Дзасохов Музафер Созырикоевич

Весенние звезды

Музафер Дзасохов

Весенние звезды

I

Я сегодня в первый раз иду работать — помощником повара. Встал затемно, запряг лошадь. Жамират вынесла провизию из кладовой и обрадовалась, увидев, что повозка уже готова. Она, очень довольная, положила в повозку мешок с хлебом и сказала:

— А Гадацци говорил, что ты не справишься!

Эти слова вонзились мне в сердце, как иголки. Гадацци — это наш бригадир; он не хотел меня брать на работу, уверял, что я не справлюсь. А вот Жамират увидела, что к ее приходу повозка готова, и обрадовалась. Хороший человек Жамират, я ее люблю больше всех наших соседок.

Жамират обошла вокруг повозки.

— Все хорошо. Но есть одна ошибка.

Я еще не знал, в чем дело, но уже залился краской.

— Вожжи у тебя под шлею попали. А надо пустить их поверху, вот так.

Но вот и вожжи на месте, и продукты в повозке.

— Ничего не забыли?

Это Жамират уже к самой себе обращалась. Я-то ведь еще не знаю, что надо вести.

— А-а! Соль еще не взяли! — вспомнила Жамират.

Я побежал в кладовую, принес мешочек с солью. Теперь все. Я залез на повозку. Жамират — тоже. Не успела она сесть, как наш Дудтул тронулся с места.

— Садись сюда, рядом со мной, — сказала Жамират. — Возчик должен сидеть справа.

Мы выехали из села. Радость переполняла мне сердце. С нынешнего дня Дудтул в моем распоряжении. Сам буду его запрягать, сам буду править и пасти его тоже буду сам.

— А ты знаешь, куда едем? — спросила Жамират, когда мы доехали до перекрестка.

Я молчал. Я как-то даже не подумал об этом.

— В Каууат, — ответила она за меня. — Ты был там когда-нибудь?

Я, конечно, знал, где находится Каууат. Кто же из наших мальчишек не был там! Но тут почему-то растерялся. Куда свернуть? К тому же и Дудтул замедлил шаг, засомневался.

— Поверни налево, — сказала Жамират. — К обеду полольщики будут у мельницы, вот и мы там расположимся. Там деревья, тень, колхозники лучше отдохнут.

Я потянул левую вожжу, и лошадь, снова прибавив шагу, резво пошла по знакомой дороге. Однообразная дорога, монотонный шум колес настраивали на раздумье. Опустив вожжи, я погрузился в свои мысли. Жамират тоже молчала.

Когда Жамират упомянула о мельнице, мне вспомнилось прошлое воскресенье. Дзыцца — это мы нашу маму так ласково называем, а на самом-то деле ее зовут Дзылла, — так вот Дзыцца сказала мне:

— Сходи на базар в Дарг-Кох, продай кур.

Я, конечно, и сам добрался бы туда, но мама не рискнула отпустить меня одного. После ужина она обошла всех соседей: может, кто идет на базар и захватит меня с собой?

К моему счастью, сын соседа Агубе, мой товарищ, тоже собирался на базар и очень обрадовался, что ему нашелся попутчик.

— Пойдешь с Агубе, — сказала Дзыцца. — Не засиживайся, ложись спать пораньше, завтра вставать до рассвета.

Я лег спать сразу после ужина. А наутро, когда было еще совсем темно, мы с Агубе уже шагали по селу. На улице было безлюдно, тихо, только изредка залает какая-нибудь собака или петух запоет.

У меня в левой руке сумка с курами, а в правой — суковатая кизиловая палка, недавно в лесу срезал. Палка была тяжелая, еще не совсем высохла, и рука начала уставать. Но зато когда из чьей-нибудь подворотни выскакивала злая собака, я уже не чувствовал ее тяжести.

Во всем селе нет столько собак, сколько на одной нашей улице. Кое-кто даже по две собаки держит. Поэтому нашу улицу прозвали «собачьей» и ходили здесь с опаской.

Опаснее всего было проходить мимо дома Цымыржа. Собака у него небольшая, так, мелюзга. Но в том-то и беда, что не заметишь, как она появится, будто из-под земли вынырнет. И тут же хватает за пятки. Все наши мальчишки ее боятся и стараются подальше обходить этот дом.

До Цымыржа еще далеко, а мы с Агубе уже со страхом поглядываем по сторонам. Но в темноте ничего не видно, а от этого еще страшнее. Я уже от стука собственной палки начал вздрагивать, прямо душа уходила в пятки.

— Берегись! Берегись! — вдруг закричал Агубе.

Я отскочил в сторону и тут же увидел ту самую собаку, которой мы так боялись, собаку Цымыржа. Я замахнулся палкой, но она так же бесшумно, как появилась, отпрыгнула в сторону. И исчезла.

Мы припустились бегом вниз по улице… Бежим, оглядываемся. А тут еще куры у меня в сумке раскричались — тоже, видно, со страху. И теперь уже собаки со всей улицы с лаем гнались за нами. До самой околицы проводили!..

Тут мне почему-то вспомнился Цымыржа. Уж не сам ли он научил собаку так тихо подкрадываться? Уж очень он какой-то странный. Одет всегда так, как будто на свадьбу собрался, — каракулевая папаха, на кителе военного покроя ни пылинки, пуговицы блестят, будто он их каждый день покрывает золотом, а на сапогах даже в проливной дождь грязи не увидишь. Смотришь на него и думаешь: а ведь у этого человека все заботы только об одежде, но душа у него пустая. Он всегда улыбается, однако улыбка у него какая-то фальшивая, неуютная. А глаза спрятаны так глубоко под бровями, что вот-вот и совсем скроются, однако что-то все же удерживает их, и они нехотя смотрят на белый свет. А уж когда засмеется, то одни еле заметные щелочки остаются. И кажется, эти глаза говорят его улыбающимся губам: «Улыбайтесь, улыбайтесь, а мы вас все равно выдадим!»

Цымыржа все называют подхалимом. Взрослые, конечно. Мы-то, мальчишки, не можем так его называть. Рассказывают, что Баппу[1] любил над ним подшутить. Как-то около магазина собрался народ. Баппу и решил развлечь людей. Он вышел вперед и крикнул:

— Чтобы провалился сквозь землю тот из нас, кто любит подхалимничать!

Все молчат, сдерживают смех. А Цымыржа уже весь как на иголках.

Баппу снова начал:

— Пусть тот, кто подхалимничает…

Но тут Цымыржа подскочил к нему и закричал:

— Я тебе голову разобью! Ты кого оскорбляешь?

А народ только этого и ждал. Такой смех подняли!

Это было давно, еще до войны…

Я вспомнил этот рассказ. Иду, улыбаюсь в темноте. А потом, как подумал, что ведь мы очень далеко от села, и опять стало страшно. Кругом тихо, ни звука. Уже и собак не слышно. Идем, молчим, боимся оба, только не признаемся в этом друг другу.

Наконец добрались до родника. Услышав журчанье воды, я вдруг понял, что давно уже хочу пить. Хотел было позвать Агубе: «Пойдем напьемся!» — но подумал, что ведь спуск к роднику очень крутой, туда и днем не так просто спуститься, не то что в темноте.

Родник остался позади. Хорошо, что я промолчал, а то сразу стало бы видно, какие мы оба трусы.

Я думал, что мы на базар придем первыми. Но там уже было полно народу. И своих односельчан встретили. Годзегка я за три километра узнаю: у нее на щеке огромная красная бородавка. Раньше я Годзегка боялся, и когда приходилось ходить на мельницу, то старался как-нибудь незаметно прошмыгнуть мимо ее дома. Но потом понемногу привык.

— Э, да это, кажется, сын Дзылла? — удивилась она.

Я остановился и от смущенья даже поздороваться не смог. А ведь я ей обрадовался, будто встретил родного человека.

— Как это мать тебя одного отпустила?

— Мы с Агубе, — ответил я, оглянувшись. — Вон он тащится, наверно, ногу натер.

— Чей Агубе?

— Ханджери.

— Надо же, как вырос!

Агубе остановился рядом со мной. Из сумок у нас выглядывали куры. Годзегка, конечно, поняла, что мы пришли их продавать.

— Поторопитесь, открывайте свой товар.

Мы открыли кур, и покупатели тотчас окружили нас. Мы с Агубе сговорились продавать кур по двадцать пять рублей, да и дома нам так велели. Но Годзегка шепнула:

— По двадцать семь просите. Я своих по двадцать пять продаю, а ваши-то лучше!

Рядом с Годзегка мы почувствовали себя гораздо уверенней. А покупатели, будто кто их направлял, почему-то все шли к нам.

Ко мне привязалась какая-то худощавая женщина со вставными зубами. Она хочет купить моих кур по двадцать пять рублей, а я не уступаю. И покупать не покупает и другим не дает. Тут покупатели зашумели на нее со всех сторон. Она выхватила из-за пазухи узелок, развязала его, отсчитала пятьдесят четыре рубля, сунула мне их в руки, запихнула кур в свою плетеную сумку и пошла. Я торопливо пересчитал деньги, положил в карман. К этому времени разделался со своими курами и Агубе.

Мы, конечно, были очень довольны — сумки у нас пустые, а карманы полные. Хотя много ли нужно, чтобы наши маленькие карманы были полны!

Мы весело ходили по базару. Если домой принесем по пятьдесят три рубля, наши будут очень довольны. А по рублю можно взять «на мелкие расходы». Мы уже заранее наметили, на что мы эти рубли потратим. Прежде всего купим семечек. По стакану; До самого села хватит. Потом — простокваши. Ее продают в поллитровых банках, джермецыкцы приносят. Никто не делает простоквашу так вкусно, как они. Пенка желтая, жирная! Старухи тут же и ложками снабжают: пожалуйста, пируй в свое удовольствие!

Мы с Агубе выбрали простоквашу с самой аппетитной пенкой. Через минуту банки у нас были пусты. Сказать по правде, я уже был сыт. И все-таки никак не мог отвести глаз от банок с простоквашей. Но переборол себя и, щелкая семечки, решительно зашагал прочь.

Мы с Агубе за этот день сильно устали и медленно брели домой. Да и куда торопиться! Прошли по мосту через Терек. Дальше протоптанная в высокой траве тропинка повела нас по берегу.

— Что это? — вдруг крикнул Агубе, показывая на реку.

В одном из мелких рукавов Терека что-то барахталось.

Мы спустились к воде. Смотрим — большущий усач. Видно, кто-то запрудил рукав. И чем меньше становилось в русле воды, тем сильнее билась рыба. Когда мы подошли, она затихла. Агубе скинул чувяки и, даже не засучив как следует брюки, бросился к рыбине. Рыба словно поджидала его — она подпрыгнула, хлестнула его по щеке своим широким хвостом и обвилась вокруг шеи. Агубе закричал, упал в траву. А рыба снова трепыхалась в обмелевшем рукаве.

Я подкрался к ней, оглушил ее палкой, а потом схватил за жабры и что есть силы прижал к каменистому дну. Усач затих. Я посмотрел на Агубе и не мог удержаться от смеха — одна щека у него так и полыхает, лицо и шея забрызганы грязью. Но Агубе на меня и внимания не обратил. Он ухватил усача за плавники и закричал:

— Вот это рыбина!

Мы вылезли из мутной воды, вымыли усача в прозрачном роднике и положили на траву. Солнце уже сильно пригревало.

— Давай зачерпнем в мою сумку воды и уложим его туда, а то, пока дойдем, испортится.

Хорошо придумал Агубе. Мы наполнили сумку водой, положили туда усача, подвернув ему хвост, потому что он в сумке не умещался. Сумку взяли с двух сторон и понесли.

Я шел и думал: как нам разделить рыбу? Но когда дошли до мельницы, мне вдруг пришла в голову очень дельная мысль.

— Агубе, давай обменяем рыбу у мельника на муку.

Агубе удивленно посмотрел на меня.

— Я давно уже уалибаха[2] не пробовал, — продолжал я, — да и дома нас похвалят. Скажут — хозяйственные у нас ребята!

Мельника Инарыко в нашем селе все знают. Его отец тоже мельником был. Инарыко мельницу свою изучил очень хорошо, а от беды все-таки не уберегся. Как-то выпил лишнего и пошел работать. Широкая цепь поймала его за руку… Калекой остался. Но когда выздоровел, опять вернулся на мельницу. Сельские мальчишки обычно приносят ему рыбу. Иногда они целый день ловят, а зачем же им так много? Вот по нескольку рыбин и продают мельнику.

Пока шли до мельницы, я уговорил Агубе продать мельнику усача. Два здоровых пса с громким лаем выбежали нам навстречу. Хозяин вышел во двор, прикрикнул на псов и махнул нам рукой — идите, мол, сюда. Мы подошли.

— Вот так рыба! — удивился мельник. — Где вы ее поймали?

Не дожидаясь ответа, Инарыко вытащил рыбу из сумки. Он вертел ее во все стороны, разглядывал и улыбался.

— Вам деньги нужны или мука?

— Мука! — быстро ответил я.

— Ну пойдемте, пойдемте. Я вам хорошей пшеничной муки дам!

Агубе старательно вычистил свою сумку. Сбегал к роднику, вымыл ее песком, чтобы не пахла рыбой, вывернул и положил сушиться на солнце. А пока мы с мельником прикидывали, какая мука получше, сумка высохла.

Почти до половины насыпал Инарыко муки в наши сумки. Нести было тяжело. Но мы не обращали на это внимания и, обливаясь потом, торопились домой.

Дзыцца была дома: она отпросилась у бригадира и не пошла в поле. Это меня очень обрадовало. А как она меня встретила — будто я из дальних краев воротился! Едва я открыл калитку, как она уже бежит мне навстречу.

— Почему так долго, Габул! Я все глаза проглядела!

Габул — это она так ласково меня называет. Настоящее-то мое имя — Казбек. Наверно, такой ласковой матери, как наша, ни у кого нет. Дзыцца обняла меня за плечи и заговорила со мной так, будто я повзрослел за это время; Еще бы! Вернулся, выполнил поручение. Столько радости ей принес!

А когда я рассказал ей про все наши дела, она снова обняла меня. Потом взяла сумку с мукой. И все повторяла:

— Ну и молодцы, ребятки! И как это вам в голову пришло на мельницу завернуть?..

Дунетхан не оказалось дома. Наверно, где-нибудь с подругами играла в куклы. А маленькая Бади обрадовалась мне. Она всегда так: если я сделаю что-нибудь хорошее, то крутится возле меня, больше ей никто и не нужен. Но стоит мне набедокурить или чем-нибудь обидеть Дзыцца, как она уже косится на меня исподлобья, всячески давая понять, какой я плохой. Как-то я без спросу ушел с Агубе за черемшой. Вернулся поздно, да еще и чувяки у меня оказались в грязи — в лужу провалился, а чтобы не увидели, что они мокрые, натер их пылью. Но это оказалось еще хуже, теперь и штаны загрязнились. А Дзыцца в это время искала меня. Куда она только не ходила!..

Наконец я появился. Я знал, что виноват, и тихонько прошмыгнул во двор. Но Бади увидела меня:

— Подожди, Дзыцца покажет тебе! Где тебя носило целый день?

Я обиделся:

— Замолчи, тебе говорю!

Дзыцца, услышав нашу перепалку, вышла из дома. И тут я почувствовал себя очень несчастным. Даже Бади начала завидовать. Она у нас самая младшая, а Дзыцца не приходится из-за нее столько волноваться, сколько волнуется она из-за меня…

Но на этот раз, как я вернулся с базара, хотя и пропадал целый день и штаны загрязнил, Бади была довольна мной. Я ведь не шалил, не болтался попусту!..

Резкий толчок прервал мои мысли. На какое-то мгновение повозка приостановилась, потом правое колесо медленно, словно раздумывая, пошло вверх и оттуда брякнуло.

«Эх ты, ротозей! — обругал я себя. — Вместо того, чтобы править лошадью, Бог знает о чем думаю. Только один камень оказался на дороге, да и тот не смог объехать!»

Я дернул вожжами, камень остался позади. Не знаю, рассердилась ли Жамират? Но нет, Жамират не тот человек, чтобы из-за пустяков сердиться. Она будто и не заметила ничего. Меня же от смущенья даже в жар бросило.

— Сверни вон к тем деревьям, — сказала Жамират, показывая на заросли ивы у мельницы. — Мы в прошлом году там обед готовили; может, и очаг еще цел.

Я потянул правую вожжу, и Дудтул сам пошел по еле заметной заросшей колее. Он хорошо знает все дороги. Только поверни его в нужном направлении, он уж довезет куда надо. Наверно, нет таких дорог на колхозных полях, которых он не исколесил бы вместе с поварами.

Подъехали к деревьям. Конь сам остановился.

Как хорошо, как прохладно под деревьями! Солнечные лучи затерялись где-то в густой, многослойной листве, и на землю пробивались лишь еле заметные блики.

Жамират нашла прошлогодний очаг.

— Хорош еще! Надо срезать траву вокруг и чуть-чуть углубить канавку. Сейчас мы скоренько все поставим на огонь.

Я взял заступ и сделал, как она велела. А пока я занимался очагом, Жамират вымыла котел в роднике, принесла воды, сняла с повозки крупу, соль, картошку. Когда же взялась за мешок с хлебом, я подбежал и сам стащил мешок. Я заметил, что Жамират довольна — мешок-то был тяжелый.

Котел был готов, мы разожгли огонь. Правда, разожгла Жамират, у меня дрова никак не загорались.

Солнце поднялось высоко. Утром меня совсем заели комары, а теперь они куда-то исчезли — наверно дыма испугались. Я вырвал все сорняки под деревьями: пусть колхозникам будет удобнее тут сидеть. Достал из арбы две доски и соорудил стол. Конь, привязанный к арбе, старался дотянуться до травы, но никак не мог ее достать.

— Ничего, Дудтул! Сейчас отвезем колхозникам воду, а потом пасись сколько хочешь.

Лошадь, услышав свое имя, понимающе посмотрела на меня.

— Казбек, не задерживайся! Жарко, людям трудно без воды.

— Иду, иду!

Я быстро налил воды в бочку; в нее и всего-то шесть ведер входит.

Дзыцца, небось, волнуется — как-то я тут справляюсь! Беспокойный у нее характер. Вчера вечером все просила Жамират, чтобы приглядывала за мной.

«Да ты будь спокойна, Дзылла, — говорила Жамират, — справится. Чем он хуже Хадзыбатыра?»

Хадзыбатыр — это мой одноклассник. Он до меня работал две недели помощником у Жамират. Мне и тогда хотелось поработать, да и Жамират просила, чтобы ей дали в помощники меня. Но бригадир Гадацци взял на работу Хадзыбатыра. Это и понятно: ведь отец Хадзыбатыра родственник Гадацци.

Теперь же, на мое счастье, Хадзыбатыр уехал к родным в гости. Тут Жамират и заявила, что лучшего помощника, чем я, ей не найти. Гадацци хоть и скрепя сердце, но пришлось согласиться…

Колхозники работали на кукурузном поле. Еще издали увидев мою повозку, они вышли к дороге, навстречу мне. Какие они загорелые, какие усталые! Попробуй-ка подолби целый день землю мотыгой — тут и великан устанет! А такие, как Дзыцца, и подавно. Она ведь не только в поле работает, ей и дома дел хватает. Но она себя не жалеет. Даже и во сне не перестает работать. Как-то Дунетхан проснулась ночью, а Дзыцца спит и шевелит руками — кукурузу полет. Да я и сам сколько раз видел, как во сне у нее пальцы сжимаются — видно, мотыгу держит.

Колхозники собрались вокруг бочки. Гляжу, а Дзыцца все еще работает. Но вот и она довела до конца свой ряд и идет, вытирая платком лицо.

— Дзылла, пей! — Цаманкуыд подала ей полную кружку холодной воды. — Вода — это сила. Вон как она крутит жернова на мельнице — будто легкие камушки!

— Да будет твоя жизнь так же долга, как обильна вода на земле! — поблагодарила ее Дзыцца.

Она выплеснула остатки и протянула кружку Цаманкуыд.

— Кому еще? — крикнула Цаманкуыд, черпая воду.

Когда все напились, Цаманкуыд отдала мне кружку и пошла вслед за колхозниками на кукурузное поле.

Вернувшись к Жамират, я увидел, что котел уже кипит. Я распряг Дудтула, стреножил его и пустил пастись.

Жамират попробовала похлебку.

— Скоро будет готова.

Мне надо было нарезать хлеба колхозникам к обеду — каждому полкило. Я поднял оглобли арбы, положил на них зеленых веток, получился шалаш. Тут мне было прохладно и удобно резать хлеб. Я скоро приноровился к весам, и вот уже горка аккуратных кусков хлеба ждала колхозников. Что-то долго не идут, обед уже готов. Похлебка-то не остынет, а вот хлеб может зачерстветь.

А! Вон Таймураж идет. Этот любит порядок. Работать так работать, как следует. А пришло время обедать — чего ж медлить?

Таймураж положил мотыгу и пошел к роднику умыться.

— Кажется, повара устали ждать! — крикнул он, вытирая лицо.

— Говорят, гость всегда готов, а хозяин — нет! — ответила Жамират. — Но сегодня у нас с Казбеком все наоборот: гостей еще нет, а хозяева уже готовы их встретить!

Я, конечно, мало чем помог ей, однако мне было приятно, что она и меня упомянула.

— Обед — это та же работа, — сказал Таймураж, — а любую работу надо вовремя выполнять, тогда от нее больше пользы.

Жамират стояла с дымящейся тарелкой супа.

— Куда сядешь, Таймураж?

Тарелка жгла ей руки, она быстро поставила ее на край стола. Таймураж, не говоря ни слова, сел, куда поставили похлебку. Я принес ему ложку и хлеб.

Колхозники подходили один за другим. Стало шумно. Громче всех звонкий голос Цаманкуыд. А Дзыцца устало молчала. Да она и всегда-то немногословна: человек спокойный, скромный. При ней стесняются озорно шутить. Даже Цаманкуыд, которая и стариков не боится, при Дзыцца разговаривает осторожно, без лишних слов.

Дзыцца внимательно следит за мной. По ее лицу видно, что она и радуется за меня, и гордится мной. Да и как не гордиться? Сыну всего двенадцать лет, а он уже помощник. Сегодня принесет первый трудодень в дом!

— Эй, парень, неси-ка хлеба!

Это Гадацци зовет меня. Кричит так, будто я в чем-то провинился перед ним. А я продолжаю свое дело. Подождешь! Сначала старшим отнесу.

Дзыцца с укоризной посмотрела на меня. Но я все-таки еще немного повозился и потом уже подал хлеб Гадацци.

— Почему самый черствый принес? — заворчал он.

А я думал, ему понравится, сам-то я люблю горбушку. Вернулся, подал ему другой кусок.

Таймураж пообедал раньше всех.

— Спасибо, Жамират! — сказал он и пошел к роднику.

Я взял его тарелку и положил у котла.

— Видишь, Казбек, — тихонько сказала мне Жамират, — как он свою тарелку очистил? Будто там и не было ничего. И работает так же чисто. Ведь как косит! А как скирды складывает — мастер!

Дзыцца съела суп, а хлеб почти не тронула.

Тут я задумался. Значит, и раньше, когда была война и хлеба не хватало, она вот так же откладывала свой хлеб: сама не ела, а приносила нам. И сейчас отложила, чтобы отнести домой. Нам всегда казалось, что хлеб, который приносит Дзыцца, очень вкусный. Дзыцца всегда самый большой кусок отдавала мне. Сестры молчали: они понимали, что ведь и я у них — самый большой. Но между собой постоянно спорили. Дунетхан старше — значит, ей должен достаться кусок побольше. Однако Бади это не нравится. Тогда Дзыцца, чтобы маленькая не обижалась, протягивала ей оба куска.

— Ну, который хочешь?

Глаза Бади начинали бегать.

— Мне все равно.

И брала тот кусок, что побольше.

Тогда Дунетхан начинала кривить губы. Но Дзыцца ласково обнимала ее, что-то шептала ей на ухо, и обида проходила. Бади у нас самая маленькая, ей надо прощать. Она и Баппу не знает. Бади родилась спустя полгода после того, как отец ушел на войну. А писал он с войны всего три месяца…

Жамират сунула мне свою долю хлеба:

— Отнеси девочкам.

