Филиппа Грегори

Меридон

© Ракитина Е., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, ООО «Издательство «Эксмо», 2015

1

«Не здесь мое место», – сказала я себе. Даже прежде, чем открыла глаза.

Таков был мой ежеутренний обряд. Он нужен был, чтобы отогнать дневные запахи, грязь, драки и шум. Удержать меня в той ярко-зеленой стране, что жила у меня в уме, в стране, которая по-настоящему никак не называлась; я звала ее «Дол».

«Мое место не здесь», – повторила я.

Пятнадцатилетняя чумазая девчонка с опухшими после сна глазами, жмурящаяся от резкого серого света, сочившегося сквозь закопченное окно. Я взглянула на сводчатый потолок фургона – сырая мешковина нависала прямо перед лицом, поскольку я лежала на верхней койке; потом бросила взгляд на койку слева, чтобы узнать, проснулась ли Дэнди.

Дэнди – моя черноглазая, черноволосая, такая же чумазая, как я, сестра.

Дэнди – лентяйка, врушка, воровка.

Ее темные, как ежевика, глаза блеснули.

– Не здесь мое место, – прошептала я еще раз миру моих снов, Долу, угасавшему, как ни пыталась я его удержать. А потом вслух обратилась к Дэнди: – Встаем?

– Оно тебе снилось… Сара? – тихо спросила она, назвав меня волшебным тайным именем. Именем, которое я знала по снам о Доле. Чудесным именем, на которое я отзывалась в том чудесном краю.

– Да, – ответила я, отворачиваясь от нее к запятнанной стене и стараясь не думать о том, что Дол – всего лишь сон и выдумка.

Настоящим был здешний мир. Здесь ничего не знали о Доле, даже не слышали о таком. Здесь никто, кроме Дэнди, не стал называть меня Сарой, когда я попросила. Надо мной посмеялись и продолжали звать меня настоящим именем – Меридон.

– Что тебе снилось? – не унималась Дэнди.

Не из жестокости, просто она была слишком любопытной, чтобы оставить меня в покое.

– Снилось, что у меня был отец, такой большой мужчина, и он меня поднял. Высоко-высоко, на свою лошадь. И я ехала на его седле, впереди, по дорожке, прочь от дома, мимо каких-то полей. Потом все выше и выше по склону, через лес, так что поля оказались внизу, и он развернул лошадь, и я увидела наш дом: красивый, внушительный дом, желтый. Он стоял среди зелени вдали, хорошенький, словно игрушка.

– А дальше? – спросила Дэнди.

– Заткнитесь, вы там, обе, – прорычал приглушенный голос в полумраке фургона. – Ночь на дворе.

– Вовсе нет, – сказала я, внезапно исполнившись духа противоречия.

Темноволосая растрепанная голова отца показалась над краем койки.

– Выпорю, – пригрозил он. – Спи.

Я замолчала. Дэнди выждала пару мгновений и шепотом, чтобы па – голова его исчезла под грязным одеялом – не услышал, спросила:

– И что потом?

– Мы поехали домой, – сказала я, с усилием закатив глаза, чтобы снова вызвать к жизни образы маленькой рыжей девочки, и светловолосого мужчины, и большой лошади, и прохладной зелени буков, склонившихся над дорожкой. – И он позволил мне прокатиться самой.

Дэнди кивнула, но впечатления на нее мой рассказ явно не произвел. Мы обе крутились среди лошадей и ездили верхом с тех пор, как нас отняли от груди. А слов, чтобы передать восторг от резвого шага лошади в моем сне, у меня не было.

– Он учил меня ездить верхом, – сказала я.

Голос мой стал еще тише, горло сжалось.

– Он меня любил, – жалобно выговорила я. – Любил. Это понятно было по тому, как он со мной говорил. Он был моим папой, но он меня любил.

– А потом? – с нетерпением спросила Дэнди.

– Я проснулась, – ответила я. – И все.

– А дом ты не видела? Свою одежду или еду? – разочарованно спросила Дэнди.

– Нет, – сказала я. – В этот раз нет.

– Эх, – выдохнула она и примолкла на мгновение.

– Хотела бы я видеть такие сны, как ты, – с тоской сказала она. – Так нечестно.

Предостерегающее ворчание с отцовской кровати заставило нас снова понизить голоса.

– Вот бы мне это увидеть, – прошептала Дэнди.

– Увидишь, – пообещала я. – Оно существует. Оно настоящее, оно где-то есть. Я знаю, что оно где-то есть. И мы обе туда когда-нибудь попадем.

– Дол, – сказала Дэнди. – Смешное название.

– Это не все название, – осторожно сказала я. – Не просто Дол. Может быть, «Дол – и что-то еще». Я ни разу его ясно не расслышала. Слушаю, слушаю, но так и не могу разобрать. Но оно настоящее. Оно где-то есть. И место мое там.

Лежа на спине, я смотрела на пятна на дерюжной крыше фургона и вдыхала вонь от четырех человек, спавших вповалку без единого открытого окна, и резкий запах застоявшейся мочи из горшка.

В моей жизни, в грязной, тягостной жизни цыганского ребенка с отцом, которому не было до меня дела, и мачехой, которой и вовсе было на меня плевать, было три радости. Дэнди, моя сестра-близнец, настолько непохожая на меня, словно я – подменыш. Лошади, которых мы объезжали и продавали.

И сны о Доле.

Если бы не Дэнди, думаю, я сбежала бы, как только подросла. Я бы снялась с места, только меня и видели, убежала бы в одну из тех сонных деревушек в Нью-Форесте, где мы были жарким летом 1805 года, когда мне исполнилось пятнадцать. В то лето я впервые пошла против па.

Мы укрощали лошадку, которую собирались продать под седло даме. Я понимала, что лошадь еще не готова для седока. Па божился, что готова. Он ошибался. Только недоумок бы не увидел, что лошадь норовиста и полудика. Но па пару раз гонял ее на корде, и она шла довольно хорошо. Теперь па хотел меня на нее посадить. Дэнди он просить не стал, смысла не было: она бы улыбнулась кротко и мило, как водится, и исчезла бы на весь день, прихватив ломоть хлеба и сырную корку. Вернулась бы вечером с куриной тушкой под платком, почему ее никогда и не били.

Но мне он велел сесть на лошадь. Полудикую, дурную кобылку, слишком молодую, чтобы толком выучиться, и слишком норовистую, чтобы стать под седло.

– Она не готова, – заметила я, поглядев на раздувающиеся ноздри и белки косящих глаз и чувствуя особый, едкий от страха запах конского пота.

– Сойдет, – отозвался па. – Садись.

Я перевела взгляд с лошади на па. Веки его темных глаз опухли и покраснели, на подбородке синела щетина. Красный платок на шее подчеркивал его бледность. Вчера он выпил, и, я так понимала, теперь ему было нехорошо. Его терпения не хватало на то, чтобы стоять под полуденным солнцем, водя на корде вздорную лошадку.

– Я ее повожу, – предложила я. – Подготовлю за тебя.

– Ты на нее сядешь, упрямая ты дрянь, – оборвал меня он. – Щенки меня еще не учили лошадь объезжать.

– Чего торопиться-то? – спросила я, отступая на безопасное расстояние.

Па нужно было держать лошадь, он не мог меня достать.

– Я покупателя нашел, – сказал он. – Фермер из Болью хочет купить ее для дочки. Но она ему нужна на следующей неделе, ко дню рождения, или к чему там. К тому времени должна быть готова.

– Я ее повожу, – опять предложила я. – Буду с ней работать весь день, а завтра или послезавтра на нее сяду.

– Сейчас сядешь, – резко ответил он.

И, повысив голос, проорал:

– Займа!

Из затененного фургона на солнце вышла моя мачеха.

– Подержи ее, – велел па, кивнув на лошадь, и мачеха, спрыгнув с подножки фургона, прошла мимо меня, не сказав ни слова.

– Мне кой-чего нужно в фургоне, – тихо сказал па, и я отступила, как дурочка, чтобы пропустить его.

Но стоило ему подойти, как он крепко ухватил меня грязной пятерней, заломил мне руку за спину, так что у меня кости затрещали и я сквозь зубы завизжала от боли.

– Садись на лошадь, – сказал он мне на ухо; изо рта у него несло. – Или так отлуплю, что неделю ни на нее, ни вообще ни на что сесть не сможешь.

Я дернулась прочь – рассерженно и бестолково. Злобно взглянула на мачеху, которая стояла, ковыряя свободной рукой в зубах, и наблюдала за нами. Она в жизни за меня не заступилась. Бывало, он меня бил, пока я не падала на колени и в слезах не умоляла его перестать. А она если и просила его остановиться, то лишь потому, что мой плач мог разбудить ее ребенка. Я чувствовала, что меня совсем не любят, что до меня совсем никому нет дела; и то был не глупый девичий страх. То была горькая правда.

– Садись, – повторил па, подойдя к голове лошади.

Я взглянула на него так же твердо, как он смотрел на меня.

– Сяду, и она меня сбросит, – сказала я. – Мы с тобой оба это знаем. А потом я снова и снова буду на нее залезать. Мы ее так никогда не выучим. Будь у тебя в башке мозгов столько же, сколько пива, ты бы дал мне ее поводить. Тогда бы мы хоть могли показать этому фермеру послушную скотинку. А сделаем по-твоему – будет у нас запоротая дура.

Я никогда прежде так с ним не говорила. Голос у меня был твердый, но живот сводило от страха перед собственной дерзостью.

Па посмотрел на меня долгим тяжелым взглядом.

– Залезай, – сказал он.

Ничего не изменилось.

Я выждала мгновение: вдруг получится хоть как-то настоять на своем. Лицо у отца было каменное, а я, в конце концов, была еще девчонкой. Я выдержала его взгляд недолго. Он наблюдал, как угасает мой боевой дух.

Убедившись, что он надежно держит повод, я повернулась, ухватилась за седло и запрыгнула на лошадь.

Едва ощутив мой вес, она запрыгала, как горная коза, вбок на прямых ногах; и замерла, дрожа, как лист. Потом, словно хотела лишь увериться в том, что это не кошмарный сон, круто встала на дыбы, стараясь вырвать повод у отца из рук. Па, как дурак, отпустил его – я знала, я с самого начала знала, что так и будет – и лошадь больше ничего не сдерживало, кроме недоуздка на шее. Я клещами вцепилась в луку седла, а кобылка забилась, как бегущий бычок: то опускала голову и вскидывала копыта, то становилась на задние ноги и колотила передними по воздуху, пытаясь от меня избавиться. Мне оставалось только держаться изо всех сил и надеяться, что па быстро поймает корду и укротит лошадь прежде, чем я свалюсь. Я увидела, как он пошел на нее, и у него почти получилось. Но эта скотина отпрянула, бросившись вбок, и я чуть не слетела. Потеряв равновесие, я ухватилась за седло, чтобы вернуться на середину ее спины, когда она снова мощно вскинулась на дыбы, и я полетела с седла назад, на каменистую землю.

Упав, я свернулась клубком – из самосохранения, спасаясь от молотящих копыт. Почувствовала, как свистнул над моей головой воздух, когда лошадь ударила ногами. Но она промахнулась на какой-то дюйм и помчалась прочь на другую сторону поля. Па, громко ругаясь, пустился за ней. Он пробежал мимо меня, даже не взглянув, как я там.

Я села. Моя мачеха Займа равнодушно на меня посмотрела.

Я тяжело поднялась. Я была напугана, но цела, если не считать синяков на спине от удара о землю. Па ухватил повод и хлестал бедную скотинку по голове, а она билась и кричала, пытаясь вырваться. Я наблюдала за ними с каменным лицом. В жизни не стану жалеть лошадь, которая меня скинула. Да и другого кого не стану.

– Садись, – сказал па, не оборачиваясь.

Я подошла к нему и посмотрела на лошадь. Довольно славная была кобылка, помесь ньюфорестской с кем-то получше. Изысканная гнедая шкура блестела на солнце. Грива и хвост были черные, грязные и спутанные, но перед приходом покупателя я бы ее помыла. Я заметила, что па хлестнул ее возле глаза, и нежное веко слегка кровоточило.

– Недоумок, – произнесла я с ледяным отвращением. – Ты ее поранил, будет видно, когда покупатель придет.

– Не смей звать меня недоумком, дочка, – сказал он, поворачиваясь ко мне.

Кнут был все еще у него в руках.

– Скажешь еще хоть слово, и получишь такую порку, что вовек не забудешь. Я от тебя сегодня и так изрядно вытерпел. А теперь садись на лошадь – и на этот раз удержись.

Я взглянула на него с откровенной наглостью, которая, я знала, так его бесит. Убрала с лица свои медно-рыжие волосы и уставилась зелеными глазами, непроницаемыми, как у кошки. Я увидела, как рука его сжала кнут, и улыбнулась, наслаждаясь своей властью; даже если она продлится лишь одно это утро.

– И кто тогда на ней поедет? – с издевкой спросила я. – Что-то я не видела, чтобы ты садился на необъезженную лошадь. А Займа и на осла не заберется, если к нему лестницу не приставить. Никто, кроме меня, на эту лошадь сесть не может. А я нынче утром не в настроении. Займусь этим позже, днем.

С этими словами я повернулась и пошла прочь, покачивая бедрами. Я старалась, как могла, подражать томной походочке своей мачехи. В исполнении тощей пятнадцатилетней девчонки в юбке, не прикрывавшей лодыжек, вышло не больно-то чувственно. Но папа так явственно увидел в этом вызов, что издал яростный рев, бросил повод лошади и рванулся за мной.

Он развернул меня и тряс, пока волосы не закрыли мне лицо, так что я едва видела его красную разъяренную рожу.

– Будешь делать, что я велю, а не то вышвырну тебя вон! – выкрикнул он в ярости. – Будешь слушаться, а то выдеру тебя, едва продам лошадь. И запомни: завтра вечером я тебе всыплю с той же радостью, что и нынче. Я тебе ничего не забуду.

Я тряхнула головой, чтобы откинуть волосы и прийти в себя. Мне было всего пятнадцать, я не могла противостоять па, когда он начал мне угрожать. Плечи мои опустились, с лица пропала заносчивость. Я знала, что он припомнит мне этот вызов, если я сейчас не сдамся. Знала, что он будет меня бить – не только когда продаст лошадь, но и каждый раз, как вспомнит о случившемся.

– Ладно, – угрюмо сказала я. – Ладно. Я на нее сяду.

Вместе мы окружили лошадку на краю поля, и на этот раз па крепче держал повод, когда я забралась ей на спину. Я просидела чуть дольше, но она снова меня сбросила. Потом снова. Когда вернулась Дэнди, улыбавшаяся загадочной улыбочкой и помахивавшая тушкой кролика, украденного из чьих-то силков, я лежала на своей койке, покрытая синяками, и голова моя гудела от боли после многих падений.

Она принесла мне миску тушеной крольчатины, прямо в постель.

– Выходи, – позвала она. – Он мирный, он пьет. И Займе пива принес, так что она тоже мирная. Выходи, сходим на реку, искупаемся. Помогает от ушибов.

– Нет, – обиженно ответила я. – Я спать буду. Не хочу выходить, мне плевать, злой он или добрый. Ненавижу его. Хоть бы он умер. И дура Займа с ним. Я остаюсь тут и буду спать.

Дэнди потянулась, чтобы достать до верхней койки, и потерлась носом о мою щеку.

– Сильно болит? – нежно спросила она.

– И снаружи, и внутри, – тихо ответила я. – Хоть бы он сдох. Сама его убью, когда вырасту.

Дэнди погладила мой лоб прохладной грязной рукой.

– А я тебе помогу, – сказала она со смешком. – Тут семья Ференцев, они идут на реку купаться. Пойдем, Меридон!

Я вздохнула.

– Не могу, – ответила я. – Мне слишком больно, и я слишком зла. Побудь со мной, Дэнди.

Она мазнула губами по ссадине на моем лбу.

– Нет, – с улыбкой сказала она. – Пойду с парнями Ференцев. Вернусь, как стемнеет.

Я кивнула. Если Дэнди хотела гулять, удержать ее было нельзя.

– Тебе завтра надо будет в седло? – спросила она.

– Да, – сказала я. – И послезавтра. Фермер приедет за лошадью в воскресенье. Ее к тому времени нужно объездить. Но не завидую я фермерской дочке!

Я увидела, как в полумраке фургона блеснули белые зубы Дэнди.

– Такая скверная лошадь? – спросила она с беззаботным весельем в голосе.

– Настоящая свинья, – просто ответила я. – Я-то на ней удержусь, а вот юная мисс День Рождения, скорее всего, сломает шею, когда попробует прокатиться.

Мы презрительно захихикали.

– Не перечь ему завтра, – велела мне Дэнди. – Он от этого только злится. Тебе его не победить.

– Знаю, – вяло отозвалась я. – Знаю, что не победить. Но я не могу быть тихоней, как ты. Я даже убегать, как ты, не могу. Никогда не умела. Как только сумею, сбегу. Как только пойму, куда идти, ни минуты не останусь.

– И я с тобой, – повторила Дэнди давным-давно данное обещание. – Но завтра его не дразни. Он сказал, что тебя отлупит, если будешь упрямиться.

– Постараюсь, – сказала я без особой надежды и протянула Дэнди пустую миску.

Потом отвернулась от нее, от полутьмы фургона и от сумеречного света в дверях. Отвернулась к скругленной стене сбоку от своей койки и подгребла под щеку вонючую подушку. Зажмурилась, загадала желание: быть не здесь. Уйти от боли в теле, от страха и тоски в уме. От отвращения к отцу и ненависти к Займе. От беспомощной, бессильной любви к Дэнди и собственного безнадежного, нищенского существования.

Я зажмурилась и представила себя медноволосой дочерью сквайра, владельца Дола. Представила деревья, отраженные водой ручья, где водится форель. Дом, нежные сливочные розы в саду возле дома. Уплывая в сон, я вызвала в уме видение столовой, где плясал в камине огонь и отражались в большом столе красного дерева острые язычки свечей, а слуги в ливреях вносили все новые и новые блюда. Мое вечно голодное тело корчилось при мысли обо всех этих богатых нежных яствах.

Но, засыпая, я улыбалась.

Наутро па был не так плох с перепоя, поэтому ловчее хватал лошадку за повод и держал крепче. Мне удавалось просидеть в седле подольше, а падая, я, по меньшей мере, дважды приземлялась на ноги, соскальзывая с лошади то с одной стороны, то с другой, чтобы избежать чудовищного, выворачивающего душу падения спиной на землю.

Па кивнул мне, когда мы прервались на обед: тушеную крольчатину, разведенную водой до супа, и кусок черствого хлеба.

– Сможешь завтра усидеть на ней, сколько понадобится?

– Да, – уверенно ответила я. – А послезавтра мы уезжаем?

– В тот же вечер уедем! – беззаботно сказал па. – Я-то знаю, что из этой скотины в жизни не выйдет дамской лошадки. Злая она.

Я промолчала. Я прекрасно знала, что лошадь была неплохая, когда только к нам попала. Если бы ее бережно и ласково поучить, па бы ее продал за хорошие деньги в господский дом. Но он всегда гнался за быстрой наживой. Встретил человека, который хотел подарить дочке на день рождения смирную лошадку, и тут же принялся объезжать свежую двухлетнюю кобылку. Дичайшая глупость – и больше всего меня злила тупая погоня за мелкой выручкой.

– Она не обучена ходить под дамским седлом, – только и сказала я.

– Нет, – ответил па. – Но если тебя умыть и заставить Займу заплести тебе косы, сможешь сесть по-мужски, а выглядеть все равно неумелой девочкой. Простофиля увидит тебя верхом – смотри не свались! – и сразу купит.

Я кивнула и выдернула пучок травы, чтобы вытереть миску. Обсосала и выплюнула хрящик, бросила его тощему псу, привязанному под фургоном. Пес схватил хрящик и утащил его в тень. Жаркое полуденное солнце красными кругами отпечаталось у меня в глазах, когда я опустила веки и откинулась на скошенную траву, прочувствовать зной.

– Куда поедем? – лениво спросила я.

– В Солсбери, – не раздумывая, ответил па. – Там можно кучу денег заработать. Куплю пару пони по дороге. Там в начале сентября тоже будет ярмарка – эти лентяйки Займа и Дэнди могут в кои-то веки потрудиться.

– Дэнди – лучший в мире браконьер, – тут же сказала я.

– Доиграется она до виселицы, – ответил он без благодарности и тревоги. – Думает, все, что ей надо сделать, – это стрельнуть черными глазками в сторону егеря, чтобы он ее и домой проводил, и конфетами накормил. Не всегда ей это будет сходить с рук, как станет постарше. Поимеют ее, а откажется – отведут к судье.

Я села, сразу насторожившись.

– Ее отправят в тюрьму? – спросила я.

Па хрипло рассмеялся.

– Нас всех в тюрьму отправят; это да, и в саму Австралию, коли изловят. Дворяне все против тебя, дочка. Все до единого, как бы красиво ни говорили, какими бы добренькими ни прикидывались. Я всю жизнь по эту сторону усадебных стен. Повидал и таких помещиков, и эдаких – ни с кем из них кочевым дела лучше не иметь.

Я кивнула. Па вечно об этом толковал. Его прямо жалко становилось, как он брался за свое. Он был бродягой-торгашом, ни на что не годным отребьем, когда повстречал мою маму. Она-то была из настоящих рома, кочевала со своей семьей. Но у нее умер муж, а нас двоих надо было кормить. Па ей расписывал, какое их ждет будущее, она ему поверила и вышла за него, хотя семья была против и не дала ей благословения. Он бы мог влиться в семью и кочевать с ними. Но у па были большие планы. Он хотел стать видным лошадиным барышником. Собирался купить харчевню. Думал завести конюшню, выучиться на мастера-пивовара. То один дурной замысел, то другой – и вот они уже ездят в самом жалком фургоне из тех, что ей приходилось звать домом. А потом она забеременела.

Я ее плохо помню: бледная, толстая, слишком измученная, чтобы с нами поиграть. Она заболела, рожала долго, в одиночестве. Потом умерла, с плачем прося па похоронить ее по обычаю ее племени, как заведено у рома: чтобы все ее пожитки сожгли в ночь ее смерти. Он не знал, как это делается, и ему было все равно. Сжег для вида кое-что из одежды, остальное продал. Отдал Дэнди ее гребешок, а мне – старую грязную нитку с золотыми застежками на концах. Сказал, на нитке когда-то был розовый жемчуг.

Откуда он у нее, па так и не узнал. Жемчуг был ее приданым, па продавал жемчужины по одной, пока не осталась только нитка. На одной части золотой застежки было выгравировано слово, мне сказали – «Джон», на другой – «Селия». Па и застежку бы продал, если бы посмел. Но вместо этого отдал ее мне со странной гримасой.

– Она твоя по праву, – сказал он, – ма всегда говорила, что это тебе, а не Дэнди. Давай продам для тебя застежку, а нитку можешь оставить.

Помню, я крепко сжала ее в грязном кулаке.

– Она моя, – сказала я.

– Деньги поделим, – произнес он с торжеством. – Шестьдесят на сорок?

– Нет, – ответила я.

– Хватит на сахарную булочку, – сказал он, словно завершая сделку.

У меня подвело живот, но я была тверда.

– Нет, – сказала я. – Кто такие Джон и Селия?

Он пожал плечами.

– Не знаю, – ответил он. – Может, знакомые твоей ма. Ожерелье по праву твое. Она всегда мне говорила, чтобы я непременно его тебе отдал. Ну, я так и сделал. Слово, данное мертвым, надо держать. Она мне говорила, чтобы я отдал его тебе и велел беречь и чтобы ты его показывала всякому, кто будет тебя спрашивать. Когда спросят, кто ты.

– А кто я? – тут же спросила я.

– Чертова заноза, – сказал он; он был зол, что не удалось выманить у меня золотую застежку. – Одно из двух отродий, которые повисли у меня на шее и от которых я пока не могу избавиться.

Теперь уже недолго, думала я, посасывая травинку, наслаждаясь ее сладким зеленым вкусом. Недолго осталось ждать, чтобы избавиться от нас обеих. Тот разговор был давно, но па к нам не переменился. Он не был благодарен за то, что Дэнди приносила в семью столько мяса. Не понимал, что его лошади так и оставались бы полудикими, если бы я их не объезжала. Ему было плевать. Он ни о ком, кроме себя, не заботился – потому с легкостью взял женщину с двумя младенцами, потому не смог ничего ей дать, кроме воза дурацких обещаний, и потому теперь был готов продать нас тому, кто даст больше.

На любых условиях.

Я знала, что Дэнди в конце концов станет шлюхой. Ее лихие черные глаза мерцали слишком заманчиво. В цыганской семье, если бы мы кочевали со своими, ее бы отправили побыстрее замуж, скорее рожать, чтобы мужчина не дал ей сбиться с пути. Но мы были сами по себе. С нами жил только па, ему было все равно, что она может натворить. А Займа лениво посмеивалась и говорила, что Дэнди выйдет на панель к шестнадцати годам. Только я это подлое предсказание слушала, содрогаясь. И клялась, что не допущу этого. Уберегу Дэнди.

Она-то сама этого не боялась. Дэнди – пустоголовая и ласковая. Думала, что там ее ждут красивые платья, танцы и мужское обожание. Не могла дождаться, когда повзрослеет, все требовала, чтобы я осмотрела ее острые грудки каждый раз, когда мы купались или переодевались, и сказала, что они становятся «слов нет, какими миленькими, ведь правда?» Дэнди смотрела на жизнь ленивыми смеющимися глазами и не могла представить, что для нее что-то сложится неудачно. Но я видела шлюх и в Саутгемптоне, и в Портсмуте. Видела язвы у них во рту, их пустые глаза. Я бы согласилась, чтобы Дэнди на всю жизнь осталась карманницей – как сейчас, – лишь бы не стала шлюхой. Я бы согласилась, чтобы Дэнди кем угодно была, лишь бы не шлюхой.

– Да ты просто терпеть не можешь, когда тебя трогают, – лениво сказала она мне, когда фургон катился по дороге в Солсбери, на ярмарку. Она лежала на своей койке, расчесывая волосы, которые струились черным сияющим водопадом с края постели.

– Ты норовистая, как эти твои дикие лошади. Только меня к себе подпускаешь, да и то – даже косу заплести не позволишь.

– Мне это не нравится, – рассеянно ответила я. – Не выношу, когда па сажает меня на коленку, как выпьет. Или когда Займин младенец начинает слюнявить шею или лицо. Меня от этого трясет. Я люблю, когда мне просторно. Ненавижу, когда вокруг толпа.

Она кивнула.

– А я как кошка, – лениво сказала она. – Люблю, когда гладят. Хоть бы и па, когда ласковый. Он мне прошлой ночью дал полпенни.

Я тихонько заворчала от раздражения.

– Мне он никогда ничего не давал, – пожаловалась я. – А в одиночку он бы ту лошадь в жизни не продал. Фермер ее купил только потому, что увидел меня на ней верхом. Если бы не я, па бы сроду ее не выучил.

– Будем надеяться, фермерская дочка хорошая наездница, – хихикнула Дэнди. – Скинет ее лошадь?

– Обязательно, – безразличным голосом ответила я. – Не будь фермер таким дураком, он бы заметил, что я ее удержала по чистому везению и что она вымотана до полусмерти.

– Ну, хоть этот теперь в духе, – сказала Дэнди.

Мы слышали, как па снова и снова бормочет себе под нос названия карт, упражняясь в сдаче и пряча карту в ладонь, пока фургон подбрасывает на грязной дороге. Займа сидела с ним впереди. Она оставила спящего ребенка на койке Дэнди, и Дэнди удерживала младенца, слегка прижимая его пухлый живот ступней.

– Может, он даст нам гостинчик, хоть пенни, – сказала я без особой надежды.

Дэнди засияла.

– Я тебе добуду пенни, – пообещала она. – Я достану шесть пенсов, и мы всю ночь будем гулять, накупим сладостей и посмотрим палатки.

Я улыбнулась при мысли об этом и отвернулась лицом к качающейся стене фургона. Я по-прежнему была вся в синяках от падений; день и ночь объезжая лошадь, я вымоталась, как пьяный солдат. И меня охватило то необыкновенное чувство отстраненности, которое часто появлялось, когда мне должен был присниться Дол. В пути нам предстояло провести полтора дня, и, если только па не велит мне править, заняться мне будет нечем. Впереди были долгие часы путешествия и безделья. Дэнди могла снова и снова расчесывать волосы. А я могла спать, дремать и мечтать о Доле. Фургон ехал и ехал, качаясь и качаясь, по грязным дорожкам и проселкам, а потом по твердой солсберийской дороге. И делать было нечего, разве что смотреть из заднего окошка на грунтовку, сужающуюся за спиной. Или лежать на койке и болтать с Дэнди. Между обедом и наступлением ночи па не останавливался, раскачивающийся, поскрипывающий фургон двигался дальше. Заняться мне было нечем, оставалось только стремиться всей душой к Долу; и гадать, удастся ли мне – и Дэнди – благополучно удрать от па.

2

Поездка была долгой и утомительной – всю дорогу до Солсбери, через долину Эйвона, по обе стороны которого лежали влажные роскошные луга, где стояли по колено в сырой траве бурые коровы, через Фордингбридж, где дети из школы бежали за нами, улюлюкали и бросались камнями.

– Иди-ка сюда, – сказал па, сидевший на козлах и тасовавший колоду засаленных карт. – Иди-ка сюда и погляди.

Он обмотал поводья шедшей иноходью лошади вокруг облезлого шеста в передней части фургона, перетасовал у меня на глазах карты, снял и снова перетасовал.

– Видела? – спрашивал он. – Заметила?

Иногда я замечала быстрое тайное движение его пальцев, скрытых за широкой ладонью, видела, как они ищут в колоде указывающие отметки. Иногда нет.

Он был не очень ловким шулером. Это ремесло непростое, лучше всего заниматься им, когда руки чистые, а карты сухие. Липкая колода па тасовалась плохо. Часто, когда мы тащились по глубокой колее, я говорила:

– Сейчас передернул.

Или:

– Па, я вижу гнутую карту.

Он на это хмурился и отвечал:

– У тебя глаз, как у чертова канюка, Мэрри. Сама попробуй, если такая умная.

И раздраженно бросил мне колоду, так что карты с шорохом разлетелись.

Я собрала их, его сдачу и свою, вытащила старшие карты и картинки и убрала в правую руку. С тихим «шшших» смела воображаемое насекомое со скамьи кучера веером картинок, согнув их, «урезав», чтобы потом, когда колода будет собрана, чувствовать изгиб, даже когда все карты в пачке. Я рассеянно смотрела на поля, мимо которых мы ехали, пока тасовала колоду и выбрасывала картинки и старшие карты в левую руку, вкладывая их поочередно с простыми картами, чтобы сдать картинку себе и младшую карту па.

– Видел! – сказал па со злобной радостью. – Видел, как ты резала, когда махнула по скамейке.

– Не считается, – заспорила я. – Был бы ты птицей, которую можно пощипать, ты бы этого фокуса не знал. Считается, только если ты видел, как я собираю колоду. Видел? И как я передернула?

– Нет, – неохотно сказал он. – Но ты мне все равно должна пенни за то, что я заметил резку. Отдай карты.

Я протянула ему колоду, и он стал тасовать ее мозолистыми руками.

– Девчонку все равно учить без толку, – проворчал он. – Девки стоймя денег не заработают, на девке можно деньжат наварить, только если положишь ее на спину. Одно разорение с девчонками.

Я оставила его сокрушаться и ушла обратно в качающийся фургон, где Дэнди, лежа на своей койке, чесала черные волосы, а Займа дремала на постели, а у ее груди чавкал и хрюкал младенец.

Я отвернулась. Забралась на свою койку, вытянулась головой к окошку и стала смотреть на ленту дороги, разматывающуюся позади нас, пока мы следовали за изгибами и поворотами реки, двигаясь к северу, к Солсбери.

Па хорошо знал Солсбери: именно тут прогорела его пивная, тут он купил фургон и снова отправился в дорогу. Он ехал и ехал по улицам, полным народа, а мы с Дэнди, высунув головы в окошко, строили рожи посыльным и глазели на городскую сутолоку и суету. Ярмарка раскинулась за городом, и па направил лошадь к полю, где поодаль друг от друга стояли фургоны, как ставят их чужие люди, и паслись на короткой траве несколько славных лошадок. Я рассмотрела их, пока вели нашу лошадь Джесс.

– Справные лошадки, – сказала я па.

Он бросил по сторонам острый взгляд.

– Так и есть, – сказал он. – И мы сможем выручить неплохие деньги за своих.

Я не ответила. Позади нашего фургона были привязаны гунтер – такой старый и запаленный, что его хриплое дыхание было слышно с козел, – и молоденький пони, слишком мелкий, чтобы взять седока тяжелее меня, и слишком дикий, чтобы с ним справился обычный ребенок.

– Гунтер уйдет какому-нибудь безмозглому молодому вертопраху, – уверенно предсказал па, – а этого, молоденького, пристроим под седло девушке.

– Он диковат, – осторожно заметила я.

– За масть – продадим, – решительно сказал па, и я не могла не согласиться.

Пони был изумительной светло-серой масти, почти серебряный, и шкура у него блестела, как шелковая. Я только утром его вымыла, основательно вымокла и получила копытами за труды, но сиял он, как единорог.

– Красавчик, – согласилась я. – Па, если мы его сбудем с рук… Можно мы с Дэнди сходим на ярмарку и купим себе лент и чулок?

Па заворчал, но не рассердился. В ожидании ярмарки и больших барышей он сделался мягок, как только мог – что, видит бог, было жестковато.

– Поглядим, – сказал он. – Поглядим, может, я вам и дам пару пенни на подарочки.

Он стащил со спины Джесс упряжь и небрежно бросил ее на ступеньки фургона. Джесс от шума дернулась и прянула в сторону, тяжелым копытом ободрав мою босую ногу. Я выругалась, потерла ссадину. Па не обратил внимания ни на меня, ни на лошадь.

– Только если продадим лошадей, – сказал он. – Так что лучше займись молодым прямо сейчас. Поводи до обеда, а потом работай с ним до конца дня. Дотемна чтобы села на него верхом. Если удержишься, можешь шататься по ярмарке. Но не иначе.

Взгляд, который я бросила на па, был мрачен. Но больше я ничего сделать не осмелилась. Надела на Джесс уздечку, вывела ее пастись возле фургона и угрюмо направилась к молодому серому пони, привязанному позади фургона.

– Ненавижу тебя, – сказала я шепотом.

Фургон накренился, когда па вошел внутрь.

– Ты злой, ты драчун, ты ленивый недоумок. Ненавижу тебя, хоть бы ты сдох.

Я взяла длинный кнут и поводья, подошла к серому пони и ласково, терпеливо попыталась выучить его двухмесячной премудрости за день, чтобы мы с Дэнди могли пойти на ярмарку с пенни в кармане.

Я была в таком мрачном настроении, что почти не заметила человека, наблюдавшего за мной из соседнего фургона. Он сидел на ступеньке с трубкой в руке, над его головой во все еще жарком воздухе клубился табачный дым. Я старалась заставить серого пони бегать по кругу. Стояла в центре, низко держа кнут, иногда трогала им пони, чтобы он продолжал бежать, но больше убеждала его идти ровным шагом. Он то шел хорошо, описывая круг, то вдруг начинал лягаться и становиться на дыбы, пытался вырваться и несколько шагов тащил меня по траве, пока я не упиралась пятками и не тянула его, чтобы встал смирно, – и долгий труд начинался заново.

Я смутно сознавала, что на меня смотрят. Но была слишком занята маленьким пони – хорошеньким, как картинка, и смышленым. И, как и я, не желавшим работать под горячим утренним солнцем, злым и обиженным.

Только когда па вышел из фургона, натянул шляпу и отправился к ярмарке, я остановила пони и позволила ему опустить голову и попастись. Потом сама плюхнулась отдохнуть, отложила кнут и стала ласково говорить с пони, пока он ел. Его уши, прижатые от злости к голове с тех пор, как мы начали, повернулись вперед при звуке моего голоса, и я поняла, что худшее позади, если, конечно, он не испугается моего веса на своей спине.

Я вытянулась и закрыла глаза. Дэнди ушла на ярмарку, разведать, нет ли работы для них с Займой. Па зазывал покупателя на своего старого гунтера. Займа брякала кастрюлями в фургоне, а ее младенец плакал, не надеясь, что к нему подойдут. Я была одна – насколько это возможно. Я вздохнула и прислушалась к песне жаворонка высоко в небе надо мной, к хрусту, с которым пасся пони возле моей головы.

– Эй, молодая!

То был тихий голос мужчины, сидевшего на ступеньке фургона. Я осторожно села и прикрыла глаза рукой от солнца, чтобы рассмотреть его. Фургон у него был отличный: много больше нашего, ярко покрашен. На боку вьющимися красными и золотыми буквами было написано что-то, что я не могла прочесть; первой шла большая «К», вся в завитушках, означавшая, как я подумала, коней, поскольку рядом была нарисована чудесная лошадь, стоящая на дыбах перед дамой, одетой роскошно, как королева, и крутившей кнутом под лошадиными копытами.

Рубашка на мужчине была белая, почти чистая. Лицо бритое и пухлое. Он мне приветливо улыбался. Я тут же исполнилась подозрений.

– От такой работы горло сохнет, – ласково сказал он. – Выпьешь кружечку пива?

– С чего бы это? – спросила я.

– Ты хорошо работала, приятно смотреть.

Он поднялся и зашел в фургон, задев светловолосой головой верх дверного проема. Вышел он с двумя маленькими оловянными кружками эля и осторожно спустился со ступенек, глядя на кружки. Подошел ко мне, протянул одну. Я поднялась на ноги и уставилась на него, но не протянула руку за питьем, хотя внутри все пересохло и я страстно мечтала ощутить языком и горлом вкус холодного пива.

– Чего вы хотите? – спросила я, глядя на кружку.

– Может, я хочу купить лошадь, – сказал он. – Бери, не робей. Она не кусается.

Тут я взглянула ему в лицо.

– Я вас не боюсь, – дерзко сказала я, с вожделением глядя на кружку. – У меня нет денег, чтобы заплатить.

– Это бесплатно! – теряя терпение, сказал он. – Бери, дурная ты девица.

– Спасибо, – хрипло сказала я и забрала у него кружку.

Жидкость отозвалась на языке солодом и пролилась в горло восхитительным прохладным ручьем. Я сделала три больших глотка, потом остановилась, чтобы растянуть удовольствие.

– Торгуете лошадьми? – спросил он.

– Вы лучше у моего па узнайте, – ответила я.

Он улыбнулся на мою осторожность и присел на траву у моих ног. Поколебавшись, я тоже села.

– Вон мой фургон, – сказал он, указывая на фургон. – Видишь, там, на боку? Роберт Гауер? Это я. Поразительный Конный Балаган Роберта Гауера! Это я, и этим я занимаюсь. Я много чем занимаюсь. Танцующие пони, пони-предсказатели, лошади-акробаты, конные трюки, кавалерийская выездка. А еще – история Ричарда Львиное Сердце и Саладдина, костюмированная, с участием двух жеребцов.

Я смотрела на него, открыв рот.

– Сколько у вас лошадей? – спросила я.

– Пять, – ответил он. – И жеребец.

– Я думала, у вас два жеребца, – уточнила я.

– Выглядит так, будто два, – сказал он, не смутившись. – Ричард Львиное Сердце ездит на сером жеребце. Потом мы его черним, и он становится могучим вороным скакуном Саладдина. Я тоже чернюсь, чтобы сыграть Саладдина. И что?

– Ничего, – поспешно отозвалась я. – Это ваши лошади?

– Да, – он махнул рукой в сторону лошадей, которых я заметила раньше. – Эти четыре пони и пегая, которая везет фургон и работает гротески. Мой парнишка ездит по городу на жеребце, созывает народ на представление. Мы даем его на соседнем лугу. Два – в три и в семь. Сегодня и ежедневно. Для почтеннейшей публики. До конца гастролей.

Я ничего не сказала. Я многих слов не поняла. Но узнала выкрики ярмарочного зазывалы.

– Ты любишь лошадей, – сказал он.

– Да, – ответила я. – Па покупает их или продает. Мы вдвоем их учим. Часто продаем пони для детей. Вот я их и объезжаю.

– Когда этот будет готов? – Роберт Гауер кивнул в сторону серого пони.

– Па хочет продать его на этой неделе, – сказала я. – К тому времени он будет объезжен наполовину.

Он поджал губы и беззвучно присвистнул.

– Быстрая работа, – сказал он. – Ты небось частенько падаешь. Или на нем ездит твой па?

– Я сама! – возмущенно ответила я. – Буду водить его весь день, а вечером сяду верхом.

Он молча кивнул. Я допила эль и посмотрела на дно кружки. Пиво слишком быстро кончилось, а я отвлеклась на разговор и не насладилась его вкусом. Теперь я об этом жалела.

– Хочу повидать твоего па, – сказал он, поднимаясь на ноги. – Он вернется к обеду, так?

– Да, – ответила я.

– А ты, когда закончишь работу, можешь посмотреть мое Конное Представление. Вход всего пенни. Но можешь прийти в сопровождении.

– У меня нет пенни, – сказала я, поскольку поняла только это.

– Приходи так, – ответил он. – На любое представление.

– Спасибо, – неловко произнесла я. – Сэр.

Он кивнул – величественно, как лорд, и пошел обратно к своему пестрому фургону. Я снова поглядела на картину сбоку. Дама с кнутом и стоящей на дыбах лошадью была одета, как сама королева. Я гадала, кто она – может, его жена? Что за чудесная жизнь: одеваться, как леди, водить лошадей по кругу перед людьми, которые платят все эти деньги, только чтобы тебя увидеть. Это было бы так же хорошо, как родиться в господской семье. Почти так же хорошо, как Дол.

– Эй ты! – снова позвал он, высунув голову из фургона. – Умеешь щелкать кнутом? А вращать им?

– Да, – сказала я.

Еще бы я не умела. Я этим занималась с тех пор, как начала ходить. Па умел щелкать кнутом так громко, что птицы на деревьях пугались. Когда я попросила его научить меня, он бросил к моим босым ногам старую тряпку.

– Попади по ней, – сказал он; большей помощи от него было не дождаться.

Целыми днями я щелкала кнутом, целясь в тряпку, пока понемногу не окрепли мои детские запястья и я не научилась попадать точно по ней. Теперь я могла щелкать кнутом и высоко в воздухе, и у земли. Дэнди как-то зажала в зубах травинку, а я на спор сбила с нее колосок. Всего один раз. Потом попыталась повторить и попала ей в глаз. С тех пор больше не пробовала. Она выла от боли, глаз у нее распух и почернел на целую неделю. Я пришла в ужас, думая, что она из-за меня ослепнет. Дэнди забыла обо всем, как только все прошло, и требовала, чтобы я щелкала кнутом, сбивая перышки с ее шляпы и соломинки изо рта, на городских углах – за пенни; но я не хотела.

– Тогда щелкни, – сказал Роберт Гауер.

– Нет, – ответила я. – Пони испугается, а он ничего плохого не сделал. Если захотите, щелкну, когда уведу его.

Он кивнул, а из его трубки поднялось облачко дыма, как из трубы над домом.

– Славная ты девочка, – произнес он. – Как тебя зовут?

– Меридон, – ответила я.

– Цыганских кровей? – спросил он.

– Моя мама была роми, – сказала я, изготовившись защищаться.

Он снова кивнул и подмигнул мне голубым глазом. Потом его круглая светловолосая голова нырнула под притолоку фургона и дверь захлопнулась, а я осталась с молоденьким пони, которого мне к вечеру надо было достаточно вышколить для езды, чтобы мы с Дэнди могли пойти на ярмарку с пенни в кармане.

У меня еле-еле получилось. Па постановил, что я должна сесть на пони, чтобы он не начал лягаться или не убежал, и серый, если не считать дрожи испуга, стоял спокойно. Потом мне нужно было с него слезть без приключений. Я целый день его гоняла, оба мы были вымотаны, и он так привык, что я рядом, что сбросил меня всего-то разок, когда я попыталась его оседлать. Он отбежал недалеко, и я сочла это добрым знаком. Я совсем не учила его трогаться или останавливаться. Па не оговаривал, что это нужно, чтобы пойти на ярмарку, вот я и не стала. К концу дня пони научился только стоять смирно с полминуты, пока я садилась в седло, улыбалась па с притворной уверенностью и слезала.

Па неохотно полез в карман и вручил нам с Дэнди по пенни.

– Я тут обсудил кое-какие дела с этим Гауером, – со значением сказал он. – И он, чтобы оказать мне любезность, позволил вам обеим пойти на свое представление. Я ухожу в город, повидаться с человеком, который хочет купить лошадь. Когда вернусь, чтобы были в фургоне, а то вам несдобровать.

Дэнди бросила на меня взгляд, предупреждая, чтобы я придержала язык, и кротко ответила:

– Хорошо, па.

Обе мы знали, что он вернется пьяным до слепоты, даже не поймет, там мы или нет. И утром об этом не вспомнит.

После мы побежали на угол поля, где у полуоткрытых ворот нас встретил Роберт Гауер: в красном фраке, белых бриджах и черных сапогах для верховой езды он был ослепителен. Мимо нас весь день, с полудня, шли люди – они платили пенни Роберту Гауеру и рассаживались на зеленых склонах, ожидая начала представления. Мы с Дэнди пришли последними.

– Вот это господин! – ахнула Дэнди, когда мы бежали через луг. – Ты глянь на его сапоги.

– И он одевался в фургоне! – изумленно произнесла я.

Я в жизни не видела, чтобы из нашего фургона являлось что-нибудь ярче неряшливого, с искрой, лучшего платья Займы, надетого поверх засаленной рубашки, посеревшей из-за редких стирок.

– А! – сказал Роберт Гауер. – Меридон и.?..

– Моя сестра, Дэнди, – ответила я.

Роберт Гауер величественно кивнул нам обеим.

– Прошу, займите места, – произнес он, открывая ворота чуть пошире, чтобы впустить нас. – Где угодно на траве, но только не перед скамьями, они оставлены для господ и служителей церкви. По особой просьбе, – добавил он.

Дэнди улыбнулась ему самой милой своей улыбкой, расправила поношенную юбку и присела в реверансе.

– Благодарю вас, сэр, – сказала она и проплыла мимо него, высоко подняв голову.

Ее блестящие черные волосы спадали по всей спине толстыми, как колбаски, вьющимися прядями.

Луг шел слегка под уклон, образуя у подножия площадку, и зрители расселись на траве по склону, глядя вниз. Перед ними были установлены две небольшие скамьи, пустые, если не считать толстого мужчины с женой, походивших на зажиточных фермеров, но уж никак не на настоящих господ. Мы вошли у подножия холма, и нам пришлось идти мимо большого щита, на котором были нарисованы чудные на вид деревья, фиолетовый с красным закат и желтая земля. С двух сторон у него были приделаны выступавшие вперед крылья, так что он служил задником для зрителей и скрывал лошадей, привязанных сзади. Когда мы проходили мимо, парнишка лет семнадцати, изысканно одетый в белые бриджи и красную шелковую рубашку, выглянул из-за щита и уставился на нас. Зная, что вид у меня вороватый, я ждала беды, но он ничего не сказал, только оглядел нас с ног до головы, словно мы из-за бесплатных мест стали его собственностью. Я посмотрела на Дэнди. Глаза у нее широко раскрылись, она смотрела прямо на него, разрумянившись, с уверенной улыбкой. Смотрела так дерзко, будто была ему ровней.

– Привет, – сказала она.

– Ты Меридон? – удивленно спросил он.

Я уже хотела сказать: «Нет, я Меридон, а это моя сестра», – но Дэнди меня опередила.

– О нет, – сказала она. – Меня зовут Дэнди. А ты кто?

– Джек, – ответил он. – Джек Гауер.

Стоя незамеченной рядом с моей красавицей-сестрой, я могла его рассмотреть. Волосы у него были не светлые, как у отца, а темные. И глаза тоже. В блестящей рубашке и белых бриджах он был похож на лорда из представления бродячего театра – один восторг. Судя по уверенной улыбке, с которой он смотрел сверху вниз на Дэнди, поднявшую к нему, как цветок на тонком стебельке, свое лицо, он об этом знал. Я глядела на эту улыбку и думала, что он – самый красивый парень из всех, кого я видела в жизни. И по какой-то причине, не знаю почему, я вздрогнула, словно кто-то плеснул мне на затылок холодной воды, и шея у меня заледенела.

– Увидимся после представления, – сказал он.

Голос его прозвучал так, что это походило скорее на угрозу, чем на обещание.

Глаза Дэнди блеснули.

– Кто знает, – сказала она, прирожденная кокетка, лучшая из тех, что когда-либо заигрывали с красивым парнем. – Найду занятие получше, чем сидеть в фургоне.

– Да ну? – спросил он. – И какое же?

– Мы с Меридон идем на ярмарку, – сказала она. – И деньги у нас есть, и все такое.

Он впервые взглянул на меня.

– Так это ты Меридон, – походя заметил он. – Отец говорит, ты хорошо управляешься с молодыми пони. Сможешь сладить с конем вроде этого?

Он указал за щит, и я заглянула за его край. К шесту, вбитому в землю, был привязан красивый серый жеребец. Он стоял тихо и спокойно, но, увидев меня, стал нервно косить темным глазом.

– Еще бы, – мечтательно сказала я. – Я бы всю ночь за ним смотрела.

Джек улыбнулся мне такой же теплой и понимающей улыбкой, как его отец.

– Хочешь прокатиться на нем после представления? – предложил он. – Или ты тоже найдешь занятие получше, как сестра?

Дэнди ущипнула меня за руку, но в кои-то веки я на нее не обратила внимания.

– Я бы очень хотела на нем прокатиться, – поспешно сказала я. – Я лучше на нем прокачусь, чем пойду на какую угодно ярмарку.

Джек кивнул в ответ на мои слова.

– Па так и сказал, что ты помешана на лошадях, – произнес он. – Подожди, пока кончится представление, и можешь на него сесть.

Он взглянул в сторону ворот и кивнул, когда отец ему помахал.

– Займите места, – воззвал Роберт Гауер голосом зазывалы. – Займите места, чтобы насладиться великолепнейшим представлением во всей Англии и Европе!

Джек подмигнул Дэнди и нырнул под щит, пока его отец запирал ворота и шел в середину поросшей травой площадки. Мы с Дэнди метнулись к холму и уселись в выжидательной тишине.

Все представление я просидела с открытым ртом.

В жизни не видела таких выученных лошадей! Было там четыре маленьких пони – валлийских горных или ньюфорестских, как мне показалось, – которые открывали представление танцем. Играла шарманка, Джек Гауер стоял в середине площадки, на нем был дивный фиолетовый фрак поверх красной рубашки, в руках – длинный кнут. Он щелкал им и переходил к краю площадки, а маленькие пони кружились и гарцевали, каждый по-своему, вертелись на задних ногах, меняли порядок, высоко держа головы, и султаны на их головах трепетали, и бубенчики звенели и звенели, словно на неуместных летом санях.

Зрители захлопали, когда Джек закончил, и все четыре пони исполнили поклон, а он сорвал с головы фиолетовую треуголку и поклонился толпе. При этом Джек переглянулся с Дэнди, словно говоря, что все это ради нее, и я почувствовала, как она раздулась от гордости.

Следующим на арене появился жеребец, с чьей изогнутой шеи ниспадала грива, белая, как морская пена. С ним вышел Роберт Гауер, он поднял коня на дыбы и заставил топать копытами по очереди. Конь выбирал флаг любого цвета – назовешь цвет, и он принесет именно то, что велели. Он танцевал на одном месте и мог считать до десяти, стуча копытом по земле. Он и складывать числа умел, даже быстрее, чем я. Умница-конь, а до чего красив!

Когда он ушел, все снова зааплодировали, и тут пришло время кавалерийской атаки. Шарманка заиграла марш, и Роберт Гауер стал рассказывать о славной битве при Бленхейме. На арену с топотом выбежал маленький пони, его упряжь была украшена яркими флажками, а над всеми ними развевался красный крест святого Георгия. Роберт Гауер объяснил, что это означает герцога Мальборо и «цвет английской кавалерии».

Три других пони выбежали с французским флагом, и пока зрители пели старую песню «Английский добрый ростбиф», четыре пони наскакивали друг на друга, их маленькие копыта стучали по грязной земле, оставляя на ней глубокие следы. Замечательное было представление, и в конце маленькие французские пони легли и умерли, а победоносный английский пони проскакал галопом круг победы и вернулся в середину арены.

Тут появились разносчики напитков с подносами, пирожники и продавцы кексов. У нас с Дэнди было лишь по пенни, и мы берегли их на потом. К тому же мы привыкли голодать.

Следующей вышла новая лошадь, крупная пегая, с широкой спиной, косившая глазами. Роберт Гауер стоял в середине арены, щелкал кнутом и заставлял ее скакать по кругу ровным легким галопом. Внезапно на арену прыжком выскочил Джек, в красной рубашке и белых бриджах. Рука Дэнди скользнула в мою и крепко сжала ее. Лошадь все скакала и скакала по кругу, Джек запрыгнул ей на спину и встал, удерживая равновесие, держась за повод одной рукой, а вторую отведя под аплодисменты. Сделав сальто, он спрыгнул с лошади, потом снова вскочил ей на спину и, пока она продолжала скакать, соскальзывал то с одного ее бока, то с другого, а потом целый круг продержался на весу, обняв лошадиную шею. Он подпрыгивал и садился спиной к движению. Крутился – и оказывался лицом. А в конце, вспотевший и запыхавшийся, совершил круг, стоя на спине лошади, полностью распрямившись и раскинув руки в стороны для равновесия. Он ни за что не держался, соскочил и приземлился на ноги рядом с отцом.

Мы с Дэнди вскочили на ноги и захлопали. Я никогда не видела такой верховой езды!

Глаза Дэнди сияли, мы обе охрипли от крика.

– Разве он не чудо? – спросила она меня.

– И лошадь тоже! – ответила я.

Для меня – это было лучшим в представлении. Но при виде Роберта Гауера, изображавшего Ричарда Львиное Сердце, отправлявшегося на войну на жеребце в сопровождении маленьких пони, Дэнди чуть не расплакалась. Потом показали Саладдина на огромном черном коне, в котором я в жизни бы не признала того же жеребца. Потом Ричард Львиное Сердце проехал парадом, а на спину коня была наброшена великолепная золотая попона. Из-под нее торчали только его черные ноги – они могли бы его выдать, пожелай кто присмотреться.

– Как чудесно, – вздохнула Дэнди, когда все закончилось.

Я кивнула. Я не могла найти слов.

Мы остались на своих местах. Не уверена, что у меня не подогнулись бы колени, если бы мы встали. Я поймала себя на том, что смотрю во все глаза на грязный кусок земли у подножия холма и снова вижу стучащие копыта и слышу звон бубенцов на упряжи пони.

Объездка и обучение пони для детей сразу показались мне унылыми и скучными, как обычная женская работа по дому. Я и подумать не могла, что лошади могут такое! Мне не приходило в голову, что они настолько поддаются дрессировке. А сколько на этом можно заработать! Даже в мечтательном ослеплении можно было разумно предположить, что шесть рабочих лошадей обходятся дорого, да и сияющая чистота Роберта и Джека не даром дается. Но когда Роберт закрыл ворота за последним зрителем и подошел к нам, помахивая кошелем, в нем брякало немало пенни. Судя по тому, как Роберт нес кошель, тот был увесистым.

– Понравилось? – спросил Роберт.

Дэнди широко ему улыбнулась.

– Чудесно, – сказала она, нисколько не преувеличивая. – Самое чудесное, что я видела в жизни.

Он кивнул и вопросительно поднял бровь, глядя на меня.

– Жеребец правда умеет считать? – спросила я. – Как вы его выучили цифрам? А читать он тоже умеет?

Роберт Гауер на мгновение погрузился в свои мысли.

– Читать… Мне это как-то не приходило в голову, – задумчиво сказал он. – А ведь можно было бы сделать, чтобы он, к примеру, передавал послания…

Тут он вспомнил о нашем существовании.

– Я слышал, ты хотела прокатиться.

Я кивнула. Впервые в жизни, полной воровства, обмана и крика, я смутилась.

– Если он будет не против… – сказала я.

– Да он же просто конь, – сказал Роберт Гауер, сунул два пальца в рот и свистнул.

Жеребец, все еще выкрашенный в черный цвет, выбежал из-за щита в одной уздечке, послушный, как собака.

Он подошел к Роберту, который жестом велел мне встать рядом с конем. Потом отступил и оценивающе меня оглядел.

– Сколько тебе? – внезапно спросил он.

– Вроде бы пятнадцать, – сказала я.

Я чувствовала, как мягкий нос коня касается моего плеча, а губы тычутся мне в шею.

– Сильно еще вырастешь? – спросил Роберт. – Мама твоя как, высокая? Отец-то коротышка.

– Он мне не отец, – сказала я. – Хоть я его так и зову. Мой настоящий отец умер, и мама тоже. Я не знаю, были они высокие или нет. Расту я не так быстро, как Дэнди, хотя мы ровесницы.

Роберт Гауер помурлыкал себе под нос и тихо сказал:

– Хорошо.

Я оглянулась, узнать, не торопится ли Дэнди уйти, но она смотрела мимо меня, за щит. Искала Джека.

– Тогда залезай, – приветливо сказал Роберт. – Вперед.

Я взялась за повод уздечки и повернулась к жеребцу. Его бок огромной стеной высился над моей головой. Я доставала ему разве что до холки, до начала длинной изогнутой шеи. Крупнее коня я в жизни не видела.

Я могла запрыгнуть на Джесс, лошадку, тащившую наш фургон, крикнув ей: «Пошла!» – и поднять ее в галоп. Но она была меньше этого великана, и мне казалось, что я не вправе на него кричать, приказывая.

Я обернулась к Роберту Гауеру.

– Я не знаю как, – сказала я.

– Вели ему поклониться, – сказал он, не двигаясь с места.

Он стоял так далеко, словно был зрителем. И смотрел на меня, будто видел перед собой что-то другое.

– Поклонись, – неуверенно сказала я коню. – Поклон.

В ответ он шевельнул ушами, но не двинулся.

– Его зовут Снег, – сказал Роберт Гауер. – И он такой же конь, как другие. Заставь его делать, что велено. Не робей.

– Снег, – сказала я потверже. – Поклон!

Он скосил на меня темный глаз, и я поняла, сама не знаю почему, что он артачится, как обычная лошадь. Может, он и считал лучше, чем я, но тут он просто упрямился. Долго не раздумывая, я хлестнула его концом повода и сказала таким тоном, чтобы у него не осталось сомнений:

– Ты меня слышал! Поклон, Снег!

Он тут же выставил переднюю ногу и опустился. Мне все равно пришлось подпрыгнуть, чтобы забраться ему на спину, потом я скомандовала:

– Встань! – и он поднялся.

Роберт Гауер сел на траву.

– Прогони его по кругу, – сказал он.

Стоило чуть коснуться его пятками – и огромное животное тронулось таким ровным шагом, словно скользило по воде. Я уселась покрепче, и он понял это как приказ перейти на рысь. Широкая спина была удобным сиденьем, меня слегка подбрасывало, но я не съезжала. Я взглянула на Роберта Гауера. Он набивал трубку.

– Давай, – сказал он. – В галоп.

Я села крепче и дала шенкелей – легчайшее прикосновение, и тряская рысь превратилась в легкий галоп, от которого мои волосы развевались по ветру, а на лице сияла счастливая улыбка. Джек вышел из-за щита и улыбнулся мне, когда я промчалась мимо. Снег слегка вильнул при движении, но я сидела на его спине крепко, как влитая.

– Подними его! – внезапно крикнул Роберт Гауер, и я потянула повод, испугавшись, что сделала что-то не так.

– Держись! – кричал он. – Снег, ап!

Шея коня пошла вверх и чуть не ударила меня в лицо. Снег встал на дыбы. Я чувствовала, как съезжаю назад, и, спасаясь, вцепилась обеими руками в гриву, пока Снег бил передними ногами воздух.

Потом он опустился.

– Слезай, – приказал Роберт Гауер, и я тут же соскользнула со спины коня.

– Дай ей кнут, – сказал он Джеку, и Джек шагнул вперед, в блузе, накинутой поверх парадного облачения, с длинным кнутом в руке.

– Встань перед конем, так близко, как только сможешь, и хорошенько щелкни по земле. Крикни ему: «Ап!» – и щелкни в воздухе. Как на картинке у меня на фургоне, – велел Роберт.

Я легонько щелкнула кнутом по земле, чтобы приноровиться. Потом взглянула на Снега и щелкнула изо всех сил. «Ап!» – крикнула я. Он возвышался надо мной, как башня. Он стоял и стоял на дыбах, и его огромные черные копыта поднимались куда выше моей головы. Я щелкнула кнутом над головой, но, даже выбросив кнут, казалось, не приблизилась к коню.

– Вниз! – крикнул Роберт, и конь рухнул передо мной.

Я погладила его по носу. На руке у меня осталась черная краска, и я увидела, что и руки, и лицо, и юбка были испачканы.

– Надо было дать тебе блузу, – извиняющимся тоном сказал Роберт Гауер. – Да ладно.

Он вынул из кармана большие серебряные часы и открыл их.

– Опаздываем, – сказал он. – Поможешь Джеку подготовить лошадей ко второму представлению?

– Конечно, – тут же ответила я. Роберт Гауер взглянул на Дэнди.

– Ты любишь лошадей? – спросил он. – Хочешь с ними работать?

Дэнди ему улыбнулась.

– Нет, – сказала она. – Я по другой части. Лошади слишком грязные.

Он кивнул и бросил ей пенни из своего кармана.

– Ты чересчур хорошенькая, чтобы мараться, – сказал он. – Вот тебе за то, что ждала сестру. Можешь подождать у ворот и последить, чтобы никто не пробрался внутрь, пока я не приду собирать плату.

Дэнди ловко поймала пенни одной рукой.

– Идет, – с готовностью отозвалась она.

Так что Дэнди сидела у ворот, а я помогала Джеку вымыть Снега, причесать и украсить маленьких пони бубенчиками и султанами, напоить их и дать немножко овса. Джек усердно работал, но то и дело посматривал на Дэнди, которая сидела у ворот, напевая и заплетая черные косы, а за ней сияло и золотилось вечернее солнце.

3

Мы перешли грязный проселок, отделявший нас от ярмарки, только поздно вечером, когда снова посмотрели все представление до конца, и я задержалась почистить и накормить лошадей на ночь. Я знала, что Дэнди не против подождать, она мирно сидела на воротах и смотрела, как мы с Джеком работаем.

– У меня есть два пенса! – победно сказала я, подходя к ней и вытирая грязные руки о такую же грязную юбку.

В ответ она мило улыбнулась:

– У меня три шиллинга. Один я дам тебе.

– Дэнди! – воскликнула я. – Из чьего кармана?

– Старого толстого джентльмена, – сказала она. – Дал мне полпенни, чтобы я принесла ему попить, а то прозевал разносчика. Когда я вернулась, удалось подобраться достаточно близко, чтобы залезть в карман его бриджей.

– А вдруг он тебя узнает? – обеспокоенно спросила я.

– А то! – ответила она.

Дэнди знала, что с детства была красоткой.

– Но, ручаюсь, он на меня не подумает. Как бы то ни было, деньги надо потратить!

Мы гуляли, пока деньги не кончились, а карманы наши не оказались битком набиты всякой всячиной. Дэнди и рада была бы залезть в толчее еще в пару чужих карманов, но на ярмарке промышляли шайки воров, и они бы ее засекли, даже если бы никто другой не заметил. Со стареющим джентльменом ей удалось избежать беды, но попадись она главарю одной из воровских шаек, нам бы пришлось вывернуть карманы и отдать все, что у нас было, – да еще и получить побои в придачу.

Уже стемнело, когда мы снова перешли проселок, возвращаясь на луг, к нашему фургону. В фургоне Гауера не горел свет. Я посмотрела, как там наши лошади, прежде чем войти. Старый гунтер лег поспать, хотелось надеяться, что утром он сможет подняться. Если не сможет, па озвереет. Он рассчитывал продать его, чтобы купить лошадь, которую присмотрел в одном балагане на ярмарке. А мертвый конь барышей не принесет, даже если мясники и выдадут его за говядину.

Мы уже спали, когда фургон накренился и он ввалился в дверь. Займа не шевельнулась. Она лежала на своей койке, храпя, как солдат, так и завалилась спать во всем нарядном. Я заметила у нее на шее новое позолоченное ожерелье и догадалась, что она не теряла времени даром, пока па напивался. Фургон качало, как корабль в бурном море, когда па, спотыкаясь, прошел внутрь, а потом подпрыгнул, словно лошадь на рысях, попытавшись забраться на Займу, как был, пьяный. Я услышала, как давится под одеялом от смеха Дэнди, пока он ругался и проклинал эль, но мне было не смешно. Я отвернулась к знакомой стене в пятнах и стала думать о желтой, как песчаник, лошади среди высоких стройных деревьев парка и о жеребце, белом, как морская пена, бегущем ко мне рысцой по дорожке, где я ждала его в зеленой, как трава, амазонке, из-под которой виднелась чистейшая полотняная нижняя юбка.

Па утром поплатился за свое пьянство, но Займа поплатилась еще хуже. Он увидел позолоченное ожерелье и потребовал деньги, которые ей заплатили. Она клялась, что у нее был всего один мужчина и заплатили ей только шиллинг, но па ей не поверил и стал ее избивать ее же башмаком. Мы с Дэнди поспешно спрятались под колесами фургона, от греха подальше. Дэнди задержалась взять младенца, чтобы спрятать его в безопасном месте с нами, и получила за труды затрещину. Дэнди жалела бедняжку, все время боялась, что Займа в гневе швырнет ребенком в па.

Мы сидели под фургоном, слушая ругань и грохот бьющейся посуды у нас над головами, когда я заметила, что Роберт Гауер вышел на крыльцо своего фургона с чашкой чая в руке и трубкой во рту.

Он кивнул нам, здороваясь, словно не слышал ударов и крика из нашего фургона, и сел на солнышке, попыхивая трубкой. Джек вышел и уселся рядом с отцом, но мы обе остались в укрытии. Если па все еще злился, он не мог бы нас достать под фургоном, разве что потыкал бы в нас рукоятью кнута. Мы ставили на то, что он не станет нагибаться, пока в голове у него все еще гудит пиво. Наверху стало тише, хотя Займа начала громко всхлипывать. Потом она замолчала. Мы с Дэнди сидели тихо, не зная, миновала ли буря, но Роберт Гауер подошел к нашему фургону и позвал: «Джо Кокс?» – остановившись в трех шагах от оглоблей.

Па вышел, мы почувствовали, как качнулся над нашими головами фургон, и я представила, как па трет заплывшие глаза и щурится от света.

– Опять ты, – безучастно сказал он. – Я думал, тебе не нужен мой прекрасный гунтер.

Он зевнул и сплюнул в сторону от фургона.

– Хочешь купить нашего миленького пони? Он бы неплохо смотрелся в твоем представлении. Да и гунтер пока еще продается.

Прекрасный гунтер по-прежнему лежал, и мне все больше казалось, что он не встанет. Па его не видел, он смотрел в лицо Роберту Гауеру.

– Пони меня бы заинтересовал, если сможешь его объездить к концу недели, – сказал Роберт Гауер. – Я смотрел, как твоя девчонка с ним работает. Сомневаюсь, что она справится.

Па снова сплюнул.

– Ленивое отродье, – пренебрежительно сказал он. – И она, и сестрица ее никудышная. Даже не родня мне, а сидят на моей шее.

Он повысил голос.

– А жена у меня шлюха и воровка! – сказал он громче. – Навязала мне свою чертову девчонку-ублюдка.

Роберт Гауер кивнул. Рукава его белой рубашки колыхались в чистом утреннем воздухе.

– Многовато ртов тебе приходится кормить, – с сочувствием сказал он. – Никто не сможет содержать семью в пять человек и иметь хороший доход.

Па тяжело сел на ступеньку фургона.

– Чистая правда, – сказал он. – Две никчемные девчонки, никчемная шлюха и никчемный младенец.

– А чего не отправишь их работать? – предложил Роберт. – Девушки всегда найдут, чем себя прокормить.

– Как только смогу, – заверил па. – Я нигде не задерживался достаточно долго, чтобы найти им работу, и я пообещал их покойной матери, что не выкину их из ее фургона. Но как только я их устрою… сразу на выход.

– Я бы взял ту, что поменьше, – небрежно произнес Роберт Гауер. – Как ее? Мэрри… как там? Пусть бы работала с моими лошадьми. Толку от нее в объездке лошадей крупнее пони не будет, помощи немного. Но я бы тебя мог от нее избавить.

Потрескавшиеся босые ноги па появились у колес фургона, за которыми мы прятались. Он соскочил со ступеньки и подошел к сверкающим сапогам Роберта Гауера.

– Ты заберешь Меридон? – недоверчиво спросил он. – Возьмешь ее к себе работать?

– Могу, – сказал Гауер. – Если договоримся насчет пони.

Повисла тишина.

– Нет, – неожиданно мягким голосом сказал па. – Я не могу ее отдать. Я обещал ее матери, понимаешь? Не могу просто отпустить ее, если не буду уверен, что она попадет в хорошее место, где ей будут платить.

– Как хочешь, – сказал Роберт Гауер, и я увидела, как удаляются его блестящие черные сапоги.

Они и трех шагов не сделали, когда за ними засеменили грязные ноги па.

– Если бы ты выдал ее жалованье вперед – мне выдал, – я бы подумал, – сказал он. – Потолковал бы с ней. Она девка смышленая, разумная. С лошадьми управляется отлично. Всех моих учит. Она же цыганка, понимаешь, может вышептать лошадь с луга. Я без нее никуда! Она объездит этого пони так, что его можно будет ставить под седло, за неделю. Сам увидишь. В твоем деле такая пригодится, как пить дать.

– Да этих девчонок – десяток на пенни, – сказал Роберт Гауер. – Она мне в убыток будет сперва, где-то с год. Я бы лучше ученика взял, чтобы его родители мне заплатили. Если б ты отдал мне пони за хорошую цену, я бы избавил тебя от этой, как бишь ее. У меня большой фургон, помощник нужен. Но кругом полно толковых ребят, которые мне больше подойдут.

– Так пони-то отличный, – внезапно сказал па. – Я за него хотел хорошие деньги взять.

– Это сколько? – спросил Роберт Гауер.

– Два фунта, – ответил па, пытаясь выбить прибыль, в четыре раза превосходящую то, что он отдал за лошадь.

– Гинея, – тут же сказал Роберт Гауер.

– Фунт двенадцать шиллингов и Меридон, – ответил па.

Голос у него был настойчивый.

– По рукам! – быстро согласился Роберт Гауер.

Я понимала, что па отдает пони слишком дешево. Потом ахнула, осознав, что он и меня отдал по дешевке и, с какого бы похмелья он ни был, я должна была участвовать в сделке.

Я выползла из-под фургона и возникла возле па, плевавшего на ладонь, чтобы ударить по рукам.

– И Дэнди, – сказала я, хватая его за руку, но глядя на Роберта Гауера, – мы с Дэнди, обе.

Роберт Гауер поглядел на па.

– Она ленивая, – просто сказал он. – Ты сам сказал.

– Она стряпать может, – в отчаянии сказал па. – Кто-то же тебе нужен, чтобы прибираться в фургоне. Для таких дел она как раз подойдет.

Роберт Гауер посмотрел на свою изумительную рубашку, потом на рваную рубаху Дэнди и промолчал.

– Мне не нужны две девчонки, – твердо сказал он. – Я не буду платить такие деньги за дешевенького пони и двух девчонок, которые станут толочься у меня в фургоне.

– Я одна не пойду, – произнесла я, и глаза мои полыхнули зеленым. – Мы с Дэнди останемся вместе.

– Будешь делать, что велят! – в ярости заорал па.

Он попытался меня схватить, но я увернулась и спряталась за спину Роберта Гауера.

– От Дэнди будет толк, – убеждала его я. – Она ловит кроликов и готовит очень хорошо. Может делать цветы из дерева, корзины плести. Умеет показывать карточные фокусы и танцевать. Она хорошенькая, вы ее можете взять в балаган. Может собирать плату у ворот. Ворует только у чужих!

– А одна не пойдешь к моим лошадям? – попытался соблазнить меня Роберт Гауер.

– Без Дэнди – нет, – ответила я.

Голос у меня дрогнул, я поняла, что возможность уйти от па, от Займы, от грязного фургона и ничтожной жизни тает на глазах.

– Я не могу уйти без Дэнди! Я в целом мире одну ее люблю! Если бы у меня ее не было, я бы никого не любила! А что со мной станется, если я совсем никого не буду любить?

Роберт Гауер взглянул на па.

– Гинея, – сказал он. – Гинея за пони, и я окажу тебе услугу, забрав обеих мелких потаскушек.

Па вздохнул с облегчением.

– Идет, – сказал он, плюнул на ладонь, и они пожали друг другу руки. – Могут сразу перебираться в твой фургон. Я сегодня еду дальше.

Я смотрела, как он ковыляет в фургон. Он не ехал сегодня дальше. Он убегал, пока Роберт Гауер не передумал по поводу сделки. Собирался отпраздновать гешефт: получил гинею за пони и обманул Роберта Гауера – человека зажиточного – на целых одиннадцать шиллингов. Но у меня было такое чувство, что Роберт Гауер с самого начала собирался заплатить гинею за пони и за меня. И, возможно, он с самого начала знал, что ему придется взять еще и Дэнди.

Я вернулась к фургону. Дэнди выбралась из-под него, таща за собой младенца.

– Хочу малышку взять, – сказала она.

– Нет, Дэнди, – ответила я, словно была старше и мудрее ее. – Мы уже и так слишком испытываем удачу.

До конца недели на солсберийской ярмарке мы вели себя лучше некуда. Дэнди каждый день ходила на городской выгон и возвращалась с мясом к обеду.

– В большом доме на батской дороге живет добрый джентльмен, – сказала она с тихим удовлетворением.

Я поставила миски на стол и со звоном уронила ложки с роговыми черенками.

– Что тебе пришлось ради этого сделать? – взволнованно спросила я.

– Ничего, – сказала она.

И хитро улыбнулась мне из-под волны черных волос.

– Просто посидела у него на коленях, поплакала и говорила: «Нет, папочка, не надо!» – все в таком духе. Потом он дал мне пенни, отослал в кухню, и мне дали кролика. Говорит, завтра даст фазана.

Я тяжело на нее взглянула.

– Ладно, – сказала я удрученно. – Но если станет обещать говяжью грудинку, или баранью ножку, или еще что-то стоящее, ты туда больше не пойдешь. Сможешь сбежать, если понадобится?

– А то, – легко ответила она. – Мы сидим у окна, а оно всегда открыто. Выскочу в мгновение.

Я кивнула без особого облегчения. Пришлось довериться Дэнди, совершавшей дикие, пугающие вылазки во взрослый мир. До сих пор она не попадалась. Ее не наказывали. Шарила ли она по карманам, плясала ли для развлечения престарелых джентльменов, высоко подняв юбки, Дэнди всегда возвращалась домой с пригоршней монет, избежав беды. Ленива она была, как откормленная кошка, прибившаяся к табору. Но если чувствовала беду или опасность, выскальзывала из мужских рук, утекая, как ртуть.

– Зови их, – сказала она, кивая на дверь.

Я вышла на ступеньку и позвала:

– Роберт! Джек! Обедать!

Мы теперь звали друг друга по имени, жизнь в таборе неизбежно сближает. Джек и Дэнди временами украдкой обменивались улыбочками, но этим все заканчивалось. Роберт заметил, как они держатся друг с другом, в первый же вечер, как мы заночевали в его лагере, и, сняв сапоги, чтобы почистить их, посмотрел на Дэнди из-под кустистых светлых бровей.

– Слушай, Дэнди, – сказал он, ткнув в ее сторону щеткой, – давай-ка начистоту, и я с тобой, и ты со мной. Я тебя взял только потому, что ты можешь неплохо смотреться в представлении. Есть у меня кое-какие мысли, мы с тобой о них после потолкуем. Не сейчас. Сейчас не время. Но скажу тебе, что ты можешь обзавестись красивым нарядом и танцевать под музыку, и все только на тебя и станут смотреть. И все девчонки вокруг станут тебе завидовать.

Он помолчал и, оценив, насколько ее тщеславие было затронуто этим обещанием, продолжил.

– Скажу тебе, чего я хочу для сына, – сказал он. – Он – мой наследник, и он будет заправлять всем, когда меня не будет. До тех пор я найду ему хорошую работящую девушку из наших. Девушку с приличным приданым, а еще лучше – со своим номером и именем. Брак Дарований, – тихо сказал он себе под нос.

Он снова прервался, потом собрался и продолжил.

– Больше я для тебя ничего сделать не могу, – честно сказал он. – Где ты гуляешь, с кем спишь – дело твое, но предложений будет порядочно, если будешь содержать себя в чистоте и останешься в моей труппе. Но если увижу, что ты строишь глазки моему парню, если он юбки твоей коснется, запомни: вышвырну тебя из фургона, где бы мы ни были, прямо посреди дороги. Что бы с тобой ни сталось. И назад не оглянусь. И парнишка мой, Джек, тоже не оглянется. Он-то знает, где ему хлеб маслом мажут, он с тобой, может, пару раз и повозится, но жениться – не женится. Ни в жизнь.

Дэнди моргнула.

– Поняла? – подвел итог Роберт.

Дэнди покосилась на Джека, ожидая, не вступится ли он за нее. Он тщательно покрывал свой сапог мелом. Согнулся в три погибели над работой. Словно оглох. Я посмотрела на его темный затылок и поняла, что Джек боится отца. И что его отец не соврал, сказав, что Джек против него никогда не пойдет. Ни в жизнь.

– А Меридон? – обиженно сказала Дэнди. – Ей вы не говорите, чтобы держалась подальше от вашего драгоценного сыночка.

Роберт мельком взглянул на меня и улыбнулся.

– Она – не начинающая шлюха, – сказал он. – Все, чего Меридон надо от Джека и от меня, это позволения ездить на наших лошадях.

Я кивнула. Тут он не соврал.

– Ты меня поняла? – снова спросил Роберт. – Я бы не взял тебя в фургон, знай, что вы тут с Джеком разведете апрель да май. Но я все еще могу тебя высадить, и ты еще сможешь отыскать своего па. Он далеко не уехал – это невозможно на той старой кляче, что тащит его фургон! Если заришься на Джека, лучше иди. Я этого не потерплю. А без моего позволения ничего не случится.

Дэнди снова взглянула на затылок Джека. Джек как раз принялся за второй сапог. Первый был уже ослепительно-белым. Думаю, он никогда прежде так над ним не трудился.

– Ладно, – сказала она. – Оставьте своего драгоценного сыночка себе. Не больно-то он мне нужен. В мире полно других парней.

Роберт широко ей улыбнулся: ему нравилось, когда все складывалось, как он хотел.

– Умница! – сказал он с одобрением. – Теперь можем с удовольствием жить все вместе. Считай, ты дала мне слово, и больше я с тобой на этот счет не заговорю. И скажу тебе вот еще что, красотка. Если будешь с виду такая же, когда вырастешь, никто не угадает, как высоко ты сможешь взлететь. Не трать себя попусту, девочка. С таким личиком можешь и за помещика замуж выйти!

Для Дэнди это было достаточным утешением, и она в тот вечер рано забралась на свою койку, чтобы расчесать волосы и тщательно их заплести. Больше она с Джеком томными улыбочками не обменивалась. По крайней мере, пока мы были в Солсбери.

Чудесное было лето, жаркое лето 1805 года.

Я выросла из унылой несчастной девчонки, которой была в фургоне па, в рабочего грума, гордого своей работой. Юбка моя превратилась в лохмотья, башмаки износились. Что же было делать, как не одолжить блузу Джека, а потом, когда он из них вырос, его бриджи похуже и старую рубашку. К концу лета я уже не вылезала из мальчишечьей одежды, мне нравилась свобода движений и то, что проходящие мимо мужчины на меня не пялились. Меня увлекала скорость нашего путешествия, то, как мы переезжали из города в город за ночь. Мы нигде не задерживались дольше трех дней, все время были в пути. Куда бы мы ни приехали, представление было везде одно и то же. Танцующие пони, умный жеребец, кавалерийская атака, проезд Джека без седла и история Ричарда Львиное Сердце и Саладдина.

Но каждый вечер представление было немножко другим. Лошади иначе исполняли свои шаги. Какое-то время один из маленьких пони хворал и шел медленнее других, портя танец. Потом Джек потянул лодыжку, разгружая фургон, ему трудно было запрыгивать на лошадь, и весь номер пришлось изменить, пока он не поправился. Эти мелкие перемены – они меня завораживали.

Вскоре моей обязанностью стало присматривать за лошадьми, когда Джек и Роберт переодевались в костюмы. Я делала все больше и больше с той первой ночи, когда задержалась просто ради удовольствия погладить бархатистые лошадиные носы и вычистить горячие бока. Теперь это была моя работа. Дэнди трудилась в лагере. Она покупала припасы и браконьерством добывала еду. Содержала фургон в чистоте, которой требовал Роберт – от запущенной грязищи у Займы до здешнего порядка было далеко, как небу от земли. Потом Дэнди шла на луг и следила за воротами, пока Роберт зазывал народ на представление.

Понемногу мы вникали в дело. Нам все больше нравилась разница между тяготами кочевой жизни и волшебством костюмов и переодеваний. И все больше мы начинали зависеть от звука восхищенных аплодисментов, от ощущения власти, приходившего, когда все на тебя смотрят, и ты творишь чудо перед десятками, а то и сотнями людей.

Пока мы учились, Роберт строил планы. Всякий раз, когда рядом с нами давали другое представление, он шел его смотреть. Даже если из-за этого приходилось пропустить наше собственное. Он надевал лучший сюртук – твидовый, а не рабочий красный фрак – садился на большого серого жеребца и ехал аж за двадцать миль, чтобы посмотреть представление. Но занимал его не конный балаган. Я это поняла, когда Джек вернулся, поработав зазывалой под Кейншемом, и принес листовку, про которую уверенно сказал:

– Па, тебе это будет интересно.

То было не объявление о конном балагане, а яркая картинка, на которой человек висел вниз головой с перекладины, качавшейся высоко-высоко под потолком. Он казался полуголым, костюм обтягивал его, как вторая кожа, и весь сиял блестками. У него были густые усы, и он улыбался, словно совсем не боится.

– Ты что-то белая, как полотно, – сказал Роберт, поглядев на меня. – Что такое, Меридон?

– Ничего, – тут же ответила я.

Но я чувствовала, как отливает от головы кровь, и понимала, что в любое мгновение могу упасть в обморок.

Я протиснулась мимо Роберта и жуткой картинки, спотыкаясь, вышла на ступеньки фургона и села, глотая свежий воздух теплого августовского вечера.

– Ты как, сможешь работать? – спросил из фургона Роберт.

– Да, да… – слабым голосом заверила я. – Просто стало нехорошо на минутку.

Какое-то время я молча сидела на ступеньках, глядя на пасущихся лошадей и солнце, низко висевшее за рядом бледных облаков цвета масла.

– У тебя что, крови начались? – с грубоватым сочувствием спросил Роберт, появившись в дверях фургона.

– Да нет же! – воскликнула я уязвленно.

– Ну, обидного-то в этом ничего, – извинился он. – А что тогда?

– Да картинка эта, на объявлении… – сказала я.

Я самой себе не могла объяснить, почему пришла в такой ужас.

– Что этот человек делает? Он так высоко!

Роберт вынул объявление из кармана.

– Он себя называет артистом на трапеции, – сказал он. – Новый трюк. Я поеду в Бристоль, посмотрю. Хочу знать, как это делается. Видишь…

Он протянул мне объявление, но я отвернулась.

– Гадость! – по-детски сказала я. – Не могу его видеть!

– Ты высоты боишься? – спросил Роберт.

Он хмурился, словно от моего ответа что-то зависело.

– Да, – коротко ответила я.

За все мое отчаянное мальчишеское детство только раз меня мутило от страха. Только в охоте за птичьими гнездами я не была первой. Я всегда норовила остаться на земле, когда другие кочевые дети лезли на деревья.

Однажды, когда мне было лет десять, я на спор заставила себя вскарабкаться на дерево и застыла на нижней ветке от ужаса, не смея пошевелиться. И именно Дэнди, никто другой, со спокойной уверенностью полезла меня снимать. Дэнди, именно Дэнди помогла мне набраться смелости, чтобы спуститься. Я постаралась не вспоминать качающуюся ветку и веселые злые лица, обращенные ко мне снизу.

– Да, – сказала я. – Я боюсь высоты. Мне плохо становится, даже если думаю об этом.

Роберт шепотом сказал:

– Черт, – и спрыгнул со ступеньки фургона, чтобы надеть сапоги.

– Лошадей к представлению подготовила? – рассеянно спросил он.

Облачка дыма из его трубки вылетали быстро, как бывало, когда он задумывался и грыз черенок.

– Да, – сказала я. – Только, конечно, еще не нарядила.

– Ладно, – отозвался он.

Потом встал, натянул сапоги, выбил трубку о колесо фургона и бережно положил ее на козлы.

– А Дэнди? – внезапно спросил он. – Она тоже вверх не полезет? Наверное, тоже высоты боится?

– Дэнди – нет, – сказала я. – Ты что-то придумываешь для представления? Спроси ее саму, но когда мы были маленькие, она хорошо лазала по деревьям.

– Я просто размышлял вслух, – ответил он, пресекая мое любопытство. – Просто думал.

Но когда он направился к арене, я слышала, как он бормочет себе под нос:

– Поразительные воздушные трюки. Ангел без крыльев. Неподражаемая мамзель Дэнди.

Он посмотрел представление на трапеции в Бристоле; но вернулся поздно и утром ничего не рассказывал. Только Джеку было позволено спросить за завтраком:

– Ну как, стоящая вещь?

Мы с Дэнди жевали хлеб с грудинкой на залитых солнцем ступеньках фургона, поэтому то, что Роберт пробормотал в ответ, услышал только Джек. Но я поняла достаточно, чтобы догадаться: обещание Роберта, что на Дэнди будут смотреть все, может исполниться.

Когда я рассказала ей, о чем он говорил, ей это понравилось. Наше участие в представлении и так уже стало заметнее. Когда Джек уходил зазывать зрителей в новых городах и деревнях, он часто сажал Дэнди позади себя на лошадь. Я заметила, как нахмурился Роберт, впервые увидев своего сына верхом на белой лошади – и Дэнди, такую хорошенькую, обнимавшую его сзади. Но на уме у Роберта была не любовь, а дело.

– Надо тебе справить костюм для верховой езды, – сказал он. – Будет костюм – сможешь ездить сама. Отлично будет смотреться. Поразительный Конный Балаган Роберта Гауера и Леди Дэнди на арене.

Он дал Дэнди пять шиллингов на отрез настоящего бархата, и она за два вечера сшила себе костюм: сидела при лампе до тех пор, пока глаза не начинали туманиться от напряжения.

Когда Джек в следующий раз поехал зазывать на представление, она сидела позади в красивой голубой амазонке, свисавшей с блестящего белого бока Снега. Улыбалась Дэнди из-под своей голубой треуголки так прелестно, что сердце замирало. В той деревне мы получили самую большую выручку за все время.

– Публика любит девушек, – провозгласил Роберт за ужином в тот вечер. – Будешь работать на арене, Меридон. А ты, Дэнди, станешь зазывать публику с Джеком каждый день. И собирать деньги у ворот в своей амазонке.

– А что я надену? – спросила я.

Роберт поглядел на меня с сомнением. Мне надоело все время зачесывать густые медные волосы, и я начала выстригать колтуны и репьи. Дэнди вскрикнула, увидев неровные края, которые у меня вышли, и остригла меня под горшок, как деревенского мальчишку. От природы я была кудрявой, поэтому получилась копна красно-золотых кудрей, вставших вокруг головы, как буйные лучи. За лето с Гауерами я не поправилась от хорошей жизни, но подросла и стала долговязой и неуклюжей, как жеребенок, а Дэнди выглядела как женщина и обзавелась теплыми изгибами.

– Да будь я проклят, если знаю, – хохотнул Роберт. – Я бы тебя нарядил в костюм Пьеро за полкроны. Выглядишь ты, лохматая, как бродяжка. Если намерена стать такой же красоткой, как сестра, лучше поторопись!

– Может, оденем ее мальчиком? – внезапно сказал Джек.

Он вытирал миску куском хлеба, но прервался, как был, с жирными пальцами, и улыбнулся мне своей уверенной улыбкой.

– Не обижайся, Меридон. Но тебя можно нарядить в шелковую рубашку, тесные бриджи и сапоги. Ты посмотри на нее, па, когда она в моих старых тряпках – на леди она не похожа… но на арене сработает. Она могла бы работать гротески вместе со мной.

Джек оттолкнул миску.

– Слушай! – возбужденно произнес он. – Помнишь, мы видели номер, когда кто-то выходил из толпы? Под Солсбери? Могли бы сочинить что-то в таком духе: я бы мог выходить из зала, притворяясь пьяным, забираться на лошадь и сталкивать Меридон.

– Опять падать, – мрачно сказала я. – Я уже нападалась, когда объезжала лошадей для па.

– Понарошку падать, – ответил Джек, ласково на меня посмотрев. – Это не больно. А потом она может встать на большую лошадь и немножко поработать без седла.

Роберт посмотрел на меня, прикидывая.

– Без седла, в бриджах, – сказал он. – Ездить и валять дурака в костюме для верховой езды. Это лучше будет смотреться, если одеться девушкой. Два номера, а костюм менять только наполовину.

Он кивнул.

– Хочешь этим заняться, Меридон? – спросил он. – Я тебе стану платить.

– Сколько? – тут же поинтересовалась я.

– Полпенни за представление, пенни за вечер, – сказал он.

– Пенни за представление, – сразу ответила я.

– Пенни в день, даем мы представление или нет, – предложил он.

Я протянула грязную руку через стол, и мы сговорились.

Учиться я начала на следующий день.

Я видела, как Джек делает сальто, запрыгивая на большую пегую лошадь и соскакивая с нее, и часто ездила на ней сама. Но я никогда не пробовала на ней стоять. Роберт пустил ее легким галопом вокруг луга, а мы с Джеком вместе сели на лошадь, я – впереди. Потом он встал на ноги и попытался поднять меня. Шаг лошади, казавшийся плавным и легким, как движение кресла-качалки, пока я сидела верхом, стал вдруг прыгающим, как у телеги, едущей по брусчатке. С беспомощным воем я съехала сперва с одного бока пегой, потом с другого. А еще раз, заработав ушат брани и оплеуху от Джека, я, падая, сшибла с лошади и его.

Когда я изловчилась встать и продержаться пару мгновений, Роберт прервал наши занятия.

– Повторишь завтра, – сказал он, как всегда, скупой на похвалу. – Недурно.

Мы с Джеком отправились на реку и, раздевшись до пропотевших рубах, забрели в прохладную воду, чтобы остудить ушибы и гнев. Я легла на спину в воде и лежала, глядя в синее небо. Стоял сентябрь, но все еще было жарко, как в середине лета. Мои бледные руки и ноги в воде белели, как у утопленницы. Я ударила ногой, подняв фонтан брызг, и поглядела на свои ступни с въевшейся вокруг ногтей грязью. Стыдно мне не было.

Перевернувшись на живот, я окунула лицо в воду, нырнула и поплыла, пока не почувствовала, как прохладная вода просачивается сквозь кудри к коже моей головы. От этого я передернулась и вынырнула, бултыхая ногами и отфыркиваясь, пытаясь сбросить с глаз намокшие волосы. Джек уже вышел и лежал на траве в бриджах, поглядывая на меня.

Я вышла из воды. Она потоками стекала по моей шее. Рубаха холодно липла к коже, а глаза Джека следовали за мелкими струйками, стекавшими по моей небольшой груди с сосками, торчавшими сквозь тонкую мокрую ткань, туда, где разделялись мои ноги и темнели сквозь ткань медные волосы.

– А ты не против, что тебе приходится вкалывать, как парню, хотя ты скоро в женщину превратишься? – лениво спросил он.

– Нет, – коротко ответила я. – Уж лучше вы с отцом будете относиться ко мне как к парню.

Джек улыбнулся своей ослепительной улыбкой.

– Отец ладно, пусть. Но я? Ты бы не хотела, чтобы я в тебе видел девушку?

Я ровным шагом прошла мимо, ступая огрубевшими ступнями по острым камням на берегу, подняла куртку и надела ее. Зад у меня по-прежнему был голый, но оценивающая улыбочка Джека меня никогда не смущала, и его внезапный интерес к моей персоне меня не насторожил.

– Нет, – сказала я. – Я видела, каков ты с женщинами.

Он отмахнулся.

– С этими! – сказал он презрительно. – Это просто деревенские потаскухи. Я бы с тобой был не таким, как с ними. Ты – награда, за которую стоит побороться, Меридон. Ты, в своих смешных штанишках и моих ушитых рубашках. Хотел бы я сделать так, чтобы ты радовалась, что женщиной родилась. И волосы отрастила, чтобы мне понравиться.

Я обернулась и посмотрела на него с искренним изумлением.

– С чего бы это? – спросила я.

Он пожал плечами, отчасти раздраженно, отчасти из упрямства.

– Не знаю, – сказал он. – Ты на меня второй раз и не посмотришь. Никогда не смотрела. Все утро я тебя обнимал, ты за меня цеплялась, чтобы не упасть. Все утро ты ко мне жалась всем телом, я тебя чувствовал – и хотел, да! А потом ты раздеваешься у меня на глазах и идешь в воду, словно я не больше чем одна из наших лошадей!

Я встала и натянула бриджи.

– Ты помнишь, что твой отец сказал Дэнди в первый вечер? – спросила я. – Я – да. Он ей велел держаться от тебя подальше. Сказал ей, и мне сказал, что хочет тебя выгодно женить и что если она станет твоей любовницей, он ее выкинет на дорогу. Она с того вечера на тебя не смотрит, и я не смотрю.

– Она! – сказал он тем же тоном, что и о деревенских девушках. – Да она прибежит, стоит мне свистнуть. Я-то знаю. Только не говори, что ты обо мне не думаешь, чтобы отцу угодить, все равно не поверю.

– Нет, – честно сказала я, забыв про гордость. – Нет, дело не в этом. Я о тебе не думаю, потому что ты мне не нужен. Чистая правда, я о тебе думаю не больше, чем о лошадях.

Я посмотрела на него пару мгновений, а потом меня словно черт заставил добавить, сохраняя спокойное лицо:

– Вообще-то, Снег мне нравится больше.

Джек с недоверием на меня уставился, потом одним легким движением вскочил на ноги и пошел прочь.

– Цыганское отродье, – проворчал он себе под нос, удаляясь.

Я села на берегу и стала смотреть на солнце, игравшее в волнах. Дождалась, чтобы он отошел достаточно далеко, и в голос расхохоталась.

Джек на меня за это оскорбление зла не затаил, на следующий день он держал меня так же твердо и честно, как накануне. Я продолжала падать и падать, по своей вине, и по моей вине Джек потерял равновесие и тоже упал с лошади спиной вперед, упал скверно, ударившись головой.

– Неуклюжая девка! – выругал меня Роберт, дав мне легкого тычка в ухо, от чего у меня зазвенело в голове. – Нет бы тебе откинуться назад, дать Джеку тебя вести, как вчера! Он уже наловчился. Равновесие держит. Пусть он тебя направляет. Не пытайся вырваться и встать сама!

Джек держался обеими руками за голову, но тут поднял глаза и грустно улыбнулся.

– В этом вся беда? – прямо спросил он. – Не хочешь ко мне прижиматься?

Я кивнула. Его черные глаза весело встретились с моими зелеными.

– Да забудь! – нежно сказал он. – Забудь, что я говорил. Не могу же я все утро падать с лошади. Давай просто работать номер, ладно?

Роберт смотрел то на Джека, то на меня.

– Вы что, поругались? – строго спросил он.

Мы оба молчали.

Он отошел от нас на три шага, потом повернулся и подошел снова. Лицо у него было каменное.

– Слушайте, вы, двое, – сказал он. – Один раз скажу, повторять не стану. Что бы ни случилось вне арены, даже за задником, вышел на арену, забрался на лошадь – работай. Мне наплевать, хоть топором друг друга рубите, когда номер закончите. Или относитесь к делу серьезно, или не будете на меня работать. А «серьезно» – значит забыть обо всем. Обо всем! Кроме номера.

Мы кивнули. Роберт умел произвести впечатление, когда считал нужным.

– Давайте-ка еще раз, – сказал он, щелкнул кнутом и поднял Пролеску в галоп.

Джек вскочил на лошадь, сел верхом и протянул руку, чтобы подхватить меня и посадить перед собой. Он взялся за ремень повода, встал на ноги, распластав босые ступни на потной белой с бурым спине Пролески. Я почувствовала, как его рука стиснула меня под грудью, и встала – некрасиво, на полусогнутых ногах, – а потом, когда Роберт разразился понуканиями и ругательствами, я осторожно выпрямила колени и прижалась к Джеку, позволив его телу направлять мое, а его руке – удерживать меня. Мы совершили полный круг, не упав, потом Джек дал мне соскочить с торжествующим воплем и, сделав сальто, спрыгнул сам.

– Молодцы! – сказал Роберт.

Его красное лицо сияло от удовольствия.

– Оба молодцы. Завтра в это же время.

Мы кивнули, Джек дружески похлопал меня по плечу, я повернулась и взяла Пролеску за уздечку, чтобы поводить ее и дать ей остыть.

– «Мамзель Меридон – танцует на лошади без седла!» – тихо сказал себе Роберт, проходя мимо задника на луг. – «Дух захватывает от ее прыжков сквозь Пылающий Обруч!»

4

Нас с Дэнди растили не как настоящих цыганок. Когда похолодало и в фургоне стало так сыро, что даже одежда, в которой мы спали, по утрам была влажной, па нанимался конюхом, или носильщиком, или разносчиком на рынке в каком-нибудь городе покрупнее, где люди не больно-то следили, кого нанимают, а приставы были слишком медлительны и ленивы, чтобы нас выгнать. Мы не представляли, как меняются времена года, как можно переезжать с места на место, чтобы зимой возвращаться в надежные знакомые поля и холмы. С нашим па то и дело приходилось удирать от тех, с кем он играл в карты, с кем мошенничал по мелочи, кого обманул на сделке, удирать, не спланировав путь, не по кочевым правилам. Он никогда не знал, куда едет, просто следовал чутью, указывавшему на легковерных картежников, дураков и дурных лошадей – и места, где они могут собраться вместе.

С балаганом Гауера мы кочевали совсем по-другому. Мы никогда не задерживались где-то из-за того, что Роберт обзавелся приятелями или ему приглянулся городишко. Мы двигались быстро и постоянно, каждые три дня, а то и скорее, как только толпа начинала редеть. Дольше мы задерживались только возле больших ярмарок, на которые толпы собирались за много миль. Но к концу октября ярмарки пошли на убыль, погода делалась все холоднее. По утрам мне приходилось разбивать лед в ведрах с водой, а жеребца на ночь накрывали одеялом.

– Это будет последняя неделя, – сказал Роберт, когда мы остановились пообедать.

Мы с Джеком упражнялись в езде без седла, и я впервые смогла стоять без его поддержки, хотя мне и приходилось по-прежнему крепко цепляться за повод.

– Последняя – в каком смысле? – спросила Дэнди.

Она резала хлеб и, заговорив, не подняла глаза.

– Последняя в пути, – ответил Роберт, словно и так было ясно. – На той неделе уйдем на зимовку. В мой дом в Уарминстере. Там и начнем всерьез работать.

– В Уарминстере? – глупо переспросила я. – Я не знала, что у тебя дом в Уарминстере.

– Ты много чего не знаешь, – добродушно сказал Роберт, жуя хлеб с сыром. – Ты пока не знаешь, что будешь делать на будущий год. И она не знает.

Он указал на Дэнди куском хлеба и подмигнул ей.

– Куча мыслей. Куча планов.

– Амбар готов? – спросил его Джек.

– А то, – удовлетворенно ответил Роберт. – И этот приедет нас учить управляться с такелажем и работать номер. Говорит, проведет у нас два месяца, но я ему заплачу сверху, чтобы выучил вас двоих побыстрее. Говорит, двух месяцев хватит, чтобы подготовить того, у кого есть дар.

– К чему? – спросила я, не в силах справиться с любопытством.

– Ты много чего не знаешь, – хитро повторил Роберт.

Откусил большой кусок хлеба с сыром.

– Поразительный воздушный балаган Гауера, – произнес он с набитым ртом. – Посмотрите на Лошадей и на Отважных Всадников без Седла! Содрогнитесь от Головокружительного Выступления в Воздухе! Посмейтесь над Пьеро и Танцем Чудо-Лошади! Взгляните на Летающую Балерину! Летающий Конный Балаган Гауера – все стихии в одном потрясающем представлении!

– Стихии? – осведомилась я.

– Огонь, – сказал он, указывая хлебной коркой на меня. – Это ты, прыгаешь через горящий обруч. Воздух – это Дэнди, они с Джеком будут учиться делать номер на трапеции. Земля – это лошади, а про воду я пока не знаю. Но что-нибудь придумаю.

– На трапеции! – Дэнди плюхнулась на стул, и я быстро взглянула на нее.

У меня при мысли о том, что ее поднимут высоко-высоко и будут раскачивать на какой-то жалкой веревке, застучало от ужаса в голове. Но ее глаза загорелись.

– И у меня будет коротенькое платье! – воскликнула она.

– Чтобы видны были твои славные ножки! – подтвердил Роберт, улыбнувшись ей. – Дэнди, девочка моя, ты рождена шлюхой!

– С блестками! – поставила условие Дэнди.

– Это не опасно? – перебила ее я. – Как она этому научится?

– К нам приедет артист из Бристоля. Она выучит Дэнди и Джека, как это делается. Ты тоже будешь учиться, девочка, посмотрим, выйдет ли у нас побороть твой страх. Номер с двумя девушками на трапеции был бы роскошен.

То, что я только что проглотила, поднялось из желудка обратно в горло, я поперхнулась, меня затошнило, я рывком вскочила и бросилась к двери. На улице меня вырвало хлебом и сыром под переднее колесо. Я подождала, пока не приду в себя, и с белым лицом вернулась в фургон. Меня ждали, глядя на меня с изумлением.

– Тебя стошнило, когда ты об этом подумала? – спросил Роберт.

Он был так поражен, что забыл про еду, так и держал кусок хлеба в воздухе.

– Так, девочка? Или ты заболела?

– Я не заболела, – ответила я.

Металлический вкус во рту заставил меня сглотнуть и потянуться за кружкой слабенького пива.

– Сама по себе я не болею, просто от мысли о том, чтобы подняться на этой штуковине, мне делается плохо. Меня тошнит от страха.

Джек посмотрел на меня с интересом.

– Странно, – сказал он без сочувствия. – Я и не думал, что Меридон пугливая. А она чувствительная, как леди.

– Оставь ее в покое, – спокойно сказала Дэнди. – Оставь ее, Роберт. Я с радостью буду учиться. И раз уж я буду исполнять Воздушный Номер, Меридон тебе будет нужна при лошадях. Не может же она делать все сразу.

– Может, и нет, – не до конца убежденно произнес Роберт. – Если случится худшее, я всегда могу купить девчонку в заведении и приставить ее к делу.

Я снова сглотнула, представив, как девочка из работного дома, где жизнь хуже, чем в тюрьме, залезает по лестнице, чтобы качаться на трапеции. Но с Робертом я согласилась. Чужих я не жалела. Не настолько я была нежной. Для меня в целом мире существовал только один человек – а она была счастлива.

– Так и сделай, – сказала я. – Ты же знаешь, с лошадьми я на все готова. Но на трапецию не могу.

Роберт улыбнулся.

– Придется попробовать, – твердо сказал он. – Оно того стоит. Никто тебя не заставляет подниматься, но ты погоди, пока увидишь качели, прежде чем решать, Меридон.

– У меня будет слишком много работы с лошадьми, – сказала я в свою защиту. – Не могу же я и без седла скакать, и на трапеции болтаться.

– Джек сможет, – ответил он. – И ты сможешь. Слово тебе даю, Меридон: заставлять не стану, но попробовать надо. Так будет честно.

Это было нечестно, но Роберт уперся, и его уже было не сдвинуть с места.

– Ладно, – угрюмо сказала я. – Обещаю, что попробую, а ты обещай, что, если я не смогу, ты наймешь кого-нибудь другого.

– Умница, – сказал он, словно я согласилась, а не уступила. – И с лошадьми ты много чему научишься. Ты у меня будешь танцевать на лошади, да и прыгать в горящий обруч к следующей весне.

Я подумала, что это – чрезмерные устремления, и оглянулась посмотреть на Джека, но он в жизни ни слова не сказал против отца.

– А я смогу так быстро научиться? – спросила я.

– Придется, девочка, – решительно ответил Роберт. – Я тебя беру к себе и собираюсь кормить всю зиму не ради твоих прекрасных зеленых глаз. Будешь отрабатывать свою жизнь в Уарминстере, как и сейчас. Заниматься с лошадьми и учиться ездить без седла, и делать то, что велит тебе артист на трапеции.

А ты, мисс, – он резко повернулся к Дэнди, – ты пойдешь к знающей женщине в деревню, и она тебе скажет, что делать, чтобы не обрюхатеть. Я не собираюсь тратить состояние на то, чтобы научить тебя работать на трапеции, чтобы ты потом у меня раздалась от ублюдка. И держись подальше от деревенских парней, слышишь? Уарминстер – приличная деревня, я туда отправляюсь каждую зиму. И неприятностей с соседями не хочу.

Мы обе послушно кивнули. Но Дэнди встретилась со мной взглядом и подмигнула от нетерпения. Я улыбнулась в ответ. Я никогда не спала под крышей, только в фургоне, только на узкой койке, с которой рукой было подать до остальных четверых. Получить свою кровать для меня – все равно что жить как господа. Как настоящая леди. Как в Доле.

С этой мыслью я легла спать, вычистив лошадей и от усталости поклевав в миску носом за ужином. И эта мысль унесла меня во сне в Дол.

Я видела его так ясно, что могла бы нарисовать его карту. Красивый дом из светлого песчаника, в новом стиле, с круглой башенкой на одном конце, куда выходит очаровательная закругленная гостиная в западном крыле. Вечером в комнату заглядывает солнце, под окном – обитое розовым бархатом сиденье, откуда можно смотреть на закат за высокими-высокими холмами, окружающими маленькую долину. Дом обращен на юг, к длинной извилистой аллее, обсаженной высокими буками, которые, должно быть, были старыми уже тогда, когда моя мама была маленькой или даже когда ее мама была маленькой. В конце аллеи – большие кованые ворота. Петли их проржавели, поэтому ворота держат открытыми. Семья, моя семья, не велит их запирать. Там, за аллеей, дальше по дороге – источник богатства, нашего богатства. Деревенька с недавно построенной церковью и рядом новехоньких домов по одной стороне единственной улицы; красивый дом священника и дома сапожника, кузнеца и возчика, а на другой стороне – конюшня.

Это люди, населяющие Дол. Мои люди, там мое место. Как бы ни нравилась мне кочевая жизнь с Гауерами, я знала, что мой дом – там. И во сне о Доле я точно знала, без тени сомнения, что я – не цыганское отродье. Я была не Меридон Кокс из Поразительного Конного Балагана Гауера. Я была Сарой. Сарой из Дола.

И однажды я туда вернусь.

С этой мыслью я проснулась и уставилась в потолок фургона. Этот был не таким сырым, как прежний, здесь не было причудливых пятен плесени, в которых виделись пугавшие меня рожи. Я сунула палец в прореху соломенного матраса и нащупала тряпочку, которую я завязала узлом и спрятала. Вытащила ее, развернула, опираясь на локоть, чтобы поднести ее к серому свету, сочившемуся сквозь занавески с узором из веточек. Нитка была засаленной и старой, но застежка все еще блестела. И на ней по-прежнему было написано «Селия», с одной стороны, и «Джон» – с другой; имена людей, которых я не знала. Но они должны были меня знать. Иначе почему ко мне перешло то, что осталось от ожерелья Селии? К тому же я слышала голос, чужой голос в голове, голос, который звал без надежды и без ответа: «Мама».

На следующий день мы заканчивали, мы давали только одно представление, на котором было мало зрителей. Стало слишком холодно подолгу сидеть на сырой траве, лошади злились и не желали работать, а Джеку в одной рубашке было зябко.

– Пора двигаться, – сказал Роберт, подсчитывая выручку в кошеле. – Тронемся сейчас, остановимся к ужину. Грузите вещи, вы, трое, а я схожу в деревню.

Он набросил твидовый сюртук, натянул простые сапоги и отправился прочь по дороге. Дэнди выругалась ему в спину.

– Ну да, сбегай, когда надо поработать, – тихо сказала она. – Оставь двух девчонок и сына, пусть вкалывают.

Она взглянула на меня.

– Чем больше он получает денег, тем ненасытнее и ленивее делается, – сказала она.

– Он стал получать больше денег? – спросила я.

Я не заметила особых изменений, но Дэнди, стоявшая у ворот, как и Роберт, знала, что кошель становится тяжелее.

– Да, – коротко ответила она. – Каждый день получает шиллинги и фунты, а нам платит пенни. Эй, Джек! – внезапно крикнула она. – Сколько отец тебе платит?

Джек складывал костюмы и бережно убирал их в большой деревянный с железными полосами сундук, которому предстояло занять место под одной из коек. Реквизит, седла и кормушки привязывали к крыше фургона или вешали по бокам.

Джек посмотрел на Дэнди.

– А зачем тебе? – с подозрением спросил он.

– Так, любопытно, – ответила Дэнди.

Она вытащила шкворни, скреплявшие задник, и отцепила одну створку.

– Дела-то у него идут неплохо, да? – сказала она. – В смысле денег. И на будущий год он затевает новое представление. На нем можно будет много выручить, а?

Джек искоса взглянул на нее, сощурив глаза.

– И что с того, мисс Дэнди? – спросил он.

– Ты-то что получаешь? – задала здравый вопрос Дэнди. – Мы с Меридон за неделю зарабатываем несколько пенни – больше-меньше, зависит от того, что делаем. Если б я знала, сколько выходит у тебя, поняла бы, сколько просить за номер с полетом.

Джек выпрямился.

– Думаешь, ты стоишь столько же, сколько я? – насмешливо спросил он. – Все, что у тебя есть, это хорошенькая мордочка и стройные ножки. Я работаю с лошадьми, крашу задник, придумываю номера, зазываю, работаю целый номер без седла.

Дэнди не уступала.

– Я стою три четверти того, что стоишь ты, – упрямо сказала она. – Никогда не хотела столько же. Но я должна получать хотя бы три четверти твоего жалованья, если влезу на трапецию.

Джек торжествующе рассмеялся и взвалил тяжелый сундук на спину.

– Идет! – сказал он. – И пусть эта сделка будет лучшей в твоей жизни! По рукам, глупая ты потаскушка! Потому что он мне ничего не платит! И ты только что сторговала себе три четверти ничего.

Он направился к фургону, хохоча над оплошностью Дэнди, и с грохотом сбросил сундук на пол. Дэнди взглянула на меня, бережно опустила крыло задника на траву и начала разбирать другую сторону.

– Так нельзя, – сказала она Джеку, когда тот вернулся подержать задник. – Так нечестно. Ты сам сказал, сколько ты для него делаешь. Нечестно, что он тебе ничего не платит. Он и к нам-то лучше относится, а мы ведь ему не родные.

Джек опустил среднюю часть задника на траву и выпрямился, прежде чем ответить. Потом перевел взгляд с Дэнди на меня, словно думая, говорить нам или не говорить.

– Вы много чего не знаете, – в конце концов сказал он. – Вы видели представление, слышали, какие у отца планы. Но вы много чего не знаете. Мы не всегда были при балагане. Не всегда у нас хорошо шли дела. Вы его застали на подъеме, таким, какой он бывает, когда у него деньги в мешке под кроватью и к фургону привязаны несколько лошадей. Но когда я был мальчишкой, мы были бедны, страшно бедны. А когда он беден, с ним непросто, поверьте.

Мы стояли на укрытом от ветра лугу под ярким осенним солнцем, но от слов Джека я вздрогнула, по спине пробежал мороз. Лицо у Джека было мрачное, будто солнце закрывали снеговые тучи.

– Когда он будет стар для дороги, балаган станет моим, – уверенно сказал Джек. – Каждый пенни, который он сейчас получает, идет на представление или в копилку. Мы больше никогда не будем бедными. И поэтому все, что он мне велит делать… Я просто делаю. А все, что велит достать, достаю. Потому что он и одна кляча с провисшей спиной добывали нам еду, когда вся деревня голодала. Никто не верил, что у него получится. Кроме меня. И когда он вывел лошадь на дорогу, я пошел с ним. У нас тогда даже фургона не было. Мы просто шли с лошадью от деревни к деревне и отрабатывали номера за пенни. Потом он обменял лошадь на другую, и еще одну, и еще. Он не дурак, мой папаша. Я в жизни против него не пойду.

Дэнди не произнесла ни слова. Нас обеих заворожила история Джека.

– А почему с ним было непросто? – спросила я, задав главный для себя вопрос.

Как он будет с нами обращаться, как он будет обращаться с Дэнди, если удача пойдет на спад и все обернется против нас?

– Он тебя бил? Или твою мать? Она тоже с вами ездила?

Джек покачал головой и наклонился, чтобы мы с Дэнди могли взвалить задник ему на спину. Он отнес его к фургону, волоча по траве, потом вернулся к нам.

– Он ни разу на меня руки не поднял, – сказал Джек. – И маму пальцем не тронул. Но она в него не верила. Он оставил ее и троих малышей в деревне и ушел бродить с лошадью. Меня он бы тоже оставил, но он знал, что я один верил, что у него получится. Он стал учить меня ездить верхом через пару дней. Я был совсем мальцом, ничего не боялся. И потом, спина у лошади очень большая, когда тебе пять или шесть. Легко было усидеть.

В конце лета мы вернулись домой. Он отсылал им деньги, когда мог. Когда зима кончилась, мы снова отправились в путь. На этот раз мы смогли взять напрокат телегу. Мама тоже хотела с нами поехать, но отец был против. Она плакала, говорила, что должна быть с ним. Я хотел, чтобы она поехала. А па хотел, чтобы малыши были с ним. Так мы все отправились в путь.

Джек замолчал. Потом нагнулся за последней частью задника и взвалил ее себе на спину, не сказав ни слова. Мы с Дэнди тоже молчали. Джек вернулся, поднял пару уздечек и швырнул их в сторону фургона. Потом пошел к воротам, словно рассказ был окончен.

Мы последовали за ним.

– А что было потом, Джек? – спросила я. – Когда вы ездили вместе?

Джек вздохнул, оперся на ворота и взглянул через луг, словно видел фургон и женщину с двумя детьми и малышом у груди. Мужчину и его сына, ведущих лошадь, которую научили танцевать за пенни.

– Был разгар сезона, – сказал он. – Тепло, солнечно. Год выдался урожайный, у людей были деньги. Мы переезжали с ярмарки на ярмарку и на всех хорошо зарабатывали. У отца хватило денег купить телегу, потом он поменял ее на настоящий фургон. А потом он увидел лошадь, которая ему приглянулась, и купил ее. Пролеску, которая у нас теперь. Увидел, что у нее достаточно широкая спина – я-то подрос. И шаг у нее ровный.

У нас тогда было две лошади, мы уже не работали на перекрестках, выезжали в поле и собирали деньги у ворот. Я делал номер, перескакивал с одной лошади на другую, через обруч прыгал. Я еще был маленький – семь, что ли, или восемь. Ма стояла у ворот, а малыши продавали сладости, которые она готовила для зрителей. Мы хорошо зарабатывали.

Он снова умолк.

– И? – подсказала Дэнди.

Джек пожал плечами. Стряхнул прошлое с плеч одним быстрым движением и потянулся.

– А, – сказал он устало. – Она же была просто женщина. Отец увидел Снега и захотел его купить. Мама хотела вернуться в деревню с заработанными деньгами, осесть, и чтобы па опять стал возчиком.

Они ругались день и ночь. Па всем сердцем хотел Снега и обещал ма, что он состояние сделает на этом коне. Что у нее будет свой дом и удобный фургон для путешествий. Что в обществе нас станут уважать. Он знал, что со Снегом сможет этого добиться.

Ма не смогла его переспорить. Она все равно ничего не понимала в нашем деле. Пошла к знахарке, купила зелье у ведьмы и потом сказала па – довольному, сил нет, – что беременна и что на Снега денег не будет. И что не станет рожать на дороге, им придется вернуться домой.

Джек улыбнулся, но его темно-карие глаза были словно холодная грязь.

– Помню, она ему сказала: «Теперь я тебя поймала», – произнес он. – Заимела брюхо, чтобы его заманить в западню.

– И что твой па сделал? – спросила я.

– Бросил ее, – коротко сказал Джек. – Это все было в Эксетере, жили мы под Плимутом. Я так и не узнал, добралась ли она домой. И малыши. И что случилось с тем, что было у нее в брюхе. Он взял деньги, которые скопил, и купил Снега, и мы тронулись в путь на следующий день. Он не пустил ее в фургон, хотя она плакала и умоляла, и мои братья и сестра тоже плакали. Он просто уехал прочь, а когда она попыталась забраться на ступеньку, столкнул ее. Она бежала за нами по дороге, плакала и просила ее впустить, но он просто ехал дальше. Она всего милю за нами бежала, с ней были малыши, а они быстро идти не могли. Плакала она как младенец. Мы слышали, как ее крики становятся все тише и тише, когда она отставала дальше и дальше.

– Ты ее больше никогда не видел? – спросила я в ужасе.

Эта продуманная жестокость была хуже любого пьяного буйства па. Он бы никогда не бросил Займу, что бы та ни сделала. Он бы никогда не столкнул Дэнди и меня со ступеньки фургона.

– Никогда, – безразлично произнес Джек. – Но ты не забывай, что раз отец мог так обойтись с женщиной, которая пятнадцать лет была ему женой и родила ему четверых детей, а пятого носила, с вами двумя он это проделает запросто.

Я молча кивнула. Но Дэнди разозлилась.

– Но это же ужас! – воскликнула она. – Твоей мамой наверняка занялся приход, и детей у нее отобрали. Она же была без гроша! А она ничего дурного не сделала!

Джек заскочил в фургон и принялся раскладывать одеяла и постели в дорогу.

– Он решил, что сделала, – сказал он изнутри, из темноты. – И мне этого довольно. И она его обманула, когда вот так завела брюхо. Женщины всегда врут. Никогда не ведут себя с мужчиной честно. Она получила, что заслуживала.

Дэнди еще много что могла сказать, но я взяла ее за руку и увела прочь от ступеней, за фургон, чтобы она помогла мне погрузить кормушки.

– Поверить не могу! – сказала она сдавленным шепотом. – Роберт всегда такой милый!

– А я могу, – ответила я.

Я всегда была осторожнее Дэнди. Я видела, как Джек повинуется отцу, не задавая вопросов; и гадала, как этому круглолицему улыбающемуся человеку удалось добиться такого беспрекословного подчинения.

– Просто запомни: не груби ему, Дэнди, – серьезно сказала я. – Особенно в Уарминстере.

Она кивнула.

– Я не хочу остаться посреди дороги, как его жена, – сказала она. – Лучше умереть!

Странный озноб, охвативший меня, когда Джек начал рассказывать о своей матери, снова коснулся ледяными пальцами моего хребта. Я протянула к Дэнди руку.

– Не говори так, – сказала я, и голос мой прозвучал тихо, словно шел издалека. – Мне это не по душе.

Дэнди дерзко рассмеялась и состроила мне рожу.

– Мисс Несчастье! – весело ответила она. – Куда девать эти ведра?

Мы сложили все и были готовы уехать к закату – внезапному алому осеннему закату.

Пролеска стояла между оглоблями, кивая головой с притворной усталостью. Джек был в рабочих бриджах и блузе. Он готовился оседлать жеребца Снега, слишком ценного, чтобы привязывать его в долгую дорогу, как пони. Он предложил мне прокатиться, но я устала и заленилась. Если Роберт не велит мне править фургоном, я собиралась улечься на свою койку и спать.

– Ты становишься такой же лентяйкой, как Дэнди, – тихонько по-свойски сказал мне Джек, когда мы привязывали пони гуськом позади фургона.

Маленький пони моего па смирился с остальными и послушно встал в цепь.

– Сегодня ничего не хочу делать, – призналась я, не поднимая глаз от уздечки, которую завязывала.

Теплая рука Джека накрыла мои пальцы, вязавшие веревки, и я быстро взглянула вверх, ему в лицо, неразличимое в сумерках.

– О чем ты мечтаешь на своей койке, Меридон? – тихо спросил он. – Когда лежишь днем, смотришь, как качается над тобой потолок. О чем ты тогда мечтаешь? О любовнике, которые снимет с тебя одежду, стащит эти дурацкие мальчишеские штаны, поцелует тебя и скажет, что ты красивая? Неужели ты не видишь чистую постель в теплой комнате и меня рядом с собой в постели? Об этом ты думаешь?

Я не убрала руку и прямо посмотрела ему в глаза.

– Нет, – сказала я. – Я представляю, что я не здесь. Что зовут меня не Меридон. Что мое место – не здесь. О тебе я никогда не мечтаю.

Его смуглое лицо в мгновение стало обиженным.

– Ты уже второй раз это говоришь, – посетовал он. – Ни одна другая девушка от меня не отворачивалась, никогда.

Я кивнула.

– Так и гоняйся за ними, – сказала я. – Со мной ты попусту тратишь время.

Он развернулся и оставил меня одну. Но пошел не обратно в освещенный фургон. Я едва не налетела на него, обойдя фургон с сеткой для сена, которую собиралась повесить сбоку. Джек стоял, прислонившись к фургону, и думал о своем.

– Ты холодная, да? – уличил меня он. – Я тебе не то чтоб не нравлюсь. Я тут подумал. Дэнди улыбается пожилым джентльменам, они щекочут ее под подбородком и дают ей пенни. Но ты никогда не улыбаешься, так ведь? Я подумал и понял, что ни разу не видел, чтобы ты кому-то позволила к себе прикоснуться, кроме Дэнди. Ты не любишь, чтобы мужчины даже смотрели на тебя, так? Не хочешь ходить со мной зазывать народ, потому что мужчины могут на тебя посмотреть и захотеть, а ты этого не любишь, так?

Я колебалась, готовая сказать «нет». Но потом кивнула. Это была правда. Я ненавидела бормотание и смешки. Грязные руки, лезущие под завшивленную одежду. Кувыркания за изгородями и стогами, после которых выходят с пристыженным лицом. Телу моему словно недоставало покрова, моя кожа была слишком чувствительна к чужим прикосновениям.

– Мне это не нравится, – честно сказала я. – И я никогда не понимала, как Дэнди это выносит. Ненавижу стариков, которые хотят меня потрогать, ненавижу, как они на меня смотрят. Ты мне не то что не нравишься, Джек, но я тебя никогда не захочу – и никого, наверное.

Я замолчала, обдумывая то, что только что сказала.

– И я об этом не жалею, – сказала я. – У меня нет отца, чтобы обо мне заботился, и я не сумею вести дом для любовника. Лучше мне оставаться как есть.

– Холодная, – поддразнил он меня.

– Как лед, – подтвердила я, не дрогнув.

Потом надела тяжелую сетку с сеном на крюк, протиснулась мимо Джека и вошла в фургон.

Дэнди уже лежала на койке, расчесывая черные волосы и напевая себе под нос низким томным голосом. Я забралась на свое место и сразу уснула, даже не очнулась, когда фургон, раскачиваясь, тронулся через луг и дальше, по дороге. Я только открыла глаза и увидела распахнутую дверь, звезды над нами и услышала стук многих неподкованных копыт по утоптанной грязи, когда мы двинулись на зимовку в Уарминстер.

Как-то ночью мы остановились на дороге. Я слезла с койки, чтобы почистить Снега и Пролеску, отвести их к ручью и напоить, когда остынут, а потом заняться пони. Маленькие пони пугались темноты и дичились. Один ободрал мне ногу и наступил на пальцы, и я выругалась хриплым со сна голосом, но была слишком сонной, чтобы его шлепнуть.

Мы привязали их к кольям, потому что встали лагерем у обочины и не хотели, чтобы лошади разбрелись. Роберт сам проверил, надежно ли привязаны одеяла на Снеге и Пролеске, чтобы им было тепло. Потом мы отнесли ужин, состоявший из хлеба с молоком, к себе на койки, не обменявшись ни словом. Мы все устали и уже привыкли не разговаривать, когда трудились в пути. Так было проще и лучше всего. Мы ели в тишине, каждый думал о своем. Потом жестяная кружка Роберта звякнула, когда он уронил ее, пустую, с койки, и он сказал:

– Доброй ночи, – в темноту фургона.

Потом я услышала, как упала кружка Джека, и Дэнди.

– Сара? – шепнула Дэнди в темноте, вызвав мою детскую любовь тем, что назвала меня тайным именем.

– Да? – отозвалась я.

– Ты ведь не думаешь, что он нас бросит, правда? – спросила она.

Я помолчала пару мгновений, задумавшись. Той частью ума, что отвечала за слова и переговоры, я была совершенно уверена, что Роберт бросит Дэнди, меня, собственного своего сына Джека, если того потребует его яростное стремление уйти от бедности. Но была и та часть ума, что заставляла бегать по моей спине мурашки. Она подарила мне мечту о Доле, подсказала, что меня зовут Сара, и постоянно напоминала, что место мое – в Доле, с моей семьей. И эта часть моего ума была тяжела от какого-то предчувствия, похожего на дальний раскат летней грозы.

– Я не думаю, что он нас бросит, – медленно произнесла я.

В ушах у меня перекатился шум, вроде грома.

– Но кто его знает, что он сделает, – сказала я. Я боялась, но не могла сказать что.

– Кто его знает, Дэнди. Ты не серди его, ладно?

Дэнди вздохнула. Ее страх исчез, как только она мне его высказала.

– Я с ним справлюсь, – заносчиво сказала она. – Он такой же, как все мужчины.

Я услышала, как скрипнули перекладины ее койки, когда она повернулась и уснула. Я не спала, хотя очень устала. Я лежала, заложив руки за голову, глядя невидящими глазами в близкий потолок, по которому постукивал легкий дождь. Я лежала, слушала, как стучит по мешковине дождь, и что-то словно твердило мне сотней голосков, что Дэнди ошибалась. Она не могла справиться с Робертом, как с любым другим мужчиной. Она вообще не могла ими управлять, это точно: даже когда она шарила по их карманам, она все равно доставалась им по дешевке. Она думала, что справляется с ними; гордилась своим мастерством. Но они ее дурачили: наслаждались тем, что глазели на хорошенькую цыганку-девственницу или щупали ее – и все это задешево, очень задешево.

Я передернулась и подтянула одеяло к подбородку. Дождь тихо шелестел, шептал, как священник на исповеди у папистов, что для нас с Дэнди был лишь один безопасный путь – вовсе оставить эту жизнь. Покинуть балаганы и ярмарки. Уйти от деревенских зевак и уличных прохиндеев. Я хотела для нас безопасности, хотела жить как господа: чистые простыни, хорошая еда на столе, красивые платья и дни, полные отдыха. Верховые лошади, охотничьи собаки, канарейки в клетках, и целый день ничего не делаешь, только беседуешь, шьешь, читаешь и поешь.

Я хотела, чтобы мы с Дэнди жили так, хотела спасти ее от мира балагана и жизни шлюхи. И сама я тоже хотела такой жизни, потому что не знала, кем стану. Нельзя же всю жизнь носить мужские штаны и ходить за лошадями. Джек был для меня предостережением и угрозой. Он мог желать меня слегка, из пустого тщеславия. Но другие мужчины могли захотеть меня всерьез. Я могла стричься и вечно опускать глаза, но меня бы это не спасло. Никто не стал бы за меня драться, но никто и не отказался бы меня продать, если бы дали хорошую цену.

Только в одном месте я могла быть в безопасности. Только в одно место могла отвезти Дэнди и дать ей то, что ее радовало, но не было опасно. В Дол.

Я знала, что там мой дом.

Знала – там мое убежище.

Я только не знала, где оно.

Я вздохнула, как старуха, дошедшая до конца своих размышлений и обнаружившая, что они ее никуда не привели.

Однажды я найду Дол, в этом я была уверена. Однажды я окажусь в безопасности. Однажды я спасу Дэнди!

Я повернулась на бок с этой мыслью – и уснула.

5

Не знаю, что я ожидала увидеть в Уарминстере, но короткая главная улица с домами из серого камня, тремя-четырьмя лавками и двумя хорошими харчевнями меня обрадовала. Похоже было, что здесь ничего особенного никогда не случалось – и никогда не случится. Я осмотрелась на широкой улице и представила еженедельный рынок, который именно здесь и должен проходить: прилавки, где продают муку, хлеб и сыр, шум и голоса животных в овечьих и скотных рядах. Я была рада, что мы проведем тут зиму. Здесь Дэнди едва ли могла упражняться в своих талантах по вытягиванию серебра у престарелых джентльменов – и этому я была рада.

Я вытянула шею, чтобы осмотреться, и Роберт Гауер, улыбнувшись моему нетерпению, гордо сказал:

– Почти приехали, – и круто повернул налево, с мощеной главной улицы на земляную дорожку.

Я думала увидеть дом с комнатой наверху и двумя внизу, с низкой крышей и окнами, закрытыми бумагой и тряпьем, крохотный огородик перед ним и лужайку для лошадей позади.

– Господи! – воскликнула Дэнди, когда фургон свернул с дороги и мы оказались на широком конюшенном дворе.

Роберт Гауер улыбнулся.

– Удивлена, маленькая мисс Дэнди? – удовлетворенно спросил он. – Я так и думал! Эти твои расспросы: сколько я зарабатываю да сколько плачу… А ты так и не вызнала, что у меня собственность в базарном городе! Вот так! И голосовать могу, и прочее! – с торжеством сказал он.

Он остановил фургон, и мы с Дэнди вышли. Я, недолго думая, пошла к пони, отвязала их и привела с собой. Роберт кивнул мне.

– Стойла есть для всех! – сказал он. – Стойла, если захочу загнать их на зиму под крышу, чтобы отъедались и толстели. Они, конечно, отправятся на луг, но если бы я решил держать их в конюшне, то мог бы. Всех до единого. У меня тут десять денников! Неплохо, а?

– Неплохо, – отозвалась я.

И это было правдой. Только чудо упорного труда и тщательного расчета могло привести человека из бедности к этому тайному богатству. И я тем более исполнилась к нему уважения, что он мог оставлять этот удобный дом и работать каждый день весь длинный тяжелый сезон.

Дверь в стене, окружавшей двор, открылась, и вышла седая женщина в нарядном фартуке и белом чепце ему под стать. Она присела перед Робертом, словно он был из господ.

– С возвращением, сэр! – сказала она. – В гостиной разведен огонь, и в вашей спальне тоже, когда захотите подняться. Послать мальчика за вашими вещами?

– Да, – ответил Роберт. – И принесите в гостиную чай для двоих, миссис Гривз. Эти две девушки, Меридон и Дэнди, будут пить чай с вами, в кухне.

Она приветливо улыбнулась мне, а я откровенно уставилась на нее. Проехав несколько миль по дороге, Роберт Гауер превратился в господина. Он и Джек преобразились.

А мы с Дэнди остались теми же, кем были всегда: цыганским отродьем.

Джек тоже заметил, что все переменилось. Он соскользнул со спины Снега и передал мне поводья, словно я была его грумом. Повод Пролески он тоже отдал мне, и получилось, что я держу цепочку пони и двух больших лошадей.

– Спасибо, Меридон, – благосклонно произнес он. – Мальчик тебе покажет, куда их поставить.

И прошел мимо меня в дом. Дэнди, все еще сидевшая на ступеньке фургона, поглядела на меня.

– Пф, – фыркнула она и соскочила со ступеньки, чтобы взять у меня повод пони. – Добро пожаловать на половину слуг, Мэрри!

– Да, – сказала я. – Неудивительно, что Роберт Гауер не хотел, чтобы Джеку кто-то из нас понравился. Он, поди, думает, что на полпути к господам.

По лицу Дэнди скользнуло странное хитрое выражение, но она нагнулась к уздечке, чтобы вести пони, и я его толком не рассмотрела.

– А то, – сказала она через плечо. – Наш красавчик Джек – завидная добыча для дамочек Уарминстера!

Прежде чем я успела ответить, из двери, ведшей в конюшни, вышел парнишка. Одет он был в добротные, хотя и дешевые, бриджи, грубую рубашку и бумазейный жилет. Он принял у меня повод Пролески и похлопал ее по шее в знак приветствия.

– Я Уильям, – представился он.

– Я Меридон Кокс, – ответила я. – А это моя сестра Дэнди.

Он внимательно меня осмотрел, приметив ушитые мужские бриджи для верховой езды и ушитую рубашку; путаницу медных кудрей и поджарую крепость; а потом вытаращил глаза, увидев Дэнди – ее красную юбку, небрежно подоткнутую так, что видны были лодыжки, и зеленую шаль, на которой выделялись густые, свободно заплетенные черные волосы.

– Вы работаете на Роберта Гауера? – недоверчиво спросил он.

– Я по части лошадей, а Дэнди на воротах, – сказала я.

– Вы и есть те девушки, что будут подниматься на этих качелях? – полюбопытствовал он.

При мысли об этом у меня подвело живот.

– Может быть, – сказала я. – Сестра будет, а я работаю с лошадьми. Мне нужно будет только попробовать. Я буду ездить без седла.

– Он велел очистить амбар, а вчера приехал этот, с трапецией, и развесил там веревки, блоки и помочи, – затараторил Уильям. – Так высоко! И там еще натянули сетку, вроде рыбацкой, внизу, чтобы поймать, если упадешь. Мы ее проверили, достаточно ли крепкая, сбросили под нее два тюка сена. В амбаре полно опилок с лесопилки – много мешков. Когда овладеете оснасткой, там можно лошадей дрессировать, если погода плохая.

Я кивнула. Роберт говорил всерьез, когда обещал, что зимой мы будем тяжело работать.

– А где мы будем спать? – спросила я. – И есть?

– Он велел приготовить для вас комнаты над конюшней, – сказал Уильям. – Мы положили два соломенных тюфяка и поставили сундук, сложите туда свои вещи. И у вас там свой кувшин и таз. Там даже камин есть, мы трубочиста звали, он его для вас вычистил. А есть будете в кухне, с миссис Гривз и со мной.

Он показал нам, как пройти в конюшни. На дверце каждого денника было написано имя лошади. Уильям взглянул на меня и заметил, что меня озадачили его слова и я не знаю, куда ставить Снега.

– Ты читать не умеешь? – удивленно спросил он.

И, взяв у меня повод, повел Снега в лучший денник, подальше от двери и от сквозняков. Пролеску устроили по соседству; потом пони – по два в просторный денник. Я заглянула поверх дверцы, убедиться, что у них есть сено и вода.

– Когда остынут, всех надо будет вывести, кроме Снега, – сказал Уильям. – Через те ворота, по дорожке через сад, там дальше луг. Отведешь их.

– А ты что делаешь? – спросила я, уязвленная таким распределением работы. – Ты за ними не смотришь?

Уильям, прищурившись, посмотрел на меня сквозь спутанную челку.

– Делаю, что велят, – сказал он, словно то была шутка, понятная только своим. – Роберт Гауер меня из работного дома взял. Если велит быть грумом, работаю грумом. Прошлой зимой им и был, и позапрошлой тоже. Но теперь это твоя работа, а я займусь тяжелой работой по дому и тем, чем он мне еще велит. Что бы он мне ни велел, я сделаю. Пока он мной доволен, я спокойно сплю в кровати и ем досыта. Я в работный дом не вернусь, нет.

Дэнди выразительно на меня посмотрела.

– Сколько он тебе платит? – спросила она.

Уильям прислонился к двери конюшни и почесал голову.

– Он мне не платит, – сказал он. – Только содержит, как и миссис Гривз, и Джека.

– Миссис Гривз не платят денег? – изумилась я, ясно вспомнив маленькую почтенную женщину.

– Он и ее из работного дома взял, – сказал Уильям. – Дает ей на хозяйство, тем она и кормится. Он ей еще платит раз в три месяца за стирку и на фартуки дает. Но не платит, нет. Зачем ей деньги?

– Для себя, – мрачно сказала я. – Чтобы она могла уйти, если захочет.

Уильям усмехнулся.

– Да не захочет она, – ответил он. – И я не захочу. Куда ей идти? Только в работный дом. В городе работы нет, никто не возьмет прислугу без рекомендаций. В работном доме таких опрятных и чистоплотных, как она, полно – зачем брать женщину с улицы? Зачем платить, когда в работном доме полно нищих, которые будут работать за так, если их содержать?

Уильям замолчал, посмотрел на нас с Дэнди.

– Он вам платит? – спросил он.

Я уже собиралась сказать «да», но примолкла. Он мне действительно платил пенни в день. Но из этого королевского богатства я выплатила ему за рубашку и бриджи, и мне нужна была куртка на зиму. Сбережений у меня не оставалось. Он выплачивал пенни, а когда я собирала пенни в шиллинги, мне приходилось их отдавать обратно. Я посмотрела на Дэнди; ей он платил иной раз пенни сверху за то, что следила за воротами, и еще она временами по-прежнему шарила по чужим карманам.

– Ты отложила что-нибудь, Дэнди? – спросила я.

– Нет, – сказала она. – Надо было заплатить Роберту за ткань, из которой сшита моя амазонка. Я ему еще должна пару шиллингов.

– Значит, с нами обращаются одинаково, – произнес Уильям с дурацким удовлетворением. – Но у вас двоих будет много места там, наверху.

Он показал на грубую деревянную лестницу без перил, шедшую вдоль стены конюшни. Я убедилась, что все лошади надежно заперты, а потом вместе с Дэнди взобралась по дюжине ступенек к откидному люку. Он поднялся, и мы вошли в первую в жизни свою комнату.

Она была голой и чистой, в углах – соломенные тюфяки и одеяла, под окном большой сундук, хворост в маленьком темном очаге и два окошка, выходившие на конюшенный двор. Стены были отделаны грубой кремовой местной глиной, а шедший под уклон потолок, спускавшийся до верхнего края окон, был внутренней стороной соломенной крыши – деревянные перекладины и солома.

– Хорошо как! – радостно воскликнула Дэнди. – Своя комната, настоящая.

Она тут же направилась к треснувшему осколку зеркала, который висел на одной из балок, пересекавших комнату крест-накрест, и убрала волосы с лица.

– Свое зеркало, – выдохнула она, обещая себе долгие часы счастья.

Потом плюхнулась на колени и рассмотрела кувшин и таз, стоявшие в одиночестве на сундуке.

– Красота, – одобрительно сказала она.

Я высунула голову из окна – посмотреть, что там. Увидела конюшню и двор по другую сторону дорожки, а еще – дом вдали. За ними виднелись зеленые поля, и сверкал на воде широкой реки свет.

Из люка потешно выглянула русая голова Уильяма.

– Идите чай пить, – позвал он. – В кухне все готово. Вещи занесете потом.

Дэнди набросилась на него с гордостью, приличествующей достойному жильцу.

– Тебя не учили стучать, когда заходишь в комнату к дамам? – воскликнула она раздраженно.

С круглого лица Уильяма пропала улыбка, оно стало кирпично-красным от смущения.

– Прошу прощения, – неловко пробормотал он и скрылся из виду. – Но чай готов, – упрямо подал он голос с лестницы.

– Мы идем, – сказала я и, крепко взяв Дэнди за руку, оттащила ее от зеркала и кувшина, даже не дав рассмотреть большой сундук для одежды, который нам поставили.

Первые два дня в Уарминстере прошли легко. Все, что от меня требовалось, – следить за лошадями, чесать их и поить, и узнавать, как скучно раз за разом чистить все то же стойло. Пока мы ездили, мне не приходилось мыть каменный пол, и теперь не слишком приятно было учиться этому у Уильяма.

Дэнди тоже надулась, когда миссис Гривз зазвала ее в кухню и выдала простую серую юбку и белый передник. Она вцепилась в свою красную юбку и зеленую шаль, не желая с ними расставаться.

– Приказ хозяина, – коротко сказала миссис Гривз.

Она забрала наряд Дэнди, пока та угрюмо переодевалась, и отнесла его в стирку, но потом не вернула. Когда Роберт в тот день обходил конюшню, Дэнди его перехватила.

– Я тебя предупреждал, – добродушно сказал он. – Говорил, что ты не будешь шляться в этой деревне. Здесь народ богобоязненный, и они – мои соседи. Завтра поутру в церкви ты всех разволнуешь, как хотела, только при этом не будешь пестрой, как цыганская шлюха.

– Я не пойду в церковь! – ответила искренне пораженная Дэнди. – В жизни не была!

Роберт взглянул на меня.

– Ты тоже, Меридон?

Я покачала головой.

– Вы не крещеные? – спросил он с таким ужасом, словно сам не был безбожником, пока мы кочевали.

– Еще как крещеные, – сказала Дэнди с законной гордостью. – И сколько раз. Каждый раз, как приходил проповедник, мы крестились. За пенни, что нам давали. Но в церковь мы не ходим.

Роберт сказал:

– Теперь будете. Все мои домашние ходят.

Он взглянул на меня из-под кустистых светлых бровей.

– У миссис Гривз и для тебя платье есть, Меридон. Придется тебе его надеть, чтобы пойти в деревню.

Я уставилась на него, прикидывая, могу ли воспротивиться.

– И не думай, девочка, – предостерег он.

Голос у него был мягкий, но в нем слышалась сталь.

– Даже не мечтай. Я здесь такой же хозяин, как на арене. У нас там у каждого своя роль, и здесь тоже. В этой деревне вы – приличные девушки. Будешь носить юбку.

Я молча кивнула.

– Ты ведь всегда носила платье, так? – спросил он. – В первый раз, когда я тебя увидел, ты водила лошадь в какой-то драной юбке? И ездила по-мужски в юбке, так ведь?

– Да, – согласилась я. – Но мне больше нравятся бриджи, как у парней. В них легче работать.

– Можешь надевать их, когда работаешь, – сказал он. – Но не за пределами конюшни.

Дэнди дождалась, когда он повернулся спиной, подобрала скучную серую юбку и присела в книксене.

– Сквайр-жулик, – сказала она.

Но не настолько громко, чтобы он услышал.

Я ничего не стала говорить про платье, которое меня ожидало. Но в тот вечер, за ужином в кухне, миссис Гривз подтолкнула ко мне по широкому выскобленному столу нижнюю юбку, рубашку, серое платье и передник. На стопке одежды лежал даже простой белый чепец, туго накрахмаленный.

– Это на завтра, для церкви, – сказала она.

Я встретилась своими зелеными глазами – с ее светло-голубыми.

– А если я не хочу идти? – спросила я.

Лицо у нее было словно кусок масла, оплывшее от страха и страдания.

– Лучше уж пойди, – сказала она.

Я молча взяла одежду.

На следующее утро надевать ее было странно. Дэнди мне помогла, а сама битый час заплетала и расплетала косы, пока ей не понравилась блестящая корона, с которой белый чепец был сдвинут так далеко, как только Дэнди осмелилась. Я, напротив, натянула свой чепец низко и постаралась убрать под него все свои медные кудри. Теперь я пожалела о том, что, потеряв терпение, обкорнала себя большими ножницами, которыми мы подстригали лошадям хвосты. Будь у меня волосы подлиннее, можно было бы их зачесать и завязать. А обрезанные, они сделались непослушными кудрями, которые то и дело вылезали из-под чепца.

Я поправила чепец перед зеркалом. Дэнди перевязывала бант на своем переднике и не смотрела на меня. Я поглядела на себя в зеркало. Отражение было куда четче, чем в корыте под водокачкой, я раньше никогда себя так ясно не видела. Свои глаза, их переливчатый зелено-ореховый цвет, их раскосый разрез. Бледную чистую кожу и выцветающие летние веснушки. Непослушные, густые, кудрявые темно-рыжие волосы, губы, которые улыбались, словно зная какую-то тайну, хотя глаза мои были холодны. Да и улыбаться мне было особо нечему.

