Дзасохов Музафер Созырикоевич

Сердце брата

Музафер Дзасохов

Сердце брата

I

Непросто распознать механизм сна, ученые умы и те порой пасуют перед этой головоломкой. Утверждают, что сон — это своего рода спасительная отдушина, клапан, оберегающий от перегрузки нашу нервную систему. Возможно, так оно и есть на самом деле, но сейчас я хочу сказать о другой особенности сна, которую мне удалось подметить: во сне часто оказываешься там, куда стремишься наяву. Сон как бы опережает наши желания. Вот и сейчас приснилось мне, будто я вновь оказался в старом родительском доме в селе. И не один, а со своим другом Темырцы, с которым когда-то учился в институте. Темырцы уже бывал у нас раньше, несколько Лет назад, помогал убирать кукурузу. Помню, как и я, он отпросился в деканате на три дня, чтобы помочь отцу накосить сено, но вместо того чтобы поехать к себе в Караугом, вдруг взял да и отправился к нам в село и пробыл у нас, пока вся кукуруза не была убрана. И вот теперь во сне я будто бы снова оказался с Темырцы у себя в селе.

Мы не стали заходить в дом, а сразу же направились в огород. Кукуруза еще не поспела, однако время уборки было уже не за горами. Крупные зерна, выглядывающие из открытых створок початков, отливали серебристо-белым стальным блеском. Прикоснешься к листьям — они шершавые, точно язык у вола, и подолгу шелестят и шуршат, а пыльца с кисточек сыплется до того мелкая, словно ее просеивают сквозь самое мелкое сито. По саду вольготно разрослась тимофеевка, стоит настороже и, едва успеваешь приблизиться к ней, тут же липнет к одежде.

Я поспешил к меже, которая отделяла сад от огорода, хотел улизнуть от тимофеевки, но этой поганой травы здесь оказалось еще больше. Не доходя до межи, я вспомнил о большой раскидистой яблоне, что росла у нас во дворе. Хотел похвастаться ею перед Темырцы. Но вот что удивительно — яблоня росла во дворе, а я почему-то искал ее у кромки сада!

С трудом продираясь сквозь бурьян, обливаясь потом, я наконец добрался до плетня. Так и есть — никакой яблони! Вместо раскидистой кроны дерева увидел толпу людей.

— Темырцы! — громко позвал я.

Не дождавшись ответа, резко обернулся и, когда увидел, что мой друг с невозмутимым видом стоит под деревом и уплетает сливы, испугался еще больше и теперь во весь голос прокричал:

— Темырцы!

— Что тебе? — равнодушным голосом откликнулся мой друг. Поднявшись на цыпочки, он левой рукой притянул к себе ветку, а правой пытался дотянуться до самых крупных и спелых слив.

— Брось это, слышишь! Тебя что, околдовали? Погляди, сколько посторонних у нас в саду!

На этот раз Темырцы повернулся ко мне с таким видом, будто хотел упрекнуть меня за то, что я так долго молчал, потом со всех ног бросился ко мне.

Пока мы с Темырцы переговаривались, толпа незнакомцев углубилась в сад. Странно, но и приземистой летней яблони тоже не оказалось на ее обычном месте. Вместо нее я обнаружил молодую, недавно посаженную акацию. Эти необъяснимые перемены задели меня до глубины души. А толпа уже разбрелась по всему саду и, подобно саранче, уничтожала зелень, оставляя после себя лишь голые ветви.

Тут я увидел трех девушек, бегущих с окраины села. Я понял, что они хотят присоединиться к толпе, которая бесчинствовала в саду, и закричал им:

— Здесь была яблоня, куда она делась?!

Девушки разом рассмеялись, а одна из них вместо ответа обронила:

— Ты что, ничего не видишь? Может, ослеп?

Я поспешно огляделся и увидел на земле срубленную яблоню, ту самую, которой так гордился и на которой росли сочные яблоки величиной с дыню. От отчаяния я не находил себе места и готов был разреветься, как ребенок.

Темырцы схватил меня за руку:

— Бежим!

Тяжело дыша, мы бросились к дому. Каким-то чудом толпа незнакомцев оказалась уже здесь и недолго думая принялась крушить и ломать наш дом. В растерянности, совсем как посторонний человек, я спросил:

— Чей это дом вы ломаете?

Ответа не последовало, люди молча продолжали свое гнусное дело.

— Неужели никто не знает, чей это дом?

Наконец в толпе отыскался один нормальный человек, он мне и ответил:

— Недавно кто-то купил этот дом у хозяев.

— Кто купил? Как его фамилия? — удивился я.

— Кажется, Хадыров.

— Кто он, где работает?

— Не знаю, только говорят, он очень богат.

— Этот Хадыров сейчас здесь?

— Нет, где-то в Средней Азии…

Наш разговор длился от силы несколько минут. За это время дом уже успели разобрать наполовину. Мною овладело жуткое беспокойство. «Что же это получается? — лихорадочно соображал я. — Выходит, на родной отцовский дом я не имею никаких прав? И кто такой этот Хадыров, будь он трижды проклят со всем своим богатством! Даже если это не человек, а денежный мешок, он не имеет здесь никакой власти, и эта земля, дом, деревья в саду никогда ему не принадлежали и не принадлежат».

— Эй вы, стойте! — закричал я людям, продолжавшим крушить стены дома. — Хозяин здесь не Хадыров, а я, Казбек Таучелов. Это мой дом, я здесь родился, и никто тут не вправе распоряжаться, кроме меня!

Однако мои слова не возымели никакого действия, толпа незнакомцев молча продолжала свое дело, словно и не слышала моего возмущения. Тогда я собрал воедино скопившиеся во мне обиду и боль и во всю силу легких прокричал:

— Люди, остановитесь!

И снова никакой реакции.

— Слышите, прекратите!.. Прекратите!..

Видно, крик на этот раз получился до того громким, что я услышал его даже сквозь сон. Испуганно подскочив в постели, я открыл глаза. На стенах плясали яркие солнечные блики, но я все еще не мог поверить, что вырвался из цепких объятий сна и что он потерял надо мной всякую силу. Я зажмурил глаза, вновь открыл их — очертания комнаты не исчезли. Значит, отвратительная картина разрушения отцовского дома в селе и в самом деле сон, а не явь, Эта мысль так обрадовала меня, что я тут же вскочил с постели. Мигом натянул штаны, рубашку, правда, долго не мог понять, где я нахожусь. Наконец сообразил: я в комнате Акбе, моего односельчанина. Три года назад он окончил строительный техникум, и с тех пор его носит по белу свету. Акбе строит дороги и часто ночует рядом с местом работы, в вагончике на колесах, а порой, как, например, в этот раз, снимает для жилья какую-нибудь комнатушку. В село он наведывается в лучшем случае два-три раза в месяц. Нынешнее его обиталище — тесный и узкий закуток, куда с трудом удалось втиснуть кровать и маленький столик. Вчера вечером, когда я увидел эту единственную кровать, то почувствовал себя крайне неловко, даже пожалел, что рассказал Акбе о своих трудностях с жильем. Повстречались мы с ним случайно, на проспекте. Завидев меня, Акбе обрадовался:

— А вот и сын моего лучшего друга! — громко воскликнул он, радушно раскрывая мне свои объятия.

Помню, впервые услышав это обращение, я очень удивился, потому что, когда наш Байма — мы, дети, называли его Баппу — пошел на фронт, Акбе едва исполнилось десять, но, видно, можно дружить и с тем, кто намного старше тебя. До войны Баппу работал конюхом в колхозе. Конюшня располагалась сразу за нашим садом. Начиная с ранней весны и до поздней осени Акбе и его друзья-сверстники пропадали здесь целыми днями. Случалось, конюхи поручали ребятам присмотр за лошадьми, а те только об этом и мечтали. Особое доверие оказывалось Акбе. Он хотя и не был среди ребятни старшим по возрасту, однако довольно уверенно чувствовал себя в седле, да и с лошадьми умел обращаться. Так они и сдружились с Баппу, а потом эта дружба коснулась и меня. При встрече со мной Акбе часто заводил разговор о Баппу. А еще каждый раз вспоминал о том, как я, будучи малышом, на вопрос, чей ты сын, голосисто отвечал, коверкая произношение: «Нашего Дадту!»

Вот и на этот раз, повстречавшись со мной на проспекте, Акбе опять вспомнил об этой истории. Но вид у меня был, наверно, кислый, потому что он тут же справился:

— Что с тобой? Случилось что-нибудь?

Я не стал ничего скрывать, высказался напрямик:

— Кончилась моя учеба!

— И что, из-за этого надо бросаться в Терек?

— Дело в другом: жить мне негде.

— А до сих пор где ты жил?

— В общежитии, но теперь я уже не студент…

И я рассказал ему о всех своих мытарствах.

Институт я закончил три месяца назад. Меня направили в наш район в отдел народного образования, но поскольку свободных мест в школах не было, меня держали, так сказать, про запас. Впрочем, мне это было только на руку, поскольку к педагогической работе душа у меня не лежала. В свое время за уроки, проведенные на практике, я получил хорошие оценки, но мне самому эти уроки не нравились, в особенности если сравнить их с теми блестящими уроками, которые давали мои сокурсники. И потом, откровенно говоря, меня тянуло писать, а не преподавать. Каждая из информаций, опубликованных мною в последний год учебы в газете, была для меня дороже самого лучшего из моих уроков. А если быть еще точнее, так только они и приносили мне истинное удовлетворение.

Когда наконец я устроился на работу в газету, радости моей не было предела. Целый месяц я ждал этого счастливого дня. Да что я говорю — целый месяц! Ждал я всего-навсего месяц, мне же казалось, что время остановилось и минул по меньшей мере год…

Все наши выпускники успели разъехаться по домам, многие уже приступили к работе, а я все еще жил в общежитии. Потом общежитие принялись ремонтировать. Начали с четвертого этажа, на котором я как раз и жил. Надо сказать, комендант отнеслась ко мне очень доброжелательно, вначале переселила меня на третий этаж, потом на второй. В конце концов я оказался на первом этаже. Тут у меня хватило здравого смысла понять, что обратно на четвертый этаж путь для меня заказан, и я покинул общежитие.

Устроился жить в гостинице. Рассчитывал, что смогу оставаться здесь, пока не подыщу себе какую-нибудь комнатку, но ошибся. Прошло что-то около месяца, когда ко мне пожаловала администратор.

— Что это у вас за паспорт? — спросила она с широко раскрытыми от удивления глазами.

— Паспорт как паспорт, — растерянно проговорил я.

— Разве вы не знаете, что с местной пропиской жить в гостинице нельзя?

— Нельзя?.. — смешался я окончательно.

— Конечно нет! Быстренько собирайте свои вещи и чтоб духу вашего здесь не было!

Я и не подозревал, что положение может так резко измениться и, не зная, что отвечать, стоял, разинув рот, как человек, у которого из рук упорхнула перепелка.

— Прошу вас, не задерживайтесь, не то из-за вас мы будем иметь неприятности…

Подводить администратора мне не хотелось. Спасибо ей уже за то, что она с самого начала не стала вникать в тонкости, связанные с моей пропиской, не то меня и близко не подпустили бы к порогу гостиницы.

— Только вы, пожалуйста, не обижайтесь на меня, — виноватым голосом проговорила администратор, когда я, побросав свои вещи в чемодан, направился к выходу. Словно ее извинения могли как-то скрасить мою судьбу.

Начиная с этого дня, ночи я проводил в кабинете редакции. Здесь стоял видавший виды пружинный диван, нашлось и чье-то ветхое пальто. Жил я здесь, разумеется, нелегально, тайком от всех. Кого я боялся и стеснялся одновременно, так это сторожей-вахтеров. Страх мой был естественен, поскольку я самовольно поселился в рабочем помещении, что касается моего смущения, то оно объяснялось просто: вдруг кто-нибудь из сторожей узнает, что у меня нет ни дома, ни угла, ни родственных связей — ведь тогда позора не оберешься!

В редакции имелось два входа. Один был открыт постоянно, и возле него всегда дежурил вахтер, другой закрывался спустя полчаса-час после окончания рабочего дня. Я проходил мимо вахтера так, чтобы он меня заприметил, потом через боковой вход возвращался обратно. Так вот и выкручивался. Но, думаю, и вахтерам в конце концов все стало ясно, потому что каждая свободная минута была связана для меня с нелегкими поисками жилья, о чем, конечно, в редакции все успели узнать.

Вот в этот трудный час судьба и послала мне Акбе. Лучший друг Баппу молча выслушал мою исповедь, потом бесцеремонно подхватил меня под руку и потащил в универмаг.

— Сегодня я получил зарплату! — объявил он мне, когда мы поднялись на третий этаж и оказались в отделе галстуков. — Так!

— Акбе вслух подвел черту под какой-то своей мыслью и вдруг спросил меня: — Какой галстук ты предпочитаешь?

Я никогда не носил галстуков. У нас в институте студент в галстуке становился мишенью для всеобщих насмешек. Но дело даже не в этом. Никогда мне не забыть своего смущения, когда, будучи на первом курсе, я приходил на занятия в залатанных брюках и телогрейке. О каком галстуке тут могла идти речь! Стоило мне даже мысленно представить себя с какой-нибудь пестрой повязкой на груди, как лицо заливала краска стыда. Вот и сейчас, когда Акбе задал свой вопрос о галстуке, кровь бросилась мне в лицо.

— Ты что, глухой? — прервал Акбе мои воспоминания. — Я спрашиваю, какой галстук тебе больше нравится?

— Я его не ношу, — признался я Акбе.

— Зато я ношу, я! Так что выбери мне галстук по своему вкусу.

Я вздохнул с таким облегчением, словно с меня свалился тяжкий груз. Во всяком случае плечи у меня распрямились сами собой. Подойдя к прилавку, мы остановились у металлического круга, обвешанного галстуками. Вдвоем несколько раз прокрутили круг.

— До каких пор будем вертеть это колесо? — проворчал Акбе. — Которая из этих тряпок, на твой взгляд, посимпатичнее?

— Вот эта, — я показал на темно-желтый галстук, в центре которого красовался алый якорь.

— Бог свидетель, наши вкусы совпадают, — отвечал Акбе. — Про себя я тоже выбрал этот, с якорем. Только сейчас мне нужен галстук голубоватого цвета.

Я был горд собой: за всю жизнь ни разу не надеть галстук, даже в руках его не держать и при этом умудриться выбрать самый лучший — нет, это было немалым достижением.

— Сестричка, — позвал Акбе продавщицу, — ну-ка, заверни нам вот эту пару галстуков.

Я удивился: выбрали мы, вроде бы, один галстук, а он берет два…

— Вместе завернуть? — спросила продавщица.

— Порознь, порознь! — Акбе проговорил это с такой торопливостью, словно собирался предотвратить роковую ошибку.

В следующий миг все прояснилось.

— Это тебе от меня! — Акбе торжественно протянул мне сверток с выбранным мною галстуком. Я стоял в растерянности, чувствуя, как лоб мой покрывается испариной.

— Бери, бери! — подбодрил меня Акбе.

Я попытался было возразить, но Акбе не дал мне сказать ни слова.

— Носи.

Рядом с нами остановились, прислушиваясь к разговору, несколько покупателей, продавщица тоже воззрилась на нас. Пришлось принимать подарок.

После того, как мы оказались на улице, Акбе спросил:

— Так, говоришь, в редакции тебе уже нельзя оставаться?

— Есть там у нас один следопыт, прямо по пятам за мной ходит. Видно, не знает, чем свое время занять. Без стука распахнуть дверь моего кабинета для него — что курочке яичко снести.

— Он кто, вахтер?

— Нет, литсотрудник.

— А какое ему до тебя дело?

— Я бы и сам это хотел знать! Раскроет пошире дверь, пробурчит себе что-то под нос и исчезает. У меня бывает такое ощущение, будто он меня голышом застал. И ведь наверняка редактору о каждом моем шаге доносит. Тот, правда, ни разу меня ни в чем не упрекнул, и все же оставаться в редакции на ночь мне с некоторых пор расхотелось.

— Идем-ка со мной! — неожиданно велел мне Акбе.

— Куда?

— Есть у меня один уголок, для двоих там, может, тесновато будет, но все же лучше, чем ничего.

Каким же беспомощным я показался себе, уж лучше бы мне сквозь землю провалиться! Только, как назло, рядом ни одной подходящей расщелины не оказалось. Поплелся я следом за Акбе.

На трамвае мы проехали с десяток остановок, потом долго шли какими-то темными закоулками, миновали железнодорожные пути. Акбе дорога была знакома, он уверенно шагал впереди, я едва поспевал за ним. В темноте то о камень спотыкался, то в лужу попадал.

— Черт, опять у них здесь лампочка перегорела! — ворчал Акбе неизвестно на кого. — Теперь жди, когда они ее заменят.

Наконец мы остановились у дверей длинного приземистого барака.

— Вот здесь я живу, — проговорил Акбе и стал очищать туфли от грязи. Я последовал его примеру.

Мы вошли в коридор. У первой же двери справа от входа Акбе вынул ключ и открыл дверь. Зажегся свет. Вот тогда я и пожалел, что рассказал Акбе о своих затруднениях. Тесная комнатушка с единственной кроватью и крошечным столом едва ли могла приютить двоих. Но Акбе, видимо уловив мою растерянность, дружески похлопал меня по плечу.

— Не смущайся, чувствуй себя как дома. — В его глазах темно-каштанового цвета я почувствовал нежное тепло. — Тебе когда-нибудь приходилось спать «валетом»? — продолжал Акбе и, не дожидаясь ответа, сам же ответил на свой вопрос. — Сегодня тебе предоставляется возможность это испытать. Но ты не беспокойся, я тебя тревожить не стану. Пока подыщешь подходящее место, сгодится и это, а там уже и забудешь, что когда-то жил в этой мышиной норе.

— Неловко как-то…

— Если ты сын Байма и хочешь сохранить со мной дружбу, ты эти разговоры брось…

При упоминании о своем отце я невольно подтянулся, расправил плечи. Конечно же, я сын Байма, а то кто же! Порой люди, хорошо знавшие Баппу, узнают меня еще до того, как я произношу свою фамилию. Глаза у тебя, говорят, точь-в-точь такие же синие, как у него. Спрашивается, на кого мне еще быть похожим, как не на своего отца?!

Война давно уже отгремела, а об отце все еще помнят многие. Вот и Акбе никак не может забыть о своей дружбе с ним. Так могу ли я пренебрегать его добрым отношением ко мне?!

Акбе вскочил в сумерках и, увидев, что я поднял голову от подушки, с виноватым видом спросил:

— Разбудил тебя?

— Нет! — заверил я его.

Часы показывали двадцать минут шестого. За окном брезжил слабый свет.

— Я вернусь не раньше чем через неделю. — Акбе остановился в дверях. — Вот тебе ключ. У меня есть запасной.

…Будь он неладен, этот сон, совсем мне спать не дал! Не зря в народе говорят: да перейдут на тебя мои дурные сны. Сон сном, а наш дом в селе все чаще вспоминается мне. Нет, не зря он привиделся мне во сне, давно я в нем не бывал. Сегодня надо обязательно съездить в село, проведать малышку Бади. Есть у меня там и дела по работе.

II

Прохожих на улицах было немного. Несколько трамваев прогромыхало вверх, в сторону проспекта, обратно же не видно ни одного. Но если меня никто не спрашивает, почему я собираюсь ехать вниз, сам-то себе я должен задать этот вопрос? У меня было желание не медля ни секунды отправиться прямо на автобусную станцию, хотя никого в редакции я не предупредил, что буду отсутствовать. Однако что, если меня вдруг хватятся, надумают поручить мне какой-нибудь непредвиденный репортаж? Нет, так не годится, без спросу отлучаться нельзя.

Я сел в первый же трамвай, идущий в сторону редакции. «Тьфу, будь ты неладен, опять он мне на хвост упал!» — недовольно пробормотал я, увидев в вагоне Дзепса. Будь двери трамвая открытыми, я бы, не задумываясь, спрыгнул. Теперь же я будто в ловушке оказался, ни вперед, ни назад двинуться не решался.

— Куда это ты в такую рань? — в тот же миг осведомился Дзепс.

Спрашивается, какое тебе дело! Ведь сам он живет прямо возле редакции, а едет Бог знает откуда, однако я ведь его ни о чем не спрашиваю, чего же он лезет со своими вопросами?!

— На работу, — без всякой охоты отвечаю я.

— В это время?

Ну, конечно, ему надо все знать до мелочей! Как-то посреди нота он стал настойчиво барабанить в дверь моего кабинета. Я и сейчас еще ругаю себя за то, что открыл ему дверь. Постучал бы немного и убрался восвояси!. И почему я тогда не отчитал его как следует? Впрочем, ничего хорошего я бы этим не добился. Он бы тут же донес на меня редактору, а там иди и оправдывайся. К тому же Дзепс намного старше меня, и это обстоятельство, конечно, сдерживает меня от грубости.

— У меня материал в номер идет, вот я и хочу закончить его до работы…

А что мне еще отвечать? Сказать правду — так Дзепс мне все равно не поверит. Да и вообще, кто он такой, чтобы отчитываться перед ним?!

Дзепс сошел на остановке в конце проспекта. Уф, я вздохнул с облегчением и только сейчас в полной мере смог ощутить чистоту и свежесть бодрящего утреннего воздуха.

Надо бы позавтракать, решил я и, сойдя у кафе, несколько раз оглянулся: не идет ли Дзепс следом? Ведь от него можно ждать чего угодно. Однако улица в этот ранний час была пуста в оба конца, и это прибавило мне настроения. На лице у меня даже улыбка появилась. Правда, Дзепса она никак не касалась. Вспомнилась мне история, приключившаяся с зарамагским попом. Акбе мне ее как-то рассказывал.

Так вот этот поп из горного Зарамага любил, говорят, слегка недоваренную картошку. Однажды поставил он на огонь чугунок с картошкой, а сам в церквушке принялся читать молебен. Во время службы обращается он тихонько к своей жене:

— Погляди за картошкой!..

Паства услышала эти слова и, решив, что они относятся к молитве, хором подхватила:

— Погляди за картошкой!

— Молчать! — рявкнул поп, и от его могучего баса по церкви закружилась пыль.

— Молчать! — вновь хором повторили молящиеся.

— Свиньи! — громыхал поп.

— Свиньи! — вторила паства.

— Тупицы!

— Тупицы!

— Безмозглые!

— Безмозглые!

— Несчастные люди!

— Несчастные люди!

В гневе поп готов был рвать на себе волосы. На время он умолк, потом вновь обратился к собравшимся:

— Придите в себя!

— Придите в себя! — вновь отозвался хор голосов.

— Ну и проклятье на меня Бог послал!

— Ну и проклятье на меня Бог послал!

Тут поп в отчаянии швырнул кадило прямо в толпу и бросился наутек.

Я часто подтруниваю над своей сестрой Дунетхан, а сам, кажется, стал брать с нее пример. Сестра вспоминает что-нибудь потешное, а потом сама же начинает покатываться со смеху. На глазах у нее даже слезы выступают. Вот и сейчас я едва сдерживаю смех, даже прикрываю ладонью рот, чтобы не прыснуть. Но тут двери кафе открываются, и на пороге появляется — кто бы вы думали? — Дзепс! В одно мгновение радость моя меркнет, словно меня окатили ушатом холодной воды.

«Кажется, сегодня эта ищейка от меня не отстанет!» — возмущаюсь я в глубине души.

— Что это ты так долго, никак, тебе здесь подковы прибивают! — говорит Дзепс, делая вид, что не замечает моей растерянности.

«У тебя что, без меня кусок в горло не лезет?!» — так и подмывает меня ответить ему, но я сдерживаюсь.

— В редакции тебя кто-то спрашивает, — продолжает Дзепс, приблизившись к моему столу.

— Кто спрашивает?

— Не знаю, кажется, твоя сестра. У тебя есть сестра?

— Целых две…

— Думаю, это как раз одна из них…

— А ты откуда узнал, что я здесь?

— А где же еще быть молодому неженатому парню перед началом работы? И потом, если память мне не изменяет, я уже имел удовольствие видеть тебя…

Дзепс оказался прав, меня и в самом деле спрашивала Дунетхан. Ее я и застаю у входа в редакцию.

— Ты что так рано? — удивляюсь я.

— Где я тебя только не искала, — как бы оправдываясь за ранний визит, говорит Дунетхан. — Вахтер говорит, что сегодня ты еще не появлялся, а потом подошел этот мужчина, спасибо ему, он и взялся тебя разыскать…

— Что-нибудь случилось?.. — перебиваю я ее сбивчивый рассказ.

— Да нет, ничего.

— Я сегодня в село собирался…

— Может, в другой раз съездишь, а сегодня посмотрим квартиру.

— Какую квартиру?

— Вчера в магазин пришла одна женщина и говорит, если кто случайно будет искать квартиру, направляй их ко мне.

— А ты что?

— Я говорю, зачем кого-то искать, если квартира нам самим нужна.

Дунетхан окончила торговый техникум и теперь работает в продовольственном магазине. Живет она у родственников. Люди это хорошие, только им втроем и без Дунетхан тесно в одной комнате.

Устали мы с Дунетхан искать квартиру, никак не можем найти подходящую. А как было бы хорошо обзавестись хотя бы на время собственным углом, перестать беспокоить друзей и родственников и наконец-то объединиться в единую семью. Мы с Дунетхан еще куда ни шло, люди взрослые, а вот Бади, малышку, жалко. Впрочем, какая она малышка, если успела десять классов окончить, такую впору невестой назвать. И все же она младшая из нас, и мы о ней никогда не забываем, то и дело наведываемся к ней в село.

