Дзасохов Музафер Созырикоевич

Осетинский долг

Музафер Дзасохов

Осетинский долг

I

И вот я — тоже в числе колеблющихся.

Как только по институту разнеслась весть о поездке на целину во время предстоящих каникул, одни сразу засуетились, начав собираться в дорогу, другие оказались под грузом сомнений (такое, видимо, неизбежно в подобных ситуациях), а иные восприняли это как некую чуждую затею. Труднее всего, пожалуй, колеблющимся. Отставать от товарищей, естественно, не хотелось, но появилось опасение, как бы не отстать от самого себя. В ту пору я был большой мечтатель. Не прошло ведь еще и трех лет, как я выпорхнул за порог родного дома, — и вдруг теперь не воспользоваться возможностью проехать через десятки городов, преодолеть тысячи километров?! Могло ли случиться что-либо хуже, обиднее такого оборота событий?

Да если бы это была обыденная поездка! А тут тебя зовут на помощь, потому что считают способным на такое. Не знаю, как у других, но у меня задержка в принятии окончательного решения возникла — не буду кривить душой — не только из-за сомнения в том, смогу ли быть там полезным.

Говорили, будто больше трех месяцев там и не пробудем. «Не пробудем» — можно подумать, я уже в пути или отброшены всяческие колебания. Не тут-то было — я тогда все еще так и не знал, как же кончится дело.

Однако недолго суждено было мне пребывать в этом двусмысленном положении, которое заставило меня вспомнить об истории с неким древним предсказателем.

Рассказывали, как позвали его однажды предсказать, кого родит невестка. Считая себя посланником божьим, он погрузился в напряженное раздумье. То приблизится к невестке, то отойдет и пристально на нее смотрит. Морщины не сходили с его лба. Он запускал в лохматую бороду то правую, то левую руку. Весь вид его говорил о том, что вряд ли когда он оказывался в столь неопределенной ситуации. Прямо-таки метался из комнаты в коридор и обратно. И лишь одному Господу было ведомо, как долго могло это еще продолжаться. Измочаленный вконец, он, замерев, произнес в отчаянии:

— Мыслимо ли подобное: выхожу в коридор и ясно вижу, будет девочка, возвращаюсь — мальчик…

Не ожидавшие подобного пророчества, соседки еще более терзались любопытством: кто же все-таки родится? И когда к следующему утру на свет появились девочка и мальчик, кумушки были повергнуты в изумление от точности прогноза.

…В институте я так и не смог прийти к окончательному решению, ехать ли мне, и поспешил в общежитие. Но и здесь сомнения продолжали терзать меня. В комнате тесно, и я, подобно тому оракулу, ушел в коридор. Отличало нас в тот момент лишь то, что я не стал возвращаться в комнату, а просто ходил по длинному коридору из конца в конец. И пока шел в один конец, решимости моей, казалось, нет предела. Но стоило повернуть, и она улетучивалась. И при этом я жалел, что повернул назад. Но что я мог поделать? Ведь, во-первых, мои ноги не очень-то слушались меня… А во-вторых, коридор-то просто-напросто заканчивался, и поневоле приходилось возвращаться. И если обстоятельства помогли оракулу выкрутиться из трудной ситуации, мне предстояло самому найти выход из сложного положения. Ибо нельзя было одновременно оставаться дома и отправиться на целину.

Через три недели заканчивались экзамены, и мне надо было поехать в село, домой, где меня ждали, не могли дождаться сестры. Долгие месяцы они оставались, по существу, одни. Соскучились. И хотя редкое воскресенье не появлялся у них, много ли стоили эти мои краткосрочные визиты? Односельчане, которые не так уж и давно радовались моему поступлению в институт, подбадривали: летние каникулы будешь находиться дома, с сестрами, а неотложные дела по хозяйству, что им не под силу, мы берем на себя.

И вот они, очередные каникулы, а я думаю об отъезде из дома. Как бы то ни было, — Бади и Дунетхан не будут перечить мне. Но в каком свете стану я выглядеть в глазах соседей? Они не только никогда не сторонились нас, а, наоборот, всегда входили в наше положение, искренне желая нам только добра. А тут вдруг я по собственной воле отправляюсь за тридевять земель?!

Эх, была бы жива наша Дзыцца! Ни одна забота не обременила бы меня теперь: может, и не сразу, но согласилась бы она отпустить меня в дальний путь. У меня достало бы красноречия объяснить, во имя чего нужно нам ехать. Ну а то, что и девушки наши едут, я сообщил бы напоследок, чем окончательно убедил бы ее. Она никогда не позволяла, чтобы я от мальчишек отставал. Так могла ли она допустить, чтобы меня опережали девушки? Впрочем, из-за Дзыцца и прежде некоторые мои дела осложнялись, хотя обвинять ее в этих мелких осложнениях просто грешно. Они ничто в сравнении с теми, которые принесла всем нам ее смерть. Что-то очень уж полюбилась ей, косой, появляться на нашей улице.

Вот Дзибул. Ему всего девятнадцатый год шел, когда погиб при исполнении воинского долга… Дзыбырт утонул в Уршдоне вместе с трактором… Дзандара убили в Средней Азии… Дзерасса упала с машины… Иной раз кажется, что несчастье с каждым из них произошло потому, что имена их начинаются с одной и той же буквы. Но когда вспоминаю Дзират, старейшую на улице, стодвенадцатилетнюю Дзират, у меня возникают иные мысли. Так долго она живет, так одряхлела!

Сколько раз слышал, как она повторяет: «Боже, пошли мне смерть, жить устала!» Почему она пережила своих детей? Или смерти все равно: подобно голодной волчице, хватает первого, кто попадется ей на пути?

В трудное положение я попал: ни вперед шагнуть, ни назад. А удержаться на месте — еще труднее. Когда же вконец запутался, приехал домой и был атакован градом вопросов обеих сестер.

— Вот те на! — вырвалось у Дунетхан по поводу моего неожиданного приезда. — Ведь ты говорил, что до конца экзаменов больше не появишься?

У Бади смешались радость и удивление, она вылетела навстречу с возгласом:

— Казбек! Казбек!

Невозможно было не выложить откровенно обо всех моих делах. Они были горды оттого, что я вырос и могу отправиться в такой путь. А вот то, что им в этом случае предстоит остаться на все лето одним, огорчало их. Какое-то время обе они не осмеливались произнести что-либо.

— А как же тогда я? — вымолвила Дунетхан.

Больше всего я опасался именно этого вопроса. Я часто задавал его себе, но ответа не находил. Поэтому слова сестры загнали меня в тупик. В этом году она заканчивала десятый класс и надеялась на мою поддержку. Она бы хотела пойти учиться в медицинское училище. Когда-то у Дзыцца очень болела печень. Так сильно, что несколько дней не ходила на работу. Сколько помню, Дзыцца никогда не позволяла себе засиживаться дома из-за болезни долее одного дня. Очень редко случалось такое. Но в то лето она совсем захирела. Сама определила, что болит у нее печень. Я никогда и не слыхал до этого, что такое печень и где она находится. Было довольно странно, что теперь с утра до вечера Дзыцца дома. Она даже за домашние дела принималась через силу. До моего сознания дошло, что эта болезнь, видимо, доконает ее. Несколько раз появлялся доктор, выписывал лекарства. Но они не помогли, и было решено направить ее в ардонскую больницу.

Я так и не узнал, кто из наших соседей ходил к председателю колхоза, но вот как-то утром белая лошадь, запряженная в бидарку, остановилась у нашей калитки. Дзыцца в праздничной одежде с трудом была усажена в бидарку. Дорога была гладкой, однако на ухабах Дзыцца хваталась за бок, болезненно морщась. Видя такое, я натягивал поводья.

В Ардоне мы пробыли недолго. Дзыцца отказалась остаться в больнице, сославшись на то, что дома не с кем оставить детей. Доктор выписал лекарство, и мы направились в аптеку. Бади и Дунетхан до самого нашего приезда, подобно птенчикам с опущенными крылышками, стояли на краю огорода. Завидя нас, стремглав помчались навстречу.

Бидарку я подогнал к самому крыльцу. Сестры затаили дыхание. Они без слов понимали состояние матери.

— Бади, принеси-ка воды, — попросила Дзыцца и, развязав узелок платка, достала из четырехугольной коробочки белую таблетку. Появилась вода, и таблетка была отправлена в рот.

— Дзыцца, что это у тебя такое? — спросила Бади.

— Лекарство, солнышко, лекарство. Доктор прописал. От больницы я отказалась, вот он и назначил это лекарство.

Каждый день, говорит, пей три раза. Дал десять дней сроку. Если не станет лучше, опять надо будет ехать.

— Дзыцца, — сверкнула глазами Бади, — потерпи еще какие-нибудь девять лет.

— И что же после этого?

— После этого… — Бади замолчала, будто подбирая слова, могущие передать ее мысль, но, когда уж слишком затянулось молчание, она вдруг схватилась за первые из тех, что подвернулись: — Стану доктором, и тогда посторонняя помощь тебе не потребуется!..

Дзыцца кивнула.

— Пока из тебя врач получится, и костей-то моих не найти никому… — Слетев с ее уст, слова резанули слух. От жестокости сказанного вздрогнула даже она сама. — Да-да, моя маленькая, конечно, ты будешь доктором. И не только меня, а еще и многих-многих вылечишь. — И совсем уж спохватившись, Дзыцца прижала дочку к себе и заглянула ей в глаза: — Разве не к тебе я обращаюсь? Или ты передумала уже?

Бади уткнулась головой в плечо матери и заплакала.

— Ну, что еще за слезы?

Дзыцца и сама сожалела о вырвавшихся словах. Никоим образом она не хотела делиться теми тяжкими думами, что то и дело охватывали ее. Сделав над собой усилие, она принялась гладить волосы дочери.

С тех пор о своей тайной мечте стать врачом Бади не говорила. Может, потому, что время еще не пришло. Но зато с Дунетхан мы говорили всегда откровенно. Она потому и огорчилась, услышав о моем желании ехать на целину. В словах Дунетхан прозвучала обеспокоенность о дальнейшей своей судьбе, это я понял сразу. Да и Бади неспроста заволновалась — то на меня глянет, то на Дунетхан — как та воспримет мой ответ. И все же ее взгляд задержался более на мне. Да, ей и о собственном положении подумать стоило. Если бы я и не поехал на целину, то ей все равно предстояло оставаться одной: с Дунетхан-то в город должен был я ехать — она ведь ни дорог не знает, ни города. А с кем Бади останется? Неужели совсем-совсем одна? Была бы она мальчиком, не так боязно было бы за нее. А тут как не беспокоиться? Вдруг гость незваный в неурочный час постучит в дверь? Или увидит что во сне и проснется в слезах? Нет, надо было на что-то мне решаться.

Когда мысли мои окончательно зашли в тупик, я поспешил обернуть все в шутку:

— И ты тоже туда хочешь?

— Куда? — не поняла Дунетхан.

— На целину.

— Через два месяца я заканчиваю десятилетку, забыл?

Она, видимо, по-своему расценила произнесенное мною.

— Да не забыл. Потому никуда и не еду.

В глазах Бади появилось недоумение. С раскрытым ртом стояла и Дунетхан. Обе готовы были, казалось бы, к любому ответу, но такого оборота дел не ожидали.

— Минуту назад ты настроен был ехать… — произнесла Бади.

— Что ж, и пошутить нельзя, — через силу улыбнулся я, — никуда я не еду… Пойми, и Дунетхан поддержать надо, а с другой стороны — ты…

— А что я? — обиженно и чуть задиристо вскинулась Бади.

— Как это «что»? А с кем останешься, если мы уедем?

— Одна!

— А бояться не будешь?

— Чего еще я должна бояться?

— Как чего? А вдруг тебя похитит кто-нибудь?

— Пусть попробует!

— А что ты ему сделаешь?

— Да ничего. Дверь будет крепко заперта. Я не отопру, и никто открыть ее не сможет.

— Хвала Аллаху! И храбрая же у меня сестра!..

— Ты вот шутишь, а Бади и в самом деле храбрая, — вступилась за сестру Дунетхан.

— И когда же выявилась эта ее храбрость?

— Позавчерашней ночью.

— Правда-правда?

— Да ну тебя, — отвернулась Дунетхан. — Если ты все еще шутишь, я не буду продолжать.

Я был вынужден переменить тон:

— Я серьезно. Расскажи.

Дунетхан попыталась еще дуться, но ненадолго ее хватило после того, как убедилась, что мне и в самом деле интересно.

— Позавчера мы забыли запереть калитку на ночь. Спать легли, как всегда, рано, чтобы пораньше проснуться. Чей-то бык, видимо заблудившись, забрел к нам во двор. Не найдя ничего в сарае, поднялся в коридор. Съел подчистую все, да тут же и кучу оставил. Вниз с крыльца спускаться не стал и начал толкаться туда-сюда по коридору. Бог весть сколько времени он топтался бы еще таким образом, но тут проснулась Бади. Вскочила. Так и не рассмотрев в щель, кто там за дверью, распахнула ее и только тогда поняла, кто пожаловал в гости.

Мое прежнее настроение как рукой сняло. Слова Дунетхан удивили меня и вместе с тем обнадежили. Многое из того, чего я страшился, рассеялось.

— Ну, чудеса! Это все правда? — обратился я к Бади.

Это обидело Дунетхан.

— Я когда-нибудь хоть раз обманывала тебя? — упрекнула она меня.

— Нет, никогда. А почему ты, Бади, не разбудила Дунетхан перед тем, как открыть дверь?

— Я не хотела тревожить ее.

— Да ты и в самом деле смелая, я этого и не знал, — похвалил я, обняв ее. — И все-таки одну тебя нельзя оставлять.

— Я не одна буду. Ведь вскоре приедет Нана. Наша Нана…

— Почему ты думаешь, что она должна приехать?

— Дзаттен тяжело больна, и ей хочется навестить ее. И о нас, говорят, она тоже беспокоится. Месяца два здесь погостит.

— Кто так говорит?

— Бимболат. Он недавно был в горах…

Мне стало легче. Ну, а как же Дунетхан? Она же на меня надеется, можно ли ее оставить? Чем ей помочь?

Однажды классный руководитель, зная, что она без родителей, написал нечто вроде жалобы в мой адрес. Жалобой-то это и не назовешь, конечно. Учитель хотел добра Дунетхан: писал, что ей необходима помощь в русском письменном, просил помочь ей. Но как помочь на расстоянии? Тех коротких часов, что проводил я с ней, приезжая по воскресеньям, было явно недостаточно. Вот почему она так и не поднялась ни в одной четверти по русскому выше тройки. Зато по остальным предметам она получала четверки и пятерки.

Желание учиться и дальше после десятилетки у нее не пропало.

— Дунетхан, не беспокойся, — сказал я. — Как только сдашь экзамены, мы с тобой умчимся в город и поступим туда, куда ты только захочешь. Недавно и Шаламджери о тебе спрашивал. Мне он не смог в свое время помочь, а тебя без внимания не оставит.

Глаза Дунетхан вспыхнули:

— А я как раз о Шаламджери хотела спросить. Вдруг он опять уедет куда-нибудь?

— Пусть, говорит, даже мир перевернется, но никуда не уеду на этот раз.

— Почему?

— Потому что он хочет, чтобы твое желание поступить в училище непременно исполнилось.

— Ладно. Ты езжай на целину, а я к твоему возвращению стану горожанкой.

Если откровенно, я тоже на Шаламджери надеялся, верил в него. В городе прожил почти три года и хорошо узнал его. Увидит, что обидели несправедливо человека, обязательно вступится за него.

— А где вы там жить будете? — прервал мои мысли голос Бади.

Ну и чудачка — все решила без меня, коли произнесла такое. Никаких сомнений не оставалось в том, что вопрос о моем отъезде на целину ею решен.

— Кто это «вы»? — спросил я.

— Те, кто едет на целину.

— Что же, и меня включаешь в их число?

— Да.

— И я тоже! — взяла ее сторону Дунетхан.

Как я понял, они обе испугались, что я и в самом деле могу не поехать, и потому разом изменили отношение к моей поездке. Дунетхан не меньше меня верила в Шаламджери.

— Я тоже хочу, чтобы ты поехал, — словно уговаривая меня, сказала Бади.

— Почему?

— Привезешь мне что-нибудь.

— А что именно?

— Что-то интересное же будет там?

— Ковыль, может быть?

— А что это такое?

— Красивое растение. Даже на месте покинутого селения растет. Кисточки ее мягкие, пушистые, как петушиные хвосты свисают.

— Это их однажды Дзыцца приносила, да? — вспомнила Дунетхан.

— Да, да, еще в желтую бутылку поставила, — продолжала Бади. — Они долго на шкафу стояли.

— Обе вы правы. Так привезти тебе ее?

— Не хочу! — насупилась Бади. — Такой бурьян и здесь есть.

— А какой же ты хочешь?

— Ты все шутишь! — Дунетхан явно не хотела продолжать обсуждение.

— Ну, хорошо. Поеду я или нет, еще посмотрим.

В моих словах не было твердости. И уже не только я, но и сестры это хорошо поняли. Возвращаясь в город, я опять был взбудоражен мыслями о предстоящей поездке.

II

От Бади и Дунетхан я этого никак не ждал. Хотели утаить, что коза наша пропала. Мы, говорят, надеялись, что найдется, и потому покривили душой. С обманом всегда так: только дай ему волю, так он, подобно свинье, затянет в самую вонючую грязь. Одна ложь потянет за собой другую.

У Бади с сестрой так и получилось. А дело в том, что когда ночной гость устроил тарарам в нашем коридоре, Дунетхан в доме не было. Еще вечером, когда коза не возвратилась из стада, Бади забила тревогу, а Дунетхан направилась в дом к Гадацци: ведь в тот день была их очередь пасти скот. Они же рта не дали ей открыть, наперебой убеждая, что пригнали козу к самой нашей калитке. Совсем голову заморочили девчонке. Вместе с соседями она пошла искать пропавшую скотину. Рыскали по всем улицам, но тщетно. Когда же стемнело, они, взяв фонарь, двинулись в поле. Дошли даже до священного дерева, но зря. Решив, что коза прибилась к чужому стаду, а поэтому завтра может оказаться вновь в стаде, поиски прекратили.

Было уже поздно, когда Дунетхан возвратилась домой. К тому времени Бади уже выгнала быка. А ведь говорила, что Дунетхан спала, когда это происходило. Хуыбырш наш тоже ходил на поиски козы. Будь по-иному, разве пустил бы он в наш двор чужого быка!

В воскресенье я приехал домой. Стадо вернулось с пастбища, а козы нашей и на этот раз не было. Девочки совсем растерялись. Не приходилось надеяться, что скотина, не нашедшаяся в течение трех дней, теперь вдруг разыщется. И Дунетхан больше не могла скрывать эту тайну.

— Где же наша коза? Ведь скотина-то вся вернулась.

Молчание. Никто мне не ответил. Спрашиваю еще раз:

— Где коза?

Дунетхан решила сознаться:

— Нашей козы третий день нет…

— Как это «третий день»?! Что же вы молчали? Как это случилось? Почему?

— Это в тот день произошло, когда скот пасла семья Гадацци. Но они утверждают, что пригнали козу к нашему дому. Никакой вины за собой не признают.

Бади подтвердила слова сестры.

Пришлось самому идти к соседям. Застал их во дворе. В этот день снова была их очередь пасти скот. На нашей улице ни у кого нет столько овец, как у Гадацци. И их семье надо за каждую овцу отработать один день. Когда сам Гадацци идет в поле, он не расстается со своей двустволкой. И теперь она у него на плече. На нем охотничьи резиновые сапоги с загнутыми голенищами. Заходя в глубокую воду, он раскручивает их. За плечами у него — набитый рюкзак, опять возвратился с какой-то добычей. Маленькие мальчики стараются узнать, что там запрятано. Заходить в дом он не торопится — пусть увидит его еще кто-нибудь. Когда-то и я вот так же собачонкой бегал за ним, но прошли те времена. А оттолкнули от него те гадости, которые он творит всю свою жизнь.

Узнав о цели моего прихода, он сразу начал клясться, что не виноват. Я приметил, с тех пор как я протащил его в газете, он затаил злобу на меня, хотя внешне ведет себя вполне благопристойно. Но я чувствую: встреть он меня на узенькой дорожке, мне не придется рассчитывать на его великодушие.

До этого случая с козой жена Гадацци Айшаду затеяла как-то ссору со мной. Когда наступила ее очередь пасти, она никак не хотела подпускать наш скот к общему стаду. Шумела, что хотя она и должна пасти, но отвечать за наших животных не будет. А мы, когда подходила наша очередь, заботились об их скотине, как о своей. Почему они-то уклоняются? Однако овцы оказались умнее Айшаду, они перемешались между собой. А теперь вот пропала куда-то наша коза; семья же Икиевых не берет на себя вину за случившееся.

— Найдите ее! — заявил я со всей строгостью.

— Я же говорю тебе, что пригнал ее к вашему дому!

К этому моменту подоспела и жена Гадацци. Стоя в коридоре, она до поры до времени вслушивалась в нашу перепалку.

— Вашу козу вы сами и потеряли, — ни с того ни с сего включилась она в дискуссию.

— А тебе откуда известно, не ты же пасла скот?

— Знаю. Кое-кто из соседей видел.

— Это из каких таких соседей?

— Не твое дело. Много будешь знать, скоро состаришься.

— Что голову морочишь? Твое, мое дело… Ваши дела вам и достанутся, но за козу придется уплатить, — сказал я, как отрезал, и собрался уходить.

— А сами-то вы исправно долги платите? — завизжала вдогонку мне Айшаду.

Я почувствовал, как все внутри у меня задрожало. По мне, так упрек сильнее удара. Теперь уж просто так уйти я не мог:

— Говори прямо, что и кому мы должны?

— Нам ничего, но есть такие, кому должны.

— Хотел бы знать, что это за люди!

— Тебе не терпится узнать, кто это?

— Вот именно!

— Попридержи язык! — зло цыкнул Гадацци на расходившуюся Айшаду.

— Нет, я ему напомню! Семью Бимболата забыл? Не вы ли им за лесоматериал ни копейки не заплатили?..

— Ты что, не слышала, что я приказал тебе помолчать? Прекрати болтовню! — Гадацци, не церемонясь, толкнул Айшаду в сторону дома. Зная силу его рук, она не пыталась больше перечить и без промедления скрылась. Хотя я и понял, что взбучка последует неотвратимо, это не доставило мне радости, не принесло и покоя. Злость и горечь возмутили мое сознание.

Слава Богу, что всю эту историю от начала и до конца я знал отлично. Как только наш дом стал пригоден для жилья после войны, Дзыцца себе места не находила: непременно надо заплатить долг семье Бимболата.

Еще до войны Баппу и Бимболат одновременно начали строить дома. И вышло так, что Баппу закончил возводить стены и пора было браться за крышу. Но не хватило лесоматериала, а тем временем Бимболат купил его, но искал кирпич для стен. Войдя в положение Баппу, Бимболат предложил ему взять доски, стропила и балки, пока он будет искать кирпич.

Так они и порешили. Баппу закончил свой дом, а у Бимболата с кирпичом что-то застопорилось. Черепицу достал, а кирпича во всей округе так и не смог найти. К тому времени началась война и оба ушли на фронт. Баппу пропал без вести в сорок третьем, а Бимболат после победы вернулся домой.

Долг этот не давал покоя Дзыцца. Но, сами посудите, наш дом был разрушен и надо было привести его в порядок, чтобы можно было в нем жить. А каких-либо сбережений у нас не было.

Вот и пошла она в семью Бимболата, чтобы объяснить наше положение. Они сами все понимали, и потому сказали ей, чтобы не беспокоилась. Договорились, если представится когда-то возможность отдать долг, то хорошо, а если нет — так и делать нечего. Мол, понимаем — время такое суровое.

Дзыцца терпеть не могла оставаться должницей и стала копейка к копейке, рублик к рублику копить необходимую сумму. Несколько лет откармливала свиней и вместе с соседями возила их на колхозный рынок в Баранцово. К тому времени превратился в быка тот телок, которого дал нам когда-то Алмахшит. Продав его и выручив немалый куш, добавив и остальные сбережения, мы отнесли все это семье Бимболата, уплатив, таким образом, весь долг.

Словно помолодев, легкой походкой возвращалась домой Дзыцца. Как сейчас помню, она радовалась и говорила: «Ну, словно гора с плеч долой!» С тех пор семь лет прошло.

А теперь — только послушайте эту Айшаду! Думает, если Дзыцца нет в живых, так я ничего не знаю и можно дать волю своему злому языку! Возмущению моему не было предела.

Я даже про козу забыл. То, что упрекнули Баппу и Дзыцца, удваивало мою злость. Ноги сами понесли меня к дому Бимболата. На углу улицы повстречалась его жена — несла воду из родника. Обрадовалась мне, но тут же поняла: что-то стряслось:

— Что с тобой, Казбек?

— Скажи, Хадижат, только честно, наша семья все еще должна вам?

— Что ты говоришь, опомнись!

— Почему же Айшаду болтает, что мы не возвращаем свой долг Бимболату?

— Какой долг?

— Баппу брал у вас в долг лесоматериал еще до войны?

— Брал.

— Вот про этот долг она и говорит.

— Нет, посмотрите на эту негодницу! Какая муха ее укусила? И какое ей дело до этого долга?

— Коза наша пропала в тот день, когда они пасли скот, я пришел к ним, чтобы разобраться, а они и принялись меня упрекать.

— А ты разве сам не помнишь, что долг был полностью вами уплачен?! Да была ли Дзылла, пусть снизойдет ей благословение и на том свете, была ли она таким человеком, чтобы уйти, задолжав кому-нибудь? Она же день от ночи отличить не могла, пока весь свой долг не возвратила до последней копейки! Если бы послушалась моего мужа, могла бы и не возвращать этот долг. Да сама она, не желая остаться неблагодарной, настояла на своем.

— А вот Айшаду укоряла меня этим долгом…

— Не обращай внимания! Пустое болтает! Я с этой Айшаду уже несколько лет не здороваюсь даже, а то сказала бы, что о ней думаю. Интересно, с каких это пор стали ее тревожить чужие долги?

Домой я вернулся вконец расстроенный. Сестры ждали меня с нетерпением.

— Какие новости? — спросила Дунетхан. — Нашлась ли коза?

— Нет. Ничем не могу обрадовать.

Стараюсь, чтобы по выражению лица не догадались, что переживания мои связаны не только с пропавшей козой. Зачем тревожить без нужды неокрепшие еще души? Как говаривала Дзыцца, хватает нам и других наших бед.

Вся тяжесть домашних забот легла на плечи Дунетхан. Правда, сейчас ей немного полегче. Но и то, сколько мук она с нашими двумя коровами претерпела, достойно уважения.

Корову доить Бади так и не осмелилась. Однажды Дунетхан дольше обычного задержалась в школе. Нет ее и нет. Вот Нана и настояла, чтобы Бади пошла и подоила корову, сил больше не было слышать жалобное мычание. Бади, конечно, не хотелось идти в хлев. Совсем уже стемнело. Мычание голодных телят и рев обеих коров придали Бади решимости, и она, взяв подойник, направилась к ним. Присела к Чернушке, но как только коснулась вымени, та ударила ее хвостом по лицу. У девушки искры посыпались из глаз. Она не удержалась и свалилась под ноги корове. Чернушка вздрогнула и наступила на ногу Бади, которая истошно завопила.