Я хотел возразить, но она и слушать не стала.

Домой я вернулся раньше Дзыцца. Дунетхан и Бади сиротливо сидели под большим тутовником. Мне стало их жалко. Кто их защитит, кроме меня? Кто за них заступится, если их станут обижать? Не будь меня, мальчишки уж давно бы все деревья в нашем саду обломали, все стекла в доме разбили бы. И наверно, обижали бы моих сестер, ведь они маленькие и они же девчонки. Кто их побоится? Хорошо, что у них есть старший брат, пусть кто попробует их обидеть! Или пусть кто попробует в наш сад залезть!..

Сестренки, как только увидели, что я еду, выбежали навстречу. Дудтул будто понимал — остановился и не тронулся с места, пока Дунетхан и Бади не уселись рядом со мной.

Я остановил лошадь у нашего дома, спрыгнул с арбы и широко распахнул ворота. В кои-то веки и в наш двор вкатилась арба! Давно этого не случалось. Дзыцца говорит, что, когда был отец, ворота в наш двор по нескольку раз в день распахивались. А теперь вот вместо отца я их открыл.

Я осторожно провел коня к сараю, помог слезть сестрам. Потом распряг Дудтула, дал ему свежей травы, а сбрую отнес в сарай.

— Вот вам хлеба! — Я протянул сестренкам кусок, который мне дала Жамират.

Девочки обрадовались и побежали в дом делить хлеб.

Вечером, когда я отводил Дудтула в конюшню, соседские мальчишки с завистью смотрели на меня. И все удивлялись — почему я не сел на коня верхом? Но дорога с поля была не ближняя: шесть километром туда да шесть километром оттуда. Дудтул устал. И вот я иду как взрослый и веду за собой Дудтула.

Когда я вернулся, Дзыцца была уже дома. Сегодня мне не понадобилось и за коровой идти — Шауи сама пришла. Удивительно: целый день она пасется, и все ей мало, еще и вечером у самого села охотится за травой! Особенно любит ту, что растет на берегу Куыройыдона. Шауи так жадно ест, будто за целый день у нее во рту и травинки не было. Если за ней не сходить, то всю ночь напролет будет пастись.

— Слава Богу, Шауи о доме вспомнила! — сказал я.

— Как же, жди! — возразила Бади. — Это Дзыцца загнала ее.

И как наша Дзыцца все успевает? Она думала, что я вернусь поздно, и сама сходила за коровой. Ничего, Шауи, посмотрим, как ты будешь забывать о доме… Если бы в твоих яслях было что пожевать, как миленькая домой бежала бы!

Я взял большую охапку травы, которую привез с собой, и потащил в хлев.

— Шауи! Шауи, иди сюда!

Корова увидела траву, замычала и заспешила в хлев. Теперь я каждый вечер буду привозить ей травы. Если бы давали ей побольше корма, молока у нас было бы вволю. Да и сейчас Дзыцца чуть не ведро надаивает. Она каждый вечер дает мне полную кружку молока. А девчонки не пьют, пока она их не заставит: не любят парное молоко.

Дзыцца уже сделала вечерние дела, и мы все собрались в летней кухне. В печке весело потрескивал огонь. Но лампу еще не зажигали. Керосин у нас кончился, пришлось попросить у соседей. Бимболат нам все время помогает; не знаю, сможем ли мы когда-нибудь отплатить ему тем же. Что бы нам ни понадобилось — мы к Бимболату. И никогда он не отказывает.

Во время войны мы потеряли все, что у нас было. Людям каждый день грозила смерть. И все же нашлись такие, что пользовались случаем стянуть что-нибудь. Мы вернулись из Ставд-Дурта и застали пустой дом. Наши кровати пропали, нашу швейную машину с трудом отобрали у Хадзымуссы. От патефона и следа не осталось. Даже тарелки и ложки будто сквозь землю провалились…

Не знаю, зачем мы в Ставд-Дурта шли почти всем селом. Фашистов там было не меньше, чем в нашем селе, а мне показалось, что даже и больше. Говорили, что жестокие бои будут в Фашкаууате — а это почти рядом с нашим селом, — и люди всполошились. Кое-кто успел уйти в горы. Но мы не решились на такой далекий путь — туда надо было добираться пешком два-три дня. А с детьми еще дольше. Да к тому же и вещи надо было тащить: не уйдешь же так, безо всего.

Так вот мы ушли в Ставд-Дурта, а когда вернулись, дом наш был пустой совсем. А в доме многое нужно. Сырые ольховые или ивовые чурбаки нашим топором не разрубишь. Куда идти? Опять к Бимболату, у него хороший колун. Не говоря уж о том, что у него и пила есть, и лом, и веревка…

Когда я вчера пришел за керосином, Бимболат встретил меня приветливо:

— Тебя не узнать, Казбек. С каждым днем ты все тянешься да тянешься вверх!

— А отец его низенький был, что ли? — сказана Хадижат, жена Бимболата. — Пусть в нашем роду мужчины вырастают такие, как Бола![3]

Хадижат взяла из моих рук банку для керосина и вышла.

— Этого вам хватит на несколько дней, — сказала она, возвратившись, — а там опять Бог даст.

И вот мы сидим у печки и смотрим, как горит огонь. Пора и лампу зажечь, но никому и в голову не приходит. Лишь когда стало совсем темно, Дзыцца окликнула меня:

— Габул, зажги-ка лампу.

Темнота отступила. Бади, бедная, прикорнула на стуле и спит. И ужина не дождалась. Она у нас любит поспать.

А Дзыцца принялась делать пироги. Из той муки, что мельник Инарыко дал за рыбу. Дзыцца муку приберегает для особых случаев. Только один раз пекла из нее — гости были. А сегодня тоже особенный день — первый трудовой день сына. Вот она и затеяла уалибахи.

Между тем и Дунетхан задремала. Да и у меня глаза начали слипаться. Дзыцца смотрит на нас и торопится:

— Сейчас, сейчас, ненаглядные мои! Только еще один пирог — и готово!

Дунетхан вздрогнула, проснулась, но сделала вид, что вовсе и не спала.

— Иди сполосни лицо холодной водой, — сказал я, — сон-то и убежит!

— А я и не сплю, — буркнула Дунетхан.

— Давай-давай, ничего тут нет зазорного!

— Дзыцца, скажи ему что-нибудь!

— Оставь, не дразни ее, — сказала Дзыцца, — лучше постели Бади да отнеси ее.

И как это я сам не догадался? Не спать же ей до утра на стуле! Ведь сама она не проснется, хоть кричи во весь голос.

Я осторожно взял Бади на руки и отнес на кровать. На пороге споткнулся, чуть не полетел, но все же дотащил Бади, кое-как раздел ее и уложил спать.

Когда я вернулся в кухню, три уалибаха уже были на столе. Ждали только меня. Дзыцца положила нам по большому куску пирога.

Ох, какие это были вкусные уалибахи! Начинка тягучая, из свежего сыра. Один запах чего стоит! Я мамин уалибах всегда отличу: она мастерица и варить и печь. Это не только я так думаю. Когда у соседей свадьба или семейный праздник, ее обязательно приглашают готовить. Даже с других улиц приходят за ней. Ну, а пиво, которое она варит, славится на все село. Теперь-то пиво не из чего варить, чурека кукурузного и то не всегда хватает. Хорошо, что хоть Шауи отелилась, теперь у нас молоко есть, а то что бы мы делали?

Дзыцца научилась печь уалибахи из кукурузной муки и жмыха, а в них только начинку можно съесть, само тесто уж очень невкусное.

Но сегодня-то у нас настоящие уалибахи! Вон как Дунетхан свой пирог уплетает!

— Смотри, как бы тебя за волка не приняли, — пошутил я, — уж очень жадно ешь!

— На себя лучше посмотри! — ответила Дунетхан.

— Да я и совсем не ел.

— А куда же делось то, что на тарелке было?

— А что там было?

— Дзыцца, погляди на него! Я только взялась за свой кусок, а он уже все съел да еще надо мной смеется.

— Он шутит, не слушай ты его, — улыбнулась Дзыцца, — он, наверно, не наелся, поэтому и говорит так.

И положила мне еще кусок пирога:

— Ешь, рабочему человеку много надо есть.

Я отодвинул тарелку и встал:

— Я наелся, больше не хочу.

Я действительно уже не хотел есть. Дзыцца это удивило: обычно я ем больше всех.

— И я наелась. — Дунетхан глубоко вздохнула и встала.

— Теперь вымой ноги, радость моя, — сказала ей Дзыцца, — и давай спать.

Ох, и я опять забыл про ноги! Хотел вымыть раньше, и вот на тебе!

— Они у меня не грязные, — скривилась Дунетхан.

— Иди, иди, цыпленок мой. — Дзыцца, не слушая ее, налила воды в таз.

Что оставалось делать Дунетхан? Сняла чувяки и нехотя сунула ноги в воду.

— Вот так, — сказала Дзыцца, вытирая ноги Дунетхан, — видишь, как хорошо, когда все чисто.

— Отнеси меня в постель, — Дунетхан потянулась к ней, — а то опять ноги запачкаю.

Дзыцца взяла ее на руки и пошла в дом, а мне сказала:

— Габул, прикрой угли золой, а то завтра нам опять придется просить огня у соседей.

А я этого не люблю. С утра сиди и гляди, у кого из трубы дым повалит. Да и вообще просить трудно. Легче давать, чем просить.

Когда дрова догорели, я собрал угли в кучу и прикрыл их золой.

— Принеси мне чистые дзабырта[4], — вымыв ноги, попросила Дзыцца, — они в крайней комнате.

Лампу мы взяли с собой в дом. Дунетхан и Бади свет не мешал. Да если еще пятнадцать таких ламп зажечь, они и тогда не проснутся. Особенно Бади. Стоит ей заснуть, так даже если небо с землей смешается, она не услышит.

А мне почему-то не спится. Пока сидел, глаза слипались, а как лег, и куда сон делся.

Дзыцца тоже легла.

— О Бог, смилуйся над нами, — слышу я ее шепот, — побереги нас…

Это ее обычная вечерняя молитва.

У меня какое-то праздничное настроение. Почему? Может быть, потому, что у меня теперь Дудтул… Я ведь давно мечтал о такой работе. Как я завидовал Хадзыбатыру! А теперь мне завидуют…

Незаметно задремал. А среди ночи вдруг вздрогнул и проснулся. Свет опять горит. Дзыцца сидит в постели и шьет.

— Тебе что-то приснилось? — спросила она.

— Повозка с моста полетела… Дзыцца, вставать пора?

— Спи. До рассвета еще далеко.

— Тогда почему ты не спишь?

— Не могу заснуть. Вот и решила девочкам кое-что сшить, — совсем обносились.

Дзыцца часто так вот проводит ночи. Тихо, чтобы не разбудить нас, зажжет лампу и до утра все домашние дела переделает. Времени не хватает, днем-то она в поле. Я снова уснул.

II

Мальчишки уже давно объелись тутовыми ягодами, а я еще ни разу не поел их в свое удовольствие. Уезжаю в поле с рассветом, возвращаюсь — уже темно. Где ж тут по деревьям лазать.

Но дело не только в том, что темно, — устаю очень. Так устаю, что уже ничего и не хочется. Дунетхан и Бади наберут нам с Дзыцца тарелку ягод, но что это! Если сам на дерево не влезешь да не нарвешь…

Но вскоре я все наверстал. Дудтул повредил ногу, и Гадацци не разрешал его запрягать. Жамират отвозила продукты на повозке другой бригады.

— Отдохни пока, — сказал мне Жамират.

И я отдыхал.

На наш белый тутовник не многие рискуют залезть. Высокий очень ствол: пока доберешься до веток, семь потов сойдет. Но я привык и за одну минуту добираюсь до верхушки.

Ягоды поспевают и падают на землю. Чуть подует ветер — глядишь, уже вся земля под деревом усыпана. Сегодня надо обязательно стрясти ягоды. Я крикнул девочкам:

— Принесите из маленькой комнаты покрывало!

Сижу на тутовнике, жду.

— Зачем по земле волочишь, Дунетхан! Возьми в руки, оно же запылится!

Бади подхватила конец покрывала, приподняла.

— Ближе подойдите!

Я начал трясти ветки. Ух, сколько ягод! И вниз на покрывало сыплются, и на меня падают — на голову, на спину…

Вижу — Дунетхан и Бади еле держат покрывало: наверно, руки устали.

— Положите его на землю.

Вишь, как обрадовались, сразу растянули покрывало на траве. Я снова тряхнул дерево. И снова ягоды посыпались дождем. Дунетхан и Бади собрали их в кучу на покрывале.

— Хватит! — кричит Дунетхан. — На неделю хватит!

Да и правда много. Я, очень довольный, быстро слез с дерева. Высыпал ягоды в ведро — чуть-чуть доверху не хватило.

Вдруг мне пришла в голову славная мысль.

— Давайте отнесем ягод Годзегка! Один раз, когда я шел с мельницы и был дождь, она мне свою душегрейку вынесла.

Дунетхан только скажи, что надо куда-нибудь сходить, — в одну секунду соберется.

— Ой, бедная, — сразу начала Дунетхан, — у них же нет ни одного тутовника… И даже если бы был, кто бы ей нарвал? Она же одна живет!

Дунетхан живо принесла корыто, отсыпала в него ягод.

— Это мы оставим Дзыцца.

Бади стояла, надувшись. Я сказал:

— Пойдем, Бади, в дом. Пусть Дунетхан отнесет ягоды.

— Я тоже пойду с ней!

А, так вот почему она надулась — боялась, что я не отпущу ее с Дунетхан.

— Ну, идите, — сказал я, — только недолго. Дзыцца будет браниться, если узнает, что я так далеко вас отпустил одних.

Я еще и фразу не закончил, а они уже за воротами.

Мне дома одному стало как-то не по себе — привык к своей работе в поле. Чтобы чем-то заняться, решил к приходу Дзыцца протереть шкаф, вымыть полы и окна, а заодно выгрести золу из печки.

Я посмотрел на нашу деревянную кровать. Сколько же ей лет? Село у нас недавно отстроено, здесь живут выходцы из Уалладжырского ущелья. Дзыцца говорит, что кровать они оттуда с собой привезли. Но даже и дед мой не помнил, кто эту кровать сделал…

А шкаф сделал Хоран. Он самый лучший плотник в нашем селе. Вот только стекло на дверце разбилось, а вставить некому. Да и стекло найти трудно. Дзыцца заклеила дверцу газетой. Наизусть помню, что там написано: «Доярка Хасиева Разиат от каждой фуражной коровы надоила по три тысячи литров молока…»

Печка наша… Сколько места она занимает! Ее несколько лет назад Цымыржа сложил. Ту печку, что раньше была, фашисты разрушили. Сколько раз ходила Дзыцца к Цымыржа! Он один печник на все село, трудно его дозваться. А уж дерет с людей — втридорога! Но куда денешься? Все равно без печки не обойдешься. И люди идут к нему.

Дошла очередь и до нас — пришел. Когда он сложил фундамент, то всех нас выгнал во двор, чтобы мы, не дай Бог, не узнали его секретов. Боялся бы взрослых, но нас-то, детей, чего было бояться? Или он думал, что я на второй же день начну соседям печки складывать? Я бы на его месте не был таким недобрым. И по три пуда кукурузы не брал бы за каждую печку. Не так уж много у людей хлеба, особенно у тех, кто еще ждет своих кормильцев с войны.

Но правду сказать, печка у нас получилась хорошая. Совсем не дымит. И греет хорошо. Протопишь один раз как следует, и на целые сутки хватает. Зимой я часто сидел на печке, грелся.

Все это вспомнилось, когда я маленьким веничком сметал с печки пыль. Под духовкой у нас сделана ниша, Дзыцца складывает туда все ненужное. И в нишу обязательно полезу, убирать так убирать.

Чего там только не было! Шерсть, ухват, банки… Сунул руку еще дальше — что-то гладкое. Литровая банка. Вся в паутине. Вытер тряпкой, и… странно: там вишни! Закрыто бумагой, перевязано черной ниткой. Сверху вишни уже заплесневели. Я глядел и удивлялся: что бы это значило? Но так ничего и не придумал. Положил банку в нишу и продолжал уборку.

Теперь надо принести воды, вымыть тарелки и чашки. Никого из ребят у родника я не встретил. И хорошо, а то задержался бы и дела бы мои остановились. А сказать ребятам, что мне некогда, что я занят уборкой, я не могу: узнают, что я женскими делами занимаюсь, задразнят.

Женские дела… Кто их должен делать? Сестры, Дзыцца… И вдруг мне подумалось, что их могла бы делать в нашем доме и Земфира, Зифа…

Зифа! Она самая красивая девочка в нашей школе. Ни у кого нет таких длинных кос, и всегда она такая чистенькая, опрятная и такая скромная, лишнего слова не скажет. Правда, она меня совсем не замечает, хотя я сразу нахожу ее среди всех других. И хоть бы один раз она пришла в школу одна — всегда с соседской девочкой. А впрочем, что говорить? Если бы она даже и пошла одна, я бы все равно не посмел заговорить с ней: она не любит общаться с мальчиками. Да и среди девочек у нее мало подруг.

Я никогда ни с кем не разговаривал о ней. Но Царадзон почему-то догадался о моей тайне. Как-то мы с ним шли из школы, и я спросил:

«Ты знаешь, кто мне больше всех из девочек нравится?»

«Знаю», — вдруг говорит он.

«Кто?»

«Зифа».

Мне сразу бросился огонь в лицо. Я ударил Царадзона по плечу и крикнул:

«Неправда!»

Так мне было неловко и как-то стыдно, что я больше никогда не затевал такого разговора. А при встрече с Зифой еще больше краснел и волновался.

Но что это я раздумываю, когда надо поскорее делать дело!

Я принес воды, закрыл дверь на крючок, чтобы никто не застал врасплох. Пусть кто угодно стучится — не открою. Все вымыл: чашки, ложки. Шкаф протер и снаружи и внутри. Он и так не грязный был, а сейчас прямо сверкает.

Труднее всего мыть полы. Они неровные, и между досками в щели набивается сор: Сначала надо подмести, а то размажу пыль, которую сметал отовсюду. Подмел один раз — плохо. Пришлось второй раз взяться за веник. Теперь как-нибудь вымыть бы поскорей…

Ну вот, кажется, все. Правда, кое-где остались лужи, особенно около печки. Угли иногда выпадают, прожигают ямочки. Вот в этих ямочках и осталась вода. Я еще раз вытер пол и остановился у порога. Входить больше не буду, а то наслежу. Пускай пол высыхает.

Я вышел во двор, вылил грязную воду, а дверь запер на замок, чтобы и девочки не входили. И ключ сунул в карман.

Теперь пойду к роднику: надо умыться, привести себя в порядок. Я очень устал, но на душе было легко. Поваляюсь немного на траве, погляжу на синее небо… Вот удивится Дзыцца, когда придет с работы. Сначала подумает, что это Дунетхан сделала. Но — нет! Я тоже не меньше, чем девчонки, люблю чистоту. А сколько радости принесет это Дзыцца!

Когда я вернулся с родника, Бади и Дунетхан уже были дома.

— Что так скоро? Или не застали Годзегка?

— А кто бы нам тогда вот это дал?

Дунетхан поставила около меня ведро с вишнями. Спелые, лучше, чем наши.

— Зачем взяли?

— Она заставила нас взобраться на вишню! Правда, Бади?

— Ну, конечно. Дунетхан отказывалась, а она все равно принесла лестницу. Сама хотела нам нарвать…

— Ладно, верю. Только скажите мне вот что: кто под печку вишни спрятал?

Дунетхан удивленно посмотрела на меня:

— Какие вишни?

— В банке!

— Не надо их трогать! Я спрятала их для Баппу!

Я вбежал в комнату и вынес банку.

— На, посмотри на них!

Дунетхан растерялась. Бедная, как она ждет Баппу! И к Дзыцца часто пристает — когда он приедет? А Дзыцца каждый раз в ответ что-нибудь придумывает.

— Я свежих нарву и спрячу.

— И опять они сгниют.

— Нет. Дзыцца сказала, что он приедет, когда вишни почернеют.

Ну, что еще скажешь? Дзыцца и мне так же говорит. Но что-то не сбываются ее слова. Однажды мы с ней пасли скот за селом. Я опять заговорил о Баппу. Я его даже и не помню как следует, и мне так хочется его увидеть! Дзыцца говорит, что я похож на него, что глаза у него были голубые-голубые, а взгляд такой суровый, что человеку становилось не по себе. Однако сердце у него было очень доброе. Он любил людей, друзей у него было много. Шутник он был, до сих пор вспоминают о его проделках.

Как-то Баппу вернулся из леса, дрова привез. Около дома, в тени, сидели его отец Чермен и сосед Хашмел. Старики вспоминали свою былую удаль. Они настолько увлеклись разговором, что даже не слышали, как подъехал Баппу.

— Повез я картошку в Моздок. — рассказывал Хашмел, — выменял ее на пшеницу. Домой пришлось возвращаться уже поздней ночью. Была очень темная эта ночь. Ничего не видно. Переправился через Терек на пароме. Проехал километра два, смотрю — лошади еле тащат повозку. Дергаю вожжи — не помогает. Стали — и ни с места. А потом вдруг начали рваться куда-то в сторону…

Хашмел рассказывал так увлеченно и так живо жестикулировал, что Баппу засмотрелся на него.

— И как ты думаешь, Чермен, чего они испугались?

Чермен не знал, что и думать.

— Волков! — выкрикнул Хашмел, да так, будто эти волки только что спустились с Уалмардтыбыла и направляются к ним. — Целых четыре! Глаза, как красные огни, горят. Идут прямо на нас. Потому и лошади остановились. Я не долго думая схватил двустволку…

В это время Баппу взял с повозки свое ружье и выстрелил в воздух.

Старики сразу растянулись на земле. И лежат. Первым зашевелился Хашмел. Сел, ощупал себя, опомнился… А Чермен все еще лежит. Хашмел оглядел его с ног до головы и шепнул на ухо:

— Крови не видно, Чермен…

Тут и Чермен очнулся. А Баппу из-за угла поглядывает на них да тихонько посмеивается.

Дзыцца мне часто рассказывала такие истории. Очень веселый был наш Баппу. Мужчины говорили, что Баппу нигде не пропадет. Однако многие уже вернулись с войны, а его до сих пор нет. Дзыцца у тех, кто вернулся, спрашивала о Баппу, но никто его не встречал. Уже четыре года прошло, как кончилась война, а мы все еще ждем, не теряем надежды…

Да, я же хотел рассказать, как мы скот пасли.

Овцы спокойно щипали травку. Я, опершись на палку, глядел за ними. Смотрю, из-за бугра показался военный. Сердце так и подпрыгнуло: а вдруг Баппу?! Я бросился ему навстречу, мне даже показалось, что я узнаю его. И Дзыцца подошла поближе. А военный, тяжело ступая, прошел мимо нас. Поздоровался по-русски. Наверно, из Джермецыкка — там русские живут. С тех пор как увижу военного, сразу отца вспомню. Дунетхан тоже ждет его, потому и вишни для него спрятала. Дунетхан умеет делать тайники. И не так-то просто их найдешь. Перед Новым годом Дзыцца обычно печет пирожки. Мы с Бади тут же их съедаем. А Дунетхан то там спрячет пирожок, то здесь… В конце концов я все-таки их нахожу, и тогда дело кончается слезами. И сейчас для вишен нашла хорошее место, думала, что никто не разыщет ее тайник. Да никто бы и не разыскал, если бы я не затеял уборку.

Я вынес банку с вишнями и снова закрыл дверь на замок.

— Зачем запираешь?

— Чтобы вы не пачкали. Я сегодня целый день убирал.

Скрипнула калитка. Дзыцца идет. Девочки, обгоняя друг друга, побежали ей навстречу, повисли на ней.

— Подождите, — улыбается Дзыцца, — дайте мне пройти!

