сейчас не поняли друг друга, это, наверное, можно исправить…

– Мама, мне не хотелось ворошить прошлое, но вы первая начали. Не забывайте, вы уже однажды пытались устроить мою жизнь с помощью брака. Вспомните, что из этого вышло. Дайте мне самой решить свою жизнь, прошу вас, не лезьте…

– Софи, как ты разговариваешь с матерью?! Неужели за свой сумасбродный поступок ты смеешь винить меня?! Хочешь назвать все по имени? Изволь! Я тебе скажу! Если Петенька Безбородко настолько глуп или влюблен в тебя, что согласен взять тебя после всего, со всеми твоими историями и дурацкими взглядами, без приданого, так тебе надо держаться за этот вариант руками и ногами. Потому что другого не будет, понимаешь ты это или нет?! Сам Петенька – мечтатель и балабол, но у него прочное положение в обществе, акции, доход от имения, он единственный сын и наследник. И знай: мамаша Безбородко сделает все от нее зависящее, чтоб ваш брак не состоялся! Ты ей как кость в горле – помни это! О такой ли партии для Петеньки она мечтала?

Софи сосредоточенно смотрела перед собой, но против воли видела руки матери, нервически комкающие бахрому накидки. Руки были совсем старые, с желтыми костяшками, словно посыпанные голубоватой мукой. – «Вот и у меня будут такие же руки! – подумала вдруг Софи и представила, как она держит мел и объясняет что-то ученикам, а руки у нее вот такие и так же блестят костяшки. – Так нельзя! – всколыхнулось все. – Но как же иначе? Положим, я выйду за Пьера, рожу шестерых детей, как маман, и все будет то же… Где же выход? Нет! Это слишком обще, это нельзя, об этом я после подумаю…»

– Мама! Увольте меня!

– Не уволю! Сегодня он будет, будь любезна принять его как подобает воспитанной девице. И не заводи своих обычных споров. В конце концов, у нас приличный дом, а не кружок нигилистов. И будь поуступчивей с Марией Симеоновной…

– Мне казалось, вы и сами ее не слишком жалуете…

– Какое это имеет значение! Софи! Когда ты научишься быть светской? Есть правила, которыми пренебрегать не след. Так устроен и так держится этот мир. Ты дворянка, родилась не в конюшне и не в лабазе. Это накладывает на тебя определенные обязательства…

– А тот, кто родился в конюшне, или вовсе в выгребной яме? Как быть ему? Каких устроений придерживаться? Ведь он не виноват же?

– Какое тебе дело до выродков? Или это опять твои либеральные взгляды? Освободительные реформы? Революции? Всеобщее равенство? Запомни: сначала следует благополучно разобраться со своей жизнью, а потом уж радеть о других. Подумай сама: как может устроить чужую жизнь человек, который свою-то устроить не сумел?

– Мама, я не хочу более говорить на эту тему. Вы понимаете? Если уж вам не удержаться, извольте: я сейчас уеду. Объясняйте тогда Петру Николаевичу и другим: не сошлись, мол, во взглядах. Очень по-светски получится…

– Софи, ну почему ты всегда так груба, несносна… – Наталья Андреевна наклонила голову, глубоко вздохнула, напоказ смиряя себя: смотрите, мол, как я терпима. Тени на ее висках залегли глубже и четче, поперек белой шеи обозначились три глубокие морщины. – Ты же знаешь, я люблю тебя, и оттого все тебе, всем вам прощаю… Но иногда ты так напоминаешь мне отца… Эта твоя неукротимость, упрямство, нежелание прислушиваться к чужому мнению…

– Довольно, мама. Оставим. Чтоб нам более не ссориться, я пойду пройдусь.

Ночью пал заморозок. В аллее свежо пахло замерзшим и вновь оттаявшим листом. На северном склоне партера лежали кленовые листья с белой каймой изморози. Софи подняла один, желтый с бурыми пятнами, поднесла к лицу. В лицо дохнуло влажным холодом, словно из погреба. По удалении от дома регулярный сад сменялся ландшафтным. Дубы, липы, лиственницы, клены, пихты размещались кругами и куртинами на пожелтевших, усыпанных разноцветными листьями газонах. Парк навевал лирическое настроение. С южной стороны усадьбы, за граничным валом расстилались обширные луга, сейчас залитые туманом, а на севере над луговым раздольем низкого берега озера высился крутой откос террасы. По совету Марии Симеоновны Модест Алексеевич использовал его для создания романтического уголка с лестницами, переходами, видовыми площадками, беседкой, каскадом и родником. В эту композицию была включена и новая мельница, поставленная на берегу запруды. Осенью все это выглядело совершенно иначе, чем летом. По какой-то неведомой аналогии Софи вспомнила Петра Николаевича и почти тотчас же, вздрогнув, услышала негромкий оклик:

– Софья Павловна! Я надеялся вас здесь отыскать, и вот – нашел…

Черный плащ-крылатка резко контрастировал с льняными волосами Петра Николаевича, и этот художественный разбег цветов почти стирал черты лица молодого человека. Отгоняя неловкость, сковавшую ее члены, Софи в который уже раз попыталась оценить, красив ли Петя Безбородко или уродлив, но, как и раньше, не нашла ответа.

– Здравствуйте, Петр Николаевич… Петя…

Разговаривая, они меняли обращения, сбивались то на «ты», то на «вы». Когда-то, в детстве, встречаясь как соседи, они звали друг друга Софи и Пьер. Потом Петя учился в гимназии, поступил в Университет. Софи росла, тоже училась и почти забыла высокого, тонкокостного мальчика, который мастерски делал силки и приносил ей пойманных певчих птиц. Потом уехала Софи, и вновь они повстречались недавно, уже взрослыми людьми. Двадцативосьмилетний Петр Николаевич после окончания курса на Филологическом факультете болел, лечился за границей, потом по просьбе матушки вернулся в имение и как бы принимал участие в активных преобразованиях, затеянных ею в Назимовке и Люблино. Служить постоянно он не хотел, ссылаясь на здоровье, но что-то делал в земстве и регулярно посылал в столичные журналы свои стихи, которые иногда печатали. Противоречивый образ Софи пленил романтичного Петю. Когда она бывала в Гостицах, он стал наезжать туда вместе с матерью, соседи уж мысленно сосватали их, но прежней короткости в их отношениях не восстанавливалось.

– Как ваше… твое здоровье, Петя?

– Спасибо, хорошо. Я…

– Ты с маман приехал?

– Нет, вперед. Она с Модестом Алексеевичем позже подъедет.

– А он разве у вас? – удивилась Софи.

– Да. Приехал чуть свет. Маман ему паровую молотилку показывает, он думает у себя такую же завести…Смешно…

– Отчего же?

– Сам не знаю. Они словно в игрушки играют…

– Почему – в игрушки? Я слыхала, Мария Симеоновна у вас всю усадьбу на современный лад перестроила. Сад насадила, дачи в аренду сдает, оранжереи завела, парники… Настоящее капиталистическое хозяйство. Что ж тут смешного?

– Да ничего, ничего, Бог с ним. Давай, Соня, лучше о другом поговорим. О более интересном.

– Это о чем же? – Софи кривовато усмехнулась, Петя дернул бровью и тоже скривился в мучительной гримасе.

– Если наши с вами… наши с тобой отношения представляются вам… тебе предметом недостойным… то я тогда… в сравнении с паровой молотилкой и матушкиными реформами…

– Что ж, – Софи вздохнула. – Давай, коли хочешь, поговорим. Только с уговором: тебе начинать.

Софи вошла в беседку, присела на влажную скамейку. Петя остался стоять, опираясь руками о перила и резной столбик, поддерживающий крышу. Софи расправила складки накидки и подумала, что со стороны картина выглядит очень романтично. – «Может быть, для завершения образа попросить его почитать стихи? – всплыла откуда-то ленивая мысль. – Нельзя быть такой… такой недоброй, – тут же одернула себя Софи. – Пьер мне ничего плохого не сделал. Он не виноват в моем устройстве. Никто, кроме меня самой, не виноват…»

– Софья Павловна! Софи! – волнуясь, начал Петя. – Я давно хотел говорить с вами о нас… О нашем будущем. Если тебе этот разговор тягостен, то тем более причин закончить сейчас, чем длить это состояние неопределенности, в котором, мне кажется, я нахожусь уж столь давнее время, что позабыл почти и причину его, и тот благостный порыв, который привел… ежели тебе будет угодно… – Петя запутался в собственных словах и замолчал, не в силах договорить фразу.

«Паки и паки,» – мысленно закончила Софи и успокаивающе дотронулась до Петиной руки, лежащей на крашеных перилах беседки. Рука была холодной и влажной, самой аристократической формы.

– Ну что ж, Пьер, тут никакой тайны нету. Я, ты знаешь, на эту тему низать словеса не мастерица. Разве что в романе. Ты сам чего же хочешь?

– Хочу, чтоб Бог и люди благословили наш брак, – твердо и высоко сказал Петр Николаевич, от волнения пустив петуха на слове «благословили». – Хочу, чтоб моя душа и мое тело навеки принадлежали вам, Софи, и чтоб вы тоже принадлежали мне душой и телом. Навеки, доколе смерть не разлучит нас…

– Ах, Петя, – Софи позволила себе улыбнуться в ответ на явную напыщенность молодого человека. – Что ж мы с вами все это время делать-то будем? Навеки – это так долго…

– Софи? Я не понял… – Петр Николаевич взглянул на девушку больными глазами, и ей разом стало стыдно и скучно.

«Что ж я играю всю эту пошлость? – подумала она. – Да еще и как бы любуюсь собой со стороны. Недостойно. Недостойно, Софи! Ты, девушка с передовыми взглядами, ведешь себя как салонная барышня из восемнадцатого века…»

– Послушайте меня, Петр Николаевич, – серьезно и строго сказала она. – Я, право, не знаю, как нашу с вами ситуацию разрешить. Все, кроме вашей матушки, хотят нашего брака. Моя маман говорит: «это все устроит». Вам не претит?

– Что мне до того, как другие говорят! Что ты, Соня, скажешь?

– Я, Петя, пытаюсь честно все обдумать. Но вот что мешает: сомнения – позволено ли в таких вещах расчетом решать? Не должны ли чувства вперед говорить?

– И что ж твои чувства говорят?

– Не знаю, Петя, не знаю, – в этом все дело.

– Может быть, вы… может быть, ты другого любишь?

– Да нет, нет же! – Софи досадливо всплеснула руками и зажмурилась. – Никого я не люблю – так вернее. И достойно ли мне при таком раскладе соглашаться на ваше, Петр Николаевич, предложение?

Петя со странною во взрослом человеке робостью заглянул в глаза Софи:

– Но, может быть, потом, видя мое к тебе расположение, общие на двоих интересы…

– Вот здесь, Петя, вот здесь… Скажи мне серьезно: что ж это за интересы? Как мы будем жить? Ты мужчина, ты старше, расскажи мне. Ты – не служишь. Я – учительница в школе. Взгляды мои ты знаешь. Принадлежать кому-то всецело, как ты говоришь, пусть даже тебе, Петя, я не могу, и уж не смогу, должно быть, никогда. Вот мы поженимся. Как это дальше будет?

– Как пожелаешь, Софи, как пожелаешь. Брак меняет людей, я это верно знаю. И мужчин, и женщин особенно. Хочешь – посвятишь себя детям, заботам по хозяйству. Хочешь – будем жить в Петербурге. Ты говорила про свои романы – пусть, пиши, коли хочешь. Я ведь тоже, ты знаешь, стихи пишу…

– Ты так говоришь, Петя, словно это блажь какая-то пустяшная – стихи, романы…

– А разве нет? – нешуточно удивился Петя. – Матушка моя так это и называет: Петина блажь. Или ты тоже думаешь, что мне надо служить? Изволь, если такое твое условие, я пойду служить…

– Погоди, погоди, Пьер, остановись, что ты говоришь такое? Какие условия?! Ради Бога – живи ты как знаешь. Мне просто интересно, как ты мыслишь. Скажи: чем же заполнить целую жизнь в деревне?

– Софи, – Петр Николаевич отчего-то оживился, словно, пройдя по болоту, почувствовал твердую почву под ногами. – Ты к здешней жизни несправедлива. Наши места вовсе не дикие, и культуры не чужды. Ты знаешь, в этом сезоне Римский-Корсаков на Красной даче новую оперу писал. Он, правда, не принимал никого, и сам не выезжал, но все равно…Половцев Александр Александрович пароход купил, для поездок в монастырь, все лето катал всех по Череменецкому озеру. Он же фазанов развел, курганы языческие по дороге в Солнцев Берег раскопал… Да это ведь ты знаешь, сама с ним прошлым летом на раскоп ездила… А Бельдерлинг? Ты с ним знакома? Вот голова! Настоящий немец, в мозгах постоянно хронометр тикает. Унаследовал имение в полном разоре, а сейчас? Образцовое хозяйство. Даже матушка хвалит, а уж она придирчива, как фельдфебель к новобранцам… Знаешь, этим летом чего Бельдерлинг удумал? На Врево поставил станцию для наблюдения за температурой озерной воды, за влажностью, за росой… Сам приборы выдумал…

– Петя! – не выдержала Софи. – На что ты мне говоришь? О чем? На пароходе я плавала, а от Бельдерлинга у меня в школе опорный пункт и тетрадочка для наблюдений. Он вправду очень образованный и очень упорядоченный человек, но о чем мы? В чем ты меня убеждаешь? Как странно мы беседуем… Ты просил: поговорим о нас…

– Так я и говорю! – с обидой воскликнул Петр Николаевич. – Ты же сама просила описать. Я стараюсь, но чувствую: словно мои слова куда-то проваливаются. Я понимаю: не в том дело – ты правильно говоришь. Но как же разрешить?

С каждым мгновением Софи становилось все скучнее. Она с трудом удержала зевок, отвернулась, по-собачьи лязгнула челюстью и притворно закашлялась, прижимая к губам холодные пальцы.

«Авось не заметил… – подумала она. – Неловко как… Но что же? Это решается моя судьба, а мне как бы получается все равно. Почему так? В романах пишут: сердце колотится, дыхание спирает, а у меня – что ж? Почему я такая бесчувственная? Вон как бедный Пьер волнуется… Разве согласиться? Пожалеть его, радость доставить… Он же славный, в сущности… Чтоб уж ни о чем не думать, и чтоб… чтоб больше не было ничего…»

– Ах, Петя! Я не могу так! – с внезапным раздражением вскрикнула Софи и вдруг, противу только что пришедшим мыслям, ощутила теплые слезы, щекочущие веки. – Оставим это сейчас! Оставим! Прошу вас! Довольно!

Петя испугался, задрожавшей рукой теребил застежку крылатки.

– Простите, Софья Павловна! Простите! Я расстроил вас! Я, право, не хотел…

– Оставьте, Пьер! – Софи шмыгнула носом, дернула головой, стряхивая слезы, поморгала. – Никто не виноват. Пойдемте в дом. Там нас, должно, уж ищут, – и она решительным шагом, подобрав юбку, зашагала по аллее. Петя с унылым видом плелся сзади, не решаясь предложить руки. Так их и заметила Мария Симеоновна, только что прибывшая вместе с Модестом Алексеевичем из своего имения Люблино.

В зале было душно, пахло свечным нагаром и бессмысленным послеобеденным спором. Кошка каким-то образом утащила с обеда кусок антрекота, спряталась с ним под пуф и теперь, урча, расправлялась с мясом, неприятно оскалясь и терзая его зубами и когтями. Все видели кошку, и все скрывали это друг от друга. Если б кошку увидел Туманов, то, пожалуй, сказал бы, что она похожа на горничную Лизу.

– Помилуйте, старых писателей не может быть много, а старых поэтов не может быть вообще. Вы ведь, душечка Софи, конечно, стихи пишете? А как же? – Арсений Владимирович победоносно и вместе с тем лукаво оглядел собравшихся и клюнул остреньким носиком в сторону насупившейся Марии Симеоновны. – Муза ведь все больше про любовь, шепчет и навевает, а какая у старости любовь? Одна подагра да геморрой, извините меня, душечка, мы ведь тут с вами все люди чертовски демократические… да-с… иногда даже тошно делается…

– А что ж, по-вашему, люди зрелых или даже преклонных лет уж и любить не смеют? – подмигивая всем по очереди и стараясь придать своей реплике тон развязной фривольности, вступил в беседу Модест Алексеевич.

– Отчего же не смеют? Смеют, конечно. Но только, извините за каламбурчик-с, сумеют ли? При общей изношенности организма и идеалов, по облетании всех юношеских лепестков и выветривании флюидов, на какую же любовь изволите рассчитывать-с? Разве что к расстегаям и малине со сливками… – Арсений Владимирович с причмокиванием отхлебнул кофе из чашечки.

– Ну, это уж вы, батенька, загнули! Загнули, признайтесь! – ринулась в бой Мария Симеоновна. – Я так уверена, что человека не года старят, а деловые качества или отсутствие оных качеств (она отчетливо произносила «какчества» и «какчеств», а Петр Николаевич при этом морщился, словно принимал хинин). Ежели человек деятелен и бодр, то ему все доступно. Все доступно, я утверждаю! Сколько нонче молодых людей вялых, ни до чего не охочих. Ништо им не в радость, все тягостно… Разве это жизнь, это молодость – я вас спрашиваю, батенька Арсений Владимирович!

Ответа не последовало. Глаза старика тут же подернулись пленкой, он, вздрогнув, огляделся, словно не понимая, где он, зачем, и что с ним. Все собравшиеся понимающе закивали головами, смущенно перемигиваясь: «Что, мол, возьмешь со старого человека?!»

Софи спрятала улыбку, и подумала, что после поблагодарит Арсения Владимировича за вовремя оказанную поддержку. В его забывчивость и отключенность от мира она не поверила ни на минуту. Софи помнила: еще когда она была маленькой девочкой, «отключался» он всегда вовремя и полностью сказав то, что хотел, а окружающие так же качали головами и лицемерно вздыхали.

Сколько лет Арсению Владимировичу, точно не знал никто. Если спрашивали его самого, он кокетливо жмурился и, покачивая крупной, покрытой пегим пухом головой, говорил, что даже в жизни мужчины наступает предел, когда говорить о возрасте уже моветон, а, впрочем, он и забыл свои года, потому что какое значение может иметь всеми позабытый и выживший из ума старый сморчок… После этого все бросались говорить ему комплименты, а он таращил водянистые глаза и прямо-таки лучился удовольствием, как старая, выползшая на свет и тепло костра жаба.

Старожилы уезда помнили, что именно Арсений Владимирович, будучи уже в полной силе, собирал Лужское ополчение на Крымскую войну. Многие помнили его мировым судьей и гласным по уезду. Ныне он спокойно доживал свой век в небольшом имении на берегу озера Врево, держал с помощью преданного управляющего (сына бывшего денщика) две пасеки, ежегодно сдавал в аренду четыре небольшие дачки и имел с этого достаточный доход. С помощью огромной лупы на костяной ручке Арсений Владимирович читал выписываемые в имение газеты («Русский инвалид» «Неделя» «Санкт-петербургские ведомости» и еще что-то), находился в курсе всех важных государственных дел, слыл отчаянным либералом, очень этим гордился, и во всех спорах принимал сторону наиболее радикального из высказанных мнений.

Гриша принес черную лаковую гитару с орнаментом и стал ее настраивать, склонив голову набок и оттого сделавшись похожим на сеттера. Ирен и младшие братья жались к нему, некрасиво отмахиваясь от гувернера, пытавшегося их увести. Наталья Андреевна кидала в их сторону строгие взгляды, Аннет уныло склонилась над комодом и водила по нему пальцем, словно гоняла по вышитой салфетке какое-то насекомое.

Гриша настроил инструмент и запел, отбивая ритм небольшой ногой в мягкой туфле.

– За дачную округу

поскачем весело́

за Гатчину и Лугу,

в далекое село…

Песню слышали в первый раз. У Гриши был резковатый, но приятный голос.

– Там чаша с жженкой спелой

Задышит, горяча,

Там в баньке потемнелой

Затеплится свеча,

И ляжет, (снится, что ли?)

Снимая грусть-тоску,

Рука крестьянки Оли на жесткую щеку…

(Городницкий, «Дуэль»)

– Однако ж, Григорий… – Модест Алексеевич выразительно покосился в сторону дам и детей.

Арсений Владимирович рассмеялся дребезжащим старческим смехом и по-мальчишески показал большой палец.

– Это студиозисы развлекаются? – спросил он.

– Никак нет, – улыбнулся Гриша, мотнув подбородком в сторону Пети. – Это вот Петр Николаевич сочинили. Шарман, правда?

– Петя, это… это так необычно… и хорошо, – с удивлением и удовольствием сказала Софи. – Я не думала, но ты… ты, наверное, большой поэт будешь. Я рада… честное слово… рада…

Петя засмущался под ее похвалами как гимназист-приготовишка, Наталья Андреевна возмущенно фыркнула, и тут же перевела взгляд на кошку, а Мария Симеоновна недовольно нахмурила густые мужские брови.

– Стишки – это… – помещица покрутила в воздухе толстыми, унизанными кольцами пальцами, но, видимо, не сумела сыскать достойного и достаточно емкого определения. Поэтому перешла к другой теме. – Делом надо заниматься, вот что я вам скажу, господа, делом! В этом и смысл, и лекарство от всех хворей, и красота, и молодость, ежели пожелаете. Вот так я думаю, и никто меня переубедить не сможет! – Мария Симеоновна выжидающе оглядела всех выпуклыми, зеленоватыми с коричневыми крапинками глазами, но желающих ее переубеждать в зале не обнаружилось. Наоборот, Модест Алексеевич с удовольствием подхватил тему:

– А я вот тут как раз машинку хотел выписать… Мирон! – окликнул он лакея. – Принеси-ка мне из кабинета «Ведомости», что на бюро лежат! Поживее! Вот здесь… Еще утречком хотел с Вами посоветоваться, Мария Симеоновна, да как-то к слову не пришлось. Вот, вот: «Департамент торговли и мануфактуры объявляет, что такого-то числа поступило в оный прошение от инженеров компании «Брандага и сын» о выдаче трехлетней привилегии гражданину Сигизмунду Оппенгейму на машину для чистки кишок». Вот! Перспективная вещь, я так понимаю!

Гриша расплылся в улыбке и подмигнул Софи, Аннет тяжело вздохнула, как недоенная корова в стойле, а Мария Симеоновна достала лорнетку и внимательно изучила объявление.

– Я так понимаю, ввиду производства колбас… – Модест Алексеевич кивнул. – Следует – на паях. Вы думали? – Модест Алексеевич покачал головой. – В наше время надо мыслить экономически. Бельдерлинга – отметаем, он все под себя гребет, остаемся мы с вами, Березины и Кроммы. Старый Кромм как раз весной удачно прикупил трех йоркширских свиноматок, помните, я вам говорила? Он, верно, заинтересуется. Обсудим… Сейчас, мне думается, другим наши беседы неинтересны…

– М-м, голубушка Мария Симеоновна! – ласково прищурилась Наталия Андреевна. – Что ж поделать! Не все так прогрессивны, чтоб находить машину для чистки кишок лучшей темой для послеобеденной беседы…

– Провинция… Лень…Старосветские помещики…Лишние люди… – пробормотала себе под нос Мария Симеоновна.

Гриша, услышавший ее, не выдержал, рассмеялся и тут же выбежал, сделав вид, что подавился кофеем. Вслед за ним выбежали Ирен, мальчики и степенно удалился гувернер. Заметив открытую дверь, за всеми пустилась наевшаяся кошка. Снова очнувшийся Арсений Владимирович улюлюкнул ей вслед и стукнул об пол резной ореховой палкой. Кошка подпрыгнула на бегу и выгнула спину.

Глава 5

В которой Софи Домогатская снова встречается с Михаилом Тумановым, Леша Домогатский призывает сестру покаяться, а Элен Головнина принимает у себя подруг детства

Октября 10 числа, 1889 г. от Р. Х.

имение Калищи, Лужский уезд.

Здравствуй, моя дорогая подруга, милая Элен!

Дела мои продвигаются таким образом, что неопределенность положения моего не разрешается, а лишь запутывается все больше и больше. Одна радость: начались занятия в школе, и теперь промеж ежедневных многочисленных дел и делишек мне нет времени на всякие раздумья и терзания. Лишь за письмом к тебе я могу подумать о своей странной доле и сомнениях, которые по этому поводу испытываю. Знаю: ты уж и имени Туманова слышать не хочешь, а все ж буду опять писать о нем. Прости. Но это после.

Справили именины Сережи. Собралось наше «дружное» семейство, да Арсений Владимирович, да Петр Николаевич с маменькой, да еще несколько гостей. Нападали на меня за мою литературную часть: мол, что дельного может написать столь молодая особа, которая и жизни не знает? Наш вечный Арсений Владимирович ловко мою молодость защищал. Ты все спрашивала меня про Гришу: что ж он не влюбляется? Могу порадовать: влюбился, да так, что язык не поворачивается выговорить, в кого, и при каких обстоятельствах. Надеюсь, что все остынет само собой. Для курьеза могу сказать, что и тут косвенно приложил руку Туманов.

Огорчил меня разговор с маменькой. Даже не сам разговор (в нем все то же, что и прежде), сколько какие-то печальные флюиды, вокруг него проистекающие. Ты знаешь, несмотря ни на что, я маменьку люблю, и за нее переживаю. Она женщина еще нестарая, но как-то последнее время опустилась, поблекла, словно исчез какой-то источник, ее питающий. В чем дело, как разгадать? Странно, но что-то похожее происходит и с Аннет. Очень странный у меня с ней случился разговор, путаный, нервический. Она словно обвиняет меня в чем-то, ее касающемся. Я не могу этого понять, не могу помочь и оттого еще больше мучаюсь. Ты, Элен, женщина замужняя, семейная, может, тебе легче разобрать – что здесь? С Модестом Алексеевичем у них по-видимости все в порядке, племянник-крошка – здоров и прелестен. Насупротив меня, никаких приключений Аннет никогда не ждала и не искала. Что ж с сестрой? Чего она вянет?

Ирен же, напротив, (ей уж исполнилось 14) смотрит на меня, как на оракула, и ждет, по праву младшей сестры, каких-то наставлений. Откуда я ей их возьму, если со своей жизнью не могу разобраться?!

Итог «семейного вечера»: отчаянная ссора с Гришей, непонимание с сестрами и маман, тяжелое и бессмысленное объяснение с Петром Николаевичем, и, в довершение всего, слезы младшего брата Алешеньки, который как-то не по-детски глубоко верует в Спасителя, и очень страдает от моего атеизма. Воистину, я словно Роком уготована на роль этакого возмутителя спокойствия, нарушителя всех и всяческих канонов и уложений. Кто бы знал, как меня это все тяготит, и как бы я хотела стать обладательницей если не твоей душевной гармонии (на это я, зная себя, не рассчитываю ни в коей мере), а хотя бы спокойствия и выдержки, как у моей петербургской подруги и наставницы Матрены…

Утомившись от всего этого, чувствуя себя совершенно вымотанной и на грани нервного припадка, я вознамерилась уехать в тот же вечер по-английски, предупредив Модеста Алексеевича, как хозяина дома, что мне нездоровится. Муж Аннет, несмотря на все его недостатки, человек весьма здравомыслящий, и едва глянув на меня, не стал уговаривать остаться, а лишь велел кучеру взять меховую полость, чтоб унять лихорадку, и дал мне в дорогу бутылку яблочной наливки из своих погребов. Я, ты знаешь, вина почти не пью, потому что действует оно на меня не лучшим образом, но в тот момент его участие показалось мне едва ли не умилительным. Он один ничего не хотел от меня, не требовал, чтоб я немедленно изменилась, а просто принимал все как есть, и пытался, сообразно со своим разумением, облегчить мое состояние.

Меж тем еще со второй половины дня погода была тягостной, словно отвечающей моему настроению и чувствам. В воздухе будто разлили густой холодный сироп, и он томил, и пачкал горизонты, и мешал вздохнуть полной грудью. Еще до того, как мы с Тимофеем переехали плотину, природа разрядилась от этой тяжести, и разразилась ужаснейшая осенняя гроза, с ледяным дождем и диким ветром, срывающим листву и даже ветви с деревьев. Справа слышался рев озерных волн, слева – завывания ветра в деревьях старого парка, по крыше кареты безостановочно стучали капли дождя, ветки, каштаны и желуди с дубов. Лошади ржали, пугаясь всплесков молний и ударов грома, а Тимофей, мужик положительный и богобоязненный, непрерывно крестился и предлагал вернуться в усадьбу. Я и сама склонялась к тому же, как вдруг, перед самым въездом на плотину… Ах, Элен! У меня и сейчас, когда я пишу тебе, мурашки бегают по коже и ладони становятся противно влажными, так, что приходится откладывать перо и протирать их салфеткой.

Возле плотины путь нашему экипажу преградил всадник. Его конь, видимо, взбешенный ожиданием и буйством природы, увидев нас, взвился на дыбы. В раскатах и голубых разливах холодного огня молний он выглядел поистине мефистофельски. От увиденного меня затрясло еще сильнее, пришлось закусить зубами вонючую шкуру, чтоб не сорваться в припадок.

Всадник меж тем спешился, струи дождя буквально лились с его шляпы и куртки странного покроя, расшитой кожаной бахромой. Тимофей слез с передка и угрожающе покачиваясь, направился к нему.

– Софья! Ты здесь? – крикнул незнакомец. Я тотчас же узнала в нем Туманова, и, не удержавшись, застонала от досады.

– Как вы здесь? Почему? – закричала я в ответ, сделав знак Тимофею, чтоб не вмешивался.

Туманов готов был впрыгнуть ко мне в карету, но мне вдруг показалось это неприличным, и я выскочила под дождь сама.

Разговор, который состоялся между нами, можно было бы назвать бредовым, как будто вели его два сумасшедших из лондонского Желтого Дома. Гроза, которая все никак не утихала, добавляла театральности и грохота. Чтобы услышать друг друга, нам приходилось почти кричать, хотя мы стояли вплотную, и я чувствовала кожаный запах его странной одежды, спиртного и его собственный запах, который запомнила еще с той ужасной ночи, когда Туманова ранили, и я тащила его через трущобы Васильевского острова. Конь Туманова непрерывно ржал, Тимофей что-то бормотал (должно быть, ругался, прикидывая, как будет отчитываться за происходящее перед Модестом).

Касательно содержания (которое тебе, конечно, крайне любопытно) могу сообщить следующее: Туманов, который привык добиваться своего любыми путями, задет тем, что я сбежала от него, и хочет непременно меня вернуть. В любом качестве и за любую возможную плату. С точки зрения психологии и физиологии мне такой тип мужчин ясен абсолютно, и так же абсолютно неинтересен. О чем я ему и сообщила, а так же о том, что он меня очень разочаровал, ибо изначально представился мне личностью более значительной. Он был в бешенстве, и в какой-то момент мне показалось, что он сейчас набросится на меня, невзирая на присутствие Тимофея. Однако, когда разговор коснулся Гриши (подробности этой истории я сообщу тебе как-нибудь в другой раз), все сразу изменилось. Здесь я и сама не все поняла, но, к моему счастью, он вдруг почувствовал себя чем-то задетым (хотя мне уж казалось, что я никогда от него не избавлюсь), вскочил на своего бешеного коня и ускакал в ночь, обрызгав мне грязью подол.

После Тимофей мне что-то говорил, но я наконец сдалась на волю припадку, и только визжала:

– Домой! Домой!!!

В конце концов, он согласился и повез меня в Калищи, к моему милому домику, где и сдал прямо на руки кудахтающей, как наседка, Ольге.

Два дня меня не отпускала нервическая лихорадка, но я не велела Ольге звать доктора, потому что верю в то, что человек сам может справиться с болезнью такого происхождения. И правда: не прошло и недели, как моя школа и мои ученики полностью излечили меня от этого недуга. Права маман ненаглядного Петеньки: «Делом надо заниматься, господа, делом! Дело все болезни лечит!» – Прикупить, что ли, машину для чистки кишок?

Итог: человек этот страшит и тревожит меня. Я не понимаю его чувств, мотивов его поступков. Он не похож ни на «людей из общества», к общению с которыми я привыкла с детства, ни на «простых» людей, с которыми я тоже почти всегда находила общий язык. Хорошо, если это демонически-театральное его появление в моей жизни – последнее. Тогда можно надеяться, что я забуду его, как забывают ночные кошмары. А если он, не получив желаемого, и дальше будет преследовать меня? Что ж мне делать?

Вразуми меня, только не говори, что я должна немедленно обвенчаться с Петром Николаевичем. Сама понимаешь, какая у меня реакция на замужество, как на способ разрешения всех жизненных проблем. Будь снисходительна.

Приветы и поцелуи всем.

Навсегда твоя. Софи Домогатская.

В тысячный, наверное, раз Софи устыдилась своих мыслей. – «И вовсе сестрица не похожа на моль! – строго сказала она себе и тут же подумала с любопытством. – Интересно, это у всех людей в головах столько гадостей или только у меня? Вот, к примеру, у Модеста или у маменьки – как? И что обо мне на самом деле Пьер думает? На что я ему кажусь похожей? Должно, после сегодняшнего, на мегеру…»

Аннет нахмурила и без того невысокий лоб. Из всех детей Натальи Андреевны и Павла Петровича высоколобыми получились через один: Софи, Гриша, Сережа. Темные волосы отца и светлые глаза матери унаследовали почти все, лишь Аннет до замужества носила косу цвета выбеленной соломы, да Сережа имел цыганистые, лукавые глаза отца.

– Что, у вас с маменькой опять разговор был?

Софи молча кивнула.

– И что ж?

– А что ты ждешь, Аннет? Чего хотела?

– Тебе как, правдивый ответ или, как выражается твой любимый Арсений Владимирович, политесный?

– Помилуй, Аннет! – удивилась Софи. – На что мне от тебя политесный ответ?! И что ж за правда?

– Изволь. Я жду, когда ты, наконец, перестанешь надрывать маменькино сердце и позорить семью…

– Позорить семью?! Я?! – Софи, не удержавшись, вскочила с кресла, уронив расшитую крестом думочку, которую держала на коленях. Аннет продолжала сидеть с прежним унылым видом. Никаких чувств не отражалось на ее бледном, словно полинявшем лице. – Чем же это я позорю? Кто сказал? Объяснись, сестра! Я учу детей, сама себя содержу, пишу, ни в каких постыдных делах не замешана… Изволь!

– Вот! Вот! – шепотом закричала Аннет. Ее голос как никогда напомнил Софи шипение некрупной, но ядовитой змеи. Из-за того, что она по-прежнему не поднимала головы, казалось, что воздух и слова выходят через ноздри. – Я содержу! В этом все! А мы, значит, не содержим, мы все – хуже тебя! Ты и Гришу, которого говорила, что любишь, не преминула пнуть. Этим же… Кто содержит… Он, если хочешь знать, плакал сегодня в диванной. Плакал! Говорил, что бросит Университет, работать пойдет… Ты этого хотела, да?!

– А что ж дурного в том, если кто-то работает? – холодно уронила Софи, которой, хотя и с трудом, но все же удалось совладать с собой. – Пусть даже и Гриша. В нашем положении ему давно взрослеть пора…

– Что тебе до нашего положения, Софи! – с искренней горечью воскликнула Аннет. – Ты ведь ни о ком, кроме себя, сроду не думала. Как и отец, – правильно маменька говорит. Ты всегда на него похожа была. Внутри, как снаружи.

– Допустим, – холодный, отстраненный тон нелегко давался Софи, но так казалось правильным. – Я похожа на отца. Я думаю только о себе. Но что ж с того? Мы с тобой и Гришей – взрослые люди. Нам и следует думать о себе. Кто ж другой будет о нас думать? В чем ты меня обвиняешь? В том, что в шестнадцать лет я не захотела ради благосостояния семьи пожертвовать своей судьбой и выйти замуж за человека, который годился мне в деды? В этом может винить меня маман, но не ты…

– Отчего же не я? – Аннет казалась обескураженной. – Ты же знаешь…

– Что спустя два года этот «подвиг» совершила ты? Знаю. Но это был твой выбор. Ты могла поступить так, как сочтешь нужным, мой пример показал тебе это…

– А как же маменька, дети?…

– Ты хочешь теперь убедить меня в том, что принесла себя в жертву семье? Я не верю тебе, Аннет. Я же помню, что тебе самой хотелось замуж. Неплюев просто оказался самой выгодной из возможных партией. Конечно, ты не могла его любить. Но тебе, да и маменьке, так хотелось опять быть богатыми, хотелось управлять имением, иметь свой выезд, слуг… иметь то, к чему вы привыкли, то, что вы считали нужным иметь. Я, как ты видишь, сделав свой выбор, всего этого не имею. И признайся: ты, Аннет, ни за что не поменялась бы со мной… В чем же я теперь перед вами виновата?

– Ты… ты ни в чем не виновата, Софи. Ты во всем права… Ну, так и подавись этой своей правотой! – из прозрачных глаз Аннет брызнули прозрачные слезы, словно клоун в цирке сжал резиновую грушу.

– Аннет! Аннет! Что с тобой? – всполошившись, Софи подбежала к сестре, попробовала положить руку ей на плечо. Аннет резким движением отбросила ее. – Ну, Аня, что же это? Что ж ты так плачешь? Что-то случилось? Скажи мне! Модест Алексеевич обидел тебя?

– Модест Алексеевич никогда меня не обижает, – всхлипывая, пробормотала Аннет, и Софи, обрадовавшись, что сестра отвечает, тут же задала следующий вопрос:

– Может, с Николашей чего?

– Здоров…

– Так что же, Анюта?

– Ты не понимаешь, не понимаешь! – Аннет по-детски терла глаза сжатыми кулачками. На скулах ее тут же выступили красные, неровные пятна. – Ты не хотела никогда знать! Тебе бесполезно… Ты говоришь, я по расчету замуж пошла… А сама… У тебя есть идеи, ты по ним все делаешь… Так ведь не сама же ты это придумала. С чужого голоса! Эта твоя ужасная подруга! Она про все знает, как надо, а у самой на чулке дыра! Она как сноповязальная машина у Марии Симеоновны… Хлоп! Хлоп! Повязали, сложили! Хлоп! Хлоп! Следующий! А люди? Человек где, я тебя спрашиваю? Разве вы… ты когда-нибудь думала про то, как Петр Николаевич чувствует, как маменька, как я…

– Но причем ты-то?! – не выдержала, наконец, Софи. – Аннет, милая, я и впрямь не пойму тебя. Мы сестры по крови, это да, но у нас давно разная жизнь, разные взгляды, мы ж с тобой и не разговариваем почти. Я же тебя не обсуждаю. Тут ты права, я и не думаю об этом. Зачем? И как тебя касается моя жизнь, мои идеи, мои подруги? Бедная Матрена, ты ее и видела-то раз с четвертью, а уж готова на нее всех собак понавешать…

– Я ж говорю – с тобой бесполезно! – Аннет всхлипнула в последний раз и распрямилась так резко, словно ее развернуло судорогой. Узкие плечи подались назад и в вырезе платья стали видны белые вершинки ключиц и голубая впадинка между ними. – Ладно, как знаешь. Пусть так. Только помни: тебе тоже воздастся. Я знаю, ты ни во что не веруешь, но это все равно, потому как Он все видит…

– Ах, Аннет, оставь! – Софи досадливо махнула рукой, такой оборот разговора казался ей наиболее докучным. – Кстати, я хотела сказать… про Алешу… Не стоит его смущать рассказами о моем неверии. Он, невесть за что, любит меня, и Бога любит, и вы с маменькой лишь ему страданий добавляете… Пожалейте, не втравливайте его в наши разборы, он ведь еще совсем малыш…

– Сама пожалей хоть кого-нибудь, а потом других призывай! – резко ответила Аннет, поднялась и вышла из комнаты, покачивая плечами.

Некоторое время Софи сидела, опустив лицо в сложенные лодочкой ладони. Откуда-то пришла кошка, урча, потерлась об ноги, потом запрыгнула на диван и попыталась просунуть усатую головку меж согнутых локтей. Софи погладила кошку. Та заурчала громче, выгнув спину, и явно наслаждаясь лаской. Кошкина настойчивость отчего-то показалась неприятной, Софи почувствовала, как по спине под платьем побежали противные холодные мурашки.

– А жалела ли я и впрямь хоть кого-нибудь? – подумала она. – Детей, животных… Пожалуй. А взрослых? Похоже, что и нет. Они представляются мне сами ответственными за то, что с ними происходит. Значит, и жалеть не за что. Выходит, Аннет права? Когда ж так случилось? Неужели я родилась такой бесчувственной? Нет, наверное, все началось с папы… Я тогда не сумела его пожалеть… И никто не пожалел меня… И… Впрочем, что теперь вспоминать! Прошлого не вернешь, надо жить сегодня, завтра… Сегодня… У меня уж больше нет сил, а еще может Гриша прийти… Или Петя… И надо будет с ними опять разговаривать… Уехать разве? Прямо сейчас… Взять вещи, сослаться на нездоровье…

Решившись, Софи взяла свечу и направилась наверх, в «свою» комнату, которую ей всегда отводили для ночлега в Гостицах. В комнате горничная Агаша стелила постель.

– Не трудись, Агаша, – сказала Софи. – Я сейчас уезжаю.

– Сейчас?! – изумилась Агаша и выпрямилась, уперев кулаки в крутые бока. – Почто ж так? Нехорошо задумали, барышня! Нехорошо! Гроза будет, у меня с утра все кости ломит. Да и ночь скоро… Нехорошо!

– Я ж не советуюсь с тобой, – Софи пожала плечами. Она знала, что прислуга в доме Неплюева относится к ней без особого уважения. Знатная барышня, которая выбрала долю нищей земской учительницы и тянет с выгодным замужеством, казалась им… глуповатой, что ли? Впрочем, у них свой взгляд на мир, и – Бог им судья!

– Я просто сообщаю, чтоб ты лишней работы не делала. Иди вниз, Агаша, вещи я сама соберу.

Когда Агаша ушла, и Софи принялась складывать нехитрые пожитки в кожаный саквояж, который всегда возила с собой, в дверь осторожно постучали. Неужто Гриша?! – нешуточно испугалась Софи. За дверью оказалась Ирен. Она стояла на пороге и молчала. В мерцающем свете свечей Софи разглядывала сестру. За последний год она вытянулась и, пожалуй, подурнела. Рукава синего домашнего платья с детскими оборочками были ей коротки. Нос казался слишком длинным по сравнению с невысоким лбом и небольшим подбородком. Губы, впрочем, были полные и яркие, красивой формы.

– Что ж, Ирен. Видишь, я уезжаю, – не выдержала Софи. – Голова ужасно разболелась. Боюсь припадка. Дома Ольга заваривает какую-то траву, мне сразу легчает. Придется ехать…

– Не ври мне пожалуйста, Софи, – голос у Ирен тоже сменился, стал низким и шел теперь словно откуда-то из оформившейся груди. – Я знаю: они тебя все вынудили. Но я – за тебя. Скажи: что мне делать? Я хочу ехать учиться, но они говорят: не надо. Есть учительница, и гувернер уроки дает, и фортепиано, и все… Модест Алексеевич… Он, знаешь, наверное, согласился бы. Он ведь хороший человек, добрый. Ты знаешь? Он не только с сыном, с нашими мальчиками занимается больше, чем папа. Я же помню все. А он радуется, говорит: наконец-то Бог семью послал. И дети сразу готовые. Я думаю, Аннет повезло. Правда. Если б со мной так, я бы постаралась его полюбить, понять, чем он живет. А Аннет себя изводит, от злости чахнет. Злится на меня, на тебя, на братцев, на Марию Симеоновну даже, что он с ней все время проводит…Бог с ней! Но матушка и Аннет… Они хотят меня здесь держать, а потом – замуж. Мальчики поедут учиться, а я… Они боятся, что я стану как ты… Софи! Мне… Мне душно здесь! Если б ты знала, как душно! Что ж делать?!

– Ирен, рассуди, – Софи старалась говорить осторожно, чтоб не спугнуть младшей сестры. Разница в годах меж ними считалась велика, Ирен с младенчества была молчалива, а после смерти отца и исчезновения Софи и вовсе замкнулась в себе. Так что никакой близости, как, к примеру, с Гришей, у них никогда не было. Сейчас она смотрела на длинные, узкие ступни и кисти Ирен, на ее бледный лоб как на что-то чужое, неясное. – Тебе теперь не надо решать ничего окончательно. Расти, умней, читай книги, наблюдай жизнь. Она сама подскажет. Ты сейчас сама себе противоречишь. Гляди, твой совет Аннет: постараться понять, полюбить человека, с которым свела судьба. Говоришь, что на ее месте поступила бы так. И тут же: не могу, душно! Учиться, поверь, можно по-разному. Если такое будет твое окончательное решение, кончишь курсы, никто тебе помешать не сумеет. Но ведь это не один путь…

– Хорошо, я подожду, – кротко вздохнула Ирен, сразу напомнив Софи себя прежнюю – молчаливую, тихую девочку с толстой темно-русой косой. – Только можно тебя попросить…

– Конечно, Ирен! – горячо откликнулась Софи.

Сочувствие к этой, в сущности, незнакомой ей девочке вдруг затопило ее всю, чуть ли не слезы на глаза навернулись. Бедняжка! Ведь она же не привыкла, не может ни с кем поговорить, и так и живет, страдая от этого выдуманного ею удушья. «Кого ж это мне жалко? – тут же строго вопросила себя Софи. – Ирину? Или себя?» – Ответа не нашлось.

– Конечно же! Сделаю все, что в моих силах.

– Ты не могла бы составить мне список книг… таких, которые надо прочесть… для развития… Я бы прочла. Я же сама не знаю, и спросить не у кого… Может быть, у тебя или твоих… знакомых что-то найдется…

– Разумеется, разумеется, Ирен!

– Спасибо! И ты… ты, Софи, приезжай сюда, пожалуйста, иногда. И… говори со мной. Я понимаю, это не может быть тебе интересно, но мне… мне очень надо, если… Или хочешь, я к тебе приезжать буду, тайком…

– Нет, нет, Ириша, не надо этого! – испугалась Софи, представив, как Ирен тайком бежит из Гостиц, матушка с Модестом и Аннет ее разыскивают и в конце концов обнаруживают у Софи… А если она заблудится или с ней что-то случится по дороге… – Я буду, буду приезжать. И разговаривать мы будем, обо всем, обо всем…

– Хорошо. Я буду ждать, – Ирен потупилась и впервые улыбнулась. – А сейчас я уйду. Тебе уж ехать невтерпеж, я вижу. Езжай. Я маменьке скажу, что у тебя голова разболелась, ты велела проститься. И Тимофея… Сказать, чтоб запрягал? Он только Модеста Алексеевича слушает, но я его упрошу. Он у меня в должниках…

– Тимофей? У тебя?! Как это? – нешуточно удивилась Софи.

– Потом, – Ирен махнула тонкой рукой с длинным запястьем и вышла.

Софи пожала плечами и быстро собрала в саквояж оставшиеся вещи. Уже на лестнице остановилась, уловив за спиной, у притолоки какое-то шуршание. Крыса? Закрутила головой, неуверенно спросила:

– Кто здесь?

И сразу же в ноги, путаясь в ночной рубашке, метнулся Алеша, прижался горячим мокрым лицом, целовал руки, бессвязно бормотал что-то.

– Покайся, Сонечка, молю тебя, покайся! – с трудом удалось разобрать Софи. Она проглотила подкативший к горлу комок, подняла тяжелого мальчишку на руки, погладила по голове. Он вжался лицом в ее плечо, больно придавив носом ключицу.

– Все будет хорошо, Алеша, – сквозь зубы сказала Софи. – Не слушай никого и верь: все будет хорошо!

Внизу в гостиной нервно ходил вокруг Модест Алексеевич, и Софи поняла, что Агаша не удержала новость в себе.

– Что это ты задумала, Софи? – строго спросил Неплюев. – Маменька, сестрицы с братьями расстроены будут…

– Переживут, – буркнула Софи, не в силах больше сдерживаться.

– Случилось что? – Модест Алексеевич подошел ближе, склонился, тревожно заглянул в глаза.

– Голова… – Софи потерла виски.

– Прилегла бы…

– Не поможет. Только настроение всем испорчу. Надо домой.

– Ну, тебе виднее, – неожиданно согласился Модест Алексеевич, и Софи испытала огромное облегчение. – Сейчас распоряжусь. Что твоим-то сказать?

Тимофей, зрелый, красивый мужик лет сорока с лишком, с сединой в густой, окладистой бороде, смотрел неодобрительно, как смотрят на нерадивых хозяев умные лошади или собаки.

Софи избегала его взгляда и, не в силах остановиться, все терла руками виски. «Сколько ж еще можно? Сколько? Отчего так все? – непонятно к чему спрашивала она себя. – Почему ж все у меня так нескладно выходит? Я, верно, все неправильно делаю. Но что же будет правильно? Как узнать?»

Начавшийся дождь бил по верху кареты, в маленькую дырочку наливалась вода. Софи подставила под нее палец, потом облизнула. Дождевая вода показалась горькой и терпкой, как шампанское-брют. Внутри кареты сразу стало промозгло, запахло мокрой шерстью.

Софи зябко повела плечами и упрямо вздернула подбородок. При мысли, что скоро она окажется дома, в своем единственном настоящем убежище, на душе легчало и теплело.

– Эй! Не балуй! Почто это?! Куда?! – послышался крик Тимофея, мало не заглушаемый разрядами грома.

Софи выглянула наружу, и ничего еще не видя в сполошной грозовой кутерьме, душой, морозным ознобом почувствовала присутствие того жизненного явления, о котором так хотела позабыть все эти дни. Звалось это явление – Туманов.

Словно во сне или бреду, подчиняясь как бы чужой воле, чужому сценарию, она вышла под дождь, жестом удалила со сцены Тимофея. Оркестр! Туше! Занавес! Может быть, она произнесла это вслух, потому что на отчаянном, залитом водой лице Туманова мелькнуло недоумение.

Они стояли почти рядом, но видели друг друга лишь при вспышках молний, погружаясь в промежутках в беспросветную тьму, потому что ослепленные зрачки не ловили призрачный вечерний свет.

– Зачем вы здесь? Как? Почему?

– Я тебя ждал, Софья. Я писал, ты не ответила.

– Что ж отвечать? Но как вы знали, что я поеду?

– Я был в деревне, мне Ольга сказала, что ты к родным, в Гостицы уехала. Как назад ехать, нельзя плотину миновать. Вот, я здесь.

– Я могла бы и завтра…

– Я б подождал.

– Здесь, у плотины, в грозу?!

– Что мне? У меня внутри гроза.

– Отчего?

– Ты обиду простила? Или нет? Чего мне сработать, чтоб простила?

– Зачем вам? Мало девушек в городе? Замужних дам? Грушенька вот тоже, очень ничего, если подкормить ее… – Софи понимала, что говорит невозможное, неприличное, стыдное, то, чего не должна говорить ни при каких обстоятельствах, но само нелепое присутствие Туманова раздражало ее до крайности, вызывало говорить и делать глупости.

– Ты не про меня? Так? – волнуясь или забывшись, Туманов начинал говорить на языке городских низов. Литературный язык давался ему лишь сознательным усилием. – Культурная да родовитая, так? Возле таких барынек лишь порядошные рядиться могут? Где же женишок твой? Что ж провожаться-то не поехал?

– Не ваше это дело! – с силой выкрикнула Софи.

– А коли мое? – Туманов сдернул шляпу, приблизил к ней мокрое лицо с прилипшими ко лбу волосами. Глаза с расширившимися зрачками дышали безумством. – Коли мое?

Как в детстве, после няниных сказок, показалось вдруг, что сейчас придет диво дикое, страшное, черное, сгребет ее в охапку, и утащит за синие леса, за высокие горы…

– Подите! Я боюсь вас! – вскрикнула Софи. – Вы мне противны!

Туманов отшатнулся, словно она ударила его по лицу.

– Противны! – Софи топнула ногой, разбрызгивая грязь. – Вы думаете, что вам все можно! У вас деньги, власть, вы мужчина, вы можете добиться, чего хотите. Так?

Туманов помотал головой, не то отрицая что-то, не то просто стряхивая воду с волос.

– Так знайте: не будет по-вашему! Хотите силой, как там, в клубе? Что ж – попробуйте еще раз. Только знайте – Тимофей, он не Иннокентий, он изувечить может… Да и я буду сопротивляться изо всех сил!

– Я не боюсь Тимофея, – тихо сказал Туманов. Слова его приходилось почти читать по губам, между вспышек получались промежутки. – Я… насильничать… не умею… пусть, коли так… зря Грушу послал… самому…

– Это да! – Софи с удовольствием вклинилась в его сбивчивый монолог. Зубы ее стучали от холода, и от этого голос получался как бы дробным, похожим на перестук колес. Растерянное, любимое лицо Гриши стояло перед глазами. – Только вашей Груши в нашей жизни и не хватало! Чего теперь с этим делать – ума не приложу!

– Что ж Груша? – удивился Туманов и повысил голос. – Она милая, тихая девушка. Жизнь у нее тяжело сложилась. Но как она…

– Милая? Тяжело сложилась?! – голос Софи сорвался на визг. – Оставьте! Оставьте, пожалуйста, эту достоевщину! Милые, тихие уличные женщины…Не верю! Чтоб от тяжелой жизни человек стал падшим, или негодяем, внутри должно быть, внутри!

– Понятно, – от шрама на лице Туманова, покрасневшего, точнее, почерневшего от холода, разом отлила кровь. Лицо его от этого стало еще страшнее, напомнив Софи вурдалака из детских сказок. – Я понял, наконец. Тот, кто был там, – негодяй или падший, с гнилью внутри. Неважно, почему. Неважно, как и что потом. Но – оставь надежду. Я понял.

– О чем вы? – в свою очередь удивилась Софи.

– Позвольте откланяться, – Туманов шутовски поклонился и снова надел шляпу, из которой пролились по вискам струйки воды.

– Что у вас за наряд такой? – растерявшись, невпопад спросила Софи. – Никогда такого не видела.

– Это одежда скотоводов из Северо-американских штатов, – холодно-вежливо ответил Туманов. Он уже полностью взял себя в руки, недавнее безумие словно стекло с него вместе с дождем. – Многое в фасоне позаимствовано от местных индейских племен. Очень удобна для верховой езды… Итак…Прощайте!

Он вскочил на коня, который тут же удовлетворенно заржал и взвился на дыбы.

– Туманов! Михаил… – прошептала Софи вслед скачущей среди молний черной фигуре. – Зачем же вы приезжали?

– Охота приличной барышне с сумасшедшими разговаривать! – с явным осуждением проворчал Тимофей. – Весь наряд измочили… Домой повертаемся? В Гостицы?

– Нет, нет! – Софи стиснула руки у груди. Капли дождя, теплея, стекали за пазуху, по спине, бокам, щекотали остывшую кожу. – Ко мне! Быстрее! Домой! Домой, Тимофей, или я сейчас умру!

– Вот напасть-то! – бормотал Тимофей, нахлестывая храпящих, пугающихся грозы лошадей. – Божье наказание для дома – молодые девицы. Да особливо если грамотные. Такое в головах начинается, что ни Боже мой… Одна тогда дорога отцу – быстрее взамуж отдавать… А ежели отец в могиле? Ох-те-те, грехи наши тяжкие…

Элен Головнина никогда не любила, да и не умела выставлять напоказ своих чувств, но сейчас любому видно было, что она до крайности рада гостям. Обычно плавная и вовсе несуетливая в движениях, она нынче торопилась, совершая множество моторных неловкостей, и то ставила чашку мимо блюдца, то опрокидывала табуреточку, то спотыкалась об жирненькую тушку ласкавшегося к девушкам мопса.

Софи и Оля Камышева смотрелись в роскошной гостиной Головниных весьма инородно. Обе были одеты в простые шерстяные платья (у Софи – синее, у Оли – серое), не носили украшений и не пользовались румянами и помадой. Софи с улыбкой наблюдала за подругой и время от времени призывала ту сесть и перестать суетиться, Оля молча поджимала тонкие губы.

Все трое происходили из одного круга, и в детстве и ранней юности были очень дружны. После их пути разошлись.

Блеклая, некрасивая Оля очень рано увлеклась передовыми идеями, мечтала отдать жизнь за «благо народа», и нынче практически порвала с богатой и знатной семьей, уйдя жить в коммуну единомышленников.

Правильная, положительная Элен в семнадцать лет вышла замуж за своего единственного поклонника – Василия Головнина, родила в браке двоих детей и была вполне счастлива своей участью. Ее тонкая, не слишком заметная, несколько меланхолическая девическая красота после родов обратилась в тихую плотскую успокоенность. Элен пополнела, ее лицо округлилось, а чистая кожа весь год сохраняла белоснежность с каким-то едва уловимым медовым оттенком. В юности Софи сравнивала ее с курицей, а нынче во всем облике подруги ей виделось что-то булочно-съедобное.

Сама Софи после самоубийства отца, открытия его долгов и полного разорения семьи уехала в Сибирь за романтическим приключением в лице мелкого мошенника Сержа Дубравина. Благополучно пережив выпавшие на ее долю испытания и явственно ощутив на себе шкуру законченной авантюристки, она спустя полтора года вернулась в Петербург и, по настоянию Элен и на основе присланных ей из Сибири писем, написала роман, который имел неожиданный для Софи успех.

После возвращения Софи из Сибири подруги виделись редко. Софи и Элен переписывались, сохраняя друг к другу детскую симпатию, но далеко не всегда понимая друг друга. Оля же вращалась в кругах настолько радикальных, что даже либерализм Софи казался ей недостаточным. Впрочем, и у них находились общие знакомые, в их числе была, например, Матрена Агафонова, которая так не полюбилась Аннет.

Теперь Элен пыталась развлечь подруг миндальными пирожными и светскими новостями. Ее мелодичный голос и не слишком острый, но последовательный и наблюдательный ум делали забавными и милыми даже грязноватые петербургские сплетни. Софи слушала охотно, и по своей всегдашней привычке коротко записывала что-то в маленький блокнот.

Оля морщилась все сильнее и в конце концов прервала хозяйку.

– Да полно, Элен, – сказала она. – Будет об этих бездельниках толковать. Что нам до них? Расскажи лучше о себе, мы сто лет не видались. Что – ты? Чем живешь, о чем думаешь?

– Я? – Элен видимо растерялась, отыскивая в своей жизни нечто, что могло бы заинтересовать Олю. Софи смотрела на подругу с ироническим сочувствием, в полной мере осознавая безнадежность задачи. – У меня… У меня вот Петечка намедни весь пятнами пошел и щечки шелушились, мы кори боялись, а доктор сказал, что сыпь у детей бывает, если цитрусов поесть. Я же не знала, у Ванечки такого никогда не бывало, сколько б не съел. Доктор сказал, хоть и братья, а природная конституция разная. Теперь я Петечке цитрусов не даю, а Ванечка его нарочно дразнит. Прямо не знаю, что делать…

– Да-а, проблема… – протянула Оля. – А в нечерноземных губерниях – голодный тиф. Сто тысяч детей, по статистике, досыта ест лишь раз в неделю…

Элен страшно смутилась, опустила голову так низко, что стал целиком виден безукоризненный пробор. Софи взглянула на Олю с неодобрением. Мопс, сопя, встал на задние лапки и принялся проситься на руки к Софи, царапая подол розовыми тупыми коготками.

– Ну какая лапочка! – сказала Софи, проворачивая по часовой стрелке сопливый кожаный нос мопса. – До чего ж у него морда дурацкая!

– Ну да! – торопливо подхватила Элен. – Ужасно глупая псина! Прямо не знаю, чего в нем так Васечке нравится. Вот давечи Петечка покакал в горшочек, няня отвернулась ему попку вытереть и штанишки надеть, а этот дурак мордатый, представляете, подбежал и все съел. Ужасный конфуз!

– Наверное, ему не хватает веществ каких-нибудь, – деловито сказала Софи. – У нас Леша, когда маленький был, мелки ел и землю иногда. Доктор велел ему скорлупу яичную в ступке толочь и в творог добавлять. Он сразу перестал…

– Верно? – удивилась Элен. – А я и не подумала, сочла, что это он по глупости своей… Хорошо, что ты сказала. Я велю Маняше, чтоб она ему еду поменяла. Он вообще-то ест плохо, хотя и жирный… – Элен встретилась глазами с Олей, замолчала и мучительно покраснела.

– Элен, дорогая! – решительно сказала Софи. – Не будь дурой! Если где-то под Пензой или, допустим, в Африке голодает ребенок, то это вовсе не значит, что ты теперь должна уморить с голоду своего дурака-мопса.

– Я понимаю, Софи…

– Мне странно вас слышать, – горячо произнесла Оля, вставая. – Если бы это кто другой был, так я с определением не затруднилась бы. Но вас я с детства знаю. Вы обе более чем не глупы, хотя у Элен нынче уж мозги слегка жиром заплыли… Как будто сегодня это можно забыть или уж как-нибудь не заметить: мир устроен несправедливо, и единственно достойно для человека нашего круга сейчас все силы отдать, чтоб эту несправедливость исправить. Иначе нам не простят…

– Но как же возможно… – начала Элен, но ее перебила Софи.

– Видишь ли, Оля, – сказала она, накручивая на палец локон. – Я отчего-то не хочу и не жду, чтоб меня прощали. Мне это отчего-то не нужно, понимаешь?

– Ты не осознаешь своей личной вины перед народом? – почти с испугом спросила Оля.

– Не осознаю, – Софи отрицательно помотала головой. – Я работаю, учу детей. Муж Элен тоже служит…

– Служба! Сидеть в присутствии, с 11 до трех часов, с перерывом на чай! Ха! Тяжелая работа! – с презрением воскликнула Оля. – Рабочие на иных фабриках и мануфактурах до сих пор борются за одиннадцатичасовой рабочий день. Вы услышали? Одиннадцатичасовой!

– Но Оля! – кроткая Элен, смиренно переживающая нападки личного характера, не выдержав, вступилась за мужа. – Каждый же свое дело делать должен. Если Васечка получил образование, понимает в законах, зачем же ему – землю пахать или заборы красить? Это даже не рационально…

– Вот! – закричала Оля. – Ты сама сказала! Образование! А какое образование может у нас получить сын кухарки? Дочь фабричного рабочего? Дети уличной девки?

Элен моляще взглянула на Софи, ища поддержки. Софи промолчала, вспомнив Туманова, который, несмотря на все свои миллионы, так и не научился грамотно писать. Потом вздохнула.

– Знаете, девушки, давайте о бритвах больше говорить не будем, а лучше о музыке.

– О музыке? – удивилась Элен, прекрасно осведомленная о полной и окончательной немузыкальности подруги.

– О бритвах? – Оля подняла белесые брови.

– Не знаете? – рассмеялась Софи. – Слушайте тогда. Девицу учат, как обольстить кавалера. Объясняют ей: когда останетесь наедине, сначала надо поговорить о погоде. Потом о чем-нибудь возвышенном, например о музыке. Ну уж а после надо сказать что-нибудь остренькое, чтоб он понял, что ты не окончательная дура. Вот девица с кавалером. Он ждет. Она все помнит, выпаливает одним духом: «Какая чудная погода! Училась музыке три года… Бритва!»

Рассмеялись все трое. Мопс изловчился и залез-таки на колени к Оле. Девушка рассеянно гладила его кремовую шерстку и мяла жирный загривок. Мопс закатывал шоколадные глаза и сладострастно сопел.

– Ну, а как ты поживаешь, Софи, расскажи же, я знать хочу? –

Обращаться с таким же вопросом к Оле Элен опасалась, так как жизнь коммуны едва ли не наполовину состояла из каких-то тайных собраний, обсуждений и подготовки загадочных «акций», про которые нельзя было рассказывать никому, тем более таким ярким представителям «эксплуататорских классов», какими, несомненно, являлись супруги Головнины.

Софи не очень хотелось говорить при Оле, но и удержаться она не могла. Когда-то еще доведется повидаться с Элен?

– Я к тебе писала, что Туманова там, на плотине прогнала окончательно. Помнишь? Так вот. Он более на глаза мне не являлся, но третьего дня прислал с посыльным вот это…

Софи протянула подруге большую, прекрасно изданную книгу, остро пахнущую клеем и дорогой бумагой. Элен перелистала ее, задерживаясь взглядом на иллюстрациях.

– Какая прелесть! – воскликнула она и передала книгу Оле. – Я хочу себе такую иметь. Но как…

– Я не знаю. Я даже боюсь спрашивать, потому что не уверена, что хочу знать. Есть какие-то юридические вещи, права… Скорее всего, он просто дал издателю Алмазову деньги… Понимаешь, в том разговоре он действительно обещал мне издать мой роман на роскошной бумаге… Крупным шрифтом, с картинками… Ты их видела? Это Срезневский рисовал, он модный сейчас и дорогой, русские народные сказки иллюстрировал…

– Чудесные иллюстрации, – согласилась Оля. – Такие дремучие все, совершенно сказочные. Машенька в ледяном дворце хороша, а Печинога – так просто чудище аксаковское… А кто этот Туманов?

– Владелец модного игорного дома на островах, – сухо сказала Софи.

– А! Дом Туманова? Слыхала, слыхала, – Оля отчего-то оживилась. – Так он же богат несметно. С ужасной репутацией и родом откуда-то из самых низов. Как же ты с ним познакомилась?

– Случайно, абсолютно случайно, – Софи упрямо выпятила подбородок.

– Так ли? – спросила Оля и о чем-то задумалась.

Глава 6

В которой Оля Камышева и Софи Домогатская беседуют о революции, а Михаил Туманов рассказывает Иосифу Нелетяге кое-что о своей юности

На улице решили не брать извозчика, пройтись пешком до Олиной коммуны, которая располагалась в доходном доме на 4-Рождественской улице, недалеко от Овсянниковского сада. Шли не торопясь. Софи кидала вокруг внимательные, профессионально цепкие взгляды, часто оглядывалась. Оля горестно всплескивала руками:

– Обидно! Обидно мне за Элен, право! Вот так люди гибнут. Перестают мыслить, опошляются, погружаются в этот обывательский засасывающий быт. Не видят дальше собственного носа, забывают обо всех возвышенных целях, о чужом горе…

– Мне кажется, что Элен счастлива, – флегматично заметила Софи.

– Тем хуже! – темпераментно вскричала Оля. Прохожие оборачивались на нее, но она этого не замечала. – Тем хуже для нее, если это мелкое, сиюминутное счастье заслонило для нее все великие перспективы мировых задач, которые стоят перед нынешним поколением. Для настоящего дела она погибла. Но что ж осталось? Сыпь, цитрусы? Какашки, которые слопал раскормленный мопс?! Какая гадость!

Софи слушала задумчиво, наматывая на палец локон, а потом серьезно спросила:

– А что, Оля, настоящие борцы за народное дело, они что же – вовсе не какают?

На несколько секунд Оля онемела.

– Знаешь, – использовала паузу Софи. – Я как раз хотела с тобой посоветоваться. Это глупость, конечно, но мне кажется, что за мной следят.

– Следят?! За тобой? – Оля мигом подтянулась, даже сама походка ее стала более четкой и экономной в движениях. – Когда ты заметила? Отвечай, голову к земле опусти… Они, некоторые, могут по губам читать, их специально учат…

– Уж несколько дней. Как в Петербург приехала. Всегда один и тот же. Он даже не прячется. Вон, сейчас сзади идет, оглянись – увидишь. Большой такой, с русой бородой, в сапогах… Видишь?

– Вижу! – ответила Оля, тоже внимательно разглядывая плиты тротуара. – И ничего не понимаю. Он вовсе на шпика не похож. Те серые, незаметные, а этот… такого в любой толпе разглядишь… И отчего же за тобой? Ты у себя литературу какую-нибудь запрещенную хранишь? Листовки, прокламации?

– Да нет! Зачем мне?

– Не понимаю… Что ж, он так за тобой и ходит?

– Вот так и ходит… Вроде ничего плохого. Но… жутковато как-то…

– Понимаю… это опасно может быть… Вдруг у него мания какая-нибудь…

– Да не пугай ты меня еще! Я и так боюсь!

– Я сейчас! – решительно сказала Оля, и, прежде, чем Софи успела ей помешать, развернулась на каблуках и направилась к могучему русобородому мужику, который неторопливо шел вслед за девушками по улице и глазел на витрины магазинов.

– Зачем вы за моей подругой ходите? – остановившись вплотную к преследователю, Оля задрала вверх треугольный подбородок. – Ее это пугает. Это бестактно и невозможно. Я в полицию обращусь. Кто вы такой?

– Я? – мужчина слегка попятился, видимо смущенный неожиданным напором. – Я – Калина Касторский. А вы кто же будете?

– Я – Ольга Камышева. Настоятельно прошу вас оставить Софи в покое.

– Никак невозможно, – вздохнул Калина. – Деньги вперед уплачены, я уж их проел-пропил почти. Никак невозможно, уж простите покорно, и барышня пусть простит, коли ей в докуку…

– Как – деньги? Какие деньги?! – теперь уж запаниковала сама Оля. – Кто вам платил? За что?

– А этого вам знать не велено, – Касторский смущенно пожал могучими плечами. – Никак не могу сказать, хоть вы меня на куски режьте…

– И что ж – вы так и будете ходить?

– Так и буду, – подтвердил Калина. – А вы, барышня Ольга, – идите, идите, не мешайте мне здесь. А я вам мешать не стану. Так и миром выйдет…

Крайне обескураженная Оля вернулась к Софи и рассказала о результатах переговоров с преследователем. Калина между тем с внимательным интересом рассматривал витрину магазина, в котором продавались дамские корсеты.

– Знаешь, он не кажется опасным, – закончила Оля свой рассказ. – Но все это крайне глупо. Может быть, это твой Петр Николаевич нанял его за тобой следить?

– Да нет, что ты! – воскликнула Софи. – Пьеру такое и в голову никогда не придет!

– Тогда просто не знаю, – вздохнула Оля. – По крайней мере он не филер, за это я, пожалуй, могу поручиться.

– Ну ладно, – подумав, сказала Софи. – Если избавиться от него нельзя, то пусть ходит… Как, ты говоришь, он назвался-то?

Оля повторила и тут же, сочтя тему исчерпанной, снова заговорила о болоте бытовой пошлости, которое засасывает образованных женщин и не дает им посвятить себя борьбе за освобождение трудового народа. Впрочем, через некоторое время какая-то новая мысль пришла ей в голову.

– А что ж у тебя с Тумановым-то? Расскажи, – попросила она.

– Ничего! Зачем тебе? – разом ощетинилась Софи.

– Просто интересно, – примирительно сказала Оля. – Может такое быть? Или ты полагаешь, что я, кроме идейных вещей, уж и чувствовать ничего не могу? Я ж, как и ты, девица. Идеи идеями, а любопытство-то девичье за пояс не заткнешь. А тут еще такая фигура экзотическая… Объяснила ли?

– Пожалуй, да, – подумав, согласилась Софи.

– Так расскажи мне. Опасаться тут тебе нечего совершенно. Знаешь ведь, насколько я неболтлива. И по природе так, а уж нынче, в условиях сплошной конспирации… Скоро и вовсе говорить разучусь…

– Ну, уж это-то тебе не грозит! – искренне рассмеялась Софи. – В крайнем случае будешь молчать от собрания до собрания и от митинга к митингу…

– Я тебе сто раз говорила, Софи, – Оля нахмурилась. – Ты зря так легкомысленно ко всему этому относишься. Это не доведет до добра. Оттого, что наше с тобой сословие делает вид, будто не замечает симптомов болезни, излечения не наступит. Болезнь надо лечить. Если придется для спасения жизни больного, то и хирургическим путем…

– Оля, ты знаешь, я не верю в то, что бомбами и убийствами случайных людей можно вылечить общественную болезнь.

– Я тоже не считаю революционный террор панацеей. Его можно применять в очень ограниченных дозах. Но, если ты, как и я, не приемлешь радикальных форм борьбы, то это не значит, что не существует других способов, если угодно, терапевтических, и я могла бы познакомить тебя…

– Оля, уволь! – с досадой воскликнула Софи. – Не станем опять!

Этот разговор с теми или иными вариациями повторялся практически при каждой встрече подруг, и теперь Софи вовсе не хотелось бежать по давно известному кругу. К тому же ей вдруг показалось, что строгая, идейно-рациональная Камышева скорее, чем сдобно-карамельная Элен, непоправимо утонувшая в пуховой перине счастливой семейной жизни, примет и поймет историю ее диких отношений с владельцем Дома Туманова. К тому же Оля, фактически порвавшая с семьей и своим кругом, подчеркнуто отказалась от всех сословных предрассудков, видя носителя окончательной, базовой истины и правды в каком-то абстрактном (и совершенно непонятном Софи) народе. А Элен, как ни крути, живет и действует в рамках своего сословия и соответствующего ему мировосприятия. Туманов же явно выпадает за рамки Элен. А за рамки Оли? Это вопрос, на который нет ответа.

– Лучше я тебе про Туманова расскажу, – решительно сказала Софи.

– Я слушаю, – тут же перестроилась Оля и взглянула на подругу с внимательной и искренней заинтересованностью.

– Иосиф здесь? Знаешь? Видал его? – Туманов задал вопрос и отвернулся.

Все равно представилось отчетливо, какую гримасу состроил Иннокентий. Если сдержанный управляющий кого ненавидел, так это безобидного Иосифа Нелетягу – вечного нищего студента и доморощенного философа. Причем причины этой ненависти казались всем окружающим абсолютно иррациональными – Иосиф никогда и ничего дурного Иннокентию Порфирьевичу не сделал и даже держался с ним с несвойственной ему почтительностью.

– У девочек в номерах. Где ж ему быть, охальнику? И охота вам…

– Порфирьич, у нас тут не монастырь! А я – не настоятель. Ты не позабыл ли? – усмехнулся Туманов.

Иннокентий хотел было плюнуть, но удержался, провел по губам маленькой, сухокожей ручкой.

Соседний с клубом двухэтажный флигель любому прохожему показался бы стоящим отдельно. В нижнем этаже его помещалась шляпная мастерская Прасковьи Березкиной. В двух обширных витринах на гипсовых головках красовались замысловатые, вычурные шляпки, напоминавшие зрителю то корзину с фруктами, то клетку с тропическими птицами, а то – цветущую клумбу. Наверху в комнатах жили девушки-мастерицы. Две из них действительно умели изготовлять шляпки и с удовольствием занимались этим в свободное от прочих дел время. Из клуба на второй этаж мастерской шла тайная для большинства галерея, по которой нуждающиеся могли попасть к мастерицам, не выходя на улицу.

По этой галерее и проследовал Туманов. Одна из девушек, выразительно стреляя глазками и явно на что-то рассчитывая, указала ему комнату, где видела Нелетягу. Туманов в благодарность ущипнул девицу за тощую задницу (девица польщено взвизгнула) и помахал ей рукой: иди, мол. Вышколенная Прасковьей девица моментально испарилась. Туманов, который, несмотря на свои размеры, умел ходить абсолютно бесшумно, подошел к двери, приоткрыл щелочку (хорошо смазанные петли не издали не звука) и осторожно заглянул внутрь.

Значительную часть небольшой, но уютной комнаты занимала обширная, практически квадратная кровать. Из прочей мебели имелись умывальник, трельяж и пуфик к нему. Дебелая раскормленная девица в ночной кофточке и панталонах с кружавчиками лежала на кровати на животе, ела с блюдца орешки в сахаре и листала модный журнал. Положив голову на ее обширные, туго обтянутые панталонами ягодицы поперек кровати спал относительно молодой худощавый мужчина в нательной несвежей рубахе и без штанов. Поза у него была совершенно детская – тощие колени подтянуты к животу, ладони спрятаны между бедер, так, что видны лишь узкие запястья, поросшие густым черным волосом.

– Иосиф, так тебя разэтак! – гаркнул Туманов.

Девица с испуганным придушенным писком скатилась за кровать. Нелетяга, разом лишившийся своей подушки, поднял голову, одновременно попытавшись натянуть рубашку на чресла. Потом спустил босые ноги на пол и, хлопая спросонья темными, удивительно длинными ресницами, недовольно уставился на Туманова.

– Михаил, ну чего тебе от меня надо? – капризно спросил он.

– Р-развратничаешь?! На дармовщинку? – прорычал Туманов, тщетно пытаясь изобразить возмущение.

– А что тебе-то? – удивился Иосиф. – Заботишься о прибыли заведения? Нельзя быть таким жадным. Слыхал о верблюде и игольном ушке? Вот то-то! Мы с Дашей полюбовно договорились и… А, может, ты, Михаил, ревнуешь, а? – Нелетяга кокетливо улыбнулся во весь рот. Половины зубов у него не хватало. – Признайся наконец! Когда я предлагал тебе свою любовь, ты меня с презрением отверг, а теперь одумался, а? Ведь все бабы дуры от природы, и только мужик может по-настоящему понять мужика. В том числе и в постели…

– Пошел к черту! – абсолютная моральная всеядность Нелетяги не то, чтобы раздражала Туманова (он и сам был таким), а как-то обескураживала. Так, вероятно, может обескуражить собственное отражение в зеркале, увиденное в неожиданном ракурсе или обрамлении. – Прикрой срам и пошли со мной. Дело до тебя есть.

– А здесь нельзя? – жалобно спросил Нелетяга. Ему явно не хотелось вставать, одеваться и куда-то идти. – Дашка уши заткнет.

– Здесь нельзя, – категорически заявил Туманов.

Умный Иосиф легко улавливал окончательные нотки в голосе хозяина заведения. Вздохнув, он почесал заросший темной шерстью пах и, откинувшись назад, заглянул за кровать.

– Дашка, ты вылезай теперь и, сделай милость, отыщи мои брюки…

В кабинете Туманов вытащил из ящика пыльную бутылку вина, содрал сургуч, вывинтил пробку, разлил в стаканы, разом отхлебнул половину. Иосиф осуждающе покачал головой.

– Михал Михалыч, что ж ты делаешь-то! Это же не бражка тебе. Коллекционное вино, понимать надо.

– Ты и понимай, – ответил Туманов. – Вон там мясо на закусь лежит, да конфекты в бумажках. Мух только сгони. Вот напасть! Везде они уж подохли, а у меня в заведении – живы, бодры…

– Мухи, они, сам знаешь, природным предрасположением ведают, куда лететь, на что садиться… В твоем же заведении душок-с…

– Будет тебе! А не то по морде схлопочешь… – равнодушно предупредил Туманов.

– Сироту всякий обидеть норовит, – обиделся Иосиф. – Зачем звал?

– Сказал же – дело есть. Сам разобраться не могу, надобно со стороны поглядеть. Как ты говорил – анализ и сантализ?

– Синтез, – поправил Нелетяга.

– Да мне едино!

– Ну рассказывай тогда.

– Только учти – если кто узнает…

– Да что ты меня пугаешь-то?! – Иосиф явно разозлился. – Я тебя за язык тяну? Нет! Нужны мне твои тайны, как солдату воши. Хочешь – говори, не хочешь – не говори. Когда Нелетяга лишнее разболтал?

– Ладно, не злись, – Туманов примирительно помахал рукой и допил из стакана рубиновое вино. – Это я так, по привычке. Мир таков – никому верить нельзя…

– Мне – можно, – сказал Иосиф Нелетяга.

Туманов усмехнулся.

– Тогда слушай. Началась эта история шестнадцать лет назад. Я обретался тогда в Лондонском порту, куда только что приплыл на шхуне «Морская жемчужина» из Северо-Американских штатов…

– Интере-есно ты жил, – с завистью протянул Иосиф.

– Куда там! – согласился Туманов. – Все заработанные деньги я к тому времени уже пропил и пробавлялся драками возле одного из кабаков. За каждую победу в кулачном бою (англичане называют это боксом), кабатчик кормил меня и давал эля. Забава казалась хозяину очень привлекательной и выгодной, потому что каждый вечер в его кабаке собиралось много народу поглазеть, как английские портовые грузчики будут пытаться меня убить. Все знали, что я иностранец и, естественно, все, кроме кабатчика, блюдущего свой прибыток, желали победы моему противнику.

Именно в порту я и познакомился с женщиной по имени Саджун. Ей указали на меня, как на русского, а она как раз хотела попасть в Россию. Она подобрала меня после одной из неудачных для меня драк, дала денег кабатчику (он не хотел меня отпускать) и увела к себе. Я был так избит и измучен, что едва держался на ногах. Когда она уложила меня на кровать и раздела (у меня просто не было сил сопротивляться ее рукам), то заплакала и сказала, что человек не может так обращаться со своим телом, потому что тело – это сосуд божественной энергии Шакти. На мне не было живого места от ссадин и синяков и, наверное, я действительно выглядел не очень. Я ничего не понял про Шакти, но никто никогда не проливал надо мной слез. Кажется, я тогда тоже заплакал (едва ли не первый раз в жизни).

Она быстро поставила меня на ноги какими-то восточными снадобьями и своей любовью. Каждый раз, когда мы с ней соединялись, она говорила мне, что в нас воплощается пара каких-то божеств, и в процессе слияния мы наново творим мир. Кроме того, в постели она указывала мне, куда смотреть, что делать, как дышать и о чем думать. Она была старше и куда умнее меня. И наконец, она, как я понял, была жрицей какого-то бога, а я – неверующим безродным бродягой. Я подчинялся ей во всем. И, поверь, мне еще никогда в жизни не было так хорошо.

– Завидую, право, – серьезно сказал Иосиф. – Теперь, после твоего рассказа, я, пожалуй, понимаю, почему ты к нашим шляпницам почти не ходишь.

– Да, это невозможно сравнить. И вот, когда я совсем поправился и окреп, она сказала, что ей нужна моя помощь в очень сложном и опасном деле. Сам понимаешь, что к тому времени я готов был, не раздумывая, отдать за нее жизнь. Она стала мне сестрой, матерью, любовницей и другом. При этом надо учесть, что в реальности никого из приведенного списка у меня никогда не было.

Я заверил ее в своей готовности помочь и попросил ее рассказать подробнее. На первый взгляд дело показалось мне простым. Нужно было поехать в Россию и украсть у князей Мещерских огромный сапфир, которому молва уже присвоила кличку «Глаз Бури»… Я потом видел его. Он действительно очень большой и редкого окраса. По краям такая глубокая синь, а в самом центре – светлая голубизна. Удивительно красиво и… страшно, пожалуй. Я же и в «глазе» настоящей бури бывал…

– Ничего себе! – присвистнул Иосиф.

– Воровать мне доводилось и раньше. Правда, по сравнению с «Глазом» – по мелочи и преимущественно в одиночку. Но теперь со мной была мудрая и любящая Саджун, и я был бодр и уверен в успехе. Я даже не просил ее рассказать, зачем ей этот сапфир. Тебе, наверное, трудно поверить, но мне это было неинтересно.

– Я верю, – сказал Нелетяга. – «Глаз Бури» был нужен Саджун, а остальное не имело значения.

– Так и было, – согласился Туманов и взглянул на философа с удивлением и признательностью. – Но Саджун сказала, что я должен знать. Я не буду подробно рассказывать тебе эту историю, потому что и сейчас не слишком уверен в ее полной достоверности. Я до сих пор думаю, что Саджун рассказала мне лишь то, что захотела, а вовсе не то, что случилось на самом деле. Но это, как ты понимаешь, было ее право.

В ее родной стране, Бирме, люди поклоняются разным богам. Но большинство поклоняются богу по имени Будда. Для этого Будды они строят храмы и делают его золотые статуи. Ее страна – очень бедная, и люди там нищие даже по нашим меркам. Но золотые статуи Будды украшены огромными самоцветами. Это важнее всего, потому что здешняя жизнь, по их мнению, это что-то вроде одного из мелких полустанков на пути к какой-то сияющей цели, хранителем и поручителем которой этот самый Будда как раз и является. Прислуживают в храмах монахи с бритыми головами. За Бирму долго воевали французы и англичане. Но как-то монахам удавалось большинство этих статуй сохранить от разграбления и поругания. Они полагают, что им помогал Будда. Согласись, что любой монах на их месте думал бы так же. Потом англичане победили. В Бирме есть свой король и королевский двор. Но реально там правят англичане и их резидент. Я забыл, как это называется… Протекторат, вроде бы так…Формально и сами бирманцы, и английское правительство охраняют все эти сокровища и, если кто-нибудь что-то оттуда сворует, то ему придется отвечать по закону. Закон законом… но даже англичане остаются людьми и им кажется несправедливым, что какой-то ложный дикарский бог присвоил себе столько красивых и полезных камней, которые можно превратить в полновесные фунты и шиллинги. Много-много фунтов и шиллингов…

В общем, шестнадцать лет назад один из английских офицеров провернул довольно ловкую операцию, втемную задействовав свою любовницу из местных (ею и была юная Саджун) и ее брата – монаха одного из местных храмов. В результате из короны самого здорового Будды исчез огромный сапфир. Доказать никто ничего не мог, а молодые люди чувствовали себя… ну, право, я не знаю, как чувствуют себя люди, оскорбившие своего бога, но могу предположить, что это чувство не из приятных…

– Слушай, Михаил, ты что, всю эту историю на бумажке записал и наизусть выучил? – с интересом спросил Иосиф.

– Почему это? – удивился Туманов.

– Да говоришь так, как будто урок отвечаешь.

– Ну… не знаю… Может быть. Я много думал об этом, слова подбирал. Ты же знаешь, я двумя способами говорить могу – для простых и для знатных…

– А я у тебя, значит, в знатных числюсь? – Иосиф польщенно ухмыльнулся.

– Ща я тебя разом в другое обчество переметну и звездану в придачу промеж наглых зенок, штоб в другой раз не по делу хайло вонючее не раскрывал, – кровожадно пообещал Туманов.

– Нет, нет, Миша, не надо! – торопливо замахал руками Нелетяга. – Рассказывай дальше. Мне очень интересно.

– Так я про то, получается, уже все и рассказал. Дальше было просто. Молодой монах снесся с сестрой и повинился перед своим храмовым начальством. Сначала Саджун пыталась выведать, где англичанин хранит украденный сапфир и украсть его обратно. Но он, видать, дураком не был, и в своем жилище сокровище не хранил. Понятно было, что продавать камень и обращать его в деньги он будет уже в Англии. Тогда они все вместе придумали план. Когда офицер собрался ехать домой, Саджун умолила его взять ее с собой.

– Вот в это трудно поверить, – вставил Иосиф. – Зачем ему такая обуза?

– Видишь ли… – Туманов впервые затруднился с объяснением. – Некоторые бирманки, вроде Саджун, они по своим верованиям владеют искусством… искусством любви, если хочешь… Саджун жила с этим офицером два года, а он был уж немолод и…

– И он уж привык к этим восточным философски-постельным излишествам, о которых ты говорил, а в Англии на подобное обслуживание рассчитывать никак не мог, верно? – легко сформулировал Нелетяга.

– Да… верно, – облегченно вздохнул Туманов. – Саджун поехала с ним, а ее брат вскорости нанялся матросом еще на одно судно, которое шло следом. Все у них должно было получиться, но на беду Саджун чем-то заболела, видимо, от непривычной пищи, слегла, команда и пассажиры опасались заразы, и англичанин, который торопился домой, высадил ее на берег в каком-то промежуточном порту. К его чести надо сказать, что денег он ей оставил и тамошнему врачу за лечение заплатил.

Когда Саджун поправилась и добралась до Лондона, было уже поздно. Англичанина-то она отыскала, да сапфира при нем уже не было. Понимая, что долго хранить у себя такую вещь опасно, он немедля продал ее на Лондонском аукционе, разумеется, через подставных лиц. Купил же «Глаз», как ты, наверное, уже догадался, старый князь Мещерский, находившийся в Лондоне с миссией от двора или по каким-то другим делам. Тогда-то вновь повстречавшиеся брат и сестра и принялись искать пути в Россию.

– А что же англичанин, который заварил всю эту кашу? – с интересом спросил Иосиф. – Твоя Саджун его отравила? Или придушила во время любовных утех?

– Не думаю, хотя она мне ничего не говорила на этот счет, – Туманов пожал плечами. – Буддисты вообще не мстят, потому что это ужасно отягощает дхарму мстителя. По их вере, возмездие само находит человека. Не в этой жизни, так в следующей…

– Это, значит, я нынче кошелек спер, а в кутузке в следующей жизни сидеть буду? Неплохо… – задумчиво протянул Нелетяга. – Не податься ли мне теперь в буддисты? Католиком я уже был, мусульманином был, иудеем вроде тоже был… И везде от меня требовалось как-то себя ломать… Грех, грех! Нервные они какие-то все, к человеку недобрые… А вот если Будду взять…

– Прохиндеем и бездельником ты был, остался, им же и помрешь! – припечатал Туманов, безжалостно обрывая рассуждения Иосифа. – Слушай дальше.

Порешили, что в Россию поедет одна Саджун, а брат будет ее ждать в Лондоне. Он вовсе дик, в Европах за версту виден, как клоп на простыне, а она-то за жизнь с англичанином пообтесалась, способности у нее к языкам обнаружились…

В общем, приехали мы с ней в Россию вдвоем. Жили как бы семьей, но не высовывались особо. Я грузчиком работал, на фабрике, она хозяйство вела, училась по-русски говорить. Хорошо это у нее получалось, быстро.

После стали придумывать, как бы к Мещерским подобраться. С улицы в дом влезть – об этом и подумать не моги, одних слуг человек двадцать, да и где сапфир искать?

Я бы сам отступился, наверное. Но у Саджун такого и в заводе не было. Придумала она довольно сложный и долгий план. Но иначе-то и не вышло бы ничего. Сперва мы с ней разошлись, будто и не знакомы, и не встречались никогда. Потом я устроился к Мещерским на кухню. Принеси, брось, подай. Я тогда по-русски чуть не хуже Саджун говорил. Все меня дураком считали, больным слегка на голову. Впрочем, я был сильный дурак, услужливый, со всеми ладил.

А Саджун заделалась гадалкой и ясновидицей. Как уж там это у нее все шло, не знаю, потому что не видал ее тогда вовсе, встречаться с ней она мне запретила категорически. Как же я по ней тогда тосковал! Но слово ее ни разу не нарушил. Хоть и хотелось иногда сбегать, одним глазком поглядеть, одним пальцем потрогать…

У хозяев моих, князей Мещерских, тогда как раз многое решалось. Замуж они выдавали единственную дочь – Ксению. И брак наклевывался такой… ну, как бы сказать… сомнительный, в общем… Хоть и был жених знатен и собой хорош… душок за ним нехороший тянулся… Но Ксении он нравился, да и замуж хотелось.

Саджун какими-то их восточными ухищрениями с детства владела. Я доподлинно знаю, на своей шкуре пробовал. Благовония всякие, да шарики серебряные качаются, да колокольчики… В общем, умела сделать так, что уж и понять нельзя, на каком ты свете и что вообще происходит… Вот все это искусство она и применяла в гадальном ремесле и скоро стала в петербургском свете модной и очень известной. Не сразу, но ее расчет оправдался, и Мещерские на эту известность клюнули, как рыбы на червяка. Старый князь тогда в отъезде был, а княгиня и княжна тайком пригласили Саджун в свой особняк провести гадательный сеанс в смысле благополучия будущего брака. Саджун поломалась немного и пришла. Я к тому времени уже все потребное выведал и даже тайник старого князя за портретом подглядел (на меня в доме и внимания особого не обращали – что с дурака возьмешь? – но, если надо было что-то тяжелое поднять, передвинуть, мебель там или еще что – всегда звали).

В общем, тайна, благовония, Саджун в золотой накидке и золотых сандалиях, бормочет что-то по своему, потом, вроде, танцевать начала… шу-шу-шу! – все собрались в дубовой гостиной на сеанс, слуги на цыпочках бегают вокруг, подглядывают, подслушивают…

Кто будет за дураком приглядывать? А дурак-то как раз в это время сапфир из тайника и унес.

– А еще там что-то было? Ну, кроме сапфира? – спросил Иосиф, заворожено слушавший рассказ хозяина клуба.

Он знал Туманова почти десять лет, с того самого дня, когда Михаил на Лиговке влез в кабацкую драку и вытащил из нее избитого до полусмерти Иосифа. Как это ни смешно, но драка оказалась исходом философского диспута, в котором Нелетяга умудрился довести до белого каления все стороны без исключения. В согласном порыве его били временно помирившиеся между собой студенты-нигилисты, которых он выводил из себя рассуждениями о природно-дарвинистическом и одновременно божественном происхождении монархии; отпрыски мелких купчиков, которым он внятно объяснил, что они есть паразиты на теле трудового народа; и мастеровые судо-ремонтного завода, которые не без основания подозревали его в пристрастии к содомитскому греху. Задор молодого Иосифа был таков, что, вопреки собственному разумению и профессиональным обязанностям, к потасовке присоединился даже платный шпион охранки, подряженный полицией следить за студентами и запоминать их крамольные разговоры.

– Ты зачем влез? – спросил Туманова Нелетяга, когда слегка пришел в себя. – Я тебя не знаю.

– Забей на это. Я сам себя не знаю, – отвечал Туманов. – И чего они все на одного? Неладно так-то.

Более никаких объяснений Нелетяге тогда получить не удалось, но их случайное знакомство удивительным образом не прервалось. Какой-то род симпатии надолго связал этих совершенно разных людей.

Туманов знал всю нелепую жизнь Иосифа, за штофом водки терпеливо выслушивал его путаные философические построения, следил за его приключениями и после не раз выручал его деньгами или иным образом. Однако сегодня, впервые за все десять лет, сам Михаил что-то рассказывал о себе. Нелетяга слушал, затаив дыхание.

– Конечно, было. Ассигнации, бумаги, еще какие-то украшения в футлярах, – я не смотрел… Мне «Глаз» был нужен.

– А чего ж ты? – Иосиф облизнул тонкие пересохшие губы. – Раз уж все равно… Забрал бы все…

– Нет, так нельзя было, Саджун меня специально предупредила, чтоб я никаких следов не оставлял. Все дело в том, что она говорила про «Глаз Бури» в своем предсказании, и его исчезновение получалось как бы… колдовством, что ли…

– Ну… это глупо было… Кто ж в наш просвещенный век в такие шутки поверит? – удивился Иосиф. – Это все равно, что самому полицию по следу пустить…

– А вот и нет! – Туманов торжествующе ухмыльнулся, и на мгновение его некрасивое, перечеркнутое шрамами и складками лицо помолодело, стало почти мальчишечьим. – Саджун все верно рассчитала. Поверить до конца, может, никто и не поверил, но замешательство было страшное, и расследование все свидетели путали почем зря, пересказывая гадалкины соображения и угрозы. Гадалку, ты понимаешь, подозревать было никак невозможно, потому что она каждый миг была у всех на глазах и никуда, кроме прихожей и гостиной, не заходила.

– А ты? Тебя тоже допрашивали?

– Разумеется. Всех домашних слуг подозревали в первую очередь. Я изображал из себя полного дурака и, кажется, вполне убедил следователя в том, что не только ничего не знаю о сапфире, но и вообще не способен уяснить суть произошедшего.

– А дальше?

– Дальше все понимали, что никаких случайных совпадений в этом деле быть не может, и за Саджун установили слежку, надеясь, что она приведет полицию к сапфиру. Я же поработал у Мещерских еще четыре месяца, а потом почти на глазах у экономки украл из буфета серебряную вилку. Был с позором изгнан. Поехал в Лондон, там отыскал брата Саджун, отдал ему «Глаз Бури». Он отправился обратно в Бирму, повез сапфир своему Будде. Я вернулся в Россию, к Саджун. Ее карьера гадалки была, как ты понимаешь, этой историей загублена, так что нам пришлось искать другие способы заработка… Но это уже другая, неважная для тебя история…

– Ну и для чего же ты мне все это рассказал? – спросил Иосиф. – То есть, мне, конечно, очень интересно было послушать про то, как бурно ты начинал свою деловую жизнь, но все-таки я не понял, зачем ты именно теперь стащил меня с Дашкиной задницы… Дела давно минувших дней…

– Все дело в том, что именно теперь кто-то хочет вытащить на свет всю эту историю…

– С чего ты взял?

– Саджун угрожали. Меня пытались не то убить, не то покалечить.

– Саджун! Она что, до сих пор здесь?! И ты с ней…

– У нее теперь другое имя. Мы… мы просто друзья…

– Ну да. Ты говорил, она старше тебя… Но почему ты думаешь, что это связано с тем давним делом? За истекшие года ты успел наворотить такого…

– На это прямо указано. Поверь.

– Верю. Что ж ты полагаешь?

– Ничего, потому и говорю с тобой. У меня есть деловой нюх, другие способности, но здесь… К тому же я жутко боюсь за Саджун и от этого теряю последнее соображение. Если ты можешь понять, она единственный близкий мне человек…

– Я все понимаю. Успокойся, друг. Нелетяга, как всегда, тебя выручит. Тебе повезло, потому что я – гений по части распутывания запутанных ситуаций. Сперва анализ, потом – синтез. Все будет в шляпе. Но я должен знать некоторые подробности.

– Спрашивай. Что угодно, – решительно сказал Туманов.

Узнать что-либо о происхождении и загадочном прошлом Туманова представлялось неслыханной удачей. Но Нелетяга считал недостойным пользоваться минутной слабостью приятеля, и не без сожаления подавил в своей душе соблазн любопытства.

– Предавалось ли дело огласке или его постарались замять в семейном кругу?

– Конечно, замяли. Накануне венчания такой скандал… К тому же с нехорошим, колдовским душком. Кому это надо? Все гости дали клятву молчать. Всех слуг строго предупредили. Впрочем, слуги и не знали о пропаже сапфира…

– Значит, исключая вас с Саджун, полную информацию о случившемся имели только те, кто присутствовал на сеансе? Так? И сколько, кстати, их было?

– На сеансе присутствовало шесть человек. Одного из них, княгини Анны Мещерской, уже нет в живых. Она умерла шесть лет назад.

– Значит, осталось пятеро, – констатировал Иосиф.

– Шестеро, – поправил Туманов. – Все досконально обстоятельства дела знал и полицейский следователь, который его вел.

– Поправку принимаю. Шестеро. Огласи весь список. И дай бумагу и карандаш, я буду записывать.

Изрядно покопавшись в бюро, Туманов нашел листок бумаги и обгрызенный карандаш. По времени поисков видно было, что частые записи – вовсе не привычная вещь для хозяина апартаментов.

– Следователь и княгиня, но она умерла. Дочь княгини – Ксения Мещерская, невеста, ради которой все это и было затеяно. Племянница княгини, ныне графиня К., в то время совсем юная девушка едва ли шестнадцати лет отроду, наперсница и младшая подруга невесты. Константин Ряжский, тогда молодой повеса, друг дома. Баронесса Шталь со своим младшим сыном, подруга княгини Мещерской. Сын баронессы рассматривался в качестве возможного жениха для К. Впоследствии брак не состоялся. Все.

– Как зовут сына?

– Если не ошибаюсь, его зовут Ефим.

– Какое странное имя для аристократа из немцев, тебе не кажется?

– Согласен, но у богатых свои причуды.

– Несомненно. Итак, от кого-то из этих шестерых тянется ниточка к твоим сегодняшним неприятностям.

– Ты думаешь? Но ведь они могли кому-то рассказать… Прошло столько лет…

– Если эти снобы когда-то давали слово никому не говорить, то это, разумеется, не значит, что они действительно не скажут. Но! – Иосиф поднял вверх кривой палец. – Но они непременно запомнят, кому именно рассказывали. К тому же, учти: наш загадочный злодей 1) знает о теперешней судьбе Саджун, несмотря на перемену имени. 2) каким-то образом вычислил твою причастность к делу и опознал в миллионщике Туманове кухонного дурачка Мещерских. Исходя из этого, я думаю, что мы имеем дело со свидетелем первого звена, то есть с одним из шестерых участников вышеприведенного списка.

Здесь сразу же возникают два вопроса, на которые у тебя, как я понимаю, ответа нет.

1) Почему все это началось лишь спустя шестнадцать лет после кражи сапфира? Что послужило спусковым механизмом для начала событий?

2) Что, собственно, нужно тому, кто все это проделывает? Украденный сапфир – в Бирме и недосягаем ни для кого из участников. Так какова же цель?

– Ловко ты все разложил, – сказал Туманов, с уважением глядя на исписанный Нелетягой листок. – Ответов у меня нет, это ты правильно сказал, но предположения – есть. На первое – может быть, он денег хочет? Я теперь богат, а он узнал и… Второе – он же может и не знать, где сапфир, и думать, что он все еще у меня. Камень заметный, легко узнать, что на аукционах он за эти 16 лет не всплывал…

– И то, и другое принимается. Но это лишь гипотезы, сам понимаешь, доказательств у нас никаких. Самое для нас главное, это узнать – кто из шестерых. Именно это и станет печкой, от которой мы станем плясать. После ты мне подробно расскажешь все, что знаешь об этих людях, и о своих с ними пересечениях. Ну и я, конечно, свои сведения соберу… Это все у нас будет анализ. А потом настанет время и для синтеза. И еще… Тут такой деликатный вопрос… – Иосиф подмигнул Туманову и потер пальцы друг об друга.

– Денег я тебе сейчас дам, – сухо сказал Туманов. – Сколько тебе надо?

– Ну… – Иосиф кокетливо улыбнулся. – Деньги – субстанция тонкая, почти эфирная, так сказать, мистически овеществленный труд, если по трудам господ экономистов судить…

– Сколько?! – рявкнул Туманов.

Нелетяга быстро показал четыре растопыренных пальца, а Туманов достал из-за пазухи кошель и протянул ему четыре ассигнации, каждая достоинством в десять рублей. Иосиф довольно улыбнулся, подобрал исписанный листок и собрался уходить.

– Скажи, Иосиф, – неожиданно обратился к приятелю Туманов. – Тебе мои апартаменты – как? Хорошо ли сделаны?

– Я думал, тебе так нравится…

– Я понять хочу.

– Отвратительно, коли ты спрашиваешь, – поморщился Иосиф.

– Отчего?

– Да сам не знаю. Бестолково. Как в кладовке навалено все… И что это за сочетание для дома – коричневое, багровое и золото… В этом же жить невозможно, сбеситься зараз можно.

– Вот я и бешусь, – Туманов почесал подживающие на лице шрамы, ковырнул пальцем в расплющенном носу.

– Михаил, сколько раз тебе говорить, – наставительно заметил Иосиф. – Ковырять пальцем в носу неприлично.

– Так я ж дома, а ты – свой, не обчество какое-нибудь, – пожал плечами Туманов.

– Вообще неприлично, – уточнил Иосиф.

– А как же тогда козявки доставать? – серьезно спросил Туманов.

Нелетяга картинно всплеснул руками.

Глава 7

В которой читатель знакомится с Дуней Водовозовой, а купленный на ужин сиг после удивительных и ужасных приключений возвращается в родную стихию

Объятый пламенем корабль заката медленно, бесшумно и величественно вплывал в город. Жители, впрочем, не замечали его, продолжая заниматься своими делами и делишками, торопясь закончить их до наступления окончательной темноты или, напротив, готовясь к достойному, на их взгляд, проведению вечерне-ночной части суток.

Софи Домогатская и Евдокия Водовозова без всякой особенной цели прогуливались по набережным Петровской стороны, беседовали и наблюдали готовящуюся к недалекой зиме речную жизнь. Владельцы пароходов, пристаней, барж, дебаркадеров выбирали для зимовки места, где было медленное течение и предпочитали близость мастерских и заводов для осуществления ремонта. Суда заводились в устье реки Охты, толпились у левого берега Малой Невы между Биржевым и Тучковым мостами, их угловатые, темные абрисы виднелись у Канонерского острова, у красных корпусов Семянниковского завода. Деревянные баржи, которые требовали лишь плотничьего ремонта и осмолки, в близости заводов не нуждались и приставали в любом месте. Впрочем, большинство их строилось «на одну воду» и после последней разгрузки они разбирались на «барочный» лес. Этот лес считался очень низкого качества, так как был сырой и весь в дырах от деревянных нагелей. Он задешево продавался на месте на временные постройки, дешевые дома на окраинах и частично на дрова. Дуня уже подсчитала потребность в топливе на нынешнюю зиму и деньги, которые они с матерью могут на это выделить. Нынче Софи и Дуня в нескольких местах приценились и остались довольными совпадением своих возможностей и стоимости «барочного» леса. Веселые, туго подпоясанные продавцы с русыми чубами призывали девушек осуществить покупку немедленно и именно у них, скалили белые зубы, отпускали двусмысленные комплименты, бросали оземь картузы и обещали скидку на доставку. Дуня краснела и смущалась, а Софи беззлобно отшучивалась.

После, по настоянию Дуни, зашли на баржу с живорыбными садками и купили к ужину небольшого сига. Софи прогулка со снулым сигом казалась не слишком уместной, но Дуня уверила подругу, что медленно шевелящая хвостом рыбина ей совершенно не помешает, а экономия, если покупать именно в этом садке, получается существенная – не менее четырех копеек. «Ты самая умная, Сонечка, но я просто лучше считаю, поверь!» – сказала Дуня и Софи, пожав плечами, не стала более возражать. Экономические вопросы не давались ей, и дело, как она подозревала, было вовсе не в отсутствии склонности к арифметике. Разночинка Дуня, выросшая в благородной бедности, временами переходящей в откровенную нищету, буквально носом чувствовала малейшую возможность выгоды и экономии и, чтобы ее не упустить, начисто забывала о своей робости и стеснительности. Софи же до 16 лет жила в атмосфере богатства и роскоши и просто не имела в своем небедном словаре самого слова «экономить». Несмотря на произошедшие с тех пор события, прежние привычки так и не удавалось победить до конца. Впрочем, по счастью для себя, Софи была урожденно непритязательна в быту, и, когда не было денег (она никак не могла научиться рассчитывать свой бюджет), легко обходилась чаем без сахара и хлебом с вареньем. Разнообразное варенье в избытке и совершенно бесплатно поставляли ей родные из Гостиц, а также, в качестве подарка от маменьки, привозил во время нечастых визитов Петр Николаевич. Бывало, что ученики из богатых крестьянских или однодворских семей приносили учительнице натуральные подношения, завернутые в чистые тряпицы. Называлось это почему-то «благодарствуйте». «Софья Павловна, я вам тут «благодарствуйте» принес. Извольте не побрезговать,» – краснея, говорил недоросль, оставляя сверток на низком столике у печки, предназначенном для размещения учебных пособий. Никакой для себя обиды в «благодарствуйтях» Софи не видела и вечером охотно поедала свежие яйца, мед и пироги. Справные крестьяне умели считать не хуже Дуни Водовозовой, и прекрасно понимали, каково молодой девушке жить и содержать прислугу Олю на 20 рублей в месяц. Впрочем, Софи всегда честно предупреждала родителей и учеников, что на успеваемость недорослей количество принесенных ими «благодарствуйтей» не влияет никаким образом. Родители и ученики кланялись и соглашались.

Евдокии Водовозовой недавно исполнилось 20 лет. Она закончила акушерские курсы и уже второй год работала в Максимилиановской лечебнице. Природа ни в чем не обделила Дуню, и каждая черта ее облика по отдельности была очень мила. Пушистые светло-русые волосы, высокий чистый лоб, мягко блестящие карие глаза, стройная фигурка с несколько длинноватой талией, но приятно округлыми бедрами. Все было при ней, однако ж, чего-то явно не доставало, и безусловным доказательством недостачи служило то, что каждый мужской взгляд, случайно наткнувшийся на Дуню, безразлично скользил дальше и совершенно не задерживался на ее очевидных достоинствах. (Возможно, Дуня была напрочь лишена того, что спустя сто лет назовут сексапильностью – прим. авт.) Евдокия знала об этой своей особенности и смирилась с ней, чего никак нельзя было сказать о ее старшей подруге и наперснице – Софи Домогатской.

Знакомы девушки были давно. Покойный дядя матери Дуни, вдовый и бездетный Поликарп Николаевич, учил Софи математике и пользовался ее полным доверием. Именно он ссудил ее деньгами для побега в Сибирь, не надеясь дождаться ее возвращения и наказав возвратить долг своей внучатой племяннице – Дуне Водовозовой. Растроганная бескорыстной щедростью старичка, Софи дала слово не только вернуть деньги, но и оказывать Дуне всевозможное покровительство, если последней оно понадобится. К великой печали Софи, добрый Поликарп Николаевич оказался провидцем. Ко времени возвращения Софи из Сибири он уже четыре месяца лежал в могиле.

Прошло еще почти два года, прежде чем Софи, лишенная поддержки родных и вынужденная сама зарабатывать себе на жизнь, сумела собрать нужную сумму. На покрытие долга пошла значительная часть гонорара от издания «Сибирской любви».

К тому времени Дуня с больной матерью буквально бедствовали. Доставшееся им от Поликарпа Николаевича небольшое наследство все ушло на лечение матери Дуни. Иногда Мария Спиридоновна роптала на Бога за то, что деньги кончились, а облегчение в болезни не наступило, и лучше б Господь сразу забрал ее к себе, чтоб ей не мучиться, а денежки для дочкиного приданого сохранить. Иногда, напротив, – благодарила Создателя, что не оставил дочку одну. Дуня в противоречия не впадала, и все происходящее с ней принимала с тихой, животной покорностью. Была она при этом весьма смышлена, начитана, к тому же, как и Поликарп Николаевич, имела наследственную склонность к математике и любила в часы досуга всласть порешать задачи из учебников, оставшихся от покойного дяди. В целом две женщины жили тихо и скучно, получали мизерную пенсию за отца, вязали на продажу салфетки, экономили каждый грош, рассчитывая на удачное замужество Дуняши и с каждым годом теряя на него надежду. Они очень обрадовались и деньгам, и вторжению в их однообразную жизнь энергичной Софи, которая своей бодростью, быстротой движений и умозаключений составляла разительный контраст робкой и несколько медлительной Дуне. Известие же о том, что Софи – настоящая, живая писательница, привело обеих Водовозовых в состояние тихого, млеющего восторга.

Заметив эту радость и потребность в себе, Софи, со свойственной ей уверенностью в своей правоте, тут же принялась перекраивать жизнь Водовозовых на рациональный, как ей казалось, лад.

– Нечего от мира ждать милости, – объяснила она краснеющей от смущения Дуне. – Никто не придет и не облагодетельствует. Надо самой строить свою судьбу…

– Но не все же могут как вы, Софья Павловна, – робко попыталась возразить Дуня. – Не всех Бог талантом наградил…

– Полная чушь! К тому же я для тебя – Софи, а не Софья Павловна, и мы с тобой на «ты» договорились. Талантов у любого довольно, желание надо иметь, остальное приложится…

– Откуда ж тогда несчастных столько? – резонно заметила Дуня. – Небось, желание-то у каждого счастливым быть…

– Желание только тогда становится движущей силой, когда человек не просто хочет, но и осмеливается на то, что составляет предмет его вожделения. Ты поняла?

– Нет, – Дуня отрицательно помотала головой. – Как это?

– Ну вот гляди. Все юные девицы хотят большой, неземной любви. Длиною и ценою сравнимой с жизнью. Так?

– Да, разумеется, так, – подумав, Дуня энергично кивнула.

– Ну так за все же надо платить. И цены, если себя не обманывать, всем нормальным людям известны. Ты у Шекспира «Ромео и Юлию» читала? Вот, это оно. Длиною и ценою… А потом про такое песни поют, сказки рассказывают. Ну и скажи мне теперь: многие ли на такое всерьез отважатся? Не лучше ли в живых остаться и весь век в именьишке варенье варить, детишек нянчить, да с мужниной лысины мух отгонять? А? Теперь поняла?

– Да, – серьезно согласилась Дуня. – Теперь поняла. Исполняются те желания, на которые осмеливаются. Пусть так. Но вы мне теперь, Софи, вот что скажите: как же узнать – на что мне нынче осмелиться надо? Я не знаю.

– Погоди, подумать надо, – Софи накрутила на палец локон, потом деловито потерла узкие ладони. – Пошли чаю попьем. А я пока обмозгую все и тебе скажу…

Никаких сомнений в том, может ли она решать и на свой лад кроить судьбу еще недавно совершенно незнакомой ей девушки, Софи не испытывала. Ни тогда, ни после.

Дуня же относилась к своему Пигмалиону с полным доверием. Тому было несколько причин: деньги, которые Софи вернула наследникам, не побуждаемая к этому ничем, кроме данного когда-то обещания; готовность Софи самостоятельно, без малейшей поддержки строить собственную жизнь. К тому же Поликарп Николаевич, бывший для обеих Водовозовых непререкаемым авторитетом, при жизни несколько раз с восхищением отзывался о решительности и жизненной силе Софи Домогатской. Всего этого для робкой и совершенно не знающей мира Дуни было более чем достаточно.

С тех пор прошло несколько лет. Девушки оставались подругами. По совету Софи Дуня закончила акушерские курсы и поступила на работу в больницу. После Софи случайно обнаружила математические склонности девушки (сама Дуня не говорила о них, как о предмете малозначащем), и настояла на том, чтобы Дуня брала уроки. Поговорив спустя некоторое время с преподавателем (Софи выдала себя за старшую сестру Евдокии), она выяснила, что Дуня обладает ярко выраженными математическими способностями, которые грех было бы загубить. В нынешний момент Софи находилась на распутье. По идее, надо было отправлять Дуню за границу, например, в Германию, где женщин принимают в университеты, и она могла бы учиться математике. Но как это сделать? Выход подсказала Оля Камышева. Нужно выдать Дуню замуж за передового человека, сочувствующего идее женской эмансипации. Даже если этот брак будет фиктивным, положение замужней женщины позволит Дуне ехать за границу учиться. Многие девушки нынче так делают, объяснила Оля. Можно поискать подходящего мужчину. «Ищи!» – распорядилась Софи. Но сомнения не оставляли ее. За несколько лет общения с девушкой Софи поняла, что Дуня слишком слаба, чтобы жить в одиночку и без поддержки и опоры сражаться с обстоятельствами. Может быть, лучше было бы найти ей обычного, не фиктивного мужа? Как правильнее поступить? Самое интересное, что все это решалось практически без участия Евдокии. Дуня знала об этом, но никаких протестов с ее стороны не поступало.

Более того. По-детски обожая Софи, Дуня копировала ее словечки и гримаски, походку и манеру одеваться. В ее исполнении все это смотрелось слегка карикатурно, но ни одна, ни другая этого не замечали. Дуня делала это бессознательно, а Софи не была достаточно внимательной к младшей подруге, и больше любила действовать, чем анализировать и рассуждать. Даже в ее нашумевшем романе почти не было рассуждений – лишь действия и наблюдения. Критики, из числа недоброжелательно настроенных к роману, говорили о том, что «Сибирская любовь» именно этим и привлекает невзыскательного читателя – легкостью и полным отсутствием привычных умственных упражнений. Следить за размышлениями героев не надо – за полным отсутствием этих самых размышлений. Впрочем, многие снисходительно списывали этот недостаток на счет юности автора.

Меж тем быстрые осенние сумерки сгущались. Призрачный зеленовато-лиловый свет газовых фонарей окутал город.

– Гляди, Дуня! – позвала Софи. – Солнце уже за дома зашло, а огонечки остались.

– Как это?

– Ну ты смотри же – человеческие глаза. Они по природе блестят, но ведь у каждого же свой блеск. Вот, на тротуаре справа, видишь? – пара мещан с дочкой гуляет. Глаза ровно светятся, спокойно, как свечи в церквушке. Куда спешить? Все правильно. А вон у юнца в шинели очи горят, как электрические фонари в саду «Аквариум». Он, должно, влюблен отчаянно. А вот старушка в салопе – тусклые огонечки, зеленые, как гнилушки на кладбище, куда и ей скоро пора… Понимаешь теперь?

Воображение Дуни было не слишком развито. Но за то она и ценила Софи – ее энергия и фантазия раз за разом пробивали пыльный кокон сниженных Дуниных эмоций. Вот и теперь Дуня отчетливо представила себе темный ночной город, по которому с неопределенным таинственным гомоном передвигаются тысячи бродячих огоньков. Среди них бельмастые нищие, воры, преступники, убийцы… Дуня поежилась. Ощущение оказалось не слишком приятным.

– Пойдем, Сонечка, домой, – предложила она. – Темно уж, маменька ждет нас, волнуется…

– Чего ж волноваться-то? – удивилась Софи. – Мы – взрослые люди, что ж с нами будет?

– Да она газет начиталась, – виновато пояснила Дуня. – Не надо было мне покупать, но ведь жалко ж ее – я на работе, а она целый день в четырех стенах, со своей болезнью, даже пойти никуда не может. А там пишут, что у нас как раз нынче объявился разбойник по образцу лондонского Джека-потрошителя, присылает девицам угрожающие письма с подписью «Джекъ» и все такое. Понятно, что это шутки такие дурацкие, и градоначальник Гессер опровержение в «Ведомостях» дал, я ей читала, но все равно, ты ж понимаешь…

– Понимаю, – вздохнула Софи. – Хорошо, что мне отчитываться не перед кем. Давай тогда, что ли, извозчика возьмем?

– Ну нет, Соня, к чему такие деньги тратить?! – сразу же возмутилась Дуня. – Тут меньше получаса ходу, а я и не устала вовсе.

Вдова Водовозова с дочерью проживали в северо-восточной стороне Петровской части, в милом деревянном домике с башенкой и фасадом на пять окон. В свой нынешний приезд Софи, уступая настойчивым просьбам, жила у них, хотя обычно избегала останавливаться у знакомых. Никакой особой чувствительностью Софи не страдала и опасениями обеспокоить людей себя не изводила. Просто ей, подобно вольному дикому зверю, привыкшему вести одиночный образ жизни, было удобнее во всякий миг располагать собой так именно, как ей пожелается.

Прошли много не по-петербургски запутанных улиц. Многоэтажные доходные дома, часто уродливые, с какой-то неживой архитектурой, сменялись ветхими деревянными домишками, напоминающими кучу дров. Оживляя их, в низких окошках горели ласковые теплые огоньки.

– Соня, неловко! – каждый раз говорила Дуня, когда Софи, изловчившись, заглядывала в эти окошки и как рыбак рыбу, ловила мгновения чужой жизни.

Позже потянулись длинные серые заборы с набитыми по верху черными гвоздями, дровяные склады. Оскальзываясь на деревянных мостовых, девушки невольно ускорили шаг. Поднялся тревожный ночной ветер. Из распахивающихся дверей чайных и распивочных падали на улицу быстрые лохмотья дымного света, летели обрывки песен и пьяных выкриков. Откуда-то запахло водорослями и мокрым песком. На фоне почти окончательно стемневшего неба проносились поджарые, жемчужно подсвеченные облака и чернели фабричные трубы.

Внезапно послышался стук и металлическое скрежетание подъехавшей коляски. Возница закричал на лошадей грубым голосом, и они встали. Закрытая черная карета смотрелась в этих местах чужеродной, и Софи с любопытством взглянула на нее и подошла на шаг поближе к человеку, который показался из распахнутой дверцы и вежливо обратился к ней с каким-то незначащим вопросом.

Далее все произошло стремительно. Выскочивший из коляски мужчина в черном плаще, полностью скрывающем фигуру, обхватил девушку за шею рукой и с помощью еще одного человека, прячущегося в карете, втянул ее внутрь. Софи не издала ни звука. Дуня, не веря своим глазам, застыла в полном ошеломлении, прижав к груди все еще слабо трепыхающуюся рыбину. Возница поднял кнут, взревел, как пароходный гудок, и карета собралась тронуться. Однако русобородый мужик, доселе лениво следующий за гуляющими девушками, не то мастеровой, не то крестьянин, в два прыжка оказался рядом с каретой и с воинственным воем схватился за дышла, мешая движению. Удар кнутом не произвел на мужика никакого впечатления. На крики из ближайшего трактира выглянула пара любопытных пьяниц. Из кареты торопливо выскочил кто-то из седоков (уже без плаща) и со всего размаху опустил на голову мужика что-то вроде дубинки, отчего тот рухнул, как подкошенный. Дуня, которая уже немного пришла в себя, отчаянно завизжала и с помощью несчастного сига закатала пробегавшему мимо разбойнику ужасную оплеуху. Тот пошатнулся, но нашел в себе силы молча влезть в карету и захлопнуть дверцы.

– Полицию и врача! – крикнула Дуня вышедшему на шум половому и бросилась бежать за каретой.

Силы окончательно оставили ее на Тучковом мосту. Цепляясь за перила, Дуня сползла на деревянный настил, заглянула вниз, туда, где холодные воды Малой Невы бурлили у быков моста. Какая-то жуткая тяга проснулась в ней. Сиг шевельнулся. Размахнувшись что было сил, Дуня жертвенным жестом швырнула рыбину в реку и разрыдалась с непонятным облегчением.

Оглушенный сиг долго плыл по течению кверху брюхом, потом родная стихия оживила его, он развернулся на бок, взмахнул хвостом и ушел в глубину.

Глава 8

В которой Дуня ищет Софи и обращается за содействием ко всем подряд. Сама же Софи, оказавшись в неизвестном ей месте, немедленно вступает в борьбу за свою свободу

Туманов с интересом смотрел на стоящую перед ним девушку. Сесть она упорно отказывалась, выпить или съесть что-нибудь – тоже. При этом говорила, не останавливаясь, уже без малого четверть часа.

Большую часть сказанного Туманов пропустил, хотя смотрел и слушал внимательно. Он уж давно привык, что слова редко бывают главными, и не удивлялся этому. Главного словами не скажешь.

От девушки пахло сушеными сливами. Запах, пожалуй, приятный, но неожиданный, характерный скорее для стариков. В тускловатых глазах с перламутровыми белками иногда взблескивали короткие бегучие огоньки, явно искусственно разжигаемые. Утонченная скромность наряда, манера держаться, речь – все выдавало принадлежность девушки к высшему классу. Попытки скрыть все это добавляли в картину несвойственное ей высокомерие.

– Так что ж вы с Софьей? – спросил Туманов.

– Мы с детства дружим, я ж говорила, – сказала девушка, тряхнув маленькой головой и нетерпеливо переступив с ноги на ногу, как это делают породистые жеребята. – У нас секретов нет, оттого я и про вас знаю…

– Что, она тебя ко мне послала?

– Нет, так сказать нельзя, – девушка смущенно потупилась. – Видите ли… Для нас с Софи одинаково очевидны проблемы современного российского общества, но вот цели и задачи образованного сословия на данном этапе мы понимаем по-разному. Софи, как вы знаете, служит в земстве…

– А вы со товарищи что ж? Бомбы кидаете?

– Ну почему вы так? – в голосе девушки послышались слезы незаслуженно обиженного ребенка. – Я же вам объяснила все, как могла, подробно. Полагала, вам это понятнее будет, чем мне самой. Я в имении родилась, титул, деньги, светская жизнь. Чтоб из этой паутины вылезти…

– А зачем же вылезать? – с интересом спросил Туманов. – Что, скажи, для девицы плохого, когда о куске хлеба думать не надо, развлечения, кавалеры…

– Но есть же ответственность, долг перед народом…

– Перед каким народом, дура ты блажная?! – внезапно озлился Туманов. Оля вздрогнула, сделала шаг назад, прижалась спиной к муаровой драпировке. – Федька! Федька, поди сюды!

В дверь осторожно просунулась широкая физиономия тумановского лакея.

– Прикажете чай подать, Михал Михалыч? Или кофею? – спросил он, не показываясь, впрочем, целиком, и внимательно наблюдая за движениями рук хозяина.

– Нет! Скажи-ка нам теперь, Федька, ты – народ?

– Ну-у дак… – Федька помолчал в замешательстве, потом нашел выход. – Если вы приказать изволите, то – народ!

– Ладно, значит народ. А теперь скажи, вот эта барышня тебе чего-нето должна?

– Барышня?! Мне?! – изумился Федька и, на мгновение позабыв о должной почтительности, молча потряс головой. – Ни в коем разе. Да я и вижу ее в первый раз в жизни. Как же можно?

– Ладно. Пошел вон, болван, – Федькина голова исчезла. – Вот видишь…

– Это ничего не доказывает, – тут же возразила Оля. – Федор – лакей. Его внутреннее устройство извращено близостью к…

– К кому? Ко мне, что ли? – усмехнулся Туманов. – Федька – как раз мой лакей, да и то недавно, а до того в порту каталем работал, а еще раньше – в деревне жил… Самый, что ни на есть, народ… А я – что же?

– Именно поэтому я к вам и пришла, – горячо заговорила Оля. – Вы, сами поднявшись из низов, лучше других знаете, какая несправедливость и эксплуатация царят там, сколько людей гибнут во мраке угнетения и невежества. Но там же зреют и зерна протеста. В наши дни единственная достойная цель людей, которые имеют ум и средства – всемерно способствовать пробуждению этой народной души и направлять ее…

– Послушай, Ольга, и постарайся понять, – Туманов устало вздохнул. – Я давно уже не могу вообразить себе не только достойной, но даже и недостойной цели, к которой я мог бы стремиться… Все, что ты говоришь касательно цели – чепуха и опасный бред. Но это по цели. По сути я тебя понимаю, потому что страсть и накал обновления – это вещи, которые действительно могут волновать и волнуют даже меня. Что ж ты от меня хочешь?

– Денег, – спокойно сказала Оля. – Если вы не разделяете наших целей и не готовы работать с нами рука об руку ради справедливого переустройства общества, дайте хотя бы денег. Этим вы внесете свой вклад. И Софи…

– Что ж, Софья тоже в это твое «дело» верит?

– Вам лучше с ней самой об этом потолковать, – уклончиво сказала Оля и лукаво улыбнулась, переводя разговор в другое русло. – Но вот вы говорили об отсутствии у вас интересов. А что ж Софи? Я ее подруга, мне знать важно…

– Ольга! Ты это брось! – Туманов погрозил девушке пальцем. – Иначе, так и знай, гроша ломаного на свою гребаную революцию не получишь.

Оля пятнисто покраснела.

– Значит, так, – откровенно усмехаясь, продолжал Туманов. – Здесь я подумать должен. Все-таки дело это, как ни крути, противозаконное, а я – честный коммерсант и прочая петрушка… И ты права. Желаю на эту тему с Софьей лично потолковать. Сюда она больше не пойдет, могу вас обеих в любой ресторан пригласить, по вашему выбору. Выберите уж поприличней, все равно эксплуататор, то есть я, платит. В «Донон» можно, «Кюба», «Аркадия» или уж в новый, к Федорову…

Оля кусала губы. Противоречивые чувства боролись в ней, прямо отражаясь на лице.

– Простите, Михаил Михайлович, – наконец, сказала она. – Мы с Софи девицы и не посещаем рестораны. Тем более…

– Тем более, в сопровождении такой швали, как я. Это ты хотела сказать, – не спросил, а скорее утвердил Туманов. – Достойная позиция. Так тебя и воспитывали. Просто в имении жить скучно, и ты на волю рвешься. Только не надо из себя теперь любовь к народу корчить, ладно? Но давай напрямики. Я шваль, ублюдок и денежный мешок в одном лице. Ты аристократка и революционерка. Заключим сейчас честную сделку. Ты уговариваешь Софью поужинать со мной в ресторане. Сама будешь тут же и сможешь проследить за соблюдением приличий и конфидентом – я закажу отдельный кабинет и ничем Софьиной репутации не поврежу. На твою, госпожа карбонарка, мне, уж извини, плевать. А после, тем же вечером, когда ты свою роль исполнишь, я даю тебе денег на твою агитацию, печатание листовок, манифестов и прокорм идейных идиотов, которые ни к какому иному делу себя приспособить не сумели… Согласна?

Некоторое время Оля молчала, и Туманов подумал, что вот сейчас она обожжет его каким-нибудь последним словом и уйдет, вздернув подбородок. Но Оля заговорила по-другому.

– Вы честны по крайней мере, – медленно произнесла она. – Это, если разобраться, дорогого стоит.

– Честным меня еще никто не называл, – польщенно усмехнулся Туманов. – Ты первая.

– Пускай, – Оля кивнула, и Туманов не сразу понял, что это и есть согласие на сделку. – Я вам сообщу. Но за Софи никто решить не может. Ждите.

После ухода Оли Туманов велел Федьке принести из подвала вина. Налил в мутный стакан, выпил длинными медленными глотками. Вино имело вкус растворенных в холодной воде осенних листьев. Туманов снова наполнил стакан.

«Что ж ей подарить? – пробормотал про себя. – Побрякушки – не возьмет, наряды – тоже… Что ж?»

Он развернул газету «Новое время», нашел отдел торговой рекламы, и почти сразу же отыскал то, что, как ему казалось, и было нужно: «Во! – «мопсики механические, бегают как живые»»

– Федька! – взревел Туманов. – Пошли кого-нибудь сейчас же на Большую Морскую, тридцать. Там магазин «Парижские игрушки». Пусть купят пару – нет, пять! – мопсиков. Они бегать должны, слышишь, болван?!

Федька округлил глаза, но промолчал. Если хозяину надо теперь пять механических мопсиков, значит, так тому и быть. «Ежели у тебя столько денег, так и желания должны быть какие-нибудь… с подковыркой… Ну не хотеть же в таком разе щей с капустой, хромовые сапоги со скрипом или голубую жилетку из парчи…» – так или приблизительно так рассуждал Федор, спускаясь по лестнице.

Между тем Туманов допил вино, взял тупой и широкий нож, которым разрезал книги и журналы, и принялся методично обдирать со стен шелковые обои с золотыми медальонами из алых роз и багровых георгинов на коричневом фоне. За этим занятием и застал его Иннокентий Порфирьевич, перед отправкой слуги зашедший уточнить потребное количество мопсиков.

Доселе Дуне не случалось бывать в полицейском участке.

Поначалу впечатление образовалось самое гнетущее. Низкие потолки, грязные полы, какой-то жир на скамьях, скрипучие ободранные двери. Из-за двери в кутузку несутся пьяные крики, ругательства, плач:

– Звери! Звери! Душегубы проклятые!

– Артюшка, Артюшенька мой…

– Па-азвольте, вы известным порядком пра-ава не имеете, как я есть достопочтенный гражданин…

По коридору вдоль дверей расхаживает городовой в черной суконной шинели с шашкой-«селедкой» на черной портупее, часто заглядывает в глазок, грубо рявкает: «Не ори! Не то…»

Впрочем, к Дуне в участке отнеслись хоть и с недоверием, но и с сочувствием тоже. Пожилой дежурный, усатый, как морж в зоологическом саду, раз за разом спрашивал у растерявшейся девушки, может ли она быть совершенно уверена в том, что сидящие в карете люди были барышне Домогатской не знакомы, и она не уехала с ними по собственной воле.

– Может быть, она вас на помощь звала? – интересовался он, зная уж из Дуниных рассказов, как было дело. – Или отбивалась от них? Или после из кареты крикнула что-то?

– Да нет же, нет! – едва не плача от обиды и страха, отвечала Дуня. – Поймите ж, времени и возможности у нее не было…

– Ну, время крикнуть чего-нибудь у жертвы всегда есть, – рассудительно заметил пристав. – Не зарезали ж они ее сразу… Да и тогда какой-нето звук человек завсегда издаст. Я, поверьте, по опыту знаю…

Дуня чувствовала, как дрожь буквально пронизывает ее тело, и стискивала зубы до противного хруста, чтобы они не стучали друг об друга.

– Вы бы ехали сейчас домой, – сочувственно заметил полицейский. – Отдохнули б, чаю с мятой напились. Ночь же уже. Матушка ваша, наверное, теперь изводится, все глаза проглядела. Вот вы уж и успокойте ее. А там, глядишь, и подруга ваша объявится… Что ж, девицы нынче совсем свободных правил стали, отсюда и безобразия умножились… А не найдется, так мы ее искать станем, не извольте беспокоиться. И человек тот, которого возле чайной по башке-то шандарахнули, Бог даст, к завтрему в память придет, и чего-нето нам порасскажет. Глядишь, картина-то и прояснеет… Верьте, барышня Евдокия Матвеевна, моему полицейскому опыту: обыкновенно все ерунда какая-нибудь оказывается. Это вам нынче с испугу, да с устатку мнится: ах, черный плащ, ах, черная карета, ах разбойники! А поутру-то все и просветлеет, и обнаружится у вашей отчаянной приятельницы какое-нибудь романтическое приключение или уж жизненный скандал, к ведению полиции, увы! – никакого касательства не имеющий.

– Да, да, вы, быть может, правы, – убито пробормотала Дуня, понимая уже, что никто ночью Софи искать не станет. – Мне бы домой теперь…

– Не извольте беспокоится, барышня, – ласково откликнулся дежурный. – Сейчас извозчика найдем и все обозначим в лучшем виде…

Всю ночь Дуня и Мария Спиридоновна не спали, вскакивали с кроватей на малейший шум, бежали к двери или окну. Вдруг Софи возвернулась?

В домыслы дежурного полицейского Дуня не поверила ни на минуту. Какие романтические знакомые могли затащить Софи в карету?! Чушь и бред!

К утру стало окончательно ясно, что Софи попала в беду. Провожаемая причитаниями матери, Дуня, с синяками под глазами и запавшими висками, отправилась на конке в больницу. Почти ничего не соображая от волнения, как-то проработала первую половину дня.

– Что с вами, Дуняша? На вас лица нет! Не захворали ли сами? – заботливо спросил у девушки пожилой доктор Иван Гаврилович.

С трудом удерживаясь, чтоб не разрыдаться, Дуня прерывающимся голосом сказала, что, действительно, голова с утра раскалывается и вроде бы даже тошнит…

– Поноса не было? – деловито поинтересовался врач. – Рвоты?

– Н-нет, – запинаясь, ответила Дуня.

– Идите, немедленно идите домой! – твердо сказал Иван Гаврилович. – Выпейте чаю с медом и липовым цветом, накройтесь одеялом и хорошенько пропотейте. Инфекция с кишечным синдромом – это, знаете ли, милочка, штука коварная. Да что мне вам объяснять? Вы сами к медицине причастны. Но я – старше и опытнее. Поэтому, повторяю, мои рекомендации – немедленно домой!

– Спасибо, Иван Гаврилович! – не глядя в глаза, поклонилась Дуня и, скоро переодевшись, вышла из больницы, с удовольствием вдыхая морозный, пахнущий дымом (а не карболкой!) воздух.

Идти домой она не хотела. Увы! – никакой надежды на скорое возвращение Софи у нее не осталось. Людей не увозят ночью, насильно, в черной карете лишь для того, чтобы отпустить наутро – это Дуня прекрасно понимала. Но что ж теперь делать? К кому пойти?

Друзей и подруг Софи Дуня видела не раз (Софи сводила их для того, чтобы Дуня «развивалась»), но накоротке ни с кем не зналась, и где они квартируют, не имела представления. Да и как с ними говорить? Все они мало того, что были старше Дуни, образованнее и свободнее в привычках и разговоре, но и принадлежали к совершенно другому кругу. Сословный пиетет Мария Спиридоновна воспитала в дочери по полной программе еще в раннем детстве, и никакие усилия позднее присоединившейся к Дуниному воспитанию Софи не могли изменить этот аспект ее миропонимания. У каждого в этом мире свое место, и если тебе не случилось родиться аристократом, так нечего свою рожу на чужую колодку натягивать, так говорила Марья Спиридоновна (дочь сапожника), и Дуня была с нею по этому вопросу совершенно согласна. Исключение девушка делала лишь для Софи Домогатской, да и то с некоторыми оговорками (которых сама Софи, впрочем, никогда не замечала).

Внезапно Дуня вспомнила про брата Софи, Гришу Домогатского, который учился в Университете и напополам с товарищем за 25 рублей в месяц снимал комнату в пансионе неподалеку от Максимилиановской больницы. Пару раз Гриша заходил к ним, навещая Софи, и еще один раз они заходили к Грише с товарищем и вместе с молодыми людьми пили чай с плюшками. Бойкий Гриша весь вечер подтрунивал над робкой Дуней, а она смущалась и не могла толком произнести ни одного слова. Товарищ Гриши, широколицый Аркадий, показался ей тогда более милым и обстоятельным, чем нервный, порывистый Гриша, который, казалось, и минуты не мог просидеть спокойно. Со слов Софи и на основании собственных наблюдений, Дуня знала, что между братом и сестрой всего год разницы в возрасте и отношения между ними с детства теплые и короткие.

Надо идти к Грише! – решила Дуня. Уж он-то точно озаботится судьбой исчезнувшей сестры и придумает, что предпринять.

Хозяйка пансиона, белолицая и явно скучающая женщина лет сорока пяти, внимательно обсмотрела Дуню со всех сторон, расспросила, кто она и откуда (Дуня отвечала кратко, все более замыкаясь в себе), и лишь потом соизволила сообщить, что Григорий Павлович и Аркадий Петрович с утра ушли на занятия в Университет и обещались вернуться только поздно вечером.

Дуня закусила губу, но не дала хозяйке рассмотреть ее отчаяния.

Не очень представляя себе свои дальнейшие действия, девушка снова села на конку, забралась по лесенке на империал, опустилась на скамью и замерла, бездумно глядя на проплывающие мимо городские виды. На крутом подъеме к плашкоутному мосту у Зимнего дворца вагон остановился, прицепили дополнительно две лошади со своим кучером. Остановка, крик и свист вожатых (к ним по обычаю присоединилась публика, стоящая на площадке вагона), щелчки кнута и отчаянный звон колокола пробудили Дуню от забытья, и она поняла, что уже практически подъехала к зданию Двенадцати Коллегий, где помещался Университет. Что-то или кто-то внутри решил за нее.

Но как же попасть на территорию Университета? Наверняка туда нужен какой-то пропуск. Да и вообще – пускают ли женщин, ведь они студентками быть не могут?

У входа в длинное, известное каждому петербуржцу здание бывших петровских Коллегий было многолюдно. Студенты в черных двубортных шинелях и фуражках с синим околышем выходили из высоких застекленных дверей, прибывали пешком с набережной, подъезжали в экипажах, стояли поодиночке и группами, разговаривали. На Дуню никто не обращал внимания. Девушка сначала замешкалась, закусила губу (она всегда так делала, когда волновалась. Софи боролась с этой ее привычкой – некрасиво. Вспомнив о подруге, Дуня опять едва удержалась от слез). Потом решительно направилась к одинокому студенту с добрым, круглым лицом. Он стоял возле чугунной ограды, по-видимому поджидал кого-то и временами рассеянно листал конспект, поднося тетрадь близко к глазам.

– Простите! – сказала Дуня, остановившись перед ним и привлекая к себе внимание молодого человека. – Мне очень надо туда попасть (девушка указала пальцем на дверь), найти там одного студента, но я не знаю – как. Помогите мне, пожалуйста, это очень важно… Тут… сестра его в беду попала…Надо, чтоб он срочно узнал.

– Как фамилия коллеги? – спокойно спросил студент, доброжелательно оглядывая Дуню мягкими близорукими глазами.

– Домогатский, Григорий Павлович Домогатский, – быстро ответила Дуня.

– Не знаю такого, – подумав, с сожалением сказал студент. – Я на физико-математическом факультете учусь, а он, должно быть, на другом…

– Да, он праву обучается, – вспомнила Дуня.

– На юридическом, стало быть… Ну что ж… Чтобы попасть на территорию Университета, следует на входе предъявить матрикул, которого у вас, естественно, не имеется… Но не волнуйтесь, милая…

– Евдокия…

– Стало быть, не волнуйтесь, милая Евдокия… Любая задача имеет свое решение. Дело, как вы говорите, срочное, не терпящее отлагательства?

– Не терпящее! – энергично кивнула Дуня и улыбнулась впервые после исчезновения Софи в глубине кареты. Неизвестно почему она испытала вдруг безграничное доверие к близорукому, серьезному студенту.

– Ergo, мы сейчас станем вашу задачу решать. Стойте здесь и ждите, а я с коллегами переговорю.

Спустя пять минут Дуню окружили пятеро молодых людей с чистыми, серьезными лицами, задали два вопроса, вручили потертый кожаный портфель и объяснили ей порядок действий. По плану единственная Дунина задача заключалась в том, чтобы молча кивать и улыбаться. Она казалась девушке вполне посильной.

Пожилому швейцару на входе сообщили, что девушка – помощник фельдшера из Максимилиановской больницы, и по договоренности принесла экстраординарному профессору Николаеву потребные для его лекции препараты. И вот один из студентов естественнонаучного отделения физико-математического факультета специально послан профессором для того, чтобы встретить посланницу. Кроме того, профессор желал бы лично, без лишних посредников, сообщить девушке свои пожелания, касающиеся дальнейшего сотрудничества с больницей, каковое имеет целью процветание естественной науки с одной стороны и грядущее на этой основе облегчение страданий страждущих пациентов – с другой. Студенты говорили слаженно и столь замысловато, что у Дуни даже слегка закружилась голова. Швейцар-отставник тоже впечатлился внушительностью объяснений и пропустил Дуню на территорию Университета без всяческих дальнейших осложнений. В высоком вестибюле, по разные стороны которого размещались шинельная, химическая лаборатория и две широкие лестницы, устланные красной дорожкой и ведущие на второй этаж, студенты приняли у Дуни портфель, вежливо раскланялись, называя Дуню коллегой (все они уже знали, что ее работа в больнице – сущая правда), и отправились по своим делам, указав напоследок, где и как искать обучающихся на юридическом факультете.

Заглянув в гардеробную, где немолодой, но румяный сторож принимал у студентов шинели и тут же торговал за комиссию подержанными учебниками, пособиями и конспектами, девушка не без робости поднялась по мраморной лестнице на второй этаж.

Конец длиннющего коридора, проходящего через все здание, терялся в голубоватой дымке. Сам коридор был заставлен шкафами с книгами, стены завешаны объявлениями и расписаниями лекций. По коридору какими-то волнами ходила толпа одинаково одетых студентов. Стоял страшный шум, но Дуня, которая при иных обстоятельствах испугалась бы подобной обстановки до дрожи в коленях, нынче слишком волновалась за Софи и не думала о своих страхах. К тому же первая встреча с исполненными доброжелательства «коллегами» вдохновила ее настолько, что от присущей ей по конституции робости почти не осталось следа. Все же, чтобы слегка успокоиться и настроиться на дальнейшие действия, Дуня перевела дух, прочитала несколько объявлений, и, в числе прочего, узнала, что университетский яхт-клуб закрыл сезон, атлетическое общество, напротив, приглашает студентов из интересов собственного здоровья стать его действительными членами, а грузинское землячество назначает очередной сбор на 5 часов пополудни возле дверей 141 аудитории.

На поиски Гриши ушло не более получаса. Дуня уже почти без стеснения обращалась к студентам, выбирая тех, которые выглядели постарше и попроще. К ее удивлению, среди студентов в форменных тужурках встречались и совсем немолодые люди, даже с сединой на висках. Среди них были и умышленно небрежно одетые, с длинными волосами и кудлатыми бородами, в которых тоже пробивалась седина. Встречались и явные щеголи, в сюртуках на белой подкладке, со шпагой на боку. Всех означенных крайностей Дуня избегала, так как интуитивное понимание восточного понятия «срединного пути» было прочно усвоено ею буквально с молоком матери.

Все, к кому она обращалась, готовы были помочь серьезной, встревоженной девушке, и вскоре, сопровождаемая очередным доброхотом, из дверей одной из аудиторий чуть ли не бегом показалась знакомая фигура, вся сшитая из порывистых движений. Следом шел медленно улыбающийся Аркадий. Иным, знавшим Гришу недостаточно близко (в их число входила и Дуня), совершенно невозможно было бы представить себе молодого человека в состоянии покоя. Казалось, само его существование – суть движение, и стоит ему остановиться и опустить руки, как он попросту пропадет, растает в воздухе наподобие утреннего петербургского морока.

– Что ж? Что ж?! Мне сказали – сестра! Вы – Дуня, я помню! Ну, не молчите же! – речь Гриши, негромкая, скачущая, вся какая-то переменная, напоминала о несильных порывах прихотливого приморского ветра. – Что – Софи?! Я знаю, вы не стали б попусту! Ну скорее же!

– Софи пропала! – выпалила Дуня, торопясь вставить слово.

– Как пропала? Когда? При каких обстоятельствах? – несмотря на усилившуюся до шторма жестикуляцию, вопросы Гриши были точными и вполне осмысленными.

Буквально за пять минут Дуня рассказала все, что знала, включая разговор в полицейском участке. Спустя еще четверть часа Дуня, Гриша и присоединившийся к ним Аркадий ехали на извозчике в сторону Адмиралтейской части.

До пяти лет Софи сосала во сне большой палец и спала только и исключительно, свернувшись в плотный клубок и перекрестив голени. Старая нянька Федосья видела в этом непорядок, и потому каждый вечер разворачивала господское дитё, вынимала из рта покрасневший пальчик, вытягивала ручки и ножки, и снова укрывала Софи одеялом. Немедленно, прямо на глазах старухи, худенькое тельце опять сворачивалось в комок.

О непорядке Федосья докладывала барыне Наталье Андреевне. Барыня родила почти подряд троих детей (Софи, Гришу и Аннет), в результате чего имела расстроенные нервы, бинтовала грудь, лечилась от мигрени, непрерывно бранилась с мужем, кормилицами и прислугой, и слышать ничего о детях не желала. Впрочем, семейный доктор, почти непрерывно пользовавший слабенькую Аннет и саму Наталью Андреевну, как-то заглянул по ее просьбе к Софи, расспросил старую няньку, посмотрел образовавшуюся на пальчике кожистую мозоль, сделал козу подвижной, ясноглазой малышке, которая, как и младший брат-погодок, казалась ему удивительно живой и симпатичной. О результатах визита его расспросить забыли, и доктор сам, своим желанием, при случае растолковал Наталье Андреевне, что ничего страшного у Софи он не нашел, странная позиция, в которой любит спать ребенок, в точности повторяет позу, в которой зародыш находится в утробе матери, а в совокупности с сосанием пальца все это может означать, что малышке не хватает внимания и тепла.

– Значит, она ничем не больна? – уточнила Наталья Андреевна, внимательно выслушав врача.

– Очень здоровый ребенок, – подтвердил доктор. – Среди петербургских малышей редко такого встретишь.

– Ну и слава Богу! – вздохнула Наталья Андреевна. – А внимание пусть ей Федосья уделяет. За то ей и жалованье платят.

После пяти лет, когда Софи уже вовсю проказничала, неизменно привлекая к этому делу младшего брата, и бойко болтала по-русски и по-французски, ее существование наконец заметил отец, Павел Петрович.

Все и всегда говорили, что Софи удивительно похожа на него. Когда Софи пошел шестой год, он вдруг понял, что ему приятно это слышать. Павел Петрович полюбил разговаривать с ней, охотно читал ей немецкие сказки и стихи, купил смирного немолодого пони, и стал проводить со старшей дочерью достаточно много времени. Когда к Павлу Петровичу приходили гости, Софи бесстрашно заходила в кабинет, залезала к отцу на колени и сидела там, иногда вмешиваясь в разговор с неожиданными, часто смешными репликами.

В это же время Софи перестала сосать палец и стала спать обычным манером, на животе, вытянувшись под одеялом.

После смерти Павла Андреевича поза вернулась. Софи сама себе удивлялась, но только свернувшись под одеялом в плотный клубок и обхватив руками колени, она чувствовала себя в безопасности. Старенькая Федосья умерла, семейный доктор по-прежнему пользовал Домогатских, но с Софи практически не встречался, так как она по-прежнему ничем не болела. А больше и некому было рассказать ей о ее ранних детских привычках и рассеять недоумение. Впрочем, особенно задумываться о вещах, из которых не проистекало немедленных следствий, требующих каких-то действий, Софи не любила и не имела привычки. В Сибири и после возвращения из нее она спала так, как ей было удобно.

Теперь Софи проснулась оттого, что узкий щекотный лучик полз по ее правому веку, согревая глаз и правую же сторону носа. Софи чихнула, дернула головой и сразу уткнулась подбородком в колени, так, что лязгнули зубы. Колени были обтянуты подолом платья. В платье никто не ложится спать. Значит…

Софи разом вспомнила все, что с ней случилось, и плотнее, до хруста в переплетенных пальцах сжала кисти рук.

Где бы она ни очутилась и что бы ни произошло, нельзя показывать свой страх. Почему? Софи затруднилась бы ответить. Она просто знала, что так надо. Бедная Дуня! Как она, должно быть, напугалась, оставшись одна на улице, после того, как Софи увезли в неизвестном направлении. Думать о Дуне и тревожиться за ее состояние было проще и спокойнее, чем раздумывать о собственном положении и искать из него выход. Впрочем, как ни оттягивай этот момент, а просыпаться и вставать все равно придется.

Но отчего ж я заснула?

Софи осторожно покрутила носом, потом поднесла к лицу кисти рук. Запах почти выветрился, но все еще чувствовался. Эфир. Дуня как-то рассказывала ей, что в больнице его иногда используют для погружения пациента в бессознательное состояние, когда делают операции. Впрочем, эфир в этом отношении очень ненадежен, действует на всех по-разному, дает всякие неожиданные осложнения, и настойку опия по-прежнему применяют для обезболивания куда чаще.

Софи сначала села на кровати, а потом и встала, придерживаясь за спинку одной рукой. Голова слегка кружилась, ноги казались ватными, но в целом – самочувствие было вполне пристойным и никаких ужасных последствий действия эфира не наблюдалось. В комнате было темно и никого не было. Разбудивший Софи солнечный луч пробивался сквозь щель в закрытых ставнях.

В романах, которые Софи любила читать в детстве и ранней юности, обязательно кого-нибудь похищали или пленили. С тех пор она помнила, что, оказавшись в плену, романные герои очень любили подробно (страниц на пять) разглядывать место, в котором их заточили, замечая мельчайшие, зачастую самые неожиданные детали, вроде трещины на боку кувшина с водой или паучка, пробиравшегося среди соломинок подстилки. Впрочем, ни глиняных кувшинов, ни охапки соломы в месте, где очутилась Софи, не было и в помине. Обстановка в полутьме казалась (или на самом деле была?) богатой и изысканной, но Софи не собиралась ее разглядывать на манер романных героев. По ее мнению, человека, которого куда-то засунули против его воли, должны по настоящему интересовать только два предмета обстановки – дверь и окно.

Подойдя к двери, Софи подергала ее, убедилась, что она заперта, и начала стучать сначала кулаками, а потом и ногами. С двери посыпались кусочки белой и золотой краски. Никто не отозвался. Софи прислушалась. Откуда-то неслись звуки рояля и, кажется, пение. Играли Вагнера. Софи от рождения была немузыкальна, но Вагнера и немецкие марши любил Павел Петрович, а маменька, напротив, считала этого композитора слишком тяжеловесным и излишне напыщенным. Софи в пику Наталье Андреевне полагала, что музыка Вагнера ей близка. От ее стука в дверь игра на рояли не прекратилась. – «Что ж, – Софи пожала плечами. – Тем лучше для меня. Или хуже. Увидим.»

Она подождала еще немного, потом подняла изящную табуретку с изогнутыми ножками, подошла с ней к окну и ударила ножками по стеклу. Осколки посыпались на пол и между рамами почему-то не со звоном, а с тревожным шелестом. Не особенно заботясь о своих руках и понимая, что времени у нее не много, Софи обломила острые торчащие края, залезла на подоконник и потянулась к ставням. Они были заперты снаружи, что было возможно в одном-единственном случае: покои, в которых томилась Софи, находились на первом этаже. Софи снова подняла табуретку двумя руками и изо всех сил ударила в ставни, надеясь сбить задвижку, замок или хотя бы привлечь чье-нибудь внимание. Одновременно с ударами она пронзительно вопила:

– Спасите! Помогите! Режут! Убивают!