После этого случая она не стремилась больше приближаться к нашим коровам. И еще одного дела сторонилась — зерно на мельницу относить. Только однажды послали ее туда (ты, дескать, ростом-то не меньше Дунетхан, справишься), но на обратном пути ее напугала чья-то собака. Сорвавшись с цепи, она преследовала девушку по пятам, заставив ее бежать с семью килограммами груза. Кончилось тем, что, споткнувшись, Бади упала, и мука была рассыпана.

Вот так и получилось, что и помол зерна, и дойка коров стали уделом Дунетхан. Может, потому и не выросла она, как следовало бы, кто знает?

— Так что же, никто ее и не видел? — в свою очередь напал я на сестер.

— Кого? — воскликнули разом Бади и Дунетхан.

— Кого, кого? Козу, конечно!

— Думали, сама объявится, — сказала Дунетхан. — Поэтому тебе ничего не сказали.

— А семья Гадацци никакого интереса ко всему этому не проявляла?

— Как бы не так!

— И не пытались поискать ее?

— А мы, говорят, ее к вашему дому подогнали, а дальше сами должны беспокоиться.

— Надо же, сквалыги! Зернышка у них в урожайный год не выпросишь. Хотят еще, чтобы и коз им дарили? Так не пойдет!

Вот и третий день учебы я пропустил — все занимался поисками козы. Сам исходил повсюду, где только можно было ее искать, но и следа не обнаружил. У того, кто позарился на наше добро, видно, ни Бога, ни совести нет, как говорит Нана. Сирот обидеть все равно что болячку сорвать с раны. Впрочем, вор о том не думает.

Спасибо Бимболату, умный совет дал. Еще раз, говорит, пойди к ним, и если они не согласятся уплатить за пропавшую по их вине козу, отнеси жалобу в сельский Совет. Я так и сделал. Написал жалобу и стал ждать ответа.

Между тем день отъезда на целину приближался. Я заметил, сомневающихся становилось все меньше, а собирающихся в дорогу — все больше. Себя я все больше относил ко вторым, особенно после разговора с Шаламджери. Нана не очень жаловала его жену, поэтому я не сразу отважился навестить его дома.

Пробовал дозвониться и поговорить по телефону, но безуспешно. Никто не поднимал трубку, и я, наконец, решился нанести визит. На звонок выглянул незнакомый мужчина и пояснил, что прежние хозяева не живут здесь более трех месяцев. Им, сказал он, новую квартиру дали. Нашел я и новый адрес.

Шаламджери встретил радушно, пригласил в комнату и познакомил с женой. Судя по выражению ее лица, пространные пояснения Шаламджери о степени нашего родства не доставили ей большой радости.

Заметив это, он не захотел, чтобы я говорил о своих заботах в ее присутствии, и мы вышли в сквер перед домом. Расположившись на свободной скамейке, я поведал ему о своих сомнениях и печалях.

— За Дунетхан я присмотрю, — твердо сказал Шаламджери. — Если она сейчас получает четверки и пятерки, то и экзамены должна сдать неплохо. Пусть старается.

— Значит, можно собираться на целину?

— Не поедешь — жалеть будешь. Такое выпадает раз в жизни. О Дунетхан не беспокойся. Ничего с ней не случится, если даже на время лишится твоей опеки.

Его сочувствие окрыляло. Я вырвался из плена сомнений! Даже из-за этого стоило пойти к Шаламджери. Что добрый он человек, я понял, как только впервые увидел его. Мы с ним — одна кровь, близкая родня, потому и он рассказал мне кое-что о своих семейных неурядицах.

Говорят, расстроенный человек должен выговориться. Вот он и жаловался мне на своего единственного сына… Как-то у родственников моей матери я встречал этого парня — он, должно быть, года на три старше меня. Теперь связался с какой-то девушкой и от нее ни на шаг. Шаламджери же хотел познакомить его с более приличной, по его мнению, девушкой. Однако вряд ли что из этого могло получиться.

— Понимаешь, — говорит он, — была бы эта особа хоть на что-либо путное способна!

Шаламджери работает с ней на одном заводе и знает о ее ветрености. Намекал осторожно об этом сыну. Тот еще от кого-то слышал такое же, но ничего не хотел принимать во внимание. К тому же и жена Шаламджери оказалась на стороне сына. У Шаламджери не было единомышленника в доме. В этом деликатном деле я мог только посочувствовать ему.

По дороге в общежитие я купил хлеба. Есть хлеб и чай — студенту голодная смерть не угрожает. Даже не переодевшись, прошел на кухню и поставил чайник. Если загодя не занять место на плите, долго его ждать придется.

Кроме «маленькой» Раи, на кухне никого не было. Она учится курсом ниже. В их группе — три Раи. Из них она — меньшая ростом, вот и прозвали ее соответственно. Но она не обижается. Даже наоборот, вроде ей приятно: на обращение «Рая маленькая» отвечает улыбкой. Почему-то она напоминает мне нашу Дунетхан. И не только потому, что, как и та, ростом невелика. Общее у них в судьбах. И у Раи отец не вернулся с войны. А мать долго болела, не вставала с постели, и все женские работы исполняла Рая. Второй год она учится в институте, и так усердно, что о бесцельных прогулках по городу даже не думает. В столовую ходит редко, так как не всегда у нее есть деньги. Обходится продуктами, которые привозит из села. И еще одна черта роднит ее с Дунетхан — любая несправедливость вызывает с ее стороны резкий отпор.

Готовя свой незамысловатый обед, она выложила мне последние новости. Признаться, некоторые из ребят, кто подал заявление о своем желании отправиться на целину, меня удивили. Никогда бы не поверил, что именно они согласятся поехать в такую даль. Ну а кое-кто из тех, в чьем желании ехать невозможно, казалось бы, сомневаться, примолкли, словно воды в рот набрали…

— А почему тебя не интересует, собираюсь ли я ехать? — в упор спросила Рая. — Или ты меня совсем за человека не считаешь?!

Мысль такая — о ее поездке — мне и в голову не приходила. Знал, что мать ее прикована к постели, — можно ли при этом рассчитывать, что она поедет вместе со всеми.

— Но ведь ты молчишь об этом. Видимо, не едешь?

— С чего это ты взял? Обстоятельства у меня изменились. Приехал старший брат с женой и детьми, и теперь есть кому присмотреть за матерью.

Ну вот, а я думал, что брат у нее неженатый.

— Он семь лет в России прожил, — продолжала она. — А месяца два назад вернулся домой. Он и сноха уже и работу себе нашли. А я во время каникул всегда в колхозе работала, ты не смотри, что ростом мала. Ну, а на целину заявление я в числе первых подала. Знаешь, еще ребенком о дальних странствиях мечтала.

И вновь мне вспомнилась Дунетхан. Она тоже часто повторяет: «Когда я еще была маленькой…» Заметьте — «еще». Однажды я спросил: «А когда ты перестала быть маленькой?»

— И Асланджери едет, говоришь? — вспомнил я вдруг самое неприятное из того, о чем поведала мне Рая.

— Да, едет. Обо всех расспрашиваешь, кто едет — кто нет, а вчера ведь и сам заявление написал.

— Да, написал. А этого Асланджери, извини, не люблю. Больше всего он опротивел мне после того, как стал бегать за Земфирой. А теперь вижу его уже с другой девушкой. Не выношу таких мотыльков — порхают от одного цветка к другому.

— Ай, ну его! — брови у Раи сдвинулись к переносице. — Не терплю лгунов. Мы экзамены в институт вместе сдавали. Так он вдруг объявил, что у него дома жена и трое детей. Мы посочувствовали ему, стали о нем заботиться. Как же, жаль человека. Начали обхаживать преподавателей, рассказывали им, что у него трое детей. Те пошли ему навстречу. Так он и попал в институт. А потом вдруг выяснилось: нет у него ни жены, ни детей. Я, говорит, пошутил. Ничего себе шуточки! Да и потом он был горазд на подобные шутки. Однажды я высказала ему все, что о нем думаю. С тех пор он меня избегает.

Рая совсем заговорила меня, и, слушая ее, я начинал ощущать, как исчезает моя злость на пройдоху. А когда вспомнил, что и Земфира тоже едет, возликовал, будто забрался на Крестовый перевал.

— Вот вам и еще одна целинница! — Рая взглядом показала на дверь. У порога стояла Земфира.

— Легка на помине, — буркнул я вместо приветствия.

— На поминки и юродивый является! — съязвила Рая.

Земфира не из тех, кто не понимает шуток. Молча улыбнувшись, она решила не оставаться в долгу.

— Все так, друзья мои, — спокойно промолвила она. — Но что вы-то делаете тут целый день?

Значит, она видела, когда мы пришли. Сердце мое екнуло. Может, она все это время находилась в комнате рядом и ее одолевало смятение? Как бы мне хотелось, чтобы она не была ко мне равнодушна!

— Так, говоришь, мы здесь давно? — улыбнулась Рая.

— Откуда мне знать? — несколько сердито выпалила Земфира. — Просто опасаюсь, как бы ваш чай и картошку не пришлось подогревать заново.

«Ваш чай и картошку», — повторил я. Это что, с упреком сказано? Хотя кто поймет эту Земфиру?

— А знаешь, где мы с Казбеком побывали сегодня? — произнесла Рая.

Земфира обворожительно улыбнулась:

— А где завтра побываете, я тоже буду знать?

— Не переиначивай, лучше послушай.

— Мне ни к чему знать чужие секреты.

— Секрета здесь нет.

— Тогда не шушукались бы здесь без меня.

— Чепуху городишь, — оборвала ее Рая.

— Даешь мне понять, что и говорить нельзя о том, что вы делаете?

— Ты, наверное, сыта, — я встал на сторону Раи, — а ведь сытый голодного не понимает.

— С чего ты взял, что я сыта? В буфете ничего нет.

— Тогда пошли с нами, — сказала Рая, снимая сковороду с плиты. — Картошка с яичницей готовы.

Земфира не стала возражать. Я не хотел признаваться, что голоден, сказал, что сыт и только чаю не прочь выпить. Но Рая прицепилась как репей, раздели да раздели компанию. Наши комнаты в общежитии через стенку, и я направился к соседке в гости.

Рая усадила нас за стол. Земфира оказалась напротив меня, и я от смущения не знал, как вести себя. Не есть — нельзя, но и есть я не мог. Но больше всего мне мешали руки. Куда их деть: то ли на столе их держать, то ли под стол спрятать.

— Почему не кушаешь? — слова Земфиры были так неожиданны, что я даже вздрогнул. И покраснел. — Или фотографироваться сюда пришел?

— Казбек, к тебе обращаются, — сказала Рая. — Да, ты на кухне не дала мне договорить, — перевела она разговор и повернулась к соседке. — А мы с Казбеком говорили о целине.

— А что, какие-то новости? Недавно Бечирби сказал, что пшеница там поздно созревает, — сказала Земфира, — и поэтому, говорит, незачем туда ехать рано.

При упоминании о Бечирби у Раи нахмурились брови. Земфира заметила это:

— Боюсь, как бы вновь не пришлось тебе воевать с Бечирби.

— Да ну его к чертям! Бывают олухи, но такого свет не видывал!

Рая с первых дней учебы — член студенческого комитета и с тех пор воюет с Бечирби. Его выбрали старостой комнаты, и, когда члены комитета проверяют чистоту помещений, Бечирби всякий раз получает выговор. В его комнате будто не бывает уборки, постели заправлены кое-как, пол грязный. Выше тройки Рая никогда не выставляла этой комнате. Бечирби же обычно огрызался.

В том, что им не везло, он всегда обвинял Раю. Среди членов студенческого комитета были и друзья Бечирби, и даже один его односельчанин, но Рая никогда не шла у них на поводу.

Воспоминания о нем вывели Земфиру из себя. Не очень-то приятно ехать на целину с таким человеком.

Недавно меня удивила одна информация. В газете писали о зверинце, в котором было много обезьян. Жили они в одной вольере. Им всем давали одну и ту же пищу и воду, но сильным и ловким доставалось больше. Самого тщедушного малыша обижали все и оттирали подальше от еды и питья.

Хозяин зверинца, полагая, что обезьянке все равно не жить, вознамерился было отделаться от нее. Когда об этом прослышал некий ученый, знаток законов звериной жизни, он дал хозяину зверинца дельный совет: «Сохрани ее. Ибо в противном случае не далее как завтра в этой стае появится другой такой же слабак, кандидат в смертники». Хозяин последовал этому совету.

А вот почему в каждой деревне, как утверждает молва, всегда есть свой отверженный, чтоб не сказать обиднее?

III

Заявление написал, но пока не сдаю. Уехать, не спросясь у Алмахшита, показалось мне неправильным. Письмо-то ему послал, но ответа еще нет. Может, и не дошло, кто знает. Случаев таких — не один и не два.

И опять пришлось вспомнить о Шаламджери. Надо бы пойти к нему. А Алмахшиту он может позвонить с работы. Тот ведь рядом с почтой живет — пошлют за ним кого-нибудь.

Когда Шаламджери увидел меня, его лицо засияло. Вскочил, одернул под широким ремнем гимнастерку, надетую поверх галифе. Левой ладонью пригладил редкие кучерявые волосы и, улыбаясь, пошел мне навстречу.

— А вот и мой племянник! Я о нем рассказывал вам недавно… Студент педагогического института.

Женщины за столами отложили работу. Я понял, что они намереваются встать, и сам двинулся к ним, поздоровался. По их лицам заметил, что мой приход им приятен.

Шаламджери увел меня в коридор, чтобы наш разговор никому не помешал. Рассказал ему о своих делах. Он несколько раз принимался похлопывать меня по плечу, словно я и впрямь успел уже в чем-то отличиться. Подошла пора обеденного перерыва. Женщины покинули кабинет, и мы возвратились туда.

— Сейчас мы свистнем Алмахшиту, — с этими словами он принялся накручивать телефонный диск. — Алло, алло! Сестра! Сестричка! Пожалуйста, дай мне Цуалы! Да, да, Цуалы! Только живее, девушка. Да, я жду.

Шаламджери положил трубку и опять похлопал меня по плечу:

— Ну, еще какие новости?

Говорить сразу о нашей козе я как-то постеснялся, но доброта его все же придала мне сил.

— А как фамилия тех, кто были пастухами? — уточнил Шаламджери, когда я закончил излагать суть дела.

— Икиевы… Гадацци его имя.

Лицо Шаламджери потемнело. Я понял, что он припоминает что-то.

— Погоди-ка, погоди… Кажется, это давний знакомый. Он же от вас и живет недалеко… Когда я был у вас на похоронах Дзылла, то видел его. Худощавый, глаза голубые…

— Да, да. Он был когда-то другом отца…

— Ты посмотри, что за ничтожество! Смеет еще обижать моих племяшей?!

Один за другим раздалось несколько телефонных звонков.

— Наверно, Цуалы!.. — и Шаламджери схватил трубку.

Алмахшит оказался дома. Как хорошо, что Шаламджери позвонил ему! Алмахшит возражал против моей поездки. И за меня опасался, а главное, за Бади. Но ведь не обучать же Шаламджери убеждать кого-либо! Он выложил все что нужно. Я бы не смог так страстно отстаивать необходимость этой поездки. Не нашлось бы душевных сил воспротивиться доводам Алмахшита.

— Одно дело, считай, сделано! — отрубил Шаламджери, кладя на место телефонную трубку, и погрузился в размышления.

Некоторое время он отрешенно молчал, а затем повел такой разговор:

— Гадацци я узнал лет пятнадцать назад. На войне вместе были. Однажды попали в такой переплет, что никто не думал уже выжить, да и времени не оставалось на раздумья. Сражались тогда в составе кавалерийского корпуса. Приказано было срочно наступать. Впереди — голая степь. Насколько хватал глаз, не то что деревца, кустика не было видно. Тут-то этот Гадацци и показал себя. Вижу, не в себе человек. Говорить хочет, а не может. Перетрусил. Наконец подходит ко мне и тихо так говорит: «Давай убежим». Смотрю на него с недоумением. «Никакой пользы от наступления не будет, — продолжает он. — Пропадем». Я-то постарше и говорю ему, неужели такое можно всерьез болтать, мол, прекрати. А он свое твердит: немцев больше, чем нас, мы против них бессильны. Метался он, метался, а потом и говорит: «Ты как хочешь, а я решил. У меня четверо детей, и если не убегу сейчас, им тогда без кормильца оставаться…» Я ответил ему: «Я тоже о своем единственном сыне думаю. Хуже не может того быть, если станут упрекать его, что отец оказался когда-то трусом.

Мне дороги моя родина и моя честь, поэтому я иду со всеми в наступление». Здесь наш разговор оборвался, — последовала команда, и я, вскочив на коня, пришпорил его и двинулся вперед.

На лбу Шаламджери выступили капельки пота. Он воспользовался вчетверо сложенным носовым платком и убрал его затем в карман брюк.

Оживился:

— А теперь гоголем ходит! Знаешь, что надо сделать? Домой когда едешь?

«Сегодня четверг, завтра пятница…» — считал я про себя и вслух произнес:

— Послезавтра!

— В субботу?.. Жаль, что я занят. Но вот что… Приедешь, разыщи его и предупреди от моего имени, если не возместит стоимость козы, пусть не обижается на меня!.. Добром ему это не пройдет. Так и скажи…

Возвратясь домой, я застал Темиркана. А Бади сообщила радостно:

— Нашлась коза!

— Не нашлась, а бежала из плена! — поправил Темиркан. — Вот эта веревка принадлежит Гадацци! Я хорошо ее помню. Раньше они ею привязывали своего бодливого барана. Не думаю, что она сама по себе оказалась вдруг на шее у вашей козы.

— Как же она исхудала! — Бади указала в угол сарая, где находилась беглянка.

— А ты думала! — возразил Темиркан. — Ворованную козу не кормят на базу…

И правда, коза наша на себя была не похожа. Держали ее, несомненно, голодной — можно ли было не похудеть за эти дни!

От того, кто когда-то украл наши лозинки, не стоит ждать лучшего. В отместку за то, что я пропесочил Гадацци в газете, он пытался лишить нашу семью козы. И смех и грех.

— Как бы они ее ни прятали, платить бы пришлось — хочешь не хочешь, — Темиркан погрозил рукой в сторону дома Гадацци. — Сегодня при мне его вызывал председатель сельсовета и поставил вопрос ребром:

— Коза Таучеловых пропала в ваше дежурство, что намерены предпринять?

А тот за свое:

— Пригнали ее к дому и все.

Но председатель настаивает:

— Кто подтвердит, что вы ее пригнали?

— С каких пор мне перестали доверять? — Гадацци-то больше уже не за что уцепиться.

Председатель объяснил ему, что эти жалкие слова не в счет. А вот если он не хочет, чтобы дело было передано в суд, так пусть уплатит стоимость пропавшей козы. Сказал, как отрезал. Гадацци даже и не нашелся сразу, что бы такое возразить. И только когда дошел до порога, спрашивает:

— А вдруг она найдется, что тогда?

— Ну, и очень хорошо, — говорит председатель. — Тогда Таучеловы избавятся от своих тревог, а вам платить ничего не надо.

А закончил свой рассказ Темиркан так:

— Я немного попозже, чем Гадацци, ушел из сельсовета. И когда направлялся к вашему дому, эта ваша коза с веревкой на шее обогнала меня. Бежала же она с окраины селения.

Из товарищей ближе Темиркана у меня никого нет. Он всегда отличался своей чистосердечностью…

Мои размышления внезапно оборвались: до меня дошло, что Темиркан все еще стоит на улице. Я тут же потянул его за собой:

— Пойдем-ка в дом. Так ведь целый день на ногах простоять можно.

— Нет, нет, — засопротивлялся Темиркан. — Знаешь ли ты, что Нана у вас?

— В самом деле? — я взглянул на сестер.

— Да, да, — обрадовалась Бади. — Вчера еще приехала… А у Алмахшита так и не было возможности зайти к нам от Дзаттен.

— И знаешь, что сказал Алмахшит? — приглушенно, будто сообщая тайну, заговорила Дунетхан. — Если, мол, с Дзаттен что-то случится, Нана захочет приехать на похороны. Поэтому, сказал он, я пока оставляю ее у вас.

Мать двоюродного брата Дзыцца Дзаттен болеет давно. Наверное, она безнадежна. Понапрасну не стали бы привозить сюда Нана. Эти женщины дружно прожили всю жизнь. Нана не позволила бы себе не присутствовать на похоронах Дзаттен.

— Если Нана у нас, почему же тебе нельзя зайти к нам? — обратился я к Темиркану.

— Оставь меня, — склонив голову, он пошел со двора.

Удерживать его я не мог и следом за ним вышел на улицу. Бади и Дунетхан — за мной.

— Почему вы не сказали раньше о приезде Нана?

— Запутались мы совсем с этой козой, — попыталась оправдаться Дунетхан.

— Едешь или нет на целину? — Бади заглянула мне в глаза с любопытством.

— Еду.

— Когда?

— Точно еще неизвестно. Недели через три.

— Ой, как хорошо! — всплеснула она руками.

— Пошли-ка в дом, а то перед Нана неудобно, — и через все ступеньки я прыгнул в коридор. — Если она все это время слушает наш разговор, что она могла подумать о нас?

IV

Я застал ее в постели Дзыцца. Только изголовье с другой стороны. Пока не приблизился вплотную, она не видела меня.

— Нана!

Глаза старухи приоткрылись и поглядели в мою сторону. Мне показалось, что ей трудно избавиться от своих тоскливых дум, но как только она узнала меня, озабоченность тотчас исчезла с ее лица.

— Слава Богу! Откуда ты?

В вопросе этом были радость и любовь, удивление и удовлетворенность. Вот ведь, сама говорит, что еле держится, и все-таки приехала проведать больную. Знала, что едет поглядеть на нашу жизнь. За два года, что не виделись, мы, конечно, подросли, но ведь от этого не стало меньше у нас ни забот, ни тревог. Мне кажется, что Нана за это время совсем не изменилась.

— Из города пришел? Пешком?

— До Ардона на машине, а оттуда — пешком… Какие новости, Нана?

— По тропинкам ты ходишь, по дорогам тоже ты бродишь, у тебя и новости.

— Но ты приехала из еще более отдаленных мест.

— «Приехала»! Привезли меня… Дзаттен, дошло до нас, совсем плоха. Вот мы с Гаги и примчались по сигналу тревоги. Старшие-то мужчины давно поторопились убраться, будто тот свет убегал от них. Заботы семейные легли на наши с ней плечи. На Дзаттен я еще надеялась. А она хотя и младше, но слабее меня. Болезни и горе быстро старят человека. Если здоров, никогда не называй себя бедным. Больной и себе не нужен, не то что кому-то. После похоронок она так и не встала на ноги. Таких трех сыновей потеряла…

Нана умолкла на некоторое время. Она никогда не уставала хвалить сыновей Дзаттен. Их взаимная привязанность возникла, когда они все жили еще в горах. И на равнине землю они взяли по соседству. Хотя они здесь жили в отдельных домах, но пользовались всем сообща.

— Мы с ней жены двух братьев, — заговорила вновь Нана, — а сдружились, как сестры. Кто не знал, так сестрами и называл. И одежду одинаковую шили, и похожи были. За водой, сено ворошить, на пляски — всюду вместе. Кто невесту сватал, в первую очередь о нас вспоминал, — Нана тяжело вздохнула. — Если ничего не болит, так и не до вздохов, — будто оправдываясь, проговорила она. — У тяжелобольного горечь через вздох отходит. Вот я и принялась вздыхать. А что делать?! Не жалею, что приехала. Ведь когда бы еще вас увидела. У нас-то вы не показываетесь. Но ни на кого я не в обиде. Все понимаю. Девочки управляются хорошо. Ты учебой занят по горло — с тебя ничего больше не спросишь. Люди вас хвалят… Хорошо, что память о Дзыцца бережете. В жизни твердость нужна. Плохим-то быть легко. А надо лучших людей держаться, а плохих сторониться.

Нана всегда смотрит вперед. И нас она учит верить в то, во что сама всю жизнь верила. Ничего больше ее не пугает, как то, если мы станем несчастными. От несчастий и старалась нас уберечь.

Она не давала сидеть на одном месте, прохлаждаться. Гнала подальше от тех, кто дурной славой пользовался и любил ловчить в жизни. «И отец ваш считал, — говорила она, — идти в последних рядах это ниже человеческого достоинства. В тревожный час первым идет заступник. Так говорят. И он шел впереди, потому и огонек его в числе первых погас».

Даже неизвестно, где отец похоронен. Я часто думаю об этом. Хотя, кто знает, может, он и жив! Ведь не все, кого считают погибшими, и в самом деле погибли.

Сколько раз я слышал подобные слова! На пирах и на свадьбах, на улице и, даже на поминках. В честь тех, кто не вернулся с войны, обязательно произносят поминальный тост. А имена тех, кто остался в живых и вернулся с войны, называют отдельно. И надеются, что возвратятся и те, кто не вернулся еще, кого считают без вести пропавшими. Но можно ли верить в это?! С конца войны прошло вон сколько лет, а никто еще из них не вернулся.

— Пытаюсь не говорить об этом, но снова возвращаюсь к усопшим, — говорит Нана. — Кто готовится оказаться среди них, тот всегда так. — Она умолкает, размышляя о своем, затем переводит разговор в другое русло: — Ну, Казбек, а ты расскажешь что-нибудь, а? — спрашивает она.

— У меня никаких новостей, Нана. Учусь. Скоро окончу третий курс, и тогда останется два года учебы.

— Гаги что-то говорил, будто ты собрался куда-то уехать?

— На целину нас посылают, — отвечаю я, а сам думаю: «Если скажу „посылают“, может, разговор наш легче пойдет».

— А что, кроме тебя, никого больше не нашли?

— Почему же — многие едут.

— Бросил бы ты все это. Вы же свой огород пропалывать не успеваете, так какое тебе дело до какой-то там целины?!

Ответить нечего, и я бубню:

— Месяца два там пробудем. От силы два с половиной…

— Вот уж верно говорят: поросенка не в силах поднять, а свиноматку на плечи взвалил. Побыл бы с девочками.

— С нами ничего не случится, — Бади тут как тут. — Маленькие мы, что ли?!

— Конечно, маленькие, не взрослые же!

— Нана, а правда, мы подросли? — спросила Бади.

Нана обвела взглядом всех троих:

— Ну и вопросы у тебя — всем на удивление! Не могли же вы стать меньше за эти два года?!

— И Дунетхан тоже? — не без заднего умысла спросил и я в свою очередь.

Тут и Дунетхан не вытерпела:

— Ух, какой! Ты только и знаешь дразнил, меня! Про таких говорят, что они в чужом стаде только свою корову и бьют.

У Нана дрогнула нижняя челюсть.

— Не принимай близко к сердцу — он же шутит.

— А разве видно, что она подросла?

— Если я даже и не вырасту, так ничего в этом удивительного не будет. Ведь пока вы уроки учили, я или у плиты торчала, или коров доила. Посмотри-ка на мои ладони-то и сравни их со своими.

— И мои такими же были…

— Вот именно, что были. А сейчас?

— А вот когда я с целины возвращусь, и мозоли на своих местах появятся.

— Вряд ли для этого надо далеко ехать. Пойдем завтра в огород, и я найду тебе работу.

Дунетхан явно подшучивает — дорогу в наш огород указывать мне никогда не надо было. И сажаем все вместе, и пропалываем, и окучиваем. Какой только работы на огороде нет — все нас ждет. Ведь от одной мысли, что надо плести плетни, оскомина сводит…

— Не волнуйся, никуда огород от меня не убежит. И когда я здесь, и когда с целины вернусь — тоже. Кукурузу ломать опять мне придется.

Нана зашевелилась на своем месте. Видимо, ей что-то надо.