– А ты могла бы быть хорошенькой, – сказала Дэнди.

Ее круглое розовое лицо появилось рядом с моим.

– По-настоящему хорошенькой, – ободряюще сказала она. – Если б не была такой странной. Улыбалась бы парням почаще.

Я шагнула прочь от зеркала.

– Мне от них ничего не надо, – сказала я. – Незачем улыбаться.

Дэнди облизнула пальцы и подкрутила челку и кудряшки возле щек.

– А чего ж ты хочешь? – сказала она лениво. – Чего такого ты хочешь, чего нет у парней?

– Хочу в Дол, – тут же сказала я.

Она повернулась и посмотрела на меня.

– У тебя будет шелковая рубашка и бриджи, и амазонка будет, а ты все еще мечтаешь об этом? – изумленно спросила она. – Мы удрали от па, можем зарабатывать пенни в день, едим досыта, носим одежду, как у господ, и все на нас смотрят. Все! Да любая девушка хотела бы в бархате ходить, как я! А ты все еще думаешь про ту старую чушь?

– Это не старая чушь! – горячо сказала я. – Это не старая чушь. Это тайна. Тебе нравилось про это слушать, когда мы с тобой были вдвоем против па и Займы. Я не меняю веру просто потому, что получила место прислуги.

– Прислуги! – выплюнула Дэнди. – Не называй меня прислугой. Я в своем костюме как госпожа!

– Это всего лишь костюм, – сердито ответила я. – Только глупая потаскуха-роми вроде тебя скажет, что ты в нем похожа на госпожу, Дэнди! Погляди на настоящих леди, они не носят позолоченные и крашеные перья, как ты. Настоящие носят дорогие шелка, такую роскошную ткань, что она сама по себе прекрасна. Они не надевают десять позолоченных побрякушек, у них по одному браслету из настоящего золота. Одежда у них не грязная. Говорят они тихо. Они совсем другие, совсем не такие, как мы.

Дэнди прыгнула на меня, и я не успела отбиться. Пальцы у нее были согнуты, как когти, она метила мне в глаза и поцарапала щеку. Я была сильнее, но на ее стороне было то, что она тяжелее – и зла, как ошпаренная кошка.

– Я ничем не хуже господ, – зашипела она, потянув меня за чепец.

Он был приколот, когда клок волос вырвался, я завизжала от боли и вслепую ударила. Непроизвольно я сжала руку в кулак и попала Дэнди в челюсть с приятным стуком. Она качнулась назад.

– Меридон, корова ты! – заорала она на меня и, ринувшись ко мне почти бегом, опрокинула меня на тюфяк и села сверху, тяжелая, а я билась и ерзала под ней.

Потом перестала.

– Да что толку? – устало сказала я.

Дэнди отпустила меня, встала и тут же подошла к зеркалу, посмотреть, не оставила ли я синяк на ее нежной, как лепесток белого цветка, коже. Я села и приложила руку к щеке. Дэнди поцарапала меня до крови.

– Мы всегда по-разному думали, – грустно сказала я, глядя на нее через всю комнату. – Ты считала, что можешь выйти замуж за господина, прямо из грязного фургончика, от па и Займы. Теперь ты считаешь, что не хуже господ, потому что зазываешь на представления бродячего балагана. Может, ты и права, Дэнди. Просто я никогда в эти чудеса не верила.

Она посмотрела на меня через плечо, сложив розовые губы в безупречный бутон неудовольствия.

– У меня большие возможности, – упрямо сказала она, вспомнив одно из словечек Роберта. – Я сама выберу, когда буду готова. Когда я стану Мамзель Дэнди на Летающей Трапеции, предложений у меня будет более чем достаточно. Поманю – и сам Джек побежит.

Я прижала руку к голове, а когда отняла ее, она была мокрой от крови. Отстегивая чепец, я надеялась, что он еще чистый, но на нем было пятно. Я бы пожаловалась, но то, что сказала Дэнди, заставило меня замолчать.

– Я думала, ты забыла про Джека, – осторожно сказала я. – Ты же знаешь, какие у его отца планы.

Дэнди снова взбила челку.

– Знаю, что думала, – самодовольно сказала она. – И отец его тоже. Да и сам он, наверное, тоже. Но теперь, когда я увидела, чего он стоит, я, пожалуй, его возьму.

– Сперва поймай, – ответила я.

Я старательно отгораживалась от нараставшей во мне паники. Дэнди намеренно не замечала тиранической власти Роберта Гауера. Если она считала, что может вынудить его сына жениться, чтобы сесть в кресло леди в гостиной, куда нам даже не позволяли заходить, значит, она сбесилась от тщеславия. Она могла соблазнить Джека – в этом я была уверена. Но обмануть Роберта Гауера у нее бы не вышло. Я вспомнила о жене, которую он бросил, когда она плакала на дороге позади удалявшегося фургона, и ощутила, как от страха по спине побежали мурашки.

– Брось, Дэнди, – умоляла ее я. – У тебя будет много возможностей. Джек Гауер – всего лишь первая.

Она улыбнулась своему отражению, глядя на ямочки на щеках.

– Знаю, – самодовольно ответила она.

Потом повернулась ко мне, и выражение ее лица тут же переменилось.

– Ох, Мэрри! Малышка Мэрри! Я не хотела тебя так поранить!

Она метнулась к кувшину, намочила край моего одеяла и промокнула влажной шерстью мою голову и щеку, издавая расстроенные возгласы.

– Корова я, – сказала она покаянно. – Прости, Мэрри.

– Ничего, – сказала я.

Помощь я приняла терпеливо, но поглаживания и похлопывания выносила с трудом.

– Что там за шум?

– Да Роберт во дворе, – сказала Дэнди, бросившись к люку и лестнице. – Он собрался в церковь, с ним Джек, миссис Гривз и даже Уильям. Идем, Мэрри, он ждет.

Она скатилась по лестнице во двор, а я открыла окошко. Мне пришлось наклониться, чтобы выглянуть.

– Я не пойду, – крикнула я.

Роберт уставился на меня.

– Это почему? – спросил он.

Голос у него был жесткий. Уарминстерский, хозяйский голос.

Он сощурился от низкого зимнего солнца.

– Вы подрались, что ли? – спросил он Дэнди, резко повернувшись к ней.

Она улыбнулась, словно приглашая его посмеяться шутке.

– Да, – ответила она. – Но мы уже помирились.

Не изменившись в лице, Роберт наотмашь ударил ее по щеке так, что она даже покачнулась. Миссис Гривз протянула руку, чтобы помочь ей устоять на ногах. Лицо у миссис Гривз было бесстрастное.

– Ваши лица, – и руки, и ноги, и плечи, – это ваше состояние, девочки мои, – ровным голосом произнес Роберт. – Если деретесь, не оставляйте друг на друге следов. Захоти я завтра устроить представление, я бы не смог выпустить Меридон на арену. А ты, если заведешь синяк на подбородке, неделю не сможешь быть зазывалой у ворот. Если вы двое не можете ставить мое дело превыше всего, я найду других девчонок, которые смогут. Драчливые потаскухи идут по паре за пенни. Возьму в работном доме, когда захочу.

– Того, кто ездит без седла, не возьмешь, – тихо сказала Дэнди.

Роберт огрызнулся на нее:

– Да, сестру твою я оставлю, – зло сказал он. – А вот ты мне не нужна. Никогда не была нужна. Ты здесь по ее билету. Так что иди, вытри ей лицо и приведи вниз. Вы, две маленькие язычницы, пойдете в церковь. Смотрите на миссис Гривз и не срамите меня.

Он повернулся и пошел со двора вместе с Джеком. Даже не обернулся посмотреть, идем ли мы следом.

Миссис Гривз дождалась, пока я сбежала по лестнице, поправляя чепец и похлопывая щеку тыльной стороной ладони, а потом вывела нас со двора. Мы с Дэнди переглянулись и пошли следом, рука об руку. Уильям двинулся за нами. Я не держала на Дэнди зла за драку. Не сердилась на Роберта за то, что он ее ударил. Мы с Дэнди прошли суровую школу, мы обе привыкли к зуботычинам – куда тяжелее и незаслуженнее этой. Что мне не нравилось – так это готовность Роберта нас выбросить. Я хмурилась только из-за этого, когда мы вышли за ворота и направились по дорожке к деревенской церкви.

Возле церковных ворот собралась изрядная толпа, и я порадовалась, что я не в бриджах. Всю дорогу до двери в церковь на нас оборачивались и показывали пальцем: они из балагана. Я поняла, почему Роберт настоял, чтобы мы вели себя как квакерские служанки и оделись так же.

Он пядь за пядью утверждал в этой придирчивой деревне свою достойность. Покупал себе место благотворительностью, заставлял их уважать его своим богатством. Он не имел права рисковать, позволив шептаться о своих домашних. Пусть мы и были из балагана, никто не мог обвинить людей Роберта Гауера в том, что они не держат марку.

Дэнди озиралась по пути по сторонам и даже отважилась искоса улыбнуться нескольким парням, ждавшим возле дверей церкви. Но Роберт Гауер обернулся, и она, быстро переведя взгляд на свои башмаки, заставила себя пройти мимо парней, не качнув бедрами.

Я шла опустив глаза. Мне не нужны были восхищенные взгляды мужчин, тем более – незрелых юнцов. К тому же у меня кое-что было на уме.

Уарминстерский Роберт Гауер мне нравился меньше, чем тот человек, которого я увидела впервые сидящим на ступеньке фургона. Он явно был человеком суровым, видевшим впереди цель, от которой ничто – и уж точно не две малолетние цыганки – не могло его отвратить. Он чувствовал, что ему было не место в приходском работном доме. Чувствовал, что не место ему было в грязном домишке, в прогоревшем предприятии возчика. Первая лошадь стала его отправной точкой. Фургон и дом в Уарминстере – следующими шагами к господской жизни. Он хотел стать мастером в своем деле, пусть этим делом был всего лишь бродячий балаган. Он, как и я, чувствовал, что его жизнь должна быть шире, больше. И он совершил – я начинала надеяться, что и у меня получится, – огромный шаг от нищеты к процветанию.

Но он за это заплатил. Суровостью, к которой вынудила его эта косная деревня. Здесь его голос был тверже, он ударил Дэнди и сказал нам обеим, что готов нас вышвырнуть.

Я тоже хотела пойти дальше.

Я понимала его целеустремленность, потому что разделяла ее. Я хотела, чтобы мы ушли прочь. Хотела покинуть жизнь, полную вины и пота. Хотела сидеть на розовом диване в выходящей на юг гостиной и пить чай из чистой чашки. Хотела быть из господ. Хотела в Дол. Я внимательно следила за Робертом и миссис Гривз. Становилась на колени, когда опускались они, вставала, когда они поднимались. Переворачивала страницу молитвенника вместе с ними, хотя не могла прочесть слова. Шевелила губами в такт молитве и открывала рот, напевая «ля-ля-ля» вместо гимнов. Я повторяла за ними каждую мелочь, чтобы Роберту Гауеру не было на что жаловаться. Потому что до тех пор, пока я не смогу спокойно увести нас отсюда, Роберт Гауер будет нашим плотом в мире нищеты. Я была намерена прильнуть к нему, словно души в нем не чаю, пока не смогу спокойно его оставить, пока не найду, куда увести Дэнди. Пока ясно не увижу путь к нашему общему дому.

Когда нам велели молиться, я опустилась на колени со скамьи, как какой-то напыщенный методист, и спрятала лицо в мозолистых ладонях. Когда проповедник говорил о грехе и раскаянии, я молилась лишь об одном, обращалась со страстной мольбой к Богу, в которого даже не верила.

– Приведи меня в Дол, – говорила я.

Я снова и снова шептала:

– Дай нам с Дэнди безбедно попасть в Дол.

6

Мы чтили день воскресный теперь, когда нас представляли как юных девиц Роберта Гауера. Нам с Дэнди было позволено медленно пройтись под ручку по главной улице деревни и так же медленно вернуться. Я – которой предстояло танцевать на спине лошади перед сотнями людей – скорее согласилась бы пройти сквозь огонь, чем сопровождать Дэнди на этой прогулке. Но она меня умоляла; ей нравилось показывать себя и смотреть на людей, даже если зрители были такие никудышные, как парни из Уарминстера. К тому же Роберт Гауер взглянул на меня поверх черенка своей трубки и сказал, что будет признателен, если я буду рядом с Дэнди.

При этих словах я густо покраснела. Кокетство Дэнди было у нас четверых предметом шуток, пока мы ездили в фургоне. Но в Уарминстере поведение, которое могло уронить Гауеров в глазах соседей, не казалось смешным.

– Вряд ли я позарюсь на кого-то из этих крестьян! – сказала Дэнди, вскидывая голову.

– Не забывай об этом, – сказал Роберт. – Потому что если хоть раз я услышу, что про тебя шепчутся, мисс Дэнди, не будет ни обучения, ни короткой юбки, ни участия в представлении в будущем сезоне. И своего нового фургона тоже не будет!

– Нового фургона? – повторила Дэнди, ухватившись за самую яркую подробность.

Роберт Гауер улыбнулся, увидев ее смягчившееся вдруг лицо.

– Да, – сказал он. – Я подумал, вам с Мэрри хорошо бы завести свой фургончик. Вам нужно будет переодеваться дважды за представление, а так будет легче сохранить костюмы в чистоте. Может, с вами будет и новая девица из работного дома.

Дэнди состроила гримаску.

– А какая лошадь повезет фургон? – спросила я.

Роберт кивнул.

– Тебе бы все про лошадей, да, Мэрри? Я покупаю новую рабочую лошадь. Можешь поехать со мной, поможешь выбрать. На конской ярмарке в Солсбери, послезавтра.

– Спасибо, – осторожно сказала я.

Он бросил на меня суровый взгляд.

– Жизнь на зимовке тебе не по душе? – спросил он.

Я молча кивнула.

– У нее есть свои преимущества, – рассудил он. – Настоящая жизнь – в пути. Но только бродяги и цыгане всю жизнь проводят в дороге. У меня теперь большой дом, а куплю я еще больше. Хочу, чтобы дом был такой большой, чтобы жить, как нравится, и не заботиться о том, что обо мне подумают, и ни в чем не нуждаться.

Он быстро взглянул на меня.

– Как, по-твоему, разумно звучит, Мэрри? – спросил он. – Или кровь роми в тебе слишком сильна, чтобы где-то осесть?

Я помолчала. В сердце моем билась тонкая нить тоски, моя потребность в Доле.

– Я хочу быть госпожой, – сказала я очень тихо. – Хочу красивый дом из песчаника, чтобы смотрел на юг, и солнце целый день играло на желтом камне, а перед домом чтобы был розовый сад, а позади – фруктовый сад за стеной, и конюшня, полная гунтеров, у западного крыла.

Я прервалась и посмотрела на Роберта – но он надо мной не смеялся. Он кивнул, словно понял.

– Я добуду себе дом, только если буду работать и торговать, – сказал он. – Ты – только выйдя замуж. Так что поторопись, обзаведись хоть частью сестричкиной красоты, Меридон. Ты в жизни не изловишь сквайра с остриженными волосами и плоской, как у мальчика, грудью.

Я побагровела от шеи до лба.

– Неважно, – сказала я, отворачиваясь, разозлившись на себя за то, что сказала слишком много, и притом человеку, которому нельзя полностью доверять.

– Ну, идите, погуляйте, – сердечно сказал Роберт нам с Дэнди. – Потому что завтра начнем всерьез работать.

Я знала, что Роберт Гауер понимает под работой всерьез, поэтому предельно сократила прогулку Дэнди – только до конца главной улицы и обратно – чтобы вернуться домой к обеду, убрать навоз из денников и вычистить лошадей. Не обращая внимания на возражения Дэнди, я настояла на том, чтобы мы ушли с кухни сразу после обеда, чтобы вывести лошадей на выгул с наступлением темноты. На углу луга стоял амбар, который Роберт Гауер велел подготовить, чтобы завтра Дэнди начала там работать.

– Пойдем посмотрим, – сказала Дэнди.

Мы осторожно прошли по неровной земле и открыли широкие двери. Ноги наши провалились в опилки, толстым слоем рассыпанные по полу. Над головами, почти не видная в сумраке, висела деревянная перекладина на непрочных с виду веревках. Она слегка раскачивалась на сквозняке, как виселица, поджидающая жертву. Я никогда прежде не видела такого, только на том объявлении. Я всего лишь стояла на полу и смотрела вверх – этого хватило, чтобы мне стало тошно от страха. Дэнди взглянула вверх, словно ей было все равно.

– Как мы туда заберемся? – спросила я.

Голос у меня дрожал, и мне пришлось сжать зубы, чтобы они не стучали.

Дэнди прошла через амбар и встала у основания веревочной лестницы, свисавшей с маленькой площадки наверху треугольной рамы из светлого дерева.

– По ней, наверное, – сказала она.

Она откинула голову и взглянула наверх.

– Видишь, Меридон? Наверное, нам надо будет встать вот там и прыгнуть на эту трапецию.

Я в страхе посмотрела вверх. До трапеции можно было достать, если потянуться и прыгнуть над бездной.

– А потом? – в отчаянии спросила я. – Что потом?

– Я так понимаю, раскачиваешься и летишь к Джеку, – сказала она, направляясь к такой же стойке на другом конце амбара.

– Он стоит наверху, ловит меня за ноги, пробрасывает у себя между ног и опять наверх, – сказала она, словно проще ничего в мире не было.

– Я это делать не буду, – произнесла я.

Голос мой был хриплым, потому что у меня перехватило дыхание.

– Я не смогу, никак. Мало ли что я обещала Роберту. Я не знала, что будет так высоко и что веревки такие тонкие. Ты ведь тоже не захочешь это делать, да, Дэнди? Если ты не хочешь, мы скажем Роберту Гауеру, что не станем. Даже в самом худшем случае мы сможем как-то иначе заработать на жизнь. Убежим. Если ты не захочешь, он нас не заставит.

Похожее на сердечко личико Дэнди расплылось в сладчайшей улыбке.

– Что за чушь, Мэрри, – сказала она. – Ты думаешь, я такая же трусиха, как ты? А я не против, я же тебе говорила. Я состояние на этом сделаю. Я же буду единственной летающей девушкой в стране. Все придут на меня посмотреть! И господа тоже! Про меня напишут во всех газетах, обо мне станут баллады сочинять. Не могу дождаться, когда начнем. В этом для меня – все, Мэрри!

Я промолчала. Попыталась разделить ее воодушевление, но, стоя в полутемном амбаре, глядя вверх на зияющий свод крыши и тонкую перекладину на веревочках, почувствовала, как рот наполняется желчью, а голова начинает кружиться.

Я зажала уши ладонями. Услышала какой-то шелестящий шум, который не смогла вынести. Дэнди схватила меня за запястья. Она трясла меня за руки. Откуда-то издалека доносился ее голос:

– Мэрри, что с тобой? Тебе плохо, Мэрри?

Я закивала, высвобождаясь из ее хватки, судорожно хватая воздух и дожидаясь, когда в рот мне ударит рвота. Потом ощутила резкий хлопок по щеке. Я открыла глаза и выставила руку, защищаясь от удара. Передо мной стоял Джек. Он держал меня обеими руками, а за спиной у него маячила Дэнди.

– Пришла в себя? – коротко спросил он.

Я вывернулась из его рук и села. Перед глазами по-прежнему все плыло.

– Да, – сказала я. – Все хорошо.

– И все из-за того, что ты просто смотрела на трапецию? – спросил Джек, глядя вверх и не веря, что кто-то может упасть в обморок при виде такой классной штуки.

Я поколебалась.

– Да, – неуверенно сказала я. – Наверное, из-за этого.

Джек поднял меня на ноги, прежде чем мысли мои прояснились.

– Так не смотри на нее, – без всякого сочувствия сказал он. – И не отговаривай Дэнди. Отец твердо решил, что она полезет наверх, и ты тоже обещала.

Я кивнула. Дэнди беспечально сияла.

– Она тоже твердо решила лезть, – отозвалась я.

Голос у меня был хриплый, я закашлялась и сплюнула гадкую на вкус слюну.

– И я сдержу слово и попробую.

– Наверх тебе какое-то время лезть не придется, – сказал Джек. – Погляди, вот чем ты займешься для начала.

Он махнул рукой в сторону амбарной двери, где тоже висела перекладина – так низко, что я могла бы достать ее, подпрыгнув. Если повиснуть на ней, до пола будет всего-то дюймов десять, только и хватит, чтобы качаться.

– На этом! – воскликнула я.

Джек и Дэнди засмеялись мне в лицо.

– Это я выдержу! – сказала я.

От облегчения мне захотелось хихикать, и я засмеялась вместе с ними.

– На этом даже я смогу качаться.

– Вот и хорошо, – примирительно сказал Джек. – Папа будет доволен, если ты покачаешься на тренировочных качелях. Наверх лезть не надо, если не захочешь, Мэрри. Но он платит большие деньги человеку из Бристоля, который приехал нас учить. И хочет, чтобы тот на два месяца был загружен работой.

– Я бы поспорила, – сказала злая Дэнди, – он ведь сам пообещал, что Мэрри не придется учиться, если она боится. Она и так много для вас делает: падает с лошади целый день и все такое.

– Я смогу качаться на той перекладине, – сказала я совершенно искренне. – Может, мне даже понравится.

– Темнеет уже, – сказал Джек. – Идите-ка вы обе к себе. Рано утром начнем.

Мы вышли в серые сумерки, и Джек захлопнул за нами дверь.

– Каково спать в доме, после того, как всю жизнь провел в фургоне? – спросил он.

– Слишком тихо, – ответила Дэнди. – Мне не хватает твоего храпа, Джек.

– Странно, – согласилась я. – Комната никуда не движется. К тому, что фургон качается, привыкаешь, наверное. И еще потолок кажется таким высоким. В старом фургоне, где мы жили с па и Займой, крыша нависала прямо у меня над головой и лицо мое делалось мокрым, когда я переворачивалась и задевала ее.

– А тебе каково, Джек? – вкрадчиво спросила Дэнди. – Не хватает тебе того, как мы по утрам переодеваемся? И возможности подглядывать, когда моемся?

Джек рассмеялся, но, думаю, он покраснел в темноте.

– В Уарминстере полно девушек, Дэнди, – сказал он. – В этом городе есть из кого выбрать.

– Таких же хорошеньких, как я? – спросила она.

Дэнди умела при желании превратить свой голос в приглашение на вечеринку на карточке с золотым обрезом. Я прямо почувствовала, как Джек покрылся испариной, идя между нами.

– Нет, – честно ответил он. – Но беды от них куда меньше.

Когда мы вошли во двор конюшни, он резко развернулся.

– Здесь я вам пожелаю доброй ночи, – сказал он и прошел через низкую дверь в стене в сад и дальше, в главный дом.

Дэнди поднялась по лестнице передо мной, напевая, и стала откалывать чепчик перед зеркалом, пока я зажигала нашу единственную тростниковую свечу.

– Я могла бы его заполучить, – тихо сказала она.

Это было почти заклинанием, словно она колдовала с помощью своего красивого отражения.

– Я могла бы его заполучить, хотя его отец и предостерегал насчет меня. Пусть он и смотрит на меня сверху вниз. Я бы могла приманить его, как птичку хлебными крошками.

Она развязала передник и сняла через голову платье. Изгибы ее тела были четкими, как рябь на воде. Груди округлые и полные с бледными расслабленными сосками. Темная тень курчавых волос между ногами и плавный изгиб ягодиц напоминали колдовские знаки в старой книге заклинаний.

– Я бы могла его получить, – повторила она.

Я сняла воскресное платье, сложила его, убрала в сундук и, забравшись в постель, натянула одеяло до подбородка.

– И думать об этом забудь, – сказала я.

Страстное самозабвенное лицо Дэнди тут же переменилось, и она обернулась ко мне со смехом.

– Мамаша Меридон! – поддразнила она меня. – Всегда высматривает беду. У тебя между ног лед, Меридон, в этом твоя беда. Все, что тебе там нужно, это лошадь.

– Я знаю, что у лошади на уме, – мрачно отозвалась я. – А красавчик Джек может замыслить убийство, и ты этого по его глазам в жизни не поймешь. А Роберту ничего не нужно, кроме денег. Уж лучше я с лошадьми.

Дэнди засмеялась. Я услышала, как скрипнули половицы, когда она улеглась на свой тюфяк.

– Интересно, что там за артист на трапеции, – сонно сказала она. – Сколько ему лет, женат ли. На том объявлении он выглядел молодцом, помнишь, Мэрри? Полуголый. Интересно, каков он.

Я улыбнулась в темноту. Я могла не бояться чар Джека Гауера и гнева его отца, если акробат немножко приударит за Дэнди в те два месяца, что будет нас учить – а потом уедет.

В любом случае он был исполнителен. Он вошел во двор в шесть утра пронизывающе-холодным ноябрьским утром с небольшим саквояжем в руках. Одет он был, как работающий фермер, в хорошее платье из добротной ткани, но простое и совсем не по моде. На нем был плащ и обычная войлочная шапка, сдвинутая на макушку. Впечатляющие усы роскошно завивались возле щек и придавали ему залихватский и добродушный вид. Уильям только глянул на него – и бросился в дом, докладывать Роберту о его прибытии. Мы с Дэнди внимательно наблюдали за ним из чердачного окна.

Роберт тут же вышел и пожал ему руку как равному. Уильяму было велено отнести саквояж в дом.

– Он будет спать в доме, – шепнула мне Дэнди.

– А где он будет есть? – отозвалась я, полагая, что важная граница пролегает там, где дается право войти в столовую.

Джек вышел, и его представили гостю.

– Мой сын Джек, – сказал Роберт. – Джек, это синьор Джулио.

– Иностранец, – прошептала потрясенная Дэнди.

– Зовите меня Дэвид, – ответил акробат, широко улыбнувшись. – Синьор Джулио – это рабочий псевдоним. Мы решили, что так лучше звучит.

Роберт обернулся так быстро, что заметил, как мы отпрянули от окна.

– Спускайтесь, вы двое, – позвал он.

Мы сбежали по лестнице. Дэнди вытолкнула меня вперед. Я была в рабочих бриджах и белой ушитой рубашке, когда-то принадлежавшей Джеку. Увидев, как меня рассматривает гость, я зарделась. Но когда подняла глаза, поняла, что он оценивает мою силу – так я могла бы смотреть на нового жеребенка, прикидывая, на что он способен. Гость кивнул Роберту с явным удовольствием.

– Это Меридон, – представил меня Роберт. – Помешана на лошадях. Но если сможете ее загнать наверх, буду признателен. Ей это не по душе, и я дал ей слово, что заставлять не стану. Она боится высоты.

– Таких много, – мягко сказал Дэвид. – И иногда они в итоге становятся лучшими.

Выговор у него был певучий, я такой слышала у одного торговца лошадьми из Уэльса, который продал па самого маленького и упрямого пони, какого я видела в жизни.

– А это Дэнди, ее сестра, – продолжил Роберт.

Дэнди медленно прошла вперед, глядя Дэвиду в лицо, и на губах ее появилась тень улыбки, когда она заметила, как он осмотрел ее всю, от темной макушки до подъема ног.

– Люди станут платить, только чтобы тебя увидеть, – очень тихо сказал ей Дэвид.

Дэнди широко ему улыбнулась.

– Ладно, – оборвал их Роберт. – Идем в амбар. Мой парнишка сказал, что все развесил, как вы велели, но если чего недостает, сейчас же поправим. Если все, как вам надо, девочки и Джек готовы сейчас же начать учиться.

Дэвид кивнул, и Роберт повел его через ворота конюшни в сад, а потом к выгону. Дэвид, следуя за Робертом, поглядывал по сторонам и, наверное, как и я, думал, что перед ним человек, который многого достиг одним лишь тяжелым трудом и смекалкой.

Роберт, несколько рисуясь, распахнул дверь амбара, валлиец зашел внутрь и осмотрелся. Он распрямился, высоко поднял голову. Я пристально за ним наблюдала и увидела, как из нового наемного работника, который появился на дворе конюшни, в своей стихии он мгновенно преобразился в артиста.

– Все хорошо, – сказал он, кивнув. – Вы, стало быть, разобрали мои рисунки?

– Я все сделал согласно вашему письму, – гордо ответил Роберт. – Плотник понятия не имел, что нужно, так что мы частично полагались на догадки.

Он вынул из кармана трубку и набил ее табаком.

– Все правильно угадали, – сказал Дэвид.

Он подошел к веревочной лестнице и бережно ее покачал. Она заизвивалась по всей длине, как змея. Дэвид окинул взглядом арену.

– Хорошая, ровная, – одобрительно произнес он.

Он подошел к тренировочной трапеции, походка его не напоминала шаг обычного человека. Мышцы у него были такие крепкие, и ступал он так плотно, что казался поджарым и ловким, как дворовый кот, готовый к прыжку. Я покосилась на Дэнди; в ответ она мне подмигнула.

Валлиец слегка подпрыгнул, подняв руки над головой, и я увидела, как побелели его костяшки, когда он ухватился за перекладину. Пару мгновений он висел неподвижно, потом вытянул ноги под прямым углом и махнул ими назад с плавным текучим усилием, бросившим перекладину вперед. Он три раза качнулся, потом отпустил руки и, перевернувшись через голову, приземлился перед нами на ноги, твердо, как скала. Его голубые глаза блестели, белозубая улыбка сияла.

– Здесь не курите, – дружески сказал он Роберту.

Роберт как раз разжег трубку и удивленно вынул ее изо рта.

– Что? – не поверил он.

– Не курите, – повторил Дэвид.

Он повернулся к Джеку и нам с Дэнди.

– Здесь нельзя курить, есть, пить, валять дурака. Разыгрывать друг друга. Не вздумайте выделываться на веревках и перекладинах. Не приходите сюда в дурном настроении, не затевайте шашни. Здесь вы будете учиться на артистов. Относитесь к этому месту как к церкви, как к королевскому двору. Не считайте его обычным. Оно должно быть волшебным.

Роберт тихо вышел и выбил угольки из трубки на мокрую траву. Он ничего не сказал. Я вспомнила, как однажды он сказал Джеку и мне, что на арене нельзя ссориться. Теперь и амбар становился почти священным. Я пожала плечами. За все платил Роберт. Если он решил построить амбар, где ему не позволят курить трубку, и платить человеку, который будет ему приказывать, это его дело. Он увидел, что я на него смотрю, и печально мне улыбнулся.

Дэнди и Джек были зачарованы. Им внушала трепет мысль о том, что амбар для занятий превращался в особенное место, где им предстояло стать особенными людьми.

– Это волшебство, – продолжал Дэвид, и его напевный говор стал отчетливее. – Потому что тут вы станете артистами – людьми, которые творят красоту, как поэты, художники или музыканты.

Он резко повернулся к Роберту.

– Здесь не топят? – спросил он.

Роберт удивленно на него посмотрел.

– Нет, – ответил он. – Я видел печку на ваших рисунках, но подумал, что вам тут и так тепло будет от работы.

Дэвид покачал головой.

– Нельзя разогреть сухожилия работой, – сказал он. – Они остывают и тогда тянутся или даже рвутся. Потом неделями не можешь работать, пока не заживет. Не отапливать здание – это ложная бережливость. Я не могу работать без печки.

Роберт кивнул.

– Я-то думал про работу с лошадьми, – сказал он. – С ними вечно разгорячишься. Но я нынче днем велю поставить здесь печку. Сможете использовать амбар до тех пор?

– Можем начать, – величественно произнес Дэвид.

Он взглянул на Дэнди.

– У тебя есть бриджи, вроде тех, что на твоей сестре? – спросил он.

Дэнди оскорбилась.

– Я буду в короткой юбке! – воскликнула она. – Роберт обещал! Я не надену бриджи!

Дэвид с улыбкой повернулся к Роберту.

– В короткой юбке? – спросил он.

Роберт кивнул.

– Розовой, – добавил он. – В коротенькой юбке в сборку, с блестящими пуговицами, и в свободной рубашке.

– Безопаснее будет с голыми руками, – заметил Дэвид. – Легче ловить.

Роберт пососал холодный черенок трубки.

– Голые руки, голая шея, корсажик и юбка выше колен? – спросил он. – Да меня под суд отдадут!

Дэвид засмеялся.

– Сперва вы заработаете состояние! – сказал он. – Если девушка согласится.

Роберт ткнул черенком трубки в сторону Дэнди.

– Да она бы и голышом полезла, только намекни, правда, Дэнди?

Дэнди опустила темные глаза так, чтобы все видели изгиб ее темных ресниц на фоне розовых щек.

– Я бы надела юбочку и маленький облегающий лиф, – скромно предложила она.

– Хорошо, – сказал Дэвид. – Но учиться нужно в бриджах и теплой куртке с короткими рукавами.

– Иди в дом, Дэнди, – приказал Роберт. – Миссис Гривз подыщет тебе что-нибудь из вещей Джека или Уильяма. Поторапливайся.

Он взглянул на Джека и меня – мы стояли в бриджах для верховой езды и рабочих куртках.

– Эти двое правильно одеты?

– Да, – ответил Дэвид.

– Тогда я вас оставлю, – неохотно произнес Роберт Гауер. – Вы помните наше соглашение: они должны научиться прыгать на трапецию и перелетать к Джеку и обратно на площадку за два месяца.

– Помню, – ровным голосом ответил Дэвид. – А вы помните мои условия.

– Ежедневная плата наличными, – подтвердил Роберт. – Если будете работать до одиннадцати, потом можете позавтракать в кухне. После этого – дневные занятия и обед в кухне в четыре.

– Потом им надо будет отдохнуть, – твердо произнес Дэвид.

Роберт кивнул.

– Тогда девушки смогут заняться костюмами, – сказал он. – Но завтра я обещал взять Мэрри на конскую ярмарку.

Дэвид кивнул, дождался, пока Роберт выйдет, и закрыл за ним дверь амбара. Потом посмотрел на Джека и меня.

– Давайте приниматься за работу, – сказал он.

7

Боясь веревок и качелей под высоким сводчатым потолком амбара, я ожидала худшего; я была уверена, что Дэвид в первое же утро заставит нас лезть на самый верх. Но он этого не сделал. Еще до того, как Дэнди вернулась из дома, обиженная и прекрасная в мешковатых домотканых бриджах Уильяма и полотняной рубашке Джека, Дэвид велел Джеку и мне пробежаться – сперва рысцой, а затем – бегом пять кругов по амбару.

Потом он велел нам бегать задом наперед и танцевать на одном месте, пока мы не раскраснелись и не запыхались. Тщательно уложенная короной коса Дэнди расплелась, и она небрежно свернула ее в узел на шее. Но мы, все трое, были выносливы, как рабочие пони. Мы с Джеком каждый вечер репетировали трюк без седла и сделались быстры и подвижны, как борзые. А Дэнди, хотя и норовила улизнуть и подремать на солнышке, как только выдавался случай, выросла в кочевьях и могла пройти двадцать-тридцать миль за день без труда – и еще плавать наперегонки после этого.

– Годитесь.

Дэвид и сам задыхался, когда мы рухнули на опилки отдохнуть.

– Я боялся, что вы будете пухлыми и ленивыми, но у вас хорошие мускулы и дыхалка отличная.

– Когда мы полезем наверх? – спросила Дэнди.

– Когда угодно, как захочешь, – беспечно ответил Дэвид. – Я проверю оснащение, пока вы будете завтракать, а потом можешь лазать вверх-вниз, когда пожелаешь. Я покажу, как падать на сетку, и как только вы этому научитесь, вам ничего не грозит.

– Я не знаю, смогу ли, – сказала я.

Я старалась говорить спокойно, но от пульсирующего страха в животе у меня перехватывало дыхание.

Дэвид улыбнулся мне. Его огромные усы по-прежнему завивались на потных щеках.

– Знаю, ты боишься, – начал он ободряюще. – Понимаю. Я тоже боялся. Будешь работать в том темпе, какой сама выберешь. Ты сложена как раз для этого дела, и мышцы у тебя, по-моему, подходящие. Но заниматься этим можно, только вложив в дело душу. Я лично никого на лестницу силой гонять не собираюсь.

– Как вы этим занялись? – спросил Джек.

Дэвид улыбнулся.

– Это долгая история, – лениво произнес он. – Вербовщики насильно затащили меня из Ньюпорта, там мой дом, на военный корабль – большой и страшный для деревенского парнишки. Я сбежал с корабля, как только смог, в Португалии, в Лиссабоне, и какое-то время жизнь у меня была непростая. Потом прибился к бродячим акробатам. Тело у меня не для этого занятия, поэтому меня ставили в самый низ, и я их всех держал. А потом увидел номер на римских кольцах, и он меня захватил.

Он подкрутил усы.

– Он меня создал, – просто сказал он. – Я пошел в ученики к человеку, который его работал, и тот меня всему научил. Потом мы сменили кольца на трапецию, потому что так можно было раскачиваться, а не просто висеть, как остальные акробаты. Сперва я был один. Потом начал учиться его сынишка, и мы выяснили, что он может качнуться вперед и достать меня, а я могу его поймать и перебросить обратно на его трапецию. Хороший был номер.

Он помолчал. Я заметила, как он сощурился от какого-то печального воспоминания. И почувствовала, как сжался от страха мой живот.

– Что случилось? – спросила я.

– Парнишка упал, – просто ответил он. – Упал, сломал шею и умер.

Какое-то время мы все молчали.

– Мэрри, ты совсем зеленая, – сказал Джек. – Тебя тошнит?

Я покачала головой.

– Нет, – ответила я. – Продолжайте, Дэвид. Что вы тогда сделали?

– Вернулся сюда и нашел партнера, который мне помог с оснащением и встал на другой стороне, чтобы тянуться и ловить меня за ноги, когда я качался. Но ваш отец – вот у кого полно замыслов! Никогда не думал поставить наверх девушек. Людям это понравится.

– Он вам хорошо заплатит, – резко сказал Джек. – Вы – единственный в Англии можете работать на трапеции. И все-таки учите нас. И говорите, что девушки соберут толпу.

Дэвид улыбнулся.

– Я старею, – откровенно признался он. – Устаю после двух представлений, а напарник мой делается медлителен. Сбережений у меня нет, никаких. Роберт мне платит королевский выкуп, чтобы я вас троих выучил тому, от чего мне никакого прока не будет через пару сезонов. И он мне заплатит еще больше, чтобы я отказался учить других тому, чему выучу вас.

Он улыбнулся Джеку и послюнил пальцы, чтобы подкрутить кончики усов.

– Никакой тайны тут нет, – произнес он. – Ваш отец это знает, и я знаю.

Джек кивнул.

– Сколько можно проработать на трапеции? – спросил он.

– Лет до двадцати пяти, или вроде того, – задумчиво ответил Дэвид. – Зависит, для начала, от того, насколько человек подготовлен. Я голодал и болел почти всю жизнь. Не думаю, что у меня получится много работать после тридцати.

– Тяжелая это жизнь, – сказала я, глядя на него.

Лицо у него разрумянилось, великолепные усы завивались и пушились. Но мешки под глазами были глубокими и темными.

– А разве не в любом ремесле тяжело? – спросил он меня; и я кивнула, услышав эхо собственного полуголодного существования.

– Так! – внезапно приободрился Дэвид. – За работу.

Он велел Джеку делать упражнения, пятьсот шагов бега на месте, а потом лечь и отжиматься. Дал Дэнди металлический шест и приказал бежать на месте, держа его перед собой, потом над головой, а потом поднимать и опускать его на бегу. А меня он взял за талию и поднял, так что мои пальцы сомкнулись на гладкой и твердой перекладине низко висевшей трапеции.

Пока я висела, как озадаченная летучая мышь, он отступил назад и велел мне поднять ноги и с силой ими махнуть. Я так и сделала, и перекладина качнулась вперед.

– Держи ноги вместе! Пусть качели тебя сами отнесут назад! – крикнул он. – А теперь – на противоходе, когда качели пойдут назад, выставь задницу, напряги сомкнутые ноги – и! Мах!

Он снова и снова подавал мне команды, и амбар словно ушел в тень, пропали потные лица Джека и Дэнди, и с ними пропал мой страх, остался только голос, повторявший: «Давай!» – и мое раздражающе медленное тело, опаздывавшее ударить ногами, чтобы качнуться вперед, выгибалось, как корабельный нос.

Я никак не могла быстро и плавно опустить ноги. Каждый раз, когда Дэвид говорил: «Давай!» – я понимала, что опаздываю, что делаю все слишком медленно. Никогда в жизни я не чувствовала себя такой толстой, неуклюжей и неловкой. Когда качели несли меня вперед, я не успевала достаточно быстро и высоко размахнуть ноги, чтобы хватило для толчка. Я работала, пока едва не расплакалась от разочарования и страстного осознания, что я могу справиться, что я в паре ленивых мускулов от того, чтобы у меня получилось, пока Дэвид нежно не сказал:

– Хватит, Меридон. Отдохни.

Я покачала головой, но когда качели остановились, почувствовала, что руки болят от усталости. Отпустив перекладину, я приземлилась и тут же села. Дэнди и Джек смотрели на меня, а Дэвид загадочно улыбался.

– Тебе это нравится, – уверенно сказал он.

Я грустно кивнула.

– У меня почти получилось! – разъяренно воскликнула я. – Я просто не могу махнуть в нужный момент.

– Я попробую, – предложил Джек, поднимаясь с пола.

Его ладони и запястья были облеплены опилками, и он их отряхнул. Я отошла в сторону и села на пятки, глядя на него. Плечи ныли от напряжения, а натруженный живот дрожал. Руки и ноги тряслись, но то было трепещущее веселье утомленных мышц и звенящий восторг от того, что тело мое приспосабливалось к новому навыку.

Я злилась на себя за то, что не попала в ритм, но порадовалась, что у меня вышло лучше, чем у Джека. Меня несколько месяцев бесило то, как легко он может стоять на спине Пролески, в то время как я все еще вынуждена опираться на его плечо или цепляться за повод, чтобы сохранить равновесие. Дэвид отсчитывал для него ритм, но Джек и близко не попал. Он свалился с трапеции красный, ругаясь себе под нос. Один спокойный взгляд голубых глаз Дэвида заставил его примолкнуть, но он направился к вбитой в стену перекладине и стал подтягиваться в раздраженном молчании.

Дэнди выступила вперед.

– Моя очередь? – спросила она Дэвида.

– Твоя, – сказал он и взялся большими ладонями за тонкую талию Дэнди, чтобы ее поднять.

У нее получалось лучше, чем у Джека. Чувство ритма у нее было врожденное, как способность к танцам, и она смогла качаться вместе с трапецией вперед и назад, а не бороться с ней. Из-за поднятых рук ее рубашка натянулась на груди, и я взглянула, смотрит ли на нее Дэвид. Он не смотрел. Он следил, как она взмахивает ногами, стараясь раскачивать трапецию вперед и назад. Я тихонько улыбнулась. Дэвида мне бояться было нечего. Он мог заметить, как Дэнди хороша, но не тот он был человек, чтобы сходить по ней с ума. Он не забыл бы, что у него тут работа и, если он выполнит ее правильно, его ждет небольшое состояние.

Мы так и вкалывали все утро, пока Уильям не пришел звать нас завтракать. Ели мы так, словно оголодали, миссис Гривз приносила поднос за подносом – свежие булочки с домашним маслом, ветчину, говядину и сыр. Джек и Дэвид выпили по несколько пинт эля, а мы с Дэнди пили воду. Но и после этого я не смогла устоять и стащила из миски яблоко, когда проходила мимо валлийского буфета на обратном пути.

Дэвид объявил, что час мы будем отдыхать, пока он проверит оснастку, и Дэнди отправилась шарить в вещах Джека, чтобы найти что-нибудь покрасивее, а мы с Джеком пошли проведать пони. Убедившись, что пони в добром здравии, напоив их и набросав сена в кормушки, мы услышали, что на церкви бьют часы и нам пора возвращаться в амбар.

Там уже трудился кузнец, устанавливая подержанную печку: выводил трубу через дыру в стене. Я отметила про себя, с какой скоростью исполняются требования Дэвида; но ничего не сказала.

Дэнди и Джек страстно хотели забраться по качающейся лестнице на верхнюю платформу, и Дэвид разрешил им. Он показал Джеку, как держать лестницу, пока Дэнди забиралась наверх, наступив на нижнюю ступеньку и придерживая ее своим весом, а потом держал лестницу, пока поднимался Джек. Я сидела в углу амбара, как неоперившийся птенец, и наблюдала за ними сквозь пальцы. Я не посмела отвести руки от лица. Дэвид любезно не обратил на меня внимания.

Он показал им, как забираться по лестнице, с пятки на носок, на всю ее качающуюся высоту. И тихонько рассмеялся, когда Дэнди крикнула сверху, что уже задохнулась, поднявшись на двадцать пять ступенек.

– Так упражняйся! – сказал он. – Если собираешься стать Мадемуазель Дэнди, Ангелом без Крыльев, должно казаться, что ты взлетаешь по лестнице. А не ковыляешь, как утка с подрезанными крыльями!

Он поднялся по лестнице за Джеком – для него лестницу некому было подержать, но он, казалось, действительно взбежал вверх по ступенькам, так быстро у него это вышло. Я подглядывала за ними сквозь пальцы, они стояли так высоко, что меня тошнило, и я слышала лишь часть его тихих указаний. Он не забыл и обо мне, потому что крикнул, чтобы меня предупредить:

– Меридон, я учу их падать на сетку, так что ты увидишь, как мы падаем, но с нами ничего не случится.

Я убрала руки от лица, чтобы он увидел, как я кивну в знак согласия. Я даже смотрела, как он крепко взялся за перекладину трапеции и шагнул с маленькой площадки, легонько качнувшись вперед, и дал качелям остановиться самим, полностью – а потом отпустил перекладину. Падая, он развернул ноги так, что упал на спину и плечи. Потом вскочил на ноги и пошел странной, подпрыгивающей, некрасивой походкой к краю сетки, откуда спрыгнул вниз.

– Вот так! – крикнул он. – Подожмите ноги, подбородок прижмите к груди, и ничего с вами не случится.

Где-то далеко кивнул побледневший Джек, он вытянул пастуший посох с крюком, поймал качающуюся трапецию и подтащил ее к себе. Я видела, как он взялся за перекладину, а потом мне пришлось закрыть глаза, потому что у него замерло лицо и я поняла, что он собирается с духом, чтобы шагнуть с площадки.

По звенящему звуку сетки я поняла, что он удачно приземлился – и в восторге закричал, обращаясь к Дэнди.

– Давай, Дэнди! Это здорово! Замечательное чувство. Даже лучше, чем ездить верхом! Падать страшно, но так здорово знать, что с тобой ничего не случится. Давай, Дэнди!

И тут во мне что-то сломалось.

– Не заставляй ее! Не заставляй! – завизжала я и взвилась с опилок на полу амбара.

Джек спрыгнул с сетки, повернулся и поймал меня, когда я на него бросилась.

– Не надо! Не надо! – повторяла я.

Я была не в себе, сама не понимала, что говорю. Руки мои сжались в кулаки, и я едва не ударила Джека в лицо, но он отбил удар.

– Не заставляй ее! – снова взвизгнула я. – Это опасно!

Джек не мог со мной справиться, но Дэвид, на добрый фут выше его ростом и куда тяжелее, сгреб меня и крепко обнял, прижав мои руки к бокам.

– Это не опасно, – шепнул он мне на ухо. – Я бы не позволил твоей сестре пострадать. Я не дал бы ей подняться, если бы думал, что ей что-то угрожает. Я хочу, чтобы у нее все было хорошо, как и ты. Она хочет выучиться этому трюку. Ты не должна думать только о себе и мешать ей идти своим путем.

– Это небезопасно! – сказала я.

Я плакала в безнадежной попытке его убедить.

– Это небезопасно! Я знаю! Я цыганка! У меня Глаз! Для нее это опасно!

Он развернул меня к себе лицом и всмотрелся в него – безумное, мокрое.

– А что для нее не опасно? – нежно спросил он. – Она выбрала этот путь. Могла бы выбрать хуже.

Это заставило меня замолчать. Если Дэнди нравятся аплодисменты сотен людей и мысль получать когда-нибудь свою долю прибыли, она не станет гоняться за незнакомцами и позволять им запускать руки себе под юбку за пенни. Если я хоть сколько-нибудь знала Дэнди, она обучится манерам и приличиям, как только станет Мадемуазель Дэнди. Роберт Гауер уж точно тогда убережет свое вложение от мужчин, которые могут ей навредить, в этом на него можно было положиться. И он точно не бросит ее посреди дороги, стань она обученной артисткой, которую любой владелец балагана в мире с руками оторвет.

Я всхлипнула.

– Она упадет, – неуверенно сказала я. – Я знаю, что упадет.

Дэвид сжал меня еще крепче.

– Ты можешь накаркать, тогда упадет, – зловеще произнес он. – Если будешь продолжать в том же духе – нажелаешь ей упасть. Ты себя пугаешь и ее пугаешь. Отнимаешь у вас обеих уверенность, которая вам так нужна, и губишь мое обучение. Только дурочки так делают, Меридон. Мы с тобой оба знаем, что Роберт Гауер не станет ее содержать, если она ничего не будет делать.

Я стряхнула руки Дэвида и взглянула ему в лицо. Я знала, что глаза мои пусты от отчаяния.

– Мы все кочуем, – сказала я. – Но идти некуда.

Его голубые глаза смотрели на меня с сочувствием.

– Ты не цыганка, – произнес он. – Тебе нужен дом.

Я кивнула, и знакомая тоска по Долу поднялась во мне с такой силой, что я подумала – она меня задушит, как подавленное горе.

– Я хочу отвезти Дэнди куда-нибудь, где будет безопасно, – сказала я.

Он кивнул.

– Собирай пенни, – тихо произнес он. – Она хорошо заработает на этом трюке, когда я ее выучу. Смотри, как делает Роберт Гауер. Собирай пенни и золото, и сезон-два спустя вы сможете купить себе дом. Тогда ее и увезешь.

Я кивнула. Дэнди все еще ждала, стоя на площадке, я видела, как она качается от движения воздуха под потолком амбара.

– Ей нужно тебя услышать, – сказал он. – Лучше скажи ей, что с тобой все в порядке.

– Ладно, – угрюмо отозвалась я. – Я скажу.

Бледное лицо Дэнди смотрело на меня издалека с края платформы, а я стояла внизу, далеко-далеко.

– Все хорошо, Дэнди, – крикнула я. – Со мной все хорошо. Прости. Прыгай, если хочешь. Или спускайся по лестнице, если сегодня захочешь так. Я больше никогда не буду пытаться тебя остановить.

Она кивнула, и я увидела, что она крюком тянет к себе трапецию.

– Никогда раньше не видел, чтобы ты плакала, – удивленно сказал Джек.

Он протянул руку, чтобы коснуться моей заплаканной щеки, но я отдернула голову.

Это его не остановило.

– Я не думал, что ты достаточно девушка для того, чтобы плакать, Меридон, – продолжал он.

Голос у него был мягкий, как у любовника.

Я бросила на него тяжелый косой взгляд.

– Больше она не услышит, как я зову ее спуститься, – пообещала я. – А ты не увидишь больше, как я плачу. Мне в целом мире нужен лишь один человек, Джек Гауер, и это моя сестра Дэнди. Если она хочет качаться на трапеции, пусть качается. Она не услышит, как я визжу. А ты больше не увидишь, как я плачу.

Я отвернулась от него и взглянула вверх. Лица Дэнди я не видела. Я не знала, о чем она думает, стоя на шаткой площадке и глядя вниз на нас: на плетение коричневой веревочной сетки, засыпанный опилками белый пол и три наших бледных, обращенных вверх лица. Потом она с внезапной решимостью схватилась за перекладину и порхнула на ней вперед, как ласточка. Точно посередине, когда она пошла назад, в лучшем, самом надежном месте, Дэнди отпустила перекладину и камнем рухнула вниз, упав на спину, в самую середину натянутой сетки.

Все стали обниматься, но я стояла в стороне и даже отогнала Дэнди, когда она повернулась ко мне со светящимся торжеством лицом.

– Возвращаемся к работе, – крикнул Дэвид и снова заставил нас делать упражнения.

Джеку было велено зацепиться ногами за перекладину на стене и попытаться изогнуться так, чтобы тело ровно повисло над полом. Я работала рядом, вися на руках и подтягиваясь, чтобы перекладина оказалась на уровне моих глаз, а потом опускаясь одним плавным движением.

Дэнди Дэвид поднял на трапецию и снова велел упражняться махать в правильном ритме.

Потом мы немного отдохнули и продолжили работать до обеда.

Роберт Гауер вошел в кухню, когда мы обедали, и сел на место миссис Гривз во главе стола с большим бокалом портвейна в руке.

– Не хотите, Дэвид? – спросил он, махнув бокалом.

– Вечером с удовольствием выпью, – ответил Дэвид. – Но во время работы я никогда не пью. Это правило, которое и вам стоит принять, молодые люди. От выпивки слегка замедляешься, слегка тяжелеешь. Но хуже всего то, что она заставляет вас думать, что вы лучше, чем вы есть!

Роберт рассмеялся.

– Многие думают, что это ее величайшее преимущество! – заметил он.

Дэвид в ответ улыбнулся.

– Да, но я не доверю такому человеку меня ловить, когда работаю без сетки, – сказал он.

На это Роберт вскинулся.

– У вас в другом представлении используются подушки, – сказал он. – Почему тут вы предложили сетку?

Дэвид кивнул.

– В основном для вашего же удобства, – сказал он. – Подушки подходят для представления, которое всегда идет в одном месте. Но подушки, необходимые для безопасного приземления, сами по себе займут целый фургон. Я увидел, как используют сетку на представлении во Франции, и подумал, что это вам как раз подойдет. Если бы они делали номер на кольцах, просто висели, не отпуская перекладину, то, возможно, вы могли бы рискнуть. Но когда раскачиваешься и ловишь другого, достаточно отклониться совсем немного, на полдюйма, и упадешь.

Стол поплыл у меня перед глазами. Я крепко закусила нижнюю губу. Дэнди прижала колено к моему, успокаивая меня.

– Я работал без подушек и сеток, – сказал Дэвид. – Сам я так могу. Но парнишка, мой напарник, погиб, упал, когда не было сетки. Он был бы сейчас жив, если бы его отец не пытался привлечь побольше зрителей лучшим зрелищем.

Он бросил проницательный взгляд на Роберта Гауера.

– Это ложная бережливость, – мягко сказал он. – Три-четыре вечера после того, как с трапеции падает артист, собираются толпы. Они приходят посмотреть номер на бис, понимаете? Но у вас до конца сезона будет на одного меньше в труппе. А хорошие акробаты на трапеции учатся небыстро и обходятся недешево. Выгоднее натянуть под ними сетку.

– Согласен, – коротко ответил Роберт Гауер.

Я глубоко вдохнула и почувствовала, как комната выровнялась.

– Готовы вернуться к работе? – спросил нас троих Дэвид.

Мы кивнули с меньшим воодушевлением, чем за завтраком. Я уже ощущала в спине и руках знакомую боль перетруженных мышц. Я была жилистой и поджарой, но, сколько бы я ни перебрасывала тюки сена, это не подготовило бы меня к подтягиванию на перекладине с помощью одних только рук.

– У меня живот болит, словно при поносе, – сказала Дэнди.

Я увидела, как Роберт и Дэвид обменялись мимолетными улыбками. Кокетство Дэнди шло на убыль вместе с силами.

– Это мышцы, – добродушно заметил Дэвид. – Ты вся вялая и дряблая, Дэнди. К тому времени, как ты полетишь, у тебя на животе можно будет хлеб резать, ты будешь твердая, как доска.

Дэнди откинула волосы со лба и взглянула на него из-под черных ресниц.

– Вот уж не думаю, что приглашу вас на мне обедать, – сказала она теплым от противоречивого обещания голосом.

– Что-нибудь болит, Джек? – спросил Роберт.

– Только все вообще, – ответил Джек, криво улыбаясь. – Завтра все сведет, не хотел бы я тогда работать.

– Мэрри завтра работать не придется, – с завистью произнесла Дэнди. – Зачем ты ее берешь на конскую ярмарку, Роберт? Мы не можем все поехать?

– Она будет работать на конской ярмарке, – твердо сказал Роберт. – Не шастать и гоняться за парнями. Я ее беру, чтобы приглядела для меня лошадей вне выгона, чтобы слушала в оба уха, и я знал, за что торгуюсь. Мэрри в лошадиной природе разбирается лучше всех вас – да что там, лучше меня, – честно признал он. – И она такая мелкая, что никто не озаботится тем, что при ней болтают. Она завтра будет моими глазами и ушами.

Я просияла. Мне было всего пятнадцать, и кое в чем я была падка на лесть, как никто.

– Но учти, наденешь платье и фартук, – твердо сказал Роберт. – И пусть Дэнди приколет тебе чепчик так, чтобы прибрать твои чертовы кудри. Ты вчера в церкви была как оборванка. А я хочу, чтобы ты выглядела прилично.

– Хорошо, Роберт, – покорно сказала я, слишком гордая своим новым званием знатока лошадиной природы, чтобы возмутиться презрением к моей внешности.

– И будь готова выехать в семь, – сказал он. – Позавтракаем по дороге.

8

Мы отправились на конскую ярмарку в Солсбери при параде. Роберт Гауер взял славную маленькую двуколку, выкрашенную в красный цвет, с желтыми колесами, и первые несколько миль позволил мне править Пролеской, которая изогнула шею и шла ровной рысью, наслаждаясь легкостью повозки после тяжелого фургона. Миссис Гривз собрала основательный завтрак, и Роберт съел свою часть с удовольствием, показывая мне приметы местности, пока мы двигались через маленькие городки.

– Видишь, какого цвета земля? – спрашивал он. – Вон та светлая грязь?

Я кивнула. Что-то в этой белой сливочности напомнило мне о Доле. У меня было чувство, что Дол может быть где-то совсем рядом.

– Мел, – сказал он. – Лучшая в мире земля для пастбищ и пшеницы.

Я кивнула. Вокруг нас расстилались закругленные равнины с пятнами полей, где вспаханная земля была светлой, а большие пространства вокруг поросли травой.

– Чудесный край, – тихо сказал Роберт. – Когда-нибудь я куплю себе здесь большой дом, Меридон, погоди, увидишь. Выберу место у реки, чтобы укромно было и можно рыбачить, и куплю всю землю, сколько хватит глаз, во все стороны.

– А балаган? – спросила я.

Он, улыбнувшись, искоса на меня поглядел и вгрызся в хрустящий мясной рулет.

– Да, – сказал он. – Я всегда буду при нем. Я прирожденный артист, я врос в это. Но люблю, когда за спиной простор. Хочу завести такой большой дом, чтобы он носил мое имя. Роберт Гауер, или Гауер-Холл, – тихо сказал он. – Жаль, нельзя, чтобы он был в Гауершире; думаю, это невозможно.

Я подавила смешок.

– Нет, – с уверенностью сказала я. – Уж точно нет.

– Моему мальчику будет с чего начать, – сказал он с удовлетворением. – Я всегда думал, что он женится на девушке, у которой будет свой номер, а может, и свои животные. Но если он решит осесть с девочкой, у которой будет хорошее приданое, например земля, я не стану навязывать ему балаган.

– И тогда все его обучение будет ни к чему, – заметила я.

– Нет, – возразил Роберт. – Учиться всегда есть к чему. Он будет лучшим охотником в округе, с навыком-то, полученным с лошадьми. И будет сообразительнее всего лордов и леди.

– А мы с Дэнди? – спросила я.

Улыбка Роберта погасла.

– У вас все будет хорошо, – не без приязни сказал он. – Как только сестра твоя найдет себе парня по душе, она бросит балаган, это я знаю. Но если ты будешь за ней присматривать, а я присмотрю за воротами, бросит она его не просто так. Если пойдет на содержание к какому-нибудь богачу, сделает состояние. Если выйдет замуж, тоже не пропадет. Как бы ни вышло, все к одному.

Я ничего не сказала, но похолодела, подумав о том, что Дэнди станет шлюхой при богаче.

– Но ты – ты загадка, маленькая Мэрри, – нежно сказал Роберт. – Пока ты хорошо работаешь, тебе всегда будет место при моих лошадях. Но ты лишь полсердца вкладываешь в представление. Тебе нужен дом, но черт меня возьми, если я знаю, как ты его добудешь, если только его тебе не купит мужчина.

Я покачала головой. Благодушные рассуждения Роберта о том, что мне нужен мужчина, довели меня до предела.

– Давай-ка, – сказал он, – я возьму вожжи, а ты поешь. И, бога ради, поправь шляпку. У тебя все кудри ветром выдуло наружу.

Я передала ему вожжи и натянула шляпку на голову, завязав ленты понадежнее. Шляпка была старая, принадлежала она миссис Гривз, которая вчера одолжила мне ее вместе со скромной коричневой накидкой. Они были мне велики, и я была похожа на маленькую девочку, переодевшуюся для игры, чтобы изображать жену фермера. Но хуже всего были юбки. Каждый раз, как я пыталась шагнуть, казалось, ноги мои запутываются в ярдах ткани. Дэнди выла от смеха и предупреждала меня, чтобы я семенила, как леди на ярмарке, а то упаду плашмя.

Роберт правил повозкой, когда мы въехали в Солсбери и направились в «Черного быка» возле конской ярмарки. Улицы были запружены народом, везде стоял теплый запах лошадиной плоти, самых разных лошадей цепочками вели по улицам. Мостовые были полны пирожников и булочников, громко звонивших в колокольчики. Цветочницы продавали вереск и веточки остролиста с яркими ягодами, и повсюду, куда ни глянь, сновали девчонки, торговавшие спичками, и посыльные, и носильщики, и уличные мальчишки, и лошадиные барышники, и глазевшие на них зеваки, а на углу стояла цыганка-гадалка.

Я взглянула на нее. Меня всегда тянуло к моему народу, хотя я почти не помнила ни языка, ни обычаев. Но мне смутно помнилось лицо матери в обрамлении темных волос, ее улыбка и колыбельные на странном языке.

Та женщина-роми торговала крючками для одежды, резными деревянными цветами и разными мелочами, лежавшими в большой плетеной корзине у ее ног. Под шалью у нее была кружечка и тщательно завернутая бутылка, и я видела, как многие мужчины останавливались и давали цыганке пенни, чтобы глотнуть из кружечки. Наверное, подумала я, она продает ворованный ром или джин. Крепкие напитки, которых приличная публика не употребляет, но в такой сырой день они помогают согреться. Цыганка почувствовала, что я на нее смотрю, обернулась и прямо уставилась на меня.

В другое время я бы под таким вызывающим взглядом спряталась за Роберта Гауера. Но тут я не спряталась, а сделала пару шагов вперед. В кармане у меня было шесть пенни, предназначавшихся до сего момента на ленты для Дэнди и конфеты для меня, но я шагнула вперед и протянула цыганке одну монетку.

– Предскажешь мне будущее? – спросила я.

Она склонила голову в грязном красном платке над моей ладонью.

– Дай еще пенни, – начала она. – Ясно не вижу.

– Ну, тогда предскажи мне неясное будущее за пенни, – хитро сказала я.

Но она внезапно оттолкнула мою руку и сунула мне пенни обратно.

– Не могу я тебе будущее предсказать, – быстро произнесла она. – Я тебе ничего не скажу, чего бы ты уже не знала.

– Почему? – спросила я. – Потому что я тоже роми?

На это она подняла глаза и расхохоталась, по-старчески надтреснуто.

– Ты не роми, – сказала она. – Ты гаджо до мозга костей. Ты землевладелица, дочь многих поколений сквайров, и ты все время жаждешь вернуться в их земли, так ведь?

– Что? – воскликнула я.

Она словно заглянула мне в голову и увидела детские мечты, которыми я ни с кем не делилась, кроме Дэнди.

Лицо ее сморщилось от издевательского смеха.

– О тебе все будут такого высокого мнения! – сказала она. – Ты, с твоей сестрой-цыганкой, с запачканным лицом и простыми повадками! Тебе придется лоб разбить и сердце разбить, если хочешь стать настоящей леди и править на своей земле, как они.

– Но у меня получится? – спросила я горячим шепотом, глянув через плечо, чтобы убедиться, что Роберт меня не слышит.

Цыганка встала и взяла корзину, чтобы уйти прочь, в толпу. Я удержала ее за шаль.

– Я стану леди? Найду свой дом?

Она обернулась. Лицо ее больше не смеялось, оно было нежным.

– Тебя приведут в их землю, – сказала она. – В конце концов, думаю, приведут. Твоя настоящая мама, а особенно ее мама. Это их жажду ты чувствуешь, глупышка. Они тебя приведут домой. И ты станешь своей в их земле, как они никогда не могли.

– А Дэнди? – поспешно спросила я.

Но бахрома шали выскользнула у меня из пальцев, и цыганка пропала.

Я мгновение подождала, вглядываясь в толпу. Потом увидела ее, ссутулившуюся – она пробиралась на другой угол площади, расправляя шаль. Она поставила корзину и присела на холодный камень. Я оглянулась в поисках Роберта, боясь, что потеряла его в толпе, но он был всего в паре ярдов, говорил с краснолицым мужчиной в сдвинутой на макушку шляпе.

– Убийца, – твердо говорил этот мужчина, – этот конь – настоящий убийца. Я его у тебя купил по-честному, а он чуть не убил человека. Его ничему не выучишь.

– Нет такой лошади, которую нельзя было бы выучить, – медленно произнес Роберт.

Он говорил очень тихо, сдерживая чувства.

– И я тебе его продал по-честному. Я тебе сказал, что купил его, чтобы на нем выступал мой сын, но мы не могли содержать коня, да и времени на его обучение тратить не могли. Мы проезжали через город, как тебе прекрасно известно, полгода назад, и я тебя предупреждал, что меня не будет, чтобы забрать коня, если он тебя не устроит. Но ты был уверен, что справишься, ты за него сущие гроши заплатил, потому что я тебя по-честному предупреждал, что он плохо объезжен и обращались с ним скверно, пока он ко мне не попал.

– Я не могу его продать! – прервал Роберта краснолицый, едва не пританцовывавший от нетерпения. – Я привел его сюда сегодня, продать под седло, так он сбросил покупателя в грязь и едва не сломал ему руку к чертям собачьим. Теперь надо мной все смеются. Верните мне деньги, мистер Гауер, а не то я всем расскажу, что вам с лошадьми верить нельзя.

Тут он задел Роберта за живое, и я мрачно улыбнулась, подумав, что он так заботится о своей чести, но торгует лошадьми, и вспомнила, как па, обтяпывая свои темные делишки, переезжал с ярмарки на ярмарку.

– Я посмотрю коня, – ровным голосом произнес Роберт. – Но обещать ничего не могу. Я забочусь о своем добром имени и репутации своих лошадей и не позволю полоскать их на рынке, мистер Смитис.

Мистер Смитис бросил на Роберта злобный взгляд.

– Вы вернете мне деньги с процентами, а то больше в жизни не продадите ни одну лошадь и за двадцать миль от этого города, – сказал он.

Они повернулись и пошли через толпу. Я последовала за Робертом, не сводя глаз с его широкой спины и отмечая, как даже в толчее перед ними двоими расчищался путь. Люди отступали, чтобы пропустить мистера Смитиса, он явно был Кем-то. Могло получиться так, что Роберту пришлось бы выкупать лошадь, и я испытала привычное раздражение и страх, что это мне придется готовить скотину для следующей ярмарки и следующего дурака.

Я была готова возненавидеть его с первого взгляда. Я точно знала, каким он будет, я повидала много лошадей, с которыми дурно обращались. Глаза у коня вечно будут с белым ободком, шкура вечно мокрая от испуганного пота. Если подойдешь к его голове, он дернется и отпрянет, а от поднятой руки может встать на дыбы и завизжать. Подойди к его хвосту – он станет лягаться, сядь ему на спину – попробует упасть и перекатиться, чтобы сломать каждую кость в твоем теле. А если упадешь и быстро не поднимешься, ударит смертоносными копытами.

Единственный способ, каким нам с па удавалось справиться с действительно скверными лошадьми, это разрезать им ногу на внутренней стороне, накапать столько «черных капель», сколько осмелимся, и продать лошадь, прежде чем действие снадобья кончится. А потом смыться из города как можно быстрее. Я скривилась от отвращения при мысли, что мне снова придется работать с норовистой лошадью, и поймала Роберта за фалды, когда он обогнул угол и вошел на конюшенный двор.

В дальнем углу, выставив голову из денника, стоял самый красивый конь из всех, что я видела в жизни.

Он был глубокого сияющего серого цвета, с гривой белой, как лен, и глазами черными, как ягоды плюща. Он увидел меня через двор и едва не заржал от радости.

– Море, – тихо произнесла я, словно знала, что его именно так зовут.

Или словно это была часть его имени, а полностью его звали то ли Морской Конек, то ли Моряк, то ли Морской Ветер.

Я подобралась поближе к Роберту и легонько потянула его за фалды. Мистер Смитис все еще сетовал, стоя возле него, но едва заметный поворот головы Роберта в мою сторону дал мне понять, что он слышит мой шепот.

– Я смогу на нем проехать, – произнесла я, едва слышно за громыхавшими все громче жалобами мистера Смитиса.

Роберт бросил на меня быстрый взгляд.

– Уверена? – спросил он.

Я кивнула.

– Я проедусь на нем, если ты мне его отдашь, чтобы он был мой, – сказала я.

Я почувствовала, как Роберт оцепенел при мысли о возможных денежных потерях.

К мистеру Смитису тем временем присоединились двое друзей. Один из них, раскрасневшийся от эля, видел, как конь сбросил покупателя, и рассказывал другому, что за опасное создание этот конь.

– Пристрелить его надо, – сказал он. – Как собаку. Беды от него не оберешься.

Я ощутила, что Роберту все труднее сдерживать неловкость и гнев, и ущипнула его за руку сквозь рукав сюртука.

– Побейся об заклад, – тихо сказала я. – Вернешь деньги, даже больше получишь.

Роберт покачала головой.

– Этот конь – сущий дьявол, – тихо произнес он. – Я его продал как непростую штучку. Ты не усидишь.

Мистер Смитис между тем добрался до самого веского довода в споре.

– Я в этом городе не последний человек, – пробасил он. – Да и в твоей деревне, думаю, обо мне слышали. Многие огорчатся, когда узнают, что ты обманом сбагрил мне коня, на котором никто не может усидеть. Опасного коня, который только нынче сломал человеку руку. А мог и хребет сломать!

– Опасный, – ухнул его приятель, как филин. – Пристрелить его надо.

Роберт полез в карман сюртука за крепко привязанным кошельком. Я схватила его за руку.

– Я смогу, – прошипела я. – Если свалюсь, год буду на тебя даром работать.

Роберт замешкался.

– И Дэнди тоже, – беспечно предложила я. – Я правда смогу.

Роберт на мгновение заколебался, и, честно говоря, я тоже. Если я проиграю пари, он не изобьет меня, как сделал бы па. Гнев Роберта будет куда хуже. Я вспомнила его плачущую жену, брошенную на дороге за неторопливо удалявшимся фургоном, и ощутила удар внезапного сомнения. Но потом снова посмотрела через двор и увидела коня, который никогда бы не причинил мне вреда. Я это знала. Это был мой конь. И только так я могла его заработать.

– Конь не так плох, – сказал Роберт таким же громким голосом, как мистер Смитис.

Люди, проходившие по переулку, остановились посмотреть, что происходит во дворе.

– Я продал его, оговорив, что он плохо объезжен и обращались с ним скверно, пока он ко мне не попал. Но он не был убийцей, когда я его отдавал, и сейчас им не стал.

Мистер Смитис, похоже, был готов взорваться – он побагровел еще сильнее, шляпа его съехала еще дальше на макушку, оставив земляничного цвета борозду над вытаращенными глазами.

– Да моя служанка и то сможет на нем усидеть, – забросил удочку Роберт, выводя меня вперед. – Она немножко ездит у меня в балагане – зазывает, все такое. Но она всего лишь девчушка. И то усидит на нем, готов побиться об заклад.

– Пари! – крикнул кто-то из толпы, и этот крик сразу подхватили.

Мистер Смитис разрывался, не зная, то ли гордиться тем, что вокруг него столько шума, то ли смутиться от того, что Роберт напустил туману.

Роберт задумчиво на него поглядел.

– Я не хотел сказать, что она прямо сейчас сможет на нем проехаться, – сказал он с колебанием в голосе. – Я просто сказал, что конь вовсе не так плох, как его выставляют.

– Нет, именно это ты и сказал, – отозвался мистер Смитис, возвращаясь к привычному напору. – Ты сказал, и мои друзья это подтвердят, что поставишь деньги на то, что твоя служаночка усидит на коне. Так вот, пятьдесят фунтов на то, что она не сможет и подойти к нему, мистер Гауер. Если не можешь столько поставить, лучше верни мне деньги да как следует извинись.

Роберт осмотрелся, все прошло великолепно.

– Ладно, – нехотя сказал он. – Пятьдесят фунтов, идет. Но она на него только сядет.

– И усидит три минуты по моим часам, – сказал пьяный, внезапно протрезвев от возможного развлечения.

– И не здесь, – внезапно сказал Роберт, глядя на мощеный двор. – На приходском лугу через десять минут.

– Ладно! – взревел Смитис. – Кто еще хочет поставить на служанку, что берется усидеть на коне, который меня сбросил? Кому еще деньги карман жгут? Принимаю ставки два к одному! Пять к одному!

Он внезапно протянул руку за спиной Роберта, схватил меня за руку и вытащил вперед. Я сделала книксен и опустила глаза. Мы с па как-то продали в этом городе несколько щенков, и мне не хотелось, чтобы меня кто-нибудь узнал.

– Да черт с вами, десять к одному! – заорал мистер Смитис.

– Поставлю гинею на девчонку! – крикнул кто-то сзади. – Вид у нее такой, словно она умеет ноги вместе держать! Рискну гинеей!

Я смущенно отступила назад и снова подергала Роберта за рукав. Он наклонился ко мне с выражением ласкового участия на лице.

– Записывай ставки, бога ради, – шепнула я. – И найди кого-нибудь, кто поставит на меня за тебя.

– Пока никаких ставок, – властно сказал Роберт. – Начнем принимать ставки на лугу. Идем! Кто поведет коня?

Я смотрела, как парнишка-конюх побежал снаряжать коня. Седло на него надели мужское, на то, чтобы не дать бедняге закидывать голову или слишком тянуть, ушло столько кожи, словно всю лавку дубильщика выгребли; понести ему не дал бы шпрунт. Все, кроме ремня, чтобы пристегнуть всадника в седле.

Я незамеченной проскользнула по двору.

– Хозяин сказал, этого ничего не надо, – с улыбкой обратилась я к парнишке. – Велел передать, что хватит седла и простой уздечки. А остального ничего не надо.

Парень было начал спорить, но я убежала прежде, чем он отказался повиноваться. Я последовала за толпой на луг. По дороге к нам примкнуло человек тридцать. Я заметила, что Роберт нашел мелкого, похожего на хорька, человека, который крутился возле самых шумных фермеров, делал ставки. А ставки все росли. Я постаралась держаться в тени Роберта, семенить и смотреть на его пятки.

На лугу все в ожидании встали в круг. Коня привели по тропинке от харчевни, он вздрагивал, когда у него под ногами шуршали листья. Парнишка-конюх вел его на вытянутой руке, опасаясь неожиданного укуса. Уши коня были прижаты к голове, морда казалась уродливой и костлявой. Зрачки были обведены белым.

– Черт, – тихо произнес Роберт.

Дело с конем обстояло хуже, чем ему помнилось.

Я смотрела, как он идет ко мне под синим зимним небом, и улыбалась, словно при одном взгляде на него меня заливало изнутри теплом. Я знала его. Казалось, я знала его всю жизнь. Словно он был моим конем еще до моего рождения, был конем моей матери, а до нее – ее матери. Словно мы с ним скакали по Долу с тех пор, как был сотворен мир.

– Море, – тихо сказала я, шагнув из круга ему навстречу.

Я забыла снять шляпку, и он отпрянул и заржал, когда ветром взбило ленты. Кругом закричали:

– Берегись! Ноги, задние ноги!

Он внезапно попятился, и трое пьяных парней отшатнулись, спасаясь от удара. Но тут я сняла шляпку и чепец и почувствовала в волосах и на лице холодный ветер.

Я шагнула вперед.

Роберт принял у парня с конюшни повод и ждал, готовый мне помочь. За спиной у меня стоял гул, люди продолжали делать ставки, и какой-то частью ума я понимала, что сегодня заработаю для Роберта небольшое состояние, но важнее всего было то, что я получу Море, что он станет моим собственным конем.

Я подошла к его голове – он тревожно отпрянул.

Роберт держал повод слишком крепко, и конь ощущал напряжение окружающих. Роберт повернулся, готовясь подсадить меня в седло, но я на мгновение застыла.

Море уронил голову, Роберт слегка ослабил повод. Море потянулся ко мне прекрасным длинным лицом и обнюхал мое платье, лицо и кудрявые волосы. За нами зашептались, ставки упали, а кто-то попытался отозвать ставку, которая еще не была записана. Я этого почти не слышала. Я нежно протянула руку и дотронулась до теплой шкуры за его правым ухом, погладила ласково, как кобыла своего жеребенка. Он фыркнул, но его страх прошел, ярость и память о боли испарились от одного прикосновения, и я подняла глаза на Роберта, улыбнулась и сказала:

– Теперь я сяду.

Он был слишком опытным балаганщиком, чтобы открыть от изумления рот, но смотрел на меня с недоверием, когда сложил руки и подставил их под мой башмак, подсаживая меня в седло. Я села по-мужски.

– Отойди, – быстро сказала я.

Все было, как я и боялась. Почуяв вес в седле, конь забыл обо всем, кроме боли и жестокости, с которой его объезжали, кроме острейшей радости от того, что можно сбросить того, кто его мучил. Конь тут же встал на дыбы над Робертом, и только то, что тот быстро, трусливо рухнул на землю и перекатился, спасло Роберта от его убийственных копыт.

– Лови его! – закричал кто-то из толпы парнишке-конюху.

Но Роберт уже поднялся на ноги.

– Стой! – приказал он. – Тут пари.

Когда белая шея взмыла вверх, я вцепилась в нее, как блоха. Конь опустился, и я ждала, что он снова встанет на дыбы, но этого не случилось. Я сидела тихо, как новичок. Весила я совсем немного по сравнению с толстыми фермерами, которые пытались его объезжать, возможно, он даже подумал, что сбросил меня. А все, что мне нужно было сделать, это три минуты просидеть смирно. Я краем глаза видела человека с часами и молилась, чтобы он был достаточно трезв, чтобы понять, что минутная стрелка прошла три деления.

Конь застыл. Я протянула руку и коснулась его теплой шелковистой шкуры на шее. От моего прикосновения у него дернулась мышца, словно то было не человеческое касание, а овод.

– Море, – тихо сказала я. – Мальчик мой. Тише. Я отведу тебя домой.

Его уши повернулись вперед, а голова поднялась, он встал красиво и гордо, как статуя коня. Я легонько тронула его пятками, и он пошел вперед ровным плавным шагом. Стоило мне чуть натянуть повод, он остановился. Я посмотрела вперед, поверх его настороженных ушей, и увидела растерянное, изумленное лицо Роберта Гауера с открытым ртом. Быстрая улыбка торжества – и Роберт опомнился, лицо его приняло правильное выражение: здравое, без капли удивления.

– Две с половиной, – сказал пьяница с часами.

Все глядели на меня так, словно предпочли бы увидеть у своих ног, на земле, со сломанной шеей. Я осмотрелась. То были лица зрителей, жаждавших зрелища. Любого зрелища.

– Три, – мрачно произнес пьяница. – Три минуты, ровно. По моим часам. Сам засекал.

– Подстроено! – заревел мистер Смитис. – Конь был обучен возить девчонку. Да будь я проклят, готов поспорить, что это даже не девчонка, а твой чертов сын, Роберт Гауер! Все подстроено, чтобы выставить меня дураком и ограбить!

От его голоса Море пришел в неистовство. Он вскинулся и встал на дыбы так стремительно, что я почувствовала, как падаю, и мне пришлось вцепиться в седло, чтобы удержаться у него на спине. Потом он сделал два длинных прыжка, по-прежнему стоя на задних ногах и молотя передними копытами воздух. Толпа перед нами разбежалась с криками ужаса, и от шума конь совсем обезумел. Он рухнул вниз, склонившись, чтобы сбросить меня, и я беспомощно перелетела через его голову и грянулась на мерзлую землю с такой силой, что лишилась и дыхания, и чувств.

Когда я пришла в себя, мистер Смитис продолжал жаловаться. Я тихонько сидела, склонив голову между колен и роняя кровь на новое платье, а Роберт отмечал свой выигрыш в книге. Кто-то похлопал меня по плечу и бросил мне шесть пенсов, потом другой склонился и прошептал непристойность. Я сунула шестипенсовик в карман – не настолько мне было плохо – и дождалась, чтобы сияющие сапоги прошли мимо. Подняла голову, увидела, что на меня смотрит Роберт.

Человек, похожий на хорька, считал нашу выручку в большой книге. Карманы у Роберта были набиты битком. Парнишка снова держал повод коня, но тревожно озирался, дожидаясь, пока кто-нибудь его заберет.

– Он мой, – сказала я.

Голос у меня был хриплый, я отхаркнула немного крови и сплюнула, вытерев лицо шалью. Попытавшись подняться на ноги, я обнаружила, что сильно расшиблась. Я похромала к коню, протянув руку за поводом.

Парнишка-конюх передал его мне с явным облегчением.

– У тебя глаз подбит, – сказал он.

Я кивнула. Судя по тому, как все кругом туманилось, один глаз у меня стремительно заплывал. Я осторожно промокнула его краешком передника, который только утром был таким беленьким и чистеньким.

– Я думал, все подстроено, пока не увидел, как ты свалилась, – сказал парень.

Я попыталась улыбнуться, но было слишком больно.

– Не было ничего подстроено, – ответила я. – Я этого коня раньше не видела.

– Что ты с ним теперь будешь делать? – спросил он. – Как будешь его содержать?

– Вы же будете его кормить с другими, правда, мистер Гауер? – сказала я, поворачиваясь к Роберту.

На лугу еще оставалось несколько зевак. Они ждали его ответа. Но, думаю, он бы обошелся со мной по справедливости даже без свидетелей.

– Я сказал, что он твой, если сможешь на нем усидеть, – ответил Роберт. – Буду его кормить и подкую, для тебя. Да, и сбрую куплю. Пойдет, Меридон?

Я улыбнулась и почувствовала, как трескается запекшаяся кровь вокруг глаза.

– Да, – сказала я.

Потом оперлась на шею Моря и, хромая, побрела прочь с луга.

9

Роберт отправил меня в харчевню, возле которой мы оставили двуколку. Я завела Море в денник и свернулась в углу на куче соломы – мне было все равно где, я слишком устала, слишком расшиблась и измучилась; к тому же я слишком стеснялась и была слишком грязной, чтобы спросить горячего питья и пообедать в общем зале, как велел мне Роберт. Несколько часов спустя, когда в конюшне уже темнело и завершалась в холодных зимних сумерках конская ярмарка, Роберт вошел во двор, с цоканьем ведя за собой двух больших лошадей и трех маленьких пони.

Я с трудом поднялась. Ноги подкашивались, а голова кружилась, словно я весь день скакала верхом. Я выглянула поверх двери денника. Море нежно фыркнул мне в шею.

– Боже правый, – сказал Роберт. – Ты похожа на ведьму, Меридон. Сунь голову под колонку, бога ради. Я тебя не могу в таком виде привезти домой.

Я прикоснулась к голове и обнаружила, что потеряла чепчик, и волосы слиплись от засохшей крови. Подбитый глаз почти закрылся, вокруг рта и носа запеклась кровь.

– Сильно поранилась? – спросил Роберт, когда я осторожно вышла из конюшни.

– Нет, – ответила я. – Наверное, с виду страшнее, чем на деле.

Он подозвал паренька-конюха и передал ему поводья двух больших лошадей.

– Иди сюда, – угрюмо произнес он и стал качать насос, чтобы я сунула под него голову.

Ледяная вода ударила меня, залилась в уши, и мое дыхание перехватило. Но, смыв с лица грязь, я сразу почувствовала себя лучше. С волос я тоже смыла почти всю кровь.

Роберт послал другого парня за полотенцем на кухню, и я вытерла волосы насухо. Я дрожала от холода, омерзительные струйки ледяной воды текли по моей шее за воротник, но я по крайней мере проснулась и чувствовала, что у меня хватит сил на дорогу домой.

– Или мне ехать верхом? – спросила я, глядя на цепочку лошадей, которых как-то нужно было доставить домой.

– Нет, – мирно сказал Роберт. – Ты сегодня наработала на полтора дня, Мэрри, и порадовала меня больше, чем любая другая живая душа за всю мою жизнь, вот тебе правда. Ты для меня выиграла триста фунтов, Мэрри, я бы на такое пари в жизни не отважился, не заставь ты меня. Я у тебя в долгу. Благословляю, владей конем, и еще получишь от меня десять гиней, положи в копилку. Ты – девочка хоть куда. Жаль, у меня таких не дюжина.

Я просияла, потом слегка вздрогнула, потому что с наступлением темноты поднялся холодный ветер.

– Отвезу-ка я тебя домой, – ласково сказал Роберт.

Он послал мальчишку за парой одеял и укутал меня на сиденье двуколки, словно я была ему не служанкой, а любимым ребенком.

Он решил не вести всех лошадей домой в одиночку по темноте. Привязал к двуколке только одну большую лошадь и Море и оплатил на ночь конюшню для маленьких пони. Потом вспрыгнул на сиденье рядом со мной, тронул Пролеску, и мы направились в сгущающейся темноте домой.

Роберт тихо напевал себе под нос, когда мы выезжали из города, потом внезапно спросил меня:

– Ты так с отцом делала, да, Мэрри? Ставила на то, что усидишь, и выманивала у людей деньги?

– Бывало, – осторожно ответила я.

Я не знала, одобрит ли он это.

– Но чаще всего все вокруг знали, что я объезжаю для па лошадей, и никто не делал таких ставок, как сегодня, – пожала я плечами. – Да и вид у меня тогда был другой. Сегодня я похожа на горничную. А с па выглядела цыганкой.

Роберт кивнул.

– Никогда в жизни не зарабатывал за день столько денег, – сказал он. – Половину бы отдал, чтобы снова такое проделать.

Я с сожалением покачала головой.

– С другим конем у меня так не выйдет, – сказала я. – Здорово было бы так зарабатывать. Но Море – не такой, как все. Я поняла, что он мой конь, как только его увидела. Поняла, что он меня не обидит.

Роберт взглянул на мое разбитое лицо.

– Не сказать, чтобы ты совсем уцелела, – заметил он.

Я скорчила рожу.

– Все из-за того, что он услышал жуткий голос того человека, – сказала я. – Голос его испугал. Но со мной он вел себя хорошо.

Роберт кивнул и ничего не ответил. Лошадь трусила вперед, по обе стороны от повозки мерцал и качался отсвет фонарей. Становилось все темнее, я слышала, как где-то заухала сова. Вставала луна, тонкая и бледная, как корочка козьего сыра.

– А как насчет аттракциона: будем зазывать всех пришедших на нем прокатиться? – медленно произнес Роберт, размышляя вслух. – На лугу, до начала представления? Назовем его жеребцом-убийцей, будем ставить на то, что никто на нем не усидит. Брать, скажем, два пенса за попытку, с условием возврата, если усидят дольше двух минут.

Роберт задумался.

– Или пяти минут, – поправился он. – А потом, когда созовем толпу и все увидят, как он сбросил несколько человек, выходишь ты в миленьком платьице и просишь дать тебе попробовать. Джек записывает ставки, ты садишься на коня, мы получаем прибыль.

Он с улыбкой обернулся и посмотрел на меня.

Я глубоко вдохнула.

– Нет, – тихо сказала я.

Его добродушная улыбка тут же пропала.

– Почему? – спросил он. – Получишь долю с прибыли, Мэрри. Сегодня ты неплохо заработала, не забывай. Я не забыл, что обещал тебе десять гиней. Все выплачу.

– Нет, – твердо сказала я. – Прости, Роберт, но я так со своим конем не поступлю.

Что-то в моем голосе не дало ему выйти из себя.

– Почему, Мэрри? – спросил он. – С ним же ничего не случится.

– Случится, – уверенно ответила я. – Я не хочу, чтобы он выучился быть диким и злым. Не хочу, чтобы он и дальше боялся. Я хочу выучить его ходить под седлом, быть гунтером. Не хочу, чтобы он за два пенса сбрасывал любого дурака, что считает себя наездником. Пусть у него будут мягкие губы и мягкий нрав. Он мой конь, я не дам ему работать жеребцом-убийцей.

Роберт промолчал. Пролеска бежала вперед, стук копыт за нашей спиной громко раздавался в темноте. Роберт снова замурлыкал себе под нос и ничего не сказал.

– Ты обещал, что будешь его содержать, – сказала я, взывая к его чувству справедливости. – Ты не сказал, что ему придется это отрабатывать.

Роберт нахмурился, глядя на меня, потом улыбнулся.

– Ладно, ладно, Мэрри! – резко сказал он. – Ты – настоящий барышник, торгуешься, как цыганка. Оставь себе своего чертова коня, но, зазывая, будешь ездить на нем и выучишь его трюкам для арены. Но ничего, что тебе не нравится, он делать не будет.

Я улыбнулась в ответ и в редком для меня порыве чувств положила руку ему на рукав.

– Спасибо, Роберт, – сказала я.

Он прижал мою руку локтем к себе, и поехали домой в темноте. Голова моя клонилась от усталости, веки тяжелели. В какой-то момент я ощутила, как он кладет мою голову себе на плечо, и задремала.

Когда мы приехали домой, Дэнди раздела меня и уложила в постель, ахая над моими ушибами, над потерей чепчика и пятнами крови на сером платье и белом переднике. Миссис Гривз принесла поднос с тарелкой супа и свежевыпеченным хлебом, куриной грудкой и печеными яблоками, чтобы я поела в постели. Джек поднялся к нам в комнату с корзиной поленьев, разжег в маленьком очаге огонь, а потом он и Дэнди, сидя на полу, потребовали, чтобы я рассказала все про конскую ярмарку и про то, как выиграла Море.

– Красивый конь, но меня к себе не подпустил, – сказал Джек. – Чуть не цапнул за плечо, когда я снимал с него недоуздок. Придется тебе с ним попотеть, Мэрри, пока выучишь.

Дэнди хотела знать, сколько выиграл Роберт, и оба они вытаращили глаза, когда я рассказала о ставках в гинею, которые выкрикивали все вокруг, и о том, что Роберт мне пообещал десять в личное мое владение.

– Десять гиней! – воскликнула Дэнди. – Мэрри, что мы будем делать с такими деньгами?

– Я их сберегу, – мудро сказала я, макая хлеб в густую подливку возле куска курицы. – Кто знает, какие деньги нам понадобятся в будущем, Дэнди. Я собираюсь начать откладывать на наш собственный дом.

Оба они открыли рты от изумления, а я рассмеялась. Боль в ушибленных ребрах заставила меня задохнуться и сказать:

– Не смешите меня! Не смешите! Так больно, когда смеюсь!

Потом я попросила их рассказать, чем они занимались весь день; но они стали жаловаться, что было то же самое, что и накануне, и, похоже, впредь будет то же самое. Они оба качались на высокой трапеции под потолком амбара, но в основном упражнялись на учебной, у самой земли, подтягиваясь и опускаясь на перекладине.

– У меня все болит, – пожаловалась Дэнди. – А этот клятый Дэвид заставляет нас работать, работать и работать.

Джек раздраженно кивнул в знак согласия.

– А еще я с голоду умираю, – сказал он. – Мэрри, мы пойдем поедим, а потом к тебе вернемся. Тебе что-нибудь нужно?

– Нет, – ответила я, благодарно улыбнувшись. – Я полежу, погляжу на огонь. Спасибо, что растопил очаг, Джек.

Он склонился и взъерошил мне волосы, так что кудри встали дыбом.

– Да не за что, маленький мой игрок, – сказал он. – Скоро будем.

Они спустились по лестнице в конюшню. Я слышала, как Дэнди застонала, когда ей пришлось опускать крышку люка натруженными руками, слышала их голоса, когда они шли через двор к двери в дом. Потом услышала, как открылась и закрылась дверь кухни, и стало тихо.

Тихо – только потрескивал огонь да иногда шевелился в деннике под моей комнатой Море. Я смотрела, как растут и опадают на стене возле меня тени. Я никогда раньше не видела огня в спальне, никогда не лежала в темноте, чувствуя на лице жаркое сияние и видя его яркое тепло сквозь закрытые веки. Мне было так уютно, так спокойно и надежно. Роберт Гауер сказал: ему жаль, что у него таких, как я, не дюжина. Сказал, что я его порадовала больше, чем кто-либо другой. Я позволила ему взять себя за руку и не почувствовала тяжелого тоскливого покалывания отвращения, когда он меня коснулся. Я позволила Джеку потрепать себя по голове, и мне понравилась эта беззаботная ласка. Я смотрела на огонь, который Джек для меня разжег, в комнате, которую приготовил для меня Роберт, и в кои-то веки чувствовала, что обо мне кто-то заботится. Уснула я с улыбкой. А когда Джек и Дэнди пришли меня проведать, я спала, вытянув руку и раскрыв ладонь, словно тянулась к кому-то, ничего не боясь. Они добавили в огонь полено и на цыпочках вышли.

В ту ночь мне не снились сны, и проспала я допоздна.

Роберт велел Дэнди меня не будить, и я не шевельнулась до самого завтрака. Я спустилась в кухню и призналась миссис Гривз, что потеряла шляпку, когда добывала для хозяина состояние. Она уже обо всем знала и улыбнулась, сказав, что это ерунда.

С платьем и передником дело обстояло серьезнее. Передник был навеки запачкан кровью и пятнами от травы, серое платье тоже было грязным. Я весело поглядела на них, когда миссис Гривз выудила их из котла и неодобрительно зацокала языком среди пара.

– Ну, значит, буду все время ходить в бриджах, – сказала я.

Миссис Гривз обернулась ко мне с улыбкой.

– Если б ты знала, какая ты в них миленькая, ты бы в жизни их не надела, – сказала она. – Думаешь, оденешься мальчиком и ни один парень тебя не заметит? Может, так оно и было, когда ты была малышкой, да еще хоть этим летом; а теперь на тебя оборачиваться станут, даже если ты мешок наденешь и веревкой подпояшешься. А в этих бриджах и беленькой рубашечке ты просто картинка.

Я зарделась от неловкости. Потом подняла на миссис Гривз глаза. Она все еще улыбалась.

– Бояться тут нечего, Меридон, – ласково сказала она. – Ты, наверное, девочкой всякое видела, но если мужчина полюбит женщину, то оно порой и хорошо. Так хорошо!

Она тихонько вздохнула, опустила ком мокрой одежды обратно в котел и снова поставила его на огонь.

– Не в одних потаскухах под изгородями да в танцах за пенни тут дело, – сказала миссис Гривз, поворачиваясь ко мне и начиная накрывать стол для завтрака. – Если мужчина тебя по-настоящему любит, он тебя так окружит любовью, что чувствуешь себя самой драгоценной женщиной в мире. Словно вечно сидишь у огня, поев досыта, и ничего тебе не страшно.

Я ничего не ответила.

Я вспомнила, как Роберт Гауер согревал мою руку своей, пока мы ехали домой. Вспомнила, как склонила ему голову на плечо во сне. Впервые в своей голодной и холодной жизни я подумала, что могу понять, как можно желать, чтобы мужчина к тебе прикоснулся.

– Завтрак, – неожиданно деловитым тоном произнесла миссис Гривз. – Беги, позови всех, Мэрри.

Они занимались в амбаре. Дэвид, Джек и Дэнди – и Роберт за ними наблюдал, сжимая в зубах незажженную трубку. Дэнди раскачивалась на учебной трапеции, и я заметила, что за тот жалкий день, что меня не было с ними, она научилась подстраиваться под ритм качелей. Дэвид отсчитывал для нее время, но она все чаще и чаще сама опускала ноги точно в нужный момент, и качели поднимались, набирали высоту, вместо того чтобы замедляться и останавливаться, как в первый день.

Они радостно вернулись в дом завтракать. Дэвид ахнул, увидев мой подбитый глаз, но тот уже достаточно раскрылся, чтобы я видела все вокруг четко, да и тычков я в детстве получала столько, что несколько синяков меня смутить не могли.

– Когда мы были мелкие, я, по-моему, и не видела Мэрри без синяков под глазами, – сказала Дэнди, намазывая домашнее масло миссис Гривз на ломоть свежевыпеченного хлеба. – Она вечно падала с лошадей, а нет, так па захочет дать ей подзатыльник и промахнется. Мы и не знали, что у нее глаза зеленые, пока ей не исполнилось двенадцать!

Дэвид посмотрел на меня так, словно не знал: рассмеяться или посочувствовать.

– Да кому какое дело, – сказала я.

То была давно прошедшая боль, я не хотела позволять боли и невзгодам детства бросить тень на свою нынешнюю жизнь. Не сейчас, когда я чувствовала, что открываюсь, как клейкая каштановая почка в апреле.

– Сможешь сегодня заниматься или слишком болит? – спросил меня Дэвид.

– Попробую, – ответила я. – Кости целы, я просто набила синяков. Думаю, работать смогу.

Роберт отодвинул чистую тарелку.

– Если начнет стучать в лице или заболит голова, тут же остановись, – сказал он.

Дэнди и Джек взглянули на него с удивлением. Миссис Гривз, стоявшая у плиты, промолчала и не повернула головы.

– Я видел, какие неприятные последствия бывают, если ушибешься головой, – сказал Роберт Дэвиду, и тот кивнул. – Если покажется, что она сонная или ей больно, отправьте ее к миссис Гривз.

Миссис Гривз повернулась от плиты и вытерла руки о рабочий передник. Лицо ее было непроницаемо.

– Если Меридон придет больная, вы уж о ней позаботьтесь, мэм, – сказал ей Роберт. – Уложите на диван в гостиной, где сможете за ней присмотреть.

Миссис Гривз кивнула. Дэнди замерла, не донеся до рта кусок хлеба.

– Меридон – в гостиную? – бесцеремонно спросила Дэнди.

Лицо Роберта раздраженно дернулось.

– А почему нет? – внезапно спросил он. – Единственное, почему вы, девочки, живете на конюшенном дворе, это потому, что, как я подумал, вам понравится быть самим себе хозяйками, да и за лошадьми так ходить легче. А так вас всегда ждут в доме, да, и в гостиной тоже, если пожелаете.

Я покраснела от дерзости Дэнди и от взгляда Джека, открывшего в изумлении рот.

– Какая разница, – решительно сказала я. – Я достаточно здорова, чтобы работать, и отдых мне не понадобится. Как бы то ни было, в гостиной я сидеть не хочу.

Роберт отодвинул стул, и тот скрипнул по выложенному камнем полу.

– Столько шума попусту, – сердито сказал он и вышел из кухни.

Дэвид тоже поднялся.

– Полчаса отдыхаем, – сказал он нам троим. – Хочу взглянуть на твоего знаменитого коня, Меридон.

На это я улыбнулась и повела их всех, в том числе и миссис Гривз, на конюшенный двор, посмотреть на моего коня, на моего собственного коня, при свете дня.

Он был прекрасен. При дневном свете, на знакомом конюшенном дворе он был еще прекраснее, чем я помнила. Шея у него высоко изгибалась, словно в нем была примесь арабской крови. Масти он был темно-серой, с оловянным отливом на задних ногах. Грива и хвост были чистейшего белого цвета с серебром, а по серой морде шла светлая проточина, едва заметная. На всех четырех длинных ногах были белые чулки. Услышав мои шаги, он заржал и вышел из конюшни в одном недоуздке так кротко, словно в жизни не сбросил ни одного седока и не перекатился, давя его спиной. Он вскинул голову и отпрянул, увидев остальных, и я велела:

– Отойдите, особенно вы, Джек и Дэвид. Он не любит мужчин!

– Тогда Меридон он подойдет, – сказала Дэнди Джеку, и тот, улыбнувшись, кивнул.

Море стоял довольно спокойно, и я взялась за верхний ремень недоуздка, погладила коня по шее и прошептала, чтобы он стоял смирно и не пугался, потому что никто его больше не обидит и не станет на него кричать. Я услышала, что шепчу ему ласковые слова с любовью, говорю, какой он красивый – самый красивый конь на свете! И что он должен остаться со мной навсегда. Что я выиграла его, когда Роберт побился об заклад, но на самом деле мы просто нашли друг друга и больше не расстанемся. Потом я повела его по дорожке вдоль сада на луг и развернула, чтобы другие посмотрели.

– Тебя нужно будет отпускать, чтобы ты с ним занималась, – криво улыбнулся Дэвид, глядя на мое восторженное лицо, когда Море вытянул длинную шею и гордой длинной рысью пошел вокруг луга.

– Роберт так и так хотел, чтобы я работала с другими лошадьми, – сказала я. – Я и не должна была совсем переходить к вам в обучение.

Дэвид кивнул.

– И ты начала копить сбережения, – заметил он. – Ты еще будешь леди, Меридон.

Я готова была улыбнуться и отшутиться, когда вдруг вспомнила цыганку на углу в Солсбери, как раз перед тем, как впервые увидела Море, до пари, до того, как села на коня и упала. Она сказала, что у меня будет дом, свой господский дом. Сказала, что моя мать и ее мать приведут меня домой и что я там буду дома куда больше, чем любая из них. Я действительно стану леди, выбьюсь в господа. Дэвид увидел мое отсутствующее лицо и тронул меня за плечо. Я не отшатнулась от его прикосновения.

– Пенни бы дал, чтобы узнать, о чем ты думаешь, – сказал он.

– Я вас не стану грабить, – тут же ответила я. – Ни о чем таком, чем стоило бы поделиться, я не думала.

– Тогда я прерву твои мысли кое-какой работой, – быстро сказал он и повысил голос, чтобы остальные его тоже услышали. – Идемте, вы, двое! Бегом до амбара, чтобы разогреться. Раз, два, три, пошли!

То, что мы делали в тот день, повторялось каждый день до конца недели, а потом и на следующей. Мы работали, бегали, упражнялись, подтягивались на перекладине, отжимались от пола на руках. Каждый день мы становились сильнее, могли пробежать больше, сделать больше упражнений. Каждый день боль становилась чуть слабее. Я поняла, как раскачиваться на учебной трапеции: поднимать ее все выше и выше, пока это не становилось похоже на полет. Когда качели поднимались, во мне росло и обрывалось пугающее чувство, но я научилась едва ли не наслаждаться внезапными резкими спусками, когда воздух взвивал волосы, а мышцы срабатывали, заставляя трапецию двигаться, наращивать скорость. Каждый день – хотя несколько дней я этого не замечала, честно – Дэвид слегка поднимал перекладину, так что она повисала все выше и выше от пола, пока забраться на нее не стало возможно только по лестнице, шедшей вдоль стены амбара, чтобы потом прыгнуть, держась за перекладину.

А однажды, на третьей неделе, пока Дэнди и Джек упражнялись на высокой трапеции под потолком амбара, Дэвид позвал меня, занимавшуюся на учебной трапеции, вниз.

Я соскочила на землю и выжидающе посмотрела на него. Теперь я почти не задыхалась.

– Я хочу, чтобы ты сегодня попробовала забраться по лестнице, – мягко сказал Дэвид. – Не качаться, если не захочешь, нет, Меридон. Я обещал, что не стану тебя заставлять, и я сдержу слово. Но ты должна понять, что больше не боишься высоты – теперь, когда ты так уверенно работаешь на учебной трапеции. К тому же, когда висишь на трапеции, до сетки столько же, сколько у тебя теперь до пола. И это так же безопасно, Меридон. Бояться нечего.

Я перевела взгляд с его убедительных голубых глаз на площадку, закрепленную у потолка амбара, на Дэнди, уверенно раскачивавшуюся на трапеции. Они с Джеком отрабатывали трюки с сеткой. Пока я смотрела на них, не зная, смогу ли забраться по лестнице на неустойчивую площадку, Дэнди спрыгнула с нее, держась за перекладину, а потом полетела, свернувшись клубком. Она сделала сальто, упала спиной на сетку и, улыбаясь, подскочила вверх.

– Я попробую, – сказала я, сделав глубокий вдох. – Хотя бы заберусь наверх.

– Умница, – тепло отозвался Дэвид.

Он похлопал меня по спине и позвал Дэнди.

– Полезешь по лестнице следом за сестрой. Она собирается посмотреть, что видно сверху.

Джеку он щелкнул пальцами.

– А ты спускайся, – сказал он. – Незачем всех троих наверху держать.

Я знала, как забираться по лестнице, – с пятки на носок, с пятки на носок, – и знала, как толкаться ногами, не пытаясь подтянуться на руках.

Веревочная лестница закачалась, когда я начала подниматься, и я прикусила язык от испуга.

Я боялась шагнуть с лестницы на площадку. То был лишь крохотный кусок дерева с двумя торчащими шестами, чтобы держаться. Шириной она была всего в половину моей ступни, и мои босые пальцы загибались за ее край, словно я ими хваталась, как мартышка, танцующая на палке. На полусогнутых ногах я пыталась удержать равновесие. Живот у меня свело, от страха мне захотелось писать. Держаться было не за что – не было ничего прочного, ничего надежного. Я тихо всхлипнула.

Дэнди, поднимавшаяся за мной по лестнице, услышала.

– Хочешь спуститься? – спросила она. – Я тебя провожу.

Теперь я скрючилась на площадке, слегка склонившись вправо, и обеими руками держалась за левый шест. Я взглянула на качающуюся лестницу, где ждала Дэнди, и поняла, что боюсь ее не меньше, чем трапеции.

– Я боюсь, – сказала я.

От страха у меня сжалось горло, я едва могла говорить. В животе стучало от ужаса, колени были согнуты, как у старой дамы с ревматизмом. Выпрямиться я не могла.

– Плохо? – крикнул снизу Дэвид.

Я не посмела кивнуть, боясь, что от этого закачается площадка. Дэнди ждала на лестнице.

– Хочешь спуститься по лестнице? – крикнул Дэвид.

Я открыла рот, собираясь сказать, что не осмелюсь слезть. Не осмелюсь раскачаться. У меня пропал голос. Я смогла только квакнуть, как испуганная лягушка.

– Слезай оттуда, – сказала Дэнди, не обращая внимания на мой ужас. – Хватай трапецию, качнись и прыгай в сетку, Меридон. Так быстрее всего. И больше не придется подниматься.

Я не могла повернуть голову и посмотреть на Дэнди. Я оцепенела от страха. Одним ловким движением Дэнди оказалась рядом со мной на площадке и сняла с крюка трапецию. Подтянула ее ко мне, взяла меня за руку и оторвала ее от шеста. Я схватилась за перекладину трапеции, словно она могла меня спасти. От ее веса меня подтащило к краю площадки, и я ахнула от страха. Она тянула меня прочь. Я не знала, что она будет так тянуть. Я не знала, упаду или удержусь. Сил подтянуть перекладину назад у меня не было, а кулак был сжат так крепко, что я не могла отпустить трапецию и дать ей улететь прочь.

Быстро оказавшись у меня за спиной, Дэнди грубо оторвала мою левую руку от опорного шеста. Вес трапеции тут же потащил меня вперед с площадки, в пустоту, в бездну. Я в панике схватилась за перекладину свободной рукой, как утопающий в отчаянии хватается за соломинку. Стиснув ее, я закричала, прося помощи, улетая в зияющую черную пропасть в слепящем тумане ужаса.

Это походило на падение во сне, в одном из тех чудовищных кошмаров, когда кажется, что падаешь и падаешь вечно, которые так невыносимо страшны, что просыпаешься с криком. Я летела вниз, вцепившись в трапецию, а потом почувствовала, как движение замедляется, когда перекладина прошла нижнюю точку и стала подниматься. Потом я упала спиной вперед, что было еще хуже, меня качнуло к площадке, и я завизжала от ужаса, думая, что сейчас врежусь в площадку и собью с нее Дэнди.

– Все хорошо! – услышала я ее голос, близко, за своей спиной. – Просто качайся, Мэрри! Как на учебной трапеции.

Бурая смоленая сетка встала у меня перед глазами, когда я качнулась вниз, потом пропала, когда трапеция пошла в гору. Я висела, как связка фазанов в кладовой. Но внутри обмякшего беспомощного тела я рыдала от ужаса.

Еще три раза трапеция качнулась вперед и назад, со мной, белой куклой болтавшейся под перекладиной. Потом она стала замедляться, замедляться и, наконец, остановилась – я неподвижно повисла над страховочной сеткой.

– Отпускай, – крикнул Дэвид. – Теперь ты в безопасности, Меридон. Падай в сетку. Подними ноги, когда будешь падать, и мягко приземляйся на спину. Просто отпусти перекладину, Меридон.

Я застыла. Руки мои были крепко стиснуты на перекладине. Я посмотрела вниз, увидела между своими ступнями сетку, а под ней белое мерцание опилок. Безопасность, твердая земля. Я велела себе отпустить перекладину.

Бесполезно. Я словно забыла, как раскрывать ладони, как разжимать пальцы. Я цеплялась за перекладину так, словно она одна могла спасти меня от падения головой в пропасть.

– Отпускай! – крикнул Дэвид, и голос его прозвучал строже. – Меридон! Слушай меня! Просто отпусти перекладину, и будешь внизу!

Я посмотрела на него, и он увидел немой ужас на моем лице. Он подошел к стойке, на которой обычно стоит, широко расставив ноги, ловец, готовый поймать летящего и бросить его обратно на трапецию. Дэвид быстро забрался по лестнице Джека, пока не оказался со мной на одном уровне. Но он был слишком далеко, чтобы до меня дотянуться.

– Давай, девочка, – сказал он.

Голос его был мягким и теплым от валлийского акцента.

– Просто отпусти руки, и мягко упадешь на сетку, и мы все пойдем отдыхать. Ты сегодня утром хорошо потрудилась, в самый раз пообедать.

Я почувствовала, как на глазах выступают слезы, потом они побежали по моим щекам, но я не заплакала вслух. Голос Дэвида стал еще теплее.

– Давай, Мэрри, – ласково сказал он. – Подними чуть-чуть ножки, откинься, и окажешься внизу так уютно, словно в постели лежишь. Ты сто раз видела, как Дэнди это делает. Просто подними ноги и отпусти перекладину.

Я открыла рот, но голос так и не появился. Глубоко вдохнула, и перенапряженные мышцы спины задрожали. Я крепче сжала пальцы, боясь упасть.

– Я… не могу, – сказала я.

– Еще как можешь, – тут же ответил Дэвид. – Ничего в мире проще нет, малышка Мэрри. Подними ноги ко мне, зажмурься и ни о чем не думай. И через мгновение будешь внизу.

Я послушалась, как могла – насколько могла. Сделала, как он велел. Подняла ноги, чтобы, падая, попасть спиной на сетку. Зажмурилась. Глубоко вдохнула.

И ничего. Пальцы держали крепко, как дверная щеколда. Я не могла их выпрямить. Я цеплялась, как обезьянка за материнскую спину, в чистейшем животном ужасе. Отпустить я не могла.

И не отпустила.

Я висела несколько минут, пока Дэвид нежно со мной говорил, наставлял, упрашивал. Пока Дэнди не залезла на его лестницу, не улыбнулась и не попросила отпустить руки и спуститься к ней. Улыбка у нее была натянутая, я заметила в ее глазах страх и, сама того не желая, крепче сжала пальцы.

По щекам у меня лились слезы, я разрывалась между желанием, чтобы этот кошмар закончился и я снова оказалась на земле, и слепым беспомощным ужасом, так сомкнувшим мои пальцы, что я не могла их отпустить.

– Меридон, пожалуйста! – сказал Джек, стоя внизу. – Ты же такая смелая, Меридон! Пожалуйста, сделай, что велит Дэвид!

Сведенные мышцы моего горла с усилием расступились.

– Я… не могу, – прошептала я.

Дэвид снова забрался на стойку ловца.

– Меридон, – тихо сказал он. – Хватка твоя скоро ослабнет, и ты упадешь. Это неизбежно. Когда почувствуешь, что падаешь, подними ноги, чтобы вес распределился назад. Тогда упадешь на спину. Если упадешь прямо, будет немножко больно. Я хочу, чтобы ты приземлилась мягко. Когда почувствуешь, что пальцы соскальзывают, подними ноги.

Я слышала его. Но я не могла его послушаться. Я чувствовала лишь тянущую непрерывную боль в спине, плечах, руках и груди. Казалось, кости мои вытягивают из суставов. Руки у меня были как когти. Я не могла ослабить их хватку. Но хотя я сжимала их все сильнее и сильнее, они начинали ослабевать и соскальзывать.

– Нет! – заскулила я.

– Ноги вверх! – крикнул Дэвид.

Но я в панике не услышала его. Мои ногти царапнули перекладину, руки схватили воздух. Я кинжалом упала на землю, вперед ногами, прямо в сетку.

Меня тут же подбросило. Сетка была натянута туго, чтобы поймать Дэнди, мягко падавшую на спину, а не меня, нырнувшую солдатиком. Мои ноги сложились, колени ударили меня в лицо, живот свело, и сетка снова подбросила меня, и я упала, беспомощная, как птенец, вывалившийся из гнезда, обратно, навстречу безжалостному удару. Меня подбрасывало четыре или пять раз, я ничего не могла сделать, а потом, в последний раз, страх и потрясение стали невыносимы, и у меня перед глазами все померкло.

10

Очнулась я в постели.

Не в своей постели, а в хорошенькой беленой комнате в задней части изысканного дома Роберта Гауера. Когда у меня задрожали веки, я услышала голос Роберта, глухо шептавший, что я в безопасности, в его доме. Он знал, что я не могу сама открыть глаза и посмотреть.

Я была слепа, как крот.

Роберт Гауер сидел со мной. Он сразу отослал Джека и Дэнди обратно к работе, едва они занесли меня в гостиную, и Уильям галопом поскакал в Солсбери за хирургом. Роберт решил не доверяться уарминстерскому цирюльнику. Дэнди обругала его и сказала, что не оставит меня, но Роберт вытолкал ее из комнаты и сказал, что она может прийти посидеть со мной, но не раньше чем раскачается на высокой трапеции и выполнит все трюки, которые выучила.

Я хотела крикнуть, что Дэнди нельзя подниматься, что это слишком страшно, слишком высоко, особенно для моей любимой сестры. Но горло мое корежило от боли, и единственным звуком, который я смогла издать, стал беспомощный хриплый всхлип, а из моих распухших глаз потекли горячие слезы, от которых щипало ободранные щеки.

– Это для ее же блага, – тихо сказал Роберт.

По голосу я слышала, что он стоит возле меня.

– Ей нужно сразу же подняться, а то она станет думать про твое падение и потеряет настрой, Меридон. Я с ней не жесток, и с тобой тоже. Дэвид тоже так сказал.

Я бы кивнула, но, казалось, все сухожилия моей шеи были выдраны с корнем. Я молча лежала в слепой тьме, чувствуя, как диван подо мной качается и дергается, потому что снова теряла сознание.

«Кто присмотрит за Дэнди, когда я умру?» – подумала я, когда мир уплывал прочь.

Она вернулась, когда приехал хирург, но так плакала, что не могла ему помочь; горькие слезы лились рекой, пока она смывала с моего лица кровь тряпочкой, которая жгла огнем. Лежа в своей одинокой темноте, я пожалела Дэнди и прошептала:

– Дэнди, я умру?

Не кто иной, как Роберт Гауер, нежно держал меня, пока ученый человек ощупывал мою горевшую шею. Руки у него были ласковые, я понимала, что он старается не делать мне больно. Но моя шея, плечи, горло и даже кожа головы пылали от боли. Именно Роберт Гауер уложил меня обратно на подушку и расстегнул мне рубашку, чтобы врач ощупал мои ребра. Каждое прикосновение походило на клеймо раскаленным железом, но я не кричала. Не смелость была тому причиной. Горло у меня так свело, что я не могла издать ни звука.

– Плохо, – сказал наконец хирург. – Нос сломан, контузия, сотрясение мозга, растяжение шеи, плечо вывихнуто, ребро сломано.

– Она поправится? – спросил Роберт.

– Пролежит не меньше месяца, – ответил хирург. – Если только у нее не начнется горячка или лихорадка от потрясения. Но она, похоже, крепкая, должна выжить. Сейчас вправлю ей плечо.

Он наклонился ко мне, в болезненной тьме я почувствовала его дыхание на своей щеке.

– Мне придется вывернуть вам руку, чтобы она вошла обратно в сустав, мисс. Будет больно, но когда закончим, станет легче.

Я не могла сказать ни «да», ни «нет». Если бы могла говорить – умоляла бы его оставить меня в покое.

– Ты лучше выйди, Дэнди, – сказал Роберт.

Я была рада, что он о ней подумал.

Напряженно прислушавшись, я услышала ее шаги к двери и щелчок замка. Хирург взял меня за руку, кулак мой был сжат от боли, а Роберт взял меня за ноющие плечи. Вдвоем они резко, с силой вывернули меня, и от боли я закричала, а потом меня поглотила темнота, и все снова пропало.

Придя в себя в следующий раз, я уже знала, где я. Глаза по-прежнему были заплывшими от синяков, но я почувствовала запах лаванды от простыней и ощутила, как светло в комнате, даже сквозь опухшие веки. Я слышала, как в саду поет свою танцующую песенку одинокая малиновка.

Боль немного утихла. Плечу было лучше, как и обещал хирург. На глазах лежало что-то влажное и прохладное. Голова болела, словно в нее били, как в барабан; но среди этой боли я улыбнулась. Я была жива.

Я в самом деле думала, что умру. И все-таки – вот она я, лежу под душистыми льняными простынями, на закрытых веках играет зимнее солнце. Жива – могу заботиться о Дэнди, беречь ее! Могу чувствовать чистый аромат лаванды. Я ощутила, как мое разбитое лицо расплывается в улыбке.

– Уж не знаю, чему ты улыбаешься, – сердито произнес Роберт Гауер, сидевший где-то у моего изголовья.

Он держался так тихо, что я была уверена, будто в комнате одна.

– Я жива, – сказала я.

Голос у меня был хриплым и надтреснутым, но я хотя бы могла говорить.

– Жива, – сказал Роберт. – Ты самый везучий котенок из тех, что не утопли, Меридон. Я думал, ты мертвая, когда увидел, как Дэвид заносит тебя в кухню, а ты вся в крови, и рука у тебя висит, как сломанная. Миссис Гривз визжит, Дэнди плачет и орет на Дэвида. Дэвид себя проклинает, и нас заодно, что не послушали тебя! Чертов кошмар, а теперь ты лежишь тут, и вид у тебя, словно фургоном переехало, а сама улыбаешься, будто счастлива.

На это я улыбнулась чуть шире, но улыбка тут же пропала, когда у меня заболела шея.

– Я счастлива, – хрипло сказала я. – С Дэнди все хорошо?

Роберт нетерпеливо цокнул языком.

– Да, – сказал он. – Сидит в кухне, обедает. Я сказал, что побуду с тобой, пока они едят.

Я ничего не сказала, и мы несколько долгих минут молчали, пока в саду пела малиновка, а на моих веках сгущались тени.

Потом я почувствовала легкое прикосновение, словно перо малиновки коснулось моих сжатых пальцев.

– Прости меня, Меридон, – тихо произнес Роберт. – Я бы ни за что не причинил тебе зла. Нам всем так жаль, что ты полезла наверх. Больше не надо, никогда. Я завтра возьму девчонку из работного дома и начну ее учить. А ты оставайся с лошадьми.

Тут я зажмурилась и начала уплывать в сон, где не болели бы мои синяки, а запах лаванды мог навеять сны о Доле. Я услышала, словно издалека, как Роберт прошептал:

– Доброй ночи, моя храбрая малышка Мэрри.

А потом я почувствовала – но мне, наверное, показалось – легкое, как перышко, прикосновение губ к моему стиснутому кулаку.

Он сдержал слово: Дэвид и Дэнди рассказали мне, что девушка из работного дома начала заниматься на следующий же день. Ее выбрали, потому что она работала на ферме в краю хлеборобов – из-за того, что она всю жизнь скирдовала снопы, мышцы рук и живота у нее были крепкими. Дэвид еще сказал (а Дэнди, что характерно, нет), что она замечательно смотрится на верхней площадке. Волосы у нее были длинные и светлые, она распускала их, и они струились за ее спиной. Высоты она не боялась, попусту не тревожилась и, несмотря на то что начала на месяц позже остальных, за несколько недель научилась качаться на высокой трапеции и исполнять простые трюки, падая на сетку.

Хирург велел мне отдыхать, и я радовалась, что могу спокойно полежать. Лицо у меня было чудовищное. Оба глаза заплыли от синяков, они так отекли, что первые три-четыре дня я ничего не видела. Колени, ударив меня по лицу, сломали мне нос, и он на всю жизнь остался слегка искривленным.

Прошло много дней, прежде чем я смогла перейти луг и посмотреть, как работают наши акробаты. По дороге я миновала лошадей, увидела на дальнем краю луга Море, чья шкура мерцала темно-серым. Роберт пообещал мне, что к коню никто не притронется, пока я болею. Он мог немного одичать, но у него точно не было свежих воспоминаний о дурном обращении. Его кормили с другими лошадьми, заводили под крышу, если ночь была холодная. Но других Роберт объезжал и учил новым трюкам, а Море оставляли на лугу.

Земля отвердела от мороза, похоже было, что к Рождеству пойдет снег. Мне было все равно. Па и Займа никогда не отмечали Рождество в нашем грязном фургончике, единственное, что я помнила об этом празднике – Дэнди в это время с большим успехом шарила по карманам, когда ходили ряженые, а еще время было удачным для того, чтобы продавать испорченным детям лошадей. День рождения у нас был вскоре после Рождества. В этом году нам должно было исполниться шестнадцать. Мы не помнили ни про Рождество, ни про наш день рождения – когда бы он ни был.

– Холодно, – сказал Роберт.

Он шел рядом, поддерживая меня под локоть, помогал перебраться через замерзшие кротовины и пучки жесткой травы.

– Да, – отозвалась я. – Ты заведешь лошадей в конюшню на весь день, если пойдет снег?

– Нет, – ответил он. – Нельзя, чтобы они размякали. Придет время, будем давать представления круглый год. Я уже отказался от работы на рождественской ярмарке гусей под Батом. Если бы ты была здорова, я бы, по крайней мере, тебя и Джека туда отвез. В этом году работа ушла, но на будущий год прекратим разъезжать в октябре, будем работать в декабре и на крещенских ярмарках, а потом опять заляжем до Жирного вторника.

Он взглянул на амбар так, словно смотрел в будущее.

– Выведу на широкую дорогу полновесное представление. Открывать будут лошади, они же – работать первую половину, потом в антракте натянем сетку и соберем стойки. Если смогу найти амбар, будем давать и вечерние представления, при лампах.

Он посмотрел туда, где садилось за амбаром красное вечернее солнце.

– Все больше мест работает круглый год, – мечтательно произнес он. – Строят такой зал, с ареной в середине, а за ней – сцена для пения и танцев. Несколько удачных лет в разъездах, и, может быть, я смогу построить свое заведение с оснасткой наверху и ареной внизу, и не нужно нам будет разъезжать по деревням и ярмаркам – зрители сами к нам будут приходить.

Я кивнула.

– У тебя, может, и получится, – сказала я с улыбкой, взглянув на его увлеченное лицо. – Может сработать. Если город достаточно большой, и много народа через него ездит, и есть богачи, которые могут приходить снова и снова. Может и выйти.

Он посмотрел на меня.

– Ты в меня веришь, – сказал он.

– Да, – просто ответила я. – Всегда верила.

Мы на какое-то время замолчали.

– А теперь, – сказал Роберт, – погляди, как там твоя сестра!

Он распахнул дверь амбара, и мы вошли. Темнело, акробаты исполняли последние на сегодня трюки, прежде чем прекратить работу. Девушка из работного дома, Кейти, стояла на лестнице. Дэнди была на площадке. Джек, широко расставив ноги, ждал на стойке ловца.

Увидев Дэнди так высоко, такую маленькую, я сглотнула – во рту у меня пересохло.

– Так! – крикнул Дэвид.

Он стоял на земле под лестницей, по которой взбирались летуны.

– Последний на сегодня трюк, и – у нас есть зрители, так что давайте покажем, на что мы способны! Дэнди! Повторим номер.

Дэнди взобралась еще на пару ступеней по лесенке над площадкой, чтобы встать выше, и обеими руками взялась за трапецию. Джек проверил пряжки, державшие на его талии толстый кожаный пояс, и потер руки, нахмурившись и глядя вверх. Я едва его видела. Я смотрела на Дэнди, как полевая мышь смотрит на кружащего над ней ястреба. Я видела, что Дэнди улыбается. Видела, что она вполне счастлива.

Я снова перевела взгляд на Джека. Он смотрел, как Дэнди раскачивается, пока она не подлетела так близко, что он, протянув руку, смог бы хлопнуть ее по ступне. Он слегка переступил, словно готовясь, потом крикнул:

– Прэт! Готов! – как учил его Дэвид.

Дэнди махнула ногами, качнулась чуть сильнее, Джек выкрикнул:

– Ап!

И Дэнди изо всех сил вытянула ноги в его сторону.

На мгновение она, казалось, неподвижно зависла в воздухе. Потом Джек протянул руки, и мы услышали твердый хлопок его ладоней по ее лодыжкам. В этот момент Дэнди отпустила трапецию и пролетела вниз головой, неся руки следом, между ногами Джека, в проем стойки, а Джек низко согнулся, держа ее.

Она взвилась над стойкой с другой стороны, затем Джек провел ее под собой, как раз когда трапеция качнулась обратно в их сторону. Потом, нахмурившись от усердия, Джек вывернул руки, и Дэнди развернулась, перекрутилась вокруг своей оси, летя в воздухе, и, оказавшись лицом к трапеции, вытянула руки и крепко ухватилась за перекладину, а Джек отпустил ее ноги. Дэнди взлетела ввысь, держась за трапецию, и вернулась на площадку. Кейти, стоя наверху, поймала ее за талию и помогла взобраться на помост. Дэнди обернулась, крикнула самой себе: «Браво!» – а мы с Робертом невольно захлопали.

– Молодец! – выкрикнул Роберт. – Отлично, Дэнди! Молодец, Джек, и Дэвид молодец! Великолепно! А что у вас еще в запасе?

Они снова приготовились. Дэнди раскачалась, потом завела ноги назад и зацепилась ими за трапецию. Джек, глядя на нее, выкрикнул: «Прэт!» – давая Дэнди знать, что он готов поймать ее на следующем взмахе. Потом мы услышали, как он крикнул: «Ап!» На этот раз Дэнди нужно было тянуться дальше, и на мгновение надежный захват ее ног почти разомкнулся, прежде чем мы услышали хлопок ладоней Джека на ее запястьях. Он провел ее вперед, потом назад, и Дэнди вылетела из его рук, совершив плавное красивое сальто перед тем, как упасть на сетку.

Я жалела, что у меня так по-дурацки вышло с лестницей и высотой и что я не могу быть рядом с Дэнди. Я бы хотела быть с ней рядом, когда она раскачивалась. Хотела бы, чтобы я, а не кто-то, ловил ее за тонкую талию и втаскивал на площадку. Я бы хотела помогать ей возвращаться на площадку после головокружительного падения.

– А что умеет Кейти? – спросил Дэвида Роберт.

– Ее пока не ловят, – отозвался Дэвид. – Пока она исполняет трюк, и они с Джеком только касаются друг друга, чтобы понять, где кто. Работать трюк до конца она пока не готова.

Роберт кивнул, и мы посмотрели, как Кейти пролетает под потолком, и Джек хлопает ее по лодыжкам со звуком, эхом отдававшимся в морозном воздухе, а потом она упала в сетку, поджав ноги, на спину.

– Хорошо, – сказал Роберт.

Он взял Дэвида за плечо и вывел из амбара, остановившись только залить печку.

Кейти выбралась из сетки и улыбнулась мне. Мы уже встречались – Дэнди приводила ее в гостевую спальню, когда она начала работать на Роберта, но мы почти не говорили.

– Отлично! – сказала я. – Ты меня намного обошла, а я целый месяц занималась.

– У меня хороший учитель, – ответила она с хитрой улыбочкой.

На мгновение я подумала, что она говорит о Дэвиде, но потом увидела, что она смотрит на Джека, который спускался по лестнице, перебирая руками и отводя ноги в сторону.

Кейти зачесала назад густые светлые волосы.

– Ты меня сегодня крепко хлопал, – сказала она Джеку.

Она по-дорсетски раскатисто выговаривала «р», голос ее звучал слегка дразняще.

– У меня все запястья красные.

Она вытянула к Джеку руки ладонями вверх, чтобы он поглядел на красные следы. Я покосилась на Дэнди. Та смотрела на Кейти так, словно видела ее в первый раз.

– Да чепуха, – нахально ответил Дэвид. – Привет, Мэрри. Уже ходишь?

– Гнусь плохо, – призналась я, – и пошатывает. Но чувствую себя лучше.

Джек улыбнулся с искренней теплотой.

– Я по тебе скучал, – прямо сказал он. – Хорошо, что ты снова здесь. Как тебе Дэнди?

Он привлек меня к себе и обнял за талию, чтобы поддержать, пока мы шли к двери. Я позволила ему провести меня по неровной земле, как и его отцу прежде. Я не вздрагивала от прикосновения Гауеров. И отцу, и сыну я научилась доверять. Прикосновение Джека к моей талии было теплым, я чувствовала его огрубевшую руку сквозь льняную рубашку.

Кейти возникла с другой стороны и взяла его под руку.

– Как тебе номер, Меридон? – спросила она. – Разве Джек не молодец? Я такая смелая делаюсь, когда он кричит, чтобы прыгала. Просто беру и прыгаю, когда скажет!

Я помедлила. Мне казалось, что за время моей болезни мир слегка сместился, и все теперь не на месте. Я поглядела мимо Джека, на Дэнди. Ее лицо тоже ничего не выражало.

– Все отлично, – просто сказала я. – Роберт был доволен.

– Роберт! – девушка из работного дома нарочито вскрикнула. – Я его зову мистер Гауер. Никогда не осмелюсь назвать его Робертом!

Она, казалось, теснее прильнула к Джеку.

– Я твоего отца всерьез уважаю, – заверила она его.

Джек обернулся ко мне и по-своему, медленно и лукаво, подмигнул.

– Так ты и должна, – сказал он. – Мэрри с моим отцом старые друзья. Он ей разрешил звать его по имени. И Дэнди. Все иначе, когда все вместе работают в разъездах.

– Дождаться не могу! – воскликнула она. – Не могу дождаться, когда выберусь из этой жуткой деревушки, где все на меня пялятся и пальцами тычут. Скорее бы уже каждый вечер давать представление, и чтобы мы с Дэнди были в хорошеньких коротких юбочках!

Я поглядела на Дэнди. Мне казалось, она будет в бешенстве. Я не ошиблась. Лицо у нее стало сосредоточенным, как бывало, когда на нее находили внезапные приступы ярости.

– Дэнди, – быстро сказала я, прежде чем она успела взорваться. – Дэнди, отведешь меня в кухню? Хочу присесть.

Джек остановился и хотел меня поднять, но я неизящно выставила локоть и оттолкнула Джека.

– Я пойду с Дэнди, – сказала я.

– Ладно, – беспечно произнесла Кейти. – А мы вдвоем проведаем лошадей, да, Джек?

Джек бросил на меня унылый ленивый взгляд и позволил ей развернуть себя и увести в сгущавшуюся тьму, к конюшне и сеновалу.

– Черт, вот же шлюха, – вполголоса сказала я Дэнди.

Ее черные глаза пылали.

– Это чертова сучонка! – сказала она. – Глаза ей выцарапаю, если попробует закрутить с Джеком!

– А чему ты удивляешься? – спросила я. – Она здесь целых три недели. Она ведь такая с самого начала была?

Дэнди от ярости толком не могла говорить.

– Нет, нет! – воскликнула она. – Думаешь, я бы позволила? С моим Джеком? Ни единого взгляда, ни шепотка! Только работала день и ночь на трапеции, училась раскачиваться. Даже не смотрела на него!

– А теперь-то чего? – озадаченно спросила я.

Дэнди зловеще сощурилась на яркие огни кухни, светившиеся над темнеющим садом.

– Из-за тебя, – сказала она вдруг. – Точно, из-за тебя. Она так раньше не делала. Думает, Джек по тебе сохнет. Он, когда спускался с лестницы, рисовался, чтобы тебе понравиться, и обнял тебя. Спрашивал про тебя каждый день, два раза ездил в Солсбери цветы тебе покупать, а еще раз – фрукты. И отец ему ничего не сказал, хотя он время тратил. Она, поди, думает, что он за тобой волочится, и пытается ядом брызгать.

Я задохнулась от изумления.

– Да она с ума сошла, – промямлила я. – Она что, не знает, что Роберт сделает, если кто из нас станет Джека обхаживать?

– Нет, – быстро сказала Дэнди. – Она Роберта толком и не видела. Он целыми днями лошадей учит, а мы работаем. Он ей не говорил, какие у него планы на Джека. Он с ней вообще почти не говорил.

Мы на мгновение застыли, молча глядя друг на друга, а потом неожиданно одновременно расхохотались.

– Ох, не надо! Не надо! – сказала я, держась за бока. – Ребра еще болят! Не смеши меня, Дэнди!

– Да он же из себя выйдет, когда узнает! – взвыла Дэнди. – Вот ей достанется! Вылетит обратно в работный дом! Какой бы там номер ни был!

Я перестала смеяться.

– Сурово, – сказала я. – Слишком дорогая цена за малость кокетства.

Лицо Дэнди окаменело.

– А кому какое дело? – спросила она. – Я ей не позволю на Джека вешаться. Если Джек с кем из нас и пойдет, то со мной. Я готова была холодность соблюдать, потому что отец его так велел, и ты меня уговаривала; но раз она так к нему жмется, будь я проклята, если позволю его увести!

– Дэнди, да ерунда это все, – поспешно сказала я. – Все, скорее всего, как ты и говорила: она пытается меня поддразнить, поставить на место. Она не знает, что мы за Джеком не бегаем. Что мы так работы лишимся. Я сегодня вернусь ночевать на конюшню. Тогда ей и скажу.

Дэнди упрямо откинула густые черные волосы.

– Лучше уж давай Роберту скажем, что она бегает за Джеком, и пусть возвращается туда, откуда явилась, – зло сказала она. – Мне не нравится, что она со мной в комнате живет. Не нравится, что она вешается на Джека. Я его первая увидела. И он меня увидел. Он меня приметил с того самого первого дня, Мэрри. У нас ничего не было, только чтобы его отцу угодить. Сама знаешь.

Я на мгновение задумалась. Вспомнила, как горячо смотрел на меня Джек, как спрашивал, вижу ли я его во сне. Вспомнила, как он смотрел на меня, когда я плавала, и как разозлился на мое безразличие.

– Он такая же кокетка, как и Кейти, – сказала я холодно. – Пойдет с любой девушкой, если она ему польстит, и засмотрится на любую, если та его к себе не подпустит. Я бы не удивилась, закрути он с ней.

Дэнди схватила меня за руку.

– Я серьезно, Мэрри, – поспешно сказала она. – Я его держала на расстоянии, потому что хотела посмотреть, как его отец себя поведет, а здесь все стало совсем по-другому. Я узнать хотела, можно ли изменить это чертово будущее, что Роберт ему уготовил. Но я его захотела, как только увидела. И до сих пор хочу.

Я отстранила ее от себя и внимательно на нее посмотрела. Я знала Дэнди, я наблюдала за ней и любила ее внимательно, как мать, и неустанно, как любовник. Я знала, что она не говорит всей правды. О чем она умолчала, так это о своей гордости и тщеславии. Она не могла вынести и мысли о том, что Джек пойдет на сеновал с хорошенькой светленькой нищенкой, хотя послушался отца и пальцем не притронулся к Дэнди за много искушающих месяцев. Дэнди была самой хорошенькой из всех, кого мы с нею знали, и одной мысли о том, что она спустится на второе место, было довольно, чтобы она взвилась.

– Ладно тебе, Дэнди, – попыталась я урезонить ее. – Я знаю, что он тебе нравится. Он милый парнишка. Тщеславный, как мартышка, но довольно милый. Но ты же знаешь, что на его счет думает Роберт; он для него хочет очень высокого взлета. Ты ничего не получишь, кроме поцелуев и возни. А ты можешь большего добиться. Когда станешь Мамзель Дэнди, будут вокруг тебя мужчины куда лучше Джека! Как говорит Роберт, не теряй голову, и замуж удачно выйдешь. Все лучше, чем поваляться в сене с парнем, чей отец тебя уничтожит, если застукает.

Она на мгновение заколебалась, но потом мы услышали, как хлопнул люк в комнате над конюшнями, и глаза Дэнди сверкнули.

– Ах, она шлюшка проклятая! – бросила Дэнди, вырвав у меня руку и бросаясь к конюшням.

Я попыталась бежать за ней, но у меня по-прежнему болели ребра и плечо. Когда я, хромая, добралась до конюшен, Джек сбегал по лестнице, натягивая куртку. Он одарил меня одной из своих косых плутоватых усмешек.

– Привет, Мэрри, – сказал он. – Дэнди выставила меня из вашей комнаты, сказала, что хочет переодеться к ужину. Увидимся.

– Что ты делал в нашей комнате, Джек? – спросила я, гадая, что он ответит.

Он подмигнул.

– Ты серьезная, как вол, Мэрри, – сказал он.

– Отец тебя не предупреждал насчет Кейти? – полюбопытствовала я.

Темные глаза Джека замерцали.

– Половина Уарминстера с ней путалась, – сказал он. – Отец и слов тратить не стал. Он знает, что я не дам этому помешать работе. И знает, что она не забрюхатеет. Знает, что это не любовь. Ему все равно.

На мгновение Джек улыбнулся.

– Ревнуешь, Мэрри? – тихо спросил он. – Думала, я целовал мягкие волосы у нее на затылке, лизал впадинку между лопатками? Хотела, чтобы с тобой так?

Я отступила, чтобы он четко увидел мое лицо в свете роговой лампы. Я знала, что оно спокойно, что глаза у меня ясные, бесстрастные.

– Нет, – сказала я. – Я не хотела, чтобы так со мной. Никогда не захочу. Ни ты, ни другой мужчина. Я гадала, насколько ты мужчина, сможешь ли пойти против отцовского слова или останешься девственником до конца своих дней, чтобы ему угодить. Теперь поняла, что у тебя встает только там, где он разрешит.

Джек от этой насмешки побагровел.

– От вкуса твоего я не в восторге, – изысканно сказала я. – Но не забывай, что отец тебе только ее и позволил. Сказал, что с Дэнди тебе нельзя.

Джек нетерпеливо вскинул руки.

– Дэнди! – воскликнул он. – Ты только о ней и думаешь!

– А ты о ней не думаешь? – тут же спросила я, быстрая, как притравленный ястреб.

Джек пожал плечами.

– Не особо, – легко сказал он. – Я без нее проживу.

– Хорошо, – ответила я.

И говорила я всерьез. Роберт Гауер был единственным в мире человеком, который согласился бы содержать и кормить Дэнди и меня, пока я, расшибленная и больная, не могла работать, а Дэнди еще не научилась ничему, что могла бы продать сама по себе. Мы зависели от него так же, как его слуги из работного дома. Теперь я знала, что Дэнди хочет Джека, и боялась, что она станет его ловить. Между нами и замерзшими дорогами Уарминстера стояло только одно – уважение Джека к желаниям отца.

– Не забывай, отец тебе на нее смотреть не велел, – настаивала я.

Джек пожал плечами и завел глаза в темнеющее ночное небо.

– Мэрри, ты как монашка. Не нужна мне твоя чертова сестра. Мне хватает валяния в сене. Кейти предложила за просто так. Буду заниматься этим с Кейти, к Дэнди не притронусь и десятифутовым лодочным шестом. Хорошо?

– Хорошо, – наконец сказала я.

Я изо всех сил надеялась, что будет хорошо.

11

Я думала, что увижу Кейти в разодранной рубашке и с расцарапанным лицом. Может, она и была отребьем из работного дома и уарминстерской шлюхой, но я не думала, что она превзойдет мою сестру в искусстве потасовки. Но когда я медленно взобралась по лестнице в спальню на чердаке, Кейти и Дэнди сидели бок о бок, расчесывали друг другу волосы и хихикали.

– Он сует руку мне под рубашку! – услышала я голос Кейти.

Дэнди радостно хихикнула.

– Я ему говорю: «Уж не знаю, что ты там ищешь, Джек!»

Дэнди закатилась хохотом, услышав это замечание.

– Откуда тебе знать! – протянула она. – А он что?

– Берет меня за руку и сует ее себе в бриджи! – с торжеством сказала Кейти.

– И? – продолжила Дэнди.

Острое, голодное личико Кейти стало жадным.

– Горячий, – сказала она. – И твердый, как жеребец перед кобылой.

Глядя на лицо Дэнди, я увидела, как по нему прошла тень крайней зависти. Но она весело рассмеялась.

– Жалко, что я вошла и все веселье вам испортила! – прощебетала она. – Ты бы ему отдалась, если бы я не вошла?

– Ой да! – тут же ответила Кейти. – Мне тоже хотелось!

Они с Дэнди обнялись и покатились со смеху. Темные глаза Дэнди, встретившиеся с моими поверх светлой головы, были холодны, как лед.

– Удивляюсь, как он посмел, – заметила она. – Когда мы с Мэрри стали работать в балагане, его отец прямо сказал, чтобы никаких ухаживаний.

Кейти улыбнулась усталой знающей улыбкой.

– Да разве это ухаживания, – сказала она. – Так, немножко повеселиться. Ухаживаниями это не назовешь. Мы с ним оба в этом деле не новички. И о любви говорить не стали бы. Мистер Гауер мне сказал, чтобы я в деревне себя вела как следует. А про дом не говорил.

– Так тебе плевать на Джека? – резко спросила Дэнди.

Кейти лениво рассмеялась и завела руки за голову, чтобы заколоть свои светлые волосы.

– Минуту назад было не плевать, – лениво сказала она. – Тогда хотелось с ним этим заняться. А теперь все равно. Если придет нужда, могу пробраться в «Куст» в деревне. Знаю там пару парней. Встретимся с ними где-нибудь за изгородью, чтобы мистер Гауер не узнал. Они мне еще и пенни дадут.

Дэнди улыбнулась, и улыбка ее была не теплее льда на ведре.

– А ему откажешь? – спросила она. – Я на него глаз еще прошлым летом положила. Отец его сказал «нет», он и не осмелился. Но глаз я на него положила всерьез. Откажешь ему, если снова придет? Сделаешь мне одолжение, Кейти?

Кейти откинула красивую головку и расхохоталась.

– Нет! – сказала она. – Сил не хватит! И я же ему руку в бриджи запустила, Дэнди, там все в самый раз. Не смогу я ему сказать «нет».

– Я заплачу, – терпеливо ответила Дэнди. – Заплачу тебе больше денег, чем ты сможешь заработать за всю жизнь.

Кейти фыркнула.

– Откладывала пенни, да, Дэнди? Копила, что давали за езду верхом?

– Я тебе заплачу гинею, – сказала Дэнди.

Услышав, как я ахнула, она отвела глаза.

– Заплачу гинею, если пообещаешь, что не станешь с ним. Гинею отдам в Уитсане.

– Где ты возьмешь гинею? – спросила Кейти, невольно поразившись.

– У нас она уже есть, – гордо ответила Дэнди. – Ты же знаешь, у Мэрри свой конь. Дела у нас идут лучше, чем ты думаешь. У нас на двоих десять гиней, и еще несколько шиллингов на расходы. Ты только из работного дома, тебе не понять, каково это, когда, как у нас, есть свой номер. Ты не видела, как Мэрри с лошадьми работает. Она может кучу денег заработать. Мы с Робертом Гауером только до конца года. А на будущий сможем пойти, куда захотим. Как бы то ни было, гинея у меня есть. И она будет твоей, если не тронешь Джека.

– Дэнди, – настойчиво прошептала я.