В дверном замке провернулся ключ, изогнутая бронзовая ручка наклонилась к полу. Софи, которая все время оглядывалась на дверь, заметила это, быстро отбежала от окна к двери, отошла в сторону и подняла табуретку над головой, намереваясь обрушить ее на голову тому, кто войдет.

Дверь распахнулась резко, как от сильного толчка, но никто не появился. Не расставаясь с табуреткой, Софи осторожно выглянула в темный коридор. Тут же сильные руки подхватили ее и куда-то поволокли. Софи выронила табуретку, но продолжала вопить и отбиваться. В промежутках между воплями она пыталась укусить или оцарапать мучителя, и по-видимому, достигала цели, потому что с его стороны раздавалось глухое шипение и еле слышные ругательства.

Глава 9

В которой читатель знакомится с обитателями коммуны на Рождественской, Туманов получает письмо от Недоброжелателя, а Софи обретает свободу с помощью бронзового кувшина

Коммуна располагалась в сером и мрачном доходном доме на 4й Рождественской улице. Вход из двора-колодца. Дородный пожилой дворник проводил Дуню и двух молодых людей явно неодобрительным взглядом. На лестнице пахло керосином, рыбьей требухой и пригоревшей пшенной кашей.

Последний, пятый этаж. Дверь не заперта. Две смежные комнаты с потертыми, кое-где ободранными обоями, прихожая с натоптанной осенней грязью и крохотная кухня. На столе, полу, полках – книги, журналы, стаканы, статистические листки, какие-то записи, сделанные разными подчерками. Две кровати, застеленные тонкими суконными одеялами. На одной из них сидит сутулая женщина с папиросой в руке и делала какие-то пометки в журнале. Волосы у нее давно немытые или больные, плотно зачесанные назад и стянутые на затылке.

Услышав вошедших, женщина подняла голову, отвела руку с папиросой и глядела со спокойным вопросом. Стало заметно, что она еще молода и у нее очень красивые глаза – темно-серые с синевой, переходящие в черноту по краям радужки.

Дуня не знала, что сказать, поэтому молчала. Гриша поморщился, потом натянул на лицо вежливую улыбку.

– Здравствуйте, Матрена. Можно ли мне Олю увидеть?

– Здравствуйте, – хором поздоровались Дуня и Аркадий.

Матрена кивнула, неторопливо отложила журнал, встала с кровати и всем по очереди, начиная с Дуни, протянула руку. Пальцы у Матрены были сухие и сильные.

– Оля спит. У нее ночью была встреча, – сообщила она, мотнув подбородком в сторону соседней комнаты, проход в которую был занавешен потертой плюшевой занавесью. – Если дело срочное, могу разбудить.

– К сожалению, да. Срочное, – Гриша склонил голову.

– Хорошо, сейчас разбужу, подождите здесь. Присаживайтесь. Семен! – крикнула она в сторону кухни. – Поставь самовар. И погляди: у нас, кажется, еще с вечера плюшки остались…

Невидимый Семен пробормотал что-то согласное и тут же чем-то загремел, должно быть, насыпая угля в самовар, Гриша сделал протестующий жест, но Матрена не обратила на него внимания и скрылась за занавеской.

Буквально через минуту из соседней комнаты появилась Оля. В лице ее не было ничего сонного, помятого, раскрытого. Казалось, она спала вполглаза и стоя, как боевой конь.

– Гриша! – удивилась она. – Здравствуйте все! Вы, кажется, Евдокия? Простите… Мы не представлены. Аркадий? Очень приятно. Чем обязаны?

– Ольга! – одернула подругу Матрена. – Чего ты опять антимонии разводишь? Чай, не на приеме. Не надо этого людям. Садитесь, говорю, все, где место найдете, сейчас чай будем пить…

– Благодарю, Матрена, но на чай совершенно нет времени, – решительно отказался Гриша, понимая уже, что поговорить с Олей наедине не удастся. – Софи пропала, похищена вчера невесть кем. Она с вами накоротке или нет, мне не докладывает. Я теперь пришел на всякий случай узнать: не от ваших ли дел все идет…

– Софи похищена?! – Матрена удивленно и вроде бы даже слегка пренебрежительно подняла широкие брови. – Что за романический бред?! Кому это надо? Когда? Как?

Услышав про черную карету и человека в маске и черном плаще, она нервически захохотала и потянулась за папиросой. Гриша сжал кулаки, у Дуни на глаза навернулись слезы.

– Ежели все это правда, надо искать среди артистов, балаганщиков, прочей им подобной шушеры, – отсмеявшись и закурив, сказала Матрена. – Есть у нее такие знакомые? – и сама же себе ответила. – Не слыхала ни разу. Впрочем, у нашей Софи вполне могли возникнуть какие-нибудь идеи… Например, описать в следующем романе жизнь циркачей. А отсюда уже рукой подать…

Оля все это время молчала, комкая на груди платок, и все бледнела, покрываясь уже какой-то неживой, известочной желтизной. Дуня смотрела на нее с тревогой, в голове ее сменяли друг друга медицинские диагнозы.

– Я знаю этого циркача! – вдруг горячо воскликнула Оля. – И это я во всем виновата! Я! Я обещала ему, но как-то не складывалось все. А он… Он не захотел больше ждать! И я не сказала Софи, чтобы она… Он на все способен! Едем! Едем сейчас же!

Девушка пошатнулась и вынуждена была схватиться за железную спинку кровати. Дуня сделала шаг вперед, чтобы при надобности поддержать ее. Матрена нахмурилась.

– В чем ты виновата? Кому ты обещала? Что? Что вообще за история между тобой и Софи?

– Машенька, прости, я тебе потом все объясню. Сейчас вовсе времени нет. Едемте, господа! Едемте, Евдокия!

Оля оттолкнулась от кровати и почти бегом бросилась к выходу, едва не столкнувшись в дверях с Семеном, который нес из кухни готовый самовар.

Ничего не понимающие Гриша, Дуня и Аркадий последовали за ней. Напоследок Дуня вежливо улыбнулась Матрене и поздоровалась с Семеном. Семен, большеногий и большерукий, в синей студенческой тужурке, поставил самовар на пороге и проводил всех изумленным взглядом.

– Не можно, милостивые барышни и господа студенты. Никак не можно-с!

Швейцар Мартынов стоял на пути молодых людей, тупой и нерушимый, как старый, но еще крепкий бастион.

Гриша и Аркадий старались сдерживаться, что-то объясняли, Дуня ошеломленно молчала (со вчерашнего вечера она чувствовала себя героиней идиотской оперетты, и все, кому она рассказывала о происшествии, начиная с полицейского в участке и кончая сутулой Матреной, только утверждали ее в этом ощущении), а вот Оля, которая отчего-то полагала себя виноватой в случившемся, разбушевалась неожиданно для всех:

– Я пойду в полицию, вашего Туманова арестуют! И вам не советую его покрывать! Он, если желаете знать, похитил девицу дворянского звания, и даром ему это не пройдет! Самодур! Если хоть волос с головы Софи упадет, никакие деньги тебе не помогут! Найдется управа!

Отставной унтер наливался кирпичным цветом, беспомощно поглядывал на молодых людей в университетских шинелях, безуспешно ожидая хоть какого разъяснения разразившегося скандала. Хотя именно он должен был принять решение, его мозги положительно не справлялись с ситуацией. Студенты. Девица явно из господ, и, кажется, даже где-то виденная. В чем-то обвиняет… Кого? Хозяина? Он кого-то увез, украл? Ее? Да нет, не может того быть, вот же она стоит… Кого-то еще? Девицу? Но зачем хозяину кого-то красть, когда они сами к нему десятками липнут… Не может того быть, потому что не может быть никогда. Тогда что ж? Ошибка? Скорее всего. Так и надо сказать.

– Того, что вы говорите, не может быть! – внушительно сказал швейцар Мартынов и в подтверждение своих слов погладил бороду. – Здесь какая-то ошибка вышла. Хозяин наш к девицам и бабам, можно сказать, равнодушен, а вот они к нему – как раз нет. Да и в заведении его сейчас нету, так что вы здесь напрасно время теряете. Идите и поищите свою пропажу в ином месте. У нас – нипочем не выгорит.

– Я буду говорить лично с Тумановым, даже если мне понадобится для этого сейчас вас убить, – непримиримо сказала Оля и поджала губы. – Лучше пропустите.

Отставной измайловец, который никогда не бледнел даже под ураганной картечью в самых кровопролитных сражениях, почувствовал, как кровь внезапно отлила от лица и скопилась в комок где-то посередине горла.

Что делать?!!

От дальнейших страданий швейцара избавил тумановский лакей Федька.

– Чего тут у тебя, дядька Степан? Что за сбор? – удивился он, выныривая откуда-то из бокового хода. Со стороны Мартынов походил на медведя, отбивающегося от своры пуделей.

– Да вот, – с трудом проталкивая слова через внезапно сузившееся горло, сказал Мартынов. – Молодые господа хозяина требуют. Какие-то у их к нему претензии дурацкие…

– Так и пусти! – легко разрешил Федька. – Михал Михалыч нынче в сплине пьет, и портьеры на веревки режет. Может, они хоть его отвлекут…

Оля, Гриша и Аркадий узрели в словах лохматого Федьки нежданную поддержку своим замыслам и приободрились. Дуня, которая мыслила логичнее остальных, напротив, пригорюнилась. Если неведомый ей Туманов напивается и режет занавески, значит у него теперь явно нет других, более веселых занятий. Если бы предположение Оли оказалось верным, и именно он увез Софи для каких-то своих целей, то уж что-что, а сплин бы ему сейчас не грозил – в этом Дуня была твердо уверена.

– Проси!

Когда Федька распахнул двери в хозяйские покои, молодые люди не смогли сдержать изумленных вздохов, а Оля, которая побывала тут совсем недавно и имела возможность сравнивать, судорожно всхлипнула.

Казалось, что по комнатам пронеслась стая бешеных обезьян, уродуя, разбивая и разрывая все попадающееся под руку, от пола до потолка.

Сам Туманов сидел на полу и сосредоточенно, помогая себе зубами и ножом, отрезал длинную полосу от фиолетово-красного ковра. Рядом с ним стояла почти пустая бутылка хорошей водки и лежала надкушенная четвертушка ситного дешевого хлеба.

– Ковер-то зачем, Михал Михалыч? – укоризненно покачал головой Федька. – Чем ковер-то помешал?

– Поди вон! – равнодушно ответил Туманов. – Убью… – тут его взгляд сосредоточился на новых посетителях. – А, Ольга! Кто это с тобой? Зачем они? А где Софья? Не пошла? Ну что ж поделать. Но уговор остался: пока Софью не приведешь, денег на революцию не дам. Ни-ни! – Туманов глянул мутными глазами и погрозил пальцем.

Гриша, Аркадий и Дуня смотрели дикими глазами, абсолютно ничего не понимая в происходящем, Федька огорченно сопел позади них.

Оля, осторожно переступая через осколки и обрывки, прошла вперед и остановилась прямо перед сидящим Тумановым (он подобрал под себя ноги и глянул на нее с некоторой заинтересованностью).

– Это я у вас желаю спросить: где Софи?! – с места в карьер начала Оля. – Сознайтесь, вы, пьяная скотина, мешок с деньгами, вообразивший из себя неизвестно что, похитили ее, но у вас ничего не вышло, и вот теперь… Где она?!! Что вы с ней сделали?!! Признавайтесь, или я немедленно иду в полицию!

– Я похитил Софи?! – Туманов неожиданно легко вскочил на ноги. Все в комнате, даже стоящие у двери, отшатнулись на шаг назад, настолько много места он сразу занял. – Что ты несешь, Ольга? Ты сошла с ума? Где Софи?!

– Я не знаю, – Оля опустила глаза и неожиданно картинно заломила руки. Ей, как и всем остальным, стало окончательно ясно, что Туманов не притворяется, и к пропаже Софи он не имеет никакого отношения.

– Расскажи все! – потребовал он. – Хотя… Подожди! Федька, принеси воды. Ведро, как положено!

Расшвыряв кучу обломков и отыскав в ней погнутый медный таз, Туманов водрузил его на кровать (другой целой мебели в комнатах на первый взгляд не было). Федька принес ведро, оставил его на пороге и тут же скрылся с глаз от греха подальше. Туманов усмехнулся, повел налитыми кровью глазами, сунул ведро в руки оторопевшего Аркадия, а сам склонился над тазом, придерживаясь рукой за кровать.

– Лей сюда! – свободной рукой он показал на шею и взлохмаченный затылок.

Аркадий зачем-то заглянул в ведро. На поверхности воды, по кругу, словно гоняясь друг за другом, плавали мелкие льдинки.

– Лей, тебе говорят! – рявкнул Туманов.

Аркадий зажмурился и стал лить воду на голову Туманова. Туманов стонал, вертел головой. Ледяная вода проливалась ему за шиворот, на пол и на кровать. У Гриши отвисла челюсть, Дуня прислонилась к ободранной стене, Оля уже успокоилась и смотрела на действие с одобрением и надеждой.

В момент, когда вода кончилась, Аркадий поставил на пол пустое ведро, а Туманов по-звериному отряхивался (брызги летели на всех присутствовавших), в комнате опять появился Федька с тревожным и хмурым лицом. В руках он держал запечатанный конверт.

– Вот, Михал Михалыч, извините, что побеспокоил, – растеряно перебегая глазами с одного посетителя на другого, сказал он. – Мартынову только что какой-то оборвыш для вас передал. Сказал, срочной важности, беги мол, скорее, хозяин тебя наградит… Мартынов мне отдал…Да вот…Как-то тревожно все, Михал Михалыч! – решился Федька. – Поверьте мне, я ету гадость нутром чую! Вам бы оберечься теперь…

– Давай сюда! – нетерпеливо сказал Туманов, обтирая мокрые руки об штаны.

Он разорвал конверт, развернул лист дорогой голубоватой бумаги, стал медленно читать, шевеля толстыми губами.

Прочитав, Туманов отбросил письмо, выругался так, что Оля с Дуней присели, и со всего размаху ударил кулаком по ближайшей стене. Стена задрожала, а на костяшках разбитой руки почти сразу же выступила кровь.

Аркадий, которого трудно было смутить ругательствами или иным выражением эмоций, присел и осторожно поднял злополучный листок. Взглянул на Туманова. Тот кивнул. Лицо его, и без того асимметричное и изуродованное шрамами, теперь ужасно кривилось, как будто бы по нему судорогами пробегали нестерпимо страшные мысли.

– Читайте вслух! – велела Аркадию Оля.

«Туманов!

У вас нет ни имени, ни родины, ни семьи. Поэтому вы, в сущности, ничего не потеряете, если немедленно и навсегда покинете Петербург и, желательно, Россию. Все ваши предприятия вы сможете достаточно быстро превратить в капитал и получить деньгами в той стране, которую вы изберете для своего постоянного местожительства. Кроме того, в следующем письме я попрошу вас оставить в условленном месте все накопленные вами грязные сведения и материалы, с помощью которых вы держите в страхе добрую половину нашего, так называемого, высшего света. Понятно, что в изгнании, в которое вы удалитесь добровольно, они вам не понадобятся. Что касается меня, то я после приму решение. Может быть, я их уничтожу, а может быть, и нет…

Если вы прямо сейчас начнете действовать, то я, со своей стороны, могу вам твердо обещать, что с девицей Домогатской и другой, известной вам особой, не случится абсолютно ничего дурного. В противном же случае (если вы будете тянуть время или, паче чаяния, обратитесь в полицию), исход может произойти в ближайшее время и самый печальный. Решайтесь скорее и возвращайтесь в тот туман, из которого вы когда-то возникли, не принеся никому ни счастья, ни радости, а только одни тревоги, страх и разочарование.

не уважающий вас Недоброжелатель»

– То есть ее действительно похитили, – медленно сказала Оля. – И похитили из-за вас.

– Да, – подтвердил Туманов. Со стороны казалось, что он уже умер, и теперь за него говорит кто-то другой, вселившийся по случаю в обездушенное тело.

– И что же теперь? Что же теперь будет? Что вы делать станете? Надо же что-то делать! – закричал Гриша, до которого медленно, но верно доходил ужас произошедшего. – Он, этот… он пишет, что в полицию нельзя! Но почему? Почему Софи – с вами, из-за вас? Кто вы вообще такой?!

– А вы кто такой?

– Я – ее брат, Григорий Домогатский!

– Вон оно как… Брат, значит… – протянул Туманов, явно размышляя о чем-то другом.

– Но что же?! Как же будет?! – снова закричал Гриша, подбежал к Туманову, потянул его за рукав. – Кто этот человек? Чего он от вас хочет?

– Ты слышал, – устало откликнулся Туманов. – Кто он и почему – об этом я не больше тебя знаю… Кстати, Ольга, взгляни на письмо… Ты… – он указал пальцем на Аркадия. – Отдай ей… Явно из ваших, из благородных, писал. Может, по подчерку признаешь?

Оля серьезно и внимательно изучила листок, потом покачала головой.

– Нет, я этой руки не знаю. Но можно было бы спросить…

– Нельзя! – Туманов резко мотнул головой. – Видала, чего в цидульке сказано? Хужее можно наделать…

Оля удивленно подняла брови. Перепады в речи Туманова обескураживали ее, как и многих других. С непривычки она просто не могла решить, что обозначают переходы, и как на это следует реагировать. В конце концов, решила не реагировать никак.

– Но что же вы намерены делать? – продолжала она. – Это же нельзя так оставить. Он, чего доброго, убьет Софи…

– Молчи! – прошипел Туманов. – Молчи, Ольга! Не будет этого!

– Почему не будет? Что вы сделаете?

– Сделаю, как он хочет, – просто сказал Туманов.

– То есть – как?! – изумился Гриша. – Вот по его слову все продадите и уедете из России? Прямо сейчас?

– Прямо сейчас, – кивнул Туманов. – Федька! Где ты там прячешься? Найди Иннокентия, позови ко мне. И пошли кого-нибудь к Лукьянову в порт, к Измайлову на мануфактуру, ну и к остальным… Понимаешь, небось, о чем я. Пусть бросают к чертям собачьим все дела и срочно сюда едут…

Федька ушел, постанывая сквозь зубы и безнадежно качая головой. Трудно сказать, что он понял из произошедшего, но понятое ему страшно не понравилось – это было всякому ясно.

– Но как же так… – от бескрайнего изумления Олины глаза сделались почти совсем белыми. – Так же нельзя… Сразу… Можно, наверное, что-то попытаться… Вы же себя…

– Почему нельзя? – пожал плечами Туманов. – Рассуди сама. В любой стране с деньгами жить можно. Значит, и я жить буду. А если с Софьей или с Саджун что, мне только одна дорога останется – в петлю. Жизни нет. Так что свою выгоду я блюду, не волнуйся… А вы теперь идите отсюда. Адрес какой на бумажке напишите, оставьте. Я, как все будет готово, извещу вас… Идите!

Туманов покопался в куче обрывков, достал что-то оттуда и из кармана, снова сел на пол и принялся вертеть в чем-то с равномерным щелканьем, глядя прямо перед собой. Опять стало видно, что он тяжело пьян.

Гриша, не в силах смириться, порывался сказать или сделать что-то еще, но здравомыслящий Аркадий потянул его за рукав. Дуня последовала за молодыми людьми. Уже на пороге она не выдержала, обернулась и вздрогнула от испуга. Вслед им к двери, смешно переваливаясь, бежали друг за другом четыре механических мопсика. Пятый, по-видимому, был неисправен. Он качался, загребал правой передней лапкой и норовил свернуть к окну. Туманов смотрел на Дуню и криво усмехался.

– Господи, какой бред! – прошептала Дуня и прижала ладони к загоревшимся щекам. Ей стало окончательно ясно, что на опереточной сцене появился главный герой. Но легче от этого почему-то не становилось.

В этой комнате не было окон и горела всего одна свеча, в угловом подсвечнике, приделанном к стене. Тонко и приятно пахло песком и картошкой. От сквозняка пламя свечи металось вместе с тенями и не давало рассмотреть человека, сидящего в кресле, вполоборота к Софи. «Так, надо полагать, и задумано, – решила Софи. – Но что ж здесь? Погреб, что ли?»

Впрочем, для погреба обстановка была, пожалуй, слишком роскошной. Сама Софи помещалась на небольшом диванчике, рядом с ней, на столике с инкрустацией, составленной из разных пород дерева, стояло ведерко с шампанским и ваза на ножке, полная каких-то фруктов.

– Желаете шампанского, Софья Павловна? – шепотом спросил человек, сидящий в кресле, и желающий казаться расслабленным и равнодушным. Несмотря на это, Софи физически ощущала его напряжение. – Или прикажете чего-нибудь более существенного подать?

– Да пошли вы подале со своим шампанским! – сказала Софи. – Выпустите меня отсюда, а не то, видит Бог, пожалеете!

– Помилуйте, царевна, вот этого я как раз сделать не могу. Как только смогу, отпущу немедля, хотя и буду жалеть и тосковать о времени, проведенном в вашем очаровательном обществе…

– А чего вы шипите-то? Чтоб голос не узнала? Мы с вами разве знакомы? – спросила Софи и добавила с надеждой. – А признайтесь честно: я вам хоть немного-то рожу покорябала? Здесь или в карете?

– Здесь был не я, а мой слуга, – в шепоте явственно послышалась улыбка. – А в карете… Да, пока сознание вас не покинуло, вы сражались, как львица. Если ваш вопрос, это тактическая хитрость, предпринятая в целях грядущего опознания, то спешу сообщить: на моей правой ладони остался существенный след ваших жемчужных зубок, царевна… Единственная беда в том, что вы никак не можете проверить, правду ли я сейчас сказал… Да… Отвечая на ваш вопрос, могу сказать, что мы с вами доселе знакомы накоротке не были, хотя случайной встречи исключить никак невозможно. Впрочем, вы, насколько я о вашей жизни осведомлен, последние лет пять вращались в иных кругах…

– Да бросьте вы из себя светского льва корчить! – пренебрежительно усмехнулась Софи. – Судя по всему, вы – актеришка, которого наняли за рубль в ближайшем балагане для разыгрывания этой дурацкой комедии. И перестаньте меня царевной называть! Я только понять не могу: в чем же смысл?

– При всем желании, поверьте, царевна, не имею сейчас возможности разъяснить вам все тонкости происходящего. Виновника вашего нынешнего положения, впрочем, могу назвать не колеблясь…

– Даже так? Назовите ж!

– Туманов Михаил Михайлович. Говорит ли вам что-нибудь это имя?

– Вот черт! – выругалась Софи и в бешенстве стукнула кулаком по ладони. – Чего еще от меня надо этому умалишенному идиоту? И зачем он нанял вас? Где он? Почему ж не явился самолично полюбоваться на мое унижение? Неужто стесняется?

– Меня, Софья Павловна, никто не нанимал, уж тем паче – Туманов! – шепот стал громче и в нем послышалась что-то вроде оскорбленной гордости. – И теперь вы находитесь здесь по моей, именно моей воле.

– Причем же тогда Михаил? – обескуражено спросила Софи.

Ответа не последовало. Следовательно, ей была предоставлена возможность сколько угодно гадать о том, как именно Туманов связан в фигурой в кресле и ее таинственным похищением. Впрочем, пока собеседник имелся в наличии, Софи вовсе не собиралась гордо молчать. Она потянулась к вазе, взяла сочную на вид грушу и надкусила ее.

– Когда вы меня отпустите? Знайте, меня будут искать. Уже, скорее всего, ищут. Обратятся в полицию…

– Пускай. Все следы надежно скрыты… Время вашего заточения напрямую зависит от действий все того же Туманова…

– А! Так вы его шантажируете! – догадалась Софи. – Но почему же – мной?! Это же кромешная глупость с вашей стороны! Поверьте мне, все ваши расчеты, это ужасная ошибка. При нашей последней встрече я его оскорбила, если его вообще возможно оскорбить. Ради меня он не пошевельнет и пальцем, наоборот, пожалуй, будет рад, узнав, в какое затруднительное и унизительное положение я попала…

– Вы теперь чувствуете себя униженной, царевна? Отчего? – быстро прошептал человек в кресле, словно не услышав соображений Софи, касающихся Туманова. – Я могу сейчас сделать для вас что-то еще?

– Отпустите меня! – с сердцем сказала Софи.

– Кроме этого?

Софи задумалась. Надо было как-то выбираться отсюда. Надеяться на расторопность полиции, милость Туманова или этого странного, похожего на призрака господина явно не приходилось. Его план, в чем бы он не заключался – это план дурака, не понимающего элементарных связей между вещами. Все ли у него в порядке с головой? И как он поведет себя, когда поймет, что Туманов вовсе не собирается играть по его правилам? Не лишится ли окончательно ума? Софи вовсе не улыбалось проверять это на своей шкуре. Но каков же мерзавец Туманов! И как права была Элен Головнина, когда советовала Софи держаться от него на расстоянии не меньше версты!

Поразмыслив еще над своим положением (человек в кресле терпеливо ждал), Софи намеренно неаккуратно доела грушу и брезгливо потрясла в воздухе испачканными в соке, липкими пальцами.

– Мне плохо! – капризно сказала она. – Я чувствую себя грязной. И хочу писать.

Незнакомец поднялся с кресла. Софи тут же отметила, что он высок и хорошо сложен.

– Я сейчас распоряжусь, вам принесут горшок и кувшин с водой.

– Мне этого мало! – Софи постаралась, чтобы в голосе отчетливо прозвенели близкие слезы. Особенно стараться, кстати, и не пришлось. – Я спала в одежде, провоняла вашим дурацким эфиром, а теперь еще и вся вымазалась в вашей дурацкой груше и ко всему прилипаю! У меня волосы свалялись, как у дворняжки. Вы отобрали у меня мой ридикюль…

– Там был пистолет, я не мог… – осторожно вставил незнакомец.

– Ну и забрали бы себе этот дурацкий пистолет, коли так меня боитесь! – продолжала бушевать Софи. – Или вы думаете, что я могу убить вас и ваших слуг гребешком?! Я хочу ванну, и мыло, и простынку, и полотенце! Есть в вашей картошкиной дыре ванна или нет?!

– Ванна есть, – в замешательстве прошептал черный призрак. – Но в имении сейчас нет женской прислуги и никто не сможет…

«Ага, в имении! – тут же отметила Софи. – Значит, вначале я действительно была на первом этаже. Вероятно, это полузаброшенный, закрытый на зиму загородный дом. Где-то недалеко хранятся запасы картошки. Садовник, сторож, какой-нибудь отставной солдат… Всем им крайне легко заткнуть рот…»

– Мне не нужна прислуга, чтобы принять ванну! – с намеренной резкостью сказала Софи. – Я не светская барыня, а учительница в земстве. Вы позабыли или не знали? Велите вашему слуге нагреть воду, дайте мне мыло и полотенце и проводите меня туда. После можете стоять у двери и караулить с моим пистолетом, если боитесь, что я голышом куда-нибудь от вас убегу.

– Довольно, довольно, царевна! Я полностью вами уничтожен! – незнакомец поднял руки и рассмеялся. Софи постаралась запомнить его смех – мягкий, белый и словно обволакивающий. Похожий на молочный кисель – решила Софи, ибо льстить своему похитителю она не собиралась ни в какой мере. – Сейчас вам приготовят ванну, и я лично без всякого пистолета сопровожу вас туда. Но после, увы, вам снова придется вернуться в место вашего печального заточения…

– Это мы еще посмотрим! – пробормотала Софи себе под нос.

Горячая вода, в которую расторопный слуга (или сам незнакомец?) добавил пахучего хвойного экстракта, на какой-то момент лишила измученную Софи сил и желания что-либо делать. Хотелось просто лежать, расслабившись, и дышать восхитительным паром, пахнущим елками и Рождеством.

«А вот расслабляться-то тебе, милочка, как раз и нельзя!» – сама себе сказала Софи, наклонилась, как будто для того, чтобы еще раз выполоскать волосы, и внимательно осмотрелась вокруг. Она почти не сомневалась, что оставшийся в прихожей незнакомец подглядывает за ней, но вопиющая неприличность этого подглядывания почему-то вовсе ее не трогала. «Не это сейчас важно! – так объяснила себе Софи. – Об этом потом подумаю, на досуге. Но что ж теперь? Одежду мою этот негодяй куда-то унес. Не доверяет. Правильно, между прочим, делает. Вот ридикюль мой на скамейке лежит, гребень, мыло, рушник, простыни… Этого всего мало… Кувшин! Тяжелый, старинный, медный. Или даже бронзовый? Это не важно… Главное, не торопиться и чтоб все получалось натурально… Откуда ж мне такой натуральности взять?… Жить захочешь, возьмешь откуда надо! Сама дура, лет много, а ума нет, влезаешь во что ни попадя. Предупреждали же тебя умные люди… Ну ладно… Допустим… Это у меня получится… А что ж дальше будет? А дальше, как нянюшка говорила, что-нибудь да будет, потому что никогда не бывает так, чтоб ничего не было…»

Софи взяла губку, приподнялась в ванной и неловко изогнулась, пытаясь потереть спину. Нахмурилась и болезненно застонала. Потом закрыла ладонями лицо, сгорбилась и приняла позу отчаяния.

– Софья Павловна! Царевна! – послышался от двери уже знакомый шепот. – Что-то не так?

– А что может быть так?! Я вся избита и изломана вашим дурацким похищением! – зло сказала Софи, не отрывая рук от лица. – Вот, сами поглядите – здесь синяк и здесь! Я вовсе не белоручка, поверьте, но теперь даже намылиться как следует не могу, так все болит и ноет. И вы, вы во всем виноваты!

– Я виноват, царевна! – покорно кивнул незнакомец. – Но что ж мне теперь сделать?

– Чего, чего! Он еще спрашивает! Нельзя же быть таким тупоумным! Вы же сказали – служанок здесь нет, значит – помогите мне сами!

– Вы хотите, чтоб я прислуживал вам? Здесь, сейчас? – шепот стал хриплым, а Софи почувствовала, как у нее от напряжения дрожат руки и подбородок.

– Конечно! Авось не развалитесь на части от такой работы. Идите сюда!.. Ну и дурацкий же у вас вид в этой маске!.. Да не бойтесь вы, не буду я ее срывать! Держите теперь губку и мыло, мыльте там, где мне не достать, а водой из кувшина я сама обольюсь… Ну же, давайте!

Мыльная губка осторожно прикоснулась к распаренной коже, каштановая макушка склонилась к плечу Софи. Девушка с трудом подняла кувшин вверх на вытянутых руках и что было сил опустила его на голову похитителя.

Не издав ни звука, незнакомец рухнул на вымощенный камнем пол, по пути еще ударившись лбом об бортик ванной. Софи вскочила в ванной, закусила зубами мякоть руки, чтоб не завизжать от внезапно разрядившегося напряжения, и быстро огляделась. Сколько у нее было времени, где теперь находились слуги незнакомца и сколько их было, она не знала. Единственное, что она понимала наверняка: нельзя терять ни мгновения. Самой большой проблемой оставалась одежда. Искать ее – неоправданный риск, решила Софи, быстро завернулась в две имеющиеся простыни, навертела на голову тюрбан из полотенца. Стараясь не глядеть на распростертого на полу незнакомца (а вдруг я его убила?!), Софи побежала к двери. К счастью, ее сапожки стояли у самого порога. Открыть окно было делом нескольких секунд.

Небольшая усадьба казалась давно и окончательно вымершей. За голым садом расстилались укрытые туманом поля. Справа виднелась дорога и деревенька из полутора десятков домов. Где-то вдалеке лениво брехала собака.

Спрыгнув с подоконника на размякшую после недавней оттепели клумбу, Софи даже не почувствовала холода.

В тот же день к вечеру, во время долгих и нудных, как зубная боль, петербургских сумерек, в незапертую дверь коммуны на Рождественской неделикатно постучался хмурый, как сами сумерки, дворник.

– Входите ж! Не заперто! – раздраженно откликнулась Матрена.

В помещении коммуны было ветрено и неспокойно. Оля, ритмически топоча, бегала по комнатам, как некрупный, но опасный зверь, запертый в клетку в зверинце. Студент-естественник Семен для успокоения пытался провести с Олей сеанс животного магнетизма, но, по его собственным словам, едва не оказался покусан. Двое других членов коммуны – Сергей, студент Политехнического института, и Кирилл, молодой мастер с верфей, мало посвященные в происходящее, жались по углам и стреляли оттуда опасливыми взглядами. Дуня была отправлена домой, обихаживать мать, а Гриша и Аркадий – в городские больницы, искать вступившегося за девушек русобородого богатыря, в котором Оля по рассказу Дуни опознала Калину Касторского. Матрена же безуспешно пыталась успокоить Олю, взывая к рацио, и объясняя, что для скорейшего освобождения Софи делается теперь абсолютно все возможное.

– Там баба на извозчике приехала, – объяснил свой визит дворник. – Говорит, вы сейчас заплатите… Сомневаюсь я… Может, городового позвать?

– Какая баба? Почему? – удивилась Матрена.

– Я сбегаю, погляжу, – немедленно отозвалась Оля, одновременно натягивая пальто и влезая в калоши. – Не надо городового.

Под немыслимым, серым и грязным, обмахрившимся по краям платком, горели неистовые глаза Софи Домогатской. Оля ахнула и несмотря на то, что ненавидела всяческие сантименты, обхватила подругу обеими руками, плача от облегчения и морщась от затхлого, нечистого запаха, который издавали надетые на Софи лохмотья.

– Платить теперь будете или как? – спросил извозчик, свешиваясь с козел. Видно было, что ни одна из воссоединившихся подруг не вызывала его доверия.

Дворник смотрел в сторону и цыкал зубом.

– Конечно, конечно, сейчас, сейчас! – заторопилась Оля. – Сколько надо?

– Ну что я вам теперь скажу… Издаля ехали-то! – ванька облегченно вздохнул и степенно принялся набивать цену.

Наверху, в коммуне Софи обступили все сразу и, перебивая друг друга, начали задавать вопросы. Софи крутила головой и пошатывалась от усталости. Матрена, поглядев на это, решительно разогнала всех по углам, Кирилла отправила в ближайшую булочную за выпечкой, а Софи уложила на собственную постель, которая представляла собой три доски, укрытые под простынею тощим солдатским пледом. Софи с наслаждением вытянулась, кивком поблагодарила Матрену и сказала спокойным, слегка хрипловатым голосом:

– Я все после скажу, только чаю горячего дайте. В горле свербит.

– У Софьи Павловны нервический шок от пережитого может развиться, – вступил Семен. – Надо магнетический сеанс для разрядки…

– Ты только подойди к Софи со своим магнетизмом! – пригрозила Семену уже слегка опомнившаяся Оля. – Иди лучше к самовару. Это у тебя лучше всего получается.

– Во-первых, Софи надо переодеться, – сказала Матрена. – Твое, Оля, ей, пожалуй, мало будет. Вот у меня где-то здесь кофта была и юбка… Господа, отвернитесь! – Матрена встала на колени и зашарила под кроватью, пытаясь ухватить ящик с одеждой.

Софи, не вставая с кровати, быстро стащила с себя лохмотья, свернула их и ловко забросила в угол.

Матрена копалась в ящике, а Оля изумленно округлила глаза.

– На тебе нет белья…

– Мне бы рубашку еще и чулки! – просительно глядя на Олю, сказала Софи. Видно было, что пополнение гардероба из запасов Матрены не приводит ее в восторг.

– Сейчас, сейчас! Но Софи… Что же это…

– Я убежала прямо из ванной, завернувшись в простыню, – усмехаясь, объяснила Софи. – Потом, в деревне, на две простыни с кружевами и полотенце с вышивкой выменяла вот это… Я полагаю, хозяйка внакладе не осталась… После я думала: куда ж поехать? Самое надежное было бы к себе, под Лугу. Но нет денег, да и в этом наряде… Явиться к Элен? Она, конечно, все поймет и сделает как надо, но сколько же маеты и суматохи… К тому же не хотелось делать ей компрометацию от домашних. Васечка ее, вы знаете, не особенно мой нынешний образ жизни одобряет… К Дуне я попросту побоялась ехать. Вдруг ее адрес им известен и они меня там уж ждут…

– Господи! Но кто же они?!

– Не знаю, – Софи пожала плечами и накрутила на палец локон. – Я отчетливо видела одного. Он был в маске, вел себя вполне прилично, а в конце получил кувшином по голове…

Оля, ахая, подбирала в коробке из-под шляпы пару чулок, а Матрена заворожено глядела на длинное узкое тело Софи, распростертое на ее постели. У Софи была не слишком развитая грудь и изумительно белая и чистая кожа.

– Единственное, что я успела понять, – продолжала Софи, натянув через голову рубашку (Матрена сглотнула слюну и выдохнула большую порцию воздуха). – Так это то, что все мои неприятности каким-то боком связаны с негодяем Тумановым.

– Конечно! Туманов! Как я могла позабыть! – темпераментно воскликнула Оля. – Нам надо сейчас же к нему ехать!

– К нему?! – изумилась Софи и даже села на кровати. – Ни за что! Никогда! На три версты не подойду. Именно он меня во все это втравил! Да ты еще не все про него, про нас знаешь! Тот мерзавец в маске все отрицал, но я-то больше чем уверена – они одного поля ягоды! А может, его сам Туманов и нанял! Такие штучки вполне в его вкусе…

– Софи, остынь, – тихо сказала Оля. – Туманову, кто б он ни был, при нас принесли письмо, в котором за твою свободу требовали немыслимых вещей. Если я правильно понимаю ситуацию, он сейчас срочно отдает распоряжения о продаже всех своих фабрик, подрядов и прочего имущества, а сам пакует вещи для отъезда за границу.

– Что за бред?! – воскликнула Софи. – Туманов уезжает из России? Почему? При чем тут я? Какое письмо? Да я уж сыта им по горло и знать не желаю! Чтоб ни было, он же сам его и написал, а перед вами разыграл комедию! А вы и поверили! Это все один балаган!

Софи почти кричала. Еще ей хотелось топать ногами и что-нибудь разбить. Матрена комкала в руках неопределенного цвета и фасона кофту. Семен понимающе кивал головой и бормотал под нос из медицинской латыни. Кирилл тупил взгляд и старался не смотреть на полураздетую барышню Софью Павловну (Олю и Матрену – товарищей по коммуне – он почему-то искренне не воспринимал как женщин. С Софи это не получалось).

– Я держала в руках это письмо, – спокойно и вразумительно сказала Оля. – Ты упоминала, что Туманов с трудом умеет писать, да я и сама говорила с ним. Письмо написал человек нашего с тобой круга, получивший законченное образование и учившийся каллиграфии…

– Да попросил какого-нибудь семинариста переписать! – упорствовала Софи.

– Софи, я была там, а тебя там не было! – возразила Оля. – И я не слепая. Туманов, может быть, трижды негодяй, но он не писал сам себе этого письма! Если ты отказываешься ехать, то я сейчас сама поеду к нему и все расскажу.

– Никуда ты одна на ночь глядя не поедешь, – проворчал Сергей. – Если до утра нельзя обождать, я с тобой поеду.

– И я, – качнул головой Кирилл.

– Правильно, поезжайте втроем, и скажите там все, что нужно, – поддержала идею Матрена. – Софи нужно прийти в себя после всего. Довольно уж она сегодня наездилась.

– Матрена, давай свои кофту и юбку, я еду, – Софи решительно поднялась с кровати. Глаза ее, обметанные глубокими тенями, светились между тем ясным, отчетливым огнем. Губы потрескались. – Да еще, пожалуй, господа, если есть, одолжите мне что-нибудь вроде шинели. Нынче мне уж до моды все равно, лишь бы не мерзнуть…

Глава 10

В которой Туманов получает по физиономии, а Иосиф Нелетяга допрашивает Софи Домогатскую

К парадному, ярко освещенному электрическим огнями подъезду клуба уже начали съезжаться гости. Коляски и экипажи теснились на отведенной для них площадке. Для кучеров возле специальной будки горел костер. Мартынов, находящийся при исполнении, распахивал двери и с достоинством кланялся гостям.

На подошедшую ко входу Олю он взглянул так, как будто она была по меньшей мере майором, и едва не взял во фрунт. Софи ничего не поняла, но улыбнулась забавному зрелищу.

– Здесь мы не пойдем, – быстро сказала она своим спутникам. – Там уже началась игра и прочее. Ни к чему. Я знаю, где черная лестница, это быстрее. Кто-нибудь из прислуги Туманова отыщет.

Едва молодые люди приблизились к дверям, как они распахнулись, какой-то вихрь подхватил Софи, ее ноги оторвались от земли и закружились по воздуху.

– Соня! Соня! Сестричка! Нашлась! Нашлась! – восторженно повторял Гриша, кружа сестру. Невозмутимый Аркадий стоял позади него и довольно улыбался.

– Мы с Сергеем теперь, пожалуй, назад поедем? – сказал Кирилл. – Раз так, то чего нам тут?

Оля согласно кивнула. Сергей обвел всю сцену любопытным и жадным взглядом, но возражать не стал.

– Почему вы здесь? – строго спросила Оля, когда Гриша, наконец, опустил Софи на землю. Девушка прикрыла глаза и оперлась на руку брата.

– Мы нашли больницу, где был Касторский. Там сказали, что он в себя пришел, и что за ним уже прислали из Дома Туманова и увезли. А после из полиции приходили… Вот мы и поехали сюда. Видели этого Калину… Ничего он не знает… Да что теперь! Соня! Я так рад!

Разгромленный интерьер покоев Туманова внешне не произвел на Софи никакого впечатления. По-видимому, из-за обилия недавно пережитого она попросту утеряла способность чему-нибудь удивляться.

По зову Иннокентия Порфирьевича Туманов пришел откуда-то из недр клуба. Увидев Софи, он на мгновение замер, как собака на стойке, потом быстро подошел к ней, взял ее руки в свои, заглянул в глаза.

– Софья! Скажи, только по правде скажи, как с тобой?

– Со мной все в порядке, Михаил Михайлович, – механически ответила Софи. Взгляд ее куда-то уплывал, лоб над бровями резала поперечная мучительная морщина. Хозяин клуба стоял перед ней, словно оцепенев, не в силах сдвинуться с места и ничего предпринять.

– Туманов! – вскрикнула Оля. – Да что вы ее пытаете! Она же сейчас, после всего, в обморок упадет. Отпустите ее и очнитесь сами! Вот Софи! Освободилась своими силами. Что у вас?

– Да, да, Ольга, ты права! Иннокентий! – Туманов обернулся к Иннокентию Порфирьевичу, который буквально поедал бледную Софи ласковым, умильным взором. – Отмени сейчас же все! Все, слышишь?!.. Мне плевать, кто что скажет! Ты слышишь меня?!

– Я-то по своей части все, что можно, исправлю, – негромко сказал управляющий, не обращая никакого внимания на грозное рокотание в голосе хозяина. – А вот вам бы следовало немедля озаботиться о покоях для Софьи Павловны и ее друзей. Глядите сами, барышня на ногах стоит из последней возможности…

– Покоях?… – растерянно переспросил Туманов. – Но у нас же нет… Не у шляпниц же… И здесь нельзя…

– Красный кабинет имеет отдельный вход на галерею и место уединения при нем, – напомнил Иннокентий Порфирьевич. – Если послать Таню постелить на диванах…

– Я сейчас поеду домой, – отчетливо сказала Софи. – Туманов, дайте мне денег на извозчика. У Оли я больше просить не могу, у нее самой нету. Я вам после верну.

– Куда – домой? Что ты говоришь – домой?

– Домой – это в Калищи, под Лугу. У меня там дом, при школе. Вы не знали?

Голос Софи казался ломким, как стекло. Гриша мучительно кривил губы, пытаясь из наличной картины понять, что такого есть между сестрой и этим нелепым и странным Тумановым. Аркадий размышлял о том, далеко ли до этого красного кабинета и не надо ли, пока Софи не упала, взять ее на руки и отнести туда, где, по крайней мере, будет на что ее положить.

– Софья! Ты никуда сейчас не поедешь! Я тебя не пущу! Иннокентий! Пусть приготовят для барышень красный кабинет и еще что-то для брата и этого… как вас, Андрей? Аркадий? Значит для Аркадия!.. Софья! Я завтра дам тебе денег и чего хочешь, и Ольге твоей теперь же денег дам, потому что она слово сдержала, и тебя ко мне привела (в этом месте глаза Гриши, Аркадия и Иннокентия Порфирьевича сделались просто квадратными, а Оля пятнисто покраснела), но только сейчас ты здесь останешься, у меня! Не могу я сейчас тебя отпустить, слышишь – не могу! –

С этими словами Туманов протянул руки к Софи, управляющий невольно напрягся, а девушка отшатнулась и сильно ударила хозяина заведения по лицу. От неожиданности все присутствующие позабыли дышать. Туманов и не подумал закрыться, ладонью стер кровь с разбитой губы.

– Бей еще! – глухо сказал он. – Сильнее бей, не бойся. Заслужил делами. Не сложится по-другому, так хоть отметила от тебя на память останется.

– Туманов, вы с ума сошли, да? – словно просыпаясь, с какой-то необычной для нее робостью спросила Софи. – Что мне Оля говорила, это письмо, и прочее… Вы что, действительно собирались все бросить и уехать? Или это опять такая дурацкая игра?

– Какая игра, Софья, что ты говоришь! – с жаром вскричал Туманов. – Да если б в этом распроклятом письме было сказано, чтоб я немедля после получения его застрелился…

Туманов замолчал, потому что дальше говорить было нельзя. Нельзя было даже начинать, и все присутствующие это понимали, и каждый из них по-своему хотел бы в этот момент очутиться где-нибудь в другом месте.

– То – что? – тихо спросила Софи.

– Я бы застрелился, – также тихо и равнодушно ответил Туманов.

Иннокентий Порфирьевич коротко всхлипнул, а Оле Камышевой на одну маленькую короткую минутку вдруг сделалось совершенно наплевать на революцию и народное благо. У Гриши дергалась под глазом какая-то жилка, а в целом он выглядел так, словно у него сейчас начнется припадок. Аркадий жалел о Семене с его животным магнетизмом, ему казалось, что коллективный сеанс последнего был бы сейчас очень уместен для завершения картины.

– Я останусь до завтра, Михаил, – сказала Софи. – И вправду на ногах не стою…

– Вот и хорошо, Софья, вот и славно! – облегченно засмеялся Туманов. – Сейчас там все изготовят и ляжешь спокойно… А я тебе тут, знаешь, мопсиков в подарок прикупил…

– Мопсиков?! Каких мопсиков? – удивилась Софи и неуверенно улыбнулась, вспомнив шоколадного мопса Элен и слопанные им какашки.

Поздним утром молодые люди завтракали в большом зале клубного ресторана, устроенном в правом крыле дома с дикой, азиатской роскошью. Шелковые ковры, бархат, хрусталь, бесшумные предупредительные официанты, до хруста накрахмаленные скатерти и салфетки с монограммой «ДТ», в углу, в яшмовой кадке – удивительное дерево из серебряной проволоки с листочками и плодами из самоцветов, на ветвях которого застыли разноцветные райские птицы.

– Из Парижу, – похвастался Иннокентий, который время от времени подходил к гостям, чтобы дополнительно узнать, нет ли каких пожеланий. – Из ихнего королевского дворца. Когда они там у себя, прости Господи, революции делали, все по рукам пошло. А Михаил Михайлович и прикупил кое-чего по случаю. Прибыло вместе с мосье Жаком, нашим кухонным гением… Не желаете ли еще чего покушать?

– Премного благодарны, Иннокентий Порфирьевич, – улыбаясь, за всех (остальные по разным причинам пребывали в состоянии молчаливой меланхолии) ответил Аркадий и выразительно погладил себя по животу. – Вкус у всего преотменный. Глазами рады бы и еще поесть, да в брюхо больше не лезет.

– И на здоровьичко, – ласково улыбнулся управляющий. – Экипаж для господ и Ольги Николаевны изготовлен. Доставит вас куда прикажете. А вы, Софья Павловна, по-прежнему намерены отсюда прямо в деревню отправиться?

– Разумеется, – кивнула Софи. – Оля, я для Дуни Водовозовой письмо оставлю, чтоб они с матерью не беспокоились. Сумеешь передать?

– Давайте мне, Софи, я передам, – неожиданно для всех сказал Аркадий.

После этой реплики повисло молчание. Все знали, чем оно вызвано, и не знали, как разрешить.

С прошлого вечера и доныне хозяин клуба, обеспечивая гостям всяческие удобства, сам не показывался на глаза. «Может быть, он ждет, что я его позову? – гадала Софи. – Или, напротив, не желает меня больше видеть? Да ведь у него еще, небось, и дел невпроворот, после вчерашнего-то скандала… Пока всем объяснишь…»

– А где же Туманов? – решилась она, завершив обильный завтрак последней тарталеткой с базиликом и паюсной икрой. – Надо ж нам, наверное, с ним попрощаться. Или он уже по делам отбыл, пока мы спали?

– Михаил Михайлович оставил все имеющее происходить на ваше, Софья Павловна, полнейшее усмотрение, – с какой-то торжественной нелепостью заявил управляющий. По-видимому, он старался в точности передать дух того, что, как он полагал, велел ему сказать Туманов. – Ежели вы соблаговолить изволите, то в моем непременном сопровождении («и при канделябре!» – мысленно дополнила прозрачные тумановские соображения Софи), просит вас хозяин пожаловать в клубную контору для разговора о случившемся инциденте, в интересах пресечения дальнейших злокозненных попыток…

– Иннокентий Порфирьевич, миленький, а вы по-человечески сказать не можете? – взмолилась Софи. – Чего Туманов от меня теперь хочет?

– Я тебя одну к нему не отпущу! – быстро сказал Гриша.

– Тебе, Гриша, на занятия давно пора, – отпарировала Софи. – А Иннокентий Порфирьевич – мой лучший защитник, и делом это доказал превосходно, – в этом месте Софи ласково улыбнулась лисичке-управляющему, а тот – смущенно потупился. – Так что ж – Туманов?

– Хочет, чтоб вы с Нелетягой поговорили, а тот после – своей методой обещал злодея вычислить, – вполне внятно сообщил Иннокентий Порфирьевич. – По мне же – каждому свое, и надобно было бы в полицию обратиться, а Нелетяга этот – охальник, только языком работать хорош.

– Что ж за Нелетяга? Не знаю такого… Впрочем, ведите! – вздохнула Софи.

Трудно сказать, каких именно действий и намерений ожидала она от Туманова, но его желание немедленно начать собственное следствие и использовать ее в его интересах почему-то разочаровало девушку. Вчерашняя сцена безумного, публичного объяснения вновь показалась ей дикой, наигранной и нелепой.

При всей своей наблюдательности Софи затруднилась бы сказать, кто и как обыкновенно использовал комнату, в которую теперь привел ее Иннокентий Порфирьевич. Помещение казалось удивительно безликим. Даже казенный дух в нем отсутствовал. Единственным примечательным моментом был вид из окна. Высокое, стрельчатое, ничем не занавешенное окно выходило в темный облетевший сад, за которым густые осенне-зимние невские воды делились на Большую и Малую Невки, а за ними, в свою очередь, виднелись парки и дворцы Каменного острова.

Туманов сидел у окна на стуле, который казался ему мал, напротив же, в кожаном кресле развалился небрежно одетый, худощавый человек с жидкой остроконечной бородкой и темными кустистыми бровями. Полуприкрытые глаза человека внимательно изучали вошедших.

Софи сразу догадалась, что человек в кресле и есть Нелетяга, впрочем, она больше глядела на Туманова. Хозяин клуба, напротив, на нее не смотрел вовсе. Был он землисто бледен, помят, тусклоглаз, в углу губ присох струп, при взгляде на который сердце Софи тоскливо и болезненно сжалось.

– Вот, – безжизненным голосом сказал Туманов. – Позвольте представить. Софья Павловна Домогатская. Иосиф… Нелетяга… Извини, Иосиф, отчества твоего сроду не знал.

– Димитриевич, но можно и просто «Иосиф». Исключительно приятно, – сказал Нелетяга, поднимаясь с кресла и медленно и церемонно целуя руку Софи.

Туманов искоса, с каким-то сложным чувством, отразившемся на лице, проследил за этой процедурой. Управляющий бросил на хозяина комично-выразительный взгляд (Туманов лишь досадливо сморщился в ответ) и откланялся, отговорившись спешными делами.

– Может ты, Софья, хочешь поесть чего или выпить? – хмуро предложил Туманов, явно стараясь быть светским.

– Нет, нет! Спасибо! – почти с испугом отвечала Софи, физически ощутив недавний завтрак, который плотным, увесистым комом покоился в желудке.

– Ну тогда я позволю себе завладеть вашим вниманием, милейшая Софья Павловна, – заявил Нелетяга, перехватывая инициативу и усаживая Софи в другое кресло – точную копию того, в котором недавно сидел он сам.

– Можно «Софи», – сказала девушка и, снова привстав, развернула свое кресло так, чтобы иметь возможность любоваться заоконным видом (и видеть лицо Туманова – но в этом намерении Софи себе не призналась).

– Ну зачем вам беспокоиться, милая Софи, я бы сделал. Или вон Михаил, – сокрушенно взмахнул рукой Нелетяга. – Впрочем, картина действительно того стоит… Однако, к нашим делам, – здесь глаза его снова стали внимательными, а взгляд расчетливым и острым. – Расскажите мне сейчас, как можно более подробно все, что вы запомнили касательно обстоятельств вашего похищения и пленения.

Софи не видела причин скрывать и рассказала Иосифу все, опуская лишь незначительные пикантные подробности, вроде мытья в ванной, просьбы потереть спинку и побега голышом через сады и поля неведомой усадьбы. По ее теперешнему рассказу получалось, что незнакомец в маске получил кувшином по голове прямо на пороге темницы, в которой томилась Софи. Девушке казалось, что это не слишком искажает общую картину.

Иосиф выслушал все внимательно, ни разу не перебив, потом стал задавать вопросы.

– Что ж, вы, убегая, не полюбопытствовали снять с него маску?

– Я испугалась и торопилась очень, – неуверенно объяснила Софи. Теперь ей и впрямь было невдомек: отчего же было не решить одним движением все загадки? – И к тому же: вдруг я бы его тронула, а он очнулся и схватил меня?

– Логично, – согласился Иосиф. – А попытайтесь вспомнить, было ли в убранстве усадьбы, комнат, в которых вы побывали, что-то такое, что могло бы изобличить владельца? Может быть, какая-то особенная мебель, утварь, может быть, монограмма на скатерти, салфетках…

«Простынях, полотенце… – едва не продолжила Софи и очередной раз выругала себя. – Разумеется, и на простынях и на полотенце была вышитая монограмма! Она даже видела ее, но не удосужилась запомнить! Кажется, там была буква «Р»…»

– Была монограмма на… на скатерти! – сказала Софи. – Одна из букв, кажется, «Р», другую я не запомнила.

– Ну что ж, и это хорошо. Значит, буква «Р». Как называлась деревня, вблизи которой располагался дом, вы, конечно, не спросили…

– А вот и спросила! – с вызовом заявила Софи, вспоминая бормотание деревенской бабы и ее грязные корявые пальцы, мнущие тонкое полотно простыни. – Только ответ не точно разобрала. То ли Тюрино, то ли Дурино. А может – Дюрьево…

– Отлично! – Иосиф оживился. – Я думаю, этого будет вполне достаточно, чтобы отыскать… Только вот в своей ли усадьбе они хозяйничали?… Если по приятельству или вообще дом заброшен, тогда, конечно, сложнее… А что ж, наша маска, он все время так шепотом и говорил, ни разу не сбился?

– Нет, ни разу. Только смеялся… я бы узнала… Смех на молочный кисель похож.

– На молочный кисель? – усмехнулся Нелетяга. – Ловко! Вы, однако, мастер. Я вообще-то романы за пустое держу, предпочитаю философские сочинения, но ваш опус надобно будет прочесть обязательно. Если уж Михаил прочел… Впрочем, он, конечно, пристрастен… Однако, опишите мне его…

– Кого, Михаила? – удивилась Софи и не без интереса приготовилась выполнять просьбу Иосифа. Несмотря на несерьезную внешность Нелетяги, она уже успела отчего-то проникнуться доверием к его умопостроениям и мыслительным возможностям.

– Да нет, зачем мне Михаила описывать? Вот он сидит. Вы незнакомца в маске опишите, при вашей образности мышления я, может, смогу за что-то ухватиться.

– Увы! – вздохнула Софи. – Это уж и я искала. Совершенно не за что… Роста он высокого, может, чуть пониже Михаила, сложен правильно, поплотнее вашего и уж, конечно, постройнее Михаила будет… – в этом месте Нелетяга фыркнул и иронически блеснул глазами в сторону Туманова. – Волосы мне в темноте черными казались, после на свету – вроде, каштановые, но я точно не рассмотрела. Говорит правильно, может, излишне. Вежлив и сдержан, хотя я все время напряжение его чувствовала…

– Напряжение или страх? – перебил Нелетяга. – Это разные вещи, вы понимаете?

– Понимаю, конечно. Нет, страхом от него не пахло. Страх – он ведь пахнет, вы знаете? – оба мужчины кивнули, Туманов равнодушно, Иосиф – слегка смущенно. – Да, вот еще. Почему-то он все время называл меня царевной. Я велела ему перестать, но он не послушался…

– Может быть, он имел в виду царевну Софью Алексеевну? – спросил Нелетяга.

– Кто такая? – поднял голову Туманов.

– Я тебе после объясню… Продолжайте, Софи, продолжайте…

– Да больше и нечего говорить…

– Скажите, Софи, у вас ни разу не возникло ощущения, что этот человек… ну, не говорит от себя, а как бы играет какую-то отведенную ему роль…

– Да, было! – тут же откликнулась Софи. – Я даже сказала ему об этом. Что-то в том духе, что он – дешевый балаганный шут, нанятый Тумановым для своих идиотских штучек… Простите, Михаил, в тот момент я полагала, что все это организовали вы…

Туманов зажмурился, но ничего не сказал. Софи вздохнула.

– И как же он отреагировал на это заявление?

– Он… он оскорбился. Да, пожалуй, именно так.

– Хорошо. Софи, последний вопрос, обращенный уже не к разуму, а к ощущениям. Иногда, согласитесь, они подсказывают нам там, где разум бессилен. Вы столбовая дворянка, по происхождению и воспитанию, как я понял, из высшего света. Скажите: незнакомец в маске – ваш? Или только играет? Мы с Михаилом – законченные плебеи и понять этого никогда не сможем. Но ведь наверняка есть какие-то оттенки, нюансы, которые невозможно изобразить, они либо есть, либо нет…

– Да, я понимаю, о чем вы говорите, – кивнула Софи. – И это все правда. Но… вот странность… я не могу сказать наверняка… Что-то театральное в нем несомненно было… Но было ли все игрой? Пожалуй что – нет… Хотя… Простите, Иосиф…

– Вам не за что извиняться, милая Софи! И я больше не стану вас мучить вопросами. Мне теперь надо разобраться, подумать… Вы ведь сейчас в деревню едете? Я, если не возражаете, здесь попрощаюсь с вами. Думаю, Михаил вполне с остальным справится… Счастлив был познакомиться, надеюсь вскорости получить наслаждение от вашего нашумевшего романа…

– Иосиф! Стой здесь! – Туманов поднял глаза и смотрел на Софи с выражением больной бродячей собаки. – Софья! Ты не боишься остаться со мной? Сейчас? Чтоб я тебя проводил до экипажа?

– Конечно, не боюсь! – Софи поднялась, стрельнула глазами и кокетливо повела плечом. Иосиф смотрел удивленно. Туманова было нестерпимо жаль. – Что за глупости вы говорите, Михаил! Иосиф, я тоже была рада. Возможно, еще когда-нибудь свидимся, и вы сумеете обругать мой роман и сравнить его с сочинениями Марка Аврелия.

Софи надеялась, что, когда они останутся наедине, Туманов даст хоть какую-нибудь оценку происходящему, которая, в свою очередь, позволит ей построить собственную версию. Но он молчал.

– Михаил! Вы ведете себя как последний дурак! – едва ли не впервые в жизни Софи не знала, что и как сказать, и потому, безотчетно хватаясь за последнюю усвоенную ею роль, отчитывала Туманова так, как отчитывала у себя в классе нерадивых учеников. – Зачем вам надо, чтобы такое количество людей участвовало в наших с вами отношениях? Что за странная прихоть? Если вашей репутации в свете уже ничто не угрожает, то подумали хотя б обо мне! Это неприлично, в конце концов!

– Ты права, Софья. Если можешь, прости, – медленно, словно через силу произнес Туманов. – И уезжай скорее.

– Уезжать скорее? – растерялась Софи. – Почему? Вы… вам неприятно меня видеть?

– Не говори ерунды! – внезапно озлился Туманов, вновь становясь похожим на самого себя, таким, каким Софи знала его до последней встречи. – Садись сейчас в коляску и убирайся, пока я тебя отпускаю, слышишь?!

– Господи! – Софи прижала к щекам растопыренные пальцы, потянула вниз. На мгновение Туманову показалось, что с ее лица сползает какая-то маска. – Как же я от вас устала!.. Вы сумасшедший, Туманов! – закричала она сквозь выступившие слезы. – Я вас терпеть не могу, так и знайте! И видеть вас больше не хочу!

– Хорошо, – чуть ли не с удовлетворением сказал Туманов, оживая на глазах. – Ты меня терпеть не можешь – хорошо. А теперь – уезжай!.. Федька, Тришка! – окликнул он кучера и лакея, стоявших поодаль. – Вы слыхали? Софья Павловна терпеть меня не может и велит ей на глаза не показываться. Запомнили?

Кучер и Федька одинаково мотнули головами. Ошеломленная Софи полезла в коляску. Туманов поднял руку и дотронулся кончиками толстых пальцев до губ.

– Отметины не останется. Жаль, – сказал он и послал Софи на прощание воздушный поцелуй.

Глава 11

В которой Иосиф рассуждает о происходящих событиях, Туманов – о природе аристократизма, а Элен Головнина и Софи Домогатская пишут друг другу письма

Нелетяга ждал хозяина клуба в его собственных, изуродованных покоях и всем своим видом излучал неодобрение.

– Ну чего? – грубо и недоброжелательно сказал Туманов, входя.

– Михаил! Твоя запуганная самодурством хозяина челядь трепещет и пресмыкается. Я же, как человек абсолютно свободный, уполномочен сказать тебе: ты варвар и вандал в одном лице! – торжественно подняв палец, возгласил Иосиф. – Тебе может не понравиться цвет драпировок, рисунок на ковре или форма лампионов. Но это все же не значит, что нужно немедленно жечь Персеполис…

– Чего жечь? – подозрительно переспросил Туманов. – Я ничего не жег…

– Да уж, разумеется, Персеполис сожгли без тебя, – усмехнулся Иосиф. – Обошлись как-то. И все же…

– Заткнись, без тебя тошно, – посоветовал Туманов. – Башка раскалывается от всех дел. Говори лучше, чего надумал. А я пока водки выпью…

– Михаил, если ты будешь сейчас пить, я ничего тебе не скажу. Пьяный, ты меня совершенно не интересуешь как собеседник, а без интереса к процессу ни одного приемлемого умопостроения составить положительно невозможно…

– Прибью я тебя когда-нибудь, – пообещал Туманов, тяжело опускаясь на не застеленную кровать. – Ладно, видишь, не пью. Говори.

– Ну, анализ ты весь видел и слышал. Поэтому перехожу сразу к попытке синтеза. Если у тебя возникнет по ходу, что сказать, то разрешаю тебе меня перебивать, только непременно с вежливостью и пиететом, чтоб не ронять моего престижу в моих же собственных глазах. А то знаю я твою медвежью привычку…

– Ты будешь говорить по делу или нет?! – взревел Туманов, приподнимаясь.

– Уже говорю. Итак, что мы имеем на сегодняшний час? Усадьбу эту по сведениям, сообщенным Софьей Павловной, я думаю, мы отыскать сумеем, но осмелюсь предположить, что это ничего нам не даст, так как неведомый злоумышленник в этом вопросе тем или иным образом подстраховался. Почему? Да потому что очевидно: Софи он никакого страшного вреда причинять не собирался, вел себя с нею вполне по-джентельменски и, напротив, делал все возможное, чтобы она его после при встрече не узнала. Что это значит для нас? Это значит, что таковая встреча вполне возможна и даже вероятна. Если допустить, что писал письмо и обихаживал Софи один и тот же человек (а это много вероятно), то совокупность признаков указывает на господина из высшего света, каковых у нас на нынешний день под подозрением двое: Константин Ряжский и Ефим Шталь.

– А следователь? – спросил Туманов. – Почему не он?

– Пораскинь мозгами, Михаил. Ты хоть на мгновение можешь представить себе немолодого полицейского служаку, который вел бы себя описанным Софи образом? Черная карета, черная маска, черный плащ…

– Да, тут ты, пожалуй, прав… – согласился Туманов. – Значит, женщин отметаем?

– Вот тут загвоздка. Неопределенный ответ Софи на последний вопрос заставляет меня не торопиться. А вдруг все-таки – театр? За это ведь тоже говорит многое. Те же карета, плащ, маска, выспренние реплики загадочного господина…Тогда режиссура вполне может принадлежать женщине – любой из троих…

– Но, может быть, это вообще что-то другое? Какая-нибудь другая история? Другие люди? Я многим – кость поперек горла…

– Нет, Михаил. Слишком кучно ложатся снаряды. Спроси у Мартынова, он старый вояка и подтвердит: кто-то стреляет в цель. И эта цель – ты и близкие тебе люди. Но вот мотив? С мотивом происходит что-то странное. Про сапфир нынче уже нет и речи, негодяю требуется убрать тебя из России и какие-то… что, Туманов? Бумаги? Документы? Письма? – Или это такой же блеф, как и сапфир, которого у тебя нету?

– Поверь, Иосиф, тебе лучше не знать… Я… Я не хочу, чтобы что-то случилось еще и с тобой… Я теперь вообще жалею, что уже втравил тебя в эту историю…

– Не волнуйся за меня, Михаил. От меня и про меня никто ничего не узнает, а моя репутация по подмоченности может соперничать разве что с твоей. Если ты не хочешь, чтоб я знал какие-то подробности, мне это тоже не надо. Но вот одно тебе сказать придется: маска требовала у тебя что-то реальное, или у нее, как и в случае с сапфиром, оказались на руках фальшивые козыри?

– Он знал, чего хочет. Если бы повернулось иначе, я бы отдал ему все.

– Откуда он мог узнать?

– В этом нет никакого секрета. Весь свет знает. Это что-то вроде моей охранной грамоты. Иначе эти господа и дамы уже давно растоптали бы меня в пыль.

– Они тебя действительно так ненавидят, Михаил? – серьезно спросил Иосиф. – Или ты себе льстишь?

– Я пришел ниоткуда и посмеялся над всем, что они полагают опорой своего класса. Им есть за что меня ненавидеть.

– А тебе?

– Когда-то – безусловно, да. А теперь? Теперь – не знаю. Ненависть выжигает душу. Кажется, у меня больше нечему гореть.

На мгновение Туманову показалось, что Иосиф хочет погладить его по плечу. Мгновение минуло.

– Значит, наша загадочная маска вознамерилась избавиться от тебя и стать твоим преемником в деле шантажирования петербургского света какими-то грязными секретами. Так?

– Получается, так.

– Но почему все это возникло именно теперь? Не год назад и не год спустя? И какая связь между жаждой власти у маски, нападением на тебя, сапфиром, Саджун и визитом к ней полицейского пристава?

– Знаешь, – задумчиво сказал Туманов. – У меня такое впечатление, что кто-то бьет по мне наугад, без всякой особенной цели, сам не зная еще, куда попадет…

– Да, точно! Это ты хорошо сказал! – воскликнул Иосиф. – А конкретные цели определяются в течение самого процесса… Но это значит… Значит, что этот человек ненавидит тебя с такой силой, что хочет не просто уничтожить или вывести из игры, но еще и поизмываться над тобой… И это больше похоже на женщину. Ты согласен?

– Пожалуй. Для мужика это… действительно… как-то слишком…

– Ах, Михаил! Я всегда тебе говорил: ты не знаешь настоящей тонкости мужской души! – патетически воскликнул Иосиф. – Но это, увы, сейчас не важно. Важно то, что нам надо срочно отыскать человека, способного так тебя ненавидеть…

– Да глаза разбегутся…

– Вспомни, мы решили, что отправной точкой ныне творящегося безобразия был давний вечер в доме Мещерских. История получила самое неожиданное продолжение, и теперь мы будем знакомиться с каждым героем подробней. А так же с бывшими и нынешними линиями твоих с ними пересечений. Расскажи-ка мне…

– Сейчас, Иосиф… Я все расскажу. Погоди. Софи…

– Что – Софи? Милейшая девушка, наблюдательная и умненькая, ты перед ней в огромном конфузе…

– Что ее рассказ?

– Наполовину, по крайней мере, – истинная правда.

– Наполовину?! А остальное?

– Друг мой, ты что, вчера на свет народился? В обычном, повседневном рассказе люди врут как минимум процентов на 30. Вежливость, обычаи, интерес, желание себя приукрасить… Да мало ли еще? А здесь, все-таки, такая чувственно напряженная ситуация…

– Где ж она врала?

– Не врала, друг мой, а сглаживала какие-то неизвестные нам углы… К примеру, вся история с ее освобождением выглядит очень сомнительно. Софья Павловна, конечно, девушка отнюдь не субтильная, но все же мне трудно поверить, чтоб она без малейших затруднений погрузила в полную бессознательность атлетически сложенного субъекта ростом с тебя, который к тому же, по ее же собственным словам, постоянно находился настороже…

– Но что же…

– Да какое нам дело, Михаил! – Иосиф невозмутимо пожал плечами. – Отважная девушка счастливо спаслась из неволи своими силами, рассказала нам то, что сочла нужным, какое право мы имеем требовать от нее большего?… И, кстати, что за прощальный спектакль ты разыграл перед парадным подъездом? Твой лакей Федька ничего не понял…

– Болтает, значит, мерзавец? – усмехнулся Туманов. – Ну и пусть болтает, на то и рассчитано…

– ?!

– Я испугался, Иосиф… Жутко испугался, как в детстве, до сухого языка и дрожи в коленках. Вдруг этот негодяй не успокоится, продолжит свое дело? Как ее оберечь? Мне хотелось бы запереть ее вместе с Саджун где-то, пока не выяснится все, стражу с ружьем приставить, самому собакой сторожевой на коврике у двери лечь… Но ведь никак нельзя… Ты видел ее… А Саджун и вовсе всегда за нас обоих решала… Вот я и показал всем, что я ее от себя прогнал, а она мне видеться с ней запретила… Ребячество все, я понимаю сейчас, но что сделать-то было? И еще… – Туманов замолчал, оборвав себя на полуслове. Потом в комнате прозвучал какой-то странный, физически неприятный звук. Иосиф не сразу догадался, что это Михаил скрипит зубами.

– Тьфу, гадость! Прекрати сейчас! – болезненно морщась, закричал Нелетяга. – Не смей при мне так делать, у меня от этого кишки в узел сворачиваются. Ну, говори, что там у тебя еще?

– Вот! – Туманов протянул Иосифу знакомый голубоватый лист бумаги.

– Да я уж читал вчера, – удивился Иосиф. – Ты забыл, что ли?

– Это новый, – мучительно кривя лицо, сказал Туманов. – Нынче только Мартынову оборванец какой-то передал.

Иосиф развернул лист, прочел строчки, написанные все тем же, красивым, разборчивым подчерком с многочисленными завитушками.

«Туманов!

Моя затея обернулась пока неудачей, о которой я, впрочем, ни мгновения не жалею. Твоя избранница Софья – царевна вся – совершенство, от пяточек до макушки, особенно же хороша родинка в форме звезды под левой грудью. До новой встречи.

Твой должник Недоброжелатель»

– Тебя это волнует? – спросил Иосиф, внимательно глядя на Туманова.

– Не то слово! Я сам от себя такого не ожидал.

– А есть ли родинка?

– Не ведаю!!!

– Так спроси ее. Если я правильно ее понял, она – ответит.

– Иосиф! Ты про меня что-то гадкое и грязное знаешь. Представь, что это – десятая часть. И скажи мне теперь, как на духу: имею я право у нее спрашивать?

– Не имеешь, – подумав, твердо ответил Нелетяга.

– Вот и я так решил, – сказал Туманов, встал с кровати и вышел из комнаты.

– Пошел водку искать, – пробормотал Иосиф себе под нос и замер, задумавшись и горестно подперев щеку узкой ладонью.

Туманов стоял в кладовке на втором этаже клуба и через тайное круглое окошко, замаскированное под элемент декора (подобных приспособлений в Доме Туманова было немало) смотрел с галереи вниз, где Софи прощалась с Олей, Гришей и Аркадием. Лицо его было хмурым, отекшим и, пожалуй что, неприятным для взгляда.

Внизу Софи, размахивая руками, что-то темпераментно втолковывала Грише. Тот, кажется, возражал. Оля меланхолично поглаживала Гришу по рукаву, иногда подавая какие-то короткие реплики. Все трое – тонкие, не слишком высокие, с хрящеватыми породистыми лицами, тонкими щиколотками и запястьями и словно вздутыми невидимым ветром волосами – напоминали небольших породистых лошадей, и как-то очень заметно отличались от основательного, большеногого и тяжеловатого Аркадия, который даже и стоял наособицу от них, в стороне, с улыбкой глядя на объясняющихся аристократов с расстояния явно большего, чем реальные пара саженей.

Увиденная картина привычно раздражала Туманова. Он почему-то всегда, с раннего детства, улавливал это с полувзгляда, хотя часто убеждал себя, что ему лишь мерещится, и причина тому вовсе не в каких-то реально существующих отличиях, а в собственной, тумановской нутряной злости.

И ведь не все же видят! Он хорошо помнил, как его учитель из Вяземской лавры, умный и ловкий вор Филя Кривой, будучи нетрезвым, любил порассуждать на данную тему в совершенно противоположном измышлениям Туманова ключе:

– А што, я вас спрашиваю, баре? Тем же ашпектом устроены, что и промеж остальных людей заведен: две руки, две ноги, ухи, голова. Кто оспорит? А отчего же они – там (в этом месте Филя отчего-то указывал на небо. Может быть, потому, что в трущобах Вяземской лавры сроду не водилось ничего, что хоть отдаленно напоминало бы о нормальном, упорядоченном культурой мире), а мы с вами – здесь? Во-от! Загадка… Потому хранцузы за равенство стояли и голов бессчетно порубали… Ан не вышло у них, по слухам, ничего… Но это, я вам скажу, не беда, потому что Христос всем повелел лезть в игольное ушко для проверки наличных размеров души. Р-раз! И не пролезть барину! Что ж тогда? Придется народу послабление давать. Два! Десять! И там уж, глядишь, никакой разницы и заметить нельзя… А нам – што? Нам в таком ашпекте судьбы выгодно, чтобы барина – за версту видать, и кошель его… Вот, оттого, братья, я и не люблю хранцузов…

Обычное раздражение постепенно минуло, и Туманов вдруг увидел другое: хрупкость и какую-то странную неловкость, с которой спорящие внизу молодые люди строили гримаски, касались друг друга, попросту стояли на покрытом малиновой ковровой дорожкой полу… «Да ведь ветер посильнее да похолоднее дунет, они, пожалуй, и погибнут все… – неожиданно для себя подумал Туманов. – Как эти, которые в сказках у англичан, – эльфы, вот!.. А этот, Аркашка, стоять останется… А я? Я – что ж?» –

В этом месте рассуждений у Туманова вдруг жутко заболела голова. Он отошел от внутреннего окошка к большому окну, отодвинув шпингалеты, растворил рамы, лег грудью на подоконник и высунулся наружу. Окно кладовой выходило на задний двор и в заброшенный сад. Отсветы окон блестели на мокрой куче отбросов. Ветер гудел где-то справа, над водой. Дождя не было, но с черных деревьев слетали мокрые, холодные брызги и попадали Туманову на лицо. Он слизывал их, далеко высовывая широкий, потрескавшийся, обметанный белым язык.

Декабря 5 числа, 1889 г. от Р. Х.

Деревня Калищи, Лужского уезда, Санкт-Петербургской губернии

Здравствуй, драгоценная моя подруга Элен!

Дошли до меня слухи, что ты гневаешься на меня бессчетно, и оттого на мои письма не отвечаешь, и иных известий от тебя я не имею, что разбивает мое исстрадавшееся сердце в мелкие кровавые осколки. Ну неужели тебе меня не жаль, и ты оставишь меня теперь, когда мне так нужна твоя поддержка, твоя трезвая очаровательная головка и ласковое слово, которого ты никогда прежде не жалела для своей сумасбродной Софи! Заклинаю тебя, добрая Элен, скорее перестань сердиться, и дари меня снова своими восхитительными нравоучениями и милыми точными наблюдениями за жизнью дорогих мне людей, связи с которыми я нынче лишена почти совершенно, но привязанность и интерес мой к ним остаются неизменными.

Напиши мне скорее, как ты сейчас живешь, здоровы ли твои милые детки? Как живут Мари, Кэти, Ирочка и другие? Вспоминаете ли вы хотя бы изредка обо мне?

У нас в деревне, в лесах и на полях наконец-то лег снег, засыпал все черное, надоевшее, промороженное. А то казалось, что уж и не случится никогда. После октябрьского снегопада, когда за один день кинуло белое покрывало на деревья вместе с листьями и краснобокими яблоками, более не было ничего существенного, и сама наступившая зима казалась брошенной озлобленной сиротой, не получившей от родни должного обеспечения. Теперь все не так. Ветер, что дул с озера непрерывно, утих и лишь бережно и неторопливо разглаживает белые складки на простынях усталых полей. Лес, который все это время гудел черно, встопорщенно, сейчас разом затих. Только носатые клесты бодро и весело долбят шишки в своих импровизированных наковальнях. У них как раз нынче вылупились клестята в выстланных пухом дуплах и им надо кормить маленьких.

Так хочется чего-то нового, свежего. Но чего ж? Мои ученики все те же. Ленивые с хитрецой, без всякого полетного стремления, но, впрочем, с желательной в делах основательностью, и, многие, с беглостью обыкновенной мысли, которая дает возможность надеяться, что устроятся они в жизни достойным и правильным для их умственной конституции образом. Меня они, пожалуй, любят и где-то даже общественно оберегают от собственных же крайних проявлений, что, как ты понимаешь, не может не трогать. Жизнь их далеко не безоблачна и разительно отличается от нашего с тобой детства, но они другой не знают и относятся ко всему происходящему с бодрым сангвиническим смирением. И сами школяры, и их родители не устают поражаться тому, что я не бью своих учеников. «А как же иначе вразумить нерадивого?» – искренне недоумевают они. Бывший до меня учитель в соседней деревне лупцевал учеников почем зря, с применением линейки, книг и прочих подручных средств. Я, как ты понимаешь, этих методов педагогики не приемлю, что родителей явно разочаровывает.

Общение мое, помимо учеников с родителями, было, до самых недавних пор, крайне скудно. Два раза приезжал Гриша, еще раз я сама ездила в Гостицы на именины маман. Навещал меня Петр Николаевич. Привез варенья и соления от Марии Симеоновны и от кого-то еще из соседей (в окрестных поместьях уверены, что я голодаю. Право, не могу понять, кто распускает такие слухи. Может, крестьяне? На их вкус я выгляжу излишне худощавой, вот они и делают соответствующие выводы…). Сидел до позднего вечера, пил чай, говорил о чем-то незначащем. Потом по моей просьбе читал стихи. Хорошие, сколько я могу судить. Мне Петю жаль и как-то неловко с ним, словно оборка где-то натирает или в ботинке гвоздь вылез. Но что ж – из этой жалости замуж идти?

Потом, аккурат по первому настоящему снегу (подгадал или как?) приезжал Туманов. Знаю, все знаю, что ты скажешь! Потому и тянула написать. Но и молчать не могу! Сто раз сама себе слово давала с ним не знаться и, если случится, на порог не пускать. Попробуй!

Подкатил в расписной карете, поставленной на полозья и по-цыгански увешанной колокольчиками. На козлах – оправившийся Калина Касторский, сам по себе персонаж изрядный. Звону на всю деревню. Четверо лошадей цугом, с золочеными кистями, попонами и прочим антуражем. Сам – ты только представь – в смазных сапогах, в волчьей шубе, подбитой малиновым бархатом! Мальчишки сбежались, собаки лают, да и бабы на заборах повисли, как обезумевшие курицы.

От завораживающей дикости этого явления у меня в первый миг просто язык отнялся. После встала на пороге в вызывающую позу (едва ли не руки в боки, как у местных крестьянок), копила силы, чтобы прогнать. Ждала, как в прошлые разы, какого-нибудь завершающего, на глазах у всех, безумства: повалится в ноги, попытается сгрести в сани и увезти, кинет в грязь у порога свою ужасную шубу…

Подошел просто, с той знакомой улыбкой, которая единственная красит его, в целом, пожалуй, безобразное лицо.

– Здравствуй, Софья! Мы тут катались, мимо ехали. Дай, думаю, загляну, авось Софья не прогонит. Напоишь ли чаем или мимо пошлешь?

Если бы я тогда сказала: «мимо», он наверняка уехал бы назад, не стал настаивать. Но я пригласила в дом. Ты осуждаешь меня? Быть может, я и сама себя осуждаю. «Быть может» – я написала, а ты прочла…

Потом мы сидели около печки, и выпили целый самовар чаю. Ни малейшей неловкости я не ощущала, как будто ничего и никогда не случилось между нами. Ни одной паузы в разговоре, ни одного двусмысленного намека за весь вечер. Туманов был весел, трезв, с чудесной иронией рассказывал множество забавных историй из своих путешествий. Где он только не побывал! Ты права была, когда писала мне: происхождения он не просто низкого, а даже и непонятно, как сумел вообще выжить, выучиться хоть чему-то и достичь теперешнего положения. Впрочем, ни о чем доподлинно, кроме приблизительной географии его путешествий, я так и не знаю. Он искусно избегал всех тем, которые могли бы пролить хоть лучик света на его детство, семью и раннюю юность. Зато внимательно выспрашивал подробности о моем детстве, юности, сибирском путешествии. Роман мой он, по его словам, прочел три раза. Подробно интересовался бедным мсье Рассеном, а после очень тепло отозвался о нем, чем сразу, как ты понимаешь, меня подкупил.

Между делом он представил мне Калину Касторского, с которым мы уж были знакомы, можно сказать, накоротке, и сконфуженно пояснил, что приставил его за мной следить, опасаясь, как бы я опять не отправилась собирать материал для своих литературных упражнений в какое-нибудь непотребное место. После сам Калина ударил себя кулаком в грудь (гул пошел по всему дому) и косноязычно выразил сожаление, что не справился со своими обязанностями, не сумев оберечь меня во время похищения. Я махнула рукой (все, мол, в прошлом) и на том инцидент сочли исчерпанным. До окончания вечера богатырь Калина успел произвести совершенно неизгладимое впечатление на мою Олю. Теперь она ходит сама не своя, все роняет, и вздыхает длинно и влажно. Вот еще напасть на мою голову!

В разговоре Туманов очень мило просил меня помочь ему должным образом обиходить разгромленные покои в клубе – подобрать по цвету драпировки, ковры, обивку для мебели и прочее. Непринужденно признаваясь в дикости собственных вкусов, он смотрел с такой ласковой надеждой, что я, вначале искренне возмутившаяся подобным предложением незамужней девице, каким-то образом обнаружила себя спустя время уже согласившейся и проговорившей это согласие вслух. Впрочем, явно обведя меня вокруг пальца, Туманов опять же не стал торжествовать, а серьезно сказал: «Спасибо, Софья, ты меня очень одолжила. У тебя здесь хорошо. Может, и у меня также будет, и я хоть чуток успокоюсь.» Я не решилась спросить, о чем он так беспокоится, но мысль о грядущей схожести жилищ земской учительницы и владельца игорного дома меня определенно позабавила.

Перед самым уходом Туманов все же проявил себя, должно быть, чтоб мне не казалось, что говорила с иным человеком.

Уже фактически распрощавшись, он отошел к порогу, обернулся, сверкнул глазами и вдруг сказал резко, на манер выстрела:

– Распусти волосы!

На миг я онемела, потом возмущенно спросила:

– Вы с ума сошли?!

– Распусти, прошу! Не бойся меня! – настойчиво повторил Туманов.

Ты знаешь, несмотря на весь свой либерализм и непокорство моих локонов, я ношу длинные волосы, обычно в самой простой прическе. Так было и в этот раз. Я стояла и думала о том, что Туманов просто виртуоз в смысле создания невозможных ситуаций. Он смотрел почти спокойно, ожидая.

Потом, неожиданно даже для себя, я подняла руки и вынула шпильки и гребни из прически. Волосы упали на плечи. Туманов коротко вздохнул и вцепился пальцами в косяк, явно удерживая себя на месте.

– Ну что ж? – с вызовом спросила я.

Туманов отцепил пальцы и шагнул вперед. Я ничего не сделала, чтоб его остановить (он явно ждал этого и был готов подчиниться). Когда он подошел вплотную, я подумала, что сейчас он возьмет волосы в руку, может быть, поцелует. Элен, я ждала этого прикосновения! Но он так и не коснулся меня, только, склонившись, подул на волосы. Они распушились, а я почувствовала тепло от его дыхания на своей щеке.

– Твои волосы похожи на сгоревшее серебро, – медленно сказал Туманов.

– Серебро не горит, – возразила я.

– Все горит! – с каким-то непонятным гневом сказал он и, ничего более не прибавив, быстро вышел за дверь.

У меня подкосились ноги, я опустилась на стул и не пошла его провожать. Вскоре за окном послышался молодецкий клич Калины и зазвенели колокольчики…

Все, все знаю, что ты можешь сказать! Но что же мне делать?!

Твоя навеки Софи Домогатская

Декабря 8 числа, 1889 г. от Р. Х.

Санкт-Петербург

Софи! Софи! Софи!

Милая моя, драгоценная подруга! Молю тебя, одумайся теперь, пока не стало уж слишком поздно!

Туманов погубит и разрушит тебя так же, как он погубил и разрушил уже бесчисленное множество семей и судеб. Его обаяние и странное, шокирующее поведение (я кое о чем знаю от Оли Камышевой) – это обаяние и завораживающие пассы ядовитой змеи, изготавливающейся укусить – неужели ты, со всей твоей проницательностью и умом, не видишь этого?! Весь его путь из начальной грязи (в которой он зародился, и о которой даже теперь никому не рассказывает) наверх, путь, который не случайно тебя так удивляет – за счет чего он был пройден? – задумайся об этом. Я согласна с Олей: не наше дело его осуждать, так как мы без всякой нашей заслуги родились и были воспитаны в иных условиях. Но просто продумай: неужели при такой личной истории в его душе мог сохраниться хотя бы малейший чистый уголок? Да нет, конечно, потому что если бы это было так, то он, как камень на шее, непоправимо мешал бы ему в его триумфальном восхождении к вершинам, и он поневоле вынужден был бы его отбросить. Теперь ему нужна победа над тобой (потому что ты до сих пор ускользала из его сетей, а он воспринимает подобную позицию как вызов), и он бросает в бой весь накопленный им богатый арсенал уловок. Светские женщины, которые гораздо старше, опытнее и искушеннее тебя, не сумели перед ним устоять… Где же надежда для тебя, моей любимой подруги?!

Я пишу и плачу над письмом, потому что у меня нет слов, которыми я могла бы тебя убедить… Я вообще много плачу сейчас. Мне больно и обидно. Как ты могла так поступить со мной?! Я всегда полагала, что мы доверяем друг другу всецело. Я, во всяком случае, доверяю тебе… Но, оказавшись в ужасном, затруднительном положении, почему ж ты не обратилась ко мне? Какая компрометация?! Что мне до слов и мнений домашних, когда речь идет о твоей жизни?! Ты мне больше не доверяешь? Считаешь меня чужой? Неужели ты (ты!) окончательно поверила горячечным измышлениям Оли Камышевой о том, что у всего управляющего класса России мозги заросли жиром, а я, по совокупности с ними, способна лишь лениво похрюкивать и вылизывать мордочки собственных детишек?! Да, я, не колеблясь ни мгновения, отдам за Петечку и Ванечку жизнь, но ведь то же самое, повинуясь материнскому инстинкту, сделает бродячая кошка с помойки. Не смешиваются ли здесь разные в основе своей вещи? Да и ведь вы-то тоже, как ни верти, принадлежите к этому классу, и о себе-то можете судить наверняка. Вы – наши. По образованию, речи, манерам, способу мыслить и оценивать происходящее. Неужели Оля действительно полагает, что она когда-либо, с помощью какого-то хитрого фокуса, сможет видеть мир, как рабочий с Путиловского завода? А ты – как крестьянка деревни Калищи? Это решительно невозможно, противоестественно и, главное, никому не нужно, в том числе, мне кажется, и рабочим, и крестьянам. Я редко злюсь, ты это знаешь, но сейчас я злюсь страшно. От бессилия, от невозможности объяснить и доказать тебе, Оле и вам подобным, что мир устроен так, как он должен быть устроен, и попытки перепрыгнуть, логически опровергнуть или сломать это устройство не принесут никому и ничего, кроме горя и невинной крови.

Иногда мне кажется, что я сойду с ума. Я люблю вас всех, но… Оля хочет переустроить все разом с помощью террора и убийства случайных людей, а ты – полюбить ублюдка Туманова, который терроризирует половину петербургского общества самым низким образом. Он шантажирует мужчин оглаской неверности жен и их самих (для этого в своем Доме – который ты собираешься обихаживать! – он содержит целый выводок женщин низкого поведения), и тем уговаривает их вступать с ним в выгодные ему сделки (для некоторых деловых предприятий – представь! – нужно имя порядочного человека и вымышленное имя Туманова здесь не годится). А для их жен у него есть скупленные им векселя проигравшихся мужей и прочие уловки. Он укладывает их в постель, чтобы потом шантажировать мужей… И так далее, много лет, по одному и тому же порочному кругу…

Ты спрашиваешь, что тебе делать? Неужели это не очевидно?! Теперь уже окончательно ясно, что ты не сумеешь выстоять перед Тумановым в одиночку. Пока не поздно, иди под венец с Петром Николаевичем и займись переустройством и оформлением ваших супружеских (!) покоев в Люблине или Петербурге. Лучше та неопределенная жалость, про которую ты писала, чем горе, бесчестие и позор!

Софи! Я понимаю, что пишу жестоко, и где-то наверняка оскорбляю твои чувства. Ты не привыкла, и, может, даже не знала, что я могу быть такой. Прошу, поверь! Мною движет теперь лишь любовь к тебе и ужасный страх за твою судьбу. Я просто в панике, Софи!

Если хочешь, бросай все, приезжай и живи у нас, сколько пожелаешь. Никакого Туманова я и на выстрел к своему дому не подпущу. У тебя будет время и покой, чтобы принять окончательное решение. В свою очередь, обещаю тебе не надоедать своим обществом.

Все наши шлют тебе приветы и поцелуи. Ирочка недавно родила дочь, поэтому никуда не выходит и, по слухам, неважно себя чувствует. Как только малышка немножко окрепнет, Ирочка уедет на воды для поправки здоровья. Мари, как всегда, пуста и очаровательна. Бедняжка Кэти мечтает о женихах, но что-то их не видать. Жаль ее, ведь она добра и, в сущности, премиленькая, даже несмотря на косой глаз. Васечка надеется в ближайшее время на повышение по службе и потому много работает. Я его почти не вижу, но каждый раз он спрашивает о тебе, тревожится, и просит передать, чтоб ты держалась от мерзавца Туманова подальше. Какое, говорит он, было бы благодеяние для всех, если бы наша храбрая Софи оставила его тогда подыхать в грязи, в чухонской слободе. Тут я, конечно, с ним не согласна. Ты поступила так, как единственно и могла поступить. Но кто бы знал, что за этим воспоследует…

Целую тебя бессчетно раз и надеюсь на твое здравомыслие.

Твоя Элен Головнина

Глава 12

В которой Аннет делится с сестрой своими тревогами, Софи наново обустраивает жилые покои Туманова, а читатель многое узнает о Лауре-Груше и ее отношениях с Гришей Домогатским

Почувствовав прикосновение, Софи мгновенно напряглась, отскочила в сторону, и обернувшись, была полностью готова к обороне и, если понадобится, к нападению.

– Аннет! – с укором сказала она. – Уж ты бы должна знать! Я с детства не терплю, когда ко мне сзади подходят. Тем более, если не слышу. Я ж стукнуть могу, пока соображу. Тебе, помнишь, давно еще доставалось, а все в науку не идет.

– Я полагала, ты с годами стала поспокойней… – задумчиво произнесла Аннет.

– С чего бы это? – усмехнулась Софи. – С каких дел?

– Пожалуй, так, – Аннет согласно качнула головой. – Ты можешь со мной сейчас поговорить?

– Конечно. Чего ж я приехала, если не с вами со всеми разговаривать?

– Софи, я не знаю, зачем ты делаешь то или другое. Мама льстит себе, что понимает мотивы твоих поступков. Ей так легче. Мне нет никакого смысла обманывать себя… Я хотела говорить с тобой о Грише…

– Что с ним? – вмиг насторожилась Софи. Она ожидала другого разговора и заранее готовилась в очередной раз пропустить его мимо ушей.

– Я опять же не знаю наверняка. Вы с ним всегда были близки, может, как раз ты объяснишь мне. В свой последний приезд он был жутко возбужден…

– Гриша всегда возбужден, ты что, не знаешь? Дуня Водовозова говорит, что это так работают какие-то железы внутри… Знаешь, я об этом потом много думала. Согласись, это интересно себе представить – характер человека, его привычки, способ действий в опасности, в дружбе, в любви – все это зависит от каких-то маленьких мясных комочков…

– Гриша был возбужден больше обычного. Я могу судить. А медицинские взгляды…хм-м… Дуни Водовозовой… меня, прости, не слишком интересуют… Только не надо мне теперь говорить, что Дуня сама себя содержит и по одному этому стоит на ступеньку выше нас всех. Уволь! Так тебе интересно про Гришу?

– Да, я тебя слушаю, Аннет, говори, – Софи смирила себя, уверяя, что делает это только ради Гриши. Говорить с Аннет всегда, с самых детских лет, было для нее испытанием на выдержку. В детстве все разговоры обычно заканчивались драками (в которых Софи неизменно побеждала), жалобами Аннет маман, и последующей выволочкой для Софи.

– Он долго бегал по комнатам, играл с мальчиками в войну и довел их до полного исступления, так что гувернер после никак не мог их успокоить. Потом взялся за Ирен. Ты знаешь, как она боится щекотки. Так вот он гонялся за ней и щекотал ее, пока у нее не началась нервная икота. После этого маман выгнала его на улицу, и он пошел в сад стрелять ворон… Вернулся почти спокойный и даже веселый. За чаем сказал как бы между прочим, что скоро, вероятно, женится…

– Не может быть! – вскрикнула Софи.

– Именно так! – подтвердила Аннет и поглядела на Софи с каким-то мстительным удовольствием. – Разумеется, мы все тут же забросали его вопросами. Он отказался что-либо объяснять и только жмурился все время, как налопавшийся сметаны кот. На законную, согласись, просьбу Модеста Алексеевича познакомить родных с невестой ответил отказом. На вопрос маман, а на что они, собственно, собираются жить, объявил, что при необходимости он оставит Университет и пойдет работать. Ирен на удивление рассудительно спросила, из какой семьи его избранница и чем теперь занимается. В ответ Гриша покраснел, как осенняя морковка, и дико заорал, что нас всех это не касается, а если сословные предрассудки нам дороже человеческого счастья, то что ж – Софи уже откололась от семьи, и теперь, надо думать, настала его очередь… Из этих криков мы сделали вывод, что его предполагаемая невеста низкого происхождения и небогата…

– Ах, Аннет, – Софи яростно накручивала на палец локон. – Все еще хуже, чем ты думаешь!

– Хуже?! – всегда бледная Аннет даже порозовела от волнения и жгучего любопытства. – Ты что-то про это знаешь, Соня? Я… мы так и думали! Расскажи скорее! Ты понимаешь, маман места себе не находит, у нее уже два раза колики были… Это же катастрофа, если он бросит Университет! Модест Алексеевич узнавал доподлинно, он там на хорошем счету, меж преподавателей считается, что умен, талантлив, надежды подает. Ему же меньше двух лет осталось учиться! С дипломом и такой аттестацией он мог бы и место доходное получить, и практику, и партию себе хорошую составить… Но что ж ты молчишь? Кто она? Ты ее знаешь? Видела?

– Видела, – кивнула Софи. – Увы. Он у меня с ней и познакомился.

– Кто ж это? – удивилась Аннет. – И почему ж он не сказал, что у тебя? Это кто-то из твоих нигилистических барышень?

– Нет, Аннет. Если бы Гриша увлекся кем-нибудь вроде Оли или Матрены, это было бы полбеды. Они ведь, как правило, не признают церковных браков, ценят любое образование, а если и живут вместе, то на принципах равного партнерства…

– Как это? Объясни, – не сдержала любопытства Аннет. Софи редко говорила с ней о своем мире, а усадебный мирок молодой женщины оставался крайне узким. К тому же Аннет не получила того образования, на котором для Софи настоял покойный Павел Петрович.

– Ну, оба считают друг друга свободными, каждый сам выбирает себе друзей и дело по душе… Оба работают… Развлекаться тоже могут отдельно…

– Но в чем же тогда семья?

– Да они потому к этому и не стремятся. Говорят, что главное – это доверие и уважение друг к другу, и еще удовлетворение естественных потребностей. Я здесь и сама, если честно, не очень понимаю… Но, в общем, к Грише все это отношения не имеет. Он их не любит и даже слегка презирает, по-моему. А сам ищет эту… вечную женственность…

– Вечную женственность? – пораженно переспросила Аннет и явно удержалась от вопроса «А что это такое?». – И где ж он ее отыскал?

– Вовсе не там, Аннет, вовсе не там. Я даже говорить не хочу, чтоб с маман удар не случился…

– Сонь, ну скажи! – совершенно по-детски заканючила Аннет. – Я маман, честное слово, не проболтаюсь…

– Рассказывай! – усмехнулась Софи. – В общем, так. Брака этого нельзя допустить ни в коем случае, тут я целиком и полностью ваша с маман союзница. Но действовать надо осторожно, потому что Гриша склонен к истерикам и, если на него неосторожно надавить, может наломать жутких дров. Я буду действовать со своей стороны, а вы – со своей…

– Но как же мы будем действовать, – жалобно сказала Аннет. – Если мы ничегошеньки не знаем?

– Я же сказала как: осторожно. Проявляйте терпимость, любовь и понимание, настаивайте на том, что хотите принять Гришину избранницу у себя в имении, пообщаться с ней. Постарайся его разжалобить, говори, что у тебя мало подруг, все вокруг старые и скучные, а уж коли она скоро станет твоей родственницей, то тебе не терпится… Гриша, ты же знаешь, он добрый, если к нему с лаской, то можно веревки вить…

– А если он ее-таки привезет, что ж делать?

– Напустите на нее Ирен. По возрасту и уму они как раз другу подходят…

– Да ты что?! Сколько ж ей лет?

– Если она мне не соврала, семнадцать. На вид я бы дала 14… Значит, пускай Ирен с ней побеседует, расскажет что-нибудь, расспросит о том, чем она занимается, где живет. А потом навести справки – это уж пустое…

– Так ты что ж, толком не знаешь ее?

– Наша встреча была почти случайной. Гриша случился тут же. Но я наверняка знаю такое… Чего вполне достаточно, чтоб волосы дыбом стояли.

– Скажи! Почему?!

– Боюсь. Сдержанности маман не верю ни на грош. Надо осторожно. Выяснить, что у них там уже произошло. Это сделаю я. Если внезапно дойдет до Гриши, он может совершить что-то… Вспомни папу…

Аннет судорожно перекрестилась и пробормотала что-то себе под нос.

– Вот, вот. Постараемся сделать так, чтобы все прошло без последствий. Потом Гриша нам еще «спасибо» скажет, но до этого пока далеко…

– Хорошо, – покорно кивнула Аннет. Она опять побледнела. Видно было, что слова Софи по-настоящему испугали ее. – Я поговорю с Ирен. Она разумная девочка, и вот уж она-то никогда никому ничего лишнего не разболтает.

– Да, я знаю, – согласилась Софи.

– Ты знаешь, что Ирен снятся вещие сны? – спросила Аннет.

– Нет, первый раз слышу.

– Она заранее знала, что Сережа осенью свалится с крыши и вывихнет руку. Предупреждала его, велела сидеть дома. И в прошлом году просила работника Артема не ездить на мельницу. Я сама видела во дворе, как она тянула его за рукав, плакала, пыталась остановить лошадь. Он посмеялся, поехал и на обратном пути его убило молнией. Мне кажется, что на самом деле это случается гораздо чаще, только она никому не рассказывает… Иногда она на Николеньку так странно смотрит и молчит. Мне страшно делается… Что ты думаешь об этом?

– Ну, не знаю, – Софи пожала плечами. – Я думаю, что тебе не стоит забивать себе этим голову. Всем известно: если чего-то очень сильно ждать, оно как раз и случится. Не хватало тебе ко всем делам еще бояться младшей сестры… Я полагаю, что все это чушь и совпадения. А из-за того, что Ирен так мало говорит, ее словам все и придают такое значение. Лучше, чем делать из девочки оракула местного значения, нашла бы ей подружек каких…

– Я пыталась, но она ни с кем не хочет… Все книги читает…

– Ладно, пускай. Я с ней тоже еще поговорю. Я ей обещала. И книжку, кстати, для нее привезла. Не забыть бы отдать, она такая тихая у вас, сама ни за что не напомнит.

– Хорошо, Соня, я все поняла и постараюсь сделать.

– Вот и договорились, Анечка, в кои-то веки раз, – улыбнулась Софи и почти ласково дотронулась до рукава сестры. Аннет удивленно поглядела на нее, хотела что-то сказать, но только судорожно сглотнула слюну.

Когда Софи уезжала, ее провожала тихая как вечерняя тень Ирен. Под мышкой она держала новую книгу, словно опасаясь даже на миг расстаться с ней. В последний момент из дверей показалась Наталья Андреевна, решительно прошагала к коляске.

– Мама! Оставь! – послышался из окна голос невидимой Аннет.

– Софи! – сказала Наталья Андреевна. – Я тебя очень люблю и в память твоего несчастного отца готова многое от тебя стерпеть. Но сколько ж можно! От твоего способа жить в семье одни неприятности и афронты. Сейчас Аннет сообщила, что Гришиным сумасбродным решением мы опять же обязаны тебе! Мало того, что тебя даже в твоем деревенском уединении навещают люди, о которых судачит весь белый свет! Мало всех твоих приключений, которые мы сама не знаю как пережили! Мало того, что ты третий год морочишь голову Пьеру, и на нас уж косятся подученные Марьей Симеоновной соседи! Но ведь Гриша-то благодаря мне и Модесту Алексеевичу, нашему совместному руководству, до сих пор шел правильной дорогой, прямо ведущей к карьере и процветанию. Ладно! Пусть ты махнула рукой на свою репутацию и сделала выбор! Но пощадила б хотя бы брата, не навязывала ему своих сомнительных знакомств! Я не понимаю твоей жестокости, Софи! Для чего тебе обязательно нужно все разрушить, загнать мать в могилу, а брата – в ту же яму, в которой ты сама имеешь честь пребывать?… Ну ладно, пусть я… Предположим, ты никак не можешь забыть мне того случая, когда я, находясь в отчаянии после смерти вашего отца, пыталась устроить твою судьбу. Но причем тут Гриша?! За что ты нам мстишь, Софи?!

– Мама! – безнадежно борясь со слезами и отчаянием, Софи попыталась что-то сказать, потом взглянула матери в лицо и покачала головой. – Трогай, Тимофей, трогай!

Тимофей тихонько выругался себе под нос, подобрал вожжи, чмокнул лошадям.

– Софи! – раненным зайцем закричала ей вслед Ирен. – Софи! Не делайте этого! Она нужна ему! Он должен ее спасти!

Наталья Андреевна твердо взяла плачущую младшую дочь за плечо и увела ее в дом.

Декабря, 20 числа, 1889 г. от Р. Х.

село Калищи, Лужский уезд, Санкт-Петербургской губернии.

Милая Элен!

Твоя тревога и пламенные призывы разрывают мне душу. Зная, что злость и мелочность мотивов тебе органически не присущи, и лишь искренняя печаль и попечение обо мне водят твоим пером, надеюсь, что в рассмотрении уже случившихся и текущих событий ты переменишь свое мнение и великодушно позволишь мне оправдаться и, может быть, слегка оправдать в твоих глазах и Туманова, коий в последние дни и недели сделался… Право, не знаю, как это лучше выразить… Но (верь мне и не беспокойся!) ничего предосудительного меж нами более не случалось.

В приезды мои в Петербург я не посещаю ваш особняк по одной-единственной причине. Ты, с твоей любящей душой и ангельским сердцем, принимала и будешь принимать меня в любом обличье, которое уготовано мне судьбой, и даже мое короткое знакомство с ненавистным тебе Тумановым здесь не помеха. Но Василию и его родным, право, это может быть более чем неприятно. Не желая ни в коей мере служить камнем преткновения меж вами, и отдавая себе отчет в твоих выборах, я и позволяю себе сделать этот выбор за тебя, чтоб не множить неловкости. Хотя, поверь, и скучаю о тебе неустанно.

Однако, проще и куда дельней будет, если я перестану оправдываться и просто расскажу тебе все по порядку. А ты, со своим умом, сама во всем разберешься. Да и мне полезно будет взглянуть на происходящее со стороны, ибо некоторые признаки душевной и умственной оглушенности я у себя замечаю весьма отчетливо.

Спустя несколько дней после нашей последней, столь странно закончившейся встречи, Туманов явился у моего домика без всякой помпы, в санях, которыми довольно умело правил сам.

– Что ж, – деловито сказал он после сдержанных с обеих сторон приветствий. – У тебя завтра работы нет, поедем мануфактуру покупать?

– Какую мануфактуру?! – искренне изумилась я.

– Дак как же это? – здесь Туманов призвал на помощь свою «простонародную» ипостась. Я полагала, что она у него проявляется наружу в минуты волнения. Но отчего он нынче-то волновался? – В комнатах-то у меня доселе как Мамай прошел. А ты ж давеча обещалась мне подмогнуть обустроить все, чтоб в соответствии, и от людей стыда не имать.

Я вспомнила, что обещание действительно было дано и задумалась о том, как теперь следует поступить. Словно опасаясь чего, Туманов думать мне не давал совершенно, отвлекал, тормошил всякими откровенными глупостями и подначками, зачем-то схватил в охапку весьма увесистую Ольгу (она польщенно завизжала), поднял и усадил на высокий козырек.

– Скажи хозяйке, чтоб соглашалась, – велел он Ольге. – Иначе так и будешь сидеть, как курица на насесте.

– Ой, Софья Павловна! – заверещала Оля, кокетливо расправляя, задравшийся подол. – Согласитесь барину помочь, будьте милостивы, а не то он меня вовсе на крышу закинет.

– Закину, как есть закину! – хищно оскалился Туманов, а Ольга в ответ закатила глаза, будто дух от страха вон.

Все эти игры, как ты понимаешь, известны мне сто лет. И у крестьян, и у мещан, и у света они отличаются разве что степенью куртуазности и замаскированности истинных мотивов, которые, тем не менее, всегда видны внимательному глазу с достаточной отчетливостью.

Мне, пожалуй, хотелось сказать об этом Туманову и посмотреть, что он сделает. Но они с Олей так рьяно играли не только из своих, но и, как они полагали, из моих интересов, что мне вдруг стало неловко их обрывать, как бывает неловко сказать увлеченному игрой ребенку, что его кукла Маша – всего лишь клок сена, перевязанный лентой, а лошадка Гнедой – обыкновенная палка.

– Будет вам, – промолвила я. – Слово не воробей, ловить, коли вылетело, невместно. Едем.

– Ох, разодолжила, Софья! – расплылся в улыбке Туманов. – Теперича уж, коли у нас это дельце сладится…

– Туманов, я уже согласилась, не паясничайте теперь! – попросила я. – Вы прекрасно умеете разговаривать обычным, вполне литературным языком. Так будьте ж добры…

– Хорошо, Софья. Быть по сему, – тут же согласился Туманов, не впадая, против моих предположений, в амбиции. Неужели и вправду боится моего отказа? Что ж ему – иных советчиков не найти?

Не знаю, но от волнения ли, торопливости ли – он едва не забыл снять с козырька бедную Ольгу.

Дальнейшие наши действия на тот раз можно описать кратко: мы покупали.

Мы посетили едва ли не все лавки Апраксина и все шесть линий Гостиного двора. На Вознесенском купили серо-серебристые ковры, на Садовой, где по большей части торгуют суровскими товарами, обойную ткань бледно-зеленого фона, в Малом Гостином дворе – прелестный инкрустированный нефритом столик и… далее везде… С непривычки у меня быстро начала кружиться голова. Туманов же явно находился в своей стихии, особенно когда речь шла о рядах мелких лавчонок. Приличные магазины с вышколенной обслугой и немногочисленными посетителями его явно смущали и не доставляли полного удовольствия. В рядах же, в толпе он скидывал шубу на руки специально нанятого здесь же человека, краснел лицом, яростно торговался, ударял по рукам, уходил, возвращался, вошел в бешеный азарт и явно готов был скупить все, на что только упадет взгляд. Так на Александровском рынке он зачем-то кинулся на татарскую площадку, где перед каждым татарином прямо за земле лежала куча старья: сапоги, кафтаны, шапки, шали, платки и тому подобное. Туманов вместе с прогуливающейся толпой обежал весь четырехугольник, задержался перед пожилым татарином, у которого на голове было надето сразу не то четыре, не то пять шапок, и в конце концов вернулся с подержанной енотовой шубой через плечо. Из шубы сыпалась какая-то труха и едва ли не стаями разлеталась моль.

– Бог мой, Михаил! На что вам?! – не скрывая ужаса, воскликнула я.

– Да не знаю! – засмеялся Туманов. – Захотелось сторговать и все дела. Знатная, между прочим, вещь…Скажем, Федьке-лакею подарю. Не… В нем солидности маловато. Мартынову-швейцару – во! Тому в самый раз!

– Отчего вы так торгуетесь? – спросила я у него потом, когда после очередной успешно завершившейся сделки он, распаренный, взъерошенный, с блестящим от пота лицом рухнул рядом со мной в сани. – Разве у вас денег не достанет?

– Достанет, достанет! – отмахнулся он. – У меня денег теперь куда больше стало, чем мне надо…

– Так зачем же?

– А на интерес?! – Туманов взглянул на меня с удивлением. Его изуродованное шрамами лицо казалось живым и веселым. Глаза лучились от удовольствия. – Настоящую ж цену никто сразу не назовет – таков закон рынка. Они ж, продавцы, сами обидятся, ежели я торговаться не стану. Зачем людей обижать? Вон, в магазеях на Невском, что мы были, табличка висит «цены без запроса», так сразу весь кураж пропадает, скучно и покупать неохота. А здесь… Или тебе невмоготу, Софья? – вдруг встревожился он. – Думаешь: долдон неотесанный, орет, едва ль не шапку оземь бьет… Небось стыдишься меня? Хочешь, буду ради тебя не торгуясь покупать?

– Ой, да ради Бога! Делайте, как хотите! – откликнулась я. – Мне все равно!

На самом деле меня грызла досада. Другому я ни за что не призналась бы. Тебе – можно. Дело заключалось вот в чем.

До того, как стали ясны покупательские пристрастия Туманова, мы с ним успели посетить несколько вполне приличных магазинов на Невском и Малой Морской. Уж много лет мне не доводилось того, да и в нашей юности, ты знаешь, посещения магазинов девицами не больно-то поощрялось. И я уж позабыла, сколько на свете бывает красивых вещей. Приказчики с их галантерейными манерами мигом опознали в Туманове богача, а меня, видать, приняли не то за его бедную родственницу, те то за содержанку. Потому предложения – платья, белье, ленты, парфюмерия – сыпались на меня градом, с обязательным вкраплением французских слов, подобострастными приседаниями и потряхиванием начесанными на лоб волосами. Впрочем, ты со всем этим знакома куда лучше меня. Надо отдать Туманову должное: в первом же магазине он сразу и напрямик спросил, не надо ли мне чего, сообщил, что в женской амуниции (именно так он сказал) ни черта не понимает, и велел указать пальцем, что именно для меня завернуть и доставить. Ты понимаешь отчетливо, что никакими силами и ни под каким соусом я не могла принять его подарка. Но это, однако, вовсе не значит, что мне того не хотелось. Ты сейчас полагаешь, что я так низко пала из-за бедности, в которой живу? Ничего подобного, я и в богатстве была такой. Одна из отвратительных манер нашего света – плотно закрывать глаза на собственные побуждения и делать вид, словно ничего нет. Всегда ненавидела это, но, пока была внутри, подчинялась поневоле. Нынче не вижу необходимости. Единственный человек, который всегда понимал меня абсолютно правильно, – мой бедный папа. Впрочем, он и сам был таким, и ты знаешь, чем все кончилось. Я пошла иным путем. Бог весть, куда он меня приведет.

Все многочисленные покупки Туманов корявыми буквами записывал на листке, а нанятый им человек должен был проследить за доставкой. Мы же в конце поехали на Сенную площадь – чрево Петербурга. Тут наблюдения над местными нравами захватили меня, шум оглушил (крики ломовиков, подвозивших товары к лавкам, громыхание конок, крики торговцев, вопли женщин, у которых вытащили кошелек – все сливалось в один общий гул), я тоже достала книжечку и принялась строчить. Туманов смотрел усмешливо, а между тем накупил в восточной лавке два кулька липких сластей, а в мясной – долго ходил вдоль прилавков, покрытых мраморными плитами, рассматривал висящие на луженых крюках туши черкасских быков, придирчиво договаривался с дюжим мясником о приготовлении нужного куска. Мясник – картуз с лакированным козырьком, полупальто, белый фартук, клеенчатые манжеты – прибавляя к каждому слову «-С» и повинуясь указаниям Туманова, длинным ножом, почти не применяя топор, ловко разделал тушу, и завернул несколько кусков отборной вырезки.

Я как раз дописала наблюдение о том, как тщедушный мещанин, желая померить понравившийся пиджак, разделся и, опасаясь воров, свернул свою одежду кулем, положил ее наземь и встал сверху, изготовившись к примерке.

– Михаил! – обратилась я к Туманову, убирая книжицу. – Что это вы делаете? Разве у вас для ресторана еду не привозят? Или это причуда такая – самому себе мясо жарить?

– Я тебе покупаю, – невозмутимо ответил Туманов. – Ты мясо и сласти не берешь, денег не хватает. Мясо для силы полезно, а сласти все девицы любят…

– Это совершенно ни к чему! – холодно ответила я.

– Да чего ты! – Туманов по-видимости искренне огорчился. – Ну ладно, лент там или кружав купить не позволила – это я понимаю – гонор дворянский в тебе играет, хотя мне б не в убыток, а в удовольствие. Но здесь-то – чего? Ольга тебе сготовит, упишешь так, что за ушами потрескивать станет. Ты б на себя в зеркало поглядела – тоща, как селедка копченая. Да и так рассуди: ты на мою блажь цельный день потратила, могу я тебя теперь хоть накормить? В ресторан же ты со мной не пойдешь… Или пойдешь? – он обернулся и заглянул мне в глаза со смешной надеждой, такой неожиданной в его огромном и грубом лице.

– Не пойду, – подтвердила я.

– Вот видишь. Так я хоть так…

– Не думаете ли вы, что меня можно купить за кулек пряников, как фабричную девку? – спросила я. Бог весть, что меня за язык потянуло! Получилось очень грубо и непристойно. Может быть, я в самом деле обиделась на «копченую селедку»? На себя поглядел бы, красавец писаный!

Услышав мою отповедь, Туманов побледнел, и потянул вожжи так, что лошадь испуганно всхрапнула. Я испуганно молчала, ожидая каких-то неопределенных ужасов.

– Не бойся, – спустя долгое время сказал Туманов почти спокойно. – Я свое место теперь знаю крепко и более не забуду. Где-то я… неловок, наверное. Но ты, коли уж голубая кровь, так… не тычь меня мордой-то…

– Простите, Михаил, – серьезно сказала я. – Я сама не понимаю…

Туманов молчал и был похож на памятник. Казалось, еще чуть-чуть и от мороза, конского дыхания, рыночных испарений и прочего он начнет покрываться инеем. «Ну, голубая кровь, лицемерка природная! – приказала я себе. – Соображай теперь, как исправить!»

– А чего вы меня копченой селедкой обозвали?! – капризно спросила я, ухватившись за первое попавшееся.

– Да неужели?! – Туманов радостно ухмыльнулся, и мне даже стало как-то обидно за то, как легко он попался. Где ж его хваленая проницательность и бесстрастность в общении женщинами, о которой ты мне с таким жаром рассказывала? – Да это я так, сгоряча! И вовсе ты не копченая селедка, а это… эльф англицкий… Такие, знаешь, тоненькие, с крылышками…

– Знаю, знаю, – с улыбкой сказала я, и мир был восстановлен.

В следующих встречах мы уж занимались непосредственно отделкой и обстановкой его покоев и ни на минуту не виделись наедине. Все время рядом находились рабочие, уборщики, лакеи и прочие из обслуги. Все было славно, кроме, пожалуй, взглядов, которые то и дело бросал на меня и Туманова Иннокентий Порфирьевич. Взгляды эти были исполнены горестного недоумения, которое я, право, не знаю точно, чему приписать. Он опасается за мою честь? За здравость Туманова и его способность вести себя достойно? За последствия нашей дружбы непосредственно для него самого? Положительно не знаю, а спросить как-то не случилось.

Для отделки комнат я выбрала сочетание серебристого, серого и зеленого цветов. С пылающей преисподней, которая скрыта в личности Туманова, это, быть может, вяжется не очень, и в этом смысле предыдущий оформитель, явно отдававший предпочтение золоту и багрянцу, угадал лучше. Но, право, нельзя же все время напоминать человеку, что в душе его – ад. Как-то не по-христиански это получается, ты согласна?

Получившимся интерьером я осталась, пожалуй, довольна. Стены с серыми медальонами на бледно-зеленом фоне, темно-зеленые занавеси с кистями, прошитыми серебряной нитью, пушистые серебристо-серые ковры на полу, в углах – огромные латании с кожистыми листьями в глиняных горшках. Горшки я сама расписала белой и серебряной красками, стараясь воспроизвести морозный, удивительно красивый орнамент, который запомнила у остячки Варвары еще в Сибири. Из всех безделушек и украшений Туманов попросил оставить два предмета, которые (о счастье!) как нельзя лучше гармонировали с вышеописанным интерьером. Один из них – сделанная из какого-то зеленого камня статуэтка веселого пузатого божка. Туманов объяснил мне, что это китайский бог удачи. Возможно, ему его подарила та самая подруга «с уклоном на восток» – содержательница гадательного салона. Второй дорогой Туманову предмет оказался хорошо начищенными и подлатанными рыцарскими доспехами. По словам Туманова, он привез их из Англии, где выиграл в кости у какого-то обедневшего аристократа. Так это или не так – проверить невозможно. Доспехи занятны тем, что в них, похоже, сражался подросток – даже мне они будут малы категорически. Или средневековые рыцари были такими мелкими?

Чтобы глаз не тонул в этом упоительном серо-зеленом успокоении, в самой большой комнате я сотворила два ярких пятна: камин, отделанный красными изразцами и, напротив него, в дополнение к доспехам – старинная английская картина в дубовой раме, изображающая, если я не ошибаюсь, сражение Парсифаля с кем-то из рыцарей Артура.

Туманов картину одобрил, но попросил поподробнее объяснить, кто они все такие и за что дерутся. За ужином, который проходил в ресторане Дома Туманова (я не нашла предлога от него отказаться), я битых два часа рассказывала ему о короле Артуре, Джиневре, Ланцелоте, Мерлине и рыцарях Круглого стола. Он слушал внимательно, как-то по-детски приоткрыв рот, в острых моментах повествования бросал ложку на скатерть (ужиная со «своими», он не пользуется вилкой) и ударял кулаком по ладони, видимо сопереживая героям.

Образ «рыцаря в сверкающих доспехах» явно поразил его в чем-то первобытную душу. Уже много после он задумчиво сообщил мне, что провел в Англии довольно много времени, но и следа не увидел всего того, о чем я ему рассказывала. «Может, я не туда глядел?» – так завершил он свое недоумение. Я не нашлась, что сказать. На территориях Британского королевства я, как ты знаешь, не бывала.

После окончания работ Туманов несколько смущенно поблагодарил меня, видимо колеблясь и не зная, как это сделать правильно (подозреваю, что ему было бы на порядок легче, если бы он мог просто заплатить мне деньги или откупиться иным способом). Я кокетливо ухмыльнулась, сказала «право, не стоит» и, вспомнив Олю Камышеву и ее друзей, прощаясь, пожала ему руку, чем, кажется, ввела его в еще большее смущение.

Последний день он все говорил о новогоднем бале-маскараде, который желает провести в Доме Туманова, и в организации которого я должна ему обязательно помочь, так как на такое фрондирующее мероприятие непременно явятся инкогнито люди из света, и чтоб не было всяких афронтов, какие после станут обсуждать и смеяться над дикостью Мишки Туманова. На мой прямой вопрос: «С каких это пор вас интересует мнение света? Вы ж всех знатных людей презираете!» – он ответил: «Не всех!» – и красноречиво поглядел на меня. Предлог ли это для продолжения знакомства или действительное желание не ударить в грязь лицом – я пока не разгадала, так же, как не разгадала и своего отношения к намечающемуся празднику.

За сим кончаю и остаюсь любящая тебя подруга

Софи Домогатская

– Вот, гляди, Софья, какие раньше праздники были! Нынче так бывает ли?

Туманов держал в руках книгу. Книга жила отдельно, явно чувствовала себя в этом положении неловко и ежилась кожей переплета. Казалось, что она замерла от страха и сейчас ударится в бегство. Выглядел этот временный союз совершенно противоестественно. Приблизительно также, на вкус Софи, смотрелись фабричные рабочие, когда Оля Камышева и другие насельники коммуны потчевали их трудами Плеханова и Карла Маркса. Софи спрятала ухмылку.

– Сама прочтешь или мне? – продолжил Туманов.

– Что ж, прочтите, – не скрывая любопытства, попросила Софи.

Туманов вздохнул и начал читать, почти не сбиваясь, тщательно проговаривая слова и расставляя ударения. «Так читают гимназисты приготовительного класса – подумала Софи. – И мои ученики крестьяне… Впрочем, пожалуй, из лучших».

В дверь с заранее изготовленной на лице озабоченностью заглянул Иннокентий Порфирьевич, увидел, как Туманов читает Софи вслух, едва ли не охнул, и мгновенно исчез. За дверью отчетливо послышался его высокий шепоток, никак не пересекающийся с низким, хрипловатым голосом хозяина.

– «Торжество давалось белому классу девиц на Неве перед дворцом И. И. Бецкого. По наступлении ночи, на Неве издалека приплыл к его двору остров, на котором представлена была мыза с пахотною землею и с разными сельскими жилищами. На передних острова сторонах были видны развалины прошедшей войны, а в дальнем острова стороне, лесом окруженный храм, над которым стояла статуя, изображающая «Милосердие», с прочими признаками почтения за воспитание. Во время ходу и до остановления острова на месте, играла наиприятнейшая сельская музыка, а жители упражнялись в сельских работах. Когда остров остановился, из военных развалин выступила «Слава» с трубою, масличною ветвью и воздвигла русский штандарт; все сельские жители острова с восторгом встретили это появление и с музыкой, и пением воспели похвалу монархине, и на развалинах башни устроили ее обелиск и разными огнями разсвещали весь остров и украсили венками храм благодарности за воспитание, до этого стоявший закрытый деревьями. Все жители острова при этом веселились и ликовали; в этом торжестве принимали участие и младенцы, собравшись в кружок, из них восемь, с гирляндами, танцовали в средине храма, круг жертвенника, на котором в белом девичьем одеянии два младенца беспрестанно сыпали фимиам.

Иллюминации и музыка продолжались на Неве до рассвета, потом весь остров, при непрестанном игрании музыки, плыл вниз реки. После был праздник в Смольном, в присутствии пяти классов знатных особ. Гостей принимали в большом зале четыре из белого класса в вестальском одеянии девицы. Зал сверху донизу был украшен венками и живыми цветами. Здесь наверху были надписи на разных языках и на плафоне представлены были со всеми их признаками «Благодеяние» и «Благодарность», на конце стояла Парнасская гора. Из этого зала публика проходила в сад. Плетень из зелени, связанный с оранжевыми деревьями, служил украшением в большой аллее. Шесть ниш в цветах шли от места до места, где на больших довольно театрах представляли девицы разные действия. В конце аллеи стоял «Храм Добродетели», вход в который был закрыт горой; с последней сходили пастушки с дарами для Розарии. Пастушки плясали и изъявляли свою радость. В то время, как «Добродетель» украшали венками при игре на всех инструментах, гора, закрывавшая вход во храм, разверзлась и открыла храм. В нем виден был жертвенник с священным огнем, жертвенник окружал амфитеатр с находящимися в нем 70 весталками, стерегущими огонь; 40 пастушек и 20 сельских девиц, стоявших внизу на ступенях, сойдя вниз, стали плясать…»

В этом месте чтения Туманов перевел дыхание и восхищенно сопнул широким носом. Софи, не выдержав, расхохоталась.

– Чего ты смеешься, Софья? – удивился Туманов. – Вон как шикарно… Остров, смотри, приплыл… С мызой и пахотой…

– Михаил, но это же дикость языческая! Убогое подражание греческим и римским образцам, точнее, искаженное воспоминание о них. Неужто вы не понимаете?!

– А все равно! – упрямо возразил Туманов. – Красиво. Теперь так бывает? Ты видела?

– Нет, – Софи пыталась оставаться серьезной и одновременно не поддаться раздражению.

Получалось не очень хорошо. Вообще-то дикарское простодушие Туманова чем-то даже обижало ее. Он не должен быть таким. Но отчего – не должен? И кому – не должен? Почему он не может оставаться таким, каков он есть? И какое до всего этого дело самой Софи?

– Сейчас все это варварское великолепие, слава Богу, уже невозможно. Тогда, при крепостном праве, человеческий труд вообще ничего не стоил, – попыталась объяснить Софи. – Цари дарили придворным деревни и земли с сотнями и тысячами душ. Все достается легко, легко и расточается…

– Это правда! – воскликнул Туманов. – У меня много денег. Я тоже хочу устроить праздник! Скоро Рождество, потом Новый Год, что ты скажешь, Софья? Ты поможешь мне? Мы поставим в центре нижнего зала фигуру этой… «Добродетели»…

– А шляпниц нарядим весталками, которые, как известно, были девственницами! – подхватила Софи.

Туманов ненадолго смутился, а Софи неожиданно на это его смущение разозлилась. Видимо, по его взглядам, порядочная девица Софи либо не должна была знать о существовании «шляпной мастерской» (а как же тогда организованный самим Тумановым визит Грушеньки?), либо уж, все зная, не смела говорить об этом вслух.

– Наплевать на то! – вслух сказала Софи.

– На что наплевать? – изумился Туманов.

– На все! – отрезала Софи.

Туманов не знал, что на это сказать, тяжело мрачнел на глазах, и взглядом, уже знакомым Софи, искал спасительную бутылку. Бутылки не было.

– И как же ты так живешь, милая… а?

– Да вот так и живу, – буркнула сквозь зубы Лаура, отворачиваясь.

Хотя полагалось бы сказать что-нибудь жалостливое, улыбнуться умильно, возвести к небу голубые глазки. Лаура это умела; причем – искренне, практически не притворяясь. Ей ведь и впрямь очень жалко бывало себя, и маменьку, и братиков. И к этим разнообразным господам, что делили с нею темно-розовое атласное одеяло в маленькой комнатке, тяжело пропахшей лавандой, – почти ко всем – ей нравилось относиться тепло, можно сказать, по-матерински. Бедненькие: дома их толком не ласкают, вот сюда и тянутся. Почти никто из них не бывал ей противен… вот как этот, нынешний.

И вроде что в нем особенного? Обыкновенный мальчишка прыщавый. Сказал, будто студент. Врет небось. Студенты разве такие! Лаура судорожно вздохнула. До недавних пор ей и в голову не приходило сомневаться в том, что студенты – именно такие; вернее – точно такие, как все мужчины, недоласканные, невеликого ума, одержимые страстью доказать свою силу и всяческое превосходство. Что с них взять, кроме денег? Да и тех пока добьешься – измучаешься.

Нет, существовали, конечно, и другие мужчины – в романах, которые Лаура поглощала, когда оставалась одна и превращалась в Грушеньку. Свою тесную комнатку она заливала лавандой, чтобы отбить невыводимый запах пота. Притаскивала из кухни тарелку сладостей – мосье Жак, добрая душа, всегда давал чего захочешь, – усаживалась в кресло, закутавшись в шаль, а зимой, когда бывало холодно, и в то же темно-розовое одеяло. И – давай лихорадочно шелестеть страницами да сыпать, не глядя, в рот засахаренные орешки. Вот так она проглотила нынешней зимой «Сибирскую любовь». Все глаза проплакала из-за Машеньки да Веры. Софи, которая в романе чуть не больше всех пострадала, Грушеньке почему-то жалко не было. Теперь, поглядев на нее живую, она поняла – почему. Такой все нипочем! И Серж ей вовсе не был нужен, и правильно, что он не ей достался. Ах, Серж…

Еще совсем недавно Грушенька, вцепившись пальцами в облезлые подлокотники кресла, мечтала, как жила бы с таким Сержем в самой что ни на есть глухой тайге. Он да она в маленькой избушке, а вокруг снега нетронутые. Как Вера с инженером своим… ох, и как она могла этого страшенного полюбить?! Наверняка и не любила – это она, Софья Павловна, все про нее придумала! Это ей самой такие нравятся – навроде хозяина, господина Туманова!

Перед хозяином Грушенька испытывала тяжелый суеверный страх, переходящий в панику, когда от нее что-то для него требовалось. Слава Богу, последнее случалось не часто. В постели она ему, кажется, не угодила (ясное дело, как угодишь, когда овечьим хвостом трясешься!); убить он ее за это не убил, но и не звал больше. И хорошо, и не надо. Она была вполне довольна жизнью – до самых недавних пор. До того, как съездила с письмецом к Софье Павловне.

– …Неужто ж другого выхода не было?

Лаура со вздохом покосилась на клиента. Юнец, выглядевший лишь немногим старше ее самой, смотрел на нее, сочувственно моргая, зябко кутался в одеяло. И что, в самом деле, пристал? Обычно на эту тему – «как ты, бедная, дошла до жизни такой», – любили беседовать пожилые рыхлые дядьки, которых Лаура про себя называла барсуками. У тех сочувствие выходило натурально и весомо: рублей на пять, а то и на десять, не говоря уж о разных приятных презентах, без каковых уважающий себя барсук и двери к шляпнице не отворял. Этот же, небось, едва-едва наскреб на то, чтобы заплатить Прасковье Тарасовне. Лаура, болезненно морщась, попыталась представить на его месте кого-то другого… нет, нет, только не Григория Павловича, только не здесь! Ее бросило в дрожь.

Боже святый. Вот уж который раз ей казалось, что он, Григорий Павлович… Гриша (сам ведь сказал, чтоб так звала!)… что он – здесь. Входит, смотрит, узнает… Ох! Такое – страшней самого страшного сна.

В общем-то Лаура никоим образом не предполагала, что этот страшный сон способен сбыться. Да, все мужчины одинаковы, и любой из них мог зайти в Дом Туманова. Но Гриша… в том-то и дело, что он – не отсюда! Не из этой жизни. Софья Павловна Домогатская, Господь ей судья, придумала чудный сказочный мир, в который Грушеньке удалось заглянуть одним глазком. И его, Гришу – придумала тоже. Как это ей удалось? Вот ведь счастливица! И сама-то своего счастья нисколечко не понимает. Когда Грушенька вспоминала, как Софья Павловна смотрела на нее и Гришу – там, в своем бедном учительском доме, – ее охватывали тоска и злоба. Ясное дело, ей, продажной девке, в этот сказочный мир хода нет. Сунешься – тут же выбросят, а то и раздавят не глядя, с брезгливой гримасой, будто мокрицу какую. Может, и правильно, может, она того и стоит. И нечего вспоминать и терзаться. И книжки все эти лучше спалить или в мусор выкинуть.

Она была полна именно такой злобной решимости – не вспоминать, не думать! – когда шла по коридору мимо тумановских покоев. Надобность, по которой она там оказалась, потом выскочила из головы разом и навсегда; но она определенно была, эта надобность, ибо просто так Лаура не подошла бы к хозяйским дверям и на пушечный выстрел. Так вот, она шла, и вдруг впереди послышались голоса, и… Грушенька охнула, сбившись с шага.

Он! Хочешь верь, хочешь не верь глазам – точно, он! Кто-то там был еще – она не заметила, видела только его, Гришу: тонкая легкая фигура, стремительные жесты, летящая волна волос над узким лицом. Откуда, как?! Она в ужасе метнулась за угол. Кажется, не заметил… Переведя дыхание, стала соображать. Ну, да, болтали что-то эдакое про Софью Павловну… Да о ней сейчас только ленивый в заведении не болтал! Третьего дня Антуанетта со Стефанией – Нюша со Стешей – подрались даже: все никак не могли договориться, в полюбовницах ли барышня у хозяина или еще нет. А что драться? Туманову таких, как она, десяток – на один зуб! А еще вроде говорили: украл ее кто-то, что ли? Да Туманов, никак, и украл! Резко повернувшись, Грушенька бросилась к лестнице, пробежала по коридору, изо всех сил хлопнула дверью своей комнаты. Ее прямо-таки корежило оттого, что Гриша – здесь! И в глазах темнело от ненависти к Софье. Если б она могла сейчас задавать себе вопросы – очень бы удивилась: откуда ж такая ненависть? Но какие там вопросы – все было правильно! Софья виновата, только она! Весь свой сказочный мир – в грязь… под ноги хозяину… зачем тогда было придумывать?! И, главное – Гришу-то за что?! Задыхаясь и кусая губы, она распахнула дверцы шкапа, вытащила ворох платьев, раскидала по комнате. Платьев у нее, спасибо барсукам и Прасковье Тарасовне, хватало, да все – не такие, как надо, пестрые, ни одно не подходило. Она очень хорошо помнила, с каким выражением Софья Павловна оглядела ее наряд – тогда, при их первой и единственной встрече! Гриша – нет, тот не так… но все равно нельзя! Если он сейчас хоть что-то… Выудила из вороха самое скромное: цвета, как выражался подаривший его клиент, бордосского вина, с тремя пунцовыми бантами на груди и плечах. Вот эти банты – долой! Конечно, жалко… красивые… но нельзя, нельзя! Она лихорадочно, путаясь в крючках и завязках, натянула платье; метнувшись к умывальнику, принялась тереть глаза, лоб, щеки, не жалея мыла. Потом, отняв от лица полотенце, испуганно посмотрела в зеркало.

Волнистое стекло отразило бесцветную мордочку мелкого зверька, самым ярким пятном на которой были синяки под глазами. Грушенька болезненно поморщилась, давя желание немедленно схватить помаду и румяна. Свернула волосы в узел, воткнула в них самый простой гребешок. Пуховый платок на голову… салоп… вот хорошо, что салоп-то – маменькин, бурый, без всякой там бахромы и шитья… И, едва соображая, что делает, побежала вон из комнаты, к черной лестнице и на улицу.

Нельзя сказать, что у нее совсем уж не было никакого плана. План был, простой, как чих: дождаться, пока Гриша выйдет от Туманова, потихоньку пойти за ним – и встретиться будто бы случайно. Сей план полностью противоречил тому, что она твердила себе все эти дни после поездки в Калищи: не лезь, не мечтай, это не для тебя! Теперь, спрятавшись за угловой тумбой ограды, среди мокрых веток сирени, на которых кое-где еще дрожали чудом удержавшиеся неживые серо-зеленые листья, – она держала в голове совсем другие мысли.

«Ну, и что, что падшая? Я разве по своей воле? Я б, может, тоже хотела как все, по-нормальному… А куда денешься, если зарабатывать надо было? А Петр Игнатьевич сперва: «Ой, золотые ручки, мастерицей поставлю!», – а как жена-то узнала, выгнал и спасибо не сказал. И – все, головой вниз в Неву… Если б не Анна Сергеевна, тем бы и кончилось. Как она говорила: стыдно себя стыдиться…ты несешь радость… А на Ариадне-то ведь женился этот барсук да и увез в Ревель…»

Гриша появился у ворот почти сразу, как только Грушенька заняла свой наблюдательный пост. И с ним еще двое – теперь-то она разглядела: один молодой, в шинели, тоже, видать, студент; и барышня. На эту барышню она бросила, вздрогнув, быстрый ревнивый взгляд: так себе барышня, хоть и сразу видно, что дворянка; а уж одета прямо-таки по-нищенски! Это что ж, Грише такое нравится? Тогда и бордовое платье не подойдет. Придется у Татьяны попросить… взамен дать ей свое что-нибудь, она рада будет…

Трое остановились у парадного, будто ждали кого-то. Тут же стало ясно – кого: в дверях появилась Софья Павловна! Грушенька ее сразу узнала; и, к собственному удивлению, не почувствовала никакой злости.

Софи, эта сильная, умная, безжалостная аристократка, создательница сказочных миров, показалась ей вдруг такой же маленькой и жалкой, как и она сама. Вот – что-то резко доказывает брату, который тянет ее, пытается увести подальше от этого дома… куда там! Она уже вся – здесь, уже – тумановская добыча. Не первая и не последняя. В какой-то момент Грушенька захотела даже – выскочить, помочь Грише… но Софи уже скрылась за тяжелой дверью, и Грушенька отступила, глубже забираясь в мокрые заросли, растерянная от внезапно пришедшей в голову дикой мысли: а точно ли Софи – жертва Туманова? Может – наоборот? Или…

Словом, когда она выбралась таки из кустов и приступила к выполнению своего плана, ей уже было всех отчаянно жалко: Софи, Туманова, Гришу и себя, разумеется. Жалость – привычное чувство, уютное, сил от нее сразу добавилось. Глянув, как троица грузится на извозчика, Грушенька поспешила за угол – искать транспорт для себя.

– Вон за той пролеткой, – выдохнула, торопливо подбирая тяжелый подол салопа, – только потихоньку, чтоб не заметили…

– Матка, никак, за отцом следить отправила? – бросил через плечо невозмутимый «ванька», дожидаясь, пока пассажирка устроится. – Это она зря, грех это. Хозяину свобода надобна… – легко взмахнул поводьями, лошадь, свесив мокрую гриву, нехотя двинулась вперед. Ой, грех, вздохнула, соглашаясь, Грушенька и перекрестилась украдкой.

– Грушенька! Вы?! Нет, это в самом деле вы! – Гриша, издали увидев маленькую фигурку в неуклюжем салопе, стремительно обогнал ее, повернулся, глядя с недоверчивым изумлением. – Именно сегодня, именно сейчас… Это просто чудо какое-то!

Он смотрел на нее, щурясь от ветра, который, каким бы ни был – западным там, южным или восточным, – всегда почему-то дул ему в лицо. Грушенька тоже попыталась взглянуть на него – ей было страшно, – осторожно улыбнулась замерзшими губами. В следующий миг их взгляды сцепились. Она сделала невольный жест рукой, он, тут же приняв это как позволение, взял в ладони ее маленькую красную лапку (о перчатках в спешке она, конечно, не вспомнила).

– Ох, да вы вся ледяная! Пойдемте скорее отсюда! Все равно куда, пойдемте, нам непременно надо поговорить!.. – он почти бегом потащил ее за собой – против ветра, вдоль бесконечной ограды Двенадцати коллегий. Грушенька, которой Университет внушал почти такой же суеверный ужас (смешанный, однако, с жадным любопытством), как господин Туманов, – зажмурилась, чтобы не глядеть в ту сторону. Пока все выходило по ее – даже лучше, чем надеялась! – но, Господи, ведь в любой момент все может взять и рухнуть! Вот выйдет сейчас какой-нибудь… хоть бы и тот, прыщавый…

Ее страх еще вырос, когда она увидела, куда он ее привел. Переулками и проходными дворами – пять ступенек вниз, под вывеску с отчаянно скрипящим на ветру фонарем, – в просторное полуподвальное помещение неправильной формы, заставленное столами и скамейками. Оно казалось темным даже не из-за немытых окон, а из-за висящего в воздухе густого настоя суточных щей, свежего хлеба и еще – табака и прочих терпких мужских запахов, которые Грушеньке-Лауре были слишком хорошо знакомы. «Прыщавых» тут толклась целая толпа.

– Вот, – радостно объявил Гриша, ведя ее между столов куда-то за угол, – здесь тепло, и мешать не станут. И можно даже пообедать; тут повар, знаете, очень даже… Я, Грушенька, всего полчаса назад был так сыт, что думал: неделю есть не захочу, а вот опять… Ох, Господи, что я говорю!.. – он рассмеялся. Внезапно остановившись, внимательно глянул на нее. – Вам тут неловко, да? Не бойтесь. Это все, – быстрый неопределенный жест, обнимающий пространство, – мои коллеги, им до нас дела нет.

Грушенька механически кивнула, не сводя с него глаз. Глаза эти блестели в парном полумраке, будто их кто-то изнутри старательно подсвечивал.

– Вот погодите, – продолжал Гриша с той же торопливой веселостью, – на Караванной есть одна замечательная кофейня… Мы ведь туда пойдем с вами? Пойдем, да?.. – в голосе мелькнул нервный сбой, Гриша, тряхнув головой, коротко рассмеялся. – Грушенька, я продолжаю нести чушь. Это от радости. Я в самом деле немыслимо рад вас видеть. Верите? Вы ведь так безвозвратно исчезли… Где бы я стал искать? У сестры спрашивать? У нее, пожалуй, спросишь! Она же, представьте только… нет, нет, об этом не будем сейчас, ладно? Там сперва разобраться… Так, что же мы стоим-то, Грушенька, вот – стол, относительно пустой, шубы бросаем вот сюда, на скамейку, а еду́ я немедленно принесу, здесь, понимаете ли, самообслуживание, поэтому без зака…

Последнее слово долетело уже эхом издалека. Грушенька, у которой мутилось в голове и пульс неистово колотился в ушах, под подбородком и в кончиках пальцев, обнаружила себя сидящей за столом, уже без салопа, в нелепом – ох, как она отчетливо почувствовала это! – платье пронзительно-свекольного цвета, с темными пятнами в тех местах, откуда были содраны банты. Панически вздрогнув, она схватила шаль, тщательно закуталась; и, с трудом переведя дыхание, решилась поглядеть по сторонам.

На нее, вот счастье-то, и впрямь никто не обращал внимания. И знакомых лиц, кажется, не было. Ясное дело, сообразила она, студенты, что здесь столуются – народ небогатый, им тумановские шляпницы не по карману. Девицы с ними были свои. Вернее, тут же поправилась она, не с ними, а сами по себе. Просто обедать пришли. В сумраке она видела их неотчетливо, но приглядывалась жадно и главное, как ей казалось, разглядела. Спокойные, с резковатыми уверенными движениями, многие – коротко стриженные. Сами, не дожидаясь помощи, несли к столам подносы с посудой, не чинясь, брали из широких мисок, стоявших в центре каждого стола, ломти хлеба, сколько захочется. Свободно разговаривали друг с дружкой и с мужчинами, не делая разницы… о чем? О чем-то страшно умном наверняка. Или о политике. Они ж тут через одного – революционеры! Грушенька поежилась и фыркнула, ей вдруг нестерпимо захотелось – одновременно! – смеяться и плакать.

– Я вот о чем подумал, – сказал Гриша, внезапно появляясь с подносом, – вы ведь наверняка шли куда-то по делу, а я вас сорвал. Теперь вам попадет от вашей графини, да?

От какой графини, чуть не спросила Грушенька, но вовремя вспомнила и торопливо замотала головой: нет, нет!

– И не по делу я шла – я так… я просто…

Сбилась, покраснела, испуганно уставилась на Гришу. Тот смотрел на нее со счастливым изумлением, будто не решаясь верить тому, что было – почти! – сказано. Спрашивать и уточнять, вообще – говорить что-то, против обыкновения, не стал. Молчание затянулось – Грушеньке было легко и страшно, и плакать почему-то хотелось все сильнее.

– Что ж мне теперь, Лизонька, делать-то? Он-то ведь думает, что я девочка невинная!

– И пусть думает. Пусть себе тешится сколь захочет. А ты ему про себя поменьше говори, а только привязывай его к себе, привязывай. Погоди, он еще как рад будет, что ему не чурка неумелая в постели досталась.

Лиза, щуря узкие глазки, засмеялась, – будто лисичка деликатно затявкала. Грушенька, хоть и была по уши погружена в собственные сердечные проблемы, не могла не залюбоваться на подружку. До чего ж у Лизы все ловко, аккуратно, ладно пригнано: прическа в ровных завитках, высокий воротничок, крахмальные оборки, пуговки. И в мыслях у нее так же, полный порядок, все на своем месте. Всегда знает, что сказать, как сделать, чтобы все наилучшим образом вышло. Грушенька иногда подозревала, что и с ней, тумановской шляпницей Лаурой, Лиза водит дружбу не просто так, а для какой-то своей пользы. Впрочем, углубляться в эти подозрения не хотелось. Дружить с обходительной, хитроумной – а главное, порядочной! – горничной графини К. было приятно и лестно чрезвычайно.

– Постель! Да что ты, он постели-то и в уме не держит. Не из этих! – Грушенька дернула плечами, невольно вспомнив своего последнего клиента. – Он, знаешь, все про такое… про высокое. Говорил мне… – она рассеянно улыбнулась, заводя глаза вверх, к белому потолку чистенькой Лизиной комнатки, где они сидели за чаем.

С Гришей они тоже пили чай. Нет, не в той замечательной студенческой столовой, где подавали бесплатный хлеб и где ученая девица в очках и просторном одеянии, похожем на рясу, призывала бороться за свободу личности: чтобы не запрещали курить где захочется. Там они пообедали, отогрелись и пошли гулять по улицам. Ветер к тому времени стих, вместо надоевшей мороси пошел легкий долгожданный снежок. На мостовой он таял, а на тротуаре оставался тоненькой, прозрачно-белой пленкой. Жалко было наступать на нее, оставляя черные следы. Они шли и разговаривали, вернее, говорил Гриша, а Грушенька изредка осторожно вставляла словечко, очень опасаясь сказать что-нибудь не то. Несмотря на это, ей было уже совсем легко и не страшно. И очень интересно слушать Гришу, особенно когда он говорил о своих – о семье, о Софье Павловне. У Софьи Павловны, оказывается, имелся жених, тоже сочинитель. А господин Туманов-то как же, подумала Грушенька, впрочем – мельком, ей более чем не хотелось вспоминать о шляпном салоне. Полно, какой там еще салон? Она – девица Воробьева, Аграфена Эрастовна, графине служит… нет, не графине К., другой какой-нибудь… а в самом деле – какой? Этого она не успела придумать и очень боялась, что Гриша спросит. Но он, слава Богу, не спросил.

– Понимаете, Грушенька, все это – поверхностно, мимолетно: власть, свобода… То есть, настоящая свобода – она внутри, это всем давно известно… просто не все помнят.

На вольной воле я блуждал

И юной девой взят был в плен.

Она ввела меня в чертог

Из четырех хрустальных стен…

Это он говорил уже в той самой кофейне на Караванной, над чашкой с чаем, а Грушенька молча слушала, сама не своя от восторга и… да, все так же – от жалости. Жалко было Гришу: ему в романе место, не здесь, пропадет ведь на этом подлом свете! Или – нет? Может, таким-то и надо быть, чтоб не пропасть?..

– Ой, милая, не мне ж тебя учить, каковы они, мужчины-то, – качая головой, вновь засмеялась Лиза. – Ну да, он-то иной, он необыкновенный… Может, и так, – быстро поправилась, поймав вспыхнувший взгляд Груши, – я разве спорю. Может, он вовсе не ест, не пьет и в кровать не ложится… да не злись ты! Для твоей ведь пользы говорю. Если вот так будешь, раскрыв рот, на него любоваться, так и точно – упустишь. А если по-умному…

Лизонька всегда все делала по-умному. Она гордилась тем, что – такова, какой кажется: простая, честная, работящая девица, знает свое место, но и цену. Не залетай в облака, тогда и в грязь не рухнешь! Во всей ее коротенькой жизни не найти было дня – даже минутки! – которой бы она стыдилась или хотела бы изменить. И цель у нее была ясная и простая: выйти замуж за Федора, купить домик в Озерках, родить одного или двух деток (ни в коем случае не больше, мороки не оберешься!). Для достижения этой цели она и пошла служить к графине К. В горничных у баронессы Шталь нипочем ничего бы не вышло. Отчего так? А не ваше дело! У порядочных девиц тоже могут быть секреты.

Лизин секрет – тяжел, да сладок. Исполнению главной цели он, как ей казалось, нисколько не мешал. Просто без него ее жизнь была бы… была бы такой…

Да не было бы никакой жизни, вот и все.

Проводив Грушеньку Воробьеву, Лиза быстренько собралась и черным ходом, чтоб не увидел никто из домашних (не оттого, что нельзя – выходной взяла до вечера, а просто нечего всяким вынюхивать, куда она ходит), побежала переулками к Большой Садовой. Бежала она не коротким путем, а – по-лисьи, заметая следы: ну, как кто-нибудь таки увяжется? Вроде и некому, но лишняя осторожность никогда не помешает, уж она-то знала. Добравшись до нужного дома, нырнула во двор, вновь – к задней двери. Двор был пуст, только у дровяных ворот свернулся клубком здоровенный черный пес. На Лизу он покосился лениво, коротко подмел хвостом мерзлую землю: узнал, мол, привет. Лиза остановилась перевести дыхание. Посреди узкого двора, стиснутая с четырех сторон облезлыми стенами, тянулась к небу береза. Лиза глянула на нее, подивилась привычно: как угораздило тут вырасти? – и юркнула на лестницу.

Ключ от черной двери у нее имелся. Она его берегла: потеряешь – другого, может, и не дадут. Ей были не то, что рады – но терпели; а ей того и довольно. Впрочем, сегодня она сразу поняла, что пришла не очень вовремя.

Сладковатым дымком веяло даже на кухне. Камердинер Филипп, раскладывавший на кухонном столе пасьянс, глянул на нее угрюмо:

– В меланхолии барин. Мысли у него, понимаешь, всякие… Ну, хошь – зайди. Может, чем и порадуешь.