Бади схватила ее сумку и волочит по земле. Дзыцца присела на ступеньки. Бади сразу полезла к ней на колени.

— Ну вот, — вздохнула Дзыцца. — скоро невестой станешь, а все на руки!

Но Бади, не отвечая, устроилась поудобнее. Дзыцца одной рукой прижала ее к себе, другой — обняла Дунетхан. Я сел рядом с Дзыцца и с нетерпеньем жду, когда же она войдет в дом. Но Дзыцца вечером любит посидеть здесь. Усталость понемногу проходит, и тогда она берется за домашние дела.

Но вот Дзыцца и отдохнула.

— А почему дверь на замке? — удивилась она.

А я уже тут, с ключом.

— Сейчас открою…

Как же довольна была Дзыцца, когда увидела, как я все убрал в доме! Дунетхан и Бади тоже хвалили меня. Всем это было приятно.

Ничего, Дзыцца. Я еще много раз порадую тебя. Все простишь мне. Даже то, что я курил однажды. Она тогда очень рассердилась. Будто, кроме меня, никто никогда не курил. Агубе и сейчас курит, и Хадзыбатыр, и Хаматкан… Зачем так волноваться из-за этого? Боится, что плохим человеком вырасту. А чего бояться? Я больше никогда не обижу тебя, Дзыцца. И курить не буду. Видишь, как я хорошо все убрал. А ведь мальчишки никогда этими делами не занимаются. Как же! Чтобы Хадзыбатыр когда-нибудь вымыл тарелки! Или Хаматкан!..

III

Сквозь сон слышу какой-то шум. Так сладко мне спалось. Я не в силах открыть глаза, хочу снова окунуться в мягкие волны сна. Но нет, под самыми окнами раздаются мальчишечьи голоса. Интересно, чего они не поделили?

Встал, выглянул в окно. Резкий солнечный свет ударил мне в глаза, так что я на мгновенье зажмурился.

Дзыцца, наверно, давно ушла на работу. И сестричек не видно, тоже куда-то убежали. Каждое утро меня приходится будить: утренний сон особенно сладок. Но хочешь не хочешь, а вставать приходится.

Кое-как прибрал постель, взял мыло, перекинул полотенце через плечо и направился к речке. Вода была как лед, но я все-таки вымылся по пояс.

Вернулся домой. Чувство такое, будто я что-то забыл, не могу вспомнить. Да! Я же хотел пойти на Кобошово озеро. Однажды я после работы проезжал мимо и своими глазами видел, сколько там рыбы. Если бы не Жамират, то я тогда остановил бы Дудтула и начал бы ловить рыбу. Надо непременно пойти сегодня. Жаль, что ни Хаматкана не встретил, ни Агубе. Но ничего, обойдусь и без них. Одному даже интереснее. Вот-то удивлю их, как принесу рыбу. Тогда поверят, что я могу ловить не хуже лучшего в селе рыбака Бешагура.

Быстро добрался до заросшего кустарником оврага, — кустарник тянется по обочинам полузабытой дороги. Тут меня стал одолевать страх. Заросшая дорога вот-вот исчезнет. За густым орешником ничего не видно, кроме небесной сини. Треснет сучок под ногой, а я уже вздрагиваю. Несколько раз споткнулся, запутавшись в повилике. Больше всего я боялся змей. Мне так и казалось, что под каждым кустом, свернувшись, притаилась гадюка…

Выбравшись из орешника, я вздохнул с облегчением. Сердце готово было выскочить из груди. Но оглянулся на заросли орешника и удивился: чего же это я так испугался средь бела дня!..

Я вытер пот со лба. Достал складной ножичек, вырезал палку и, насвистывая, пошел дальше.

Вот и Кобошово озеро. Рыба скользила у самой поверхности воды. Но стоило мне подойти к берегу, как она тут же исчезала в глубине. Нет ни одной…

Я спрятался в бурьяне. Вижу — один за другим выплывают сазаны. Подпрыгивают над водой и снова уходят под воду, словно дразнят меня. И потом долго еще расходятся круги на зеркальной глади озера.

Но как я буду ловить рыбу? Ни сети, ни удочки. Что же это я раньше не подумал? А теперь хоть локти кусай. И все-таки я с пустыми руками отсюда не уйду!

Я подвернул штаны, снял рубашку, перевязал рукава и ворот — вот у меня уже и бредень. Вошел в озеро, шагнул несколько раз, и вода залила меня до пояса. Дно оказалось илистым, ноги у меня завязли. Начал барахтаться, да и плюхнулся в воду! Еле выбрался обратно на берег.

Вода замутилась. Я был весь в грязи и в тине. Надо бы одеться во что похуже, а я надел свой школьный костюм. Теперь же этот костюм превратился в тряпку.

Я сполоснул в озере штаны и рубашку, расстелил их сушиться на солнце. А сам в одних трусах уселся в тени и стал раздумывать. Если бы меня сейчас увидела Дзыцца, уж и попало бы мне! И за одежду, и за то, что, не спросившись, ушел из дому, и за то, что в илистую воду полез…

Потом встал, подошел к своей одежде. Грязные пятна, там, где подсохло, стали еще отчетливей. Прополоснул второй раз и снова расстелил сушиться.

Вокруг росло множество ромашек. Я сорвал одну и решил погадать — будет ли Дзыцца меня бранить или нет?

— Побранит — не побранит… — начал я, отрывая лепесток за лепестком.

Чем меньше лепестков оставалось, тем тревожней становилось на душе, тем слабее голос.

— Побранит — не побранит… Побранит — не побранит…

С ромашки упал последний лепесток.

— Побранит…

Я и без гаданья знал, что мне достанется. И не только от Дзыцца — Бади и та будет на меня коситься. А может, еще раз погадать?

Я сорвал несколько ромашек и лег в тени. Снова сыплются лепестки.

— Побранит — не побранит…

Выходило и «побранит» и «не побранит». Устав от этого бесполезного занятия, я отшвырнул ромашки и глубоко вздохнул:

— Поди разберись тут, чему верить…

Мне надоело смотреть на свою мокрую одежду. Я повернулся на другой бок, подложил кулак под голову и стал рассматривать травинки. Вон по одной ползает муравей — вверх-вниз, вверх-вниз… Будто боится потерять свой след. Вверх-вниз, вверх… Смотрел, смотрел да и заснул.

Вдруг меня словно подбросило, какой-то выстрел разбудил меня — видно, где-нибудь охотник выстрелил в зайца, здесь же Кобошов лес рядом. Вскочил, гляжу вокруг — где я? Почему я в одних трусах? Озеро… грязные штаны… грязная рубашка… Тут я вспомнил все. Настроение мое испортилось.

Вещи мои просохли, я быстро оделся и пустился в обратный путь. Солнце было уже в зените, когда я примчался домой. Вернее, не домой, а к нашему роднику. Я сел около родника, чтобы отдышаться. Вижу, по тропинке идут Агубе и Хаматкан. Несут охапки кервеля[5] и с аппетитом жуют зеленые стебельки. Как будто на лугу не наелись!

— Привет водовозам и соням! — издали крикнул Хаматкан.

— А почему бы и не дрыхнуть ему, привык на всем готовом, — добавил Агубе. — За два дня загнал Дудтула, а сам сидит себе спокойно. Подумаешь, сторонится, никто ему не нужен…

Подошли и стали около меня. Агубе кинул к моим ногам несколько стебельков кервеля.

— Кушайте, пожалуйста, ваше превосходительство! — и опустился на траву рядом со мной.

— Ты что, решил больше не водиться с нами? — спросил Хаматкан.

— А вы очень по мне соскучились?

— Даже и купаться не пойдешь?

— Я только что искупался.

— Это не в счет. То ли дело переплыть Уршдон!

— Тоже мне пловцы нашлись…

— Что-о-о?

— Как маленький барахтаешься в воде и считаешь, что плаваешь.

— Пойдем попробуем!

— Попозже, — сказал я и поднял брошенные Агубе стебельки.

— Пошли сейчас! — загорелся и Агубе.

— Вода сейчас холодная. Не прогрелась. Да я еще и не завтракал. Хотите, пойдем сразу после полудня?

Согласились. Агубе меня удивил. Нам-то с Хаматканом отпрашиваться дома не нужно, Дзыцца вернется с работы только вечером. А Хаматкану и отпрашиваться не у кого. Отец погиб на фронте, мать вышла замуж. Она взяла младшего сына и ушла к новому мужу. Хаматкан остался у дяди, не захотел жить с отчимом. А здесь хоть и до самой ночи не вернется домой, никто о нем не вспомнит…

Другое дело Агубе. Он один у матери с отцом и не может шагу ступить без разрешения. Наверно, никого дома нет, так он и расхрабрился сегодня!

К обеду от жары стало нечем дышать. Соседские старушки вышли на улицу — кто с шитьем, кто с веретеном, кто с чесалкой — и уселись в холодке под акацией. Эта акация — самое высокое и самое ветвистое дерево не только на нашей улице, но и во всем селе. Мы с Агубе вдвоем еле-еле обхватываем ее ствол. А когда идешь домой из соседнего селенья, то первое, что видишь — это наша акация. А где акация, там и наша улица.

В такую жару даже овцы и телята прячутся под деревом. И не выгонишь… Мальчишки же пропадают на Уршдоне…

Духота начала проникать в комнату. Я вышел на улицу. Агубе живет рядом с нами. Что-то его не видно. Позвать боюсь: если старшие дома, то могут не отпустить его.

Откуда-то появился Хаматкан. Подошел тихо, как кошка, и шепчет мне на ухо:

— Где Агубе?

— Не знаю… Да вон он идет!

Агубе вышел из дома, а за ним бабушка. Сейчас начнутся поучения.

— Далеко не ходите, — наказывает Гуашша. — Казбек, ты умница, присмотри за ним. С рекой не шутят…

— Не бойся, Гуашша. Уршдон сильно обмелел.

— Что вы! — Старушка подошла ближе. — Там утонуть можно.

— Хорошо, хорошо! Поняли! — раздраженно сказал Агубе. — Иди домой. А то пока тут с тобой торгуемся, стемнеет. Пошли, если идете!

Агубе злится на бабушку. За грудного ребенка его считает. Хотя бы при людях не наставляла его!

Иногда мне становится жалко Агубе. Шагу не дают ему ступить. Гуашша так и кажется, что внука всюду подстерегает беда.

Дошли до околицы. Ноги в дорожной пыли тонут по щиколотки. Агубе держит чувяки в руке. При Гуашша он не посмел разуться, потому что босиком его не пускают.

Вышли за село. Галечник обжигает ноги. Агубе очень страдает с непривычки; не будь нас, он, конечно, снова обулся бы. Иногда у него подвертывается нога, но терпит, молчит.

— Я знаю одно хорошее место! — сказал Хаматкан.

— Где? — спросил я.

— Далеко отсюда. Омут.

— Вот бы искупаться в омуте! Чтобы заплыть и нырнуть!

— В таком случае пошли.

Хаматкан быстро зашагал вперед. Мы за ним следом. С прибрежного галечника поднялись наверх, пошли по траве. Здесь намного легче идти. Трава густая, высокая, сюда редко добирается скотина. Все чаще попадались по пути заросли ольхи.

Наконец Хаматкан остановился.

— Прибыли! — объявил он и начал раздеваться.

Лучшего места для купанья и не сыщешь. Волны почти незаметны, чувствуется глубина. Хаматкан забрался на разлапистую ольху, склонившуюся над омутом, и, сложив ладони, с гиком бросился вниз головой.

— Фу-у-у!.. Красота!

Он выплыл у того берега, встряхивая мокрым ежиком коротко остриженных волос.

Мы с Агубе не торопимся прыгать с дерева. Сначала надо узнать, очень ли здесь глубоко. Хаматкану нельзя верить, он может надуть. Как-то мы собирали колосья за комбайном. На обед нам дали суп. Хаматкан попробовал и говорит:

«Хоть бы разогрели как следует!»

Я спокойно хлебнул полную ложку, да так и подскочил! Рот как расплавленным свинцом обожгло…

Вместе с Агубе вошли в воду. Глубоко. Тут и началось — брызги, фырканье, хохот! У нас считается, что чем больше брызгаешься, чем громче фыркаешь — тем лучше плаваешь.

Через минуту доплыли до того берега.

— Не брызгайтесь! — проворчал Хаматкан.

Он уже вылез и блаженствовал на горячем песке.

Барахтались в реке до самого вечера. Солнце склонилось к горам, когда мы собрались домой. Дошли до галечника. Агубе на этот раз обулся.

— Глядите — гусята! — прошептал Хаматкан, показывая пальцем в сторону кустарника.

Он, крадучись, спустился к берегу.

— Скорей, а то уйдут в реку!

Гуси, вытягивая шеи и злобно шипя, неуклюже перебирают лапами. Между ними с писком путаются гусята.

— Обходи с той стороны! — командует Хаматкан. — Скорей, Агубе, уйдет!

Несколько гусят сорвались с поваленного ствола дерева. Мы кинулись к ним. Хаматкан поймал двух, мы с Агубе — по одному. Остальные бросились в воду и вплавь пустились к тому берегу. Гуси подняли тревогу. Гусята у нас в руках пищат, и гуси не знают, как им быть — то ли выручать гусят, то ли спасаться самим.

Хаматкан и Агубе спрятали своих гусят за пазуху. А я все еще держал в руках. До этого я много раз слышал от мальчишек, что они крадут на реке гусят, и тайком завидовал им. А теперь, когда у меня самого оказался в руках гусенок, я вдруг почувствовал себя как-то неловко и не знал, как дальше быть с этим пищащим жалким комочком пуха и тепла.

— Пошли скорей, а то кто-нибудь увидит! — торопил Хаматкан.

Агубе подтолкнул меня:

— Чего рот разинул?

Я вздохнул:

— Нехорошо воровать чужих гусят…

— Ишь какой совестливый! А сам накинулся на них коршуном.

— Я сейчас отпущу его.

— Отпустишь — и пропадет, — сказал Хаматкан.

Агубе поддержал его:

— Или же лисица поймает.

— Почему?

— Потому что отбился от стаи.

Я посмотрел на тот берег. Гусей и в самом деле след простыл.

— Как же быть?

— Чего тут раздумывать? — сказал Хаматкан. — Неси домой — и весь разговор.

— На будущий год выведет тебе целую стаю гусей, — подхватил и Агубе.

Думают, что я глупее их. И, конечно, считают трусом. Будь что будет!

— Пошли! — сказал я и решительно повернул домой.

Гусенка я тоже сунул за пазуху. Он все время пищал и вырывался из рук, а теперь притих. Я, крадучись, пробирался домой, опасаясь, как бы кто не догадался, что у меня за пазухой гусенок.

Как только я выпустил гусенка на пол в кухне, он сразу бросился бежать. Сунулся под стол. Потом забился в угол, за веник. Оттуда — к печке… Я ему насыпал отрубей, но гусенок даже и не подошел. Я устал гоняться за ним и махнул на него рукой…

Солнце зашло. На землю спустилась прохлада, стало легко дышать. Коровы до сих пор нет, придется идти искать. Вот уже несколько дней не привозил ей травы, и она снова повадилась пастись за ручьем.

Но далеко ходить за ней на этот раз мне не пришлось, я натолкнулся на нее за углом Бердова дома. Может, она надеялась, что я приготовил ей сочный ужин, и уже направлялась домой.

А вот и Дзыцца идет по улице. Я подошел к ней, взял у нее сумку и мотыгу. Откуда-то появились и сестрички. Бади выхватила у меня сумку и поволокла за собой. Сразу сунулась в кухню. Я крикнул ей:

— Смотри, гусенок убежит!

Дзыцца резко повернулась ко мне:

— Какой гусенок?

Я знал, что мне придется ответить на этот вопрос, и ответ у меня был готов.

— На берегу Уршдона нашел.

Хоть я и ответил без запинки, Дзыцца почувствовала, что я говорю неправду. От нее ничего не скроешь. Не зря она любит повторять, что мысли человека написаны у него на лбу. Она сразу заподозрила неладное.

— Где, говоришь, нашел?

— У самого спуска, за поворотом. Отбились от стаи. Мы с Агубе и Хаматканом пожалели их.

Если она до сих пор хоть немного верила мне, то как услышала о Хаматкане, утвердилась в своих подозрениях.

— Сколько раз я тебе говорила, чтобы не ходил с Хаматканом!

— Агубе тоже с нами был. Хаматкан принес двух гусят, а мы по одному…

— Вы тоже недалеко ушли от Хаматкана. Только Хаматкану досталось два гусенка, а вам всего по одному…

— Мы не крали… — прошептал я.

— Помолчи лучше! До сих пор хоть не обманывал меня, а теперь лжет и глазом не моргнет! Зачем принес чужого гусенка! Ишь ты, пожалел!..

Я больше не смел возражать ей.

— Вот бы Баппу увидел твои проделки! Вот бы обрадовался! Каждое письмо с фронта твоим именем начинал, а ты воришкой сделался. Сегодня — гусенок, завтра — индюки и бараны. А послезавтра, гляди, по дворам начнешь лазать…

Лучше бы не видать мне в жизни никаких гусей, чем слышать такие упреки… Баппу — моя самая большая гордость. Как же я мог не подумать о нем!

Но я снова попытался оправдаться:

— Будто, кроме меня, никто гусят не приносил…

— А почему ты по этим воришкам равняешься?

— Я ни по ком не равняюсь.

— В таком случае сейчас же отнеси гусенка туда, откуда принес. Понял?

Я ничего не мог сказать и стоял, потупившись.

— И если когда-нибудь повторится подобное, то считай, что матери у тебя нет!

Я вздрогнул. Вдруг вспомнился давний сон, который мне приснился, когда я был еще маленьким.

…Будто Дзыцца оказалась на острове. И я никак не мог к ней подойти. Вода неглубокая, дно видно, но только шагну в воду, чтобы добраться до острова, как ноги сразу увязают в болотистой тине. Я зову: «Дзыцца, Дзыцца!» — но ответа нет. Неожиданно рядом со мной оказалась старуха, она обняла меня: «Умерла твоя Дзыцца, бедный ты мой сиротинушка!..» Слезы хлынули из моих глаз, и я крикнул во весь голос: «Дзыцца!»

И проснулся. У меня по щекам катились слезы. Я сел в постели. Солнечные лучи проникали через дверные щели, и в них купались золотистые пылинки.

Еще весь в плену своего сна, я снова крикнул:

— Дзыцца!

Во дворе послышались шаги. Дверь открылась. На пороге стояла Дзыцца, вся залитая солнцем.

— Что с тобой, Габул?

Я спрыгнул с постели и обнял ее с рыданьем.

— Почему ты плачешь?

Но я от слез ничего не мог вымолвить.

Дзыцца взяла меня на руки и прижала к груди.

— Ну скажи мне, что с тобой, Габул? Или испугался чего-нибудь? Или дурной сон приснился?

— Да-а-а… — наконец выдавил я.

Дзыцца еще крепче прижала меня к груди и начала баюкать, стараясь меня успокоить.

— Ну, что же нам приснилось? Расскажи мне, — ласково попросила она.

— Будто ты умерла… — снова зарыдал я.

Дзыцца улыбнулась.

— Так зачем же ты из-за этого плачешь? Я же вот она, рядом с тобой. Перестань, мой маленький, ты же у меня хороший! — И, посмотрев куда-то прямо перед собой, сказала — И что только человеку не приснится!

Я перестал плакать, но не отпускал Дзыцца, словно боялся, что у меня ее отнимут. Наконец она посадила меня на кровать и сказала:

— Оденься, а я подмету двор…

Но я схватил ее за руку:

— Я тоже с тобой пойду!

Я торопливо оделся и вышел вместе с Дзыцца во двор. И до самого вечера не отходил от нее: боялся, что я ее потеряю и больше не найду…

Сейчас я вспомнил этот кошмарный сон. Мне вдруг показалось, что я опять теряю Дзыцца. Вот сейчас она возьмет Дунетхан и Бади и уйдет вместе с ними из дому неизвестно куда… А у меня просто отнимутся ноги, и я останусь как вкопанный, буду кричать во весь голос, но даже сам себя не услышу…

— Я к тебе обращаюсь, — Дзыцца прервала мои мысли, — сейчас же отнеси гусенка!

— Завтра отнесу…

— Отнеси сейчас же! Иначе можешь не приходить домой, нам воришки не нужны.

С поникшей головой я тяжелым шагом спустился по лестнице. Дунетхан и Бади с укоризной смотрели на меня. А я и сам себе был противен. Ведь я думал, что обрадую Дзыцца, рассчитывал сделать ей подарок. Я ухаживал бы за гусенком, к осени он бы подрос…

Но вышло все совсем не так, как я мечтал.

Я только сейчас увидел, что уже наступил вечер. Надо торопиться, а то скоро совсем стемнеет. В это время Цымыржа спускает с цепи своего пса, и тогда уже не пройдешь по улице.

Вышел на берег Уршдона, оглянулся. Никого… Да и кому быть на реке в это время? Достал гусенка из-за пазухи, пустил. Он с писком побежал по камням.

Мне стало жалко его. Куда он денется ночью? Нарвется на лисицу… А во всем виноват я. Зачем я его схватил? И Дзыцца обидел… Я не очень-то и хотел ловить гусят, но Хаматкан и Агубе подбили. Теперь буду умнее. Тоже нашел кого слушать. От Хаматкана всего наберешься: школу бросил, с утра до вечера лазит по чужим садам. Дзыцца не раз наказывала мне, чтобы я не связывался с ним. А я то и дело забываю об этом. А потом жалею, да что толку?

— Ужин на столе, — сказала Дзыцца и вышла из кухни, даже не взглянув на меня.

Про гусенка больше не спросила. Редко я видел ее такой разгневанной.

Я взял со стола стакан молока и кусок хлеба. Хоть я и сильно проголодался, но жевал без всякого аппетита. Хлеб этот Дзыцца приносит, оставаясь сама голодной. Это я раньше думал, что она в сумке приносит то, что осталось у нее от обеда. Дунетхан и Бади и сейчас так думают.

— Ты знаешь, что тебе завтра на работу?

Кажется, голос Дзыцца звучит несколько мягче.

— Может, отучишься воровать!

Нет, еще не скоро отойдет. Неужели так и будет всегда упрекать меня при каждом удобном случае?..

— Сходи к Жамират… Она присылала за тобой.

«Наверно, Дудтул больше не хромает», — подумал я и вышел на улицу.

Жамират стояла у своих ворот. С ней еще кто-то. По смеху я узнал Цаманкуыд. Третий молчал. Цаманкуыд снова чему-то засмеялась. И тут Жамират увидела меня.

— Это ты, Казбек?

Она подошла ко мне.

— Завтра буду ждать тебя. Дудтул в конюшне, арба во дворе у Гадацци. Я буду около пекарни с самого утра.

Маирбег — вот кто стоит с ними и молчит. Тракторист. Я часто вижу его около Жамират. В поле он несколько раз подходил к нам то под одним, то под другим предлогом. А если встретится со мной случайно, обязательно спросит про Жамират. Но сегодня-то, я думаю, они встретились не случайно, а, как видно, Цаманкуыд помогла. А уж если Цаманкуыд возьмется за что-либо, то доведет дело до конца.

Вернулся домой. На кухне темно — наверно, лампу взяли в большую комнату. Дудтула надо будет вывести утром пораньше. Затем — к Гадацци, арбу он никогда не оставляет в конюшне. А Гадацци живет далеко, на самом краю села.

Попрошу Дзыцца, чтобы разбудила. Но подумал об этом и вспомнил про гусенка. И так опять скверно стало на душе…

Ладно, не стану ей ничего говорить, сама знает, что меня разбудить надо.

IV

Скоро мне в школу, и Жамират уже заранее начала беспокоиться. Придется ей искать другого возчика. Хаматкана она ни за что не хочет брать, потому что он не слушается.

Мне тоже не хочется уходить от Жамират. Правда, и по школе соскучился. Недавно, проезжая мимо школы, заглянул через забор. Школа стояла непривычно тихая. Двор зарос травой…

Под яблоней сидел Хаджумар, директор. Он меня не заметил. Мне же не хватило смелости поздороваться с ним. Хороший у нас директор, все его уважают. Даже самые разбалованные ученики слушаются его с первого слова. Хаджумар немногословен, но уж если что скажет, то, как говорится, в самое яблочко.