Но было поздно. Шлюха из работного дома плюнула на свою грязную ладонь, и Дэнди быстро пожала ей руку, пока та не передумала. Дэнди встала, подошла к зеркалу и развязала бечевку, которой были стянуты ее волосы.

– Учти, я узнаю, если обманешь, – сказала она своему отражению.

Кейти откинулась на свой тюфяк.

– Не обману, – с негодованием отозвалась она. – Забирай своего Джека. У меня любовники есть, которых покупать не надо. А тебе с ним желаю удачи.

Дэнди отвернулась от зеркала. Я думала, она разозлится из-за этой насмешки, но лицо у нее было безмятежное.

– Мне еще отца его обойти надо, – задумчиво произнесла она. – Откупиться от тебя – это только начало.

Она вытащила из сундука платье и надела его поверх сорочки. Расчесала волосы, заколола их, подняв вверх. На голой шее у нее была едва заметная полоска грязи, она стерла ее мокрым пальцем и надела чистый белый воротничок.

Я молча сидела на постели.

Кейти поднялась и сменила рабочие бриджи на юбку, которую носила в работном доме. Посмотрела на Дэнди, на меня – и, ни слова не сказав, пошла вниз по лестнице, в конюшню.

– Гинею, – мрачно произнесла я.

Дэнди повернулась от зеркала и протянула ко мне руки.

– Не смотри так, Мэрри, – сказала она. – Если я поймаю Джека и женю его на себе, нам не нужны будут твои жалкие десять гиней, у нас будет и этот дом, и весь балаган.

– Если ты только попытаешься, мои жалкие десять гиней станут всем, что у нас есть, – убитым голосом ответила я. – Роберт тебя предупреждал, Дэнди, и Джека предупреждал, при нас, и вы оба ни слова не сказали. Он нас выгонит, нас обеих. И что с нами будет? Что у нас есть-то? Гунтер в шестнадцать ладоней – ничему не обученный, ты – акробатка на трапеции без трапеции, и я – акробат на лошади без седла, без лошади.

Дэнди хотела меня обнять, но я выставила руки, не подпуская ее. У меня по-прежнему все болело, да и не хотела я ее нежностей.

– Он на тебе никогда не женится, Дэнди, – убежденно сказала я. – Если повезет, просто поимеет и забудет.

Дэнди улыбнулась мне – долгой властной улыбкой. Потом нырнула под соломенный тюфяк и вытащила льняной мешочек.

– Роберт послал меня к знахарке, – сказала она. – Я соврала, назвала ему двойную цену. Она сказала, как избавиться от ребенка, если вдруг забеременею. Сказала, когда можно ложиться с мужчиной, не боясь забеременеть, и… – Дэнди развязала шнурок в горловине мешка и показала мне несколько пыльных листьев внутри, – продала мне вот это!

– Что это? – спросила я.

Я сидела на постели. У меня не было сил. Устала от боли из-за ушибов и синяков, но еще меня мутило от ощущения, что каждую минуту приближается и растет какая-то опасность, какая-то беда, которую я не могу остановить и от которой не могу увести Дэнди.

– Любовное зелье, – с торжеством сказала Дэнди. – Она знала, что я роми и что я пойму, как его применить. Я его приворожу, Мэрри, он ко мне придет. Будет меня умолять. А потом упросит своего отца, чтобы тот позволил нам пожениться.

Я прислонилась к стене и закрыла глаза. Снаружи стемнело, комнату освещал только свет очага.

– Ты сошла с ума, – устало произнесла я. – Роберт Гауер в жизни не даст тебе выйти за Джека.

– А вот тут ты ошибаешься! – с торжеством отозвалась Дэнди. – Все заметили, как он к тебе относится. Миссис Гривз, Дэвид, даже Джек. Джек сказал, что он так переживает из-за твоего падения, словно ты его собственная дочь. Он с тобой мягче, чем с любым из нас, даже чем с Джеком. Ты – ключ к Роберту Гауеру, Мэрри! Он хочет, чтобы ты на него всегда работала. Хочет, чтобы ты учила его лошадей. Он понимает, что ты – не хуже его самого, а скоро поймет, что лучший способ удержать тебя в балагане – это взять кого-то из нас в семью. Ты в жизни замуж не пойдешь, это он знает, так что остаюсь только я. Я и Джек! – заключила она.

Я закрыла глаза и стала думать.

Могло быть и так. Роберт Гауер не мог бы заботиться обо мне больше, будь я его собственным ребенком. Только на хирурга, должно быть, ушли фунты. Я и в самом деле обучала лошадей лучше всех, кого я знала. В тот день в Солсбери я выиграла для него состояние. Другим балаганам тоже нужны были лошади и мастера. У меня был только Море, но с ним можно было бы сделать прекрасный номер, если бы я захотела. Дэнди еще только училась, но в мире не нашлось бы летающей акробатки краше. Она точно была единственной летающей девушкой в стране.

Но…

Я остановилась и открыла глаза. Дэнди запрятала мешочек с травами под рубашку и повязывала на талии передник.

– Ты никогда не уговоришь Роберта, – сказала я. – Сама по себе и за сто лет не уговоришь. Единственный, кто может его уломать, это Джек. А Джека в жизни не заставишь пойти против отца.

Лицо Дэнди было ясным, как майское утро.

– Заставлю, – уверенно ответила она. – Когда станет моим любовником, он для меня все сделает.

Будь я посильнее, я бы еще поспорила. Даже тогда, закрывая глаза от застилавшего их тумана боли, нывшей в голове и ушибах, я понимала, что нужно сесть и вразумить Дэнди. Что ей нужна моя защита – больше, чем когда-либо в жизни. Но я ее подвела. Я прислонилась к стене и отдыхала, пока она прикалывала чепец и готовилась к нашему выходу на ужин. Даже тогда, когда мы втроем шли к дому, я должна была сказать Кейти, что обещанная ей гинея – моя, а не Дэнди, и что я не стану платить. Пусть бы брала себе Джека с моего благословения.

Но я устала, я была больна и, наверное, поленилась. Мне не хватило сил противостоять всепоглощающей убежденности Дэнди. Я даже не додумалась заметить, растерла ли она в тот вечер травы и высыпала ли их в чашку чая за ужином. Я просто позволила ей идти ее путем, хотя что-то в глубине души и твердило мне, что я позволила самому дорогому для меня человеку выскользнуть между пальцев и даже руку не протянула, чтобы спасти.

Дурные предчувствия так меня захватили, что Роберт заговорил о том, чтобы снова послать за хирургом.

– Ты перестала улыбаться, Мэрри, – сказал он.

Мы стояли во дворе конюшни, я готовилась начать работать с Морем. Я решила обращаться с ним так, словно он совсем не объезжен: сперва гонять его на корде, медленно обучать его шаг за шагом, как молодую лошадь, на которой прежде не ездили. Он кивал мне поверх двери денника, и мне не терпелось начать, но Роберт тронул меня за руку.

– Я бы послал за хирургом, – предложил он. – Он не будет работать с завтрашнего дня, с сочельника, до самой двенадцатой ночи, но если тебе нездоровится, Мэрри, он ради меня приедет.

Я помолчала и взглянула на Роберта. Лицо у него было ласковое, смотрел он тепло, с заботой.

– Роберт, – прямо сказала я. – Ты меня возьмешь в дело? У меня есть десять гиней – ты мне позволишь купить на них лошадей, чтобы мы с ними вместе работали? Позволишь нам с Дэнди быть совладельцами?

Роберт какое-то время смотрел на меня растерянно, словно не понимал, что значат мои слова. Потом я увидела, как его лицо холодеет. Все началось с глаз, утративших ласковое мерцание. Они стали жесткими и каменными, как у того, кто проворачивает скверную сделку. С губ исчезла улыбка, рот сжался в тонкую твердую линию. Даже профиль его стал резче, и под маской веселого, смеющегося балаганщика я увидела кости и сухожилия разорившегося возчика, прозакладывавшего свою веселость на сына, танцевавшего на лошади, и уехавшего от женщины, пытавшейся опутать его любовью.

– Нет, – сказал он, и голос его был ледяным. – Нет, Меридон. Это мой балаган, это только мое представление, и, видит Бог, я достаточно тяжело и долго для этого трудился. Ни у кого не будет в нем доли, кроме Джека. Оно не уйдет из семьи. Джек – единственный, кого я теперь признаю из родни. Я тебе стану больше платить, если ты недовольна. Буду платить Дэнди по два пенса всякий раз, как выходит. Но в долю никого не возьму.

Мгновение его лицо было почти умоляющим, словно он просил меня понять его одержимость. Потом он взглянул на меня сверху вниз.

– Я далеко пошел, чтобы все это стало моим, – сказал он. – Сделал такое, за что придется ответить перед Создателем…

Он прервался, и я подумала, не слышит ли он по-прежнему в голове голос женщины, зовущей его с дороги за качающимся фургоном.

– Я не могу взять никого в долю, Мэрри, – наконец сказал он. – Это против моей природы.

Я подождала, потом протянула ему в знак примирения руку.

– Не сердись, – предупредила я. – Хочу спросить тебя кое о чем, но ты на меня не срывайся.

Лицо его еще больше замкнулось.

– О чем? – спросил он.

На мгновение меня охватила острая досада от того, что мне приходится стоять во дворе конюшни и просить мужчину не сердиться на вопрос, который я еще даже не задала. Жгучая женская нужда Дэнди заставила меня по-рабски пытаться подготовить мужчину к просьбе, которая самой мне казалась неразумной. Что-то, видимо, отразилось у меня на лице, потому что Роберт внезапно ухмыльнулся:

– Не в твоем это духе, так осторожничать, Мэрри, – сказал он. – Учишься по-девичьи подлизываться у своей сестрицы и этой шлюхи уарминстерской?

Я стиснула зубы, потом невольно рассмеялась.

– Нет, – сказала я. – Но мой вопрос тебе может не понравиться.

– Так задай его, – ответил Роберт, утомившись этим фехтованием.

– Я хочу долю в балагане, – сказала я. – Если ты не можешь взять в дело чужих, что будет, если у Дэнди и Джека что-то получится? Я знаю, ты для него хотел большего, но они с Дэнди хорошо сработались. Могут состояние сделать. Брак – единственная для тебя возможность удержать Дэнди. А если она уйдет, то и я тоже.

Роберт посмотрел на меня, и я увидела в его глазах бедняка, которого он пытался изжить.

– Нет, – тусклым голосом ответил он. – Незаменимых женщин нет. Если Дэнди предложат что-то получше, пусть уходит. И ты можешь уйти с ней. Иногда я тебя люблю как дочь, Мэрри, но я и раньше любил дочь и оставил ее, и ни разу об этом не пожалел. Если не хочешь работать на меня за жалованье, лучше уходи.

Он кивнул, указывая на конюшню и видневшийся за ней амбар, где Дэнди и Джек репетировали единственный в Англии номер на трапеции.

– Я поменяю все планы на сезон, я лучше прощусь со всеми надеждами, чем дам Дэнди выйти за Джека, – сказал Роберт. – Вы – пара грязнохвостых цыганок, а она похотливая, как сука в течке. Я для сына хочу куда большего, по мне – лучше вы обе сдохнете, чем он на ком-то из вас женится и принесет в мою семью и в мой балаган вашу грязную цыганскую кровь.

Я глубоко вдохнула морозный зимний воздух и присела перед Робертом в реверансе, низком и подобострастном, как поклоны широкозадой Займы.

– Благодарю вас, сэр, – сказала я, словно он дал мне фартинг на чай. – Я все поняла.

Я повернулась и пошла прочь к своему коню, к Морю. Надела на него уздечку, открыла дверь, чтобы он вышел. Меня мутило от злости и ненависти. Я прошла мимо Роберта – Роберта, который был ко мне так добр, который держал меня, когда хирург вправлял мне руку, – прошла мимо него, едва его видя. В глазах у меня стоял горячий алый туман, думаю, если бы я плюнула Роберту на сапог, проходя мимо, плевок вышел бы кровью. Кровь стучала у меня в голове и в руке, сжимавшей повод Моря по привычке, а не сознательно. Я знала, что это прихоть Дэнди заставила меня болтать чушь про свадьбу и долю в деле. Но еще я знала, что теплые летние дни в фургоне и тяжелая зимняя работа в Уарминстере привели к тому, что интересы Роберта я стала считать нашими, словно мы бежали в одной упряжке. Глупая страсть Дэнди к Джеку ослепила меня, как и саму Дэнди. Она убедила меня, что сможет его заполучить. Она почти убедила меня, что сможет его удержать. Нужна была холодность Роберта, чтобы меня отрезвить.

Он смотрел мне в лицо и говорил со мной, как состоятельный человек со служанкой. Хуже того. Он говорил со мной, как собственник и гражданин говорит с грязной бродячей потаскухой. Ни работа, которую я для него делала, ни удары, которые за него принимала, не изменили того, что он купил меня у отца как рабочую силу заодно с пони и девушкой, которую они оба считали потаскушкой. Я шла прочь от Роберта, прочь от зародившейся во мне крохотной надежды, что можно построить мост между миром тех, кто спит на мягком и живет в чистоте, и моим. Никаких мостов не было.

Пропасть между нами была вечной.

Ведя Море на выгон, я мечтала о Доле с такой страстью, словно все еще лежала на завшивленной койке, слушая, как па пользуется Займой. Место мое было не там. И не здесь. Мне казалось, что у меня вовсе не будет места, пока я не обзаведусь своей землей и слугами, которыми смогу повелевать. Промежуточного пути для меня не было, не было постепенного подъема. Казалось, я обречена жить на самом дне, если только не смогу как-то забраться высоко, на самый верх. Мне нужно было забраться наверх. Добраться туда, где мое место.

Мне нужно было в Дол.

Я отступила от коня и щелкнула, чтобы он пошел. Ему это занятие было в новинку или он его основательно забыл. Я все утро работала с ним, пока у меня не затекли руки, а щеки не заледенели. Только придя в кухню завтракать, я обнаружила, что щеки у меня красные и потрескавшиеся, потому что я все это время плакала на холодном восточном ветру.

Рождество прошло почти незамеченным. Роберт был с нами отстранен и холоден с того самого разговора во дворе. За рождественским завтраком он волчком пустил по столу серебряную монету – Джеку, и выдал нам с Дэнди и Кейти каждой по трехпенсовику с уголками. Миссис Гривз получила отрез материи, Уильям – пенни, Дэвид – приличную пару ношеных перчаток.

И все.

Мы снова принялись за работу, и Рождество стало просто обычным днем: я занималась с лошадьми, остальные работали на трапеции.

Новые пони, которых мы купили в Солсбери, хорошо сработались с остальными, и Роберт научил меня управлять ими с помощью палки, кнута и команд. Мы сделали славный номер: они выходили на арену и разбивались на две группы, переходили с одной стороны на другую, кружась (я вечно теряла из виду самого маленького, который пристраивался не к той команде), танцевали на месте, а заканчивалось все поклоном, и я стояла среди них, улыбаясь туда, где должны были сидеть зрители, спиной к пони, словно могу и вовсе за ними не приглядывать – чего я, разумеется, ни в коем случае не могла.

Я работала с ними каждое утро до завтрака, пока Роберт смотрел, как остальные занимаются на трапеции, или сидел со счетами в доме. После завтрака мы выводили Пролеску и нового коня, Морриса, на луг, и я упражнялась в вольтижировке и езде стоя. Пролеска была устойчива, как скала, она выучила все эти трюки с Джеком много лет назад, и я, возможно, была для нее желанным облегчением – весила я куда меньше, пусть и толкалась слишком сильно, срываясь с противоположного бока лошади.

– Не прыгай! – раздраженно кричал Роберт, стоя в середине арены и попыхивая трубкой в холодное синее небо. – Пусть тебя подбросит шаг лошади. Все, что тебе нужно сделать, – это ноги от земли оторвать. А дальше галоп поможет!

Я выучилась стоять на лошади, когда меня держал Джек, но теперь, пока Роберт пускал Пролеску ровным шагом, начала учиться стоять сама. Сперва – изо всех сил цепляясь за повод, но понемногу – мы упражнялись каждый день, и в солнце, и в метель – научилась отпускать повод и держать равновесие, вытянув в стороны пустые руки, стоя с высоко поднятой головой, переступая и меняя ноги на подпрыгивавшей лошадиной спине.

Позднее, днем, Джек приходил из амбара поработать с нами. Дэнди и Кейти занимались без него, иногда прыгали, и их ловил Дэвид, иногда делали трюки, прыгая в нужном направлении, но падая в сетку, но большей частью они разучивали новый трюк, которому их обучил Дэвид: переход. Дэнди раскачивалась на трапеции, ее ловил Джек, а Кейти прыгала на возвращавшуюся трапецию. Потом Дэнди делала сальто у Джека из рук и падала в сетку, а Джек ловил Кейти, и она или возвращалась на площадку, или тоже падала в сетку. Дэвид, Джек и Роберт дружно говорили, что смотрелось это замечательно. Этим трюком представление должно было заканчиваться. Кейти и Дэнди были собой горды и, поймав ритм, следили за тем, чтобы выглядеть красотками. Я по этому поводу ничего сказать не могла. Я просто была не в силах на это смотреть.

К концу декабря Дэвид почти закончил работу и заслужил обещанную прибавку. Он подготовил для Роберта обученную труппу акробатов на трапеции: парня-ловца и двух летающих девушек; и несчастных случаев почти не было. Они выучили целую последовательность трюков: Дэнди могла долететь до Джека, чтобы он поймал ее за ноги, она могла кувыркаться на трапеции, закинув на перекладину ноги и все еще держась руками, а потом, в последний момент, вытягивать руки, чтобы ее поймали. Она могла выполнить то, что они называли «полетом ангела»: одна нога указывает в потолок, вторая вниз, и Джек бросал ее обратно на трапецию, держа за руку и за ногу. Они с Кейти могли безопасно смениться на трапеции. Лучшим трюком Кейти был «полет ангела». Выглядел он зрелищно, но на деле был одним из самых легких. Дэвид научил их делать сальто и перевороты, падая в сетку. Дальше им предстояло упражняться самим.

Последние несколько дней Дэвид работал со мной на учебной трапеции. Когда мне не надо было забираться по лестнице на площадку, я не чувствовала ледяного ознобного страха. Я могла выполнить несколько трюков: раскачать трапецию, нырнуть под нее в перевороте, сделать «птичье гнездо», повиснув на одних ногах. Роберт задумал повесить трапецию под стойку Дэнди и выпускать меня для разогрева после антракта, чтобы подготовить публику к настоящему выступлению на трапеции, высоко над моей головой. Я не возражала, только настаивала на том, что надену бриджи и рубашку.

– Бога ради, Меридон! – раздраженно сказал Роберт. – Нельзя работать на трапеции в одежде мальчишки-конюха. Будешь в коротенькой юбочке и корсаже, проветришь грудь, как остальные девочки.

– Было бы что показывать! – прошептала Кейти.

Я прищурилась и промолчала.

Дэвид вмешался в разговор:

– Это сделает воздушный номер не таким захватывающим, – рассудил он. – Отвлечет внимание от девушек наверху. Если Мэрри внизу, а одета так же. Может, оденем ее, как Джека? Пусть наденет тесные белые бриджи, как и он, и просторную рубашку. Смотреться будет отлично, а летуньи так и останутся полуголыми, как им хотелось!

Кейти и Дэнди заулыбались. Джек кивнул.

– Так нам всем будет лучше, па, – сказал он. – А тебя точно в полицию сдадут, если у тебя девочка у земли будет полуголой кувыркаться.

– Ладно, – произнес Роберт. – Девушки пусть будут в голубых костюмах, а Джеку и Меридон можно сшить голубые шелковые рубашки. А у одной из вас Меридон может брать короткую голубую юбочку, когда будет делать номер на спине лошади.

– Ей надо свою, другого цвета, – сказала Дэнди.

Кейти кивнула. Ни одна из них не хотела делиться.

– Ей пойдет зеленый, – предложила Кейти.

Дэвид и Роберт дружно покачали головами.

– Зеленый на арене – к несчастью, – сказал Дэвид.

– Будете делиться юбками, чертовы девчонки, – сказал Роберт. – Или сошьете еще одну, красную.

– До колен, – вставила я.

Роберт кивнул.

– Решено, – коротко ответил он. Потом повернулся к Дэвиду: – Ты проделал отличную работу, я тобой горжусь. Сегодня за ужином будем праздновать. Миссис Гривз жарит оленью ногу.

Дэвид поклонился, как для зрителя, приложив руку к сердцу.

– Очень признателен, сэр, – церемонно произнес он.

Роберт сказал:

– Закончите упражнения, выведете лошадей и приходите все. Сегодня можете выпить по бокалу вина и попрощаться с учителем. Он вам дал повод для гордости.

Он повернулся и вышел за дверь. Я соскочила с учебной трапеции и стала смотреть, как Джек ловит Кейти, летевшую к нему, скривившись от напряжения.

Дэвид велел им спускаться, и все трое сделали сальто, прыгая в сетку, – зрелищный, уверенный финал хорошего номера. Я смотрела на опилки под ногами.

– Послушайте меня, – сказал Дэвид своим певучим голосом. – Я с вами закончил, и это последние мои слова, к которым нужно отнестись серьезно.

Он повернулся к Джеку:

– Следи за оснащением. Стойки хорошие, я сам такие использовал. Но сетка – вещь новая. Я не знаю, когда она обветшает. Не знаю, может, она растянется. Проверяй ее каждый раз, когда будете ставить, бросив пару тюков сена в середину, и смотри внимательно. От этого зависят ваши жизни. Не забывай.

Джек кивнул с серьезным лицом.

– Отсчитывай ритм, – сказал ему Дэвид, словно передавал мантию властителя. – Ты говоришь, когда делать трюк, и если они не готовы или сбились с ритма, уйди с дороги и дай им качнуться обратно, от тебя. Хватать их – не твое дело. Лови только при удачном трюке.

Темные глаза Джека расширились. Он кивнул.

Дэвид повернулся к Дэнди и Кейти.

– Не делайте за него работу ловца, – сказал он. – Ему платят, чтобы он вас ловил. Качнулись туда, где вам нужно быть, и пусть он отрабатывает свои деньги. Он вас ловит, вы только тянетесь туда, где должен быть он. Если его там нет, качайтесь обратно или прыгайте в сетку, на спину, тогда падение будет мягким.

Кейти и Дэнди кивнули серьезно, как ученицы.

– Доверяйте ему, – сказал Дэвид.

От его голоса по спине у меня побежали мурашки.

– Доверяйте, – повторил Дэвид. – Он – ваш ловец. Лететь к нему вы должны так, словно любите его всем сердцем и уверены, что он будет на месте. Верьте ему и вручайте ему себя.

Роберт оставил дверь приоткрытой, и она внезапно распахнулась.

В амбар ворвался порыв ледяного ветра, а с ним влетела, кувыркаясь, большая белая птица. Сова-сипуха, чьи горящие глаза ослепли от наших ламп. Влетела она, эта крупная птица с широким размахом крыльев, совершенно бесшумно, без единого шороха, поворачивая одуревшее плоское лицо направо и налево, высматривая путь наружу. Она пролетела точно над Дэнди и Джеком, а потом повернула так близко к Дэнди, что ее крылья взметнули Дэнди волосы. Сова пролетела между ней и лампой, висевшей на потолке. Ее тень упала на Дэнди, она испуганно взвизгнула и схватилась за руку Джека. Потом дверь снова распахнулась, птица развернулась и скрылась прочь. Я прислонилась к стене, чувствуя под пальцами острые камешки и штукатурку. Меня трясло.

– Господи! – воскликнула Кейти. – Словно привидение!

Я заметила, как Дэвид ладонями потер щеки. Увидела, как он распрямился, как вытер ладонью губы, словно надевал широкую рабочую улыбку.

– Просто сипуха ищет, где бы погреться, бедолага, – легко произнес он.

Думаю, никто, кроме меня, не услышал в его голосе напряжения.

– Будет снег, давайте-ка побыстрее в дом, собираться к ужину. Я сегодня хорошо поем в последний раз. Завтра и много дней после этого мне придется готовить самому.

Он посмотрел на меня, и его широкая улыбка на мгновение угасла, когда мы встретились потемневшими глазами.

– Ты голодная, Мэрри? – решительно спросил он, словно хотел, чтобы я притворилась, что не заметила его суеверного страха.

Я оттолкнулась от стены и встала прямо.

– Умираю, есть хочу, – сказала я.

Голос у меня был слабый, но остальные ничего не заметили. Речь Дэвида для того и произносилась, чтобы они начали работу над новым представлением, исполненные уверенности.

Он хотел, чтобы они друг другу всецело доверяли, чтобы работали без него так же, как последние два месяца. Он хотел благословить их перед дорогой. И уж точно не хотел, чтобы они пали духом и испугались, что с суеверными кочевыми людьми случается легко.

Мы закружились по амбару, закрывая печку, задувая лампы, кроме той, что должна была осветить нам путь домой через луг. Снаружи я осмотрелась в поисках совы, но она исчезла.

За ужином мы все слегка напились. Роберт расчувствовался, стал щуриться, глядя в блестящую крышку стола, а потом настойчиво петь громкие печальные баллады. Дэвид заявил, что все валлийцы – прирожденные певцы, их даже учить не надо, и выдал убедительное свидетельство на непонятном языке, чтобы подтвердить свои слова. Дэнди очень мило плясала, задрав юбки, а Кейти спела непристойную кабацкую песню. Мы с Джеком от выпитого молча отупели, хотя выпили бокала по два, не больше.

В одиннадцать Роберт объявил отбой.

– Завтра работаем, как обычно, – сказал он.

– Я, когда вы встанете, уже уеду, – сказал нам троим Дэвид. – Попрощаемся сейчас.

Он распахнул руки и обнял нас троих: Кейти, Дэнди и меня. Кейти он звонко поцеловал, потянул в сторону и прошептал ей на ухо что-то, от чего она покраснела и захихикала. Дэнди он на мгновение поднял и крепко прижал, а потом поставил на ноги.

– Держите голову на плечах и толкайтесь по счету, – сказал он. – Если поймете, что трюк не получается, падайте в сетку. И не ленитесь! Каждый день занимайтесь!

Он повернулся ко мне и обнял.

– Хотел бы я, чтобы ты поднялась на площадку, Мэрри, – сказал он. – Но и сказать не могу, как мне жаль, что ты упала.

Я вздрогнула.

– Я еще не раз буду падать, – сказала я, подумав о Море, которого предстояло объезжать под седло.

Джека Дэвид обнимать не стал. Он взял его за плечи и посмотрел в его бесхитростное открытое лицо.

– Теперь ты за них отвечаешь, – сказал Дэвид. – Твое дело – беречь летуний. Поклянешься мне жизнью, что сделаешь это?

Джек удивленно моргнул, услышав, каким тоном говорит Дэвид.

– Да, – просто ответил он. – Сделаю все, что смогу.

Я почувствовала, как у меня сжимаются кулаки – так бывало, когда я боялась.

Дэвид вгляделся в лицо Джека и улыбнулся.

– Что ж, удачи вам, всем троим, – сказал он.

Он кивнул поверх наших голов Роберту.

– У вас остаются мои указания, – сказал он. – Если я понадоблюсь, чтобы выучить новый трюк, или потренировать еще, я всегда рад поработать с твоими ребятами.

Роберт поднялся из-за стола и с улыбкой пожал Дэвиду руку.

– Очень тебе благодарен, – сказал он. – Все даже лучше, чем я мечтал.

Дэвид проводил нас до кухонной двери. В комнате было уютно, печка была растоплена на ночь. В корзине спала собака. У огня свернулась кошка. Мы открыли заднюю дверь, и в дом ворвался порыв ледяного ветра, принесший вихрь снежинок. Дэнди и Кейти натянули на головы шали, ссутулились и помчались по дорожке к конюшням. Я замешкалась на пороге, не обращая внимания на снег. Дэвид выжидающе на меня посмотрел.

– Это что-нибудь значит? – спросила я. – В балагане? К чему сова пролетает над ареной? К чему влетает птица?

Дэвид спокойно улыбнулся.

– Ни к чему, цыганочка моя взбалмошная, – нежно произнес он. – А теперь беги в постель, пока не замерзла. И хватит падать с этих твоих лошадей. Если беспокоишься за Дэнди, то это пустое. Я сделал все, что мог, она свое дело знает.

Я кивнула, страстно желая, чтобы меня убедили.

– Так все будет хорошо? – спросила я.

– Все будет хорошо, – ответил он и, склонившись, нежно поцеловал меня в лоб.

Я устояла и не отшатнулась от его прикосновения.

Когда я вышла во двор, в лицо мне ударил ветер, и я ослепла от снега. Склонив голову, я побежала к конюшням. Дэвид сказал, что все будет хорошо. Дэвид сказал, что птица ничего не значит, и то, что ее тень упала на Дэнди, тоже ничего не значит. Если бы была какая-то опасность, Дэвид бы меня предостерег.

Я взобралась по лестнице в нашу спальню, сбросила в холодной комнате одежду и упала в постель.

Я не хотела ни о чем думать.

12

Мы все скучали по Дэвиду, но дни наши проходили так, словно он все еще был с нами. Вместо ласкового низкого голоса с валлийским выговором ритм отсчитывал Джек, они трое ругались, ссорились и сговаривались о том, как будут заниматься и упражняться. Джек часто приходил к нам с Робертом на выгон, и мы разучивали новые трюки с лошадьми.

Мысль Роберта о том, чтобы вызывать зрителя на пари проехаться на Море, получила забавное продолжение. Сперва я ехала на Пролеске по кругу, вольтижируя и танцуя на ее спине. Мне еще предстояло научиться прыгать через обруч, но я уже могла пару раз прыгнуть на плоской стопе и пару раз – повыше.

– Выпрямись! – снова и снова кричал мне Роберт, поскольку я стояла на полусогнутых ногах, оттопырив зад, чтобы удержать равновесие.

Выпрямить ноги, стоя на спине лошади, как я выяснила, можно было простым усилием воли. В том некрасивом полусогнутом положении, которое я невольно заняла, было ничуть не легче. Возможно, я даже усложняла себе задачу. Но меня так утешала мысль, что я могу дотянуться и схватиться за пегую гриву.

Роберт снова кричал: «Выпрямись!» – и я заставляла себя распрямиться и смотреть вперед, высоко подняв подбородок, вместо того чтобы с тоской пялиться на широкую спину Пролески.

Мы готовили номер, в котором я должна была прыгать и пролетать через обруч, стоя на спине Пролески. Потом Джек, в бумазейных бриджах и гетрах, должен был выйти из толпы, изображая подвыпившего молодого фермера, и потребовать, чтобы ему дали прокатиться. Сперва я должна была отказываться и отворачиваться от него, после чего Джек принимался бежать по дальнему краю арены и прыгал на мое место, сталкивая меня с лошади.

Мы часто сталкивались головами, иногда врезались друг в друга и падали, каждый со своей стороны. Пролеска была умницей, стояла твердо, как скала, даже когда Джек вспрыгнул, а я не соскользнула, и мы повисли друг на друге, залившись усталым смехом.

Потом я должна была продолжать выступление, а Джек запрыгивал на лошадь. Если я стояла достаточно близко к хвосту, не загораживая ему место, столкнуться было трудно. Джек прыгал и вставал лицом назад, потом разворачивался к голове лошади, но обе ноги оставались на одной стороне. Потом он ложился на спину скачущей лошади, раскинув руки и ноги по разные стороны. Переворачивался, как мешок с крупой. В финале он проползал под брюхом Пролески, а потом повисал на ее шее.

Мы так много тренировались, что наловчились и делали все быстро, но нам не казалось, что это смешно. Мы поняли, как хорошо это будет смотреться во время представления, только когда однажды Дэнди и Кейти, закончив заниматься пораньше, пришли на нас посмотреть, да так и рухнули на траву от хохота.

Роберт, день за днем стоявший в середине холодного луга, задумчиво посмотрел на это и пошел прочь, грызя черенок трубки и бормоча себе под нос:

– Дама и Шут, Девушка и Бродяга, Конные Клоуны.

На следующий день он вызвал рисовальщика вывесок и долго разговаривал с ним во дворе конюшен, пока я занималась с пони на выгоне, а Джек, Дэнди и Кейти упражнялись в амбаре.

Конный балаган изменился до неузнаваемости, теперь, когда я могла выступать на арене, и у нас было два акробата, работавших гротески. Я еще не знала, в каком порядке Роберт собирается выставить номера в представлении, но у нас была группа танцующих пони, Снег со своими трюками, считавший флаги и делавший вычисления, мы с Джеком, исполнявшие два трюка без седла на двух лошадях, мой танец на спине Пролески и вторая часть номера, когда Джек выходил, переодевшись фермером. Маленькие пони, конечно, по-прежнему могли показывать битву при Бленхейме; теперь она была даже более впечатляющей, поскольку цвет британской кавалерии превосходил французов четыре к трем, а для завершения представления Роберт готовил какую-то историческую живую картину.

– Что-то вроде Саладдина, но с тремя девушками, – говорил он себе, попыхивая трубкой, как делал, когда что-то обдумывал.

Он обошел двор конюшни по дуге. Трубка выпустила победное облачко.

– Похищение Сабинянок, – сказал себе Роберт.

На дороге мы теперь тоже должны были смотреться внушительно. У нас был Снег – серый жеребец Роберта; Море – мой серый жеребец; Пролеска и Моррис – две лошади для гротесков; Гордячка – новая лошадь, тянувшая фургон, и семь маленьких пони. Гордячка была тяжелой тягловой лошадью, которую Роберт купил на деньги, выигранные в солсберийском пари, чтобы запрячь ее в новый фургон, куда предстояло погрузить снаряжение для воздушного номера и новый задник, который он заказал. Пролеска и Моррис предназначались для жилых фургонов. Этим летом Уильяму тоже предстояло отправиться в дорогу, в первый раз. Роберт, хоть и был скуп, все-таки понимал, что они с Джеком вдвоем никак не установят снаряжение. После двух представлений нам, конечно, нужна будет помощь с лошадьми.

Мы работали. Работали и ждали.

В январе шел густой снег, и когда я падала с Пролески, со всех сторон меня ждали мягкие сугробы. Я промокала и замерзала, и Роберт, жалея меня, заказал две новые пары бриджей и две куртки, чтобы я во время каждого перерыва могла переодеться в сухое.

Миссис Гривз грела для меня одежду перед печью, я бегом бежала в кухню, стуча зубами от холода, сдирала ледяные бриджи и куртку и бросала их на пол.

Однажды, когда я снимала облепленную снегом куртку, в кухню зашел Уильям. Он уронил дрова, которые нес, миссис Гривз его отчитала и выставила вон. Потом она повернулась ко мне.

– Прикрывайся, Мэрри, – ласково сказала она. – Ты уже не маленькая девочка.

Она вытащила из-за буфета большое зеркало, по крайней мере, фут с каждой стороны. Пока она держала его передо мной, я вытягивала шею, пытаясь разглядеть себя всю в одном зеркале. Я выросла, почти совсем, и наконец-то поправилась, я больше не была жилистой и тощей. Я пополнела. Изгибы моего тела обычно скрывала куртка или ушитые рубашки Джека, которые я надевала на работу. Теперь, стоя в одной сорочке, я увидела, что у меня выросла грудь. Под мышками – темень волос, в паху тоже. Ягодицы выглядели гладкими и подтянутыми, как у скаковой лошади. Ноги длинные и худые, все в синяках, как у мальчишки из школы для бедняков.

Я сделала шаг к зеркалу и посмотрела на свое лицо.

Волосы, которые я отрезала летом, отросли и теперь падали мне на плечи медными волнами. Их переливчатый цвет немного смягчал голодные, жесткие черты лица. Я улыбнулась – и увидела в зеркале незнакомку. Глаза за зиму словно стали еще зеленее; они по-прежнему были посажены чуть раскосо, как у кошки, и обрамлены черными ресницами. Нос был слегка свернут после падения с трапеции, моему лицу уже никогда не быть совершенным. Никогда мне не обладать округлой и простой прелестью Дэнди.

– Ты будешь настоящей красавицей, – сказала миссис Гривз.

Она осторожно забрала у меня зеркало и убрала его за буфет.

– Надеюсь, это тебе принесет хоть немного радости.

– Не нужна мне красота, – сказала я, и, хотя была всего лишь девочкой, не очень умной к тому же, сказала я правду. – Не нужна красота и мужчина не нужен. Я хочу только, чтобы у меня был дом и немножко золота под матрасом. И чтобы Дэнди ничего не угрожало.

Миссис Гривз хмыкнула и помогла мне завязать тесемки на манжетах.

– Единственное, как девочка вроде тебя может все это получить, – это найти себе мужчину и надеяться, что он окажется богачом, – дала она совет. – Тебе понравится, как подрастешь.

Я покачала головой, но ничего не сказала.

– А сестра твоя что? – спросила меня миссис Гривз. – Положила глаз на мастера Джека, так ведь? Едва ли ей там что перепадет.

Я опасливо поглядела на миссис Гривз. Она молча прислуживала за обеденным столом и молча готовила в кухне. Но видела она больше, чем кто-либо мог предположить. Я знала, что Роберт с ней ничем не делится, но боялась, что она могла ему сказать.

– Кто сказал? – спросила я, осторожно, как бродяжка с обочины.

Миссис Гривз усмехнулась.

– Думаешь, я слепая, деточка? – спросила она. – В моем чайнике лопухи не плавают, но бедный парень вечер за вечером пьет бог знает какую дрянь. Ей это помогает?

– Не знаю, – сказала я. – Понятия не имею, о чем вы.

Я знала. И это помогало.

Любовное зелье или скука коротких зимних дней и долгих зимних вечеров. Лесть двух хорошеньких девушек или значимость того, что он был их ловцом, – что-то приводило Джека в нашу маленькую комнатку над конюшнями вечер за вечером, пока его отец изучал карты и альманахи ярмарок.

Мы слышали его шаги на лестнице, потом его тихое: «Эй, там!» – и Дэнди отзывалась: «Поднимайся, Джек!» – ленивым ласковым голоском.

Она бросала в огонь горсть семян лаванды, чтобы дым был пряным и сладким. Прятала испачканные тряпки под матрас и распускала верх корсажа, чтобы видны были сливочные полукружия ее грудей. Потом она подмигивала нам с Кейти и говорила:

– Десять минут, не забудьте, – и голос ее, обращенный к нам, был совсем другим.

Вечер за вечером Джек поднимался через люк со своей полупечальной, полуплутоватой улыбкой.

– Меридон, Дэнди, Кейти, – говорил он. – Я принес вам яблок из кладовки.

Он протягивал нам яблоки, и мы сидели, грызли ледяные фрукты и говорили о работе, которую провернули за день. Об удавшихся или неудавшихся трюках, о наших надеждах на грядущий сезон.

Потом, минут через десять, Кейти, так и видевшая золотую гинею, причитавшуюся ей на Пасху, толкала меня.

– Я тебе помогу с водой, Мэрри, – говорила она.

И мы вдвоем спускались по лестнице посмотреть, у всех ли лошадей есть вода и сено на ночь, все ли они надежно заперты в стойлах. Снега и Море держали под крышей, мы заходили и к ним. Иногда мы просто сидели в пустых денниках, давая Дэнди и Джеку время побыть одним. Я вполуха слушала болтовню Кейти про парней в Уарминстере и про одного настоящего джентльмена из самого Бата, но большей частью прижималась щекой к теплой шее Моря и мечтала, чтобы мы оказались далеко-далеко.

Все, что мне нужно было сделать, чтобы прервать этот роман, – это сказать Роберту. Он бы разозлился, но дальше гневной выволочки дело бы не пошло. Я могла охладить пыл Джека, лишь намекнув ему на это. Или пообещать Кейти еще гинею за то, чтобы она закрутила с Джеком за спиной Дэнди. Но по какой-то причине я чувствовала, что ничего не могу сделать. Мне казалось, что ворожба Дэнди на Джека подействовала на нас всех, вот мы с Кейти и мыкались по конюшне, хотя ни одна из нас не желала, чтобы у них все шло гладко. И я соврала миссис Гривз, которая, возможно, подсказала бы мне, что делать.

– Дэнди не нравится Джек, – неубедительно произнесла я. – Мы, все трое, сблизились, когда ездили вместе, а потом стали вместе работать. Роберт хочет для сына большего, а у Дэнди есть работа.

Миссис Гривз кивнула и не стала настаивать.

– Ужин через двадцать минут, – сказала она и собрала с пола мои мокрые вещи.

Я кивнула и вышла в сгущающуюся тьму на конюшенный двор. Уильям уже должен был бы разжечь в нашей комнате огонь, и я решила, что мне удастся побыть одной. На лестнице я услышала голоса и остановилась.

Это были голос Джека и веселый смешок Дэнди.

– Думаю, ты меня приворожила, Дэнди, каким-то чертовым цыганским зельем, – сказал он. – Правда, так и думаю!

– Только тем волшебством, что у тебя в штанах, – тихо сказала Дэнди, и по голосу было слышно, что она улыбается. – И что тогда, красавчик, если это не ворожба?

– Ох, Дэнди, – вздохнул Джек. – Нет, девочка, убери руки. Не дразни меня. Я слишком ослабею, чтобы завтра тебя поймать.

– Дэвид велел лететь к тебе, словно я тебя люблю, – сказала она. – Я могу. Могу лететь к тебе, словно люблю тебя. Я тебя правда люблю, понимаешь?

– Дэнди, – с неловкостью произнес Джек.

– Ты меня любишь? – серьезно спросила она.

– Дэнди, – повторил Джек.

– Любишь, когда я тебя там трогаю, – тихо, с придыханием, произнесла Дэнди. – А еще любишь, когда я вот так распускаю корсаж, да, Джек? Любишь, когда я тебя вот так целую, да, Джек?

Я услышала, как дыхание Джека стало вдруг хриплым, а потом он резким движением вырвался.

– Прекрати, Дэнди, – быстро сказал он. – Надо нам перестать. Если отец узнает, он нас обоих выкинет из балагана, и нам некуда будет идти и не на что жить. Он нас предупреждал. Я дурак, что прихожу и остаюсь с тобой наедине, а ты – сущий дьявол, что заставляешь меня это делать. Я не могу обещать тебе любви, я это знаю. Я и не обещаю. Когда все началось, ты сказала, что это просто для того, чтобы развлечься. Ты же знаешь, я ничего не могу обещать ни одной девушке.

В комнате воцарилась тишина.

Я подкралась ближе к люку и напрягла слух. Я думала, что Дэнди разозлится, что он от нее отпрянул, но и не представляла, как умно она себя с ним ведет.

– Ладно, – ласково сказала она, и в ее голосе снова зазвучал смех. – Ладно, красавчик Джек. Будем играть по твоим правилам, не станем огорчать твоего папу. Не давай мне обещаний, а я не стану ничего обещать тебе.

Я услышала, как скрипнула половица, когда Дэнди встала, потом шорох ее рубашки, когда она спустила платье.

– А теперь… – сказала она, и голос ее был полон могучей женской власти. – Теперь скажи мне, и можешь сказать правду. Не любишь ли ты меня, красавчик Джек, мы ведь условились этого слова не говорить. Скажи мне, нравится ли тебе смотреть на меня в чем мать родила?

Я услышала, как Джек издал что-то вроде стона, а потом они оба упали обратно на постель. Слышал, как задохнулась моя сестра, когда он вошел в нее, а потом всхлипы и вскрики, когда они вместе стремились к наслаждению. Потом он сдавленно вскрикнул, а чуть позже Дэнди глубоко вздохнула, словно получила наконец то, чего хотела.

Я сидела, положив подбородок на руки, на лестнице, где тянуло сквозняком, и ждала, пока они закончат, чтобы попасть в свою комнату. Я не была поражена, меня не охватило косвенное желание, которое приходит, когда наблюдаешь и подслушиваешь. Я слышала и видела па с Займой с тех пор, когда была совсем малышкой, и это ничего для меня не значило, кроме того, что вскоре, когда их страсть ослабнет, они начнут ругаться еще сильнее.

Я предупреждала Дэнди, и Джек предупреждал ее, чтобы не просила его о любви. Она хотела его с того летнего дня, когда впервые увидела в красной рубашке и белых бриджах на лугу возле солсберийской ярмарки. Теперь она его окрутила и получила. Я не знала, довольно ли ей будет этого. Я каждой ноющей косточкой замерзшего тела ощущала, что добра для нас в этом не будет, что Джек горяч, как кобель, но не влюблен. Если Дэнди рассчитывала, что он воспримет эту возню как помолвку, ей предстояло пожалеть еще до окончания дела.

Я передернулась и встала. Дэнди должна была рано потерять девственность, предотвратить это было так же легко, как запретить ветру дуть. Возможно, их пыл остынет за несколько недель, и мне не о чем беспокоиться. Когда мы будем работать и переезжать под присмотром Роберта, возможностей для удовольствий у них точно будет меньше. Джек ясно сказал Дэнди, что не полюбит ее и не женится на ней, и она приняла его, зная это, чтобы утолить свою и его похоть. Я рассудила, что они уже довольно давно уединяются в нашей комнате, и прокралась к основанию лестницы. Когда я, медленно топая, взобралась наверх, они уже оделись, и Джек возился с очагом. Он кивнул мне, угрюмой, и отправился помыться перед ужином.

Дэнди бросила на меня косой взгляд.

– Я его получила, – сказала она.

– Я знаю, – ответила я. – Я была на лестнице.

Она кивнула. Мы не жили в домах и не переживали, что нас услышат.

– Тебе этого хватит? – спросила я. – Развлечься, как ты сказала, да и все?

Она потянула шнурок, которым были стянуты ее волосы, и на лицо ей упала черная волна.

– Конечно, – ответила она из-под волос, села на свой тюфяк и стала расчесываться.

Я смотрела на нее в тихом отчаянии. Она возводила вокруг своих мыслей стену так явственно, словно сказала мне вслух: не лезь не в свое дело! Мы обе это умели. Дэнди могла лечь с любовником, постигать эту науку, мыться при мне – без тени смущения. Мы выросли в фургоне, где укромного места быть не может. Тогда мы завели себе такое место в голове, и она могла не пускать меня в свои планы и мысли, точно так же, как я могла не пускать ее в свои.

– Ты не сможешь с ним быть так, чтобы Роберт не узнал, когда мы отправимся в путь, – предостерегла ее я.

Дэнди откинула назад волну блестящих черных волос. Улыбнулась мне, глядя сытыми глазами. Вид у нее был такой, словно она знала, что делает, и ей это нравилось.

– Я к тому времени буду готова двигаться дальше, – ласково сказала она. – Не суетись, Меридон, ты как клуша-наседка. Я знаю, что делаю. У меня есть десять недель.

Я отвернулась от нее и уставилась в огонь, который разжег для нас Джек. Была бы я настоящей роми, я бы увидела в огне те беды, от которых у меня мурашки бежали по хребту. Умела бы я видеть что-то, кроме бесполезных снов о Доле, я бы знала, чего я так боюсь.

Я переворачивала свои страхи в уме, как старая клуша-наседка, которой Дэнди меня назвала, переворачивает яйца. Роберт мог в гневе бросить нас, узнай он, что Дэнди и Джек легли вместе. Я знала, что теперь это неважно. Были и другие балаганы, которые нас с радостью бы приняли. Дэнди владела редким ремеслом, и у нее был талант. Дэнди была единственной летающей девушкой в стране, а я – лучшим объездчиком и наездником из всех, кого я знала. У нас было десять гиней (девять, спасибо страстям Дэнди) и гунтер ценой в пятьдесят фунтов. С голоду мы бы не умерли. Не страх того, что Роберт нас бросит, сжимал мне сердце.

Дэнди могла упасть.

Но Дэнди в любом случае не могла упасть!

Она была умелой, а Джек – хорошим ловцом. Их хорошо учили, и они каждый день упражнялись. Роберт поклялся, что они никогда не будут работать без сетки. Мне делалось дурно от страха на высоте, но Дэнди она не тревожила. Она была вполне счастлива. Я знала, что она хочет Джека отчасти из похоти, отчасти из бешенства, что он положил глаз на Кейти. Я не верила в любовь. Я никогда такого не видела. Никогда не видела влюбленного мужчину или женщину. Никогда не видела, чтобы люди что-то делали по другой причине, кроме как угождать себе. Раз уж Дэнди хотела Джека, я подумала: ладно, пусть она его получит. Если его отец испортит им веселье, когда мы будем в дороге, она может или бросить его, или найти способ быть с ним. В любом случае для Дэнди речь шла о развлечении, а не о жизненной необходимости.

– Все сказала, мамаша Мэрри? – насмешливо спросила Дэнди.

Она снова убрала волосы и повязала на шею свежий платочек. Пока я смотрела на огонь, она наблюдала за моим лицом и все по нему поняла.

– Вся в тревогах? – поддразнила она меня.

– Да, – ответила я.

По крайней мере, один страх я смогла определить.

– Ты уверена, что старуха научила тебя, как избежать беременности? – спросила я. – И сказала, когда можно безопасно ложиться с мужчиной?

Дэнди усмехнулась, глубоким голосом рассмеялась, и ее ежевичные глаза замерцали.

– Еще как, – сказала она. – Есть время, когда не можешь понести, а есть, когда точно понесешь. Есть травы, которые помогают и, наоборот, мешают. Есть еще гадкое снадобье, от которого все внутренности выворачивает, но оно вымывает ребенка, если уж получился. Я знаю, как сделать так, чтобы не забеременеть.

Она хитро на меня посмотрела.

– И как обзавестись пузом, если захочу, – сказала она.

– Ты не захочешь, – сдавленно отозвалась я.

Дэнди засмеялась.

– Чтобы Кейти одна стояла наверху и летала на трапеции в розовом корсаже? Меридон, да ты с ума сошла!

13

Февраль был морозным и леденящим.

В начале марта пришла оттепель, но потом снова ударил мороз. Роберт заставлял нас работать в любую погоду, и нам, всем четверым, это смертельно надоело, нам хотелось бунтовать, но мы держали свои жалобы при себе. Мы занялись изготовлением костюмов и упряжи, миссис Гривз учила нас с Дэнди шить. С рукоделием у нас было хуже, чем у Джека и Кейти. Джек делал костюмы и упряжь всю жизнь, а Кейти выучилась проворно и легко шить в работном доме. Только мы с Дэнди собирали дешевый шелк широкими неприглядными стежками, когда надо было подрубить край. Раз за разом миссис Гривз заставляла нас распарывать работу и переделывать, пока ткань не стала влажной и не засалилась от наших прикосновений.

– Отстирается, – спокойно сказала миссис Гривз, когда я посетовала, что костюмы испорчены еще до того, как мы их надели.

У Дэнди и Джека было меньше времени побыть наедине, но они, как правило, вызывались напоить лошадей на ночь, и мы с Кейти давали им полчаса на то, чтобы удовлетворить нужды лошадей и их собственные, прежде чем натянуть шали на головы и выбежать через заднюю дверь к конюшням.

Я только однажды спросила Дэнди, как ее любовные дела; сама она не спешила делиться. Я думала, что долго она Джека не удержит, он уже смотрел на сторону, хитрил и любезничал с Кейти, когда мы сидели за шитьем у кухонного стола. Черные глаза Дэнди метали молнии в сторону Кейти, но Джеку она по-прежнему улыбалась ровно и мило. Я только однажды заговорила с ней в те долгие морозные недели. Я как раз надевала на маленьких пони новую упряжь, а Дэнди стояла рядом, чистила бубенцы и вешала их на ремни.

– Ты ведь его не любишь, – уверенно сказала я.

Она зачесала назад темную волну волос и улыбнулась.

– Нет, – ответила она. – Не думаю, что кто-то из нас вообще верит в любовь.

– Тогда зачем продолжать? – спросила я.

Я была искренне озадачена.

Дэнди медленно улыбнулась. В те дни она лоснилась, как кошка, которую гладят.

– Меридон, ледышка, тебе никогда не понять, – сказала она. – Мне нравится. Не было бы Джека – я пошла бы с другим мужчиной. Мне нравится, как он меня трогает, как целует, нравится, когда он внутри меня. И оно становится все лучше и лучше. Мне нравится все больше.

– Но сам-то он тебе не нравится все больше, – возразила я. – Тебе не нравится, как он поглядывает на Кейти.

Дэнди поморщилась.

– Нет, – сказала она. – И если эта шлюшка ему хоть улыбнется, узнает, какая у меня тяжелая рука. Но Джека я по-прежнему хочу.

– Для удовольствия? – спросила я.

Один из маленьких пони вскинулся, упряжь была ему тесна. Я ослабила ремни. Новая кожа не гнулась, пальцы у меня замерзли. Я тихонько выругалась.

Дэнди протянула мне бубенец и стала смотреть, как я вкручиваю его в гнездо на лобном ремне уздечки.

– У меня на него планы, – величественно произнесла она и подмигнула мне. – Я выйду замуж и стану хозяйкой этого дома, Меридон, я тебе обещаю.

Я вздрогнула, и бубенец пронзительно зазвенел, словно предупреждая.

– Не рассчитывай, что тебе удастся уговорить Роберта, – сказала я. – Я с ним говорила, он нас назвал цыганским отребьем. Он не хочет, чтобы в его семье была кровь роми, Дэнди. Не рассчитывай, что он согласится. Получай свое удовольствие с Джеком, если уж тебе так надо. Но начнешь загадывать – ждет тебя неудача.

Я перешла к следующему пони, и Дэнди протянула мне уздечку.

– Ты всегда так тревожишься, – лениво произнесла она. – Брось, Мэрри. Я знаю, что делаю, а ты ничего не знаешь о том, что бывает между парнем и девушкой. Брось. Ты не поймешь.

Я пожала плечами, немного обидевшись. Потом обрядила остальных пони и повела их на сырой луг, отрабатывать танцевальные шаги на подтаявшей земле.

– У нас будет гала, – объявил Роберт.

Он ужинал с Джеком в столовой, пока Дэнди, Кейти, Уильям, миссис Гривз и я ели в кухне. Роберт появился в дверях с бокалом портвейна в одной руке и трубкой в другой. Джек шел следом, они оба уселись за кухонный стол. Миссис Гривз перетекла к печке. Уильям отправился за дровами, а потом встал с дровяной корзиной так, чтобы все слышать.

– Я приглашу мэра и олдерменов Солсбери, – сказал Роберт. – И дам тоже, да. Местных господ, мировых судей. Такого рода публику. Устроим для них настоящее гала-представление. Нам нужны будут хорошие кресла, – сказал он себе под нос. – Это днем. А утром дадим представление в деревне. Пенни за вход. Первое и последнее представление здесь, считайте, ваш первый выход. Потом отправимся в путь и начнем работать всерьез.

Я посмотрела на сидевших за столом и увидела на их сияющих лицах отражение моего собственного предвкушения. Мы все так долго упражнялись, так долго были тут заперты. Для Джека и Кейти зима была долгой и тоскливой. Но мы с Дэнди никогда прежде ничего подобного не переживали. Никогда так долго не жили под крышей. Никогда не проводили столько времени в одном месте. Никогда не спали в той же постели, в той же комнате целую зиму. Мне не терпелось двинуться дальше.

– Программа такая, – сказал Роберт, вытаскивая из кармана большую записную книжку в черной обложке с потрепанными углами.

Он перевернул страницу и раскурил трубку. Мы молча ждали.

– Парад-алле, – сказал он. – Это вы, девочки, в своих костюмах для полета и плащах. Меридон и Джек в бриджах, верхом на Снеге и Море.

Он прервался и взглянул на меня.

– Согласна выехать на арену на Море, Мэрри? Он будет отлично смотреться рядом со Снегом.

Я кивнула, и он продолжил:

– Следом – пони в полном облачении с бубенцами, а замыкают строй Моррис и Пролеска в одной упряжке.

– В первом отделении будут лошади, – сказал Роберт. – На это время сетку натягивать не станем.

Он взглянул на меня с улыбкой.

– Ну что ты так побледнела, глупая? Натянем в антракте.

Я почувствовала, как румянец возвращается на мои щеки.

– Так, – продолжал Роберт. – Первым номером пойдет Меридон с танцующими пони. Повороты и пируэты. Меридон, ты будешь в амазонке, в жакете и шляпке с пером.

Он с сомнением на меня посмотрел.

– Ты округлилась, – несколько удивленно произнес он. – Я не замечал, Меридон. Будешь мило смотреться на арене.

Все уставились на меня так, словно я – никому не нужная дурочка.

– Тебе будет как раз амазонка Дэнди с прошлого лета, – сказал Роберт. – И выглядеть ты в ней будешь отлично.

Он поглядел на мои волосы.

– Без шляпки, – решил он. – Распустишь волосы. Так очень славно. Только не кромсай их опять.

Я согласилась. К вопросам одежды я начинала относиться внимательно, но равнодушно, словно речь шла об одном из пони.

– Дальше. Номер Джека на Пролеске, – сказал Роберт, возвращаясь к списку. – Наденешь новую голубую рубашку, Джек, и бриджи.

– Не на Моррисе? – спросила я.

Роберт покачал головой.

– Он не готов. На то, чтобы коня под гротески толком обучить, уходят годы, в этом сезоне он просто будет привыкать работать на публику. Пойдет в параде-алле и в историческом финале. Но в гротесках на арене пока его использовать не будем.

Роберт снова открыл записную книжку.

– Потом я, – сказал он. – Со Снегом. Будет считать и флаги вытаскивать. Наденем на него новую сбрую и новое страусово перо на голову. Меридон, перо и упряжь – на тебе. Дальше: Меридон работает гротески в короткой красной юбке и белой рубашке, а Джек выходит, переодетый фермером.

Он помолчал.

– Сшей красный жилетик, Мэрри, к твоей коже пойдет.

Он взглянул на миссис Гривз:

– Это ведь несложно, мэм?

Она сделала знак – нет, не сложно.

Роберт продолжил:

– Потом Мэрри и Джек делают номер с падениями, и в финале пойдет Битва при Бленхейме. Дэнди, вы с Кейти позаботитесь о том, чтобы на пони вместо бубенцов были флаги. Для Битвы при Бленхейме на арену выйду я. Меридон, ты в это время будешь переодеваться.

– Во что? – спросила я.

– В костюм для нижней трапеции, – ответил Роберт. – Белые бриджи и голубая шелковая рубашка.

Он перевернул страничку книжки.

– Антракт, – сказал он. – В антракте мы с Уильямом и Джеком ставим стойки и натягиваем сетку. Дэнди и Кейти продают напитки, сладости и все такое. Одеты будете в костюмы для полетов, но сверху наденете плащи.

Из его трубки вырвалось облачко дыма.

– Плащи тщательно застегнуты. Никакого непотребства, – твердо сказал он. – Можете брать чаевые, но не забывайте, вы – артистки, а не уличные девки. Все чаевые отдаете мне.

Кейти и Дэнди сидели с обиженными лицами. Роберт не обратил на них внимания.

– После антракта у нас идет Мамзель Меридон на нижней трапеции. Исполняешь свои трюки, Мэрри.

Я кивнула.

– А потом – номер на трапеции. В финале все выходим на поклон под сеткой, – он сделал паузу. – Понятно?

– Исторических картин не будет? – спросил Джек.

– Никакого похищения? – с улыбкой осведомилась я.

Роберт попыхал трубкой.

– Это представление для господ, – сурово сказал он. – Никаких похищений. Когда поедем по деревням, будем показывать Похищение сабинянок в конце первого отделения. Дэнди и Кейти будут сабинянками – в плащах, но расстегнутых. Может, с покрывалами на головах. Джек и Мэрри сыграют похитителей на Моррисе и Пролеске.

Все закивали.

– Это будет через две недели, – сказал Роберт. – Во вторник, на Масленой неделе. Костюмы и снаряжение чтоб были готовы к пятнице, я их посмотрю.

Он взглянул на миссис Гривз.

– Хватит времени, мэм? – спросил он.

– Да.

– Сможете приготовить булочки, сладости и напитки в день представления? – спросил Роберт.

– Да.

– Тогда все, – радостно сказал Роберт. – Работаем в этот вторник здесь, упражняемся в последний раз и через два дня выезжаем.

– Начинать гастроли в пост? – спросил Джек, подняв бровь.

Роберт усмехнулся.

– На этих гастролях играем по всем праздникам, – уверенно произнес он. – Даем представления по воскресеньям. Это будут гастроли, каких никто еще не видел. Куда бы мы ни приехали, везде соберем толпу. Если земля будет сырая, дадим воздушное представление. Если сможем снять амбар, покажем номера с лошадьми. Мы всех не рассадим, даже если будем выступать всю ночь в Страстную пятницу!

Джек кивнул.

– Хорошо, пап, – сказал он с обычной своей покорностью. – Хорошо.

Роберт кивнул на корзины с шитьем, стоявшие на валлийском буфете.

– Начинайте-ка шить, – велел он. – Все нужно будет сделать за десять дней.

Он вышел из комнаты, а мы дружно бросились к ящикам с костюмами и принялись за работу. Даже у меня стежки выходили ровнее – я знала, что мне предстоит через две недели надеть этот костюм. Ткань, казавшаяся такой неподатливой, словно пропиталась особым волшебством балагана.

Мы будем в ней на арене.

Мы все сложим в ящики.

Мы скоро выезжаем.

Я не думала, что Кейти, эта девушка с твердым лицом, может заметаться. Но я забыла, что она никогда прежде не работала перед толпой. На занятиях она была хладнокровна, как придворная дама – что на трапеции, что делая сальто в сетку, что вытягивая руки к Джеку. Но едва поняв, что будут зрители, она стала промахиваться и падать.

Уроком ей была хорошая встряска. Ее спина была красной и ободранной из-за неправильных падений в сетку.

– У меня никогда не получится, – стонала она, нехотя забираясь на лестницу и снова отправляясь наверх.

Я закончила с пони и наблюдала, как они танцуют при свете ламп, просушивая сырые бриджи возле печки. С тех пор, как уехал Дэвид, я нечасто смотрела на акробатов и ожидала, что Джек будет отсчитывать ритм и говорить, какой трюк надо выполнить.

Он действительно отсчитывал ритм. И кричал: «Прэт!» – когда был готов их поймать, и «Ап!» – когда командовал прыгать с площадки. Но, к моему удивлению, не он был учителем и вожаком этой троицы.

Эту роль исполняла моя сестра Дэнди.

– Кейти снова надо сделать «полет ангела», – крикнула Дэнди Джеку.

И когда Кейти проворчала, что она уже дважды его сделала, Дэнди твердо ответила:

– Задрала ногу, как собака, чтобы пописать. Повтори, Кейти, и на этот раз тянись, а то так и будешь повторять раз за разом.

Я вытянула шею, чтобы рассмотреть наверху новую властную Дэнди. Кейти сделала трюк, и Джек, поймав ее за колено и за щиколотку, подбросил ее обратно на трапецию. Кейти попыталась схватиться за перекладину, но с отчаянным воем плюхнулась в сетку – на этот раз удачно.

Дэнди набросилась на Джека:

– Джек, это из-за тебя! Все было хорошо, когда она к тебе летела, но ты ее слишком поздно отпустил! Ей нужно вылетать в верхней точке, а то она не сможет дотянуться до трапеции.

Джек стал мрачным и раздраженным.

– Для сегодняшнего вечера довольно, – сказал он. – Чем позднее, тем больше мы будем ошибаться.

– Мы еще не заканчиваем, – резко ответила Дэнди. – Я попробую верхний проход к тебе. Просто хлопнем друг друга по рукам, чтобы убедиться, что не потеряли навык.

Джек кивнул и приготовился, вытянувшись к ней в своей сбруе.

Я отвернулась и, не глядя, услышала, как он крикнул: «Прэт!», а потом: «Ап!» Тренькнула сетка, и Дэнди язвительно сказала:

– Уже можно смотреть, Меридон, я не частями упала.

На этом они закончили тренировку; Дэнди влезла в деревянные башмаки, подошла и встала рядом со мной у печки.

– А с чего вдруг ты решаешь, какие трюки делать? – спросила я. – Я думала, это Джек будет делать.

Дэнди пожала плечами:

– Он не видит, что Кейти делает не так. Я делаю трюк, Джек только ловит, мне легче понять, в чем ошибка.

Она улыбнулась:

– Он ленивый, как черт, Меридон. Если бы он говорил, что делать, мы бы каждый день к полудню уже освобождались.

К нам подошли Джек и Кейти, и мы замолчали.

День представления приближался, а Кейти так и не успокоилась. Когда в пятницу вечером она раскладывала костюм, чтобы Роберт его осмотрел, руки у нее так тряслись, что стеклярус гремел. Роберт неожиданно проявил сочувствие.

– Ты справишься, – по-дружески сказал он ей. – Просто делай все, как на занятиях.

Он взглянул на Джека:

– На занятиях у нее все путем?

Ответила Дэнди, а не Джек.

– Немножко ленится, – сказала она. – Но, когда постарается, все получается. Она постарается на публику. Думаю, тогда у нее дело пойдет лучше, чем на занятиях.

Роберт кивнул.

– Хорошо, – сказал он и повернулся ко мне.

– Волнуешься, малышка Мэрри? – спросил он.

Я покачала головой.

– Нет, – сказала я. – Мне всего-то и надо, чтобы Джек сбил меня с Пролески, а я это бог знает сколько раз проделывала.

Роберт улыбнулся.

– Ладно, – сказал он. – Я счастлив.

То были не пустые слова.

Выручка за представление – фунты от чистой публики за гала и пенни от жителей деревни – сделала его кошель тяжелым, как два седла.

Пони вели себя хорошо, хотя трое, купленные в Солсбери, никогда прежде не выступали на публике. Пролеска шла ровно, как всегда, Моррис закинул голову от шума и аплодисментов, но я так крепко пристегнула его к Пролеске, что ему приходилось даже дышать с ней в такт. Над нами с Джеком, когда он изображал пьяного фермера, смеялись до слез. Номер прошел с небывалым успехом, как никогда, и в финале, когда мы шли галопом, я стояла на спине лошади, а Джек висел на шее Пролески, господа встали с мест и кричали от восторга, совсем как простонародье.

Дэнди и Кейти в антракте собрали неплохие чаевые, но я видела, что Дэнди держит голову высоко, как королева. Она посматривала по сторонам в поисках молодых щеголей, но думала о номере на трапеции, и у Роберта не было повода жаловаться, когда она вернулась с пустым подносом и кошельком, в котором позвякивали пенни.

Моему номеру на трапеции так хлопали, словно он требовал исключительного мастерства и смелости. Наверное, тем, кто ничего подобного никогда не видел, казалось, что я, висевшая прямо у них над головами, очень высоко. Я не боялась, даже когда качнулась назад и увидела их лица внизу. Я-то знала, что, если повисну прямо, пальцы моих ног будут всего в футе от земли. Я ничего не опасалась.

Тошный ком страха у меня в животе лежал из-за номера Дэнди. Я, бестолочь, даже не смогла остаться в амбаре и посмотреть на нее. Вышла через заднюю дверь туда, где мы привязывали пони, обняла Море за теплую шею и стала прислушиваться, гадая, что там происходит.

Сперва послышался шорох ожидания, когда Джек вставал на руки и подтягивался на своей стойке, потом – одобрительный гул, когда на второй стойке появились Дэнди и Кейти. Потом я услышала, как публика ахнула, когда Кейти или Дэнди схватилась за трапецию и прыгнула с площадки. Тут я крепче обняла Море. Потом публика дружно воскликнула: «О!» – и взорвалась аплодисментами, когда кто-то из них отпустил трапецию и схватился за руки Джека. Новый общий вдох, когда Джек выбросил партнершу вперед с разворотом, и она схватилась за пролетавшую над головой перекладину. Грохот аплодисментов подсказал мне, что она благополучно вернулась на площадку.

Четыре раза я крепче хваталась за шею Моря, потея даже на морозе, когда слышала аханье, означавшее, что Дэнди слетела с площадки, потом «о!», когда она качалась, хлопки, когда ее ловили, и овации, когда она снова оказывалась на площадке или делала сальто в сетку.

Море беспокойно переступал ногами. Я так тесно к нему прижалась, что он чуял мой страх. Потом я услышала, как зрители вскрикнули, и в животе у меня поднялась желчь. Дэнди закончила выступление, отпустив перекладину и повиснув в воздухе, потом схватилась за руки Джека и, когда он ее отпустил, сделала сальто, падая в сетку. Загремели аплодисменты, потом раздался новый вскрик – это Кейти, а за ней и Джек сорвались сверху и благополучно спрыгнули с сетки. Тут зрители стали оглушительно хлопать и кричать: «Бис! Браво!» – а потом я услышала звон монет – на арену бросали деньги.

Роберт Гауер позвал меня из темноты, стоя на пороге амбара.

– Меридон! Все кончилось! Иди, посмотри на сестру! Выйди на поклон!

Зрители хлопали и хлопали, словно не собирались останавливаться. Я слышала, как кто-то выругался, когда его ударило по пальцам ног перевернувшейся скамьей.

Роберт еще раз, на этот раз решительнее, позвал меня и вышел на поклон.

В тот вечер финал представления прошел без меня. Меня рвало за амбаром в заиндевевшую траву, и я ничего не могла с этим поделать. Стараясь не попасть на чистые белые бриджи, я готова была посмеяться над собой за глупые девчачьи страхи.

Но смех вышел бы горьким.

Два дня спустя, как и планировал Роберт, мы отправились в путь. Выехали рано, собравшись накануне. Все новое снаряжение было сложено в заново покрашенный фургон. На стенке фургона была обновлена картина, на которой Снег стоял на дыбах перед дамой. Но Роберт велел художнику сделать амазонку голубой, а волосы дамы – медно-рыжими. Она была похожа на меня, так что на фургоне получился мой портрет, а вокруг шла надпись «Поразительный Конный и Воздушный Балаган Роберта Гауера» – красными буквами с завитушками. На задней стенке были нарисованы маленькие пони, на другой длинной стене – мы с Джеком в одинаковых голубых рубашках и белых бриджах, стоящие бок о бок на спинах Пролески и Морриса, причем обе лошади выглядели куда благороднее и горячее, чем обычно. В верхнем правом углу была еще одна картинка: на ней я в короткой юбке прыгала сквозь горящий обруч – этот трюк пока существовал только в воображении Роберта. И еще там была надпись голубой краской: «Мамзель Меридон, Танцовщица на Лошади».

Кейти и Дэнди бросали на развевающиеся медные волосы и длинные голые ноги косые взгляды, пока не увидели фургон с воздушным снаряжением. На нем золотыми буквами было написано: «Поразительный Воздушный Балаган Роберта Гауера» – и была красиво нарисована Кейти с развевающимися за спиной светлыми волосами, летевшая к трапеции, изображенной в правом верхнем углу. Рядом надпись: «Мамзель Кейти!» – «и» было немножко сплюснуто, не хватило места.

Другую стенку фургона я хорошенько рассмотреть не могла. Там была нарисована Дэнди, и я взглянула на картинку только один раз. Она летела из верхнего левого угла в сетку. Но, поскольку у художника было мало места, казалось, что она падает; падает с полощущимися над ней черными волосами и улыбкой на лице. Рядом алыми буквами было написано: «Мамзель Дэнди! Единственная Летающая Девушка в мире!» Дэнди картинка нравилась, на ней ее ноги были длиннее длинного, а грудь невероятно раздута. И к тому же Кейти злилась, что Дэнди назвали «единственной» летающей девушкой.

– Научись чему-то большему, чем просто раскачиваться и хватать Джека за руки, я сменю надпись, – твердо сказал Роберт.

Я не улыбнулась, в отличие от Дэнди. Я знала, что Роберт думает. Летуньи часто падают и часто выходят из строя. В этом долгом сезоне нам предстояло дать много представлений, на которых у него будет всего одна летающая девушка, и он не хотел рисковать.

Фургоном с оснащением должен был управлять Уильям, а тянула его Гордячка. Пролеску запрягли в наш фургон, править нам предстояло по очереди. Даже Кейти могла править Пролеской. Лошадь на дороге вела себя так же спокойно и шла так же ровно, как на арене. Морриса запрягли в фургон мужчин, а пони поделили пополам и привязали сзади. Снег и Море по утрам должны были идти под седлом, а вечером их надо было привязывать.

– Придется так поступить, – сказал Роберт. – Не все вам с Джеком ехать верхом. Иногда в дороге нужно будет отдыхать. Море уже достаточно спокоен.

Мне оказалось жаль прощаться с миссис Гривз. Она была первой женщиной, которая говорила со мной по-доброму, и в наш последний вечер я сидела у нее в кухне, словно там было мое убежище.

Джек и Дэнди опять ушли. Кейти на дворе конюшни складывала в корзину мотки веревки и бечевы. Я хмуро попрощалась с миссис Гривз, и она, повернувшись от сланцевой мойки, протянула ко мне руки.

Я отступила. Я по-прежнему не любила, когда меня тискают. Она увидела это движение, и тепло пропало с ее лица.

– Благослови тебя Бог, Мэрри, – сказала она, и мне стало стыдно от своей колючей холодности.

– Простите, – неловко сказала я, шагнув вперед и подставив ей лоб для поцелуя.

Она ласково, нежно положила мне руки на плечи, словно я – пугливая молодая птичка.

– Береги себя, милая, – тихо сказала она. – Если что случится, в чем я могу помочь, сразу пошли за мной.

Я сделала шаг назад и посмотрела ей в лицо.

– Как мне уберечь Дэнди? – спросила я, требуя ответа, словно миссис Гривз все знает, просто потому, что годится мне в матери и захотела меня обнять.

Она отвела светлые глаза от моего напряженного взгляда.

– Никак, – сказала она.

14

В первый день мы проехали совсем немного. Думаю, Роберт так и рассчитал, чтобы посмотреть, как мы движемся, прикинуть, как идут лошади. Мы выехали на север из Уарминстера по белой меловой дороге, еще вязкой от зимних дождей. Она шла вдоль подножья Уарминстерских холмов, тянущихся по правую руку от нас. Мы медленно проехали деревушку Уэстбери, миновали мельницу, где мельничиха продала нам свежих булочек, которые после мы ели по пути. У Роберта на коленях лежала нарисованная от руки карта, на дорожный указатель на Троубридж он не обратил внимания.

Кейти и Дэнди с тоской смотрели на эту дорогу, пока мы ехали мимо, но фургон Роберта двинулся к зарослям деревьев, называвшихся Замковым лесом. Мы с Джеком ехали верхом, поэтому покинули дорогу и качающиеся фургоны, отправившись вперед. Море и Снег хорошо шли вместе, но мы не стали устраивать скачки, мы бок о бок ехали под переплетенными голыми ветвями. Где-то в глубине леса, слева от меня, пела малиновка.

Когда лошади вспотели и стали тяжело дышать, мы перевели их на шаг, дожидаясь, пока нас догонят фургоны. Первым шел фургон Роберта, и я пустила Море рысью обратно к нему.

– Сегодня переночуем в Мелкшеме, – сказал Роберт.

Он снова был в своей стихии, держа в руках вожжи и довольно попыхивая трубочкой в белое зимнее небо.

– Поезжайте вперед, присмотрите нам место для стоянки. Чтобы там хворост был поблизости, нам сегодня понадобится хороший костер.

– Замерз? – поддразнила я его.

Он ухмыльнулся и втянул голову в воротник пальто.

– Не лето на дворе, – согласился он.

– Поделом тебе, – сказала я без жалости. – Никого не знаю, кто бы выезжал посреди зимы.

– Поезжай вперед, бродяжка, – ответил он, не смутившись. – И разведите огонь, прежде чем мы остановимся.

Мы с Джеком поехали вперед и остановились слева от дороги на каком-то выгоне с рощицей, где было полно хвороста. Джек стреножил лошадей и вытер их, а я отправилась в лес за дровами. Мы развели костер, и когда подъехал первый фургон, огонь уже разгорелся.

Уильям ловко поставил фургон, но Дэнди пришлось забрать вожжи у Кейти, которая умела править только по прямой. Пока мы распрягали лошадей, кормили их и поили, Дэнди тихонько ушла в глубь леса. Кейти сердито на нее посмотрела и заметила, так, чтобы слышал Роберт, что Дэнди отлынивает от работы. Роберт взглянул на меня, устанавливая треногу для котелка, и я сказала Кейти, чтобы дождалась, пока Дэнди вернется. И точно, она вернулась, не прошло и часа, неся трех толстых форелей на продетой сквозь жабры веревке.

– Руками поймала, – ответила она на вопросительный взгляд Роберта. – Я этот ручей знаю, была тут с па и Займой. Егерь старый, а сквайру до рыбы дела нет, ему только дичь подавай. Фазанов я в этих лесах не трогала, даже упади он к моим ногам мертвый, и то бы не стала.

Она выпотрошила рыбу и помыла ее. У нас с собой было немного бекона, который Дэнди поджарила и бросила к рыбе в дымящийся жир. Она зашипела и потемнела. Мы с Кейти достали из глиняной миски хлеб, вынули тарелки и ножи, и, когда Роберт, Уильям и Джек вернулись, стреножив пони, обед был готов.

– Черт, – сказал Роберт. – Опять соль забыл.

Он искренне нам улыбнулся.

– Всегда что-нибудь, – сказал он. – Уж и не помню, сколько лет я выезжаю, а всегда что-нибудь забудешь. На этот раз я составил список, и миссис Гривз все уложила, все, что в этом чертовом списке было. А соль-то я и забыл!

– Купим, – сказала Дэнди. – Могу вечером сходить в Мелкшем и купить. А еще нам нужен хлеб и бекон.

Роберт одобрительно кивнул.

– И кто-нибудь из вас, девочки, пусть тоже пойдет. Или Уильям. Не хочу я, чтобы девочки бродили в одиночку. Наш балаган должен выглядеть достойно. Вас, потаскушек, надо пасти, как благородных молодых леди.

Кейти и Дэнди, захихикали, я улыбнулась. Роберт говорил так не со зла. Он был за много миль от городка, где стремился выглядеть почтенно. Он снова стал тем, кто сидел на солнце, наблюдая, как я занимаюсь с маленьким пони. Кто похвалил меня за хорошую работу и выкупил, как рабочую силу у жестокого и тупого отчима. Если ему хочется – пусть зовет меня потаскушкой. Никто из нас не хотел казаться лучше, чем нужно для работы в дороге. Мы снова были командой, мы подходили друг другу.

Следующий день задал нам ритм на все гастроли. Мы встали на рассвете, около пяти, напоили лошадей. Море, Снег и тягловые лошади получили еще и овес; Роберт сказал, что пони и так жирные, как масло, и им хватит травы на полях и обочинах.

Роберт любил вставать рано. Он всегда просыпался первым, и нас с Дэнди будил его стук в стену фургона. Когда мы выбирались на пронизывающий утренний воздух, Роберт, раздевшись до пояса, брился с холодной водой, а когда заканчивал, просил кого-нибудь из нас окатить его голову и плечи из ведра. Из ледяного потопа он восставал, отфыркиваясь и пыхтя, сияя здоровьем.

Дэнди вешала над костром чайник, мы с Уильямом приносили сухой хрусткий хворост, чтобы быстрее развести огонь. Мы всегда возили под фургонами сухие дрова на случай сырости. Джек никогда не выходил, не услышав звона оловянных кружек. Он появлялся с заспанными глазами, завернувшись в одеяло, и получал кружку чая – последнего в чайнике, самого крепкого.

– Господи, ну и ленивое же ты отродье, – говаривал Роберт; и Джек с извиняющейся улыбкой прятал лицо в широкую кружку.

Хуже всех была Кейти. Она оставалась на койке до последнего, и ни свист кипящего чайника, ни запах жарящегося бекона не могли ее выманить наружу. Она выходила только тогда, когда мы начинали собираться уезжать, и Роберт колотил в стенку фургона, угрожая ее выволочь. Зрелище она собой по утрам представляла выдающееся. Глаза красные и опухшие, волосы расплелись.

Роберт делался мрачнее тучи, увидев Дэнди или Кейти до того, как они причешутся и умоются, и часто бросал взгляд на Джека, убеждаясь, что его сын не может захотеть таких девушек.

Но Роберт был слеп. Он все проморгал.

Было в нем какое-то высокомерие, которое помешало ему увидеть то, что творилось в пути каждый день. Дэнди и Джек собирали хворост, Дэнди и Джек носили воду из ручья, Дэнди и Джек отставали, а потом догоняли нас бегом, раскрасневшиеся и потные. Роберт высматривал что-то другое, он искал проявления нежности, смотрел, не ищет ли Джек общества одной из нас. Он не знал, что Джек давно миновал время ухаживаний, когда кричал нам с лестницы: «Привет!» – и смотрел на Дэнди у огня. Теперь ему было нужно, чтобы она утоляла его жажду, но в перерывах между повторяющимися волнами похоти и насыщения они друг к другу не стремились.

Они не были товарищами. Дэнди всегда предпочитала мое общество. В пути мы снова стали привычными друзьями, как в детстве. Когда я правила фургоном, она сидела рядом, прислонившись к моему плечу. Когда правила она, я раздавала карты воображаемым игрокам, перекидывая в одну руку все червы, передергивая снизу, сверху, из середины.

– Видела, Дэнди? – снова и снова спрашивала я.

Глаз у нее был острый, но мне часто удавалось ее обмануть.

Когда она отправлялась браконьерствовать, то всегда приносила мне что-нибудь в подарок: голубое перо, сброшенное сойкой, раннюю белую фиалку. Когда я ехала верхом на Море, а она правила, я иногда пускала коня рядом с фургоном, поглядывая на нее, наблюдая, как она лениво погружена в свои мечтания.

– О чем думаешь, Дэнди? – однажды спросила я ее, и она улыбнулась – мило и бездумно.

– Как и ты, – сказала она, кивая на вязкую грязь на дороге и свинцовое зимнее небо. – О теплом очаге и хорошей еде, которую поймал и сготовил кто-то другой.

Когда мы устраивались на ночь и Кейти, завернувшаяся в одеяла на своей койке, не мешала, Дэнди молча протягивала мне гребень, и я расчесывала и заплетала ей волосы, как делала с тех пор, когда мы были совсем малышками. Иногда, когда я не чувствовала себя колючкой-недотрогой, я позволяла Дэнди распутать мои кудри, расчесать их и заплести на ночь.

Потом я целовала ее, лежавшую на койке, на сон грядущий. Кожа ее пахла мускусом: женским потом и теплом, сеном и дешевыми духами. Любимый, знакомый запах моей сестры.

Они с Джеком не были друзьями. Когда Джеку нужно было общество, хотелось идти с кем-нибудь рядом или посадить кого-нибудь с собой на козлы, он вытягивал шею за угол фургона и свистел:

– Эй! Мэрри!

Часто, когда он ехал верхом на Снеге, я ехала на Море, мы съезжали с дороги, чтобы пронестись рысью по полям или галопом подняться на вершину холма. Если я шла за фургонами, он подстраивался под мой шаг и болтал со мной – лениво, беспечно. Рассказывал мне о деревнях и городах, где работал, а я рассказывала ему, как объезжать лошадей, дурить простаков и крапить карты. Он научился оставлять меня в покое, когда я качала головой и не приближалась к фургонам. Научился не трогать мои растрепавшиеся от ветра кудри и не класть руку мне на плечи.

– Не тискай меня, – раздраженно сказала я как-то вечером, когда мы поили лошадей у ручья и Джек мимоходом приобнял меня за талию.

Он убрал руку.

– Я к тебе и не притронулся почти! – пожаловался он. – И не тискал я тебя, я…

Он подыскал слово:

– Похлопал. Как лошадь.

Я хихикнула.

– Тогда – не похлопывай меня, – сказала я. – Я не пони.

Он ухмыльнулся и с тех пор держал руки при себе, как я и велела. По-дружески.

Он был здоровым молодым зверем, в самом расцвете, он искал себе пару. Он бы и со мной заигрывал, если бы я хоть чуть-чуть его приветила. Он пожирал глазами Кейти, когда думал, что никто не видит. А с Дэнди они уходили с дороги, чтобы целоваться и любиться, чуть не каждый день. Из одной похоти – думаю, она ему даже не нравилась.

У Дэнди он был первым мужчиной, и она наслаждалась удовольствием, которое он ей дарил. Джек не был девственником, но в Дэнди нашел страстную любовницу, чье желание могло сравниться с его. Они не были друг в друга влюблены, но пристрастились друг к другу. Той весной, когда мы каждое утро ехали к восходу, на восток, они искали и находили друг друга, размеренно и неизменно, как поворачивающееся мельничное колесо, через день. В остальное время они просто спокойно общались.

Кейти наблюдала за ними со все понимающей улыбочкой. Она думала, что Джеку скоро надоест Дэнди, и она была права. Она ни словом, ни улыбкой не поощряла его – на уме у нее была моя золотая гинея. Но я была уверена, что как только я выплачу ей долг, сделка будет расторгнута, и она станет дразнить Джека и флиртовать с ним, пока он ее не предпочтет Дэнди. Что могло случиться потом, я не могла представить. Но я снова и снова возвращалась к этой мысли, тревожась, сцепится с ней Дэнди или презрительно откажется бороться.

– Матушка Мэрри! – смеясь, сказала Дэнди, увидев мое удрученное лицо.

Самым несчастным среди нас был Уильям. Он не жаловался, но его круглое лицо стало унылым, как луна, а глаза погрустнели. На исходе второй недели Роберт спросил, что его тревожит, и Уильям признался, что ему не нравится кочевая жизнь. У него было ощущение, что мы должны куда-то прибыть; а не просто ехать и ехать дальше. Мы с Дэнди озадаченно уставились на него, но Кейти кивнула, словно поняла.

– Он, верно, не выезжал до сих пор из Уарминстера за всю свою коротенькую жизнь, – сказала она. – Так, Уильям?

Он скорбно кивнул.

Роберт отбросил свою эмалевую тарелку на траву и откинулся, ковыряя в зубах травинкой.

– Ну, если тебе все это настолько не по душе, я тебя готов отослать домой, – сказал он. – Там для тебя полно работы, видит Бог. Миссис Гривз придется нанять парнишку, чтобы помогал ей хотя бы с огородом и садом.

Лицо Уильяма просияло, словно кто-то вставил свечку в круглый китайский фонарь.

Роберт постучал по зубам ногтем большого пальца.

– Надо будет подыскать парня на твое место, – задумчиво сказал он. – Такого, чтобы умел управляться с лошадьми и знал, каково в дороге.

Он больше ничего не сказал, но когда мы остановились под Винчестером, он надел лучший коричневый сюртук и уехал в город на Снеге. Вернулся он с тощеньким парнишкой в домотканых бриджах из работного дома. Я с первого взгляда признала в нем цыгана.

– Вся его семья в тюрьме, – сказал Роберт, знакомя его с нами. – Отца, скорее всего, повесят. Мать сошлют. А его дед с бабкой проведут в тюрьме еще семь лет. То, что он был замешан, доказать не смогли, поэтому просто отправили его в работный дом.

– Замешан в чем? – спросила я, искоса глядя на черноглазого бродягу.

– В грабеже, – ответил Роберт.

Он спустил паренька с высокой спины Снега, потом соскользнул сам.

– Все было не так, как говорят, – сказал парнишка, и мы с Дэнди улыбнулись, услышав нежный рокочущий выговор роми. – Бабушка будущее предсказывала. Леди дала ей шиллинг, чтобы ба сказала, верен ли ей любимый. У ба Глаз, она посмотрела леди на ладонь и сказала: «Нет», – он вздохнул. – Леди попыталась забрать шиллинг обратно и нехорошо обошлась с бабушкой. Старик хотел ей помочь, а лакей леди его ударил. Па вмешался, и ма тоже. Кучер леди нас всех отхлестал кнутом и кликнул стражу. Нас и забрали за грабеж, потому что леди не поверила, что ее мужчина предпочел другую.

Роберт покачал головой. Кейти и Дэнди заахали от огорчения и сочувствия. Я смотрела на парня твердо. Я против него ничего не имела, и он вполне мог говорить правду. Мне было все равно, так это или нет. Мир был полон воров – побольше и поменьше. Мелкие воришки, какими точно была семья этого паренька, потому что шиллинг за предсказание – это мошенничество и грабеж. И большие воры – потому что леди и ее лорд были из тех воров, что говорят, будто земля принадлежит им и ставят заборы; или что звери и птицы, которые свободно бегают и летают, тоже их, и ставят капканы на людей. Мне не было жаль ни парня, ни его разносортную родню. Но я была рада, что он теперь с нами. Он мог браконьерствовать вместо Дэнди, и если кого повесят за то, что добыл мяса в котелок Роберта Гауера, – это будет не моя сестра.

Я заботилась только о ней. Лишней любви, чтобы тратить ее на другое человеческое существо, у меня не было. Кроме Дэнди и Моря, я никого в целом мире не любила. Одну себялюбивую девчонку и одного коня. «Не так уж много любимых для одного человека», – думала я, глядя, как катятся по лицу паренька слезы об отце, которого повесят, и о матери, которую отправят далеко-далеко, и о бабушке с дедом, которые точно не выживут в тюрьме. Но за годы, проведенные в фургоне с па и Займой, мое сердце как-то сжалось, так что в нем не было места ни для кого, кроме одной девушки и одного коня.

– Умеешь ходить за лошадьми? – спросила я парня.

Его лицо прояснилось.

– Да, – ответил он. – Я лошадей люблю. Отец зимой ездил, объезжал их.

Я хитро посмотрела на Роберта.

– Вот тебе и другой наездник, если нужда придет, – сказала я.

Парнишка был тоньше Джека и жилистый – самое то для езды без седла.

Роберт удовлетворенно мне улыбнулся.

– Да, – сказал он.

Он побрякал в кармане кошельком, полным монет.

– И мне приплатили, чтобы я его забрал, – сказал он и повернулся к Уильяму. – Можешь ехать домой. Отправим тебя прямо с утра. Покажу направление, куда ехать, дам медяков, чтобы поел по дороге. Можешь идти и проситься, чтобы подвезли. Много времени это не должно занять.

Простодушное лицо Уильяма засияло, как у счастливого ребенка.

– Спасибо, мистер Гауер, – от души сказал он. – Большое вам спасибо.

– Вот уж спасибо так спасибо, – сказала я про себя, глядя на башмаки Уильяма, которые, как я подумала, не переживут дорогу до дома – и дороги, по которым ему придется идти в ожидании проезжающего фургона или телеги.

Но я промолчала. Уильям меня тоже не заботил.

– Парнишка сегодня переночует у вас, девочки, – сказал Роберт. – Завтра переберется к нам на койку Уильяма.

– Нет, пока не помоется, – твердо сказала я. – Он весь во вшах и блохах. Я не пущу его ночевать в нашем фургоне, пока он не разденется, не вымоется и не вычистит одежду.

Роберт кивнул.

– Какая ты стала чистюля, Мэрри, – мягко сказал он. – Помню, когда я тебя первый раз увидел, ты вся была искусана блохами и вшами, да.

Я кивнула.

– Да, – сказала я. – С тех пор – нет. Теперь мне нравится чистота, и я хочу быть чистой. Пусть Уильям отведет парня к реке и проследит, чтобы тот начисто вымылся.

Парнишка так схватился за ворот рубахи, словно боялся, что я его окуну в кипящее масло для очистки. Я невольно хихикнула.

– Не смотри на меня так, парень. Как тебя зовут?

– Ри, – угрюмо ответил он. – А тебя?

– Я Меридон, а это моя сестра Дэнди, – сказала я. – Мы тоже роми, и мы не умерли от мытья. Ступай, вычистись. А если по дороге домой увидишь кролика или зайца, можешь его захватить с собой.

Роберт разбирался в людях так же, как в лошадях. За несколько дней он научил Ри управляться с оснащением не хуже Уильяма; а до представлений учил его стоять на спине лошади и вольтижировать. Ри был маленьким, но крепким, он вставал рано утром и работал целый день, казалось, он даже не устает. С пони он управлялся отлично, и даже Море, который не выносил большинство мужчин, позволял ему к себе прикасаться. Я была этому рада, потому что работа с лошадьми и номер на трапеции в каждом представлении меня утомляли.

Представление оставалось почти таким же, как в первый раз, когда приезжали господа из самого Солсбери, которые хлопали нам стоя и закидывали монетами после воздушного номера.

Если мы находили амбар, представление шло под крышей. Это означало, что публики будет меньше, но Роберт брал два пенса с человека на входе, и люди охотно платили, да и приходили еще на одно представление, и снова платили. Очень немногие даже слышали о номерах на трапеции. Никто никогда не видел летающих девушек. Мы были настолько в новинку, словно у нас было по две головы.

А когда Роберту не удавалось снять амбар, мы работали в поле, глубоко вкапывая стойки для девушек и Джека в сырую землю и забивая кучу колышков, чтобы держать их веревками. На улице было еще холодно, но люди сбивались теснее, приветствовали нас и, казалось, не возражали. Я к концу дня после двух представлений смертельно уставала, а когда мы работали на открытом воздухе, было еще хуже, потому что к концу выступления я еще и промерзала. Подготовить пони и выступить с ними, переменить им упряжь, а потом отработать два номера без седла – все это было нелегкой работой. На второе отделение я могла передать лошадей Ри, но номер на трапеции напрягал мои усталые мышцы, и я вечно цепенела от безумного напряжения, когда Дэнди работала наверху. Потом мне приходилось заставлять себя улыбаться в исторической картине финала, когда мы с Джеком быстрым галопом объезжали арену на Снеге и Море, хватая Дэнди и Кейти и сажая их позади себя, что должно было изображать Похищение сабинянок. Толпе это нравилось. Кейти и Дэнди были одеты в свои неприличные костюмы для трапеции, на лица их были накинуты покрывала, и визжали девушки, как банши. Мы с Джеком были в бриджах, голубых рубашках и в фесках. Как-то раз мы попробовали зачернить лица жженой пробкой, и все прошло еще лучше.

В амбарах мы давали по три представления в день. Роберт брал напрокат фонари, и мы работали до тех пор, пока горели огни. Иногда он брал напрокат скамьи, и мы давали гала-представление для местных господ, если вокруг были большие дома. Кейти и Дэнди тогда проявляли рвение, ловя взгляды местных сквайров.

Я обычно подглядывала из-за двери амбара, пытаясь рассмотреть одежду, учуять чистый запах духов, исходивший от господ. Одежда на них была такая ладная, ткани такие шелковистые! Цвета платьев у женщин такие светлые и ровные – краска словно никогда не линяла. Воротнички у них всегда были белые, и если в амбаре становилось жарко, они вынимали изысканно расписанные веера и нежно обмахивали ими шеи, на которых нельзя было отыскать полоски, где кончалось мытое тело.

Я смотрела на них и страстно мечтала стать одной из них. Мечта эта была глупой, как и замысел Дэнди понравиться кому-нибудь из молодых сквайров. Но то была часть моей давней тоски о Доле, я мечтала о чистых простынях и тихой комнате. О тиканье хорошо смазанных часов и цветах в вазе. О запахе воска и виде из окна, за которым кто-то другой работал, согнув спину, на моей земле.

Мечты о Доле, ускользнувшие от меня в Уарминстере, вернулись, когда мы снова отправились в путь. Каждый день, пока мы ехали на восток, сперва в Хемпшир, а потом – в сторону Сассекса, мечты эти становились все сильнее. Я каждый вечер закрывала глаза и знала, что увижу на изнанке век высокую линию зеленых холмов, дорогу, белую от меловой грязи, россыпь домов вдоль единственной улицы. Дом священника напротив церкви, поросший папоротником бурый склон выгона, встающий за домами, и синее небо над всем этим.

Мне виделось, что я – такая же девушка, какой я была на самом деле, с буйными медными кудрями и зелеными глазами, со страстью к тому, чем она едва ли могла надеяться обладать. Однажды она приснилась мне лежащей с темноволосым парнем, и я проснулась, охваченная мучительным желанием, какого никогда не испытывала наяву.

Как-то раз я проснулась с криком, потому что мне приснилось, что она приказала убить своего отца и стояла с каменным лицом, открыв большую деревянную дверь, глядя, как его везли мимо на телеге с пробитой головой.

Дэнди потрясла меня за плечо и разбудила, спросила, что случилось, потом обняла и заслонила от Кейти, когда я сказала, что мне приснился Дол и сон был страшный. Что я должна ее остановить, эту девушку, которой была. Должна бежать к ней и сказать, чтобы не убивала отца.

Дэнди укачивала меня в объятиях, словно я младенец, и шептала, что Дола никто из нас не видел, никто о нем даже не слышал. Что та девушка – не я. Что я – Меридон, цыганка Меридон, объезжающая лошадей, девушка из балагана.

Я снова расплакалась и не сказала ей почему. Я плакала, потому что пропасть между мной и девушкой из сна была непреодолима.

Мне снился и другой сон. Не тот, от которого я проснулась с криком, а тот, что заставил меня ощутить одиночество и затосковать о матери, которую мы с Дэнди потеряли совсем маленькими. Она как-то смешалась у меня в голове с историей, которую нам рассказал Джек, историей о том, как он потерял мать – как она звала и звала, пока фургон уезжал от нее по дороге. Я точно знала, что моя мама не бежала за фургоном. Она была слишком больна, бедняжка, чтобы куда-то бежать. Я помнила ее лежащей на койке, по подушке были разбросаны густые черные волосы, такие же густые и черные, как у Дэнди. И она спрашивала па тревожным дрожащим голосом:

– Ты все сожжешь, когда я умру, да? Все. Все мои платья, все вещи? Так принято у моего народа. Скажи, что ты все сожжешь.

Он обещал. Но она знала, да и сам он знал, даже маленькая Дэнди и я знали, что он не совершит обряд, чтобы похоронить ее как женщину-роми. Он увез ее тело на тачке и сбросил в яму, где хоронили бедняков. Потом продал ее одежду, а не сжег ее, как обещал. Он сжег несколько тряпок, неловко, со стыдом на лице – то, что не смог продать. И пытался убедить нас с Дэнди, смотревших на него с ужасом, что он держит обещание, данное нашей умершей матери. Он был лжецом, бессовестным лжецом. Единственное обещание, которое он сдержал, касалось нитки и золотой застежки – он мне их отдал. Да и те отнял бы, если бы сумел.

Но я помнила не ее смерть. Не по той матери я горевала во сне.

Мне снилась гроза, высоко над головой, ночь, когда никто из тех, кто может закрыть ставни, не отважится выйти. Но на ветру под дождем была женщина. Дождь хлестал ее по голове, ноги ее были изрезаны острыми выступами в меловой почве, и она хромала, как нищенка, только вышедшая просить подаяние. Ноги у нее очень болели. Однако плакала она не от боли, а оттого, что под мышкой у нее был ребенок, которого она несла к реке, чтобы выбросить, как ублюдка, которого надо утопить. Но младенец под ее рукой был таким теплым, от грозы его защищал ее плащ. И она так любила ребенка, что не знала, как его бросить в холодную воду, в ревущий поток. Она спотыкалась и всхлипывала, чувствуя, как он тихо и доверчиво сопит у нее под мышкой.

Потом сон поплыл, как бывает, и показался фургон, вроде того, в котором я жила сейчас, похожий на все фургоны, которые я видела в жизни. И женщина, склоняющаяся с сиденья рядом с кучером и берущая младенца без единого слова.

А потом – вот тут-то, думаю, сон и переплелся с историей жены Роберта Гауера, звавшей его на дороге, – потом фургон тронулся, и женщина осталась позади. Часть ее сердца радовалась тому, что ребенка увозят из этих краев, прочь от дома. Но другая часть так тосковала о ребенке, что она невольно бежала, бежала на израненных кровоточащих ногах за качающимся фургоном и кричала, хотя ветер уносил ее слова:

– Ее зовут Сара! Сара…

Она кричала что-то еще, но ветер уносил ее слова, и женщина на козлах не повернулась.

И я проснулась в раннем, холодном сером свете с текущими по щекам слезами, словно горевала о матери, любившей меня и отдавшей чужим людям; отославшей меня, потому что для меня не было безопасного места дома.

15

Сны будили меня по ночам, просыпалась я уставшей. Роберт искоса смотрел на меня поверх черенка трубки и спрашивал, не больна ли я. Я отвечала: «Нет», – но чувствовала, что устала до мозга костей.

Я плохо спала, а мы проезжали графства, где за дичью следят, поэтому ели скудно. Хлеб, сыр и бекон; никакой тушеной дичи. Я тяжело работала. Тяжелее, чем когда-либо работала на па. По крайней мере, па иногда отдыхал, иногда несколько дней подряд ничего вообще не делал, уходил играть и пить, возвращался на неверных ногах, ни на что не годный. С Робертом мы работали в ровном ритме, работали и переезжали, и больше ничего.

Кейти держалась, работала и упражнялась, исполняла свои трюки. Но она чуть не падала после последнего вечернего представления. Особенно если мы работали в амбаре и она давала три представления в день. Она заваливалась в койку, едва сняв костюм. Я часто видела, как она и Дэнди спят голышом под одеялами, а их воздушные костюмы разложены на койках, потому что девушки слишком устали, чтобы сложить костюмы и убрать их в сундук.

А Дэнди вымоталась. Ей приходилось загонять их обоих на стойки, чтобы упражняться, когда трюки получались плохо, ей нужно было следить за номером не только как исполнителю, но и как наставнику. И оттачивать и оттачивать свое собственное мастерство. Еще долго после того, как Кейти и Джек, ругаясь от усталости, валились в сетку, Дэнди крутила наверху сальто в сторону пустой трапеции, падала в сетку и карабкалась – с пятки на носок, с пятки на носок – по лестнице, чтобы еще раз повторить трюк.

Я работала с лошадьми, задавала им корм и наливала воду на ночь, и шла в амбар, где слышалось треньканье сетки, чтобы уговаривать Дэнди прекратить занятия и пойти спать. Иногда я приносила ей кружку горячего эля со специями, она спрыгивала с сетки и пила, сидя на скамье.

– Нельзя ни есть, ни пить на арене, – как-то сказала она, глядя на меня сквозь пар от горячего эля.

– Ругаться тоже нельзя, а мы все ругаемся, – невозмутимо отозвалась я. – Иди-ка ты спать, Дэнди. Завтра опять три представления, ты будешь вымотанная.

Она зевнула и потянулась.

– Буду, – сказала она. – Идешь?

Я покачала головой, хотя засыпала на ходу.

– Надо почистить упряжь, – сказала я. – Слишком она засалилась. Это недолго.

Дэнди ушла, не обернувшись, и, когда я два часа спустя вернулась в фургон, они с Кейти крепко спали; Дэнди лежала на спине, ее волосы спутанной волной покрывали подушку.

Я забралась на свою койку и натянула на плечи одеяло, ощущая уютное тепло. Но как только я закрыла глаза, мне снова стали сниться сны. Я снилась себе рыжеволосой девушкой, против которой восстала земля. Я смотрела на созревающие поля, но меня охватывал бесконечный страх потери. Мне снилось, что я – женщина, которая вышла в грозу, и это я тосковала о потерянной девочке, которую звали Сара. Потом я слышала ее мучительный крик и иногда вскакивала торчком в постели, ударяясь лбом о потолок фургона, словно пыталась ей ответить.

По утрам веки у меня были тяжелые, а лицо мучнисто-бледное. Но все равно нужно было заниматься с лошадьми и работать с пони. Разносить сено и воду, проверять упряжь, мыть и чесать каждую из дюжины лошадей.

Ри помогал. Но Роберт учил его работать гротески, и он был измучен падениями, весь в синяках. Джек тоже помогал. Но он занимался на трапеции и помогал Ри учиться стоять. Большая часть работы оставалась мне. Я не могла просить о помощи Кейти; она боялась Снега и Моря и могла ходить только за маленькими пони. Дэнди я просить не хотела. Я хотела, чтобы она отдохнула.

Самое тихое время у нас наступало около полудня. Мы рано обедали, готовили в основном Кейти и Дэнди. Роберт отсылал Джека и Ри чистить и мыть тарелки. Иногда мы заваливались обратно на койки и спали днем. Иногда, когда стало теплее, ехали к ближайшей реке или озеру – садясь по трое на Морриса и Пролеску – и часок плескались в холодной воде. Как-то раз, когда мы давали представление возле рыбацкой деревушки Селси в западном Сассексе, мы впятером отправились к морю: Джек и Ри на Снеге, Дэнди, Кейти и я на Море. Мы проехали вдоль галечного пляжа до плотного песка в полосе прибоя и велели лошадям зайти в воду. Море пятился и пугался мелких волн, и Кейти закричала, чтобы ее спустили. Мы с Дэнди дали ей слезть, а Дэнди крепко обхватила меня за талию, когда я направляла коня в воду. Волны доходили ему до колен, но я по-прежнему гнала его вперед, пока он не прыгнул глубже и не поплыл волшебными широкими гребками. Мы с Дэнди прижались к его гриве и поплыли следом, позволяя его мерному движению увлекать нас сквозь воду, разбивая волны. Джек и Ри вопили от восторга, стараясь удержаться на спине Снега, а Кейти, забыв про страх, резвилась на мелководье. Мы, пятеро, снова ненадолго стали детьми и играли так, как нам никогда не давали играть в нашем загруженном работой детстве. Потом Джек взглянул на солнце и кивнул мне.

– Пора возвращаться, – сказал он.

Остальные хотели подольше побыть на теплом солнце, искупаться, но мы с Джеком настояли на своем.

– Мне еще этих двоих чистить, – печально сказала я, глядя на потускневшую от соли шкуру Моря и его высыхавшую клочьями гриву.

– Я помогу, – легкомысленно пообещала Дэнди. – Я помогу, а значит, мы можем тут побыть подольше!

– Нет, – сказала я, и Джек кивнул, соглашаясь со мной.

– Поехали, – сказал он, запрыгивая на Снега. – Пора возвращаться.

Кейти ехала домой между Джеком и Ри. Мы с Дэнди медленно двигались следом на Море.

Стояла только середина апреля, но тепло было, как в мае. Солнце пекло нам головы.

– Хорошее ты ему выбрала имя – Море, – сонным голосом произнесла Дэнди. – Почему ты его так назвала, Мэрри?

Она ехала впереди, и мне было так хорошо, так легко ее обнимать.

– Из-за Дола, – сказала я. – Мне показалось, что я его и раньше видела, в Доле, и что имя у него было какое-то морское. Не знаю, какое. Вот я и назвала его – Море.

– Ах, Дол, – лениво отозвалась Дэнди. – Ты все еще о нем думаешь, Мэрри? Я решила, тебе он теперь только в кошмарах снится.

– Думаю, – ответила я.

Старая тоска все еще жила во мне.

– И, наверное, всегда буду, – сказала я.

Дэнди откинулась, прислонившись ко мне, и задремала. Когда я поцеловала ее в голову, тихонько, чтобы не разбудить, волосы у нее оказались солеными.

Она пошевелилась и оглянулась на меня через плечо, ее темные глаза улыбались.

– Я его, наконец-то, поймала, – призналась она.

– Кого? – спросила я.

Я отупела от постоянной усталости и от того, что все кружилось и плясало перед глазами после яркого солнца и бликов на волнах. От плавания у меня болели мышцы, я понимала, что буду сегодня деревянной. Я дремала, как и Дэнди. И не поняла, о чем она говорит.

– Кого поймала? – спросила я.

Дэнди кивнула взъерошенной головой в сторону шедшей впереди лошади. Они уехали совсем недалеко вперед, они уже поворачивали в ворота, где стояли фургоны и паслись стреноженные пони.

– Джека, – сказала она мурчащим довольным голосом. – Поймала, так что он от меня не убежит, и балаган станет наполовину нашим, как я и обещала.

– Дэнди, что ты натворила? – воскликнула я, пытаясь проснуться и понять, о чем она.

Но Море уже вступал за Снегом на луг, и из фургона выбрался Роберт Гауер, красный, с пылающими глазами.

– Где вы, черт возьми, были? – закричал Роберт. – Меридон Кокс, тебе придется вкалывать, как рабу на сахарных плантациях, чтобы подготовить лошадей к вечеру! Ну надо же, именно сегодня, выбрала день! Смотри не оплошай, девочка. То ли на первое, то ли на второе представление придет человек, который нарочно приехал на нас посмотреть! Я получил письмо, когда вы все разбежались. Если бы оно пришло до того, как вы уехали, я бы вас никуда не пустил.

– Что за человек? – спросила Дэнди.

Роберт широко улыбнулся.

– Не твое дело, мисс Длинный Носик, – сказал он. – Просто запомните, что он будет или на первом, или на втором представлении. Если ему понравится то, что он увидит, я заработаю состояние.

Он кивнул нам всем.

– Если он сделает мне предложение, вы все будете с этого кое-что иметь, – сказал он. – Сезон в Лондоне! Настоящая арена. В публике – одни господа. Два представления в день, но только под крышей! Никаких больше разъездов! Бесконечные возможности!

Он прервался и осмотрел нас.

– Господи, вы похожи на цыганский табор! – раздраженно сказал он. – Меридон! Марш заниматься лошадьми! Ри! Поможешь ей. Джек! Проверь оснащение, а потом сходи спроси, чем помочь Меридон.

Он накинулся на Дэнди и Кейти.

– Вы должны быть летающими ангелами! Первыми красавицами! – сердито выкрикнул он. – А похожи на парочку подзаборных потаскушек! Быстро – под насос, помойтесь и заплетите волосы. Проверьте костюмы! Чтобы выглядели сегодня как никогда.

Он взял Дэнди за руку и отвел ее в сторону, я знала, что он велит ей поймать меня после того, как я закончу с лошадьми, и непременно расчесать мне волосы. Я грустно улыбнулась. Роберт всегда хотел всего и сразу.

Безупречные лошади, которых к тому же выводит безупречная маленькая Мисс.

Девушки бросились за водой и гребешками. Я взяла пару тяжелых железных ведер и принялась мыть Море, пока Ри занимался Снегом. Потом предстояло вымыть и вычистить Морриса и Пролеску. Моррис катался в грязи и сочной траве, я почти час смывала пятна от зелени с его ног и белых отметин на крупе.

Потом пришел Джек, закатал рукава и помог мне подготовить пони. Их всех надо было помыть и расчесать. Всем надо были намочить круп и расчесать крест-накрест, чтобы под лампами в амбаре они мерцали. Всем надо было надеть упряжь и уздечки с поводом, всем дать сена и напоить, и на всех надо было проверить медные бубенчики, быстро их почистить и отложить в сторонку, подготовив к выходу.

Когда мы с Джеком заканчивали чесать двух последних пони и готовились надеть на них сбрую, пришла Дэнди.

– Бросайте, – коротко резко сказала она. – Оба. Роберт сказал, чтобы Ри закончил, а вы, двое, готовились.

Я выпрямилась и посмотрела на нее.

Она была такой красивой, что мне не верилось, что мы сестры. Она заплела четыре косички, спадавшие по сторонам ее лица, перевив их золотыми и зелеными лентами. Распущенные черные волосы струились по ее плечам и спине. Губы она подкрасила, щеки нарумянила, глаза обвела жженой пробкой. Она была похожа на какую-то арабскую царевну. Чужая и прекрасная.

– Ох, Дэнди! – сказала я. – Ты такая красавица!

Она улыбнулась. Обезоруживающей ласковой детской улыбкой.

– Правда? – спросила она с невинным тщеславием. – Я красивая, Джек?

Он уронил бубенчик, который натирал, и протянул к ней руки.

– Да, – сказал он, и то был единственный раз, когда голос его, обращенный к Дэнди, прозвучал нежно. – Да, ты прелесть.

Дэнди, вздохнув, подалась к нему, но потом вдруг увидела на его руках грязь и отшатнулась.

– Не трогай меня, ты грязный! – воскликнула она. – Да и времени нет! Роберт велел помочь тебе одеться, Меридон, и вымыть голову. Иди к насосу, а я принесу гребень и полотенце. Джек, ты тоже помойся. У тебя руки черные, а народ уже толпится на дорожке. Твой отец уже у ворот.

Я побежала делать, что велено, но краем глаза заметила мимолетное презрительное выражение, пробежавшее по лицу Джека. Ему не нравилось, что Дэнди ему приказывает. Ему это не нравилось и на трапеции, но на земле не нравилось куда больше. А меньше всего ему это понравилось, когда он впервые раскрыл ей объятия, при свете дня. Он отвернулся, надулся, как балованный ребенок, и пошел в свой фургон. Я смотрела на его ссутуленную спину и думала, как быстро проявление страсти свернулось, став презрением. Думаю, Дэнди вовсе не обратила на Джека внимания.

Вода из насоса лилась ледяная, я продрогла насквозь. Я тряслась в мокрой рубашке, пока Дэнди расчесывала мне волосы, дергая спутавшиеся пряди.

– Если бы ты каждый день их расчесывала, они бы так не путались! – сердито сказала она, когда я дернулась и пожаловалась. – А теперь я их заплету, как себе!

– Оставь, Дэнди, не надо! – взмолилась я. – У тебя на это полдня уйдет, я терпеть не могу, когда вокруг меня вертятся.

– Роберт хотел, чтобы все девочки были причесаны одинаково, – сказала она. – У Кейти в косах голубые и золотые ленты, у меня зеленые и золотые, а у тебя будут красные. Встань на колени, – неумолимо сказала она. – Будешь упираться, больше времени потратим, Мэрри!

Я встала на колени. Трава вокруг насоса была мокрой, колени у меня замерзли. Мокрые волосы свисали на спину, с них по хребту текли ледяные капли. Солнце светило уже не так жарко, и я тряслась от холода, когда Дэнди закончила.

– Что ты хотела мне сказать, когда мы въезжали на луг? – спросила я. – Что-то про Джека?

Лицо у нее снова стало хитрым и таинственным.

– Не сейчас, – сказала она. – Скажу после представления, когда не будет такой спешки.

– Хорошо, – ответила я, не желая ждать. – Но ничего плохого не случилось, да, Дэнди?

Она улыбнулась мне тепло и самодовольно, как женщина, которая знает, что получит все.

– Ничего плохого, – сказала она. – А если этому приезжему понравится наш воздушный номер, будет только лучше и лучше.

Я хотела было порасспросить ее еще, но прибежал Ри сказать, что Роберт открыл ворота и публика уже собралась. Дэнди и Кейти нужно было быстро начинать продавать напитки и сладости.

– И человек из Лондона приехал, – сказал Ри.

– Откуда ты знаешь? – спросила Дэнди, остановившись на бегу. – Как он выглядит?

– В большом рединготе, – почтительно произнес Ри. – Пуговицы такие здоровенные, пелерина огромная, высоченная шляпа. И сапоги так и сверкают.

Дэнди кивнула.

– Побежала я, – сказала она и, подхватив короткую юбку, ринулась к фургону за плащом.

– Тебе идет, Мэрри, – неловко сказал Ри.

Я знала, что это неправда. Дэнди и Кейти выбрали ленты, подходящие к их волосам. Ни одна из них не подумала, как красные ленты будут смотреться в моих медных волосах. Цвета так и кричали. Дэнди кое-как собрала мои кудри в косички и завязала их так туго, что кожа под волосами и на лбу у меня болела. Я морщилась от неудобства.

– Знаю, что не идет, – оборвала я Ри. – Но это неважно.

Ри сочувственно улыбнулся.

– Хочешь, расплету тебе косы и выну ленты? – предложил он.

Я покачала больной головой.

– Не решусь! – сказала я. – Да и собираться пора.

Я побежала к фургону, а Ри побрел к воротам собирать пенни с опоздавших.

Едва успев натянуть голубую амазонку, я вернулась к лошадям, накинув поверх платья рабочую куртку.

То был богатый земледельческий край, хорошая равнина с темной плодородной землей. Амбары здесь были огромные, достаточно большие, чтобы завести в них всех лошадей сразу. Роберт, как только заметил, что в этом богатом зерном краю в амбарах есть место, ввел маленьких пони в парад-алле, и мы выучили их идти парами за Снегом, на котором ехал верхом Джек. Я следовала за ними на Море. Потом выезжали в плащах Дэнди и Кейти, сидевшие без седла боком на спине Морриса. Пролеска замыкала строй ровным надежным галопом, в ее упряжь по обе стороны были воткнуты развевающиеся флаги. Хорошее начало для представления – но для него надо было подготовить сразу всех лошадей.

Джек уже стоял за амбаром с пони, ввинчивая в налобные ремни их уздечек бубенцы. Ри пытался надеть плюмаж на Море, который закидывал голову и шарахался от яркого пера, хотя прежде сто раз его видел. Ри тихим и ласковым голосом ругался на коня, стараясь не пугать его еще сильнее.

– Давай я, – сказала я. – А ты надевай попоны на Морриса и Пролеску.

Каждому из коней для гротесков полагалась попона яркого розового цвета – в тон плащам девушек. Попоны должны были лежать в сундуке, где хранились украшения сбруи, бубенцы и перья.

– Их тут нет! – воскликнул Ри.

Пару мгновений мы шепотом ругались. Джек винил меня, но я точно помнила, как сложила попоны после прошлого представления и убрала их в сундук. Ри клялся, что они там были минуту назад, а Джек выругал его и сказал, что Ри, должно быть, вынул их и куда-то положил. Ри это отрицал, и я велела Джеку прекратить перекидывать вину на кого-то из нас и помочь с поисками. В разгар всей этой путаницы и злости явилась Дэнди, очаровательная, словно ангел, в своем развевающемся плаще, а через руку у нее были перекинуты попоны. Она брала их почистить. Джек ее обругал за то, что не сказала нам, но Дэнди улыбнулась ему, словно ее ничто не могло задеть, словно ей дела не было до его злости, до того, что ему по душе или не по душе. Я ощутила тот же холод, что и тогда, когда по спине у меня текла вода, пока Дэнди мыла мне голову. Меня передернуло.

Роберт открыл большую двойную дверь амбара и высунул голову, чтобы на нас посмотреть. За его спиной я слышала гул толпы, собравшейся в тесном помещении.

– Все готовы? – спросил Роберт.

Он побагровел от сдерживаемого волнения, но старался оставаться спокойным.

– Хорошая сегодня публика. Зал битком. И человек из Лондона здесь, будет смотреть представление.

Роберт владел собой, но я заметила, что его рука, сжимавшая кнут, дрожит.

– Это может стать для нас новым началом, – тихо сказал он. – Я вам и передать не могу, насколько важно, чтобы вы сегодня сделали все наилучшим образом.

Голос у него был почти умоляющий. Он оглянулся.

– Лошади готовы, Меридон?

– Да, Роберт, – сказала я, улыбнувшись ему.

Может, он и заставлял меня работать, пока у меня каждая косточка не начинала ныть от усталости, но он был человеком, видевшим перед собой цель, и я не могла не улыбаться от радости, видя, что он твердо и упорно к ней движется.

– Тогда давайте начнем! – сказал Роберт.

Он зашел обратно в амбар, и я представила, как он выходит на самую середину арены. В то утро мы насыпали свежие опилки, и сапоги Роберта на этой белизне должны были выглядеть черными и сияющими, как у господ. Мы разложили тюки сена, чтобы обозначить круг для лошадей, и детишки сидели сразу за ними, широко раскрыв глаза и глядя поверх тюков. За детьми стояли два ряда скамеек, оставленных для господ и тех, кто пожелал заплатить три пенса за место. Дальше – ряд соломенных тюков для заплативших два пенса. А дальше, до самой двери, и в дверях, почти ничего не видя, стояли те, кто мог заплатить лишь пенни, где дольше и громче всех хлопали лошадям, поскольку эти люди – в отличие от господ на передних скамьях – знали, как долго и тяжело надо работать с лошадью, чтобы она повиновалась шепоту.

– Господа, леди и джентльмены и почетные гости! – гаркнул Роберт.

В амбаре тут же воцарилась тишина. Стало так тихо, что я услышала, как Джек стучит ногтем большого пальца по зубам.

– Прекрати, Джек, из себя выводит, – тихо сказала Дэнди.

– Мы с гордостью представляем вам, сегодня и еще только три вечера, Поразительный Конный и Воздушный Балаган Роберта Гауера!

Это был знак для нас.

Ри налег всем своим небольшим весом на двойные двери и распахнул их. Джек убрал угрюмую мину с лица и выехал на арену, гордо держа голову и улыбаясь. Снег пошел, гарцуя, услышав, как публика ахнула оттого, какой он большой и красивый, и закинул голову так, что новое страусово перо заколыхалось.

Я кивнула Ри, который держал поводья первых пони, он выслал их вперед, и бубенчики на упряжи зазвенели. Послышалось дружное восхищенное «а-а-аа!», которое издали детишки, а потом подхватили взрослые – словно никто из них никогда не забивал лошадь до смерти. Я сунула палец под подпругу Моря, проверить, достаточно ли она затянута, и оглянулась, чтобы убедиться, что с Дэнди все хорошо. Она уже сидела на спине Морриса и улыбалась мне загадочной довольной улыбкой.

– Давай, Мэрри! – поторопил меня Ри, и я отвела глаза от непроницаемого гладкого лица Дэнди, выехала на арену и улыбнулась в ответ на встретившие меня аплодисменты.

Они не кружили мне голову. Мне хлопали, потому что я была стройной и хрупкой, а конь был высоким и двигался, подняв голову, гордо, как гунтер. Гибкая стройность моего тела позволяла мне выглядеть на арене красоткой, а довершала дело голубая амазонка. К тому же, как объяснял мне Роберт, люди платили деньги, чтобы увидеть красивых женщин и отличных лошадей, и потому старались ничего другого не видеть. Я улыбнулась и получила новую порцию аплодисментов.

Если бы я даже и зазналась, мне пришлось бы вернуться на грешную землю при появлении Дэнди и Кейти. Зрители кричали и топали ногами, едва девушки-летуньи появились, сидя на спине огромного коня. Кейти и Дэнди кивали, величественно, как две королевы. Мы сделали два круга по арене, и Джек повел всех на выход.

Ри поймал пони, когда они вышли, и развернул их, чтобы вступила я. Джек забрал у меня Море и повел его и Снега к столбам коновязи. Дэнди отвечала за Морриса и Пролеску, которые сами находили свое место и спокойно становились, где надо. Роберт остался на арене, когда мы совершили круг, и поклонился под грохот аплодисментов, когда мы вышли. Он несколько секунд подождал, чтобы дать мне время спрыгнуть с Моря и встать во главе цепочки пони за закрытой дверью амбара. Потом, когда толпа снова затихла, пережив волнение парада-алле, Роберт щелкнул кнутом и после цветистого вступления объявил:

– Мамзель Меридон и Танцующие Пони!

Номер прошел хорошо. Пони каждый день с тех пор, как мы выехали, работали все лучше, они упражнялись, просто переходя из одной деревни в другую. Они похудели и выглядели лучше, чем когда я училась с ними работать у Роберта на лугу в Уарминстере. Пони внимательно на меня смотрели, и я старалась четко отдавать команды. Шаг вперед, хлыст вверх – стоп. Поворот с хлыстом, отведенным в сторону, был командой бежать по кругу. Если я крутила хлыстом, это означало пируэт. В завершение номера пони медленно попятились к двери амбара и встали на колени для поклона. Я стояла перед ними, улыбаясь толпе, высматривая человека из Лондона.

Его было нетрудно вычислить. Он сидел в первом ряду и курил большую сигару, держа ее толстый, тлеющий янтарем конец в опасной близости от тюка соломы. Он улыбнулся мне, потом зажал сигару в зубах и, стянув с больших рук перчатки, звучно хлопнул – трижды. Я отвесила ему неуклюжий поклон – у меня никак не получалось приседать изящно, как Дэнди – мы с маленькими пони еще раз обошли арену, и я отправила их за дверь, а сама перед уходом еще раз поклонилась.

Ри поймал пони на выходе и отвел привязать. Я натянула куртку поверх амазонки, как только вышла, и отправилась помочь Джеку с Пролеской и Моррисом.

– Она пошла принести еще напитков и булочек, – сказал Ри, увидев, что я оглядываюсь в поисках Дэнди.

Я кивнула. Я подержала дверь амбара для Джека, который шел на арену, потому что отец его объявлял. Потом Ри навалился на двойную дверь, и я от души хлопнула Пролеску и Морриса по задам, чтобы они вышли для номера с ездой без седла.

– Она тебе нужна? – спросил Ри. – Могу сбегать, позвать. Я тебе тут не понадоблюсь.

– Нет, – рассеянно сказала я. – Ничего.

– За ней сегодня тень ходит, – внезапно сказал Ри.

Я испуганно подняла голову и посмотрела на него. Глаза у него были затуманенные и ленивые. Он встретил мой взгляд с улыбкой.

– Не пугайся ты так, Меридон! Так моя бабушка говорила. Когда гадала – будущее предсказывала. Я просто подумал, что у Дэнди такой вид, будто за ней тень ходит.

– Это к несчастью? – спросила я. – Ей сегодня не будет удачи на трапеции?

– Удачи тому не будет, кто ее захочет удержать! – честно сказал Ри. – Нет, у меня Глаза нет, Меридон. Да и у бабушки, если начистоту. Не знаю, с чего я вдруг это сказал.

– Так держи рот на замке, пока не узнаешь, – резко ответила я. – И готовься принимать лошадей, Джек заканчивает.

Я услышала грохот аплодисментов, означавших, что номер Джека окончен, Ри открыл двери амбара и поймал Пролеску и Морриса, когда они ровным шагом вышли наружу. Джек выбежал следом, его лицо блестело от пота, глаза горели.

– Я ему понравился! Он мне хлопал! – сказал он. – Отец доволен!

– Хорошо, – сухо отозвалась я, думая об отмеренных мне трех хлопках.

– Три раза хлопнул! – сказал Джек, словно к его ногам бросили букет цветов.

– Целых три! – издевательски повторила я.

Потом повернулась идти за Снегом и услышала, как Роберт в амбаре объявил:

– Поразительный, читающий мысли, Волшебный Конь, Умеющий Считать!

Снег отправился внутрь, а я вернулась к фургону, снимая по дороге рабочую куртку. Дэнди раскладывала по подносам еду в мужском фургоне, и некому было помочь мне снять амазонку, расстегнув пуговицы на спине. Я встряхнула короткую красную юбку и надела ее. Красный жилет был хорош, сидел как влитой. Миссис Гривз отделала его остатками золотой ленты. Он подходил к золотым и красным ленточкам в моих волосах, пусть все это и не шло к моим медным кудрям. Я накинула куртку, вдела босые ноги в деревянные башмаки и потрусила назад к амбару, потому что услышала, как аплодируют Роберту по окончании номера со Снегом.

Пролеска была готова работать гротеск, она стояла, накрытая теплым одеялом, чтобы не застудиться после номера Джека, ее широкая спина была натерта свежей канифолью.

Я сбросила башмаки, и Ри подставил мне руки, чтобы подсадить на спину лошади. Сперва сев по-мужски, я поднялась на ноги, когда мы услышали, как Роберт начал выкрикивать свою скороговорку, и осторожно стояла, держа равновесие на спине Пролески.

– Грациозная, очаровательная, блистательная Мамзель Меридон!

Из амбара раздался взрыв аплодисментов, я взялась за повод Пролески, чтобы удержаться на месте, кивнула Ри, и он отворил дверь. Я въехала, стоя с прямой спиной на Пролеске, едва не задев макушкой дверной проем, и толпа вздохнула: «О-о-о!» – когда Пролеска, громко топая, вылетела на арену, и Роберт щелкнул кнутом. Я вскинула голову, и волосы взметнулись у меня за спиной. Равновесие я держала и не свалилась, но я устала и не была готова показать все, на что способна, даже для человека из Лондона. Мы трижды обогнули арену, пока я выравнивалась, а Пролеска набирала ход. Потом Ри выскочил из-за приоткрытой двери с маленькой золоченой палочкой. Он встал у края арены и вытянул палочку на уровне плеча, когда Пролеска скакала мимо. Ри слегка опустил палочку, чтобы я ее перепрыгнула, и я, внимательно на нее глядя, подскочила, перелетела ее и надежно, уверенно приземлилась на широкую спину Пролески.

Роберт погнал лошадь на новый круг, щелкнув кнутом у нее под задними ногами, пока публика аплодировала трюку, а потом Ри протянул мне золоченую веревку, и я несколько раз прыгнула через нее. Этот трюк я все еще терпеть не могла – мне приходилось крутить веревку самой, движение рук лишало меня равновесия. Роберт, стоя в середине арены, кричал: «Ура!» – каждый раз, как я прыгала, но смотрел на меня сурово, потому что прыжок был невысоким. Я снова вспомнила о Почетном Госте и прыгнула выше.

Кнут Роберта щелкнул, Пролеска вскинула голову и пошла быстрее. Я продолжала улыбаться широкой рабочей улыбкой, но взгляд, брошенный мною на Роберта, был полон чистейшей зеленой ярости. Он знал, как мне трудно держать равновесие, когда Пролеска идет быстрее, но знал он и то, что так трюки выглядят куда эффектнее. Ри скрылся за дверью амбара, и Роберт объявил финал моего номера:

– А теперь, Почетный Гость, леди и джентльмены, Мамзель Меридон исполнит самый смелый и опасный свой трюк – прыжок через бумажный обруч! Представленный точно так же перед бесчисленными Коронованными Особами Европы и Другой Заграницы!

Все выдохнули: «О-о-о!», а я несколько раз тревожно переступила на спине Пролески и взмолилась про себя, чтобы Роберт не поднял ее в галоп.

Ри вспрыгнул на один из тюков сена на краю арены и поднял на изготовку обруч – высоко над головой. Когда мы пошли на новый круг, Ри опустил обруч. Пролеска видела его сотню раз, поэтому шла быстро и ровно. Я прыгнула в центр бумажного круга, на секунду ослепла, а потом мои ноги твердо встали на перекатывающийся круп Пролески, и амбар взорвался аплодисментами.

Люди вскакивали на ноги, бросали на арену цветы и даже монеты; я, сделав сальто, спрыгнула с Пролески в середину арены и поклонилась, а Роберт взял меня за руку и, взмахнув цилиндром, отвесил поклон мне. Потом он поднял меня за талию, и я снова оказалась на спине Пролески, чтобы еще раз поклониться. Когда аплодисменты стали стихать, раздался пьяный вопль:

– Ура! Отлично! – и сквозь толпу, качаясь, пробрался Джек.

Я наблюдала за человеком из Лондона – он вздрогнул из-за неожиданного вмешательства и взглянул на Роберта, чтобы узнать, как тот помешает пьяному испортить представление. Кто-то закричал: «Да сядь ты!» – а один человек попытался остановить Джека, но тот ускользнул и оказался на арене возле лошади, прежде чем его смогли остановить. Я увидела, как человек из Лондона бросил на Роберта встревоженный взгляд, и про себя улыбнулась, думая, что не так-то он умен, как думает, раз попался на трюк, который мы придумали, чтобы развеселить детишек. У тех глаза были распахнуты, как никогда; да и родители их примолкли, ожидая: что же случится с человеком, который посмел вмешаться в самое захватывающее представление, какое когда-либо привозили в их деревню.

Джек сделал четыре шага назад, разбежался и вспрыгнул на спину Пролески, встав лицом к ее хвосту. Он озадаченно посмотрел на мои ноги, потом мне в лицо. Люди начали смеяться, поняв, в чем шутка, лица детей понемногу озарились, когда Джек перевернулся и в конце концов лег поперек спины лошади – сперва на живот, а потом на спину. Роберт щелкнул кнутом, Пролеска направилась к краю арены и пошла надежным ровным галопом.

Мне нужно было только стоять со спокойным лицом, удерживая ноги на спине лошади и подняв голову. Остальное делал Джек, и публика покатывалась со смеху, когда он перебирался с одного бока лошади на другой. В завершение номера он повис на шее Пролески, а она скакала галопом вокруг арены. Я взглянула на человека из Лондона. Его элегантная городская повадка пропала, как и не бывало ее. Сигара погасла, он катался по сиденью от смеха, а по его щекам текли настоящие слезы. Мы с Робертом обменялись торжествующими улыбками, и Пролеска ушла с арены под аплодисменты стоящей публики и звон монет, сыпавшихся на арену. Зрители кричали нам с Джеком приветствия, пока не охрипли.

16

Когда мы с Джеком устало спускались со спины Пролески, мимо нас проскакали пони в трепещущих разноцветных флажках. Дэнди и Кейти вернулись с подносом булочек и тянучек и большим кувшином лимонада. Дэнди кивнула, услышав шум.

– Им, значит, понравился ваш номер, – холодно произнесла она.

Джек торжествовал.

– Кидали деньги и кричали! – сказал он. – А человек из Лондона так смеялся! Как бы он ни воспринял воздушный номер, мы с Меридон устроены! Поедем в Лондон!

Дэнди бросила на него взгляд из-под ресниц.

– Я так понимаю, мы все поедем в Лондон, – сказала она. – Я поеду с тобой, Джек.

– Нас так приветствовали! – воскликнул Джек. – Никогда не думал, что все настолько хорошо пройдет.

– Ты был смешной, как никогда, – сказала я, отдавая ему должное – это было правдой. – Ты был на самом деле похож на пьяного работника с фермы. Когда ты вышел, все подумали – ты не наш. Даже человек из Лондона. Я видела, как он посмотрел на Роберта, гадая, что тот будет делать.

Джек кивнул.

– Я видел, какое у него было лицо, когда я прыгнул на лошадь, – сказал он. – Чуть сам не засмеялся. У него такой был вид, словно он не верил, что дал себя сюда заманить!

Я засмеялась.

– Но все-таки кто он, Джек? Твой па так и не сказал.

Джек оглянулся, но Роберт по-прежнему был на арене, показывая Битву при Бленхейме с пони. Мы слышали, как зрители подхватили вслед за ним «Старый английский ростбиф» с округлым сассексским выговором.

– У него в Лондоне балаган, он зовет его цирком, – тихо произнес Джек.

Дэнди и Кейти ничего не слышали, они подглядывали в щель между дверями амбара, готовясь войти с подносами.

– Па говорит, он ищет номера, которые можно работать под крышей. Он нарочно построил здание с большой ареной, входом и выходом, и берет со зрителей шиллинг за вход!

– За одно представление? – спросила я.

Джек кивнул.

– Да. И деньги он за номер предлагает потрясающие! Дэвид его знает, он ему о нас и рассказал. Он приехал так далеко, просто чтобы на нас посмотреть. Па прав, Мэрри: если мы ему понравимся, считай, состояние мы заработали. Он нанимает на весь сезон и платит за понравившийся номер золотом. Можно за год заработать столько, что на всю оставшуюся жизнь хватит!

Я тут же подумала о Доле.

Дэнди о нем, может, и забыла, но я говорила правду, когда сказала, что я никогда о нем не забуду. Пусть мои сны были страшными, но они становились все отчетливее и отчетливее. Дол был отсюда недалеко, я знала. Я чувствовала это каждый день. Каждый раз, когда мы переезжали, я гадала, не приведет ли меня новый день в те края, которые я искала всю жизнь, словно кто-то мог сказать: «Да это же Широкое Поле, или Широкая Пустошь, или Широкая Сторона». Я знала, что он близко. Все вокруг было таким же. Те же деревья, такое же ясное небо. Если Дол рядом и его можно было купить…

Я отогнала эти мысли и повернулась к Джеку.

– Что у вас с Дэнди? – спросила я.

Джек взглянул на нее, стоявшую у дверей амбара.

– Все хорошо, – коротко ответил он.

Потом бросил на меня умоляющий взгляд.

– Не спрашивай сейчас, Меридон. Черт, умеешь же ты выбрать время! Через секунду выйдет па, и в первом ряду сидит человек из Лондона! Все как всегда. Горячи, как две дворняжки, и прячемся. У нее для меня редко находится доброе слово, а я ненавижу ее столь же, сколь и хочу. А теперь помолчи, Меридон. Спроси Дэнди. Меня не спрашивай. Я стараюсь об этом даже не думать!

Ри открыл двери, из них выбежали пони. Джек поймал двух, появившихся первыми, я схватила следующих. Ри тоже ухватил двоих, когда они бежали мимо, и последнего, самого маленького. Мы отвели их к коновязи, и я оставила Ри кормить их и снимать с них упряжь, а сама отправилась в фургон переодеваться. Джек бегом помчался в свой фургон надевать костюм для воздушного номера.

Я вернулась первой. На мне была мерцающая голубая рубашка и пара тонких белых бриджей – уменьшенная копия костюма Джека. Я не волновалась из-за низкой учебной трапеции; к тому же моей задачей было только раздразнить аппетит зрителей перед основным номером на трапеции. Но, когда я шла к двери амбара, ноги у меня в деревянных башмаках были ледяные. И болело все, словно я упала или меня ударили в живот. Радость Дэнди и Кейти от того, сколько они сегодня всего продали, и от улыбки человека из Лондона, сказавшего: «Нет, спасибо», – меня не тронула. Я едва их слышала. Меня охватило глубокое мрачное чувство, словно я была ведром, медленно опускавшимся в глубокий колодец. Голоса других доносились до меня словно дальнее эхо.

– Что с тобой, Мэрри? – спросил подошедший к нам Джек. – Вид у тебя нездоровый.

Я оглянулась на него. У меня перед глазами все расплывалось, лицо Джека то приближалось, то делалось дальше.

– Мне нехорошо, – сказала я.

Я на мгновение задумалась, а потом узнала этот холод в животе.

– Мне страшно, – сказала я.

Рука Джека легла мне на плечо, и я не дернулась, позволив ему прикасаться ко мне.

– Ну не из-за маленькой же трапеции! – укоризненно сказала Кейти. – Чего там бояться!

Я посмотрела на нее сквозь туман, окутавший меня.

– Нет, – неуверенно произнесла я. – Я не ее боюсь.

Я искала глазами Дэнди и не видела ее. К нам вышел Роберт, позвал Джека помочь им с Ри натянуть сетку.

Я позвала:

– Дэнди! – внезапно испугавшись чего-то, и ее любимое лицо появилось передо мной. Она ласково сказала:

– Что такое, Мэрри? Ты бледная, как будто призрака увидела. Это меня должно тошнить!

Я слышала далекий шум, словно где-то рушился со скалы водопад. Что-то неслось на нас, быстро, как падающая вода.

– Почему? – с напором спросила я. – Почему это тебя должно тошнить?

Дэнди откинула голову и рассмеялась.

– Я хотела тебе потом сказать, – ответила она.

Она замолчала, и я услышала, как Роберт в амбаре объявляет:

– А теперь, Леди и Джентльмены, и Почетный Гость, Почтеннейшая Публика, мы начинаем второе отделение нашего известного всей стране Представления – Поразительное Воздушное Действо Роберта Гауера! Сперва – Мамзель Меридон на трапеции!

– Тебя объявили! – позвала меня Кейти, открывая передо мной дверь.

Я видела в щель приоткрытой двери Ри и Джека, проверявших столбы, к которым крепилась страховочная сетка. Джек стоял ко мне спиной, но лицо Ри бороздили сосредоточенные морщины. На мгновение беспокойство мое утихло. Я знала: Ри удостоверится, что сетка натянута надежно.

Я слышала аплодисменты и шум, который издает публика, когда взволнована ожиданием. Меня ждали в амбаре, но ноги мои не шли. Мимо меня прошел Джек.

– Ступай, Мэрри! – тихо произнес он. – Тебя объявили.

Он прошел мимо меня к зеркальцу, которое Дэнди прибила возле фонаря, и стал поправлять рубашку.

Я снова повернулась к Дэнди.

– Не пойду, пока ты мне не скажешь! – сказала я.

Я словно искала свет в створе глубокого колодца.

Она подтолкнула меня в спину, и лицо ее светилось торжеством и весельем.

– Ступай, Мэрри! – сказала она. – Ты упрямая, как мул! Я тебе потом все расскажу.

Но ноги мои не двигались, и она подтолкнула меня еще раз, сказав:

– Иди! Все, как я говорила! Я поймала Джека и собираюсь сказать его отцу. Я ношу его ребенка, так что скоро появится у Гауера внучок, который все это унаследует! А я буду его мамой. Я тебе говорила, что все это заполучу, и вот оно! Теперь я его поймала, и он не отвертится. Скажу ему после представления.

Я обернулась как ужаленная, но Кейти оторвала меня от Дэнди и вытолкнула в дверь амбара. Я увидела, как Джек отходит от зеркала. Увидела его оторопевшее лицо, с которого слетело всякое выражение. Он слышал все.

Ри схватился за створку двери и стал закрывать ее за мной.

Я знала, что Джек слышал.

Знала, что до него долетел торжествующий голос Дэнди, что он разобрал слова. Он повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть ее улыбку и услышать, как она произнесла:

– Теперь я его поймала, и он не отвертится.

Я беспомощно стояла перед зрителями, словно забыла, зачем я здесь. Оглянувшись, я увидела, что дверь амбара застряла из-за какой-то неровности на земле, и Джек подошел помочь Ри закрыть ее, послушный сын своего отца, приказавшего, чтобы между номерами дверь всегда была плотно закрыта.

Я подошла к низкой трапеции, подвешенной под стойкой девушек, сбросила деревянные башмаки и подняла руки над головой. Роберт подсадил меня, и мгновение я просто висела, будто забыв, что надо делать. Потом начала работать, и трапеция качалась взад-вперед, словно язык колокола в моей голове.

Я не могла понять, что мне сказала Дэнди. Я слишком устала и заработалась, чтобы что-то понять. А представление шло в своем неотменимом ритме. Я видела, как смотрел на меня человек, сидевший в первом ряду, и улыбнулась пустой ненастоящей улыбкой, крутанулась, зацепилась коленями за перекладину, повисла вниз головой. Зрители вяло захлопали. Я закинула голову, потянулась вперед, держась за перекладину заведенными за спину руками, сделала «птичье гнездо». Мне снова захлопали, уже живее. Трапеция качалась у меня в мозгу, тик-так, тик-так, пока я разгоняла ее.

Мне казалось, что где-то далеко, в большом доме, ждет своей участи рыжеволосая женщина. А я была часами, которые тикали, приближая мою участь. Я поднялась и кувыркнулась на трапеции, так что перекладина оказалась у меня под бедрами, Дэвид называл это «ночевкой». Голову я держала высоко, улыбаясь. Красные ленточки залепили мне глаза, но я даже не моргнула. Меня кружило в густом тумане, я не могла ни думать, ни видеть.

Я соскочила с трапеции, сделав жульническое полусальто, и встала на ноги. Мне очень громко хлопали, кто-то из задних рядов одобрительно кричал. Я оглянулась в поисках Дэнди.

– А теперь! – выкрикнул Роберт, когда аплодисменты стихли. – Мы представляем Отважного, Поразительного… Джека Гауера!

Джек вышел и поклонился.

Я увидела, что лицо у него белое, как бриджи, а глаза невидящие. Вид у него был такой, словно его жизнь сейчас рухнет. Он бросил на меня озадаченный взгляд, когда я подняла руку и указала на него, как учил нас Дэвид. Выражение лица у Джека было растерянное и испуганное, как у заблудившегося ребенка.

Я попыталась ему улыбнуться: он должен был думать лишь о том, чтобы поймать девушек, когда они к нему летят; но обнаружила, что не могу. Губы мои были растянуты над сохнущими деснами в бездушном подобии улыбки. Я скалила зубы на публику, а не улыбалась. Джек смотрел на меня так, словно я могу ему помочь. Так, словно хотел спросить, что ему делать. Так, словно растерялся, не веря в то, что услышал.

Мое лицо ничего не выражало. Я едва видела Джека.

Мы были так далеко друг от друга!

Где-то в глубине души мы оба знали, что после представления прежней жизни придет конец. Конец уюту и дружбе, тихим ранним утрам и дням, полным тяжелой работы. Ощущению, что мы вместе, что каждый здесь нужен. Будет скандал, на котором эта жизнь закончится. И ни долгие месяцы учебы, ни сегодняшняя победа уже ничего не будут значить.

Роберта Гауера потаскушке, вроде Дэнди, было не поймать.

И Дэнди своего в жизни не упускала.

Джек окажется между двух огней.

И мне придется увезти ее, беременную, ленивую, неспособную зарабатывать. Мы с ней вдвоем, конь и кошелечек с гинеями.

Джек взмахнул в мою сторону рукой, призывая мне хлопать, а лицо у него было бледным и умоляющим. Он поклонился, словно за ним гнались все стражники Лондона, и стал медленно подниматься по лестнице.

Роберт на мгновение задержал на нем озадаченный взгляд. Потом выкрикнул:

– И выступающих! Для вашего развлечения! Парящих на немыслимой высоте и скорости! Единственных в мире Летающих Девушек! Ангелов без Крыльев: Мамзель Кейти…

Кейти вышла на арену, самодовольно улыбнулась зрителям, особенно человеку из Лондона, и стала взбираться по лестнице.

– …и Мамзель Дэнди!

Она вышла, не взглянув на меня.