Женщина, о которой говорит Дунетхан, не зря пришла в магазин: людей сюда заходит много, а где много людей, там можно узнать самые разные новости.

— Адрес она тебе дала? — спрашиваю я сестру.

— Да, это здесь близко. Лишь бы нас никто не опередил…

Квартира и в самом деле оказалась близко. Семья замечательная. Как бы в подтверждение этого хозяйку зовут Дзандзабах, то есть отличная, прекрасная, муж ее — Дзапар. У них два чудных мальчугана. Семья живет в двух комнатах, ту, что поменьше, хотят сдавать квартирантам, хотя я не совсем представляю, как они вчетвером собираются жить в одной комнатке. Видно, с деньгами у них туговато.

Откровенно говоря, мы бы согласились и на более худшие условия, а тут и придраться было не к чему. Квартира в самом центре города. Близко к работе и мне и Дунетхан, для Бади же нет особой разницы, где жить: она пока свободна. После окончания десяти классов Бади не прошла в институт по конкурсу, и теперь ей надо как следует подготовиться к следующему году. Одним словом, нам впервые представляется возможность собраться и жить вместе.

Наши новые знакомые пришлись мне по душе. Да и плату они попросили сносную — по тридцать рублей в месяц. Мы с Дунетхан согласились на эти условия без колебаний.

— Значит, обо всем договорились? — перед уходом спросил я хозяина, все еще не веря, что нашим мытарствам пришел конец.

— Договорились, договорились, можете перебираться хоть сегодня, — с улыбкой отвечал Дзапар.

— К вашему приходу вещи из комнаты мы уберем, и располагайтесь на здоровье, — добавила Дзандзабах. — О кроватях можете не беспокоиться, пользуйтесь пока нашими, нам их все равно убирать некуда.

Возвращались мы с Дунетхан в веселом настроении. Кажется, нам улыбнулось счастье, и мы снова будем жить все вместе, как в былые времена.

— Я все же съезжу в село, — сказал я Дунетхан, когда мы подошли к редакции. — А ты пока перенеси на квартиру кое-что из вещей. По-моему, с хозяевами нам повезло, как ты думаешь?

— И мне так кажется.

— Да, как же это я забыл!..

— Что такое?

— Надо бы дать им задаток.

— Я это сама сделаю.

— Вот и хорошо, — я полез в карман за деньгами.

— Сегодня я получаю зарплату…

— А мне и получать не надо.

Недавно мне выдали первую зарплату. Откровенно говоря, я не рассчитывал получить так много. К зарплате добавился еще и гонорар. Сумма получилась довольно внушительной. Во всяком случае на мои деньги вполне можно было купить три пары хорошей обуви. Как раз в это время мне нечего было надеть на ноги. Свою первую зарплату я еще не успел растратить. Теперь деньги оказались как нельзя кстати.

— У тебя есть деньги? — удивляется Дунетхан. — Ведь до зарплаты еще целых шесть дней…

— Откуда ты это знаешь?

— Ты же сам мне недавно говорил, что зарплата у вас первого и шестнадцатого числа…

Дунетхан любит иметь дело с числами. С детских лет у нее эта тяга к математике. И уж если ей надо запомнить какие-нибудь числа, можно не сомневаться, что они навсегда отпечатаются у нее в памяти.

— У экономного человека всегда найдутся деньги, сколько бы дней ни оставалось до зарплаты, — с важным видом заявляю я и отсчитываю ей тридцать рублей. В кармане у меня остается не больше десятки, зато каким рачительным предстаю я в глазах своей сестренки!..

III

Сон все не выходит у меня из головы. Как бы наш дом в конце концов и впрямь не превратился в груду развалин.

Если еще и Бади покинет его… что будет тогда, даже не хотелось думать. Мысли мои невольно унеслись в село.

Было это несколько лет назад. Тогда пошло такое поветрие — бежать из села в город. Переехали жить в город и некоторые из наших соседей. Собрали свой скарб, продали дома — и будь здоров! Однажды вместе с Надыго, матерью Акбе, мы сидели у дверей ее дома и у нас завязался душевный откровенный разговор. Мысли наши во многом совпадали. Мне хотя и шел всего восемнадцатый год, но, как и старушка Надыго, я крепко держался за отчий дом, за родное село. Дороже родного села и дома на свете нет ничего, решили мы, и тогда же я дал твердое слово, что никогда им не изменю и не променяю их не только на наш город — столицу республики, но ни на один из самых крупных и красивых городов на земле.

Минуло не так уж много времени, а я успел нарушить данное мною слово. С какой теперь совестью я предстану перед Надыго, как оправдаюсь? Какими словами смогу объяснить, что решил навсегда покинуть дом, в котором узнал, как устроена жизнь и чем славен человек, тот самый дом, где я, крошечный и несмышленый, барахтался в деревянной колыбели, где сделал свои первые шаги и откуда распахнул дверь в большой и прекрасный мир? Разве могу я заглушить в себе голос совести, или она уже ничего не стоит?

Нет, нельзя нам жить, пренебрегая своим добрым именем! В человеке прежде всего замечаешь не ум и не сердце, а честь и совесть, поэтому и беречь их надо пуще всего. Доброта, отзывчивость, совестливость лежат в основе всех народных традиций и обычаев. Честь и совесть также мерило каждого из нас. И если хоть однажды ты забудешь о них, на тебя ляжет грязное пятно бесславия, смыть которое будет ох как непросто. Помнить об этом надо всем нам живущим, мужчинам и женщинам, детям и старикам, всему роду человеческому.

Чем ближе я подъезжаю к селу, тем все сильнее одолевают меня тяжкие думы, тем все чаще оказываюсь я в собственных глазах в положении провинившегося. Я и в самом деле виновен, это точно! Никогда не предполагал, что жизнь моя может так круто измениться. Пять лет назад я уезжал из села, чтобы приобрести специальность учителя начальных классов, после чего рассчитывал вновь вернуться в родные места. Но судьба распорядилась по-своему, и вместо техникума я неожиданно для себя оказался в институте. Радости мне это не принесло никакой, скорее муки и беспокойство. Что станет с сестренками, как они будут одни, без меня? Но, как говорится, нет судьи более сурового и неподкупного, чем время. Оно все ставит на свои места, всему дает точную оценку.

Пять лет пролетели как одно мгновенье. И с сестрами, к счастью, ничего плохого не случилось. Как говорит старушка Надыго, судьба каждого предопределена свыше, чему суждено быть, того не миновать. Впрочем, о чем говорить? Сестры-то были вдвоем, это я был один все эти годы. Ну, это я так, для красного словца, а вообще-то Дунетхан и Бади оказались в более трудном положении, чем я. Когда умерла Дзыцца, они были еще совсем детьми. Бади шел всего двенадцатый год, она училась в пятом классе. Дунетхан была старше ее лишь на год. После моего отъезда девочки оказались одни, но не испугались трудностей, даже меня, случалось, поддерживали и подбадривали в трудную минуту. При этом они умудрялись и от подружек ни в чем не отстать. Бывало, Дунетхан даже в общежитие ко мне приезжала. Соберет нестираную одежду, а на следующий день приносит мне ее чистой и отутюженной. Потом и она упорхнула из родительского гнезда. Но о нашей малышке Бади мы никогда не забывали, наведывались к ней и вместе, и порознь. Так вот и бежали годы.

С той поры, как мы с Надыго сидели под тутовником, Уршдон унес немало воды к Тереку, ну и Куыройыдон тоже не дремал. Конечно, пять лет назад у меня были одни понятия, сейчас другие, более твердые, устоявшиеся. И все же с таким чувством вины я еще никогда не ехал домой. Эх, будь жива наша мать, сейчас все было бы иначе!

Дзыцца, Дзыцца! Подвела ты нас, покинула безвозвратно, навсегда, теперь одинокая лесная ворона и та, считай, богаче нас. Каждый твой завет служил для нас твердой опорой в жизни. Не смог я запомнить всего, чему ты нас учила, не то сумел бы избежать ошибок, не нуждался бы так остро в помощи, как теперь. Но и сейчас, благодаря тебе, я чувствую в себе достаточно сил, чтобы не потеряться в жизни. А в ней немало поворотов, каждый из которых надо учитывать. Порой, чтобы сорваться в пропасть, достаточно бывает скользкого камешка под ногами. Преодолеть все преграды удается лишь немногим. Нет людей, которые бы не ошибались. Но и ошибки бывают разные. Не обратишь внимания на маленькую ошибку, она незаметно превращается в большую, исправить которую уже бывает невозможно.

Но если уж ты решился оставить отчий дом, счастье и благополучие этого дома не должны бесследно исчезнуть, на новом месте они должны пустить новые, еще более крепкие и могучие корни. У меня же пока не было сил покинуть дом, равно как и уверенности поселиться на новом месте. Я боялся оказаться в положении человека, который, отплыв от одного берега, не может пристать к другому. Беда, если свои перестанут считать тебя своим, а другие отторгнут тебя, как чужого. Выбрать предстояло единственный и самый верный путь. Ошибаться мне было нельзя: оставшись за старшего в семье, я не имел права обмануть доверия своих сестер.

Рейсовый автобус мчал меня знакомой дорогой. Раньше до села надо было добираться на поезде, к тому же приходилось делать целый крюк. Пассажиры тратили уйму времени, проводили в дороге мучительную ночь. Теперь же всего через час я уже в Ардоне. Автобус миновал Таргайдон, на повороте к Алагиру остановился. Отсюда надо топать пешком. Во многие близлежащие села теперь ходят автобусы, но наше пока не в их числе. Как любит говаривать старушка Надыго, Бог нас обделил.

Бог многим обделил Барагуын. Средней школы у нас нет, сколько помню, мы ходили в школу в Джермецыкк. Учителей у нас до сих пор не хватает, они приезжают к нам из других сел. Немалую трудность для жителей создает отсутствие базара. Скажем, понадобилось тебе продать курицу, так шагай за шесть-семь километров, а если где поближе об этом заговоришь, тебя осмеют, как ненормального. Еще одна проблема связана с мостами. Прежде чем перебраться на другой берег Уршдона, жителям приходится совершать немалый окольный путь. Сколько раз мы наводили мосты у реки, столько же раз их уносило половодье, так что людям опять приходилось прибегать к обходам.

Услышь меня кто-нибудь, так наверняка решил бы, что из такого села надо бежать без оглядки, ночью и днем, в любое время суток. И ошибся бы! Второго такого села, как наше, не сыскать нигде на свете. Узнаешь его уже издали, по высоким тополям, а все село вообще утопает в зелени.

Кажется, что это не село, а лес. Особенно часто у нас встречается вишня. Летом мы не знаем, куда ее девать. Свой или чужой, взбирайся на дерево и рви, сколько тебе захочется. Никто на тебя в обиде не будет. Ведь это всего лишь вишня!

Ничего плохого не скажешь и о наших реках. Зимой они не замерзают, летом вода в них холоднее льда. Не только жители Джермецыкка, куда мы ходим в школу и на базар, но и жители других соседних сел приезжают на наши мельницы молоть зерно. О рыбе, что водится в реках, я и говорить не стану, потому что слава о нашей форели разошлась далеко вокруг.

Электрический свет не во всех селах появился сразу, у нас же он с каких пор горит! Провода Беканской электростанции прошли через Барагуын, так что наши дома были в числе тех, у кого свет зажегся первым. Сколько веселых насмешек претерпели мы из-за земляной груши — кервеля, а в голодные военные годы кервель спас от голода не один десяток людей.

Ну вот, я, кажется, увлекся и стал расхваливать свое село, как тот кулик — болото. Но что, если достоинств у него и в самом деле больше, чем недостатков. Во всяком случае, для меня нет на этой земле места, дороже моего родного села. Ничто не доставляет мне такого удовольствия, как вид холмов вокруг села, ничто так не радует, как пронзительно синее небо и золотое солнце над ними!

Вон Каууат. Если бы я не завидел его с околицы села, мне бы показалось, что мир перевернулся, ведь все те годы, что я провел здесь, Каууат стоял перед моими глазами. Когда-то там размещались овчарни и мы ходили туда за кизяком. Этим древним видом топлива когда-то пользовались наши отцы и деды, кизяк обогрел немало бедняцких жилищ. Ну а глиной, доставленной из Каууата, еще и сегодня обмазаны стены нашего хлева.

Старожилы рассказывали, что когда-то на Каууате смастерили приспособления, с помощью которых из подсолнечных семян давили масло. Там же вроде бы были найдены запасы каменного угля, правда, их пока решили не трогать до лучших времен. Скорее всего эти времена давно настали, однако об угле почему-то больше никто не вспоминает. Забвению порой предаются не только мелкие дела, но и крупные.

Холмы Карджына и Джермецыкка поднимаются высоко, но и Каууат рядом с ними выглядит достойно. Есть в его суровой внешности нечто горделивое. Он лежит вытянувшись, формой своей напоминая большой продолговатый батон. Впрочем, все в природе красиво, уместно, соразмерно.

Слева взгляду открывается цепь белоснежных горных вершин, ниже линии гор — поросшие лесом холмы, зеленые луга, просторные ровные поля. Смотришь на эту сказочную красоту и понимаешь, как едина, сплочена природа, и в это единение составной частью входит и мое родное село с его высокими тополями и прямыми улицами, с серебристыми ручьями и говорливым Уршдоном, с его сердечными и хлебосольными людьми.

Каждому из нас дорого место, где ты родился, место же, где родился и вырос, — дорого вдвойне. Мои предки родились в горах, там же увидели свет мои мать и отец. Там, в горах, прошла жизнь многих поколений их и моих предков. Могу ли я не дорожить горами! Люблю я их безумно, меня влечет к ним неведомая сила. Не раз и не два доводилось бывать мне в горах, я посетил родину отца, побывал на родине матери, и все же есть какая-то особая, ни с чем не сравнимая прелесть в моем родном селе, сердце воспринимает его с обостренным чувством нежности.

Направляясь в село, я рассчитывал избавиться от тревожных мыслей, на деле же оказался вовлеченным в их водоворот. Да, от жизни не убежать, в противном случае каждый старался бы схорониться где-нибудь в укромном местечке и жил бы себе припеваючи, без всяких забот и треволнений. Хотя порой и говорят, что человеческая жизнь коротка, она способна вместить в себя многое. Ее с лихвой хватит на то, чтобы вкусить от сладкого плода счастья и испить из горькой чаши беды. В отпущенное тебе судьбой время ты вполне можешь оступиться — кто из нас не ошибался? — но этих же весен вполне достаточно для того, чтобы, исправив ошибку, идти дальше. Будь иначе, многократно воспетое, хваленое благоразумие природы было бы лишь неудачным измышлением человечества.

С кладбищенского холма мне открылось все село целиком. Если до сих пор я видел только его «голову» и «туловище», то теперь появились и «ноги». Никогда прежде оно не казалось мне таким маленьким, уютным, должно быть, сказывалось мое долгое отсутствие здесь. Особенно крошечной выглядела околица села, куда я, бывало, прибегал в поисках нашей живности. Как и прежде, здесь с удовольствием пасся скот: телята и ягнята, гуси и овцы, тут же слонялся чей-то ослик. Судя по всему, тесноты из них никто не ощущал, всем места хватило. Здесь, на лужайке, можно было вдоволь порезвиться и передохнуть, пощипать травки и полежать в тени.

Нет, не выбежал мне навстречу Хуыбырш, как бывало прежде. Мне это показалось недобрым знаком. Дом, в котором нет собаки и кошки, выглядит необжитым, недостает ему какой-то теплоты. Зато, будто из-под земли, появился наш пушистый серый кот, видно, обязанности Хуыбырша он взял на себя, вот и трется то об одну мою ногу, то о другую.

Я опустился на ступеньку лестницы, ведущей в коридор. О том, что могут испачкаться брюки, я и не подумал. Здесь, бывало, садилась Дзыцца после рабочего дня. Мы сразу с веселым гомоном окружали ее. Как недавно это было и как давно! Вот соседский дом. Многое изменилось в жизни соседей, самые старые успели умереть, молодые достигли среднего возраста, дети подросли, а четырехугольное окошко их дома по-прежнему, неуставая, глядит на мир. Дзыцца часто вспоминала, как щедрая Надыго угощала ее через это окно. Особенно ей запомнился соседский квас, холодный и вкусный. «Бывало, — рассказывала Дзыцца, — работаю в поте лица на огороде, занимаюсь прополкой или окучиванием, под жгучими лучами солнца едва держусь на ногах, только надумаю сходить домой выпить глоток воды, а Надыго уже тут как тут, каким-то чудом узнает о моей жажде. Откроет окошко, с улыбкой протянет мне большую полную чашу, полную ледяного кваса. Пьешь его и чувствуешь, будто перерождаешься, словно в чаше не квас, а настоящий бальзам».

Дом наш стоял целый и невредимый на том самом месте, на котором я оставил его в прошлый свой приезд. И яблоня все также высилась во дворе. Только ветка, на которой росли самые вкусные яблоки, теперь стала засыхать. В огороде, как в былые времена, паслась скотина. Урожай давно убрали: кукурузу, картошку, фасоль, тыкву, но для скота осталось еще достаточно лакомств: трава, кукурузные стебли, тыквенные листья, недозрелые кочаны кукурузы, картофельная мелочь — ничего не пропадает зря. Все это отыскивают на земле, под опавшими листьями коровы, овцы, свиньи. От них не отстает гуси и утки, так и рыщут они по уголкам сада, уплетают вкусную и редкую пищу. Подобно другим садам и огородам, наш огород осенью полон всякой скотины и птицы. Что общего между этой явью и тем, что привиделось мне во сне!.. Выходит, не каждый сон оказывается вещим. И слава Богу!

IV

Я едва успел войти в дом и переброситься с Бади парой слов, как в гости пожаловали Темиркан и Бесагур — друзья моей далекой детской поры. В юном возрасте у человека бывает немало друзей, прежде всего среди сверстников, соседей, одноклассников. После этого границы дружбы значительно расширяются. Растет число друзей, и все же наиболее близки сердцу те, кого ты узнал еще в пору детства и в преданности которых не раз убеждался. К их числу как раз и относятся Темиркан и Бесагур. Во многом с ними схож и Хацама. Никогда он не дал мне повода усомниться в своей честности и искренности, но поскольку срок нашей дружбы с ним поменьше, я считаю Хацаму просто младшим среди братьев. А младшего вроде бы принято любить даже больше других.

— Каким солнцем, каким дождем тебя занесло? — улыбаясь, трясет мою руку Темиркан. — Обычно ты по воскресеньям приезжаешь.

— Вот соскучился, проведать вас решил, — отвечаю я. — Заодно, глядишь, и для газеты какой-нибудь материал подвернется.

— Как же, читаем твои статьи! — с важным видом замечает Бесагур.

— Написал бы ты о наших овощеводах. Как-никак, а в целом районе они заняли первое место. — Эта мысль, похоже, давно пришла Темиркану в голову, и теперь ему представилась возможность высказаться.

Спрашиваю его:

— Откуда такая осведомленность, ведь я еще и слова не успел сказать?

— Ты о чем? — вопросом на вопрос отвечает Темиркан.

— Да ведь я как раз из-за овощеводов и приехал!

— Правда?

— А ты думал, только вы в селе все знаете? В городе тоже наслышаны об успехах овощеводов.

— Только, прошу, о Гадацци больше ни слова. — Темиркан слегка хмурится. — Позавчера в районной газете его расхвалили, так людям это не понравилось. Гадацци носит звание бригадира, а пользы от него никакой. Сняли бы его поскорей, так было бы лучше. Ну, в общем, сам во всем разберешься.

По правде говоря, я и сам удивился, как это Гадацци, который если и любит работать, так только на своем приусадебном участке, вдруг оказался среди колхозных передовиков. Если Темиркан говорит правду, — а я в этом ни на секунду не сомневался, — то в этой ошибке есть изрядная доля моей вины. Недавно в номер надо было заслать небольшую информацию. Товарищи из районной газеты посоветовали похвалить бригаду Гадацци. Я поверил им, и, выходит, напрасно.

— С каких это пор Гадацци стал передовиком?! Если бы бригадир третьей бригады не уехал на учебу, никто бы и знать не знал о существовании этого Гадацци, а тут на тебе — передовик! — Бесагур не удержался, тоже вступил в разговор.

— Гадацци всего месяц-другой бригадиром работает, а бригада при нем только снизила свои показатели!

— Человек, можно сказать, в лучах чужой славы купается, а вы ему еще в ладоши хлопаете! — распаляется Бесагур.

— Ладно, — уже более миролюбиво заявляет Темиркан, — не будем журналисту свое мнение навязывать, он и сам не слепой, до правды докопается. Лучше расскажи нам, какие новости в городе?

— Что вам рассказать, не знаю.

— Да ведь ты в газете работаешь…

— Вот там мы и публикуем все новости… Лучше вы мне о своих новостях расскажите.

— Тогда спрашивай того, кто из Дейыкау, — кивает Темиркан на Бесагура.

— Ты, кажется, собираешься злословить о селе, в котором живут мои родственники по матери? — улыбаюсь я.

— Зачем злословить? Речь идет о том, что было на самом деле.

В нашем селе живут выходцы из самых разных горных ущелий, при случае они любят пошутить, посмеяться друг над другом. Злые упреки в споре, конечно, отпадают, а на добрую шутку разве можно обижаться? Вот они и стараются метким, к месту сказанным словцом одержать над соперником моральную победу. В этой перепалке острые языки не щадят ни одно село, но, кажется, особенно достается Дейыкау. Вот и теперь Темиркан пытается сразу же избрать это село мишенью для своих шуток.

— Благородство жителей Дейыкау — для многих предел несбыточных мечтаний, до них им еще тянуться и тянуться. — Бесагур держится достойно. — И потом, почему жители Бадыкау, потешаясь над другими, сами себя считают безгрешными ангелами?

— Ничего мы не считаем, — отвечает Темиркан. — Пожалуйста, если хочешь сказать что-нибудь о нас, говори, не стесняйся, а мы послушаем.

— В таком случае, ты, Казбек, извини, если чуточку задену односельчан твоего отца. Сам видишь, Темиркану очень хочется меня завести, а чего не сделаешь ради друга…

— Давай, давай, — как бы благословляет его Темиркан. — Интересно, что ты там придумал.

— Я вот спросить тебя хочу… — спокойным тоном начинает Бесагур.

— Пожалуйста, спрашивай!

— Про каких это жителей говорят, что они любят полоть гармошками?

— Во-первых, как это можно полоть гармошкой? — удивляется Темиркан. — Не знаю я таких мастеров, может, они недавно появились.

— Появились они давно, и первыми появились, да благословит тебя Бог, не где-нибудь, а в твоем Бадыкау, — едва сдерживая смех, говорит Бесагур.

— Чистейшей воды вранье! — ни в какую не соглашается Темиркан.

— Вранья здесь ни грамма. Только было это давно, и твои сородичи уже успели забыть об этом. А вот от стариков можно услышать, что много лет назад, когда горцам выделили земли на равнине, ранней весной жители сел обычно собирались, чтобы вместе, сообща, ехать на полевые работы. В их числе, конечно, и бадыкауцы. День или два они ехали на арбах, кто знает, только рано или поздно добирались до своих земель. Вот как-то прибыли бадыкауцы на полевые работы, скинули на землю свой скарб, разбили палатки, собрались уже работать, шарят, ищут повсюду, а мотыг нет, дома забыли. Вместо них в телегах — гармошки, и не по одной, а по пять, шесть штук. Вот после этого они и получили прозвище любителей полоть поле гармошками.

— На этот раз ты меня одолел! — смеется Темиркан и в знак поражения поднимает над головой руки. — Только умоляю, скажи, кто тебе эту историю рассказывал?

— Э-э, хитрец, чего захотел!..

— Ну, расскажи!

— Не дождешься! А если я хоть раз еще услышу, что ты поносишь Дейыкау, берегись!.. Пощады не жди.

Откровенно говоря, мне тоже никогда не доводилось слышать об этих гармошках, но дело даже не в этом. Шутка всегда шла в ногу с жизнью, значение ее всегда было огромно. Даже в самые тяжелые годы, испытывая нужду и голод, люди не расставались с добрым веселым словом, никогда не отворачивались от него. Вот и сегодня острая перепалка Темиркана и Бесагура подбодрила меня, придала мне новые силы. «Только бы Гадацци не испортил мне поездки, а там все будет хорошо», — заверил я себя. Под той публикацией в газете не было указано фамилии автора, и слава Богу, не то сейчас беседовать с Гадацци было бы непросто. Удивительная штука — жизнь! Радость и печаль в ней неотделимы друг от друга. Они живут и шествуют по жизни рядом. Кстати, то же и среди людей: на один-два десятка вполне нормальных индивидуумов всегда найдется один какой-нибудь урод типа Гадацци. До поры до времени такой поганец скрывает свое истинное лицо, но приходит время, и ты замечаешь его хищнический оскал. Мерзавец сам, Гадацци и детей своих учил быть похожими на себя. Не зря в народе говорят: от козы рождается козленок, значит, от волка рождается волчонок, иного быть не может!

Что мне особенно часто вспоминается, так это игры, в которые мы играли в детстве: прятки, догонялки, чижик. Мы, ребята, пробовали играть даже в дыччыта[1], и получалось это у нас не хуже, чем у девочек. Бросили мы эту игру только после того, как над нами стали смеяться. А игра в карты! В то время настоящие карты были несбыточной мечтой. Мы пользовались, конечно, самодельными, причем сделать карты было для нас легче, чем найти для них бумагу.