В прошлом году в это же время Хадзыбатыр сдал свои документы в джермецыкскую школу. Это русская школа. Я тоже было загорелся. Да и Хадзыбатыр изо всех сил уговаривал меня: мол, русский язык будем лучше знать.

Это Хадзыбатыр не сам придумал, это его отец Аштемыр так захотел. Стоило ему услышать, что племянник учительницы Фатимы поступил в русскую школу, как и Аштемыр заторопился. Он даже и слушать не хотел о том, что племянник Фатимы и до этого учился в русской школе. Теперь его мать лежит в больнице, и мальчику нельзя одному оставаться в городской квартире. Поэтому его тетя Фатима привезла к себе. Она бы его и в нашу школу отдала, но он плохо знает осетинский язык.

«Чем он лучше тебя?» — сказал сыну Аштемыр с присущим ему высокомерием.

И отправился к Хаджумару за документами сына.

Хаджумар пытался его отговорить:

«Хадзыбатыр не владеет русским языком. Трудно ему там будет».

То же самое ему говорили и в Джермецыкке, но он никого не стал слушать, и Хадзыбатыр поступил в русскую школу.

Пример Хадзыбатыра соблазнил и меня. Я завидовал ему, когда он уходил в школу в Джермецыкк. А особенно когда он начинал рассказывать о своих новых друзьях — русских мальчиках.

Конечно, после семилетки я бы тоже перешел в эту школу, и так было бы правильнее, потому что я к тому времени лучше овладел бы русским языком. Но два года ожидания показались мне целой вечностью. Учиться в Джермецыкке — мечта не только ребят, родителям тоже хочется, чтобы их дети как можно раньше выучили русский язык. Почему(-то им кажется, что все владеющие русским языком после средней школы обязательно поступят в институт, постигнут высоты наук, выйдут в большие люди.

А наверно, это не совсем так. Ведь многие девушки и гоноши из Джермецыкка, окончив среднюю школу, не поступают в вузы, так же как и мои односельчане.

Тут главное — хорошо учиться.

Да я и не думал об институте. Просто мне хотелось поскорей выучить русский язык. Пусть мне завидуют!

А было так. Из Джермецыкка пришел один русский, хотел купить у нас теленка. И как же неловко мне было идти за учительницей Фатимой — без переводчика мать никак не могла объясниться с этим человеком.

Сначала Дзыцца и слушать не хотела о Джермецыкке. Но когда я рассказал ей о Хадзыбатыре, она согласилась пойти со мной в школу к директору. Один-то я не осмелился.

Хаджумара мы встретили во дворе школы. Он был в темно-зеленом кителе, в синих галифе. На голове фуражка с лакированным козырьком. Начищенные сапоги блестели. В одной руке у него была папироса, в другой — коробка спичек.

Поздоровались.

— Вот захотел в Джермецыкскую школу, — помолчав, сказала Дзыцца.

Хаджумар прикусил нижнюю губу. Оглядел, будто видит впервые, здание школы, закурил.

— А своя, значит, разонравилась?

Дзыцца не нашлась что ответить. С этим мы и вернулись домой.

Сначала мне было обидно. Но когда Хадзыбатыр через несколько месяцев отказался ходить в Джермецыкк, я успокоился. Прав был Хаджумар — своя школа не хуже.

Сегодня мы с Жамират работу закончили пораньше. Дудтул совсем поправился. Последнее время и на ночь оставляю его у себя дома. А во двор въезжаю не с пустой арбой. Сколько травы привез корове! Да и дров понемногу заготовил на зиму. На всю зиму, правда, не хватит, придется еще и кизяк запасать. Но слишком тяжелый груз на Дудтула я никогда не взваливал. Жалел его. Не то что наш бригадир Гадацци…

Как-то раз он послал меня на мельницу. После работы. «Привези, — говорит, — муки». Как будто утром нельзя было сказать — я ведь с работы мимо мельницы проезжаю. Захватил бы муку по пути и не пришлось бы еще раз гонять усталую лошадь.

Но нет, Гадацци не такой, ему надо проявлять свою власть. Из-за его прогнившей кукурузы мы с Дудтулом должны специальный рейс сделать. А то, что кукуруза гнилая, я от него самого слышал. Эта мука им нужна для самогона. Я очень тогда разозлился, но вслух ничего не сказал.

Поехал. На краю села я догнал Бимболата. Он тоже на мельницу направлялся.

— Куда это ты, Казбек, на ночь глядя?

Я сказал. Он тоже рассердился на Гадацци.

— Вся их родня такая, — сказал Бимболат, — я их всех хорошо знаю. И отец такой был. А дед — так тот славился своей жестокостью. А Гадацци им подражает. Можно бы и завтра привезти этот мешок. Или он боялся, что до утра не доживет?

Бимболат не хотел садиться в повозку. Но я его уговорил.

Приехали. Но тут оказалось, что кукурузу Гадацци еще и не мололи. Ну разве нельзя было узнать прежде, чем посылать человека? Ведь он с работы мимо мельницы шел, мог бы спросить. Но где там! Боится свою честь уронить. Вроде бы с него погоны сняли, если бы он лишний раз поговорил с мельником!

Но все-таки приехали не зря, погрузили муку Бимболата.

Уже совсем стемнело, когда мы вернулись в село. Уже и лампы зажгли. Только в окнах Цымыржа нет света, будто вечер к ним приходит позже, чем к другим. Вечно он с женой из-за этого ругается. «Не умеешь, — говорит, — керосин экономить!» А что однажды у него с сыном получилось… Об этом все село знает.

Как-то зимним днем Цымыржа сидел дома около горящей печки. Скрутил цигарку. В это время из школы вернулся сын.

— Подай мне огня, — сказал Цымыржа.

Мальчик бросил свою сумку, схватил коробку спичек, зажег и поднес спичку к его самокрутке. Цымыржа, вместо того, чтобы прикурить, размахнулся и дал мальчику пощечину.

Жена Цымыржа набросилась на него:

— Что с тобой случилось? Зачем ребенка бьешь?

— А пусть он попробует в следующий раз около горящей печки мне спички зажигать!

— Ты же сам огня попросил! Бог бы тебя наказал!..

— Попросил. Ну и что же? Свою голову не надо иметь?

— Чего ты от него хочешь, чтоб тебя бешеные волки съели!

— Надо же спички беречь! В печке поленья горят. Можно же было догадаться! Привыкли на готовом! Не знаете, почем фунт лиха! А следовало бы хоть раз поинтересоваться, откуда идут и дрова, и спички, и кое-что еще…

Все у нас уже знают, почему в окнах Цымыржа позже всех загорается свет.

На улице, под акацией, сидели старики — Ханджери и Каламыржа.

— По-моему, Дудтул уже на тот свет поглядывает, — сказал Каламыржа, — уж больно у него походка осторожная стала.

— Да что там говорить, — поддержал его Ханджери, — кляча — она и есть кляча.

Бимболат лукаво улыбнулся.

— Какая же это кляча? Девушка в двадцать три года о женихах помышляет, а ты хочешь Дудтула в этом возрасте к Бараштыру[6] отправить!

— Неужели ему уже двадцать три года? — удивился Ханджери.

— Ей-Богу, целых двадцать три, двадцать четвертый пошел. Мы его с Байма вместе покупали. Он за Дудтула такую корову отдал! А как начали строить колхозы, Байма сам отвел его на колхозный двор. Правда, с условием, что коня закрепят за ним. До самой войны на нем работал.

Байма — это мой отец. Поэтому я никогда не замахнулся кнутом на Дудтула.

А вскоре мне пришлось снова столкнуться с Гадацци. Я ехал с дровами из леса; набрал там сучьев, валежнику. Вот уже миновал кладбище. Дальше дорога вдет под гору. Я соскочил с арбы, иду рядом с Дудтулом, придерживаю его. Переехали через мост, теперь рукой подать до дома. Садиться в арбу не стоит, дойду и пешком.

Откуда ни возьмись Гадацци:

— Стой!

Я остановил коня.

— Ты где был?

Будто сам не видит.

— Почему взял коня без спросу?

Я молчал: я знал, что каждое мое слово будет еще больше выводить его из себя.

— Весь в отца пошел!

Ну, этого я уже выдержать не мог.

— Что плохого сделал мой отец?

— Весь заказник вырубил — вот что он сделал? А теперь ты взялся!

Я взялся! Не видит, что ли, какие дрова у меня на возу? Да еще и на отца клевещет!

— Вот когда отец вернется с войны, тогда ты это ему и скажи. Он поговорит с тобой!

— Ты мне зубы не заговаривай. Отвечай: почему взял коня без спросу?

— Захотел и взял! Еще что?

Руки у меня начали дрожать, гнев душил меня.

— Сейчас я тебе покажу, мерзавец!

— Попробуй! Попробуй только!

Я поднял с земли два камня. Гадацци не ожидал этого и растерянно остановился.

— Подходи, подходи, если такой храбрый!

Гадацци остался на месте. Я тронул коня. Дудтул сам повернул к нашему дому. Я же по-прежнему крепко сжимал в руках два влажных голыша.

— Завтра можешь не выходить на работу! — крикнул мне вслед Гадацци.

Я молчал.

— И послезавтра, и через неделю!

— Мне скоро в школу, не то стал бы я спрашивать твоего разрешения! — крикнул я ему в ответ и поспешил за арбой.

Переходя мост, я кинул голыши в реку. Но на всякий случай взял с арбы топор и засунул за пояс.

Дзыцца сразу увидела, что я расстроен. Я рассказал, что случилось.

— Нельзя так разговаривать со старшими, Габул.

— Пусть не задевает отца.

— А что он о нем говорил?

— Сказал, что отец весь заказник вырубил! Пусть не смеет отца трогать!..

— Хорош друг… — грустно сказала она.

К кому относился этот упрек? К Гадацци за то, что оскорбил отца? Или к отцу за то, что называл Гадацци своим другом?

— Твой отец никогда в заказнике не рубил, — продолжала Дзыцца. — Кто-то ночью там, в Кобошовом лесу, срубил самый ветвистый дуб. А твой отец в этот день был не в Кобошовом лесу, а в Большом лесу, взял на это разрешение. Люди увидели, что он сгружает с повозки дрова, и пустили слух, что именно он срубил тот дуб.

Лесник Караше пришел к нам и с ним еще какой-то человек из лесничества. А когда посмотрели, что это не дубовые поленья, то и ушли обратно. Видно, об этом-то случае и вспомнил Гадацци. Но ведь это же ложь! Наговаривает он на нашего Баппу!..

Дзыцца печально задумалась. Потом спросила:

— Значит, сказал, чтобы ты больше не выходил на работу? Так я поняла?

— Да.

— С твоим отцом они съели пуд соли… — Дзыцца глубоко вздохнула. — А теперь обливает его грязью… А ведь отец так надеялся на него… Достань-ка из ящика конверт.

Дзыцца не разрешала трогать этот конверт. Теперь открыла его и стала перебирать письма. Одно из писем протянула мне:

— Прочти-ка.

Я взял письмо и про себя удивился: она ведь неграмотная, как же она выбрала именно это письмо?

Развернул письмо, читаю. Написанные карандашом буквы местами стерлись.

— Читай вслух.

Я еще раз пробежал глазами листок, чтобы вслух читать без запинки.

— «Привет из далекой Украины. Вчера прибыли в Киев. Обо мне не беспокойтесь. Перво-наперво обними за меня Казбека. Только осторожно, смотри ребра ему не сломай. Впрочем, он, наверно, уже подрос, можно и не беспокоиться за него. Вот бы очутиться среди вас! Вот бы обрадовались Казбек и Дунетхан!..

Хлеба, наверно, уже убрали. А за кем закрепили Дудтула? Пожалуйста, присмотрите за ним, а то какой-нибудь разиня загонит его.

Часто ли ходите в магазин? Тотырбеку я написал, но и ты скажи ему, чтобы давал Казбеку конфет. Вернусь — разом расплачусь с ним.

Ни о чем не беспокойся. Хлеба вам хватит на весь год. Без дров вас Гадацци не оставит…»

Тут у меня к горлу подступил ком, и я с трудом дочитал фразу до конца. Как же это Дзыцца до сих пор ни разу не показала мне этого письма? Сегодня я впервые слышу о дружбе отца с Гадацци. А Гадацци всегда косо смотрит на нас. В прошлом году Дзыцца не пустил работать на кухню и мне житья не дает…

А Тотырбек остался отцу другом. Я каждый раз удивлялся — почему это он мне дает конфет без денег? Но не осмеливался спросить. Помню, еще маленький был. Иду из магазина с конфетами. На мостике через ручей споткнулся и уронил конфеты в воду. Я в слезы, конечно. В это время меня нагнал Тотырбек. Он закрыл магазин и шел домой обедать.

— Что с тобой, Казбек?

— Конфеты упали в ручей…

— Вот оно что! Да стоит ли расстраиваться из-за этого? Или не знаешь дорогу в магазин? Пойдем обратно.

Взял меня за руку и повел. Около магазина стоял Цымыржа.

— Ты чего это вернулся, Тотырбек?

— Да вот Казбек уронил свои конфеты в воду. Надо восполнить убыток.

Цымыржа удивился. Он свысока посмотрел на меня.

— Ради него шел обратно?

— А ты думал как? — ответил Тотырбек. — Казбек — сын моего лучшего друга. Это, братец, бесценное сокровище — друг!..

— Нашел же ты себе друга… — пренебрежительно сказал Цымыржа.

Тотырбек резко повернулся к нему:

— Что-что?

— Говорю — получше друга не мог найти себе?

— А по-твоему, Байма кто такой?

— Я его в число лучших никогда не ставил.

Тотырбек покачал головой.

— Не зря говорят, что в половодье навоз кверху всплывает.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Как же ты посмел о Байма так отозваться? Да ты при нем даже чихнуть боялся!

— Еще что скажешь?

— Если у тебя короткая память, могу напомнить кое-что. Или это не тебе на свадьбе у Дзаххотта Байма набил морду твоею же папахой за болтовню?

Цымыржа уже и не рад был, что затеял этот разговор, а тут, как назло, еще подошли знакомые люди. Цымыржа очень не хотелось, чтобы кто-нибудь услышал Тотырбека.

А Тотырбек не унимался:

— Исчезни с моих глаз, кучка навоза, и смотри: если еще раз плохо отзовешься о Байма — несдобровать тебе!

Цымыржа повернулся и быстро зашагал прочь.

Как я был благодарен Тотырбеку! Теперь Цымыржа, наверно, побоится даже и про себя подумать что-нибудь плохое о Баппу, а не то что дурное слово сказать.

Тотырбек вынес конфеты из магазина и протянул мне.

— Бери, Казбек. Только в воду больше не роняй, не то рыбы привыкнут к конфетам, а на них разве напасешься!

Мы — я и Дзыцца — задумались над письмом. Я понял: она хотела, чтобы я прочел именно это место, где говорится о Гадацци. Я еще несколько раз пробежал глазами письмо и снова сложил треугольником. Дзыцца бережно взяла, положила его вместе с другими бумагами и подала связку мне.

— Ступай положи на место. Дай Бог, чтобы поумнел Гадацци. Может, и для нас наступят лучшие времена…

Когда я вернулся, Дзыцца утирала слезы. Она старалась скрыть от меня, что плачет, отвернулась к окну. Я хотел успокоить ее, обнадежить. И не смог — заплакал.

— Я ему покажу!

Дзыцца повернулась ко мне:

— Кому это?

— Гадацци, вот кому!

— Перестань…

— Я ему как дам топором!

— Я сказала — перестань! И не смей говорить подобных вещей! Он втрое старше тебя, ты еще дитя.

— А тогда почему он детей обижает?

— Я сама с ним поговорю.

— Значит, он будет угрожать, издеваться над нами, а я должен смотреть на него?

— Он поймет свою ошибку и раскается. А мы не должны допускать ничего такого, чтобы пришлось раскаиваться.

Удивительный человек Дзыцца! Все перетерпит, лишь бы не заводить свары. Никто грубого слова от нее не услышал.

Вот ей и неприятно, что я поссорился с Гадацци. Поэтому не дает мне и слова сказать. А я так не могу. Почему это я должен прощать обиду? В чем я виноват? Вывез валежник, ни одного живого дерева в лесу не тронул. А что Дудтула взял без разрешения, так я лишнего на него не нагрузил, голодным не оставил. Никакой вины я не чувствовал за собой, потому и поспорил с Гадацци!

Дзыцца вынесла шерсть и начала ее перебирать.

Дзыцца еще молода. Свои иссиня-черные волосы, в которых совсем нет седины, она зачесывает гладко, скручивает узлом на затылке и захватывает широким алюминиевым гребнем. У нее и глаза черные, и брови. Большие серьги в ушах. На левой щеке маленькое бледное родимое пятнышко…

«Как я постарела!» — говорит она каждый раз, подходя к зеркалу.

И ничуть она не постарела. Вот бабушка Агубе — Гуашша — та действительно старая: все лицо у нее в морщинах, она еле переставляет ноги. А Дзыцца ступает легко, быстрым шагом.

— Удивительно, ведь так дружно жили твой отец с Гадацци, — сказала Дзыцца, перебирая шерсть, — как родные братья… Да, меняются времена.

Потом отложила шерсть в сторону и уставилась куда-то в стену. Наверно, припоминала минувшие дни. И, улыбаясь своим мыслям, проговорила:

— Я только-только вышла замуж… Отец твой тогда возил кукурузу на станцию и часто задерживался, приходил поздно. Я никогда не ложилась спать, пока он не вернется. Случалось, что сидела до самого утра.

Как-то отец опять задержался. Далеко за полночь услышала я его голос. И еще какие-то незнакомые голоса: «Что-то темно у вас в доме!»

Кажется, с гостями идет! Я встала, прибавила огня в лампе, подошла к дверям. Стук-стук-стук!..

— Кто там?

— Открой!

Слышу — твой отец. Откинула крючок, а сама отошла в сторонку.

«Хозяйка, к нам гости!»

Первым вошел Гадацци. За ним Бимболат. И еще кто-то. Все навеселе, где-то уже посидели. Я накрыла на стол, подала курицу — сварила еще накануне. Поставила графин с аракой[7]. Бимболат и говорит:

«А кажется, ты проспорил, Гадацци!»

Гадацци отвечает нехотя:

«Не торопись. Еще посмотрим…»

«Бедный барашек, — засмеялся Бимболат, — наступили его последние дни!»

Я узнала обо всем на другой день. Оказывается, твой отец и Гадацци были где-то в гостях. А у Гадацци всегда была привычка кого-нибудь задевать да с кем-нибудь поспорить. И поспорили: чья жена вот сейчас, среди ночи, быстрей накроет на стол? А поспорили на барана. Сперва нагрянули к нам. А потом, всей компанией — к Гадацци. Жена Гадацци Айшаду спокойно себе спала. Проспорил Гадацци, пришлось ему барана резать. А меня позвали готовить фыдджыны[8]. Хорошее было время… Не то что нынче. Война разорила всех. Гадацци о дружбе забыл. Знал бы твой отец, что так будет, никогда бы и близко к нему не подошел. Значит, дружба-то была ненастоящая. Так бывает. Хорошо живешь — и друзья около тебя. А нужда наступила — нет никого. Видно, и Гадацци из таких вот друзей…

Скрипнула калитка. Хуыбырш залаял и выскочил из-под крыльца. Но, узнав Кыжмыду, мать Гадацци, успокоился. Дзыцца встала, отряхнула свой фартук.

— Сиди, чего встала!

Кыжмыда прошла прямо на кухню. Дзыцца — за ней.

— Детям приготовишь что-нибудь… — услышал я шепот Кыжмыды. — Я ни на минуту не забываю о вас, да что поделать — невестка так и следит за каждым моим шагом…

Это она про Айшаду. Скупая. Никто и не заходит к ним из-за этого.

— Не надо, не провожай меня. А то Айшаду увидит, начнет допытываться.

Кыжмыда поспешно вышла на улицу, закрыв калитку.

— Мяса она принесла нам, — сказала Дзыцца. — Бедняжка, туга стала на ухо, внучата совсем ее не слушаются… Вчера, кажется, барашка зарезали, так она не осмелилась взять и принести открыто.

Семья Гадацци ни в чем не нуждается. Во время войны, когда люди жили впроголодь, они ели чуреки из чистой кукурузной муки. Гадацци охранял колхозный амбар — не удивительно, что в доме всего полно. И скотины полон двор. Каждый год режут теленка. А теперь вот зарезали барана.

Чу, кажется, кто-то зовет меня.

— Казбек? Где ты тут?

У ворот арба Бимболата. Он сбросил на землю несколько поленьев.

— Отнеси во двор, а то кто-нибудь возьмет себе.

Арба сразу тронулась, я даже не успел поблагодарить его.

Не такая уж близкая нам родня Бимболат. Но сколько хорошего видим от него. Никогда не проедет мимо. Едет на мельницу — обязательно остановится у ворот, спросит: не надо ли что отвезти туда или привезти оттуда. Едет из лесу — кинет несколько поленьев. И сегодня не изменил своему правилу, поделился дровами.

— Почему ты не пригласил его в дом? — сказала Дзыцца, когда я перетаскал поленья.

Сам не знаю, почему я не догадался. Я и забыл, что у нас есть арака.

— Не помешало бы ему выпить рюмочку-другую, — сокрушалась Дзыцца из-за моей недогадливости. — Иди отнеси ему бутылку да помоги сгрузить дрова. Всему-то тебя учить надо, сам ни о чем не догадаешься. Услужить старшему каждый обязан!..

Бутылку я передал Хадижат, жене Бимболата, а сам стал помогать ему разгружать арбу. Потом я распряг коня и вывел его на улицу.

— Уздечку не забудь, обратно принеси! — крикнул мне вслед Бимболат.

У конюшни стояло несколько человек. Обычно здесь собираются по вечерам. Мне нравится слушать их разговоры. Чего только тут не услышишь! Раньше я не смел подходить близко, но с тех пор как начал работать, я уже чувствую себя среди них своим. Раньше многие даже и не знали, чей я сын. Теперь же все называют меня по имени. Когда надо сбегать в магазин за табаком, они посылают меня, и я очень горжусь этим. Не каждому доверят такое дело!

— А я вам говорю, что в Даргхуымта кукуруза никогда не даст урожая! — говорит Ханджери, отец Агубе.

— Без ухода, конечно, не даст, — отвечает Каламыржа.

— Это топинамбур[9] отнимает у кукурузы воду! — возражает Ханджери. — В прошлом году здесь что было? Топинамбур. А сами знаете, всю ее, эту земляную грушу, из земли выбрать невозможно, она снова взошла по всему полю. Вот и сосет влагу. Хотя, правду сказать, я на эту грушу готов молиться. Если бы не она да не цахара[10] — хватили бы мы голоду.

— Я не к тому… — не сдается Каламыржа. — Лучше посеять пшеницу. Она и грушу осилит и урожай даст.

— Да, уж вам, даикауцам, все удается! — улыбнулся Ханджери. — Вы и на вершине горы можете водяную мельницу построить!

Все рассмеялись. Про мельницу я слышал. Говорят, решили как-то даикауцы построить большую мельницу. Выбрали и место — самую высокую вершину ближайшей горы и приступили к работе.

В полдень женщины послали к ним младшую невестку с обедом. Те проголодались, принялись за еду. Кто-то из старших и говорит невестке:

«Дочка, принеси-ка воды попить».

Невестка промолчала. И ни с места. Тот опять обратился к ней: думал, что она его не расслышала. Невестка хочет что-то сказать, но, по обычаю, ей нельзя разговаривать со старшими. Она молчит. И опять ни с места.

Старшие, почувствовав неладное, поручили младшему выяснить, в чем дело. Тот подошел, а невестка прошептала ему на ухо:

«Да где же я здесь на горе воды возьму? Здесь ни ручья, ни речки!..»

Тут даикауцы и задумались.

«Если здесь нет воды, на чем же наша водяная мельница будет работать?»