Лиза торопливо кивнула. Само собой, как не зайти. Явиться – и не повидать?! Она скинула сак, тщательно обтерла о половик узкие каблучки. И тихо-тихо, уже не лисичкой, а кошечкой, проникла через гостиную в кабинет и примостилась на стуле у входа. Кабинет был темноват: единственное окно – на север. И отделан в изысканных исчерна-шоколадных тонах, будто хозяину вообще никакой свет был не в радость. Дурманный дым папиросы медленно растекался в сумрачном воздухе. Лежащий на диване человек скосил глаз в сторону Лизы. Усмехнулся медленно, не понять – снисходительно или раздраженно. Она поняла так, как хотела: скользнув со стула, бесшумно прыгнула на пол возле дивана, быстро взяла руку лежащего, уткнулась в ладонь лицом, целуя.

По красивому лицу мужчины медленно прошла гримаса, он повернулся на бок, свободной рукой аккуратно расстегнул пуговки Лизиного платья, слегка потянул его с плеча, чтобы удобнее было добраться до груди. Лиза застыла, не помогая ему и не мешая. Только беззвучно охнула, когда он с силой стиснул ее маленькую круглую грудь всеми пятью пальцами – будто хотел раздавить, как яблоко. Через недолгое время он пустил в ход и зубы, подавшись к ней с дивана. Лиза, обмирая от боли и восторга, терпела. Когда он оттолкнул ее, она, опрокинувшись на спину, подождала немножко – вдруг барин еще чего захочет? Барин закрыл глаза и снова поднес к губам папиросу.

– И чем же ты рассчитываешь меня сильно поразить? – услышала Лиза его низкий мягкий голос. Проворно вскочив, вернулась на стул, украдкой достала платочек и приложила к соску, морщась – все-таки было очень больно.

– Да что вы, какой поразить – так… рассказать просто. Человечек у меня завелся сами знаете где. Шляпница… Наша с потрохами! Что ей скажу – все сделает.

– Да ну, – мужчина засмеялся тихим шелковистым смехом, от которого у Лизы побежали по животу сладкие мурашки. – Как же ты ее так зацепила? А, может, тебе просто кажется? Впрочем, кой черт… все равно.

Он затянулся и, приподнявшись, загасил папиросу о щечку бронзового ангела с пепельницей в руках, что украшал столик возле дивана.

– Как же, миленький, – Лиза встрепенулась, – а бумаги-то? Архив-то тумановский? Вы ж говорили?..

– My Lord!.. – вполголоса протянул мужчина, вытягиваясь на диване. – Such an innocent fool… Ты дура, – перевел специально для Лизы, – к чему мне архив от твоей шляпницы? Он сам его мне принесет. Сам, в зубах и на брюхе. Пошло, да? Банально? Ну, я в данном случае на оригинальность не претендую… По-другому мне эти бумажки и даром не нужны.

Бросил на нее короткий взгляд, теперь уж точно – раздраженный, – и снова закрыл глаза.

– Посему – никаких шляпниц. Забудь.

Лиза вздохнула, послушно кивая. Возражать она ни в коем случае не собиралась. А на уме было: и очень хорошо. Не хочешь, не надо. Делай как знаешь – а пока-то твой Туманов на брюхе ползти соберется, так и нести в зубах будет нечего. Мы не гордые, нам сгодится и шляпница.

Глава 13

В которой Кэти весьма бестактно любопытствует, а Иосиф докладывает Туманову о результатах проведенного расследования

– Но что же, что же там? – миниатюрная Кэти дрожала от возбуждения, и от волнения еще более, чем всегда, косила. – Скажи, голубка Элен, я никому не проболтаюсь. Софи, ты ж знаешь, еще раньше… всегда была моим кумиром, ее роман у меня под подушкой лежит. Только… она меня не замечала никогда, я мала была для нее, а теперь… Вы ж с детства близки, она от тебя не утаит, а надо мной смеется…

– Как смеется? – удивилась Элен. Она по виду покойно расположилась в кресле с вышивкой на коленях. Кэти стояла у окна, глядела, как молодой и бодрый декабрьский снег засыпает уснувший двор.

– Зима… – меланхолично сказала Кэти вместо ответа. – Декабрь. Гляди, Элен, она еще так… так уверена в себе. Снег падает, чистый, белый, как будто навсегда. Впереди еще январь, февраль, и она не знает, не хочет думать о том, чем все кончится…

– Кончится весной, – медленно сказала Элен, выпрямилась в кресле и с тревогой взглянула на девушку. – Кэти, что с тобой стряслось? О чем ты думаешь? Что тебе сказала Софи?

– Ничего. Ничего особенного. Мы повстречались случайно, у Безбородок. Поболтали, а потом я не удержалась, спросила ее о похищении, о Туманове.

– Как же ты спросила?! – бесцеремонная наивность Кэти явно покоробила Элен. Почувствовав это, девушка потупилась, и сжалась до размеров нахохлившегося на карнизе воробья.

– Так и спросила: что у тебя с Тумановым? Она ответила…

– Ответила?!

– Да. Она сказала, что последние несколько лет у нее с Тумановым любовная связь, полученные от него бриллианты она зарыла на огороде в имении у Пьера Безбородко, а двух рожденных ею от Туманова дочерей воспитывают католические монахини под Лодзью.

– Н-нда… – не сразу нашлась Элен. – Очень похоже на Софи…

– Я и говорю… – уныло согласилась Кэти. – Она мне не доверяет…

– Странно было бы… – покосилась на девушку Элен.

– Я знаю, что любопытна без меры. Это так, и ты вправе осуждать меня, Элен, но… – Кэти прижала руки к плоской, едва виднеющейся груди. – Но в моей жизни совсем, понимаешь, совсем ничего интересного не происходит, мне нечем занять ум… Я бы поехала в деревню, занялась хозяйством, как у графа Толстого написано. Не думай, я уж ко всему пригляделась, и книги читала, и могу дела вести не хуже отца, и с мужиками говорить умею… Но маменька меня не пускает, все надеется, что кто-то поглядит на меня с той стороны, где глаз не косой и предложение сделает… Не утешай меня, я не могу! Не хочу! После нынешнего сезона я постараюсь родителей окончательно уговорить. Но пока… Что ж мне, как не сплетни собирать? Так скажи: как же по правде с Домогатской и Тумановым? Ничего нет? Все опять на нее наговаривают? А как же тогда похищение?

Добрая по природному устройству Элен уже забыла про свое недавнее раздражение, глядела на хрупкую Кэти с почти материнским сочувствием и одновременно прикидывала, нет ли среди знакомых Васечки подходящего холостяка или хоть нестарого вдовца, который сумеет составить Кэтино счастье.

– С Софи все очень нехорошо, Кэти! – наконец вздохнула она и тут же сама слегка побледнела, по-видимому, впервые произнеся вслух то, что ее мучило.

– Что ж? Что?! Говори яснее! Она тебе рассказала? Откуда ты знаешь? Она с Тумановым…

– Я ничего толком не знаю. Она не станет мне врать, но вполне может умолчать о чем-то, чтоб не расстраивать и всякое такое… Но есть знаки!

– Какие? – Кэти оттолкнулась руками от подоконника и подалась вперед.

– Такие. Боюсь, ты не поймешь, но я знаю Софи с детства и… Ей всегда претило всяческое рукоделие. Голова – вот что у нее работает превыше всяческих похвал. Всего один раз на моей памяти она по собственной воле рисовала картинки и вышивала монограммы на платках. Это было в пору ее увлечения Сержем Дубравиным. Вскоре за тем она уехала в Сибирь…

– А теперь?! – ахнула Кэти.

– Теперь она собственноручно расписывает орнаментом цветочные горшки в Тумановских покоях. Это…

– Да-а… – протянула Кэти, соглашаясь.

– Я не могу сидеть здесь и ждать, чем все кончится! – Элен внезапно и резко поднялась с кресла. Мопс, дремавший возле ее ног, поднял шоколадную морду, и неодобрительно тявкнул. – Если я действительно люблю Софи, значит, я должна что-то для нее сделать!

– Но что же ты можешь сделать, душечка Элен, – резонно возразила Кэти. – Если она сама так захотела!

– Коли вправду любишь, всегда можно что-то сделать! – решительно сказала Элен. – Искать отговорки и трусить – это малодушно. Я не стану.

Кэти смотрела на молодую женщину с жадным любопытством.

Иосиф и Туманов с трудом пробирались через зал. Нелетяга высоко поднимал ноги, смотрел с искренним удивлением. Около десятка людей что-то сколачивали, обклеивали, кроили из развернутых на полу штук сатина и шелка. У высокого окна совсем молодой человек с нежным рыжеватым пушком на бледных щеках помешивал что-то в большом чане. Время от времени он доставал из кармана пробирку, заткнутую резиновой пробкой, и разглядывал ее на свет. Иосиф остановился, с внимательным интересом оглядел юношу.

– Кто таков? – спросил он у Туманова.

– Брось теперь! – поморщился Туманов. – Не до тебя… Химик! Химик он из Университета. И все дела.

– Ладно, химик, – примирительно сказал Иосиф. – Я, между прочим, так и подумал. Химия, как наука о превращениях наличных в природе веществ, всегда меня интересовала преизрядно. Еще в алхимическом трактате Константина Скримулта, который некоторые датируют концом четырнадцатого, а некоторые пятнадцатым веком…

– Кончай, Иосиф! – предупреждающе пророкотал Туманов.

– Уже. Но где ж мы говорить будем? В ресторане, я видал, тоже полный разор. А к тебе я не пойду. У меня там сразу мозги скукоживаются и начинается меланхолия. Да и сидеть там негде. Только на кровати, а от этого, ты знаешь, я всегда неуместно возбуждаюсь…

– Ничо! Теперь пойдешь. И мозги целы останутся, и где сидеть, отыщем… Пока ты свое расследование вел, я тоже без дела не сидел.

– Ну-у…

– А еще-то что-нибудь сказать можешь? – настойчиво спросил Туманов, положив руку на тощее плечо Иосифа, разглядывающего обновленный интерьер.

– Я должен теперь дать оценку?

– Да что вы все, в самом деле! – разозлился Туманов. – Кого ж мне спросить, как не тебя? Не Мартынова же с подъезда звать?

– Изволь. Это в любом случае лучше, чем то, что было. Хотя и очень не похоже на тебя. Я бы сказал, просто-таки перпендикулярно тебе, если ты позволишь мне выражаться в алгебраических терминах и не озлишься на упоминание царицы наук также, как только что озлился на безвинную химию. Кто это сотворил?

– Софья. Софья Павловна Домогатская. Ты с ней знаком.

– Однако, Михаил…

– Что ты хочешь сказать?

– Ничего. Я абсолютно ничего не хочу говорить по этому поводу. Ты сам меня вынуждаешь. Я пришел говорить абсолютно о другом.

– Говори же. Садись куда хочешь и говори. Что тебе дать выпить? Или поесть?

– Того и другого. На закуску я бы предпочел мясо. Его нынче нигде толком не сыщешь.

– Так пост же… – равнодушно напомнил Туманов.

– Вот именно, – согласился Иосиф, уселся в кресло, обитое серой кожей, и закинул ноги на низкий столик. – Значит, мясо. Распорядись… И один вопрос, коли уж так: как ты себя теперь здесь чувствуешь?

– Щекотно.

– ?!

– Иногда кажется, что на мне пробиваются не то веточки, не то корешки. Как будто я прямо сейчас превращусь в дерево или заколошусь, или врасту где-нибудь, или еще чего в том же роде. Бывает, вроде, и хочется даже… Спасаюсь, гляжу на картинку, где эти дерутся…

– А! Бедняга Парсифаль!

– Почему бедняга? Что не сумел эту чашку удержать? Как ее там?

– Грааль? Нет. Грааль – это всего лишь символ. Печальный символ самоактуализации этого мира. Обрести его в личное или даже в коллективное пользование нельзя по определению. А бедняга он потому, что так и не сумел разгадать свою истинную природу и примириться с ней. Как я его понимаю!

– Зато я не понимаю ни хрена! Рассказывай, наконец, по делу!

– Как будто это я тебя все время отвлекаю! Это я, видите ли, пригласил в игорный дом всяких химиков, и устроил из своих комнат грядку со шпинатом! – картинно обиделся Иосиф, явно напрашиваясь на утешения и извинения. Утешения воспоследовали в виде огромного дымящегося и исходящего соком куска жаркого, переложенного тушеным картофелем, золотистыми пикулями и свежей петрушкой.

Утолив первый голод и отхлебнув вина, Нелетяга аккуратно вытер пальцы и рот салфеткой и приступил к рассказу.

– Сейчас ты будешь смеяться, мой герцог. Но это будет, уверяю тебя, горький смех. В прошлый раз мы насчитали шестерых информированных и вроде бы первично заинтересованных лиц. Простая задача: найти того, чьи деловые или уж личные интересы так или иначе пересеклись с твоими – и злоумышленник у нас в руках. За истекшее время я более-менее проверил всех…

– И что ж? – не сдержался Туманов.

– Пожалуй что, старая баронесса Шталь тут не причем. На первый, да и на второй взгляд не просматривается абсолютно никаких причин, зачем ей тебя изводить и желать тебе гибели или иных неприятностей. Ты, кажется, говорил, что никогда не пересекался делами с ее вторым покойным мужем, бароном?

– Если только по мелочи. Ничего крупного не было. Я бы запомнил.

– Значит, баронессу можно исключить. Все остальные участники давнего гадания – ВСЕ! Слышишь, Туманов? – имеют те или иные причины тебя ненавидеть и желать тебе всего самого нехорошего.

– Ух ты! Я где-то даже польщен. Расскажи поподробней.

– Начну с самого очевидного. Я отыскал деревню и имение, в которой, по всей видимости, держали в плену девицу Домогатскую…

– Ну! – вскричал Туманов, отставил бутылку, из которой прихлебывал вино и возбужденно ударил кулаком по ладони. – Молодец, Иосиф! Стало быть, мы уже сейчас все знаем!

– Погоди. Дослушай. Деревня называется Турьево, расположена недалеко от Любани. Для верности следовало бы свозить туда Софью Павловну, но есть факты, которые позволяют не подвергать ее нервы такому испытанию…

– Что за факты?

– Имение, расположенное в полутора верстах от деревни, зовется Ряжские Пруды, и является старым родовым гнездом дворянского рода Ряжских…

– Константин!

– Истинно так. После кончины почтенного батюшки, Николая Вениаминовича Ряжского, имением совместно владеют его дети – Мария Николаевна Помигина (в девичестве Ряжская) и Константин Николаевич Ряжский, наш с тобой фигурант и знакомец. Мария Николаевна по слабости здоровья почти непрерывно живет в Италии, за границей, следовательно, в имении и вообще в Петербурге не появляется. Сам Константин Николаевич так же предпочитает свободное от трудов время проводить не в деревенской глуши, а в более цивилизованных местах, вроде той же Италии, куда он регулярно ездит повидаться с сестрой (по слухам, они очень дружны с детства), крымских или германских курортов. Имение полу заброшено, однако продавать его он не собирается, возможно, из каких-то сентиментальных соображений. Последний раз его видели в родовом гнезде прошлой весной, когда он с друзьями приезжал, чтобы поохотиться на уток и половить налимов в речке Ряжке.

– Но как же тогда?…

– Неизвестно. Есть несколько гипотез. Во-первых, Константин Ряжский мог побывать в своем имении инкогнито. Во-вторых, мог специально проинструктировать слуг (их там всего четверо, все – немолоды) о том, что говорить, если кто-то будет его посещениями интересоваться. И, наконец, третья гипотеза: кто-то другой специально подставляет Ряжского, как объект возможного расследования. Здесь надо учитывать и то, что побег бодрой девицы Домогатской, по-видимому, все же не планировался. Следовательно, по первоначальному плану она вовсе не должна была узнать, где именно находилась в плену. В свете этого третья гипотеза выглядит, на первый взгляд, слишком сложной и изощренной. Но, поскольку мы пока не знаем наверняка, с кем именно имеем дело, я бы не сбрасывал ее со счетов… Итак, родовое имение Ряжские Пруды. Что у нас еще есть за Ряжского? Не так уж и мало. Еще с твоих слов я понял, что пересечение ваших деловых интересов несомненно. Теперь, наверное, стоит вслух озвучить масштаб, – Туманов кивнул. – Игорный дом под названием «Золотой Осел» (название отличное, несомненное очко в пользу Константина Николаевича), которым Ряжский владеет через подставных лиц – это прямая конкуренция Дому Туманова…

– Это я ему конкурент. «Золотому Ослу» уже три с лишним года, мы же открылись всего полтора года назад…

– Детали, Михаил, детали, – Нелетяга раздраженно помахал рукой. – Не отвлекай меня от главного, иначе мы вообще никогда не разберемся в этой паутине… Итак, «Золотой Осел». Дела в нем идут ни шатко, ни валко, и возникновение Дома Туманова, несомненно, здорово подкузьмило Константину Николаевичу.

– Константин, конечно, ушлый жук, – снова вмешался Туманов. – Если не знать, так и не поверишь, что из этих… аристократишек. Все доходное носом чует, как потомственный рыночный меняла. Если бы стала ему возможность разорить меня, иным способом под монастырь подвести – он бы ни мгновения не колебался. Но подсылать убийц, красть девиц, черные кареты, черные маски… Как-то не верится мне. Не его это…

– Возможно, – терпеливо согласился Нелетяга. – Но, кроме имения и «Золотого Осла», есть еще подряды на канатной фабрике и льняная мануфактура, которую ты осенью увел прямо из под его носа. По деньгам, насколько я понял, это выходит куда серьезней, и уже без всякого куража, на который вы оба в своих клубах играете…

– Все равно! – упрямо сказал Туманов. – Не верю я, что Константин станет в черной карете…

– Ты слушать будешь или нет?! – разозлился Иосиф. – Если ты лучше меня все знаешь, так сам злодея и ищи! И вот о чем своей головой подумай: мы все время считаем на одного. А если они парой объединились? Или тройкой? Скажем, у Константина своя выгода, а у Ксении или, положим, у графини К. – своя? Тогда можешь черную карету представить?

– Тогда, пожалуй, могу, – медленно кивнул Туманов. – Но какое ж Ксении-то до меня дело? Вообразить нет сил. В любовниках я у нее не был, мануфактуру из под носа не уводил…

– Ксении, Михаил, нынче, как и тебе, тридцать пять лет исполнилось. Для бабы это возраст критический. Тело и мозги теряют прежние очертания, расплываются у кого вместе, у кого – поврозь. Думают они в это время так: что было, то мое, а что не вышло, то уж и не выйдет никогда. Глянем в этом аспекте на Ксению. Детей у нее нет. То ли по ее вине, то ли по мужниной, кто теперь скажет? Родители умерли. Собак и кошек она терпеть не может. То есть, холить и лелеять абсолютно некого. Муж есть. Но к добру ли? Знаешь Ксениного мужа? – Туманов опять кивнул. – То-то и оно. Игрок, пьяница, бездельник, бабник, ни одной юбки в кордебалете мимо не пропустит, сама Ксения его месяцами не видит. Все имения и недвижимость заложены-перезаложены, прислуге жалованье и то, бывает, нечем заплатить. Горничная мне по секрету рассказала, что новые простыни из двух старых сшивают…

– Ну надо же! – удивился Туманов. – А такой богатый дом был. До чего же глупы оказались! Но я-то тут причем?

– Ты, мой герцог, людей не хуже меня знаешь, – Иосиф по-новому скрестил ноги на столике, отпил из бокала вина, потянулся и закусил виноградом, который стоял в вазе рядом с его ботинком. – Только прикидываться любишь сиротой казанской… Ну да ладно, хочешь от меня услышать, слушай. Жизнь, значит, у Ксении по всем статьям не удалась. Надо ей при такой жизненной позиции виноватых найти или не надо?

– Надо, наверное, – нерешительно согласился Туманов. Сам он давно отказался от мысли найти людей, виноватых в его жизненных проблемах, но к женщинам, как к существам зависимым и неполноценным, до знакомства с Софи относился с долей пренебрежительной снисходительности. – Вот муж у нее обалдуй порядочный…

– Вот и глупо! Муж, каким бы он ни был, это как бы часть ее самой. Обвинить во всем его, значит и себя тоже не пощадить. Нет, это вовсе не годится. Если хочешь знать, по нынешней Ксениной теории во всем виновато проклятие.

– Как-кое проклятие? – изумился Туманов. Мистическая часть мироздания стопроцентно находилась за границами его интересов.

– Для наполнения жизни хоть какими-то впечатлениями Ксения периодически устраивает у себя своеобычные сборища. Насколько я понял, там занимаются всякими малопочтенными с точки зрения нормального материалиста, но модными нынче вещами – спиритизм, гадания, выступления и откровения всяческих посещающих столицу шарлатанов. Мне удалось войти в доверие к одному из постоянных посетителей ксениного салона (в этом месте Туманов весело усмехнулся, а Иосиф опустил глаза и прикусил губу с выражением искренней боли. Туманов не глядел на приятеля и ничего не заметил). Он мне многое объяснил. Остальное я достроил сам с помощью операции синтеза. И вот что получается. Шестнадцать лет назад вместе с Глазом Бури в их семью вошло нечто мистическое, что могло быть, в зависимости от обстоятельств, повернуто и к добру, и ко злу. Саджун во время гадания сказала лишь часть правды, и воспользовалась силой камня в своих интересах. Когда же камень исчез, у Мещерских все пошло наперекосяк. Если камень вернуть, то все опять наладится…

– Что наладится? – ошеломленно спросил Туманов. – Что теперь может наладиться?

– Этого я не знаю. Экзальтированные дамы средних лет для меня, сам понимаешь, загадка. Тебе виднее.

– Но ведь Глаз Бури давно в Бирме, в короне ихнего Будды!

– Ксения не знает об этом. Если она каким-то образом пронюхала про твою дружбу с Саджун и связала ваши прошлые и нынешние ипостаси, то она вполне может думать, что камень по-прежнему у вас и именно ему вы обязаны своей удачей. Сам говорил, вполне возможно узнать, что за последние пятнадцать лет он не всплывал ни на одном аукционе. Вообразить себе, что вы украли его, чтобы вернуть в храм – на такое ни у кого фантазии не хватит. Так что Ксения по-прежнему считает именно себя истинной хозяйкой камня и полагает, что у нее все права на него. В конце концов, это ее наследство. Получив камень, она может его просто продать и в результате иметь собственные, независимые от мужа средства. Выкупить какое-нибудь из имений, жить там, читать книги, заниматься астрологией и спиритизмом… Ну, черт ее знает, что ей там еще надо!

– Но у нас нет этого дурацкого камня! Может быть, если сказать ей, представить какие-нибудь доказательства… В конце концов, я могу купить ей новые простыни!

– Не дури, Михаил! Чтобы что-то объяснить ей, тебе придется самому признаться в воровстве и подставить под удар Саджун! И откупиться от Ксении теперь тоже невозможно. Никакое количество денег не компенсирует ей загубленную, как она полагает, жизнь. И не забывай, она княжеского рода. От любых подачек бывшего кухонного мужика ее ненависть к тебе только возрастет. К тому же вовсе не обязательно, что за всеми твоими неприятностями стоит именно Ксения…

– Но кто же тогда?! Константин не станет возиться с ряжеными…

– Есть еще следователь, Густав Карлович Кусмауль.

– Тысяча морских чертенят! Ну и имечко! Тот самый, что ли?

– Именно тот самый!

– Жив, курилка! Сколько ж ему лет? Он мне, помнится, уже тогда старым казался. Я думал, он давно в отставке или уж вовсе помер.

– Густав Карлович по-прежнему состоит на службе, ежедневно час посвящает немецкой гимнастике, обливается для поддержания здоровья ледяной водой, катается, несмотря на преклонные года, на модном велосипеде, а для продления жизни пьет какой-то особый кефир по методе естествоиспытателя Мечникова.

– Молодец! – энергично сказал Туманов и с удовольствием потер руки. – Правильная немчура! Если все это от него, так совершенно другая, приятственная диспозиция выходит. И вправду поглядеть: ежели следователь не причем, так откуда же тогда у Саджун пристав явился?

– Но что ж здесь приятственного? – искренне удивился Нелетяга.

– Не понимаешь? Я удивлен. Это же просто, как валенок свалять: с таким регулярным человеком и схватиться, ежели придется, приятно. Не то что с полоумной Ксенией, как она по твоему выходит.

– Да-а! – Нелетяга почесал подбородок. – У тебя, мой герцог, голова как-то так… наизнанку работает, что не сразу и разберешь… Ну да ладно. Густав Карлович мне неплохо на сегодняшний день известен…

– И когда ж успел! – с нескрываемым восхищением сказал Туманов. – К полицейскому следователю подкатиться – не фунт изюму!

– Не в том дело! – от похвалы Иосиф откровенно сконфузился, что было для него совершенно нетипично. – Кусмауль… он… В общем, он из наших. Тетка.

– Да ты что?! – ахнул Туманов. – Полицейский следователь – тетка?! Вот уж ни за что не догадался бы! И ты с ним…

– Михаил! Прекрати немедленно! Я просто бывал с ним в одном доме, в обществе, был представлен… Там, между прочим, из столичной элиты, кроме художников, композиторов и… тебе чины и титулы перечислить?

– Отлично, отлично… Не надо. Я сам все знаю. Прости. И что ж этот Фридрих Густавович?

– Густав Карлович. Придется запомнить. Кусмаулю на тот ли, следующий год непременная отставка выходит. Служил он всю жизнь честно, взятки брал крайне умеренно, следовательно, капиталу не скопил. Личные потребности имеет хоть и сравнительно скромные, но непременные. Продукты привык кушать свежие, отдыхать на взморье… к тому же, сам понимаешь, никакая немецкая гимнастика годы назад не вернет и…

– Понимаю прекрасно. За любовь тоже приходится платить, делать подарки и все такое…

– Именно так. К тому же почтенный Густав Карлович как-то обмолвился, что хотел бы по выходу в отставку прикупить на старость собственный домик, да непременно с садиком, в котором он выращивал бы туберозы…

– Более менее ясно. Но объясни, чего он хочет в таком разе? Тоже нацелился на Глаз Бури? И причем тут требование убираться из России, похищение Софи и оборванцы с ножом в Чухонской Слободе?

– Пока не знаю. Могу только предположить самое начало. Педантичный немец подводил итоги многолетней службе, пытаясь выстроить линию в будущее, просматривал какие-нибудь свои записи, и цепким умом изучал возможности для быстрого и надежного обогащения. Что-то могло подтолкнуть его к внимательному пересмотру дела о Глазе Бури. Все-таки таких историй в его практике наверняка было немного…

– Это точно. Но ты же сам говорил: человек, дышащий мне в затылок, не просто хочет денег или сапфир, но и отчего-то люто ненавидит именно меня и хочет меня уничтожить. У немца не может быть ко мне личных счетов. Через его руки прошли сотни воров, убийц и прочей братии… И как же он догадался?…

– Вполне возможно, что ему помог кто-то из наших общих знакомцев. Так и образовалась пара…

– Кусмауль и Ксения? А что, вполне возможно… Она могла нанять актеров для всех этих спектаклей, чтобы отомстить и потрепать мне нервы, а он действует своими, хорошо знакомыми ему методами. Но как все они попали в имение Константина?

– Или Кусмауль и графиня К., – игнорируя последний вопрос, равнодушно сказал Нелетяга. – Как тебе нравится такое сочетание?

– Вот еще напасть! – вздохнул Туманов. – Поверь, на сегодняшний день графиня достаточно богата, чтобы остаться равнодушной и к моим деньгам, и даже к Глазу Бури.

– Но ревность! – театрально воскликнул Нелетяга. – Оставленная любовником женщина подобна разозленной ядовитой змее. Ее месть – что может быть страшнее?!.. Ты ведь сам бросил ее? – деловито уточнил он. Туманов кивнул:

– Но она тут же утешилась! Завела себе не одного, а сразу двух любовников!

– Эта связь могла быть всего лишь ширмой, призванной прикрыть бушующее пламя, раскаленным свинцом сжигающее грудь брошенной…

– Иосиф! Ты чего это? – подозрительно спросил Туманов, стараясь заглянуть приятелю в лицо. – Софьин роман наконец прочел?

– Ну вот, с тобой совершенно невозможно говорить о чувствах, – обиделся Нелетяга. – Ты – чурбан.

– Ну уж какой есть, – Туманов пожал плечами. – Так что ж графиня? Ты полагаешь, что из того, что мы с ней какое-то время мяли одни простыни, а потом разбежались, она теперь готова меня со свету сжить?

– Да запросто! – подтвердил Нелетяга.

– Дела… – протянул Туманов и надолго задумался. – А что ж Ефим Шталь? – оживился он спустя какое-то время. – О нем ты ничего не сказал.

– Ефим, или Евфимий (таково его крестильное имя), личность довольно простая на первый взгляд и загадочная на второй.

– Да я его, вроде, знаю. Он даже у меня в Доме бывал.

– У тебя, мой герцог, уже весь Петербург перебывал, так что это – не показатель. Ефим – младший сын баронессы Шталь, ребенок от второго брака. Старший сын, Николай, был наследником и надеждой матери, именно ему она передала все то, что знала и умела сама (а умений у нее, поверь, немало. Если заинтересует, расскажу как-нибудь после). Он учился в Пажеском корпусе, получил блестящее образование, несмотря на красоту и куртуазность, был аскет и безукоризненно строг и честен в своих привычках. Товарищи по полку и сейчас отзываются о нем с восхищенным удивлением. Все было бы хорошо, и баронесса уже подобрала первенцу достойную невесту, но тут случилась незадача – Николай погиб во время второстепенной войсковой операции на Балканах. Наверное, Господь как-то не выдержал его абсолютного совершенства, взревновал, и призвал его к себе на службу. У баронессы остался Ефим. Того с самого раннего детства растили как очаровательную игрушку, чем-то вроде комнатной ливретки. Образование он получил исключительно домашнее, так как баронесса ни за что не хотела расставаться со своей забавой. Лучшие учителя учили его пению, рисованию, танцам, языкам, фехтованию, верховой езде. Результат получился соответствующий затраченным усилиям. Младший сын баронессы избалован, ленив, склонен получать желаемое любой ценой. При этом Ефим умен, красив, изобретателен…

– Ладно! Хватит! – с нескрываемым раздражением перебил Туманов. – Что здесь для нас?

– Да в общем-то почти ничего. Но есть удивительный момент… Взгляни вот на этот список. К его составлению меня подтолкнули твои же собственные слова…

– Что еще? – недовольно проворчал Туманов, забирая из длинных пальцев Иосифа клочок бумаги. – Имена… Женщины…Зачем? А, понял. Те, с которыми я… А тут, во втором столбце, что? То же самое? Почему? Нет, вот с М. я никогда…

– Второй столбец – это список амурных побед Ефима Шталь. Как видишь, совпадение почти стопроцентное.

– Вот это да! – изумился Туманов. – Выходит, если я из какой постели вылез, так он туда обязательно залезет…

– Или уже побывал в ней, – дополнил Иосиф. – И это полностью рассеивает мое первое подозрение. Где-то ты следуешь за ним, где-то – он за тобой…

– Но что ж это значит?

– А черт его разберет! – искренне воскликнул Иосиф. – Но что-то вполне может значить. Поэтому я тебе и говорю. Вспомни, нет ли в этом списке дамы, которая могла бы напустить на тебя молодого барона? Заставить его мстить тебе?

– Насколько я понимаю, Ефим не тот человек, который может озаботиться честью… да какая, к чертям собачьим, у них честь! И Шталь, судя по всему, знает это также хорошо, как и я! Да и зачем ему может понадобиться вся эта чепуха с каретами и прочим?!

– Вроде бы низачем. Если он, конечно, не действует на пару с графиней… Тогда Ефим может просто развлекаться из ее интересов. Какова, на твой взгляд, последовательность в этом случае?

– Последовательность чего? – не понял Туманов.

– Последовательность вашего с Ефимом пребывания в графининой постели, – невозмутимо пояснил Иосиф. – До? После? Одновременно?

– Черт побери! Откуда я знаю?! – заорал Туманов, взмахнул рукой и опрокинул стакан.

Видно было, что он с трудом удерживает себя от каких-то более разрушительных действий. Нелетяга слегка напрягся и убрал ноги со столика. Впрочем, голос его прозвучал где-то даже лениво:

– Ты только погляди, мой герцог, какой забавный расклад у нас с тобой получается. Спиритический сеанс и кража сапфира состоялись шестнадцать лет назад. На нем присутствовали вполне произвольно собравшиеся члены петербургского общества. И что ж вышло впоследствии? Абсолютно вне зависимости от совершенной кражи, спустя шестнадцать лет пятеро из шестерых присутствовавших на сеансе имеют некие основания ненавидеть кухонного дурачка Мишку, превратившегося за эти годы в миллионщика Туманова. А он-то как раз и спер Глаз Бури. Ну до чего ж хорошо, правда?

– Если бы спросили у меня, я бы предпочел немца, – упрямо и мрачно сказал Туманов.

– Да кто ж тебя спросит, мой герцог! – философически заметил Нелетяга, отщипнув винограда и снова водружая ноги на столик.

Глава 14

В которой Элен Головнина посещает игорный дом, Иннокентий Порфирьевич описывает приготовления, сделанные к новогоднему балу, а Софи Домогатская пытается принарядиться

– К вам дама просится, Михал Михалыч, – доложил Федька.

– Пошли к Прасковье…

– Михал Михалыч! – в Федькином голосе явственно прозвучал упрек. – Я же сказал: да-ама!

– Знакомая?

– Нет, говорит, что вы ее не знаете.

– Тогда скажи, что я уехал, заболел, умер, в конце концов…

– Михал Михалыч, ее слуга до того с Мартыновым базарил. Так что она знает, что вы на месте, и в добром здравии.

– Мартынова выгоню к чертовой матери! – прорычал Туманов. – Ладно, веди ее сюда.

– А дедку куда?

– Какого дедку? – не понял Туманов.

– Да слуга у нее – ветхий дед. Но такой боевой! Сказал, что если леди сошла с ума, то он пока в памяти и одну ее в наш греховный вертеп нипочем не отпустит, и пускай его сначала саблей на этом пороге зарубят, а уж потом… Мартынов и тот растерялся, спрашивал меня, есть ли у нас сабля…

– Леди? – в голосе Туманова явственно обозначился интерес. – Ну, давай ее сюда. Вместе с дедкой давай, раз уж иначе не выходит. Не рубить же в самом деле старого человека…

Элен шла по лестнице, часто оглядываясь и нервно протирая кружевным платком вспотевшие ладони. Бог весть, что она ожидала увидеть. Несчастных павших женщин? Проигравшегося дворянина с пистолетом у виска? Трудно сказать. Но что-то непременно ужасное. Ничего ужасного вокруг не наблюдалось. Обычная сдержанная суета публичного места до начала вечера или концерта. Слуги в ливреях, горничные со стопками салфеток и скатертей. У всех нормальные лица, ни у кого не растут хвосты или рога…

Элен разозлилась на себя за свой страх. Заодно она разозлилась и на старого верного Афанасия, который по пути почти сумел доказать ей, что само ее приближение к ненавистному Дому Туманова практически равноценно грехопадению первых людей.

Перед Тумановым Элен предстала с гордо поднятой головой и сосредоточенным, но вовсе не испуганным (как ей казалось) видом.

Туманов поднялся навстречу гостье и внимательно разглядывал молодую женщину с приятным бледным лицом и расширенными темными глазами. Старый плешивый слуга с пигментными пятнами на руках и шее, явно с трудом удерживался от презрительного плевка на пол. От подъема по крутой лестнице он запыхался, но наперекор физической немощи сохранял бодрый и даже задиристый вид, какой бывает у старых, малорослых, полу ощипанных петухов.

– С кем имею честь? – мягко осведомился Туманов.

– Меня зовут Елена Николаевна Головнина. Я подруга Софьи Павловны Домогатской, – представилась гостья.

– Очень приятно, – ровно сказал Туманов. – Вы присядете? Это Софья Павловна попросила вас встретиться со мной?

– Нет! Нет! – быстро возразила Элен, присаживаясь на краешек кресла. Старик подошел к ней и застыл рядом карикатурным изваянием. – Вы должны извинить меня за Афанасия. Своим несколько эксцентричным поведением он… обескуражил вашу прислугу и… это невозможно рационально объяснить. Он присматривает за мной с рождения. Я пыталась втолковать ему, что в вашем… вашем заведении мне не грозит никакая опасность, но не сумела…

– Не надо было вам, леди… – каркнул Афанасий.

– Ради Бога, помолчи теперь! – с досадой прервала его Элен. – Извините еще раз… И я хотела сказать, что Софи ничего не знает о моем визите. Она ни о чем меня не просила и ничего не поручала мне. Я пришла сюда исключительно по собственной воле, повинуясь долгу дружбы так, как я его понимаю.

– И чего же вы хотите? – поощряюще поинтересовался Туманов.

– Я пришла просить вас оставить ее в покое! – выпалила Элен и от возбуждения вскочила. Туманов остался сидеть. Лицо его не изменилось. Элен заметила, что рукава сюртука как-то странно натянулись на его плечах, но не сумела найти этому объяснения, и продолжала, ободренная тем, что ее слушают и ничего страшного покамест не произошло. – Я знаю, что о вас говорят, но не могу в это до конца верить, потому и посмела сюда явиться. По моему твердому убеждению, никоторый человек не может являться средоточием лишь лжи и пороков. Молва делает вас таким, но я полагаю, что Софи не ошиблась, помимо этого разглядев в вас…

– Неужто Софья хоть одно доброе слово обо мне сказала? – с ленивой насмешкой вопросил Туманов, но все чувства Элен были напряжены до предела, и от нее не скрылось то жадное любопытство, каким на мгновение полыхнули его глаза.

– Софи говорила о вас много хорошего и дурного вперемешку, – ровным голосом сообщила Элен. – Я взываю теперь к вашей доброй и порядочной части, коли мы с Софи не ошиблись и она в вас сохранилась. Прошу вас, не ломайте окончательно ее жизнь и оставьте ее в покое. Именно теперь для Софи открылся шанс устроить свою жизнь так, как и подобает девушке ее происхождения, воспитания, образования и интересов.

– А ты… вы, Елена Николаевна, уверены, что сама Софи хочет устроить свою жизнь так… как подобает?…

– Я понимаю, о чем вы говорите, – кивнула Элен. – Да, на счету Софи безумные прошлые авантюры. Но тогда она была почти ребенком и находилась в крайнем отчаянии. Теперь ситуация совершенно иная. Софи вполне взрослая девушка. Ей самое время подумать об устройстве личной жизни. Я думаю, что не открою для вас Америки, если сообщу, что у Софи есть жених – Петр Николаевич Безбородко. Он не только любит ее и хочет на ней жениться, но и разделяет ее интерес к литературе и… прочие интересы. Молю вас, если Софи хоть сколько-нибудь дорога вам, не вставайте на пути ее счастья!

– Но сама-то Софи любит этого… Безбородку?

– Разумеется, любит! – без тени сомнения заявила Элен. – Во всяком случае, до встречи с вами никаких вопросов по этому поводу не возникало, и обсуждалась лишь приемлемая для всех дата венчания. Пожалуйста, постарайтесь меня понять, – Элен подошла к креслу, в котором сидел Туманов, и вдруг взяла его огромную грубую руку в свои – розовые и мягкие – ладони. Старый слуга пошевелился и отчетливо проскрипел заржавевшими от времени суставами. – Софи – человек страстей. Разумеется, если сравнивать по этому признаку, то вы сто очков вперед дадите Пьеру Безбородко. Но для того, чтобы эти страсти не погубили ее, ей как раз и нужен Пьер. Она будет жить с ним, писать романы (поверьте, это хорошо у нее получается!) и тем самым безопасно для себя и для окружающих ее людей…

– Елена Николаевна! – с ноткой отчаяния воскликнул Туманов. – Вы сами-то верите в то, что говорите?!

– Безусловно, да! – кивнула Элен и глянула на сидящего в кресле мужчину с недоумением. – Зачем бы иначе я стала это говорить? Врать вам? К чему? Я полагаю, только будучи предельно с вами честна, я могу рассчитывать на отклик с вашей стороны. Я ошибаюсь? К тому же… – Элен потупилась и против воли чуть сильнее сжала руку Туманова. Он осторожно, чтобы не испугать, ответил на пожатие, поощряя молодую женщину говорить далее. – К тому же… мне не очень удаются обычные женские игры… Никогда не удавались…

– В этом и состоит ваша прелесть, – твердо ответил Туманов. – Я тоже буду с вами откровенен. Но сначала – вопрос. Вы, замужняя женщина из общества, в одиночку пришли сюда, втайне от Софи, и от мужа… от всех. Афанасий, как я понимаю, будет молчать даже под пыткой, но есть ведь и другие возможности. Если о вашем посещении моего заведения узнают… Почему вы хотя бы не попытались вызвать меня запиской… куда-нибудь в нейтральное место?…

– Не думайте, что я так уж наивна. Прежде чем решиться… Я кое-что знаю о вас. Никакая записка от незнакомой женщины не заставила бы вас… Простите, но вы сами вынудили меня… женщин в вашей жизни и так больше, чем достаточно, это всем известно! И это еще один довод за то, чтобы оставить в покое Софи. Зачем вам она, если женщины всех сословий и так вешаются вам на шею!.. Да, если мой визит сюда откроется, моя репутация… и мой муж… – Элен побледнела еще больше, хотя на первый взгляд это казалось уже невозможным. – Но это, я полагаю, не ваше дело! Я пришла сюда, потому что я люблю Софи и желаю ей счастья. Я много думала, но я не вижу никаких путей, следуя которым она могла бы быть счастлива – с вами!

Туманов долго молчал, потом осторожно высвободил свою руку из ладоней Элен, поднес одну из них к губам и поцеловал. Элен вздрогнула.

– Я совершенно с вами согласен, Елена Николаевна, – севшим голосом сказал Туманов. – Но я не знаю, можно ли теперь что-то сделать… Впрочем, одну вещь я могу сделать прямо сейчас. Подождите минуточку.

Туманов вышел из комнаты. Элен растерянно смотрела на свою ладонь. Афанасий за ее спиной откашлялся и собрался что-то сказать.

– Молчи! Молчи! Молчи!!! – шепотом закричала Элен.

Туманов действительно вернулся через несколько минут. В руках он держал довольно большой коричневый конверт.

– Ваш муж – Василий Головнин? – уточнил он. Элен беззвучно кивнула. – Тогда возьмите вот это. – Туманов почти насильно вложил конверт в ослабевшие руки.

– Что это? – прошептала Элен.

– Это векселя. Векселя вашего мужа. Я дарю их вам за вашу смелость и преданность дружбе. Вы не сильны в уловках, поэтому вот совет старого мошенника. – Туманов заговорщицки подмигнул Элен. – Этот конверт вам следует припрятать и мужу до поры до времени не показывать. Пусть думает, что векселя по-прежнему у меня. Когда-нибудь, не дай Бог, конечно, но этот конверт может оказаться тузом у вас в рукаве…

– Я плохо играю в карты… – несчастно улыбаясь, обморочным голосом сострила Элен.

Туманов оценил мужество, с которым она перенесла нанесенный ей удар, и сам, лично, проводил до выхода. Мартынов, которому Федька не без удовольствия передал угрозу хозяина, переминался с ноги на ногу и отводил глаза.

– Вы можете обещать мне… – едва слышно прошептала Элен, снизу вверх заглядывая в непроницаемые глаза.

– Обещать, увы, Елена Николаевна, не могу, – ответил Туманов. – Но я попытаюсь…

– Спасибо вам… за все…

Когда Элен оказалась на тщательно разметенном, мощеном плиткой тротуаре, Афанасий облегченно вздохнул и размашисто перекрестился.

Уже усевшись в извозчицких санях (ехать в игорный дом в собственном экипаже Элен попросту не решилась), старик пробормотал себе под нос, но, впрочем, довольно громко:

– Вы меня, леди, простить должны. Я никогда того не скрывал, что эта ваша подруга Софья Павловна у меня всегда под подозрением оказывалась. Даже и в детских годах бывала излишне для барышни дерзка, а уж о дальнейших катавасиях и говорить нечего. Да и папаша ее, хоть и хорошего рода, а вон какую штукенцию выкинул…

– Афанасий, молчи! – Элен поморщилась и прижала руки к вискам, но слуга не обратил на ее слова внимания и докончил свою мысль со свойственной глубоким старикам упрямой обстоятельностью:

– То есть, сомнений никаких нету, что барышня изначально и в роду со странностями. Но даже и про нее подумать было невмочь, чтоб она на такого страшенного урода, да в таком общественном положении польстилась… Воистину, неисчислимы, Господи, твои произмышления!

Элен обернулась и внимательно поглядела на старика. В глазах ее блестели слезы.

– Ты ничего не разобрал, Афанасий! – тихо сказала она. – Это не в упрек, а потому, что ты мужчиной родился. Да, он страшно, болезненно некрасив, и похож на огромного беспородного пса, сорвавшегося с неведомой цепи… Он уродлив, опасен, умен… Но это-то и влечет к нему… Всех, всех… И Софи, конечно, тоже… А он… Что он к ней? Понять невозможно, но как хочется верить… И бедный, бедный Петр Николаевич!

ЗАПИСКИ МЕЖДУ ДЕЛОМ, ПИСАННЫЕ РАБОМ БОЖЬИМ ИННОКЕНТИЕМ ПОЖАРОВЫМ.

Января, 2 дня, ввечеру.

Слава Христу нашему Вседержителю, нынче уж все позади! Славься, славься, славься!

Такого празднества у нас в Доме еще не бывало, это я могу где угодно засвидетельствовать. Все фантазии барышни Софьи хозяин воплотил со скоростью невероятной и с такой тщательностью, каковая только оказалась возможной. Глядя, как все вокруг преображается на глазах, поневоле принимая в том предеятельное участие и сталкиваясь с барышней Софьей едва ли не поминутно то здесь, то там, ловил себя порою на противоречивых чувствах.

Сейчас она мила, румяна и весела, хлопоты красят ее, а глаза горят под стать новогодним фонарикам. Но что ж потом, в перспективе? Думает ли она о том, или гонит прочь докучливые, трезвые мысли? Кто ж подумает за нее? Где, в конце концов, запропастился этот ее жених-поэт? Почему не приедет за ней, не заберет с шумом-скандалом из места, где незамужней девице и минуты-то быть невмочь ни с которой стороны, как ни глянь?! Что ж не торопится? Кабы потом и поздно не стало…

Пробовал говорить обо всем этом с хозяином, но удостоился лишь тумака, правда, по моему опыту – не от души, а так, чтоб только отвязался. Хозяин бегает в совершенном раже, словно лихорадка от ран догнала, водки почти не пьет, а все время – будто пьяный.

Однако, уместно будет описать здесь выполненные к балу приготовления, ибо они того, на мой взгляд, стоят.

По первости, задолго еще, хозяин нас всех собрал и на двоих с барышней Софьей объяснил, что к чему, и что где будет. Из их объяснений, честно сказать, мало кто из работников что понял. Я-то, по счастью, грамотен и успел соответствующую книгу почитать. А остальные уж так – по смекалке. Какие-то разъяснения давал слугам по ходу дела нечестивец Иосиф, но то все, полагаю, больше ему в развлечение, и не в строку делу, а лишь в надсмехание одно, как у него и водится.

В главном зале Дома, там, где поверху идет галерея, а в потолок встроен стеклянный фонарь, к новогоднему вечеру был мастерски устроен лес под названием Карлион. По легенде древних англичан именно в этом местечке поселился могучий король Артурус со своими рыцарями, один из которых как раз на картине в покоях хозяина и нарисован. В лесу у нас росли деревья в кадках, ветви были усыпаны искусственным снегом (который химик из чего-то зеленого изготовил), вокруг развешаны гирлянды фонарей и устроены всяческие причуды, вроде медвежьей берлоги (со спящим в ней медведем), чучелами зайцев под елкой, живыми клестами, снегирями и синицами на ветвях, специальной катальной горкой (тот же химик покрыл железо каким-то составом и оно стало скользким ничуть не хуже льда). В ветвях деревьев горели ароматические свечи, а потолок был украшен разноцветными фонариками и большой лампой, которые изображали звезды и луну соответственно. В центре леса располагался продолговатый пруд, покрытый припорошенным «снегом» стеклом, а в нем, как бы подо льдом, плавали золотые и красные пучеглазые рыбы с вуалевыми, полупрозрачными хвостами, росли водяные растения и ползали огромные улитки. В ресторане разместился Камелот – дворец самого Артуруса, с огромным круглым столом посередине, за которым отводились места для наиболее почетных гостей. По краям зала живыми изгородями в ящиках и виноградными лозами были отделены кабинеты, буквально нашпигованные всякими диковинками. Цветы на Сенной, надо думать, мы скупили все до последнего горшка и букета. Право, не знаю, как относился к цветам этот древний король, но барышня Софья их явно предпочитает всем иным украшениям.

Прямо посередине круглого стола стоял огромный закопченный котел, который Артурус по легенде привез, как я понял, из самого царства мертвых (Господи, прости!), а у нас Федька отыскал на чердаке в числе прочего никому не нужного барахла. Что варили в том котле англичане, я понять не сумел, у нас же, в полном соответствии с «адской» традицией (Свят, свят, свят!), в него в решительный момент наливали и поджигали пунш.

Вся эта староанглийская дребедень должна была оказаться для гостей сюрпризом.

С меню тоже было множество тревог и волнений. Накануне кто-то сболтнул мосье Жаку, что инкогнито, в масках ожидаются на карнавал господа и дамы из высшего общества, чуть ли не императорской фамилии. После этого достойный кулинар впал в такое неистовство, что в дополнение к уже закупленным припасам пришлось последовательно посылать на рынок и в магазины четверо саней друг за другом, с уточнением списка потребного. Когда Жак собственноручно готовил блюда для главной перемены, поварята ходили вокруг на четвереньках, чтобы не попадаться маэстро на глаза или под черпак.

Множество мелочей, как и всегда, делалось в последний миг, что-то где-то не склеивалось и не состыковывалось, два последних дня я почти не спал, и к самому времени праздника мечтал лишь о том, как бы вытянуться в самой распоследней кладовке и закрыть глаза, под веки которых, казалось, проказливой рукой сыпанули щедрую горсть песку.

Хозяин и барышня Софья, напротив, смотрелись бодрыми и возбужденными, успевали повсюду и между собой ладили удивительно хорошо. Михал Михалыч во всем с Софьей соглашался и велел делать по ее слову. Ей это, конечно, было лестно.

Впрочем, в самом начале праздника состоялся у меня с хозяином памятный в свете последующих событий разговор.

Когда хозяин, с огромным бутафорским мечом, препоясанный ради маскарада какой-то ужасной звериной шкурой, встречал разряженных гостей, барышня Софья еще хлопотала где-то по устройству. По словам хозяина, они с ней еще прежде договорились, что на самом празднике она будет держаться в стороне и привычно развлекаться своим блокнотиком, чтобы не чинить себе компрометациев. «Отчего ж она не могла маску одеть и веселиться? – спросил я. – Вон их вокруг сколько. Кто ж узнает?» – Хозяин пожал плечами и задумался, словно этот простой вопрос только что пришел ему в голову.

– Она сама так сказала, – со странной в нем медлительностью пробормотал он (обычно хозяин в своих словах и решениях быстр и импульсивен, что часто ему самому во вред идет). – А ты думаешь – ей надо?

– Я думаю, что Софья Павловна при всем ее уме и особенностях есть хорошенькая молодая девица двадцати с небольшим лет, – со всей возможной почтительностью ответствовал я, отодвигаясь на всякий случай подале. – Со всеми соответствующими ее возрасту и статусу желаниями и потребностями. Отчего ж нам полагать иначе?

– Да ты гляди, как она от всех отличается! – с горячностью воскликнул хозяин. – В ней же ничего этакого… расфуфыренного нет! Она… она как цветок-подснежник!

У меня от подобного лирического оборота даже дух захватило. Сколько лет хозяина знаю, никогда он подобным образом ни по какому поводу не выражался.

Однако, мыслей и наблюдений моих это отчетливое и неожиданное впечатление отнюдь не сбило, ибо четкость и последовательность в умственных упражнениях вполне заменяют силу и остроту. Так говаривал мой достойный батюшка (мир праху его!), и сам я в том за жизнь убеждался уже неоднократно.

Барышня Софья и впрямь выделялась из толпы собравшихся гостей. Выделялась в основном простотой наряда и отсутствием всяческих ухищрений, каковые женский пол издревле использует для украшения собственной, пусть даже совершенно незначительной в натуральном виде персоны. Простенькое голубое платье с кружавчиками на воротнике и лифе, нитка жемчуга на шее – вот и весь ее наряд. Поскольку на бал к нам в этот раз собрались люди действительно общественно значимые, то и наряды их выглядели соответственно рангу. Обычные и карнавальные наряды и маски поражали разнообразием и тонкой украшенностью (ничто не сверх меры! – в этом ловкое отличие света от тех же купчин, к примеру). Бриллианты скромно сверкали, жемчуга усыпали замысловатые прически, маски Коломбин и средневековых дам почти незаметно украшены были россыпью мелких рубинов и аметистов. Далеко не все прятались под масками. Собрание открытых взору лиц внушало мне всяческое почтение и гордость за наше заведение. Хозяин же в своем странном ослеплении не замечал очевидного – барышня Софья, при всей моей к ней любви и уважении, на нынешнем сложившемся фоне смотрелась дурнушкой, едва ли не бедной родственницей красивых и удачливых вельмож, собравшихся в волшебном лесу, чтобы от души повеселиться. Да, если посмотреть правде в глаза, она таковой и являлась – учительница в земстве, подрабатывает уроками, наверняка не каждый день досыта ест. Что ж сказать о нарядах и украшениях? И куда подевался, к чертям собачьим (зачеркнуто) (прости, Господи, раба своего, на язык невоздержан!) этот жених?! Чего он ждет?!

Среди гостей сразу выделялась одна маска. Это был настоящий рыцарь в сверкающих доспехах. Про амуницию его даже сразу и не разберешь – подделка или настоящее. Во всяком случае, меч в разукрашенных ножнах, с большим бериллом в рукояти, смотрелся вполне внушительно. Увидев его впервые, я, помнится, подумал: Как же он в самую точку догадал-то? Неужто совпадение? Да вряд ли так. Не иначе, как кто-то из нашей обслуги секрет празднества и разболтал. Предупреждали накрепко, и за своих людей я уверен, но кто ж из шляпниц-вертихвосток откажется без всяких трудов лишний рубль заработать?

Шлем рыцарь не снимал и лица его никто не видел. Дамы шептались и махали веерами, как мельницы под восточным ветром. Ходили упорные слухи, что где-то в маскараде скрывается один из великих князей. Может, он и есть – рыцарь? Улучив момент, я спросил у хозяина, кто, по его мнению, этот буквально отсвечивающий в глаза гость.

– Я думаю – Константин Ряжский, – сразу же откликнулся хозяин. – Он наверняка здесь, почему – не рыцарь?

– Откуда ж он узнал про Камелот и Артуруса?

– Да у него здесь свой купленный человечек наверняка имеется, – равнодушно заметил Туманов. – А в его клубе – у меня. Сочтемся… Я вот больше на ту маску интересуюсь, – он глазами указал на даму в черно-красном домино и полностью скрывающем волосы колпаке. – Она с меня просто взгляд не сводит. Прямо аж мурашки по шкуре. Сперва думал, графиня К., так у той я походку знаю. Вроде, не она. Хотя с нее станется и походку сменить…

Поскольку рассеять его сомнения я не сумел, то разговор сам собой прекратился.

Праздник тем временем шел своим чередом. Из блюд особенное восхищение вызвали осетры и огромные щуки, запеченные целиком, и фаршированные различными начинками. Их подавали на специальных серебряных блюдах. После обильных столов одно увеселение сменяло другое, в разных залах играло два оркестра, пели непременные цыгане с Песков (Бог весть, как это сочетается с Артурусом, но уж больно хозяин цыган уважает). Тенор Димитрий и цыганка Маня, неподражаемо исполнившая «Густолиственных кленов аллея» и «Тебя ль забыть», снискали бурные и продолжительные аплодисменты, а дирижер хора Шишкин выступил как гитарный виртуоз и был за то всячески обласкан дамами и девицами.

Среди прочего был модно задуман и благотворительный аукцион в пользу недавно открытого на Стрельнинской улице Дома трудолюбия Петровского общества вспоможения бедным. Заране, по предварительному известию, будущие участники карнавала пожертвовали для аукциона различные дамские украшения и произведения искусств, в том числе весьма недурственные и дорогие. На празднике все это должно было быть продано в публичном аукционе, а вырученные деньги пойдут на благое дело (если, конечно, как это у нас водится, не разворуют по дороге). До карнавала пожертвования хранились в специальной комнате под замком, а подлинную жемчужину образовавшейся коллекции – рубиновое колье с аметистами, которое пожертвовал аноним (не светлейший ли князь?), хозяин от греха подальше хранил в своем собственном сейфе.

Задумка с аукционом всем без исключения казалась приятственной и благородной. И кто ж мог угадать заранее, как повернется дело?!

Несколькими днями ранее описанного праздника Софи впервые после ссоры с матерью посетила Гостицы.

– Аннет, голубка, я так рада тебя видеть…

Аннет отложила в сторону елочную гирлянду, которую она клеила из серебряной бумаги, с подозрением взглянула на сестру, но ничего не сказала, ожидая дальнейшего развития событий. На застеленном ковром полу маленький Николаша пытался поиграть с кошкой, дразня ее полу ощипанным павлиньим пером. Молодая, еще игручая кошка опасалась малыша, убегала от него, пряталась под мебель, потом внезапно выскакивала оттуда и цапала перо когтистой лапой. Николаша каждый раз пугался от неожиданности, замирал с открытым ротиком, а после, пережив свой страх, заливался счастливым смехом.

– Я подумала, что вот, давно тебя не видела, и Ирен книгу обещала, и мальчиков…

– Софи, – ровным голосом сказала Аннет. – С тобою точно что-то происходит. Раньше ты врала искусней… – Она протяжно вздохнула, и вздох перешел в длинный зевок. Софи уже хотела обидеться, но вовремя вспомнила, что сестра всегда зевает не от равнодушия к происходящему, а от волнения. – Впрочем, может быть, это я, наконец, повзрослела и стала больше замечать… После отвратительной сцены, которую маман устроила тебе с моей подачи, ты должна при встрече шипеть на меня, как наша кошка, когда Николаша наступит ей на хвост. А ты называешь меня голубкой… Я, конечно, не получила твоего образования, но не так уж и глупа, к тому же с детства помню все твои уловки. Что тебе надо теперь?

– Анечка, ты умница! Ты все правильно угадала! – горячо воскликнула Софи, явно испытывая облегчение. – Мне действительно от тебя одолжение нужно. А все остальное так… для политесу. Я сейчас тебе все объясню. Понимаешь, меня пригласили на бал…

– В земстве? – жадно переспросила Аннет. – Я ничего не слышала…

Софи звонко рассмеялась, закружилась по комнате и сделала неожиданный грациозный пируэт. Николаша с удивлением воззрился на нее, позабыв обо всем остальном. Никогда на его глазах серьезная и резковатая тетя Соня не танцевала. А может, он и вовсе не видел танцующих людей. Кошка воспользовалась замешательством, вцепилась в перо и, выдернув его из рук малыша, с урчанием потянула под стол.

– Смотри, Николаша, она его уносит! – со смехом воскликнула Софи, указывая пальцем. Аннет, так же как и ее сын, с изумлением глядела на сестру. – Конечно, не в земстве! Да я бы туда и не пошла. Что там? Напудренные старые курицы, которым в радость перемыть мне кости, и милые старички вроде Арсения Владимировича, вспоминающие о победах русского оружия, случившихся, когда нас с тобой и на свете не было. Я иду на настоящий бал. Там будут маски, и Камелот, и король Артур, и Парсифаль – рыцарь в сверкающих доспехах. Понимаешь, Анечка, я сама все это придумала… И я не танцевала на балу сто лет, пожалуй, со смерти папы. Только когда в Сибири учила детей, но это не в счет…

– И что же ты хочешь от меня? – спросила Аннет. Лицо ее сделалось тусклым и желтым, как моченое яблоко. Софи не заметила этого, увлеченная своими чувствами.

– Понимаешь, Аннет, у меня ведь нет никаких нарядов. Я не выходила никуда. И денег тоже нет, чтоб купить. А там будет свет, и другие богатеи. Вот я хочу просить тебя, может, ты дашь мне что-то на один вечер. Я буду очень осторожна, и кружева не порву, я тебе обещаю… Помнишь, я же всегда отдавала тебе свои платья. А вот теперь ты…

Взывая к детским воспоминаниям, Софи хотела возбудить в сестре сентиментальные чувства, не предполагая, что делает только хуже. Аннет прекрасно помнила, как отец наряжал свою любимицу, покупал ей вполне взрослые платья и ленты и как, поносив их немного, Софи с пренебрежительной, но все равно очаровательной гримаской отдавала их младшей сестре в обмен на какие-то мелкие услуги с ее стороны (чаще всего таким путем покупалось молчание о многочисленных проделках Софи): «Возьми это, Аннет, я уж все равно носить не буду. Мне папа другое купит…»

Да уж, времена изменились! – с усмешкой подумала Аннет, испытывая сложное чувство, в равных долях состоящее из злорадства, зависти и тревоги за то, что не сумеет услужить сестре, которая после своего возвращения из Сибири ни разу не обращалась к ней ни с какой просьбой.

– Конечно, Сонечка, о чем разговор! – ласково сказала она. – Пойдем в гардеробную, поглядишь. Только, знаешь, у меня ведь ничего такого нет. Модест Алексеевич давно не выезжает, и я… Мы скучно живем…

– Аннет, а давай я тебя тоже приглашу? – оживилась Софи. – Возьму для тебя билет. Туманов мне не откажет, а ты поглядишь, как мы там все устроили. Тебе наверняка понравится…

– Туманов?! – не скрывая ужаса, переспросила Аннет. – Ты связалась с Тумановым? Тот самый, у которого игорный дом и прочее? Софи, скажи, что это не так! Маман не переживет…

– Я взрослый человек, – холодно заметила Софи. – Давно отвечаю сама за себя и сама могу решать, с кем мне дозволено и с кем не дозволено «связываться», если использовать твое выражение. Да, я дружна с Тумановым, и я помогала ему готовить этот бал. Если ты хочешь сейчас почитать мне мораль, увы, я не расположена слушать. Давай тогда сразу распрощаемся…

– Прости, Соня! – Аннет уже взяла себя в руки и лихорадочно пыталась что-то просчитать. Упускать Софи сейчас явно не входило в ее намерения. – Я… я просто была слишком поражена. Конечно, это тебе решать… Но как же Петр Николаевич? Туманов не станет на тебе жениться…

– Господи, Аннет! Что ты себе вообразила? С чего ты взяла, что я собираюсь замуж за Туманова?! Это же бред!

– Конечно, бред! – согласилась Аннет. – Но как же тогда… Ведь вы же с ним…

– Ты спрашиваешь, есть ли между нами любовная связь? – спокойно поинтересовалась Софи. – Отвечаю: нет, не было и не будет. Рассуди сама. Если бы он был моим любовником, неужели я приехала бы к тебе одалживать платье? Поверь, он достаточно богат, чтобы купить для своей возлюбленной целый магазин готового платья или ателье вместе с мастерицами… – Софи вспомнила «шляпниц» и усмехнулась. Усмешка ощутимо горчила.

– Да… – довод произвел на Аннет впечатление, но не прибавил ей разумения ситуации. – Ты все-таки такая странная, Соня, я никогда тебя толком не понимала…

– Да ничего! – Софи махнула рукой. – Зачем тебе? Только голову морочить. Пошли платья смотреть. Так мне билет-то для тебя брать?

– Увы, Соня, нет, – с явным сожалением вздохнула Аннет. – Модест Алексеевич даже из местных сборищ выбирает только самые скучные, да еще те, на которые его Мария Симеоновна тащит. Он ни пойдет ни в каком разе. Да еще к Туманову…

– Аннет! Ну раз в жизни не будь же ханжой! – рассмеялась Софи. – Туда, вот увидишь, из одного интереса половина света сбежится. Тем более, маски… Аукцион будет. Такие пожертвования! Должны же они глянуть… Да и что тебе Модест Алексеевич! Ты еще скажи: маман будет недовольна!

– Нет! – Аннет закусила бесцветную губу и отвернулась. – Это тебе на всех наплевать: что скажут, что подумают… Я так не могу.

– Ну и Бог с тобой! – легко согласилась Софи. Видно было, что предложив сестре посетить бал, и совершив тем положенную любезность, она на самом деле нимало не интересовалась результатом. – Ну, где ж твои наряды? Я, конечно, куда худее тебя, но, думаю, мы с Ольгой сумеем приладить… Ты не волнуйся, мы ничего портить не станем и уберем потом…

Когда-то старшая сестра была значительно крупнее средней. Софи и сейчас оставалась выше и, пожалуй, физически сильнее, так как много ходила пешком и регулярно ездила на лошади. Аннет же, напротив, вела крайне малоподвижный образ жизни и после родов стала не столько толстой, сколько рыхлой. Заниматься хозяйством ей практически не приходилось, так как все обязанности по нему разделили между собой Модест Алексеевич и Наталья Андреевна. Николаша в основном находился на попечении няни и не требовал особенного внимания, Ирен была слишком молчалива, а с младшими братьями (особенно с бойким Сережей) Аннет никогда не была близка.

– Мне двадцать лет, – внезапно сказала Аннет, глядя на себя в высокое зеркало. Софи, отвернувшись, просматривала вешалки с платьями. – Возле моего окна клумба с настурциями и орех. Я их вижу осенью, зимой, весной и летом. Настурции проклевываются из земли, расцветают, потом жухнут, туда же падают листья с ореха, на клумбу выпадает снег… Что ж еще будет?

– Ну, Аннет, голубка, это ж все от тебя зависит, – не оборачиваясь, пробормотала Софи. – Как ты захочешь, так и станет… Не то! Не то! Все – не то! – со злостью, сквозь зубы добавила она и замерла возле раскрытого шкафа, стиснув руки.

Злость Софи готова была выплеснуться через край, превратиться в какое-то действие и лишь ради сестры она сдерживала ее. Софи, любимая дочь и воспитанница Павла Петровича, лучшая подружка «леди» Элен, с самой ранней юности обладала безупречным вкусом и теперь отчетливо понимала простое: в гардеробе бедняжки Аннет не было ни одного платья, которое даже после переделки годилось бы на то, чтобы пойти в нем на новогодний бал в Дом Туманова. Она могла бы преобразовать под себя любую экстравагантность, даже нечто на грани моветона, но… Здесь иное… Все наряды сестры были либо устаревшими и вышедшими из моды, либо просто некрасивыми. Софи намотала на палец жесткую прядь волос и задумалась. Что же делать?

Внезапно за ее спиной раздались тихие всхлипывания. Софи резко обернулась. Аннет действительно не была глупа, и сейчас абсолютно верно если не поняла, то прочувствовала происходящее. Она поставила свою женскую судьбу на карту, которую когда-то сбросила с рук Софи. Много лет ей казалось, что она поступила правильно и единственно возможно. Все, абсолютно все вокруг поддерживали ее в этом мнении. Но теперь… Та же Софи, полунищая учительница в земстве, собираясь на бал (на бал!!!), не может ничего выбрать из ее нарядов, потому что все они также скучны и тоскливы, как циклично изменяющаяся и в то же время остающаяся неизменной клумба под ее окном. О-о-о! Как это все грустно и безнадежно!

– Аннет! Аннет! Что ты?! Не надо! – Софи явственно испугалась. Она не то, чтобы не понимала чувств сестры. Просто ей совершенно не хотелось в это вмешиваться. Тем более, что уж здесь-то изменить ничего нельзя – в этом Софи была твердо уверена. Но что-то ж надо было сделать! – Ну чего ты ревешь?! Да Аня же! Гляди, я как раз подобрала себе вот это миленькое голубое платье с кружевами, хотела у тебя что-нито к нему из украшений попросить, а ты слезы льешь. Неужто тебе так платья для сестры жалко?!

– Нет, Соня, нет! – громко шмыгая носом и поспешно утирая глаза, сказала Аннет. – Я просто…Как ты могла подумать!.. Покажи, что ты выбрала? Вот это? Да, я его тоже любила, только теперь уж, наверное, не влезу. Ты-то тоненькая, тебе как раз будет…К этому… к этому, наверное, жемчуг нужен. Как ты полагаешь?

– Д-да, наверное. Ты дашь?

– Конечно, пойдем ко мне.

В спальне Аннет Софи прочитала название лежащего на кровати романа и выглянула в окно. Клумба была занесена снегом и не видна. Сейчас ее место обозначали торчащие вверх былки, жалкие и замерзшие.

Провожая сестру, Аннет накинула шаль и вышла на крыльцо. Здесь же, как всегда молча, присутствовала Ирен с неизменной книгой под мышкой.

Из широкого окна второго этажа за дочерьми наблюдала Наталья Андреевна. Софи вежливо поздоровалась по приезде и попрощалась с ней, покидая усадьбу, но кроме того не сказала ни слова. И каким же холодом веяло от этого прощания! Наталья Андреевна вспомнила покойного мужа, и в который уже раз подумала о том, что присущее ему изящество унаследовали лишь двое из шестерых детей: старший сын и старшая дочь. Прочим не хватило. Что ж! Наталья Андреевна вздохнула. Подлинное изящество встречается в этом мире даже реже, чем ум, миловидность и красота. И Бог весть, в чем его секрет. Впрочем, у всех троих одна и та же черта проявлялась по-разному. Павел Петрович был лениво и даже слегка пренебрежительно изящен, в Грише лень заменилась порывистостью, временами переходящей в откровенную истероидность. Изящество взрослой (уже взрослой, подумать только!) Софи казалось снежным и отстраненным, как зимнее поле. Но что скрывается под этой холодной шубой?

Господи Боже, Иисусе милосердный! Помоги и наставь! – искренне воззвала Наталья Андреевна. – Пусть у них с Петей все получится и они поженятся к Пасхе!

Глава 15

В которой происходит – бал!

Вопреки ранее достигнутым договоренностям, Туманов то и дело оставлял гостей и, поправляя постоянно сползающую с плеча шкуру, подходил к Софи с тем или иным незначащим вопросом. Непрерывно окружающие хозяина дамы – в масках и без – явно были недовольны этими отлучками.

– Михаил, мы ж уговорились! – рассерженно шипела Софи.

Туманов никак не мог понять, на что она сердится. Все проходило именно так, как и было задумано. Гости, по виду и слышимым репликам, пребывали в изумлении и удовольствии. Вскорости должен был состояться аукцион…

– Софья, да мне с ними быть интересу нет, – гудел Туманов. – Я ж сто раз эти разговоры слыхал, до последней буквицы знаю. Мне с тобой сподручнее. Ты каждый раз чего-то новенькое скажешь. Да и снаружи не похожа на них…

– Да уж, непохожа! – с непонятной для Туманова язвительностью отвечала Софи. – Михаил, отчего вы не танцуете? – неожиданно спросила она.

– Да я эти танцы не очень-то умею… Да и охоты здесь нет…

Ответ, как и зачастую у Туманова, остался полупонятым Софи. Не танцует этих танцев? Здесь? Значит, где-то и какие-то он танцует? Какие ж и где?

Рыцаря в сверкающих доспехах Софи, вместе с остальными, отметила с самого начала и, как и Иосиф, задавалась вопросом, случайно ли совпадение или о теме бала ему кто-то заранее донес.

Аукциона она ожидала с нарастающим раздражением.

Мало того, что, по категорическому настоянию Туманова аукцион должен был проводить Нелетяга (а его саркастическая, ёрническая манера наверняка будет шокировать всех без исключения знатных гостей, за исключением, быть может, нескольких, знающих его по другой линии знакомств), так еще и «гвоздь программы» – рубиновое ожерелье, вызывало у Софи самые противоречивые, но отнюдь не радужные чувства.

То есть само тяжелое и старинное ожерелье, как ювелирное изделие прошлого века, было, безусловно, прекрасно и почти безупречно. Но вот воспоминания, которые оно оживляло в памяти Софи…

На своем первом балу девушки из общества дебютируют в белом. Такова непререкаемая традиция. Допустимые приличиями украшения для дебютанток – ниточка жемчуга на шее, белый веночек или голубая ленточка в волосах. Но у Софи всегда была слишком белая кожа, да и остальное… Слишком темно-серые глаза, слишком яркие, почти вишневые губы, слишком темно-русые волосы. В общем, в белом она отчетливо напоминала себе не то свежеутопшую русалку, не то – восставшего из гроба вампира.

Наталья Андреевна не хотела ничего и слышать о нарушении традиций и приличий.

– Что ж поделать? – вздохнула она в ответ на сетования Софи. – Мраморная кожа – это у тебя в меня. Но я тоже дебютировала в белом…

Софи, рыдая, кинулась к отцу. Павел Петрович сразу же понял проблемы старшей дочки и проникся ими. Под его руководством (и втайне от Натальи Андреевны) было изготовлено удивительное платье из темно-розового атласа, отделанное мехом норки и алой тесьмой. Белая кожа Софи в нем просто светилась. Павел Петрович, присутствовавший на последней примерке, сиял гордостью, а мастерицы что-то восхищенно лопотали на ломаном французском. Софи в зеркале не узнавала себя. В шестнадцать лет она, конечно, нисколько не сомневалась в том, что хороша, но и подумать не могла, что – настолько… Перед самым балом отец принес откуда-то продолговатый кожаный футляр, открыл его и сам застегнул на шее Софи замочек старинного рубинового ожерелья, принадлежащего еще бабушке Павла Петровича, и приладил к ушам дочери сережки, похожие на капли окаменевшей крови.

– Ты – моя старшая дочь, кшуля, и оно, несомненно, будет твоим приданым… А пока – поноси его немного. Смотри, как оно подходит к этому платью…

– Спасибо, папочка… – шептала Софи, благоговейно, кончиками пальцев поглаживая прохладное, еще не нагревшееся от тепла ее тела ожерелье.

Успех Софи превзошел все ожидания. Обморок Натальи Андреевны, случившийся после того, как она увидела старшую дочь, входящую в залу вместе с отцом, привлек к семейству Домогатских внимание тех, кто не интересуется дебютантками. Интересующиеся не сводили с Софи загоревшихся взглядов. Взгляды ласкали и щекотились… Боже, как давно все это было!

После смерти Павла Петровича и побега Софи ожерелье и сережки достались в приданое Аннет. Разумеется, ведь она не роняла честь семьи… Жалко, носить их ей было абсолютно некуда. Интересно, надевала ли она их хоть раз? Ведь Аннет-то непременно дебютировала в белом, да и к подвенечному платью невесты рубины тоже не очень подходят… Был ли еще случай?

Но вот наконец и на самой Софи скромненькое платьице… белое с голубым… нитка жемчуга, одолженная все у той же Аннет… Сестрица может торжествовать… Софи привычно напрягла скулы и заскрипела зубами, чтобы не разреветься. Слезы – это роскошь, которую могут позволить себе те, чьи утешители известны и расположены неподалеку. Сама Софи не плакала уже много лет. И сегодня не будет. Подумаешь, побрякушки!

Софи обвела глазами толпу разряженных гостей, собравшуюся возле сцены. Что-то в увиденном ее удивило. Аукцион начался недавно, и первые два лота – пейзажи кисти каких-то неизвестных Софи мастеров были уже проданы. Иосиф, как она и ожидала, кривлялся и изгалялся вовсю. Туманов стоял в стороне, прислонив к колонне меч и скрестив на груди руки. Для аукциона он пожертвовал серебряный кубок, а теперь – откровенно скучал. Поймав взгляд Софи, он подмигнул ей. Софи, окончательно взяв себя в руки, подмигнула в ответ, и тут же поняла, что именно удивило ее в общей картине. Среди собравшихся возле сцены и сидящих в креслах гостей не было рыцаря в сверкающих доспехах.

В курительной комнате меж тем тот самый рыцарь наедине объяснялся со своим камердинером, продувная рожа которого напоминала маску слуги из средневековой комедии.

– Митрошка! Сто рублей подарю, если сейчас как следует меня одолжишь! Клянусь! – быстро говорил рыцарь.

– Дак обманите ж, барин! – подмигнул слуга. – Щас-то божитесь, а после, как надобность минет…

– Не обману, Митрошка! Да ты не тяни! Давай, мчись! Найди лихача, да не скупись, не экономь гроши. Все возмещу! Все понял ли, чего мне надо?

Рыцарь давно уж снял шлем и теперь часто встряхивал не по моде длинными волосами, проветривая изрядно пропотевшую голову.

– Да вроде все! – Митрошка, скривившись, почесал щеку. – Да только сумею ли разобрать? И поверят ли мне? Не сочтут ли вором, не сдадут ли сразу в участок? Тогда и не выйдет ничего… Вы б, барин, цыдульку, что ль, какую черкнули…

– Некогда, Митрошка, некогда. Деньги кого хочешь, в чем хочешь убедят. Ты дорогой товар берешь… Да езжай же скорее!

– Да еду, барин, уехал уже! – проворчал Митрошка. – Чего вы меня в зад-то пинаете? Нешто быстрее станет?

– Поговори у меня! – рыцарь показал камердинеру блестящий кулак, но слуга не обернулся.

– И вот, наконец, дамы и господа, мы добрались до самой вершины нашего с вами маленького благотворительного мероприятия! – возгласил Иосиф. – Всех попрошу внимания! Предлагается на продажу золотой парюр из рубинов и аметистов. Восемнадцатый век, Франция. Начальная цена – пять тысяч рублей. Кто даст больше, дамы и господа? Я в нетерпении! Чью восхитительную грудь украсит уже сегодня, сейчас этот шедевр ювелирного искусства?!

Подуставшие за время аукциона гости снова начали подтягиваться к сцене, приподниматься в креслах, пристально, наметанными взглядами, всматривались в яркое ожерелье, от которого веяло благородной стариной.

Софи отошла подальше, за колонны, к стене, и старалась не смотреть.

– Гляди! – прошептал почти ей в ухо невесть как оказавшийся сзади Туманов. – Я думаю, кто его пожертвовал, тот сейчас сам и купит. Вернет, так сказать, на место. Вещь-то, и правда, знатная.

– Да мне все равно! – Софи капризно повела плечом. – Я устала!

– Устала? Чего ж? – мигом встревожился Туманов. – Голова болит? Я и гляжу, блокнота твоего при тебе нету… Ты ела ли? Небось, позабыла, от хлопот-то. С голодухи, знаешь, даже у меня бывает… Хочешь, пойдем отсюда? Я тебе устрою, где прилечь…

– Да отстаньте вы! – не оборачиваясь, с сердцем сказала Софи.

Туманов слегка отшатнулся и замолчал.

– Пять тысяч пятьсот! – крикнул рыжебородый купец-миллионщик, владелец мукомольного завода и самого крупного в Петербурге элеватора. Его дебелая не то жена, не то дочка одобрительно погладила благодетеля по могучей руке и хищно облизнула карминовые губки.

Аукцион начался. Иосиф старался вовсю, гости все набавляли, и набавляли цену.

– Вот ерунда какая, камни эти… – думая о чем-то своем, пробормотал Туманов.

Софи резко обернулась к нему, хотела что-то сказать, но по выражению на уродливой физиономии догадалась, что хозяин бала нынче пребывает мыслями где-то далеко отсюда, и удержала в себе готовую сорваться реплику. Заметив ее разворот к нему, Туманов молча изобразил ожидание. Говорить сам после ее отповеди он не решался.

– А что, Михаил? – только, чтобы разрешить возникшую неловкость, спросила Софи. – Я так и не поняла: зачем же Иосиф? Он, конечно, душка, умен и все такое, но… Неужели нельзя было выбрать кого-нибудь… пореспектабельнее? Отчего вы настаивали?

– Да это не я! – махнул рукой Туманов. – Вот как раз тот аноним, кто ожерелье пожертвовал, тот и условие поставил: торговать на аукционе будет Нелетяга. А мне-то что? Пусть хоть черт с рогами… Да и чего пенять! Смотри, как у него живехонько получается.

– Ого! – разом развеселилась Софи, почти позабыв о собственных переживаниях. – Так это значит… Если жертвователь – великий князь, то… Ну, Иосиф! – Туманов недовольно поморщился, но Софи, не обращая внимания, продолжала веселиться. – И, значит, если вы правы, и он сейчас ожерелье назад выкупит, то что ж? Иосифу и подарит?! И это его восхитительную грудь… Ха-ха-ха! – девушка, не удержавшись, расхохоталась.

Несколько недалеко сидящих гостей удивленно посмотрели на нее. Туманов закусил губу. Черт побери, что она несет! Откуда она?… Да чего спрашивать! Эти ее скитания по злачным местам, расспросы обитателей трущоб, поиск материала для романа… Как же его все это бесило! Стоило подумать, и перед глазами сразу вставала картина: он сам, беспомощный и бессильный, валяющийся в крови и пыли, а рядом – Софи с еще дымящимся пистолетом… Если б у него была хоть малейшая власть над ней, он немедленно запретил бы ей подобные развлечения… Но разве можно удержать Софи!

Софи сконфуженно зажала ладонью рот, исподлобья оглядела гостей. И сразу же заметила рыцаря в доспехах, неторопливой, уверенной походкой пробирающегося поближе к сцене.

«Ага! – подумала она. – Наверное, тоже решил принять участие. А может, это он и есть, жертвователь? В конце концов, такой бросающийся в глаза костюм должен же что-то значить…»

– Шестьдесят тысяч! – сказал рыцарь, подойдя к сцене вплотную и протягивая руку, словно собираясь сразу забрать ожерелье. Из-за опущенного забрала голос его звучал странно и гулко.

Зал разом затих. Туманов возбужденно прицокнул языком. Софи удивленно округлила глаза. Чужие страсти, конечно. Но так трудно остаться равнодушной! И хочется разгадать… Это пригодилось бы мне для романа! – объяснила себе Софи и, оставив Туманова, стала подбираться поближе к месту действия.

Иосиф между тем пошатнулся и картинно схватился за грудь, словно пораженный услышанным в самое сердце.

– Шестьдесят тысяч… – трагическим, театральным шепотом произнес он. – Хоп! – и цена повысилась сразу в три раза. Это сила духа. Это – жест. Добрые старые времена. Короли, герольды, прекрасные дамы… Дух Камелота снизошел в нашу скромную обитель, в северные заснеженные края. Но кто сказал, что застыла горячая кровь в наших сердцах… Кто… Право, неужели кто-нибудь отважится сразиться с нашим отважным рыцарем в сияющих доспехах?!

Желающих, как и следовало ожидать, не нашлось. Мужчины выглядели подавленными. Женщины привставали с мест и разглядывали происходящее. Иосиф восторженно вопил и извивался на сцене. Раздались жидковатые аплодисменты.

Рыцарь получил футляр с парюром и остановился у сцены, оглядывая зал. Все выжидали, догадываясь, что действие еще не окончено. По-видимому, рассмотрев желаемое, победитель аукциона решительно направился от сцены вглубь зала, легко раздвигая толпу гостей и слуг, расступавшихся перед ним. Потом он остановился рядом с Софи, опустился на одно колено и преподнес ей открытый футляр.

– Вы… вы с ума сошли? Вы… кто? – прошептала Софи.

– Я – рыцарь в сияющих доспехах, – звучно произнес мужчина. – Карлион – моя отчизна, честь – мой закон. Вы – моя дама сердца.

На этот раз аплодировали от души. Какая-то купеческая жена даже взвизгнула от избытка чувств, и была жестоко одернута насупившимся мужем.

Да уж! Ожидая от вечера многого, на подобный спектакль гости явно не рассчитывали. Камелот, рыцарь в сверкающих доспехах, рубиновый парюр за шестьдесят тысяч – в подарок какой-то невзрачной замарашке, по виду – гувернантке… Верно говорят, что в Доме Туманова всегда происходит нечто… этакое… пикантное… щекочущее нервы…

– Наденьте… прошу вас…

– Но это… это… совершенно мне не подходит…Это невозможно…

– Все возможно… Именно это вам и подходит… Конечно, не к этому наряду… Прошу вас, не гневайтесь и позвольте мне быть последовательным… Иди сюда! – рыцарь встал, сделал знак рукой и откуда-то сбоку появился человек в коричневом кафтане и необыкновенно вульгарной красной маске, закрывающей лицо. В руках он держал две огромных коробки.

Рыцарь между тем подозвал одну из служанок и, тихо о чем-то переговорив с ней, снова опустился на колено.

– Примите этот наряд. Он, разумеется, недостоин вас, как и скромное украшение, которое я вам сегодня преподношу, но зато они подходят друг к другу. Девушка проводит вас и поможет переодеться. Скоро опять начнутся танцы… Я хочу увидеть, как вы танцуете… Молю вас, доставьте мне это маленькое удовольствие…

Знакомая Софи девушка-служанка, весело и озорно улыбаясь, поманила ее за собой. Ей явно нравилось происходящее. Софи чувствовала себя ошеломленной и несомой потоком. Она привыкла грести и править сама, но сейчас не могла не только нащупать дно, но и выбрать правильное направление. В конце концов она молча кивнула рыцарю и пошла вслед за служанкой и слугой с коробками.

Уходя, она нашла глазами Туманова. Михаил по-прежнему стоял у колонны, замерев и не касаясь ее напряженной спиной. На его лице не отражалось абсолютно ничего. В сторону Софи он не смотрел.

Девушка и сопровождающие ее слуги удалились.

Внезапно Туманов понял, что, кроме него, в зале есть еще один человек, который не наблюдает за разворачивающимся спектаклем. Маска-домино сидела отдельно от других, невдалеке от колоннады, и внимательно наблюдала за самим Тумановым. Туманов, не таясь, сделал несколько шагов, подошел к креслу, навис сверху, вытянул руку и, прежде, чем женщина успела закрыться или вскочить, стянул маску. Взглянул в открывшееся лицо и отшатнулся в изумлении. Из кресла на него глядела старая баронесса Шталь.

Хорошенькая, совсем молоденькая служанка ловко застегнула замочек на шее Софи, поправила непослушный локон, выбившийся из прически, отскочила в сторону и, не в силах выразить свои чувства словами, восторженно захлопала в ладоши. Старая сказка про Золушку оживала на ее глазах. Софи глянула на себя в зеркало, вытянулась в струну и победительно улыбнулась. Для Золушки ее улыбка была слишком жесткой и искушенной. Молоденькая служанка, конечно же, не заметила этого. Где-то захлопали двери, заиграла музыка, огонь свечей качнулся от сквозняка и в темных глазах Софи мелькнули язычки пламени.

После ухода Софи на кушетке осталось лежать сиротливо брошенное бело-голубое платье Аннет, очки-пенсне и блокнотик для записей.

Когда Софи вошла в зал для танцев, она казалась выше большинства присутствующих в нем дам. Многие лица при взгляде на нее странно кривились. Что-то среднее между восхищенной улыбкой и гримасой страдания. Воплощение сказок иногда бывает неуместным и почти всегда – мучительным. Об этом в зале знали почти все. Остальные – догадывались.

Только молоденькая служанка по-прежнему радовалась всему и мысленно составляла волшебный рассказ для подружек, матери и маленьких сестренок. Она во все глаза глядела на Софи и понимала, что та, как и положено подлинной Золушке, танцует прекрасно, с грацией и изяществом, которых почти невозможно достичь натаскиванием и обучением. И это тоже было правильно. Так и должно было быть в настоящей сказке.

Рыцарь в своих неуклюжих доспехах протанцевал с Софи всего один танец. Софи же танцевала все танцы до самого последнего, стараясь как можно чаще менять кавалеров. Мужчины пытались заговаривать с ней, что-то узнать, познакомить с родными и друзьями. Женщины называли ее «милочка» и цедили слова сквозь склеившиеся губы, как сироп через марлю. Софи равнодушно отмахивалась от всего, получала огромное чувственное удовольствие от движения и мелькания огней и красок, и довольно успешно пыталась не вспоминать слова рыцаря, сказанные ей, когда он провожал ее после танца.

– Вы восхитительны, Софи. Я любуюсь вами. Сейчас я вынужден покинуть этот бал… и вас, но вы, пожалуйста, повеселитесь вволю… До встречи, царевна…

«Мне просто померещилось, – уверяла себя Софи. – Это вовсе не он. Это великий князь. Или еще кто-то. И он назвал меня как-то по другому… Мне просто померещилось от волнения…»

Глава 16

После бала

– Почему ты не сказала мне? – угрюмо спросил Туманов.

Он и Софи стояли в нижней гостиной. Вокруг сновали слуги, убирающие и приводящие в порядок помещение. Реальное расстояние между девушкой и Тумановым не превышало четырех саженей. Иннокентию Порфирьевичу, наблюдающему со стороны, казалось, что их разделяет пустыня размером с половину земного шара.

– Не сказала – что?

– Что тебе это надо. Ты не хотела взять от меня кулька сластей, а от него…

– Разве о таком говорят? – Софи презрительно вздернула подбородок. – Неужели вы думаете, что я сказала… ему? – девушка зло рассмеялась. Туманов едва заметно вздрогнул от ее смеха и опустил плечи.

– Хочешь, поедем сейчас… завтра… Я куплю тебе десять… сто платьев… Сколько хочешь побрякушек…

– Михаил! Возьмите себя в руки. Я уже говорила вам, – вы совершенно не умеете проигрывать. Сразу роняете себя, становитесь мельче, чем вы есть на самом деле. Вы же сами знаете, что сейчас несете чушь…

– Знаю, – кивнул Туманов. – Но не могу понять – отчего? Отчего все так?

– А я и не хочу понимать, мне ни к чему, – Софи дернула плечом и зевнула, прикрыв рот ладонью. – Я тысячу лет не танцевала и теперь смертельно устала. Не могу нынче ехать, как собиралась. Прикажите отвезти меня на Петровскую часть, к Дуне. Я у нее переночую, а утром – в Калищи…

– Какой ночлег! Уже утро близко. Ложись здесь, у меня. Я уйду в кабинет, дверь запрешь. Утром Мартын запряжет сани и тебя напрямики отвезет, дорога известная.

– Дуня с матерью беспокоиться будут… Впрочем… Я теперь просто падаю, – девушка слабо улыбнулась.

Софи вовсе не притворялась. Она и вправду с трудом стояла на гудящих, отяжелевших ногах. В голове что-то высоко звенело, перед глазами медленно плавали светящиеся сиреневые точки. Сложности отношений с Тумановым на данный момент почти не волновали ее. Хотя умом она понимала, что видеть ее в этом наряде и с этим ожерельем на шее ему должно быть до крайности неприятно. Он вложил столько сил и денег в этот придуманный ею праздник! Все получилось просто замечательно, гости остались довольны. И для нее праздник, несомненно, удался, а вот для него… Впрочем, на его теперешнее состояние ей, в сущности, тоже было наплевать. Раз сам такой дурак, пусть и переживает! Поделом! А вот ехать никуда действительно не хочется…

– Хорошо, Михаил, вы меня уговорили. Я останусь. После сегодняшнего представления это уж ничего не добавит и не убавит… Право, мой следующий роман явно будет иметь успех… Хотя бы из скандального интереса к автору…

– Ты таки его пишешь? – с любопытством спросил Туманов.

Услышав, что Софи остается, он слегка расслабился, но по-прежнему избегал смотреть на девушку. То, что он сейчас видел перед собой, настолько не напоминало известную ему земскую учительницу Софи Домогатскую, что мозг Туманова попросту отказывался объединять в одно эти два образа.

– Пишу, конечно, – усмехнулась Софи. – Что ж мне еще остается при нынешнем положении дел? Только литературная карьера…

– Почему? – снова не понял Туманов, а Софи опять почувствовала раздражение от его тупости и толстокожести. «Рыцарь, небось, сразу бы догадался!» – подумала она. Кто бы и каким бы он ни был, но каждая мельчайшая деталь его облика выдавала прирожденного аристократа, на лету схватывающего все тонкости светской куртуазности и сопутствующие им движения души.

Туманов ничего не понимал в куртуазности, но читать в женских душах научился, по-видимому, неплохо, так как объект Софьиных мыслей угадал сразу и безошибочно. Как всегда в такие мгновения, кровь прилила к шрамам от недавних ран, окрасив их в почти черный цвет, отчего лицо Туманова сделалось весьма зловещим.

– Ну ладно, доброй тебе ночи. Таня тебя проводит и поможет что надо, – сказал он, кивнув в сторону дожидавшейся поодаль молоденькой горничной.

– Спасибо, Михаил. И вам доброй ночи, – рассеянно кивнула Софи и ласково улыбнулась Тане.

Бережно дотрагиваясь, Таня упаковала волны темно розового шелка в предназначенную для них коробку. Прежде, чем закрыть, не удержалась, пропустила между пальцами волан из тончайших бледно сиреневых кружев, которые на фоне насыщенного розового цвета казались почти белыми.

– Шикарно как, Софья Павловна, а?

Софи на низкой скамеечке сидела у трельяжа и с аппетитом обгладывала куриную ножку, намазанную черной икрой. Уже собираясь ложиться, она вдруг почувствовала сосущую пустоту в желудке и вспомнила, что за хлопотами и танцами забыла поесть и целый день не имела во рту и маковой росинки. Спать сразу стало совершенно невозможно. С помощью Тани Софи переоделась обратно в платье Аннет (каким же простеньким оно ей показалось! Даже что-то вроде жалости к сестре шевельнулось в душе Софи… Шевельнулось и тут же исчезло. Аннет сама выбрала!), и послала горничную поискать внизу чего-нибудь съестного.

– Ты только без всяких церемоний, ладно? – напутствовала девушку Софи. – И не говори даже, что для меня. Навали в какую-нибудь тарелку побольше всего разного и тащи сюда. Я люблю, когда все смешается и соком пропитается, понимаешь? Меня еще в детстве дома ругали за то, что я сыр вареньем при гостях мазала и ела, как бутерброд. И попить чего-нибудь захвати…

Послушная Таня буквально выполнила указания Софи и скоро принесла целый поднос, с горкой и без разбору заваленный всякими вкусностями. У Софи при виде еды снова заблестели потускневшие от усталости глаза и рот наполнился вязкой слюной.

– Таня, хочешь икры? – с набитым ртом предложила Софи. – Попробуй вот на яйцо намазать, а сверху кусок французского сыра. И закусить петрушкой… Отлично, право, выходит. Да не тушуйся ты, никто ж не видит… Тань, а ты давно тут? Тебе здесь, у Туманова, служить нравится?

– Нравится, конечно, – истово закивала Таня. – Как же не понравится?! Михаил Михайлович – благодетель из благодетелей. У меня папенька на фабрике в машину попал, неделю промучился и помер, а администрация так дело повернула, будто он пьян был и сам виноват. А папенька на работе сроду в рот не брал – мы ж знаем. Отступного выплатили двадцать рублей, мы разом проели, а у маменьки, кроме меня, еще три сестрички-крохотулечки. Теперь, как я туточки работать стала, мы не голодуем больше, а как домой навестить иду, так сестричкам завсегда сласти приношу, мне на кухне объедки из ресторана нарочно оставляют. И девушки добрые, как ангелы, особенно Лаура, каждый раз то ленту подарит, то кружавчиков. Маменька на юбочки сестричкам пришьет – так отрадно… Да они ж у нас и вообще хорошенькие, как картинки у девушек в журналах! – с гордостью добавила горничная. – Я вот денег скоплю и карточку с них сделаю на память. На стенку повесим…

Софи улыбнулась. Таня определенно нравилась ей, и она уже подыскивала место для ее истории в будущем романе.

– У меня теперь только одно мечтание осталось, – заметила Таня.

– Какое ж? – заинтересовалась Софи, переходя от курицы к пирожным с клубникой и сливками.

– Чтоб меня Прасковья Тарасовна к себе взяла, в мастерскую. Нынче не берет, говорит, годов мало, подожди пока, в служках побегай…

– Таня! – Софи уронила недоеденное пирожное обратно на поднос. – Что ты несешь?! Ты с ума сошла?! Ты что, разве не знаешь…

– Все знаю. Небось, не в лесу живем, – невозмутимо ответила Таня. – А только – что ж? Делать ничего не надо, кушанья разные до отвалу, наряды, простынки шелковые, бельишко я от них в прачню ношу, так красота такая, так и тянет мелочевку какую украсть. Если б меня маменька с папенькой в строгости не ростили, так непременно б… Неужели ж в фабричных лучше? Грязь, ругань матерная, после работы пьяны все, дерутся, женщин за косы таскают, детишки все кто в золотухе, кто в чахотке… Я, как поглядела, так и не хочу теперь…

– Таня, Таня, Таня! – Софи протянула руку, сжала тонкие, но жесткие и сильные пальчики горничной. – Слушай меня! То, что ты говоришь сейчас, со всех сторон ужасно. Да, как ты про фабрику рассказываешь, это по-любому менять надо. Так людям жить больше нельзя. В конце 19 века это стыдно, что так. И это изменится, потому что для того умные и сильные люди думают и работают много. Они не во всем правы, ошибаются, но помыслы их чисты и значит – что-то непременно станет. Скоро, скоро. Если ты захочешь, я тебя с ними познакомлю, они тебе лучше меня объяснят. А шляпницы у Прасковьи Тарасовны – это ужасно, ты не понимаешь, раз так говоришь. Как же – ничего не делать?! Туда пойти – это значит, не тело даже, душу в помои бросить. Это ж только по молодости можно, а потом уж и не отмыться никогда… Да и унижение какое, за деньги в чужую волю идти! А если негодяй какой попадется!

– Неправда ваша! – Таня глядела исподлобья и явно хотела отобрать у Софи свою руку. Софи была сильнее и не отпускала. – Вот на прошлую Пасху Селена (ее взаправду Аленкой зовут) замуж за чиновника вышла. Так он ее сильно полюбил… А Веру Засосову дворянин на полное содержание взял… А что до всяких негодяев, так Прасковья Тарасовна девушек своих в обиду не дает… А видали б вы, Софья Павловна, как на фабрике получку дают, так что после начинается… Как мужики напьются… Бабы, бывают, воют так, что заснуть невмочь. И совершенно за бесплатно…

– А что ж Аленка? Видал ее кто после? Счастлива?

– Прибегала к Даше. Дружили они. Все, говорит, хорошо, скучно только…

– Вот, это самое! Она же к другому привыкла. И прикинь, даже такой вариант, хороший. Вот живут они, поссорились немного. С кем же не бывает! Как, чем он ее корить станет? Только представь. А дети у них! Вдруг узнают…

– Я детей не хочу! – быстро сказала Таня. – Сестричек с маменькой поднимем и довольно. Не хочу! И вот что скажу: не надо этого, Софья Павловна! Я прежде долго думала, а теперь решилась, и вы меня с панталыку не собьете!

– А что ж маменька, знает про твою мечту? Ты ж ей сердце разобьешь…

– Она знает, – невозмутимо сказала Таня. – Плакала сначала, а потом сказала: что ж, чему быть, того не миновать. Поживешь хоть красиво, я сроду так не живала. Сестренок твоих замуж выдадим, а ты – в монастырь пойдешь. Бог милостив, отмолишь грехи-то…

– Бедлам какой-то! – пробормотала Софи.

Она вовсе не чувствовала себя побежденной и собиралась с мыслями, чтобы приступить к следующему этапу убеждения Тани.

Внезапно дверь, ведущая на галерею, с треском распахнулась. Таня испуганно вскочила, прижала руки к груди. Софи медленно обернулась, уже зная, что, точнее кого, увидит.

– Ты выйди сейчас! – сказал Туманов Тане.

Таня вопросительно взглянула на Софи, и та отчетливо прочла в ее взгляде удивительное. Если я сейчас попрошу «останься!», маленькая служанка ослушается приказа «благодетеля» и не уйдет. Чем бы ей это не грозило впоследствии. «Вот молодец, какая отважная! Кто б мог подумать!» – с невольным уважением подумала Софи. И вдруг сообразила, что эта вот личная отвага и независимость вообще характерны для людей, которыми окружал себя Туманов. Иннокентий Порфирьевич с его канделябром, упрямый Мартынов, странноватый, но забавный Иосиф, теперь вот Таня… «Наверное, и я вписываюсь в этот ряд», – вполне демократично подумала Софи (Оля Камышева наверняка зааплодировала бы ей за такую «недворянскую» мысль) и испытала род уважения к самому Туманову. Она хорошо знала, сколь многие люди, добившись чего-то собственными усилиями, предпочитают окружать себя безбожно льстящими им ничтожествами.

– Иди, Таня. Все хорошо. Мы еще поговорим с тобой.

Таня вышла, унося поднос с объедками. Туманов притворил за ней дверь, прошел в покои, но не сел, стоял, прислонившись к стене возле камина. Смотрел на картину, где два рыцаря волею художника обречены были вести свой вечный, никогда не кончающийся поединок. Софи привычно оценила его состояние и решила, что хозяин игорного дома, несомненно, выпил, но по своим меркам почти не пьян.

– Я бешусь, Софья, – негромко сказал Туманов. – Хотел напиться, пьяным упасть, как всегда, не смог…

– Что ж мне сделать? – спросила Софи. – Уехать теперь, чтоб вас не тревожить? Извольте…

– Я не хочу!

– Так что ж вам надо? Решайте скорее!

– Зачем ты так говоришь? – с упреком произнес Туманов. – Играешь со мной? Отчего дверь не заперла, как я велел?

– Так здесь же Таня была, вы видели. Я ложиться хотела, вспомнила, что проголодалась, не ела ничего. Попросила ее…

– Пустое! Отчего не заперлась?

– Да зачем мне с Таней запираться? Михал Михалыч! Что с вами? – Софи искренне удивилась тому, что Туманов, не будучи пьяным, не замечает и, по-видимому, не понимает очевидного. – Вы, должно быть, тоже устали. Вам лечь надобно и поспать часиков этак десять.

– Я не хочу спать! – Туманов потряс головой, словно отгоняя надоедливое насекомое. – Не хочу!

– Да что вы заладили: не хочу, не хочу! – измотанная бурным днем Софи исчерпала свой невеликий запас терпения. – Ровно дите малое! Раз уж пришли сюда, скажите побыстрее: что вам от меня надобно-то?

– А ты не догадываешься?

– Может, да, а может, и нет. Хочу от вас услыхать.

Туманов двумя шагами пересек комнату и молча притянул девушку к себе. Трудно сказать наверняка, какой реакции он ожидал, но последовавшая его явно удивила. Софи прислонилась щекой к плечу Туманова, оперлась на него всей своей тяжестью, расслабилась и едва ли не засопела.

– Софья! Ты не боишься? – задыхаясь, спросил Туманов.

– Не-а, – сказала Софи и сладко зевнула. – Я теперь доподлинно знаю, что вы – не страшный.

– Когда это ты решила? – подозрительно спросил Туманов, слегка отстранив Софи и пытаясь заглянуть ей в лицо.

– А вот тогда, – невразумительно ответила Софи. – Что ж дальше?

– Не играй со мной!!!

– Да я и не думаю играть, – девушка удивленно подняла брови. – У меня и сил-то на то нет. Я думаю, что…

– Мне плевать, что ты думаешь! Ты хоть что чувствовать можешь? Неужто вовсе ничего?!

– Чувствовать… – Софи честно прислушалась к себе. – В желудке тяжесть… Но это оттого, что ела много. Ноги гудят… Еще что-то… Не знаю… Вы наверное, про себя хотите? Руки у вас, Туманов, теплые и сильные. Не страшные совсем… Можно, я на вас вот эдак опять обопрусь? Коли вы уж все равно пришли и говорить хотите…

– Да не хочу я говорить!

– Опять «не хочу»? – легко засмеялась Софи. – Скучный вы сегодня, право…

– Скучный?! – прорычал Туманов. – Ну погоди, сейчас весело станет…

Туманов обхватил Софи, грубо прижал к себе и одновременно впился губами в ее рот. Девушка легко подалась к нему, разомкнула губы и провела языком по нижней губе мужчины, словно пробуя его на вкус. Туманов, изумленный, приготовившийся к яростному сопротивлению, слегка ослабил натиск. Видный Туманову темно-серый глаз Софи поблескивал любопытством.

– «Монтраше», урожай от 1870 до 1875 года, – сказала Софи.

– Что-о?!

– Вино, которое вы пили. Меня папа́ научил. Он пил в кабинете с друзьями или еще где, а потом я его на ночь целовала и по букету угадывала – что. Я здорово наловчилась, он меня потом своим друзьям, как уникум, демонстрировал. Они сами вино выбирали и заключали пари. Папа всегда выигрывал. Маман, когда узнала, большой скандал сделала…

– Ну, я думаю… – протянул Туманов.

– Ну ладно, давайте дальше целоваться, – вздохнула Софи. – Что ж вы остановились-то? Вы теперь не пьяны, как тогда, я драться не стану. Или вам не нравится?

Туманов молча толкнул Софи на кровать. Сам отошел к столу, поддернул рукав и поднес запястье к огоньку свечи. В комнате жутко запахло паленой кожей. Вопрос в глазах сидящей Софи сменился ужасом. Она толкнулась руками, подбежала, ударила Туманова по локтю. Дико взглянула на огромный серый волдырь с розовой каймой.

– Михаил, что?! Что это?! Почему так?!

– Ты, Софья… Ты ведь девица, так? Ты не понимаешь… не знаешь этих игр. Еще чуть-чуть и я взял бы тебя… Тебя, Софья!!!.. Так, как брал шлюх в лондонском порту…

– Михаил… Миша… Что я…

– Ты тут не при чем. Я! Во мне все дело, – сдерживая бешенство, клокотавшее прямо в горле, сказал Туманов. – Я не могу иначе. Я говорил: душа во мне корежится. Понимаешь? А-а-а! И понимать тут тебе нечего. Поправляй по-быстрому одежки и катись отсюда. Быстрей! Быстрей! Пока меня боль и разум держат! Быстрей же, ежкин корень! Сани тебе Иннокентий спроворит…И чтоб духу твоего тут…

Софи выпрямилась, вытянулась в струну перед сгорбившимся от страдания мужчиной, и в этот миг они стали почти одного роста.

– А теперь, Михаил, выслушай меня… Я не позволю тебе…То есть, я хотела сказать, никуда я не пойду… Если ты не хочешь теперь целоваться, считаешь: не надо; значит, забудем все, будем друзьями, как было, – в этом месте Туманов хрипло захохотал. – И, как же так, Миша… – в голосе Софи против ее воли прорвались жалобные, писклявые нотки. – Ты же не только с проститутками был… С графинями тоже, я знаю… Почему ж…

Туманов горько улыбнулся.

– Я, Соня, когда про портовых шлюх сказал, назвал самый уважаемый мною класс женщин. Они – честные по-своему, работа у них тяжелая, опасная, заработки так себе. Семью многие содержат. Я их, можно даже сказать, уважаю. Никогда не обидел, даже когда пенни лишнего не было, расплачивался честно. А эти… которые графини-княгини… Да тьфу на них! От жиру, от безделья, от гнилости внутренней… О чем ты…

От усталости и потрясения Софи слушала откровения Туманова, как будто в бреду. При этом, почему-то помня его вопрос, тщательно фиксировала собственные чувства. В груди и в животе ворочались мохнатые зверьки с острыми коготками. К тому же тошнило и перед глазами плавали какие-то голубые кольца. Перекрывая все остальные ощущения, безумно чесалась правая пятка. – «Да, в романах все это как-то иначе!» – промелькнула почти ироническая мысль. То, о чем говорил Туманов, то, что физически ощущала она сама, не укладывалось не только в светские, но и вообще ни в какие рамки.

«Слышала бы Элен, о чем он говорит с девушкой сразу после того, как… как собирался… собирался лечь с ней в постель… А о чем говорит с мужем сама Элен перед тем как лечь с ним постель? – неожиданно подумала Софи. – Непременно поинтересуюсь».

Она решительно наклонилась, скинула туфлю и с наслаждением почесала пятку. Туманов глядел на нее с немым удивлением.

– Чешется страшно! – объяснила Софи. – Должно, гвоздь вылез.

– Сказала б, я б почесал, – примирительно буркнул Туманов, по-видимости уже совершенно успокоившийся. – Давай сюда, забью гвоздь-то. Чего ножки калечить…

– Вам надо мазь наложить, – сказала Софи, беря Туманова за руку и разворачивая к свету обожженное запястье. – Вон как набухло! Сюртук завтра нельзя надеть будет. Вот глупый-то Мишка! – закончила она, наклонилась и коснулась горячей кожи сухими губами. Туманов застонал.

– Больно?! – испугалась Софи. – Простите! Я сама не знаю…

– Не больно! Нет! – Туманов ошалело замотал головой. – Нельзя! Нельзя, Софья! Я же… Я же здоровый, мишка-медведь, могу наплевать на все… Уходи! Уходи, Христом Богом тебя молю!

– А вот и не уйду! – усмехнулась Софи. Теперь она отчего-то ощущала не только свою власть над ситуацией, но и освобождение от груза, тяготившего ее последние месяцы. – Что ж теперь бежать? Что еще переступить осталось? Вы ж не глупы, Михаил, и меня узнать за это время успели. С точки зрения морали я уж все переступила. А физические положения тел… Какая разница? Это для меня не важно…

– Дура! Какая ж ты все-таки дура! – Туманов замычал и замотал головой.

Софи засмеялась, протянула руку и погладила мужчину по жесткой щеке.

– Говорите быстрей, что мне следует делать, и покончим с этим…

– Тебе? Тебе ничего не следует делать, – лицо Туманова было злым и отстраненным и казалось в этот миг как-то особенно некрасивым. Софи видела это, и одновременно понимала, что ей нет до этого никакого дела. Тело и душа казались пустыми и легкими, наполненными горячим паром. «В принципе, я, наверное, могла бы сейчас летать…» – подумала Софи.

Туманов усадил ее на высокую кровать (Софи едва удержалась от того, чтобы поболтать ногами), спустил платье с плеч, осторожно расшнуровал лиф и обнажил грудь девушки. Сразу стало непривычно и зябко, но прикосновения жестких горячих пальцев не были неприятными. И все же Софи отвела руки мужчины от своего тела.

– Подождите, пожалуйста. Я знаю, что нужно… – Софи подбирала слова, но вовсе не казалась испуганной. Она явно хотела понять. – Я знаю, что в платье неправильно… Можно что-нибудь испортить, порвать, Аннет станет на меня сердиться. Для этого нужно переодеваться в ночное. Но у меня ж тут ничего нет… А Таню вы прогнали…

– Я просто сниму с тебя все… – хрипло сказал Туманов. От слов Софи, от ее непринужденной позы у него пересыхало во рту и кружилась голова. Он старался не смотреть на девушку, но необычная белизна ее обнаженной кожи против воли притягивала взгляд. «Как поля под снегом или выбеленное небо в пустыне, – подумал Туманов. – Не хочешь, а смотришь… Весь мир застит…»

– Кажется, это нехорошо, – рассудительно заметила Софи. Потом вздохнула. – Впрочем, что ж сделать, если у меня здесь нет ночной рубашки. Вы ведь не припасли? – Туманов ошалело помотал головой. Отыскать в Доме Туманова ночную рубашку не представляло из себя проблемы, но сама мысль об этом… – Но это будет нечестно! – продолжала размышлять Софи. – Если про вас не врут, то вы в своей жизни наверняка видели сто голых женщин. («Больше! Куда больше!» – не удержавшись, самодовольно подумал Туманов.) Я тоже видала, и, право, они все мало чем друг от друга отличаются… Поэтому сперва раздеваться будете вы… ты, Михаил! – неожиданно закончила Софи.

– Я?! – Туманов моргнул от удивления, но тут же внутренне согласился с ней. Он ведь заранее ожидал, что с Софьей все получится иначе, нежели с другими. Вот и получилось. Впрочем, того, что она в своем нынешнем положении станет им командовать, он предположить не мог. Что ж, пусть будет, как она хочет!

– Ты будешь смотреть? – спросил он.

– А что, мне надо глаза закрыть? – Софи с готовностью подняла ладошки.

Туманов тихонько выругался сквозь зубы и стал быстро раздеваться. Он невольно морщился каждый раз, когда одежда задевала уже прорвавшийся и мокнущий волдырь от ожога на руке, и каждая его гримаса эхом отражалась на лице Софи.

– Все-таки, какой глупый. Зачем? – прошептала она и добавила уже во весь голос. – Ну вот, я всегда говорила, у мужчин одежда куда удобнее, чем у женщин… У нас столько глупостей всяких… А у самоедов в Сибири и у киргизов женщины тоже ходят в штанах. Я пробовала, очень хорошо…

– Женщины североамериканских индейцев тоже носят штаны, – независимо сообщил Туманов. На нем самом штанов уже не осталось.

– Ого! – сказала Софи, внимательно оглядывая обнаженную фигуру мужчины.

– Ну как? Нравится? – сдавленным голосом спросил он.

– Даже и не знаю, – серьезно ответила Софи. – Мне трудно судить, но… кажется, ты довольно привлекательный. Только… только почему такой большой?…

Направление ее взгляда было исчерпывающе красноречивым, и Туманов внезапно с диким удивлением почувствовал, как краска заливает его лицо и шею. Он? Краснеет от смущения?! Под взглядом девицы?!! Ничего более глупого он не мог себе даже вообразить.

– Мне можно подойти?

– Иди, – в голосе Софи явно послышались сомнения.

Он сел рядом с ней на кровать и обнял за плечи. Софи явственно напряглась, но потом быстро обдумала ситуацию и, расслабившись откровенным усилием воли, слегка прижалась к телу мужчины. «Чего уж теперь, коли так!» – легко прочитал Туманов, заглянув ей в лицо. Представил картину со стороны и едва не выругался вслух. Эта девица положительно делала его идиотом! Надо кончать все это поскорее!

– Послушай, Михаил! – быстро заговорила Софи. – Ты только не сердись, пожалуйста. Я понимаю, что для тебя все это… Но я же… Я понимаю, что это естественно… и физиология… Не думай, я не такая уж кисейная барышня… Я хоть и выросла в свете, где все условности, но…у меня, если хочешь знать, вполне передовые взгляды…Знаешь, я еще в детстве у нас в усадьбе видела, как жеребцов с кобылами случают… – Туманов поднес к лицу свободную руку и закусил зубами большой палец. Он не знал, сколько еще сможет это слушать, но ради Софи готов был исчерпать все свои резервы. В конце концов, он старше ее больше, чем в полтора раза, и он – мужчина. – …. Скажи, неужели теперь нужно всю эту штуку… туда?… – голос Софи слегка дрогнул.

– Ты боишься? – спросил Туманов.

Софи кивнула и спрятала лицо у него на груди.

– Ничего не будет, пока ты не перестанешь бояться, – твердо сказал он, сам себе удивляясь, но уже зная наверняка, что сдержит слово.

– Правда?! – откровенно обрадовалась Софи, и эта ее радость физической болью отозвалась в теле и душе Туманова. – Значит, не надо прямо сейчас? Ой, какой же ты славный, Мишка! Я даже не думала…

«Да что там! Я и сам не думал!» – с горечью сказал себе Туманов.

– Ты на меня правда не сердишься? Я так устала после всего… Можно мне теперь поспать немного? Прямо здесь?… – Софи прикрыла грудь платьем и откинулась на подушки. – У тебя очень мягкая кровать. У меня дома хуже… Зато не поваляешься лишку… И надо все-таки тебе мазь наложить… зачем ты… если всегда можно по-хорошему… ты славный, правда… не сердись на меня… – ее бормотание становилось все тише и неразборчивей, и вскоре девушка уже спала, подтянув колени к животу и едва слышно сопя носом.

Туманов наклонился, послушал, как она сопит, вдыхая выдыхаемый ею воздух. Потом встал, накрыл Софи одеялом. Сильно растер руками лицо, привычно схватился за бутылку с водкой, стоящую в шкафу. Еще раз глянул на девушку, которая спала в его кровати, спустился вниз и разбил бутылку об колонну нижнего зала. Иннокентий Порфирьевич, который прятался за колонной, смотрел на хозяина с недоумением. Лицо у управляющего было зеленое и несчастное. Туманов его не заметил.

Спать он отправился в каморку к Иосифу.

– Почему так? – сходу спросил он. – Почему от меня она не хотела взять кулька дешевых леденцов, а от него… Почему?!

– Они одного круга, понимают друг друга, – равнодушно зевнув, ответил лежащий на кровати Нелетяга. – В некотором смысле доверяют. Есть какой-то шифр, язык, ты его не знаешь и не узнаешь никогда. Чтобы понимать, надо там родиться…

– Значит, это не актер? – быстро спросил Туманов.

– Ты тоже подумал? – Нелетяга поверх следующего зевка остро взглянул на приятеля. – Не знаю, не знаю… Но он – точно не актер. На чужого она не клюнула бы… Или уж с ней заодно… Не знаю…

Туманов хотел говорить дальше, но не получилось. Обычно мало пьющий Нелетяга неожиданно быстро и свирепо напился и заснул мертвецким сном. Почти трезвый Туманов долго сидел у окна на шатком стуле и, усмехаясь, слушал его храп.

Глава 17

В которой Софи описывает зимние петербургские увеселения, графиня К. грозит Туманову от имени всего света, а Саджун разбивает китайскую вазу

Января 28 числа, 1890 г. от Р. Х.

имение Калищи, Лужского уезда, Санкт-Петербургской губернии.

Здравствуй, моя дорогая подруга!

Во первых строках спешу узнать, как теперь твое здоровье? Перестали ли тебя мучить головные боли? Завариваешь ли ты сейчас хмель и шалфей, которые я тебе посылала от Аннет? Она у нас с детства маялась мигренями, все врачи отступились, пользовала ее деревенская травознайка, и помогло, так что ее опыту можно верить безусловно. Лечись внимательно и упорно, потому что ты нынче себе не принадлежишь и должна себя для детей беречь.

Прошел ли кашель у Ванечки? А прыщи и краснота у Петечки на попке? Моя Ольга говорит, что от петечкиного недуга помогают ванны с чередой, дескать, так ее прежняя хозяйка свою дочку лечила. Но я думаю, может, он опять съел что-нибудь не то? Помнишь, как тогда, осенью, с апельсинами?

Мои же дела складываются далеко не худшим образом. Утром учу детишек, после обеда гуляю или катаюсь верхом, вечерами пишу. Настроение на удивление бодрое. От недавней хандры не осталось и следа. Даже Ольга как-то сделала мне комплимент, заметив, что я потолстела и порумянела. Дородность для нее – телесный признак психического благополучия.

С Михаилом видалась еще несколько раз. С той странной сцены после бала, о которой я тебе крайне сбивчиво и без подробностей (верь – они ужасны!) писала в предыдущем письме, он ведет себя совершенно безукоризненно. Мне с ним на удивление легко, и я как будто обрела еще одного брата. На этот раз – старшего.

При встречах он много рассказывает мне, возит по-всякому развлекаться, покупает ленты, шляпки, перчатки, сласти, украшения – буквально все, на что я укажу. Я отчетливо понимаю, как все это предосудительно в глазах нашего общества, но отчего-то меня это теперь совершенно не волнует. Иногда мне бывает стыдно, но не того, о чем ты, должно быть, подумала. Стыжусь я тогда, когда мне придет в голову, что дело, может, вовсе не в моих чувствах к Михаилу, а в том, что мне просто нравится его покровительство, нравится покупать, развлекаться… Может быть, за последние годы я просто устала и хочу, как в детстве, играть с этим миром, а не бороться с ним. Тогда Михаил – лишь средство, а я… для меня не находится слов, которые могла бы произнести вслух приличная барышня нашего круга.

Довольно часто к нам с Михаилом присоединяется небезыствестная тебе Дуня Водовозова, в отношении судьбы которой я когда-то сыграла инициирующую роль, а нынче мои заботы – обеспечить ей хоть какое развивающее общество, ибо сама она дика и малообщительна до крайности. Туманов представлялся мне для этой цели малоподходящим объектом, но сама Дуня неожиданно рассудила иначе. Она познакомилась с ним в то время, когда искала меня вместе с Гришей и Олей, и он, противу всяческих ожиданий, произвел на нее вполне благоприятное впечатление. Во всяком случае, с ним она охотно проводит время, абсолютно не тушуясь, говорит на разные темы, выказывая свой природный ум и склонность к анализу, иногда даже смеется. С ее подачи я разглядела одну из забавных и подлинно диковинных особенностей мозга Туманова. Вот как это вышло. В тот раз они говорили с Дуней о математике (ее любимом предмете), я же сморщила нос и заявила, что это безмерно скучно. При этом припомнила, правда, милейшего Дуниного дядюшку, Поликарпа Николаевича, который когда-то нам с тобой преподавал алгебру и всегда говаривал, что нет более увлекательного и прекрасного предмета (А помнишь ли ты его удивительные уши?! Против собственной воли я почасту присматриваюсь к ушам Дуни, но не нахожу в них ничего особенного). Дуня устала пропагандировать математику в моих рядах и в тот раз промолчала, но неожиданно мне возразил Туманов и заявил, что, когда он был моложе, то часто развлекал людей всяческих сословий и достоинств именно математическими действиями. Я попросила пояснить. В ответ он предложил назвать два любых трехзначных числа. Я сказала: 389 и 893. Спустя буквально пару мгновений Туманов сказал: 347 377. Я, признаться, не сразу и поняла, что он имел в виду, а Дуня догадалась мгновенно, достала из ридикюля театральную программку и карандаш, и погрузилась в быстрые вычисления. После уставилась на Туманова, открыв рот. Тут и до меня потихоньку дошло, что это он в уме так перемножает. Наверное, с полчаса мы с Дуней, как дети, получившие новую игрушку, развлекались необычным даром Михаила, исписывая проверочными столбиками мой блокнот. Пару раз мне казалось, что я уличила его в ошибке, но Дунина проверка выявляла мою собственную небрежность в подсчетах. Михаил не ошибся ни разу. Более того, оказалось, что он может не только умножать и делить в уме, но и извлекать квадратные корни (последнее мы проверить не могли, не имея при себе соответствующих таблиц, но почему-то безоговорочно ему поверили).

В Рождество мы гуляли втроем всю ночь. Туманов любит ходить пешком и, кажется, совершенно не устает. Мы шли по улицам, а сани с кучером и богатырем Калиной тащились сзади, и со стороны являли собой, должно быть, презабавное зрелище. Город в ту ночь был удивительно светел. Мы видели, как на тумбах тротуаров расставляли горящие плошки, как зажигались звезды из трубок на столбах газовых фонарей, как на правительственных зданиях и богатых особняках вспыхивали иллюминация и вензеля из букв членов царствующей фамилии с коронами. На доме Головниных ведь тоже есть такой? Я была уверена, что ты в эту ночь – на службе в церкви… Михаил из-за особенностей его личности и биографии видит город совершенно не с той стороны, что я, и, постоянно обмениваясь нашими впечатлениями, мы взаимно дополняем друг друга, что опять же особенно важно для меня, как для писателя. В замухрышном Полторацком переулке, заваленном снегом, Михаил с Калиной помогали фонарщику натягивать проволоку и развешивать шестигранные фонарики с разноцветными стеклами. Тщедушный фонарщик кланялся и благодарил «добрых баринов» за помощь, в результате еще и получил два рубля на водку. Возле Александровской колонны Туманов долго и серьезно говорил со стариком инвалидом из роты дворцовых гренадер. Обсуждали былые сражения и военную политику России при нынешнем и предыдущем государях. Сошлись на том, что военные министры недооценивают важность восточного направления. Я слушала, буквально растопырив уши, и старалась запоминать в интересах будущего романа, так как женщине трудно самой достоверно придумать разговоры мужчин о войне, а о чем же им еще и говорить… Старик, вооруженный старинным ружьем со штыком, был очень живописен в своей высокой медвежьей шапке, белых ремнях и валяных сапогах с кенгами. После он тоже получил от Туманова какую-то мзду и ушел в свою полосатую будку – отдыхать.

Потом, в другой раз, катались в санях на оленях. Ты знаешь, что самоеды, чумы которых стоят напротив Дворцовой набережной, народ крайне необщительный. Щурят и без того узкие глаза и делают вид, что ничего не понимают. Туманов купил у них несколько фигурок, вырезанных из кости, потом вдруг заговорил на каком-то непонятном мне языке. Мужчина самоед, поколебавшись, ответил. После я тоже вспомнила несколько слов из языков сибирских народов, и даже одну песню. По-видимому, эти народы все-таки родственники, потому что в языках, как я и ожидала, оказались совпадения. Расстались друзьями, а жена (или дочь? – у них не разберешь) самоеда подарила мне маленький амулет, изображающий не то кошку, не то тюленя в маленьком костяном круге. И плату за него не взяла, как я ни просила.

Кататься на коньках Туманова уговорить не удалось, зато у Исаакиевской площади мы вместе катались на санках с ледяных гор. Михаил веселился и ухал, как мальчишка, а мне было удивительно хорошо, как в детстве, когда дурачилась с братьями. От яхт-клуба на Островах ходили на буерах, но это у меня как-то не пошло, не хватает сил сдерживать парус. Впрочем, девицы того и не делают. Туманов же предпочитает иной вид этого развлечения. На бамбуковую раму натягивается парусина, здесь он без колебаний встает на коньки, и, умело подставляя такой парус под ветер под разными углами, со страшной быстротой носится по льду, лавируя по разным направлениям. Забава, надо сказать, небезопасная, потому что при сильном ветре скорость получается очень большая. При опасности, как мне объяснял Михаил, надо просто бросать «парус» на лед.

В другой раз из гавани Васильевского острова ездили в Кронштадт на лихой тройке, мчащейся едва ли не со скоростью ветра. На середине пути в деревянном балагане ели свежеподжаренную на постном масле корюшку с маленьких сковородок. Сроду не едала ничего вкуснее! Я слопала почти две сковородки. Михаил хотел купить мне третью, и в меня, право, влезло бы, но я отказалась, опасаясь расстройства живота и всех сопряженных с этим (представь, посреди залива!) неприятностей и неудобств.

Дорогая Элен! Должно быть, я уже утомила тебя описаниями своих легкомысленных развлечений. Никогда не стала бы этого делать, если бы не редчайшая (как алмаз!) природная особенность твоей души. Многие умеют сочувствовать чужой беде. А вот радоваться чужой радостью… Из всех моих светских знакомых только ты одна и умеешь! Из твоих последних писем мне показалось, что ты стала чуть лояльнее относиться к Михаилу. Я сумела тебя убедить? Или обманываюсь, сама того желая?

Целую тебя много раз. Мой привет Васе и всему твоему славному семейству, включая мопса.

Твоя Софи Домогатская

– Вот прямо сейчас? На набережной? В мороз? – Туманов выглядел действительно изумленным.

– Должно быть, нетерпеж! – кошачья мордочка Лизы скривилась в трудноописуемой гримасе.

– Ну ладно! – Туманов пожал плечами. – Коли Зинаиде так приспичило, будем считать, что и повод соответствующий имеется.

В неясной надежде продвинуть куда-нибудь их с Иосифом расследование, Туманов уселся в сани и прикрыл колени меховой полостью.

Графиня К. в серебристых мехах и синей атласной шубке выглядела поистине обворожительно.

Туманов выпрыгнул из саней и остановился рядом с княгиней у парапета.

К вечеру подморозило и прошел легкий, почти призрачный снежок. Красный шар солнца медленно тонул в темно-синих облаках и розовый блик все еще горел на золоте Адмиралтейского шпиля. На мехах и промороженном граните, прежде чем угаснуть навсегда, таинственно мерцала утонченная грация снежинок.

Туманов молчал. По опыту общения с графиней он знал, что ему, скорее всего, и не придется почти ничего говорить. Однако в этот раз Зинаида Дмитриевна тоже молчала и лишь жадно вглядывалась в непроницаемое лицо мужчины. Потом вынула руку из муфты, стащила перчатку и осторожным пальцем с безупречным маникюром провела по свежему, покрасневшему от мороза шраму. Туманов едва заметно дернул щекой и слегка подался назад. Однако графиня уловила это движение и сказала с явно прозвучавшим в голосе сожалением:

– Так вот как это выглядит. Мне рассказали. Ты напился пьян и дрался в какой-то трущобе. Тебе порезали лицо. Все это так похоже на тебя. Но ты все равно остался собой. И также привлекателен. И также возбуждаешь меня. С тобой ничего… ничего невозможно поделать…

– Меня можно убить, – холодно заметил Туманов, искоса, с внимательным любопытством приглядываясь к реакциям графини. – Или вынудить уехать навсегда.

– Уехать навсегда? Зачем? – с удивлением переспросила Зинаида Дмитриевна. – Что это решит?! – она скомкала снятую перчатку и с вызовом швырнула ее в снег. Туманов, галантно скалясь в улыбке, немедленно слазил в сугроб, и вернул перчатку даме.

– Если кинешь туда, – предупреждающе сказал он, указывая на замороженные просторы Невы. – Потеряешь перчатку… И что ж? Ты позвала меня, только чтоб взглянуть на мою порезанную ножом физиономию? Или есть что-то еще?

Графиня заговорила быстро и зло:

– Туманов, ты переходишь всякие границы и непременно поплатишься за это. Пускай ты меня разлюбил, бросил…

– Считай, что это ты меня бросила, – добродушно предложил Туманов.

Графиня по-зверушечьи оскалила мелкие зубки и продолжала:

– Что ж? В салонах заключали пари, в чью постель ты теперь полезешь. На чьей голове вырастут рога. Знаешь об этом? Обычное дело, интрижки, сплетни, страстишки, нормальное развлечение высшего слоя общества с незапамятных времен. Тебе нравится быть объектом всего этого, нравится плевать нам в лицо, пускай – мы, по крайней мере, большинство из нас, этого вполне заслуживаем. При этом учти и то, что подобное поведение ставит тебя на одну доску с нами. Ты ведь этого и хотел? Обличители высших классов, до поросячьего визгу мечтающие сами влезть на их место. Купить деньгами или уж взять силой… Боже, как это старо! И какую ужасную цену заплатила за этот холопский бред моя любимая, блистательная Франция! Но что тебе, вылезшему из неведомой помойки, до истории Франции! И теперь… Зачем ты хочешь погубить эту девушку, Домогатскую? Какой тебе с этого профит? Она слишком молода и не искушена для тебя (ты же любишь опытных женщин – уж мне-то это известно!), небогата, и не так уж знатна. К тому же у нее есть литературный талант и какие-то убеждения. Я читала ее роман. Это хорошая литература и очень свежо и мило, особенно на общем фоне народолюбского квасного бреда и всеобщей любви к маленькому и жалкому человечку, которую культивируют наши «серьезные» писатели. У нее есть характер, талант и жених – милый молодой человек из хорошей семьи. Возможность счастья для женщины – это так редко в нашем (да и в любом!) кругу. Отчего тебе непременно надо все это погубить?! Оставь ее в покое, Туманов!

– Зинаида! – медленно произнес Туманов. – Сказать, что я удивлен, – ничего не сказать. Откуда вдруг в тебе (!) возникла потребность опекать невинных девиц? Что на тебя нашло? В чем твой (не мой, а твой!) расчет?

– Я ничего не рассчитываю! – буквально завизжала графиня. – Это ты – чудовище, кикимора! Вылезший из вонючего болота кошмарный монстр, феноменальный счетчик, у которого в голове совсем нет места для нормальных человеческих чувств. Только цифры, контракты, деньги, цифры… Мы тебя уничтожим!

– Знаешь, я где-то даже польщен нарисованной тобой картиной, – задумчиво сказал Туманов. – Такая получается… масштабная фигура. Но более мне, прости, недосуг… Контракты, знаешь ли, деньги…

Слегка улыбаясь уголком рта, Туманов откланялся.

Графиня смотрела горящими глазами и, казалось, готова была немедленно броситься на него и расцарапать лицо острыми коготками.

– Михаэль, у тебя совершенно безумный вид. Хотя и довольный. Как будто бы ты был дворовый пес, проникший в парадные покои и безнаказанно слопавший хозяйское жаркое…

– Еще не слопал, Анна Сергеевна, еще не слопал. Но очень надеюсь на то и боюсь поверить…

– Да, да! Я не сказала, но увидела. Брюхо распухло, из рта торчит лакомая кость, но бедняга сидит в лопухах и все еще не верит своему счастью…

Саджун улыбнулась, смягчая довольно жестокое сравнение, встала с кушетки, потянулась и на мгновение ласково приникла к груди Туманова. Он обнял женщину, огладил полные плечи, отпустил.

– Ты хороша, как всегда. И как всегда видишь меня насквозь…

– Ну что ж, расскажи мне теперь. С помощью подставного лица купил право на поставки ко Двору? Удачно прикончил конкурента? Залез в постель к великой княгине?… Впрочем, обожди. О своих подвигах расскажешь потом. Сперва я хочу знать, как продвигается твое расследование. Ты нашел того, кто интересуется нами? Понял, чего он хочет?

– Пока нет, Саджун, пока нет. Но мы движемся к цели. У нас уже есть круг подозреваемых, и он весьма узок. Скоро все станет ясно. Кстати, в связи с этим делом мне надо знать: что именно ты говорила тогда у Мещерских, во время гадания? Постарайся вспомнить как можно подробней…

– Сейчас… – женщина задумалась, снова усевшись и подперев кулаком маленький округлый подбородок. – Я сама недавно вспоминала, искала ключ… Сначала я, как всегда, старалась вызвать доверие к себе и своему гаданию. Говорила о славе князей Мещерских, вспоминала основателя рода, женщин-красавиц, Павла Мещерского – героя войны с Наполеоном… в общем пересказывала все то, что тебе удалось узнать в доме и передать мне. Добавляла маленькие подробности жизни семьи, которые якобы никак не могла знать, и уж теперь позабыла. Именно они и убеждают больше всего… Потом, когда все присутствующие уже достаточно размякли, по контрасту с нарисованной мною благостной и славной картиной, неожиданно начала пугать. Сказала о том, что семью ждут большие перемены… Нет, не так… Сначала я провела действительно известный мне ритуал, гадание на воде, перьях и воске. В нем не было никакого обмана, так действительно гадают у меня на родине. Ритуал был направлен не на род Мещерских, а на всех присутствующих. Я решила, что так будет лучше, потому что даже самые глупые люди чувствуют, когда вокруг слишком много лжи. К тому же мне надо было заинтересовать и подчинить своему влиянию не только мать и дочь Мещерских, но и всех остальных. Там вышло… Это, наверное, не важно, Михаэль? Ты же не веришь в восточные гадания?

– Сейчас все важно, Саджун, – спокойно сказал мужчина. – Постарайся припомнить все…

– Я помню, что самое странное выпало баронессе. Красная птица будет способствовать ее встрече с давней пропажей и она же окончательно разлучит их…

– Красная птица? Попугай, что ли?

– Я уж не знаю. Сыну баронессы выпало носить чужие одежды, княжне – не потеряв, оплакивать потерю, молодому человеку (я забыла его имя) – что-то хорошее, я вижу, как он смеется и потирает руки… Вот, пожалуй, и все, что я запомнила… Потом начала пугать. Сказала, что в дом Мещерских недавно попала вещь, в которой, свернувшись змеей, спит злая сила. И вот эта сила просыпается, просыпается, змея разворачивает кольца… Есть только один способ спастись: изгнать, выбросить злую вещь, утопить в морской пучине, откуда и пришло ее имя… И вот я сейчас своей силой сделаю это, чтобы отвести от дома беду, хотя, кто знает, может быть, уже поздно, и семена зла уже дали всходы…

– А, так это не я спер Глаз Бури, а ты его… вон сколдовала? – засмеялся Туманов. – Я как-то и не знал тогда…

– Разумеется, не знал. Кто станет рассказывать кухонному дурачку такие подробности? Но следствие все это запутало основательно. Учитывая, что некоторые из гостей и слуг действительно поверили в злые чары пропавшего сапфира… Да, а еще я под огромным секретом рассказала следователю подлинную историю Глаза Бури, якобы открывшуюся мне под действием гадания…

– Подлинную?!

– Да, именно так. Правда – сильнее всего. Что бы там ни думали западные люди, из которых большинство насквозь лживы, и которые даже сами себе не всегда говорят то, что есть… Правда – сильнее всего. Ничто ее не поборет… Следователь показался мне тогда ужасным педантом и сухарем, и я не жалела красок, расписывая храм, в котором хранился сапфир, древние магические силы, покой которых был потревожен дерзким воровством жадного англичанина, их ужасную месть, которая коснется любого, кто осмелится встать на их пути… Я вращала глазами, делала пассы руками и даже убедила его позволить мне зажечь ароматические палочки, так как спертый воздух участка якобы вызывал у меня головокружение и упадок сил… В конце концов он, как мне кажется, впечатлился…

– Да уж наверное! – Туманов покачал головой. – Сколько я тебя знаю, это было нечто. Мне даже жаль сделалось беднягу… Неудивительно, если он до сих пор не успокоился…

– Так это он? Это он за всем стоит? – живо спросила Саджун.

– Не знаю наверняка. Но вполне может быть. Вполне.

– Поторопись, Михаэль. Я устала ждать и бояться, – женщина зябко повела плечами и закуталась в теплую яркую шаль. – Хочу, чтоб все это поскорее стало ясно и кончилось. У тебя ведь нынче хватит сил и денег, чтобы справиться?…

– Конечно, хватит, Саджун. Даже не сомневайся. Главное – распутать и понять, с кем или с чем надо расправиться. Но это – дело ближайших дней… Живи спокойно, тебе совершенно не о чем волноваться…

– Спасибо, Михаэль. Я точно вижу, что ты преувеличиваешь свою уверенность в успехе ради меня, но все равно – спасибо… А ведь ты пришел говорить о чем-то другом…

– Да, ты права…

– Я знала раньше, чем ты пришел. Я нервничаю теперь и потому гадаю по вечерам. Сама для себя. За много лет я привыкла глядеть и твой расклад. Ты в это не веришь, я знаю, но все же… Ты приобрел нового врага или друга…

– Друга, я надеюсь, что друга. Ее зовут Софья Павловна Домогатская…

– Домогатская? Я нынче общаюсь с петербургским светом специфическим образом и… Фамилия как будто знакомая, но среди моих клиентов ее родственников нет и, кажется, не бывало. Она из знатных?

– Вообще-то да, но не живет в семье. Работает учительницей в школе…

– Вот как? Вероятно, гордыня? Бич нынешних западных женщин…

– Можно сказать и так. Но ты, Анна Сергеевна, сочлась бы гордыней с любой…

– У меня – дхарма, Михаэль. Но что ж она? Замужем?

– Нет, в том-то и дело. И либо она превосходная актриса, какие и не снились Императорскому театру, либо… либо девица…

– Ну-у, Михаэль! Это уже серьезно. Зачем тебе? До сей поры тебя никогда не интересовали девицы. Впрочем… Верно говорят у вас: «седина в бороду, бес – в ребро». Правда, я никогда не понимала, причем тут ребро, но ведь нельзя узнать чужой язык в совершенстве… Всегда остаются тонкости…

– Саджун! Хоть ты не издевайся надо мной. Я и так чувствую себя последним дураком. К тому же у нее есть жених, и все вокруг, включая моего собственного управляющего, только и мечтают дождаться, когда они поженятся. Моя прошлая пассия, графиня К., воспылала неожиданной добродетелью и просила не губить невинную душу и почему-то литературный талант Софьи, которым якобы все восхищаются. Ее лучшая подруга, настоящая, без дураков, леди, рискуя репутацией и счастьем своей семейной жизни, явилась в игорный дом умолять меня…Право, теперь я жду визита жениха, но он что-то запаздывает. Только швейцар на входе еще не просил меня оставить ее в покое, да и то, подозреваю, лишь потому, что слишком для этого глуп…

– Может быть, Михаэль, – осторожно, глядя в сторону, начала Анна Сергеевна. – Может быть, тебе следует послушать всех этих людей, которые, насколько я поняла, благорасположены к девушке, и действительно предоставить Софью Павловну ее собственной судьбе? Порядочная девица-дворянка, гордая и независимая, на пороге венчания, – это ведь и вправду не твоя дичь… Или я ошибаюсь?

– Саджун! Ты – ты тоже! – полагаешь, что я по праву рождения обречен иметь дело лишь с непорядочными… И мне заказано…

– Не передергивай, Михаэль! – строго, словно классная дама, одернула мужчину Саджун. – И не пори горячку! Ежели тебе сейчас хочется пожалеть себя и поплакать над своей несчастностью, убогостью и обделенностью – вот мое плечо. Но не теряй себя – мне неприятно это видеть. Я никогда не пойму, почему так, но я встречала много русских мужчин, и знаю, как это устроено. На Востоке нет ничего похожего. Если я или любой человек в моей стране чувствует боль, он знает – что-то пошло не так, надо оглядеться и найти то, что следует немедленно исправить, чтобы не завязать кармического узла. Душевная или физическая боль – сигнал неблагополучия, призыв к действию или прекращению его. Так думала я, пока не попала в Россию.

– А что же здесь? – Туманов казался заинтересованным.

– Здесь я нашла удивительную вещь, в которую, несмотря на ее очевидность, даже не сразу сумела поверить. В России живет большое количество людей, которые используют боль не по ее прямому, природному, как я полагаю, назначению, а как показатель того, что они вообще живы, и живы окружающие их люди. Для этого хорошо годится душевная, а иногда и прямо физическая боль… Кстати, что это у тебя с рукой?

Туманов потупился и не ответил. Саджун не стала настаивать.

– Моим девушкам доводилось сталкиваться с этим в… в работе. Некоторых клиентов приходится просто перевоспитывать, на это уходит время… Я не философ и не берусь судить о том, почему вы настолько плохо чувствуете себя и окружающих вас людей, но… но ты – ярчайший представитель этого племени. Поэтому дело с Софьей представляется мне так. В последнее время тебе просто не из-за чего было страдать. Все твои юношеские мечты осуществились, любые удовольствия и развлечения – к твоим услугам. Деньги и власть – два змея, на которых покоится западный мир, сами по себе никогда не имели для тебя особого значения. Ну вот, согласно вашей дурацкой привычке, ты перестал чувствовать себя живым. И тут тебе подвернулась эта самая девушка, которую ты ну никак не мог получить…

– Я мог, но я…

– Я говорю вовсе не о том, чтобы соблазнить ее и затащить в твою постель, – отмахнулась Саджун. – Разумеется, ты это можешь. Трудно представить себе девицу, которая устояла бы, если ты возьмешься за дело всерьез… Я говорю о том, что никакими усилиями души и тела ты не можешь полноценно войти в ее мир, так же как я никогда не смогла бы стать хозяйкой дворянской усадьбы в средней России. Хотя в свое время мне это и предлагали…

– Но почему, почему?!

– Михаэль, ты задаешь дурацкие вопросы. Почему лягушка не орел? Почему снег не камень? Почему красное не зеленое? Есть дхарма, путь, от которого никуда не уйти, какому бы божеству человек не поклонялся, и во что бы он ни верил. Попытки свернуть с него всегда делают только хуже. Сейчас ты используешь бедную девушку как плеть, ударами которой ты сдираешь с себя кожу, и радуешься, опять чувствуя себя страдающим, а значит – живым. Но что, если она и вправду полюбит тебя, разорвет отношения с женихом, из-за связи с тобой окажется изгоем в кругу друзей, родных… Ты думал об этом?

– Думаю неустанно.

– Плохо думаешь! – сурово припечатала Саджун. – А что, ее литературные занятия – это и вправду серьезно?

– Мне трудно судить. Я читал ее роман. Обычная сентиментальная дребедень, любовь-морковь, правда, действие происходит в Сибири, что нетипично, и герои – довольно пестрая компания. Надо и то учесть, что она написала его едва ли в 20 лет…

– Она так молода?! – почти с ужасом воскликнула Саджун. – Ты с ума сошел, Михаэль! Я уже представила себе такую старую деву в синем платье, в очках, с блокнотиком для записей, для которой интрижка с тобой – невероятное приключение…

– Приключений в ее жизни уже было предостаточно, несмотря на ее молодость. Впрочем, все, что ты говоришь, у нее тоже есть, – криво усмехнулся Туманов. – Но если она снимает синее платье…

– Дошло уже и до этого? – улыбнулась женщина.

– Я имел в виду: переодевается в бальный наряд… Но все еще хуже, чем ты думаешь. Я расскажу тебе, потому что сам не могу разобраться…

Перед началом рассказа, Настя, повинуясь приказу хозяйки, подала чай со сладостями. Сама Анна Сергеевна почти ничего не ела, Туманов же, не замечая, выпил три чашки и умял целый поднос восточных пирожных, которые просто таяли во рту.

– Бедный Михаэль! – сказала женщина, когда Туманов закончил свой рассказ. – Мне, право, искренне жаль. И тебя, и эту девушку. Но ей я ничем не могу помочь. А ты сейчас отправишься к девушкам… Я думаю, Тамара и Дарина вполне сумеют тебя утешить… Тебе ведь всегда нравилась Тамара? А Дарина делает превосходный массаж и виртуозно играет на флейте… В обоих смыслах. У тебя в Доме никто такого не умеет, – с гордостью за свое заведение добавила Саджун. – Сейчас я отдам распоряжения и ты, наконец, сможешь расслабиться…

– Саджун, спасибо тебе, но я не хочу! – поспешно воскликнул Туманов. – Твои девушки очаровательны, но…

– Михаэль, не сходи с ума! Жизнь души тысячей нитей связана с жизнью тела. Помнишь, как на заре нашего знакомства я почти год убеждала тебя, что обычная вода влияет на самочувствие, и чистый человек чувствует себя совершенно иначе, чем грязный? В конце концов, мне удалось приучить тебя регулярно мыться…

– Да, но это же совсем иное… Саджун, прости, я понимаю, что ты хочешь как лучше…

– Нет ничего иного в этом мире. Все есть превращения Шакти. Но тебе этого никогда не понять, потому что это можно только чувствовать, вы же стремитесь все познать силой разума… Ладно. Раздевайся и ложись на пол.

– Зачем?!

– Я, конечно, состарилась. Теперь у меня уже не такие сильные и ловкие руки, как у Дарины, но все-таки и я что-то умела. Ты должен помнить. Не бойся, я просто разомну тебя. Массаж еще никогда и никому не вредил.

Не прекословя больше, Туманов покорно снял одежду и, повинуясь жестам Саджун, растянулся на ковре.

– Михаэль, я удивляюсь на тебя, – пробормотала Анна Сергеевна некоторое время спустя. Разминая огромное тело Туманова, она одышливо пыхтела, но пальцы ее оставались сильными и ловкими, и, казалось, проникали между мышц куда-то вглубь. Туманов в основном молчал и только изредка коротко охал, когда Саджун резко вонзала палец в какие-то известные ей точки. – Я раздалась за последние годы как булка на дрожжах, при этом специально стараюсь поменьше есть и не пить по семь раз в день чаю, как принято в России. Ты же явно ни в чем себя не ограничиваешь, к тому же пьешь, как слон…

– Почему слон? – перебил Туманов. – У нас говорят: «пьешь, как сапожник». Или уж как лошадь.

– А я говорю «слон», потому что, в отличие от тебя, читаю ваши же книги. И там черным по белому написано про то, как вашей императрице Елизавете Петровне прислали из Персии слона. На Фонтанке для него построили специальный «слоновий двор». Кроме прочего корма, в год на слона употреблялось 40 ведер виноградного вина и 60 ведер водки. К тому же слоновщик доносил: «к удовольствию слона водка неудобна, понеже явилась с пригарью и некрепка»…

– Ловко! – засмеялся Туманов. – Надо думать, спивались эти слоновщики почем зря…

– Так вот я и говорю, – упрямо продолжила Саджун, перевернув Туманова на спину и оглаживая его плечи маленькими горячими руками. – Ты пьешь как слон, и ни в чем себе не отказываешь, но на тебе по-прежнему почти нету жира. Только вот здесь и здесь… А так – твое тело, как и тогда, в Лондоне, когда я впервые увидела тебя без одежды, – тело хищника, сплошные жилы и мускулы…

– И морда разбита, как тогда, – поддакнул Туманов.

– Это уж как водится, – кивнула Саджун. – Да… шрамов, пожалуй, прибавилось… Так как же ты этого добиваешься? Я не дразню тебя, мне действительно интересно…

– Брось, Саджун. Ты умна и лучше других понимаешь, что все это из серии романов и девичьих альбомов: «ах, как светили звезды во времена нашей юности!»… С лондонских времен я не только состарился, но и потяжелел фунтов на 40, и ты это прекрасно видишь…

– Я хочу видеть тебя так, как я этого хочу. Пойми, Михаэль, я женщина и ничто женское мне не чуждо. Тебе можно теперь влюбляться в двадцатилетнюю девушку, а мне…

– Ей 22 и я вовсе не уверен, что влюблен. Оттого и пришел к тебе… Вспомни, что ты мне недавно наговорила…

– Ну что ж…Ты отказался от услуг Дарины и Тамары. Что ты скажешь о продолжении массажа в моем исполнении? Вот таком?…

– Саджун!.. Зачем?! Ты же сама решила… Саджун! Я не понимаю!

– Это ответ на твой вопрос, Михаэль, – женщина решительно поднялась с пола и вытерла салфеткой измазанные ароматным маслом руки. Потом накинула на распростертого на ковре мужчину шерстяное покрывало с вышитыми на нем павлинами. – Лежи пока… Решение женщины! Что ты можешь в этом понимать…

– Ты сказала: дхарма… Я так и не понял толком, что это такое, но выучил накрепко, что для тебя нет ничего окончательнее ее велений…

– Замолчи, Михаэль. Все это «дела давно минувших дней». Я не хочу больше об этом говорить. Лучше будем говорить о твоей Софье. Та ситуация, которую ты описал, непременно повторится, и что ж?

– Саджун, я… я никогда не имел дела с девственницами. Я не знаю…

– Ты хочешь, чтобы я просветила тебя? Хорошо. В индуистском трактате, название которого переводится как «Ветви персикового дерева», есть подробные наставления для мужчины на этот счет. Слушай…

Уходя из гадательного салона, Туманов ласково потрепал по щеке провожавшую его Настю и дал полтинник Савве, подававшему ему пальто.

Саджун выгнала из покоев всех служанок, и, оставшись одна, долго сидела на полу, уложившись щекой на согнутых коленях и глядя в незанавешенное окно. В окне был виден кусочек пестрого, серого неба, похожего на тусклую чешую дохлой рыбины. Телу казалось, что пушистый ковер еще хранил тепло лежавшего на нем мужчины.

Когда окончательно стемнело, Саджун, кряхтя, встала, растерла ладонями затекшие колени, потом двумя руками подняла с пола тяжеленную китайскую вазу и с размаху разбила ее об стену.

Глава 18

В которой Софи сознательно переходит последнюю границу, а Василий Головнин излагает жене свои взгляды на роль и предназначение женщины

Элен Головнина не могла припомнить в своей ровной, небогатой внешними событиями жизни (и именно такая жизнь ее наилучшим образом устраивала) более неловкой ситуации, чем та, в которую ее поставил Туманов. Хранить векселя Василия у себя, как он ей советовал, она попросту не могла, разноцветные бумаги буквально жгли ей руки. К тому же в данном случае Элен искренне не видела разницы между умолчанием и прямой ложью. Но и отдать бумаги мужу казалось абсолютно невозможным. Ведь он сразу же и совершенно естественным порядком поинтересуется, откуда и, главное, почему они оказались у нее. Что она ему ответит? Прислали по почте? Нашла на улице? Туманов подарил ей их в знак душевного расположения? Последний ответ искренен, но – даже Элен не могла этого не понимать – самый худший, так как закономерно вызовет следующий вопрос мужа: где же, когда и, главное, чем она заслужила это самое душевное расположение циничного и безжалостного дельца? Ответа на этот вопрос у Элен не было и не могло быть.