Вспоминается мне и то, как однажды мы всей детворой решили организовать базар. Заранее оповестили всех жильцов на улице, что через два дня на окраине села, под акациями, откроется базар. Каждый из нас принес из дому куски досок, ящики, коробки, из них мы соорудили полки. А было это после войны, в том самом сорок седьмом году, когда людям нечего было есть и они опухали от голода. Но дети всегда остаются детьми и их ничто не может остановить, даже такая суровая пора. Своей игрой мы хотели, забыв о нужде, как бы приблизить счастливое время изобилия.

И вот настал этот базарный день. Что можно было принести на базар в то голодное время? Только то, что было в ту пору у людей. Мы притащили сюда свои рисунки, дыччыта, плоские камешки, самодельных кукол, цветы. Каждый удивлялся «товару» другого, потому что у каждого он был свой, особенный. Рисунки и карты были выполнены аккуратнее, чем обычно, дыччыта выглядели особенно круглыми, камешки — особенно плоскими, куклы и цветы — особенно красивыми. И сам базар тоже не был похож ни на один из прежних базаров, ибо здесь в ходу были не деньги. «Товар» можно было только обменивать, но не продавать и не покупать. Вот мы и меняли камешки на цветы, кукол — на рисунки… Базар проходил весело, оживленно, и все же он не перерос в праздник, а виновата в этом была дочь местного буржуя, я говорю о Гадацци. «Товар» маленькой Фатимы мы ни на что не могли обменять, не было у нас равноценного обмена, на него можно было только смотреть, не отрывая глаз, жадно глотая слюну. Что же это был за «товар», который превратил всех нас в недвижных, молчаливых истуканов?

Небольшие круглые чуреки, выпеченные из кукурузной муки! Настоящая кукурузная мука и настоящие чуреки! В них наверняка не добавляли ни соевых отжимок, ни сока кервеля. Мы забыли, когда в последний раз такие чуреки видели, не то чтобы есть. Все начисто позабыли об игре, наши взгляды лихорадочно устремились на лакомства. Да и как тут не обомлеть, если дочь Гадацци вполне съедобные чуреки превратила для себя в игрушки, в развлечение!..

С того момента, как появилась дочь Гадацци, базар наш незаметно распался. А Фатима осталась со своими тремя чуреками, ни на что их так и не обменяв. Не то что у нас, у детей, во всем селе не найти было равноценного обмена этим румяным кукурузным лепешкам. Вот и побрел каждый из нас домой, потупив голову и опустив плечи.

Сколько лет минуло с той поры, а этот базар все так же стоит у меня перед глазами. И эти три маленьких чурека величиной с ладонь, поблескивающие румяной золотистой корочкой. Но вот что мучило меня уже тогда, мучает и сейчас: как могло случиться, что в ту лихую годину нужда нисколько не коснулась дома Гадацци, как случилось, что голод обошел их стороной и они не почувствовали на себе его страшного дыхания?!

V

Это время я люблю особенно. Лето и осень до того переплетаются, что перестаешь понимать, где кончается одна пора и начинается другая. Когда у нас еще был ослик, я часто ездил на нем в лес. Так, в свое удовольствие. Отпущу осла пастись на свежей, нетронутой траве, а сам принимаюсь рвать лесные орехи, ем ягоды. Калина в эту пору в самой спелости. Когда ударят холода, она приобретает особый терпкий вкус, вот только сил ни у кого нет ждать до глубокой осени! Собираю ее побольше, несу домой, подвешиваю где-нибудь на чердаке, здесь ее и застает зима.

Из лесу я никогда не возвращался без яркого букета цветов. Пока ехал домой, наслаждался их густым душистым ароматом. Потом незаметно пробирался к себе, чтобы на улице никто из ребят, не дай Бог, не увидел меня, иначе не избежать насмешек. Дома ставил букет в глиняный кувшин, наливал воды, после чего цветы занимали место на подоконнике. Комната приобретала особый праздничный вид. Снаружи, с улицы, цветы также придавали дому нарядность. Многие, проходя мимо, с завистью поглядывали на них.

Сейчас, по прошествии многих лет, соседские ребята той далекой детской поры выглядят в моих глазах несколько странными. Они все и вся подвергали сомнению, надо всем насмехались, всякую работу делили на мужскую и женскую. Нет, я не хочу сказать, что у них вовсе не было никаких причин для упреков и порицаний. Вот, скажем, если сядет кто-нибудь из ребят играть с девчатами в дыччыта, тогда и потешайся над ним, сколько душе угодно. Но что смешного в том, если человек несет из лесу домой букет красивых цветов? А то еще хочет угостить мать горстью-другой спелой земляники? Или что, скажем, предосудительного в том, если к ее приходу ты решил прибрать в доме, вымыть посуду, подмести во дворе? Ведь мать работает с раннего утра и до поздней ночи, приходит до того усталая, что на ногах едва стоит. Говорят, это не мужское дело! Что значит «не мужское»?! Работу по дому должен выполнять тот, у кого есть свободное время, и зубоскалить тут нечего. Другой вопрос, если человек гнушается такой работы, воротит от нее нос, вот над кем надо смеяться, вот кого следует предавать осуждению!

Хорошо помню, как вместо Дзыцца я мыл полы, убирал в доме. Выполнял я все это с большими предосторожностями, как говорится, с оглядкой. Но позже, когда многие из этих дел полностью легли на мои плечи, я уже не терялся, как некоторые из моих товарищей. В студенческом общежитии я прожил пять лет, и не было такой работы, которой бы мне не довелось заниматься. Стирать мне обычно помогала Дунетхан, но я и сам не раз и не два затевал большую стирку. Я научился вполне сносно стряпать и гладить, во всяком случае у меня не было необходимости обращаться к кому-то за помощью. Если бы все эти навыки я в свое время не приобрел дома, в жизни мне пришлось бы куда труднее. Вот вам и разделение труда на мужской и женский!.. Стыдиться следует того, что и в самом деле позорит достоинство человека, труд же, какой ни возьми, унизительным быть не может.

В доме взгляд мой остановился на утюге Дзыцца. Он знаком мне с той поры, как я помню себя. Во многих делах он был нашим добрым помощником. Нынешние утюги предназначены для одной-единственной цели — гладить одежду. Чугунный же утюг, который стоит на печке и похож на готовый тронуться в путь пароход, нужен был не только для того, чтобы поддерживать одежду в аккуратности. Суровое время побудило хозяев использовать его для самых разных дел, и утюг успешно справлялся с ними.

«Зарядить» утюг было делом непростым. Для этого требовалось сберечь до утра тлеющие угли, а они имелись не в каждом доме и даже не на каждой улице. Хозяйка, которой удавалось сохранить угли, в один миг становилась известной по всей улице, и к ее дому отовсюду сбегались протоптанные в снегу дорожки. Углями, если они заполняли утюг доверху, пользовались не раз и не два. Только надо было бросить между ними хотя бы один горящий уголек. Потом закрывай крышку и размахивай утюгом, точно поповским кадилом. Угли почти сразу занимались, становились багрово-красными, из боковых прорезей утюга с важным шипением начинал валить дым. Этот звук поднимал у человека настроение. Размахивать утюгом из стороны в сторону доставляло такое удовольствие, что ты уже не мог остановиться. Готовность утюга к работе определялась просто. Смочи кончик пальца слюной и быстрым движением прикоснись им к утюгу. Если слюна зашипит, значит, все в порядке, можно гладить. Но, как я уже говорил, утюг служил и для других, не менее важных целей.

В зимнюю пору выстиранная и развешенная во дворе одежда высыхала не до конца. Сколько бы она ни провисела, какой бы пронизывающий ветер ни дул, все равно она оставалась влажной. Приходилось перевешивать ее в помещение, но и тут тепла чаще всего недоставало, вот тогда и брал свое веское слово наш неизменный друг и помощник. Утюг не только гладил, но и с успехом сушил влажное, непросохшее белье. Настоящим бедствием в первые послевоенные годы были вши. Люди не знали, как с ними бороться. И здесь им на помощь приходил утюг: раскаленным утюгом выжигали гнид, забившихся в складки одежды. Так в пору, когда мыло было большой редкостью, утюг помогал людям блюсти чистоту.

Или вот, к примеру, утром ты проснулся в стылой комнате. Встать из теплой постели и облачиться в холодную, как лед, одежду было равносильно тому, чтобы оказаться в объятиях Деда Мороза. Но вот Дзыцца кладет перед тобой отутюженную горячим утюгом сорочку, мягкую и нежную, как материнские руки. Что могло сравниться с тем удовольствием, которое испытываешь, надевая теплую одежду!..

Вот какое великое множество назначений было у обыкновенного чугунного утюга, от которого ныне все чаще отворачиваются и который теперь спешат заменить электрическим утюгом. Но наш утюг пока еще не сдан в утиль. Судя по его чистому аккуратному виду, Бади регулярно пользуется им. Вот и вчера она гладила им допоздна. Утюг работает исправно, вот только ручка его при каждом повороте тихонько поскрипывает: как-то утюг свалился у нас с печи, ручка сломалась, и мы перевязали ее проволокой.

Бади улыбается и просит меня рассказать историю о пастухе, который, сидя у реки, вздумал искать вшей в своей рубахе. Не помню, кто мне ее рассказывал, но история и впрямь смешная. Так вот, одного пастуха очень донимали паразиты. В ясный полдень он согнал свое стадо в кучу, снял с себя рубаху и улегся на берегу реки, мол, скотина еще не скоро разбредется, так что можно заняться полезным делом. Сколько времени прошло, один Бог знает, но вот на противоположной стороне реки появился прохожий. Другой бы на его месте сделал вид, будто не видит бедного пастуха и шел бы дальше своей дорогой, этот же решил подшутить над ним и кричит через реку:

— Эй, добрый человек, о чем пишут в твоей газете?

Пастух отложил рубаху в сторону и отвечает:

— Плохие новости, любезный, очень плохие!

— Неужели?!

— Ей-Богу!

— А что такое?

— Пишут, вся твоя семья вымерла до последнего человека!..

Бади заливисто смеется, откидывая назад голову, будто вторя ей, наш утюг важно шипит…

Бади пришла недавно, она была у нашей соседки Надыго.

— До чего Надыго обрадовалась, когда узнала, что ты здесь! — говорит Бади.

С последними ее словами раздается стук в дверь.

— Это, наверно, Надыго!

Дверь отворяется, и на пороге действительно появляется старушка Надыго. Много ли добра я ей делаю, и тем не менее лицо ее светится неподдельной радостью. Особенно приятно ей узнать, что я живу у Акбе.

— Это хорошо, что вы живете в согласии. Сестры у меня нет, но Дзылла любила меня не меньше своих сестер. Или вот как крепко дружили наш и Байма!

Надыго, конечно, называет отца и мать их настоящими именами, Байма и Дзылла, это для нас они Баппу и Дзыцца. Никогда не слышал, чтобы кто-нибудь плохо отозвался о наших родителях. Даже за глаза ничего дурного о них нельзя было услышать. Разумеется, если не считать Гадацци. Он мне однажды о Баппу такое сказал. Правда, то, что это было оскорблением, я узнал несколько позже.

Был я тогда совсем маленьким, в тот день возвращался не то из школы, не то из магазина. До чего давно это было, а злобное лицо Гадацци, его холодные, как лед, глаза, острый нос и впалые щеки и по сей день стоят у меня перед глазами. Помнится также, голову его венчала защитного цвета кепка с высокой тульей. Прежде чем гнать скот на пастбище, пастух собирал его у дома Фонная, здесь Гадацци мне и повстречался. Он сидел на лошади и едва не подмял меня ее передними копытами, да еще закричал, будто на скотину. Всех слов я не помню, но среди грубой брани промелькнуло красивое по звучанию и непонятное мне слово «пьяница». В тот момент я и подумать не мог, что это слово имеет дурной смысл. Я знал еще слово «певица». Я понимал, что эти два слово схожи по звучанию, но вот в чем их значение и отличие друг от друга, в точности сказать не мог, пока не рассказал об этом случае Дзыцца.

Дзыцца по-русски понимала не лучше меня, но смысл слова «пьяница» ей, на мое счастье или несчастье, как раз был знаком.

— Разве Баппу был пьяницей! — с хмурым видом спросил я Дзыцца.

— С чего это ты взял?!

— Тогда почему Гадацци обозвал меня сыном пьяницы?

— Пусть он опухнет от водянки и лопнет — вот ему мое лучшее пожелание!

Это был первый и единственный случай, чтобы о моих родителях кто-то отозвался плохо.

— Не все могут похвастать такой матерью, какой была ваша Дзылла, — подперев рукой подбородок, продолжала Надыго. Это у нее верный признак, что сейчас она станет рассказывать какую-нибудь историю. А если при этом она, вот как сейчас, начнет покачивать головой, то можно не сомневаться, воспоминания ее будут не из самых радостных. — Знаю, много жгучих слез ты по ней пролил, да пребудет она в раю! Сколько раз, проходя мимо кладбища, я видела, как ты плакал у ее могилы, закрыв лицо руками…

Когда разговор заходит о Дзыцца, мы все трое как-то сразу впадаем в уныние. А уж если у кого-то из нас в глазах заблестели слезы, у другого они наверняка польются ручьями. Я изо всех сил стараюсь держать себя в руках. Судя по тому, как у Бади задрожал подбородок, ясно, что она вот-вот разревется, а когда она стремглав выскакивает за дверь, для сомнений места уже не остается.

— Ты не поверишь, — Надыго смахнула слезу и со своих глаз, — твои душевные страдания и меня повергали в тоску. Я возвращалась домой и подолгу плакала навзрыд. Никогда никому об этом не говорила, вот тебе первому рассказываю…

Надыго еще раз вытерла глаза, шумно высморкалась в платочек, и опять левая рука ее уперлась в подбородок.

— Такой хлебосольной женщины, как Дзылла, днем с огнем не найти. Она была готова с каждым разделить свой кусок хлеба. Байма с людьми тоже умел ладить. Ну а ловкостью, смекалкой с ним никто не мог сравниться, не человек был — настоящий черт! До сих пор помню и его матушку, она учительницей в школе работала. Как-то повздорили они с дедом, отцом твоего отца. Тогда мы еще в горах жили, и они, и мы…

Старушка развязала концы головного платка, аккуратно поправила его, снова завязала. На губах у нее заиграла счастливая улыбка, в глазах появился озорной блеск.

— О чем это я говорила? Да, так вот, твои бабушка и дедушка что-то там не поделили, женщина, обидевшись, поспешила в родительский дом. Еще и Байма с собой прихватила. Тогда он был еще совсем маленьким, годиков семь-восемь, не больше. Вот миновали они половину пути, малыш и спрашивает мать, куда, говорит, это мы идем. Ну, та поделилась с ребенком своей обидой. Прошли они еще немного, и повстречалась им на пути заброшенная башня. Байма улизнул от матери и вскарабкался на самую верхушку башни. Мать растерялась, не знает, что делать. Стала умолять сына слезть. А тот не слушается.

— Проси у меня все, что хочешь, только спускайся оттуда… — взмолилась мать.

Малыш кричит ей сверху:

— А не обманешь?

— Богом клянусь! — заверила его мать.

— Ладно, тогда идем обратно домой!

Что было делать матери? Она дала согласие и с полпути повернула с сыном домой. Вот каким был Байма, твой отец…

Когда мне удается услышать что-нибудь новое о Баппу или Дзыцца, мне кажется, будто я становлюсь внутренне богаче. Вот недавно кто-то рассказал мне о Баппу такую историю. Говорят, наша родственница из Ардона как-то при нем пожаловалась, что печь у нее не годится и из-за этого, мол, пироги у нее не удаются. Услышал об этом Баппу и, недолго думая, взвалил нашу жестяную печь на плечи и пешком отправился с ней прямо в Ардон…

— Теперь расскажу тебе, зачем я пришла, — совсем другим голосом говорит Надыго, убирает руку от подбородка. Оглядевшись по сторонам и будто доверяя мне большую тайну, она шепотом произносит: — Надумали мы женить этого парня…

Какого именно парня — мне не трудно догадаться: у Надыго один-единственный сын, Акбе, родившийся после трех дочерей кряду и потому для матери особенно дорогой и желанный. Сколько я себя помню, Надыго только тем и занята, что постоянно подыскивает невесту для сына, хотя Акбе, кажется, не очень-то торопится жениться. Старушку понять можно, все сверстники Акбе давно женаты, многие уже обзавелись детьми.

— Что ж, новость хорошая, поздравляю вас сердечно. — Что мне еще остается сказать?

— Спасибо, — откликается Надыго. — Только вот еще одно дело…

Старушка мнется, чего-то недоговаривает.

— Какое дело?

— Хотим тебя, Казбек, попросить быть на нашей свадьбе шафером.

От растерянности у меня, кажется, отвисает челюсть. Шафер!.. Да ведь я в таких делах ничего не смыслю… В чью светлую голову могло прийти такое!.. Сколько у нас в селе мастеров такого дела, а я ведь могу по незнанию всю свадьбу расстроить. Нет, куда-куда, а в шаферы я не гожусь!

— Сегодня Акбе как раз в город собирался, хотел встретиться с тобой, а ты будто чувствовал, взял да и сам приехал!

— Не справлюсь я с этим, Надыго! Ну, сами посудите, какой из меня шафер!

— Казбек, солнышко мое, мы все хорошо обдумали. Не найти нам во всем селе шафера лучше тебя, так что не будем больше об этом. Ты, видно, забыл, что имя тебе дал махон. Парень ты свой, о чем бы мы тебя ни попросили, то и станешь делать, деваться тебе некуда, понял, нет?

Надыго встала, как бы давая понять, что разговор окончен и спорить больше не о чем.

— Значит, ты будешь шафером? Ой, как интересно! — едва за Надыго закрылась дверь, Бади запрыгала от радости.

— Шафером будешь!.. — передразнил я ее. — Ты бы уж помалкивала, не разбираюсь я в этих делах. Шаферу полагается невесту под руку держать, а меня самого еще надо поддерживать.

— А знаешь, кого они сватают?

В растерянности я даже забыл спросить об этом. В самом деле, кто невеста? Получили ли они ее согласие? Наверно, получили, раз дело дошло до выбора шафера. У старой Надыго, видно, уже все обдумано, известны все действующие лица предстоящей свадьбы — шафер, дружка, посредники, ну и, конечно, невеста. Но как же Акбе о таком торжестве ни словом не обмолвился? Или до сегодняшнего дня ничего не было ясно? Хорошо еще, что я успел себе квартиру подыскать. Впрочем, в свой закуток Акбе невесту не приведет. Ему скоро должны дать новую квартиру в пятиэтажном доме. На втором этаже, прямо напротив базара. Мы как-то с Акбе даже ходили смотреть квартиру.

Чем больше я раздумывал над предложением Надыго, тем проще мне казалась моя задача. В самом деле, разве быть шафером — такая уж невидаль? Ясно, что каждый бывалый, опытный шафер когда-то был таким же неучем, как и я. Так чего же, спрашивается, я упираюсь, как баран, будто меня на заклание ведут?..

— Невеста у них из Карджына! — оборвала Бади мои мысли. — А работает она в городе.

Откуда ей все это известно? Впрочем, разве в селе что-нибудь утаишь? Лишь бы один человек узнал о новости, а там, не сомневайся, все люди будут в курсе!..

— Надыго мне еще на прошлой неделе о свадьбе рассказывала. — Бади будто отвечала на мой немой вопрос, — только она мне наказывала пока ничего тебе не говорить.

Мысленно я уже представил себя шафером и старался успокоить, подбодрить себя. Какой же я все-таки беспомощный! Стоит обстоятельствам чуточку измениться, и я сразу шарахаюсь в сторону, будто мне призрак привиделся. Когда мне еще доведется встретить таких прекрасных людей, как Надыго и Акбе? Разве позволят они человеку оступиться? Разве толкнут его на дурной путь и разве захотят, чтобы мне было худо? И потом, как говорится, дождь еще когда будет, а пока не видно молний и не слышно грома. Акбе, как я понял, еще даже не помолвлен со своей невестой. Не приведи Господь, но вдруг семья девушки возьмет да и откажет ему?! Или согласится, а невеста неожиданно сбежит с другим! В жизни чего только не случается… Но, кажется, мысли унесли меня слишком далеко. Видно, от чрезмерного напряжения у меня начинается жар, и я уже ничего не соображаю!

VI

Все свои дела в селе я выполнил. Написал и о передовой овощеводческой бригаде. О Гадацци, понятное дело, умолчал. Как верно заметил Бесагур, известность надо самому заслужить, а не чужой славой пользоваться.

Вот уже несколько дней мы с Дунетхан живем на новой квартире. Наши хозяева проявляют о нас отеческую заботу. Мы с полуслова понимаем друг друга, словно давно уже живем под одной крышей. Человек, давший имя Дзандзабах, — да пребудет он в здравии долгие годы, — должно быть, мог предсказывать будущее, подобно известному провидцу Санаты Сему: в крошечном дитя он узрел добрую, сердечную женщину. Под стать жене и Дзапар — мягкий, душевный человек. Ни одного громкого слова от него не услышишь. Верно люди говорят, жену и мужа следует мерить одной меркой.

Вчера Дзандзабах затеяла готовить уалибахи. То, что в этом деле она мастер небольшой, было видно с первого взгляда. Раскрасневшаяся хозяйка беспокойно носилась от корыта к печи и обратно, но дело у нее не ладилось. Она жаловалась, что тесто поднялось плохо, что в начинке недостает соли, сетовала на слабый огонь в печи. Когда же она вынула из духовки первый пирог и поставила его на стол, то оказалось, что он расползся. О таком пироге обычно говорят: родилась двойня. Не без изъяна были и другие пироги — этот слишком бледен, тот подгорел, у того слишком толстая корка. А тут еще дети подняли невообразимый шум и гвалт. Успокаивая их, Дунетхан со старшим ребенком вышла на улицу прогуляться, а младший все никак не мог угомониться, просился к матери. К отцу он упрямо не шел, у матери своих забот хватало — одним словом, поднялся небольшой переполох. Но вот наконец пироги заняли свое место на столе. Ребенок на руках у матери затих. Вернулась с улицы Дунетхан, и все уселись за стол.

Более невзрачных на вид уалибахов мне еще не доводилось видеть. Начинки в пирогах почти не осталось, сыр вытек, где на сковороду, а где на тарелку. Дзандзабах сидела со смущенным видом, не решаясь поднять на нас глаза. Дзапар решил прийти ей на помощь. Улыбаясь, он наклонился ко мне и тихо, но так, чтобы слышали все, и в первую очередь Дзандзабах, проговорил:

— Не забудь похвалить пироги, тогда хозяйка угостит нас и в следующий раз…

Думаю, его слова преследовали сразу несколько целей. Во-первых, надо было каким-то образом показать, что пирогами недовольны не только гости, но и сами хозяева — первый из них Дзапар. Во-вторых, как бы там ни было, Дзандзабах промучилась весь вечер, она вполне могла приготовить какое-нибудь блюдо попроще, но вместо этого засучила рукава и принялась печь уалибахи. Это ее доброе рвение нельзя было не отметить. В-третьих, хозяйку следовало морально поддержать, чтобы в следующий раз она постаралась еще больше.

— А тебе обязательно надо меня поддеть! — прекрасно поняв смысл сказанных мужем слов, улыбнулась Дзандзабах. — Если я стану оправдываться тем, что мне мешал ребенок, то ты, конечно, скажешь…

— …что у плохой хозяйки виной всему всегда ребенок? — закончил за нее Дзапар.

— Да.

— А вот и не угадала, — заключает Дзапар. — С этого дня я буду говорить по-другому: и для плохой и для хорошей хозяйки виной всему всегда ребенок…

Все смеются. Сильнее всех заливается маленький Ацамаз, тот, которого еще недавно никто не в силах был угомонить.

— Скажи, Казбек, разве пироги плохие? — ищет у меня поддержки Дзандзабах.

— Ты знаешь, как любила говорить моя бабушка, — продолжает Дзапар. — Человеку, который ни в чем не разбирается, все равно, на каком жиру, свином или бараньем, приготовлен пирог. И в том, и в другом случае он слопает его за милую душу. Если ты и нас с Казбеком за таких простаков принимаешь, то ошибаешься.

— По мне, так пироги очень вкусные, — принял я сторону Дзандзабах.

И в самом деле, на вкус пироги оказались лучше, чем на вид. Печеное тесто и начинка с сыром прямо таяли во рту.

— Нет, вы только поглядите на него, — косясь на Дзапара, возмущается Дзандзабах, — еще не успел попробовать, а уже недостатки ищет!..

— О недостатках и речи не было! — хитро улыбается Дзапар и, словно призывая в свидетели присутствующих за столом, беспомощно разводит руками в стороны. — Я только подсказал, чтобы похвалили пироги, и больше ни слова, разве не так?

Вопрос его остался без ответа, и тогда он обратился к моей сестре:

— Дунетхан…

Та действует по известному принципу: пока бараны дерутся, овечки уминают траву.

— Она не разберется во вкусе, пока не съест пирог целиком…

Дунетхан встречает мои слова неодобрительным взглядом, от смущения лицо ее густо краснеет.