Но Каламыржа не из тех, кто легко сдается.

— Если ты хочешь знать, так мы ветряную мельницу собирались строить!

Все опять рассмеялись.

— А как вы в облако прыгали? — не унимался Ханджери.

Ему представилась хорошая возможность подразнить Каламыржа, пока еще никто не подошел из даикауцев и у него нет поддержки.

— Невежда ты, вот кто! — уже всерьез начал Каламыржа.

— Когда-нибудь слышал о парашюте? Так вот знай: это мы его изобрели!

И пошел рассказ.

— Жили у нас в Даикау два брата. Младший был чабаном. Как-то он увидел под самым обрывом белое облако. Захотелось ему спрыгнуть на это облако и отдохнуть на нем. Ну и прыгнул. Даже костей его не нашли… Старший брат приуныл. День и ночь не находил себе места — он должен сделать то, чего младший брат не сумел сделать. Наконец додумался. Надул несколько бурдюков, привязал к ним огромный камень и спустил с той скалы, откуда прыгнул брат. Бурдюки благополучно приземлились. Затем и сам спрыгнул с бурдюками и остался цел. А парашют уже после его изобретения появился!

— Красиво сочиняешь, — похвалил его Ханджери. — Заодно уж расскажи, как вбивали колышки лошади в бок. А зачем? Да чтобы в седло как по лесенке подняться!

На этот раз Каламыржа не знал, что ответить, и перешел в наступление:

— А сами вы хороши — солод при луне сушили!

— Ничего удивительного, — невозмутимо возразил Ханджери, — раньше и луна, как солнце, грела!..

Шутки и смех слышались до поздней ночи. Не хотелось уходить, но я знал, что Дзыцца будет беспокоиться, и отправился домой.

Все вокруг было залито лунным сиянием. Высоко над головой переливались звезды. Млечный Путь широко протянулся через все небо, будто кто-то с одного конца до другого рассыпал муку.

Навстречу мне выбежал наш пес Хуыбырш. Собаке нашей не зря дали такую кличку. Дзыцца мне рассказывала, что Баппу был хорошим охотником. На охоту он ходил чаще всего с Бимболатом. Целыми днями они пропадали в Большом лесу. Отец ходил с собакой. Однажды она вступила в единоборство с диким кабаном и победила. С тех пор ей дали кличку Хуыбырш, что означает «Поборовшая кабана», А этого пса мы принесли из Джермецыкка. Совсем маленьким щенком был. Хозяин нам его даром отдал, но Дзыцца все-таки оставила за щенка три рубля. Говорят, купленная собака бывает злее. А назвали мы его так же — Хуыбыршсм.

Хуыбырш очень умный пес. Меня даже самой темной ночью узнает. И наших родственников, которые живут в других селениях, узнает. Когда бы они к нам ни пришли, Хуыбырш на них не бросается, по запаху узнает, по голосу, по походке. А уж меня встречает как лучшего друга. Хоть и не вижу его в темноте, но чувствую, как виляет хвостом.

— Чему радуешься, Хуыбырш?

Я присел около него на корточки. Он положил передние лапы мне на плечи. Я погладил его голову, он радостно заскулил.

Сестер я не видел уже два дня. Когда я ухожу на работу, они еще спят. А когда возвращаюсь, они уже в постелях. Вот и сейчас спят, посапывают.

Скоро нам в школу. Бади опять останется одна. В прошлом году мы с Дунетхан ходили в первую смену.

Интересно, трудно ли будет в шестом классе? Мне ведь и помочь некому. Впрочем, каждый раз бывает не так уж трудно, как пугают старшеклассники.

— Ложись, чего еще ждешь? — спрашивает Дзыцца.

— Завтра разбуди меня.

— Отдохнул бы перед школой.

— Еще денек поработаю.

— Только смотри не задевай Гадацци.

— Я его не задеваю. Лишь бы он меня не трогал.

— Все равно не огрызайся. Хоть об отце подумай.

V

Школьный двор заполнен смехом и говором. Сколько времени мы не видели друг друга! Хоть и маленькое у нас село, но летом я встречался только с соседскими ребятами. Как все загорели, как вытянулись за лето! На многих новая одежда. У меня тоже новая рубашка, и дзабырта новые, и сумка.

Теперь товары в магазин привозят редко. Но на этот раз и Дзыцца посчастливилось: достала ситцу. Она сама сшила мне рубашку. Алую, как флаг. А на сумку Жамират дала кусок материи. «От меня, — говорит, — тебе подарок».

Теперь мне надо было подстричь волосы. Парикмахерской у нас в селе нет, но «парикмахеров», можно сказать, на каждой улице несколько человек — стричься-то людям ведь надо. Потому многие и научились этому ремеслу, стригли кто лучше, кто хуже. Но среди всех самым умелым считался Мыширыко. Вот вчера Мыширыко и подстриг мне мои сильно отросшие волосы. Теперь там, где прошлась машинка, на шее белая полоска. А сам-то я весь коричневый от загара.

Вот и Царадзон, сын Гадацци. Я только сейчас его увидел, он целое лето жил у родственников. Раньше товарищами были. Не знаю, разрешит ли теперь Гадацци ему дружить со мной.

Царадзон подошел ко мне. Поздоровался.

— Почему ты меня оставил? — промолвил он обиженно.

Наверно, Гадацци еще ничего не рассказал ему, а то бы он не был со мной так дружелюбен.

— А когда ты приехал?

— Вчера.

— Я не знал.

Мы делились новостями. Царадзон одних фильмов целый десяток насчитал. Я не меньше люблю кино. И я тоже поехал бы в город, если бы у меня там жили родственники.

Как-то я просился у Дзыцца туда на скачки. Но, во-первых, она побоялась отпустить меня одного. Во-вторых, и денег не нашлось.

— Ничего! Тебе еще надоест в город ездить!

Как же, надоест. Еще пока ни разу не был там. А время было удобное, мы в тот день не работали. Да и соседские ребята собирались…

А вот Бешагур появился. Наверно, уже опять придумал какую-нибудь «забаву». Он у нас заводила и задира. Ростом невелик, но ребята его остерегаются, даже те, кто постарше. Особенно мальчишки с верхней улицы. Они хотя и хвастуны, но Бешагура побаиваются. Он со многими дрался.

Я тоже невысок ростом. Хотя за последнее время немного подрос. А раньше я в классе был самым маленьким. И на уроке физкультуры обычно стоял последним. Я перерос Бешагура. Но он все равно не уступает свое место, так что я по-прежнему в самом хвосте…

Девчонки почему-то разбежались во все стороны, визжат. А Бешагур стоит один посреди двора. Что же это у него в руках? Ну вот, опять змею поймал… Я вздрогнул. Очень змей боюсь. Я уже приготовился бежать. Бешагур приближается к нам, а мы с Царадзоном отступаем.

Бешагур смеется:

— Не бойтесь!

— Брось ее! — просит Царадзон.

— Да вы что, девчонки, что ли? Это же уж.

Мне все змеи одинаковы. Даже если на картинке увижу, сердце от страха бьется. А Бешагура хлебом не корми, дай только со змеей повозиться. Когда ходим на рыбалку, он ни за что мимо змеи не пройдет, обязательно поймает. А ужи-то ему и вовсе не страшны, он их даже за пазуху кладет. Мы тогда к нему и подойти боимся. А сколько он их перетаскал учителю зоологии! Еще и лягушек, и ящериц. Как ему не противно?

Класс Дунетхан весь собрался. Среди них их учительница Фатима. «Их» учительница. Будто не была она и моей учительницей, ведь в первом классе я тоже у нее учился. Мы тогда собрались со всех концов села. Но я только одного Бешагура и знал, все остальные были с других улиц. Однако мы скоро привыкли друг к другу и учительницу нашу полюбили. Она нам часто рассказывала про своего сына. Ее муж погиб на фронте. Она вернулась к отцу. А мальчик остался в доме мужа. Фатима иногда брала сына к себе и к нам его приводила. И много разных историй рассказывала про него. А мы слушали, слушали…

Однажды, когда мы уже учились в четвертом классе, Фатима позвала нас к себе домой. Попросила помочь выкопать картошку. Отец ее был болен, а одной ей выкопать не под силу. Мы пришли всем классом. Даже корзинок не хватило. Чуть не поссорились из-за этого — всем хотелось таскать корзинки.

С картошкой мы управились быстро. И Фатима принесла нам из сада желтых ароматных яблок.

«Берите. Хорошие яблоки».

Она взяла одно и надкусила. Я очень удивился. В первый раз я увидел, как Фатима ест. А мне почему-то казалось, что учителя никогда не едят. Кто знает, может, и другие ребята так же думали. Только вслух я об этом не сказал.

Да лучше бы я и не видел этого. Теперь вот я думаю, что учитель такой же человек, как и все люди. И он, оказывается, ест, пьет, картошку копает…

Бешагур так и не захотел бросить змею. Все, кто с ним встречался, вскрикивали и шарахались от него.

Зазвенел звонок. Ребята разошлись по классам. А мне идти в класс не хочется, так бы до вечера и простоял с мальчишками, наговорился бы.

Первый урок у нас осетинский язык. Учительница Чежаду у нас строгая. Она ни на минуту не отвлечется. Не сможешь ответить на вопросы — она сразу:

— Садись. Двойка.

Мы так и прозвали ее: «Садись — двойка».

Чежаду объясняет новый материал. Она стоит рядом с моей партой, но слова ее доносятся ко мне как сквозь вату. Я делаю вид, что слушаю, а сам смотрю в окно.

Что за черт сюда принес Хаматкана? Стоит под окном и делает мне какие-то знаки… Хаматкану хорошо — в школу ходить не надо, уроков учить не надо. Гуляет по улицам в свое удовольствие.

А может, он хочет к нам в школу? Не зря же он сюда пришел. Ребята все учатся, ему, наверно, скучно стало, играть не с кем. Вот и ждет, когда у нас урок кончится. Конечно, если бы у него отец и мать были живы, все было бы по-другому. И школу бы он не оставил. В прошлом году Хаджумар посылал меня за Дзалмышша — это жена Хаматканова дяди, — а она даже и не подумала прийти. «У сирот, — говорит, — нет времени учиться».

Звонок на перемену. И опять шум, смех, звонкие ребячьи голоса заполнили двор. В коридоре беготня, прямо пол трещит. Школа у нас в доме одного из сельчан. Школу нашу немцы разрушили, остались одни стены. Места всем в этом доме не хватило, пришлось директору отдать одну из своих комнат — третьему и пятому классам.

Первый день в школе тянется долго. Особенно последний урок. У Дунетхан всего четыре урока, и она убежала домой. Есть хочется. Уж скорей бы и нас отпустили…

Хуыбырш выбежал мне навстречу. Радуется, будто давно не видел меня. Прыгает вокруг, забегает вперед и так поглядывает, словно упрекает: чего, мол, так медленно идешь?

Я бросил сумку на стол, достал из-под сита кусок чурека — Дзыцца туда кладет чурек, — взял в бумажку соли и помчался в огород. Хуыбырш — за мной. Виляет хвостом, чурека хочет. А мне и самому мало. Но кусочек все же дам, жалко собаку. Кинул ему мякиш, корочку-то я и сам люблю. Хуыбырш подпрыгнул и поймал чурек на лету, даже крошки не уронил. Бывает, что он у ребят чурек выхватывает, но аккуратно, так, что никого из них ни разу даже не царапнул. Подкрадется тихонько, а ребятишки иной раз и не замечают, как он у них утащит чурек.

Я присел на корточки у грядки с луком, быстро нарвал молодых луковых перьев, подравнял концы, обмакнул в соль. Очень вкусно с чуреком! И совсем не горько…

Попробовал и чесноку. Но чеснок уже начал твердеть, не так вкусен. Вырвал несколько редек, да все мелкие, рано еще их трогать. Добрался до кинзы[11]. Но от кинзы вместе с луком у меня во рту так стало палить, что пришлось поскорей закусить чуреком. Сразу стало полегче.

Я поднялся и блаженно вздохнул. Сыт! От моего чурека даже кусочек остался, а я-то думал, что не хватит. Хуыбырш уставился на мою руку, в которой держу чурек.

— На!

Хуыбырш, как всегда, поймал кусок. Будто я ему прямо в рот целился.

А вот и наша лыштаг яблоня. «Лыштаг» — значит «мелкая». И в самом деле яблоки на ней не больше сливы. Сначала на нее никто у нас не обращает внимания. Кому охота есть эту мелочь, когда полно крупных яблок летних сортов. Потом созревают белые сливы, вишни…

Но наступает время, когда ранние фрукты съедены, а зимние сорта еще не поспели. Вот тут-то вспоминаем и про нашу лыштаг. В прошлом году, правда, на ней ничего не было. Но зато сейчас ветки согнулись под тяжестью плодов. Яблочки маленькие, выбирай любое, самое красное, сотри только легкий белый налет и клади в рот целиком…

Я взобрался на самую верхушку лыштаг, сел на ветку, усыпанную яблоками. Отсюда хорошо видно весь край села. Вон и кладбище. Рядом, у оврага, амбары. А за амбарами дорога. Как мне хочется отправиться по этой дороге! Интересно, куда бы она меня привела?..

Баппу тоже по этой дороге ушел на войну. Домой он придет по другой дороге, по Елхотовской. На поезде приедет до Карджына. А от Карджына до нас недалеко, можно и пешком пройти. А может, подвода какая повстречается. Наши часто туда ездят на мельницу.

А вдруг он без ноги? Нет, не может быть. Зря, что ли, говорили сельчане, что он нигде не пропадет…

А если у него большой чемодан будет? Ну и что же, Баппу сильный, ему ничего не стоит принести этот чемодан.

У него, наверно, куча медалей. Может, и мне их иногда разрешит надеть. Вот уж тогда похвастаюсь!

Пойду посмотрю на вещи Баппу.

Я быстро слез с дерева, набил карманы спелыми яблоками и побежал домой. Открыл огромный сундук, здесь аккуратно сложены все вещи Баппу. Сначала достал рубаху. Длинная какая — ниже колен. Узкий ремень, отделанный серебром. Пришлось три раза обернуть вокруг себя. Но конец, как и полагается, повис слева — так носят мужчины.

Я влез на стул, достал из-за зеркала золотистую каракулевую папаху, надел. Папаха сползла на нос. Я сдвинул ее на затылок.

А, кинжал!.. Я быстро прицепил его к поясу. И залюбовался собой…

У вещей Баппу свой, особый запах. Мохсет быть, потому, что давно лежат в сундуке.

Слышу какой-то шум в коридоре. Кто-то идет.

— Габул! — Это Дзыцца.

И снова:

— Габул, я тебя зову!

Что это она так рано вернулась? Знал бы, не полез в сундук. Я стал поспешно стягивать рубашку, но кинжал зацепился за ремень.

— Что ты там делаешь?

Я так растерялся, что даже не мог ответить. Дзыцца вошла.

— Рубашка Баппу? — начала она и замолчала, вконец пораженная.

— Я просто примерил… — сказал я смущенно.

Я не хотел примерять, думал, положу в сундук яблоки, чтобы там хорошо пахло. А говорить об этом сейчас Дзыцца не имело смысла, она же все равно не поверит.

Дзыцца долго стояла молча. Потом сказала:

— Тебе еще расти и расти до Баппу…

И глубоко вздохнула. Мне стало легче — значит, браниться не будет. Я быстро сложил все обратно в сундук. Здесь лежат только его вещи. И еще шелковая шаль Дзыцца. Подарок Баппу. Перед свадьбой ей купил. Но я ни разу эту шаль на ней не видел. Только изредка, вместе с другими вещами, выносит во двор проветрить. Тогда она обычно долго разглядывает ее, а потом снова прячет в сундук.

— Дзыцца, у Баппу разве не было сапог?

— Как же, чуть не все село к нему ходило одалживать сапоги, — ответила Дзыцца, глядя куда-то вдаль, мимо меня.

— Сколько женихов в них свадьбы справили…

— А где же они тогда?

Я искал сапоги, но в сундуке были только кожаные голенища.

— Пропали, когда немцы были здесь. Наверно, эти проклятые собаки утащили… А из этой кожи он хотел новые себе заказать. Когда мы бежали в Ставд-Дурта, я взяла с собой кое-что из вещей, сложила в мешок. Эти голенища тоже там были. Тебя и Дунетхан я тогда отправила с семьей Бимболата. А сама пошла с Бади на руках, ей еще году не было. И мешок на спину взвалила… Да, все-таки вынослив человек! Ноша не тяжелая, но в дальней дороге и пушинка свинцом давит. Не помню, сколько мы прошли, как вдруг навстречу немец.

— Фашист? — спросил я испуганно.

— Да, сынок. Только мы перевалили за Джермецыкский хребет, как слышим — конь скачет. Оглянулись — какой-то военный. Подъехал ближе, по одежде видим — немец. Шли одни женщины, мужчин с нами не было, а от верхового ведь не убежишь. Оставалось только Богу молиться…

Но вот он догнал нас. Мы даже смотреть на него не решались. Думали, возьмет у нас из вещей что понравится и поедет дальше. А он — нет. Придержал около нас коня. Заговорил о чем-то по-немецки. Потом вроде попробовал по-русски. Но мы ни того, ни другого языка не поняли. Лишь только торопливо шли вперед, сжавшись от страха: думали, как бы спастись от него. Тут Бади, будто ждала этого момента, заплакала. И никак я не могла ее успокоить.

Немец опять заговорил. Я посмотрела на него, а он на мой мешок показывает. Я немца про себя проклинаю: «Чтоб все мои беды к тебе перешли, если тебе мало досталось!»

— Отдай ему этот мешок, ради Бога, — шепнула мне Кыжмыда, — может, отстанет!

Я передала ей Бади, сняла с плеч мешок и протянула немцу. Он прикрепил его к седлу и пустил коня шагом.

Едет рядом с нами. Вот беда, никак не отстает! Сердце к горлу подкатывается. Айшаду и Кыжмыда тоже дрожат. Бади все плачет. А как вошли в лес, страх уже совсем одолел нас. Немец снова заговорил. Я взглянула на него, и колени у меня подкосились — он показывает на Бади.

Я прижала ребенка к себе, залилась слезами. Говорю Кыжмыда:

— Кажется, пришел мой конец.

Она утешает:

— Не бойся, Дзьтлла, — и заслонила меня спиной.

А я все плачу:

— Спасите меня от этого зверя… Защитите мое дитя!

Смотрим — немец что-то ищет в нагрудном кармане. И вдруг спрыгнул с коня, говорит по-своему, а в руках у него фотография. Показывает ее Кыжмыда.

— Смотри-ка, чудо какое! — говорит Кыжмыда.

А я стараюсь уйти вперед, не гляжу.

— Подожди.

Айшаду отстала. А я все иду дальше. Они догнали меня.

— Да погляди, — говорит Кыжмыда, — наверно, это его семья.

Я взглянула на фотографию. Под деревом на скамейке сидят четверо. В середине — мужчина. Я осторожно взглянула на немца — он. На коленях у него маленькая девочка лет трех-четырех. Справа сидит молодая женщина. Слева — девочка лет одиннадцати, руку положила ему на плечо.

Немец подошел ближе. Но теперь я его уже не так боялась. Бади тоже перестала плакать. Немец ткнул пальцем в мужчину на фотографии, потом показал на себя. И смотрит — поняли мы или нет? Мы с Айшаду молчали, а Кыжмыда закивала головой.

Потом немец показал на девочек, улыбнулся и показал на Бади. Достал еще несколько фотографий. То возле дома они стоят, то купаются в реке, то играют с собакой… И всюду они все вместе, веселые, беззаботные.

Немец взял Бади на руки, начал забавлять ее. Бади тоже ему улыбается, хватает его за лицо. Он качает головой, а Бади заливается смехом. Потом вместе с ней сел на коня. Я не очень доверяла ему, шла рядом, держалась за стремя. А Бади уже и не смотрела на меня. Она разворачивала конфету — немец ей дал.

Наконец мы вышли к Тереку. Лес остался позади. Немец начал оглядываться — наверное, боялся, как бы его кто из своих не увидел. Он осторожно передал мне Бади, снял мешок и протянул мне. Еще что-то сказал по-своему, стегнул коня и ускакал.

— Какой-то чудной он, непохожий на них! — сказала я, уже окончательно придя в себя.

— Да, как видно, и среди этих зверей попадаются люди… — со вздохом сказала Кыжмыда. — Его тоже семья ждет. Может, и не хотел воевать, да пришлось покинуть свой дом.

В Ставд-Дурта мы добрались уже вечером. Видно, затем и шли, чтобы увидеть, что шли напрасно: фашистов и там было полно…

Дзыцца замолкла, задумалась. Потом начала снова.

— Прошло несколько дней, вдруг фашисты куда-то исчезли. Ушли среди ночи, даже следов от них не осталось. Мы тоже собрались домой. Опять я взвалила на себя мешок. Вернулись к своему дому, а тут — разгром… Только стены остались целыми. Ни тарелки, ни чашки… А ты говоришь — сапоги!.. Кое-что потом у Гадацци обнаружилось, а многих вещей и след простыл. Цаманкуыд советовала съездить к его сестре: там, мол, все пропавшее найдется. Но я махнула рукой. Мне это сделать было бы слишком тяжело — пусть их Бог рассудит. Спасибо, что сами-то живыми пришли. А вещи — дело наживное. Только бы Баппу наш вернулся!

— Ну когда же он вернется? — уже в который раз спрашиваю я Дзыцца.

— Наступит и такое время.

— «Наступит, наступит»… Вот приедет, а чем мы его встретим? Что у нас на куывд[12] есть?

— Эх ты, дурень! — Лицо у Дзыцца сразу повеселело. — Да за одну ночь все было бы готово! Ты еще не знаешь, какой он, твой Баппу!..

На улице потемнело, а еще рано, еще солнце не зашло. Я вышел во двор. Небо затянуло черными тучами. Будет гроза. Люди говорят, что если над Казбеком появились тучи, то обязательно будет дождь. И действительно упало несколько капель. Потом все чаще, чаще… Крупные капли падают с шумом, распадаются на мелкие, поднимают пыль.

— Скорее, скорее, из-за тебя и я промокла! — кричит Дунетхан, торопя Бади.

Девочки, тяжело дыша, вбежали во двор и спрятались под яблоней.

— Бегите домой! — зову я их.

Загремел гром, и Бади больше не пришлось уговаривать. Она бросилась к дому, Дунетхан за ней.

— Габул, скорее на чердак!

Это Дзыцца. У нас кое-где разбилась черепица, и крыша протекает. В дождь мы подставляем туда миски, ведра. Где побольше дыра — ведро, где поменьше — миску. Надоедает это, особенно когда дождь затяжной. Без конца лазишь на чердак выливать воду.

Я быстро поднялся по лестнице. Сначала в темноте ничего не видно, пока глаза не привыкнут. Дождь все сильнее, уже кое-где капли со звоном падают в подставленную посуду. Когда там побольше наберется воды, шум станет глуше.

— Ну, что ты там делаешь? — кричит Дзыцца. — В крайней комнате уже капает!

Я осторожно перешагнул через балку, подошел к трубе.

Так и есть, вода здесь ручьем бежит. Я подставил ведро под капель. Эти дожди совсем измучили нас. Сколько раз, бывало, Дзыцца из-за дождя бежала с поля домой. Но, увы, каждый раз заставала наши постели совсем мокрыми. На мое одеяло просто стыдно смотреть — все в желтых пятнах, не отмывается даже в щелоке. А мыла у нас нет.

Дзыцца сняла со стен фотографии и отнесла к Жамират: боится, что намокнут, испортятся. Я часто хожу посмотреть на них. Когда же мы их снова на свои стены повесим? Наверно, когда починим крышу и в комнатах станет сухо. Но когда это будет? Черепицу найти трудно. Да если и найдешь, чем платить? А уже балки гниют.

— Чтоб мои беды съели этого Гитлера! — проклинала Дзыцца.

Сегодня она решила, что как только установится погода, нужно будет сходить за камышом.

— Если отпустят… — добавила она.

Одна сторона дома у нас покрыта камышом, и там почти не течет. Надо и другую половину накрыть плотным слоем. Но времени никак не выберем. Дзыцца некогда, она целый день в поле.