Поразительно, но в сложившейся ситуации она совершенно не видела вины мужа, Василия Головнина. Наоборот, Василий почему-то казался ей пострадавшей, обиженной стороной. В основном винила себя, слегка сердилась на Туманова и иногда – на Софи, своим бездумным и несообразным поведением вызвавшую к жизни всю эту катавасию. Впрочем, Софи ее ни о чем не просила, следовательно…

Хотя честная Элен не могла не признать – именно неугомонная Софи всегда была и оставалась источником большинства неловкостей в жизни Элен. Им было по одиннадцать лет, когда во время пикника в саду ловкая Софи пришила суровыми нитками подол платья шестнадцатилетней Мари Оршанской к обивке кресла, на котором та сидела королевой и принимала комплименты поклонников. Когда Мари встала, чтобы опереться на руку своего тогдашнего кавалера, кресло опрокинулось и поволоклось по траве вслед за девушкой, пытавшейся в испуге бежать от непонятного поведения смирной доселе мебели. С Мари случилась истерика. Наскоро проведенное расследование обнаружило в траве, там, где стояло кресло Мари, игольную подушечку Элен и ее же серебряный наперсток с фамильной монограммой Скавронских. Заподозрить кристально добродетельную Элен в подобном проступке было решительно невозможно, и хозяева и гости терялись в догадках. Элен, которая отлично помнила, кто именно просил у нее накануне злополучный наперсток, все поняла, была потрясена коварством подруги и, окончательно побледнев от горя, тихо рыдала в уголке библиотеки. Там ее и отыскала довольная и как всегда взлохмаченная Софи.

– Чего ты ревешь?! – с искренним недоумением спросила она. – На тебя ж никто не подумал! Так я и ждала, так и рассчитала. А здоровская штука получилась, правда? Как оно за ней, а она – от него. Ха-ха-ха! – Софи выразительно расхохоталась и изобразила, как Мари убегала от волочащегося за ней кресла. – Так ей, задаваке, и надо! Не будет в другой раз…

Элен сквозь слезы взглянула на подругу и с невероятным изумлением поняла, что Софи не только не раскаивается в совершенном, но и напротив, рада тому, как все получилось. Тихий и сладкий ужас объял робкую и положительную девочку. Вечером после молитвы она еще раз проанализировала поступок Софи, и со свойственным ей смирением сказала себе, что Божий мир, по-видимому, много больше и разнообразнее, чем она может себе представить.

И вот теперь источником ее положения вроде бы опять является Софи, но ведь настоящая причина все та же – сложность и многоплановость подлунного мира. Туманов – добрый человек или исчадие ада? Софи – сумасбродна или последовательна в своих взглядах и поступках? Вмешательство в ситуацию самой Элен – сообразно или действительно, как считает верный Афанасий, категорически недопустимо для порядочной женщины, жены и матери?

И что же все-таки теперь делать?

Наилучшим выходом было бы, по-видимому, последовать совету Туманова, оставить все как есть и забыть об этом. Но совесть Элен Головниной была настолько чуткой, нежной и нетренированной на разрыв материей, что, будучи один раз потревоженной, она постоянно свербила и ныла, как уже созревший нарыв, и никак не могла допустить подобного развития событий.

В совершенно пустячных и не касающихся к делу разговорах с мужем Элен против своей воли раз за разом возвращалась к одному и тому же, видимо, надеясь, что рано или поздно тревожащее ее дело каким-нибудь образом разрешится само собой. Василия же разговоры на данную тему явно раздражали. Обычно терпимый и даже равнодушный практически к любому жизненному явлению, предлагаемому для обсуждения женой, здесь он начинал кипятиться и высказывался в резкой, несвойственной для себя манере. Элен буквально не узнавала мужа, но ни разу не задала себе вопроса: А что, собственно, с ним происходит? Впрочем, в этом «не вопрошании» была вся Элен.

– Ты знаешь, Васечка, Софи пишет, что прекрасно проводит время с Тумановым, описывает всякие зимние развлечения. Я подумала, может быть, мы мало вывозим детей, не обеспечиваем их развития? Я читала в немецкой книжке по воспитанию, что характер человека и его склонность к познанию мира формируется до пяти лет. Если бы они поглядели, как катаются на заливе на буерах… Может быть, ты смог бы…

– Они еще слишком малы, чтобы таскаться с ними в места публичных развлечений. Гуляют с няней в Таврическом саду и довольно пока.

– Наверное, ты прав, Васечка. Может быть, мне просто самой захотелось. Софи, ты ж знаешь, талантлива в описаниях… А давай как-нибудь вечером сходим на каток? На Мойке есть огороженный от зевак парусиной. Там избранная публика, не стыдно. Помнишь, мы когда-то катались с тобой?…

– На каток?! Элен, что случилось?… Я удивлен. Это твоя Софи, должно быть, так на тебя влияет. Не забывай, она – девица, да и к тому же престранного, как ни говори, поведения. Я понимаю, вы выросли вместе, дружили, ты ее всегда выгораживаешь, но теперь… Я знаю от Мирона, что в мое отсутствие у тебя в гостях вместе с Софи была эта сумасшедшая кошка – Камышева, которая проводит время, распространяя безумные прокламации среди спившегося фабричного быдла (приличные рабочие выбрасывают их, не читая), и вот-вот попадет в крепость за изготовление бомб или чего-то подобного. Может быть, настало все-таки время держаться другого, более подходящего для тебя общества?

– Оля и Софи – мои подруги, – тихо, но твердо сказала Элен. – У меня не так уж много подруг. Ты, Васечка, ходишь на службу, в клубы, общаешься с людьми. Я сижу дома…

– Ну вот, дождался! – Василий досадливо поморщился. – Суфражистская ересь у меня дома! Если тебе мало дел, давай больше выезжать, ведь ты сама не хотела…

– Ты знаешь, я не очень люблю балы, театры и все такое. Спокойная домашняя беседа с друзьями мне куда милее…

– Заведи салон, как моя мать или Ксения Благоева. Займись благотворительностью… Черт побери, Элен, ты же умная, красивая, образованная женщина, неужели я должен учить тебя, как тебе заполнить свою жизнь?

– Не должен. И выбирать мне друзей – тоже.

– Да твоя Софи всю жизнь тебя попросту использовала! И это было заметно каждому, кроме тебя, с первого взгляда. А Камышева… Я, право, не удивлюсь, если она просила у тебя денег на нужды революции…

– Оля не просила у меня денег на революцию. Она полагает, что я в этом смысле безнадежна, так как окончательно увязла в семейном болоте. Что касается Софи, то в ней было и есть то, чего во мне всегда не хватало. Трудно сказать, кто из нас больше получает от нашей дружбы…

– Возможно, ты и права, – серьезно кивнул Василий, соглашаясь с женой. – Но вот чем больше я думаю о том, что именно ты получаешь от этого общения, тем меньше мне это нравится. Одно дело, когда Софи почти официально считалась невестой Пьера Безбородко. Он, конечно, рохля и пое-эт, – на последнем слове лицо Василия презрительно скривилось. – Но все-таки вполне приличный человек, из уважаемой семьи… Я все время думал, что его маман в любом случае не допустит этого брака, но теперь, когда твоя Софи связалась с Тумановым, да еще этот непонятный скандал с рубинами на карнавале… Право, я просто не понимаю, как в ее положении можно вести себя столь неосмотрительно и своими руками губить малейшую возможность вернуться к нормальной жизни…

– Волею случая Софи спасла Туманову жизнь и теперь подружилась с ним! – заявила Элен. – Что в этом предосудительного? А что до того человека, который подарил ей ожерелье, так Софи клятвенно заверила меня, что она и по сей день не знает, кто он такой. Я ей верю!

– Элен! – Василий картинно всплеснул белыми, красивыми руками. – Я сейчас с тобой, ей-богу, с ума сойду! Ты сама себя теперь слышишь ли?! Разве приличная девица может попасть в ситуацию, когда незнакомый (!) мужчина дарит ей рубиновое колье! Ты только попробуй представить в таком положении себя… – Элен мгновенно вспомнила о векселях, подаренных ей Тумановым, и закашлялась, едва не задохнувшись от комка, мгновенно возникшего где-то в горле.

– Вот видишь! – торжествующе воскликнул Василий, по-своему истолковав смятение жены. – Тебе даже подумать страшно!

«Боже! Как Васечка мне доверяет! А я…» – подумала Элен и едва не разрыдалась от охватившего ее отчаяния. В такой позиции говорить о Софи казалось почти спасением.

– Ты не прав относительно Софи, милый, – мягко сказала Элен. – Я понимаю, что снаружи все это выглядит… Гм…Слегка странно. Но ведь я, по счастью, знаю ее как никто другой. Она сильный и очень умный человек, и просто не может войти в отношения, которые были бы… были бы по-настоящему предосудительны. Если она теперь близка с Тумановым и находит его интересным и дружелюбным человеком, это значит, что мы мало знаем о нем и плохо его понимаем…

– Элен! Для твоего возраста и положения ты просто поразительно наивна! – закричал Головнин. Элен даже вздрогнула от неожиданной резкости его тона. – Десятки, если не сотни девиц и дам разного достатка и положения находили Туманова интересным и дружелюбным! До поры до времени… И все это всегда развивалось по одному и тому же сценарию. Неужели ты думаешь, что молоденькая сельская учительница станет исключением в этом правиле?!

– Я это вполне допускаю, – важно кивнула Элен. Она всегда отличалась поразительной верностью друзьям и в любом случае придерживалась о них очень высокого мнения. – Встреча с Софи может перевернуть жизнь и взгляды любого мужчины…

– О Господи! Вразуми ее! – простонал Головнин и выразительно взглянул на лепной потолок. Никакого ответа оттуда не последовало.

– У меня есть основания так думать, – спокойно продолжала Элен. – Софи писала ко мне, что Туманов уже не раз имел возможность воспользоваться ее девичьей неискушенностью, но не сделал этого. Напротив, в откровенно двусмысленной ситуации он повел себя как настоящий джентльмен…

– Элен! Элен! Дорогая! – Василий протестующе замахал руками. – Я просто не могу больше слышать этот бред. Да Софи просто врет тебе и ее вполне можно понять! Разумеется, Туманов воспользовался первой же возможностью, и именно на этой основе строится их восхитительная дружба, потому что никакой другой основы у нее просто не может быть, и ты сама это поймешь, если возьмешь на себя труд хоть чуть-чуть подумать. Конечно, Софи хочется одеть эту обыкновеннейшую и пошлейшую историю в романтический флер, что она и делает не без успеха, так как, помимо естественной девичьей склонности к романтизму, обладает еще и литературным даром. Ты же и рада развесить уши… Подлинный драматизм ситуации заключается в том, что все это не дамский французский роман, а обыкновенная жизнь, и вскорости твоя Софи, как и все после встречи с Тумановым, останется совершенно у разбитого корыта, и в дальнейшем не сможет рассчитывать ни на что и ни на кого, даже на Петеньку Безбородко…

– Васечка! – слезы все же выступили на глазах Элен. – Ты говоришь ужасные вещи, и я не хочу тебе верить!

– Это уж как тебе заблагорассудится, дорогая, – Головнин пожал плечами. – Я не поп, насильно заставлять верить не стану. Но вот что скажу: Домогатской я где-то даже сочувствую, но она выбирала сама, а я должен о семье думать. От тебя ждать здравых рассуждений в этом вопросе не приходится, и потому: после всех скандалов я не желаю ее видеть в своем доме…

– Васечка! – закричала Элен, вскакивая. – Что ты говоришь?! Не принимать Софи?!!

– То, что ты услышала! – отрезал Головнин и тоже поднялся. – Если тебе наплевать на себя и на меня, вспомни о том, что у нас – дети. Домогатскую не принимать, это окончательно.

И прежде, чем потрясенная Элен успела еще что-то сказать, Василий Головнин вышел из будуара жены, плотно притворив за собой дверь.

Окончательная близость случилась у них почти что между делом. В один из ненастных, слякотных, не то зимних, не то позднеосенних дней, после длинной прогулки и не менее длинного разговора обо всем, они молча сидели рядом на софе, напротив камина в покоях Туманова. Софи прислонилась затылком к стене и часто моргала глазами, не без оснований опасаясь внезапного и немедленного засыпания. Вытянутые красно-желтые языки пламени походили на тощих, причудливо извивающихся и скалящихся в улыбке арлекинов.

– Михаил, скажи там, чтоб меня к Дуне отвезли, – несколько невнятно попросила девушка. – Я сейчас встану. Прямо вот сию минуту…

– Есть смысл? – несколько напряженно спросил Туманов. – Ты вполне можешь остаться здесь… Я уйду…

– Но ведь все равно скажут…

– Софья! Слушай сюда! Я понимаю, что ты нынче спать хочешь, и вообще не вовремя, но когда-то все одно пришлось… Ты смекаешь ли, что все, у кого хоть чуточки интерес к этому делу есть, уже все промеж себя касательно нас решили? И что мы там теперь будем делать или говорить, уже никакого значения с точки зрения сплетен не имеет?

– Да? – на лице Софи явственно обозначился интерес. – То есть, ты меня уже как бы соблазнил?

Туманов молча кивнул.

– И все здесь, – Софи махнула рукой в сторону выхода из комнаты. – И там, – она указала за окно. – Это знают?

Туманов опять кивнул. Он сидел, опустив голову, не смотрел на Софи и вздрогнул, когда она внезапно расхохоталась.

– Вот ловко-то получилось! Они, значит, все думают, а мы еще и не…Но обычно-то бывает наоборот! Сначала… э-э-э, а потом уж узнают! Ох, Домогатская, вечно у тебя все шиворот-навыворот!

Софи вроде бы искренне веселилась, а Туманов досадливо нахмурился.

– Михаил, ты чего насупился-то? Это, то, что происходит, как-то… как-то задевает твою мужскую гордость? Я слышала, что ты привык к быстрым победам…

– Да не пори ерунды! – оскалился Туманов. – Просто надо ж думать как-то…

– Обо мне? О моей репутации? О том, что скажут о наших отношениях в свете? В игорном доме Туманова?

– Ну хоть так, – вздохнул Туманов.

– Ты плохо меня слушал, Михаил, – вздохнула Софи. – Я все решила со своей репутацией шесть лет назад. Ты помнишь, я рассказывала тебе: я бежала в Сибирь не просто так, а вслед за Сержем Дубравиным, которого я тогда почитала за тайно влюбленного в меня дворянина. К тому же я путешествовала не одна, а вместе с Эженом Рассеном, что еще добавляет пикантности в ситуацию…

– Да, я помню, ты любила его…

– Тогда мне казалось. А теперь уж трудно судить, в конце концов, мне было шестнадцать лет, и я совершенно не знала этого Дубравина…

– Да причем тут Дубравин?! – искренне удивился Туманов. – Ты тогда любила Рассена. Француза, который потом помер… И уж его-то, насколько я понял, ты узнала куда как хорошо. До сих пор то и дело слышу: «Эжен про это говорил, что… Эжен по этому поводу считал так…»

– Ты так полагаешь? – Софи сразу стала серьезной. – Я любила Эжена? Элен тогда тоже говорила мне что-то подобное, но я не стала ее слушать…Значит, это бывает вот так? Мне никто о таком не рассказывал…Что ж…Мсье Рассена я действительно успела узнать очень хорошо. Перед смертью он буквально перелил в меня свою жизнь, как в пустой кувшин. И умер у меня на руках. Иногда мне кажется, что это я жила во Франции, встречалась с Бальзаком, Гюго. Я даже вижу сны из этой жизни… И еще я торговала в Сибири…

– Это тот купец из романа, который умер?

– Да. И еще…

– Отец?

– Да… Но откуда ты знаешь?!

– В тебе это видно, Софья. Внимательный глаз заметит с первого раза, другим, наверное, надо поговорить с тобой. Не заметить вовсе – нельзя.

– Это…это неприятно выглядит? Мне бы, наверное, со стороны не понравилось, если бы в девице…

– Это странно немного, если тебе нужно слово. Но мне нравится… И я не стану рассказывать тебе свою жизнь…

– Михаил! – Софи обернулась к мужчине и взяла его руку в свои. Глаза ее, казалось, состояли из одних зрачков, и были абсолютно серьезными. От недавнего, непонятного Туманову веселья не осталось и следа. – О чем ты? Ты много повидал, много рассказывал мне, твои рассказы интересны и полезны для меня, как для писателя. Я хочу, чтоб ты рассказывал еще… О чем ты говоришь?

– Я не хочу, чтоб ты когда-нибудь увидела сны из моей жизни! – твердо произнес Туманов и лицо его, как всегда в минуты крайнего напряжения, сделалось не просто некрасивым, а почти страшным.

Софи свободной рукой погладила Туманова по щеке. Когда он осторожно привлек ее к себе, она расслабилась и уткнулась лицом в его шею.

– От тебя лошадью пахнет! – прошептала она и лизнула выступившую на шее мужчины жилу.

– А я и есть лошадь, – пробормотал Туманов. – Жеребец. А на вкус вроде навоза… Софья? Ты ведь знаешь, кто я…Ты правда этого хочешь? Со мной?

– А чего ж, – беззаботно сказала Софи, поудобнее оборачиваясь в его объятиях. – Коли уж все равно все всё знают… Мишка! Ты меня сейчас раздавишь!

– Нет! – Туманов с усилием отогнал плавающий перед глазами туман. – Не раздавлю! Я постараюсь…Я постараюсь быть острожным… Софья! Ты должна будешь меня слушаться…теперь… в этот раз… Из твоего же интереса, поверь… Чтобы… – Туманов окончательно сбился и замолчал.

– Да, конечно, – легко согласилась Софи. – Как ты скажешь. Откуда мне-то знать? Не у Аньки же спрашивать…

Софи и дальше казалась веселой и любопытно заинтересованной в происходящем, и лишь заглядывая в ее окончательно почерневшие глаза, Туманов мог разглядеть там растерянность и отчаянный страх, от которого у него внутри все сжималось, а к горлу поднималась душная ненависть к самому себе. Ему одновременно хотелось бежать из комнаты, куда глаза глядят, и – остаться. Как называется это чувство, Туманов не ведал.

Когда он накрыл рукой грудь Софи, совсем небольшую для ее роста и сложения, то почувствовал, как сердце девушки теплым воробушком заполошно колотится под его ладонью.

Почему-то и совершенно вроде бы некстати вспомнилась картинка из детства. Мишке Туманову (впрочем, Тумановым он стал несколько позже) исполнилось тогда лет восемь или девять. В тот год выдалась удивительная, морозная до нутряного деревянного треска зима. Морды извозчицких лошадей напоминали головы сказочных заиндевевших драконов. Люди старались попусту не покидать своих домов. На перекрестках день и ночь горели костры, у которых вперемешку грелись извозчики, нищие, бродячие псы и совершенно переставшие бояться людей и огня птицы.

В ту зиму многие Мишкины уличные знакомцы замерзли насмерть, особенно из числа тех, кто пытался согреться, принимая внутрь горячительные напитки. Самому Мишке несказанно повезло. Он сумел отыскать практически незапертый чердак в небольшом доходном доме на Калашниковской набережной. Чердак, конечно, вымораживался и продувался насквозь невскими студеными ветрами, но возле теплой кирпичной трубы, свернувшись в комок, укутавшись в тряпье и регулярно переворачиваясь сбоку на бок, вполне можно было переночевать. Места там было ровно на одного, и, отыскав убежище, сулившее в эту ужасную зиму жизнь и даже относительный комфорт, Мишка в первую очередь озаботился тем, чтобы обезопасить его от взрослых конкурентов, которые, разумеется, тут же выбросили бы прочь маленького оборвыша. Поразмыслив и призвав на помощь весь свой опыт, он расставил на последнем пролете лестницы и с обеих сторон покосившейся чердачной двери несколько хитроумных ловушек. За зиму пятеро оборванцев попались в них. Трое убрались восвояси целыми и относительно невредимыми. Самый глупый и настырный сломал ногу (притаившийся в темноте Мишка даже слышал, как хрустнула кость). Еще одному, по-видимому, проломило голову. (Здесь Мишка не знал точно, как было дело, но, едва обнаружив на лестнице лужу крови и рваный, испачканный кровью картуз, аккуратно убрал к приходу полицейских дознавателей все ловушки и все следы своего пребывания на чердаке).

Никакой, даже самомалейшей жалости к пострадавшим от его рук или замерзающим на улице людям Мишка не испытывал. Будучи неграмотным и уж тем более незнакомым с трудами англичанина Дарвина, он был стихийным и убежденным сторонником теории, которую образованные люди того времени называли социальным дарвинизмом. Она гласила, что в каждодневной борьбе за существование побеждает самый сильный. Или самый умный. Или, на худой конец, самый ловкий и изворотливый. Никакой другой справедливости в этом мире нет, не было и не будет. Трезво взвешивая свои возможности, Мишка очень рассчитывал когда-нибудь оказаться в числе победителей. В ту зиму, например, он был твердо намерен выжить, и свое намерение исполнил.

Но жалость, видать, все же отпущена каждому человеку в комплекте вместе с остальными чувствами. Не жалея людей, Мишка в ту зиму отчего-то подбирал замерзающих на лету и падающих прямо на улицах воробьев. Он собирал ледяные комочки промерзших перьев, складывал их к себе за пазуху, приносил на чердак и аккуратно выкладывал вдоль теплой трубы в рядок. Если до утра воробьи не оживали, он еще до рассвета выбрасывал трупики в слуховое окно. Оживших дополнительно согревал в ладонях, кормил размоченными в воде крошками, настойчиво поил водой из ржавой жестянки, из которой пил сам.

Именно с тех пор он навсегда запомнил это странное ощущение – крошечное птичье сердечко, бешено колотящееся в его ладони…

И теперь ему, наверное, хотелось согреть, защитить, накормить и напоить водой прямо в клювик, но вместо этого он должен был…

Михаил попробовал поцеловать Софи. Уж что-что, а целоваться-то он умел, это многие признавали. Софи не ответила, казалось, она даже не поняла, чего он от нее хочет. Тогда он снова притянул ее к себе. Она уже привычно прижалась лицом к его шее и прошептала едва слышно:

– Не бойся, Мишка. Все будет хорошо. Я же не боюсь…

Потом она закусила нижнюю губу и молчала уже до самого конца. Вместо нее стонал и едва ли не плакал Туманов.

Софи между тем тоже вспоминала. И тоже сцену из детства.

Она вместе с семьей живет в имении, которое потом, после смерти отца, продали за долги. Деревья уже пожелтели, и вскоре вся семья собирается уезжать, перебираться в город. Старенькая няня уже потихоньку собирает узлы, горничная пересчитывает и натирает мелом серебро…В осеннем саду Софи вместе с братьями и их друзьями играет в индейцев. Мальчишки (все они младше ее) привязали девочку к старой липе, развели костер и теперь с дикими криками скачут вокруг него, по-видимому, полагая, что исполняют индейский боевой танец:

– Умри, бледнолицая скво!

– Мы проткнем тебя нашими томагауками и украсим твоим скальпом наш вигвам!

– Мы перережем всех бледнолицых, как жирных свиней!

Софи обидно смеется им в лицо и выкрикивает ужасные оскорбления всех священных индейских ценностей (подробно описанных в романах Фенимора Купера). Мальчишки приходят в ярость и начинают обстреливать Софи из луков. Их кривые стрелы сделаны из рябиновых веточек, и большинство их летит мимо. Одна стрела, выпущенная Гришей, случайно попадает Софи прямо в правый глаз. Софи кричит. Младшие братья Софи тут же начинают реветь от страха. Остальные «индейцы» моментально разбегаются от греха подальше. Гриша, кусая губы, дрожащими руками пытается отвязать Софи, но не может справиться с узлами. От крыльца на крики и плач детей уже бегут няня и кухарка с грозно поднятой поварешкой.

Чуть позже Софи сидит на диване в гостиной. Заплывший кровью глаз прикрыт чистой тряпочкой. Сверху кухарка разбухшим пальцем придерживает кусочек льда. Гриша стоит на коленях у ног Софи и воет в голос. У него истерика, но его никому не жалко.

– Прости меня, Сонечка! Прости, милая! – рыдает Гриша, простирая руки к сестре. – Я не хотел! Я умоляю тебя! Скажи, что ты меня простила! Хочешь, побей меня палкой или папиной плеткой! Что хочешь делай, только прости!!! Я же не хотел! А-а-а!

Софи уже совершенно не больно. Глаз слегка чешется, и еще холодно от льдинки, которую держит кухарка. Все это вполне можно потерпеть, тем более, что кухарка задолго до ужина скормила ей, как пострадавшей, два куска горячего пирога с малиной и вместо молока дала огромную кружку сливок, которую обычно выпивает «слабенькая и болезненная» Аннет.

Софи отводит от себя кухаркину руку и, придерживая тряпочку со льдом, неловко сползает с дивана.

– Уймись! Чего ты орешь? – говорит она, присаживаясь на корточки рядом с братом. – Видишь, я жива, здорова. И тебя прощу, коли ты мне свой томагаук отдашь, который тебе Савелий из клена вырезал, и штаны с нашитой бахромой.

– Сонечка, клянусь, я тебе все отдам! – истово говорит Гриша. Сейчас ему явно не жалко потрясающего, раскрашенного томагаука с резной рукояткой. – Я тебе чем хочешь служить буду. Маман сказала, ты теперь ослепнешь… Я боюсь… А-а-а! – и мальчик снова заливается слезами. Софи брезгливо морщится.

– Да прекрати ты! – спокойно и даже сурово говорит она. – Я же вижу все. Обоими глазами. И тем, и этим. Чего ты боишься? Видишь же – я не боюсь!

Гриша поднимает залитое слезами лицо и с надеждой глядит на сестру.

– И куда это взрослой, двенадцати лет девице порты с бахромой?! – неодобрительно бормочет кухарка. – Все игры ваши дурацкие…

Она очень испугалась вначале, когда в пораженном стрелою глазу вместе с болью вспыхнул ослепительный свет, почти сразу же сменившийся горячей багровой тьмой. И потом… Может быть, ей и хотелось бы, чтобы пожалели ее саму. Но кто и почему станет это делать? Все знают, что Софи играет с мальчишками и никогда не плачет. По крайней мере, никто никогда не видел ее слез. Маман говорит, что это оттого, что Софи черствая и у нее нет сердца. Софи знает доподлинно, что сердце у нее есть и расположено там же, где и у всех людей. Семейный доктор, как всегда зашедший прописать капли Наталье Андреевне и полечить Аннет, очень удивился, когда она у него спросила.

«Девочка, кто сморозил тебе такую глупость?! Сердце есть у всех людей! Вот, положи сюда ладошку, и ты почувствуешь.»

Софи промолчала в ответ, диковато ухмыльнулась и убежала. Доктор покачал головой ей вслед.

Сердце есть у всех. К тому же Гриша так безнадежно и раздражающе выл… И никому не было до него никакого дела!

В эту важную для обоих ночь два сильных человека вели себя наперекор своим действительным стремлениям и не подозревали об этом. Но даже если бы они сумели понять… Что изменилось бы тогда?

Когда все закончилось, Туманов поцеловал Софи, поднялся и, не одеваясь, куда-то ушел. Софи проводила его расширившимися глазами. На какой-то миг ей показалось, что он не вернется больше никогда, и волна темного, нутряного и первобытного ужаса затопила ее. Потом она услышала звук льющейся воды и поняла, что Михаил просто-напросто готовит ванну.

Завернув девушку в чистую простыню, он поднял ее на руки.

– Я могу сама, – сказала Софи и поболтала торчащими из простыни ногами.

– Угу! – согласился Туманов и опустил Софи в кресло. – Можешь. Посиди покамест тут.

Он собрал с кровати испачканное в крови белье, скатал его в комок и бросил на пол. Софи смущенно отвела взгляд.

– Брось, не тушуйся! – сказал Туманов. – Обыкновенное дело. Я сам потом застираю. Никто и не узнает ничего.

– Ты?! Застираешь?! – Софи удивленно подняла брови. Смотреть на обнаженного Туманова и разговаривать с ним сейчас казалось ей странным. Он был не похож ни на кого.

– А то! Мне не в тягость, а тебе зачем лишний конфуз, так? Только сначала надо тебя искупать… Поехали! – он снова подхватил девушку на руки.

– Я сама! – снова сказала Софи, уже оказавшись по шею в восхитительно горячей, пахнущей чем-то незнакомым воде.

– Зачем? – спросил Туманов. – Сиди. Я тебя помою.

Внезапно Софи отчетливо вспомнила своего похитителя, его голос, сцену в его ванной, и как-то сразу и окончательно поняла, что напрасно обманывала себя все это время. Похититель и рыцарь в сияющих доспехах – одно и то же лицо. Отчего-то ей сделалось мучительно стыдно, и захотелось в чем-то оправдаться, что-то объяснить Михаилу… «Вот еще!» – возмущенно фыркнула Софи.

– Что ты сказала? – переспросил Туманов и, не дождавшись ответа, приступил к процессу мытья. Довольно быстро у Софи возникло и окрепло убеждение, что она – отнюдь не первая женщина, которую он моет. Уж очень ловко он это делал.

– Ты банщиком в молодости не работал? – спросила она.

Туманов прикрыл глаза и отчетливо скрипнул зубами. «Он даже не стал спрашивать, почему я задала этот вопрос, – отметила Софи. – Что ж, по крайней мере, честно…»

Все прикосновения Туманова были ей приятны. Они ласкали и расслабляли одновременно.

Оказавшись в свежеприготовленной постели, Софи тут же уснула. Туманов лежал рядом, заложив руки за голову, и смотрел на нее.

«Первая ночь женщины принадлежит ей, – вспоминал он слова Саджун. – Все должно быть так, как хочет она. Благородный муж должен сдерживать свои чувства и быть предельно осторожным…»

Кажется, я все сделал правильно. Я очень старался не причинить ей боли. Но почему же мне самому так… так не по себе?

Что ж будет дальше? Проснувшись, она наверняка спросит меня об этом. Здесь Саджун и даже Зинаида правы. То, что случилось у меня с ней, это вовсе не то же самое, что закрутить интрижку со скучающей замужней богатейкой, или с молоденькой белошвейкой, или… Ладно, оставим это…Чего она ждет от меня теперь? Проще всего спросить у нее самой. Но правильно ли это будет? Почему она вообще легла со мной? Ни слова о чувствах сказано не было. Пожалуй, больше всего это напоминало… напоминало любопытство. Встречал ли я такое? Конечно, да, и не раз. Для аристократок я любопытен и экзотичен. Но есть один нюанс, который все меняет… – Туманов покосился в угол, где на полу все еще валялось скомканное белье. – Меняет абсолютно все… Или не меняет ничего? Ведь Софья, по общему мнению знающих ее людей, – законченная авантюристка, а по собственному утверждению – не придает никакого значения своей репутации в свете. Я – ее очередная авантюра?

Так ничего для себя и не решив, Туманов задремал. Ему снился смутный и тягостный сон, в котором он тянул какую-то грязную, все время грозившую оборваться веревку. Силы его были на исходе, но бросить веревку почему-то не было никакой возможности. Софи стояла рядом и улыбалась. Потом откуда-то прилетел красный петух, клюнул его в плечо и закукарекал. Прогнать проклятую птицу он не мог, так как руки были заняты веревкой, и Туманов даже застонал от боли и тягостности происходящего.

– Михаил! Миша! Проснись! Что с тобой?!

Софи трясла его за плечо. Ее лицо склонилось над ним. Волосы ее были встрепаны, глаза запали и обведены черными кругами, лицо бледное с отпечатком подушки на щеке. Никакого особого очарования только что проснувшейся возлюбленной, которое так любят описывать в романах, Михаил не приметил. Впрочем, судя по отражению в глазах Софи, он и сам выглядел не лучше.

– Ты стонал, тряс головой и скрежетал зубами, – деловито описала ситуацию Софи. – Что тебе снилось?

– Веревка, – ответил Туманов.

– Тебя повесили? – в глазах Софи вспыхнул живой интерес. – Ты помнишь, за что?

– Нет, я ее тянул, – усмехнулся Туманов. – Какая жалость, что меня не вздернули, правда?

– Не говори ерунды! – Софи потянулась, потом положила ладони на грудь Туманову и снова заглянула ему в лицо. – Ты сейчас отвезешь меня домой и мы больше не увидимся, так?

– С чего ты взяла?! – опешил Туманов.

– С тех пор, как я с тобой встречаюсь, мне, наверное, сто человек разными словами объяснили, что тебе от меня только одного и надо. Того самого… которое уже было… Если я правильно поняла, это в том смысле, что вот я прогнала тебя тогда, на плотине, тебя на мне и заело… А потом, когда ты свое получишь… в смысле, я хочу сказать – уже получил, ты меня бросишь и забудешь, как меня звали… И вот теперь…

– Софья! Дурная! – Туманов приподнялся, прижал девушку к себе и стал жадно целовать ее бледное лицо, глаза, волосы, плечи. Софи не отвечала на его ласки и не закрывала глаз. – Ты что же, им поверила, да? И вот так про меня все время думала? Но тогда зачем же, зачем, черт побери, ты… Зачем ты со мной?!.. Проклятье!

– Я не знаю, Михаил, вправду не знаю, – тихо сказала Софи. – Наверное, я все же не до конца им поверила. Потому и спрашиваю у тебя теперь… Ведь я теперь тебя немного узнала…

– Ни черта себе – немного узнала! – вскричал Туманов и отшвырнул в сторону одеяло. – Вот! Гляди! Чего ты еще не знаешь?! Спроси, я отвечу!

– Спрошу, – серьезно сказала Софи. – Если ты еще потом позволишь… Что ты делаешь, Михаил?… Ты хочешь, чтобы мы опять?… Я…

– Нет! – Туманов решительно отстранил Софи. – Я и хотел бы, но…наверное, не стоит сейчас. Должно пройти время… Как ты себя чувствуешь?

– Так, как будто по мне телега проехалась… Но, впрочем, ничего особенного! Все хорошо, Михаил. И мне, право, приятно, что ты обо мне беспокоишься… Но я теперь должна…

– Софья! Запомни: ты никому ничего не должна. Все долги – на мне. Вчера ты доверилась мне… ну… наибольшим возможным для девицы образом. Теперь нам надо рассудить, как быть дальше. Я готов сделать так, как ты захочешь.

– А если я ничего пока не хочу? – спросила Софи.

– То есть как – ничего?! – искренне изумился Туманов. При других обстоятельствах Софи, наверное, рассмеялась бы от его глупой самоуверенности. – Не хочешь больше меня видеть? Я обидел тебя?

– Говорю же тебе: я не знаю! – громко и зло сказала Софи и закрыла руками лицо. – Я не понимаю сейчас ни своих мыслей, ни уж тем более, своих чувств. Наверное, мне надо просто прийти в себя. Тогда я смогу что-то сказать тебе. Кстати, из чего я могу выбирать? – саркастически усмехнулась она.

– Все, что в голову взбредет! – с натужной веселостью проговорил Туманов. – Готов ехать с тобой в Северные Штаты и снова стать ковбоем.

– Ты был ковбоем? – с интересом спросила Софи.

– Недолго.

– Вот видишь, как я мало о тебе знаю и… Но, может быть, мы могли бы теперь одеться?

– Разумеется. Я помогу тебе. А потом велю подать завтрак. Или, хочешь, спустимся в ресторан?

– Не хочу. И есть не хочу совершенно. Меня тошнит… Миша, я домой хочу! – неожиданно жалобно сказала Софи. – Ты только не сердись на меня, ты тут, в этом доме живешь, но мне здесь… У тебя роскошная ванна, я никогда такой не видела, но я почему-то все равно чувствую себя какой-то грязной…

– Из-за того, что связалась со мной? – холодно спросил Туманов. – Циничный делец Туманов поганит все, к чему прикасается… Что-то в этом духе?

– Нет, дело, кажется, не в тебе! – горячо возразила Софи. – Я же вижу, что ты хочешь… хочешь быть со мной нежным… Но здесь все…

– Точно! Ты права! – воскликнул Туманов. – Что бы ты ни решила потом, но в игорном доме тебе больше делать действительно нечего! – он оживился, приняв решение. – Сейчас я одену тебя, накормлю, отвезу, куда ты захочешь, а потом сразу же поеду и сниму квартиру. Ты обставишь и устроишь ее по своему вкусу. У тебя отлично получается…

– Еще одна грядка со шпинатом? – лукаво спросила Софи.

Она не отказалась сразу! – мысленно восторжествовал Туманов и быстро продолжил, стараясь закрепить успех.

– Бедняга Иосиф ничего не понимает в интерьерах. Не обращай на него внимания, лично мне все очень по душе. Скажи теперь, где ты, где ваша семья жила раньше?

– На Пантелеймоновской улице.

– Отлично, я сниму квартиру именно там!

– А что же я буду делать в этой квартире, Туманов? Ждать, когда ты ко мне заглянешь? – спросила Софи. У нее был любопытно-рассеянный вид, как у ребенка, который выясняет у товарищей правила незнакомой игры, но еще не принял окончательного решения относительно того, будет ли он в нее играть.

– Почему – загляну? – удивился Туманов. – Я тоже буду там жить.

– Жить со мной? А разве ты не должен быть здесь, присматривать за клубом?

– Присматривать? – засмеялся Туманов. – Конечно, нет! Клубом на самом деле управляет Иннокентий, а я… Я просто живу здесь, потому что надо же мне где-то жить. Почему не здесь? В чем-то, если хочешь знать, это просто мальчишество, бравада, так как совпадает с общепринятым мнением обо мне. «Туманов невероятно ужасен! И живет он в игорном доме!». Ты же тоже вначале на это попалась – сознайся. Мои основные дела вовсе не связаны с игорным домом. Дом Туманова – это так, блажь, игрушка, кураж. И доходов он никаких особенных не приносит…

– А что ж ты делаешь на самом деле?

– У меня подряды, прядильное и текстильное производства, скоро будет канатная фабрика, три парохода, два доходных дома, небольшой частный банк на подставное лицо, мастерские, которые шьют из нашего текстиля, штук пять магазинов готового платья, сколько-то земли, акции металлургического и кожевенного заводов… Если хочешь, я покажу тебе бумаги…

– Да брось ты, Михаил, – Софи казалась смущенной этим перечислением. По-видимому, до сего дня она совершенно не представляла себе масштабов действительной деятельности Туманова. – Ты так говоришь, как будто берешь меня в компаньоны…

– Если ты захочешь, пожалуйста, – немедленно согласился Туманов. – Во всяком случае, я охотно покажу тебе все, что у меня есть. Возможно тебе, как писателю, будет интересно… И вот, гляди, я придумал, что именно ты будешь делать в квартире на Пантелеймоновской, пока я буду занят делами. Ты будешь писать свои романы! Ловко?

Михаил искательно заглянул в глаза Софи. Девушка не выдержала и улыбнулась. Он так хотел угодить ей, и так не похож был сейчас на другого Туманова, которого она знала, – резкого, угрюмого, со страшным лицом и дикими глазами.

– Миша, я уже совсем ничего не понимаю! – призналась Софи. – Где я? Что я? Что я должна делать?… Это ты сотворил со мной такое?

– Я… – он притянул ее к себе и почувствовал на шее уже знакомое теплое сопение. – Скажи: ты согласна? – кончик длинного холодного носика слегка поелозил по шее сверху вниз. Туманов решил истолковать этот жест как согласие, подхватил Софи на руки и закружил по комнате.

– Сонька! Родная! – прошептал он ей в волосы.

– Повтори, пожалуйста, – так же шепотом попросила она.

– Самая лучшая Сонька из всех возможных сонек! – весело сказал Туманов. – Я подарю тебе ожерелье из бриллиантов и сто платьев. Теперь можно?

Михаил не видел лица Софи и даже не сразу понял, что произошло. Потом догадался: после его слов сопение на шее исчезло, прекратилось. Как будто бы Софи совсем перестала дышать. И окаменела.

Глава 19

В которой Туманов ужинает, а Софи посещает текстильную фабрику

Этим же вечером сумрачный и необычно напряженный Нелетяга зашел в покои приятеля. Туманов ужинал. Иосиф молча наблюдал за приготовлением этого ужина, и черные жесткие волосы на его голове постепенно становились дыбом. Сначала Туманов вылил в кастрюльку бутылку водки, потом подогрел кастрюльку на спиртовке. После – покрошил в водку хлеб и крупно порезанную синеватую луковицу. Перемешал и стал есть ложкой, обернув кастрюльку полотенцем и установив на коленях.

– Тебе не предлагаю! – буркнул он Иосифу.

Иосиф судорожно сглотнул и отвернулся к окну. Долго смотрел на падающие с неба снежные хлопья, которые выхватывал из темноты свет фонаря.

– Ну что? – спросил он, наконец.

– Родинка под грудью у нее есть, – глухо сказал Туманов. – Однако – девица… Была… Пока в дело не вмешался негодяй Туманов.

– Мой герцог, ты сошел с ума! – грустно констатировал Нелетяга. – Но может быть, все это затеял ее брат? Тот самый, который был здесь, помнишь? Такой смуглый, весь на нервах… Привлекательный юноша. Черная маска и черный плащ ему пойдут… Они почти ровесники, и он вполне может быть осведомлен о родинках сестры…

– Что же она – не узнала родного брата? Чепуха!

– Почему не узнала? Они изначально были в сговоре. Такой красивый талантливый спектакль с целью так или иначе прибрать к рукам что-то из твоих денежек. Они же одаренные, смышленые, дружные между собой ребята. Но гляди: она с трудом сводит концы с концами, он, насколько я понял, живет и учится в Университете на деньги мужа сестры, что, разумеется, для него очень неприятно. К тому же они как-то связаны с этими революционными прожектами… И почему бы им всем не поправить свои дела за счет записного негодяя и мерзавца? (Это я тебя имею в виду, если ты не понял). Раз уж подвернулась такая возможность…

– Но ведь в письмах не просили денег. Требовали, чтобы я убрался восвояси. Потом – просто издевались… Я не понимаю…

– Да ведь про тебя всем известно, что ты – далеко не дурак, и объегорить тебя – хитрое дело. Вот они и разработали многоходовую игру. Именно для того, чтоб ты не понял… Скажи, что у тебя сейчас должна попросить Софья, чтоб ты – не дал?

– Нет такого, – подумав, согласился Туманов. – Но я все равно не верю. Чтоб он в этой игре пожертвовал девичеством сестры… Невозможно!

– Но это уж могла быть ее инициатива, – пожал плечами Нелетяга. – Представь, что ты ей просто понравился как самец. Она первая, что ли?… Ты жутко брутальный все-таки… Погоди, если я правильно этого мальчишку оценил, он, когда узнает, еще прибежит с тобой стреляться…

– Григорий? Но я же не могу с ним стреляться! – Туманов уже захмелел и серьезно пытался обдумать вопрос. – Я не дворянин и… стреляю хорошо… А если он в черной маске…

– Ну будете по-рабочему бить друг другу морды или фехтовать на оглоблях… Почем я знаю! Скажи лучше, что ты сам собираешься делать? Теперь, когда с ногами влез в эту лужу с ее девичеством? Как ни крути, но все-таки она дворянка…

– Я собираюсь с ней жить! – жестко сказал Туманов и через край кастрюльки, давясь и громко чавкая, выхлебал остатки своего жуткого ужина. – На улице Пантелеймоновской. И пусть все, кому это не нравится, катятся ко всем чертям!

Софи нравилось ходить по магазинам и рынкам и покупать. Она вполне могла бы ездить на конках или уж на извозчиках, но Туманов выделил ей легкий и красивый экипаж. Это ей тоже понравилось. Кроме того, она выискивала в газетах объявления о распродажах и ходила на них. На каждой обязательно покупала хоть какую-нибудь мелочь – старую бронзовую лампу, пару расписных фарфоровых тарелок, смешную грелку для чайника в виде запорожского казака. Вечером она подробно рассказывала Туманову о типажах, встреченных ею на распродаже и пыталась придумать и восстановить историю семьи, которой принадлежала купленная вещь. Михаил слушал внимательно, развалившись на софе или прямо на полу, иногда вмешивался в ее рассказ, не соглашался, смешно горячась, доказывал свое…

– Да не мог он быть офицером, никак не мог! – говорил он о предполагаемом хозяине расшитой накидки на кресло. – Погляди, какая она вся шуршавая, старушечья. И вытерта – посмотри, вот здесь, низко, стало быть, человек низкорослый и со спиною, крючком согнутой. А у офицера – выправка, это не пропьешь, он елозит либо задом, либо уж затылком. Может, она у матушки его в комнате лежала – это да…

Наблюдения и умозаключения Туманова часто были точными и почти всегда, с точки зрения Софи, оригинальными. Считая себя побежденной в споре, она всегда говорила об этом вслух. У Михаила при этом становился удивительно довольный вид, как у мальчишки, обыгравшего сверстников в три камушка. В эти моменты Софи было приятно и тепло на него смотреть. Хотя и щемило что-то в груди. Он же старался по мере сил, лаской или подарками, вознаградить ее за «поражение». Это тоже по-хорошему трогало девушку, и она никак не могла понять – отчего же ей так часто наворачиваются на глаза слезы? Софи, разумеется, сдерживала себя, потому что она вообще плакала крайне редко. Но ей хотелось понять… И в результате она ехала на очередную распродажу.

Касательно покупок и собственных побудительных к тому мотивов Софи все понимала досконально. С присущей ей с детства честностью перед собой она легко признавалась себе, что просто истосковалась по возможности тратить деньги на вещи, не решительно необходимые, но служащие лишь для украшения и разнообразия жизни. Туманов ей такую возможность дал, и она ею беззастенчиво пользовалась. Иногда их отношения казались ей сделкой. Одной из многих сделок, о которых ей, в свою очередь, рассказывал Туманов. Он сдержал свое слово, серьезно и подробно посвящал девушку в свои дела и даже выслушивал ее советы и соображения.

Однажды Софи побывала на принадлежащей Туманову текстильной фабрике. Пока Михаил занимался делами в конторе, она вместе с молчаливым, бледным сопровождающим (выделенным ей Тумановым) бродила по цехам, говорила с работницами и рабочими. Условия труда женщин-работниц, особенно в красильном цехе, произвели на нее ужасающее впечатление. Расспросы о жизни и быте рабочих семей еще добавили красок. Сразу же, помимо воли, вспомнились обличительные речи Оли Камышевой и рассказы Тани – горничной в Доме Туманова.

Увидев Туманова (он шел к ней в сопровождении двух мордатых, добротно одетых молодчиков – по-видимому, мастеров или управляющих), Софи немедленно, чтобы не растерять запал, набросилась на него и решительно потребовала улучшить условия труда, сократить рабочий день для женщин, имеющих детей, а также завести при фабрике школу для девочек, дочерей рабочих, и амбулаторию. Туманов выслушал ее с мрачным и серьезным лицом (мордатые молодчики при этом ухмылялись в кулаки), потом молча и почти грубо схватил за руку и потащил за собой.

В одном из пыльных и холодных цехов (Софи, находясь в нем, не вынимала рук из муфты и непрерывно кашляла) Туманов остановился и громко, перекрикивая гул работающих механизмов, призвал всех, кто может, подойти к нему. Мастера забегали, суетясь и что-то приказывая рабочим, и вскоре вокруг хозяина и Софи собралось человек пятьдесят. Рабочие стояли ближе, женщины держались на периферии маленькой толпы, любопытствовали искоса и избегали прямых взглядов. Несмотря на холод, чувствовался запах немытых тел и лука, смешанного с перегаром.

– Вот, Софья Павловна говорит: надо, мол, школу для девочек строить, – сразу, без предисловий, начал Туманов. На лице его не было улыбки. Рабочие тоже смотрели серьезно. – И амбулаторию с фельдшером, и всякие другие улучшения для развития культуры. А то, мол, очень темно и бескультурно рабочие живут. Пьют много от беспросветности жизни и неразвитости высоких потребностей. Через это семьи рушатся и женская доля тяжела… Софья, я правильно излагаю? – Туманов обернулся к Софи, в его коричнево-зеленых глазах пряталось бешенство. Софи еще выпрямилась, вздернула подбородок, кивнула. – Я свое мнение имею, а вас зову рассудить. Потому как по справедливости, что кого касается, тому и говорить следует… Так вот вы и скажите мне сейчас, что вам больше по нраву: школу для девочек открыть или десять бочонков водки на всех выкатить? По случаю праздника…

– А какой же праздник-то нынче, Михаил Михайлович? – осторожно осведомился кто-то из толпы.

– Найдем праздник! – опасно зазвеневшим голосом воскликнул Туманов. – Для доброго дела – нешто церковь святая не подскажет? День святого Сысоя – чем нехорошо? Или вон мои именины…

– По такому случаю надо бы… За благодетеля…

– Коли именины, тогда конечно…

– Школы-то, они и так есть, да мой ходить не хочет. Уши, говорит, дерут…

– А я так думаю – на что девке учеба? Только мысли вредные в голове заводятся…

– От книг смута одна…

– И книги разные бывают…

– Учеба оно, конечно… Но, коли ради праздника…

Дав рабочим пошуметь пару минут, Туманов решительно вскинул руку, призывая к молчанию:

– Кто за школу, поднимай руки!

Несколько рук взметнулось вверх. Окружавшие люди смотрели на голосовавших с недоумением.

– Кто за водку?

Гул и лес рук. Софи обратила внимание, что женщины не голосовали вообще.

– Заметано! – крикнул Туманов. – Хозяин свое слово держит. Будет водка к концу смены. На улице мороз, глядите, в усмерть не упейтесь. Берите лучше с собой…

– Вы теперь куражитесь над нами оттого, что сила пока на вашей стороне! – гневно сказал Туманову вышедший из толпы рабочий.

Кто-то из приятелей потянул его сзади за блузу, но он только досадливо отмахнулся. Софи обратила внимание на то, что говорящий одет чище и опрятнее большинства присутствующих. У него были умные, темно-коричневые глаза, худое лицо и грубые руки, все в мозолях и заживших шрамах. Туманов сощурил глаза и молча ждал продолжения.

– Но так будет не всегда. Поднимается новая волна, которая сметет вас, как мусор, со своего пути…

– Меня сметет? – уточнил Туманов.

– Игнат, ты с ума сошел! – прошипел кто-то позади рабочего. – Замолчи сейчас!

– И вас, и вам подобных. Вы пока не поняли простого, а когда поймете, будет уже слишком поздно. Но эти несчастные люди, предпочитающие сейчас водку культуре и образованию, представляют собой огромную силу. Стихийную, темную и яростную. Когда во главе ее встанут бескорыстные вожди…

– Ты – тоже вождь?

– Я – нет. Может быть, пока – нет. Я хочу разобраться во всем и пытаюсь это сделать. Но я и теперь – часть целого. И вместе мы победим или погибнем. А вы? Кто – вы, хозяин?

– Я… – начал Туманов и внезапно замолчал.

Два бешеных взгляда скрестились в откровенном и недвусмысленном поединке. Спустя минуту Софи со сладким ужасом поняла, что Туманов – проигрывает.

– Когда будете спаивать всю фабрику, оставьте один бочонок водки себе. Вам – нужно, – презрительно сказал рабочий и, развернувшись на каблуках, пошел прочь.

– Ты уволен, Игнат! – вслед ему крикнул Туманов.

– Ну разумеется! – рабочий на ходу пожал плечами. И не обернулся.

Туманов огляделся, нашел глазами Софи. Какое-то мгновение ей казалось, что он ударит ее прямо на глазах у рабочих. Рабочие смотрели тревожно, переминались с ноги на ногу. Помятые, некрасивые, какие-то рябые лица. Одежда коричневых и серых тонов. В глазах – недоумение, тревога, надежда.

– Водка будет! – хрипло подтвердил Туманов. – Софью Павловну благодарите!

Рабочие что-то невнятно закричали. Кто-то подбросил вверх шапку. Софи зажала уши руками и побежала прочь. Туманов, ухмыляясь, зашагал за ней.

– А Софья Павловна кто ж у нас будет? – осторожно спросил у хозяина один из молодцев, сопровождающих Туманова.

Про личную жизнь хозяина и его отношения с женщинами в конторе ходили разные, порою совершенно чудовищные слухи, но еще никогда и никому из своих пассий Туманов не устраивал экскурсию по фабрике. Удивление и интерес служащих были вполне понятны.

– Софья Павловна – моя жена, – ответил Туманов. Спрашивающий от изумления закусил губу и скомкал картуз, который держал в руках.

– Поздравляем-с, – потеряно пробормотал он.

Поспешно выбежавшая на свежий воздух Софи слов Туманова не слыхала.

– Михаил, немедленно объясните мне, зачем вы устроили этот отвратительный, унижающий достоинство рабочих спектакль?!

Софи, вытянувшись в струну, стояла перед Тумановым, брезгливо держала за горлышко отобранный у него штоф с водкой, и, по-видимости, совершенно его не боялась.

«Челядь вся из Дома, да с фабрики, да с банку уж давно по углам разбежалась бы, глазьми зыркала, – усмешливо подумал Туманов. – А эта, гляди… Софья – не челядь!» – оборвал он себя и изо всех сил сжал кулаки, вонзив ногти в жесткие ладони.

– А ты – зачем? – вслух переспросил Туманов. – Кто первым начал-то? Налетела, вишь, при всех, как бешеный воробей, туда-сюда, делай то, делай это… Могла бы и после сказать. Вот я тебя и окоротил…

– Уточни, пожалуйста, – с иезуитской вежливостью попросила Софи. – Я не должна прилюдно встревать в твои дела – почему? Потому что я – женщина? Или потому, что живу у тебя на содержании? А может быть, оба довода играют в равных долях?

– Софья! – Туманов шагнул вперед, порывисто схватил девушку за руки. Софи невольно разжала пальцы, бутылка упала на пол, водка полилась из горла на ковер. – Зачем ты так говоришь? Ты же знаешь, и я знаю… Что не по тебе, ожжешь словом, взглядом и уйдешь, как этот Игнат, не оборачиваясь…

– Ты действительно уволишь его?

– Конечно. Уже уволил. А что, можно было иначе?

– Нет. Кажется, нет, – подумав, согласилась Софи. – Он именно на это шел. Он… он был сильнее тебя. Ты унижал их, куражился, чтобы доказать что-то свое… Мне ли, себе?… А он все понял и ткнул тебя физиономией. Нельзя так с людьми. Ты понял?

– Нет. Не он сильнее. То, что за ним. Он – дурак, мелочь… И не говори мне! – внезапно закричал Туманов, до боли сжимая руки Софи. – Ничего не говори! Я боюсь, боюсь, боюсь…

– Чего ты боишься, Миша?

– Я… боюсь… когда-нибудь… победить… тебя, – медленно, подбирая слова, сказал Туманов.

– Я тоже, – пристально глядя в глаза мужчины, сказала Софи.

Туманов обнял ее, прижал к себе.

– Но еще не сейчас? – шепотом спросил он.

– Не сейчас! – ответила Софи и по-щенячьи лизнула его в нос.

Он судорожно вздохнул и начал жадно целовать ее, пытаясь увлечь за собой на пол.

– Мишка! Нет! – воспротивилась его намерениям Софи. – Там же твоя водка гнусная разлита. Неужели мы станем в луже…

– Да ерунда! – Туманов пренебрежительно махнул рукой. – Места, никак, много. Как-нибудь да уложимся…

Глава 20

В которой Софи изучает историю жизни Туманова по отметинам на его теле, а Туманов делает матримониальное предложение, которое не принимается

– А вот это – откуда? – Софи провела пальцем по давнему, почти белому рубцу на плече мужчины. – Расскажи.

Туманов взглянул на свое плечо, развернулся на спину и заложил руки за голову, изготавливаясь говорить.

После близости они часто играли в эту игру, которая уже стала для них почти привычной. Впервые рассмотрев на свету тело Туманова, Софи была неприятно поражена количеством самых разнообразных шрамов и рубцов, покрывавших его буквально с головы до ног.

– Миша, почему так? – тихо спросила она. – Столько боли…

– Да, ерунда! – попытался отмахнуться Туманов. – Я сызмальства был драчливым. Вот мне и доставалось. А что до боли, так я ее, кажется, чувствую хуже, чем другие люди. Привык, наверное, – усмехнулся он.

– Все равно… Ты расскажешь мне?

– Чего расскажу? – не понял Туманов.

– Откуда у тебя эти шрамы. Ведь я почти ничего не знаю о тебе. А они как летопись на твоем теле. Я буду по ним писать твою жизнь… Вот, например, этот… – Софи наклонилась к Туманову и осторожно поцеловала тонкий, почти незаметный шрам, пересекающий грудь мужчины вблизи правого соска. – Это явно было очень давно…

– Да, – согласился Туманов. – Я расскажу, если ты еще поцелуешь… Вот так… Еще!.. Ладно, хватит, иначе я… Слушай. Это я еще совсем мальцом был. Лет семь мне исполнилось. Я тогда работал трубочистом…

– Разве такие маленькие работают?! – изумилась Софи.

– Так большие же в трубу и не пролезут, – не понял вопроса Туманов. – Иные лет до одиннадцати могут, а я, видишь, крупный был… Самое выгодное дело получалось, если от конторы в порту нанимали. Пароходные котлы чистить. Там платили сразу и, считай, по-честному. Но это мне редко удавалось, потому что за других ребят мамки приказчика просили, подарки ему совали… За меня некому было… И вот… Я больше в городе трубы чистил. Ну, и рос, конечно, помаленьку. И как-то раз – застрял намертво…

– Как застрял? – ахнула Софи.

– Ну, так… Ни туда, и ни сюда. Испугался, помню, страшно. В порту, там все срочно, так, ежели чего, ведро масла наготове держали. Выльют в трубу, мальчишечка скользким станет, и вылезет наружу-то. Хотя и там ходила среди ребятишек страшная история, как одного мальчишку вытащить не смогли, корабль спешил, так заживо и сожгли… Правда уж, нет, – не знаю… Ну вот. А за нами никто и не следил почти… И я, считай, дите совсем, как представил себе, что вот, тут меня все и позабудут, а я в этой трубе так и помру, и косточки мои сгниют, и все такое… Завопил от страха, да ка-ак рванусь! Выскочил, конечно, но там то ли гвоздь какой вылез, то ли штырь, то ли проволоки кусок… Вот и располосовался… Кровищи, помню, было море, но мне уж не страшно, потому что – живой, вылез. Рубашку потом жалел…

– Ми-ишка, маленький, бедный… – Софи, склонившись, целовала почти незаметный рубец.

– Я – маленький? – удивился Туманов и тут же зажмурился от удовольствия. – Еще жалей, еще…

С той поры Софи и слушала рассказы Туманова, связанные с теми или иными отметинами, которые девушка находила на его теле. Михаил, видимо, совершенно не представлял себе, какое впечатление они (и рассказы, и отметины) на нее производят. Он, со своей стороны, старался рассказывать весело и в каждой истории находить что-то смешное. Полагал, что ему это удается, потому что Софи, прежде чем уткнуться лицом в очередной из его шрамов, бледно улыбалась в ответ. На самом же деле Софи была потрясена постепенно разворачивающейся перед нею историей жизни Михаила. То, что Туманов вышел из самых низов, она знала изначально. И что ж с того? Сама она по рождению принадлежала к высшему классу общества, но вовсе не росла под оранжерейным колпаком (об этом сперва позаботился Павел Петрович, а впоследствии – живость и авантюрность характера самой Софи). Скука, нужда и беспросветность жизни крестьян, приисковых и иных рабочих вовсе не были для нее пустой фразой. Правда, в отличие от Оли Камышевой и ее друзей, она видела в этой жизни и праздники, и счастье, и маленькие теплые радости… Но жизнь Туманова ни с какой стороны нельзя было назвать скучной. Он просто был не похож ни на кого.

… – О, это я уже совсем взрослым парнем был… Тебе понравится, потому что можно сказать, романтическая история… – весело начал Михаил, прижав теплую ладонь Софи к своему плечу. – Работал я тогда на рынке «поднатчиком» при одном цыгане и как-то раз вступился за молодую и пригожую «цапку»…

– «Поднатчиком»? «Цапку»? – растерянно переспросила Софи. – Погоди, объясни с начала, я ничего не понимаю.

– Хорошо, сначала. На Лиговке, у Обводного канала, рядом с Каменным мостом, на площади и нынче лошадьми торгуют. И тогда торговали. Я сперва там поднеси-подай ошивался, а после меня взял к себе один цыган-барышник. Он же и в лошадях разбираться научил. Лет-то мне было немного, а росту большого, и голос зычный. Задача «поднатчика» на первый взгляд самая простая – хвалить или охаивать лошадь, в зависимости от сделки. Но тоже – искусство. Когда подходил покупатель, я как бы прогуливался мимо, и вдруг замирал, словно ошеломился красотой и статями лошадки. Потом начинал указывать на всякие, в том числе несуществующие ее достоинства. Цыган платил мне с каждой удачной сделки, и я тут же бежал в трактир. Я тогда еще рос, и мне все время страшно хотелось жрать… Ну вот. А когда покупал сам барышник, я должен был незаметно ударить лошадь по ноге (несильно, чтоб не повредить), и потом завопить – «да она же хромает!», или незаметно плеснуть на бок вареного масла: «Да у твоей лошади парша!» Понятно? Там же, на той же площади торговали, да и сейчас наверняка торгуют сеном. Пригородные крестьяне привозили его возами. Воз огромный, сено свешивается со всех сторон. И вот уже на подъезде к площади к возу подбегают «цапки». «Цапки» – молодые девки или бабы, подбегали к возу со стороны, противоположной той, с которой шел возчик и вырывали клочья сена, набивая ими свои мешки. За день они набирали несколько мешков, а потом продавали их извозчикам-одиночкам. Мне «цапки» нравились. Все они были ловкие, разухабистые, молодые, за словом в карман не лезли. У многих были маленькие дети, которых они тянули без отцов. «Цапки», в свою очередь, привечали меня…

«Каким образом?» – хотела было спросить Софи, но не стала. Зачем, когда и так ясно?

– Понятно, что если возчик замечал воровство, руганью дело ограничивалось не всегда, – продолжал Михаил. – И вот однажды я бежал с выручкой в трактир, и увидел, как мужик-крестьянин шел сзади воза, заметил знакомую мне «цапку» и огрел ее ременным кнутом прямо по лицу. Девка, отчаянно ругаясь и утирая кровь, осела на землю. Я с воплем: «Что ж ты, скотина, делаешь?!» – бросился на мужика. Не тут-то было! Он потому и шел сзади, что сбоку вел воз его почти взрослый сын. Оба мужика накинулись на меня и, как я понимаю, выместили на мне всю свою многолетнюю злобу на «цапок», расхищавших их добро. Били кулаками, ногами, кнутом… от кнута и отметина осталась… – Софи почувствовала, как дрожит нижняя губа и прижала ее пальцем. – И что ж ты думаешь – «цапки»?! – весело закончил Михаил. – Ха-ха! Пока мужики увлеклись, меня мутузя, они у них полвоза сена растащили. А потом с визгом – мне на помощь. Царапались, волосья драли. Мужики-то едва ноги унесли… После «цапка», за которую я вступился, меня целый день выхаживала, да и потом, пока я на рынке ошивался, все лепешками домашними угощала…

Поздними вечерами Софи читала Туманову вслух. Он слушал, занавесив лицо непонятными ей раздумьями, и почти никогда сразу не откликался на события, происходящие в романах. Иногда много после ронял ту или иную реплику, имеющую отношение к делу.

– Может, не стоит, Миша? – спрашивала Софи.

– Нет, нет, читай! – Туманов упрямо мотал кудлатой головой. – Я слышу все. И большую часть понять могу. Что тебе еще?

– Я привыкла обсуждать книги, которые читаю. С друзьями, с подругами…

– Прости, это я не могу. Слова к словам. Зачем? Как на сало масло намазывать. Хлеб нужен.

– Что ж хлеб?

– Вот, краюшка! – Туманов весело стучал себя по широкому лбу. – Каждому в обиход положено. А уж кому какая досталась – не обессудь!

Просторную, в семь комнат квартиру на Пантелеймоновской редко посещали гости. Чаще других приходила Дуня Водовозова. Софи сперва хвалилась перед ней обширностью комнат и дорогим убранством. Дуня прилично случаю ахала, охала и закатывала глаза, но при этом ее серьезное, слегка квадратное лицо не выражало ни одного из потребных Софи чувств. Потом Дуня долго пила чай, рассказывала о здоровье матушки и событиях в больнице. После знакомства с коммуной она стала бывать там, и неожиданно для всех сошлась со студентом-естественником Семеном. Они вместе ставили какие-то опыты на лягушках, и подолгу беседовали о математической статистике, как о единственном корректном методе разрешения естественно-научных и социологических задач. Дуня пыталась пересказывать Софи содержание их бесед и изысканий, но каждый раз натыкалась на непонимание и скуку. Туманов, напротив, слушал девушку с интересом и даже порою задавал ей уместные вопросы. Софи в такие моменты чувствовала себя лишней, хмурилась и уходила в спальню, сказавшись больной. Ее провожали сочувственными пожеланиями, но разговор с ее уходом не прерывался, и Дунино монотонное «бу-бу-бу» еще долго слышалось из гостиной. Потом Туманов самолично отвозил Дуню домой, сдавал на руки матушке и возвращался далеко за полночь. Софи не спала, дожидаясь его возвращения, но всегда притворялась спящей, едва он заглядывал в спальню. Туманов ни разу не усомнился в действительности ее глубокого сна, и ночевал в таких случаях в кабинете на диване. «Чтоб тебя не беспокоить», – пояснял он наутро или уж вечером, возвращаясь на Пантелеймоновскую после делового дня.

Иногда приходил Иосиф Нелетяга, много и жадно ел, вел с Тумановым какие-то смутные, тревожно-иронические беседы о религии, человеке и смысле человеческого существования. Софи казалось, что каждый раз они спорят об одном и том же, но суть этого «одного» постоянно от нее ускользала. Из Тумановских знакомых она предпочла бы видеть в своей гостиной Иннокентия Порфирьевича, как человека понятного и милого ей, и как-то сказала об этом Туманову. Михаил молча пожал плечами, но, видимо, отдал соответствующие распоряжения, потому что в следующий раз Нелетяга явился в сопровождении человечка-лисы. Из этакого сочетания, как и ожидалось, ничего хорошего не произошло. Неизменно побуждаемый к красноречию духовным происхождением управляющего (и что ему до этого?! – недоумевала Софи), Иосиф еще во время первого блюда завел разговор о религии. Иннокентий Порфирьевич напрягся и перестал есть. Софи пыталась перевести беседу в другое русло, но затронутую Нелетягой тему неожиданно поддержал Туманов.

– Вы знаете, друзья, я легко могу представить себе ад, – сказал он. – Но как ни силюсь, не могу вообразить рай. Я не говорю сейчас о религиозных догмах. Рай, как место, где мне было бы хорошо. Представьте, ведь это страшно, не правда ли? Человек, лишенный рая даже в воображении…

– Ты абсолютно прав, мой герцог, – меланхолически протянул Нелетяга, наматывая на вилку длинный пласт полупрозрачной севрюжины и обмакивая ее в хрен. – По всей вероятности, церковникам следует уже пересмотреть концепцию рая, как места вечного блаженства и ничегонеделания. Слишком много нынче людей, основная проблема которых в том, что они просто не знают, чем себя занять и ради чего жить. Может быть, попам следовало бы выдвинуть следующую, эволюционно продвинутую программу: рай – это место, где каждый находит свое дело и свою судьбу.

– Разве служения Господу Нашему не достаточно для удовлетворения ваших амбиций? – сквозь зубы поинтересовался Иннокентий Порфирьевич, едва маскируя гримасу отвращения, которая возникала у него на лице всякий раз, когда его взгляд, пусть даже совершенно случайным образом, падал на Нелетягу.

– Целую вечность сидеть в райском саду, играть на арфе и воспевать славословия Богу? И даже без возможности удавиться с тоски? Увольте! И чем, позвольте спросить, это отличается от «служения народу», служения науке, истине и т. д.? Этот народ, эту науку по крайней мере можно увидеть здесь, можно хотя бы вообразить себе результаты своих трудов…

– Все сущее есть проявление неисчислимых благодатей Творца… К их числу относятся и науки…

– Теория господина Дарвина – это благодать Творца?! Я в восторге от вас, Иннокентий! Жаль, что вы предвзяты ко мне и тем многообразным возможностям любви, которыми наделил нас Господь. Поэтому вы никогда не сможете в полной мере и по достоинству оценить мою к вам искреннюю привязанность…

– Тьфу на тебя! – не удержался Иннокентий Порфирьевич, покраснел и вскочил, вращая глазами.

Иосиф расхохотался.

– К тому же я где-то слышал, что человека-то сотворил как раз Дьявол…

– Иосиф, перестань немедленно Иннокентия дразнить! – лениво, но вместе с тем твердо заметил Туманов. – Если его как следует разозлить, он может быть опасным. Я это доподлинно знаю…

– Я вас оставлю, – дрожащим голосом заявил Иннокентий Порфирьевич.

– Ну разумеется, страшный вы человек… – промурлыкал ему вслед Иосиф.

Когда же Софи, окончательно обалдев от этой философической мути, покидала гостиную или кабинет и оставляла Туманова и Нелетягу одних, они тут же встряхивались, словно проснувшись, и начинали говорить энергично и явно конкретно. К сожалению, при этом оба значительно понижали голос, и Софи, как ни маялась под дверью, склонившись к замочной скважине, так и не сумела услышать и понять ничего ясного и вразумительного. Вид у обоих был такой, как будто они обсуждали весьма важное и неотложное дело. Что за дела у Туманова с Нелетягой, человеком абсолютно «неделовым» по определению – понять было решительно невозможно. Хотя и хотелось.

Туманов отчетливо понимал, что Софи скучает без дела и пытался развлекать ее «в соответствии» – брал ложу в театре, возил на концерты. Для Софи каждый такой поход превращался в испытание, а Туманов исправно посещал буфет, согласно перемигивался в фойе с дамами весьма сомнительного вида и сладко засыпал на середине первого действия. Иногда даже начинал похрапывать. Софи приходилось пинать его локтем в бок. Пинала она с душой и что было сил. Туманов крякал, но, впрочем, не обижался, бормотал что-то успокаивающее и привычно менял позу.

– Ты теперь живешь в городе. У тебя большая квартира, прислуга. Отчего твои подруги не приходят к нам? И ты не ездишь к ним? – спросил он как-то. – Или ездишь, но мне не рассказываешь? Почему?

– Моя лучшая подруга Элен Головнина отказала мне от дома, – ровно сказала Софи. – Остальные – не то, чтобы более строгих правил, но просто меньше меня любят… Суди сам…

– Элен Головнина?! – воскликнул Туманов. – Но как?!.. Мне казалось…

– Не знаю, что там тебе казалось, – горько усмехнулась Софи. – Ты просто не знаешь Элен…

– Отчего же? – возразил Туманов. – Я ее знаю.

Он в двух словах рассказал Софи о визите Элен в игорный дом.

– Я полагал, что она-то уж никогда тебя не предаст… – закончил он. – Ну что ж, значит, ошибся…

– Ошибся, но не в этом, – раздраженно заметила Софи. – Отдав ей эти векселя, ты оказал Элен поистине медвежью услугу. То-то я и думаю: чего она так мечется? Элен органически не переносит лжи. А теперь из-за нас с тобой она вынуждена лгать ее обожаемому Васечке в двойном объеме. Из-за векселей и из-за меня… Право, боюсь, как бы с ней не случилось нервического срыва…

– Из-за тебя?

– Ну да. Это была душераздирающая история. Элен, белая как замороженная в леднике смерть, вызвала меня на свидание и сообщила, что из интересов детей просит меня пока у них не бывать. Разумеется, ее дражайший Головнин заставил ее сделать это, но об этом она не сказала ни слова. Как же, уронить Васечку… Она взяла все на себя. Само собой, я стала ее расспрашивать, она только рыдала и закатывала глаза, а я думала о том, где раздобыть нюхательной соли. Сам знаешь, я ношу с собой пистолет, но средства для выведения из дамского обморока… В конце концов, я пригрозила ей, что, если она немедленно не объяснит мне, в чем дело, я действительно разорву с ней все отношения и никогда в жизни не произнесу ее имени. А все воспоминания о совместно проведенных годах буду гнать из головы поганой метлой. Тут она, наконец, сломалась, рассказала про Васечку, уверяла меня в своей любви, потом едва не кинулась мне в ноги, умоляя простить… В общем, хорошая сцена для романа. Только не для моего. Я ее с трудом успокоила, и мы договорились так: письма будем передавать через доверенное лицо, а встречаться по предварительному уговору в кофейне Греффа. Там днем народу почти никого нет, и, если опустить вуаль…

– Но почему она не может прийти к тебе?

– К тебе, Михаил! К тебе! Не забывай, пожалуйста, что эту квартиру снимаешь ты! Я никогда не могла бы снять ее для себя. И ты спрашиваешь, почему Элен Головнина не могла бы прийти в квартиру Михаила Туманова, чтобы поболтать накоротке и выпить чаю с его нынешней содержанкой, с которой они когда-то вместе гуляли в Летнем саду?! Ты действительно этого не понимаешь?! – Софи уже кричала в голос. Зрачки ее расширились, совершенно скрыв радужку, а лицо покрылось красными пятнами. Туманов смотрел на нее молча и сосредоточенно. Его лицо не выражало никаких чувств. – Ты не замечал, что знающие меня с детства люди отворачиваются и делают вид, что не заметили меня, когда мы случайно сталкиваемся с ними в фойе театров? Если кто-то из моих старых поклонников и не прочь поболтать со мной, то дама, которую он сопровождает, дергает его за рукав и буквально оттаскивает прочь. Ты очень наблюдателен, Михаил, неужели ты скажешь, что этого не видел?! Я выросла на этой улице, меня здесь помнят даже старые собаки. И только они, да еще владельцы зеленной и мясной лавок и признали меня. За месяц, что мы здесь живем, никто из старых знакомых не нанес нам визит, никто даже не прислал карточку! Только гимназистки с моим романом приходили за автографом, да и они, я уверена, сделали это тайком от взрослых! Я не говорю о дворянских семействах, даже знакомые чиновничьи рожи (все они когда-то выпивали в кабинете моего демократически настроенного и общительного отца и качали меня на колене!) делают вид, что не заметили меня, встретив на улице… И не говори мне, что ты этого не знал! Не говори!!!

Догадавшись, что у Софи началась истерика, Туманов шагнул к ней и коротко, без замаха ударил по щеке. Девушка сразу замолчала. По опыту Туманов знал, что теперь она будет плакать, и приготовился утешать. Софи не заплакала, и лишь смотрела на него лихорадочно блестящими глазами.

– Я не знал, – тихо сказал Михаил. – Мог догадаться, просчитать, заметить, но… не хотел, наверное… Теперь… Хочешь, я их всех уничтожу? – глаза Туманова налились кровью, а лицо сделалось настолько страшным, что Софи отвернулась, не в силах смотреть. – Этого слюнтяя Головнина, всех, кто хоть раз посмел на тебя косо взглянуть… Ты только сейчас скажи: хочешь?!

– Угу! – усмехнулась Софи и приложила ладонь к горящей щеке. – То-то они меня сразу полюбят…

– А тебе надо, чтоб – любили?! – в голосе и на лице Туманова читалось несказанное удивление.

Софи горько рассмеялась.

Февраля 28 числа, год 1990 от Р. Х., Санкт-Петербург

Здравствуй, милая Элен!

Моя нынешняя жизнь наверняка трудно представима для тебя с точки зрения морали и высокой нравственности, но вместе с тем весьма обыкновенна в повседневных мелочах. Ты не поверишь, но я так же утром встаю, кушаю свежие булки с маслом и кофеем, гуляю в «Аквариуме», катаюсь на островах и посещаю театры. По вечерам у меня бывают гости.

Днем я пытаюсь писать, но, хотя материала предостаточно, процесс идет с большим трудом. Причину этого я еще достоверно не отыскала, надеюсь справиться с этим в ближайшее время. Возможно, все дело в том, что писать о других возможно лишь тогда, когда в собственной душе бури слегка улеглись, или хоть затихли. Сама понимаешь, что это не мой случай, и к своему нынешнему положению я далеко не привыкла.

Туманов по преимуществу держится со мной крайне мило и очень старается меня всячески развлекать. Его позиция при этом остается вполне купеческой, впрочем, к его чести, он этого совершенно и не скрывает. Он не любит быть в долгу, и самое заветное его желание касательно наших отношений – поскорее оплатить счет. Еще в самом начале он заявил об этом прямо (при этом радостно усмехался и едва ли не потирал руки):

– Ну вот, теперь я, наконец, могу спокойно, ничего не опасаясь, купить тебе тряпок и всяческих побрякушек с камнями. И ты не будешь от них нос воротить, а возьмешь как миленькая и станешь в них наряжаться…

При этом он совершенно искренне не понимает, какие чувства во мне будят подобные заявления. Отношения купли-продажи, по всей видимости, единственные отношения между людьми, которые он вообще знает. Честная торговля – идеал порядочности. Со мной он старается торговать честно и не мелочиться в цене. Вообще-то по природе и личной истории Туманов – талантливый мошенник. Теперь он откровенен со мной так, как можно быть откровенным с домашней утварью или прислугой (отчего-то я в последнее время часто вспоминаю мою Веру. Как-то она там, в Сибири? Последнее письмо от нее было еще осенью. Оно совершенно крестьянское и состоит из одних приветов и справок о здоровье. Понять из него что-то о действительном положении дел невозможно. Впрочем, жизнь идет, дети живы и здоровы – и за то слава Богу). Я подозреваю, что сам Туманов считает этот уровень фамильярной откровенности доверием, и изнутри его системы ценностей я должна гордиться тем, что он мне оказан. Стыдливость (все ее формы) присуща ему не больше, чем дворовому псу. За истекшее время он успел многое мне о себе порассказать. Ты сейчас придешь в ужас, но, право, некоторые из его мошеннических авантюр вызывают у меня искреннее восхищение. Если вспомнить мою полудетскую любовь – мелкого жулика Дубравина, то вполне можно предположить, что такова моя планида – увлекаться мошенниками. Туманов, конечно, гораздо крупнее со всех точек зрения. Его сила – это сила матерого зверя, выжившего наперекор обстоятельствам и победившего во множестве схваток с себе подобными. Его рассказы о людях и нравах жутковаты и обворожительны одновременно. Как писатель, я пребываю в состоянии непрерывного восторга и стараюсь побольше и поточнее запоминать и даже записывать. Последнее, впрочем, приходится делать тайком, потому что Туманову это почему-то не слишком нравится. Вероятно, из природной подозрительности, которой он наделен в огромной мере и которая вполне объяснима историей его жизни.

Михаил великолепно разбирается в торговле и современной промышленности, обладает деловым чутьем на прибыль и, судя по всему, крайне успешен в делах, где изначально можно все просчитать и подвести хотя бы приблизительный баланс. Вместе с тем, в области человеческих чувств он порою проявляет поразительную неразвитость и даже наивность. Так, например, он почти не понимает грани между страхом и уважением. Уважать какого-то человека и страшиться его – для Туманова практически одно и то же. Можешь теперь себе представить, как влияет такое убеждение на его поступки.

Когда однажды я, находясь в нервическом расстройстве чувств, буквально обвинила его в обрушившемся на меня общественном отчуждении (Глупость, конечно, несусветная! Он-то тут причем? Я что, без сознания была? А потом?), он тут же предложил мне отомстить и уничтожить всех, кто был со мной недостаточно почтителен. Накануне Мари Оршанская не только не поздоровалась со мной в концерте, но и буквально за руку оттащила от меня своего второго мужа (Или еще жениха? Право, мне не уследить за нашей динамичной Мари!). Причем этот последний был вовсе не против со мной поболтать и даже, с согласия моего спутника, угостить меня чем-нибудь в буфете (Михаил в это время просто спал в ложе – он всегда спит в театрах – и спросить его представлялось весьма затруднительным). Можно представить себе, как я разозлилась!

А теперь представь себе, как я, с помощью Туманова, начинаю мстить всему свету! Хорошенькая картинка, не так ли? Туманову, между тем, она представляется вполне логичной и даже привлекательной (с точки зрения его собственной, и совершенно мне непонятной! – ненависти к высшему обществу и опять же оплаты счетов). Когда я, успокоившись, попыталась объяснить ему, что отвергающие меня сегодня люди абсолютно правы, несмотря на все чувства, которые я лично сейчас испытываю, и просто инстинктивно заботятся о сохранении некоего статуса кво (а иначе – что? Хаос?), он просто глухо зарычал, как, бывает, рычат крупные собаки, если их дразнить.

Спустя некоторое время, видимо, обдумав ситуацию со всех концов и не в силах примириться с ней, он предложил мне немедленно выйти за него замуж, чтобы заткнуть всем рты. Помня твои рассказы, я поинтересовалась, имеет ли он какие-нибудь отношения с какой-нибудь из церквей. Как ты и предполагала, Михаил сказался некрещеным и неверующим, но выразил немедленную готовность креститься, венчаться и «что там еще понадобится».

– Ты хочешь на мне жениться, чтобы спасти от позора? – уточнила я.

– Нет никакого позора! – проворчал Туманов. – Но так тебе будет сподручнее со своими…

Я честно сообщила ему, что такое замужество отнюдь не восстановит моего общественного положения внутри моего класса.

Того взрыва эмоций, который последовал за этим моим заявлением, я тебе описывать не стану, опасаясь за твою всем известную чувствительность. Отбушевав, Туманов с достаточной долей неуверенности поинтересовался у меня, что я думаю о том, чтобы уехать за океан, в Северо-Американские Штаты. Я была уже достаточно утомлена предыдущими сценами, чтобы щадить его чувства. Поэтому, загибая пальцы, и беззастенчиво пользуясь его же собственными рассказами, монотонно сообщила ему о том, что:

Я очень плохо читаю и почти не говорю по-английски;

Он сам говорит только на языке низших классов, так называемых «кокни»;

Успешных и довольных жизнью фермеров не получится ни из меня, ни из него;

После окончания войны между Северными и Южными штатами, высший класс у них держится еще более замкнуто и отчужденно, чем в России, где есть хоть какая-то стабильность;

Заниматься каким бы то ни было предпринимательством в незнакомой стране и с фактическим незнанием языка просто не рационально. Даже если Туманову и удастся в этом преуспеть, я в этом случае обречена на совершенно кромешное одиночество, потому что вряд ли меня заинтересуют американцы, которые согласятся общаться со мной за деньги Туманова. Этого я могу иметь в достатке и дома.

Сам Туманов уже один раз пытался прижиться в стране «всеобщей свободы и равных возможностей» и отчего-то вернулся обратно в Европу.

После этого разговора Туманов впал в глубокую меланхолию и два дня фактически не показывался мне на глаза, напиваясь каждый вечер до совершенно скотского состояния. Мне действительно было его очень жаль, но что я могу поделать? Уехать с ним за океан? Пойти под венец? И кому от этого станет лучше?

Никогда бы не подумала, что буду скучать о своих учениках, так как никогда не чувствовала в себе в полной мере учительского призвания. Однако – скучаю. И, хоть они по преимуществу и порядочные болваны, все-таки их блестящие глаза и лукавые физиономии, оказывается, давали мне не только хлеб насущный, но и какое-то удовлетворение от ненапрасного течения жизни.

Есть, впрочем, человек, который пребывает в совершенном восторге от случившейся со мной перемены положения. Это моя служанка Ольга. Я взяла ее с собой в город, о чем почасту жалею, но нет сил быть жестокой и отослать назад. Ольга удивительно для ее лет бестолкова, не понимает городских цен и порядков, постоянно собачится с кухаркой и горничной (которые живут в городе уже много лет и, соответственно, презирают «неотесанную» Ольгу) и едва ли не каждый день теряется. К тому же у нее роман с Калиной Касторским (помнишь, тот мужик, который следил за мной). Сама Ольга почему-то называет свои отношения с Калиной «финтифлюшкой». «Понимаете, барышня Софья Павловна, такая у нас с ним финтифлюшка вышла…» Сие наименование бесит меня несказанно, но поделать я ничего не могу, так как Ольга по тупости своей не понимает порой даже прямых указаний. Впрочем, возможно я к ней пристрастна. После Веры, которая, как ты помнишь, сочиняла стихи и изучала латынь, любая служанка покажется дурой. А от Калины я, по крайней мере, могу узнавать о том, что делается в клубе и т. д. (Туманов рассказывает мне только то, что сочтет нужным, а дубоватый Калина слишком прост, чтобы фильтровать сведения в интересах хозяина). Ольга от Туманова в абсолютном и искреннем восторге. Он постоянно дарит ей какие-то мелочи, и оказывает все другие знаки внимания, перед которыми просто не может устоять молодая и глупая служанка. При этом он делает это так сноровисто и как бы даже автоматически (Ольга этого, разумеется, не замечает), что у меня, к примеру, нет никаких сомнений – вся эта метода завоевания безусловного расположения горничной госпожи опробована им не один десяток раз на самых разных объектах.

С этим последним утверждением косвенно связана и моя к тебе, Элен, просьба. Есть тема, которую я не могу обсудить с тобой в письмах. Поэтому я была бы тебе крайне признательна, ежели бы ты отыскала возможность и встретилась со мной в нашей кофейне, лучше в первой половине дня, пока твой Василий на службе, а Туманов отсутствует по делам. У тебя дети и прочие дела, а я – ничем не занята, так что я жду от тебя весточки, когда именно мы сможем с тобой повидаться.

На том прощаюсь с надеждой и остаюсь любящая тебя –

Софи Домогатская

Глава 21

В которой Туманов рассказывает о ковбое Тнапи, а Софи из собственных интересов расспрашивает Элен об интимных подробностях супружеской жизни.

– А теперь расскажи мне о Северо-Американских Штатах, – попросила Софи. – Ты говорил, что был там ковбоем. Какие они?

– Какие? – Туманов почесал нос и задумался. – Можно сказать, что в общем они вполне приятные ребята. Узкие бедра, широкие пояса, шляпа с огромными полями и совсем немного мозгов под ней. Скачут на лошадях, дерутся и кидают лассо не в пример лучше, чем говорят или думают.

– Ты тоже был таким? – с интересом спросила Софи.

– Ну да. Только недолго. В семьдесят первом году в Техасе была жуткая засуха, на следующий год падение рынка говядины… Многие опытные ковбои остались без работы… Некоторые от отчаяния подались в грабители…

– В грабители?!

– Да. Грабили поезда… Ты уверена, что хочешь это знать?

– Ну разумеется! – Софи даже подпрыгнула от возбуждения. Туманов вздохнул.

– Оставшиеся не у дел ковбои сбивались в конную банду под началом предводителя. Им часто становился настоящий преступник, за плечами у которого уже что-то было раньше – решительный и жестокий. Всем были известны места, где состав всегда замедлял ход – подъемы, слабое полотно, все такое… Ковбои окружали состав, разделялись по заранее составленному плану. Двое прыгали в рубку к машинистам и угрозами заставляли остановить поезд. Другие захватывали багажный вагон, вскрывали сейф. Самые выдержанные и опытные шли по вагонам и трясли пассажиров…

– Трясли?

– Угрожали оружием, требовали отдать ценности… Потом все садились на лошадей и вместе с добычей уносились в прерию.

– Какая дикость! Но ведь… люди же не хотели… Им приходилось убивать?

– Нет. Ковбои всегда опасались убийств. Пассажирам практически ничего не угрожало. Конечно, кроме расставания со своими деньгами…

– Туманов! – Софи выглядела рассерженной. – Я не младенец, и мне не нужно рассказывать сладких сказочек про то, что поросенка откармливают для красоты, а волк гонится за пушистым кроликом, чтобы поиграть с ним. Я видела жизнь не только со стороны парадного подъезда и прекрасно понимаю, что при таком расположении вещей в багажном вагоне наверняка находилась вооруженная охрана и… Я, кстати, не до конца поняла… Ты тоже грабил поезда?

– Всего один… или два раза… Мой дружок уговорил меня… И если хочешь знать о багажном вагоне… Он зарезал двоих, а потом, когда все кончилось, я набил ему морду…

– За то, что он убил?

– Нет. Там уж так было… Либо он их, либо они – его. Но он по своей дурацкой привычке снял с них скальпы, и из-за этого знака рейнджеры легко могли нас найти и опознать…

– Какой ужас! Твой друг был индейцем?! – воскликнула Софи.

– Да нет. Он был англичанин, самый чистокровный белый, какого только можно себе вообразить. Но у него была кривая судьба. Я звал его Тнапи…

– Странное имя для англичанина… И скальпы…

– Сначала его звали Тимоти. Когда ему исполнилось семь лет, индейцы напали на ферму, где жила его семья, и убили всех, кроме него. Тимоти взяли в плен. До семнадцати лет он рос среди индейцев. Они и дали ему это имя, Тнапи. На их языке оно означает – барсук. Он был Белый Барсук. Так я звал его. Ему это нравилось. К семнадцати годам он перенял все их обычаи и привычки, стал одним из них, собирался жениться на девушке из племени. НО тут пришли английские солдаты и убили всех индейцев. Мужчин, женщин, детей. Названых родителей и невесту Тимоти – тоже. Тимоти сражался с англичанами, но он был белым, и его не стали убивать, а привезли в город и поместили для «исправления» в семью местного пастора. Пастор постелил ему циновку на конюшне, использовал как раба, бил кнутом и показывал гостям, как диковинку. Как только Тимоти вспомнил английский язык и вновь научился на нем говорить, он сбежал. По указке пастора (он сказал, что Тимоти украл у него серебряный подсвечник) рейнджеры гнали его, как на лисьей охоте… Потом Тимоти стал ковбоем. Он мечтал скопить денег, купить клочок земли и жениться на индейской девушке. Он говорил, что индейские женщины лучше других, потому что очень молчаливые и никогда не суетятся. А еще он говорил так: «Пойми, Майкл, мне нужен настоящий дом, а не место, где я могу повесить свою шляпу»… Потом пришла засуха. Тимоти потерял работу, долго искал ее, потратил почти все свои сбережения… Потом… В общем, ты понимаешь, ему некого и не за что было особенно любить и жалеть…

– Что с ним стало после? – спросила Софи. – Ты знаешь?

– К сожалению, знаю. Он погиб в драке. Был застрелен. Я был тогда с ним, но лежал без памяти и не смог ему помочь… Впрочем, потом я отомстил за его смерть. Тнапи это понравилось бы…

– Лежал без памяти? – переспросила Софи и внимательно, с ног до головы оглядела Туманова.

– Вот здесь, – Туманов усмехнулся и положил руку на поясницу. – Сюда ты в своем исследовании еще не добралась. Пуля прошла навылет, но…

– Завтра вечером, – деловито пообещала Софи.

– Я запомнил, – кивнул Туманов и отвел взгляд.

«– Мне кажется, я знаю, какого рода предложение вы хотите мне сделать, – нерешительно сказала Франсуаза. – Это может осквернить чистоту тех чувств, которые мы испытываем по отношению друг к другу…

Девушка говорила, запинаясь, а когда закончила и взглянула на графа, то увидела, что в его глазах полыхнул недобрый огонь.

– Как вы только могли! – вскричал граф Вильмонт. – Как вы могли даже подумать, что я предложу вам стать моей любовницей! Разве я не говорил вам, что мое чувство к вам – нечто совершенно особенное?! Неужели вы до сих пор не поняли, что я люблю вас так, как не любил ни одну женщину прежде!

Голос его был исполнен гнева. Франсуазу бросило в дрожь, все ее существо охватило какое-то неясное волнение…»

– Господи, какая чушь! – гневно пробормотала Софи и отшвырнула роман. Он упал на кровать распяленными страницами вверх, и остался лежать, как вытянутая к толпе ладонь площадного арлекина.

Софи села на кровати, обхватив колени и долго, до рези в глазах разглядывала узоры на обоях. В конце концов они превратились в диковинных зверей и начали шевелиться, причудливо переплетая лапы, хвосты и щупальца.

Туманов вошел в комнату не переодеваясь, прямо с мороза, только скинув шубу. Его сапоги гулко стучали по паркету, в бороде и на волосах блестели капельки воды. Ольга с глупой приязненной улыбкой маячила за плечом хозяина.

Софи встала навстречу, и, сразу же, как всегда, наступило то неопределенное, тягостное мгновение, во время которого оба не знали, что делать и что говорить. Как будто вся странность их отношений каждый раз наново вставала перед ними.

«Наверняка Элен знает, как встречать своего мужа Васечку, – мимолетно подумала Софи. – Но Михаил мне не муж. И проститутка Лаура знает, что говорить зашедшему к ней клиенту. Но я – не Лаура. Кто ж я?»

Софи решительно шагнула вперед, и Михаил, тоже с какой-то отчаянной решимостью, сгреб ее в объятия. Она подняла лицо, желая что-то спросить, но Туманов помотал головой и толстым пальцем ткнул себе в шею.

– Сюда! Посопи вот сюда! Пожалуйста. Я уж привык, что так…

Софи послушно уткнулась носом ему в шею и подумала о том, что Михаил, по всей видимости, испытывает то же, что и она, и пытается для облегчения положения создать их собственные, общие для двоих ритуалы.

«В принципе, он, наверное, прав,» – мысль пришла холодной и липкой, как растаявшее мороженое.

– Что ты делал сегодня?

– С утра был у Догилева на суконной фабрике, – вспоминая, начал рассказывать Михаил. – Смотрел там новую чесальную машину. Мне в ней чегой-то сразу не понравилось, а после уж подсчитал все и окончательно решил: у себя ставить не стану. По старинке труда больше, но и выгоды поболе. Потом обедал с подрядчиками в немецком ресторанчике на Курляндской. Ресторанчик там так себе, да и кухня…

– Чего ж домой не приехал поесть? Ты не обещался, но мы на всякий случай ждали…

– Дак дела же у меня с ними, Софья, – виновато нахмурился Туманов. – С подрядчиками-то… Заодно за обедом и обсудили. А к нам считай от Нарвской части ехать, это сколько ж времени псу под хвост…

– Псу под хвост… – эхом откликнулась Софи. – Конечно, конечно…

– Тем паче, что после у меня в Коломенской части дело было… Агенты предупреждают, что рабочие опять беспорядки готовят…

– В Университете, Гриша говорил, тоже…

– Вот, вот, студенты-то всю воду и мутят… А я ж должен заране соломки подстелить, чтоб, если что, производство не встало…

– Если будет стачка, ты наймешь этих… как Оля говорила… штрейкбрехеров?

– Я найму того, кто будет работать! – мигом завелся Туманов. – А не глотки попусту драть.

Кухарка подала ужин или поздний обед. Как и любил Туманов, после супа было много жирного мяса. Глядя на Софи, он старался резать жаркое ножом, не вытирать пальцы хлебом и берег льняную накрахмаленную скатерть, хотя видно было, что у себя дома он с удовольствием отложил бы в сторону все приборы и ел руками. Софи каждый раз очень хотелось разрешить ему, но отчего-то она этого не делала. «Неужели все еще на что-то надеюсь?»

– Разумеется, ты поступишь так, как сочтешь нужным. Но, может быть, какие-то требования рабочих возможно удовлетворить?

– Конечно, я с этим не спорю. Но только не под их нажимом. Ты понимаешь разницу? Правительство и Кабинет, на мой взгляд (да и большинство средних промышленников тоже так думает), ведут себя из возможности глупо: они просто делают вид, что ничего не происходит. Например, запрещают печатать в газетах сообщения о стачках. Что они от этого – куда-то деваются, что ли? Да только в прошлом году и только в Петербурге их было больше 150. Едва-едва поутихли эти сумасшедшие с бомбами… И надо же, в самом деле, как-то это понять, то, что происходит…

– Об этом тебе лучше поговорить с Олей Камышевой. Помнишь ее? Ей уже давно все понятно. Она и тебе охотно объяснит…

– Я вообще-то говорю с тобой… Что ж ты поделывала сегодня?

– В сущности, ничего. Ни-че-го. Разве что в окно смотрела?

– Я видел у тебя в комнате на полу книжка валяется. Читала?

– Бред!.. Но вот, то, что я тебе говорила, в «Северном вестнике». Антона Чехова «Скучная история». Ты прочел?

– Нет еще, не до конца, – виновато потупился Туманов. – Ты мне это… вслух прочти…

– Михаил, ну нельзя ж так, в самом деле! Это невозможно читать вслух, это нужно глазами видеть. Отрываясь от строчек, заглядывая в себя, это такая тихая, внутренняя, совершенно не публичная печаль… Как после этого кто-то… ну вот вроде меня… или вон того, – презрительный жест в сторону спальни. – Как можно садиться бумагу пачкать…

– Не то ты говоришь! – решительно выступил Михаил и залпом выпил вино из небольшого хрустального бокала. Софи поморщилась. – Эта скучная история… Может это, конечно, все очень… но только… такой уровень исповедальности представляется мне слегка неприличным. И даже предсмертное состояние героя его не оправдывает…

Софи едва не подавилась косточкой. Потом расхохоталась.

– Михаил! Немедленно признавайся! Это не твоя фраза. Ты не можешь сам так говорить. «Исповедальность»! Ха-ха!

– Ну и да, ну и что, – обиженно пробубнил Туманов. – Это Нелетяга сказал. Но я с ним, между прочим, совершенно согласен. Занудь, если хочешь, страшенная… И название правильное, то есть этот Чехов сам понимает…

– Михаил! Прекрати сейчас! Это замечательное, действительно исповедальное, если хочешь, произведение, но в самом хорошем смысле! А ты ничего в этом не понимаешь, но говоришь совершенно как этот Буренин из «Нового времени». Знаешь, как он «Скучную историю» назвал? «Беллетристически-патологический этюд»! Сам он беллетристически-патологический дурак!

Отстаивая полюбившееся ей произведение Чехова (по правде говоря, Михаил с трудом прочел из него страниц пять), Софи раскраснелась, взгляд ее наполнился боевым азартом, локон выбился из прически, и она яростно накручивала его на палец. Туманов смотрел на нее с откровенным удовольствием.

– Кстати, мы говорили об Оле Камышевой, – Туманов решил воспользоваться моментом и усилить веселое настроение подруги. – Отлично ее помню. Мы вместе боролись за народное дело.

– Ты боролся за народное дело?!! Вместе с Олей?! Каким же это образом? Выдавал прокламации вместе с заработком на своих фабриках? Разрешил агитацию среди шляпниц?

– Нет, я давал деньги на революцию! – гордо заявил Туманов.

– Зачем? Ты ведь ничего не делаешь просто так.

– Разумеется. Я купил у Оли Камышевой встречу с тобой.

– Как купил? – изумилась Софи. – Почему?

– За деньги, разумеется. Как же еще? Она тебе не рассказала? Постеснялась, наверное… Когда ты осенью сделала мне отлуп, я очень маялся, и не знал, как бы к тебе еще подкатиться. А тут как раз такая оказия: ко мне явилась эта Оля просить деньги на революцию…

– Оля? К тебе? Но почему?!

– Думаю, что по твоей же наводке. Вспомни-ка, что ты ей обо мне рассказывала. Небось: богат, не знатен, сам из народа, в детстве голодал. Что-нибудь в этом духе. Ну вот. И мы с ней заключили такую сделку: она приводит тебя ко мне, а я ей даю деньги на ее борьбу за счастье народа…

– Туманов! – торжественно заявила Софи. – Ты – циничный, прожженный делец. В твоей душе нет ничего святого. Тебе это говорили?

– Разумеется. Сто раз. От тебя я ждал чего-нибудь посвежее.

– Да что ж свежего? Вот и у Чехова, о котором ты так и не удосужился, сказано: «нельзя прожить без того, что называется общей идеей или богом живого человека». Как это отменить?

– А где ж оно? – с любопытством спросил Туманов. – Где ж его взять?

– Нельзя ли прикупить по сходной цене? – горько сыронизировала Софи.

– Да я б и прикупил… – раздумчиво сказал Туманов. – И про Олю сказать… Отчего бы тебе ее не навестить, коли все одно дома сидишь? У них там молодежи много, студенты… Тебе, глядишь, повеселее будет… И Оля, небось, нос от нас воротить не станет. Про меня еще на мзду будет надеяться, а ты – что ж? – она и сама с семьей, как я понял, порвала…

– Есть разница, Туманов, есть разница, – сказала Софи и глаза ее опасно блеснули. – Уйти из семьи и посвятить свою жизнь борьбе за народное дело, или бросить учительство в земстве и сделаться содержанкой богатого дельца, хозяина игорного дома…

– Вот так, значит, ты это понимаешь… – медленно сказал Туманов.

– А ты – как же? – с вызовом спросила Софи, видимо вызывая наружу его гнев.

В какой-то момент буря казалась неизбежной, однако Туманов переборол себя, встал из-за стола и, ничего более не сказав, вышел из столовой.

Софи вернулась к себе. Подняла валяющуюся на полу книжку, раскрыла, уставилась в пляшущие перед глазами строки.

«Он наклонил голову, ища ее губы. В первый момент его губы едва касались ее губ, потом он прижался к ним сильнее, и Франсуаза испытала новое и невероятное сильное ощущение, сравнимое только с электрическим разрядом. Все ее существо охватил неизъяснимый чувственный восторг. Она никогда не могла себе даже представить такого. Казалось, это ощущение приходит вместе с лунными лучами и одновременно оно разливалось пламенем по всему телу. Все ее мысли и чувства слились в одном ощущении принадлежности ему. Более никого не существовало в этом мире. Они были одни под ясным небом, в царстве божественной красоты и невыразимого совершенства…»

До кофейни, расположившейся в Московской части, на углу Колокольной улицы и Поварского переулка, Софи добиралась сначала на конке, а потом – пешком. Экипажем, который Туманов предоставил в ее распоряжение, она пользоваться не стала, резонно полагая, что кучер одновременно является хозяйским осведомителем. Туманов, как ей было прекрасно известно, не доверял никому. Отчего он должен был делать исключение для Софи?

Склоненное над чашкой лицо Элен было прикрыто вуалькой, но Софи разглядела его сквозь большое окно кофейни, витрина которого была украшена кукольной сценкой домашнего чаепития. До назначенного срока оставалось еще не меньше пяти минут, но Элен всегда отличалась неженской пунктуальностью. Экипажа Головниных нигде не было видно и Софи поняла, что Элен также, как и она сама, заметает следы. «Но по другой причине!» – напомнила она себе. Напротив Элен, неловко выпрямившись и оглядываясь по сторонам, сидела невысокая, худая девушка, которую Софи не сумела сразу признать.

– Софи! Голубка! Как я рада! – бойко воскликнула Элен, встала навстречу подруге, подняла вуальку и поцелуйно клюнула Софи в щеку.

– Здравствуй, Элен! Здравствуйте, Кэти! – ровно сказала Софи.

Вот новость! Элен не решилась прийти на встречу одна! Она приволокла с собой эту Кэти с косым глазом, которая вечно вскрикивает, вздрагивает, пожимается и от снедающей ее неловкости лезет туда, куда лезть не следует. Однако, Элен предпочла иметь даже такую спутницу (Другие, по всей видимости, просто не согласились бы!)… Ей неудобно оставаться наедине с давней подругой, после того, как подруга уронила себя в глазах обожаемого Элен «приличного» общества? Ну что ж! Софи не собирается отказываться от своих планов и теперь уж непременно позаботится о том, чтобы Элен стало еще более неудобно.

Подбежавшему официанту Софи заказала кофе и эклеры со сливочным кремом и невозмутимо принялась за еду. Над столом повисло молчание, которое решительно, но как всегда максимально неуместно, нарушила Кэти.

– Софья Павловна! Софи! Я хочу, чтоб вы знали… Мне безразлично…Я ничуть… ну, я хочу сказать, разделяю… то есть, не разделяю, конечно… Простите! И – да! Разделяю совершенно…

– Вы, Кэти, тоже живете с кем-то вне брака? – спокойно уточнила Софи. – Надо же. А я и не слыхала…

– Нет! Нет! – Кэти сначала побледнела, а потом мучительно покраснела. От волнения оба ее глаза выправились и, таращась, в упор глядели на Софи. – Я хотела сказать, что я лично выше всех этих предрассудков, и вы всегда можете рассчитывать… В моем лице… Хотя вам, конечно, ни к чему…

– Благодарю вас, я поняла, – кивнула Софи. – Вы – выше. На этом и покончим, если вы позволите.

Слушать Кэти было тягостно для всех присутствующих. Элен мешала давно растворившийся сахар изящной ложечкой, и она вполне слышно позвякивала об стенки чашки, выдавая смятение молодой женщины. В нормальном состоянии души и тела Элен никогда не позволила бы себе такой распущенности. Фи! Звенеть ложкой! Софи усмехнулась.

– Элен! Я не хочу понимать, зачем ты притащила сюда Кэти. Я пригласила тебя для приватного разговора…

– Я могу уйти! Сейчас! – взвизгнула Кэти, вскакивая и проливая кофей на белую скатерть.

– Сядьте, милочка, и не привлекайте к себе внимания! – успокаивающе и вместе с тем жестко сказала Софи. – Не надо сцен! Вашей вины в сложившейся ситуации нет ни на йоту, ибо любопытство, как известно, не порок. Особенно для юной девицы. Но все это, в конце концов, ваше дело. Я намерена получить от тебя кое-какие сведения, Элен. И получу их… – Софи сделала перерыв, ожидая, пока официант сменит скатерть.

Все это время Кэти угрюмо разглядывала выложенный плиткой пол, Элен пыталась открутить кружевную розетку от шали, а сама Софи ловко доедала на весу нежный эклер, намереваясь сразу же заказать еще.

– О чем же ты хотела поговорить, Софи? – слегка дрожащим, но в общем спокойным голосом осведомилась Элен. – Я полностью к твоим услугам. От Кэти у меня секретов нет…

– Прекрасно! – с насквозь фальшивым воодушевлением воскликнула Софи и, хищно улыбнувшись обеим собеседницам, облизнула испачканный кремом палец.

Элен вздрогнула. Манеры Софи всегда были далеки от идеальных, но все же подобный жест в ее исполнении нельзя было истолковать иначе, кроме как вызов. Элен от всей души ненавидела вызовы и все, что с ними связано. Согласно ее представлениям, нормальная жизнь должна была течь плавно, не слишком отклоняясь от средней линии. Все прочее было так неприлично, неловко и… Да что там лукавить! Отклонений она просто боялась…

– Дело обстоит следующим образом, – серьезно и деловито продолжала между тем Софи. – Я, как вы обе знаете, живу сейчас с Тумановым в одной квартире. Фактически мы муж и жена, хотя ни о каких обрядах не может быть и речи…

– Но почему, Софи, почему?! – ломая руки, воскликнула Элен. Видно было, что этот вопрос давно уже висел у нее на языке. – Конечно, он очень сложный человек и не пара тебе, но раз уж так все случилось…

– Раз уж так случилось, почему бы вам не пробежаться вокруг алтаря? – язвительно переспросила Софи. – Так? Но зачем? Ты можешь объяснить?

– Разумеется, могу, – Элен отчетливо приободрилась. – Если вы поженитесь, то станете настоящей семьей, будете любить и уважать друг друга как супруги, сможете занять соответствующее место в обществе…

– Какое место, Элен?! Что ты несешь?! – Софи говорила почти шепотом, но всем троим казалось, что она кричит. – Где место Туманова в этом, так называемом, обществе?! Где – мое?! Им плевать на меня, а мне – на них! Скажи: что изменится для нас, если какой-то поп пробормочет над нами слова клятвы, в святость которой мы оба не верим?

– Но ведь так тоже невозможно, Софи… – расстроено пробормотала Элен. – Вы любите друг друга, хотите быть вместе…

– Вот это и есть тот вопрос, о котором мы станем говорить, – как-то разом успокаиваясь, сказала Софи. – Слов любви мы с Михаилом не произносили и вряд ли когда-нибудь произнесем, учитывая историю наших отношений, но… есть определенные вещи, которые существуют вне всяких светских условностей, и я… я оказалась к этому совершенно не готовой… Ты, Элен, замужняя женщина, и одновременно самая близкая моя подруга. Поэтому я пришла за советом к тебе. Когда-то ты придерживалась достаточно передовых взглядов, чтобы понять мой вопрос и без излишних сантиментов честно мне ответить. Мне кажется, что Михаил… что он недоволен мною, как женщиной… я имею в виду, в постели… Пожалуйста, расскажи мне, в чем может заключаться причина, и что я, со своей стороны, могу сделать, чтобы устранить это недоразумение…

Кэти невразумительно хрюкнула. Софи скорчила недовольную гримасу, перевела на нее взгляд и увидела, что оба глаза несчастной девушки смотрят точно на кончик ее собственного носа.

«Господи, ну надо же так!» – с состраданием прошептала она, и взглянула на Элен.

Элен Головнина выглядела совершенно обескураженной. Софи не была склонна торопить ее. Она вполне понимала, что ответ на подобный вопрос отнюдь не находится в актуальном соображении Элен, и готова была предоставить ей время на раздумья и подбор формулировок. По счастью, Кэти тоже молчала.

– Софи, – Элен наконец осмелилась заговорить. – А откуда ты знаешь, что он… что он недоволен? Он говорил тебе?

– Разумеется, нет! Но это же всегда можно понять, догадаться. Разве я не права?

– Наверное, да… – Элен с сомнением покачала головой, а Софи впервые после возникновения своего замысла с тревогой подумала о том, что Элен, несмотря на всю свою супружескую жизнь, может попросту не знать ответа.

– Ну ладно, – решительно сказала Софи. – У вас ведь с Василием все хорошо, да? Тогда просто расскажи мне, как это у вас устроено, а я постараюсь понять… сообразить… сделать какие-то выводы… Ты ведь сама говорила, что от Кэти у тебя нет секретов, – язвительно добавила она, уловив панический взгляд подруги.

– Рассказать? Здесь?! – Элен снова принялась мешать ложкой в практически пустой чашке.

– Ну, если есть какое-то более подходящее место, назови его, и мы немедленно туда отправимся, – невозмутимо предложила Софи.

– Я не знаю…

– Элен, прошу тебя, – Софи сознательно добавила в свой низковатый и резкий, «учительский» голос мягкости и задушевности. – Ты же понимаешь, что мне тоже нелегко говорить… И у меня нет родного человека, женщины, с которой я могла бы посоветоваться. Маман и Аннет никогда меня не любили, а теперь и вовсе…

– Я понимаю! – как и ожидала Софи, Элен разом поймалась на нехитрую уловку и преисполнилась готовности к любым жертвам. Но, увы, она явно не представляла себе, каким именно образом ей следует приступить к потребному виду самопожертвования…

– Ну вот, вы вечером остаетесь с Василием одни и… – лирическим тоном подбодрила подругу Софи.

Невеликая Кэти сделалась еще меньше и сползла на стуле, выказывая очевидную готовность спрятаться под столом.

Меж тем природная упорядоченность Элен взяла верх над ее же чувствительностью.

– Мы переодеваемся в ночное, – глядя в чашку, монотонно начала она. – Я у себя в будуаре, а Вася – у себя. Маняша причесывает мои волосы, заплетает в косы и помогает совершить туалет. Что делает в это время Вася, я, право, не знаю…

– Погоди, погоди! – прервала подругу Софи. – Ты хочешь сказать, что вы всегда ложитесь в постель одетыми? Ну, я имею в виду в сорочках, рубашках, колпаках… в чем там еще?

– Конечно, – Элен кивнула, не поднимая глаз. – Иногда, в холодные ночи я надеваю чепец, – методично добавила она. – Но я должна сказать тебе… Прости, я не знаю, что именно для тебя важно…

– Все! Говори! – быстро сказала Софи.

– Мы не всегда… не всегда спим с Васей одной постели. Я привыкла рано ложиться спать, а он иногда задерживается у друзей или в клубе… Тогда он ночует в кабинете на диване или… есть еще одна комната, наверху, она была его до женитьбы и осталась… Там он хранит какие-то памятные ему вещи, книги, макеты, которые он мастерил в детстве… впрочем, я точно не знаю, ведь я, кажется, ни разу туда не заходила с тех пор, как свекровь вместе с дворецким показывали мне особняк после нашей с Васечкой помолвки…

«Ну и дура! – не то возмутилась, не то восхитилась Софи. – Порядочная дура, что и говорить! С ней бы сам Синяя Борода прожил счастливо тридцать три года и скончался от старости! Да я бы эту комнату в первый же свободный момент изучила вдоль и поперек. Если где-то и можно отыскать какие-то Васечкины тайны, то уж непременно там! А она…»

– И когда я носила Петечку и особенно Ванечку, доктор тоже рекомендовал… – продолжала Элен. – Я, ты знаешь, вполне здорова, и оба раза ходила хорошо, без всяких нарушений со стороны самочувствия. Мне было неловко отказывать ему, но Васечка всегда слушал рекомендации врачей и говорил, что ради своих инстинктов он не вправе рисковать моим здоровьем и жизнью ребенка. Он, ты же знаешь, так добр ко мне и к детям… В общем, я хочу сказать, что мы не всегда… Да если сказать по чести, так и довольно редко теперь…

– Но все же, Элен! – бесцеремонно прервала Софи. – Как? Как редко? И как было вначале?

– О! Вначале… – Элен мечтательно улыбнулась. – Мы проводили наш медовый месяц в Венеции. Так делали и моя мама, и моя бабушка, и ее мама. Традиция… Это было прекрасно. Я и сейчас помню каждое мгновение… Зеленую воду, гондолы, в которых надо было почти лежать на бархатных подушках, эхо серенад… Тогда… Тогда мы ложились вместе каждый день…

– И тоже в рубашках? – деловито уточнила Софи. Кэти опять хрюкнула, и ее косой глаз моргнул где-то на уровне скатерти.

– Разумеется. А как же иначе? Я помню, что у меня в приданом была замечательная сорочка, отделанная вологодским кружевом. Мне она очень нравилась, но в Венеции Васечка купил мне другую… Поверь, вологодские кружева не шли ни в какое сравнение с венецианскими…

– Отличные кружева! А как же теперь? – Софи безжалостно продвигалась к своей цели и не давала Элен увлечься воспоминаниями.

– Теперь… Мне трудно сказать точно… Ты же понимаешь, я не веду календарь… Может быть, раз в неделю? Или в две?

– Ага! – Софи облизнулась, прикончив последний эклер. – Ну и как это бывает? Прости, пожалуйста, Элен, но мне действительно надо знать…

Элен закусила нижнюю губу, прикрыла глаза и несколько мгновений молчала, изготавливаясь к последней жертве.

– Васечка всегда спрашивает моего согласия. Потом обнимает меня, ложится…

– Куда ложится? – спросила Софи.

Любому стороннему наблюдателю показалось бы, что Элен немедля упадет в обморок, но Софи лучше других знала границы выносливости своей подруги. «Пока долг не выполнен, Элен Головнина остается в строю!» – напомнила она себе, старясь не поддаться неуместной сейчас жалости.

– Сверху. На меня… Потом он целует меня, благодарит…

– Погоди! И что ж делаешь ты? Элен! Очнись! Это же для меня самое важное!

– Я? – Элен казалась растерянной и вроде бы передумала падать в обморок. – Я тоже целую его…

– Куда целуешь? – уточнила Софи, но по реакции подруги увидела, что этот вопрос, по всей видимости, был все-таки уже излишним. – Ладно, ладно… Но что-то же еще ты делаешь? Пока он… ну, ты понимаешь?

Элен еще немного поколебалась, выравнивая дыхание, а потом взглянула Софи прямо в лицо и ответила с врожденным достоинством:

– Я принимаю его любовь. С благодарностью и уважением. Он мой муж и отец моих детей.

Софи тяжело вздохнула. Она уже все поняла. Элен, замужняя дама и мать двоих детей, ничего не могла рассказать ей по интересующему ее вопросу. Может быть, имело бы смысл поговорить на эту тему с Васечкой, но это казалось решительно невозможным…

– А почему бы вам, Софи, не спросить об этом самого… самого Михаила Михайловича Туманова? – внезапно воспряла Кэти. Софи уже успела позабыть о ее присутствии и вздрогнула от неожиданности, как если бы с ней заговорил стул или серебряная подставка для салфеток. Между тем вопрос вовсе не показался ей глупым.

– Видите ли, Кэти, это не так просто сделать, – вежливо ответила она. – Мне будет крайне трудно сформулировать вопрос, так как он сам никогда не поднимал эту тему. К тому же мне, как я полагаю, следует учитывать его личную историю… Судя по тому, что он о себе рассказывает…

– О! Вам удалось узнать что-то о его действительном происхождении?! – с любопытством воскликнула Кэти, ободренная сдержанной откровенностью Софи. – Ведь до сих пор никто ничего о нем не знает!

– Даже если бы он и рассказал мне, – немедленно осадила ее Софи. – Я бы сохранила его тайну, скрыв от досужих собеседников все, что он сам считает нужным скрывать. Но увы! На данный момент я знаю множество частных эпизодов из его детства и молодости, но само его происхождение, родители и место, где он рос, остаются для меня также неизвестными, как и для всех прочих.

– Говорят, у него была чертовски увлекательная жизнь! – темпераментно воскликнула Кэти и в подтверждение своих слов стукнула кулачком по столу.

– Пожалуй, я не могла бы с вами согласиться, – медленно сказала Софи.

Элен предупредительно кашлянула, но Кэти, устав бояться и стесняться своей неуместности, явно перешла в «буйную» фазу, когда единственным способом обращения с миром оставалось для нее умножение неловкостей.

– Но что же! – излишне громко заявила она. – Если он такой зрелый и опытный мужчина, как о нем говорят, он мог бы и сам… Мог бы научить вас… дать вам понять…

– Кэти! – потрясенно прошептала Элен. – Не забывайте, что вы – девица! Вам невместно…

«А кто, собственно, приволок эту девицу сюда в виде живого щита от «падшей» подружки? – мстительно подумала Софи. – Вот и страдай теперь!»

Ее план провалился и теперь ей хотелось хоть на ком выместить свою неудачу и испытанную ею во время разговора неловкость. То, что неловкость по ее милости испытали и другие, волновало ее крайне мало.

– Видите ли, Кэти, – Софи доверительно дотронулась до тонкой птичьей лапки девушки. – Мне кажется, что Михаил как раз и пытается это сделать. То, о чем вы только что говорили… Но наш жизненный и прочий опыт настолько различен, что я просто не в состоянии воспринять его уроков. Именно поэтому мне и хотелось отыскать некое промежуточное звено…

– Но как же он учит вас? – с уморительно деловым видом спросила Кэти. – Что ж он делает?

Казалось, она готова была немедленно растолковать Софи все, что оставалось той непонятным. Софи сумела удержаться от улыбки и отвечала Кэти с той же, отраженной деловитостью.

– Понимаете, Кэти, он не позволяет мне пользоваться ночной рубашкой… И чепцом, – как бы поколебавшись, добавила Софи, искоса взглянув на Элен. По мимическому оформлению ее реплик можно было предположить, что именно отсутствие чепца является верхом неприличия. – И вот еще. Он покупает на рынке клубнику в корзиночках, рассыпает ее по полу и заставляет меня ходить по ней босиком… –

Карие глаза Элен помутнели и закатились (она тоже хорошо знала свою подругу и приблизительно догадывалась о возможном продолжении), а Кэти, напротив, взирала на Софи с жадным любопытством и быстро-быстро трогала язычком хорошо прочерченную верхнюю губку. Глаза ее от возбуждения выправились и блестели. «Вообще-то у нее есть шанс, – с удовольствием наблюдая преображение откровенной дурнушки в довольно миленькую миниатюрную девушку, подумала Софи. – Если, конечно, кто-то догадается, как с ней обращаться…»

– А потом? – замирая, спросила Кэти.

– Потом он облизывает мне пятки, – невозмутимо сообщила Софи.

– А вы?

(Элен тихонько застонала, но Кэти не обратила на нее никакого внимания).

– Я? Каждый день тру пятки пемзой. Что ж мне еще остается? Неудобно, если будут шершавыми… А вот еще…

– Кэти! Нам пора! – Элен решительно поднялась и достала кошелек, чтобы расплатиться по счету. – Софи, голубка, прости, мы очень рады были с тобой поболтать, но я действительно недопустимо задержалась. Дети вернутся с прогулки, и Васечка, я вспомнила, говорил… Мы можем подвезти тебя…

– Разумеется, разумеется, Элен, – устало согласилась Софи. Ее запал прошел, и сменился нешуточной усталостью. – Я посижу еще немного и доберусь сама… Спасибо…

– До свидания, дорогая… Мне жаль, если я не сумела тебе помочь…

– Ерунда. Кое в чем ты мне помогла.

– Всего доброго…

– Чмок-чмок…

– Передавай привет Михаилу Михайловичу.

– Непременно.

– До свидания. Простите, если… Я приглашаю вас к себе. Вместе с Михаилом Михайловичем. Вы не придете, конечно, – что вам? – но я хочу, чтоб вы знали…

– Пустое. Всего доброго.

– Чмок-чмок…

Потом Софи видела через окно, как они остановили извозчика, как Кэти споткнулась об подножку и едва не упала, запутавшись в юбке, а Элен уселась, расправляя складки, с той зрелой грациозностью, которую она обрела после вторых родов. Отчего-то Софи вспомнился англичанин Тимоти-Тнапи и его нелепая жизнь. «Я хочу, чтобы у меня был дом, а не место, где я могу повесить свою шляпу». Как бы там ни было, но у Элен такой дом есть. «А чего хочу я сама? – спросила себя Софи. – И чего хочет Туманов?»

Глава 22

В которой Туманов жалуется Иосифу на жизнь, читатель знакомится с Густавом Карловичем Кусмаулем, а баронесса Шталь проявляет непонятный интерес к давним событиям

– Отчего ты живешь здесь? – спросил Туманов у Нелетяги, входя в комнату и с явным неудовольствием обозревая обстановку дешевых меблирашек.

В треснутом умывальнике стоял мыльный стаканчик для бритья. Занавески казались выцветшими и замаслившимися одновременно. С оторвавшегося и отставшего от стены кусочка обоев на невидимой нити медленно спускался молодой паучок.

– К письму, – сказал Иосиф, проследив направление Тумановского взгляда.

– Чего? – не понял Туманов.

– Примета такая. Паучок – к письму.

– А… Но отчего из Дома ушел? Иннокентий заел?

– Да не, – лениво процедил Нелетяга и снова закинул на спинку кровати длинные ноги. – Что мне там без тебя делать? С Иннокентием собачиться? Заполнять досуг шляпниц? Не хочу. Мудрец не носит оков удобств и привязанностей. Хочу быть свободным…

– Да подавись ты своей гребанной свободой! – с досадой воскликнул Туманов. – Мог бы хоть адрес оставить…

– А что, ты по мне скучал? Волновался? – Иосиф живо приподнял черноволосую голову и лукаво улыбнулся.

Туманов выругался и уселся верхом на ветхий, жалобно вскрикнувший под ним стул.

– Ладно, мой герцог, не кипешись, – примирительно сказал Нелетяга. – Раз уж все равно отыскал меня, расскажи лучше, как поживаешь, все такое… Извини, угостить тебя нечем…

– Не надо мне твое угощение…

– Как поживает твоя девушка-учительница? Ты счастлив?

– Издеваешься надо мной?

– Отнюдь. Спрашиваю абсолютно серьезно. Ты же знаешь, что все, до тебя касающееся, волнует меня. Мне (увы!) пока еще не удалось стать настоящим мудрецом и освободиться совершенно ото всех привязанностей. Но я упорно работаю в этом направлении…

– Я про другое говорить пришел, но раз уж ты сам спросил… Неладно мне… И с Софьей неладно…

– Отчего? Надоела, как и прочие, а кинуть нельзя? Я тебя предупреждал…

– Чепуха!.. А впрочем… не знаю. Ей то ли скучно со мной, то ли маетно… Я думал, она от забот освободится, станет деньги тратить, наряжаться, развлекать себя, да и меня заодно. Как другие-то делают… Спервоначалу-то так и казалось, она все по магазинам да рынкам бегала, покупала всякое, квартиру обустраивала, а потом… Надоело ей, что ли? Пиши, говорю, свои книжки, или как… Она соглашается: «да, да!», но я ж вижу – не идет у нее, как лежал чистый лист, так и лежит, тот же самый… Занять ей себя нечем, это я понять могу, но ведь другие-то женщины – погляди – так же живут, и ничего, обходятся как-то…

– Так тебе-то, мой герцог, другие не нужны были! – укорил приятеля Иосиф. – Тебе эту подавай. Вот и получил. И не в том вовсе дело, что ей занятий не найти. Такая деятельная и умная барышня уж небось отыскала бы чего-нибудь. Хуже другое. Она с тобой себя потеряла…

– Как это? Отчего?

– Ну гляди. Кто она была? Учительница от земства. Из дворян. Девица. Бедная, но гордая. Никому не кланялась, жила из своих средств. Писательница к тому же, по общему мнению, подающая надежды. Сомнительная невеста какого-то малахольного поэта, однако равного ей по происхождению и воспитанию, одних с ней интересов. Она сама все это знала, и остальные ее так же видели. Жизнь не то, чтобы очень легка, однако понятна и в каком-то смысле целостна. А теперь? Прикинь-ка… То-то и оно, мой герцог…

– «Я – частица волны, которая все сметет. А вы – кто?»

– О чем ты?

– Рабочий на моей фабрике меня спросил.

– Хорошо спросил. Из нигилистов, что ль? Или из этих, новых?

– Не знаю, я с ним беседы не беседовал.

– А что ж?

– Уволил его.

– Правильно. Только вопрос-то все равно в тебе, мой герцог.

– Сам знаю. Но что ж сделать? Я дал ей, что мог отдать. И все остальное отдал бы, если б пришлось. Но по-твоему получается – все отнял. Как понять? И можно ль поправить?

– Поправить в смысле вернуть назад – нельзя. А как-то иначе… Тут я сам знаток невеликий… А о чем еще говорить-то хотел?

– Как там расследование наше? Понимаю, что если б узнал что наверняка, сам бы ко мне пришел, но все ж…

– А вот тут, мой герцог, один неожиданный поворот наметился. Связанный как раз таки с немцем Кусмаулем, который у тебя под самым большим подозрением. Обнадеживать пока не стану, но, коли хочешь, чтоб я здесь анализ провел, должен тебя спросить…

– Спрашивай.

– Ты про своих кровных родителей чего-нибудь наверняка знаешь?… То есть я, конечно, слыхал все сплетни и эти апокрифические истории про помойку, в которой ты якобы родился, но это совершенно не то, что меня интересует…

– Это не апокрифические истории, это – правда, – глухо сказал Туманов.

– Брось эту бодягу, мой герцог! Человеческий детеныш – не мышь и не гусеница. Чтоб ему хоть как вырасти, его должны довольно долго кормить и всячески обихаживать. Подбросить тебя могли хоть на колокольню, но рос-то ты где? В воспитательном доме? Там почти всегда есть какие-то слухи о действительной родне, о происхождении… Ты что-то подобное слыхал?

Туманов подумал и отрицательно покачал головой. Потом взглянул на Иосифа и с трудом выговорил:

– Вроде бы… Может быть, мой отец был извозчиком. Если это так, то он тогда же и умер…

– Отлично! Отлично! – с воодушевлением воскликнул Иосиф. – А как его звали, тебе известно? Хоть что-то – имя, фамилия, прозвище?

– Я не знаю.

– Ну ладно. А мать?

– Ничего… Я думаю, она была обычной уличной…

– Да? Вот это нам уже совершенно не подходит. Ты уверен? Насчет матери?

– Да ни в чем я не уверен!!! – заорал Туманов.

– Успокойся, мой герцог, прошу тебя. Я вовсе не собирался тебя расстраивать…

– Почему ты зовешь меня герцогом? Я уж вроде привык, но все равно – порой раздражает… Зачем?

– Да вот по тому самому! В пику тебе! Ты снаружи окружил свое происхождение тайной, а внутри как с писанной торбой носишься с этой дурацкой историей про помойку, на которой тебя когда-то нашли… Нельзя сорок лет обижаться на несправедливость судьбы. Это глупо, в конце концов, особенно если поглядеть на то, чего ты достиг…

– Да уж достиг! – вздохнул Туманов. – В кои-то веки хотел сделать человека счастливым, а в результате отнял у него все и ничего не дал взамен…

– Послушай, но хоть в постели-то она хороша? Ты доволен? – с интимной участливостью спросил Иосиф, на всякий случай отодвигаясь на расстояние, превышающее длину руки Туманова.

– А-а-а! – простонал Туманов и махнул рукой.

– Что ж так?

– Ты романы читал? Веришь в эти сказки про страстных и порядочных девственниц? И про мужиков, которые сначала со всеми бабами в королевстве перетрутся, а потом встретят чистую, невинную, сходят с ней под венец, свалятся на свежую солому и немедленно испытают неземное блаженство, не идущее в сравнение со всем прочим… Ты в это веришь?

– Нет, конечно. Картошки пожрать все не дураки, но дельное бланманже сготовить – это уж учиться надо. Да и талант какой-никакой иметь.

– Вот и я про то же. Она ж, как ты понимаешь, девица и дворянка… А их, насколько я разобрал, учат этому делу так: в соответствующих обстоятельствах следует с достоинством, не роняя себя, уступить грязным мужским домогательствам… Впрочем, Софью, кажется, и тому не учили…

– Вот незадача… – Иосиф скорбно сдвинул брови и отвернулся, пряча горькую и торжествующую улыбку.

Кабинет был немаленького размера, но из-за обилия мебели казался тесным. Высокие, с темными стеклами шкапы стояли прижавшись боками, как слоны на водопое. А еще – диван, крытый темно-зеленой кожей, и письменный стол со множеством ящиков в толстенных тумбах, и два сейфа – один явный, облицованный деревом, солидно потертый, и другой – тайный, в выступе стены, дверца его была замаскирована картиной и фикусом. И главное – портрет Государя императора в полный рост, в казачьей форме и при шашке. Он один, казалось, занимал полкабинета, хотя на самом-то деле на площадь не претендовал, висел себе на стене над креслом господина судебного следователя, аккуратно зачесанную плешь которого Государь имел возможность разглядывать каждый день до десяти часов беспрерывно.

Эта плешь была тревогой и болью Густава Карловича Кусмауля. Если Государь с портрета взирал на нее вынужденно, то он – своей волей, извернувшись перед зеркалами, едва ли не с линейкой высчитывая, с какой скоростью пожирает проклятая лысина его пышную, цвета соли с перцем, шевелюру. Сей шевелюрой он привык гордиться – как и своей моложавой поджаростью, острым зрением, легким шагом. Совсем еще недавно старость была для него чистой абстракцией, и он только усмехался краешком губ, слушая жалобы ровесников на различные недуги. Болезни, господа, – исключительно продукт лености! Не для того ли умными людьми изобретены режим и гимнастика, чтобы мы не знали хворей? Главное – держать себя в руках, то есть иметь сильную волю… чем русские люди, как известно – увы! – не отличаются.

К русским людям Густав Карлович относился, впрочем, снисходительно. Нет, вовсе не потому, что и его, несмотря на японскую гимнастику, начала таки догонять старость. Снисходительность к чужим слабостям вообще была свойственна г-ну Кусмаулю. А иначе-то мыслимо ли было бы прослужить три десятка лет в судебном ведомстве, по уши погрузившись в самые что ни на есть непотребные человечьи деяния? И не ожесточиться сердцем, сохранив себя в полной мере для дружбы и любви… Этим, надо сказать, Густав Карлович тоже гордился.

Вернее – гордился до недавних пор. В последнее время на ум все чаще стал являться горько-циничный вопросец: зачем? Приподнявшись над собственной персоной и жизнью, Кусмауль глядел на нее и видел, точно как Государь император – плешь. Сиречь, пустоту.

Зрелище это было до того невыносимо, что Густаву Карловичу приходилось напрягать всю свою тевтонскую волю, чтобы продолжать просыпаться в пять тридцать, делать обливания, ездить на велосипеде и являться на службу в один и тот же час, сохраняя репутацию неподкупного педанта. Душу он мог отвести лишь в беседах со старинной приятельницей, которая, как и он, ценила умение держать себя в руках, будучи снисходительной к тем, кто таковым не обладает.

Приятельница эта, Елена Францевна Шталь, была по происхождению охтенской чухонкой – о чем, впрочем, никто не знал, кроме Кусмауля (да и тот выведал исключительно благодаря профессиональной привычке собирать досье на всех, с кем имел дело). Нет, родители ее никоим образом не были связаны с молочной торговлей, – кажется, у них имелось даже дворянство, что, однако, уже не суть важно, поскольку к шестидесяти годам Елена Францевна успела пережить двоих мужей, с каждым из них восходя все выше по общественной лестнице. Второй муж сделал ее остзейской баронессой. От него она родила младшего сына – единственного, оставшегося при ней до сего дня. Старший, блестящий офицер, погиб на Балканской войне.

Сидя в своем служебном кабинете под портретом Александра Третьего и перед ворохом бумаг, Густав Карлович занимался именно делами баронессы Шталь и ее семейства. Дела эти были весьма деликатного свойства и запутанны так, что Кусмауль, при всем своем следственном таланте, уже почти готов был признать себя в тупике.

А началось все несколько месяцев назад – весной, когда Кусмауль заглянул к Елене Францевне, чтобы поздравить ее с лютеранской Пасхой. Он нашел ее в меланхолическом настроении – что бывало отнюдь не часто и всегда по серьезным причинам. На сей же раз никаких причин горевать, сколько было известно Густаву Карловичу, не имелось. Да баронесса и не горевала. Сидя в будуаре перед зеркалом и подперев полной рукой круглый подбородок с ямочкой, она пристально смотрела на свое отражение, глубоко о чем-то задумавшись. Посмотреть, надо сказать, было на что. Бело-розовая, почти без морщин, кожа, минимум седины, прекрасные серо-зеленые глаза, чуть заметно косящие, что создавало особую пикантность – всем бы так сохраниться в эдаком-то возрасте. Впрочем, Елену Францевну едва ли занимала сейчас собственная внешность. Рассеянным кивком ответив на приветствие Кусмауля, она, не отвлекаясь на светские условности (и это тоже было общим у нее с ним), заговорила сразу о деле:

– Помните ли вы, мой друг, то печальное происшествие пятнадцатилетней давности? Гадательный сеанс у княгини Мещерской?

– А… «Глаз Бури»? – Кусмауль удивился. Бог весть почему, но как раз на этих днях он и сам вспоминал о том неудачном своем расследовании, находя в нем нюансы – кажется, вполне очевидные! – которые тогда самым жалким образом проглядел.

– Да, именно. Я хотела бы напомнить вам об одной фигуре, которая проходила там вскользь. Но вы, с вашей великолепной памятью, конечно же, ее не забыли.

Густав Карлович кивнул, показывая, что внимательно слушает. Подавшись к вазе с цветами, возле которой сидел, он наклонил к себе ветку оранжерейной фрезии, пытаясь почувствовать несуществующий аромат. Почему-то он был почти уверен, что она скажет о… да, как раз о том, о ком сказала:

– Всего-навсего кухонный мужик. Молодой парень довольно устрашающего вида. Кажется, несколько слабоумный.

– Да, помню, разумеется, – Густав Карлович слегка усмехнулся. – Этот кухонный мужик превосходно сумел – как это говорится? – насажать мне на уши лапши.

– Вот что? – ровно прорисованные брови баронессы приподнялись. – И вы это поняли только сейчас?

– Увы. Боюсь, дорогая Елена Францевна, что он примерно такой же слабоумный, как мы с вами… Ну, если, конечно, не делать скидок на загадочную русскую душу.

– И вы полагаете, что именно он и украл сапфир?

– Полагаю, да. Вернее, это весьма вероятно. К сожалению, найти камень теперь едва ли возможно. Он давно обращен в деньги, и те…

– Ах, Боже мой…

Кусмауль удивленно умолк. Прерывать говорящего баронессе – как и ему самому – было в высшей степени не свойственно.

– Каким же образом вы догадались, друг мой, – спросила Елена Францевна, быстро справившись с волнением, – после стольких лет?..

Что значит догадался, хотел сказать Густав Карлович. Когда служишь в следственном ведомстве три десятка лет, каждое нераскрытое дело – как заноза в глазу. Вот и трешь его, вертишь так и сяк… и в конце концов понимаешь, что если отвергнуты все версии, кроме одной, значит, эта одна и есть – истина, как бы ни была невероятна. Кажется, так писал этот забавный англичанин?..

Все это он мог бы сказать Елене Францевне. Но – не сказал. Наверно, это неуместное баронессино волнение его остановило. Фрезией в воздухе так и не запахло, но вот запах дичи донесся отчетливо.

– Не собираетесь ли вы теперь найти его и привлечь к ответственности?

– Хм, – Кусмауль качнул головой, как будто она высказала свежую мысль, – интересно. Впрочем, для чего? Чтобы доставить моральное удовлетворение госпоже Благоевой?

– О, да, вы ей очень доставите моральное удовлетворение, – баронесса слегка оживилась, – вы ведь знаете, что произошло совсем недавно у нее на спиритическом сеансе? Да, да, Мещерские верны себе: по-прежнему общаются с духами, то тем, то этим способом… Так вот, очередной дух сообщил бедняжке Ксении, что во всех бедах ее злополучной жизни виноват именно пропавший сапфир.

– Хм, – повторил Густав Карлович. – Но ведь, насколько я помню, супруга себе княжна выбрала еще до того?

– Предполагается, что если бы сапфир не пропал, это был бы золотой супруг… Впрочем, я не о том. Представьте, Ксения уверяет, что дух назвал ей имя похитителя!

– В самом деле? Значит, это имя теперь известно?

– О, в том-то и дело, что нет. Дух велел Ксении молчать, и она нема, как скала. Это отнюдь на нее не похоже, не правда ли? И это что-то означает. Вопрос – что? – короткая пауза. – Мне необходимо знать.

Густав Карлович тоже выдержал паузу, вполне искренне любуясь цветами. Он не собирался, однако, заставлять баронессу непременно заговорить первой. Помолчав ровно столько, сколько позволяли приличия, он задал вопрос:

– Полагаю, вам бы хотелось, чтобы эти сведения получил я?

– Вы правильно меня поняли, – Елена Францевна переставила с места на место какую-то безделушку на туалетном столике, и Кусмауль с немалым удивлением заметил, что рука ее дрожит. Она очень удачно справлялась с этой дрожью, но недаром же у него было отменно острое зрение!

– Хорошо, – он склонил голову.

– Разумеется, Елена Францевна, я попытаюсь. Думаю, это не так уж сложно. Однако, мне весьма помогло бы, если б вы сказали – зачем…

– Нет, – она второй раз за разговор прервала его – неслыханная вещь! – Поверьте, это вам никоим образом не поможет. Считайте, что это просто мой каприз, – она улыбнулась, – каприз женщины, ведь это, кажется, свято и во Франции, и в Германии, и в России? Но я могу вам дать… как это называется – наводку. Впрочем, вы наверняка и без меня помните.

Кусмауль снова изобразил на лице глубокое внимание.

– Этот слабоумный кухонный мужик должен был очень хорошо считать, – негромко произнесла Елена Францевна, – в уме, очень большие числа. Я, кажется, припоминаю, что именно так и было. Покойная княгиня рассказывала… Вы помните, да?

Кусмауль наклонил голову в знак согласия.

Вот такая примечательная беседа состоялась прошедшей весной. Теперь был уже январь. Но Густав Карлович до сих пор не открыл баронессе того, что она так хотела узнать – хотя за эти сведения его и ждала награда, вполне весомая, особенно по сравнению с чиновничьим жалованьем. Почему не открыл? Ну… Кусмауль, конечно, превосходно относился к Елене Францевне и желал ей всяческих благ… Но все-таки она, как ни крути, не была с ним откровенна. А со старой ищейкой, господа, следует быть откровенным – если вы не хотите, чтобы охотничий инстинкт повлек ее по вашему следу!

И вот, вместо того, чтобы выяснять, кем кухонный мужик Мишка стал сейчас, Густав Карлович неутомимо и трудолюбиво взялся восстанавливать его прошлое, теряющееся в тяжелых невских туманах. Кое-чего он сумел таки добиться. В туманной дали смутно обозначились уже фигуры, отменно экзотические. Например – некая Агафья, она же Шарлотта, насельница одного бордельчика (если можно обозначить сим иноземным словцом заведение самого что ни на есть низкого пошиба) в Нарвской части. Или – баронский кучер, безвременно сгинувший лет тридцать пять назад с перепою. У этого кучера, хотя он и был медведеобразен на манер тургеневского Герасима (разве что говорить умел, хотя и не ахти как), была одна любопытная особенность. Он, всем на удивление, чрезвычайно ловко складывал, вычитал, делил и множил. В уме. Очень большие числа…

Увы, продвинуться еще дальше Густаву Карловичу пока не удалось.

Глава 23

В которой Матрена просвещает пролетариат, а Туманов ночует в кабинете

В коммуне шли занятия. Несколько молодых мужчин в чистых рабочих блузах сидели на полу и грубо сколоченных табуретках, а Матрена с неизменной папиросой стояла перед ними, держа в руках серую, раскрытую приблизительно на середине брошюрку.

– Сейчас мы с вами рассмотрим вопрос о том, почему Ткачев считал, что народ не готов к революции, и что мы в настоящий момент можем этому противопоставить… – донесся до Софи ее голос.

– Образовывает их… А они ходят и ходят… – с комически-уважительной гримасой прошептал Семен и указал пальцем в сторону кухни. – С верфей, путиловцы, еще есть… Вы проходите покуда сюда. Оли-то нету пока. Скоро уж они будут вопросы задавать, а после закончат… Или сказать ей?

– Нет, не надо, я подожду, – быстро сказала Софи и вслед за Семеном прошла в тесную кухоньку. Там, к своему удивлению, она увидела Дуню. Девушка сидела на ящике, прикрытом чем-то вроде лошадиной попоны и пила чай с баранками. Семен усадил Софи на свободный табурет, ополоснул кипятком стакан, налил ей чаю, а сам уверенно примостился на полу у ног Дуни.

– Дуня! Здравствуй! Ты как здесь?

– Я… вот…

– Евдокия вот порою заходит к нам об научных предметах потолковать, – с некоторым смущением в голосе поторопился Семен. – Я, как вам известно, на естественном отделении обучаюсь… Многое совпадение во взглядах… Инфекционное развитие болезней в совокупности с успехами микробиологии… Может иметь существенный интерес…

– Право, я понять не могу, о чем вы говорите, – с едва скрываемой досадой прервала Семена Софи. – Дуня, ты?…

– Ты же знаешь, Софи, мы с маменькой замкнуто живем, и неинтересно, – внятно объяснила Дуня, уже оправившаяся от своего первоначального смущения. – В больнице тоже – все по одному кругу. А тут… тут все свежо так… Столько людей интересных… Беседы, споры, мысль клубится…

– Понятно, – сказала Софи, едва удерживаясь от неуместной сейчас саркастической ухмылки. – Гляди только, не заклубись уж слишком-то сильно. Ты у нас девушка серьезная, привыкла все на совесть делать, а надобно тебе знать, что некоторые из здешних дорог прямиком в крепость ведут…

– Софья Павловна! – с укором воскликнул Семен.

– Что – Софья Павловна?! – окрысилась Софи. – У Дуни – мать-старуха на иждивении. И дня без нее не проживет. Споры, науки – исполать вам. Это ей полезно, мозги развивает. Но если узнаю, что Дуню мою своими акциями да прочей чепухой морочите, разнесу тут все к чертовой бабушке. За мной не застоится…

– Не беспокойся так, Софи! – улыбнулась Дуня. – Я людей лечить обучена, а не бомбами рвать…

– Никак нельзя построить новый мир, не расчистив под него строительной площадки! В душах людских – в первую очередь! – громко произнесла Оля Камышева, входя из дверей прямо в кухню. – Софи, рада тебя видеть!

– И я тебя, Олечка! Но здесь уж не митинг, да и Матрена там – видишь, с людьми работает. Право, мне б не хотелось, чтоб кто-то в моей душе копался… пусть даже место расчищал. Я уж как-нибудь сама…

– Снобизм! Снобизм правящей элиты погубит все то стоящее, что в ней еще осталось. Все сгниет под руинами старого мира!

– Оля! Очнись! – Софи, привстав, помахала пальцами перед лицом подруги. – Это я, Софи! И я еще не руина старого мира! Узнаешь меня?

Разрозненные голоса в комнате замолкли, а потом зазвучали вновь, слаженно и сурово:

«Вы жертвою пали в борьбе роковой

В любви беззаветной к наро-о-оду!

Вы отдали все, что могли, за него,

За жизнь его, честь и свобо-о-оду…»

Услышав тоскливый, но величавый напев, Оля вздрогнула, как боевой конь при звуке трубы, и раздула ноздри. Губы ее беззвучно шевелились, повторяя слова. Семен встал.

Софи с тревогой взглянула на Дуню. Девушка смотрела на происходящее так, как дачники на веранде наблюдают сильный грозовой дождь – со смесью отчужденного интереса и кратковременного восторга. Софи вздохнула с облегчением и отвернулась.

Рабочие расходились, громко топая и переговариваясь между собой. Матрена заглянула в кухню, сердечно улыбнулась Софи, протянула руки и явно хотела с ней поцеловаться. Однако, в последний миг удержала себя, и обернулась к молодому рабочему, задавшему ей какой-то вопрос.

– Игнат! – изумленно воскликнула Софи, наблюдавшая за неловкой сценой прощания рабочих со своей наставницей. – Вы здесь? Здравствуйте!

Бывший рабочий фабрики Туманова встретился с ней взглядом, узнал и закусил губу, явно не зная, как себя вести.

– Я выросла с Ольгой, дружу с Матреной, – поспешила ему на помощь Софи. – Вы не должны меня тушеваться…

– Я не тушуюсь… Здравствуйте вам, Софья Павловна, – голос у Игната был ниже, чем запомнился, и казался охрипшим.

– Как вы теперь? Я знаю, Михаил вас уволил…

– Помаленьку, благодарствуйте за заботу. Обходимся. На крупное производство меня нынче с моей репутацией не возьмут, дак я слесарь изрядный…

– И что ж?

– «Железный ряд» в Александровском рынке знаете? Проезд с Садовой на Фонтанку?… Хотя… Что ж я спрашиваю, что там барышне вроде вас? Извиняйте за спрос!.. – Игнат криво улыбнулся.

Между тем Софи знала «железный ряд». В колоритном Александровском рынке (особенно на его знаменитой «толкучке») она бывала частенько и подглядела и записала там немало жанровых сценок для своих будущих романов. В «железном ряду» продавались и покупались старые и новые свинцовые трубы, уголковое железо, слесарный и столярный инструмент, машины, котлы, станки по металлу и по дереву. Ближе к Садовой торговали старые кровати и другую мебель. Знатоки приходили сюда подбирать старинные предметы, в основном из красного дерева. Бродяжки тут же продавали краденые обрезки свинцовых труб, спившиеся мастеровые – свой инструмент. Здесь же играли в трилистник, в наперстки, в горошки…

– Вы там что ж… торгуете? – спросила Софи.

– Так там не только продажа, но и ремонт на месте делают. Вот я и подвизаюсь… По крайней мере, на свежем воздухе, и время для чтения и образования остается. Доволен…

– Вот и славно, вот и хорошо, что все у вас устроилось! – поспешно закивала Софи, тупя взгляд. Все остальные удивленно слушали их разговор, явно ничего не понимая.

Наконец разошлись.

– Ты знакома с Игнатом? – сразу же за стуком захлопнувшейся двери спросила Матрена. – Откуда?!

Софи коротко объяснила.

– Подумать только! – вздохнула Оля. – Он ходит сюда прилежней всех, давно, и читает больше других. Вроде бы нам верит. Но ведь не сказал же, что его уволили посреди зимы, что остался без куска хлеба…

– Не хотел заботить своими делами? – предположил Семен.

– Или все же не доверяет… – вздохнула Матрена.

– Скоро уж Кирилл с Сергеем придут, – напомнил Семен. – Хорошо бы пожрать чего…

– Я не могу ничего теперь. И есть не хочу. И говорить. Устала… – пробормотала Оля, со всего размаха падая на продавленную панцирную кровать.

– Тогда я хоть самовар… – уныло сказал Семен.

– Я могу сготовить, – предложила молчавшая до той поры Дуня. – Давайте кашу сварю. Пшено есть?

– И масло есть! – вмиг оживился Семен. – А если потрошков?

– С потрошками еще лучше станет, – улыбнулась Дуня.

– Я – мигом!

Дуня сноровисто повязала нечистое полотенце вместо фартука и принялась хозяйничать. Софи, всегда легко приспосабливавшаяся к любым бытовым обстоятельствам, взялась ей помогать.

Матрена фыркнула, закурила следующую папиросу и удалилась в комнату, где присела за стол и, согнувшись крючком, стала быстро что-то писать.

Потом ели исходящую паром кашу с маслом и потрошками и пили чай. Вернувшийся с завода Кирилл все больше молчал и налегал на еду. Сергей ел мало, зато много говорил, размахивал руками и часто употреблял слова: «самоорганизация» «эволюционный» и «своеобразие момента».

В какой-то момент спросил у Софи, что она думает по поводу будущего человечества. Сам Сергей доподлинно знал, что в будущем все станут жить в огромных коммунах, в которых у людей все имущество будет общим, и оно больше не станет причиной никаких раздоров, а значит, сразу прекратится зависть, и войны, и останется лишь любовь и радость познания…

– Я думаю, что этого не будет никогда, – ответила Софи. – Просто потому, что человек так от природы устроен, чтобы иметь какое-то свое пространство, на которое другому, пусть даже во всем ему подобному, входа нет. Мне кажется, что все мы представляем собой такие коробочки. Так мы живем. И не можем из них выпрыгнуть, потому что коробочки – это мы и есть. Каждый человек – отдельная, наглухо закрытая коробочка. Вот если бы люди могли вылезти из них…

– Если это понадобится для дела, значит – вылезут! – решительно сказала Оля. – Я – уже вылезла. И Игнат. И ты, Софи… – Софи протестующе замахала рукой, но не успела ничего сказать.

Вот Семен учится на естественном отделении, – вступила в разговор Дуня. – Он мне рассказывал, что если губку протереть сквозь сито, то клетки, доселе составлявшие ее, начинают медленно сползаться обратно, постепенно сливаются в общую массу и образуют новую губку. Этот процесс можно наблюдать в прибор, называемый микроскопом. Бог весть, отчего, но ваши люди, предположительно вылезшие из коробочек, напомнили мне эти склизкие, мягкие клетки, слепо ползущие по стеклу, под равнодушным взглядом студента-естественника. Гадливое какое-то чувство…

«Ого!» – подумала Софи, но ничего не сказала. Неожиданное выступление Дуни было направлено в ее защиту, и она поняла это.

После говорили еще о многих интересных и современных предметах, но Софи вдруг неожиданно стало скучно и холодно до озноба. Захотелось поехать домой, дождаться Туманова, лечь с ним в постель и молча согреться возле его большого и горячего тела.

– Дуня, час поздний, ты едешь ли? – спросила Софи. – У меня сани с Калиной тут…

– Я провожу, – вскинулся студент.

– Я иду, Софи. Не надо провожать, Семен, – мягко сказала Дуня. – Мы с Софи давно не виделись, прокатимся еще по воздуху, поговорим…

Мороз на улице не был силен, но в сочетании с избытком влажности рождал ощущение холодной намокшей ваты. Звезды на небе тоже казались намокшими, тусклыми и расплывшимися, как на картине неумелого акварелиста.