— Не слушай ты их, ешь, пока пироги теплые, — подбадривает ее Дзандзабах и осторожно, боясь запачкать маслеными руками, обнимает Дунетхан за плечи. — И вы тоже ешьте, — обращается она уже к нам, — а о достоинствах и недостатках хозяйки потом успеете поговорить!..

Бывая в горах у своих родственников по матери, я любил навещать соседского старика. Родился он на юге, за перевалом, детские года провел там же, но после войны перебрался жить в Алагирское ущелье. Старик жил со своей старухой, детей у них не было. О том, что их заставило покинуть родные места, сами старики не рассказывали, а люди не приставали к ним с расспросами, так дни и бежали. В прежние годы старик был пастухом, но, одряхлев, уже не мог ходить за скотом, перестал он появляться и на улице. Большую часть дня старик сидел во дворе под деревом, устроившись на большом черном сланце. Он любил рассказывать длинные-предлинные истории, у которых не было ни начала, ни конца. В свою речь он время от времени вставлял: «По правде сказать…» Как-то я рассказал об этом Дзапару, и эта присказка до того понравилась ему, что он сам стал ею пользоваться. Вот и сейчас, закончив есть, он выпрямился, вздохнул, как после тяжелой работы, и наконец с довольным видом объявил:

— По правде сказать, хорошие были уалибахи!

— Знаю, кого ты копируешь, — откликается Дзандзабах, — а забыл, какая присказка была у нашей соседки?

— Кажется, мои слова опять тебе не понравились?.. — Дзапар старается отвлечь внимание жены.

— Погоди, дай мне сказать.

— Пожалуйста, говори.

— Так вот, я о соседке говорила. Женщина она была честная, принципиальная, любила все говорить напрямик. Если же кто начинал с ней хитрить, она ему без всяких обиняков заявляла: «Брось изворачиваться!..»

— Понял тебя! — улыбается Дзапар. — Если можно, то дальше не продолжай…

— А знаешь; это будет не в твою пользу.

— Оборвав свою речь на полуслове, ты принесешь пользу и мне и себе. Я уверен, что в следующий раз ты назло всем врагам приготовишь пироги еще вкуснее…

В таком веселом настроении хозяева пребывают часто. По правде сказать, в этом доме я живу всего несколько дней, но ведь чтобы понять, что сахар сладкий, вовсе не обязательно съесть его целый пуд!

Дзапар и Дзандзабах по профессии учителя. Прежде они вместе работали в средней школе, потом Дзапару предложили должность заместителя директора профтехучилища. А Дзандзабах перешла работать в детский сад. Из-за своих детей. Ирбег и Ацамаз ходят в тот же детский сад, где работает мама. Мальчишки они хорошие, смышленые, иногда такое скажут… Вот, например, вчера слышу, кто-то к нам стучит. Открываю дверь, смотрю — Ацамаз. Стоит с кислым лицом, того и гляди разревется.

— Ацамаз, что с тобой?

Кулачком трет глаза и сквозь слезы отвечает:

— Я в свои штаны написал!..

Только тут обращаю внимание, что он мокрый.

— Ясно, что в свои, а не в чужие, — говорю я и, чтобы подбодрить ребенка, добавляю: — Не расстраивайся, Ацамаз, это все противные штаны виноваты. Сейчас мы им устроим, что надо. Устроим?

— Устроим, — заметно повеселев, соглашается малыш.

— Для начала давай их снимем. Или не хочешь?

— Хочу…

Оставшись без штанов, Ацамаз торопится уйти.

— Эй, джигит, постой! — кричу я ему вслед. — Прихвати с собой эти противные штаны!

Малыш резко поворачивается, хватает штаны и бросается наутек.

Старший, Ирбег, тот еще остроумнее. По-Осетински разговаривает ничуть не хуже бородатых стариков. Отец и мать разговаривают с детьми только на родном языке. Зато в садике с воспитательницами и со своими сверстниками дети общаются по-русски, таким образом они успешно изучают сразу два языка. Дом для детей — это всегда большая школа. То, что они видят и слышат здесь, навсегда врезается в их сознание. Обычно родители, у которых дети не говорят по-осетински, выдумывают для своего оправдания всякие вздорные причины, на самом же деле во всем виноваты они сами. Ребенок вырастает таким, каким его воспитывают отец и мать. Детский сад, двор, школа, конечно, тоже играют большую роль в детском воспитании, но главное это все же родительский глаз и родные стены.

В тот же вечер, укладывая детей спать, Дзандзабах делится с нами такой историей. Попросила она Ирбега сходить в магазин, а он ей отвечает:

— Если у вас родится еще один сын, пусть он тоже будет Ирбегом.

— Почему? — спрашивает она.

— Чтобы ваши просьбы выполнял тот Ирбег, а не я.

Мы все смеемся, в углу хихикает и главный виновник этой истории.

— Ну, все, больше не звука! — обращается к детям Дзандзабах, и они послушно умолкают. Вообще, едва подходит время ложиться спать, Ацамаз и Ирбег укладываются без всяких возражений. Здесь им в послушании не откажешь. Так они, должно быть, приучены.

— Значит, Казбек, говоришь, работа учителя тебя не прельстила? — спрашивает меня Дзапар, листая какую-то книгу.

— Пока я учился в школе, эта профессия мне очень даже нравилась, — отвечаю я, — особенно работа учителя начальных классов. Помню, в букваре была одна картинка: высокий, стройный мужчина в очках ведет школьный урок. Я подолгу разглядывал этот рисунок, мне так хотелось оказаться на месте этого учителя, быть похожим на него. Образ учителя из школьного букваря преследовал меня до окончания десятого класса. Он и сейчас еще стоит у меня перед глазами — мужчина с добрым внимательным взглядом, в аккуратном костюме, при галстуке. Учительницей начальных классов у нас была добрая, сердечная женщина. Для нас она была точно родная мать, мы все любили ее, и она нас очень любила, а все же примером для подражания у меня оставался тот учитель. Впрочем, похожий учитель был и в нашей школе. Он преподавал у первоклашек. Глядя в книгу, я представлял себе нашего школьного учителя, а увидев его, вспоминал рисунок в книге. В то время я действительно мечтал стать учителем. Но после поступления в институт мечта моя постепенно стала угасать. Окончательно я разочаровался в ней, когда был на четвертом-пятом курсе. Тогда мы проходили практику в школе, впервые давали полные уроки. И вот я заметил, что, оставшись с классом наедине, вдруг начинал говорить совсем не то, что планировал при подготовке к уроку. Мне казалось, в том, что я рассказываю, нет ничего удивительного, мысли и слова у меня самые заурядные. Чем тише сидели ученики, чем внимательнее они слушали, тем больше сомнений меня одолевало. Мне казалось, что за тишиной в классе скрывается равнодушие, а то и полное безразличие к моим словам. Порой я внезапно прерывал свой рассказ и поднимал то одного, то другого ученика и, видя, как они беспомощно молчат, еще раз убеждался в своей несостоятельности как учителя. Когда наконец завершилась практика, я с облегчением вздохнул и про себя твердо решил: «Учителя из тебя не получится, так что заранее подыскивай себе другую работу!»

— Думаю, ты все же неправ! — Дзапар давно уже отложил книгу в сторону и внимательно слушал меня. — Еще не научившись плавать, ты возненавидел воду. В любом деле самым трудным бывает начало. Все мы неизбежно проходим путь сомнений и разочарований, но надо научиться преодолевать преграды и идти дальше. Я который год работаю педагогом, удостоен звания заслуженного учителя, а все еще не до конца поверил в себя, как и прежде, волнуюсь перед каждым уроком. А ты, не проработав и дня, не вникнув в тонкости своей профессии, уже разочаровался в ней. Так не годится!..

— Дзапар, ни один человек не способен принести столько вреда, сколько плохой педагог! Был у нас один учитель по географии, так я до сих пор на него в большой обиде. Нарочно или нет, не знаю, но он никогда не ставил правильно ударение на словах, в том числе и на географических названиях. И что же? Уже будучи студентом института, я не раз готов был со стыда сквозь землю провалиться из-за своей неправильной речи. Конечно, если ты вместо БосфОр, произносишь БОсфор, а вместо БАренцово море — БарЕнцово море, то невольно превращаешься в мишень для насмешек. Вот какую злую шутку сыграло с нами невежество школьного географа. А ведь в работе учителя правильно поставленное ударение — пустяк по сравнению с другими проблемами.

— Это верно. Для одних профессия учителя — специальность, для других — призвание, цель жизни. В школах, как правило, работают те, кому дороги дети, кто жизни себе без них не представляет. Таких среди педагогов большинство. Ну, а остальная часть — это те, кто равнодушен к работе учителя, но по каким-то причинам не может или не хочет менять профессию, трудится без огонька, как бы по инерции. Таких людей можно без преувеличения приравнять к врагам, потому что воспитание детей — это большое и ответственное дело, ошибки здесь немыслимы, они ведут к непоправимым последствиям…

— Об этом я и думал, когда решил сменить профессию.

— Работа журналиста также требует особого призвания. Это ты, наверно, не хуже меня знаешь.

— Знать-то знаю, только пока не разобрался, есть у меня это призвание или нет. Порой бывают моменты, когда я, кажется, двух слов связать не могу. В такие минуты у меня опускаются руки, но вот беру газету, читаю других авторов и немного успокаиваюсь: ведь и я смогу так, если буду больше, настойчивее трудиться. Верно говорят мудрецы — талант это прежде всего большой труд. И потом, в редакции всегда готовы прийти мне на помощь. Люди здесь подобрались неплохие, а я еще и самый младший среди них, вот все и опекают меня.

— Кого я знаю в вашей редакции, так это Бицко, фельетониста.

— Как раз с ним мы сидим в одном кабинете!

— Неужели?! Вот так чудеса! А ты слышал когда-нибудь историю, которая приключилась с ним и с одним из его фельетонов? Нет? Так вот послушай.

В подъезде рядом с нами живут двое соседей. Одна молодая женщина, зовут ее Фрузат. Она была замужем, но развелась. После размена квартиры с мужем поселилась в нашем доме на третьем этаже. На той же лестничной площадке живет молодой холостяк Бадджери, парень, кажется, из Муртазово. С первых же дней знакомства Фрузат и Бадджери люто возненавидели друг друга, не поделили, видите ли, балкон. Фрузат — женщина красивая, привлекательная, но вместе с тем и очень дерзкая, скандальная. Сунешь ей палец под нос, она откусит его, сжует и даже не поперхнется. Да, так вот, она пожаловалась на соседа в редакцию вашей газеты. Не знаю, повезло Фрузат или нет, но письмо ее попало к Бицко. Тот вызвал женщину к себе. Фрузат явилась, конечно, разукрашенная, нафуфыренная. Красота и бойкий язык женщины, видимо, сделали свое дело. Во всяком случае, спустя какую-нибудь неделю в газете появился фельетон, в котором Фрузат предстала невинной овечкой, а Бадджери — свирепым волком.

— Бицко поверил россказням женщины?..

— Ну да! Он изложил дело так, как ему рассказала Фрузат. Под фельетоном же указал не свою фамилию, а псевдоним — Санаты Сем. Ознакомившись с фельетоном, Бадджери был возмущен до глубины души и стал доискиваться правды. Вначале он обратился в редакцию газеты, а когда там его не поддержали, дошел и до обкома партии. И вот однажды в приемной секретаря обкома повстречались Бицко и Бадджери. Завидев друг друга, они сердечно обрадовались: Бицко и Бадджери учились вместе в институте.

— Скажи на милость, что ты здесь делаешь? — полюбопытствовал Бицко.

— Какой-то собачий сын ни за что, ни про что протянул меня в фельетоне, приходится искать защиты у начальства.

Старые друзья-приятели стали выяснять, как и что, и выяснили, что под псевдонимом Санаты Сем действовал Бицко, а Бадджери оказался безвинной жертвой его фельетона… Вот какой трагикомический случай произошел с твоим коллегой по работе, — заключил Дзапар.

Эту историю я слышал впервые, не знаю, что в ней правда, а что — вымысел, но вот то, что в редакции у нас весельчаков хватает — это факт.

В коротких паузах между работой люди любят пошутить, по-доброму посмеяться друг над другом. Среди сотрудников самый старший Канцау. На всех застольях первым слово всегда предоставляется ему. С виду Канцау строг, серьезен, однако он не чурается и веселой шутки. Вот только с женщинами ему не везет. Первая жена, с которой он прожил долгие годы, несколько лет как умерла. Женился он вторично-умерла и вторая жена. Это уже недавно случилось, я тоже присутствовал на похоронах. Словно настигло беднягу Канцау чье-то злое проклятие: чтоб в долгой дороге у тебя конь издох, а когда состаришься — жена умерла.

Мы возвращались с кладбища в полном молчании, никто на Канцау даже взглянуть не смел, не то чтобы с ним заговорить. Тут Кавдын, — он в отделе информации работает, язык у него острый, как бритва, — так вот этот Кавдын подходит к Канцау и ободряюще говорит ему:

— Канцау, не переживай, если еще раз надумаешь жениться, то бери в жены мою жену, она живучая, век не умрет…

На лицах людей замелькали улыбки, даже Канцау не смог сохранить серьезность. Не зря говорят в народе, без улыбок и похорон не бывает. А до этого Канцау тоже выдал как следует Кавдыну.

Кавдын большой любитель шашек. Едва наступает перерыв, в его кабинете собирается целая толпа болельщиков. В один из субботних дней люди вновь заполнили кабинет Кавдына, и грянули жестокие шашечные баталии. Канцау в редакции считается хорошим игроком, перед ним редко какой соперник устоит, но случалось, что он проигрывал Кавдыну. В тот день Кавдын был настроен по-боевому и настойчиво предлагал Канцау сразиться.

Канцау с улыбкой отмахивался от него, мол, не играю я с таким слабаком. Это еще больше раззадоривало Кавдына. Тут Канцау ему и говорит:

— Играем на спор?

— Играем! — недолго думая, отвечал Кавдын.

— А на что спорим?

— На армянский коньяк! — подал голос кто-то из болельщиков.

— Я согласен! — заявил Канцау.

— Я тоже! — подтвердил Кавдын.

— Только заранее договоритесь, сколько партий будете играть! — сказал Бицко.

— Играем пять партий, и все пять я выиграю.

— Вы только послушайте этого хвастуна: он выиграет пять партий!.. — обиженно проговорил Кавдын.

— Пять партий слишком много! — запротестовал кто-то из болельщиков.

— Хорошо, пусть будет три!

— Если из трех партий ты выиграешь хоть одну, значит, я спор проиграл и покупаю коньяк. Если же я выиграю все три партии — коньяк за тобой, — объявил Канцау условия спора.

Игроки подали друг другу руки и принялись за дело. Обычно во время игры отовсюду сыпались подсказки, как правило, самые противоречивые, поднимался невообразимый гвалт. Теперь же болельщики молчали, будто набрав в рот воды. Даже если кто за спиной играющих жестом пытался подсказать соседу какой-нибудь ход, Бицко, как гусыня, восседающая на яйцах, тут же принимался недовольно шипеть: «Ш-ш-ш!»

Партия дошла до середины, и тут, очередным ходом сняв с доски две шашки, Кавдын вдруг заметил, что у соперника теперь есть две возможности: взять либо в одну сторону три шашки, либо в другую — две. В ожидании ответного хода Кавдын затих и, когда Канцау, не заметив выигрыша трех шашек, взял только две, с облегчением вздохнул:

— Значит, говоришь, три раза у меня выиграешь? Так!.. — Он собирался добавить что-то еще, но тут Бицко, добровольно взявший на себя обязанности судьи, сделал ему замечание:

— Разговаривать во время партии не разрешается!

— Прошу прощения, больше не буду! — тут же согласился с ним Кавдын.

Между тем Канцау стал играть внимательнее и до конца игры не допустил больше ни одного промаха. Как-то незаметно он выиграл шашку, которую затем с помощью комбинации провел в дамки. Выиграть после этого уже не составляло труда.

Началась вторая партия. Лицо Кавдына все больше хмурилось. Он, конечно, беспокоился не из-за того, что ему придется покупать коньяк, вокруг собралось множество болельщиков, и сейчас была хорошая возможность поднять в их глазах свой авторитет шашиста. Однако игра у него по-прежнему не клеилась.

Чаще всего проигрывает тот, кто боится проиграть. Проиграл Кавдын и вторую партию. Осталась одна-единственная игра. Кавдын, конечно, понимал, что, если даже выиграет, его репутация хорошего шашиста будет все равно подмочена. Во-первых, Канцау уже выиграл две партии, во-вторых, он поставил его в нелегкое положение, пообещав во всеуслышание, что выиграет у него столько раз, сколько будет играться партий. Сейчас, когда уже окончательно решалось, кто выиграет спор, любопытство зрителей достигло своего апогея.

Канцау так легко и непринужденно вел третью партию, что глаз не успевал за его ходами. Он зажал соперника по всей доске, и тому было не продохнуть. Проиграл Кавдын и третью партию, а вместе с ней и спор. Мало того, что он потерпел сокрушительное поражение, он еще теперь должен и коньяком всех угощать. Охотник, сразивший оленя, в награду еще и корову получит! И тут ничего не поделаешь: раз дал слово, его надо держать!..

Кавдын никогда не был скрягой. На угощение друзьям он никаких денег не пожалеет, но то угощение, а сейчас речь идет о поражении в споре. Однако и поражения надо принимать с достоинством.

— Выиграл! — с явным чувством сожаления признал Кавдын и обратился к победителю: — Давай свою лапу!..

Присутствующие взорвались аплодисментами. На лице Кавдына появилась натянутая улыбка. Лицо, уши, шея его залиты багровой краской. Все понимают состояние проигравшего, и никто не решается на шутку.

— Вот деньги! — говорит Кавдын Канцау.

— Какие деньги?! Забери их обратно, или ты шуток совсем не понимаешь?

Таких шуток Кавдын и в самом деле не понимает. Кажется, его собираются пожалеть, как маленького мальчика? Как говорится, от первого удара не умер, так вот тебе еще укол, так, что ли? Нет, на милость победителя Кавдын не сдается!

— Договор дороже денег, — твердым голосом заявляет Кавдын. — Бицко, сходил бы ты в магазин…

Как тут не сходишь, если просят. Бицко направляется в магазин, а Кавдын уединяется в пустом кабинете и принимается что-то рьяно строчить. Обида и запоздалое раскаяние терзают ему душу. Зря он согласился на этот спор, только расстроил себя, теперь, считай, на выходные дни настроение безнадежно испорчено. А впрочем, поделом ему, будет знать, как строить из себя великого шашиста!..

Бицко возвращается из магазина с огромной круглой коробкой, аккуратно перевязанной шпагатом, водружает коробку на стол и торжественно снимает крышку. Комната оглашается восторженными возгласами. Тут же появляются и стаканы, а из коробки вынимаются бутылка и закуска.

— Надо бы позвать Кавдына, — говорит Канцау.

— Он не придет.

— А все же пригласите его.

Кавдын и в самом деле отказывается пить, ссылаясь на занятость. Потом, когда коньяк заканчивается, кто-то предлагает Канцау сыграть с Кавдыном еще на одну бутылку, но тот решительно возражает: шашки шашками, но друзей обижать не следует. Тут даже самый хороший коньяк покажется портвейном…

Я вспомнил эту историю, слушая Дзапара. Мои коллеги в редакции и впрямь народ веселый и остроумный. Многие из них с педагогическим образованием, кое-кто даже имеет стаж работы в школе, однако страсть к писанию пересилила в них все остальные чувства и стремления, и они полностью доверились зову своего сердца.

Итак, я все-таки буду шафером. Зря я еще на что-то надеялся. Едва мы с Акбе увиделись в городе, как он тут же напустился на меня:

— Не ожидал я от тебя этого!..

Что он имел в виду, я, конечно, понимал, но все же спросил для порядка:

— В чем я провинился?

— Как это в чем? Я наконец-то принял решение жениться, а ты в самый ответственный момент в кусты?! Нет, если бы ты обратился ко мне с какой-нибудь просьбой, я бы тебе никогда ни в чем не отказал. Пожалуйста, хоть с этой минуты начинай приказывать, я в твоем распоряжении! Могу сватом для тебя быть, шафером, крестным — кем только скажешь! Могу даже принять участие в похищении твоей ненаглядной. Только чтобы по желанию, без применения силы, ну, ты знаешь, как сейчас похищают. Пусть хоть все родичи девушки будут против, лишь бы она сама этого желала, а там я тебе ее доставлю прямо на блюдечке! А ты шафером быть отказываешься!..

В ответ мне так и хочется закричать: «Да ведь я отказываюсь только потому, что боюсь не справиться с таким делом! Других причин для отказа у меня нет!» Когда я рассказал Дунетхан, что Надыго предложила мне быть шафером на свадьбе у Акбе, она, как и Бади, от радости в ладоши захлопала. Сестре приятно, что со мной считаются, что выбор остановился именно на мне, что я уже стал настоящим мужчиной. Но ведь дело не только в престиже, надо думать еще и о том, смогу ли я справиться с обязанностями шафера.

— О расходах не беспокойся, — продолжает Акбе, — Вместе все купим… Ты работаешь всего несколько месяцев, так что…

А вот этих слов я никак не ожидал услышать! От стыда у меня загорелись уши, на лбу выступила испарина. Не думал, что мою несговорчивость можно истолковать таким образом, не то, не задумываясь, сразу бы дал свое согласие. Тем, кто подсчитывает мои расходы и, жалея меня, готов нести их вместе со мной, видно, очень хочется, чтобы я стал братом для их невесты, я же уперся, как осел. Позор, да и только!

Мне вспомнились рассуждения Дзыцца: ничто — это пустое место, безвольный, слабый человек тоже пустое место. Порой от клочка земли, засеянного грубым овсом, человеку не меньше прока, чем от пшеничного поля, — это тоже слова Дзыцца.

Мысль, которая рождается в гуще народной, отличается особой твердостью и крепостью. Безвольный, тщедушный человек и в самом деле ничто, пустое место. А ведь именно от человека зависит исход любого дела, любого начинания. Человек рождается от своих родителей. О них надо помнить всегда. И если наши родители с честью пронесли по жизни свое человеческое достоинство, то почему их дети не должны быть похожими на них?

Я уже далеко не ребенок. Скоро мне двадцать пять. В таком возрасте многие уже имеют свои семьи, а я все никак не решусь даже на роль шафера. Акбе прямо убил меня этим упоминанием о расходах. Да что, в самом деле, всемирный потоп наступил? Времена, когда нечего было поесть и надеть, давно уже канули в прошлое, и слава Богу. Или Акбе совсем меня за мужчину не считает?!

— Для подарков я найду все, что тебе потребуется, об этом можешь не переживать, — заверяет меня Дунетхан. — Среди продавщиц теперь у меня много знакомых. И вообще, все будет хорошо, вот увидишь.

Добившись моего согласия, Акбе снова укатил в село. На прощание заявил: «Я и не сомневался, что ты согласишься». Правда, я поставил твердое условие: все шаферские расходы я беру на себя. По-иному не может и быть! Осетинская свадьба — это живой красочный ритуал. В основе же каждого народного обычая — традиции, уходящие корнями в седую древность. Обычаи создаются далеко не случайно, не вдруг и не одним человеком, а всем народом, и не следует пренебрегать тем хорошим, что в них заложено. Если в обычае кроется доброе начало, отвечающее нашему времени, то зачем же его отвергать или менять, не лучше ли, доверившись мудрости наших предков, бережно оберегать его и проводить в жизнь. Лишаясь обычаев, мы и в себе многое теряем, духовно опустошаемся.

В тот вечер с работы я вернулся рано. Дзапар был уже дома. Он никогда нигде не задерживается, с работы — домой, из дому — на работу. Расслабиться он себе позволяет только в выходные дни. В минувшее воскресенье Дзапар водил детей в цирк. Ирбегу Дзандзабах купила новую обувь, старые ботинки были тяжелыми, малыш едва волочил в них ноги. Как рассказывал Дзапар, на улице Ирбег вдруг припустил так, что они с Ацамазом едва поспевали за ним.

— Куда ты мчишься? — спрашивает его отец.

— Это не я, ботинки сами бегут… — отвечал Ирбег.

Сейчас дети тоже вертятся вокруг отца. Ацамаз на два года младше Ирбега, ему еще нет и четырех, но у него очень упрямый характер. Стоит ему увидеть в руках Ирбега какую-нибудь игрушку, и он ни за что не отстанет, пока она не перекочует к нему. А стоит братцу забраться к отцу на колени, как он норовит влезть туда же. Чтобы примирить их, отец сажает одного малыша на одно колено, другого — на другое. Куда там! Ацамазу хочется сидеть именно на том колене, на котором сидит Ирбег. Тогда Дзапар меняет их местами. Но это тоже не может удовлетворить маленького Ацамаза, и он не успокаивается до тех пор, пока отец не ссаживает брата на пол.

— Идите поиграйте во дворе, — говорит Дзапар, утомленный их возней.

В тот же миг дети забывают о ссоре и наперегонки бегут к дверям.

Дзапар в курсе моих новостей… Человек он с большим жизненным опытом, конечно, ему не раз доводилось бывать шафером.

— Я был намного младше тебя, когда впервые принял участие в свадебном обряде, — говорит Дзапар. — По-твоему, сколько мне было лет, когда мне доверили честь снять фату с невесты?.. Никогда не догадаешься. Восемнадцать!.. — В глазах Дзапара будто сверкают маленькие огоньки. Я ловлю каждое его слово: опыт старшего может сослужить мне добрую службу.