— Не припомню, куда я свое платье подевала?

Бади сняла платье со спинки деревянной кровати за печкой и поднесла ей.

Я направился к выходу.

— Вернешься скоро? — кричит мне вслед Бади.

Напрасно спрашивает. Знает же, если я попадаю в клуб, мне не вернуться домой вовремя. При встречах с ребятами всегда так: разговоришься и простоишь допоздна. Это-то Бади и имеет в виду.

— Постараюсь… — обещаю я и выхожу из дому.

Вечер. Летучие мыши иногда так низко проносятся над головой, что боязно: вдруг заденут. Откуда-то слышится пение сверчка. Вспоминаются счастливые времена, Дзыцца…

Их не вернуть уже — те времена унеслись в такую даль, что и дороги к ним не найти. Возвратить их возможно лишь благодаря памяти. Спасибо, сверчок, что ты напомнил прошлое.

Дзыцца в такую пору садилась на ступеньки. Мы ее окружали, и счастливее нас никого не было. В эти вечерние часы забывалось об усталости, заботах… Мечтали, что и кому привезет в подарок Баппу, какими учеными людьми станем мы, когда вырастем…

Из маленькой комнаты выносили лампу и вешали на столб в коридоре. К тому времени всходила луна…

Направляюсь в конец села, а наш домашний сверчок будто рядом со мной. Все время не умолкает его пение. За околицей к нему присоединяются другие сверчки. Как сговорились — поют все, ни один не отсиживается в своей щели молча.

Я иду по одинокой в этот поздний час дороге, и мне немного грустно. Вокруг поля, деревья, темные заросли кустарников. А вон и родник сверкает под луной. Наша река… Священное дерево… Кладбище…

И вновь я вспоминаю Дзыцца.

Принято считать, что пока не перестали вспоминать об умершем, его нет среди покинувших этот мир. Так ли это, не знаю. Но знаю одно, никогда не забуду я о тебе, Дзыцца. Пока жив, ты всегда в моем сердце.

Много слез обронил я на кладбище. Кто видел это, осыпал упреками: «Разве ни у кого не умирала мать?!» Я молча злился на них. Даже если и так, неужели от понимания этого должна утихать боль моего сердца?

Однажды на кладбище ко мне приблизилась женщина средних лет. Я запомнил ее лицо, а кто она такая, не знал и ни у кого так и не спросил. Она застала меня плачущим и молвила так:

— Только твоя мать умерла, только твоя. Пусть же благоденствует ее душа, видя тебя сейчас!

Ее слова потрясли меня. Разве кроме меня ни у кого не умирали матери?! У многих. Только каждый думает, что ни у кого не было лучшей матери, и никто не испытал большего горя, чем он. Эта мудрая женщина покорила мое сердце. Конечно, и для нее самой ее собственная родительница, несомненно, никогда не была обузой. Но женщина эта искуснее меня владела собой. Впрочем, не потому ли, что старше меня?

Никто из родителей не должен оказываться лишним: ни мать, ни отец. Баппу я помню смутно. Всего несколько дней могу воспроизвести в памяти из тех, что пробыл рядом с ним. Да и те как воспоминание о сне. И при этом не смогу утверждать, сам ли я видел эти образы и события или это плоды моей фантазии.

Слишком рано мы расстались. Все события дальнейшей жизни связаны у меня с Дзыцца. Кажется теперь, что и любовь моя к Баппу перенеслась на Дзыцца. Человеку всегда нужна мать, а порой она особенно нужна. В такую вот пору и пришла к нам беда.

Одного никогда себе не прощу. Приостановилась выплата нашей семье пенсии за Баппу. Кажется, какие-то бумаги не представили вовремя. Пришлось идти в райцентр. Как раз в то время, когда я только что начал считать себя мужчиной. Семнадцать лет мне вот-вот должно было сравняться. Это было незадолго до кончины Дзыцца. Возвращались мы с ней. На околице играли мальчишки с нашей улицы. И я постеснялся пройти мимо них рядом с Дзыцца, а потому направился в обход кладбища. Она же пошла напрямую, и когда я появился дома, была уже там.

Что смутило меня тогда?! Почему постыдился матери? Со стыда сгораю теперь за тот проступок. Почему поддался дурному побуждению, которое до сих пор не могу простить себе? Может, ты, Дзыцца, и не распознала его. Прости мне эту гордыню, унижающую мое человеческое достоинство. Сейчас я без промедления бы отдал свою жизнь за то, чтобы хоть раз пройтись по улице вместе с тобой. Но — поздно. Прости же меня…

V

Нана оделась. Сейчас она не показалась мне похожей на безнадежно больную. Кровать аккуратно убрана.

— Как же это ты ничего мне не рассказал? — обращается она ко мне.

— О чем? — я сделал невинное лицо.

— Да про эту вашу козу…

Как же я не предупредил своих, чтобы не беспокоили Нана этим пустячным событием! А они, наверное, проговорились, как только она приехала.

— И сам не знаю. От меня тоже скрыли это поначалу.

— Да, семейка этого Гадацци уж не упустит возможности и покойнику насолить!

Даже и про такое ей рассказали?! Не мешало бы и принародно осрамить их за то, да неохота привлекать внимание людей к своей персоне. Но шила в мешке не утаишь…

— Какой же это позор, — продолжила она. — Готовы человека живьем проглотить! Стоит заснуть, они вмиг в горло вцепятся. И притом — вся семья такая. Вот уж верно, что от козы козленок рождается! Не зря сыроежками их прозвали — в живом виде всякое существо слопать рады, собственные желудки сожрали от жадности ненасытной!..

Эти слова напомнили мне один случай. Хаматкан рассказал. Одно время был он в тракторной бригаде водовозом, а одновременно и помощником повара, Гадацци там же был сторожем. Однажды Хаматкан привез воду чуть раньше обычного. Повар же куда-то отошел, и Гадацци тотчас этим воспользовался. Хаматкан видел, как Гадацци вывалил из котла несколько кусков мяса и унес в свой шалаш. Там проглотил почти непрожеванными и как ни в чем не бывало возвратился к котлу с пустой миской.

Прошло полчаса и, когда мясо доварилось, люди принялись за еду. Гадацци, то и дело хватаясь за желудок, ходил, скорчившись. На него поглядывали с недоумением. Несмотря ни на что, от обеда он не отказался.

На другой день Хаматкан проследил за тем, как Гадацци снова тайком стащил мясо. И так повторялось всякий раз, как только подворачивалась возможность. Как уж тут желудком не маяться!

— Я и деда его хорошо помню, — не переставала ворчать Нана. — От обжорства и умер. Поспорил с кем-то, что за один присест одолеет целиком барана. И что ты думаешь — съел. Но не переварил. Желудок разорвался.

— А если бы коза не нашлась, мы бы в суд обратились.

— Оставь их!.. Не копай навоз, если вони не терпишь. А что коза нашлась, слава Богу. От хождения по судам хорошей славы не жди. Не так ли?

— Согласен. И Шаламджери очень зол на него. Хотел сам к нему пойти.

— Шаламджери — человек! У него ума палата. Когда встречал его?

— Дома у них побывал. Новую квартиру они получили. И на работу к нему заходил.

— Заслужил он новую квартиру, вот и дали. За власть нашу он и кровь проливал. И ты молодец, что заходишь к ним. Запоминать надо, кто и как к вам относится. Осетинский подарок, солнышко мое, — это тайный долг.

Она поменяла свои тряпичные чувяки на праздничную обувь. Голову покрыла новой косынкой. Когда попросила подать ей шаль, стало понятно: собирается выходить. Хотел спросить куда, но она опередила:

— Хочу навестить Дзаттен.

Нана, кажется, оживилась. Если отважилась идти, значит, рассчитывает на свои силы.

— А мне можно с тобой?

— Почему же нет? Не считай себя ребенком — в доме старше-то тебя никого и нет. Теперь все заботы на тебе. Обязательно зайди к Дзаттен…

И все-таки это уже не прежняя Нана. Говорит, что Нана она была когда-то… Пока шли, она останавливалась несколько раз. Не хватало дыхания. После гор здесь ей особенно трудно. Но я вообще не думал, что она когда-либо сможет встать на ноги. Мы не засиделись в гостях долго. Как только убедились, что Дзаттен лучше, Нана засуетилась, собираясь возвращаться домой. Да и мне пора было в дорогу…

В город я добрался засветло. На автобусной станции встретил Бечирби. Он заторопился ко мне, заулыбался.

— Слышал, что и ты двигаешь на целину?

— Думаю.

— Значит, будем вместе.

Вот оно что! А про себя подумал: «Если и не вместе, не заплачу!» Вслух же буркнул:

— Ну и отлично.

Бечирби необычно весел. Так и не могу понять, какое отношение имеет он к литературе. Работал до института в буфете. Турнули оттуда или сам ушел, один Бог знает. И тут какая-то, должно быть, нечистая сила толкнула его в педагогический институт. К учебе он явно не способен. За два года так ни разу и не заработал стипендию. А может, она ему не очень-то и нужна? У кого из наших курящих «Казбек» увидишь, а Бечирби только такие папиросы и курит. Причем жадный. Настоящий курильщик в трудный момент у кого угодно попросить сможет. Но к Бечирби подойти никто не осмеливался: знают, что никогда не поделится ни с кем.

Летом рукава его рубашки всегда закатаны. Думаю, это потому, чтобы все видели татуировку на его руке. И на лекциях этой рукой всегда подпирает подбородок, чтобы татуировка была на виду.

— Неизвестно, когда едем? — спросил я на всякий случай.

— После экзаменов дают четыре дня на сборы. Остается недели три еще.

Чтобы подготовиться, четырех дней должно хватить. Городским-то легко, а вот нам — ой-ой-ой. И на дорогу домой время уйдет, и там, как всегда, хлопот по горло, да и собрать кое-что надо с собой в дорогу. На целине лето жаркое, без легкой одежонки не обойтись. Не исключено, что и зима нас там захватит. В позапрошлом году и здесь-то — в сентябре! — снег выпал. А в Казахстане такое еще вероятнее. Выходит, и без теплой одежды на целину ходу нет. Шаламджери наказывал, чтобы я не отлучался из города, не повидавшись с ним, и мне надлежало явиться к нему.

На углу я остановился:

— Мне сюда.

Бечирби казался разочарованным.

— Разве тебе не в общежитие?

— Надо к родственникам заглянуть.

Он нехотя двинулся дальше.

Шаламджери обитает на втором этаже. Для меня проще заходить к нему на работу. Но тут он распорядился, чтобы я пришел к нему домой.

Нажал на кнопку звонка.

Открыл дверь сам хозяин.

— Вот это гость! Заходи. Семья в село отправилась, и я второй день один.

Застал я его за обедом и оттого малость смутился.

— Не надо стесняться. У меня еще хватит пороха, чтобы как полагается встретить желанного гостя.

На стол тут же было выставлено немало кушаний.

— Пока все не съешь, из дома не выпущу.

Мне ничего не оставалось, как последовать настояниям хозяина.

А потом мы перешли в комнату.

Я сообщил, что Нана у нас дома.

— Неужели? Как поживает моя старая тетка? Не обижается ли на меня?

— Не-ет. Только хвалит. Говорит, много хорошего ты для нее сделал.

— Так, говоришь, едете скоро? — поинтересовался он. — Да.

— Давай-ка таким образом поступим, — Шаламджери поднялся и о чем-то задумался. — Обожди-ка чуток, я переоденусь. — И заспешил в соседнюю комнату.

Вскоре он вернулся.

— Айда на старую квартиру!

Там, где они жили раньше, дверь нам открыл тот же мужчина, что и в прошлый раз. Едва он увидел Шаламджери, лицо его озарилось улыбкой. Распахнув дверь, мужчина провозгласил:

— Гость — Божий гость! Милости просим.

Оба искренне радовались встрече.

— Постараемся тебя сильно не беспокоить, — сказал Шаламджери, и мы вошли в квартиру.

Я догадался, что еще не все вещи отсюда вывезены.

— Парень — мой племянник. Учится в институте и скоро уезжает в Казахстан. На целину. Одеть его надо. Подойди-ка поближе, Казбек, — обратился он ко мне и склонился над узлом с вещами. — Примерь вот это, — и подал мне брюки, пиджак черного цвета и две рубашки.

Все это были вполне добротные вещи.

— Да ты не смотри на них, а примерь.

Брюки подошли по длине. Приложил к плечам рубашки — в самый раз, а пиджак широковат.

— Ничего, сойдет. На работе сгодится.

Шаламджери вышел в прихожую, оглядел узлы.

— Вроде бы где-то были шерстяные носки, — сказал он.

— Да есть у меня шерстяные носки. Две пары.

— Правду говоришь?

— А как же!

— Обязательно прихвати с собой. Там пригодятся.

Все собранное он завернул в бумагу.

— Вот! Теперь до самой целины довезешь. Чуть не запамятовал: главное — это обувка, — он достал из-за двери сапоги и подал мне.

— Какого размера сапоги носишь?

— Сорок первый.

— Вот и отлично. Эти сорок второго. А с носками — в самый аккурат будут!

К общежитию я возвращался окольными путями. Сверток, конечно, не вызвал бы ни у кого подозрений. Но некрасиво, казалось мне тогда, нести сапоги в открытую. Вот я и шел почти крадучись. Из знакомых мне не повстречался никто, и я вздохнул облегченно. В общежитии, на мое счастье, в нашем крыле свет не горел, и я быстро, а главное, незаметно добрался, до своей комнаты.

…Не успел и опомниться, как пронеслись эти три недели. И всего-то было два экзамена, на которых я получил по четверке. До самой зимы могу не беспокоиться о стипендии. И вот в последний раз перед отъездом я в родном доме.

Нана опять не поднимается с постели. У себя-то в горах она тоже большую часть времени проводит в кровати. Но там она хоть кое-как, а выходит из помещения и пусть немного, но дышит свежим воздухом. А здесь и такое не по силам.

— Как на пожар, спешила к Дзаттен, но не потребовалось бы кому вдруг так же вот и ко мне самой поспешать!

Нана не такой человек, чтобы пугаться неизбежного. Но и не хочет заболеть тяжко не в своем доме. Наш же дом она называет чужим, будто чужие ей и мы.

— Кыжмыда-то, наверное, у тебя и не бывает уже? — попытался я перевести разговор в другое русло.

— Каждый Божий день, бедненькая, заходит, — повеселела Нана. — Вот опять скоро явится. Как с коровой управится, так прямиком сюда.

Девушками Кыжмыда и Нана жили в одном ауле. Не будь брата, Кыжмыда бы сейчас по-другому жила. Отец и мать у них умерли рано. Старшим в семье остался брат, и, по обычаю, право решать дела семьи перешло к нему. Но наказал его Господь: одно только его интересовало — богатство. Что сам он так и не женился, это его личное дело. Но и Кыжмыда он помешал жизнь устроить. После прихода к ним сватов он на другой день замучил девушку упреками:

— Люди пшеницу жнут, а иным некогда — они женихов ждут!..

Так и поседела она у ставшего постылым отчего очага. Умер брат. Осталась Кыжмыда одна. Много позже женился на ней один вдовец, но прожили они недолго — четыре года. Похоронив мужа, живет она совсем уединенно.

И конечно же, ей легче, если посидит рядом с Нана. Поговорят, вспомнят молодость, родные места. Склоны, где собирали цветы, родники, из которых носили кувшинами воду, тропинки, по которым торопились за земляникой.

Начнут вспоминать, перебивая друг друга. Нана часто повторяет: «Что утром ела, к ночи уже забыла. Но хорошо помнится, с кем шестьдесят лет назад танцевала на празднике».

О чем только не вспомнит Нана! При рассказе о давным-давно минувшем она преображается, становится радостной.

VI

Нана села в постели и следит за каждым моим движением. Дунетхан и Бади выглядят чем-то озабоченными. Пришло время моего отъезда, и они не отпускают меня ни на шаг.

Терпеть не могу возиться с багажом. Особенно в дальней дороге. Слава Богу, что все мои вещи в городе и при мне, кроме маленького чемодана, ничего нет.

Стипендию нам выдали вперед за два месяца, и этих денег хватит мне надолго. От продажи коровы тоже кое-что осталось — и я забрал эти деньги из сберкассы для Дунетхан. Будет на что жить, когда поедет в город.

Пенсию Дунетхан осталось получить только за один месяц, потому что ей исполняется уже восемнадцать лет. Останется только доля пенсии Бади. Да и это лишь на год и восемь месяцев.

Жалеть о взятом из сберкассы, конечно, придется. Но уж коли решил, жалеть нечего. Даже Нана махнула рукой.

— Да сохранит тебя Господь от дурного попутчика, — благословляет она.

Второй раз она меня провожает. Первой поездкой я был доволен. Если судьбе угодно, то и теперь неплохо прокачусь.

— Удача в дороге зависит и от попутчика. Так пусть же это будет у тебя добрый человек! — не устает приговаривать Нана.

Вообще-то встречи со мной и сестрами многим приносили удачу. Даже когда мы были еще малышами, кое-кто хотел, чтобы именно мы встретились им на пути. Поэтому даже по воскресеньям под разными предлогами люди подымали нас спозаранку. Ведь тогда, как и теперь, на базар выходили затемно. Особенно если направлялись в Христиановское. А уж те, кому мы в дни экзаменов, даже будучи еще первоклашками, попадались на пути, те вообще считали себя счастливчиками. Однако на нашей улице есть и такие, что если встретишься с ним, так лучше назад повернуть.

Дзыцца опасалась встреч с кем-нибудь из семьи Гадацци.

Она говорила: если встретишь кого из них, так твоя дорога будто шипами покроется. А ведь и так бывало: потребуется ей вдруг пойти куда, так их словно палкой кто выгонит на дорогу. В таких случаях кому-нибудь из нас, детей, приходилось бежать впереди нее. Чтобы эти встречи происходили как бы не у нее, а у нас.

Но если серьезно, так никакие встречи ничего не значат. И все-таки каждому охота, чтобы повстречался хороший человек.

Я не знаю, какие мысли были в голове Нана, но в тот момент, когда выходил из дома, увидел, что первыми, кого встретил я, были Бади и Дунетхан, которых она, видимо, не без умысла выслала перед моим выходом. Сама же последовала за мной:

— Да дарует тебе покровитель мужчин счастливый путь. Да вернут тебя святые Саниба таким же здоровым, каким ты уходишь из дома!..

На другой день в большом институтском зале проходило общее собрание отъезжающих на целину. Пришли все. Были и преподаватели. И вот чудо: Бечирби не только едет с нами, но и выступил с речью на этом собрании. Тоже мне — оратор! Пусть едет! Там быстро раскусят, что он из себя представляет.

Целинникам полагался паек. Консервы, колбасу, вплоть до хлеба и соли получили и мы.

— А теперь все на железнодорожный вокзал! — скомандовал Кылци, и слова его потонули в шуме.

На вокзале уйма народу. Наш поезд на первом, главном, пути. Для нашей группы предназначался седьмой вагон. Двери его были широко раздвинуты. Вагон ожидал нас. Обыкновенный товарный вагон. Левая сторона — для девушек, правая — для нас. Мы без промедления принялись набивать матрасные чехлы. Той же соломой наполняли и наволочки. Требовалось уточнить, кто и где будет спать.

Девушки перво-наперво постарались отгородиться от нас. Для этого от вагонной двери до окна повесили две длинные занавеси.

Каждый из парней быстро облюбовал себе спальное место. Нашли и куда убрать вещи. Для продуктов подобрали места со сквознячком.

— Чтобы не пропала колбаса, смажьте ее маслом, — подал кто-то совет.

Я взглянул в сторону девушек и увидел, как Рая тщетно пытается дотянуться до оконной рамы, чтобы прибить гвоздь, на который можно повесить сумку с продуктами. Я решительно взял из ее рук гвоздь и молоток.

— Не слишком ли высоко будет так? — спрашиваю ее.

— Нет-нет, не будет высоко.

— А вдруг не дотянешься?

— Девушки помогут, да и ящик есть, на который можно встать.

— Как дела? — это появился в дверях Кылци, глава целинников нашего института.

Сам он учится на факультете физвоспитания. Добрейший парень. Кажется, такие сильные люди всегда отличаются добротой.

В ответ загалдели:

— Отлично!

— Ничего!

— Годится!..

И тут же посыпались вопросы:

— Каким маршрутом едем?

— Когда доберемся до места назначения?

— Долго ли еще простоим?

Кылци заткнул уши указательными пальцами.

— Ничего не пойму! Давайте по очереди.

Галдеж вновь усилился. Кылци, улыбаясь, замахал поднятыми руками:

— Пока не стемнело, разберитесь с вещами, приготовьте постели, а потом задавайте вопросы сколько угодно. И знайте, пока мы едем в Казахстан, каждый успеет получить по нескольку ответов на любой из вопросов. А засим — будьте здоровы! — И он, ловко спрыгнув, отправился в обход эшелона.

Покончив с хлопотами, я покинул вагон и прогуливался по перрону. Там и шагу ступить нельзя, чтобы с кем-нибудь не столкнуться. Шаламджери я разглядел еще издали. Он продвигался навстречу. Должно быть, тоже заметил меня, иначе бы не шел так уверенно.

— А я тебя весь день разыскиваю! — здороваясь со мной за руку чуть ли не через головы находившихся на перроне, проговорил Шаламджери.

— Наш вагон седьмой.

— А мне сказали — одиннадцатый. Туда и шел.

Все-таки удивительный человек Шаламджери — как он смог найти меня?! В городе у меня еще есть родственники, но им не до меня. А вот Шаламджери, выходит, я нужен.

— Жалко, прихватить с собой ничего не успел. Поэтому купи по дороге что-нибудь, — и он сунул мне в карман червонец.

Я несколько стушевался, но он махнул рукой:

— Помолчи.

— По местам! — разнеслось по перрону.

— Это вам, — сказал Шаламджери, и мы устремились к седьмому вагону.

Одни спрыгивали из вагонов вниз, другие забирались в них. Все мешали друг другу, толкались, и все-таки кое-как мы сумели протиснуться к своему вагону.

— Дунетхан зайдет к тебе! — напомнил я еще раз, поскольку это меня очень беспокоило.

— Хорошо-хорошо! Не волнуйся, я помню.

Уцепившись за дверную скобу, я с усилием поднялся в вагон. Теперь Шаламджери виден мне как на ладони. Машет рукой.

Среди такой толпы есть и мой провожатый. Теперь и я не одинок здесь.

Спасибо тебе, Шаламджери! Если когда-нибудь кто-то и был достоин своего имени, то один из них — ты. Может, я когда-нибудь и сумею достойно ответить на твое душевное благородство. Если же и нет, все равно буду с благодарностью вспоминать тебя. Не зря Нана говорит, что осетинский подарок — это тайный долг.

Паровоз загудел.

— Провожающих просим выйти из вагонов! — послышался знакомый голос из репродуктора.

Выходящих было куда меньше, чем входящих в вагоны. В наш вскочили сразу несколько человек. В открытую дверь было видно, что на перроне все движется, как в пчелином улье.

— Шаламджери, не теряй времени, у тебя же дела!

Он сорвал с головы фуражку и замахал ею:

— Счастливого пути!

Снова протяжный гудок.

— Поезд отправляется! — послышалось из репродуктора. — Будьте осторожны!

Целое море рук пришло в движение. Кто машет шапкой, кто платком, люди улыбаются, кричат что-то. Некоторые плачут, не в силах сдержать слез.

Наконец-то поезд тронулся. Полз он еле-еле.

Сколько же людей на платформе! Признаться, такую многочисленную толпу я видел впервые.

Миновав водокачку, поезд прибавил ходу, но ехали недолго. В Беслане опять встали. Здесь тоже множество людей вышли провожать нас. Студенты, разузнав о времени стоянки, выпрыгивали из вагонов. И опять не разобрать, кто едет, а кто провожает.

Зазвучала осетинская гармошка. Высокий парень, сложив рупором руки, закричал:

— Расступитесь пошире!

Нашлись помощники, и сразу на перроне возник танцевальный круг. Слышнее стала гармошка. В круг кто-то вытолкнул двух парней, но они смущенно попятились на свои места. Раздалось: «Арцтох!» Гармонистка рванула мехи гармони, кругом дружно захлопали. Из толпы выскочил красивый парень и, лихо пройдя круг, замер перед самой красивой девушкой. Та покраснела и не решалась выйти. Он прошел еще круг и вновь остановился перед ней. Гармонистка играла лихо, мастерски. И танцор оказался искуснейший. Хлопки раззадоривали его. Хлопала в ладоши и девушка. Все смотрели в ее сторону. Она было вышла в круг, но тут последовала команда занять места в вагонах. Танец все-таки был окончен, и танцоры кинулись к поезду.

Целинники буквально продирались к своим вагонам. Казалось, все нарочно мешают друг другу, такая толчея стояла вокруг. Прошло немало времени, прежде чем на перроне остались одни лишь провожающие. Поезд тронулся и начал быстро набирать скорость. Как только миновали последний дом, постукивания колес участились и наконец слились в один звук. Мимо мелькали деревья, проплывали поля, огороды, мосты, овраги… Картины быстро сменяли одна другую.

Не исчезали за окном лишь телеграфные столбы. Словно доказывая свою привязанность дороге, они появлялись то с левой, то с правой стороны. А если и исчезали из виду, то на короткое время, когда поезд миновал станцию или какое-нибудь селение. В степи же они вновь оказывались рядом.

Мы принялись считать их. Интересно, кончатся ли они когда-нибудь? Вряд ли. Разве что на конечной станции мы расстанемся с ними.

Мне нравится глядеть в окно. Так много нового, необычного увидел я за это время. А сколько еще предстоит увидеть!

VII

Начало пути где-то уже далеко. Остались как воспоминание трогательные минуты прощания и яркие букеты, громкие звуки оркестра. Все то, чем началась эта длиннющая дорога с последовавшими затем заботами и только ей присущими мелочами, душевными порывами и устремлениями.

Там, где ты прошел впервые, все ново. Если даже до тебя там и побывали многие, все равно не меньше их подмечаешь все встреченное. Подобно им и ты оставишь на этой дороге свои следы, ощутится там биение и твоего пульса. И ты вправе назвать своими дороги, по которым прошел.

Легат поезд. Везет молодых. Всем хочется побыстрее быть у цели, чтобы поскорее своими глазами увидеть целину.

Из дверей сегодня больше не выглядывают, не тянутся и к окнам. Всему свое время. Тут уж ничего не поделаешь.

А вчера весь день глаз не жалели. Никак не могли насмотреться на открывавшиеся дали.

…Парни разбились на группы — накрыли столы. Где группа больше, там и веселее. То за одним столиком, то за другим раздается острое словцо и слышится смех.

Не хвали того, с кем не побывал в дороге, но и хулу понапрасну не возводи.

Раньше о сокурсниках, с кем я проучился три года, я ничего не знал — ни хорошего, ни плохого. Теперь же я вправе был сделать кое-какие выводы.

Вот Бечирби. Очутившись в вагоне, все принялись доставать захваченные с собою харчи, а он этак отрешенно сидит себе посиживает. Каждый из ребят старался не ударить лицом в грязь перед товарищами, выкладывал такое, чего не было у других. Известно: все лучшее, что есть в человеке, может проявиться в пути.

Бечирби же не знает, видно, что и плохие качества тоже выявляются в дороге. Поэтому и позволил себе притвориться, что ничего не понимает в происходящем. Не замечал, как много при этом терял в глазах спутников. А если и замечал, так ни чуточки не стеснялся. Срам тому, кто разучился считать позор позором. Вот и Бечирби сидит и невдомек ему, что позор уже чернит его голову. Человек именно тогда и замерзает, когда перестает чувствовать, что ему холодно.