Софи сморгнула и вдруг разом увидела, что перед ней совсем другая Дуня Водовозова, а вовсе не та, которую она знала раньше. Прежняя Дуня куда-то подевалась, а новая не выглядела ни похорошевшей, ни, наоборот, подурневшей. Ведущей чертой в ней вдруг сделалась какая-то странная перламутровая безмятежность. Если бы Софи сегодня увидала ее впервые, то решила бы, что Дуня – категорически и окончательно влюблена.

«Семен! – вдруг вспомнила она некстати смущавшегося студента-естественника. – Ну конечно! Как я раньше не догадалась! Он с Дуней… Ну, разумеется. «Общность интересов в перспективе инфекционной теории»… Ха-ха-ха! – три раза. Но это же… Это же даже лучше, чем можно было желать! Они поженятся, потом он кончит курс, начнет работать, тогда и Дуня сможет учиться своей математике на Бестужевских курсах… Замечательно выходит! Но вот одна загвоздка… Эта коммуна и все их дела… Что, если Семен попадет в крепость? Или его сошлют в Сибирь, как Коронина? Он ведь тоже чем-то таким занимался… Грибами? Или тараканами?… Да неважно! Главное – Дуня. Что ж ей тогда, ехать за ним в какой-нибудь Егорьевск? Это нельзя, ей математика нужна, а ему – наука, животный магнетизм, без этого они зачахнут оба… Что ж это значит? Значит, что нужно Семена из этой народной борьбы быстро вытаскивать, пока окончательно не увяз… Из Дуниных интересов. Но как же это будет?… Ерунда, всегда можно чего-нибудь придумать. Пусть вот хоть за границу едут… Надо будет Дуне мысль подбросить, что математики там – не чета нашим. Еще как-то…»

Так быстро и ловко Софи решала чужие жизни, ни в коей мере не задаваясь вопросом, нужно ли это, и имеет ли она на это право. «Кто право с полки взял, тот его и имеет,» – так или приблизительно так высказывался по этому поводу Туманов. В этом вопросе Софи была с ним совершенно согласна.

Она вдруг ощутила, что жутко соскучилась по Михаилу. Однако, дело с Дуней требовало последнего штриха.

– Дуня, тебе ведь Семен нравится? – спросила Софи.

– Очень нравится, – согласилась девушка. – С ним говорить просто и интересно. И столько он всего знает, читал, а вот совершенно этим не кичится… Очень нравится, – утвердила она еще раз.

Софи удовлетворенно кивнула. Потом ей пришло в голову поговорить с новой Дуней о Михаиле.

– Скажи, Дуня, ты его теперь видишь, говоришь с ним много, отчего так? Ты можешь понять? Ну пусть: он голодал, нищенствовал в детстве и юности. Много страдал. Но ведь теперь все позади. Он богат, даже если вообще ничего не станет делать, денег на всю жизнь хватит. Знатные люди заискивают перед ним. Может путешествовать, жениться, учиться чему угодно. Отчего же он теперь-то живет так мучительно, словно под пыткой?

– У тебя блокнот с собой? Ты всегда носишь… – деловито спросила Дуня.

– Блокнот? – удивилась Софи. – Есть. Но зачем тебе?

– Давай его сюда. Я отвечу на твой вопрос. Насчет Михаила Михайловича. Нарисую, мне так проще. Только скажи Калине, пусть остановит где… Трясет…

По приказу Софи Касторский остановил лошадей под фонарем, на повороте с Лештинова переулка. Дуня пристроила на колене блокнот Софи, взяла карандаш и уверенной рукой начертила две координатные оси.

– Гляди сюда. Пусть каждый человек – это точка на плоскости. Как вычислить координаты? Ось абсцисс – это место человека в ряду его предков, рода. Гляди – вот здесь будут родители, здесь, дальше – прабабушки и прадедушки. Чем дальше можно проследить, тем увереннее человек себя чувствует. А ось ординат – это другое. То, среди кого человек живет теперь, кем он сам себя понимает. Ну вот, ты говоришь: мы, дворяне… Значит, для тебя точка там, где будет плоскость дворян. Или «мы, земские врачи…» Это тоже где-то вот здесь будет. Или крестьяне, или мещане или еще что-нибудь… Правильное пересечение двух координат делает человека устойчивым, понятным и приятным себе и окружающим. Понимаешь? Вот, к примеру, Савелий Крестораздрапупов, из мещанского рода Крестораздрапуповых, выходцев из крестьян Пензенской губернии, служит на почте, достойно входит в мещанское общество городка Энска и тем вполне счастлив…

– А Михаил?

– У Михаила нет ни одной устойчивой координаты. Ни по оси «Х», ни по оси «У». От этого ему постоянно плохо.

– А что ж сделать?

– Я не знаю. Ежели бы можно было определить, высчитать… Но это ж не математическая задача…

– То есть, ты хочешь сказать, – настойчиво уточнила Софи. – Что, если бы удалось эти твои координаты найти, то ему бы сразу лучше сделалось? Так?

– Я думаю, да, – медленно сказала Дуня.

Когда приехали на Пантелеймоновскую, Туманов был уже дома. Ходил по комнатам в плюшевом халате, со стаканом в руке. Увидав Софи вместе с Дуней, стушевался, отставил стакан, пробормотал что-то…

– Пустое, Мишка! – Софи, соскучившись, не стала слушать, подошла, не смущаясь Дуни, обхватила за шею, прижалась и сразу же начала быстро-быстро рассказывать про Матренину школу, Семена, встречу с Игнатом… Глаза ее блестели, она рада была видеть Михаила, говорить с ним.

Михаил молчал, потом отпросился к себе, переодеться. Софи, извинившись перед Дуней, тоже отошла на минутку. Ольга подала чай. Туманов вернулся в гостиную раньше Софи. Посмотрел на Дуню больными глазами, улыбнулся криво и виновато.

– Что у вас, Михаил Михайлович? – спросила девушка.

– Да вот, всего один раз со своими повстречалась, и уж хандры как ни бывало! – с досадой сказал он. – Глаза горят, волосья дыбом! А со мной… видала б ты…

Дуня помолчала, отведя взгляд. Потом тихо сказала:

– Домой бы мне… Маменька волнуется…

– Сейчас чаю выпьем и тебя отвезу, – решительно сказал Туманов.

– Но Софи…

– Да ей теперь не до меня, – усмехнулся он. – Хватит своих переживаний…

В ту ночь Туманов опять ночевал в кабинете. Софи мерзла в одиночестве в огромной кровати и часто просыпалась. То, что Михаила можно позвать и сказать ему о своей в нем надобности, даже не пришло ей в голову.

Глава 24

В которой Софи продолжает свои изыскания, но так и не достигает успеха, а Густав Карлович встречается со своим агентом на конспиративной квартире

Все, что происходило между ними по ночам, в спальне, вызывало у Софи по преимуществу чувство крайнего изумления, временами переходящего в откровенную панику. Впрочем, эпизоды последней случались все реже, так как Михаил постепенно научился избегать всего, что очень уж шокировало молодую женщину.

Ему нравилось лизать ее грудь, руки. Язык у Туманова был широкий и какой-то собачий, в глубоких трещинах, с беловатым налетом по центру. Как бы ни была протоплена спальня, от подобной экзекуции белая кожа Софи моментально покрывалась синеватыми мурашками.

– Тебе так приятно? – спрашивал Туманов.

– Щекотно, – честно отвечала Софи.

– Жаль, – вздыхал Михаил. – Мне хочется всю тебя облизать, с макушки до пяток. Знаешь, как кошки котят вылизывают. Чтоб ты была вся такая мокренькая, жалкая, горячая…

– Замолчи, пожалуйста, а то тошнит, – просила Софи.

Приятнее всего было засыпать рядом с ним, когда все уже кончилось. Софи с самого раннего детства спала свернувшись в клубок, перекрестив голени и обхватив себя руками. Туманов сначала пытался ласково разворачивать ее и усыплять, прижав к своей груди. Но Софи так было душно и неудобно, она отстранялась и снова сворачивалась на краю кровати привычным для нее образом. Тогда Михаил приспособился делать по-другому. Он обнимал Софи со спины, целиком захватывая длинными ручищами небольшой клубочек. В таком плену Софи было тепло и уютно, она засыпала, согревалась и изредка, расслабившись, вытягивалась во весь рост и терлась разгоряченной щекой об обнимающие ее руки. Туманов замирал от этой бессознательной ласки и после долго лежал без сна с беспомощным выражением на некрасивом лице. Софи (да и никто другой) никогда этого выражения на лице Туманова не видела, и даже не подозревала, что оно вообще может быть.

Меньше всего Софи хотелось повстречать здесь теперь самого Михаила. Впрочем, она знала, что он нынче редко заглядывает в игорный дом, и, следовательно, шансы на случайную встречу невелики. Но ведь все знают, что судьба любит пошутить…

Вышколенный Мартынов если и удивился, увидев барышню Домогатскую у Дома Туманова без всякого сопровождения, то не позволил себе никаких внешних проявлений своего удивления и, почтительнейшим образом поздоровавшись, распахнул перед Софи двери заведения. Разве что самую малость замешкался.

Однако Софи в заведение не пошла, подмигнула Мартынову и приложила палец к губам. Честный служака сглотнул и вытянулся во фрунт, совершенно не понимая, что именно от него требуется, и опасаясь не угодить. Потом на всякий случай приопустил тяжелые веки, чтобы, не приведи Господь, не увидать чего лишнего.

Софи торопливо перебежала разметенную, вымощенную разноцветной плиткой площадку перед крыльцом и, потянув на себя бронзовую ручку, юркнула в не слишком приметную, но добротную дверь мастерской. Звякнул колокольчик.

– Здравствуйте, драгоценная барышня. Чем могу служить? – миловидная, не слишком молодая женщина улыбалась Софи из-за невысокой конторки. Ее улыбка вполне подошла бы счастливой и умиротворенной матери многочисленного здорового семейства. Софи видела, что женщина узнала ее с первого взгляда, но готова пока играть в любую игру, которая ей будет предложена. «Любую, которая не ущемит интересы хозяина, – уточнила про себя Софи. – Об этом следует помнить.»

– Я хотела бы заказать себе шляпку, – решительно сказала девушка.

– Прекрасно. Замечательно. Вы обратились именно туда, куда следовало. Самые последние модели, первосортный материал, шикарные перья и фурнитура. Осмелюсь порекомендовать парижскую модель будущего сезона. Дамская шляпка-капот из бронзового муара с золотым узором, поля гарнированы маленькой диадемой из белого галуна с золотом. Посредине головки золотистая птичка с белым марабу…

– Отлично! Это именно то, что мне нужно. Только пусть вместо золота будет серебро. Договорились? Впрочем, я хотела бы лично переговорить с мастерицей, с Дарьей…

– Простите… Но эту модель может изготовить только Люба…

– Мне все равно. Но я теперь хочу говорить с Дашей! – Софи начинала терять терпение.

Ситуации, когда все участники сцены из каких-то соображений врут друг другу, будучи об этом вранье прекрасно осведомлены, раздражали ее с самых малых лет. Маман неоднократно объясняла ей, что в подобных случаях речь идет не о вранье, а всего лишь о составной части общественного этикета, без которого не может существовать ни одно приличное общество, но Софи до взрослых лет так и не научилась мириться с этим фактом, не испытывая щекотного раздражения.

– Как вам будет угодно. Сейчас Дашу позовут. Не изволите ли подождать вот в этом кресле?

– Я могла бы сама подняться к ней…

– О! – брови женщины сложились укоризненным домиком, а влажные губы причмокнули с ироническим сожалением, как будто Софи была малышом, который при гостях написал в цветочный горшок или иным образом опростоволосился. – Это никак невозможно, поверьте…

– Ну, это мы еще поглядим, – закипая, процедила Софи сквозь стиснутые зубы.

Даша сидела на кровати, потупившись и сложив руки лодочкой между круглых коленей, обтянутых кружевным пеньюаром. Софи она всегда казалась трогательной, глуповатой и похожей на маленькую толстенькую девочку. Именно поэтому она и выбрала Дашу для разговора – с ней казалось возможным говорить легко и не напряженно. Впрочем, Софи была достаточно осведомленной, чтобы понимать – вполне вероятно, что все видимое снаружи всего лишь роль, избранная девушкой вполне сознательно, и выгодно подчеркивающая ее природные особенности.

– Даша, сколько тебе лет?

– Двадцать сравнялось, Софья Павловна. Мы с вами, почитай, ровесники…

– Мне двадцать два.

– А нипочем не дать! – улыбнулась Даша, поднимая взгляд. – Худоваты больно. Вроде Лаурки нашей. Уж она картоплю на сале ест, ест, а все не впрок…Ой! – девушка зажала рот ладонью, увидав потемневшие глаза Софи и разом сообразив, что сказала лишнее.

– Ничего, Даша! Не твоя вина, – медленно, перебарывая себя, выговорила Софи.

Слышать, говорить и думать о Грушеньке-Лауре было положительно невыносимо. Иногда Софи хотелось ее просто убить, и тем разом разрешить все проблемы. Или уж открыть Грише глаза. Но как же? Где тот Гриша? Носа не кажет, как Софи на Пантелеймоновской поселилась. Забыл про сестру? Стыдится? Брезгует? Боится? Что ж? И если рассказать… Как он поступит? Бросит Грушу? Или наперекор всему возьмется спасать?

Софи не раз слыхала от Матрены рассказы о таких «спасителях». Юноши из хороших семей влюблялись в падших женщин, выкупали их у сутенеров, учили читать, писать, устраивали на работу, иногда даже женились на них. Кончалось все всегда одинаково. Девицы быстро уставали от непривычного образа жизни и умственных усилий, начинали лениться, скучать, потом раздражаться на учителей-спасителей, изменять им с другими мужчинами, а в конце концов устраивали безобразные сцены, тошнились от ненужной им добродетели, сбегали и возвращались к прежней жизни. Юноши в зависимости от темперамента и природного занудства вздыхали с облегчением, впадали в жестокую меланхолию, теряли веру в себя и светлое начало в жизни, травились, стрелялись или уезжали на воды.

Прекрасно, пожалуй что, как никто другой, зная Гришу, Софи терзалась самыми жестокими подозрениями и ужасными предчувствиями. Но что она могла сделать? «Посмотри на себя!» – скажет ей брат в ответ на все ее увещевания, и будет по-своему прав.

Еще до переезда на Пантелемоновскую Грушенька и Софи несколько раз случайно встречались в Доме Туманова, хотя обе явно и недвусмысленно избегали друг друга. Когда остренькое, нездорово изможденное личико Груши-Лауры попадалось ей на глаза, Софи хотелось выть от отчаяния. Один раз она была близка к тому, чтобы умолять Туманова выгнать Грушу с глаз долой, на улицу. Остановило Софи два момента. Первый: Груша найдет другой дом терпимости, и чем это улучшит ситуацию? Второй: Туманов может не согласиться исполнить просьбу Софи, сославшись на то, что у него лично, Прасковьи и клиентов нет к шляпнице никаких претензий, а Груше надо содержать мать и братишек. И что тогда делать Софи? Как вести себя, получив недвусмысленный отказ?

– А что ж, Даша? Ты сама из каких будешь? Сирота или семья есть?

– Есть, есть семья! – закивала Даша кукольной головкой и снова потупившись, усмехнулась. Все всегда спрашивают одно и то же. Знатные, не знатные, учились, не учились, а любопытство у всех одинаковое, клубком вьется, покоя не дает. Вот и болбонят одно на всех. Как заведенные. Вроде тех механических мопсиков, что хозяин для Софьи Павловны купил. Все девочки тогда смотреть бегали. Где-то они теперь? И на что ей пять штук? Даша хотела бы себе одного. Повязала бы ему бантик на шею, посадила на кровать. Заводила, когда клиент… Вот была бы потеха! Нешто попросить? Говорят, Софья Павловна не жадная… Нет, не время еще. Понять бы надо, зачем пришла… Да хватит ли ума разгадать, коли сама не скажет?

– Что ж, бедствует? Семья-то?

– Да нет, отчего? – Дашка зевнула. Для клиентов у нее давно уж была в ходу душещипательная история про совращение гусаром, но рассказывать ее Софье Павловне почему-то не хотелось. В серьезных внимательных глазах Софи не было ни пустого любопытства, ни маслянистой жалостливости. Она действительно хотела слушать и понять Дашку.

«Да ведь у нее и вправду ко мне (ко мне!!!) дело есть» – вдруг догадалась Даша и аж поежилась от внезапного желания угодить, не обмануть Софьиных надежд, в чем бы они ни заключались.

– Матка у меня швея была, – начала рассказывать девушка. – Выучки хорошей, и руки золотые. Заказов много, работала от темна до темна, но зато и при деньгах всегда. Ели досыта, со сластями и маслом, а меня матка своими руками одевала, что твою куклу. В волосах ленты, на платьях оборочки, на улице меня за господскую дочку принимали. Вроде как нянька погулять вывела. Мамке лестно было… Потом булочник-вдовец к ней посватался. Двое своих детишек у него от жены-покойницы остались. Алене нынче пятнадцать будет, а братику Кирюше – 12. Матка как за него пошла, шитье бросила. Так иногда по мелочи шила, для меня да для Алены, да из соседей кто на свадьбу попросит… Жили мы неплохо. Мы с Аленкой ладили хорошо, отчим меня не забижал, матка ему в булошной помогала, а Кирюшечка маленький такой забавный был, кучерявый, мы с Аленкой все его девочкой наряжали, банты завязывали…

– И что ж? – не выдержала Софи. Отчего-то ждала ужасного, видно, такое уж было настроение. Случился пожар и все сгорели. Мать умерла и Дашку выгнали на улицу. Булочная разорилась, отчим спился, дети остались одни…

– Да ничего, – Дашка опять зевнула. – Матка с отчимом хотели, чтоб за я за подмастерья евонного пошла. Он ему племянником двоюродным приходился или как-то так… У отчима-то грудь всегда слабая была, ну и чтоб… Кирюша-то мал еще был. «Дело в семье останется и верный кусок хлеба…» Что-то такое они говорили…

– А ты? Чего ж ты хотела?

– Если по правде сказать, так на кровати лежать и семечки лузгать, – Дашка легко вздохнула и потерла ладонью под вздернутым, прячущимся между щек носом. – Или орешки в сахаре. Наряжаться еще вот люблю, в ванной с розовым мылом мыться… Картинки в журналах смотреть… Читать-то я плохо разбираю… Они говорили: дура ты! Так не бывает! А – вот! – девушка торжествующе усмехнулась, тускловатые глаза ее на мгновение стали ясными и лукавыми. – По-моему все и вышло!

– А как же…

– Да сбежала я! Сперва-то хотела матку и отчима послушать, отблагодарить их за все, сделать, как они велели… Но после подумала… И как представила себе, что вот, весь день в муке этой кручусь, а вечером племянник этот вкруг меня нудит и губами своими струпными слюнявит, и так всю жизнь… Да удавиться легче! Сходила я в церкву, поплакала, попросила у матушки Богородицы прощения за все сразу и… А вот скажите, Софья Павловна, правду ль говорят, что Христос блудницу пожалел и к себе жить взял?

– Жить не брал, – усмехнулась Софи. – Иудеи хотели забить Магдалену камнями, так тогда было принято, а он сказал: «Кто сам без греха, пусть первый бросит в нее камень».

– И как же? Много нашлось? Убили ее?! – Дашка даже приподнялась на кровати.

– Никого не нашлось.

– Ну слава Богу! – девушка облегченно выдохнула и откинулась назад.

– Но что ж потом, Даша? – спросила Софи. – Пусть еще год, два, пять лет… Потом?

– Кто скажет, Софья Павловна? – Дашка взглянула серьезно. – Вот вы знаете, что с вами через пять лет станет? Вон тот человек, что по улице идет? Зачем загадывать? Сейчас я живу так, как мне по нраву, вреда от меня никакого никому нет, а дальше… Бог, говорят, за всех, вот пусть он и рассудит…

– Может быть, ты и права, Даша. Но я никак с тобой согласиться не могу, – вздохнула Софи.

– А вам и не надо! – живо откликнулась Дашка. – Вы, Софья Павловна, по другой мерке скроены и сшиты. Вам вовсе и не след со мной соглашаться! Божий мир тем и хорош, что все в нем разные…

– Даже так? – Софи взглянула на девушку с любопытством. Не так уж она, по-видимому, и проста, как кажется на первый взгляд. – Ну что ж… А вот скажи мне тогда, Даша, хозяин… я имею в виду Михаил Михайлович… Он к тебе… приходил? Ну, я имею в виду раньше… До того…

– Нет, нет, нет! – Дашка отчаянно замотала головой. Мелко завитые кудряшки, словно рассыпавшиеся пружинки, запрыгали по ее плечам. – Хозяину такие, как я, никогда не нравились… У него все графини были, да всякие… И толстых он не любит. И еще я духами много брызгаюсь, а он на дух не переносит… А лучше бы вам у Прасковьи Тарасовны спросить, – Дашка с перепугу валила все в одну кучу, не разбирая, торопясь и пытаясь убедить Софи сразу в нескольких противоположных вещах. Софи напряженно улыбалась, давая девушке выговориться.

– Хорошо, Даша, я поняла. Спрошу по-другому. Услышь меня теперь, пожалуйста, и не бойся ничего. Я никакого зла тебе не замышляю и не сделаю. Это мне самой узнать надо… Что такому мужчине, как он, от девушки… то есть от женщины нужно? Ты же, Даша, понять можешь, меня многому учили, но ничему такому…

С минуту Дашка ошеломленно молчала, потом сказала:

– Ага! – и машинально сунула в рот пухлый палец, сделавшись оттого еще больше похожей на пупса.

Софи терпеливо ждала. Она отлично понимала, что Дашке нужно время, чтобы переварить услышанное и хоть как-то сформулировать ответ.

– Да почем же я знаю, ежели он меня не брал никогда?! – очнулась, наконец, шляпница. – Я ж вам истинно говорю, Софья Павловна, и врать не стала бы!

– А с кем же мне тогда говорить?

– Знать не знаю, ведать не ведаю! – снова испугалась Дашка. – К Прасковье Тарасовне идите, коли надобно!

«Ага! Сейчас! – внутренне усмехнулась Софи. – Сейчас она мне все хозяйские тайны и выболтает. Только карман подставляй…»

– А и вот чего сделать-то можно… – Дашка нахмурила гладкий, не привыкший к усилиям лоб. Видно было, что шляпнице искренне хочется угодить доверившейся ей барышне. – Знаю! Вам с Лизаветой потолковать надо. Она всю подноготную про хозяина знает, да и выражаться почти по-господски может…

– Лизавета? Кто она? Я ее знаю? Какой у нее псевдоним… кличка?

– Да она не из наших! – засмеялась Дашка. – И этого… пердонима у нее нету совсем. Лизавета – имя ей.

– А что ж с ней? Туманов с ней…?

– Нет! Не то! Лизавета служит в горничных у графини К., которая как раз с хозяином и… Только он сам ее бросил давно, вы, Софья Павловна, не подумайте… А она-то как раз вернуть его хотела, и все Лизавету с записочками сюда присылала. Ну, а Лизавета девушка общительная, поболтать любит, а еще более – других послушать. Как-то так все и вышло… Теснее других она с Лауркой сошлась… Ах-те, прости Господи, опять… В общем, Лизавета все про всех знает, и рассказать может доподлинно. Только…

– Только – что?

– Только это вам денег стоить будет… – помявшись, сообщила Дашка. – Лизавета – девушка у нас дюже расчетливая, на свадьбу да на обзаведение денежки копит, и задарма даже чихнуть не захочет… Но зато уж если раскошелитесь, так все будет первый сорт и без обмана!

– Хорошо, Даша! – тут же согласилась Софи. – Сведешь ли меня с этой Лизаветой?

– Сведу! – решительно сказала Дашка. – Вот провалиться мне на этом месте, сведу!

– Уж ты, Даша, пожалуйста, не проваливайся пока никуда, – улыбнулась Софи. – Надобность у меня в тебе…

Дашка озадаченно помолчала, а потом радостно захихикала, обнажив мелкие зубки и показывая, что поняла и приняла шутку.

От присутствия до большого доходного дома в самом сердце Васильевского острова лучше всего было ехать на извозчике. Маршруты общественного транспорта лежали в стороне, а пешком… Именно пешком Густав Карлович, конечно же, и направился. Мороз, рваный ветер и ледяная крупа с неба его не остановили, а даже порадовали: тренировка! Дойдя до искомого дома, он с удовлетворением отметил, что дыхание нисколько не сбито и ноги не болят. Пожалуй, можно и возобновить пешие променады по Каменноостровскому, даром что доктор говорит… Впрочем, докторов Густав Карлович привык уважать и слушаться; разумеется, лишь тех, кто доказал свою компетентность – а с другими он никогда и не имел дела.

Дворник, издали увидев прямую сухопарую фигуру с тросточкой, поспешил выйти из-под арки и стащить с головы шапку. Он был свой человек, на жалованье, и бдительно следил за всем, что происходило не только в доме, но и в окрестностях.

– Пришла-с, – почти беззвучным шепотом доложил он, кланяясь. Кусмауль, не сбавляя хода, кивнул. Пришла – это уже хорошо, хотя вообще-то хорошего мало. Честно сказать, он терпеть не мог иметь дела с женщинами. Кроме очень немногих, составляющих избранный круг друзей. Те, будучи исключением, лишь подтверждали общее незыблемое правило: женщины созданы Господом исключительно для произведения потомства. Способствовать таковому никогда не входило в планы Густава Карловича. Эллинская, как он ее называл, любовь – вот что и приятно, и чисто, и для души, и здоровью на пользу (в последнем он был абсолютно убежден). Посему было бы идеально прожить жизнь, вообще не встречаясь с дамами, кроме помянутых редких исключений…

Увы! Дама, с которой он встретился в маленькой квартирке на четвертом этаже доходного дома, исключением отнюдь не была. Строго говоря, не была она и дамой. На пухлой физиономии этой особы, обрамленной ворохом мелких завитков, ее порочное ремесло было написано большими буквами. Лиф полосатого – розового с желтым – шерстяного платья скроен так узко, что того гляди, лопнет. Особа, кажется, прекрасно сознавала всю неуместность своего существования в глазах небес и господина Кусмауля – потому что сидела на неудобном диванчике, напряженно выпрямившись, и, когда следователь вошел, вздрогнула и, подавив попытку тут же вскочить, уставилась на него с испугом и почтением.

– Превосходно, – заговорил Кусмауль, поздоровавшись, сняв шинель и аккуратно причесавшись перед зеркалом, – рад сообщить вам, дражайшая Дарья Поликарповна, что ваш банковский счет нынче безусловно увеличится. Насколько – пока не знаю, но надеюсь, что наша с вами беседа этот вопрос прояснит… Итак?

Он сел в жесткое кресло напротив дивана. Шляпница Даша быстро моргнула. Она не знала, разумеется, как чувствует себя кролик перед удавом – но если б узнала, удивилась бы, до чего все совпадает. Удав ей попался старый, жилистый и чрезвычайно могучий. Хоть и был из тех особенных мужчин – а что из них, точно, уж кого-кого, а шляпницу не обманешь! – которых в Дашиной среде принято было презирать. И это ему не только не мешало, ни и чудесным образом усиливало чародейское могущество!

Даша поежилась, привычно спасаясь от страха гордой мыслью о банковском счете. Поглядела бы Лизавета. А то все: дура, дура. Сдохнет, поди, от зависти… Тут она снова вздрогнула, вспомнив, что удав ждет от нее отчета, и торопливо принялась излагать.

Густав Карлович слушал, почти не задавая вопросов. Стенографировал сам: всегда предпочитал на подобных встречах обходиться без лишних людей. Понемногу разворачивалась перед ним картина жизни в Доме Туманова – широкая и весьма интересная. Дарья Поликарповна, при всей недалекости женского ума, многое замечала и даже умела делать кое-какие выводы.

– …Неладно везде. Он ведь, сами знаете, что задумал: все мануфактуры чтоб его и Мардаринский торговый знак откупить. Господин Измайлов нынче у меня были, жаловались. Если б, говорят, все получилось, в большие бы промышленники вышел! В такие, каких по Петербургу и десятка не наберется. Тогда б уж никто не спросил, из каких ты, Михаил Михайлович, и откуда капиталы твои. Да вот, кто-то взял и перерезал! А теперь… теперь боюсь, бросит он его, Измайлов-то. Они все ведь как…

Даша запнулась, удерживая всхлип. Хозяина ей было ужасно жалко.

Густав Карлович бросил на нее острый заинтересованный взгляд.

– Что, так все плохо?

Даша, опомнившись, замотала головой:

– Нет, нет! Чтоб Туманова свалить, это ж силы нужны нечеловеческие… – мысль о том, что она, может быть, именно на такие силы работает, ей в голову упорно не приходила. – Это просто полоса у него такая… худая. Вот и с Софьей Павловной…

– Тоже неладно?

Даша горестно вздохнула.

– Бросит она его. Не нынче, так завтра.

– Как Измайлов?

– Да что вы! – редкостный случай: кролик перед удавом позволил себе слегка возмутиться. – Нешто она такая? Она… Мне вот Иосиф рассказывал, до того еще, – на пухлых губах мелькнула тень улыбки, снисходительной и любовной, – про волчью стаю. Там непременно есть вожак: либо волк матерый, либо волчиха. А чтобы сразу двое, того нельзя. Хорошо, говорит, коли живы останутся…

– Это как раз очень понятно, – пробормотал Кусмауль, стремительно покрывая страницу блокнота стенографическими крючками и завитушками.

Вот уже почти четыре месяца разворачивался перед ним этот бестолковый спектакль, вполне в духе истерической русской драматургии. Вернее – четыре месяца с тех пор, как на его сцену выступила и тут же заняла место главной героини Софья Домогатская. Действующие лица, включая Туманова, эту самую Софью, Иосифа Нелетягу и еще одного, до сих пор прячущегося в тени, но почти уже Кусмаулем вычисленного – все они принадлежали к противоположной и глубоко чуждой Густаву Карловичу человеческой породе. Они раздражали его и приводили в недоумение. Но странное дело: он их не осуждал. Напротив, чувствовал симпатию и даже некое родство. Даже с Тумановым. Особенно – с Тумановым!..

Следуя правилу: никогда не оставлять вопросов без ответа, он попытался разобраться, в чем тут дело – и, кажется, понял. Все эти люди жили. Отчаянно, взахлеб, неистово заполняя каждую секунду своего существования действиями и чувствами, часто парадоксальными, иногда – самоубийственными. Жили так, будто больше смерти боялись остановиться хоть на миг, посмотреть на себя сверху и увидеть то, что он, Кусмауль, давно уже разглядел, но с чем никак не хотел смириться. Пустоту…

Густав Карлович поморщился. Привычным усилием воли отогнал неуместные эмоции. Строго и холодно посмотрел на Дарью Поликарповну:

– Все это весьма любопытно. Но перейдем к главному. Хотелось бы знать, что вами сделано в этом направлении.

Даша, слегка было расслабившаяся, вновь испуганно напряглась. Главное! Главное было практически невыполнимо, и они оба прекрасно об этом знали. Но, в отличие от Даши, Кусмауль не сомневался в том, что любое невыполнимое дело при очень большом желании вполне можно выполнить.

– В сейфе он эти бумаги не держит, – быстро доложила она. – У меня уж от всех сейфов цифирки есть. И к каждому хоть кто-то, да допущен. А тут… тут такое тайное место должно быть…

– Или наоборот, – обронил Густав Карлович, – Слишком явное.

И пояснил, с досадой обождав, когда девица перестанет недоуменно хлопать ресницами:

– Существует психологический закон: если хочешь что-то хорошенько спрятать, положи эту вещь на самое видное место. В свое время эту особенность человеческого сознания неплохо описал североамериканский сочинитель Эдгар По…

От такого обилия ученых слов Даша вконец растерялась.

– Вы искали на самых видных местах? – с легкой тенью раздражения поинтересовался Кусмауль.

Даша подвигала вверх-вниз белесыми бровками, усиленно размышляя – и встрепенулась. Густав Карлович удивленно подумал: поняла?..

– А и впрямь! Есть такое местечко подходящее… Улучить бы время… Но я улучу, расстараюсь непременно! Вот вам крест святой, – она быстро перекрестилась, сложив пальчики гузкой, голос упал до значительного шепота:

– Если эти бумаги там, доставлю все до единой!

И умолкла, прикусив губу. Ей очень хотелось уточнить, не изменилась ли назначенная за бумаги цена – может, дай Господь, выросла?.. – но очень уж боязно было задавать такой вопрос удаву.

Глава 25

В которой Софи и горничная Лиза неожиданно хорошо понимают друг друга, а Ирен привозит бабочек в коробке из-под шляпы

Лизавета деловито пересчитала деньги, спрятала их в карман и застегнула его на булавку.

– На конке ехать, а после через рынок идти, – объяснила она внимательно наблюдавшей за ней Софи. – Ворье кругом, спасу нет. На ходу подметки рвут… Так вы спрашивайте теперь, чего хотели. Я все, что могу, скажу…

– Ты ведь и у Туманова деньги брала? – спросила Софи.

– Конечно, – не смущаясь, ответила Лиза. – За услуги, не просто так. Я девушка порядочная, собой не торгую, как некоторые. А услужить кому, да хоть и многим – это не зазорно. Жить-то ведь всем надобно…

– А тех, которые собой торгуют, презираешь?

– Отчего ж? – Лиза пожала плечами. – Ежели свою цену берут, даже и уважать могу. Только ведь редко кто ее знает-то…

– Что знает? – не поняла Софи.

– Цену себе, – пояснила Лиза. – Так вы по делу спрашивать-то будете? За что деньги платили? Про жизнь я бы с вами и бесплатно поговорила…

Софи нахмурилась и собралась. Лизавета явно подтрунивала над ней, и нравиться это не могло.

– Твоя госпожа состояла в любовницах у господина Туманова?

– Нынешняя – да, а прежняя стара была больно.

– У кого ты раньше служила?

– У баронессы Шталь.

– Отчего перешла?

– У графини возможностей больше. Да и служба поинтересней. Больше людей встречаешь.

– Ты любишь наблюдать людей?

– Я люблю их использовать. В своих интересах. Как все.

– Как все?

– Да, как все. Только не каждый об этом вслух скажет.

– Ты говоришь не своими словами.

– Может быть. Но ведь никто свой язык не придумывает. Все, на свет народившись, уже готовым пользуются.

– Графиня, когда встречалась с Тумановым, тебе доверяла?

– А как же иначе? Надо ж было все устроить… Кому, как не мне…

– Вы говорили о нем?

– Она говорила. Я слушала. Так правильнее.

– И что она говорила? Ты помнишь?

– Когда говорила? – уточнила Лиза. – Когда у них еще любовь-морковь была или уж после, когда он ее бросил?

Софи вздрогнула. «Любовь-морковь» – это было выражение Туманова. Интересно, насколько искренна с ней умная и циничная Лиза?

– Меня интересует то время, когда они были вместе.

– Тогда хозяйка говорила, что он дикий зверь и все его привычки звериные. Находила это крайне пикантным. Это про то, что вам надо?

– То самое, – подтвердила Софи. – Что еще?

– Ей нравилось, когда он на ней одежду рвал, – прилежно и абсолютно не смущаясь вспоминала Лиза. – Иногда потом можно было для себя починить, а иногда приходилось сразу тряпичнику отдавать… Кружева, впрочем, я всегда спарывала, чего добру пропадать… Чулки шелковые, черные и красные любил. Дюжинами в Апражке покупала… Картинки вместе смотрели, стихи читали, смеялись много, а после уже…

– Что за картинки? – не поняла Софи. – Стихи?

– Ежели с полчаса здесь, в чайной подождете и еще два рубля не пожалеете, могу сейчас принесть. Оттудова вам сразу все ясно про них станет. Там не только картинки, там и надписи есть, только я читать не умею… Но это и так понятно…

– Неси! – велела Софи, не слишком представляя себе, с чем ей предстоит иметь дело.

Спустя минут сорок Лиза, с каким-то сложным выражением на кошачьем личике («Ей к лицу были бы маленькие аккуратные усики» – отчего-то подумалось Софи) достала из авоськи большой и роскошный альбом в зеленом сафьяновом переплете. Усмехнувшись, положила его на стол перед Софи и, ничего не сказав, стала глядеть в сторону. Софи пожала плечами и распахнула альбом.

Несколько мгновений она смотрела и не понимала, что именно видит на прекрасных, хорошо исполненных гравюрах. Потом поняла и задохнулась от кровяной волны, буквально хлестнувшей изнутри по щекам, глазам и переносице. Платье на груди и подмышками мгновенно стало мокрым.

Софи, в силу особенностей биографии, воспитания и темперамента, никогда не обладала целомудрием и наивностью Элен. Но такого она не могла себе даже и вообразить.

Первым, инстинктивным побуждением Софи было желание немедленно захлопнуть гнусный альбом и убежать из чайной, не оглядываясь. Элен, скорее всего, так бы и поступила (Впрочем, Элен Головнина никогда и не оказалась бы в таком положении – вынуждена была признать Софи). Но Софи Домогатская, как справедливо заметила шляпница Дашка, была скроена по другой мерке. С трудом оторвав взгляд от непристойных картинок, на которой мужчины и женщины, а также их отдельно взятые интимные органы с крылышками, ножками, ручками и т. д. выделывали самые невероятные штуки, Софи принялась читать сопровождающие иллюстрации надписи. Надписей было в избытке. Среди них попадались вполне нейтральные, которые, к примеру, сообщали, что совершенно невозможный орнамент, окаймляющий непристойную сценку на кухне, представляет собой элемент декора кресла Екатерины П, исполненного в 18 веке, а гравюра со сценкой поклонения фаллосу создана неким Эллюэлем, с картины художника Бореля. Целая серия парных и групповых слияний обозначалась как иллюстрации к книге «Женская академия». Кроме того, как и говорила Лиза, в альбоме действительно имелись аккуратно переписанные стихи и даже, судя по наименованиям, «оды, эпистолы, поэмы и сонеты». Бегло прочитав пару страниц, автором которых был И. С. Барков, Софи явственно ощутила, как чай с плюшкой, выпитый недавно, запросился наружу.

Судорожно вздохнув, Софи закрыла альбом, с трудом подняла глаза на Лизу и с удивлением поняла, что девушка-кошка давно уж наблюдает за ней с явным и вроде бы искренним сочувствием.

– Это… это твоей госпожи альбом? – хрипло спросила Софи и откашлялась, издав горлом какой-то омерзительный скрипящий звук.

– Да. Но ей его господин Туманов подарил. Еще тогда…

– Понятно…

– Вы ведь раньше такого не видали? Так? – впервые с начала разговора Лиза сама задала вопрос.

– Н-нет…

– Я так и подумала. Вы… вы не забивайте себе этим голову. Лучше и вовсе не думайте…

– Как же можно? – усмехнулась Софи. – Ты же знаешь, наверное, я живу с ним…

– Ну и что?! – неожиданно горячо возразила Лиза. – Все всё врут, а на самом деле… Он других ничуть не хуже, я знаю, поверьте мне. А вы… Сердце на замок и пользуйтесь, пока можно. Он богат несметно, и щедр, когда захочет… Сделайте себе цель, чтоб потом внакладе не остаться…

– Потом, это когда он меня бросит? – уточнила Софи.

– Иль вы его! – Лиза пожала плечами. – Ничего трудного. Момент только словить.

– Знатный план, ничего не скажешь, – медленно произнесла Софи, вертя в руках и то открывая, то закрывая расшитый бисером ридикюль. – Впрочем, спасибо. Ты от чистого сердца говоришь, это видно… А вот что, Лиза, я сейчас подумала… Я тебе денег дала, потому что ты прямо сказала. А Даша… ей ведь тоже, наверное, причитается. За посредничество…

– Дашка – толстая дура, – презрительно отчеканила Лиза. – Своей выгоды не понимает, дальше своего носа не видит, и денег на черный день не копит. Сдохнет в свой час под забором или в ночлежке какой с дурной болезнью… А коли хотите ее отблагодарить, так отдайте ей мопса. Она мне говорила…

– Какого мопса?! – удивилась Софи. – Я не держу собак.

– Заводного, из тех, что Михаил Михайлович вам купил.

– Ах, эти… Ну разумеется… Я одного братьям свезла, у меня еще четыре штуки остались… Но вот Даша. Если ты понимаешь лучше, видишь вперед, отчего же не объяснишь ей, не наставишь?

– Что я вам, поп, что ли?! – огрызнулась Лиза. – Они на том живут и мзду свою имеют. Вот пусть заблудших и наставляют. Да только Дашке и то не поможет… Ладно теперь! Засиделась я тут с вами. Графиня хватится, не найдет, да перчатками по щекам… Может, еще чего напоследок спросить хотите?

Софи внимательно взглянула на Лизу и вдруг ощутила неожиданное сродство к девушке-кошке, разгадала ее своеобразную честность перед собой и миром, в чем-то напоминающую ее собственную. Сейчас Лизе казалось, что она еще не отработала более чем щедрую мзду, полученную от Софи, и оттого она испытывала неловкость.

– А отчего ж Туманов графиню оставил, как ты полагаешь? – спросила Софи, ожидая услышать в ответ что-то вроде «надоела она ему».

– Впереди не было ничего. Так, развлечение, вроде катальных горок. А он сам рвать любит, потому что – мужчина, – твердо сказала Лиза.

– Ты хочешь сказать, что он прекратил отношения с твоей хозяйкой потому, что у их связи не было будущего? – уточнила Софи.

– Можно и так сказать, – кивнула Лиза.

– А со мной? – неожиданно для самой себя спросила Софи. – Со мной у него может быть будущее?

– С вами – может. Вы с ним – одного поля ягода. Только уж что на том поле случится… Хлеб заколосится, жаворонок запоет… или бой кровавый и вороны над мертвяками летают… Это уж как вы сами сумеете…

– Лиза!

– Чего вам еще?!

– Ты… тебе читать надо учиться… и писать… Ты ведь, мне Даша говорила, на свое дело деньги копишь. Без грамоты никак не выйдет…

– Ваша правда, – вздохнула Лиза. – Надо, да все никак. Кузьма мой и читать, и писать умеет, а я – только имя написать могу… Но я выучусь… Прощайте пока!

– До свидания, Лиза! Спасибо тебе.

Вместе с софьиной благодарностью по кошачьей мордочке девушки пробежала какая-то мучительная гримаса.

– И вам спасибо. За деньги и совет. Чего ж… Коли б мы одного с вами положения были, могли б и иначе поговорить…

– Лиза!

– Прощайте, барышня, меня уж хозяйка заждалась.

Сначала вызывающе звенели чашки и блюдца. Потом лязгали ложки и другое столовое серебро, падающее, по-видимому, со стола. Потом ведерный самовар с грохотом опрокинулся на бок и покатился по полу. Не выдержав, Софи заглянула в кухню и недовольно поморщилась.

– Ольга, ну черт тебя побери! Сколько можно все ронять!

– Я, барышня Софья Павловна, взамуж выхожу! – едва ли не с вызовом заявила Ольга, ставя на место самовар и вытирая об фартук большие и красные руки, похожие на двух вареных раков, которые отчего-то все шевелили и шевелили клешнями. – Что вы на то скажете?

– Да ничего покуда не скажу, – Софи пожала плечами. – Пока не узнаю, за кого и когда ждать…

– За кого, за кого… За Калину Тимофеевича, ясно. За кого ж еще! – недовольно проворчала Ольга. Бог весть, какой реакции она ждала в ответ на свое заявление, но Софи ее явно разочаровала.

– И когда ж свадьба?

– Либо весной, после Пасхи, либо уж на осень отложить… Весной бы оно лучше, меньше ждать, да ведь родня… осенью свадьбы-то у нас по обычаю играют… Крестьяне мы…

– Калина Касторский – крестьянин? – удивилась Софи.

– А из каких вы думали? – подбоченилась Ольга.

– Да я никак не думала. По виду – дурак дураком… – машинально ответила Софи и тут же спохватилась. – Я не в смысле обидеть его, Оля!

– И что ж? Не всем умными быть, – вполне мирно заметила Ольга. – Кто-то и дураком хорошо проживет. А только Калина мой, если разобраться, не дурак. И происхождения духовного. Обеднели оне и стали крестьянствовать.

– А ты почем знаешь, что – духовного? Может, он врет тебе, для прикраса? – поддразнила горничную Софи.

– И вовсе не врет! – загорячилась Ольга. – Калина Тимофеевич и врать-то не умеет. У меня от тут и бумага имеется, на сохранении. От деда его родного. Документ по всей форме… От тут… Сейчас…

Ольга протянула Софи пожелтевший от времени лист. Софи развернула его, прочитала пару строк, написанных старинным каллиграфическим подчерком, по видимому, действительно в монастыре или семинарии, и зашлась хохотом.

– Ольга! Ты это читала?! – сквозь выступившие слезы спросила она у горничной.

– Грамоте не обучена, – с достоинством ответила Ольга. – Вы ж знаете. Чего пытать?

– А Калина? Сам Калина это читал?

– Калина Тимофеевич тоже грамоте не разумеет, но ему верный человек прочел.

– И что ж там? Слушай, я тебе прочту: «Касторский Филимон Агеев проходил фару и инфиму на своем коште, дошел до реторики и за непонятие и перерослостию уволен»…

– Точно, – удовлетворенно согласилась Ольга. – Так он мне и говорил. Не соврал, значит, верный человек. А вы…

– Оля! – удивилась Софи. – Да ты понимаешь ли, что я прочла?

– Понимаю небось, – с обидой сказала Ольга.

Софи вздохнула и вернула «документ» горничной.

В эту же минуту в прихожей послышался стук, потом удивленный голос кухарки. Для Туманова было еще рано, а гостей Софи не ждала. Разом позабыв о наследственно туповатом роде Касторских, Софи кинулась в прихожую.

Ирен, казалось, еще выросла и побледнела с их предыдущей встречи. Ее платье (подоспевшая Ольга помогла девочке раздеться) явно представляло собой один из перешитых нарядов Аннет и еще умножало неловкость непропорциональной, длинноногой и длиннорукой фигурки. Софи подумала, что достигнув пределов своего роста, Ирен, пожалуй, перерастет и ее, и даже Гришу. В руках Ирен держала огромную, нелепую картонку из-под шляпы.

– Ирен! Как ты здесь, теперь? С кем? С Гришей? С Аннет? С маман? Где они?

– Я одна…

– Но как же?! Что случилось? Мама? Братья?! Аня?! Николенька?!! Пожар?!!

Софи уже по лицу Ирен понимала, что несет чушь и надобно остановиться, что все эти ужасные предположения отражают, выплескивают лишь то, что внутри ее самой, ее ощущения, ожидание какой-то последней катастрофы, которая окончательно разрушит шаткое и хрупкое равновесие ее сегодняшнего мира. Сейчас, в присутствии серьезных глаз и умного, печального лица Ирен, Софи вдруг стало ясно, что она сама не только не боится, но едва ли не с лихорадочным нетерпением ждет того взрыва, который навсегда отбросит их с Тумановым далеко друга от друга и скроет его следы тем самым голодаевским туманом, из которого он когда-то и появился в ее жизни.

– Дома все в порядке. Меня Тимофей привез, – тихо сказала Ирен.

– Тимофей?! – искренне изумилась Софи, легко вспомнив серьезного, положительного, слегка даже занудливого мужика-кучера. – Не верится мне, чтоб он тебя повез!

– Он меня во всем слушается, потому что я его дочке младшей умереть не дала. Нехорошо, конечно, теперь этим пользоваться, но как мне иначе к тебе попасть было?

– Ты не дала умереть дочке Тимофея? Как это? – с любопытством спросила Софи, разом вспомнив странные рассказы Аннет об особенностях младшей сестры.

– Она той весной корью заболела. Доктор сказал: умрет беспременно, потому что сердце слабое и организм не борется. А у Тимофея пять дочерей и эта шестая – обуза. Я ему говорю: она умрет, потому что вы ее не хотели, и она про то знает. Жена его на пол повалилась, бьется: как же не хотим, когда она наша кровиночка младшая, любименькая. Сам Тимофей из бороды клочья рвет, старшие дочки плачут: не умирай, Марфутка, мы тебе всех своих кукол отдадим! Ну, я вижу: спохватились теперь, и вправду хотят ее. А время-то уж ушло, сердце не бьется почти. Вот я ее три дня и держала, пока они по очереди у ее кроватки говорили, как любят ее, хотят, чтоб она была, и все такое. Потом она поверила и на поправку пошла. И все.

– Погоди, Ирен, я не поняла ничего. Как это – все? И что значит – «я ее держала»? Что ты делала-то?

– Прости, Соня, я не знаю, как тебе объяснить. Взяла что-то такое внутри Марфутки вот так, – Ирен сложила ладони лодочкой. – И держала. Главное – руки не разжать и не отпустить. И самой не заснуть. А оно – тяжелое и горячее, с каждым часом все тяжелее и горячее делалось. Я потом спала без просыпу три дня. Ко мне даже доктора приглашали, что я не встаю и не ем. Зато потом, как проснулась, ела за двоих…

– Д-да… – протянула Софи. – Дела…

В искренности рассказа сестры она не усомнилась ни на один миг. Но что это было? Действительно какой-то особый дар Ирен или совпадение неожиданного выздоровления ребенка и коллективного самовнушения отчаявшейся семьи кучера Тимофея? Кто разберет?

«Надо будет при случае с Семеном поговорить, – решила Софи. – Он как раз на своем животном магнетизме помешан. А здесь если и есть что-то, то, видимо, того же сорта. Пусть на Ирен поглядит, поговорит с ней… Она его, пожалуй, дичиться не станет. Если уж он даже Дуню разморозил…»

– Но ты проходи, Ирен, располагайся. Сейчас Ольга чаю подаст. Михаила нынче нет, так мы с тобой без помех сможем поговорить… Да и поставь же картонку эту, хоть вот сюда. Что в ней? И что ж случилось-то, что ты одна в ночь поехала? Не станут ли искать, с ума сходить?

– Я Леше записку оставила, что поехала к тебе. Он маме передал, как семь часов сравнялось. Леше верить можно.

– Да, наверное… Но что за коробка?

– Это подарок тебе. Мне некому показать было, вот я… Я их в санях в одеяле везла, должны живы быть. Гляди!

Ирен развязала веревку и откинула круглую, оббитую ситцем крышку. Мгновение ничего не происходило, а сама картонка показалась Софи пустой, и вдруг разом в спертый воздух гостиной, словно оторвавшиеся ситцевые лоскутки, поднялись десятка три голубых, коричневых и желтых бабочек. Они махали крылышками, бились в потолок, в окна, в абажуры ламп, садились на шкафы…

– А-а-х! – сказала Софи.

Ольга завизжала. Кухарка довольно громко и отчетливо забормотала молитву.

– Ира! Что ж это?!

– Это бабочки. Я летом гусениц собрала. Кормила их листьями тех деревьев, на которых нашла. После они окуклились. Держала в коробке на шкафу. И вот, представь, – вывелись все разом. Как это удивительно, правда? Дома никто не понимает. Аннет с маменькой брезгуют, Николенька давит их, Сережа крылья отрывает и на булавки насаживает, Леша боится. Вот я – тебе…

– Но что ж делать с ними?

– Ничего. Смотреть. Красиво. Они недолго живут.

Бабочки между тем расселись по мебели и жестким листьям латаний, отдыхали.

– Можно ль их покормить чем-нибудь? – деловито спросила Софи.

– Я думаю, да. Те, которые вывелись первыми, пили малиновый сироп из блюдца.

– Понятно. Сделаем… Но что ж – ты только из-за бабочек приехала?

– Нет! – Ирен плотно зажмурилась и вдохнула изрядную порцию воздуху. – Софи! Могу ль я у тебя остаться? Жить, я имею в виду! – выпалила она и тут же, без перерыва, принялась убеждать. – Я тебе в тягость не буду, могу прибирать, готовить, и расходы на меня невелики, а могу и уроками подрабатывать, а городе это проще, а если Михаилу Михайловичу я не понравлюсь, так я ему и на глаза попадаться не стану, вон у вас комнат сколько, выделишь мне какой чуланчик, и хорошо…

– Ирен! – строгим «учительским» голосом сказала Софи. – Опомнись! Что ты несешь?! Я тут помираю от безделья в восьмикомнатной квартире, а моя девочка-сестра будет жить в чуланчике, и бегать по урокам… Ты что, Золушкой себя вообразила?

– Сонечка! Золотце! Значит – можно?! – Ирен вскочила с кресла и умоляюще сложила ладони перед грудью. – Счастье-то какое! Я, верь, больше не могу там, в Гостицах! Теперь особенно!

– Ирен! – Софи до крови закусила губу и, ощутив солоноватый привкус во рту, снова волей переборола готовую прорваться истерику. – Сядь вот сюда и выслушай меня. Ты, конечно, еще почти ребенок, но уже довольно большая девочка, и кое-что должна понимать. Рассуди сама. Понимаешь ли ты, кем и как я здесь живу?

– Понимаю, – кивнула Ирен. – Ты живешь здесь с Михаилом Михайловичем. Вы не венчаны, но живете как муж с женой. Михаил Михайлович не знатен, но очень богат, поэтому тебя содержит и снимает эту квартиру.

– Все правильно, – удивилась Софи. – И что ты про это думаешь?

– Я думаю, что вы взрослые люди и сами можете решать, как вам удобно жить. Я еще не взрослая и потому прошу тебя. А больше мне просить некого. Но, когда я выучусь и стану сама работать, я тебе все верну. Или уж Михаилу Михайловичу, если так будет правильно и ты скажешь.

– Ох, Ирочка, милая, – не то вздохнула, не то всхлипнула Софи. – Если бы все так просто и так хорошо рассуждали, как ты… Но на самом деле все не совсем так. Точнее, совсем не так…

– Объясни, я не понимаю, – серьезно попросила Ирен. Видно было, что она до тонкостей продумала свой план и по-прежнему не видит в нем никаких изъянов.

– На следующий год тебе выезжать… Молчи! Я знаю, что ты хочешь мне сейчас сказать. Что тебя все эти глупости не интересуют, что все это пустое и прочее в том же духе… Ты не права. Не права хотя бы потому, что отказываешься от того, чего не знаешь. Поверь, точно такими же глупостями может оказаться все, что угодно. В том числе и учеба на Бестужевских курсах, на которые ты так рвешься… Я живу теперь на той же улице, на которой мы жили в детстве. Люди, которые видели, как мы растем, бывали у нас в доме, отворачиваются, увидев меня на улице. Ты хочешь, чтобы так было и с тобой? Тебе все равно? А вот я, слышишь, я! – не хочу этого для тебя! Молчи! Все знаю заранее: это не те люди! Так? А где ты возьмешь тех? И что у тебя с ними будет общего? Насколько я могу тебя понять, никакие революционные идеи, связанные с убийствами неугодных и крушением чего бы то ни было, тебя не увлекают. Так? Следовательно, и с революционерами тебе не по пути. Ты собираешься прожить жизнь в одиночестве? Стать крестьянкой? Монашенкой? Фабричной рабочей? Отвечай!

– А ты? Как же ты, Соня? – тихо спросила Ирен.

– Я сама совершаю свои ошибки, и сама расплачиваюсь за них, – твердо сказала Софи, принимая изящную, но слегка вычурную позу и стараясь пальцем незаметно придержать дрожащий подбородок. – Но я совершенно не хочу, и не допущу, чтобы платила за них ты.

– А если я сама этого хочу? – Ирен блеснула глазами и выпятила губу. На короткий миг сестры, в целом очень разные, стали похожи.

– Как ты сама только что справедливо заметила, ты еще не взрослая, и не можешь принимать окончательных решений. Твое желание мне понятно, я тебе даже сочувствую, но…

– Но остаться мне у тебя нельзя… – убито закончила Ирен.

– Сейчас нельзя, – качнула головой Софи. – И… что там в Гостицах?

– Ад кромешный, – привычно сформулировала Ирен.

– Расскажи.

– Ты хочешь слышать?

– Да, хочу. Не жалей меня. Больше, чем я сама, обо мне никто не скажет.

– Маман, когда про тебя узнала, тут же слегла и вызвала Гришу письмом, якобы она умирает. Потом прямо у своей постели собрала семейный совет и заявила всем, что ты опять опозорила семью, теперь уже окончательно, и стала падшей женщиной. Теперь нам совершенно невозможно смотреть в глаза соседям, и перед лицом этого надо нам всем сплотиться. Леша стал плакать, а Модест Алексеевич потихонечку сбежал к Марии Симеоновне и все ей рассказал. Она (он на обратном пути Тимофею рассказывал, а уж Тимофей – мне) от радости прослезилась, что теперь Петя на тебе уж точно не женится, и они с Модестом выпили на двоих бутылочку-другую за здоровье Туманова и за ваше с ним счастье. Когда Модест Алексеевич пьяненький лежал, как раз Гриша примчался. Маман сразу встала и сказала ему, что у нее нет больше дочери, а у него – сестры. Гриша сначала кричал, что немедленно поедет и убьет Туманова, но Аннет ему растолковала, что все к тому шло, и вряд ли он тебя против воли у себя держит. Гриша согласился и долго рыдал в своей комнате. Я сама слышала. Потом он сказал, что должен поговорить с тобой и выслушать все, как ты ему объяснишь. Тут маман заверещала так, что Николенька проснулся и стал вопить, а она сказала, что если Гриша ее не послушает, то она тут же отравится, потому что жить ей более не для чего. Ты разбила ей сердце, Аннет пристроена, я – не от мира сего, мальчики больше к Модесту тянутся, и весь ей свет в окошке – Гриша и его карьера. А ежели он хочет свою жизнь об твою марать, так пусть сначала за ее гробом пройдет и через ее могилу переступит.

Так теперь и живем. Гриша за угрозы маман испугался, к тебе не ездит, но и в Гостицы – ни ногой. Сережа бегает и кричит, что ты – падшая, а Леша то плачет, а то недавно с кухонным ножом на него за тебя кинулся. Еле Сильвестр оттащил. Модест весь в трудах, в земстве, в Неплюевке, дома почти не показывается, а Аннет еще больше стала на моль похожа, и прислугу колотит вот так, – Ирен сжала губы и с каменным лицом несколько раз ударила по столу свернутой салфеткой. – Николенька какой-то пуганный весь, небось, няньки на нем за Аннет отыгрываются. Придет ко мне в комнату и сидит в углу, молчит, травки мои засушенные перебирает, картинки в книжках по медицине смотрит. И ведь не попортит ничего, не уронит… Жалко его, да что поделать – я с детьми не умею…

А тут еще маман боится, что Гриша-то, пока носа не кажет, возьмет и женится на этой своей… замухрышке-бесприданнице.

– Ты ее видела? – быстро спросила Софи.

– Видела один раз. Она про себя много врет, но Гришу взаправду любит. Он мне рассказывал, что уж дома у нее побывал, с маменькой ее познакомился и с братиками. Глупая, говорит, такая старушка, но безобидная. Они, я так поняла, совсем бедно живут. А графиня, у которой она служит, такая самодурка…

– Груша не служит ни у какой графини, Ирен, – серьезно сказала Софи, мгновенно решившись на то, что еще минуту назад казалось ей решительно невозможным. – Она – настоящая проститутка по кличке Лаура. Продает себя мужчинам за деньги в Доме Туманова.

– Ох ты! – ахнула Ирен и зачем-то зажала ладонями крылья крупного носа. – А как же тогда с маменькой ее… Гриша говорил…

– Да что ж ты думаешь, проститутки, они в болоте выводятся, что ли, как комары? У них родных быть не может, матери, братьев?…

– Да, да, конечно… Но… Гриша знает?

– Гриша не знает. И как ему теперь сказать – ума не приложу.

– Я могу, если надо. Но – надо ли?

– Сама не знаю, – Софи поймала себя на том, что говорит с пятнадцатилетней сестрой, как с равной. – Я нынче в своей-то жизни не могу толком разобраться. Как в чужую залезть?

– Ты с Михаилом Михайловичем несчастна? – Ирен наклонила голову, взяла обеими руками голубую чашку с остывшим чаем и сделалась похожа на умную ворону или галку.

– Не могу тебе сказать наверняка. Счастье, несчастье – что это? Если не по романам, конечно, судить… А только кажется мне, что все это долго не продлится…

– Соня! Но это же ужасно тогда станет! Зачем же… Хотя… Прости меня! Я не должна была! Это не мое дело.

– Отчего же не твое? – улыбнулась Софи. Такт и серьезность младшей сестры импонировали ей с каждой минутой все больше. Как жаль, что она не может и вправду оставить ее у себя, разговаривать с ней каждый вечер, обсуждать все, готовить урок… – Ты – родной мне человек, я люблю тебя…

– Правда?! – глаза девочки вспыхнули мерцающим огнем, словно изнутри Ирен зажглась свеча. – Ты вправду меня любишь?

– Ну конечно, глупенькая! Ты разве в том сомневалась? Я разве когда-нибудь…

– Нет, ты никогда меня не обидела, если ты об этом. Но… понимаешь, Соня… мне никто никогда не говорил, что любит меня… Никто и никогда…

– Господи, Ирочка! – Софи поднялась со стула и шагнула вперед. Ирен, по обыкновению зажмурившись от волнения, кинулась ей в объятия.

После Софи долго гладила костлявую спину сестры, шепча что-то ласковое и вполне невразумительное. Одновременно она думала о том, что еще недавно подобное поведение было бы для нее решительно невозможным, так как она всегда с трудом прикасалась даже к родным и хорошо знакомым людям, и сама плохо выносила чужие прикосновения. И вот теперь…

«Наверное, это оттого, что я стала женщиной, – решила Софи. – Туманов немного приучил меня…»

Потом Ирен как бы пришла в себя и стала прощаться и извиняться за причиненные Софи неудобства. Все это было уже скучно и неловко обеим, но ничего невозможно было изменить, и они топтались на пороге, и говорили что-то вежливое и необязательное, пока Тимофей допивал чай и надевал тулуп, а кухарка совала ему в карман кусок пирога, завернутый в вощеную бумагу.

Потом Софи смотрела через стекло на отъезжающие сани и махала рукой, а после долго стояла у окна, за которым летел снег, кралась вдоль домов кошка и качался голубой фонарь. Бабочки бились в стекло, призрачно отражались в нем, садились Софи на волосы и плечи. Ей было грустно и очень хотелось вернуть Ирен и еще что-то такое, чего, быть может, и не было вовсе на свете.

Глава 26

В которой деловые люди обсуждают непонятные препятствия, возникшие на их пути, а Софи покидает квартиру на Пантелеймоновской

– И что ж, Петрович, вовсе ничего сделать нельзя? – Туманов вопросительно нахмурил лохматые брови.

– Увы, ничего! Уплыла фабрика. Как есть уплыла, – Лукьянов, нестарый, но уже совершенно лысый служащий Туманова, управляющий всеми портовыми делами, пожал плечами. – В последний момент перекупили. Кто мог такое заране предположить? Подстраховались тогда бы… Но… Цену едва не в полтора раза взвинтили…

– Кто ж купил? И что Горюнов? Не побоялся нашего гнева?

– Горюнову про нас, да и вас лично такого порассказали, что он спать перестал. Что и мошенничаем мы напропалую, и лицензии у нас поддельные, и судебное определение имеется, и едва ли не ассигнации фальшивые… А уж прочего, до личностей касающегося, я и повторять не возьмусь. И все солидно так, с доказательствами… У меня в горюновской конторе человечек был свой, прикормленный, он и рассказал… Так что он любому покупателю был бы рад. Особливо с прибытком.

– Кто ж покупатель?

– Тут тоже непонятно. По бумагам выходит купец Савельев Иван Никодимович. А по факту – никак он не мог канатную фабрику купить. Нет у него таких доходов. И наследства он не получал.

– Что ж выходит?

– Купили на подставное лицо, как и вы сами почасту делали.

– Кто ж настоящий хозяин?

– Неведомо пока. Ищем.

– Да уж найдите. Интересно мне.

– И то, – вступил в разговор Андрей Кондратьевич Измайлов, невысокий кряжистый мужчина со слегка бульдожьим выражением лица. – Надобно разобраться, что за штуки вокруг творятся… Понять…

– У тебя тоже, Кондратьич? – живо обернулся к нему Туманов.

– И то, – Измайлов кивнул. – И, главное, я говорю, не понять ничего. То одно сорвется, то другое не сладится. Начнешь разбираться, иногда вообще глупость какая-то всплывает. Кто-то кому-то что-то сказал, якобы предупредил по дружбе, или письмо какое подкинул…

– Письмо? – разом насторожился Туманов. – Ты хоть одно видал?

– Нет, на что мне? Я ж говорю – глупость. В общем-то дело ясное… Вы, Михал Михалыч, столько чужих мозолей отдавили, что можно было б ждать… Но как уж больно кучно оно пошло…

– Ты думаешь, это мне мстит кто-то? Ладно. Клевещет на меня, слухи распускает, это я понять могу. Но зачем фабрики-то скупать, сбыт перебивать, в подряды лезть? Чего он хочет-то в конце концов?

– А ты не знаешь! – издевательски протянул из угла Нелетяга, который дремал, пока деловые люди обсуждали свои промышленные, абсолютно не касавшиеся до него вопросы. – Уничтожить тебя, растоптать, чтоб и духу твоего в Петербурге не осталось. А потом, может, твое место занять…

– Занять мое место? – изумился Туманов. Видно было, что такой оборот дела попросту никогда не приходил ему в голову. – Вот это ты штуку сказал! Да я в Петербурге – всеобщее бельмо на глазу, всем мешаю. Кому ж такое завидно?!

– Кажется, нашелся кто-то, – вздохнул Иосиф. – Вот бы нам и сообразить теперь…

– Константин? – нерешительно спросил Туманов. – Ряжский? А может, мне с ним напрямики переговорить? Вроде как честь по чести? Он, конечно, вилять по-всякому от торговых людей научился, но ведь и начало в речку не кинешь…

– Не знаю, будет ли прок, – с сомнением сказал Нелетяга. – Не спугнуть бы теперь…

– Да чего уж тут…

– Про что вы тут говорите, я не ведаю, – решительно вмешался в разговор Измайлов. – А только поскорее хотелось бы. Работать невозможно спокойно… Поневоле отовсюду пакостей ждать начинаешь, с самых невинных дел. Аппетит портится, сон… – Андрей Кондратьевич погладил себя по округлому, обтянутому жилеткой животику.

– Хорошо, хорошо, Кондратьич, не беспокойся… Разберемся вскорости. Все эти пакости явно из одного гнезда лезут. Найдем и разорим к чертовой матери!

– И то ладно! – вздохнул Измайлов, поднимаясь. – Полагаюсь, Михалыч, на твое слово…

– Что ж, Иосиф? – спросил Туманов спустя некоторое время. – Как будет-то? Иногда думаю: на что мне тягаться? Могу ль узнать, сдюжить? Наверное, могу. Но веришь ли, даже любопытства не осталось… Может, и вправду – уехать? Сразу все и кончится. Взять Софью с собой…

– Тебе решать, – покачал головой Нелетяга. – Но лучше б все же узнать сперва, что тут к чему. Саджун…

– Это – да. Это – конечно… Я б мог ее тоже с собой увезти. Что ей-то здесь?

– Вместе с Домогатской? Ты в своем уме?

– Да, ты прав. Что-то я вовсе нехорош…

– Ничего, прорвешься, коли захочешь. Анекдот про медвежий театр знаешь?

– Нет. Медвежий, говоришь? Расскажи.

– Медвежата в лесу пристают к отцу: пап, покажи театр, покажи театр! Он сперва отнекивается, мол, сколько можно, надоело уже. Но они все лезут, и большой медведь соглашается. Садится на пень, достает из мешка два черепа. На одном – охотничья шляпа с пером, на другом – егерская фуражка. Медведь берет черепа в лапы, поворачивает друг к другу и говорит как бы за них:

«А что, Петрович, есть ли в этом лесу медведи?»

«Да нет, Андреич, ну какие тут медведи!»

Туманов от души захохотал, Нелетяга даже не улыбнулся.

– Софья, погляди, я тебе висюльку купил, – громко и нарочито весело сказал Туманов, заходя в комнату Софи. – Нравится?

– Какую висюльку, Михаил? Почему – висюльку? – Софи оторвалась от книги и недовольно взглянула на Туманова. Глаза ее казались опухшими, не уложенные волосы растрепались. – Никогда не поверю, что ты не в состоянии запомнить названий ювелирных изделий. И сколько раз тебе надо говорить: воспитанный мужчина, прежде, чем войти в комнату женщины, стучится. Понимаешь? Вот так: тук, тук, тук! – Софи постучала по крышке орехового трюмо.

– Да ладно тебе! – Туманов примирительно махнул рукой. – Ну, невоспитанный я, такой. Ты чего, раньше, что ль, не знала? Взгляни хоть…

Софи покорно взяла из рук Михаила сафьяновую коробочку, окинула тусклым взглядом довольно изящную вещицу: мелкие жемчужинки, оправленные в серебро, и представляющие цветок ландыша.

– Красиво. Спасибо тебе, – тихо сказала она.

– На здоровьичко. Да только тебе, гляжу, не больно-то в радость. Скучала опять?

– Нет, все хорошо.

– Понятное дело, – раздумчиво сказал Михаил, опускаясь рядом с Софи на кровать и наматывая себе на пальцы ее распустившиеся локоны. – Этакие штуки, если поглядеть, так все одно и то же… А вот видал я когда-то одну вещицу! Вот тебе бы ее подарить… Да нельзя!

– Отчего? Дорого слишком? – с проблеском интереса спросила Софи.

– Да нет, не в том дело! Она давно из России ушла и пребывает сейчас, если все верно сложилось, в короне Будды – главного восточного бога.

– А что за вещь?

– Сапфир. Вот такой огромный, – Туманов раздвинул большой и указательный пальцы. – Имя у него – Глаз Бури.

– Странное имя.

– Нет. Ты знаешь, что это такое – глаз бури?

– Ну, полагаю, такая аллегория. Вроде «ветер дует щеки» и все такое…

– Нет. Глазом бури моряки называют такое место в центре урагана, где стоит полный штиль. Вокруг все бушует, молнии сверкают, волны ходят, как горы, а там – светло и тихо. Длится это недолго, но… Страшноватое, я тебе скажу, место…

– Ты видел его?

– Да. Даже два раза. Первый раз – все обошлось, мы выбрались из бури и пришли в порт, даже груз не попортили, а во второй раз наш корабль разбило об скалу в районе Шербура. Многие тогда погибли…

– Ты выплыл? – спросила Софи и тут же устыдилась глупости своего вопроса. Разумеется, выплыл, если сейчас сидит рядом с ней. Туманов всегда выплывает. Сколько бы людей не гибло вокруг. – А что ж сапфир?

– Он был очень необычен, и именно поэтому крайне дорог. Кроме огромных размеров, в нем была еще одна странность: темно-синий по краям и светло-голубой, почти прозрачный в середине. Глаз бури – понимаешь?

– Понимаю. Но где ты его видел? На аукционе в Лондоне?

– Нет. Один англичанин в далекой-предалекой стране пробрался в храм и украл сапфир из короны Будды. Я помогал вернуть его законному владельцу.

– Кому? – не поняла Софи.

– Будде, конечно, – Туманов пожал плечами. – Это ж его камень.

– Как странно… – Софи задумалась. – Ты веришь в Будду?

– Нет. И вся эта история не имеет отношения к… к вопросам веры…

Софи вспомнила о загадочной восточной подруге Туманова (он никогда и ничего о ней не говорил, хотя о прочих своих любовницах по просьбе Софи рассказывал легко и охотно) и опустила глаза. Туманов почувствовал ее напряжение.

– Хотя в восточных учениях, на мой взгляд, есть много интересного и даже полезного, – задумчиво сказал он. – Они верят в то, что каждая душа перерождается много раз и, может, оттого придают гораздо меньше значения внешнему миру, вещам…

– Да, я знаю, – тут же откликнулась Софи. – Эжен говорил мне. Он думал, что человеку на самом деле нужно очень мало вещей и ссылался при этом на Восток. Монахи в Индии имеют право только на три вещи в личной собственности: плащ, чашу для подаяний и зонтик. Тем и обходятся всю жизнь. Мы множим вещи, как будто отгораживаемся от своей души. Получается очень много лишнего. Самое смешное, или печальное, как пожелаешь, что развитие нашей цивилизации идет именно по этому, вещному пути. Все больше вещей, все разнообразнее, все чаще менять вещи на более новые, современные… Так он говорил и я с ним теперь согласна. Посмотри в газетах. Так много совсем пустого рекламируют, навязывают, уговаривают купить. Зачем?

– Ты несправедлива. Надо же людям чем-то заполнить жизнь. Покупать, украшать свою жизнь все новыми и новыми вещами – это может быть увлекательным…

– Да, разумеется. Это может даже засасывать, как болото или зыбучие пески. Когда у меня появилось много денег… твоих денег, Михаил! – я испытала это на своей шкуре. Заполнить жизнь… Чем?! Неужели порошком для ращения волос и новыми моделями шляпок и корсетов? Мне, да и никому не нужно двадцать платьев, тридцать пар туфель…

– Можно еще заполнить жизнь борьбой за народное дело, – напомнил Туманов. – Как твои подруги. Кажется, насколько я могу судить, у них не слишком много лишних платьев…

– Об этом мы тоже говорили с Эженом. Я тогда утверждала, что отдавать свою жизнь за благоденствие грядущего обывателя в буржуазном или хоть в социалистическом или коммунистическом завтра, это же глупо! Эжен возражал мне, что не так уж глупо, как может показаться. Он говорил, что после удовлетворения основных витальных потребностей (сыт, одет) ведущей потребностью человека становится обретения смысла для собственной жизни. Если он не крепок в вере, то все это становится так остро, что хоть караул кричи. Вот здесь уж все сгодится. И отдать жизнь ради блага грядущего человечества – это не так уж мелко, согласись. На баррикады, разумеется, идут не все. Многие работают на эту же цель опосредованно. Искусство, например. Оно практически вечно сохраняет заложенный в него посыл. Вполне могу допустить, говорил он, что именно сейчас где-нибудь в Российской глубинке какой-нибудь юноша, будущий вождь русской революции, вдохновляется мятежной музыкой Бетховена, уроками Парижской коммуны или вашими вечно бунтующими писателями – Чернышевским, Добролюбовым…

(Эжен здесь выступает как пророк. В. И. Ульянову в тот год, когда состоялся этот разговор, было 14 лет)

– Скажи, Софья, а после смерти этого француза ты хоть одного человека встречала, который бы тебе умным показался? – спросил Туманов.

– Конечно, да. Сколько угодно!

– Кого ж?

– Гордеев из Егорьевска. Правда он умер быстро… Матвей Александрович, его убили… Модест Алексеевич, муж моей сестры. Только у него такой практический ум, мне с ним как бы и не о чем разговаривать. Матрена, Семен, моя горничная Вера Михайлова… Много! А отчего ты спрашиваешь?

– Сам не знаю. Захотелось услышать.

– Ты ведь тоже умен, Михаил. И я тебя повстречала.

– Я? Да неужто?

– Конечно. Если б ты был глуп, разве б достиг всего?

– Чего ж это я достиг?

– У тебя деньги есть, дело, власть над людьми… Меня вот ты хотел, и получил в конце концов…

– Ты – моя добыча? И тебя это устраивает?

– Получается – вроде того.

– Но как же – твоя сестра, Ирен?

– Что – Ирен? – мигом насторожилась Софи, которая до того принимала участие в разговоре как бы частью своего сознания, отвечая на вопросы Михаила скорее механически.

– Ольга сказала, она приезжала к тебе. И бабочек я видел, не слепой.

– И что ж? – спросила Софи уже с откровенным вызовом.

– Отчего ты мне не рассказала ничего? Зачем сестра приезжала? Или дома случилось чего? Я ж вижу, что ты себе места не находишь, даже одеться толком и то труд не берешь…

– Не нравлюсь, да? А для чего мне одеваться, прическу делать? В театр пойдем? Так ты там опять спать будешь, а от меня – все знакомые шарахаться, как от прокаженной. Рассказать тебе… А ты сам-то много мне о своих делах рассказываешь? Один мне знакомый от твоих дел случился – Игнат, да и того ты уволил. Моя семья… Какое тебе до нее дело? Да такое же, как и до своей собственной!.. Не говори ничего! Знаю, слыхала сто раз про твое тяжелое детство! Но кто-то ж тебя вырастил! Молочком кормил, в пеленки оборачивал. Вон какой большой да сильный получился. Пусть даже воспитательный дом. И что ж? Мог бы теперь хоть денег ему в память пожертвовать, или няньку найти, что тебя на руки брала, облагодетельствовать ее на старости лет. Или уж стипендию какую-нибудь для мальчиков-сирот учредить, чтоб они могли легче в люди выйти. Или вообще родных каких-нибудь отыскать. Нет! Тебе так охота, так удобно. Медведь из тумана – зверь из ниоткуда. Извольте жаловать. Только жаловать-то никак невозможно. Ты потому и злобишься так на всех, копишь какие-то бумажки, которые у тебя тогда в обмен на меня требовали, потому что боишься… Боишься, да! Боишься признать себя хоть кем-то, боишься рядом с другими встать. Всех убью, один останусь. Доказательства собираешь, что ты – не они. А кто? Как там Игнат спрашивал? Удобно быть никем, Михаил Михайлович? Мне – неудобно. Потому и сестру прогнала, если уж ты знать хочешь…

– Как – прогнала? – хрипло спросил Туманов. – Чего она хотела-то?

Не только голос его, но весь облик диковинно изменился за время Софьиного монолога – Михаил казался теперь старше, грузнее и каким-то еще более медвежатистым, чем обыкновенно.

– Она хотела остаться в Петербурге, жить со мной, учиться…

– И что ж? Пусть бы жила. Обуза невелика, да и тебе повеселее.

– Михаил! Ты притворяешься теперь, или и вправду не понимаешь? Ирен и так-то не слишком общительна. Следующий год – ее первый сезон. Все ее открытия, первое свидание, влюбленность, трепет сердца – все это впереди, и я хочу, чтоб это у нее было. Оставшись теперь со мной, живя здесь, в твоей квартире, она фактически превратится в окончательного изгоя. Я люблю Ирен и не хочу ей такой судьбы… Хочу, чтоб у нее все было чистым…

– Значит, вот как… – тяжело произнес Туманов. – Прогнала любимую сестричку в постылые для нее Гостицы, чтоб не запачкалась… Чем? Кем? Мною? Тобой?… Теперь так. Все, что ты про меня тут говорила, – правда. Но ведь есть и еще одно. Все это правда и для тебя тоже. Мы с тобой – одного поля ягоды. («Лиза говорила про поле. «Любовь-морковь». Что ж это значит? Совпадения?») Отчего ж ты стыдишься того, что мы – вместе? Зачем мучаешь себя и меня?

– Я? Я тебя мучаю?! – закричала Софи, вскакивая. – Да тебя нет целыми днями, а я сижу тут одна и умираю со скуки. А когда ты приходишь, ты почти со мной не говоришь, а только ешь, пьешь и… Тебе надо от меня только одно, меня все предупреждали, но я не верила тогда…

Зная Туманова, Софи ожидала ответной вспышки гнева, бурной сцены с воплями и битьем посуды, а потом – либо примирение в постели, либо бутылка-утешительница в кабинете. После подобных скандалов, независимо от их исхода, она всегда чувствовала себя значительно свежее, как после ванной. «Нехорошо, конечно, – так она оценивала свои ощущения. – Но, Господи, надо ж мне хоть как-то развлекаться в моем положении…»

Однако в этот раз Туманов повел себя вовсе не так, как она ждала.

– Господи, Софья, – устало и презрительно сказал он. – Какая же ты все-таки дура! Ну неужели я не мог бы найти этого, того, что ты полагаешь мне единственно нужным, где-нибудь в другом месте? И уж поверь, оно было бы куда веселее и занятнее, чем с тобой…

– Да, я знаю теперь, – кивнула побледневшая и разом успокоившаяся Софи. – Видела. Жаль, что не знала раньше. Такого, что тебе надо, разумеется, нельзя ждать от меня или любой другой девушки моего устройства. Увы тебе, но я никогда не стану носить красных чулок…

– Какие красные чулки? Ты о чем? Что ты видела? – пробормотал Туманов.

– Я ненавижу твою похоть, – тихо сказала Софи. – И себя я ненавижу тоже, потому что не вижу сейчас никакой возможности отмыться от всего этого…

– Да черт тебя побери! – взъярился, наконец, ничего не понимающий Туманов. – Какая похоть! Что ты, учителка замороженная, об этом знаешь?! Да со снулой рыбиной в постели веселее, чем с тобой!

Не дожидаясь ответа, вместе с последними словами Туманов выбежал из комнаты, оглушительно хлопнув дверью. Ольга, слушавшая за дверьми и обладавшая неплохой реакцией, на свое счастье, успела отпрыгнуть в сторону. Пронесшийся мимо Туманов ее не заметил.

Через минуту не менее оглушительно хлопнула входная дверь.

Подождав еще чуток, Ольга приоткрыла дверь в комнату Софи, внимательно оглядела барышню, неподвижно стоящую у стола, и беззвучно, испуганно заплакала.

– Собирайся, Оля, – спокойным, совершенно не дрожащим голосом сказала Софи. – Едем домой.

Туманов вернулся в квартиру на Пантелеймоновской к не раннему утру, когда вымороженное, но полное надежд мартовское небо уже начинало зеленеть, а дворники вовсю скребли тротуары. Он был совершенно трезв, голоден и зол, как разбуженный и изгнанный из берлоги медведь. Где и как он провел ночь, – ответ на этот вопрос затруднил бы даже его самого. Где-то в городе – вот и все, что он мог бы сказать.

Квартира была пуста, темна и безмолвна. Какой-то неясный шелест пробудил было надежды Михаила, но скоро он понял, что это шелестят тусклыми, с обсыпавшейся пыльцой крыльями умирающие бабочки.

На обеденном столе лежала записка, состоящая всего из двух строк. Туманов прочел ее и несколько минут молчал, глядя в пространство перед собой. Потом быстро прошагал в комнату Софи, выдвинул ящики бюро, окинул содержимое цепким взглядом. Все драгоценности и украшения, которые он дарил ей, лежали на своих местах. «Черт побери! – вслух воскликнул Туманов. – На что же она станет жить?!» Потом, еще раз приглядевшись, он глухо зарычал. Среди оставленных Софи драгоценностей не было футляра с рубиновым колье, которое преподнес девушке рыцарь в сверкающих доспехах.

Глава 27

В которой Иннокентий Порфирьевич вспоминает господина Достоевского, Софи приходит в себя после разрыва с Тумановым, а Груша-Лаура изображает невинность

Иннокентий Порфирьевич обнаружил Туманова спустя два дня и в его же собственных покоях, которые после отъезда хозяина из игорного дома сохранялись в неприкосновенности.

– Ночью на чужом лихаче приехали, – прошептал провожавший управляющего Федька, не решаясь переступить порог. – И Нелетяга с им. Водки не требовали и вообще ничего. Но у них с собой, кажется, было.

Туманов лежал на полу, вытянувшись во весь свой огромный рост, и был, по всей видимости, мертвецки пьян. Обросший черной щетиной Иосиф сидел рядом с ним, сложив ноги по-турецки, и с застывшей улыбкой гладил Михаила по голове. Вместе они напоминали пару не слишком исправных механических кукол. На столе лежал скомканный листок бумаги.

Спустя некоторое время управляющий заметил, что Иосиф не сидит молча, а что-то тихо говорит, едва шевеля синеватыми губами. Прислушавшись, он разобрал:

«Скука, мой герцог, – это великая сила. Она как вода, которая точит камень. Ее можно заставить отступить, но нельзя уничтожить, так как она имманентно присуща человеческой природе. Рано или поздно она настигает каждого. Сначала человек борется, надеясь победить, но потом надежда постепенно истаивает и человек умирает…»

Поразмыслив, Иннокентий Порфирьевич взял со стола листок, разгладил ладонью. Нелетяга никак не прореагировал ни на появление управляющего, ни на его действия.

«Туманов, вы идиот! – прочел управляющий. – Рыбы бывают снулыми лишь тогда, когда их вытащили из воды и не дают дышать. Прощайте. Софи Домогатская.»

На досуге Иннокентий Порфирьевич с изрядным удовольствием почитывал произведения господина Достоевского и умел оценить горькую ироничность действительной жизни. Еще раз окинув взглядом представившуюся сцену, он вспомнил обращение в записке и мелко захихикал. Потом утер ладонью выступившую слезу, встряхнулся и отправился восвояси, чтобы сделать соответствующие ситуации распоряжения.

Приветствую тебя, милая Элен!

Я снова в Калищах. Что, как, почему – не спрашивай, не спрашивай, не спрашивай. Ничего не могу объяснить. Даже тебе. Да и себе тоже. То, что следует знать: с Тумановым все покончено, окончательно и бесповоротно. Кто и в чем виноват – возможно, когда-нибудь, много времени спустя, я сумею подумать об этом. Но не сейчас, не сейчас, не сейчас!

Дела мои сперва казались вовсе плохими, и вроде бы планировалась длительная меланхолия, сплин, всяческие умирания и переживания по поводу разрушенных надежд, поруганной чести и прочих странных материй, придуманных брехливыми и скучливыми викторианцами. На деле оказалось, что без всего этого вполне можно обойтись, если специально не растравлять своих несчастий, и занять себя хоть каким делом.

Дело обнаружилось почти сразу, так как мои ученики и их родители до сих пор никого взамен меня не получили, и встретили блудную учительницу с откровенной и искренней радостью, которая тронула меня преизрядно, более даже, чем я могла предположить, находясь в нынешних, растрепанных совершенно, чувствах. За время моего недолгого отсутствия самые тупые ученики позабыли абсолютно все, чему я их учила, а прочие – примерно половину, так что мне сразу пришлось подобрать рукава и сопли, и браться за дело всерьез. Кроме того, я осталась без горничной, так как моя Ольга нипочем не захотела уезжать из Петербурга, и надеется устроить там свою судьбу путем брака с добродушным и туповатым мужиком Калиной, нашим общим знакомцем. Исполать ей! Только избавившись от нее, поняла, как же она меня раздражала. И даже не понять – чем. У тебя так бывает ли?

Проблема горничной, впрочем, разрешилась почти сразу, так как, прознав, подсуетились родители моих учеников. В служанки мне досталась моя же бывшая ученица Ариша, тихая шестнадцатилетняя девушка, вполне, впрочем, умненькая и прилежная. Мечта ее была еще в школе – уйти в монастырь, но какие-то там семейные дела этому препятствуют, и потому она пока – в людях. Служила в семье у одного лавочника, но он, как я поняла, ее бессовестно домогался, и она сбежала к родным, а они – сбыли ее мне. Взаимопонимание у нас с Аришей полное, чему немало способствует то, что она у меня училась. Я говорю, она делает. Однажды осторожно спросила, не могу ли я, как человек образованный, растолковать ей трудные места в Евангелии. Имея в виду ее дальнейшие устремления, я на то не решилась, и отослала девицу к попу. Правильно ль поступила, ведь есть же и в Евангелиях логика вполне мирская?

На жизнь, чтоб ни у кого не одалживаться (ты знаешь, как я этого не люблю) я собиралась заложить или уж продать то самое скандальное рубиновое колье, но местные доброжелатели натащили столько крупы, лапши, картошки и иных продуктов, что, пожалуй, и надобности не станет – дождусь жалованья. Нарядов же и белья у меня нынче – куда больше, чем мне надо. Я их не стала Туманову оставлять, хоть и на его деньги куплены – на что ему? Тайком передала пару платьев попроще Ирен. Она их с помощью перешила – и как же похорошела!

Только устроилась – объявился братик Гриша. Самум, водопад, ураган, светопреставление! Он вызовет Туманова, заставит его заплатить за все, прирежет как собаку в темном углу, публично плюнет ему в лицо, опозорит его на весь белый свет… и так далее, в том же духе, еще много раз и без всякой связи с предыдущим. Все мои попытки вставить словечко про то, что я сама – вовсе не беспомощная девица, отданная в жертву сказочному дракону, успеха, естественно, не имели. Быть Туманову огнедышащим драконом, слопавшим невинную овечку – меня, – и все тут! С Гришей, когда он в аффекте, разве поспоришь?!

Я потом и не спорила. Когда он поутих, осторожно попыталась расспросить про его собственные дела. Он сразу закрылся, но я уж поняла, что его приязненные отношения с Грушенькой зашли уж очень далеко, и он от своих обязательств честного человека не отступится. Да чего и было ожидать! Что она будет долго из себя недотрогу изображать? При ее-то работе и его пылкости… И что теперь делать – ума не приложу. Ну не могу я ему отчего-то взять прямо и сказать: так, мол, и так! Любовь твоя, Гриша, и Вечная Женственность, и всякие прочие аллегории, не что иное, как…

Ах, Элен, ну к чему же мир так сложно и нелепо устроен, что самое высокое непременно самым низким и оборачивается!

Как теперь твои дела, здоровье твоего семейства? Получил ли наконец Василий ожидаемое повышение?

Пиши мне скорее на старый адрес.

Любящая тебя Софи Домогатская

Грушенька осторожно села в постели, стараясь не глядеть на бесшумно спящего рядом Гришу. Ей было до того страшно, что сердце не билось, а неуклюже, скрипуче ворочалось в груди, под батистовой сорочкой.

С этой сорочки Грушенька весь вчерашний день аккуратно спарывала кружева. Надо бы, ясное дело, новую купить, да все деньги, какие имелись, ушли на приобретенье в Гостином дворе – под руководством Лизы – платья, капора и сапожек. Когда она все это надела и встала перед зеркалом – голова пошла кругом! Зеркало, чья гипсовая позолоченная рама так подходила к локонам и оборкам шляпницы Лауры, показало вдруг тихую, серьезную девочку из благородных, в темном платье с узким белым воротничком, с гладкими волосами в обрамленье аккуратных полей зимнего капора. Прическу сооружала тоже Лиза. Вкус у подруги оказался безошибочный; Грушеньке, когда она смотрела в зеркало, казалось даже, что синяки у нее под глазами побледнели, почти исчезнув, и кожа стала нежней и чище, засветилась фарфоровой белизной.

– Ты, Лиза, колдунья просто, – пробормотала она, смятенно моргая, – да ведь я не знаю, как теперь ходить, как разговаривать! Он же сразу…

– Глупа ты, подруженька, – усмехнулась Лиза. Она стояла чуть позади, жмурилась, как довольная кошка. – Вот как ходила, так и ходи. Это ж не для него – для других. А он тебя такой и прежде видел.

Небывалая мудрость Лизиных слов поразила Грушеньку, и она успокоилась. Увы, ненадолго. Страх моментально вернулся, как только она прислушалась к наставленьям подруги:

– …Пусть думает, что он у тебя первый. Сможешь? Ой, трудно это, чтоб девочкой, да зажечь… Я б не сумела.

Грушенька нахмурилась, отворачиваясь. Она умела. Многим барсукам это нравилось: будто бы с гимназисточкой неопытной, для того ее и выбирали. Она очень хорошо знала, как надо вести себя с такими, как играть в гимназисточку, чтоб они завелись до самозабвения и на другую ночь опять пришли к ней.

И с Гришей – тоже так?!

От одной мысли об этом делалось так тошно, что хотелось кинуться куда-нибудь, закрыв глаза, а лучше что-нибудь разорвать или растоптать.

Постели с Гришей она не хотела. Постель – это была ее работа, привычная и позорная, из-за которой приходилось спарывать банты с платья и кружева с сорочки… и Софья Павловна, придумавшая сибирскую любовь, глядела на нее с брезгливым ужасом, как на мокрицу, вдруг появившуюся на чистой скатерти чайного стола.

И Гриша будет так же глядеть, когда узнает.

Грушенька в этом не сомневалась. Как и в том, что постели с ним не избежать. Нипочем не избежать! Да, он – сказочный принц, но даже принц никогда не станет тратить время на барышню, хоть и самую что ни на есть возвышенную и благородную, если не надеется в конце концов уложить ее, раздеть и получить удовольствие, для коего, в общем, женщины и существуют. Слушая Гришины рассуждения о Божественной любви и Вечной женственности, Грушенька кусала губы, боясь рассмеяться или расплакаться. Милый ты мой, да я ж тебе хоть сейчас предоставлю все, чего ты хочешь, и любовь, и женственность – все! – да так, как ты и представить не можешь…

Только ты ж тогда все поймешь и меня прогонишь!

Да, вот так все выходило, эдакий, как выражался ученый Иосиф Нелетяга, заколдованный круг. А главное, что сама Грушенька в этих удовольствиях совсем не нуждалась. Знала она, что от этого хорошо бывает, да ей – не было. Давно уже не было. Даже с барсуками, не то, что с Гришей. Ей достаточно было просто смотреть на него и слушать. Радовать его. А постель… Постель – это работа.

Досталась ей такая работа по случайности да слабости характера, а точнее сказать – по глупости беспросветной. Других-то, когда приходит срок, матери остерегают или природа. А она… Год назад она была еще меньше, чем теперь: худосочная, вся из прутиков, ростом с вершок. Никому, в том числе и маменьке, в голову не приходило, что с ней можно не только в куклы играть. Ей самой, разумеется, тоже. Никаких пробуждающихся инстинктов она не чувствовала, да и не подозревала, что таковые бывают. Потому и с соседом Семушкой, приехавшим из Петербурга в гости к родителям, пошла на чердак без всякой опаски.

Этот Семушка служил приказчиком в Гостином дворе. Он и теперь там служил. Вчера, когда ходили с Лизой покупать платье, она его там видела. Поздоровались, поговорили даже. Так, пару слов: Семушка недовольно дергал тонким усом и все смотрел по сторонам, опасаясь, что начальство застанет его в эдакой компании. Как будто у Грушеньки на лице написано, что она – уличная!

И ведь написано.

Тогда, на чердаке, Семушка что-то такое ненадолго в ней разбудил. Ей понравилось. Хотя по-настоящему-то (это она уже потом поняла) он ее и не тронул. Он же, как оказалось, старался отнюдь не для себя – для одного полезного человечка в Петербурге, которому нравились как раз такие малолетки. Семушка Грушеньку раздразнил, заговорил, да и увез с собой в столицу. А там…

…Хуже всего пришлось, когда этот самый полезный человечек, Матвей Денисович Потыкин, выставил ее за дверь. Это случилось месяцев через пять – по причине Грушенькиной беременности. Она его даже не осуждала. Ведь и впрямь, что бы он стал с ней делать? Где какую бабку искать, чтобы вытравила, или там что? Сама виновата – не убереглась. Грушенька тогда пришла на (?..) вокзал и села на лавочку, поставив рядом свой маленький саквояж. Долго сидеть она не собиралась, чтобы не привлекать ничьего должностного внимания. Домой ехать – тем более. Маменька-то ведь не сомневалась, что дочка пристроена, в модном магазине служит, – каждый день Семушкиным отцу с матерью спасибо говорила! Она до сих пор, кстати сказать, так думала. Когда-нибудь тайна, конечно, раскроется, по-иному-то не бывает… Грушеньке очень хотелось, чтобы это произошло как можно позже.

Тогда, сидя на вокзале, она много чего передумала. В том числе и о самом плохом. Поезда пыхтели и свистели, и Грушенька, глядя на них, прикидывала, что вот сейчас встанет и пойдет по перрону к черно-красным лязгающим колесам, к горячему пару… Нет! Ничего такого она не сделала. Глупо, грязно. И в Лебяжью канавку не кинулась, как та бедная девица из книжки, над которой она плакала как раз накануне. У девицы была смертельная любовь. Возлюбленного звали Эраст (точно как Грушенькиного покойного папеньку), и был он до того хорош, что за такого можно и в канавку. У Грушеньки же не было не только любви, но и ничего на нее похожего. Матвей Денисович ни за что бы не смог, да, впрочем, и не пытался ввести на сей счет в заблуждение даже самую наивную простушку.

В общем, покончить со своей никчемной жизнью Грушенька в тот день так и не решилась. Вместо того пошла куда глаза глядят… ну, и в конце концов набрела на товарок по несчастью. Вернее, бывших товарок, потому что у них все эти страсти роковые были уже далеко позади. Грушеньке очень повезло – теперь-то она понимала, какое это было редкостное везение! – барышни, встреченные у Сенного рынка всего-то на третий день после изгнания от Потыкина, оказались не так себе кто. Они привели ее к своей хозяйке. Эта смуглая дама с черными нерусскими глазами заворожила Грушеньку с первого взгляда. Она двигалась и говорила плавно, тягуче и звонко, будто речка в ивовых берегах. В ней была совсем особенная, необычная красота и – грех, грех… не тот даже грех, о котором твердил ей Матвей Денисович, когда она стала ему надоедать, а – иной, куда более соблазнительный и опасный.

Тем же вечером в жарко натопленной бане, полной горько-сладких незнакомых ароматов, Грушенька безболезненно и как-то почти незаметно избавилась от своего несчастного плода. Она так ни разу и не сумела подумать о нем – «ребенок»; и от этого было так невыносимо стыдно, что опять захотелось закончить все самым радикальным образом, сразу и навсегда.

Грушенька вспомнила об этом, и стыд тотчас ожил, совсем свежий и жгучий. Она схватилась за край кровати, подавляя порыв немедленно вскочить и бежать… нет, не под поезд и не в канавку – в церковь! Там всенощная как раз. Внутрь-то не войдет, совестно, да хоть постоит в притворе. Осторожно откинула одеяло, поднялась – пружины даже не скрипнули. Вот и хорошо. Гриша спит себе, вот и пусть спит. Она даже одним глазком на него не взглянет, чтобы не разбудить. Ей этого не надо. Ничего ей не надо, никакого Гриши!..

Еще вчера она была уверена, что Лизин совет – чрезвычайно дельный. «Ты люби его, люби так, как только умеешь, привяжи его к себе накрепко! Чтоб он только о тебе и думал, только тебя и хотел!» И откуда только ей, Лизе, о таких делах знать-то? Вроде – порядочная… Впрочем, что там. Лиза, это было понятно по ухваткам и недомолвкам, в таких делах очень даже разбиралась. Может, куда получше шляпницы Лауры. И что-то было у нее на душе… какая-то тайная комнатка, мало подходящая для богоданного мужа Кузьмы, гераней и занавесок с незабудками. Грушеньку это иногда пугало, а иногда – хотелось пожалеть Лизу… вот уж непонятно, с чего!

Впрочем, Лизины сложности ее мало занимали. Если она о них сейчас и вспомнила, то оттого, наверно, что не хотелось думать о своих. Она тихо отошла от кровати, потянулась за платьем, переброшенным через спинку стула. Ветер за окном раскачивал фонарь, и блеклый желтый свет бродил по незнакомой комнате, высвечивая углы громоздкой мебели. На столе, рядом с книгами, сдвинутыми на угол, поблескивала чайная посуда. Гришина чашка была почти полна. Он весь вечер нервно отхлебывал из нее, а Грушенька доливала, и долила в последний раз перед тем, как…

Ох, как же его колотило, как дрожали руки и необыкновенным, смутным блеском сияли глаза! Грушенька и сама готова была от страха в обморок упасть – чуть раньше, когда они еще пробирались коридором мимо двери квартирной хозяйки (как индейцы по тропе войны, сказал Гриша, и она сразу вспомнила объяснения Софьи Павловны: с носка на пятку… это привычка…), – но потом страх пропал, и ей снова захотелось смеяться и плакать, особенно когда Гриша, торопясь и обрывая слова от волнения, стал уговаривать ее не пугаться, объяснять, что он – умеет… знает, как надо!

Ах, Господи. Он ничего не умел и ничего не знал. И ей пришлось пустить в ход все свое наработанное за год искусство, чтобы он этого не понял. Чтобы в конце концов заснул с уверенностью, будто все сделал как надо, не испугал, не обидел и не сделал больно бедной невинной девочке. Ах, как это было трудно. И главное… главное – удалось ли?!

Она опять сходила с ума от страха. Бежать, бежать без оглядки! Пока он не проснулся, не задал вопрос, на который, хочешь – не хочешь, а придется ответить! Только как выйти в коридор? Она ж не индеец, она не умеет с носка на пятку… И – как уйти от него? Грушенька, не выдержав, оглянулась. Свет фонаря не доставал до постели, там стояла сонная тьма… и слава Богу. Она взяла Гришину чашку, попыталась вспомнить, с какой стороны он пил. Чай, из-за плававшей в нем большой дольки лимона, оказался таким кислым, что у нее заломило скулы. Она сделала маленький глоток, потом еще…

– Грушенька, ты что? Господь с тобой!

Рука дернулась, чай выплеснулся на платье, и Грушенька с опозданием поняла, что плачет, вернее – рыдает в голос! В следующий миг он был рядом. Грушенька, не поднимая глаз, застыла, всхлипыванья замерзли в горле… Обнимет, нет? Он помедлил совсем чуть-чуть, не решаясь – и, когда обнял, Грушенька вновь принялась рыдать, почти с облегчением, крепко обхватив его руками.

Он что-то ей говорил – бессвязные нежности, удивительные, никогда прежде не слышанные слова: душа моя, ангел Грушенька! – она, зажмурившись, подумала: ни за что не признаюсь!

– Грушенька, я нынче же в Гостицы… своим объявлю, что женюсь. Ты у графини своей ни дня больше не останешься! Анна Арсеньевна – добрейшая женщина, не будет возражать, что я с женой… а нет, так и другую квартиру найдем… А маменька, она против только потому, что боится, будто я учебу брошу. Так я и не брошу! Служить буду и учиться… Мы – потянем, верно, Грушенька?

Глава 28

В которой Софи беседует со своим бывшим женихом и лечит от нервной горячки Элен Головнину

Софи проснулась затемно. Лежала в постели, думала о Туманове. Долго смотрела на постепенно светлеющее небо, наблюдала за тем, как медленно плыла меж чернеющих ветвей яркая звезда. Когда кончики ветвей зарозовели от близкого рассвета, а звезда поблекла, поняла, что больше вылеживать нечего – пора вставать.

Занятий в школе сегодня, в воскресенье, не было, дел никаких не намечалось. Ариша еще с вечера отпросилась наутро в церковь в Неплюевке, где она помогала дьячку прибираться после воскресной службы.

Софи позавтракала хлебом и молоком, налила второй стакан, села за стол, раскрыла любимую еще с детства книгу романов Вальтера Скотта, на время расслабилась, позабыла обо всем.

Стук в сенях застал ее врасплох и ввел в докуку. Посетитель – еще более, почти до невыносимости.

– Петр Николаевич! Петя! Зачем вы… Зачем ты приехал?!

– Софи! Здравствуй!

– Здравствуй и ты, Петя. Проходи, садись. Хочешь молока? Ариша в церковь пошла, я сама тебе налью.

– Молоко, да. Я хочу молока. Пожалуйста. Софи! Я приехал говорить с тобой.

– О чем же говорить, Петя?! Все ясно и окончательно, как… как снег растает… И изменить нельзя. Ты же добрый и хороший, Петя, я знаю. Зачем ты теперь пришел меня мучить?

– Я вовсе не хотел…

– А что ж хотел?

– Я и сам не знаю наверное. Точнее, знаю, но не могу слов подобрать. Это странно, правда, ведь я вроде поэтом себя считаю… Просто мне надо было тебя увидеть, может быть, выпить с тобой молока, понюхать, как у тебя печка пахнет…

– Пьер, перестань немедленно, а не то я сейчас заплачу…

– Плачь! Плачь, Соня! Ты хоть раз плакала? С того дня…

– Я вообще редко плачу, ты же знаешь… Почти никогда…

– Так ты поплачь теперь, а я стану тебя утешать.

– Не надо мне! Не надо мне этого, Петя, слышишь! Уезжай сейчас! И не приезжай никогда больше! Слышишь?!

– Софи! Софи!

– Ежели тебе жениться пора, так женись хоть на ком, Мария Симеоновна тебе подберет. А я тебе – не пара! Не пара, слышишь!

– Софи, успокойся. Ты все не так поняла. Я все понимаю и вовсе не зову тебя немедленно замуж. Ты теперь живешь одна, недалеко, и я приехал просто по-дружески…

– А-а-а… – Софи отняла прижатые к лицу ладони и взглянула на Пьера с откровенным любопытством. – Просто по-дружески, так? Вот оно что…

– Что? – удивился Петя.

– Ты, значит, полагаешь… Я ведь тебе всегда нравилась, Петя, да? Но раньше на мне надо было жениться, а теперь можно вот так, по-дружески… И ездить недалеко…

– Софи! Что ты такое говоришь?! – Петя смешно округлил глаза и поперхнулся молоком.

– Я говорю то, о чем ты – думаешь! – торжествующе сказала Софи, наставив на Пьера указательный палец.

– Ты сошла с ума!

– Возможно, – покладисто кивнула Софи. – Но это же еще упрощает дело, ты согласен? «Она к тому же еще и не в себе…» Видишь, как все хорошо складывается…

– Софи! Ты несешь откровенную чушь и нарочно меня оскорбляешь, чтоб я уехал побыстрее…

– А что ж ты не уезжаешь?

– Я уеду сейчас. Но ты… ты во всем неправа!

– Может быть, может быть, Петя, – Софи устало сгорбилась, положив локти на стол и уперевшись лбом в сжатые кулаки. – Но ты сам виноват – не надо было тебе… Меня больше нет для тебя, Петя. Забудь. Софи Домогатская умерла. Отнеси цветов на ее могилу и забудь. Живи дальше.

– А ты? Ты, Софи?

– Я тоже буду жить. Поверь. Топиться или травиться от горя я вовсе не собираюсь. Но это будет уже какая-то другая, следующая жизнь. Как у индусов… – Софи улыбнулась.

– Я не смогу тебя забыть… – тихо сказал за ее спиной Петя Безбородко.

– Тем хуже для тебя… Нет, для нас обоих, – прошептала Софи.

Студеный ветер распахнул неплотно прикрытую дверь и с размаху шибанул ею об стену. Оба вздрогнули. Где-то далеко, на окраине села завыла собака. Хмурый, напитанный влагой мартовский день быстро катился к своему концу, однако сюрпризы, кем-то запланированные для Софи Домогатской на этот день, еще не окончились.

Вскоре после ухода Пети на заметенной снегом дороге послышался храп лошадей, свист, скрип полозьев, а потом молодецкий оклик:

– Хозяева! Хозяйка! Кто там! Выглянь-ка наружу!

Софи посмотрела в заиндевевшее окно и увидала там явно петербургского лихача в щегольском бежевом тулупе и высокой шапке. В санях примостился кто-то маленький и как будто дрожащий. Неприятные воспоминания царапнули душу Софи. «Неужто решилась?! – подумала она о Груше-Лауре. – Тогда так ей и скажу: сгинь, пропади, нечистая сила!»

Накинув шаль, не торопясь, вышла наружу, в сгущавшиеся сумерки. Прямо к ней, едва не повалившись в ноги, кинулась плачущая фигурка.

– Маняша!! – ахнула Софи, узнав бессменную, еще с девичьих времен горничную Элен. – Как ты… Что с Элен?! Да говори же!!!

– Софья Павловна! Беда! Беда-то какая! – невразумительно рыдала Маняша. – Я тайком к вам приехала. Василий Александрович, если узнают, голову с меня снимут. И барыня не знает, никто! Афанасий меня послал! Все свои деньги, что у него были, за лихача этого отдал…

– Афанасий послал тебя ко мне?! – изумилась Софи. – Да он же с детства меня терпеть не мог! А уж теперь, когда Василий мне от дома отказал…

– Истинно, истинно так! – тараща испуганные глаза, закивала Маняша. – Прямо корчит его от злобы-то. Но барыню он, как пес, любит. Так и сказал мне: езжай, Манька, к той ведьме. Она ту кашу заварила, порчу на леди навела, ей и расхлебывать. А боле никто не сумеет… Ой, да что ж я вам говорю-то! Но это не я, видит Бог, не я! Это он так сказал! Афанасий проклятый, злющий!

– Маняша! – строго сказала Софи. – Разденься, сядь вот сюда и выпей воды вот из этого стакана. Сейчас я вернусь и ты мне все по порядку расскажешь. Будь готова.

Софи вышла в сени, потом на крыльцо.

– Тебе за обратную дорогу заплатили?

Лихач неуверенно кивнул.

– Лошадей жалеешь? Правильно. Ночь уже и метель, кажется, собирается. Распрягай и обиходь их как сумеешь. Вон там сарай есть, пустой. Сам пойдешь вот сюда, в каморку спать, а Маняшу я у себя оставлю. За чаем зайди. До завтра лошади отдохнут, повезешь Маняшу обратно в город.

Софи развернулась и пошла назад в дом, отчего-то ни мгновения не сомневаясь в том, что молодой, наглый мужик станет ее слушать и сделает все именно так, как она велела.

– Что с Элен?

Маняша, всхлипывая и запинаясь, но все же гораздо более связно, чем до того, принялась рассказывать. Софи изредка прерывала ее, задавала уточняющие вопросы. Где-то через четверть часа ей уже было все ясно.

Случилось то, что, исходя из общих соображений, и должно было случиться. Элен Головнина – цельная и стопроцентно порядочная натура, не могла долго находиться в раздвоенном состоянии, в которое ее повергли сначала векселя мужа, полученные от Туманова, а после отлучение от дома лучшей подруги Софи и тайные встречи с ней. Отказаться от чего-то одного (читай: от уважения к мужу или от дружбы с Домогатской) и тем восстановить цельность своего мира, Элен попросту не могла. Сделав это, она перестала бы уважать себя самое. В результате от неразрешимых противоречий бедная женщина слегла в тяжелейшей нервной горячке, и теперь врачи, совершенно не понимающие причину внезапной болезни, опасаются за ее жизнь…

– Детки, детки-то сиротками останутся! – снова зарыдала Маняша.

– Цыц! Типун тебе на язык! – прикрикнула Софи на глупую девку.

Потом тяжело вздохнула и задумалась. Как ни крути, но старый, отвратительный Афанасий был прав. Только она, Софи, может и должна теперь выручать его леди из той дурацкой ситуации, в которую Элен угодила. Угодила, и с этим тоже невозможно спорить, по милости Софи, хотя и без всяких со стороны Софи к тому усилий. Но что ж с того? Мало ли кто чего не хотел? Вышло так, как вышло, и теперь надо это все как-то разрешить. Никакие проблемы и чувства самой Софи в дело не идут. Элен в нешуточной опасности, в этом нет сомнений, а значит – все остальное побоку.

Софи думала около часа, и Маняша уже успела задремать в старом удобном кресле.

– Так! – сказала Софи и хлопнула по столу узкой, сильной ладонью. Горничная Элен подпрыгнула от неожиданности и испуганно заморгала глазами. – Я знаю, что нужно сделать, чтобы все разрешить. Но ты, Маняша, должна будешь мне помочь. Сумеешь?

– И госпожа сразу поправится? – с надеждой спросила Маняша.

– Сразу. Поправится, – решительно подтвердила Софи.

– Все, что угодно! – с неменьшей решительностью заявила горничная.

– Тогда слушай меня. Я сейчас напишу письмо, адресованное Васе… Василию Александровичу Головнину, твоему господину. Ты передашь письмо, но перед этим тебе придется… Ты должна будешь отыскать некие бумаги и вложить их в письмо. Они хранятся у Элен, но спрашивать у нее, даже если она в памяти, нельзя. Ты умеешь читать, Маняша?

– Да, немного, но не очень хорошо, – ответила девушка.

– Прекрасно. Эти бумаги – векселя. Сейчас я опишу тебе, как они приблизительно выглядят и что на них написано. Я думаю, ты сумеешь узнать, когда найдешь. Элен наверняка прячет их в доме, в одном из тех мест, в которых сама часто бывает. Прячет очень тщательно, но я не особенно верю в ее способности в этом вопросе…

– Подумаешь, секрет, – Маняша выпятила нижнюю губу. – Да я уж знаю, про что вы. Голубые такие бумаги, в сером конверте, к кровати снизу лентой для мух приклеены. Мне Лина, которая в спальне прибирается, еще когда про них рассказала…

– Ну вот, – облегченно рассмеялась Софи. – Что-то такое я и предполагала. Значит, ты возьмешь эти бумаги, вынешь из конверта, вложишь в мое письмо, и все это вместе передашь Василию Александровичу.

– Сама передам? – уточнила Маняша.

– Ни в коем случае. Наймешь какого-нибудь мальчишку, или, для верности, курьера, из тех, что на углах стоят. С условием, чтоб он отдал лично Василию в руки, и сразу ушел. Тебя никто не должен заподозрить ни в коем случае. Потом, когда Вася уже письмо прочтет и бумаги получит, пойдешь к Элен и все ей расскажешь.

– Все-все?

– Все. С самого начала до конца. И пусть она попросит, чтобы Вася дал ей мое письмо прочесть или сам вслух прочел… Ты все поняла? Запомнила?

– Поняла и запомнила, – кивнула Маняша. – А только… Как это вы лучше доктора знаете, что барыне надо, чтоб поправиться?

– А отчего, Маняша, по-твоему, люди болеют и умирают? – вопросом на вопрос ответила Софи.

– Оттого, что жить невмоготу, – подумав, сказала горничная.

– Правильно совершенно. Вот, мы с тобой и сделаем так, чтобы Элен полегче жилось. Она и поправится.

– И что ж, доктора, получается, и не нужны совсем? – уточнила настойчивая Маняша.

– Нет, отчего ж? Нужны, конечно, – улыбнулась Софи. – Кто ж лечить-то будет? Иной попьет горького лекарства, клизмы ему там поставят, пиявок… Глядишь, и раздумает болеть-то… А теперь ты возьми вон в том сундуке тюфяк и подушку и ложись. А я стану письмо Васе писать.

«Милый Васечка! – оскалив зубы в усмешке, вывела Софи. – Мне так печальна наша с тобой размолвка. Мы ведь с тобой с детства одного круга, и росли, почитай, вместе, хоть ты и старше. Помнишь, как на Рождество в фанты играли и Анатоль у меня поцелуй выиграл, а ты его за гривенники из копилки перекупил, а я еще была мала, не поняла ничего и вместо того, чтоб с тобой поцеловаться, тебя укусила… Мне, право, жаль, что все разрушилось из-за одного негодяя, которого и имени-то называть не хочу. Когда я узнала, каков он на самом деле, и каковы его дела, так сразу же и бросила его, и теперь опять учу детишек в Калищах. Давно хотела писать тебе, но все не решалась, но вот, узнала, что наша драгоценная Элен тяжело (может быть, смертельно!) больна. Я знаю, что ты велел ей не принимать меня, но для меня невыносимо, невыносимо ее не видеть, когда, я знаю, я так нужна ей! Ведь мы дружили всегда и имели одну душу на двоих. Лишь я одна помню много смешных историй, которые могли бы теперь позабавить и поддержать ее, лишь я могу верно угадать ее желания. Васечка, хороший мой, позволь мне видеть Элен и быть рядом с ней в трудные, быть может, трагические минуты. Поверь, ей сразу станет легче, когда она увидит, что два дорогих для нее человека – ты и я – не таят больше обиды друг на друга. В доказательство же моей к тебе вечной приязни прилагаю к письму памятные тебе векселя, которые я напоследок стащила у ненавистного нам обоим человека.

Жду нетерпеливо и надеюсь на твою доброту и любовь к жене.

Софи Домогатская»

Софи отложила перо и аккуратно свернула листок, чтобы не видеть написанных собственной рукою строчек. Потом взяла из сахарницы большой кусок сахара, не торопясь, расколола его щипцами, прикрыла пледом уснувшую Маняшу и, накинув платок, отправилась в сарай кормить сахаром лошадей. Софи надеялась, что их теплые морды, лиловые глаза и жадные, бархатные губы помогут ей избавиться от ощущения гадливости и фальши. Впрочем, ради Элен она пошла бы и не на такое – это Софи знала так же отчетливо, как и свое собственное имя.

Здравствуй, милая Софи!

Пишу тебе и заливаюсь слезами – вот! – и на листок одна капнула. Доктор говорит, что это от телесной слабости и вследствие моего послеболезненного состояния, но я-то знаю доподлинно, отчего… И ты знаешь.

Понятно, что ты меня теперь презираешь. Слабая, изнеженная, от любого ветерка никну, все правильно про меня Оля Камышева говорила. Пока ты была здесь, возле меня, я могла только есть тебя счастливыми глазами и плакать, и нынче плачу… А как подумаю о том, каково тебе-то пришлось, пока я тут валялась… Ох! Кто кого поддерживать-то должен был?! И ведь ты не слегла в теплую кровать, не принялась помирать от горя, а наоборот… В общем, хочу, чтоб ты знала: мне теперь стыдно за себя, но как же я рада, что все, наконец, разрешилось! Благодаря тебе, только благодаря тебе, моя милая подруга!

Поговорить нам по душам до сих пор было никак невместно, потому что кругом в спальне шныряли чужие уши. Теперь уж я встаю, и вскорости мы сможем честь по чести повидаться. НО удержаться теперь и не писать к тебе я тоже не в силах.

Я, разумеется, читала твое письмо к Васе и понимаю, что ради меня ты наступила на то, что для тебя всего дороже – на свою гордость. И еще мне горько и страшно за тебя, потому что твое презрение и ненависть к Туманову – Боже, надо быть Васей, чтобы не заметить, как они наигранны! ОН (я имею в виду Туманова), наверное, ужасно оскорбил тебя, раз ты его покинула. Или это ты его оскорбила?

Впрочем, теперь я пишу к тебе по делу. Что было, то минуло, и исправить в прошлом мы, увы! – ничего не в силах. Но есть еще и будущее.

И в нем я планирую сделать следующее. Я полагаю, что теперь, когда ты рассталась с Михаилом (каковы бы ни были причины этого), тебе нет никакого смысла длить свое отшельничество. Довольно лицемерить. Как ни крути, но ты не только земская учительница, но и модная писательница, молодая, красивая, образованная женщина дворянских кровей. Зачем тебе теперь от всего этого отказываться – ты можешь мне объяснить? Тебя помнят и любят в нашем кругу, а что до сплетен и скандалов – ты не хуже меня знаешь, что они лишь делают женщину более пикантной. Я же со своей стороны готова бросить в бой свое единственное оружие – собственную репутацию великосветской зануды и высоконравственной недотроги. Вначале ты будешь под моей защитой, и пусть тебя это не оскорбляет. Сколько раз (в последний – совсем недавно) я пользовалась твоей силой! Ты знаешь, что балов сейчас по случаю поста нет. Зато бесчисленное количество парти, камерных концертов и вечеринок. Все это ждет тебя и меня в качестве твоей сопровождающей. Уверяю тебя, у наших кумушек уже слюнки текут, так им хочется тебя увидеть и потихоньку расспросить… Право же, модный писатель должен появляться в свете. Умоляю тебя, согласись хотя бы попробовать!

Твоя верная навсегда подруга – Элен Головнина

Глава 29

В которой Софи ведет светскую жизнь и приобретает новые знакомства, а горничная Лиза встречается с возлюбленным

Дорогая Элен, я согласна. Любое развлечение для меня теперь – спасение от докучливых мыслей. Что ж касается Михаила и нашего с ним разрыва, то хорошо же ты обо мне думаешь: я его оскорбила, а потом сама же бросила… Мило, ничего не скажешь!

Свободных дней у меня немного, но все они – к твоим услугам.

Остаюсь любящая тебя – Софи Домогатская

– Ты знаешь, Дуня, про остальное я не могу судить, но как для писателя это для меня было безусловно, потрясающе полезно… – Софи откинулась на спинку венского стула, на котором висела теплая шаль Марии Спиридоновны, и по купечески подула на налитый в блюдце чай. До встречи с Тумановым она никогда не пила чай из блюдца. Он сделал это частью одной из их совместных игр, и теперь, уже после разрыва, она иногда пила так, сама не понимая, зачем и почему это делает.

Дуня и ее мать заворожено, одинаково подперев кулаками скулу, слушали молодую женщину.

– Элен Головнина была великолепна. Весь вечер она буквально простояла рядом со мной с таким бульдожьим выражением лица, которое я даже и предположить-то у нее не могла. Казалось, что она готова фактически покусать любого, кто проявит ко мне хоть какое-то недоброжелательство. Желающих поссориться с Элен, естественно, не нашлось, ибо ее репутация в свете кристальна и безупречна. Все дамы и девицы тихо шипели по углам и вслух осведомлялись у меня о моих творческих планах. Самый смелый и коварный намек звучал так: достаточно ли у меня теперь материала, чтобы написать роман из жизни петербургского дна? Право, к концу я уже жалела об отсутствии нашей косенькой нелепой Кэти. Она бы уж точно подошла ко мне и, глядя одним глазом мне в правое ухо, а другим в потолок, спросила бы что-нибудь вроде: «Что ж, Софи, вам так и не удалось поладить в постели с Тумановым? Жаль, очень жаль…!»

– Причем тут постель, Софи? – спросила Дуня, а Мария Спиридоновна тактично отвернулась.

– Да, это так, из незаконченного разговора, – смутившись, отмахнулась Софи. Потом все-таки взглянула на Дуню. Девушка выглядела не слишком хорошо. Бледная, с отеками под глазами. – Дуня! А у тебя все ли в порядке? На работе?

– Все хорошо.

– А с Семеном как?

– Что с Семеном? – нешуточно удивилась Дуня.

– Ну… Вы видитесь теперь с ним? Э-э-э… разговариваете?

– Да, разумеется. Но почему ты спрашиваешь?

– Ну как – почему? Мне интересно, что у тебя происходит. Что, нельзя?! – довольно агрессивно спросила Софи.

– Можно, конечно. Только у меня ничего такого не происходит. Вот у тебя…

– Григорий Павлович намедни заходил, – вступила в разговор Мария Спиридоновна, явно желая разрядить обстановку. – Об вас спрашивал. Дуняша-то как раз на службе была…

– Знаю, знаю, спасибо. Он и у меня после был. Такой смешной, совершенный мальчишка все-таки. Дуня вот моложе, а куда взрослее Гриши кажется. Представляете, выпросил у меня игрушечного мопсика, как я младшим братьям подарила. Ну на что ему, такому орясине, скажите на милость?

– Мопсик, это из тех, что тебе Михаил Михайлович подарил? – замороженным каким-то голосом поинтересовалась Дуня.

– Да, да. Сама понимаешь, на что мне теперь! Но… Ладно, ладно, Дуняша, ты не сердись… – Софи покачалась на стуле и со свистом допила чай. – Я несколько взвинчена теперь, это понять можно… Все-таки отвыкла от всего этого… Хотя вспомнить легко… Даже удивительно…

– Разумеется, да… Я не сержусь… А что же, Софи… Михаил… С ним… Ты его уже совсем позабыла?

Софи подняла голову и внимательно поглядела в непроницаемые Дунины глаза. Сказала, отчетливо отделяя одно слово от другого.

– Михаила. Я. Хотела бы позабыть. Немедленно и навсегда. Все.

– Хорошо. Я поняла, – кивнула Дуня, откинулась назад, и потянула к себе неоконченную вышивку. – Не хочешь ли еще чаю?

В такт подспудно тлеющей, хотя еще и не проявившей себя в ландшафте весне, Софи испытывала небывалый для себя подъем и возбуждение. Проводя невиданно большое время в дороге, она успевала сделать так много всего, и так многое успеть, что порою сама себе не верила. Главною ее задачей оставалось – не дать себе ни минутки передышки, ни единой возможности задуматься, но и о самой этой задаче она равно не думала. Добираясь наконец до постели (где б она ни находилась) она буквально валилась без чувств, с тем, чтобы не позже, чем через пять часов снова вскочить как ни в чем ни бывало. Ее темно серые глаза постоянно горели лихорадочным огнем, с обыкновенно бледных щек не сходил румянец, а старенький семейный доктор, знавший Софи с детства и случайно повстречавший ее в городе, на пролете с одного места в другое, после долго качал головой и бормотал себе под нос что-то о петербургском климате и палочке Коха, которая настигает порой и самые что ни на есть здоровые и сильные экземпляры человеческой породы.

По вечерам, ежели не случалось каких-то увеселений, Софи сидела за столом у окна и страница за страницей заполнялись ее летящим, неразборчивым подчерком. Работа над романом тоже шла полным ходом. Порою Софи улыбалась над своим текстом, порою хмурилась или утирала украдкой выступившую слезу. Но в общем и целом герои, люди, живущие на белых листах, охотно подчинялись ее творящей воле, и тем радовали Софи. Прекрасно было дарить им счастье, вознаграждать за перенесенные испытания, примерно наказывать недостойных…

Полузабытая ею светская жизнь тоже приносила свои радости и открытия. От всяческих неприятностей и уколов ее по-прежнему охраняла верная Элен, а на недостаток внимания, как со стороны мужчин, так и со стороны женщин, Софи вовсе не могла пожаловаться. Беседовать сразу со многими образованными, правильно говорящими людьми, способными серьезно рассмотреть практически любую затронутую тему, доставляло Софи давно не испытанное ею удовольствие.

Сама о том не подозревая, на разных светских вечерах она познакомилась практически со всеми фигурантами расследования, которое вели Туманов и Нелетяга. Зинаида Дмитриевна, графиня К., была откровеннее прочих.

– А что ж, Софи, милочка, – интимно придерживая Софи за локоток, проворковала она прямо ей на ухо. – Как вам Туманов показался? Экзотичен без меры, не правда ль? И груб, груб совершенно по-плебейски… Но свой шарм в этом есть, вы согласны? ДО каких-то пределов, а дальше уж нестерпимо. Мы с вами, как обе бывшие его жертвы, ведь можем накоротке, без условностей… Тем паче, что обе его в конце концов от себя прогнали…

«Тебя-то, допустим, он сам бросил, – подумала Софи и вежливо осклабилась, ехидно вспоминая при этом альбом, показанный ей Лизой. – А теперь ты хочешь обсудить мужские достоинства Туманова с его последней любовницей? Что ж, пожалуйста. Понятное желание. Почему нет?»

– Мне, право, сложно судить, – вслух проблеяла она. Пусть графиня думает, что шокировала ее, выбила из седла. На самом деле, после передышки, данной ей попечением Элен, Софи уж давно готова была к этому или подобному ему разговору. – Я ведь… сами понимаете… домашнее воспитание и все такое прочее (интересно, вспомнит ли Зинаида про Сибирскую эскападу?)… И земская школа… Конечно, скорее всего… Ему просто со мной наскучило…

– Да неужели?! Он сам вам сказал, милочка? – в голосе графини жгучее любопытство. Ах, как ей хочется знать! Она ведь умна, чует, что Софи говорит почти правду.

– Ну… Зинаида Дмитриевна, графиня (так правильно, чтобы подчеркнуть разницу в возрасте!)… Вы меня, право, в смущение вводите… Я даже и понять не могу. По правде говоря… Михаил Михайлович всегда был крайне нежен со мной…

– Не может быть! Вы, Софи, меня обманываете! От смущения, конечно… Но я ж сказала – мы с вами…

– Нет, поверьте! – горячо воскликнула Софи и прижала стиснутые кулачки к маргариткам на корсаже. – Я вам всю правду говорю… Он мне зла не делал, просто… Просто мы расстались и он ушел… Ушел искать для себя привычное… Это для него нетрудно… А мое воспитание и обычаи… к тому же… – Софи доверительно склонилась к графине и перешла на французский. – Я, знаете ли, не люблю красных чулок! Это так вульгарно!

– Что-о?! – графиня отшатнулась и, не успев стереть с лица умильной улыбки, мгновенно пошла темно-розовыми пятнами. – Красные чулки?!

– Разумеется. Я б никогда не стала вам говорить, но мы же с вами… накоротке… вы сами мне велели…

– С-с… – графиня отвернулась и быстро отошла.

Софи, безмятежно улыбаясь, направилась к группе молодых людей, ожидающих ее. Она чувствовала себя прекрасно, и с удовольствием уловила в яростном шипении Зинаиды Дмитриевны площадное ругательство. И ведь наверняка графиня думает, что про красные чулки Софи разболтал сам Туманов!

С Ксенией Благоевой, бывшей княжной Мещерской, отношения Софи сложились совершенно иначе, хотя и здесь разговора о Туманове избежать не удалось. Наслушавшись сплетен о похождениях ксениного мужа, о ее салоне, и о таинственных спиритических сеансах, которые в нем регулярно происходят, Софи с любопытством разглядывала рыхлую, еще довольно миловидную женщину с бледными глазами, излишне длинной талией и коротковатыми ногами. Оба последних недостатка было бы легко затушевать, всего лишь изменив фасон платья – приподнять линию талии и сделать юбку чуть пышнее, добавив складок. Отчего-то Ксения Благоева не озаботилась ни тем, ни другим.

– Я так сочувствую вам, Софи, – меланхолически произнесла Ксения после четверти часа обмена ничего не значащими репликами.

– В чем же это? – слегка ощетинилась Софи, раздумывая, не подозвать ли к разговору Элен.

– О! В нашем мире женщина всегда всего лишь жертва мужских страстей… – Ксения казалась печальной, и вовсе не нападала. Софи расслабилась.

– Ну, это смотря какая женщина, – уклончиво сказала она.

– Да, наверное, соответствующим воспитанием можно было бы многое изменить, – кивнула Ксения. – Но ведь большинство из нас воспитывают так, что мы лишь ждем любви, а потом подчиняемся всем ее превратностям…

– Но ведь можно не согласиться подчиняться.

– Вы имеете в виду героев вашего романа? – улыбнулась Ксения. – Но в чем же смысл этого, как вы его называете, несогласия? Что будет результатом?

– Многие мои знакомые… не здесь… в другом месте… Они полагают, что женщина по своим природным и интеллектуальным особенностям может добиться не меньших результатов, чем мужчины. Я имею в виду в науке, в искусстве, даже в политике, если пожелает. Все дело в том, чтобы переменить общественное мнение… Я на большую часть с этим согласна.

– Конечно, конечно, – снова согласилась Ксения. – Можно и в науке, и в искусстве. Только что ж нам делать с чувствами-то?

– С какими чувствами? Разве у мужчин и женщин они разные?

– А вы еще не поняли? – грустно улыбнулась Ксения. – Бедная девочка. Самая ужасная обида у вас еще впереди. ВЫ не знаете, а я уже через это прошла. Самое страшное на свете разочарование, это не когда ты обнаруживаешь что-то непристойное или невыносимое в других. От других всегда можно уйти… отвернуться… Самое ужасное – когда обнаруживаешь в самой себе то, чего ты не в силах изменить, и одновременно с этим невозможно примириться…

– Простите, Ксения, мне кажется, я не совсем вас понимаю…

– В колоде карт, которые природа (или Бог, как вам угодно) сдала на руки женщине, есть только два туза, – медленно, глядя куда-то вглубь себя, произнесла Ксения. Софи вспомнила, что она гадает желающим на картах Таро и, говорят, иногда удивительно верно предсказывает всякие второстепенные события. – Любовь и воспитание детей. Все остальное – вальты или счетные карты. У мужчины на зрелые годы его жизни сданы еще два туза – его дело и власть. Для женщины же, если хоть один из тузов остается неразыгранным – партия, то есть жизнь не состоялась. И никакими успехами в науке или искусстве этого не заменишь. Карты не шахматы, в них пешка не может выйти в ферзя, а десятка, соответственно, в тузы, это просто не предусмотрено правилами…

– Если допустить, что вы правы, Ксения, – усмехнулась Софи. – То это просто выбивает почву из под ног у всех движений за женское равноправие.

– Вы можете не допускать, если вам так легче, – разрешила Ксения. – Рано или поздно вы сами к этому придете. Лишь бы не было поздно…

Дальше продолжался прежний разговор ни о чем, и Софи лишь поражалась тому, что Благоева, беседующая с ней явно через силу, тем не менее не отпускает ее от себя.

– А вот скажите, – неожиданно резко поменяв тему, спросила Ксения. – Туманов ведь дарил вам драгоценности?

– Да. Но я все оставила, когда уходила, – Софи вздернула подбородок.

– Это решительный шаг, – с непонятным выражением на лице сказала Ксения. – Далеко не всякая женщина поступила бы так на вашем месте. А он… Туманов никогда не говорил с вами об огромном сапфире?

– Глаз Бури? – тут же вспомнила Софи. – Говорил.

– Что же? Не сочтите за труд, припомните, коли возможно, – в светлых глазах Ксении забурлил какой-то темный вихрь.

– Сейчас, – Софи задумалась. Тема показалась ей вполне нейтральной и неопасной ни для Туманова, ни для нее самой. Вся эта история с сапфиром произошла так давно… Почему бы не поговорить с Ксенией о драгоценностях?

Прилежно вспоминая, Софи в точности пересказала Благоевой все, что Туманов говорил об удивительном сапфире, включая его собственные истории про глаз урагана, и корабль, разбившийся об скалы Шербура.

– Так значит, он сказал, что Глаз Бури отправился обратно в Бирму? – хрипло спросила Ксения.

– Он… Но он не называл страну, откуда… откуда камень был украден… Откуда вы знаете?! – Софи смотрела на женщину с испуганным удивлением. От флегматического спокойствия и расслабленности Ксении не осталось и следа. Казалось, что она с трудом сдерживается, чтобы не закричать. Руки Благоевой тряслись так, что она была не в силах открыть какой-то флакончик, может быть, успокоительного средства, который достала откуда-то из складок платья.

«Вот это да! – подумала Софи. – Сразу – и влипла по уши. Она же того и гляди в истерику кинется или в обморок упадет. Что ж теперь делать? Звать Элен… Нет, пожалуй, надо попробовать как-то самой?

– Я знаю оттуда… Он соврал вам… Этот сапфир… Глаз Бури… Он принадлежит мне… – бессвязно пробормотала Ксения. Впрочем, Софи сумела уловить главное.

– Вы полагаете, что Туманов украл у вас сапфир?

– Я это знаю!

– Хорошо. Тогда что же, вся история с Золотым Буддой – вранье?

– Я не знаю, что там было раньше. Но сапфир мой, и Туманов украл его, – настойчиво повторила Ксения. Над ее припухшим веком яростно подергивалась какая-то жилка.

– Тогда получается, что он давно вернул его этому богу. Поверьте! – Софи старалась быть максимально убедительной. – У Туманова этого сапфира нынче нет. Он с того начал, что хотел бы подарить его мне. И подарил бы, если б у него был, – я знаю…

– Он подарил бы тебе мой сапфир… – словно в бреду повторила Ксения.

– Ну послушайте же! – Софи осторожно дотронулась до пышного буфа на ксенином рукаве. – Это все было сто лет назад… Что ж вы теперь-то так печалитесь…

Она решительным образом не могла понять, как именно юный Туманов сумел украсть сапфир Золотого Будды у княжны Мещерской, которая была тогда еще почти ребенком, если сапфир был у англичанина… Может быть, Мещерская вышла за англичанина замуж? Во всяком случае, что-то не позволяло Софи счесть обвинения Ксении полным бредом…

– Он его тогда же продал! – неожиданно здраво воскликнула Благоева. – И получил начальный капитал для своей деятельности.

– Возможно, – коротко подумав, согласилась Софи.

В бескорыстие нынешнего, а особенно молодого и нищего Туманова она не верила совершенно. Если те, служители Будды, были готовы заплатить за кражу и возвращение сапфира, то почему бы и нет?

– И что же теперь? – спросила она у Ксении.

– Теперь я его уничтожу, – тихо сказала бывшая княжна Мещерская. – И духи мне помогут. Ты мне поможешь тоже?

– Нет, – помотала головой Софи. Туманов был ей противен, и при случае она не отказалась бы ему как-нибудь насолить. Но связываться с умалишенной Ксенией не хотелось совершенно.

– Ладно, не хочешь, не надо, – вполне миролюбиво закончила Ксения и снова погрузилась в себя.

Софи отошла, ступая на цыпочках. Мысль попроситься на Ксенин спиритический сеанс умерла сама собой, так ни во что и не оформившись.

Самым же лучшим и безусловно самым интересным приобретением Софи было знакомство с двумя приятелями – Ефимом Шталь и Константином Ряжским. Меж собой мужчины сошлись на почве лошадей и псовой охоты, а в остальном были крайне различны, если не сказать противоположны по взглядам и устройству натуры. Высокий, довольно красивый и слегка меланхолический Ефим носил длинные волосы. Эти волосы, густые и чуть вьющиеся на концах, имели удивительную особенность – они меняли цвет в зависимости от освещения. Обыкновенно они казались темно-каштановыми, иногда вспыхивали яркой, почти лисьей рыжиной, а после вдруг становились черными настолько, что как будто отбрасывали тень вокруг головы. Зеленые с коричневыми крапинками глаза Ефима никогда не улыбались, тогда как на полных губах почти всегда имелась в наличии вполне добродушная, как бы приглашающая к общению улыбка. Говорили, что высокие скулы, удлиненный череп и явно неславянский тип красоты он унаследовал от своего отца, немецкого барона. Впрочем, другие, помнящие баронессу молодой, называли Ефима копией матери. Все же вместе знакомые молодого человека сходились на том, что его внешность до крайности напоминает лицо одного из юношей – укротителей коней на Аничковом мосту. Ефим с Константином даже специально возили Софи на мост, чтобы она могла самолично сравнить и проверить данное предположение. Софи подтвердила: да, похож. Понятно, что гипотезы о причинах данного сходства строились среди молодежи самые разные, в том числе и весьма фривольные. Ефим ни на что не обижался, и ничего не опровергал, только улыбался своей длинной, вечной, маловыразительной улыбкой. Практически сразу же после знакомства с Софи он все с той же, характерной для него уверенной меланхоличностью сделался ее верным поклонником и неторопливо добивался ее благосклонности мелкими, но всегда уместными услугами. Коренастый, пожалуй что более сильный физически Константин Ряжский вел себя значительно сдержаннее. Напротив того, наполовину в шутку, а наполовину как бы и всерьез он предостерегал приятеля, чтобы тот был осторожнее с Софи, потому что она, мол, из тех именно женщин, из-за которых летят головы и рушатся царства. Ефим, ссылаясь на полную бессмысленность собственного существования и улыбаясь, говорил, что ради Софи ему не жаль ни головы, ни, уж тем более, царства. Слушать это было приятно, хотя, если положить руку на сердце, то из двух приятелей более достойной добычей Софи полагала сдержанного Константина, и именно на его обольщение тратила львиную долю своих чар. В присутствии обоих друзей, в разговоре с ними Софи отчего-то часто приходил на ум Туманов. В конце концов она решила, что дело тут в откровенном сходстве деловых интересов и манеры рассуждать о них, явно наблюдающемся между Ряжским и Тумановым. Несмотря на разницу в происхождении, они занимались почти одним делом. Впрочем, в отличие от полуграмотного Туманова, Константин был неплохо образован, начитан, интересовался политикой и любил поговорить о международном положении России, которое в его изложении получалось таким сложным и запутанным, что Софи мгновенно начинала зевать и жалеть министра иностранных дел. На ее женские уловки Ряжский упорно не поддавался, держась с вежливой отчужденностью, и это еще больше раззадоривало Софи. Отчаявшись в кокетстве, она хотела привлечь его своей литературной ипостасью, но тщетно: охотно читая мемуары, политические трактаты, исторические труды и даже сочинения средневековых мистиков, о развлекательной литературе Константин отзывался с легким презрением, заявляя, что хорошо заполненную бухгалтерскую книгу не променяет ни на одну на свете поэму или роман. Софи злилась, в глаза называла Ряжского бурбоном и букой, но, естественно, не сдавалась.

Ефим же быстро сделался добрым приятелем Софи. Он был ненавязчив и мило артистичен, забавно копировал светские типы, пел, обладая несильным, но красивым и правильно поставленным голосом. В их детских годах и привычках было много общего. Семья, богатство, домашнее образование, светский лоск, привычка к веселому неутомительному безделью, сплошь состоявшему из проказ и каких-то суетливых пустяков.

– Я был комнатной собачкой своей матери, – улыбаясь, рассказывал Ефим. – Вся тевтонская серьезность, дисциплина ума, закалка тела и прочее – все это доставалось брату Николаю, который, кстати, совершенно и не был германцем по происхождению. Он должен был учиться математике, читать Плутарха, говеть, тренироваться в манеже, работать над собой. От меня не требовали абсолютно ничего – только быть милым, добродушным, забавным… К тому же в семье почему-то считалось, что у меня слабое здоровье…

– Вы любили своего старшего брата?

– Трудно сказать. Ведь в детстве мы почти не общались. А потом он учился в Пажеском корпусе и приезжал домой только на каникулы… В общем-то, я даже плохо его помню. Сейчас, когда я вам о нем говорю, я вижу перед собой не живого человека, а парадный портрет Николая в мундире, который висит у нас в особняке над лестницей. Кажется, он и в жизни был похож на него (я имею в виду портрет). Всегда серьезный, положительный, застегнутый на все пуговицы… Нам просто не о чем было говорить, ведь моя жизнь была наполнена шалостями и развлечениями… Впрочем, я отчетливо помню его тяжелую, натруженную упражнениями ладонь, которой он трепал мои волосы…

В ответ на легкую, ни к чему не обязывающую откровенность Ефима, его способность с легкой иронией касаться до всего на свете, Софи тоже открывалась, и порою даже рассказывала ему то, о чем, скорее всего, не говорила никому другому.

– Я тоже, как и вы, была игрушкой. Это продолжалось несколько лет, до самой смерти папа́. Вы понимаете, в меня, как в куклу, играл отец. Я была капризной, шаловливой, упрямой куклой. Именно такие ему нравились, и я старалась изо всех сил. В конце концов это стоило мне любви матери и одной из сестер…

Вы знаете, многие мои знакомые стыдят меня за это, но меня совершенно не увлекают никакие идеи. Говорят, что в наше время нельзя так, особенно для пишущего человека. Но что я могу поделать?… При этом я не считаю себя равнодушной к миру. Мне интересно ходить по улицам, меня завораживает разнообразие человеческих лиц. Я уверена, что в этом есть какой-то смысл, какое-то зашифрованное послание нам всем. Мне хочется составить из лиц, движений, типов какую-то мозаику, исполненную красоты и смысла, и показать ее другим, тем, кому недосуг или не по уму вглядеться, понять… В этом я вижу свою задачу как писателя…

Сам Петербург – это рама для моей мозаики. И это не похвальба. Вы знаете, давно, почти в детстве, я встречала его на набережной… Его, город, в виде человека в крылатке. И он говорил со мной… Это не сумасшествие, я правда в это верю. А потом я дала обет… Вы понимаете, в этой раме так смешано все: и жемчуга, и нечистоты, и мрамор, и болотная слизь, а сверху прикрыто всегда одеялом из облаков, как будто бы весь город прячется от кого-то, кто мог бы взглянуть на все это сверху, прячет свои дела, своих людей, из которых он, как суровый, но заботливый коне заводчик, выводит совершенно особую породу… Человек петербургский… Я поклялась хранить его тайну…

Ефим сочувственно выслушивал Софи, вовремя подавал реплики по теме, говорил уместные комплименты. Проводить с ним время было легко и приятно. Уже после трагической гибели Николая младшему сыну баронессы довелось немного попутешествовать по Европе. Никогда не бывавшая за границей Софи жадно слушала его образные, иронические рассказы, вовсе не похожие на обычные путевые заметки из столиц, с осмотра курортов и достопримечательностей. Особенно привлекательным казалось то, что Ефим смеялся над собой так же легко, как и над другими.

– Как вы назвали меня?… Мистраль? Что это значит?

– Я расскажу… Юг Франции, Севенны, земля, никогда не знавшая завоевателей… Крестьянки с внешностью прорицательниц. Зеленая ночь лесов, в которых триста лет укрывались еретики – катары, гугеноты, камизары… Родники, сочащиеся из гранитного сердца горной стены. Сланцы, сверкающие, словно тысячи солнц. Здесь рождается безумный и свободный ветер, приносящий снежный холод на улицы Арля, срывающий черепицы с домов, добавляющий кобальта в небесную голубизну, приминающий спелую пшеницу и превращающий королевские кипарисы в Кро в растрепанные метелки. Его, этот ветер, и называют мистралем… Наш дорогой Константин многое чувствует не мозгом, но селезенкой. Он поклонник постепенности, ненавидит неуправляемые стихии, и у него есть все основания опасаться вас, ибо вы, Софи, похожи на буйный мистраль…

– А вы? Для вас я не опасна?

– Нет. Я слишком легковесен и пуст изнутри. Меня, как перевернутую коробку, легко поставить на место после пронесшегося урагана…

– А чем же вы занимались там, во Франции?

– После смерти Николая надо было что-то делать со мной. Лошади, по мнению маман, были моим единственным серьезным увлечением. И вот – Сомюр. Кавалеристская школа. Пробуждение с первыми сигналами подъема, когда день еще только занимается в запахах кожи, сена, навоза и переворошенной соломы, выездка, занятия на пленэре… А в остальном – все то же, что и Петербурге, те же люди, придумывающие себе занятия, а потом с пеной у рта отстаивающие их единственную серьезность. Споры и ссоры бошеристов и ористов… Одни полагали, что выездку лошадей надо проводить с помощью шпор, другие свято верили, что достаточно хлыста. Какая драматургия! Отмена эполетов в пехоте, их смена на галуны из плетеной тесьмы. Целая буря! Богатые русские курсанты стреляли в кафешантане по неоткрытым бутылкам с шампанским (сами понимаете, я был не последним среди этих дураков)… Обсуждение на три дня… Магазины, открытые до поздней ночи, постоянные поставщики господ офицеров, всегда готовые удовлетворить аппетиты гуляк, их внезапные желания и пристрастие к изысканной французской кухне… Множество доступных женщин, съезжавшихся в Сомюр на заработки… Я, в свою очередь, удовлетворил ваше любопытство?…

О Туманове и его отношениях с Софи они никогда не говорили. Единственный раз, случайно, когда Ефим с откровенной завистью хвалил деловую хватку Константина Ряжского, всплыло… Тогда Софи, пожалуй, впервые увидела Ефима Шталь без его вечной улыбки.

– Я ненавижу этого человека, – тяжело уронил он. – За все то зло, которое он вам причинил, его следовало бы убить…

– Бог с вами, Ефим! – странная метаморфоза молодого человека напугала и, пожалуй что, разозлила Софи (страх и следующая за ним злость располагались где-то рядом в устройстве ее души, и она сама знала об этом). – И не следует меня обижать. Вы помните ли свои собственные слова? Я – мистраль, а вовсе не робкая жертва. Я дорого заплатила за свою ошибку, но теперь Туманов мне больше не опасен. Пускай живет в свое удовольствие.

– Но ваша репутация… – Ефим несколько смешался от полученной отповеди.

– Я не стремлюсь к выгодному замужеству, – спокойно заявила Софи. – Вообще ни к какому, по крайней мере на данный момент. А на что еще влияет эта история?

– Вы удивительная женщина, Софи, – проникновенно сказал Ефим, глядя ей прямо в лицо своими крапчатыми, странно знакомыми глазами. Глаза его как всегда не улыбались, и на дне их грозовым прибоем плескался не угасший гнев. Голос же звучал мягко и ласково. – Я никогда не встречал никого, похожего на вас…

– Разумеется. Где ж еще таких взять? – грубовато усмехнулась Софи. – Давайте-ка лучше оставим тени прошлого в покое и вернемся к нашему славному Константину. Я не совсем поняла: вы пытаетесь учиться у него предпринимательству?

– Не совсем так. Я слишком тщеславен и заражен грехом гордыни, чтобы напрямую пойти к нему в ученики. Хотя, наверное, это было бы наиболее здравым подходом к делу. Реально же он иногда дает мне советы по конкретным сделкам, помогает что-то купить, что-то продать. Несколько раз на переговорах я пользовался его уже завоеванным авторитетом, разумеется, с его согласия и после им же проведенной экспертизы намечающегося предприятия…

– Получается, что он щадит ваше самолюбие…

– Разумеется. Константин крайне тактичен с теми, кого он полагает своим кругом. Это трудно заметить на первый взгляд, так как он бывает весьма резок в суждениях. Но это отчетливо проявляется в его делах…

– Мне кажется, что Константин и Михаил Туманов похожи…

– Ерунда! – резко сказал Ефим. – Константин заполняет и разнообразит предпринимательством свою жизнь, к тому же у него есть какие-то идеи касательно промышленного развития России и роли в этом процессе дворянского класса. Туманов – безмозглый хищник, чующий выгоду спинным мозгом, наслаждающийся страданиями своих жертв, и действующий исключительно на инстинктах и природной силе…

– Да вы хоть раз с ним встречались? Разговаривали? – не выдержала Софи.

– Встречался и разговаривал, – кивнул Ефим. – Правда, он всегда бывал пьян, но, как известно, что у трезвого в голове, то у пьяного на языке… К тому же мне довелось общаться со множеством его жертв…

– Пожалуйста, не вносите меня в этот список! – резко сказала Софи и накрутила на палец локон, достав его предварительно из прически. – И закончим этот разговор.

– Как пожелаете, царевна! – поклонился Ефим.

Софи, занятая собой («Отчего же я вдруг вступилась за Туманова?! Разве барон не прав во всем? Разве я Туманова не презираю?!»), последней реплики не услышала.

– Что за непостижимое сочетание: абсолютная внутренняя пустота – и живучесть просто фантастическая. Нет, я не о телесной живучести, хотя и она тоже… Хорошо, Зинаида – дура, не придумала ничего лучшего, кроме как нанять душегубов. Но это были не худшие душегубы, далеко не худшие. Да он и без них уже пятьдесят раз должен был сдохнуть в какой-нибудь пьяной драке!

Высокий человек в темно-синем бархатном халате стоял возле окна, глядя в белесые утренние сумерки, и разговаривал сам с собой. Вернее, слушатель-то у него был: маленькая женщина с круглым кошачьим личиком, притаившаяся на широкой кровати, среди смятых одеял. Она прекрасно понимала, что раздраженная тирада обращена отнюдь не к ней, но слушала, а главное – глядела, глядела, жадно ласкала взглядом темный силуэт на фоне окна.

– Допустим, я его сейчас разорю. Допустим, заставлю отдать эти чертовы векселя. Так ведь и глазом не моргнет! Начнет все с нуля… впервой, что ли? И унижаться – тоже не привыкать! Вот черт, черт…

Он развернулся спиной к окну. Лиза тут же, вздрогнув, приподнялась.

– Может… не такой уж он пустой, а? – решилась она заговорить; мужчина прервал ее, дернув щекой:

– Что?.. – шагнул к постели. Сел боком – очень близко, взяв ее за плечо, мягко подтянул к себе вплотную. Она едва не зажмурилась, глядя в его глаза. Не умела она в эти глаза смотреть, сразу теряла всякое соображение.

– У тебя есть мнение, да? – протянул он, нежно улыбаясь. – О, Элизабетта, ты хитра… Какие еще бездны таятся в этой кошачьей головке?.. Тьфу, – оттолкнул ее и, махнув рукой, расхохотался, – Что это меня с тобой вечно тянет на мелодраматизм? Давай, признавайся: отчего решила, что он не пустой? Своим умом, или подсказал кто?

– Скажу, а вы разгневаетесь, – Лиза нырнула под одеяло, укрываясь чуть не с головой.

– Вполне возможно, – согласился он, кажется, с удовольствием, – даже скорее всего. Но тем не менее – говори.

– И ладно, и скажу. Софья Павловна… она, по-вашему, пустого бы полюбила?

– Да?.. Интересно! Ты знаешь слово «любовь»? И что это такое, по-твоему? – Лиза услышала, как он скрипнул зубами. И не смогла понять: то ли изображает обещанный гнев, то ли злится по-настоящему.