Я стояла под трапецией, у подножия ее лестницы, как пугало в поле, выставив руку, указывая в середину арены, где кланялась моя сестра, и вокруг ее лица колыхались зеленые ленточки, а улыбка была полна торжества от того, какую ловушку она устроила. Я держала для нее ступеньку лестницы, и, когда она начала подниматься, мимо меня проплыли ее сияющая улыбка и смеющиеся глаза.

– Старая ты плакальщица! – шепнула она. – Я с самого начала это задумала. Вот увидишь.

Я налегла на ступеньку лестницы, чтобы она не качалась, и дождалась, когда почувствую, что Дэнди шагнула с нее на площадку. Вверх я никогда не смотрела. Я ушла с арены, подняв голову, с бессмысленной широкой улыбкой, приклеенной к лицу, глядя себе под ноги. Я закрыла за собой дверь, прижалась лбом к ее доскам и стала слушать, как всегда слушала. Я ждала, чтобы толпа ахнула, когда одна из них качнется к Джеку, а потом взревет, когда она вернется на площадку. Ждала, чтобы понять, что с Дэнди все хорошо.

Я так смертельно устала, что почти задремала стоя, сторожа сестру, прижавшись лицом к грубой доске. Я слышала восторженные аплодисменты, когда Джек встал на площадке на руки, потом волну хлопков, когда он кувыркнулся и снова встал прямо. Когда Джек стал застегивать пояс, переступая на площадке, по залу пролетел шорох радостного предчувствия. Зрители увидели, как он потирает руки, – он всегда так делал, – а потом вытягивает их вперед.

Тут они должны были повернуться и посмотреть направо, где стояли девушки, и я услышала общий выдох, когда Кейти взялась за трапецию и шагнула в пустоту. Она всегда шла первой, я знала. Я слышала, как толпа затаила дыхание, слышала, как Джек крикнул: «Прэт!» – так ясно, словно сидела в первом ряду. Я прижала ладони к двери. Меня охватило ощущение, что я тону во тьме, такое сильное, что я едва удержалась, чтобы не оползти по двери и не позволить тьме затопить меня. Потом я почувствовала, что рядом кто-то есть, и быстро взглянула в сторону.

Возле меня стоял Ри.

– Ты живая? – спросил он.

В амбаре Джек выкрикнул: «Ап!» – и толпа сдавленно вскрикнула, когда Кейти вытянула вперед ноги. Я услышала хлопок, когда Джек поймал ее за лодыжки, а потом вопль толпы, когда он качнул Кейти назад и перекрутил ее, чтобы она развернулась и схватилась за перекладину. Потом зрители взорвались приветственными криками – Кейти вернулась на площадку, обернулась, помахала и улыбнулась.

Я кивнула обеспокоенному Ри. Мне казалось, что он колышется, весь мир вокруг меня таял и струился.

– Ты мокрая и вся дрожишь, – сказал Ри. – И бледная, как смерть. Ты заболела, Меридон?

Я услышала, как зашевелилась толпа, когда Дэнди и Кейти поменялись местами на площадке, и Дэнди взялась за перекладину трапеции. Услышала аханье, когда Дэнди обычным для нее уверенным прыжком рванулась вниз, услышала, как Джек ждет, чтобы она набрала скорость. Потом он крикнул: «Прэт!» – и я поняла, что сейчас он смотрит на Дэнди и тянется к ней. К Дэнди, зацепившейся ногами за трапецию, чтобы дотянуться до Джека руками. Чуть большее расстояние, делавшее трюк чуть сложнее. Она тянулась к нему, зеленые ленточки развевались вокруг ее головы, а на лице была торжествующая ослепительная улыбка, в которой Джек точно увидел радость от того, как она заманила его, поймала и одолела и его, и его отца.

– Ты в обморок не упадешь? – встревоженно спросил Ри. – Меридон, ты меня слышишь?

Джек выкрикнул:

– Ап! – и я услышала в его голосе что-то, чего прежде не слышала никогда.

Ощущение, что я тону, вдруг покинуло меня, передо мной ясно встали доски двери. Я заскреблась в них с неожиданным пылом.

– Впустите меня! – закричала я.

Дверь подалась, и я взглянула вверх; я впервые взглянула вверх. Я увидела, как Джек и Дэнди соприкоснулись руками, как Джек надежно ее схватил, а потом увидела, как он качнул ее, со всей силой, набранной ею в полете, приложив дополнительное усилие, он качнул ее и бросил в высокую оштукатуренную стену амбара позади себя. Пока Дэнди летела, бестолково хватаясь руками за воздух, из груди ее рвался долгий крик ужаса, который я сразу узнала, словно ждала его все эти месяцы. Потом раздался чудовищный глухой удар, она врезалась головой в стену и упала, как птенец из гнезда, а толпа эхом подхватила ее крик сотнями глоток.

Я ворвалась в амбар, как дикая лошадь. Все были на ногах, все толпились вокруг, окружали ее, лежавшую под стеной на земле. Я пробивалась сквозь толпу, как ласка сквозь курятник. Кто-то толкнул меня, и я сбила его с ног плечом. Я видела краешек розовой юбки Дэнди и ее бледную перекрученную голую ногу.

Роберт за моей спиной кричал:

– Разойдитесь! Разойдитесь! Дайте девочке воздуху! Есть здесь хирург? Или цирюльник? Хоть кто-то!

Я оттолкнула ребенка, услышав, как он упал и заплакал, и оказалась возле нее.

Тут все замедлилось и затихло.

Я потянулась к спутанной волне черных волос с зелеными и золотыми ленточками и подтащила Дэнди к себе. Плечи у нее были еще теплые и потные, но голова болталась – у нее была сломана шея. От темени осталось кровавое месиво, но кровь не текла. Глаза невидяще уставились в стену позади, они так закатились, что виднелись одни белки. На ее лице застыл ужас, горло так и замерло в крике.

Я положила ее, очень бережно, обратно на землю и расправила ее короткую юбочку на голых ногах. Она лежала, перекрутившись, голова и плечи смотрели в одну сторону, ноги в другую – спина у нее была сломана, как и шея. В уголке рта виднелась струйка крови, но больше ничего не было. Она была похожа на драгоценную фарфоровую куклу, разбитую беспечным ребенком.

Конечно, она была мертва. Мертвее я ничего в жизни не видела. Дэнди, моя любимая, расчетливая, блестящая сестра, была далеко – если вообще где-то была.

Я взглянула наверх. Джек пытался расстегнуть пояс – думаю, у него так тряслись руки, что он не мог справиться с пряжкой. Он посмотрел на меня со стойки ловца и встретился со мной глазами. Рот у него был полуоткрыт, словно его самого ужасало то, что он сделал. Словно он не верил, что сделал это. Я ему медленно кивнула, с пустыми глазами. Поверить было невозможно, но тем не менее он это сделал.

Я встала.

Толпа расступилась. Я видела их лица, видела, как шевелятся их губы, но ничего не слышала.

Рядом со мной стоял Ри. Я повернулась к нему, и голос мой был ровным.

– Проследи, чтобы ее похоронили, как следует, – сказала я. – По нашим обычаям.

Он кивнул. Лицо его было желтым от испуга.

– Чтобы одежду сожгли, тарелку разбили, и все ее имущество похоронили с ней, – сказала я.

Он кивнул.

– Кроме фургона, – сказала я. – Фургон принадлежит Роберту. Но все, что она носила, ее постель, все одеяла.

Он кивнул.

– И гребень, – сказала я. – И ленточки. И подушку.

Я отвернулась от искореженного тела и от стоявшего возле него Ри.

Сделала два шага, и Роберт открыл мне объятия. Я не отозвалась, словно никогда не любила его, словно вообще никого в жизни не любила. Снова повернулась к Ри.

– И чтобы никто, кроме тебя, ее не трогал, – сказала я.

Но потом растерялась.

– Так и надо, да, Ри? Такой у нас обычай? Я не знаю, как это делается.

Губы Ри дрожали.

– Все будет, как у нас принято, – сказал он.

Я кивнула и прошла под стойкой ловца, на которой стоял Джек, чьи руки так тряслись, что он не мог расстегнуть пояс. Я больше не взглянула наверх. Я прошла мимо Роберта, почувствовав, как его рука погладила меня по плечу – я ее сбросила, не глядя. Вышла за двери амбара, где стояла, как дура, пока Дэнди, смеясь, шла на смерть, и подошла к лошадям.

Взвалила седло на спину Моря, и он наклонил голову, чтобы я надела уздечку. Я видела, как блестят металлические пряжки и мундштук, но не слышала, как они звякали, когда стукались друг о друга. Затянула подпругу и повела Море по траве к нашему фургону.

Ее постель по-прежнему пахла своей хозяйкой. Теплым, похожим на васильки и сено, ароматом. По всему фургону были раскиданы ее вещи, ленты, шпильки, там и тут виднелись следы пудры, валялся пустой флакон из-под духов.

Я содрала с себя костюм для трапеции и вытащила из волос ленты. Медные кудри рассыпались, и я отвела их назад. Натянула рубашку, рабочую куртку и бриджи для верховой езды. У меня была пара старых сапог Джека, и я, не дрогнув, их надела. Достала из-под матраса кошелек с десятью гинеями. Одну я положила на подушку Кейти. Она выполнила свою часть сделки, оставив Джека в полное распоряжение Дэнди. Она свою монету заработала. Кошелек я запихнула в штаны и затянула его завязки на ремне. Потом вытащила из прорехи в матрасе нитку с золотыми застежками. Застегнула ее на шее и спрятала под рубашку, потом влезла в старый камвольный жакет, когда-то принадлежавший Роберту, теплый и широкий. В кармане нашлась кепка; я надела ее и убрала под нее волосы.

В дверях фургона появилась Кейти.

– Меня Роберт прислал, – задыхаясь, сказала она. – Говорит, чтобы ты шла в его фургон и прилегла, пока он не придет.

Она замялась.

– Ри там, с Дэнди, – сказала она. – Он ее плащом накрыл.

Она испуганно всхлипнула и протянула ко мне руки за утешением.

Я недоуменно на нее взглянула. С чего она плакала, я понять не могла.

Я прошла мимо нее, осторожно, чтобы она не могла ко мне прикоснуться, и на мгновение остановилась на ступеньках фургона. Море поднял голову, увидев меня, и я отвязала его.

– Куда ты собралась? – встревоженно спросила Кейти. – Роберт сказал, чтобы ты…

Она умолкла, когда я вспрыгнула в седло.

– Меридон… – произнесла она.

Я посмотрела на нее. Лицо у меня было как холодный камень.

– Куда ты? – спросила Кейти.

Я развернула Море и направилась к краю луга. Люди передо мной расступались, их лица зажигались любопытством, они жадно на меня смотрели, узнавая даже без костюма. Они сегодня посмотрели отличное представление. Лучшее из всех, что мы дали. Уж точно – самое захватывающее. Не каждый день видишь, как девушку кидают в стену через весь амбар. Надо было дополнительную плату с них взять.

Толпа расступилась, когда я подъехала к воротам.

Море остановился, глядя на дорогу. Она вела на юг к побережью, куда мы ездили вместе сегодня утром, где я почувствовала соль на губах, когда поцеловала Дэнди. Я повернула Море на север, и его неподкованные копыта мягко застучали по проселку. Слева от нас в бледно-шафрановой дымке и похожих на яблоневый цвет облаках садилось солнце. Море шел тихо, я распустила поводья.

Слез не было. Я даже про себя не плакала. Я осторожно объезжала людей, расходившихся по домам и беседовавших громкими взволнованными голосами про несчастье, про то, что они видели: «А лицо у нее какое было! А крик этот жуткий!..»

Я молча ехала мимо них, направляя Море на север, пока мы не миновали деревушку и не вышли на лондонскую дорогу. Мы продолжали ехать на север, копыта Моря стучали по кочкам, но затихали на высохшей грязи.

На север – а солнце спускалось все ниже и ниже, и в изгородях, окружавших тропу, над которой сгущались сумерки, начали петь вечерние птицы. На север. Я не плакала, не впадала в ярость.

Я едва дышала.

17

Я добралась до дороги, шедшей вдоль побережья, когда уже темнело, наступали ранние серые весенние сумерки. Море повернул направо, и я позволила ему идти, куда выберет. Мы двигались на восток, и я была рада, что закат остался у меня за спиной. Я не хотела ехать в сторону садившегося солнца, от его цвета у меня начинали болеть глаза, их щипало, точно я сейчас заплачу. Я знала, что не заплачу. Знала, что никогда больше не стану плакать. Маленький уголок нежности, который занимала в моем сердце любовь к Дэнди, исчез так же стремительно и окончательно, как и она сама. Я знала, что не полюблю кого-либо в будущем. Я этого не хотела.

Мимо нас проехал в противоположную сторону, в Чичестер, дилижанс, и караульный на запятках весело протрубил в рожок, заметив меня. Я подняла воротник жакета, спасаясь от холодавшего вечернего воздуха. Было не холодно, но я заледенела изнутри. Жакет меня не согревал. Я увидела, что у меня слегка дрожат руки, и пристально на них смотрела, пока они не успокоились. Слева, низко над горизонтом, виднелась единственная искорка света, похожая на булавочный укол, такая чистая и белая в вечернем небе. Я посмотрела на нее, и, казалось, она в ответ посмотрела на меня.

Неважно было, куда ехать. Я повиновалась порыву и повернула Море в сторону звезды, которая казалась такой же ледяной и стылой, как я внутри.

Когда стало темнеть, я заметила, что дорога идет вверх, по гребню холма. Вокруг нас слышалось тихое пение. Море ступал мягко, подняв голову, принюхивался, словно росшая на мелу трава приятно для него пахла. Было тихо и сумрачно, конь ничего не боялся, хотя настороженно поводил ушами, слушая, нет ли опасности. Я усмехнулась при мысли о страхе. Страхе жизни, страхе высоты, страхе смерти.

Все было в прошлом.

Меня охватила бесконечная уверенность. Наконец-то мне нечего было терять, и девочка, смотревшая на потолок фургона с койки, знавшая, что в ее жизни есть только одно хорошее, стала женщиной, у которой не было ничего. Мне казалось, что меня выпотрошили, вынув из меня любовь, жизнь и нежность. Я была чиста и проста. Чиста и холодна, как замерзающая река или как меловая скала, покрытая инеем.

Дорогу окружал густой лес, под деревьями вечерняя тьма лежала густо и непроглядно. Море шел осторожно, словно ступал по яичной скорлупе, прядая ушами и поворачивая голову из стороны в сторону, чтобы ничего не упустить из виду. Я обмякла в седле, как сквайр, который проохотился целый день. Я смертельно устала. Даже подремала, пока мы взбирались по тропе – копыта Моря не стучали, он шел по сосновым иголкам и грязи. Проснулась я только раз, когда мы выехали из-под деревьев на гребень холма, и нас озарил свет встававшего месяца.

Я протерла глаза.

Мы взобрались по гряде холмов, мягко поднимавшихся от побережья. Теперь мы вышли из-под темных сосен и набухших почками буков на короткую, сочную траву, поеденную овцами. Три или четыре овцы бросились врассыпную, когда мы выехали из леса. За ними прыгали ягнята, от испуга жавшиеся к маткам.

Я оглянулась. Озаренное луной море за моей спиной сверкало как серебро. Островки, казавшиеся в темноте черными, выглядели макетом пейзажа, не настоящими. Я видела кулачок земли, окружавший деревушку Селси, вдававшийся в море, и дальше, на западе, – другие заиленные мысы, все те точки, где мы останавливались на нашем медленном пути в этот проклятый край, где Дэнди слишком часто поднималась летать, а я была слишком неповоротлива и глупа, чтобы ей помешать.

Море повернул серую голову, глядя на дорогу, по которой мы поднялись, и фыркнул, словно был впечатлен тем, какой путь мы проделали. Я не знала, куда еду. Не было у меня ни сил, ни желания об этом думать. На север – это было неплохим направлением: и дорога оказалась приятной, и места тихими.

Я цокнула языком, и Море пошел дальше.

Мы двигались по гребню холма, по прекрасной открытой местности, а потом дорога пошла вниз, в долину на другой стороне. Она петляла и круто поворачивала, чтобы по ней легче было спускаться лошадям с повозками. Я подумала, что летом на холм можно поднять повозку, но только легкую. А зимой и вовсе ничего не поднимешь. В ту пору, наверное, дорога превращается в меловую топь. Когда я представила себе цвет бледной меловой грязи, что-то внутри меня замерло, и я задумалась, где прежде видела жирную сливочную грязь. Но мысль ускользнула прежде, чем я успела ее ухватить.

Море пошел резвее, мы двигались под уклон, потом он закинул голову и попробовал перейти на рысь, но его задние ноги оскальзывались и съезжали. Я выровняла его, чуть тронув поводья. Я не хотела натягивать поводья и поднимать его в рысь. Не хотела, чтобы меня беспокоила перемена его шага. Он расслабился, ощутив мое нежелание, и снова пошел ровно в лунном свете.

Я думала, что сейчас должно быть где-то между семью и восемью вечера, но точнее сказать не могла. Захотела бы узнать точно – на пути попадались деревенские церкви с колокольней и часами, они встречались даже в этом пустынном краю.

Есть мне не хотелось. Я была измучена усталостью, но не хотела спать. Мне было неважно: только началась эта первая ночь в одиночестве, прошла наполовину или вовсе никогда не кончится. Я скрючилась в седле и позволила Морю самому осторожно спускаться с холма в тени деревьев, отпустив поводья.

Мы добрались до деревни у подножия. Славная была деревушка. Вдоль широкой дороги бежала речка, и от нескольких домиков через нее были перекинуты мосты, чтобы владельцы могли посуху перейти на дорогу, даже если речка разольется. В нескольких окнах горели свечи, указывая путь усталым мужчинам, допоздна работавшим в полях. Я праздно подумала: а чем в это время года могут заниматься фермеры? Может быть, пашут? Или сеют? Я не знала, мне это никогда не было нужно. Тогда я стала раздумывать, пока Море ступал, как призрак, по вечерней деревне, как мало я знаю об обычной жизни; о жизни людей, которые не наряжаются и не танцуют на спинах лошадей. Подумала, что для Дэнди было бы куда лучше, если бы я объезжала лошадей для фермеров и господ, а не позволила приковать нас к колесу ярмарочного сезона.

А теперь это колесо нас переехало.

Дорога вела вверх по склону холма, прочь из деревни, и Море пошел резвее – я позволила ему идти в гору рысью. Будь сейчас светло, я, наверное, увидела бы слева огромную равнину. Я чуяла ее зеленую свежесть, веяло полевыми цветами, прятавшими личики на ночь. Справа от нас высился холм.

«Это Южная Гряда», – подумала я. И прикинула, где я нахожусь.

Я мысленно взглянула на карту. Ехала я от Селси, обогнув Чичестер, а эта дорога наверняка вела в Лондон. Тогда было понятно, почему она такая накатанная и широкая – на ней могли разминуться две кареты. Тут я вспомнила, что мне нужно высматривать домики дорожных смотрителей. Я не собиралась тратить деньги, оплачивая проезд по дороге, если небольшой крюк по бездорожью мог сберечь мне пенни. Еще я поглядывала, нет ли повозок. Я не хотела ни с кем говорить, я не хотела даже, чтобы кто-то смотрел мне в лицо. Мной владела нелепая убежденность в том, что мое лицо – такое остановившееся и каменное, что любой, взглянувший мне в глаза, непременно заплачет. Что он сразу увидит мертвеца, глядящего сквозь живые глазницы. Что за моими глазами и губами, за всем моим лицом, просто никого нет.

Я попыталась улыбнуться в темноту и обнаружила, что губы изгибаются, а лицо приходит в движение, и ледяная тяжесть внутри меня этому не мешает, но и сама не меняется. Я даже попробовала рассмеяться, одна в темноте, на окраине деревни. Смех прозвучал жутковато, Море прижал уши и ускорил шаг.

Я придержала его. Я так устала, что не могла вынести его подпрыгивающей рысцы, а галопом, казалось, я больше не поеду никогда. Я едва помнила девушку, вольтижировавшую на шедшей галопом лошади, танцевавшую, прыгавшую в обруч и через веревочку. Теперь она казалась мне полным надежд ребенком, и я гадала, за что с ней так жестоко обошлись.

С ней и ее бедной сестричкой…

Я прогнала эти мысли. Странные они были. Я говорила и думала так, словно я старуха. Усталая и готовая к смерти.

Девочку, которая нынче утром резвилась в море, отделяла от меня целая жизнь. Я подумала, что я больше похожа на ту женщину, которая смотрела на уезжающий фургон сквозь страшную, как во сне, грозу, зная, что больше она никогда не увидит свое дитя. Женщину, которая кричала вслед фургону: «Ее зовут Сара…»

Теперь я чувствовала то же, что и та женщина. То же, что чувствует любая женщина, потерявшая того, кого любила, кто спасал ее жизнь своим существованием. Старая. С разбитым сердцем. Готовая умереть.

Я вздохнула, и Море, сочтя это командой, снова перешел на рысь, приведшую нас на вершину холма, а потом – в деревню, лежавшую у его подножия среди источников.

Было поздно, в деревне уже погасили огни. Море шел тихо, нас никто не заметил. Только ребенок, выглянувший из верхнего окна на луну, увидел меня. Он поднял руку в приветствии, и его глаза встретились с моими. Он улыбнулся открыто и дружелюбно. Я в ответ не улыбнулась и не помахала. Я его едва заметила и ничего не почувствовала, когда углы его рта опустились от огорчения, оттого, что незнакомец на лошади не обратил на него внимания. Мне было все равно. Его до завтрашнего вечера ждет еще множество огорчений. К тому же я не хотела быть доброй с маленькими детьми. Ни у кого не нашлось ласкового слова для меня, когда мне было столько, сколько ему. Да и потом тоже. Ко мне была добра только она. По-своему, легкомысленно, она меня любила. Но в этом теперь не было утешения.

Наоборот.

Дома в этой деревне были широко разбросаны. Таверна, над окном которой горел фонарь, была последним домом на улице, над ее дверью смутно светилась приколоченная елочка. Я лениво прикинула, не остановиться ли мне, чтобы поесть и выпить. Устало подумала о постели и жарком огне. Но Море шел вперед, и меня не слишком волновало, что я замерзла, устала и проголодалась. Меня это совсем не волновало. Голова Моря смотрела на север, он изучал лежавшую перед нами дорогу, поводя ушами.

Я гадала: что он слышит?

Что слышала я сама, что звенело у меня в ушах так, что я раздраженно потрясла головой? Это был высокий поющий звук. Слишком высокий для человеческого голоса, слишком нежный для скрипящих петель. Он начался, когда я села сегодня в седло в Селси. И он звал меня все громче и яснее всю дорогу. Я сунула палец в одно ухо, потом в другое. Ни заглушить, ни сделать его яснее не получалось. Я передернулась. Он был одним с липкой влажностью моей кожи и холодом в животе. С тем, как тряслись мои руки, когда я забывала смотреть на них и держать их ровно. Звон в воздухе ничего не менял.

Море снова перешел на рысь, и я, усевшись покрепче в седле, позволила ему идти с той скоростью, с какой ему хотелось. Мысли мои были далеко. Я думала о давнем-давнем лете, когда мы, две грязные маленькие оборванки, лазали за яблоками в сад за высокой оградой. Я никак не могла заставить себя влезть наверх, а потом спрыгнуть и в конце концов протиснулась сквозь щель в заборе, оставив там половину своего потрепанного платья. Она смеялась над моим ободранным лицом.

«А мне нравится высота», – сказала она.

Теперь я жалела, что не заставила ее бояться высоты, как я сама, что не настояла как-нибудь на том, чтобы она всегда оставалась на земле. Что не отговорила Роберта от идеи с трапецией, как только он о ней упомянул. Что не увидела знака в той сипухе. Что не вспомнила вовремя о том, что зеленый на арене – к несчастью.

Море внезапно резко подался вправо, чуть не сбросив меня. Я вцепилась в его шею и огляделась. По какой-то ведомой только его лошадиному уму причине, он свернул с дороги и пошел по узкой тропе – не шире повозки с сеном. Я остановила его и хотела развернуть, чтобы он вернулся на дорогу. Но он заупрямился, а я слишком устала, чтобы подчинить его себе.

К тому же все это было неважно.

Я прислушалась. Впереди, в темноте, журчала река, и я подумала, что конь, возможно, хочет пить и именно шум чистой воды увел его прочь с дороги на тропу. Я позволила ему пойти, куда он хотел, повинуясь давно усвоенной истине, что лошади должны быть накормлены и напоены. Независимо от того, голоден ли ты сам и хочешь ли ты пить. Или вовсе забыл, что это – жажда и голод. Лошади все равно должны быть накормлены и напоены.

Море легко спустился по темному склону к броду, где я услышала шум реки. Пение в моей голове стало громче и отчетливее. Казалось, оно исходит от реки. Ночной воздух нежно струился по долине и заставлял деревья благоухать запахом молодой листвы. У реки росли высокие светлые цветы, сиявшие в лунном свете. Море вышел на середину течения, склонил гордую голову и стал пить. Плеск его мягких губ, вбиравших воду, такой родной звук, разносился по долине громким эхом. Я неподвижно сидела у него на спине и чувствовала, как прохладный ночной воздух гладит мои щеки, ласковый, как прикосновение любовника. На одном, потом на другом берегу реки тихо ухнула сова, призывая пару, а потом, пока я сидела в тишине, залитая лунным серебром, запел соловей – несколько чистых нот, журчавших, как река, и ясных, как пение в моей голове.

Деревья стояли чуть подальше от реки, по поросшим травой берегам виднелись купы примул и сладко пахнувших фиалок. У заболоченного места маячили белые березы, их жесткие сережки топорщились в серебристом небе. Море мягко выдохнул, подняв голову от воды. Кругом было так тихо, что я услышала, как падают капли с его морды.

Дальше по течению реки над темными изгибами русла нависали берега и виднелись заводи, где, как я полагала, должна водиться форель, а может быть, и лосось. Море снова поднял голову и неуклюже выбрался на полоску песка на дальнем берегу. Я подумала, что нам бы нужно вернуться на большую дорогу, но опустошение мое было слишком велико, чтобы сосредоточиться на таверне, где можно найти на ночь постель и конюшню. Я позволила Морю идти своим путем, и он пошел по тропе так ровно и гладко, так уверенно, словно направлялся домой – ночевать в теплой конюшне.

Я не стала его останавливать, даже когда он резко повернул налево, хотя там явно начиналась частная дорога. Мне было все равно. Мы проехали мимо маленького домика привратника, мимо высоких кованых ворот. Окна домика были темны, на дороге лежала мягкая грязь.

Мы двигались бесшумно. Проехали мимо, как пара призраков, призрачный конь с призрачным седоком, и я по-прежнему позволяла Морю идти, куда пожелает. Дело было не только в том, что я вымоталась и засыпала от усталости, но и в том, что я чувствовала: мы словно внутри одного из моих снов о Доле. Словно все сны упорно вели меня сюда, пока в моей жизни не осталось ничего настоящего: ни связей, ни любви, ни прошлого, ни будущего. Все, что у меня было, – это качающаяся голова Моря и изрытая дорожка, лес и запах фиалок в ночном воздухе. Море осторожно ступал по дорожке, выставив уши в сторону темной тени здания, появившейся на фоне неба.

То был маленький квадратный домик, стоявший лицом к дорожке и затененный деревьями. Ни в одном из его окон не горел свет, все ставни были закрыты, словно его бросили. Я с любопытством на него посмотрела. Мне вдруг показалось, что дверь должна быть открыта для меня.

Что меня должны здесь ждать.

Я подумала, что Море обойдет его и направится к конюшне, но он прошел мимо, тем же ровным шагом, словно у него на уме было что-то свое. Так уверенно, словно нам было куда идти, словно мы не просто так плутали под бледным весенним небом. Уши Моря снова повернулись вперед, когда мы вошли в тень большого каштана, раскинувшегося над дорожкой, и я почувствовала запах его цветов, толстых и плотных, как свечи.

Море перешел на рысь.

Нас вынесло за поворот, я сдвинула кепку со лба и склонилась вперед. После стольких лет мечтаний и надежд, ожидания и боязни мечтать я поняла, где я наконец оказалась. Я поняла, что вернулась домой.

Поняла, что это – Дол.

Это была та самая дорожка – дорожка, где мужчина, которого я звала папой, посадил на лошадь маленькую девочку и стал учить ее ездить верхом. Те самые деревья, тот самый запах в воздухе, та самая сливочная грязь под копытами Моря. И конь был тот самый. Здесь прежде водились и другие серые красавцы-гунтеры. Я знала это, не понимая, откуда я это знаю.

Шаг Моря удлинился, уши повернулись вперед.

На углу дорожки рос большой каштан, и я его узнала, я многие годы видела его во сне. Я знала, что дорожка отклоняется влево, и когда Море дошел до поворота и мы свернули, я знала, что увижу – и увидела.

Розовый сад был слева от меня, кусты низко обрезаны, между клумбами – дорожки, ведущие в белую решетчатую беседку, перед которой раскинулась ровно подстриженная лужайка, а за ней виднелась темная стена деревьев парка.

Справа от меня находилась стена террасы. Она шла вдоль фасада, огражденная низким парапетом с балюстрадой и каменными цветочными горшками, из которых свешивались пышные цветы, темневшие в ночи. В середине террасы короткая лестница с узкими ступенями вела к главной двери дома.

Тут я остановила Море, потому что он собирался обогнуть дом, направляясь туда, где, как я знала и, кажется, знал он, были конюшни с соломой на полу и сеном в кормушке; но я остановила его, чтобы смотреть и смотреть на дом.

То был красивый дом, с гладкой круглой башенкой с одной стороны, выходившей на розовый сад и на террасу. В центре фасада виднелась двустворчатая дверь из какого-то простого светлого дерева с медным молотком и большой ручкой-кольцом. Она словно приглашала меня войти, словно говорила, что это – мой дом, к которому я шла по всем трудным дорогам своей жизни.

В доме не горел свет, он казался покинутым, но я с бесконечной уверенностью соскользнула со спины Моря и затекшими ногами поднялась по ступенькам к входной двери.

Где-то позади, возле кухни, залаяла собака – настойчиво, тревожно. Я обернулась на пороге и посмотрела на террасу. Еще раз обвела взором розовый сад и лужайку за ним, темную тень лесов вдалеке, и очерчивающую все это высокую плавную линию холмов, окружавших и охранявших мой дом.

Я вдохнула запах ночного воздуха, сладкий чистый аромат ветра, дувшего с моря над свежей травой холмов. Потом я положила свою маленькую руку на широкое кольцо дверной ручки, повернула ее и навалилась на дверь – она медленно распахнулась, и я вошла в холл.

Пол был деревянный, по натертым половицам там и сям были разложены темные ковры. В холл выходили четыре двери и спускалась широкая лестница. У подножия лестницы стояла покрытая причудливой резьбой балясина. Пахло сухими розовыми лепестками и лавандой.

Я знала этот дом. Я знала его холл. Я словно знала его всю жизнь, целую вечность.

Собака в кухне лаяла все громче и громче. Скоро она разбудит весь дом, и меня ждет беда, потому что вторглась в чужие владения, в старых сапогах на новые ковры. Но мне было все равно. Все равно, что со мною станется; сегодня или вообще.

Увидев большую фарфоровую чашу на деревянной подставке, я с любопытством направилась к ней. Она была полна сухих розовых лепестков, семян лаванды и трав, она источала аромат. Я взяла горсть трав и понюхала, не заботясь о том, что они просыпались на пол. Это не имело значения. Я чувствовала, что ничто не имеет значения. Потом я услышала шум на террасе и каменных ступенях, и в дверях, заслонив лунный свет, появилась тень. Добрый голос тихо произнес:

– И что это ты делаешь?

Я повернулась и увидела в дверях работника, чье лицо наполовину было скрыто тенью. Обычное, грубое лицо, обветренное и загорелое, с морщинками от улыбки возле глаз. Карие глаза, большой рот, копна русых волос, простая домотканая одежда. Фермер из йоменов, не из господ.

– Что ты тут делаешь? – отозвалась я, словно это был мой дом, а он в него вломился.

Он не оспорил мое право задавать вопросы.

– Я смотрю за лесами, – вежливо ответил он. – Тут были браконьеры, из Петерсфилда, как я думаю. Капканы ставили пружинные. Ненавижу капканы. Я хотел их поймать и выгнать, когда увидел, что ты едешь по дорожке. Ты зачем здесь?

Я пожала плечами, беспомощно и устало.

– Я ищу Дол, – сказала я, слишком измученная, чтобы выдумать историю получше.

Слишком тяжело у меня было на сердце, чтобы сочинить ловкую ложь.

– Я ищу Дол, там мое место, – сказала я.

– Это Широкий Дол, – ответил он. – Поместье Широкий Дол, а это – Дол-Холл. Ты это место ищешь?

У меня подломились колени, и я бы упала, но он одним прыжком оказался рядом со мной, подхватил, вынес на ночной воздух, бережно посадил на ступеньку террасы и расстегнул воротник моей рубашки. Мерцание золотой застежки бросилось ему в глаза, и он осторожно потрогал ее загрубевшим пальцем.

– Что это? – спросил он.

Я расстегнула ее и вытащила наружу.

– Было ожерелье из розового жемчуга, – сказала я. – Но все жемчужины продали. Ма оставила мне ее, когда умерла, чтобы я показывала ее тем, кто будет меня искать.

Я помолчала.

– Но меня никто не искал, – в отчаянии произнесла я. – Так что я ее просто храню.

Он покрутил застежку в руках и поднес к глазам, чтобы прочесть надпись.

– Джон и Селия, – сказал он.

Он произнес эти имена как заклинание. Словно знал, что там написано, прежде чем посмотрел на застежку в лунном свете, словно знал, что именно увидит на потертом старом золоте.

– Кто они?

– Не знаю, – ответила я. – Наверное, ма знала, но мне не сказала. И отец тоже. Мне велели ее хранить и показывать, если меня придут искать. Но никто так и не пришел.

– Как тебя зовут? – спросил он.

Взгляд его из-под растрепанной челки был пристальным и острым.

Я хотела сказать: «Меридон», – но остановилась. Я больше не хотела быть Меридон. Мамзель Меридон – танцовщица на лошади, Мамзель Меридон, акробатка на проклятой трапеции-убийце. Я не хотела, чтобы здесь меня настигли известия о Поразительном Балагане Гауера, я желала, чтобы та жизнь осталась далеко позади, словно ее никогда и не было.

Словно не было ни Меридон, ни Дэнди. Словно Меридон, как и Дэнди, умерла. Словно и не было их обеих вовсе.

– Меня зовут Сара, – сказала я.

И, поискав в уме фамилию, добавила:

– Сара Лейси.

18

Несколько следующих дней прошли как в тумане, как во сне, который не можешь вспомнить после пробуждения. Я помню, что человек, ненавидевший капканы, взял меня на руки, а я была такой усталой и измученной, что не воспротивилась прикосновению, а успокоилась, как успокаивается от ласковых прикосновений раненое животное. Он отнес меня в дом, там были еще двое, мужчина и женщина; над моей головой, лежавшей на его плече, звучали их быстрые вопросы и ответы. Домотканая материя щекотала мне щеку, она была теплой и пахла уютно, как сено. Он отнес меня наверх, и женщина уложила меня в постель, забрала мою одежду и принесла ночную рубашку самого тонкого батиста, я таких в жизни не видела, с тонкой белой вышивкой на манжетах, по подолу и вороту. Я слишком устала, чтобы возражать, сказать, что я – бродяжка, цыганское отродье и меня вполне устроит угол в конюшне.

Я повалилась в огромную кровать и уснула без сновидений.

Проболела я два дня. Человек, ненавидевший капканы, привез из Чичестера доктора, и тот спрашивал, как я себя чувствую и почему не ем. Он спросил, откуда я приехала, и я, сославшись на беспамятство, сказала, что ничего не помню, кроме своего имени и того, что ищу Дол. Он оставил какое-то гадкое лекарство – которое я предусмотрительно выбрасывала в окно всякий раз, как мне его давали – и постановил, что мне нужен отдых.

Человек, ненавидевший капканы, сообщил, что Море в безопасности, в конюшне, и что он хорошо ест.

– Отличный конь, – сказал он, словно это могло подтолкнуть меня рассказать, откуда он у меня и почему чумазая беспамятная цыганка ездит на первоклассном гунтере.

– Да, – ответила я и отвернулась от его пронзительного взгляда, закрыв глаза, словно собиралась спать.

И в самом деле уснула.

Я уснула и проснулась, когда на потолке играло солнце, а сквозь полуоткрытые окна доносились запах первых роз и воркование голубей. Я снова задремала, а когда проснулась, женщина принесла мне бульон, бокал портвейна и фрукты. Я съела суп, но к остальному не притронулась и снова уснула. В те дни я не видела ничего, кроме света на потолке спальни, и ничего не ела, кроме супа.

Однажды утром я проснулась, не ощущая ни лени, ни усталости. Я потянулась, как большая кошка, коснувшись пальцами ног изножья кровати и вытянув руки в стороны, потом откинула тонкие льняные простыни, подошла к окну и открыла его.

Ночью шел дождь, и солнце мерцало на мокрых листьях и цветах розового сада, а от лужайки поднимался пар. Каменный пол террасы подо мной был темно-желтым там, где еще стояли лужи, и светлее там, где подсыхало. За террасой виднелась дорожка с гравием, по которой мы с Морем приехали в первую ночь, за ней – розовый сад с красивыми клумбами и тропинками между ними. Изящная деревянная беседка, выкрашенная в белый цвет, стояла слева; пока я смотрела на нее, в ее открытую дверь влетела ласточка с полным клювом глины для постройки гнезда.

За розовым садом на ровной зеленой лужайке пасся уверенный в себе Море, и его высоко поднятый хвост струился ему вслед серебряным потоком. Он выглядел чудесно, кажется, даже немножко округлился, пожив в хорошей конюшне, где его кормили отличным сеном и весенней травой. За лужайкой виднелась темная стена деревьев со свежей листвой: медные буки, красные, словно побеги розы, дубы с такими молодыми зелеными листьями, что они сияли цветом лайма, и милые буки, ветки которых походили на собранный складками обойный шелк. А за лесом, окружая долину стеной, стояли высокие чистые склоны холмов в белых меловых полосах от высохших ручьев, в мягкой зелени густых рощ в низинах. Небо над ними было ясного синего цвета, полного обещания, но слегка подернуто облаками.

Впервые в жизни я смотрела вдаль и понимала, что я дома. Что я наконец-то добралась до Дола.

Послышался стук лошадиных копыт, я взглянула на дорожку и увидела человека, ненавидевшего капканы, который подъезжал к дому верхом на неказистой коренастой лошадке. Рабочая лошадь, лошадь фермера, которая может тянуть повозку или плуг или служить охотнику по выходным и праздникам. Он осмотрел окна, остановил лошадь и увидел меня.

– Доброе утро, – приветливо сказал он, сняв кепку.

В утреннем солнце его волосы отливали бронзой, а лицо было молодым и улыбающимся. Я подумала, что ему года двадцать четыре; но серьезный молодой человек выглядел старше. На мгновение я вспомнила Джека, который и в сорок будет ребенком, если останется под каблуком у отца; но потом прогнала эту мысль. Джека больше не было. Роберта Гауера тоже. Не было Меридон и ее сестры. Я ничего не помнила.

– Доброе утро, – сказала я.

Я высунулась из окна, чтобы получше рассмотреть его лошадь.

Он уверенно сидел в седле, словно большую часть дня ездил верхом.

– Добрая рабочая лошадка, – заметила я.

– С вашим красавцем не сравнить, – ответил он. – Но мне подходит. Вам лучше? Сможете одеться и спуститься?

– Да, – сказала я. – Мне намного лучше. Но та женщина забрала мою одежду.

– Бекки Майлз, – отозвался он. – Она ее забрала, выстирала и отгладила. Все должно лежать в сундуке в вашей спальне. Я пошлю Бекки к вам.

Он повернул лошадь и проехал мимо главной двери к задней части дома и конюшням. Я захлопнула окно и открыла сундук в поисках одежды.

Рядом с ним стоял кувшин с теплой водой и таз – тонкого кремового фарфора с цветочками снаружи и букетиком на дне кувшина. Я плеснула себе в лицо водой и нехотя вытерлась льняным полотенцем. Оно было таким чудесным, что мне не хотелось его пачкать.

Я оделась и почувствовала, какая это роскошь, когда белье отглажено, а бриджи чистые. На воротнике старой рубашки Джека была аккуратная штопка – там, где я порвала его несколько недель назад. Я надела и старый жакет, не потому что мне требовалось согреться, а потому что чувствовала себя неловко и уязвимо в этом богатом и красивом доме в одной рубашке. Моя грудь явственно проступала сквозь хлопок рубашки; я натянула жакет, чтобы ее спрятать.

На туалетном столике, под самым чистым зеркалом, которое я видела в жизни, лежали расческа, серебряная щетка для волос, ленты, и стоял флакон духов. Я остановилась, чтобы причесаться. Волосы у меня, как всегда, были спутаны, буйные медные кудри вырвались из ленты, которой я попыталась их завязать. После третьего раза я оставила попытки и просто отвела волосы с лица, распустив их. Человек, ненавидевший капканы, не выглядел ценителем дамских мод. Он казался простым рабочим человеком, тем, кому можно было доверять, потому что он поступит честно с любым, как бы тот ни выглядел. Но дом, этот богатый красивый дом заставлял меня чувствовать себя неловко из-за того, что я одета мальчиком, а мои рыжие волосы свисают на спину. Дом был изысканным, и я сама тоже хотела быть изысканной, чтобы ему соответствовать. Я выглядела здесь неуместно, в этой поношенной рубашке и чужих сапогах.

В дверь постучали, и я пошла открыть. На пороге стояла женщина, которую он назвал Бекки Майлз. Она мне улыбнулась. Она была выше меня, крепкая женщина, начинающая полнеть, ее светлые волосы тронула на висках седина, на голове белел небольшой скромный чепец. Одета она была в темное платье с белым передником.

– Доброе утро, – приветливо сказала она. – Хорошо, что вы встали. Уилл меня прислал, чтобы я проводила вас в гостиную, когда вы будете готовы.

– Я готова, – сказала я.

Она повела меня, разговаривая со мной через плечо, пока мы спускались по узким ступеням винтовой лестницы и дальше, в холл.

– Я Бекки Майлз, – сказала она. – Мистер Фортескью нас нанял, меня и Сэма, чтобы мы присматривали за домом. Если вам что понадобится, вы позвоните в колокольчик, и я приду.

Я кивнула. Слишком многое нужно было осмыслить. Я хотела спросить, почему они должны мне прислуживать и кто такой мистер Фортескью, но она провела меня через затененный холл, стуча каблуками по натертому деревянному полу и тихо ступая по ярким коврам, открыла дверь и жестом пригласила меня войти.

– Я принесу вам кофе, – сказала она, закрывая за собой дверь.

Комната оказалась гостиной, ее стены были обиты шелком, таким светлым, что он казался почти сливочным, но в темных углах отливал розой. Диван под окном, усыпанный подушками глубокого розового цвета, огибал изнутри угловую башню, чьи окна выходили на розовый сад и поворот аллеи. Ковер, лежавший на натертом полу посреди комнаты, был кремовым с узором из бледных роз по краям. В полукруглой части комнаты, внутри башни, лежал еще один ковер – круглый, темно-вишневый. Возле камина стоял у стены клавесин, несколько столиков и удобные кресла, обитые розовой тканью. Среди всей этой розовости стоял человек, ненавидевший капканы, сжимая большими руками свою бурую кепку.

Мы улыбнулись друг другу, понимая, что нам обоим неловко.

– Настоящая комната для дамы, – сказал он. – Салон.

– Розоват, – отозвалась я.

– Да, – ответил он. – Многим подошло бы.

Он помолчал, глядя на меня, такую же неуклюжую, как и он сам, в сапогах, которые я донашивала за другими, простых бриджах для верховой езды и жакете, который был мне велик.

– Можно пойти в столовую, – предложил он.

Я кивнула, и он провел меня через холл и красивую двустворчатую дверь в столовую, где царил тяжелый стол красного дерева, за который могло сесть, как я прикинула, человек шестнадцать. По одну сторону от него стоял огромный буфет, на котором мерцало серебро, по другую – стол, на котором грелись тарелки. Человек, ненавидевший капканы, отодвинул для меня стул и сел рядом.

– Ну что, – сказал он. – С главными делами подождем, пока появится мистер Фортескью, мне велено ничего вам не говорить, пока он не придет. Он – попечитель этого поместья. Приехал из своей лондонской конторы, как только я известил, что вы здесь. Он сейчас придет с нами кофе пить.

– Кто он? – спросила я.

Я волновалась, но человек, ненавидевший капканы, жестом предложил мне сесть на один из стульев с высокой спинкой, и его спокойствие придало мне уверенности.

– Попечитель поместья, – сказал он. – Душеприказчик по завещанию. Он человек прямой. Ему можно верить.

Я кивнула. Подумала: «Я и тебе могу верить», – но просто молча села и сложила на гладком столе руки, словно мы собирались говорить о делах.

Дверь открылась, и миссис Майлз вошла с подносом, на котором стоял серебряный кофейник, три чашки и лежало печенье. За ней шел высокий мужчина, одетый по-господски – но он открыл и придержал для миссис Майлз дверь. Потом он помогал миссис Майлз с подносом, расставлял перед нами печенье и чашки, но я поняла, что он меня с первого взгляда приметил, едва войдя в комнату, и продолжает рассматривать из-под темных ресниц.

Лет ему было примерно столько же, сколько Роберту Гауеру, одежда его отличалась простым покроем, но высокого качества, доселе мной не виданного. От него исходило ощущение такой власти, что я подумала: он должен был родиться богатым. Лицо суровое, изборожденное морщинами, словно на нем лежала вечная печать печали. Сначала я подумала, что он так вежлив с Бекки Майлз, потому что хочет скрыть, как рассматривает меня, но быстро поняла, что он всегда с нею вежлив, он вообще вежлив со слугами.

Он расставил посуду, как счел нужным, потом нарочито и неубедительно вскинулся от удивления.

– Я не представился, – сказал он мне. – Джеймс Фортескью.

Он протянул мне руку и вопросительно на меня посмотрел. Человек, ненавидевший капканы, промолчал, и я отважилась представиться в тишине сама.

– Сара, – сказала я.

Рука, обхватившая мою, слегка сжалась, острые глаза прищурились.

– Тебя так всю жизнь звали? – спросил он.

Я мгновение поколебалась. Подумала, не сочинить ли мне быстрым умом бродяжки какую-нибудь небылицу; но ничего не пришло в голову.

– Нет, – сказала я. – Мне снился сон, в котором меня так звали по-настоящему. Но люди, с которыми я жила, называли меня по-другому.

Он кивнул, отпустил мою руку и жестом велел мне сесть. В наступившей тишине человек, ненавидевший капканы, пододвинул к себе поднос и осторожно налил три чашки кофе. Когда он протянул одну Джеймсу Фортескью, я заметила, что у джентльмена дрожат руки.

Он отпил кофе и посмотрел на меня поверх края чашки.

– Думаю, я бы ее везде узнал, – произнес он тихо, почти про себя.

– Надо удостовериться, – ровным голосом сказал человек, ненавидевший капканы. – Ради вашего же блага, ради всех нас.

Я повернулась и взглянула на него.

– О чем вы? – спросила я.

В голосе моем почти прозвучало раздражение, и человек, ненавидевший капканы, его услышал. Он ободряюще мне улыбнулся.

– Сейчас поймете, – сказал он, кивнув на Джеймса Фортескью. – Он вам сейчас все расскажет.

Мистер Фортескью поставил чашку и вынул из стоявшего рядом с ним портфеля какие-то бумаги, ручку и чернильницу.

– Мне нужно задать тебе кое-какие вопросы, – сказал он.

И вопросов было немало!

Он расспрашивал о моей жизни от самых первых воспоминаний до того, как я подъехала к Дол-Холлу. Проговорившись дважды или трижды, я перестала притворяться, что ничего не помню, и рассказала ему все, что он хотел знать: все, что помнила о ма, о ее семье, о том, где они кочевали и где стояли табором. Потом я покачала головой.

– Она умерла, когда мы были совсем малышками, – сказала я. – Я ее почти не помню.

Потом он спросил, что я помню о первых годах своей жизни. Я рассказала ему про па, про кочевья. Про большие планы и кое-какую работу. О скверных лошадях и шулерстве я умолчала. И еще я обнаружила, попытавшись пару раз произнести… ее имя, что не могу его выговорить. Даже думать о ней было все равно, что раздирать незаживший шрам на сердце.

Я не хотела, чтобы они узнали о Балагане Гауера и Мамзель Меридон, поэтому рассказала им только, что была подмастерьем человека, который объезжал лошадей, потом решила уйти от него и оказалась тут. Я дошла до точки и замолчала. Джеймс Фортескью взглянул на меня поверх кофейной чашки, словно ждал чего-то еще.

– Есть вещи, о которых я не хочу говорить, – упрямо сказала я. – Ничего незаконного. Просто личное.

На это он кивнул, потом попросил показать нитку с застежкой и снова спросил, откуда она у меня. Он внимательно рассмотрел ее через особое стеклышко, которое вынул из кармана, а потом, наконец, отдал ее мне.

– У тебя есть что-нибудь из твоих детских вещей? – спросил он. – Ты их когда-нибудь видела?

Я завела глаза, изо всех сил пытаясь вспомнить.

– Видела, – с сомнением сказала я. – У нас все было общее, конечно. Я видела белую кружевную шаль, очень тонкую, обшитую кружевами. Кто-то, наверное, нам ее дал.

Воспоминание о белой кружевной шали ускользнуло от меня, словно пропало во тьме.

– Все продали, когда ма умерла, – повторила я.

Мистер Фортескью участливо кивнул. Потом тихо сказал:

– Ты говоришь «у нас». С кем ты провела детство, кто был тот, второй ребенок?

Мой стул скрипнул – я резко отодвинулась. Руки мои, лежавшие на столе, снова затряслись. Я пристально на них посмотрела, и они унялись.

Потом человек, ненавидевший капканы, склонился и накрыл мои руки своей большой мозолистой ладонью.

– Не говорите, не надо, – тихо сказал он.

Я судорожно и глубоко вдохнула.

– Я скажу только это, – произнесла я. – Мы выросли вместе, мы были сестрами. Она не мечтала о Доле, как я. Мы были близняшками, хотя не были похожи.

– И где она теперь, твоя сестра? Твоя сестра-близнец? – спросил мистер Фортескью.

Я услышала низкий вой, какой издает раненый зверь, и согнулась от боли, которая терзала мне живот, словно голод. Боль застучала у меня во лбу, над глазами, я услышала глухой удар. Потом еще, и еще один, а потом кто-то схватил меня за плечи, и я поняла, что билась головой о сияющий обеденный стол. Человек, ненавидевший капканы, оттащил меня от стола и обнимал за плечи, пока я не перестала трястись и не стих тот далекий стонущий звук.

– Хватит, – сказал он поверх моего плеча Джону Фортескью. – Достаточно. Это она. Она пока больше не может нам ничего рассказать.

Я услышала шаги по комнате, потом звякнуло о край бокала горлышко графина.

– Выпей, – сказал мистер Фортескью, и я махнула полбокала коньяка, как па.

Он ударил туда, где гнездились в моем животе холод и тоска, и по всему телу разошлось тепло. Я потерла лицо ладонями – щеки у меня были сухими и теплыми. Я не пролила ни слезинки, мне казалось, я больше никогда не заплачу. Лоб у меня болел. Мне стало страшно из-за того, что я пыталась причинить себе вред. Но потом меня охватило холодное оцепенение, и мне стало все равно, что обо мне подумают. Мне было все равно, что я сделала.

– Теперь все в порядке, – сказала я.

Человек, ненавидевший капканы, все еще держал меня за плечи. Я стряхнула его руки.

– Все в порядке, – раздраженно сказала я.

В темной комнате воцарилась тишина. Снаружи, на конюшенном дворе, кто-то насвистывал.

– Мне этого довольно, – сказал мистер Фортескью. – Мне было довольно уже просто ее увидеть. Я больше не буду мучить тебя расспросами, Сара. И расскажу, зачем нужно было их тебе задавать.

Я кивнула. Меня все еще трясло от того, как внезапно поднялась во мне боль, но я обняла ладонями чашку кофе и погрелась о нее. Чашку было не так просто утвердить на блюдце, на котором она стояла. Я внимательно на него смотрела, пока осторожно поднимала чашку к губам, потом подула и сделала глоток. Вкус был странный, но жидкость оказалась горячей, сладкой и крепкой. Я думала об этом вкусе, смотрела на блюдце, поджав пальцы ног в сапогах, пока не прогнала прочь ее образ и боль от ее потери.

Потом я подняла глаза и стала слушать мистера Фортескью.

– Я полагаю, что ты – дочь Джулии и Ричарда Лейси, единственная их наследница, – просто сказал он. – Твоя мать была не в себе после родов, она отдала тебя цыганам. Твоего отца убил беглый преступник, вернувшийся, чтобы отомстить. Вскоре твоя мать умерла.

Он на мгновение замолчал. Когда он вновь заговорил, голос у него был ровный.

– Она написала мне перед смертью, – сказал он. – Близких родственников у нее не было, и она вверила мне поиски своей дочери и опеку над поместьем, пока девочка не достигнет совершеннолетия.

Он взглянул на меня.

– Простите, что так вас подвел, мисс Лейси, – сказал он. – Я старался, я все эти годы отправлял людей на ваши поиски. Мы шли по следу цыганской семьи, а потом и вашей приемной матери; но потом след потерялся. Я так и не узнал ничего о человеке, которого вы зовете отчимом.

Я кивнула, но ничего не сказала.

Если бы они нашли нас до тех побоев, что мне пришлось пережить. До того, как па продал нас Роберту Гауеру. Или хотя бы вчера, когда мы были в дне пути отсюда, и она резвилась в море, и волосы у нее были солеными, когда я ее поцеловала.

Я передернулась, прогоняя боль, и глубоко вдохнула. Через несколько мгновений ее образ должен был уйти из моей головы, и я смогла бы снова слушать мистера Фортескью.

– Думаю, – сказал он, – с поместьем у меня получилось лучше. Мы восстановили его, согласно долевому участию в прибыли, которое ввела ваша мать, и расширились. Сейчас оно довольно известно как деревня-корпорация – новое слово в общественном землепользовании и землеустройстве. Уилл Тайяк, здешний староста, держит со мной связь через конторы в Лондоне или Бристоле. Но все решения принимаются здесь, их принимают сами люди.

– Это богатое поместье? – в лоб спросила я.

Мистер Фортескью посмотрел на портфель, стоявший возле его кресла.

– При долевом участии о доходах речь не идет, – сказал он. – Ваша ежегодная доля составляет что-то около 10 000 фунтов. Если вы отмените ренту, будете получать около 40 000. У меня здесь все цифры, можете посмотреть.

Он собирался достать бумаги, но я его остановила.

– Я… Я не умею читать, – неловко произнесла я.

Он кивнул так, словно не было оснований предполагать, будто кто-то в мире умеет.

– Понимаю, – мягко сказал он. – Тогда сможем посмотреть их вместе, как-нибудь в другой раз. Но можете мне поверить: у вас хорошее поместье, оно работает как общее предприятие, и люди, живущие здесь, получают долю от дохода. Прибыль оно приносит постоянную и существенную.

Я подумала о девяти гинеях у меня в кошельке и о том, сколько мне пришлось работать, чтобы их получить. Подумала, как она плясала, задрав юбки, за пенни, как па продал нас вместе с молодым пони – три рабочие лошади. Подумала о Джеке, который так боялся властного отца, что убил, чтобы не попасть к нему в немилость и унаследовать балаган.

А еще я подумала о себе самой, жестокосердной и голодной… и богатой, такой богатой, как я и мечтать не смела.

Я моргнула.

– Оно мое? – спросила я.

Мистер Фортескью кивнул.

– Вы – единственная наследница поместья Широкий Дол, – сказал он. – Все его долги выплачены, оно всецело принадлежит вам. Ваша мать хотела подарить его деревне, у меня есть ее письмо, в котором прямо говорится об этом ее намерении. Она умерла, не успев внести это в завещание. Она хотела, чтобы Холл остался вашим, был вашим домом. Холл, сады и парк. Мы учредили траст, чтобы вы могли передать права на землю деревне, как только пожелаете. Но пока вы еще несовершеннолетняя, – сказал он, взглянув на мое растерянное лицо, – пока вам нет двадцати одного или вы не вышли замуж, вы можете получать содержание у меня, я буду выступать вашим опекуном и управлять поместьем по своему усмотрению. Когда вам исполнится двадцать один или вы выйдете замуж, оно станет вашим.

Я медленно поднялась из-за стола и подошла к окну, взглянуть на мощеный двор. Работник вычищал навоз из конюшни, я смотрела, как он перекидывает вилами запачканную солому.

– Этот человек работает на меня, – медленно произнесла я.

Мистер Фортескью позади меня откашлялся и ответил:

– Да.

– И Бекки Майлз, – сказала я.

– И миссис Майлз, – повторил он. – Если управлять деревней обычным путем, нанимая работников на квартал и выплачивая им жалованье, а не давать им долю в прибыли, то на вас будет работать около сотни человек.

Я прижалась лбом к толстому прохладному стеклу и подумала, что означает это внезапное богатство, эта неожиданная власть. Мне больше не придется голодать, мерзнуть, не придется работать на ветру, под дождем и на холоде.

Мне вообще не придется больше работать.

У меня на столе будет еда, и приносить ее будет кто-то другой, слуга, мой слуга, и не раз в день, а четыре!

Я получила то, чего всегда хотела, что всегда считала невозможным. Мне не пришлось стать шлюхой, не пришлось ловить мужа, как предсказывал Роберт Гауер. Я унаследовала все легко и естественно, словно была из господ.

Тут я остановилась. Я и в самом деле была из господ. Я родилась Сарой Лейси, родилась в рубашке, и теперь я там, где мое место. Я здесь по праву. И этот дом, этот огромный красивый дом – мой, целиком, со всеми слугами, которыми я могу повелевать. Никто больше не заставит меня подчиняться.

Я задержалась на этой мысли подольше. И подумала, что это значит для меня теперь.

– Слишком поздно, – безутешно сказала я.

– Что?

– Слишком поздно, – повторила я.

Я повернулась обратно; они оба на меня смотрели – озадаченно и напряженно. Я взглянула на мистера Фортескью.

– Слишком поздно, чертов дурень! – взорвалась я. – Я хотела этого, еще как хотела! Я голодала, меня били! Я все время уставала, потому что слишком тяжело работала и недоедала! Но я хотела этого для нее! Я хотела дать ей это! Я хотела привезти ее сюда и уберечь!

Я услышала, как мой голос срывается на крик:

– И все это время ты тут сидел, толстый торгаш, сидел на моей земле, а я была далеко, избитая и замерзшая, и она тоже была там, и я ее не уберегла!

– Сара… – человек, ненавидевший капканы, встал из-за стола и пошел ко мне, протягивая руки, словно пытался успокоить испуганную лошадь.

– Нет! – выкрикнула я изо всех сил и бросилась мимо него к дверям.

– Где вы были три дня назад? – кричала я на Джеймса Фортескью. – Я была в дне пути отсюда! Вы меня не искали! Не делали всего возможного! Я была там одна, не знала, что делать, чтобы ее уберечь! И она, она… она…

Я заскреблась в дверь, мучительно стремясь вырваться из комнаты. Нашла дверную ручку, рванула ее на себя и побежала наверх, в комнату, которую мне отвели, мою комнату в моем собственном доме, а она лежала, холодная и неподвижная, в земле, и все ее вещи были сожжены и разбиты.

Я забилась в угол спальни и зарыдала, глубоко, безнадежно, без слез всхлипывая. Казалось, эти сухие рыдания рвут меня на части.

Когда мое горло заболело и я охрипла от рыданий, так что больше не могла всхлипывать, боль нисколько не уменьшилась. Я была безутешна, раскалена и тверда, и сердце мое по-прежнему было разбито.

В дверь постучали.

Джеймс Фортескью осторожно открыл ее и вошел в комнату.

Он сел на корточки рядом со мной, не заботясь о том, что помнет свои дорогие бриджи и сюртук, и не пытался ни дотронуться до меня, ни утешать меня пустыми глупыми словами. Он взглянул на мои красные глаза, совершенно сухие после того, как я час проплакала, потом посмотрел на ковер под своими дорогими башмаками.

– Ты меня поделом винишь, – тихо сказал он. – Я подвел тебя, как подвел женщину, которую люблю. Я понимаю твою скорбь, потому что я тоже любил женщину и не уберег ее.

Я подняла глаза.

– Я о твоей матери, – сказал он. – Ее звали Джулия Лейси, и она была самой смелой, веселой и прекрасной девушкой из всех, кого я видел в жизни.

Он помолчал, потом кивнул.

– Да, – произнес он. – Это я в ней больше всего и любил. Она была смелая, она дразнила меня и смешила, и была очень, очень красивой.

Он перевел дыхание.

– Ты очень на нее похожа, – сказал он. – Только она была светлой, а у тебя волосы медные. Глаза у нее были раскосые, как у тебя, и лицо похоже на цветок, как твое; и волосы вились, как у тебя.

Он помолчал.

– Ее силой выдали замуж за кузена, твоего отца, и он помешал ей сделать то, что она хотела, для деревни. Она хотела тебя отослать, прочь, чтобы тебе ничего не угрожало. И хотела прервать род сквайров, чтобы люди сами строили свою жизнь, по-своему.

– Я видела это во сне, – заметила я.

Он быстро повернулся ко мне, сидя рядом со мной на корточках на полу моей спальни. Дурацкое мы представляли собой зрелище, будь на нас кому смотреть.

– Во сне? – спросил он.

– Да, – ответила я. – Я видела Дол во сне. Эти края. И мне часто снилось, что я – женщина, вышедшая под дождь утопить младенца. Потом она увидела цыган и отдала им ребенка. Она кричала вслед уезжавшему фургону, – сказала я. – Кричала вслед малышке: «Ее зовут Сара».

Джеймс Фортескью потер глаза тыльной стороной ладони.

– Я давал объявления в местных газетах, я нанимал людей, чтобы тебя искали, – сказал он. – Я не прекращал это делать, Сара. Каждый год я менял объявление, чтобы указать твой точный возраст, и просил всех, кто тебя знал, связаться со мной. И вознаграждение предлагал.

Я пожала плечами.

– Теперь уже слишком поздно, – горько сказала я.

Он медленно поднялся на ноги, словно очень устал.

– Не поздно, – сказал он. – Ты молода, и ты – наследница прекрасного поместья. Тебя ждет замечательное будущее, и я найду, как возместить тебе боль и печали твоего детства, обещаю.

Я кивнула.

У меня было слишком тяжело на сердце, чтобы с ним спорить.

– Теперь ты дома, – тепло сказал он. – Дома, в Широком Доле; и я буду любить тебя, как отец, которого у тебя не было, и со временем ты станешь здесь счастлива.

Я взглянула на него, и лицо мое было тверже, чем у самого голодного маленького бродяги-драчуна, которому приходилось выпрашивать еду и уклоняться от ударов.

– Ты мне не отец, – сказала я. – Он, похоже, был той еще дрянью. Ты мне не мать. Была женщина, которую я звала ма; а теперь ты мне говоришь, что у меня ее нет. И сестра у меня была…

У меня срывался голос, я с усилием сглотнула пересохшим горлом.

– У меня была сестра, а теперь ты мне говоришь, что ее не было никогда. Ты мне не родня, и мне твоя любовь не нужна. Для меня уже слишком поздно.

Он еще мгновение подождал, но я ничего не сказала, и тогда он нежно коснулся моей макушки – так гладят больную собаку – и вышел из комнаты.

Я осталась одна.

19

Я думала, что Джеймсу Фортескью будет теперь неловко со мной говорить, но я тогда еще не знала, какие у господ повадки. Получалось, если ты из господ, то человек мог на тебя кричать и бесноваться, а ты как будто не слышал ни его злости, ни его горя. Вести себя, как господа, означало «слышать только то, что тебя устраивает». Днем Бекки Майлз позвала меня выпить с мистером Фортескью чаю, и он ждал меня в гостиной, словно я на него и не ругалась, и не кричала, и не обвиняла его в том, что он меня подвел.

Бекки налила нам обоим чаю и протянула мне чашку. Я настороженно поглядывала на Джеймса Фортескью и заметила, что он не держит блюдце под чашкой, когда пьет. Он их держал в разных руках. Я не решилась взять тарелочку с пирожком. Я боялась, что все это не удержу.

Когда он допил чай и Бекки унесла посуду, он попросил меня пройти с ним в столовую.

На обеденном столе он разложил карту.

– Я не умею читать, – повторила я.

Он кивнул.

– Знаю, Сара, – сказал он. – Я тебе все объясню. Это карта Широкого Дола, поместья Широкий Дол.

Я подошла поближе и увидела, что это картинка с изображением земли – так мог бы видеть ее канюк, кружащий высоко в небе.

– Смотри, – сказал Джеймс Фортескью. – Широкий Дол похож на чашу, которую окружают с юга и с запада холмы Южной Гряды, а с севера – общинные выгоны.

Он широким жестом обвел карту, и я увидела, что земля окрашена в зеленый и коричневый.

– Вот здесь у нас – смешанная ферма, – сказал он. – Она дает куда больше фруктов и овощей, чем у наших соседей, потому что у нас умелые работники, которые понимают, что такое хорошая прибыль. Но еще мы выращиваем овец на шерсть и мясо и держим молочное стадо.

Я кивнула.

– Корм для скота мы выращиваем сами, – сказал он. – А еще много пшеницы, которую продаем здесь и на лондонских рынках.

Я снова кивнула.

– Край здесь приятный, – сказал он, и его голос потеплел. – Вот здесь – Дол-Холл, в середине парка, видишь, Сара? А позади него выгон: это луг, где люди могут свободно пасти свой скот, гулять, собирать хворост и валежник, охотиться на мелкую дичь и ставить ульи. Там растет папоротник и дрок, несколько сосенок, а в долинах есть буки и дубы и текут ручьи.

Вот здесь, – он махнул к югу, вперед от дома, – регулярный сад, который ты видишь из окна, розовый сад и лужайка. Дальше – лес, который идет вдоль аллеи и уходит вправо от дороги. Здесь распахали несколько новых полей; но лес в основном сохранили. Это твоя собственность, твоя мать хотела, чтобы парк и Холл существовали вместе. Она играла тут, когда была маленькой, на берегу Фенни, которая течет через эти леса, у прудов и заводей. Она умела ловить руками форель, а деревенские девочки научили ее плавать. Весной в лесах множество диких нарциссов и колокольчиков. Летом на полянках кругом лиловые и белые фиалки.

На западе твои земли граничат с поместьем Хейверингов, – он указал на линию из точек. – На этой карте нет Хейверинг-Холла. Он большую часть года пустует, семья Хейверинг живет в Лондоне. Вы с ними в дальнем родстве, – сказал он, – но они приезжают только на лето.

– А это деревня? – спросила я, указывая на россыпь квадратиков в правой части карты.

– Да, – ответил Джеймс Фортескью. – Если выехать из Дол-Холла по аллее и повернуть направо, вот по этой тропе можно добраться до Чичестерской дороги, вот, видишь? Но если повернуть с аллеи налево, попадешь в деревню.

Она почти вся расположена вдоль главной улицы. Здесь церковь, – указал он. – В нее ударила молния, и теперь на ней новый шпиль. Дома по эту сторону улицы повредило той же грозой, некоторые из них выстроены заново. Но те, что на другой стороне, старше. И нуждаются в ремонте. Напротив церкви – дом священника. Викарий, доктор Рид, как ты сама убедишься, не вполне одобряет то, что деревня управляет сама собой. А вот эти дома стоят на дорожках, ведущих к выгону. Это дома сквоттеров, которые пришли сюда жить, но никак толком не отстроятся.

Я кивнула. Я знала о праве сквоттерства. Это была одна из причин, по которой приходские приставы каждый раз сгоняли па с земли. Они боялись, что он заявит, будто живет на этой земле достаточно давно, чтобы стать членом прихода, и потребует у прихода помощи.

– А вы их не сгоняете? – деловито спросила я.

Джеймс покачал головой.

– Нет, – сказал он. – Мы даем им возможность работать или за плату – не очень большую – или за участие в прибылях поместья. Если хотят остаться, вступают в долю. У нас не так много народу, чтобы не принимать новых людей.

– А где живет тот человек? – спросила я. – Управляющий?

– Уилл Тайяк, – сказал Джеймс. – Он из очень древнего рода. Они здесь дольше, чем Лейси. Его кузен стал первым управляющим, когда умерла твоя мать. Но потом с ним случилось несчастье, и Уилл переехал сюда из другого поместья и принял его дела. Он живет в доме управляющего.

Джеймс указал на один из маленьких квадратиков чуть в стороне от главной улицы. Извилистая синяя линия означала, что позади дома протекает через лужайку речка Фенни.

– А к югу от дороги и от деревни идут поля, – сказал Джеймс. – Некоторые под паром, мы каждый третий год оставляем их под траву. На некоторых выращивают овощи – там очень солнечно. Но большей частью поля пшеничные. Это поместье знаменито высокими урожаями пшеницы.

Он помолчал.

– Из-за этого были войны, – сказал он. – В прежние времена, пока мы не учредили корпорацию. Были бунты и поджоги, когда Лейси продавали пшеницу за границу, моря голодом своих работников. Но все изменилось, когда мы учредили корпорацию и стали делить прибыль. Поля поднимаются так высоко по склону, как может взойти с плугом лошадь. Выше земля годится только на то, чтобы пасти овец. Здесь край холмистый, отсюда до Южной Гряды растет низкая сочная трава, а весной тут тысячи мелких цветов и орхидей. Бабочки летают огромными стаями – мелкие голубые и желтые. Жаворонки поют громко-громко, и кроншнепы водятся.

Он замолчал.

– Вам тут нравится, – сказала я. – Почему вы тут не живете?

Он покачал головой.

– Я собирался жениться на твоей матери и построить для нее дом, – сказал он. – Когда ее не стало, я не смог здесь жить.

Он на мгновение умолк.

– Я часто приезжаю, – сказал он. – Уилл Тайяк знает о работе на земле больше, чем я когда-либо выучу, но мне нравится приезжать и приглядывать: как идут дела.

Я кивнула, глядя на свою землю, распростертую на карте Джеймса, как лоскутное шитье из богатых тканей.

– Тебе надо будет изучить эту землю, – тихо сказал он. – Теперь ты здесь, и тебе надо будет освоиться, понять, что тут сажают, какие люди здесь живут и работают.

Я смотрела на карту. Мне казалось, что передо мной лежит мое будущее, а не просто поля.

– Наверное, я так и сделаю, – сказала я.

– Может быть, захочешь проехаться, все осмотреть? – предложил Джеймс. – Уилл Тайяк сказал, что приедет сегодня и повезет тебя прокатиться, если ты пожелаешь. Он лучше всех тебе тут все покажет, и он всех знает.

Я взглянула на Джеймса, и он увидел пустоту в моих глазах.

– Хорошо, – сказала я. – Я поеду.

– И, Сара… – сказал Джеймс, когда я шла к двери.

Я обернулась:

– Что?

– Ты хотела здесь оказаться, и вот ты здесь, – мягко сказал он. – Позволь себе радоваться хорошему. Я не скажу «забудь прошлое», потому что это безумие, это отрежет от тебя былую жизнь и тех, кого ты любила. Но – откройся Широкому Долу, Сара. Если ты станешь смотреть на него как на то, что пришло к тебе слишком поздно, плохо будет только тебе.

Я помолчала.

Он был прав. Боль и холод внутри меня не исчезнут, не излечатся огромной тоской и мучением.

Но я была упряма. И зла.

– Это все? – спросила я.

– Да, – сказал он, сдаваясь.

Я ждала в своей комнате, пока не увидела, как по аллее подъезжает бурая лошадка. Когда я спустилась на конюшню, Уилл был уже в деннике и пытался надеть на Море уздечку.

– Я велел Сэму не тревожить его, – приветливо сказал он поверх двери. – Ему с конем было нелегко, да и сам конь волновался. Вид у него испуганный. С ним дурно обращались?

– Да, – ответила я. – Он вообще-то не любит мужчин.

Уилл улыбнулся.

– А я вообще-то не люблю гунтеров, – сказал он. – Стало быть, оба мы сделали исключение.

Он подтянул подпругу и вывел Море.

– Где-то у нас тут было дамское седло, – сказал он. – Сэм может его для вас сыскать, если вы предпочитаете ездить боком.

Я покачала головой и забрала у него повод Моря.

– Нет, – сказала я. – Я в бриджах, так что могу сесть по-мужски. Я надевала амазонку, только когда… – я прервалась и про себя выругалась. – У меня нет амазонки. Наверное, надо будет завести и ездить все время боком.

Уилл кивнул и придержал повод Моря, пока я забиралась в седло.

– Я подумал, не съездить ли нам к Гряде, – сказал он. – Чтобы вы поглядели на поместье с высоты птичьего полета. День погожий. Видно будет до самого Селси и южных островов.

Я внутренне сжалась от упоминания о Селси, но на моем лице ничего не отразилось.

Уилл сел на лошадь и поехал первым по гравию дорожки, мимо террасы и розового сада, лежащего по правую руку от нас, на каменистую дорогу с глубокими колеями.

Колея была такой старой, что, казалось, ушла в землю и стала ее частью. Желтые камни в ней влажно мерцали, канавки по обе стороны дороги тоже были светло-желтыми, с пятнами черного торфа.

– Песчаная почва, – сказал Уилл, проследив за моим взглядом. – Для земледелия в долине лучше не придумаешь.

Нас затеняла от весеннего солнца путаница веток над нашими головами. Молодые листья окутывали их зеленым туманом, изгороди и лес выглядели так, словно кто-то накинул серо-зеленый кисейный шарф на черные кости ветвей. Море насторожил уши, слушая стук копыт по сырым камням.

Справа от нас высились старые деревья, густо росшие до самой канавы вдоль дороги. Огромные буки с серыми стволами и толстые узловатые столбы дубов. Стоявший возле первого поворота большой каштан склонил ветви низко над тропой, его листья, растопыренные, как пальцы, зеленые и крохотные, торчали из скорлупок почек, коричневых и липких, как тянучка. В глубине леса, на пригорке, стояли стройные сосны, и от запаха их сока воздух становился сладким, как обещание летнего тепла. На верхних ветках пели птицы, подобравшиеся к солнцу, насколько могли, а под деревьями лежал ковер из старых листьев с яркими пятнами примул и белых фиалок.

– Это парк, – сказал Уилл, указывая хлыстом. – Для красоты. Земли Холла, мы тут рубим деревья, только чтобы разобрать валежник. Но тут полно дичи. Кролики, фазаны, зайцы, олени. С тех пор, как поместье превратили в корпорацию, у нас тут не действуют законы о дичи. Жители деревни охотятся, как хотят, добывая пропитание. На продажу мы дичь бить не разрешаем. Иногда сюда приходят браконьеры из Петерсфилда или Чичестера, но мы за этим следим. По очереди караулим и выгоняем их с нашей земли. Однако большей частью нас никто не тревожит.

Я кивнула.

Меня охватило волнующее чувство причастности всему этому, сладкое, как холодная вода после целого дня жажды. Моя мать, женщина, которая кричала вслед фургону, сюда часто приходила. Я чувствовала это. И ее мать – тоже.

Мы ехали молча, я смотрела на лес по одну сторону дороги и ухоженные поля – по другую.

– Это вдовий дом, – заметил Уилл. – Ваша семья тут жила, пока перестраивали Холл. Тут выросла ваша мама.

Я кивнула и взглянула на дом.

Он был пуст, но надежно защищен. Двустворчатая входная дверь плотно закрыта, окна заслоняли ставни. В саду перед домом было чисто, под окнами густо цвели золотистые крокусы.

– Здесь сейчас никто не живет? – спросила я.

– Нет, – ответил Уилл, печально улыбнувшись. – То, как ведутся дела в поместье, не привлекает господ. Мы уже давно не можем найти жильца.

Я кивнула. Я пока не понимала, о чем он, но не готова была расспрашивать во время этой поездки. Я хотела просто понять, каковы здешние края и люди. Увидеть, что наяву представляет собой место, которое мне так долго снилось.

– Хорошее это поместье, – нерешительно произнес Уилл. – Пользу приносит.

Я искоса на него взглянула. Он смотрел между ушами лошади на каменистую дорогу.

– Меня не так растили, – откровенно призналась я. – Я ничего об этом не знаю.

– Еще не поздно учиться, – ласково ответил он.

Думаю, он вспомнил, как я кричала Джеймсу Фортескью, что слишком поздно попала в Широкий Дол.

– Будь вы сыном и наследником Лейси, вы бы как раз вернулись из школы, как раз было бы пора учиться обращаться с землей, – сказал он.

– Если бы я из школы вернулась, если б у меня было детство, как у господ, я бы умела читать и писать, – ответила я.

– Я не о таких школах! – улыбнулся Уилл. – В настоящих школах для господ мальчиков учат быть невежественными, как крестьяне!

Он коротко улыбнулся мне, когда мы повернули на изгибе дорожки. Перед нами появился маленький домик привратника и огромные, вечно открытые кованые ворота, между прутьями которых заплелись белые вьюнки. Уилл кивнул, указывая налево.

– Тут у нас будет кое-что, с чем мы раньше не работали, – сказал он. – Клубника. Сейчас боронуем, чтобы земля стала мягкой и славной. Потом будем сажать. Думаю, продавать повезем в Чичестер. Там растет спрос на ягоды. Клубника из Широкого Дола может стать знаменитой.

Я глянула через изгородь. Два тяжеловоза-великана тянули борону, а рядом с ними шел парнишка, выкрикивавший команды. Земля сочно выворачивалась под зубьями.

– Мы посадили ее, когда землю отдали людям, – сказал Уилл. – Она требует тщательного ухода. Прополка, а главное, сбор и погрузка. Обычный наемный работник погубит больше, чем заработает. Но когда люди знают, что работают на себя, они гордятся своим трудом, они стараются.

Я кивнула. Я пыталась привыкнуть ко всем этим странностям. Гадала – не сон ли это. Я могла проснуться в любое мгновение и оказаться под крышей качающегося фургона, в своем горьком и трудном детстве; оглянуться и увидеть ее…

Я потрясла головой, чтобы мысли прояснились, и увидела, что Уилл остановил лошадь в конце дороги. Дверь домика отворилась, и по дорожке в саду к нам подошла женщина с младенцем на руках. Дойдя до калитки, она присела передо мной в книксене.

– Добрый день, мисс Сара, – сказала она.

Сперва я не улыбнулась. Не ответила. Она назвала меня мисс Сара. Мисс. Не единственной приставкой к моему имени, которую я когда-либо слышала – Мамзель Меридон, Танцовщица на Лошади – а мисс Сара. Словно я родилась и выросла госпожой. Словно для нее было в порядке вещей так меня называть, а для меня – отзываться на это имя.

Я неловко ей кивнула.

– Это миссис Ходжет, – сказал Уилл Тайяк. – Женщина из Мидхерста, вышедшая замуж за привратника. Ходжеты всегда охраняли эти ворота.

Я снова кивнула.

– Добрый день, – сказала я.

Я обнаружила, что могу улыбнуться своей балаганной улыбкой и приклеила ее к лицу. Потом Уилл тронул лошадь, и Море пошел с ней рядом, а мы повернули по дороге в сторону деревни.

– Ваша деревня, – немного шутливо произнес Уилл. – В прежние времена, когда здешними краями правили Беатрис и сквайр Гарри, им принадлежали все дома в деревне, и даже церковь и дом священника.

Он помолчал.

– Наверное, они вам и сейчас принадлежат, – с удивлением сказал он. – У нас так давно не было сквайра, что мы забыли, как оно бывает. Но это, как бы то ни было, ваша деревня. Жители много лет не платили аренду. С тех пор, как убили сквайра Ричарда, вашего отца. Мистер Фортескью списал всю аренду и выплаты, чтобы запустить это предприятие с совместным владением землей. То, что он забирает на поместье Лейси, – это ваша доля в прибыли. Моя семья тут поселилась задолго до того, как вместе с Завоевателем пришли Ле Сеи и в бою отняли эту землю у нас.

– Кто пришел? – спросила я.

Я никогда не слышала о Ле Сеях. И о Завоевателе. Я смутно догадывалась, что это может быть красавчик принц Чарли.

Уилл с некоторым удивлением на меня посмотрел.

– Ле Сеи – это ваша семья, – сказал он. – Они французы. Потом их имя поменялось на Лейси.

– А, – отозвалась я.

Смена имен была мне не в новинку. В моем мире все меняли имена, когда убегали от долгов или приставов.

– Они пришли с норманнами. Когда Вильгельм Завоеватель вторгся в Англию, – сказал Уилл.

Я кивнула с пустым лицом. Мне было стыдно, что я ничего не знаю.

– Они бились за эту землю? – спросила я.

– Еще как, – ответил Уилл. – Даже могу показать где. Это место называют Полем Боя, и пахари по-прежнему то и дело вытаскивают на поверхность кости и куски доспехов. Они бились три дня – жители деревни с Ле Сеями – и битва кончилась только тогда, когда все погибли.

– Тогда откуда ты взялся? – тут же спросила я.

Уилл улыбнулся.

– Все погибли, кроме одного человека из моего рода, – сказал он.

Его карие глаз поблескивали, но лицо было серьезным, словно он говорил правду.

– Он нарочно спасся, чтобы основать династию Тайяков. Спасся в битве, благодаря особому умению.

– Сражаться? – спросила я.

– Убегать! – ответил Уилл и рассмеялся. – Это все давнее прошлое, Сара, никто толком не знает, что к чему. Как бы то ни было, Лейси отвоевали землю у народа и держали при себе. До сих пор. Но Тайяки здесь всегда жили. А теперь это мой дом.

Я услышала в его голосе любовь и гордость, и мы остановили лошадей, чтобы я осмотрелась не спеша.

Улица была широкая, довольно чистая, в пыли на дороге рылись несколько кур. Возле домов на северной стороне дороги качались в садах толстые зеленые бутоны нарциссов, землю усыпали примулы и фиолетовые крокусы. Возле одного дома сидела в саду женщина и чистила картошку в тазу, стоявшем у нее на коленях, а к ней ковылял малыш с обрывком листочка в руке, и лицо его светилось радостью нового открытия.

Последней в ряду домов стояла церковь. Старое здание со шпилем из камня поновее. Перестроена, как сказал Джеймс. По другую сторону дороги на улицу выходили дворы домов. Двор возчика, в котором чинили фургон, дом сапожника, у окна которого сидел, скрестив ноги и склонив голову, сам сапожник. Кузница, а возле нее привязана крупная ломовая лошадь. Двор кровельщика, где была сложена стопками древесина, оставленная на просушку, и лежали под соломенной крышей, укрывавшей их от дождя, связки тростника. Выглядела деревня ровно тем, чем и была – оживленной процветающей деревенькой, домов на тридцать.

– Большинство народа сейчас в поле, работает, – сказал Уилл. – Я подумал, вы захотите осмотреться, пока все не бросились с вами знакомиться.

Я окинула взглядом улицу. Сапожник смотрел на нас, но когда увидел, что я глянула в его сторону, помахал рукой и снова склонил голову, словно и не подглядывал. Женщина в саду подняла голову и улыбнулась, но не прервала работу.

– Я сказал им, что вы приедете с ними встретиться после воскресной службы, – сказал Уилл. – Подумал, вам понадобится время, чтобы осмотреться и собраться с мыслями, прежде чем вы станете с ними говорить.

Я кивнула.

Деревня меня злила, хотя я этого и не показывала. Она была такой основательной. Казалось, эти люди укоренились здесь много лет назад, как деревья. А меня носило, как репей, я все искала, куда приткнуться, где пустить корни.

– Сколько их здесь? – спросила я.

– Вместе с мелкими фермерами, которые сами владеют полями и платят аренду, и со сквоттерами, которые поселились на выгоне и заявили права на землю, что-то около трех сотен, – сказал Уилл, с улыбкой глядя мне в лицо. – Но вы их редко будете видеть всех вместе. Немногие ходят в церковь, теперь, когда это не обязательно. Вы просто пройдете по церковному проходу к скамье Лейси, чтобы все вас хорошенько рассмотрели, а потом выйдете, и я вас познакомлю, с кем захотите. Викарий, скорее всего, пригласит вас на воскресный обед, так что и он вам о деревне расскажет.

Я согласилась. Пять новых знакомств привели бы меня в ужас, но пройти по церкви, когда все на тебя пялятся, это просто представление, вроде езды без седла. Я подумала, что будь у меня подходящий костюм и время поупражняться, я бы этот трюк исполнила.

Уилл увидел, каким жестким стало мое лицо.

– Вам это не обязательно делать, знаете, – ласково сказал он. – Если у вас где-то есть друзья, с которыми вы предпочтете быть рядом, или жизнь, которой хотите жить, вы можете просто опять уехать. Мистер Фортескью распорядится, чтобы вам высылали деньги. Вам здесь не нужно жить, если вы не хотите. Поместьем хорошо управляли, пока вас не было, и ничего не придется менять, если только вы сами не захотите остаться.

Я опустила глаза, чтобы он не видел, какая ярость в них загорелась, когда он предположил, что я могу уехать. Мне некуда было ехать. Я стремилась сюда всю жизнь. Если здесь мне не найдется места, я пропаду. Ее у меня больше не было; если я лишусь еще и Широкого Дола, я стану просто бродяжкой.

– Где твой дом? – спросила я.

Он указал на тропинку, уходившую вправо.

– Вон там, – сказал он. – Стоит в стороне от главной улицы, лицом к заливному лугу и реке. Я приехал к тетушке, когда с моим двоюродным братом Тедом три года назад произошло несчастье во время пахоты. Ей нужно было с ним помогать. Когда он умер, я остался. Вот так я и стал тут за все отвечать, хотя и молод для такой работы. Тед был деревенским старостой, и все решили, что я могу занять его место. Тайяки всегда были важной семьей в этой деревне. Они положили в церковную стену камень, старше которого в церкви нет.

Я видела дымовую трубу и крышу с каменной черепицей. Дом, судя по всему, был лучшим в деревне. Больше его разве что дом священника.

– А где ты жил прежде? – спросила я.

Уилл улыбнулся.

– Недалеко, – сказал он. – Прямо по этой дороге, в поместье Гудвуд. Работал в конторе бейлифа, так что и к фермерству привык, и к ведению книг.

– Женат? – спросила я.

Уилл слегка покраснел.

– Нет, – неловко ответил он. – И девушки нет. Была, но не захотела жить в деревне. Хотела пойти в услужение, и чтобы я с ней пошел. Я с лошадьми хорошо управляюсь, и она хотела, чтобы я пошел в кучера к Хейверингам. А я не захотел уезжать из деревни. Я ее не брошу ни ради какой девушки, будь она хоть первой красавицей. Так что она уехала без меня. Прошлым летом. У меня с тех пор ни с кем ничего серьезного не было.

– Вот этой дорогой доберемся до холмов, – сказал он и, развернув лошадь, поехал прочь от церкви по узкой тропе, поднимавшейся на холм.

Лошади шли по тропе бок о бок, но я отпустила поводья и позволила Морю ускорить шаг, чтобы опередить Уилла и поехать одной, не показывая ему своего лица. Поющий шум в голове, который я услышала, впервые попав в эти края во тьме и холоде, озаренная лишь луной, стал громче. Я ехала по тропе, которую много раз видела во сне. Мы оставили позади поля, вокруг нас смыкались тихие буки. Копыта лошадей тихо ступали по сырой земле и опавшим листьям. Уши Моря были обращены вперед, к кругу яркого света, где кончались деревья, и мы должны были выйти… выйти куда?

Я знала, как это будет, но внезапно испугалась, что будет не так, как я ожидала. Ведь так многое здесь отличалось от того, что я видела во сне. Я не нашла теплый дом и отца, я была не любимой дочкой с медными волосами, а цыганкой, пришедшей из тьмы, чужаком, незваным гостем. Джеймс Фортескью мог говорить, что любит меня ради моей матери, или из чувства долга, или из чувства вины, что не сумел меня отыскать, – но все это ничего не значило. В моем мире ничто из этого не могло бы заставить человека и руку поднять, чтобы согнать муху.

Уилл Тайяк мог целый день показывать мне поместье и всячески меня привечать – но я понимала, что его маленький личный мир прекрасно работал без меня шестнадцать лет. Здесь привыкли к тому, что в Холле никого нет. Им так больше нравилось. Я не была долгожданной наследницей, нашедшей наконец-то дорогу домой. Я была никому не нужной сиротой. Мой так называемый опекун и деревенский староста неплохо обходились без меня все это время.

Если и земля окажется не той, подумала я, мне надо будет уехать. Не как они надеялись, не достойный отъезд леди, сказавшей людям, что мне не понравилась сельская местность и я предпочитаю жить в городе. Если земля окажется не той, мне надо будет сбежать этой же ночью. Отрезать волосы, украсть серебро и хорошенькие миниатюрные портреты со столиков в гостиной – и все остальное, что полезет в карманы. Ехать, пока не найду ярмарку, на которой смогу наняться конюхом на хорошую конную ферму, где стану работать с молодыми лошадьми. Я ни на что не годилась. Я не знала обычаев роми – к тому же старуха в Солсбери сказала, что я не роми. Я не из этого особенного народа.

Назад в балаган мне дороги не было.

На арене я больше работать не смогла бы. Не смогла бы вдыхать запах опилок и конского пота, не леденея от ужаса. Но и здесь мне не было места. Ни в Холле, с его сложной церемонной жизнью, в этих комнатах, где ты кричишь на кого-то, а тебе наливают чаю, ни в этой безумной деревне, где странные люди позволяли сквоттерам осесть и платили им жалованье, а тем, кто был слишком стар для работы, – пенсию.

Если и земля окажется не той, я уеду и попробую найти место, где смогу быть самой собой. Какое-то другое место.

Другое место, которое снова придется искать.

Море опустил голову и галопом помчался к кругу света в конце дороги. Мы взобрались на последний склон. Уилл не стал догонять нас, позволив мне ехать одной. Свет меня ослепил, внезапно раздавшееся в небе пронзительное пение жаворонка отозвалось в моих ушах так же резко, как делавшийся все громче поющий шум, который я стала слышать в этих краях. Весенняя трава была так зелена, что рот наполнялся слюной, в бледном голубом небе виднелись ленты легких облаков. Море глубоко вдохнул и фыркнул.

Я развернула его к долине и посмотрела на Широкий Дол.

Дом был едва различим. Его светлый песчаник желтел, как хорошее масло, – всего лишь маленькое пятнышко среди зелени парка. Я видела круглую башенку гостиной и гребешок террасы перед нею. Кроны деревьев смыкались плотно, как зимняя овечья шерсть, на светлой весенней зелени отчетливо выделялись темные сосны.

У подножия холма я увидела деревню. Мою деревню. Деревню, которая помнила мою маму. Я увидела ее сама, но в то же время я смотрела на деревню мамиными глазами. Она была такой, какой виделась мне в тоске бесконечных снов. Я знала, что здесь мой дом. Я шла к нему всю жизнь, вся моя жизнь была ради этого. Я любила его, тосковала о нем, нуждалась в нем, а теперь стояла в самом его сердце.

Я глубоко вдохнула ветер, мягко веявший над вершинами холмов. Я хотела быть здесь своей. Мне нужно было это место. Хотя я и знала, что для меня уже слишком поздно, я желала его, как может мужчина желать женщину, оставившую его много лет назад.

Лошадь Уилла подошла сзади, и он ее остановил.

– Это наша земля, за деревней – общинный выгон Широкого Дола, все, что видно на севере, – сказал Уилл, указывая хлыстом. – На западе – поместье Хейверинг. Эти холмы тоже принадлежат Широкому Долу, на двадцать миль к северу и на десять к западу. А потом опять идет земля Хейверингов. Вся эта долина – земли Широкого Дола.

Я вдохнула ее запах. Мел этой земли почти чувствовался на вкус. Трава была тонка, как волосы, и коротко срезана, ее усыпали мелкие цветы, а в низинках цвели купы фиалок и бледные желтые примулы.

– Потом тут все зарастает медуницей, – сказал Уилл, следивший за моим взглядом. – Мы ее собираем, делаем медуничное вино. И в праздник начала мая тоже сюда приходим. Вам понравится. Мы сюда поднимаемся и встречаем рассвет.

Мне смутно вспомнился сон, в котором я стояла, глядя на деревню, и видела, как встает над ней майским утром бледное розовое солнце.

– Все такое, как я всегда думала, – сказала я почти про себя. – Оно мне снилось и снилось, с тех пор как я себя помню. Всю жизнь хотела здесь оказаться.

Уилл подвел лошадь поближе к Морю и положил мозолистую руку поверх моей, сжимавшей поводья. От его прикосновения я вздрогнула, и Море отпрянул в сторону.

– Оно не будет таким, как вы думали, – ласково сказал Уилл. – Не может. Ничто никогда не бывает. Пока мы вам снились, тут все менялось, мы воплощали свои собственные мечты. Пытались сделать здесь что-то, что станет примером и образцом для остальной страны. И это часть долгой традиции. Забытой традиции, которой пытаются пренебречь. С тех пор, как появились землевладельцы, стали появляться и простые мужчины и женщины, заявлявшие о своем праве управлять землей, как считают нужным, зарабатывать себе на хлеб, жить общиной. Вам это может показаться странным, Сара, но я думаю, мы можем стать семьей, которой у вас нет.

Я покачала головой.

– У меня нет семьи, – холодно сказала я. – Мне снился вид. Ты мне не снился, или Джеймс Фортескью. Все, кто были моей семьей, умерли, а теперь вы двое мне говорите, что они мне были не родные. А моя настоящая родня… тоже вся умерла. У меня никого нет, и мне никто не нужен. Мне снилась земля, земля-то мне и нужна.

Уилл пожал плечами и больше не пытался ко мне притронуться. Он отвел лошадь в сторону, позволив мне наслаждаться видом в одиночестве.

– Хотите галопом спуститься с холма, а потом объехать выгон и вернуться к дому? – спросил он предельно вежливо. – Или предпочтете еще осмотреть деревню?

– Через выгон и домой, – сказала я.

Я взглянула на солнце.

– Во сколько они ужинают?

– В шесть, – холодно ответил он. – Но они дождутся, чтобы вы вернулись, прежде чем подавать.

Я опешила.

– Но это же ужас! – воскликнула я.

Мрачное выражение в мгновение исчезло с моего лица. Уилл громко рассмеялся.

– Если вы так думаете, – сказал он, смеясь, – я вас доставлю домой раньше. Ваш конь сможет идти галопом?

– О да, – ответила я.

Море тревожился с тех самых пор, как его копыта ступили на мягкую землю.

– Тогда сюда! – сказал Уилл, и его бурая лошадка рванулась вперед, неожиданно быстро для своего размера.

Море через мгновение помчался следом, и мы полетели по ровной дороге, прямой как стрела, шедшей по вершине холма. Через пару минут мы их нагнали, и я услышала, как Уилл рассмеялся, когда мы пронеслись мимо. Море выставил уши вперед, прислушиваясь к грому копыт, потом сбросил скорость, так что бурая лошадка снова вырвалась вперед. Они мчались бок о бок, то и дело по очереди опережая друг друга, словно развлекались, пока Уилл не крикнул: «Эй! Тпру!» – и мы придержали лошадей, переведя их в легкий галоп, а потом и вовсе остановили.

– Спустимся по этой дорожке, – сказал Уилл и поехал первым по дорожке, вязкой от сливочного цвета грязи.

Море, фыркнув, последовал за лошадкой, которая шла юзом и оскальзывалась. У подножия дорога выровнялась, глина сменилась белым песком.

– Вот он, выгон, – сказал Уилл.

Здесь вид был совсем другой, но мне он был так же знаком и дорог, как Гряда и парк возле моего дома. Местность была дикая, без изгородей и полей, без единого следа фермерской работы. Прислушавшись, я уловила далекое звяканье колокольчика на шее коровы или козы. До деловитой деревни с ее ухоженными полями, лежавшей на юге, казалось, было много миль.

Холмы покрывал вереск, свежая поросль стояла дымкой над умершими белыми цветами и серыми старыми стеблями. Вокруг нас поднимались молодые побеги папоротника, мелкие, на высоких ножках, с шейками, загибавшимися к небу. Справа от меня стояла рощица берез, их стволы белели, как бумага.

– Кое-что мы распахали, здесь отличная плодородная земля, – сказал Уилл. – Но большей частью все осталось, как прежде. Немножко дикой природы.

Он слегка развернул лошадь, и Море пошел рядом с ней. Дорога была широкой, из чистого белого песка, по обочинам лежала черная земля.

– Это мы опахиваем от пожара, – сказал Уилл.

– Здесь что-то горит? – озадаченно спросила я.

– Иногда лето выдается жаркое; но еще мы выжигаем старый вереск и папоротник, чтобы сохранить пастбище, – пояснил Уилл. – Даже в прежние времена, когда Лейси правили землей как хотели, у жителей деревни всегда было право пасти тут свой скот. В основном коров, но некоторые держат коз или овец. И свиньи тоже есть.

– Заедем взглянуть на сад, а потом срежем путь через выгон домой, – сказал он. – Я вас еще не утомил?

Я задумчиво нахмурилась.

– Нет, – сказала я. – Холмы огибают деревню, а мы спустились по той дороге, к северу от деревни. Думаю, она там… – я махнула левой рукой.

Уилл кивнул.

– Вы хорошо чувствуете направление, – сказал он. – Но это и неудивительно, вы ведь столько ездили.

Он подождал, на случай, если я вдруг решу рассказать ему что-то о своих поездках, но я ничего не сказала, и он пустил лошадь рысью впереди меня, по распаханной от пожара борозде, через заболоченный ручеек, где Море дернулся и испугался. Потом мы пошли легким галопом вдоль тропы и въехали в лес, где росли высокие буки и изредка попадались сосны. Впереди виднелась река, и я последовала за Уиллом на бурой лошадке, когда он повернул влево и поехал вдоль берега. Вода казалась глубокой, темно-бурой на поворотах и в заводях, но на мелких местах сверкала и сияла. Мы выехали на дорогу с колеей, и тут Уилл остановил лошадь и сказал:

– Вот.

Впереди высоко вздымались красивые холмы, поросшие березами и неприглядными головками молодых папоротников. Слева холмы спускались к реке, бурые от прошлогоднего папоротника, но светлевшие там, где появилась молодая поросль. Старый вереск лежал, как тусклое олово и старое серебро. Перед нами на широко раскинувшемся поле открывались ровные ряды яблонь с зелеными листьями, сверкавшими серебристым исподом, когда их шевелил ветер.

– Их посадила ваша мама, – сказал Уилл, и голос его был полон благоговения. – До вашего рождения. Ваша мама, Джулия, их сажала, а мой двоюродный брат, Тед Тайяк, ей помогал. Говорил, у них на это целый день ушел, а когда закончили, так устали, что едва смогли дойти домой.

На мгновение я забыла печаль и гнев, владевшие мной, пока глядела на плодородное поле, и видела, как качаются под ветром сильные ветви.

Голос Уилла был теплым.

– Тед сказал, никто здесь прежде не сажал яблони, то был новый замысел. Чтобы поставить поместье на ноги после пожара и после того, как все пошло скверно. Сказал, это было едва ли не первое, что Джулия сделала сама. Весь день трудилась, сосчитала все деревья и выстроила их рядами.

Я снова посмотрела на сад.

И подумала, что вижу даже то, что сажали они слева направо, два первых ряда пошли слегка неровно, пока они учились выдерживать линию. А потом ряды получались ровнее. Я думала о своей матери, молодой женщине, немногим старше меня, старавшейся обустроить эту землю.

– Он говорил, она каждый ряд раз двадцать обежала, – с улыбкой сказал Уилл. – А потом, когда они закончили, все деревья посадили, оглянулась – а одно деревце осталось в телеге! Они смеялись до слез, и она поклялась, что отдаст этот саженец в деревню, чтобы дети рвали с него яблоки.

Он помолчал.

– Она его на лужайке посадила, – сказал он. – Дерево стареет, но яблоки на нем очень сладкие.

Меня захлестнула волна нежности к матери, которой я не знала, и к тому, другому Тайяку, который трудился рядом с ней и смеялся вместе с ней, когда осталось лишнее деревце, ко всем тем, кого она знала, кто работал с ней, чтобы поставить этот край на ноги, чтобы он стал богатым и плодородным.

– Спасибо, – сказала я.

И в то мгновение я была просто благодарна Уиллу, что он потратил время, озаботился тем, чтобы привезти меня сюда, показать мне сад, объяснить, сколько эта земля значила для моей матери. Какой она была, когда была девушкой с правами и обязанностями сквайра. Какой была, когда любила эту землю и владела ею.

Уилл тронул лошадь, и мы поехали вдоль реки, мимо сада.

– Она хотела, чтобы род Лейси прервался, – тихо сказал Уилл. – Однажды она об этом сказала в деревне. Когда ее муж, сквайр Ричард, стал нанимать поденщиков, платя им, как нищим. Сказала, что сквайров больше не будет.

Я почувствовала, как цепенею, как возвращается холодная твердость, что была со мной всю жизнь.

– Тогда надо было ей утопить меня в реке, как хотела, а не отдавать, – сказала я. – Или набраться смелости и сделать все, как следует, или уж вовсе не браться. Она меня отдала, и я потерялась на годы. Теперь я не понимаю земли, а деревня привыкла к тому, что у нее нет сквайра.

Уилл внимательно смотрел на дорогу, на реку, легко и весело бежавшую через долину.

– Мы все можем приспособиться, – сказал он. – Нам всем придется немного измениться. Мы привыкнем к тому, что в Холле снова живет Лейси. Вы научитесь быть госпожой. Может быть, так будет лучше всего. Потому что ей не удалось прервать род сквайров, и вот вы здесь, сквайр, который знает, каково это – быть бедным. Для вас все иначе, вас для этого не растили. Вы видели обе стороны жизни. Вас не научили вести себя, как господа, вас не учили отворачиваться при виде нищего. Ваше сердце не отвердело, как учат их.

Он смотрел вперед, не на мою одежду с чужого плеча, которая была дешевле, чем у него. Один сапог у меня был дырявый.

– Вы знаете, каково беднякам, – осторожно произнес он. – Вы не станете делать их жизнь еще тяжелее, если у вас будет выбор.

Я задумалась об этом, раскачиваясь в седле. И поняла: в моей жизни не было ничего, что научило бы меня мягкости или состраданию. Научило бы делиться, думать об окружающих. Я делилась только с одним человеком. Думала только об одном человеке. Вера Уилла в то, что знание изнанки жестокого и алчного мира могло сделать меня добрее, была совершенно ошибочной.

Мы ехали молча, слушали реку, с журчанием бежавшую по камням и завихрявшуюся вокруг прутиков. Издалека доносилось мерное шлепанье и скрип мельничного колеса. Потом мы обогнули поворот и увидели на другом берегу реки простое основательное здание из знакомого мне желтого камня.

– Новая мельница, – с удовольствием произнес Уилл. – На ней работает семья Грин, это их собственное дело. Они бесплатно мелят зерно для Широкого Дола, но принимают зерно и у других фермеров и с них берут плату.

– Кому она принадлежит? – спросила я.

Уилл посмотрел на меня с удивлением.

– Полагаю, вам, – сказал он. – Ваша мать ее запустила заново, но построили ее Лейси. Семья Грин приехала сюда нанимателями много лет назад. Но они не платят аренду с тех пор, как учредили корпорацию.

Я посмотрела на опрятную маленькую постройку, на белые и фиолетовые фиалки в ящиках под окнами. На веселые занавески, на вращающееся мельничное колесо. На крыше ворковали белые голуби. Я подумала о тех временах, когда голодала, и она тоже голодала. Когда нам было холодно, когда па меня часто бил. Вспомнила, как она садилась к джентльменам на колени за пенни, а меня сбрасывала лошадь за лошадью за полпенни. И подумала о том, что все это время люди тут жили в довольстве и покое, возле тихой реки.

Уилл пустил лошадь рысцой, и мы проехали мимо клубничного поля, которое я видела утром. Парнишка почти закончил его боронить, он помахал нам, когда мы ехали мимо. Между двумя полями шла узкая тропинка, выведшая нас на дорогу к Холлу.

– Ты никогда не был бедняком, да? – резко спросила я. – Всегда работал там, где ты жил, как его… Гудвуд… и здесь тоже. Но никогда не нуждался.

Лошади шли по дороге бок о бок. На вершинах деревьев по-прежнему пели птицы, но я их не слышала. Тихий поющий шум в моей голове тоже смолк.

– Ты бы никогда не стал возлагать на меня такие надежды, если бы был бедным, по-настоящему бедным. Ты бы знал, что единственный урок, который преподает бедность, – брать столько, сколько сможешь, потому что потом тебе ничего может не остаться. И не делиться ни с кем, потому что они-то с тобой точно не поделятся.

Уилл смотрел на дорогу перед лошадью. Он не повернул головы.

– Я всю жизнь делилась только с одним человеком, – очень тихо сказала я. – Отдавала все. А теперь ее нет. И я больше ни делиться ни с кем не стану, ни отдавать.

Я на мгновение задумалась.

– И, кроме нее, – сказала я, подумав, – мне никто ничего не дал. Я заработала каждый пенни. Каждую корку, что съела. Я не думаю, что вы надеялись получить такого сквайра, Уилл Тайяк. Не думаю, что могу быть доброй госпожой. Я сама была бедна, и ненавижу нуждаться, и мне наплевать на грязных бедняков. Если я теперь богата, то я такой и останусь. Я больше не хочу быть бедной, никогда.

20

Мистер Фортескью ждал нас на конюшенном дворе. Он попросил Уилла остаться к ужину, но Уилл сказал, что ему нужно ехать. Подождал, пока я спущусь с седла, и кивнул мистеру Фортескью и мне.

– Я вернусь вечером, – сказал он. – Когда закончу работать, как стемнеет.

Потом приветливо мне улыбнулся, словно что-то прощал.

И уехал.

– Мне надо помыться, – сказала я.

Приложив руку к щеке, я почувствовала, какая она грязная от дорожной пыли.

– Бекки Майлз приготовила тебе кое-какую одежду в спальне, – ровным голосом заметил мистер Фортескью. – Она принадлежала твоей матери, но Бекки думает, тебе она будет как раз, если ты примеришь.

Я понимала, что он очень старается не отпускать никаких замечаний по поводу моей нелепой мужской одежды. Я взглянула на потрепанные бриджи и жакет и расхохоталась.

– Ладно, мистер Фортескью, – сказала я. – Я понимаю, что не могу всю жизнь одеваться, как мальчишка-конюх. Я хотела вас спросить про одежду. И еще мне вас о многом надо спросить, мне многому надо учиться.

Мистер Фортескью просиял.

– Надеюсь, что смогу помочь, – сказал он. – Поговорим за ужином.

Я кивнула и пошла в дом, в свою комнату.

Увидев, что разложено на кровати, я в тысячный раз за тот день ощутила приступ боли от того, что ее не может быть рядом.

Там лежала чудеснейшая амазонка сливового бархата, отделанная двойной каймой из атласной фиолетовой ленты. Рядом с ней лежала треуголка в тон, темные кожаные ботинки с шелковистыми шнурками и даже кремовые чулки со сливовым рисунком сбоку.

Я представила, как бы она на них набросилась и как бы сногсшибательно в них смотрелась, и мне пришлось прислониться к дверям и глубоко вдохнуть, чтобы внезапная боль, тяжело ударившая меня в живот при мысли, что она их никогда не увидит, отступила. Что, всю жизнь стремясь к красоте, она так и не получила ничего лучше лохмотьев и побрякушек.

Поэтому меня не радовала ни гладкость ткани, ни тонкость льняной рубашки и нижней юбки. Но когда я надела все это и подошла к зеркалу в изящных ботиночках, я смогла с некоторым удовольствием улыбнуться своему отражению.

Зеркало было не в рост, я не могла увидеть ни подола юбки, ни ботинок – разве что подтащив стул и встав на него, что я и сделала. Потом медленно слезла и оценила, как славно смотрится моя белая льняная рубашка с фиолетовым поясом юбки и насколько выше и старше я выгляжу.

Незнакомка, совсем на себя не похожа.

Я всмотрелась в свое лицо. Затуманенные зеленые глаза взглянули на меня, очертания моих щек и горла над путаницей кружев были четки, как нарисованные.

А вот волосы по-прежнему никуда не годились. Я несколько раз несмело провела по ним серебряной щеткой, но мягкие щетинки скользнули по сбившимся кудрям, нисколько их не разгладив. Волосы так и падали упрямыми медными завитками до лопаток, и только воспоминание о клочковатом беспорядке после стрижки удержало меня от того, чтобы позвонить Бекки Майлз и попросить ножницы, чтобы все снова обкорнать.

Я отвернулась от зеркала и спустилась к ужину, чувствуя себя уже сильнее и увереннее в ботинках, которые цокали по половицам холла, а не тяжело бухали.

Мистер Фортескью ждал меня в столовой, а когда увидел, его рот приоткрылся, и он ахнул, словно деревенский ребенок при виде ряженых.

– Боже правый! – произнес он.

Бекки Майлз, ставившая на буфет супницу, обернулась и чуть не выронила ее от изумления.

– Мисс Сара! – воскликнула она. – Вы красавица!

Я зарделась – тщеславная и глупая, как потаскуха в базарный день.

– Спасибо, – ровным голосом сказала я и села на свое место во главе стола.

Мистер Фортескью уселся по правую руку от меня, а Бекки Майлз расставила на просторах красного дерева столько тарелок, сколько могла, чтобы скрыть то, что нас было только двое и занимали мы лишь один край стола.

– Доставила ли поездка тебе удовольствие? – вежливо спросил мистер Фортескью, принявшись за суп.

Я взглянула на него. Он не склонялся над тарелкой, чтобы хлебать, как можно быстрее пронося ложку от тарелки до рта. И хлеб он не крошил в суп – что уже сделала я. Я снова покраснела, но на этот раз от раздражения. У него хлеб лежал на тарелке, и он временами отламывал маленькие кусочки, чтобы намазать их маслом. Я попыталась сесть прямо, но мне показалось, что так я очень далеко от стола. Я была уверена, что у меня дрогнет рука, когда я стану подносить ложку к губам, и я пролью суп на новое платье. Вспомнив о салфетке, я разложила ее на коленях. Все словно нарочно было придумано для того, чтобы есть стало труднее. Но если так полагалось, я решила, что со временем приучусь.

– Да, хорошо прокатились, – рассеянно кивнула я.

Закончив с супом, мистер Фортескью не стал вытирать тарелку хлебом. Он ее так и отставил грязной, а на дне оставалась еще чуть ли не целая ложка. Я последовала его примеру, хотя смотрела на пропадавший даром суп с тоской, когда Бекки Майлз забирала у меня тарелку.

Потом Бекки поставила перед мистером Фортескью большой серебряный поднос с говяжьей грудинкой, и мистер Фортескью стал нарезать ее тонкими, как вафли, ломтиками, которые выложил на мою тарелку, а Бекки Майлз обошла стол и поставила тарелку передо мной. Запах жареной говядины, темной снаружи и розоватой изнутри, заставил меня склониться и потянуть носом, а рот мой наполнился слюной. Бекки Майлз принесла мне жареной картошки, хрустящей и золотистой, молодой, блестящей от масла, горку крохотной молодой моркови, горошек и полдюжины штуковин, похожих на маленькие зеленые камышинки.

– Ты любишь спаржу, Сара? – спросил мистер Фортескью, указывая на них.

– Не знаю, – честно ответила я. – Никогда прежде не пробовала.

– Тогда попробуй парочку, – посоветовал он. – Она с домашней фермы, из теплицы. Уилл Тайяк хочет поставить еще несколько теплиц и выращивать больше.

Я кивнула, и Бекки Майлз положила на мою тарелку две зеленые палочки.

Потом взяла большой соусник и щедро полила мясо темно-красной блестящей подливкой.

Я так хотела есть, что могла бы схватить нож, нарезать крупные куски и запихать все себе в рот ложкой. Но я заставила себя подождать и посмотреть, что станет делать мистер Фортескью.

Он копался целую вечность, пока я сидела с горящими от запаха еды ноздрями, умирая от желания приступить. Сперва ему положили все овощи, потом Бекки Майлз принесла ему вина и вина с водой для меня. Я бы предпочла выпить легкого пива, но не посмела об этом сказать. Потом, наконец, насыпав на край тарелки горку соли, мистер Фортескью взял нож и вилку, сразу, в обе руки, и стал резать и накалывать куски, и при этом еще умудрялся говорить, так, что незаметно было, что он жует.

Это мне было не по силам. Я ела изящно, как могла, но, пока я пыталась нарезать мясо, с края моей тарелки плеснула подливка, оставив на скатерти пятна. А со спаржи мне на колени закапало масло, и салфетка тоже запачкалась. Не будь я так смертельно голодна, я бы растеряла аппетит от неловкости, сидя напротив такого опрятного едока, как мистер Фортескью. Но я знала, что такое голодать, а он нет, и я была уверена, что различие между нами пролегало куда глубже манер. Он смотрел на еду как на что-то, что можно съесть или оставить, как пожелаешь, зная, что будут и другие блюда, если он захочет. Я же ела так, словно могла больше никогда не увидеть еды, и думала, что никогда не научусь легко относиться к обедам.

После мяса подали яблочный пирог и какое-то блюдо вроде крема, которое Бекки Майлз принесла в бокале. Потом появились сыры и печенье, портвейн для мистера Фортескью и рюмка сладкой желтоватой ратафии для меня. Я вспомнила, как Роберт Гауер предложил Дэвиду бокал портвейна после ужина. То было словно в другой жизни. Казалось, с тех пор прошли годы.

– А теперь, Сара, – мягко сказал мистер Фортескью, когда Бекки Майлз убрала со стола все, кроме вазы с фруктами и двух графинов, – будь мы в обществе, ты бы удалилась в гостиную, оставив меня с портвейном и сигарой. Но поскольку нас только двое, посидишь со мной?

– Да, – ответила я.

Казалось, он чего-то ждал. Потом, улыбнувшись, спросил:

– Могу ли я закурить? Знаю, отвратительная привычка, но…

Я посмотрела на него, не веря тому, что слышу.

– А почему вы меня спрашиваете? – поинтересовалась я.

– Потому что ты леди, – сказал он. – Джентльмен не может закурить в присутствии леди без ее особого позволения.

Я по-прежнему ничего не понимала.

– Да почему? – спросила я. – Ей-то что до этого?

У мистера Фортескью, похоже, не было объяснения.

– Думаю, все дело в почтительном отношении, – предположил он.

Мы посмотрели друг на друга в обоюдном недоумении.

– Никогда я этого не пойму, – сокрушенно сказала я. – Нужно, чтобы меня кто-нибудь учил.

Мистер Фортескью вынул маленькие серебряные ножнички и отрезал конец сигары, потом зажег ее и задумчиво выдохнул, глядя, как поднимается струйка дыма над тлеющим угольком.

– Я об этом размышлял, – начал он. – И вот что бы я предложил. Тебе нужно знать все, что должна знать сельская леди.

Он замолчал и улыбнулся.

– Ничего особенно сложного! Твоя мама выросла здесь, и ее единственным учителем была ее собственная мать. Она не видела города крупнее Чичестера, пока не поехала в Бат. А в Лондоне и вовсе не была.

Он взглянул на меня. Я сидела со спокойным лицом.

– Я поговорил со своей сестрой, Мэриэнн, как только услышал, что ты вернулась домой. Мэриэнн была близкой подругой твоей матери, и она предложила, чтобы ты, как только устроишься тут, завела себе компаньонку. К счастью, она знает подходящую особу. Это леди, которая прежде была гувернанткой. Приятная дама, вдова морского офицера, и сама – дочь сельского сквайра, так что понимает, какую жизнь ты будешь вести. Она готова приехать сюда и научить тебя тому, что тебе необходимо. Читать и писать. Вести дом и нанимать слуг. Тому, какие у тебя обязанности в доме, и что тебе делать в церкви и в делах благотворительности.

Он замолчал, ожидая моего ответа.

– Это совсем не скучно, – ободряюще сказал он. – Она научит тебя танцевать и играть на пианино, петь и рисовать. Научит ездить в седле боком, чтобы ты могла охотиться. Будет сопровождать тебя в обществе и советовать, кому тебе нанести визит, а с кем не встречаться.

Я все еще молчала. Мистер Фортескью налил себе еще бокал портвейна. Я знала, что от моего молчания ему не по себе. Он не мог решить, что оно означает.

– Сара, – ласково произнес он. – Если тебе что-то в этих планах не нравится, ты только скажи. Все, чего я хочу, это дать тебе самое лучшее. Я твой опекун до тех пор, пока ты не выйдешь замуж или тебе не исполнится двадцать один год, но я знаю, что ты – не обычная молодая леди. У тебя особые потребности и особые способности. Прошу, скажи, чего ты хочешь, и я изо всех сил постараюсь это тебе обеспечить.

– Я пока точно не знаю, – сказала я.

И я говорила правду, хотя во мне понемногу росла уверенность.

– Я с самого приезда сюда злюсь, но ни вы, ни этот Уилл Тайяк на меня внимания не обращаете.

Джеймс Фортескью улыбнулся мне сквозь дым сигары.

– Я слишком мало знаю об этой жизни, чтобы сказать, чего я хочу, – сказала я. – Ясно, что вы не намерены дать мне управлять поместьем, как делала моя мать. Я сегодня видела ее яблоневый сад, и Уилл сказал мне, что деревья сажали под ее присмотром.

– Нет, – твердо сказал мистер Фортескью. – Я не хочу, чтобы ты сама работала на земле. Это против желания твоей матери и совершенно против того, как сейчас работает поместье. Шестнадцать лет, с тех пор, как ты родилась и как умерла твоя мама, это поместье развивали люди, которые тут работают, для самих себя. Теперь здесь нет места сквайру старого образца, который управлял землей. Времена, когда нужен был сквайр Лейси, чтобы деревня стояла, давно прошли. Сейчас это – совместное предприятие тружеников, как и хотела твоя мать. Она мне прямо сказала, что не хочет, чтобы ее дочь стала еще одним сквайром Лейси. Она хотела, чтобы тебе достался дом, сад и парк – и ты сама увидишь, что это немалое наследство – но пахотную землю, выгон и Гряду она хотела передать в полное и законное владение деревне.

Я так и думала, что он это скажет.

– Так вы считаете, что я должна вести по большей части праздную жизнь? – спросила я.

Я постаралась, чтобы голос мой прозвучал ровно, и он не смог ответить так, чтобы угодить мне.

– Как пожелаешь, – добродушно сказал он. – Моя сестра Мэриэнн много трудится и получает большое удовольствие от благотворительной школы, которую основала сама для обучения детей-сирот и тех, кого бросили родители. Она замужем за лондонским олдерменом и видела много нищеты и нужды. Она работает больше, чем я! Но ей не платят. Она ведет очень достойную жизнь. Ты могла бы найти себе здесь много благородных занятий, Сара.

Я опустила ресницы, скрывая блеск в своих зеленых глазах. Я знала таких, как его сестра Мэриэнн. Когда я была поменьше, мы очень ловко шарили у них по карманам. Одна из нас садилась леди на колени и плакала, рассказывая, как па ее бьет, а вторая брала острый ножик, перерезала тесемки, которыми кошелек крепился к поясу, и убегала с добычей. Мы попались только однажды, и когда мы разрыдались в три ручья, леди заставила нас пообещать, что мы больше никогда так не будем, не то младенец Иисус не сможет спасти нас от преисподней. Мы с готовностью пообещали, и она дала нам шиллинг из вновь обретенного кошелька. Вот дурочка.

– Или можешь следовать своим интересам, – продолжал мистер Фортескью. – Если выяснится, что у тебя талант к музыке, или пению, или рисованию, можешь работать над ним. Или если твой конь чего-то стоит, можешь найти управляющего, и отдать его на племя.

– А есть люди, которые могут меня научить всему, что мне нужно? – спросила я. – Учителя музыки, танцев и манер? Я смогу всему выучиться?

Он улыбнулся, кажется, его тронул мой пыл.

– Да, – сказал он. – Миссис Редуолд может научить тебя всему, что тебе нужно. Она может научить тебя быть молодой сельской леди.

– Долго? – спросила я.

– Прошу прощения? – не понял он.

– Долго? – повторила я. – Долго мне придется учиться тому, как быть молодой леди?

Он снова улыбнулся, словно вопрос был забавным.

– Думаю, манерам человек учится всю жизнь, – сказал он. – Но, полагаю, ты будешь свободно себя чувствовать в хорошем обществе уже через год.

Год!

Я задумалась. На то, чтобы выучиться ездить без седла и сделать собственный номер, у меня ушло меньше времени. Она за два месяца выучилась трюкам на трапеции. Или навыки господ были очень трудными, или просто они включали кучу чуши и нелепостей, вроде того, что есть надо, сидя так далеко от стола, что точно уронишь еду.

Я ничего не сказала, и мистер Фортескью, склонившись, налил мне еще рюмку ратафии.

– На тебя много всего свалилось, – мягко сказал он. – И ты, наверное, устала, ты ведь первый день встала после болезни. Хочешь пойти в спальню? Или посидеть в гостиной?

Я кивнула. Я уже выучила кое-какие правила господ. Он имел в виду не то, что я устала, а то, что больше не хочет со мной разговаривать. Я почувствовала во рту дурной вкус и едва не сплюнула, но вовремя спохватилась.

– Да, я устала, – сказала я. – Наверное, лучше мне подняться в спальню. Доброй ночи, мистер Фортескью.

Он встал, когда я направилась к выходу, подошел первым и открыл мне дверь. Я замешкалась, думая, что он тоже хочет выйти, но потом поняла, что он открыл мне дверь из вежливости. Потом он взял мою правую руку, поднес к губам и поцеловал. Не успев подумать, я выхватила руку и спрятала ее за спину.

– Да что ты! – удивленно сказал он. – Я просто хотел пожелать тебе доброй ночи.

Я залилась краской от смущения.

– Простите, – хмуро сказала я. – Я не люблю, когда меня трогают. Никогда не любила.

Он кивнул, словно понял; но я готова была поспорить, что не понял.

– Доброй ночи, Сара, – сказал он. – Пожалуйста, звони в колокольчик, если тебе что-нибудь понадобится. Попросить Бекки Майлз принести тебе попозже чашку чая?

– Да, пожалуйста, – сказала я.

Чашка чая в постель была бы утешительно похожа на обед в постели в прежние дни, когда было слишком холодно, чтобы есть на улице, или когда мы так уставали, что уносили ужин на койки и просто роняли оловянные тарелки на пол, доев.

Я никогда не думала, что стану оглядываться на те времена с такой тоской и одиночеством, как теперь.

– И можешь называть меня Джеймс, если хочешь, – сказал он. – Или дядя Джеймс, если тебе так удобнее.

– У меня нет семьи, – тусклым голосом ответила я. – Я не стану притворяться, что вы – мой дядя, которого у меня нет. Буду звать вас Джеймс.

Он слегка поклонился и улыбнулся, но воздержался от того, чтобы снова взять меня за руку.

– Джеймс, – сказала я, собираясь уходить, – как часто вы приезжаете в поместье?

Он посмотрел на меня с удивлением.

– Раз в три месяца, – сказал он. – Приезжаю встретиться с Уиллом и посмотреть книги за квартал.

– А откуда вы знаете, что он вас не обманывает? – в лоб спросила я.

Он, казалось, был обескуражен.

– Сара! – воскликнул он, словно даже думать о таком было нельзя.

Но потом собрался и печально мне улыбнулся.

– Прости, – сказал он. – Нынче вечером ты так похожа на скромную юную леди, что легко забыть, что ты выросла в совсем другом мире. Я знаю, что он меня не обманывает, потому что он приносит мне счета за все свои покупки для поместья, и мы уговорились определять основные расходы каждый квартал, до того как он делает покупки. Я знаю, что он меня не обманывает, потому что вижу все счета по заработной плате в поместье. Я знаю, что он меня не обманывает, потому что деревня живет с долей в прибыли, и он старается получить прибыль побольше, чтобы доля его была посолиднее. И, наконец, самое важное для меня: я знаю, что он меня не обманывает, потому что он, несмотря на то что так молод, человек честный. Я доверял его кузену и ему доверяю.

Доверие, основанное на счетах и оговаривании расходов, я понять могла, но меня это не занимало. Не думаю, что я хоть раз видела честный расчет. Счета на покупки ничего не значили. И счета на оплату тоже. Доверие, основанное на том, что Уилл Тайяк был честным человеком, дорогого стоило. К тому же я узнала кое-что о том, как управляется поместье.

– Мельница платит аренду? – спросила я.

Удивление на лице Джеймса Фортескью оттого, что я думаю о подобных вещах, превратилось в улыбку.

– Будет, Сара, – увещевательным тоном произнес он. – Не забивай себе голову этими мелочами. Мельница не платит аренду с тех пор, как учредили корпорацию. Мельница, разумеется, дело отдельное, она работает так же, как кузница и возчик. Они берут особую плату или вовсе не берут денег с жителей деревни, а прибыль получают за счет тех, кто приходит извне. Когда они работают на деревню, то им выделяют долю в прибыли, а так они независимы. Когда деревня только начинала становиться на ноги, мы с кузеном Уилла, Тедом Тайяком, решили, что мельница не будет платить аренду, чтобы для жителей деревни она работала бесплатно. С тех пор так и повелось.

– Понятно, – тихо сказала я, потом сделала вид, что подавила зевок. – Ох, как я устала! Пойду ложиться.

– Сладких снов, – сказал он нежно. – Если тебя заинтересуют дела, завтра утром я преподам тебе первый урок: как читать книги поместья. Но для этого тебе надо отдохнуть. Доброй ночи, Сара.

Я улыбнулась ему, я выучилась этой улыбке у нее, давно, она так улыбалась, когда хотела быть очаровательной: прелестная детская сонная улыбка.

А потом медленно пошла к лестнице.

Для одного вечера я узнала достаточно. Джеймс Фортескью мог быть ловким деловым человеком в Бристоле и Лондоне – хотя я искренне в этом сомневалась, – но здесь, в деревне, его могли дурачить каждый день в течение шестнадцати лет. Он полностью доверял одному человеку, который был и счетоводом, и управляющим, и старостой. Уилл Тайяк решал, сколько тратить, а сколько объявлять прибылью. Уилл Тайяк решал, какая доля прибыли полагается каждому из общей казны. Уилл Тайяк решал, какова будет моя доля. И Уилл Тайяк родился и вырос в деревне, он не хотел, чтобы Лейси делали состояние на деревне или даже снова заявляли, что она принадлежит им.

Пальцы мои коснулись резной балясины у подножия лестницы, и я услышала в голове холодный голос, произнесший: «Это мое».

Оно и было моим. Эта балясина, этот затененный, сладко пахнущий холл, земля, простиравшаяся снаружи до склонов Гряды, и сама Гряда, уходившая к горизонту. Это было моим, и я не для того прошла весь путь домой, чтобы учиться быть миленькой Мисс из гостиной, этой тошнотворно розовой комнаты. Я пришла, чтобы заявить о своих правах и владеть своей землей, выручить свое наследство, чего бы мне это ни стоило, чего бы это ни стоило остальным.

Я вовсе не была той робкой нищенкой, которой они меня считали. Я была падчерицей мошенника и приемной дочерью цыганки. Мы всегда были ворами и бродягами, всю жизнь. Собственного коня я выиграла в пари, деньги я зарабатывала только верховыми трюками и шулерством. Я не одна из этих мягких сассекских уроженцев. На их нищих я не похожа. Я – неблагодарная деревенская девчонка, я – ребенок, брошенный матерью и выращенный цыганкой, проданный отчимом, умеющий обмануть и словчить по-всякому, как только могут на дороге. Я научусь читать расчетные книги, чтобы знать, сколько стоила эта хитрая выдумка с долей в прибылях и кто те мошенники, что меня обманывают. Я займу место в Холле как настоящий сквайр, а не как праздная тряпка, которой они хотели меня видеть. Я вернулась домой не для того, чтобы сидеть на диване и пить чай. Я пережила одиночество, отчаяние и разбитое сердце, чтобы получить нечто большее.

Тихо поднявшись к себе, я немного посидела на диване под окном своей спальни, глядя на залитый солнцем сад, на бледные облака, собиравшиеся справа и слегка розовевшие оттого, что к ним опускалось солнце.

«Это мое, – сказала я себе, и мне было холодно, словно на дворе стояла середина зимы. – Мое».

21

Я проснулась на рассвете, в цирковой, цыганский час, и сказала в бледный серый свет комнаты: «Дэнди? Ты не спишь?» – а потом услышала свой стон, словно меня смертельно ранили, когда вспомнила, что она не ответит, что я больше никогда не услышу ее голос.

Боль в моем сердце была так сильна, что я согнулась пополам, лежа в постели, словно меня мучил голод.

– Ох, Дэнди! – сказала я.

От ее имени мне стало хуже, бесконечно хуже.

Я отбросила одеяло и вылезла из постели, словно бежала от моей любви к ней и от потери. Я поклялась, что больше никогда в жизни не заплачу, и боль у меня в животе была слишком сильна для слез. Тоска росла во мне, как болезнь. Мне казалось, что я от нее умру.

Я подошла к окну, день обещал быть погожим. Меня ждал еще один день нежных уроков мистера Фортескью и спокойных прогулок с Уиллом. Оба они наблюдали за мной, оба хотели мной управлять, чтобы я не угрожала их маленькой уютной жизни, которую они себе устроили в теплой зеленой лощине среди холмов. Оба они хотели, чтобы я стала сквайром, которого им обещала моя мама, – тем, кто вернет землю людям. Я скорчила рожу, как мерзкая бродяжка, которой и была. Им повезет, им очень повезет, если я не переверну здесь все вверх дном за год. Нельзя отослать в мир младенца, дать ему умирающую приемную мать и пьющего отчима, и ждать, что он вернется домой благодетелем бедняков. Я видела жадных богачей и не удивлялась им. Но я никогда не сомневалась в голоде.

Роберт Гауер был голоден до земли и богатства, потому что знал холод и бедность. Я была сиротой без друзей, у которой ничего не осталось, кроме земли. Вряд ли я отдала бы ее только потому, что мать, которой я никогда не знала, думала, что так будет лучше.

Было рано, наверное, около пяти. В этом доме жили, как принято у господ, даже слуги не вставали раньше шести. Я достала из сундука одежду, надела свои старые бриджи и рубашку, убрала спутанные кудри под старую грязную кепку Роберта. Взяла сапоги и прошла в одних чулках, на цыпочках, из комнаты и вниз по лестнице, ко входной двери. Я ожидала, что на ней будет засов и тяжелая цепь, но, как и в день моего приезда, дверная ручка подалась под моей рукой. В Широком Доле не запирали дверей. Я пожала плечами: это их дело, не мое. Но я подумала о коврах и картинах на стенах, о серебре на буфете и решила, что им стоит благодарить судьбу, что о них не прослышали некоторые приятели па.

На террасе я остановилась и натянула сапоги. Воздух был сладок, как белое вино, чист и прозрачен, как вода. Небо быстро светлело, вставало солнце. День обещал быть жарким.

Если бы я сейчас кочевала, отправляться в путь надо было бы немедленно, а то и раньше, чтобы пройти как можно больше до полудня. Потом мы нашли бы место в тенечке для привала, стреножили бы лошадей и приготовили еду. Потом мы с ней убрели бы в лес, нашли речку, чтобы поплавать или поплескаться, искали бы дичь, или фрукты, или пруд, чтобы порыбачить. Вечно беспокойные, вечно праздные, мы бы не вернулись домой, пока солнце не начало бы холодать, и тогда мы снова стали готовить и есть, а может быть – будь рядом ярмарка или жди нас встреча – мы бы поехали дальше долгим прохладным вечером, пока солнце совсем не скрылось бы и тьма не стала гуще.

Но сегодня я не кочевала.

Я нашла место, которое искала всю жизнь. Я была дома. Мои кочевые дни, когда дорога разматывалась впереди серой лентой и всегда впереди ждала еще одна ярмарка, закончились прежде, чем мое девичество. Я приехала в край, который могла назвать своим, который должен был принадлежать мне так, как ничто никогда не принадлежало тем растрепанным девчонкам.

Странно, но в то утро это так мало меня радовало.

Я обошла дом к конюшням. Кладовая тоже была открыта, седло и уздечка Моря были вычищены и повешены на место. Я сняла седло, положила его на руку, а уздечку бросила через плечо. Рукой я придерживала мундштук, чтобы он не звякал и никого не разбудил. Я в то утро не вынесла бы пустых разговоров ни с кем.

Это тоже было странно.

Не думаю, что когда-либо прежде я так хотела побыть одна, я всегда спала в караване с тремя другими, иногда с четырьмя. Но когда живешь кучей, учишься оставлять соседа в покое. А в этом большом доме, где было столько комнат, мы словно жили друг у друга в карманах. Вместе обедали, говорили, говорили и говорили, и все хотели знать, не нужно ли мне что-нибудь. Словно мне что-то могло быть нужно, словно я могла хотеть чем-нибудь заняться.

Я прошла через розовый сад, где раскрывали розовое нутро бутоны, когда лепестки согревались на раннем солнце, и открыла ворота. Море вскинул голову, увидев меня, и пошел мне навстречу, выставив уши. Он опустил гордую голову, чтобы я надела на него уздечку, и я перекинула через его шею поводья. Он стоял как вкопанный, пока я поправляла уздечку и надевала на него седло. В память о прежних временах я могла бы на него вспрыгнуть, но тяжесть у меня на сердце словно спустилась в сапоги, и я отвела его к камню для посадки рядом со ступенями террасы, словно была старухой при смерти.

Море сиял, как утреннее небо, его уши стрекали по сторонам, ноздри раздувались, он принюхивался к утреннему воздуху, пока солнце высушивало росу. Он забыл, как идти, самый тихий его шаг срывался на подпрыгивающую рысцу, которая перешла бы в рысь, если бы я позволила. Я сдерживала его, пока мы двигались по шумным камням перед домом, но как только мы выехали на утоптанную грязь на аллее, я позволила ему перейти на рысь, а потом и на быстрый легкий галоп.

В конце аллеи я его придержала. Я не хотела ехать в деревню. Рабочие люди рано встают, я знала, что фермеры просыпаются с зарей, как я сама. Я не хотела, чтобы они меня видели, я устала от того, что на меня смотрят. И мне надоело, что мне все время что-то говорят. Учат, уговаривают, убеждают, словно я – младенец в дамской школе. Если еще хоть кто-нибудь расскажет мне, как управляют Широким Долом – словно я должна быть рада, что они каждый день и час разбазаривают мое наследство, – я скажу им, что я на самом деле думаю об их нелепом разделении прибыли!

А этого делать нельзя – я пообещала себе держать язык за зубами, пока не пойму, что собой представляет этот новый мир, мир господ.

Я повернула Море на лондонскую дорогу, по которой мы приехали сюда много ночей назад, убегая от того, что казалось теперь другим миром. На дорогу, по которой мы медленно-медленно шли в темноте, в незнакомом краю, словно нас тянуло магнитом в то единственное место в мире, где нам ничто не угрожало. Где меня ждали домой – вот только, вернувшись, я оказалась совсем не той девочкой, которую они ждали.

Меня вдруг поразило, когда Море мягко ступал по дороге, что я для них тоже оказалась горьким разочарованием. Они все эти годы ждали нового сквайра, созданного по образу и подобию моей настоящей матери: заботящегося о людях, желающего освободить их от бремени пожизненного труда на полях другого человека. А вместо этого на их пороге появилась бродяжка-пацанка с жестким лицом, которая не выносила даже прикосновения руки к своей, которую учили не заботиться ни о ком, кроме себя самой.

Меня передернуло. Их мечтам я помочь не могла. У меня была своя мечта о Доле, и в моих мечтах он не был местом, где я с подозрением смотрела на джентльменов, гадая, не дурачат ли они меня. В моих мечтах Дол был местом, где земля улыбалась, местом, которое я признавала своим домом!

Все мы были глупыми мечтателями. Мы все заслужили свое разочарование.

Я тронула Море, он закинул голову и пошел ровным легким галопом. Вскоре мы вышли на лондонскую дорогу, и я придержала его, гадая, повернуть на север к Лондону, или на юг, к морю. Пока я размышляла, на дороге появился человек, ведший в поводу лошадь.

Сперва я посмотрела на лошадь. Гнедой мерин, чистокровный. С примесью арабской крови, подумала я. Красивое, с изогнутой шеей, большеглазое и гордое животное. Он страшно хромал, левая передняя нога, видно, так болела, что он едва мог на нее опираться. Я с удивлением посмотрела на человека, который вел лошадь. Человека, который мог себе позволить купить почти безупречное животное, а потом настолько дурно с ним обращаться, что оно так серьезно пострадало.

Когда я взглянула на него, у меня перехватило дыхание. Я видела нарисованных ангелов, нарисованных давным-давно в церквях в дальних странах, и он был прекраснее всех рисунков, которые я когда-либо видела. Его голова была не покрыта, и волосы у него вились, как у статуи Купидона. Он смотрел на дорогу под своими хорошо начищенными сапогами для верховой езды, и его совершенный рот был искривлен в обворожительной гримасе неудовольствия. Черты его лица, скулы, нос были так тонко очерчены, словно весь он был четкой линией на бумаге. Но сейчас все эти черты были обращены вниз – глаза под изогнутыми светло-коричневыми бровями, рот, взгляд, устремленный на землю. Он даже не услышал шагов Моря и не заметил меня, пока чуть не столкнулся со мной.

– Доброе утро, сэр, – уверенно сказала я.

Я была убеждена, что он обо мне не слышал – он не был похож на человека, знающегося с кем-то, вроде Уилла Тайяка. На предательскую копну моих рыжих кудрей была натянута старая кепка, жакет я застегнула. Я знала, что сойду за паренька, и по какой-то причине хотела посмотреть на его обращенное вверх лицо – обращенное ко мне, ведь я сидела на коне, куда выше его.

Он вздрогнул при звуке моего голоса, и ноги его поехали по белой меловой пыли. Я догадалась, что он какое-то время назад напился и еще не до конца протрезвел. Его голубые глаза были затуманены, я увидела, как он их с усилием сводит, пытаясь на мне сосредоточиться.

– Доброе утро, – пролепетал он. – Черт, утро ведь?

Он хихикнул, и ноги его сами собой сделали пару шагов мне навстречу.

– Слушай, парень, – сказал он добродушно. – Где я, черт меня возьми? Ты не знаешь? Далеко от Хейверинг-Холла?

– Я не из этих мест, – ответила я. – Эта дорога ведет в деревню, к поместью Широкий Дол. Хейверинг-Холл тут где-то неподалеку, но я точно не знаю, в какой стороне.

Он оперся о шею лошади, чтобы устоять на ногах.

– Это деревенская дорога? – радостно спросил он. – Так это же замечательно – я так понимаю, я выиграл!

Его сияющая улыбка была такой счастливой, что я тоже невольно улыбнулась.

– Знаешь, – глуповато хихикнул он, – я ведь поспорил с Томми Харрапом на триста фунтов, что попаду домой раньше его. А его тут нет!

– А это его дом? – озадаченно спросила я.

– Нет! – нетерпеливо ответил молодой человек. – Петуорт! Петуорт. Мы с ним были в таверне «Брайтонская красотка». Он заключил пари. Ему было ехать дальше, чем мне, поэтому я дал ему фору. Но теперь я выиграл! Триста фунтов!

– А откуда вы знаете, что он еще не дома? – спросила я.

Я понимала, что наблюдаю первостатейную пьяную дурь, но не могла не смеяться, глядя на его веселое беспечное лицо.

Он внезапно посерьезнел.

– Священник! – сказал он. – Ты прав, парень. Это часть пари. Мне надо, чтобы священник засвидетельствовал время, когда я вернулся домой. Толковый ты парень! Вот тебе шиллинг.

Он запустил руку в глубокий карман сюртука и стал в нем шарить, пока я ждала.

– Пропал, – скорбно произнес он. – Пропал. Не знаю, где я его потратил. Ты-то знаешь, что я его не тратил. Но его все равно нет.

Я кивнула.

– Я тебе напишу расписку, – внезапно просиял он. – И расплачусь, когда получу содержание на следующий квартал.

Он помолчал.

– Нет, не получится, – поправился он. – Я его уже получил и потратил. Я тебе заплачу из того, что получу на содержание через квартал.

Он замолчал, прислонившись к плечу лошади.

– Такая путаница выходит, – расстроенно сказал он. – Я, по-моему, уже в двадцатый век залез.

На это я громко рассмеялась, не в силах сдержаться, и он посмотрел на меня, готовый обидеться.

– Злорадствуешь, да? – спросил он.

Я покачала головой с серьезным лицом.

– Потому что если да, то я тебя отшлепаю шпагой, – пригрозил он.

Он пошарил под полами своего сюртука и не обнаружил шпаги.

– Заложил, – сообщил он и доверительно мне кивнул. – Как и все остальное.

– Кто вы? – спросила я, раздумывая, отвести мне его в Хейверинг-Холл или пусть идет своей дорогой.

Он выпрямился во весь свой небольшой рост и изысканно мне поклонился.

– Перегрин Хейверинг, – сказал он. – Наследник поместья Хейверингов и славного имени. Я лорд Перегрин Хейверинг, если тебе правда интересно. Пьян как сапожник и гол как сокол.

– Проводить вас домой, милорд? – почтительно спросила я, слегка улыбаясь.

Он поднял на меня взгляд, и было что-то в его детских голубых глазах, отчего я подумала, что рада ему служить, каким бы он ни был пьяницей и мотом.

– Я бы хотел купить твоего коня, – сказал он с величайшим достоинством. – Или, по крайней мере, поменяться. Можешь взять моего. А я возьму твоего.

Я даже не взглянула на гнедого.

– Нет, милорд, – вежливо ответила я. – Мы с этим конем привыкли друг к другу, и мне не подойдет никакой другой. Но если вы соблаговолите сесть позади меня, мы можем поехать в Хейверинг-Холл, ведя вашу лошадь в поводу.

– Ты прав, – сказал он с внезапной решимостью очень пьяного человека. – Ты прав, парень.

Тут он остановился и взглянул на меня.

– А ты вообще кто? – спросил он. – Ты ведь не из наших? Не из наших конюхов или еще кого?

– Нет, милорд, – ответила я. – Я из Широкого Дола. Я тут недавно.

Он кивнул, вполне удовлетворившись этой полуправдой; а я на этом остановилась. Он был слишком пьян, чтобы что-нибудь понять, кроме самых простых объяснений, и, как бы то ни было, я хотела отвезти его домой. Я была уверена, что без меня он дорогу домой не найдет. Денег у него не было, это я знала, но если он и дальше будет бродить по дороге в таком состоянии, кто-нибудь его ограбит и заберет его тонкое белье и кружева. По какой-то причине, о которой я не стала раздумывать, я не была против того, что он сидит на Море позади меня и держит меня за талию. От его прикосновения я не сжалась. Он ловко сел позади, а руки его на моей талии лежали тепло и спокойно. Море не возражал против дополнительной ноши, просто пошел шире. Прекрасный гнедой гунтер похромал следом.

– Я не очень знаю дорогу, милорд, – сказала я.

– Я покажу, – уверенно ответил он.

А через минуту я ощутила тяжесть его головы на своем плече – он повалился вперед и прислонился ко мне. Уснул, как младенец.

В Хейверинг-Холл можно было попасть через двое ворот, хотя тогда я этого не знала. Одни выходили на лондонскую дорогу, и мимо них лорд Перегрин уже беспечно проследовал на своем пути; но были и вторые, вернее, калитка, ведшая к дому с деревенской дороги. Я бы ее пропустила, и кончилось бы все тем, что я привезла бы лорда Перегрина завтракать в Широкий Дол, если бы по дороге мы не встретили Уилла Тайяка, направлявшегося в Мидхерст, чтобы узнать, не одолжат ли ему там лишнюю борону. Он с удивлением взглянул на двойную ношу Моря, а потом узнал меня с лордом Перегрином за спиной.

– Сара! – воскликнул он. – Что вы тут делаете? Да еще с лордом Перегрином!

Я бросила на него спокойный взгляд.