— Над Хадахцыко смеялись, — Дзыцца разговаривает сама с собой, — а ведь у него другого выхода не было.

Это она про соседа. Самый работящий человек у нас в селе. Днем и ночью в поле. Куда бы ни послали работать — идет. Так и привыкли посылать его на самые трудные участки. В прошлом году, весной, пришел он как-то в правление колхоза. Сидит, ждет. Народу собралось много. Один просит телегу, другой — лошадь, третий — борону. А когда стали расходиться, Хадахцыко подошел к председателю и громко, чтобы все слышали, сказал:

— А мне на завтра отдай меня самого!

Все засмеялись. Председатель было рассердился. Но увидел, что люди смеются, тоже скривил рот — так он всегда делает, прежде чем засмеяться.

Дзыцца недаром о Хадахцыко вспомнила. Боится, что не отпустят с работы. А самовольно уйти нельзя. Да кроме того, надо подумать, на чем привезти камыш. Срезать его нетрудно, но если председатель не даст лошадь, то камыш там и останется, а то и вовсе его кто-нибудь увезет.

Дзыцца мечтала о таком вот солнечном дне, как сегодня. Нам дали повозку и двух коней. Мы бы выехали пораньше, да пока искали председателя, солнце поднялось уже довольно высоко. Мы ходили к председателю еще вчера, но он велел прийти утром. А пока он писал записку, да пока мы искали повозку, время-то и ушло.

Дзыцца волнуется:

— Гони быстрее!

Я натягиваю вожжи, и кони прибавляют шагу. Но ненадолго. Опять еле плетутся. Обижаться на них нельзя — каждый день они у разных людей. Кто-то их, наверно, и бьет, кто-то старается нагрузить сверх силы. А кормят когда придется. Вот они и стали какими-то вялыми, безразличными. Жалко мне их. Скотина должна быть в заботливых руках, и чтоб хозяин у нее был один.

Вот и речка. Теперь нужно повернуть к северу. Я отпустил вожжи: здесь крутой спуск, кони хотят или нет, а побегут.

— Вон наша землянка, — говорит Дзыцца, показывая на тот берег речки. — Не помнишь? Мы там жили, когда фашисты пришли.

Как же я сам-то не увидел ее?

— Конечно, помню! — ответил я. — Около нее курган небольшой.

— Это отсюда небольшой, а так он огромный. Я нарочно выбрала место около него, тут легче спрятаться.

С нашей улицы многие тогда жили у речки. Немцы не пускали нас в дома, пришлось здесь устраиваться, вырыли себе землянки. Но немцы и тут покоя не давали, устраивали по ночам обыски. А однажды появились вечером. Земля здесь мягкая, мы и не услышали, как они подошли. Вдруг застучали в дверь, подняли шум. Дзыцца открыла. Теперь куда ж денешься? Не открыть нельзя.

Как вошли, так и стали шарить по углам. Дзыцца спрятала нас всех троих за спину и только смотрит на них. Фашисты все обшарили, даже постели перевернули. Видно было, что они недовольны: не нашли ничего стоящего. Но вот один из них направил луч фонаря на стену. А там Дзыцца устроила нишу для посуды и продукты тоже там прятала. Немец сорвал занавеску, и так резко он ее рванул, что концом задел Дзыцца и чуть не уронил лампу. Зазвенели ложки, тарелки. Немец увидел две банки варенья, внимательно их разглядел и передал другому. И пошли к дверям, о чем-то разговаривая по-своему.

«Чтоб вы сквозь землю провалились!» — крикнула им вслед Дзыцца, закрывая дверь…

Ехать осталось недалеко. Я начал тревожиться. А вдруг кто-нибудь увез наш камыш, который мы вчера заготовили? Но неужели у кого-нибудь рука на это поднимется? Хотя, вору все равно, вор никого не пожалеет… Скорей бы добраться до тополей. А там уже рядом…

— Вон наш камыш! — обрадовался я, увидев связки.

Я остановил повозку. Дальше ехать нельзя — завязнешь в трясине.

— Давай сюда перетаскаем. — Дзыцца показала на ровную луговинку рядом с повозкой. — Может, все за один раз увезем. А то когда нам еще дадут лошадей!

Мы начали таскать камыш. Дзыцца захватывает сразу три связки, а я только две. Но все же стараюсь. Я не могу захватить их как следует, они рассыпаются, и я злюсь. Пот с меня льет ручьями.

— Не торопись, — сказала Дзыцца, — бери по одной.

А мне досадно, что я не могу справиться с камышом и что Дзыцца видит это.

Возле повозки уже выросла целая гора связок. Теперь надо грузить. Но ясно, за один раз не увезти. Дзыцца не зря волновалась. Что делать? Оставить половину здесь? Увезут…

Вдруг послышался какой-то шум, шорох. Откуда-то появилось целое стадо овец.

— Здорово, джигит!

Я вздрогнул и обернулся. Это наш колхозный чабан Гажмат. Чего я испугался, и сам не знаю.

— Что ты здесь делаешь?

— За камышом приехали.

Дзыцца кинула в кучу последние связки, подошла к нам, поздоровалась с Гажматом.

— Помочь вам погрузить? — спросил Гажмат.

— Сказать по правде, я в этом деле не сильна. Но ведь и овец нельзя оставить без присмотра…

Гажмат снял камзол, кинул его на ивовые кусты и сказал, берясь за вилы:

— Казбек, последи за отарой, а то овцы разбредутся.

— Иди, иди! — крикнула мне Дзыцца.

Я взял посох Гажмата и пошел за овцами. Нет, я бы не смог стать пастухом. Мы своих овец пасем по очереди. Мне пасти приходится два раза в год, так я и от этого устаю! А Гажмату — как ему не надоедает каждый день ходить за ними? Привык, наверно. Правда, он иногда и рыбы половит, и ружье у него всегда за спиной — зайцев стреляет. Когда он пригоняет отару в село, мальчишки выбегают ему навстречу — посмотреть, принес он с собой что-нибудь или нет? Спрашивать не решаются, только тихонько заглядывают сзади в его сумку. Увидят зайца и начнут от радости прыгать вокруг Гажмата, будто и они тоже с ним охотились. А когда Гажмат убивает лису или другого зверя, чье мясо несъедобно, об этом никто не знает, он снимает шкурку, кладет в сумку и туго завязывает ее. А уток обычно привязывает к поясу. И когда он шагает, утки раскачиваются, будто хотят взлететь.

Гажмат искусный рыболов. На крючок ловит. В Куыройыдоне. И как ему удается поймать форель в этой родниковой воде? Ведь в самых глубоких местах вода прозрачная, как слеза, леску видно. Я знаю, как трудно поймать форель в такой прозрачной воде, а Гажмат ловит!

Я оглянулся. На повозке уже целая гора. А наверху — Гажмат. Увязывает воз.

Я повернул овец и медленно погнал их обратно. Мне стал слышен разговор Дзыцца и Гажмата.

— Я не очень надеюсь… — говорит Гажмат.

— Ничего, все будет хорошо, — успокаивает его Дзыцца.

— Но ведь я все слова забываю, когда нужно сказать…

— А ты как думал? Если бы так просто было засватать такую гордую девушку, как Жамират, она бы уже давно вышла замуж. Но если очень постараешься, все будет хорошо.

— Не знаю, как с ней и заговорить об этом… Да еще, кажется, Маирбег хочет посвататься к ней.

Дзыцца промолчала.

— Ну, готово! — сказал Гажмат и, держась за веревку, спустился с воза.

Он помог мне взобраться на повозку, и мы тронулись. Дзыцца медленно шла сзади. До самого дома она молчала, о чем-то думала.

Весь двор у нас завален камышом. Ребятишки со всей улицы собрались сюда и так шумели, что я и не заметил, как появилась Жамират. В руках у нее ведра и коромысло. За водой шла. Но увидела Дзыцца и завернула к ней. Они очень дружны, хотя и не родня.

Дзыцца спросила с любопытством:

— Ты, кажется, от меня что-то скрываешь?

Жамират улыбнулась:

— Почему ты так думаешь?

— Пусть счастливым будет этот день!

— Я тебя не понимаю, Дзылла.

— Эх ты, лгунишка, — толкнула ее Дзыцца, — прикидываешься! Но я отдам тебя только за того, за кого хочу!

Жамират покраснела. Дзыцца обняла ее.

— Чего испугалась? Я пошутила. Только за того, за кого сама захочешь.

— Я ни за кого не хочу…

— Хочешь, хочешь… Всему свое время. Пока молода, надо определить свою судьбу. В нашем селе много хороших джигитов. Маирбег, Гажмат…

— Маирбег? — вскинулась Жамират.

— А что ж? — удивилась Дзыцца. — Я ничего плохого о нем сказать не могу.

— В этой семье все одинаковы. Мне Маирбег казался лучше, но и он от них недалеко ушел.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

— Ну а все же?

— Ладно, открою тебе секрет. Хотя какой же это секрет! Недавно прибежала ко мне в поле Цаманкуыд и сунула несколько яблок: «Это он тебе прислал». — «Кто?» — спрашиваю. «Маирбег», — говорит. И подмигнула Потом встречаю Маирбега. «Тебе ничего не передавали?» — спрашивает. Я молчу, вспоминаю. «Цаманкуыд». — Это он напомнил. «Ах да, говорю, хорошие были яблоки». А Маирбег, гордый собой, спрашивает: «А сколько их было?» Ну, я говорю: «Не знаю, не считала». А он-то сосчитал, значит.

Дзыцца внимательно слушала ее.

— Не знаю, не знаю, Жамират… — вздохнула она. — Чтобы человека узнать, не один день нужен. Я нарочно про Маирбега заговорила, хотела услышать, что ты скажешь.

— Бывает, что люди зря говорят, — сказала Жамират, — но большей-то частью они бывают правы. Когда это в дом Уырышхана свободно входили гости? А Маирбег — не сын Уырышхана, что ли? Тоже будет чуреки считать да на сырах пометки ставить…

— Да Бог с ним!.. — прервала ее Дзыцца. — Вот Гажмат хороший парень…

Жамират схватила ведра и побежала. Дзыцца крикнула ей вслед:

— Подумай о том, что я сказала!

Но Жамират уже скрылась за воротами.

VII

Сегодня утром Бимболат, проходя мимо и заметив воз камыша, завернул к нам. Он долго смотрел то на камыш, то на крышу дома. Потом сказал:

— Не хватит его. Самое меньшее — еще один воз понадобится.

Дзыцца слушала его молча. Я подошел к ней поближе, потому что знал, что, по обыкновению, она опять не будет разговаривать с Бимболатом, а то, что она захочет сказать, должна передать через меня. Ни разу еще за всю мою жизнь мать не заговорила с ним.

— Скажи ему, — наклонилась ко мне Дзыцца, — что покроем пока среднюю комнату, а там видно будет.

— Это я тоже понимаю, — проговорил Бимболат, когда я передал сказанное Дзыцца, — но я хотел, чтобы вы все разом закончили. Ты бы лучше опять сходила к председателю — может, не откажет. Да и я попробую отпроситься. А не то будущего лета вам придется ждать.

— Правду говорит муж Хадижат.

Дзыцца так зовет Бимболата, потому что по адату имя старшего в роду невестка не должна произносить.

— Была не была, — сказала она, когда Бимболат ушел, — надо еще раз пойти к председателю. Пусть он мне откажет. Хуже этого ничего не будет, а лучше может быть.

Меня очень удивила щедрость председателя. Он без лишних слов распорядился, чтобы нам выделили пароконную повозку.

Доехав до большого тополя, свернули налево. Камыша нашего как не бывало. Ни одной вязки не осталось. Дзыцца сильно расстроилась. Такой я ее еще никогда не видел. Она повернулась к востоку — в это время солнце взошло — и сказала:

— О солнце солнц, будь ты моим защитником, обожгли своими палящими лучами того, кто не побоялся слез моих сирот, кто не пощадил одинокую женщину и присвоил труд моих израненных рук! О Бог богов, неужели ты оставишь это злодеяние нераскрытым! О святая Мария, не дай мне пропасть, за всю свою жизнь я даже кузнечика не обидела, так почему же со мной так поступают?..

Слова Дзыцца меня очень тронули. Я от горя будто окаменел. Но потом стало легче: я подумал, что укравший наш камыш после этих слов Дзыцца никоим образом не сможет скрыться.

Прошло два дня. Соседи пришли к нам и сказали, что камыш увез Гадацци. Дзыцца это очень удивило. Она давно уже поняла, что Гадацци забыл о своей дружбе с нашим отцом, но все-таки не допускала мысли, что он сможет пойти на такую низость.

— Ну, кому еще после этого верить! — удивилась пуще прежнего Дзыцца, когда сходила к Гадацци и своими глазами увидела, что соседи сказали правду. — Это наш камыш. След своего серпа я всегда узнаю, да и снопы, перевязанные много, я даже издали с другими не спутаю. Я чуть сквозь землю не провалилась от стыда. Ушла поскорее, чтобы меня никто из семьи Гадацци не увидал. Что бы я Гадацци сказала? Ты украл наш камыш, верни мне его?

— А как ты ему иначе скажешь? — Эти слова Гажмата заставили нас вздрогнуть. Оказывается, он стоял тут и все слышал.

Гажмат вошел к нам во двор и присел на ступеньку лестницы.

— Эту новость я только сейчас узнал, — продолжал Гажмат. — Кто идет в чабаны, тот над самим собой издевается. И днем и ночью от людей оторван. Новости в последнюю очередь до меня доходят.

— Не верила, Гажмат, я этому… Но вот сама увидела.

— Я в тот день там пас овец, — сказал Гажмат. — Вижу, кто-то нагрузил целый воз. Я думал, это вы. Хотел подойти, Да не успел. Повозка тут же тронулась и сразу скрылась за большим тополем. Мне даже неловко стало. Я-то думал помочь вам, когда грузить будете…

— Нет, Гажмат, я не смогу встать перед Гадацци и сказать ему, что он вор. Это выше моих сил. Пусть Бог его за меня накажет…

— Эти слова ничего не стоят. С подлецом так не поступают. Надо его хоть раз как следует проучить! Хватит! И так ему слишком многое прощают. Пойдем сейчас же со мной, а не то я один пойду и обломаю этот посох об его хребет!

Гажмат не послушался Дзыцца. Что она только ни делала, как она его ни уговаривала, он все равно настоял на своем: пошел к Гадацци. Дзыцца очень испугалась, догнала его: от Гажмата всего можно было ожидать, когда он рассердится… Я поспешил за ней. По пути нам встретился Бимболат, и мы все четверо направились к Гадацци.

— Сейчас же отвези этот камыш хозяйке — сказал Гажмат, — иначе одному из нас отсюда живым не уйти!

Гадацци страшно побледнел. Как стоял во дворе, так и остался стоять. Он очень испугался. Трудно Гажмата до такого состояния довести, но коли он уже вышел из себя, почти невозможно его остановить. Это Гадацци хорошо знал и поэтому побоялся с ним спорить.

— Тише, Гажмат! — сказал Бимболат. — Люди соберутся.

И, опасаясь беды, стал между Гадацци и Гажматом.

— Пусть тебе будет стыдно! — обратился он к Гадацци.

— Как ты мог до такой низости опуститься? Напрасно ты думаешь, что твои дела никому не известны! Помнишь, когда ты сторожем работал? Поймали же тебя с целым возом кукурузы… Забыл? А теперь решил с женщиной сразиться? Не выйдет!..

Бимболат не хотел шума. Но шум все-таки получился. Со всей улицы стали собираться люди. Соседи осуждающе глядели на Гадацци.

Гадацци себя чувствовал так, как будто попал в ловушку, откуда ему не выбраться. Он даже не попытался оправдаться, не возразил ни единым словом. Он знал, что на него все набросятся.

В это время на улице послышался стук колес. Гажмат выбежал и остановил какого-то мальчика, погонявшего лошадей, и завернул арбу во двор Гадацци. Люди будто бы ждали этого момента, все кинулись грузить камыш.

На второй день у нас был жиу. Жиу — это вроде воскресника. Издавна у осетин водится такая традиция. Если в селении кому-то нужна в чем-то большая помощь — построить дом, сплести плетень или еще какое дело, с которым хозяину одному не управиться, — то собираются всей улицей или даже всем селом и безвозмездно помогают. Вечером Гажмат обошел соседей, а утром — каждый со своими вилами — они уже были у нас. К вечеру крыша была готова. Когда бы мы сами-то управились… Спасибо нашим соседям!

Хорошо, что починили крышу. Раньше между черепицами проникал свет, а теперь на чердаке совсем темно. Все закрыто камышом.

Дзыцца попросила достать с чердака ветку чабреца — это пахучая травка, которую кладут в пироги. Она и араку достала из тайника, целых два графина отлила. И желтую курицу сейчас зарежем. Куриный желудочек я никому не уступлю. Я очень его люблю. Наверно, и голова мне достанется, девчонкам ее не положено есть. А вот крылышки, шейку, ножки, печень — это они съедят.

— Где ты? Давай скорее!

Дзыцца стоит в коридоре, отставив руки, вымазанные тестом.

— Пироги печь надо. Если сейчас не сделаю, потом времени не будет. Уже пора и к Жамират идти!

Жамират сегодня выходит замуж. Поэтому такая суета в доме.

Я дернул из пучка ветку чабреца — и все листья осыпались. Пришлось снова, теперь уже осторожно, оторвать несколько веток.

Дзыцца удивилась:

— Да ты, кажется, все, что было, притащил!

В печке весело пылают поленья. Я сам привез эти дрова. Каждое полено мне здесь знакомо. Вот этот сук я там-то срубил. А вот эту сухую валежину в том-то месте нашел… Гляжу, как дружно горят мои дрова, а перед глазами лес, лесная дорога, арба… Много трудов пришлось мне положить, пока я заготовил эти дрова. Может, поэтому так и слежу, чтобы их зря не жгли. Когда Дунетхан слишком много дров положит в печку, я уже кричу, что она дрова не бережет.

Огонь трещит. Уалибахи пекутся в духовке. Мы еще в дом не перешли, готовим в летней кухне. Правда, к вечеру здесь уже холодно, к тому же и окна разбиты, и щели в полу. Отовсюду дует, поэтому мы жмемся к печке. Возле очага у нас у каждого свое место: Дунетхан и Бади занимают местечко получше, поближе к огню. Пускай им будет теплее. И опять думаю: не зря дрова-то возил летом. Вот и пироги для Жамират на этих дровах пекутся.

Сваты от Гажмата ходили к Жамират несколько раз. Я уж думал, что ничего не получится. Но вот в то воскресенье помолвка все-таки состоялась. И сразу все село об этом узнало.

Я, правда, как услышал об этом, огорчился. Будто Жамират в чем-то обманула меня, что она теперь уже не будет со мной так мягка и приветлива, что и с Дзыцца она уж не будет дружить и что вообще она больше к нам не придет… Я считал, что в нашем селе нет парней, достойных Жамират. Мне хотелось, чтобы она вышла замуж за какого-нибудь моего родственника. Эх, если бы у меня был старший брат! Дзыцца уговорила бы ее, и она бы стала нашей.

Но что делать! Это только мечты. Не то что в одной семье — даже на одной улице жить не придется. Гажмат, конечно, хороший человек, не зря же она его выбрала. Но Жамират все равно лучше.

Теперь ее уже окружили женщины, соседки Гажмата. И, как в таких случаях бывает, разглядывают ее без стеснения, будто она кукла какая-то, а не живой человек.

А невеста теперь молчит, как немая, даже и не подумаешь, что она вообще может разговаривать. Таков обычай. Что бы ей ни говорили, она должна молчать. Жамират, бедная, и без того стеснительна. Наверно, стоит, потупив голову, и выслушивает все, что болтают эти острые на язык женщины, все их шутки… Шутки эти обычно добрые, но бывают такие, что могут задеть. Но Жамират никому не смеет ответить.

Во дворе Жамират во всю длину поставлены столы. Во главе стола сидит Шахмаржа. Он всегда занимает это место и на пирах, и на свадьбах, и на поминках. Перед ним стоит блюдо с мясом, пироги, шашлык… И тут же самое почетное угощенье — бычья шея и бычья голова. Но до них никто не дотрагивается. Можно подумать, что все это только для вида поставлено. Будь я на месте Шахмаржа, я бы не мог так спокойно смотреть на эти кушанья. Я всегда удивляюсь выдержке Шахмаржа. Каждый раз перед ним ставят столько яств, а он будто даже и не замечает их. Наверно, старейшины наши ведут себя так сдержанно для того, чтобы и молодые учились у них и подражали им.

Шахмаржа встал, произнес речь.

— Аммен! — дружно откликнулись гости, да так громко, что на соседней улице было слышно.

Шахмаржа дрожащей от старости рукой взял рог с аракой. И пока рог не коснулся носа, Шахмаржа не опустил его.

Затем он вытер сначала один свой белый ус, потом другой и, передав рог молодому человеку, положил в рот кусок мяса. И больше уже ни к чему не прикоснулся.

Налетел ветер, сорвал с яблони красно-зеленые листья и кинул их прямо на стол. Шахмаржа поднял голову, посмотрел на небо. На небе появились тучи. Как бы дождь не пошел. Вот будут тогда дразнить Жамират, что она тайком по кастрюлям лазала, вот Бог и наказал ее.

Дзыцца в дальнем углу двора, в летней кухне, возится с пирогами. Языки пламени вырываются из большой печки. Духовка пышет жаром, и уалибахи пекутся очень быстро. Около Дзыцца суетятся женщины, помогают ей. Дзыцца, обжигая руки, выхватывает из духовки горячие уалибахи и один за другим укладывает их в миску.

Вот уже и последний уалибах — пышный, румяный… Дзыцца сняла передник и стряхнула с него муку.

Гости встали из-за столов. Смотрят на Шахмаржа.

А Шахмаржа снова держит речь, желает счастья двум породнившимся семьям, желает счастья молодым. И как же хорошо он говорит! Гости еще и «аммен» не успевают произнести, а он уже снова начинает.

Но вот Шахмаржа кончил свой тост, передал бокал младшим. Однако ему тут же опять подали рог, полный араки.

И он начал новый тост. Но уже голос его звучал глухо. Договорил и сел. Сели и гости. После того как рог прогулялся вокруг стола, разговоры пошли веселее.

Из дома донеслось пенис, все повернулись туда — невесту ведут. Вот она осторожно спускается по лестнице. А во дворе уже столько народу, что и не пройти. Все побросали свои дела, прибежали посмотреть на Жамират. Кое-как ее провели к столу, где сидели старшие. Шахмаржа взял полный рог и начал говорить…

Но я уже не слушал его. Как увидел в глазах Жамират слезы, так у меня горло перехватило, и я тут же выскочил на улицу.

Может, она не хотела замуж!

VIII

Дзыцца уже несколько дней на уборке кукурузы. Теперь у нас опять появился кукурузный чурек. Дзыцца иногда приносит с поля несколько початков, мы вышелушиваем зерна и мелем на ручной мельнице. Мелкая мука идет на чуреки, а более крупный помол — на кашу. Давно уже мы не ели ни каши, ни чуреков из чистой кукурузной муки!

Дзыцца говорит, что в этом году кукурузы уродилось много. Но, может быть, как и в прошлом году, привезем всего два мешка початков. Надолго ли нам опять хватит? Впрочем, тогда была засуха и людям на трудодни почти ничего не досталось.

Наш дом стоит на окраине села, и со двора хорошо видно ближнее поле, где нынче работают колхозники. Солнце уже заходит. Посмотришь на Джермецыкский хребет, и глазам делается больно от красных солнечных лучей. Скоро стемнеет, и колхозники пойдут с поля.

«А почему бы мне не встретить Дзыцца?» — подумал я.

Тень от акации на нашей улице в эти закатные часы ложится на десятки метров. Я решил пройти по этой длинной тени до самого поля. Но… шел, шел, а ей все конца нет. Да еще попал в бурьян, в колючки, ободрал ноги. Бросил свою затею и снова выбрался на дорогу.