– И, значит, – продолжал он, не дожидаясь ее ответа, – ты уверена, что она его любит. Вот такая она вот такого его. И каковы же, по-твоему, у них перспективы?

Слова «перспективы», в отличие от слова «любовь», Лиза не знала. Но вопрос поняла. И отрицательно покачала головой: нет, мол, у них никаких перспектив.

– Вот именно. Именно так, Элизабетта! Твоя Софья Павловна – услышь и запомни навсегда – точно такая же дура, как вы все. Вернее, куда большая дура, поскольку позволила себе… а! – он, резко оборвав себя, отвернулся. Надоело с дурой разговаривать, сообразила Лиза.

Эк тебя припекло-то, подумала она с нежностью. Из-под одеяла ей был виден его профиль, неправдоподобно красивый.

Глава 30

В которой Оля Камышева пугает Софи, а прочие герои посещают концерт в особняке Шталей

Захваченная повседневными делами школы и внезапно закружившим ее светским вихрем, Софи беспроблемно и легко вовсе позабыла насельников коммуны и даже Гришу с его непристойным романом.

Однажды на улице она случайно повстречала Олю Камышеву и была неприятно поражена ее бесцветным и каким-то выжженным изнутри обликом. На короткий миг знакомая с детства Оля вдруг представилась ей не человеком, состоящим из мяса, костей и прочей плоти, а какой-то нелепой аллегорией, олицетворенной идеей.

– Олечка! Что с тобой? Ты не больна ли?

– Нет. Со мной? Ничего, – отрывисто отвечала Оля, оглядывая, в свою очередь, Софи. – Работа. Все время среди людей. Может быть, устала. Но что делать? Нельзя ждать, времени совсем не осталось… А ты? Ты – что ж?

«До чего не осталось времени?!» – Софи внезапно захотелось закричать, схватить Олю за узкие плечи и трясти, пока не вытряхнется из ее глаз этот лиловый фанатичный огонь…

Но слушать еще одну лекцию по революционной борьбе и роли социал-демократии… Ни на что другое рассчитывать она явно не могла.

– Вас кто-то принес в жертву, Оля, – тихо сказала Софи. – Тебя и всех вас. Может быть, это сам Господь Бог. Может быть, такой закон природы. Не знаю. Может быть даже, это и вправду так нужно для переустройства мира. Для рабочих, крестьян, еще кого-то. Я не знаю. Но мне страшно. Я помню тебя едва не с колыбели, а теперь ты уже не человек. Ты – орудие.

– Правильно, – кивнула Оля. – Я всегда знала, что ты правильно все поймешь. Ты должна быть с нами, только пока из гордости не можешь этого признать. Но что ж у тебя? Я слышала, что ты вместе с Элен вернулась к этим… Зачем? Ты не Элен, ты там даже не сможешь забыть… Ты знаешь, Михаил Туманов пожертвовал деньги на воспитательные дома, и открыл школу при фабрике. И еще назначил стипендию для каких-то юношей, чтоб они могли в Политехнической школе учиться. Это ведь ты на него повлияла, правда? Отчего ты его оставила? Это глупо и нерационально. Вы хорошо друг другу подходили и вместе могли… Это обязательно надо было использовать. Неужто нельзя было договориться как-то? Мужчина, женщина… Это все так неважно сейчас, когда такое решается, и надо делать общее дело…

Софи слушала Олю со все возрастающим изумлением, постепенно переходящим в оторопь.

– Оля! Опомнись! Что ты такое несешь?! – наконец, воскликнула она. – Ты сама-то себя слышишь?! Люди не могут просто так бросить печь хлеб, писать книги, одеваться, танцевать, любить друг друга как родители и дети, как мужчины и женщины… И все это для того, чтобы отправиться делать какое-то идиотское «общее дело»?! Ты помешалась от этих своих акций и митингов, Оля!

– Я-то не помешалась, – печально глядя на подругу, сказала Оля. – Это вы, как мотыльки-однодневки, закрываете глаза на неизбежное. Ваш век минул окончательно. Буржуазия… Буржуазия, пожалуй, еще могла бы что-то предпринять. Я много читала об этом у немцев и англичан, там попадаются вполне здравые с точки зрения имущего класса вещи. Долевое участие, ограничение рабочего дня, система социальных защит и компенсаций… Но российская буржуазия еще слишком слаба и невежественна, чтобы удержать в узде растущее возмущение пролетариата. И всех подачек, которые ему сейчас кидают, не хватит, чтобы остановить поднимающуюся волну справедливого народного…

– Оля, прошу тебя, замолчи! Замолчи, или я сейчас завизжу!

– Ладно, молчу, не надо затыкать уши! – снисходительно улыбнулась Оля. – Все равно от правды никуда деться нельзя. Ни тебе, ни мне, ни Элен с ее детишками. Даже на наш век не хватит, понимаешь ты это или нет?! А уж про наших детей и говорить нечего… Взрыв произойдет совсем скоро!

– Оля! – жалобно сказала Софи. – Ты, может быть, в чем-то очень верные вещи говоришь. НО я, ты правильно заметила, этого не хочу. Мне не нравится, как рабочие живут. Это надо было бы изменить, только я не знаю, как, потому что люди все по-разному устроены и всех под одну гребенку причесать никак не получится. И если один человек из грязи в князи вылезает, а другой водку пьет и учиться и работать не хочет, то я думаю, что это не потому, что у нас законы несправедливые или социализма мало, а потому, что у него у самого в душе разлад. И что с этим снаружи можно сделать, я даже во сне вообразить не могу. И потому ничто меня не заставит бомбы кидать, и писать эти листовки с дурацкими призывами непонятно к кому…

– Ого, как ты заговорила! – усмехнулась Оля. – Это уже, пожалуй, позиция. В первый раз так последовательно от тебя слышу. В германской социал-демократии есть такое ответвление, самый яркий его представитель Ясперс, я тебе после дам прочесть, так вот твои взгляды вполне…

– Оля! Мои взгляды не имеют никакого отношения к немецкой социал-демократии! Слышишь, ни-ка-ко-го! И читать я ничего не стану!

– Ну, как хочешь. А мне, прости, пора… Через полчаса встреча в Нарвской части.

– До свидания, Оля.

– Да свидания, Софи… А все-таки с Тумановым… жаль… Эту связь мы могли бы с пользой… Впрочем, ладно… Давай я хоть запишу тебе название книги. Сейчас ты ерепенишься, а после, может, прочтешь… Где твой блокнот?

– У меня… у меня нет с собой… – несколько обескуражено протянула Софи.

– У тебя нет блокнота?! – изумленно воскликнула Оля.

– Нет… («Как же так получилось?! – заметалась мысль Софи. – Оля права – после возвращения из Сибири я всегда носила с собой блокнот, чтобы делать записи, наблюдения. Почему же теперь… Что со мной происходит? – хотелось остаться одной, чтобы подумать. – Да, Оля с ее книгой о демократии… Пускай, не спорить, скорее уйдет. Разумеется, я не стану ее читать…») Вот, Оля! Пиши здесь!

Софи торопливо достала из сумочки первый попавшийся листок и протянула Камышевой, когда внезапный порыв ветра вырвал листок из ее руки, бросил на тротуар к Олиным ногам. Оля неторопливо нагнулась, чтобы поднять листок, взглянула на него и, внезапно вздрогнув, резко выпрямилась.

– Софи, кто это писал? – спросила она.

Софи взяла листок из рук Оли, развернула. Это была ничего не значащая записка от Ефима Шталь, любезное приглашение в театр, если она располагает временем. Насколько Софи могла вспомнить, временем она в тот день не располагала.

– Один мой хороший приятель. А что?

– Ты… ты давно с ним знакома?

– Накоротке не слишком. А в чем дело?

– Да пожалуй, ни в чем… И все-таки я ничего не понимаю…

Софи пожала плечами и вздохнула с облегчением, когда Камышева, наконец, отошла. За время этого разговора она уже успела порядочно устать от Олиных странностей.

Спустя короткое время Тимофей привез в Калищи варенье из Гостиц и записку от маман.

«Ты живешь в семи верстах, регулярно бываешь в Петербурге и не находишь времени посетить родных. Смею полагать, что это нехорошо.

Наталья Андреевна Домогатская – твоя, между прочим, мать»

Прочитав записку, Софи от души расхохоталась и тем же вечером верхами приехала в Гостицы.

– Правда ли, что тебе теперь оказывает покровительство Евфимий Шталь? – деловито поинтересовалась Наталья Андреевна, даже не дождавшись чаю и удаления мальчиков вместе с гувернером.

– Смотря что ты имеешь в виду, – стараясь строго поддерживать заданный матерью тон, ответила Софи. – Если ты о том, являюсь ли я его содержанкой и сплю ли с ним, то – нет. Не содержанка и не сплю. Если же тебя больше интересует человеческий ашпект, то – да, да, да. Мы с ним дружим и проводим время вместе к совместному, надеюсь, удовольствию.

– Фу, Софи, как ты все-таки несносна! – поморщившись, произнесла Наталья Андреевна. – Здесь же дети!

«Тебе бы об этом и подумать!» – усмехнулась про себя Софи, а вслух сказала:

– Прости, мама, я думала, что правильно поняла твой вопрос.

– Ты никогда не понимала меня правильно! – с пафосом воскликнула Наталья Андреевна.

Тут уж Софи не удержалась и, склонившись, фыркнула прямо в тарелку, разметав по скатерти гарнир. Сережа заметил ее оплошность и тут же, состроив рожу, сделал то же самое. Гувернер Сильвестр Александрович обнаружил сильнейшее желание закатать буйному воспитаннику подзатыльник и сдержался лишь усилием воли. Леша напрягся, а молчаливая Ирен вдруг улыбнулась ясной улыбкой и спросила:

– А правда, что у покойного барона Шталь была огромная коллекция жуков, в которой имелись уникальные экземпляры? Я в журнале читала…

– Да, – охотно подхватила Софи. – Она вполне сохранилась, и Ефим мне ее даже показывал. Правда, я не интересуюсь жуками и не могу вполне оценить…

Наталья Андреевна сидела, о чем-то задумавшись, и смотрела в тарелку. Видно было, что ее программа на сегодняшний вечер выполнена полностью. Все, что она хотела узнать, она уже узнала. Теперь дети могут резвиться между собой, как им заблагорассудится.

«И что же из этого следует?» – чисто из озорства хотелось спросить Софи.

Разумеется, она не спросила.

Про Гришу никто в Гостицах ничего не знал.

Старая баронесса Шталь давно не устраивала вечеров и почти никого не принимала. Тем интереснее и пикантнее показалось ее намерение устроить в особняке концерт.

Ефим передал приглашение Софи.

– Квартет из самой Италии, говорят, виртуозы…

– Вы знаете, мне в детстве медведь на ухо наступил… И вообще я марши люблю…

Ефим рассмеялся.

– Ну приходите для меня. При вас матушка не будет меня уж слишком шпынять…

– А она разве вас… гм… шпыняет? – удивилась Софи. Само слово было как-то не из лексикона молодого барона.

– Еще как! – улыбнулся Ефим. – Я у нее виноват абсолютно во всем. В том, что не ношу усов, в том, что не люблю математики и не стал военным, а также в том, что убили австрийского наследника, а на улице – опять плохая погода и у маман болят колени. Разумеется, единственная моя настоящая вина в том, что я – не Николай. Но с этим уж ничего не поделаешь…

– Здорово же вам достается, – посочувствовала Софи. – А вы не могли бы… ну, как-нибудь от нее отделиться? Простите… это не мое дело…

– Я завишу от нее, милая Софи, – легко признался Ефим. – По завещанию отца именно она распоряжается капиталом. В последние годы ей удалось убедить его, что я – едва ли не слабоумен… Впрочем, мое поведение временами действительно было… слишком эксцентричным для немецкого баронета. Да еще и по контрасту с Николаем…

– Так, значит, ваши опыты под руководством Константина, это не просто прихоть, но и…

Ефим приложил палец к губам.

– Т-с-с! Давайте не будем об этом, милая Софи. Вы обо всем догадались правильно, но мой имидж повесы, любителя псовой охоты и легкомысленного отпрыска аристократов… Он этого не перенесет… давайте же пока пощадим его!

– Т-с-с! – прошипела в ответ Софи. – Я никому не скажу. Но знайте – в моих глазах вы только выиграли.

– Премного благодарен. В доказательство дарю вам сплетню: упомянутый мною аристократизм – вещь весьма проблематичная, по крайней мере с одного конца, ибо моя маман в юности не была никакой аристократкой и даже торговала молоком в костюме охтенки, помните, его еще Пушкин воспел: «С кувшином охтенка спешит, под ней снег утренний скрипит…»? Все ее восхождение к вершинам и нынешнее богатство – дело исключительно ее собственных рук… и тщательно подобранных мужей…

– Но это же замечательно! Она что, скрывает свое действительное происхождение?

– Да нет, просто в череде лет и ее замужеств все об этом уже позабыли. Но хватка у нее осталась еще та… прежняя…

«Господи, как странно устроен мир! – в который уже раз подумала Софи. – Ефим Шталь почти гордится низким происхождением своей матери, а Михаил Туманов всю жизнь страдает от этого. Вероятно, именно позиция Ефима – признак подлинного, не кровного, а именно духовного аристократизма. Туманов же, безусловно, в этом вопросе ущербен…»

– Спасибо за приглашение, Ефим. Если сумею, приду непременно и окажу вам поддержку перед лицом суровой маменьки…

– Благодарю, – Ефим, склонившись, поцеловал руку Софи, задержал ее ладонь в своей, и взглянул снизу вверх своими странно серьезными глазами.

Неожиданно по спине Софи пробежала стайка холодных мурашек. Отчего? Так и не разобравшись в своих чувствах, она поспешила распрощаться с Ефимом.

Записка от Элен застала ее дома, в Калищах. Тон записки был откровенно паническим.

«Софи, милая! Я знаю, ты от Ефима Шталь получила приглашение на концерт итальянского квартета, у них в особняке. Откажись под любым предлогом, потому что я только что узнала – ОН тоже будет там. Баронесса, должно быть, от старости из ума выжила. ЕГО в таких местах не принимают, и ей то сто лет известно, но вот, однако… Софи, душечка, откажись! Не надо вам с НИМ теперь встречаться. Я не могу, не хочу, не вынесу, если все это у вас опять, по новой начнется. А ведь гарантий никаких нет, и ты это не хуже меня знаешь. Евфимий, если ты о нем думаешь, на тебя не обидится, он все поймет, а если нет, так я ему объясню. Хотя мне и самой-то идти не хочется, все поджилки с утра дрожат. Заклинаю тебя, Софи!

Остаюсь с тревогой и надеждой. Твоя Элен Головнина.»

Прочитав записку, Софи поймала себя на том, что улыбается странной, замороженной улыбкой. Вот, значит, как. По какому-то капризу престарелой баронессы Туманов тоже приглашен на концерт. Интересно, знал ли о том Ефим, когда приглашал Софи? Скорее всего, нет, баронесса, по видимому, любительница сюрпризов. Как же теперь поступить? Неужели просто трусливо не пойти, убежать, скрыться, как советует осторожная Элен?

Задавая себе этот вопрос, Софи лукавила, ибо уже знала наверняка, что ни за что так не поступит. Разумеется, она посетит концерт в особняке Шталей, и пусть Элен лопнет от страха, а Туманов – от злости. «Начнется по новой!» Глупенькая Элен! Как будто бы не учила греков, которые первыми догадались о том, что в одну реку невозможно войти два раза…

Оставалось обдумать детали. Например, в чем она пойдет на концерт? Все ее приличные наряды куплены на деньги Туманова, а следовательно, надевать их нельзя. Неужели опять просить у Аннет?! Разумеется, теперь, когда маменька сменила гнев на милость, и сестричка будет рада выделить Софи что-нибудь из своего гардероба, но… Это же совершенно невозможно!

Софи лихорадочно копалась в скрипучем платяном шкафу, а ничего не понимающая Ариша стояла за ее плечом, ожидая приказаний. Внезапно, в самом дальнем углу Софи наткнулась на старое траурное платье, которое ей сшили по случаю смерти отца, Павла Петровича. Черное платье с богатой отделкой и целомудренно закрытым воротом.

«Интересно, намного ли я раздобрела с тех времен? – подумала она, еще не совсем понимая, куда движется ее мысль. – Все-таки шесть лет прошло…»

Вспомнилась смерть отца, а сразу за ней – Сибирь и сибирские приключения. Среди мелькания лиц – лицо юродивой еврейки Элайджи. Рыжие кудри, обрамляющие лицо, странная последняя встреча с ней. Последний подарок Туманова. Конечно! Пророчества для того и существуют, чтобы исполняться! А если они не торопятся, то им можно немного помочь!

Еще покопавшись в шкафу, Софи отыскала то, что хотела – бордовое бархатное платье с верньерскими кружевами.

– Отпори все осторожно и отгладь, – велела она Арише. – Приеду, скажу, что дальше делать.

Оседлав по-мужски смирную кобылку Горошину, Софи вихрем промчалась по селу.

Через полчаса после ее отъезда парень с лицом прожженного плута и движениями куницы принес к крыльцу опустевшего домика еще одну записку:

«Милая Софи! Мне кажется, что концерт будет не так хорош, как предполагалось вначале. Впрочем, решайте сами. Е.»

Ариша, которая приняла записку и, разумеется, умела читать, терялась в неприятных догадках. Парень-посыльный ей откровенно не понравился, да и волнение барышни показалось каким-то… нездоровым, что ли?

«Но что ж я, ничтожная, поделать могу? – рассуждала Ариша, разогревая утюг. – Все в воле Божьей…»

В небольшой, пыльной, но, несмотря на это, уютной комнате пахло травяным бальзамом и кошками. Три пушистых сибирских красавца (или красавицы? – Софи не умела на взгляд определять пол кошек) сидели на старинном клавесине и смотрели на Софи непроницаемыми зелеными глазами. Их вид разом напомнил Софи о горничной Лизе и об Ефиме. «С чего бы это? – мимолетно удивилась Софи. – Вот уж у кого ничего общего меж собой нет!»

Арсений Владимирович сидел за столом и вооружившись огромной лупой, читал газету. Рядом в небольшом кресле примостился его верный и уже наследственный (Арсению Владимировичу служил еще его отец) слуга, денщик и, пожалуй что, друг – грузный неопрятный человек лет за пятьдесят. Последний занимался делом весьма необычным для мужчины – с помощью деревянного грибка ловко чинил шерстяной чулок, прохудившийся на пятке.

– О, барышня Софья Павловна! – прищурившись и признав, наконец, гостью, воскликнул Арсений Владимирович. – Премного рад. И удивлен, конечно. Желаете ли чаю, кофе, ликеру?… Прохор, ты оставь теперь чулок, приготовь там… Ну, ты сам знаешь… И варенье, варенье клубничное не забудь…

– Арсений Владимирович! – после положенных приветствий и справок о здоровье Софи сразу перешла к делу. – Я к вам за одолжением приехала.

– Да я уж понял, – усмехнулся старик. – Что не просто навестить, или вон спеть со мной дуэтом, – он кивнул в сторону клавесина. Все три кота согласно моргнули, словно соглашаясь со словами хозяина.

Музыкальность Арсения Владимировича была известна всей округе уже лет шестьдесят, а то и поболе. Играть он нынче уже не мог из-за артрита, но и сейчас иногда подпевал на вечерах. Его надтреснутый, но, впрочем, вполне приятный голос странной гармонией вливался в голоса молодежи, печально напоминая о наличии у подлунного мира множества граней и возрастов.

– Одолжите мне теперь немного денег, – попросила Софи. – Я скоро вам верну, не сомневайтесь. Мне просто срочная надобность открылась, а в Гостицы я… не хочу… Можете вы?

– Разумеется, одолжу, – кивнул Арсений Владимирович. – Прохор, открой шкатулку и дай барышне денег, сколько ей надо… Могу ли по старости лет спросить, или конфидент до того строгий…?

– Можете, Арсений Владимирович, конечно, можете, – быстро сказала Софи. – Тут и секрета никакого нету. Я хочу в оранжерее на Аптекарском острове ландышей купить…

– Ландышей, – словно пробуя слово на вкус, повторил Арсений Владимирович. – В конце марта… Да… Дело-то, видать, серьезное получилось, больших масштабов… – в голосе его не было и тени насмешки.

– Серьезнее некуда, – кивнула Софи. – Тут либо отступать надо, либо драться.

– Вы, конечно, выбрали – драться, – не спрашивая, сказал старичок.

– А вы? Вы что выбрали бы? – запальчиво воскликнула Софи. Отчего-то мнение Арсения Владимировича вдруг показалось ей крайне важным.

– Не знаю, милая. Теперь уж – не знаю. Но в двадцать лет… Никаких сомнений!

– Арсений Владимирович, голубчик! – Софи приняла деньги у Прохора и близко заглянула в водянисто-голубые, старческие глаза его хозяина. – Вот вам по-настоящему воевать пришлось…

– Довелось и это…

– И что ж? Что ж вы скажете о войне?

– Знаете… пожалуй что, снаряды свистят на ми-бемоль…

Софи вздрогнула и склонила голову.

– Спасибо! Спасибо вам. Я скоро еще приеду. Деньги привезу…

– Не торопитесь с этим, голубушка. Приезжайте так, запросто. А деньги… Что ж… В могилу с собой не возьмешь…

– Не надо, не надо, Арсений Владимирович, миленький! – Софи умоляюще сложила руки у груди, вспомнив Поликарпа Николаевича. – Если вы сейчас скажете, что долг вас не дождется, я, пожалуй, закричу… Не надо!

– Да как хотите, а только в естественном течении жизни никому укоризны нет… До встречи тогда, коли вам угодно… Я уж вижу, как вас торопыжка под спину толкает. В ваши годы и я все торопился…

– До встречи, миленький Арсений Владимирович! Я скоро приеду!

К началу концерта Софи опоздала. Огромный вышколенный слуга с лицом нибелунга помог ей раздеться, горничная в наколке проводила наверх, в залу. Ни один, ни другая не выразили ни малейшего удивления. На лестнице Софи задержалась перед портретом Николая. Безупречно правильные черты и полное отсутствие всякого выражения на лице. «Чувствовал ли он вообще что-нибудь человеческое? Или жил, повинуясь лишь чувству долга? Оттого и умер так рано?…» – Мимолетно пожалев неизвестного ей юношу, Софи вошла в зал.

Две скрипки, виолончель и флейта священнодействовали на небольшом возвышении, заменяющем сцену, повинуясь точным движениям гибких, чернявых людей. Элен, расслабившись (она уже уверила себя в том, что Софи не придет) и вытянув белую шею, внимала гладко льющимся звукам. Туманов сидел с краю, отдельно от всех, в полоборота к сцене, и по-своему обыкновению дремал. Ефима нигде не было видно. Скорее всего, он сидел в первом ряду, рядом с матерью, и его заслоняли от Софи замысловатые прически собравшихся дам.

Софи, мгновенно оценив обстановку и вытянувшись в струну, шагнула в залу. Первым и сначала единственным, кто ее заметил, был Туманов.

Он встал. Не заметить стоящего Туманова было решительно невозможно. На него оборачивались с изумлением и осуждением. Потом, проследив его взгляд, замечали Софи.

Элен Головнина, увидев подругу, ахнула и прижала пальцы к губам.

Софи была в черном (!) платье. Отделанном коричневым (!!) бархатом и коричневыми (!!!) же кружевами. На ней не было никаких украшений, кроме маленьких букетиков ландышей, приколотых к корсажу. В гладко причесанных волосах (Ариша превзошла себя, утягивая и приминая непокорные локоны), прямо над маленьким ухом тоже белели крохотные колокольчики. На этом странном фоне темно-серые глаза Софи и ее яркие губы просто пылали, а кожа казалась снежно-белой.

Все замерли. Сам наряд Софи Домогатской уже означал скандал, о котором можно рассказывать. Но что значит этот наряд?

От скрещения взглядов мужчины и женщины, казалось, сыпались на пол искры. Потом Туманов улыбнулся и прикрыл глаза. Это была именно та улыбка, которая всегда нравилась Софи – лукавая и понимающая.

От сцены к порогу залы быстро шел Ефим – высокий и ловкий.

– Софи! Вы все-таки решились… Как всегда неподражаемы! Пойдемте ж! – он предложил ей руку и быстро провел вперед, туда, где, развернувшись вместе со стулом, расширившимися глазами наблюдала за происходящим старая баронесса Шталь.

Софи приняла руку Ефима. Туманов остался стоять. На него по-прежнему оборачивались. Пожав плечами, он сел на место.

После окончания концерта вечер продолжился. На Софи смотрели странно, но Ефим и Элен практически не отходили от нее. Ефим приглашал ее на все танцы. Собравшимися это единодушно было признано неприличным. Туманов не танцевал, подпирал стену и улыбался. Никто не понимал, почему он не уходит. Баронесса говорила с ним. Те, кому удалось подслушать, передавали друг другу темы: поставка текстиля для нужд армии; запасы и добыча угля и его обязательная нехватка в случае любых серьезных военных действий; отмена податного налога на золотодобычу и возможные в связи с этим изменения в банковском деле.

Софи, несмотря на любовь к танцам и маршам, все время сбивалась с ритма. Ефим, уверенно вальсируя, шептал ей на ухо:

– Раз, два, три… Ты восхитительна, мистраль, и умна, и все делаешь совершенно верно… Раз, два, три…

Она не помнила, когда они перешли на ты, но это казалось правильным. Сам Ефим был бледен, как замерзший под забором покойник, Софи заметила это и пожалела молодого барона: «Ему-то за что все это достается?»

Все это время Софи репетировала про себя, что она скажет, если Туманов подойдет к ней и заговорит. Туманов улыбался издали. Внезапно Элен, преодолевая обморочную дурноту и змеиное шипение Василия, подошла к Михаилу и протянула ему руку. Туманов прижался губами к запястью, пряча лицо.

– Посмотрите на меня, – прошептала Элен. Туманов выпрямился и сверху вниз взглянул на молодую женщину. – Боже мой! – Элен заглянула в его глаза и не нашла слов. – Боже мой! – повторила она и, путаясь в юбке, поспешно отошла.

– Какого черта?! – злобно спросила Софи, когда подруга вернулась в свой круг.

Элен потрясла головой, словно отгоняя овода.

– Я хотела… Но то невозможно…

Именно в этот миг, словно отвечая на ее слова, к Туманову через весь зал бодро промаршировала Кэти.

– Господи! – простонала Софи. – Только ее-то тут и не хватало!

– Так не принято, но мне это все равно, – сказала Кэти Туманову. – Что ж вы стоите? Пойдемте со мной танцевать.

– Я этих танцев не танцую… – Туманов с удивлением и интересом проследил, как глаз Кэти, только что глядевший прямо на него, съехал почти к носу. – Простите… Что ж, я вас этим отказом очень… скандализировал?

– Нет. Не то, – ответила Кэти. – Меня скандализировать нельзя. Я сама так неуклюжа, что все невпопад делаю. Кому ж надо? Не мое здесь. И я сама… не тутошняя.

– А где ж ваше? Вы знаете?

Кэти с огромным из-за разъезжающихся глаз трудом заглянула в лицо Туманова и увидела, что тому и вправду интересно.

– Знаю, конечно. Я б хотела, как у графа Толстого описано – в деревне жить, и хозяйство вести. НО не там, где он про женщин писал, они у него все уродки слабоумные или уж нервические сверх меры, я имею в виду – мужская часть…

– То есть вы хотели бы вести хозяйство, исполняя мужские обязанности? – уточнил Туманов.

– Да. А что ж вы думаете? – с вызовом сказала Кэти. – Я журналы выписываю, читала много, все передовые методы знаю. Пробовала на практике кое-что, даже сама статью одну написала. О прогрессивном севообороте. Ее в «Пахаре» опубликовали.

– Это важно, – кивнул Туманов, а Кэти снова подозрительно поглядела ему в лицо.

– Я крестьянского труда не знаю, – добавил Михаил. – Но логика подсказывает, что от правильного севооборота весь урожай зависит.

– Совершенно верно, – с облегчением кивнула Кэти. – Даже странно, что вы понимаете.

– Я другого не понял. Прежде. Быть в центре скандала – лестно?

– Если не от собственной неуклюжести, как у меня, а от внимания других, – подумав, сказала Кэти. – То, пожалуй, да. Это в обществе показатель того, что тебя замечают… Мне мама говорила: «Ты, Кэти, всюду суешься, но ведь все не впрок. Хоть бы один настоящий скандал сделала, может, и на тебя бы кто внимание обратил. А так – нелепость одна…» ВЫ это понимаете?

– Пожалуй, да, – медленно произнес Туманов. В этот миг оркестр заиграл новый танец. – И я вам, пожалуй, тут помочь могу.

Прежде, чем Кэти успела что-то ответить или понять, Туманов подхватил девушку на руки и вошел с ней в круг танцующих, вполне ритмически исполняя потребные движения. Несколько пар остановились от неожиданности, прочие во все глаза смотрели на странную пару. У стен вовсю перешептывались.

– Так? – шепотом спросил Туманов, склоняясь к Кэти.

– Пожалуй, так, – тоненько прошептала она в ответ. – Но вам в тягость…

– Да вы не весите ничего, – улыбнулся Туманов. – Должно, воздухом питаетесь, как приличной барышне и положено…

– Я ем много и быстро, и больше мясо, как хищник какой, – прошептала Кэти. – Но все не впрок… Все же вы… поставьте меня на место, пожалуйста.

– Сейчас, сейчас, – усмехнулся Туманов. – Пусть уж все поглядят хорошенько и запомнят…

– Гляди, – усмехнувшись, сказала Софи Элен. – Кажется, нашей Кэти вполне удалось то, что ты полагала невозможным.

– Два идиота! – прошипел рядом Василий Головнин. – Кэти просто дура, а он… юродствует в своем стиле…

– А по-моему – очень мило! – заявила Софи, отворачиваясь. – Может, и Кэти кто теперь заметит. Она же милая, в сущности, девушка… И оригинальных взглядов.

Ефим, стоящий возле Софи, промолчал, хотя Головнин взглядом явно призывал его высказаться.

Когда Туманов наконец покинул особняк баронессы Шталь, Софи поняла, что, по-видимому, ощущает кувшин, из которого вылили воду и осушили стенки и дно. Казалось, сил у нее не осталось даже на то, чтобы спуститься вниз и сесть в предоставленную Ефимом карету.

Глава 31

В которой Софи Домогатская возвращается к Михаилу Туманову и им хорошо вместе

Немного отпустило, и Софи снова обрела способность гулять по просыпающимся ради весны окрестностям. Снег еще далеко не сошел, но уж слегка оплавился и почернел. Побежали первые, еще надснежные, ручьи. Прозрачные зеленые струи воды цеплялись за обнажившиеся из-под снега коряги. Иногда к прогулкам присоединялась Ариша, которая всегда шла сзади, неслышно шептала молитву и часто замирала, разглядывая то первую мошку на снегу, то напружинившуюся почку на краснотале, то облачко в небе.

В солнечный полдень, когда в занятиях бывал перерыв, ученики помладше выбегали со школьного двора и пускали в коричневом от навоза потоке, бегущем вдоль улицы, заранее припасенные кораблики – обточенный кусочек сосновой коры с берестяным парусом. Кораблики неслись вниз, сталкивались, крутились волчком. Мальчишки бежали рядом, азартно вскрикивая и болея каждый за свое немудреное изделие. Софи глядела с высокого школьного крыльца и до физической ломоты в суставах завидовала им. Хотелось так же побежать вперед и вопить от восторга, когда твой кораблик победил всех и выплыл в «море» – вонючую холодную лужу перед домом деревенского старосты. Само собой, выполнить этого было никак нельзя, хотя иногда и приходила в голову крамольная мысль – почему, собственно? Другой раз подумала о том, что Михаил, хотя и старше ее годами и положением, если бы пришла охота, непременно изготовил бы (или уж сторговал у мальчишки) кораблик, и никого не тушуясь, крича, побежал бы по грязной, залитой мартовским солнцем улице… И так вдруг отчетливо представилась его огромная, ловкая в движениях фигура, окруженная восторженно вопящими огольцами, которым жутковато и вместе с тем нестерпимо лестно, что взрослый барин на равных играет с ними…

Софи зажмурилась, позвала учеников в класс. В своем голосе она сама расслышала неприятно визгливые, скандальные нотки. «Дети ни при чем! – строго сказала себе Софи. – Они ни при чем, что у меня не получается, как у других. Они учиться пришли, и я должна…»

Что именно она должна, Софи так и не сумела проговорить, и постановила в ближайший же свой петербургский визит непременно повидать Матрену и побеседовать с ней. Старшая по годам подруга, с ее журналистским и пропагандистским опытом всегда умела поставить мозги Софи на место и внятно объяснить текущую задачу.

Дуня объявилась у подъезда особняка Головиных, что само по себе было удивительно до чрезвычайности. Они никогда и ничего не говорили по этому поводу, но Софи как-то знала, что Дуня недолюбливает Элен. Не мудрствуя понапрасну, она объясняла это ревностью одной подруги к другой, и даже испытывала по этому поводу какое-то неотчетливо лестное чувство.

Софи заехала к Элен после спектакля в Александринском театре, куда они ходили на Варламова. Сама Софи по ее доходам купила бы за 17 копеек место в райке, но Василий настоял на том, что это глупый снобизм, раз у них все равно арендована ложа (один билет в которую стоил 13 рублей 80 копеек). Софи легко изгнала из своего сознания строгий образ Матрены (который что-то говорил и грозил пальцем) и позволила себя уговорить, так как, живя с Тумановым, привыкла слушать оперу и смотреть спектакли из ложи или партера (Михаил предпочитал ложи, ориентируясь на то, что в них сподручнее спать, Софи из этих же соображений заказывала партер).

– Дуня! Что ж ты здесь? Зайдешь? – воскликнула Софи, завидев подругу. Головнины тактично отошли в сторону и заговорили меж собой.

– Нет! Мне с вами… с тобой поговорить надобно, – Дуня ежилась и пожималась, словно замерзла. Вечер между тем был по-весеннему теплый и ветра не было совершенно. – Скажи ей… Элен скажи, что ты нынче со мной поедешь. У меня извозчик тут. Поедем к нам. Маменька чаю даст… Хотя ты ж из театра, наверное, в буфете накушалась…

– Хорошо, – серьезно кивнула Софи. Экономная Дуня разорилась на извозчика – это что-то да значит. – Я попробую объяснить. Хотя она все равно обидится…

– Пускай! – Дуня махнула рукой.

До самого дома Дуня молчала. Софи тоже не лезла с инициативой, вспоминала спектакль, дремала. Окна домика на Петровской были приветливо освещены, Мария Спиридоновна стояла на крыльце, закутавшись в шаль и вглядываясь в темноту.

«Хорошо все же, когда тебя родной человек ждет и встречает,» – мимолетно подумала Софи.

Чай был сладким, баранки с кунжутным семенем – вкусны. Софи жмурилась, клевала носом, волей обрывая подступающий сон. Мария Спиридоновна подробно расспросила Софи о театре, припомнила театральных кумиров своей юности, после извинилась, отпросилась в постель. Ее, понятное дело, отпустили с охотой.

– Я хочу умолять тебя! – сказала Дуня.

– О чем? – сон мигом слетел с Софи.

– Боюсь все время, что ты слушать не станешь.

– Говори, ты ж знаешь, я для тебя много готова сделать. Уж послушать-то…

– В том-то и дело, что не для меня.

– Для кого ж просишь? Для Семена?

– Семена? Причем тут Семен?!

– Говори же. Чего тянуть?

– Я начну с краю, ты потерпи, мне так легче. И не волнуйся, во мне красноречия немного, я скоро к делу перейду… Ты знаешь, что нынче весна, на Неве лед для ледников готовят. Мне еще девчонкой смотреть нравилось, я всегда ходила. Это ж хитро все. Большие параллелепипеды «кабанами» зовут, ты знаешь? Сначала пилами вырезывают длинные полосы с гирями под водой. Потом пешнями откалывают «кабаны»… Когда они уже на лед вытащены, так на солнце сверкают красиво, всеми цветами радуги. Как огромные алмазы.

Я нынче шла вдоль Невы, гляжу – «кабанов» делают. Спустилась поглазеть. Как раз тащили «кабана» из воды. Лошадь с санями пятили к майне, дровни специальные уже под воду спустили. Дальше надобно удлиненные задние копылья подвести под «кабан» и там зацепить. Кто-то из рабочих полез в майну, и что-то там у него не сладилось. Вдруг все назад поползло, лошадь копытами скользит, крик, шум, треск… Кто-то кричит: «Руби постромки!» – это, чтобы лошадь спасти, но ведь там же, в майне, едва не под кабаном, человек! Ежели отпустить, так его «кабан» всяко за собой и утянет! Но что ж? Это работа опасная – все знают, хотя и платят за нее хорошо, и охотников немало. Я, понятно, замерла, и все, кто глядели – тоже. Баба какая-то принялась визжать, так ее по шее спроворили – не мешай! А там, в майне, уж и надежды никакой нет. Вдруг один из тех, что лошадь понуждал и дровни тянул, бросил все, скинул тулуп и – в майну. Исчез. Думали – сгиб и этот. Но вдруг выныривает, и того, первого, за волосья держит. Кричит: «Тащи! И постромки режь!» – И еще – ругань несусветная, чтоб побыстрее. Тут остальные мигом сориентировались, этих на лед вытащили, пока их волной от тонущего «кабана» и дровней не смыло, другие лошадь высвободили, третьи уж костер на жестяном листе ладят, чтобы «утопленники» от холода не сомлели. Вокруг все разом вздохнули, загалдели, кто-то «ура!» закричал. Я уж хотела было прочь идти… Но тут второй-то рабочий, спаситель, разделся едва не донага, и я его признала…

– Это, конечно, был Михаил Михайлович Туманов, – усмехнулась Софи, глядя в стол. – Вполне на него похоже. Я уж прежде поняла. Только гадала все – спасется или уж потонет…

– Софи! – с ужасом воскликнула Дуня. – Тебе что ж – безразлично, будет он жив или нет?!

– Да нет, почему? – Софи пожала плечами. – Ты уж меня в злодейки-то не пиши, чтобы живому человеку погибели желать… А только…

– Я после говорила с ним, – поспешно прервала подругу Дуня. – Спросила: зачем?! Он видел, что я перепугалась страшно, шутил со мной, смеялся, ругался, так… Рассказывал, что уже видал это во сне, в кошмаре. Что тянет веревку и не может отпустить. Ты знаешь? – Софи удивленно кивнула. – Софи! Он хочет умереть! Смерти ищет! Ты понимаешь?!

– Ну и что ж с того? Такая у него конституция напополам с биографией получилась. Ищет, стало быть, найдет рано или поздно. Я-то тут что могу поделать?

– Софи, умоляю тебя, вернись к нему! Только ты можешь его удержать!

– Сейчас, разбежалась… Глупость ты, Дуня, какую-то говоришь. Право, я даже и подумать не могла, что ты такая чувствительная. Ну что я могу с ним теперь сделать? Он и прежде, до меня, был таким. Я просто подвернулась, и тоже – едва с ума не сошла, не говоря уж об остальном. Хорошо, что вовремя улизнуть успела. Нынче вот в себя потихонечку прихожу, опять жить начинаю… Чего ж ты от меня хочешь?

– Он погибнет без тебя!

– Дуня, милая, пойми, он и так, и так погибнет. Он уж все задачи, которые себе назначил, выполнил сполна, все всем доказал, а еще чего-то придумать не может. Образования не хватает, или другого – я не разберу. И – что ж я? Он меня, считай, сам выгнал…

– Он себя клянет за это неустанно, – тускло сказала Дуня. – И когда я спросила: «хотели б вы ее вернуть?» Ответил: «под каленое железо пошел бы, лишь бы назад пришла!»

Вполне осознав Дунины слова, Софи невольно вздрогнула и поморщилась.

– Господи, если бы ты знала, как же мне надоели все эти его безумные выходки и позы!

– Так ты не пойдешь?… – с какой-то отчаянной решимостью в тоне спросила Дуня.

– Не пойду… И что ж? – Софи взглянула на подругу с удивлением и любопытством. – Что ж ты сделаешь? Заставишь меня?

– Нет, – Дуня покачала головой. – Я знаю, что тебя заставить нельзя. Я по-другому сделаю…

– Что ж?

– А это тебе знать не надо…

– Вот даже как? – Софи была удивлена неприятно. Впервые со дня их знакомства ее создание открыто выступило против своего Пигмалиона.

– Именно так, Софи. Тебе нет дела до того, жив он или мертв – пускай. Мне – есть, из этого я и действовать буду…

– Исполать, – ровно улыбнулась Софи. – А я теперь, пожалуй, поеду…

– Куда?! – мигом всполошилась Дуня. – Куда ты поедешь?! Ночь! Оставайся здесь и… я не хотела, Софи, но… ты все равно понять не сумеешь… Останься же!

– Погоди, Дуня, не суетись! – Софи говорила спокойно и холодно. Как будто ледяным ветром повеяло в жарко натопленной комнате. – Я нынче Элен обещала с ней поболтать, но уехала с тобой. Ничего, между прочим, ей не объяснив. Сейчас возьму извозчика и поеду к ней, утешать… Изволь. Твои дела и планы до меня, действительно, не касаются…

– Софи! – Дуня поняла, что ее бросают, и торопилась встрять, пока окончательных слов еще не было сказано. Слезы страха и отчаяния выступили у нее на глазах. Как же она будет без Софи?! – Погоди! Постой! Останься! Я тебе все объясню! Коли он тебе безразличен совершенно…

– Милая Дуня! – видно было, что Софи едва сдерживает себя, но причину этого Дуня угадать не могла. – Я сейчас не расположена больше о Туманове говорить. Ежели ты захочешь, то мы потом к этой теме вернемся… Сейчас же я уйду, но это вовсе не тебе в укор, а только долженствование мое перед Элен… Не провожай меня и не волнуйся…

Из всей реплики взволнованная Дуня поняла только то, что будут еще встречи и разговоры, а, значит, ее не бросают окончательно.

– До свидания, Софи, – пробормотала она. – Спасибо тебе.

– До свидания, дорогая, – ответила Софи, ослепительно и неуместно улыбаясь. Как будто она стояла теперь не в бедной и низенькой гостиной дома Водовозовых, а в роскошной бальной зале, освещенной сотней ламп. Дуня даже зажмурилась от ее улыбки.

Ночью огороженная прутьями майна была освещена по углам фонарями, чтоб предупредить неосторожных возчиков и пешеходов. Поодаль от нее, на жестяном противне на льду горел костер. Отсветы от пламени костра и колеблющихся на ветру фонарей забирались вглубь уже вытащенных из проруби и поставленных на попа «кабанов», создавая в них и окрест столь причудливую и богатую игру света, что взгляд, упав на нее, невольно завораживался и тонул, не в силах оторваться.

Софи сама на знала, зачем она пришла сюда, на лед ночной Невы. Разумеется, она не хотела и не надеялась застать здесь Туманова. Он уже сыграл в это, и теперь, скорее всего, спит пьяный в своих апартаментах в игорном доме или утешается в объятиях умелой красавицы.

Что ж ей здесь? Но почему-то тянуло взглянуть, восстановить в памяти немудреный Дунин рассказ, расцветить его красочными подробностями, так, как умеет Софи… Может, Софи явилась сюда в интересах своего творчества? Так же, как когда-то отправилась на прогулку в Чухонскую слободу, в которой и повстречала… Фейерверк ледяных огней поможет ей в этом. Поможет?

На фоне костра четыре сгорбленные, неуклюжие в тулупах черные фигуры казались не людьми даже, а сказочными чертями, или троллями, если взять на английский лад. Немного людей решалось ходить в самую ночь по весенней Неве и лед вокруг искристого круга далеко расстелился черным пустынным ковром. Дымящаяся майна казалась входом в самую преисподнюю. Город с его огнями и многообразной ночной жизнью удалился куда-то в неописанную даль. Бесконечная отчужденность четырех фигур от всего мира вдруг больно поразила Софи. «А ведь один из них сегодня днем едва не погиб, – вспомнила она. – И что будет завтра, когда работы возобновятся? Помнят ли они об этом теперь? Или живут здесь и сейчас, как звери в лесу, не знающие часа своей смерти и ни разу в жизни не задумавшиеся об этом?»

Отчетливо понимая, что ее присутствие возле проруби неуместно и даже опасно, Софи тем не менее продолжала приближаться. Сидящие у костра люди глядели в огонь и, разумеется, не замечали ее. Передавая друг другу штоф с водкой, они что-то жевали, перемежая выпивку и закуску потребной для их состояния беседой. Вместе с порывом влажного ветра до Софи долетел взрыв грубого смеха, между бородой и усами расположившегося к ней лицом мужчины блеснули белые зубы. Отсвет вспыхнувшего от ветра костра озарил лицо с грубыми, изуродованными шрамом чертами…

– Туманов! – невольно вскрикнула Софи.

Трое из сидящих мужчин разом вскочили на ноги. Четвертый, пытавшийся последовать за остальными, пошатнулся и опрокинулся назад.

Туманов прыжком перемахнул через костер, и как-то сразу очутился прямо перед Софи, схватил за плечи. Близко увидев ее расширившиеся от испуга глаза, отпустил, упал на колени, став ниже ее ростом.

– Ты пришла сюда, Софья… Это не случайно…

– Ле мизерабль, – прошептала Софи и продолжила по-французски, тоже опустившись на колени на лед и вплотную глядя в лицо Туманова, в его дикие глаза с огромными зрачками. – Я умирала тысячу раз, каждый раз, когда думала о том, что больше никогда тебя не увижу, не заговорю с тобой…

– Я тоже, – по-русски прошептал Туманов, но девушка не обратила внимания на смысловое совпадение реплик и продолжала.

– Когда тебя нет, все остается на своих местах, но не светит солнце. Весь мир в сумерках. Ты можешь объяснить мне… Я знаю, что так можно прожить жизнь. И даже не очень устать от нее. Но почему мне опять хочется гореть в твоем пламени? Ты можешь это понять?

– Я могу, – по-французски, с чудовищным акцентом, но вполне понятно ответил Туманов. Софи вздрогнула и отшатнулась. Потом рассмеялась. Конечно! Как же она могла забыть о том, что Туманов одинаково плохо говорит на всех языках Европы?! Он при ней читал записку, написанную на английском языке, и как-то, веселясь, напевал ей фривольную французскую песенку.

– Я был ни жив, ни мертв. Но вот ты пришла, Софья, и говоришь со мной по-французски. Ты не хочешь, чтоб я понял… Но я давно знаю. И у меня опять нет слов… Ни на одном из языков… Только руки, которые хотят тебя ласкать, но я боюсь снова испугать тебя…

– Я не боюсь, Туманов. Я хочу…

Двое мужиков, по-собачьи склонив головы набок, обалдело смотрели на двух стоящих на коленях людей, разговаривающих меж собой на каком-то птичьем, клокочущем языке. Наконец, старший из них крепко почесал затылок и негромко окликнул:

– Эй, Мишка! Ты кто же теперь будешь-то?

– Миллионщик Туманов. Михаил Михайлович. Может, слыхали? – озорно откликнулась Софи. Михаил недовольно помотал кудлатой головой. Мужики разом присвистнули и задумались. Потом старший сказал:

– Дайте, барин, рубль.

Туманов расхохотался и полез в карман. Мужик недовольно насупился.

– Да не на водку! – с досадой открестился он. – Извозчик без залога на лед не поедет. Или ты с барышней здесь и дале толковать будешь? А нет, так давай теперь рупь, я сани приведу!

Туманов согласно кивнул, доставая из-за пазухи и протягивая мужику смятый комок ассигнаций.

– Ты, Володька, гляди тут! – мужик строго взглянул в сторону сильно нетрезвого напарника и потрусил в сторону Николаевской набережной.

В санях Туманов дрожал крупной дрожью и прижимал к себе Софи так сильно, словно боялся, что она немедленно растает или исчезнет, как утренний морок. От его тулупа, внутрь которого он ее немедленно пропихнул, пахло овцой и махоркой. Сам Туманов пах… Тумановым.

– Софья, я квартиру на Пантелеймоновской… отказался… Я тебя в Дом Туманова везу. К себе. Это ничего? Или лучше в гостиницу?

– Мне все равно… Лучше к тебе.

– Хорошо. Ты не бойся… Но как ты…

– Мне Дуня рассказала…

– Я – должник ее… Скажи, чего ей надо? Она ведь в докторском деле…

– Ага, поняла! – засмеялась Софи. – Это как Оле на революцию, да? А Дуне что ж? Амбулаторию свою прикупишь, так? Глупый Мишка! Ты все деньгами меришь, а Дуня, она же влюбилась в тебя! Я сейчас только поняла…

– Дурость все, что ты говоришь! Просто Евдокия человек хороший…

– Нет, не глупость, не глупость! Я тебе объясню. Она нас обоих любит, и не в последнюю очередь оттого, что мы меж собой похожи. Она мне сама о том говорила, только я слышать не хотела. Она вся такая упорядоченная, расчетливая, а мы – мы для нее стихии, вроде грозы или там суховея… Кстати… – Софи деловито вывернулась из объятий Михаила, заглянула ему в лицо. – Дуне нужны деньги, чтобы поехать за границу учиться математике. У нее – талант. Или здесь, чтобы не работать и за Бестужевские курсы платить, но это хуже, потому что ее все будут отвлекать и в первую очередь эти… революционеры… И у Семена тоже талант, я, когда была, видела, он электрическую машину пустил, а в середке цветок и мышонок в клеточке, а он мне объяснил, что электрическое поле влияет на них таким образом…

– Сонька, Сонька! – Туманов снова притянул Софи к себе и закрыл ей рот поцелуем. – Погоди ты о других печься. Все устроим, всех за границу отправим вместе с электрической машиной и революцией, если пожелаешь, только не прямо сейчас. Ладно? – последний вопрос прозвучал почти жалобно.

– Хорошо, – кивнула Софи и спрятала лицо на шее Туманова.

К игорному дому подкатили с черного хода. Игра и веселье в залах и ресторане еще не окончилось, на освещенной площадке стояли сани и экипажи. Где-то в окнах надрывались цыгане. Чудом проснувшийся Федька (должно седьмым чувством хозяина почуял) попытался просочиться вперед и хоть чуть-чуть разгрести беспорядок в апартаментах. Туманов отшвырнул его с дороги, словно щенка.

– Может, Таню прислать? – спросил верный камердинер, снова просовываясь в дверь.

– Уйди! Убью! – Туманов запустил в проем пустой бутылкой, но конечно, не попал, так как Федька приобрел на службе ловкость буквально сверхъестественную. – Надо будет, сам все языком вылижу. Сонька, хочешь?

– Ничего не хочу. Пусть все уйдут. А ты – не уходи… – прошептала Софи, плавясь от жары в натопленных комнатах и еще какого-то, не слишком понятного ей внутреннего огня.

Туманов захлопнул дверь и, позабыв про замок, заложил ее кочергой.

– Никто теперь не влезет, – удовлетворенно сказал он. – Софья, хочешь вина?

– Хочу, – Михаил попытался отыскать ей бокал. – Не надо. Налей в свой. Я выпью.

Туманов смотрел, как она пьет.

– Сонька, господи! – прошептал он. – Не верю… Ты! Здесь! Со мной!

– Я здесь. С тобой. И мне это нравится, – подтвердила Софи, подошла к Туманову и, встав на цыпочки, сама поцеловала его. Он в ответ слизнул вино с ее губ, а потом зарычал и сгреб Софи в охапку. Софи не сопротивлялась.

Он даже не сумел раздеть ее и толком раздеться сам. До кровати они тоже не добрались. Его ласки были какими угодно, но только не нежными. Тонкое, горячее тело Софи подавалось и гнулось под его пальцами, как гуттаперчевые гимнасты в цирке.

Когда все закончилось, некоторое время в комнате стояла оглушающая тишина. Потом Туманов сел, подтянув к груди колени и тихонько и жалобно завыл. У Софи мороз побежал по коже.

– Мишка?! Ты что?!!

– Я – действительно зверь, животное, медведь в тумане, – негромко откликнулся Туманов. – Ты была абсолютно права, когда говорила. Теперь… после этого… ты опять уйдешь, и я ничем не смогу тебя удержать. Я привез тебя сюда, уговаривал не бояться и вместо этого… Я ненавижу себя теперь… Ты… Я сделал тебе очень больно?

Софи молчала, и на возбужденное лицо Туманова мертвенной волной наползала безнадежность.

– Тебе, наверное, надо помыться теперь, привести себя в порядок, – ровно сказал он.

– Да, было бы неплохо, – кивнула Софи. – Что касается порядка, боюсь, все это придется просто выбросить, а тебе – раскошелиться на новое платье.

– Разумеется, – Туманов встал и по возможности привел в порядок свою одежду. Она по понятным причинам пострадала значительно меньше, чем наряд Софи. – Сейчас я приготовлю тебе ванну и все… Ты подождешь?

– Да уж, пожалуй, не убегу. Я не очень люблю носиться голышом по улицам, – усмехнулась Софи и добавила про себя. – Хотя по вашей милости иногда и приходится…

– Ты позволишь мне помочь тебе? – спросил Туманов время спустя, склоняясь над ванной.

Софи опять вспомнила похитившего ее незнакомца, и вдруг как будто узнала зелено-коричневые глаза, блеснувшие в прорези маски, в глазах склонившегося к ней Туманова, и еще где-то… Софи поежилась от охватившего ее неприятного чувства. «Как это может быть?! – подумала она. – Ведь то точно не был Михаил. Но что же – глаза?! И где я их еще видала?… Бред какой-то!»

– Не надо, Михаил! – вслух сказала она. – Я сама. Расстели лучше пока кровать. Ведь мы теперь спать будем?

– Конечно. Как ты захочешь.

Когда Михаил в свою очередь вымылся и лег рядом, Софи уже почти уснула, но сразу же почувствовала его близость. Мужчина лежал, не касаясь ее, и даже дыхания его не было слышно.

– Михаил, – тихо позвала она.

– Что, Софья? – также шепотом откликнулся он.

– Я не знаю, чего ты обо мне думать станешь… Стесняюсь словами… Но ты, кажется, переживаешь, и я должна…

– Скажи. Скажи все, как есть. Не щади меня. Может, можно поправить…

– Чего поправлять-то? Мне понравилось, Мишка! – Софи развернулась под одеялом и порывисто прижалась к напряженному, жесткому телу Туманова.

– Что – понравилось? – недоверчиво спросил он, осторожно проводя одной рукой по ее волосам, а другой лаская спину.

– Все, Мишка! Мне было хорошо с тобой теперь, как никогда еще не было.

– Пра-авда? – глаза Туманова блеснули в темноте багровым светом, как две лампады. – И ты не врешь, чтоб меня утешить?

– Вот еще! – фыркнула Софи. – Надо мне очень!

– Позволь, я лампу зажгу!

– Зачем?

– Хочу на тебя посмотреть. Соскучился. На льду темно было, а тут… тут я в запале и не разглядел ничего.

– Что ж, смотри, – с сомнением в голосе разрешила Софи.

Туманов смотрел долго. Так долго, что Софи замерзла, покрылась мурашками и попросилась к нему, в его тепло. Он осторожно обнял ее, она почувствовала его желание и захихикала, как ей показалось, вполне кокетливо. Михаил же прошептал в самое ухо: «Я – сволочь последняя, но не до конца. Не трону тебя теперь.»

– Почему? – спросила Софи, стараясь, чтоб разочарование в голосе звучало не очень отчетливо.

– Потому… потому… – слова явно не очень давались Туманову. – Потому что ты и так… намучилась от меня сегодня… У тебя на теле – синяки от меня!

– Правда? – оживилась Софи. – А я не чувствую ничего. Хочу поглядеть! Михаил, пусти! У тебя зеркало есть?

– Софья! – изумился Михаил и крепче прижал Софи к себе, не отпуская. – Ты умом повредилась? Не поняла, что я сказал? Я… я тебе красоту твою несказанную попортил своими лапищами да… стыдно произнесть…

– Господи, да синяки! Подумаешь! Мне даже любопытно. У меня с детства синяков не бывало. А вот раньше… ты бы знал! Меня нянюшка, когда в бане мыла, всегда от маменьки и от Аннет прятала. Первая ругалась, а вторая – ябедничала. Думаешь – от чего? Оттого, что я всегда в синяках ходила. Когда с мальчишками подерусь, когда с дерева упаду, когда просто на бегу шибанусь обо что… «Разве ж то дело для барышни? Синяя вся, что твоя слива!» – передразнила Софи кого-то из своего детства. А ты говоришь – синяки. Да ты на себя бы взглянул!

– Шрамы украшают мужчину, но не женщину! – тоже кого-то процитировал Михаил.

– Что ж, будь у меня где шрам, или рубец, я бы тебе и нравиться перестала? – Софи приподнялась на локте.

– Глупая! – Михаил стал целовать разные места на ее теле, по-видимому там, где обнаружил повреждения, воспоследовавшие от его дикости. Софи вздыхала и потягивалась от удовольствия, потом все же решила уточнить.

– А я вовсе не о шрамах твоих говорю. Взгляни на себя, если сможешь, сзади.

– И что ж там? – встревожился Туманов.

– Хвост вырос! – расхохоталась Софи. – Маленький, как у медведя. Взгляни в зеркале, я говорю!

Михаил послушно поднялся с кровати, прибавил яркости в лампе и встал перед большим зеркалом. Софи невольно залюбовалась им.

– На спине смотри! – помедлив, приказала она. Там, уж давно замеченные ею, красовались четыре красных полосы – след от ее ногтей.

– Здорово отметила! – оценил Туманов. – Жаль, я и не заметил, когда. И неглубоко, следов не останется.

– Ты просто сумасшедший дурак! – рассмеялась Софи. – Хотя и очень большой. Но ты успокоился теперь насчет синяков? Знай: Софи Домогатская в долгу не остается.

– Это уж я знаю, – вздохнул Туманов, возвращаясь в постель. Софи тут же юркнула в его объятия, засопела в шею.

– Что-то сказать? – спросил Туманов.

– Да! – ласкаясь телом и с гордостью чувствуя, что достигает результата, прошептала Софи. – Если ты теперь хочешь, то… в общем, я не против…

– Сонька, милая моя, родная, хорошая! – тихо сказал Туманов. – Как же хорошо, что ты… Я теперь тебя не обижу, буду нежен до невозможности… А ты… ты, если чего захочешь, дай мне знать… хоть как…

– Туманов! Это неприлично! Я не могу о таком говорить…

– Научишься! – засопел Михаил, приступая к обещанному делу. – Ты у меня теперь всему научишься… И говорить…

Глава 32

В которой Лиза остерегает Софи, а Туманов рассказывает ей о своих проблемах

Софи не осталась в Доме Туманова. Об этом и речи не шло. И совместных квартир больше не снимали. Оба работали. Софи знала, что у Туманова какие-то неприятности с подрядами, с фабриками и еще где-то. Удивляться тому не приходилось, слишком многим его неожиданное возвышение стояло поперек горла. При встречах он не рассказывал о своих неприятностях ничего конкретного, но Софи на всякий случай каждый раз утешала его, уверяя, что он непременно справится и раздавит всех недругов в лепешку. Михаил каждый раз отвечал одно и тоже: «Раздавить нехитро. Понять бы, кого давить…»

Они виделись, когда могли. В учительском домике на узкой девичьей кровати Софи любовники решительно не помещались. Поскольку по полу дуло сквозняком, Туманов саморучно сколотил широкий деревянный топчан, и накрыл его привезенной из Гостиного Двора периной гагачьего пуха. Софи тонула в ней и смеялась, что ее комната стала теперь похожа на будуар шляпницы. Туманов горячо возражал.

Как и мечталось Софи, Туманов на равных играл с ее учениками в камешки, прятки и три стукалки. Однажды старшие мальчишки предложили играть на деньги, надеясь порастрясти веселого барина. Туманов невозмутимо согласился и через три часа упорной борьбы выиграл 57 копеек – все финансы, которые были у мальчишек в наличии. Школяры обескуражено повесили носы, признавая, что с таким мастерством они еще не встречались. Туманов посадил всех в трое саней и повез в Лугу, где до отвала угощал пряниками, чаем, киселем и баранками. Однако, копеек огольцам не вернул. «Когда мне было десять лет, я почти год жил игрой на улице, – объяснил он им их проигрыш. – Родителей, опекунов и других доходов у меня не было. Где ж вам теперь меня обыграть?» Софи смеялась, а кулацкие, кабацкие и крестьянские мальчишки и девчонки почтительно внимали. Необыкновенное теперешнее возвышение Туманова казалось им достойным всяческого уважения и внушало надежды. Даже копеек было не жаль. Дома они ничего конкретного не рассказывали, но одинаково решительно отстаивали в семейных беседах достоинство учительницы Софьи Павловны (слухи, понятное дело, ползали по деревне, как водяные ужи в урожайный на них год) и ее петербургского друга – щедрого, веселого и богатого человека.

При первой же возможности Софи возвратила долг Арсению Владимировичу. Тот лишь раз взглянул ей в глаза и удовлетворенно потер сухие ладони, все в синих венах и коричневых старческих пятнах.

– Что ж, я так понимаю, битва выиграна? Можно поздравить с победой?

– Еще как, Арсений Владимирович, еще как! А кабы не вы… – Софи с удовольствием чмокнула старика в пергаментную щеку. – Снаряды свистят на ми-бемоль!

– Что ж, рад, чертовски рад! Варенья возьмешь ли?

– Конечно, возьму! – засмеялась Софи. – У вашего Прохора удивительное варенье удается, где ни пробовала, ни у кого больше такого аромата нет.

– Дак как закипит, листья вишневые надо покласть, – проскрипел польщенный Прохор. – И сразу же шумовкой вынуть. В том весь секрет.

– Ну надо же, кто б мог подумать?! – искренне удивилась Софи. – Вишневые листья сохраняют клубничный аромат!

– Прохор, заверни барышне баночки, чтоб не побились! – распорядился Арсений Владимирович.

– Сей момент! – откликнулся Прохор и тут же хитро прищурился. – А баночки, после, как откушаете, извольте назад… Мы в них летом новое вареньице наварим…

– Конечно, верну баночки! – засмеялась Софи.

Хитрость Прохора была человеколюбива и шита белыми нитками – таким незамысловатым способом он обеспечивал своему хозяину еще один визит симпатичной барышни.

– Господи, Мишка, как мне просто с тобой теперь! – говорила Софи, удобно пристроив голову на широкой груди Туманова. – Как же мы раньше не догадались! Ты мне денег давал, я чувствовала себя обязанной, злилась на тебя, тебя подкалывала все время, чтоб себе доказать, что вот – свободна, могу… Зачем, если можно и вправду свободно? Я теперь совсем иначе тебя чувствую, когда… когда не думаю больше о том, что ты меня просто купил, как вещь…

– Софья! – Туманов приподнял голову. – Да я же не думал так никогда! Ты мне не веришь?

– Верю, Мишенька, теперь верю. Теперь мне тебе верить легко. И ласкать тебя легко и твои ласки принимать. А раньше… раньше я полагала, что должна… Раз ты меня содержишь…

– Вот дура-то! – с досадой воскликнул Туманов. – Что ж ты мне раньше не сказала-то?

– А как сказать? Ты-то что? Так же обозвал бы меня дурой и все. Разве не так?

– Пожалуй что, так, – подумав, согласился Туманов, и, перевернувшись, склонился над Софи, целуя ее плечи и грудь. – Синяки все, слава Богу, прошли…

– Можешь новых наделать, ежели захочешь, – безмятежно улыбнулась Софи.

– С ума сошла?! – смятенно воскликнул Туманов.

Лицо его от глупостей любви странно помолодело, речь в общении стала почти чистой. Хотя в последние моменты любви он часто выкрикивал площадные ругательства, а потом смущенно извинялся. Софи извинения принимала, не признаваясь ни себе, ни возлюбленному в том, что и словесная грубость Туманова в известные мгновения ей скорее приятна, чем оскорбительна. Однако, в нынешнем размягченном варианте манеры обычно грубого и жесткого Туманова иногда вдруг (вот как сейчас) напоминали ей что-то из прежней, неважной, но светской и чертовски куртуазной жизни. А может быть, это были вовсе не манеры, а что-то неуловимое в облике…

– Михаил, а ты точно уверен в том, что происхождением – простолюдин?

– Точно. А с чего ты… – мигом напрягся Туманов.

Софи успокаивающе погладила его плечи, поцеловала темно-коричневые соски.

– Да вот, шерсть у тебя на груди не растет, – весело сказала она. – Говорят, признак аристократизма.

– А, вот в чем дело! – облегченно рассмеялся Туманов. – Ну, таких аристократов я где только не видал! А вот мне другое интересно: где ж это в обществе порядочных девиц о таком «говорят», а?

– Так я тебе и рассказала! – усмехнулась Софи. – Знал бы ты…

– Ну, я могу догадываться…

Прикинув, Софи решила воспользоваться фривольным и легким настроением любовника и выяснить давно интересовавший ее вопрос.

– Михаил! Помнишь, давно-давно, ты говорил про лондонских проституток…

– Я? Говорил тебе?! Про лондонских проституток?!! – брови Туманова изумленно взлетели вверх. – Я что, был так пьян? Не в себе?

– Да нет, – Софи пожала плечами. – Пожалуй, не пьянее обычного… Ты еще боялся поступить со мной так же, как с ними… Теперь я, кажется, понимаю, о чем шла речь, – поддразнила она. Туманов опустил взгляд. – Ты еще говорил, что они – самый уважаемый тобою класс женщин. А вот Саджун… – лукаво улыбнулась Софи, пряча за лукавством неожиданно разбушевавшуюся ревность, физиологически выражавшую себя в рези под ложечкой. – А Саджун ты тоже брал, как лондонских портовых проституток?

– Саджун? – Туманов тепло и неожиданно мило улыбнулся, явно вспоминая о чем-то. Софи явственно ощутила на языке едкую горечь желудочного сока. – Теперь уж мы только друзья. Она сама так захотела. Давно. А раньше… Это Восток, Софья. Нам не понять. Она была такая… Короче, я ее никогда не брал. Она сама меня брала. Когда хотела и как хотела… Ее так воспитывали, а я – подчинялся. Она же старше меня…

– Тебе этого не хватает?

– Раньше – да. Долго. Теперь есть ты. Все забыл. Словно и не было ничего. Умом помню, а сердце… Как змея, когда кожу меняет. Но нутро… нутро-то у меня прежнее, гнилое… Как бабы говорят: рад бы в рай, да грехи не пускают… Боюсь я, Софья…

– Ладно, ладно, – Софи положила ладонь на твердое бедро мужчины и слегка пошевелила пальцами. – Начнешь теперь опять себя грызть. Полно… Я бы хотела когда-нибудь с ней познакомиться… Поговорить…

– Не знаю, Софья, не знаю, – Туманов с сомнением покачал головой.

Игорный дом Софи без надобности не посещала, хотя сам Туманов по-прежнему жил там. В Петербурге встречались в Мариинской гостинице на Чернышевом переулке. Там же и обедали в ресторане, где официанты были в расшитых рубахах и подавали простую русскую еду – щи, каши, расстегаи, чай и соленые огурцы – которую одну и уважал Туманов. Софи не возражала, так как всегда ела по количеству мало, и в еде оставалась неприхотлива во все периоды жизни. Голодна – могла наесться хлебом и чаем. Сыта – и разносолы в глотку не лезут.

Однажды, приехав в Чернышев переулок к условленному часу (Туманов всегда приезжал раньше и ждал ее), Софи вдруг на выходе из ресторана буквально столкнулась с Лизой. Девушка-кошка явно попыталась прошмыгнуть мимо нее.

– Лизавета! – удивленно окликнула Софи. – Здравствуй!

– Зравствуйте и вам, Софья Павловна! – Лиза встретилась с Софи глазами и тут же отвела взгляд.

– Что ж ты? Твоя госпожа здесь обедает? – Софи мигом представилась вся пикантность грядущей встречи с Зинаидой Дмитриевной.

– Нет. Я тут… по другому делу…

– А-а-а! – Софи показалось, что она разгадала смущение горничной. – Ты опять Туманову записку от графини принесла?

– Нет! То есть… вроде того… – Лиза явно не была готова к разговору. – Простите, Софья Павловна! Бежать мне надобно!

– Да погоди ты! – досадливо поморщилась Софи. – Что пара минут решит? И чтоб ты не думала: я на тебя вовсе не сержусь. И на госпожу твою – тоже. Что ж с того, если графиня все Туманова позабыть не может? Это печаль ее, а не вина…

– Да?! – окрысилась Лиза, мигом сделавшись некрасивой и даже жутковатой на вид. – Знали б вы, что она из этой печали сделать готова! И уж сделала. Небось бы так не говорили!

– Ты скажешь мне?

– Ни за что! Мне, знаете ли, своя шкура чужих печалей дороже. А вам… Вам я вот что скажу: забирайте вы Михаила Михайловича и уезжайте!

– Куда? Почему? Что ты говоришь?

– Да хоть куда! И подале! И еще… От молодого барона в стороне держитесь!

– Лиза! Объяснись! – нахмурилась Софи. – При чем тут Ефим? Откуда ты с ним знакома и наших отношений в курсе… – тут же она вспомнила, что Лиза раньше служила в доме Шталей и, следовательно, с Ефимом знакома. – Отчего…

– Его интерес к вам – неправедный! – выпалила Лизавета.

– Господи, – Софи нашла возможным улыбнуться. – Где ж праведных интересов на всех набрать?… Скажи, Лизавета! Отчего ты предупреждаешь меня? И денег за совет не просишь?

– Я… – Лиза потупилась. – Кухарка у нас в школе училась, грамотная. Она в людской женской прислуге вслух ваш роман читала. Мужики тоже приходили. Я не все слыхала, но… После сама прочту!

– Обязательно прочтешь, Лиза! – воскликнула Софи. – И многое другое, куда лучше моего. А я тебе свой роман с дарственной надписью подарю. Знаешь, так принято, на первом листе пишут: «Милой Лизе от автора на добрую память». Хочешь?

– Еще бы не хотеть! – сквозь взрослую расчетливость девушки-кошки на миг проглянуло и тут же спряталось что-то совершенно наивное, детское.

– Беги, куда тебе надо, Лиза, – улыбнулась Софи. – Я тебя найду и книгу передам…

– Софья Павловна! – Лиза глянула прямо в лицо Софи бирюзовым обжигающим взглядом. – Я ведь соврала вам. Кухарка наша старых годов и вместо подписи крест ставит. Лаурка мне роман ваш читала, и братца вашего… Я думаю, не отвертеться ему теперь, влип он в нее, как муха в варенье… Вам это зазорно, я понимаю, а только… Груша, она… Она не вовсе пропащая… Но вы лучше все-таки уезжайте скорее, и пусть они тут все сами, без вас, разбираются… Езжайте, Софья Павловна, умоляю! – почти выкрикнула Лиза, шмыгнула носиком и убежала.

Софи в некотором ошеломлении осталась стоять на входе. Потом разделась и прошла в зал к их всегдашнему столику, из-за которого поднялся ей навстречу Туманов. Среди завсегдатаев ресторанной публики, постояльцев гостиницы – промышленников, коммерсантов, гостинодворских купцов, старших приказчиков – Михаил чувствовал себя вполне комфортно. Софи, в свою очередь, легко приспосабливалась практически к любому кругу.

– Михаил, я видела сейчас Лизу, горничную графини К., – едва усевшись, Софи сразу перешла к тому, что ее интересовало, при том внимательно наблюдала за лицом Туманова. – Она к тебе приходила?

– Ко мне, – кивнул Туманов, поморщившись. – Я думал, вы не увидитесь.

– Что ж у вас? Опять записка от госпожи?

– Нет. У нас с ней другие дела.

– Дела? Я про Лизавету знаю, что она умна, но корыстна без меры. За что ж ты ей нынче платишь?

– Это, поверь, до тебя не касается. И графини, и других сердечных дел. Лизавета – нигде своей выгоды не упустит, служит и нашим и вашим. Нимало не удивлюсь, если она и у полиции на жалованье…

– Не знаю, Михаил. Не знаю, – Софи покачала головой. – Кому верить? Ты говоришь, что это дела, до меня не касающиеся, а Лизавета только что (и заметь, денег не прося!) едва ли не со слезой умоляла меня уехать куда подале и забрать тебя с собой… Что ты об этом скажешь?

– Что скажу… – Туманов тяжело и, кажется, искренне задумался. – Скажу, что Лизавета хоть и хищница, но все же девица, и чувствительность сердца и юных годов в ней погибла не вовсе… Вот что-то такое ты в ней и разбудила… Предупреждала она тебя, безусловно, от всей души…

– Но в чем? В чем – предупреждала? – воскликнула Софи. – Есть какая-то опасность? Откуда? Кому? Я хочу знать!

– Софья, послушай меня, – Туманов вытянул руку и накрыл своей тяжелой лапищей узкую кисть Софи. – Я не могу тебе теперь сказать. Веришь? Не не хочу, а именно – не могу. Потому что сам не все понимаю…

– Расскажи то, что сам знаешь. Будем думать вместе! – решительно сказала Софи.

– Я не хочу тебя впутывать в…

– Михаил! Опомнись! – возмущенно воскликнула Софи. – Я уже там. По выражению той же Лизы, влипла, как муха в варенье. Меня из-за тебя крали, и держали в заложниках. Ты был моим первым мужчиной, и теперь я делю с тобой постель. Моя репутация в моем кругу второй уже раз погибла из-за отношений с тобой. И наконец, но на самом деле, во-первых – я из-за тебя убила человека!

– Что?! – подскочил Туманов.

– А как же! – почти закричала Софи. – Тот оборванец, в которого я стреляла, чтобы спасти тебя, ты забыл?! Он же почти наверняка умер, если не от раны, так от горячки, ведь там, в трущобах, почти нет медицинской помощи. Или ты не считаешь его за человеческое существо?!

– Господи, Софья! – Туманов сгорбился и с силой потер лицо ладонями. – Ты права. Ты во всем права. Тебе нужно было бы держаться от меня подальше еще тогда, с самого начала… оставила бы меня тогда подыхать…

– Не пори чепухи! – холодно прервала мужчину Софи. – Я жду не покаяний, они ни одному из нас не впрок, но внятного рассказа о том, что происходит… То, что ты знаешь…

– Ладно. Но я не знаю почти ничего. Дом, в котором тебя тогда держали, принадлежит Константину Ряжскому, твоему теперешнему приятелю. Иосиф и Измайлов проследили некоторые сделки, заключенные на явно подставное лицо, и в конце цепочек наткнулись на то же имя. Ряжский. Зачем Константину именно теперь понадобилось копать под меня яму? Этого никто не знает, а сам он, естественно, не скажет. Есть очень большой и очень выгодный подряд на поставку сукна для армии, который вот-вот будет размещен в Петербурге. Может быть, в нем все дело? Пока я – главный претендент. Победить меня здесь прямо – нельзя. Но если поколебать мою репутацию, как производителя, навязать несколько мелких скандалов, разрушить несколько сделок и сфабриковать несколько фальшивых рекламаций… Все вместе вполне может сработать…

– И тогда подряд на сукно достанется Константину?

– Да нет, в том-то и дело! Константин никогда не занимался текстилем! Ему нет от этого никакой выгоды!

– Но кто еще может стоять за этим?

– Лизина хозяйка. Обиженная мною графиня К.

– Да ты что?! – ахнула Софи.

– При недавней встрече она мне так прямо и сказала: «Мы тебя уничтожим!»

– Я знаю, что она тебя ненавидит. Но что ж: Константин Ряжский – ее любовник, и действует из ее интересов?

– Лиза утверждает, что ничего подобного нет. Но ей можно верить лишь в том случае, если, положим, Константин, или сама графиня не заплатили ей больше…

– Похоже на то. Именно поэтому она и уговаривала нас уехать… Так сказать, из душевного расположения… Ты ведь ей нравишься, знаешь?

– Лиза за верный рупь предаст любую симпатию…

– Может быть. А что полагает твой Нелетяга? Я так понимаю, что он тоже посвящен во всю эту историю?

– Да. Он вышел на полицейского следователя и…

– Иосиф и полицейский следователь? Не могу себе представить.

– У них… гм… в общем, у них есть общие интересы… И у Иосифа сложилось такое впечатление, что этот следователь тоже интересуется всем этим делом. Правда, с другого конца…

– За тебя или против? – деловито поинтересовалась Софи.

– Разумеется, против, – усмехнулся Туманов. – Ты только представь себе полицейского (а он к тому же еще и немец), симпатизирующего безродному содержателю игорного дома, начало карьеры которого теряется в явно уголовном тумане…

– Слишком много всего против… – задумчиво сказала Софи, припомнив еще и полоумную Ксению с ее ду́хами и сапфирами, и решив не морочить голову Михаилу этим откровенным бредом. – Михаил, я давно хотела тебя спросить: твое имя и фамилия…

– Они действительно выдуманы, а не даны при крещении. Сначала имя. Здесь все просто, я был крупный с самого начала, похож на медвежонка. Меня кликали Мишкой. Отчество я приписал потом, когда за взятку выправлял бумаги, и не стал особо придумывать. Михаил Михайлович – чем плохо? А фамилия… Апокрифическая история, которыми ты меня когда-то упрекала, гласит, что в ту ночь, когда меня нашли на помойке, – стоял кромешный, удивительный даже для наших мест туман. Поэтому – Туманов.

– Нашли на помойке? Значит, тебя не отдали в воспитательный дом? А где ж ты рос?

– Софья, я не хочу об этом. Поверь, никаких хороших воспоминаний от этого места у меня не осталось. И пожертвовать туда деньги, как ты предлагала, я никак не могу. Подобравшая же меня женщина давно умерла, и помочь ее семье я тоже не могу, так как семьи у нее не было… Пожалуйста, не настаивай. Если хочешь, я расскажу тебе, как отроком учился воровскому делу в Вяземской Лавре. Моим учителем был известный тогда вор Филька Кривой. Вот там действительно было много забавного. Хотя и страшного тоже…

– Михаил, я удовольствием про это послушаю. И даже кое-что запишу, если ты, конечно, позволишь. И не стану больше спрашивать про то, про что ты не хочешь вспоминать, – Софи взяла руку Михаила и прижала к своей щеке его ладонь. – Но все это – не сейчас. Сейчас мы говорим о дне сегодняшнем. Тот, кто так стремится тебя уничтожить, он, может быть, вовсе сумасшедший, потому что концы с концами ни у кого, кто за это дело берется, сойтись не могут. Что ж, с умалишенным тягаться? Полиция опять же не на твоей стороне. Скажи, все это – подряды, фабрики, деньги, игорное дело – это нынче очень тебя занимает? Ты непременно должен…

– Я мог бы кинуть все это хоть сейчас. Начать сначала. Снова бросить. Мне все равно, если ты об этом спрашиваешь. Когда-то это было важно, но теперь… Я же не родился в этом… Ты можешь понять? Если бы я рос, ну, хоть в купеческом деле, отец – купец, дед – купец, тогда это, наверное, было бы частью меня и я кинуть не мог, себя не покалечив, не предав дедовскую память, его труды…

– Я поняла, Михаил. Но тогда, может быть, есть смысл не исследовать этот сжимающийся вокруг тебя круг, а просто вырваться из него и уйти… Куда-нибудь…

– А ты, ты бы ушла со мной?

– Конечно. Бежала же я когда-то за Сержем Дубравиным… Не злись, не злись! Это я тебя дразню, неужто не видишь? Ты – настолько не чета ему, что тут и говорить не о чем…

– Да знаю, знаю. О Дубравине я и не думал никогда. Но всегда ревновал тебя к французу…

– К Эжену? Ты сумасшедший! Он же умер за семь лет до того, как мы с тобой повстречались!

– Но зато он оставил в твоей душе такой след… Не сердись, я не буду тревожить его память. Судя по всему, он был действительно замечательный человек…

– Конечно! Давай уедем во Францию! Я наконец увижу все то, о чем рассказывал мне Эжен, и покажу тебе, и…

– Я не могу уехать, Софья.

– Но почему?! Ты же говорил…

– Ты вправду хочешь знать?

– Да! Ты еще спрашиваешь?! Да, да, да!

– Я не могу оставить Саджун.

– Она… Она и теперь остается под твоим покровительством? Ты же говорил мне…

– Это не то, о чем ты думаешь. Саджун тоже как-то вписана в этот, мой круг. Ей тоже угрожали. Если я исчезну, ей могут отомстить. Просто от злости, или еще почему-нибудь. Этого я никак не могу допустить. Пусть уж лучше расправятся со мной.

– А что будет со мной, если с тобой… расправятся? – тихо спросила Софи. – Ты думал об этом?

– Все время думаю.

– И придумал что-нибудь?

– Пока нет. Но есть наметки…

– Я могу знать?

– Как только додумаю до конца, сразу скажу.

– А что, Саджун… она действительно содержит теперь дом свиданий?

– Да. В восточном стиле. Это совсем особый мир…

– Ты ходишь туда?

– Только повидаться с Саджун. Если ты спрашиваешь, пользуюсь ли я услугами тамошних девушек, то – нет. И раньше не пользовался.

– Почему?

– Мне казалось, что Саджун это будет неприятно.

– Боже мой! – простонала Софи. – Одни публичные женщины вокруг! И главное – одна другой лучше и достойнее. Одна вот-вот станет моей невесткой. Другой покровительствует человек, с которым я фактически живу. С ума сойти! Туманов, во что ты меня втравил?!

– Почему – публичные женщины? – не понял Туманов. – Какая невестка?

– А потому! Мой брат Григорий собирается жениться на твоей шляпнице Лауре. Ты знаешь?

– Да нет, откуда? Ты ведь мне не рассказывала, а слухов я не собираю. Но зачем же – жениться?

– Ну как же! Он же ее скомпрометировал…

– Не понимаю. Как можно скомпрометировать шляпницу?

– Да он не знает, что она – шляпница! – закричала Софи. От соседних столиков люди обернулись в их сторону, Туманов приложил палец к губам, но Софи не обратила на его жест никакого внимания. – Они познакомились у меня, когда ты прислал с ней свое дурацкое письмо! Она сказала ему, что служит в компаньонках у какой-то старой графини!

– А отчего ж ему никто не рассказал?

– Маман с сестрицей не преминули бы, но сами ничего не знают. Своим товарищам он представил ее как бедную наемную рабочую, эксплуатируемую этой самой несуществующей графиней. А мы с Ирен… Мы просто боимся… Ты же видел Гришу. Он нервный и слабый. Как папа… К тому же истерик. Что он сделает, узнав? Убьет ее за обман и пойдет на каторгу? Застрелится сам?

– А может, не все так страшно? – предположил Туманов.

– Но ты, ты сам бы решился взять на себя ответственность на моем месте? Учти, что Гриша – мой любимый брат, мы вместе росли и все друг другу поверяли…

– Но ведь он же все равно узнает… Рано или поздно… Петербург – город маленький, и кто-нибудь… Они же во Францию не поедут…

– Но пусть не от меня. Это слабость, я понимаю, но все равно…

– Да, ситуация… Мне, право, жаль… Всех…

– Ну пожалей, пожалей сейчас при мне несчастную павшую Грушеньку! – зашипела Софи. – Я тебе прямо здесь, в ресторане всю морду в кровь исцарапаю!

– Не надо, не надо здесь! – с шутливым испугом поднял руки Туманов. – Если тебе следует, то после, наедине. Скажу потом, что пьяный мордой в жаркое с костями свалился или кошку удравшую ловил…

– Туманов, ты совершенно невозможный, – признала Софи минуту спустя. – Я почему-то совершенно не могу на тебя долго злиться. Вот сейчас, кажется, убила бы, а потом… куда-то все девается… Хотя вообще-то я человек злопамятный…

– Я вообще-то тоже! – подхватил Туманов.

Оба расхохотались. В их смехе отчетливо звучали истерические нотки, но мужчина и женщина старались об этом не думать. Думали о другом. Ужин заканчивался, и сейчас они должны были подняться в арендованный Тумановым номер-люкс и там… «Неужели все остальные женщины такие же бесстыдные? – думала Софи, отгоняя возникающие в воображении картины. – Элен, точно, нет… И маман, и Аннет, и Ирочка Гримм… Значит, это только я? Какой ужас!.. Ну и бес с ним!»

Глава 33

В которой Софи действует, мечтает встретить Чингачгука Большого Змея, посещает заведение Саджун, где имеет неожиданную встречу и делает еще более неожиданное открытие

– София Павловна! Как вы здесь?

– Я к вам, Константин, говорить пришла. Впустите ли?

– Вы одна? Это…

– Я нынче настолько не комильфо, что все это значения уже не имеет… Так мне можно войти? Или вам меня принять невместно?

– Глупости вы говорите. Проходите сюда, в кабинет.

Кабинет Константина Ряжского был обставлен просто, почти по-спартански. Настоящее богатство стояло на полках – книги. Кроме трудов по государственному устройству, истории и политике, неожиданно для Софи – алхимические трактаты, труды средневековых мистиков, нынешние книги по той же тематике… вот, знакомое, на немецком – «Определение животного магнетизма и его влияние…»

– Константин, вы разве мистикой увлекаетесь? Никогда бы не подумала…

– Мистикой – нет. А вот алхимия, и другие науки, раздвигающие горизонты познания… Отчего нет? Мир полон тайн, которые предстоит открыть силами науки. Подлинно просвещенному человеку невместно чураться любых следов, ведущих к этим тайнам. Или я, по-вашему, не прав?

– Да нет, если вдуматься, пожалуй, что и правы, – сказала Софи. – Я просто как-то об этом не думала…

– А о чем же вы думали? – учтиво поинтересовался Ряжский. – Я, право, преизрядно удивлен вашим визитом. Я полагал, что счастливо воссоединившись со своим прежним избранником, вы полностью оставили меня своим попечением…

Речь Ряжского балансировала между намеком и прямым оскорблением. Софи туго намотала на палец локон и закусила губу. Она не даст Константину вывести ее из себя. Не за этим она сюда пришла.

– Я, господин Ряжский, пришла у вас доподлинно и без посредников узнать, зачем вы мешаетесь в дела Туманова, расстраиваете его сделки и прочее. Чем он вам так досадил и чего вы теперь добиваетесь? И уж не во мне ли все дело?

– Я? Мешаюсь в дела Туманова? – Константин казался искренне и сильно изумленным. – Из-за вас?! – он захохотал, впрочем, слегка принужденно. – Да что вы о себе вообразили, милая, глупая Софи?! Знайте же: мне нет ни до вас, ни до Туманова никакого дела!.. И, право, у меня столько накопилось дел, и все срочные…

Софи поняла, что ее попросту выставляют за дверь.

– Да, я ошиблась, – согласилась она. – Во мне дело быть не может, так как началось тогда, когда вы меня и не знали вовсе. Но что вы скажете насчет того, что осенью меня похитили, и мною пытались Туманова шантажировать?

– Какие страсти! И как вам, скажите на милость, везет на приключения, милая барышня! Но при чем же тут я?

– При том, что меня держали в вашем имении, возле деревни Турьево. Есть у вас там дом?

– Есть, – совершенно ошеломленно проговорил Константин. – Но… но это какая-то ошибка! ВЫ это не из своих романов взяли?

– Там есть большая квадратная комната без окон, но с мебелью, – безжалостно сказала Софи. – И другая, со ставнями и вот с таким рисунком на двери, – Софи достала блокнот и быстро набросала запомнившийся узор. – А у ванной три лапы львиные, а одна – сломана, и припаяна простая железная колобашка…

– Господи! – прошептал Константин. – Все точно! Но… как же это?! Почему? Я там почти не бываю, даже вспомнить не в силах, когда в последний раз… Кажется, год назад… Или больше?

– Не знаю, не знаю, – презрительно приподняв бровь, сказала Софи. – Это я должна у вас спросить…

– Но отчего же вы раньше не сказали мне? Когда мы с вами чуть не через день встречались…

– Я тогда не знала, что это ваш дом. Узнала только теперь и сразу…

– Так, – Константин победил собственную оторопь и снова стал серьезным и сосредоточенным, каким Софи и привыкла его видеть. – Садитесь теперь сюда. Вы не голодны? Тогда сейчас Марфа чаю принесет. И расскажите мне сейчас по порядку все, что вы знаете. Кто вас похитил? Когда? Как вы выбрались? Чего хотели от Туманова? И что там теперь с ним происходит?

– Расскажу, – кивнула Софи. – Только я мало знаю. Я думала, вы мне сами расскажете…

– Как я вас похитил? – усмехнулся Ряжский. – Вот образец женской логики, полученный, заметьте, от одного из самых разумных экземпляров… А еще толкуют о равноправии. Впрочем, говорите теперь…

Вдвоем находили веселье и развлечение в вещах самых парадоксальных. Например, гуляли по Александро-Невскому кладбищу и читали эпитафии.

– Гляди, гляди! – радовался Туманов. – «Кого родил, тот сей и соорудил». Это, стало быть, сын его, покойника. Ну лучше не скажешь, ей-богу!

– Нет, а ты сюда посмотри! – звала Софи. – Тут иерей Андрей лежит. И ему надпись:

«Под камнем сим лежит тот пастырь и отец,

Кой двадцать девять лет словесных пас овец,

Пучину жития толь свято преплывал

Что кормчим всяк его себе иметь желал.»

– А это, точно, купчина. Вроде меня, из грязи в люди вышел, а мысль свою выражать так и не научился. Но написал сам. Гляди:

«Здесь лежит, любезные мои дети, мать ваша. Живите дружелюбно, притом помните и то, что Ириной звали ее, в супружестве была за петербургским купцом Василием Крапивиным 44 года 10 месяцев и 16 дней, к несказанной моей и вашей печали, разлучилась с нами…»

– Долго они жили… – задумчиво промолвила Софи. – Может быть, были счастливы? Хочется верить… А вот гляди, еще чище того! Генерал-майорша Екатерина Алексеева:

«От горестей отшедшая к покою,

Сокрыта здесь под мраморной доскою

Любя истину и добродетель,

Воздвиг сей монумент ея невинности свидетель.»

– Ха-ха-ха! Свидетель невинности генерал-майорши!

Посетители кладбища неодобрительно поглядывали на неуместно веселящуюся парочку, но огромная, медвежеподобная фигура Туманова гасила все возникающие намерения о прочтении внушения и прочем подобном.

После посетили Лавру, не проявив любопытства к святыням, но внимательно осмотрев: трость Петра 1; трость янтарную Екатерины П; маршальский жезл Петра 1; кровать Петра 1; серебряный крест, найденный на Куликовом поле. Почему все это хранится в Лавре, ни Софи, ни Туманов так и не поняли.

Глядели, как после зимы снова наводится плашкоутный Троицкий мост – от Мраморного дворца до Петропавловской крепости. Зимовали эти мосты вдоль набережных. Когда проходил лед, три буксирных парохода брали мост целиком и, фырча и кашляя от натуги, разворачивали его поперек течения. На каждом из многочисленных понтонов сидели матросы, которые при установке моста на место должны были все одновременно отдать якоря и установленными на понтонах воротами выбрать слабину канатов. Это слаженное действо, проходящее под вой буксиров, крики толпы зевак и уханье матросов, чем-то напоминало Софи большую сцену из оперы.

По черной лестнице игорного дома тащили огромный глобус, похожий на убитого зверя.

– Что это, Мишка?

– Земля-матушка. В Гостином дворе купил. Не признала, что ли? Когда кончится вся эта петрушка, поедем путешествовать.

– В Венецию.

– В Венецию.

– К пирамидам Египетским, к их звериным богам?

– Туда тоже.

– А в Северо-Американские штаты?

– Коли хочешь, и туда поедем.

– Ты познакомишь меня со своими приятелями, ковбоями? Не могли же они все погибнуть в драках в салуне?

– Разумеется, нет. Многие из них собирались жить долго. Думаю, сейчас некоторые из них разбогатели и сами нанимают ковбоев… Конечно, я сведу тебя с ними. Мы пропустим по стаканчику в салуне, вспомним старые добрые времена, выпьем за упокой мятежной души Тнапи…

– А потом мы поедем к индейцам… Там еще остались настоящие индейцы, Мишка?

– Конечно, остались. Сиу, семинолы…

– И я увижу настоящего Чингачгука Большого Змея, как у Фенимора Купера. Он будет высокий, смуглый, невозмутимый, с трубкой мира в зубах…

– Ты моментально влюбишься в него и убежишь с ним с прерию. Будешь жить, как настоящая скво, жарить мясо на костре, выделывать шкуры…

– А ты с горя снова пойдешь в ковбои, но мигом разбогатеешь, станешь крупным скотопромышленником и обманом скупишь на корню земли несчастных индейцев вместе с моим Чингачгуком…

– Точно! Именно так я и сделаю! И верну тебя назад, потому что Чингачгук, потеряв земли предков, помрет от тоски, а тебе все – трын-трава!

– А я притворюсь, что снова стала твоей, а сама выберу момент и зарежу тебя в постели острым кинжалом, чтобы отомстить за моего Чингачгука! Это будет славная месть, и гордый Чингачгук возрадуется на Полях Верхней Охоты!

– Боже мой! До чего ж ты, оказывается, кровожадна!

– Да, я такая!

– Иди сюда! Пока ты меня еще не зарезала, я хочу…

– Мишка, ты сошел с ума! Сейчас день, и сюда в любую минуту Федор может войти, и Иннокентий Порфирьевич… Мишка-а!

– Я им войду… Я им всем так войду… Они у меня вообще больше никогда никуда войти не смогут… Со-онька!

Все их игры и развлечения были напоены какой-то судорожной лихорадочностью, словно оба знали, что вот-вот предстоит расстаться. О том почти не говорили, скрывая тревогу друг от друга. Иногда, впрочем, прорывалось.

– Сонька, но это же глупость немеряная, что мы так живем. У меня 20 000 дохода, а у тебя – 20 рублей. И ты мне не позволяешь…

– Ты опять хочешь меня купить?! Тебе моя независимость поперек горла? Я так и знала…

– Подожди! Да не заводись ты! Ну можно же как-то сделать, чтобы и гордость твою треклятую не ранить, и я чтоб дураком себя не чувствовал… Позволь мне хоть на будущее тебя обеспечить. Деньги в банк положить на твое имя… Не захочешь, не будешь их трогать…

– На будущее? А ты сам куда же собрался?

– Да никуда. Просто… Ну вот напьюсь пьян и замерзну под забором…

– Зима, однако, кончилась уже. Весна, Мишка! Ты приметил? Трудно теперь замерзнуть…

– Да еще чего! Долго ли умеючи?! Я – человек ненадежный, вот в чем петрушка…

– Мне никаких надежд от тебя не надо… И денег… Только тебя самого…

– Сонька, ты меня с ума сводишь. Я и так-то не шибко… а подле тебя и вовсе дураком делаюсь…

– Это, что у нас, про это потом рассказывают, но это смертью кончается. Я такое видала раньше. Со стороны. Ты, Мишка, знаешь?

– Знаю, пускай! Или ты иначе чувствуешь? Тогда – беги сейчас, я держать не стану. Выть буду, зубами себе руку отгрызу или вон скопцом стану, коли совсем невмоготу, но не буду держать.

– Как странно. Я учила детей, ты делал свои дела, все было спокойно, прохладно и понятно. Мы могли бы… Ты мог бы еще мануфактур прикупить, или на бирже… Я собирала бы материал, писала романы, и тоже довольна… Но вот… И самое смешное, что я теперь ни о чем не жалею…

– Я тоже, Сонька, я тоже, только я говорить о таком не могу…

– Я вспоминаю иногда, помнишь, ты рассказывал мне про драгоценный камень – Глаз Бури…

– Да! При чем тут?… – Туманов ощутимо вздрогнул. – К нам с тобой…

– Мы как будто сейчас находимся в нем…

– В ком? В камне?

– Да нет же, глупый! В глазе настоящей бури. Ты говорил: тишина, покой, мгновенная передышка, а вокруг – гроза, ураган, угроза кораблю и жизни матросов… И нельзя там остаться…

Туманов помолчал. Прижал Софи к себе и зарылся лицом в ее волосы. Потом выговорил с трудом.

– Это верно, но… Софья, если бы ты знала, как мне жаль…

– Ненавижу.

– О ком ты, милая?

– Что?.. – Грушенька вздрогнула. Она никак не думала, что слово сорвется вслух. А ну как он догадается? Тогда уж точно, всю любовь ветром сдует! Она пробормотала что-то неразборчиво, стремительно обняла Гришу, прижалась, торопливо начала целовать, не глядя, куда – будто бы неумело, так ему больше всего нравилось.

– Ну, что ты, что ты, глупая! Снова дрожишь вся. Чего боишься?

– Боюсь, что это все кончится! – выговорила она, и впрямь едва справляясь с нервной трясучкой. – Вот так: моргну, и ничего нет! Не бывает, чтобы так хорошо! Понимаешь?!

– Господи, Грушенька. Ты… как Эолова арфа, – он засмеялся было, потом начал рассказывать – бессвязно, прерываясь на лихорадочные ласки, – в Пятигорске… мы непременно поедем с тобой… на горе Машук – беседка, и там… что-то такое, чуть ветерок – тут же отзывается, звенит… даже если самый слабый… да у Лермонтова об этом… помнишь? Вот так и ты…

Сам ты арфа, с отчаянной, болезненной нежностью подумала Грушенька. Тебя беречь надо, а она… Ведь скажет, скажет, вот-вот скажет!

Одного она не могла понять: как это Софи до сих пор еще не сказала? С какой такой щедрости подарила ей это неслыханное счастье: день за днем, неделю за неделей?!

Они встречались почти каждый день. Обедали в той самой студенческой столовой или шли в кофейню; впрочем, на кофейню у Гриши не всегда доставало денег, и Грушенька очень убедительно доказывала, что в столовой ей больше нравится. Бродили по городу – часами, над темной водой каналов, мимо совсем не парадных облупленных стен с редкими слепыми окошками. Гриша останавливался и, глядя в серое небо над крышами, призывал ее почувствовать:

– Вот, он, город – сам по себе… чувствуешь, да? И, кажется, в нас не нуждается. Если б мы вдруг исчезли, он жил бы точно так же: эти камни, вода, туман… вон тот пес в подворотне. Да, пес – он, приглядись-ка к нему: он знает!..

От таких его слов Грушеньке становилось жутко, и кружилась голова, и казалось: тощий черный пес и впрямь что-то эдакое знает, и вот-вот сверху, с карнизов, спустятся, трепеща на ветру, светящиеся лиловатые призраки… Точно, те, что живут, здесь не хозяева, думала она, хозяева – те, кто здесь умер! И мы с Гришей умрем и будем вот так же… Тут ее охватывал такой страх, что спасение было одно: немедленно начать с Гришей целоваться. Действовало сие средство, надо сказать, великолепно.

А еще были ночи… как та, первая: тайком, мимо двери спящей квартирной хозяйки, и потом тоже – на цыпочках, вполголоса, осторожный звон серебряных подстаканников, сдавленный смех, торопливые глотки обжигающего чая, Гришины шалые глаза, шуточки, которые он, сходя с ума от волнения, вдруг начинал выдавать в самый ответственный момент, и она, обессиленно цепляясь за него, всхлипывала от хохота, совсем позабыв о том, что смеяться надо тихо! Впрочем, Анну Арсеньевну они ни разу не разбудили. Старушка была отменно глуховата, благодаря чему и не подозревала, как проводит ночное время ее постоялец.

Жалко, что таких ночей за все время было немного – всего семь. Графиня, понимаете ли, страдала бессонницей и требовала, чтобы компаньонка до утра сидела при ее особе. Гришино негодование Грушенька гасила жалобными рассказами о больной старухе, которая хоть и самодурша, а совсем беспомощна, и если не она, Грушенька, – кто ей поможет?

Ведь и впрямь: попробуй, откажись от клиентов – Прасковья Тарасовна, даром, что мягка, будто булка с изюмом, а мигом доложит хозяину. Или не станет и докладывать, сама выгонит. Плачь потом, объясняй господину Туманову: я, мол, не просто так, я родного брата вашей полюбовницы ублажала!

Ублажить-то Гришу было легко, до того легко… Она у него была, честно сказать, почти что первая. А он… Большинство ее клиентов – да что там, почитай, все! – были в постельных делах в сто раз его искуснее. Многие умели не только себе, но и девушке приятно сделать. Один так и выразился: служба у тебя такая, так хоть получи от нее удовольствие. Она и получала. Хотя, если опять же по-честному, вполне могла бы вовсе без этого удовольствия обойтись.

А Гриша… С ним все было по-другому, совсем по-другому! Это как если обливаешь себя духами, самыми что ни на есть французскими, а потом вдруг выйдешь в палисадник да глотнешь чистого воздуха. Иногда, лежа рядом с ним, спящим, и слушая мерный шорох часов на стене, поскрипыванье старой мебели, уютную возню домового в углу, – разумеется, здесь есть домовой, уверял Гриша, как же без него, очень воспитанный тихий домовой! – Грушенька начинала почти верить в то, что она и на самом деле – графинина компаньонка, что все у нее с Гришей в первый раз, и что они скоро поженятся.

Однажды ей приснился сон: будто она – в Луге, еще совсем маленькая девчонка, лет шести, наверно. Во дворе возле их дома сосна росла, здоровая, как мачта. И вот будто она на эту сосну взобралась, по стволу – и на ветку, и идет по этой ветке. А ветка – длинная и к концу все тоньше и тоньше, а Грушенька все идет по ней да идет. Ужас ее берет, а куда денешься? Назад уже не свернуть! Внизу кто-то кричит… и ветер ветку качает…

Каждый день с Гришей – шаг вперед по этой ветке. Сегодня – пронесло, не рухнула. И сама цела, и он. А завтра?..

С самого начала, с прихожей Софи поразили запахи. Она никогда не отличалась ни особо развитым, ни особо тонким обонянием, но здесь… Эти запахи были совершенно ни на что не похожи. Не то, чтоб в свете не пользовались парфюмерией, наоборот – духи были в моде, выдыхались они (в противу современным) очень быстро, и чтоб в конце вечера еще пахнуть, в начале дамы буквально заливали за корсаж духи и душистую воду. Не отставали порой и мужчины. Но все встречающиеся запахи были узнаваемыми – цветочными или уж растительными в целом. Здесь же, в таинственном заведении Анны Сергеевны, тонко, но сильно, до щекотки в ноздрях, пахло чем-то совсем незнакомым и загадочным.

Добродушный, глупый на вид детина на входе осмотрел Софи, ковыряясь пальцем в обширном носу, и выказал слабую степень удивления, не сумев сразу ее разгадать. Потом нерешительно сообщил, что заведению служащие теперь не требуются, и потому беспокойство ее напрасно.

Софи вполне доброжелательно уверила его (разумеется, она почувствовала себя оскорбленной гнусным предположением, но ссориться здесь с кем бы то ни было не входило в ее планы), что она вовсе не пришла наниматься на работу, а хотела бы повидать хозяйку, Анну Сергеевну.

– Анна Сергеевна не принимает, а заведение у нас приличное, и высшего класса – полный конфидент. Ничего о посетителях узнать невозможно, – тут же заявил детина, и лукаво подмигнул, видимо, классифицировав Софи, как обиженную супругу или подружку кого-то из завсегдатаев.

Софи терпеливо объяснила ему, что она не разыскивает никого, кроме самой хозяйки, до которой у нее важное дело.

– Ну что ж, попробуем, – вздохнул детина с видом человека, против воли берущегося за безнадежное мероприятие. – А только…

Спустя минут десять молчаливая серьезная девушка в аккуратном переднике и наколке (в облике ее не было совершенно ничего восточного), провела Софи наверх, по всей видимости, в апартаменты хозяйки.

В встречавшейся по пути и в самих комнатах Саджун роскоши (Софи вынуждена была это признать) не было абсолютно ничего вульгарного. Напротив, все предметы обстановки, ткани и украшения казались старинными, дорогими и совершенно подлинными. Возможно, все они были куплены из частных коллекций и на распродажах китайских и индийских товаров, которые устраивались, когда в петербургский порт изредка приходили корабли с Востока (основная торговля велась по суше, и львиную ее долю составлял чай).

Анна Сергеевна принимала в халате, который был удивительно роскошен и смотрелся на ней парадным одеянием. Весь пол комнаты был застелен голубым с бирюзой персидским ковром с глубоким ворсом, в котором утопала нога. Хозяйка была босиком. Прежде, чем она окончательно уселась то ли на низкой софе, то ли на высоких подушках, подобрав под себя смуглые ноги, Софи успела заметить серебряные колечки на пальчиках ее маленьких ступней и золотую цепочку с колокольчиком на лодыжке. И то, и другое необычное украшение показались ей очень милыми.

– Здравствуйте, Анна Сергеевна!

– Мне доложили об вас, Софья Павловна. Признаюсь, принимать не хотела, но… любопытно было взглянуть, – гортанно, но совершенно чисто по-русски сказала Саджун. – Как говорят в России, «любопытство сгубило кошку». Чему ж обязана честью?

– И как я вам показалась, любезная Анна Сергеевна? – осведомилась Софи, мигом ухватившись за произнесенную хозяйкой фразу.

– Ого! – усмехнулась Саджун. – Вам вправду интересно?

– Разумеется! Иначе я б и спрашивать не стала.

– Вы, пожалуй, красивы, но не в моем вкусе, если вы спрашивали об этом. Сложно было б ожидать совпадения, вы согласны? Если же глядеть вглубь, то… У вас в глазах то же бесстрашие обреченных, которое я уж много раз видала у западных людей… и у Михаэля. Вы, полагаю, в бога вашего не веруете?

– Полагаю, что нет.

– Вот, видимо, поэтому. У вас все здесь, по эту сторону, и каждая минута безвозвратна, к тому же зачастую не связана с другими. Несколько раз я слышала от русских, англичан и французов удивительную фразу, которая переводится практически одинаково. Вот она: «сделав то-то и то-то, я начинаю жизнь заново, с чистого листа…» Каково?

– Что ж в этом странного? – не поняла Софи.

– Глядите, – Саджун подняла глиняный светильник прихотливой формы, который мерцал в ее руке розоватым, приятным для глаз светом. – Вот человек. Привяжите к нему сто, тысячу, сто тысяч тонких веревочек. Пусть это будет комната, где он родился, его первый враг, лошадка, на которой он ездил в детстве, штаны, которые он сносил, пирожок, украденный в юности из кондитерской… Теперь несите его к выходу на улицу. Что будет?

– Веревочки потащатся следом, – разгадав метафору, сказала Софи.

– Именно, – удовлетворенно кивнула Саджун. – Какой «чистый лист»?! Мы тащим за собой груз наших свершений и ошибок в течении многих жизней. А вам хотелось бы избавляться от них едва ли не по понедельникам…

– Значит… По-вашему выходит, что Туманов… Михаэль, как вы его называете, никогда не сможет быть счастлив, и ту поганую веревочку, которую он с собой из детства тащит, никак отвязать нельзя? Я вам не верю!

– И правильно делаете, – неожиданно согласилась Софи. – Я думаю, что отсутствие смирения – сильная сторона западных людей. Она помогает им побеждать здесь, сейчас… Потом все равно вступает в действие закон дхармы, ибо перед ним все равны, но… победа-то уже одержана…

– И что ж? – теоретические рассуждения Анны Сергеевны были для Софи не слишком интересны. К тому же Софи уже утратила свою первоначальную напряженность, расслабилась, перестала бояться и ревновать. Даже раздражающий поначалу запах казался ей теперь вполне приятным.

Причина всего этого была до чрезвычайности проста – Саджун показалась двадцатидвухлетней Софи ужасно старой. Нет, эта дородная женщина с большими раскосыми глазами, высокой шеей и маленькой головой, которую венчала замысловатая прическа, была по-своему мила и даже привлекательна. Но – стара, безнадежно стара для… Ну в самом деле, как можно думать о таком в ее годах! Она, безусловно, и не думает. И Михаил, соответственно, тоже. А то, что было промеж них тогда, когда Софи изучала свою первую азбуку… Что ж, это было так давно, что уже почти и неправда…

– А то, что вы можете попробовать теперь… Я когда-то сделала все, что было в моих силах…

– Спасибо вам, я знаю, что вы его спасли тогда, – совершенно не осознавая своей безжалостности, заявила Софи. – Он мне рассказывал… Но теперь? Вы с ним дружны, и я к вам пришла… Может быть, вы лучше знаете, что происходит? И что сделать можно?… Не сомневайтесь, я, хоть и молода, но думать и действовать умею… – каждым словом раня сидящую перед ней женщину, Софи этого вовсе не замечала. – Дуня, это моя подруга, математик, сказала, что нужно Михаила на плоскость прописать, тогда ему и хорошо станет… Мне пока сведений не достает…

– Боюсь, что я мало чем смогу вам помочь, – покачала головой Анна Сергеевна. – Михаэль не слишком-то делится со мной… Особенно, когда речь идет о трудностях и неудачах… Скорее, он старается представить все в лучшем свете…

– Да, это я понимаю, – кивнула Софи. – Но все же… Может, вы знаете что-то из его детства, юности… такое, о чем он не рассказывал мне… Я разговаривала с его приятелем, Иосифом Нелетягой, тот как бы проводит для Михаила род расследования… И вы знаете, – Софи всплеснула руками. – Он тоже говорил про ниточки! Смешное совпадение, правда? Только Иосиф сказал, что ниточки у этого дела тянутся из далекого прошлого… Это вроде вашей кармы, да? Она все сидела себе, сидела, а потом ка-ак начнет действовать…

– Ох, Софья Павловна, Софья Павловна… – вздохнула Саджун. – Со свиным рылом, да в калашный ряд… Не сердитесь. Я люблю русские пословицы, но иногда использую их не совсем… сообразно? Что ж вам сказать? Про детство Михаэля я знаю не больше вашего. Разве что то, что женщина, которая подобрала его младенцем, умерла от чахотки, когда он был еще совсем мал. Он не называл мне даже ее имени, возможно, сам не помнит его…

– А кто она была? Где жила? С кем общалась?

– Не знаю, ничего не знаю…

– Ладно, пускай… А что же теперь? Он вам совсем ничего не говорил?…

– Это может быть связано с давней историей… Но все же менее давней, чем рождение Михаила… Эту связь называли когда-то Глазом Бури…

– Сапфир? Ага! И здесь он! – воскликнула Софи.

– А где еще? – живо заинтересовалась Саджун. – Вы знаете?

– Я так и думала, что это с вами связано, – не отвечая, задумчиво пробормотала Софи. – Восток, Будда… Кто ж еще? Вокруг драгоценных камней вечно случаются всякие загадочные и даже кровавые истории, я читала в романах… Скажите, Анна Сергеевна, а вы уверены в том, что камень действительно вернулся домой?

– Уверена абсолютно, в том-то и дело! И с тех пор находится на своем месте. Брат тогда прислал мне письмо. Оно до сих пор хранится у меня, а Тат Нюн стал монахом и живет при храме. Камень, шестнадцать лет назад вернувшийся в Бирму, просто не может быть причиной сегодняшних событий…

– Ну, кто-то же мог и не поверить в то, что он вернулся… Я, кажется, даже знаю одну такую… Ладно! Спасибо вам, Анна Сергеевна, за то, что не прогнали меня… Хотя вполне бы могли… – Софи встала и потянулась, распрямляя затекшие от непривычных сидений ноги и спину. – У вас здесь все крайне необычно и… мило… Светильники очень красивые…

– Я рада, что вам нравится, – с едва заметной усмешкой произнесла Саджун. – А что, милая Софья Павловна, Михаэль, он?…

Софи, медленно фланирующая по комнате, остановилась и обернулась, ожидая продолжения вопроса.

– Нет, ничего, пустое… – Анна Сергеевна повела полной рукой.

– Ну как знаете… – начала Софи и вдруг замерла на стойке, как охотничья собака, увидевшая совершенно неожиданную в это время года и в этом месте дичь. – Анна Сергеевна! Откуда у вас – это?

Саджун проследила за взглядом гостьи и улыбнулась. На низеньком столике в причудливой рамке стоял небольшой портрет, выполненный, по всей видимости, на эмали.

– ВЫ заметили. Это Михаэль в молодости, в ваших примерно годах, в то время, когда мы… Впрочем, это теперь неважно… Красавчик он был, не правда ль? Хотя, конечно, художник уж и тогда ему немного польстил… С тех пор многое изменилось. Удивительно, что вы вообще узнали. Я сама иногда гляжу и не могу объединить…

– Да… конечно… – пробормотала Софи, пятясь и не в силах оторвать взор от изящной миниатюры. – Я, пожалуй… прощайте…

– Может быть, чаю? – светски предложила Анна Сергеевна, при том было очевидно, что она очень рассчитывает на отказ.

– Спасибо, не надо беспокоиться. Я теперь пойду, – полностью оправдала ожидания хозяйки Софи.

– Что ж… Прощайте. И… не обижайте моего Михаэля. Ведь он, в сущности, так и не сумел стать до конца взрослым…

– Разумеется! Именно так! – горячо подтвердила Софи, и Саджун взглянула на нее с удивлением. Похоже, гостья вовсе не услышала ее последних слов. Анна Сергеевна вздохнула и пожала плечами…

К выходу из заведения Софи шла, уже абсолютно не замечая окружающей ее обстановки, невпопад ответила на вопрос горничной в передничке и что-то уж вовсе нелепое сказала детине на входе, от чего он осклабился и застыл, едва не пуская слюни. Опомнилась лишь тогда, когда буквально грудь в грудь налетела на мужчину, как раз входившего в заведение с улицы.

Покачнувшись, Софи удержалась-таки за косяк, порвав при этом перчатку. Мужчину, послужившего причиной, она бы в своем нынешнем состоянии не заметила и не вспомнила потом никогда, коли б не его странное поведение. Узрев Софи и попросту столкнувшись с ней, он даже не попытался поддержать ее и извиниться. Сначала он вроде бы хотел прошмыгнуть мимо нее внутрь, потом развернулся, как бы вознамерившись убежать прочь, а после и вовсе застыл в непонятном столбняке, как злоумышленник, внезапно застигнутый полицией на месте преступления.

Понятно, что столь необычные маневры привлекли-таки внимание девушки. Она вгляделась в облик и лицо мужчины и ахнула.

– Василий Головнин! Что это вы здесь делаете?!

– Я… Я… – забормотал Головнин. – Я здесь… случайно… шел мимо… А что здесь?

– Случайно?! – язвительно переспросила Софи.

В это время детина-щвейцар решил придти на помощь Головнину и сделал это решительно невпопад.

– Василий Александрович, уважаемый, проходите, проходите сюда скорее! Вас уж заждались! А барышня уже уходит! Уходит!

Василий побледнел и ожег идиота ненавидящим взглядом. Не более доброжелательства досталось и Софи. Впрочем, под давлением очевидных обстоятельств лицо Головнина вскоре изменилось и приобрело умильно-заговорщицкое выражение. Он придержал Софи за локоть (она попыталась стряхнуть его руку, но Василий был цепок), и отвел в сторону.

– Софи, я думаю, мы можем поговорить с тобой, как современные цивилизованные люди…

– О чем это? О том, как ты обманываешь Элен?!

– Софи! Софи! Умоляю тебя, умерь свой пыл! О каком обмане мы говорим? Я люблю и уважаю Элен, мою дорогую и единственную супругу, мать моих детей…

– Ох, Васечка, ну что же ты, оказывается, за негодяй! – с какой-то даже ноткой восхищения в голосе прошептала изумленная Софи. – Говорить мне такое на этом пороге…

– Софи! – с пафосом продолжал Василий, словно не услышав ее слов. – Элен, безусловно, – ангел, ангел во плоти, посланный мне в супруги Провидением… совершенно, совершенно незаслуженно посланный, я это, увы, очень понимаю… Ты ведь не будешь отрицать?…

Из контекста Софи не поняла, что именно она могла бы оспорить: небесное происхождение Элен или мезальянс ангела и Васечки Головнина, но решила на всякий случай дослушать до конца.

– Разумеется не будешь! – с той же экзальтацией в тоне воскликнул Головнин. – И ты, именно ты, сумеешь меня понять! Твоя судьба – это ведь тоже конфликт между земным и небесным. Я так рад, что мы с тобой повстречались!..

– Васечка, по-моему, ты заговариваешься! – пробормотала Софи и помахала растопыренными пальцами перед носом Головнина. – Ты не в коллегии, и не речь держишь… Перестань, однако, врать и скажи толком, пока я тебя слушать согласна.

Вняв ее словам, Головнин слегка умерил свой пыл и заговорил вполне по-деловому.

– Ты тоже делала выбор, Софи. Значит, способна меня понять. Я – живой человек, кроме души, у меня есть и плоть… Жить с ангелом это, порою, такое испытание…

– Лицемер и мерзавец! – припечатала Софи. – Плоть у него, видите ли! Уж если тебе Элен нехороша! Да другую такую красавицу поискать!

– Не в этом дело, вовсе не в этом дело! Ты не хочешь понять! – буквально закричал Василий.

Детина швейцар вытянул шею, явно стараясь разобрать суть разногласий. Неужели строптивая и странноватая барышня прежде соврала ему и повстречала-таки своего неверного супруга прямо у ворот заведения?! Какой конфуз!

– Софи! – продолжал умолять между тем Головнин. – Услышь меня. Элен холодна, как любой из небожителей. Наша супружеская постель ничем не отличается от какого-нибудь белоснежного облака в эмпиреях. Так же чиста и бесстрастна. Я даже в мыслях не сравниваю Элен с… Но человек слаб! И я тоже… И ты. Ведь ты же отвергла своего меланхоличного Пьера ради демонического Туманова!

– Васечка, есть разница! – резко сказала Софи. – Все, что я сделала, я сделала открыто, и заплатила свою цену!

– Это потому, что ты глупа и порывиста до идиотизма! И всегда была такой! – прошипел Головнин. – Так, как ты, нормальные люди из общества не поступают. Испокон веков они все делают иначе, никого и ничем при этом не скандализируя. Что тебе мешало выйти замуж за Безбородку, а потом приезжать по литературным делам в Петербург и кувыркаться сколько угодно с этим помойным выскочкой?!

– Замолчи, негодяй!

– Так ты от своей никому не нужной искренности требуешь, чтобы я теперь же открылся Элен? – язвительно, разом сбросив умильную маску, спросил Головнин. – Рассказал ей, куда я хожу и чем здесь занимаюсь?

– Нет! – в ужасе вскричала Софи, разом представив себе все, что за этим последует. – Не смей!

– Так что же ты хочешь?

Софи лихорадочно соображала. Ей удалось, наконец, сбросить васечкины пальцы со своего рукава, и она инстинктивно сделала шаг, а потом и другой в сторону, подальше от него. Головнин усмехнулся, заметив это движение.

– Ладно. Не станем играть в прятки. Как сказал бы старичок Афанасий, я – безусловно, не леди, а ты, так же безусловно – не джентльмен. Я буду молчать о твоих милых проказах до тех пор, пока ты ублажаешь Элен, и она всем довольна. Но если ты посмеешь хоть чем-то обидеть ее, я… Я устрою невероятный скандал! Я опишу тебя в новом романе так, что только окончательно выживший из ума тебя не узнает… А сама Элен… Ты ведь ее до конца не знаешь. Я – знаю. Ты думаешь, это случайность, что мы с ней – столько лет дружим? Ничего подобного! Где-то внутри… Элен мягкая и пушистая только до определенного предела. Если она решит, что ты предал ее любовь и верность, – пощады и прощения не жди. И не думай, пожалуйста, что без тебя Элен пропадет. Ее репутация, поверь, не пострадает, и жизнь она свою устроит. А вот ты с карьерой тогда можешь распроститься… Помни, Василий Головнин, и пойми, чем я тебе угрожаю: если ты навредишь Элен, я вывернусь наизнанку, но выведу тебя смешным и убогим. А этого наш милый свет никому не прощает! Смешным и убогим!

– Ладно… Договорились… – с трудом сдерживая бешенство, горлом проклокотал Головнин. Ему явно хотелось придушить наглую девицу, но он опасался скандала на улице, да к тому же с детства знал и помнил: крошка Софи Домогатская никогда не угрожает понапрасну, в запале, как другие. Пообещала пакость, значит – сиди и жди. Все будет так, как она сказала.

– Прощай! Передавай привет Элен! – Софи уже восстановила дыхание и изящно шевелила пальчиками. – Скажи, что мы повстречались с тобой в лавке, где я покупала перчатки. Адью!

– Софи! – приступ ярости минул, и до туповатого в сущности Головнина наконец дошла вторая половина странности ситуации. – А ты-то что здесь делала?!

– Ничего! Совершенно ничего! – равнодушно уронила Софи, садясь в коляску поджидавшего ее извозчика.

Василий остался стоять на тротуаре, швейцар Савва снова выглянул из-под козырька обшарпанного крыльца, а Софи, усевшись, разом позабыла о сладострастном распутнике Василии.

Ее мысли, словно притянутые магнитом, вернулись к небольшому портрету на столике у Саджун. Вернулись, чтобы перемешаться в совершеннейшем беспорядке. Что и как думать об этом – оставалось для Софи совершенно непонятным. Однако от самого факта деться было некуда.

В имуществе Анны Сергеевны, бывшей танцовщицы-бирманки, а ныне содержательницы восточного борделя, уже много лет находился оправленный в рамку портрет погибшего в бою Николая, старшего сына баронессы Шталь.

Глава 34

В которой Груша и Лиза беседуют о любви, Груша крадет бумаги из кабинета Туманова, а Кусмауль сообщает баронессе результаты своих изысканий, а вслед за тем происходит ужасное преступление – кто-то злодейски убивает Лизавету

– Ну, как там у тебя дела? – Лизавета отчего-то нервничала больше обычного и Грушиными делами явно не интересовалась.

Спрашивала для порядку. Однако, Лаура не могла держать все в себе, а более рассказать было некому. Шляпницам, которые все, вместе и поврозь, набивались в подружки, она не доверяла совершенно. Ну что с падших возьмешь? Ни стыда, ни совести! Вон, у примеру, Дашка. «Сю-сю, му-сю… ты Лаурочка, крохотулечка…» – вечно сюсюкает, спит да орешки жрет… Теперь еще мопса отвратного запускает да баюкает, которого ей Софья Павловна пожаловала. У приличных-то девушек в таких годах – детки, а у Дашки с Софьей Павловной – «мопсики механические». Тьфу, гадость! Чтобы сама Груша когда… Не надо ей этого! А как-то намедни горничная Таня застала Дашку в хозяйских апартаментах, да со свечой, да еще толстуха и на скамеечке стояла. Чего ей там было надо, а? Дашка тогда Тане наплела чего-то, да три платья своих отдала, да лент штук шесть, ну, та и не стала Иннокентию Порфирьевичу говорить… А зря, между прочим… Но Груша тоже доносчицей никогда не бывала… И все это такое пустое, суета…

– Он, Лиза, жениться на мне хочет, – прошептала Груша, сама прислушиваясь к своим словам и словно не веря им. – Настаивает, чтоб мы с ним теперь шли к моей графине (ну, у которой я как бы служу) и сказали, что я от места отказываюсь, потому что замуж выхожу… А где я ему графиню возьму? И маму с братиками кто ж содержать станет? У него-то своих денег нет…

– Так пусть тоже служить идет, – усмехнулась Лиза. – Эка невидаль.

– Ему учиться в Университете надобно, – горячо возразила Груша. – Курс непременно кончить!

– Да, учиться-мучи́ться… – съязвила Лизавета, вполне, впрочем, добродушно. – Это у них у всех, у Домогатских, такая планида… Софья Павловна вон со своим романом – тоже…

– Ненавижу… – прошипела Груша. – Чует мое сердце, она-то нам с Гришенькой все и испортит…

– Никакая Софья Павловна тебе, Лаура, ничего не прибавит, и не убавит. Согласись и смирись! – рассудительно сказала Лиза.

Но Грушеньке вовсе не хотелось смиряться.

– Если б ты знала, как она на меня глядела! – передернувшись всем худеньким телом, вспомнила она. – Будто я не человек, а насекомое какое. Ежели б ты вообще ее видала! Гонору, гонору, на тысячу человек достанет, а сама-то… И красоты-то в ней особой никакой нет…

– Да не заметила я как-то никакого особого гонору! – пожала плечами Лиза. – Говорит, как все грамотные люди, смотрит с пониманием, с сочувствием даже. А вот красота в ней есть, конечно, но такая, что тебе, Лаурочка, пожалуй, и не разглядеть.

– Отчего это? – возмутилась было Груша, но тут полностью осознала Лизины слова. – Ты что ж, знакома с ней?!

– Встречались, – равнодушно сказала Лиза, но тут же не удержалась и похвалилась. – Она мне учиться велела и книжку свою обещалась подарить, с дарственной надписью: «Милой Лизе от автора на добрую память». Во как! И никакого, знаешь ли, гонора…

Грушенька с трудом проглотила тягучую слюну. Лиза не врала ей – это она поняла сразу. Неграмотной Лизавете просто придумать такого невмочь – откуда ей знать, что пишут на книгах, когда дарят? Значит, Софья Павловна действительно обещалась ей. За какую ж услугу? Софья Павловна никогда и ничего не делает просто так. У нее всё и все по полочкам разложены. Какая надпись на полочке, где Груша лежит, и читать не надобно уметь – так ясно. Для Лизаветы, видать, полка другая. Но ведь и Лизавета – такая же, ничего, не подумав, да не просчитав, делать не станет. Хотя она о себе и не болтает, но Груша ведь тоже не дура и может, когда надо, сложить два и два. Лизавета со своим прежним хозяином связи не теряет – это раз. С Тумановым тоже зачем-то встречается – это два. Графинины поручения выполняет – это три. Пару раз заставала у нее приличных господ и одну даму незнакомую явно по делу – это уж которое по счету станет? И раз, два, три, четыре… – во всем этом Лизавета свою выгоду нипочем не упустит… Что ж у них с Софьей Павловной? И нет ли тут для нее, Грушеньки, и, главное, для Гришеньки ненаглядного, какой опасности?…

– А что, Груша, тебе с ним хоть хорошо ли? – с любопытством спросила Лиза, так и не дождавшись продолжения разговора про Софью Павловну.

– Хорошо, конечно, – Груша истово кивнула. – Как же может быть нехорошо?! С ним-то?!

– И что? Перед глазами все плывет? – настойчиво уточнила Лизавета, словно ожидая от подружки немедленного подтверждения: «да, мол, плывет». – И ровно дымкой все какой-то подергивается… И словно ангелы, ангелы поют все громче – так? И как бы по лестнице с ним бежишь, все выше и выше… И больно, и сладко все сильней и сильней. А после – совсем невмочь, и себя уж окончательно теряешь, и тут свет такой ослепительный, после которого, кажется, что уж ничего совсем не будет… А потом, когда очнешься, тепло, и нежно, как будто мама колыбельную поет. Так?

Груша слушала в некотором ошеломлении. Она явственно понимала, что Лиза описывает свои ощущения, испытанную ею когда-то страсть… К кому? Неужели к прилизанному на прямой пробор приказчику Кузьме, ее законному жениху?! Ладно! Но что ж это такое она говорит? Ничего подобного ни Груша, ни Лаура никогда не испытывали… И здесь Лиза ее обскакала?!..

Более всего стало отчего-то жаль не себя, а Гришу. Значит, если бы он полюбил не ее, а вот хоть Лизавету, так у него тоже стало бы вот так… сверкающая лестница, пение ангелов… И у Софьи Павловны, небось, с Тумановым…

Как-то Груше случилось увидеть их вдвоем на галерее в Доме Туманова. Она глядела на них из потайного места, и они ее не замечали. Софи и Туманов стояли врозь и даже не касались друг друга. Потом она что-то сказала ему, он не ответил, она капризно притопнула ногой, но… Они смотрели! Смотрели друг на друга сквозь весь мир, как сквозь прозрачное стекло. Казалось, встань сейчас между ними Груша или хоть толстая Дашка, они будут также смотреть, не заметив помехи. Леса, горы, года, океан, вся планета раскинься между ними, а они будут… И власть, и смирение, и горечь, и сладость, – все было здесь, в этом взгляде, и, стоя поодаль и не говоря меж собой, они рыдали и хохотали друг у друга в объятиях, прочнее которых не было на земле…

Господи, как же Груша ненавидела их обоих! И любила, пожалуй, тоже…

Но, когда Иосиф Нелетяга окликнул ее, а потом за локоть увел с галереи, ненависть оказалась ближе.

– Ненавижу! – прошипела она.

– Кого? Хозяина? Или Софью Павловну? – грустно уточнил Нелетяга.

– Ее, Софью… – Туманова, действительно, стало вдруг почти жалко.

– Природным ли предрасположением, или Божьим неизъяснимым промыслом, – в своей обычной непонятной манере выразился Иосиф. – Но рождаются иногда на этой земле подлинно свободные люди. Ничто из прежде придуманных устоев не имеет над ними власти. Их участь страшна буквально с младенческих пелен, ибо ничего ужаснее одиночества посреди людей не может случиться с человеком. Чаще всего они сами, страдая от чувства покинутости, выдумывают свои собственные законы и подчиняются им с рьяностью фанатичной и бескомпромиссной. Тем и спасаются, а также обращением к Богу. Понимаешь ли меня, Лаура? Не обстоятельства гнетут этих людей, а они сами, их собственный выбор… Зачастую из их личных находок большая польза для всего человечества выходит… Слыхала ли о Николасе Копернике? О Вольтере?… Впрочем, о чем я спрашиваю… Между тех, кто служит своей идее, или своему закону, встречаются и иные. Они встают на краю открывшейся им Бездны и бросают ей вызов…

– А что ж Бездна? – Груша не поняла ни слова из сказанного, но, как натура чувствительная, была захвачена драматизмом и напряженностью нарисованной Нелетягой картины.

– Бездна смеется, – неожиданно ответил Иосиф.

– Отчего ж? – нервически передернула плечами Груша.

– Эти люди – ее собеседники. Она рада им и готова делиться с ними до последней возможности…

– Эта Бездна – Дьявол? – замогильным шепотом спросила Груша.

Видение Софи Домогатской, беседующей с… (чур, чур, чур меня!) захватило ее целиком и полностью. Особенно пленительным и ужасным казалось то, что, по утверждению Нелетяги, оба собеседника от души веселились за беседой…

– Господь с тобой, девочка! – Нелетяга мягко обнял Грушу за узкие плечи и подтолкнул к выходу. – Иди и не сердись на меня. Философические бредни вполне утешны для старых меланхоликов, вроде меня, но вовсе противопоказаны впечатлительным девицам. Иди, и Бог тебе в помощь!

В последнюю неделю мая город затопила сирень. Замедленный воздух белых ночей отсвечивал розовым и лиловым, и даже в самых глухих подворотнях, где ни одной травинки не росло, витал ее праздничный легкий дух. Грушенька сирень любила с детства, и в нынешнем буйном цветенье тотчас нашла для себя знак. Только вот какой… худой или добрый? Пока-то все шло слишком уж хорошо. Будто и не по тонкой веточке шли они с Гришей – с каждым шагом ветка все тоньше, качается, уходя из-под ног, и вот она, бездна!.. – а по твердой земле. О свадьбе говорили как о деле решенном. Гриша предложил венчаться в Луге – как только Грушина маменька поправится. Про маменькину болезнь она ему, конечно, соврала. А как иначе? От поездки к его родным еще смогла отговориться (да он и не очень настаивал, понимая, как ее там встретят), но объяснить, почему не хочет везти его к своим… Потому не хочет, что Семушкины родители там, а то и сам он! Ох, да что Семушка. Здесь, на любой улице, за любым поворотом, в любой момент ее могут окликнуть: Лаура!

Однажды так и вышло. Они с Гришей катались на лодке по речке Монастырке, и Гриша рассказывал, как вот здесь, на этом самом месте, начиналось при Петре строительство города:

– …Совсем не в дебрях дремучих. Крепость была – Ниеншанц, да ты ведь наверняка знаешь. И деревни. А вот если представить, что здесь было назад лет так семьсот…

Грушенька кивала, послушно представляя. Вот дикий чухонец: в руке топор, на плечах волчья шкура. А лицо… лицо – Гришино! Этот вот отрешенный, светящийся взгляд: то ли – на нее, то ли – в небеса куда-то… Да брось ты говорить, целоваться-то оно блаже! Если б кто сейчас напомнил Грушеньке, что не так еще давно она совсем не хотела с Гришей близости, полагая ее постылым ремеслом, она бы очень удивилась.

И вот до Гриши дошло наконец, чего от него ждут. И он, прервав речи, положил весла на дно лодки и взял Грушеньку за руки. Лодка закачалась, по темно-зеленой воде побежала быстрая рябь. И в самый тот момент, когда кроме них двоих на свете вроде никого и не осталось, – с высокого берега окликнули пронзительно и удивленно:

– Лаурка?!

Грушенька дернулась, резко отшатнувшись, поглядела – что, откуда? Берег зарос буйной зеленью, она не сразу разглядела в ней пестрое пятно. Пятно задвигалось, стало видно, что это – женщина, машущая рукой:

– Давай, давай! Аль не признала? Свои!

– Грушенька, это ведь тебя, – сказал Гриша, приглядываясь.

Деваться было некуда. Грушенька, сдерживая вспыхнувший озноб, быстро кивнула:

– Ну, да. Из… Луги. Жили рядом… Давай пристанем. Ты только не подходи, я с ней сама поговорю. Она… я тебе объясню потом…

Выбравшись из лодки, она почти бегом кинулась к дородной девице, обернутой в просторную, с пунцовыми и желтыми розами шаль. Девица, не слишком трезвая, переминалась с ноги на ногу – то ли холодно ей было, то ли хотелось до ветру. Из-за любви к бутылке ее и выгнали из шляпной мастерской месяц назад; у Прасковьи Тарасовны с этим всегда было строго.

– Ой, мы какие! – завопила она, мыча от восторга и заслоняясь растопыренной пятерней от Грушиного великолепия. – Прям барышня блаародная! Ну, как же: бобрика подцепила. Нюся тебе уж и не подружка, в упор не видишь.

– А тебе непременно орать, – Грушеньку затрясло сильнее, уже не от страха, от злости, – видишь, я не одна. Чего лезешь?

– Как чего? – Нюся удивленно захлопала глазами. – И я с вами. Может, ему две-то лучше.

– Не лучше! Понятно? Не лучше! Катись отсюда!

– А-а… У бедного студентика только на одну девку денежек хватило… А, может, – Нюсе в голову явилась внезапная мысль, она даже икнула, – может, у вас эта… любовь? Может, он думает, что ты порядочная?

– Ничего он не думает!

Больше всего на свете Грушенька хотела сейчас, чтобы толстая дура Нюся немедленно оступилась на скользком берегу, рухнула в воду и утонула. Честное слово, и сама бы помогла – если б не у Гриши на глазах!

– Ты, вот что, – она, переведя дыхание, заговорила быстро, тихо и отчетливо, – забудь, что я такая существую, поняла? Иначе хуже будет. Ты меня знаешь.

– Да ты, правда, чего… – слегка оторопело бормотнула Нюся, на всякий случай пятясь.

Да уж, Лауру она знала. Тихонькая, махонькая, эдакий цветочек беззащитный. А как Жаннетке в лицо кипятком-то плеснула! И за что? Ну, покопалась без спросу в ее комнате – не для воровства, так… любопытно же! А Лаура-то и войди. Чайник несла из кухни, так весь этот чайник – в Жаннетку! Хорошо, та успела прикрыться, руки только обварила. И ничего ей за это не было. Хозяин, говорили, только посмеялся: мало, мол. Надо было с ног до головы кипятком окатить!

В общем, связываться с Лаурой Нюсе как-то не очень хотелось.

– Беги давай, да поскорее! – Грушенька шагнула к ней, сузив глаза. Нюся, отпрыгнув, и впрямь поскользнулась – но, слава Богу, не упала, успела ухватиться за куст. С него брызнул на нее и Грушеньку дождь капель вперемешку с сиреневыми цветами.

– Дура малахольная! – долетело спустя минуту – уже издалека. Грушенька передернула плечами, стараясь не бежать – идти по влажной траве неторопливо и спокойно. Гриша, стремительно выбравшись из лодки, подал ей руку. Хотел поддержать, обнять… она отшатнулась. Господи, он же все слышал!

– Не знаю, что ей нужно было, – сообщила она с вызовом, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Да что; денег, наверно, – Гриша, хмурясь, проводил взглядом удалявшуюся Нюсю, – вот бедняжка.

– Бедняжка? Это почему?!

– Как же, ведь она… Ох, Грушенька, – он таки обнял ее, и она уже не стала отстраняться.

Не услышал? Не понял?..

– Ты, милая, о таких вещах ничего не знаешь, и замечательно.

У Грушеньки радостно затрепыхалось сердце. И правильно: замечательно, и хватит об этом! Подумав так, она тут же заявила – будто черт ее в бок толкнул:

– Почему не знаю? Я, Гришенька, не маленькая, и глаза у меня есть. Ты хотел сказать, что она… она… В общем, одно не понятно: с чего это она – бедняжка!

– Вон оно что. Ты, значит, тоже считаешь, что за свою судьбу каждый отвечает сам? Что выбрал, в том и виноват?

– Тоже? А кто еще так считает? Софья Павловна, да?

– Соня! Соне многое, по-моему, просто кажется. Как все писатели, она, сама о том не подозревая, убеждена в реальности выдуманных понятий… Но, знаешь, давай не будем об этом, а? Девушку жаль, конечно… Однако, что за имя она тебе дала! Лаура! В тихой Луге благонравные девицы, оказываются, вздыхают над Петраркой. Лаура, Лаура!..

Меж стройных жен, сияющих красою,

Она царит – одна во всей вселенной,

И пред ее улыбкой несравненной

Бледнеют все, как звезды пред зарею…

– Только бы и глядела на него, только бы и слушала, – Грушенька заморгала, стряхивая с ресниц слезы, – Лиза, а вдруг он не бросит меня, когда узнает, а? Вдруг?

Лиза отвернулась, пряча улыбку. Грушенька и смешила ее, и раздражала. Причем раздражала – все больше. Чем? Да глупостью непроходимой. А если честно… то – в основном тем, что все труднее было смотреть на нее свысока. Мешала зависть.

Ох, как завидовала Лиза этой смешной бесхитростной любови… Хотелось крикнуть: дура! Давно бы призналась! Такие, как он, таких, как ты, не бросают! Они их спасать рвутся, потом женятся и мучаются всю жизнь!

Вот если б он меня – так… Да без толку; даже и не мечталось об этом. Впрочем, мечтаниям Лиза вообще никогда не предавалась, и в самом этом слове ей виделось что-то глупое и нечистое: точно как в Грушеньке-Лауре.

– Не о том думаешь, подружка, – вздохнула она, оборачиваясь к зеркалу и поправляя аккуратный завиток, – бросит, не бросит. Как бы его самого…

Она умолкла, внимательно глядя в зеркало, в котором отражалась Грушенька. Та, кажется, ее и не слышала: уставясь перед собой смутно блестящим взором, бормотала что-то вполголоса… никак, стихи? Ой, господи прости, кому сказать – не поверят! У тумановской шляпницы – возвышенная любовь. Как раз Софье Павловне в новый роман.

– И пред ее улыбкой несравненной бледнеют все… а дальше не помню. Представляешь, Лизонька, это ж про Лауру. Была такая, Гриша рассказывал, давно и в другой стране. Красавица из красавиц…

– Эй, ты меня-то послушай! Гриша твой тебе не рассказывал, что денег назанимал у Туманова?

– И влюбился в нее один сочинитель… Что? Что ты сказала?!

Лиза молча, со значением, наклонила голову, пристально глядя на Грушино отражение в зеркале.

Спустя недолгое время Грушенька тоже смотрела на свое отражение. И не видела ничего, кроме размытой белесой тени. Было так, наверно, потому, что зеркало висело на дальней стене банкетной залы, что во втором этаже Дома Туманова. За прозрачными занавесями тускло светилась белая ночь. Неживой свет, неживой воздух. И Грушенька тоже была неживая, как и эта тень в зеркале, повторявшая ее движения. Медленно задвинула ящик буфета, отступила, пятясь, к середине залы. Повернула голову, глядя по сторонам. Куда теперь? Вон – дверь в коридор, а там и хозяйские апартаменты. Заперто, небось. Еще бы: если все так, как говорила Лиза, – немало найдется охотников порыться в тумановских бумагах!

Только от своих-то он, верно, подвоха не ждет.

Вот, подумала Грушенька с неким отрешенным самодовольством, – теперь и еще один грех на мне. Теперь я – воровка. Воровка, повторила она беззвучным шепотом, катая слово на языке и прислушиваясь к его острому, гниловатому вкусу. Строго-то говоря, ничего она еще не украла… ну – почти ничего; вещица, взятая из буфета, можно сказать, и не считается… Но не сомневалась почему-то, что, даже спугни ее кто-нибудь сейчас, все равно этот новый грех останется на ней.

И пусть, и ладно! Вот она встретится завтра с Гришей и скажет: знай, что я никакая не Эолова арфа. Я – уличная и воровка, и делай, что хочешь. Едва ли он что-то станет делать. Скорее всего, просто ни словечка больше ей не скажет. Хорошо, если не посмотрит как… как на мокрицу.

И это будет ее последний день.

Грушенька медленно перевела дыхание и мелкими шажками двинулась к двери, за которой был коридор и кабинет Туманова. Белесая тень в зеркале послушно заскользила в том же направлении, а потом пропала. Грушенька тут же забыла про нее.

Она так хорошо все решила. Где себя убьет, как и чем, и какую записку оставит. Она и сейчас так и эдак обдумывала слова этой самой записки – чтобы и коротко было, и красиво, и ни на кого худа не подумали. Потом стала прикидывать, что надеть, придирчиво и строго: ведь не для себя оденется и не для клиента, даже не для Гриши – для всех! Короче, голову все время занимали важные мысли, и это было хорошо.

Ага, вот и дверь в кабинет. И не заперто… Это что же: хозяин там?! Грушенька застыла, мгновенная дрожь прошла от головы до пяток. И тут же – неожиданная мысль, заманчивая, желанная: кинуться ему в ноги! Христом-Богом попросить: отдай Гришины векселя! Ведь он же не злодей на самом-то деле, мало ли там что про него говорят! Перед глазами сама собой возникла картинка: господин Туманов, неловко вздыхая, вручает ей векселя («В печку кинь!»), а заодно и чек на… ну, неважно, на какую сумму – в качестве приданого… и вот он уже посаженный отец на ее венчании, и она – в белом, певчие звенят серебряным дождиком, и свечи горят ярко и колко, так, что Гришу за ними не разглядишь, и где-то там еще Софья Павловна…

– Ой, дура! – чуть не вслух выговорила Грушенька и осторожно приотворила дверь кабинета.

Туманова там не было. Но кто-то – верно, был: в сумраке, почти непроглядном из-за плотно задвинутых штор, слышались возня и сопенье. Грушенька, подавив желание бежать прочь со всех ног, прислушалась.

– …В ящике точно нет, для красоты стоит… и пес с ним, что не открывается…

Кто-то проворной, хоть и тяжеловатой поступью пересек кабинет, на секунду мелькнув в луче тусклого света, что просачивался между штор. Грушенька вздрогнула, ей показалось: узнала! Да нет, быть не может, с какой бы радости Дашке…

А ей самой-то – с какой?

Она крепко взялась за дверную ручку, пытаясь сообразить – что теперь: прятаться, бежать? В кабинете что-то шумно рухнуло, и голос, теперь уж отчетливо Дашкин, выдал заковыристое ругательство. Грушенька метнулась в сторону – увы, как раз туда, где стояла на высокой подставке тонкостенная ваза!.. Вазу-то она успела подхватить, а подставку – нет, и тут же из кабинета выскочила растрепанная Дарья. Рявкнула яростным шепотом:

– Это кто тут? Лаурка?! Ты, что, следишь за мной?

– Дашка, ты на кого похожа? – пробормотала Грушенька, прижимая к себе тяжелую вазу.

Такого вопроса Дашка не ожидала и, растерявшись, отступила.

– А чего? – быстро оглядела себя. Волосы у нее торчали во все стороны, платье в саже, оборванное кружево свисало с плеча аксельбантом.

– Ты что – в камине шарила?

– Тебе почем знать? – Дашка тут же встрепенулась. – Ты сама-то…

– Вот именно, – на Грушеньку живописный Дашкин вид подействовал успокоительно: муки совести унялись, и даже смешно стало! – Затем же, зачем и ты. Ты, как… нашла что-нибудь?

– А тебе на что? Ой, врешь, Лаурка!..

– Погоди, – Грушенька, осторожно поставив вазу на пол, взялась за подставку, – помоги-ка.

– Ну тебя! – Дашка все-таки ухватила шаткий столик, и вдвоем они установили на нем вазу. Грушенькин взгляд невольно застрял на вьющихся по тонкому фарфору то ли причудливым огненным языкам, то ли змеям. Дашка же принялась отряхиваться, хмуро глядя на незваную свидетельницу:

– Ладно, ты зачем пришла-то? За деньгами, аль как?

– А ты… выходит, за деньгами? – такой вариант почему-то не приходил Грушеньке в голову; все неприятные чувства моментально вернулись.

– Вот еще! Я девушка честная, – Дашка фыркнула и расправила плечи, свято веря в собственные слова, – а ты, коли за деньгами, лучше беги вон, пока я тебя за шкирку не ухватила!

– Да нет же! Я… – на миг Грушеньке захотелось выложить Дашке все как есть: хоть и дура, а поймет! Да и не дура она вовсе. Может, и присоветует что… Но слова не сказались. Она молча шагнула в кабинет; там оказалось не так уж темно. В глаза сразу бросились вывалившийся из письменного стола ящик и бумаги, разлетевшиеся по ковру. Она кинулась к бумагам; Дашка, глядя на нее с порога, протянула:

– Во-он чего!

Увы – Грушенька до сей поры ни разу не видела векселей и понятия не имела, как они могут выглядеть. А вчитываться, что написано на каждом листочке, не было никакой возможности. Она обернулась к Дашке:

– Ты тут уже смотрела? Знаешь?..

– Откуда? Это ж ты у нас грамотейка. Только сдается мне, того, что ты ищешь, там нету… – Дашка шмыгнула носом, рассеянно глядя, как Грушенька возится с бумагами. Потом провела глазами по стене, полюбовалась на картину с рыцарем. Доспехи тускло отсвечивали в сумраке, будто и впрямь были из металла.

– Пошли отсюда. Нашумели мы… вот-вот придет кто-нибудь.

Грушенька кивнула, торопливо собирая бумаги. Глупо, ох, как глупо. Где ж голова-то была, когда воровать отправилась? Хотела сунуть бумаги в ящик – и вдруг вспомнила: а Лиза-то как же? Просила ведь принести хоть что ценное, за что можно будет поторговаться. И потом, как знать, вдруг эти чертовы векселя все-таки тут?.. Дашка, увидев, как она заталкивает в карман смятый бумажный ворох, собралась было что-то сказать, да промолчала.

– Ты, девка, оказывается, того… с донышками, – обронила она, когда девушки, в четыре руки наведя в кабинете порядок, торопливо и бесшумно удалялись через банкетную залу.

Грушенька молча улыбнулась. Ей было не совестно и не страшно. Будто и не без толку навестила хозяйский кабинет, а невесть какое полезное дело сделала. Нипочем себя не убью, подумала упрямо и почти весело. И признаваться ему не стану… пока. Вот крест святой, что он меня не бросит!

Раскатистый, как треск деревянной колотушки, крик петуха раздался за окном. Густав Карлович поднял голову и, глядя в светлое стекло, в растерянности снял и снова надел очки. Что такое? Откуда в центре столицы петух? Померещилось? Или и впрямь – знак свыше, знаменующий, что подошли сроки?..

Опять же вопрос: какие сроки, для кого. Для милейшей ли Елены Францевны, для сумасшедшего Михаила Туманова – слишком долго ходит по краю, хватит: ангелы обиделись!.. – или для него, Кусмауля, зажившегося на государственной службе? Пора, пора на лоно природы, в закатный приют, в маленький домик с туберозами…

Густав Карлович поморщился почти с отвращением. Подумал: я становлюсь слишком русским. Начинаю верить в предчувствия. Находить, как они, извращенное удовольствие не просто в опасности, а… Как там у этого Пушкина: «наслаждение в бою и бездны мрачной на краю»! Брр. Необходимо закончить с этой историей. Он слишком увлекся. Да-с, совершенно непростительно, по-мальчишески увлекся.

Поставив себе диагноз и приняв решение, Кусмауль облегченно отвернулся от окна. Закончить с этой историей было очень просто. Следствие проведено. Все, что хотел, он выяснил. Сапфира нет… что ж, на иное странно было бы рассчитывать. И, зная господина Туманова так, как знал его Густав Карлович, очень можно поверить, что «Глаз Бури» и впрямь тогда же, вскоре после похищения, водворился на свое законное место в короне восточного божка. И прекрасно. Единственная пострадавшая от такого расклада – бедняжка Благоева. Совсем без пострадавших, как известно, редко обходится…

Густав Карлович поднялся из-за стола. Перед ним лежала папка – очень солидная, кожаная, с серебряными уголками и застежками. Папку подарили коллеги к недавнему юбилею, и она очень пригодилась: всяческих бумаг по делу Туманова – Шталь (как про себя называл Кусмауль свое неофициальное расследование) вышло изрядно. Густав Карлович вынул толстенькую стопку, аккуратно подровнял, вновь уложил в папку и щелкнул застежками. И, позвонив, велел секретарю нанять извозчика.

Весна!.. Густав Карлович с удовольствием поморщился от свежего ветра, пахнущего, положа руку на сердце, черт-те чем, но все-таки сильнее всего – морем. Или рекой. Петербуржцы, как известно, предпочитают второй вариант. Море, ради которого великий царь Петр когда-то вгрызался в эти болота, ныне принуждено любоваться равнодушным тылом неблагодарной столицы. Однако морской запах ни с чем не спутаешь: водоросли и соль! В аптеке на Кирочной, чьими услугами Густав Карлович привык пользоваться, продавали порошок из водорослей, вот именно с таким волнующим морским запахом, чудесно влияющий на память и соображение. Так не благотворнее ли будет купить домик не где-то под Лугой (как он было наметил после визита к родне m-lle Домогатской), а возле моря, скажем, в Сестрорецке? Цены, да… Цены там значительно выше. Но, кажется: еще одна или две беседы с заинтересованными лицами – и он вполне сможет это себе позволить.

Елену Францевну Шталь он застал в воротах ее особняка на Шпалерной, садящейся в экипаж.

– Я, друг мой, наметила проехать по набережной, – она ласково сощурила свои прозрачные зеленоватые глаза, глядя вроде бы рассеянно, даже мимо Кусмауля, а на самом деле (и он это знал) тревожно и нетерпеливо, – и затем погулять в Таврическом саду. Сирень зацветает… Ежели не скучно и не устали – составьте мне компанию. Мы успеем до обеда надышаться весенним воздухом.

Да, она сразу же поняла, что он приехал не с пустыми руками. Но к делу, против обыкновения, приступать не торопилась. Коляска мягко катила вдоль парапета, ветер веял, пышные облака отражались в невской воде. Густав Карлович от души любовался панорамой, поглаживая аккуратно пристроенную на коленях папку по гладкому выпуклому боку.