– Он пьян, – коротко сказала я. – Сам домой не доберется. Что мне было делать? Бросить его на дороге, где стоял?

Уилл колебался.

– Как пожелаете, Сара, – вежливо ответил он.

Ясно было: он уверен, что поступить именно так было бы разумно, даже предпочтительно.

– Куда вы его везете?

– В Хейверинг-Холл, – сказала я. – Но он уснул раньше, чем сказал, куда ехать. Я сама смогу его найти, он недалеко?

Уилл кивнул, неодобрительно выпрямившись.

– Тропинка, уходящая влево, прямо перед бродом, – сказал он. – Если поедете по ней, выйдете к дому. Его мать, вдовая леди Клара, дома. Но они там живут по-городскому, Сара. Все еще спят. На ногах будут только слуги.

– Хватит и слуг, – сказала я. – Они его уложат в постель и отведут лошадь в конюшню. Видишь, как она хромает?

– Сразу заметил, – отозвался Уилл. – Похоже, он потерял подкову и проскакал так несколько миль. Остается только надеяться, что копыто не повреждено. Ваш серый вынесет двоих? А то я могу посадить этого себе за спину, если хотите, чтобы я отвез его домой.

Я хотела ответить, но слова застряли у меня в глотке, когда я вспомнила, как мы с ней ехали с моря, и она сидела передо мной, и ветер бросал ее волосы мне в лицо, пока мы скакали галопом по мягкой траве на обочине. Я помнила ее запах, вкус соли на ее волосах, теплый бриз, дувший мне в лицо. Тогда Море в последний раз вез двоих.

Я невольно поправила руки лорда Перегрина на своей талии, словно старалась надежно удержать ее у себя за спиной.

– Он сможет везти двоих, ему не впервой, – хмуро сказала я, тронув Море коленями, чтобы он пошел.

– Я приеду в Дол-Холл позже, когда съезжу по делам, – крикнул мне вслед Уилл. – Поедем кататься сегодня днем.

Я кивнула. Говорить я не хотела. Память о том дне снова разбудила у меня в животе боль, словно я глотнула обжигающего яда. Не думая, я слегка откинулась назад, чтобы качающейся голове лорда Перегрина было удобнее у меня на плече, будто он мог меня утешить своим пьяным бездумным теплом.

Уилл был прав, Хейверинг-Холл оказалось легко отыскать. Тамошняя дорога заросла куда больше, чем дорога Широкого Дола – по ней мало ездили. Кареты въезжали в главные ворота с лондонской дороги, а здесь проходили только грузовые телеги и браконьеры. На дороге была глубокая колея, я пустила Море медленно и ровно. Гнедой позади нас пару раз споткнулся, он смертельно устал. «Лорд Перегрин глупо поступает, пренебрегая такой славной лошадью», – подумала я. Потом пожала плечами. Я видела этих мелких помещиков на ярмарках и представлениях. Они редко заботятся о своем имуществе, даже о том, которое любят. Этот ослепительный бездельник был самым высокородным из всех, кого я видела. Я не сомневалась, что он должен быть еще беспечнее.

Внезапно справа от дороги взлетел из кустов фазан, и Море встревоженно отпрянул. Птица, ругаясь, метнулась между деревьями, я протянула руку назад, чтобы удержать лорда Перегрина. Он качнулся вместе с лошадью, словно был рожден для верховой езды, пусть и во сне. Я услышала, как он лениво усмехнулся, и почувствовала, что улыбаюсь, будто он пошутил.

– Мне снился сон, – произнес он радостно, как дитя. – Сон, что я дома, в постели. Какого черта, мы где?

– Я вас везу домой, сэр, – почтительно ответила я. – Думается мне, вы задремали.

– А, помню, – сказал он с удовлетворением. – Молодец, парень. Дам тебе шиллинг. Итого, я тебе два должен. Не забудь.

Я улыбнулась.

– Не забуду.

– Когда мы приедем, если еще рано… – он прервался. – Еще ведь рано?

– Да, – сказала я. – Около шести, наверное.

– Только-то? – с интересом спросил он. – Когда мы приедем, ты со мной пойдешь в кухню, и мы вместе позавтракаем. Тебе понравится, какая у меня кухня.

Он помолчал.

– Это потому что я лорд, – доверительно сообщил он. – Могу есть все, что пожелаю!

– Благодать, – сказала я.

– Я не всегда был лордом, – задумчиво произнес он. – Когда был жив папа и Джордж был жив, я был просто младшим сыном. Жуткая скука. А потом Джордж умер от гнилой горячки, а папа утонул по дороге в Америку. Остались только мы с мамой и девочки. Так я стал лордом и с тех пор делаю, что хочу.

Я кивнула, но ничего не сказала.

– А ты? – спросил он, желая услышать какие-то сведения в ответ.

Я пожала плечами.

– По-моему, мы в дальнем родстве, – начала я. – Я не конюх, я Сара Лейси из Дол-Холла. Я вернулась домой. А одета я так, потому что моя новая одежда еще не готова.

– Ты девушка? – спросил он.

Я кивнула. Он склонился вбок и похлопал меня по плечу, и я обернулась, чтобы он взглянул мне в лицо.

– Стой, – велел он. – Спускаемся.

Я пожала плечами, остановила Море, и мы оба слезли. Он протянул руку к моей кепке, и я позволила ему за нее взяться и снять ее с меня. Мои волосы обрушились рыжим и бронзовым водопадом, и я рассмеялась, увидев изумление на его лице, когда он впервые толком меня рассмотрел.

– Тогда тебе нельзя в кухню, – только и сказал он. – Тебе надо в гостиную. А я-то думал, мы подружимся.

Лицо у него было такое разочарованное, что я едва не рассмеялась.

– Я надену кепку и пойду в кухню, – предложила я. – Никому не надо знать, что я Сара. Или ты пойди в кладовую и вынеси нам еды. Я голодная.

Он просиял.

– Так и сделаем! – сказал он. – Жди здесь. Я скоро. Пару минут. Иди вот туда…

Он махнул рукой в ту сторону, откуда слышался плеск воды, там была река, возле которой Море остановился в первый вечер.

– Иди и найди какое-нибудь славное местечко, чтобы усесться, а я принесу еды, и устроим пикник!

Он взял у меня повод своей лошади и отправился по тропинке. Пятна солнечных лучей над ними перетекали, заставляя его волосы блистать сначала золотом, а потом медью.

22

Я нашла залитую солнцем полянку, усыпанную старыми буковыми листьями. Они были теплыми и пахли орехом. Море я отвела на берег, он склонился и немножко попил, а потом я привязала его к ближайшему дереву. Я села и стала смотреть на течение реки по желтому песчанику, пару раз я видела крапчатую бурую тень форели, медленно плывшей вверх по течению.

Лорда Перегрина не было так долго, что я уже решила, что он обо мне забыл или отвел лошадь на конюшню и повалился спать на тюк сена. Но потом я услышала шаги и голос, кричавший: «Эй, там!» – словно охотник в межсезонье. Я вскочила на ноги и крикнула:

– Сюда!

Он с треском пробился сквозь лес, подныривая под низкие ветки. В руках у него была большая плетеная корзина для пикника.

– Смотри, что я принес! – с гордостью сказал он. – Сейчас позже, чем мы думали, около семи. Кухарки уже встали и приготовили мне все это. Экономка тоже там была, а мама просила ее сегодня разбудить пораньше, она едет в Чичестер. Маме сказали, что я тебя встретил, и она тебя ждет, когда мы позавтракаем, а она оденется.

– Не могу, – ответила я, внезапно испугавшись чужого человека, который будет на меня смотреть, как смотрели Уилл и Джеймс Фортескью.

Ощущение, что я от них двоих отдыхаю, покинуло меня при мысли о том, что мне нужно будет встретиться с матерью лорда Перегрина.

Он улыбнулся.

– Да все будет хорошо, не волнуйся, – ободряюще сказал он. – Она к тебе заранее расположена. Ты могла бы зайти в чем мать родила, а она бы нашла, что ты очень мило выглядишь. Мы все ждали, что станется с поместьем. Папа хотел его купить много лет назад, но твои опекуны, или кто они там, не захотели продавать. Как только я сказал в кухне, что встретил тебя, старая миссис Блюитт, наша экономка, вихрем взлетела по лестнице, чтобы сообщить маме, что таинственная наследница вернулась домой.

Он поднял крышку корзины для пикника и неожиданно рассмеялся.

– Ведь это же не вранье, правда? – спросил он. – Ты меня не дурачишь? Ты и в самом деле – она?

– Да, – сказала я. – Я бы не играла в эту игру, будь у меня выбор, я и правда она.

– Тогда все хорошо, – отозвался он, словно больше его ничто не занимало. – Вот, курица, угощайся.

Поставив корзину для пикника между нами, мы отложили в сторону салфетки, серебро, тонкий фарфор с гербом – и стали есть руками. Я на мгновение замешкалась, не в силах поверить, что сам лорд Перегрин может есть, как цыганское отродье; а потом, ослабев от голода и облегчения, отломила ножку восхитительной зажаренной курицы и устроилась на опавших листьях, в первый раз после приезда в Широкий Дол получая удовольствие от еды.

Мы были как дети, лорд Перегрин и я, под этим уравнивающим всех благосклонным солнцем. Как дети из того детства, какое должно было у меня быть. Мне было всего шестнадцать, ему, как я поняла, немногим больше; и мы сидели теплым ранним утром, жадно и неаккуратно поедая завтрак, пока от него не осталось ничего, кроме тщательно обгрызенных куриных костей и горстки крошек. Я склонилась над ручьем и пила сладкую, чистую от мела воду, пока кости моего лица не заныли от ее ледяного прикосновения. Я окунула лицо и умылась этой прохладой. Когда я вернулась, с волос у меня капало, и лорд Перегрин беспечно бросил мне тонкую льняную салфетку, чтобы я вытерлась.

– Вино бы не помешало, – сказал он, лежа на спине и глядя в небо.

На верхушках деревьев куковала кукушка и ворковали древесные голуби.

– Или шампанское, тоже неплохо, – продолжал он, закинув руки за голову.

Его профиль на фоне темных деревьев был четок, как у статуи, ветер шевелил светлые кудри над его лбом.

– Они пытаются заставить меня бросить пить, – обиженно произнес он. – Даже говорят, что я вернулся домой нетрезвым!

– Ты был пьян, как лорд, – просто ответила я, глядя, как лениво опускаются его веки.

Тут они резко распахнулись, но взгляд голубых глаз был веселым.

– И, должен сказать, это неплохо! – сказал он со смешком. – Да, был! Но что еще делать? Глядя на то, как ведут себя мои сестры, можно подумать, что у нас семейство методистов. Мама-то не такая, как правило. Хотя и она иногда меня бранит. А теперь, когда меня исключили из Оксфорда, станет только хуже.

– Исключили? – спросила я, не понимая, о чем он.

– Выкинули, – пояснил он.

И улыбнулся мне. Его белые зубы были ровными и прямыми.

– Я бездельничал – но это их не заботило – и, кроме того, немножко порезвился. Думаю, судьбу мою решила дыра в плоскодонке декана!

Я вытянулась рядом с ним, лежа на животе, чтобы видеть его быстрое подвижное лицо.

– Воск! – сказал он. – Я проделал дыру и залепил ее воском. Времени ушла уйма, да и подготовиться пришлось. И все прошло безупречно! Лодка держалась на плаву, пока он не оказался на середине реки. Дивное вышло зрелище.

Он вздохнул, на губах его играла улыбка.

– Разумеется, все знали, что это я. А он не понимал шуток.

– И что ты теперь станешь делать? – спросила я.

Лорд Перегрин слегка нахмурился.

– Что у нас сейчас? – рассеянно спросил он. – Еще ведь не июль?

– Нет, – ответила я. – Скоро май.

Его лицо тут же прояснилось.

– А, ну тогда, – сказал он, – поеду в Лондон на окончание сезона, если мама даст немного денег, чтобы продержаться до июня. Потом проведу лето здесь и в Брайтоне, буду ездить по гостям. В августе отправлюсь пострелять в Шотландию, каждый год езжу, а потом в Лестершир – травить лис. Все в таком духе.

Я и не знала, что господа перемещаются в зависимости от сезона, так же, как кочевые. Только почтенные середняки, вроде фермеров-йоменов, как Уилл Тайяк, или городских, как Джеймс Фортескью, сидели на одном месте и могли сказать, чем будут заниматься год за годом, независимо от сезона.

– Вроде звучит весело, – осторожно сказала я.

Лордл Перегрин закрыл улыбающиеся глаза.

– Так и есть, – удовлетворенно произнес он. – Будь у меня в карманах побольше денег, я бы жил как в раю. А если мне не придется возвращаться в сентябре в университет, я и так буду в раю.

Он вытянулся и задремал, а я, приподнявшись на локте, следила за его лицом. Над нашими головами вздыхали деревья, тихо журчала река. Мы лежали так тихо, что чуть выше по течению выбрался из укрытия зимородок и пролетел мимо нас толстенькой короткой бирюзовой стрелкой. Потом лорд Перегрин пошевелился, сел и зевнул.

– Ну что, пойдем, познакомлю тебя с мамой, – сказал он.

Он встал, протянул мне руку и помог мне подняться. Я нехотя пошла и отвязала Море.

– Я лучше вернусь домой и переоденусь в амазонку, – сказала я. – Да и мистеру Фортескью надо сказать, где я.

Лорд Перегрин рассмеялся.

– Не смей! – сказал он. – Она так рада, что поймала тебя прежде, чем тебя кто-нибудь отговорил. Они с мистером Фортескью уже многие годы на ножах. Ей не нравится, как он управляет Эйром, ей кажется, что он задирает оплату, а цены на зерно сбивает. Ты ей и так понравишься, а если это огорчит мистера Фортескью – тем лучше!

Я вывела Море из леса, а лорд Перегрин шел следом, размахивая корзиной.

– Она его правда не любит, лорд Перегрин? – спросила я.

У меня в голове зародилась кое-какая мысль. Если леди Хейверинг разбирается в вопросах зарплат и цен на зерно, то она может оказаться именно тем, кто мне нужен: человеком со стороны, который расскажет мне о том, что происходит на моей земле.

– Зови меня Перри, – небрежно сказал он. – У них поначалу были добрые отношения, она обращалась к нему, желая купить поместье Широкого Дола. Тогда был жив папа и деньги у нас водились, мы бы его, конечно, отдали в залог и сдали. Может быть, построили бы несколько домов на пахотных землях или посадили больше пшеницы. Твой мистер Фортескью прочел им лекцию о бездумной погоне за прибылью и наотрез отказался продавать. Им, разумеется, это не слишком понравилось. Но потом, когда все поместье отошло этой республике левеллеров, и мама, и папа сочли, что мистер Фортескью просто из ума выжил! Уж не говоря о том, что он твоими деньгами блинчики по воде пускает!

– Она с ним когда-нибудь об этом спорила? – спросила я.

– Еще как! И он сказал ей, – глаза Перри сверкнули, – сказал, что есть вещи, поважнее высокого процента по вложениям! Поважнее быстрого возврата капитала!

Он рассмеялся, весело и невинно.

– К тому времени папа уже умер, а мама говаривала, что нет ничего важнее денег. Особенно когда их не хватает!

Я молча кивнула. Ее милость нравилась мне все больше и больше.

– Вашим поместьем управляет она или ты? – спросила я.

Лорд Перегрин посмотрел на меня так, словно я предположила невозможное.

– Ну, я пока не могу, – сказал он. – Пока я в университете. Все делает мама, с помощью бейлифа. Когда я женюсь и возьму все в свои руки, тогда, наверное, управлять буду я. Или оставлю бейлифа, и он все будет делать.

– Так сейчас управляет она? – уточнила я.

– Да, – сказал он. – Пока я не женюсь или не достигну совершеннолетия.

Он прервался и задумчиво посмотрел на деревья.

– Чудовищно долго ждать, – пожаловался он. – Мне всего семнадцать, и денег мне вечно не хватает. У меня долг будет в тысячу раз больше, чем стоит это все, пока я начну получать полный доход.

Дорожка, по которой мы шли, вывела нас к торцу дома, и лорд Перегрин провел меня вокруг сада за высокой оградой.

– Регулярный сад, – сказал он, кивнув в одну сторону. – Огород, – сообщил он, когда светлый сероватый камень сменился красным кирпичом.

Лорд Перегрин открыл калитку, ведущую на мощеный конюшенный двор, и показал мне денник, где я могла оставить Море. Я вошла, сняла с коня седло и уздечку. Лорд Перегрин смотрел на меня поверх двери, не предлагая помочь.

– Почему ты так одета? – спросил он, словно это ему только что пришло в голову.

Я взглянула на него.

Солнце, освещавшее его сзади, играло на его светлых волосах, так что вокруг его совершенного лица стояло сияние. Мир балаганов, кочевья, шума и тягот был невообразимо далеко.

– Я работала до того, как сюда приехала, – коротко ответила я. – Это моя рабочая одежда. Новой у меня пока нет.

Он кивнул и открыл дверь денника. Доверительно ко мне склонился. Я почувствовала в его дыхании теплый аромат бренди – он выпил в доме, пока ему укладывали корзину для пикника.

– Это жутко неприлично, – глуповатым голосом сказал он. – Я подумал, лучше тебе знать. Я-то не против. И мама будет не против, потому что это ты. Но других незачем попусту смущать. Куда лучше будет, если ты оденешься как девушка.

Я кивнула.

– Я оденусь, – отозвалась я так же серьезно, как он.

– А теперь, – произнес он, – к маме!

Он повел меня через дверь конюшни по мраморному полу с узором из черных и белых плиток, по которому сапоги мои топали громко и по-деревенски, а ноги лорда Перегрина изрядно отклонялись от прямого пути. Потом мы поднялись по изящной лестнице с низкими каменными ступенями. Мне смутно запомнился другой пол и высокое окно аркой, из-за которого помещение казалось светлым и холодным. Потом была еще одна лестница, на этот раз – темного дерева, и галерея, увешанная портретами строгих леди и джентльменов, которые сурово взирали на лорда Перегрина, вилявшего из стороны в сторону, едва уклоняясь от очередного кресла или стола. Потом мы прошли по длинному коридору, застеленному ковром, и лорд Перегрин постучал в большую двустворчатую дверь посреди стены.

– Войдите, – раздалось из-за двери.

Лорд Перегрин скорчил мне смешную рожу, и мы вошли.

Вдовая леди Клара сидела на большой кровати с балдахином, держа в одной руке тонкую алую чашечку, окутанная величественными складками бледно-голубого шелка. Волосы ее покрывал голубой шелковый чепец, большой и высокий, украшенный бантиками; лицо у нее было гладкое, розовое и улыбающееся, глаза острые, как буравчики.

– Вот она, – объявил лорд Перегрин.

Мать бросила на него холодный взгляд, и лорд Перегрин склонился в глубоком поклоне.

– Мама, позволь тебе представить мисс Сару Лейси из Дол-Холла. Мисс Лейси, это моя мама, вдовая леди Клара Хейверинг.

Я поклонилась, как на арене. Реверанс не сочетался с бриджами, да и слишком мне было неловко, чтобы двигаться.

Леди Хейверинг протянула мне руку, унизанную тяжелыми перстнями с крупными камнями.

– Поцелуйте меня, дорогая, – сказала она.

Голос у нее был низкий и сильный.

– Думаю, я прихожусь вам тетей. Во всяком случае, ближайшей родственницей. С возвращением домой наконец-то.

Я неуклюже шагнула вперед и прикоснулась губами к ее щеке. От нее божественно пахло цветами. Я никогда прежде не нюхала таких духов. Щека ее под моими непослушными губами оказалась холодной и сухой, руку мою леди Клара тут же отпустила, прежде чем я успела поежиться.

– Перегрин, можешь идти, – сказала леди Клара. – Вели принести свежего шоколаду и две чашки. А сам ступай, прими ванну и смени белье. Мисс Лейси останется со мной, пошли кого-нибудь в Дол-Холл, пусть сообщат, что она здесь.

Она повернулась ко мне.

– Составите нам компанию на сегодня, Сара?

Я покраснела.

– Я не могу, – запинаясь, сказала я. – Благодарю вас, мне бы очень хотелось, но не могу. Мистер Фортескью ждет меня дома, нужно заняться делами…

– Благодарение Богу, что вы наконец-то сами сможете ими заняться! – ядовито произнесла она. – И благодарение Богу, что в поместье еще сохранились какие-то дела!

Она снова мне улыбнулась.

– Хорошо, тогда не сегодня. Но на этой неделе ты должна приехать к нам на весь день, – она рассмеялась грудным смехом. – Думаю, ты будешь только рада сбежать от этого чудовищного бристольского купца, не так ли, милая?

Она повернулась к лорду Перегрину.

– Ступай, милый, – ласково сказала она. – Можешь вернуться, когда переоденешься.

Лорд Перегрин улыбнулся мне и, шатаясь, вышел за дверь. Я с некоторой робостью повернулась к его матери. Она открыто меня рассматривала.

– Расскажи, – радушно начала она, – откуда же ты взялась? И где была все эти годы?

Я замялась. Меридон из Конного Балагана Гауера умерла и забыта. Я не собиралась ее оживлять.

– Меня отдали цыганам, – уклончиво сказала я. – Мне пришлось самой зарабатывать на жизнь. Я с ними кочевала.

– Вы были бедны? – произнесла она почти без вопроса в голосе.

– Очень, – ответила я.

– Но теперь ты больше не бедна, – сказала она. – Теперь ты принадлежишь к господам, и ты богата. Как думаешь, придется ли это тебе по нраву?

Я отвернулась от нее и посмотрела в окно спальни. Дом выходил на запад, и слева были видны холмы Гряды.

– Я приспособлюсь, – твердо произнесла я.

Она засмеялась, на этот раз звонче.

– Есть у тебя иждивенцы? – спросила она, и, когда я покачала головой, продолжила: – Кузены? Тетки? Приемные братья и сестры? Возлюбленный? Друзья? Молодой муж? Тайные дети?

– Никогда, – ответила я.

Она прищурилась, глядя сквозь мое молодое лицо, сквозь старые усталые глаза, сквозь одежду, прямо мне в сердце.

– Ты девственница? – спросила она.

Я залилась краской.

– Да, – неловко ответила я и, когда она от удивления молча подняла красиво изогнутую бровь, добавила:

– Я не люблю, когда ко мне прикасаются.

Она кивнула, словно поняла.

– А что с людьми, которые тебя вырастили? – спросила она. – Те, с кем ты жила, – ты их всех отсекла?

Я, не дрогнув, посмотрела в ее светлые глаза.

– Всех, – ответила я.

В дверь постучали, и вошла служанка в темном платье, неся серебряный поднос, на котором стоял шоколад. Леди Хейверинг откинула покрывало, встала с кровати и, шелестя, прошла к дивану под окном. Она жестом пригласила меня сесть перед ней, лицом к свету.

– Что ты будешь делать? – спросила она. – У тебя, считай, никого нет. Если только ты не прониклась нежностью к маленькому бристольскому торговцу.

– Не прониклась, – сказала я.

На мгновение мне стало неловко от своего предательства. Но потом я вспомнила тихий дом и шум, с которым я глотала суп, и сердце мое ожесточилось.

– Я не знаю, что делать. Мистер Фортескью говорит про учителей красноречия и танцев, а еще говорит, что мне нужна компаньонка, – я скривилась. – И к тому же – земля. Мне надо узнать, что с ней делают, а спросить некого, кроме мистера Фортескью и Уилла Тайяка.

Леди Хейверинг разлила шоколад по чашкам, откинулась на спинку дивана и снова взглянула на меня.

– Ты не одобряешь того, как он руководил твоим поместьем? – спросила она ничего не выражавшим голосом.

– Нет, не одобряю, – твердо сказала я. – Все делалось в интересах работников, а это значит, что Холл несет потери всякий раз, как мы сеем и жнем. Деревня преуспевает, но поместье получает лишь долю в том, что должно принадлежать ему полностью.

Леди Хейверинг мрачно кивнула.

– Я не видела расходных книг, – сказала она. – Но у меня есть глаза, и я наблюдала воочию, как они год за годом продавали дешевле, чем я, на мидхерстском рынке, пока цены на еду не упали и их не начали удерживать. Это революция. Это подрывает стоимость собственности.

Я кивнула.

– Сколько тебе лет? – спросила она.

– Шестнадцать, или около того, – ответила я.

Она кивнула и постучала по зубам длинным ногтем указательного пальца.

– Пять лет, прежде чем ты сможешь сама управлять поместьем, – тихо произнесла она. – Долго придется терпеть игру мистера Фортескью в фермера.

– И долго жить с компаньонкой, – горячо сказала я. – С компаньонкой, в доме, куда приезжает погостить мистер Фортескью.

Леди Хейверинг словно приняла какое-то решение.

– Не годится такое терпеть, – резко сказала она. – Допивай шоколад, дитя мое, и мы с тобой отправимся повидать мистера Фортескью. Я возьму тебя под крыло, не страшись компаньонок. Одну дочь я уже успешно выпустила в мир, и уж точно смогу сделать то же с тобой. Меня ты не шокируешь. А вот компаньонка, скорее всего, скончается в судорогах через неделю!

Я послушно подняла чашку, но пить не стала, просто смотрела на леди Клару поверх нее.

– Что значит «возьмете меня под крыло»? – спросила я.

Она улыбнулась мне редкой для нее ласковой улыбкой.

– Буду за тобой присматривать, – сердечно сказала она. – Можешь поселиться здесь, я научу тебя всему, что должна знать светская дама. Когда начнется сезон, я стану тебя вывозить, представлю нужным людям. Подберу тебе платья и научу танцевать, есть, научу, как себя вести. Ты моя родственница, у тебя нет семьи. Это будет уместно.

И почему я не задумалась тогда о том, что леди Хейверинг совсем не похожа на женщину, отягощенную чувством долга?

Я поставила чашку, звякнув ею о блюдце.

– Вы это для меня сделаете? – изумилась я. – Для меня?

– Да, – сказала она. – Сделаю.

Какое-то время я молчала, она тоже сидела молча. Потом я заговорила, и в моем голосе больше не было радости.

– Зачем? – рассудительно спросила я. – Что вам с этого?

Она налила себе еще шоколада и рассмеялась.

– Молодец, Сара, – сказала она. – Да, я «с этого» кое-что получу. Во-первых, я позлю твоего драгоценного мистера Фортескью, и это доставит мне огромное удовольствие. Во-вторых, пока я за тобой приглядываю, я буду выписывать счета за платья на твое поместье, поскольку ты себе можешь это позволить, а я нет. В-третьих, если я это сделаю, ты, скорее всего, не подхватишь якобинские настроения, чего я совсем не могу позволить по соседству с собой. Чем скорее мистер Фортескью оставит тебя в покое, тем скорее ты наведешь в поместье порядок.

– Вы научите меня читать расходные книги и разбираться в том, что происходит? – спросила я.

– Да, – ответила она. – Можешь сама нанять моего управляющего, чтобы проверить то безумие, что творится в Широком Доле. И остановить его развитие, отказавшись передать права на землю деревне, как они того хотят. Как только ты достигнешь совершеннолетия, ты сможешь превратить поместье в источник дохода, которым оно по праву должно быть.

Я плюнула на ладонь и протянула леди Кларе руку поверх столика.

– Идет, – сказала я.

Любезная улыбка на ее лице не дрогнула. Она тоже плюнула на ладонь, и мы пожали руки.

– Идет, – повторила она.

Потом лицо ее переменилось, и она перевернула мою руку ладонью вверх, чтобы рассмотреть трещины, мозоли и ссадины от веревки.

– Боже милосердный, – сказала она. – Превратить тебя в молодую леди будет задачей не из легких. Для начала займемся твоими руками! Что ты с ними делала, чтобы привести их в такое состояние? Даже не знаю, сможем ли мы их смягчить.

Я посмотрела на свои ладони. Бугры под большим пальцем и у основания остальных были твердыми, как старая кожа. Я подумала о поводьях, которые держала, о веревках, которые тянула, и о перекладине трапеции.

– Я работала, – коротко ответила я.

Она кивнула.

– Можешь мне не рассказывать, – сказала она. – Если никто из твоего прошлого не явится мне досаждать, то это не мое дело, пусть не моим и остается. Скажи мне одно: тебя кто-нибудь сможет узнать или выследить?

– Нет, – ответила я.

Роберт Гауер меня отпустил. Джек пробежал бы милю, лишь бы не смотреть мне в лицо.

– Ты совершала какие-нибудь преступления? – в лоб спросила леди Клара.

Я подумала о браконьерстве, об игре краплеными картами, об объездке лошадей и мелком мошенничестве. Подняла взгляд и увидела, что леди Клара на меня пристально смотрит.

– Ничего выдающегося, – сказала я.

Она откинула голову и рассмеялась так, что закачались бантики на чепце.

– Отлично, – сказала она. – Ничего выдающегося. Больше спрашивать не стану. Ты все это рассказала мистеру Фортескью?

Я пожала плечами.

– Кое-что, – ответила я. – То, что могло подтвердить, что я – это я. Больше ничего.

Она кивнула, словно ей это понравилось.

– Хорошо, – сказала она. – Будучи твоей дуэньей, я введу для тебя некоторые правила. Первое – всегда носи перчатки, а второе – еще важнее.

Я подождала.

– Ни с кем не говори о прошлом, – прямо сказала она. – Никому не рассказывай того, что рассказала мне. Когда войдешь в общество, говори только, что тихо жила в деревне у бедных людей, пока тебя не нашли попечители. Твое прошлое будет туманным, но весьма почтенным. Поняла?

– Туманным, но весьма почтенным, – повторила я, обкатывая слова на языке. – Да, поняла.

Она криво мне улыбнулась.

– Хорошо, – сказала она.

В дверь постучали, и леди Клара отозвалась:

– Войдите!

Из-за двери робко высунулась голова лорда Перегрина.

– Это я, мама, – сказал он.

– Отлично, можешь войти, – коротко бросила она.

После ванны, в чистой одежде, он был ослепительно красив и мил, как девочка. На нем был темно-синий редингот, белые узкие бриджи и лаковые ботфорты. Его светлые волосы были тщательно завиты, они еще не совсем высохли после ванны. Глаза у него были прозрачно-голубыми, и только сиреневые тени под ними говорили о том, что он не спал ночь. Мать посмотрела на него холодно.

– Сойдет, – сказала она.

Лорд Перегрин обворожительно ей улыбнулся.

– Спасибо, мама! – произнес он, словно она сделала ему комплимент.

Потом он встал смирно, будто ожидал приказаний.

Вскоре он их получил. Ему предстояло сопровождать меня обратно в Дол-Холл и доставить мистеру Фортескью карточку своей матери, извещавшую, что леди Клара собирается навестить мистера Фортескью позже днем. Потом лорду Перегрину надлежало дождаться ответа, но пробыть в доме не более двадцати минут и не пить ничего, кроме чая и кофе.

– Не представляю, мама, какой он, по-твоему, держит стол, – весело заметил лорд Перегрин, – но, по мне, он не похож на человека, который предложит гостю шампанского в десять утра.

Она мрачно улыбнулась.

– Не сомневаюсь, – сказала она. – А потом сразу поезжай домой.

– Да, мама, – сказал он, по-прежнему улыбаясь.

Я решила, что меня отпустили, и встала, чтобы выйти. Леди Клара бросила на меня оценивающий взгляд.

– Если тебя подобающим образом одеть, ты будешь хороша, – произнесла она. – Вызову на завтра портного из Чичестера. Приедешь, с тебя снимут мерки для новой одежды.

– Благодарю вас, леди Клара, – вежливо сказала я.

Она протянула мне руку и подставила щеку для поцелуя, после чего я умудрилась выбраться из-за хрупкого столика и пересечь светлые ковры без приключений. По-моему, я толком не дышала, пока за нами не закрылась дверь и лорд Перегрин не повел меня прочь по галерее.

– Она тебя взяла в оборот, да? – спросил он.

– Да, – ответила я.

Он кивнул и остановился на верхней ступеньке деревянной лестницы, чтобы посмотреть на меня.

– Так это же хорошо, – ободряюще начал он. – Она раздобудет тебе женское платье. Я об этом размышлял, пока принимал ванну, но так и не придумал, где его взять. Я рад.

Я засмеялась.

– Я тоже рада, – ответила я.

– И ты будешь сюда приезжать! – сказал он. – Это же замечательно. Я боялся, что время будет тянуться невыносимо медленно, пока я уеду в Лондон, но мы с тобой сможем вместе кататься, я тебе все тут покажу.

– Спасибо, – отозвалась я.

– Да не за что, – от души сказал он.

Потом он взял меня за руку, и мы пошли через мраморный холл, словно были юными братьями, словно я родилась и выросла в таком доме. Словно мы были лучшими друзьями.

23

Перегрин сопровождал меня домой верхом на впечатляющем гунтере из материнской конюшни. Мистер Фортескью, увидев, что мы подъезжаем по аллее, вышел на террасу, и по его лицу я поняла, что ему не доставляет удовольствия то, что он видит меня с Перри.

Он пригласил Перри в дом и предложил ему чаю. Перри бросил на меня взгляд, закатив глаза, и милостиво согласился. Он сел в гостиной, мельком поглядывая на часы, слово в слово изложил материнское поручение и покинул нас, когда прошло ровно двадцать минут.

Мистер Фортескью устремил на меня серьезный взгляд.

– Ты привлекла внимание леди Клары, – сказал он. – Она не та женщина, которую я выбрал бы тебе в советчицы.

Я взглянула на него так же вызывающе, как когда-то смотрела на па.

– Вот как, – сказала я. – Что ж, вы хотели бы запереть меня здесь, как сельскую вдову, на пять лет?

Джеймс едва не ахнул и покачал головой. Он подошел к окну, откинул занавеску и выглянул наружу. Я не могла понять, почему он на меня не закричит, но потом вспомнила о манерах господ. Он дожидался, когда сможет снова со мной спокойно говорить.

Я подумала, что он дурак.

– Ты меня неверно понимаешь, – мягко начал он, повернувшись обратно в комнату. – Я не хочу запирать тебя здесь и не хочу указывать, как тебе жить. Ты можешь дружить, с кем пожелаешь. Но я не исполнил бы свой долг, не скажи я тебе, что у леди Клары в свете репутация мотовки, игрока и женщины опытной. Ее сын, лорд Перри, пока еще в университете, но и там он известен как игрок и горький пьяница.

Я взглянула на Джеймса с суровым лицом.

– Вы хотите сказать, что они недостойные люди, – без выражения произнесла я.

Джеймс кивнул.

– Мне жаль, что приходится о них дурно отзываться, и сплетничать я не стану. Но ты не знаешь мира, в котором они вращаются, и я должен тебе сказать, что они – неподходящее общество для юной леди.

Я улыбнулась.

– Тогда они мне подойдут, – сказала я. – Я вам многого не рассказала, мистер Фортескью, поскольку не считаю, что вам это нужно знать. Но знайте, что мой отец был пьяницей и игроком, что я зарабатывала на жизнь, объезжая лошадей и мошенничая при их продаже, а еще я крапила для отца карты. Я не та юная леди, которой вы хотите меня видеть, и никогда не научусь ею быть. Я слишком стара, слишком дика и слишком очерствела, чтобы меня можно было переделать по этому лекалу. Хейверинги мне вполне подойдут.

Он хотел что-то ответить, но тут в дверь постучала Бекки и спросила, поеду ли я кататься с Уиллом Тайяком, который ждет меня во дворе.

Я кивнула Джеймсу – нашу стычку на этот раз закончила я.

Во двор я вышла, чувствуя подъем после своей победы. Я прошла изрядный путь, чтобы выравнять счет: между ним, пытающимся сделать из меня ребенка, которым я была бы, если бы он вовремя нашел меня и привез сюда, и бродягой с суровым сердцем, которой я на самом деле была.

Уилл сидел верхом на своей лошади во дворе.

Увидев меня, он улыбнулся.

– Значит, лорда Перри вы благополучно доставили домой, – сказал он.

– Да, – ответила я.

Больше я решила ему ничего не рассказывать.

– Он – довольно приятный юноша, – начал Уилл, приглашая меня к разговору.

– Да, – сказала я.

Я прыгнула в седло и склонилась, чтобы затянуть подпругу.

Лошади тронулись, Уилл ждал, чтобы я что-то еще сказала.

– Но неуправляемый, – продолжил он.

– Да, – ответила я.

Затянув подпругу, как мне было удобно, я склонилась и перебросила гриву Моря на правую сторону.

– Многие девушки считают его красавчиком, – сказал Уилл.

– Да, – согласилась я.

– Некоторые его не видели пьяным, не понимают, что он ни о ком, кроме себя самого, не заботится, – напыщенно произнес Уилл.

Я кивнула.

– Думают, что он – прекрасный молодой джентльмен, с ума сходят, желая, чтобы он им улыбнулся.

– О да, – для разнообразия ответила я.

Уилл сдался.

– Сара, а вам он нравится? – спросил он.

Я придержала Море и посмотрела прямо на Уилла. Лицо у него было серьезное, я знала, что этот вопрос много для него значит. Он хотел, чтобы я честно ответила.

– Тебя это не касается, – равнодушно произнесла я и замолчала.

Мы молча выехали с аллеи на дорогу, потом повернули налево, в деревню. Я смотрела по сторонам, на зеленеющую вдоль дороги изгородь, в которой шуршали птицы, кормившие птенцов в спрятанных гнездах.

Уилл хмурился, глядя между ушами лошади на дорогу.

– Я подумал: надо вас сегодня отвезти к деревенскому учителю, – сказал он, когда мы увидели вдали первые дома. – Он уезжал, когда мы в тот раз были в деревне. Мы своей школой гордимся.

Мы проехали по деревенской улице. Сапожник снова сидел у своего окошка. Он помахал мне, и я помахала в ответ. Возчик крикнул: «Добрый день!» – из своего фургона, где приколачивал отошедшую доску. Я улыбнулась своей бессмысленной широкой балаганной улыбкой, и он улыбнулся мне в ответ – радуясь фальшивой монете.

Мы проехали мимо церкви и дороги, ведущей к Гряде, и направились к длинному амбару, стоявшему вдоль дороги. Я слышала внутри гул детских голосов, поющих песню или читающих какое-то стихотворение.

Уилл свистнул, протяжно и резко, и через несколько минут дверь в боковой стене отворилась, и к нам вышел молодой человек, щурившийся на ярком солнце после затененного класса.

Он был очень странно одет. С ног до головы в зеленом. Мешковатые зеленые бриджи, заправленные в удобные кожаные сапоги, мешковатый зеленый камзол, схваченный широким кожаным ремнем. Его прямые черные волосы были коротко острижены и разделены посередине на пробор, так что его лицо казалось широким, сильным, уродливым, но вместе с тем почему-то милым.

– Майкл Флай, – сказал Уилл. – Майкл, это Сара Лейси.

– Здравствуй, сестра, – сказал учитель. – Я не называю тебя твоим титулом, потому что я никого не зову никаким титулом. Я верю, что все мы созданы равными, и выказываю тебе то же уважение, что и всем прочим. Можешь звать меня Майклом – или братом.

Шестнадцать лет в кочевьях подготовили меня к самым разным людям. Я и прежде встречала таких, как Майкл.

– Здравствуй, Майкл, – сказала я. – Ты здешний учитель?

Он улыбнулся, и его мрачное лицо внезапно просветлело.

– Я учитель молодых граждан, – сказал он. – А вечерами я читаю и беседую с их родителями. Мы вместе учимся, чтобы подготовиться к здешнему труду, воплотить наши замыслы о расширении этой общины, чтобы она стала примером для всей страны и нашей общей миссией!

– Вот как, – сказала я.

– Майкл пришел к нам три года назад из общины в Уэльсе, – сказал Уилл.

В его голосе слышался смех, но не над Майклом.

– Он сослужил корпорации огромную службу, был нашим советчиком и стал работать с детьми.

Майкл улыбнулся Уиллу.

– Они – наше будущее, – сказал он. – Их надо подготовить.

Уилл кивнул.

– Эту школу основала мать вашей мамы, – сказал он. – Когда здесь все только начали налаживать и передавать работникам. Прежде здесь был десятинный амбар.

Он осмотрел высокое и длинное здание.

– Так и осознаешь, во что обходятся преимущества духовной жизни, – сухо произнес он.

– Не понимаю, – сказала я.

Майкл широко мне улыбнулся.

– В этом амбаре хранили долю урожая, которую надо было отдавать церкви и викарию, – объяснил он. – У нас и сейчас есть викарий, но он живет на небольшую плату от поместья. Мы не позволяем ему брать долю от имущества, если он не пашет и не сеет.

– Ему это небось нравится, – сказала я.

Майкл поперхнулся от смеха, а Уилл посмотрел на меня с улыбкой.

– Да, – ответил он. – Нравится. Как бы то ни было, теперь здесь школа, а в другой части здания живут Майкл и дети, у которых родители умерли или сбежали. Таких у нас сейчас трое.

Я достаточно знала о деревенской жизни, чтобы понять, что это неслыханно. Сирот и детей бедняков нужно было доставить в ближайший работный дом, где их ждало жалкое детство, а потом их при первой возможности продавали нанимателю. Ри и Кейти в один голос твердили, что хуже работного дома ничего нет.

– Меня все время били, – однажды сказал мне Ри, удивленный тем, что насилие не порождается гневом, но входит в ежедневный распорядок. – Каждое утро до завтрака. За то, что я роми.

– А в средней части дома, – продолжал Уилл, – живут старики, которые больше не могут работать. Они вместе прядут, присматривают за малышами, когда матери в полях, занимаются резьбой, сушат травы. А мы им немножко платим за труд и продаем их изделия для корпорации.

Ему в голову пришла мысль:

– Вы же выросли с цыганами, да, Сара? Может быть, покажете им, как вырезать цветы из дерева и красить их в яркие цвета? Можно было бы их продавать на ярмарке в Мидхерсте.

Я рассмеялась.

– Единственные ремесла, которые я изучила, это воровство и карточная игра, – сказала я. – Не хотите же вы, чтобы я научила толпу старух крапить карты.

Уилл тоже рассмеялся:

– Нет. Этими знаниями лучше не делиться.

– А здесь, – сказал Майкл, указывая на открытую дверь, – моя образцовая школа. Когда я сюда приехал, тут была обычная школа с дамой-учительницей. Немногие умели читать, а писать почти никто. Девочек учили на домашнюю прислугу, мальчиков – ходить за плугом.

Я это изменил! – воскликнул он. – Теперь у всех одинаковые уроки, у мальчиков и у девочек. Я не позволю учить их по-разному. Они все умеют вести плуг, все могут подковать лошадь, и все сумеют приготовить обед на семью из четверых. Это все должны уметь, и тогда клеймо рабства и праздности богачей будет стерто!

– Вот как, – снова сказала я.

Уилл открыто улыбался, наблюдая за моим озадаченным лицом.

– Но еще я учу их тому, чему они больше нигде не выучатся, – продолжал Майкл. – Они учатся читать, чтобы все знание мира было им открыто. Писать, чтобы могли говорить друг с другом даже в разлуке. Еще я учу их географии, чтобы знали, где они, и истории, чтобы понимали, почему они, бедняки, одержат победу в борьбе с богачами. И французскому я их тоже учу, чтобы они могли говорить со своими братьями и сестрами в славной Французской республике.

– Вот как, – повторила я.

И закрыла рот, потому что челюсть у меня ползла вниз.

Уилл громко рассмеялся.

– Ты напугаешь Сару своим якобинством, – весело сказал он. – Она решит, что ты задумал ей голову отрубить.

Майкл быстро взглянул вверх и улыбнулся. Улыбка у него была кривая и очаровательная, вместо одного переднего зуба зияла пустота. Я увидела, что он моложе, чем мне показалось. И лицо его вовсе не было уродливым, оно просто было каким-то мятым. Одежда его оказалась не такой странной, как сперва померещилось. Я думала, что он в костюме, но теперь поняла, что его одежда что-то означает. Все что-то должно означать.

– Я не хочу отправить сестру на гильотину, – просто сказал он. – Как бы я мог? Она была бедной девушкой, жила простой жизнью, как мы. Я рад приветствовать твое возвращение домой, сестра. Надеюсь, ты найдешь для себя здесь много достойного труда.

Рот мой слегка скривился при мысли о моей «простой жизни», состоявшей из сплошного обмана, переодеваний, фокусов и мошенничества; а что до достойного труда – я подумала, что едва ли хоть день в своей жизни занималась тем, что этот человек счел бы достойным или хотя бы честным трудом. Но ему я это объяснять не хотела.

– Ты не можешь радоваться, что я вернулась домой, – решительно сказала я.

Он снова мне улыбнулся, такой милой, такой уверенной улыбкой.

– Могу, – сказал он. – В этой деревне рано или поздно должен был появиться сквайр, и я очень рад, что это ты. Ты жила среди добрых бедных людей, ты видела их страдания. Ты поможешь нам сделать здешнюю жизнь лучше. Я рад тебе, сестра.

Я подозрительно на него уставилась. Или он был законченным плутом, или простаком. Не могло такого быть, чтобы он радовался, что я вернулась домой.

Он повернулся к Уиллу.

– Хотите зайти, брат? – спросил он. – Молодые граждане хотели бы увидеть свою новую сестру.

Уилл посмотрел на меня.

– Нет, – сказал он, верно догадавшись, что не хочу встречаться с детьми, пока не смогу толком обдумать встречу с их удивительным учителем и этой странной деревней. – Сара сегодня просто осматривается. Ей нужно освоиться, прежде чем видеть новых людей. Передай детям привет от нее.

Майкл кивнул.

– Братский привет, – уточнил он.

Уилл рассмеялся.

– Да, – кивнул он. – Передай им ее братский привет и скажи, что она встретится с ними позже, завтра или послезавтра.

Майкл улыбнулся нам обоим и пошел назад к школе.

Мы дождались, чтобы закрылась дверь школы, услышали, как стихотворный ритм рассыпался на много высоких голосов, задававших вопросы, и повернули лошадей обратно, направившись мимо церкви к выгону.

– Он – замечательное приобретение, – сказал Уилл. – Можете считать его странным, но он сделал для этой деревни больше, чем кто-либо. Он повидал полдюжины разных корпораций и общин, опытных ферм и прочего. Был во Франции на заре республики. Он состоит во всех законных обществах, какие только есть, – и еще во множестве незаконных, как я понимаю. Нам повезло, что он с нами. Его пришлось долго убеждать.

– Ты его сюда пригласил? – удивленно спросила я.

Я думала, что Майкл – идиот, который сюда переехал, потому что больше нигде не смог найти работу.

– Я разве что на колени не встал, только это было бы старомодное раболепство, – ответил Уилл. – Он увлеченный, блестящий учитель, верящий в новый мир. Даже после всего труда, который он вложил в эти места, я не думаю, что мы сможем удержать его навсегда. Есть другие общины, которым он понадобится, и, думаю, в глубине души он предпочтет отправиться в Америку. Эта страна человеку с его талантами ничего предложить не может, его накажут, если увидят, как яростно он старается сделать лучше жизнь рабочего человека.

– Он не опасен? – спросила я.

Я что-то слышала о том, как народ Франции сбросил короля и какой там был бунт.

Уилл улыбнулся.

– Он человек мирный, – сказал он. – Я никогда таких не встречал. Он даже мяса не ест, потому что животных убивают ради человеческого удовольствия. Как подумаешь о нем и о викарии!..

Он прервался и вздохнул.

– А теперь, – сказал он, – клянусь, что выиграю в этот раз гонку у вашей скаковой лошади!

Я посмотрела на дорогу под копытами лошадей. Глубокий песок, пыльный сверху, толстый слой. Тяжелая дорога. У лошади должны быть крепкие ноги и мощные легкие, чтобы быстро и долго скакать по такой галопом.

– Пари? – спросила я.

Уилл рассмеялся.

– Да, – ответил он. – Ставлю дамское седло (я уже нашел его, только нужно будет его привести в порядок) против… – он замолчал. – Так, чего же я хочу?

Его глаза блеснули. Я обнаружила, что улыбаюсь в ответ.

– Не знаю, – сказала я. – Не знаю, чего ты хочешь.

Внезапно его глаза потемнели.

– Будь вы обычной девушкой, – посерьезневшим вдруг голосом сказал он, – я бы поехал с вами наперегонки за поцелуй. Вот чего я от вас хочу!

На мгновение между нами повисла тишина, совсем не игривая, и я уже не улыбалась.

Я собиралась сказать: «Но я не обычная девушка»… – но Уилл прервал меня, прежде чем я заговорила:

– Но раз уж вы не обычная девушка, я вовсе не хочу от вас поцелуя. Вместо этого я попрошу, чтобы вы разрешили мне прочесть вам лекцию о корпорациях и корпоративных фермах.

Я захлебнулась смехом. Уилл был мошенником и плутом – я вдруг подумала, как бы он понравился Дэнди, и знакомая боль застучала у меня в животе.

– Что случилось? – быстро спросил Уилл, увидев, как изменилось мое лицо. – Что такое, Сара? Это же просто шутка.

– Дело не в этом, – сказала я.

Я попыталась изобразить балаганную улыбку, которая могла скрыть все на моем лице, ничего при этом не знача.

– Ничего. Просто живот немножко болит.

Лицо его было очень ласковым. Он протянул ко мне руку, но потом остановился, вспомнив, что я не люблю, когда меня трогают.

– Сможете ехать? – спросил он.

– Да, – ответила я, берясь за поводья Моря. – Пройдет. И мы поспорили!

Уилл крикнул:

– Раз, два, три, пошли!

И я пришпорила Море.

Дорожка, по которой мы скакали, была широкой песчаной противопожарной полосой, которая тянулась через выгон на много миль. Я скакала первой, когда мы вырвались из-под деревьев, но когда мы выехали на пологий склон, лошади пошли голова в голову.

Море тяжело дышал, он ненавидел вязкие дороги, но лошадка Уилла шла ровно и легко, словно пожирая землю шагами. Когда склон стал круче, она немного вырвалась вперед, потом еще.

Я поднялась в стременах и прикрикнула на Море, заглушая звук скрипящей кожи, молотящих копыт и разлетающегося песка, и Море, вытянув шею, прибавил ходу. Я вывела его на обочину, где зеленеющий вереск лучше держал копыта, и его сильные белые ноги рванулись вперед, он погнал от души, и мы снова вырвались вперед с торжествующим криком.

– Вы выиграли! – крикнул Уилл, когда холм выровнялся, и я придержала Море.

Он тяжело дышал, его бока потемнели от пота.

– Вы выиграли! – повторил Уилл. – И я заплачу, хотя скакать по краю полосы – это жульничество.

Я ему улыбнулась.

– Я всегда жульничаю, – сказала я. – Особенно если ставки высоки.

Уилл кивнул.

– Надо было догадаться. Во что вы играете, Сара? В кости?

– В карты, – ответила я.

Уилл рассмеялся, и мы повернули лошадей к дому.

– Где научились? – с веселым любопытством спросил он.

Солнце грело мне спину, мне было так хорошо среди холмов. Справа от нас громко и ровно куковала кукушка, воздух сладко благоухал первым дроком. Уилл на своей лошадке поравнялся с Морем, и мы по-приятельски поехали бок о бок, пока я рассказывала ему про па и его мошенничество по придорожным харчевням. Я рассказала, как меня, совсем маленькую, научили заходить за спины игрокам и смотреть, какие у них карты, чтобы дать знак па. Рассказала, как па посылал меня за свежей колодой к хозяину и как я научилась растасовывать их под па, кто бы ни сдавал.

– И вас ни разу не поймали? – изумленно спросил Уилл.

Я рассмеялась оттого, какой он простофиля.

– Конечно, ловили, бывало! – сказал я. – Я была малышкой, и мои руки были слишком маленькими, чтобы спрятать подтасовку. Но, как правило, никто не замечал. И она тоже была с нами…

Я запнулась.

Я хотела сказать, что она тоже была с нами, пела или плясала, тряся юбками, и что мужчины, достаточно глупые, чтобы садиться играть с па, были довольно глупы и для того, чтобы отвести от него глаза, если женщина, пусть даже еще девочка, плясала на столе, и они могли заглянуть ей под юбку.

Я потеряла нить рассказа, и лицо мое стало печальным.

– Не помню, о чем я… – пробормотала я.

– Ничего, – отозвался Уилл. – Может быть, расскажете в другой раз.

– Может быть, – сказала я.

Я знала, что никогда не расскажу.

Уилл глянул на небо.

– Около полудня, – сказал он. – Мне нужно позднее подняться на Гряду, посмотреть, как там овцы. Там сейчас ягнята – хотите со мной поехать? Они славные.

Я уже хотела согласиться, но вспомнила про леди Клару.

– Не могу, – сказала я. – Днем нас приедет повидать леди Клара, мне нужно переодеться в амазонку.

– Тогда я провожу вас домой, – сказал Уилл, разворачивая лошадь. – Нельзя заставлять господ ждать.

– Я сама доеду, – ответила я. – Я знаю дорогу.

Уилл, помолчав, взглянул на меня.

– Болит? – спросил он, понимая своим быстрым умом, что у меня ничего не прошло, что бы я ни говорила.

Он не знал, как знала я, что эта боль никогда не пройдет. Живот мне разрывал не кусок испорченного мяса, а то, что я потеряла ее, это каждый раз било меня заново, каждый раз, когда я смеялась или видела что-то, что могло бы ее порадовать.

– Нет, – сказала я, отрицая его догадку и отказываясь от утешения, которое он мог бы мне дать. – Не болит. Я вполне могу добраться домой одна, а ты можешь заняться своей работой.

Он кивнул, но не трогал лошадь, пока я ехала прочь.

Я чувствовала спиной его взгляд и выпрямилась в седле, даже запела, чтобы ветер отнес ему мою песню и он понял, что на сердце у меня легко. То была песня, которую заказывал Роберт, если находил скрипача, чтобы играл на выход пони. Песня из представления.

Моя жизнь по-прежнему была представлением.

Я медленно ехала домой, глядя на высокий зеленый горизонт и на медленно двигавшиеся по Гряде белые пятнышки, которые и были овечьими стадами Уилла. Гряда стояла вокруг этой деревушки, как стена, держала ее, словно в горсти, как что-то редкое и диковинное, вроде бабочки или крохотного яркого жучка.

Я проехала на выгоне мимо нескольких человек, собиравших хворост и дрок. Они махали мне, когда я проезжала, и кричали: «Добрый день, Сара!» – и я улыбалась им в ответ своей пустой улыбкой и кричала: «Добрый день!» – думая, что прошла такой чертовски длинный путь, а приставки к имени так и не получила.

Дорога привела меня к заднему крыльцу, где была низкая стена сухой кладки, через которую Море перемахнул, почти не сбившись с шага. Я выехала к конюшням и сама поставила Море в денник, Сэма он все еще не любил. Удивительно, что он позволял к себе прикасаться Уиллу.

Я чистила его, насвистывая сквозь зубы, а он поворачивал голову и жевал мои кудри, когда я услышала шум колес на гравии аллеи и, выглянув поверх двери, увидела, что к воротам подъезжает карета.

– Черт, ее милость, – сказала я Морю. – Я надеялась влезть в платье до того, как она приедет.

Я вышла из конюшни и стала смотреть, как въезжает во двор карета. Сперва я обратила внимание на лошадей. Пара гнедых, отличные животные, откормленные, с блестящей шкурой. Упряжь могла бы быть вычищена и получше, но медные части сверкали и блестели. Я кивнула. Подумала, что это сделано ради женщины, которая любит, чтобы все кругом было в порядке. Ремни быстрее перетрутся, потому что их дурно промаслили, но, возможно, это ее не заботило.

На козлах сидел кучер в цветной богатой ливрее, а на запятках открытого экипажа стояли похожие на двух зобастых голубей лакеи в таких же ливреях. Карета остановилась у ступеней террасы, и лакеи сорвались с места, открыли двери, показав голубую шелковую обивку кареты, опустили подножку и почтительно подали с двух сторон руки леди Кларе.

Она не спешила.

Я вышла во двор, чтобы посмотреть на нее. Это был целый спектакль. Сперва она сложила голубой зонтик. Лакеи застыли как статуи. Она сняла вуаль, наброшенную на шляпу, чтобы защитить лицо от пыли, и отвела ее назад, потом встала, слегка взбила юбки и протянула руку лакею, который ждал, словно мог простоять так весь день, приди ей в голову такая фантазия.

Оба лакея двинулись за ней, когда она направилась к дверям – медленно, словно верховая лошадь, замыслившая какую-то каверзу.

Она неподвижно остановилась перед дверями.

Лакеи ждали. Я тоже ждала.

Сэм, вышедший из кладовой, встал рядом со мной и тоже стал ждать.

Она едва заметно кивнула, и один из лакеев, шагнув вперед, так заколотил в дверь, словно хотел ее выбить, чтобы ее милость прошла по обломкам.

Дверь тут же распахнулась, и на пороге появился мистер Фортескью.

– Леди Клара! – любезно произнес он. – Как долго вы одолевали лестницу. Не говорите, что вас мучает ревматизм! Уйдите со сквозняка, прошу!

Я сдавленно пискнула и, нырнув обратно в денник, привалилась к боку Моря, чтобы вдоволь нахохотаться. Джеймс, подумалось мне, в подметки не годится ее милости, но для первой атаки это было неплохо.

Сэм угрюмо посмотрел на меня поверх двери, пока я хрюкала от смеха.

– Господа, – сказал он и сплюнул на мощеный двор.

Я поспешила в дом, взбежала по черной лестнице и, облачившись в фиолетовую амазонку, стала спускаться, чтобы присоединиться к Джеймсу и леди Кларе. Дверь гостиной была закрыта. Я неловко помялась на лестнице, потом услышала звонкий пустой смех леди Клары. Прерывать их я не могла и не знала, нужна ли я им в гостиной.

В конце концов я поднялась к себе и стала ждать, когда за мной пришлют.

Спустя какое-то время пришла Бекки, спросить, не спущусь ли выпить чаю с леди Кларой и Джеймсом.

Я взглянула на себя в зеркало.

Я долго пыталась убрать назад волосы. Фиолетовая лента перекрутилась и походила на веревочку, но, по крайней мере, волосы не болтались у меня по плечам.

Я выпрямила спину и спустилась по лестнице.

Леди Клара привольно расположилась в одном из кресел в гостиной, возле нее на столике стояла чашка чая и пирог. Она улыбнулась мне, когда я вошла. То была улыбка женщины, которая всегда получает то, что хочет. Я перевела взгляд на Джеймса. Он, казалось, был раздражен.

– А, Сара! – сказала леди Клара. – Мы с твоим опекуном обсуждали твое образование и виды на будущее. Подойди, поцелуй меня.

Я осторожно подошла и прислонилась теплой щекой к ее щеке – холодной и напудренной.

Она указала мне на кресло рядом с собой.

– Твой опекун боится, как бы я тебя не похитила! – сказала она с улыбкой. – Я заверила его, что мне просто нравится твое общество.

Джеймс кивнул.

– Мисс Лейси нужно многое узнать о своем поместье, – сказал он. – Она объезжала земли со своим управляющим, а еще ей нужно научиться читать расходные книги.

– Разумеется, разумеется! – небрежно произнесла леди Клара. – Но еще ей нужны платья, шляпки, перчатки, цирюльник, учителя – все, что поможет ей стать мисс Лейси из Широкого Дола!

Джеймс помешал чай, брякая ложечкой в чашке. Бекки передала мне чашку и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Я задумалась, не подслушивает ли она в холле? Я бы точно стала подслушивать.

– Широкий Дол – необычное поместье, – мягко сказал Джеймс. – А мисс Лейси – необычная молодая леди. Ей нужно изучить и одобрить планы касательно земли, прежде всего прочего. Потом будет сколько угодно времени на модные пустяки.

Леди Клара удивленно подняла брови.

– Сколько угодно времени? – воскликнула она. – Но девочке шестнадцать! Когда, по вашему мнению, ее следует представить ко двору?

Джеймс моргнул.

– Ко двору? – спросил он с искренним изумлением. – Зачем ей ко двору?

Леди Клара поставил чашку и раскрыла веер.

– Для лондонского сезона, разумеется, – рассудительно произнесла она. – Она должна провести сезон в Лондоне, а кто ее представит?

Джеймс пальцами зачесал волосы назад.

– Я не думал о сезоне, – сказал он. – Едва ли это существенно. Самое важное – научить Сару жить в деревне, дать ей освоиться, понять, что делается на ее земле, и подготовить к тому времени, когда ей исполнится двадцать один, и она сама станет всем владеть.

Леди Клара рассмеялась очаровательным переливчатым смехом.

– Самое важное! – воскликнула она. – Возиться в навозе на маленькой ферме?!

Она прервалась.

– Ох, простите! Я не хотела быть грубой! Но кто проводит всю жизнь в деревне, кроме крестьян? Едва ли можно обрекать Сару на заточение здесь, где у нее не будет общества, когда она может жить, как, позвольте заметить, подобает молодой леди, в Лондоне.

– Вряд ли это можно назвать заключением! – горячо сказал Джеймс. – Она полюбит здешнюю жизнь.

– Вы здесь не живете, – заметила я. – Вы живете в Лондоне!

Леди Клара на мгновение подняла веер, скрывая лицо, и подмигнула мне.

Джеймс поднялся на ноги и прошелся по комнате.

– Сара! – обратился он ко мне. – Ты же не захочешь жить, как господа, в Лондоне. Тебя не так воспитали, ты не можешь этого хотеть.

Я задумчиво на него посмотрела. Он управлял моим поместьем на благо работников, с выгодой для них. Он не собирал для меня арендную плату, как был бы должен. Он не искал меня, и он меня не нашел. Когда я сюда попала, ее уже не было; и все блага здешней жизни не могли ей помочь.

– Я хочу лучшего, – сказала я, и голос мой вовсе не был мягок. – Я не для того так долго шла и так тяжело трудилась, чтобы получить второсортную жизнь. Я хочу самого лучшего. И если это Лондон, значит, этого я хочу.

В изысканной розовой гостиной повисла тишина.

Джеймс смотрел на меня, словно прощался с давней любимой мечтой.

– Я думал, что самое лучшее для тебя здесь, – тихо произнес он. – Это выбрала бы твоя мать.

Леди Клара со щелчком захлопнула веер, встала на ноги и расправила юбки.

– Ну что ж, – сказала она. – Мне пора, и мы договорились. Сара может приезжать ко мне в гости, пока учится жить в поместье, а я стану давать ей советы относительно одежды, поведения и прочего. Когда вы соберетесь обратно в Лондон, мистер Фортескью, Сара сможет переехать ко мне до начала лондонского сезона. Мои поверенные свяжутся с вами по поводу ее содержания.

Она направилась к выходу, но Джеймс Фортескью не попытался открыть перед ней дверь.

– Ты этого хочешь, Сара? – снова спросил он меня.

Я вспыхнула.

– Бога ради! – воскликнула я. – Разве я только что все не сказала?

Леди Клара постучала веером по руке, легонько щелкнув, и я повернулась к ней.

– Не божись, – сказала она. – Не повышай голос. Не отвечай вопросом на вопрос. А теперь попробуй заново.

Я смотрела на нее, и глаза мои пылали от гнева. На нее, на Джеймса Фортескью, на весь этот мир выборов и решений, в котором не было ничего и никого, кому я могла бы доверять.

Леди Клара взглянула на меня прозрачными голубыми глазами. Она напомнила мне Роберта Гауера и то, как он учил меня своему ремеслу. Я вдруг поняла, что она настояла на своем в разговоре с Джеймсом, не повышая голоса. Манеры господ были оружием, острым, как лезвие отточенного ножа, и таким же твердым. Леди Клара подняла брови, давая понять, что ждет.

Я повернулась к Джеймсу и произнесла без тени тепла в голосе:

– Я хочу поехать в Лондон на сезон. Там мое место, и я хочу быть там.

Леди Клара протянула мне руку, и я пошла проводить ее до кареты.

– Молодец, – сказала она, когда мы вышли в холл. – Ты быстро учишься. Я пришлю Перри с экипажем, он тебя покатает вечером, а завтра приезжай верхом в Холл, я пошлю за портным из Чичестера, пусть с тебя снимут мерки. Перри за тобой заедет.

Она помолчала.

– Думаю, вы с Перри подружитесь, – заключила она.

Потом она села в карету, раскрыла голубой зонтик и уехала.

24

Она была права. Нас с Перри вскоре связала легкая, нетребовательная дружба. Мгновенное расположение, которое я ощутила к нему, когда он заплетающимися ногами подошел ко мне на дороге, ведя за собой хромую лошадь, усилилось, а я этого почти не заметила. Из всех мужчин или мальчишек, каких я знала, с ним было проще всех. Он никогда не дулся, не терял терпения. Я видела его исключительно улыбающимся и счастливым.

Его мать поощряла нашу дружбу. Когда она хотела видеть меня в Хейверинг-Холле, она присылала за мной Перри, а не лакея. Если было поздно и мне пора было ехать домой, она позволяла мне отправиться верхом, если Перри меня сопровождал, не заставляя меня ехать в экипаже. Когда она учила меня делать реверанс в ответ на поклон мужчины, напротив меня, прижав руку к сердцу, стоял Перри.

Он редко напивался до такого состояния, в котором я увидела его впервые. На ногах он чаще держался твердо, и если выпивал слишком много портвейна, когда мы оставляли его после обеда, то ловко скрывал, как ходит под его ногами пол при каждом шаге. Когда его мать была в комнате, он небрежно прислонялся к ее креслу, или садился на табуреточку у моих ног. Только если ему нужно было подняться и куда-то пойти, его выдавала туповатая сосредоточенность на лице.

Я не знала, замечала ли это леди Клара. Она представляла собой непостижимое сочетание манер и неискренности. Иногда Перри говорил что-то, забавлявшее ее, и она со смехом откидывала голову. Бывало и так, что ее глаза, такие же голубые, как у него, но никогда не смотревшие с таким теплом, затуманивались, и она смотрела из-под ресниц, словно оценивала меня. Я не думаю, что она что-то пропускала, но она редко останавливала Перри, и я ни разу не слышала, чтобы она корила его за пьянство.

Они были господами – знатной семьей, каких я прежде не видела. Они жили по совершенно другим правилам, в другом мире. Леди Клара до слез смеялась над письмами из Лондона и зачитывала из них куски о скандалах с разными герцогами и светскими дамами. Господа вели себя так, как мы бы никогда не посмели, даже на арене. И не было никого, кто бы их упрекнул. Уличил их, призвал к порядку. Не было приходских властей, судей, викария и пристава, чтобы их приструнить. Неудивительно, что они были милы, беспечны и порочны.

Весь мир принадлежал им.

Но леди Клара была не глупа. Я не могла ее понять, она вела такую жизнь, какой я и вообразить себе не могла. Родилась она в семье ирландского пэра, молодой и красивой вышла замуж за лорда Хейверинга, богатого, подагрического и сурового. Я кое-что поняла об этом браке по рассказам Перри, говорившего о долгих одиноких годах, проведенных его матушкой в деревне, пока его милость пил и играл в городе. Она знала, что ее купили, и с каменным лицом исполняла свой долг. Пока он был жив, она родила ему необходимых сыновей. Когда он позволял ей выезжать в город, она тратила столько, сколько могла. Думаю, она ждала его смерти, ждала и мечтала о ней. Чтобы быть еще молодой, красивой, богатой и свободной. Но когда его не стало, все оказалось не так, как она предполагала. Деньги были, но меньше, чем она надеялась. Для нее это должно было быть горько, ведь она столько лет ждала, чтобы в итоге выяснить, что старый лорд ее все-таки обманул.

Но леди Клару было не так-то просто сломить. Она наняла бейлифа и сказала ему, что земля должна приносить доход. Она обложила арендаторов данью: платить надо было за продление договора и за заключение брака.

Даже за смерть надо было платить.

Она всюду сажала пшеницу, а работников держала на ячменном хлебе. Покупала труд бедняков – и платила им даже меньше, чем требовалось. Она была хватким, суровым хозяином и заставила землю приносить прибыль, пока не получила тех денег, которые ей были нужны. Этого было недостаточно – леди Кларе не хватило бы королевского выкупа, ей нужно было возместить обиду, длиной в жизнь, – но у нее был полностью обставленный дом в деревне, прекрасный дом в Лондоне, гардеробная, полная платьев, и конюшня, полная лошадей.

Я наблюдала за ней и училась у нее. Она мне не нравилась, а любить ее и вовсе было нельзя. Но я ее понимала. Я знала и эту жажду, и эту твердость. И мне нравилось, как она взяла поместье в свои руки и заставила его приносить доход.

Я не могла бы выбрать никого менее похожего на моего тихого исполнительного опекуна, Джеймса Фортескью, перерой я всю Англию. Мы оба это знали.

Думаю, его это задевало.

К концу второй недели, когда я почти каждый день проводила в Хейверинг-Холле, он попросил меня задержаться, прежде чем я поднимусь и лягу. Я зашла с ним в гостиную и, усевшись, расправила на коленях одно из новых шелковых платьев.

– Я готов вернуться в Бристоль, к своим делам, Сара, – осторожно начал Джеймс. – Я дал тебе время, чтобы познакомиться поближе с Хейверингами и составить о них мнение. Леди Хейверинг красивая женщина, а лорд Перегрин – привлекательный молодой человек; каковы бы ни были их недостатки, они – люди обаятельные. Я хотел, чтобы ты присмотрелась к ним, прежде чем попросить тебя принять решение, хочешь ты или нет, чтобы леди Хейверинг вывела тебя в свет.

– Она вам не нравится, – в лоб сказала я.

Он помялся, потом улыбнулся.

– Лучше будет, если я стану говорить откровенно, – сказал он. – Ты права, она мне не нравится. Репутация ее оставляет желать лучшего – и в качестве жены, и в качестве вдовы. Что важнее, мне не нравится, как она ведет хозяйство. Люди на ее земле обложены такими поборами, что живут в крайней нищете и тяготах. Она засевает новые и новые поля пшеницей, не оставляя им места для пастбищ и собственных посевов. Каждый раз, когда поднимается цена на хлеб, в этом поместье кто-то умирает от голода, гибнет от недоедания в канавах, идущих вдоль пшеничных полей. Некоторые винят в этом ее бейлифа, но она сама говорила мне, что он исполняет ее приказы. Она может очаровательно вести себя в гостиной, Сара, но если бы ты взглянула на нее глазами слуг или работников, она бы не показалась тебе такой милой.

Я кивнула.

– Как вы думаете, чего она хочет от меня? – спросила я.

Мистер Фортескью пожал плечами.

– Она обзавелась новыми платьями и шляпками, пока одевала тебя, – сказал он. – Ей нравится вращаться в лучшем обществе, и ей не составит никакого труда взять тебя с собой на следующий сезон. Я думал, ты ее развлекаешь – ей, должно быть, скучно в деревне.

Он помолчал.

– Возможно, ей доставляет удовольствие и то, что мне не нравится ее влияние.

– Но вы ничего не можете сделать, – резко подтвердила я.

Он кивнул.

– Я ничего не могу сделать, – сказал он. – Я всего лишь попечитель поместья; ты не моя воспитанница. Я могу управлять твоими финансами, пока ты не станешь совершеннолетней или не выйдешь замуж. Могу давать тебе советы, но не приказывать.

– Вы можете отказаться давать мне деньги, – заметила я.

Джеймс Фортескью улыбнулся.

– Я не стану тебя так принуждать, – мягко сказал он. – Возможно, по сравнению с Хейверингами я кажусь очень скучным, но я не торговец-самодур, Сара. Я очень любил твою мать, и ради нее я желаю тебе только счастья. Если светская дама, вроде леди Хейверинг, тебе по нраву, тогда я рад, что ты с нею дружишь. У нее уж точно получится ввести тебя в знатное общество лучше, чем у любого из тех, кого я знаю.

Я внезапно потеряла терпение.

– Я хочу самого лучшего! – воскликнула я. – Дама, о которой вы говорили, та, что должна была приехать и жить со мной, это второй сорт! Я поняла это, едва о ней услышала! Она бы учила меня тихо жить в деревне и радоваться, когда пригласят поиграть в карты в Чичестере! Я так не хочу! Какой смысл был проходить весь путь от цыганского фургона до этого дома, чтобы в итоге не получить лучшего, самого лучшего, что только есть!

Джеймс Фортескью пристально на меня посмотрел и очень устало улыбнулся.

– А ты полагаешь, что леди Клара – это лучшее? – спросил он. – И лорд Перегрин?

Я задумалась. Часть меня прекрасно понимала, что леди Клара – такая же прожженная авантюристка, как я сама. Что она тверда, умна и хитра, как старый лавочник, привыкший обвешивать покупателей. И что сын ее – милый ребенок, всего лишь слабый и милый ребенок, который ничем не может похвастаться, кроме светлых кудрей, голубых глаз и нрава, смягченного выпивкой.

Но они меня смешили, они меня привечали и обещали помочь вернуть мое состояние, отобрать его у жителей деревни и тех, кто совместно со мной владел землей Широкого Дола.

– Да, полагаю, – упрямо сказала я.

Солгала прямо в расстроенное лицо Джеймса Фортескью.

– Я полагаю, что они – высшая знать, и хочу стать частью их мира.

– Что ж, хорошо, – сказал он. – Я написал вам с леди Кларой записку, о том, сколько вы можете тратить в квартал и в каком банке можете снимать деньги, а также где у меня контора в Лондоне и в Бристоле. Я хотел бы встречаться с тобой примерно раз в месяц, в Лондоне или здесь. Если ты изменишь мнение по поводу Хейверингов, напиши мне немедля, и я приеду и заберу тебя.

Я кивнула, отмахнувшись от ощущения, что совершаю серьезную ошибку.

– Хорошо, – напряженно сказала я.

– Если передумаешь, Сара, – ласково сказал Джеймс, – если передумаешь, пожив той жизнью, и захочешь вернуться в Широкий Дол, твой дом всегда тебя ждет, помни. Может быть, ты найдешь кого-нибудь, с кем тебе будет хорошо здесь. Тебе не обязательно ехать к Хейверингам.

Я покачала головой.

– Они мне нравятся, – дерзко ответила я. – Я не из таких, как вы, мистер Фортескью. Вам не понять. Их жизнь, их жизнь в свете – все это мне очень подойдет.

– Жаль это слышать, – мягко произнес Джеймс и поклонился.

Он не попытался поцеловать мне руку, как однажды было прежде, и вышел из комнаты.

Я какое-то время сидела в молчании. Наверное, я должна была торжествовать, что победила сильного человека, управлявшего моим состоянием, что мне удалось устроить все наилучшим образом и по-своему. Но я не ощущала победы. Мне казалось, будто мне предложили немного золота, но я предпочла фальшивую монету. Я ощутила на шее нитку с золотой застежкой, которую я все еще по привычке носила. И подумала, что бы сказала обо мне Селия, о своей бродяжке-внучке. И что бы моя давно умершая мама Джулия подумала, увидев, как я отвергла человека, которого она любила, и отвернулась от земли, которую она звала домом.

Я молчала и тосковала лишь в тот вечер. На следующий день в Дол-Холл нагрянула леди Клара, они с мистером Фортескью обменялись документами и адресами, она велела уложить мои вещи и увезла меня.

Я только раз еще увидела Джеймса Фортескью, когда он приехал попрощаться со мной накануне своего отъезда в Бристоль. Он даже не переступил порог, так и стоял на террасе, держа в поводу лошадь, пока я не вышла к нему.

– Уилл Тайяк заедет завтра и сопроводит тебя на прогулку, – сказал Джеймс, стоя на террасе. – Я бы хотел, чтобы ты, Сара, ездила с ним и узнавала о поместье как можно больше. Я знаю, что твое сердце стремится в Лондон, ты ждешь сезона, но и сама леди Клара скажет тебе, что можно вращаться в самом изысканном обществе и вместе с тем знать, что растет на твоих полях.

Я согласилась:

– Я хочу учиться.

Я не сказала: «Чтобы, достигнув совершеннолетия, все изменить», – но эта мысль повисла между нами в воздухе.

– Возможно, когда ты увидишь, как идут дела у соседей и как они идут в Широком Доле, ты станешь смотреть на все по-моему, – мягко произнес мистер Фортескью.

– Возможно, – сказала я.

Он протянул руку, и я подала ему свою, как меня учили.

Я уже умела не отшатываться. Леди Клара ругала меня за чувствительность к чужим прикосновениям и заставляла стоять смирно, а сама ходила кругами, похлопывая меня по щекам, по плечам, по рукам, ерошила мне волосы.

– Вот! – говорила она, совершив круг. – Я не жду, что ты станешь вешаться на своих друзей, но ты девушка, а девушки должны быть доступны ласке.

Так что для меня не составило бы труда подойти к мистеру Фортескью и дождаться, пока он поцелует меня в лоб или даже поцелует мне руку. Но он не сделал ни того ни другого. Он пожал мне руку, словно я – молодой джентльмен, и касание его было твердым и дружеским.

– У тебя есть мой адрес, – сказал он, поворачиваясь и садясь на лошадь. – И что бы ты ни думала о моем попечительстве, помни, что я твой друг, что я пытался сделать все возможное и для тебя, и для этой земли. Если тебе что-нибудь понадобится, пошли за мной, и я тут же приеду.

Я сухо на это улыбнулась, думая обо всех тех годах, когда была голодна. Теперь мне предлагали помощь – теперь, когда я жила в доме с двадцатью слугами и ела четыре раза в день.

– Думаю, я сама смогу о себе позаботиться, – сказала я.

Он взялся за поводья и посмотрел на меня.

– По этому поводу наши мнения тоже расходятся, – сказал он мягко. – Я думаю, ты слишком долго пыталась сама о себе заботиться. И так устала сама о себе заботиться, что загнала всю боль внутрь, чтобы никто не мог ее облегчить или утешить тебя. Я бы всей душой хотел увидеть, как ты устроишься здесь, где о тебе заботятся, где ты могла бы вернуть себе что-то из детства, которого у тебя не было.

Он прикоснулся к шляпе, прощаясь со мной и леди Кларой, махавшей ему отделанным кружевами платочком из окна гостиной, потом тронул лошадь и поехал прочь по аллее.

Я смотрела ему вслед, на его широкие плечи и слегка склоненную голову. Смотрела и понимала, что, если бы у моей настоящей мамы, Джулии, был выбор, он стал бы ее мужем. Если бы она осталась жива, он был бы моим папой. Я смотрела, как он уезжает, оставляя меня Хейверингам, и отказывалась слышать то, что он сказал – что я загнала свою боль внутрь.

Я не признавала потерь. Я не хотела ощущать, что потеряла его. Я отказывалась чувствовать утрату.

– А теперь, – сказала леди Клара, присоединившись ко мне на террасе и глядя вслед мистеру Фортескью, – теперь, девочка моя, ты начнешь работать.

Я рассмеялась, поскольку работы повидала столько, сколько леди Кларе и не снилось. Но когда работа началась, смеяться мне хотелось куда меньше.

Трудно, разумеется, не было – не как на трапеции или с лошадьми. Но было куда утомительнее, чем мои прежние занятия. К вечеру я уставала, словно вкалывала целый день, и не могла понять, что меня так измучило. Леди Клара неусыпно за мной следила, заставляла меня проходить по комнате десять раз подряд, садиться в кресло и вставать с него – снова и снова. Приказывала подать к крыльцу коляску, потом фаэтон, потом двуколку, и гоняла меня вверх-вниз по ступеням, раз за разом, пока я не научилась не наступать на подол платья и не втыкаться шляпкой в крышу кареты.

Мы ели с ней вдвоем. С нами не было даже Перри; слуги накрывали стол, и их отпускали. Потом она терпеливо, как сиделка при слабоумном, учила меня держать нож и вилку одновременно, класть их на тарелку, пока жуешь, пить из бокала, прожевав, так, чтобы на краю не оставался жирный след. Учила беседовать за едой, справляться с куриными крылышками и резать кости, не хватая их и не таща в рот, чтобы обгрызть и обсосать. Учила вытирать кончики пальцев о салфетку, держать салфетку на коленях, чтобы она не падала на пол. Объясняла, сколько нужно пить вина, когда прилично отказаться, а когда согласиться.

Каждую минуту, постоянно, она поправляла мою речь. Просто подняв красиво изогнутую бровь, она давала мне понять, что я перешла на язык роми, говорю грубо или неприлично. Я снова и снова пыталась ей что-нибудь сказать, и она заставляла меня оттачивать фразы, как лошадь оттачивает трудный прыжок, пока у меня не получалось подобрать правильные слова и правильный тон.

– К счастью, некоторые из самых высокородных светских дам говорят, как крестьянки, – язвительно говорила леди Клара. – А многие умеют читать и писать не больше твоего. Но ты, Сара, будешь учиться. Ты схватываешь на лету.

Я невольно начала ее уважать. Что бы я ни натворила – даже ее длинные ресницы ни разу не дрогнули. Какие бы ошибки ни совершала – а я была слишком невежественна, чтобы понять, как это могло ее оскорбить, – она ни разу не выказала удивления.

Однажды вечером, после особенно трудного дня, когда она пыталась научить меня срезать в саду цветы и расставлять их в вазе, я взорвалась:

– Леди Клара, это безнадежно! Я уже с ума схожу, и вас я, должно быть, достала до смерти. Я никогда не выучусь! Я слишком поздно начала. Вы пытаетесь обучить меня трюкам, которые я должна была освоить, когда училась ходить. Я слишком стара для них! Я вернусь домой и позову к себе ту пожилую даму, которую советовал мистер Фортескью. Всему, что мне следует знать, я никогда не научусь, и вас, наверное, уже выворачивает от этих уроков.

– Не говори «выворачивает», – тут же сказала она. – И «достала».

Она помолчала.

– Нет, дорогая, – сказала она потом. – Я не утомлена, и, на мой взгляд, у тебя хорошо получается. Я не расположена сдаваться. Думаю, ты дашь мне основания гордиться тобой, всеми нами. Я хочу продолжать. Меня радуют твои успехи.

– Но, леди Клара, – сказала я. – Сезон начинается в августе. Я не буду готова к сроку.

Она откинула голову на спинку кресла в гостиной. Мы находились в голубой гостиной, где цвет обивки подходил к цвету глаз леди Клары, словно был выбран с умыслом. Возможно, так оно и было.

– Это решать буду я, – сказала она. – Я вывожу тебя в новый мир, и тебе придется довериться моему суждению. Я буду говорить тебе – что для тебя лучше и когда ты будешь готова.

– А потом? – бесцеремонно спросила я. – Когда я буду готова, когда вы выведете меня в общество? Что тогда? Как вы думаете, что тогда?

Она подняла брови, но ее голубые глаза были отстраненными и очень холодными.

– Будешь развлекаться, – сказала она. – Ты – наследница изрядного состояния. Тебе покровительствует женщина, чьи рекомендации безупречны (я о себе), и сопровождать тебя будет самый привлекательный молодой человек в Лондоне, пэр королевства (это, помогай нам Боже, Перри). Если хочешь войти в общество, тебя ждет вершина всех твоих устремлений.

– А потом? – настаивала я.

Она холодно и устало мне улыбнулась.

– А потом тебе решать, дорогая моя, – сказала она. – Многие молодые дамы принимают лучшее предложение, выходят замуж за того, кто больше всех даст. За них выбирают их родители, им советуют старшие. Но у тебя нет родителей, на чье суждение ты должна полагаться, а в кругах, куда я тебя введу, мистер Фортескью никогда не будет принят. Ты сама себе хозяйка. Если влюбишься без ума, полагаю, сможешь выйти замуж за своего избранника, будь он хоть лакеем или конюхом. Никто тебе не воспрепятствует.

Я взглянула на нее, и мои зеленые глаза были так же тверды, как ее голубые.

– Вы знаете, и я знаю, что такого не будет, – равнодушно произнесла я. – Я не гожусь для любовных историй. Мне это не по душе.

– Тогда я предлагаю брак по расчету, – сказала она. – Выйдя замуж, ты сможешь взять в свои руки поместье, и тебе больше не нужно будет обращаться к мистеру Фортескью за содержанием. Ты сможешь управлять землями, как пожелаешь, и пусть все эти долевые собственники и воры прибыли собирают вещи. Ты можешь снова превратить Широкий Дол в очень прибыльное место и жить, как пожелаешь. Если выберешь мужа, который не будет тебе досаждать, сможешь платить ему отступные, чтобы он держался подальше, и жить, как тебе вздумается.

Я посмотрела на нее и внезапно поняла.

– Перегрин, – напрямик сказала я.

Она даже не поморщилась.

– Перегрин, если пожелаешь, – согласилась она. – Или любой другой. Выбор за тобой, дорогая. Я тебя принуждать не стану.

Я кивнула. Я долго ждала, чтобы понять, что нужно леди Кларе. Я сразу видела ловушку для простофили. Леди Хейверинг была со мной терпелива, она водила меня на длинном поводке. Но теперь я поняла, что ей нужно. И восхитилась тем, что она этого не отрицает.

– Простите, – прямо сказала я. – Я не хочу выходить замуж. Ни за Перегрина, ни за кого другого. Я готова сейчас же отправиться домой. Мистер Фортескью подберет мне компаньонку. Я благодарна вам за вашу доброту. Но вам не нужно больше меня учить.

Томное движение веера заставило меня опуститься обратно в кресло.

– Я сказала, что все будет, как ты пожелаешь, – мягко заметила она. – Если не хочешь выходить за Перри, не нужно. Я думала, ты хочешь взять в свои руки свою землю и богатство; а если ты не выйдешь за Перри, тебе предстоит долгое и утомительное ожидание – пять долгих лет, Сара! – но выбор за тобой. Широкий Дол твой, что бы ни произошло. И я буду рада обучить тебя и представить ко двору – что бы ни произошло.

Я опустила голову.

Она снова, как и каждый день, выказала мне изящество и щедрость, которые легко даются тем, кто никогда не голодал, не жил в тесноте, не страдал от недостатка времени. Она была щедра, как женщина, не знавшая голода. Ей это давалось легко. Я страстно хотела научиться быть такой же небрежной, беспечной и свободной.

– Благодарю вас, – хрипло сказала я.

– Голос, – отозвалась она, не меняя тона.

Я подняла голову и отчетливо произнесла:

– Благодарю вас.

Она улыбнулась, голубизна ее глаз была непроницаема.

– Право, не стоит, – обворожительно сказала она.

25

Мне не нравилось, что мистер Фортескью уехал. Не нравилось, что в Дол-Холле остались жить только Бекки и Сэм. Не нравилось, что из труб в парадных комнатах не поднимался дым, когда я ехала по выгону за домом и смотрела на него сверху. Не нравилось, что парадная дверь всегда заперта.

Меня как-то утешало то, что, несмотря на то что я отвергла его и бросила ради Хейверингов, Джеймс Фортескью все ждал меня там, если бы я захотела вернуться. Но теперь мебель в гостиной и столовой, да и во всей парадной части дома, была накрыта чехлами, а Джеймс уехал.

Я была рада встречам с Уиллом. Только он знал, что делается в Широком Доле, только он любил его так же, как моя мать. И он каждый день приезжал сопровождать меня на прогулку, о чем его просил Джеймс, показывал все поля, объяснял, как там пашут и что сажают, а что оставлено под паром.

Леди Клара нисколько не возражала.

– Разумеется, – сказала она. – Тебе нужно знать каждую пядь этой земли, если ты когда-нибудь собираешься спорить с твоим попечителем и управляющим. Тебя ждут нелегкие сражения в ближайшие пять лет. Единственная возможность победить – это узнать эту землю так же хорошо, как Уилл Тайяк.

Так в мое обучение приличной юной леди вошли ежедневные верховые прогулки с Уиллом. Теперь я не носила бриджи. У меня были две новые амазонки на выбор: светло-зеленая, под цвет моих глаз, и серая, цвета сланца. Я, как и подобает юной леди, каждый раз дожидалась, пока меня позовут, в гостиной. Уиллу приходилось ждать на дворе конюшни, пока я надевала шляпку и перчатки и брала хлыст.

– Нет нужды спешить, Сара, – говорила леди Клара, взглянув на меня поверх журнала, который читала. – Двигайся медленнее, и движения будут более плавными.

Я шла так плавно, как только могла, к зеркалу, поправить шляпку на продуманные полдюйма.

– Лучше, – одобрительно произносила леди Клара.

Я лично никакой разницы не видела. Но я в этом ничего не понимала. Леди Клара, без сомнения, видела некоторое улучшение.

– День жаркий, – томно произнесла она в тот раз. – Старайся, чтобы твое лицо было в тени, Сара, ты уже слишком загорела.

– Да, леди Клара, – ответила я.

– Когда вернешься, можешь предложить Уиллу Тайяку выпить стакан легкого пива в кухне, – сказала она.

Я замялась.

– Не думаю, что ему это понравится, – произнесла я.

Она подняла выгнутые брови.

– Отчего же? – спросила она. – Только не говори, что он трезвенник и пьет одну воду! Это было бы слишком нелепо.

– Нет, – ответила я. – Я видела, как он пил и пиво, и вино. Но он человек гордый. Не думаю, что ему понравится, что ему предложили выпить пива в кухне, когда я пойду в гостиную.

Леди Клара положила журнал вверх корешком на столик, стоявший с ней рядом, и взяла веер. Я уже достаточно хорошо ее изучила, чтобы замечать знаки, говорившие о том, что она обдумывает мои слова. Я тут же насторожилась.

– Ты считаешь, что он уместен в моей гостиной? – осторожно спросила она.

– Нет, – ответила я. – Он не любит даже гостиную в Широком Доле. Мы всегда беседовали в столовой.

– А ты уместна в моей гостиной?

Я засомневалась.

– Уместна? – снова спросила она.

– Нет, – спокойно ответила я. – Я знаю, вы меня научили по ней ходить и садиться в кресло, не падая в него. Но в глубине души я все еще не Сара Лейси, не юная леди. Внутри я все еще…

Я замолчала.

Я чуть не сказала «Меридон, Конный Акробат», но я не хотела произносить это имя в таком доме. Я ни за что не хотела, чтобы леди Клара узнала, какой была моя жизнь до того, как я сюда попала.

Она холодно мне улыбнулась.

– Иногда я в глубине души тоже бываю непослушной девочкой, которая отказывается умываться, пока отец ее не побьет, и любит играть с деревенскими детьми возле замка в Ирландии, – сказала она. – Мы все втайне другие, Сара. В этом нет ничего особенного. Но я научилась быть первостатейной знатной леди в Лондоне. Ты тоже научишься. Ты ведь этого хочешь, не так ли?

– Да, – сказала я.

Это было правдой. Я хотела оставить жизнь, которой прежде жила, и то, что любила в ней, далеко позади. У меня слишком болело сердце при одной мысли об этом. Мне нужно было уйти от них далеко-далеко и никогда не возвращаться.

– Тогда ты придешь ко мне в гостиную, а Уилл нет, – заключила леди Клара. – Вот тебе мое наставление: предложишь ему легкого пива в кухне после вашей прогулки. Думать о слугах необходимо, Сара. Ты должна предложить ему прохладительное питье после того, как он будет сопровождать тебя по этой жаре.

– Да, леди Клара, – сказала я и вышла из комнаты, открыв дверь правой рукой и осторожно закрыв ее за собой левой.

Уилл сидел на лошади, терпеливо, как пень, на залитом солнцем дворе конюшни. Он держал Море в поводу. Море повернул голову и заржал, увидев меня, Уилл тоже улыбнулся.

– Теперь вы точно готовы? – спросил он с приятной теплой улыбкой.

– Да, – ответила я. – Меня задержали по дороге. Прости, что заставила ждать.

– Я не спешу, – приветливо сказал Уилл. – Подсадить вас?

В этом не было нужды. Я могла бы легко, как всегда, запрыгнуть в седло, но из тени появились два конюха и мальчик-прислужник, которые меня подсадили.

– Он нынче пошаливает, – предупредил меня один из конюхов, убирая со лба волосы. – Уж простите, мисс Лейси.

– Она с ним справится, – с величайшей уверенностью заметил Уилл, и мы повернули к дороге через лес, шедшей к землям Широкого Дола.

– Куда сегодня поедем, Сара? На Гряду, чтобы погонять коня? Вы несколько дней не видели овец, а их вот-вот начнут стричь.

– Да, – сказала я. – Хочу посмотреть, когда начнется стрижка. Работы очень прибавится?

– Мы нанимаем бродячих стригалей или свободные руки из Мидхерста, – ответил Уилл.

Его длинноногая лошадка легко приноровилась к танцующему шагу Моря.

– Обычно управляемся за неделю. Ставим загоны для стрижки возле амбаров у Гряды, а шерсть отправляем в Лондон на продажу. В этом году у нас договор с прядильней в Хемпшире, так что продаем напрямую по оговоренной цене. Когда закончим стрижку, для пастухов с семьями и стригалей устроим праздник в амбарах.

Мы шли рысью по дороге через лес, тем путем, которым я впервые привезла Перри в Хейверинг-Холл. На дороге пятнами лежало солнце, река Фенни журчала низко и мелодично. На верхних ветках деревьев пели птицы, и воздух пахн сладко, тепло, по-летнему.

– Ох, – сказала я с тоской. – Как бы мне хотелось опять ночевать под открытым небом.

– Уже устали от господской жизни? – с улыбкой спросил Уилл. – В деревне вас всегда ждет постель.

– Нет, – ответила я. – Я не возвращаюсь. Но лето такое чудное, а я целыми днями сижу дома.

– Да, – мягко сказал Уилл. – Вы не больно-то выезжаете, так? Меня бы это мучило. Нас растили не для жизни под крышей, что меня, что вас. Я бы спятил, запри меня кто в гостиной на целый день.

– Я учусь, – оборонительно произнесла я. – Мне многое надо узнать.

– Хорошо, – сказал он. – Если вы точно знаете, что вам это нужно.

– Знаю, – твердо ответила я, и он промолчал.

Мы ехали рядом, как добрые друзья, беседуя, когда хотелось, но большей частью молча. Он был хорошим наездником. Его конь, Бо, ни скоростью, ни выносливостью не мог потягаться с Морем, чистокровным гунтером. Но мы с ним могли поскакать наперегонки, если давали Бо двадцать-тридцать ярдов форы, и иногда едва успевали обогнать его возле столба.

Уилл мало говорил, но мы ни разу не проехали мимо работавших людей или свежезасеянного поля, чтобы он не удостоверился в том, что я точно знаю, чем они заняты. Если мы встречали кого-то на дороге, или кого-то, чинившего изгородь, или копавшего канаву, мы останавливались, и Уилл представлял их всех по именам, или напоминал мне, где мы прежде встречались. Я видела, что его любят и, несмотря на его молодость, уважают. Люди постарше соглашались с его суждениями и докладывали ему о делах, молодые держались с ним любезно и легко. Я догадывалась, что его поддразнивают из-за прогулок со мной, но когда я была рядом, все вели себя почтительно и приветливо. Молодые женщины глазели на меня, рассматривая детали моей одежды, обуви и перчаток. Я не возражала. Мне случалось стоять в центре арены, когда к моим ногами бросали цветы и монеты. Едва ли я могла покраснеть из-за того, что десяток девушек не могут оторвать взгляда от золотой бахромы на моем жакете. Я видела, что многие из них смотрят на Уилла с особой, интимной улыбкой, и догадывалась, что у девушек он тоже пользуется успехом.

Мы проехали мимо двух девушек на дороге, которые крикнули мне: «Добрый день», – и сверкнули смеющимися глазами в сторону Уилла.

– Тебя тут любят, – сухо сказала я.

– Вы их знаете, вспомните, – ответил он. – Это девочки Смитов. Они живут в доме напротив кузни. Дочери Смита, его зовут Малышом.

– Да, – сказала я, отвлекшись. – Но почему его так зовут? Он же совсем не маленький!

Уилл улыбнулся.

– Его на самом деле зовут Генри, – сказал он. – Его мама умерла во время родов, и он младенцем был очень маленьким и хилым, вечно болел. Никто не думал, что он выживет, поэтому ему даже имени не дали. Называли по имени брата. А потом, когда Джулия Лейси начала снова поднимать деревню, ее дядя Джон, врач, стал его лечить, и он вырос большим и сильным. Он выжил, но прозвище пристало.

Даже в именах людей можно было проследить власть, которую хозяева земли имели над теми, кто на ней работал. Мне было приятно, что многих женщин лет двадцати и старше зовут Джулия, в честь моей матери, было в деревне и несколько Ричардов, и немножко Джонов. Была и темная сторона: детей, родившихся в голодные годы, когда моя семья губила деревню своей алчностью, вовсе никак не называли. В те годы детям давали прозвища, или называли их так же, как братьев и сестер. Никто не надеялся, что выживут все. На кладбище об этом свидетельствовали множество холмиков с пустыми деревянными табличками – такие ставили, если у родственников не было денег, чтобы водрузить каменное надгробие.

– Сейчас в деревне очень редко умирают дети, – сказал Уилл, догадавшись, о чем я думаю. – Очень редко. Конечно, они болеют, и несчастья случаются. Но никто не умирает на вашей земле от голода, Сара. Мы управляем поместьем так, что всем достается доля богатства, и всех можно прокормить.

Мы повернули лошадей на тропинку, которая вела к вершинам Гряды. Я уже могла проехать по ней с уверенностью, она была мне знакома.

– Это нужно будет поменять, – ровным голосом произнесла я. – Когда я достигну совершеннолетия, я все поменяю.

Уилл улыбнулся мне и придержал поводья, чтобы я выехала вперед на узкой тропинке.

– Может быть, вы прежде сами изменитесь, – сказал он. – Может быть, поймете, что жить на земле, где люди не голодают и отвечают за свою работу, приятнее, чем получать чуть больше денег. Эту землю хорошо обрабатывают, Сара, не забывайте. Но не за счет тех, кто на ней работает.

– У меня нет времени на нахлебников, – сказала я.

Я была рада, что меня не слышит леди Клара – голос у меня был грубым и хриплым.

– В новом столетии мир будет иным, – сказала я. – За морем есть обширные рынки, можно заработать и потерять огромное состояние. Каждой ферме в стране придется состязаться с соседями. Если уступить работникам, будете сражаться с одной рукой, привязанной за спиной.

Я отъехала в сторону, чтобы он поравнялся со мной, и увидела, как по его лицу прошла волна гнева.

– Я знаю, вас учат говорить, как говорят сквайры, – сказал он, следя за своим голосом. – Но всем вам придется понять, что богатство страны – прежде всего в ее людях. Вы не сможете ничего произвести, если ваши работники будут умирать с голоду. Не сможете делать машины и инструменты, если рабочие не умеют читать и писать. Вы очень недолго будете получать какую-то прибыль, заставляя всех трудиться изо всех сил и мало им платя. Но кто будет покупать ваши товары, если у рабочих не будет денег?

– Будем продавать за границу, – сказала я.

Мы выехали на вершину Гряды, и я указала туда, где лежало ломтем чистейшей синевы море, отливавшее фиолетовым у горизонта.

– Будем торговать с другими странами по всему миру.

Уилл покачал головой.

– Вы и там будете делать то же, что здесь, – сказал он. – Вы и ваши новые друзья. Покупать будете дешево, а продавать дорого. Заставлять работать сверх меры и платить скудно. Когда они взбунтуются, вы приведете армию и скажете, что это для их же блага. Откажетесь давать им образование, а потом скажете, что им нельзя доверять, потому что они невежественны. Будете держать их впроголодь, в невежестве и грязи, а потом жаловаться, что от них не так пахнет или они не могут правильно говорить. Сделаете с ними то же, что всегда творили с рабочими людьми в этой стране!

Он замолчал. Я ничего не ответила.

– Это не сработает, – тихо произнес он. – Вы не сможете так вечно продолжать. Вас выкинут из колоний – да, и вас, и ваш дешевый виски и дрянной хлопок. Рабочие люди в этой стране будут бороться за свои права. Голосовать, решать, кто ими правит. Будут появляться такие поместья, как Широкий Дол, они укажут народу дорогу вперед. Такие же деревни, где будут пытаться делиться богатством.

– Это мое богатство, – упрямо сказала я. – А не просто богатство.

– Ваша земля? – спросил он.

Я кивнула.

– Ваши люди? – спросил он.

Я замялась, не зная, что ответить.

– Ваше небо? Дождь? Птицы? Ветер? Ваше солнце?

Я отвернулась от него во внезапном раздражении.

– Не получается, – сказал он. – Ваши представления о собственности нелепы, Сара. И вам бы следовало это знать. Вы жили на самом краю общества, на границе собственности. Вы знаете, что там мир полон вещей, которые никому не принадлежат.

– Именно потому, что я там была, я и зову эту землю своей, – желчно сказала я. – Ты этого не знаешь, потому что никогда не был беден. Ты всегда спал на мягком и хорошо ел, всю свою жизнь, Уилл Тайяк. Не рассказывай мне о тяготах.

– Я забыл, – злобно ответил он. – Нас всех надо наказать за ваши несчастья.

Он повернул лошадь и поехал по вершинам Гряды, а день был такой славный и солнечный, что я разозлилась на себя за то, что вновь вызвала старое чувство, что я ограблена и обижена, даже сейчас, когда мне надо было бы радоваться.

Уилл оставил все, как есть, он был слишком добр, чтобы обращаться ко мне с речами, когда я была такой: уязвленной, злой и запутавшейся. Вместо этого он потребовал возмутительной форы в гонке, заявив без всяких на то оснований, что Бо вот-вот потеряет подкову, а потому пойдет медленнее. На деле он рванул с места как ураган, и мне пришлось низко склониться к шее Моря и поднять его в самый быстрый галоп, чтобы догнать Бо, пока он не домчался до тернового куста, который служил нам вехой при спуске с Гряды.

Мы прискакали туда голова к голове, и с криком остановились – Море был лишь на морду впереди.

– Кажется, он начинает набирать резвость, – сказала я, задыхаясь.

Волосы у меня растрепались, шляпка съехала набок.

– Упражняется, – улыбаясь, ответил Уилл. – Я раньше не участвовал в гонках.

– Видел бы ты Снега, – сказала я, потеряв на мгновение осторожность, – Видел бы Снега! Он арабский жеребец, совершенно изумительной белой масти, и Роберт с ним может все. Снег считает и вытаскивает из банки цветные флажки. Может вставать на дыбы и танцевать на задних ногах. Роберт учит его носить поноску, как собаку!

– Роберт? – спросил Уилл, старательно небрежным голосом.

– Друг, который у меня был, – тупо ответила я.

Что-то в моем голосе подсказало Уиллу, что больше я ничего не расскажу, и он просто улыбнулся.

– Хотел бы я на него посмотреть, – сказал он. – Люблю хороших лошадей. Но никогда не видел такого, как Море. Откуда он у вас, Сара? Вы его еще жеребенком взяли?

Я опасливо помедлила с ответом.

Однако день был слишком теплым, и жаворонки пели так заманчиво. Внизу виднелась деревушка, уютная, словно игрушечная на зеленом ковре. Лоскутное шитье полей, зеленых и желтых от разных посевов, свидетельствовало о богатстве моего поместья. Плотные купы темной зелени указывали парк вокруг моего дома, Дол-Холла.

Я улыбнулась.

– Я его выиграла! – сказала я.

Уилл слушал, а я рассказывала ему, как впервые увидела Море и как про него говорили, что на него невозможно сесть. Как я убедила хозяина позволить мне на нем прокатиться (он торговал лошадьми, сказала я о Роберте), как стали принимать ставки, и хозяин выиграл в этом пари сотни гиней. Уилл смеялся от всей души, представляя, как я подоткнула юбки служанки и села верхом на Море. Но потом он замолчал, когда я рассказала, как Море встал на дыбы и забился и как в конце концов сбросил меня.

– Вы, должно быть, часто падали, – мягко сказал Уилл.

Я кивнула, улыбаясь от воспоминания о том дне в Солсбери и не заботясь о прошлой боли.

– Это так вы повредили лицо? – спросил он. – Когда упали с лошади? У вас нос немножко свернут.

Я рассеянно потрогала нос.

– Нет, – ответила я.

Я уже собиралась рассказать, как упала с трапеции, но мысль об этом вызвала ее, мою сестру, из того тихого молчаливого места в голове, где я ее похоронила.

Я ощутила, как тоска сжимает мне горло, словно я сейчас задохнусь скорбью, слишком большой, чтобы жить в груди.

– Нет, – хрипло ответила я и отвернулась, чтобы он не увидел, как кривится мой рот в уродливой гримасе боли, как становятся горячими и красными глаза.

Я не имела права плакать. Я знала, что если начну, то никогда не остановлюсь. Жизни не хватит, чтобы оплакать ее потерю и одиночество, в котором я осталась.

– Нет, – повторила я.

– Поедем обратно на выгон, – внезапно сказал Уилл, словно забыл, о чем мы говорили. – Там есть земля, где можно посадить деревья. Хочу, чтобы вы сказали, что об этом думаете. Сейчас в Кенте добывают очень много угля, глубокие разработки, и есть спрос на короткие прямые бревна, чтобы подпирать потолки проходов в шахтах. Мы можем посадить сосны, и всего через десять лет они уже будут готовы для вырубки.

– А, – сказала я.

Горло у меня по-прежнему было сведено.

– И сможете взглянуть на северную сторону выгона и поместье Хейверингов, – продолжал Уилл.

Он говорил быстрее и громче, чем обычно, давая мне время, чтобы затолкать обратно боль разбитого сердца, чтобы никто ее не заметил.

– Вы же там никогда не были, думаю, разве что с лордом Перегрином. Вы с ним много ездите верхом?

– Да почти не ездим, – сипло сказала я.

Но я уже взяла себя в руки.

Уилл взглянул на меня и улыбнулся своей легкой милой улыбкой.

– Он, наверное, скоро уедет в город. Или куда они там уезжают на лето.

– Нет, – ответила я. – Он еще какое-то время останется с нами.

Мы ехали рядом по ровной дороге, на восток, вдоль гребня Гряды, по старому тракту гуртовщиков, который идет до самого Кента.

Уилл искоса посмотрел на меня. В его карих глазах читался вопрос.

– Он никогда прежде надолго не задерживался в деревне, – сказал он. – Что же его сейчас останавливает?

Я прямо посмотрела на него. Я никогда бы не стала изыскивать слова для Уилла Тайяка.

– Я ему нравлюсь, – просто сказала я.

– Его матушке есть что по этому поводу сказать, уж точно, – заметил Уилл.

– Я ей нравлюсь, – ответила я с улыбкой.

Он увидел, как я улыбаюсь, и нахмурился.

– Вам это нужно? – спросил он. – Несмотря на все, что у вас может быть? Вы этого хотите?

Я ухмыльнулась. Было забавно, что его это так задело.

– Свадьбы не будет, – сказала я. – Я не такая. Я никогда не выйду замуж, меня не тянет найти мужа, и никогда не тянуло.

Уилл кивнул, словно я подтвердила его мысли. Его довольное лицо меня резануло.

– Но если бы охотилась за мужем, более привлекательного мужчину я бы не нашла, – сказала я чистым лживым голосом. – Он хорош, как ангел, и никогда не злится. С ним весело, он меня смешит. И он со мной ласков и нежен, словно любовник.

С лица Уилла улыбка пропала так резко, словно я его ударила.

– Не приводите его сюда сквайром, – с внезапной горячностью остерег меня он. – Мы здесь не потерпим того, как Хейверинги управляются с землей.

– Да хватит, – сказала я, внезапно выйдя из себя. – Мне надоело слушать, что вы потерпите, а что не потерпите в Широком Доле! Я нарочно так сказала, чтобы тебя позлить, и не надо мне угрожать из-за того, что никогда не случится.

Я вжала пятку в бок Моря и позволила ему помчаться по ровной дороге, так что мы оставили далеко позади Уилла и Бо и увеличивали отрыв, пока они не превратились во всадника и коня размером с игрушку вдали на поросшем травой склоне.

Я остановилась и подождала, пока он подъедет. Мой гнев унесло в галопе. Когда Уилл с топотом приблизился на тяжело дышащем Бо, улыбка его была печальна. Он перегнулся с седла и похлопал меня по плечу, как похлопал бы другого парня, чтобы помириться.

– Я не сержусь, – сказал он, открыто и дружески улыбаясь. – Я знаю, что он вам не нужен. Он меня злит своими повадками, но я рад, что вам в его обществе нравится. Я никакого зла на вас не держу, Сара, вы же знаете. Простите, что так с вами говорил.

Я улыбнулась ему в ответ, и мы вместе поехали через выгон, посмотреть на место, где можно посадить сосны, а потом взглянуть, как цветет яблоневый сад, в котором лепестки падали, как снег.

А потом мы бок о бок отправились домой.

В тот день мы больше не ссорились, мы, как всегда, смеялись и мирно разговаривали. Мы никогда друг другу не надоедали, никогда не ехали рядом в обиженном молчании. Мы могли молча проезжать через поля, глядя по сторонам, или через тихие леса, или неподвижно стоять, глядя в небо, где кружил канюк; но мы никогда не молчали потому, что нам нечего было друг другу сказать.

Мы часто вспыхивали; у Уилла был дар выводить меня из себя, а я, узнав его получше, научилась, сперва разозлившись на него, мириться. Он был похож на кочевого, на обитателя фургона. На него можно было разозлиться, дойти до неистовой ярости, а через десять минут все бесследно проходило. Нечего было вспомнить. Все высказали, что хотели, и вопрос был закрыт. Только в домах, где люди говорят тихо и держат на лицах улыбки, ссоры бурлят и бурлят, слышатся в тихих голосах и вспыхивают по любому поводу.

Когда мы въехали во двор конюшни, я вспомнила, что мне было велено, и повернулась к Уиллу с участием на лице.

– Хочешь выпить эля, Уилл? День нынче жаркий, – сказала я.

Он уже собирался согласиться, но потом взглянул на меня внимательнее.

– У вас такой голос, – приветливо сказал он, – и глаза ваши зеленые смотрят так, что сразу понятно: что-то сейчас явится из новых привычек и манер. Думаю, если я скажу: «Да», – вы мне ответите, что я могу пойти в кухню?

Я почувствовала, что краснею.

– Как любезно с вашей стороны, – сказал он с иронией. – Я с удовольствием зайду в кухню, выпить пива. Пойдете со мной?

Я замялась, но внезапно его лицо прояснилось, и он сердечно улыбнулся, глядя на меня.

– Ох, Сара! – сказал он, спрыгнул с лошади, подошел и снял меня с дамского седла. – Пойдем выпьем эля, Сара!

Голос у него был теплым и радушным.

– Идем со мной в кухню, выпьем эля, и хватит изображать из себя кого-то, кто совсем не ты.

Я позволила ему обнять себя. Руки у него были теплые и надежные, и я вдруг захотела пойти с ним в чистую кухню, сесть за выскобленный стол, большими глотками пить холодный эль и смотреть, как кухарка чистит мне на обед овощи.

Руки Уилла на моей талии лежали твердо, и он, продолжая обнимать меня одной рукой, повернулся к двери кухни.

Я не делала попыток высвободиться.

– Сара!

То был голос леди Клары, она стояла на краю террасы, выходившем на конюшенный двор. Я покраснела и отпрянула от Уилла. Я знала, что она за мной наблюдала.

– Уйди с солнца, Сара! – сказала она.

Говорила она негромко, но ее голос четко доносился до меня, стоявшей на дворе конюшни – голос знатной дамы, которой не приходится его повышать, чтобы отдавать приказы и заставлять себя слушаться.

– Ты загоришь, как крестьянка в поле, если будешь там стоять.

Я безропотно повиновалась и пошла к ней, потом повернулась к Уиллу.

– Прости, – сказала я. – Видишь, мне надо идти, завтра прокатимся.

Лицо Уилла была чернее тучи. Он повернулся к лошади и запрыгнул в седло.

– Нет, – коротко сказал он. – Завтра я занят. Можете в четверг приехать к амбарам на Гряду, если хотите посмотреть на стрижку. Они начнут в семь.

– Уилл? – позвала его я, но он проехал мимо, не сказав больше ни слова.

Он был так близко, что Бо, махнув хвостом, ударил меня по лицу.

– Уилл? – снова сказала я, не в силах поверить, что теплая улыбка пропала с его лица быстро, как налетает летняя гроза, лишь оттого, что я послушалась леди Клару.

Он не слышал меня или предпочел не услышать. Склонившись к шее Бо, он послал его в галоп, как только миновал террасу. Мимо леди Клары он проехал, не кивнув и не поприветствовав ее. Как только копыта Бо коснулись дороги на Широкий Дол, Уилл пришпорил его, и они поскакали так, словно все адские демоны гнались за ними.

Я медленно повернулась и поднялась по ступеням террасы к леди Кларе. Она улыбнулась, словно увидела что-то, что ее очень позабавило, и повела меня в гостиную, где нас ждал кувшин лимонада со льдом и два охлажденных бокала с сахарной каймой по краю.

26

Я больше почти не виделась с Уиллом Тайяком в то лето. Он держал данное Джеймсу обещание научить меня всему, что нужно знать о земле, но то была наша последняя поездка, когда он дразнил меня, читал мне мораль и ругался со мной, позволял мне уехать, а потом нагонял, и мы снова становились лучшими друзьями.

С того дня все стало похоже на работу. Он знакомил меня со старшиной косарей или называл имена пастухов и оставлял меня с ними, уезжая, словно у него были более важные дела в другом месте. Я видела, что люди ко мне тоже переменились. Они больше не улыбались с хитрецой, видя, как мы с Уиллом едем бок о бок. Они как-то понимали, что мы больше не друзья, и стали говорить со мной по-деловому. Понятно и подробно объясняли, чем занимаются, но больше не улыбались и не махали, когда я проезжала мимо поля.

Я приехала на покос и смотрела, как косят траву под бледным жарким небом, бросая сладко пахнущую зелень сохнуть на летнем ветру. Девушки с граблями, улыбнувшись, приветливо крикнули Уиллу: «Добрый день!», но мне только кивнули и ничего не сказали.

Я понимала, что происходит, и не винила Уилла за то, что он рассказал про наш разрыв. Я не думала, что он из болтливых, и не предполагала, что он каждой деревенской потаскухе поверяет свои мысли. Но все знали, что я гощу у Хейверингов и учусь быть молодой леди. Все знали, что я езжу с Уиллом и узнаю все, что нужно, о своих землях, чтобы укрепить свою власть, когда придет время перемен. Все знали, что, хотя я вернулась домой, мне было нелегко на этой земле, я по-прежнему была лишена корней. Поэтому на меня не тратили ни любви, ни слов.

Все знали, что мне здесь не место. И что я не хочу найти его здесь. Я хотела лишь владеть землей. Любить ее я не стремилась.

С каждым днем Уилл становился все больше похож на счетовода, или бейлифа, или какого-то мелкого слугу. Он перестал называть меня Сарой и обращаться ко мне прямо. Потом он однажды назвал меня «мисс Лейси», и я поняла, что меня оттолкнули. Я могла бы позвать его обратно. Могла бы вспомнить ту привязанность, что между нами росла.

Но… будь я проклята, думала я, если так сделаю. Когда я увидела, как он уезжает от меня с прямой спиной и гордо поднятой головой, я готова была выругаться и кинуть камень под копыта его лошади за то, что он такой упрямый дурак.

Но я училась быть леди, а леди не ругаются и ничем не кидаются.

Я подумала, что он – глупый гордец, и решила его не замечать. Так что не делала попыток ни задеть его, ни помириться. Наоборот, все эти жаркие летние дни, когда птицы выкликали пару, а ласточки сновали и ныряли в долгих одиноких сумерках, я была такой же надменной и брюзгливой, как он. Когда я сидела в одиночестве на вершине Гряды, а Море щипал рядом траву, я понимала, что мне не хватает друзей – не только ее, но и Джеймса Фортескью, которого я прогнала прочь, и Уилла, которого оттолкнула, и жителей деревни, которые сперва встречали меня улыбками и радостными любопытствующими лицами, а потом узнали, что я не стану жить в Дол-Холле, что не останусь с ними, что настроена изменить ход вещей – все изменить.

Тогда я чувствовала утрату, но я так долго была одинокой и голодной, что не вспрыгивала на Море и не скакала в деревню, чтобы найти Уилла и все с ним прояснить. Вместо этого я поднимала плечи, обхватывала свои колени и смотрела, как опускается к горизонту красное солнце, цепляясь за свое одиночество и тоску, за свои привычные печали.

В отсутствие Уилла я каталась с Перри, а иногда леди Клара возила меня по своим полям или приказывала своему бейлифу сопровождать меня в ее обитом светло-голубой тканью ландо. У него было острое лицо; он мне не нравился. Но я признавала его умение оценить всходы, когда они поднимались всего на дюйм над землей, или пересчитать аренду в уме по дороге от ворот к задней двери.

Уилл был прав в том, что касалось тягот на землях Хейверингов. Я видела их в каждой поездке. Деревня Хейверингов была похожа на лагерь, а не на деревню. Дома едва не падали, а часть уже обвалились, и жильцы ютились у стен, а над головами у них была дырявая крыша. Помои выливали на улицу, и они так воняли на жарком летнем солнце, что подступала тошнота. Люди работали от рассвета до заката за самую низкую плату, какую могли платить им леди Клара и мистер Бриггз. Все больше и больше работы выполняли несчастные, которых каждый день привозил из мидхерстского работного дома качающийся фургон. «Мы служим общине, спасая их от праздности», – с улыбкой пояснил мне мистер Бриггз.

Они планировали вовсе очистить деревню Хейверингов. Леди Кларе надоела грязь и вечные жалобы, которые отчасти, несмотря на улыбчивые угрозы мистера Бриггза, достигали ее ушей. Обитатели деревни, жившие в грязи и нищете, верили, что, если бы она узнала правду об их бедности, она бы пожалела их и сделала что-нибудь.

– Скорее всего, все, что я сделаю, это призову солдат, чтобы их выжгли вон, – мрачно сказала она. – Отвратительно они живут! Должно быть, они вовсе лишены стыда!

В моей голове эхом отдалось гневное обличение господ, произнесенное Уиллом: «Вы держите их в невежестве, а потом жалуетесь, что они ничего не знают», – так он сказал. Я потупилась и промолчала, когда леди Клара пригрозила очистить деревню.

Я думала, она просто так грозит чем-то, чего никогда не произойдет. Но однажды я вошла в гостиную в амазонке, снимая перчатки, а она посмотрела на меня твердым и ясным взглядом и сказала:

– Не езди сегодня в деревню Хейверинг, Сара. Ее очищают.

– Очищают? – спросила я.

Она мрачно кивнула.

– С меня довольно, – сказала леди Клара. – Их жалобы, их нужды, их грязь и болезни. К тому же сообщают, что там гнилая горячка. Я не потерплю больных на своей земле.

– Что они будут делать? – спросила я.

Она пожала плечами. На ней был персиковый шелковый пеньюар, и изящное движение плеч заставило узор на ткани переливаться.

– Полагаю, отправятся в мидхерстский работный дом, – сказала она. – Те, кто сможет просить о помощи другие приходы, пусть сами ищут, куда идти, если найдут деньги на дорогу. Мне все равно, это не моя забота. На своей земле я их больше терпеть не намерена.

Я замялась. Такая откровенная безжалостность была мне не в новинку. Меня продал презиравший меня отчим, продал хозяину, который меня любил, только когда я зарабатывала для него деньги. Я не видела причин беспокоиться о судьбе дюжины грязных крестьян, которые даже не были моими арендаторами.

И все же – какая-то часть меня встревожилась. Мне было неловко сидеть в залитой солнцем гостиной и смотреть на переливы персикового шелка леди Клары, когда в трех милях от нас люди спорили с бейлифами и умоляли не выселять их. Я знала, каково это – ничего не иметь. Знала, каково быть бездомным. Я гадала, что станут делать эти люди, те, у кого маленькие дети, с которыми их разлучат в работном доме. Там были молодые женщины и их мужья, которые потеряют дом и вынуждены будут спать врозь.

– Поеду в другую сторону, – неуверенно сказала я. – К Широкому Долу.

Она подняла руки и бережно разгладила щеки, словно убирала из-под глаз тонкую сеть морщин.

– Конечно, дорогая, – приветливо сказала она. – Если увидишь выселенных арендаторов, не приближайся к ним. У них может быть лихорадка, и настроены они, безусловно, будут не лучшим образом. Они, знаешь, были предупреждены о моих намерениях по справедливости. Мистер Бриггз сказал им за день.

Я кивнула, думая, что дня, наверное, недостаточно, если ты родился и вырос в доме и всю жизнь там прожил.

– Перри может с тобой поехать, – сказала она. – Позвони.

Я позвонила.

В Хейверинге все исполняли желания леди Клары.

Через час мы с Перри послушно ехали в сторону выгона позади поместья Хейверингов.

Тропа вилась сквозь рощицу берез, их похожие на сердечки листья трепетали в летнем воздухе. День стоял жаркий, густой папоротник благоухал сильно и сладко. Когда тропа вывела нас на холм, Перри натянул поводья, и мы оглянулись.

В деревне было неспокойно. Мы видели нескольких солдат, стоявших рядом с мистером Бриггзом в конце улицы, в то время как полдесятка мужчин деловито шли по одной ее стороне, срывая гниющие двери и топорами разрубая старые пыльные кровельные жерди. Перед ними шла по улице крупная ломовая лошадь, тянувшая большую телегу. Жители Хейверинга грузили на телегу свои пожитки, а стоявший на телеге человек помогал им. Я прищурилась от солнца, но мне не нужно было его разглядывать, чтобы понять, что это Уилл Тайяк.

– Кто это? – спросил Перри.

– Не знаю, – сказала я.

Я соврала даже прежде, чем задумалась, не соврать ли.

– Может быть, кто-то из работного дома.

– А, – невинным тоном произнес Перри, и мы еще постояли, молча наблюдая за происходившим.

Разрушители приблизились к еще одному дому, и тут возникла заминка. Мы стояли слишком далеко, чтобы что-то разглядеть, но я поняла, что кто-то внутри отказывался уходить.

Я пожала плечами. Земля была не моя, да и леди Клара, наверное, была в своем праве. Раз уж она не собиралась тратить деньги на то, чтобы приспособить дома для жизни, лучше было их снести. Арендаторам нужно было искать себе другое жилье. Причин, по которым леди Клара должна была отвечать за всех них, не было.

– Как думаешь, что там происходит? – спросил Перри. – Солнце такое яркое, я почти ничего не вижу.

Я прикрыла глаза рукой. Море беспокойно вздрогнул, почувствовав, как я шевельнулась в седле.

– Кто-то, по-моему, женщина, – сказала я.

Я различала фигурку, стоявшую в темном дверном проеме одной из лачуг. Я видела, как разрушители к ней бросились, как она схватилась за столб, подпиравший крытый соломой навес над крыльцом. Это была нелепая картина, как на комической литографии: один из разрушителей схватил ее за ноги, а она вцепилась в столб на крыльце своего дома.

Я захихикала, и Перри возле меня рассмеялся.

– Она сама обрушит дом, если не побережется, – заметил он.

Мы продолжали, улыбаясь, наблюдать, но веселья не вышло.

Уилл Тайяк быстро подбежал к ней и заставил разрушителя поставить ее на ноги. Он склонился над женщиной, и я увидела, какая она маленькая. Обняв ее за плечи, он повел ее к телеге. Следом за ней из дома выбежали трое детей, младший был еще младенец, его тащили старшие.

Уилл посадил их одного за другим на телегу, а потом пошел в дом за их вещами: кастрюлей, стулом, тарелками и постельным бельем. Совсем немного. Даже меньше, чем было у нас, когда мы жили в фургоне.

– Никакого развлечения, – с неожиданным отвращением сказал Перри.

– Да, – отозвалась я.

Во рту у меня было кисло, и я собиралась сплюнуть, но вспомнила, что леди не плюются.

– Поехали! – сказала я, тронула Море пяткой и развернула его.

Мы скакали по гребню холма, пока не доехали до каменного столба, отмечавшего, что дальше начинаются мои земли. Дорога тут же стала шире, ее опахали от пожара, и полотно получилось широкое, как для скачек. Чистый белый песок, обрамленный торфом выгона.

– Наперегонки? – крикнул Перри.

Я кивнула и придержала Море, чтобы Перри поравнялся со мной, а потом дала ему фору.

Мы помчались по дороге рядом.

Море шел быстрее, чем когда-либо, когда ему выпадало состязаться с другой чистокровной лошадью. Возможно, конь Перри был чистокровнее, но Море был куда лучше подготовлен, я ездила на нем каждый день. Мы вырвались вперед, прежде чем дорога поднялась на холм. На вершине я остановилась.

Перри со своим гунтером отстал от нас на полпути. С улыбкой подъехав ко мне, Перри спрыгнул с седла.

– Шляпу потерял, – сказал он, ухмыляясь. – Придется возвращаться тем же путем.

Без шляпы его золотые кудри поднялись светлой копной. Голубые глаза смотрели ясно и блестели, на щеках играл румянец. Любая девушка в мире влюбилась бы в него с первого взгляда.

Я протянула руку и прикоснулась к его макушке. Он посмотрел на меня, поднял руки и снял меня со спины Моря, на мгновение обхватив за талию. Как только мои ноги коснулись земли, он меня отпустил.

– Мне не понравилось то, что я видел в деревне, – сказал он.

Я покачала головой.

– Мне тоже, – ответила я.

Перри отвернулся и, сняв сюртук, расстелил его поверх вереска. Мы сели рядом, глядя на долину Фенни. Лес Хейверинга темной громадой стоял по правую руку от нас, деревня была слева. Мой дом, дом, о котором я мечтала, но который редко навещала, был прямо под нами, спрятанный среди деревьев, росших позади него.

– Это все мистер Бриггз, – сказал Перри. – У меня нет права голоса в том, как здесь ведутся дела, пока я не женился или не стал совершеннолетним.

– Двадцать один? – спросила я.

Он кивнул.

– Четыре года, – заметил он.

– Мне еще дольше, – отозвалась я. – Мне всего шестнадцать. Пять лет ждать.

Перри искоса на меня взглянул.

– Я знаю, мама этого хочет, – осторожно сказал он. – И, честно говоря, Сара, она велела мне тебя попросить. Вообще-то, – добавил он с безупречной честностью, – она сказала, что заплатит мои карточные долги, если я тебя попрошу.

– О чем попросишь? – спросила я.

Но я знала.

– Попрошу тебя выйти за меня замуж, – сказал он без малейшего пыла. – Я тебе скажу, почему я согласился.

Он лег на спину, праздный и прекрасный, как падший ангел, и стал загибать белые пальцы, выставив руку в небо.

– Во-первых, я возьму в свои руки землю и капитал. Во-вторых, ты получишь свою землю и капитал. В-третьих, мы сможем управлять ими вместе и позаботиться о том, чтобы Широким Долом управляли разумно, но обращались с людьми не так плохо, как в Хейверинге. В-четвертых, нам не придется ни с кем другим вступать в брак, или ухаживать, или ездить в Лондон на балы и вечера, если только мы сами не захотим.

Я вытянулась рядом с ним и подперла голову рукой, чтобы смотреть ему в лицо.

– А почему ты не хочешь ухаживать за девушками? – спросила я. – Я с вами живу пять месяцев и ни разу не видела, чтобы ты тайком выбирался по ночам из дома, разве что напиться. Тебе не нравятся девушки, Перри?

Он повернулся ко мне, и его голубые глаза взглянули на меня ясно и спокойно.

– Это в-пятых, – сказал он. – Нам с тобой обоим не нравится, когда нас трогают – в этом смысле. Я не против того, чтобы ко мне прикасались сестры. И ты. Но не выношу, когда меня тискают девушки. Мне не нравится, как они на меня смотрят. Не нравится, как гладят по рукаву, или всячески норовят прикоснуться к плечу, или встать поближе. Мне это просто не по душе. И я знаю, что никогда не женюсь, если мне придется за кем-то ухаживать, целовать и тискать.

Я его понимала. Я сама была такой же колючей и независимой, только, наверное, для молодого человека дело обстояло еще хуже: от него ждали, что он будет ласкаться, и ластиться, и получать пощечины за труды.

– Если мы поженимся, нам нужен будет наследник, – выпалил он. – Но когда у нас будет сын, мы сможем жить как друзья. Я подумал, тебе это понравится, Сара.

Я подтянула колени к животу, где билась боль, и обняла себя, чтобы утешить.

– Не знаю, – тихо сказала я.

Перри закрыл глаза и поднял лицо к солнцу.

– Я думал, это был бы выход для нас обоих, – сказал он. – Я знаю, ты боишься выходить в свет, даже если рядом будет мама. А так все будут знать, что ты моя невеста и мы помолвлены. Тебе не придется столько разъезжать. Мужчины не будут тебе досаждать. Мама или сестры всегда будут рядом. И я всегда смогу прийти.

В глубине души я боялась лондонского сезона и проклинала себя за упрямство, с которым настаивала, что хочу вращаться в лучшем обществе, хотя утонченности для него во мне было не больше, чем в верховом акробате.

– Я бы этого хотела, – согласилась я.

– И ты сможешь сама управлять поместьем, – напомнил Перри. – Как хотела, и не придется так долго ждать.

Я кивнула. Пять лет, с точки зрения моих шестнадцати, были невообразимо долгой жизнью. Я не могла представить, как стану дожидаться двадцати одного года. А моя деловая жилка подсказывала, что пять лет – слишком долгий срок, чтобы оставить поместье в руках Уилла Тайяка и Джеймса Фортескью.

– Мы ведь соседи, – сказал Перри. – Если ты выйдешь замуж за кого-то другого, он увезет тебя к себе в дом. А он может жить где угодно. Ты сможешь приезжать в Широкий Дол, только когда он тебе позволит.

– О нет! – внезапно воскликнула я. – Я об этом не подумала!

– А надо было, – сказал Перри. – Твой муж назначит собственного управляющего, а он может вести дела еще хуже, чем сейчас.

Я протянула руку и развернула к себе его лицо. Он открыл глаза.

– Поцелуй меня, – попросила я.

Его поцелуй был нежен и холоден, как прикосновение пальцев его матери к моей щеке. Он едва дотронулся до меня губами – и сразу отодвинулся.

– Ты мне нравишься, правда, – сказал он. – Я хочу, чтобы мы были друзьями. Мама хочет, чтобы мы поженились, и, думаю, она права. Но я все равно хочу, чтобы мы были друзьями.

Одиночество и печаль, которые я вечно носила в себе, вдруг разрослись и стали меня душить, когда он предложил мне дружбу.

Поцеловал он меня так легко и прохладно, как, бывало, чмокала на ночь Дэнди, и я вдруг подумала, как давно ко мне не прикасался никто, кому бы я нравилась. Я застонала, закрыла лицо ладонями и перекатилась ничком, уткнувшись в вереск.

Я не плакала.

Я пообещала себе в тот день, что больше не буду плакать. Я просто лежала, одеревенев, и слушала, как у меня вырвались три или четыре стона, словно сердце мое рвалось от одиночества.

Перри ничего не сделал.

Он просто был рядом, как прекрасный цветок, и ждал. Когда я перестала корчиться и легла тихо, он протянул руку и положил ее мне под затылок. Ладонь у него была прохладная и мягкая, как женская.

– Я тоже несчастлив, – тихо произнес он. – Поэтому я и пью. Я не тот сын, который нужен маме. Джордж был таким. Она никогда не полюбит меня так, как любила его. Я подумал, что, если бы нам пожениться, мы оба были бы не так одиноки. Мы могли бы быть друзьями.

Я повернулась к нему.

Глаза мне жгли невыплаканные слезы, они горели, словно в них надуло дорожной пыли. Я потерла их тыльной стороной руки, затянутой в перчатку, и сказала:

– Да.

Я произнесла это со всей глубиной своего одиночества и с отчаянием понимания, что больше никого никогда не полюблю.

– Да, это может сработать. Я подумаю, – сказала я.

Ничего не могло быть хуже этого палящего ожидания, пока пройдет боль. Мы с Перри были детьми, которых бросили. Моей сестры больше не было, его талантливого, блестящего брата Джорджа – тоже. Мы двое остались, чтобы унаследовать все богатство, землю и дома. Мы могли помочь друг другу освоиться со всем этим.

– Да, – сказала я.

– Тогда хорошо, – сказал Перри.

Мы поднялись на ноги, он тщательно отряхнул сюртук, надел его, расправив полы и рукава.

– Теперь мама выплатит мои карточные долги, – довольным голосом произнес он. – Скажем ей за ужином?

– Да, – ответила я.

Казалось, прошли годы с тех пор, как кто-то принимал со мной вместе решение и просил меня о помощи. Хорошо было опять стать частью «нас», даже если это были всего лишь глупый Перри и я.

– Мы можем пожениться, когда составят контракт, – сказал Перри. – В Лондоне, если хочешь, или здесь.

– Я не против, – ответила я. – Мне все равно.

Перри кивнул и сложил руки, чтобы подсадить меня в седло.

– Мама будет мной очень довольна, – сказал он, улыбнувшись мне.

Он боялся своей мамы с той же силой, что любил ее, а может быть, и больше.

– Она нами обоими будет довольна, – сказала я и ощутила радость оттого, что я – член семьи, пусть даже такой хладнокровной знатной семьи, как Хейверинги.

Я на мгновение улыбнулась, подумав о ней и о ее надеждах на брак с господином, на то, что она поймает в свои сети какого-нибудь молодого сквайра. Кто бы в те дни мог подумать, что маленькая грязная Меридон скажет «да» лорду, который сделал ей предложение! Улыбка моя превратилась в печальную гримасу, я тронула Море, и мы последовали за лошадью Перри вниз по склону. И кто бы мог подумать, что я соглашусь на брак не из нужды, не из желания, не из надежды. А просто потому, что ни нужды, ни желания, ни надежды больше не было, и я желала теперь власти, богатства и возможности управлять своей землей.

О любви я не думала вовсе.

Мы сказали леди Кларе в тот же вечер за ужином. Думаю, выкажи она хоть малейшее удовольствие, я бы тут же насторожилась. Но она только посмотрела на меня поверх стола и сказала:

– Ты еще очень молода, Сара, а это серьезный шаг. Ты не думаешь, что лучше подождать, чтобы понять, что может предложить тебе лондонское общество?

Я замялась.

– Я думала, вы этого хотите, леди Клара, – сказала я.

За моей спиной открылась дверь, и вошел дворецкий, чтобы убрать со стола. Леди Клара сделала один из своих изящных жестов, он тут же поклонился и удалился.

Я поняла, что и за миллион лет не научусь такому.

– Безусловно, я хочу, чтобы наши поместья управлялись совместно, и не могу себе представить двух более подходящих друг другу молодых людей, – сказала леди Клара. – Ты получила необычное воспитание, Сара, но Перри – единственный знатный молодой человек из тех, кого я знаю, кто полностью лишен снобизма. Он легко сносит недостатки, и вы оба явно привязаны друг к другу.

Она помолчала и одарила Перри, сидевшего по правую руку от нее, между нами, легкой улыбкой.

– И вы подходите друг другу по темпераменту, – тактично сказала она.

Перри угрюмо смотрел в свою тарелку, а я едва не прыснула при мысли о том, что леди Клара предлагает его мне, потому что он был настолько же холоден, насколько я не женственна.

– Но я не знаю, что скажет мистер Фортескью, – сказала она. – Ведь это означает, что ты немедленно примешь у него управление поместьем.

– Он ничего не может сказать, – резко ответила я. – Дело уже не будет его касаться. Он не может решать, за кого мне выходить замуж, и никто не может возражать против того, что я выйду за Перри: он – лорд, сосед и мой родственник.

– Голос, – уронила леди Клара.

– Извиняюсь, – сказала я.

Она подняла бровь.

– То есть прошу прощения, – поправилась я.

Она улыбнулась.

Перри, по-прежнему глядя в тарелку, налил себе еще бокал портвейна.

– Если ты настроена так решительно, я не могу возражать, – сказала леди Клара, неплохо изобразив покорность судьбе. – Мы немедленно объявим о помолвке. Потом Перри сможет сопровождать тебя на всех балах и вечерах сезона, а когда сезон закончится, мы можем вернуться сюда и, возможно, назначить венчание на будущую весну в чичестерском соборе.

Я кивнула, а Перри промолчал.

– Ты должна сейчас же написать мистеру Фортескью и сообщить ему о своем решении, – сказала леди Клара. – И извести его, что я велю своим поверенным составить брачный контракт. Они свяжутся с его поверенными, чтобы решить судьбу Широкого Дола, разумеется.

– Широкий Дол останется моим, – сказала я. – Он будет передан старшему ребенку, независимо от пола.

Леди Клара улыбнулась.

– Разумеется, Сара, – сказала она. – Он достанется твоему первенцу. Хейверинг наследует старший сын. Юристам тут будет чем заняться все лето и осень.

– Но Широкий Дол останется моим, – повторила я.

Леди Клара помолчала.

– Замужние женщины не могут владеть собственностью, Сара, – мягко сказала она. – Ты это знаешь. Широкий Дол перейдет Перегрину, когда вы поженитесь. Кто бы ни стал твоим мужем, он получит Широкий Дол.

Я нахмурилась.

– Даже пусть унаследовала его я?

– Даже если… – поправила меня леди Клара.

– И ничего нельзя поделать? – осведомилась я.

– Таков закон, – сухо сказала она. – Куда более состоятельные женщины, чем ты, отдавали свои состояния. Но посоветуйся со своим юристом, или мистером Фортескью, если хочешь. В любом случае ты не проиграешь, если поместьем будут правильно управлять от имени Перегрина. Все лучше, чем отдать его мистеру Фортескью и его шайке якобинцев.

– Это я знаю, – с уверенностью сказала я.

– Да Сара и сама может им управлять, – сказал Перри.

Он выпил еще бокал портвейна, щеки его порозовели. Он очень ласково мне улыбнулся.

– Не понимаю, почему бы и нет, – сказал он. – Она объезжает его и узнает все про поля. Если она не захочет нанимать бейлифа, сможет управлять всем сама.

Леди Клара кивнула и взяла веер.

– Конечно же, – сказала она, – это будете решать вы вдвоем. Как славно, свадьба в семье!

Перегрин поднялся, довольно уверенно, и взял мать под руку, чтобы проводить ее. Он открыл дверь и держал ее, чтобы мы обе прошли. Когда я проходила мимо, он улыбнулся мне по-братски, как бродяга, который выбрался из передряги.

– Хорошо прошло, – прошептал он и вернулся за стол.

27

В тот вечер я рано отправилась в постель, отдернув на окнах тяжелые шторы. После многих лет, проведенных в фургоне, мне так нравилось, что у меня столько места и что вся комната – моя, и я могу смотреть на луну сквозь чистое, прозрачное стекло. Но я была неблагодарной глупой грязнулей. Как бы ни желала я стать госпожой, в ту ночь на душе у меня было скверно, и я тосковала по фургону, по шуму, по храпу, дыханию и сну других людей вокруг меня.

Я тосковала по теплому грязному запаху фургона. По всклокоченной голове па и грязным космам Займы. Я тосковала по похрюкиванию младенца. Я постаралась не думать о койке напротив, где всегда видела ее темную голову и медленную улыбку спросонья.

Роберт Гауер был ко мне по-своему добр. Он заплатил мне десять гиней и бесплатно содержал Море. Когда я упала с трапеции, он выхаживал меня в собственном доме, и я ни пенни не отдала ему за доктора из своего жалованья. Я думала о домике на главной улице Уарминстера, о фургоне с картиной и надписью с завитушками на боку и о том, как его останавливают на ночь, как догорает до угольев костер у подножки, а рядом стоит таз с водой, чтобы Роберт утром помылся. На боку фургона была девушка, похожая на меня, и мое имя. Старое имя. То, которым я никогда не буду зваться снова, оставив прежнюю жизнь.

Мне казалось, что моя жизнь – сплошные расставания. То, что я видела во сне: ребенка отдали чужим людям и она не слышала, как ее мать кричит ей вслед. Грубый торг, когда па продал нас и выгнал слишком быстро, чтобы мы успели передумать. Тот вечер, когда я взяла своего коня, и золото, и нитку с золотой застежкой и уехала прочь от Роберта Гауера, словно он был мне врагом.

Теперь я думала, что он, возможно, был хорошим другом, и я могла бы остаться там, а он помог бы мне справиться с горем. Здесь я не могла о ней заговорить, не могла позволить, чтобы кто-то заметил, что я горюю. Здесь мне приходилось запирать свое горе в холодном уголке сердца, чтобы никто не знал, не видел, что я холодна и стара, что я мертва внутри, как разбитая кукла.

Я прижалась лбом к холодному стеклу и выглянула наружу.

Небо было облачным, луна в третьей четверти, в дымке, ее лик был затенен лентами и клубами облаков. Моя комната выходила на восток, на лужайку позади дома и выгон. Я смотрела на горизонт, где виднелись на фоне неба купы сосен. Я хотела засыпать и просыпаться, глядя на этот вид, всю свою жизнь. Я была дома. И какой дурой я была, полагая, что это не приносит мне никакой радости!

Я отвернулась от окна и задернула занавески. Комната казалась мне слишком просторной, слишком полной отзвуков, и призраков, и тоски без холодного света луны, озарявшей слишком большую для меня кровать в слишком большой для меня спальне.

Вздохнув, я сняла свое дорогое платье и осторожно повесила его на стул. Оставшись в рубашке и нижней юбке, я завернулась в покрывало с кровати и легла на пол, на ковер, без подушки. Я знала, что сегодня – одна из тех ночей, когда я не смогу уснуть, если только не лягу на твердое и не проснусь замерзшей.

Иногда моя нынешняя жизнь была для меня слишком мягкой, я не могла вынести, что мне все так легко дается, а той, кому это было бы в радость, той, что с головой бросилась бы в расточительство, веселье, смех и проказы – я по-прежнему не могла произнести ее имя, – ее больше нет.

Будь я из тех, кто плачет, я бы плакала в ту ночь.

Но я была не такой. Я лежала на спине, плотно завернувшись в покрывало. Когда я проснулась среди ночи, лицо мое было влажным, а ковер под головой промок, словно все слезы этого дня и всех других дней выползли у меня из-под век, пока я спала. Я поднялась, затекшая и замерзшая, и скользнула под простыни. Было около трех ночи.

Я так хотела, чтобы умерла я, а не она!..

Я проснулась рано, посмотрела на холодный свет на белом потолке и сказала это. Сказала слова, которые были со мной всю жизнь, от которых я надеялась сбежать, придя сюда.

– Не здесь мое место, – сказала я.

Потом я тихо полежала какое-то время, слушая голос безысходного отчаяния внутри меня, говоривший, что я одна, что я одинока, что теперь мне нет места нигде, и никогда нигде не было, что его никогда не будет.

Я знала, что это правда.

Я по-прежнему жила как кочевая и была беспокойна, как дворовая кошка, которую заперли в доме.

Из кухни не доносился шум, не было слышно служанку, которая чистила очаги, было слишком рано даже для нее…

Я тихо прошла в гардеробную и поискала свои амазонки. Одна была в стирке, второй не было на месте. Накануне я порвала шов, и горничная леди Клары забрала платье, чтобы его зашить. Она принесла бы его назад к завтраку, но мне нужно было выйти сейчас. На дне платяного шкафа, убранная подальше, лежала моя прежняя одежда. Старые бриджи Джека, его сапоги, толстый жакет Роберта. Я вытащила их и быстро оделась. Только натянула хорошие сапоги для верховой езды, поскольку они сидели на мне куда удобнее, чем старые сапоги Джека.

Потом на цыпочках прошла к двери и, приоткрыв ее, прислушалась.

Я была права: никто и не пошевелился – было еще слишком рано.

Крадучись я спустилась по лестнице, и услышала, как часы в холле пробили четверть. Я посмотрела на них в бледном свете. Было только четверть пятого. Осторожно, как кобыла по льду, я прошла по черно-белым плитам пола в холле и вышла через обитую сукном дверь в кухню.

Все было чисто прибрано и тихо. В кухонном очаге горел красный глаз тлеющего уголька, на рабочем столе спала черная кошка.

Я открыла засов кухонной двери и вышла на холодный рассветный воздух. Жакет Роберта тепло и шершаво касался моей щеки. От него пахло прежней жизнью: трубочным табаком, жареным беконом, лошадиным потом и овсом.

Запахи моего детства, которое вовсе не было похоже на детство.

Море стоял в деннике, отвернувшись от двери, на нем был лишь недоуздок. Возле насоса лежала веревка – а мне больше ничего не было нужно, чтобы сесть на Море верхом. Я подошла к воротам и свистнула ему (леди никогда не свистят), он поднял голову, навострил уши и беспечно пошел ко мне, словно был рад видеть меня в старой, привычной одежде. Словно я собиралась вернуть его в прежнюю жизнь.