Правда, у хызисага[2] обязанности намного проще, чем у шафера. Ну, что сложного в том, чтобы тросточкой снять с головы невесты фату и пожелать ей при этом счастья и благополучия в новом доме?

— Верно, ничего сложного, — откликается Дзапар на мое замечание. — Вот и шафером быть ничуть не труднее! Если хочешь знать, я в твои годы уже обзавелся тремя сестричками. А сейчас их число дошло, — дай Бог памяти, — кажется, до девяти. Верно, до девяти, и ни на одну из них до сих пор не поступало жалоб. Все девять семей живут в мире и согласии. У многих уже дети взрослые. Вот какая у меня легкая рука! Люди из-за этого и обращаются ко мне, ты, говорят, счастье в новую семью приносишь…

Как тут не позавидовать Дзапару. Не у каждого шафера и дружки дела складываются так удачно. В одних семьях муж и жена живут действительно счастливо, душа в душу, как говорит Дзапар, а в иных между ними такие отношения, что об этом и говорить не хочется. Надеюсь, у Акбе все будет в порядке, он этого заслуживает.

— О дне свадьбы вы окончательно в субботу будете договариваться? — спрашивает Дзапар.

— В доме девушки говорят, что оба ее брата служат в армии, а без них, якобы, ответа дать не могут.

— И то верно, без братьев какая же свадьба?

— Один из них приехал в отпуск, другой вроде бы тоже собирается.

— Это другое дело. Думаю, братья не будут против замужества сестры, тем более если парень и девушка нравятся друг другу.

— Еще как нравятся! Отцу и матери девушки жених, видно, тоже пришелся по нраву, открыто говорить об этом они, конечно, не могут, но об их расположении к нему можно судить по тому, как принимают сватов. Дважды нам накрыли такой обильный стол, что просто чудо!..

— Тогда все ясно. Будь они против этой свадьбы, то вели бы себя совсем по-другому. Как-то попал я в одну, мягко говоря, несговорчивую семью. — Дзапар на секунду задумался. — Здесь ситуация была такой: девушка и парень нравились друг другу, но мать и отец девушки категорически возражали против свадьбы. Меня и еще одного старика, родственника жениха, послали в дом девушки на переговоры. Сам жених идти с нами отказался, видно, не хотел лишний раз на глаза родителям девушки показываться. Так вот, отправились мы в Осетинскую слободку в этот дом. Поверишь, нам даже воды не подали. Очень грубыми, невоспитанными людьми показались мне хозяева. Ясное дело, никто человека не неволит, не желаешь выдавать свою дочь замуж — дело твое, но если порог твоего дома переступили гости, а ты отказал им в хлебе и соли… А что, если сваты даже не упомянут о цели своего визита, вдруг в последнюю минуту передумают со свадьбой, тогда как? В каком положении ты окажешься? Люди пришли не похищать — сватать твою дочь, так, будь добр, скажи, почему ты им отказываешь. Ведь так, верно? Наши деды и отцы славились своим хлебосольством, даже кровника, который случайно переступил порог дома, и того с почетом и уважением принимали. А мы-то по важному делу пришли. К тому же спутник мне достался хоть куда, старик учтивый, тактичный. В тот вечер я впервые с ним познакомился и прямо влюбился в него. В каждом его слове — мудрость, в каждом движении — величавое достоинство… Ну что еще сказать? Посидели мы, поговорили за пустым, как голая степь, столом и вернулись обратно ни с чем. Чувствовал я себя так, будто сам в чем-то провинился. Ну а история эта кончилась тем, что жених — да живет он долгие годы — поступил по-мужски. Похитил девушку. Похищением это и назвать трудно, девушка была согласна, и все же! Оставил ее родителей, как говорится, с открытыми ртами. Так и следует поступать с теми, кто не уважает обычаев и не желает считаться с мнением младших.

— А дальше как? — поинтересовался я.

— А что дальше? Помирились, как и положено. Правда, я в этом деле уже участия не принимал, и тот старик тоже. Ну, а у вас, как я понял, все обстоит по-другому, парень и девушка друг другу нравятся, отец и мать, по твоим словам, тоже не против. Остаются братья, их, конечно, тоже надо спросить: как-никак кровные родственники, должны же они знать, за кого выдают свою сестру? Например, если кто-нибудь будет сватать твоих сестер, — Дзапар глянул на дверь соседней комнаты и, понизив голос, чтобы его не услышала Дунетхан, закончил, — то разве твоим мнением не поинтересуются? Вот и в других семьях также. Но из-за этого не стоит беспокоиться. Все у вас будет прекрасно, и, думаю, в субботу вы получите окончательный ответ. Уверен, что он будет положительным.

VII

В субботу мы отправились в Карджын в дом невесты. Наш визит можно было бы считать вполне удавшимся, если бы только я не повстречал здесь одного знакомого, с которым у меня были связаны далеко не самые лучшие воспоминания.

…В тот год Дунетхан закончила десять классов и поступила в техникум. Чтобы мы все трое были вместе, я собрался отдать Бади в один из городских интернатов. Доведись мне сейчас решать подобный вопрос, я бы знал, с какой стороны к нему подступиться. Но в то время какие могли быть знакомства и связи у простого сельского парня, который только-только поступил в институт и еще ни в чем как следует не разбирался, не знал даже, куда с таким вопросом обращаться. Не помню, то ли мне это кто-то посоветовал или мне самому пришло в голову, только пошел я в Министерство просвещения. Меня адресовали к заместителю министра. Я рассказал ему все о нашей семье, о проблеме, которая встала перед нами, но до того, видимо, не дошли мои слова, а может, он попросту не захотел вникать в их смысл. Как бы там ни было, но заместитель министра отвечал мне, что ни в одном интернате мест нет и не скоро предвидится. Делать нечего, я ушел и больше никуда не обращался, посчитав, что шансов на благоприятный исход нет никаких.

С тех пор прошел не один год, но обида во мне еще остается. Злюсь я не только на того заместителя министра, а, главным образом, на самого себя. Почему я оставил это дело? Почему не попытал счастья где-нибудь еще, где боль и заботы другого могли бы понять и разделить? Ведь на свете столько добрых людей! Я же, как на грех, столкнулся с самым бесчувственным и черствым человеком, какого только можно вообразить. Вот с ним-то судьба и свела меня вторично в Карджыне. Бывший заместитель министра оказался из числа родни невесты. При первой встрече я фамилии его не запомнил, а сейчас и узнавать не стал. Когда подошло время знакомиться, я незаметно улизнул из комнаты и долго не возвращался…

Согласие от родителей невесты было получено. При разговоре присутствовали и оба брата, хорошие ребята, скромные, вежливые. На подготовку к свадьбе был определен срок в две недели, назначена точная дата.

Спустя несколько дней после этого нам с Дунетхан удалось вырваться в село. Первая, кто нас навестил, была, конечно же, Надыго. Она появилась у нас во дворе с радостным лицом.

— Живи и здравствуй, Казбек, долгие годы, это благодаря тебе дела у моего сына пошли на лад! — И она крепко обняла меня. — Хорошо, что ты приехал. Времени осталось совсем немного, а к свадьбе надо еще столько всего купить… Хорошо бы поговорить с Дунетхан…

— Она здесь, мы вместе приехали…

— Какие вы молодцы!

В дверях появилась Дунетхан. При виде ее старушка воскликнула:

— Дунетхан, солнышко мое, чтоб в жизни тебе всегда сопутствовали радость и счастье! А я уже собиралась посылать за тобой… Нам для подарков надо еще столько покупок сделать, а ты, говорят, работаешь в городе в большом магазине…

— Не беспокойся, Надыго, купим все, что надо. Людям ваша свадьба надолго запомнится. — Дунетхан спустилась по лестницам и попала прямо в объятия Надыго.

Из села Дунетхан обычно возвращается с целым ворохом новостей. О них она может рассказывать без конца. Там ее одна женщина обняла, там другая поцеловала, эта стала расспрашивать о том-то и том-то, та похвалила за то-то и то-то. В общем, одни улыбки, восторги, объятия… Встречи с односельчанами доставляют сестре огромное удовольствие, и она чувствует себя необычайно счастливой.

— Входи в дом, Надыго, посиди у нас немного, — Дунетхан берет старушку под руку.

— Мне не то что посидеть, даже умереть некогда…

— Вот как приведу я вам распрекрасную невестку, да как поставлю ее в угол дома на зависть всем соседям!.. — шутливо сказал я и подмигнул сестре.

— Эх, увидеть бы ее хоть одним глазком!..

— Увидишь, Надыго, еще как увидишь! Только предупреждаю, смотреть на нее нельзя: ослепнуть можно. Она сияет, как солнце, луна и звезды вместе взятые!

— А не врешь?

— Да как же я могу тебя обманывать?

— Всю жизнь мечтала о красивой невестке…

— Вот и радуйся, твоя невестка будет лучшей во всем селе!

— Эх, если бы это и впрямь так было!

— Так оно и есть! Но у твоей будущей невестки не только привлекательная внешность. Девушка она добрая, стеснительная, сердечная…

— Не только ты, многие о ней так отзываются.

— Вот видишь, значит, я ничего не выдумываю.

— Может, нам лучше все-таки войти в дом, там вдоволь и поговорим, — забеспокоилась Дунетхан.

Надыго и Дунетхан поднимаются по лестницам в коридор, а я выхожу на улицу. Откуда-то доносится мелодия песни, кажется, у соседей через дорогу включено радио.

Вот и минуло лето опять,

Щедрой осенью свадьбу сыграем, ой!

Соседей можно считать за новоселов. У нас они поселились лишь три года назад. С виду семья у них была тихой, спокойной, но вот муж и жена, до старости прожившие вместе, неожиданно разошлись. Жена с двумя сыновьями и дочерью осталась в селе, а муж укатил в горы, в родной аул. Прошлой осенью пожилая мать семейства тяжело заболела и умерла. После смерти старушки минуло каких-нибудь два-три месяца, когда ее старший сын приобрел здоровенный приемник и включил его на полную мощность. В селе были поражены: мать ещё не успела на том свете обосноваться, а сыновья уже под музыку пляшут! Вот и сейчас в доме соседей надрывается радио.

На бичетте, месте всеобщих сборов и бесед, я опустился на скамью. Недавно с пастбищ вернулся скот. Пыль, поднятая стадом, улеглась, и улица теперь отдыхает. Где-то слышится тревожное блеяние овец, видно, заплутали, бедняжки. Звонко застрекотали кузнечики. Луна еще не появлялась, но небо из края в край пронизано ярким жемчужным блеском. И вот оно показалось наконец — чистое, будто только что умытое нежно-розовое небесное светило. Еще несколько мгновений, и лунный диск окончательно оторвался от земли, точно вырвавшийся из рук ребенка воздушный шар. Луна все выше и выше поднималась в небе, становясь все меньше и сверкая все сильнее.

Люди давно уже закончили все дела по хозяйству. Минуло и время ужина. Ужины, обеды, завтраки!.. Завтраки, обеды, ужины!.. Нет, не верится мне, что жизнь определяет чревоугодие. Стоило кому-нибудь из нас громко чихнуть, как Дзыцца нежно похлопывала того по плечу и приговаривала: «Живи и ешь!» Она не говорила «Ешь и живи!», а именно — «Живи и ешь!». Может, это неспроста? Нет и не может быть сомнения в том, что жить, а не есть — главное в нашем бытие.

Мысленно человека можно подразделить на несколько ярусов. На самом высоком и почетном круге располагается голова, пониже — сердце, еще ниже — желудок. Чревоугодничество приходится как раз на нижний ярус, однако порой встречаются люди, у которых с ярусами творится несусветная чехарда. Например, у одних желудок возвышается надо всем, как Вавилонская башня, у других он вообще заменяет все, в том числе сердце и голову. Говорят, страус в пустыне в момент опасности прячет голову в песок, туловище же у него остается на виду. Среди людей тоже есть им подобные.

Мужа Надыго не упрекнешь в том, что он пытался сохранить свою жизнь. Глава семьи, он добровольцем ушел на фронт, оставив на попечение матери четырех малолетних детей. И если они сегодня живы, то как раз потому, что их отец остался Лежать на поле боя. Он геройски пал, защищая свой родной очаг и родную землю. А вот Дзыбела, тоже наш односельчанин, избежал мобилизации, забился, как мышь, в какую-то темную нору, и ничего, остался жив и сейчас живет-здравствует. В то время как лучшие сыновья Родины гибли на фронте, Дзыбела в тылу уминал пироги и множил свое потомство. За годы войны у него родились, кажется, два сына и одна дочь. Поразительно, как ему только удавалось скрываться, ведь вся улица, все село знали о его дезертирстве. Дзыбела прятался вначале от немцев, потом от своих. В то время мне довелось его видеть. А произошло это так.

Однажды наш поросенок пролез сквозь дырку в плетне в огород Дзыбела. Я бросился его преследовать. Шел я осторожно, крадучись: поросенок мог испугаться любого резкого движения, а тогда ищи, лови ветра в поле. Я был уже где-то посреди кукурузного поля, когда слух мой уловил негромкий звук льющейся воды. Раздвинув стебли, я с изумлением увидел Дзыбела. Он сидел на корточках в чем мать родила, а его жена поливала ему водой из чашки.

Эту постыдную картину купания дезертира я разглядывал лишь какой-то миг, потом стал медленно пятиться назад, будто на меня надвигалось страшное чудище. Уже собравшись перемахнуть через плетень, я заметил сбежавшего поросенка. Хрюшка с аппетитом наворачивал в сторонке кукурузный початок. Боясь выдать свое присутствие перед Дзыбела и его женой, я не стал его ловить и, махнув рукой, отправился домой.

…Луна неумолимо подбирается к центру небосвода, а я все еще сижу на бичетте. Воспоминания, нахлынув, как бы пригвоздили меня к скамейке. Человек, размышляю я, может быть жалок, а может быть и велик, все зависит от его поступков и действий. Мужа Надыго, как и своего отца, я не помню, оба они сложили головы на войне, но послушайте, что о них говорят односельчане, и вы поймете, какие достойные, душевно богатые это были люди.

А что же Дзыбела? Он держится так, словно и тени вины на него не упало. Ест, пьет, гуляет себе на свадьбах и пиршествах, не моргнув глазом, поднимает тосты за благородство и мужество, за любовь к родному очагу.

Порой от Надыго можно услышать: ну что, мол, плохого в том, что человек сумел себя сберечь? Сам остался жив и детей не бросил сиротами. Но говорит она так в расстроенных чувствах. Верно, Дзыбела остался жив, но сберег ли он свой человеческий облик, свое мужское достоинство? Сохранив жизнь, он навсегда потерял честь и совесть. Муж Надыго хотя и погиб, но слава о нем жива в народе и по сей день. Ну а тот, кто геройской смерти предпочел позорную жизнь, пусть влачит жалкое существование. Ведь уверенность, с которой Дзыбела держится на людях, показная. Он, как вор, боится взглянуть человеку прямо в глаза.

Нет, что ни говори, жить и есть — это не одно и то же. Верно в народе говорят, человек живет не для того, чтобы есть, а ест для того, чтобы жить!..

VIII

Я и не предполагал, что свадьба пройдет так гладко. Дружка был моим сверстником, точнее, даже на три месяца младше меня, так что на его помощь особенно рассчитывать не приходилось. Зато Дзапар до тонкостей рассказал мне о моих обязанностях. Я пригласил его с собой на свадьбу, он и тут подсказывал мне, когда, что и как делать, так что старшие дружкой и мной остались очень довольны. Мы в целости и сохранности доставили невесту в дом жениха, после чего я почувствовал себя чуточку свободней и решил взглянуть на танцы.

В помещении, где звучала гармонь, было особенно тесно и оживленно. Тон веселью задавала невысокая смуглая девушка, как потом выяснилось, мать двоих детей. В Карджыне я уже успел убедиться в ее остром, как бритва, язычке. Это она ловко «похитила» одну из наших девушек и упрятала ее подальше от наших глаз. Делать нечего, пришлось идти ее «выкупать».

— Видно, вашу подружку вы ни в грош не ставите, — встретила меня на пороге комнаты эта смуглая бесовка, — совсем забыли о ней, еще немного, и она бы осталась у нас навсегда.

О «похищении» мне, конечно, сообщили сразу же, но у меня в эти минуты было более важное дело — красиво и с достоинством вывести невесту из дому. И только когда нам перекрыли выход со двора, требуя «выкуп», я вспомнил еще об одной своей обязанности.

— Что от таких сватов требовать, если они даже свою девушку «выкупить» не могут! — раздался из толпы женщин чей-то звонкий голос.

Одним словом, начался «торг». Языкастая смуглянка не успокоилась до тех пор, пока не взвинтила цену до предела. И вот теперь в доме жениха эта бесовка вновь выросла передо мной.

— Я ЖДУ тебя целый день!

— Вот как! — удивился я. — И что дальше?

— А то, что тебе полагается станцевать хотя бы раз, на то ты и шафер!

Я и в Карджыне в доме невесты всячески увиливал от танца. Тогда я посчитал, что все обошлось, но, кажется, эта чертовка решила доконать меня окончательно.

Танцую я плохо. Конечно, наверняка найдутся такие, которые танцуют еще хуже меня, но те хоть обладают способностью умело выходить из затруднительного положения. Смуглую карджынку будто кто подговорил, она вцепилась в руку и не отпускает. Я вырываюсь, она хватает меня еще крепче. А тут еще гармонистка разошлась, гармонь в ее руках так и ходит, извивается! Мой взгляд на мгновение задержался на лице гармонистки, и тут меня с головы до ног обдало таким жаром, будто я оказался перед бушующим пламенем. Взгляд девушки встретился с моим, я почувствовал в ее глазах не то просьбу, не то желание увидеть меня танцующим. Видно, очень ей хотелось взглянуть на мою ловкость да удаль. Откуда ей, бедняжке, было знать, что я еще более неуклюж, чем косолапый медведь?

В подобных ситуациях на помощь мне обычно спешит-торопится мое остроумие. Но на этот раз смущение сковало мне язык. Хотя бы одно удачное словцо послал мне Бог, одна-единственная острота могла спасти меня, поднять в глазах людей. Тогда бы я имел право свободно и смело глядеть в глаза гармонистке…

— Может, хочешь сказать, что тебе не нравится, как играет наша Дуду?! — по-своему истолковала мою нерешительность боевая карджынка.

И тут меня осенило: Дуду — значит хорошая, красивая. Я вцепился в эти слова, как утопающий цепляется за колючие ветки прибрежных кустов.

— Имя Дуду под стать не только гармонистке, но и ее игре! — выпалил я.

Вокруг рассмеялись, в том числе и сама Дуду.

— Обещаю вам станцевать в следующий раз, — уже более уверенно добавил я.

— Не хочешь танцевать, тогда прими бокал! — хватка у смуглой карджынки была мертвой. — Лукман, ну-ка, подай сюда бокал!

— Вот это другое дело! — с облегчением вздохнул я, хотя выпивоха из меня тоже неважный.

Гармонь смолкла. Парень, которого называли Лукманом, передал бокал одной из девушек, а сам принялся подыскивать закуску получше, наконец положил мне в тарелку куриную ножку.

Девушка, получившая бокал, обратилась ко мне с такими словами:

— Лучшую из карджынских девушек вы переманили к себе, ну что ж, честь вам и хвала! Пока наши ребята, разинув рты, считали ворон, из-под самого носа у них похитили писаную красавицу. Им тоже честь и хвала!..

Девушка говорила как по писаному, гладко, без единой запинки.

— Тебе, молодой человек, также честь и хвала, не каждый в твои годы решится быть шафером. Теперь ты названый брат нашей подруги, так что живите долгие годы в мире и дружбе, как настоящие брат и сестра! Пожалуйста!..

— Спасибо за добрые слова! — поблагодарил я, принимая из ее рук бокал. — Пусть в жизни карджынцев будет больше веселых, радостных дней. Пусть прекрасная девушка, которую вы нам доверили, станет символом изобилия и счастья всего Барагуына. Если кто из девушек мечтает о такой же замечательной свадьбе, какая играется сегодня, пусть мечты ее поскорее сбудутся! Всем вам здоровья и благополучия в жизни!.. Только прошу простить — пить я не стану.

— Как это не станешь?! — вновь напомнила о себе смуглая карджынка. — Ведь ты согласился принять бокал!..

— Верно, согласился! Но, как говорится, бокал — что скаковая лошадь, прыг-скок, и он уже в руках у соседа!

И я протянул бокал стоявшему возле меня карджынцу. Парень вначале отказывался, но, когда понял, что другого выхода у него нет, принял бокал и, пожелав новобрачным счастья, поднес его к губам.

Дуду заиграла застольную «Айш ай, анаж ай!»[3], и пока звучала гармонь, я в такт мелодии хлопал в ладоши.

— Всем большое спасибо! Танцуйте, пойте, веселитесь! — сказал я, собравшись уходить.

— Вместо того чтобы, как старик, раздавать советы, ты бы лучше сплясал вместе с нами! — не упустила случая уколоть меня напоследок смуглая карджынка.

Уйти-то я ушел, но сердце мое осталось с карджынцами, а точнее, так с Дуду. Мною овладело приятное, радостное чувство, на людях я оставаться не мог, мне требовалось уединение. Я направился в сад и здесь, под деревьями, несколько раз вздохнул полной грудью.

Дуду все время стояла у меня перед глазами. Едва я взял в руки бокал, она, следуя обычаю, тут же поднялась с места. В первое мгновение я испугался ее роста: девушка показалась мне намного выше меня. Это открытие почему-то было для меня огорчительным. Зато внешностью Дуду была до того привлекательна, что я не мог оторвать от нее взгляд. Иссиня-черные волосы, чуть завиваясь, спадали на плечи. На светлом матовом лице темно-карие глаза смотрели неясно и по-доброму. Прямой изящный нос, розовато-бледные губы, не тронутые помадой. Порой легким движением головы Дуду откидывала волосы за спину, и тогда в ее ушах поблескивали жемчужные сережки. Темно-синее с короткими рукавами платье удивительно красиво облегало ее стройную фигуру. Заметив на ее ногах туфли с высокими каблуками, я несказанно обрадовался: вот в чем причина ее высокого роста! Но ведь туфли всегда можно заменить, а тогда я уже нисколько не буду проигрывать ей в росте.

Но до чего же я наивный человек! Всего один-единственный раз увидел девушку, знать не знаю, кто она, а уже принялся мечтать Бог знает о чем! А что, если она, как та смуглая карджынка, чья-то жена, а то и мать? Нет, не хочется мне в это верить. У девушки бывает совсем иной взгляд, чем у замужней женщины, — более трепетный, что ли, более лучистый, успокаиваю я себя, но легкая тревога в душе все же остается.

Гармонь заиграла звонче, а может, мне это только показалось? Может, я настолько ушел в свои мысли, что перестал видеть и слышать, что происходит вокруг? Но теперь я, кажется, знал, что мне делать.

Перво-наперво надо, не откладывая, узнать, кто она. Если к вечеру гости разъедутся, где и когда я еще смогу увидеться с Дуду? Плохо, что у меня нет ни одного знакомого карджынца! Будь она родом из Ардона, я бы нашел о чем с ней потолковать. С Ардоном нас многое связывает, не то с что Карджыном. Я рассказал бы Дуду о чем-нибудь веселом, над чем мы могли бы посмеяться вместе. Вот, например, чем не занятная история. Рассказывают, шел как-то по улицам нашего села карджынец. Видит, бежит свинья, несет солому. Удивился этому чуду карджынец и спрашивает прохожую женщину:

— Что она делает?

— Кто? — не поняла женщина.

— Ну та, которую нельзя назвать…

Женщине речь карджынца показалась странной, но тут она вспомнила, что мусульманину не полагается произносить имя свиньи. Женщина, поглядев на небо, отвечала:

— Дождь собирается, вот эта тварь и готовит себе лежанку.

Карджынец, надо думать, тоже был не прост. Вернувшись домой, он разыскал муллу и спрашивает его:

— Махамат, скажи, какая завтра будет погода?

Мулла возвел руки к небу и молвил:

— Никто, кроме Аллаха, этого не знает…

— Как же не знает, — возразил карджынец, — вон в Барагуыне даже свинья знает, какая будет погода…

Нет, эту историю Дуду лучше не рассказывать. Как заметил один народный мудрец, не жди ничего хорошего от того происшествия, в котором участвует свинья. Лучше рассказать о том, как когда-то в Карджыне созывали людей на спектакль. Глашатай, — а в то далекое время о новостях сообщал сельский глашатай, — отправился по улицам, зычно выкрикивая:

— В село приехал театр, в котором работает циркач Сидамон Губаев, будут показывать кино, так что приходите все на сходку!..

Пока я в саду предавался грезам, люди на свадьбе подняли тревогу, пропал, говорят, наш шафер.

— Казбека никто из вас не видел? — услышал я поблизости чей-то голос.

— Недавно он на танцах был! — ответил кто-то.

— Вот он я, вот, кто меня ищет? — откликнулся я.

Оказывается, рано успокоился. Мне, как шаферу, полагалось поблагодарить наших гостей-карджынцев и преподнести им почетный бокал. В другое время я бы, может, доверил эту обязанность кому-нибудь другому, но сейчас, когда мне представлялась возможность еще раз увидеть Дуду, я готов был нести бокал хоть до самого Карджына. Одному идти было бы неверно, я решил прихватить с собой Темиркана и объяснил ему, кому и с какой целью мы несем бокал. Тут мне пришла в голову еще одна мысль: что, если гостям преподнести не один, а три бокала? Возможно такое по этикету или нет?