– Ефим со мной не поехал, – наконец нарушила молчание баронесса, – представляете, мой друг? Да, я предполагала, что в один прекрасный момент сыновние обязанности начнут его тяготить. Но не так скоро! Недавно мне стало известно, что он снимает квартиру где-то на Садовой: вот на что тратятся карманные деньги. Впрочем, он мне заявил, что сам зарабатывает. Это Ефим-то.

Она усмехнулась с легким, но отчетливым презрением.

– Ну, если он унаследовал хоть какую-то часть вашего здравого смысла, – почему бы нет?

– Ах, не говорите. Я знаю все про Ефима. Наверняка это Ряжский втянул его в какие-нибудь биржевые авантюры… А мне потом придется оплачивать векселя. Разумеется, мне не жаль денег на его прихоти – но до определенных пределов! К тому же теперь, когда обстоятельства изменились… А ведь они изменились? Я правильно понимаю, Густав Карлович?

Елена Францевна, не торопясь, повернула голову и уставилась на Кусмауля – очень пристально, глаза ее совершенно перестали косить. Густав Карлович чуть заметно улыбнулся, представив, как теряется и цепенеет под эдаким взглядом баронессина прислуга. И склонил голову, давая понять, что – да, она понимает правильно.

– Видимо, мне стоило быть с вами более откровенной, – помедлив, произнесла баронесса негромким ровным голосом, – я раздразнила ваше профессиональное любопытство, не так ли?

– Боюсь, что так, – Густав Карлович счел нужным издать легкий покаянный вздох, – впрочем, дело даже не в этом. Без выяснения всех обстоятельств мне было бы сложно выполнить ваше поручение. Разумеется, вы можете быть уверены в моем абсолютном молчании.

– О, я надеюсь, вы не станете о нем жалеть.

Не стану, кротко подумал Кусмауль, никоим образом не стану – если хватит на домик в Сестрорецке. Впрочем, добавит еще Михаил Ефимович…

– Сам по себе факт не содержит, полагаю, ничего предосудительного, – продолжала Елена Францевна тем же безжизненным тоном, впрочем, губы ее уже складывались в привычную светскую улыбку, – особенно за давностью лет. Но, увы. Русская публика с легкостью оправдывает подобные вещи… исключительно в романах. К тому же существуют некоторые сопутствующие обстоятельства…

Она умолкла. Густав Карлович тоже не стал ничего говорить. Обстоятельства, о которых она упомянула, были нехороши. Очень, очень нехороши – что для русской публики, что для немецкой. А уж для того, кого напрямую касались!..

– Вот о них мы с вами забудем раз и навсегда, – баронесса вновь помолчала, до тех пор, пока не дождалась подтверждающего жеста: мол, непременно забудем. – Я, хочу вам сказать, уже составила новое завещание. Вернее, почти. Осталось вписать имя.

– Имя!..

– Да, имя. Вы ведь назовете мне имя, не так ли?

– Полагаю, что назову.

– Погодите.

Она легко вскинула руку, будто хотела остановить его на полуслове. Впрочем, он и не собирался еще называть никаких имен, а только начал расстегивать папку.

– Я хочу проверить, – сказала Елена Францевна, глядя теперь не на следователя, а снова – куда-то в пространство. Взгляд потерял четкость, и прозрачные глаза стали похожи на бледные газовые фонари, напрасно зажженные в белую ночь.

– Я знаю, у вас есть твердые доказательства. У меня – нет. Только ощущения. Но я почти не сомневаюсь… – она повела плечами, будто ей вдруг стало холодно от свежего ветра, летящего с Невы. – На том рождественском маскараде я почувствовала это впервые… впервые с тех пор, как потеряла Ники. Вы вряд ли поймете, Густав Карлович… Есть люди, которым противопоказано одиночество. И которые не чувствуют себя одиноко лишь с очень, очень немногими. Однако, довольно, – она поморщилась и, переведя взгляд на Кусмауля, спросила коротко, по-деловому:

– Скажите, я верно догадалась: это – Михаил Туманов?

Глава 35

В которой Даша сообщает Софи об ужасном преступлении, Густав Карлович посещает Гостицы и мечтает, а Софи пытается размышлять

Всегда румяная Даша нервно потирала пальцами серо-бледные щеки и казалась похудевшей. Во всяком случае, обширное, вполне нелепое платье с васильками по корсажу висело на ней, как на плечиках в гардеробе, словно внезапно стало велико по размеру.

– Софья Павловна! Софья Павловна! Послушайте! – придушенным шепотом позвала шляпница.

Софи стояла посреди зала малого ресторана и, задрав голову, беседовала с Иннокентием Порфирьевичем о потребном сюжете для фрески на потолке. К моменту появления шляпницы ей как раз удалось убедить управляющего, что богоугодная тема в ресторане игорного дома вряд ли окажется уместной, вовсе не будет настраивать посетителей на умиротворяющий лад, и, наоборот, в чем-то и кому-то может показаться даже кощунственной. Выполнив таким образом задание Туманова, который отчаялся говорить со своим управляющим на эту тему, Софи оглянулась. Дашка торчала из дверей и энергично махала ей рукой. Ветер от машущей руки долетел до лица Софи.

– Даша? – удивилась Софи, а Иннокентий Порфирьевич скорчил неодобрительную гримасу, так как не одобрял появления шляпниц в заведении в неурочное время. Впрочем, он, разумеется, их вообще не одобрял, но… Жалованье в Доме Туманова было достаточно высоко, чтобы слабый и грешный по своей природе человек мог закрывать глаза на некоторые, увы, неизбежные проявления общественного зла…

– Что случилось, Даша? Отчего ты меня звала? – спросила Софи, проследовав вслед за шляпницей в одно из небольших, незаметных с первого взгляда помещений, которыми изобиловал и славился Дом Туманова. Посреди комнатки стоял простой, выскобленный до белизны стол и два стула к нему. На столе кто-то просыпал из бумажного пакета белый порошок, по виду – крахмал. По стенам высились полки. На полках стопками лежало белье.

– Лизавету убили! – прошептала Дашка, задрожала нижней губой, но не заплакала, а только еще более посерела.

– Кто? Когда? Откуда ты знаешь? – сообразив, о ком идет речь, и отчего-то обозлившись, быстро спросила Софи.

Лизавета со своим неудержимым стремлением заработать деньги и вырваться из наемной бедности в иной слой – слой хозяев, ходила по краю, в этом у Софи не было сомнений. Но – убивать?! Что ж это такое?!

– Вчера вечером ее зарезали. Кто – если б знать! А я… я на опознание ездила! Вот жуть-то! – Дашка обхватила руками сдобные плечи и затряслась в ознобе.

– Почему ж ты? – удивилась Софи.

– Родственников-то у нее нет, а Кузьму, жениха, сразу не сыскали, – объяснила Дашка, отводя взгляд.

– Но ведь и здесь, – настаивала Софи. – Здесь, в Доме, она не с тобой накоротке была, а с Лаурой… Почему ж?…

– Лаурка как раз сегодня с утра в Лугу, к родным уехала. Нету ее… Жуть-то какая, Софья Павловна! А?! Что ж деется?! – Даше явно хотелось по-народному повыть, и тем хотя бы частично снять испытываемое ею напряжение, но она смущалась Софи.

Меж тем Дашино вытье совершенно не входило в Софьины планы.

– Где ж ее убили-то? И при каких обстоятельствах? Говори все, что знаешь!

– Щас. Щас все обскажу, – Дашка шмыгнула носом, и деловито вытерла под ним широкой, короткопалой ладонью. Видно было, как любовь к сплетням берет в ней верх над вроде бы искренним потрясением и страхом. – ВЫ пока вот сюда, на стульчик, садитесь, а я… Щас!

Далее шляпница на глазах изумленной Софи проделала следующее. Собрала в кулек и убрала на место просыпавшийся крахмал. Протерла стол начисто куском ветоши. Постелила простую, но чистую салфетку. Принесла откуда-то бутылку дешевого красного вина, два стакана и крупно нарезанный свежий ситный хлеб на тарелочке. Достала из складок платья два кулька – с солеными и сладкими орешками, и тоже высыпала их на стол двумя аккуратными горками. Софи, наблюдая за всем этим, не находила слов, хотя психологическая суть происходящего довольно скоро стала ей ясна. Дашка обустраивалась, чтобы с чувством, толком и всем возможным комфортом поговорить про убийство Лизаветы.

– Надо ведь и помянуть, – пробормотала шляпница, поймав взгляд Софи, и разливая в стаканы вино. Себе она налила почти полный стакан, а Софи – деликатно, на донышке.

– Значит, так… Не чокаясь… Мир ее смятенной душе, – шляпница пригубила вино и тут же скривилась от его кислоты. Слово «смятенной» звучало в ее устах довольно странно, и Софи опять подумала о том, насколько Дашка глупа по-настоящему и насколько – притворяется дурочкой.

Софи тоже пригубила, и мысленно произнесла несколько добрых слов в адрес покойной Лизаветы и кое-что, вовсе не благостное, в адрес ее убийцы. Кислый вкус вина показался ей приятным и уместным для данного случая.

– Я со следователем-то знакома буду… – доверительно начала Дашка, допив вино и закусив орешками. – Фамилиё у него смешное: Кус-мауль. А звать Густав Карлович. Из немцев.

«Должно быть, клиент,» – подумала Софи.

В самом знакомстве проститутки со следователем она не увидела ничего необычного. К этому времени она навидалась достаточно посетителей Дома Туманова, чтобы… Да и недавняя встреча с Васечкой Головниным еще была слишком жива в ее памяти.

– Он старенький уже дядечка, – Дашка подмигнула, подтверждая догадку Софи о характере ее отношений со следователем. – Но о-очень суровый. Когда он меня позвал, так сначала и не рассказал ничего. Поедешь, говорит, помогать мне в государственном деле. А я сразу почувствовала что-то, и ка-ак затряслась… А уж потом, как бедную Лизавету увидела! Грех это, я знаю, так говорить, но только я сразу подумала: вот она живая была на кошку похожа, и мертвая тоже… Зубы так оскалены, кожа натянулась, уши будто прижаты… Жуть просто! Как я теперь спать буду, и подумать не могу. Не дай Бог, привидится!

– Расскажи, что тебе удалось узнать у этого… Кусмауля, так? Ведь ты уж наверное, постаралась выведать побольше…

– Конечно, я постаралась! – с гордостью подтвердила Дашка, восприняв реплику Софи как комплимент. – И здесь-то самое ужасное и начинается!

– Что ж еще ужасное? – не поняла Софи. – Лизу убили – это ужасное и есть…

– Убили ее возле дома, вечером, на лестнице. Вообще-то она при графине на Казанской улице жила, но считала, свое жилье иметь нужно для… для частной жизни. Так она сама, бедненькая, выражалась. Бывала она там не каждый день, вот хозяйка, заметив, что она с вечера к себе поднялась, и зашла к ней утром, чтобы спросить что-то. Она-то Лизу на черной лестнице и нашла. Вроде она идти куда-то собиралась. А при Лизе бумаги какие-то были и книга…

– Книга? – удивилась Софи. – Лиза же не умела читать…

– Не знаю, – Дашка пожала плечами. – А только книга точно была. И еще какие-то мелочи, я видела, у Густава Карловича на столе лежали… Но главное – нож!

– Что ж нож?

– Нож-то оказался с вензелем! – драматическим шепотом провозгласила Дашка и округлила глаза.

– С каким вензелем?

– А вот с таким! – Дашка протянула руку назад, схватила с полки накрахмаленную салфетку и торжествующе потрясла ею перед носом Софи. В углу салфетки переплетались хорошо знакомые Софи буквы: Д и Т. Дом Туманова.

– То есть ты хочешь сказать, – медленно протянула Софи, осознавая услышанное. – Что Лизу убили ножом, взятым отсюда, из игорного дома?

– Точно так, – кивнула Дашка. – Тут и гадать нечего. Я так сразу Кусмаулю и сказала: наш нож!

– И что ж этот Кусмауль теперь думает?

– Он думает, – Дашка еще понизила голос. – Что бедняжку Лизавету сам хозяин и порешил!

– Михаил?! Но это же явный бред! – Софи вскочила из-за стола и заметалась по тесной комнатушке. – Зачем ему убивать Лизу? Да еще оставлять на месте преступления нож, прямо его уличающий?!

– Не ведаю, не ведаю, Софья Павловна! – Дашка испугалась взрыва Софьиных чувств и даже заслонилась от него руками. – Как есть, не ведаю!

– Но отчего же – именно Михаил? – слегка придя в себя, спросила Софи. – Нож мог взять любой служащий заведения, да и любой посетитель ресторана…

– В бумагах, что у Лизаветы нашли, есть что-то такое… – пробормотала Дашка. – С хозяином связанное. Это раз. А главное – дворник его видал!

– Кого? Где? Когда? – быстро спросила Софи.

Дашка, запинаясь, объяснила, что накануне убийства Лизаветы, в сумерках, дворник видел человека, поднимавшегося к ней в мансарду, и даже о чем-то говорил с ним (кажется, посетитель спрашивал, дома ли Лизавета и стоит ли ему штурмовать крутую лестницу). После ухода незнакомца, который задержался недолго, Лизавету никто не видел живой. По описанию дворник легко опознал в посетителе Туманова. Правда, предстоит еще очная ставка, но ведь хозяина и вправду трудно с кем-то спутать…

– Чего ж еще больше-то?! – трагически заломив руки, воскликнула Дашка в завершение рассказа.

Софи видела, что для шляпницы все названные улики действительно представляются очень весомыми. Интересно, насколько умен ее приятель, старенький, но суровый дядечка Кусмауль? Придет ли ему в голову, что, отправляясь кого-то убивать, убийца вряд ли станет беседовать с дворником о своем намечающемся визите, использовать в качестве оружия убийства нож с вензелем принадлежащего ему заведения и потом оставлять его на месте преступления? А вдруг немец Кусмауль – формалист, и удовлетворится тем, что улики – есть и очевидны?

И как назло, именно сегодня с утра Михаил вместе с Лукьяновым уехали в Новгород, лично улаживать дело по какому-то важному контракту. Следовательно, вчера вечером он был в городе и действительно мог… Но зачем ему убивать Лизавету?! И что теперь делать?

– Знаешь, Даша, я теперь, пожалуй, пойду! – решительно сказала Софи.

– Да, да, само собой, – Дашка уже слегка захмелела, ее влажные коричневые глаза смотрели немного врозь, а движения стали излишне плавными и медленными. – Вы уж там как-нибудь… Сделайте… А я тут… Помяну… Все мы грешницы… И конец один…

Оставив Дашку с ее невеселыми размышлениями, орешками и полупустой бутылкой, Софи поспешила в каморку к Нелетяге.

Иосиф по обыкновению лежал на кровати, задрав ноги в грязно-белых шелковых носках на железную спинку, и читал, судя по обложке, что-то из трудов Аристотеля. На правой пятке красовалась большая дыра.

В ответ на стук в дверь он лениво отозвался:

– Любаша, что ли? Да входи! – но, увидев Софи, смутился, и поспешно сел, стараясь спрятать драный носок под свешивающееся с кровати покрывало.

– Простите, дражайшая Софья Павловна… Ваш визит…

– Бросьте, Иосиф! – решительно сказала Софи. – Не до куртуазности нынче. Слушайте, что скажу… Да левее, левее! – раздраженно воскликнула она.

– Что – левее? – изумился Иосиф.

– Шлепанец ваш левее, который вы ногой нащупать пытаетесь. Мне от двери хорошо видно! Наденьте его сейчас и слушайте меня!

Иосиф выслушал Софи, почти не перебивая, становясь по мере ее рассказа все более собранным и хищным. Софи он напомнил куницу, почуявшую запах завидной, но слишком крупной для нее дичи. Жадность к добыче и опасливость явно боролись в нем. После окончания рассказа Нелетяга задал пару уточняющих вопросов.

– Так вы полагаете, что знакомство Даши и Кусмауля, так сказать, интимного свойства?

– Ну разумеется, – Софи пожала плечами. – Что ж им еще, детей вместе крестить?

– Это, конечно, маловероятно, но и то… другое… тоже… не более… Хотя это ведь многое проясняет! Дашка и Кусмауль! Конечно!

– Иосиф, о чем вы? – напомнила о себе Софи. – Вы можете хотя бы предположить, кому и зачем понадобилось убивать Лизу? И при чем здесь Михаил?

– Михаил, разумеется, Лизу не убивал, – качнул лохматой головой Иосиф. – И все говорит за то, что в ее убийстве хотя бы одна из целей – подставить под подозрение Туманова. Возможно, были и другие цели – девушка, насколько я понимаю, вела сложную и запутанную деятельность в интересах своего собственного обогащения. Но одна из мишеней, несомненно, Туманов… Кто? Вряд ли сам Кусмауль, все-таки полицейский следователь и убийство… Но он не преминет этим случаем воспользоваться – или моего папу не звали Нелетягой!

– Но что же нам теперь делать? Михаила нынче нет, а как он вернется, так Кусмауль его сразу и арестует…

– Сразу, скорее всего, не арестует. Все же надо сначала следствие провести… А вот у нас единственный выход – понять, что же происходит вокруг на самом деле. Партия же явно вступила в решающую стадию. Узнать бы еще, что это за бумаги, которые были найдены при Лизе… Этим я теперь, пожалуй, и займусь…

– А я? Что мне делать?

– Вы же, Софья Павловна, поезжайте теперь в Калищи и сидите там тихо, как мышка. Чтоб Михаилу еще и за вас не волноваться… И… прошу вас… мне одеться надобно…

– Щас-с! – сказала Софи и показала язык закрытой двери. – Так я тебе и буду сидеть! Нашел мышку!

Вернувшиеся по случаю весны ласточки низко ныряли над раскисшей дорогой, едва ли не пролетая под брюхом у лошади. В еще прозрачном лесу звездами рассыпался ковер ветренниц. Среди их белизны наивными голубыми ресницами таращились пролески. Едва заметный летом ручей грозно урчал в овраге и взбивал белую пену, клочьями плывущую вниз по течению.

Густав Карлович Кусмауль ехал в Гостицы. Он не был до конца уверен в целесообразности задуманного. К тому же как полицейский следователь отчетливо понимал, что уже совершил серьезную ошибку – позволил себе слишком войти в это дело, оказался не только по умственной сути, но и эмоционально вовлеченным в него. А это для следственной работы – почти полная гарантия неуспеха. Начинаешь видеть не то, что есть на самом деле, а то, что хочется увидеть, да и фигурантов классифицируешь уже не столько по их действительным делам, сколько по своему отношению к ним…

Убийство девицы Лизаветы Федосовой, двадцати двух лет, горничной графини К., явно связано с делом Михаила Туманова, промышленника и прохиндея, и в этом смысле случилось Кусмаулю весьма на руку. Но в чем связь? Сам ли Туманов прикончил зарвавшуюся девицу или, наоборот, кто-то стремится убедить следствие в том, что убийца – именно Туманов и никто другой? Более похоже на второе.

Свидетели… Дворник Туманова опознает, в этом сомнений нет. Но ведь – приходил, не значит – убил? Вполне может быть, что существовал еще один посетитель, поднявшийся по черной лестнице. И куда направлялась сама девица Федосова? Одета она была как-то средне, не то по-уличному, не то по-домашнему. Как будто вышла кого проводить. Вполне, кстати, возможно… Полицейский врач утверждает, что смерть Лизаветы наступила между шестью и десятью часами. Дворник уверенно говорит, что господин, похожий на Туманова, приходил в пять часов. Может дворник ошибиться, ну хоть на полчаса? Конечно. А врач-эксперт, на те же полчаса? Вполне. Вот вам и шесть часов – время гибели несчастной девицы…

Графиня К. охает, ахает, нюхает соль, но подтверждает, что девица была не промах, и, значит, у нее вполне могли быть враги. Дашка только шмыгает носом и жалеет «бедняжку Лизавету». Сама обо всем жадно расспрашивает. Явно, ничего не знает и не слышала. Далее. Нынешняя пассия Туманова – учительница Софи Домогатская… Бог мой, как же надменно она держалась! Будто не очередная сожительница богача-торговца, а прямо-таки государыня императрица!

– Михаил не виновен. Это бред – думать иначе. Если вы профессионал, ищите настоящего убийцу!

И все. Кто где был, что делал, что говорил, что за отношения были у Туманова с покойницей – ни-че-го. Молчание и этот темно-серый взгляд, режущий, как только что откованный клинок.

Впрочем, до одного вопроса все-таки снизошла: «Что за книга была у Лизы с собой?»

Тайны в том не было, ответил: «Новая Азбука в 50 уроках. Для желающих освоить русскую грамоту быстро и качественно». Автор – Брусницкий.

Вот тут что-то в глазах у Софьи Павловны помутилось, и гримаска по точеному лицу пробежала. «Неужто и вправду такая скорбит о смерти горничной-кошки? – подумал Кусмауль. – Не может быть, должно, показалось…»

Наталья Андреевна, узнав о посетителе и цели визита, хотела было упасть в обморок и отлежаться в мезонине, но быстро сообразила, что в этом случае придется все узнавать из вторых рук. Передумала, накинула самую темную шаль, припудрила лоб и щеки белой пудрой и вышла в гостиную.

Модест Алексеевич выказывал из себя хозяина – урезонивал крутящихся вокруг мальчишек, что-то объяснял вскочившему и так и не присевшему к столу Грише, успокаивающе гладил руку юной жены, которая почему-то почти непрерывно зевала, одновременно вел со следователем ничего не значащую беседу о дожде, посевах и трудностях выращивания тубероз в северном неверном климате. Кусмауль пил чай из стакана в серебряном подстаканнике, закусывал мелко наколотым фруктовым сахаром и завидовал Модесту Алексеевичу.

В тех же годах, лысоват, обрюзг, но… Мальчики вокруг – свои и приемные, милые, красивые, резвые, и явно любят его, в рот смотрят. Жена, хоть и невидна собой, однако молода и полноты приятной. Молчит опять же, не пристает к мужу…

– Представьте же меня жене…

– Аннет, познакомься…

«Анхен! Как это мило! Светлая, пухлая, с голубыми глазами… Почти Гретхен! Прелестное имение, беседка на взгорке, террасы, мельница… Не хватает лишь шпалеры с туберозами, чтобы… Ах, что понапрасну мечтать!»

Беседа, как и ожидалось, получилась не слишком продуктивной. О делах старшей дочери в семье знали мало, хотя и скрывали это изо всех сил. Туманова, судя по всему, не видали ни разу. Старший сын, Григорий Павлович, смуглый, но неуловимо похожий на белокожую сестру, может быть, и мог бы что-нибудь прояснить, но простоял все время у окна, знакомо вздернув подбородок и, кажется, воображал себя революционером в лапах охранки. В середине разговора прогрохотал по двору тарантас и явилась как к себе домой жилистая, загорелая, несмотря на весну, старуха, представилась соседкой и давней подругой хозяина, после чего взяла разговор в свои руки. Далее в основном ели, пили и говорили о современной молодежи, буквально пропадающей без должного руководства со стороны старшего поколения. Как именно следует руководить теми, кто руководства принять вовсе не желает, – так и не сошлись окончательно, но удовлетворение от обсуждения вопроса и сытного обеда получили.

Кое-что, впрочем, для себя Кусмауль все-таки уяснил. Да и еще одно везение, по наущению все той же бодрой старухи, его ожидало. Именно нынче приехала в деревню к родным и привезла своего жениха Ольга, бывшая горничная Софи. Не хочет ли Густав Карлович с ней побеседовать? Разумеется, хочет!

За небольшую мзду (Дашка обходилась ему куда дороже) крупная широколицая девка охотно сообщила Кусмаулю много интересных подробностей об отношениях Туманова и своей бывшей хозяйки, а также о прочих, связанных с ними обоими вещах. Попытался Густав Карлович расспросить и ее жениха, но здесь потерпел неудачу – русобородый богатырь не сумел понять почти ни одного выставленного ему вопроса. Или притворился?… Вспомнив свой давний промах с кухонным дурачком, Кусмауль почувствовал неприятное покалывание в печени, и раздраженно прогнал Калину вместе с Ольгой.

На обратном пути Густав Карлович уж не любовался весенней природой и не размышлял над делом, как собирался. Умаявшись за день, он дремал, погрузившись глубоко в шинель и прикрывшись поверх сыроватой полостью. В груди его посвистывало, а из уголка сероватых губ свисала ниточка слюны. Годы брали свое, хотя он и сопротивлялся им изо всех сил. Но что может человек против природного произмышления?

Софи сидела на кровати, подобрав под себя колени, и угнездив подбородок в углублении подушки. «Поза собаки» – так в детстве называла это положение сестры Аннет. Вопреки предположениям Аннет, поза эта служила Софи вовсе не для лая и кусания окружающих, а для самых сосредоточенных размышлений. И нынче, в первом уже часу ночи, когда свеча догорела, а любопытная круглая луна заглядывала в окно, Софи пыталась размышлять.

Как же все совместить в один узор? Туманов и Николай… Может ли такое быть? Вроде бы никак не получается. Николай был убит в случайном бою, похоронен в присутствии однополчан, с воинским салютом… Но может быть, были причины?… Случается всякое. И во всяких кругах. Говорят же, что государь Александр 1 на самом деле вовсе не умер в Таганроге, а остался жив и ушел в отшельничество… Может быть, юному Николаю просто до тошноты надоела его правильная, вычерченная по линейке жизнь, вот он и… Что? Превратился в босяка и ковбоя Мишку Туманова? Ерунда какая-то! И как же быть с рассказами Михаила о своем детстве и юности? Аристократ Николай просто не мог знать ничего такого, так как в этих годах жил сначала в богатом особняке, а потом учился в Пажеском корпусе. Нет! Все это решительно невозможно!.. Тогда что ж? Случайное сходство? Или…

Софи продолжала перебирать варианты, и в конце концов поймала себя на вполне серьезном рассмотрении истории, в которой фигурировали непременные цыгане, неизвестно для чего укравшие одного из близнецов прямо из спальни будущей баронессы… Как литератор и просто здравомыслящий человек Софи умела вовремя остановиться. Цыгане и разлученные близнецы – это было уже явно слишком для обыкновенной, а не романной жизни.

«Спать! – вслух приказала она себе. – Немедленно спать! Завтра приезжает Михаил и так или иначе все прояснится. Может быть, Иосиф сумеет понять, кто и за что убил бедную Лизу… А ведь она все-таки купила азбуку и пыталась по ней научиться читать. Теперь уж не научится… Черт! Черт! Черт! Спать!»

– ВЫ звали, Софья Павловна?! – в комнату просунулось расплывчатое в темноте лицо Ариши. Длинная белая рубаха мела дощатый пол.

– Нет, нет, Ариша! Это я о своем. Иди, спи.

– Полнолуние нынче, – помолчав недвижно, заметила девушка. – Бесы гуляют. Оттого и тревожно.

– Да. Возможно, все дело именно в гуляющих бесах, – согласилась Софи, отворачиваясь к стене. – Ты иди, Ариша, спи.

– Спокойной вам ночи, – горничная развернулась, и глянув через плечо, тихонько добавила. – А только иконку хоть какую в комнату поставить бы надобно… И чего противитесь? Коли не веруете, разве мешать станет? А нечистому – убыток…

– Потом, потом! – Софи, не оборачиваясь, протестующе замахала рукой. – Завтра, Ариша! Богословские споры вести я нынче, уж прости, не расположена…

Горничная тихонько вышла, притворив за собой дверь. Холодный свет луны рисовал на полу голубые ромбы. В разросшемся кусте орешника за окном неуверенно пробовал голос первый соловей.

Глава 36

В которой Кусмауль допрашивает Туманова и встречается в ресторане с Иосифом Нелетягой. Софи вспоминает Оле Лукойе и грустит во время ночного дождя

Туманов сидел на стуле тяжело, вдавившись задом в вытертое сиденье и опираясь об стол локтями. Глаза его были обведены темным, веки припухшие, губы обветрены и плотно сжаты. На скулах ходили желваки. Он был опасен и напоминал поднятого охотниками медведя.

Кусмауль находился у себя, в знакомом кабинете и потому ничего и никого не боялся. Он предвкушал. Множество удобных и приятных мелочей окружали его и оказывали ему поддержку. Пепельница с фигуркой богини правосудия (сам Кусмауль никогда не курил, берег здоровье, но чтобы разговорить посетителя, иной раз приходилось потерпеть дым…); чашка саксонского фарфора с видом Рейна (в ней он пил чай); щипчики для сахара с посеребренными ручками; письменный прибор из редкостного, коричневатого малахита… Все это и многое другое всегда находилось под рукой и обеспечивало старому следователю ощущение относительной устойчивости и неизменности мира. Конечно, он понимал, что все эти вещи скорее всего его переживут, и после его смерти малахитовый прибор будет также служить кому-то другому, кто и имени-то Густава Карловича знать не будет, но… Думать о подобных предметах – вредно для нервов и пищеварения. Потому не следует…

– Такое у меня ощущение, что мы с вами и прежде видались, Михаил Михайлович… Где бы это и по какому поводу? Не припомните ль?

– Не знаю, – Туманов равнодушно пожал плечами. – Может быть. Не помню.

– А позвольте спросить, где вы находились 17 числа данного месяца, с пяти до десяти часов вечера? Опишите подробно все ваши действия и места, которые посещали…

– Я ездил по городу. Это может подтвердить мой кучер, Мартын. Впрочем…

– Впрочем, Мартын, как на грех, немой! – не скрывая язвительности, подхватил Кусмауль. – Странно, не так ли? И вообще непонятно – зачем держать на службе немого кучера? Разве что для того, чтобы он не мог никому рассказать того, чему был свидетелем… Как же он?…

– Лошади его понимают. А боле мне… Речь он по губам читает лучше иных, которые слышат… Что ж, правильно, если б я его выгнал и он в тати пошел?… Заезжал я потом куда-то, выпить, поесть… Должно быть, там обслуга меня вспомнит…

– А не встречались ли вы часом с убитой девицей, Лизаветой Федосовой?

– С убитой не встречался, а живьем, да, видал ее в тот день.

– Прекрасно! Прекрасно! И с дворником разговаривали?

– Кажется, да. Но это я точно не помню.

– А что ж за дела у вас были с покойной? Вроде бы и не должно быть никаких…

– Мои с ней дела никого не касаются. А что до ваших вопросов, так я Лизу не убивал. Напротив, если б знал, кто это паскудство смастрячил, самолично бы ему шею свернул. Лиза нравилась мне… родственную душу я в ней чуял… ежели вы можете такое понять…

– Понять я, дорогой Михаил Михайлович, могу все, что угодно. Правда мой собственный профессиональный опыт говорит, что чаще всего убивают друг друга как раз именно-таки родственные души. Чужие как-то стороной расходятся… Да и факты, как известно, упрямая вещь. А они говорят, что вы в тот день были последним, кто видел девицу Федосову живой. К тому же в спине ее нашли нож из вашего заведения…

– Да что я, по-вашему, вовсе идиот?! – возмутился Туманов. – Проще было бы уж карточку оставить. С именем и адресом…

– Это-то я и сам понимаю, – вздохнул Кусмауль. – Но ведь могло случиться и так, что вас кто-то спугнул, и вы просто не успели забрать улику…

– Послушайте… – Туманов привстал.

– Знаю, знаю… – Густав Карлович замахал руками. – Знаю все, что вы мне можете и хотите сказать. Возможно, суд вас оправдает, так как ни одной прямой улики мы не имеем. Но совокупность косвенных улик такова… Да, я же вам еще не все показал, – Кусмауль достал большой бумажный пакет, вытряхнул его содержимое на стол перед собой. Протянул Туманову несколько листков. – Вот это вам знакомо?

Туманов бегло просмотрел листки, изумленно поднял брови.

– Это мои договора… Вот, на поставку текстиля… Это – баланс из магазина на Садовой. Вот, здесь печать… Но откуда?!

– Девица Федосова имела эти бумаги при себе в момент смерти.

– Ерунда какая-то! Зачем ей? Она же неграмотная была… Передать? Вот это еще могло кому-то пригодиться… А это… Это вообще никому не нужно! И как к ней попало?

– Я бы тоже хотел знать. Но вы признаете, что эти бумаги имеют отношение к управляемой вами собственности?

– Признаю. Но не могу понять…

– А вот этот ключик… – следователь покопался в кучке вещей. – Он вам ничего не напоминает? В комнате Федосовой мы не обнаружили ничего, что он мог бы отпереть. Хозяйка Лизаветы, графиня К., тоже его не признала. Ключик найден рядом с трупом, следовательно, можно предположить, что его потерял убийца…

– Знаете… что-то… будто бы я его видел когда… – Туманов задумчиво покрутил изящный ключик в толстых пальцах. – Нет! Не могу припомнить!

– Жаль. Очень жаль, Михаил Михайлович…

– Так вы точно будете дело… в суд?

– Разумеется. Ищите хорошего адвоката.

– А нельзя ли как-то… ну… договориться полюбовно? – Туманов произвел пальцами всем понятный жест.

– Помилуйте, мы же не о мошенстве речь ведем и не о краже гуся, – фальшиво возмутился Кусмауль. – Это ж убийство!

– Ну ладно, – Туманов вздохнул. – Я могу идти? Или вы меня сразу в кутузку? Где-то надо подписать? Внести залог?

Кусмауль почувствовал себя обиженным. Он подготовился к долгому и тонкому поединку. Проверял и собирал материал почти год. Противник казался ему достойным и достаточно масштабным для жирной точки, которой он завершит свою карьеру. На сегодняшний день он знал о Туманове едва ли не больше, чем тот сам знал о себе. Он почти полюбил его. Материальная выгода, на которую Кусмауль рассчитывал на выходе, играла в его раскладе не меньшую роль, чем моральное удовлетворение от победы. Причем его непременно должны были уговорить, и по вечерам, засыпая, он с удовольствием проигрывал эти уговоры едва ли не до последней реплики, подбирая к каждой сопутствующее и соответствующее выражение лица. И что ж? Этот немолодой, потухший, на все согласный человек – Михаил Михайлович Туманов, его противник? Похоже, ему проще принять на себя убийство, которого он, скорее всего, не совершал, чем бороться и доказывать противоположное. Какое жестокое разочарование! И как же теперь поступить?

– Вы можете идти. Подпишите здесь и здесь. Залога не надо, но уехать до суда вы не можете. Если попытаетесь, вас остановят и заключат под стражу. Я вызову вас, когда понадобитесь.

Туманов выполнил требуемое, глядя на секретаря, пробормотал какое-то прощание, и вышел в дверь, шаркая ногами. Кусмауль прищурился, положил на стол сжатые кулаки и изо всех сил напряг мозги.

– Ты думал когда-нибудь о русском языке?

– О языке?! Нет, конечно. Как это можно?

– Я думала. Смотри. Опустошенность, вероломство, ябеда – какие странные слова, но их происхождение, сделанность, – очевидна и понятна любому. А хорошие – нежность, любовь – ни с чем не связаны, словно повисшие в пустоте.

Молчание было прохладным и пахло расцветающей сиренью.

На белых простынях кожа Софи почти не выделялась из фона. Туманов смотрел вдоль ее тела.

– У тебя снежные бедра…

Софи не отозвалась на комплимент, лишь на мгновение прикрыла глаза.

– О чем ты думаешь?

– Я смотрю на свою руку на твоей груди и думаю о том, сколько других женщин также смотрели на свои руки на этом же фоне… Сколько их целовали твои плечи…

– Так мог бы сказать мужчина.

– Возможно. Это оскорбляет тебя?

– Да… скорее, унижает и… В каком-то смысле я давно готов к этому унижению… Я чувствую себя пустым внутри, грязным снаружи…

– Опустошенность… Да, именно об этом я и говорила…

Мелкими иголочками беда пробежалась вдоль хребта и спряталась где-то подмышками. Туманов поцеловал сухими губами повернутое к нему острое плечо.

– Я пойду пройдусь. Мне надо. Ты спи.

– Иди. Только, если можешь, не напивайся… Там дождь. Слышишь, стучит?

– Мне все равно. Не стану.

Тихо закрылась дверь. «Это крошка Оле Лукойе ушел, забрав с собой книжку сказок», – подумала Софи. Дождь по-осеннему шуршал за окном, но из раскрытой форточки пахло озоном, и чувствовалось, что буря снова подступила вплотную и миновать ее не удастся. Софи накинула китайский халат с кистями и босиком подошла к окну. Туманов, сгорбившись, шел по пустынной мостовой среди струй дождя. Свет фонаря поблескивал на мокрых стеклах. Каштан в палисаднике жадно пил дождь и готовился зажечь свои собственные свечи. Софи караулила миг, когда Михаил обернется и взглянет на освещенное окно. Она даже подняла руку, чтобы не упустить время и позвать его назад. Она представляла себе, какими мокрыми и холодными будут его волосы, губы, шея, чувствовала на своих губах солоноватый вкус его кожи…

Туманов не обернулся.

Густав Карлович сидел в отдельном кабинете ресторана «Палкин» (что располагался на Невском, д.47 и пользовался вполне определенной славой) и медленно цедил из кружки полезный для здоровья охлажденный абрикосовый квас. Официанту Зайцеву уже был сделан заказ на время, когда подойдет гость. Гость квас не употреблял.

Кусмауль ждал и, успокаивая себя, немного меланхолически (в этом состоянии он нравился сам себе, ибо казался себе истинно по-германски утонченным и философичным) рассуждал об иронии места и времени. Место было весьма респектабельным. Ресторан держал в собственном доме Константин Павлович Палкин, представитель уже четвертого поколения трактирщиков, начавших свою династию еще при матушке Екатерине – с ярославского крестьянина Анисима Степановича Палкина. Публика в ресторане попадалась известнейшая, несколько месяцев назад, кажется в январе, Кусмауль застал здесь композитора Петра Ильича Чайковского, дающего дружеский обед в связи с отъездом за границу. С обратной стороны этого же дома, со стороны Владимирского проспекта располагалась типография газеты «Гражданин», редактором которой одно время был Ф. М. Достоевский, а основателем – кто бы вы думали? – Владимир Петрович Мещерский, двоюродный дядя любезной Ксенички Благоевой, урожденной Мещерской. Да он и сам жил неподалеку. Если пройти от ресторана по Стремянной до Николаевской улицы (Густав Карлович не раз ходил этим путем), то в доме номер девять как раз и располагалась квартира князя Мещерского, этакого петербургского Петрония и многолетнего покровителя здешних «теток» и «тапеток».

С тринадцатого века его и Ксении предки владели мещерскими лесами. Род большой и разные ветви разошлись далеко, как в пространственном, так и в мыслительном смысле. Ксения и Владимир Петрович тому пример. Чтобы охарактеризовать Ксению, нынче в свете уж не тратили слов. Достаточно было известного жеста, исполняемого у виска сообщающего свое мнение. Выпускника знаменитого училища правоведения и последовательного консерватора, князя Владимира Петровича вслух ругали и «правые» и «левые». Причина была проста – он издавна находился в близкой дружбе со старшим сыном Александра П, а после его смерти – с наследником и императором Александром Ш. По его советам назначались и смещались министры, под его диктовку сочинялись указы, он запросто входил в царский кабинет. Слухи, естественно, распускались самые грязные, но Густав Карлович им не верил. В отличие от безвременно почившего «Никсы», нынешний государь-император ни в чем таком замечен не был, да и почему бы не предположить, что князь Владимир Петрович был просто умным и опытным вельможей, к мнению которого действительно стоило прислушаться? Во всяком случае, сам Кусмауль, давно и близко знавший князя Мещерского, считал именно так. Много лет князь жил как бы в формальном браке с Николаем Федоровичем Бурдуковым, которого сделал камер-юнкером, но буквально только что у него появился новый фаворит – Иван Федорович Манасевич-Мануйлов, приехавший из Сибири и по какому-то капризу судьбы приходившийся Владимиру Петровичу кузеном (плод давней незаконной связи князя Петра Ивановича Мещерского). Помимо вполне откровенных и приятных глазу Владимира Петровича склонностей, юноша подавал большие надежды стать в будущем порядочным авантюристом, и менее чем за год вошел в тесную связь с журналистскими кругами, модными драматургами и охранным отделением (последнее, естественно, касалось Густава Карловича в первую очередь).

На этом месте размышления Густава Карловича были прерваны появлением приглашенного гостя. Иосиф Нелетяга был, как всегда, небрит, взлохмачен и неопрятен. Кроме того, выглядел измочаленным более обычного. Зная наверное, что Иосиф не напивается допьяна и не предается иным излишествам, Кусмауль впился в него острым следовательским взглядом, но не сумел разглядеть ничего определенного. Официант Зайцев, специализирующийся в заведении на разнообразном обслуживании определенного рода клиентов и знающий назубок все их пристрастия, при виде Иосифа позволил себе удивленно приподнять бровь – пристрастие Густава Карловича к строгой гигиене, аккуратности и здоровому образу жизни было ему хорошо известно. Нелетяга в эту картину категорически не вписывался.

Смутно поздоровавшись с двумя палкинскими завсегдатаями – титулярным советником Ермолаем Чаплиным и подполковником Генерального штаба Чеховичем, Иосиф прошел через залу в кабинет и сам задернул за собой шторку. Зайцев немедленно подал херес и закуску, переменил пепельницу и свечу.

Иосиф не притронулся к еде и смотрел в стол, накрытый белоснежной крахмальной скатертью. Кусмауль вспомнил свою встречу с Тумановым и хрустнул суставами пальцами. Нелетяга дернулся и заговорил.

– Что вам угодно теперь, Густав Карлович? Зачем звали?

– Иосиф, мы с вами давно знаем друг друга, – осторожно заговорил Кусмауль. – И, полагаю, общность наших интересов такова, что я вполне могу вам доверять…

– Не знаю, – Иосиф качнул головой. – Сами решайте. А только я – не напрашиваюсь.

– Хорошо. Я решился, – Кусмауль отхлебнул из кружки. – У меня есть теперь к вам предложение, касающееся вашего хозяина, Михаила Михайловича Туманова.

– Туманов не хозяин мне! – Иосиф резко вздернул подбородок, черные глаза его гневно блеснули. И тут же словно устыдился своей вспышки, добавил куда мягче. – Я не имею и не имел чести состоять у него на службе, и впредь…

– Ладно, – кивнул Кусмауль. – Тогда мы будем говорить о человеке, кровом и иным покровительством которого вы время от времени пользуетесь. Так подойдет?

– Да, – подтвердил Иосиф, снова впадая в прежнее уныние.

– Выслушайте меня. Обстоятельства сложились таким образом, что я собрал… у меня в руках оказались некоторые сведения, представляющие для вашего хозяина… гм, простите, для вашего… гм, друга несомненный интерес… Кроме того, как вы, наверное, знаете, ему грозит обвинение в убийстве девицы Федосовой, а совокупность улик…

Глава 37

В которой Туманов узнает имя своего отца, становится основателем кухмистерской и вспоминает, не учился ли он в Пажеском корпусе

– Ну и что он реально знает и может? Как ты рассудил? – спросил Туманов, внимательно глядя на сидящего перед ним Иосифа. Иосиф жадно поедал с тарелки большой кусок жаренного мяса, заедая его хлебом и запивая красным вином.

– Даже не знаю, как тебе и сказать, мой герцог…

– Говори прямо, пожалуй, не ошибешься.

– Он, судя по всему, раскопал, кто твои настоящие родители…

– Брехня! – Туманов пренебрежительно махнул рукой. – Брехня для Софьи и читательниц ее романов. Сорок лет без малого прошло! Все концы давно сгнили… Да и что мне, если и так? Что он скажет? Выяснил доподлинно, что твои, Мишка, родители – ломовой извозчик Иван Кривоносов и девица Агафья Спиридонова, оба нынче покойники… И на кой мне это теперь ляд? Подтереться такой информацией! Дельное-то что у него есть?

– ОН знает, кто копает под тебя, и утверждает, что это как раз с твоими семейными делами и связано…

– Брехня три раза! Это мы тоже выяснили. Играет Костя Ряжский. Один или с кем-то – вопрос. Проще предположить, что с Ксенией. Софья намедни мне проболталась, что ходила к Константину из моих интересов и уговаривала его признаться и перестать мне вредить. Дитё малое, одно слово!

– И что ж он ей ответил? – с интересом спросил Нелетяга.

– Сказал, понятно, что ни сном, ни духом. А она ему, конечно, поверила. Как же – слово дворянина! Тьфу! – Туманов скорчил зверскую и одновременно пренебрежительную гримасу. – Но она же мне рассказала, что у него дома полно книг по всей этой мутотени, которой нынче Ксения увлекается. Стало быть, вполне могли, голубки, спеться… А насчет семейных дел – это уж вообще бред сивой кобылы. Что ж – князья Мещерские мне сродственники? Или Костя Ряжский? В общем, дурит нас с тобой хитрый немец… Но это уж ему и положено. Да! А чего же он хочет за всю эту, с позволения сказать, информацию?

– Вот тут самое сомнительное. Хочет он всего лишь пропавший сапфир – Глаз Бури, если я правильно помню?

– Ну и дурак! – окончательно утвердился в своем мнении Туманов. – Если уж он этого не сумел понять, так что ж про другое-то талдычить… Право, я о немчуре лучшего мнения был!

– Да и он о тебе! – не удержался Иосиф.

– Как это? – мигом встрепенулся Туманов.

– А так! Когда я ему всеми возможными клятвами поклялся, что сапфира у тебя нет… А у тебя ведь его нет, мой герцог? – Нелетяга испытующе поглядел на Туманова. Тот сплюнул. – В общем, он после выразился в том смысле, что, когда копал под тебя, рассчитывал на хорошую драчку, а ты едва ли не лапки сложил…

– Я лапки сложил?! – удивился Туманов. – Это в том смысле, что не стал его в его же кабинете башкой об стол бить? Так меня бы разом и повязали…

– Совсем не в том смысле, – Иосиф покачал головой. – Я сто раз говорил тебе, что мужчины определенного душевного и телесного устройства сопутственно обладают тонко развитой эмоциональностью, каковая и позволяет им…

– Да ладно тебе славить-то! – огрызнулся Туманов. – Говори толком…

– Просто Кусмауль с первой встречи заметил то, что и для меня очевидно, – деловито сказал Нелетяга. – Ты печален, мой герцог. И эта печаль снедает все твои силы…

– Да отвяжись ты со своей печалью! – Туманов досадливо пристукнул ладонью по подлокотнику кресла. – Ты мне лучше скажи: согласен ли он деньгами взять, чтобы дело по убийству Лизаветы на меня не вешать? Или ему непременно сапфир нужен, должно, по уговору с Ксенией и компанией?

– Я не уловил, чтоб у него с Ксенией какой-то уговор был, – задумчиво сказал Иосиф. – А денег он, пожалуй, возьмет, если предложить пиететно…

– Ты не взялся бы, а?… – почти жалобно попросил Туманов. – ОН тебя сам на разговор вызвал, и вообще… Ты ихнее тонкое устройство лучшее разумеешь…

– Ты хочешь, чтобы я для тебя?… – Иосиф пылающим взглядом впился в лицо Туманова.

– Да Господь с тобой!! – Туманов не сразу разгадал смысл вопроса, а когда разгадал, кровь отхлынула от его шрамов, сделав их грязно-серыми и еще более уродливыми. – Поговори с ним! Предложи ему денег – вот что я имею в виду!

– Ладно, – огонь в глазах Иосифа потух. Остался пепел. – Я постараюсь. Кстати… Твоего отца звали не Иваном. Его звали Ефим, и он действительно был извозчиком. Ефим Сазонов.

– Ефим? – усмехнулся Туманов. – Ну надо же, как совпало.

– Да уж, совпало, – подтвердил Иосиф.

– Т-ты мне, Кузьма, правду скажи… – Туманов смотрел на молодого человека исподлобья. В одной руке он держал штоф, в котором на донышке плескалась мутноватая жидкость, в другой сжимал надкусанный жухлый огурец, из которого капало на скатерть. Периодически сидевший напротив Туманова визави безуспешно пытался отобрать от него один из этих предметов.

– Да я же уже вам все обсказал, – длинно вздохнул собеседник Туманова. Перед ним на столе стоял почти полный стакан водки и тарелка с остатками гречневой каши и мясной подливы.

– Так кто ж на Лизавету зло-то по-твоему таил?

– Этого я доподлинно знать не могу. Лизонька ведь скрытная была, до ужаса…

– Но ты… ты любил ее? – Туманов жадно заглянул в лицо молодого приказчика.

– Конечно, – кивнул тот аккуратным, смазанным репейным маслом пробором. – Как же иначе? Мы пожениться должны были, деньги копили, чтоб дело свое заиметь… Да оттого все и случилось! – Кузьма вырвал-таки у Туманова малосольный огурец и в сердцах сам откусил от него.

– От чего ж?

– Да деньги проклятые! Больно ей хотелось побыстрее да побольше их скопить. Я уж урезонивал ее как мог – да что нам торопиться, мы еще молодые, можем подождать… А она как в лихорадке: нет, Кузечка, не могу я ждать! Почему? Наверное, сунулась во что-то несообразное, да и… Умолял ведь я ее: Лизонька, Лизонька, давай помаленьку, да полегоньку, а она… злилась только, да шипела, что твоя кошка… Скучный, говорила, ты, Кузечка, простофилистый, так и состаришься, ничего в жизни не повидав и не почуяв… И-эх! Скучно без нее-то! – Кузьма решительно схватил стакан с водкой, опрокинул в себя, закашлялся. Туманов отломил поджаристую корку, сунул ему едва ли не в рот.

– А много ль скопили уже? – спросил Михаил у продышавшегося приказчика.

– Немало по нашему положению, я полагаю, – солидно ответил Кузьма, и тут же по-мальчишески сморщился, шмыгнул носом. – Да что теперь? Лизоньки-то нет больше!

– А чего вы сделать-то хотели?

– Кухмистерскую Лизонька хотела открыть. Ходила, место приглядывала, узоры для скатертей выбирала, меня просила рецепты в книжечку списать…

– А ты что ж?

– Я? Я тоже хотел. Мы вместе… Вместе приятным мечтаниям предавались, – Кузьма украдкой вытер увлажнившиеся глаза, и отчаянная молодость и стеснительность этого жеста как-то по-особому тронула Туманова.

– Хочешь, я дам тебе денег, что не достанет? На кухмистерскую?

– ВЫ? Мне? – растерялся Кузьма. – Да как же я… без Лизоньки-то?

– Другую хозяйку найдешь, – жестко и совершенно трезво сказал Туманов. – С деньгами-то, да с кухмистерской? Проблем не будет. Да и собой ты парень приглядный и добрый… Одно условие у меня. Назовешь заведение: «У Лизаветы». Решай сейчас: согласен?

Кузьма заметался. Видно было, что он не привык принимать подобных решений. Руки у него ходили ходуном, глаза бегали, даже худые ноги мелко притоптывали под столом, словно просились в танец.

– Ну! – почти крикнул Туманов. – Решай, мальчик! За что-то же Лизавета тебя в женихи взяла, замуж за тебя собиралась… Ну!

– Согласен! – отчаянно тряхнул головой Кузьма и нервной кистью взлохматил масляный пробор. – Была не была! В ее память!.. Извольте еще водки заказать!

– По рукам, – серьезно сказал Туманов и взревел, наливаясь дурной кровью. – Человек! Еще водки!!!

– Что? Что ты у меня спрашиваешь? – Туманов, устав за день, пытался есть и слушать, но постоянно проваливался в сон и никак не мог сосредоточиться. – Где я не учился? В Пажеском Корпусе? Да ты что, Софья? Рехнулась, что ли?! Я вообще нигде не учился. Читать и писать по-русски меня выучил спившийся поп-расстрига в Вяземской Лавре. А по-английски – Саджун. Прочее – то, что сам схватил. Что ты спрашиваешь-то, я не разберу…

– Портрет Николая, сына баронессы Шталь и брата Ефима Шталь, изображает тебя в молодые годы, – ровно сказала Софи. – Ты можешь это как-то объяснить?

– С ума все посходили, – вздохнул Туманов. – Теперь я, кроме Мещерских и Ряжских, еще и Шталям родственником выхожу? Или, по-твоему, уж прямо погибшим наследником?

– Я не знаю. Хотела бы получить объяснение у тебя.

– У меня нет объяснения, – Туманов вытер салфеткой испачканные жиром пальцы. – Это все ерунда и романтический мусор, который от излишней тонкости душевного устройства придумывают. А у меня устройство простое. Я хочу тебе сказать, что мне опять по делам ехать надо. Теперь в Нижний… Так что сколько-то времени не увидимся. Ты не скучай тут…

– Хорошо, я не буду, – послушно сказала Софи.

– Не будешь? Совсем?! – Туманов, борясь со сном, грозно насупил брови. – Совсем не будешь по мне скучать?!

– Мишка! – Софи вскочила и, обежав стол, кинулась Туманову на грудь. Ложка из его руки выпала в тарелку, а потом и на скатерть, расплескав соус. – Мишка, я ничего не понимаю и боюсь! Оно идет сюда!

– Кто? Кто идет? – Туманов отодвинул стул, усадил Софи к себе на колени и стал баюкать, как ребенка. Девушка спрятала лицо у него на шее, под отросшими, чуть вьющимися с концов волосами.

– Буря! Я не знаю… Как будто бы этот камень и вправду издалека заклял всех. Зачем только ты со всем этим связался?… Да! Саджун! Я помню… Но я… Мишка, ты возвращайся скорее, а еще лучше не уезжай! Я чувствую, не надо тебе сейчас уезжать…

– Сонька, родная, я должен. Именно для того, чтобы все по своим местам расставить, и всем злопыхателям по сусалам надавать. А после буря и кончится… И станем думать, как нам дальше жить…

– Хорошо. Мишка, ты приезжай быстро. А не то я… Я не знаю точно, что будет, но страшно без тебя. Тревожно везде. Только в одном положении и отпускает…

– Это в каком же? – Туманов усмехнулся, погладил волосы Софи и подставил ухо.

Софи высвободила раскрасневшееся лицо, заправила за уши выбившиеся локоны, взглянула Туманову прямо в глаза:

– В таком. Когда ты сверху лежишь и меня собой прикрываешь.

– Со-онька… – Туманов смутился неожиданно для себя и отвел взгляд. – Это здорово, конечно, мне и самому нравится… Но… долго не пролежишь. Надо ж и дела делать…

Михаил понимал, что говорит и делает теперь решительно не то, что надо, но не мог остановиться. «Как будто и вправду не хватает сил, чтобы плюнуть на все и… Нельзя!» – подумал он, вспоминая слова Иосифа.

Софи высвободилась из объятий мужчины, слезла с его колен и отошла к окну.

– Конечно, – сказала она оттуда. – Я понимаю. Всю жизнь не пролежишь, надо дела делать…

Глава 38

В которой Константин Ряжский предупреждает Туманова, Дуня приезжает в Калищи и сразу же уезжает. Здесь же описывается устройство пожарного обоза

В темных и гулких недрах Николаевского вокзала Туманов купил газету и три пирожка с требухой, которые тут же в эту газету и завернул. Пирожки с требухой он любил с детства, а есть их в вагоне первого класса, а после вдумчиво читать на глазах попутчиков замаслившуюся газету, водя пальцем по строчкам – все вместе составляло отдельное поездное удовольствие.

Поезд подошел в платформе в клубах пара. Федька подхватил чемодан и Туманов собрался уже было двинуться к вагону, когда коренастый, но элегантный господин в светло-серой паре остановил его поперечным движением трости.

– Простите, Туманов…

– Ряжский? Константин? Какой случай! Желаете пожелать мне доброго пути?

– Это не случай. Я специально прибыл по наводке вашей челяди, чтоб вас здесь перехватить.

– Чему ж обязан?

– ВЫ знаете, Туманов, что никакой особой любви я к вам лично не питаю…

– Наслышан-с…

– И ваши методы начального обогащения, и построение карьеры не внушают мне ничего… Впрочем! При таком неравенстве стартовых условий, я, видимо, не имею права судить. Итак. Становиться с вами на одну доску я намерений не имею, и потому хочу вас предупредить: по неизвестным мне причинам, но пользуясь отчасти моим именем, против вас весьма нечестно играют какие-то силы, и в их числе – мой добрый приятель Евфимий Шталь. Если б я мог предположить, что дело ограничивается экономическим и финансовым вопросами, то я, пожалуй, не стал бы влезать, оградив себя и предоставив событиям течь своим чередом. Но некоторые аспекты… в том числе те, о которых поведала мне небезызвестная вам Софья Павловна Домогатская, заставляют предполагать иное… События вокруг вас развиваются и становятся слишком чувственно заряженными, чтобы можно было увидеть в них лишь чей-то денежный интерес. Вас хотят не разорить. Вас хотят уничтожить, Туманов. Вполне возможно, что вы это совершенно заслужили и возмездие окажется абсолютно адекватным вашим собственным деяниям. Но я вас должен предупредить, так как оказался невольным участником, и мое имя было использовано… Кроме того, я обещал Софье Павловне и как благородный человек… Я с удовольствием сообщил бы вам подробности, но, к сожалению (или к счастью) они мне не известны. Вот список сделок, где, по моему нынешнему разумению, мое имя и деловые связи были втемную использованы против вас. В любой момент и в любой удобной форме я готов подтвердить свое в них неучастие… Теперь позвольте откланяться…

– Позволяю… – Туманов взял список двумя пальцами и опустил в карман. – Как бла-ародный че-о-эк… – сощурив глаза в щелки, передразнил он.

– Хам! – пробормотал Ряжский себе под нос и зашагал прочь, яростно размахивая тростью.

– Спасибо, Константин! – крикнул ему вслед Туманов.

Дуня оставила коляску, нанятую в Луге (до Луги она добиралась поездом, так выходило куда дешевле), на улице и прошла в незапертые сени.

– Есть кто живой?

На голос вышла невысокая, слегка тяжеловатая для своего роста девушка с губками сердечком и пшеничной косой, перекинутой через плечо. Она на ходу вытерла об передник испачканные мукой руки, глянула на Дуню приветливо и, помедлив, словно подбирая слова, ответила:

– Софья Павловна и Михаил Михайлович в сад ушли. Что над речкой, где в озеро впадает, – слова сопровождались поясняющим движением руки, из которого следовало, где именно расположен прибрежный сад. – Я – Ариша, горничная. Может, вам чем сейчас услужить?

– Здравствуй, Ариша! Я – Дуня Водовозова, подруга твоей хозяйки, из Петербурга. Погода хороша, пожалуй, я пойду их сыщу…

Ариша молча повторила указующий жест и присела в неуклюжем реверансе. Дуня не сумела сдержать улыбки, и подумала о том, что многое вокруг Софи Домогатской выглядит смешанным по жанру и классам, и слегка пародийным. Не является, а изображает, и при этом чуть-чуть само над собой подсмеивается. То, что это тонкое наблюдение относится и к ней самой, попросту не пришло Дуне в голову.

Сам берег Череменецкого озера зарос ивовыми кустами. На взгорке раскинулся ничем не огороженный сад. В саду одуряюще пахло яблоневым цветом, и ошалело заходились в весенних серенадах какие-то птицы, из которых Дуня сумела признать только зябликов и дроздов. Цветущие деревья на свеже-зеленой траве, похожие на бал кружевных щеголих, отбрасывали тень и дробили пространство таким образом, что среди них трудно было что-нибудь разглядеть. Порывы ароматного ветра, прилетавшего с цветущих лугов, срывали розоватые лепестки, кружили их и шевелили влажные ветви, создавая полное впечатление неспешного танца. Наслаждаясь после городской копоти и духоты, Дуня медленно прошлась среди деревьев, трогая стволы и срывая цветки с низко-опущенных ветвей. Потом, никого не встретив, хотела уж позвать Софи, но тут же услышала, а после и увидела обоих.

На небольшом лужке, какой-то непонятной силой образовавшемся посреди сада, Туманов и Софи сидели, прислонившись спинами друг к другу в кружевной тени огромной старой яблони. Мятлик, поповник и тимофеевка скрывали их обхваченные руками колени. Запрокинутая голова Софи лежала на плече мужчины, она смотрела на качающиеся цветущие ветви. Куда смотрел Туманов, равно как и выражение его лица, Дуня разглядеть не сумела.

Оба негромко пели. Туманов, как более музыкально одаренный, вел, Софи подхватывала. Сначала была какая-то протяжная малороссийская песня про Маричку и Иванку. Когда Дуня подошла уже почти вплотную, пели романс.

…Не повторяй мне имя той,

Которой память – мука жизни,

Как на чужбине песнь отчизны

Изгнаннику земли родной.

Не воскрешай, не воскрешай

Меня забывшие напасти,

Дай отдохнуть тревогам страсти

И ран живых не раздражай.

Иль нет! Сорви покров долой!..

Мне легче горя своеволье,

Чем ложное хладнокровье,

Чем мой обманчивый покой.

Закончив, они не обернулись друг к другу и не сказали ни слова, но так насыщенно было это молчание, обрамленное голубым ветреным небом и ароматом цветущих деревьев, что Дуня, еще помедлив, пошла назад к поселку, отказавшись от встречи, ради которой она пожертвовала нечастым выходным днем и проехала немало верст.

– Ты не успел приехать, и уезжаешь снова, – Софи стояла рядом с Тумановым и смотрела на него снизу вверх. Достаточно было протянуть руку, чтобы дотронуться до ее волос, плеча, кончика тонкого носа. Михаил не решался этого сделать. Ему казалось, что, протянув руку, он встретит пустоту. И тогда нельзя больше будет обманывать себя.

– В этот раз недалеко и ненадолго. Волхов… Ты понимаешь, здесь есть множество неиспользованных возможностей. Иосиф рассказывал мне, что в древности Волхов был едва ли не главной транспортной дорогой северо-запада, а теперь… А хочешь, поедем со мной, увидишь все своими глазами? Занятий в школе у тебя нет. Возьмем хорошую коляску, будем останавливаться в трактирах или прямо в деревнях, пить квас и пиво, спать на сенниках… Хочешь?

– Михаил, окстись! Что скажет на твои планы Лукьянов?

– Плевать на Лукьянова!

– Нет уж! Если ты хочешь делать дела – делай их без меня. Я не умею быть незаметной, ты это знаешь. Вспомни хоть ткацкую фабрику. Я буду во все лезть, и вам только мешать. А вот после, когда ты, наконец, все закончишь… Ты уже воспользовался тем списком, который дал тебе Константин?

– Я поручил это Измайлову. Он сейчас разбирается… Да, конечно, ты права, – погас Туманов. – А что ты будешь делать? И где?

– С твоего позволения, я останусь здесь, в Доме Туманова. Ты не против?

– Нет, конечно. Но почему?

– Мне хочется поработать, а тут просто некому меня беспокоить. И всегда, если пожелается, можно поболтать с Иннокентием Порфирьевичем или с Иосифом. Здесь спокойней, потому что здешний люд принимает меня такой, какая я есть. Я… я никому не должна объяснять, что я такое, и почему не делаю этого или того. Я только теперь поняла, почему ты жил и живешь тут…

– Хорошо, – кивнул Михаил. – Ты будешь работать и ждать меня здесь. Это мне нравится.

Дозорный зафиксировал вспыхнувший пожар в 10 часов вечера с минутами. Стояла белая, но сумрачная из-за налетевших с Ладоги туч ночь, и уже после подачи сигнала колоколом небольшое время ушло на колебания: вывешивать черные шары, как положено в дневное время, или зажигать фонари. Решилось в пользу ночного времени, и на пожарной каланче Петровской части вывесили три фонаря.

Внизу уже кипела деловая, серьезная суета. Все в службе было приспособлено к скорейшему выезду: хомуты висели на цепях у дышел, приученные возбужденные кони сами вдевали головы в хомуты, и достаточно было небольших их усилий, чтоб хомуты сами снимались с пружинного крючка. Мгновенно закладывались постромки. Спустя пять минут после получения сигнала команда уже выезжала. Пожарные вскакивали в повозки едва ли не на ходу, каждый на строго определенное место, по пути натягивая толстые серые куртки и порты.

Обоз с грохотом и звоном мчался по улицам, как всегда привлекая ошеломленное внимание прохожих. Впереди ехал на верховой лошади пожарный-«скачок», который непрерывно трубил, чтобы давали дорогу пожарным. За «скачком», горячась и закусывая удила, неслась квадрига – четверка гнедых могучих лошадей с развевающимися гривами, запряженная в в выкрашенную в ярко-красный цвет линейку. На длинной повозке с продольными скамьями спина к спине сидели пожарные в сверкающих касках. Под скамьями лежали багры, лестницы и другие пожарные приспособления. Впереди, на козлах сидел кучер-пожарный, а рядом с ним стоял трубач, который попеременно трубил и звонил в колокол. За ними размещался богатырского роста брандмейстер в зеленом офицерском сюртуке. Каска на его голове была посеребренной. Около козел возвышалось древко с развевающимся пожарным знаменем красного цвета с золотой бахромой, кистями и эмблемой Петровской пожарной части.

Вслед за линейкой ехала пароконная повозка с пожарным инвентарем: катушками со шлангами, ломами, штурмовыми лестницами. Следом – тоже на пароконной подводе – паровая машина, которая качала воду. Она имела, пожалуй что, грозный вид: котел, цилиндры и трубы медные, блестящие, ярко-начищенные. Пожарный стоял позади машины, на приступочке и на ходу подкладывал уголь, поднимал пар, из трубы валил густой дым. За машиной неслась высотная лестница на колесах выше человеческого роста. В конце обоза ехал медицинский фургон с фельдшером.

Понятно, что за таким обозом бежали толпы зевак и любопытных мальчишек. Некоторые из проезжающих мимо господ велели кучерам править за пожарными, а иные даже специально нанимали извозчика, чтобы поспеть вовремя и поглазеть на пожар и его тушение. Большой пожар считался развлечением изысканным и демократическим одновременно, ибо буйство огненной стихии производило неизгладимое впечатление, а посмотреть на него с трогательным единодушием собирались представители абсолютно всех слоев общества.

Глава 39

В которой Игнат предупреждает Туманова о злоумышлении, в Доме Туманова происходит пожар, а Дашка на фоне общих событий блюдет свой интерес

Сразу за Александровской слободой, невдалеке от пруда расположился трактир еврея Шиманчика, в котором Туманов и Лукьянов остановились по обыкновению, покинув город и разом ощутив потребность промочить горло и съесть что-нибудь необременительное для желудка. По случаю теплого летнего вечера Шиманчик выставил несколько столиков прямо на берег пруда, под старые развесистые ивы. Зудящие над ухом комары несколько портили впечатление от ужина на петербургском пленэре, но плотно одетые мужчины не придавали их усилиям особого значения.

Мчащегося со стороны Забалканского проспекта всадника они увидели издалека и каждый по-своему, лениво отпивая легкое вино из не слишком чистых стаканов, строили предположения касательно его надобности.

Мужчина, по виду небогатый мастеровой, свернул с дороги, спешился, споро привязал довольно-таки неказистую лошадь у коновязи, и вошел в трактир. Что-то в его повадках показалось Туманову смутно знакомым. Буквально через минуту незнакомец снова появился в дверях, огляделся и прямо направился к столу, за которым вечеряли компаньоны. Здесь уж Туманов не мог его не узнать.

– Это мой рабочий с фабрики, которого я уволил, – шепнул он Лукьянову. – Кажись, меня ищет.

– Сядь, Михал Михалыч! – Лукьянов дернул приподнимающегося Туманова за полу сюртука. – Много чести!

– Здравствуйте, Михаил Михайлович! – быстро сказал Игнат, подходя вплотную и сверху вниз глядя на сидящих.

– Здравствуй и тебе, коли не шутишь, – медленно отозвался Туманов, пытаясь припомнить фамилию рабочего. Последнее время собственное имя в сочетании с отчеством, произнесенные вслух, производили на Туманова какое-то странное действие. Вслух отметя слова Иосифа, он после вынужден был признать, что глубоко внутри они что-то затронули в его душе. «Если немчура прав, так я, получается, не Михайлович, а Ефимович. Михаил Ефимович, – Туманов мысленно повторил непривычное сочетание и сравнил его с собой. Получилось не так уж и плохо. – Надо после обдумать», – решил он и вернулся в сегодняшний день.

– Прости, не вспомню, как тебя звать…

– Игнат Васильев.

– Что ж ты хочешь от меня, Игнат Васильев? Опять бесчестить станешь?

– Нет! Поговорить с вами хочу.

– Ладно. Присаживайся. Выпьем, поговорим, – не обращая внимания на неодобрительный взгляд и бормотание Лукьянова, сказал Туманов.

– Недосуг. Простите, – смягчая бегучей улыбкой явную непочтительность, ответил Игнат. – Накоротке бы перекинуться.

– Мне уйти? – язвительно поинтересовался Лукьянов.

– Зачем ты так, Петрович! – Туманов примирительно коснулся плеча компаньона. – Мы отойдем.

В тени лип, у самой воды комары были злее и настырнее, а охотящиеся за ними изящные голубые стрекозы с нежным шуршанием садились на заросшую ряской поверхность пруда.

– Что ж скажешь, Игнат?

– Я с увольнения и нынче на рынке утруждаюсь. Слесарный ремонт, и прочее. Два дня назад, стало быть, в среду, ко мне человек подошел. Знал меня откудова-то по имени. Кивал на то, как вы со мной бесчестно поступили, говорил, что вот, богатеи всегда безнаказанными остаются и нельзя, мол, такое допускать. Говорил неуверенно, как заучил, да и по виду – оборванец оборванцем. Я его напрямики спросил: на что ты меня, мил друг, подписать хочешь? Он сказал, что сам ничего не знает, а если я заинтересован вам за обиду отомстить, то должен теперь же пойти с ним. Я пошел…

– Зачем? – жестко спросил Туманов.

– Просвещение – вот что по-настоящему вооружит пролетариат против буржуазии, – усмехнулся Игнат. – Всегда лучше знать, чем не знать.

– Еще одним болтуном станешь от ентого просвещения, и вся выгода, – досадливо поморщился Туманов. – А был – мастер. Ладно, говори дальше.

– В грязном переулке неподалеку мой провожатый куда-то скрылся, а перед тем указал мне на закрытую черную карету. Меня позвали, я подошел. Влез внутрь (ломик небольшой из своего инвентаря я заране прихватил, так что не боялся). А внутри – как будто артист из оперетты…

– Ты ходишь в театр?

– Матрена Владимировна говорит, что искусство развивает тонкость чувств и классовую солидарность.

– Отчего же именно классовую солидарность?! – изумился Туманов.

– Если я правильно понял, оттого, что театр самим своим устройством показывает все в усиленном виде. Как в лупу. Значит, и своих и чужих его посредством сподручней разглядеть…

– Да-а… – посредством Софи Туманов пересмотрел за минувшую зиму едва ли не весь петербургский репертуар, но подобный оборот никогда не приходил ему в голову. – Так что ж актер?

– Он был весь в черном, закутан в черный плащ и на лице такая… тряпка с прорезями…

– Да ну тебя! – необыкновенно оживился Туманов. – Он, значит, был в маске?!

– Да. Именно. В маске. И этот человек предложил мне подкузьмить вас и заодно сжечь гнездо разврата, обещая в том свое содействие и деньги опосля исполнения…

– Гнездо разврата? Это Дом Туманова, что ли?

– Ну да.

– А ты что ж?

– Я отказался.

– Почему?

– Есть другие способы борьбы. Стачки, выдвижение политических требований, организация профсоюзов, просвещение рабочих. Революционный террор – крайняя мера, должна применяться выборочно. А здесь? Мало ли кто может пострадать! Кухарки, горничные, уборщики – тот же наемный люд. А вас так и вовсе в городе нету…

– Та-ак… Слушай, а зачем же ты за мной гнался-то? Чтоб рассказать мне о методах революционной борьбы, которые тебе нравятся?

– Вы не понимаете? – Игнат покачал головой, будто удивляясь тупости Туманова. – Я отказался, так они другого найдут. Я так понимаю, что почему-то хотелось идейного, но ведь на крайний случай и просто разбойник сгодится… И ждать им нельзя, потому что я-то разболтать могу кому угодно, а до вас дойдет, или уж до полиции… Вчерашний день я вас сыскать не мог, а нынче сказали, что вы на Волхов уехали. Я так думаю, как бы теперь поздно не оказалось…

– Но почему… Почему ты мне все это говоришь?! – упрямо набычившись, повторил Туманов. – Я ведь тебя с фабрики погнал, без куска хлеба оставил… Что тебе до моего Дома? Наоборот, приятно должно… Не твоими ж руками…

– Это, то, что они задумали, – разбой, Михаил Михайлович. Негоже. До вас мне никакого дела нет. У вас денег много, захотите, еще десять таких домов построите. Но, кроме богатеев, там ведь люди невинные… И… Софья Павловна…

– Ты знаешь Софью?!

– Знаю, она с Матреной Владимировной дружна и со мной не раз… ласково говорила. Я теперь видел ее, когда заезжал про вас узнать… Она же там, в Доме… Что ж вы…

Туманов закусил губу с такой силой, что из-под зубов выступила кровь.

– Шиманчик! – заорал он.

Невысокий пейсатый трактирщик выскочил из дверей, испуганно заозирался, не видя Туманова под ивами, в сгустившихся сумерках.

– Что? Кто?

– Шиманчик! – Туманов в три шага вышел из тени, схватил трактирщика за отвороты коричневого пиджака и несильно, но выразительно потряс. – Найди мне сей минут свежую лошадь! Озолочу!

– Найдем-с! Найдем-с непременно, Михаил Михайлович, – почуяв момент для подходящего гешефта, засуетился трактирщик. – Не извольте тратить свое драгоценное здоровье. Не успеете и бутылочку допить…

– Сейчас! – прошипел Туманов. – Бегом!

– Уже убежал, – кивнул Шиманчик и пронзительно завопил куда-то в подступающую вместе с грозовыми тучами темноту. – Се-ме-эн! Се-ме-эн, я тебе говорю!

Когда стало ясно, что локализовать пожар не удается, и, следовательно, трем связанным с ним флигелям угрожает реальная опасность, в шляпной мастерской началась паника, которой не поддались лишь двое: хозяйка мастерской Прасковья Тарасовна и Дашка. Прасковья Тарасовна с присущей ей энергией взялась по своему разумению организовывать оборону мастерской от огня. Нахлестав орущих девок и прислугу по щекам, и тем самым слегка приведя их в чувство, она заставила плотно закрыть окна, запереть и задраить переходную галерею к Дому Туманова, а после – таскать ведра с водой и поливать пол и общую с домом стену. Усилия эти перед лицом разгорающегося пожара, в общем-то, были смехотворны, но позволили всех пересчитать и занять делом. Параллельно общественной службе по тасканию ведер девушкам вменялось собрать в узлы все самое ценное и вынести эти узлы на площадь под охрану сторожа Ивана.

Дашка же по природе своей была не суетливой, а, скорее, заторможенной. К тому же выросла она на южной оконечности Нарвской части, в путанице небольших деревянных домов, палисадов и дровяных сараев, где ежегодные пожары были скорее правилом, чем исключением из него. Не раз и не два по ночам Дашкина мать подхватывала сонных детей и все, что могла ухватить, и выбегала на улицу в накинутом поверх сорочки пальто, чтобы там дожидаться вместе с соседями – дойдет огонь до их дома или доблестные «герои в сером» успеют его затушить. Так что пожаров Дашка не боялась.

Аккуратно собрав в две огромные картонки из-под шляп свои пожитки и стараясь не слишком помять кружева, Дашка перевязала их бечевой и, слегка сгибаясь под тяжестью, сбежала по крутой лестнице вниз. Старик Иван, который симпатизировал пухлой спокойной девице, попытался ухватить ее за рукав:

– Дарья! Стой здесь, со мной! Не ходи туда! Не ровен час…

– Не волнуйся, дядька Иван! – Дашка легко высвободилась и с беспечной улыбкой чмокнула старика в морщинистую щеку, благодаря за заботу. – Я еще раз сбегаю и насовсем к тебе приду!

– Дура, ведь совсем дура! – покачал головой старик. – И родителев нетути, приглядеть-то за ей…

Дашка же, подобрав юбки, с неожиданной для нее скоростью понеслась за угол, и вбежала в Дом Туманова через черный ход. На первом этаже еще можно было дышать, но чем выше Дашка поднималась, тем гуще и нестерпимее становился дым, хотя девушка дышала через специально заготовленную ею мокрую тряпку. В апартаментах Туманова никого по виду не было. Стараниями Иннокентия Порфирьевича железный сейф, в котором хранились бумаги и документы, выломали из стены спальни и снесли вниз. Не доставало и еще некоторых ценных и антикварных вещей. «Должно быть, Софья Павловна позаботилась!» – подумала Дашка и немедля приступила к исполнению своего плана. Удача улыбнулась ей на третьей попытке. С усилием содрав со стены картину со сражающимся рыцарем и едва не получив по голове тяжелой рамой, Дашка обнаружила приклеенную с обратной стороны серую пухлую папку на завязках. Обернув ее в сдернутый с плеч платок и сгибаясь от кашля, она уже изготовилась бежать назад, как вдруг услышала тоненький голосок:

– Даша! Что это ты тут опять делаешь?

Резко развернувшись, Дашка увидела горничную Таню, стоящую в распахнутых дверях.

Быстротой соображения Дашка никогда не отличалась, даже если не брать в расчет удушливый дым, рев недалекого огня и треск ломающихся где-то перекрытий. Вылупив слезящиеся глаза, она молча смотрела на маленькую горничную.

– Ты… украла… – тихо сказала Таня. – Софья Павловна… Где?

– Нету тут никакой Софьи Павловны! – рявкнула Дашка, и подбежав к согнувшейся от кашля Тане вплотную, взглянула сверху вниз. – А про то, что видела… Только пикни кому… Пожалеешь! Поняла?! – Дашка с силой отшвырнула Таню с дороги и понеслась к выходу. Хрупкая горничная отлетела в угол распахнутого гардероба и там затихла.

Выскочив на улицу, и отбежав в сторону по переулку, Дашка несколько секунд ошалело озиралась, жадно хватая ртом воздух. Потом прокашлялась, сделала свое обычное – сонное и слегка туповатое, лицо, и свободной походкой, не позволяющей ни на минуту усомниться в роде ее занятий, влилась в ручеек спешащих на пожар зевак.

Оказавшись на площади перед Домом Туманова, Дашка позволила себе чуть-чуть поглазеть на слаженные действия прибывших пожарных и полюбоваться внушительной фигурой брандмайора, который стоял на возвышении, освещенный двумя факелами, и отдавал распоряжения. Потом встряхнулась и оглядела собравшуюся толпу. Как и ожидала, легко нашла темно-малиновую фуражку рассыльного. Прочитать надпись по околышу: «Петровская артель, рассыльный такой-то», Дашка не могла, да в этом и не было надобности. Рассыльные были обычно люди пожилые, проверенные, вносили при вступлении в артель порядочный «вкуп» и свято блюли коммерческую и личную тайну клиента.

Отозвав рассыльного в сторону, Дашка назвала адрес, продиктовала послание и вручила деньги.

– Только ты не перепутай, дядечка! – напутствовала она. – Фамилиё сложная, немецкая, не как-нибудь. И быстро-быстро!

– Не переживай, барышня! – солидно отозвался рассыльный, косясь через плечо на все разгорающийся пожар. – Все обскажем в аккурате.

Иннокентий Порфирьевич в грязном и порванном по пройме сюртуке, с непокрытой головой стоял в стороне, окруженный служащими и гостями Дома Туманова и время от времени плотно зажмуривал и снова открывал глаза, как будто надеялся, что ужасающая картина исчезнет, растает в небытии. Иногда к нему, как к наличествующему должностному лицу из горящего заведения, подбегали представители сражающихся с огнем пожарных, чтобы задать какой-нибудь вопрос. Иннокентий Порфирьевич отвечал внятно, но тихо, пожарные, слух которых был настроен на крики команд и рев огня, ничего не понимали. В конце концов, один из ресторанных официантов стал «переводить», т. е. выкрикивать прямо в ухо гонцу то, что говорил управляющий.

– Людей, людей всех вывели? – в который уже раз спросил Иннокентий Порфирьевич.

– Гостей в первую очередь, – послушно, тоже уже не в первый раз доложил Мартынов, бравый как всегда, но с покрасневшими глазами, в бороде которого застряла подозрительная капля влаги. – Кухня эвакуировалась под руководством мосье, даже кастрюли и пряности заморские вынесли… Да вон он сам, плюется и по-хранцузски ругается… Эконом тоже своих людей самолично отослал, все вроде на месте, да ведь поразбежались здесь-то… Шляпницы… у них только нынче занялось, сто раз успели, Прасковью Тарасовну я сам под руки выводил, все пыталась пожар тушить…

– Где Софья Павловна?

– Софья Павловна? – Мартынов пожевал ус. – А должна быть? Я ее не видал…

– Где Софья Павловна?!! – дико, срываясь на фальцет, заорал Иннокентий Порфирьевич.

Подбежавший с очередным вопросом пожарный отшатнулся и глянул на человечка-лису с удивлением и упреком.

«Может же, ежели захотит,» – пробормотал он себе под нос.

Мигом выяснилось, что хотя Софья Павловна и должна была находиться в покоях хозяина, с начала пожара ее никто не видел. Да и до пожара – тоже. Когда забирали сейф и вещи из апартаментов Туманова, решили, что она уж вышла на улицу – от греха подале.

– Может быть, она ушла куда? Погулять? – с надеждой, неизвестно у кого спросил Мартынов.

– Нет, – вдруг решительно выступил один из крупье, тощий юнец с лихорадочным румянцем на щеках и профессионально цепким взглядом. – Я был там, помогал носить. На столе лежит ее, Софьи Павловны, блокнот для записей. Раскрытый. И карандашик золотой. Она с ними никогда не расстается, и когда уходит, с собой берет.

– Что ж? Что ж?!

– Где ж она?

– Может, от дыма сомлела и упала куда?

– Надо пожарным сказать…

Голоса множились, сливались в гул. Все в Доме, независимо от их отношения к происходящему, знали, чем и кем является Софья Павловна для хозяина заведения.

Иосиф, похожий на весеннего растрепанного грача, подбежал к брандмейстеру и быстро о чем-то переговорил с ним. Брандмейстер крутил ус и отрицательно качал головой.

Нелетяга отошел, скинул с плеч плащ и окунул его в лужу, образовавшуюся возле гидранта. Завернулся в промокший плащ и скрылся в дыму.

Никто этого не заметил, так как почти в тот же миг в ноги брезгливо отодвигавшемуся Иннокентию Порфирьевичу с воем повалилась Дашка.

– Нетути, нетути ее! – ревела она. – Тамочки осталась! Задохлась! Сгорела! Я, я одна виновата!

Подбежавшая Прасковья Тарасовна привычной оплеухой усмирила подотчетный контингент, и заставила Дашку говорить толком.

Выяснилось, что горничной Тани Матвеевой, которую Дашка видела на третьем этаже, в покоях Туманова, на площади нет и не было, и, следовательно, она погибла в огне. Отчего Дашка винила в произошедшей трагедии себя, так никто и не понял.

Пожар жадно пожирал остатки крыши и верхних перекрытий. Два из трех флигелей, по-видимому, удалось отстоять. Мастерская горела с веселым треском. Из лопнувшего окна, словно запущенная умелой рукой, вылетела и шлепнулась на мостовую горящая шляпа. Черные силуэты пожарных со шлангами смело подходили почти к самой стене огня. Все вместе выглядело величественным, но уже случившимся и неизбежным.

Гости из ресторана и игорных залов, выведенные из заведения в первую очередь, но никуда не уехавшие, передавали по кругу фляги со спиртным, и азартно строили предположения о причинах пожара.

Внезапно раздались крики, команды брандмейстера, и огромная лестница, до сих пор не применявшаяся, поехала куда-то вбок, в переулок.

Все разговоры, плач и вопли в кругу служащих заведения смолкли. Люди переводили взгляд с одного на другого и напряженно ждали.

– Фельдшер! Фельдшера сюда!

От медицинского фургона уже бежал низенький толстый человечек, размахивая кожаным чемоданчиком.

Двое рослых пожарных поспешно расстелили на брусчатке кусок брезента, а их товарищи осторожно опустили на него свою ношу: мужчину в страшно обгоревших лохмотьях и бесчувственную девушку, завернутую в дымящийся плащ.

Глава 40

В которой Туманов получает письмо от брата и ищет черешневый ликер

– Элен, Элен! Ты понимаешь же, Софи там, и мы должны поехать! Немедленно!

– Это ужасно, ужасно, Кэти! Но что ж мы сможем сделать? Мы не пожарные… Я уверена, я просто чувствую, что она в безопасности…

– Это неважно! Неужели ты не видишь! У нее столько раз все рушилось! Надо показать ей…

– Софи не надо ничего показывать, Кэти, ты просто плохо ее знаешь. Ей абсолютно хватает самой себя. И… там Михаил Михайлович. Впрочем… едем!

– Никуда вы, леди, не поедете! – старик Афанасий, как оживший макинтош, шагнул из темного угла прихожей. Кэти вздрогнула и отшатнулась. Афанасий усмехнулся. – Потому что я вас не пущу. Не хватало еще вам на пожар глазеть вместе с игроками и этими… – последние словами застряли в горле у старого слуги.

– Ты мне не указ! – гордо вскинула голову Элен.

– Муж вам указ, – согласился Афанасий. – А уж он-то точно не позволил бы своей леди нестись неведомо куда ради…

– Ради кого? – язвительно подхватила Элен. – Ради той, к которой ты же бегал, как приперло? Ради той, которая мне жизнь спасла?!

– Не поедете! – крикнул Афанасий.

– Никита свезет.

– Не повезет. Я не велю. И никто не повезет. Я уж предупредил, как почуял, куда она клонит.

Элен заглянула в землистые глаза верного слуги и впервые поняла, как он, в сущности, страшен в своей древней упертости. Морщинистое лицо Афанасия осветило торжество. «Как луна над кладбищем,» – подумала Элен.

– Кэти, это правда, – Элен растерянно обернулась к подруге. – Никто из челяди не решится… Может быть, послать за извозчиком?

– Ерунда! – Кэти решительно подхватила юбки. – Пошли. Ваш экипаж на улице стоит. На козлы сяду я.

Афанасий вместе с дюжим Никитой беспомощно смотрели, как Кэти усаживается на козлах и подбирает поводья. Элен, цепляясь обеими руками, влезла на сидение. Применить силу никто из слуг, понятное дело, не решился.

– Н-но, милые! – тоненько крикнула Кэти. Лошади, привыкшие к грубому мужскому голосу, стояли как вкопанные.

Внезапно Элен, перегнувшись вперед и фактически встав на четвереньки, выхватила из-под сиденья кнут, вытянула по крупу коренника, и вскричала низким грудным голосом зрелой женщины:

– Н-но, мертвяки проклятые! По-ошлии!!!

Лошади сорвались с места. В сгустившихся сумерках светлыми пятнами мелькнули взметнувшийся подол и кружева на панталонах вставшей на козлах Кэти, сползшая назад шляпа и туго обтянутый зад Элен. Под визг и гиканье обеих женщин карета Головниных унеслась вскачь. Старый Афанасий почувствовал слабость в ногах и начал валиться назад. Никита подхватил его подмышки и затащил в дом.

– Куда ты правишь? – задыхаясь, спросила Элен через некоторое время. – Нам же на Аптекарский, к мосту…

– Как куда? – удивилась Кэти. – К Оле, конечно. У них сейчас Евдокия, я знаю. Она медичка, это раз, а там могут быть раненные, во-вторых, тоже сможет Софи поддержать. Надо все использовать…

Элен нахмурилась, но ничего не сказала.

Маленький оборванец бросился едва ли не под копыта. Туманов с трудом успел осадить коня, страшно выругался и глянул сверху вниз налившимися кровью глазами.

– Вы Михаил Туманов?

– Ну да! Чего тебе?

– Возьмите тогда! – оборванец протянул изящный конверт. – Велели сразу прочесть.

Туманов не успел задать ни одного вопроса, а маленький нищий уже растаял в багровых от близкого пожара сумерках. Механически повинуясь полученной инструкции, Михаил разорвал конверт, развернул письмо, увидел знакомый витиеватый подчерк. Сердце больно екнуло в груди.

«Туманов!

Не беспокоясь о вашем настроении и самочувствии, тем не менее сообщаю вам, что Софья Павловна Домогатская ничуть не пострадала от пожара, так как провела эту ночь со мной, в моих объятиях. Поверьте, мы с ней подходим друг другу гораздо более, чем вы. Воспитание, образование и общий круг друзей и знакомых все же многое значит, вы не находите? Вы же – мужлан. Право, с такой тонкой женщиной, как Софья Павловна, нельзя обращаться по-скотски. Кровоподтек на ее левом бедре ужасен. Фи, Туманов!

К тому же я сумел успешно заменить ей вас и еще по одной причине. Она, право, анекдотична. Вы еще не догадались? Ваш верный педераст не донес вам?

Мы с вами единоутробные братья, Туманов. Должно быть, поэтому нас с вами привлекают одни и те же женщины. И одним и тем же женщинам нравимся мы сами. Впрочем, как уже говорилось, исходя из особенностей воспитания, я охотно уступаю вам всех прачек, княгинь-проституток высшего света и фабричных работниц. На Софи же я, быть может, даже женюсь. В конце концов, мир по-прежнему дик, а у дикарей есть какие-то обычаи, касающиеся женщин и старших братьев. Будет даже экзотично, и мы с Софи обязательно посудачим про это в соответствующем антураже.

Условия, на которых я смогу гарантировать безопасность вашей восточной подруге, мы обсудим при личной встрече.

На сем – до свидания. Не уважающий вас, ваш брат – Евфимий Шталь»

– Ося, Осенька, ты меня слышишь?! Да как же так?! – Дашка сидела на земле, и, заливаясь слезами, держала на коленях голову Нелетяги.

Фельдшер стоял поодаль, сложив руки на округлом животе и надев на лицо приличествующе-драматическую маску. Еще дальше две горничные отпаивали и утешали пришедшую в себя и сотрясающуюся в кашле Таню.

– Девушка?… – прошептал Иосиф.

– Жива Таня, невредима, все с ней в порядке! – быстро закивала Дашка. – Ты ее вынес, а уж снаружи вас пожарные подхватили. Ты ее спас… Ох, Осенька, миленький, знал бы ты, от какого греха меня оберег… Кабы не ты, так мне хоть в петлю… Тебе очень больно?

– Ничего, – Иосиф с трудом шевельнул черными губами. – Доктор морфию дал. Софью… не нашел…

– Да где ж найти! – рассудительно сказала Дашка. – Видать и не было ее там… Или уж судьба… Хозяин…

– Михаил себе не простит…

– Да полно тебе убиваться, Осенька. Не ценит он тебя и не ценил никогда. Бог с ним! Хочешь вот водички?

Взмыленная лошадь ворвалась на площадь, всполохи огня подсветили красным перекошенное лицо всадника, казавшегося выходцем из ада. Каким-то неведомым чувством из всей мешанины людей, повозок и машин он выделил одну группу и метнулся туда. Спрыгнул с седла, с костяным стуком упал на колени рядом с лежащим Иосифом. Дашка, заглянув в лицо внезапного пришельца, подхватила юбки и с визгом метнулась в сторону.

– Иосиф!!!

– Мой герцог…

– Что?! Почему?!!

– Я хотел спасти твою любовь… Но у меня не получилось… Ничего не вышло…

– Иосиф! Софи жива, я знаю доподлинно. Но это неважно… Ты! Сейчас!

Туманов вскочил, не касаясь земли руками, побежал к фельдшеру и поднял его за отвороты сюртука так, что коротенькие ножки эскулапа заболтались в воздухе.

– Он будет жить?!

– Увы! – фельдшер тщетно пытался сохранить профессиональную важность в столь неудобной для себя позиции. – Медицина тут бессильна. Слишком обширные и глубокие повреждения кожных покровов. Как я понял, он завернул девушку в свой плащ, благодаря этому она и осталась жива, а сам… Ему осталось недолго, если кто-то еще хочет с ним попрощаться, или какие-то распоряжения… поторопитесь. Я использовал все обезболивающие средства, которые у меня были, чтобы он поменьше страдал, но… Я видел в толпе священнослужителя. Может быть?…

– Нет!!! – Туманов внезапно отпустил фельдшера и тот от неожиданности шлепнулся на четвереньки. – Иосиф, нет! – он снова склонился над умирающим другом, заглянул в перламутрово блестящие, закатывающиеся глаза, провел рукой по угольно-черным волосам. – Нелетяга, черт тебя раздери! Он сказал, чтобы я позвал к тебе попа! Но это же бред! Иосиф! Не уходи!

– Прости, мой герцог… Я должен уйти теперь… Впрочем, ты ведь не герцог, а… Ты знаешь?

– Знаю, но все это не имеет никакого значения по сравнению с… Иосиф! Не оставляй меня!

– Как приятно это слышать! – черные, сочащиеся сукровицей губы сложились в слабую, едва заметную улыбку. – Хотя бы напоследок…

– Ты – старый развратник! Как ты смеешь?…

– Ну разумеется, смею… мой герцог…

– Иосиф! Не спи! Может быть, я должен что-то сделать сейчас? Ты хочешь чего-то?

– Я бы… пожалуй… выпил черешневого ликера… – Нелетяга устало прикрыл глаза.

Следующие пару часов хозяева питейных лавок, трактиров, магазинчиков, рюмочных и иных торговых заведений Петровской части еще долго вспоминали с нескрываемым ужасом. Огромный растерзанный человек в дорогой одежде, но с диким грубым лицом и налитыми кровью глазами вваливался в заведение и требовал черешневого ликера. Не найдя искомого, он крушил все, что попадалось под руку и выбегал прочь, отвратительно и замысловато ругаясь. В конце концов, в одной из лавок почти случайно отыскался необходимый продукт. Засыпав прилавок ассигнациями, страшный пришелец отбыл, спихнув с козел остановившегося на свою беду извозчика и сам правя лошадьми и безжалостно нахлестывая их.

Глава 41

В которой Иннокентий Порфирьевич описывает людей и события, произошедшие после пожара

Записки между делом, писанные рабом божиим Иннокентием Пожаровым.

……

Покойный батюшка (мир праху его!) постоянно рекомендовал мне предерзостные устремления ума, движущим стержнем которых по-преимуществу является не что иное, как греховная гордыня человека перед Господом, усмирять молитвой и постом. А коли и это не помогает, то разложить все бывшее и случившееся на атомы смысла и чувствования, из которых наша малость и жалостность пред Сущим становится очевидной, а смирение перед волей Божьей вытекает естественным и чистым слезным ручейком.

Поелику дурных или даже пустых советов я от родителя сроду не слыхал, то и, выполняя его завет, пишу эти записки, каковые неутомимо помогают мне в обретении равновесия и душевного спокойствия, подвергшихся в последний период моей ничтожной и многогрешной жизни ужасающим испытаниям.

…. Войска не вызывали, но брандмайор Петербурга изволил прибыть на бричке и какое-то время руководил работами. Сам же пожар удивительным не считался, разве что по масштабу развернувшегося огненного фронта. То, что Дом Туманова, притон самых низменных человеческих чувств, сгорел дотла, выглядело карой Божьей не только для меня, но и для большинства собравшихся на площади людей. Огненный цветок, взметнувшийся к лиловым небесам в чудовищном аутодафе, цвел всю ночь и уронил свои лепестки лишь тогда, когда близкий летний рассвет уже позолотил ярко-голубое небо. Черно-багровые языки, словно злокозненные змеи, уползали под землю, оставляя антрацитовые угли, залитые водой головешки и кучи летучего пепла, похожего на стаи серых непоседливых бабочек, мигрирующих в наши края непосредственно из Преисподней. Пожарный обоз отбыл тихо, без излишней суеты и спешки. Его окружали любопытные, теперь уж можно было рассмотреть и даже потрогать блестящие детали оборудования, завести беседу с пожарным. Вели разговоры о нанесенном ущербе, о том, кто как отличился при тушении пожара.

Праздные зеваки разошлись и разъехались задолго до наступления настоящего утра, и на площади остались лишь непосредственные участники действия. Набор и состав последних, впрочем, был странен настолько, что я и поныне не могу осознать некоторых деталей событий, произошедших непосредственно у меня на глазах. Данный факт, несомненно, объясняется лишь слабостью моего скромного ума и частично последствиями пережитых мною потрясений. Многое кажется нагромождением случайностей и совпадений, но случайность, как известно, имеет место лишь там, где мы не в силах воссоздать подлинную связь событий. Возможно, упорядоченное и последовательное изложение того, чему я оказался невольным свидетелем, поможет мне самому составить для себя внятную и удовлетворительную картину. А нет, так что ж… На все, как известно, воля Божья!

Когда извозчичья колымага с хозяином на козлах влетела на площадку, душа Иосифа Нелетяги уже принадлежала к иному, надеюсь, что к лучшему, миру.

Перед смертью Иосиф очнулся, открыл глаза (но видел он, скорее всего, уже неотчетливо) и позвал хозяина так, как привык называть: «Мой герцог…» Объяснений, которые я смог дать отсутствию Михаила Михайловича, страдалец явно не понял, да и о своей просьбе, похоже, позабыл. Тогда я, чтобы не усугублять его печали и страданий, велел Мартынову, сходному с хозяином общими деталями огромной фигуры, встать рядом с умирающим, коснуться его плеча там, где не было ужасных ожогов и сказать: «Я здесь!». Иосиф сразу успокоился, улыбнулся и спустя недолгое время отошел с миром.

Чего лукавить перед собой – я никогда не любил Иосифа Нелетягу. Но простые и вместе с тем достойные обстоятельства его трагической гибели, безусловно, примирили меня с ним и всеми его недостатками, и глаза мои увлажнились слезами. Кто из нас без греха? Дашка и некоторые другие девицы плакали навзрыд.

Однако, все это было незначащим, как слезы дитяти по уроненному в пыль прянику, по сравнению с тем, что началось, когда на площадь прибыл Туманов. Едва он узнал, что Иосиф уже скончался, с ним случилась настоящая истерика. Бесконечное число раз он повторил, что вот, он нашел и привез этот распроклятый ликер, а Иосиф его не выпил. Не выпил! Как будто в этом было все дело. Напрасно я пытался обсказать ему обстоятельства кончины его друга, то, что, умирая, он и вовсе не помнил про этот ликер… Михаил Михайлович не слушал меня (и других) совершенно, больше того, в какой-то момент мне показалось, что сейчас тяжелая рука его гнева, горя и ярости просто пришибет меня, как мелкую мошку. Однако, от намерений своих я не отступился, так как, кроме меня, просто некому было приводить хозяина в чувство. Увы! Покойному Нелетяге это удавалось естественнее и легче, как сам он был легким и (теперь я отчетливо это вижу!) незлобивым человеком…

Помощь, если это можно так назвать, явилась мне со стороны совершенно неожиданной, ибо на сцене действия вдруг обнаружились и еще прибыли прямо на моих глазах дополнительные участники.

Когда я не видел, занятый пожаром, Иосифом и делами хозяина, подъехала в красивой и дорогой карете с гербами весьма пестрая компания, состоящая из четырех женщин и двух мужчин, принадлежащих на вид к совершенно разным сословиям. Что объединило их в одном экипаже, я так и не понял. Вылезши из коляски, они все сгрудились посреди площадки, смотрели на пожарище округлившимися глазами и громко обсуждали происходящее. Утонченно светского вида молодая дама (полагаю, что хозяйка кареты), одна не принимала участия в разговоре. Ее взгляд изначально был прикован к Туманову и лежащему Нелетяге. Иногда она делала пару шагов в их направлении, но тут же с исказившимся лицом отшатывалась назад и в отчаянии заламывала полные, красивые руки.

Не заметил я и времени прибытия еще одной кареты. Возможно, она простояла здесь довольно долго, а сидящая (сидящие?) в ней изучали обстановку и планировали собственные действия. Я же обратил на карету внимание лишь тогда, когда из нее с помощью слуги выбралась пожилая госпожа в серой кружевной накидке и сразу же, не мешкая, направилась к хозяину, стоящему на коленях и рыдающему возле последнего ложа своего усопшего друга. Лицо дамы, прикрытое вуалью и увиденное теперь лишь мельком, показалось мне, тем не менее, вполне знакомым. Лишь несколько позже я узнал, что дама в вуали была старой баронессой Шталь.

Зато дикий, безумный разговор, состоявшийся между нею и хозяином, я услышал в полной мере.

Даже теперь, в тишине и покое, наедине с прозрачной ночной прохладой и белым листом бумаги, мне тяжело передать его содержание, а главное, тот обжигающий бульон чувств, которым была наполнена каждая реплика и каждый миг молчания между ними.

– Мишель, – сказала дама. – Лишь теперь все стало для меня окончательно ясным. Я тебе все объясню, и я надеюсь, что прошлое сгорело сегодня в этом ужасном огне. Огонь очищает, так говорят легенды. Мы сможем начать все заново.

– Нет, – сказал Туманов, не поднимая головы и с болью вглядываясь в обезображенное, но удивительно спокойное лицо Нелетяги.

– Да, – не согласилась дама. – Я узнавала о тебе и говорила с тобой. Ты похож на меня больше, чем два других моих сына. У тебя та же бульдожья хватка и та же жизненная энергия…

– Нет, – повторил хозяин. – Я действительно был похож на вас, баронесса, но это в прошлом.

– Не называй меня баронессой…

– Все остальные наименования, которые я смогу для вас подобрать, будут слишком неблагозвучны.

– Мишель! Я объясню тебе… Это чудовищное стечение обстоятельств…

– Я ненавижу это имя, и пожалуй, еще раз сменю его. Иначе меня будут преследовать воспоминания, как вы его произносили…

– Я буду называть тебя так, как ты захочешь. Я на все согласна… Капиталы, я понимаю, тебя не слишком интересуют, но ты не хуже меня знаешь, что деньги никогда не бывают лишними. Но вот положение в обществе, возможность для вхождения в круг избранных… Этого тебе всегда не хватало, и все это я еще успею тебе дать. Ты еще молод и пользуешься у женщин бешеным успехом. Хорошая партия, которую я сумею для тебя составить, откроет для тебя и твоих детей, а моих внуков…

– Замолчите и уходите отсюда. Сейчас. Немедленно.

Туманов поднялся во весь рост и угрожающе навис над баронессой. Выражение его лица смотрелось таковым, что я лично убежал бы, не оглядываясь. Баронесса лишь усмехнулась краем узких сероватых губ.

– Твоя ярость и сила с трещиной посередине. Как и у него, у Ефима… Я имею в виду твоего отца. Но это ничего. Я сумею все поправить. А твои дети… Уж они-то получат настоящее воспитание и образование…

Туманов усмехнулся и изобразил светский поклон. В его виде и состоянии его гардероба вся композиция смотрелась изощренным издевательством.

– Простите, баронесса, – галантно сказал он. – Мне нынче недосуг с вами. Вы разве не видите? Во время пожара я потерял своего драгоценного друга, и теперь сердце мое разбито, – Туманов вновь опустился на колени и нежно прикоснулся губами к вымазанному сажей лбу Нелетяги. – Да и о каких детях вы говорите? Вы искали обо мне, так вам разве не донесли, что я?…

Баронесса страшно побледнела, и словно бы стала меньше ростом.

– Мишель… Но все эти истории, которые про тебя рассказывают… Княгиня К….

– Вам ли не знать, как свет любит преувеличивать то или иное… Чтобы вылущить из всего этого слово правды… Но, право, повторюсь, мне недосуг… Поверьте, дела давно минувших дней волнуют меня куда меньше, чем только что случившаяся потеря…

– Красный петух! – вдруг громко, словно в бреду, воскликнула баронесса. – Вот оно! Предсказание! Я столько лет не могла понять! Красная птица – петух! Огонь – красный петух, в котором я потеряла все! Она была права!

Туманов отвернулся. Баронесса постояла еще и пошла прочь, шаркая ногами. В ее грузной, обвисшей, удаляющейся фигуре было для меня нечто столь раздражающе знакомое, о чем и думать не хотелось… Но кто мог предположить?!

– Иосиф, Иосиф, ты и мертвый оберегаешь меня… – всхлипнув, прошептал Туманов, сидя на земле и гладя Нелетягу по жестким, спекшимся от огня волосам.

После этого эпизода, который был похож на одну ужасную театральную паузу, а каждое сказанное слово, несмотря на разгорающееся жаркое утро и еще не остывшие угли, казалось, повисало в воздухе насквозь промороженной льдинкой, события начали ускоряться. А может быть, это мне так показалось.

Откуда-то прискакал коренастый мастеровой, как будто знакомый большинству из пестрой компании, прибывшей в карете. Какая-то очень странная, но почти неучтенная мною сцена произошла между Дашей – одной из девиц Прасковьи Тарасовны – и немолодым лысеющим мужчиной казенного вида. Благородная молодая дама приблизилась-таки к хозяину и, по-прежнему ломая руки, что-то едва слышно спросила у него. Он ответил с почти нескрываемым гневом и раздражением, она изумленно подняла брови, да так и отошла, забыв их опустить. Поднятые брови и слегка запрокинутая назад голова сделали ее похожей на большую, белую курицу-несушку.

Что-то происходило еще, и еще одна из прибывших барышень, походкой стремительной и неуверенной одновременно, подошла к Туманову и еще на пути о чем-то горячо заговорила с ним. Слов ни ее, ни его я не слышал, уловил лишь одну, почти заключительную реплику, произнесенную с подчеркнуто простонародным выговором:

– Таки лезь не лезь, а выше головы не прыгнешь. И ничего тут не попишешь…

А потом все это как-то прекратилось, смазалось, словно в картине, в которой художник почему-то решил сначала написать окружающий фон, увлекся и долго рисовал задумчивых коров, мельницу, церковь на взгорке, медленно текущую среди ветел реку, купающихся детей, пастуха, гусей, сплетничающих у речки молодиц с корзинами белья… И все это уже казалось мастерски основным, и только место, оставленное для главных персонажей картины, замазанное голубоватой грунтовкой, до сих пор пустовало и как-то тревожило. Но вот художник приступил к созданию центрального образа, и, повинуясь его изначальному замыслу, все прежде написанное разом поблекло, ушло на второй план.

Не въезжая на занятую экипажами и людьми площадку, остановилась маленькая и легкая «эгоистка». Из изящного лакированного экипажа выскочила тонкая высокая фигурка в темно-красном шелковом платье и, словно неусмиренный язык пламени, побежала через площадь. Вслед за ней вылез представительный, очень бледный молодой господин в синем полотняном костюме, в котором я сразу узнал Евфимия Шталь, сына баронессы.

Презрев безусловно рекомендованную батюшкой деликатность, я снова подошел к хозяину, еще не располагая точно, в чем именно может потребоваться мое вмешательство, и кого и от чего я намерен защищать.

Между тем тонкая фигурка, в которой я сразу и достоверно опознал барышню Софью, была перехвачена на пути своими знакомцами. До меня доносились лишь неопределенные возгласы, кто-то кого-то в чем-то убеждал, другие не соглашались, настаивая на чем-то своем.

Туманов ждал, и во взгляде его, который я на мгновение перехватил, была лишь усталая безнадежность.

Разговор, который произошел между хозяином и барышней Софьей, я слышал доподлинно, хотя почти ничего не понял из него по сути.

– Михаил! Иосиф… я уже знаю… Мне так жаль! Он был очень… очень добрый и умный. И любил тебя…

– Да. Он думал, что ты – здесь. И я так думал, пока не получил письмо.

– Письмо? Какое письмо?

– Неважно. Ты действительно провела эту ночь у него… у Ефима?

– Да! Я сейчас тебе все объясню…

– Не надо. Мне сегодня… и вчера уже много всего объяснили. А Иосиф умер. Я жутко устал…

– Ты не хочешь меня выслушать?

– Если честно, то нет. Меня тошнит от слов.

– Как пожелаешь!

Барышня Софья знакомо притопнула ножкой и дернула подбородком. Хозяин отвернулся и едва ли не зевнул. Софья сделала непроницаемое лицо и пошла было прочь, но то ли споткнулась, то ли пошатнулась. Я кинулся, поддержал ее под локоть. Она взглянула с ласковой болью:

– Спасибо вам, Иннокентий Порфирьевич. Вечно-то вы меня выручаете…

– Всегда рад, – искренне ответил я.

– Да уж дай Бог, в последний раз, – тихо произнесла барышня.

Тут подбежавшая молодая женщина, которая давечи разговаривала с хозяином, подхватила Софью под локоть, и едва ли не насильно потащила прочь, к карете с гербами. На Туманова она при этом смотрела через плечо так, словно он был экспонатом в зверинце, который в любой момент мог броситься и укусить.

Каждой жилочкой ощущая последствия безумной и бессонной ночи, размышляя и анализируя из последних сил, чему я оказываюсь свидетелем и какая здесь должна быть моя роль, чтобы после мне не в чем было себя упрекнуть и каяться, я, как это всегда и бывает, окончательно упустил из виду сами события.

Евфимий Шталь с хозяином казались одного роста. На самом деле Туманов (Туманов ли? Как же его теперь правильно назвать-то? Не ведаю!) был на пару дюймов выше, но в тот час сгорбился и ссутулился так, что разница сделалась незаметной. Младший брат говорил на все возвышающемся тоне, не удерживаясь местами от нервных взвизгов, и напоминал закрученную до предела пружину. Старший, казалось, едва удерживал спину прямой, а глаза – открытыми.

О чем именно они беседовали, я довольно быстро отказался разобрать. Ловил лишь отдельные, не связанные слова, да и то преимущественно Ефимовы, так как хозяин говорил тихо.

– Все сделки до конца недели будут расторгнуты. Константин не захочет…

….

– Ты точно женишься? Не обманешь? Не надсмеешься?

– А вы б на моем месте упустили возможность?

….

– Мне не нужно никакое наследство, да и самих вас в глаза бы не видал. Обоих!

– Кто ж станет верить вашему слову?

…

– Что ж откладывать? Анне Сергеевне никакие преследования угрожать более не будут…

….

– Лизавета с давних лет была предана мне, как кошка. Подумайте. Зачем бы я стал?…

– А кто ж тогда?

– Если не вы, то я и представить не могу…

….

– … не понять, да и нужно ли это кому? Пожалуй, не нужно, хотя маман это разочарование, возможно, убьет.

– Ты ожидаешь от меня?…

– Помилуйте! Ни в коем разе! Это же не в моих интересах, в конце концов…

Пока они так разговаривали о чем-то своем, насквозь мне непонятном, на площади перед пожарищем произошли очередные перестроения. Все собравшиеся разбились как бы на две крайние группы, между которыми поместились: уже упомянутый мною господин казенного вида, двое городовых, которые перед ним держались с умеренным подобострастием, исправник и наш швейцар Мартынов, который по собственному скудоумию всегда инстинктивно тянется к любому начальству, способному отдавать внятные приказания.

Группы же скучковались по признаку, который так и остался для меня неясен. Проще всего было бы предположить: простые и благородные. Однако, все явно было не так просто. Среди как бы благородных стояла бедно одетая девушка-медичка с незначительным, но добрым лицом. Среди как бы простых – студенты и уже знакомая мне барышня Камышева, которая как-то приходила к хозяину. Отчего они разделились и что между ними всеми происходило?

Туманов и Шталь между тем закончили явно тягостный для обоих разговор. Старая баронесса Шталь, которую под руку поддерживала одна из прибывших в карете барышень, слабо поманила Ефима рукой. Он поколебался, но подошел и, холодно взглянув на мать, подставил ей локоть.

– Софи! – позвала похожая на курицу женщина.

Я оглянулся и тут же разглядел ее. Барышня Софья стояла, придерживаясь рукой за какую-то обгоревшую конструкцию, оставленную пожарными, и напоминала повисшее в безветрии знамя.

– Софья Павловна! – с каким-то нервическим весельем крикнул примеченный мною ранее мастеровой. – Идите сюда, к нам! Они там все уже свое отыграли! За нами будущее!

Барышня Софья ошалело озиралась, словно силясь понять: чего от нее хотят?

«Идите к нему! К хозяину!» – чуть было не крикнул я, но, понятное дело, удержался. Кто я такой, чтоб так мешаться в чужую жизнь? Тем более, в жизнь Софьи Павловны…

Медленно, шаг за шагом барышня Софья стронулась с места и пошла. Ефим Шталь наблюдал за каждым ее движением радостным, изумленным и плотоядным взором. Женщина-курица плавно раскинула объятия, похожие на растопыренные крылья квочки. Девушка-медичка побежала навстречу, что-то быстро лопоча. Втянув в себя Софью, группа быстро успокоилась, как успокаивается пруд, в который швырнули булыжник.

Все взгляды скрестились на одном месте. Художник накладывал на картину завершающие мазки, на ходу меняя и исправляя замысел. Михаил Туманов словно стряхнул с себя апатию, гнев и усталость, выпрямился во весь свой огромный рост и неожиданно рассмеялся. Его искренний смех кнутом ударил по натянутым нервам присутствующих.

– Пойдем отсюда, Иосиф, – сказал он, легко поднимая с земли тело покойного друга. – Жаль, что ты не можешь всех их видеть сейчас. Тебе бы понравилось…

Может быть, это и не было правильным с какой-то, а то и со всех точек зрения, но с пожарища я ушел вместе с ними – с Михаилом Тумановым, хозяином сгоревшего игорного дома и его мертвым другом – безбожником и содомитом Иосифом Нелетягой…

Глава 42

В которой Софи описывает подруге почти те же события, но со своей точки зрения, а у Грушеньки сбываются мечты

15 числа, июля месяца, 1990 года от Р. Х., С-Петербург

Здравствуй, милая Элен!

Знаю, что с нетерпением ждешь от меня душевного отчета о событиях, которым стала невольным свидетелем. Я же только нынче собралась с силами. Прости.

Вероятно, следует начать заранее, со случившегося накануне, то есть в вечер, предшествовавший пожару в Доме Туманова. Проводив Михаила, я почти весь следующий день провела в его апартаментах. Писала, бродила по комнатам, болтала с юной горничной Таней, беседы с которой меня изрядно забавляют – с одной стороны, она воспринимает меня чуть ли не как оракула, с другой – жутко упряма и по каждому вопросу имеет свое, неизвестно откуда взявшееся, но достаточно упругое мнение. Любая, даже самая маленькая победа в спорах с ней дается мне упорным трудом, и оттого доставляет удовольствие.

К вечеру я просто завалилась на кровать, еще хранящую запах Туманова, и уже почти засыпала, когда мальчишка-гардеробщик принес мне записку, состоящую всего из одной строчки:

«Мистраль, пожалуйста, спуститесь сейчас же. Жду у черного выхода.

Ваш Ефим»

Подчерк со знакомыми прихотливыми завитушками я узнала сразу же, и, не подозревая никакого подвоха, но волнуясь за приятеля, быстро натянула первое попавшееся платье, накинула шаль и сбежала вниз. Ефим, я знала, вовсе не паникер, и если зовет срочно, значит, и вправду что-то случилось. Может быть, эта встреча разъяснит загадку портрета, увиденного мною у Саджун – так я думала. И, увы, не ошиблась!

У черного выхода никого не оказалось. Я вышла на улицу и сразу же заметила черную карету, стоящую недалеко от входа. Знакомую карету, Элен! Как бы не веря своим глазам, я сделала несколько шагов вперед. И вот – материализовавшись словно по знаку моей памяти, высокая гибкая фигура в черном плаще и черной маске выскользнула из распахнувшейся дверцы…

Я должна была бы сразу бежать назад, но ноги словно отказались мне повиноваться. В разом опустевшем мозгу билась мысль-надежда-страх о том, что неведомый злодей ловко воспользовался запиской, написанной Ефимом, обманул и его вместе со мной… Увы! Все эти надежды развеялись очень скоро, и я вынуждена была признаться себе, что знание о действительном положении вещей давно уж гуляло по краю моего сознания, и только лишь мое собственное сопротивление правде не давало ему вполне актуализоваться.

Когда я очнулась, то лежала на кровати полностью одетая и к тому же накрытая покрывалом. Ефим сидел в кресле напротив, разумеется, без маски, но все еще в своем шутовском черном наряде.

Злоба буквально душила меня, и я не стала вскакивать и бросаться на него с кулаками потому лишь, что вовремя вспомнила о слабости, которая следует за тем способом усыпления, которому он меня подверг. Резко вскочив, я скорее всего попросту растянулась бы на полу у его ног. «Но этого удовольствия он не получит!» – решила я.

– Зачем? – как мне показалось, почти спокойно поинтересовалась я.

– Это долгая история. Но у нас с вами есть время, царевна, – лениво грассируя, процедил он.

– Если вы сейчас же не отпустите меня, – сказала я. – То Туманов поджарит вас на медленном огне в кухне своего ресторана. И я не буду особенно торопиться вас спасти.

– Насчет кухни, это вряд ли, – все так же медленно возразил Ефим. – Наоборот. Пока вы здесь, Туманов у меня на крепком крючке и сделает все, что я захочу.

– Еще одна попытка? – ухмыльнулась я и непритворно зевнула. – Как вы, право, скучны и неоригинальны. Могли бы для другого раза придумать что-нибудь новенькое. Кстати, в каком балагане вы позаимствовали этот дурацкий опереточный наряд?

Его лицо осталось прежним, но мне показалось, что мои слова задели его за живое. Однако, он переборол себя и на провокацию не ответил.

Выдержав паузу, я решила, что правильнее будет все же воспользоваться случаем и разузнать все, что можно.

– Ваша почтенная матушка знает, что вы держите меня в плену?

– Нет, помилуйте, разумеется, нет!

– То есть, если я сейчас начну кричать, кто-то может и поинтересоваться тем, что происходит?

– Маман нет дома, а слуги… Да, они могут заинтересоваться, но в определенных пределах… Во всяком случае, нас с вами их интерес никак не затронет, поверьте…

– И все же я, с вашего позволения, попробую. Чуть позже… А сейчас… Почему Михаил Туманов так похож на портрет погибшего Николая, вашего брата?

– Потому что они родственники. Николай и его брат. Это просто.

– Значит, Михаил и ваш брат тоже? Это кое-что объясняет. У вас разные отцы? Или матери?

– Мать у нас на всех одна, – усмехнулся Ефим. – А поскольку она сама вылезла из низов с помощью череды замужеств, можно предположить, кто из троих сыновей в конце концов оказался ей милее…

– Но как же все это произошло?

– Я могу только предполагать. Какая-нибудь случайная связь с мясником, кучером, кухонным рабочим, булочником… Маман упрямо лезла вверх по социальной лестнице, но ведь происхождение и ранние впечатления за пояс не заткнешь. Душой и телом ее, по-видимому, всегда тянуло к плебеям. Таким большим, грубым, брутальным… Возможно, она пеклась тогда о репутации Николая. Эта репутация должна была быть безупречной со всех сторон. И никакого брата, рожденного от матери-вдовы, в его биографии не предусматривалось. А потом… Во всяком случае, я явно не участвовал ни в каких ее расчетах. Что ж, маман сделала свой выбор. Бог ей судья. Но ведь вы, Софья Павловна, не продавали в детстве молоко…

– Даже если бы я выступала с бродячими акробатами, для вас бы это ничего не изменило, – надменно сказала я.

– Поверьте, акробатку я, не задумываясь, оставил бы Михаилу… В отличие от маман и братца, меня совершенно не занимают плебеи. Мне нравятся чувства равных, способных оценить… Впрочем, для братца и маман чувства и вовсе не существуют. Постель для них обоих – лишь место для удовлетворения инстинктов или, напротив, делания карьеры…

– Вы негодяй.

– Безусловно.

– Подлец.

– В какой-то мере.

– Я вас ненавижу.

– Чудесно! Обожаю сильные чувства. Меня это возбуждает.

– Я не желаю с вами больше разговаривать!

– Отчего же? – как-то очень искренне изумился Ефим. – Извольте, по крайней мере, прояснить причину. Чем я вам так нелюб? Если рассматривать все мои «подлости и негодяйства» по совокупности, то я в этой жизни не сделал и малой доли того, что довелось совершить моему славному братцу. Я никогда не грабил на дорогах, не брал денег и протекций за любовь, не рушил семей и репутаций. До появления Туманова в нашей жизни и маменькиного рокового решения я не занимался шантажом, подлогами и брезговал клеветой. Я был легкомысленным лентяем и повесой, но… не более того!

В чем же дело, Софи? Не в том ли только, что с Тумановым вы уже успели разделить ложе, а со мной – еще нет? Это поправимо, и, поверьте, я вас не разочарую. Это не мое самомнение говорит, есть люди… женщины, которые могли бы вам подтвердить… Мы все-таки братья, и вкусы и обычаи у нас в чем-то схожие от природы. Особенно в тех делах, где разум почтительно умолкает… Графиня К., госпожа Н., вдова генерала М…. Жаль, что нет в живых бедняжки Лизаветы, она была бестия еще та, но об вас очень почтительно отзывалась…

В этот момент мне показалось, что я все поняла. Конечно, ведь Лиза служила раньше у Шталей и была любовницей Ефима. Он заставлял ее шпионить для него, а она… Возможно, дело было даже не в ее симпатиях, а в том, что Туманов предложил ей больше денег. За деньги Лиза готова была сделать все! А Ефим как-то узнал о том, что она готова разоблачить его тогда, когда он был к этому еще не готов, и… убил ее!

С воплем «Убийца!» я кинулась на Ефима. От неожиданности он едва успел перехватить меня, но все же получил пару царапин на физиономии. Поделом ему!

Далее он усадил меня в кресло, прижал запястья и довольно серьезно начал объяснять, что Лиза была влюблена в него, слушалась каждого его слова, и даже помыслить не могла предать его интересы. Он ее не убивал, и даже физически не мог этого сделать, так как весь вечер и ночь, когда произошло убийство, провел в английском клубе, где его видели по крайней мере человек тридцать. Следователь Кусмауль уже проверял его алиби, и я могу при желании поинтересоваться. Что же касается ситуации в принципе, то он, Ефим, в силу природного устройства и полученного им воспитания, признает лишь победы ловкости и ума, а крайнем случае нечто из театрального реквизита (в этот миг он указал подбородком на валяющуюся на полу маску). Все же, что связано с кинжалами, пистолетами и прочими кровавыми обстоятельствами, вызывает у него лишь неудовольствие и брезгливость, так как, видите ли, недостаточно для него тонко и сообразно.

Некая извращенная логика в этом монологе присутствовала, и я перестала вырываться, поинтересовавшись при этом, как же в таком случае расценивать негодяев с ножом, послуживших невольной причиной моего с Тумановым знакомства.

Поморщившись, Ефим сообщил, что оборванцев наняла окончательно обеспамятевшая от ревности графиня К., да и убивать Туманова им было не велено. Только покалечить.

Милый высший свет! Самим природным устройством, да и полученным воспитанием я принадлежу к нему. Как это приятно…

Поверив в его непричастность к убийству Лизы (Но кто же ее все-таки убил?!), я вполне спокойно выслушала Ефима. В то время я еще полагала, что действительно участвую во втором акте, который почти до мелочей повторяет первый. Если бы я только знала, что он задумал на самом деле! Но я не знала, и потому дальнейшая наша беседа носила характер если и не дружеский, то во всяком случае сдержанно-нейтральный, и я уж ловила себя на том, что опять поддаюсь обаянию его спокойной насмешливости и самоиронии. «А что, собственно, оставалось ему, выращенному на манер тепличного цветка, и внезапно оказавшемуся между жерновами амбиций двух сильных и жестких людей? Только ирония…» – так или приблизительно так размышляла я. Но вместе с тем некоторые колебания…

Элен! Дорогая! Я пишу тебе, и мертвые слова складываются в связные предложения, как в статье из «Нового Времени» или уж в казенном циркуляре. А внутри меня все мертво, мертво, мертво! Даже злые слезы, которые катятся теперь моим по щекам, касаются до меня не больше, чем дождь на деревянном лице волнует языческого алтайского идола. Мне наплевать на Евфимия Шталь и все его и его мамаши амбиции и планы. Мне наплевать на все. Я сижу на ступеньках крыльца, кинув между коленей бессильные руки и смотрю, как дрозды под дождем расклевывают недоспелые ягоды рябины. Трава на лугу полегла, как волосы утопленницы. Жемчужный круг солнца, проглянувший сквозь тучи, похож на жуткое око божества, порожденного совокупным кошмаром людской цивилизации. Собственный сплин, спроецированный на весь окружащий мир – что может быть жальче и ужаснее? Такое уже один раз случалось со мной, в Сибири, после всех потерь и разочарований. Но тогда я была еще слишком юной, и, как первобытный дикарь, полагала, что солнце и трава действительно меняют свой вид, попадая в полное соответствие с пустыней моей души.

Оля Камышева с Матреной приезжали меня отвлекать и утешать. По-настоящему отвлечь, как ты понимаешь, может, на их взгляд, только борьба за народное дело. Поэтому мне следует немедленно включиться в нее и позабыть все свои личные несчастья. Общественное выше личного, а когда победит революция, она вознаградит меня за все жертвы, принесенные на ее алтарь… Боюсь, что находясь в своем нынешнем состоянии, я была излишне откровенна с нашими девушками.

Я призналась им, что издавна боюсь промышленных рабочих и потому никак не смогу искренне бороться за их счастье. Все они кажутся мне лишь наполовину живыми и страшно некрасивыми. У них носы и щеки в каких-то дырках, перекошенные плечи, землистая кожа, сплющенные ногти, и такие грубые лица, как будто при изготовлении их не применяли никакого инструмента, кроме давно затупившегося топора. Их движения похожи на движения механизмов, к которым они приставлены. От их языка, сухого и колючего, у меня царапает в ушах. Распропагандированные Матреной, так называемые передовые рабочие говорят еще страшнее, как будто на их ужасный, неправильный, полузвериный язык надели пыльные канцелярские нарукавники. Я не верю, что эти люди, даже при всем их огромном желании, смогут построить из себя что-то большое и светлое. Прежде должно случиться что-то еще… Я скорее в крестьян поверю, как господин Коронин из Егорьевска и его товарищи. Крестьяне, даже самые замшелые, как-то с миром одно…

Оля сказала, что я отчасти права, и вот оттого-то и наступает ответственность высшего класса. Матрена, поморщившись на олины слова, сдержанно объяснила мне, что революцию может нынче делать только пролетариат и обязательно люди молодые. Отчего? Но где ж на крестьянство рассчитывать, ежели все люди из деревни зрелых лет родились при крепости и были либо рабами, либо господами и владельцами человеков. Вот она дружит с одним стряпчим. Он умен, в люди вышел, но… из крестьян. И вот он ей рассказывает: учил его мальчишкой читать помещик – человек благорасположенный и незлобивый, но со странностями великими. Собрал у себя в усадьбе школу для крестьянских ребятишек и заставлял их заучивать наизусть или переписывать параграфы масонской ложи, к которой сам принадлежал. Это как? Понятно, что большинству такая грамота в толк не шла, а помещик сердился, ругал учеников за тупость… Ясно же, что при таком начальном обращении здоровая натура получится не может…

Я ничего не возражала, а просто тупо, не отдавая себе отчета, качала головой. Вдруг у Матрены губы побелели и она, вскочив, крикнула что-то неразборчивое. Я удивилась, а Оля схватила ее за рукав и потащила на улицу – проветриться.

Потом уж они сидели на крыльце, а мне стало стыдно, и я хотела перед ними повиниться: люди столько ехали, чтоб меня поддержать, и предлагают мне, что сами знают, а я нос ворочу. Я вылезла в окно, тихонько, по-индейски обошла дом.

– Ненавижу ее! – сказала Матрена.

– Отчего? – Оля сидела поодаль, завернув ладони в подол и не касаясь подруги. Мне вдруг показалось, что Камышева ею брезгует. Рабочими – грязными, потными, вонючими – точно нет, там – идея, светлое будущее, а вот Матреной…

– Она нас с тобой и не слышит. Вся там… с ним…

– И что ж?

– Я… другие, подобные мне… я могу испытывать чувства столь же сильные, как они. Но никогда мои чувства не будут красивыми. Лишь стыдными и нелепыми…

Я не поняла сути этого высказывания. Оля, по-моему, тоже. Но Матрену жалко. У нее какая-то ужасная лиловая кофта с большими пуговицами, в которой одна полочка выше другой, и две затяжки на синей шерстяной юбке.

Я ушла в дом так же, как и пришла, через окно.

Можно было бы посмеяться, коли б не было так пусто в душе. С самого раннего детства под занавес любых своих трагедий и переживаний я вынуждена наблюдать и как-то принимать участие в страданиях и истериках своего братца Гриши. Как будто бы мироздание каждый раз напоминает мне, насколько мало, плоско и «неинтересно» чувствую я сама, насколько я холодна и рациональна даже в самые драматические моменты моей жизни. Ты ведь видела? Он влетел на площадь позже всех, словно маленький осенний смерчик, из тех, что кружат у крыльца пыль и опавшие листочки.

«Ах, Софи, ах, Софи! Ты жива?! Невредима?! Что? Где? Ах!»

Кто бы знал, как он меня порою раздражает… Более всего я опасалась, что он тут же понесется «разговаривать» с Михаилом. Но нет. Он увидел Грушу-Лауру в кругу подруг. Забыла, ты знаешь ли эту историю, как она есть?

В двух словах: наш Гриша собрался жениться на проститутке из Дома Туманова, само собой, не подозревая об этом. Вокруг, естественно, целые версты вранья, мифическая графиня, у которой девушка состоит в компаньонках, тяжелое детство героини и пр. и пр.

Ну и вот. «Грушенька! Ангел мой! Что ты здесь?! Как?!»

Девица – подбородок треугольничком, серые волосики, из них торчком – большие голубоватые ушки, тщедушная на вид донельзя, кажется, дунешь и унесет. На самом же деле, как они все, стойкая, словно оловянный солдатик. В обморок не падает, глаз не закатывает, но, естественно, молчит. Что ж тут сказать? Гриша – ко мне.

«Соня, голубка, что это значит?! Что Грушенька, моя невеста, здесь делает?!»

Мне так невместно вдруг показалось что-то выстраивать, щадить его. Говорю равнодушно: «Грушеньке и твоей невесте здесь делать нечего, а Лаура тут до недавнего времени работала. Как дальше, после пожара, обернется, прости, не знаю. Можешь спросить хоть у Михаила, он хозяин.»

Гриша посерел, забился, как лошади, бывает, перед заездом, а мне так скучно, скучно… Дуня, я видела, попыталась с ним говорить, так он ее едва ли не отпихнул. Дурак и эгоист, в сущности…

Что там у них дальше было, я и не посмотрела.

Ты видишь, Элен? Решившись писать к тебе, я могу еще долго описывать картины природы и ничего не значащие для меня встречи и разговоры. Но в голове, в сердце засевшим гвоздем сидит лишь одно: он поверил, Элен! Он поверил!

Верил уже тогда, когда я шла к нему. Верил раньше, чем я сказала хоть слово. Он смотрел мне в глаза, и верил в то, что я… И я видела это по его опущенным плечам, по потухшему взгляду…. Письмо? Да какая разница, что это было?! Он поверил ему, а не мне – вот что важно!

Нельзя сказать, что мне это в новость. Меня предавали и раньше – тебе ли, моей верной подруге и наперснице, не знать об этом! Но!

Мы не надевали ночных колпаков, Элен. Между нашими телами вообще не было преград. С чарующей уверенностью, нежно и властно он делал со мной такие вещи, саму возможность которых я не могла даже предположить. Я же не просто позволяла ему все. Я сама была активной участницей, и, будучи замужней женщиной и зная мою фантазию, ты сумеешь достроить картины, решительно непотребные в глазах любой воспитанной барышни нашего круга. Я наивно полагала, что такой уровень доверия существует не только между нашими телами. Как выяснилось, я ошибалась, а все окружающие меня люди в очередной раз оказались правы. Любая степень физической близости не обозначает для Михаила ничего, кроме собственно того, чем является в глазах природы – набор инстинктов с добавлением акробатики и некоторой доли вакхических и дионисийских мистерий, как базовых и древнейших ритуалов совокупления и плодородия. Никакой индивидуальной души здесь просто не предполагается, а личности партнеров не имеют значения. Далее все в пределах формальной логики, так высоко ценимой Дуней Водовозовой. Ориентируясь на собственное отношение к вопросу, Михаил легко и естественно перенес его на меня, и сначала предположил, а потом и уверил себя в том, что я так же легко могу сменить его на его брата, а потом и еще на кого-нибудь… Что ж! Я допускаю даже, что ему отчасти и хотелось уже в это поверить, чтобы освободить себя от излишних пут и ответственности перед наивной и экзальтированной девицей, которой я, по-видимому, представала в его глазах все это время. Да, вся эта семейка, без сомнения, стоит друг друга. Если не врут про Николая, их покойного старшего брата, то я теперь вполне понимаю и его изначальную отстраненность от мира, и раннюю смерть.

Еще недавно мне самой хотелось во всем разобраться до конца и понять: кто, что, кому, зачем… Нынче же мне вовсе неинтересно. Вся эта многолетняя и многоликая интрига, устроенная и закрученная ловкими и хитрыми скорпионами в банке, вызывает лишь брезгливое отвращение и желание отвернуться к чему-нибудь простому и понятному, вроде березы за окном или пруда с утиным выводком. Но что поделать, если монашеская келья не для меня, а других людей и другого мира для Софи Домогатской Господом не предусмотрено. Следовательно, надо жить среди этих, держась по возможности подальше от каждого, и ни в коем случае не позволяя никому сократить дистанцию. Один раз (или даже два – Сержа Дубравина считать или как?) я позволила себе нарушить это правило, и, клянусь, больше никогда не повторю своей ошибки.

Чувствую, что не сумела ни удовлетворить твое любопытство, ни успокоить тебя. Что ж! Тебе остается лишь верить в то, что Софи, как всем известная кукла-неваляшка, опять отряхнется от пыли и грязи, в которой она вывалялась собственными наивностью и усердием, встанет торчком и снова уставится вдаль круглыми нарисованными глазами. Жди нового романа!

С любовью и навсегда твоя, Софи Домогатская

Вот уж который день Грушеньке казалось, что она живет в воде. Дышать она как-то приспособилась, а вот смотреть и двигаться было трудно: мутная вода колыхалась, давила со всех сторон, утаскивая куда-то совсем в ненужную сторону. Впрочем, куда ей нужно, Грушенька не могла бы сказать. К Грише? Нет, с ним она перестала встречаться. Вот с того самого дня, как отнесла Лизавете совсем не те, как оказалось, бумаги, и перестала. Первое время ей все казалось, что он сию минуту каким-то непостижимым образом объявится рядом; она дергалась и озиралась от каждого звука. Потом это прошло. Ведь и впрямь, откуда ему объявиться. Это она его всегда сможет найти, если захочет.

И найдет. Сразу же найдет, как только решит, что делать. Никаких планов самоубийства Грушенька больше не строила, честно сказать, она и забыла, что они у нее имелись. Тоски там или страха тоже не было. Она полностью сосредоточилась на разработке других планов – дальнейшего существования. Не такое уж хитрое, наверно, дело, да ей-то подходил единственный вариант из всех возможных: чтобы об руку с Гришей и вперед к счастью. Вот она над этим и думала. Ни на что больше у нее не хватало ни сил, ни ума.

В тот вечер, когда начался пожар, она развлекала гостя. Вернее, тот – молодой элегантный купчик, предпочитавший, чтобы его называли по-модному: предприниматель! – сам пытался развлекаться, закачивая в себя шампанское и то так, то эдак подступая к чахлому созданию, больше всего напоминавшему снулого рыбьего малька. Создание почти не реагировало и вообще, кажется, напрочь забыло все, чему его в борделе учили.

– Ну, Прасковья, – обиженно бормотал предприниматель, довольно-таки бестолково путаясь в пестрых Лауриных юбках, – ну, удружила девку по большому знакомству… ну, я тебе припомню!..

Зря я тогда денег не поискала, думала Лаура, ежась от его нетерпеливых тычков и щипков. Уж воровать, так все одно… А с деньгами бы уехала. Грише бы написала потом: померла, мол, графиня, оставила, мол, мне какое-никакое наследство. И почему жить надо непременно в Петербурге? Россия большая. Университеты, небось, и в иных городах имеются. А лучше всего – за границу…

Мысль о загранице вдохновила ее настолько, что она откинулась на жесткие диванные подушки и, слегка вспомнив о том, где находится, потянула вверх подол, чтобы клиенту было удобнее. Тут-то и забегали в коридоре за стенкой, затопотали, а потом, нарушая все правила заведения, застучали в дверь:

– Выходите, сделайте милость! Не обессудьте уж! Тут у нас происшествие!..

…Происшествие растянулось на всю ночь. Грушенька послушно таскала сперва ведра с водой, потом вещи, непрерывно думая при этом о своем. Потом, когда огонь добрался таки до мастерской, она стояла на улице, глядя на сыплющиеся с неба рыжие и черные хлопья, представляла: вот она мечется по горящим коридорам, падает, задыхаясь… и тут… Да, тут он непременно должен появиться: в оглушительных брызгах оконного стекла, плащ развевается за спиной, он подхватывает ее на руки и уносит, уносит из огня и дыма, из этой неправильной паскудной жизни, далеко-далеко!

Она так замечталась, что когда из огня и дыма и впрямь возникла черная фигура – едва не кинулась навстречу. Но это оказался вовсе не Гриша, и спас он – действительно спас! – совсем не ее… Грушенька отвернулась, глотая слезы, выступившие от внезапной жгучей обиды. Что там было дальше с этим спасителем и этой спасенной, ее не интересовало. Вроде кричали рядом, что это, кажется, Иосиф Нелетяга и он, кажется, умирает. Нехорошо, машинально подумала она, человек ведь. Пожалеть надо. Она искренне попыталась пожалеть умирающего, но вышло плохо – мешала мутная вода, что по-прежнему плескалась вокруг.

Она отошла в сторону, села на большую корзину, туго набитую тряпьем. Народ сновал туда-сюда, клубился и разбегался, будто дело делал. Пожарные – те, да, что-то делали, только и от них было мало проку. Уже ясно было, что Дому Туманова суждено сгореть дотла.

– …Все как есть, в целости и сохранности, – послышался недалеко от нее дрожащий от слез, но уже вполне вменяемый женский голос. Она не повернула головы; а если б дала себе труд поинтересоваться – могла бы узнать, что именно разыскивала Дашка той ночью в тумановском кабинете! Впрочем, точно она бы ничего не углядела – всего-то укутанный в шаль сверток, стремительно исчезнувший в недрах большого портфеля, который держал пожилой сухопарый господин.

Этот господин, чрезвычайно ухоженный, в светлом летнем костюме, сидящем не нем строго, как парадный мундир, в сутолоке пожара выглядел совершенно инородным явлением. Он единственный не выказывал никаких сильных чувств – только сдержанную печаль, соответственно моменту – и никуда не торопился. Застегнув портфель, скупо кивнул Дашке. Та громко всхлипнула:

– Жалко-то как, Густав Карлович! Ладно хоть, говорят, Софья Павловна…

Жалко. Господин Кусмауль ничего не ответил. Что такое слова? Досадная шелуха. Слова мельтешили вокруг медленно гаснущего пожарища искрами и комьями пепла. Их уже слишком много было сказано – зря и непоправимо, – а сколько еще впереди-то… Как они любят говорить, эти русские, подумал он с раздражением. Да, впрочем, и мы не лучше. А Иосиф… бедняга Иосиф погиб по-настоящему.

Этот нелепый, раздражающий тип, оказавшийся почему-то такой важной частью его, Кусмауля, собственного тайного мира. Впрочем, что значит «почему-то»? Его мир слишком мал для того, чтобы хоть что-то в нем было не важным. С какой стати он должен приносить жертвы? И, подумать только – кому?! Нет, не о той девице речь, которую он вытащил из огня. Все они. Вся эта злополучная компания.

Густав Карлович молча смотрел перед собой, стараясь никоим образом не выдать захватившего его неприятнейшего чувства сосущей пустоты. Так долго и усердно он распутывал это дело – преступные и постыдные тайны, люди, манящие свой оригинальностью, нетерпеливое ожидание открытий и заслуженных денег.

И вот – дело вдруг завершилось. Само по себе. Почти без его участия. Ну… деньги-то, он, допустим, получил; и еще получит (короткий взгляд на портфель с Дашкиным свертком). А люди? Совсем недавно он завидовал полноте их жизни, захватывающему движению вперед. А теперь… что осталось от этих людей, кроме пустоты, в которой кружится ворох сгоревших слов? Стоило ли тратить на них столько времени?..

Самое обидное, что он знал: они, эти люди, и впрямь незаурядны и достойны большего.

…На рассвете огонь догорел, и пожарные уехали. Полицейские чины гоняли зевак, охраняя поле битвы от мародеров, и по свежим следам опрашивали свидетелей. От шляпниц опять потребовали работы: что-то куда-то перетаскивать. Лаура сделала вид, что разбирает свои вещи, чтобы не приставали. И в самом деле развязала узел, сделанный из старой юбки в лиловых и розовых цветах. Вещи в нем были перемешаны кое-как; она ими не дорожила и не боялась потерять. Разве вот Гришин подарок – собачка, плюшевый заводной мопсик. Да и то… Грушенька ведь знала, что на самом деле собачка эта – не Гришина, а Софьина. Ей Туманов едва не десяток их презентовал, она и передаривала кому ни попало. И у Дашки такая есть, и еще у кого-то. Это было неприятно. К тому же и ключик потерялся, не заведешь. Грушенька бросила мопсика в узел и выпрямилась. От напряженных мыслей, дыма и гари тяжело болела голова.

– Грушенька! Милая! Скажи, что это не так!

Мутная вода плеснулась, вышла из берегов, разлилась кипящей пеной. Из-за этой пены Грушенька с минуту, наверно, ничего не видела. И очень легко было не поверить в то, что Гриша – на самом деле здесь, смотрит на нее, на Лауру. Нет здесь никакого Гриши, морок один! Точно как когда она смотрела на огонь и представляла себе фигуру в развевающемся плаще…

– Грушенька! Ведь это не так, скажи! Ты здесь случайно? Да? Она ошиблась, пожар ведь, страшно, вот и ошиблась… Ты на пожар посмотреть пришла? Случайно? Скажи, случайно?!

Звенящий от напряжения голос, белое лицо, неподвижные, куда-то внутрь глядящие глаза. Сейчас эти глаза станут зрячими… посмотрят на нее… посмотрят, как на мокрицу!

Грушенька содрогнулась, но ничего не сказала. Знала отчего-то, что надо стоять и молчать, пока хватит сил. За Гришиной спиной – далеко – разглядела темно-красное платье.

Пожар, страшно, ошиблась… Ошиблась, как же!

Ненавижу.

Рядом кто-то громко, визгливо заговорил, что-то Грише объясняя. Грушенька подумала: вот теперь, пожалуй, можно и в обморок упасть.

Против собственного ожидания, она лишилась чувств на самом деле. Когда открыла глаза – увидела ветки с листвой и зелеными яблоками и светящееся утреннее небо. Остро пахло дикой зеленью запущенного сада. Грушенька не стала задавать себе традиционного вопроса: где я? Быстро повела глазами и убедилась, что Гриша – вот он, стоит рядом с нею, лежащей в траве, на коленях и держит ее руку в своей.

Он смотрел на нее. Совсем не как на мокрицу, куда там! Увидев, что она открыла глаза, подался к ней и выговорил торопливо, задыхаясь:

– Родная, любимая, прости меня! Я все теперь знаю! Прости!

Грушенька всхлипнула и закрыла глаза, чувствуя почти болезненное облегчение оттого, что не надо больше строить никаких планов.

Этот сад, подозрительно похожий на райский, принадлежал на самом деле одной из дач, раскинувшихся вдоль северного побережья Аптекарского острова. Жили на даче редко, и каменная ограда с угла обвалилась. От Дома Туманова до нее было минут семь неспешного хода. Опасное соседство! Впрочем, ветер этой ночью дул, по счастью, в другую сторону, а выпавшая обильно роса уничтожила не только риск загорания, но даже запах пожарища, что жирным облаком распространялся от черных развалин.

Сюда Гриша и принес бесчувственную Грушеньку. И теперь повторял: «Прости, прости!» – искренне убежденный, что он и только он виноват в ее ужасных бедах… начиная едва ли не с первого грехопадения. Не понял, не разглядел, не спас вовремя! Как же она мучилась, бедняжка. Чистая девочка – в этой грязи, мерзкой, могучей и неотвратимой, как Тиамат (Гриша и в состоянии аффекта машинально подыскивал высокие сравнения)! И все, все – против нее! Даже Софи… а уж она-то – как могла не понять?! С ее-то собственным скандальным романом?!

– Прости, прости!

– Это ты меня прости, Гришенька, – послышался в ответ прерывистый шепот, – я… я тебя… недостойна…

– Милая, молчи, – он наклонился к ней, легко касаясь губами ее дрожащих ресниц, – не заставляй меня почувствовать себя уж совсем подлецом.

– Господи, почему ты-то?.. – Грушенька вовремя умолкла, сообразив скорее чутьем, чем рассудком, что лучше не избавлять Гришу от этой иллюзии.

– Я так долго был с тобой – и не понял… не сумел понять, как тебе плохо. Ты возвращалась от меня в этот… этот ад – когда я мог без всякого труда тебя от него избавить! Нет, решено, мы женимся немедленно. Если ты меня простишь, конечно.

Грушенька молчала, не в силах подобрать слова. С нею совершалось то, на что она в самых безудержных мечтах не смела надеяться. Солнце, встающее за деревьями, за спиной Гриши, вспыхнуло в его волосах сияющим нимбом.

Глава 43

В которой Михаэль прощается со своей Саджун, Ариша жарит грибы, а Петя Безбородко читает стихи

– Михаэль, ты знаешь, что в этом перевоплощении мне не суждено было иметь детей, поэтому я не могу судить наверняка, но… Может быть, тебе все-таки следовало выслушать ее… их?

Михаил Туманов, не сняв ботинок, лежал на роскошной низкой лежанке, накрытой шелковым покрывалом. Голова его покоилась на коленях Анны Сергеевны, которая, разговаривая, рассеянно проводила пальцем по бровям и переносице мужчины, перебирала все еще густые, не тронутые сединой волосы. Рядом на подносе стояли не пиалы с чаем, тарелки со сладостями, ваза с яблоками и чашка с малиной.

– Нет, Анна Сергеевна, нет, – Туманов покатал голову на коленях Саджун. – И вот почему. Я сам… Я сам не могу даже придумать такого объяснения, которое хоть чуть-чуть устроило бы меня, заставило как-то изменить свое отношение… Понимаешь, о чем я? Если бы я мог сказать себе: вот если это и это, тогда, конечно, все ужасно, а если вот так и вот так, то, пожалуй, и ничего… Тогда, конечно, стоило бы и слушать и думать. А если уж у меня и фантазии не хватает, чтобы это благополучное «вот так» даже при всем старании вообразить…

– Жизнь иногда бывает прихотливее любых фантазий. Тебе ли не знать, Михаэль?

– Да, конечно, ты права. Но это, увы, не тот случай…

– Ты твердо решился уехать? Бросить все?

– Да. Так будет лучше и проще для всех. Туман рассеялся и все болотные мороки растаяли вместе в ним… Саджун, я хотел предложить тебе… Поедем со мной!

Женщина вскочила так резко, что голова Туманова, внезапно лишившаяся своей опоры, запрокинулась назад. Он притворно застонал и схватился рукой за шею.

Анна Сергеевна молча обежала круг по комнате, ее босые ступни звучно топотали по полу, несмотря на ковер: «туп, туп, туп». Туманов, не глядя, слушал ее шаги, и думал о том, как отяжелела его когда-то стройная и почти невесомая подруга. Саджун подошла к окну, плотнее запахнулась в роскошный восточный наряд, состоявший из трех кусков разноцветных богатых тканей, поежилась, хотя на улице дотлевал теплый летний закат, а в комнате, словно земное отражение его, стояла жаровня с углями. Начала говорить, не оборачиваясь, глядя за окно, неожиданно неровно, с внезапно прорезавшимся неопределенным акцентом:

– Зачем? Зачем? Зачем, Михаэль? Что мы будем? Детей у нас быть не сможет, семьи тоже. Что? Что? Что? Ты еще молод, можешь начать все сначала. Я – нет. Опять какие-то авантюры, затеи для денег? Я уж ничего не хочу, я старая, мне все скучно. Я бы скорее в Бирму вернулась, может быть, там… Зачем ты меня тревожишь, Михаэль?

В голосе женщины зазвенели слезы. Туманов легко вскочил с лежанки, подошел сзади, обнял Саджун за плечи, прижал спиной к своей груди. Она была невысокой, и ее макушка едва доставала до его подбородка. Он сдвинул на плечи газовое покрывало, поцеловал ее волосы, ладонями приласкал большую, но еще упругую грудь.

– Михаэль! – сдавленно попросила Саджун. – Не надо!

– Не надо? – уточнил Туманов. – Ты не хочешь? Если ты не едешь со мной, мы, скорее всего, не увидимся больше…

Саджун помолчала, сжимая круглые кулачки, и как бы собираясь с силами, потом ухватилась за пальцы мужчины каким-то совершенно детским, трогательным жестом. Туманов ждал.

– Ты рассказывал про этих женщин – Ксению, Зинаиду, других. Они интригуют, злобятся, увлекаются дешевым мистицизмом, мстят неизвестно кому неизвестно за что. Тебе не понять, но я-то понимаю отлично. Ваша западная цивилизация – ловушка для женщин. Оканчивая роль возлюбленной, не получаешь ничего взамен. Амплуа мудрой старухи, персонажа сказок и легенд? Вроде бы еще рано. А что еще? Даже в романах, написанных женщинами, нет ни-че-го. Лишь продление ролей молодости, когда это выглядит уже в лучшем случае смешно, а в худшем – омерзительно. Это ваше женское равноправие – смех сквозь слезы. Жаль, что мне не доведется прочесть того, что напишет в 40 лет твоя Софья. Я читала вашего Толстого, он явно думал об этом. Он предлагает роль матери, хозяйки дома. Там, где он описывает несчастья, проблемы, все живы, всё интересно. Но как только начинает описывать счастье, особенно женское – мертвящая скука, мухи на лету дохнут. Если судить по книгам ваших, да и английских писателей, то чувственная любовь в вашем мире всегда обречена… Неотвратимость взаимного поражения в любви – вот так будет точно. (Туманов, с трудом осиливший лишь одно произведение Толстого – «Казаки», согласно кивнул: «Ну так ведь и есть»). Все ваши сказки кончаются свадьбой и сразу после нее – смерть. Жили они долго и счастливо, и умерли… Почему? Я же говорю – ловушка…

Туманов слушал заинтересованно, машинально поглаживая руки Саджун свободными пальцами.

– А у вас, на востоке, в Бирме – есть решение?

– У нас в Бирме по статистике средняя продолжительность жизни 32 года! – ответила Саджун. – Сам понимаешь… К тому же бирманцы верят в череду перевоплощений… Прости, Михаэль! – женщина обернулась в неразжатых объятиях мужчины и быстрыми движениями мягких пальцев и ладоней приласкала его лицо. – Наверное, я уже просто пережила себя и оттого злюсь. И оказалась слишком далеко от своих истоков, чтобы хранить чувственную память о них. В этой жизни мне, наверное, просто не нужна старость…

– Саджун! Ты говоришь ерунду! Какая старость?!