Я прикрепила веревку к его недоуздку и вывела его из маленькой белой калитки. Я и забыла, какой он высокий. Меня несколько месяцев подсаживали в седло, как ребенка или старую даму.

Я почти забыла, как заскакивать.

Я сказала: «Стой», – и обнаружила, что не растеряла мастерства.

Одним точным прыжком я оказалась у него на спине, и он выставил уши, почуяв, что я сижу по-мужски, как всегда сидела, пока мы не приехали сюда. Я легонько тронула его теплые бока обеими ногами, и он мягко пошел по аллее к старой дороге, ведущей через лес в Широкий Дол.

Где-то запел дрозд, голос его звучал удивленно, словно он не понимал, с чего бы проснулся в такую рань, но все другие птицы молчали. Солнце еще не встало, утро было прохладным и серым.

Я и Море, похожие на собственные призраки, уходили на рассвете – так же, как пришли под луной.

Я сунула руку в карман и нащупала золотые гинеи, они все еще были на месте. Мы могли уйти тем же путем, что пришли, раствориться в мире простых людей. Мире фургонов, кочевий и балаганов, где нас никто бы больше не нашел. Широкий Дол мог остаться таким, как был – честным, плодоносным, щедрым. Ничего не надо было менять, если меня там не будет и я не стану требовать вступления в свои права, как поздно вылупившийся жадный кукушонок. Перри мог пить и играть, раздражать матушку и вымаливать у нее прощение без меня. В конце концов, он получит свое состояние. Леди Кларе было все равно.

Я могла пропасть с глаз всех, кого знала в этой новой жизни, и никто бы обо мне не пожалел. За три месяца все снова меня забудут.

Копыта Моря зазвенели – мы выехали из леса на каменистую дорогу, ведшую к деревне, и я развернула коня на восток, к своим землям. Мне смутно хотелось взглянуть на них еще раз, а потом уехать, покинуть их навсегда.

Мне не было места ни на этой земле, ни в старой жизни, без нее. Мне не было места нигде, мне некуда было идти, и я не знала, что мне делать. Я ехала, как ехала в ту ночь, без цели, и Море остановился у ручья, как в ту ночь, нагнул голову и стал пить, пока я принюхивалась к холодному туману над водой.

– Сара, – послышался голос, и я подняла взгляд.

Глаза мои были затуманены, они слезились, пока я ехала, и мне пришлось проморгаться.

Под деревьями на другом берегу ручья стоял Уилл Тайяк.

– Ты, – сказала я.

Море выставил уши, перешел через ручей к Уиллу и склонил большую голову, чтобы его погладили. Уилл ему нравился; единственный мужчина, который ему нравился.

– Сара, и в своей старой одежде, – сказал Уилл.

– Мою амазонку чинят, – ответила я. – Захотелось прокатиться пораньше.

– Не спится? – спросил Уилл.

Я кивнула, и он улыбнулся.

– Слишком мягко у Хейверингов? – спросил он.

Месяцы нашей ссоры были забыты.

– Слишком мягко, слишком просторно, слишком роскошно, – тихо сказала я. – Не мое это место.

– А где твое место? – спросил он.

Он похлопал Море по шее и подошел поближе, чтобы взглянуть мне в лицо.

– Нигде, насколько я знаю, – ответила я. – Я слишком поздно пришла к этой жизни, и мне все равно, вернусь ли я к прежней. Я никогда не научусь быть леди, как леди Клара. Наверное, теперь я не смогу счастливо вернуться и к тому, что раньше делала. Я посередине и на полпути. Не знаю, где мне нужно быть.

Он дотронулся до моей ноги. Я не дернулась – я не была против того, чтобы он ко мне прикасался.

– А здесь ты можешь быть? – очень тихо спросил он. – С нами, в деревне? Не в Холле, как сквайр, а в деревне, с простыми людьми? Жить с нами, работать с нами, обрабатывать землю и кормить людей, торговать на рынке, трудиться и строить планы?

Я взглянула ему в лицо и увидела, что его карие глаза полны любви. Он хотел, чтобы я сказала «да». Он хотел, чтобы я сказала «да», сильнее, чем когда-либо хотел чего-то еще.

Несмотря на нашу ссору, несмотря на то что я отвернулась от него, чтобы пойти в гостиную леди Клары, он хотел, чтобы я сказала «да» и отправилась с ним в деревню, как равная.

– Нет, – сказала я. – Не трать на меня попусту надежды, Уилл Тайяк. Я внутри мертвая. Я нигде не могу быть счастливой: ни в Холле, ни в деревне, ни у Хейверингов, ни в Широком Доле. Не смотри на меня так и не говори так. Ты впустую тратишь время: у меня для тебя ничего нет, и для деревни тоже.

Он опустил руку и отвернулся.

Я подумала, что он уйдет от меня в гневе, но он прошел только несколько шагов, потом повернулся к ручью, сел и стал смотреть на течение. Море возмутил со дна ил, и теперь, пока мы смотрели, ручей становился все чище, пока не очистился совсем.

– Я только что пришел из деревни Хейверингов, – сказал Уилл. – Кто-то перебрался в деревню, их приютили жители. Одна девушка хотела, чтобы я нашел кое-что, что она забыла, но там все сожгли.

Я промолчала.

– Даже камни увезли, – с удивлением сказал Уилл. – Через несколько месяцев уже и не скажешь, что там когда-то была деревня. Стерли с лица земли память о людях, которые там веками жили.

– Ты там был с телегой? – спросила я.

Уилл быстро поднял на меня глаза.

– Да, – сказал он. – Я тебя не видел.

– Я была на выгоне, ездила верхом, – сказала я.

Я внезапно вспомнила, что мы были с Перри и смеялись над женщиной, вцепившейся в столб на крыльце.

– Мне не позволили приблизиться, – сказала я.

Оправдание было никудышное.

– Там ведь гнилая горячка.

Уилл покачал головой.

– Нет, – сказал он.

Он был зол, но голос у него был тихий и мягкий, никто, кроме меня, не догадался бы.

– Была женщина, у которой начался бред и лихорадка от голода. У нее не было гнилой горячки, она умирала от лихорадки. Она кормила грудью свою малышку, иначе бы та не выжила, так что когда еды было уже не купить и не выпросить, по ней это ударило сильнее всего.

– Она цеплялась за столб? – спросила я.

– Ты это видела, да? – спросил Уилл.

В голосе его гудело осуждение тех, кто видел неприкрытую нужду этой женщины и оставил ее на милость наемных разрушителей.

– Да, она цеплялась за столб. Ей было некуда идти. Она боялась попасть в работный дом, потому что у нее отняли бы детей. Я взял ее с тремя детьми к себе. Какое-то время буду их кормить.

– Ты будешь нянчить троих малышей? – со смехом спросила я.

Я хотела его уязвить, хотела, чтобы он сорвался на меня, раз уж он считал, что я настолько не права. Я злилась на него за то, что он приютил женщину с детьми. Мне не нравилось, что его будут считать мужем больной жены и отцом троих детей.

– Лучше я буду жить с тремя малышами, чем в Холле с одним большим ребенком и его мамой, – нахмурившись, сказал Уилл.

– Ты имеешь в виду лорда Перегрина? – спросила я, изо всех сил подражая презрительному тону леди Клары.

Уилл поднялся на ноги и твердо взглянул мне в глаза.

– Не говори со мной так, глупая потаскуха, – сказал он. – Я слышал, ты учишься так говорить, и будь я проклят, если знаю, зачем ты пытаешься превратиться в кого-то, кто не ты. Я слышал, что Тед Тайяк говорил о твоей маме, о леди Лейси, которая как-то каталась в грязи, дерясь с одной из девочек Денч. Ее лучшей подругой была деревенская девчонка, и она любила Джеймса Фортескью. Она бы никогда так говорить не стала! Твоя бабушка Беатрис ругалась, как пахарь, и надавала бы тебе по заднице за то, что ты так говоришь с рабочим человеком.

Я сжала пятками бока Моря и развернула его так резко, что он едва не встал на дыбы. Он прыгнул с берега на середину ручья, и оттуда я развернулась и крикнула:

– Ты уволен, Уилл Тайяк! – прокричала я. – Уволен, и можешь убираться с моей земли в ад! Сегодня же соберешь вещи, и ты, и все шлюхи в твоем доме! Убирайся с моей земли и не смей возвращаться!

Он уперся кулаками в пояс и крикнул в ответ:

– Тебе эта земля не принадлежит, и ты ею не управляешь, Сара Лейси. Ты еще не доросла, ты ничего не можешь подписать, никого не можешь назначить, никого уволить. Я получаю приказы от Джеймса Фортескью и только – ближайшие пять лет. Так и передай лорду Перри с наилучшими пожеланиями от соседа.

– Я тебя выгоню с этой земли в течение года! – закричала я.

Горе, злость и разочарование бурлили во мне, как в кастрюле, слишком плотно накрытой крышкой.

– Я выхожу замуж за лорда Перегрина, как только уладят дела и закончится сезон! И нам с ним будет принадлежать земля от Мидхерста до Коукинга, и тогда посмотрим, кто отдает приказы, а кто их исполняет, и сможешь ли ты найти в Сассексе работу!

Он спрыгнул с берега, одним резким движением, быстрее, чем я могла представить. Он оказался в воде, возле меня, и Море отпрянул с испуганным фырканьем. Уилл схватил меня за колено и талию, а потом за руку – и стащил со спины Моря, так что я плюхнулась в ручей рядом с ним, и мои новые сапоги для верховой езды полностью ушли в воду. Уилл сгреб меня за плечи и так затряс, что голова моя заболталась на шее.

– Что? – крикнул он. – Что ты говоришь? Что ты сказала?

Я сверкнула на него глазами, злая, не испугавшаяся его ярости.

– Я выхожу замуж за лорда Перегрина, – сказала я. – Его мать уже знает. Об этом объявят. Это правда.

Еще секунду его карие горящие глаза смотрели на меня, потом он оттолкнул меня, так что я, споткнувшись, отлетела к боку Моря. Уилл побрел вниз по течению к мелководью и выбрался на берег, неловко ступая сапогами, полными воды. Я отвернулась и вспрыгнула на спину Моря так легко, словно была на арене, после чего развернула его, как торжествующий кавалерист.

Но взглянув на Уилла, я была так потрясена, что улыбка пропала с моего лица. У него был такой вид, словно я ударила его ножом в сердце. Я ахнула, когда мы встретились глазами.

– Ты выйдешь за него? – спросил Уилл.

– Да, – тихо ответила я.

Мой гнев прошел, не осталось ничего, кроме его карих глаз, темных и прищуренных, словно его мучила боль.

– Ты сказала Джеймсу Фортескью?

– Я напишу сегодня.

– Ты этого хочешь, Сара?

– Да, – ответила я.

Я так хотела сказать ему, что я хочу этого, потому что не знаю ни кто я, ни куда мне идти. Потому что мне нужна какая-то семья, какой-то дом, где мне будет место. Потому что мы с Перри похожи: оба потерянные, оба нелюбимые, обоих нельзя любить.

– Я уеду в день твоей свадьбы, – холодно произнес он. – И предупрежу жителей деревни, что все – все наши надежды и планы на будущее, все обещания Лейси – все для нас в прошлом.

Он отвернулся и пошел прочь от ручья.

Мы с Морем смотрели ему вслед. Его полные воды сапоги чавкали при каждом шаге. Плечи были опущены.

Я попыталась рассмеяться при виде того, какое жалкое он собой представляет зрелище, но не смогла. Я очень тихо сидела на спине Моря и смотрела, как Уилл уходит от меня. Я отпустила его. Потом развернула Море и поехала назад, в Хейверинг-Холл.

Я сделала, что сказала, и с этой минуты все развивалось само, почти без моего участия. Я написала мистеру Фортескью, сообщая ему о своем решении, и, дождавшись его ответа, прочла его без переживаний. Он был взволнован и несчастлив, но ничего не мог поделать. Его честное, встревоженное, запинающееся письмо заставило меня ощутить, что я очень быстро бегу в неверном направлении, но леди Клара настояла на том, чтобы я дала ей прочесть это письмо, она зачитала куски из него вслух и покатывалась со смеху.

Она сочинила от моего имени хладнокровный ответ, в котором благодарила его за совет, но сообщала, что я приняла решение. Письмо отсылало его к юристам Хейверингов, если у него были какие-либо вопросы.

– Тебе стоило напомнить ему, что он несколько опоздал со своим разбитым по поводу твоего счастья сердцем. Он не прилагал особых усилий, чтобы тебя отыскать все шестнадцать лет, что ты была потеряна, как бы то ни было. Был слишком занят, воссоздавая в Широком Доле эдемский сад, так я скажу.

Это разозлило меня и обидело – письмо, которое я отправила мистеру Фортескью, было холодным и мелочным.

Больше он мне не писал.

От Уилла я тоже больше ничего не слышала. Мне часто казалось, что я вижу его лицо, смотрящее на меня с особой острой злостью. Однажды мне приснилось, что он уходит от меня, тяжело ступая мокрыми сапогами. Во сне я позвала его и, когда он обернулся, увидела на его лице улыбку, какой прежде не видела никогда. Но когда я проснулась, я знала, что не окликнула его, что никогда бы его не позвала. Пропасть, разверзшаяся между нами, была слишком глубока, чтобы перекинуть через нее мост из одной приязни и расположения.

Мы с Перри стали ближе, он был моим единственным утешением в те дни позднего лета, когда леди Клара учила меня разливать чай и раздавать карты – как леди, а не как шулер. Перри сидел со мной во время уроков, а когда его мама хвалила меня за успехи, сиял, как добродушный неспособный ученик, наблюдающий, как хорошо отвечает его товарищ поумнее.

– Ты будешь звездой сезона, – лениво сказал мне Перри, наблюдая, как мы с его матерью играем в пикет.

– Насчет этого ничего не скажу, но игроком сезона она точно будет, – сказала леди Клара, отбрасывая карты и сдаваясь мне. – Сара, в каком бы аду ты ни училась играть, по тебе там должны безудержно скучать.

Я улыбнулась и промолчала, думая о па и его соблазнительной колоде засаленных карт на перевернутой пивной бочке возле деревенской харчевни.

– Кто-нибудь хочет сыграть? – предлагал он. – Играем только на пиво, я не погулять вышел, только честно поиграть, развлечься.

Они подходили один за другим. Пухлые фермеры с арендной платой в кармане. Арендаторы средней руки с деньгами, которые выручили за сбитое женой масло, прожигавшими дыру в их карманах. Одного за другим па их ощипывал. Пьяный ли, трезвый ли – то было одно из занятий, возможно, единственное, с которым он отлично справлялся.

– Сара восстановит состояние семьи не только землей, но и наличными, – лениво сказал Перегрин, улыбаясь мне.

Он не заметил, какой резкий взгляд бросила на него мать.

А я заметила. Его предостерегали от разговоров о долгах Хейверингов.

Она зря боялась, что я узнаю, я не была дурой. Я намеревалась велеть своим поверенным узнать, сколько Хейверинги задолжали, прежде чем сдержать обещание выйти замуж. Мистер Фортескью был человеком осторожным, и он бы удостоверился, что капитал, предназначавшийся моим детям, достался им на таких условиях, чтобы ни один муж, каким бы мотом он ни был, не смог проиграть его в карты.

Мы с Перри понимающе улыбнулись друг другу. Мы были нужны друг другу, мы друг другу нравились, мы доверяли друг другу. Никому из нас не было нужно ничего больше.

В тот вечер мы гуляли в саду.

В сумерки стало холодать, Перри накинул свой шелковый вышитый вечерний кафтан мне на плечи и предложил мне руку. Я оперлась на нее. Должно быть, мы мило смотрелись вместе: мои темно-рыжие кудри касались его плеча, а голову я держала высоко. Мое зеленое платье шуршало по траве, Перри был золотым и прекрасным, словно ангел. Мы шли рядом по вечернему саду и беседовали о деньгах и дружбе. О любви мы не говорили. Нам это не приходило в голову. Когда Перри вечером проводил меня до дверей спальни и поцеловал в губы, его прикосновение было прохладным, как светские поцелуи его матушки.

Я остановила его, когда он собирался уходить.

– Ты никогда не чувствуешь желания, Перри? – спросила я.

Он искренне встревожился.

– Едва ли, Сара, – неловко сказал он. – Ты бы хотела, чтобы чувствовал?

Я помолчала.

Во мне словно жили два человека.

Девочка, которая не выносила, когда к ней прикасается кто-то, кроме одного человека; девочка, которая много видела и слышала, когда была слишком мала, чтобы задуматься о том, что любовь имеет какое-то отношение к трясущейся койке и качающемуся фургону.

Вторым была девушка, становившаяся женщиной, видевшая, как мужчина, уходя, смотрел на нее, словно она убила его. Мужчина смотрел на нее со страстной любовью, а потом отвернулся и ушел.

– Нет, Перри, – честно сказала я. – Я никогда не захочу от тебя желания.

Он улыбнулся, его голубые глаза были слегка затуманены, поскольку он, как всегда, был пьян.

– Прекрасно, – сказал он ободряюще. – Потому что ты мне немыслимо нравишься, понимаешь?

Я сухо улыбнулась.

– Понимаю, – сказала я. – Это все, что мне от тебя нужно.

Я открыла тяжелую филенчатую дверь и проскользнула внутрь. Постояла тихо и услышала, как удаляются по длинному коридору его неверные шаги. Раздался внезапный звон и стук, когда он воткнулся в доспехи, стоявшие на углу, и его глупое: «Прошу прощения», адресованное доспехам.

Потом я услышала, как Перри взбирается по лестнице, ступенька за ступенькой, пока он не дошел до верха и не отправился к себе в комнату.

28

Я подошла к окну и отдернула занавески. Было еще рано, луна только поднималась. Стоя у окна и глядя на залитый лунным светом выгон, я увидела всадника, направлявшегося по серебристой дороге к саду позади Хейверинг-Холла. Я видела, как он въехал за стену, а потом он пропал. Наверное, привязал лошадь, потому что через несколько мгновений над стеной появилась тень, перебросила ногу через край и спрыгнула в сад позади дома.

Я смотрела в молчании – я узнала бы Уилла Тайяка и за пятьдесят миль.

Он пересек лужайку, словно ему было все равно, увидит ли кто, как он вторгся на чужую землю в темноте, а потом остановился перед домом, оглядывая окна, словно дом принадлежал ему. Я тихо рассмеялась, потянулась, подняла окно и высунулась наружу. Он приветственно поднял руку и неторопливо подошел к цветочной клумбе под моим окном. На мгновение я вспомнила о другой девушке из рода Лейси и о другом молодом человеке, которые шептались в ночном воздухе и знали, что говорят о любви.

– Что такое? – повелительно спросила я.

Лицо Уилла было в тени.

– Да вот, – сказал он.

В руке он держал что-то белое. Я не видела, что это. Он наклонился к дорожке, потом распрямился, заворачивая в бумагу камень.

– Я подумал, тебе нужно знать, – сказал он почти извиняющимся тоном. – Вспомнил кое о чем, что ты сказала этим летом, когда мы были друзьями.

Он замахнулся, и я отошла от окна, не успев спросить, можем ли мы по-прежнему остаться друзьями. Прицел он взял точно, камень, завернутый в белую бумагу, влетел в окно. Когда я подняла его и вернулась к окну, Уилл уходил по лужайке.

Потом он перелез через стену.

Я смотрела ему вслед. Я его не позвала.

Вместо этого я развернула бумагу, в которую был завернут камень, и разгладила ее. Белым был оборот, чистая сторона. А внутри, на очень мятом листке, словно его читали десятки людей, водя пальцем по слогам, красовалась яркая алая картинка с белой лошадью в середине и тремя акробатами на трапеции сверху: мужчиной и двумя девушками. Золотые буквы с завитушками гласили: «Поразительное Конное и Воздушное Представление Роберта Гауера».

Это были они. Они добрались сюда.

Я должна была бы ждать их раньше, будь я умнее. От Селси до Широкого Дола было всего ничего, они, должно быть, поехали вдоль побережья, или задержались ненадолго, похоронив ее. Они где-то должны были отыскать другую дурочку на трапецию.

Они продолжали, словно ничего не случилось.

На мгновение я ощутила такую огненную жгучую ярость, что у меня потемнело в глазах, я не видела даже это аляповатое объявление из-за красного тумана в голове и перед глазами.

Для них ничего не изменилось после того… что произошло.

Роберт по-прежнему работал и строил планы, Джек по-прежнему стоял на стойке ловца, улыбаясь ленивой тревожной улыбкой. Кейти, как всегда, была безвкусной и хорошенькой. Они по-прежнему ездили, по-прежнему неплохо выручали за представление. Для них ничего не изменилось.

Ее убили, меня убили. А для них вообще ничего не изменилось.

Я уронила объявление, подошла к окну и снова открыла его, чтобы вдохнуть холодный вечерний воздух и попытаться унять колотящееся сердце. Я была так зла. Если бы я могла их всех убить, я бы убила!

Я хотела их наказать.

Они ничего не чувствовали, хотя ее жизнь оборвалась, а моя стала пустой скорлупкой.

Я долго стояла на холоде, но потом пришла в себя, обернулась, подняла объявление, опять разгладила его и посмотрела, где они работают.

Они играли на окраине Мидхерста. Давали три представления, последнее – поздно, при лампах, в пустом амбаре недалеко отсюда.

Пожелай я, могла бы сегодня поехать и посмотреть на них.

Я глубоко и судорожно вздохнула.

Я могла их отпустить. Могла позволить им работать в деревне по соседству. Разрешить Ри убить кролика-другого на своем выгоне. Дать им проехать в четырех милях от меня. Они не знали, что я здесь. Мне незачем было им об этом говорить. Пусть бы ехали дорогами и тропами странников и цыган. Они больше не были мне своими. Их пути не были моими путями. Мы никогда бы не встретились. Мне незачем было с ними видеться. Они были той жизнью, которую я оставила в прошлом. Я могла бы разрезать себя пополам и сказать: «Вот старая жизнь, прежняя жизнь, с ней; теперь ее нет, все в прошлом».

Я разгладила объявление и провела пальцем по словам, читая их, снова поглядела на картинку. Было понятно, почему Уилл мне ее принес. На ней буквами с завитушками было написано: «Роберт Гауер». Я сказала ему, что работала на человека по имени Роберт, и к тому же рядом с изображением белого жеребца сообщалось: «Снег, Поразительный Арифметический Конь». Я рассказывала ему о коне по кличке Снег, который делал всякие трюки. Я знала, что он помнит все, что я ему говорила, даже разные глупые мелочи. Возможно, он думал, что эти друзья, старые друзья из другой жизни, могут помочь мне по-новому взглянуть на Хейверингов и Перри. Он знал, что потерял меня, что Широкий Дол меня потерял, что теперь мне нигде не было места. Возможно, он думал, что меня может позвать прежняя жизнь, что она поможет мне вновь обрести себя.

Он не знал, что, думая о прежней жизни, я вовсе переставала о себе заботиться, будущее сделалось мне безразлично. Ничто иное не оказало бы на меня такого действия. Потому что и они, и я все еще были живы.

А она умерла.

Я села на диван под окном и какое-то время смотрела на луну, но мне было тяжело и неспокойно. Я взглянула на часики из золоченой бронзы, стоявшие на камине – время еще оставалось. Я могла бы поехать и посмотреть представление, посмотреть, как они теперь – без нее и без меня. Могла бы поехать и спрятаться в толпе, тайно, молча на них смотреть, удовлетворяя свое любопытство. Посмотреть, каково им теперь, без нас двоих. А потом уйти с толпой и не спеша вернуться домой.

А могла поехать и явиться среди них, как мстящая фурия, с черными от неутоленного гнева глазами. Я была на своей земле, я была сквайром! Могла обвинить Джека в убийстве, призвать Ри в свидетели, и никто бы против меня не пошел. Мое слово – против его, я могла бы добиться, чтобы Джека повесили. Даже Роберт не смог бы противостоять сквайру Широкого Дола на земле Широкого Дола! Я могла бы забрать его лошадей, отослать Кейти обратно в уарминстерский работный дом, а Ри вернуть винчестерским попечителям, пусть бы Роберт возвращался в Уарминстер умирать от позора. Теперь я была землевладелицей, я могла посчитаться, как дворяне – с помощью закона и его власти. Я могла всех их сломить своим правом сквайра.

Или могла сбежать сейчас, от власти и скуки господской жизни. Надеть свою старую одежду – их одежду, которую они мне дали, – убрать волосы под кепку и вернуться к ним. Я знала, как они меня примут – как потерянную дочь, и пони заржут, увидев меня. Меня обнимут, со мной станут плакать – легкими, беспечными слезами. Потом мне покажут, как изменились номера, теперь, когда ее нет, и как я могу вписаться в новую программу. Я могла уйти от здешней жизни, оставить и это, особое одиночество, и пустоту господского существования. Могла уйти с такими же пустыми карманами, какие были у меня, когда я здесь появилась; а человек, ненавидевший капканы, и мистер Фортескью могли бы управлять этой землей, как считали нужным, и больше не беспокоиться обо мне.

Я не знала, что хочу увидеть, что почувствовать.

Казалось, целая жизнь прошла с тех пор, как я от них ушла и сказала себе, что никогда не вернусь. Но тогда я не знала, каково это – быть потерянной.

Спустя полчаса я уже не могла больше все это выносить.

Я тихо подошла к платяному шкафу и вынула амазонку. Перри пил в одиночестве в своей комнате, возможно, тихо напевая себе под нос; что творится в доме, он не слышал. Леди Клара писала письма в гостиной или читала в библиотеке. Никто из них не услышит моих шагов на лестнице для слуг. Ни одна горничная, с которой я могу встретиться, не посмеет прервать леди Клару и сказать ей, что мисс Лейси уехала верхом в сумерки. Я могла уйти и вернуться, никем не замеченная, как и хотела.

Я быстро оделась.

Теперь я знала, как управиться со сложными пуговицами на спине, как быстро расправить перчатки и приколоть серую шляпку. На ней была сетчатая вуаль, которой я никогда не пользовалась, но сейчас я ее опустила. Я посмотрела на себя в зеркало. Глаза мои мерцали зеленью сквозь вуаль, но предательские медные волосы были спрятаны под шляпкой. Все лето я хорошо ела, и лицо мое округлилось. Я больше не была цыганским заморышем в синяках. Если кто-то, не знающий, кто я на самом деле, счел бы меня дворянкой, он, наверное, назвал бы меня красивой. Углы моего рта опустились при этой мысли. Я увидела внутренним взором ее темные блестящие волосы и розовое улыбающееся лицо и подумала, как бы она смотрелась в этих нарядах, и мне не стало в них радости. Я отвернулась от зеркала и крадучись спустилась по служебной лестнице, которая вывела меня прямо на двор конюшни.

Ночи становились холоднее, и Море заводили в конюшню. Сперва я пошла в кладовую, а потом в его денник. Нигде не было заперто, конюхи должны были наполнить поилки, когда стемнеет, а потом запереть.

Свет только еще угасал.

Я сама положила на Море седло, и он склонил голову, чтобы я могла надеть на него уздечку. Когда я затянула подпругу и выводила его во двор, с сеновала спустился парнишка, прислуживавший на конюшне. Он опасливо на меня взглянул.

– Я еду прокатиться, – сказала я.

Голос мой больше не был тихим воркованием молодой леди. Я снова была Меридон – Меридон, отдававшей приказы Ри, умевшей прикрикнуть на пьяного отца.

– Я еду одна и не хочу, чтобы им говорили. Этим, в доме. Ты меня понял?

Он кивнул. Глаза у него были круглые, но он ничего не сказал.

– Когда придут поить и кормить лошадей и увидят, что Моря нет, скажешь им, что все в порядке. Что я его вывела и позднее приведу обратно, – сказала я.

Он снова кивнул, вытаращив глаза.

– Хорошо? – спросила я, улыбнувшись.

От моей улыбки словно вышло солнце – он просиял.

– Хорошо, мисс Сара! – ответил он, внезапно обретя дар речи. – Да! Хорошо! И я никому не скажу, куда вы, и все такое. Да. Они даже не узнают, что вы уехали, все ушли в конный балаган, а меня тут оставили одного. Они днем ушли и, поди, завернули в «Быка» на обратном пути. Только я знаю, что вы уезжаете, мисс Сара. А я никому не скажу.

– Спасибо, – слегка удивившись, ответила я.

Потом подвела Море к седельной ступеньке, забралась в дамское седло и шагом выехала со двора.

Я направилась по главной дороге в Мидхерст, подумав, что балаган Гауера встанет на южной стороне от городка, совсем рядом, и я была права.

Свет ламп, мерцающий сквозь приоткрытую дверь амбара, я увидела издалека. На дороге стояло несколько стреноженных лошадей фермеров, которые приехали с женами посмотреть представление. Было даже несколько двуколок, лошади, запряженные в них, были привязаны к забору.

Я остановила Море и посмотрела на амбар. У двери никого не было. Я решила, что в хорошей одежде и шляпке меня не узнают, особенно если все будут на арене, а я стану держаться позади толпы. Я отвела Море на другую сторону дороги и привязала его среди фермерских кляч возле изгороди. Потом подняла шлейф амазонки и пошла по дорожке к двери амбара.

Я услышала дружное «о-о-о!», когда вошла, и, проскользнув вдоль стены, прислонилась к ней. Я боялась, что меня стошнит.

Джек стоял наверху.

Джек-дьявол, Джек-дитя, Джек – улыбчивый убийца.

Он стоял на стойке ловца, там же, где раньше. И все было так, как я боялась, как видела во сне, как, клялась я, оно не может быть!

Все было, как прежде. Так же, как было всегда.

Словно она никогда и не стояла на площадке, тонкая и легкая, как ангел, не летела к нему доверчиво, как ребенок, вытянув руки, улыбаясь непослушной торжествующей улыбкой, потому что была так уверена, что выиграла большой куш, заработала спокойствие и счастье на всю жизнь.

Все было так, словно он ничего не сделал. Словно ни ее, ни меня вовсе никогда не было.

Я зажмурилась. Услышала, как он крикнул: «Прэт!» – как слышала тысячу раз, сотню тысяч раз. Услышала его: «Ап!» – и жуткое тошнотворное «о-о-о!», которое издала толпа, а потом шлепок твердого захвата по живой плоти, когда он поймал летунью, и взрыв восторженных аплодисментов.

Не надо мне было приходить. Я повернулась и, оттолкнув какого-то мужчину, направилась к двери, прижав к губам тыльную сторону ладони, мокрую от подступившей рвоты. Едва выйдя на улицу, я ухватилась за стену, и меня вырвало. Меня трясло, как мокрого щенка. И между приступами тошноты я снова слышала веселый крик Джека: «Прэт!», а потом: «Ап!» – словно он никогда не выкликал с площадки девушку, чтобы бросить ее… бросить ее…

– Итак, дамы и господа, на этом мы завершаем вечернее представление. Мы будем здесь до вторника! Просим, приходите еще и расскажите своим друзьям, что вас всегда ждет радушный прием в Поразительном Конном и Воздушном Балагане Роберта Гауера!

Это был голос Роберта. Уверенный балаганный крик.

Я бы его всюду узнала. Разудалое веселье в его тоне ударило меня в живот, как крепкий джин. Я вытерла рот перчаткой, вошла в дверь и осмотрелась.

Люди выходили, довольные представлением. Одна женщина толкнула меня, а потом, увидев ткань, из которой была сшита моя амазонка, и ее покрой, присела в книксене и попросила прощения. Я ее даже не заметила. Глаза мои были прикованы к арене, к небольшому кругу белых опилок внутри кольца из тюков сена. В ее центре стоял Роберт Гауер, раскинув руки в стороны после поклона, одетый так же, как на том, первом, представлении – в красивый красный фрак и белоснежные бриджи, рубашка на нем была тончайшая, сапоги начищены. Его румяное лицо лоснилось и улыбалось в свете ламп, словно он никогда не приказывал, чтобы девушку учили идти на смерть с улыбкой на лице и ленточками в волосах.

Я протолкалась сквозь выходившую толпу и подошла, не замечая, как на меня смотрят, к кольцу арены. Перешагнула через тюк сена и двинулась в центр, где сама, бывало, по праву стояла и кланялась. Роберт обернулся, когда я подошла к нему, его рабочая улыбка угасла, лицо приняло настороженное выражение. Он не узнал меня в роскошной амазонке, с заколотыми под шляпой волосами. Но увидел, какая дорогая на мне одежда, и слегка улыбнулся, гадая, что от него может быть нужно этой леди.

Я остановилась прямо перед ним, без предупреждения подняла хлыст, ударила его, – по правой щеке, потом по левой, – и отступила назад. Руки его сперва сжались в кулаки, он хотел на меня броситься, но потом остановился и посмотрел на меня внимательнее.

– Меридон! – сказал он. – Меридон, ты?

– Да, – ответила я сквозь зубы.

Я чувствовала, как к моему горлу подкатывают, словно желчь, злость и горе.

– Ударила я тебя за Дэнди.

Он моргнул. Я видела, как наливаются красным следы от хлыста на его щеках. Толпа за мной перешептывалась, те, кто дошел до двери, повернули обратно, пытаясь услышать, о чем мы говорим вполголоса.

Роберт быстро оглянулся, опасаясь скандала.

– Да что с тобой, черт тебя подери? – спросил он, рассерженный ударом, и прижал руку к щеке. – Где ты, дьявол тебя побери, была? Чья это одежда? И как ты смеешь меня бить?

– Смею? – выплюнула я. – Я смею тебя бить, да. Ты же убил ее, ты позволил своему сыночку, этому сукиному сыну, убить ее! А потом стал жить дальше, как будто ничего и не было?

Роберт отпустил щеку и взялся за лоб.

– Дэнди? – сказал он с недоумением.

При звуке ее имени во мне что-то сломалось. Из глаз полились слезы, а голос стал пресекаться, пока из меня текли слова.

– Она делала, как учили! – крикнула я. – Дэвид ее учил. «Пусть ловец делает свою работу», – говорил он. «Доверьтесь ему, пусть поймает. Вы исполняете трюк, а ловец вас ловит».

Роберт кивнул. Его рука, сжимавшая длинный кнут для пони, дрожала.

– Да, Меридон, – сказал он. – Да, я знаю. Но что с того? Несчастья случаются. Он поймал ее во время того трюка, мы оба видели, что поймал. А потом она выскользнула у него из рук.

– Он бросил ее! – прокричала я.

Роберт ахнул, и кровь отлила от его лица. Следы хлыста превратились в белые полосы на желтоватой коже.

– Он бросил ее в стену, – сказала я, не жалея его. – Поймал, как надо, а потом, в обратном движении, бросил. Бросил наружу, за сетку, в заднюю стену, и сломал ей шею. Она ударилась в стену и умерла прежде, чем я успела ее обнять. Она умерла, а я все еще слышала ее крик. Она лежала мертвая, как сломанная кукла. Он ее сломал.

Роберт был похож на онемевшего от апоплексического удара, глаза его остановились, губы были синими.

– Мой Джек… – прошептал он.

Потом снова взглянул на меня.

– Почему? – спросил он, и голос у него был, как у маленького ребенка, которого ударили.

– Она была беременна, – устало сказала я. – Надеялась, что поймала его, носила его ребенка, твоего внука. Он поступил не хуже, чем ты, когда бросил жену на дороге. Он – твой сын, во всем.

Роберт быстро заморгал. Я увидела, как он поперхнулся и сглотнул, потому что во рту у него стало кисло.

– Он убил ее, – тихо сказал он. – Она носила его ребенка, и она умерла.

Я взглянула на него и не почувствовала к нему жалости, хотя его планы и его гордость рушились. Я смотрела на него с горячей ненавистью, смотрела снова высохшими глазами.

– Да, – сказала я. – Она умерла. И я тоже.

Я развернулась и оставила его, оставила одного на арене под медленно качавшейся трапецией, со следами хлыста на бледном лице и трясущимися губами. Я прошла сквозь толпу, которая собралась в дверях, вытягивая шеи, чтобы разглядеть происходившее. Они показывали пальцами, как толпа в Селси, целую жизнь назад. Я нашла Море и оглянулась в поисках ворот, чтобы забраться в седло.

– Дай помогу, – произнес кто-то, и я, проморгав туман в глазах, увидела две мозолистых руки, составленные так, чтобы я оперлась на них ботинком.

Рядом с Морем стоял Уилл Тайяк.

Я кивнула, позволив ему подсадить меня в седло. Развернула Море в сторону дома и поехала прочь, не дожидаясь Уилла. Через несколько мгновений я услышала стук копыт его лошади, и он появился рядом и поехал со мной, не говоря ни слова. Я взглянула на него. Лицо его была спокойно. Я не знала, видел ли он меня на арене – но была уверена, что ему расскажут обо всем в ближайший базарный день. Я не знала, слышал ли он, как я мучительно кричала на Роберта, слышал ли ее имя, слышал ли, что меня зовут Меридон.

Но никто ничего не смог бы понять по лицу Уилла. Его ответный взгляд на меня был непроницаем, как камень. Но в карих глазах светилась жалость.

– Назад, в Хейверинг? – спросил он.

– Да, – ответила я.

Я была опустошена, пуста, как куколка, из которой вылетела бабочка. Нечто маленькое, высохшее и безжизненное, пережившее свое время. Теперь она будет кататься, крутиться и в конце концов сотрется в пыль.

– Больше мне идти некуда, – тихо сказала я.

Он не пристроился за мной следом, как грум, сопровождающий хозяйку, что мог бы сделать, учитывая, как он на меня зол; он поехал рядом, как равный. И в глубине своего разбитого пустого сердца я была рада его обществу, мне было не так одиноко, пока мы ехали по аллее к Хейверинг-Холлу, а над нами, не видные сквозь темный полог деревьев, проступали звезды.

– Спасибо, – сказала я, когда мы добрались до конюшни и мальчик вышел принять Море.

Горло у меня саднило. Наверное, там, на арене, я кричала на Роберта.

Уилл обратил на меня взор, темный, как у волшебника.

– Подожди, – сказал он. – Не выходи за него. Подожди немного, это не больно.

Во дворе было очень тихо, мальчик, державший поводья моего коня, стоял и гладил Море по белому носу.

– Боль утихнет, – сказал он. – Со временем безутешность пройдет.

Я покачала головой, я даже выдавила из себя неубедительную улыбку.

– Нет, – хрипло сказала я. – Я никогда не была особенно счастливой, даже до того, как потеряла ее. Теперь я радости не жду.

Он наклонился и загрубевшей грязной рукой коснулся моей щеки, моего лба, разгладил напряженную горячую кожу, ласковыми шершавыми пальцами погладил мне виски. Потом, прежде чем я успела понять, что происходит, он взял мое лицо в ладони и поцеловал. Один мягкий поцелуй в губы – такой уверенный, словно он был моим признанным любовником.

– Тогда удачи тебе, Сара, – сказал он. – Ты всегда можешь от них уйти, ты же знаешь.

Я не отпрянула от его прикосновения. Я закрыла глаза и позволила ему делать со мной, что хочет. Мне было все равно. Потом я взяла его за запястья и держала, прижав его руки к своим щекам и глядя ему в глаза.

– Лучше бы мне умереть, – сказала я ему.

Мгновение мы стояли в тишине.

Потом Море беспокойно переступил, и наше единство распалось. Мальчик, принявший повод Моря, помог мне спуститься с седла. Уилл неподвижно сидел на лошади, глядя, как я ухожу по двору, как сияет в лунном свете корыто воды, словно покрытое льдом, как падают на мощеный двор квадраты желтого света из окон дома, как я закрываю за собой дверь и запираю засов.

На следующий день мы уехали в Лондон, так что соглядатаи леди Клары не успели рассказать ей о конном балагане и о похожей на меня молодой леди, откликавшейся на другое имя, которая посетила его.

Мы ехали не налегке.

Я вспомнила прежние времена, когда в один фургон помещалось все, что было необходимо семье из пяти человек. Во время первого сезона мы возили с собой постельное белье для четверых, смену костюмов, упряжь и задник – все погружалось в два фургона.

Мы с леди Кларой ехали в экипаже Хейверингов, Перри скакал верхом – ради собственного развлечения. За нами следовала грузовая повозка, в которой была вся наша одежда. Там же разместились лакей лорда Перегрина и две служанки. За ними двигался фургон, груженный всевозможными вещами, необходимыми леди Кларе для удобства: от простыней до дверных молотков. А по обе стороны этой кавалькады ехали верховые – конюхи и лакеи, вооруженные в дорогу мушкетонами и дубинками, на случай, если нас остановят и захотят ограбить разбойники.

На исходе первого часа, утомившись и заскучав, я от души надеялась, что так и выйдет.

Я была плохим дорожным товарищем леди Кларе. У нее была с собой книга, но я по-прежнему не могла прочитать ничего, кроме самых простых историй, а из-за подпрыгивания коляски я не могла водить пальцем по строке. У меня были с собой кое-какие записи о Широком Доле, времен моей мамы Джулии, но я не могла разобрать ее каллиграфический почерк, а леди Клара не стремилась мне помочь. И, к моему удивлению и все возрастающему неудобству, меня, как выяснилось, укачивало и тошнило в коляске.

Сперва я даже не поверила, когда у меня заболела и закружилась голова. У меня, всю жизнь просидевшей на козлах фургона, частенько евшей и спавшей внутри его!

Коляска крепилась на толстых кожаных ремнях и прыгала, как сиськи домохозяйки, и моталась из стороны в сторону. Огромная, скачущая вприпрыжку свинья, обитая изнутри мерзким голубым. Я бы благословила любого разбойника, который бы нас остановил. Тут же выскочила бы из коляски и стала умолять, чтобы он дал мне прокатиться на его лошади.

– Ты бледна, – заметила леди Клара, оторвавшись от книги.

– Меня тошнит, – сказала я. – Я из-за этой коляски заболею.

Она кивнула.

– Не говори «тошнит», говори «нехорошо», – сказала она и потянулась за ридикюлем.

Она достала оттуда флакончик с нюхательными солями и протянула его мне. Я такого прежде никогда не видела.

– Это пьют? – спросила я, поднимая флакончик к свету и стараясь рассмотреть, что внутри.

– Нет, – ответила леди Клара, переливчато рассмеявшись. – Это нюхательные соли. Поднеси к носу и понюхай.

Я вынула пробку и сунула флакончик под нос. От души вдохнула и задохнулась. Голова у меня закружилась еще больше, в ноздрях защипало.

Леди Клара так и покатилась от смеха.

– Ох, Сара! – воскликнула она. – Маленькая ты дикарка! Помаши им под носом и дыши, как обычно. Я подумала, тебе это поможет.

Я заткнула флакончик и вернула его ей. Порылась в кармане, вытащила платок, вытерла горевший нос и промокнула глаза.

– Мне было бы лучше, если бы я ехала верхом, – сказала я.

– Исключено, – ответила леди Клара, и на этом разговор был окончен.

Я закрыла глаза, чтобы все кругом не качалось и не кружилось при движении, и какое-то время, должно быть, проспала, потому что в себя я пришла, когда колеса коляски уже скрипели и стучали по брусчатке. Я проснулась рывком – вокруг меня шумел город и кричали носильщики. Вонь царила отвратительная, шум стоял, как в Солсбери в базарный день, и преследовал нас еще милю. Я поверить не могла, что в мире может быть столько людей, столько повозок, нищих, попрошаек, разносчиков и торговцев.

– Лондон! – сказала леди Клара со вздохом облегчения, дававшим понять, как тяжело ей было жить в деревне.

Я кивнула, но вместо волнения почувствовала лишь страх. Я бы согласилась теперь на что угодно, лишь бы не быть здесь, не быть мисс Сарой Лейси, приехавшей на свой первый сезон в качестве юной леди, направляющейся в городской особняк Хейверингов, где ждала в детской маленькая мисс Джулиет, и должна была явиться утром повидать матушку новобрачная леди Мария де Монтерей.

– Тебе не могут не понравиться мои дочери, – сказала леди Клара.

Ее голубые глаза затуманились, словно она угадала мои мысли, когда я побледнела и затихла.

– Нет, – убежденно сказала я.

– Они не могут тебе не понравиться, потому что ничего не будут для тебя значить, – сказала она ровным голосом. – Джулиет – просто невежественная школьница, не по годам развитый ребенок, довольно хорошенькая. Мария – маленькая мегера. Я удачно выдала ее замуж, прежде чем ее муж обнаружил, какой у нее острый язык. Она должна бы благодарить меня за это, но она не станет.

Глаза леди Клары блеснули поверх веера.

– Она тебя возненавидит, – откровенно сказала она и улыбнулась.

Я задумалась. Сара Лейси, юная леди, боролась во мне с цыганкой Меридон. Меридон одолела.

– Терпеть не могу бабские свары, – брякнула я. – Не хочу, чтобы она меня задирала. Все и так будет плохо.

Леди Клара зловеще улыбнулась.

– Не говори «бабские свары», Сара, – сказала она. – И не будь такой нудной. Не так все будет плохо. Тебе предстоит выйти в свет, в общество, которое твое по праву. И ты можешь положиться на меня, я укрощу худшие проявления дочернего злоумышления.

Я замялась.

– Вы не всегда будете рядом, – сказала я. – И Перри тоже…

Леди Клара взмахнула веером в пыльном воздухе.

– Перри боится Марии так же, как меня, – отозвалась она. – Он тебе не поможет, дорогая. Так что я всегда буду рядом. Мария достаточно самоуверенна и самолюбива, чтобы попытаться поставить тебя в глупое положение на людях. Я этого не позволю. Со мной у тебя все будет хорошо.

– Благодарю вас, – сказала я.

В моем голосе было море иронии, но леди Клара предпочла ее не услышать.

Вместо этого она склонилась вперед:

– Мы почти приехали. Это Гросвенор-стрит, а там – наша улица, Брук-стрит, и на углу наш дом.

Говорила она с гордостью, а я с удивлением уставилась на дом.

Он был красив, с крыльцом в четыре невысокие ступени, окруженный густой чугунной оградой и с тяжелым треугольным выступом над дверью. Нас, судя по всему, ждали, потому что, когда экипаж подъехал, дверь была открыта настежь, и двое лакеев в ливреях и полдесятка служанок в черных платьях и белых передниках вышли и встали рядком на ступеньках. Леди Клара поднесла руку к шляпке и бросила на меня быстрый взгляд.

– Поправь плащ, Сара, – коротко сказала она. – И не улыбайся им.

Я кивнула и постаралась принять такой же высокомерный и презрительный вид, как у нее. Дверь экипажа открыли, опустили подножку, и леди Клара вплыла в дом, кивнув служанкам, присевшим в реверансе по обе стороны от нее.

Я шла следом.

Я не была неловкой. Не была неуклюжей. Я и прежде стояла посреди арены, и толпа пялилась на меня, пока не считала, что довольно получила за пенни. Строй служанок не мог меня смутить. Я равнодушно кивнула их склоненным головам в чепчиках и проследовала за леди Кларой в дом.

Холл в доме был большой и красивый. Если бы леди Клара не сдвинула брови, глянув на меня, я бы открыла рот от изумления. Справа от нас вилась вдоль стены лестница, широкая и пологая, с изысканными изогнутыми перилами. Стена за ней топорщилась лепниной, окружавшей картины и ниши для белых статуй. «Неприличных», – подумала я, но у меня едва было время на них взглянуть. В прямоугольных золоченых рамах были нарисованы люди, завернутые в разноцветные простыни, плывущие по волнам или лежащие на лужайках в лесу. Слева располагалась дверь, ведшая в комнату, которая должна была выходить на улицу. Но леди Клара прошла мимо нее и поднялась вслед за дворецким по лестнице в гостиную, находившуюся прямо над этой комнатой и тоже выходившую окнами на улицу.

Дворецкий распахнул перед ней дверь.

– Мы развели в гостиной огонь, миледи, подумав, что вы могли озябнуть или устать в дороге, – сказал он. – Может быть, вы желаете чаю, миледи? Или глинтвейна?

Я вошла в комнату за леди Кларой.

То была самая необычная комната из всех, что я видела в жизни. Каждая стена была отделана причудливой лепниной, покрашенной так, что стена представляла собой раму для картины или для четырех высоких окон. Камин был до такой степени залеплен гирляндами, завитушками и лентами, что непонятно было, как его по утрам находят, чтобы развести огонь.

Все казалось таким величественным. Таким подавляющим.

Я заскучала по простому удобству Широкого Дола, едва переступив порог.

– Пыль, – сказала леди Клара, войдя в гостиную, сняв перчатки и отдав их ожидавшей служанке.

Дворецкий, человек из Хейверинга, уехавший накануне вечером, чтобы встретить нас здесь, бросил яростный взгляд на экономку, женщину из Лондона, которую я прежде не видела.

Леди Клара села возле камина и поставила ноги на медную решетку. Она протянула к огню руки и без улыбки посмотрела на всех: на горничную, экономку и дворецкого.

– Пыль на оконных карнизах, снаружи, – сказала она. – Пусть их вытрут. И принесите мне почту и бокал глинтвейна, сейчас же. А еще по бокалу для мисс Лейси и лорда Перри.

Дворецкий пробормотал извинения и, пятясь, вышел из комнаты. Экономка и горничная выскользнули, захлопнув за собой двери. Леди Клара улыбнулась мерцающей зловещей улыбкой.

– Нет нужды быть любезной со слугами, Сара, – сказала она. – Тысячи отдадут правую руку за хорошее место в лондонском доме. Обращайся с ними твердо и выгоняй, когда понадобится. Никакой выгоды в том, чтобы поступать иначе, нет.

– Да, леди Клара, – сказала я, подвинув от камина стул и садясь рядом с ней.

Открылась дверь, вошел Перри, а следом за ним служанка с подносом.

– Здравствуй, мама, – радостно сказал он. – Сара!

Он жестом указал служанке, чтобы поставила поднос на стол, отослал ее из комнаты и сам вручил нам бокалы.

– Писем груда, – задумчиво сказал он. – В основном тебе, мама. Полдюжины – мне. Наверное, счета.

Он передал леди Кларе поднос с ее письмами и стал смотреть, как она отпивает вино, а потом открывает письма ножом из слоновой кости. Пока она отвлеклась, он засунул руку во внутренний карман сюртука, вытащил темную фляжку и плеснул из нее в свой напиток какой-то прозрачной жидкости. Он подмигнул мне проказливо, как мальчишка, а потом с куда большей охотой стал пить свой глинтвейн.

– Приглашения, – с удовольствием произнесла леди Клара. – Смотри, Сара, твое имя на золоченой карточке с гравировкой!

Она протянула мне жесткую белую карточку, и я, водя пальцем по словам, медленно разобрала: «Дост. миссис Тэверли рада просить вдовую леди Клару Хейверинг и мисс Сару Лейси посетить бал…»

– Господи! Она не должна делать этого на людях, мама! – внезапно встревожившись, сказал Перри.

Леди Клара подняла глаза от писем и увидела, как я с черепашьей прытью складываю слова.

– Боже правый, нет! – воскликнула она. – Сара, никогда не пытайся читать на людях, пока не сможешь этого делать, не водя пальцем по словам и не шевеля губами.

Я переводила взгляд с Перри на леди Клару. Я так гордилась тем, что могу вообще разобрать, что написано в приглашении. Но это оказалось не приобретенным навыком, а поводом для неловкости. Что бы я ни делала, это было недостаточно хорошо для высшего света.

– Не буду, – напряженно пообещала я. – Леди Клара, могу я пойти к себе и снять шляпку?

Она резко посмотрела на меня, но потом ее взгляд смягчился.

– Разумеется, – сказала она. – Я и забыла, что тебе нездоровится. Ступай и приляг, я пришлю твою горничную, чтобы она помогла тебе заблаговременно одеться к обеду.

Она кивнула на шнурок возле камина, чтобы я его потянула, и я посмотрела на часы. Было три часа.

– Мы не сядем обедать еще несколько часов! – рассеянно сказала леди Клара. – Теперь будем жить по городскому времени! Обедаем сегодня в шесть, а потом, когда начнем развлекаться, будем еще позже. Миссис Гилрой может принести тебе кусок хлеба и пирога в комнату.

– Спасибо, – сказала я.

Перри открыл мне дверь, а потом вышел вслед за мной. Из глубины длинного коридора, оттуда, где, как я предположила, была черная лестница, появилась горничная, присела перед нами и стала ждать. Взгляд Перри был затуманен, он пил по дороге, а джин, добавленный в глинтвейн, еще больше его разморил.

– Я добуду пирог, – предложил он. – Устроим пикник. Будет, как в тот день, в лесу, когда я тебя принял за мальчишку с конюшни и мы решили, что будем друзьями.

– Хорошо, – безутешно сказала я.

Я последовала за горничной по коридору, неся новую шляпку за ленты, так что цветы у нее на боку задевали толстый ковер. Горничная распахнула дверь и отступила в сторону.

Комната была просторной и приятной; я подумала, что она, видимо, принадлежала мегере Марии до того, как та вышла замуж. Белая с золотом кровать и такой же туалетный столик с зеркалом, перед ним табурет. Висячий шкаф для платьев и накидок. Окно с намертво закрашенными рамами, выходившее на улицу, по которой туда-сюда ехали кареты и сновали посыльные и лакеи. Пахло затхлостью, словно в Лондоне не дули чистые ветра. Я сморщила нос от застарелого запаха духов и пудры для волос. Невозможно было представить, что я тут смогу заснуть. Как в тюрьме.

За дверью раздался грохот – Перри с подносом в руках врезался в нее. Я подошла, распахнула дверь, и Перри нетвердыми ногами зашел в комнату. Открытая бутылка вина упала набок и каталась по подносу, поливая вином сливовый пирог, кексики, печенье и ломтики хлеба с маслом. Блюдце с джемом съехало на дальний край подноса и, никем не замеченное, прилипло к камзолу Перри. Поднос был залит красным вином, еда насквозь промокла.

Перри плюхнул свою ношу на каминный коврик, так ничего и не заметив.

– Вот теперь можем устроиться с удобством, – удовлетворенно сказал он.

Я хихикнула.

– Да, можем.

Мы выпили друг за друга остатки вина, съели размокший сливовый пирог и печенье в красных пятнах, а потом свернулись одним клубком, как пьяные щенки, и дремали у огня, пока в дверь не постучала горничная, сказавшая, что мне пора одеваться к обеду.

29

Леди Клара сказала, что я готова войти в лондонское общество, но я сомневалась в ее словах: пока что все, что я делала в Сассексе, было неуловимо не так.

Но когда мы приехали в Лондон, она стала осуждать меня крайне редко, и я, сухо улыбнувшись, вспомнила, как Роберт Гауер никогда не судил представление на арене. Это на репетициях он был суровым надсмотрщиком. На арене он ободряюще улыбался.

Леди Клара вела себя так же, и моя жизнь в Лондоне превратилась в одно бесконечное представление: я делала трюки, которым меня выучили, и полагалась на то, что леди Клара не станет присматриваться к совершенным мною ошибкам. Она замечательно меня прикрывала. Когда молодая леди подошла к пианино, чтобы поиграть, и, обернувшись ко мне, спросила: «Вы поете, мисс Лейси?» – именно леди Клара сказала, что я беру уроки у одного из лучших учителей и он настаивает на том, что между занятиями моему голосу нужен покой.

Все кивнули с изрядным уважением, и только молодая леди за пианино, казалось, была раздосадована.

От танцев меня освобождали, пока мы не пришли в «Олмакс», какой-то клуб, где я должна была впервые танцевать с Перри.

Мне выдали чужие рисунки, и леди Клара настояла, чтобы я нацарапала внизу свои инициалы и отдала вставить рисунки в раму. Их очень хвалили и нашли, что моя скромность очаровательна. Вышивка, которой занималась в классе гувернантка – это было еще одной ее неоплачиваемой обязанностью, – оставлялась на видном месте в гостиной, и леди Клара ласково журила меня при гостях, что я ее не убрала. Мои букеты составляла одна из горничных, которая когда-то была ученицей цветочника. Только на лошади я ездила и в карты играла сама, и то были навыки из моей прошлой жизни.

– Слишком хорошо для юной леди, – сказала леди Клара.

Она хотела, чтобы я ездила на тихой дамской лошадке, и предложила мне гнедую из своей конюшни. Но я осталась верна Морю и послала за ним в Сассекс. Конюшня располагалась на задах дома, в паре шагов от дома по мощенной брусчаткой улице. Иногда днем, когда леди Клара отдыхала, я надевала шляпку с вуалью, опускала вуаль и отлучалась проведать Море. Мне не разрешалось выходить без лакея, лошадь должны были подавать к дверям. Но я не доверяла лондонским конюхам, они едва ли стали бы должным образом чистить его сбрую. Я не знала, можно ли на них полагаться в отношении еды и воды. Сказать по правде, я просто неистово хотела быть рядом с ним, вдыхать его запах и прикасаться к его живому теплу.

Через пару дней леди Клара узнала, что я делаю. Она ничего не сказала. Думаю, острый здравый смысл подсказал ей, что без этого я обойтись не смогу. Если уж я должна была жить без земли, без странствий, без девушки, бывшей моим постоянным товарищем с того дня, как я появилась на свет, мне нужно было что-то, что позволило бы мне чувствовать, что я все-таки как-то касаюсь земли. Море, да еще иногда Перри – вот и все, что казалось в Лондоне настоящим.

Мне позволялось выезжать на конную прогулку каждое утро, при условии, что меня будет сопровождать грум и я не стану скакать галопом. Когда часы били семь, мы трусцой выезжали на улицы, людные даже в это время. По Дэвис-стрит, через Гросвенор-сквер, пыльную из-за стройки, по Аппер-Брук-стрит до парка, в котором зеленые листья казались сухими и усталыми, а некоторые кусты желтели по краям. Иногда привратник Гросвенор-лодж был уже на ногах и приветствовал меня, касаясь шляпы, но чаще мы с грумом были единственными людьми в парке. Возле тихого пруда бродили молчаливые утки, вокруг нас вились огромные стаи голубей.

Однажды утром я услышала низкий скрипучий шум, подняла голову и увидела пару белых лебедей, сделавших круг над прудом и севших на воду – они подняли в стоячей воде высокую зеленую волну, разбившуюся об их широкие белые груди.

В Широком Доле в это время года, подумала я, на кустах висят яркие зрелые ягоды. Орехи тесными гроздьями жмутся к веткам. В лондонском парке тоже произрастали фрукты и орехи, но все это казалось скорее декоративным развлечением. Это не имело никакого отношения к голоду, жизни и смерти. Белки на деревьях и утки у пруда были похожи на чучела, а не на живых голодных животных.

Грум ехал за мной на расстоянии полудюжины шагов, но я чувствовала, что он наблюдает за мной, как тюремщик. Море отчаянно хотел пойти галопом, но я держала его на подобранном поводе. Городские шумы его пугали и озадачивали, его уши то и дело прижимались к голове, пока мы шли по людным улицам. Когда я каталась на нем по мощеному проулку, а потом оставляла на конюшне, мне казалось, его темные глаза смотрели на меня с укором, словно говоря, что то, что он нашел для нас в ту ночь, когда мы совсем потерялись, было куда лучше. По дороге домой я пожимала плечами, словно пыталась объяснить себе самой, почему нам нужно быть здесь. Морю приходилось жить на улице, полной других конюшен, где ждали своих хозяев богатые экипажи и прекрасные лошади.

Я не понимала, почему я, окруженная всем этим богатством и роскошью, не чувствую торжества.

Я хотела лучшего, самого лучшего.

И теперь оно у меня было.

Перри никогда не ездил со мной кататься по утрам. Он слишком поздно приходил домой каждую ночь. Иногда погружался в ад карточной игры, иногда посещал петушиные бои или боксерские схватки. Однажды он собрался на конное представление и предложил взять меня с собой. Я сказала, что не хочу идти, что его мама не одобрит, если я пойду, и он отправился один. Я даже не спросила его, что там были за наездники и какие трюки они исполняли.

Перри не вставал до полудня, иногда он завтракал с нами, одетый в яркий халат. Когда у него сильно болела голова, он пил крепкий черный кофе с бренди. Когда чувствовал себя хорошо, пил крепкий эль или вино с водой.

Чувствовал ли он себя хорошо или у него тряслись руки, а лицо было бледным – его матушка, казалось, ничего не замечала. Она читала письма, болтала со мной. Как-то раз он покачнулся, сидя на стуле, и я испугалась, что он сейчас потеряет сознание, но леди Клара не сказала ни слова. Она не пыталась запретить ему пить. Редко спрашивала, где он был накануне. Он становился с каждой неделей сезона все бледнее и бледнее, но леди Клара, казалось, не видела ничего, кроме собственного прелестного отражения в зеркале над камином.

Она ни на кого не смотрела, кроме меня.

В тот первый вечер я познакомилась с Джулиет и ее гувернанткой. Она спустилась, чтобы ее представили перед обедом, но не осталась обедать с матерью. Передо мной она, не поднимая глаз, присела, а когда ей сказали, что мы с Перри поженимся и мы с ней станем сестрами, холодно поцеловала меня в щеку и пожелала мне счастья.

Я не пыталась с ней сблизиться. Мне не была нужна сестра.

Леди Мария явилась в вихре страусовых перьев на следующее утро после нашего приезда.

– Дорого, – холодно сказала ее матушка, когда та впорхнула в комнату.

Мария поцеловала ее, потом отступила и покрутилась, чтобы леди Клара оценила во всей красе синее бархатное дорожное платье, синий жакет, синюю шляпку и синие перья, а также темную меховую накидку, наброшенную на плечи.

– Вульгарно, – просто сказала леди Клара.

Мария рассмеялась, нисколько не смутившись.

– Где эта нищенка-наследница? – спросила она.

Леди Клара нахмурилась и изобразила глухоту.

– Сара, позволь представить тебе мою дочь, леди де Монтерей. Мария, это мисс Сара Лейси.

Мария подала мне руку в перчатке и бросила на меня ледяной взгляд.

– Я слышала, вы с Перри собираетесь пожениться, – холодно сказала она. – Надеюсь, вы будете очень счастливы, уверена в этом.

Я улыбнулась, так же холодно, как она.

– Уверена, что будем, – сказала я. – Если не ошибаюсь, вы ведь тоже новобрачная? Позвольте пожелать вам счастья.

Мы стояли и улыбались друг другу так, словно у нас во рту было по ломтику лимона. Леди Клара отступила назад, словно желала насладиться этим зрелищем.

– Как Бейзил? – спросила она коротко, позвонив, чтобы принесли утренний кофе.

Мария сняла перед зеркалом шляпу и поправила плотные светлые кудри. Потом обернулась и состроила матери гримаску.

– Все так же, – сказала она. – Все работает, работает, постоянно, как торговец.

– Довольно успешный торговец, – сухо заметила леди Клара. – Он ведь не возражал против цены бального платья, о котором ты мне писала?

Мария лучисто улыбнулась.

– Я подсунула ему счет вместе с кучей счетов из его поместья, – сказала она. – По сравнению с лесом, который он собирается там насадить, это сущая мелочь.

Леди Клара улыбнулась.

– Будет неразумно проделывать этот фокус слишком часто, – предупредила она. – Вы женаты всего три месяца.

Служанка поставила передо мной поднос с кофе и стала дожидаться, пока я наполню чашки, чтобы передать их дальше. Рука моя была тверда, как скала, я не пролила ни капли. Леди Клара искоса на меня поглядывала. Мария забыла о моем существовании.

– Я теперь богата, – рассеянно сказала она. – Мне выдали денег на платья на три месяца, а я вчера удвоила эту сумму, играя в двадцать одно у леди Бармейн. Мне так везло, мама, ты не поверишь! Выиграла четыреста фунтов вчистую! Видела бы ты лицо ее милости! Ей чуть не стало дурно, когда я вышла из-за стола победительницей. Говорят, она снимает дом на карточные выигрыши. Должно быть, я обошлась ей, по меньше мере, в месяц!

Леди Клара рассмеялась резким лондонским смехом, и Мария стала рассказывать ей сплетни о людях, чьи имена были мне незнакомы, но их пороки, печали, пьянство, склонность к игре и неутоленные страсти были одинаковы, что в высшем обществе, что на арене.

Меня это удивило. В первый месяц в Лондоне важнейшим уроком для меня стало то, что разница не так велика, как казалось мне, когда я была на самом дне и смотрела вверх. Тогда меня ослепляла их чистота и пища, которую они едят, изящество их платьев, то, какие дамы хрупкие и как ярко они одеты. Но теперь я сама помылась и наелась и могла говорить таким же высоким голоском, как они. Я могла присесть в реверансе на должную глубину, раскрыть веер и улыбнуться, заслонившись им. Могла семенить по комнате, а не шагать. Все это были знаки, тайные слова, такие же непостижимые, как приметы на дороге, по которым понимают, где безопасно разбить лагерь и где можно охотиться в чужих лесах. Стоило мне их выучить, ключ к высшему обществу оказался тем же, что и к ярмарочной площади: ни больше ни меньше. Такие же пьяницы и игроки, домашние тираны и любовники, друзья, родители и дети; точно такие же. Самая большая разница между миром помещиков и безземельных состояла в малом: в земле. Когда я была на дне, у меня ничего не было, и меня из-за этого приучили хуже думать о себе.

Единственным, что вознесло меня на вершину мира, были земля и деньги, мне все бы простили, потому что я богата. Я бы никогда не пробралась за ограду, останься я бедной.

И когда я ехала на Море во время своей одинокой прогулки по утрам или смотрела, как кружатся танцующие, пока часы бьют полночь и лакеи зевают, прикрываясь рукой в перчатке, я все больше и больше понимала, что богатство бального зала и нищета фермы одинаково несправедливы.

Этому не было разумного объяснения. Не было причины. Богатые были богаты, потому что правдами и неправдами заработали денег. Бедные были бедны, потому что были слишком глупы, слишком слабы или слишком добры, чтобы бороться за большее и сохранить свое, вопреки всем испытаниям. Из тех, кого я встречала каждый день, лишь немногие были богатыми много лет, большинство были удачливыми купцами, работорговцами, солдатами, моряками, фермерами или торговцами – всего поколение назад. Они преуспели в том, что не удалось па.

Па становился все беднее и отверженнее, а они богатели.

Все эти наблюдения не сделали меня якобинцем! О нет!

Если они к чему и привели, так это к тому, что сердце мое ожесточилось к па и таким, как он. Я от этого становилась сильнее. Я не собиралась выпадать из зачарованного круга богатых. Я не собиралась снова становиться бедной. Но я видела богатых яснее, чем прежде. Я видела, что они – удачливые авантюристы в мире, где мало наград.

И, кстати, каких бы прибылей они ни получали, какого бы богатства ни добивались, никто из них не работал и вполовину так тяжело, как мы в балагане Роберта. Да что там – мало кто из них работал так же усердно, как беспечный праздный па.

У меня ушел всего месяц на то, чтобы разобраться в жизни господ, и с тех пор я их не боялась. Я видела, как леди Клара осуждает женщину за безнадежную вульгарность и дурные знакомства, но все же включает ее в список гостей. Я узнала, что очень многие ошибки будут мне прощаться, если я сохраню свое богатство. И все небольшие препятствия, которые господам так нравилось изобретать, – приглашения в Олмак, правильные костюмы для представления ко двору, покровитель при дворе – все это было лишь притворными ограничениями, чтобы отсеять тех, кому не хватало капитала или земли, бросить вызов тем, кто не мог себе позволить три длинных страусовых пера, чтобы надеть их лишь однажды вечером, на полчаса, как неотъемлемую часть парадного придворного платья.

Но у меня денег было достаточно. И земли тоже. И если я пару раз забыла, как держать нож, когда мне попадалось за обедом новое блюдо, если сказала что-то не к месту, это быстро забывалось и прощалось прекрасной богатой мисс Лейси из Широкого Дола.

Меня считали красивой, но тут уж дело было не только в деньгах. Дело было в красивой одежде, в том, как я по утрам каталась на Море в парке. Молодым людям нравилось, как я с ними гуляю – длинными свободными шагами, а не семенящими прыжками обычных молодых леди. Меня называли Дианой, по имени какой-то древней греческой дамы. Посылали мне целые оранжереи цветов и приглашали танцевать. Один, целый баронет, попросил меня разорвать помолвку с Перри и заключить помолвку с ним. Он отвел меня в уединенную комнату из танцевальной залы, бросился к моим ногам и поклялся в вечной любви.

Я довольно сурово ответила: «Нет», – и повернулась, чтобы выйти, но он вскочил на ноги, схватил меня и вздумал поцеловать. Я резко вскинула колено и услышала, как треснул подол моего платья, прежде чем задуматься о том, что надлежит сделать юной леди. Леди Клара ворвалась к нам как раз вовремя, чтобы увидеть, как он, задыхаясь, валяется на диване.

– Сэр Руперт, что это значит? – спросила она.

Сэр Руперт был бледен, как полотно, и мог лишь хватать ртом воздух, держась за бриджи.

Леди Клара повернулась ко мне.

– Сара? – сказала она. – Я видела, что сэр Руперт увел тебя из столовой, он должен был проводить тебя обратно в бальную залу. Что ты здесь делаешь?

– Ничего, леди Клара, – ответила я.

Я пламенела до корней волос.

– Ничего не случилось.

Она взяла меня за локоть и оттащила к окну.

– Сара! Живо! Расскажи, что произошло, – прошипела она.

– Он меня схватил и пытался поцеловать, – сказала я.

И замялась, потому что не знала, как объяснить, что было дальше, на изысканном языке.

– А потом? – потребовала леди Клара. – Сара! Этот человек – один из богатейших джентльменов Англии, и он катается по дивану в доме своей матери! Что, черт возьми, произошло?

Она крепко сжала мою руку, и у нее вдруг расширились глаза.

– Не говори, что ты его ударила! – простонала она.

– Нет, – сказала я. – Я двинула ему коленом по яйцам. Оклемается.

Леди Клара взвизгнула от смеха и тут же зажала себе рот рукой в перчатке.

– Никогда больше так не говори, – сказала она сквозь пальцы. – Мы немедленно уезжаем.

Она взяла меня под руку и вывела из комнаты, не сказав ни слова сэру Руперту. По-королевски кивнула его матери на другом конце бальной залы, но не удостоила ее прощанием.

Удивленного посыльного отправили за нашим экипажем. Леди Клара не позволила мне говорить, пока мы не вошли в наш дом и за нами не закрылась дверь; тут она рухнула в кресло в холле и стала так хохотать, что едва не задохнулась. Когда она подняла голову, я увидела, что ее лицо залито слезами.

– Ох, Сара! – сказала она. – Я бы ни за что на свете не пропустила этот вечер! Никогда больше так не делай, Сара! Завизжи, упади в обморок или зарыдай. Но так больше не делай.

Она помолчала.

– Разумеется, если это не простолюдин. Но никогда не нападай ни на кого уровня сквайра.

– Не буду, леди Клара, – послушно сказала я.

Она пристально на меня посмотрела, сняла бальные перчатки и разгладила кожу под глазами.

– Он предлагал тебе выйти за него замуж? – проницательно спросила она.

– До того, как схватил меня, – сказала я. – Да, предлагал.

– Но ты помолвлена, – заметила она.

– Я об этом не забыла, – ответила я. – Он попросил меня вернуть слово Перри, а я сказала, что не стану.

– Ты предпочитаешь Перри, – заключила ее милость.

– Да, – честно ответила я. – Предпочитаю.

– Даже несмотря на то, что сэр Руперт хорош собой и любезен, – сказала она.

– Пожалуй, – согласилась я. – Но, думаю, Перри мне больше подходит.

Я бы ничего больше не сказала, но леди Кларе стало любопытно.

– Почему? – спросила она. – Почему Перри, а не сэр Руперт?

– Сэр Руперт страстный, – сказала я. – Он думает, что он в меня влюблен. Он захочет, чтобы я ответила ему взаимностью. Я этого сделать не могу.

– А Перри довольствуется ничем, – произнесла леди Клара, слегка вздернув губу.

– Мы с Перри друзья, – сказала я оборонительным тоном.

– Вы никогда не целовались, он никогда тебя не трогал? – спросила леди Клара.

Я почувствовала, что краснею.

– Мы этого не хотим, оба, – сказала я. – Мы так решили.

Она кивнула.

– У него есть женщина? – спросила она.

Она поднялась с кресла, сбросила меховую накидку и пошла к лестнице.

– Нет! – удивленно ответила я.

Я так долго считала Перри человеком, полностью лишенным желаний, что была поражена тем, что его мать – так хорошо все про него понимая – могла подумать, что у него может быть любовница.

Она остановилась, поставив одну изящную ногу в атласной туфельке на нижнюю ступеньку.

– Полагаю, наследника он произвести сможет? – жестко спросила она. – Он не бессилен, как ты думаешь, Сара?

Мое лицо было таким же твердым, как у нее.

– Он знает, каков его долг, – сказала я. – Знает, что нужно.

Ее лицо смягчилось, она улыбнулась.

– Тогда все хорошо, – произнесла она, словно наследство было единственным, что имело значение. – Доброй ночи, дорогая.

Я пожелала ей доброй ночи и посмотрела ей вслед, когда она легко поднялась по лестнице и закрыла за собой дверь спальни.

Я вспомнила о балагане, о женщинах, которых видела с па. О Займе и шлюхе Кейти. И подумала, что никогда в жизни не видела женщины настолько прекрасной и бессердечной, как та, что станет моей новой матерью, когда я выйду замуж за ее сына.

Я не уставала от того, что поздно ложилась. Каждое утро я просыпалась, когда начинался шум на улице за окном моей спальни, а день после бала выдался солнечным, и я была рада, что встала рано и выехала на Море в парк. Холодало. Я ежилась, пока Море трусил по мощеной дорожке к парку. Грум, следовавший за мной, натянул на синий подбородок синий шарф, и вид у него был такой, словно он предпочел бы еще часок поваляться в постели.

Море прижал уши, как всегда, когда мы ехали через город, но внезапно его уши повернулись вперед, и он звеняще заржал, приветствуя крепкую фигуру на тяжелой гнедой лошади, остановившейся в конце дороги, словно для того, чтобы нас дождаться.

– Уилл Тайяк! – вымолвила я, и мое сердце запело от радости.

Он улыбался, его лицо светилось от радости при виде меня, и я протянула ему руку. Если бы мы оба не были верхом, я бы повисла у него на шее.

– Как ты? – сразу спросил он. – Как они с тобой обращаются? Ты бледная, ты тут счастлива?

Я рассмеялась и положила руку ему на плечо.

– Перестань! – сказала я. – Все хорошо. Я поздно легла, поэтому, может быть, вид у меня и уставший, но я вполне счастлива. В Широком Доле все хорошо?

– Да, – ответил он. – Неплохо. Распахали, засеяли озимые. Яблоки уродились, слива тоже. У нас хватит корма и зерна, чтобы пережить зиму. Дома все хорошо.

Я проглотила ком в горле. Уилл казался посланником из другого мира, я почти ощущала запах холодного осеннего воздуха Широкого Дола, исходящий от него. Я подумал о доме, угнездившемся среди парка, о желтеющих и золотящихся деревьях. О буках, которые становятся багровыми и темными, о животных, спускающихся с верхних пастбищ.

– Красиво там? – спросила я.

Глупый был вопрос, но я не нашла подходящих слов.

Уилл понимающе улыбнулся.

– Да, – ответил он. – Розы возле Холла еще цветут, хотя год клонится к концу. Вода в Фенни высокая, ты ее не узнала бы. Деревья меняют цвет, и ласточки улетели. По ночам очень громко кричат совы. Луна была недавно очень яркая и желтая. Я по тебе скучаю.

Я со свистом втянула воздух и оцепенела. Взгляд Уилла опустился с моего лица на гриву его лошади.

– Я приехал в город по своим делам, – сказал он. – Но пообещал себе, что найду тебя и скажу это. Я понимаю, ты хотела увидеть сезон, хотела понять, какова господская жизнь.

Он помолчал, а потом продолжил – мягко, убеждая меня:

– Теперь посмотрела, ты все видела. Была на балах и танцевала с лордами. Теперь тебе пора вернуться домой. Я приехал, чтобы сказать тебе это и проводить домой, если ты уже довольно тут побыла. В Холле тебе приготовили спальню. Мы до темноты будем дома. Мы все будем рады, если ты вернешься.

По улице с грохотом проехала телега, груженная молочными бидонами, Море вскинулся, и мне пришлось его удержать.

– Поехали со мной в парк, – сказала я. – Морю нужно упражняться.

Уилл кивнул груму.

– Я ее провожу, – сказал он. – А ты поезжай и съешь что-нибудь. У тебя вид заморенный.

– Так и есть, – с благодарностью ответил грум, снимая в мою сторону грязную кепку. – Мне прийти к дому за лошадью, когда вы вернетесь, мисс Лейси?

– Нет, – ответила я. – Я его приведу.

Грум развернул лошадь и потрусил по улице обратно к конюшням, а мы с Уиллом повернули к парку.

Уилл рассказывал мне о новостях Широкого Дола: родилась девочка, ее собирались назвать Сарой, викарий уезжал на неделю и очень рассердился по возвращении, что никто не пришел в церковь, где он оставил за себя младшего священника. В деревню заходил бродяга, попрошайничал, а потом украл все белье, сушившееся на веревках. На выгон вернулись цыгане, они всегда стояли там табором. Приехали рано, что предвещало суровую зиму.

– Все, как всегда, – с улыбкой сказал Уилл.

Мы ехали бок о бок медленным галопом. Море вспомнил наши с Уиллом гонки на холмах и на выгоне, вскинул голову и хотел было помчаться вперед, но я его удержала.

– А ты? – спросил Уилл. – Все, как ты ожидала?

Я пожала плечами.

– Помогает провести время, – сказала я.

Я искоса на него посмотрела и стала рассказывать, как все было на самом деле. Я рассказала о радостях новой жизни: о платьях, шляпках, утренних прогулках. О необыкновенных людях, которые в этом странном новом мире считались обычными. Рассказала о молодых людях, и он так смеялся, что ему пришлось лечь на гриву лошади, когда я рассказала, как сэр Руперт, задыхаясь, валялся на диване, держась за яйца.

– А леди Хейверинг? И лорд Перегрин? – спросил Уилл. – Они к тебе хорошо относятся?

Я замялась.

– Насколько могут, – сказала я. – Леди Клара холодна как лед. Я видела женщин и подобрее, которые выселяли нищих. Ей нет ни до чего дела, кроме поместья Хейверингов и наследников.

Уилл кивнул.

– Я слышал, до старшего сына ей дело было, еще какое, – сказал он. – Того, который умер.

– Да, – жестко сказала я. – Мертвых куда проще любить.

Уилл на это рассмеялся.

– Но лорд Перегрин, – сказал он, тщательно изображая небрежность. – Ты с ним часто теперь видишься? Вы все еще помолвлены?

Я кивнула, не глядя на него.

– Контракты у юристов, – сказала я. – Я выйду за него, пойми.

Уилл смотрел вперед, вдоль узкой аллеи, над которой сходились аркой над нашими головами светло-желтые ветви каштанов. Мы были совсем одни, и шум утреннего города казался таким далеким.

– Я думал, может, ты встретила кого-нибудь, кто понравился тебе больше, – сказал Уилл. – Думал, ты его используешь, чтобы удобно устроиться в Лондоне, а как устроишься, выкинешь.

Я сухо улыбнулась:

– Ты обо мне высокого мнения, не так ли?

Он пожал плечами.

– Не в первый раз девушка бросает слюнтяя, – сказал он. – Я думал, ты, когда осмотришься, найдешь себе кого-нибудь, кто тебе приглянется.

– Нет, – сказала я. – Не думаю, что мне когда-нибудь приглянется мужчина.

– Не повезет мужчине, который тебя полюбит, – заметил Уилл.

– Очень, – ответила я.

Я искоса глянула на него.

– Горе тому, кто меня полюбит, – повторила я. – Если женится на мне, узнает, что я всегда холодна. А если нет, может впустую потратить свою жизнь на любовь ко мне, а я ему никогда не отвечу.

– Потому что ты ее любила, а теперь она умерла? – очень тихо спросил он.

Я сжалась, едва только он заговорил о боли, которая была все так же свежа и остра во мне, как в тот вечер, когда она умерла.

– Да, – сказала я. – Может быть, из-за этого. Но и до того, задолго до того, для меня, кажется, все уже было кончено.

– Лорду Перегрину, значит, не так много и достанется, – сказал Уилл.

Я улыбнулась.

– Ему достанется то, чего он хочет, – сказала я. – Он холоден. Ему не очень нравятся женщины. Он до смерти боится своей мамы, а я ему по душе, потому что не суечусь и не прошу ласки.

– Странный он, – удивился Уилл.

Я нахмурилась:

– По-моему, он пьяница. И игрок. В деревне он был хорошим, но сейчас пропадает каждую ночь за игрой.

Я помолчала, думая о мужчинах, которых видела на ярмарках – они проигрывали, поставив все, что у них было, на карту.

– Боюсь, его это погубит, – сказала я. – Надо мне его увезти отсюда.

Перед нами простиралась открытая лужайка.

Мы позволили лошадям ускорить шаг, и вдруг Море вскинул голову. Мне в один миг передался его дикий порыв к свободе, и голос цыганского отродья произнес у меня в голове: «К черту правила!»

Я дала коню волю. Земля словно ушла из-под наших ног, я услышала, как Уилл с воплем восторга погнал лошадь за нами. Мы шли первыми, и Море мчался так, словно хотел скакать галопом всю дорогу до Сассекса. Мне пришлось его удержать, натянув поводья. Мы находились возле дороги, шедшей через парк. Если бы кто-то увидел, как я скачу галопом, да еще с крестьянином, пошли бы разговоры.

Море тихо фыркнул, но он не задохнулся. Он мог бы скакать еще много часов. Я чувствовала, что он озадачен, не понимая, почему мы остановились.

Крупный гнедой Уилла подскакал с топотом, обрызгав нас грязью, и Уилл его осадил.

– Так-то лучше! – сказал Уилл. – Первая настоящая улыбка, которую я вижу за все время, что я здесь! Тебе чаще надо скакать галопом, Сара.

Я покачала головой, все еще улыбаясь.

– Мне не позволяют, – сказала я.

Уилл пробормотал что-то, похожее на ругательство.

– Не позволяют! – воскликнул он. – Ты сквайр Широкого Дола. К чему принимать эти чертовы правила? Зачем брать этого безнадежного парня? Сама говоришь, что он пьяница и игрок. Тебе что, не хватило печали и бед, чтобы выходить за такого дурака?

Я развернула Море к дому и удержалась, чтобы не огрызнуться, быстро и зло.

– Мне нужно управлять своей землей, – осторожно произнесла я. – Нужен муж, чтобы жить, как пожелаю, чтобы ни старая компаньонка мистера Фортескью, ни кто другой меня не тревожили.

Уилл кивнул, но, казалось, хотел меня прервать.

– Я не могу выйти замуж за обычного человека, – сказала я. – Ты знаешь почему. Я за неделю сведу обычного человека с ума. У меня нет любви, и я не хочу, чтобы меня любили. С Перри я справлюсь, не дам ему играть и пить, когда мы поселимся в деревне. Не имеет значения, что он слабый и дурной. Он достаточно добрый, он со мной нежен. Я с ним справлюсь. Он – единственный муж, с которым я смогу жить.

Уилл посмотрел на меня внимательнее.

– Ему могут нравиться мальчики, – брякнул он. – Ты об этом не думала?

– Что? – спросила я.

Я остановила Море и, не понимая, уставилась на Уилла.

– Мальчики?

Уилл смущенно прокашлялся.

– Да не будь ты такой дурехой, Сара, бога ради! – взмолился он. – Я просто подумал, что тебе надо бы об этом задуматься. Ему могут нравиться мальчики. Ну, знаешь. Он может оказаться джентльменом при задней двери. Знаешь ли.

Я взорвалась от хохота.

– Чего? Джентльменом при чем?

Уилл покраснел от смущения.

– Хватит, Сара, – сказал он. – Тебе стоит об этом подумать. Ты собираешься за него замуж, а его мама не всегда будет рядом, чтобы призвать его к порядку. Если он напьется, может дурно с тобой обойтись. Если ему нравятся мальчики, может заполонить ими дом, и никто не сможет сказать ему «нет». Может подхватить какую-нибудь заразу и тебя заразить. Подумай об этом, Бога ради!

Тут я пришла в себя и кивнула.

– Спасибо, – искренне сказала я. – Спасибо, что подумал обо мне. Я не думала, что Перри могут нравиться мальчики. Я об этом поразмыслю. Но для меня в этом нет беды. Мне не нужен обычный муж, мне нужен такой, который оставит меня в покое. Он сказал мне, что нам нужно завести наследника, а потом мы не будем вместе спать. Хорошая сделка, в обмен я получаю мужа-дворянина и поместье по соседству от Широкого Дола.

– И прибегнешь к власти и знаниям Хейверингов, чтобы разрушить корпорацию Широкого Дола, – откровенно сказал Уилл.

Я вздохнула. Посмотрела в его честные карие глаза.

– Да, – сказала я.

– Так я и думал, – отозвался он.

Мы развернули лошадей и поехали дальше.

– Зачем ты приехал в Лондон? – спросила я. – Сказал, что у тебя тут дела.

– Да, – ответил он. – Но я не мог уехать из города, не повидав тебя. Я приехал на встречу общества корпораций. Есть другие деревни, которые пытаются совместно обрабатывать землю, и мы встречаемся каждые полгода, узнать, как обстоят дела. Поговариваем о газете. Широкий Дол – одна из самых успешных корпораций. Многие хотят знать, как у нас это получается. Я буду сегодня вечером выступать на общем собрании.

Я кивнула. Это впечатляло.

– Что будешь говорить? – спросила я.

Уилл улыбнулся.

– Тебе не понравится, – сказал он. – Расскажу, как Широкий Дол пострадал от жестокого огораживания – при твоей бабушке, Беатрис Лейси. Потом поместье пришло в упадок после бунта. Потом расскажу, как восстановили поместье и начали работать из долей в прибыли при твоей маме, когда управляющим был Ральф Мегсон. А потом расскажу, что при управлении трастом мы учредили корпорацию.

– А что ты им скажешь про меня? – спросила я.

Лицо Уилла помрачнело.

– Скажу, что не знаю, что нас ждет в будущем, – ответил он. – Что если новый сквайр решит пойти против нас, корпорация рухнет, нам придется уйти и начать все заново где-то в другом месте или принять то, что мы снова станем обыкновенной бедной деревней.

– Уйти? – растерянно спросила я.

Я никогда не думала о том, что однажды из Широкого Дола могут уйти все. Я не думала ни о каких более серьезных переменах, чем увеличение моей доли прибылей, и о том, чтобы я сама решала, как использовать землю.

– Да, – ответил Уилл. – Сегодня вечером будет несколько человек, которые подумывают об учреждении корпорации: фермеры-джентльмены и владельцы крупных фабрик на севере, которые хотят попробовать себя в совместном землепользовании. Они будут рады принять управляющего, который уже занимался чем-то подобным – и оно приносило доход, – добавил он с улыбкой. – В деревне есть такие, кто предпочтет переехать, чем снова идти под землевладельца.

Он искоса взглянул на меня с полуулыбкой:

– Если начнешь перемены, Сара, они могут завести тебя дальше, чем ты предполагала.

– Кто останется в деревне, если ты уйдешь? – спросила я.

Уилл пожал плечами, словно это была не его забота. Меня внезапно ударило понимание того, что это и в самом деле будет не его забота.

– Те, кто не против снова работать на землевладельца, – сказал он. – Кто не скопил денег за последние годы и не сможет себе позволить переезд. Те, кто скопил достаточно, чтобы оплатить новую высокую аренду, которую ты установишь, – он мгновение подумал. – Все семьи воспримут это по-разному. Кто-то не вынесет отъезда. Кто-то слишком долго там живет и слишком любит эти места.

– Я не думала, что кто-то уедет, – сказала я.

– Большинство, – прямо сказал Уилл. – Я не останусь ни дня после твоей свадьбы. Мне некогда время зря терять.

– Поедешь на одну из этих опытных ферм? – спросила я.

– В Америку, – ответил он.

Я невольно ахнула.

– В Америку! – воскликнула я.

Уилл взглянул на меня, его карие глаза смеялись.

– Меня можно убедить остаться, – сказал он.

Я улыбнулась в ответ, но взгляд мой был ровным:

– Мне нужны земля и деньги.

Он пожал плечами.

– Тогда ты меня не удержишь, – мягко сказал он.

Мы повернули лошадей и направились к дому.

– Так когда будет свадьба? – спросил Уилл, когда мы выехали в переулок, ведущий к конюшням.

– В конце сезона, – сказала я. – Весной, на будущий год.

– Понял, – ответил он. – Довольно времени, чтобы ты поняла, что к чему. И передумала, если захочешь. Никто не может тебя принудить, Сара.

Мы доехали до двора конюшни, и грум вышел принять Море. Я соскользнула с его спины и похлопала его по шее. Он повернул большую умную морду и коснулся губами моего кармана, ища кусок сахара, украденный с подноса с завтраком.

– Ты еще приедешь в Лондон? – спросила я.

Голос у меня был безутешный. Я не хотела, чтобы он так прозвучал.

Я повернулась и вышла на улицу из конюшенного двора, Уилл спрыгнул с лошади и, ведя ее в поводу, последовал за мной.

– Хочешь, чтобы я приехал? – спросил он.

Я повернулась к нему лицом.

– Да, – честно ответила я. – Если ты приедешь в город, мне бы хотелось, чтобы ты пришел меня навестить и рассказать, что нового в Широком Доле.

– Если я тебе нужен, я найду комнату и буду под рукой, чтобы кататься с тобой каждое утро и видеться каждый день, – сказал он.

Он говорил тем же ровным голосом, каким спросил бы, нужно ли подковать тягловых лошадей.

– Нет, – с грустью сказала я. – Об этом я тебя просить не могу. Ты нужен в Широком Доле.

Он вспрыгнул в седло и посмотрел на меня, стоявшую на тротуаре, сверху.

– Ты тоже, – заметил он.

Я протянула к нему руку:

– Когда я тебя снова увижу?

Он улыбнулся:

– Скажи когда, и я приеду.

– На следующей неделе? – рискнула я.

Уилл улыбнулся теплой щедрой улыбкой:

– Так вышло, что мне на следующей неделе надо быть в Лондоне. Ты мне как раз напомнила. Я переночую тут и утром с тобой прокачусь.

– Да, – сказала я, протягивая руку.

Уилл взял ее, склонился и отодвинул перчатку, обнажив мое запястье. Он поцеловал нежную кожу на внутренней стороне запястья, а потом снова застегнул перчатку. Словно прикосновение его губ было надежно скрыто внутри.

– Пошли за мной, если понадоблюсь, – сказал он.

Я кивнула и отступила.

Его лошадь рысцой прошла мимо, а я смотрела ему вслед.

30

Даже если бы Уилл не предостерегал меня насчет Перри, мне все равно нужно было бы за ним приглядывать. Он пил все больше, приходил домой все позже. Однажды утром, выйдя на прогулку, я застала его, вцепившегося в ограду крыльца – его отчаянно рвало среди белого дня.

Я крепко ухватила его за шиворот и поставила на ноги, а потом закинула его руку себе на плечи и то ли затащила, то ли завела его по ступеням к парадной двери. Нас впустила служанка, вставшая, чтобы затопить камины, раньше всех; она была в ужасе от того, что ей пришлось открыть дверь, что было обязанностью дворецкого, и ахнула, обнаружив, что прибыл его милость.

– Помоги, – резко сказала я. – Я не смогу сама поднять его по лестнице.

Она испуганно присела в книксене и поднырнула под другую руку Перри.

– Да, мэм, – сказала она. – Но, мэм, если вам будет угодно, мне не позволено подниматься по парадной лестнице.

– Неважно, – ответила я сквозь зубы.

Перри ухватился за перила и не хотел их отпускать.

– Идем, Перри! – сказала я. – Останешься тут еще хоть ненадолго, тебя увидит мама!

Я думала, это его сдвинет, но не получилось. Он повернулся ко мне, и я увидела, что его голубые глаза внезапно наполнились слезами.

– Ей наплевать, – сказал он. – Она никогда меня не любила и теперь не любит.

– Вздор, – коротко ответила я.

Я отцепила его руку от перил и кивнула служанке. Мы вдвоем рванулись к ступеньке и перетащили Перри через нее. Я услышала позади цокот копыт – это подъехал верхом Джерри, грум, ведший Море в поводу.

– Подожди меня! – крикнула я и снова подхватила Перри, потому что его колени подогнулись.

Мы вошли в холл.

Перегрин рухнул на нижнюю ступеньку лестницы и поднял глаза на меня и служанку.

– Смешно, – произнес он. – Сара? Тебя теперь две.

– Ох, Перри, ну давай же! – сказала я. – Нам нужно дойти до твоей комнаты. Скоро все начнут вставать, нельзя, чтобы тебя в таком виде застали.

Совершенные губы Перри снова мучительно искривились.

– Мне все равно, – сказал он. – Всем все равно. Все знают, что я не так хорош, как Джордж. Никто не ждет, что я буду таким, как Джордж. Никто меня не любит, как его любили.

Я кивнула служанке, мы ухватили его каждая со своей стороны за руки и развернули лицом к лестнице.

– Все любили Джорджа, – мрачно произнес Перри.

Мы со служанкой поднялись на две ступеньки, а потом, увлекаемые назад мертвым грузом в лице Перри, попятились и шагнули на одну вниз.

– Он был вылитый папа, – сказал Перри. – И папа любил его как сына.

Пока Перри размышлял над этим, мы преодолели некоторое расстояние, почти дойдя до первой площадки. Но Перри ухватился за перила и повернулся ко мне, чтобы объяснить.

– Он и был его сыном, понимаешь, – сказал он.

– Знаю, Перри, – успокаивающим голосом произнесла я.

Мы снова подхватили его и начали подниматься к следующей площадке.

– Я тоже его сын, – грустно сказал Перри. – Но это было неважно.

Я смотрела на его ноги в дорогих сапогах. Он отчасти шагал сам, отчасти позволял себя тащить.

– Папа всегда говорил, что я похож на маму. Не на него, – сказал Перри. – Говорил, что я похож на девочку. Звал меня «маленькая мисс Перегрин».

На этот раз остановилась я, и это стоило нам нескольких ступенек.

– Что? – спросила я.

– Звал меня «хорошенькой мисс Перегрин», – ответил Перри. – Я никогда не чувствовал, что я ему нравлюсь. Меня отослали в школу, когда мне было шесть. Домой на каникулы никогда не брали. Где я только не был! В Шотландии, в Лондоне, даже как-то раз во Франции. А дома с ним и Джорджем – никогда.

Из глаз у него лились слезы, лицо было мокрым.

– Когда Джордж и папа умерли, я думал, все будет по-другому, – сказал он. – Но, наверное, я просто не похож на лорда.

– Похож! – яростно выговорила я. – Похож ты на лорда. Ты на ангела похож, Перри. Ты самый красивый мужчина из всех, кого я знаю. И если сможешь не пить, будешь хорошим человеком.

– Ты думаешь? – лицо Перри немножко прояснилось. – Да, думаю, смогу.

Он на мгновение задумался и тут же отрекся:

– Но лучше я буду пьяницей.

Мы добрались до двери его спальни и теперь вдвоем со служанкой заталкивали его в комнату.

– Надо, наверное, снять с него сапоги? – спросила я.

Она присела.

– Мэм, прошу вас, мне не позволено входить в спальни.

– Ладно, – сказала я.

Я устала от условностей этого дома, от этой жизни, в которой шестилетнего мальчика могли отослать в школу и больше не пускать домой.

– Можешь идти.

Я сунула руку в карман и нашла шестипенсовик.

– Вот, – сказала я. – Спасибо, что помогла.

Глаза служанки расширились, и я вдруг вспомнила, что мог значить шестипенсовик для молоденькой девчонки, вроде этой.

Вроде нас двоих, тогдашних.

Служанка вышла и закрыла за собой дверь, а я принялась возиться с сапогами Перри. К тому моменту, когда я их сняла, Перри лежал на спине, и из-под его опущенных век текли слезы. Когда я села рядом с ним на кровать, он повернулся и зарылся лицом мне в колени.

– Я никогда никого не полюблю, как Джорджа, – печально произнес он. – Если бы только он был жив и мне больше не надо было быть лордом! Не надо жениться, заводить наследника, ничего не надо.

Я погладила его светлые кудри, закрутив одно колечко вокруг указательного пальца.

– Я знаю, – нежно сказала я. – Мне тоже кое-кого не хватает.

Он крепче обнял меня за талию, и я почувствовала, как вздрагивают его плечи, когда он всхлипывает.

– Сара, – глухо сказал он. – Господи, Сара, вытащи меня из этого всего. Я словно с каждым днем все несчастнее и несчастнее, и ничего не помогает.

– Ну-ну, – беспомощно сказала я.

Похлопала его по плечу и погладила по спине, как маленького мальчика, который плачет из-за тайной печали.

– Я должен занять папино место, а все знают, что я не гожусь, – сказал Перри.

Он поднял голову и посмотрел на меня. Глаза у него были красные от слез и выпитого.

– Я должен занять место Джорджа, а никто не будет меня любить так, как любили Джорджа, – сказал он.

Я подняла руку и прижала ладонь к его щеке.

– Я буду, – промолвила я.

Я едва понимала, что говорю. Моя скорбь о ней, моя печаль и одиночество от пустоты той жизни, которой мы все жили, поднялись во мне половодьем и сказали, что между нами должна быть любовь. Что, по крайней мере, мы с Перри можем быть добры друг к другу. Что передо мной человек, страдающий, как ребенок, впавший в такое отчаяние, что даже я, со всей своей болью и неудачами, могла ему помочь.

– Не печалься, Перри, – нежно сказала я. – Я могу о тебе заботиться. Мы здесь пробудем еще недолго, а потом вернемся домой и будем вместе жить в Широком Доле. О Джордже забудут, о твоем папе тоже забудут. Мы будем хорошо управлять поместьем, вместе, и все увидят, что ты хороший человек. Даже твоя мама будет довольна, когда увидит, как хорошо ты можешь управлять поместьем.

– Правда? – спросил он, доверчиво, как дитя.

– Еще бы, – ответила я. – Мы будем вместе учиться. Увидишь. В конце концов мы будем счастливы.

Он позволил мне ласково уложить его на подушку и накрыть покрывалом. Закрыл глаза, но продолжал крепко сжимать мою руку.

– Не бросай меня, – сказал он.

– Не брошу, – ответила я.

– Никогда не бросай меня, Сара, – жалобно сказал он.

Вскоре его рука отпустила мою, и через пару минут он уснул и засопел. Я вспомнила про приятеля па, который захлебнулся рвотой во сне, и перевернула голову Перри на тонкой льняной подушке набок, чтобы он не лежал на спине. Потом на цыпочках вышла из комнаты, тихо спустилась в холл и отворила парадную дверь, за которой меня ждал Море. Увидев меня, он выставил уши.

Грум подсадил меня в седло, и мы направились в парк в молчании. Я по привычке двигалась вместе с Морем и, удержав его, когда мимо нас, слишком близко, пронесся доверху груженный фургон, подумала о Перри. Я думала о нем с нежностью и жалостью. С любовью и сочувствием. Но какая-то крохотная часть меня заговорила голосом цыганки с жестким лицом, цыганки, которая всегда была неподалеку, в глубине моей головы.

«Он слабак и дурак», – произнес этот голос.

Он еще спал, когда я вернулась, но горничная леди Клары поднималась по лестнице с горячим шоколадом для ее милости.

– Я отнесу, – повинуясь порыву, сказала я и забрала поднос.

Леди Клара уже проснулась, она улыбнулась, увидев меня.

– Сара! Доброе утро! Как приятно видеть тебя в столь ранний час! Как от тебя пахнет конем! Дорогая, прошу, пойди к окну и немного проветрись!

– Простите, – сказала я, смутившись. – Наверное, это от сапог.

– Разумеется, – приветливо сказала она. – Но не будем об этом. Уверена, ковры отстираются.

Я покраснела.

– Не дразните меня, леди Клара, – сказала я. – Вы хотите сказать, мне не следовало приходить?

Она улыбнулась.

– Нет, – ответила она. – Я всегда рада тебя видеть, даже если от тебя пахнет гунтером. Позвони, пусть принесут еще одну чашку, и расскажи, зачем ты так рано пришла со мной повидаться.

Я дождалась, пока служанка принесет еще одну чашку, разольет шоколад, вручит леди Кларе утреннюю почту и удалится, а потом глубоко вдохнула и начала:

– Я хотела поговорить о Перри.

Леди Клара подняла на меня ясные невинные голубые глаза.

– Он не вернулся домой прошлой ночью? – холодно поинтересовалась она. – Он пьян? Проигрался?

– Нет! – воскликнула я. – Я сегодня нашла его на крыльце. Он добрался домой, но пьян вусмерть.

Она кивнула и жестом велела налить ей еще чашку шоколада.

– Он пьет все больше и больше, – сказала я. – И, кажется, он очень несчастлив. Я не могу не думать, что жизнь в городе ему крайне вредит. Ему нужно чем-то заняться. Все, что он делает за день, это ездит со мной кататься днем и потом уходит вечером. Больше ему делать нечего.

– Так больше ничего и нет, – заметила леди Клара. – Он ведет жизнь молодого джентльмена, живущего в свое удовольствие. Что он, по-твоему, должен делать, Сара? Ходить за плугом? Заняться шелкоткачеством?

Я пожала плечами.

– Не знаю, – сказала я. – Но он меньше пил, пока мы были в Хейверинге. Он так заболеет, леди Клара. Он с каждым днем бледнеет и худеет. Я видела тех, кому было очень плохо от пьянства. И не хочу, чтобы такое случилось с Перри.

Она внезапно встревожилась.

– Нет, пока он не обзаведется наследником – безусловно, – сказала она.

Я вгляделась в ее лицо. Она не шутила. Она говорила всерьез.

– Что? – растерянно спросила я.

– Не «что», – немедленно отозвалась она.

– Простите, – сказала я. – Я хотела сказать, прошу прощения?

Она кивнула.

– Если Перри умрет, не оставив наследника, поместье отойдет брату моего покойного мужа, флотскому офицеру, – сказала леди Клара. – Мне останется только вдовий дом Хейверингов, а он сейчас почти в руинах, и тебе придется искать другого мужа, который позволит тебе управлять твоей землей, как ты пожелаешь.

Я смотрела на нее, открыв рот.

– Вы так говорите, как будто Перри вам совсем безразличен, – сказала я.

Леди Клара опустила взгляд на вышитое покрывало постели.

– Это едва ли имеет значение, – холодно уронила она.

– Он ваш сын! – воскликнула я.

Она подняла на меня глаза, и на ее лице появилась улыбка – но не в глазах.

– Это значит крайне мало, или вовсе ничего, – сказала она. – Когда он станет совершеннолетним, в его руках окажется мое состояние. Разумеется, я хочу, чтобы он устроился так, как мне подходит, разумеется, я хочу, чтобы он был жив и удачно женат. Разумеется, я его не люблю. Он беспечный самовлюбленный ребенок, но через четыре года он станет моим повелителем. Разумеется, я не могу его любить.

– Он говорит, вы любили Джорджа, – обвинила ее я. – Он думает, что вы его никогда не любили, а любили Джорджа.

Она пожала широкими белыми плечами.

– Не особенно, – сказала она.

Потом посмотрела на мое пораженное лицо и улыбнулась.

– Мы с тобой чем-то похожи, Сара, – сказала она. – Мы обе пришли к богатой жизни, узнав совсем другую жизнь, куда менее удобную. Мы обе – холодные женщины. Я думаю, ни одна из нас не может позволить себе роскошь испытывать страсть к мужчине или любить другое живое существо. Мне нравятся мои дети, я вижу их недостатки, но они мне нравятся. И к тебе я питаю привязанность. Я уважала мужа и повиновалась ему. Но я никогда не забывала, что живу в мире, где женщин продают и покупают. Я поклялась себе, что когда мой муж умрет – а я выбрала в мужья человека постарше, надеясь, что переживу его, – я больше не выйду замуж. Буду свободной. Я хотела быть свободной от власти мужчин.

Она замолчала и посмотрела на меня.

– Именно по этой причине я хотела помочь тебе освободиться от мистера Фортескью, – сказала она. – Брак – это выход для тебя, Сара. Брак со слабаком, вроде Перри! Если захочешь держать его в трезвости и трудах в деревне, думаю, у тебя это получится. Если захочешь откупиться от него и отослать его подальше, тоже сможешь: он покорный. Он тебя не побеспокоит. И, пока я получаю свое содержание, я тебя тоже беспокоить не стану.

Она прервалась и улыбнулась мне, но глаза у нее были ледяные.

– Почему ты смотришь на меня как на чудовище, Сара? Ты думала, я любящая мама? Думала, я его обожаю? Тебя это так потрясло?

– Не знаю, – нетвердым голосом произнесла я. – Я думала, что люди жестоки друг к другу, когда живут в нужде. Когда я жила с рабочими людьми, я думала, что они такие суровые, потому что им вечно не хватает денег. Не хватает времени любить друг друга, думать о том, как сделать близких счастливыми, делиться. Я думала, у господ все по-другому.

Леди Клара рассмеялась своим красивым мелодичным смехом.

– Нет, – откровенно сказала она. – Господам тоже не хватает денег. Мы живем в мире, где все меряется деньгами. Денег всегда не хватает. Сколько бы у тебя ни было, всегда нужно больше.

– Я хочу отвезти Перри обратно в Хейверинг, – сказала я.

Леди Клара кивнула.

– Тогда тебе придется выйти за него замуж, – сказала она. – Я не уеду из города в сезон, чтобы приглядывать за вами двоими, пока вы играете в доярок.

Я глубоко вдохнула.

– Хорошо, – сказала я. – Я бы хотела ускорить подготовку к браку. Мы можем пожениться, как только будет готов контракт, и жить в деревне.

Она по-доброму мне улыбнулась.

– Если таково твое желание, Сара, – сказала она. – Но в деревне мир тоже жесток.

– Не в Широком Доле, – ответила я с внезапной гордостью, подумав об Уилле и о прибылях, которые мы делили.

– Нет, – согласилась она. – Широкий Дол жесток только к владельцу! И ты настроена положить этому конец.

– Да, – неуверенно сказала я. – Настроена.

Она улыбнулась и поманила меня к себе. Я встала рядом с кроватью, и леди Клара, протянув руку, похлопала меня по щеке.

– Не тревожься, – сказала она. – Поговори с Перри. Если он захочет вернуться с тобой в деревню и ускорить заключение брака, я согласна. Но оставь свои мысли о Широком Доле, Сара, пока ты не узнаешь больше о том, как управлять поместьем. Они не делятся с тобой, запомни. Они отнимают у тебя. Это ты отдаешь.

– Да, – сказала я.

Я присела в книксене и направилась к двери.

– Они просто воры в хорошенькой обертке, – тихо сказала леди Клара. – Все их бредни, весь этот дележ оплачиваешь ты. Они играют с мистером Фортескью и играют с тобой. Тебя дурачат, Сара.

Я опустила плечи. Моя минутная уверенность, минутная вера в то, что мир не так суров и лишен любви, тут же пошатнулась.

– Да, – повторила я. – Я все это прекращу, когда Широкий Дол станет моим.

– Хорошо, – сказала леди Клара. – А я буду вставать. Мы едем завтракать к леди Гилрой, помнишь? Я думаю надеть белое платье и белую саржевую шляпку. А ты, ты должна быть в темно-зеленом. Ее дочь жалкая и белесая, ты ее просто убьешь этим цветом. И не закалывай волосы высоко.

– Да, – сказала я.

Я подошла к двери и остановилась. Леди Клара подняла брови, желая знать, что еще мне было от нее нужно.

– Вы готовили для нас будущее, так ведь? – спросила я. – Вы уже давно это задумали?

Она отбросила покрывало и подошла к туалетному столику. Посмотрела на себя в зеркало, постучала пальцами по коже под глазами, где виднелась сеточка морщин, выдававших ее возраст.

– Да, – сказала она. – Пока был жив маленький Джордж, я работала над ним, чтобы удостовериться, что, когда умрет его отец и он получит мое состояние, он будет в полной моей власти. Потом, когда он умер, я поняла, что придется заняться Перри.

Она вздохнула, села к зеркалу, сняла кружевной ночной чепчик и бросила его на пол.

– С Перри в каком-то смысле проще, – сказала она. – Он всегда был слабым мальчиком, легко пугался. Я с ним справляюсь. Единственной моей тревогой было то, что он может влюбиться в какую-нибудь лихую потаскуху, которая его против меня настроит.

Она встретилась со мной глазами в зеркале и улыбнулась.

– Я тебе доверяю, – сказала она. – Ты холодна как лед, как и я. Я раскусила тебя с первого взгляда.

Она улыбнулась.

– Когда он привел тебя ко мне, я сказала себе: «Вот она, та, кто не даст Перри свернуть с пути, а мне пропасть».

– Вы с самого начала задумали нас поженить, – ровным голосом сказала я.

– Да, – ответила она. – Так будет лучше для всех нас. Перри бы никогда не сладил с горячей высокородной женой. Она бы за пару дней наставила ему рога и водворила своего ублюдка в Холле. Мне нужна была невестка, которой я могла бы доверять, не какая-то несмышленая девочка при родителях, которые станут за ними обоими присматривать. А тебе нужен был кто-то, кто помог бы тебе побороться с трастом Широкого Дола и мистером Фортескью, пока они тебя не разорили. Тебе нужна семья.

– Выглядит все очень удобно, – сказала я.

Она улыбнулась.

– Не думай, что я стану тобой управлять, – сказала она. – Я рассказала тебе о своих чувствах, ничего не скрывая. Если хочешь пораньше выйти замуж и увезти Перри в деревню, можешь так и сделать. Я не буду стоять у тебя на пути. Можешь выйти за него и повелевать им, как пожелаешь. Все, чего я от тебя хочу, это присматривать за тем, чтобы мне платили содержание и чтобы у поместья появился наследник. Остальное – дело твое.

– Тогда я сегодня же поеду встретиться с юристами, – сказала я.

Она улыбнулась, прекрасная, словно была вдвое моложе.

– Как пожелаешь, – сказала она. – Пошли к ним лакея с запиской. А сейчас подготовься к завтраку и сделай что-нибудь с конским запахом.

Я сделала книксен и оставила леди Клару созерцать ее прекрасное лицо в зеркале.

Юристы были готовы принять меня днем, и я оставила лакею Перри указание, что его милость должен встать и одеться к трем. Когда мы с леди Кларой вернулись с завтрака, Перри сидел внизу, в библиотеке, просматривал газету, а возле него на столе стояла нетронутая кружка эля. Матушка взглянула на него, слегка ему улыбнулась и отправилась в свою гостиную. Перри поднялся с кресла, когда увидел ее, и остался стоять, улыбаясь мне и часто моргая.

– Я к твоим услугам, – сказал он. – Но у меня чертовски болит голова. Ты хочешь, чтобы мы занялись чем-то особенным? Черт меня побери, Сара, я не могу сесть в седло.

Я пересекла комнату и положила ему руку на лоб. Он горел, как в лихорадке.

– Ты заболел? – спросила я.

– Нет, – ответил Перри. – Наверное, выпил слишком много бренди. Меня от него всегда бросает в жар.

Лицо у него было красным, светлые кудри стояли дыбом.

– Иди умойся и причешись, – велела я. – У нас встреча с юристами. Я хочу передвинуть дату свадьбы вперед.

Перри тут же насторожился.

– А что говорит мама? – спросил он.

– Говорит, что мы можем делать, что пожелаем, – ответила я. – Я хочу вернуться в Широкий Дол. Твоя матушка не намерена упускать сезон. Эта городская жизнь тебе не на пользу, Перри. Ты каждый вечер напиваешься и каждое утро болеешь. Нам надо вернуться в деревню, мы там были счастливее.

– Я и здесь счастлив! – возразил он. – Черт, Сара! Весь смысл нашего брака в том, чтобы я получил деньги и мог веселиться. Что за радость застрять в деревне посреди сезона, даже если у тебя есть средства.

– Ты плакал, – упавшим голосом сказала я. – Цеплялся за перила нынче утром и плакал как дитя. Ты думаешь, что тебе весело, но сегодня утром ты плакал. Ты никогда так не грустил в Хейверинге. Нам надо вернуться домой, Перри.

Он задумался. Углы его рта опустились.

– Ночь была скверная, – признал он. – У Майлза какое-то дрянное бренди. У всех от него сделались глаза на мокром месте.

– Нет, – твердо произнесла я.

Перри слегка покачнулся, склонил голову набок и попытался очаровательно улыбнуться.

– Нет, – сказала я.

– Поженимся быстрее, но останемся в городе, – предложил он.

– Нет, – повторила я.

Перри скорчил гримасу, как непослушный ребенок.

– Поженимся немедленно и уедем в деревню, – сказала я. – И останемся там, пока ты не прекратишь напиваться каждый вечер. Потом вернемся в город. Но вдруг тебе больше понравится в деревне, когда ты там окажешься.

Он просиял.

– Может быть, – согласился он. – А раз это мой собственный дом, я всегда могу пригласить в гости приятелей. Будем охотиться и устраивать вечеринки.

Он принял решение. Переменчивый, как ребенок, которому пообещали новую игрушку.

– Хорошо, – внезапно смягчился он. – Если мама не против.

– Не против, – сказала я, ведя его к лестнице. – Иди умойся, нас ждет экипаж.

Он сделал, что было велено, и мы опоздали на встречу с юристами всего на полчаса. Я договаривалась от имени Перри, и когда мистер Ферсли вышел к нам с поклоном, казалось, он удивлен тем, что мы вообще туда добрались.

Я сказала ему, что мы хотим ускорить заключение брака, для чего нужно быстрее составить контракты, и он вернулся за свой стол и позвонил, чтобы принесли бумаги. Его слуга поставил перед нами бокалы мадеры и маленькие печенья. Перри выпил три бокала, пока я пила один, и с его лица пропал лихорадочный румянец, отчего он стал выглядеть лучше.

– Все уже почти готово, – сказал мистер Ферсли. – Юристы попечителя были крайне предупредительны. Остался только один вопрос, связанный с поместьем, если вы умрете, не оставив наследников.

Перри налил себе еще бокал мадеры, прошел к окну и стал смотреть на улицу.

Мистер Ферсли поднял взгляд и убедился, что, по крайней мере, я его слушаю.

– Порядок наследования, – сказал он. – Он особо оговаривает, что Широкий Дол отходит ближайшему родственнику, неважно, мужского или женского пола.

Я кивнула.

– Согласно общепринятой процедуре, он перешел бы семье вашего мужа в качестве приданого, – продолжил мистер Ферсли.

Он составил кончики пальцев вместе, сложив из них пирамиду поверх бумаг.

– Но в данном случае, – сказал он, – думаю, можно это оспорить, заявив, что положение вещей совершенно иное.

Я ждала. Он говорил очень медленно. Перри вернулся и налил себе еще бокал мадеры. Я бросила на него взгляд, но он старался не встретиться со мной глазами.

– Назначение документа о порядке наследования совершенно понятно, – сказал мистер Ферсли.

Он взглянул в бумаги.

– Он был установлен Гарольдом Лейси, вашим дедом, мисс Лейси.

Я ждала молча.

– Основательный документ, – произнес мистер Ферсли, признавая заслуги давно покойных юристов, составивших акт. – Пожелания ясны. Поместье переходит ближайшему родственнику Лейси, неважно, мужского или женского пола. Я не думаю, что оно может отойти семье Хейверинг в случае вашей смерти.

Перри отвернулся от окна и, словно очнувшись, вступил в разговор.

– Все в порядке, – сказал он, отмахнувшись от состояния в виде отличной пахотной земли движением стакана. – Мы согласны на это. Мама сказала, что согласны. Если первым у нас будет наследник мужского пола, он получит оба поместья. Если первой появится девочка, ей достанется Широкий Дол. Если мы умрем, не оставив наследников, тогда Хейверинг отойдет родне Хейверингов, а Широкий Дол – ближайшей родне Лейси.

Мистер Ферсли только заморгал, когда Перри внезапно взорвался этими сведениями.

– Я предпочел бы, чтобы Широкий Дол отошел Хейверингам, – сказал он. – Это приданое мисс Лейси, так что Широкий Дол на деле становится частью поместья Хейверингов, когда вы поженитесь.

В моей голове раздался высокий мелодичный шум, тот звук, который я услышала, когда впервые попала в Широкий Дол в ту одинокую ночь, в темноте. Широкий Дол словно звал меня – звал домой, в дом, который ждал меня в сверкающем осеннем лесу, где лужайки по утрам были белы от инея, а солнце, садившееся ранним вечером, алым.

Широкий Дол должен был принадлежать мне одной, и никому больше!

– Все и так вполне честно, – щедро сказал Перри. – Мама сказала, что мы можем принять все, как есть. Как думаешь, Сара? Широкий Дол становится собственностью Хейверингов как приданое Сары, но наследует его наш первенец. А если у нас не будет детей, он вернется в семью Лейси.

Я потрясла головой, чтобы избавиться от призывного шума в ушах. Слишком поздно было думать о том, что я отписываю землю Перри и его семье. Я хотела, чтобы мы оба уехали из Лондона, хотела увезти Перри от клубов и игорных домов. Я хотела вернуться на землю с деньгами и властью, которые позволили бы мне управлять ею по своему усмотрению.

– Я согласна, – сказала я.

Перри подошел к столу и поднес мне графин.

– Выпьем за это! – радостно сказал он и налил нам еще по бокалу.

Я заметила, что руки у него уже не дрожат.

– А юристы мистера Фортес… Фортескью согласны? – спросил Перри, слегка запнувшись.

Мистер Ферсли снова свел кончики пальцев.

– Думаю, да, – сказал он. – Это разумное предложение. Они едва ли захотели бы столкнуться с необходимостью упразднить акт, если бы мы настаивали на своем.

– Хорошо, – сказал Перри. – Тогда мы пойдем. Как скоро можно составить бумаги?

– Как только будут готовы поверенные мистера Фортескью, – сказал мистер Ферсли.

– А документы о собственности? – спросил Перри. – Я бы хотел, чтобы мы увезли их с собой.

Он по-дурацки прижал палец к носу.

– Я бы мог получить кое-какие наличные под их залог, – сказал он. – Совершенно безопасно, разумеется. Но если бы они у меня были, они бы мне помогли преодолеть кое-какие трудности.

У мистера Ферсли сделалось такое лицо, словно Перри предложил нечто непристойное.

– Я не могу просить мистера Фортескью ни о чем подобном, пока не подписаны контракты и не заключен брак, – пораженно произнес он. – И хочу вас предостеречь, со всем уважением, лорд Перегрин, от использования вашей земли в качестве обеспечения долгов. Если документы попадут в дурные руки…

– Господи, да нет! – с улыбкой сказал Перри. – Это джентльменское соглашение. Но неважно. Ничего срочного. Нынче вечером у нас найдется корочка для пропитания.

Мистер Ферсли позволил себе вяло улыбнуться.

– Разумеется, милорд, – сказал он.

Перри придержал для меня дверь, когда мы выходили из конторы, а потом мистер Ферсли проводил нас до экипажа и стоял, кланяясь, на улице, когда мы отъезжали.

– Знаешь что? – весело произнес Перри. – Если они смогут понестись к контрактам на всех парусах, нет причины, почему бы нам немедленно не пожениться.

Я согласилась.

– Повидаюсь с викарием, – с внезапной уверенностью сказал Перри. – Высади меня по дороге домой, и я зайду к ректору, или к викарию, или кто он там. Ты все равно хотела поскорее обвенчаться, Сара. Я спрошу, когда мы можем пожениться.

Я помолчала. Высоко, поверх грохота телег и колес я снова слышала предостерегающий певучий звук. Он громко раздавался в моей голове. Я потрясла головой, чтобы прогнать его, но не смогла от него избавиться.

– С тобой все хорошо? – спросил Перри.

– Ничего, – сказала я. – Да, можем пожениться в этом месяце. Ступай, поговори с приходским священником, Перри. Я хочу домой, в Широкий Дол. Хочу, чтобы мы как можно быстрее вернулись домой.

– Пропустишь рождественские балы, – предупредил он меня.

Я улыбнулась.

– Не настолько они мне интересны, Перри, – честно сказала я. – Я лучше буду на Рождество в Широком Доле.

– Ну, тогда посмотрим, что скажет викарий, – радостно произнес он и потянул шнур, чтобы кучер остановил экипаж.

– У тебя с собой случайно нет денег, Сара? – спросил Перри. – Мне нужно отдать долг, я проиграл в карты. Я бы хотел все сразу уладить.

Я открыла ридикюль. Внутри лежал кошелек, а в нем пара золотых соверенов, которые я взяла, чтобы расплатиться с портнихой.

– Держи, – сказал я, протягивая кошелек Перри.

На мгновение я вспомнила времена, когда деньги мне доставались трудом и тратились медленно. Вспомнила, как выпрашивала денег у па, как нам пришлось заключить сделку, что я усижу на необъезженной лошади за пенни. Вспомнила, как она плясала, задрав юбки, как шарила по карманам, как притворялась, что потерялась на углу, когда мимо шли старые толстые дамы. Но все это было давно. Теперь я легко отдавала золотые соверены, словно забыла, как тяжело они, бывало, доставались.

– Ты прелесть, – довольно сказал Перри.

Экипаж остановился, и он выпрыгнул, не дожидаясь, пока опустят подножку.

– Скажи маме, что я не буду к обеду, – сказал Перри. – Пойду повидать викария, а потом у меня дела.

Я кивнула и помахала ему, когда экипаж тронулся.

Так я в первый раз дала ему денег.

31

И не в последний. Он в тот вечер явился домой поздно, даже позже нас, а мы зевали после скучного бала и ужина в половине первого ночи. В ту ночь мы с ним не увиделись. Но в полдень на следующий день он постучался ко мне в комнату и вошел. Я сидела перед зеркалом, поправляя шляпку.

Перри рассеянно кивнул горничной, она сделала перед ним книксен и безмолвно вышла из комнаты. Я посмотрела на Перри в зеркало. Не думала, что овладею этим навыком, навыком господ, получать, что нужно, даже не попросив об этом.

– Сара, у тебя при себе много денег? – внезапно спросил Перри. – Я на мели, я вчера опять проиграл.

Я взяла перчатки и расправила их.

– У меня цело почти все содержание за три месяца, – сказала я. – Но оно мне понадобится, чтобы оплатить счета. Мы с твоей мамой покупаем платья с тех пор, как приехали в Лондон.

Перри кивнул. Глаза у него снова были красные, руки слегка дрожали.

– Будь душечкой, одолжи мне, – сказал он. – Мне деньги нужны сегодня утром, завтра я тебе все верну.

Я замялась.

– Думаю, я не должна этого делать, Перри, – сказала я. – Ты потратил уже больше своего содержания на игру, думаю, нужно разобраться с долгами, прежде чем наделать новых.

Он рассмеялся, но улыбка его была печальна.

– Черт, Сара, не говори как мама! – взмолился он. – Я никогда и не делал вид, что смогу остаться в границах своего содержания. Если ты относишься к своим денежкам как пай-девочка, это не значит, что я могу сберечь свои.

Я расхохоталась.

– Я не пай-девочка, – сказала я. – Я просто не думаю, что снова увижу деньги, если они окажутся у тебя в кармане.

Перри улыбнулся.

– И что? – беспечно сказал он. – Когда мы поженимся, у нас будет сколько угодно денег, и я тебе тогда все отдам.

Я повернулась к нему лицом, отложив перчатки.

– Пустой разговор, – благоразумно сказала я. – Ты ведь игрок, ты и свое состояние спустишь, и мое. Игроку денег всегда мало.

Он покаянно повесил голову.

– Знаю, – мрачно ответил он. – Не читай мне проповедь, Сара. Такая в Лондоне жизнь. Играю и пью. Я столько задолжал, что уже и сосчитать не могу, сколько набежало. Один мой приятель продал мои расписки меняле, и тот теперь требует с меня долги с процентами. Я в западне, Сара. Хоть бы нам выбраться без беды.

– Тебе нравится играть? – спросила я.

Я видела тех, кто почти разорился на игре, хотя ставил всего по пенни, и мне делалось дурно, когда я видела, как в больших лондонских домах ставят сотни фунтов.

– Нет, – искренне признался он. – Мне, пожалуй, нравится выигрывать, но проигрывать я ненавижу. И ненавижу проигрывать по-крупному. Поверь мне только раз, Сара, я рассчитаюсь по стольким долгам, по скольким смогу, и больше играть не стану.

– А ведь захватывает, правда? – спросила я.

Я гадала, прав ли Уилл – не в крови ли у Перри склонность к игре?

– Когда проигрываю, нет, – грустно ответил он. – Я этим занимаюсь, просто чтобы провести время, ведь все кругом играют, ты же знаешь, Сара!

Я кивнула. Это было правдой.

Люди ставили на карты и на кости. Я была среди тех, кто бросает тысячи фунтов на стол, споря, появится ли леди Фэншо еще раз на людях в том отвратительном зеленом платье. Я считала, что Перри играет, потому что это – часть его лондонской жизни. Он не был игроком по натуре. И я могла увезти его из Лондона, увезти от игры и пьянства.

К тому же – я обещала, что не брошу его. Он просил меня остаться с ним навсегда. Мы были обручены. Я не хотела все испортить, пожадничав и не дав ему горсть гиней.

Я открыла правый ящик туалетного столика.

– Вот, – сказала я.

Мое ежеквартальное содержание в виде золотых монет лежало в кошельке, запертое в шкатулке для драгоценностей. Она открывалась ключом. Кошелек позвякивал, он был тяжел от монет. В нем лежало пятьдесят золотых соверенов; мистер Фортескью щедро оценивал мои нужды.

– Можешь взять сорок, – сказала я. – Я должна что-то заплатить портным, не то мне тоже выставят проценты по ссуде.

Перри поймал мою руку и поцеловал ее, прежде чем взять кошелек. Я отняла руку, и он не попытался меня удержать.

– Спасибо, – сказал он. – Это покроет самое худшее, а я в следующем месяце получу новое содержание, да и невезение мое скоро закончится, я знаю. Чувствую. В любом случае скоро мы поженимся, и я смогу получать деньги, не дожидаясь содержания.

– Почему бы тебе не попросить матушку выдавать тебе больше? – предложила я.

Перри уже шел к двери, но тут повернулся ко мне с полуулыбкой.

– Ей нравится, что я в долгах, – сказал он, словно это было очевидно. – Она может заставить меня делать, что пожелает, если я ей должен.

Я кивнула. Все было одно к одному.

– Что ж, тогда береги деньги, – сказала я. – Или я заставлю тебя делать, что пожелаю, когда ты будешь должен мне.

Он помедлил на пороге, приоткрыв дверь.

– Но ты ведь хочешь только, чтобы я поехал с тобой домой, прочь из Лондона, да? – спросил он, улыбнувшись мне очаровательной улыбкой. – Можешь мной повелевать, Сара.

Я хотела ответить, но у парадной двери раздался шум.

– Это экипаж! – воскликнула я, хватая перчатки. – Мне надо идти, Перри, я еду кататься в парке с леди Джейн Уитли.

Перри отвесил мне шутовской поклон, в знак того, что у меня завидная компания, я натянула перчатки и сбежала по лестнице мимо него, прямо под по-зимнему яркое солнце.

Между мной и леди Джейн существовало нечто, больше всего того, что я обрела в Лондоне, похожее на дружбу, но само по себе оно на дружбу похоже не было. У леди Джейн были светло-русые волосы, светлые ореховые глаза, и она полагала, что рядом с моими непокорными рыжими кудрями выглядит бледной и манящей.

Она страдала ипохондрией, обморочными припадками и меланхолией, ей нужно было избегать сквозняков, не танцевать после полуночи и не прикасаться к еде и питью, если те были слишком холодными или слишком горячими. Думаю, ее маменька считала, что кавалеры, которые сочтут меня слишком бойкой на их вкус, с облегчением обратятся к ее дочери. Сама леди Джейн была со мной откровенна: она срочно искала, за кого выйти замуж, пока ее прикованный к постели и злобный папенька не обнаружит, во что ему обходится ее сезон, и не велит ей возвращаться домой.

Она была единственным ребенком, сестры, чтобы выезжать вместе, у нее не было, и я оказалась удачной компаньонкой. Она мне нравилась больше других молодых леди, потому что не любопытствовала по моему поводу и не беспокоила меня расспросами о моей семье и детстве. Единственное, что я в ней не выносила, – ее манеру прижиматься ко мне, когда мы гуляли, или брать меня за руку, когда мы вместе ехали в экипаже. Я выучилась не стряхивать ее, но, когда садилась в экипаже рядом с ней, мне приходилось стискивать зубы, чтобы не отодвинуться, когда она просовывала руку под мой локоть. Я чувствовала даже тыльную сторону ее руки, прижатую к моему телу. Эта близость выводила меня из себя.

Мы катались в ландо ее папеньки, и обе раскрыли зонтики, чтобы сберечь цвет лица. Леди Джейн была бледна, как очищенный гриб, рядом с ней я выглядела обветренной и загорелой. С этим ничего нельзя было сделать.

Леди Клара вручала мне то один крем и лосьон, то другой, но ничто не высветляло теплые тона моей кожи. Я слишком часто спала среди дня под открытым небом. Тем не менее я раскрыла зонтик над шляпкой, как меня учили, и стала слушать, как леди Джейн щебечет над моим правым ухом, пока мы направляемся по дороге к парку.

Она рассказывала мне о каких-то перчатках, которые купила, и я слышала свой голос, произносящий: «Нет!» или: «Подумать только!» – когда она умолкала, чтобы вдохнуть. Я смотрела на кучера, правившего лошадьми по оживленной улице, на улицы, проплывающие мимо нас.

Как давно я сама не правила фургоном!

Долгие утомительные недели в Лондоне уже казались мне вечностью. Я понимала, что знаю дорогу в парк и обратно, словно ездила и ходила по ней всю жизнь, каждый день. Я знала ее лучше, чем любую другую улицу, любой другой пейзаж. С неожиданным сожалением я подумала, что если уже мне нужно где-то жить и выучить что-то так же хорошо, то пусть уж лучше это будет Широкий Дол.

При мысли о доме у меня внезапно сжалось горло.

Зимой Лондон стал холодным и сырым, торговцы выставили на углах жаровни, чтобы продавать печеную картошку, горячие пряники и жареные каштаны. Тем, кто присматривал за огнем, повезло, а девушки с ведрами молока казались от холода усохшими и замученными; цветочницы и зеленщицы ежились на сыром ветру.

Я знала, что в Широком Доле холодно – я была не из поэтов Джейн, воспевающих прелестные виды и забывающих, как болят босые ноги на замерзшей земле. Но я думала о том, что деревья, сбросив листья, станут строже и прекраснее. Лес будет пахнуть орехами, остро и сильно… ах, если бы я могла раскидывать ногами кучи листьев! Каштан у изгиба дороги обнажит свои очертания, округлый, как волчок, теперь, когда огромные пятерни листьев усыпают аллею у его подножия. Я хотела быть в Широком Доле, когда осень сменялась зимой.

Мне казалось, что я нужна этой земле.

– …и ведь мне даже не нравится белый, – с торжеством закончила Джейн.

– Мне нравится, – вставила я свои два слова.

– Тебе он подходит, – снова начала она.

Кучер свернул влево, когда мы добрались до парка, и медленной рысью повел экипаж по окружавшей парк дороге. Мы следовали за коляской леди Дэвентри, я видела ее знаменитую пару гнедых. Джейн продолжала говорить, но зорко поглядывала по сторонам, не заметил ли нас кто-нибудь, не помашет ли. Каждый раз, как показывался яркий мундир гвардейца, она теряла мысль и умолкала, хорошенько рассматривая его и убеждаясь, что не может остановить коляску, чтобы подозвать его.

– Быть представленной в белом, это так старомодно… – сказала она.

Она мечтала о представлении ко двору. Ее матушка настаивала, чтобы леди Джейн надела атласное платье, сшитое из распоротого материнского свадебного. Джейн рассказала мне об этом и взяла слово, что я никому не проболтаюсь. Она не могла бы вынести унижения, узнай об этом свет.

– Как, должно быть, хорошо тебе, богатой, – с тоской сказала она.

Вдруг леди Джейн просияла. Увидела молодого человека – я могла это понять, даже не оборачиваясь.

– Кучер, стой! – крикнула она, и тот послушно придержал лошадей, пока Джейн, склонившись, яростно махала двум фигурам, прогуливавшимся по траве.

То были сэр Роберт Хэндли и мистер Джалз Девениш.

– Как поживаете, сэр Роберт, мистер Девениш? – сказала я, когда они приблизились.

Джейн едва не вывалилась из ландо.

– О, сэр Роберт! – крикнула она со смехом, словно он сказал что-то необычайно забавное, а не просто: «Добрый день».

Он улыбнулся и подошел к экипажу с ее стороны. Мистер Девениш снисходительно двинулся ко мне с таким видом, словно я должна была быть ему благодарна за внимание.

– Я увижу вас нынче вечером у леди Кларк? – спросил он.

– Да, – ответила я. – В любом случае я там буду. Не уверена, что вы меня увидите. Она сказала нам, что пригласила две тысячи человек.

– О да, – сказал Джайлз. – Но очень немногие придут!

Я не удержалась и ехидно рассмеялась.

– Удивлена, что вы приняли приглашение, ведь другие гордятся тем, что воздержатся, – сказала я.

– Я должен идти, – отозвался он. – Они с моей матушкой были не разлей вода, так что я буду на посту, от начала до конца.

– Мы приедем рано, а потом нас ждут на игре в карты у леди Мичинг, – сказала я.

Джайлз поднял брови.

– Почти за городом, – заметил он.

Я не стала на этом останавливаться.

– После мы едем на ужин к леди Марии, – продолжила я.

Джайлз поднял брови еще выше.

– Прекрасная Мария, – сказал он. – Ваша будущая золовка. Знаете, я вдруг подумал: а вечер у леди Мичинг – это не так уж и плохо. Если бы мне предстояло выйти замуж за бедного Перри и обедать с прекрасной Марией, я бы бежал в Брайтон, самое меньшее.

Я бросила на него спокойный взгляд:

– Кто же вам по душе в лондонском обществе, мистер Девениш?

Он улыбнулся, чтобы скрыть раздражение.

– Я нахожу приятным Джорджа Уоллеса, – рассудительно произнес он. – И мои сыновние чувства принадлежат папеньке. Но кроме того…

Он помолчал.

– А вы, мисс Лейси? Насколько я понял, мне в вину ставят неспособность возлюбить ближнего. Скажите же, кто из тех, с кем вы встретились в Лондоне, вам пришелся по сердцу?

Он перевел взгляд на Джейн, которая, склонившись вперед, крутила зонтик и смеялась, широко открыв рот, над какой-то равнодушной остротой сэра Роберта. Он смотрел мимо нее, в парк, где прогуливались модные знатные особы, одна за другой, ездили верхом и в колясках, сужая круги, пытались провести время до вечера, чтобы потом провести еще немножко времени до обеда.

Я пожала плечами и покачала головой. Внезапно я утратила всякое желание быть порядочной молодой леди. Моими губами заговорила маленькая роми Меридон, хотя я сидела в ландо и говорила с одним из самых модных щеголей.

– Никто, – сказала я. – Я не осуждаю ни вас, ни кого другого. Я не встретила никого, кем можно было бы восхищаться, и не завела друзей. Я сейчас куда более одинока, чем в то время, когда была девчонкой-цыганочкой. Я крепче спала на полу и вкуснее ела из деревянной миски. У меня вовсе нет времени на эту жизнь, скажу вам честно. И на вас.

Я помолчала и оценивающе на него взглянула.

– Попадались мне хорьки и повоспитаннее.

Лицо у него побагровело от ярости, улыбка слетела с лица.

– А вы оригинальны, – сказал он.

В их обществе нельзя было придумать ничего хуже, чем сказать такое молодой женщине, еще не представленной ко двору. Он сделал шаг прочь от экипажа, словно подбирал полы сюртука, чтобы не заразиться. Сэр Роберт увидел, как он удалился, быстро попрощался с Джейн и коснулся шляпы, прощаясь со мной. Джейн пыталась его удержать, но он был слишком вежлив и изощрен.

– Как ты могла его отпустить! – сердито сказала мне Джейн, когда ландо снова тронулось. – Ты же видела, что я говорю с сэром Робертом. Я уверена, он собирался пригласить меня на танец на балу у леди Кларк, а теперь у меня не будет кавалера за ужином!

Я внезапно ощутила, что устала от всего этого.

– Прости, – сказала я.

Горло мое так сжималось, словно я давилась лондонским воздухом.

– Прости. Этот ядовитый Девениш вел себя злобно, и я хотела от него избавиться.

Джейн ахнула.

– Его нельзя огорчать! – в ужасе произнесла она. – Если ты сказала что-то, что ему не понравилось, завтра об этом будет знать весь Лондон! Ох, Сара! Как ты могла!

Я вздохнула.

– Я не сказала ни слова неправды, – убитым голосом сказала я. – Впрочем, мне все равно.

Я помолчала в нерешительности.

– Джейн, ты можешь высадить меня, когда мы снова будем проезжать Гросвенор-гейт? У меня болит горло.

– О нет! – сказала она.

На мгновение мне показалось, что она обо мне беспокоится.

– Сара, ты не можешь проехать со мной еще хотя бы кружок? Мы можем еще кого-нибудь встретить, а я пока совсем не хочу домой.

Я все поняла. Джейн нужно было найти кавалера для сегодняшнего бала, а одной ей в парке кататься не разрешали. Я поплотнее запахнула воротник жакета на горле и села поглубже. Осеннее солнце было довольно теплым, я была в перчатках; всего несколько месяцев назад я бы сочла, что я в раю, будь у меня такой теплый жакет.

– Хорошо, – сказала я. – Но только один круг, учти.

Она кивнула.

– И если увидишь кого-нибудь знакомого, представь меня, – добавила она.

– Ладно, – нелюбезно ответила я, откидываясь на спинку сиденья, чтобы рассмотреть идущих мимо и понять, нет ли кого знакомого, кто бы взялся сопровождать Джейн сегодня вечером на ужин и бал. Потому что, зная Джейн, можно было понять, что мы кружили бы по парку до темноты, если бы она не нашла кавалера.

Я почти не ошиблась. Мы совершили три круга, прежде чем я увидела капитана Салливана и капитана Рипли и представила их обоих Джейн. Оба они были охотниками за наследством, без гроша в кармане, но танцевать умели и знали, как проводить девушку к столу и обратно. Джейн зарделась от торжества, наконец-то заполнив бальную книжечку, а у меня так болело все тело, словно я подхватила лихорадку.

– Спасибо, ты моя дорогая дорогуша! – от души сказала Джейн, высаживая меня возле парадной двери. – Ты спасла мне жизнь! Правда, правда! Как думаешь, кто привлекательнее: капитан Салливан или капитан Рипли?

– Салливан, – сказала я наугад и повернулась, чтобы подняться на крыльцо.

Джейн была в восторге.

– Что мне надеть, желтое или розовое? – спросила она мне вслед, когда открылась дверь.

– Желтое, – ответила я. – Увидимся вечером!

Дворецкий Хейверингов закрыл дверь, когда я услышала ее голос:

– А как мне причесаться?..

Я устало подошла к лестнице, собираясь подняться к себе. Но дворецкий меня опередил.

– У леди Хейверинг мистер Фортескью и леди Мария, – сказал он. – Леди Хейверинг просила, чтобы вас проводили в гостиную, когда вы вернетесь с прогулки.

Я задержалась перед зеркалом у подножия лестницы, чтобы снять шляпку и перчатки, и, когда дворецкий открыл мне дверь, сунула их ему.

– Джеймс! – воскликнула я.

Первое дружеское лицо, которое я увидела в гостиной за все время пребывания в Лондоне.

Он вскочил на ноги, когда я вошла, и широко мне улыбнулся. Я взглянула на леди Марию и леди Хейверинг. Джеймсу, как я догадывалась, было весьма неловко в обществе обеих леди, и он хотел, чтобы я поскорее вернулась домой.

– Как приятно вас видеть! – сказала я.

Потом сделала книксен перед леди Хейверинг и неловко поклонилась Марии, прежде чем сесть. Вошедшая служанка налила мне чашку чая.

Джеймс заметил, что я хорошо выгляжу, а леди Хейверинг сказала что-то про городской лоск. У Марии было такое лицо, словно она хочет сказать нечто злобное.

– У тебя много новых друзей? Так ли хорош Лондон, как ты ожидала? – спросил Джеймс, только усложнив происходящее.

– Да, – не очень охотно ответила я.

– Такие милые у вас друзья, – пропела леди Мария. – Вы катались с леди Джейн Уитли, не так ли?

Я молча кивнула. Джеймс явно обрадовался, что Мария заговорила.

– Это одна из твоих близких подруг? – спросил он. – Я рад, что ты нашла кого-то, кто тебе по душе.

– О, она звезда сезона! – с восторгом произнесла Мария.

Она не спускала с меня цепкого злого взгляда.

– Они с мисс Лейси в этом году первые красавицы сезона. На мисс Лейси, разумеется, уже заявил права наш Перегрин, но, уверена, леди Джейн тоже скоро кто-нибудь ухватит!

Я вспомнила, как мы с Джейн катались кругами по парку, пытаясь найти ей кавалера, и мрачно улыбнулась Марии.

– Спасибо, – сказала я. – Не все могут надеяться найти свое счастье, обретя мужа, столь подходящего, как ваш.

Поскольку муж Марии, Бейзил, был толст и пятидесяти пяти лет от роду, я сочла, что это сойдет. Леди Клара тоже так посчитала, потому что вмешалась прежде, чем Мария успела ответить.

– Мистеру Фортескью надо обсудить с тобой какие-то деловые вопросы, Сара, – сказала она. – Возможно, вы захотите побеседовать в столовой?

Джеймс поднялся с места с не принятой в свете поспешностью.

– Благодарю вас, – сказал он, и я повела его вниз, в богато украшенную комнату, где стоял тяжелый круглый стол и стулья с высокими спинками.

Он отодвинул стул, сел и сложил на столе руки.

– Ты счастлива, Сара? – спросил он. – Это та жизнь, о которой ты мечтала?

Горло мое так и не разжалось, хотя я уже согрелась.

– Она неплоха, – ответила я. – Это стиль, которому мне надо было выучиться.

Он подождал мгновение, не продолжу ли я.

– Я не буду отговаривать тебя ни от чего, к чему влечет тебя сердце, – нерешительно произнес он. – Но я бы не выполнил свой долг перед тобой и не выказал любви, которую до сих пор питаю к твоей матери, если бы отпустил тебя, не поговорив с тобой еще раз.

Я приложила тыльную сторону ладони ко лбу. Он горел, хотя мне было холодно.

– Продолжайте, – сказала я, не желая ему помогать.

Он отодвинулся вместе со стулом и взглянул на меня, словно не знал, с чего начать.

– Я все думаю, что мне сказать, и все получается не то! – сказал он с внезапным раздражением. – Я готовился, долго готовился к разговору с тобой, а теперь ты смотришь на меня, словно не имеет значения, как ты живешь, счастлива ты или печальна. Я не стану тебе ничего говорить. Вместо этого задам вопрос. Сара… как ты хочешь жить?

Я мгновение помолчала, подумала о ней, распростертой под шелком плаща, с черными ресницами, лежащими на розовых щеках. Вспомнила ее запах – дешевая туалетная вода с потом пополам. Вспомнила, как она улыбалась во сне, и ее уверенность, что мир ее будет оберегать, и то, как в нашем детстве она браконьерствовала и воровала, но никогда не попадалась. Ни разу. И как в ту самую ночь, когда я пришла к жизни, которая бы так ей понравилась, ее не стало.

– Я ничего не хочу, – сказала я.

Голос у меня был хриплый, горло саднило.

– Ты думаешь, лорд Перегрин сделает тебя счастливой? – спросил Джеймс.

Я пожала плечами.

– Он не сделает меня несчастной, – сказала я. – У него сил не хватит.

Увидев, что Джеймс нахмурился, я добавила:

– Немногие женщины смогут так сказать. Это неплохое начало. Он никогда не сделает меня несчастной. У меня будет Широкий Дол, и я посажу свое дитя на место сквайра в Хейверинге и Широком Доле. Это разумное соглашение. Меня оно устраивает.