Дзыцца испугалась, увидев меня: уж не случилось ли что-нибудь дома? Но я успокоил ее: просто мне захотелось ее встретить.

Домой мы шли вместе.

Только мы открыли калитку, как наши куры, утки, петух — все бросились к нам, окружили нас. На меня-то они не обращают внимания, они радуются Дзыцца, знают, что она накормит их.

Хуыбырш спал у плетня. Птичий гомон разбудил его. Он даже подскочил спросонок. По его глазам было видно, что он очень рассердился на них. Даже заворчал. Но, увидев Дзыцца, завилял хвостом и тоже подбежал к ней. Дзыцца устало опустилась на ступеньки и начала рыться в карманах. Куры полезли к ней на колени.

— Нате и отстаньте от меня!

Она высыпала им пригоршню кукурузного зерна. Куры и утки, прыгая друг через друга, бросились их подбирать. Они моментально склевали кукурузу и вновь стояли перед Дзыцца, вытянув шеи.

— Да вы скоро и меня съедите!

Она замахала на них руками. Куры с криком разбежались. Они постояли еще немного поодаль, но, поняв, что уже больше ничего не получат, разбрелись по двору.

— Байма! — услышал я чей-то голос.

Как мне приятно услышать имя отца. Вот уже сколько лет его нет дома, но, когда приходят к нам люди, они каждый раз, окликая хозяев, называют его имя. Он ведь старший в нашем доме, а по нашему обычаю обращаться надо только к младшему из мужчин. Но люди, называя имя отца, стараются сделать нам приятное.

— Иди посмотри, — попросила Дзыцца.

Я побежал к воротам.

— А с каких пор ты без стука к нам не входишь? — сказал я, увидев Царадзона. — Хуыбырш не то что укусить, он и лаять на тебя перестал. Входи, открыто же!

Но Царадзон не трогается с места. Видно, хочет что-то сказать мне, чтобы Дзыцца не слышала. Я вышел к нему.

— Собака Цымыржа… теленка вашего… укусила.

Я растерялся. Даже не спросил, как и что. Сразу побежал вниз по улице, к ручью, где пасся наш теленок.

— За калиной ходил в рощу, — рассказывал, задыхаясь на бегу, Царадзон, — вдруг гляжу — собака Цымыржа. Я испугался — бежит прямо на меня. А потом свернула в заросли. Немного погодя оттуда выскочил ваш теленок, а собака за ним! И прямо на ходу кусает его. Теленок хотел через ручей перепрыгнуть, да поскользнулся, упал. Собака с разгону мимо проскочила, а потом повернулась и накинулась на него. Ворчит, злится… А теленок замычал так жалобно… Я даже глаза закрыл…

Вот и мост. В другой раз я бы уже выдохся. А сейчас даже не чувствовал, что бегу от самого дома.

Теленок лежал там, где его видел Царадзон. Я присел около него на корточки.

— Гыдзо!..

Услышав свое имя, теленок посмотрел на меня. И снова закрыл глаза.

— Гыдзо, пойдем домой!

Я осторожно потолкал его, но теленок и не думал вставать.

— Смотри, что она с ним сделала. — Царадзон показал на его истерзанную заднюю ногу.

И бок у теленка был весь в крови. Я дотронулся рукой — что-то мягкое, горячее… Кишки вывалились.

— Гыдзо, ничего… Гыдзо, ты еще поправишься…

Я погладил его голову. Но теленок на этот раз даже не посмотрел на меня. Вижу — потеряем мы его… Напрасно Дзыцца планы строила. «Корова, — говорит, — уже старая. Надо теленка растить…»

Слезы у меня подкатили к горлу. Царадзон побежал набрать соломы — подстелить теленку. Он понимал мое состояние. Я вытер глаза. Мне было очень жалко теленка. И Дзыцца жалко. И себя. Вот уж сколько лет подряд у нас телята не выживают. А ведь они не хуже соседских, и корма даем им довольно, и пасутся вместе с другими телятами. А все равно — проходит какое-то время, и теленок у нас заболевает. И ветеринар не спасает. Правда, и приходит-то он, когда теленок уже мертвый. Составит акт. Дзыцца потом в какую-то контору шкуру отнесет, получит несколько рублей. И все.

А теперь вот Гыдзо… Почему мы такие невезучие? Дзыцца не зря говорит, что когда распределяли счастье, наш дом обошли.

Гыдзо я любил больше всех наших телят. Он появился в трескучие морозы, но был крепким, ел хорошо и рос быстро. Дзыцца другим телятам обычно насильно совала в рот отруби или куски чурека. А этого никогда не нужно было упрашивать. И вот, пожалуйста… Неизвестно, выживет он или нет. У несчастий дорога проторена в наш дом, иначе почему именно нашего теленка нашла в зарослях собака?..

Мы вернулись в село. Я остался за огородом. Царадзон побежал за тележкой.

Все-таки он хороший парень, Царадзон. Знает, что у нас вышло с его отцом, но дружбу со мной не порвал. Правда, отца он остерегается, старается, чтобы Гадацци не видел нас вместе. И за тележкой один побежал — наверно, боялся, что если Гадацци увидит меня, то и не даст тележку.

Гыдзо лежал все так же, как мы его оставили. Изо рта у него шла кровь. Что будет с Дзыцца, когда она увидит это? А как будут плакать Бади и Дунетхан… Чтоб тебе боком вышло наше горе, Цымыржа!..

Мы с трудом подняли теленка и положили на тележку. Дорога неровная, с колдобинами. Мы стараемся везти его медленно, осторожно, там, где помягче, по целине…

От Дзыцца уже больше нельзя было скрывать того, что случилось. Я позвал ее. Втроем потихоньку внесли теленка в сарай, опустили на солому.

До полуночи мы с Дзыцца просидели около Гыдзо. Дзыцца обмыла его раны теплой водой.

— От укуса собаки, говорят, хорошо прикладывать ее шерсть, — сказал Дзыцца, — но где теперь найдешь этого зверя… Чтоб его хозяина волки съели!..

Я принес из сада свежей травы, но Гыдзо не притронулся к ней. Приготовил пойло из кукурузной муки — он даже не посмотрел.

— Оставь, не до пойла ему, — сказала Дзыцца. — Счастье не догонишь, если оно само не идет за тобой… Пусть не будет удачи этому самому Богу, который мне такую судьбу предопределил!

Эти слова так и резанули по сердцу. Я все еще думал, что заботливые руки Дзыцца поднимут на ноги Гыдзо. Но если Дзыцца уже не надеется, значит, его не спасти. Неужели нет такой силы, которая бы спасла Гыдзо?

Значит, нет. Иначе бы Дзыцца не сидела тут, рядом со мной.

Лампа горит всю ночь. Нынче мы и керосин не экономим. А мысли только вокруг Гыдзо…

Была зима. Мы с Дзыцца той ночью совсем не спали. Шауи должна была вот-вот отелиться. Дзыцца все время ходила проведать ее — холода стояли сильные и она боялась, что теленок замерзнет. И я с ней ходил, держал лампу. Наконец мы увидели теленка. Теленок показался мне каким-то противным — голова да ноги, мокрый… Но Дзыцца принесла соли в чашке, осыпала теленка. Шауи тут же принялась его облизывать своим шершавым языком. И теленок сразу стал другим. Утром я уже не мог им налюбоваться.

Бади тогда болела — где-то опять простудилась и уже несколько дней не вставала с постели. А в это утро, когда родился Гыдзо, она сразу выздоровела.

— Добрая скотина, — сказала Дзыцца, радуясь, — как появился у нас в доме, так и малышка моя выздоровела!

А теперь Гыдзо умирает…

Маленький он тогда был, еще не умел щипать траву. Он так весело скакал по двору. Разгонит всех кур и бежит в сарай, высоко подбрасывая ноги. А то еще вот как было. Иду из школы и вдруг вижу — на задворках Гыдзо сосет Шауи. Видно, кто-то забыл закрыть за собой калитку, он услышал мычание матери и прибежал к ней. Я бросил сумку, кинулся отгонять его. А он будто и не слышит. Тогда я хлопнул Гыдзо ладонью по боку…

Лучше бы я и не вспоминал об этом. Опять комок застрял в горле. Зря я тогда ударил его. Если бы знал, что с ним случится, я бы даже и не замахнулся на него ни разу…

Как я хотел, чтобы Гыдзо выздоровел! Я бы ему таскал такую траву, какой ни один теленок на нашей улице не пробовал. Водил бы его к речке, где мы купаемся — пусть бы пасся вдоволь! А собаку Цымыржа я бы наказал как следует.

Но все мои мечты и решения были напрасны. Гыдзо так больше и не взглянул на меня, не услышал моих слов…

Я лежал в постели и плакал. Дзыцца меня утешала:

— Не плачь, Габул! Что поделаешь… пусть все наши беды уйдут с ним. Лишь бы вы у меня здоровыми были, а так не пропадем. Что поделаешь, не везет…

Цымыржа не признался, что выпустил собаку. Мы с Дзыцца вместе ходили к нему. А он еще и нас самих обругал. Дзыцца, конечно, ругаться с ним не могла. Только сказала:

— Пусть наше горе, наши беды все к тебе перейдут. Вот мое лучшее пожелание!

Наступила зима. Я нетерпеливо ждал Нового года. Но время тянулось так медленно!

И вот наконец Новый год пришел. Дзыцца, как всегда, поднялась раньше всех. Мы даже и не слышали, когда она встала. Меня разбудил скрип двери. Это Дзыцца вошла со двора. В дверь дохнуло таким холодом, что я спрятал голову под одеяло.

— Чтобы столько лет жили весело! Чтобы столько счастья пришло к вам!

Так у нас начинается каждый Новый год. Тот, кто первым выйдет на улицу, должен, вернувшись, что-нибудь принести с собой — щепок, кукурузных зерен, семечек… Все равно что — лишь бы было много.

Я высунулся из-под одеяла. Что принесла Дзыцца?

— Чтобы столько лет жили весело! — приговаривала Дзыцца, рассыпая по полу кукурузу. — Чтобы столько счастья пришло к вам! Чтобы вы прожили столько лет, сколько зернышек покатилось по углам!

В прошлом году у нас кукурузных зерен даже для ручной мельницы не было. И тогда Дзыцца набрала побольше щепок в сарае и с ними вошла в дом.

Хорошо, что кукуруза у нас теперь уже не такая редкость. Того, что мы с Дзыцца получили на трудодни, хватило нам до Нового года. Кроме того, у нас есть овощи, что в огороде вырастили. Если даже не хватит нам до нового урожая, все-таки в этом году куда легче, чем в прошлом. Наверно, поэтому мне так приятно слышать, как стучат зерна, падая на пол. Пусть они себе катятся, все равно не пропадут. Сметем веником в кучку и отдадим курам.

Вчера мы сидели допоздна. Дзыцца, как всегда под Новый год, напекла нам из теста разных фигурок — забавных человечков, туров с большими рогами, кур, уток… В прошлом году для этого кукурузной муки и то еле наскребли. А вчера Дзыцца пекла из пшеничной. Люблю я смотреть на эти фигурки. Однако на этот раз я ни одной не взял себе, отдал свою долю Дунетхан и Бади. Я уже не маленький. Бади была очень довольна. А Дунетхан теперь будет целую неделю играть этими фигурками.

— Вставайте! — сказала Дзыцца. — Скажите Новому году:

«Здравствуй!» Агубе тебя обставил, Габул: он уже давно развел костер!

Ох, кажется, я в самом деле отстал. Я вскочил, быстро оделся и принялся за костер. Вот этот «стреляющий» бурьян я еще осенью заготовил, и теперь он совсем сухой. Жаль, что Агубе опередил меня, его костер горит вовсю. Даже мне слышен треск. Но ничего, мой костер будет лучше, пламя до неба достанет, а трещать будет — дай Боже!

— Разжигай скорее, — торопит меня Дзыцца, — пускай все наши беды сгорят в этом костре! Вот, возьми на шашлык.

Она протянула мне несколько кусков фиу — коровьего жира.

А кто-то на своем новогоднем костре жарит шашлык из свежей баранины. У нас баранины нет, опять, как в прошлом году, кусочки фиу — и все.

Ну ладно. Дзыцца говорит, что в первый день Нового года грустить нельзя. Костер Агубе уже сник, и за плетнем его не видно. Сам Агубе отошел от него и молча наблюдает за моим костром. Бурьян разгорелся, и его треск далеко слышен.

— Дзыцца, это тот самый бурьян, который я принесла! — с гордостью заявила Бади.

Я скосил бурьян за нашим огородом. Он был мягкий, высохший. Дал охапку Бади. Она, пыхтя, доволокла его до сарая. И теперь гордится, глядя на костер.

Мы, кажется, зажгли костер позже всех. Но, по-моему, это получилось даже лучше — его все увидели. Соседские мальчики пришли к нам — у них костры уже потухли. Первым прибежал Агубе. Потом появился Хаматкан. Костер у меня разгорелся так жарко, пламя поднялось так высоко, что до верхушки его я уже и палкой не доставал.

— Близко не подходите! — кричит нам Дзыцца. — Обожжетесь!

А я и вправду чуть не обжегся. Хотел перепрыгнуть через костер, разбежался, а в последнее мгновение раздумал. Но уж занес над костром ногу, и огонь тут же подхватил мою штанину. Я еле сбил пламя.

После обеда мы отправились в Уалмардтыбыл. Здесь хорошо кататься на санках. Так весело лететь с высокого бугра! Правда, потом подниматься с санями наверх мало приятного. Но что поделаешь!..

Лучших саней, чем у меня, нет ни у кого. Еще бы! Мне их Баппыдз сделал. Он мастер на все руки. Он в кузнице работает, Дзыцца жалеет его: он, бедняга, болен, припадочный, потому и не мог получить образование. Иначе он обязательно стал бы каким-нибудь конструктором, изобретателем. Наш директор Хаджумар считал его лучшим учеником в школе. Будь они прокляты, эти фашисты! Он из-за них заболел. Когда фашистов выгнали из нашего селенья, Баппыдза и еще нескольких молодых парней позвали в сельский Совет.

В Фашкаууате прошли жестокие бои. И теперь надо было собрать документы погибших советских воинов и отправить в военкомат, чтобы потом сообщить семьям об их героической гибели.

Наутро молодые люди отправились в Фашкаууат. Сколько же там было мертвых тел! И наших, и немцев. Начали собирать документы павших советских воинов. Баппыдз взял документы у нескольких солдат. Подошел еще к одному. У него руки были сложены на груди, они закрывали карман. Баппыдз отвел в сторону одну руку, прижал ее камнем. Взялся за другую. В это время камень соскочил, и мертвая рука дала пощечину Баппыдзу. Он потерял сознание. И с тех у него начались припадки…

Баппыдза все любят, хороший он парень. Одного его не оставляют — схватит приступ, и может плохо кончиться. Он и сам это понимает, поэтому старается быть поближе к людям. Вот и сейчас он пришел с нами в Уалмардтыбыл. Он сам не катается, только смотрит. Стоит кому-нибудь из нас вывалиться в снег, как он от души смеется. Многим он сделал сани, но мои все-таки самые лучшие — во всяком случае, я так считаю.

Но вот и остался позади первый день Нового года… Каждый раз так — не успеешь оглянуться, а праздник уже кончился.

Я пришел из школы. Дзыцца чем-то расстроена. Что случилось?

— Вчера твой новогодний костер хорошо горел… А сегодня что делать? Печку разжечь нечем.

Вот ведь как быстро наши дрова кончились. Напрасно я заранее все их расколол, готовые дрова быстрее расходуются. Особенно Дунетхан у нас любит тепло, руки у нее вечно, даже летом, как ледышки. От печки ее не оторвешь: бросает и бросает дрова в огонь. Нет, чтобы кизяку кинуть. Кстати, с кизяком и угли дольше горели бы.

— Я сейчас схожу к Бимболату, принесу топор и расколю те дрова, что Цымыржа привез.

— Ах, толку от них!.. — махнула рукой Дзыцца.

Я и сам знаю, что от этих дров мало толку. Цымыржа не хотелось ехать в лес, это правление колхоза ему поручило. У нас к каждой семье, где отец не вернулся с войны, прикрепили в помощь кого-нибудь из колхозников. К несчастью, нам достался Цымыржа. А он, не очень утруждая себя, привез что под руку попало, какие-то ольховые пни. Вон они лежат, мы и ветки не сожгли — такие они сырые.

Я все-таки пошел к Бимболату. Когда он услышал, каких дров привез нам Цымыржа, то очень рассердился.

— Скажи Хосион, — он всегда так называет мою мать, по фамилии, — пусть сходит в правление, попросит подводу. Я привезу вам дров. А то в эти морозы чем же топить-то будете? Те дрова, что Цымыржа привез, и за год не высохнут.

Дзыцца, услышав об этом, взволновалась:

— В такие морозы грех отправлять кого-то в лес.

— Он завтра собирается…

— Иди и скажи, пусть подождет, пока немного потеплеет.

— А тогда нам дрова уже не понадобятся.

— Тоже верно…

Дзыцца все понимает, но уж очень ей неудобно перед Бимболатом.

В правление мы пошли вдвоем с Дзыцца. Там было много народу. Но, кроме Дзыцца, ни одной женщины. И, как видно, председателю было неудобно отказать ей. Он разрешил взять подводу.

Я не знаю, когда уехал Бимболат. Дзыцца говорит, что рассвет он должен встретить на Джермецыкском хребте. Но и оттуда не так-то близко до Большого леса. Не доезжая до башни Дзылат, надо свернуть налево и ехать в глубь ущелья. Вот там и есть этот Большой лес — дуб, граб, бук… Руби, что по душе. Только здоровые деревья нельзя трогать. Все это я слышал от мужчин, а мне-то откуда знать?

Теперь Бимболат, наверно, уже грузит дрова на подводу. Он в Большом лесу бывал не раз, для него это знакомое дело. Он не Цымыржа, сырую ольху или иву не привезет.

А Дзыцца места себе не находит. Позвала к себе Хадижат, жену Бимболата.

— Зря волнуешься, Дзылла, — успокаивала ее Хадижат, — вот увидишь, еще засветло он будет здесь!

— Надо ему ужин приготовить, как полагается… Курицу…

Но Хадижат заявила, что не даст резать курицу. Дзыцца даже рассердилась:

— Лучше помоги мне, чем спорить!

Я тут же зарезал курицу и положил у порога. У нас есть поверье: если режешь скотину и она долго не затихает, значит, рука у тебя легкая. Я, кроме кур, никого еще не резал. А куры долго у меня не затихают. Говорят, и нога в нашей семье легкая. Когда кто-нибудь из соседей уезжает по важному делу, то они просят проводить их из ворот, чтобы им сопутствовала удача.

Дзыцца успокоилась только тогда, когда курица была уже в котле.

— Казбек, сбегай к нам, — сказала Хадижат, — принеси дров из сарая. Они у входа. А то кизяк мало жару даст, не скоро закипит.

Дрова в сарае у Бимболата аккуратно сложены, во всем чувствуется его рука. Я набрал целую охапку и вернулся домой.

Как хорошо горит дуб! От такого огня даже камни могут расплавиться. Печь моментально накалилась.

— Габул, достань перец с чердака, — попросила Дзыцца, — арака с перцем согреет его лучше.

Шауи стояла у двери и ждала, когда кто-нибудь из нас появится. Она опять скоро принесет теленка. Шауи тотчас увидела, что я взбираюсь по лестнице на чердак, и замычала: что ж вы, мол, про меня-то забыли?

Я прихватил ей с чердака кукурузный початок. Она, вытянув шею, жует его с наслаждением. Но много кукурузы скотине давать нельзя, а то их потом раздувает и они подыхают. В прошлом году наш баран объелся кукурузой и подох.

Шауи съела початок и теперь ждет: может, ей еще что-нибудь перепадет? А я смотрю — не видно ли Бимболата? Ведь уже темнеет.

— Где ты пропал? — услышал я, как только открыл дверь. — Ступай посмотри, не едет ли муж Хадижат!

— Да ладно, чего там смотреть, — ворчит Хадижат, — не ребенок ведь…

Но я уже выскочил во двор и побежал вниз по улице. Слышу — скрипят колеса. Бимболат! Лошади ступают тяжело, тащат доверху нагруженную повозку. Это не то, что мои дрова. И не Цымыржа — куда ему с его начищенными пуговицами! Теперь нам дров хватит до конца зимы.

У Дзыцца будто крылья выросли, вся так и просияла, хотя и молчит.

— Дзылла тут переволновалась, — сказала Хадижат, когда Бимболат вымыл руки и присел у печки.

— Почему?

— Да вот тебя долго не было. Она прямо места себе не находила.

— А я что, первый раз, что ли, поехал?

Дзыцца накрыла стол и показывает Хадижат глазами — скажи, мол, пусть к столу садится.

Бимболат, увидев курицу на столе, рассердился:

— Кто вас просил? Разве так делают? Получается, что вместо пользы только один расход из-за меня! Да вот к тому же я лесника не нашел, так что и деньги платить не пришлось. Уастырджи — святой Георгий помог мне.

Он достал из кармана деньги и протянул мне. Дзыцца делает мне знаки — не бери, мол. Но разве Бимболат меня послушается?

Дзыцца дала мне тарелку с бульоном, и я поставил ее перед Бимболатом. Взял в руки графин с аракой.

— Казбек, налей мне один раз, — попросил Бимболат.

И как это я забыл! Бимболат пьет только один бокал. Я достал из шкафа кружку и налил.

— А не много это?

— Да сюда мало входит, — ответил я, как взрослый.

Дзыцца улыбнулась мне, кивнула: «Правильно, мол, говоришь, Габул».

Бимболат взял кружку, помолчал, потом произнес:

— Да поможет вам Новый год в ваших новых добрых делах!

— Аммен! — сказал я.

Бимболат продолжал свои пожелания. После каждой фразы он замолкал, и я в это время торопливо говорил:

— Аммен!

Потом Бимболат поморщился и начал медленно, словно нехотя, пить.

Проголодался за день, а все равно ест медленно. Я бы на его месте сразу полкурицы проглотил! Дзыцца хотела, чтобы он поел как настоящий лесоруб. Но Бимболат съел кусок и заторопился домой.

— Он и дома ест не больше, — шепнула Хадижат на ухо Дзыцца и вышла следом за Бимболатом.

X

Наконец-то пришла весна. Солнце стало пригревать землю. Снег уже и в тени растаял, одни лужи блестят. На южном берегу Куыройыдона зазеленела трава. Дороги просохли. А в палисаднике появилась молодая крапива. Скоро из нее можно будет делать аууарцы[13].

Я сегодня наконец снял теплое белье. Я уже несколько дней назад хотел это сделать, но Дзыцца не разрешила. А сегодня я не вытерпел и сбросил все тайком. И в школу так пошел. Сразу будто тяжелый груз свалился с меня. Так легко себя чувствую! Вот раскину сейчас руки и полечу!

Интересно, если бы мы с Царадзоном бежали сейчас наперегонки, обогнал бы он меня? Раньше он всегда обгонял. А вот сейчас, пожалуй, я опередил бы его.

Сегодня я хотел после уроков позвать Царадзона на реку. Но вместо этого мы завернули в нашу разрушенную школу. Как пришла весна, ребята снова стали здесь собираться. Кто греется на солнышке, кто играет в деньги. Хаматкан, конечно, уже тут. И Бешагур, и Мыширыко… Мыширыко опять всех обыгрывает.

Мы подошли ближе. Мыширыко и Хаматкан так увлечены, что даже не заметили нас.

— Подожди, подожди, — говорит Мыширыко, — сейчас пальцы как следует растяну.

И отогнул большой палец назад. Ни у кого нет таких длинных пальцев, как у него. И выигрывает он ловко. Нужно бросить монету в стену так, чтобы, отскочив, она упала рядом с лежащей на земле. Расстояние мерят пальцами, а пальцы у Мыширыко вон какие! Да еще он их как-то растягивает.

— Подожди, подожди!

Это Бешагур остановил игру. Он присел на корточки и, положив мизинец на пятак Хаматкана, с трудом, но все-таки дотянулся до своей монеты.

— Выиграл! Выиграл! — закричали ребята.