Я посоветовался с ребятами, и все сошлись во мнении, что три бокала, конечно, почетнее, чем один. Вот только кому именно их преподнести? В этом-то и была вся загвоздка. Но как бы там ни было, один из бокалов должен обязательно оказаться в руках Дуду, объяснил я Темиркану. Пусть он заговорит с девушкой, узнает ее фамилию, а заодно, если удастся, и где она работает…

— Третий бокал мы хотим преподнести женщинам и от всей души поблагодарить их. Пожалуйста, гармонистка! — Услышав слова Темиркана, Дуду зарделась, засмущалась, но бокал взяла. При этом она отложила гармонь в сторону и бросила на меня мимолетный взгляд. После того, как первые два бокала пива были опорожнены, настал черед Дуду. Недолго думая, она снова протянула бокал Темиркану.

Тот замахал руками:

— Нет, нет, так не бывает!..

Девушка не отвечает, но глазами просит, умоляет взять у нее бокал, ведь как раз Темиркану и полагается его выпить.

— Значит, по-твоему, я должен своим же маслом смазать себе губы, так?

В конце концов Темиркан сдается и берет бокал.

— Ну что ж, вижу, девушка ты юная, красивая, пожелаю тебе обрести счастье в жизни.

— То, что она девушка, а не парень, это мы и сами знаем! — смуглая карджынка и здесь умудряется вставить свое слово, чем вызывает всеобщий смех.

— Прости меня за необдуманную речь, я не хотел тебя обидеть, — извинился Темиркан перед Дуду, — Пусть твои мать и отец насладятся светом своего солнца. Веселых тебе дней!

— Гармонь! — выкрикнул кто-то.

Дуду подали гармонь. Темиркан медленно приложился к бокалу с вином. Пил он долго, чтобы дать гармони поиграть всласть, а я в это время поглядывал на Дуду. Конечно, незаметно, чтобы это никому не бросилось в глаза. Но если я украдкой следил за Дуду, то нашлись такие, которые в то же самое время следили за мной. Я понял это после того, как смуглая карджынка, — чтоб ей пусто было! — потихоньку подобравшись ко мне, вдруг взлохматила мои волосы:

— Эй, парень, ты на кого заглядываешься? Эта девушка нам самим нужна!..

Я почувствовал себя так, будто меня уличили в воровстве или еще в чем-нибудь предосудительном. Мне бы сразу же ответить что-то, отшутиться, я же стоял, словно каменный. Хорошо, Темиркан пришел на помощь.

— Если она вам так сильно нужна, то и держали бы ее дома! Или на вашу гармонистку и взглянуть нельзя?

— Так глядеть нельзя!

— Как это так?

— А так, будто проглатываешь ее вместе с гармошкой…

— Ладно, гармошку можете оставить себе.

— Гармошка-то не наша, а ваша.

— Все равно забирайте. А девушку нам оставьте…

— А твоя мать чьей дочерью будет?..

— Старшей сестры брата матери!..

Все рассмеялись. Не удержался и я от улыбки, только не до веселья мне было. Как мы с Темирканом сбежали от карджинцев, я и не помню…

IX

Удивительно все же, как крепко мы сдружились с семьей Дзапара. Крыша над нами общая, хлеб-соль на столе, новости, проблемы — все тоже общее. Быстро привыкли к нам и соседи. Порой с работы я возвращаюсь поздно — в день дежурства могу задержаться до двух-трех часов ночи. Соседи каким-то чудом узнают об этом, и наутро после моего дежурства детей на улицу стараются не выпускать. Я сам недавно слышал, как соседская старушка звала свою внучку: «Иди домой, вчера Казбек допоздна работал, ты его разбудишь!..»

Дзапар стал моим лучшим другом и советчиком. Он старше меня всего на десять лет, но исходил вдоль и поперек всю республику, ему есть о чем рассказать, что вспомнить. Стоит мне после работы хоть немного задержаться, и Дзапар с улыбкой начинает укорять меня:

— Конечно, дома тебя никто не ждет, ты никого не боишься, так почему бы тебе и в самом деле не порезвиться на воле! Но знай, радость твоя будет недолгой. Рано или поздно каждый из нас все равно совершит эту ошибку!

«Ошибкой» Дзапар называет женитьбу. Услышав такие речи мужа, Дзандзабах начинает хмуриться.

— Что это ты бросаешь на меня удивленные взгляды? — спрашивает ее в такие минуты Дзапар. — Я вот ошибся в свое время и добровольно сознаюсь в этом, а сколько еще на свете таких обманувшихся! Это вот женщины всегда в выигрыше.

— Будь это так на самом деле…

— Так оно и есть!..

— Не слушай его, Казбек. Пусть он лучше расскажет, сколько раз его сватов выпроваживали ни с чем…

— Во всяком случае число отказов было меньше, чем число наших визитов, — ловко выкручивается Дзапар, — Правда, вот тут-то я и совершил великую глупость. Казалось бы, не выдают замуж девушку, так чего приставать к честным людям, извинись перед родителями, как полагается, и помаши им на прощанье ручкой. Так нет же, мне надо обязательно настоять на своем! Не зря говорят, запретный плод сладок.

— Смотри у меня, — шутливым тоном предупреждает его Дзандзабах, — не то я и впрямь расскажу, как все было, и от твоей самоуверенности и следа не останется.

Если Дзандзабах, мать двоих детей, и сейчас еще не потеряла своей привлекательности, то можно догадаться, какой красавицей она была в молодые годы.

Недавно один высокий усатый парень остановил меня на улице и, извинившись, принялся расспрашивать о Дзандзабах. Он как-то увидел меня с ней и теперь хотел, чтобы я познакомил его с «этой девушкой». Дзандзабах он принял за девушку! Пришлось разочаровать парня. Как же он меня умолял, просил никому не рассказывать о нем. Словно кому-то я должен был говорить об этом. Разве осмелился бы я сказать такое Дзандзабах, а в особенности Дзапару?

Для меня этот случай был еще одним подтверждением того, что в молодости Дзандзабах и впрямь не знала отбоя от женихов и добиться ее руки было наверняка непростым делом.

— Ну, хорошо, — Дзапар решает чуточку уступить, — но ты, надеюсь, согласишься, что женщины от женитьбы выигрывают больше, нежели мужчины? Мы вам нужны, и с этим, хочешь не хочешь, приходиться считаться!

— Верно, нужны, — кивает головой Дзандзабах, — но только после того, как вы оказываетесь у нас в руках, мы никак не можем сообразить, для чего вы все-таки были нам нужны…

Эти слова вызывают у нас с Дзапаром дружный смех.

— Смейтесь, смейтесь… Не цените вы женщин…

— Дзандзабах, дорогая, что-то я не могу понять, шутишь ты или говоришь серьезно. Ну-ка, взгляни на меня, разве я не ценю тебя? Кому же я вчера тащил огромную, как скала, стиральную машину?

— Конечно, мне. Чтобы я обстирывала тебя и твоих сыновей…

— Послушай, — обращается ко мне Дзапар, — сегодня у женщин нет ли какого праздника? Ни одно мое слово не остается без ответа…

Ужин готов, и Дзандзабах зовет нас на кухню. Яйца, овощи, фрукты мы привозим из села. Бади, точно бывалая хозяйка, снабжает нас всем необходимым. Глядя на нее, мне невольно вспоминается Дзыцца. Бывало, когда нас навещали родственники с гор, она никого не отпускала без гостинцев, совала кому молочной спелости кукурузу, кому — вишни, абрикосы. Сумки, мешки бывали набиты битком, а Дзыцца все искала возможность еще что-нибудь запихнуть в них. Вот и мы с Дунетхан возвращаемся из села нагруженные тяжелыми сумками.

Как-то в разговоре Дзапар предложил мне перевезти Бади в город.

— Вместе вам будет легче, да и младшая сестренка до каких пор будет одна? — объяснил Дзапар свою мысль. — И потом, вот еще что: когда вас трое, есть шанс быстрее получить квартиру.

О таком большом счастье, как квартира в городе, я и не мечтаю.

— Кто нам даст квартиру? — Дунетхан задает тот самый вопрос, который уже готов был сорваться с моих губ.

— Как это кто? Вот, например, Казбеку на работе могут дать квартиру, даже обязаны, как молодому специалисту.

— За то время, пока я работаю в редакции, двое у нас успели получить квартиры.

— Вот видишь, придет и твой черед! — убежденно говорит Дзапар.

На работе часто заходит разговор о квартирах. Говорят, здесь недолго ждать очереди, и это вселяет в меня надежду. Если в следующий раз освободится квартира, возможно, вспомнят и обо мне…

А вообще я сам никогда, наверно, не решусь заикнуться о квартире. Действовать же нахрапом, нагло не в нашей крови…

На мой взгляд, нет у человека более строгого и безжалостного судьи, чем он сам. Правда, в которой человек твердо убежден, и есть высшая правда. Встречаются люди, по уши погрязшие в грехах, но считающие себя невинными, как ангелы. Внутренний голос таких людей не слышит ничего, кроме велеречивого потока слов, ими же и извергаемого. Мое же внутреннее «я» не желает прощать мне ни единой ошибки, ни единого промаха. Пока живу, не перестану корить себя за каждую оплошность, за каждый неверный шаг, допущенный мною. В противном случае я бы потерял всякое уважение к самому себе. Я готов отказаться не только от квартиры, но и от других земных благ, если за них придется расплачиваться честью и совестью.

— Конечно, получи они квартиру, это, с одной стороны, было бы хорошо, с другой — плохо, — вступает в разговор Дзандзабах.

Дзапар удивленно вскидывает брови:

— Это еще почему?

— А потому, что тогда нам пришлось бы расстаться, — с сожалением произносит Дзандзабах.

— Почему расстаться? Мы бы ходили друг к другу в гости! — Дзапар тут же находит выход из положения.

— Пока мы дождемся квартиры, либо осел помрет, либо его хозяин, — печальным голосом произносит Дунетхан.

Дзандзабах ласково опускает ей руку на плечо:

— Ничего, мы так тоже в свое время рассуждали, а теперь, как видишь, обзавелись квартирой, стали горожанами. Без трудностей в жизни не бывает, а теперь и время изменилось к лучшему. Вон сколько вокруг стали строить, глаз не нарадуется!

X

Обычно сотрудники начинают собираться у редакции за целый час до начала работы. Если они не постоят на аллее под деревьями, не посудачат, не перескажут друг другу самые «сочные» новости, то весь день чувствуют себя словно не в своей тарелке. И чего только они не выдумывают, какие колкости не отпускают друг другу! Слово за слово, шутка за шуткой, глядишь, уже и на работу пора.

Кавдын, тот, что из отдела информации, много говорить не любит, но шутки, которые он порой выдает, вошли в «золотой фонд» редакции. Узнавшие о них, обязательно перескажут об этих шутках другим. Пусть люди смеются себе на здоровье!

— Где это ты весь день пропадал? — обращается Кавдын к Бицко. — Или опять лошадей ловил?

— Не ловил, а продавать водил, — твердым голосом обрезает Бицко.

За этой короткой перепалкой — всем известные истории, поэтому на лицах людей появляются улыбки. История с ловлей лошади мне хорошо знакома. Как-то в воскресный день работники редакции собрались ехать на сенокос. Кто-то подал идею, мол, не мешало бы прихватить с собой какую-нибудь закуску, вдруг в подшефном хозяйстве обед для журналистов не предусмотрен. Посоветовались и решили, что самое разумное — это купить беляши. Набрали их с целую сотню. Нес беляши Бицко. Прижав к животу огромный сверток, он важно шествовал по аллее проспекта. За ним гурьбой шли остальные. Не знаю, какой бес ущипнул Кавдына, только он вдруг взял да и крикнул Бицко:

— Эй, друг, скажи на милость, ты что, лошадь ловить идешь?

Нам всем это показалось до того смешным, что мы схватились за животы. Бицко же, однако, не на шутку рассвирепел, правда, он не обмолвился ни словом, но когда поравнялся с мусорным бачком, вдруг зашвырнул туда сверток с беляшами. И еще ладонями похлопал, будто пыль с них стряхивал.

Делать нечего, мы молча переглянулись и снова повернули за беляшами. С тех пор стоило кому-нибудь намекнуть Бицко о ловле лошади, и он сразу же становился мрачнее тучи, а люди вокруг не могли сдержать улыбок. Вот и сегодня с утра Кавдын опять припомнил Бицко эту злополучную историю. Но и тот не остался в долгу, сказав, что лошадь водил продавать. Этим он Кавдына поддел.

Рассказывают, у отца Кавдына была слепая старая лошадь. Он решил от нее избавиться и повел на базар. Завидев покупателя, стал горячо расхваливать животное:

— Будь я трижды проклят, если эта лошадь хоть раз в жизни видела овес. А все же погляди на нее — стройная, резвая, мускулистая! Да если за ней присмотреть маленько, ей цены не будет!

Покупатель, видимо, был слаб зрением: осмотрев лошади зубы, пощупав холку, он надумал раскошелиться. Но через несколько дней привел лошадь обратно хозяину.

— Ты верно сказал, что твоя лошадь никогда в жизни ни овса, ни мякины не видела, потому что она слепая от рождения, так что можешь оставить ее себе.

Эту вот историю и имел в виду Бицко, когда попрекнул Кавдына.

— И много ты за нее выручил? — только и нашелся сказать Кавдын.

— Поменьше, чем когда-то твой отец: сейчас лошади не в моде.

— Сатти да смеялся над Батти[4], — пробурчал Кавдын. — Ничего, мы еще с тобой сразимся!

— Обязательно сразимся, — заверил его Бицко, — только не сейчас, тебя вон какая-то девушка дожидается.

Я глянул в ту сторону, куда показывал Бицко. На тротуаре, у входа в редакцию, стояла Дуду! Сердце у меня гулко застучало, по телу прокатилась дрожь. Но тут же в сознание прокралась тревога. Что здесь делает Дуду? Почему она ищет Кавдына? Кто он для нее? Может, ее кто обидел? К нам, в основном, приходят жаловаться.

Кавдын и Дуду о чем-то оживленно переговаривались. Проходя мимо, я вежливо поздоровался с девушкой, но подойти поближе не решился. Пока я поднимался на четвертый этаж, в голове роились самые невероятные мысли. Нет, не похоже, чтобы она пришла с жалобой: лицо у Дуду было веселым и беспечным, как в тот день, когда я увидел ее на свадьбе.

Едва перешагнув порог кабинета, я бросился на балкон и осторожно поглядел вниз, на улицу. Как раз в этот момент Кавдын и Дуду заходили в здание. Наверно, идут сюда. Надо будет обязательно поговорить с ней. Зря я все же не остановился, если бы мы не были знакомы, тогда другое дело. Теперь Дуду может подумать, что я зазнаюсь. Впрочем, я с ней поздоровался. Все верно, только лучше было бы подойти и поздороваться с ней за руку. Эх, если бы мне удалось исправить свою ошибку!..

Слегка приоткрыв дверь, я гляжу в коридор. Вот они поднимаются по лестнице. Впереди Кавдын, за ним и Дуду показалась. Я торопливо прикрываю дверь. Ясно, они направляются в кабинет Кавдына. Надо будет попозже заглянуть туда под каким-нибудь предлогом. Теперь она уже от меня не скроется.

Кавдын наверняка о ней что-нибудь знает. Надо будет расспросить его, только так, чтобы он ничего не заподозрил. Впрочем, о каких подозрениях может идти речь? Воровать я не ворую, обманывать не обманываю, а спросить одного человека о другом — что в этом плохого?

Минут пятнадцать у меня прошли в муках и сомнениях. Теперь вроде бы пора заявиться к Кавдыну. Мысленно я подбадриваю себя, но страх и радость на сердце до того смешались, что, которое чувство сильнее, понять невозможно. Все же страха, кажется, побольше. Но чего я боюсь? Это девушке пристало бояться. Вот пусть Дуду и боится. В конце концов, я здесь на работе, а она — гость.

Была не была! Иду! Прямо в кабинет Кавдына. А какую причину выдумать? Есть, придумал! Спрошу, как фамилия, имя, отчество второго секретаря Ардонского райкома партии. Его совсем недавно избрали, так что еще не все знают его по имени-отчеству. На пороге я еще раз вдохнул полной грудью и распахнул дверь. Кавдына в кабинете не оказалось. При виде меня Дуду вскочила с места.

— Здравствуй еще раз, гостья!

— Добрый день! — она поздоровалась с таким смущением, словно оказалась здесь случайно и теперь не знала, как ей себя вести.

— Ты не обиделась, что на улице я не подошел к тебе?

— Не-а! — она улыбнулась.

— Вот и хорошо! А где Кавдын?

— Редактор его вызвал.

— Каким ветром тебя к нам занесло?

— Кавдын мой дядя, мамин брат.

— Родной дядя?

— С мамой они двоюродные брат и сестра.

— Вот как! Тогда он близкий родственник.

— А я недавно видела Дунетхан. Она торопилась на работу…

— И ты узнала ее?

— А как же! Стоит мне увидеть человека хотя бы раз, и я уже не забуду его до конца жизни.

— И меня ты тоже узнала?

— Конечно! Я заметила тебя еще раньше, чем Кавдына…

Взгляды наши встретились. Она вдруг покраснела. Какое-то время мы молчали.

— Зачем ты встала? Садись…

— Теперь уже не буду садиться: скоро уходить.

— Ты из села?

— Да.

— Что там нового?

— Все по-старому.

— А как наши новые родственники?

— У них все хорошо.

— Вы живете далеко друг от друга?

— Между нами всего три дома…

Я лихорадочно соображал, не зная, о чем еще спросить. Конечно, больше всего мне хотелось бы знать, где она работает или учится, но боялся, что такой вопрос может не понравиться Дуду.

— Извини, Дуду, дела, — в дверях появился Кавдын. — А, и ты здесь, Казбек? Познакомься, это моя племянница.

— Мы знакомы. — Теперь, кажется, настал мой черед смущаться.

— Когда и где это вы успели? — удивился Кавдын.

Я вкратце рассказал ему о свадьбе Акбе.

— Дуду будет врачом, это ты знаешь?

— Не знаю.

— Она учится в мединституте, а вот жить в общежитии не хочет.

— Почему?

— Не нравится ей там. Зову ее к себе, она и туда не соглашается.

— Какой же выход?

— На квартиру, говорит, пойду.

— Разве это лучше?

Дуду пожала плечами, виновато улыбнулась.

— Так они решили с подругой…

— Сейчас квартиру найти не так просто.

— У нас соседи сдавали, надо будет узнать, может, еще не успели никого подыскать…

— На каком ты курсе?

— На первом.

— В этом году поступила?

— Десять классов я в прошлом году закончила, но тогда не прошла по конкурсу.

— В прошлом году ты тоже в мединститут экзамены сдавала?

— Да.

Дверь отворилась, и показалась секретарша редактора.

— К шефу! — коротко сообщила она Кавдыну и прикрыла дверь.

— Кажется, сегодня меня в покое не оставят! — пробурчал Кавдын. — Дуду, поговори пока с Казбеком, я сейчас вернусь.

И мы опять остались одни. На душе у меня приятное, радостное чувство, в причине возникновения которого я не в состоянии разобраться. Нет, нет, это чувство вызвано не только тем, что я встретил Дуду, беседовал с ней один на один, мне радостно еще и по какой-то другой причине. Вот только по какой?..

Наконец сообразил. Дуду рассказала мне о встрече с Дунетхан. Она запомнила ее еще со дня свадьбы, хотя обычно на свадьбах царит такая неразбериха, что сам китайский император и тот не разберет, кто здесь кто, а она заприметила мою сестру и вот теперь узнала ее на улице. Интересно, как ей удалось познакомиться с Дунетхан, ведь она беспрерывно играла на гармошке? Хорошо, если бы Дуду понравилась Дунетхан. Не знаю почему, но мне этого очень хочется…

Кавдын вернулся быстро. Мне уже неловко было оставаться в его кабинете и, спросив, как и задумал, фамилию нового секретаря райкома, я попрощался с Дуду.

Думаю, нетрудно догадаться, что я опять пробрался на свой балкон и стал следить за улицей. Так уж устроен человек: чем он богаче, чем большим добром обладает, тем еще сильнее влечет его к богатству. Когда сегодня утром я направлялся в редакцию, то даже представления не имел о том, где Дуду учится или работает, а о встрече или беседе с ней и вовсе не думал. Но вот, казалось бы, самые смелые мои мечты воплотились в реальность, я завладел нежданно-негаданно несметным богатством, а мне всего этого мало. И я нетерпеливо гляжу с балкона, боясь упустить возможность лишний раз увидеть ту, которая похитила мой покой.

Как же долго она идет! Может, она вышла через запасной вход? Вряд ли, им обычно пользуются только сотрудники редакции. Дуду, ну выходи поскорей! Ну вот, наконец-то! Она одна. Но почему оглядывается? Ждет Кавдына? Остановилась. Ни жив ни мертв, я прижался к стене балкона. Чего не бывает: вдруг ей вздумается посмотреть наверх. А вот и Кавдын появился. Пошли рядышком. Пересекли улицу. На аллее повернули направо. Поверни они налево, я бы еще мог какое-то время наблюдать за ними, теперь же они скрылись за газетным киоском и пропали из поля зрения.

Я вернулся в кабинет и тяжело опустился на стул. Мне ничего не хочется делать, не хочется никого видеть. Сжав кулаки, роняю на них голову. Хотя глаза у меня закрыты, перед моим мысленным взором встает зримый, четкий образ Дуду. Это похоже на какое-то чудо: казалось бы, Дуду только что ушла, но нет, она здесь, со мной! Я торопливо открываю глаза, чтобы разглядеть ее получше, и она мгновенно исчезает, вокруг лишь привычная обстановка кабинета.

Конечно, я понимаю, что не всегда стоит верить в чувства, которые так быстро и неожиданно возникают. Ведь костер, быстро разгорающийся, быстро гаснет… Зифа навсегда останется болью в моем сердце, но вины моей в этом нет. Напрасно она тогда поверила злым сплетням и мне назло вышла замуж. Я думаю, что с Дуду у нас все должно быть по другому…

XI

Бади хотя и юная хозяйка, но опыта в домашних делах ей не занимать, бывалую старуху и ту может за пояс заткнуть. Вот, например, какой только снеди у нее нет в погребе! Тут тебе и варенье, и компоты, и всякие соленья.

— Перец в этом году у нас уродился плохо, — жалуется мне Бади, — так я у соседей чуточку одолжила.

— Зачем тебе столько перца, ведь у нас уже есть цахдон[5] из вьющейся фасоли?

— Что у нас есть? Каких-нибудь три банки, а зима, как говорит Надыго, прожорлива, у нее брюхо во-о какое!..

От запаха перца в доме не продохнуть. На полу в одной куче листья и стручки зеленого перца, в другой — красного.

— Что ты собираешься делать с красным перцем?

— На нитку его нанижу и буду сушить.

— А с зеленым?

— Ты задаешь такие вопросы, будто впервые в жизни в село попал. Или никогда не видел, как варят цахдон?

Бади так ловко перебирает перец, что глаза едва поспевают за ее пальцами. После того как мы с Дунетхан перебрались в город, все домашние хлопоты легли на плечи бедняжки Бади. При старшей сестре она чувствовала себя вольготно, как принцесса, еще бы, не надо ни обед готовить, ни корову доить, да и стиркой в основном Дунетхан занималась. Теперь все эти дела выполняет Бади, больше некому.

— Давай я тебе помогу, ты только покажи, что и как делать.

— Что тут показывать? Листья и зеленый перец откладывай в одну сторону, красный перец — в другую. Только руками к лицу не прикасайся, особенно глаза береги, не то обожжешься хуже, чем крапивой.

Теперь работа пошла намного быстрее. Из зеленого перца и листьев вырастает огромная куча. Красного перца тоже хватает, из него вполне можно приготовить несколько подвесок. Выбирать уже почти нечего, и я предлагаю Бади:

— Давай я начну делать подвески!..

— Постой, сейчас принесу иголку и нитку.

Бади вскочила, вымыла руки, причесалась, сложила на затылке волосы калачиком и закрепила их расческой. Потом вытащила ящичек из стола, достала клубок ниток, свернула нитку несколько раз и подала ее мне вместе с иглой:

— На, а я пока еще приготовлю ниток.

Солнце подбиралось к зениту, когда Бади управилась, наконец, с перцем.

— Теперь его осталось сварить, и все!

— В этой комнате ты еще не топила?

— Рано еще. Сейчас я в маленькой кухне затоплю.

— А мне что делать?

— Заканчивай свою подвеску.

— Здесь совсем немного осталось…

— Ты не забыл, где висели наши подвески с перцем?

— На гвоздях, в коридоре слева…

— Верно, вот когда закончишь, туда их и повесь.

Я был уверен, что получится не меньше пяти подвесок, а вышло только три. Только три?!.. Зато вон какие они длиннющие! На все село перца хватит. Дзыцца добавляла его в самые разные блюда. Но особенно он запомнился мне с фасолевым супом. Дзыцца готовила суп из подсоленного свиного мяса и фасоли, бросала туда один или два стручка перца, получался не суп, а одно объедение! Уже вареный перец она вытаскивала из супа и клала на блюдечко отдельно. Острота его по-настоящему проявлялась только после того, как стручок надрезался. Каждый по своему вкусу мог добавлять себе перца в суп.