Карие глаза Джеймса смотрели в мои, словно он искал хоть какое-то тепло, за которое мог ухватиться, чтобы умолять меня захотеть любви и страсти, как все девушки. Я знала, что глаза мои непрозрачны, как зеленое стекло.

– Ты хочешь ускорить заключение брака, – сказал он, и я поняла по его голосу, что он с этим смирился.

– Да, – согласилась я. – Мы хотим пожениться до Рождества. Я хочу быть дома к тому времени.

Джеймс поднял бровь.

– Откуда такая спешка? – спросил он. – Я думал, речь о весне.

– Городская жизнь не подходит Перри, – честно сказала я. – И мне она не нравится. Я рада, что приехала, я многому научилась. Но я не расстроюсь, если больше никогда в жизни не попаду в Лондон. Я ненавижу улицы, здешняя жизнь слишком стесняет!

Я подошла к окну, откинула тяжелую штору и выглянула наружу.

– Спать в доме с закрытыми окнами, никогда не выглядывая на улицу, тоже неприятно, – сказала я.

Джеймс кивнул. Он не мог чувствовать то же, что и я, но он всегда старался меня понять.

– Тогда я скажу поверенным, чтобы поторопились, – сказал он. – Если ты решилась.

– Я решилась.

Он кивнул и повернулся к двери.

– Я пожелаю тебе счастья, – сказал он. – Мы едва ли увидимся с тобой до свадьбы.

Я протянула руку, и мы обменялись рукопожатием, как добрые друзья.

– Пожелайте мне мира в душе, – сказала я. – Я не ищу счастья, но я хотела бы жить в собственном доме, не заботясь постоянно о том, что надеть и что сказать.

Он кивнул.

– Как только ты станешь леди Хейверинг, тебя нельзя будет осуждать, – сказал он. – Думаю, ты и так знала, как быть хорошим человеком, когда подъехала к дому в своей кепке и грязном жакете.

Я улыбнулась.

– Спасибо, – сказала я.

– У меня для тебя кое-что есть, – сказал он. – Это проценты с твоей доли в прибылях Широкого Дола за последние шестнадцать лет. Я каждый год аккуратно записывал доход и клал деньги в банк. Мне только что сообщили, каковы дивиденды, и я подумал, что будет благоразумно отвезти тебе деньги векселями – на случай, если ты вдруг захочешь ими как-нибудь распорядиться. Капитал остается в банке, но я привез тебе проценты.

Я кивнула. Джеймс вынул из кармана пухлый сверток.

– Они дают не очень высокую ставку, – извиняющимся тоном сказал он. – Но банк надежный. Я подумал, так будет лучше.

Я кивнула и открыла конверт. В нем было одиннадцать больших кусков пергамента, каждый из которых обещал подателю три тысячи фунтов.

– Я никогда в жизни не видела таких денег, – сказала я.

Голос у меня от потрясения сел до шепота.

– Не понимаю, как ты отважился их привезти!

Джеймс улыбнулся.

– Я ехал с охраной, – сказал он. – Мне нужно было перевезти в Лондон немного золота, так что я воспользовался возможностью и привез все сразу. А потом пришел сюда. Наверное, будет лучше, если я оставлю их на ночь у тебя, для сохранности, а завтра заберу и положу на твой счет.

– Да, – сказала я.

Мы вместе вышли в холл, и он надел пальто. Дворецкий отворил перед ним дверь, я смотрела, как Джеймс спускается по ступенькам крыльца.

Потом я вернулась в столовую и аккуратно свернула векселя, отнесла их к себе в комнату и заперла в правом ящике туалетного столика, где хранила деньги, драгоценности, выбранные для меня леди Кларой, и свою нитку с золотой застежкой.

32

Я выстрадала позволение не ездить в тот вечер ни на бал, ни с визитами, ни на ужин к Марии. Сказалась больной, предъявив в доказательство горячий лоб и воспаленное горло. Леди Клара приложила к моему лбу прохладную руку и сказала, что сегодня я могу остаться дома, но завтра должна выздороветь, потому что княгиня Катерина дает завтрак и нам удалось раздобыть приглашение. Я кивнула, позволила переодеть себя в ночную рубашку и пеньюар и удалилась в душную маленькую спальню с тарелкой супа, пирожком и фруктами.

Я пыталась читать один из романов леди Клары, но сочла его слишком трудным. Его написал человек по фамилии Филдинг, и я злилась на него за то, что названия глав вверху страницы не сообщали, что происходит в рассказе. Пользы в них не было, ведь я хотела только притвориться, что читаю книгу.

По какой-то причине я подумала о векселях из банка и решила еще раз на них взглянуть. Ключ от ящика лежал в среднем ящике столика, где я его всегда держала. Ящик легко открылся и выехал вперед. Двигался он легко, будто был совсем легким.

Он и был легким. Я утром отдала Перри большую часть своего золота, а одиннадцать свернутых векселей на три тысячи каждый исчезли.

Я очень тихо сказала: «Ой», – и немного постояла на месте, потом подтащила к столику хорошенький белый с золотом стульчик, села и уставилась в пустой ящик.

Я подумала про горничную – но она служила Хейверингам много лет, и драгоценности леди Клары стоили куда больше. Подумала про служанку из кухни, которая помогала мне довести Перри до кровати, но ей не было позволено подниматься на второй этаж. Подумала про лакеев, но они редко заходили наверх и уж точно никогда в мою спальню.

Никто не входил в мою комнату, кроме леди Клары, горничной, меня самой и Перри.

Я поняла, что это Перри, как только увидела, что ящик пуст. Я старалась уйти от осознания того, что это он.

Какое-то время я сидела очень тихо и спокойно.

Он был игроком. Я и прежде видела игроков. Не таких, как мой па, который занимался этим, чтобы добыть пропитание, и не таких, которые играют для развлечения. Для некоторых это становится пороком пострашнее пьянства. Они не могут остановиться. Думают, что им везет, и делают новые и новые ставки. Им все равно, что за игра – кости, карты, скачки, петушиные бои, собаки, барсучья травля. Их лица покрываются потом и краснеют, глаза расширяются, когда они играют. Они похожи на мужчин, которые вот-вот овладеют женщиной. На голодающих, которым показали еду. Они были истинным благословением для па, который снова и снова их одурачивал, когда они до смерти хотели выиграть.

Я боялась, что Перри из таких.

Я даже не сердилась.

Я думала, что понимаю – он не может ничего с собой поделать. Думала, что внутри я все еще нищенка, и деньги на толстых кусках бумаги никогда не казались мне по-настоящему моими. Еще я подумала, что сердце мое не влечет ни к этому браку, ни к жизни, которую я вела.

Богата я или бедна, замужняя или одинока – ее больше не было. Я не могла себя убедить, что все это имеет значение. И я очень немногого ждала от Перри.

Я знала, что он пьет. Догадывалась, что он может оказаться игроком. Если бы меня спросили, я бы предсказала, что он обворует меня, или свою матушку, или любого, кто окажется рядом и будет ему доверять.

Но что-то нужно было делать. Мне нужно было увидеться с Перри, сообщить мистеру Фортескью, сказать леди Кларе.

Я вздохнула. Горло у меня не стало болеть меньше, голова раскалывалась от усталости. Я подошла к кровати и подумала, что прилягу ненадолго, отдохну, подожду, когда вернется Перри, и поговорю с ним.

Наверное, я задремала, потому что очнулась я, когда часы пробили три, и некоторое время спустя услышала спотыкающиеся шаги и шум падения на покрытой ковром лестнице. Я подняла голову, но не шевельнулась. Потом я увидела в свете камина, как очень медленно повернулась дверная ручка.

В комнату, шатаясь, вошел Перегрин.

Я лежала тихо и не произнесла ни слова. Из-под ресниц я наблюдала за ним. Он шагнул в комнату и закрыл за собой дверь.

– Тс-с-с, – сказал он самому себе и захихикал.

Я лежала молча, ожидая, что за этим последует: пьяное раскаяние, бурные объяснения, слезы, обещание исправиться?

Он тихонько подошел к моему туалетному столику, потом раздался скрежет – Перри воткнулся в стул.

– Осторожно! – громко пожурил себя он. – Не шуми! Не надо ее будить! Утром ее ждет сюрприз!

Я приоткрыла глаза пошире. Я как-то не ожидала, что Перри будет весел. Думала, он пришел за последними десятью гинеями, а может быть, за моими драгоценностями.

В мерцающем свете догорающего огня я увидела, как он вытащил что-то из кармана, какие-то бумаги, а потом услышала звон монет.

– Перри, бога ради, что ты там делаешь? – спросила я, сев в постели.

Он отпрыгнул, как олень.

– Черт, Сара! Не кричи на меня так, я пытаюсь сделать тебе сюрприз! – сказал он.

– Один уже сделал, – сдавленно сказала я. – Ты меня ограбил, Перри. Векселя на тридцать три тысячи, выписанные мне, исчезли из ящика, и я знаю, кто их взял.

– Ты про эти? – радостно спросил Перри.

Я потянулась за свечой и зажгла ее. Он махал мне пучком бумаг. От внезапного света я прищурилась. Это были те же векселя.

– Ты принес их обратно? – удивленно спросила я. – Ты не играл?

– Я выиграл! – объявил Перри.

Он нетвердыми ногами подошел к кровати и ухватился за один из столбиков балдахина. Глубоко засунул руки в карманы и выгреб кучу бумаг и монет.

– Я выигрывал, выигрывал и выигрывал! – сказал он.

Радостно захихикал и рассыпал по моей постели расписки и монеты.

– У меня есть безотказная система, – сказал он. – Несокрушимая система. Безокрушимая, несотказная, несказанная, сказочная система!

– Сколько? – спросила я, вновь чувствуя себя дочерью игрока.

Перри отложил мои векселя и вывернул остальные карманы, свалив на покрывало кучей монеты, расписки и банкноты.

В общей сложности вышло двадцать две тысячи.

– Перри… – потрясенно произнесла я.

Он кивнул, сияя улыбкой.

– Безосказочно! – удовлетворенно сказал он.

Мы помолчали.

– Ты не должен был брать мои деньги, – сказала я.

Он поморгал.

– Мне пришлось, Сара, – сказал он. – Я бы тебя спросил, но тебя не было. Мне пришлось. Мама говорила, что наденет бриллианты, когда тебя будут представлять ко двору – мне нужны были деньги.

Я нахмурилась.

– Какое отношение бриллианты твоей мамы имеют… – я остановилась. – Ты что, проиграл их? – спросила я.

– Заложил, – мрачно ответил Перри. – Мне нужно их вернуть, Сара, не то я пропал. Она дает мне так мало денег, что у меня не получается не наделать долгов. А недавно я подобрал ключ к ее сейфу. Это было до начала сезона, я знал, что он ей несколько месяцев не понадобится. Так что я их утащил и заложил.

Он мрачно помолчал пару мгновений, но потом его лицо озарилось.

– А теперь я смогу их вернуть! – радостно сказал он.

Он взглянул мне в лицо.

– Ты ведь не против, нет? – спросил он.

– Ты вор, – сказала я. – Вор, пьяница и игрок.

Вид у Перри был покаянный.

– Но я же все-таки выиграл, – заметил он.

– И я не лучше, – сказала я. – Я была воровкой, шулером и лошадиным барышником. Ты – то, чем ты должен быть, Перри. Но больше у меня никогда не воруй.

Он просиял.

– Я тебе пообещаю, – предложил он. – Я больше не буду у тебя воровать, и у мамы не буду воровать, и не буду ничего вашего закладывать. Все это было ужасно, Сара, я думал, что не смогу их вернуть и она узнает!

Я кивнула. Я могла себе представить, как страшно ему было.

– Хорошо, – сказала я. – Я возьму с тебя обещание. Ты больше не будешь воровать ни у меня, ни у мамы. И я никогда не буду у тебя воровать или обманывать тебя.

Он протянул мне мягкую ладонь с длинными пальцами, и мы крепко пожали друг другу руки.

– Договорились, – сказала я. – Теперь собери свой выигрыш с моей постели, мне надо поспать, у меня горло горит огнем.

Перегрин собрал бумаги и снова распихал их по карманам. Он тщательно пересчитал мои векселя и положил их на туалетный столик, потом прибавил к ним гинеи, которые брал у меня взаймы.

Затем он снова подошел к кровати и склонился надо мной. Я чувствовала на своем лице его теплое, сладкое от бренди дыхание.

– Доброй ночи, Сара, – тихо сказал он и поцеловал меня в щеку. – Доброй ночи, мой лучший друг.

Я неглубоко уснула, когда он ушел; в какой-то момент я повернулась, проснулась и обнаружила, что хихикаю, думая о Перри, о том, как он зашел ко мне в комнату с битком набитыми карманами, словно всю ночь передергивал карты. Потом я услышала, как часы пробили семь, встала, плеснула себе в лицо холодной воды и надела амазонку.

Только тут я вспомнила, что сегодня четверг и со мной приедет кататься Уилл.

Я наскоро причесалась, заколола волосы, надела шляпку и поспешила к двери. Сбежала по лестнице, натягивая перчатки, и у двери столкнулась со служанкой с кухни. Лицо у нее было грязное, руки черные от каминной сажи.

– Прошу прощения, мэм, – сказала она, сделав книксен.

Я кивнула ей, сама открыла дверь и выскользнула на улицу. Напротив, на другой стороне улицы стоял человек, державший в поводу двух лошадей. Но это был не грум Джерри, дожидающийся меня и держащий свою лошадь и Море.

Это был Уилл, стоявший с поводом своего гнедого в одной руке и поводом Моря в другой.

– Уилл! – воскликнула я, улыбаясь ему.

– Я замерз, – сердито ответил он. – Жду тебя уже полчаса, Сара, а твоя полоумная горничная не хочет тебя отыскать и сказать, что я здесь.

Я засмеялась, сбежала по ступеням и взяла у него повод.

– Ты слабак, – сказала я. – Всего-то свежо.

– Свежо! – вполголоса произнес Уилл.

Он подставил ладони и бережно подсадил меня в седло. Море прянул в сторону, и я похлопала его по шее.

– Да, – поддразнивая Уилла, сказала я. – Если бы ты жил в фургоне, как я, ты бы счел, что погода отличная. Но ты – изнеженный гаджо, Уилл Тайяк.

Уилл нахмурился и прыгнул в седло, потом его смуглое лицо сморщилось, и он расхохотался.

– Чего это ты, черт возьми, сегодня так щебечешь? Чему тебе так радоваться?

– Да так, – сказала я.

Лошади пошли в ногу бок о бок, я повернулась к Уиллу и улыбнулась ему.

– У меня были неприятности, я не спала всю ночь. Но теперь все наладилось, и я рада, что еду на этом коне, с тобой рядом. Я так рада тебя видеть.

Он тепло на меня взглянул:

– Я бы всю ночь ждал, в метель и мороз, чтобы тебя увидеть. И считал бы, что мне повезло. Я ехал в темноте прошлой ночью, чтобы успеть ко времени. Сара, ты первое, что стоило увидеть за эту неделю.

Я протянула к нему руку, быстрым неосознанным движением, и он не поцеловал ее, как любовник, но крепко и бережно сжал, словно мы заключали сделку. Потом его лошадь прянула в сторону, и мы отпустили друг друга.

– Что за неприятности? – спросил он.

– Сперва расскажи мне о Широком Доле, – отозвалась я. – Как прошло ваше собрание корпораций?

– В Широком Доле все хорошо, – сказал Уилл. – Овес и ячмень сжали, занялись изгородями и канавами. Корнеплоды созрели. Все в порядке. И мне велено передать тебе привет от всех и сказать, что все хотят, чтобы ты вернулась домой.

Он выпрямился в седле, когда мы выехали на дорогу к парку.

– Меня выбрали председателем национальной гильдии корпораций, – сказал он. – Я горд. Это честь для меня, и я рад, что меня попросили послужить.

– Молодец! – воскликнула я.

Потом замолчала.

– Что это значит? – спросила я.

Уилл улыбнулся.

– Да так, кое-что, – сказал он. – Будем встречаться каждые два месяца, или около того, обсуждать разное, решать, но пока у нас слишком много проблем со шпионами и правительством, чтобы заняться чем-то большим.

– Шпионами? – не понимая, спросила я.

Уилл кивнул:

– Народ думает, что кругом предатели и агенты Бони под каждым кустом. Так себя ведет это правительство – да и любое другое! Не могут вынести даже мысли о том, что ошибаются. Не могут и подумать, что другой англичанин с ними не согласится. Поэтому думают, что, если ты с ними не согласен, – ты или шпион на жалованье, или иностранец.

Он помолчал.

– Они считают, что это их мир, – просто сказал он. – Землевладельцы и те, кто у власти. Думают, что им принадлежит то, что называется англичанином. Если ты думаешь иначе, они тебя заставляют ощутить, что тебе не место в этой стране. Это не их страна, но они ни слова несогласия не хотят слышать.

Лицо его было мрачно.

– Докука, – сказал он. – Все мои письма вскрывают и читают, прежде чем я их увижу, и из-за этого они опаздывают. После прошлого собрания уже двое рыскали вокруг Широкого Дола и спрашивали деревенских, не поджигатель ли я!

Уилл фыркнул.

– Чертово дурачье, – добавил он.

– Я не знала, – сказала я.

Врагами моего детства были ловцы воров и егеря. Я не знала, что в мире идей тоже есть егеря.

– Они ничего не меняют, – сказал Уилл. – Сидят под дверью и записывают все, что скажешь, в свои книжечки, а потом бегут и переписывают это красивым почерком для своих хозяев. Все стараются говорить прилично, не дай бог проронить слово против правительства и короля. И я никогда не пишу писем, если могу передать что-то на словах.

– Вот как, – растерянно сказала я.

– Но собрание прошло хорошо, – заметил Уилл. – Приехали джентльмены с севера, которые затевают в тех краях опытную ферму. Один из них после повел меня обедать. Мы проговорили до ночи. Он хочет обустроить опытную ферму возле своей гончарной мастерской, для рабочих. Я ему рассказывал о школе Широкого Дола, о том, как мы обрабатываем землю. Он приедет сам посмотреть, когда в следующий раз будет на юге. Кажется, хороший человек.

Я кивнула. Я смутно осознавала наличие мира за пределами моего знания и понимания, мира, где ни цыганское отродье, ни хорошенькая молодая леди особенно не принимались во внимание, и на мгновение я позавидовала Уиллу и его связям с настоящим миром.

– Хватит обо мне, – внезапно сказал Уилл. – Что у тебя? Ты бледновата, Сара. И что у тебя за неприятности?

– Не у меня, – сказала я. – У Перри. Ты был прав по поводу его пьянства, он слишком много пьет. Но этот дурачок думает, что он еще и играть может. Украл у меня векселя и, словно этого было мало, много с ними выиграл. Прошлой ночью пришел ко мне в спальню, рассыпал по постели золото, словно я принцесса. Теперь все в порядке, он вернул деньги и выиграл столько, что ему на месяцы хватит. Но я никогда не смогу отучить его играть, если ему будет везти!

Уилл так резко остановил лошадь, что она слегка привстала на дыбы.

– Он – что? – спросил он, с белым от потрясения лицом.

Его карие глаза горели.

Улыбка слетела с моего лица.

– Взял у меня кое-какие деньги, а потом выиграл с ними, – легко произнесла я.

Мгновение мы молчали, потом Уилл распустил повод и дал лошади пойти дальше.

– Ты не была против? – спросил он.

Я слышала в его голосе гнев, но он старался говорить ровно, пока я не рассказала ему больше.

Я рассмеялась.

– Бога ради, Уилл, не забывай, откуда я родом! – сказала я. – Я жила среди игроков и воров всю свою жизнь. Я разозлилась, что он у меня украл, но деньги мне вернули в тот же день… и я не могу не думать, что это смешно – что ему так повезло! Тысячи, тысячи, Уилл! Он горстями рассыпал деньги по всему моему одеялу!

– Ты была в постели? – резко спросил Уилл.

– Да, – ответила я. – Все случилось прошлой ночью, когда он вернулся домой после игры.

– И он просто зашел к тебе в комнату? – осведомился Уилл.

Я придержала Море и взглянула Уиллу в лицо.

– Мы поженимся, – рассудительно произнесла я. – Он пришел не ко мне, он пришел вернуть деньги. Я случайно проснулась.

Я вспомнила, как Перри врезался в стул и велел себе не шуметь, и улыбнулась.

Уилл заметил эту улыбку, и она воспламенила его ярость.

– Черт возьми, Сара, ты с ума сошла! – выкрикнул он. – Ты по-прежнему говоришь об этом проклятом браке, словно в самом деле собираешься замуж! Если пойдешь по этой дорожке, окажешься замужем на самом деле и выбраться уже не сможешь. Бога ради, Сара, скажи, что ты все понимаешь про тех, кто тебя окружает. Лорд Перегрин – пьяница и игрок, да к тому же еще и вор. Его маменька ничего с ним поделать не может, поэтому позволяет ему спиваться до смерти так быстро, как он сможет, и еще эти потаскухи, его сестры, которые недостойны даже ботинки тебе шнуровать! Он обманул тебя, он взял твои деньги, чтобы играть, а вы еще даже не обвенчаны!

Уилл сорвался на крик и потряс головой, словно желая, чтобы в ней прояснилось, а потом напряженно произнес:

– Ты будешь полной дурой, если не остановишься, Сара, и ты это знаешь. Пообещай мне, что вернешься домой и скажешь леди Кларе, что он тебя обокрал и ты расторгаешь помолвку. Напиши мистеру Фортескью, дай распоряжения, что делать, а потом прикажи заложить экипаж и поезжай домой. Я тебя дождусь и провожу. Не оставайся дольше в Лондоне, не то тебя оберут до нитки.

Я покачала головой.

– Ты не понимаешь, – сказала я. – Ты меня никогда не понимал.

– Не понимаю! – воскликнул Уилл, сотрясаясь от ярости. – Ты что, думаешь, я слепой или такой же недоумок, как твой хорошенький лордик? Я видел квартальные отчеты, я знаю, какое содержание ты получаешь! Я видел, какие приходят счета! И пока мы в Широком Доле крутимся и выкручиваемся, составляя из сломанных лемехов новые, год за годом, пока у нас возят тяжести на старых лошадях, а новой скотины в этом году вообще не прибыло, ты прихорашиваешься перед зеркалом, чтобы пойти танцевать с игроком!

– Вздор! – горячо сказала я. – Я очень мало потратила!

Но Уилл не хотел слушать.

– Ты чертова паразитка! – открыто заявил он. – А этот твой еще хуже. Он с тобой даже еще в постель не лег, но деньги твои уже заграбастал, а ты сидишь тут на своей лошади и говоришь мне, что не вернешься домой! Богом клянусь, мог бы я тебя стащить с коня и заставить идти домой пешком, так бы и сделал!

– Не угрожай мне, Уилл Тайяк! – сказала я, разозлившись так же, как он. – Я тебе не шлюха из пивной. Я тебя о помощи не просила, сама улажу свои дела. Я не трачу сверх меры и не стану слушать, как на меня орут, тем более – ты.

– Ты ничего не слушаешь! – отозвался Уилл. – Мистера Фортескью не слушала, когда он тебя предостерегал насчет Хейверингов, меня не слушаешь. Ты даже своего здравого смысла не слушаешь, хотя этот тебя обокрал до свадьбы, и ты знаешь, что его семейка оберет тебя после. Любая женщина, будь у нее в голове хоть что-то, кроме тщеславия и ветра, отменила бы свадьбу и убежала от этой шайки, спасая свою жизнь.

– Свадьба состоится даже раньше! – зло сказала я, выбрав именно ту новость, которая могла вывести Уилла из себя. – Мы поженимся и будем в Широком Доле к Рождеству! Вот так, Уилл Тайяк, и не смей мне указывать, что делать!

– Свадьба будет раньше? – Уилл смотрел на меня, открыв рот.

Потом он нагнулся, взялся за повод Моря и подтянул моего коня поближе к своей лошади.

– Сара, ради бога, не знаю, что за игру ты затеяла, – тихо начал он. – Я полагал, ты с ними связалась, чтобы они тебя вывели в свет, потом думал, что ты к нему привязалась, потому что махнула на себя рукой и тебе все равно, что с тобой станется. Теперь ты мне говоришь, что он пробирается в твою спальню и ты хочешь, чтобы свадьба состоялась поскорее…

Он замолчал. Потом бросил повод Моря, словно обжегся.

– Ах ты шлюха! – вдруг закричал он. – Глупая шлюшка! Он тебя поимел, и ты отдаешь и деньги, и землю первому, кто на тебя второй раз посмотреть захотел!

Я ахнула.

– Как ты смеешь… – начала я, но Уилл меня оборвал.

– Слава богу, меня там не будет, и я этого не увижу, – сказал он. – Я себе поклялся, что останусь и дождусь, чтобы ты благополучно вернулась домой, даже если ты пойдешь на эту шлюхину сделку. Думал, тебе будет нужен управляющий, добрый совет понадобится. Думал, что тебе может помощь потребоваться, защита от него, если он на тебя руку поднимет или начнет обирать.

Уилл нахмурился.

– Дураком я был, – горько вымолвил он. – Я таких, как ты, раньше видел. Ведут себя как полоумные в спальне, им все равно, что с ними делают. Ни гордости, ни ума. Оставляю тебя флиртовать и погибать. А сам уеду и больше никогда Широкий Дол не увижу. Тайяки в Широком Доле были всегда, с тех пор как он получил это имя. И уж подольше, чем проклятые Лейси, но теперь ты победила. Радуйся. Лорд Перри его заложит и проиграет за год, попомни мои слова. И будешь ты леди Сара Без-Долская, и увидишь, как он тогда тебе покажется!

– Куда ты поедешь? – спросила я. – Кто тебя возьмет, чтобы ты доуправлялся до банкротства и выучил чужих работников своим манерам? Ко мне за рекомендациями не приходи, я тебе их не дам!

Уилл зарычал от ярости.

– Ты ничего не знаешь! – сказал Уилл, бросив на меня испепеляющий взгляд. – А думаешь, что такая умная! Я поеду туда, где меня ждут, в поместье мистера Норриса на севере. И возьму с собой ту женщину, Бекки, Бекки и детей, женюсь на ней, и мы там обоснуемся. И больше я тебя не увижу, пока ты в аду не сгниешь, и это будет очень скоро.

– Бекки?

Уилл обернулся со злобной улыбкой.

– Да, – сказал он. – Бекки. Женщину, которую твоя свекровь вышвырнула из дома, умирающую от голода, с тремя малышами. У нас с ней любовь, не знала? Она живет со мной, и малыши тоже. Я женюсь на ней и заберу ее с собой. Дурак был, что сразу этого не сделал. Славная девушка, теплая и готова дарить любовь, полна любви.

Его холодные глаза окинули меня, мою дорогую зеленую амазонку, мое бледное лицо под полями шляпки.

– Она гордая, – сказал он. – Заслуживает самого лучшего и знает это. Любит меня, обожает, когда я к ней прикасаюсь. Хочет родить мне сына. Я с ней буду так счастлив, как ни с кем другим. И она – самая красивая женщина из всех, что ложились в мою постель, да что там, из всех, кого я видел.

Я подняла хлыст и одним жестоким движением опустила его, хлестнув Уилла по лицу. Он поймал хлыст, вырвал его и, сломав об колено, швырнул в меня обломки. Море испугался шума и его гнева и встал на дыбы, так что мне пришлось припасть к его гриве, чтобы не свалиться.

– Ненавижу тебя, – крикнула я.

Меня душила обида.

– Ненавижу тебя, – тут же ответил Уилл. – Столько месяцев дурака с тобой валял, но каждый раз, повидавшись с тобой, я возвращался к Бекки, она меня обнимала и любила, и я знал, что с ней мое место.

– Так возвращайся к ней, – сказала я.

Голос мой был сдавлен от злости, щеки мокрые, хотя я не плакала.

– Возвращайся и скажи ей, пусть она тебя забирает. Мне ты не нужен, никогда не был нужен. Ты – грязный простолюдин-работяга, я тысячи таких видела всюду, где жила. Вы все одинаковые. Хвастуны и задиры, похотливые, как кобели, плаксивые, как дети. Уж лучше Перри, чем ты. Возвращайся к своей потаскухе, Уилл Тайяк, и к ее грязным ублюдкам. Поезжай на свою дурацкую ферму на север и разори еще одного хозяина. Видеть тебя больше не хочу!

Я развернула Море и поскакала прочь, напрочь забыв о правиле, гласившем «никакого галопа в парке». Я злилась на Уилла, выла от оскорбления и ругалась вслух, всю дорогу до ворот, а потом, когда мы трусили по улицам, ругалась шепотом, богатым грязным языком своего детства. По ступеням парадного крыльца я взлетела одним махом и забарабанила в дверь, как судебный пристав. Лакей изумленно на меня уставился, я велела ему отвести Море в конюшню таким голосом, что он стремглав понесся исполнять мой приказ. Потом я взбежала по лестнице, прыгая через ступеньку, и захлопнула за собой дверь спальни. Я была так зла, что не знала ни что делать, ни что сказать.

Я прислонилась к двери, расплющив шляпку о филенки, и закрыла глаза. Они горели на пылавшем лице. Потом я вспомнила, что Уилл сказал про Бекки, и почувствовала, как руки мои сами сжимаются в кулаки, и прижала их к губам, чтобы не закричать от ярости. Он сказал, что любит ее, что любит ее тело, любит ее обнимать и собирается на ней жениться.

От этой последней мысли весь гнев оставил меня, словно я упала и от удара из меня выбило весь воздух. Я подумала, что он с улыбкой целовал мое запястье, а потом возвращался в дом, где его ждала она. Подумала о трех малышах за его столом, радующихся тому, что Уилл вернулся. Подумала, как она сидит у него на коленях при свете камина, когда дети уже спят, и как он обнимает ее всю ночь. Он сказал – она обожает, когда он к ней прикасается.

Я долго стояла, прислонившись к двери своей спальни, и молчала.

Потом подошла к бюро и положила перед собой лист дорогой писчей бумаги. На нем был золотом вытиснен герб Хейверингов, а справа я разобрала лондонский адрес. В Хейверинг-Холле бумага была с адресом в Сассексе. Однажды я стану новой леди Хейверинг, и все это, два вида писчей бумаги и все остальное, будет моим.

Времени я потратила изрядно, потому что не могла быстро писать. Мне приходилось выводить слова печатными буквами, и многие из них оказались написаны неправильно, насколько я знала. Поэтому вышло не так гордо и зло, как я хотела.

Я хотела его уязвить, уколоть в самое сердце!

Уиллу Тайяку.

Ваше поведение и тон, которым Вы говорили сегодня в парке, не соответствуют тому, чего я жду от своих работников. Я буду признательна, если Вы отныне прекратите работу в Широком Доле и покинете мою землю.

Искренне Ваша,

Сара Лейси.

Потом я написала другое письмо.

Уважаемый мистер Тайяк,

Вы не имеете права говорить со мной так, как сегодня, и Вам об этом известно. Я несколько месяцев назад дала слово выйти замуж за Перегрина Хейверинга и, безусловно, намерена придерживаться своего обещания. Ваши личные дела – это Ваша забота. Меня они не интересуют. Если Вы желаете покинуть Широкий Дол, могу вас заверить, что мне жаль с Вами расставаться. Если Вы пожелаете остаться, я приму Ваши извинения за разговор со мной в неподобающей манере.

Искренне Ваша,

Сара Лейси.

Я отложила этот вариант письма в сторону, подошла к окну и какое-то время смотрела на улицу. Потом вернулась к бюро. Злость моя была горячее всего, что я испытывала за годы, возможно, за всю жизнь. Я не могла избыть ее светскими фразами.

Дорогой Уилл,

как ты смел так со мной говорить сегодня!

Ты, верно, спятил, если тебе в голову пришло так со мной говорить!

Скажу тебе две вещи. Во-первых, я твой наниматель, сквайр Широкого Дола, а вскоре стану леди Хейверинг. Одно мое слово, и ты больше не найдешь работы в Сассексе. И не думай, что работа для тебя найдется где-то в другом месте. Нет в стране работодателя, который тебя возьмет после того, как я расскажу, что ты оскорблял меня в лицо самыми грубыми словами.

Меня вовсе не занимают твои беспорядочные связи с женщинами, твое мнение мне тоже неинтересно. Я хочу, чтобы ты сейчас же уехал из Широкого Дола, но прежде, чем ты уедешь, ты должен немедленно приехать в Лондон и встретиться со мной, я настаиваю.

Немедленно, Уилл!

Сара Лейси.

Перед этим вариантом я сидела долго. Потом вздохнула и вытащила новый лист. Мой гнев испарялся.

Дорогой Уилл,

я сержусь на тебя и грущу. Ты прав, я дура. Я жила в Лондоне и в Холле, с ними, словно была слепой, словно забыла, где выросла и что для меня важно.

Ты не понимаешь, что между мной и Перегрином, и я позволила тебе неверно меня понять. Он приходит ко мне в комнату, потому что он мне как брат, как младший брат. Я не могу отказаться от брака – я нужна Перри, и мне нравится, какая я, когда я с ним. Нравится давать ему заботу и уверенность в себе, которые ему так нужны. Я никогда никому ничего не давала, кроме одного человека. Но и ее я в итоге подвела. Теперь есть кто-то, кому нужно то, что я могу сделать, кто ищет у меня помощи. Я хочу быть к нему доброй, Уилл. Это не может быть неверно. Прости меня, вот чего я действительно хочу. Боюсь, это все, на что я гожусь.

Твой друг

Сара.

Мягко зазвонили часы; было уже одиннадцать. К полудню мне надо было переодеться для завтрака, а потом снова переодеться для завтрака у княгини. Я попробовала сглотнуть. Горло саднило. Недостаточно, чтобы леди Клара позволила мне пропустить завтрак у княгини. Я приложила руку ко лбу. Он был горячим, но недостаточно. Придется идти. Я напишу письмо и отдам его с почтой перед тем, как уйти.

Я представила, как он едет обратно в Сассекс, рассерженный, один. Я хотела поговорить с ним, взять назад слова, которые сказала напрасно!

Вспомнив о следе от хлыста на его щеке, я поняла, что из всех ударов и синяков, какие мне достались – а досталось мне много, – этот был хуже всего. И я сама его нанесла.

Я была слишком груба, слишком зла. Я ошибалась насчет Перри, я, маленькая нищенка-сквернословка, была не пара Перри с его утонченностью. Но и для Уилла я была слишком сурова. Все было плохо. Место мое было там, где я выросла, среди драчунов и сквернословов, там, где живут умом и кулаками – и никого не любят.

Дорогой Уилл,

ты прав, они заманили меня в западню. Я думала, что я такая умная, что я пробилась в ту жизнь, которой всегда хотела жить. Но я ошиблась, и меня поймали, хотя я думала, что сама ловлю. Меня поймали – они все меня поймали. Хейверинги, знать, лорды и леди, вся эта лондонская жизнь. Я была дурой, Уилл, и мне придется за это платить.

Не Перри. Знаю, ты его ненавидишь за то, какой он – пьяница, игрок и глупец. Но он ведь как дитя, он не обманщик. Он любит меня, Уилл, и я ему нужна. И его любовь ко мне, его доверие сделают меня лучше, добрее. Если я останусь с Перри, я могу научиться любить его так, как женщина должна уметь любить мужчину. Если останусь с Перри, думаю, я смогу спасти его от его безрассудства, а себя от холодности. Думаю, я смогу увезти его, увезти в деревню, и мы отыщем какой-то путь, сможем относиться друг к другу с нежностью и любовью. Он сделает все, что я пожелаю. Он будет управлять поместьем Хейверингов, как я велю, а я буду управлять Широким Долом. А потом мы сможем сделать то, о чем всегда мечтали. Я знаю, я зря подозревала тебя и Джеймса Фортескью. Теперь, повидав ловчил среди господ, я понимаю, как они действуют. Я знаю, что вы не лгали и не обманывали – ни ты, ни Джеймс, ни жители деревни. Я вернусь к вам, вернусь домой с Перри, и все будет по-другому. Мы можем управлять всем поместьем Хейверингов и Широким Долом, как ты скажешь, как корпорацией, и ты увидишь, что Перри – хороший человек. Ты его полюбишь, Уилл.

Мне совестно, что я говорила такие глупости про тебя и Бекки. Я попытаюсь порадоваться этому, порадоваться, что ты любишь ее. Думаю, я была слишком самовлюбленной. Я не знала, что происходит между вами, я должна была догадаться – ведь я столько прожила в фургоне! Я просто не подумала. Мне жаль. Чувствую себя так глупо, что не подумала, но рада, что она тебя любит и что ты любишь ее. Мне жаль, что я так эгоистично просила тебя приехать в Лондон повидаться со мной. Мне было одиноко здесь, в этом большом городе, я хотела услышать твой голос и увидеть твое лицо. Но я должна была понять, что ты ее любишь. Думаю, я никогда так не понимала любовь. Я ведь сразу предостерегла тебя от любви ко мне, правда? Как глупо было не понять, что ты найдешь кого-то еще. Я рада, что она тебя любит, что вы счастливы. Надеюсь, она позволит мне прийти повидать ее детей и тебя, когда я выйду замуж и приеду в Широкий Дол.

Твой друг

Сара.

Тут я остановилась и долго сидела, подперев голову руками. Я медленно писала – на то, чтобы изложить эти путаные мысли, у меня ушел час. Я покраснела от стыда, подумав, что Уилл-то, скорее всего, прекрасно пишет и может решить, что я невежественна и глупа, раз не могу выписывать буквы, скользя по странице.

Но потом я услышала, как часы пробили полдень, горничная постучалась в дверь, и я велела ей идти прочь, сказав, что спущусь к завтраку через минуту. Я положила голову на бюро, на бумагу, и застонала, словно меня ранили, вонзили мне нож в самое сердце. Я была больна, совсем больна, но не могла понять, отчего. Когда я думала о красной полосе на его щеке и о том, как он рассказывал мне про свою Бекки, мне хотелось отшвырнуть всю свою писанину.

Я потянула к себе лист бумаги, понимая, что я тону во лжи, что я пала слишком низко для гнева и гордости. Слишком низко даже для того, чтобы говорить любезности о его женщине. Я упала туда, где было мое место. Где оно было всегда. И даже ниже. Потому что я уже не была холодной, как лед, Мамзель Меридон, танцующей на лошади. Я не была и потаскухой Меридон, укротительницей лошадей, которая могла заставить па плеваться от злости. Теперь я стала кем-то, чьего имени я не знала, кто тосковал, страстно тосковал о ком-то, кого можно любить!

Тосковал об Уилле.

Дорогой Уилл,

все это неправильно.

Пожалуйста, ничего ей больше не обещай. Пожалуйста, вернись в Лондон. Я не хочу выходить за Перри. Я хочу быть с тобой. Я любила тебя и желала с тех самых пор, как впервые увидела, в ту ночь в Широком Доле. Пожалуйста, сейчас же приезжай ко мне. Прости, что я тебя ударила. Ты был прав, здесь плохо. С Перри ничего не получится.

Я уверена, она хорошая, но я не могу поверить, что ты меня не любишь, и если ты сейчас же за мной не приедешь, я не знаю, что сделаю. Пожалуйста, приезжай. Я люблю тебя всем сердцем.

Сара.

Я собрала все шесть листов бумаги и скатала их в большой шар. Бросила его в огонь, придержала кочергой и смотрела, как он горит. Потом перемешала угли, чтобы ничего не осталось.

Отвернулась от огня и от бюро.

Нельзя быть помолвленной с одним мужчиной и писать такое другому. Я не могла обмануть Перри, не могла без единого слова бросить леди Клару. Они хорошо ко мне относились – по-своему, – я не могла так же легко уйти от них, как пришла.

Я прижалась лбом к толстому холодному оконному стеклу и посмотрела в серое небо. Подумала об Уилле, ехавшем домой с красным следом моего хлыста на щеке. Я не имела права его бить, не имела права на него претендовать. Письма были сожжены, нового я не напишу.

Я никогда не напишу Уиллу. Ни от злости, ни от любви.

Наши пути дальше расходились. Возможно, когда-нибудь он простит мне этот удар. Возможно, когда-нибудь поймет.

Я позвонила, чтобы горничная помогла мне переодеться в утреннее платье.

Я не могла придумать, что еще мне делать.

33

Я была больна, и из-за этого глаза у меня покраснели, а за завтраком я была скучной.

– Вы жестоки! – проворковал сэр Ричард Фуллер.

Я рассеянно на него взглянула.

– Жестоки к тому, кто вас обожает, – с улыбкой произнес он.

Губы его были выкрашены в нежно-розовый, в углу рта была наклеена черная заплаточка в форме сердца.

– Да, – глупо ответила я. – Наверное, да.

Он переливчато рассмеялся, и пара старых вдов, оглянувшись на нас, увидели сэра Ричарда и благосклонно заулыбались.

– Диана! Прямолинейная Диана! – воскликнул он.

Я пожала плечами. Большую часть времени в этом жеманном светском мире я не понимала ни слова из того, что мне говорили. Половину понимала, но не могла понять, почему их это волнует.

– Думаете, я не видел нынче утренних газет? – спросил он, поддразнивая меня. – Я знал, что этого нужно ждать, но – ах!.. Какой удар по моим надеждам!

Я снова уставилась на него. Мы сидели в гостиной княгини, под окном, выходившим в парк. Уилл был прав, на улице похолодало. В затененных уголках по-прежнему белел иней, желтое солнце сурово смотрело с неба.

– О чем вы? – спросила я.

Светлые глаза сэра Ричарда зло замерцали.

– О своем разбитом сердце, разорванном на куски! – сказал он.

Мне не давался этот флирт. Я вздохнула и собиралась встать, чтобы оставить его.

– Я знал, что вы почти обещаны, но не представлял, что все решится так скоро, – промолвил сэр Ричард, протягивая руку, чтобы меня удержать. – Он так много потерял?

– Перри? – спросила я, пробравшись сквозь лабиринт этих иносказаний.

– Разумеется! – безоблачно произнес сэр Ричард. – А с кем еще вы помолвлены?

Я тупо на него посмотрела и не ответила.

– Не изображайте такое изумление, мисс Лейси! – взмолился он. – Вы очаровательны, просто очаровательны. Но я не верю, что даже Перри мог поместить в газете объявление о помолвке, не посоветовавшись с вами!

Я кивнула. Перри был вполне на это способен.

– Потому-то я и спрашиваю! – торжествующе вскричал сэр Ричард. – Что за блажь нашла на Перри, что он тратит и ваше состояние, и свое? Мы знали, что он оглушительно проигрался в фараон, но теперь он играет в пикет как сам дьявол! И почему, ослепительная мисс Лейси, вы с такой готовностью передаете ему свое состояние? Из любви? Вы велите мне оставить всякую надежду?

Я стиснула зубы и поднялась.

– Прошу меня простить, сэр Ричард, – вежливо произнесла я.

Отвела в сторону полы своего вышитого шелкового утреннего платья и сделала перед сэром Ричардом книксен.

– Я вижу, я нужна леди Кларе, мне нужно идти.

Я пересекла комнату и встала возле леди Клары. Она играла с княгиней в вист, и я подождала, пока она возьмет взятку, прежде чем прервать ее.

Хотелось бы мне, чтобы ее сын обладал хоть половиной ее ловкости в карточной игре!

– Перри объявил о нашей помолвке в «Морнинг-пост», – сказала я ей на ухо.

Ее лицо не дрогнуло. Она могла бы дурачить простофиль по тавернам. А она тратила свои таланты на то, чтобы щипать светских транжир, вроде княгини.

– Я не видела, – тихо произнесла она. – Ты не возражаешь, не так ли?

– Он мог бы мне сказать, – сказала я. – Сэр Ричард Фуллер на меня набросился с новостями, и я выглядела глупо.

Леди Клара кивнула.

– Да, он мог бы тебе сказать, – ответила она. – Я рада, что ты меня предупредила. Вон он, поговори с ним сама.

Я подняла глаза. Перри пробирался сквозь толпу, стоявшую у двери возле буфета. Когда он вынырнул из толпы, обменявшись улыбкой и словами со многими, наши взгляды встретились, и Перри, просияв, подошел ко мне:

– Сара! Так и думал, что ты тут. Видела утреннюю газету? Мы там! Правда, замечательно? Я дал гинею сверху, чтобы сразу напечатали!

Он поцеловал мне руку, а потом, повинуясь кивку матери, привлек меня к себе и нежно поцеловал в щеку. Прикосновение его было прохладным, щека у меня горела.

– К чему такая спешка? – спросила я.

Он плутовато улыбнулся.

– Да ладно, – сказал он. – Сама знаешь. В начале недели мой кредит был совершенно исчерпан, а теперь все из кожи вон лезут, лишь бы меня ссудить.

Он широко улыбнулся.

– А соль шутки в том, что мне теперь не нужны деньги!

Я улыбалась притворной улыбкой и кивала, словно он рассказывал мне хорошие новости.

– Как бы то ни было, я покончил с игрой, – сказал он. – Мы поженимся, как только состоятся оглашения, – через две недели, – и уедем в деревню, и станем жить, как старые толстые сквайры. Как ты и хотела, Сара. Все, как ты хотела.

Если бы на нас не глазело с полдесятка любопытных, я бы расплакалась. Я так устала после бессонной ночи, и горло мое было так сдавлено. Я вспомнила, как Уилл в гневе уезжал от меня, возвращаясь к Бекки, в свой уютный домик, и у меня забилось сердце.

– Хорошо, – сказала я.

Мне никогда не жить в деревенском доме с Уиллом Тайяком.

Никогда не полюбить его, как любила Бекки. Никогда не лежать ночью в его объятиях.

Но я научилась любить мужчину, и часть этой любви могла отдать Перри. Мы были молоды, мы могли найти себе множество прекрасных совместных дел. И если бы смогли правильно управлять землей, превратив Широкий Дол и Хейверинг в край, где хорошо жить и работать, мы могли бы сделать больше, чем любой из сквайров или лордов до нас.

– Не играй в пикет, – сказала я.

Перри покачал головой:

– Карты даже в руки не возьму! У тебя измученный вид, Сара, и ты вся горишь. Давай я отвезу тебя домой?

– Не могу, – сказала я. – Твоя мама…

Перри улыбнулся.

– Я твой нареченный супруг, – заявил он, в шутку напустив на себя важный вид. – И я считаю, тебе надо поехать домой и отдохнуть. Тебе же сегодня вечером выезжать, правда? А ты прошлой ночью глаз не сомкнула! Поехали. Я скажу маме, что тебе нужно отдохнуть.

Я собиралась сказать ему «нет», но я на самом деле так устала, что просто мечтала оказаться далеко от этого зала, от позванивающей под потолком люстры и жестоких смеющихся лиц.

И я решила: посмотрю, как Перри попробует себя в деле. Он впервые собирался пойти против желания матушки. Сможет ли он это сделать?

Он подошел к столу и склонился к плечу леди Клары. Леди Клара недовольно взглянула на него, но вдовые дамы, с которыми она играла в карты, так и подались вперед, чтобы расслышать, о чем она будет говорить с сыном, и я заметила, как ледяная светская улыбка леди Клары стерла с ее лица раздражение. Она довольно ласково кивнула, потом помахала мне рукой. Перри скользнул обратно ко мне и с нахальной ухмылкой предложил мне руку.

– Хей-хоп! – сказал он. – Уезжаем!

Я улыбнулась ему в ответ, хотя глаза у меня закрывались.

– Ты выстоял против мамы, – заметила я.

Перри разгладил лацканы хвастливым жестом.

– Я жених одной из богатейших женщин Лондона! – произнес он с поклоном. – Хотел бы я взглянуть, кто встанет у меня на пути.

При этих словах я рассмеялась, несмотря на то что в голове у меня стучало. Взяла Перри под руку, и мы пошли попрощаться с княгиней. Сэр Ричард стоял, склонившись к ее креслу, когда мы подошли. Он с улыбкой взглянул на меня из-под выгнутых бровей.

– Убегаете, чтобы побыть немного наедине? – язвительно спросил он.

Княгиня рассмеялась и стукнула его по руке веером. Ее обвисшие щеки затряслись, маленькие глазки сверкнули.

– Будет, сэр Ричард! – произнесла она глубоким звучным голосом. – Не дразните молодежь! Я ведь увижу вас завтра вечером при дворе, дорогая? – спросила она меня.

Я присела в реверансе, который сочла достаточно глубоким.

– Нет, ваша светлость, – сказала я. – Не завтра. Я буду представлена в конце месяца.

– В качестве новой леди Хейверинг! – провозгласил сэр Ричард. – Как ослепительны вы будете в бриллиантах Хейверингов!

Живот у меня свело от чувства вины, словно это я взяла драгоценности Клары, мое лицо вытянулось, но Перри нас вовсе погубил. Он так расхихикался, что ему пришлось вытащить платок с монограммой и замаскировать смех кашлем. Мы повлеклись прочь от княгини в смятении и еле добрались до двери, прежде чем рухнули от смеха в холле, где нас никто не мог услышать.

– Откуда он узнал? – спросила я.

Перри прислонился к обитой голубым атласом стене, пытаясь отдышаться.

– Бог его знает! – беспечно отозвался он. – О таком как-то становится известно. И как раз когда я их выручил, Сара!

– Как раз, – тихо произнесла я.

Наш экипаж подали, Перри помог мне забраться в него. Я спрятала руки глубоко в меховую муфту и подняла ее к лицу, чтобы вдохнуть теплый запах меха.

– Хлебни, – предложил Перри, вытащив из кармана фляжку.

Я осторожно сделала глоточек. Он ударил по моему горлу, обжигая его, как огнем.

– Что это? – спросила я, глядя на него сквозь выступившие слезы.

– Голландский джин и бренди, – ответил Перри, отпив из фляжки. – Огонь. Мы это называем «голландец с французом». Ума лишаешься, правда?

– Да, – сказала я.

Экипаж рванулся вперед, колеса скользили по льду между булыжниками мостовой.

Я кивнула и откинула голову на подушку сиденья. Закрыла глаза и задремала. Когда экипаж остановился, мне пришлось опереться на руку Перри, чтобы подняться на крыльцо и зайти в дом, где меня ждала Сьюэлл, моя горничная, готовая помочь мне переодеться в дневное платье.

– Меня мутит, – сказала я.

Горло у меня отекло еще сильнее, я охрипла.

Сьюэлл взглянула на меня.

– У вас нездоровый вид, мисс Сара, – сказала она. – Принести вам поссет? Хотите отдохнуть?

Я помолчала, глядя на кровать, застеленную чистыми белыми простынями. Девчонка, которой я была прежде, могла прошагать весь день за фургоном, а потом весь вечер ездить верхом, чтобы заработать на жизнь. А теперь тело мое переполняла усталость, а душа была измучена.

– Да, – сказала я. – Расстегните мне пуговицы на спине, и я посплю. Я нигде не обещалась быть до вечера.

Я забралась под прохладное одеяло, села и выпила поссет, который принесла горничная. Заснула я сразу, но, вздрогнув, проснулась, когда она пришла разжечь у меня камин.

– Пять часов, мисс Сара, – сказала она. – Ее милость вернулась, переоделась и снова уехала. Сказала, что вы с лордом Перегрином можете последовать за ней во втором экипаже. Я сказала ей, что вы прилегли.

Я кивнула. Откинула одеяло – оно показалось мне тяжелым, руки мои ослабели. Я спустила ноги на пол, и половицы словно поплыли подо мной.

– У меня лихорадка, Сьюэлл, – глупо сказала я. – Я слишком больна, чтобы куда-то ехать. Попросите лорда Перегрина извинить меня. Я сегодня останусь в постели и завтра буду здорова.

Веки у меня горели. Я упала обратно на подушки.

– Вы будете обедать здесь, у себя? – равнодушно спросила горничная.

– Нет, – ответила я.

Когда-то я была голодной маленькой нищенкой. Сейчас мне казалось, что я больше никогда не захочу есть.

– Нет. Принесите мне лимонада, а потом, пожалуйста, дайте поспать.

Я слышала, как она гремит кочергой по каминной решетке, потом скрипнула половица, когда горничная пошла к двери. Очень смутно я уловила ее разговор с Перри, а потом звук стал доноситься до меня волнами, как море, как прибой в тот последний день в Селси.

Я снова уснула, и мне приснилось, что я вовсе не в Лондоне. То был лихорадочный сон, дробный и краткий, полный причудливых пугающих образов – они терялись во мраке, когда я силилась проснуться и избавиться от них, и возвращались, когда я начинала дремать. Мне казалось, что я снова в фургоне и все зову, зову ее, чтобы она принесла мне кружку воды. Горло мое запеклось, я так боялась, что у меня гнилая горячка и я умру. Во сне я видела ее спину и слышала свой тонкий детский голос, умолявший проснуться и принести мне кружку. Я была беспокойна, меня лихорадило. Я не узнавала себя. В лихорадочном сне мне мерещилось, что я рассердилась, что она не просыпается ради меня, и я крикнула: «Я ради тебя столько раз просыпалась, ленивая ты тварь!» Я вспомнила, как поднималась ради нее, как прислуживала ей и как она в награду улыбалась и разве что прикасалась ко мне, но чаще никакой награды и вовсе не было. И я подумала – пусть эта мысль и рвала мне сердце, как зубья граблей, – что она раз за разом брала у меня так много, а взамен не давала ничего. Она была эгоистичной, глупой девицей, и если бы послушала меня, то не полезла бы в тот день по веревочной лестнице. Если бы она меня послушала, она бы не пыталась поймать парня, который совсем не собирался жениться. Будь у нее в голове хоть что-то, кроме тщеславия и ветра, она бы увидела, что весело направляется не той дорогой, худшей дорогой из всех! И если бы она меня послушала, она бы сейчас не была мертва, а я бы не была больна – больна, и одинока, и настолько не в ладах с собой, что все шло не так.

Все шло не так.

Настолько не так, что я не понимала, кто я и что мне делать.

Здесь я заставила себя проснуться и потянулась в темноте за лимонадом. Была ночь, ночь, клонившаяся к рассвету. Кто-то принес мне попить, пока я спала. Кто-то снова развел огонь. Ночью я уже пила, потому что стакан был пуст, а кувшин полон лишь наполовину. В холодном сером свете зари я смогла сесть и налить себе лимонада.

Он был ледяным. Я задрожала, словно мое горло и живот сжали снежные пальцы. Стакан я выпила залпом, пытаясь утолить жажду, а потом снова забилась под одеяло. Мне было холодно, я продрогла, меня знобило. Но прижав руку ко лбу, я почувствовала, что он горит.

Тут я поняла, что больна, поняла, что этот сон, в котором она была дурой, злой дурой, – лишь часть моей болезни. Надо было держаться того, что я знала. Вспомнить, какой она была, моя любимая. Мне было нужно удержать в уме Перри, такого, каким, как я знала, он мог стать: беспечного юношу, которому предстояло вырасти в хорошего человека. Нужно было помнить, что Уилл Тайяк – злой мстительный работяга, нажившийся на моей земле и теперь убегавший в гневе, туда ему и дорога!

В сером холоде раннего утра меня трясло.

Надо было держаться за все это, иначе… я не знала, что случится. Приоткрой я разум хоть чуть-чуть сомнениям и неуверенности, я лишусь памяти о ней и любви к ней, я лишусь ясного будущего.

– Я хочу стать леди Хейверинг, – прохрипела я в стылый воздух спальни. – Я хочу управлять Хейверингом и Широким Долом, вместе. Хочу быть лучшим землевладельцем в стране. Хочу, чтобы все знали, кто я.

Мысль о том, что все на сотни миль вокруг будут знать мое имя, меня утешила.

Я чуть оползла на подушках.

И снова уснула.

Проснулась я утром, в жару, слепая – мои веки так покраснели и опухли, что я едва смогла их поднять. Разбудил меня вскрик горничной, которая подошла к кровати, увидела меня и метнулась к двери. Я чуть приоткрыла глаза и тут же зажмурилась. Даже с задернутыми шторами в комнате было слишком светло, и треск вновь разожженного огня был таким громким, что у меня заболели уши. Я горела в лихорадке, у меня так болело горло, что я не могла бы заговорить, даже если бы захотела.

Дверь спальни снова отворилась, и на пороге появилась горничная самой леди Хейверинг, Риммингс, очень высокая и царственная, несмотря на папильотки, торчавшие из-под ночного чепца. Не обратив внимания на мою горничную, щебетавшую ей в спину, она приблизилась к кровати и посмотрела на меня. Когда я увидела, как изменилось ее лицо, я поняла, что серьезно больна.

– Мисс Сара… – позвала она.

Я моргнула. Попыталась сказать: «Да?» – но голос сгорел в моей раскаленной глотке.

Я кивнула. Даже это легкое движение заставило распухшие мышцы моей шеи взвыть от боли – вой этот набатом отозвался у меня в голове.

– У вас очень нездоровый вид, вам нехорошо? – голос у Риммингс был такой резкий, что резал, как ножом, нежные места у меня за глазами и в ушах.

– Да, – у меня получилось издать тихий шепот.

Риммингс услышала его, но не склонилась, чтобы слышать лучше. Она держалась подальше от моего дыхания.

– Это точно гнилая горячка! – сказала Сьюэлл, моя горничная.

Я с трудом повернула голову на пропотевшей подушке и посмотрела на Сьюэлл. Если это гнилая горячка, то мне конец. Я видела, как моя мама-роми умерла от гнилой горячки, я знала, как беспощадна эта болезнь, как жестокий хозяин, который сломает твой дух, прежде чем выкинуть тебя вон. Будь я в Широком Доле, подумала я, я могла бы противостоять ей, я могла бы с ней побороться. Но не в Лондоне, где я всегда была уставшей и напряженной и где дни мои были так бедны радостью.

– Хватит! – резко произнесла Риммингс. – Ни слова об этом в людской, если хочешь сохранить свое место.

– Не знаю, хочу ли я сохранить свое место, если в доме гнилая горячка, – дерзко сказала девушка, пятясь к двери и по-прежнему глядя на меня. – К тому же, если у ней гнилая горячка, ей же не понадобится одеваться, так? Ей будет не нужна горничная. Лучше ее милости нанять сиделку на то время, что мисс протянет.

Риммингс кивнула.

– Не сомневаюсь, сиделка у нее будет, – сказала она.

Я смотрела на нее из-под прикрытых век.

Вряд ли я могла вынести, чтобы чужой человек таскал меня по кровати, тянул, раздевал и мыл. Я знала лондонских сиделок. Они и покойников обмывали, и роды принимали; с грязными руками, сквернословящие, пьющие бабы, которые обращались со своими подопечными – что с живыми, что с мертвыми – одинаково: как с мертвыми телами.

Риммингс вспомнила, что я рядом и все слышу.

– Есть очень неплохие, – солгала она.

Потом повернулась к Сьюэлл:

– Принеси свежего лимонада и таз воды. Протрешь ей лицо губкой.

– Я к ней не притронусь! – уперлась девушка.

– Делайте, что велено, мисс! – рявкнула Риммингс.

Но Сьюэлл уперлась. Я закрыла глаза, их перебранка смутно доносилась до меня сквозь набегавшие волны шума.

– Я к ней не притронусь! Я прежде видела гнилую горячку, – непокорно прошипела Сьюэлл. – Чудо, если мы все ее не подхватим. И потом – поглядите на ее лицо! Она в этом мире не задержится, она уже серая. Губкой такую лихорадку не собьешь. Она не жилец, мисс Риммингс, и я не стану сидеть с умирающей.

– Ее милость об этом узнает, Сьюэлл, и ты вылетишь на улицу без рекомендаций! – загремела Риммингс, и голос ее снова и снова эхом отдавался в моей голове.

– Мне все равно, вы меня не заставите! Я горничная, меня нанимали как горничную! Никто не скажет, что я не следила за ее одеждой, и не моя вина, что она все время ходит в амазонках. Не моя вина, что она так чахнет с тех пор, как приехала в Лондон. Я ее одевала, как следует, и ни слова ей не сказала, пусть она и вылезла из-под забора. Но сиделкой я при ней не буду. Это придется двадцать раз в день бегать по лестнице, и я точно подхвачу заразу и тоже умру. Не стану я этого делать!

Мои потрескавшиеся губы раздвинулись в слабой улыбке, когда я слушала их перепалку, хотя в голове у меня стоял грохот, как от барабана вербовщика. Все пошло не так. Сьюэлл, с ее зорким взглядом служанки и быстрым умом, была права. Я уже была пищей для червей, она увидела на моем лице то, что я помнила по болезни ма. Когда гнилая горячка трогает тебя горячим потным пальцем, ты не жилец. Перри не погасит свои долги по игре моим приданым, я не стану леди Хейверинг. Ее милость не дождется от меня наследника.

Весь наш труд, вся ложь и все уроки были ни к чему. Я всегда думала, что они были ни к чему, а теперь они ни к чему и не приведут, разве что похороны у меня будут шикарные, а не бросят меня в общую могилу. Но я умру в этом красивом лондонском доме – неизбежно, точно так же, как умерла бы в грязном маленьком фургоне, подхвати мы заразу, когда были детьми. Болезнь, унесшая жизнь моей измученной кочевьями ма в бедности и голоде, могла проскользнуть и мимо дворецкого и точно так же забрать меня.

Я ни о чем не жалела. Мне даже не было жаль, что я умру, не дожив до собственного семнадцатилетия. Я не могла отыскать в своем горевшем дрожащем теле ни на полпенса интереса к исходу событий. С тех пор, как она умерла, я вычеркивала день за днем и ждала.

Теперь пришел мой черед, и если был на свете бог гаджо и небеса гаджо, мне предстояло с ней встретиться. Я представила ее – с распущенными волосами, в сверкающих белых одеждах, с розовыми пушистыми крыльями за спиной. Она была хороша. Я хотела к ней.

– Кухонная прислуга может этим заняться, – решительно произнесла Риммингс.

– Эмили? – спросила моя горничная. – Конечно! Кухонной прислуге и нужно такое делать. Вы разбудите ее милость, чтобы ей об этом рассказать?

«Этим» была я на смертном одре – недостаточный повод для того, чтобы потревожить леди Хейверинг прежде, чем она сама проснется и позвонит, чтобы принесли ее утренний шоколад.

Риммингс задумалась.

– Наверное, нет, – медленно произнесла она. – Она должна будет послать за доктором, я не возьму это на себя. Но сомневаюсь, что он что-то сможет изменить, она уже так плоха.

Она посмотрела на часы на моей каминной полке.

– Я не посмею будить миледи до восьми, – сказала она. – Даже если бы она уже отходила! Большой разницы не будет, если подождать до девяти или попозже. Я найду для Эмили лауданум, пусть даст ей.

Она снова подошла к моей кровати и благоразумно встала в трех футах от меня.

– Вы меня слышите, мисс Лейси? – спросила она.

Я кивнула, превозмогая боль.

– Я пришлю Эмили, чтобы она за вами ходила, она даст вам лауданум. От него вам полегчает.

Эмили или Сьюэлл, какая разница. Сьюэлл была права. Лихорадка завладела мной, как жестокий всадник, гонящий коня галопом к обрыву. Я не надеялась перепрыгнуть на ту сторону.

Они ушли, по-прежнему взволнованные, а я осталась лежать, колотясь от горячей боли, в душной маленькой комнате, прикрыв красными веками пылающие глаза, и задремала.

Мне тут же приснилась девушка, которая была похожа на меня и ездила верхом, как я, но носила мешковатую неудобную одежду. У нее была серая бархатная амазонка, толще и грубее покроем, чем мое модное платье. Глаза у нее были еще зеленее моих, такие зеленые, какие у меня бывали, только когда я бывала счастлива.

Она казалась счастливой. Казалось, она в жизни не пролила ни единой слезинки.

Я слышала, как она смеется, видела, как кто-то поднял ее в седло и она улыбнулась ему, глядя сверху с любовью. Но хотя лицо ее было теплым, я знала, что она все время учит себя быть холодной и твердой, чтобы прогнать его, прогнать любого, кто встанет у нее на пути. Я знала, что она – моя бабушка. Великая Беатрис Лейси, сделавшая так, что земля разрослась и поглотила тех, кто на ней работал. Беатрис, которую остановили огнем и яростью. Ничто иное ее и замешкаться бы не заставило. Тогда я поняла, что я – настоящая Лейси, потому что сама улыбалась той же ослепительной жестокой улыбкой, стоя на арене, зная, что держу зрителей в грязном кулачке. И эта холодность, вившаяся вокруг нее как ледяной плащ, была той же холодностью, в которой я родилась и выросла. Холодность, говорившая: «Я! Я! Кто позаботится обо мне!» Странно было, что именно в тот миг, когда я галопом неслась к смерти, я увидела ее и поняла, что я – Лейси до мозга костей.

Дверь моей спальни отворилась, я пошевелилась во сне и увидела бедную малышку Эмили, кухонную прислугу, которой наскоро вымыли руки, поправили чепчик и сменили грязный передник на свежий.

– Прошу вас, мэм, – сказала она. – Мне велели дать вам это.

В одной руке у нее был флакон лауданума, в другой стакан воды.

– Сказали, чтобы я за вами ходила, пока вы болеете, пока ее милость не наймет сиделку, – сказала она. – Но, прошу вас, мэм, я прежде такого не делала и теперь никак не пойму, что делать.

Я попыталась улыбнуться и кивнуть, чтобы она подошла, но уже не смогла пошевельнуть головой. Должно быть, мне очень быстро становилось хуже, потому что утром я могла даже говорить, а теперь все кончилось.

Я лежала тихо и неподвижно, и Эмили осмелела:

– Вам очень плохо, мисс?

Когда она подошла поближе, я моргнула.

– Вот же черт, – произнесла она.

Я издала хриплый смешок, и она отпрыгнула, словно я могла ее укусить.

– Прошу прощенья, мисс, – обреченно сказала она.

Я больше не произнесла ни звука, и она протянула мне флакон.

– Сказали, чтоб я вам вот это дала.

Я представляла, насколько большая доза может облегчить боль. Усилием воли я заставила себя кивнуть, и от этого движения у меня все поплыло в голове, и я закрыла глаза, потому что комната завертелась, а кровать закачалась, как корабль в бурном море.

– Я тогда это тут поставлю, – беспомощно сказала Эмили.

Она передвинула кувшин с лимонадом и поставила флакон и стакан на прикроватный столик.

– Вы себе налейте, если захотите.

Она оглядела комнату, ища что-нибудь, что ей было бы привычно.

– Я вам снова разведу огонь! – радостно сказала она и подошла к камину.

Та малая часть меня, что цеплялась за жизнь, как упрямый суккуб – пусть меня избивали в фургоне, пусть сердце мое рвалось от боли, в ту ночь, когда она умерла, – эта малая часть и теперь возобладала во мне; она приказала горлу закричать.

Я напряглась и попыталась заговорить, в отчаянии глядя на спину Эмили, отвернувшейся к камину, на стакан воды и флакон лауданума рядом с ним. Если лауданум уймет боль, я усну. Если я усну, то не буду слишком измучена, когда лихорадка достигнет кризиса, и смогу бороться.

А может, и победить.

Я попыталась закричать, но смогла только захрипеть, Эмили не слышала меня за грохотом кочерги, разбивавшей угли на решетке. Раздув пламя, Эмили поднялась. В комнате и так было душно и жарко, но теперь она казалась раскаленной топкой, огонь бил меня по глазам и опалял.

– Так-то лучше! – сказала Эмили.

Она подошла к кровати поближе.

– Вам что-нибудь нужно? – Она оглянулась по сторонам.

Лимонад был слишком далеко от меня, подняться и принять лауданум я не могла.

– Все у вас есть? Хорошо.

– Эмили, – прохрипела я.

Она встревожилась.

– Не надо вам сейчас говорить, – сказала она.

Подошла поближе, но не посмела ко мне прикоснуться. Ей слишком часто приказывали не заходить в парадные комнаты, пользоваться только черной лестницей, не попадаться на глаза господам и приседать, когда они проходят мимо. Она была слишком вышколена, чтобы посметь ко мне прикоснуться.

– Не надо говорить, – повторила она.

Шмыгнула к двери, сделала книксен и вышла. Я пыталась позвать ее, но горло мое так опухло, что у меня не получилось издать ни звука. В отчаянии я поглядела на расписной потолок, на красивый фриз по верху стены, бело-золотую череду купидонов и неразлучников. Вспомнила цыганку Меридон, ее ловкость и живучесть, и рывком поднялась в постели.

Без толку – я была уже не Меридон. Я была маленькой мисс Сарой Лейси, и горло мое так отекло, что я не могла дышать, меня окружал запах застарелого пота и смерти, а боль за глазами, боль, достававшая до костей, была так сильна, что я заплакала бы, не высуши мои слезы жар лихорадки.

Я упала обратно на подушки и постаралась не впасть в панику.

Я знала, почему Сьюэлл отказалась за мной ходить, знала, почему ко мне не прикасалась Риммингс. Знала, почему Эмили сказала: «Вот черт», – увидев мое лицо.

На мгновение сев, я успела мельком увидеть свое отражение в зеркале. Я была бледна, как мертвец, глаза окаймляла краснота, губы так потемнели и потрескались, что казались черными от запекшейся крови.

Меня свалила гнилая горячка.

34

Я лежала несколько долгих часов. Никто ко мне не заходил.

В доме было тихо, стояла та особая утренняя тишина, которой требовала леди Клара. Один раз на улице начал было петь продавец баллад, но я услышала, как отворилась наша парадная дверь и лакей резко приказал ему убираться.

Пробили часы на церкви Святого Георгия. Я попыталась сосчитать сколько, но каждый удар отдавался таким многократным эхом у меня в голове, что я сбилась со счета и не поняла, который час. Подумала, что должно быть около десяти.

Я чувствовала, как все сильнее сжимается мое горло, и во мне поднимался ужас при мысли о том, что скоро я совсем не смогу дышать. Тогда, подумала я, я и умру.

Я больше не чувствовала, что время мое вышло, и не была готова к смерти!

Когда я думала о том, что умру, борясь за каждый вдох в душной комнате, я понимала, что мне чудовищно страшно. Так страшно, как было на трапеции, когда я висела, с ужасом ожидая падения. Теперь, втягивая рывками воздух, я ощущала тот же постыдный страх.

Вскоре я совсем не смогу дышать.

Закрыв глаза, я постаралась уснуть, чтобы смерть не настигла меня, пока я, колотясь от ужаса, цепляюсь за каждый вдох; но ничего не вышло. Я настороженно бодрствовала, горло мое было суше бумаги, язык во рту распух. Казалось, я умираю от жажды – что там горячка. Кувшин лимонада, словно мираж, был недосягаем. Флакон лауданума, который мог облегчить мои страдания, стоял рядом с ним.

Я слышала, что в комнате что-то шумит, чудовищный скребущий звук, словно пила в сухом дереве. Он повторялся неравномерно, со все большими промежутками. То было мое дыхание, хрип, с которым я пыталась втянуть в легкие воздух. Я снова открыла глаза и в страхе прислушалась к этому звуку, ощущая боль при каждом усилии захватить воздуха. Вспомнила ма в фургоне, вспомнила, как мы не могли уснуть из-за этого хрипа. Мне стало стыдно, что я тогда прокляла ее всем жестоким детским сердцем за то, что она прервала мой сон.

Сон о месте, называвшемся Широким Долом.

Дверь спальни открылась, когда часы начали бить половину. Я попыталась открыть глаза и обнаружила, что они склеились. На мгновение я перестала видеть и подумала, что ослепла от болезни.

– Сара, я слышала, тебе нездоровится.

Голос леди Клары звучал ясно и уверенно.

Я содрогнулась от звука ее шагов, который эхом отдавался и гремел у меня в голове. Потом услышала, как она, ахнув, задохнулась. Услышала шелест ее юбок, когда она направилась к шнуру возле камина, а потом торопливые шаги Риммингс, Сьюэлл и Эмили.

Леди Клара приказала принести таз теплой воды, и через какое-то время кто-то стал бережно протирать влажной губкой мои глаза, пока веки не раскрылись и я не увидела Риммингс, державшуюся как можно дальше от меня и обтиравшую мне лицо вытянутой рукой. Сьюэлл тихо плакала в углу, прижав к лицу передник, и я догадалась, что тот разговор шепотом, который я расслышала прежде, был между ней и леди Кларой: она отказалась ко мне прикасаться, и леди Клара мгновенно ее уволила.

– Можете идти, Сьюэлл, – сказала леди Клара. – Соберите вещи и к полудню покиньте дом.

Сьюэлл выбежала из комнаты.

– Ей нужна сиделка, ваша милость, – заметила Риммингс, переворачивая мою подушку прохладной стороной и подкладывая ее под мою горячую шею.

– Разумеется, ей нужна сиделка, бестолочь, – отозвалась ее милость, сидевшая за моим бюро. – И врач. Не представляю, почему меня сразу не позвали.

– Я побоялась потревожить вашу милость, а она так хорошо уснула, когда Эмили дала ей лауданум.

– В самом деле? – леди Клара бросила взгляд на Эмили.

Та сделала книксен, ноги у нее подгибались.

– Да, мэм, – прошелестела она.

– Сколько капель? – настаивала леди Клара.

Эмили страдальчески посмотрела на Риммингс, и та ловко подхватила нить разговора.

– Я рассудила, что три, ваша милость, потому что мисс Сара утром потеряла голос, но не горела так.

Леди Клара кивнула.

– Тем не менее сейчас она серьезно больна, – твердо произнесла она. – Риммингс, отнесите эту записку лакею и скажите, чтобы сейчас же бежал к доктору Плейеру.

Риммингс с радостью отошла от моей постели и выскользнула из комнаты.

– Ты, – обратилась леди Клара к Эмили. – Приберись тут, поняла?

Эмили сделала книксен.

Леди Клара подошла и встала в ногах моей кровати.

– Сара, ты меня понимаешь? – спросила она.

У меня получилось едва заметно кивнуть.

– Я послала за врачом, он скоро будет, – сказала леди Клара. – Он поможет тебе поправиться.

Я так ослабела от страха и так надеялась, что снова смогу дышать, что готова была заплакать. К тому же я помнила, в каком тихом отчаянии умирала моя ма, одна, борясь за каждый вдох. Я не хотела остаться одна, как она, я хотела, чтобы кто-то гладил меня по лбу и говорил, что я поправлюсь.

– Сара, ты составила завещание? – осведомилась леди Клара.

От потрясения я задохнулась.

– Ты составила завещание? – снова спросила она, подумав, что я не расслышала.

Я покачала головой.

– Тогда я пошлю и за твоими поверенными, – безжалостно произнесла леди Клара. – Не тревожься, дорогая, но если у тебя гнилая горячка, нужно обо всем позаботиться. Я пошлю лакея в их контору, как только он вернется.

Она помолчала.

– Ты чего-нибудь хочешь?

Я заставила себя заговорить, протолкнуть одно слово сквозь наждачную глотку.

– Пить, – сказала я.

Леди Клара не подошла ближе, но кивнула Эмили.

– Налей мисс Саре попить, – резко сказала она. – Да не столько. До краев. Теперь посади ее. Да, обними за плечи и подними. Теперь возьми стакан и напои ее.

Холодный стакан коснулся моих губ, и в рот мне потекла сладкая чистая жидкость. Поперхнувшись первым глотком, я едва не захлебнулась по вине Эмили, но леди Клара одернула ее и велела дать мне отдышаться. Но после сладкая, ясная легкость разжала мне горло, и я выпила три стакана, прежде чем Эмили снова опустила меня на подушку, прошептав:

– Простите, мэм.

Леди Клара приказала ей сесть у моей постели и подавать мне лимонад, когда я попрошу. Эмили замешкалась, но потом опустилась в кресло, когда ее милость нахмурилась.

– Прошу прощения, мэм, – сказала она.

Леди Клара внимательно осмотрела комнату, потом взглянула на меня. Мне дышалось чуть легче, поскольку меня положили повыше, но пугающий скрежещущий звук все так же слышался всякий раз, как я делала вдох. Я заметила, как по лицу леди Клары пробежала тень, и поняла: она думает, что я умру, и ей придется искать в жены сыну другую покорную наследницу, и побыстрее, прежде чем он разорит семью карточными долгами.

– Я скоро вернусь, – коротко сказала она и вышла из комнаты.

Мы с Эмили остались в тишине, слушать отвратительный хрип моего дыхания. Я вскоре снова задремала – я слишком устала для чего-то другого.

То были последние мгновения, которые я через несколько дней смогла вспомнить ясно.

Я то горела, то тряслась от холода. Время от времени приходил человек, бережно прикасавшийся ко мне – я приняла его за Роберта Гауера и решила, что я снова в гостиной, отлеживаюсь после падения с трапеции. Была еще женщина, наверное, сиделка, от которой пахло спиртным. Она перекатывала меня с боку на бок, когда перестилала простыни. От прикосновений ее грязных рук у меня дергалась кожа, и она смеялась громким пивным смехом, когда я вздрагивала.

Иногда появлялась леди Клара, постоянно спрашивавшая меня, чувствую ли я себя достаточно хорошо, чтобы что-то подписать. Однажды она даже вложила мне в руку перо и поднесла лист бумаги. Я помню, мне показалось, что она хочет отнять у меня Море – давний мой лихорадочный бред, – и я уронила перо на белые простыни и закрыла глаза, чтобы не видеть леди Клару.

Помню, волосы у меня потускнели от пота и свалялись, и сиделка насильно их остригла. После этого я слегка повредилась в уме; с короткими клочковатыми волосами я снова казалась себе Меридон.

Часто, очень часто заходил Перри. То пьяный, то трезвый. Всегда ласковый и заботливый. Он приносил мне букетики цветов и однажды заплатил певцу баллад, чтобы тот спел у меня под окном. Он приносил мне виноград и ананасы из оранжереи и резал их меленькими кусочками, чтобы я могла проглотить. Даже в лихорадочном бреду я всегда узнавала Перри, его ладонь на моей щеке всегда была прохладной, я отчетливо чуяла запах джина и любимого мыла Перри. Однажды, когда сиделка вышла из комнаты, Перри склонился ко мне и спросил, можно ли ему взять пару гиней из моего кошелька.

– Я отчаянно нищ, Сара, – сказал он.

Я знала, что не должна разрешать. Знала, что он мне поклялся – казалось, в другой жизни, сотни лет назад, – что больше не будет играть. Но у меня не было воли противиться умоляющему взгляду его голубых глаз.

– Пожалуйста, Сара, – сказал он.

Я опустила веки, он принял это как согласие, и я услышала сперва звон золотых монет, а потом мягкий щелчок двери, когда Перри вышел прочь, оставив меня.

Врач приходил снова и снова.

Однажды, когда я была так измучена и так плоха, что хотела, чтобы все оставили меня, ушли и дали мне умереть спокойно, я увидела, как он кивнул леди Кларе и сказал, что ничего не может сделать. Что нужно ждать, а там будет видно.

Я смутно поняла, что они говорят о моей смерти.

– Ее мать умерла в родовой горячке, – сказала леди Клара.

Врач кивнул.

– Но она сильной породы, – ответил он. – Сквайры, хребет страны.

Леди Клара кивнула. Я знала, что она думает о том, что меня растили не как ребенка сквайров, который ест и пьет только лучшее.

– Она очень сильная, – с надеждой произнесла леди Клара. – Жилистая.

Доктор вопросительно поднял бровь:

– Что будет с поместьем, если ее не станет?

Леди Клара помрачнела:

– Отойдет обратно Лейси. Все контракты требуют брака между ней и Перри. Помолвки недостаточно.

Врач кивнул:

– Вам есть о чем волноваться.

Леди Клара издала тихий стон и отвернулась к окну, за которым серело в сумерках зимнее небо.

– Перри разорится, если не получит вскорости ее состояние, – сказала она. – А я рассчитывала на доходы от поместья Широкий Дол. Это золотая жила. Мое содержание зависит от благополучия поместья Хейверингов. А если Перри вовсе не женится…

Она умолкла, но ее безутешный голос эхом отдался у меня в голове. Она думала о разоренном вдовьем доме и о родне Хейверингов, которая займет ее место.

Доктор Плейер взглянул в сторону кровати, и его глаза блеснули. Я лежала, опустив веки, – и врач, и леди Клара считали, что я сплю. Я и в самом деле была в сознании лишь наполовину. Я то и дело уплывала, пока они говорили. То слышала все, то вовсе ничего.

– Особое разрешение… брак, – услышала я слова доктора Плейера.

Леди Клара затаила дыхание.

– Это будет законно? – спросила она.

– Ее опекун уже дал согласие, – рассудил доктор Плейер. – Если она сама этого желала…

Леди Клара поспешно подошла к кровати и, забыв о страхе перед горячкой, положила руку на мой горячий лоб.

– Она согласится? Она способна дать согласие? – спросила она. – Она едва говорит.

В городском голосе доктора Плейера искрилось веселье.

– Я с радостью засвидетельствую, что она была в состоянии, если возникнут какие-то сомнения, – тихо сказал он. – Из уважения к вам, леди Хейверинг. Я всегда был о вас столь высокого мнения… и всегда любил ту часть мира, где вы живете. Как я мечтал быть вашим соседом! Возможно, завести небольшой домик…

– В поместье Широкий Дол есть прелестный вдовий дом, – сказала леди Клара. – Если вы окажете мне честь… без всякой арендной платы, разумеется… снять его, скажем, на тридцать лет?

Я услышала, как хрустнули суставы доктора, когда он поклонился, и услышал улыбку в голосе леди Клары. Особую улыбку – так она улыбалась, когда получала желаемое.

– Доктор Плейер, вы так нам помогли, – сказала она. – Могу я предложить вам рюмку ратафии? В гостиной?

Он вынул из саквояжа пузырек с лекарством, и я услышала, как щелкнул медный замок.

– Я оставлю это для нее, пусть примет, когда проснется, – сказал он. – Скажу сиделке, когда буду уходить. А что до ее брака с вашим сыном – я не стал бы рисковать, откладывая его, леди Клара. Она и в самом деле очень больна.

Они вышли вместе, я слышала, как они тихо разговаривают, спускаясь по лестнице, а потом я осталась одна в тишине, лишь тикали тихонько часы и глухо потрескивал огонь в камине.

Я провалилась в горячечный сон, но через пару мгновений проснулась, похолодев до костей. Будь я способна издать хоть какой-то звук, кроме хрипящего дыхания, я бы засмеялась. Я подумала, что отец мой был изрядным негодяем, но и он бы не решился женить своего ребенка на умирающей девушке. Он был мошенником, но отдал мне нитку с золотой застежкой, потому что его попросила об этом умиравшая жена. В нашем мире к желаниям умирающих относились серьезно. В мире господ, где все выглядели так мило и говорили так тихо, приказы отдавали те, у кого была земля, те, кто мог вертеть миром, как пожелает.

Для них ничто не было свято, кроме состояния.

Леди Клара не то чтобы не любила меня, я достаточно хорошо ее знала и знала, что стань я ее невесткой, я нравилась бы ей, как ее собственная дочь Мария, а то и больше. Она ни к кому не питала ни особой неприязни, ни особой привязанности, заботясь прежде всего о себе самой. С ее точки зрения, ее прямым долгом было поддержание своего благосостояния, семейного богатства и репутации, и – при первой возможности – его преумножение. Каждая значительная семья в стране разбогатела за счет сотен незаметных.

Это я знала.

Но я никогда так ясно не понимала этого, как в тот вечер, когда потолок надо мной, казалось, колыхался, как муслин – зрение обманывало меня в горячке, но я знала, что вверена попечению женщины, которой моя подпись была дороже меня самой.

То, что случилось потом, походило на кошмар в бреду. Я проснулась от того, что Эмили протирала мне лицо какой-то ароматной прохладной водой. Я отпрянула от ее прикосновения. Кожа моя так болела и горела, что каждое касание жалило.

– Прошу прощения, мэм, – прошептала она и снова попробовала промокнуть мне лицо.

Я по-прежнему потела – горела в лихорадке.

Дверь спальни за спиной Эмили отворилась, белая роспись словно замерцала, когда я на нее взглянула, и в комнату вошла леди Клара. Что-то в ее лице поразило меня, даже сквозь горячечный бред. Она была решительна, губы крепко сжаты, глаза, когда она взглянула в сторону постели, казались твердыми, словно камни. Кажется, я сжалась и посмотрела на Перри.

Ему было нехорошо после вчерашнего загула: бледный, с мокрыми кудрями – его окунали в холодную воду, пытаясь побыстрее отрезвить. Но больше всего мне бросилось в глаза то, как он был одет. Обычно по утрам Перри ходил в костюме для верховой езды или в одном из своих шелковых халатов, наброшенном поверх белой рубашки и бриджей. Но тем утром он был облачен в безукоризненный светло-серый наряд, на нем красовался новый лавандовый жилет и светло-серый фрак. В руке он держал светло-серые перчатки.

По-моему, именно перчатки заставили что-то в моей голове щелкнуть, словно сработала пружина. Я услышала свой прежний голос, голос многое повидавшей цыганской девчонки: «Черт, да они меня замуж выдадут, пока я тут помираю!» – и меня охватила такое негодование, что с меня градом полил пот, а глаза выкатились и засверкали.

Перри подошел к кровати и взглянул на меня.

– Не так близко, Перри, – сказала его мать.

– Мне жаль, что так вышло, Сара, – произнес Перри. – Я не хотел, чтобы у нас все так было. Я правда хотел, чтобы мы поженились и сделали друг друга счастливыми.

Его взволнованное лицо дергалось. Приступ гнева меня утомил.

– Ты умираешь, – просто сказал Перри. – Если я на тебе не женюсь, я разорен, Сара. Мне нужно состояние, пожалуйста, помоги мне. В конце концов, когда ты умрешь, тебе это будет неважно.

Я отвернулась и закрыла глаза. От злости я была чернее ночи. Ничего я не хотела для него делать, ничего – ни для кого из них, ничего.

– Нужно дать ей лауданум, пусть успокоится, – раздался голос доктора.

Все собрались. Эмили беспокойно потянула меня за плечи, приподняла – и я открыла рот, чтобы проглотить настойку. Внутри меня тут же разлилось золотое сияние. Лекарство было крепче обычного. Достаточно крепкое, чтобы меня одурманить. Умный доктор Плейер отрабатывал свою награду – вдовий дом в Широком Доле, принадлежавший мне. Ярость и отчаянное стремление уцепиться за жизнь отпустили меня. Скрежещущее дыхание стало тише и ровнее. Я вдыхала меньше воздуха, но и волновало меня это куда меньше. Я бы не стала возражать ни против чего, пока на меня действовали чары лекарства. Все казалось таким далеким, таким чудесно неважным. Мне было легко; Перри мне достаточно нравился, я не хотела, чтобы у него был такой испуганный и несчастный вид. Пусть получит свое состояние, это справедливо.

Я улыбнулась ему, а потом окинула взглядом комнату, комнату Марии, которая мне сразу не понравилась и которой тем не менее предстояло стать последним, что я увижу, прежде чем навсегда закрыть глаза. На бюро поставили цветы – белые лилии и гвоздики, – крышка была открыта, чтобы священник положил папку. Там же стояла свеженаполненная чернильница, лежали очиненные перья, промокашка и сургуч.

Они подготовились.

Еще один букет помещался на каминной полке возле часов. Воздух в душной комнате стал тяжелым от аромата цветов. Я посмотрела на них и внутренне рассмеялась.

На похороны они тоже сгодятся.

Леди Клара, судя по всему, выберет белые цветы для венка. Она никогда не стала бы попусту выбрасывать зимой оранжерейные цветы.

В дверь постучали, я услышала, как Риммингс произнесла: «Достопочтенный Фосетт, мэм», и кто-то торопливо зашел в комнату. Из-под полуопущенных век я увидела, как он поклонился леди Кларе и пожал руку доктору. Перри он тоже поклонился, потом подошел к моей кровати, остановился на безопасном расстоянии и улыбнулся – уже не такой уверенной улыбкой.

– Мисс Лейси, как прискорбно видеть вас в таком нездоровье, – сказал он. – Вы меня слышите? Вы знаете, зачем я пришел?

Леди Клара быстро подошла к моей постели, шурша шелковым утренним платьем. Она встала рядом и, в кои-то веки проявив бесстрашие, взяла меня за руку одной рукой, а вторую прижала к моей щеке, словно любила меня всем сердцем.

Я дернулась. Она знала, что я не люблю, когда ко мне прикасаются, она не была любящей женщиной. Все это было лишь для вида. Я это понимала. Я ведь была цирковая.

– Наша дорогая Сара понимает нас, когда спадает лихорадка, – твердо произнесла она. – Этот брак был ее заветным желанием с тех пор, как они с моим сыном встретились прошлой весной.

Она понизила голос.

– Мы никак не можем ее огорчить, – добавила она. – Они помолвлены уже несколько месяцев, и я не могла отказать ей в праве обвенчаться, прежде чем…

Она прервалась, словно не могла справиться с чувствами. В тишине раздалось мое хриплое дыхание. У меня не было голоса, чтобы что-то отрицать, даже захоти я этого. К тому же лекарство лишило меня решимости. Я была сонной и ленивой, праздной и счастливой, беззаботной, как ребенок в жаркий летний день. Мне было все равно, что они делают.

Священник кивнул, и в его блестящих темных волосах отразился серый зимний свет за окном.

– Это ваше обдуманное желание, мисс Лейси? – прямо спросил он меня.

Леди Клара взглянула на меня, в ее больших голубых глазах читалась отчаянная мольба. Если бы я смогла произнести «нет», ее сын был бы обречен. Я едва ее видела, едва видела священника и Перри. Думала я о высоких чистых лесах Широкого Дола и о том, как мы с Уиллом ездили верхом, когда он знакомил меня с поместьем. Как громко пели под деревьями в те дни птицы.

Я подумала об Уилле и улыбнулась.

Они сочли это знаком согласия.

– Тогда я начну, – сказал священник.

Он сделал то, чего хотела леди Клара.

Начал с самого начала и ничего не упустил – насколько я могла судить, то был первый обряд венчания, который я слышала от начала до конца.

Когда мы с ней были маленькими, я слонялась возле церквей во время венчания, потому что иногда добрые люди давали нам пенни из жалости к нашим босым ногам и рваным лохмотьям. Чаще нам совали полпенса, чтобы мы убрались вон и церковь выглядела прилично. Нас не волновали побуждения дававших, нас интересовали только медяки. Я знала некоторые части службы, знала, когда задают вопросы, и мучила свой усталый воспаленный мозг, гадая, не надо ли мне сказать «нет» и прекратить этот балаган, пока я могу.

Но на самом деле мне было все равно – лекарство отдалило меня от земли.

Когда дошло до той части, где мне полагалось сказать: «Да», священник прочел ее как можно быстрее, и мое растерянное моргание было сочтено согласием. Леди Клара стояла рядом, закрывая меня от всех, не волнуясь о заразе, и когда она твердо произнесла: «Она кивнула», – это сошло за согласие.

Я была легкой добычей. Мне мерещилось, что я снова в Широком Доле и сейчас ночь. Я ехала верхом на Море, спускаясь с холма от лондонской дороги. Море с плеском вошел в воду у брода возле подножия холма, потом остановился, склонил голову и стал пить. Я чувствовала холод от воды и запах цветов. По берегам вдоль реки бледно светились в темноте примулы. В тайной тьме леса дважды прокричала сова.

– Объявляю вас мужем и женой, – послышалось откуда-то.

Море поднял голову, и с его морды полилась вода, громко закапала в ночной тишине, а потом он прошел через быструю воду и выбрался на дальний берег, на дорогу.

Леди Клара что-то совала мне в руку – перо. Я нацарапала свое имя, как она меня учила, на листе бумаги, который она мне поднесла. Море в темноте устремился в открытые кованые ворота, и из-под деревьев появилась тень человека, остановившаяся и посмотревшая на меня.

То был человек, разыскивавший браконьеров, потому что ненавидел капканы.

Уилл Тайяк.

– Она улыбается, – послышался голос священника от изножья кровати.

– Это было ее заветным желанием, – быстро сказала леди Клара. – Где мне подписать? Здесь? А доктору, как второму свидетелю? Здесь?

Они собрались уходить.

В видении Уилл молча потянулся ко мне, и я молча соскользнула со спины Моря в его объятия.

– Оставим ее, пусть отдыхает, – сказала леди Клара. – Эмили, посидите с ней, вдруг она проснется и ей что-нибудь понадобится.

– Будем поминать ее в молитвах, – сказал священник. – Такая трагедия…

– Да-да, – произнесла леди Клара.

Дверь за ними закрылась.

В привидевшемся мне лихорадочном мире Уилл Тайяк склонил голову, и я подняла лицо, чтобы он меня поцеловал. Его руки сомкнулись за моей спиной, и он привлек меня к себе, мои руки легли ему на плечи, обняли его за шею и притянули ко мне.

«Я люблю тебя», – сказал он.

– Не плачьте, мисс Сара! – прошептала Эмили.

Она промокала мне щеки скомканным кусочком мокрого муслина. По моим раскрасневшимся щекам бежали горячие слезы, но горло так отекло, что мне не хватало дыхания на плач.

– Не плачьте, – беспомощно сказала Эмили. – Не надо плакать. Прощу прощения, – добавила она.

Они были уверены, что я умру, они написали мистеру Фортескью, сообщая ему о моей болезни и о венчании, в том же письме. Он был по делам в Ирландии, когда пришло письмо, и оно дожидалось его в Бристоле.

В отсутствие мистера Фортескью некому было сообщить Широкому Долу, что у него теперь новый хозяин. Что лондонский лорд, насчет которого предостерегал их Уилл, и в самом деле получил их землю, и он со своей суровой матерью будут управлять землей как пожелают. В Широком Доле так и жили, чиня на собственные деньги плуги, тратя общинные средства на семена для озимого сева, распахивая землю к весне, строя изгороди, копая канавы и стоки. Они не знали, что лучше бы им поберечь деньги. Никто в Лондоне не позаботился о том, чтобы известить их о переменах, которые их ждут, когда Перри с мамой приедут весной в деревню.

Никто не думал, что приеду я. Все ждали, что я умру.

Это печалило Перри. Он перевез вещи в комнату по соседству, чтобы упрочить основания для брака, если кто-то решит в будущем, после моей смерти, оспорить. Он не запирал между нами дверь и порой приходил посидеть со мной. Часто он, спотыкаясь, заходил повидать меня после ночи, проведенной за игрой, садился у моей постели и заплетающимся языком рассказывал, какие брал взятки и сколько проиграл. В бреду мне казалось, что это па – вечно жалуется на неудачу, вечно винит других. Вечно его дурачат те, кого хотел обмануть он.

Перри не был шулером, он был толстым сытым голубем. Я могла себе представить, как озарялись лица картежников и мошенников, когда он заваливался в очередной притон и улыбался, глядя по сторонам невинными голубыми глазами.

Когда лихорадка на время меня отпускала, я спрашивала, как у него дела, дали ли ему время кредиторы, узнав, что он женился. Он понижал голос, чтобы не потревожить грубую ночную сиделку, которая храпела у камина, и рассказывал мне, что все предлагают ему дополнительный кредит, что он просмотрел цифры с поверенным и решил, что вполне сможет вести жизнь, которая ему нравится, получая общий доход от поместья Хейверингов и Широкого Дола.

– Его надо капитализировать, – слабым голосом произнесла я.

Я чувствовала, как глубоко внутри меня снова начинает стучать лихорадка. Одеяло уже казалось мне слишком жарким и тяжелым, вскоре меня начнет колотить и трясти. Лауданум облегчит боль, но ничто не сдержит волны жара, которые смывают мысли из моей головы и сушат рот.

– В этом году не могу, – начал Перри, – может быть, на будущий, если будет достаточно…

Но тут он увидел, как изменилось мое лицо, и прервался.

– Тебе опять плохо, Сара? – спросил он. – Разбудить сиделку?

Утопая в волнах жара и боли, медленно, я слышала скрежет своего дыхания в алой тьме, чувствовала, как сужается и сужается мое горло, и поняла, что недолго мне осталось дышать.

Я смутно слышала, как Перри кричит на сиделку и трясет ее, чтобы разбудить.

Она протопала к кровати, ее толстая рука подхватила меня под плечи, а голова моя уткнулась в ее пропотевшее платье. Она плеснула мне в горло лауданум одним привычным движением, меня затошнило, и я забилась, пытаясь вдохнуть.

– У нее горло сжимается, – суровым голосом сказала сиделка Перри. – Кончается. Лучше сходите за ее милостью, коли она хочет проститься.

Казалось, голос ее долетал издалека.

Я не верила, что мне пришел конец.

Мне казалось, что я и не жила вовсе. Меня вырастили в грубости и бедности, я меньше года провела в роскоши, с господами. Умереть сейчас, от болезни, которую я могла в любой момент подхватить в голодном детстве, с вечно мокрой одеждой, – это было так нелепо.

Лекарство начало действовать, и меня охватило знакомое чувство, будто я лежу на поверхности золотого моря. Если сиделка была права и я сейчас умру – умру, не познав ни настоящего детства, ни настоящей матери, ни того, как это: когда тебя честно и верно любит хороший человек. А хуже всего, что я умру, не узнав, каково это – чувствовать страсть. У шлюхи на углу – и то был мужчина, которого она любила; а я всю жизнь была холодна как лед.

Я целовала того, кого любила, только во сне. Наяву я хлестнула его по лицу и крикнула, что ненавижу его.

Я застонала, но стона не было слышно за хриплым скрежетом моего дыхания.

Леди Клара вошла и, склонившись, посмотрела мне в лицо.

– Ты чего-нибудь хочешь? – спросила она.

Я не могла ответить, но точно знала, что нет ничего, что она могла бы мне купить, или продать, или поменяться со мной – ничего, чего я бы хотела. Единственное, чего я хотела, нельзя было купить. И это было не право собственности на Широкий Дол – но запах тех мест, вкус воды, вид высокого горизонта.

Она взглянула на меня так, словно хотела еще многое сказать.

– Надеюсь, я не обошлась с тобой дурно, – произнесла она. – Я хотела тебе добра, Сара. Хотела, чтобы Перри женился на тебе и жил с тобой. Думала, тебе это подойдет. Мне нужен был Широкий Дол, и я рада, что он мой, но я хотела, чтобы у тебя был выбор.

Она посмотрела на меня, словно я могла ответить.

Но я едва ее слышала.

Ее лицо колыхалось передо мной, как водоросли в водах Фенни. Мне казалось, я чувствую на языке прохладную влажность Фенни, словно она заливает мои руки и лицо.

Леди Клара отошла от кровати, и появился Перри, с красными от слез глазами, с растрепанными кудрями. Он ничего не сказал, просто положил голову на мое одеяло и лежал, пока рука матери не опустилась на его плечо и не увлекла его прочь.

Я по-прежнему молчала. Мне казалось – я вижу ворота Дол-Холла, как видела их в ту первую ночь: открытые, без охраны. За ними была аллея, ведущая к дому, вдоль нее стояли высокие буки и шелестящие дубы. По лесу ходил Уилл – искал тех, кто ставит капканы, которые ранят и калечат.

За воротами была тьма. И тишина.

Я так устала, жар сжигал меня до мозга костей. Я хотела туда, в эту нежную тьму.

Во сне я постояла у ворот.

А потом шагнула за ворота, во тьму.

35

Тьма длилась долго. Потом где-то вдали запела малиновка, и я поняла, что сейчас зима. Запахло цветами, а не привычным застарелым потом. Не было слышно хриплого скрежета при дыхании, я могла дышать. Чувствовала, как благословенный воздух вливается в мое тело и покидает его без усилий. Я подняла подбородок, совсем чуть-чуть. Подушка под моей шеей была прохладна, простыни лежали гладко. Боли не было, напряженные натруженные мышцы расслабились, горло разжалось.

Худшее было позади.

Я поняла это раньше всех.

Я проснулась в сером утреннем свете и увидела сиделку, дремавшую перед угольями в камине. Только когда Эмили пришла развести огонь, разбудить сиделку и отпустить ее на день, на меня кто-то взглянул. Когда я открыла глаза, надо мной оказалось лицо Эмили, и я увидела, как ее глаза расширились.

– Чтоб меня черти взяли, – сказала она.

Потом метнулась к старухе, лениво сидевшей у огня, и потянула ее за руку.

– Проснись! Проснись! Старая ты кадушка! – крикнула она. – Проснись и погляди на мисс Сару. У нее вышло, вот как! Она больше не потеет, она не горячая! Лихорадка переломилась, и она поправится, ведь так?

Сиделка поднялась и нетвердой походкой направилась ко мне. Ее уродливое, похожее на землянику, лицо даже не дрогнуло.

– Слышите меня, милочка? – спросила она.

– Да, – ответила я.

Голос у меня был тонкий, но наконец-то ясный.

Она кивнула.

– Миновало, – сказала она Эмили. – Иди-ка ты принеси ей чего подкрепиться из кухни. Да и мне съестное не помешает.

Эмили помчалась к двери, и я услышала, как стучат по лестнице ее башмаки. Толстая старуха взглянула на меня, что-то прикидывая.

– Вы хоть помните, что вас оженили? – грубо спросила она.

Я утвердительно прикрыла веки.

– Он спал, открыв дверь к вам в комнату, и все дела, – сказала она. – Все чин чином. Вы так и хотели?

Я снова прикрыла глаза.

Будь она проклята за свое любопытство.

Мне не хотелось думать ни о Перри, ни о леди Кларе, ни о докторе, которому пообещали дом на моей земле, ни о священнике, который обвенчал меня, когда я не могла говорить.

Я хотела лишь слушать, как поет малиновка, смотреть на бегущие по белому зимнему небу облака, и радоваться руке, которая больше не сжималась в кулак и не была липкой от пота, и дыханию, ровному, как легкие волны на спокойном море.

Я выжила в гнилой лихорадке. Я выздоровела. Хотя и была очень слаба.

Неделями я чувствовала себя младенцем, который учится ходить. Прошло несколько дней, прежде чем я смогла сделать что-то, кроме как сесть в постели, и у меня не заболело от усталости все тело. Потом я однажды добралась до кресла возле камина – сама. Чуть позже я велела Эмили помочь мне надеть свободный капот и заставила себя пройтись по коридору до лестницы. Потом мне пришлось позвать ее и сказать, что я слишком слаба и мне нужно помочь вернуться в комнату. Но на следующий день я спустилась по лестнице, а потом осталась внизу и выпила чаю.

Лихорадку одолела не маленькая мисс Сара. Не бледная тень госпожи из знатных поборола болезнь. Не маленькая мисс Сара приказывала сквозь зубы Эмили, чтобы та, черт ее побери, подала ей руку и помогла идти, когда ее ноги превращались в студень.

То была прежняя сила Меридон – драчливой, бранящейся, крепкой девчонки-роми.

Знатная дама умерла бы!

Нужно было быть крепкой, как плетеный кнут, чтобы пережить такую лихорадку и такую сиделку. Знатная дама на всю жизнь осталась бы инвалидом, выживи она. Но я не хотела отдыхать, я не хотела прилечь днем, когда мне стелили в гостиной. Каждый день я шла дальше, каждый день оставалась на ногах чуть дольше. И однажды, всего через неделю после того, как я впервые прошлась по комнате, я настояла на том, чтобы к парадной двери привели из конюшен Море, и сошла с крыльца, опираясь на руку лакея, и прижалась бледным лицом к его серому носу, вдыхая его славный, честный лошадиный запах.

Этот запах и то, что я увидела его на лондонской улице, помогли мне вернуться в гостиную, чтобы снова отдохнуть и подготовиться к разговору с Перегрином.

Я почти не видела его и леди Клару с тех пор, как поправилась. Леди Клара не бывала дома. Сперва я не могла понять – почему, но потом Эмили позволила себе поделиться сплетнями, ходившими среди слуг. Леди Клара металась по городу, пытаясь удержать крышку над скандалом со своей дочерью, Марией. Пробыв замужем всего несколько месяцев, Мария спуталась с учителем музыки, и если бы леди Кларе не удалось откупиться от него и унять жалобы Марии, а также быстро пресечь слухи, они дошли бы до ушей незадачливого мужа. А Бейзил и так уже подустал от счетов за платья Марии, от ее норова и обид.

Я достаточно хорошо знала леди Клару, чтобы понять, что она спасала Марию не из любви к дочери и не из почтения к священному брачному союзу. Она смертельно боялась, что Бейзил вышвырнет Марию и она вернется домой с учителем музыки в поводу, с погубленной репутацией – дорогостоящий позор семьи.

Леди Клара сама сказала мне об этом, когда мы как-то днем встретились с ней на лестнице.

– Рада видеть, что ты встала, дорогая, – сказала она. – И рада, что ты достаточно здорова, чтобы обедать внизу. Перри возвращается из Ньюмаркета завтра, не так ли?

– Да.

Я помешкала, опираясь на холодные чугунные перила.

– У вас усталый вид, леди Клара.

Она скорчила гримаску:

– Я устала. Но мне нужно немедленно ехать к Марии. Бейзил сегодня обедает дома, и я не посмею оставить их наедине. У Марии острый язык, она станет досаждать мужу, я знаю. Кругом полно тех, кто захочет рассказать ему, что творилось у него под носом, если он захочет это выслушать. Мне придется выступить миротворцем.

Я холодно на нее взглянула:

– Выгодные браки – ваш конек. Но сделать так, чтобы брак не распался, труднее, правда?

Она посмотрела мне в глаза, так же твердо, как я.

– Нет, если он устраивает обе стороны, – прямо заявила она. – Мария глупа, страсти застят ей весь мир. Ты не такая. У тебя есть доступ и к своему состоянию, и к состоянию Перри. Ты можешь жить в деревне, или в городе, или на луне – какая мне разница. Ты хотела выйти в свет, и я тебе это устроила. Я представлю тебя ко двору, твой ребенок станет крупнейшим землевладельцем в Сассексе. Ты согласилась на этот брак, Сара, и он сослужит тебе добрую службу. За мной нет никакой вины.

Я кивнула.

– Я научусь с этим жить, – сказала я твердо. – Но я не давала согласия.

Она пожала плечами. Она была слишком мудра и слишком умна, чтобы поддаться.

– Он сослужит тебе добрую службу, – повторила она. – И, как бы то ни было, теперь выбора у тебя нет.

Однако во мне все еще теплилась надежда, что я смогу освободиться. Одно дело – согласиться на брак с Перри, когда мне было его жаль, жаль себя, и когда я уважала – почти любила – леди Клару. Но совсем, к черту, другое дело получилось, когда я увидела, как Перри ворует деньги у меня из кошелька, пока я болею, и как леди Клара украла у меня землю, когда думала, что я умираю. Если бы у меня появилась возможность освободиться, я бы ею воспользовалась.

И если бы я могла освободиться, меня ждал бы Широкий Дол.

И Уилл мог быть еще там.

Я послала лакея с запиской к поверенному Джеймса Фортескью и, приняв его наедине в гостиной, открыто рассказала ему, что произошло. У него приоткрылся рот, и он стал ходить по комнате, как ходит кот, прежде чем улечься у камина.

– Я не знал! – сказал он. – Я слышал только, что было выдано особое разрешение, поскольку вы были больны. И мне было известно, что вы несколько месяцев жили в их доме как член семьи.

– Я вас не виню, – сказала я.

У меня было мало сил для разговора, я только хотела знать, действительно ли я крепко попалась.

– Я не виню вас, – повторила я. – Никто не виноват. Но скажите мне, брак действителен? Есть ли у меня теперь какая-то надежда?

Он повернулся к огню и стал рассматривать бревна.

– Он спал в вашей постели? – тактично спросил он.

– Да, – сказала я. – Они об этом позаботились. Но мы этим не занимались.

Он так и подпрыгнул, словно я по нескромности своей уколола его булавкой. Но я больше не была маленькой мисс Сарой.

– Понимаю, – медленно произнес он, чтобы скрыть волнение. – Тогда медицинский осмотр, если вы готовы вынести подобное, сможет установить, что вы…

Он замялся.

– Осмотр у врача? – спросила я.

Он кивнул.

– Чтобы подтвердить невступление брака с целью получения судебного решения о его недействительности, – сказал он, глядя себе под ноги на каминный коврик и краснея, как школьник.

Я вспомнила, на скольких лошадях ездила и со скольких падала. Вспомнила, как ездила без седла и лазала по деревьям. И состроила рожу отвернувшемуся поверенному.

– У меня не было мужчины, но я сомневаюсь, что смогу это доказать, – сказала я. – Там, откуда я родом, мало кто из девушек оставляет на простыне пятно в брачную ночь. Мы слишком сурово живем.

Он кивнул, словно понял. Но я-то знала, что нет.

– Тогда мы столкнемся с проблемой при получении развода, – осторожно сказал он. – И развод не возвратит вам ваши земли, даже будь он возможен.

Я откинулась на стеганую спинку кресла. Я очень устала.

– Будем говорить прямо, – сказала я. – Я не могу получить решение о признании брака недействительным.

Он кивнул.

– Возможно, я смогу развестись.

– Только при доказанном насилии и жестокости, – мягко заметил он.

Я бросила на него вопросительный взгляд.

– Заточение, пытки, избиение, такого рода вещи, – тихо сказал он.

Я поняла. Там, откуда я была родом, если ты уставала от мужа или муж от тебя уставал, можно было встать среди толпы и объявить, что вы больше не муж и жена. На этом все кончалось, и вы расходились своими путями. Но господам надо было думать о землях и наследниках.

– Этого не было, – сказала я. – Но если бы и было и я смогла получить развод, вы хотите сказать, что свою землю я не верну?

Поверенный отвернулся от огня и взглянул на меня. Выражение его лица было добрым, но отстраненным.

– Теперь это его земля. Он ваш муж и господин. Все, чем вы владели, при заключении брака отошло ему. Он может распоряжаться этим по своему усмотрению. Таков закон, леди Хейверинг.

Он помолчал.

– На вас выписано весьма щедрое содержание, – добавил он. – Я видел контракт, оно очень щедро. Но и религия, и закон, и наши обычаи настаивают на том, что лучше, если все принадлежит супругу.

– Все? – спросила я.

Я вспомнила о буковой роще по дороге к Гряде, где солнце сочится сквозь листья и тени качаются на ореховой подстилке из опавших листьев у корней деревьев.

– Все, – сказал он.

– Тогда я замужем, и все хорошо, – отозвалась я. – И лучше мне извлечь из этого все возможное.

Он взял шляпу и перчатки.

– Мне жаль, что во время вашей болезни случилось такое недоразумение, – светским тоном произнес он. – Но когда вы поставили свое имя под актом о браке, дело было сделано.

Я умудрилась улыбнуться, улыбкой нищенки с жестким взглядом.

– Понимаю, – ответила я. – Я должна была быть настороже. Я всю жизнь жила среди воров, мистер Пенкисс. Надо было понимать, что я по-прежнему среди них.

Он поспешно надел шляпу. Ему не слишком понравилось, что вдову пэра числят среди шайки воров, но платили ему из доходов поместья, которое когда-то было моим, и он не мог меня в чем-то укорить.

Он ушел, а я позвонила, чтобы пришла Эмили. Мне нужно было, чтобы меня поддержала ее сильная молодая рука, я хотела подняться по лестнице, отдохнуть. Я была слаба, как недотопленный котенок.

За долгие недели моего выздоровления я ни разу не видела Перри – его не было в городе, он уехал в Ньюмаркет на бега. Он вернулся домой на следующее утро после моего разговора с поверенным, в ясный морозный январский день, когда в воздухе витал запах снега, который не могли убить ни чад, ни смог лондонских улиц.

Я как раз попробовала прокатиться в ландо леди Клары и поднималась на крыльцо, устав от чрезмерных усилий на ухабистой дороге к выздоровлению. А Перри сиял, как новенькая гинея, – златовласый, голубоглазый, улыбавшийся, как солнышко.

И пьяный в стельку. Он выпал из двуколки и хихикнул, как дитя. Лакей, изящно спускавшийся с крыльца, чтобы взять его вещи, внезапно прибавил ходу и предотвратил его падение в канаву. Ноги Перри подкосились, пошли в разные стороны, и он расхохотался.

– Сара! – воскликнул он, заметив меня. – Ты встала и уже ходишь! Дивно выглядишь!

Я нахмурилась. Я знала, что бледна, как снег, а волосы у меня торчат копной медных кудрей и под шляпкой смотрятся нелепо, а в чепчике я кажусь почти лысой.

– Мне так повезло! – радостно сказал Перри. – Все выигрывал и выигрывал, я нагружен гинеями, Сара! Сегодня вечером поедем в театр, праздновать!

– Заведите его в дом, – коротко приказала я лакею и первой прошла в гостиную.

Зайдя в дом, Перри пошел тверже. Он рухнул в кресло и улыбнулся мне.

– У меня правда прекрасно шли дела, пойми, – начал он.

Я сухо улыбнулась:

– Я рада.

В дверь постучали, и горничная внесла чай. Я села у огня и взяла у нее свою чашку. Перри быстро выпил свой чай и несколько раз подливал свежего.

– Хорошо дома, – заметил он.

– Я виделась со своим поверенным, – внезапно сказала я. – Наш брак нерасторжим, и контракты приняты. Документы о праве собственности на Широкий Дол тебе скоро пришлют.

Перри кивнул, его лицо посерьезнело.

– Сара, я был на мели, – пояснил он. – Попал прямо под топор. Меня бы посадили в долговую тюрьму, если бы я не женился.

Я кивнула с каменным лицом.

Он пожал плечами.

– Мама сказала… – начал было он, но прервал сам себя. – Черт, мне так жаль, что ты на меня сердишься, Сара. Но я больше ничего не мог придумать. Врач нам сказал, что ты умрешь, я даже не думал о том, что Широкий Дол будет моим. Я просто хотел получить свои собственные деньги и думал, что ты не будешь против. Да и потом: ты же не хотела выйти замуж ни за кого другого! И мы очень друг другу подходим.

Я слишком устала для ярости. Я посмотрела на него и увидела его таким, каким он был. Слабаком и пьяницей. Слишком пугливым, чтобы противостоять матери, слишком глупым, чтобы держаться подальше от игры и бутылки. Такого мужчину ни одна женщина не могла любить, ни одна женщина не могла уважать.

И я подумала о себе, о женщине, с раннего детства испорченной настолько, что не выносила мужского прикосновения, не могла принять мужской любви. Эта женщина всю жизнь мечтала жить особой жизнью, искала особое место. А когда нашла, оказалось, что все это ничего не значит.

Я больше не была маленькой мисс Сарой, надеющейся на блестящий лондонский сезон, желающей узнать, как живут светские люди, верящей в лучшее. Я была Меридон, которую все ее детство обманывали, пока ее сердце не ожесточилось, – Меридон, у которой украли ее взрослую жизнь те, кто казался ей прибежищем.

– Мы друг другу подходим, – устало произнесла я. – Но я не питаю по нашему поводу особых надежд.

Перри расстроился:

– Ты хочешь домой… Домой, в деревню. Когда ты достаточно окрепнешь, мы поедем в Хейверинг.

Он взглянул на меня.

– Или в Широкий Дол, если хочешь.

– Да, я этого хочу, – ответила я. – Хочу уехать в Широкий Дол как можно скорее. Через несколько дней я уже смогу выдержать переезд. Тогда и отправимся.

Он улыбнулся мне, очаровательно, как дитя:

– Ты ведь на самом деле не сердишься, правда, Сара? Я не хотел тебя сердить, и огорчать не хотел. Просто мама так решила. Все были уверены, что ты умрешь, я не думал, что ты можешь быть против. В конце концов, какая тебе была бы разница.

Я поднялась и оперлась на каминную полку.

– Нет, – сказала я. – Я не была против. Я не хотела замуж ни за кого другого. Просто это не входило в мои планы, вот и все.

Перри споткнулся, когда пошел открыть передо мной дверь.

– Теперь ты леди Хейверинг, – ободряюще сказал он. – Тебе это должно нравиться.

Я мысленно оглянулась на долгие годы назад, на свое детство, когда маленькая чумазая девчонка, лежа на койке, мечтала о настоящем имени и настоящем доме, о том, что будет жить в изысканных и прекрасных местах.

– Должно, – задумчиво произнесла я. – Я этого всю жизнь хотела.

Это его успокоило, он взял мою руку и нежно ее поцеловал.

Я стояла спокойно. Перри унаследовал сдержанность матери, он никогда не стал бы меня хватать, наваливаться на меня с поцелуями или прижиматься, просто ради удовольствия ко мне прикоснуться. Я была этому рада, мне по-прежнему нравилось держаться на расстоянии от окружающих.

Он отпустил меня, и я прошла мимо него, поднялась по пологой лестнице к себе в спальню, легла на кровать и стала смотреть в потолок, чтобы ни о чем не думать.

Всю следующую неделю я работала над тем, чтобы окрепнуть. Леди Клара сетовала, что я не выезжаю.

– И чего ради ты отняла у меня титул, низведя до вдовы, если решила жить отшельницей, – как-то сказала она мне за обедом.

В ответ я слегка улыбнулась:

– Я слишком знатна, чтобы общаться с простыми людьми.

Она рассмеялась и больше не стала меня дразнить. Ее всецело занимали старания удержать Марию при муже, на меня у нее времени не оставалось. Объявление о нашем домашнем венчании появилось в газете, но все друзья леди Клары знали, что я была серьезно больна. Они собирались дать приемы в мою честь позже. Всем, с кем я встречалась в парке, я говорила, что пока слишком слаба, чтобы позволить себе что-то, кроме коротких прогулок верхом и пешком.

Море вел себя безупречно. Ему не хватало наших ежедневных прогулок, а грумы, служившие при конюшне, не любили его выводить, потому что он был пуглив и непокорен. Если мимо проезжала повозка с высокими бортами, он пугался, если кто-то на улице кричал, он успевал выскочить на середину дороги, прежде чем его удавалось унять, а если к нему просто прикасались хлыстом, он свечкой вставал на дыбы и его не могли удержать.

Но со мной он был кроток, словно списанная на мясо кляча. В первый раз я позволила груму поднять меня в седло, взяла поводья и стала ждать, что из этого выйдет. Я куда увереннее чувствовала бы себя, сидя по-мужски, но мы были во дворе конюшни, и на мне была зеленая амазонка, от яркого цвета которой я казалась бледной, как снятое молоко.

На голове у меня был нелепый чепчик вместо обычной шляпки – короткие кудри не удержали бы булавку. Леди Клара была шокирована, когда я пригрозила, что поеду с непокрытой головой.

Море втянул воздух, словно размышляя, не помчаться ли сразу в парк, но потом напрягся, почувствовав, какая я легкая.

– Море, – сказала я.

При звуке моего голоса он выставил уши, и я ощутила, как он переступил на месте. Я знала, что он меня помнит, он помнит всех, даже краснолицего, который владел им до меня. Помнит маленькую конюшню в Солсбери, за таверной, и как бережно я села на него – я, весившая вдвое меньше против обычных его седоков, как я тихонько с ним говорила.

Я была уверена, что он помнит наше возвращение с ярмарки, когда он бежал, привязанный позади двуколки Роберта Гауера, а с меня капала кровь, и я засыпала от усталости, положив голову Роберту на плечо. Он помнил денник в Уарминстере, помнил, как я приходила к нему по утрам, со стуком сбегая по деревянной лестнице, чтобы поздороваться с ним до завтрака и принести ему со стола корочку теплой булки.

И еще я была уверена – он помнит ту ночь, когда на всей земле не было никого, кроме нас с ним. Никого не было в мире, кроме нас двоих, тихо ехавших через спящие деревни в подножии холмов. Я, потерянная, как дитя без матери, и он, тихо и уверенно трусивший по дорогам, где прежде никогда не был, устремленный, словно стрелка компаса, к нашему дому.

Я потянулась и похлопала его по шее. Он выпрямился, повинуясь прикосновению моих пяток к его боку. Ровным своим, плавным шагом вышел из двора конюшни и двинулся по дорожке, а потом – по оживленным улицам к парку. Грум следовал за нами, тревожно поглядывая на меня: он был уверен, что я еще недостаточно здорова, чтобы ездить верхом, и Море точно меня сбросит, едва проедет мимо телега водовоза или закричит молочница.

Но он меня не сбросил. Он шел ровно, как упряжная лошадь в шорах. Мимо открытых дверей и кричащих слуг, мимо фургонов, развозчиков и уличных торговцев. Сквозь шум и толчею большого города – к воротам парка. И даже тогда, когда перед ним открылась ровная зеленая лужайка и под ноги легла мягкая трава, он лишь изогнул шею и пряданул ушами, а потом перешел с рысцы на спокойный легкий галоп.

Он бы поскакал быстрее, а я, навсегда покончившая с условностями высшего общества, позволила бы ему. Но по легкому звону в ушах и странному головокружению я поняла, что подвергаю свои силы слишком серьезному испытанию и что лучше мне вернуться домой.

Мы повернули.

Море пошел достаточно послушно, хотя я знала, что ему не терпится пуститься в наш привычный бешеный галоп. Он шел обратно по улицам так же тихо, как в парк, и остановился у парадного крыльца, кротко, как лошадь, привыкшая тянуть повозку наезженной колеей.

– С вами он просто чудо, – сказал грум. – Хотел бы я, чтобы он с нами так себя вел. На прошлой неделе он меня понес, думал, я его в жизни не поверну домой. Не мог его остановить, пришлось так и гонять по кругу. Все пожилые дамы на меня глазели! Я чуть со стыда не сгорел!

– Мне так жаль, Джерри, – сказала я.

Я стояла, опершись одной рукой на балюстраду, а второй гладила Море по прохладному боку.

– Он никогда особенно не любил мужчин, с ним плохо обращались, пока он не попал ко мне. С тех пор он артачится, если на него садится мужчина.

Грум поправил фуражку и соскочил со своей лошади.

– Поведу их обоих, – сказал он. – Так он меня не стащит с седла, если начнет резвиться, как только вы уйдете.

– Хорошо, – отозвалась я. – Я завтра приду в конюшню, в то же время.

– Да, мисс, – вежливо ответил грум.

Потом поправился:

– Да, леди Хейверинг.

Я задумалась, услышав свой титул, «леди Сара Хейверинг»; потом пожала плечами. Далеко я ушла от грязного фургона и двух голодных девчонок.

Она бы посмеялась, если бы знала.

После той прогулки я начала набирать силу. Каждый день каталась верхом, каждый день гуляла. Иногда Перри бодрствовал и был трезв, тогда он ко мне присоединялся. В остальное время я была одна, в разгар блистательного лондонского сезона я жила тихо и уединенно.

Иногда возле меня останавливались в парке экипажи, со мной здоровались, меня спрашивали, приду ли я на какой-нибудь прием. Я всегда объясняла, что еще недостаточно окрепла, и они принимали мои извинения. Порой я находилась в гостиной, когда к леди Кларе приходили гости, и какое-то время сидела у окна, прежде чем встать и сказать, что мне нужно подняться к себе, потому что я немного устала. Меня отпускали.

Меня все отпускали.

Мне не нужно было оставаться. Меня приняли, я была наследницей в своем праве, у меня был титул, я была замужем за крупнейшим землевладельцем в Сассексе, и, помимо пьянства Перри, становившегося все скандальнее, обо мне не ходили никакие слухи. Безусловно, я была странной и необщительной. Но на это они жаловаться не могли. Думаю, из-под коротко остриженных волос на них смотрела жестким взглядом Меридон, и они понимали, что я в их мире – чужая.

И отпускали меня.

36

Два дня спустя я получила письмо:

Дорогая Сара,

не могу рассказать, как мне жаль, что мне случилось быть вдали от дома, когда ты была больна, и в мое отсутствие состоялось твое венчание. «Пенкисс и Пенкисс» дали мне понять, что ты советовалась с ними по поводу законности подобного брака и они сообщили тебе, а потом подтвердили мне, что брак законен. Я глубоко опечален тем, что не был на месте, чтобы помочь тебе в то время. Я словно опять потерял твою мать, сослужив тебе столь дурную службу.

Я не могу предложить тебе особого утешения, разве что сказать: я искренне верю, что твой муж может остепениться теперь, став семейным человеком, а если нет, то он вполне привык к тому, что его поместьем управляет женщина. Возможно, тебе придется управлять и Хейверингом, и Широким Долом, и этот труд окажется тебе в радость и будет полезен.

Я желал бы, чтобы ты вышла замуж по своему выбору, по любви. Но я полагаю, что ты сама не очень стремилась к «браку по любви». Если так и было, то ни один брак по расчету не мог оказаться более подходящим, если вы с лордом Перегрином найдете общий язык. Я знаю, он понравился тебе, когда вы познакомились, и я искренне молюсь, Сара, чтобы ты продолжала радоваться его обществу, а он хорошо с тобой обращался. Если я могу чем-то тебе помочь, хоть в чем-то, заклинаю – попроси! Если вы двое не уживетесь, надеюсь, ты понимаешь, что, несмотря на мнение света, ты всегда можешь переехать ко мне, и я тебя обеспечу.

Надеюсь, ты простишь мне, что я не смог защитить тебя от этого брака. Я бы не уехал из страны, если бы знал, насколько ты больна. Я приехал бы в Лондон, чтобы узнать, могу ли я быть тебе полезен. Сожаления ничего не меняют, но я надеюсь, ты веришь в искренность моих; когда я думаю о твоей матери и о том доверии, которое она ко мне питала, сожаления мои делаются еще горше.

Искренне твой,

Джеймс Фортескью.

PS. Я только нынче получил письмо от Уилла Тайяка. Он сообщает, что известил тебя о том, что не станет служить при лорде Перегрине, и прислал официальную просьбу об увольнении, которое желает получить немедленно. Эту заботу я могу взять на себя. Я сейчас же дам объявление о найме нового управляющего, который займет его место. Друзьям Уилла Тайяка будет не хватать его в Широком Доле, но, возможно, будет лучше, чтобы с новым сквайром начал работать новый управляющий. Уилл только что увидел объявление о твоем браке, судя по всему, он не знал, что ты была больна. Он принял предложение о работе на севере Англии и спешно уезжает.

Я несколько раз прочла письмо, сидя за столом красного дерева в гостиной, куда доносился громкий шум с улицы. Мне было жаль Джеймса, он так печалился, что не защитил меня от брачных планов Хейверингов. Это я могла легко отбросить. Никто не мог предсказать, что я заболею. Никто не мог предвидеть, что я поправлюсь. Если бы я умерла, как все ожидали, никакой беды бы не случилось. Корпорация, великий смелый эксперимент Широкого Дола, прекратила бы существование при новом сквайре так или иначе. Горько было, что я убедилась: нужно управлять поместьем так, словно жизнь самого бедного жителя деревни чего-то стоит, как раз тогда, когда посадила нового человека в кресло сквайра. Но Джеймс прав: я буду хозяйкой в своем доме, землей будут управлять, как я сочту нужным, и я стану вести дела, как вел их Уилл.

Я опечалилась…

Без Уилла Широкий Дол будет другим.

Я снова развернула письмо и перечитала постскриптум.

Он сказал, что уйдет, в тот день, когда мы простились в гневе, в парке. Он пытался предупредить меня, а я отказалась слушать. Он хотел сохранить Широкий Дол как одно из немногих мест, где богатство земли доставалось тем, кто его создавал. Где люди могли работать и получать всю прибыль от своего труда – а не то, что оставалось, когда сквайр забирал свою долю, а за ним и купец, и викарий. Я в то время была на стороне сквайров, купцов и викариев. Теперь – нет. С тех пор я вплотную подошла к смерти и ощутила, как меня взяли за потную руку и, поставив мою подпись, отобрали у меня землю.

Я больше никогда не буду считать, что одни люди заслуживают более высокого дохода или более изысканной жизни, чем другие.

У всех нас есть потребности. Все мы хотим их удовлетворить. Есть те, кто хитрее мошенничает, им достается больше – вот и вся разница.

Я никогда не смогла бы ему этого сказать. Он ушел, как и обещал, в новую корпорацию, к новой попытке добиться настоящей справедливости в управлении Англией. Не словами на бумаге, не мыслями в голове, не в приятной светской беседе за обеденным столом.

Настоящих перемен для настоящих людей.

И я знала, что после того, как эта попытка провалится – а она была обречена на провал, она была слишком мала в слишком большом и безжалостном мире, – он предпримет новую, а потом новую и новую. И пусть Уилл не мог победить – он никогда бы не остановился, он бы переезжал с места на место, делал, что мог, шаг за шагом смело шел бы своим путем, чтобы воздвигнуть стену, защищающую простых людей от алчности и развращенности того мира, который строили мы, господа.

Я тщательно сложила письмо, потом наклонилась и бросила его в огонь. Мне оно помочь не могло, не поможет и никому из Хейверингов, они не узнают, что я пошла бы против их воли, если бы могла. Однажды я воспротивилась леди Кларе – и приняла неуклюжие извинения Перри. Они победили, как всегда побеждают богатые.

Они пишут правила. Они создают мир.

И выигрывают битвы.

Я сожалела, что у меня ушло столько времени, чтобы это понять. Я поднялась из такой суровой нищеты, что господа казались мне другой породой, и я не знала ничего, кроме стремления быть одной из них.

Казалось, у них все так легко!

Богатая одежда, хорошая еда и вежливые разговоры словно были правом, дарованным им Богом. Их борьба за то, чтобы сохранить свои деньги и приумножить их, не была заметна. Не были на виду удовлетворявшие их потребности слуги и конторщики, которым они скудно платили, а ведь это они зарабатывали для них деньги. Всем была видна лишь гладкая поверхность завершенной работы – мир господ.

Я прислонилась к каминной полке и стала смотреть на огонь. Мрамор, вроде того, из которого был сделан камин, словно сам вырастал из земли, резным и отполированным, и над ним не нужно было трудиться. Им удавалось притворяться, что богатство пришло к ним естественным путем – словно они его заслуживали. Они тщательно скрывали нищету, тяготы и изнурительный безрадостный труд, которыми добывались деньги, тратившиеся с улыбкой.

И я была не лучше их – даже хуже, потому что я знала, какова жизнь на самом дне, и думала лишь о том, что мне надо освободиться от ее тягот, мне надо пробиться наверх.

И как же мне было горько понимать, что, когда я туда пробилась, когда я стала «маленькой мисс Сарой Лейси», я все равно чувствовала себя такой же грязной и подлой, какой была, когда мы детьми воровали на улицах.

Они создали грязный мир, эти люди, наделенные властью и талантами, безжалостные люди.

С меня было довольно.

Я больше не хотела быть маленькой мисс Сарой Лейси.

В дверь постучали.

– Леди Сара, для вас пакет, – сказала горничная.

Я обернулась и нахмурилась, отчего она быстро отступила назад. Я забыла, что я больше не маленькая мисс Сара. Теперь я была леди Сарой, и каким же вздором были все эти мысли о том, что я – на стороне бедных, когда я сидела в гостиной богатого городского дома Хейверингов и мне прислуживала дюжина тех, кому мало платили.

Поблагодарив, я взяла пакет и открыла его.

Он был от моего поверенного, мистера Пенкисса. В пакете лежали брачные контракты и документы о праве собственности на Широкий Дол для Перри.

Широкий Дол перестал быть землей Лейси.

Широкий Дол больше не был моим.

Я разложила старый документ на столе в гостиной и посмотрела на него. Я ничего в нем не понимала, почерк был смешной, да и написано было вовсе не по-английски. Но мне понравились тяжелые печати внизу, темно-красные, потрескавшиеся, и толстая блестящая розовая лента под ними. Понравились бурые буквы с завитушками и старый толстый манускрипт. Кое-где я узнавала в тексте слово «Широкий Дол» и понимала, что это говорится о моей земле.

Лейси получили его за службу королю. Норманнскому королю, который пришел сюда давно, победил здешний народ и завоевал страну. Так говорили в гостиных помещиков. А в пивной деревни говорили, что Лейси украли его, ограбили крестьян, вроде Тайяков, которые жили там много лет.

В фургонах роми говорили, что земля когда-то принадлежала им, что они были старым народом, жившим рядом с феями и пикси, среди старого волшебства, пока не пришли люди с мечами и плугами.

Я печально улыбнулась. Одни грабители: поколение грабителей за поколением. А худшим воровством было – отнять у кого-то его историю. Так, дети, ходившие в школу в Хейверинге, думали, что Хейверинги были там всегда. Их учили, что нет выбора, кроме как ломать шапку перед властью богатых. И не было для них выбора, кроме работы – и попытки разбогатеть самому.

Я бережно свернула пергамент и убрала его обратно в пакет к брачным контрактам. Если Перегрин нынче будет не слишком пьян, завтра он, может быть, отвезет его юристам.

Я взглянула в окно. Сгущалась темнота, та холодная, сырая темнота конца января, которая заставляла меня радоваться огню и тихой комнате. Я позвонила и приказала добавить в огонь дров, а потом услышала, как хлопнула входная дверь – вернулся Перри.

Он нетвердо стоял на ногах, но бывало куда хуже. Увидев меня, он улыбнулся добродушной улыбкой пьяницы.

– Как хорошо, что ты встала, – сказал он. – Я рад, что ты выздоровела. Я по тебе скучал, пока ты болела.

Я улыбнулась в ответ:

– Какой бы из тебя вышел трагический вдовец.

Перри кивнул, нисколько не смутившись:

– Я бы по тебе все равно скучал. Но как же хорошо, когда денег столько, сколько надо!

– Ты нынче выигрываешь или проигрываешь? – сухо спросила я.

– По-прежнему выигрываю! – радостно ответил Перри. – Не знаю, что за черт в этих картах. Я не проиграл ни разу с тех пор, как вернулся из Ньюмаркета. Никто со мной не садится, кроме капитана Томаса и Боба Редферна! Я у них двоих, наверное, тысячу гиней выиграл!

– О да, – сказала я. – Ты не будешь против, если мы покинем все это веселье и вернемся домой? Я хочу в Широкий Дол, и я уже в силах выдержать дорогу.

Перри позвонил и, когда появился дворецкий, велел принести крепкого пунша.

– Когда захочешь, – сказал он. – Но дороги сейчас плохие. Почему не подождать, пока станет теплее и дороги будут не такие грязные? Мы наверняка завязнем.

Принесли серебряную чашу, Перри налил себе кружку и протянул вторую мне. Я отхлебнула и сморщилась.

– Фу, Перри! Слишком крепко! Чистое бренди!

Перри широко улыбнулся:

– Согревает.

– Ты бросишь пить, когда мы вернемся в Широкий Дол? – немного грустно спросила я. – Ты в самом деле бросишь пить и играть? Тебя действительно вынуждает к этому только то, что ты в Лондоне?

Перри вытянул ноги к огню.

– Скажу тебе правду. Я начал играть, потому что мне было скучно, а пить я начал, потому что мне было одиноко и страшно. Ты же знаешь, каково мне было прежде.

Он помолчал.

– Уверен, я смогу бросить вот так, – он щелкнул пальцами. – Когда захочу. Просто оставить это все и больше не вспоминать.

Я взглянула на него с любопытством.

– Я видела тех, кто говорил, что убить может за выпивку, – сказала я. – Видела тех, кто трясся до рвоты, если не мог достать выпивку, когда было нужно. Даже слышала про человека, который сошел без нее с ума и убил своего малыша, и даже не помнил, что он это сделал!

– Не говори так! – отозвался Перри, мгновенно исполнившись негодования. – Не говори об этих ужасных людях, с которыми ты жила, Сара. Ты больше не среди них. У нас все иначе. Я не такой! Я могу начать, а могу бросить. И в Лондоне, когда сезон, все пьют. Все играют. Ты бы сама играла, если бы не болела и не сидела дома, Сара, ты же понимаешь.

– Может быть, – сказала я. – Но запомни: ты обещал никогда не использовать Широкий Дол как обеспечение ссуды.

Перри улыбнулся, он был слишком мил, чтобы его можно было долго отчитывать.

– Разумеется, – сказал он. – Я никогда не сделаю этого с твоей землей, и со своей тоже. Мама мне все объяснила, что все должно быть в неприкосновенности, вдруг у нас будет ребенок. Я сейчас трачу только проценты и часть дополнительной ренты. Ее никто годами не мог тронуть, она просто копилась в банке. И потом, – заключил он, – я выигрываю! Выигрываю быстрее, чем мог бы потратить. Знаешь, как меня зовут в клубе Редферна? «Везунчик Хейверинг»! Вот как! Неплохо звучит, а?

– Ммм, – отозвалась я с сомнением.

Я видела Перри и в Лондоне, и в Хейверинге. И знала, что он не играл, пока был далеко от города и скуки лондонского сезона. Я знала, что он так не пил, когда жил в деревне. И думала, что он, очень возможно, совсем перестанет пить, когда мы поселимся в деревне сами по себе.

Нет, я не была настолько глупа, чтобы поверить, что ему не нужна выпивка. Но мы были обвенчаны и неразлучны. Что толку его ругать? Все, что я могла сделать, это увезти его как можно скорее в деревню, а там – забрать ключи от винного погреба, и Перри был бы далеко от клубов и своих пьющих, играющих и распутных друзей.

– Ты сегодня куда-нибудь идешь? – спросила я.

Перри состроил гримаску.

– Ты тоже, – мрачно отозвался он. – Не вини меня, Сара, это все мама. Она говорит: нам обоим надо пойти к Марии, та дает музыкальный вечер, и Бейзил тоже будет, так что нам тоже надо пойти и сделать счастливые лица.

– И мне? – с удивлением спросила я.

Со времен моей болезни я очень удачно избегала всех вечеров у знати. Леди Клара спокойно оставляла меня дома – отдыхать и набираться сил. Она исполнила свой долг: вывела меня в общество, как обещала. Она день и ночь трудилась, стараясь удержать вместе Марию и Бейзила, и не заботилась о том, принимаю ли я гостей и наношу ли ответные визиты.

– Твоя мама хочет, чтобы я поехала? – спросила я.

Перри зачесал волосы назад грязной рукой и рассмеялся.

– Скандал, – коротко отозвался он. – Болтают, что мама посадила Бейзилу на шею вертихвостку, а тебя мы обокрали и заперли дома. Маме это надоело. Ты должна появиться на вечере у Марии. Мария должна выглядеть счастливой и вести себя хорошо, и ты тоже должна выглядеть счастливой и хорошо себя вести.

– А ты? – развеселившись, спросила я.

– А я буду сиять, – мрачно ответил Перри.

Я засмеялась.

– Вообще-то, я побуду только полчаса, а потом заеду в клуб Редферна, я обещал ему партию в пикет. Он хочет отыграться, – сказал Перри.

– Я сама не хочу там долго быть, – предупредила я.

Перри просиял.

– Благослови тебя небо! – сказал он. – Скажем, что тебе нужно домой, и я тебя провожу. Так мы оба сможем уйти пораньше.

– Идет! – ответила я и указала на чашу с пуншем: – Но к этому больше не прикасайся, Перри, он слишком крепкий, а твоя мама вряд ли хочет, чтобы ты был навеселе.

Перри поднялся.

– Все ради тебя, – сказал он и отворил мне дверь.

Я взяла пакет с нашими брачными контрактами и грамотой Широкого Дола.

– Здесь бумаги от моих поверенных, – сказала я, когда Перри пропустил меня вперед и мы вместе пошли по лестнице. – Тебе надо будет завтра отвезти их своим юристам.

– Наконец-то! – воскликнул Перри. – Долго же они возились!

Он протянул руку, и я отдала ему пакет.

Перри сунул его в карман сюртука и подал мне руку, чтобы помочь подняться.

Мы расстались возле двери моей спальни, и я отправилась одеваться к обеду. Сегодня я была не прочь выйти, к тому же злорадствовала, предвкушая некоторое удовольствие при виде Марии, насмерть рассорившейся с мужем, но вынужденной улыбаться и заискивать перед ним.

Моя новая горничная ждала, открыв гардероб, чтобы я выбрала платье, достаточно великолепное для музыкального вечера у Марии. У меня было такое – сияющее, шелковое, яркое, как изумруд, с белыми рукавами-фонариками, с низким вырезом, и подходящая к нему белая шаль.

– Я надену это, – сказала я девушке, и она вынула его, пока я умывалась и снимала дневное платье.

Пока она возилась с пуговицами на шее, я нетерпеливо стояла, потом села перед зеркалом, и она взяла щетку для волос.

Мы встретились в зеркале глазами, и обе расхохотались.

– Вы попусту потратите время, – согласилась я. – Они такие короткие, что я даже ленту не могу повязать, чтобы это не выглядело нелепо. Придется просто оставить кудри, как есть, пока немного не отрастут.

– Возможно, чепчик и накладные косы? – нерешительно спросила она, глядя на копну моих медных кудрей и чуть склонив голову набок.

– Оставьте, – сказала я. – Все знают, что у меня была лихорадка и меня остригли. Я не стану их прятать, словно у меня все волосы выпали и я облысела.

Она сделала книксен, и я отправилась обедать.

Леди Клара сидела за столом, величественная в своем прелестном платье из голубого мокрого шелка, подходившем к цвету ее глаз. На ней были изысканные бриллиантовые серьги и ожерелье.

– Пусть видят, что мы не обнищали, – ядовито произнесла она, когда Перри несколько напряженно поклонился и сказал, что она прекрасно выглядит. – Ходят сплетни, что ты разорился и я держала Сару взаперти, пока она не согласилась за тебя выйти.

Она презрительно сморщилась:

– Сегодня мы их искореним, но с завтрашнего дня я жду, что вы оба станете чаще выезжать, пока сезон не кончился.

– Я хочу, чтобы мы вернулись в Широкий Дол, как только дороги будут пригодны для путешествия, – сказала я. – Я не желаю дольше оставаться в Лондоне.

Леди Клара бросила на меня взгляд из-под полуопущенных век, но ничего не ответила, пока дворецкий подавал суп. Когда он отошел к буфету, она посмотрела на меня, затем на Перри и произнесла:

– Сейчас мне было бы очень кстати, если бы вы оба остались в городе еще, по крайней мере, на месяц. Я бы хотела, чтобы вы выезжали и показывались вместе. Люди этого ждут, Сара, и тебе еще предстоит быть представленной ко двору. Это нужно сделать, как только у тебя отрастут волосы. Не думаю, что кому-то из вас придется по душе деревня в это время года. Там всегда довольно уныло, но в феврале вы просто с ума сойдете от тоски, засев в Хейверинге.

Она замолчала. Я подождала, но Перри ничего не сказал.

– К тому же, – добавила она, – большая часть хейверингской прислуги здесь, в Сассексе нет ни дворецкого, ни повара. Лучше дождитесь, пока весной закончится сезон, Сара.

– Мы собирались отправиться в Широкий Дол, – сказала я. – Неважно, что ваши люди здесь, леди Клара. Мы с Перри поселимся в Широком Доле.

– Лучше не надо, – ровным голосом произнесла она. – И так уже было достаточно слухов, я бы хотела, чтобы тебя видели в городе, Сара. Я не хочу, чтобы вы уезжали в деревню, будет похоже, что нам есть что скрывать.

Я взглянула на нее.

Ее голубые глаза были прозрачны, свечи, стоявшие рядом, заставляли ее лицо светиться румянцем. Она сидела во главе обеденного стола, Перри напротив нее. Я помещалась в середине, как ничего не значащая особа.

Перри прочистил горло:

– Сара и правда хотела уехать, мама. Ей все еще нехорошо, ей нужно отдохнуть в деревне.

Мать взглянула на него с открытым презрением:

– Я сказала, что это невозможно.

Я почувствовала, как начинаю закипать, но я не была юной леди, которая могла бы закричать, упасть в обморок или бросить салфетку и выбежать из комнаты.

Я отпила воды и посмотрела на леди Клару поверх края стакана.

– Мы лишились управляющего в Широком Доле, – сказала я. – Мне нужно быть там, чтобы встретить нового. Я не хочу уезжать оттуда надолго. Там уже тоже разное говорят о нашем браке. Я бы хотела там побывать. Я собиралась отправиться через пару недель.

Лакей начал убирать тарелки, дворецкий принес блюдо с ломтиками говядины в красном винном соусе и подал сперва леди Кларе, потом мне, потом Перегрину. Подали артишоки и картофель, морковь и мелкие кочанчики брюссельской капусты. Перри принялся за еду, словно пытался не услышать, если я к нему обращусь. Но я была не настолько глупа, чтобы думать, что Перри мог мне помочь.

– Это невозможно, Сара, – вполне любезно произнесла леди Клара. – Мне жаль тебя огорчать, но вы оба нужны мне в Лондоне.

– Мне тоже жаль, – отозвалась я, зеркально отражая ее сожаление. – Но я не хочу оставаться в Лондоне.

Леди Клара взглянула на лакея и дворецкого. Они стояли возле стены, словно были глухи и слепы.