– Я уже давно не узнаю себя в зеркале, – тихо-тихо пробормотала Саджун. – Хочется тряпкой стереть это лицо, и это жирное тело, и увидеть прежнее, то, которое и есть я. У меня изменилась сама структура кожи, она стала тонкой и похожа на смятый, а потом разглаженный лист бумаги. С каждым месяцем, годом все это усиливается, время оставляет свои следы, и это необратимо… Шива и Кали не обращают внимания на такие мелочи, но ваша христианская культура, сам необратимый язык, в котором все вперед и ничего по кругу, язык, на котором я сейчас говорю все это, заставляет меня страдать… Ты помнишь, какой я была. Теперь тебе, должно быть, противно…

Анна Сергеевна говорила все тише, Туманов наклонялся к ней, чтобы разобрать слова, потом вдруг подхватил подругу на руки, зашептал в ухо:

– Саджунечка, бедненькая, маленькая моя! Я и не знал, что это у вас так… Но ты успокойся, я-то ничего этого не вижу, совсем, совсем. Вот чем хочешь поклянусь! Я-то тебя помню, вот как тогда первый раз увидел, так и… У меня туман кровавый в глазах, каждая косточка болит, а ты сидишь у моей постели, пахнет от тебя чем-то неведомым, поишь меня из чашки, и стихи читаешь… Ты потом переводила мне уж на русский, я даже сейчас одну строчку помню: «Твой голос, словно дивный сад…» А все остальное – это трын трава…

– Михаэль… – задыхаясь от слез, прошептала Саджун. – Ты помнишь… Зачем? Чего ты хочешь от меня…

Туманов опустил женщину на ковер, по своему разумению оправил на ней одежды.

– Да! Я хочу! Танцуй для меня теперь, Саджун!

– Танцевать?! – побледневшие щеки женщины снова залил смуглый восточный румянец. – Но я же не могу! Я уже…

– Ерунда! – резко и безапелляционно заявил Туманов. – Не ври мне! Все ты можешь! Твои танцы – это же не акробатика в цирке. Ты – храмовая танцовщица, потом танцевала во дворце. Ранняя наука не забывается. Это как если бы я позабыл, как вытащить кошелек у барина-раззявы… Если я уеду сейчас, я хочу запомнить, и чтобы ты запомнила тоже. Твой танец для меня, Саджун!

Туманов снова присел на лежанку, уперся локтями в колени.

Поставленная им посреди комнаты Саджун шмыгнула носом, потом кивнула и оставила голову склоненной. Некоторое время стояла так, глубоко вдыхая через широкие раздувающиеся ноздри и выдыхая воздух через рот. Прошла по комнате, потушила все лампы, зажгла от жаровни ароматические палочки и каменный светильник в форме цветка лотоса. В этом мерцающем свете ткань ее одежд неожиданно оказалась полупрозрачной. Туманов облизнул солоноватые губы. Саджун снова остановилась посреди комнаты и подняла вверх слегка согнутые в локтях руки.

Некоторое время неискушенному наблюдателю казалось бы, что ничего не происходит. Женщина замерла в странной экзотической позе, ее руки и ноги оставались неподвижными. Но Туманов и прежде видел танцующую Саджун. Он знал, что танец уже начался. Глаза танцовщицы, ее шея, пальцы рук и ступней уже вели свой разговор с миром. Очень медленно и постепенно в этот диалог включалось все тело. Саджун почти не двигалась с места, но каждый соблазнительный изгиб, скрытый полупрозрачной тканью, жил своей жизнью, и каждый миг в ней что-то неуловимо менялось так же, как меняются облака на небе, огонь в костре и текущая вода в реке. Бессловным языком танца она требовала и умоляла, дарила и отбирала, играла с мирозданием в кокетливую и драматическую игру. Многочисленные восточные боги благосклонно откликались на знакомый им ритуал, заглядывали в окна комнаты, покоились на дымках курильниц, и даже, как привередливая петербургская публика в театрах, снисходительно аплодировали толстенькими ладошками.

Михаил Туманов размягченно улыбался. Когда Саджун закончила танец и стояла, опустив руки и слегка запыхавшись, он подошел к ней, опустился на колени, ласково обнял расплывшуюся талию женщины и поцеловал ее в живот. Его дальнейшие намерения были более чем ясны.

– Михаэль! – потрясенно прошептала Саджун.

– Ты танцевала для меня, чтобы я запомнил. Теперь моя очередь, – спокойно сказал он, осторожно разматывая тонкую ткань, в покое почти полностью скрывающую фигуру женщины.

….

– Ты вырос, Михаэль, – сказала Саджун, осторожно поднося к губам мужчины засахаренный экзотический плод. Туманов вытянул широкий потрескавшийся язык и слизнул лакомство.

– Ты хочешь сказать, постарел? – ухмыльнулся он, прожевав.

Мужчина и женщина лежали рядом на ковре. Туманов был совершенно обнажен. Саджун завернулась в одно из своих покрывал – темно-розовое с лиловыми цветами.

– Нет, я хорошо владею русским языком. Как бы не лучше тебя. Говорю то именно, что хочу сказать. Ты вырос и стал мужчиной. В любви. Теперь уже не я веду тебя за собой – ты мог бы… Здесь, у вас, многие, мужчины по виду, так и не вырастают… Ты не таков…

– Ну, куда мне до тебя… – лениво потягиваясь, протянул Туманов. – Ты – богиня, а я – простой смертный…

– Когда мы соединяемся по любви, мы оба – боги, – Саджун внимательно оглядела большое тело мужчины, прицокнула языком. – Ты был на солнце без рубахи. Где? Я знаю, что у вас это не принято…

– Да, был, – согласился Михаил. – Раза два за лето вставал с мужиками на покос. Руки размять и спину. Солнце ярое, потом шкура на плечах лупилась. Заметно?

– Заметно, – улыбнулась Саджун и снова потянулась к мужчине. Он обнял ее и оба притихли.

– Нет слова «вечность», – сказала Анна Сергеевна время спустя. – Все вещи и люди проходят мимо нас, как картины в вашем волшебном фонаре. И мы проходим мимо. Это хорошо, что мы повстречались на этой дороге, ты согласен, мой Михаэль?

– Это счастье, моя Саджун, – серьезно ответил Туманов.

Он рассмеялся, а она распахнула слегка как будто бы сонные глаза, вытянулась во весь рост, кажется, даже приподнялась на цыпочки…

Все виделось ему, как на сцене любимых ею театров. Группы людей разошлись в стороны и вот-вот должны были запеть финальные партии. Последний раз сменили декорации, кто-то невидимый взмахнул палочкой, заиграли увертюру… Но тут сцену заволокло дымом, лица актеров начали расплываться и путаться между собой, а ее, единственную оставшуюся четкой фигуру, он видел последовательно в разных костюмах и масках.

…Строгое синее платье с белым воротником, запах пороха и судорожно сжатые пальцы на рукоятке маленького пистолета.

…Шелковый перелив тяжелых, распущенных волос, вышитая ночная сорочка. Склонившись над ним, она ласкает губами очередной рубец на его теле, совершенно не замечая реакции на ее ласки. У нее – серьезное лицо человека, готового к умственной работе. На столе над его головою раскрытый блокнот ждет очередной истории.

…Очки-пенсне на остром носике, близко-близко черные от ярости глаза, запах сирени от волос, ладони, изо всех сил упертые в его грудь.

…Маленькая меховая шапочка, упавшая на снег, пронизанный разноцветными искрами. «Ле мизерабль…»

…Проклятое рубиновое ожерелье на ослепительной коже, горящее одним цветом с воспаленными губами.

…Белое долгое тело на узкой девичьей кровати. Его грубая ладонь с обгрызенными ногтями на ее белом животе. И ладонь, и живот живут какой-то своей жизнью и ведут свой разговор. Лицо лежащей женщины почти бесстрастно.

…Вызывающее черное платье с коричневыми кружевами по корсажу. Его носительница смотрится черным вестником среди празднично одетых людей. Удушающий запах ландышей, надменно вздернутый подбородок.

…Летняя городская ночь. Редкий силуэт прохожего зыбкой тенью мелькнет по стенам уснувших домов. Охапка бледной сирени почти светится в руках женщины, мокрые от сиреневой росы, зовущие губы полуоткрыты.

И наконец, темно-красный шелк ее последнего наряда, символически похожего на неугасший язык пламени. В темных глазах – отчужденность и непроницаемая тайна.

Пусть будет так. Все мы проходим мимо. Если нет богов, или они бессильны, пусть властвует дхарма, нелепо похожая на огромную вселенскую шарманку. Как фигурки, ездящие по кругу в итальянских часах, поблагодарим друг друга за встречу. Если сумеем, если хватит сил. «В конце концов, еще один шрам на моей шкуре уже не имеет особого значения», – цинически думает он, и принимается остервенело, до мяса обгрызать заусенцы на пальцах.

Ариша, подпоясанная рушником, чтобы масло не брызгало на юбку, жарила на сковороде грибы.

– Гляньте, Софья Павловна, как красиво выходит, – позвала она.

Софи отложила книгу, вышла в закуток, торжественно именуемый кухней.

– Вот эти, красные – это моховички, белые – сыроежки и боровики, а черные с синевой – подосиновики, – объяснила Ариша. – Картина прямо!

Разноцветные грибы на сковороде и впрямь смотрелись красиво, а главное, дивно пахли. Софи облизнулась.

– Скоро ль готово? – спросила она.

– Грибы-то уж сейчас. Так еще надо картофелю уварить, к ним-то, – заметила Ариша.

– Знаешь, Ариша, я, пожалуй, картофель ждать не буду, – просительно сказала Софи. – Так съем. С хлебом и сметаной. Очень уж приглядно. Слюнки текут… Молочко ведь у нас в крынке осталось?

– Непорядок, – вздохнула Ариша.

С тех пор, как Софи взяла Аришу в прислуги, ее беспорядочному питанию пришел конец. Экономная Ариша, используя самые дешевые продукты, умудрялась всегда готовить по крайней мере два блюда. И «кусочничать» барышне не давала. Оказывала, как называла это Софи, «психологическое давление». Не то, чтоб возражала или ругалась (на такое девушка и помыслить осмелиться не могла), просто стояла в дверях немым укором, сунув руки под передник, а когда Софи, читающая в кресле и машинально жующая горбушку с вареньем, поднимала вопросительный взгляд, говорила кротко и указательно: «Похлебка поспела. Горяча и духовита. Принесть?»

– Ну Аришечка, ну дай грибочков тарелочку, ну один разочек! – умильно запела Софи.

– Ну ладно, – уломалась Ариша. – Сейчас сметаны покладу, припеку и…

Договорить Ариша не успела.

Петя Безбородко вошел необычно решительный, со складкой между светлых бровей. Вслед за ним влетел запах скошенных лугов, лошади и нагретой кожи. Ариша от внезапного смущения юркнула за плиту вместе с деревянной ложкой, которой мешала грибы, и даже не поздоровалась с гостем.

– Здравствуйте, Софья Павловна! Вот, приехал узнать, как вы, да и вообще… Давно не видались.

– Что ж, проходите… проходи, Пьер.

Петя прошел, сел в кресло, положил ногу за ногу, смотрел многозначительно. Софи терялась в догадках. Аккуратные слова и фразы летали от одного к другому, как у господских детей, играющих на лужайке в яркий, но давно надоевший им мяч. Обмен словами длил время. От напряжения у Софи заболела голова и захотелось в туалет. Боль пульсировала в висках и внизу живота вместе с тиканьем настенных ходиков. Ариша бесшумно хлопотала на кухне.

– Оттого, что этот человек оказался недостоин вас, Софья Павловна, вам нет резона хоронить себя заживо! – как продуманный заранее афоризм произнес Петя.

– Оказался недостоин? – вскинула голову Софи. – Ты так это понимаешь? А как же то, что уж вскоре после нашего с тобой последнего разговора я сама побежала к нему, едва ли не силой снова залезла в его жизнь и в его… в его постель?…

– Я это никак не понимаю, – решительно ответил Петя. – И знать не хочу, а для чего тебе теперь со мной такие разговоры вести – и вовсе разобрать не сумею. Себя ли ты, Соня, хочешь помучать? Или меня? Более здесь никого нет – ты заметила?

– Да, правда, ты правду говоришь. Прости. Я не в себе, должно… Так ведь это понять можно. Ты для чего приехал, Петя? У тебя вид человека, ждущего случая, чтобы сказать… Что? Тебя из Гостиц подослали? Так передай им, что ты меня нашел покудова для куртуазного общения непригодной. А иного им ведь и ненадобно, ты знаешь…

– Меня никто не подсылал, как ты, Соня, выражаешься. Да и странно было б… Я по своей воле приехал. И хочу вам… тебе сказать… это ты верно угадала…

– Что же? Скажи, Петя, скорее, не томи.

Молодой человек встал с кресла и видимо побледнел, лицо его сделалось глупым и значительным одновременно. Софи, с любопытством вглядываясь в происходящие на ее глазах метаморфозы, по привычке попыталась оценить Петину красоту или некрасоту и, как и прежде, не нашла ответа.

– Я хочу, чтоб мы нынче венчались. Парадным образом или тайно, это мне все равно, как ты захочешь.

– Пе-етя! – Софи тоже вскочила, подошла к гостю вплотную, взяла в свои его холодные влажные руки. – Ты разве с ума сошел, такое мне предлагать! Мне! Что Мария Симеоновна скажет?!

– А что? – Петя отнял руки, с вызовом наклонил голову, словно собираясь бодаться. – Что такого? Туманов твой убежал, уехал, убрался из России, надо надеяться, навсегда. Более ничего и никого между нами не стоит. Маменька пошумит, пошумит, да и перестанет. А мы ж и прежде всего собирались пожениться. Ты разве позабыла?

– А то, что было, что потом случилось, разве для тебя это вовсе значения не имеет? – недоверчиво спросила Софи, приглядываясь к молодому человеку и словно о чем-то раздумывая.

– Если ты позабудешь, так и я готов позабыть!

– Как же позабыть-то?! – растерянно и как-то совершенно по-детски переспросила Софи.

У Пети перехватило дыхание от жалости. Он перекривил губы и шагнул вперед, раскрывая объятия. О том, что Софи Домогатскую невозможно пожалеть, он от волнения позабыл. Девушка буквально отпрыгнула в сторону, расправила плечи и заговорила ровно и отчетливо:

– Пьер, я очень благодарна тебе. Поверь, то, что ты сказал, это много для меня сейчас значит. Я тебя любила и люблю, как друга и как близкого человека. Теперь мне это особенно ясно. Ты великодушен без меры, моим кровным родным до того далеко, как до звезд. Но то, что ты предлагаешь, оно никак, никак невозможно. Мне жаль, но… Пьер! Я в тягости, жду ребенка от Туманова. И травить его по народным рецептам, как мне уж моя бывшая горничная Ольга предлагала, не стану. Пусть Туманов меня предал и сбежал, вины ребенка здесь нету, его нельзя за то убивать. Он мой, и пусть он будет.

Петя долго молчал, склонив белокурую, изящно вылепленную голову. Софи, сказав все, без сил опустилась на кресло и скрестила ладони внизу живота. Мимо окна, наискосок и вниз, золотыми лодочками проплывали падающие березовые листья.

– Господин Безбородко! Софья Павловна! – послышалось от порога. – Может, вы картофелю с грибами в сметане откушаете? Пока у вас перерыв в разговоре случился. А то горячее все, стынет…

Ариша комкала в руках полотенце, на бледных щеках горели алые пятна.

«Все слышала! – догадалась Софи. – Но о чем же радеет? Неужто надеется, что мы договоримся?… А чего? С ее, крестьянской точки зрения… Небось, Вера моя тоже присоветовала бы… выйти за Петю обманом, а там уж… Нет!»

– С удовольствием откушаю грибов и картофелю, – весело сказал Петя. – Подавай, Ариша. Совсем позабыл: я же как раз малосольных огурчиков привез. Хрустят, как свежие, с гряды. Хочешь, Соня, огурчиков? Наша кухарка о том лете беременна сыном была, так она мне говорила, что в таком положении как раз на солененькие огурчики и тянет. Лопала их едва ли не два фунта зараз. Или это не у всех?

Софи, как крупная прислушивающаяся гончая, попеременно наклоняла голову в стороны и разглядывала Петю, словно надеясь, что при очередном изменении ракурса он либо как-то понятно изменится, либо исчезнет совсем.

– Петр Николаевич, – наконец, осторожно осведомилась она. – Ты понял ли, что я тебе сказала?

– Чего ж тут не понять? – Петя пожал неширокими плечами. – Дело обыденное. Ты с ним жила, теперь в тягости. А он сбежал. В каждом первом романе описано.

– И что ж?… – Софи выжидающе вытянула шею, сделавшись похожей на азиатскую черепашку, которых на потеху детям продавали на рынке узкоглазые туркмены.

– А тут, понятное дело, являюсь я, – по-прежнему весело объявил Петя. – Весь такой белый и сияющий. Поэт и рыцарь влюбленный. И говорю…

– Пьер! – оборвала Софи, вскакивая. Голос ее сорвался на визг. – Ты что ж, все равно хочешь, несмотря на ребенка!..

– И говорю… – не обращая внимания на слова Софи, вдруг – горяч, полон задора, даже кокетлив. – Презрев голос умудренного разума, внушенный воспитанием целый кодекс правил, впервые – баловень судьбы!

«С каким теперь врагом я не осилю встречи?

Сюда, наваррец, мавр, Кастилья, Арагон,

Все, кто в Испании бестрепетным рожден;

Спешите тучами, грозой объединенной,

На бой с десницею, так дивно вдохновленной,

С моей надеждою сразитесь все зараз:

Чтобы сломить ее, мне мало будет вас!»

(«Сид» Корнель)

И сразу вслед, спокойно, даже слегка равнодушно:

– Ну разумеется, хочу. Что ж это меняет? Маменька не поверит, но я уж большой мальчик, и знаю, что когда мужчина с женщиной живут, от этого дети случаются. А этот ребенок… что ж… Родишь, тогда и решать будем. Захочешь, отдадим на воспитание к хорошим людям, многие так делают, когда позабыть хотят. А не захочешь, я его признаю, будем растить… Наполовину он твой, да и в Туманове, я слыхал, талантов немало. По нынешнему капиталистическому времени может и вполне удачный экземпляр получиться, особливо если к моей маменьке на выучку отдать… Но то тебе решать… Моих детей ты ведь тоже рожать станешь, если… Что ж, Софи, коли уж так все обернулось, тянуть и вовсе нельзя, давай, что ли, обвенчаемся поскорей, пока…

Жизни во всех ее замысловатых проявлениях трудно было застать Софи Домогатскую врасплох. На досуге она любила просчитывать разные варианты событий, и временами ей казалось, что она готова к любым оборотам. В этот раз она, несомненно, ошибалась.

– Петя, это страшно удивительно для меня. Мне можно думать?

– Да, только не очень долго, чтобы можно было… Ну, ты понимаешь…

– Понимаю. Спасибо тебе.

Ариша внесла тарелки с дымящимся, благоухающим блюдом. В отдельных мисочках лежали помидоры и выложенные из банки малосольные огурчики с прилипшими к ним мелкими смородиновыми листочками и веточками укропа. Софи и Петя молча, не глядя друг на друга, присели к столу и с жадностью накинулись на еду. Оба ощущали себя страшно голодными.

Глава 44

В которой Дашка собирается начать новую жизнь, но просит оставить ее полицейским агентом, а Софи узнает о смерти Туманова

В кофейне по-летнему жарко. Золотистое облачко пыли плывет над головами сидящих, в нем – лениво реют мухи.

Женщина в глубоком декольте (выглядывающие спелые груди похожи на небольшие розоватые дыни, которыми торгуют на недалеком Сенном рынке) словно в первый раз разглядывает своего визави. Морщинки плотной сеткой избороздили лоб мужчины, тонкие губы презрительно поджаты, серо-стальные глаза щурятся от яркого света, бьющего из окна.

– И как я на весь тот ужас глянула, так и поняла: это мне знак Богородица подает! Последняя возможность: одумайся, значит, Дашка! Танечка-то едва не задохлась, Осенька бедный умер… Тут я и поклялась… Вам-то, Густав Карлович, как отцу родному могу сказать: боялась страшенно! А ну как назад не примут? Клятва, клятвой, а куда тогда бедной девушке идти? Чем на хлеб с маслом заработать?… Но все обошлось, милостью заступницы нашей, – внезапно Дашка истово и размашисто перекрестилась. Ее собеседник невольно отшатнулся и поморщился. – Маменька-то рада-радешенька была, отчим вид сделал, что до него не касается, сестричка только названная нос воротит, ну да это мы… Зато уж братик Кирюшечка-то как рад был, ангел мой ненаглядный! Так и сказал сразу: я знал, Дашечка, что ты к нам вернешься. Без тебя в жизни красочек нет. Ты – словно булочка с помадкой и мармеладом. Ну, скажите, до чего умен! Правда? В таких-то годах! Я уж решила: все что угодно сделаю, а Кирюшечка у нас учиться будет и в чиновники выйдет. Хорошо ведь чиновником-то, правда, Густав Карлович? В чистом всегда ходят, и разговаривают обходительно: буль-буль-буль, да буль-буль-буль. Чем мой Кирюшечка хуже?!

– Бог с ним, с Кирюшечкой, – не выдержал Кусмауль, против воли вошедший чувством в Дашкин рассказ. – Ты-то сама что ж делать станешь?

– Взамуж пойду, что ж девице еще? – удивилась Дашка. – За батюшкиного помощника, как и было когда-то означено…

– А что же он-то думает? Про тебя?

– Хи-хи-хи! – тоненько захихикала Дашка. – Другому бы не сказала, а уж вам, как отцу родному и благодетелю… Думать-то он думает, да не головой, а другим местом. Маменька-то уж ему плела-плела про то, как я все это время белошвейкой служила, да всяко-разно, а я-то сказала, что хочу запасы поглядеть, и свела его в мучной амбар, что во дворе при пекарне. А там… Сам-то он тщедушный, хоть и при хлебе, а любит, чтоб девушка в теле была. Да и сноровка у меня какая-никакая имеется. Ради собственного будущего чего не постараться… Так что у него глазки-то на затылок уехали и слюнки потекли. «Ах, Дашенька-милашенька, иди же ко мне…» Следующий раз, говорю, после венчания. «Бежим немедленно к батюшке с матушкой за благословением!» И весь разговор. Да и если по чести рассудить, то повезло ему: мало того, что в постели не буду лежать, как бревно (мне-то уж женатые клиенты, которые на порядочных девицах женились, порассказали), так еще и вашим радением я теперь невеста с приданым. Вот нынче последний конверт от вас получила, и круглая сумма выходит. Это я читать не умею, а считаю-то – неплохо… Ох! Лизавета-то не дожила! Я б ее на свадьбу пригласила, – из глаз Дашки, как летний дождь, брызнули и тут же высохли вполне искренние слезы. – Густав Карлович! Нашли убивца-то?! Который Лизавету несчастную порешил…

– Нет, Дарья, не нашли, – Кусмауль покачал головой. – И дело, скорее всего, закроют…

– Как же так?!

– Да вот так, – вздохнул следователь. – Слишком много у нее всяких ниточек в руках было. Не распутать теперь… И ты вот что, Дарья. Ежели хочешь, зайди ко мне, возьми ее вещи, которые остались. Родственников у ней нету, а жених взять отказался – не могу, говорит… Можно б и выбросить…

– Нет, нет, не бросайте, – торопливо сказала Дашка. – Я зайду, гляну… Но, Густав Карлович! Как же я приду! Вы ж сами предупреждали, что у нас с вами тайна, и я никому ни полсловечка!.. А я теперь к вам явлюсь…

– Какая теперь тайна! – усмехнулся Кусмауль. – Ты ж, Дарья, сейчас новую жизнь начнешь. Замужняя женщина, хозяйка дома, в пекарне опять же… Забудешь, так сказать, разом все ошибки прежних дней…

Дашка молчала, глядя в пустую чашку с кофейной гущей на дне, и о чем-то раздумывала. Розовые груди едва не вываливались из корсажа. Маленькие прищуренные глазки почти скрывались круглыми щеками. Аккуратно нарисованные брови напоминали ручки от чугунка. Кусмауль с раздражением поймал себя на том, что ему едва ль не жаль с ней расставаться. Привык, сам не заметил, как, но – привык. К ее наивной вульгарности, к глупой восторженной улыбке, с которой она выслушивала все, что он ей говорил, к ее замедленной речи с обилием уменьшительно-ласкательных словечек, и даже к тому, что всегда особенно бесило – любую инструкцию ей надо было повторять по два-три раза, чтобы хоть как-то усвоила. «Один как пес, – подумал он. – Никого нет вокруг, до чего дошел – к агентам привязываюсь. Да еще к каким…»

Кусмауль оглядел задумавшуюся Дашку и горько улыбнулся. Способность посмеяться над собой всегда высоко стояла в иерархической системе исповедуемых им ценностей.

– Густав Карлович, миленький! Не гоните меня! – вдруг горячо сказала Дашка, наваливаясь тяжелой грудью на стол.

– Куда не гнать? – не сообразил Кусмауль.

– Позвольте и дальше на вас работать. Я сумею полезной быть. Поверьте. Меня же все за дуру держат и никто не опасается. Я могу… Вы мне скажете, чего вам надо, я и… Не гоните, миленький!

– Дарья! – такое в долгой жизни Кусмауля еще не случалось. Чтоб молодая девушка, невеста, намеревающаяся начать добропорядочную жизнь, сама просилась в полицейские агенты… – Пускай. Но зачем тебе? Из-за денег?

– Не сумею объяснить. Пыталась сообразить, в голове не складывается. Деньги свои – это да, это я уж привыкла. У нас-то своеобычно, чтоб у мужика, у мужа, я хотела сказать. Счета он ведет и все… Но не только это. Мне в булочной-то, да в пекарне, да замужем… Вот вы, когда мясо едите, соус перченый или уж чесночный сверху кладете?

– Перец раздражает слизистую оболочку желудка, – наставительно сказал Кусмауль. – Да и мяса я стараюсь есть поменьше, отдавая предпочтение фруктам, кефиру и овощам. Эта диета считается специалистами наиболее полезной для организма и способствующей долгой и здоровой жизни.

– Ну вам-то и не надо, – подумав, утвердила Дашка. – У вас и так жизнь интересная… Преступления кругом, злодеи всех мастей… – Кусмауль открыл было рот, чтобы возразить, но тут же закрыл его. С кем он собрался спорить? – А мне это все вроде перчика станет… В булочной-то… Понимаете?

– Интересный оборот, – пробормотал Густав Карлович. – Ладно, Дарья, я подумаю. Вот зайдешь за вещами Федосовой, тогда и обговорим.

– Спасибо, благодетель! Так и знала, что не оставите! – снова повеселевшая Дашка потянулась чуть ли не чмокнуть следователя в щеку, но вовремя окоротила себя. Кусмауль крепко смежил веки.

В уже знакомых экзотических покоях было как-то ощутимо темнее, чем в прошлый раз. «Это потому что осень наступила», – попыталась успокоить себя Софи, но тревога и тяжесть никуда не девались, давили на плечи.

Анна Сергеевна полулежала на тахте, завернувшись во что-то шерстяное и почти скрывшись за жаровней, приподнятой над полом на тонких чугунных ножках-прутах. Карие глаза блестели в полутьме, облетевшие ветви мокро скреблись за окном. Голос женщины звучал глуховато, а в речи отчетливо слышался незнакомый Софи акцент.

– Лила… – Саджун внимательно оглядела стоящую посреди комнаты девушку и горько улыбнулась.

– Что, простите? Или кто?

– Лила – это наш мир, игра, в которую играют боги. Божественная игра. Иногда она получается невероятно забавной.

– Вы так верите? – живо переспросила Софи. – Ваши боги признают понятие «забавно»? Они шутят? Играют?

– Ну разумеется. В мире очень много смешного. Разве боги этого не видят?

– Мне они нравятся, – безапелляционно заявила Софи. – Когда-то, еще девчонкой, я поспорила с братом и специально, с карандашом прочитала все четыре Евангелия. Вы знаете, что это? – Анна Сергеевна кивнула. – Так вот, он, Христос… Он не только ни разу не засмеялся, не пошутил. Он даже не улыбнулся. Как жить христианину?… А сколько у вас богов? Как их звать?

– Примерно тридцать три миллиона, – улыбнулась Саджун. – Не думаю, что вам это подойдет… Впрочем, есть еще Будда. Он тоже часто улыбался…

– Тридцать три миллиона?! Гм-м… Я, пожалуй, подумаю… – несколько обескуражено отозвалась Софи.

– Конечно, – согласилась Анна Сергеевна. – Вопрос серьезный, торопиться не стоит…

Софи моментально уловила насмешку, привычно вздернула подбородок и накрутила на палец локон.

– Я получила ваше письмо, и вот – пришла. Чего ж вы меня звали?

– Я подумала, вы должны знать, – Анна Сергеевна тяжело повернулась на лежанке, достала откуда-то довольно большой, заляпанный сургучом конверт. – Теперь вижу, не ошиблась… – карие глаза еще раз мазнули взглядом вдоль фигуры молодой женщины. Софи поежилась, на миг ей показалось, что Саджун видит ее насквозь. – Вы читаете по-английски?

Софи побледнела и спрятала руки за спиной.

– Очень плохо и… Я не хотела бы читать письмо, адресованное вам. Я не понимаю…

– Это письмо действительно адресовано мне, но оно – вовсе не то, о чем вы подумали. Это официальное письмо, его можно читать кому угодно… Впрочем, наверное, действительно будет проще, если я прочту вам вслух с переводом. Потом вы сможете удостовериться, если пожелаете…

Письмо пишет детектив из Лондона. Где-то здесь есть его имя… Вот! Его зовут Роберт Бойлан. Михаэль передал ему мое поручение и заплатил деньги за расследование… Это его отчет.

– Расследование? – удивилась Софи. – Что ж в нем? Это как-то связано с тем камнем?

– Можно сказать, что связано… Впрочем, слушайте. То, что не касается до вас, вы просто позабудете через минуту.

«Дорогая мадам!

Не имея никакой возможности передать собранные мною материалы непосредственному заказчику (об этом ниже), но располагая Вашим адресом в столице России и соответствующими распоряжениями, спешу сообщить Вам, что разыскиваемый Вами сэр Джон Сандерс младший, служивший в Бирме в 1868–1872 годах, скончался от апоплексии в июле 1884 года. Может быть, Вам будет интересно узнать, что последние годы жизни мистер Сандерс провел в Уэльсе, в собственном родовом поместье, где жил уединенно, без жены и детей, в обществе своих любимцев – собак и лошадей. Соседи и арендаторы до сих пор вспоминают его как человека, хотя и нелюдимого, но добросердечного и готового помочь ближнему в действительной беде.

Доподлинно выяснив все обстоятельства дела, то есть жизни и смерти достопочтенного сэра Джона, что и было поручено мне господином Тумановым, я вознамерился передать ему собранные мною и правильным образом задокументированные сведения. Увы! Отыскать его по всем прежним адресам не представлялось возможным. Будучи человеком… наверное, по-русски правильно будет – дотошным… Будучи человеком дотошным, я, имея на руках Ваш адрес, все же предпринял на собственный страх и риск еще одно расследование. И ах! Его результаты оказались весьма печальными, но я полагаю, что мой долг перед клиентом известить Вас не только о судьбе сэра Джона, но и…

По совершенно неизвестным мне мотивам и обстоятельствам господин Михаэль Туманов спешно отправился в Армению, где немедля примкнул к отрядам местного вождя Грачьи Хараханяна, сражающимся против турок. Лозунг, написанный на знамени священника Хараханяна: «В национально-освободительной деятельности отчаяние – признак рабства!» Этот, пожалуй что, первый эпизод, когда армяне оказали туркам организованное и действенное сопротивление, сделался для господина Туманова роковым. 23 октября он погиб в Мушской долине. Об этой смерти стало известно исключительно благодаря его, господина Туманова, иностранному происхождению и подданству. Все собранные мною документы прилагаю к письму. Вместе с ними прилагаю и глубокие и искренние соболезнования всем родным и близким покойного. Во время нашей короткой встречи господин Туманов произвел на меня впечатление человека крайне незаурядного, но угнетенного какими-то жизненными неурядицами. В связи с этим вполне возможно предположить, что его неожиданная поездка в Армению навстречу собственной гибели была всего лишь традиционным мужским способом свести счеты с жизнью. Прошу прощения за допущенную вольность, но мне кажется, что в подобном случае любое объяснение лучше его отсутствия.

Остаюсь искренне Ваш детектив Роберт Бойлан»

Глава 45

В которой Софи прогоняет от себя Ефима Шталь и разгадывает тайну убийства Лизаветы Федосовой

В марте небо синеет, ликуя и предвкушая; в августе – отчаянно. Еще лето! Пена листьев на фоне синевы – ярко-зеленая, как ей и положено, и можно решительно не замечать мелких желтых мазков. Можно делать вид, что все нормально – обычный летний день, и впереди еще долго-долго будет все то же самое… короче, банальнейшая ностальгия, что охватывает в конце лета, наверно, большую половину человечества.

Молодой человек в сером костюме и мягкой шляпе, куривший, сидя в изящном ландо на набережной возле сфинксов, был, безусловно, этой ностальгии подвержен – согласно новейшей моде, требующей меланхолии как изначальной основы всех прочих ощущений. Он обращал медленные взгляды то вверх, к синим небесам, то назад, к решетке Двенадцати коллегий. Слегка болезненная улыбка изредка всплывала на красивых губах, которым, наверно, пошел бы шрам – для устранения излишней женственности (увы, такового не было, да и не предвиделось). Казалось, он ни о чем не думает и никого не ждет – так, проводит время, отрешенно вдыхая запахи хорошего табака, воды и близкой осени.

Но вот на набережной показалась группа студентов и курсисток – и просто приличных господ обоего пола; кажется, в Университете закончилась какая-то очередная общедоступная лекция. Молодой человек слегка оживился. Помедлил немного; тщательно погасил сигару. Взгляд его отыскал тонкую женскую фигуру – чуть в отдалении от прочих. Молодой человек покинул экипаж и двинулся к ней навстречу, держа шляпу в руке. Пронзительно-яркое солнце вспыхнуло на его волосах, окрасив их в лилово-красный цвет осенних листьев дикого винограда.

– Софи! – голос его был простодушно-мягок, к такому она привыкла во времена их совсем недавней необременительной дружбы. – Вот нечаянная встреча!

Она, не останавливаясь, посмотрела на него. Он ожидал любого ее взгляда: гневного, саркастического, даже брезгливого – но, черт возьми, не такого! Она посмотрела на него бесстрашно и небрежно, как на механическое препятствие, которое, что поделать, надо преодолеть.

– Не врите, ради Бога! Вы караулили меня!

– Хорошо, – быстро согласился он, приноравливаясь к ее шагу, – сознаюсь, я ждал вас специально, чтобы поговорить.

– Нам не о чем разговаривать!

– Да неужели? Отчего так? Мы прекрасно ладили с вами, когда в дело не мешался мой братец. Нынче он отбыл, надеюсь, навечно.

Яркая, как августовское солнце, улыбка осветила его лицо.

– Вы в курсе, что он завещал мне на вас жениться?

– Какая чушь!

– Да нет же, клянусь, что не вру! Я, кстати, обещал ему. Только при этом условии, пристроив, так сказать, вас, он согласился убраться из Петербурга. Хотя тут, конечно, было и много всего иного…

– Что вы написали ему в том поганом письме?

– Ничего ужасного. Кстати, вы сами, еще прежде, надоумили меня. Я вспомнил вашу милую шутку с кувшином и, когда вы утром принимали ванну в моем особняке… Сознаюсь, я подглядывал! Это было божественное зрелище!

– Мне неинтересно!

– Удивительно. Все знакомые мне дамы обожают комплименты, и чем они смелее, тем больше ценятся. Вы – исключение из всех правил, Софи.

– Повторяю: мне неинтересно говорить с вами!

– Софи! – он на миг сбился с шага, но продолжал улыбаться все так же ярко; как будто дал зарок улыбаться во что бы то ни стало. – Ну, рассудите же здраво! Я сгорал от нетерпения увидеть вас, говорить, но специально не появлялся раньше, чтобы дать вам время оценить все. Туманова больше нет. Да и был ли? Не померещился ли всем разом? От скуки и жизненной пустоты… Неплохая гипотеза, или фабула для романа, не найдете ль? Десятка два дам ее охотно разделят. Не вы? Что ж! Но очень уж все похоже на опереточную интригу – этого вы отрицать не станете?

Теперь поглядите далее. Я этому реально существовавшему или уж не существовавшему Туманову – единоутробный брат. Но благодаря стечению обстоятельств, мы с вами – одной среды, одного воспитания. Ироническое восприятие мира и для меня, и для вас – единственное спасение от скуки и глупости так называемых современных идей. Понимаем друг друга с полуслова, читали одни книги, видим остро и точно, предвзятости избегаем, не любим дураков и тушеной капусты, боимся толстых белых гусениц и промышленных рабочих. Чего же более? Мы с вами, Софи, просто-таки созданы друг для друга, и вся эта история с Тумановым – рука провидения, которая…

– Не созданы. Не трудитесь. И знайте наверное: я с вами на одной версте срать не сяду.

– Однако! Вы переняли от моего братца более, чем можно было думать…

– Отнюдь! Это мое собственное, коренное. Вы просто не разгадали. Это с ним, а не с вами мы были созданы… Прощайте!

…Он больше не пытался идти с нею рядом. Остановился посреди набережной (благо уличное движение, практически отсутствовавшее, вполне это позволяло), глядя даже не ей вслед, а – в пространство, забыв надеть на лицо возмущение, разочарование или уж пресловутую иронию, что ли. Произошло это потому, что ему вдруг стало невыносимо, до боли, обидно. Как бывало в детстве, когда он ловил восхищенно-любовные взгляды матери, обращенные к брату Николаю. И потом, все эти годы, когда он разыгрывал из себя игривую левретку, таская за ней нюхательные соли и подушечку для ног… А она с тупым чухонским упорством разыскивала кучерова ублюдка!

Момент истины наступил там, на пожаре. Момент его триумфа – так он тогда думал. Кретин. Вот – она наконец увидит, оценит!..

После того, как она поговорила с ублюдком, глядеть и оценивать стало некому.

И вот – последнее. Он никогда не получит эту женщину. Которая, будучи похищенной, бесстрашно сражалась, и в конце концов вывела его из строя и убежала голая по осенним полям… Которая приняла от рыцаря в сверкающих доспехах рубиновое ожерелье и разом затмила всех этих малокровных девиц и дам… Которая принимала его ухаживания, но пыталась обольстить неуклюжего Константина… Которая спала с Тумановым в одной постели и позволяла ему… И ведь он знал, что этот вот разговор закончится именно так. Черт возьми, он все всегда знал! Но слишком хорошо привык убеждать себя, играя в левретку.

А, может, это и не игра вовсе? Может, он в самом деле…

Молодой человек засмеялся и заплакал, выронив шляпу и глядя, как ветер катит ее по набережной. Что ж… По всей видимости, мир действительно устроен так, что всему когда-нибудь приходит конец. Беспечная молодость проходит, как и все остальное. Он чувствовал, как прямо сейчас, здесь, на берегу странной реки-протоки, становится, наконец, окончательно взрослым. Надежды и мечты юности покидали его вместе с улетевшей шляпой. Никто и никогда не пожалел и не попытался понять его. Он тоже не станет никого жалеть.

Если бы кто-то из досужих прохожих в этот момент остановился и понаблюдал за ним, то мог бы, пожалуй, и испугаться, ибо постепенно сквозь смех и слезы, сквозь мягкие и достаточно неопределенные черты молодого человека явственно проступало совершенно другое, хотя и схожее чертами лицо. Лицо жестокого, сильного и готового на все хищника.

– Софья Павловна! Там… – Ариша вошла из сеней в чулках, привычно спрятала руки под передник. – Там Рувим со станции привез… барышню или уж… не знаю… Вас добивается…

– Так зови! – Софи плотнее запахнула меховую кроличью безрукавку. Последние дни она постоянно мерзла.

– Дак звала, не идет. Говорит… невнятное что-то…

Софи поднялась, как-то болезненно и нелепо ощутив свою постепенно проявляющуюся неуклюжесть, всунула ноги в калоши и вышла на крыльцо.

– Даша! Это ты?! Ну что ты там?! Хочешь меня совсем заморозить? Иди сюда немедленно!

Дашка послушалась и, кособочась и пожимаясь, просочилась в комнату. Подавая чай, Ариша смотрела на гостью с подозрением и поджимала губы. Софи ухмылялась себе под нос. Дашкин приезд неожиданно развеселил ее.

– Орешков у меня для тебя нет, – развела руками Софи. – Уж извини, не грызу.

– Да что вам! – Дашка всплеснула руками. – Куда ж вы вообще… И как же я… Да у вас…

– Не канителься, Даша, – строго сказала Софи «учительским» голосом. – И пей чай. Все правильно.

Софи прислушалась к себе. Ей вовсе не приходилось ломать себя и что-то скрывать, потому что, действительно, совершенно никакого неудобства от Дашкиного гостевания она не ощущала. Отчего же с Грушенькой было не так? Почему после каждой встречи с ней хотелось вымыть руки и лицо с мылом, а то и полы со щелоком? Что ж тут? «Если уж суждено, то что бы Грише в Дашку влюбиться?» – подумала Софи и едва удержалась, чтоб не расхохотаться от подобного дурацкого предположения.

Дашка тем временем медленно и степенно рассказывала о положительных и нравственных переменах, которые произошли в ее жизни. Касательно их причин и движущих сил она из себя разъяснить не могла, и, если верить Дашке, то получалось, что Пресвятая Богородица на время забросила все остальные дела, и руководит Дашкой ежеминутно и непосредственно.

Все это было достаточно мило, но все же один отчет о достигнутом вряд ли сподвигнул бы Дашку на столь необычное и длительное путешествие.

– Даша! А ты чего ж приехала-то? – решилась спросить Софи, вволю наслушавшись о невероятном уме названного Дашкиного братика Кирюшечки.

– Ой, я и забыла совсем! – воскликнула Дашка. – Вот голова-то дырявая! Правильно маманечка говорит: глупее тебя, Дашка, только на выставке поискать! Я же Лизаветины вещи к вам привезла! Мне следователь отдал, а я… Ну, там тряпки всякие мне не по размеру, а вам не по чину, так я сестричке отдала, а тут вот – записи какие-то, книга, да мелочи – это, я решила, вам…

– Лизаветины вещи? Мне? Почему? – растерялась Софи. Движение Дашкиной логики осталось ей абсолютно непонятным. Впрочем, на объяснение надежд почти не было.

– Решила, – упрямо повторила Дашка. – Невместно, так в печку кинете. А так… Убивца-то ведь и не нашли… Полиция не сумела… Вот так… А Лизавета, она вообще-то язва была еще та (Господи, прости!), а о вас-то – с уважением. И вот я чую – ехать надо к Софье Павловне. И так…

«Полиция не сумела найти убийцу Лизы. Я плохо знала Лизу, но, судя по всему, была одной из немногих, кто понимал мотивы Лизиных действий и сочувствовал ей. Лиза тоже симпатизировала мне. Интуиция подсказала Дашке привезти вещи покойной ко мне. Может быть, взглянув на них, я сумею о чем-нибудь догадаться… И вот…» – приблизительно так перевела Софи сбивчивый Дашкин монолог.

Что ж! В амбивалентности так называемой дашкиной глупости Софи уже имела возможность убедиться. К тому же, по-своему радея об установлении истины, девица проделала немалый путь. Почему нет?

Софи задумчиво рассматривала немудреные мелочи, оставшиеся от молодой человеческой жизни, полной надежд, мечтаний, гаданий о будущем. И где это будущее теперь? Софи закусила губу, печально перелистнула азбуку для взрослых, поворошила ничего не значащие счета в дешевой расписной шкатулке. Внезапно ей на ладонь скользнул маленький ключик. Софи повертела его в пальцах, внимательно взглянула на Дашку.

– Даша, это твое?

– Нет! – удивилась Дашка и тут же принялась рассказывать. – Этот ключик нашли рядом с бедной Лизаветой, когда она уж умерла. В квартире ничего не подошло, и хозяйка не знает. Должно быть, случайно попал. А потом, видно, сам Густав Карлович его в шкатулку и положил…

Софи слушала Дашку и чувствовала, как сердце колотится у нее прямо в глотке.

– Кстати, Даша! – медленно и по возможности равнодушно начала она. – А что с тем мопсиком, которого я тебе подарила? В пожаре сгорел?

– Да что вы говорите такое! – Дашка опять плеснула руками. – Я его в коробке на самое дно положила, и на площадь снесла. У него даже бантик не помялся. У Кирюшечки нынче лучшей игрушки нету. Он его даже в кровать с собой кладет…

– А заводит его?

– Конечно, заводит, каждый день. И так забавно. Даже папенька с маменькой глядеть приходят и смеются…

Софи осторожно перевела дух. Все-таки Дашка удивительно ненаблюдательна. Ключики у всех пяти тумановских мопсиков были чуть разные, но чертовски похожи меж собой… Теперь считаем: один мопсик подарен Дашке. Он на месте и с ним каждый день забавляется Кирюшечка. Два других мопсика живут в Гостицах. Сначала там был только один, но Леша и Сережа все время ссорились из-за дорогой игрушки. Пришлось отдать им второго, чтобы каждому досталось. Значит, два ключика в Гостицах. Еще один мопсик, неисправный, тот самый, который загребает правой лапкой, остался у самой Софи. Ключик от него и сейчас лежит в пепельнице под зеркалом. Дашка бы вволю посмеялась, если бы узнала, где Софи хранит самого мопсика. Ариша знает, потому что перестилает кровать. Но Ариша никогда никому не скажет, хотя однажды Софи застала ее пускающей мопсика по полу. Мопсики, даже неисправные, пользуются успехом… И… Нечего тянуть! Последнего мопсика забрал Гриша с тем, чтобы подарить его Груше-Лауре, своей невесте! Вот оно!

– Даша! Ты знаешь, ты очень хорошо сделала, что приехала, и про Лизавету… А главное, я за тебя рада, что ты замуж выходишь и все… Но… мне что-то нехорошо сейчас сделалось, – пробормотала Софи, хватаясь за голову.

Ариша от окна ожгла Дашку недружелюбным взглядом.

Дашка понятливо закивала и поднялась:

– Да вижу, вижу… Вы аж с лица сбледнули! Долго ли осенью простыть-то! Прилягте теперь, и чаю с малиновым листом беспременно испейте, а я-то поеду. Спасибо вам за чай…

– Да, да, ты прости, Даша, что не провожаю…

Дашкины шаги и кокетливое бормотание (по-видимому, Рувим ждал ее) затихли за окном, а Софи ничком повалилась на кровать и замерла, не в силах действовать и даже думать.

Глава 46

В которой Софи объясняется с Грушей, а Густав Карлович получает письмо от Марии Симеоновны

– Вот я и мужняя жена, – сказала самой себе Грушенька, с неопределенной улыбкой глядя в окно. Ничего хорошего ей видно не было – бурая, в потеках стена да карниз, на котором пристроилась стайка взъерошенных воробьев. Осень! Мелькнет солнце, вызолотит все на секунду – и опять дожди, дожди… А в их с Гришей комнатах даже секунды этой нет. Почему-то Грушеньке казалось, что квартирная хозяйка Анна Арсеньевна, раз уж согласилась принять постояльца с женой, непременно должна была отдать им лучшие комнаты, окнами на бульвар. А как иначе-то? Они – молодые, им жизнь начинать, не в стенку же пялиться! Ладно, Господь ей судья. Грушенька вздохнула, отворачиваясь.

Она никак не могла почувствовать себя естественно в новом состоянии. Не то чтобы не верилось, нет; просто – странно как-то.

И непонятно – хорошо ли.

Дура, экая дура, оборвала Грушенька ненужные мысли. Что значит – непонятно! В шляпную мастерскую назад захотела? Да, там, в мастерской, не было этих дурацких хозяйственных забот, в которые она нипочем не может вникнуть. И копеек она там не считала. Вот это, пожалуй, было неприятней всего: бедность! Гриша – аристократ, эльф, сказочный принц… а денег-то, оказывается, ни гроша! То есть она не ждала, конечно, что он ее золотом осыплет – но чтоб так… Изволь, штопай носки дырявые.

Дура, для любимого – разве в обузу, хоть носки, хоть что! И мастерской твоей больше нет, сгорела мастерская. Вся прошлая жизнь сгорела, и слава Богу. Она передернула плечами. Вдруг накатил холод, мелкая дрожь – изнутри. Грушенька зажмурилась, повторила медленно, отчетливо, громким шепотом:

– Все сго-ре-ло.

Вот. И не думать об этом. Никогда.

Лучше она подумает о том, что в Гостицы надеть. Ведь повезет же он ее с семьей-то знакомить! Давно бы пора: месяц с лишком женаты. Это к Софье Павловне она ни за что не поедет – как Гриша ни упрашивай, – а к родителям, отчего ж. К ее-то маменьке сразу съездили. Грушенька вздохнула, вспомнив, как маменька утирала слезы и качала головой, приглядываясь к зятю. Угождала как могла; а потом, улучив минутку, шепнула дочери:

– Ох, боюсь, ох, не пара он тебе. Лучше б ты за Семушку…

Грушенька тогда еле сдержалась, чтоб не сказать маменьке слов, которые родителям говорить невместно.

Не пара! Что они все понимают! Вот и она сама, дура, тоже ничего не понимала – врала ему, а призналась бы сразу, и все бы давно хорошо было! Не понадобилось бы ночью лезть в хозяйский кабинет. И того, что было потом, тоже…

Она тряхнула головой, крепко сжала пальцами виски. Господи, сколько можно! Метнулась к столу, на котором лежали Гришины книги, раскрытая тетрадь, стояла чашка, из которой он пил вчера вечером. Упала боком на стул, ткнулась носом в воротник его домашней куртки, висевшей на спинке, – и давай тереться, гладить, громко приговаривая:

– Гришенька! Любимый! Счастье мое! Только ты мне нужен, ничего больше!

И в тот самый момент, когда ледяная дрожь внутри начала таять, сменяясь счастливой расслабленностью, – в передней коротко звякнул звонок.

Грушенька застыла. Кроме нее, открыть было некому – Анна Арсеньевна отбыла куда-то в гости, Клаша, приходящая прислуга, еще не явилась. Может, это она и есть, с трусливой надеждой подумала Грушенька – и тут же, уныло: как же, у Клаши-то ключ имеется! А, может, потеряла?.. Как бы то ни было – самой подняться и сделать шаг к двери было невыносимо.

Вот странно, когда хоть кто-нибудь был дома, она звонков почти не боялась. Заходили-то к ним не так чтоб часто, но бывало: то Гришины друзья, то приятельницы хозяйки, то почтальон, то дворник (этот-то, правда, с парадного не звонил). И сейчас, конечно же, – кто-то свой, безобидный!

Звонок раздался снова, на сей раз подольше. Грушенька слушала его, вцепившись в Гришину куртку взмокшими пальцами. Потом все-таки встала. Помедлив еще секунду, взяла куртку и накинула на себя. Легче не стало, но хоть можно было по-прежнему за нее цепляться. Вышла в переднюю и, не теряя больше времени, молча распахнула дверь.

Увидев, что это не городовой, не жандармы и вообще – отнюдь не мужчина в форме, она почувствовала такое облегчение, что к горлу подкатила тошнота. В следующий миг ее затошнило сильнее, но теперь уж не от облегчения, а… от страха, что ли? Или от злости? Нет, не знала она, как назвать это тягостное, обессиливающее чувство, которое охватило ее, когда она увидела в дверях Софью Павловну.

Лучше бы уж городовой, мелькнула глупая мысль. И – следом: она все знает. Да, она все знает, потому и пришла.

Полно, откуда, вяло попыталась убедить себя Грушенька, растягивая губы в удивленно-радостную улыбку и пятясь, чтобы дать Софи войти. А сама – жадно, независимо от всяких там душевных терзаний, – разглядывала вдруг объявившуюся свойственницу.

Подурнела! Или – нет? У нее всегда – поди пойми, вроде и смотреть не на что, а все равно – красавица. Нет, все-таки подурнела. Размазалась как-то. Только глаза… нет, в глаза ей лучше не смотреть! Грушенька крепче ухватилась за отвороты Гришиной куртки – Софи, до сих пор не сказавшая ни слова, поморщилась.

– Что ж вы, Софья Павловна, не предупредили-то, – Грушенька отчаянно продолжала улыбаться, ежась под Софьиным взглядом. Мокрица, мокрица! Может, там и еще что было, в этом взгляде, но ее жгло и давило только это. – Гриши нет, и угощать вас нечем. А он-то как расстроится!..

– Он переживет, – бросила Софи, проходя в их с Гришей гостиную.

У нее как-то странно изменилась походка. Грушенька отметила это машинально и, только войдя следом, сообразила: да она в тягости! Точно, вон и видать уже. Это что ж, Туманов, значит, пропал, а она… Моментально вспомнилось, как она, Грушенька, вот в таком же точно положении сидела на вокзальной скамейке, и не было ей другого пути, кроме как – в бордель или в воду! А что ж Софи? Ей куда теперь?

Да ничего! Она что теперь, что всегда – королева! И на Грушеньку как на мокрицу смотрит! Господи, почему, почему?..

Грушеньку затрясло так, что она уж не смогла сдержаться. Стиснула тощенькие кулачки, шагнула к Софи, едва выговорила сквозь судорожные рыдания:

– Да что ж вы меня так не любите-то! Ну, гулящая я, так и что? Может, я… Что вы о моей жизни знаете-то?!

Кажется, Софи не ждала ничего подобного. Во всяком случае – так быстро! Кажется, она растерялась. И сказала, кажется, совсем не то, с чего хотела начать:

– Знаю, например, что вы убийца.

Какое-то время Грушенька продолжала еще рыдать – по инерции. Потом смолкла на полувсхлипе и медленно подняла голову. И они с Софи наконец посмотрели в глаза друг другу.

Все было ясно. Если у Софи и оставались еще какие-то иллюзии – теперь их не стало. Грушенька подождала с полминуты – что она еще скажет. Не дождалась и, вскинув голову, прошла через гостиную от двери к столу. Узенький подбородок ее заметно дрожал.

– И что ж вы теперь… в полицию заявите, да? А докажете-то чем? Откуда вам что известно? Вы, что, там были?

Она кидала слова, жалкие и необязательные, почти против воли. Только бы не молчать!

– Доказательства есть. Но в полицию я заявлять не стану.

– Братца жалко, да? Ой, ладно! Если он теперь от меня откажется, я сама… И полиция не понадобится.

Она засмеялась, коротко и неловко. Софи опять поморщилась. Она стояла посреди гостиной – как будто нарочно подальше от всех предметов. Ей не хотелось здесь ни к чему прикасаться.

– Что сделаете? Убьете себя? Или его?

Грушенька вдруг подумала: может, она меня боится? Просто вида не показывает, потому что – королева! Убийц все боятся. Говорят, кто один раз крови попробовал – все, уже не остановится… Она с силой прикусила губу, отвернулась, почти забыв на миг о Софи, – так стало страшно.

– Груша, давайте попробуем… без эффектов. Я должна вам сказать… Вы меня выслушать сможете?

– Отчего не смогу, – пробормотала она, не оборачиваясь, – уши есть. И вы, вот что… вы за него не опасайтесь. Он для меня – все… Я никогда…

– Так вот, выслушайте. Пока он с вами и счастлив – я буду молчать. Понимаете?

Грушенька медленно обернулась. Посмотрела на Софи, как на привидение.

– Совсем… молчать? И… ему?..

Ответа не последовало. Грушенька, напряженно моргая, пыталась уложить в голове то, что услышала. Мысли рассыпались, как пшено сквозь пальцы. Почему-то ярко всплыло в памяти, как Гриша повторял, склонившись над ней в райском саду: прости, прости!

Что – и Софи такая же? Они все такие? Как же они на свете-то живут, Господи?!

Нет, не может быть. Она что-то задумала. Она умная, Софья Павловна, книжки пишет. И хитрая. Дуру Грушеньку вокруг пальца обвести – как раз плюнуть.

– Только до тех пор, пока он счастлив. И еще. Вы, Груша, можете решить, что я вам мешаю. Так вот, если со мной что-нибудь…

– Да что вы такое!.. Вы…

– Подождите, дайте договорить. Если со мной что-нибудь случится, Гриша сразу обо всем узнает. Доказательства, я вам уже сказала, у меня есть. И тогда…

– Что тогда? Что тогда? Он не поверит! Он меня любит! Он про меня все знает, не то, что вы! Глядите, как на мокрицу!

Она шагнула вперед, наступая на Софи. Та машинально вскинула руку, будто защищаясь. Грушенька, невесть с чего, вдруг решила: сейчас она меня ударит! Остановилась, вся дрожа, задыхаясь от бессилия что-то объяснить. А ведь можно же объяснить! Если она и впрямь такая, как Гриша – она поймет! Только – как, где слова-то найти…

Вот точно так же ее трясло в темной Лизаветиной передней.

– Она… она мне все говорила: привяжи его к себе покрепче. Советы давала, будто подруга, ровня… будто я и не гулящая вовсе!

– Не нужно никаких объяснений, Груша, – голос Софи, негромкий, будто замороженный, донесся издалека. Грушенька яростно тряхнула головой:

– Нужно! – бросилась к двери, встала, упершись руками в косяк, – чтобы Софи не вздумала уйти. Та, впрочем, и не пыталась.

– Чай с ней пили, – заговорила лихорадочно, глотая окончания, – в лавку ходили платье выбирать. Она мне: счастливая, ты, Лаура, у тебя – сказочная любовь! А потом и говорит: Гриша, говорит, твой занял у Туманова денег, а тот вексель-то и прибрал!

– Что?..

– Да я теперь и сама вижу, что глупость это! Разве ж Гриша станет… А тогда поверила. Она мне все обсказала, куда идти и где искать, бумаги-то. Понимаете? Бумаги ей тумановские были нужны!

– Бумаги?..

– Да! Уж не знаю, для чего, но догадаться можно! Хотела, как он, людей в кулаке держать, да где ей. Она ведь, Лизавета – всегда только о деньгах, другого света в окошке у нее и не было! Я-то, дура, верила ей… гордилась, мол, подруга! И вот… Бумаг-то я не нашла. Как же, станет он их на виду держать, – мельком вспомнив Дашку, она коротко, зло усмехнулась, – не я одна их искала… Ну, ладно. Пришла к Лизавете, говорю: вот, что в столе было, то и принесла, а больше ничего нет. Она сперва обрадовалась, побежала смотреть… И прямо с лица слиняла! Как же, такой облом неожиданный. А кто виноват? Ясное дело, Лаура виновата.

Она продолжала говорить, вернее – выталкивать слова, отрывисто, с отвращением, понимая уже, что все бесполезно, объяснить не получится. Легче головой о стенку побиться. Или упасть на пол да завопить, так, чтобы в голове, кроме звона, ничего не осталось.

Тогда, в передней, пахнувшей ванилью и ваксой, ей было еще хуже. Или – нет? Как-никак, тогда она еще никого не убила. И не собиралась, спаси Господь. Вернее… вернее, очень даже собиралась – себя! Ножик стащила в банкетной зале. Когда вытащила из кармана смятую пачку бумаг для Лизы, ножик тоже выпал и глухо ударился об пол. Лиза глянула на него, потом – на Грушеньку, приподняв аккуратную бровку. Во взгляде ясно читалось: эк ты, милочка, уже и серебро таскаешь? До тех пор она не позволяла себе так на нее смотреть. Наверно, ей просто надоело сдерживаться. Да и то сказать: теперь, добыв документы, Грушенька стала ей не нужна.

– …Как поняла, что бумаги-то не те, такая досада ее взяла. Ну, и она – на меня… Я все в дверях стояла, думала, гулять пойдем. На Сенную мы собирались, циркачей смотреть, – Грушеньку вдруг одолел приступ истерического смеха, она едва справилась с ним, напряженно морщась. – Ох, что ж она мне говорила! Что-де грязь подзаборная размечталась о принце, а он и клюнул. Видать, сам такой же. Но все равно, мол, как узнает, с кем связался – убежит сломя голову. А что узнает – это обязательно, Лизавета позаботится! Ну, и еще всякое… У меня в голове помутилось, я и не помню всего…

Грушенька слегка кривила душой. В голове у нее тогда и впрямь помутилось, но помнила она все. Особенно – те Лизины слова, после которых муть в голове превратилась в крутой кипяток:

– …Думаешь, хозяин бумаг не хватится? За воровство на каторгу пойдешь! А обо мне – только заикнись. Да и кто поверит…

Софи она об этом не сказала. Потому что в разгаре своей судорожной исповеди подумала внезапно и отчетливо: а вдруг и не было их вовсе, этих слов? Вдруг ей, Грушеньке, только показалось – с кипятком-то в голове! – что Лиза их произнесла? Или… или, вернее – что она их может произнести.

Такого прямого вопроса она себе еще не задавала. Да и сейчас не решилась. Понеслась было дальше… и споткнулась на слове. О том, что случилось потом, говорить было невозможно.

Как трещал и рвался под широким лезвием туго натянутый лиф Лизиного платья. Как сразу запахло кровью – куда сильнее, чем ванилью и ваксой. Лиза, конечно, не ожидала, что безответная Лаура на нее набросится – растерялась, упустила момент!

Что бы ей хоть чуть раньше опомниться!..

Ох, нет. Тогда она, Грушенька, сейчас была бы точно на каторге.

Она замолчала, тяжело переводя дыхание. Подняла голову. Хотела посмотреть на Софи, но побоялась. Софи молчала. Чего ждала, спрашивается? Чтобы Грушенька отступила от двери, дала ей пройти? И – ни слова в утешение?!

Не за что ей меня утешать, беззвучным шепотом сказала себе Грушенька. Я ни в чем ее не убедила. Она по-прежнему считает меня мокрицей. Даже хуже: ядовитой мокрицей, которая убивает.

Ну, и ладно. Она ведь Грише ничего не расскажет. Она и впрямь – такая же! И, значит, сейчас она просто уйдет.

И можно будет жить дальше.

Молодой, проворно вихляющий упругим задом секретарь принес на подносе ежедневную почту, которую, по его мнению, следовало просмотреть начальнику. Густав Карлович лениво пошебуршил лежащие перед ним конверты и вскрытые пакеты, погладил подушечкой пальца случайно уцелевшую половинку сургучной печати. Все отправления, естественно, были казенными. Кто ж мне еще напишет? – с умильной, девичьей или стариковской жалостью к себе подумал Кусмауль.

Внезапно, словно в ответ на идиотское сетование (Кто ж, действительно, будет слать личные письма на адрес полицейского управления?!), его внимание привлекло письмо, почти затерявшееся между двумя пачками сероватых казенных бланков. Подчерк был не знаком, но письмо явно было частным и адресовано «господину Кусмаулю, лично».

Кусмауль взял нож и, сознательно не торопясь, вскрыл письмо.

«Дражайший и любезнейший Густав Карлович!

Взяв на себя смелость писать Вам на служебный адрес (иного я по понятным причинам разыскать не сумела), взываю к Вашему милосердию.

Я – вдова Мария Симеоновна Безбородко, и имела честь обедать с Вами нынешней весной в Гостицах, куда ВЫ приезжали по казенной надобности.

Ценя Ваше время, не буду тянуть кота за хвост и рассыпать словеса. Дело заключается в том, что несколько дней назад мой единственный сын, Петр Николаевич Безбородко, 28 лет отроду, тайно обвенчался с небезызвестной Вам девицей Софьей Павловной Домогатской, запиской оповестил меня о свершившемся таинстве и скрылся вместе с молодой женой в неизвестном направлении. Родные Софьи Павловны также, как и я, пребывают в полном шоке от ее предыдущих приключений и внезапного замужества (в отличие от Пети, она даже не оповестила о своем замужестве мать! Впрочем, по слухам, ее младшая сестра все знала и даже присутствовала на венчании, но эта девчонка странна донельзя, упряма как осел и от нее ничего невозможно добиться). Так что в целом Гостицы так же находятся в неведении относительно планов и текущего момента жизни их дочери, сестры и т. д.

Сами понимаете, как меня тревожит сложившаяся у нас ситуация. Не в силах прозреть будущее, я хотела хотя бы разобраться с прошлым. Мы ведь ничего не знаем! Кем был этот Туманов, с которым жила Софи, и куда он в конце концов подевался? Что произошло между ними и вокруг них? Что это вообще за история? На что я, как мать великовозрастного оболтуса, который женился-таки на этой сумасшедшей девице, могу рассчитывать в дальнейшем? Каковы перспективы этого поспешного и ужасного брака?

Все эти вопросы непрестанно сверлят мой измученный мозг. Оглядываясь окрест, я вижу, что только Вы, Густав Карлович, человек государственный, зрелый и мудрый, можете дать на них хоть какие-то, пусть гипотетические ответы. Вы же были свидетелем и участником всего, и следовательно хоть как-то понимаете канву событий.

Не могли бы вы в удобное для Вас время прибыть в Люблино или в Гостицы погостить (простите за невольный каламбур) и, разумеется, не разглашая никаких служебных тайн, оповестить безутешных родных о том, что Вам известно касательно всей этой истории?

Покорнейше прошу Вас уважить мою просьбу, в любой момент готова прислать экипаж к порогу, по указанному Вами адресу.

Остаюсь с уважением и надеждой

Ваша Мария Симеоновна Безбородко»

Густав Карлович отложил письмо и пальцем покачал весы, которые держала в руках бронзовая фигурка Фемиды.

Что ж…Несчастную женщину можно понять. Ее положение двусмысленно и ужасно. Единственный сын… И надо же – женился на этой странной Софи. После всего… Что их всех так влечет к ней? Худа, резка в движениях, не особенно красива. И вовсе не утонченна… Да, ему-то этого ни с какой стороны не понять. А вот поди ж ты… С другой стороны, Мария Симеоновна произвела на него впечатление особы решительной и приятной. Надо бы ей помочь…

Все эти рассуждения не имели ровно никакого значения и представляли собой всего лишь игру. Вроде как самому с собой играть «в пьяницу». Впрочем, в карты и другие азартные игры Густав Карлович не играл никогда. Лишь изредка, чтобы упорядочить мысли, раскладывал пасьянс.

Чего лукавить? Он был рад этому письму, и уже знал, что поедет в Гостицы. Ему уж давно хотелось еще раз повидать семейство добродушного Модеста Алексеевича, погреться у этого семейного очага, воображая что он принадлежит ему самому, выпить крепкого чаю на веранде…

Письмо – удобный, замечательный предлог. Еще одно подтверждение тому, что Провидение на его, Густава Карловича, стороне. Разумеется, он поедет.

Глава 47

В которой читатель знакомится со всей историей так, как ее представил обитателям и гостям Гостиц полицейский следователь Густав Карлович Кусмауль

– Прямо и не знаю, как соблюсти…

Густав Карлович откашлялся и со значением взглянул на Марию Симеоновну, которую отчего-то безоговорочно признавал за духовного лидера собравшихся.

– Пожалуйте, расскажите, – тут же попросила Мария Симеоновна. – Будьте уверены, дальше нашего круга это никуда не пойдет. Здесь все соседи, люди издавна близкие, можно сказать, кровно заинтересованные в сохранении любых тайн…

Древний старик, словно очнувшись от дремы, согласно закивал головой и что-то неразборчиво пробормотал. Наталия Андреевна, дотянувшись, успокаивающе погладила его по плечу.

«Кто он им? Сосед? Родственник? – недоумевал Кусмауль. – Или тут в имении живет, в приживалах? Нет, непохоже, когда представляли, вроде получилось, что живет неподалеку, отдельно. Как же он догадался и сумел прибыть к разговору? Случайно?»

– Ладно, слушайте! – решился Густав Карлович еще прежде, но хотелось, чтобы попросили, поубеждали, поуламывали. Детскость это или уж дряхлость ума подступающая – желание почувствовать, подчеркнуть, доказать себе и другим свою значимость, нужность, да только кто ж этому не подвержен? – Однако должен сразу всех предупредить, начинать придется задолго до наших дней. Временем мы, как я понимаю, располагаем? –

Собравшиеся дружно закивали. Аннет раздраженным жестом подозвала няньку и буквально всунула ей в руки раскапризничавшегося Николашу. Нянька ушла, оглядываясь через плечо. На освободившееся на коленях Аннет место тут же вспрыгнула кошка и молодая женщина принялась рассеяно поглаживать шелковистую шерстку зверька.

– Итак. Началась вся эта история году приблизительно в 1853… В это время некая петербургская дворянка, назовем ее госпожой N, вдовела уже четвертый год. Была она достаточно богата, знатна, хороша собой, и, что для нас особенно важно, крайне, я бы даже сказал преступно, молода для вдовы. И богатство и знатность достались ей лишь вместе с замужеством. Детство ее прошло не в нищете, но в атмосфере вполне скромного достатка. Семья была самая простая, с Охты, с чухонскими и немецкими корнями, и из родной среды она вынесла отменное здоровье, любовь к порядку и расчету, чистоплотность и обычай запросто и с удовольствием общаться с людьми самых разных сословий. Покойный муж, вельможа, служивший еще Александру 1, был старше ее на 42 года, однако до своей смерти сумел подарить госпоже N очаровательного сына и переписать на нее большую часть своих имений и доходов. Последнее вызвало бешеную, но бессильную ярость двух его дочерей от первого брака – весьма уже зрелых дам, которые оказались едва ли не в два раза старше своей внезапно образовавшейся мачехи. К чести госпожи N надо сказать, что она окружила последние годы достойного старичка заботой и своим неусыпным вниманием. Кроме того, для дамы своего круга, она очень много времени уделяла сыну и буквально проводила с ним каждую свободную минуту. Впрочем, ребенок действительно рос красивым и чрезвычайно смышленым, так, что даже удивлял наблюдавших его окружающих. В четыре с небольшим года он уж умел читать по-русски и по-немецки, решал простые примеры по арифметике и декламировал длинные оды на обоих языках. Так что решение нашего вельможи касательно изменения завещания в пользу юной жены и сына выглядело вполне обоснованным для всех, кроме уже упомянутых дочерей и их родни.

После смерти своего первого супруга наша госпожа N осталась наедине с деньгами, сыном и ненавистью падчериц, которые всячески чернили ее где только могли. Было ей об эту пору 22 года. Сначала она не выезжала из-за траура, а потом из-за того, что не могла найти для себя круга. Сами понимаете, что молодая, здоровая женщина никоим образом не могла окончательно похоронить себя в таких годах. Несмотря на обретенное материнство, она, из-за более чем преклонного возраста покойного мужа, осталась наедине с совершенно неразбуженной чувственностью, которая теперь, четыре года спустя, властно требовала своего. Завести любовника в кругу своего мужа и падчериц госпожа N покуда не решалась, да, сказать по чести, она туда и не особенно стремилась, так как там присущая ей чухонская неловкость и недостаточная образованность всячески и немедленно выставлялись недоброжелателями напоказ. Ее обычными собеседниками и наперсниками в это время стали молодые домашние слуги, гувернантки и гувернеры сына, а так же различного рода приживалки и проходимцы, которые всегда слетаются на людскую неуверенность в себе, как мухи на мед. Понятно, что среди этого круга отыскались и те, кто согласен был согреть своим теплом опустевшую супружескую постель. Сама будучи крупной и статной (после родов все эти характеристики претерпели понятное природное усиление), наша госпожа N категорически предпочитала высоких и могучих сложением мужчин. Особи утонченного и аристократического облика казались ей попросту хлипкими и болезными. Особенное ее внимание привлекали ломовые извозчики, среди которых, как вы все знаете, попадаются просто удивительные экземпляры человеческой породы.

Один из таких экземпляров, по имени Ефим Сазонов, был даже взят ею в домашние кучеры, чтобы всегда иметь его поблизости от себя. Судя по отзывам немногих помнящих его людей, Ефим был человеком замкнутым, неумным, но крайне чувствительным к обиде и несправедливости, нанесенной как ему самому, так и другим, пусть даже самым незначительным тварям. Так, он крайне долго помнил любую, даже самую пустяковую ссору с товарищами и никогда не бил своих лошадей, жалея их, что среди ломовых извозчиков кажется просто-таки болезненным исключением. Зимой, задавая корму лошадям, он всегда бросал горсть овса мерзнущим воробьям, и, не входя в храмы, всегда подавал по копейке сидящим на паперти нищим.

Кроме всего прочего, была у Ефима и еще одна, достаточно редкая особенность. Оставаясь почти неграмотным, он был феноменальным счетчиком – безошибочно складывал, вычитал и умножал в уме огромные числа. В «салоне» госпожи N эта его способность пользовалась огромным и неизменным успехом.

Некоторое время такого безоблачного и почти пасторального существования принесло свои плоды – госпожа N понесла от Ефима. Поначалу она по неопытности принимала свою беременность за обычное недомогание (в прошлый раз она рожала почти девочкой и носила очень тяжело; в этот раз, на вершине женской зрелости, все происходило совершенно не так), а когда сообразила, что к чему, травить ребенка оказалось уже поздно, и ни одна из бабок за это ни за какие деньги не бралась. Госпожа N очутилась в очень сложном положении. Законов и прочих юридических казусов она почти не понимала, посоветоваться ей было не с кем. Падчерицы же, которые обе были замужем за крупными чиновниками, все эти годы находили удовольствие пугать ее тем, что они, мол, упадут в ноги не то министру, не то самому государю, докажут, что папенька на момент женитьбы детей иметь уже не мог, а стало быть, Николеньку она прижила с кем-то на стороне, а после – отсудят все, и выкинут авантюристку вместе с приблудышем на улицу. Верны ли эти угрозы, нет, госпожа N доподлинно не знала, но жила в непрерывном страхе не столько за свою жизнь и состояние, сколько за судьбу вундеркинда Николеньки, с грядущим возвышением и карьерой которого она связывала теперь все свои надежды.

Что ж делать с неожиданным и нежеланным ребенком? Беременность и роды у вдовы – событие настолько однозначное, что уж другого и повода не надо, чтобы падчерицам открыть на безнравственную мачеху настоящую охоту, – так или приблизительно так размышляла госпожа N. Получится у них или нет, – неизвестно, но уж репутации Николеньки, как сыну своей матери и уж, для общества выходит, неизвестно какого отца, все это наверняка повредит.

Поразмыслив еще, госпожа N принимает единственное доступное ее пониманию решение – беременность скрывать от всех до последнего, родившегося ребенка немедленно и тайно снести в воспитательный дом. А покуда никто не должен ни о чем знать, чтобы даже малейший слух не просочился в общество знатных и ждущих добычи гиен.

Единственным человеком, с которым госпожа N решила поделиться сокровенным, оказался Ефим. Ей казалось, что он имеет право знать, да и кто-то же должен будет отнести ребенка в воспитательный дом немедленно после рождения. Сама она явно не сумеет, а слугам доверять нельзя, так как среди них вполне могут быть болтуны и даже шпионы ненавистной родни.

Ефим выслушал новость по виду равнодушно, по-извощицки сгорбив могучие плечи и не глядя полюбовнице в лицо.

Далее госпожа N довольно бодро справляется со всеми трудностями своего положения, а в положенный срок вполне самостоятельно, как русская баба в борозде, производит на свет здорового младенца мужского пола. Обмыв его и завернув в заранее приготовленные пеленки и одеяльце, она вручает ожидающему Ефиму младенца и конверт с деньгами, и велит отнести все это в воспитательный Дом при больнице святой Ефросинии.

Ефим, не сказав ни слова, удаляется.

Увы! Мы никогда не узнаем, какие бури бушевали в тот осенний день в сумрачной первобытной душе ломового извозчика Сазонова. Вместе с младенцем его видели в нескольких по очереди кабаках, в которых он пытался напиться, но никак не мог достигнуть искомого. Тем, кто прислушивался к его неразборчивому бормотанию, вскоре становилось ясно, что он окончательно разочаровался во всем и замыслил погубить и себя, и младенца, полагая, что таким путем младенец избегнет уготованных ему мучений жизни и немедленно попадет в рай. Случайные собутыльники пытались утешить и уговорить его, но он никого не слышал и не слушал.

Тело Ефима нашли неделю спустя у берега реки Пряжки. Опознали его легко по своеобычному, псевдорусскому костюму, в который одевала своего кучера госпожа N. Когда ей сообщили о смерти Сазонова, она, уже совершенно оправившаяся после тайных родов, выказала все приличествующие случаю сожаления, признала, что Ефим был запойным пьяницей и выразила готовность оплатить похороны или оказать денежную помощь его родным, ежели таковые сыщутся. Родных не сыскалось.

Вам, должно быть, уж любопытна судьба младенца. Видимо, твердо порешив расстаться с постылой жизнью, Ефим все же в последний миг прозрел все чудовищное зло умышляемого им, не осмелился погубить с собою и сына-младенца, и выбросил его прямо на набережной, положив вместе с одеяльцем в какую-то случайную коробку.

Дальнейшая судьба несчастного ребенка прямо связана с судьбой девицы известного поведения по кличке Шарлотта. В тот туманный, промозглый вечер она безуспешно поджидала клиентов на набережной, но вместо клиентов наткнулась на живого младенца, лежащего в помойке. Подобрав его, она, не колеблясь, принесла его в единственный известный ей приют – дом терпимости, в котором она жила, и который в ту пору располагался на Большой Мастерской улице.

Чудесное появление выброшенного в помойку младенчика произвело необыкновенное оживление следи девиц, которые и сами собой представляли не что иное, как отбросы городского общества. Посовещавшись между собой, и, что удивительно, заручившись вялым согласием мадам, они порешили не сдавать дитя в воспитательный дом, где оно непременно помрет, а оставить покуда у себя в качестве живой игрушки. Названной матерью младенчика сделалась Шарлотта, которая отнеслась к своим новым обязанностям со всей возможной для существа подобного рода серьезностью.

К сожалению, Шарлотта имела слабую грудь, и спустя без малого три года скончалась от чахотки – судьба вполне обычная для уличных девиц, но печальная для нашего младенца, который к тому времени как раз начал разговаривать и как-то осознавать мир.

Из дома терпимости его не выгнали и после смерти Шарлотты. Кормили до отвала, и одевали когда мальчиком, а когда и девочкой. Думаю, что всех фантазий присутствующих не хватит, чтобы вообразить, среди каких извращений человеческой природы рос наш младенец и чему он был сначала свидетелем, а потом, скорее всего, и участником. Большого, неуклюжего и достаточно сильного для своих лет мальчишку кликали Мишкой-Топтушкой, Мишенькой, Мишастиком. Некрещенный, он полагал, что это и есть его имя. Про свое происхождение он доподлинно знал лишь то, что однажды, туманным вечером его отыскали в помойке и спасли от верной гибели добрые руки ветреной и несчастной Шарлотты. Этот рассказ про туман и стал впоследствии истоком его также выдуманной фамилии.

Мишке исполнилось где-то около семи лет, когда какое-то неизвестное для нас происшествие привело к тому, что он сбежал из своего первого и единственного на тот момент дома. Может быть, слишком жестокое обращение кого-то из клиентов, может быть, смутное ощущение неправильности происходящего с ним, может быть, какой-то разговор и воздействие кого-то из девиц… Но одно остается достоверным: семилетний Мишка навсегда покинул воспитавший его дом терпимости и ушел жить на улицу.

Далее мы опять же имеем слишком отрывочные сведения, чтобы доподлинно восстановить оставшееся ему детство. Он, несомненно, воровал, попрошайничал, работал трубочистом и разносил газеты, играл в азартные игры и в самые тяжелые моменты не брезговал теми навыками, которым его обучили в раннем детстве… Потом он как-то научился читать и прочел достаточное количество романов, чтобы воспылать нормальной юношеской страстью к путешествиям. В четырнадцать лет он, по-видимому, спрятался в трюме отплывающего из Петербургского порта судна и покинул Россию.

– Господи, какая кошмарная судьба! – Аннет передернула плечами и закуталась в шаль. Потревоженная ею кошка недовольно выпустила когти. – Эта ваша госпожа N… Вы как будто бы пытаетесь ее оправдать… Обречь своего ребенка на такое… Ей нет оправдания!

– Ты никогда не была в ее положении, Аннет, – задумчиво произнесла Наталья Андреевна. – Хорошо судить других в тепле и покое, когда твой мир не рушится по досточкам…

– У нее ничего не рушилось, мама. Самое страшное из того, что ей угрожало, это осуждение общества, к которому она и так-то не принадлежала…

– Ну да. И будущее первенца. Этого, ты полагаешь, мало? Она была молода и просто испугалась, как всякая на ее месте…

– Соня же не испугалась, когда потом сошлась с ее сыном! – выпалила Аннет.

После этой реплики в комнате повисло молчание. Только кхекал в своем углу старик, да ходики на стене отсчитывали минуты.

– Ну раз вы все хотите услышать о госпоже N, вернемся к ней, – Густав Карлович потер сухие ладони. – Все эти годы, пока Мишка рос в публичном доме, она не теряла времени зря. Освоившись со своим богатством и положением, она начала достаточно активно показываться в свете, и заводить знакомства, которые, по ее мнению, могли бы оказаться полезными подрастающему Николаю. Юноша по-прежнему обнаруживал блестящие способности практически по всем предметам и дисциплинам, а к тому был безукоризненно воспитан и почтителен со старшими. Сама госпожа N не то, чтобы набралась знаний и образования, но научилась быть занятной собеседницей, и едва ли не светской львицей, используя для этой цели свой природный ум, зрелую физическую красоту, здравый смысл и отменную наблюдательность. Гувернеры и кучера были решительно изгнаны из ее покоев, круга общения и сердца. Спустя пару лет после огорчительного инцидента с Ефимом к госпоже N посватался престарелый барон, из старых немецких фамилий, призванных на Русь еще Петром 1. Барон был дважды вдов, достаточно эксцентричен для немца (например, он много лет коллекционировал насекомых и держал обширные коллекции в комнате, смежной с супружеской спальней), не имел детей и считался вполне обеспеченным господином (Хотя и не таким богатым, как первый муж госпожи N).

Госпожа N немедля ответила согласием на лестное предложение. Сыграли свадьбу. Не смея ни на что надеяться из-за предыстории позднего брака, барон, тем не менее, мечтал о наследнике. Госпожа N воплотила его мечту меньше чем через два года после венчания. Слухи ходили разные, но все прихлебатели барона и новообретенные подружки баронессы в один голос утверждали, что маленький баронет – точная копия отца. Счастливый отец примирился даже со странным именем, которое молодая супруга выбрала для будущего немецкого барончика. Младенца назвали Евфимий…

– Но зачем? В чем смысл, как вы полагаете? – заинтересованно спросила Мария Симеоновна. – Она что ж, никак не могла забыть извозчика?

– Разумеется, нет. Я думаю, здесь все было проще и жестче. Всем известно, что мы, немцы, сентиментальны. Но эта сентиментальность у нас не затрагивает глубоких слоев личности, как это случается у русских. Она как бы лежит на поверхности. Все свои надежды госпожа N связывала только и исключительно со старшим сыном. Для воплощения этих надежд он с самых ранних лет подвергался жесточайшей муштре во всех возможных проявлениях, а после поступления в Пажеский корпус и вовсе почти не появлялся дома. Но все женщины и большинство мужчин имеют потребность с кем-то играть и кого-то баловать. Младший сын баронессы подвернулся ей крайне вовремя – он превратился в милую и желанную игрушку. Отсюда такое странное решение – она просто назвала следующую игрушку именем предыдущей.

– Ужас! Я же говорю: ужас! – Аннет некрасиво скривила лицо. – Я не осталась бы с этой женщиной в одной комнате. Ни минуты! Таких надо убивать!

– На самом деле все не так уж ужасно, – примирительно сказал Кусмауль и улыбнулся. Непримиримость Аннет вдруг напомнила ему об ее исчезнувшей неизвестно куда старшей сестре. – Вспомните, что ни у кого из нас нет над головой нимба. И лучше всего нам будет оставить суд на долю закона и его служителей. Это поняли еще древние римляне, а они, уж поверьте, вовсе неплохо разбирались в возможностях человеческой природы…

А мы пока продолжим наше исследование событий. Тем более, что на сцену как раз выходит новые герои. И в первую очередь это – его величество Случай или Провидение, как вам будет угодно.

Судьбе было угодно распорядиться так, чтобы во время своих скитаний по разным странам юный Михаил познакомился с восточной танцовщицей Саджун. Они сошлись очень тесно, так тесно, как только могут сойтись мужчина и женщина, и вместе прибыли в Россию. У Михаила не было никаких определенных целей, тогда как цель Саджун была четко определена: она вознамерилась вернуть в храм на своей родине украденный оттуда огромный сапфир, известный в Европе под именем Глаз Бури. На лондонском аукционе помянутый сапфир вполне официально приобрел и привез в Россию старый князь Мещерский.

Саджун проследила след камня и приехала в Россию вслед за ним. Используя влюбленного в нее Михаила, она с истинно азиатской хитростью придумала и осуществила сложнейшую интригу, в результате которой сапфир был украден во время сеанса восточного гадания, проводимого в особняке Мещерских помянутой Саджун. Украл сапфир Михаил, который с недавних пор служил у Мещерских под именем кухонного дурачка Мишки. Надо сказать, что взаимодополняющие роли дурачка и восточной гадалки парочка исполнила поистине виртуозно. Все понимали, что дело с сапфиром нечисто, но никто не мог ухватить ниточку за ее конец.

Дело распутать не удалось и оно, казалось, было забыто.

– А что ж двигало этой Саджун? – поинтересовалась напряженно слушающая Ирен. – Почему она всем рисковала ради этого камня? Религиозные взгляды?

– По-видимому, нет. Насколько я смог уразуметь, камень был украден из буддийского храма, а Саджун не исповедует буддизм, она поклонница каких-то еще более древних языческих культов. Возможно, для заботы о судьбе камня у нее были какие-то личные, неизвестные нам причины…

Камень через опять же неизвестных нам посредников вернулся в Бирму, в корону Будды, однако сама история на этом не закончилась, так как Случай вмешался в него еще раз. На знаменательном сеансе гадания у Мещерских присутствовали шесть человек. Двоих из них мы уже знаем. Это были госпожа N и ее младший сын, подросток Евфимий. Остальные четверо: княгиня Мещерская с дочкой Ксенией, подружка Ксении Зинаида, будущая графиня К. и молодой человек по имени Константин. После исчезновения сапфира допрашивали на месте или вызывали в присутствие всех гостей и, разумеется, слуг. Где-то и как-то по ходу дела госпожа N случайно увидела кухонного дурачка Мишку. Сходство его ухваток с погибшим извозчиком Сазоновым сразу поразило ее наблюдательность, но тогда она сочла его чисто случайным. Впоследствии воспоминание о нем не раз тревожило ее, и как-то, не удержавшись, она даже мимоходом справилась о дурачке у княгини. Княгиня сообщила ей, что дурачок украл какую-то безделицу, был выгнан с позором, и по-видимому пропал где-то на дне петербургских трущоб, где ему самое место. «Впрочем, он был одним забавен, – заметила Мещерская. – Мог перемножать и делить в уме. Огромные числа. Ксения иной раз его даже к своим гостям звала. Предварительно загнав в баню и переодев в чистое. Так что если хватит у него ума прибиться к какому-нибудь бродячему цирку…»

Можно представить себе, как подействовали на госпожу N слова княгини. Некоторое время она пыталась искать следы дурачка, и даже, помятуя предположение княгини, завела собственных осведомителей среди цирковых людей, но он как будто растворился в тумане или канул в воду. Скорее всего, как раз в это время Михаил Туманов находился в Лондоне, куда отвозил сапфир для дальнейшей отправки в Бирму.

Следующие годы жизни Туманова мы опять можем лишь вообразить. Звезда его восходила все круче, и, поскольку у отцов-иезуитов он, кажется, все-таки не воспитывался, то по изощренности и многообразию его начальных действий можно с уверенностью предположить, что звезда та была звездою Востока и звалась Саджун. Опекая и направляя молодого и, как оказалась, весьма одаренного в делах Михаила, бывшая танцовщица не забывала и о себе. Поскольку представления о морали, этике и нравственности у предприимчивой парочки изначально были весьма своеобразными, то противостоять их соединенному уму, изворотливости и природной звериной привлекательности мало кто мог. Когда спохватывались и понимали, что происходит, оказывалось уж поздно.

Довольно быстро образовался начальный капитал, который наши герои тут же стали использовать по назначению, пуская деньги в оборот, ссужая под проценты и вкладывая едва ли не беспорядочно во все подряд. Идея накопительства оказалась им совершенно чужда, что, возможно, было связано с древней азиатской религией Саджун, а может быть, и с обстоятельствами ранней жизни и взросления Туманова. Мне, как полицейскому чиновнику, хорошо известен следующий феномен: самые знаменитые Вяземские воры всегда умирали в нищете. Отчего-то, владея временами огромными деньгами, они никогда и ничего не сумели отложить про запас или на черный день…

Наши герои умирать в нищете не собирались. Трудно сказать наверное, что именно более всего обусловило их успех: деловая хватка Михаила, изворотливый ум или азиатское колдовство Саджун, слаженность их действий или полная моральная всеядность и отсутствие каких бы то ни было внутренних запретов. Наверное, всего понемногу. Кроме друг друга, они не имели в этом мире никаких привязанностей и обязательств. Все люди, кроме них двоих, виделись им механическими игрушками, паяцами на нитках, за которые они все более умело дергали. Крайне способная к языкам Саджун окончательно вросла в российскую жизнь, обрусела и сменила имя. Теперь ее чаще всего принимали за татарку или за полукровку с окраин империи. Она никого не разубеждала и свое действительное происхождение не афишировала. Начав стареть, она своей волей и окончательно перевела отношения с Тумановым в деловое русло, и, не желая более от него зависеть, организовала собственное, весьма экзотическое предприятие.

– Какое ж? – с любопытством спросила Мария Симеоновна. Все разговоры о предприятиях интересовали ее чрезвычайно. К тому ж предприятие, созданное женщиной…

– Публичный дом с восточным уклоном, – ответил Густав Карлович, с неудовольствием покосившись в сторону Ирен. Присутствие этой серьезной девочки с толстой русой косой ощутимо мешало ему. Отчего ее не отослали в детскую? – Официальная вывеска, разумеется, имела в виду гадательный салон и сеансы энергетического массажа, но на самом деле… Услуги оказывались самые экзотические. Помимо всего прочего, девушки действительно умеют гадать различными способами, вести философские беседы, петь, танцевать восточные танцы с раздеванием и играть на музыкальных инструментах. Публика собирается самая изысканная…

– Однако… – со значением протянула Мария Симеоновна, глянув на Модеста Алексеевича. Тот покосился на жену, Ирен, и крайне неловко, так, что скрипнул и перекосился стул, как будто бы всем телом подмигнул Кусмаулю.

– Оставим, – немедленно согласился Густав Карлович. – Тем более, что как раз в те годы еще одна аллегория вмешалась в события и собрала дань с наших героев. Я имею в виду всем известную старуху с косой. От опухоли желудка скончалась старая княгиня Мещерская. Почти сразу вслед за ней ушел и князь. Это был, так сказать, естественный ход вещей. Родители должны умирать прежде детей. Но совершенно сокрушительный удар подстерег госпожу N – 1 января 1878 года, спустя два месяца после помолвки с Анютой Орловой, в Болгарии, при штурме Горгохатанских высот погибает ее старший сын Николай, ротмистр лейб-гвардии Драгунского полка. Обстоятельства этой смерти нелепы и как-то трагически необязательны. Никто из солдат и офицеров его эскадрона так и не сумел внятно объяснить, как и за каким делом Николай очутился в том месте, где его сразила пуля. Умер он мгновенно, не мучась и ничего не успев сказать подбежавшим на выстрел сослуживцам.

Горе госпожи N было черным и молчаливым. Никто не видел ее плачущей. Зная, как она любила Николая, и видя, как она хранит потерю в себе, ничего не выпуская наружу, многие ждали удара или даже помешательства. Подобного не случилось. Старый лютеранский священник, невесть как забредший в окутанный черным крепом особняк, нашел формулу, которая, как ни странно, оказалась способной утешать: «Он был слишком хорош для этого мира. Этого, то есть его смерти, следовало ждать. Жить и мучаться здесь – судьба нас, грешных».

Госпожа N вняла указанию старика-священника буквально и продолжала жить и мучаться. Потеряв Николая, она естественным порядком обратила внимание на младшего сына, Ефима, и попыталась заняться его образованием и воспитанием. Но время было уже упущено, обаятельный юный повеса признавал лишь удовольствия и развлечения. Мысли и рассуждения о серьезной учебе, службе, карьере вызывали у него судорожную зевоту и немедленные рези в желудке. Попытки госпожи N женить его (тогда она могла бы заняться воспитанием внуков) тоже ни к чему не привели. Перепрыгивая из постели в постель (он предпочитал молоденьких служанок и замужних дам из общества старше его годами), Ефим вовсе не стремился остепениться и надеть на себя узы Гименея. «Успеется!» – таков был его первый и окончательный ответ на все матримониальные предложения матери.

Мы с госпожой N много лет приятельствовали, хотя и не особо откровенничали друг с другом. Кто нынче откровенничает? Однажды, когда я наполовину всерьез посетовал на то, что скоро окончу службу и окажусь на пенсии и одновременно на бобах, она вдруг предложила мне большой по моим скромным меркам куш за проведение небольшого частного расследования. Я никогда подобными делами не занимался, да и с моим служебным положением это не слишком согласуется. Однако, госпожа N долго уламывала и прельщала меня, и я в конце концов согласился, постановив заниматься этим во внеслужебное время.

Вы уж наверное догадались, что мне вменялось отыскать пропавшего сына госпожи N и Ефима Сазонова. Дело на первый взгляд показалось мне совершенно безнадежным, а сведения, которые могла мне в помощь сообщить искательница – ничтожными и маловразумительными. Однако, я взялся за дело, получил аванс и обязан был хоть что-то делать. Довольно быстро мне удалось напасть на след детских лет мальчишки, который предположительно мог быть тем самым пропавшим младенцем. Но забрезжившая было надежда оказалась тщетной. После побега мальчика из дома терпимости его следы опять терялись.

Довольно долго мое расследование топталось на месте. И именно в это время произошли события, о которых мы с госпожой N даже не подозревали. Ефим-младший, сын госпожи N, с помощью своей любовницы – шпионящей для него горничной матери, узнал о существовании своего незаконнорожденного единоутробного брата и о поисках, предпринятых матерью. Выводы, которые он сделал из полученной информации, легко себе вообразить. Избалованный и вздорный, он с детства готов был делить любовь матери и все материальные блага, из этого проистекающие, с ангелоподобным Николаем (которого к тому же почти никогда не было дома), но делиться всем с неизвестным ублюдком, выброшенным когда-то в помойную яму… Этого он не собирался допускать ни под каким видом! Но сначала ублюдка требуется найти. Причем найти раньше, чем это сделаю я, или сама маменька.

Неожиданно вставшая перед Ефимом задача парадоксальным образом взбодрила меланхолического повесу, пробудила в нем дремавшие доселе способности и склонности. Он совершенно забросил игру, псовую охоту и амурные похождения в свете, сделался ловким, быстрым и текучим, как струйка воды, ищущая дорогу среди камней. Лицемерие окончательно сделалось его второй натурой в сношениях с матерью.

Я не могу сказать наверное, как и когда пришел к нему успех. Есть у меня предположение о том, что немалую роль сыграла здесь все та же девушка-горничная, умная и расчетливая, которая из своих целей и выгод обладала невероятно широким кругом знакомств, и умела втереться в доверие к любому. От старых домашних слуг она разузнала и передала Ефиму: однажды госпожа N уже занималась поисками какого-то мальчишки. Но тогда это был не то циркач, не то танцовщик, не то заклинатель змей. А исходной точкой для поисков был дом князей Мещерских, и какой-то закрытый для посторонних ушей и глаз скандал.

Ухватившись за кончик, Ефим постепенно раскрутил историю почти до конца. Кухонный дурачок Мишка, по всей видимости, и есть его пропавший брат. Но куда же он подевался и как его найти? Ефим идет сразу по нескольким направлениям. Для начала он рассудил, что если таинственного Мишку будут искать сразу несколько людей, то шансы на его обнаружение резко возрастут. Будучи талантливым актером, он режиссирует и проводит неплохой спектакль на очередном спиритическом сеансе у Ксении Благоевой. После этого сеанса Ксении становится ясно, что источником всех ее бед и несчастий (а Ксения состоит в неудачном браке, не имеет детей, стареет и полагает себя глубоко несчастливой) является пропавший камень и укравший его Мишка. В результате Ксения тоже берется за поиски в надежде вернуть сапфир или хотя бы отомстить.

– На сеансе Ксении сообщили не только имя, но и фамилию Мишки. Кто это сделал, ведь Ефим и сам ее еще не знал? – спросила Ирен. – А если знал, то что ему Ксения? Михаил Туманов в городе заметен. Его и спутать-то не с кем…

Кусмауль оторопело взглянул на девочку.

– От-откуда т-ты знаешь? Что ф-фамилию?

– Знаю, – Ирен пожала плечами. – Там еще были какие-то стихи. Ефим потом про них у Ксении выспросил, и так узнал… Но кто же назвал фамилию? Разве и вправду духи? – деловито предположила она.

– Я думаю, что сама Ксения, – неожиданно вмешался молчавший до той поры Гриша. – Мне Семен рассказывал: у человека в подсознании, как в кладовой, хранится много всяких знаний, которые когда-то были получены и забыты, только он о том и не подозревает. А если что-то произойдет, например удар какой-то или магнетический сеанс, тогда может открыться. Вот например на одну женщину в Голландии упал с третьего этажа горшок с цветком. Она потеряла сознание, а потом, когда в себя пришла, вдруг заговорила по-французски, хотя и не умела. Никто ничего понять не мог, а потом доктор провел с ней сеанс и она во время его вспомнила, что, когда ей было три года, то она жила с матерью в семье, где говорили по-французски. Вот так!

– А причем тут Ксения и стихи? – уточнила Ирен.

– Еще до сеанса Ксения уже понимала, что сапфир украл Мишка, который когда-то развлекал ее гостей. И во взрослом Туманове она его признала, ведь в отличие от старших Мещерских она-то с ним зналась накоротке, только в сознание эта весть не выходила… Понадобилось то самое потрясение на сеансе, чтобы все всплыло. Может быть, Ефим, устраивая этот спектакль и зная Ксенину чувствительность, на что-то подобное и рассчитывал…

– Ах во-от как! – протянула Аннет. – Интере-есно!

– А у меня в детстве кучер арап был! – заявила Мария Симеоновна, явно прикидывая свои возможности когда-нибудь заговорить по-арапски.

Все тщательно задумались над сложным взаимодействием сознания и подсознания, по виду совершенно позабыв об Ирен и ее прозрениях.

«Либо они ничего не заметили, и тогда они все просто круглые идиоты, – смятенно размышлял Кусмауль. – Либо… либо они уже просто привыкли к ней, и тогда эта девочка… черт знает, что она такое! Кажется, я просто не хочу об этом думать…»

– Ладно! – встряхнулась наконец Мария Симеоновна. – Стало быть, Ефим знает, Ксения знает, а вы, голубчик, с вашей ненаглядной госпожой N – еще нет? Так получилось?

– Именно так, – Густав Карлович кивком поблагодарил женщину и огляделся, тщательно обегая взглядом стул, на котором, аккуратно сложив большие ладони, примостилась Ирен. – Но так продолжалось недолго, ибо вскоре в одном… гм… в одном салоне я познакомился с молодым человеком по имени Иосиф. Будучи значительно моложе, он, тем не менее, отличался философическим складом ума и проявлял ко мне… гм… ко мне и моей работе интерес интеллектуального свойства. Мы с ним сошлись, стали… гм… встречаться, и однажды я в разговоре упомянул: вот, по одному делу надо бы разыскать человека – феноменального счетчика.

– Я знаю одного такого, – сказал Иосиф. – Умножает, делит в уме, и, представьте, никогда не ошибается.

– А как имя вашего знакомого? – как мог более равнодушно поинтересовался я. – Мою потерю зовут Иваном Подушкиным.

– Не тот, – улыбнулся мой собеседник. – Моего звать Михаилом.

Сами понимаете, как я отреагировал на подобное заявление. Иосифа я далее расспрашивать не стал, чтобы не насторожить его друга, но косвенных сведений, полученных мною, оказалось более, чем достаточно. Короткое исследование вывело меня на Михаила Туманова.

Теперь прошу моих терпеливых слушателей отметить вот что. За время, пока я следил судьбу выброшенного на помойку младенца, во мне, на основе уже помянутой немецкой сентиментальности, сформировалось что-то вроде сродства и даже уважения к нему. Начав так трагически и печально, он сумел не погибнуть, и даже вроде бы успешно сразился и победил в схватке с миром, который так презрительно отверг его с самого порога. Он был безнравственен? Что ж! А откуда ему было научиться быть нравственным? В доме терпимости, где прошли его первые, самые нежные годы?… Так же или приблизительно так я оправдывал для себя и прочие его грехи и преступления божеских и человеческих законов. И при этом все время отдавал себе отчет, что где-то в этом же ключе можно найти оправдания и объяснения почти любому из обыкновенно расследуемых мною по службе злодеяний. Сложившаяся апория не давала мне покоя.

В это же время при очередной встрече я задал госпоже N прямой вопрос: «Вот предположим, я отыщу для вас вашего пропавшего сына. Что вы станете делать с этой находкой?»

– Вначале погляжу, кем он окажется, – рассудительно заметила госпожа N.

– Представим невозможное, – я шел дальше. – Он успешен и даже богат. Следовательно, в ваших милостях не нуждается. Что тогда?

– ВЫ уже нашли его, – глядя мне прямо в душу, тихо сказала госпожа N. – И теперь прикидываете, кому из нас можно выгоднее продать тайну, которой вы владеете.

Признаюсь, временами от ее проницательности у меня просто мурашки бежали по коже.

– Не совсем так, – не согласился я. – Но вы не ответили на мой вопрос.

– Если он богат и успешен, – четко, как о чем-то давно продуманном и решенном, сказала госпожа N. – Я выделю долю Ефиму, и отдам найденышу управление всеми остальными делами и капиталами. Разумеется, это ничего ему не компенсирует, но я и не рассчитываю на его любовь или уважение. Я буду просто платить по счетам. Я введу его в самое лучшее общество, найду ему подходящую жену, если он еще не женат. Если же он уже имеет семью, постараюсь дать свое имя и все возможное внукам.

Это был чертовски глупый план. Воссоединение пропавшего сына с раскаявшейся матерью – сюжет для очень пошлых романов. Особенно, если вспомнить про помойку. Я хотел сказать ей об этом, но промолчал. Вместо этого спросил: может ли она пообещать, что не станет торопиться. Она поклялась всеми клятвами, которые смогла придумать в столь волнительную минуту. У меня у самого сжимало горло от переживаний. Я назвал имя…

– И получили деньги? – спросил Модест Алексеевич и лукаво подмигнул Густаву Карловичу. Понимаем, мол, как у вас, немцев, горло сжимает от переживаний… А кошелек-то, небось, подставить не забыл…

– Да, деньги, которые обещала мне госпожа N, я получил сполна. Но покой ко мне не вернулся. Всем чутьем полицейского следователя я чувствовал, что это дело еще не закончилось, но никак не мог сообразить, откуда наползает тревога.

Ефим тем временем продолжал мастерски разыгрывать свою партию. Узнав имя брата и соперника, он повел против него настоящую позиционную войну. Добившись под каким-то смехотворным предлогом увольнения преданной ему горничной, он устроил ее прислугой к Зинаиде, графине К., которая помимо присутствия на том давнем сеансе, была связана с происходящим и еще одной, относительно недавней ниточкой. Она была брошенной любовницей Туманова и все еще надеялась его вернуть. Новая горничная шпионила для хозяйки и по указке Ефима всячески разжигала в Зинаиде злобу против коварного обольстителя, в подробностях рассказывая той о новых победах бывшего любовника, и о тех гадостях, которые он будто бы везде рассказывает о брошенной им Зинаиде.

Все кончилось тем, что доведенная до отчаяния графиня К. наняла в Чухонской слободе трех головорезов, которые должны были если не убить, то хотя бы покалечить Туманова.

И здесь на сцену выходит новая героиня, всем вам хорошо знакомая – барышня Софья Павловна Домогатская. Случайно оказавшись в слободе в это же время (Господи! Что она там делала?! – воскликнула Наталья Андреевна.), она стреляет в одного из нападавших из бывшего при ней пистолета и смертельно ранит его (Ах! – сказала Аннет и возбужденно вцепилась в загривок недовольно зашипевшей кошки.)… Остальные оборванцы в страхе убежали. Спасенного ею, истекающего кровью Туманова она ночью доставляет в игорный дом на Аптекарском острове, владельцем которого он является.

– Гм… – пробормотала Мария Симеоновна, сплетая и расплетая пальцы. – Милочка! – обратилась она к Наталье Андреевне. – Давно хотела вас спросить: как вам удалось воспитать такую… гм… бойкую девицу?

– В семье Софи давно – отрезанный ломоть. Зато эта девица теперь – ваша невестка! – с изрядной долей яда в голосе заметила Наталья Андреевна. – Вы не забыли?

– Рада б забыть… – вздохнула Мария Симеоновна. – Но что ж дальше, Густав Карлович, голубчик? Говорите уж, не щадите меня, я должна знать всю правду, как она есть…

– Первым об особых отношениях Софьи Павловны и Туманова, едва ли не раньше их самих, догадался внимательно наблюдающий за жизнью брата Ефим. Сначала он видит в ней лишь возможность шантажировать Михаила. Потом ему приходит в голову мысль еще и помучать его грязными намеками на якобы существующую между ним и Софи связь. В присущей ему артистической манере Ефим разыгрывает спектакль с похищением, черной каретой и черной маской. В качестве убежища он использует почти не посещающееся загородное имение своего приятеля Константина. Ради спасения Софи Туманов соглашается на все дикие условия, которые в письме выдвигает ему Ефим, но Софи не согласна ждать в неволе чего бы то ни было. Огрев своего похитителя по голове медным кувшином, она освобождается и бежит из имения в город. Она полагает, что инициатором ее похищения был как раз сам Туманов.

Далее эта пара раз за разом пытается понять и принять друг друга, но у них ничего не выходит. Ссора следует за ссорой. Примирения мимолетны. Слишком разные жизненные позиции, опыт, происхождение и т. д. и т. п.

Тем временем Ефим не только лишает Туманова покоя (еще до похищения Софи он отыскивает Саджун и присылает ей письмо с угрозами), но и с помощью Константина, которого он использует втемную, предпринимает и экономическое наступление на позиции ненавистного брата. Поразительно, но на начальном этапе он использует против брата практически те же методы, которые когда-то использовал против всех сам Туманов. Где-то рядом шипят от злости и плюются ядом Зинаида и Ксения. То есть ощущения пауков, которым тесно в одной банке, становятся просто нестерпимыми. Что-то должно произойти.

Не имея никаких твердых фактов и доказательств, я тем не менее подозреваю, что развивающиеся, сложные и мучительные отношения с Софьей Павловной существенно ослабили Туманова. Не будь этого, его нормальной реакцией на неопределенные болезненные укусы и сужающееся кольцо осады была бы яростная, сметающая все и всех на своем пути атака. Прорываться наружу и вверх он привык с детства. Смешно думать, что способный новобранец Ефим с прилагающимися к нему женщинами могли бы серьезно противостоять бойцовскому опыту и силе Михаила. Вряд ли он стал бы также заботиться о том, что при подобной широкомасштабной акции могут пострадать невиновные. Подобные колебания никогда не были ему присущи.

Однако трещина явно расположена не снаружи его мира, а где-то внутри. К тому же едва ли не впервые в его жизни опасность угрожает не ему самому (с этим он умеет и даже любит бороться), а дорогим для него существам – Софье Павловне и Саджун. (Когда я исследовал ситуацию для госпожи N, то направил в заведение Саджун помощника пристава, непонятный визит которого еще больше напугал женщину и ее друга.). Обе женщины вполне самостоятельны и своенравны, он не знает, как их защитить, и оттого сначала впадает едва ли не в панику, а потом, не найдя приемлемого выхода из положения, начинает хандрить или, как говорят англичане, погружается в сплин…

Неожиданно кто-то убивает Лизу, ту самую служанку, которая оказала столько услуг Ефиму. Все улики решительно указывают на Туманова.

– Ефим и убил! – веско высказался Модест Алексеевич. – Может быть, она его шантажировала, а может, узнала лишнее. Туманова он, скорее всего, решил подставить уж заодно, до кучи…

– Я тоже думал об этом. Но на момент убийства у Ефима совершенно железное алиби, да и веских причин убивать преданную ему девушку вроде бы не обнаруживается. К тому же характерологический анализ… Ефим – интриган и лицедей, жестокий, избалованный и беспринципный. Но три раза ударить человека кухонным ножом и бросить его умирать в луже крови… Поверьте, здесь должен быть либо ужасный аффект (а с чего бы Ефиму впадать в него в обществе хорошо знакомой ему служанки-полюбовницы?), либо совершенно особое устройство личности. Ефим таковым покуда не обладает. Туманов, безусловно, мог бы убить, если бы ему это понадобилось, и, наверное, убивал. Но – не женщину. Да и способ он выбрал бы другой, и время, и нож не оставил бы на месте преступления… К настоящему моменту я склонен думать, что в деле об убийстве Лизы мы опять имеем дело с цепью совпадений, хотя я по-прежнему не могу объяснить себе некоторые детали…

– А что ж дальше? – поторопила следователя Мария Симеоновна. Видно было, что психологический анализ мотивов и возможностей убийства неизвестной ей Лизы занимает ее не слишком. – Рассказывайте ж дальше, голубчик!

– Дальше мы уже непосредственно подходим к концу нашей истории. Как я уже говорил, к определенному моменту напряжение всех участников становится так велико, что им всем разом просто необходим какой-то случай, событие, если хотите, катарсис, который позволит как-то разрядить или уж переломить ситуацию.

Эту роль в затянувшемся спектакле призван сыграть пожар в Доме Туманова.

– Кто ж поджег? – спросила Аннет.

– Учитывая, что за несколько часов до пожара Ефим обманом выманивает из Дома Софи и фактически второй раз крадет ее, пожар – его рук дело. Разумеется, сам он Дом Туманова не поджигал и правосудие при всем желании не сумеет ему ничего предъявить. Но вот нанять кого-то или использовать чужие обиды, нанесенные Тумановым когда-то и кому-то… Скорее всего, именно так он и поступил.

Во время пожара, спасая девушку-горничную, гибнет тот самый Иосиф, о котором я уже упоминал. Туманов, узнав о смерти друга, буквально теряет себя. Далее события нарастают лавинообразно. Практически одновременно происходит следующее:

1) Пожар и гибель в огне Дома Туманова;

2) Тревога Туманова за Софью, которую он полагал находящейся в Доме во время пожара;

3) Смерть Иосифа, едва ли не единственного сердечного друга Михаила;

4) Туманов получает письмо с сообщением о том, что Софья Павловна в безопасности и благополучно провела ночь в объятиях Ефима (разумеется, это ложь, но Туманов об этом не знает).

5) Появление бросившей его матери, госпожи N, и весьма тягостное объяснение с ней;

6) Приезд Ефима вместе с Софьей. Нелепое объяснение Туманова и Софьи Павловны, во время которого им ничего не удается выяснить. Гордыня с одной стороны и полное смятение чувств с другой практически лишают их шансов достичь взаимопонимания.

7) Некий ультиматум, выдвинутый Туманову Ефимом. Самым сильным козырем, разыгранным в этой партии, является безопасность и спокойная жизнь Саджун.

Я думаю, что все присутствующие согласятся со мной: только вышеперечисленного списка вполне достаточно, чтобы сломить практически любого человека. Силы же Туманова, как мы помним, были уже подточены предыдущим неопределенным периодом. Его отношения с Софьей Павловной завершились. Иосиф погиб. Мысль о новообретенной матери и семье не вызывает у него ничего, кроме тошноты и судорог. Открытое сражение и месть в подобном контексте предполагает просто-таки физическое уничтожение Ефима с каторгой за убийство единоутробного брата в перспективе.

Туманов поступает иначе. Он превращает часть своего имущества в деньги, отдает соответствующие распоряжения касательно остального, и уезжает из России, играя на руку Ефиму и покупая тем самым безопасность и спокойную старость для своей давней подруги. У меня есть сведения о том, что он звал ее с собой. Она отказалась, сославшись на возраст и нежелание начинать все сначала. Право, я вполне могу ее понять…

– А как вы полагаете, он, этот Туманов… Он после не вернется? – с беспокойством спросила Мария Симеоновна.

– А что стало с госпожой N? – поинтересовалась Наталия Андреевна.

– Что ж Соня, не могла ему сказать…?! – Ирен заломила руки.

– Думаю, что нет, – медленно покачал головой Кусмауль. – Туманов не вернется. Он намеренно обрубил здесь все концы… Кстати, вы знаете ли о его распоряжениях своему присяжному поверенному?

– Нет, откуда ж нам? – ответил за всех Модест Алексеевич. – Что мы Туманову?

– Дело в том, что он оставил Софье Павловне Домогатской свою ткацкую фабрику и купил на ее имя одно из небольших издательств.

– Соне – фабрику?! – взвизгнула Аннет. – Господи милостивый! Зачем?! Зачем ей фабрика?

– Не могу знать, – отрапортовал Густав Карлович, отметив про себя, как заинтересованно раздуваются ноздри широкого носа Марии Симеоновны. – Вероятно, на память. В конце концов она всегда сможет ее продать…

– Зачем же продавать? – заметила помещица. – Ткацкое дело во все времена давало небольшую, но устойчивую прибыль…

– ВЫ хотите, чтобы Соня управляла этой фабрикой? – поинтересовалась Наталия Андреевна. – Она же не мужчина!

– Всегда можно нанять знающего управляющего, милочка, – отпарировала Мария Симеоновна. – К тому же в вашей Софи, увы! – больше мужского, чем в моем несчастном сыне. А что там было еще… вы сказали, он ей еще что-то оставил?

– Издательство, он купил для нее издательство…

– Ура Туманову! – нервно расхохотался Гриша. – Он все продумал. Значит, Соня будет управлять своей фабрикой, а Петя – издавать свои стихи!

– Прекрати паясничать, Гриша, – поморщилась Наталия Андреевна. – Но что ж – госпожа N, вы мне так и не сказали?

– После отъезда Туманова госпожа N полностью утеряла волю к жизни и практически не встает с постели. Я был у нее и с трудом узнал. Она никогда не хворала, и теперь доктора не могут ничего определить. Впрочем, лечиться она не собирается. Боюсь, что весть о ее кончине – вопрос немногих недель.

– Вот видите! Так ей и надо! – мстительно воскликнула Аннет.

– Должно быть, в ее болезни и есть милосердие Божье, – пробормотала Наталия Андреевна.

– Вот замысловатая история! – видя, что Кусмауль окончательно молчит, жизнерадостно воскликнул Модест Алексеевич. – Да не пора ли нам перекусить? Как ты полагаешь, Мария Симеоновна?… Я думаю, самое время! Все устали, перенервничали, надо восстановить силы. Анюта, душа моя, вели подавать! Да пусть принесут пару бутылочек красненького, того, знаешь, которое мы с Марией Симеоновной любим. Да Арсения Владимировича разбудить не забудьте. Гриша! Проводи его в столовую и проследи, чтоб мясо ему на тарелке меленько порезали. Иначе не прожует…

За столом, еще по-осеннему обильном, хозяин по-прежнему веселился и балагурил. Остальные по преимуществу молчали.

– А что ж вы сами, Густав Карлович? – спросил у следователя Модест Алексеевич. – И вправду в отставку, как собирались?

– Да видно, придется, – вздохнул Кусмауль. – Годы…

– Да вы еще молодцом! – искренне похвалил гостя хозяин. – Всем бы так стариться. А чем же займетесь?

– Думал домик купить, где-нибудь в пригороде. Жил бы потихоньку, читал, выращивал цветы… Да только теперь, как подошло, сомневаюсь: сумею ли? Сами понимаете, почти сорок лет полицейской службы. Привык ведь к другой совсем жизни – круговоротистой, суетливой…

– Это верно, – вздохнул Модест Алексеевич. – Это я вас очень хорошо понимаю. Столько служили обществу, тяжело в тираж уходить… А, коли надумаете, так можете хоть и у нас… Вот недалеко от Калищ, где Соня учительствовала, я слышал, чудесная усадьбочка совсем задешево продается. Саломея Георгиевна Ашкенази, старая хозяйка, скончалась, так и третий год – без призору. Рушится все. А когда-то – и парники были, и конюшня… Розарий опять же… Могли бы все как надо обустроить. И ближайший сосед к тому же – ваш, немец, Христиан Бельдерлинг. Из молодых, но дисциплинированного ума человек, и наукой увлечен. Вы с ним наверняка сойдетесь…

– Спасибо, Модест Алексеевич, на добром слове. Я подумаю, – Кусмауль поспешно склонился над тарелкой, чтобы не показать, как он взволнован.

Обедать на веранде, оплетенной виноградом. Кататься на лодке с детьми Модеста Алексеевича. Беседовать о науке с молодым немцем Христианом Бельдерлингом. Опрыскивать розы в восстановленном розарии Саломеи Ашкенази. Читать в плетеном кресле под яблоней. Отгонять ос от таза с горячим малиновым вареньем… Кусмауль почувствовал, как увлажнились углы глаз и выругался про себя. Проклятая немецкая сентиментальность!

– А что же, Густав Карлович, – завела о своем Наталия Андреевна. – Куда Соня с Петей подевались, совсем не удалось узнать?

– За границу они не отбыли, так как соответствующих документов не оформляли. Это я вам точно сказать могу. Что же до прочего… Ежели человек не хочет, чтобы его в Петербурге отыскали, то…

– Но нельзя же так! – нервно потирая руки, воскликнула Мария Симеоновна. – Хоть вы мне объясните теперь, каким расположением эта молодежь живет! Венчались тайно, словно беглые какие, оставили письма, исчезли в ночь. Куда, как? Петя даже вещей с собой толком не взял. А Софи? Разве молодая женщина может путешествовать без чемоданов, в одной юбке и в одном, простите, белье?!

– Соне не привыкать, – язвительно напомнила Аннет.

– Господи, милочка, ну не в Сибирь же они отправились!

– А кстати, вполне возможно… – начал Гриша.

Наталия Андреевна достала откуда-то пузырек с солью и принялась шумно ее нюхать. Модест Алексеевич залпом выпил стакан вина. Ирен побледнела и умоляюще взглянула на Арсения Владимировича, который уже скушал свое мясо, и, казалось, пребывал в обычном для него трансе.

– Глупость какая! – раздраженно сказала Мария Симеоновна. – Взрослые люди, а как дети, ей-богу! И никто не знает…

– Ну почему же никто, душечка? – откликнулся Арсений Владимирович. – Я знаю.

– Вы знаете, где они?! – изумилась Мария Симеоновна. – Но отчего же молчали?!

– Просили не говорить, я и молчал. Что ж тут удивительного?

– Но где? Где?!! – истерически воскликнула Наталия Андреевна.

– Да у меня же на дачке. Дачники-то разъехались все, вот я молодежь и пустил. А отчего не пустить? Там хороший домик, две комнаты и верандочка. Печечка есть, плита. Садик имеется, только нынче от него радости мало. А в баньку я их к себе пускаю…

– Ну, Арсений Владимирович! – у Марии Симеоновны даже голос прервался.

Наталия Андреевна нюхала капли. Аннет смотрела прямо перед собой. Кошка, высунув из-под скатерти лапу, пыталась стащить кусок мяса из ее тарелки. Ирен сонно улыбалась. Гриша внизу, не попадая в рукава, натягивал университетскую шинель.

Глава 48

В которой Софи собирает желуди и вспоминает, а Петя беседует с Арсением Владимировичем о сущности любви. После этого герои начинают новую жизнь

Софи медленно бродила по облетевшему садику замысловатыми петлями, кутаясь в старое драповое пальто с битым молью воротником, принадлежавшее не то кому-то из съехавших дачников, не то Арсению Владимировичу. Тяжелый, сине-багровый закат предвещал ветер. Недавно выпавший снег полностью сошел, обнажив жалкую, побуревшую, бессильную жить изнанку опавших листьев. Растрепанная галка сидела на низком заборчике палисада и гортанно жаловалась на жизнь, кося на Софи круглым, отсвечивающим багрянцем глазом. Иногда Софи наклонялась и поднимала с земли упитанные, тугие желуди, покрытые сизоватым налетом. Желуди были влажными и холодили пальцы. Софи складывала добычу в карман. Когда карман ощутимо оттопырился, спросила себя: зачем? Откуда-то пришел ответ в виде воспоминания: Софи, Гриша и Сережа сидят на веранде и делают из желудей и палочек смешных лошадок и человечков. Руководит детьми мсье Рассен. Эжен выходит наружу, срывает с березы несколько почти прозрачных лоскутов бересты, возвращается и говорит: «Сейчас я научу вас делать мушкетеров. Вот это будут плащи…»

Дети играют с желудями и делают из них фигурки… Окстись! Эти желуди не будут лежать пять лет и ждать, пока твой ребенок подрастет настолько, чтобы с ними играть… НО отчего-то выбрасывать желуди все равно не хотелось, они согрелись в кармане и стали какими-то почти живыми, похожими на маленьких гладких зверюшек. Опустив руку в карман, Софи перебирала их в пальцах и опять вспоминала. Бессвязно, не соблюдая последовательности и промежутков…

Громыхание грозы, стук веток и все тех же желудей по крыше повозки. Черная тень в сполохах молний, бешеный блеск белков в скошенных глазах…

Искаженное страданием, залитое кровью лицо. «Кто ты такая? Ты здесь одна? Черт, черт, черт!»

«Если бы мне велели застрелиться…»

«Бей, бей еще! Заслужил…»

Большое, забавно бесстыжее тело, растянувшееся на кровати и покрытое шрамами и иными отметинами прошлой жизни. Она лижет толстые синие вены на его запястьях, языком трогает колючие, обгрызенные заусенцы на толстых пальцах. «Целуй еще, ласонька, красотка моя, так приятно…»

Запах истекающих пыльцой трав, ощущение тепла и опоры за спиной. Кружева цветов, пронизанные солнечными лучами. «Не повторяй мне имя той, которой память мука жизни…»

Одинокий путник посреди ночного дождя…

Софи медленно поднялась по трем темным ступеням, зашла в дом, не раздеваясь, присела у стола. Взглянула на раскрытый блокнот, машинально взяла в руку карандаш…

– Арсений Владимирович! Вы не спите еще? Простите, что так поздно, не сообразное время для визита… – Петя крутил в руках шляпу и выглядел в своих мягких кудрях почти мальчишкой.

– Полноте, Пьер, зайдите, не стойте в дверях! Я все равно ночь не сплю, старость… Бывает, после обеда прикорну часика два-три, да перед рассветом пару часов. Вот и весь мой сон. Иногда думаю: в молодости я все спешил, не хватало времени ни на что, а спать – восемь часов – каждый день вынь да положь. В чем же нынче промысел Божий, что мне такая роскошь отпущена, как вы полагаете?

– Может быть, для размышлений? – предположил Петя, раздеваясь и усаживаясь в покойное, продавленное кресло у темного окна. Лампа на письменном столе очерчивала желтый световой круг, захватывающий Петины колени и правый локоть. Все остальное оставалось в тени.

– Да кому нужны размышления старого сморчка? – совершенно не горько вопросил Арсений Владимирович. – Вы, голубчик, ежели чаю или кофе хотите, так уж сами себе поспособствуйте. Вон там все потребное есть – сахар, сливки, печенье. Вино даже, если пожелаете. Прохор спать ушел, не станем будить. Тоже, чай, не мальчик…

– Разумеется, разумеется, Арсений Владимирович. Я все возьму сам. А вам что-то подать?

– Нет, голубчик, мне есть не хочется совсем. Давно. Ежели б не Прохор, так, должно и не вспомнил бы… Что ж у вас? Все ли ладно идет?

– Да я и сам не разберу, – вздохнул Петя. – Не понять мне. Опыта, может, не хватает. Вот к вам пришел.

– Пришли, что ж… В том спросу нет. Рассказывайте тогда.

– Что ж рассказывать? Неловко. Меня всегда учили: сор из избы не выносить. Народная мудрость…

– Поверьте моему опыту, голубчик: половину, не меньше, так называемой народной мудрости легко можно как раз за порог и вымести. Вреда не станет. Жизнь вперед идет, все развивается, это ж тоже учесть надо…

– Какой вы все-таки прогрессивный, Арсений Владимирович! – усмехнулся Петя. – В ваши-то годы… Прямо завидки берут!

– Так я потому и дожил до таких лет, когда все мои однокашники уж давно в земле сгнили, и на Страшный суд не пойми что звать будут… Никогда назад не оглядывался, а все вперед смотрел!

– Так правильно, вы полагаете? Не оглядываться назад?

– Я полагаю, да. Все равно прошлое нам не подвластно.

– Но как же забыть?

– Время, голубчик. Страшная штука с моей-то колокольни, но для вас – целительная, вроде змеиного яда в небольших дозах… Софье Павловне отдохнуть надо, отойти от всего, себя поберечь, дитя…

– НО это же Софи, Арсений Владимирович! Она не хочет ждать, она практически переселилась в город, наезжает сюда, как на дачу, открыла там какую-то школу обучения грамотности для взрослых фабричных теток, наняла кого-то сидеть с их детьми…

– Либерализмус? – с удовольствием воскликнул Арсений Владимирович. Изрядно!

– Если бы! – вздохнул Петя. – Она вернула на фабрику всех, уволенных по политическим мотивам, но выгнала нерадивых и пьяниц, оставив их семьи без гроша. Заменила половину мастеров и на два из освободившихся мест назначила грамотных молодых женщин. Другие работницы, и тем более работники отказываются им подчиняться. Возвратившиеся бунтари мутят воду. Фабрика кипит. К тому же, как всегда в мутной воде, – ползут всякие мистические слухи. Якобы Софи говорит голосом и словами Туманова, знает то, что ей знать никак не положено, и невозможно, и все такое… И может быть, хозяин вовсе не уехал и не погиб, а… В общем, вы понимаете – обычная народная сказка про белого бычка…

Софи, несмотря на свое положение, во всем этом, как рыба в воде. Намедни купила на складе и привезла 50 азбук для этой самой школы. Скажите на милость, зачем они ей срочно понадобились, и разве нельзя было поручить кому-нибудь? ВЫ представляете, в ее состоянии хоть на миг поднять 50 книг! Безумие!

– Может быть, все эти дела как раз целительны для нее?

– Если б я сам мог разобраться. Соня со мной хороша, вежлива всегда, разговаривает ласково. Сдерживается и уступает по-любому, что для нее вовсе не в обычае. Но… Иногда мне кажется, что она стоит на краю… или уж за краем. Хотя безумными ее поступки назвать вроде бы язык не поворачивается, но все ж…

– Вспоминает… того?

– Да нет, вслух мы о том и не говорим никогда, но… Эти слухи на фабрике. И сны… она видит его сны!

– Обожди, Петя! Я не понял. Что за сны? Объясни толком, сначала. Я же старик, ты должен снисхождение иметь.

– Да нет, Арсений Владимирович, простите, это я бестолково объясняю. В тот день, когда Гриша прибежал, и про фабрику рассказал, и про следователя, она веселая стала, много смеялась. Знатная, сказала, шутка. А потом вдруг, ни с чего – Гришу прогнала, и села плакать. Софи вовсе не плачет, вы знать должны, чтоб понять. А тут – плакала. И потом… Гришу видеть не хочет, и даже говорить о нем. Если я случайно упомяну, сразу – слезы. А ведь они всегда близки были, ближе и некуда.

– Может, это из-за его мезальянса? Я слыхал…

– Может быть, но как понять? Соня к сословным различиям с детства лояльна, да и сама… Тут, должно быть, в этой девушке дело. Я ее видал. На вид – совсем ребенок, но лицо такое… запредельное… Как будто бы она уж что-то такое переступила, откуда назад дороги нет. Как Гриша того не видит – не знаю… Но это – пусть, их дело. Я – про Софи. Она по ночам мечется, кричит, и если я успеваю подбежать до того, как она окончательно проснется, то – говорит… Очень странные вещи… Про Америку, китов, шторма… Три дня назад она как будто бы что-то украла и убегала от фараонов. Еще какие-то странные вещи, которые никак не могут быть из ее жизни. У меня такое впечатление, как будто бы во сне она… она живет его жизнь… Признаюсь вам, Арсений Владимирович: иногда мне просто до черноты жутко! Скажите мне честно, как вы думаете, это пройдет? Я не спрашиваю, сможет ли она меня полюбить, но хоть позабыть-то его сможет?

– А что ж вы понимаете про любовь, Петя?

Глядя в черное окно, Петя заговорил медленно и без выражения:

– «Скачи во весь опор, лети, моя душа,

Стреми по роковым дорогам бег свой рьяный,

Пускай хрустит костяк, плоть страждет,

Брызжет кровь…

Лети! Борясь, ярясь, зализывая раны,

Скользя и падая…

И поднимаясь вновь!»

Помолчали.

– Да, это близко, – согласился наконец Арсений Владимирович. – Вы, пожалуй, и можете понять то, что из нынешнего поколения уж почти никто не понимает… Мне смешно читать нынешние романы. Первая любовь, вторая любовь, последняя любовь… Глупость!

Пожалуй, впервые на памяти Пьера Арсений Владимирович бранил молодежь и нынешние времена. Это уж само по себе стоило многого. На миг Петя заинтересовался настолько, что позабыл о собственных страданиях.

– А как же правильно? С любовью? – быстро спросил он, пока старик не сбился по обыкновению с мысли.

– В любви, голубчик, бывает только два случая. Одна любовь за жизнь, или – не одной. Вот так.

– А как же…

– Все остальное – влечение тел, или дружба, или уважение. Того, и другого, и третьего может быть много. А любовь, простите… И еще неизвестно, за счастье ли почитать тому, кого эта единственная находит. Без нее-то, право, спокойней живется…

– Значит, вы полагаете, что дружить со мной и уважать еще можно? – Петя выглядел слегка повеселевшим.

– Безусловно! – кивнул Арсений Владимирович. – Иначе она не согласилась бы на брак. Софья Павловна – по-своему очень честная особа.

– Да! – горячо подтвердил Петя. – Я тоже это очень чувствую!

– Ну так и идите, голубчик, к ней. Нечего вам тут со стариком рассиживать… – с нарочитой грубоватостью проворчал Арсений Владимирович.

Петя поднялся и неожиданно глубоко и гибко, едва ль не по-крестьянски поклонился старику.

– Спасибо вам!

– Ну вот еще, глупости! – смутился старик. – Иди, иди… Да дверь потише прикрой, не то Прохора разбудишь!

– Софи! Ты пишешь? Это здорово, поверь! – бодрый, наигранно бодрый голос Пети. – Но почему в пальто? Тебе холодно? Я сейчас растоплю печь, а ты сиди, сиди работай, не отвлекайся…

– Я ненавижу слова… – медленно произнесла Софи. – Их нужно так немного, даже мало, только тогда можно услышать и оценить каждое, а мы все множим и множим их, мешаем, добавляем новые, варим, словно в кастрюле, и скоро захлебнемся в похлебке из слов.

– Но если не слова, то что же? – растерянно спросил Петя. – Пантомима, как во французском театре?

– Молчание, Петя, молчание. Ты не думал?… К черту все. Уже поздно. Давай, пожалуй, спать.

– Как ты хочешь. Ложись, я сейчас уйду к себе…

– Почему уйдешь, Петя? Почему ты ночуешь там? Это же глупость! Мы теперь муж и жена. Нас венчал пьяненький попик, но, кажется, он сделал все правильно. Перед Богом и людьми… Я хочу, чтобы ты остался.

– Софи! – Петя замер («Только бы не начал ломать пальцы! – подумала Софи. – Господи, избавь!»). – Я, разумеется, думал. Когда-нибудь, да… Но теперь… Разве возможно…

– Отчего же невозможно? Гляди! Я высокая, у меня и живота не заметно. Ничего в том вредного нет, я у баб из деревни специально узнавала. Или… или ты брезгуешь мной… такой? Не хочешь со мной лечь? Тогда прости, конечно…

– Софи! – тихим, слегка задыхающимся голосом сказал Петя. – Ты говоришь ерунду. Разве я стал бы тогда… Я каждую ночь мечтаю… Представляю по-всякому. Как мальчик. Потом стыжусь…

– Чего ж тут стыдиться? – удивилась Софи. – Нормальное дело. Мы – муж и жена. Иди же сюда. Мне самой раздеться или ты хочешь…?

– Софи!..

– Да что ты заладил: Софи, Софи? Двадцать два года – Софи! Давай уже скорей, а то и вправду холодно!

….

– Ты – мой скиф! – сказала Софи и нежно погладила мягкие кудри мужа. Он еще не пришел в себя и дышал мелко и часто.

– Отчего… же… – скиф…? – прерывисто удивился Петя. – Они… кочевники… на кривых ногах, раскосые… скачут… едят сырое мясо, сыпят курганы… Я…

– Ты не тот скиф. Ты – другой. Сейчас… – Софи вылезла из-под одеяла, совершенно не стесняясь своей наготы, пробежала по комнате и склонилась над столом, листая страницы. – Вот, слушай: «Никогда вселенная не производила человека более мужественного, положительного, откровенного, человечного, добродетельного, великодушного, нежели Скиф. Ни один человек не сравнится с ним в правильности, красоте его лица, в свежести его кожи, в ширине его плеч, строении и росте. Он по природе далек от всякой хитрости и притворства; его прямодушие и честность защищают его от пороков. Ни один человек не питает такой сильной нежности к своим детям и близким, как он; у него врожденная уступчивость по отношению родителей и старших. Он быстр, точен в повиновении и верен…»

– Что это за бред? – удивленно воскликнул Петя. – Что ты читаешь?

– Это никак не бред! – давясь от смеха, возразила Софи. – Это строки из личного дневника Екатерины Великой! Ты понял?…

…

– Что же теперь будет, Софи, как ты понимаешь? – спросил Петя время спустя.

– Моя няня говорила: что-нибудь да будет, потому что никогда не бывает так, чтобы уж вовсе никак не было. Вот я так и понимаю…

– Разумеется, так… Но я имею в виду: с нами? Ты еще прежде, до всего, тревожилась: что мы с тобой будем делать? А теперь?

– Теперь мы будем с тобой жить, мой скиф. Так я думаю, – сказала Софи и поцеловала мужа.

Эпилог

Января 28 числа, 1891 год от Р. Х., Лондон

Милая Софи!

Мне не в чем оправдываться перед тобой, но отчего-то все время тянет, и я борюсь с этим желанием, которое суть отражение моей мелкой и в чем-то, должно быть, недозрелой натуры. Я долго была лишь твоей тенью, и теперь, вдали от тебя, медленно обрастаю собственным разумением и планами.

Однако, ты слишком многое сделала для меня, чтоб я могла умолчать. В предыдущем письме ты спрашивала меня, отчего мы не остались в Гейдельберге. Все было к тому, и Семен хотел того же. С учебой и даже работой для обоих устраивалось как нельзя лучше. Я нашла смехотворные причины, устроила несколько неловких сцен и сплела насквозь корявую интригу, и вот – нынче мы в Лондоне.

Рука не хочет писать, но иначе невозможно, и пусть ты знаешь – я не верю в смерть Михаила и льщу себе надеждой когда-нибудь отыскать его. Ты прогнала его от себя, поверила в его гибель, все решила и вышла замуж. Пусть так! И я могу сказать тебе.

Ты знаешь, я – насквозь городской житель. Васильевский остров и Петровская сторона – мои леса и лужайки. В Лондоне, кстати, я чувствую себя вполне хорошо, хоть и многие его ругают за копоть и смог. Дома и вправду все черные, но что ж с того?

Недавно, в России, минувшим летом, случилось мне выехать за город. За чем, почему – к делу не относится. Там я наблюдала такую картину. Мужики вознамерились спилить дерево – стоявшую особняком огромную липу. Чем она им мешала, и какие у них были касательно ее планы – Бог весть. Один сук у нее был сухой, а в остальном – могучий ствол, шумела зеленая, в полной силе крона. И вот они собрались в отдалении, приглядывались, обсуждали, как бы это сподручней сделать, а я вдруг поняла: она знает! Ты понимаешь, какой это ужас, Софи?! Вот она стоит, еще сильная, могучая, красивая, – и никуда не может убежать от них. Она дрожит всеми своими листьями и ветвями, но не может даже крикнуть, позвать, помолиться… А они собираются все вернее, и вот уже приближаются, лениво переговариваясь, идут к ней с пилой, вот первые острые зубья вонзаются в розоватую плоть… Я едва не бросилась тогда на этих мужиков, Софи! Но что б я им сказала?! Разве они смогли бы понять?!

Потом я два дня была как больная, все вспоминала убитую липу.

Софи! Там, на площади, когда он стоял один, рядом с погибшим другом… Все разбежались по сословным кучкам и каким-то душным идеям, ты пошла к своим, и все разом смотрели на него. Кто-то с любопытством, кто-то с презрением, но большинство – с досадливым равнодушием. Он был ни с кем, один, а следовательно, мешающий всем и раздражающий всех морок, которому надо исчезнуть. Тогда я как будто снова увидела эту липу, ее красоту, полную жизненных сил, и ожидание неминуемой смерти, которым были пронизаны ее последние минуты…

Он мог уйти, сдавшись, спасовав перед этими собравшимися на площади стаями. Но ты помнишь, он рассмеялся, как будто бы стряхнул с себя все. И поэтому я знаю…

Впрочем, я уже все сказала, и дальше тебе неинтересно.

Спешу сообщить, что у нас с Семеном все в порядке. Я готовлюсь слушать курс и подрабатываю ночной сиделкой, а Семен уже нашел себе службу в анатомической лаборатории, и нынче выбирает профессоров, у кого хотел бы учиться.

Пользуясь случаем, передаю горячий привет всем общим знакомым. Маменьке написала и отослала отдельное письмо. Еще раз спасибо за все.

Любящая тебя Евдокия Водовозова.

Февраля 13 числа, 1891 г. от Р. Х., Санкт-Петербург

Дорогая Дуня!

Я, право, и вообразить не могла, что ты такой поэт, и так принимаешь на себя трагизм дарвиновской борьбы за существование. Впрочем, исполать тебе!

Коли Михаил действительно очередной раз всех надул, и тебе случится его разыскать, передай ему мои приветы и уверения, что шутка вышла отменной.

Но слишком-то надеяться я на твоем месте не стала бы. Нет смысла искать черную кошку в темной комнате. Особенно, если ее там нет. У тебя есть вполне определенное будущее, составленное, согласно нашему плану, из Семена, математики и прочих приятных и понятных вещей. Не стоит, я полагаю, отказываться от всего этого ради растаявших видений, пусть даже и оказавших на тебя инициирующее влияние. Впрочем, разумеется, поступай, как знаешь.

Спешу в свою очередь сообщить, что твоя маменька, Мария Спиридоновна, чувствует себя хорошо, с присущей ей терпеливостью переносит в меру вздорный характер моих родных и уже очень привязалась к Леше и маленькому Николаше. Недавно они втроем ездили в цирк (маман и Аннет цирк не переносят) и остались в целом очень довольны. Там был номер, когда по золоченой лесенке бежали наверх белые голуби. Николаша зашелся от восторга, а Леша вдруг заплакал и сказал, что это – земная аллегория рая. Каким бредом забита голова этого ребенка! Теперь только твоя мама может его успокоить и уговорить. У них там уже составилось премиленькое стариковское общество: Модест Алексеевич, Мария Спиридоновна, Наталия Андреевна… Заправляет всем Мария Симеоновна, петина мать. Меня она, естественно, пока на дух не переносит, но я не унываю, и не устаю ею восхищаться. Представь, женщина, в годах, двадцать лет вдовеет, но при всем том имеет отвагу жить так, как будто бы все на свете можно было объяснить, а у каждого отдельного человека нет и не было никаких непросчитываемых на счетах отношений с мирозданием. Удивительная старуха! Кроме вышеперечисленных, заезжает к ним и Густав Карлович Кусмауль. Они собираются в нижней гостиной, топят печь, пьют чай с малиновым вареньем и слушают его леденящие душу истории из многолетней практики полицейского следователя. Старый фараон, по-видимому, приглядывается к осиротевшей усадебке бабушки Саломеи, но то ли не хватает финансов, то ли с немецкой обстоятельностью хочет все взвесить…

Сестрица Аннет выглядит в этом старушатнике совсем бледной и одинокой. Впрочем, могла бы и обернуться как-то, ежели б по-настоящему захотела. Ирен, напротив, одиночеством не тяготится, живет в мире книг и читает в свои пятнадцать лет уж такие сочинения, что всерьез опасаюсь за ее рассудок. Надо вытаскивать девчонку из ее раковины, покуда не поздно, и это стоит в моих планах на ближайшее будущее.

Я занята по горло свалившимися на меня делами. Кручусь до ночи, а после валюсь в постель или еду под Лугу, часто засыпая прямо в санях. Просыпаясь наполовину дорогой, вижу вокруг какой-то полусказочный, полуреальный мир. Пронзительный скрип снега под полозьями, черный волшебный лес, освещенный безжалостной луной, похожей на серебрянную луковицу, и какие-то фиолетовые тени-звери, бесшумно несущиеся параллельно дороге, то нагоняющие сани, то вновь отстающие…

Пока здоровье такой режим вполне позволяет, а далее – поглядим. Петя – настоящее чудо, как всегда буднично суетлив, возвышен душой и прозрачен глазами. Его мягкие, добрые локоны мне хочется накручивать на палец вместо своих – неприветливых и железно-пружинных.

Просочившись в виде слухов, вся эта история страннейшим образом преломилась в нашем так называемом «свете». Ты помнишь, как ненавидели и презирали Михаила все эти дамы и господа? Я – помню отлично. Теперь он представляется там же едва ли не мучеником. Подробности его детства и юности обретают характер апокрифических историй и рассказываются с применением батистового платочка. Баронесса Шталь за жестокое обращение с несчастным младенцем подверглась почти всеобщему остракизму. Впрочем, ей, кажется, уж все равно. Ефим Шталь, напротив, оказался вдруг страдающей стороной, потерявшим разом всю семью, и едва ли не распускателем всех этих сопливых стенаний и историй про Михаила. Единственный человек, который с ним решительно порвал – Константин Ряжский, за что и заслужил мое вечное уважение. Зинаида К. отчего-то ходит в трауре (впрочем, он ей весьма идет). Ксения, опять же по слухам, на последнем спиритическом сеансе вызывала дух Михаила Туманова и спрашивала, как ей дальше жить. Дух явился и посоветовал немедленно, пока не поздно, завести любовника. Кажется, даже прямо порекомендовал Константина, ссылаясь на общность его с Ксенией интересов. Я от всего этого злюсь или куражусь, в зависимости от настроения. Впрочем, ежели я была бы менее жесткой и более угодливой, могла бы, кажется, легко обратиться в «жертвы». Но я такова, какова есть. Потому – меня как всегда все осуждают. Прикинь и посмейся: недавно в одной из гостиных милая Кэти, глядя правым глазом куда-то мне за левое ухо, произнесла гневный монолог на тему о том, что я чего-то не допоняла в тонкой душе Туманова и не поддержала его в трудный момент.

Мой новый роман Элен советует назвать по аналогии – «Петербургская любовь», но я более склоняюсь к тому, чтобы поставить акцент на инициирующей точке – «Глаз Бури» – одновременно и камень, вокруг которого завертываются события, и мертвая зона в середине шторма, в обманчивой тишине которой герои ухватывают-таки отпущенный им кусок покоя и личного счастья. Матрена и Оля сетуют на отсутствие острых социальных сцен и ярких картин угнетения рабочих капиталом. Иннокентий Порфирьевич желает побольше назидательности и нравственных уроков для молодежи. Кэти просит подробных и обстоятельных любовных объяснений. На всех, понятно, не угодишь, главное – избавиться от лишних слов. А в целом стремлюсь сделать так, как в самой жизни – всего понемногу. Что выйдет – посмотрим.

Привет и самые лучшие пожелания Семену. Остаюсь с любовью -

Ваша Софи Домогатская(зачеркнуто) Безбородко

Content

Екатерина Мурашова, Наталья Майорова
Глаз бури

Пролог В котором в разное время и в разных местах Земного шара происходят два вроде бы совершенно не связанных между собой события. Однако, с них-то все и начинается

Глава 1 В которой Ксения Благоева проводит спиритический сеанс, а молодая петербургская писательница Софи Домогатская, желая всего лишь собрать материал для своего нового романа, попадает в ужасную историю

Глава 2 В которой хозяин игорного дома Михаил Туманов беседует со своим управляющим, и с трех разных сторон рассматривается совершенно моветонный случай, произошедший с барышней Софьей на купеческом балу

Глава 3 В которой Гриша и Софи Домогатские знакомятся с падшей женщиной Лаурой, горничная Лиза рассуждает о любви, а Михаил Туманов посещает гадательный салон своей давней подруги

Глава 4 В которой Элен Головнина пытается оберечь подругу от опрометчивых поступков, а Софи Домогатская пребывает в имении Гостицы, в кругу родных, и беседует со своим женихом

Глава 5 В которой Софи Домогатская снова встречается с Михаилом Тумановым, Леша Домогатский призывает сестру покаяться, а Элен Головнина принимает у себя подруг детства

Глава 6 В которой Оля Камышева и Софи Домогатская беседуют о революции, а Михаил Туманов рассказывает Иосифу Нелетяге кое-что о своей юности

Глава 7 В которой читатель знакомится с Дуней Водовозовой, а купленный на ужин сиг после удивительных и ужасных приключений возвращается в родную стихию

Глава 8 В которой Дуня ищет Софи и обращается за содействием ко всем подряд. Сама же Софи, оказавшись в неизвестном ей месте, немедленно вступает в борьбу за свою свободу

Глава 9 В которой читатель знакомится с обитателями коммуны на Рождественской, Туманов получает письмо от Недоброжелателя, а Софи обретает свободу с помощью бронзового кувшина

Глава 10 В которой Туманов получает по физиономии, а Иосиф Нелетяга допрашивает Софи Домогатскую

Глава 11 В которой Иосиф рассуждает о происходящих событиях, Туманов – о природе аристократизма, а Элен Головнина и Софи Домогатская пишут друг другу письма

Глава 12 В которой Аннет делится с сестрой своими тревогами, Софи наново обустраивает жилые покои Туманова, а читатель многое узнает о Лауре-Груше и ее отношениях с Гришей Домогатским

Глава 13 В которой Кэти весьма бестактно любопытствует, а Иосиф докладывает Туманову о результатах проведенного расследования

Глава 14 В которой Элен Головнина посещает игорный дом, Иннокентий Порфирьевич описывает приготовления, сделанные к новогоднему балу, а Софи Домогатская пытается принарядиться

Глава 15 В которой происходит – бал!

Глава 16 После бала

Глава 17 В которой Софи описывает зимние петербургские увеселения, графиня К. грозит Туманову от имени всего света, а Саджун разбивает китайскую вазу

Глава 18 В которой Софи сознательно переходит последнюю границу, а Василий Головнин излагает жене свои взгляды на роль и предназначение женщины

Глава 19 В которой Туманов ужинает, а Софи посещает текстильную фабрику

Глава 20 В которой Софи изучает историю жизни Туманова по отметинам на его теле, а Туманов делает матримониальное предложение, которое не принимается

Глава 21 В которой Туманов рассказывает о ковбое Тнапи, а Софи из собственных интересов расспрашивает Элен об интимных подробностях супружеской жизни.

Глава 22 В которой Туманов жалуется Иосифу на жизнь, читатель знакомится с Густавом Карловичем Кусмаулем, а баронесса Шталь проявляет непонятный интерес к давним событиям

Глава 23 В которой Матрена просвещает пролетариат, а Туманов ночует в кабинете

Глава 24 В которой Софи продолжает свои изыскания, но так и не достигает успеха, а Густав Карлович встречается со своим агентом на конспиративной квартире

Глава 25 В которой Софи и горничная Лиза неожиданно хорошо понимают друг друга, а Ирен привозит бабочек в коробке из-под шляпы

Глава 26 В которой деловые люди обсуждают непонятные препятствия, возникшие на их пути, а Софи покидает квартиру на Пантелеймоновской

Глава 27 В которой Иннокентий Порфирьевич вспоминает господина Достоевского, Софи приходит в себя после разрыва с Тумановым, а Груша-Лаура изображает невинность

Глава 28 В которой Софи беседует со своим бывшим женихом и лечит от нервной горячки Элен Головнину

Глава 29 В которой Софи ведет светскую жизнь и приобретает новые знакомства, а горничная Лиза встречается с возлюбленным

Глава 30 В которой Оля Камышева пугает Софи, а прочие герои посещают концерт в особняке Шталей

Глава 31 В которой Софи Домогатская возвращается к Михаилу Туманову и им хорошо вместе

Глава 32 В которой Лиза остерегает Софи, а Туманов рассказывает ей о своих проблемах

Глава 33 В которой Софи действует, мечтает встретить Чингачгука Большого Змея, посещает заведение Саджун, где имеет неожиданную встречу и делает еще более неожиданное открытие

Глава 34 В которой Груша и Лиза беседуют о любви, Груша крадет бумаги из кабинета Туманова, а Кусмауль сообщает баронессе результаты своих изысканий, а вслед за тем происходит ужасное преступление – кто-то злодейски убивает Лизавету

Глава 35 В которой Даша сообщает Софи об ужасном преступлении, Густав Карлович посещает Гостицы и мечтает, а Софи пытается размышлять

Глава 36 В которой Кусмауль допрашивает Туманова и встречается в ресторане с Иосифом Нелетягой. Софи вспоминает Оле Лукойе и грустит во время ночного дождя

Глава 37 В которой Туманов узнает имя своего отца, становится основателем кухмистерской и вспоминает, не учился ли он в Пажеском корпусе

Глава 38 В которой Константин Ряжский предупреждает Туманова, Дуня приезжает в Калищи и сразу же уезжает. Здесь же описывается устройство пожарного обоза

Глава 39 В которой Игнат предупреждает Туманова о злоумышлении, в Доме Туманова происходит пожар, а Дашка на фоне общих событий блюдет свой интерес

Глава 40 В которой Туманов получает письмо от брата и ищет черешневый ликер

Глава 41 В которой Иннокентий Порфирьевич описывает людей и события, произошедшие после пожара

Глава 42 В которой Софи описывает подруге почти те же события, но со своей точки зрения, а у Грушеньки сбываются мечты

Глава 43 В которой Михаэль прощается со своей Саджун, Ариша жарит грибы, а Петя Безбородко читает стихи

Глава 44 В которой Дашка собирается начать новую жизнь, но просит оставить ее полицейским агентом, а Софи узнает о смерти Туманова

Глава 45 В которой Софи прогоняет от себя Ефима Шталь и разгадывает тайну убийства Лизаветы Федосовой

Глава 46 В которой Софи объясняется с Грушей, а Густав Карлович получает письмо от Марии Симеоновны

Глава 47 В которой читатель знакомится со всей историей так, как ее представил обитателям и гостям Гостиц полицейский следователь Густав Карлович Кусмауль

Глава 48 В которой Софи собирает желуди и вспоминает, а Петя беседует с Арсением Владимировичем о сущности любви. После этого герои начинают новую жизнь

Эпилог