В доме у нас часто гостил дядя Алмахшит. У него к перцу был свой подход. Бывало, выберет самый крупный стручок, отрежет головку и заливает стручок аракой. Потом насаживает перец на палочку и держит над огнем. Дождавшись, когда жидкость в стручке закипит, он добавлял ее потом в графин с аракой. Он заверял, что если выпить такой араки хотя бы стопку, то никакая простуда к человеку не пристанет.

— Пока ты будешь мыть листья, я разведу огонь в печи, — говорю я Бади.

— Где дрова, ты знаешь?

— В сарае?

— Нет, в дальнем помещении.

«Дальнее помещение» — это наша недостроенная комната. Когда мне недавно приснился тот мерзкий сон, дом наш стали разрушать как раз с этой комнаты. Чтобы завершить стройку, досок и бревен у нас, пожалуй, хватит, но не думаю, что мы еще возьмемся за эту комнату, во всяком случае, будет это не скоро. А впрочем, как знать? Жизнь непредсказуема, тем она и хороша.

Я огляделся вокруг. Сколько здесь знакомых и близких моему сердцу предметов! В продолговатое деревянное корыто, что стоит у стены, мы обычно наливали горячую барду, чтобы она отстоялась и остыла. Большую плетеную корзину, которую кто-то положил на подоконник, Дзыцца использовала для пива. Дырки в корзине затыкались соломой. Сваришь пиво, нальешь его сюда, а потом процеживаешь. Сверху шелуха оставалась, а пиво вниз уходило. Когда корзина обветшала и уже не годилась для процеживания, Дзыцца постелила сюда солому, положила равдуан[6], и куры стали охотно нестись здесь.

Раскинув руки, я осторожно прошел по бревну к корзине. Я едва не свалился, но вовремя ухватился за стену. Заглянув в корзину, в которой когда-то неслись куры, я не поверил своим глазам: здесь бок о бок лежали пять яичек, судя по всему, свежие. Недолго думая, я схватил четыре яичка и поспешил к Бади.

— Оказывается, наши куры все еще несутся в старой плетеной корзине!

— А почему бы им там не нестись? — удивилась Бади.

— Эти яички я взял оттуда.

— Куры их только сегодня снесли. Вчера там было только подставное яйцо…

— А знаешь, тебе можно позавидовать, — улыбнулся я.

— Чему, интересно?

— Каждый день можешь яичницу уплетать.

— Вот еще! Я на нее уже смотреть не могу. А вот по пирогам я по-настоящему соскучилась. Приехала бы поскорее Дунетхан, она бы напекла мне уалибахов.

Умение печь пироги — большое искусство, не каждая хозяйка им владеет. Не все тут зависит, как думают многие, от качества муки и сыра, даже из высокосортной пшеничной муки и жирного сыра можно приготовить скверные пироги. Все идет от мастерства и особого хлебосольства той, что стоит за корытом. Нет этого — и вкусных пирогов не жди. К Дунетхан, видимо, по наследству перешло хлебосольство Дзыцца, поэтому приготовленная ею пища имеет особый неповторимый вкус. Вот почему Бади ждет не дождется приезда сестры.

Мне пришлось опять идти в дальнее помещение. Бади приспособилась здесь рубить дрова. В сарае ей, видно, тесно и неудобно, к тому же в зимнюю стужу или в дождливый осенний день ей не хочется пробираться в него по двору по грязи и лужам. А здесь хоть не так холодно, есть крыша над головой. Сюда можно прибежать даже в безрукавке и мягких домашних тапочках.

Быстро нарубив дров, я принес их в маленькую кухню-подсобку. Здесь меня ждала старая Надыго. И до этого она питала к нашей семье нежную привязанность, а после того, как я согласился быть шафером на свадьбе у ее Акбе, и вовсе не знает, как нас благодарить. Едва приехав в село, я первым делом справился у Бади об Акбе и Халле, его жене. Узнав, что они в городе, я решил повременить с визитом к Надыго, и теперь мне наверняка не избежать упрёков.

— Как же это ты, Казбек, свою названую сестру не проведал?

Ну, что я говорил! Не хочет мне Надыго прощать моей забывчивости.

— Так ведь наши молодожены в городе! — я попытался оправдаться.

— Кто это тебе сказал? — вопрос адресован мне, но при этом Надыго поглядывает на Бади. Не дождавшись от той объяснений, старушка продолжает: — Хорошую ты причину нашел, ничего не скажешь! А дом, по-твоему, молодожены тоже с собой прихватили? Нет, дело тут в другом — просто старый человек никому не нужен.

Я как можно мягче прикасаюсь к плечу обиженной старухи и со всей искренностью говорю:

— Не ругай меня больше, Надыго. Поверь, как раз сейчас я собирался к вам… Думаю, справлюсь о здоровье, расспрошу тебя о своей сестре…

— Что тут спрашивать?!

Этот вопрос, откровенно говоря, меня озадачил. Может, невестка чем-то не угодила старушке? Впрочем, Надыго иногда трудно понять. Не всегда разберешь, когда она шутит, а когда говорит серьезно.

— Скажи мне, пожалуйста, она у тебя веник из рук отобрала или, наоборот, еще и метлу к нему добавила?

Надыго присела у двери на стул. Мне это показалось добрым знаком. Сейчас старушка успокоится и сама начнет обо всем рассказывать.

Наш разговор Бади нисколько не смущает. Она наполняла перцем трехлитровые банки и одну за другой откладывала их в сторону.

— Больше приминай перец, больше, — советует ей Надыго, — а то в банках пустота остается. Девочки твоего возраста еще в догонялки играют, а ты о соленьях беспокоишься. Нет, неравномерно делится счастье между людьми, у одних его вдоволь, у других — кот наплакал. Ну, ничего, все у вас будет хорошо, попомните мои слова. Главное — это уметь с людьми жить, а в селе о вас только доброе говорят!

Надыго повернулась в мою сторону:

— А тебе я вот что хочу сказать: если еще раз забудешь о нас, я метлой и веником пройдусь по твоей спине, чтоб век помнил старую Надыго!

— Договорились! — Я поднимаю кверху руки. — А теперь расскажи: как новая невестка? Украсила она собой ваш дом или нет?

— Видит Бог, ничего о ней плохого сказать не могу. Вначале вроде бы приметила за ней один недостаток, да и о нем вскоре забыла.

Недостаток, о котором говорит Надыго, — невысокий, по ее мнению, рост невестки. Словно она сама и ее Акбе такие уж великаны! Халла не уступает Акбе в росте, а если женщина одного роста с мужчиной, то она выглядит слишком высокой. Когда Халла впервые переступила порог дома, Надыго тихонько, чтобы ее никто не услышал, шепнула мне на ухо: «Что это ты за невесту-коротышку привёл?»

— Спасибо ее родителям, которые вырастили такую славную дочь, пусть живут долгие годы! — словно сама себе говорит Надыго.

— Не рано ли ты начала ее хвалить? — пытаюсь я «прощупать» Надыго.

— Почему рано? Говорят, пенек по первому удару можно узнать…

— А помнишь, ты мне не верила, когда я ее хвалил?

— Если бы не верила, то и свадьбы бы не было, — мудро замечает Надыго и поднимается с места. — Пойдем к нам, может, молодые уже приехали.

— Надыго, мне еще на работу надо успеть. Буду уходить, обязательно зайду.

Спустя час я и в самом деле заглянул к Надыго, но Акбе с женой еще не вернулись. Едва я вышел от соседей на улицу, меня нагнала какая-то машина, и шофер мигом довез меня до Ардона. Ждать здесь пришлось недолго. Автобус, хотя и был полон, остановился. Мы с трудом втиснулись в него, и, натужно хрипя, он покатил к городу.

XII

Автобус остановился поблизости от магазина, в котором работала Дунетхан, и я решил сойти. По дороге на работу я решил проведать сестру, ведь я не видел ее целых три дня.

Едва я вошел в магазин, как Дунетхан бросилась мне навстречу.

— Куда ты несешься?

— К тебе… Я чувствовала, что ты приедешь, и ждала тебя.

— А что такое?

— Тебя на работе ищут.

— Откуда ты знаешь?

— Дзапару на работу звонили. Наверно, кто-то сказал в редакции, что мы живем у него. А Дзапар, в свою очередь, позвонил директору нашего магазина. Недавно ко мне прибегала Дзандзабах, спрашивала, не появлялся ли ты.

— Что там могло стрястись? Ведь все знают, что я в командировке…

— Не знаю, но говорят, если он вернулся…

Я помчался на работу. Не помню, чтобы меня когда-нибудь так срочно разыскивали. Я терялся в догадках — что могло случиться? Несколько заметок я оставил в секретариате, там же лежал еще один обработанный мной материал, в них, может, что-то вызывает сомнение? А может, я допустил какую-нибудь оплошность в материале, который у меня вышел в сегодняшнем номере газеты?! Я прибавил шагу. На проспекте мне повстречался Бицко.

— Быстрей, тебя ждут, — поторопил он меня.

— Кто?

— Быстрей, а то опоздаешь! — И он побежал к трамваю.

Мои сомнения и тревоги еще более возросли. Я почти бегом пересек улицу. Обычно у входа в редакцию всегда можно увидеть кого-нибудь из знакомых, но сейчас здесь никого не было. Я еще не успел подняться на лестничную площадку третьего этажа, как услышал знакомый голос:

— Где ты, скажи, пропадаешь?

Поглядел наверх, вижу, Канцау, наш председатель месткома, с озабоченным видом глядит в пролет лестницы.

— Почему так долго? — поинтересовался Канцау.

Ну, разве это не чудеса? Я взял командировку на три дня, срок ее еще не кончился, а он спрашивает, почему так долго… Когда возвращаешься из командировки раньше срока, это тоже руководству не нравится, теперь я вернулся на исходе третьего дня, а мною все равно недовольны.

Канцау молча направился к своему кабинету. Как я понял, мне предлагалось следовать за ним. Я так и сделал и, не спросив разрешения, вошел в кабинет.

— Закрой, пожалуйста, дверь, — усаживаясь на свое место, проговорил Канцау. — Мы тебя весь день ищем. Даже в район звонили.

— Я был в командировке…

— Знаю, — оборвал он меня. — Так вот слушай. У нас совершенно неожиданно появилась свободная квартира. Получивший новую квартиру освободил старую… Какие у тебя планы?..

Я до того растерялся, что в первый момент даже не понял того, что услышал. Кому-то дали квартиру, а я здесь при чем? Зачем меня надо было искать чуть ли не по всей республике?

— Я к тебе обращаюсь! — слова Канцау оборвали мои мысли. — Думаю, старая однокомнатная квартира была бы для тебя очень кстати… Мы все тоже с этого начинали.

Сердце мое гулко застучало. Я ждал какого угодно, только не такого известия. Неужели мне действительно собираются дать квартиру?! Или, может, это все-таки розыгрыш? А если нет, то разве сам Канцау не знает, что я готов согласиться на какую угодно квартиру, лишь бы была крыша над головой?

— Квартира у Кавдына совсем неплохая, — продолжал Канцау. — Правда, всего одна комната, зато большая. Площадь ее не меньше двадцати метров, тепло.

Я только сейчас понял, что новую квартиру дали Кавдыну. Он живет с женой, сын у них учится в Москве. В этой квартире Кавдын прожил, если не ошибаюсь, больше пятнадцати лет. Раз ему она все эти годы подходила, то мне и подавно подойдет.

— Ну, так что? — требовательным голосом спросил Канцау и в упор уставился на меня.

— Я ничего… если вы считаете…

— Считаем, считаем! — твердо заверил Канцау. — Тогда так — быстренько собирай документы! Завтра все бумаги должны быть готовы, не то на квартиру есть еще желающие, и как бы они нас не опередили…

Я вышел из кабинета Канцау и не мог сообразить, куда мне идти и что делать. Рабочий день подошел к концу, и сегодня мне наверняка уже не удастся получить ни одной справки. Я решил еще раз зайти к Дунетхан. Она, бедняжка, наверно, места себе не находит, беспокоится, зачем же меня искали. А скажу, так и не поверит.

К магазину я подошел к самому закрытию. Дунетхан ждала меня на улице. Так и есть, она не поверила ни одному моему слову.

— Если все правда, скажи, где эта квартира, ну, где?

— А вот этого я тебе не смогу сказать, не до расспросов мне было. Знаю, что близко к проспекту, Кавдын как-то говорил, что от его дома до места работы всего пятнадцать минут ходьбы…

— Ну, раз так, завтра я тоже отпрошусь с работы: буду помогать тебе доставать документы!

Дзапара мы дома не застали. Первое, о чем спросила Дзандзабах, был ли я на работе. Узнав о новости, она радостно всплеснула руками:

— Как хорошо! А прежде чья это была квартира? Неужели Кавдына? Ну, тогда можете радоваться. Кавдына и его жену я хорошо знаю, не раз была у них на квартире. Комната у них действительно одна, но по площади не уступит всей нашей квартире. С женой Кавдына мы работаем вместе. Недавно она мне хвасталась, что они ждут новую квартиру. А старая их совсем близко отсюда, можно пешком дойти. Как только выйдешь на улицу, сверни налево и иди прямо. Напротив булочной, в которой мы покупаем хлеб, — двухэтажный дом, так вот, Кавдын живет на первом этаже этого дома. Как войдешь во двор, самый Крайний подъезд, вот только не знаю, понравится ли вам комната, она не очень светлая, в серый день придется зажигать свет.

— Это ничего! — махнула рукой Дунетхан. — Днем мы на работе бываем.

В любом случае выбирать нам не приходится. Спасибо и за то, что предлагают. Не каждому человеку после четырех месяцев работы дают квартиру в центре города, пусть даже однокомнатную и старую. Если все получится, как говорил Канцау, у нас наконец-то будет свой угол, мы никого больше не будем беспокоить. Дзапар и Дзандзабах — золотые люди, грех на них жаловаться, и все же свой дом для человека — совсем иное дело…

— Что-то Дзапар сегодня задерживается, — заметил я.

— В Ростов его вызвали, на какую-то конференцию. Директор у них заболел, и ему пришлось его подменить. — Он успел забежать только на секунду, побросал в портфель какие-то вещи и помчался в Беслан на проходящий поезд. Не знаю даже, смог ли он взять билет.

О Дзапаре я спросил потому, что это был тот человек, с которым мне особенно хотелось поделиться своей радостью. Для него бы известие о квартире было не менее приятно, чем для меня самого.

На следующий день в каких только учреждениях мы с Дунетхан Не побывали, каких только трудностей не испытали! Где приходилось выстаивать огромную очередь, где ждать начальство, из одного кабинета тебя направляют в другой, а из того — и вовсе в другое учреждение, а оно находится где-нибудь на другом конце города… Одним словом, бюрократия, помноженная на волокиту. И все же нам удалось ценой огромных усилий собрать все документы к сроку. Когда же у меня на руках наконец оказался ордер, я вздохнул с таким облегчением, словно взобрался на самую вершину Казбека. На работе меня поздравляли, будто я одержал историческую победу. Появился и сам редактор.

— Ты что сидишь?

— А что делать? — робким голосом поинтересовался я.

— Тебе ордер дали?

— Да.

— А ключи?

— И ключи тоже!

— Так ты решил, что все дела закончены?..

— А что еще?

— Из горисполкома мне сообщили, что соседи у тебя скандальные, так что не мешало бы тебе поставить в квартире хоть какие-нибудь вещи…

После ухода редактора сослуживцы стали вспоминать самые невероятные истории. Один рассказал, что его родственник из-за соседей лишился квартиры, другой поведал подобную же историю, только главным действующим лицом здесь оказался совсем посторонний человек, нахально занявший пустующую квартиру и отказавшийся подчиниться даже милиции, и всякое такое…

Под воздействием этих разговоров я зашел на квартиру и осмотрел ее. Мне вспомнились слова Дзандзабах. В комнате было лишь одно окно, и то выходило не на улицу, а в коридор, а окна коридора — во двор. Комната же действительно была большая. С помощью ширмы ее можно было разделить на две половины, в которых совершенно свободно могли разместиться три кровати. Кавдын вывез не все свои вещи, и в комнату еще рано было переселяться, но разместить здесь кое-какие пожитки и впрямь не мешало. Заметив, что я привез свои вещи, соседям вряд ли придет в голову врываться в чужую квартиру.

Едва я появился здесь, на звук открываемой двери в коридор выглянула приземистая, с морщинистым лицом старушка в очках с толстыми стеклами. В белом ситцевом платке она показалась мне похожей на женщин Джермецыкка, когда они идут на базар или на полевые работы. Мы поздоровались. Женщина, видимо, знала, что в квартире появился новый хозяин, но видела она меня впервые. У нее оказался мягкий, приветливый голос. О каких скандальных соседях говорили в горисполкоме, один Бог знает. Может, наш редактор решил попросту припугнуть меня?

Я бесцельно слонялся по комнате, потом отправился к себе на квартиру. Дорога заняла у меня каких-нибудь пятнадцать минут. Приближалось обеденное время, и дома я, конечно, никого не застал. Я стал думать над тем, что мне прихватить из вещей, и в конце концов остановился на матраце. Я завернул его в тонкое одеяло и взвалил на плечи. Сначала я собирался перехватить такси или какую-нибудь машину, но, бесполезно прождав какое-то время, решил двигаться своим ходом. Я старался идти закоулками, чтобы меня не повстречал кто-нибудь из знакомых. Наконец я добрался до своей новой квартиры. На этот раз свидетелей моего переселения стало больше, выглянула и та старушка в белом платке. В руках у меня был груз, и возиться с замком было неудобно. Старушка взяла у меня ключ, открыла дверь, другие соседи помогли открыть вторую створку дверей. Все еще не опуская матраца на пол, я прошел в комнату. Людей надо было поблагодарить, и я вышел в коридор!

— Спасибо всем!

— Познакомьтесь с нашим новым соседом! — проговорила старушка в платке, словно я уже давно был знаком с ней.

Я представился, назвал себя. Никто из соседей не был похож на грабителя или захватчика, никто не хмурился, не косился на меня. Мало того, соседи стали вовсю расхваливать квартиру, словно боялись, что я могу передумать и отказаться от нее, подсказали, что у бывших хозяев был еще погреб, куда можно положить соленья, овощи, дрова.

Через окна коридора я поглядел на второй этаж, оттуда жильцы тоже успели меня заметить. В этом не было ничего необычного: всем хочется увидеть нового соседа, каждому интересно познакомиться с человеком, который отныне будет жить здесь, так что ни в чем предосудительном я не мог никого заподозрить. Чем больше людей меня увидит, тем быстрее по дому распространится новость о моем переселении, и после этого вряд ли кому придет в голову ворваться в комнату, в которой уже кто-то обосновался.

На следующий день после работы мы с Дунетхан вынесли вещи Кавдына в коридор, сложили их в углу. Кавдын мне сам велел их вынести, а попозже, говорит, мы все свое барахло вывезем.

После того как комната опустела, она показалась мне еще более просторной. В воскресенье мы окончательно переехали сюда. Дзапар и Дзандзабах тоже помогали нам перебираться. Дунетхан так убрала комнату, что ни одной пылинки нигде не увидишь. Вымыла полы в комнате и в коридоре. Когда мы расставили вещи, наша небольшая обитель приняла такой уютный вид, словно мы жили здесь с давних пор.

XIII

Я хотел обрадовать Бади своей новостью, но у меня не получилось: она уже обо всем знала, кто-то ей рассказал о квартире. Удивительнее же всего было то, что вместо того чтобы радоваться, она вдруг насупилась, замкнулась. Я понял, что ей что-то пришлось не по душе, и осторожно спросил:

— Человек обычно радуется новой квартире, а ты хмурая, как осенний день, что с тобой?

— Не нужна мне такая квартира!

— Какая такая? Ты бы ее вначале хотя бы увидела, а потом говорила.

— Ноги моей никогда там не будет!

— Это почему?

— Не хочу, чтобы мне старуха все время мерещилась!..

— Какая старуха? Ты о чем?

— Которая там прежде жила…

Я ничего не понимал. Кто ей мог такое рассказать?.. Ведь о квартире знало всего несколько человек, кто же из них мог сообщить ей такую «правду»?

— Старушки там и в помине никогда не было!

— А где же жила та старуха, которая умерла?

— О ком ты, не понимаю…

— Мне так дочь Гадацци сказала, Фатима…

— Что она тебе сказала?..

— Говорит, в каком-то ветхом домике померла старуха, а теперь там поселились твои брат и сестра…

Как тут человеку не лопнуть от злости?! Привезти из города в село такую небылицу! Наверняка Гадацци и его семейка очень огорчились, когда узнали, что мы получили квартиру. Да и какая добрая весть может обрадовать их?.. Но если это и так, то разве при этом обязательно распускать вздорные слухи?

— Ну, знаешь, ты меня сразила наповал! — Я пытаюсь улыбнуться через силу. — Значит, говорит, ветхий домик? А что если двухэтажный дом? А комната у нас знаешь какая? Просторная, высокая, вздумаешь взглянуть на потолок, так у тебя шапка с головы упадет. Семейка Гадацци нам завидует, вот и несет всякий вздор. Хочешь знать, кто там жил на самом деле? — Как мне сразу не пришло в голову сказать об этом? — Когда из Карджына вслед за Халлой приехали хуындзаута[7], вспомни, кто играл на гармошке?

— Там была высокая, красивая девушка. Дуду ее звали…

— Верно! Так вот, в той комнате жил дядя этой Дуду, Кавдын, теперь ему новую квартиру дали, а старая мне досталась. Понятно?

До чего же мерзкое семейство у Гадацци! Дзыцца, бывало, говорила: «Не хорони достойного человека рядом с могилой мерзавца, не то и о нем пойдет худая слава». Но похоже, еще опаснее, когда этот мерзавец жив, да к тому же приходится тебе соседом. С семьей Гадацци у нас никогда не было ни споров, ни ссор, тем более мы никогда не возводили на них напраслины, а они вот сплетничают, распускают о нас вздорные слухи. Но видно, плохой человек тем и плох, что никогда не может быть хорошим. Добро ему противопоказано от природы.

К тому же Гадацци наверняка затаил на меня злобу за то, что в своей статье о передовой колхозной бригаде я раскрыл людям глаза на его мнимые успехи. Такое он не скоро забудет. Да и дочь его хороша. Однажды она обо мне такое выдумала…

Тогда я еще учился на третьем курсе института. В тот год Дунетхан поступила в техникум. Я часто забегал к ней в общежитие. Жила Дунетхан с такими же скромными девочками, как она сама. Я относился к ее подругам с уважением и добрым чувством. Они отвечали мне тем же. Стоило мне переступить порог их комнаты, как они на радостях не знали, куда меня усадить и чем угостить. Однажды с Дунетхан у нас зашел разговор об ее подружках. Дунетхан сказала:

— Ты им всем очень нравишься. Когда кто-нибудь из них встречает тебя на проспекте, то потом с такой радостью рассказывает мне об этом!..

— На их месте я бы и трех пирогов ради такого события не пожалел, — пошутил я.

— Правда, одно им в тебе не нравится… — продолжала сестра.

— Интересно, что?

— Они говорят, ты волосы на голове завиваешь.

— Ха-ха-ха! — громко рассмеялся я. — Значит, волосы завиваю, шестимесячную завивку делаю…

— Они так уверяют. Я попробовала их разубедить, но, когда они все на меня набросились, я, честно говоря, и сама засомневалась…

— Значит, засомневалась…

— В самом деле, покажи, может, подружки правду говорят! — И она запустила руку в мои волосы.

Мне всегда претили подобные штучки. В общежитии у нас кое-кто из ребят подкрашивал усы. Эти люди вызывали у меня чувство брезгливости. Да и девушкам это не нравилось. Я сам не раз бывал свидетелем того, как они заочно насмехались над такими ребятами, сторонились их. А теперь, выходит, я поступаю еще хуже — завиваю на голове волосы! Действительно, у моих волос была такая особенность, после мытья они становились такими мягкими, пушистыми, так волнились, будто их и в самом деле завили. Проходило не менее двух-трех дней, пока они не принимали свой обычный вид.

Так вот, сплетню о том, что я завиваю волосы, распустила как раз дочь Гадацци, та самая Фатима, которая в далекую послевоенную пору торговала на нашем детском базаре маленькими чуреками с аппетитной золотистой корочкой…

— Откуда же тогда дочь Гадацци взяла эту старуху?

— А вот об этом тебе у нее надо было спросить.

— И спрошу, можешь не сомневаться.

— Ну ладно, а планы у тебя какие?

— О чем ты?

— В город собираешься перебираться?

— Зачем?

— Ну как зачем? Жить…

— Жить?.. А как же наш дом? На кого мы его оставим?..

Этот вопрос я и сам не раз задавал себе, но все никак не мог найти такого решения, которое бы удовлетворяло меня полностью. Вот и сейчас не знаю, как отвечать на него.

Мне опять вспомнились слова Дзыцца. Она отнюдь не относилась к числу тех, кто любит браниться по всякому поводу, но когда ей хотелось дать волю своим чувствам, она говорила: «Пусть тебя постигнет раскаяние…»

Я знаю, что это такое, несколько раз на себе испытал это чувство. Раскаяние тяжелым грузом ложится человеку на плечи, спастись от него нет никакой возможности. Даже маленькое сожаление способно довести нас до изнурения, что же касается большого раскаяния, оно способно всю душу вам выворотить, пронзить ее насквозь, подобно тому, как капля пробивает гранит.