– Не сейчас, – сказала она.

– Нет, сейчас, – ответила я.

Мне было все равно, что обо мне подумает лондонское общество, и уже тем более все равно, что подумают слуги леди Клары.

– Я хочу сейчас же отправиться в Широкий Дол, леди Клара. Мы с Перри уедем.

Леди Клара посмотрела на Перри. Подождала.

Он склонил голову к тарелке и старался не встречаться с матерью глазами. Молчание затянулось.

– Перри… – сказала леди Клара.

Этого оказалось достаточно.

Перри поднял голову:

– Прости, Сара. Мама права. Останемся в Лондоне, пока дороги не просохнут. Поступим, как хочет мама.

Я почувствовала, как заливаюсь краской. Больше сказать было нечего.

Я не думала, что мы с леди Кларой можем тянуть Перри в разные стороны, я не думала, что он окажется между молотом и наковальней. Но закон утверждал, что Перри – мой господин, а им управляла его мама.

Я кивнула ей, поскольку не держала на нее зла. Я хотела сделать по-своему, она – по-своему, и она победила. Я многое поняла про власть в суровом детстве. Глупо было думать, что кто-то живет иначе лишь потому, что хорошо ест и спит на мягком.

– Я думала, мы согласились на том, что я могу жить, где пожелаю? – ровным голосом спросила я.

Она снова неловко покосилась на лакея, но ответила:

– Я согласилась. Но то было до этой выходки Марии. Ты нужна мне, Сара, и Перри мне нужен. Я не могу позволить, чтобы о семье сплетничали, если мы хотим удержать Бейзила. Когда кончится этот сезон, все будет, как ты пожелаешь.

Я не сомневалась, что она говорит всерьез, но из этого краткого разговора я поняла, что продана ей – так же, как была продана Роберту Гауеру, так же, как принадлежала па. Я не была свободным человеком. Всю жизнь мне предстояло быть подчиненной.

Надеяться я могла лишь на смену хозяина.

Со стола убрали тарелки и подали пудинги. Их было три, разные. Перри склонил голову и стал есть так, словно никогда больше не надеялся увидеть еду. Он начал вторую бутылку. Мы с его матерью заметили этот побег в опьянение, и она покачала головой, глядя на дворецкого, когда бокал Перри снова опустел.

В общем, обед вышел безрадостный. Изящный, но безрадостный.

Вечер тоже не принес счастья. Мария, облаченная в алое, словно собиралась посрамить самого дьявола, встречала нас на верхней ступеньке лестницы. Голова ее была высоко поднята, Бейзил стоял рядом с лицом висельника.

– Да это же твоя теща! – воскликнула Мария, когда леди Клара поднялась по лестнице. – И Перри, и цыганская наследница! – добавила она несколько тише.

– Дорогая… – одернул ее Бейзил.

Он взял руку леди Клары и низко поклонился. Мария шагнула вперед и поцеловала маму, потом Перри, а потом меня. Щека у нее была холодная и сухая от пудры, под румянами она была бледна.

– Все собрались! – лучезарно улыбнулась она. – Не думаю, что видела такую толчею с тех пор, как сбежала леди Тарагон!

Лицо леди Клары окаменело при упоминании этой особы.

– Говори тише, Мария, – сказала она резким шепотом. – И держи себя в руках.

Мария дерзко взглянула на мать, но следующих гостей поприветствовала куда спокойнее и кивнула слугам, чтобы начали разносить холодное шампанское.

Бейзил подошел к леди Кларе и отвел ее на диван под окном. Я видела, как он кивает лысой головой, и слышала, как монотонно звучит его тонкий голос. Леди Клара раскрыла веер, чтобы заслонить их обоих, и сочувственно смотрела на него поверх веера. Мы с Перри остались одни. Он взял второй бокал у проходившего мимо лакея и осушил его.

– Прости, Сара, – сказал он. – Я не мог сказать ей «нет».

– Почему? – спросила я. – Все, что нужно было сделать, это сказать, что ты согласен со мной, а я бы сделала остальное.

Он пожал плечами. Один из лакеев Марии подошел и поменял его пустой бокал на полный.

– Не знаю, – жалобно ответил Перри. – Не знаю почему. Я никогда не мог ей противостоять. Наверное, теперь поздно и начинать.

– Теперь самое время начать, – сказала я. – Я тебе помогу, мы оба знаем, чего мы хотим, и ты распоряжаешься своим состоянием. Что она может, если ей не понравится? Может разозлиться, но сделать ничего не сможет.

– Ты не знаешь, какая она… – сказал Перри.

– Какая кто? – спросила за моей спиной Мария.

Перри скорчил ей рожу.

– Мы хотели поехать в Хейверинг, но мама держит нас в городе, – печально сказал он. – Она бы не возражала, если бы ты не подняла такую пылищу, Мария.

Он отвернулся, не желая слушать, что она ответит. Мария тяжело посмотрела на меня.

– Думаю, ты считаешь, что это ужасно, – резко сказала она.

– Вовсе нет, – твердо ответила я.

Я не боялась Марии.

– Я думала, новобрачная, вроде тебя, вышедшая замуж по любви, сочтет, что это ужасно… – повторила она.

– Я вышла замуж не по любви, и ты это знаешь, – отозвалась я.

Я говорила тихо, и гул голосов вокруг нас, переборы арфы и рулады скрипки вдали вполне заглушали мои слова – для всех, кроме Марии.

– Но я не такая дура, чтобы выйти замуж за старика, который мне в отцы годится, выйти ради денег, а потом надеяться, что мне сойдет с рук излишняя вертлявость и легкомыслие.

Глаза Мари полыхнули.

– Вот как ты это видишь? – сказала она резко. – Я полюбила Рудольфа, я не надеялась, что это сойдет мне с рук! Я хотела с ним сбежать. О деньгах я даже не думала.

Я промолчала. Мария оглянулась и увидела свою матушку и мужа, сидевших рядом, сблизив головы.

– Она вертит мною, как хочет, – сказала она с отвращением. – И он тоже. Они оба. Они откупились от Рудольфа – я знаю! Я знаю – это говорит о том, что не так уж он был и хорош!.. Я и не говорила, что он хорош. Но с ним я чувствовала себя живой, с ним мне казалось, что я раньше и не была молода!

Она взглянула на меня, и ее блестевшие глаза снова потускнели.

– Ты и близко не поймешь, – горько сказала она.

– Нет, – печально ответила я. – У меня никогда такого не было с мужчиной.

Она вытянула руки перед собой и посмотрела на свои тяжелые перстни.

– Он снимал мои кольца и целовал пальцы, один за другим, – сказала она.

Голос ее гудел от страсти.

– И каждый раз, когда он касался языком вот этого местечка между пальцами, я вся дрожала, – она взглянула на меня. – Вся, – повторила она.

Я думала об Уилле Тайяке и о том, как сказала ему, что во мне нет любви, которую я могла бы отдать мужчине. Думала о том, как он в тот раз отвернул край моей перчатки и поцеловал мне запястье, а потом расправил перчатку, словно хотел сохранить тепло поцелуя. О том, как он поехал за мной на представление Гауера в ту ночь и видел, как я погибала от тоски по ней. Несмотря на то что у него была любившая его Бекки, он приезжал в Лондон, стоило мне его попросить. Это я назначала дни наших встреч. Он никогда меня не подводил. Никогда не обещал ничего, чего бы не сделал. И, в конце концов, он сказал, что если я выйду за Перри, мы больше не увидимся.

Это обещание он тоже сдержал.

– Я никогда его не прощу, – сказала Мария.

Она внезапно улыбнулась жестокой ослепительной улыбкой.

– Этих двоих я тоже никогда не прощу, – сказала она, кивая на мужа и мать. – Эту мерзкую старую сводню и этого дешевого распутника. Она меня продала, а он купил, и теперь он заставляет ее выполнить ее часть сделки.

Леди Клара и Бейзил поднялись со своих мест и направлялись к нам.

– Тебе надо было бежать, пока была возможность, – сказала мне Мария. – Когда я тебя в первый раз увидела, ты была только что из деревни. Я подумала, что если у тебя есть хоть какие-то мозги, ты вывернешься из матушкиных когтей. Но ты хотела быть леди, так? Надеюсь, тебе это принесет много радости!

Она рассмеялась резким горьким смехом, на который несколько человек обернулись, и леди Клара поспешно подошла к ней.

– Время слушать Ла Палачу, – подсказала она. – Не терпится услышать ее пение, Мария. Бейзил мне рассказывал, как она очаровательна.

Мария послушно кивнула и обернулась, чтобы подозвать лакея.

– Мне нужно уйти, – твердо сказала я.

Леди Клара повернулась ко мне, нахмурившись.

– Не начинайте, – предупредила ее я, и, услышав прежнюю суровость в моем голосе, она замялась. – Я первый раз выехала после тяжелой болезни и не могу выдержать столько на ногах. Перри сказал, что отвезет меня домой. Я пришла, как вы велели, и останусь в Лондоне, как вы хотите. Но не давите на меня, леди Клара, я этого не потерплю.

Она напряженно мне улыбнулась:

– Что ж, хорошо. Поклонись княгине, когда будешь выходить. Ты завтра идешь к ней на завтрак.

– Да, мэм, – сказала я, изображая услужливую Эмили. – Спасибо, мэм.

Леди Клара прищурилась, но потом склонилась и поцеловала меня в щеку. Я улыбнулась ей ясной улыбкой, как на арене, и направилась к дверям. Перри слегка шатался, глаза у него были словно стеклянные, в руке он держал бокал.

– Пора идти, – выговорила я.

Мы на мгновение задержались возле княгини, чтобы пожелать ей доброго вечера. Она ахнула, увидев мои остриженные волосы и бледное лицо, и сказала, что я должна обещать быть у нее наутро к завтраку и съесть немного хорошей русской еды. К тому же я теперь замужем! Как это вышло?

– В узком кругу, – глупо ответил Перри. – Совсем в узком кругу.

Острые глазки княгини засверкали от любопытства.

– Мне так и сказали! – заметила она. – Присутствовала только семья?

– Совсем в узком кругу, – повторил Перри.

Княгиня взглянула на меня, она ждала ответа.

– Это было во время моей болезни, ваша светлость, – сказала я. – Тихая церемония, дома. Мы очень хотели пожениться, но предвидели, что болезнь будет долгой.

Перри поклонился.

– В совсем узком кругу, – пришел он мне на помощь.

Лакей милосердно открыл дверь, я продела руку под локоть Перри и крепко его ущипнула, чтобы вывести прочь.

– Пьяный ты болван, Перри! – с раздражением сказала я. – Богом клянусь, лучше бы тебе не пить!

– Не ругайся, Сара! – ответил Перри, беспечно, как дитя. – Я уже достаточно наслушался от вас с мамой за обедом. Не ругай меня, я этого не выношу. Будь лапочкой, и я провожу тебя домой.

Я взяла его под руку, и мы спустились по лестнице. Он шел довольно уверенно.

– Не надо, – сказала я. – Можешь сразу ехать в клуб, но пообещай мне, что уйдешь, если начнешь проигрывать.

– Обещаю, – беззаботно ответил Перри. – Уйду, если проиграю, и выпью всего пару бокалов. А завтра, Сара, если ты будешь себя хорошо чувствовать, мы вместе поедем кататься в парк.

– Хорошо бы, – сказала я.

Посыльный у крыльца махнул, чтобы подавали наш экипаж, и он подъехал. Перри помог мне сесть и поцеловал руку. Губы у него были мокрые. Я незаметно вытерла руку о подушки фаэтона.

– Загляни ко мне завтра утром, – сказал Перри. – Около десяти.

– Хорошо, – ответила я. – Доброй ночи.

Я смотрела на него, когда экипаж отъезжал от ярко освещенной двери. Надутые губы, похожие на розовый бутон, копна золотых кудрей, опущенные голубые глаза. Он был точно тем же молодым человеком, который в тот день шел по лондонской дороге и был слишком пьян, чтобы отыскать свой дом.

Тем же – и другим. Когда я встретила его в тот раз, радость жизни окутывала его, словно плащ, спадающий с плеч. А этому молодому человеку, стоящему на крыльце богатого дома, казалось, ни в чем не было радости.

37

Я выбралась из экипажа и поднялась по широкой лестнице, не сказав ни слова ни дворецкому, ни лакею. От усталости я едва не плакала, иногда мне казалось, что силы ко мне никогда не вернутся. В такие минуты, будь я маленькой мисс Сарой, леди по рождению и воспитанию, я бы залилась слезами и следующий день провела в постели, а потом и следующий, и еще один.

Но я была не господской породы, я была крепкой девчонкой-роми, и я не собиралась отдыхать. Я позволила новой горничной, чтобы она раздела меня и подоткнула мне одеяло; но потом велела ей разбудить меня в восемь, потому что я поеду кататься верхом, и не стала слушать, что она мне советовала шепотом.

Я выздоровею, если буду бороться.

Всю свою полную тяжелого труда жизнь, если я заболевала – то выздоравливала только в борьбе.

Другого пути я не знала.

Я даже не понимала, что больна и утомлена до глубины души и ни борьба, ни усилия, ни упорство не помогут мне поправиться.

Как только за горничной закрылась дверь, я тут же заснула, и в глубочайшем первом сне мне привиделся день, полный солнца, – я ехала верхом вдоль моря, и кто-то меня любил.

Внезапно я вздрогнула и проснулась.

Я услышала что-то, выбивавшееся из обычных ночных шумов. Тихие шаги мимо моей спальни, легкий шум на лестнице, а потом щелкнул хорошо смазанный замок парадной двери, и по улице поехала прочь карета. Я догадалась, что это был Перегрин.

Какое-то чутье, древнее чутье голодной роми заставило меня приподняться на локте и уставиться в мерцающую, озаренную пламенем камина, тьму комнаты. Что-то было не так.

Я откинула одеяло, встала, нетвердыми ногами прошла к двери спальни и выглянула в холл.

Внизу все было тихо. На стуле дремал лакей, но дворецкий ушел к себе. Я пожала плечами и хотела уже вернуться в комнату, злясь, что сама лишила себя отдыха из-за какой-то надуманной тревоги.

Но потом я услышала, как к крыльцу подъехал экипаж, и увидела, как лакей поспешно сорвался со стула и помчался в комнату дворецкого. Я повернулась, бесшумно ступая босыми ногами, быстро закрыла за собой дверь, нырнула в постель и закрыла глаза, притворяясь спящей. Услышала, как открылась парадная дверь, как громко простучали по мраморным полам холла высокие каблуки туфель леди Клары. Как она спросила дворецкого, хорошо ли я себя чувствую, и он тихо ответил. Я лежала неподвижно, прислушиваясь, как она прошла мимо моей спальни к себе.

Дождавшись, когда ее дверь в последний раз закроется, я услышала, как вздохнула ее горничная, проходя по коридору к черной лестнице с грязной одеждой, которую нужно было выстирать, а возможно, и выгладить за ночь, если леди Клара захочет надеть что-то из сегодняшнего завтра утром.

Теперь все легли, кроме кухонной прислуги.

Перри не отдавал слуге приказа дождаться его, для него оставили свечу в холле и загребли жар в камине, чтобы тот горел в пустой спальне всю ночь и большую часть утра. Продолжала трудиться только кухонная прислуга: следила за котлом в кухне и стирала белье леди Клары. Она отожмет его и развесит сушиться, прежде чем взберется по лестнице в свою каморку. Остальные затихли.

Я выскользнула из постели, накинула пеньюар и тихо, как кошка, прошла босиком к двери спальни. Открыла ее, послушала. Свет нигде не горел, в доме было тихо. Я осторожно ступила на ковер в коридоре и прокралась к комнате Перри. Дверь открылась бесшумно. Я замерла и прислушалась. Ни звука. Я приоткрыла дверь шире и скользнула внутрь, бережно закрыв дверь за собой.

Молча подождала. Ничего.

В камине мерцал огонь, возле кровати Перри стоял канделябр, в котором были зажжены три из пяти свечей. Я перенесла его на умывальник, чтобы света было больше, и открыла гардероб Перри.

Он был одет в сюртук цвета тутовой ягоды и зеленый жилет, когда сегодня днем я сказала ему, что доставили наши брачные контракты и документ о праве собственности. Открыв дверцу гардероба, я увидела, что сюртук висит внутри, среди двух десятков других. Я сунула руку в правый его карман, потом в левый. Вытащила сюртук из гардероба и проверила все карманы, даже потрясла его, чтобы ощутить тяжесть увесистых бумаг, если они окажутся в каком-то потайном кармане.

Ничего не было.

Документы на Широкий Дол исчезли.

Я положила сюртук на пол и ощупала его весь, ожидая шелеста толстой бумаги и бугра от пакета под пальцами.

Документов не было. Я знала, что их там не будет, но все еще цеплялась за призрак надежды. Это было глупо. Жестким, голодным уголком ума я понимала, что документ не переложили в другое место.

Я знала, что меня ограбили.

Я бросила темно-красный сюртук в угол и вынула из гардероба другой. Роскошный бальный кафтан персикового шелка, с чудесной вышивкой зеленым и золотым, с твердыми бархатными манжетами, клапанами карманов и воротником того же персикового цвета. Я сунула холодные руки во все карманы и тщательно все ощупала. Основательно потрясла кафтан, ожидая почувствовать вес документов. Потом положила кафтан на пол, не заботясь о том, что помну его, и прошлась по нему руками, ища то, что давало обладателю право владеть моей землей, право на Широкий Дол.

Ничего.

Скомкав роскошный кафтан, я отшвырнула его в угол, к первому. Вынула третий… четвертый… пятый. Я вытащила из гардероба все сюртуки и кафтаны и все их обыскала, словно могла найти документы на Широкий Дол, небрежно сунутые в какой-то карман.

Искала так, словно оставалась надежда. Но надежды не было.

Однако у меня было чувство, что я в долгу перед Перри, перед леди Кларой, перед самой собой, маленькой госпожой, мисс Сарой Лейси – я должна была верить, что жизнь господ отличается от жизни отбросов. Я хотела верить, что Перри – не пьяница и не лжец, не игрок и не вор.

Поэтому я тщательно обыскала всю его одежду, словно думала найти что-то, кроме разочарования и огорчения в этих обшитых ровными стежками пустых карманах.

Ничего.

Я принялась за комод. Сверху лежали тонкие льняные сорочки Перри. Я вытащила их все, перетрясла, расправила аккуратно заглаженные складки, ожидая – не выпадут ли из них документы. Я бросала их себе за спину на стул, одну за другой, пока ящик не опустел, а на полу и на стуле не вырос сугроб из мятых сорочек. Тогда я выдвинула ящик и выбросила муслиновый мешочек с сухими семенами лаванды, вынула ароматную бумагу, устилавшую ящик, и прошлась пальцами по его обратной стороне, на случай, если Перри решил спрятать документы на мою землю. На случай, если он так высоко их ценил, что хотел уберечь и убрать туда, откуда никто их не украдет.

Но я знала, что они уже украдены. И знала имя вора.

Я все-таки обыскала все ящики комода, а потом пошла к умывальнику и сбросила бритвенные принадлежности Перри и душистое мыло. Его туалетную воду и мягкую муслиновую тряпочку, которой он протирал лицо. Я бросила все на пол, чтобы вытащить ящик и посмотреть, не там ли спрятаны документы.

Ничего.

Я подошла к бюро Перри, стоявшему возле окна. Оно было завалено бумагами, всяческой писаниной. Я вытаскивала один ящик за другим и вываливала их содержимое на кровать. Картонные визитки, клочки бумаги, оторванные от обеденных меню, листки из записных книжек, бумага с тиснеными буквами – изрядная гора бумаг, и все они были записями о карточных долгах, нацарапанными пьяной рукой Перри.

Десятки, сотни, тысячи.

Я перенесла канделябр на прикроватный столик и зажгла еще две свечи, чтобы лучше видеть, а потом, разгладив бумаги, собрала их в кучу и села среди них, в изголовье кровати. Я придвинула свечи поближе и подняла первый листок поближе к глазам, чтобы прочесть.

Я тщательно разбирала слова, шепотом произнося их: «Десять гиней Джорджу Кейтерхему».

Положила листок в кучу, взяла следующий.

Несколько минут я сидела, поднимая листок за листком, разглаживая их и продираясь сквозь слова, а потом кладя в общую кучу. Все это время мой мозг работал, считал, складывал и складывал написанное на клочках бумаги, пока я не сложила их все в стопку и не узнала, что Перри задолжал две с половиной тысячи фунтов, проиграв своим приятелям.

Была и куча побольше, настоящих листов, не клочков.

Я принялась за нее. То были чеки от ростовщиков под обеспечение, с грабительскими процентами. С ними я разбиралась долго, потому что не понимала слов, которые в них использовались, и некоторых терминов.

Я завернулась в пеньюар и откинулась на спинку кресла посреди разоренной комнаты.

Документы должны были быть где-то здесь. Они могли быть спрятаны среди бумаг. Кровать была завалена бумагами, стул скрывали сорочки Перри, по полу были раскиданы его сюртуки. Казалось, кто-то в ярости разгромил комнату.

Но я не была в ярости. Я искала документы на Широкий Дол.

Мне ничего в мире не было нужно, кроме моей земли.

И когда часы в доме глухо пробили два, я сидела в тишине, осознавая то, что давно должна была понять.

Что я любила Широкий Дол, что там был мой дом.

И человек, пытавшийся его у меня отнять, был моим врагом.

Что бы я ни потеряла в прошлом, к чему бы ни прикипела в будущем – Широкий Дол был моим источником и корнями. Он был мне нужен, как воздух в легких и вода в чашке.

Я любила сестру и потеряла ее.

Широкий Дол я сохраню.

Я сидела очень тихо, глядя в огонь, словно видела в нем свое будущее. Я впервые думала о своей матери, о своей настоящей матери, и о том, как она хотела, чтобы меня нашли, привезли в Широкий Дол и воспитали как деревенскую девочку. Я думала о том, что сказал мне Джеймс Фортескью: она любила эту землю и этих людей. О том, что среди ее друзей был один из Тайяков – родственник того первого человека, которого я встретила, когда Море привез меня домой.

И впервые мое огрубевшее затвердевшее сердце раскрылось памяти о ней, простило ее за то, что она отдала меня, выбросила в опасный мир. Я простила ее за то, что она подвела меня, когда я была новорожденной. И поверила, что она хотела мне добра, отдав под опеку человеку, который любил ее, велев ему научить меня тому, что земля никому не принадлежит.

Теперь я это чувствовала… я улыбнулась.

Именно в тот миг, когда документы попали в руки кому-то другому, я поняла, что они никому не должны принадлежать.

Но я понимала, что не простой эгоизм заставляет меня так думать, я понимала, что дело в чем-то большем.

В ощущении правильности, справедливости.

Никто не должен иметь возможность покупать и продавать землю, по которой ходят люди, дома, которые они зовут родными. Нельзя ее проигрывать, нельзя выбрасывать. Единственные, кому можно вверить землю, – это люди, которые на ней живут, которым она нужна. Земля, воздух, солнце и пресная вода не могут принадлежать одному человеку.

Они нужны всем, все должны иметь на них право!

Я сидела в тишине, в одиночестве, очень усталая.

И гадала: в какой притон, в какую лондонскую дыру Перри отправился с документами на Широкий Дол в кармане и со сводившим его с ума желанием играть?

Я сразу поняла, что Перри сегодня поставит на карту. Он пошел играть с нашими брачными контрактами и документами на Широкий Дол в кармане. Зловредный бес, заставивший его сунуть их в карман сюртука, родился сегодня в гостиной, когда я велела Перри не пить, окреп за обедом, когда мы с его матерью тянули его в разные стороны и грызлись над ним, как пара голодных дворняжек над куском коровьей кожи. Перри никогда не мог противостоять матери. Перри не мог противостоять мне. Он был трусом. Он предпочел украсть и предать нас всех, пытаясь утвердиться перед нами, и так отомстить за сотни обид.

И я знала, где он играл.

Я знала, что его новообретенные друзья, Редферн и Томас, были мошенниками. Я видела все признаки: необычайное везение Перри началось, когда он их встретил, как раз когда он получил право распоряжаться состоянием. Они звали его Везунчик Хейверинг, как похвастался он мне, а я и не сообразила сразу, при всем своем быстром уме обманщицы, что это ловушка. Они дурачили его, и сегодня, когда он был пьян и раздражителен, собирались захлопнуть капкан.

Я укусила себя за костяшки и закуталась в темноте в один из дорогих кафтанов Перри. Я ломала голову, гадая, как его найти, как выследить, пока не слишком поздно.

Внезапно раздался стук в стекло. Дробный, как от града.

Кто-то с улицы кидал камешки в окно спальни.

Мое сердце замерло, возможно, это был Перри, который оказался перед запертой дверью и боялся перебудить весь дом стуком. Последовал новый град камней, я вскочила с кровати и подбежала к окну, опасаясь за стекло.

Окна были плотно закрыты и закрашены белой краской. Открыть их я не могла. Я прижалась лицом к стеклу и сощурилась, пытаясь разглядеть улицу. Кто бы ни кидал камни, его скрывал дом, но тут появилась тень, отошедшая на дорогу, чтобы посмотреть на мое окно, и я сразу ее узнала.

Это Уилл Тайяк стоял на улице, словно убийца, пришедший расправиться со мной.

Я подбежала к двери спальни и рывком распахнула ее. Слетела в холл, бесшумно ступая босыми ногами по толстому ковру, а потом – по ледяным ступеням. Парадная дверь была закрыта на засов и цепочку, но я часто отпирала ее сама, чтобы выехать на утреннюю прогулку, поэтому легко отодвинула засовы, сняла цепочку и отворила дверь.

Я выскочила на каменное крыльцо в одной ночной рубашке и протянула к Уиллу руки:

– Уилл! – воскликнула я. – Ты мне нужен!

Он грубо меня оттолкнул, и я потрясенно поняла, что лицо у него темное от гнева.

Я отступила.

– У меня сейчас нет на это времени! – внезапно сказала я. – Можешь на меня злиться, но есть вещи поважнее. Широкий Дол! Ты должен мне помочь его спасти!

Лицо Уилла было твердо, как меловая скала.

– Мне нужно задать тебе один вопрос, – голос его был полон гнева. – Один вопрос, а потом я уйду.

Я поежилась. На улице было морозно, на тротуарах сверкал иней. Я стояла босиком на каменном крыльце.

– Ты знаешь, что сегодня поставил на карту твой муж? – спросил Уилл.

– Что?.. – заикаясь, выговорила я.

– Ты знаешь, на что твой муж сегодня играет? – повторил Уилл.

Голос его был хриплым, даже в шепоте слышался гнев.

– Да, – сказала я. – Он вернулся домой за документами. Я только что обнаружила, что они пропали.

Я завела руку за спину и взялась за молоток на большой черной двери так крепко, что мне стало больно.

– Ты знаешь, где он? – спросила я.

Уилл кивнул.

– Я хотел тебя увидеть, – сказал он. – Поехал к дому той женщины, у которой ты была сегодня вечером. Мне сказали, ты уехала домой, ложиться. Я решил, что повидаюсь с его милостью, если найду его.

Он помолчал.

– И я его нашел, – продолжил он. – Он был в новом карточном клубе, в переулке за Керзон-стрит, пьяный вусмерть, пытался играть в пикет. В клубе говорили, что он весь вечер выигрывал, а теперь начал проигрывать. Ставкой были документы на Широкий Дол. Кто их выиграет, тому Широкий Дол и будет принадлежать.

Мы оба замолчали. По улице дул ледяной ветер, и я дрожала, но не возвращалась в дом.

– Он еще не проиграл его, когда ты уходил? – спросила я.

– Нет.

– Ты его видел? Тебя туда впустили?

Жесткие губы Уилла сложились в улыбку.

– Это не клуб для джентльменов, – сказал он с пристрастностью истинного радикала. – Туда пустят любого, кто достаточно богат или достаточно глуп. Это конюшня, из которой сделали клуб, посадив у дверей привратника, они играют там, где раньше спали грумы. Открылись всего пару недель назад.

Мысли мои метались так, словно у меня все еще была лихорадка.

– Жди здесь, – сказала я. – Я возьму плащ.

Он не успел ответить, как я уже бежала вверх по лестнице. Я вытащила из гардероба плащ и сунула заледеневшие ноги в сапоги для верховой езды. Усталость прошла, в голове стучало от волнения, я дрожала от холода, но мне нужно было скорее спуститься, чтобы Уилл не уехал, не дождавшись меня.

Я схватила лежавший в ящике стола кошелек, полный гиней, и скатилась вниз по лестнице, уже не думая о том, услышит ли меня кто.

Уилл по-прежнему стоял на крыльце.

– Идем! – сказала я, закрывая за собой дверь и устремляясь по улице. – Это твоя лошадь?

Гнедой Уилла был привязан к ограде. Уилл кивнул и отвязал его. По моему кивку он подсадил меня в седло и, вспрыгнув, сел позади меня.

– Куда? – спросил он.

– В конюшни, – ответила я.

Мы потрусили по переулку к конюшням. Копыта лошади громко стучали по промерзшим булыжникам. Внутри залаяла собака, и мы увидели, как зажегся свет. Я заколотила в дверь конюшни, лошади внутри встревожились, потом я услышала, как кто-то спустился по лестнице из жилых помещений, и сонный голос крикнул:

– Кто там?

– Леди Хейверинг! – рявкнула я.

Я почувствовала, как Уилл у меня за спиной оцепенел от ярости, услышав титул, но грум отодвинул засовы и высунулся из-за приоткрытой двери, держа в руке фонарь.

– Леди Хейверинг? – недоверчиво спросил он.

Потом увидел меня и выскочил на улицу.

– Что вам угодно, ваша милость?

– Хочу одолжить у тебя костюм, твой воскресный костюм, – коротко ответила я. – Мне он очень нужен, прошу тебя, Джерри.

Он растерянно поморгал в свете фонаря.

– Быстрее! – сказала я. – Я переоденусь у тебя в комнате. Сперва дай мне одежду.

Уилл соскочил с лошади и снял меня с седла.

– Ты же слышал, что она сказала, – обратился он к Джерри. – Делай, что велят.

Грум что-то забормотал, но повернулся и повел меня внутрь по шаткой лестнице.

– У меня есть костюм, я его шил на свадьбу брата, – сказал он. – Он у меня портной, нарочно на меня сшил.

– Отлично, – сказала я.

Чем наряднее я буду выглядеть, тем вернее выгорит мой план.

Джерри подошел к сундуку, стоявшему в углу, и почтительно вынул костюм.

Пока нам везло, к костюму прилагалась рубашка и белый галстук. Он был хорош, почти как у джентльмена: из гладкой ткани, не домотканой. Темно-серый. В таких костюмах ходят городские чиновники или даже купцы средней руки. Если в клуб пустили Уилла в его буром домотканом одеянии, то меня в этом костюме точно должны были пустить, если мне удастся сойти за молодого человека.

К костюму прилагалась треуголка, тоже серая, а поверх я могла накинуть свой плащ. Мне пришлось смириться с сапогами. Я не хотела одалживать у грума башмаки с блестящими пряжками, они были бы мне слишком явно велики, а жакет и брюки казались просто свободными.

Переодевшись быстро, словно в балагане между номерами, я сбежала по лестнице, пока Уилл и грум заводили гнедого в конюшню.

Уилл уставился на меня, а грум просто разинул рот.

– Бог ты мой, леди Хейверинг, что вы задумали? – воскликнул грум.

Я прошла мимо него и накинула плащ.

– А ты как думаешь? – спросила я. – Сойду я за молодого человека? За джентльмена?

– Да… – заикаясь, произнес Джерри. – Но зачем, ваша милость? Что вы затеяли?

Я рассмеялась, мне казалось, что я не в себе, как будто все еще в лихорадке.

– Спасибо, что одолжил костюм, – сказала я. – Я верну его в целости и сохранности. Никому об этом не рассказывай, получишь гинею. Приготовь для нас к рассвету гнедого и Море. Не ложись, жди меня.

Он бы ответил, но я развернулась, и Уилл последовал за мной.

Его улыбка блестела в лунном свете. Я улыбнулась в ответ.

Так приятно было снова выйти из дома в удобной одежде!

Все это казалось сном: идти с Уиллом по темным пустым улицам Лондона.

Я расхохоталась.

– Веди, – сказала я. – В клуб Перри, как можно быстрее.

Уилл не спрашивал меня, что я задумала. Я уже много месяцев знала, что люблю его, но когда он просто молча с улыбкой кивнул, я полюбила его еще сильнее. За то, как повернулся и бегом рванулся по улице, хотя понятия не имел, какого черта я придумала.

Я и сама до конца не знала.

Новый клуб был всего в нескольких минутах ходьбы; Перри поехал туда в кэбе, а назад, видимо, собирался пойти пешком. Свернув с широкой Керзон-стрит за угол, мы двинулись, взявшись за руки, и в темноте подошли к дверям неторопливо, как лорды.

– Это тут, Майкл! – громко сказал Уилл.

Голос у него был внятный и повелительный, как у сквайра, сидящего на коне. Мне пришлось прикусить губу, чтобы не улыбнуться.

– Так стучи в дверь! – сказала я.

Я старалась говорить как можно ниже и слегка заплетающимся языком, как пьяный.

– Стучи, пусть эти сукины дети открывают!

Дверь распахнулась прежде, чем Уилл поднял руку. Привратник, одетый в поношенную ливрею, которая, казалось, была куплена у старьевщика, улыбнулся нам. У него не хватало зуба. Выглядел он отпетым мошенником.

– Это частный клуб, джентльмены, – сказал он. – Частный, для помещиков и их друзей.

Слава богу, на освещении они экономили: переднюю озарял единственный канделябр, две оплывших свечи уже угасали. Лицо мое все равно скрывала тень шляпы, а привратник смотрел в основном на покрой моего костюма, который был неплох, почему и решил, что мы похожи скорее на сельских жителей, чем на стражу, пришедшую проверить новый притон.

– Я знаком с сэром Генри Питерсом, – сказала я, хвастливо, как юнец. – Он сегодня здесь?

– Сегодня нет, – ответил привратник. – Но проходите, прошу, плата за членство у нас небольшая, очень небольшая.

Я сунула руку в карман, вынула кошелек и выдала привратнику в ответ на его бормотание две гинеи. Глаза его сверкнули при виде тяжелого кошелька, который я убрала обратно под плащ.

– Разумеется, – сказал он. – Разумеется, сюда, пожалуйста.

Он провел нас наверх по шаткой лестнице. До меня доносился гул голосов и звяканье бутылок о стаканы. А потом я услышала голос Перри:

– Черт! Снова против меня! Нет мне сегодня удачи!

Я замешкалась, гадая, насколько пьян Перри, не разглядит ли он мое лицо под шляпой и не вскрикнет ли от удивления. Но потом привратник распахнул дверь, и я, увидев, как внутри темно и чадно, бесстрашно вошла.

Дым стоял в комнате пологом – толстые плети сигарного дыма. От его смрада у меня сразу заслезились глаза, но в этом было и хорошее – из-за него в помещении было так темно, что игрокам приходилось щуриться, чтобы разглядеть свои карты.

На нас никто не обратил внимания.

– Лакей! – крикнул Уилл за моей спиной.

Появился человек, Уилл заказал бутылку бургундского и расписался за нее с росчерком. Он ни разу не взглянул на меня, ища одобрения. Можно было подумать, что мы собутыльники, которые вместе играют и ходят по бабам не первый год.

Привратник прошел через всю комнату и что-то прошептал на ухо человеку, сидевшему боком к двери. Тот взглянул на нас, поднялся и пошел к нам, покручивая сверкающий рыжий ус.

«Капитан Томас», – мысленно побилась я об заклад с самой собой.

Он был похож с виду на капитана кавалерии, насколько вообще дурак и трус может быть на него похож. Его партнер остался сидеть за столом. Я решила, что он, должно быть, Боб Редферн.

– Доброго утра, джентльмены, – сказал капитан.

Даже голос он выработал, уверенный рокот кавалерийского офицера.

– Рад, что вы пришли ко мне. Могу я вам предложить сыграть?

Я задумалась. Я не предполагала ничего, кроме как добраться до Перри, прежде чем он проиграет документы на Широкий Дол. Но он увяз глубже, чем я думала. Капитан Томас тут не просто так дураков стриг. У него был вполне себе клуб: трое слуг, которые прибежали бы по первому его зову, и с десяток состоятельных посетителей, большинство при шпагах.

Я быстро огляделась.

Перри сидел, сгорбившись, спиной к выходу. Его золотые кудри казались в мерцании свечей потемневшими и грязными, голову он склонил низко, глядя в свои карты. Пустое место игрока напротив него, где прежде сидел капитан, окружали стопки бумаг и золотых монет. То были, без сомнения, долговые расписки Перри. Любая из бумаг могла быть документом на Широкий Дол.

Мы с Уиллом опоздали.

– Разумеется, – сказала я.

Во рту у меня пересохло, горло сжалось. Голос прозвучал выше, чем я хотела, слишком по-девичьи. Но я не дрожала.

Я увидела, как Уилл слегка переступил на месте, как борец, разминающийся перед боем. Я протянула руку к нашему столу, где стояли бокалы с вином, взяла один и сделала большой глоток.

– И во что сыграем? – спросила я.

Я кивнула в сторону стола Перри с притворной уверенностью.

– Во что у вас тут играют?

– Мы с лордом Хейверингом играли в пикет, дожидаясь партнера для виста. Может быть, вы с товарищем?..

Он взглянул на Уилла, тот покачнулся.

– Пока так посижу! – поспешно сказал он.

– Тогда позвольте вам представить мистера Редферна, который сядет с нами, – ловко ввернул капитан Томас. – Я капитан Томас, а это лорд Перегрин Хейверинг.

Перри поднял помутневшие голубые глаза. Бестолково поморгал и снова ссутулился.

– А это мистер Редферн. Сыграем в вист, Боб?

Перри выпрямился и задумчиво посмотрел на меня, моргая, как сова при свете дня.

Я напряглась. Он и раньше видел меня в мужском платье, в то весеннее утро в лесу Хейверингов, когда думал, что мы можем подружиться. Он уставился на меня во все глаза.

– Мы знакомы? – смущенно спросил он.

Я уверенно кивнула.

– Да, но я не думал, что вы меня вспомните, милорд. Мы встречались на бегах в Брайтоне, в начале прошлого лета. Я был с Чарльзом Прендерли, гостил у них.

– А, – рассеянно сказал Перри. – Прошу прощения. Конечно же.

– Будете играть в вист, милорд? – спросил капитан Томас.

Перри моргнул.

– Нет, – твердо сказал он. – Надо держаться прежних ставок. Надо попробовать отыграться. Домой я без них вернуться не рискну. Безусловно.

Капитан Томас взглянул на меня с притворной печалью:

– Его милость сегодня крепко просел, – сказал он. – Хочет отыграться.

Я беззаботно сдвинула назад шляпу, крепко сидевшую на моих рыжих кудрях. Во мне росла отчаянная бесшабашность, которой я прежде не знала. Суровая девчонка-трудяга, казалось, нежданно-негаданно стала таять внутри меня. Я чувствовала, что могу рассмеяться во всю глотку. Вся моя жизнь лежала на столе в грязном притоне. Мой законный венчанный муж, мертвецки пьяный и проигравшийся, сидел передо мной, а единственный, кого я любила, напрягся, как боевой конь, у меня за спиной.

Я откинула голову назад и расхохоталась.

– Может, я ему принесу удачу! – сказала я. – Сыграете со мной в вист, милорд?

Перри моргнул, его розовые губы искривились, словно он готов был заплакать.

– Нельзя менять игру, – сказал он. – Как я отыграюсь, если мы сменим игру?

Капитан Томас колебался.

Перри мог устроить скандал, если ему не потрафить, но привратник наверняка нашептал капитану про тугой кошелек у меня в кармане, кошелек, в котором звенело золото.

Знакомец Перри Чарльз Прендерли был богатым молодым человеком. Любой шулер изо всех сил постарался бы удержать за игровым столом его приятеля.

– Ладно, сохраним ставки, – весело сказала я.

Безумный соблазн засмеяться одолевал меня все сильнее. Сегодня вечером я была цыганкой Меридон и никем иным. Ни земли, ни мужа, ни любовника, ни единого шанса выйти отсюда без побоев, если я сделаю хоть один неверный шаг.

– Сохраним ставки, я догоню. И милорд сможет отыграть свое состояние, если карта ему пойдет.

Капитан Томас просиял.

– Я тоже догоняю, – быстро сказал Боб Редферн. – Скажем, сотню гиней, капитан?

Я вытащила из кармана кошелек и отсчитала деньги. На этот раз я держала его ровно, чтобы никто не услышал, что в нем почти ничего не осталось. То была моя ставка за Широкий Дол.

У меня был всего один шанс.

Уилл переместился с бокалом вина к двери, чтобы следить за игрой. Губы его были плотно сжаты, я видела, как он сглотнул. У него не было жилки игрока, у моего добропорядочного Уилла Тайяка. Я украдкой ему подмигнула, а он предостерегающе нахмурился. Он понятия не имел, что я затеяла.

Капитан Томас кинул мне и Бобу Редферну несколько фишек. У Перри в кармане их была целая горсть. Он вынул их и стал крутить, словно надеялся, что они размножились в темноте кармана. Как ни боялась я за Широкий Дол, мне на мгновение стало жаль Перри. Он сегодня проиграл все, но еще до конца это не понял.

Капитан Томас раздал.

Я наблюдала за ним. Насколько я могла понять, он был честным игроком. Чистые карты, новая колода, сдавал сверху. Он сунул колоду Перри, чтобы тот выбрал масть. Бубны.

Карта мне пришла средняя, я взяла пару взяток и пару проиграла. Об игре я не очень пеклась. Мне нужно было понять, как они работают. Раздача перешла к Перри, он неловко взялся за карты, но как-то справился. Боб Редферн выбирал масть. Объявил трефы. Мне пришла отличная карта. Я взяла четыре из шести взяток, раздача и выбор масти перешли ко мне. Я снова выкинула трефы, получила карту так себе и взяла две взятки. Боб Редферн взял три и стал сдавать следующим.

Пока я ничего не заметила. К концу игры я проиграла капитану Томасу восемь гиней. Перри проиграл десять. Я не видела, как они это сделали. Насколько я могла судить, Перри проиграл по чистому неумению. Он не мог запомнить, какие карты сброшены и кто выбирал масть. Все его взятки были простым везением – ему пришла старшая карта верной масти.

Во время второй игры я все поняла.

Сразу надо было заметить!

Я ведь всю жизнь смотрела, как работают шулера. Эти двое, без сомнения, владели всем набором трюков: сдавали снизу, крапили карты, прятали их, подтасовывали. Но со мной и Перри они просто работали командой. Я вспомнила, как па сидел напротив меня на ступеньках фургона и поднимал к уху кружку с чаем:

– Ухо – это туз, – говорил он. – Ухо – туз. Рот – король. Плечо – дама. Простейший трюк, Мэрри. Запоминай. Правая рука – красные. Левая – черные. Когда кулак сожмешь, похоже на трефы, видишь? Средним пальцем тронешь большой – червы. Вытянешь пальцы, сложив вместе, – пики. А раздвинешь их – бубны. Проще простого.

Я никогда не думала, что хоть за что-то буду благодарна этому человеку. Что он дал мне хоть что-то стоящее. Но тогда, в темном прокуренном притоне, мне пришлось опустить голову, чтобы скрыть улыбку.

Всего-то и нужно было – сидеть напротив.

Они использовали знаки, которым меня выучил па. Я поглядывала на них из-под ресниц и про себя улыбалась. Эту грамоту я читала так же легко, как они. Я видела, что у Боба Редферна на руках старшие бубны, и поэтому капитан объявил бубны, хотя у него самого на руках была только пара бубей. Тогда я поняла, что надо придержать свои мелкие бубны как козыри для взятки, чтобы остаться в игре.

Они охотились на меня. На мою стопочку гиней. Жалобные причитания Перри по поводу своего невезения для них ничего не значили. Он нацарапает еще несколько расписок, ставя все больше, в надежде отыграть Широкий Дол. Но сегодня ночью они высосали Перри досуха. Расписки – это хорошо, но они предпочитали золото – вроде моего; или документы на собственность – как у Перри.

Я держала их на коротком поводке. Проигрывала по гинее за раз – медленно, не торопясь, пока не приноровилась.

Я наблюдала. Времени у меня не было, и за Перри я тоже присмотреть не догадалась.

Стол внезапно накренился, когда Перри, оттолкнувшись от него, отодвинул стул.

– Я больше играть не стану! – объявил он.

Он качнулся на стуле, потом со стуком опустил его на все четыре ножки. Нахмурился, глядя на нас, я увидела, как у него дрожит нижняя губа, и поняла, что он сейчас заплачет.

Я увидела – он наконец-то понял, что натворил.

– Джолион, – жалобно сказал он капитану. – Джолион, ради бога, возьмите расписку вместо документов. Я не должен был класть их на стол. А вы не должны были принимать.

Капитан улыбнулся, но глаза его были холодны.

– Будет вам, – ответил он. – Вы у меня состояние выиграли в Нью-Маркете. Золотом! Это вам не какая-то дыра в деревне за сотни миль отсюда с ограничением в правах по самые уши. Это игра, юноша! И бог ты мой! Какой же вы игрок!

– Никогда не видел игрока лучше, – тут же подхватил Боб Редферн. – В жизни не видел.

Перри быстро заморгал. Я знала, что у него на глазах слезы.

– Я нарушил обещание, – сказал он. – Я обещал… одной леди… что не буду их ставить. Я это сделал лишь потому, что столько вам задолжал, Джолион, и думал, что поставить Широкий Дол и разом закрыть все долги – отличная мысль. Я не должен был этого делать. Надеюсь, вы примете взамен вексель?

Капитан Томас поднялся и похлопал Перри по плечу.

– Конечно, – добродушно сказал он. – Конечно. Я вас завтра навещу, идет, старина? Приду к вам в полдень, ладно? Хочу, чтобы вы взглянули на моего нового гунтера, думаю, он вам понравится.

– И я закрою свой долг вам, да? – с волнением спросил Перри. – Вы же придете? Вы будете беречь документы?

– Как новорожденного младенца! – сказал капитан.

Он осторожно довел Перри до двери, и привратник накинул Перри на плечи его вечерний плащ на шелковой подкладке.

– Идите аккуратнее, Перри, вы мне завтра нужны в целости и сохранности!

Перри замешкался на верхней ступеньке, его губы кривились.

– Вы не подведете меня, Джолион? – спросил он. – Я обещал ей, я дал этой леди твердое обещание…

– Разумеется, – заверил его Джолион.

Он махнул сигарой, и мы услышал, как Перри спустился по лестнице, а потом хлопнула дверь, когда он вышел на улицу.

Капитан и Боб Редферн обменялись легкими безобидными улыбками. Они позволили бы Перри выкупить документы на Широкий Дол, только оценив поместье и проверив, сколько оно стоит.

Я рассмеялась, как беспечный мальчишка:

– Играем на землю, да? Я бы хотел выиграть немножко земли! Что скажете, если я поставлю свое поместье против вашего?

Капитан рассмеялся так же беспечно, как я, но я заметила, какой быстрый оценивающий взгляд он бросил на меня, а потом и на Уилла, поверх стола.

– Уилл, и ты тоже! – воскликнула я. – Идем! Нечасто мы с тобой бываем в Лондоне, в клубе для джентльменов, да чтобы еще и состояние можно было выиграть!

Уилл неохотно распрямился.

– Я не поставлю отцовскую ферму на карту ни за какие деньги, – сказал он. – Да и ты, должно быть, обезумел, что ставишь свое поместье, Майкл. У тебя и документов-то еще нет, отцовские башмаки остыть не успели.

Я подумала, что лжет он довольно справно для честного управляющего, но по-прежнему смотрела вниз и дерзко рассмеялась.

– И что? – с вызовом сказала я. – Оно же мое по праву, так? И что мне теперь – похоронить себя в деревне на всю жизнь?

Я повернулась к капитану:

– Миленькое небольшое поместье, прямо под Солсбери. Но мне от него никакой радости. Отец поджимался и откладывал, покупая один кусочек земли за другим, пока его не собрал. На меня ни пенни не тратил. Я только после его смерти к пристойному портному смог пойти! А теперь я в Лондоне, и будь я проклят, если продам себя по дешевке. Ставлю поместье Гейтли против вашего, как его там, и пусть выигравший забирает все!

– Не спешите, – сказал капитан. – Лорд Перри так меня просил сберечь документы.

Я пожала плечами.

– Я их ему продам, или проиграю, не бойтесь, – сказала я. – Вы так говорите, словно я точно выиграю. Хотя мне, похоже, везет!

Уилл тихо подошел ко мне.

– Это безумие, – произнес он. – Нельзя играть на свое наследство. Только аренда приносит четыре тысячи в год, Майкл!

А потом он нагнулся и шепотом, чтобы слышала только я, прошипел:

– Какого черта ты устроила, Сара?

Я откинулась на спинку стула и улыбнулась ему. Мной владело восхитительное чувство непобедимости, которое я испытала, когда впервые увидела Море и поняла, что он не сбросит меня.

Я подмигнула капитану:

– Не буду я жить как деревенщина! Я наконец-то сам себе хозяин и готов играть, как джентльмен, да и жить так же.

– Тогда удачи! – сказал Боб Редферн. – Черт, тут нужна бутылка. Вы пьете бургундское, мистер… мистер…

– Тьюкс, – сказала я наугад. – Майкл Тьюкс, эсквайр, из Гейтли, возле Солсбери. Рад познакомиться.

Я позволила ему пожать мне руку – она по-прежнему была жесткой и мозолистой, как у работящего сквайра. Ногти мне в лихорадке остригли коротко, пожатие получилось крепким.

Принесли новую бутылку и новую колоду карт.

– Во что играем? – спросил капитан.

Глаза у него блестели, он пил весь вечер, но не из-за этого он облизывался, словно съел что-то сладкое. Он чуял жирного голубя, которого можно было пощипать.

– Майкл, я обещал твоей матери… – настоятельно сказал Уилл.

– Да сядь ты! И карты возьми, – беспечно сказала я. – Это просто игра джентльменов, Уилл, это не всерьез. Я поставлю расписку за Гейтли против другого поместья. Я вернусь домой с особняком и землей в кармане, думаешь, кто-нибудь станет сокрушаться? Сядь и играй или проваливай!

Капитан сочувственно улыбнулся Уиллу.

– Непростой это путь: удерживать юношу от беды, – сказал он. – Но мы здесь все друзья. Мы поставим документы на карту, если вы так хотите. Но заключим джентльменское соглашение: выкупить их по номинальной стоимости. Никто не должен разориться. Все, чего мы хотим, это немного развлечься.

Уилл слегка разогнулся.

– Я не против умеренной игры, – сказал он напряженно. – Умеренной игры между джентльменами на номинальную сумму.

– Скукотища! – легко сказала я. – Капитан, дайте мне лист бумаги, я напишу вам расписку на свою землю. Выложим ее на стол вместе с фермой лорда Перри, вот и будет ставка.

– Я поставлю сотню гиней, – сказал Уилл, проявляя интерес к игре.

– Черт возьми, и я! – воскликнул Боб Редферн, словно внезапно решился. – Мне не помешает деревенский домик!

Уилл остановился.

– Собственность тут же продается обратно законному владельцу, – сказал он.

Боб Редферн улыбнулся.

– Разумеется, – отозвался он. – За номинальную сумму. Все это просто шутка. Добавляет игре перцу.

– Бога ради, Уилл, мы в приличном обществе, – прошипела я Уиллу. – Хватит сдачу пересчитывать!

Уилл, смутившись, кивнул и стал смотреть, как я набрасываю краткое описание и рисую карту того, что на деле было фермой Роберта Гауера. Я нарочно так сделала. Для правдоподобия. Па всегда говорил: если хочешь кого одурачить, рассказывай самую правдивую историю. Я вспоминала его, пока рисовала реку, текущую вдоль нижнего луга.

– Славное местечко, – одобрительно произнес капитан.

– Честная ставка, для смеха, – сказала я.

Боб Редферн подался вперед и ловкими белыми руками стасовал карты. Я опустила ресницы, следя за ним, как коршун.

Я не была шулером, я объезжала лошадей, воровала по мелочи, браконьерила. Могла зазывать на представление или ездить верхом за деньги. Могла принимать ставки на пари, записывать их, опоить дурную лошадь, чтобы стояла спокойно, или проехаться на диком пони, чтобы побыстрее его продать. Здесь, в лондонском клубе, сдвинув на макушку мужскую шляпу, развалившись на стуле, как захмелевший юнец, я была в руках людей, которые зарабатывали на жизнь шулерством, и неплохо зарабатывали. Здесь я была дичью. Кое-какие навыки, которыми я овладела, сидя на коленях у па, не спасли бы меня от основательного потрошения, задержись я здесь. Что бы я ни взялась делать – делать это нужно было быстро.

Новости о ставке разлетелись по всему клубу, и несколько джентльменов покинули столы, чтобы понаблюдать за нами. Я не знала, подаст ли кто-нибудь из них Бобу или Джолиону знак, какие у нас карты. Я не рискнула подождать и выяснить. Времени не было, да и мастерства необходимого у меня не было. Впервые в жизни я всей душой хотела, чтобы рядом со мной был па. Он не был мастером, но шулера уличить мог. А я даже не знала, станут ли они использовать те же знаки, когда собралось столько зрителей.

Они стали.

Я заметила это на первых же взятках.

Двигались они, как джентльмены, поэтому все и выглядело пристойно. Когда па дергал себя за ухо, или скреб плечо, вид у него был дурацкий, словно его вши заели. Но когда капитан Томас проводил по воротнику кончиками пальцев – он был само изящество.

Я отважилась взглянуть на Уилла: он хмурился, глядя в карты. Наверняка понимал, что нас обманывают, но не догадывался, как они это проворачивают. Я не надеялась, что он сообразит проследить за мной. Его этому не учили, вранье ему давалось нелегко, мошенничать он не умел. Он не знал, как это делается.

Мне придется сделать все самой.

И быстро.

Сейчас же.

38

Они нацелились на меня, на убедительную славную ферму, которую я им нарисовала. Хорошее шулерство – битва умов, в которой шулер убеждает дичь сразу в двух вещах: что он честный и что они – умелые игроки. Я поглядывала на них из-под ресниц и видела, что Уилла они сочли слишком стойким, слишком неподатливым, а возможно, и слишком бедным для своих уловок. Но я была «роскошным молодым дурнем». Они переводили взгляды с набросанной наспех карты на мое открытое воодушевленное лицо и облизывались, как голодные при виде сладкого пудинга.

Я постучала картами по столу и взглянула на Уилла.

– Похоже, ты был прав, Уилл, – сказала я. – Мне это не потянуть.

Уилл не поднял глаза, лицо его не дрогнуло, но у него, судя по всему, голова пошла кругом от того, как я резко поменяла курс.

– Так давай доиграем и уйдем, – сказал он.

Он посмотрел на капитана Томаса и Боба Редферна.

– Вы уж простите, господа, и спасибо за радушие. Но я обещал матери этого юноши, что благополучно доставлю его домой. И с наследством в кармане.

Капитан Томас рассмеялся, так что зазвенела пыльная люстра.

– Да вы просто поводырь медведя, сэр! – воскликнул он. – По мне, так мистер Тьюкс – отменный игрок!

Он отпустил карту, которой собирался сыграть, и взялся за другую, дальше от большого пальца. То был младший козырь. Он, судя по всему, знал, что у меня козыри старше. Я взяла взятку, как он и планировал.

– Вы только гляньте! – сказал он. – Я прозевал, что у вас такой козырь, мистер Тьюкс.

– Давайте-ка откроем еще бутылку, – щедро предложил Боб Редферн. – Вырвавшись из деревни, надо получать удовольствие от жизни, джентльмены! Стыдно возвращаться домой, если рассказать не о чем. Все рты поразевают, когда вы расскажете, что играли здесь, я вас уверяю!

Козырями были червы, у меня на руках была пара младших карт. Я пошла с короля бубен, и все ответили картами помладше, кроме капитана Томаса, который сбросил младшую трефовую карту, отдав мне взятку. После этого я выманила у них младшие козыри одной червой за другой, пока на руках у меня не остался валет пик, и я поставила на то, что ни у кого нет пик старше. Но у капитана Томаса на руках оказалась дама, и в конце игры мы сравнялись по взяткам.

– Думаю, надо нам идти, – сказал Уилл. – Доброе завершение доброй шутки.

Я взволнованно рассмеялась, надеясь, что на щеках у меня появился румянец.

– Уйти, когда у меня полоса везения? – спросила я. – Да черт меня побери, никуда мы не уйдем! Я не встану из-за стола, пока не выиграю ту маленькую ферму в Сассексе. Это же только шутка! И час еще не поздний! И карта мне пошла! Я чувствую!

– О, у вас чутье на карты, – дальновидно сказал Редферн. – Иногда я тоже такое чувствую. Просто понимаешь вдруг, что не можешь проиграть. У меня такое случалось пару раз в жизни, и я вставал из-за стола с целым состоянием в кармане! Это редкий дар, мистер Тьюкс… можно называть вас Майкл?

– Конечно, Боб, – беспечно ответила я. – Вы верите в удачу, да?

– А какой чистокровный игрок не верит? – спросил он.

Он перетасовал карты, а я взяла бокал и стала пить, глядя на него поверх края бокала.

И тут я заметила.

Он собрал сыгранные карты и перебросил некоторые из них в правую руку, спрятав в широкую белую ладонь. Рубашки казались мне вполне обычными, но они, видимо, были краплеными, и он мог отличить картинки от простых карт. Или они были срезаны, по виду сказать было трудно, я поняла бы только на ощупь, когда подошла бы моя очередь сдавать. А этого надо еще дождаться.

Боб решительно перетасовал карты, оборки его сорочки съехали на его натруженные руки. Он казался особенно умелым или подозрительно ловким. Честная растасовка честного игрока.

Он протянул мне колоду, чтобы я сняла. Я тщетно нащупывала среди карт подсказку. Не было места, где меня побуждали снять, он не сдвинул колоду и не сделал мостик.

Ни-че-го.

Я сняла, как хотела, и вернула ему колоду. Он раздал.

То, что он сделал потом, было так очевидно и так грубо, что я едва не расхохоталась и перестала жалеть, что рядом нет па, потому что напротив меня сидел человек, жадностью и нахальством превосходивший па.

И теперь я его поняла.

Он не подтасовал карты, не рассчитал мгновенно, куда именно нужно всунуть картинки в стопку простых карт, лежавшую у него в левой руке. Он просто положил картинки поверх колоды и раздал самые сливки сверху мне и Уиллу, а нижние карты – себе и капитану Томасу. Детский простейший обман, и я бросила на Уилла взгляд, предупреждая его, чтобы промолчал, когда увидит.

Об этом можно было не беспокоиться. Как ни удивительно, он ничего не заметил. Уилл был истинным честным йоменом, он смотрел на быстрые руки Боба Редферна и взял те карты, которые ему сдали, не заметив движение длинных пальцев Боба, когда тот брал карту снизу или сверху, по желанию.

Я осторожно осмотрелась.

Казалось, никто другой тоже ничего не заметил. Было уже поздно, все были пьяны, в комнате стоял густой дым, свет еле пробивался сквозь него. Рука Боба скрыла все. Только я увидела, как он быстро сработал мизинцем правой руки, подцепляя карты снизу для себя и напарника, чтобы они точно нам проиграли.

Мне приходили хорошие карты. Хорошие шулерские карты. Не слишком роскошные, ничего чрезмерного. Я ерзала и дергалась, а потом задержала дыхание и надула живот, чтобы покраснеть, когда Боб сдал мне козырного туза. Я выиграла, на три взятки опережая Уилла, и вокруг захлопали и засмеялись, когда я завопила, как мальчишка, и подгребла к себе кучу расписок и документы на Широкий Дол.

Лакей тут же возник рядом со мной с бокалом шампанского.

– Победный тост за отменного игрока! – сразу сказал Боб, подняв свой бокал, чтобы выпить за меня.

Уилл нахмурился:

– Сейчас лучше уйти.

– Да выпей ты за мою победу! – сказала я. – Пойдешь со мной утром к лорду Перри, чтобы выкупил свою ферму. Как он будет хохотать! Выпей за мою победу, Уилл! Еще рано уходить!

– И игра так и витает в воздухе! – радостно воскликнул капитан Томас. – По-моему, моя удача возвращается! Будь я проклят, если нет! Останьтесь, вам везет, Майкл! Отважитесь поставить оба своих владения на карту… вашу новую ферму и ту, что в Уарминстере?

– Против чего? – спросила я с улыбкой.

Уилл произнес:

– Майкл! – безупречным замученным шепотом.

Лакей снова наполнил мой бокал, голоса, казалось, доносились откуда-то издалека. Я про себя прокляла вино. Я к нему не привыкла, да и после болезни еще не окрепла. Выпью еще немного – и я в беде.

– Да черт! Против этого места! – заорал капитан Томас.

Раздался рев одобрения и хохот, мне закричали:

– Вперед, сельские сквайры! Ответьте на ставку! Ради старого английского ростбифа!

– Идет, поставлю! – сказала я.

У меня заплетался язык.

По совести сказать, игры в этом было немного.

Мрачный взгляд Уилла, брошенный на меня, тоже не был притворным.

Я снова отодвинула документы на середину стола, и капитан Томас что-то нацарапал на листке бумаги с гербом и передал его мне с лакеем. Боб и Уилл добавили свои расписки.

– Вам сдавать, – сказал мне Боб.

Он сгреб взятки и пододвинул их ко мне. Я глубоко вдохнула и собрала колоду. Провела пальцами по ее ребрам. Легко перетасовала. Я направила все свое внимание в кончики пальцев. Возможно, колода была чистой. Они работали в связке, показывая друг другу, какие у них карты, так что, возможно, колода не была крапленой. А сдача сверху и снизу говорила о том, что они, скорее всего, не прибегают к сложным приемам.

А потом мои пальцы нащупали, что искали.

Легкая неровность на одном ребре, словно очень тонкой иглой царапнули по глянцу. Крап был только по одной стороне, так что отметина выпадала то слева, то справа, и ее было трудно распознать.

– Вы что-то нахмурились, – сказал капитан Томас. – Вы хорошо себя чувствуете, Майкл?

– Немножко… – сказала я заплетающимся языком. – Мне придется покинуть вас после этой игры, джентльмены, каков бы ни был исход. Я вернусь завтра.

– Конечно! – любезно сказал Боб. – Я к этому часу сам устаю. Знаю, что вам нужно, юноша! Немного кларета! Кларет – самое то ранним утром.

У меня забрали бокал из-под шампанского и принесли новый, до краев полный густого красного вина.

Лицо Уилла застыло.

Пока они занимались вином, я тихонько перекладывала колоду.

Я думала о па. Думала о нем по-новому – с какой-то печальной гордостью. Он играл на пенни на перевернутых бочках, но постыдился бы сдавать снизу, как эти шулера-щеголи. Только не он! Когда па мошенничал трезвым, он мог сосчитать, сколько будет сдач на всех игроков, и так подтасовывал, что всем выходили те карты, которые он задумал. Пока они пробовали вино и спорили, достаточно ли оно охлаждено, я быстро посчитала в уме: по семь карт каждому, вторая моя сдача будет самой сильной. Сильные карты должны были идти через каждые три, чтобы я могла сдать их Уиллу, сидевшему напротив меня. То есть в первой сдаче сильными были вторая, шестая, десятая, четырнадцатая, восемнадцатая, двадцать вторая и двадцать шестая. Я нащупывала крапленые карты. Я думала, что метят они только тузы, королей, дам и валетов… но оказалось, что меченых карт больше двадцати восьми.

– Готовы, Майкл? – приветливо спросил Боб.

Я быстро на него взглянула.

Он за мной не наблюдал. Он улыбался капитану Томасу, честной простой улыбкой, которая у этих двоих яснее ясного говорила: «Мы их поймали».

Я перехлестнула колоду. Стасовала я ее хорошо, как только могла, если учитывать отсутствие того навыка, который был у Меридон.

Я начала сдавать.

– Снять, – напомнил мне капитан Томас.

Я покраснела.

– Ах да, – сказала я.

В этом клубе перед сдачей снимали. Капитан Томас ждал, когда я протяну ему тщательно стасованную колоду, чтобы он снял, и карты, которые я приготовила для Уилла, легли вниз и выпадали непредсказуемо, любому из нас.

– Исполняем съем со сдвигом, – услышала я в голове голос па.

Увидела его грязные руки, выравнивающие колоду на козлах фургона.

– Видишь, Мэрри? Видишь?

Движение было непростое. Па его делал скверно – я научилась, глядя, как у него не получается.

Снаружи светлело, но здесь было по-прежнему темно, поскольку на окнах висели толстые сальные шторы. За одним столом спорили по поводу счета, и все смотрели в ту сторону. Я взглянула на капитана Томаса.

– Плохо дело? – спросила я, кивнув в сторону того стола.

Капитан Томас посмотрел туда. Один из посетителей вскочил на ноги, задев стол, и тот накренился. Я схватила колоду обеими руками, левой сверху, правой снизу. Одним быстрым движением я передернула нижнюю половину, лежавшую у меня в правой руке, и протянула ее капитану Томасу.

– Да ерунда, – сказал он, снова поворачиваясь к столу.

Он снял колоду, положив половину, которая была от него дальше, поверх той, что была ближе. Сам того не зная, он сложил перетасованную колоду обратно. И никто не заметил.

Сердце колотилось у меня в ушах, в горле, в затылке. Так громко, что я боялась, как бы они не услышали его сквозь шум и суету, с которой пьяного выталкивали по лестнице на улицу.

Я раздала карты с притворной неловкостью, и они легли на стол. Уилл взял свою сдачу, и я увидела, как у него слегка расширились глаза, но рука, протянутая к бокалу вина, не дрогнула.

Он, разумеется, выиграл.

Я видела, как щурится в свои карты капитан Томас, потом переводит взгляд на карты Уилла. Свои я держала низко, закрыв рубашки сложенными руками, на случай, если на них были отметины. Я наблюдала, как те двое подсказывают друг другу, что козырями надо назначать пики или бубны. Червы или трефы.

Это ничего не меняло. Уиллу выпадали король, дама и туз – в каждой сдаче. Остальные хорошие карты, которые я разбросала по столу, шли просто как приправа.

Они ничего не могли понять. Они ведь были уверены, что я – дичь. Видели, что я честно тасую, а потом видели, как сняли колоду. И верили, как многие дурни до них, что снятое нельзя подтасовать.

Я раздала последние карты. Капитан Томас взял взятку, она была у него третьей. У Уилла было пять, у Боба Редферна три, у меня две. Уилл, без сомнения, играл отвратительно; с теми сдачами, которые я ему обеспечила, он должен был нас по полу размазать.

– Я выиграл! – сам себе не веря, сказал он.

Боб Редферн побелел, в свете свечей на его лбу блестела испарина. Он подтолкнул тяжелую грамоту Широкого Дола по столу в сторону Уилла. Я пододвинула ему расписку на свою ферму, бумаги на клуб и расписки Редферна.

– На сегодня все, джентльмены! – сказала я.

Голос мой прозвучал высоковато, я сделала глубокий вдох и вонзила ногти в ладони, держа руки под столом. Я еще не ушла с арены. Потерла подбородок, словно ощупывая утреннюю щетину.

– Я выиграл и проиграл собственность, и свою тоже проиграл! Отличная ночь! Уладим все сегодня же, Уилл.

Капитан Томас слабо улыбнулся.

– Я вас навещу, – сказал он. – Где вы остановились?

– Хафмун-стрит, – правдоподобно ответила я. – Сразу за углом, у капитана Кернкросса, в номере 14.

Он кивнул.

– Навещу вас вскоре после полудня, – сказал он. – И лорда Перри приведу. Нам всем нужно уладить дела после нынешней ночи!

Вокруг стоял гул голосов.

Я улыбнулась всем.

– Суровая ночка у меня выдалась за карточным столом! – сказала я. – Не часто приходится играть в такой компании. Завтра вечером вернусь, если можно.

– Будем очень рады вас видеть, – любезно отозвался капитан Томас.

Его яркие глаза над закрученными усами смотрели холодно.

– Играть мы всегда садимся около полуночи.

– Великолепно, – сказала я.

Уилл поднялся, усталый, как выигравший боксер на открытом ринге.

– Мой плащ, – сказала я стоявшему позади лакею.

Уилл сунул драгоценные документы в карман сюртука и положил прочие бумаги и гинеи сверху.

– Завтра все уладим, – сказал капитан, следя за каждым его движением.

– Я не спешу, – солгал Уилл.

Он шагнул к двери, глядя на меня. Подошедший лакей накинул мне на плечи плащ. Я подобрала шляпу, которую отбросила во время игры, пригладила кудри и надела треуголку.

– Отличный вечер! – сказала я. – Благодарю вас обоих.

Я шагнула к двери.

Повернуться к этим двоим спиной было все равно что отвести глаза от змеи. Я была уверена, что как только я перестану на них смотреть, они на меня бросятся.

Я сделала два шага к дверям, Уилл уже был снаружи и начал спускаться по лестнице, я шагнула на порог и вышла. Спускалась я, останавливаясь на каждой ступеньке, нарочно замедляясь, заставляя себя ступать осторожно, как ходят пьяные.

– Спасибо, добрый человек, – сказал Уилл, пока привратник возился с засовом.

Он мешкал, словно нас хотели задержать. Задержать перед запертой дверью, пока нас догонят.

Я быстро оглянулась. Редферн и Томас стояли на верхней ступеньке лестницы, глядя на нас.

Я почувствовала, как горло мое сжимается от страха.

– Доброй ночи! – крикнул Уилл.

Голос у него был уверенный.

Я не решилась говорить, я просто помахала, всей душой надеясь, что лицо у меня не слишком бледное.

Последний засов был отодвинут, привратник распахнул дверь, и внутрь полился серый утренний свет и чистый холодный запах весеннего утра.

Мы вышли, держась за руки, на тихую улицу.

Солнце еще не встало, был тот бледный перламутровый утренний час, что наступает между тьмой и рассветом. Я взглянула на Уилла; лицо его бороздили морщины, словно он постарел на десять лет. Я знала, что мое собственное лицо тоже выцвело от напряжения, под глазами лежали тени.

– Мы выбрались? – очень тихо спросил меня он.

– Думаю, да, – сказала я.

Мы прошли пять шагов от двери клуба.

И тут нам в спину закричали:

– Эй! Эй! Майкл! Вы забыли трость! Вернитесь!

– Бежим! – сказал Уилл и схватил меня за руку.

Стоило нам пробежать несколько шагов, я услышала, как за нашими спинами кричат, сбивчиво велят нас отрезать от улицы. Мы помчались за угол на Керзон-стрит. Улица была совершенно пуста и тиха.

– Черт! – сказал Уилл.

– Туда! – быстро бросила я и потащила его по улице вдоль стены, надеясь, что нас скроет тень.

В переулке за нами слышался грохот сапог по брусчатке, потом они остановились, и громкий голос закричал:

– Туда! Они побежали туда!

Я поняла, что нас заметили.

Я потащила Уилла через дорогу и нырнула на Куин-стрит. Оглянулась. За нами бежали пятеро, немножко медленнее нас, и фора у нас была. Но капитан Томас понемногу нагонял, он был в хорошей форме. А я уже задыхалась и чувствовала, как слабеют колени.

Мы молча бежали по Куин-стрит, они отставали ярдов на сто.

Я не могла поверить, что на пути нет ни освещенных дверных проемов, ни экипажей, ни припозднившихся гуляк, даже простых свидетелей. Не было никого. Мы с Уиллом были вдвоем против пяти негодяев, и в кармане у Уилла лежали документы на Широкий Дол.

На углу я не замешкалась ни на миг. Я бежала, не думая, желая лишь одного – уйти от них. Теперь я пересекла дорогу и устремилась по Джон-стрит, надеясь скрыться в темноте, прежде чем они достигнут перекрестка и заметят нас.

У нас почти получилось, но тут мы услышали, как Томас крикнул:

– Стойте! Слушайте! – а потом с торжеством заорал: – Они бегут туда! За ними!

Дорога была узкой, и стук сапог по брусчатке у нас за спиной, казалось, становился все громче. Плащ закрутился вокруг моих ног, сдерживая меня, как стреноженную лошадь, я чувствовала, что замедляю шаг. Вперед меня теперь гнал только страх; и я бежала недостаточно быстро.

– Куда? – задыхаясь, спросил Уилл.

Мысли мои путались.

Я стремилась домой, повинуясь чутью, пробиралась по модным улицам и темным укромным переулкам за ними. Но я понимала, что не смогу бежать с той же скоростью. Они нас догонят, к тому же я все равно заблужусь в этом муравейнике новых изящных площадей и боковых улочек.

– В парк! – сказала я.

Я подумала о прохладных деревьях и темных лощинах, где можно спрятаться. О покрытой инеем траве, сверкающей в бледном свете раннего утра. Ничего более похожего на деревню в Лондоне было не найти, а мне так хотелось почувствовать под ногами землю. Мы с Уиллом оба были деревенскими, нам нужно было домой.

Мы метнулись влево по Фарм-стрит, и я увидела высокие деревья парка – казалось, он за много миль, в конце улицы.

– Туда, – сказала я.

Я бежала медленнее, горло у меня сжималось, грудь ходила ходуном.

– Беги, Уилл, у тебя документы. Спасай их. Спасайся с ними.

Он бросил на меня быстрый косой взгляд, в полумраке блеснули его зубы. Этот болван улыбался.

– У нас получится, – сказал он. – Беги.

Я так разозлилась на него за то, что он не понимал, что я не могу больше бежать, что дела мои плохи, что от злости ощутила прилив сил, который понес меня дальше.

К тому же мне было страшно.

И от этого я бежала быстрее наших преследователей!

За нами гнались злые люди, жадные до моей земли, но они не были напуганы, как я. Я слишком часто убегала в своей жизни, чтобы сердце мое не заколотилось, стоило мне услышать стук сапог по брусчатке у себя за спиной. Сердце мое бешено стучало в груди, дыхание было хриплым, как во время болезни, но все-таки я могла бежать, бежать и бежать.

Мы промчались через улицу.

Вдали виднелась пара экипажей, но достаточно близко никого не было, и потом – это за нами гнались с криками «держи их!». Позови мы на помощь, мы могли бы оказаться перед магистратским судом…

– Давай к тем деревьям… – задыхаясь, шепнул Уилл.

Его силы тоже были на исходе, он был весь в поту, его лицо блестело в бледном свете.

Он рванулся к рощице буков и берез. Они стояли, застыв среди мутных теней, их голые ветви тонкими темными нитями выделялись на светлом небе. Но они могли дать нам хоть какое-то укрытие.

Я оглянулась. Преследователи были близко, они уже пересекали дорогу. Они точно увидят, как мы вбегаем в рощицу, у нас не будет времени спрятаться. Они окружат нас и поймают.

– Беги! – велела я. – Я их задержу! Бога ради, Уилл!

Он резко обернулся ко мне, как только мы скрылись из виду.

– Снимай бриджи, – приказал он.

Я вытаращилась на него, а он стянул с меня плащ и бросил его под куст ежевики.

– Снимай ты эти чертовы бриджи! – хрипло прошептал он. – Сойдешь за мою девку!

Тут я поняла.

Я сбросила сапоги и сорвала с себя бриджи. Галстук полетел следом за плащом, и я осталась перед Уиллом в одной рубашке. Он без колебания сгреб меня за ворот и рванул ткань вниз, так что рубашка порвалась до пояса, открыв мою молочно-белую шею и плечо, округлость моей груди и розовый сосок.

Позади, на краю рощицы, послышался голос Томаса и крик Редферна:

– Смотрите на деревьях, на ветках!

Уилл бросился на меня и повалил меня на землю.

– Ноги раздвинь, Сара! – нетерпеливо сказал он и, перекатившись, навалился на меня.

Я почувствовала, как он возится со своими бриджами, а потом покраснела, когда он стянул их и остался с голым задом.

– Уилл! – шепотом воспротивилась я.

У него было мгновение, чтобы отодвинуться и взглянуть на меня. Лицо у него было озорным.

– Глупая ты корова, – с любовью сказал он.

Потом уткнулся мне лицом в голую шею и стал толкать бедрами.

– Оп-па! – заорал кто-то за его спиной.

Капитан Томас резко остановился, а его громилы вытянули шеи из-за его плеча. Уилл не поднял голову, я отважилась взглянуть поверх его плеча. Они на меня пялились, на мои раскинутые голые ноги.

Я опустила голову, уткнувшись в теплое плечо Уилла, и про себя прокляла их, и всех чертовых мужчин на этой сучьей земле!

Я ненавидела Уилла, капитана Томаса и Широкий Дол каждым дюймом своего ледяного злого тела.

– Вы тут не видели двух джентльменов, пробегали мимо? – выкрикнул Томас.

Уилл заревел – то ли от ярости, то ли от похоти, которой помешали.

– Какого черта, я вам тут что, в дозоре? – заорал он. – Не видел, конечно. Вы как думаете, я тут чем занят? Проваливайте к черту. Я заплатил за двадцать минут, и я свои двадцать минут получу!

Они заколебались, двое отступили.

– Они туда побежали… – сказала я.

Голос у меня был шелковистый и невнятный.

Я выбросила руку и указала направление, и они увидели в бледном свете мое голое плечо и очертания шеи.

Капитан Томас насмешливо мне поклонился.

– Весьма признателен вам, мэм, – сказал он. – И прошу прощения, что побеспокоил, сэр.

Мы услышали, как он сделал пару шагов.

– А леди-то не так увлечена, как мужчина, – сказал он, и его люди засмеялись.

Потом его голос переменился.

– Это они? Садятся в экипаж? Черт! За ними!

Мы услышали, как они с шумом ломятся через подлесок и кричат кучеру. Уилл и я застыли, тихо, как зайчата в вереске, слушая, как отъезжает экипаж, как они бегут следом, крича, чтобы привлечь внимание стражника.

Потом наступила тишина.

Они ушли.

Уилл Тайяк лежал на мне, уткнувшись лицом в мою шею, вдыхая запах моего пота, терся лицом о мою кожу и настойчиво упирался сквозь мою задранную рубашку в мою глубокую, укромную сердцевину, где я намокала. Я была насквозь мокрой, как влюбленная потаскушка за стогом сена.

– Все хорошо, Уилл, – сказала я теплым от смеха голосом. – Можешь перестать притворяться. Они ушли.

Он, вздрогнув, остановился и поднял лицо, чтобы взглянуть на меня – оно было исполнено любви.

– Господи, как я тебя люблю, – просто сказал он. – Я бы дал себя повесить за шулерство, чтобы разодрать на тебе рубашку и полежать у тебя между ног – вот за это мгновение.

Я потянулась, плавно и чувственно, как кошка.

Мне казалось, в моих венах прежде никогда не струилась кровь, никогда до этой минуты.

Я вся была теплой, вся была живой.

Кожа, внутренняя сторона запястий, подошвы ног, теплые ладони, трепещущий кончик языка, каждая крупица меня сияла, как золото. И глубоко-глубоко между ног я ощутила стук крови, словно я никогда раньше не была там живой, словно Уилл был плугом, который должен был взрыть землю и сделать ее плодородной, и тело мое вдруг перестало быть пустошью, оно стало богатой пахотной землей, жаждущей сева.

– Не сейчас, – неохотно сказала я. – Они вернутся, когда остановят экипаж. Они же не глупые.

Уилл вскочил.

– Нет! – сказал он. – Вот! Твоя одежда!

Он полез в ежевичный куст, топая ногами и шепотом ругаясь, когда обдирался о колючки. Потом он из нелепого рыцарства отвернулся, пока я одевалась. Я нахлобучила шляпу и завернулась в плащ.

– Домой в Широкий Дол, – решительно сказал Уилл.

– Мне нужно забрать Море, – ответила я.

Уилл остановился и посмотрел на меня, словно я пошутила.

– Нельзя! – воскликнул он. – Мы не можем так рисковать, вдруг нас выследят, если пойдем туда, откуда пришли? Надо нам уходить через парк, на запад, а потом вернуться по своим следам.

– Мне нужен Море, – упрямо сказала я. – Море доставит нас домой. А тебе нужна твоя лошадь.

– Они их потом пригонят… – начал Уилл.

– Они – нет, – твердо оборвала его я. – Я покончила с Хейверингами навсегда. Они мне и носового платка не пришлют. Я заберу своего коня из их конюшни, прежде чем они поймут, что птичка вылетела из клетки.

Уилл помялся, посмотрел в мое решительное лицо, потом на городские улицы, на которых с рассветом начинались шум и толчея.

– Я не поеду без Моря, – сказала я.

– Ох, ну ладно, – набычившись, отозвался он, и мы вышли из рощицы плечом к плечу.

Между нами не было ни искорки страсти, даже нежности не было.

Мы шипели друг на друга, как злые кошки.

39

Мы заметили наемный экипаж, проезжавший по Парк-лейн, закричали, чтобы его остановить, и ввалились внутрь. Уилл в бледном свете, лившемся в окно, пересчитал серебро, решая, хватит ли нам монет заплатить за проезд, чтобы не светить золотые гинеи. Уилл Тайяк, неизменно предусмотрительный, как йомен.

Я откинулась на грязные подушки сиденья и вздохнула.

– Сколько у тебя? – спросила я.

Уилл тщательно сосчитал золотые монеты, вынимая по одной.

– Девяносто восемь гиней, – сказал он. – А ты все спустила, да?

– Да, – улыбаясь, ответила я и поглядела на него из-под ресниц. – Люблю играть по-джентльменски.

– По-шулерски ты любишь играть, – тут же отозвался он.

Потом настороженно поднял голову.

– Что это было?

Я опустила окно, и мы прислушались.

Позади нас слышались крики, я разобрала голос, оравший:

– Эй, кучер! Стой!

Лицо Уилла побелело.

– Вернулись, – сказал он. – Что теперь?

– Обгоним их! – ответила я.

Прежде чем он что-то возразил, я схватила горсть его гиней и запихала себе в карман. Потом высунулась из окна экипажа, вцепившись в раму, вылезла и забралась на козлы, рядом с кучером, как уличный мальчишка.

– Что такое? – вскинулся он.

Он уже натягивал вожжи, услышав, что кричали сзади.

– Гони! – взвизгнула я.

Он разинул рот.

Я набрала полный кулак гиней и сунула их ему в руки.

– Шулера! – крикнула я, перекрывая шум. – Не любят проигрывать. А мы их разорили. Гони свою клячу, и получишь двадцать гиней, когда будем на месте!

Он быстро оглянулся. Только капитан и еще двое-трое продолжали нас преследовать. Они не догнали бы нас, если бы чертова кляча в оглоблях была способна на что-то, кроме заплетающегося шага.

– Быстрее! – сказала я.

Кучер улыбнулся во весь щербатый рот.

– За двадцать гиней? – спросил он.

– За тридцать! – ответила я.

Он хлестнул лошадь кнутом по спине, и скотинка, вздрогнув, пустилась прихрамывающим галопом. Уилл высунул голову из окна и увидел, что мы отдаляемся от преследователей.

– Ура! – завопил он.

Я расхохоталась.

Потом взглянула вперед.

Какая-то телега, груженная чертовым сеном, преграждала нам путь. Она опрокинулась набок, и вокруг суетилось полдесятка человек, пытавшихся ее поднять, да остановились поглазеть пара молочниц и четыре-пять мальчишек-посыльных.

Кэб мог бы объехать телегу, если бы люди расступились, но они занимали всю дорогу.

Я оглянулась. Лицо у капитана Томаса было багровым, но он заметил, что мы застряли. Я увидела, как он улыбнулся.

– Держи вора! – заорал он.

Я сунула руку в карман.

– Дорогу, парни! – закричала я. – Держите!

Широко замахнувшись, я швырнула монеты – гинеи, серебро, медяки – прямо в небо. Мальчишки и молочницы ринулись на землю, прочь с нашего пути. Мужчины, пытавшиеся выправить телегу, растерянно посмотрели на меня, а потом тоже бросились ловить катящиеся монеты.

– Вперед! – приказала я.

Когда мы объехали телегу, я бросила еще горсть монет, и, откуда ни возьмись, набежали нищие и гулящие девки, мальчишки и воры, выскочившие из своих домов, и, толкаясь, спешно кинулись подбирать деньги.

– Сара! – с мукой воскликнул Уилл.

Я рассмеялась.

– Гляди! – сказала я, указывая назад.

Капитан Томас оттолкнул кого-то, торопясь прорваться сквозь толпу, и тот человек толкнул его в ответ. То, что начиналось как стычка, переросло в многообещающую уличную потасовку. Капитана Томаса грубо двинули в плечо и сгребли за воротник, не пуская дальше. Я отплясывала на козлах, махала нашим преследователям и вопила во все горло.

– Прощай, ловец голубей! – торжествующе орала я. – Прощай, куцый! Прощай, недоумок! Жалкий ты плут! Боров в доспехах!

Кэб круто повернул за угол, и я потеряла равновесие. Я упала на сиденье и ухмыльнулась кучеру.

– Высади нас возле конюшен на Дэвид-стрит, – сказала я, и он кивнул, направляясь, куда я велела.

– Ночь у вас, судя по всему, удалась, – заметил он.

Я с наслаждением потянулась, думая, что документы спасены, и Уилл спасен, и я сама спасена от Хейверингов и всей это господской жизни.

– Отличная ночь, – согласилась я.

Экипаж остановился на углу, и Уилл выбрался наружу. Покачал головой, глядя на меня.

– Боже правый, Сара! – воскликнул он. – Это же были почти все мои деньги!

– Я пообещала кучеру тридцать гиней, если он нас вывезет, – сказала я. – Выворачивай карманы, Уилл.

Кучер спустился с козел, а мы с Уиллом обшарили каждый карман своих сюртуков и бриджей. Собрали семнадцать гиней и несколько медяков.

– Я вас на слове ловить не стану, – сказал кучер. – Семнадцать – это по-честному, столько я с вас и возьму.

Он забрал монеты с неохотно протянутой ладони Уилла и поехал прочь, улыбаясь до ушей.

С лица Уилла можно было резать гравюру «Крестьянин, обобранный в большом городе».

– Сара, то были наши последние деньги! – произнес он. – Как мы, по-твоему, доберемся домой?

– Поедем верхом, – весело отозвалась я.

– Голодные? – спросил Уилл. – Денег на еду не хватит.

Я улыбнулась ему.

– Украду, – ответила я. – Или можешь созвать толпу, буду показывать конные трюки на площадях.

Сердитое лицо Уилла треснуло от смеха.

– Ну ты и мошенница! – сказал он. – По-хорошему, нельзя мне везти тебя в Широкий Дол, там живут честные люди, а ты – бандитка!

Я расхохоталась в ответ, мы повернулись и пошли по мощеной улице в конюшню.

Было еще рано, на боковых улицах стояла тишина.

Вдали слышались крики молочниц и водоносов; в конце улицы мимо нас проехала повозка ночного золотаря, за которой тянулось зловоние. Город еще не проснулся. Только рабочие люди, трудившиеся тяжелее всех, вставали в такую рань.

Грум ждал нас, он вытаращил глаза, увидев, в каком я состоянии и в каком состоянии его лучший костюм, и Уилл, чья рубашка висела сзади поверх брюк.

– Миледи… – беспомощно начал он.

– Придется мне оставить твой костюм себе, – радостно сказала я. – Но я пришлю тебе денег на новый, когда доберусь домой, и заплачу за услугу, которую ты оказал мне нынче ночью.

– Домой – это вон в тот дом? – с надеждой спросил он.

– В Сассекс, – ответила я.

Лицо у него вытянулось.

– Миледи, но вы же не сбежите, – сказал он. – Я места лишусь, если узнают, что я вас отпустил, и вам конец. Вернитесь домой, миледи, я скажу, что велите.

Он повернулся к Уиллу.

– Ты же знаешь, она не для тебя, – яростно прошипел он. – Я видел, как ты на нее смотришь, но ты же знаешь, она теперь леди Хейверинг. Ты ее погубишь, если увезешь!

Уилл коротко рассмеялся.

– Я ее увезу! Да на что она мне. Может ехать домой, если пожелает, я ей ничего велеть не могу, это все равно что ветру велеть, чтобы дул. Я получил то, за чем приезжал. Больше мне ничего не надо.

Я уже взялась за ручку на двери конюшни, но на эти слова обернулась и улыбнулась Уиллу, не скрывая своих чувств. То была улыбка женщины, знавшей, что ее всем сердцем верно любят. Для Уилла в целом мире никого не было и быть не могло, кроме меня, мы оба это знали. И для меня в целом мире никого, кроме него, быть не могло.

– Мне нужен Море, – сказала я. – А мистеру Тайяку – его лошадь. Положите на Море мужское седло, я поеду по-мужски.

Тут Джерри вслух застонал, но отправился в темную конюшню, и я слышала, как он заругался на Море, когда затягивал подпругу, а конь фыркнул.

Потом он вывел обеих лошадей на улицу. Копыта громко стучали по брусчатке, и грум тревожно заозирался.

– Что мне им говорить? – спросил он. – Когда спросят, где Море? Что мне сказать?

– Скажи, что ее милость приказала его подать, – коротко ответил Уилл. – Как ты мог с ней спорить?

– Они спросят, в чем она была! И седло это – лорда Перри… – в отчаянии произнес грум.

– Ох, черт, ну поехали с нами, – внезапно сказала я, устав от этого вздора. – Бери лошадь, и поехали с нами. Мы едем в Широкий Дол. Там для тебя найдется работа. А лошадь потом отошлем назад, так будет лучше, некому тут будет сплетничать.

Уилл взглянул на меня.

– Мы возьмем с собой грума? – недоверчиво спросил он.

Я улыбнулась.

– А почему нет? – отозвалась я. – Я думала, тебе, как радикалу, это будет по душе. Освободим его от рабства, разобьем его цепи! Избавим от тревог о том, что ему сказать хозяевам.

Уилл кивнул, глаза его смеялись.

– Бери лошадь, – сказал он груму. – Как тебя зовут?

– Джерри, – ответил грум из конюшни. – Можно, я возьму одного из гунтеров лорда Перри?

– Бога ради, нет! – воскликнул Уилл. – Рабочую лошадь? Ты что, думаешь, мы на пикник собрались?

– Да как-то обидно, если уж мы крадем лошадь, брать дешевую, – пробормотала я из духа противоречия, но Уилл бросил на меня резкий взгляд, и я примолкла.

Джерри вывел справную черную упряжную лошадь и прыгнул в седло. Он широко улыбался.

– А теперь лучше нам поторопиться, – сказал Уилл. – Когда они заметят, что тебя нет, Сара?

– Не раньше восьми, – ответила я. – А ее милость не побеспокоят до десяти.

Уилл прищурился и глянул в небо.

– Сейчас, верно, около шести, – напряженно произнес он. – Гинею бы дал, только бы спокойно оказаться дома.

Он помог мне забраться в седло и запрыгнул на свою лошадь. Море выставил уши, прянул в сторону и заплясал на месте. Ему не терпелось пуститься в путь.

– Понимает, что домой едет, – с восхищением заметил Джерри. – Превосходный конь, в жизни лучше не видывал.

– Поезжай первым, – велел ему Уилл. – Выведи нас на портсмутскую дорогу, но держись переулков, пока сможешь. Лучше бы нас никто не видел.

Джерри с важным видом кивнул и тронулся по переулку, ведшему от конюшен. Стук копыт громко раздавался в тишине, кто-то выглянул из окна. Уилл посмотрел на меня:

– Надвинь шляпу пониже.

Потом, присмотревшись, спросил:

– С тобой все хорошо? Ты бледная как смерть.

– Все отлично, – тут же солгала я.

На углу Дэвид-стрит мы остановились, и я взглянула вдоль улицы на дом Хейверингов, стоявший на углу. Я видела, как поднимается из труб дым – это Эмили растапливала камины, вернувшись к обычному своему непосильному труду, когда закончилась грязная работа сиделки.

– Эмили, – произнесла я.

Она заботилась обо мне, когда никому до меня не было дела. Она выпускала меня повидаться с Уиллом и никому не сказала. Она помогла мне довести Перри до постели и держала рот на замке. Она меня поднимала, смывала мне пот со лба, сидела со мной ночами, не получая ни благодарности, ни чаевых, ни отдыха. Она так и будет разводить огонь и чистить решетки, подметать лестницу и спать в тесной голой чердачной каморке, пока не станет слишком стара, чтобы работать. Тогда леди Хейверинг вышвырнет ее, и если кто-то ей скажет: «Но старухе же придется доживать век в приюте», – ее милость раскроет голубые глаза и спросит, отчего Эмили не откладывала жалованье, если работала с детства? Потом она воскликнет: «Как это неблагоразумно со стороны бедняков!»

– Эмили, – сказала я.

– Что? – спросил Уилл.

Они мешкали, готовые повернуть на улицу, ждали лишь меня. Море грыз мундштук, я слишком натянула повод.

– Я забираю Эмили, – с внезапной решимостью ответила я. – Ее нельзя тут оставлять. Нельзя оставлять в этом доме с леди Хейверинг. Она должна поехать с нами в Широкий Дол.

Уилл начал закипать.

– Ты про свою горничную? – спросил он. – Тебе, цыганке-выскочке, нужна горничная?

– Нет, болван, – резко ответила я. – Она была единственной во всем доме, кто хоть раз проявил ко мне на полпенни любви. Я ее не оставлю. В Широком Доле она будет счастлива. Можно ее посадить на седло позади Джерри.

Я соскользнула со спины Моря и бросила повод Уиллу. Он поймал ремень, и прежде, чем он успел что-то возразить, я пробежала по улице и постучала в парадную дверь. Услышала, как семенят по холлу маленькие ножки Эмили и как она, начав с тревогой:

– Мне не позволяют открывать… – умолкла.

Увидела она поначалу худого молодого человека в сером, а потом различила мое лицо под треуголкой.

– Сара! Прошу прощения, мэм, то бишь ваша милость!

– Тише, – властно оборвала ее я.

Ни один побег в мире не сделал бы меня бесконечно любезной.

– Не трещи, Эмили. Сходи за шляпкой и захвати все деньги, что у тебя отложены. Можешь уехать со мной, если хочешь. Я бегу домой, в Сассекс, и ты можешь бежать со мной. Там для тебя будет работа, на ферме, но платить будут честно, и надрываться не заставят. Тебе может понравиться. Хочешь поехать? Я уезжаю сейчас же.

Она покраснела.

– Поеду! – сказала она дерзко. – Черт меня побери! Поеду!

Развернулась и взлетела по парадной лестнице, по которой ей не позволяли ходить, а потом промчалась по коридору к лестнице на чердак.

Я оглянулась.

Становилось все светлее, солнце всходило в небо цвета примулы, день обещал быть чудесным. Прохладный ясный день.

Отличный день для путешествия!

Уилл нетерпеливо меня поманил. Я улыбнулась и помахала в ответ.

Я не боялась, что меня увидят, не боялась, что застанут. В тот миг, когда я лежала под Уиллом в темном парке, всякий страх, какой я когда-либо знала, меня оставил. Меня переполняло тепло и легкость, словно больше меня никогда не настигнет ни неудача, ни страх.

Я не боялась ни леди Хейверинг, ни бедняги Перри. Наконец-то я знала, кто я и куда направляюсь. Жизнь, проведенная в кочевьях, не научила меня и половине того, что я поняла.

Эмили бегом пересекла холл и вышла из дома, на плечах у нее была поношенная шаль, на голове шляпка. В одной руке она несла наскоро собранный узел, в другой – маленькую клетку, в которой сидел скворец.

– Можно, я его прихвачу? – тревожно спросила она. – Он у меня год уже, и так поет, так поет!

Я взглянула в конец улицы, где Уилл уже окаменел от злости.

– Конечно, – сказала я, и голос мой пресекался со смеху. – Почему бы и нет?

Эмили осторожно прикрыла дверь и спустилась с крыльца. Мы пошли к лошадям.

– Ваш молодой человек, – с тихим удовлетворением произнесла Эмили, увидев Уилла.

Казалось, она нисколько не удивлена.

Я взяла ее узел и клетку, пока Джерри, спрыгнув с лошади, усаживал ее в седло, а потом взбирался снова. Скворец, растревоженный тряской, громко запел. Я хитро взглянула на Уилла.

Он не кипел, он не дымился от раздражения. Сидел в седле так спокойно и непринужденно, словно дышал воздухом Широкого Дола.

– Теперь готова, моя хорошая? – спросил он.

Услышав от него ласковое слово, я оторопела, а потом заулыбалась и покраснела, как глупая бабенка.

– Готова, точно? Ничего и никого не забыла? Больше мы никого с собой не берем? Ни трубочистов, ни мосек, ни юных метельщиков?

– Нет, – отозвалась я.

Забрала у него повод, прыгнула в седло и только тут расхохоталась.

– Скажи, ведь ты рад, правда рад, что я взяла скворца? – взмолилась я, когда Джерри, указывая нам дорогу, поехал на юг, к реке.

Уилл весело рассмеялся, его карие глаза светились любовью.

– Просто счастлив, – ответил он.

40

Джерри повел нас на юг, через Грин-парк, а потом по Воскхолл-роуд, через ту часть города, которая была мне незнакома.

Странная это была местность: походила то на деревню, то на город. Попадались луга и коровники, где держали молочный скот, ехали навстречу тележки, которыми правили молодые женщины, махавшие нам. Попадались и роскошные особняки, и полуразрушенные домишки, из неостекленных окон которых таращились на нас босоногие дети.

Мы пересекли реку по Воксхолльскому мосту.

Море закинул голову, когда звук копыт стал звонче, и я на мгновение придержала его, глядя вниз по течению реки.

Утренний туман понемногу рассеивался, река сияла серебром и перламутром. По ней плыли корабли под парусами, похожие в тумане на призраки, баржи и рыбачьи лодки то появлялись, то пропадали, когда туман вокруг них сгущался. Город на востоке сверкал в утренних лучах, как новый Иерусалим.

– Чудесное могло бы быть место, – тихо сказал Уилл, стоявший рядом со мной. – Даже теперь, если запускать новые машины, те, что изобрели сейчас, и воплотить новые замыслы, на благо бедных. Если заботиться о земле и о том, как ее сохранить, о реке – очистить ее, оживить. Мог бы выйти лучший в мире город и лучшая в мире страна.

– Так всегда говорят, – отозвалась я. – Всегда говорят, что все могло бы быть хорошо. А потом говорят, что слишком поздно возвращаться.

Уилл покачал головой.

– Если все будет продолжаться, как сейчас и люди не будут думать ни о чем, кроме денег, и не будут заботиться ни о рабочих, ни о земле, они об этом пожалеют, – с уверенностью сказал он. – Они думают, что готовы к цене такой жизни – ну, может, будет больше несчастных случаев, ну, не будет рыбы в реке, где она прежде просто кишмя кишела. Но цена – гораздо выше! Они сами учатся, и детей своих учат какой-то бессердечности, а когда урок будет выучен, станет и в самом деле слишком поздно. Тогда ничто не сможет удержать богатых от того, чтобы богатеть за счет бедняков, ничто не защитит детей, не убережет землю. Богатые принимают законы, богатые их насаждают. Нам снова и снова дают возможность решать, что же важнее: богатство или счастье людей. Если бы сейчас можно было остановиться и задуматься о счастье для многих!..

Я улыбнулась:

– Тебе скажут, что сделать людей счастливыми просто – сделайте их богатыми.

Уилл пожал плечами, и лошади снова тронулись.

– Не думаю, что кто-то может быть счастлив, если не ест досыта и у него нет ни крыши над головой, ни возможности учиться. А этого не добиться, учредив рынок и сказав, что все на нем бесплатно для тех, у кого есть деньги. Есть вещи, настолько важные, что ими нельзя торговать на свободном рынке. Вещи, которые должны быть у каждого по праву.

Я подумала о земле Хейверингов и об очистке деревни. Вспомнила людей, с которыми встречалась в Лондоне, у которых было не больше ума или мастерства, чем у па, но жили они в огромных домах и ели на золоте.

Еще я подумала о нас с ней, о чумазых ребятишках, у которых не было ни на грош возможности вырваться из той жалкой жизни и помыслить о чем-то, кроме того, как заработать и скопить денег.

– Я прошла путь от самого дна до самого верха, – сказала я.

И вспомнила о долгой борьбе Роберта Гауера, о том, как он сперва превратился из разорившегося возчика в конного акробата, а потом завел свой балаган. И о том, чего ему это стоило. Он стал человеком, у которого вместо сердца камень, а сын его стал убийцей.

– Дело не во взлетах и падениях, – отозвался Уилл. – Не должно быть дна, на котором дети мерзнут, недоедают и терпят побои. Не в таком богатом мире.

Я кивнула, и мы какое-то время ехали молча.

– Ты бледная, – заметил Уилл. – Ты здорова?

– Все хорошо, – снова солгала я.

Я смертельно устала, но хотела домой, в Широкий Дол. Хотела, чтобы мы скакали без остановки до полудня, а потом, если у нас четверых хватит денег, купили бы хлеба, сыра и баклажку эля.

– Все хорошо, – повторила я.

Эмили оглянулась.

– Больной у нее вид, – подтвердила она.

Вгляделась мне в лицо.

– Вы еще слишком слабая, чтобы вот так всю ночь не спать, мисс Сара.

Потом взглянула на Уилла.

– Не надо бы ей верхом ехать, – добавила она.

Уилл удивленно на меня посмотрел.

– Ты еще слабая? – спросил он. – Я слышал, что ты болела, но потом узнал, что ты вышла замуж, и решил, что ты, стало быть, поправилась.

Я сухо улыбнулась:

– Поправилась.

– Он не знает? – изумилась Эмили. – Не знает, что было?

– Судя по всему, нет, – напряженно произнес Уилл. – Что такое?

Я опустила взгляд.

Шея и грива Моря колыхались у меня перед глазами, словно мы плыли в воде. Солнце становилось ярче, от его света у меня болели глаза, и мне было жарко в плаще.

– Ничего, – тихо сказала я. – Я потом тебе расскажу, Уилл.

– Она белая, как полотно, – сказала Эмили.

Джерри придержал коня и встревоженно оглянулся.

– Не надо бы ей ехать верхом, – продолжала Эмили. – Не после бессонной ночи.

– Да что, черт возьми, происходит? – вдруг нетерпеливо воскликнул Уилл. – Сара! В чем дело?

– Ни в чем, – огрызнулась я. – Я долго болела, теперь мне лучше. Немного устаю, вот и все.

– Ты можешь ехать верхом? – спросил он.

Во мне снова воспрял дух девчонки-роми:

– А то!

Дорога ярко сверкала, я прикрыла глаза.

– Всю дорогу до дома? – не унимался Уилл.

– Конечно, – ответила я.

Голос мой прозвучал тише, горло, казалось, сжималось, как тогда, в лихорадке.

– Иначе как я туда попаду?

– Точно? – снова спросил Уилл, и теперь голос его был нежен.

– Уилл, милый, – сказала я, давая волю, наконец, усталости и слабости, как раньше, в конце этой длинной ночи, дала волю радости в своем теле. – Уилл, любовь моя, помоги мне. Я совсем больна.

Я нырнула лицом в гриву Моря, и навстречу мне поднялась темнота дороги, поглотившая меня.

Когда я пришла в себя, был разгар дня, и меня качало, ритмично, как в колыбели. Я лежала на соломе, укутанная в свой толстый плащ, устроенная уютно, как полевая мышь на зиму. Глядя в яркое голубое зимнее небо надо мной, я поморгала, потом посмотрела направо и увидела Уилла Тайяка, открывающего баклажку эля и крайне довольного собой.

– Попей, – сказал он, поднося баклажку к моим губам.

Я глотнула прохладного, отдающего солодом питья.

– Что это? – спросила я.

– Еще, – твердо произнес Уилл.

Я сделала еще глоток, и запекшейся глотке тут же стало легче.

– Эмили и Джерри едут следом на лошади Хейверингов и моем гнедом, Море ведут в поводу, – сказал Уилл. – Мы с тобой оплатили поездку на этом возу, который доставляет тюки ирландского льна в Чичестер. Он проедет прямо мимо вашего крыльца, миледи.

– А деньги? – кратко спросила я.

– Джерри скопил изрядную сумму на свадьбу, – радостно ответил Уилл. – Я пообещал, что ты ему все вернешь, когда мы доберемся до Широкого Дола, и он вскрыл кубышку. Я так рад, что ты решила спасти его от рабства. Не будь его, мы бы остались без гроша.

– Где они с Эмили? – спросила я.

Уилл указал себе за спину:

– Отстали, чтобы дать лошадям отдохнуть. У нашего возчика дело в Чичестере, он сменит лошадей по пути. К ночи будем дома.

Я зарылась поглубже и закинула руки за голову, глядя в небо.

– Тогда нам нечем заняться… – сказала я.

– Нечем, – ласково произнес Уилл. – Разве что отдыхать, есть, пить эль и разговаривать.

Он подвинулся, положил руку мне под голову, и я прижалась к его плечу. Мне было тепло и удобно. Он поднес баклажку эля к моим губам, я глотнула, потом он заткнул горлышко пробкой, откинулся на солому и вздохнул.

– Давай, – предложил он. – Расскажи мне обо всем. Хочу все узнать, все тайны, все, о чем ты думала, пока была одна. Хочу знать о тебе все, пора тебе все рассказать.

Я замялась.

– Мне пора знать, – решительно сказал он. – Начни с самого начала. Ехать нам долго, и спать я вовсе не хочу. Начни сначала и расскажи мне все. Какое у тебя первое воспоминание?

Я помолчала, обратившись памятью назад, в глубину лет, и вернулась к чумазой девчонке на верхней койке, которая в жизни не слышала доброго слова ни от кого, кроме сестры.

– Ее звали Дэнди, – сказала я, впервые назвав ее по имени за тот долгий скорбный год, что прошел с ее смерти. – Ее звали Дэнди, а меня – Меридон.

Воз ехал и ехал, а я рассказывала.

Я останавливалась, только когда мы заходили в таверны, чтобы купить возчику эля. Однажды он взял еще одного седока, хорошенькую деревенскую девушку, которая села к нему на козлы и хихикала над его шутками. Мы все это время сидели тихо и молчали, это было около полудня. Но мы не ворковали, как та парочка. Уилл меня не целовал, а я не отвешивала ему затрещины и не краснела. Я положила голову ему на плечо и почувствовала, как по щекам текут слезы – я плакала о двух малышках в грязном фургоне, и даже о младенце Займы, которого мы вынуждены были оставить на произвол судьбы.

Когда девушка сошла, добравшись до дома, и помахала нам на прощание, Уилл тихо спросил:

– Ты спишь?

– Нет, – ответила я.

– Тогда рассказывай, – сказал он. – Что было после того, как вы отработали первый сезон с Гауером и он повез вас зимовать?

Я вспомнила дом в Уарминстере, миссис Гривз и юбку, которую я так страшно запачкала, упав с Моря, что больше ее было не надеть. Рассказала ему о Дэнди и ее розовом корсаже, о плаще летуньи, и о Дэвиде, который был нашим добрым, чудесным учителем.

Потом я зарылась лицом ему в грудь и рассказала про сову, которая пролетела над ареной, и о том, как Дэвид нас предупреждал про зеленый цвет.

И как я забыла обо всем.

Тут я заплакала, и Уилл гладил меня по голове, словно маленького любимого ребенка, и вытирал мне лицо своим полотняным платком, а потом заставил высморкаться и выпить эля.

Он вынул из кармана булочки и сыр, и мы поели, пока небо темнело. Наступали быстрые холодные зимние сумерки.

– А потом… – подсказал Уилл, когда я доела.

Я откинулась на мягкую солому и обратила лицо к небу, где начинали появляться бледные звезды. Вечерняя звезда висела, как драгоценный камень, поверх темной решетки ветвей над ближним лесом.

Голос мой был ровным, как у уличного певца, но слезы текли из глаз по щекам непрекращающимся потоком, словно я целый год ждала, чтобы их выплакать.

Я рассказала Уиллу, что задумала Дэнди, как она поймала Джека. Как дразнила его и обхаживала, пока не получила, и как завела себе пузо, потому что думала, что оно обеспечит нам благополучную жизнь с Гауерами. Как она мечтала, что Джек к ней прилепится и Гауер будет рад внуку, который унаследует балаган. Она всегда была тщеславной глупой девицей и никогда не задумывалась о том, чего могут хотеть другие. Она так стремилась найти и получить наслаждение, что не думала больше ни о ком.

Я должна была догадаться.

Я должна была за ней следить.

И я призналась Уиллу, что каким-то тайным, странным образом знала, знала с самого начала.

Мной словно духи владели.

Я видела сову, видела зеленые ленточки в волосах Дэнди. Но не протянула руку, чтобы ее остановить, когда она, смеясь, прошла мимо меня, и Джек швырнул ее в стену, и она умерла.

Мы надолго умолкли.

Уилл ничего не сказал, и я была этому рада. Было тихо, слышался лишь скрип колес и мерное покачивание воза, топот тягловых лошадей и немелодичный свист возчика. На последние сонные ноты отозвался из леса вяхирь и умолк.

– А потом ты приехала в Широкий Дол, – сказал Уилл.

Я повернулась в его объятиях и улыбнулась ему:

– И встретила тебя.

Он склонил голову и стал целовать мои опухшие красные глаза и мокрые щеки. Поцеловал в губы, соленые от слез. Зарылся лицом мне в шею и поцеловал в ключицу. Потянулся в мое гнездышко среди соломы и, скрытый плащом, стал гладить меня, бережно, как гончар глину на круге, словно придавал форму моей талии, груди, рукам, горлу и скулам. Потом его руки скользнули по моей груди и опустились ниже, за широкий пояс бриджей Джерри, и его ладонь стала гладить меня по животу, а потом между ног.

– Не сейчас, – пробормотала я очень тихо. – Пока не надо.

Он откинулся назад, вздохнув от неутоленной страсти, и притянул мою голову себе на плечо.

– Уже недолго, – сказал он в ответ. – Придешь сегодня ко мне в дом.

Я замялась:

– Не могу. Что скажет Бекки?

Уилл на мгновение растерялся.

– Бекки, – сказала я. – Ты мне сказал… тогда, в парке… сказал, что обещал жениться на ней. Сказал, что она тебя любит. Я не могу прийти к тебе… Не хочу все портить… – я смолкла.

У меня кончились слова при мысли, что придется делить его с другой женщиной.

– Уилл… – жалобно произнесла я.

Уилл Тайяк расхохотался так громко, что возчик обернулся и, вытянув шею, глянул на нас поверх тюка льна и улыбнулся беззубым ртом.

– Ах ты бедная моя дурочка! – воскликнул Уилл, прижал меня к себе и крепко поцеловал. – Глупая девочка! Я тебе это со зла сказал, глупенькая! Ты наболтала мне, что лорд Перри пришел к тебе в спальню и ему так везло в карты! Я разозлился, мне хотелось тоже сделать тебе больно. Я в глаза не видел Бекки уже несколько месяцев! Она жила у меня, пока болела… ну, пару раз ложилась ко мне в постель. Потом переспала с половиной деревни, а потом мы ей надоели, она собралась и уехала в Брайтон! С тех пор мы ее не видели.

– А дети?.. – воскликнула я, заикаясь от злости.

Я так ясно ее себе представляла, и эти личики у камина, я мучила себя до слез, думая, как Уилла любят в этой маленькой семье!

– Уилл! Ты мне врал! Я сердце себе разбила, представляя, как вы живете все вместе в твоем доме – и она, и дети. Я боялась, что ты мне однажды скажешь, что тебе нужно остаться с ней и детьми.

– А дети у меня, – беззаботно отозвался Уилл и, в ответ на мой изумленный взгляд, добавил: – Конечно, у меня! Она путалась со всеми мужиками в деревне, должен же кто-то был приглядывать за детьми! К тому же я их полюбил. Когда она ушла, они сказали, что хотят остаться со мной. Спросили меня, женюсь ли я на ком-нибудь, чтобы у них была новая мама.

Он искоса мне улыбнулся.

– Я так понимаю, возражений у тебя нет? – спросил он.

Я ахнула.

– Трое детей? – спросила я.

– Ага.

– И все маленькие?

– А легче, когда они маленькие, – рассудительно ответил Уилл. – Привыкают быстрее. Это как щенков обучать.

– Но я ничего не знаю про детей, – сказала я. – Я не смогу о них заботиться.

Я вспомнила хнычущего младенца Займы и свое жестокосердное равнодушие к нему.

– Я не умею смотреть за детьми, Уилл. Не знаю, как вести хозяйство, не умею готовить для малышей. Я не смогу!

Он снова прижал меня к себе и заставил замолчать, быстро и мягко целуя в губы.

– Глупая моя любимая, – тихо произнес он. – Я не за тем гонялся за тобой по всей стране, чтобы привезти к себе и заставить учиться на домохозяйку. Я не хочу, чтобы ты их за меня кормила и обихаживала. Это я и сам могу. Я хочу, чтобы ты со мной жила, чтобы я радовался, видя тебя утром, днем и ночью. Я не хочу, чтобы ты мне прислуживала. А что до детей… я хочу, чтобы ты их полюбила. Представь, что они – птички, и полюби. Я сделаю все остальное.

Я бы возразила, но он прижал меня к себе, и когда я подняла лицо, чтобы произнести: «Но, Уилл!..» – он стал так тепло и нежно меня целовать, что я поняла: ничего не выйдет. Хотя я знала, что он не прав, что я не смогу полюбить этих детей, я покорилась легкости, исходящей от него, и теплому наслаждению, и промолчала.

Он протянул руку поверх меня и забросал нас соломой для тепла.

– Холодная ночь, – сказал он. – Уже недолго.

Возчик раскурил трубку, и сладкий, как леденец, запах дыма потянулся над нами. Я видела, как в темноте мерцает уголек. Возчик перекинул вожжи через шест и зажег впереди фонарь.

– Можешь зажечь тот, что сзади? – крикнул он Уиллу.

Уилл выбрался из норы в соломе и пошел к задней части воза, чтобы зажечь и вывесить фонарь.

Потом он вернулся ко мне, осторожно ступая по тюкам ткани, подгреб еще соломы и скользнул в тепло. Он обнял меня за плечи и снова привлек к себе.

– И все это время, – сказал он, – все это время, пока ты малышкой и девочкой кочевала, во всех этих деревнях, городках и богом забытых углах, я так думаю, были мужчины, много мужчин, которые тебя замечали, и желали, и влюблялись в тебя. И, может быть, ты им не отказывала, а? Может, тебе пришлось избавиться от ребенка? Или бросить его?

– Нет, – ответила я, почти обидевшись. – Нет, ни единого. Я тебе говорю, Уилл, я была холодна. Холодна, как лед, с ног до головы. Ты же помнишь, какой я была, когда появилась в Широком Доле. Мне не нравилось, когда меня трогают, даже Дэнди. У меня так и не было любовника.

– А Перри? – спросил Уилл.

Я скорчила рожу, которую он едва мог увидеть в сгущавшихся сумерках.

– Не думаю, что Перри считается, – сказала я.

Уилл фыркнул, презрительно и по-мужски.

Я на мгновение вспомнила о леди Хейверинг и бедняжке Марии, о священной важности женского целомудрия. Подумала, что многие мужчины ценят в женщине девственность, словно женщины – чистокровные кобылы, которых нужно держать подальше от беспородных самцов. Лицо мое в сумерках стало чуть жестче при мысли, что Уилл, мой Уилл, такой же мужчина, как и прочие, и ему важно, чтобы я ни с кем до него не спала, хотя сам он ложился и с Бекки, и с двумя десятками других, как я догадывалась.

– Если это важно, с мужчиной я по-настоящему не была, – грубо сказала я. – Можешь звать меня девственницей, если тебе так нравится.

Он не мог ясно видеть мое лицо в полутьме, но того, как звучал мой голос, было бы достаточно, чтобы его насторожить.

– Девственница! – воскликнул он с явной радостью. – Девственница? Правда?

Он помолчал.

Я закипала в темноте.

– Девственница! – повторил Уилл. – Как необычно! Подумать только, ты и единорогов можешь видеть, и все такое! У меня прежде не было девственницы. Думаю, я прежде их даже не видел! Надеюсь, мне будет не очень больно!

– Что?!

Я сжала кулак, чтобы его стукнуть, но он его поймал и прижал меня к себе.

– Ах ты маленькая глупая корова, – сказал он с любовью. – Будто мне есть дело до того, переспала ты с половиной Солсбери или нет. Теперь ты со мной, правда? И любишь меня, так? Я только хотел знать, не оставила ли ты свое сердце где-то на дороге, позади. Но если ревнивый любовник не станет колотить в мою дверь, я смогу спать спокойно – с тобой.

Мы и поспали спокойно.

Возчик высадил нас на углу возле деревни. Мы попрощались с ним и посмотрели, как, раскачиваясь, удаляется во тьму задний фонарь на возу. Глядя на этот маленький огонек, я вспомнила что-то, что-то печальное, но не знала, что именно. Потом я поняла – женщину, которая бежала за фургоном, крича: «Сара!» – мою мать, которая хотела отослать меня из Широкого Дола, потому что не верила в то, что землевладелец может не быть жестоким.

Я протянула руку и привлекла надежного большого Уилла к себе. Со мной все будет иначе.

– Сапоги не жмут? – спросил Уилл.

– Нет, – ответила я. – Это мои, я в них верхом езжу.

– Тогда пошли, – сказал он, взял меня за руку и повел по тропинке.

Леса по левую сторону от дороги были темны и загадочны, что-то тихо шуршало, вдали ухнула сова.

Уилл принюхался, как голодный пес.

– Хорошо дома, – сказал он.

По правую руку от нас лежали бледные в лунном свете поля, на которых шелестела светлая озимая трава. Вспаханное поле, приготовленное под пшеницу, дышало темной землей и сырым суглинком. Когда мы тихо проходили мимо, стоявший на светлой дорожке олень поднял голову и посмотрел на нас, а потом растаял за полем среди деревьев.

Я слышала, как в голове у меня что-то тихо шепчет, что-то вроде того тонкого певучего шума, который много месяцев назад привел нас с Морем в Широкий Дол. Потом я услышала журчание реки, чистое, как рождественский гимн.

– Вода высокая, – заметил Уилл. – Камни покрыла, не перейдешь.

Мы остановились у брода.

– Здесь когда-то был мост, – сказал Уилл. – Много лет назад. Дважды рушился, и во второй раз его решили не восстанавливать. Может быть, нам стоит это сделать.

– Да, – сказала я.

На середине реки, где было глубже всего, качалось отражение луны, как плавучая фарфоровая тарелка. Река точила и подмывала берег, из долины тянуло холодным ветром, приносившим запах Гряды, заиндевевшей травы и зимнего тимьяна.

– Перенести тебя? – предложил Уилл. – Как невесту через порог?

– Нет, – ответила я, улыбнувшись ему. – Пойдем вброд, оба. Если кто-то увидит, как ты ночами носишь парней через реки, Уилл, пойдут разговоры.

Он рассмеялся, взял меня за руку, и мы осторожно вошли в темный поток. Я задохнулась, когда вода залилась мне в сапоги. Она была ледяной, и сапоги тут же наполнились до краев, а чулки и бриджи промокли насквозь. Уилл твердо держал меня за руку, пока мы не добрались до гальки на другом берегу. Тут Уилл взглянул на мои дорогие кожаные сапоги для верховой езды и улыбнулся.

– В следующий раз рада будешь, если я тебя понесу, – сказал он.

– Нет, – решительно ответила я. – Ты бы оставался со своей Бекки, если тебе нужна женщина, которую можно носить на руках и тетешкать, Уилл!

Он снова рассмеялся, взял меня за руку, и мы с хлюпаньем побрели по дороге.

Дом привратника стоял темной тенью слева от нас, в нем не было огней, ворота, как всегда, были открыты.

Уилл кивнул.

– Придешь завтра, приведешь дом в порядок, – сказал он. – Ты будешь здесь жить?

Я поглядела в его лицо, наполовину скрытое тенью, наполовину озаренное луной.

– Он не мой, – отозвалась я. – Ты его выиграл, он принадлежит тебе.

– Стой… – начал Уилл, потом замолчал. – Так ты хотела, чтобы я его выиграл? Я думал, ты мне его проиграла, чтобы у нас вернее получилось выбраться из той дыры целыми и невредимыми. Но ты что, на самом деле хотела, чтобы я его выиграл? Выиграл и оставил себе – ради деревни?

– Да, – ответила я. – Думаю, Лейси владели им достаточно долго. Теперь я хочу, чтобы он принадлежал деревне. Я проиграла его тебе, чтобы сохранить. Выиграй я, за ним примчался бы Перри или леди Хейверинг. Я жена Перри, и Широкий Дол отошел бы ему, как только я объявила бы о своем владении. Но его выиграл ты, и он теперь твой. Пусть он принадлежит деревне.

Уилл медленно кивнул.

– Ты уверена? – спросил он. – Я не хочу, чтобы через пару лет мы из-за этого поругались.

Я глубоко вдохнула.

За мной стояли поколения хозяев этой земли, несправедливо было повернуться к ним спиной, к их борьбе и жажде, и отдать землю другим. Но я была последней из Лейси, и старая цыганка в Солсбери сказала, что я буду лучшей из них.

– Да, – сказала я. – Мне нужен только домик в деревне. Я хочу жить здесь, разводить и объезжать лошадей.

Я украдкой взглянула в его напряженное лицо.

– А жить я хочу с тобой, – прямо сказала я.

Он обнял меня и прижал к себе.

Я подняла лицо, принимая его поцелуй, вдохнула его теплый деревенский запах, ощутила теплый вкус его губ, коснувшихся моих.

– Я люблю тебя, – сказала я, и мне вдруг пришло в голову, что я никому прежде не говорила этих слов, никогда. – Я полюбила тебя в тот миг, когда увидела, когда ты вышел из леса и нашел меня в моем доме.

– Я искал капканы, – тихо сказал он, припоминая. – Ненавижу капканы.

– Знаю, – отозвалась я.

С полей задул холодный ветер, ледяной, словно дул из самого сердца луны.

Я поежилась.

– Мы тебя простудим насмерть! – сказал Уилл, прижал меня к себе и повел по деревенской дороге, к себе в дом – ко мне домой.

41

Уилл постучал в дверь и крикнул:

– Это я! – и я услышала, как кто-то завозился внутри.

– Это Салли Майлз, – объяснил мне Уилл. – Она присматривает за малышами, когда меня нет.

Дверь отворилась, и Уилл втолкнул меня в озаренную пламенем камина комнату. Женщина лет тридцати улыбнулась мне, а потом ахнула, узнав меня.

– Мисс Сара? – воскликнула она. – То есть леди Хейверинг?

Глаза ее раскрылись еще шире, когда Уилл снял с меня плащ, и она увидела мой жакет и бриджи.

– Ваша милость? – прошептала она.

Уилл рассмеялся.

– Сара ушла от лорда Перегрина, – просто сказал он. – И вернулась к нам, домой. Ко мне. Теперь она будет жить здесь.

Салли Майлз моргнула, потом сделала книксен и улыбнулась мне.

– Что ж! – сказала она.

Я протянула руку, и мы обменялись рукопожатием.

– Не надо передо мной приседать, – сказала я. – Нужды нет. Я никогда не была настоящей леди из большого дома. А теперь я там, где мне самое место, и рада этому. Научишь меня управляться с домом и детьми?

Они кивнула, все еще растерянно.

– Да, – ответила она. – Конечно.

Потом взглянула на Уилла:

– А как тогда быть со всем этим… С тем, что ты переезжаешь на север и просто ездил в Лондон попрощаться?

Уилл опустился на колени у моих ног и снял с меня мокрые сапоги.

– Увидишь, – сказал он. – Обо всем расскажу утром, Салли. Сейчас мы хотим лечь, мы весь день ехали, а прошлой ночью не спали.

– Конечно, – растерянно сказала она. – Там в горшке есть каша, а в кувшине эль. Сделать вам чаю?

Уилл взглянул на меня, и я отрицательно покачала головой.

– Нет, – ответил он. – Малыши здоровы?

– Да, – сказала она. – Крепко спят.

Она замялась, ей страшно хотелось остаться.

– Так я пойду? – нерешительно спросила она.

– Доброй ночи, спасибо тебе большое, – коротко сказал Уилл.

В дверях Салли остановилась и посмотрела на меня.

– Я знала вашу маму, мисс Джулию, – тихо сказала она. – Думаю, она была бы рада, что вы будете жить среди нас. Это необычно, но, думаю, она бы сама так сделала, если бы могла.

– Наверное, да, – ответила я.

Салли открыла дверь, и внутрь ворвался порыв холодного ветра, от которого пламя в маленьком очаге взметнулось.

Она ушла.

– Вся деревня будет знать к рассвету, – задумчиво произнес Уилл. – Можно никому не рассказывать. Ты голодная?

– Нет, – ответила я.

– Тогда – в постель, – тихо предложил Уилл.

Теперь, когда мы были так близки к тому, чтобы стать любовниками, я внезапно похолодела от волнения.

– Да, – неуверенно сказала я.

Он привлек меня к себе, обнял, бережно поднял и понес по скрипучей деревянной лестнице в комнату наверху, в задней части дома, в комнату, окно которой выходило на темное поле и дальше, на Фенни, мерцающие в ночном небе звезды и черную гряду Широкого Дола, окружавшую нас.

Уилл снял мои мокрые чулки и бриджи, осторожно, как горничная, освободил от льняной рубашки и уложил меня на мягкий соломенный тюфяк.

И любил меня до тех пор, пока небо не побледнело на заре и я не услышала пение весенних птиц.

Я проснулась так медленно и тихо, что, казалось, прошло несколько часов, прежде чем я поняла, что больше не сплю.

Первое, что я заметила, – стояла прекрасная тишина. Не гремели повозки, не кричали лондонские уличные торговцы, было так тихо, что я слышала свое дыхание, и в тишине, лишь подчеркивая ее, щебетали птицы.

Я повернула голову.

Человек, ненавидевший капканы, все еще спал, теплый, как лисенок в норе. Лицом он уткнулся мне в плечо, носом прижался к коже. Я улыбнулась, вспомнив, как ночью он сказал мне: «Боже мой, до чего же я люблю, как ты пахнешь!»

Я осторожно отодвинулась от него, чтобы не разбудить.

Яркое солнце играло на беленой стене. Спальня выходила на восток, и тень решетчатого окна узором ложилась на постель. Я приподнялась на локте и выглянула наружу.

Ночью был легкий морозец, и трава, унизанная росой, сверкала. На каждой травинке висела капля, горевшая на солнце. Наше окно было полуоткрыто, и воздух, лившийся в комнату, был холоден и сладок, как родниковая вода.

Я попыталась сесть, но рука Уилла тут же обняла меня – требовательно, неотвратимо. Он прижимал меня к себе, как ребенок прижимает любимую игрушку, не сознавая ничего во сне. Я дождалась, пока его хватка ослабнет, потом погладила его по руке и прошептала:

– Отпусти меня, Уилл. Я вернусь.

Он и тут не проснулся, но выпустил меня и глубже зарылся лицом в подушку, туда, где лежала моя голова. Я босиком подошла к окну и распахнула его.

Я наконец-то была дома.

Холмы Гряды высились по левую руку от меня, они были выше и прекраснее, чем мне помнилось. Взмывали вверх, испещренные белым, поднимались к облакам, основательные и крепкие. На одном из нижних склонов виднелся рубец – там валили деревья, а ниже шла борозда, выше которой лошади не могли втянуть плуг, так что наши поля заканчивались плавной дугой, опоясывавшей высокие склоны.

Я видела бледные поля с высохшей стерней и жирные темные поля, где только что распахали землю. Поля под паром были зелены и пышны. Даже изгороди казались темнее и свежее, там, где на них еще держались листья. На одном поле пожгли стерню, и там, где прошел огонь, остались черные дорожки.

От пепла земля зацветет. Гари появлялись и исчезали, и земля щедрее родила.

Прямо под окном лежал огород – маленький квадратик усердного труда. Одна главная дорожка, от которой отходили десятки других, как решетка, так что огород делился на квадратные грядки, к которым легко было подойти. Я видела купы лаванды и мяты, тимьян и большие светлые листья шалфея. Была там и рута, и фенхель, и грядки каких-то других растений, которые были мне незнакомы.

Надо будет их все выучить.

Кто-нибудь в деревне меня научит. Я знала, что выучу деревенские лекарства, словно всю жизнь ими пользовала.

Я больше не буду маленькой мисс Лейси, которую мог опаивать и дурачить лондонский шарлатан.

Тихо подал голос вяхирь, мягко, как кукушка.

За огородом виднелся сочный луг с хорошей травой, и на нем я увидела Море, который гулял туда-сюда, выставив уши и двигаясь, как вода. Должно быть, его привели прошлой ночью, в дороге он не пострадал.

Я тихо позвала:

– Эй, Море! – И он посмотрел на окно, выставив в мою сторону серые уши, а потом кивнул, словно поздоровался, прежде чем снова начать пастись. Казалось, он доволен, что ходит по этому лужку.

Казалось, он дома.

За моей спиной скрипнула половица, меня обняла мощная рука, и я откинулась, прижавшись к Уиллу, и закрыла глаза, позволив солнцу и прохладному утру, зелени полей и теплу его тела на моей холодной коже омыть меня одной высокой волной счастья.

Уилл скользнул рукой по моему боку, нежно сжал мою округлую ягодицу. Потом его рука уверенно скользнула сзади между моих ног, его пальцы, умелые и знающие, раскрыли мою нежную плоть и стали так меня гладить, что я вздыхала и стонала от счастья. По-прежнему прижимая меня спиной к своей теплой груди, он вошел в меня, и я схватилась руками за подоконник, уперлась головой в холодную оконную раму и подумала: «Мне никогда не было так хорошо…»

Мы вместе рухнули на твердые доски пола, даря и получая наслаждение, двигаясь, ища, требуя и успокаиваясь в безумии счастья, пока я громко не выдохнула.

Наступила тишина, только птицы пели, и кричал вяхирь, и солнце грело мое плечо и счастливое лицо.

Мы лежали очень тихо, потом Уилл потянулся к кровати и поднял меня. Я сидела голая на его обнаженных бедрах и ощущала, какая это радость: близость и нагота, как у невинных зверей. Он, как никогда, походил на лисенка, его карие глаза сонно улыбались. Лицо его светилось любовью, я чувствовала ее сияние на его коже, повсюду.

– Надеюсь, ты не станешь ждать такого каждое утро, – просительно сказал Уилл. – Я, знаешь ли, человек рабочий.

Я довольно рассмеялась.

– А я рабочая женщина, – ответила я. – Мне нужно уже сегодня съездить в Чичестер и посмотреть, как там со сдачей дома. Он принесет корпорации неплохой доход, а какая-нибудь славная пара, лондонский купец, или адмирал в отставке, или кто-то в этом роде станут нам хорошими соседями.

– Странно это будет: когда они станут приходить сюда платить аренду, – заметил Уилл.

Он встал и потянулся так, что его голова коснулась низкого потолка.

– Странно им будет, что ты тут живешь.

– У меня непритязательный вкус, – легко ответила я, поцеловала его в теплую грудь и потерлась лицом о мягкие волосы.

Потом натянула бриджи и лучшую рубашку Джерри.

– А еще мне понадобится кое-какая одежда, – сказала я.

– Я так и знал, – мрачно произнес Уилл. – А донашивать за кем-нибудь не можешь?

– Работать буду в бриджах, – задумчиво рассудила я. – Но заведу одно – нет, два! – платья на всякий случай.

В соседней комнате раздался шум.

– Это малыши? – спросила я.

Я сразу встревожилась. Я не могла их не бояться – дочек Бекки, которых Уилл решил растить сам.

Уилл кивнул, а в следующее мгновение дверь распахнулась, и они повисли на нем, все втроем, как щенки.

– И вы гляньте, кто у нас тут! – воскликнул Уилл, когда ему удалось освободиться.

Они уставились на меня – шесть немигающих глаз, изучающих меня с головы до босых ног.

– Это мисс Сара? – неуверенно спросила старшая, рассмотрев мои растрепанные волосы и бриджи.

– Она была мисс Сарой, – сказал Уилл. – Но теперь она будет жить с нами. Она покончила с жизнью в Лондоне и со всякой знатью. Она – моя любимая, и она вернулась домой, ко мне.

Средняя, готовая верить в принцесс, переезжающих в деревенские дома, вышла вперед и протянула ко мне руку.

– И ты будешь моей мамой, будешь меня причесывать и не станешь дергать волосы гребнем? – спросила она.

Я глубоко вдохнула.

– Да, – отважно сказала я и взяла ее за руку.

Уилл, сияя, смотрел на меня поверх их голов.

– Уилл будет вашим папой, а я мамой, – с головой бросилась я в омут. – Только вы должны будете мне помочь, я раньше никогда не была ничьей мамой.

– Она циркачка, – со значением произнес Уилл. – Умеет танцевать на спине лошади и качаться на трапеции. Не у многих девочек мамы так могут. Давайте спустимся, и она вам об этом расскажет, пока я варю кашу!

Услышав это, они стремглав скатились по лестнице, и, пока они ели кашу, а Уилл заваривал крепкий чай, я немножко рассказала им про Роберта и Джека, и про то, как училась ездить без седла и падала. Потом я рассказала, как выиграла Море, и они все ринулись наверх, натянуть шерстяные чулки и надеть деревянные башмаки, потому что сразу же захотели выйти и познакомиться с Морем, прямо в ночных рубашках.

– Ты нам будешь показывать трюки, как в цирке? – спросила старшая. – Научишь нас танцевать на спине лошади, и мы все поступим в цирк?

Уилл громко расхохотался, увидев мое изумленное лицо.

– Нет, – сказал он. – Она больше не ездит с цирком. Она вас, может быть, и научит веселья ради каким-нибудь трюкам, но основной ее работой будет обучение лошадей, чтобы люди их потом покупали.

– Танцевать на них? – спросила младшая, округлив глаза и рот.

– Нет, – с улыбкой ответила я. – Ездить. Но я вам покажу, как танцевала на спине лошади, если найдется подходящая лошадь, которая мне это позволит. Море такого и на мгновение не потерпит!

Уилл отправил их наверх, чтобы оделись по-настоящему и умылись перед школой.

Потом мы с ним вместе отвели их в школу и пошли, взявшись за руки, по главной деревенской улице, чтобы поздороваться с жителями и сказать им, что я наконец-то вернулась домой.

Следующие два дня мы были очень заняты.

Нужно было разместить Эмили и Джерри в двух семьях дальше по улице. Эмили расцвела в деревне, как роза, но Джерри дулся и злился, пока не поехал в Мидхерст и не нашел себе работу в «Парящем орле», где стал хвастаться перед остальными конюхами своими лондонскими повадками. Домой он возвращался с хорошим жалованьем и вносил долю в общинный фонд корпорации. Казалось, он устроился, а мы с Уиллом вернули ему наш долг.

Я, как и обещала, отправилась в Чичестер и выставила Холл для аренды. Мы могли получить за него неплохую сумму, как думали агенты. Я поговорила с ними, прежде чем отправиться к портнихе за новой одеждой, так что им пришлось иметь дело со мной, пока я была в бриджах. К их чести, они не бросили на меня ни единого косого взгляда. Всю дорогу звали меня леди Хейверинг, и я не знала, как их унять. Они ни разу не упомянули ни о Перри, ни о том, что владельцем в документах на Холл теперь значилась «Корпорация Широкий Дол, управляющий Уилл Тайяк». Но я понимала: едва я выйду за порог, вести разнесутся по всему Сассексу – и по Хемпширу, к вечернему чаю.

Мне нужно было повидаться с викарием, рассказать ему, как все переменилось, как перевернулся мир.

Он не мог понять, почему богатая женщина предпочла быть бедной. Не мог понять, почему я захотела жить в деревенском доме и сдавать Холл. В конце концов я прямо ему сказала, что, пусть я и замужем за лордом Хейверингом, я никогда не буду с ним жить и что Уилл – мой любовник.

Он пытался сделать вид, что я живу в доме Уилла просто из прихоти богачки. Но когда я открыто сказала, что мы с Уиллом любим друг друга, и любим эту землю, и будем жить здесь до конца наших дней, он побледнел от потрясения и позвонил, чтобы меня проводили.

– Я никогда не смогу ходить в церковь, – сказала я Уиллу в тот вечер.

Я сидела на скамье, свежевала кролика, закатав рукава, а Уилл готовил ужин.

– Я – прелюбодейка. Никогда не смогу повести малышек к молитве, даже сзади посидеть не смогу. Викарий и на тебя станет косо смотреть.

Уилл обернулся и с удовольствием облизал деревянную ложку, которую держал в руке, прежде чем ответить.

– Не велика потеря, – сказал он. – Но лучше бы он не забывал, кто его кормит.

Когда я растерянно на него взглянула, он улыбнулся.

– Ты сделала деревню сквайром! – с улыбкой пояснил он. – Теперь здесь все наше. Если будет дерзить, думаю, мы сможем отозвать его жалованье, и уж точно не будем платить ему десятину с Дол-Холла. Если тебе не нужен викарий, можем оставить его место пустым, когда этого не станет. Можешь всю деревню в язычество обратить, если пожелаешь.

Я расхохоталась в ответ.

– Я забыла! – с радостью сказала я. – Но я не стану этого делать! Здесь и так хватает язычества. Но я забыла, что все теперь наше: и дом викария, и все остальное!

– Да, – отозвался Уилл и занялся важным делом – рагу из дичи.

Единственное, что заставляло меня в те весенние дни волноваться, это мысли о мистере Фортескью. Я как-то утром заговорила о нем, когда пришли письма для поместья, а от него не было ответа. Уилл сгреб мои кудри в кулак и нежно покачал мою голову.

– Он хороший человек, – тихо сказал Уилл. – Он хотел тебе только счастья и будет потрясен, но, думаю, примет это. Он очень расстроился, когда узнал, что ты намерена выйти за лорда Перегрина. И я ни разу не услышал от него, что тебя заставили это сделать насильно. Все это потрясло его до глубины души, ему было слишком больно, чтобы даже говорить. Он решит, что для тебя что угодно лучше, чем то, что было. Готов поспорить, он будет рад, что ты сбежала от этих Хейверингов. И что Широкий Дол в безопасности. Что он навсегда – в руках корпорации. Он будет этому рад.

И Уилл не ошибся.

Всего пару дней спустя, когда я копалась в саду, а Лиззи помогала и мешала с совком в грязных руках и с землей на лице, прибежал мальчишка с почты, принес письмо, адресованное «леди Саре Хейверинг на попечении Уилла Тайяка», что, как я подумала, было мастерским компромиссом между почтовой точностью и скандалом.

Джеймс Фортескью был краток и писал по делу: «Я не могу выразить, насколько я счастлив, что вы обрели счастье вместе. Прошу, не заботьтесь о мнении света. Вы строите в Широком Доле новый мир и не можете ожидать, что вас примут те, кто живет в старом. Благословляю вашу отважную попытку обрести свободу».

Я положила письмо в карман бриджей, чтобы показать Уиллу, когда мы встретимся в поле в середине дня.

Приятно было узнать, что я не разочаровала Джеймса Фортескью. Он был единственной моей связью с матерью, которой я не знала, с Джулией Лейси. Если он понимал, что мы пытаемся построить новый мир, стать новыми людьми, возможно, и она бы поняла. О Перри я вовсе не думала. Ни о Хейверингах, ни об их блестящем говорливом светском мире я не вспоминала – они отвалились от меня, словно их никогда и не было. Они исчезли, и я едва могла вспомнить бессмысленные уроки, которые получила в той пустой жизни, рядом с ними.

Мы с Лиззи занялись клумбой.

Уилл пообещал мне, что в середине ее будет розовый куст, и мы с Лиззи вскапывали землю, внося навоз. Мысли мои были настолько заняты Джеймсом Фортескью и его письмом, что когда я услышала стук копыт по тропинке и скрип колес экипажа, я распрямилась, подхватила Лиззи и взвалила ее себе на бедро, чтобы дойти до калитки. Я думала, что увижу наемный портшез и Джеймса, улыбающегося мне из окна.

Утро было солнечным, я заслонила глаза ладонью, а другой рукой обняла маленькое тельце Лиззи, пухлыми ручками обхватившей меня за шею. С внезапным изумлением я увидела, что возле моей калитки останавливается вовсе не экипаж Джеймса.

На его дверце был герб Хейверингов, и, когда лакей опустил подножку, я увидела Перри – одного.

– Сара? – растерянно спросил он и спустился с подножки, моргая от яркого солнца. – Сара?

Я увидела, что пьянство довело его до того, что он едва меня узнавал. Он трясся, глаза его были запекшимися, он щурился на свет. Лакей стоял за его спиной, как скала, глядя строго перед собой. Он был так вышколен, что мог притвориться глухим и немым, когда оказывался среди скандала, вроде нынешнего. Перри оперся на плечо лакея и прислонился к нему, как прислоняются к воротам.

– Это что, ребенок? – с недоумением спросил Перри.

– Нет, я не ребенок! – отозвалась Лиззи, настроенная спорить.

Я ухватила ее покрепче, чтобы она успокоилась, и сказала:

– Это маленькая девочка, Перри, Уилл Тайяк – ее отец. Я присматриваю за ней вместе с ним.

Перри взглянул мимо меня и Лиззи на домик.

У входной двери еще стояли несколько поздних роз, замерзшие в бутонах. Возле садовой стены цвел желтый, как латунь, куст форзиции.

– Очаровательно! – неуверенно произнес Перри и умолк. Он словно не знал, что еще сказать.

– Я приехал забрать тебя домой, – сказал он.

Матушкины наставления неожиданно прорезались в его блуждающем мозгу.

– Если ты вернешься немедленно, скандала не будет, и я тебе ни слова не скажу. Я тебя прощу, – напыщенно произнес он. – Можем жить в деревне, сколько пожелаешь. Я брошу играть и пить.

Он на мгновение умолк и завел глаза, словно пытался вспомнить что-то еще.

– Нет! – сказал он. – Я уже бросил. Меня потрясло, что ты нас так оставила. Я уже бросил. Так что можешь вернуться.

– Ох, Перри! – ласково сказала я. – А в кармане у тебя что?

Тупо моргая, он сунул руку в правый карман и поморщился, вытащив фляжку, – я знала, что она там будет. Из другого кармана он извлек пачку бумаг. Карточные расписки, долги других игроков. Зимний ветер подхватил несколько листков и понес их по улице. Потеря была небольшая. Я догадывалась, что они бесполезны.

– Нет, Перри, – тихо сказала я. – Я не вернусь домой. Скажи маме, что я благодарна ей за доброту и что я не буду против бракоразводного процесса. Скажи, что у меня преступное прошлое и что она может меня сбросить со счетов, чтобы ты снова мог жениться. Скажи, что мне жаль, но я буду жить здесь, в Широком Доле, с человеком, которого люблю.

Перри снова замигал. Вынул фляжку, открыл и приложился.

В чистом холодном воздухе Широкого Дола запах теплого джина был сладок до тошноты. Перри повернулся и нетвердо направился к экипажу. Лакей, бесстрастный, как статуя, поднял подножку, закрыл дверь и встал на запятки. Руки у него были синие от холода. На меня он даже не взглянул.

Перри опустил окно, держась за ремень.

– Я не представляю, что о тебе станут говорить люди, – сказал он с внезапной злобой отвергнутого ребенка. – Говорить будут самые ужасные вещи, знаешь ли. Ты никогда больше не сможешь никуда выйти. Меня никто винить не будет. Меня не в чем винить. Будут говорить, что это ты виновата, и никто больше не станет называть тебя леди Хейверинг.

Я поудобнее перехватила теплую тяжесть Лиззи и сочувственно улыбнулась.

Я была так далека от его мира!

Далека от мира землевладельцев, сквайров, собственников. Я была последней из Лейси, и я отказалась от собственности, пыталась пойти новым путем.

Хотела построить новый мир.

– Мне не нужно твое имя, – сказала я. – И титул твой не нужен. Я – девчонка Уилла Тайяка, и меня это устраивает.

– Сара… – произнес Перри.

Я отступила назад, и кучер хлестнул лошадей.

– Меня зовут не Сара, – сказала я и улыбнулась Перри с внезапной уверенностью. – Меня зовут не Сара. Меня зовут Меридон. Меридон – и здесь мое место.

Content

Филиппа Грегори
Меридон

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41