До чего же хорош общий стол!

Хотели было приняться за еду, но Бечирби неожиданно встал. У меня аж сердце екнуло. Он снял со стены свой рюкзак и принялся что-то искать в нем. Неужели хочет принести что-то свое к общему столу? Вот рука его уже по самое плечо скрылась в этом мешке. И наконец он извлек оттуда перочинный нож. Открыл и несколько раз провел лезвием по брючине, а затем подошел к столу. Оказалось, он, видите ли, был не в силах наблюдать безучастно, как Танчи тупым ножом долго не мог справиться с куском отварного мяса. Поэтому и не поленился достать свой ножик. Надо же, какой догадливый! Никому больше и не додуматься, а Бечирби на коне:

— Вот хороший ножик.

Прямо-таки благодетель. Он быстро порезал мясо и, как положено благодетелю, принялся ловко запихивать его в рот.

Не удивительно ли, что, собравшись в дальнюю дорогу, человек не кладет в свой рюкзак ничего, кроме ножичка? Значит, то, что о нем говорили до сих пор, правда. А говорили, что, привозя из селения продукты, он ест их, уединяясь в укромном местечке, что называется — втихаря. Однажды съестное обнаружили у него под матрацем. Обнаружили случайно, конечно. Тогда ему об этом ничего не сказали. Да и зачем говорить: сам-то он знал, разумеется, обо всем не хуже других.

Может, он и теперь не против усесться за отдельный стол, но у него нет такой возможности. В дороге пробудем не меньше шести дней. К концу ее и продукты могут испортиться. Знает он об этом и все же присаживается к чужому столу. А что могут подумать про него, его это не интересует. Пусть думают. Вслух ему, конечно же, никто ничего не скажет. Он знает об этом. Таковы примерно были мысли у Бечирби. И все-таки главное не то, что думает он. Куда важнее то, что думают о нем самом.

Поезд начал замедлять ход.

— Подъезжаем к большой станции, — сказал кто-то в дальнем углу.

Я выглянул в дверь: издалека вырастали дома.

Тепловоз давал гудки. Необычные какие-то. Должно быть, они имели особый смысл.

На станцию мы прибыли через полчаса. Нам передали, что будем стоять минут двадцать, ждать встречного поезда.

Есть возможность размяться.

Я направился в конец поезда, а Когда повернул обратно, то в толпе ребят, возле нашего вагона увидел Кылци. Когда я подошел ближе, Кылци по-борцовски обхватил меня. По утрам во дворе института мы делаем вместе зарядку и там он иногда кидает меня из стороны в сторону, как кошка мышку. Он акробат. Недавно на концерте выступил в честь Дня Победы. Шестерых удерживал — сильный парень. И все-таки заставляет меня бороться с ним. В ходе борьбы я вхожу в азарт и начинаю хорохориться. Для него это шутка, а я-то всерьез.

И сейчас мы схватились как обычно. Он вначале расслабился. Я стараюсь изо всех сил, но мне не сдвинуть его с места. Люди забавляются, как в цирке. Девушки поддались общему азарту и выгладывают в открытые двери вагонов. Даже Земфира, обычно спокойно относящаяся к подобным зрелищам, сейчас, как мне показалось, не могла оторвать глаз от нас. Это придавало мне сил, и я становился все настырнее.

Я пытался сделать противнику подножку, и в какой-то момент мне даже удалось хорошенько встряхнуть его. Вокруг засмеялись. Кое-кто даже зааплодировал.

— Давай! Давай! — кричат мне.

Кылци пробовал освободиться из моих объятий, но я стиснул зубы и изо всех сил сжимал руки.

Хохот возносился уже к небесам. Думаю, вот как силе-то моей радуются. Ну и гордился же я собой в тот момент. Гордился из-за того, что могу столько времени на равных противостоять такому противнику.

Но вот Кылци решил, что достаточно щадил меня, и высвободился из моих объятий. И едва мы кончили бороться, раздался взрыв смеха. Я, надеясь еще раз увидеть Земфиру, повернулся к вагону, но — увы… Все куда-то пропали. Повернувшись к Кылци, я с недоумением увидел, что он натягивает спавшие до колен брюки.

Оказывается, пытаясь сделать подножку, я уцепился правой рукой за брюки Кылци и в пылу борьбы, не осознавая всего комизма положения, стягивал их все ниже и ниже. Кылци тоже не сразу понял, что к чему. Вот отчего стоял гомерический хохот.

— До отправления поезда осталось две минуты! — объявила проводница.

Мы подались в вагоны, не переставая смеяться. Особенно заливисто смеялись девушки.

Опять слышен перестук колес. За окном возникают и исчезают телеграфные столбы. Мы останавливаемся — они тоже. Или пропадают на время, чтобы вновь появиться совсем рядом с насыпью…

Проснулся, едва стало рассветать. Холод разбудил. Хотел накрыться одеялом, но не нашел его. Рядом лежит Бечирби. Он способен, знаю, на любые проделки. Я оглядел его.

Но нет, ничего подозрительного. Повернулся к Танчи. Мое одеяло почему-то оказалось на нем. Может, он замерз и вдобавок к своему прихватил и мое? Но нет — на нем одно одеяло. Однако именно то, которым был укрыт я. А где же его? Я даже приподнялся. Вот оно что: свое-то от откинул в сторону. А когда стал замерзать, спросонок натянул на себя мое одеяло. Я укрылся его одеялом. Трудно сказать, сколько минут прошло, но вскоре я почувствовал сквозь сон, как одеяло сползает с меня. Я мгновенно проснулся и выхватил его у полусонного Танчи.

Он повернулся на другой бок, но это не спасает его от холода. Я вновь задремал и тут же проснулся от крика Танчи:

— Где мое одеяло?

Я слышал его вопрос, но проснуться окончательно был не в силах.

— Казбек! Ты мое одеяло не видел?

— Посмотри рядом с собой.

По шороху я понял, что он нащупал его.

Снова заснули.

VIII

Совсем рассвело. Просыпаться стали один за другим. Самым последним сел на постели Танчи. Осмотревшись, обратился ко мне:

— Почему мое одеяло на тебе?

— Да потому что на тебе мое.

— Тебе, наверное, стало досадно, что не сумел сдернуть штаны с Кылци, и потому решил оставить меня без одеяла?

— Так мне и надо! Да когда же сотворившему добро отвечали тем же? Ты утянул ночью мое одеяло, а я пожалел будить тебя и накрылся твоим. К утру ты попытался лишить меня и этого одеяла. Только номер твой не прошел.

На лице Танчи виноватая улыбка:

— Правду говоришь?

— Правду говорю, правду! Но в следующий раз поступлю по-другому.

Люди в вагоне вдруг засуетились. В таких условиях умыться и побриться — дело не простое. Пришлось проявить смекалку. Только умытому, говорят, и благословение. Но поскольку одной духовной пищей жив не будешь, пришлось побеспокоиться и о пище телесной. Было решено позавтракать.

Шум из женской половины вагона нарастал. А как только они отдернули занавеску, у нас прекратились всякие разговоры. Мы обнаружили, что они очень неплохо следят за собой.

Поезд остановился на разъезде в чистом поле. Опять должны уступать кому-то дорогу. На каждой остановке Кылци обходит вагоны. Вот он опять возле нашего вагона, просит всех вернуться на свои места.

— Здесь недолго стоим, — говорит Кылци, подсаживая Танчи в вагон. — Скоро Астрахань, и тогда пожалуйста.

Никому еще не доводилось бывать в таком большом городе, и поэтому в ответ на его слова последовали дружные оханья и аханья.

Вспомнилось что-то из географии. У кого-то из девушек оказалась карта.

Мимо пронесся пассажирский. Мчался он так быстро, что мы и надписей на вагонах разобрать не смогли. Свист, грохот и ветер пропали так же внезапно, как и возникли. В вагон опять заглянуло солнце. Тронулись. Слух вновь привыкал к однообразному стуку колес. А когда стояли, вроде бы чего-то недоставало.

…Опять стоим. Вокруг степь.

У девушек играют в карты. Мы с Танчи подались туда. Сгруппировались с Земфирой и Раей. Земфира очутилась напротив меня, и мы должны играть с ней. Но нет. Она поняла это и пересела к Танчи.

— Почему перескакиваешь? — нахмурилась Рая.

— Боюсь с Казбеком быстро проиграть.

— Оставь их в покое, Рая, — говорю я. — Сейчас мы им покажем, кто умеет играть, а кто нет.

— Держись, Земфира, — воинственно потирая ладони, произнес Танчи и схватил карты.

— Правильно поступаешь, — иронически заметила Земфира.

— Что такое? — удивился Танчи.

— Молодец, говорю, что взялся раздавать карты. Это же работа для слабаков.

— Та-ак. Спасибо за оценку! — и он бросил карты.

— Да я пошутила…

— Вот и раздавайте сами.

Делать нечего, пришлось раздавать мне. Вот уж верно: ешь пирог с грибами, а язык держи за зубами.

Я знаю Земфиру три года, но в наших отношениях пока ничего не изменилось. Я выделяю ее из всех девушек, но она делает вид, что не понимает ничего.

Недавно я болел. Пролежал дома четыре дня. Пришли меня проведать девушки. И в их числе — Земфира. Другие держались просто, а она заметно смущалась. Не знаю, почему, но это обрадовало меня.

От Танчи у меня секретов нет. Знает он и о моем отношении к Земфире. Он меня успокоил: на первый чих и козел не обернется, будь настойчивее. А я… я боюсь признаться ей, что люблю ее. Мне кажется, произнеси я при ней эти слова, произойдет что-то непоправимое. Да и нужно ли говорить это? Разве так ничего не видно?

— Танчи, она заглядывает в твои карты! — рассеяла мои мысли Земфира. — Рая, я о тебе говорю, перестань.

Танчи спрятал свои карты.

— Пусть смотрит, быстрее проиграют.

Что правда, то правда, они нас поприжали. Все козыри у них. У Раи, бедняги, на руках козырной туз. Каждый раз она бьет им, но что сделаешь, когда он один.

Мы проиграли. Я принялся сдавать карты.

— В следующий раз не раздавай, — попросила Рая.

— Почему?

— Рука у тебя несчастливая! — Она вздохнула, глядя в карты.

— Очень даже удачливая рука, — засмеялась Земфира. — Не слушай ее, всегда раздавай.

— По-твоему, мы всегда будем проигрывать?

— Когда вы проигрываете, выигрываем мы, — отпарировала Земфира.

— Посмотрим, кому повезет сейчас!

Мои угрозы не возымели действия. Остальные партии тоже остались за ними.

Вновь остановка на небольшой станции.

Сведущие люди говорили нам раньше, что самые лучшие арбузы будут именно здесь.

Мы с Танчи выпрыгнули из вагона. И вправду, арбузов — пропасть. Почти даром: килограмм за два пятака. Я схватил самый крупный. Хотел сжать ладонями…

— Зря стараешься, — обиделась продавщица. — Они все хорошие.

Я расплатился и ушел.

— Подожди, — говорит Танчи. — Давай и девушкам возьмем.

И выбрал большой арбуз. Еле дотащил покупку.

Танчи подозвал Земфиру к дверям. Она попыталась поднять арбуз, но Танчи, сообразив, что это ей не под силу, упредил ее.

— Если бы не Танчи, разве кто бы о нас вспомнил, — сказала Земфира.

Можно было без особого труда понять, в чей огород брошен камушек. Но даже если бы этот арбуз был принесен мной, похвалы не последовало бы в мой адрес. Даже и арбуз, может статься, отказалась бы принять. Расхваливая Танчи, я знаю, она охаивает меня. И пусть. Это как войлочным кнутом выпороть: и порка, и не больно.

Сперва «зарезали» арбуз Танчи. «Зарезали» — это значит, что я порезал его на скибочки. Из сердцевины выбрал четыре ломтя и самый большой протянул Земфире. Она же притворилась, будто не видит.

— Это тебе.

— Отдай лучше Рае, своей партнерше.

— Я тебе даю.

Земфира взглянула на Танчи.

— Взять или нет?

— А чего теряться-то?

Отменным арбуз оказался. Рассыпчатый, сладкий, сочный.

— Не увлекайтесь чрезмерно, — улыбается Танчи.

— Почему? — не сразу сообразил я.

— Чревато последствиями, — уточнил он.

Земфира и другие засмеялись.

— Кому опасно, а кому и нет, — сказала она.

Приближаемся к Астрахани. Как же долго тащились через первый рукав Волги! Вот это река! От одного берега до другого больше километра. Сколько же я слышал об этой реке, сколько книг о ней прочитал… но правду сказывают: лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Сколько было там пароходов! Да и мост на такую высоту поднят, что под ним свободно проплывают суда высотой в несколько этажей.

Проехали и еще один мост.

Промчались улицами города. Поезд замедлил ход.

Подъехали к станции. Там сообщили, что поезд с целинниками из Осетии прибыл на четвертый путь.

Свободны на целых три часа!

Группой мы направились к порту. Сказали, что это совсем рядом. Дошли за двадцать минут. Судов тут полно. Противоположный берег даже и не виден. Скинув одежды, искупались. Плыть здесь не так легко, как в Урщдоне или Тереке. Там волны несут тебя, здесь же все зависит от самого себя. Вода в Волге хотя и течет, но кажется, что она почти неподвижна. Даже и признаков волн не видно.

Отплыв довольно далеко, я оглянулся. Вроде бы и уставать начал, а берег почти не отдалился. Доплыв до кормы парохода, повернул назад. Из других парней никто дальше не заплывал.

Одевшись, взобрались на крутой берег. Открывшуюся гладь глазом не охватить. Орел устанет лететь с одного берега до другого. А деревянных домов сколько!

Пора бы и назад двинуть. Лучше за час раньше прийти, чем опоздать хоть на минуту. По дороге встретил наших девушек. Далеко ходить они побоялись, но Волгу все же видели.

…Поезд едет дальше. И когда же наступит конец нашему путешествию? Едем и днем и ночью, а конца-краю ему все нет и нет.

Иной раз начинает казаться, и домой-то никогда уж не возвратиться. Что-то поделывают сейчас Бади и остальные домашние? Дунетхан зубрит, наверное, вовсю. Сегодня шестнадцатое июля. До начала экзаменов у нее еще две недели. Как только доеду, отправлю им письмо.

Солнце краем коснулось Волги, лучи его протянулись по поверхности воды. По обоим берегам ничего, кроме гладкой степи.

Кроме меня, из вагона никто не высовывается. Однообразный шум ветра удивительно гармонирует с однообразием картин.

Лиса! Вместо того чтобы устремиться в сторону, она бежит рядом, в одном направлении с нами. Только заметно отстает. Движется на пределе возможного. По словам Нана, встреча с лисой — к добру. Значит, нам повезло. Первой из зверей именно она встретилась нам.

IX

Перед поездкой на целину комсомольцы нашего факультета обратились к молодежи института с просьбой, чтобы каждый целинник отвез несколько книг для колхоза, где будет работать. Пускай там появится библиотека. У меня с собой несколько книг. Там они должны понравиться, особенно стихи Сергея Чекмарева. Он погиб молодым. Убийца так и неизвестен. Чекмарев очень талантлив. Лучшие строки посвятил Родине и своей любимой — Тоне.

Но и мне надо сочинять письмо. Тяну до сих пор. Конечно, напишу сейчас. Надо сообщить своим, как и что. Наверняка Нана каждый день справляется, нет ли письма.

Еще дома я вложил между взятыми с собой книгами бумагу, которая теперь мне понадобится. Жалко, что не вспомнил об этом, пока не наступили сумерки. Ну, да ничего — напишу и при свете фонаря.

«Добрый день, Бади и Дунетхан! Обо мне не беспокойтесь. Здоров. Знаете, сколько нас? Едем в одиннадцати вагонах. Все из Осетии. Встречают везде радостно. Во многих местах выходят навстречу с цветами. Пятый день движемся почти без остановок. Ночами иногда стоим часа по два, по три. Встречные поезда пропускаем. А знали бы вы, сколько городов мы увидели! В Астрахани даже в Волге купались.

Дунетхан, в город отправляйся дня за два до начала экзаменов. Шаламджери будет просить тебя жить у них, но ты не поддавайся на уговоры, иди в общежитие. Там тебе будет лучше. При моем отъезде мы встретились с ним на вокзале. Он пришел туда и даже денег дал. Расскажи об этом Нана. Ей будет приятно. О тебе я с ним говорил, он все помнит.

Как Дзаттен? Хорошо ли ухаживаете за Нана? Не забывайте после каждой дойки наливать ей стакан молока.

Наверно, вишня темнеет уже. Ты время на нее не трать. Если Бади сумеет, пусть соберет и продаст, а что останется — родным отнесите и сварите варенье.

Что еще написать? Товарищи мои — люди хорошие. Все здоровы. Как обещано, послезавтра на место прибудем. Оттуда напишу, только быстрее отвечайте. Как станут известны твои оценки, сообщи, не откладывая.

А пока до свидания. Казбек».

В тот вечер мне так и не удалось опустить это письмо. На второй день бросил его в почтовый ящик на первой же станции. Оно уже движется назад, к дому, мы же по-прежнему мчимся вперед.

Не было новости, с которой не поспешил бы к нам Кылци. Не было дня, чтобы не навестил. Большей радости, чем последняя новость, мы еще не знали. Говорит, ехать осталось не более суток. Вряд ли что другое могло обрадовать нас в такой же степени. Ведь ничто не надоедает так, как сидение на одном месте! Особенно молодежи. Чем только мы не развлекались в пути. Даже танцы устраивали в вагоне. Прямо на ходу поезда. Правда, девушки это не одобрили. Пыль-то выше головы поднималась. А сколько легенд порассказали, сколько смешных историй услышали!

Выговорившись, все стали вроде бы задумчивее. Возникло даже опасение — не перед бурей ли такое затишье? В подобной ситуации лучше песни вряд ли что придумаешь. Понимает это и Танчи и поет:

Хорош винодел, хорош,

Но вина испить не дает,

Хорош молодец, хорош,

Но сердце пленить не дает.

Слова песни искрились шуткой. Ребята подсели ближе к Танчи и тихо подпевали, а девушки пошире раздвинули занавески и навострили уши. По их лицам нетрудно заметить — вспоминали знакомых, а кое-кто и любимых. Одни выглядели растерянно, другие уставились в одну точку. Только Земфиру врасплох не поймать. Делает вид, что ее ничто не трогает. Хоть бы раз уловить, что у нее на душе! Но как говорится, ее пашня — под камнем. Я знаю, что некоторые девушки пытались выспросить, что она думает обо мне, да и о других парнях. Не тут-то было! Сами мне о ее скрытности рассказывали. И я благодарен Земфире за это. Чувство мое к ней — чисто и бескорыстно.

Танчи оборвал пение. Все притихли. Стук колес усиливался, и сильнее потряхивать стало.

— Разгадает ли кто загадку? — громко, чтоб и девушки слышали, спросил Танчи.

— Какую? — отозвалось сразу несколько голосов.

— Сказать?

— Говори давай, не тяни, — загалдели с разных сторон.

Танчи, по-моему, только этого и ждал. Ему не понравилось затишье в вагоне, и, чтобы отвлечь нас от перестука колес и согнать дремоту, он решил развлечь нас загадкой. Теперь затея удалась, и он даже подмигнул мне.

Ребята ждали, что последует дальше, просили не томить их души.

Танчи соскочил с нар и вышел на середину вагона.

— Только не выкрикивайте с мест. Кто захочет отгадать, пусть поднимет руку. Договорились?

Танчи приложил левую руку ко лбу, изображая глубокомыслие, а потом вскинул обе руки и сказал:

— На горушке невысокой птичка малая сидит, что-то громко говорит.

Участники игры разочарованно переглянулись.

— Кто отгадал? Не вижу поднятых рук.

Никто, конечно, их не поднял, сочтя загадку пустяковой.

— Так, значит, не отгадали…

— Как это не отгадали? — послышался возмущенный ропот.

— Почему же тогда не подняты руки?

Руки взлетели вверх.

— Это другое дело. Вижу — знаете. Теперь еще одна загадка.

— Если тебе, конечно, по силам, хоть немного потруднее загадывай, — внес кто-то предложение.

— Все этого хотят?

— Да!

— Тогда слушайте: маленький, кругленький, а за хвост не поднять. Что такое?

На этот раз все затихли.

— Повтори еще раз.

— Маленький, кругленький, а за хвост не поднять.

Ни одна рука не поднялась.

— Пока раздумываете, я отдохну, — и он попытался сесть на нары.

Но его вытолкнули вновь на середину вагона, потребовав сказать ответ.

— Я думал, вы сами отгадаете, разгадка немудреная — клубок ниток.

Вздох разочарования: как просто, а сами не сообразили.

Игра раззадорила Танчи:

— А теперь предлагаю скороговорку. Кто отважится повторить без ошибки, пусть поднимет руку. Слушайте внимательно. Говорю дважды. Желающие могут записать. Итак: крепкому волу из крепкой лозы жесткий хомут. Повторяю…

Поднялось несколько рук.

— Начнем с мужчин, — Танчи взглянул вправо, выбор его пал на Бечирби.

— Прошу. Выходи на середину.

Бечирби вскочил с места и выпалил:

— Крепкому волу из крепкой козы жесткий хомут.

Все дружно захохотали. А Бечирби сник, будто под дождь попал, и, ссутулившись, сел на место.

— Итак, свой хомут ты себе выбрал, — подытожил Танчи.

X

Приехали. Приветствовать нас, сказать «Здравствуйте!» народу пришло не меньше, чем на проводы. В нашу честь были вывешены кумачовые транспаранты. Выбравшись из вагонов, мы выстроились с вещами на площади. Красная ткань, обтянувшая наскоро сколоченную трибуну, притягивала взоры.

На митинге выступил председатель райисполкома. Имя и фамилию его не удержал в памяти, но помню, что это был казах. Вообще же среди тех, кто пришел на встречу, было много не только казахов, но и представителей других национальностей.

Как же мы гордились собой! Нас не просто здесь ждали, оказалось, эшелон наш, без преувеличения, не упускали из виду. Районные руководители знали, в какой день какую станцию мы проезжали. И вот наконец-то эти богатыри здесь… Да, да, председатель так прямо и сказал — богатыри. Хотя ни одного еще пласта мы не перевернули, ни одной охапки соломы не запасли, а нас уже до небес возносят. Но может, он не без умысла так говорит, чтобы мы не уронили своего достоинства, когда и в самом деле возьмемся за ту большую работу, которой от нас здесь ждут? Плохого в его словах, в любом случае, нет, все нам на пользу.

Вокруг площади — низкие саманные дома. Солнце печет немилосердно, не будь ветра, люди без особой закалки вряд ли выдержат. Ветер иногда так задувает, что слова говорящего уносятся куда-то, но вот он сникает, и слова председателя вновь слышны всем.

И действительно, нам оказана немалая честь. Предстоит потрудиться в бескрайних степях, где веками ничего не росло, кроме ковыля, а теперь созревает пшеница. Ее-то и предстоит убрать нам по-хозяйски. До созревания пшеницы есть еще некоторое время, говорит председатель. Но мы не должны думать, что рановато приехали. Ведь и тока еще не готовы. И жилье для себя предстоит строить самим.

Придется и саман готовить для этого. Известно, что в Осетии имеют дело с саманом. Не надо объяснять нам, и как строить тока. Ведь более тяжкой работы в горах не было.

Председатель произвел впечатление человека, много повидавшего. Прав он насчет тока. Помню, Нана однажды высмеяла меня. Это когда я отругал Бади за то, что она сказала. «Ток уже загажен навозом». Я попросил ее не говорить больше таких глупостей.

— Это совсем не глупости, наивный ты человек!.. — сказала Нана.

— Что ж по-твоему, разве девчонка говорит хорошие слова?

Тогда Нана объяснила, что перед жатвой в горах тока специально «загаживали». Там трудно подыскать ровную поляну. Поэтому, облюбовав место для тока, его уплотняли особым способом. Чтобы зерно не втаптывалось в грунт, его нужно замазать навозом с глиной. Поэтому такие тока и назывались загаженными или занавоженными.

Вспомнилось, и как готовят саман. Эта работа знакома тем, кто вырос в наших селениях. Ведь большинство довоенных домов построено из самана. Саманный дом теплее. И сейчас не все еще повернулись спиной к саману. Из него строят скотные дворы, курятники, заборы.

Говоривший закончил речь под рукоплескания.

Затем на трибуну взошел руководитель целинников из Осетии, секретарь обкома комсомола. Он вкратце рассказал о приехавших. Заверил, что не пожалеем сил и с честью выполним поставленные задачи.

После митинга сели в машины и от центральной усадьбы колхоза продолжили путь к своему будущему месту жительства. Хотя то, что мы там увидели, едва ли можно было назвать жильем, да и само место выглядело малопригодным для этого.

Ехали степной дорогой. Она оказалась такой же ровной, какой виделась из окна поезда. Собственно, дороги и не было. Была сильно примятая трава, по которой несколько раз проехали машины. Проехали они здесь, по-видимому, в последние дни. Ехали мы очень быстро, так как шофер знал дорогу.

Солнце жарило вовсю. Едва спасал встречный ветер. Я жадно осматривался. Чувствовал земную ширь, но все-таки чего-то не хватало. А вот чего именно, не мог никак осознать. Мучился этой неопределенностью, и в конце концов осенило, когда уже проехали изрядное расстояние: недоставало гор.

Путь занял более трех часов. Я сказал уже, что мы приехали в такое место, которое вряд ли могло понравиться, хотя и у самого берега реки.

Определили нас в бригаду. Из чьих-то уст я уловил, что бригадир наш — Нестеренко Николай. Вскоре он и сам появился. Говорит с сильным украинским акцентом. Ему приятно, что добрались благополучно и еще что прибыли именно сюда.

Главным достоянием бригады, по-видимому, был сарай. Его построили приехавшие раньше механизаторы и шофера. Сами в нем и жили. Вслед за нашей примчалась другая машина — палатки привезла. Как мы узнали, получены они в областном центре накануне нашего приезда.

Наше появление для бригады не было неожиданностью. И не только сегодня, а и позавчера еще нас ждали. Но на деле вышло по-иному. Эшелон наш следовал не по расписанию, а когда пропускали семафоры.

К концу дня стягивались рабочие — кто на тракторе, кто на автомашине. Терять время на ожидание полного сбора бригады не имело смысла, так как солнце клонилось к западу, а ни одна из палаток не была еще установлена. Местные дружно подключились к нам, и первая палатка поднялась очень скоро.

— Если бы мы даже не успели поставить ни одной палатки, все равно вам не пришлось бы спать под открытым небом, — подбодрил Нестеренко. — Сарай бы всех вместил.

Из палаток вырастала уже немалая улица.

— А у меня мыслишка есть, — наклонясь к уху бригадира, шепнул водитель машины, на которой мы ехали.

— Слушаю, Михеич.

— Мы-то попривычней, давайте перейдем в палатки. А места в сарае гостям уступим. Как на это народ смотрит? — обернулся он к стоявшим за его спиной аборигенам — коренным целинникам.

— Ну и правильно! — пробасил за всех длинный русый парень.

— Если все «за», — сказал Нестеренко, — это неплохо. Или вы только вдвоем советовались? Остальные что-то молчат.

— Все согласны, — утвердительно закивали остальные.