В селе многие снялись со своих мест. Вон наши близкие родственники уехали в горы, а дом оставили. Правда, он не пустовал, они пустили квартирантов. А недавно родственники вернулись и как ни в чем не бывало вновь зажили в своем доме. А вот другой пример. Наши соседи по улице переехали жить в город, дом свой бросили, как бросают отслужившее свой век платье, ну, он, конечно, и обветшал, покосился и на дом-то перестал быть похож. Но вот как быть с нашим домом, ума не приложу…

— Может, пока соседи за домом присмотрят? — высказываю я робкое предположение, на что Бади резонно отвечает:

— А потом?

Что мне ответить младшей сестре? Что потом, мол, будет видно, жизнь сама решение подскажет. Все это одни отговорки, и Бади это понимает не хуже меня.

— Ну, а вообще, если здесь тебе лучше, чем…

— Ишь ты! — внезапно перебивает меня сестренка. — Ну-ка поживи тут один среди голых стен, тогда поймешь, что это такое…

— Бади, дорогая, я же об этом и говорю…

— Наше село мне больше любого города нравится, но раз вы с Дунетхан обзавелись квартирой в городе, я тоже с вами…

Мне стало легче. Мне казалось, она наотрез откажется ехать в город и ее придется уговаривать.

Проснулся я в потемках. На дворе темно. Рассвет едва занимался. В соседней комнате заскрипела кровать, и сквозь открытую дверь я услышал заспанный голос Бади:

— Почему ты не спишь?

— Думаю…

— О чем?

— Ну, например, что мы возьмем с собой в город, когда будем переезжать.

— А что мы можем отсюда взять?! — искренне удивилась Бади.

И в самом деле, что? Разве что кур. Только их нам и не хватало в городе! Вообще, из такого дома, как наш, переезжать очень просто — бери чапельник и шагай себе на здоровье!..

— Действительно, нечего… — подытожил я свои мысли.

— И чтобы прийти к этому, надо просыпаться среди ночи?..

Порой я поражаюсь Бади: такое иногда скажет, другому век не додуматься.

В окнах заметно прибавилось света. Сон мой окончательно пропал, я оделся, вышел из дому. Было прохладно. Двор засыпан листвой, опавшей с яблони. На самой макушке дерева виднелось одно-единственное яблоко. Вдруг прямо на моих глазах яблоко отделилось от ветки и с глухим стуком шлепнулось о землю, расколовшись на две части. Я спустился с крыльца и поднял обе половинки. Даже не протерев кожуры, надкусил яблоко. До чего вкусно! Сейчас для яблок наступила самая пора сбора, правда, случалось, мы срывали их и раньше. Каждую осень в нашем доме стоял приятный кисло-сладкий запах яблок. А сколько у нас бывало яблоневых сушек! Недавно я нашел на чердаке в забытом мешочке несколько горстей сушеных фруктов. Они остались еще от тех времен, когда была жива Дзыцца. Среди сушек сохранилось немало таких, которые вполне можно было есть. Это ли не удивительно, столько лет пролежали и не сгнили!

— Доброе утро, Казбек! — послышался с улицы чей-то голос.

Это сын новоселов, наших соседей по улице.

— И тебе добра желаю! — откликнулся я.

Парень гнал скотину на пастбище. Возможно, скоро и в нашем доме появятся новоселы, и вот также рано утром кто-то погонит скот со двора.

Помню, как-то Дзыцца рассказывала об одном человеке, который переехал жить в соседнее село. Родительский дом он оставил, а в чужом селе купил новый дом. Живет себе, а тут свадьба у соседей. Глашатай, созывающий людей на свадьбу, имел от хозяев такое поручение: «Поди пригласи того человека, что купил дом у Богаевых!..» Вновь приехавший услышал эти слова и очень обиделся. Вслух ни слова не сказал, но в тот же день вернулся в родное село. Лучше, говорит, с достоинством жить в своем доме, чем слышать, как тебя называют человеком, купившим дом у Богаевых.

Неглупый, должно быть, это был человек, если одного слова ему было достаточно, чтобы понять, в каком незавидном положении он оказался. Да и решительности ему было не занимать, вмиг исправил свою ошибку.

XIV

Мы обживали нашу новую квартиру. Дунетхан чуть ли не каждый вечер приходила с какой-нибудь покупкой, то мясорубку, то клеенку принесет. А как-то утром объявила мне:

— Собираюсь сходить на привозной рынок…

— Никак корову надумала купить?

— Мы поселились на новом месте, так что надо бы три пирога приготовить[8], — объяснила Дунетхан.

— Нет, не зря я тебя называл нана…

— Причем тут нана, все люди так делают…

В этом она права. Надо показать людям, что мы хоть и маленькая, но настоящая семья.

— А зачем тебе привозной рынок?

— Ухват хочу купить. Говорят, только там они бывают…

— Так ведь в селе у нас отличный ухват остался!

— Пока мы его сюда привезем… А сегодня вечером я собираюсь делать уалибахи. К нам гость должен прийти…

— Гость? Кто?

— Дуду.

Вот так новость! Перед глазами невольно встал образ Дуду, такой, какой я увидел ее в первый раз. Слегка завивающиеся иссиня-черные волосы обрамляют матового цвета лицо и падают на плечи. Легким движением головы она отбрасывает пряди волос за плечи сначала с одной, потом с другой стороны, но вскоре непослушные волосы снова занимают привычное место. Мне кажется, что лучше меня никто не знает и не понимает, какая любовь и доброта таятся в ее сердце…

— Вчера она заглянула ко мне в магазин, — продолжает Дунетхан. — Трудности ваши, говорит, позади, а теперь и мне помогите найти квартиру…

— Квартиру?

— Ну да, Кавдын, дядя Дуду, разве тебе ничего не говорил?

— Что-то не припомню.

— Дзандзабах мне и жене Кавдына наказала, если кто будет искать квартиру, направлять к ним: им ведь надо новых квартирантов подыскивать.

Теперь я вспомнил, Кавдын и в самом деле говорил о какой-то квартире… А что, Дзандзабах была бы отличной хозяйкой для Дуду и ее подруги.

На работе все мои мысли были связаны с Дуду. Намеченная на вечер встреча радовала, но одновременно и пугала меня: сможем ли мы принять ее достойно? Несколько раз я брался за ручку, но в голову не лезла ни одна мысль. Дверь резко распахнулась, и голос секретарши редактора заставил меня вздрогнуть:

— Казбек, тебя вызывает заместитель редактора!..

Мне вспомнился наш сельский курьер. В нашу калитку он стучал довольно часто. При звуке его голоса Дзыцца охватывало беспокойство: вдруг мы забыли уплатить какие-нибудь налоги, и теперь нас ждет суровое наказание! Собравшись с духом, она наконец выходила к калитке. Курьер был до того беспардонный и грубый, что даже не отвечал на приветствие. Казалось, в обиходе у него всего три слова, которыми он пользовался во всех случаях:

— Тебя селсвет вызывает!..

Вместо «сельсовет» он почему-то говорил «селсвет», очевидно считая, что, произнося так, можно напустить на людей побольше страху. Обронив эти три заученных слова, он тут же поворачивался и уходил, не удосужившись толком объяснить, кто и зачем вызывает. Если бы даже кому-то вздумалось задать ему эти вопросы, ответа бы он наверняка не дождался.

Вот этого сельского курьера мне и напомнила наша секретарша. Передав распоряжение зама, она в тот же миг скрылась за дверью.

Всего я мог ожидать, но то, что в кабинете замредактора увижу Фатиму Темболатовну, свою первую учительницу, такое и в голову мне не могло прийти. От неожиданности я смешался, кажется, даже забыл поздороваться. Сколько времени я уже не видел Фатиму Темболатовну, с каких пор не слышал ее тихого доверительного голоса! Множество людей встречается у человека на жизненном пути, всех и не упомнишь, но свою первую учительницу, ту, что раскрыла тебе глаза на мир, нельзя забыть никогда.

По печальному лицу Фатимы Темболатовны можно было сразу определить, что она чем-то обеспокоена, но вот она увидела меня, по всей видимости, узнала, и взгляд ее оживился, повеселел.

— Вы знакомы? — услышал я голос заместителя редактора.

Ни Фатима Темболатовна, ни я не ответили на этот вопрос, но загляни сейчас кто-нибудь в наши души, он нашел бы там прекрасные и незабываемые воспоминания пятнадцатилетней давности, связанные со школой.

— С Фатимой мы учились в одном вузе, — вновь нарушил молчание заместитель редактора. — Казбек, к тебе такая просьба — выслушай рассказ Фатимы Темболатовны и как следует разберись в этом деле…

Мы вышли от зама и пока шли по коридору, я терялся в догадках, почему зам обратился именно ко мне, ведь вопросы школьного обучения относятся не к моему отделу.

В моем кабинете Фатима Темболатовна наконец-то высказала свое удивление.

— Никогда бы не подумала, что могу встретить здесь моего маленького Казбека!

А в это время в голове у меня лихорадочно вертелась мысль: вдруг я не смогу помочь своей первой учительнице и потеряю уважение в ее глазах, а заодно невольно нанесу обиду и заместителю редактора. Конечно, он поручил мне это дело не только потому, что мы с Фатимой Темболатовной односельчане и хорошо знаем друг друга, за этим поручением — и доверие, оказанное мне. Верно, опыта работы у меня пока маловато, но зам, очевидно, верит мне, надеется на меня, поэтому и обратился ко мне, а не к тем, кто непосредственно должен был заниматься этим делом. Как тут было не постараться, не приложить все силы и все свое умение!

— Ты, наверно, знаешь, что я уже несколько лет не работаю в нашем селе, — мягким, хорошо знакомым мне голосом стала рассказывать Фатима Темболатовна. Мне это и в самом деле было известно. — Беспокойство за сына заставило меня вновь поселиться в доме стариков…

Историю ее жизни я хорошо знаю. Муж Фатимы Темболатовны погиб на фронте. После этого она вернулась в отчий дом. Отец и мать мужа стали слезно просить ее не забирать внука, и она уступила уговорам. Несколько лет она проработала в нашем селе и вот теперь, по ее словам, снова была вынуждена вернуться в дом мужа.

— Работа моя в местной школе шла неплохо. Я успела выпустить начальные классы, снова взяла первоклашек, довела их до третьего класса. И вот нежданно-негаданно я оказалась в затруднительном положении. Недавно у нас была комиссия из районо и мне объявили, что продолжать преподавательскую работу я не имею права.

— Почему? Чем они это объяснили? — удивился я.

— Объяснили тем, что у меня нет диплома преподавателя начальных классов. У меня его и в самом деле нет. Я училась на последнем курсе института, когда умерла моя мать. Ухаживать за отцом было некому, и я оставила учебу.

— Сколько лет вы работаете педагогом?

— Тридцать два.

— Вам когда-нибудь делались замечания по работе?

— Получала только грамоты и слова благодарности.

Я машинально задаю вопросы, выслушиваю ответы, а сам усиленно соображаю: с какого конца приняться за дело? Может, обратиться в министерство просвещения республики? Уж не к тому ли заместителю министра, который когда-то наотрез отказал мне в помощи? А что, если попытать счастья в районном отделе народного образования? Стоп!

Кажется, придумал. Поступив в институт, я какое-то время жил со студентами-выпускниками. Теперь один из них работает в отделе народного образования как раз того района, в котором находится школа Фатимы Темболатовны. Я с облегчением вздохнул, словно дело уже было сделано, поглядел на часы.

— Может, тебе надо куда идти, а я тебя задерживаю? — со смущенным видом проговорила Фатима Темболатовна.

— Что вы такое говорите! У меня нет и не может быть более важного дела, чем ваше! — твердо заверил я свою учительницу. — А сейчас, извините меня, на минутку отлучусь. Пока не начался обеденный перерыв, хочу позвонить в отдел народного образования… Скажу секретарю, чтобы она заказала мне ваш район.

Я бросился к двери. В коридоре мне повстречался заместитель редактора.

— Ну, как?

— Собираюсь звонить в районо…

— Ты знаешь там кого-нибудь?

— Есть там один знакомый инспектор, вместе учились…

— Не давай Фатиму в обиду, она отличный человек…

— И педагог тоже…

Вскоре я снова был в кабинете. Не стану скрывать, очень люблю выручать кого-нибудь из беды. Что может быть важнее, чем оказание помощи ближнему!

— Никак не могу от своих забот отделаться! Не знаю даже, что в мире творится, — упрекнула сама себя Фатима Темболатовна. — Расскажи, как вы живете, как твои младшие сестренки? Кого ни спросишь, все о вас хорошо отзываются, молодцы, не испугались трудностей, выдюжили… Сестры твои тоже в городе бывают?

— Дунетхан работает в магазине. В этом году закончила техникум.

— А Бади?

— Пока в селе, но скоро собирается приехать…

— Очень рада за вас, чести Дзылла ничем не запятнали…

При упоминании о Дзыцца сердце у меня, как обычно, сжалось. Хорошо, что в этот момент раздался телефонный звонок. Я схватил трубку.

— Алло! Алло! Слушаю! Да! Отдел народного образования? Жду! Алло! Клим мне был нужен, позовите его, пожалуйста! Да, да, жду! Говорим, говорим! Алло? Это Клим?

Добрый день! Это Таучелов Казбек! Из города! Из редакции! Хорошо, хорошо! Спасибо. А как ты?..

Пока я беседовал по телефону, Фатима Темболатовна вышла на балкон и прикрыла за собой двери: не хотела слушать наш разговор. Думаю, она поступила верно. Я сказал Климу то, что при Фатиме Темболатовне, возможно, не решился бы сказать. Слушал он меня очень внимательно. Как только я назвал фамилию учительницы, он сразу понял, о ком идет речь. Даже говорить мне дальше не дал. Пообещал во всем разобраться. «У нас в районо тоже могут ошибаться», — сказал он мне на прощание.

Я положил трубку, приоткрыл дверь на балкон и позвал Фатиму Темболатовну. Она вошла, вытирая платком глаза. Как, неужели она плакала?! Но почему? Для беспокойства у нее нет никаких оснований.

— Не волнуйтесь, пожалуйста, — попытался я ее успокоить, — мне обещали во всем разобраться. Думаю, все будет хорошо, к вам больше никто никаких претензий предъявлять не будет.

По щекам моей бывшей учительницы вновь покатились слезы.

— Дадите знать в редакцию, как там у вас дела сложатся. А я завтра еще раз позвоню в районо.

— Спасибо, Казбек!.. Эх, если бы твоя Дзыцца хоть краешком глаза могла на тебя взглянуть! Как бы она была счастлива, что ее сын в такого большого человека вырос… — И она опять поднесла платок к глазам.

Надо что-то сказать, отвлечь ее.

— Фатима Темболатовна, если хотите, я и сам могу в район съездить!..

— Не надо, не надо!.. — замахала она руками.

— Я уверен, Клим сделает все, что возможно. Прямо к нему и зайдите.

Провожая Фатиму Темболатовну, я вышел в коридор. Появился заместитель редактора.

— Ну, как успехи?

— Пообещали все уладить…

— С кем говорил?

— Со своим старым приятелем, инспектором районо Климом, дело Фатимы Темболатовны как раз у него.

— Вот и отлично!

Фатима Темболатовна тепло попрощалась с нами и ушла. На душе у меня было до того радостно, что хотелось горланить песни. Одно дело — помочь незнакомому человеку, которого прежде никогда не видел и, может быть, больше никогда не увидишь, и другое — проявить заботу о том, кого ты знаешь с детских лет и перед кем ты в постоянном неоплатном долгу. Никогда прежде я не испытывал такого чувства благодарности и уважения к заместителю редактора, как в тот день. О том, что он когда-то возвращал мне материалы на доработку, даже вспоминать не хотелось. Когда дело будет завершено — а я не сомневался, что Клим уладит возникшее недоразумение, — приятнее всего будет мне и, конечно, Фатиме Темболатовне, моей первой и незабываемой учительнице. Кстати, почему я не сказал ей о нашей новой квартире, почему не пригласил ее в гости?!

Я вспомнил, что вечером к нам должна прийти Дуду, и радость моя удвоилась. Домой я несся, как на крыльях. Взбежал по лестнице, на минуту-другую остановился, отдышался и только после этого толкнул дверь.

Дунетхан была одна, пекла пироги.

— Давно пришла?

— После обеда отпросилась с работы и сходила на базар. Сыра было сколько угодно, а вот дрожжи удалось найти с большим трудом. Зато тесто поднялось просто отлично, вон оно, в кастрюле, можешь поглядеть, — похвасталась Дунетхан. — Который сейчас час?

— Пятнадцать минут седьмого.

— Что-то наша гостья задерживается…

— Какая гостья? — с притворным удивлением спросил я.

— Разве я не говорила тебе, что к нам придет Дуду?

— Верно, как я забыл!.. Когда она собиралась прийти?

— С шести до семи.

— Тогда ей еще рано.

— Она бы могла мне помочь.

— Я тебе помогу, говори, что делать.

— Воды набрать, дров принести, комнату прибрать — дел невпроворот…

— Пока ты перечисляешь, я бы мог уже половину всех этих дел сделать.

— Ну да, только на словах…

В этот момент раздался тихий стук в дверь.

— Кто-то стучит!..

Пока я открывал дверь, сердце мое бешено колотилось. Дуду стояла в нескольких шагах от нашего порога, словно это и не она только что стучала в дверь.

— Входи! — пригласил я ее.

— Дунетхан дома? — даже не поздоровавшись, со смущенным видом проговорила Дуду.

— Дома.

— Позови ее, пожалуйста.

— Входи!

— Нет, нет, входить я не буду!

Тут на помощь мне подоспела Дунетхан.

— Ты что в дверях стоишь? Входи! — потянула она Дуду за руку.

— Боюсь, мы задержимся!

— Входи, входи, сейчас пойдем!

— Поздно будет…

— Не волнуйся, не опоздаем…

Дуду, видно, не ожидала застать меня и теперь от смущения не знает, что делать.

— Положи пока свою сумочку на постель и помоги мне!.. Вдвоем мы быстро управимся.

Слова Дунетхан для Дуду — что спасительная соломинка для утопающего, она мигом хватается за это предложение. Я тоже не сижу сложа руки, иду во двор, набираю ведро воды, потом несу охапку дров из кладовки.

В печи вовсю пылает огонь. Дунетхан укладывает в духовку уже второй пирог. Дуду стоит рядом, ждет указаний.

— Так, теперь возьми тряпочку и протри стол, — обращается к ней Дунетхан. — Потом надо будет немножечко подмести, веник за дверью, в коридоре! Ты уж извини, не успела я в доме прибрать… Да, фартук надень!..

— Не нужен он мне.

— Платье запачкаешь.

— Ничего…

Дуду принялась за уборку. Я невольно любуюсь ее ловкими, уверенными движениями. Пока Дунетхан укладывает в сковородку третий пирог, все ее поручения оказываются выполненными. Надо же, как быстро Дуду вошла в роль хозяйки.

— Будешь жить на квартире, тебе многое самой придется делать, так что привыкай, — назидательным тоном говорит Дунетхан и добавляет: — Дзандзабах любит аккуратных и сама аккуратная женщина, тебе она очень понравится, лишь бы только они не успели пустить к себе квартирантов. Муж у Дзандзабах тоже очень хороший человек, правда, Казбек?

Мысли мои витали где-то совсем в другом месте, и, услышав свое имя, я испуганно вздрогнул.

— Что ты сказала?

Дунетхан и Дуду рассмеялись.

— Я сказала, что Дзапар хороший человек.

— Не просто хороший, а отличный! — с самым серьезным видом уточнил я.

Наконец уалибахи готовы, и мы садимся за стол. Дуду держится скованно, к пирогам почти не притрагивается. Понять ее можно: я вот в своем доме сижу и то от робости разучился есть и разговаривать, а что же от гостьи требовать. Одна только Дунетхан чувствует себя легко и непринужденно. То и дело она слегка подталкивает Дуду в бок:

— Ну, поешь еще…

Дуду смущенно краснеет, еще больше конфузится:

— Я ем…

— Может, пироги тебе не нравятся?..

— О чем ты говоришь? Отличные уалибахи!..

Дуду украдкой поглядывает на часы. Дунетхан замечает ее взгляд.

— Идем, идем! Только тебе надо обязательно съесть еще вот этот кусочек!

— Нет, нет, я уже не могу…

— Я тебя угощаю! — настаивает Дунетхан. — Когда угощают, отказываться нельзя!

Пока Дуду и Дунетхан были рядом, я чувствовал себя так, будто меня в дубитель положили, весь сжался, съежился. На Дуду ни разу даже глаз не поднял. Ну и она, как я уже говорил, была не в лучшем положении. Мне очень хотелось проводить их до дома Дзапара, но я и здесь не решился предложить свои услуги. Вместо этого пошел прогуляться к Тереку. К моему возвращению Дунетхан была уже дома.

— Ну что, договорились? — поинтересовался я.

— А ты как думал!

— Дзапар был дома?

— Разве без Дзапара Дзандзабах возьмется решать такое дело? Кстати, я попросила его помочь нам с грузовиком…

Нам надо перевезти вещи из села. Я собирался попросить машину на работе, но Дунетхан меня опередила.

— И что?

— Завтра же он выделит нам грузовик.

— Завтра? Но я же не отпросился с работы… А во сколько он обещал?

— Попросил, как только мы будем готовы, позвонить ему по телефону.

— А что нам особенно готовиться?

— Ты ведь сам говоришь, с работы не отпросился, да и я тоже…

— А может, мне одному поехать? Зачем тебе-то еще мучиться?..

— Нет, нет, я тоже хочу поехать!..

— Ну, если ты так хочешь… Только не задерживайся!

— А ты на работу пойдешь?

— Пойду. Объясню, что и как, а потом зайду за тобой в магазин…

И вот грузовик, в котором сидим я и Дунетхан, мчится по знакомым улицам села. На перекрестке группа ребят. Уже издали я узнаю Темиркана и Бесагура. Шофер слегка тормозит. Они ловко вскакивают на подножку.

Бади, словно предчувствуя наше появление, стоит у ворот.

— Я знала, что вы сегодня приедете, — объявляет она.

— Как ты могла узнать? — удивляется Дунетхан. — Или нос у тебя чесался?

— Сорока на тутовнике без конца тарахтела, а это — к гостям!

Нет, каково а?! Приехали в родной дом, а она нас гостями обзывает! Впрочем, мы с Дунетхан и в самом деле гости — приезжаем и уезжаем. Теперь мы уедем, и один только Бог знает, когда вернемся снова…

Весть, что мы переезжаем, мигом облетела всю улицу. Люди сбегаются отовсюду, словно их кто специально приглашал. Многие из них помогают нам таскать вещи, и я замечаю на их лицах печаль. Женщины разбились на отдельные группы и о чем-то вполголоса судачат. До меня долетают обрывки фраз: «Убегают в город!..» Надо же такое придумать — мы убегаем!.. Откуда и от кого убегаем? От близких людей, от родного дома? Нет, это слишком жестокая и несправедливая мысль. Убегать можно из чужого дома, но не из родного. Убегают, когда кого-то или чего-то боятся. И в этом случае не станут жители целого квартала помогать убегающему. Убегать и переезжать — это понятия разные, несовместимые. Убегают обычно навсегда, чтобы никогда больше не встретиться, а мы еще не раз будем видеться с людьми, которых оставляем здесь. Мы говорим искренне «до свиданья», чтобы потом сердечно воскликнуть «здравствуй!»

Ну вот, кажется, все вещи в машине. Можно ехать. Бади бросилась домой, что-то забыла. Мы закрываем ворота. Ключи решаем отдать Надыго, только где она? Ведь только что была здесь.

— Надыго! — зову я.

— Сейчас придет, не беспокойтесь, — отвечает кто-то.

И в самом деле в калитку вбегает Надыго. В одной руке у нее графин с пивом, в другой — три пирога.

— Долгие годы ваш очаг служил вам верой и правдой, надо бы возблагодарить за это Бога, — говорит старушка.

— Вот ты и скажи, что следует сказать, а главное, людей от нашего имени поблагодари, — предлагаю я ей.

— Нет, нет, это больше пристало делать мужчине, — возражает Надыго. — Бимболат, подойди поближе!..

Бимболату подают бокал с пивом. Много красивых слов сказал он о нашей семье, о нашем доме, у моих сестричек даже слезы на глазах выступили.

Нет, не найти больше таких добрых соседей, как на нашей улице! Оставили свои дела и сразу примчались к нам на помощь. Даже три пирога успели приготовить. Старушка Надыго в таких делах и сегодня еще резвее многих молодых. Или взять, например, Бимболата. Какое золотое сердце у человека! Да и о ком тут плохое можно сказать!.. Вот разве что о Гадацци… Но Бог даст, может, и он на старости лет образумится. Как говорила Дзыцца, каждый в этом мире получает то, что заслуживает.

Мотор машины заурчал, набирая обороты. Мы забираемся в кузов.

— Счастливого пути!.. Счастья вам! — несется следом за нами.

Примечания

1

Дыччыта — игра с использованием круглых камешков.

2

Хыз — фата, хызисаг — тот, кто снимает фату с невесты.

3

Осетинская народная застольная песня.

4

Комические персонажи осетинского фольклора.

5

Цахдон — острая приправа.

6

Равдуан — яичко для приманки.

7

Осетинский обычай посещения невесты ее родственниками и близкими.

8

У осетин три пирога подают на стол по торжественному, радостному случаю.

Content

Дзасохов Музафер Созырикоевич Сердце брата

Музафер Дзасохов Сердце брата

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

Примечания