До конца лета теперь не перестанут звенеть медяки. Как бы ни бранили ребят, они все равно играют. Гоняют их отсюда, а они опять собираются. Дзыцца тоже в тревоге из-за того, что я сюда хожу.

Я эту школу, когда она еще не была разрушена, чуть-чуть помню. Мы с Баппу мимо нее ходили в магазин. Немцы, как стали отступать, разрушили ее. Только стены остались.

— Пойдем домой, — зову я Царадзона. А он уже не слышит меня.

Мне и самому интересно смотреть, как идет игра, но я побаиваюсь Дзыцца. Кто-нибудь обязательно скажет ей, что я здесь, да еще что-нибудь и добавит.

Хаматкан стал у стены, приготовил пятак. Ребята расступились. Он взмахнул рукой, ударил, пятак отскочил от стены и упал мне под ноги. Проиграл!

— Я больше не играю, — сказал Хаматкан, звеня монетами в кармане.

— Так не пойдет! — закричал Мыширыко.

— Меня дома ждут.

— А когда выигрывал, тебя никто не ждал!

Я еще не видел Мыширыко таким сердитым. Наверно, много проиграл. А больше всего Мыширыко, как видно, задело то, что обыграл его Хаматкан — Хаматкан ведь моложе его.

— А ну играй, а то плохо будет!

— А если я не хочу?

— Должен играть. Должен играть, пока я хочу. Понял?

Я почувствовал, что дело идет к драке. Сколько раз ребята дрались, играя на деньги. Мыширыко даже свой пятак забыл поднять. Он схватил Хаматкана и повалил на землю. Хаматкан засунул руки в карманы, чтобы не дать вытащить деньги. Но Мыширыко так рванул его за руку, что карман затрещал. Хаматкан заплакал:

— Ты мне штаны разорвал!

Но Мыширыко будто и не слышал. Он молча собрал рассыпанные медяки. Потом вывернул карман. Но там уже ничего не было, и он отпустил Хаматкана.

Хаматкан посмотрел на разорванные штаны, заплакал еще сильнее и схватил камень. Но ребята его удержали. С Мыширыко не стоит связываться, а то он еще и поколотит.

Мне стало жалко Хаматкана. Сколько здесь ребят, и никто за него не заступился. Все боятся Мыширыко, он любого отлупит.

А Хаматкану дома еще и за штаны попадет. Теперь Дзалмышша на все село будет кричать, поносить Хаматкана. Уж как только она не обзывает его каждый раз! Бедный Хаматкан, никто о нем не позаботится, никто его не защитит. И, как говорит Дзыцца, никто не скажет про него — «это мой».

Для Дзыцца это самое страшное. Когда она очень за что-нибудь рассердится на нас, то говорит: «Пусть про вас никто не скажет — „это мой“»!

Какой ты тогда безжалостной бываешь, Дзыцца! Какие жестокие говоришь слова! Как задумаешься над ними, так сердце сжимается. Не дай Бог остаться без матери. Кому тогда о горе поведать? Кто утешит? Без Дзыцца я бы, наверно, и дня не прожил. И учиться бы не смог. К кому бы я бежал вечером похвастаться, что получил пятерку? Дзыцца всегда рядом. Она не даст споткнуться. Она всегда укажет верную дорогу. Если я ее не слушаюсь, так сам же потом жалею, потому что Дзыцца страдает из-за меня.

А сколько горя она перенесла в жизни! Трое моих братьев у нее на руках умерли. Двое в одну неделю скончались. От кори.

Когда я родился, их уже не было в живых. Хадижат тогда завернула меня в сырую свиную шкуру. Боялись, что я слабенький. Если мол, не жилец на этом свете, так пусть уж сразу покинет его…

А потом родилась Дунетхан. Ее в шкуру уже не заворачивали. Девочки, говорят, выносливее.

К тому времени Баппу уже отстроил наш кирпичный дом. Жить бы да жить. Но началась война. Через несколько дней пришла похоронная на брата Дзыцца. А что стало с Баппу, до сих пор неизвестно.

— Хорошо, что хоть вы мне горя не доставляете, — часто говорит Дзыцца.

Только что я жалел Хаматкана. А теперь вдруг стал жалеть себя. Вспомнив, где я нахожусь, я толкнул Царадзона. Он опять отмахнулся от меня. Я не стал его больше ждать. Лишь бы Дзыцца не узнала, что я был здесь. Как-то однажды я тоже попробовал играть в деньги. Проиграл-то немного, но все равно Дзыцца сильно из-за меня расстроилась.

Я ушел один. Путь мой лежал мимо дома Гадацци — тут до нас намного ближе. Но по привычке свернул за угол и решил заглянуть в магазин. Только я поднялся на первую ступеньку лестницы, открывается дверь и выходит из магазина наш директор Хаджумар. В левой руке несколько пачек папирос. Конечно, «Беломор». Он других не курит.

Я посторонился, дал дорогу Хаджумару.

— Ты, кажется, еще домой не дошел? — сказал он, окидывая меня взглядом.

Даже и спрашивать не надо было — матерчатая сумка для книг висела у меня через плечо. Хаджумар посмотрел в сторону разрушенной школы. Увидев ребят, он понял, что и я там задержался.

— Хотя у нас теперь новая школа, вы, кажется, к прежней с большей охотой идете? Что же ты так рано бросил своих дружков? Они как раз в самый азарт вошли.

— А я в деньги не играл.

— Тогда, значит, болел за них или арбитром у них был?

— Там Хаматкана били.

— Кто?

— С Мыширыко в деньги играл. И они подрались.

Директор не стал расспрашивать, как это было. Но, как бы разговаривая сам с собой, сказал:

— Во всем Дзалмышша виновата. Не дала учиться парню. А ведь способный был ученик… Да что теперь говорить!

Мы с Хаматканом учились в одном классе. У него очень хорошая память. Стоило ему внимательно послушать учительницу, как на следующем уроке он отвечал без запинки. Он и уроков-то никогда не готовил. А как ему готовить? Ведь у него не было ни одного учебника. А Дзалмышша и думать об этом не хотела!

Потом Хаматкан начал пропускать уроки, стал хуже учиться. А потом и вовсе бросил школу. Хаджумару все это было известно. Он несколько раз приходил к ним домой, но разве с Дзалмышша можно о чем-нибудь договориться? Мало того, она на все село распустила слух, что им от директора житья нет. Хаджумар и это вытерпел.

— Отпустите его ко мне года на два, — сказал он Дзалмышша, когда был у них в последний раз, — и вам легче будет и Хаматкан школу закончит. А потом он опять вернется к вам. Я знаю, сейчас всем трудно…

Дзалмышша, услышав это, запричитала во весь голос:

— Ты своих детей не можешь ничему хорошему научить, а еще берешься воспитывать чужого ребенка! Или ты хочешь из него себе батрака сделать? Не выйдет! Ты думаешь, если он сирота, то уж и совсем бездомный? Нет! Он сирота, но наш сирота. Больше, чем мы, о нем никто не печется, и оставьте бедного мальчика в покое!..

Хаджумару так и пришлось уйти ни с чем.

— Иди, — сказал мне Хаджумар, — и чтобы я больше никогда не слышал, что ты был в разрушенной школе.

У меня сразу будто камень с плеч свалился. Я тут же направился домой. Хотелось поскорее скрыться с глаз директора. Я даже и побежал бы, если бы посмел.

Но не успел я отойти от магазина, как услышал, что меня зовут. Оглянулся и вижу — меня догоняет Бимболат. Через плечо у него перекинута уздечка.

— Ты куда так торопишься, Казбек?

Я подождал его, и мы пошли рядом.

— Вы-то меня не заметили, а ведь я весь ваш разговор с Хаджумаром слышал, — сказал Бимболат, — истину он тебе говорит. Умный он человек, а умного человека надо слушать.

Директор намного моложе его, но Бимболат очень считается с его мнением.

— Ведь он не для себя старается, — продолжал Бимболат. — Хаджумар и Хаматкана предостерегал, уговаривал не бросать школу. А видишь, что получилось? Директор ваш сам сиротой рос. Он знает, что такое сиротская доля, потому и принимает чужое горе так близко к сердцу. Хаматкана ты лучше чем я знаешь. Он с тобой учился, он с тобой и после уроков бывал. Тебе также известно, что он вечно в лохмотьях ходит, а после того, как бросил школу, совсем стал на бродягу похож. Растет без матери, без отца. Пожалеть его некому. А ведь он тоже человек, ему ласка, как никому другому, нужна. Вот и жалеет его Хаджумар…

Бимболат умолк, покачал головой.

— Как-то встретил меня Хаджумар возле школы, — снова начал он, — я с поля шел. Остановил меня. Расспрашивает о Хаматкане, я ведь их сосед. Потом сует мне в руки деньги. Передай, говорит, Дзалмышша, пусть купит Хаматкану рубашку и брюки. Только пусть она не знает, от кого деньги, а то опять шум поднимет. Я, конечно, тут же отнес деньги Дзалмышша, сказал, что просила передать тетка Хаматкана. Но, как вижу, она ему до сих пор так ничего и не купила.

Бимболат посмотрел на меня.

— Почему я все это рассказываю тебе, Казбек? Хаджумар, если и побранит, так только желая добра, не обижайся на него. Зачем тебе эта разрушенная школа нужна? Если тамошним героям будешь подражать, то потом ой как пожалеешь!

За всю дорогу я не проронил ни слова. Но про себя твердо решил: больше никогда туда не пойду!

Слава Богу, Дзыцца дома не оказалось. А то и не знаю, как бы я объяснил ей, почему и где задержался.

Я поел и уселся читать «Поэму о героях» Дабе Мамсурова, которая печатается в журнале «Мах дуг». Этот журнал мне дает учительница Фатима. Сначала сама прочтет, потом дает мне. Мне очень нравится этот роман. Как начну читать, так и забуду про все. Дошел до того места, где Шошламбег, повздорив с Василем, убегает из дому, и слезы навернулись мне на глаза. Мне показалось, что Гошга похожа на мою маму. Дзыцца, наверно, так же искала бы меня. Как все-таки нам дорога наша мать и как часто мы об этом забываем!

Я прочитал журнал. Теперь жди, когда выйдет следующий номер. Журнал приходит раз в месяц. Но как только он появляется, вся наша улица сразу узнает об этом. Почтальон еще только идет с журналом, а за ним уже несколько человек спешат к Фатиме. Иногда она просто и не знает, что делать, кому первому дать журнал.

Однако на этот раз мне повезло. Еще полный впечатлений от только что прочитанного, я принес журнал Фатиме.

— Что так быстро? — удивилась она.

— Я все прочитал.

— Ну вот. А мне почтальон только что принес следующий номер.

— Правда?

Она поняла мое нетерпение и мою радость.

— Прочти сначала ты. Мне сегодня все равно читать некогда.

Это она, конечно, придумала, чтобы дать мне журнал.

— Когда дочитаешь, тогда и принесешь.

Я летел домой как на крыльях. Даже чуть не забыл, что надо за Шауи идти. Повернул обратно, нашел Шауи. Да ее и не пришлось искать, она сама шла домой.

Пригнал ее и снова сел за «Поэму». И пока не дочитал, не отложил журнала. Очень нравится мне, как пишет Мамсуров Дабе. Теперь я Борзовых люблю, как родных. Особенно Шошламбега. Мне кажется, что я чем-то похож на него.

Я уже говорил, что недалеко от нашего дома, на перекрестке, растет огромная акация. Каждую весну она стоит вся белая от цветов. В это время ребята с нашей улицы по целым дням не слезают с нее. Да и я не раз взбирался на ее вершину. Девчонкам и малышам, которые не могут взобраться на дерево, кидаем сверху цветы. Они очень сладкие. Как бы вкусно ты ни поел, а от акации все равно не откажешься. Взрослые часто нас пугают, говорят, что это вредно. Но мы и слушать не хотим.

Дзыцца хорошо помнит, когда посадили эту акацию. Баппу, Гадацци, Таймураж, Бимболат и другие молодые джигиты — они тогда еще не были женаты — любили собираться на этом месте. Особенно вечерами. Вот и надумали посадить здесь акацию. Потом сюда стали приходить женщины, они брали с собой какую-нибудь работу и просиживали здесь, в холодке, целыми днями.

Сейчас под акацией собрались мальчишки и девчонки. И такой крик подняли! Не поймешь, кто с кем говорит.

Ребята собрались играть в прятки. Меня тоже позвали. Царадзон начал считать. Один за другим выбыли все, остались мы с Мадинат — это девочка из нашего класса. Водить пришлось Мадинат. Я был очень доволен, что не мне.

«Погоди, — думал я, — я ее погоняю! Так спрячусь, что и до утра не найдет! Пусть-ка попробует найти меня в бурьяне!»

Мадинат нехотя подошла к акации, закрыла ладонями глаза и начала считать:

— Раз! Два! Три…

Ребята кинулись прятаться. Я постоял немного. А когда уже никого не осталось, скрылся за плетнем и оттуда, по заросшим бурьяном задворкам побежал за село. Слышу голос Мадинат:

— Все! Кто не успел спрятаться — не моя вина!

Меня здесь и с собакой не сыщешь. Я собрал в кучку сухой бурьян и лег на спину. Ага, Хаматкана нашла! Но не успела добежать первой до акации. А вот и Царадзон стучит палкой о дерево — тоже обогнал ее.

Лунный свет разлился по всему небу. Лунные лучи нашли и меня, заблестели на моих железных пуговицах.

Я лежал и глядел на небо. Очень мне нравятся весенние звезды. Летом, по-моему, они не такие яркие. А зимой на них и смотреть не хочется — неприветливые, холодные… Но вот весной все самые красивые звезды собираются над нашим селом. В ясные ночи я подолгу гляжу на них, прямо глаз не могу отвести. И потом во сне часто лечу к звездам. Широко раскинув руки, плыву над деревьями, над домами…

Иногда на пути у меня появляются электрические провода, и я, чтобы не столкнуться с ними, начинаю сильнее махать руками. Но до звезд я так и не могу долететь — просыпаюсь на полдороге.

Лежу на бурьяне, смотрю на звезды… Почему-то вспомнился один случай. Однажды мы с Царадзоном забрались в кузов грузовой машины. Машина шла по нашей улице, на повороте замедлила. Тут мы с Царадзоном и прицепились. Сидим в кузове очень довольные.

Едем куда-то… Мне кажется, что мчимся мы прямо к весенним звездам. Эх, будь я на месте шофера, я бы разогнал машину в полную силу!

Мы быстро удалялись от села. Село уже еле видно. Лишь верхушка нашей акации маячит вдалеке.

Машина шла и шла вперед. Шофер ни разу не оглянулся. Постепенно меня начал охватывать страх. Куда едем? Когда машина остановится? Где?

Гляжу — Царадзон тоже начал ерзать.

— Может, слезем? — спросил я.

— Давай, — ответил Царадзон.

К счастью, на дороге попался буйвол. Мы его издали увидели и заранее приготовились спрыгнуть. Машина замедлила ход, и мы тут же очутились на земле.

Домой добирались долго. Темнота нас застигла у мельницы Инарыко. А до дома было еще не близко…

Звезды, звезды… Куда только они не зовут! Дорога, идущая в город, мне кажется, должна привести к звездам. Каждый раз я завидую людям, которые уходят по этой дороге. Я завидую даже одуванчикам. Они могут летать. Мне кажется, что и они добираются до звезд.

Уже давно смолкли ребячьи голоса. Наверно, разошлись по домам. А я лежал бы здесь до самого утра, но Дзыцца будет искать меня. Надо идти домой.

Хуыбырш залаял. Хитрый пес: знает, что это я, и все-таки лает. Наверно, дает понять, что не спит, что всегда готов встретить своих. С чужими он разговаривает по-другому…

— Где ты пропадаешь?

Я вздрогнул. В темноте не видел, что Дзыцца стоит на крыльце.

— Я в прятки играл.

— Так это давно было!

Дзыцца присела на ступеньки. Я тоже приютился рядом. Звезды на небе становились все ярче.

— Ты не замерз? — Дзыцца провела рукой по моим плечам.

— Нет.

— Надо одеваться. Это весеннее тепло обманчиво.

Дзыцца всегда беспокоится, будто я такой уж слабый. А что бы она делала, если бы я был, как Агубе? Тот искупается — и уже болен.

— Дзыцца, тебе не кажется, что весной звезд больше? — спросил я, вглядываясь в небо.

— Не знаю. И весной и летом для меня только мои три звездочки светят.

— А сейчас их не видно?

— Видно, Габул, видно… Вот одна из них сидит рядом со мной.

— Я серьезно…

— И я тоже.

— А другие?

— Тс уже сны видят… На нашей деревянной кровати.

Я всерьез спрашивал Дзыцца, а она принялась шутить.

Лег, а перед глазами все еще светились звезды. Наверно, ночью опять увижу их во сне…

XI

Люди уже начали пахать огороды. Скоро и до нас очередь дойдет. Сад мы перекапываем заступом. У меня ладони покрылись волдырями. Копать трудно, приходится делать передышки. Чтобы не сидеть зря, я собрал в кучу бурьян и поджег его.

Весной наш сад становится очень веселым. Стрелки чеснока, зеленые-зеленые, подняты кверху, как копья. Дзыцца посадила его осенью между яблонями. Скоро и лук его догонит. Под яблоню солнце не попадает, и мы ничего здесь не сажаем. Только торчат зеленые иголки горного лука. Дзыцца когда-то посеяла его здесь, и он теперь каждую весну прорастает.

На алыче наливаются бутоны, она зацветает раньше всех. Нужно всего несколько солнечных дней, и весь наш сад побелеет от цветов.

Зацвела алыча — значит, весна в разгаре. Тут и звезды начинают особенно ярко блестеть. В такие вечера много звезд падает. Видно, они тоже радуются весне и бегут поскорее сообщить о ней друг другу. А луна смотрит на них своим большим глазом, будто хочет сказать: «Сидите на месте, а то столкнетесь — беды не оберетесь!»

Вот бы и в самом деле столкнулись! Весь мир засыпали бы искрами. Как-то Жамират сказала мне, что звезды очень большие. Трудно в это поверить, но Жамират ведь не будет обманывать. Когда Жамират училась в школе, в Джермецыкке, им об этом рассказывал учитель.

Хуыбырш залаял из-под дерева так неожиданно, что я вздрогнул. Я прикрикнул на него, и он, виновато виляя хвостом, юркнул в кусты.

Я подошел к плетню и сквозь щелку посмотрел на улицу — на кого это залаял Хуыбырш? По улице шла Зифа со своей матерью. Они жались к нашему плетню — видно, боялись Агубеевой собаки.

Я осторожно, чтобы меня не заметили, пошел вдоль плетня за ними. Я еще ни разу не видел Зифу так близко от нашего дома. Она учится в одном классе с нашими ребятами. Но и с ними я ее никогда не видел. Она живет на другом конце села.

Я пробираюсь вслед за Зифой, а сердце бьется все чаще. И так сладко замирает… и это всегда, когда я вижу Зифу. Как будто в груди какой-то огонек загорается и никак не гаснет.

Я не знаю, что мне делать.

Может, выйти им навстречу? Но мне будто ноги связали…

А собака Агубеева так и захлебывается от лая, так и рвется на улицу. Зифа крепко держит мать за руку, еще больше жмется к нашему плетню. Тут и Хуыбырш попробовал залаять, но я его сейчас же успокоил.

Нет, я все-таки трус. Бешагур, например, на моем месте уже давно бы выскочил к ним, защитил их от собаки. А я прячусь тут… Может, все-таки побежать?

— Тихо, я говорю!

Это голос бабушки Агубе. Крикнула на собаку. Собака притихла.

Пока я раздумывал, как мне поступить, Зифа ушла.

Я выбежал из сада, посмотрел им вслед. Они уже около дома Гадацци. Хорошо, что Царадзон стоит на улице, а то их собаки тоже выскочили бы к ним.

Интересно, куда они идут? Уж и дом Годзегка миновали. Наверно, на мельницу, дальше-то ведь домов нету. Но почему они по своей улице не пошли? Может, Зифа захотела мимо нашего дома пройти?

Да нет, больше ей делать нечего, что ли! Она, даже когда у нее задача не получается, и то не подходит ко мне. Никто не решает задачи лучше меня. Лишь только переступаю порог школы, как меня окружают, засыпают вопросами, но хоть бы один раз меня о чем-нибудь спросила Зифа…

Хуыбырш трется о мои ноги. Будто чувствует свою вину. А в чем он виноват? Он ведь не каждый день видит Зифу, а на чужих надо лаять. Это его работа. Тем более что они очень близко подошли к нашему плетню…

Я легонько ткнул ногой в бок Хуыбырша:

— Пойдем домой.

Бурьян в саду уже догорел, но угольки еще тлели. Я затоптал их. Чувяки покрылись пеплом. Я несколько раз топнул, чтобы стряхнуть пепел. Хуыбырш испугался и отпрыгнул в сторону.

И тут я вспомнил, что в клубе сегодня кино. Дзыцца обещала мне дать денег на билет. Аштемыр работает киномехаником, он своего сына Хадзыбатыра пускает без билета. А я так не привык.

Сказать правду, и мне случается лазать в окно. Но тогда все время приходится прятаться. Пока из Джермецыкка несут киноленты, Аштемыр обходит зал и проверяет билеты. И как поймает «зайца», тут же за шиворот — и на улицу.

До начала сеанса еще целый час. Аштемыр крутит пластинки, музыка летит по селу. Эти песни, наверно, и Зифа слышит, но она вечером не ходит в кино. Наверно, дома не разрешают.

Люди по одному, по двое потянулись в клуб. Мужчины, по привычке, столпились у конюшни, курят перед тем, как войти в зал. Они будут стоять здесь, пока не начнется фильм. А как только в клубе погаснет свет, побегут бегом.

Одна только Годзегка не ходит в кино, хотя клуб рядом. Да если даже у нее во дворе будут показывать фильм, она и то смотреть не станет. Аштемыр привозит картины большей частью про войну. А Годзегка говорит, что у нее от войны и без того душа болью изошла.

Я сержусь на Аштемыра. Если у кого денет нет, он пропускает за бутылку араки. Многие так проходят, особенно мальчишки. Я тоже как-то тайком от Дзыцца отнес ему араку. И как ему не стыдно — взял! Дзыцца узнала об этом, мне здорово от нее попало. После этого я уже никогда не брал араку. И Дзыцца сказала, что лучше она отдаст последнюю копейку, но только чтобы я больше не смел этого делать.

— Не задерживайтесь, начинаем! — кричит Аштемыр.

Мужчины торопливо докурили самокрутки и побросали окурки на землю, от которых во все стороны сверкнули искры.

Я остановился у дверей, чтобы достать из Кармана билет. Пускай Аштемыр видит, что я не такой человек, как его сын, я без билета в кино не хожу…

XII

Вот и последний день весны. Лето пришло как-то неожиданно. Как будто только вчера я в первый раз вышел с Жамират на работу. А уже и год прошел. Теперь весенним звездам мне придется сказать «до свидания». Как их много! Наверно, и они вместе с нами в лето спешат.

Но нет, они родились весной, вместе с весной и останутся. До свиданья, весенние яркие звезды! До встречи в будущем году! Опять полечу к вам во сне, опять буду тянуться к вам, буду мечтать о вас…

До встречи, весенние звезды!

Примечания

1

Баппу — ласковое обращение к отцу.

2

Уалибах — пирог с сыром.

3

Бола Кануков — знаменитый осетинский богатырь, прозванный в народе Казбек-Горой.

4

Дзабырта — чувяки.

5

Кервель — съедобное растение.

6

Бараштыр — в осетинской мифологии покровитель мертвых.

7

Арака — осетинский самогон.

8

Фыдджын — пирог с мясом.

9

Топинамбур — земляная груша.

10

Цахара — каша из зеленых съедобных растений.

11

Кинза — зелень для приправы.

12

Куывд — пир.

13

Аууарцы — мятая крапина с солью.

Content

Дзасохов Музафер Созырикоевич Весенние звезды

Музафер Дзасохов Весенние звезды

I

II

III

IV

V

VII

VIII

X

XI

XII

Примечания