— Значит, так, — обратился к нам Николай, — оценим благородство сознательных товарищей. Вам, как гостям, жить в сарае. Не теряйте время. Пока светло, пусть каждый определится с местом. Не пугайтесь внешнего вида этого дворца. Внутри он понравится, правду вам говорю, — сказал Николай, заметив недоверчивые взгляды. — Жить там неплохо: двухэтажные нары. Верхние — ребятам, нижние — девушкам.

Вошли в сарай. И в самом деле, кажется, неплохо. Деревянные нары щедро застелены соломой. Когда прежние жильцы унесли постели, мы достали свои чехлы для матрацев и подушек. Скирда соломы за сараем уменьшилась на глазах. Ребята подносили солому, а девушки занялись набивкой. Работа так и кипела.

Как только покончили с постелями, взялись за раскладку своих вещей. Потом, набросив на плечи полотенца, отправились к реке. В пути даже умыться как следует далеко не всегда удавалось. Поэтому, когда оказались на берегу, радости нашей не было предела.

Эта река напомнила Волгу. Так же трудно, понять, на месте ли вода стоит или тихо течет. Волн не видно. На поверхности ее растут какие-то белые цветы. По ним тоже не угадывается, есть ли течение. Пролетел орел, и выпавшее его перо легло на воду. Я засмотрелся: вода медленно несет его, и можно убедиться, что все-таки это не озеро, а река.

Парни наши один за другим ухнули в воду. Заплыв на несколько метров, я остановился, чтобы нащупать дно, но не достал. Плыл, сколько мог. Все так же тиха вода. И ни звука. Уж не притворилась ли река мертвой?

XI

Всего неделя, как на целине, но почему-то представляется, что мы здесь давно. Осетия где-то далеко-далеко. Пока снова окажешься там, пройдут ночи и дни. Их будет намного больше, чем прошло со времени нашего отъезда.

Где сейчас мое письмо, Бог знает. Если оно едет не быстрее, чем ехали мы, то и сегодня еще в пути. Надеюсь все-таки, что должно бы дойти, ведь авиапочтой отправлял. Если бы оно застало Дунетхан еще дома! Экзамены начнутся через два дня. И не позже чем завтра ей надлежит уезжать из родного дома. А если Дунетхан и письмо разминутся? Тогда она прочтет его только после первого экзамена, возвратясь домой. А не зная моего адреса когда еще сможет написать мне?

Ошибка! Это моя ошибка! Нужно было черкнуть и Шаламджери тоже. Но адрес его помню лишь приблизительно.

Дома теперь наверняка ни один колосок не остался в поле неубранным. А здесь пора уборки еще не наступила. Кое-где только поле пожелтело, а большая его часть еще зеленая. Пока лишь собираются приступать к раздельной уборке — так хлеб быстрее подсохнет. Только затем пустят комбайн для обмолота.

Хорошо бы, дожди не выпали! На горизонте иногда вырастают кажущиеся громадами тучи. В такие минуты в меня вселяется какая-то радость. Будто вот-вот ветер прогонит эти тучи, а за ними проступят горы. И вот разгонит он их, а гор так и нет. Никак к этому не привыкну.

С первого дня уборки сгребаем скошенное. Это не трудно. Косилке легко идти по степи, — ничего не стоит косить там, где не встретишь ни бугра, ни ямки. А солнце так старается, что уже на второй или третий день все подсохло и можно копнить.

Бечирби назначен старшим. Неизвестно, кому такое могло прийти в голову. Мало кто этому обрадовался, — меньше всех одобрила назначение Рая. Припомнилось, как он выступал на собрании перед нашим отъездом. Может, его теперешнее назначение было кем-то предрешено уже тогда? Потому-то он и попросил слово на том собрании? Или кто-то пришел к такому решению после, с учетом этого выступления?

Ах какой все-таки он красавец мужчина! Высокий, стройный, широкоплечий. Большие синие глаза. Краснощекий и круглолицый. Посмотришь — такой на плохое не способен. Но это лишь с первого взгляда, а вообще он — существо бездушное. К чужой боли не восприимчив абсолютно. Ничего не ставит выше собственных интересов.

А теперь ему доверено и за качеством работы следить, и считать, кто сколько наработал. Вот подсчитал сейчас итоги дня. Мы просим оглашать их каждый вечер. И опять — спор с Раей.

— Снова у тебя подсчет неверный, — возражает она.

— Почему?

— Потому что сделан неправильно.

— Кто это сказал? Докажи!

— Ну, посмотри: кто работал больше, тому ты записал меньшую выработку. И наоборот.

И действительно: фактически наибольшую выработку дали сегодня такие же, как и она, маленькие ростом, но работавшие с огоньком. Не уследишь за их движениями.

Они оставили позади даже кое-кого из числа здоровенных детин. Некоторые из этих здоровяков побоялись даже соревноваться с такими малышками. Потому и стараются сейчас держаться в тени. И вот таким-то любителям посидеть в холодке во время работы Бечирби записал больший объем выполненной работы, и несправедливо. А Рае и ее старательным подругам меньше, чем сделали они за день.

— Значит, вы хотите, чтобы вам был записан объем работ больше, чем этим ребятам?

— Ты запиши нам то, что мы фактически выполнили. Естественно, больше, чем тем, кто работал хуже.

— Да как же вы смогли сделать больше парней? Сравните-ка себя с ними!

— Сравнивать надо не по росту и весу, а по тому, кто и как работал.

— Молодец, Рая! — поддержал бригадир.

Он все это время внимательно вслушивался в разговор, и хотя говорили по-осетински, он ухватил суть дела. Слова Нестеренко удивили Раю (и не только ее!).

— Хоть вы и по-осетински говорили, мне переводчик ни к чему. Бечирби, ты не прав. Чтобы знать, кто как работал, надо быть рядом с работающими. Ты же появляешься только на один миг, а оцениваешь работу на глазок.

Рая вся превратилась в слух. Ей даже показалось, что Николай записал ее потаенные мысли, а теперь, зачитывает эту запись.

— Сегодня я весь день наблюдал за работой каждого. Результаты не имеют ничего общего с тем, что ты огласил. Если и еще раз получится так, придется сказать вашему руководству…

Оправдываться Бечирби было нечем, потому что с самого утра и до вечера ему было некогда вникнуть в суть порученного дела.

Рая и ее подруги окружили Нестеренко, завязался веселый непринужденный разговор, будто с отцом или старшим братом велась беседа. Николай приходит сюда каждый вечер. А бригада у него — что целый колхоз в Осетии. Одной только пахоты больше двадцати тысяч гектаров. Да еще коровы, овцы, лошади… Везде и всем он нужен! Впервые отведав здешней пищи, мы не пришли в восторг. Как говаривала Нана, вспомнился вкус содержимого кишок пичужки.

Потом кто-то сказал, что это конина. Кое-кого тогда затошнило. Наша жалоба, адресованная руководству колхоза, бригадиру Нестеренко, возымела действие. После этого суп для нас готовили только с говядиной или бараниной. В число поваров попали и наши девушки, тут уж не обманешь.

Земфира тоже работает на кухне. Потому что девушки засвидетельствовали, что она большая мастерица готовить. Конечно, хотелось бы, чтобы она больше времени проводила с нами, но кто же о том меня спрашивает. Работает она в паре с одной местной женщиной, Настей. Но местная-то — с Украины, только муж у нее казах, намного старше ее. У старика этого сын от первой жены, уже жених. Он шофер и часто забегает к матери.

Насте нравится Земфира. Поэтому она и разыгрывает иногда ее. Стоит появиться ее пасынку, как она, скосив взгляд в его сторону, спрашивает:

— Хороший бала?

— Да провались ты со своим бала!

— А вот и возьмем тебя в невестки!

— Если можно, поскорее бы, — вступает в игру Земфира. — А то вдруг передумаю.

— Да вот только на казашку ты не похожа. Пожалуй, и не сосватаем тебя, — заводит девушку Настя.

А я думаю про себя: «Сама-то ты как казашка, потому и приметил тебя твой дед!» Настя женщина добрая, но не слишком красивая. И не верится, что была когда-то молодой.

— Ну и слава Богу, если не оставите у себя.

— Так-то оно так, да вот свадьбу-то уже готовим.

— И что, зарежете живность какую-то?

— А как же! Быка, овец.

— А нельзя ли кого-то из них сегодня зарезать?

— Вот ведь плутовка, чего захотела! Пока в нашей семье бешбармака не отведаешь, ни на что и не надейся.

— Земфира!

Это уже голос Танчи.

Земфира одновременно и Настю слушала, и стряпала, поэтому и не сразу его услышала.

— Кто там еще?

— Танчи.

Оглянувшись наконец и увидев Танчи, она спросила:

— Случилось что?

— Хлеба бы мне несколько кусочков.

Танчи, если углядит что глазами, обязательно достать руками постарается. В реке, что рядом, много рыбы. Ее бреднем ловят. Когда подходит время вытаскивать, обычно он целиком наполнен рыбой. Такую картину Танчи увидел впервые. Мне-то это знакомо. В Уршдоне, а особенно в Тереке не раз доводилось ловить бреднем. Дело нехитрое: привяжи на берегу, да и закинь подальше. Только приманка нужна. Оставишь, бывало, на несколько дней, потом и не вытащить — рыбы такая пропасть! Корзина делается довольно хитро: если рыба в нее угодила, назад ей хода нет.

Танчи изумлялся конструкции, долго ее изучал, а потом начал вечерами плести новую корзину. Теперь дело сделано, хлеб для приманки нужен.

— Сейчас. — Земфира бросила работу и нырнула в дверь. Вернулась с большой миской недоеденного хлеба.

— Знаешь, что еще хорошо к хлебу? — спрашиваю я у Танчи.

— И что же?

— Кости.

— Какие кости?

— Да обыкновенные. Только немного покоптить, чтобы запах посильнее был. Рыба пойдет на них.

— Чего же ждать? Костей тут полно.

Кинулись собирать кости, и я бросал их прямо в жар.

Привязав к корзине шнур, отнесли ее к берегу. Закинули пониже чьего-то бредня. Кроме нас, никто не найдет.

За саман взялись на второй же день. Нашли глинистое место, не без труда подвели воду.

Настин муж привез сначала половы, а потом и три формы. По два места для самана в каждой форме. Одни копали землю, другие носили воду, третьи сыпали полову и тут же месили. Затем формы были заполнены. Тянули их волоком самые сильные. Было очень трудно, пока дорожка не стала совсем скользкой.

Рая и здесь не отставала. Бечирби понадеялся вначале отделаться тем, что прохаживался рядом налегке. Но девушки сунули ему в руку веревку от формы, и ему ничего не оставалось, как включиться в общую работу. Оттащив всего несколько форм, он задышал, как загнанная лошадь.

— Живей, живей! — понукала его Рая, держа наготове месиво, чтобы вновь наполнить форму.

Никогда так не приходилось уставать, как в тот день. Ведь ни одна из операций не была легкой. На второй день копали новую яму, поближе к реке. Потому что рядом со вчерашней не оказалось участка подходящей земли и негде было складывать кирпичи.

Как всегда, под вечер, появился Нестеренко.

— А вы не переусердствовали?

— Работа что ишак: пока палку не поднимешь, с места не двинется, — улыбнулась Рая.

— Опять в десятку, Рая!

Николай и Рая подружились. Особенно после недавнего конфликта по поводу подсчетов итогов дня. Теперь он сам ищет Раю.

— Если еще пару дней поработаем, закончим?

— А сколько штук заготовили?

— Да побольше трех тысяч, — ответил Бечирби.

— Поработайте еще и завтра, да и хватит. Для кладки стен на току довольно будет.

Одежда наша стала ни на что не похожей. Мы с Танчи подались к реке. Пока купались и ходили за бреднем, одежда сохла. Бредень еле отыскали. Тянем, а он ни с места. Это из-за намокшей лозы. Я не рассчитывал легко справиться с ним, но никак не ожидал, что он будет такой неподъемный. Только потянув изо всех сил, мы смогли оторвать его от дна. Чтобы вытянуть на берег, пришлось основательно поднатужиться.

Оказалось, что он до половины заполнен рыбой.

— Зови ребят! И пусть прихватят посуду.

Просьбу повторять не пришлось.

Прибежали несколько человек. В итоге — полтора ведра рыбы.

— Почистите сами, — обратилась к нам Земфира. — А я поищу сковороду.

— Не лучше ли вон в тот котел?! — Настино предложение показалось более расчетливым.

— Правильно! — с полпути вернулась и Земфира.

И котел использовали для варки ухи. Сели, наконец ужинать.

— Эх, побольше бы ты пробыл у нас! — похвалил меня Нестеренко.

— Того же и Танчи надо пожелать. Бредень-то он плел.

— А старый где?

— Он уже не годится в дело. Новый удачливей.

— Долгих лет счастливой жизни вам! А я-то, признаться, засомневался одно время: выйдут ли из вас настоящие мужчины?

Еще один день лепили и переворачивали саманные кирпичи.

Солнце должно было обсушить их со всех сторон.

Тех, кто умеет вести кладку, раз-два и обчелся. Но несколько человек, посмотрев работу умельцев, также занялись кладкой. Я же понял, что никогда не освою это искусство, и остался чернорабочим: мне было доверено подавать саман строителям. Удивляли девушки — они ни в чем не отставали от ребят. Их не пугали никакие трудности.

Наше внимание привлек треск мотоцикла Нестеренко. Увидев, сколько мы наработали, он просветлел лицом.

— Ну, можно сказать, ток уже готов. Завтра завершите и стены.

— Может, к обеду даже. — Танчи посмотрел на ребят. — Как, управимся?

— Только так! Без сомнения!

— Крышу надо накрыть полностью. — Николай оглядел просторные сооружения тока. — Подбросим завтра лесоматериалы, а уж солому сами достанете. — Обернулся к девушкам. — Ну, а вы метлы в руки и начинайте мести.

— Где? — спросила Рая.

— Ток надо вылизать. От начала и до конца. Да так, чтобы ни единой сориночки не оставить.

XII

В редкие часы и дни не заглядывал на ток и Кылци. Но всякий раз — галопом по европам, а по душам поговорить с ним не получалось: вечно у него времени в обрез. Студенты работают в бригадах, разбросанных по всему району. А расстояния в этих краях не в пример нашим. Чаю попить к соседу едут за сотни километров. Но Кылци никого не обделит вниманием, всех проведает. Наша молодежная газета выходит и здесь, только с уточненным названием — «„Молодое племя“ на целине». На страницах ее частенько можно натолкнуться на имя Кылци. Сегодня он с одними работает, завтра с другими: Фигаро здесь — Фигаро там. И не для видимости. Выполняет по две-три нормы. А ведь главная для него все-таки обязанность — руководить комсомолом. Впрочем, не потому ли молодежь института постоянно в числе передовых, что руководитель ее впереди и вместе с нею. Оттого и энергия ведомых удваивается!

На этот раз с ним приехали еще двое. Одного я признал: наш голова — секретарь обкома комсомола, тот самый, что при встрече выступал на вокзальной площади. А вот другого видел впервые, с виду он на осетина не похож. То и дело пятерней отводит назад рыжие космы, но они плохо слушаются.

Застали нас за обедом. С током было покончено, и мы еще до наступления урочного часа оставили работу.

— Добрый день, — приветствовали они нас.

Мы встали. Ребята пожимали им руки. Некоторые здоровались и с рыжим, как со старым знакомым. Когда же он заговорил по-осетински, мои сомнения рассеялись. Не стоило труда догадаться, что и он наш земляк. Кылци спохватился первым, что еда стынет:

— Как бы об обеде-то вам не забыть!

— И вы с нами, пожалуйста, — пригласили их.

Пока то да се, пока радовались встрече, Земфира поставила на стол еще четыре миски (не забыв и шофера гостей) и радушным жестом пригласила к столу.

Они расселись по старшинству.

— Клянусь, и мертвый вздрогнет перед этим, источающим аппетитный аромат, супом, — похвалил секретарь и, оглядев поварих, спросил: — Кто готовил?

— Настя, — сказала Земфира.

— Земфира, — поправила Настя.

Присутствовавшие дружно рассмеялись.

— Наверняка вместе и готовили, — подытожил с улыбкой секретарь. — Кто так умело стряпает, никак не может оказаться плохим человеком. Умницы!

После обеда гости объяснили, зачем прибыли — поговорить о нашей работе. На собрании должен быть и председатель колхоза, но нам объяснили, что придется его подождать примерно с час.

— А где Нестеренко? — поинтересовался Кылци.

— С минуты на минуту ждем, — ответила Настя.

Как я догадался, для наших гостей отсутствие Нестеренко оказалось чем-то вроде сюрприза.

Секретарь и Кылци, тихо переговорив, вопросительно взглянули на рыжего, который согласно кивнул. Кылци обернулся к нам и громко сказал:

— Пока бригадир с председателем добираются, послушаем друг друга. Прошу поближе.

Одни уселись на скамьи по обе стороны стола, другие просто опустились на траву, кто-то так и остался стоять. Первым выступил секретарь обкома. Он говорил о том, что юноши и девушки из Осетии работают по-ударному, показывают примеры самоотверженности. Когда загорелся огромный стог, наши целинники ринулись туда. Огонь угрожал соседнему стогу и пшеничному полю. Победить огонь удалось только после четырехчасовой борьбы. В другом хозяйстве наши ребята в короткий срок построили электростанцию и кирпичный завод. Замечателен почин студентов сельхозинститута: они открыли комсомольский счет и внесли в эту копилку более двухсот тысяч рублей.

— Об этом писала наша газета. Не так ли? — обратился он к нашему рыжему соотечественнику. Тот согласно закивал.

— Познакомьтесь, прошу любить и жаловать: редактор «Молодого племени» на целине.

Все повернулись к газетчику. Его лицо вспыхнуло. Он опять причесался пятерней, закашлялся в кулак, скрывая смущение.

— Но он один, — продолжил секретарь и вдруг улыбнулся. — А один и на целине — не воин… Вы же все в силах ему помочь. От кого газете ждать помощи, как не от вас, литераторов. — Кылци после этих слов кивнул в нашу с Танчи сторону, давая понять, что в первую очередь речь идет о нас. Знает, что мы балуемся стихами — в институтской многотиражке нет-нет да и появлялись результаты наших литературных проб.

Ну как всерьез не рассердиться на себя! Ведь буквально на днях наши парни, вчетвером, перебросили через речку мост. Тем самым был сокращен путь на добрую четверть. Я намеревался написать в газету и заикнулся об этом Бечирби, а тот щелкнул меня по носу: не стоит-де трезвонить, да и напечатают-то как заметку о самом заурядном событии. А теперь вот дождались упрека от Кылци…

Появился Нестеренко. Гости и хозяин обрадовались друг другу.

— Ну, как идут дела? — спросил секретарь обкома комсомола.

— Неплохо. Прямо скажу — душа радуется. Никогда еще не заготовлялось столько кормов для скота. А все благодаря ребятам. А какой ток отгрохали! И саман готовили, и стены выкладывали. Мастера на все руки. Скоро жилье новое готово будет, — и он кивнул на соседнее строение, где работ оставалось совсем немного. — Общежитие механизаторов.

Стены выкладывали механизаторы, но саманный кирпич делали мы. Работы на строительстве оставалось, по нашим прикидкам, дня на два-три максимум. Работали мы дружно. Еще бы! Мы помнили, кто уступил нам свои места под крышей, а сам перешел жить в палатки. Как же мы могли не подсобить механизаторам, памятуя о своем долге перед ними! Тем более что кое-кому из них даже в палатках мест не хватило, вынуждены были ночевать в кабинах автомашин. Вот мы и старались вовсю.

Поговорив о делах, Нестеренко взглянул на часы и извинился, что вынужден отойти.

— Председатель вот-вот подъедет, — сказал он. — А мне к его приезду надо кое-какие бумаги посмотреть. Я мигом. А вы пока погутарьте.

Разговор с гостями шел непринужденный. Одна группа секретаря окружила, другая — редактора, а я и Танчи вьемся около Кылци, новости выспрашиваем, заботами делимся.

Наконец-то приоткрылась нам тайна тех двоих неизвестных, что на станции сели в нашу машину. Мы думали, что они из нашего института, но никто их не признал, кроме Асланджери. Он назвался тогда их родственником.

Первые два дня они проявили себя хорошо, а потом стали отлынивать от работы. Бечирби смотрел на все это сквозь пальцы, а они и распоясались. По нескольку дней пропадали. Оба машину умели водить. Попросят у кого из шоферов ключи от зажигания и махнут неведомо куда. Как-то видели их даже в шахтерском поселке Джаламбет. Рассказывали, что около чьих-то ворот стояла взятая ими машина с полным кузовом пшеницы.

И спали они рядышком с Асланджери и Бечирби. Чаще всего никто и не видел, когда они возвращались на ночлег. Услыхав все это, Кылци пришел в ярость. Попросил вызвать Бечирби. Кто-то сбегал за ним.

— А где Асланджери?

— Был здесь. — Бечирби стал озираться.

— Уехал куда-то с родственниками, — уточняет кто-то из ребят, сгрудившихся вокруг Кылци.

— Это с какими еще родственниками?

— Да с теми двумя, о которых мы толкуем, — говорит Танчи.

— Почему молчали о них до сих пор?

На этот вопрос никто не ответил.

— Бечирби, ты виноват во всем. Напрасно, выходит, тебе доверяли. За тобой целый воз грехов тянется…

Послышался шум подъезжающей машины. Остановилась она возле тока. Из нее вышли Асланджери и те двое. Когда приблизились, Кылци окликнул:

— Идите-ка сюда, да живее!

Чувствуя за собой вину, они плелись, будто их волоком тащили.

— Это чья у вас машина?

— Ленинградца, — промямлил Асланджери.

— А почему вы на ней катаетесь?

— Мы попросили разрешения.

— Зачем?

— До Джаламбета проехать.

— А вообще-то вы откуда? — допытывался Кылци.

— Работаем здесь.

— А с какого вы факультета?

— Мы не студенты.

— А кто же тогда?

— Сами по себе…

— «Сами по себе», — передразнил Кылци и жестко добавил: — Чтобы оба явились завтра в центральную усадьбу. И вы тоже, — бросил он в сторону Бечирби и Асланджери.

Дальше продолжать в повышенном тоне он уже не мог — подошли председатель, Нестеренко, секретарь обкома и бригадир тракторной бригады. Дело шло к ужину, и собрались все. Председатель попросил не расходиться после ужина.

Солнце клонилось к закату, когда председатель обратился к присутствующим:

— Товарищи! Наступила наиболее ответственная и горячая пора. Завтра приступаем к уборке пшеницы.

Ему дружно зааплодировали, весело зашумели, кто-то не удержался и даже крикнул: «Ура!»

— Слышать и видеть такую реакцию приятно. Признаться, радуемся и мы. Но задача перед нами очень нелегкая. Хотя солнце и село не в тучу, но благодушию не должно быть места. Никто не поручится, что погода продержится еще пару недель. Урожай на полях замечательный. Но не тот хлеб, что на полях, а тот, что в закромах. И пока не соберем все до последнего колоска, победу праздновать рано.

Говорил и о других делах предстоящей страды. Советовал, как завершить ее побыстрее и с минимальными потерями. Мы и сами предполагали, что будет нелегко. Сказано было, в частности, что работать будем не только от зари до зари, но также и по ночам. И на комбайнах, и на токах в том числе. Может случиться, что заканчивать уборку хлебов вынуждены будем даже в условиях наступающей ранней зимы. Бывало, что первый снег выпадал здесь и в конце августа.

К косовице приступили на второй день после этого, а за штурвалы комбайнов встали на четвертый. За старшего у нас был теперь Темырцы. Бечирби лишился руководящего «портфеля» сразу после того, как побывал у Кылци на центральной усадьбе. Ну а тех двоих, что были «сами по себе», и след простыл. Темырцы по праву оказался нашим старшим — его всегда считали самым рассудительным студентом нашего курса.

Как нам объяснили, пшеница еще не совсем дозрела, и потому вначале ее скашивали в валки. За день-два она доходила до нужной кондиции, и только тогда в ход шли подборщики. Большинство ребят стали штурвальными, а девушки были заняты тем, что сгребали зерно с грузовиков. Уже через считанные дни ток превратился в растревоженный улей. Одни опорожняли кузова машин, другие перелопачивали бурты, чтобы зерно не стало затхлым и не произошло бы самовозгорание, третьи провеивали его, четвертые возили хлеб на элеватор.

Меня определили к Отто Вальтеру. Среднего роста, кряжистый, пламенно-рыжий. Немец по национальности, а говорил как украинец: долго жил среди них и перенял этот певучий говор. К нашему комбайну сзади был прицеплен соломокопнитель. Моя обязанность — уплотнять солому, чтобы вместилось как можно больше. Первые дни я так уставал, что с трудом поднимал руки. Болели все мышцы. Это результат неопытности, да и работа, конечно, адовая. Чуть зазеваешься, солома скопится и вот-вот вывалится за борт.

Когда приноровился — полегчало. Копны соломы, которые оставались за комбайном, ложились аккуратно, любо-дорого смотреть. Жара не помеха, спасал свежий ветерок. Донимало лишь, что без передыха надо крутиться туда-сюда.

Вспоминались школьные дни, когда в каникулы работал на комбайне. Хотя поля располагались на взгорье, не было ни малейшего ветерка, только колючая пыль. Вечерами был похож на чертенка, на лице лишь два светлых пятнышка — глаза. Неотвязно преследовал тогда сухой запах спелых хлебов, а лишь, бывало, закрою глаза, чудился золотистый ворох соломы и бешеный вихрь половы. Эти ощущения возродились здесь, на целине.

Как бы ни уставали теперь, буквально валясь с ног, но нас распирало от гордости. Мы чувствовали, что наш труд принес пользу. От душевной полноты во время работы я орал песни. Во все горло, не стесняясь, что услышат. Да и знал, что не перекричать грохот комбайна. Удивляло, что каждый комбайнер ежедневно работал подряд по две смены, а мы и по одной еле осиливали. На сон у них оставалось по четыре-пять часов, а никто не выглядел сверхутомленным, хотя и вкалывали весь световой день, и даже больше, то есть по пятнадцать-шестнадцать часов. Я спросил как-то у Отто, откуда эта дьявольская выносливость. Он ответил так:

— Уборочная страда — пора горячая, но длится-то считанные дни. И если в эти дни поспать вдосталь, так потом весь год не поешь вдоволь. Половина урожая на корню пропадет. Это нутром понять надо. Поэтому и усталость на потом откладывается…

Через месяц мы поменялись с теми, кто работал на току. Вроде бы ничего особо трудного в разгрузке машин и нет, однако стоит им выстроиться в очередь, как уже и не верится, что ты в состоянии хоть что-то сделать.

Вместе с Танчи мы работали на комбайне, и здесь на току — тоже в паре.

— Не отстать бы от девчат, — забеспокоился он.

— Это почему же вдруг?

— Не слыхал, что ли, об их рекорде?

— О каком рекорде?

— А вот о каком. Рая с подружками опорожняет грузовик за считанные минуты. Они целую неделю возглавляли соревнование, премии удостоились. Сам Кылци вручал…

Четыре машины разгрузили без передышки. Вдвоем. Но и другие не отставали. Еще минуту назад машины шли одна за другой, а теперь ни одной не видно. Может, опять из строя повыходили? Но не все же разом… Самое время и распрямиться, размяться малость. Гляжу, некоторые и обедать нацелились. Раз простой — и нам не грех к ним присоединиться. Хорошо, что обед доставляют прямо на ток — экономится время на короткий отдых. Земфиру у обеденных столов увидел. Вокруг ее полевой кухни толпятся проголодавшиеся студенты. Долгонько же мы питаемся едой, приготовленной Земфирой. Эх, всю жизнь быть ей моей хозяйкой! Однако сейчас будь доволен и теми крохами, что перепадают тебе наравне с другими.

Отстроено и второе общежитие, палатки свернуты, у всех теперь прочная крыша над головой. Почему-то жилища наши обозваны сараями. Не могу согласиться. Ведь сарай — он без окон, а у нашего жилья есть и окна, и двери, и пол настелен. Чего же еще надобно для короткого сна, для отдыха в страду!

Вспомнилось детство… Как-то на пахоту привезли обед. Мог ли он быть обильным в то послевоенное лето! Кислое молоко, зеленый лук, кукурузный чурек. Кто-то проявил недовольство, и тогда один дед высказался:

— Что ворчишь? Вот тебе кефир, вот зелень, вот хлеб! Чего еще надобно? Холеры? Так у черта проси ее! — Слова эти стали крылатыми.

Нечего и нам грешить на жилье, крыша над головой есть, не течет — и ладно, а холода наступят — не пропадем, печь можно соорудить.

После работы идем купаться. Не знаю чем, но Бечирби приглянулись мои брюки. Наверное, не заметил заплат на коленках, пристал — давай меняться. Ребята посмеиваются, а я что-то не пойму. Может, просто подзуживает: соглашусь, а он на смех поднимет… Откровенно, я и рад бы махнуться, да… Он придвинулся совсем вплотную и шепчет, чтобы не слышал никто:

— Если согласен, я скину свои.

Будь что будет, решился:

— Давай!

Брюки перешли из рук в руки. Ребята как на спектакле закатываются. Когда смеется один, как говорится, сам над собой смеется. А вот если все разом — тут, видно, дело пахнет керосином. Не знаю, как Бечирби, бестия этакая, носил свои брюки, может, в упаковке какой держал их, но стоило мне только присесть, как они на боках расползлись по швам, точно трухлявые. Вот уж тогда-то и достиг апогея громоподобный хохот. Видано-слыхано ли, чтоб такой прохиндей, как Бечирби, да не ухитрился кого объегорить? Не зря я предчувствовал подвох и потому тщательнейшим образом — как было принято на ярмарке — осмотрел эти злосчастные штаны, но не обнаружил какого-либо изъяна. И махнул рукой: была не была, не скакуна же в конце концов проиграю. И вот те на! Стал посмешищем. А впрочем: ну обдурил меня Бечирби, ну свалял я дурака — эка невидаль. Не на свадьбу идти в драных штанах, не на похороны. Да и брюки, которые отказал мне Шаламджери, лежат в чемодане еще целехонькие. А кроме них еще и тренировочные есть. Так о чем же печаль? Досадно, конечно, что ребята обсмеяли, но и свои-то латаные-перелатаные, насквозь проштопанные — жалеть не приходится.

Полученную от Бечирби обнову я демонстративно, чтобы он хорошо видел это, понес к реке с ярко выраженным намерением зашвырнуть подальше. Тут он себя и показал. Жалко стало, тряпичная душа, старых порток, к тому же теперь и чужих. Принялся уговаривать не брать грех на душу, не выбрасывать, они-де еще послужить могут. Но уговоры что холостой выстрел. Только лишний повод ребятам потешиться всласть.

Я и камень увесистый в них закатал, чтобы летели подальше и утонули скорее. Номер, однако, не получился. Камень выскользнул из брюк при броске и булькнул. На расходящихся от этого волнах штаны долго еще качались наподобие цветка в проруби. Хохот был уже гомерическим. И Бечирби смеялся, но через силу. Давленый смех какой-то.

— Деньги! — истошно завопил он вдруг.

Зрители недоуменно смолкли.

— Деньги в кармане забыл! — указующий перст его был нацелен все на те же штаны.

Ребята схватились за животы. На моей улице, кажется, наступал праздник:

— Ты что по берегу мечешься, как курица, от которой утята уплыли? Спасай денежки-то!

Я вспомнил, что Бечирби не только не умеет плавать — к воде близко не подойдет, будто водобоязнью страдает. Лучшего шанса сквитаться, пожалуй, и не будет. Поэтому с издевкой советую:

— Прыгай живее, а то уплывет твой капитал в Нептунов банк.

— Да я же только «топориком» плаваю-то…

— А наш пес тоже не мастак, но стоит под хвостом запачкать, так почище лягушки выгребает. О! Ха-ха-ха!..

— Да пойми! Деньги тонут, деньги!

— Ну, понятно, деньги. И к тому же твои…

А брюки, набухшие и отяжелевшие, уже поглощались глубиной, недоступной для их бывшего хозяина. Нет, во второй раз я всеобщим посмешищем не стану. Да пусть миллион там тонет — ног не замочу. Хоть ты надорвись от крика. Да и откуда у Бечирби вдруг деньги? Ведь за всю дорогу он и рубля не истратил — все за чужой счет. Лишь однажды достал из дорожной сумки головку чеснока: десны, говорит, укрепляет хорошо. Если есть с моей колбасой, конечно. И зачем понадобилось ему вдруг эти десны укреплять? Ведь пасть-то — акула позавидует! А теперь, оказывается, и деньги у него сыскались?!

— Ну вытащи, умоляю…

— О каких деньгах речь? Карманы-то — дырявые!

— Да в пистончике они!

Действительно, потайной карманчик ощупать я не догадался. Да и мысли не допускал, что такой скряга оставит там хоть какую-то ценность.

Танчи сбросил одежду и поплыл выручать тонувшее сокровище. Выбравшись на берег, первым делом отыскал пистончик. С трудом просунул в него два пальца и вытащил сложенную вчетверо двадцатипятирублевку. Только встряхнул, как она распалась на четыре части. Лоскутки упали на землю.

— И сколько же таскал ты свою четвертную? — спросил Танчи.

— Несколько дней…

— А может, месяцев? Что-то сильно поистерлась.

— Это от воды…

— От воды и вдруг ровнехонько на четыре части? Вот это реакция разложения!

Ребята посмеивались вяло, будто что-то их покоробило. Я испытывал чувство, похожее на гадливость: вез человек свое сокровище за тридевять земель — от гор Осетии до степей Казахстана, — трясся над этой бумажкой, приберегал на неизвестно какой «черный» день, унижаясь подачками, паразитируя на чувстве товарищества. Вот скряга, еще и поживиться пытался за мой счет! Видите ли, брюки мои ему приглянулись. И снова, в какой раз, уронил он себя в глазах ребят. Впрочем, таких толстокожих, как Бечирби, не проймешь, им не дано увидеть себя со стороны, оценить свои поступки, содрогнуться от брезгливости. В этом — вся печаль, в этом — вся загвоздка…

XIII

Танчи на ходу размахивает письмом. Екнуло сердце — не мне ли? Если действительно мне, так только от Дунетхан.

— Казбек, послание от сестры!

Пока он приближался, куда только не возносились мои мысли.

Вскрыл конверт.

«Добрый день, Казбек! До сих пор я умышленно молчала. Думаю, дай сперва сдам экзамены. Теперь все позади. Господи! Угадай: принята или нет? Так вот: отныне и я студентка! Шаламджери волновался не меньше моего. Ждал и маялся. Но знал бы ты, какие пустяковые достались вопросы, знала их все-все. Больше всего страшилась сочинения. Когда оставила на столе комиссии свой опус, вышла на воздух совершенно обессиленная и опустошенная. Прислонилась к березке у входа — наверное, помнишь ее? — и вся похолодела. Шаламджери стоял бледный. Вспомнила, что в одном месте пропущена запятая и слово „чувство“ написано без „в“. Все, думаю, завалила — заслужила двойку хвостатую. Как провела ночь — лучше не вспоминать. Но вот взошло солнце, день засиял — и как гром: четверка! Последний барьер — конкурс. Шаламджери ходил к директору и интересовался моими шансами. Тот сказал, что тут и волноваться нечего. А самая великая радость — это когда в списке принятых под номером третьим я прочитала твою фамилию, то есть свою фамилию, фу-ты — нашу фамилию!

Вот видишь — и общежитием обеспечена — и об этом Шаламджери побеспокоился! В комнате нашей жить будут двенадцать девушек.

Знаешь ли, что первокурсники едут в колхоз? Хотела отпроситься и не посмела. Пошла к Шаламджери, а он в командировке — уехал в Моздок. Даже растерялась. С неохотой, но все же разыскала Тепшарыко. Я все еще не могу простить ему обиду, которую он причинил, советуя поместить нас в детский дом. Просто ненавижу его с того самого дня. Но пристала Нана: пойди да пойди. Что оставалось? Пошла. Как босая по колючкам. Изложила ему суть дела, а он:

— Отправляйся, отправляйся в колхоз, как все твои товарищи…

Будто я против. Сердце вот о Бади беспокоилось, да и Нана прихворнула. Но деться некуда: принарядилась и поехала в город. Шаламджери должен был вернуться, и я позвонила. Только заикнулась, а он, оказывается, побывал и в училище, поговорил с завучем. Освободили меня…

Не переживай за Нана, она поправляется. И Бади начала ходить в школу. На нашей улице все живы-здоровы. Казбек, сколько ты там еще пробудешь, на целине? Что за работа у вас? Смотри не обморозься. Вот, кажется, вкратце и все. Очень жду подробного ответа.

Дунетхан»

Не было на земле никого счастливее меня. Будто все добро обернулось ко мне лицом. При отъезде сюда боялся, как бы это путешествие боком не вышло. Только теперь вздохнул облегченно, ноша с плеч свалилась.

Иду, иду по степи. Хочется побыть одному, упиться радостью, углубиться в степь. Ни людей, ни тока — все уже за горизонтом. Дышу глубоко. Будто граница вселенной раздвинулась. Степь в ковыль-траве казалась еще прекраснее, чем раньше. Причудливые облака на краю неба напоминали родные горы. А может, это и не облака вовсе, иначе как же им удается столько времени не менять свою форму?..

Два сурка, как сытые щенята, блаженно растянулись у норы, на солнышке. Обычно так близко они к себе не подпускают. Малейший шорох — и, хрюкнув, вмиг сваливаются в подземелье. Теперь же прикинулись глухими и слепыми. Каким-то чутьем поняли, что меня нечего опасаться.

Я никому не успел сказать о письме. Да никого оно и не взволновало бы. Делиться радостью, что сестра стала студенткой училища, не стал — не так поймут.

Жизнь прекрасна благодаря вот таким мгновениям. Многие события канут в прошлое, не взволновав душу, развеет их ветром времени. А этот день не дано забыть. Не знаю, буду ли еще когда злобиться? Нет, всем прощаю все-все грехи и грешки, до того благостен я сегодня. Даже Бечирби видится мне в ином свете — чуть ли не рыцарем без страха и упрека. И Асланджери я отпустил грехи, простил ему его блудливость и беспардонность. Окажись рядом кто из них, обрадовался бы, как милому другу, не усомнившись в их искренней взаимности. Верю в это потому, что на нашей грешной земле преобладает все-таки добро, в каждом из нас хорошего больше, чем дурного… Я надеялся на Дунетхан. Но надежда была трепетной, сменялась то и дело страхами за возможные неудачи. В случае провала Дунетхан вовек не простил бы себе, что оставил ее наедине с трудностями, поедом ел бы себя. Хотя, быть может, останься я вблизи родных мест, и тогда не сумел бы реально помочь ей… Как бы то ни было, спасибо вам, крылья светлой надежды!

…Разогнулась, распрямилась спина моя, дышалось все легче. Если бы прибавилось таких людей, как Шаламджери, так оскудели бы и ряды подобных Тепшарыко.

У общежития застал Земфиру, возившуюся с котлом.

— Не слишком ли рано заявился? — начала она с подковырки.

— Ну, это называется — с больной головы на здоровую. Это вы что-то запаздываете…

Земфира глянула на часики, потом на небеса и умоляюще сказала:

— Не пугай, Бога ради, и так вся извелась, дрожу…

— Это отчего же?

— Боюсь не успеть — Настя отпросилась, и я одна…

— Хочешь, подсоблю?..

— А как же на работу, не идешь больше?

— На сегодня — шабаш. Пока доберешься до места, ночь настанет.

— А у меня картошка не дочищена и дрова на исходе…

Земфира, Земфира… Наколов дров, за картошку принялся. Решил поделиться с ней своей радостью. Не усомнился, что она воспримет мою радость как собственную.

— А я из дому письмо получил, — бухнул без всяких предисловий.

— Да-а? — восторженно воскликнула она.

— Сестра в техникум поступила.

Земфира в курсе забот нашей семьи. Это я посвящал ее в них. Знала она и о тревогах моей сестренки. Лицо Земфиры озарилось улыбкой:

— Дунетхан?

Ого, даже имя помнит. Она сама поинтересовалась именами сестер. Вообще, если я разговариваю с ней без вывертов, не намеками, а напрямую, она готова слушать без конца. Но стоит повернуть разговор к делам сердечным, сразу натыкаешься на шлагбаум и дальше нет ходу. Назад же податься не всегда удобно. Если и сейчас начал бы с шуточек-прибауточек, с полунамеков, не завязаться бы этой беседе…

— Откуда ее имя знаешь? — прикинулся я удивленным.

— Да от тебя же самого и знаю!

— Ах, да-да, я и забыл… Ну, точно. Да, Дунетхан. Это голубая мечта ее — поступить учиться. Теперь вот сказка и стала былью.

— Какая хорошая девушка!

— Хорошая — слишком слабо. Замечательная!

Земфира улыбнулась.

— Конечно, замечательная.

— Вот это другой разговор.

Картошку чистили вдвоем. Она второй раз зацепила и выхватила из котла кусок мяса:

— По-моему, готово, — и протянула мне, — попробуй-ка…

Не дожидаясь результата пробы, ухватила посудину с очищенной картошкой.

— Будь что будет, картошка идет в котел, — и высыпала ее. — Минут через двадцать добро пожаловать, гости дорогие…

Солнцу до края земли оставалось пройти с пастуший посох. Ветерок донес поющие голоса. Имей я данные Танчи, никогда бы не пришлось меня уламывать. Правда, и он не очень отнекивается. Старинных героических песен знает множество. Я помню по одной-две строфы из некоторых, а он каждую — от первой буквы до последней точки. Теперь можно уже и разобрать, что поют наши орлы. Показались и сами певцы. Идут обнявшись, положив друг другу руки на плечи. Запевает, конечно, Танчи. Удивительно все-таки: в чужом степном краю и вдруг песня горцев. До того знакомая, что мурашки по спине, спазмы подступили к горлу. От полноты чувств хотелось и плакать и смеяться. Вот бы вскочить на лихого коня, выхватить саблю-молнию и такую удаль показать в джигитовке, чтобы устрашить и настоящих и будущих недругов всех хороших людей. Хотелось продемонстрировать врагам их ничтожество. Я взглянул на Земфиру: она застыла, прислушиваясь к пению. А в глазах ее словно сиял отсвет тех далеких времен, о которых и сложена была эта песня.

О-о-ой, поля Унала камнями полны,

Их без толку засевать.

Ашламбег сказал:  —  Будзи, взгляни:

Идут наши кровники нас убивать!

Когда все собрались, Танчи, приметив меня, удивился:

— А ты куда запропастился?

Я пересказал ему содержание письма. Он искренне обрадовался, упрекнув только, почему умалчивал об этом столько времени. Опорожнил тарелку и обратился к Земфире:

— Такую еду не смей больше мне подавать!

— По-че-му?..

— Аппетит совесть вытеснит: привыкну «бис» кричать.

Земфира улыбнулась.

— Давай добавлю.

— Если это не подорвет экономику колхоза, но только не подымай шума. Не то прослыву обжорой и останусь холостяком. Ведь факты такие всем известны!

— Не тревожься. Поесть любят не только обреченные быть холостяками. По себе знаю, — подал и я свою реплику.

Земфира не скрывала радости, что ужин удался. Она ведь вся испереживалась, волнуясь: какая из нее стряпуха без Насти? И вот теперь как от занозы избавилась…

Скрылось солнце, и стала видной луна. Из общежития вынесли гармонь, девичьи пальцы заплясали на ее планках, послышалась задушевная мелодия плавного танца. Уставшие от дневных трудов ребята, казалось, не знали устали в танце. Бечирби — танцор на загляденье. Невольно залюбуешься пластичностью его движений. Танчи шепнул мне: «Посмотришь — ведь человек! А тронешь — столько вони! Позорит себя ни за что».

Танчи зазвал меня и еще несколько человек в общежитие, заинтересовав предложением:

— Пока там танцуют, давайте разучим новую песню…

Правда, пока неясно, как залетела в эту даль эта новая песня…

— Слова я сам сложил… На знакомый вам мотив. Там еще такой припев: «Выручай, любимый конь, мчи меня галопом…» Все вспомнили?

— Помним! — дружно ответили все.

— Тогда начинаем! — Танчи запевал сам. Другие, не зная слов, подхватывали припев. Танчи извлек из кармана блокнот и раздал по листку.

— Записывайте, всего-то шестнадцать строк.

Переписали и повторили несколько раз, заглядывая в листочки. Песня звучала задорно:

Нас привез на целину.

А зачем —   не знает.

День-деньской он спит в стогу,

Рост наш, вес считает.

Текст наконец разучили — Танчи вносил в него кое-какие авторские поправки. И вот — грянули! Земфира и несколько девушек, появившись в дверях, сразу уловили, в чей огород эти камешки нацелены.

— Вот чертенята! — Земфира улыбнулась и, выглянув в дверь, предупредила: — Прекратите! Бечирби идет.

Танчи в ответ еще громче запел: «Выручай, любимый конь, мчи меня галопом…»

Девушки заливисто смеялись, а Бечирби, остановившись в дверях, непонимающе взирал на веселящихся.

XIV

Резко похолодало. И прежде темные, тучи стали свинцово-тяжелыми, набухли. Лучам солнца все реже и реже удавалось пробиться к земле. Ветер по-прежнему хранил верность степи, но уже — не в радость нам. С его помощью холод пробирал нас до костей. Мы продолжали работать на комбайнах, возили зерно на тока, а оттуда — на заготовительные пункты. Особенно досаждала процедура перелопачивания. Число буртов росло, а рук работающих не добавилось. Влажное зерно чуть передержишь, не успеешь перевернуть вовремя, оно тут же начинает греться.

И на комбайнах работать стало ощутимо труднее. Если мороз как-то еще терпим на земле, то, когда взберешься на комбайн, он пробирает до костей. А ведь совсем недавно радовались всякой прохладе! Руки, пока в движении, терпят, а вот ноги коченеют. Если вдруг комбайн встанет, тут нельзя зевать: прыгай на землю, хватай охапку соломы, отбегай на безопасное место, запаливай костерок и, скинув сапоги, грей портянки. Минут пять комбайн постоит — считай, повезло. А если меньше, обуваться будешь уже сидя на своем железном коне.

Случилось то, к чему мы все-таки готовы не были — наступила необычная холодрыга. И днем, и по ночам температура значительно ниже нуля. А жатва-то еще в самом разгаре! Пшеница в валках — это ведь полдела! Надо еще и подобрать их, обмолотить… Не зря председатель говорил: июльский урожай не считай своим, а победу празднуй, только когда уберешь все до зернышка!

Комбайны, на одном из которых я, а на другом Танчи, идут навстречу друг другу. Неубранная полоса становится все уже и уже. Но вот его комбайн остановился, и Танчи разложил костер. Мы завершали уже обратный ход, а они все никак не наладят свою технику. Честно говоря, завидую ему. И, что греха таить, обрадовался бы, выйди наша машина из строя. Минут бы на десять, не более. Тогда и я успел бы погреться.

И что же? Встал и наш комбайн! Дошла, видно, моя молитва по адресу. Только я кинулся развести костер, как нежданно заурчал мотор, и через мгновение я опять на комбайне. Но что такое — он без признаков жизни. Это, оказывается, не наш, а у Танчи комбайн ожил… Вот черт! Пылал бы уже весело мой костерок. Вновь подхватил солому и запалил огонь. А потом и не рад уже был, что долго простояли. Комбайн Танчи снова приближается. Да, наша атака захлебнулась, а они упорно мнут и мнут валки.

Танчи машет, явно сигналит о чем-то. Но пойми-ка эту его доморощенную азбуку! Вроде бы интересуется, почему у нас простой. Будто не догадывается… Ведь чуть что — и встал комбайн: жидковато сделаны, не выдерживают заморозков. Но иногда прямо-таки семижильные: тянут и тянут без передыху. А тебя колотун бьет, зуб на зуб не попадает.

Все-таки одолели это поле. Ни одного колоска не оставили. Танчи промерз не меньше, чем я, но глядит гоголем, шутить пытается:

— Скажи: на дворе трава, на траве дрова.

С досадой я вынудил замерзшие губы произнести:

— На дворе тра-ва, на тра-ве дро-ва!

— Похоже, ты и сам мал-мало одеревенел?

Я чувствовал, конечно, подвох с его стороны: до того, дескать, парень закоченел, что и скороговорку-то не одолеет. Эх, Танчи, Танчи, не смотри вниз, идя по скользким мосточкам через бурный поток, голова закружится… Ничего и обидного-то не сказал ты, а вот взыграло что-то во мне. В ответ только и смог сказать:

— Смеялась веревка, что вязанка горит.

— Все это, конечно, шутки, но ты не забыл, что сегодня мы приглашены на званый ужин?

Совсем из головы вон! Позавчера из Джаламбета был гонец от живущего там карачаевца по имени Наби. Он узнал, что тут наших, из Осетии, много, и радости его не было предела. Гонец взял с нас слово, что под воскресенье мы их гости. Сегодня от нас требуется одно — ехать.

— Не всех же он приглашает…

— Всех не всех, но рад будет каждому, кто окажется в его доме.

— И что же, машину нам выделят?

— Автобус пришлет.

У общежития автобус уже ожидал нас. Те, кто пришел раньше с работы, сидели в нем. Через пару минут и мы были там же.

До Джаламбета примерно час езды. Я побывал там однажды.

Дорогой меня грыз червь сомнения: может, он нас из приличия пригласил, а мы битком в автобус набились.

— А мы что, так с пустыми руками и заявимся? — спрашиваю у Танчи.

— То есть?

— Прихватить бы что-нибудь…

— Думаю, не надо. Мы его земляки…

Так-то оно так, однако… Должно ли человеку ударить лицом в грязь? Впрочем, со студентов какой спрос…

Хозяев застали в хлопотах. Наби вышел навстречу и, здороваясь с каждым за руку, приглашал в дом. Я и Танчи приветствовали его последними. Он пожал и наши руки.

— Гости подождут в доме, а мы наведаемся быстро в одно местечко, — и показал на легковую машину под тентом. — Пойдемте.

Сам сел за руль. Проехали переулок, свернули вправо. У магазина притормозили.

— Все недосуг сюда выбраться, — он легко выскочил из машины и показал жестом, давайте мол, следом.

Зашли в магазин.

— Куда пропал, скажи ради Бога? — упрекнул его продавец.

— Все хорошо, не волнуйся.

— Я из-за тебя магазин не закрываю…

Взял Наби ящик пива. «Зачем столько?» — думаю. Чуть было вслух не высказал это, да вовремя спохватился: может, кроме нас, и другие гости нагрянут.

Подхватили ящик вдвоем с Танчи и занесли в машину. Смотрим, а там еще два ящика громоздятся один на другом. В одном — вино, в другом — лимонад. С объемистым свертком под мышкой вышел и сам Наби.

— Барашка дома свежевал, — рассказывал он по дороге. — Потому и запаздываю с приготовлениями.

Мы с Танчи, переглянувшись, диву дались: к чему такие расходы, пир горой? Ведь никого из нас близко не знает, никто родственником ему не доводится.

Стол в его доме уже ломился от яств. А две женщины продолжали ставить на него новые кушанья и напитки. Тамадой упросили быть самого хозяина, хотя он и отнекивался.

Провозгласили тосты, выпили, закусили, настал черед застольной беседы. Хозяин наш был, как мы поняли, не из разговорчивых. Но когда и все дружно замолчали, он был вынужден проявить инициативу:

— Здесь мы уже больше десяти лет. Соседи отличные: казахи, русские, немцы… А о вашем приезде недавно прослышал. Уезжал на три недели, а как вернулся, жена первым долгом сообщает: твои земляки в соседнем колхозе работают. Сама-то она у меня русская, но кавказцам, как своим, всегда рада-радешенька.

На пороге появилась русоволосая, голубоглазая женщина среднего роста.

— Вот и она, — сказал хозяин.

Все повернулись в сторону хозяйки дома, поздоровались.

— Можно мне слово? — привстал Танчи.

Наби кивнул.

Танчи задумался немного и сказал:

— Мы впервые в этом доме, но поняли, что здесь живет очень дружная семья. Мир и благополучие в доме исходят, как известно, от женщины, и поэтому доброго вам здоровья и многих лет жизни. — Он поклонился хозяйке.

Она улыбнулась.

Гости поднялись, задвигали стульями, поддержали тост Танчи. Вино выпили только парни. Девушки бокалы не тронули. Их прельщал только лимонад.

Прибыли новые гости.

— Прошу, входите! — привстав, пригласил их к столу хозяин.

Двое молодых парней, как оказалось, соседи Наби, прошли к столу и поставили на него большую тяжелую чашу. Сняли с нее салфетку из светлой материи, и по комнате разнесся несказанный аромат.

— Это вам от соседей казахов — бешбармак, — сказал один из вновь пришедших.

Со дня приезда слышу: бешбармак да бешбармак. А что это такое и с чем его едят, — не знал. И вот он перед нами. В чаше рис и мясо, заплывшие жиром. По местному обычаю бешбармак надо есть руками.

— Ну и объеденье! — толкнул меня Танчи.

Толчок этот был неожиданным — я украдкой наблюдал за Бечирби.

Попробовал кушанье и я. Да, не зря хвалят. Во рту тает, поневоле пальчики оближешь. Заслуженна слава твоя, бешбармак! Такая же, как у наших фыдджынов и шашлыка. У каждого народа есть такие чудесные кушанья…

Осоловевших от еды и питья нас привез назад все тот же автобус. Не участвовавшие в этой поездке ребята готовились ко сну. Только под конец ее я вспомнил, что с нами нет Раи. Поинтересовался у Танчи, почему так. Говорят, какой-то шофер подбросил ее с подружкой в райцентр.

— Рассказывайте, как встретили вас в гостях? — спрашивает Рая у Земфиры.

— Лучше и не надо. Словно у хлебосольных хозяев в родных местах побывали. Пришлось даже им напоминать об ответственности перед Богом, иначе бы и не отпустили нас до сих пор.

— Да и мы прямо с корабля на бал угодили. Забежали, значит, в магазин. Крутимся, одежду, обувь рассматриваем. Вдруг какая-то женщина навстречу. Улыбка широкая. Я даже оглянулась — вдруг за мной есть кто-то и женщина эта ему улыбается. Никого. А она уже что-то по-казахски тараторит и ко мне обращается при этом. Я плечами пожимаю, показываю, что ни бельмеса не понимаю. А она еще больше расходится. И ласково так говорит. Я подрастерялась, только улыбаться в ответ и могу. Вот ситуация-то! Наскребла она в памяти несколько русских слов, но опять-таки понять ее не просто. Тут какая-то девушка сжалилась, на выручку пришла и стала переводить.

Оказалось, что очень я похожа на дочку этой женщины. А дочка-то третий год с мужем в заграничной командировке находится. Поэтому увидела она меня — и глазам собственным не поверила. Сначала молча дивилась, потом решилась подойти и заговорить. Короче, домой пригласила. Благодаря тебе, говорит, словно бы дочь свою повидала. Живет она неподалеку от магазина. Мы поддались ее настойчивости и согласились. В один миг она и стол накрыла.

— А косынка эта — не ее ли подарок? — Земфира кивком указала на голову Раи.

— Бесполезно было с ней спорить — силой повязала. Это подарок от дочери. Она матери две таких прислала.

— В общем, впечатлений на целый год, — посмеялась Земфира. — Ладно, пора и бай-бай.

XV

Снова беспокойство о доме. Неизвестно, когда Дунетхан приступит к занятиям. Не знаю ничего и о здоровье Нана. Может, ей хуже? А выздоровеет, так и уезжать ей пора. Как же тогда Бади? Когда с ними Дунетхан, я беспокоился меньше. Теперь же куда ни кинь — всюду клин. Не соображу, что и предпринять… Посоветоваться бы с кем? Но если сам бессилен разобраться, кто тебе сумеет помочь?

Напрасно жду письма. Не напишут уже. Нам давно пора бы и выехать. Ведь последний срок отъезда намечался на середину октября. Но вот и октябрь скатился под горку. Мороз не сдается. Хорошо, что снегопадов еще нет. Временами ветер кружит отдельные снежинки, но снежной зимы они все же не делают.

Убирать остается немного. Вчера наведывался Кылци.

Порадовался нашим темпам, но сказал, что надо опередить остальных.

Хотя мы, как говорится, и сидим на чемоданах, но ни у кого руки не опустились. Теперь всех перевели на тока. Ни шатко ни валко зерно все еще перевозят на элеваторы. Жаль, до боли жаль, что мало транспорта, что разбиты дороги. Не успевают вывозить. Говорят, на помощь направят военнослужащих. Они и займут наше место.

А нас сегодня отвезут в райцентр. С вещами. Сядем в поезд, застучат колеса: так-так, так-так! Запоет душа: домой, домой!

К общежитию подкатила машина местного руководителя, который в день приезда выступал на митинге. Вместе с ним — еще трое, четвертый — Кылци.

Он первым зашел в общежитие и гаркнул:

— Встречайте гостей!

— Добрый день, чудо-богатыри! — приветствовал всех председатель исполкома.

Обрадовались, как доброму знакомому. Большинство ребят так обросли, что и родители не узнали бы!

— Кажется, никого из вас тут уже и нет?

— А где же мы? — послышалось со всех сторон.

— В горах Кавказа, а точнее — в милой вашей душе Осетии.

— Все собрались, — доложил ему Кылци, приблизившись.

Председатель снял шапку. Пригладив иссиня-черные волосы, заговорил:

— Дорогие мои! Настал час прощанья. Два с небольшим месяца назад вы вступили впервые на эту землю и с тех пор не жалели для нее трудов своих. Что можно сказать о вашей работе! Только похвальное. Весь урожай, считай, подчистую доставлен в закрома. Теперь и без вас довершим то, что вы не успели. И девушки и юноши потрудились героически. Ваш трудовой подвиг мы не забудем. Это достойный пример для молодежи. От имени руководства района, от всех трудящихся благодарю вас. Счастливого вам пути!

Потом от имени Президиума Верховного Совета СССР вручали медали за освоение целины. Но это — особо отличившимся. Почетные грамоты вручались всем без исключения.

Выступил Кылци-. Поблагодарил хозяев за высокую оценку нашего скромного труда, заверил, что молодежь Осетии и впредь будет трудиться не покладая рук, просил ждать и в следующем году.

Когда садились в машины, к нашим бородачам подошел председатель и полушутя сказал:

— Приедете в райцентр, сбрейте бороды. Не то дома подумают, что вы с необитаемого острова.

— Мужчина должен быть небритым и свирепым! — выкрикнул Танчи и уже тише добавил, будто оправдываясь: — Так говорят испанцы.

— Но вы же не испанцы, — улыбнулся председатель.

— Мы осетины и не уступим им ни в чем.

Бородачи одобрительно загоготали. Некоторые поглаживали бороды. Сколько же споров было — у кого они лучше.

— Извините, но и у нашего козла есть борода, однако он далеко еще не герой, — парировал председатель.

Грянул смех, ведь такое присловье в ходу и у осетин.

Шутки, смех, песни не прекращались до самого райцентра. А здесь было великое столпотворение.

— Посмотри, экспресс подали! — Танчи по привычке толкнул меня в бок. — Целый пассажирский состав дальнего следования. А сюда-то тащились в «телятниках»…

— Нам, что ли? Держи карман шире. — Я пригляделся к табличкам на вагонах. — Читай, если не разучился на целине: «Москва — Рига»!

— Для нас, для нас, — выкрикнул на ходу, как всегда спешивший Кылци.

Снова митинг. Пришли представители ЦК Казахстана, обкома партии и комсомола. Добрым пожеланиям не было конца. И вот наконец:

— До свидания!

— Счастливого пути!

Дан гудок, поезд двинулся, медленно-медленно набирая скорость. Пока различимы были люди на станции, мы смотрели назад, высунувшись из окон, махали руками.

С Танчи мы в одном купе. Это он расстарался, выбирая билеты у Кылци…

Удивительна наша страна — всюду свои, куда ни поедешь. Доброжелательность — вот, по-моему, определяющая черта характера наших народов. Сколько добрых людей встречено на земле Казахстана — не перечесть! И никого не забыть. Старик ленинградец… Да какой это старик — всего пятьдесят. Но перевидал столько, на три жизни хватит! Ранен под Ленинградом. Всю блокаду там был. Мукам ада далеко до испытаний, выпавших мужественному городу. Не время сделало стариком этого человека, а пережитое.

Первые недели одиннадцать наших ребят работали на силосе. Упрашивали шоферов доверять руль. Дороги гладко накатаны, степь кругом, движение не то что на улицах. И доверяли нам. Гордишься, бывало, что махина послушна малейшему движению твоих рук! Среди шоферов был один казах — Толя, смешной мужичок. Худенький, юркий, любил ругнуться замысловато. По-русски, конечно. Интересовался и нашими ругательствами. Грешны, переводили ему, а он закатывался от восторга. Волосы носил длинные, и вечно в них женская гребенка полудугой — вот смеху-то! Но он не смущался — раз кому-то смешно, обязательно носить будет.

Так вот этот Толя получил новенький ГАЗ-51. Холил машину, точно горец скакуна выхаживал. Напрасно было просить у Толи руль — самому Господу не передоверил бы! Это нельзя вспомнить без улыбки. Ну просто эталон сверхосторожности. И вот ехали как-то по степи. По той самой, бескрайней, где одни суслики. У какой-то лужицы Толя затормозил — Боже упаси машину забрызгать. И мне говорит:

— Казбек, выдь — нет ли сзади машины кого.

Я вытаращился было на него.

— Выдь, выдь, Казбек, несчастье само везде выскочит.

Несмотря на абсурдность просьбы, я все же вышел. Конечно, кроме голой степи — никого.

— Подожди, не сдавай назад! — кричу я, осерчав на него.

— Что там? А, Казбек?

— Муравей через дорогу ползет!

Ну и «выражался» Толя тогда: по-казахски, по-русски, по-немецки, по-белорусски, по-корейски, по-осетински. И весело хохотал.

После этого случая, встречая по утрам, не позволял мне сесть в другую машину. Можно ли забыть этакого чудилу?

А карачаевец Наби! А бригадир Нестеренко! А казах-звеньевой Накладай! Это мы так прозвали его. Настоящее имя-то никто и не помнит. Сколько машину, бывало, ни грузи, он все свое: «Накладай, накладай!»

Не забыть и тот безымянный (для меня) полевой невзрачный цветок, который сорвал мимоходом. Понюхал и не мог оторваться: аромат розы, ландыша, сирени. Все было в этом запахе. Умилялся и удивлялся.

А сурки смешные?! А огурцы среди пшеницы — и на них набрел однажды в жару! Закаты, живительнейший воздух, и костры наши вечерами, отпугивавшие комаров, а песни, да и сама жатва…

Как-то Рая и Бечирби поспорили. Прямо-таки Слон и Моська. Пусть сравнение не обидит Раю: неверно думать, что Моська всегда не права. Когда же не прав бывает слон, габариты не придают веса его аргументам. Авторитет Бечирби до предела низко пал тогда в глазах свидетелей. А маленькая Рая смотрела будто поверх его головы.

— Раей назвали тебя по недоразумению, — сказал ей Нестеренко, когда она поставила Бечирби на место в том споре.

— Это почему же?

— Потому что в переводе на русский Рая — это «терпеливая, отходчивая».

А как не вспомнить стряпуху Настю! До самой ночи не смолкали ее песни.

Этой женщине дан чудесный голос. И видимо, с расчетом, чтобы не замечалась ее неброская внешность. Окажись рядом с ней вовремя ценитель незаурядного голоса — не заедала бы теперь ее век плита со сковородками и тарелками. Впрочем, хорошо, что жива в детстве осталась. Отец убит на войне. А когда они с матерью убегали от немцев из Черкасс, поезд бомбили и мать погибла.

Начались скитания из одного детского дома в другой, попала в Казахстан, там и осела на всю жизнь.

Поезд радиофицирован. Для Кылци нет больше нужды бегать по всему составу из вагона в вагон. Сообщения передаются по внутренней связи. Вот и сейчас вызывают кого-то в седьмой вагон — там штаб эшелона. Назвали и наши с Танчи фамилии.

— Пойдем? — предлагал Танчи.

— Обожди, еще послушаем.

Просьбу повторили.

«И зачем мы потребовались там?» — теряюсь в догадках.

— Не робейте, входите, — ободрил нас Кылци.

Кроме него, там еще несколько человек.

— Знаем, что вы написали новые стихи, — начал Кылци.

Интересно, откуда это известно? В свободную минуту мы с Танчи уединялись в степи. Брели куда глаза глядят, а возвращались с новыми стихотворными строчками. Отослали однажды стихи в Осетию, там их напечатали. В редакции догадались выслать на целину газету с нашими стихами. Вероятно, она побывала в руках у Кылци.

Мы с Танчи переглянулись. Ругать за стихи будут, или что другое нас ожидает?

— Мы просим вас участвовать в выпуске радиогазеты.

— Сначала певческая группа исполнит несколько песен, — вступил в разговор хорошо знакомый нам корреспондент, — а потом почитаете стихи.

Получилось несколько иначе. Наш руководитель сказал вступительное слово, мужская группа исполнила «Песню о Чермене», а девушки спели «Едем мы, друзья, в дальние края…» и еще две песни… Наступил и наш черед. Намеревались прочесть по одному стихотворению, но нас просили читать еще.

Пока находились в радиоузле, туда заглядывали парни и девушки. Им, видно, интересно посмотреть на живых сочинителей. Покидая «студию», не подозревали, что нас встретят в своем вагоне бурными аплодисментами. Ребятам понравилось, что в прозвучавших стихах отразилась их целинная одиссея.

На третий день — Оренбург. Мы ждали этой двухчасовой стоянки и готовились пойти в город. Перед самым отъездом нам выдали зарплату. Я получил тысячу восемьсот рублей — по тем временам сумма солидная. Кроме того, причиталось еще без малого полторы тонны пшеницы натурой (получить ее следовало уже дома).

Стоило поезду остановиться, как студенты группами устремились в город. В нашей — человек десять. Танчи, Земфира, Рая и я, как всегда, вместе. Похоже, что и другие группы далеко в город не особенно углублялись. Но стоило нам сойтись у какой-либо торговой точки, как расставшиеся несколько минут назад чуть ли не кидались в объятия друг друга, словно не виделись, по крайней мере, несколько недель.

Я намеревался приобрести костюм. Видел в магазинах разные костюмы, они нравились, но, с одной стороны, казалось, что дороговаты, а с другой — не терял надежды встретить не только подешевле, но и получше. Уже в третьем магазине попались костюмы понравившегося покроя. Но цена кусается: тысяча тридцать рублей. Обновы за такую цену у меня еще не было, и я вроде бы даже робел. Вдохновляли лишь слова Нана: «Встречают-то все-таки по одежде».

Из ребят нашей группы невзрачнее всех одет, пожалуй, я.

Вот бы еще костюм приличный — и не выглядел бы я бедным родственником среди друзей.

Я окликнул девушек и подвел их к костюмам — все-таки женский вкус утонченнее.

— Который вам нравится?

Они начали теребить костюмы, смотрели швы, выточки, подкладку, мяли и принюхивались, рассматривали на свету — как на старинном базаре.

— Первое слово за тобой! — Рая повернулась к Земфире.

— Нет, я потом!.. — улыбнулась та. Еще и еще раз обратив взор к костюмам, она приглядывалась ко мне, пытаясь представить, как бы я выглядел, если надеть тот или иной костюм. Прикидывала, какой из них лучше подходит.

— Нет-нет, выскажись, — настаивала Рая, — а я после тебя.

— Ну хорошо! — Земфира шагнула вперед и потянула один из костюмов за рукав. — Этот!

Наш выбор пал на костюм цвета кофе с молоком.

Я внутренне торжествовал, что и сам смог выделить среди хорошего лучшее. Но особенно радовало, что наши оценки совпадали.

— И я его приметила! — живо воскликнула Рая. В голосе ее улавливалась досада.

— Ну, раз мнения совпали, остается только отсчитать соответствующую сумму! — решительно выпалил я и приступил к делу, внутренне содрогаясь при шелесте каждой сотенной бумажки и почти физически ощущая, как скудеет при этом моя мошна.

Потом просто ходили по улицам. Глянули на часы — в нашем распоряжении около часа. Опять встретили своих. По их виду не скажешь, что следовало бы поторапливаться.

— Чего так безмятежно прохлаждаетесь? — поинтересовался Танчи.

— А куда спешить-то? До отправления поезда целых два часа, — беззаботно ответил кто-то из ребят.

— Откуда два? Ведь сказано — ровно в четыре быть на месте…

— Это для острастки, чтобы никто не опоздал. У начальника станции уточняли: не раньше пяти зеленый свет дадут.

Повстречались и другие группы. О времени отъезда все повторяли одно и то же — слово в слово. Мы слегка растерялись: кому же верить? Одним действительно требовались покупки, других просто тянуло поболтаться в магазинах. Рая была непреклонна: если велено на вокзал в четыре, так тому и быть. Мы засуетились и… заблудились. Когда добрались до вокзала (а было еще только двадцать минут пятого), увы, нашего поезда и след простыл. Метнулись к дежурному по станции.

— Ваш поезд ушел пятнадцать минут назад, — был ответ.

— Как же так?

— Об этом следовало подумать раньше.

Требовательно звонил телефон. Дежурный снял трубку, ответил и только тогда поднял глаза:

— Ждете чего-то?

Что могли мы ответить? В такой ситуации оказались впервые; ожидать дельного совета от своих не приходилось. Дежурный — человек бывалый, ротозеев таких видит не в первый и, вероятно, не в последний раз. Как же не воззвать к его опыту?

— Ничем помочь не могу, идите к начальнику!

Разве трудно было сказать это раньше? Ведь поезд с каждой минутой удалялся все дальше. Чем дальше от нас, тем ближе и ближе к родным местам — кольнула мысль. А дежурному — хоть бы хны — бездушен, как кусок рельса!

Пришлось здорово попотеть в поисках начальника вокзала. В кабинете его не было, зато в приемной — добрый десяток товарищей по несчастью. Когда секретарша и нас увидела, то сама ринулась на поиски. К ее возвращению в отставшем полку еще прибыло — всего набралось нас человек сорок.

Она примчалась, запыхавшись:

— Что же это, батюшки, неужели все отставшие? Начальник идет. Ждите.

Ждали недолго. Он всех зазвал в кабинет. Принялся изучать расписание. Потом названивал разным абонентам. О характере ответов можно было угадывать по выражению его лица. И довольно долго мы не могли прочесть ничего обнадеживающего. Вот наконец лицо начальника засветилось, но мгновение — и опять оно сумрачно. Если со стороны понаблюдать за нашими лицами, наверное, можно было заметить, как чутко мы реагировали на любые изменения в силе звучания, в тембре его голоса.

Наконец-то облегченно вздохнули: кого-то он благодарит. Положив трубку, повернулся к нам:

— Скажите, как бороться с вами? На языке мозоли уже — долбили, то бишь объявляли по радио, чтобы каждый в четыре часа был как штык в вагоне!

Если он даже поносил бы нас на чем свет стоит, мы и тогда не возразили бы ни единым словом. То была бы заслуженная кара.

— Через два часа проходит скорый. Сядете в него. Только разделитесь на пять групп — всем в одном вагоне не разместиться. Теперь-то, надеюсь, не опаздаете, а?

Мы оживились, задвигались, даже раздались смешки.

— Догоните своих в Орске. Я позвоню, вас там подождут…

Скорый не кланяется каждому столбу. Летит мимо разъездов и маленьких станций, не то что наш «Москва — Рига». Кажется, даже колеса подбадривают: «Нагоним! На-го-ним! На-го-ним!» А как там, наверное, переволновались за нас? Быстрее бы дозвонился в Орск начальник. Ну и влипли же! Ведь за всю целинную эпопею не заслужили ни единого упрека, а теперь вон как обмишурились! Сели в лужу. Пропесочат нас против шерсти! И поделом.

…К Орску приближались в полночь. Бодрствовал весь состав «Москва — Рига» — нас ждали. Мы же собрались в тамбурах, готовые выпрыгивать хоть на ходу. Упреждая окончательную остановку поезда, вываливались из вагонов, будто рвались из неволи. Встречали нас, словно римских легионеров. Особенно восторженно вели себя девушки, обнимали нас, целовали. Вроде бы и не зеваки незадачливые приехали.

Откуда такая неуемная радость? Да потому что из-за нас им выпало немало треволнений. Кылци имел уже список отставших — сорок три человека. Прибыли все. Как только он убедился в этом, высоко поднял кулачище и угрожающе потряс им:

— Вот погодите, я вам покажу!

Но угроза была показной. И в самом деле: чем и как мог он наказать? Отстали не умышленно, а главное же — вот они мы! Живы-здоровы. Дома, можно сказать. Дом — это поезд с надписью «Москва — Рига», только ради нас, быть может, и бегущий по неведомым ему доселе путям…

Осетия приветствовала по-летнему теплой погодой. Листва еще густо зеленела. Прибыли в одиннадцать утра. Нас ожидали встречающие. Ребята, конечно, не послушались доброго совета — вернулись бородачами. Выглядеть старались заправскими абреками. Но вправе ли мы судить их строго? Молодость. Не убедились еще, что борода уму не замена…

Меня встречали Шаламджери и Дунетхан. Разглядел родные их лица в толпе, и ком подступил к горлу, глаза застлала пелена, вот-вот выкатится предательская слеза. Отвлекаю себя посторонними мыслями. Ищу, чем бы одолеть слабость, недостойную мужчины.

Кажется, Дунетхан сильно изменилась. Повзрослела, выросла.

Шаламджери стиснул в объятиях. Дунетхан повисла на мне. Ясно, еще немного — и расплачется. Пытался отодвинуть за плечи, поглядеть в лицо, но будто приросла, не оторвать. И только плотнее уткнулась в мое плечо. Шаламджери, поняв ее состояние, улыбается:

— Радоваться бы нужно благополучному возвращению брата, а ты!..

Она украдкой смахнула слезы и смущенно улыбнулась.

— Это уже другое дело! — похвалил Шаламджери. — Казбек, как попутешествовал? И коня сберег, и сам живой?

— Так точно, хорошо!

— Слава Богу. Но в гостях хорошо, а дома лучше?

Мы с Дунетхан уехали в село.

— Вот видишь: не думали не гадали, а я уже студентка!

Ее привычные словечки «думали-гадали» и «видишь» обычно свидетельствовали о добром расположении духа. Она сейчас как раз в таком состоянии.

Однажды, в селе еще, был такой случай. В комнате висел рядом с окном пучок липового цвета. Мы любили липовый чай-. Подул ветер, усилившийся к ночи. Веточки липы шуршали от сквозняка, будто мыши скребли. Дунетхан проснулась и выкинула всю связку в форточку. А утром, когда все проснулись, похвалилась:

— Думайте-гадайте: ночью что-то ш-ш-ш-ш, а я взяла, да это ш-ш-ш-ш и выш-ш-швырнула!..

Посмеялись тогда.

— Казбек, мы не сообщили тебе: Дзаттен умерла, — слова Дунетхан пробудили меня от воспоминаний.

Я оторопел.

— Когда?

— Через неделю после твоего отъезда.

— Царство ей небесное! Через неделю, говоришь? — до меня дошел наконец смысл сказанного Дунетхан. — Почему же не написала?

— Шаламджери не позволил. Приехать ты бы не смог, а так, говорит, чего зря беспокоить… травмировать…

— А как Нана?

— Алмахшит давно ее увез. Как только похоронили Дзаттен…

На меня разом навалились семейные печали и заботы. С одной еще не покончено, а тут вот другая. Нельзя Бади одну оставлять. Когда в доме никого не останется, и со скотиной распрощаться придется. Из четвероногих остаются корова, овца да еще коза. И гусей с курами со двора вон. Коли дом на замок, то и ясли на запор…

Все крохи, что Дзыцца горбом наживала, мы порастеряли. А теперь очередь и до живности дошла.

— Алмахшит просил, чтобы по приезде ты в горах у него побывал.

…Мы отдыхаем, пока наши студенты-нецелинники работают в колхозах. Возможность побывать в Цуалы, у Алмахшита, появилась. Занятия начнутся с понедельника, а это еще целых пять дней.

— Значит, дом Дзаттен пустует?

— Сын приезжает.

Возвратясь с войны, сын Дзаттен стал работать шофером. Еще при жизни матери он вознамерился переселиться сюда, но все не получалось.

— Кукуруза не поспела еще?

— Переспела даже.

— Правда?

— Мы с Бади поклялись, что справимся с ней до твоего приезда. Вчера обломали, но засыпать в хранилище не успели.

— Да и рано еще.

— Почему же?

— Надо перебрать. Да и подсушить тоже.

Большую часть огорода всегда занимала кукуруза. И еще картофель. Между ними умудряемся сажать фасоль И тыкву. В урожайные годы наше зернохранилище переполнено через край. А что туда не умещается, ссыпаем в большой деревянный ларь. Стебли связываем в снопы, составляя в суслоны на огороде. Вряд ли это потребуется нынче: если продадим Чернушку, освободимся от овцы и козы, к чему такие запасы?..

А куда вот деть Хуыбырша? Это верный друг горестных дней наших, как же бросить его на произвол судьбы теперь?

Бади дома не оказалось. Всю жизнь наш дом никогда не запирался, а сейчас на всех дверях замки. Дунетхан нащупала под нижней ступенькой крыльца ключи.

Что гонец с доброй вестью о нашем приезде оказался расторопным, мы поняли по тому, что Бади явилась незамедлительно. Будто споткнувшись, бросилась в мои объятия. Но вместо приветствия ласково упрекнула:

— Почему долго не возвращался?

— Неужели долго?

— А ты думал? Знал бы, как я ждала!

Я принялся распаковывать багаж.

— Бади, ты что любишь больше — конфеты или печенье?

Научилась быть скромницей — молчит, застеснявшись.

— Если разучилась говорить, вот тебе и конфеты, и печенье.

Обеим сестрам я привез по одинаковому отрезу на платье.

— И знаете, где купил? В Оренбурге.

— О! — воскликнула Бади. — И далеко этот Оренбург?

— Так-то вы изучаете географию? Очень далеко. А где Урал, знаешь?

— Да…

— Так вот — он рядом.

XVI

Невозможно было не отправиться в горы. Без поддержки Алмахшита я не в состоянии принять столько решений, сколько свалилось на мою голову. Да и просто не имел права принимать их без него, самого близкого нам человека.

Вся многочисленная семья оказалась на месте, кроме самого Алмахшита. Когда я увидел здесь и Нана, почувствовал что-то вроде ревности. Словно она, охладев сердцем, изменила нашей семье.

— Смелей, не стой у порога, как незваный гость! — с мягкой улыбкой сказала она.

Я приблизился к ее постели, бережно взял протянутую ладошку.

— Слава тебе Господи, что вернулся живым и невредимым. А как девочки?

— В здравии.

Она так подробно, в деталях, расспрашивала о моей поездке, что я диву давался. Что только ее не интересовало: живут ли там осетины, какова степная земля, что может на ней уродиться? И больше всего изумилась, узнав, что там не было гор.

— Как хорошо, что у Дунетхан все вышло без сучка и задоринки… Вот как Бади одна будет жить, ума не приложу… С минуты на минуту и Гаги должен появиться.

На веранде скрипнули половицы.

— Кажется, он…

В двери показался Алмахшит.

— О! Какой у нас гость!

Я поспешил навстречу. Обменялись крепкими рукопожатиями.

— Давай рассказывай, выкладывай новости. Ну как — покорил целину? Все залежи перепахал?

— Знал бы, какое раздолье там, сколько плодородной земли!

— И до сих пор ни у кого руки не доходили до нее?

— Веками степь лежала нераспаханная.

Когда перешли к делам собственным, разговор сбился.

— Бади говорит, что не побоится и одной оставаться, — сказал я.

— У-у-ух! — глубоко выдохнул Алмахшит. — Нет, нельзя допустить, чтобы девчушка оставалась одна.

— Да и я так думаю.

— За такую девочку всегда беспокойства хватает, а тут одна… Как можно допустить такое!

— Хоть бы сюда перебралась, что ли, — вставила Нана. — Дом дяди не чужой для нее.

Но у Алмахшита семья — рота целая: четыре дочки и четыре сына. Да еще жена и мать его, Нана. Боюсь, не будет здесь Бади спокойнее. Ясно это и Алмахшиту, а то не прикинулся бы глухим в ответ на слова Нана.

— А чем худо было бы ей в интернате? — спросил Алмахшит таким тоном, словно и сам не верил, что там может быть хорошо. — Живут же там и такие, у кого есть мать… и отец… И Бади сможет…

— Это о каком интернате идет речь? — поинтересовался я.

— В Цуалы — рядышком. Вон под той горой, внизу. И к нам бы прибегала. Мы и присмотрели бы за ней…

В тот же вечер я вернулся домой, так и не договорившись ни о чем определенном. Да и трудно было решить без самой Бади. Когда я отправлялся в горы, об интернате и не заикались. Сам-то я подумывал о подобном варианте, но при этом имел в виду интернат в городе, чтобы мы трое были в одном месте. И потом один Бог знает, найдется ли там место для нее. А без желания самой Бади вообще ничего не предпримешь. Хотя меня она слушается, и больше того — готова по первому моему слову в огонь и воду, но я-то не могу самолично, не считаясь с ее желанием, решать ее судьбу. Сама из родного дома она не собирается уходить. Так смогу ли я выдворить ее насильно или хотя бы вынуждать к этому?

Обе сестры знали о цели моей поездки и с нетерпением ждали меня. Я без обиняков выложил им все, да и зачем было утаивать правду. Бади расплакалась. Больше всего ее мучила мысль, что дом наш превратится в опустевшее гнездо. Себя ей тоже было жалко: мы-то все в сияющем огнями городе жить будем, а ей суждено прозябать в этой глухомани среди гор.

— Если тебе там не понравится и очень уж затоскуешь, я незамедлительно заберу тебя оттуда, — успокаивал я ее, не зная, что можно предложить еще в данной ситуации.

Она, разумеется, понимала, в какой переплет мы попали и что иного выхода пока не предвидится. Но внутренне ей было трудно смириться, и она мучилась. Да и нам было не легче. Разве есть что-нибудь дороже сердцу, чем родной порог, чем родительский дом! А она вынуждена покидать его. Заколоченные наглухо окна, амбарные замки на дверях — кровь стынет, когда представишь себе такую грустную картину… Будут ли называть наш необитаемый дом «домом таких-то» или он станет «домом, в котором жили такие-то»?

Что оставалось Бади — она согласилась. Но сказала, как отрезала:

— Если не будете навещать меня каждое воскресенье, убегу. Если вы не появитесь хотя бы в одно воскресенье, в понедельник меня там не будет!

Как и договорились с Алмахшитом, мы стали строить планы, куда девать домашнюю живность. С коровой дело посложнее, и пусть оно потерпит. С козой же и овцой тянуть нечего. Говорят, покупать хлеб — это дорого, а вот продавать — дешево. Так и у нас. Когда обзаводились скотинкой, на базаре она стоила дорого. А когда подоспела пора сбывать ее с рук, цены упали ниже некуда. Темиркан недавно побывал на базаре в Христиановском и рассказал, что за овцу больше четырехсот рублей не дадут. Может, говорит, чуть позже, ближе к праздникам, скот подорожает, но нам-то ждать некогда. Не зря Нана повторяет, что у бедняка и дорогую-то вещь только по дешевке купят.

В ближайшее воскресенье мы с Темирканом снарядились на базар. До Джермецыкка козу и овцу мы чуть ли не волокли за собой, а потом привязали их одну к другой и погнали впереди себя.

Темиркан оказался прав: за отменно откормленную овцу мы выручили лишь триста восемьдесят рублей — считай, чуть не задаром отдали.

Удивительное это дело — торговать. Продавец набивает цену, покупатель сбавляет. Откуда только у покупателей столько замечаний и придирок набирается?! А продавец где столько слов находит, чтобы расхвалить свой товар, лицом показать? У покупателя и у продавца цели разные: один метит купить подешевле, другой сбыть подороже. На этот раз в выигрыше оказался покупатель. Еще по дороге на базар за овцу нам давали четыреста рублей, но ударить по рукам мы не решились. Не послушались мы житейской мудрости: какую цену первой предложат, за ту и отдай… А козу — ту и вовсе за триста рублей уступили.

Бади не решалась сама забрать свои документы из школы, и мы отправились туда вдвоем. Директор не мог успокоиться, пока не выспросил все подробности и не разузнал всю подноготную. Лишь после этого велел секретарше принести документы Бади.

— Если там не слюбится-стерпится, возвращайся без стеснения: всегда рады принять назад, — говорил он, провожая нас до самого выхода.

В тот же день мы прибыли в Цуалы. Директор интерната был другом Алмахшита.

— Привел к тебе племянницу, — начал Алмахшит. — Очень хорошая девочка. Ей еще два года надо учиться. Присмотри за ней.

Просмотрев бумаги, директор удовлетворенно сказал:

— Отметки хорошие. В этой школе требования высокие. Если там она училась успешно, значит, у нас будет среди лучших учеников.

Он вызвал воспитательницу, которая провела нас в общежитие, показала Бади комнату, где она будет жить вместе с другими девочками. При этом воспитательница сочла нужным заметить, что девочки эти из хороших семей.

Бади настояла, что проводит меня. Когда я садился в автобус, она вновь затараторила:

— Приезжайте в воскресенье. Помни, буду очень ждать…

Автобус тронулся, вдруг какая-то женщина, спускавшаяся с горы, принялась махать руками и что-то кричать. Шофер обождал ее. Я заметил слезы в глазах Бади. Про себя досадовал на опоздавшую к автобусу женщину, которая спешила к остановке. Не остановись автобус, мне не пришлось бы видеть эти слезы и не возвращался бы я домой в подавленном настроении.

Дом наш будто ослеп. Когда Дунетхан одна в доме, никогда не зажжет лампу. Сидит в темноте и терпеливо ждет. Странная привычка. Я намеревался возвратиться засветло, но не получилось. Дунетхан сидит опять в темноте, и попробуй узнай, о чем она думает. Войти в дом без стука — напугается, постучать — еще хуже. Однажды, когда она была еще маленькой, я как-то, спрятавшись за углом, пугнул ее в шутку. С тех пор она стала очень боязливой. Хорошо еще, заикой не стала. Хоть бы Хуыбырш залаял. Так нет, он еще издали узнал меня по походке и только ластится, подпрыгивая от восторга. Я решил громко поругать его. Но без толку; никто не выглянул.

С улицы послышался шум. Хуыбырш ошалело залаял, да я еще подзадорил его. А он и рад стараться. Лает, рвется, словно с цепи сорвался.

И тут распахнулась дверь.

— Казбек?

— Он самый!

— Да ну тебя — я так напугалась!

— Чего?

— Думала, другой кто! Где ты пропадал? А Бади там осталась?

— Не на полдороге же, там, конечно.

— И она не запросилась домой?

— Плакала… от радости.

— Ври больше! Бедняжечка моя!..

— И никакая не бедняжечка! Там же не сироты живут, у всех есть отцы и матери. Ребятам там очень нравится, не выгонишь, — хорохорюсь я, чтобы приободрить Дунетхан.

— Даже и такие есть?

— Сколько угодно. Ведь не во всех селах есть десятилетки. Поэтому многие заканчивают десятилетку в интернате. И там вовсе не плохо.

— Что еще она сказала? Для меня ничего не передавала?

— Только просила, чтобы в воскресенье ее навестили…

— Чур, и я с тобой!

— Нет. Давай навещать по очереди.

Вопрос с коровой еще не был решен. Корова у нас была замечательной, только мечтать можно — молока давала много, домой из стада сама являлась, теленка вовремя отвадила сосать. Мы с ней никаких забот не знали, а вот теперь вынуждены избавляться от этой чудо-коровы. Как это сделать — ума не приложу.

Утром я выгнал ее со двора пастись и повстречал Бимболата. Он был в курсе наших дел и, увидев меня, спросил, как они идут. Я не мог не поделиться с ним первейшей своей заботой: куда деть корову?

— Пока не надо продавать ее.

— Как же быть? Кто будет присматривать за ней?

— Оставьте у нас. Эту зиму как-нибудь переживем. Прокормим вашей кукурузой, стеблями… Хоть сыром моя хозяйка вас обеспечит. В городе-то все дорого, как бы без коровы-то не запели ваши финансы печальные романсы. А летом, на каникулы, небось сюда же?

Прав Бимболат. Чем не вариант? Однако… Мы и так в неоплатном долгу перед ним… А теперь вновь утруждать, и не только его самого, но и его семью?

— Ну, что ты на это скажешь, Казбек?

— Лучшего-то и не придумать, но…

— Что «но»?

— Да ведь всю жизнь на вашей шее висим…

— Брось ты это! Послушай — дело ведь говорю.

Короче — отвел я корову к Бимболату. И двор наш совсем опустел. Из четвероногих остался один Хуыбырш. Даже кур и тех не осталось. А Хуыбырш то в курятник шмыгнет, то в стойло — выходит оттуда растерянный и вопрошающе смотрит на меня. Как развеять его недоумение? Да и само-го-то его куда девать? Жаль его. И как не пожалеть — ведь живая душа. Эх, Хуыбырш, Хуыбырш… Так ничего не придумав, зашел к Темиркану:

— Не знаю, как и начать…

— Что-то не припомню тебя таким робким.

— Я… Это…

— Ну-ну, рожай… Я слушаю.

— Как же с Хуыбыршем-то?

— С Хуыбыршем? А что с ним?

— Да с голоду помрет и… друг наш был верный в трудную годину. А теперь, значит, предать его, бросить… Станет бездомным, будет бродяжничать, побираться у чужих ворот. Люди нас проклинать будут из жалости к Хуыбыршу…

— И что же ты надумал?

— А ты не хочешь взять его к себе?

— Если доверишь, почему бы и нет. Правда, собак держать никогда не приходилось…

— Хуыбырш, он толковый. Только привязать бы его да подержать, пока не привыкнет. Вообще-то он не чета другим — по улицам не болтается, границ своих владений придерживался четко.

— Когда забрать можно?

— Сам приведу его, тебе не дастся…

Да и мне удалось это с трудом. До угла рядом бежал, но стоило свернуть к дому Бимболата, как уперся, замахал хвостом, всем видом показывая, что шутки он понимает, но всему должен быть предел. Я допускал подобный оборот дела и потому запасся веревочкой. Привязал его за шею и с помощью ласки сумел довести до места. Увидев Темиркана, Хуыбырш приветливо помахал хвостом.

— Сюда веди. Под сарай.

Собака доверяла мне и пока, видимо, ничего не подозревала. Я привязал ее к столбику.

— Хуыбырш, Хуыбырш… Хороший пес! — ласково приговаривал Темиркан.

Собака нехотя виляет хвостом, вопросительно поглядывая на меня, словно ожидая подсказки относительно ее дальнейшего поведения.

— Ничего. Привыкнет, — сдавленно произнес я, стараясь больше обнадежить себя, чем ее будущего хозяина.

Хуыбырш рванулся следом за мной, но веревка отдернула его назад. Он жалобно заскулил, будто запричитал. Я еле сдерживал себя, чтобы не вернуться.

— Иди, иди, не дразни его больше, — подтолкнул меня Темиркан и вышел следом за мной в калитку.

— Когда едешь?

— У нас с Дунетхан через три дня начинаются занятия, но, видимо, мы не успеем собраться…

— Это почему же?

— Да вот не знаю, как с пшеницей, заработанной на целине, поступить?

— А что тут голову ломать! Получить, и все.

— А куда я ее дену?

— Соображай…

— Продать бы ее, да…

— А в Ардоне можно ее получить?

— Да.

— Хорошо бы смолоть, так выгоднее. Муку прямо в селе бы расхватали…

— Ясно…

— Тогда чего теряться? У меня дружок в Джермецыкке, попрошу у него машину, получим на элеваторе зерно и отвезем на мельницу — мельник добрый знакомый…

Через день-два Темиркан подъехал на машине. Даже в дом зайти отказался — времени, говорит, в обрез. Только тронулись, как я хлопнул себя по лбу:

— Вот балда!

— Что с тобой?

— Документы-то дома оставил! — распахнул дверцу и стремглав побежал в дом. Обернулся в один миг.

— Дурная примета, — качнул головой Темиркан.

— Ничего — все будет в наилучшем виде! — бодро возразил я. Во мне все ликовало, гордость распирала меня: ведь целый грузовик понадобился, чтобы отвезти заработанную мной пшеницу — не кем-то там, а именно мной заработанную!

На хлебоприемном пункте начальник, ознакомившись с документами, с хитринкой глянул на меня и спросил:

— Это из каких же Таучеловых ты будешь?

Я объяснил. Он удовлетворенно кивнул.

— Ты сын Байма? А меня-то помнишь? Ведь для вашей семьи я не посторонний человек!..

Он припомнил далекие события, когда мы с Дзыцца бывали у них дома, подробно описал дом, улицу. Но я ничего не мог вспомнить. Стоило ему сказать, что во дворе у них растет высоченная дикая груша, как я словно прозрел. Он пригласил нас домой, но Темиркан, поблагодарив за приглашение, отказался, объяснив, что долго задерживаться не может. Тогда начальник попросил рабочих, чтобы они помогли нам затарить зерно в мешки.

На мельнице работал мой старый знакомый. Лет девять прошло, как с соседским мальчонкой мы поймали усача и обменяли на муку у этого самого мельника. Где ему припомнить меня, а я вот сразу признал его. Левый пустой рукав его за поясом, а на багровом мясистом лице жизнерадостно поблескивают глазки.

Конечно, он меня не узнал, зато искренне обрадовался, завидев Темиркана. Трудно разговаривать под шумный грохот жерновов, и они вышли во двор.

— Каким ветром занесло? — спросил мельник.

— Добрым. Давненько тебя не встречал.

— Не темни, Темиркан, и не пудри мозги. Видишь, я и снаружи-то весь в пудре, — засмеялся мельник.

— Ну, и дело к тебе…

— Валяй.

— Вот паренек, — он махнул мне, чтобы я подошел ближе, — этот мой молодой друг нуждается в твоей поддержке.

— К вашим услугам!

— Он на целине заработал больше тонны пшеницы. Как бы поскорее ее смолоть?..

— Уж не завтра ли свадьба? — мельник улыбнулся.

— Нет. Он студент и торопится пока не на свадьбу, а в город, к началу учебы.

— А мы давайте договоримся так. Мука у меня найдется. Вы ее забираете прямо сейчас, а пшеницу… — Он дернул пустым рукавом.

— А еще бы лучше — по-другому, — Темиркан почесал нос и вкрадчиво продолжал. — Коли ты так добр, нашел бы нам и покупателя, а?.. Заберет он муку, а мы налегке по домам…

Мельник снова дернул рукавом:

— Вчера были желающие, да не было муки. Я сказал, чтобы заглянули сегодня. Вот если появятся…

Уж воистину, если повезет, так до конца. Через час-полтора подкатил грузовик, из кабины которого выбрались молодой водитель и крупный мужчина лет пятидесяти, по всей видимости — отец и сын.

— Ну как, чем обрадуешь? — спросил старший, обращаясь к мельнику.

— Кажется, сегодня вам повезло.

— Ну да?

— Вот тут мой друг, — мельник украдкой моргнул Темиркану, — разжился на целине пшеничкой и сюда подбросил тонну…

Мужчина, остерегаясь какого-либо розыгрыша, переспросил:

— Ты всерьез или так, для забавы?

— Я что, похож на скомороха? Хлебом клянусь, так оно и есть.

— Но мне-то не пшеница нужна, а мука.

— Была бы пшеница, а мука будет. Да и готовая есть. Из Кабарды привезли две полные машины зерна. Одну я уже перемолол. Они явятся через неделю — успею и для них намолоть.

Просто не верилось, что все так ладно вышло. Я получил деньги, все еще не веря своему счастью.

— Спрячь, да поглубже, — подтолкнул меня Темиркан.

— Мельника бы… отблагодарить…

Темиркан пожал плечами, но посмотрел на меня, как мне показалось, уважительно. И крикнул мельнику:

— Мы в один миг, сейчас вернемся.

— Да сопутствует вам святой Уастырджи!

Возле магазина Темиркан остановил машину. Подойдя к дверям, мы прочли: «Учет». Вот тебе и на!

— Как же теперь быть? — Темиркан задумался.

Я растерялся. Нельзя же надуть мельника: ведь он отлично понял наш намек. Положим, обойдется он без бутылки, но как я потом себя буду чувствовать? И дома-то, черт возьми, ни капли этого добра.

— Не знаешь, ни у кого араки на продажу не найдется?

В ответ Темиркан заговорщицки улыбнулся, будто вспомнил что. Так оно и есть:

— Лет семь тому назад это произошло, — начал он рассказ. — Я пацаном был, прицепщиком в тракторной бригаде работал. И как-то у мужиков табак кончился. А ты знаешь, что это такое, когда у заядлых курильщиков кончается курево? Папиросочки-то магазинные тут не в счет — от них у трактористов такой кашель, что трактор трясется, плуг подпрыгивает… Последнюю рубаху отдать готовы за самосад «вырви глаз» нашего Дадочки. А тот его на керосин менял. Вот к нему меня и подослали. Он дал мне большой кисет с табачищем и десятилитровую посудину, наказав, чтобы вечером я приволок ее, наполненную керосином.

— Хорошо-хорошо! — и я ринулся в поле.

Как только меня не корили: и лишь за смертью меня только посылать, и долог-то я, как полярная ночь, и так далее и тому подобное. Но стоило им скрутить свои козьи ножки и затянуться, как мир преобразился в их глазах, жизнь похорошела, а я стал их избавителем. И у них вместе с дымом улетучилось из головы, что за табачок-то надо платить — отлить керосина. Беспамятство захлестнуло и меня. Только вечером, споткнувшись об эту пустую посудину, я вспомнил, почему она тут. Внутри у меня похолодело, в голове выкристаллизовалась мысль: и керосина без бригадира не достать, да если бы и достал, так не дотащить отсюда — ведь все уже уехали. У меня в одном месте была припрятана поллитровка с керосином. Я достал эту бутылку, прихватил посудину, пустую, конечно, и направился к лесу. Там наполнил большую посудину водой, а сверху залил керосином. Запах керосиновый есть — и концы в воду, сойдет!

Обрадовался этот Дадочка исполнительному мальчишке! А тому — подавай Бог ноги! И благодарности-то даже не дослушал. Но гроза разразилась в тот же вечер.

То не черная туча надвигалась на нашу улицу — это шел к нашему дому сам Дадочка. Увидев его, я незамедлительно исчез подальше от греха.

— Где твой щенок? — набросился он на мою мать.

Та окаменела.

— Где этот ублюдок, я тебя спрашиваю?

— На тебе же мужская шапка! Как позволяешь себе разговаривать с женщиной?! — возмутилась мать. — Скажи по-человечески, что случилось?

— Где твой сын, который работает прицепщиком?

— Дома.

— Позови его сюда немедленно!

Мать обыскала дом, долго звала меня, да куда там!

— Вот странно: только что был здесь и вдруг запропастился куда-то…

— Не выводок виноват, а волчица, ее и надо истребить! — потрясал он кулачищами над головой матери.

На его вопли сбежались соседи. Они и уняли громовержца. Вот с тех пор я обхожу его дом. Араку купить можно только в этом доме!

— Ничего себе предисловие! Сказал бы сразу…

— Ну как? Идешь к нему?

— Иду. Я же не взаймы прошу, а за наличные!

Взял четвертную бутыль и пошел к Дадочке. Из-за плетня рванулась собака ростом выше теленка.

Вышедший Дадочка утихомирил пса. Узнав, что мне нужно, попросил деньги вперед. Я без лишних слов вручил запрошенную сумму. Он дважды пересчитал их и осторожно опустил в бездонные галифе…

Когда вернулись на мельницу, отец с сыном уже завершили погрузку и готовились в путь. Мельник пригласил и их. Отец выпил стакан этого зелья, поблагодарил, и они, попрощавшись, укатили.

— Спасибо за уважение, всего вам доброго, — сказал довольный мельник, — Добрая арака…

— Ладно, нам пора. Спасибо и тебе, — Темиркан пожал его руку.

Я сделал то же самое.

— Счастливого пути. Не поминайте лихом!..

XVII

Пора и нам в путь-дорогу. Послезавтра начало занятий. Дунетхан давно была готова к отъезду, прямо невеста, одетая в фату, а жениха все нет и нет. В памяти всплыли слова песенки, которую частенько напевала Дзыцца. Когда-то, по преданью, одной девушке очень хотелось выйти замуж хоть за кого-нибудь. Тогда она и сложила эти стихи:

Женитесь на мне поскорее!

Хоть завтра пришлите сватов…

Вот так же и Дунетхан в ожидании начала учебного года. Завтра отправимся… Только я намерен скоро вернуться: если разрешат, слетаю сюда дня на два убрать кукурузу, связать в снопы, сложить их в суслоны.

— Итак, Дунетхан, завтра трогаем, да?

На ее лице засияла улыбка. Я отлично понимал ее состояние. Она ведь теперь студентка. Слов нет, не одно еще поле надо перейти, чтобы действительно стать по-настоящему студенткой. Но, как известно, время идет, а надежда его обгоняет. Окончит она техникум, делом каким-то овладеет, и жизнь подскажет, как быть дальше. Если упорен человек в достижении избранной цели, он обязательно добьется ее!

— Посмотрим для начала, где ты будешь жить, а то где же я тебя разыщу?

— Я и сама тебя найду. Разыскивать меня не придется.

В чем только она не заверяла меня: и еду-то готовить мне она будет, и выстирает, и выгладит все…

Первым делом мы подъехали к общежитию техникума. Ее кровать находилась в самой большой комнате. Застали там несколько девушек. Сначала Дунетхан одна вошла в комнату, чтобы проверить, все ли прибрано. Убедившись, что все в порядке, она пригласила меня войти. Я насчитал двенадцать кроватей. Девушки все молоденькие. Окружив Дунетхан, они засыпали ее вопросами. Повернувшись ко мне, она с нескрываемой гордостью сказала:

— Познакомьтесь, это мой старший брат!

Послушать, так можно предположить, что есть у нее еще и младший…

— Студент пединститута!

— Не забудь сказать, что щи я не лаптями хлебаю.

Девушки рассмеялись.

— Да ну! Не можешь без шуток!

— Слышите, девушки, сестренку мою не обижайте! Она среди вас самая маленькая.

Все повернулись к Дунетхан, словно желая убедиться, действительно ли она меньше всех ростом.

— И пусть не введет вас в заблуждение ее многозначительное имя: Дунетхан — хан мира.

— Оставь, пожалуйста, Казбек, свои шуточки! — взмолилась Дунетхан.

— Пока. Я пошел. Как я понимаю, в этой комнате не особенно распустишь язык…

Девушки запротестовали, прося побыть с ними, но мне нельзя было опаздывать в институт.

— Успею еще надоесть вам, — сказал я и не позволил им провожать меня.

На улицу вместе со мной вышла только Дунетхан.

— Ты сегодня же вернешься в село?

— Да, наверное. Или завтра утром, если разрешат.

— А назад когда, в город?

— Как приеду, сразу к тебе.

Студентов в институте было еще мало. Одни только первокурсники. Всюду радостное оживление. Замечательное все-таки дело — поработать всем вместе месячишко в колхозе. Изучишь друг друга, кто чего стоит, кто чем дышит.

Чудно, какими они кажутся юнцами, а моложе-то всего года на три. Однако в молодости разница и в один год кажется существенной.

Я уповал на душевную доброту декана. Одного опасался — не застать его в институте. Шел четвертый час дня. В это время в деканате остается обычно одна секретарша. Но на мое счастье, декан уйти не успел.

— Дня за два справишься? — искоса глянул на меня декан.

— За три.

— Лады! За то, что не жалел себя на целине, добавлю еще день!

Хоть и нечего мне было делать в нашем общежитии, ноги сами понесли туда. Комната наша пуста. Прошел по коридору, нажимая на двери, — все закрыто. Напоследок, скорее машинально, постучал и в комнату Земфиры, — к тому времени она перебралась в общежитие — потом вернулся к себе.

Плюхнулся на голую сетку койки и сразу почувствовал, как гудят ноги. Эх, заснуть бы сейчас! Вдруг хлопнула дверь, кажется, где-то рядом. Выглянул в коридор — Земфира! Я очень желал этой встречи, но не думал, что она произойдет в эту минуту.

— Приехала? — это все, что я смог из себя выдавить. Наверное, трудно придумать вопрос глупее этого — если она находится в коридоре, значит, приехала…

— Да.

— Из наших видела кого-нибудь?

— Еще нет.

Мысли мои перепутались, слова куда-то разбежались, и я стоял перед ней как столб, с мольбой в глазах: «Не уходи, погоди, я сейчас совладаю с собой, упорядочу мысли, найду слова, сделаю послушным пересохший вдруг язык и… Не уходи!»

Она не заметила этой мольбы… И направилась вниз. И вот всегда так — стоит мне оказаться наедине с Земфирой, на меня нападает столбняк. Язык словно парализует.

Чтобы как-то отвлечься, решил ехать сегодня же.

Дома застал… Хуыбырша. Спал в сарае на соломе. Он встрепенулся и побежал мне навстречу, виляя не только хвостом, но и всем туловищем.

— Вот он где! — в воротах показался Темиркан. — А я-то день-деньской где только не ищу его. Веревку перегрыз и удрал…

Только сейчас я приметил огрызок веревки, болтавшийся на шее собаки.

— Не ест ведь ничего. Что ни дашь, все так и остается. Даже не понюхает.

— Видно, не может простить обиды… измены…

— Ничего, пообвыкнет, поймет доброе отношение. — И Темиркан достал из кармана металлическую цепочку.

— Не надо пока, Темиркан. Пусть эти дни побудет здесь. А потом сам приведу…

Я сходил в лесок и нарезал лозы для обвязки снопов. Серп Дзыцца все такой же острый. Нана часто повторяла слова из какой-то песни: «И коса его ржавеет без хозяина давно…» Серп Дзыцца провисел в дальней комнате на крючке четыре года. Стоило срезать им несколько охапок, и ржавчины как не бывало.

Все, кто возвращался с поля в село, приветствовали меня. А у кого было хоть немного свободного времени, останавливались поговорить со мной. Даже дочь Гадацци пришла. Но недолго она помогала мне: за ней прислали, чтобы шла домой. Видно, родители не хотели, чтобы она встречалась со мной. Не наказали бы только.

Вообще-то, дай Бог здоровья нашим соседям, от которых ничего, кроме добра, мы не видели, а в трудную минуту они всегда бывали рядом, плечо свое подставляли, помогали, кто чем мог, — делом или добрым словом.

Я заблаговременно попросил у Бимболата ослика.

— Может, и без твоей кукурузы обойдемся, — сказал он, — но на всякий случай привози, а часть у себя сложи.

На этом ослике я частенько раньше ездил в лес за дровами или зерно на мельницу возил. Но вот уже четыре года не подходил к нему, и теперь боялся осрамиться перед Бимболатом. Запрягал я его осторожно.

Кукурузные стебли сложили у Бимболата, а что осталось — на своем огороде, в суслонах. У них-то развернуться есть где, а вот у себя в огородишке замучился. Сначала приходилось сваливать воз у плетня, а потом перекидывать вязанки через забор и только затем выкладывать как полагается. Руки налились, как свинцовые, хоть камни ими расшибай. Взглянула бы сейчас на мои шершавые ладони Дунетхан, не обзывала бы больше белоручкой.

Поужинал у Бимболата. Домой вернулся усталый и разбитый. Неспокойно стало на душе — в последний вечер невмоготу было смотреть на опустевший дом.

Только сейчас до меня дошло, до чего же у нас убогая обстановка: и кровать, и стулья, и стол — все ветошь. Я вытащил из-под кровати деревянный чемодан Дзыцца и открыл. На дне чемодана лежали фотографии. «Надо забрать, — подумалось мне, — нельзя их оставлять на зиму в неотапливаемом помещении, пожелтеют». В чемодане лежали суконная косоворотка отца, серебряный поясок. Рубашка мне впору, будто и сшита на меня. Он ростом с меня был, наверное. Что бы еще взять из чемодана?.. Хромовые голенища. Так ему и не стачали сапоги. А Дзыцца еще в войну все собиралась отнести их к сапожнику в Ставд-Дурта. Я тоже буду их беречь. Не должно пропасть то, что, как зеницу ока, берегла Дзыцца. Что бы еще прихватить? Котел, в котором заваривали пиво? Или бочку для заквашивания капусты? Но они хоть десять лет простоят здесь, ничего с ними не стрясется, и никто без спросу их не тронет. Никто не станет покушаться ни на стойла, ни на курятник, ни на другие строения. Только время. Наверное, только египетские пирамиды оно не тронуло. Над остальным всевластно. Не щадит никого и ничего. Особенно беззащитен от него дом, покинутый жильцами. Тем более такой, как наш, не ахти как вознесшийся над землей.

Вещи уложил в чемоданчик. Может, чего и забыл — не знаю. Да и что мог я забыть?! Вообще-то всяк старается в дом тащить — мышь дохлую, говорят, в дом неси, кошка съест. А моя вот забота, что из дому забрать.

Запер столовую, потрогал дверь спальни — все в порядке. Да кто сюда явится? Все знают: здесь никого… Осталось запереть на засов ворота — и можно отправляться. Придется ли мне жить здесь? Не по воскресеньям, и не в летние каникулы, а прочно обосновавшись, постоянно?

Кто ответит на этот вопрос? И кому его задать?

Content

Дзасохов Музафер Созырикоевич Осетинский долг

Музафер Дзасохов Осетинский долг

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII