Кен Лю

БУМАЖНЫЙ ЗВЕРИНЕЦ

БУМАЖНЫЙ ЗВЕРИНЕЦ[1]

Ken Liu. The Paper Menagerie, 2011.

Перевод на русский: Илья Суханов, 2012.

Одно из моих самых ранних воспоминаний: я рыдаю, а Папа с Мамой пытаются успокоить меня, но у них ничего не выходит.

Папа сдаётся и уходит из спальни, а Мама идёт со мной на кухню и сажает меня на стол, за которым мы обычно завтракаем.

— Кань, кань, — приговаривает она и вытягивает лист упаковочной бумаги из толстой стопки на холодильнике. Годами Мама аккуратно разрезала бумагу, в которую были обёрнуты рождественские подарки, и складывала её на холодильник.

Она положила лист бумаги цветной стороной вниз, а потом начала его складывать, заворачивать, скручивать, загибать и подворачивать до тех пор, пока лист полностью не скрылся между её ладоней. Затем она подняла сложенный бумажный пакетик к губам и дунула в него, как будто надувала шарик.

— Кань, — сказала она. — Лаоху. — И положила то, что держала в руках, на стол.

Маленький бумажный тигр стоял на столе, он был размером с два кулака. На его шкуре был рисунок с упаковочной бумаги: леденцовые тросточки и зелённые рождественские ели на белом фоне.

Я потянулся к фигурке, которую сделала Мама. Хвост тигра дёрнулся, и он игриво бросился на мой палец. Он рычал «Рау-рра-са», этот звук был чем-то средним между кошачьим мурлыканием и шуршанием газет.

Я отдёрнул руку, потом засмеялся и указательным пальцем погладил его по спине. Я почувствовал, что она вибрирует. Бумажный тигр мурлыкал.

— Чжэ цзяо чжэчжи, — сказала Мама. Это называется оригами.

В то время я не понимал: то, что делала Мама, очень отличалось от обычного оригами. Она надувала свои фигурки, делилась с ними своим дыханием, и это позволяло им двигаться. Это была магия.

Папа нашёл Маму в каталоге.

Один раз, когда я учился в старших классах, я попросил Папу подробно рассказать эту историю. Тогда он пытался сделать так, чтобы я снова начал разговаривать с Мамой.

Он обратился в брачное агентство весной 1973 года. Монотонно пролистывая каталог, который получил по подписке, он задерживался на каждой странице не более чем на несколько секунд, до того момента, пока не увидел фотографию Мамы.

Я никогда не видел этого фото. Папа описывал его так: Мама сидит на стуле, боком к камере, она одета в тесно облегающий зелёный шёлковый цингао. Мамина голова повёрнута к объективу, и её длинные чёрные волосы ниспадают на грудь и плечо. И она смотрит на него спокойными глазами ребёнка.

«Это была последняя страница в каталоге, которую я увидел».

В каталоге было написано, что ей восемнадцать, она любит танцевать и хорошо говорит по-английски, потому что она родом с Гонконга. Как после оказалось, ни один из этих пунктов не был правдой.

Он написал ей, и дальше агентство начало пересылать их письма туда и обратно. Наконец он полетел в Гонконг встретиться с ней.

«Письма за неё писали сотрудники брачного агентства, по-английски она могла сказать только „привет“ и „до свидания“».

Кем надо быть, чтобы разместить информацию о себе в каталоге, как будто выставляя себя на продажу? В старших классах мне казалось, что я знаю так много обо всём. Презренье бурлило в жилах, как хорошее вино.

Вместо того чтобы устроить скандал в офисе агентства и потребовать деньги назад, Папа заплатил официантке в гостиничном ресторане, чтобы она переводила их слова друг другу.

«Пока я говорил, в её глазах смешивались страх и надежда. Но когда девушка начала переводить мои слова, она медленно начала улыбаться».

Он вернулся в Коннектикут и начал собирать бумаги, чтобы она приехала к нему. А год спустя родился я. Это был год Тигра.

По моей просьбе из обёрточной бумаги Мама сделала ещё козу, оленя и водяного буйвола. Они бегали по гостиной, а Лаоху, рыча, охотился. Поймав, он сдавливал их до тех пор, пока воздух не выходил у них изнутри, и они не превращались просто в плоские сложенные листы бумаги. Чтобы они снова начали бегать, я должен был заново вдохнуть в них воздух.

Иногда со зверями случались неприятности. Однажды во время обеда водяной буйвол прыгнул в миску с соевым соусом, которая стояла на столе. Он хотел погрузиться в грязь, как настоящий водяной буйвол. Я быстро выхватил его, но тёмная жидкость уже растекалась по капиллярам его бумажных ног. Бумага, размокшая в соусе, не могла выдержать его тело, и он упал на стол. Я высушил его на солнце, но его ноги остались кривыми, и теперь, когда он бежал, он прихрамывал. В итоге Мама обмотала ноги буйвола в пищевую плёнку, и теперь он мог спокойно следовать веленью сердца, если ему вдруг снова захочется искупаться, конечно, только не в соевом соусе.

Ещё Лаоху, когда мы играли с ним на заднем дворе, любил охотиться на воробьёв. Но однажды птичка, загнанная в угол, в отчаянье клюнула его в ухо. Он хныкал и брыкался, а я держал его, пока Мама подклеивала ухо скотчем. После этого он избегал птиц.

В один из дней я посмотрел по телевизору документальный фильм об акулах и попросил Маму сделать одну для меня. Она сложила её, но акула была такой печальной, лёжа на столе. Я наполнил раковину водой и положил её в воду. Довольная акула снова и снова кружила в раковине. Но спустя несколько секунд она промокла насквозь и стала совсем прозрачной, а потом медленно опустилась на дно, а бумажные складки расползлись. Я пытался спасти акулу, но она уже превратилась в мокрый клочок бумаги.

Лаоху положил передние лапы на край раковины и опустил на них голову. Уши вздрогнули, и он издал низкий горловой рык, который заставил меня почувствовать себя виноватым.

Мама сделала для меня новую акулу, на этот раз из фольги. Эта акула счастливо жила в аквариуме с золотыми рыбками. Я и Лаоху любили сидеть рядом с аквариумом и наблюдать, как акула гоняется за золотыми рыбками. Лаоху прижимался к стеклу с другой стороны аквариума, и его глаза становились размером с кофейную чашку.

Когда мне было десять, мы переехали в новый дом в другом конце города. Две соседки зашли, чтобы поприветствовать нас на новом месте. Папа налил им выпить, а потом извинился, что должен срочно ехать в коммунальное предприятие, чтобы исправить имя владельца.

— Чувствуйте себя как дома. Моя жена не очень хорошо говорит по-английски, не подумайте, что она не разговаривает с вами, потому что невежлива.

Я читал в столовой, а Мама распаковывала кухонные принадлежности. Соседки болтали в гостиной в полный голос.

— Вроде он — нормальный мужик. Зачем ему это было надо?

— Смешенье рас — это неправильно. Ребёнок выглядит незаконченным. Раскосые глаза, белая кожа. Маленький уродец.

— Как ты думаешь, он может понимать английский?

Женщины затихли. Потом они зашли в столовую.

— Привет. Как тебя зовут?

— Джек, — сказал я.

— Звучит не очень по-китайски.

Мама тоже пришла в столовую. Она улыбалась соседкам. И втроём они стояли, образовав треугольник, в центре которого был я. Они улыбались и кивали друг другу, но не произнесли ни единого слова, пока Папа не вернулся домой.

Марк, один из соседских детей, пришёл ко мне в гости с фигуркой героя «Звёздных войн». У игрушечного Оби-Ван Кеноби был светящийся лазерный меч, и он мог поднимать руки вверх и металлическим голосом произносить «Используй Силу». Мне показалось, что фигурка совсем не похожа на настоящего Оби-Ван Кеноби.

Мы сидели за кофейным столиком и пять раз подряд посмотрели, как игрушка снова и снова поднимает и опускает руки и повторяет «Используй Силу».

— А может она делать что-то ещё? — спросил я.

Марк выглядел раздосадованным.

— Смотри внимательно, как она это делает.

Я посмотрел ещё раз внимательно. Но я не знал, что ещё должен сказать.

Марк разозлился, видя мою реакцию.

— Покажи мне свои игрушки.

У меня не было игрушек, только мои бумажные звери. Я принёс Лаоху из спальни. Он выглядел очень старым и потрёпанным, Мама и я годами склеивали его и скрепляли скотчем. Он уже не был таким шустрым и держался на лапах не так устойчиво как раньше. Я посадил его на кофейный столик. Я слышал тихие шаги других зверей в коридоре, они украдкой заглядывали в гостиную.

— Сяолаоху, — сказал и остановился. Я перешёл на английский. — Это тигр.

Лаоху осторожно шагнул вперёд, мурлыкнул Марку и обнюхал его руку.

Марк внимательно осмотрел рождественский рисунок на спине Лаоху.

— Он не похож на тигра. Неужели твоя мама делает тебе игрушки из мусора?

Я никогда не думал о Лаоху как о мусоре. Но взглянув на него теперь, я понял, что он и вправду был куском упаковочной бумаги.

Марк снова нажал на голову Кеноби. Лазерный меч засиял, игрушка подняла и опустила руки. «Используй Силу!»

Лаоху повернулся, прыгнул на фигурку и сшиб её со стола. Она упала на пол и сломалась. Голова Кеноби отлетела и закатилась под кушетку.

— Ррррррау, — засмеялся Лаоху, и я присоединился к нему.

Марк сильно ударил меня.

— Она была очень дорогая. Её уже невозможно найти в магазинах. Она стоила больше, чем твой отец заплатил за твою маму!

Я оступился и упал. Лаоху зарычал и прыгнул Марку в лицо.

Марк заорал больше от неожиданности и страха, чем от боли. Ведь Лаоху был сделан всего лишь из бумаги.

Тигриный рык задохнулся, когда Марк схватил Лаоху, смял в руке, а потом разорвал пополам. Он скомкал два куска бумаги и бросил их мне.

— Вот твой дурацкий китайский мусор.

Когда Марк ушёл, я долго и безуспешно пытался склеить вместе бумагу, распрямить куски и снова сложить Лаоху по оставшимся складкам. Тихонечко остальные звери пробрались в комнату и столпились вокруг нас, меня и разорванной обёрточной бумаги, которая когда-то была Лаоху.

Мой конфликт с Марком вовсе не был исчерпан. В школе у него было много друзей. И я бы не хотел вспоминать те две недели, которые последовали после.

В конце двух этих недель, в пятницу, я пришёл домой.

— Сюэсяо хао ма? — спросила Мама. Я ничего не ответил и пошёл в ванную. Я посмотрелся в зеркало. Я совершенно не похож на неё.

За ужином я спросил Папу:

— Разве у меня лицо китаёзы?

Папа отложил палочки для еды. Хотя я не рассказывал ему ничего из того, что происходило в школе, кажется, он догадывался. Он закрыл глаза, потёр переносицу.

— Конечно же, нет.

Мама непонимающе посмотрела на Папу.

— Ша дзяо китаёза?

— По-английски, — попросил я. — Говори по-английски.

Она попыталась:

— Что случилось?

Я отодвинул палочки и миску, в которой лежала варёная говядина пяти вкусов, поджаренная в раскалённом масле.

— Нам стоит питаться американской едой.

Папа попытался вразумить меня:

— Но во многих семьях время от времени готовят китайскую еду.

— Мы не такие. — Я смотрел на него. — В других семьях мамы американки.

Он отвёл взгляд. Затем положил руку Маме на плечо.

— Я достану для тебя поваренную книгу.

Мама повернулась ко мне.

— Бу хаочи?

— По-английски, — снова сказал я, повышая голос. — Говори по-английски.

Мама протянула руку и потрогала мой лоб, проверяя, нет ли у меня жара.

— Фашаолэ?

Я скинул её руку.

— Со мной всё нормально. Говори по английски! — я уже кричал.

— Говори с ним по-английски, — сказал Папа Маме. — Ты знала, что это обязательно случится когда-то. Чего ты ждала?

У Мамы опустились руки. Она села, посмотрела на Папу, потом на меня и опять на Папу. Она попыталась что-то сказать, остановилась, снова попыталась и снова остановилась.

— Ты должна, — сказал Папа. — Мне-то это не мешает. Но Джек так не может.

Мама посмотрела на него.

— Когда я говорю «любовь», я чувствую вот здесь вот. — Она показала на губы. — Но когда я говорю «ай», я чувствую вот тут. — И она положила руку на сердце.

Папа тряханул головой.

— Ты в Америке.

Мама сгорбилась на своём стуле. Сейчас она выглядела как водный буйвол после того, как Лаоху поймал его и выдавил весь воздух.

— И я хочу нормальных игрушек.

Папа купил мне полный набор фигурок героев Звёздных Войн. Я отдал Оби-Ван Кеноби Марку.

Я сложил бумажных зверей в большую коробку из-под обуви и задвинул её под кровать.

Следующим утром животные выбрались и разбежались по своим обычным местам в комнате. Я заново поймал их, снова сложил в коробку и приклеил её крышку скотчем. Но они там так шумели, что, в конце концов, я был вынужден спрятать её на чердаке, в самом дальнем углу.

Если Мама говорила со мной по-китайски, я не отвечал ей. Она пробовала общаться по-английски. Но её акцент и ломаные фразы только раздражали меня. Я пытался поправлять её. И в итоге она перестала говорить, когда я был рядом.

Теперь, если ей что-то надо было от меня, она показывала это жестами и мимикой. Она пыталась обнимать меня так, как обнимают своих детей матери в американских телешоу. А мне эти объятия казались такими вымученными, неестественными, нелепыми и смешными. Она почувствовала, что мне совсем не по душе объятья, и прекратила.

— Ты не должен так третировать мать, — пытался говорить со мной Папа. Но при этом он не смотрел мне в глаза. Мне кажется, в глубине он сам понимал, что городок в Коннектикуте не совсем подходящее место для крестьянской девчонки из Китая.

Мама училась готовить по-американски. Я играл в видеоигры и учил французский.

Время от времени я видел, как на кухне она внимательно всматривается в расстеленный на столе лист обёрточный бумаги. А потом на тумбочке у моей кровати появлялся новый бумажный зверёк, который пытался прижаться ко мне. Я брал их, выдавливал воздух, а потом клал в коробку на чердаке.

Мама бросила делать животных из бумаги, только когда я учился в старшей школе. К этому времени её английский был намного лучше, но я уже был в том возрасте, когда мне было совершенно не интересно, что она говорит, на каком бы языке она это не делала.

Иногда, когда я приходил домой и видел, как она, такая крошечная, возится на кухне, напевая какую-то китайскую песенку, мне трудно было представить, что она могла дать мне жизнь. Между нами не было ничего общего. С тем же успехом она могла свалиться с Луны. И я торопился скрыться в своей комнате, где я мог спокойно отдаться общеамериканской погоне за счастьем.

Папа и я стояли с разных сторон больничной койки, на которой лежала Мама. Ей не было и сорока, но она выглядела гораздо старше.

Годами она старалась не замечать боль в груди и не обращалась к врачам. И когда карета «Скорой помощи» наконец приехала за ней, рак зашёл уже так далеко, что хирурги были бессильны.

А моя голова была вовсе не в больничной палате, мои мысли уносили меня в университетский кампус, где в самом разгаре была рекрутинговая компания. И я думал о резюме, зачётной книжке и о том, как лучше пройти собеседование. Я прикидывал, как половчее соврать рекрутёрам, чтобы им захотелось купить меня. Разумом я понимал, что думать о таких вещах возле кровати умирающей матери просто ужасно. Но я не мог ничего поделать со своими мыслями.

Она была в сознании. Папа сжимал в руках её левую ладонь. Он наклонился и поцеловал её в лоб. Меня испугало то, каким слабым и старым он сейчас выглядел. Я понял, что знаю о нём почти так же мало, как о Маме.

— Я в порядке, — улыбнулась ему Мама. Она повернулась ко мне, продолжая улыбаться. — Я знаю, что ты должен вернуться обратно в школу. — Её голос был очень слаб, я с трудом мог расслышать его, мешало жужжание многочисленных приборов, трубки от которых скрывались в её теле. — Иди. Не беспокойся обо мне. Это всё ерунда. Учись в школе хорошенько.

Я протянул руку и коснулся её кисти, мне казалось, это то, что я должен сделать в таких обстоятельствах. Я чувствовал облегчение. Я был уже погружён в мысли об обратном рейсе и ярком калифорнийском солнце.

Она прошептала что-то Папе. Он кивнул и вышел из палаты.

— Джек, если… — она закашлялась и какое-то время не могла говорить. — Если я… Не переживай очень сильно, не делай себе плохо. Сосредоточься на своей жизни. Но сохрани коробку, которая лежит на чердаке, и каждый год, в Цинмин, просто доставай её и вспоминай меня. И я всегда буду с тобой.

Цинмин — это китайский праздник поминовения усопших. Когда я был маленький, Мама в этот день всегда писала письма своим умершим родителям в Китай. Она рассказывала им обо всём хорошем, что случилось за этот год с ней в Америке. Она громко зачитывала эти письма мне, и если я что-то комментировал, обязательно дописывала это. Потом из письма она складывала бумажного журавлика и отпускала его на запад. Мы стояли вместе и смотрели, как журавлик взмахивает своими чётко очерченными крыльями, начиная длинное путешествие через Тихий океан к Китаю, к кладбищу, на котором похоронены мамины родители.

Как много лет прошло с тех пор, когда мы последний раз делали это вдвоём.

— Я ничего не знаю о китайском календаре, — сказал я. — Просто отдохни, Мама.

— Только возьми коробку с собой и время от времени открывай. Просто открывай… — и она опять начала кашлять.

— Всё будет хорошо, Мама. — Я неловко схватил её за руку.

— Хайцзы, мама ай ни… — она снова закашлялась. И я вспомнил, как годы назад моя Мама говорила ай и клала руку на сердце.

— Всё хорошо, Мама. Не разговаривай больше.

Папа вернулся, и я сказал, что должен ехать в аэропорт, потому что не хочу опоздать на свой рейс.

Она умерла, когда мой самолёт был над Невадой.

Папа быстро состарился после смерти Мамы. Дом стал слишком большим для него одного, и он решил продать его. Моя подруга Сюзанна и я приехали к нему, чтобы помочь упаковать вещи и выбросить старый хлам.

Сюзанна отыскала старую коробку из-под обуви на чердаке. Звери пробыли в кромешной темноте так долго, что бумага стала хрупкой от старости, а яркие рисунки выцвели от времени.

— Я никогда не видела похожего оригами, — удивилась Сюзанна. — У твоей мамы был настоящий талант.

Бумажные звери не двигались. Может быть магия, которая оживляла их, ушла, когда умерла Мама. А может быть, я просто нафантазировал, что бумажные фигурки могут оживать. Детским воспоминаниям нельзя доверять.

Это случилось в первые выходные апреля, два года спустя после смерти Мамы. Сюзанна уехала из города по своим делам, она работала консультантом по менеджменту и бесконечно куда-то уезжала. А я был дома и лениво переключал каналы телевизора.

Я задержался на документальном фильме об акулах. Внезапно я вспомнил мамины руки, и то, как она снова и снова сгибала и проглаживала фольгу, чтобы сделать для меня акулу, а я и Лаоху смотрели на это.

Раздался шорох. Я поискал глазами и увидел комок обёрточной бумаги, перемотанный скотчем, на полу недалеко от книжного шкафа. Я подошёл и хотел поднять его и бросить в мусор.

Но вдруг бумажный комок поднялся, развернулся, и я увидел, что это был Лаоху, которого я не вспоминал уже много лет. «Рауррр-са». Должно быть, Мама всё-таки сумела сложить его заново после того, как я сдался.

Он был гораздо меньше, чем я помнил. А может, тогда мои кулаки были гораздо меньше.

Сюзанна расставила фигурки из бумаги по всей квартире как украшения. А Лаоху, должно быть, она поставила в самый незаметный угол, уж слишком потрёпанным он выглядел.

Я присел на пол и протянул к нему палец. Хвост Лаоху дёрнулся, и тигр игриво бросился на палец. Я засмеялся, отталкивая его. Бумажный тигр замурлыкал под моей рукой.

— Как ты жил всё это время, приятель?

Лаоху прекратил играть. С кошачьей грацией он вспрыгнул мне на колени и сам собой развернулся в лист бумаги.

На моих коленях рисунком вниз лежал кусок мятой обёрточной бумаги. Её поверхность была густо исписана китайскими иероглифами. Я никогда не учился читать по-китайски, но точно знал, как выглядят значки, которые обозначают сына, и они были на самом верху листа — там, где обычно ставят имя адресата. Письмо было написано маминым неуклюжим, слегка детским почерком.

Я пошёл к компьютеру и проверил в Интернете. Сегодня был Цинмин.

Я взял письмо и отправился в город, в то место, где часто останавливаются автобусы с китайскими туристами. Я спрашивал каждого туриста: «Ни хуй ду жонгвен ма?» Вы можете читать по-китайски? Я не говорил по-китайски так долго, что не был уверен, понимают ли они меня.

Одна девушка согласилась помочь мне. Мы сели рядом на скамейку, и она начала читать письмо вслух. Язык, который я пытался забыть годами, снова вошёл в мою жизнь. Я чувствовал, как моё тело впитывает китайские слова, как они проникают через кожу, проходят через кости, как они достигают моего сердца и плотно сжимают его.

Сынок,

Мы не разговаривали так долго. Ты так злишься, когда я прикасаюсь к тебе, что мне становится страшно. А мне кажется, что боль, которую я чувствую всё последнее время, это что-то серьёзное.

Поэтому я решила написать тебе. Я хочу, чтобы моё письмо было в бумажных животных, которых я сделала для тебя и которые так нравились тебе.

Животные не будут двигаться, когда я умру. Но если сейчас я пишу со всем жаром своего сердца, то в этой бумаге, в этих словах, я оставлю частичку себя. И если ты будешь думать обо мне в Цинмин, в день, когда духи умерших могут навещать свои семьи, то ты дашь возможность этой части опять стать живой. Игрушки, которые я сделала для тебя, снова начнут прыгать, бегать и охотиться, и, может быть, тогда ты прочтёшь мои слова.

И так как я пишу сердцем, мне приходится писать тебе на китайском.

Я ни разу не рассказывала тебе историю своей жизни. Пока ты был маленький, я всегда думала, что расскажу её тебе, когда ты будешь постарше, когда ты сможешь понять её. Но теперь, кажется, шанса на это у меня уже не будет.

Я родилась в 1957 в деревне Шигулу, в провинции Хэбей. Твои бабушка и дедушка были из маленьких и очень бедных крестьянских семей. Спустя два года после моего рождения на Китай обрушился Великий голод, во время которого умерло около тридцати миллионов человек. Моё первое воспоминание: я просыпаюсь и вижу, как моя мать есть землю, чтобы набить живот и оставить мне последнюю горстку муки.

Потом дела пошли лучше. Шигулу известна своим умением создавать фигурки из бумаги, джеджи, и моя мать научила меня делать бумажных животных и оживлять их своим дыханием. Для деревенских жителей это была практическая магия. Мы делали бумажных птиц, которые боролись с кузнечиками на наших полях, и бумажных тигров, которые охраняли наши дома от мышей. На китайский Новый год мы с друзьями делали драконов из красной бумаги. Я никогда не забуду, как множество маленьких драконов поднимались в небо, сжимая в лапах нити с взрывающимися фейерверками, чтобы отогнать все плохое, что случилось в ушедшем году. Тебе бы понравилось это.

А потом, в 1966 году, началась Культурная революция. Сосед пошёл против соседа, а брат обернулся против брата. Кто-то вспомнил, что мамин брат, мой дядя, в 1946 году уехал в Гонконг и стал там торговцем. Если ты имел родственников в Гонконге, значит, ты был шпионом и врагом народа, и против такого человека все средства были хороши. Твоя бедная бабушка, она не выдержала оскорблений и утопилась в колодце. Потом несколько парней с охотничьими ружьями увели твоего деда в лес, и обратно он уже никогда не вернулся.

Осталась только я, десятилетняя сирота. У меня оставался единственный родственник, мой дядя в Гонконге. Однажды ночью я пробралась к железной дороге и спряталась в торговом поезде, который шёл на юг.

Несколько дней спустя уже в провинции Гуандон меня поймали, когда я пыталась украсть немного еды с чьего-то огорода. Когда эти люди услышали, что я хочу попасть в Гонконг, они расхохотались. «Сегодня твой счастливый день. Доставка девочек в Гонконг — наша работа».

Они спрятали меня на дне грузовика вместе с другими девочками и контрабандой перевезли через границу.

Нас привели в подвал и сказали, что к приходу покупателей мы должны выглядеть здоровыми и умными. Покупатели делали какой-то взнос товарному складу, а после смотрели и подбирали себе девочку для «удочерения».

В семье Чин, которая выбрала меня, было двое сыновей. И я должна была заботиться о них. Каждое утро я вставала в 4 и готовила завтрак. Я кормила их и мыла. Я покупала продукты. Я стирала и мела пол. Я постоянна была с детьми и выполняла их приказания. А на ночь, на время сна, меня запирали в посудный шкаф на кухне. Если я делала что-то медленно или ошибалась, меня колотили. Если хозяйские дети делали что-то неправильное, меня тоже били. Если меня заставали, когда я пыталась учить английский, мне опять попадало.

«Зачем ты хочешь выучить английский?» — спрашивал меня мистер Чин. «Ты хочешь пойти в полицию? Я расскажу тебе, что делают в полиции с беженцами с материка, которые нелегально живут в Гонконге. Они с радостью посадят тебя в тюрьму».

Я жила так шесть лет. Но однажды старая женщина, у которой я купила рыбу в магазине, потянула меня за собой.

«Я знаю девушек, которые оказывались в такой же ситуации. Сколько тебе лет сейчас? Шестнадцать? Однажды твой хозяин напьётся. Он заметит тебя, начнёт хватать, а потом ты не сможешь остановить его. Его жена узнает это. И твоя жизнь превратится в настоящий ад. Ты должна что-то изменить. Я знаю кое-кого, кто может помочь тебе».

Она рассказала, что многие американские мужчины хотят жён из Азии. Если я буду готовить, убираться и заботиться о моём американском муже, то он сможет обеспечить мне нормальную жизнь. Это была моя единственная надежда. Так моя фотография и ложная информация обо мне попали в каталог, и так я встретила твоего отца.

Я была одинока в Коннектикуте. Твой папа был очень добр и ласков ко мне, и я очень благодарна ему за это. Но никто не понимал меня, и я не понимала ничего.

Но родился ты! Я была так счастлива, когда вглядывалась в твоё лицо и видела в нём черты матери, отца и свои собственные. Я потеряла всю свою семью, всю свою жизнь в Шигулу, всё, что я знала и любила. Но теперь у меня был ты, и твоё лицо было доказательством, что всё это было настоящим. Что я не выдумала всё это.

Теперь у меня был кто-то, с кем я могла разговаривать. Я могла учить тебя своему языку, и вместе мы могли бы восстановить маленькую часть того, что я любила и потеряла. Когда ты первый раз обратился ко мне по-китайски, с тем же акцентом, который был у меня и у мамы, я проплакала несколько часов. Когда я сделала первого джеджи зверя для тебя, и ты засмеялся, я почувствовала, что в мире для меня больше нет тревог.

Ты немного подрос и уже мог помогать мне и папе и разговаривать с нами обоими. И тогда я почувствовала, что я дома. Что наконец-то у меня нормальная жизнь. Я бы очень хотела, чтобы мои родители были здесь, чтобы я могла готовить для них, чтобы у них тоже была нормальная жизнь. Но мои родители уже давно были не со мной. Ты знаешь, в Китае одна из самых ужасных вещей, это когда ребёнок вырастает и хочет позаботиться о своих родителях, а их уже нет в живых.

Сынок, я знаю, что ты не любишь свои китайские глаза, которые и мои глаза. Я знаю, что ты не любишь свои китайские волосы, которые и мои волосы. Но можешь ты представить, сколько счастья мне принесло твоё существование? Ты можешь понять, что я чувствовала, когда ты перестал говорить со мной по-китайски? Я почувствовала, что я заново всё потеряла.

Почему ты не разговариваешь со мной, сынок? Не могу больше писать, боль становится слишком сильной.

Девушка протянула письмо мне. Я не мог взглянуть ей в глаза.

Не поднимая глаз, я попросил помочь нарисовать иероглиф ай внизу маминого письма. Я рисовал на бумаге его снова и снова, сплетая чернильные штрихи с мамиными словами.

Девушка положила руку мне на плечо, встала и ушла, оставляя меня наедине с Мамой.

По складкам я заново сложил Лаоху, посадил его на сгиб руки, он замурлыкал, и мы пошли домой.

ИСЧИСЛЯЕМЫЙ

Ken Liu. The Countable. 2011.

Перевод с английского: Андрей Новиков. 2012.

Большинство людей сочли бы этот момент рациональным, подумал Дэвид.

Комната для допросов выглядела совсем как в телесериалах: все выкрашено серой краской, из мебели только стол и складные стулья, залитые резким светом ярких люминесцентных ламп. Но в сериалах никогда не упоминался запах антисептика для мытья полов, безуспешно пытающийся замаскировать пропитавший все запах отчаявшихся, потных тел, прошедших через эту комнату.

Сидящая за столом напротив женщина‑адвокат разговаривала с его матерью, которая рядом с ним тихонько плакала. Она, наверное, думала, что они обсуждают нечто очень важное и адвокат дает здравые советы, но Дэвида ее слова мало интересовали. Время от времени его сознания достигали обрывки их разговора, и он позволял им проплывать мимо, как листьям в пруду.

…психологическая оценка… он останется в системе для несовершеннолетних…

Дэвид не смотрел на лицо адвоката. Он редко находил что‑либо полезное в лицах людей. Его больше заинтересовали пуговицы на ее синем пиджаке. Там были три большие пуговицы, все черные. Верхняя и нижняя — круглые, а средняя — квадратная.

…немного странный… тихий, робкий, застенчивый…

Он не тревожился. Он не испугался, когда сирены зазвучали все громче, и мать открыла дверь, и вспышки полицейских мигалок хлынули в гостиную, где он сидел на кушетке и ждал. Мать была в ужасе и смятении, а малышка, ощутив ее тревогу, снова заплакала. Он стал ее баюкать и попытался объяснить, что плакать нет причины. Большинство моментов не рационально, шептал он ей, и этот не исключение.

…недиагностицированный… высокофункциональный… на фоне жестокого обращения…

Наверное, дизайнер намеревался сделать квадратную пуговицу такого же размера, что и круглые. Это старая проблема: квадратура круга. Может быть, такой дизайн подразумевал шутку? Но вряд ли. Чужой юмор его всегда смущал. Возможно, дизайнера эта проблема интересовала так же, как и его, — как заявление о красоте математики, подсмотренной сквозь вуаль.

…прошение… досудебное слушание… необходимая оборона… показания экспертов…

Разумеется, возвести круг в квадрат невозможно. Для этого нужен квадратный корень из «пи». Но «пи» — число не рациональное. Оно даже не просто иррациональное. Оно не конструктивное. Оно не алгебраическое, поэтому неспособно стать корнем какого‑нибудь полинома, змеящегося по декартовой плоскости. Это число трансцендентное. И все же тысячи лет люди бились над бессмысленным делом, пытаясь достигнуть невозможного.

Он устал стремиться к невозможному — сделать мир рациональным.

Почти все числа в мире трансцендентные, как «пи», но большинство людей не обращают на это внимания. Они озабочены рациональными числами, хотя те всего лишь рассеяны бесконечно малыми островками в трансцендентном море.

Его разум дрейфовал куда‑то из точки настоящего, и он не стал его удерживать. Эти предположительно рациональные моменты его не интересовали. Они составляли такую малую часть жизни…

* * *

Сколько он себя помнил, у него всегда были проблемы с людьми. Он думал, будто понимал то, что они ему говорили, но часто оказывалось: это не так. Слова иногда имели смысл, противоположный толкованию в словаре. Люди злились на него — как ему казалось, без причины, — хотя он слушал очень внимательно и отвечал как можно осторожнее. Он никак не мог вписаться в этот мир. Его злили и приводили в отчаяние кажущаяся нерациональность мира и тот факт, что для него мир не имел смысла столь же значительного, как для других. И тогда он ввязывался в драки, в которых не мог победить, потому что не понимал, зачем дерется.

— И что это значит? — спросила Бетти. — С Дэвидом что‑то не в порядке?

Дэвид почувствовал, как мать сжала его руку. Он был рад, что и для матери слова директора школы тоже не имеют смысла.

— Ну, я бы так не сказал. Не совсем так. Дэвид продемонстрировал трудность к установлению контакта со сверстниками. Он воспринимает все настолько буквально, что… Мы лишь считаем: его следует правильно оценивать.

— С ним все в порядке, — заявила Бетти. — Он робкий. Вот и все. Его отец умер. Такое на кого угодно хоть немного, но повлияет.

Постепенно до него дошло, что люди ведут два разговора одновременно: один словами, а другой сигналами, выглядящими нелогично, — интонациями, углом наклона головы, направлением взгляда, скрещиванием ног, переплетением пальцев…

Он оказался глух к этому языку внутри языка, не имея понятия о правилах, которые все воспринимали как должное.

После долгих мучений он все же сформулировал точные аксиомы и вывел сложные теоремы насчет другого, бессловесного языка. У него ушли годы проб и ошибок, чтобы создать систему более‑менее работающих правил. Следуя им, он не привлекал к себе внимания. Он научился создавать видимость того, что пытается, но не очень упорно. И это сделало среднюю школу безопасным местом — по большей части.

В идеале, он хотел бы получать четверки по всем предметам, чтобы раствориться в анонимности толпы, но с математикой это было очень трудно. Ему всегда нравилась математика за ее конкретность, рациональность, четкое ощущение правильного и неправильного. Сделать сознательную ошибку в контрольной работе было выше его сил. Это выглядело предательством. Лучшее, что он смог придумать, — стирать ответы на несколько задач в каждой контрольной, уже решив их все.

— Дэвид, задержись, пожалуйста, после уроков, — попросила мисс By, когда прозвенел звонок. Несколько учеников бросили на него мимолетные взгляды, гадая, в какую неприятность он вляпался. Но класс быстро опустел, а Дэвид остался в одиночестве за партой.

Мисс By, студентка‑практикантка, оказалась в школе всего на семестр. Молодая и красивая, она школьникам понравилась. Мисс By еще не успела набраться циничности, и ученики пока были ей интересны.

Она подошла к парте и положила перед ним листки с контрольной.

— У тебя на последней странице правильные ответы, но ты их стер. Почему?

Дэвид осмотрел страницу. Она была пуста. Как же мисс By узнала? Он всегда соблюдал осторожность: легко нажимал на карандаш и тщательно стирал, оставляя как можно меньше следов — так он поступал со всем в жизни.

— Обходя класс во время контрольной, я увидела, что ты написал правильные ответы. И ты закончил решать задачи намного раньше остальных в классе. Потом ты просто сидел, глядя перед собой, пока половина учеников не сдала контрольные. И я увидела, как ты стираешь ответы, прежде чем сдать свою работу.

Дэвид промолчал. Ему нравилось, как его омывает голос мисс By. Он представил его в виде графика полинома, плавно поднимающегося, а потом опускающегося. Паузы в ее речи были корнями — в тех местах, где график пересекал ось «Х».

— Знаешь, нет ничего плохого в том, чтобы чем‑то интересоваться. — Она опустила руку ему на плечо. От нее пахло свежевыстиранным бельем, летними цветами. — Уметь что‑то делать хорошо.

Уже очень давно никто не обращал на него внимания просто так, а не после того, как случалось что‑то плохое. Он даже не сознавал, насколько ему этого не хватало.

* * *

У Дэвида была единственная фотография отца, снятая в день окончания средней школы. На его худом теле шапочка и мантия казались велики на несколько размеров. Лицо с мелкими чертами было еще мальчишеским, переносица тонкая и хрупкая. Он не улыбался в объектив. Глаза казались испуганными, устремленными на что‑то бесконечно далекое. Возможно, он думал о Дэвиде, тогда еще почти незаметном под одеждой Бетти. А может быть, он увидел тот грузовик с отказавшими тормозами, который собьет его вечером по дороге домой, когда он будет возвращаться с работы.

Глаза у него были голубые, с длинными ресницами, совсем как у Дэвида.

Когда Джек видел эти глаза, он всегда впадал в ярость — и трезвый, и пьяный:

— Ты чертов слабак и размазня, совсем как твой папаша.

Поэтому Дэвид научился не смотреть Джеку в глаза и всегда старался отворачиваться, когда тот был рядом. В некоторые вечера это срабатывало. Но не сегодня.

— Смотри на меня, — приказал Джек.

Они ужинали. Бетти кормила малышку на кушетке. За столом сидели только они двое. В углу громыхал телевизор, выдавая вечерние новости.

— Я тебя кормлю, одеваю и даю крышу над головой. И самое малое, что я могу просить за это, — немного уважения. Сиди прямо и смотри на меня, когда я с тобой разговариваю!

Дэвид повиновался. Он попытался убрать с лица всякое выражение, а взгляд сосредоточить на чем‑то за спиной отчима. И считал, через сколько секунд Джек взорвется. В каком‑то смысле он даже испытывал облегчение. Тяжелее всего каждый вечер было ожидание. Неопределенность из‑за незнания, в каком настроении Джек вернется домой и что станет делать. Но теперь ожидание кончилось. И ему осталось только терпеть.

— И не смей насмехаться надо мной, дерьмо мелкое! Ты напрашиваешься на трепку.

Бетти ушла с малышкой в спальню. Она всегда уходила, когда в голосе Джека появлялась эта характерная интонация.

А Дэвиду захотелось, чтобы он был ростом с отчима, с такими же толстыми бицепсами, мозолистыми костяшками пальцев и плоским носом, которому и удары нипочем. И чтобы у него были когти и острые зубы.

* * *

— Георг Кантор стал первым, кто всерьез задумался над понятием бесконечности, — сказала мисс By.

«Клуб математиков» был секретом Дэвида. Приходя сюда, он рисковал. Вступая в любой клуб, ты раскрываешь что‑то о себе, делаешь себя уязвимым, если твоя задача — раствориться, не оставлять следов. Он мог представить, как стал бы насмехаться Джек, если бы узнал.

«Решил, что ты умный, да? — Он представил злобный взгляд Джека, его желтые зубы и запах перегара изо рта. — Совсем как твой папаша. Только посмотри, куда довел его умишко, когда он не сумел удержать член в штанах».

— Он задумался о размере бесконечности, — продолжила мисс By. — Человеку трудно представить бесконечность, но Кантор дал нам возможность быстро взглянуть на нее и удержать в сознании, пусть даже на секунду.

Как по‑вашему, что больше: бесконечный набор всех положительных рациональных чисел или бесконечный набор всех натуральных чисел?

Вполне естественной кажется мысль, что положительных рациональных чисел гораздо больше, чем натуральных. В конце концов, только между нулем и единицей имеется бесконечное количество рациональных чисел. И между каждой последовательной парой натуральных тоже бесконечно много интервалов. Бесконечность, умноженная на бесконечность, должна быть больше, чем просто бесконечность.

Великим озарением Кантора стало то, что всё не так. Есть способ отобразить каждое натуральное число относительно положительного рационального числа таким образом, что будет видно — оба набора одинакового размера.

Положительное рациональное число имеет форму p/q, где р и q — натуральные числа. Следуя вдоль стрелок на графике, мы можем быть уверены, что каждое положительное рациональное число будет рано или поздно пронумеровано на зигзагообразном пути через плоскость (пропуская любые повторения): первое 1/1, второе 2/1, третье 1/2, четвертое 3/1, пятое 1/3, шестое 4/1, седьмое 3/2, восьмое 2/3, и так до бесконечности. Подсчитывая их, мы отображаем каждое натуральное число относительно положительного рационального. И хотя кажется, что вселенная рациональных чисел будет намного больше вселенной натуральных чисел, оказывается, что они одного размера.

Но Кантор приводит еще более странный аргумент. Используя тот же метод, можно показать, что в интервале от 0 до 1 существует столько же рациональных чисел, сколько и всех рациональных чисел.

Просто немного изменив путь, чтобы всегда оставаться ниже линии p=q, мы сможем пересчитать все рациональные числа между 0 и 1. Поскольку здесь отображение один к одному, или биективное (биекция), между натуральными и положительными рациональными числами и биекция между натуральными и рациональными числами в интервале от 0 до 1, мы знаем, что все наборы имеют одинаковый размер, или одинаковую кардинальность. Кардинальное число набора всех натуральных чисел называется алеф‑ноль, по названию буквы «алеф» в ивритском алфавите.

Алеф‑ноль заводит нашу интуицию в тупик. На графике вверху видно, что все рациональные числа между 0 и 1 занимают половину плоскости всех рациональных чисел, а остальные рациональные числа находятся на второй половине, и при этом одна половина не больше другой или всей плоскости. Разделите бесконечность пополам, и у вас все равно останется бесконечность. Превратите числовую прямую в плоскость, умножьте бесконечность на бесконечность, и все равно у вас получится бесконечность одного и того же размера.

Значит, можно утверждать, что часть способна быть такой же большой, как и целое. И что можно отобразить всю бесконечную последовательность рациональных чисел в пределах кажущегося конечным сегмента между 0 и 1. В каждой песчинке заключена Вселенная.

* * *

Одним из немногих воспоминаний Дэвида об отце стала поездка всей семьей на море. Дэвид даже не был уверен, что та поездка состоялась на самом деле, потому что был еще совсем маленьким.

Он помнил, как копал песок пластиковой лопаточкой… красной? Желтой? Ну, сейчас, когда он это вспоминал, лопатка была синей, как пиджак у женщины‑адвоката. Бетти загорала, а отец помогал ему пересыпать выкопанный песок в пластиковое ведерко.

Солнце было жарким, но не горячим. Голоса людей на пляже слились в далекое бормотание. Одна лопатка песка.

Его очаровала та гипнотизирующая плавность, с какой сыпался песок: твердые частички, текущие, как жидкость, падающие и соскальзывающие с лопатки в ведерко. Две лопатки песка.

Песчинки были мелкими, как мука, как соль. А вот интересно, сколько песчинок упало с лопатки с момента, когда он начал эту мысль, и до этого момента? Три лопатки песка. Сможет ли он разглядеть отдельные песчинки, если будет смотреть очень внимательно? Четыре лопатки песка. Он затаил дыхание.

— Считаешь? — спросил отец.

Он кивнул. Звуки и образы мира снова полились в его сознание. Он ахнул подобно пловцу, хватающему ртом воздух.

— Нужно много времени, чтобы пересчитать песчинки на этом пляже.

— Сколько?

— Больше, чем когда ты считал треугольники на моем полотенце, — сказала Бетти. Он ощутил, как рука матери, прохладная и гладкая, легонько поглаживает ему спину. Спина расслабилась. Это было приятное ощущение.

Отец посмотрел на него, и он глянул в ответ. Это был напряженный взгляд, который другие сочли бы сбивающим с толку, но отец улыбнулся:

— На это уйдет бесконечность, Дэвид.

— Что такое бесконечность?

— Это то, что лежит за пределами времени, отведенного тебе и мне. Вот послушай, что сказал однажды китайский философ Цзян Цзы: если человек может прожить сто лет, это очень долгая жизнь. Но жизнь полна болезней, смертей, горестей и потерь, поэтому за месяц жизни может набраться лишь четыре или пять дней, когда человек смеялся. Пространство и время бесконечны, но наши жизни конечны. Чтобы почувствовать бесконечное в конечном, нам нужно лишь подсчитать эти трансцендентные моменты, эти моменты радости.

Рука Бетти все еще поглаживала его спину, и он заметил, что отец смотрит уже не на него, а на мать.

«Это один из таких моментов», — решил он.

* * *

— Будешь и дальше дурью маяться со своим цифрами да книжками — кончишь, как те преступники с Уолл‑стрит, — заявил Джек. — В этой стране уже никто не хочет честно работать руками. Поэтому китайцы и жрут наш обед.

Дэвид взял книги и записи и ушел в спальню, которую делил с малышкой. Она сейчас спала, и Дэвид посмотрел на ее лицо, такое мирное и безразличное к реву телевизора в гостиной.

Возможно, этот мир бессмысленный из‑за того, что он считает неправильно. А может, у него нет синхронизации с миром.

Дэвид сел за стол. Он провел на листе бумаги вертикальную линию, пометил ее низ нулем, а верх — единицей. Затем попытался отобразить последовательность рациональных чисел в интервале от 0 до 1 вдоль зигзагообразного пути парной функции Кантора, проложенного по декартовой плоскости, повторяя то, что рисовала на доске в школе мисс By. Для каждого рационального числа в последовательности он рисовал короткую горизонтальную линию. Постепенно он заполнил всю страницу.

Линии накапливались одна за другой, поднимаясь с каждым «зигом» вдоль вертикальной оси, затем методично опускаясь и заполняя оставшееся пустое пространство с каждым падающим к горизонтальной оси «загом».

В конечной жизни существует бесконечное количество моментов. И кто сказал, что ты должен оставаться в настоящем и проживать их по порядку, один за другим?

Прошлое не было прошлым. Одни и те же моменты можно переживать снова и снова, и каждый раз добавится нечто новое. Если времени будет достаточно, то пробелы окажутся заполнены чем‑то рациональным. Линии составят картину. Мир обретет смысл. Нужно лишь подождать.

* * *

Часть нашего мозга, состоящая из областей в передней, теменной и срединной височных долях, активна только тогда, когда мозг не решает познавательную задачу. Когда мы вычисляем сумму 12391424 и 38234231, прикидываем, как добраться из дома до места очередного собеседования по поводу приема на работу, или читаем новейший проспект взаимного фонда, эти области мозга при МРТ‑сканировании становятся темными. Но когда мы не думаем активно о чем угодно, эта темная нейронная сеть мозга вспыхивает.

Гораздо более юный Дэвид перевернул страницу. Бетти ушла на свидание с Джеком, а он был заперт один в доме. Мать предупредила, чтобы он не отвечал на звонки по телефону или в дверь и вообще вел себя так, чтобы никто не знал, что он дома. Он не счел эти предупреждения странными. Насколько ему было известно, именно так все восьмилетние мальчики проводили вечера, когда их матери уходили на свидания. А общество ящиков с книгами, оставшимися после отца, ему нравилось гораздо больше, чем компания других людей или Джека.

Романы ему были не очень интересны, но он заставлял себя медленно сквозь них продираться, читая их как учебники по общественным и эмоциональным правилам, смысла которых он постичь не умел. А предпочитал он книги о математике, с их чудесными уравнениями, фантастическими графиками и странными символами, которые он не мог произнести.

И еще были научные книги, которые он поглощал столь же азартно, как другие дети читают сказки. Вроде этой: «Получается, что та темная нейронная сеть — это то место, где наш вид осуществляет на практике свою самую поразительную способность. Способность, более уникально человеческую, чем язык, чем математика, чем наши умения воевать и писать стихи. Эта темная сеть есть место, где мы осуществляем путешествия во времени».

Джек начал заходить все чаще и иногда оставался на ночь. А Дэвид тщательно каталогизировал и подсчитывал изменения, происходящие с матерью, анализируя их как подсказки к тому, чего он не мог понять интуитивно: как мать хихикает наподобие девушек в фильмах, как одевается совершенно по‑новому. И то, как в их квартире накапливается все больше вещей Джека.

«То, как мозг воспринимает время, предлагает нам одну загадку за другой. Нет легкого ответа на вопрос, как мозг воспринимает течение времени, равномерное превращение будущего в настоящее, а настоящего в прошлое. Существует ли скопление нейронов с равномерной пульсацией, подобной метроному или сигналу часов в современной микросхеме? Или же о течении времени нам говорит аналоговая задержка потенциалов возбуждения, проносящихся по нейронам? Или, возможно, время измеряется химической диффузией нейромедиаторов, передающих импульсы между нервными клетками, и это, может быть, объясняет, почему время замедляется, когда мы находимся под воздействием наркотиков вроде кокаина, который подхлестывает выброс дофамина».

В двери поворачивается ключ, вваливаются Бетти и Джек. Дэвид отрывается от чтения и поднимает взгляд. Короткий прохладный ветерок сменяется запахами сигарет, пота и алкоголя, наполняющими душный, стоячий воздух квартиры. Джек плюхается на кушетку И включает телевизор. Бетти выходит из кухни с наполовину полным стаканом. Подходя к Джеку, она смеется, теряет равновесие и падает Джеку на колени. Ей каким‑то чудом удается не расплескать напиток. Она стряхивает туфли на высоких каблуках и обнимает Джека за шею.

— Пацан разбрасывает повсюду книги, — говорит Джек, обводя взглядом стопки книг по всему полу. — Уже и пройти никуда нельзя, не споткнувшись… Зачем тебе вообще эти книги? Ни разу не видал, чтобы ты хоть что‑то читала.

«В любом случае, исследования склоняются к предположению, что мы живем не столько в настоящем, сколько в иллюзии настоящего. Хотя глаза и могут воспринять, как вы стучите ногой о землю, на долю секунды быстрее, чем нервный импульс, переносящий это ощущение, промчится от ноги к мозгу, вы не замечаете этой задержки. Мозг находится внутри черепа в полной темноте, и сигналы из внешнего мира интегрируются в ощущение „сейчас“ только после прибытия самого медленного сигнала, а это означает, что наше сознательное восприятие настоящего слегка задерживается — примерно как во время „прямой“ телетрансляции. Возможно, мы подобны пассажирам поезда, сидящим спиной к направлению движения и всегда воспринимающим „настоящее“, лишь когда оно стало недавним прошлым».

— Его отец любил читать, — говорит Бетти. — И в школе отлично учился. Поступил в университет.

Поняв, что портит ему настроение, Бетти замолкает и пытается поцеловать Джека.

— А потом вляпался в тебя, — буркает Джек, отворачиваясь от губ Бетти. В его голосе пробивается злоба. Он тискает ее груди через одежду. Бетти краснеет и пытается его остановить, но Джек отбрасывает ее руки в стороны и смеется. — Не дергайся. Я показываю парню то, чему ты его научить не можешь.

Дэвид отводит глаза. Он плохо разбирается в выражениях и не может объяснить, что видит в этот момент на лице матери. Но чувствует, что это вроде как смотреть на нее, когда она раздетая.

«Не только наше ощущение настоящего иллюзорно, но мы даже не проводим в нем большую часть времени. Темная сеть — это то место, где мозг совершает путешествия по тропе памяти и симулирует будущее. Мы заново переживаем события прошлого, чтобы извлечь из них уроки, проиграть до конца вероятности и спланировать грядущее. Мы воображаем себя в другие времена, и в этом процессе мы проживаем множество жизней в одной».

— Надо расчистить этот свинарник, — говорит Джек. — Тут слишком много барахла, которое тебе больше не нужно.

«В отличие от компьютера, который может вызывать данные из долговременной памяти в неизмененном виде и обрабатывать их в кратковременной памяти, воспоминания мозга, то есть структуры потенциалов активации, обрабатываются на месте и поэтому изменяются всякий раз, когда мы что‑либо вспоминаем. Мы не можем вступить дважды в одну и ту же реку Гераклита не только потому, что не можем физически вернуться во времени, но и потому, что даже наши воспоминания о каждом моменте постоянно меняются».

— Пацан целыми днями сидит и читает. Это неестественно. Посмотри на него. С тех пор как мы вернулись, он даже голоса не подал. Он на меня жуть наводит… Эй, я с тобой разговариваю!

Он бросает в Дэвида пульт от телевизора. Тот ударяется о грудь и со стуком падает на пол. Дэвид вздрагивает и смотрит на Джека. Их взгляды встречаются. Через секунду Джек изрыгает ругательство и начинает спихивать с себя Бетти.

Джек для него оказался самым непостижимым. Он никак не мог вычислить правила, необходимые для предсказания вспышек его гнева.

В конце концов Бетти уговаривает Джека пойти с ней в спальню. Дэвид остается один в гостиной. Он медленно распрямляется, не обращая внимания на боль, и поглаживает книгу на коленях.

«Темная сеть — это режим нашего мозга „по умолчанию“. Это состояние, в которое он переходит всякий раз, когда мы не заняты чем‑то важным в настоящий момент. Каждый раз, когда мы не думаем о чем‑то конкретном, мы дрейфуем во времени, отчаливая от якорной стоянки настоящего, чтобы бродить по бесконечным путям наших жизней — пройденным, непройденным и тем, которые еще предстоит нанести на карту.

Способность мозга манипулировать временем остается почти неисследованной. Если одновременность ощущений в большей степени является иллюзией, то не может ли наше ощущение линейности пережитого тоже оказаться сконструированным? Мы как будто мельком просматриваем реку времени, осознавая настоящее лишь время от времени, когда у нас появляется такое желание. Если травма или болезнь повреждают соответствующие области мозга, можем ли мы нарезать переживания на все более тонкие ломтики, переживать их в искаженном виде или навсегда останемся вдали от настоящего, затерянные во времени?»

На следующий день Джек и Бетти собрали все книги и отвезли их на свалку.

— Ты все равно не можешь читать эти книги, — сказала Бетти, пытаясь утешить Дэвида. — Я сама в них ничего не понимаю. Нам нужно двигаться по жизни дальше.

* * *

— Вы можете подумать, — сказала мисс By, — вспомнив то, что мы изучали в прошлый раз, будто все бесконечности есть алеф‑ноль, но это не так. Счетно бесконечное есть лишь самое маленькое из бесконечно больших величин.

Например, набор всех вещественных чисел несчетно бесконечен. Он намного больше. Кантор нашел способ это доказать.

Предположим, что вещественные числа счетно бесконечны. В таком случае должна существовать биекция (то есть взаимно однозначное отображение одного множества в другое) от натуральных чисел к вещественным. Вещественные числа должны быть такими, что их можно подсчитывать. Поскольку каждое вещественное число может быть записано как бесконечная последовательность десятичных знаков — а если она не бесконечная, то достаточно добавлять к концу числа сколько угодно нолей, — то можно представить, что их перечень будет выглядеть примерно так:

Запомните, предполагается, что это будет перечень всех вещественных чисел. Но мы легко создадим новое вещественное число, которое не может быть в этом списке. Просто возьмите первую цифру первого числа в списке и замените его другим. Потом возьмите вторую цифру второго числа в списке и замените его другим. Продолжайте это диагональное движение вниз по списку.

Когда вы соедините эти новые цифры, вы получите новое вещественное число. Но это вещественное число, которое не существует нигде в списке. Оно отличается от первого числа в списке первой цифрой, от второго числа в списке второй цифрой, от третьего числа в списке третьей цифрой и так далее.

Можно создать бесконечно много таких вещественных чисел, которые нельзя найти в перечне, всего лишь проводя новые диагонали и заменяя цифры. Биекции от натуральных чисел к вещественным не будет. Как бы вы ни пытались расставлять вещественные числа, все больше и больше их станет проскальзывать у вас меж пальцев. Вещественные числа бесконечны, но это намного более крупная разновидность бесконечности, чем алеф‑ноль. Вещественных чисел настолько больше, чем натуральных, что их невозможно сосчитать. Мы называем кардинальность этой несчетной бесконечности бет‑один.

Но даже бет‑один — все еще лишь очень малое трансфинитное число. Есть много других чисел, которые намного больше — настоящая бесконечность бесконечностей. Мы поговорим о них через несколько дней.

Когда Кантор впервые написал об их существовании, некоторые теологи сочли его работу серьезной угрозой. Они решили, что Кантор бросает вызов абсолютной бесконечности и трансцендентности бога.

Но даже просто знание того, что бет‑один больше, чем алеф‑ноль, позволяет увидеть некоторые замечательные вещи. Например, мы знаем, что рациональные числа исчислимы и имеют кардинальность алеф‑ноль. Но вещественные числа представляют собой объединение набора рациональных чисел и набора — иррациональных чисел, и мы знаем, что вещественные числа имеют кардинальность бет‑один.

Следовательно, набор иррациональных чисел должен иметь кардинальность большую, чем алеф‑ноль, поскольку мы знаем, что удвоение алеф‑ноль даст в результате тот же алеф‑ноль, а не бет‑один. По сути, мы доказали, что должно существовать несчетно много, или бет‑один, иррациональных чисел.

Другими словами, существует намного больше иррациональных чисел, чем рациональных. Почти все вещественные числа иррациональны. И, приводя тот же аргумент, можно доказать, что почти все иррациональные числа трансцендентны и не алгебраичны, их нельзя вычислить как корень полинома с целыми коэффициентами. И даже если кажется, что в нашей повседневной жизни встречается очень немного трансцендентных чисел, таких как «пи» или «е», они составляют большую часть числовой прямой. Та часть математики, которую вы изучали в школе все эти годы, была сосредоточена лишь на тоненьких ломтиках континуума.

* * *

В учебнике от мисс By в начале каждой главы имелся поэтический эпиграф. Обычно Дэвиду стихи не нравились, потому что поэзия использовала тот же «язык под языком», на который он не был «настроен», со всяческими метафорами и сравнениями, которые его смущали. Но эти цитаты были иными, потому что отражали его чувства и мысли.

Ah, awful weight! Infinity

Pressed down upon the finite Me!

(Ax, ужасная тяжесть! Бесконечность

Давит на бесконечную меня!)

Edna St. Vincent Millay, Renascence

I am large, I contain multitudes.

(Я большой, внутри меня множество других.)

Walt Whitman, Song of Myself

Линии, которые он проводил, никогда не заполнят числовую прямую. Теперь он это понял. Иррациональное пространство между ними было бесконечным. Рисунок никогда не станет сплошным и не обретет смысл. Жизнь не может быть сведена к ее рациональным моментам.

Но даже рациональные моменты не было смысла подсчитывать. А с ним действительно все в порядке. Он наконец‑то это понял. Разве не замечательно по‑настоящему знать, что иррациональное — это правило, а не исключение? И даже больше — почти все иррациональное трансцендентно, хотя мы это почти не осознаем. Жизнь не имеет смысла. Ей он не нужен. И почему тогда теологи боялись Кантора? Ведь он открыл истину, достойную прославления. Лишь трансцендентно счастливые моменты следует подсчитывать.

Его мысли прервал вопль Бетти за дверью спальни; тут же закричала и малышка. Дэвида поразило, как это тельце может быть источником таких громких криков, оглушительных требований справедливости и здравого смысла, таких бесстрашных и одновременно печальных. Когда ребенок смолк, чтобы перевести дыхание, он расслышал приглушенный голос о чем‑то умоляющей Бетти. Потом загремели брошенные на пол тарелки.

Он открыл дверь.

Было заметно, что Джек лишь немного пьян. Он твердо стоял на ногах. Длинные и гладкие волосы Бетти, которыми она так гордилась, были обмотаны вокруг руки Джека и зажаты в кулаке. Она стояла на коленях, вцепившись в его руку, держащую ее за волосы. Малышка лежала на кушетке, дрыгая руками и ногами, ее личико покраснело от плача и нехватки воздуха.

Может быть, Джека снова уволили с работы. Может быть, он поругался с вьетнамцем‑бакалейщиком из соседнего магазинчика. Или ему не понравилось платье Бетти, когда он пришел домой. А может, малышка заплакала тогда, когда он не хотел ее слышать.

— Ты грязная шлюха, — сказал он негромко и спокойно. — Я преподам тебе урок. Кто он?

Бетти лишь всхлипывала, бессловесно отрицая его обвинения. Не выпуская волос, Джек стал бить ее в живот и по почкам.

«Он не бьет ее по лицу, — подумал Дэвид. — Это рационально. Иначе у соседей появятся вопросы».

Бетти все извинялась, пытаясь объяснить и понять смысл этого мира для себя и для Джека.

Дэвид словно онемел. Ему показалось, как будто внутри него поднимается сплошная горячая волна, проталкиваясь в горло и перехватывая дыхание. Он схватил Джека за руку, но тот швырнул его на пол.

Малышка заплакала громче. В голове Дэвида запульсировала белая горячая боль. Никогда еще он не ощущал такой ярости и беспомощности. Он ничего не мог сделать, чтобы остановить боль и ужас. Он умел лишь манипулировать символами в уме. Он бесполезен. Он продемонстрировал трудность в установлении контактов. Он все воспринимает буквально.

Мольбы Бетти и плач ребенка стала заглушать пульсирующая и молотящая боль в голове. Время словно замедлилось. Сознание начало дрейфовать, покидать настоящее.

Раз, пляж у моря.

Он посмотрел на дверь в кухню. Встал.

Два, рука мисс By на его плече.

Он посмотрел на руку и с удивлением увидел, что держит разделочный нож. Как пассажиры поезда, сидящие спиной к движению. От его холодного лезвия отражался свет флуоресцентных ламп.

Три. «С ним все в порядке. Он робкий. Вот и все».

Бетти сжалась на полу. Свет в квартире тускнел. Силуэт Джека со спины был неумолим — темная нависающая масса, медленно поднимающая кулак. Малышка снова заплакала.

Четыре. Диагональная линия цифр, уходящая в бесконечность.

Он снова лежал на полу. Опустив взгляд, он увидел на руке кровь. Рядом лежал нож. Джек неподвижно сидел на полу, прислонившись к кушетке. Вокруг него расплывалась лужа крови. Бетти ползла к Дэвиду.

Пять, этот момент. Прямо сейчас.

* * *

Примечание автора

Изложение диагонального аргумента Кантора, сделанное мисс By, обходит то обстоятельство, что десятичная репрезентация любого вещественного числа в виде бесконечной последовательности цифр является неоднозначной. То есть любое число, например 2, может быть записано или как 1,99999…, или как 2,00000…, а это увеличивает вероятность того, что новое число, созданное посредством диагонального аргумента, может попросту оказаться альтернативной формой другого числа, которое уже имеется в списке. Это противоречие можно устранить, введя требование, чтобы вещественные числа в этом списке придерживались формы…99999… и чтобы в создаваемом числе не использовался ноль.

Вставки о работе мозга и восприятии времени основаны на результатах исследований, проведенных Дэвидом Иглменом и Дэниелом Гилбертом.

"МОНО‑НО АВАРЭ" [2]

Ken Liu. «Mono no aware». 2012.

Перевод с английского: Илья Суханов

Мир по форме похож на иероглиф «зонт», но написанный так неуклюже (так от руки их рисую я), что все части непропорциональны.

Папе было бы очень стыдно за то, что я до сих пор пишу иероглифы так по‑детски. Да и написать многие из них я могу уже с трудом. Моё образование в Японии закончилось, когда мне было всего восемь.

Но для описания даже этот плохо нарисованный иероглиф сойдёт.

Дуга сверху — солнечный парус. Даже такой искажённый иероглиф может дать вам подсказку о том, насколько он широк. Вращающийся диск, в сотни раз более тонкий, чем рисовая бумага, раскинулся на тысячи километров в космосе, как гигантский воздушный змей, улавливающий каждый пролетающий фотон. Он буквально закрывает небо.

Ниже свисает трос из карбоновых нанотрубок длиной в сотню километров — крепких, лёгких и гибких. А на конце троса сердце «Надеющегося», жилой модуль, узкий пятисотметровый цилиндр, дом для тысячи двадцати одного обитателя нашего мира.

Свет Солнца давит на парус, закручивая нас по постоянно расширяяющийся и одновременно ускоряющейся спиральной орбите. Ускорение направлено к палубе и придаёт всему вес.

Наша цель — звезда, которая называется 61 Девы. Вы не можете увидеть её, потому что сейчас она за куполом солнечного паруса. «Надеющейся» достигнет её лет через триста. Если повезёт, мои пра‑пра‑пра (однажды я подсчитал сколько раз понадобится повторить «пра», но теперь уже не помню) внуки увидят её.

В жилом модуле нет окон, и поэтому взгляд не улавливает, как звёзды проплывают мимо. Большинство людей не задумывается об этом, звёзды успели наскучить им много лет назад. Но я люблю наблюдать уменьшающееся красноватое свечение нашего Солнца, нашего прошлого, через камеры, встроенные в нижнюю часть корабля…

* * *

— Хирото, — папа встряхнул меня, чтоб я скорее проснулся. — Собирай вещи. Пора.

Мой маленький чемодан был готов. Мой гобан и камни были уже в нём. Папа подарил мне комплект го, когда мне было пять, и я обожал те часы, которые мы проводили за игрой.

Солнце ещё не взошло, когда мама, папа и я вышли на улицу. Все соседи, также с вещами, стояли у своих домов и, под летними звёздами, мы вежливо здоровались друг с другом. Как обычно, я нашёл Молот. Это было легко. С тех пор, как я себя помнил, астероид всегда был самым ярким объектом на небе, за исключением Луны, и каждый год он становился всё ярче.

Посередине улицы медленно ехал грузовик с громкоговорителями.

— Внимание, жители Курюма! Пожалуйста, организованно двигайтесь к автобусной остановке. Там будет много автобусов, которые отвезут вас до железнодорожной станции, где вы сядете на поезд до Кагосимы. Не используйте автомобили. Дороги должны оставаться свободными для эвакуационных автобусов и правительственного транспорта.

И все семьи медленно двинулись по тротуарам.

— Мисс Маэда, — папа обратился к нашей соседке. — Вам помочь с вещами?

— Да, пожалуйста, — ответила пожилая женщина.

Пройдя минут десять, мисс Маэда остановилась и опёрлась о фонарный столб.

— Долгая прогулка выходит, бабушка, — сказал я. Она кивнула, говорить она не могла из‑за одышки. Я попытался немного подбодрить её: — Вы думали о том, что в Кагосиме встретитесь с внуком? Я тоже скучаю по Миши. Вы сможете сидеть вместе с ним на космическом корабле. Говорят, там хватит места всем.

Мама одобряюще улыбнулась мне.

— Какая удача, что мы здесь, — сказал папа. Он жестом обвёл ровные колонны людей, идущих к автобусной остановке: торжественно выглядящие юноши в чистых костюмах и ботинках, женщины средних лет, помогающие пожилым родителям, не замусоренные свободные улицы и спокойствие — ведь, несмотря на большое количество людей, никто не говорил громче, чем шёпотом. Казалось, воздух почти мерцает, пронизанный невидимыми и прочными, как шёлковые нити, тесными (семейными, соседскими, дружескими, рабочими) связями между людьми.

По телевизору я видел, что происходило в других местах: торжествующие мародёры, отплясывающие на улицах; солдаты и полицейские, стреляющие в воздух, а иногда в людей; горящие здания; балансирующие горы трупов; генералы, которые распаляли толпы безумцев, готовых мстить за старинные обиды, несмотря на то, что конец мира был близок.

— Ты должен запомнить это, Хирото, — сказал папа. Переполняемый чувствами он ещё раз оглянулся вокруг. — Увидеть силу народа можно только перед лицом несчастий. Мы не просто сборище одиночек, всех нас воедино связывают отношения с другими людьми. И чтобы жить в согласии, человек должен подняться над своим эгоизмом. Сам по себе человек ничтожен и слаб, но собравшись вместе, как единое целое, японская нация непобедима…

* * *

— …Мистер Симидзу, мне не нравится эта игра, — говорит восьмилетний Бобби.

Школа расположена в самом центре цилиндрического жилого модуля. Здесь самая сильная защита от космической радиации. Перед классной комнатой висит большой американский флаг, перед ним каждое утро дети дают клятву. По бокам от флага США два ряда флажков других стран, выжившие представители которых находятся на борту «Надеющегося». В самом конце слева я вижу детское изображение хиномару. Уголки бумажного листа уже загнулись, а ярко алый круг восходящего солнца выцвел до оранжевого оттенка заката. Я нарисовал этот флаг в первый день пребывания на «Надеющемся».

Я подвинул стул к парте, за которой сидели Бобби и его приятель Эрик.

— Почему? — спросил я.

Между мальчиками поле, расчерченное 19 горизонтальными и 19 вертикальными линиями. Несколько чёрных и белых камней уже стоят на пересечениях линий.

Раз в две недели у меня бывает свободный день, и вместо наблюдений за состоянием солнечного паруса я прихожу сюда, чтобы рассказывать детям что‑нибудь о Японии. Иногда, делая это, я чувствую себя глуповато. Как же я могу рассказывать детям о Японии, если у меня самого остались о ней только смутные детские воспоминания?

Но у меня нет выбора. Все техники‑неамериканцы вроде меня чувствуют себя обязанными участвовать в школьной программе обогащения культуры и передать детям всё, что мы знаем.

— Все камни одинаковые, — объясняет Бобби, — и они не двигаются. Они такие скучные.

— А какая игра тебе нравятся? — спрашиваю я.

— «Защитник астероида»! — отвечает Эрик. — Замечательная игра. Ты должен спасти мир.

— Я имею в виду не компьютерные игры.

Бобби пожимает плечами. Потом не очень уверенно говорит:

— Думаю, шахматы. Мне нравится ферзь. Он сильный и отличается от остальных. Настоящий герой.

— Но шахматы — игра мелких стычек, — отвечаю я. — А го даёт больше возможностей. Здесь разыгрываются настоящие сражения.

— Но в го нет героев, — настаивает Бобби.

Я не знаю, что ответить ему…

* * *

…В Кагосиме не было мест, чтобы остановиться, и все спали вдоль дороги в космопорт. На горизонте виднелись огромные серебряные спасательные космические корабли, сияющие на солнце.

Папа объяснил мне, что куски, которые отломились от Молота, летят на Марс и на Луну, поэтому этим кораблям придётся отвезти нас дальше, в глубокий космос, где безопасно.

— Я хотел бы сидеть у окна, — говорю я, представляя, как мимо будут проноситься звёзды.

— Тебе стоит оставить места у окон для тех, кто младше, — отвечает папа. — Помнишь: мы все должны жертвовать своими интересами, чтобы жить вместе.

Мы сделали стенки из чемоданов, а сверху набросили на них простынки. Эти укрытия спасали от солнца и ветра. Каждый день приходили правительственные инспектора, проверяли, всё ли нормально и распределяли припасы.

— Потерпите, — говорили они. — Мы понимаем, что всё движется медленно, но мы делаем всё, что в наших силах. Места будут для всех.

И мы терпели. Некоторые женщины стали днём организовывать занятия с детьми, а мужчины составили очередь так, чтобы первыми на космолёты попали семьи с пожилыми родственниками и маленькими детьми.

Мы ждали четыре дня, и обещания чиновников начали звучать уже не так обнадёживающе. Среди людей поползли слухи.

— С космическими кораблями что‑то не так.

— Их строители обманули правительство, сказали, что корабли готовы, а на самом деле — нет. И теперь премьер‑министр не знает, как сказать правду.

— А я слышал, что там всего один космолёт, и только несколько сотен самых важных людей получат места. Все остальные корабли — просто муляжи для видимости.

— Они надеются, что американцы поменяют своё решение и построят больше космолётов для других стран, вроде нашей.

Мама подходила к папе и что‑то шептала ему на ухо.

Папа качал головой и останавливал её:

— Не повторяй такие вещи.

— Но ради Хирото…

— Нет! — я никогда не слышал, чтобы папа говорил с такой злостью. Он помолчал, чтобы успокоиться, и продолжил: — Мы должны верить премьер‑министру и силам самообороны.

Мама выглядела несчастной. Я подошёл и взял её за руку.

— Мне не страшно, — сказал я.

— И это правильно, — одобрил папа, в его голосе чувствовалось облегчение. — Нечего бояться.

Он поднял меня на руки — это меня немного смутило, ведь папа не делал так с тех пор, как я был совсем маленький, — и показал на тысячи и тысячи людей, которые теснились везде, где только мог видеть глаз.

— Посмотри, как нас здесь много, — уверенно говорил папа. — Старики, женщины, мужчины, дети. Тот, кто распространяет панику и сеет слухи в таком скопище людей, поступает эгоистично и очень неправильно. И в итоге многие могут пострадать. Мы должны помнить наше место и понимать, что мы видим только маленький фрагмент большой картины…

* * *

…Мы с Минди занимаемся любовью неспеша. Мне нравится вдыхать запах её тёмных густых кудрей, они щекочут нос, как свежая морская соль.

Потом мы лежим бок о бок и смотрим на экран на моём потолке.

Я снова и снова смотрю видео‑ролик с уменьшающимся Солнцем. Минди работает в навигационной команде и специально для меня записывает видео в высоком разрешении.

Мне нравится представлять, что над нами стеклянная крыша, и мы лежим под звёздами. Я знаю, что у некоторых на экранах выставлены фотографии и ролики со старой Земли, но они меня всегда так печалят…

— Как сказать «звезда» по‑японски? — спрашивает Минди.

— «Хоси».

— А как сказать «гость»?

— «Окякусан».

— Значит, мы «хоси окякусан»? Звёздные гости?

— Нет, немного по‑другому, — отвечаю я.

Минди — певица, и ей нравится, как звучат другие языки. Как‑то она мне сказала: «Трудно услышать музыку за словами, когда ты думаешь об их значении».

Первый язык Минди — испанский, но она помнит из него даже меньше, чем я из японского. Часто она просит меня говорить японские слова и вплетает их в свои песни.

Я пытаюсь сложить для неё слова в стихи, но по‑моему у меня не очень получается. «Вареваре ха, зоси но айда ни каику ни ките». То есть: «Мы пришли, чтобы стать гостями средь звёзд».

Я вспоминаю: «Есть тысячи способов, чтобы сказать что‑то, — обычно приговаривал папа. — И каждый подходит именно для своего случая».

Он учил меня, что наш язык полон нюансов и гибкого изящества, каждое предложение которого — поэма. Как сталь японских мечей, этот язык складывается из слоёв, и несказанные слова важны не менее, чем сказанные, контекст внутри контекста и смысл внутри смысла.

Хотел бы я, чтобы папа был рядом, и я мог спросить его, как сказать «Я потерял тебя» так, чтобы это соответствовало ситуации, когда тебе 25 лет, и ты — последний выживший из нации.

— Моя сестра, — говорит Минди, — обожала японские комиксы. Мангу.

Минди, как и я, — сирота. Это одна из тех вещей, которые притягивают нас друг к другу.

— Ты много помнишь о ней? — спрашиваю я.

— Нет. Мне было всего пять или около того, когда я попала сюда. А перед этим я помню только стрельбу, и как мы прятались в темноте, бежали, плакали и воровали еду. Она всегда пыталась успокоить меня, читая книги с мангой. И потом…

Я думаю: только один ролик я посмотрел всего раз. С высокой орбиты, на которой мы тогда находились, Земля, казалось, на какой‑то момент вздрогнула от удара астероида, а затем бесшумные волны разрушения медленно расползлись и охватили всю планету…

Я притягиваю Минди к себе и, успокаивая, легонько целую в лоб.

— Давай не будет о грустном.

Она обнимает меня так крепко, как будто хочет больше никогда не отпускать.

— Ты помнишь что‑нибудь из манги? — спрашиваю я.

— Помню, что там было полно гигантских роботов. И мне казалось, что Япония такая сильная страна.

Я пытаюсь представить себе огромных героических роботов в Японии, которые отважно спасают людей…

* * *

…Извинения премьер‑министра транслировали через громкоговорители. Кое‑кто смотрел их через свои телефоны.

За исключением того, что у премьер‑министра был слабый голос, и что он выглядел больным и слабым, я помню очень немного. Казалось, что он искренне переживает произошедшее. В конце своей речи он признался:

— Я подвёл людей.

Слухи обернулись правдой. Строители взяли деньги от правительства, но не сумели построить обещанные космические корабли. То, что они сделали, оказалось то ли недостаточно прочным, то ли недостаточно вместительным. Строители скрывали это до самого конца. И мы узнали правду слишком поздно.

Япония оказалась не единственной страной, которая не смогла спасти своих жителей. Другие, когда впервые стало ясно, что Молот столкнётся с Землёй, начали спорить, кто должен больше вложиться в общую эвакуацию. А после, когда этот план провалился, большая часть решила, что лучше будет отдаться на волю случая (а вдруг Молот пролетит мимо) и вместо этого потратить деньги и жизни граждан на войны с соседями.

Когда премьер‑министр закончил речь, толпа сохраняла молчание. Было несколько сердитых возгласов, но вскоре они затихли. Постепенно и организованно люди начали паковать вещи и уходить из временных лагерей…

* * *

— …И эти люди пошли домой? — недоверчиво спрашивает Минди.

— Да.

— И не было грабежей, панического бегства, взбунтовавшихся солдат на улицах?

— Это была Япония, — отвечаю я. И при этом в моём голосе звучит гордость, эхо гордости моего отца.

— Думаю, что люди смирились, — произносит Минди. — Они сдались. Наверное, это часть культуры.

— Нет! — я с трудом сохраняю ласку в голосе. Её слова ранят меня так же, как замечание Бобби о том, что играть в го скучно. — Всё было не так…

* * *

— …С кем говорит папа? — спросил я.

— Это доктор Гамильтон, — отвечает мама. — Мы (он, твой папа и я) учились в одном колледже в Америке.

Я смотрел, как папа говорит по телефону по‑английски. Казалось, что это совершенно другой человек: и дело было не только в интонациях и тоне — лицо оживилось, жесты стали резче. Он был похож на иностранца.

Он кричал в телефон.

— Что говорит папа? — спросил я.

Мама шикнула на меня. Она внимательно слушала папу, ловя каждое слово.

— No, — сказал папа в трубку. — No, — это слово мне не надо было переводить.

Потом мама сказала:

— Он пытается поступить правильно, но по‑своему.

— Он, как обычно, думает только о себе, — сердито ответил папа.

— Ты несправедлив, — сказала мама. — Он не стал звонить мне и делать из этого какую‑то тайну. Вместо этого он позвонил тебе, потому что верит, что, если вы поменяетесь местами, он с радостью даст женщине, которую любит, шанс спастись, даже если она живёт с другим мужчиной.

Папа посмотрел на маму. Я никогда не слышал, чтобы мои родители говорили друг другу: «Я люблю тебя», но некоторые слова не надо произносить вслух, чтобы они оказались правдой.

Улыбаясь, мама сказала:

— Я бы никогда не сказала ему «да».

Потом она пошла на кухню готовить нам обед. Папа смотрел ей вслед.

— Сегодня хороший день, — сказал он мне. — Пойдём прогуляемся.

Мимо по улице проходили соседи. Мы здоровались, спрашивали друг друга о здоровье. Казалось, что всё нормально. А в сумерках над нашими головами всё ярче горел Молот.

— Наверное, ты очень боишься, Хирото — сказал папа.

— А будут ли пытаться построить больше спасательных звездолётов?

Папа не ответил. Вечерний летний ветер приносил стрекотание цикад: «Чиррр‑ чирр‑чирррр». Вдруг папа произнёс:

В стрекотаньи цикады

Нет намёка на то,

Что умрёт она скоро.[3]

— Что это, папа? — удивился я.

— Это стихотворение Басё. Ты понимаешь, о чём оно?

Я покачал головой. Мне не очень нравились стихи.

Папа вздохнул и улыбнулся мне. Он посмотрел на заходящее солнце и снова заговорил:

Бесконечная красота

в угасающем свете Солнца,

Хоть день уж близится к концу.[4]

Я повторил эти строчки про себя. Что‑то в них трогало меня. Я попытался выразить это словами:

— Это как будто ласковый котёнок умывается у меня в сердце.

Папа не засмеялся, а вместо этого серьёзно кивнул.

— Это стихотворение классического поэта эпохи Тан, Ли Шанъиня. Хотя он был китайцем, по настроению оно очень японское.

Мы продолжали гулять, и я остановился у цветка одуванчика. Угол, под которым наклонился бутон, показался мне очень красивым. И в моём сердце снова появилось ощущение вылизывающегося котёнка.

— Цветок… — и я запнулся. Я не мог найти нужные слова.

Папа продолжил:

Поникший цветок,

Жёлтый, как лучи Луны,

Тонок этой ночью.

Я кивнул. Образ одновременно казался мне и таким мимолётным, и таким постоянным. Это было похоже на то, как я ощущал время, когда был младше. И это заставляло меня немного грустить и радоваться одновременно.

— Всё проходит, Хирото, — произнёс папа. — То чувство в твоём сердце, оно называется «моно‑но аварэ». Это ощущение бренности всего в жизни. Солнце, цикада, Молот, мы сами; всё это — члены уравнений Джеймса Клерка Максвелла, и всё это эфемерные структуры, которым предназначено исчезнуть, чему‑то всего за секунду, а чему‑то за эон.

Я оглянулся вокруг: чистые улицы, медленно идущие люди, трава, вечерний свет, и я знал, что всё занимает своё место; всё было в порядке. Папа и я продолжали идти рядом, и наши тени касались друг друга.

И хотя Молот висел прямо над нашими головами, я не боялся…

* * *

…В мою работу входит наблюдать за россыпью индикаторных лампочек. Панель передо мной немного похожа на гигантскую доску для игры в го.

Большую часть времени это чрезвычайно скучное занятие. Огоньки отмечают напряжение различных участков солнечного паруса, с периодичностью в несколько минут они загораются и гаснут по одной и той же схеме, которая соответствует тому, как мягко изгибается солнечный парус под истончающимся светом далёкого светила. Я знаю этот повторяющийся ритм так же хорошо, как дыхание спящей Минди.

Мы уже достигли хорошей доли скорости света. Ещё несколько лет — и будем двигаться с такой скоростью, что сможем направиться к 61 Девы и её первозданным планетам, оставив Солнце как забытое детское воспоминание.

Но сегодня ритм огоньков вдруг изменился. Было ощущение, что один из индикаторов в юго‑западном углу мигает на какую‑то долю секунды быстрее.

— Навигационная служба, — произношу я в микрофон, — говорит станция альфа слежения за парусом. Подтвердите, что мы на правильном курсе.

Минуту спустя в наушниках слышится голос Минди, в нём чувствуется небольшое удивление.

— Мы немного отклонились от курса. Что случилось?

— Пока не знаю.

Я смотрю на панель перед собой: один упрямый огонёк, мигающий не в такт, выбивающейся из общей гармонии…

* * *

…Мы с мамой поехали в Фукуоку без папы. Она объяснила:

— Мы собираемся за подарками на Рождество. Мы хотим сделать тебе сюрприз.

Папа улыбнулся и покачал головой.

Мы шли по улицам, забитым людьми. Это было последнее Рождество Земли, и в воздухе не витало особенного веселья.

В метро я увидел газету, которую держал в руках мужчина, сидевший рядом с нами. Заголовок был такой:

США НАНОСИТ ОТВЕТНЫЙ УДАР

На большой фотографии триумфально улыбался американский президент. Ниже было несколько других фотографий, кое‑какие я видел и до этого: первый экспериментальный американский спасательный звездолёт взрывается во время испытательного полёта несколько лет назад; лидер какой‑то страны‑изгоя, берущий на себя ответственность за теракт, перед телекамерами; американские солдаты, марширующие по улицам столицы этого государства.

На следующем листе была небольшая статья:

АМЕРИКАНСКИЕ УЧЁНЫЕ СОМНЕВАЮТСЯ В КОНЦЕ СВЕТА

Папа рассказывал, что некоторым людям проще верить, что катастрофа нереальна, чем принять то, что ничего сделать невозможно.

Я ждал, когда мы начнём выбирать подарок для папы. Но вместо того, чтобы пойти в магазин электроники, как я предполагал, мы отправились в такой район города, где я раньше никогда не был. Мама достала телефон и сделала короткий звонок, разговаривая по‑английски. Я с удивлением смотрел на неё.

Потом мы остановились перед зданием с большим американским флагом. Мы вошли внутрь и сели в комнате. Вошёл американец. Его лицо было печальным, но он изо всех сил старался не выглядеть грустным.

— Рин, — американец произнёс имя мамы и остановился. В этом слоге слышалось сожаление, тоска и какая‑то запутанная история.

— Это доктор Гамильтон, — сказала мне мама.

Я кивнул и протянул руку, чтобы пожать его ладонь. По телевизору в американских фильмах я видел, что так принято в США.

Доктор Гамильтон и мама говорили некоторое время. Потом она заплакала, а доктор Гамильтон неловко стоял, как будто ему хотелось обнять её, но он не осмеливался.

— Ты останешься с доктором Гамильтоном, — сказала мне мама.

— Что?

Она сжала меня за плечи, наклонилась и заглянула в глаза.

— У американцев есть секретный корабль. Перед войной они успели запустить на орбиту всего один звездолёт. Доктор Гамильтон разрабатывал этот корабль. Он мой… старый друг и может взять на борт с собой одного человека. Это единственный шанс для тебя.

— Нет, я останусь.

В конце концов мама открыла дверь, чтобы выйти. Доктор Гамильтон крепко держал меня, а я кричал и пинал его.

Мы все были ошарашены, когда увидели, что в дверях стоит папа.

Мама зарыдала.

Папа обнял её, до этого я никогда не видел, как он это делает. Это выглядело очень по‑американски.

— Извини, — сказала мама. Она плакала и повторяла: — Извини.

— Я понимаю, всё правильно, — ответил папа.

Доктор Гамильтон отпустил меня, и я подбежал к родителям и крепко обнял их обоих.

Мама посмотрела на папу и этим взглядом сказала всё и одновременно ничего.

Папино лицо перестало быть лицом восковой куклы и снова ожило. Он вздохнул и посмотрел на меня.

— Ты ведь не боишься? — спросил он.

Я покачал головой.

— Это правильно, что ты улетаешь, — сказал он. Он посмотрел в глаза доктора Гамильтона: — Спасибо, что ты помогаешь моему сыну.

Мама и я посмотрели на него с удивлением.

Одуванчики.

Бриз разбросает семя

Поздней осенью.

Я кивнул, пытаясь понять, что случилось. Папа быстро и крепко обнял меня.

— Помни, что ты — японец.

И они ушли…

* * *

— …Что‑то продырявило парус, — говорит доктор Гамильтон.

В тесной комнате был только старший командный состав и мы с Минди, потому что уже были в курсе. Не стоило сеять панику среди команды и пассажиров.

— Эта прореха сбивает корабль с курса. Если не заделать её, дыра будет расширяться, в конце концов парус развалится, и «Надеющийся» будет дрейфовать в космосе.

— Мы можем как‑то заделать её? — спрашивает капитан.

Доктор Гамильтон, который всё это время был мне как отец, качает седой копной волос. Я ни разу не видел его таким подавленным.

— Прореха в нескольких сотнях километров от центра паруса. Понадобится много дней, чтобы кто‑то добрался до неё. Двигаться слишком быстро опасно, очень велик риск повредить парус. А к тому моменту, когда этот человек доберётся до дыры, она станет уже слишком большой, чтобы заделать её.

Так получилось. Всё преходяще. Я закрываю глаза и представляю парус. Плёнка такая тонкая, что любое неосторожное прикосновение может проткнуть её. Но она крепится на сложной системе планок и распорок, которая обеспечивает жёсткость и натяжение всей конструкции. Когда я был ребёнком, я видел, как её раскладывают в космосе, это напоминало фигурки оригами, которые складывала мама.

Я представляю, как прикрепляя и открепляя трос к планкам и распоркам, двигаюсь вдоль паруса, это чем‑то похоже на то, как водомерка скользит по поверхности пруда.

— Я могу сделать это за семьдесят два часа, — наконец произношу я. Все поворачиваются ко мне. Я объясняю задумку: — Я знаю, по какой системе соединены распорки, я наблюдал за ними большую часть жизни. И я могу найти самый короткий путь.

Доктор Гамильтон в сомнении.

— Эти распорки не предназначены для таких манёвров. Я не планировал, что их будут использовать таким образом.

— Тогда будем импровизировать, — говорит Минди. — Чёрт побери, мы же американцы! Мы никогда не сдаёмся.

Доктор Гамильтон с уважением смотрит на неё:

— Спасибо, Минди.

Мы планируем, мы спорим, мы кричим друг на друга, мы работаем ночь напролёт.

* * *

Добраться по тросу от жилого модуля до солнечного паруса — трудное и долгое дело. Я затратил на него почти двенадцать часов.

Я был живой иллюстрацией ко второму слогу моего имени:

Он означает «парить». Видите, что‑то поднимается слева? Это я, пристёгнутый к тросу. Из шлема торчит пара антенн, а на спине у меня крылья — что, в данном случае, означает ракетные двигатели и дополнительные топливные баки, которые поднимают меня всё выше и выше к огромному и тонкому как шёлк зеркальному куполу солнечного паруса, закрывающего всё небо.

Минди болтает со мной по рации. Мы шутим, делимся секретами, обсуждаем вещи, которые сделаем в будущем. Когда мы уже не можем ни о чём говорить, она поёт мне. Её задача не дать мне заснуть.

— Вареваре ха, зоси но айда ни каику ни ките…

* * *

Но подъём — это самая простая часть путешествия. Добираться через сеть распорок паруса к прорехе будет гораздо тяжелее.

Я покинул корабль тридцать шесть часов назад. Сейчас голос Минди звучит уже устало. Она зевает.

— Спи, детка, — шепчу я в микрофон. Я настолько вымотался, что мне хочется закрыть глаза хотя бы на секундочку…

…Летний вечер, я иду по дороге с папой.

— Мы живём в краю вулканов и землетрясений, тайфунов и цунами, Хирото. Каждый день мы сталкиваемся с тем, как ненадёжна наша жизнь на узкой полоске поверхности этой планеты между подземным жаром и ледяным вакуумом сверху…

…И я снова в скафандре, и снова один. Секундная потеря концентрации чуть не стоила мне одного из топливных баков, я почти потерял его, когда стукнулся рюкзаком об одну из балок паруса. Я вовремя успел подхватить бак. Чтобы двигаться быстрее, в моём снаряжении нет ни грамма лишнего, и я не позволю себе потерять хоть что‑то. У меня нет права на ошибку.

Я пытаюсь отогнать дрёму и продолжаю двигаться…

— …Но именно это осознание близости смерти, бесконечной красоты каждого мгновения, позволило нам выжить. Моно‑но аварэ, сынок, это эмпатия со вселенной. Это душа нашей нации. Благодаря этому мы пережили Хиросиму, оккупацию, все лишения и угрозу полного уничтожения, не теряя силу духа…

— Хирото, проснись!

Голос отчаявшейся Минди звучит уже умоляюще. Я резко проснулся. Как долго я не спал? Два дня? Три? Четыре?

Чтобы преодолеть последние пятьдесят или около того километров мне придётся отпустить распорки и, используя только ракетные двигатели, скользить над поверхностью паруса, который в это время движется с большой долей скорости света. Даже при мысли об этом у меня кружится голова.

И неожиданно отец снова рядом со мной в космосе, под парусом. Мы играем в го.

— Посмотри в левый нижний угол. Видишь, твоё войско разделено на две группы? Скоро мои белые камни окружат и захватят одну из них целиком.

Я смотрю туда, куда он показал, и вижу фатальную ошибку. Я пропустил пересечение. И то, что мне казалось единым войском, на самом деле две группы камней, между которыми зияет промежуток. Я должен закрыть это пересечение следующий ходом.

Я отгоняю видение. Я должен закончить дело, а потом смогу поспать.

Передо мной дыра в парусе. На скорости, с которой мы двигаемся, даже малюсенькая песчинка, проскользнувшая через ионные щиты, может привести к катастрофе. Солнечный ветер и давление электромагнитного излучения заставляют рваные края прорехи колебаться. Сам по себе один фотон ничтожно мал и даже не имеет массы, но вместе они могут приводить огромный как небо парус в движение и нести тысячи людей вперёд.

Вселенная — удивительное место.

Я поднимаю чёрный камень и готовлюсь поставить его на доску, чтобы соединить моё войско.

Камень превращается в комплект для наложения заплаты из моего рюкзака. С помощью двигателей я маневрирую над прорехой. Через дыру я вижу звёзды, те самые, которые никто из корабля не видел уже много лет. Я смотрю на них и думаю, что около одной из них когда‑нибудь случится такое, что человечество, сплавившееся в новую нацию, восстанет от почти полного исчезновения и засияет с новой силой.

Я аккуратно подготавливаю всё для наложения заплаты. Затем включаю горелку. Провожу ею над заплатой и чувствую, как материал плавится и соединяется с углеводородными цепями плёнки паруса. Потом мне надо будет поверх этого нанести распылённые атомы серебра, чтобы сформировать тонкий отражающий слой.

— Получается, — произношу я в микрофон. Я слышу приглушённые звуки радости на заднем фоне.

— Ты герой, — говорит Минди.

Я представляю себя гигантским японским роботом из манги и улыбаюсь.

Горелка начинает сбоить, и, наконец, пламя гаснет.

— Смотри внимательно, — говорит папа. — Ты хочешь закрыть эту дырку следующим камнем. Но так ли ты должен поступать на самом деле?

Я трясу топливный бак, присоединённый к горелке. Пусто. Это тот самый бак, который я стукнул об одну из распорок паруса. Должно быть, это вызвало течь, и теперь в нём не хватит топлива, чтобы заделать дыру до конца. Заплата присоединена только наполовину и висит свободно.

— Возвращайся, — говорит доктор Гамильтон. — Возьмёшь ещё топлива и попробуешь снова.

Я измотан. Как бы я ни хотел, второй раз я не смогу добраться сюда также быстро. И кто знает, как сильно разрастётся дыра к этому моменту? Доктор Гамильтон понимает это не хуже меня. Он просто хочет, чтобы я вернулся в безопасное тепло звездолёта.

Но у меня ещё есть топливный бак для обратной дороги…

На лице моего отца ожидание.

— Я понял, — говорю я медленно. — Если я поставлю следующий камень на это пересечение, у меня не будет возможности спасти маленькую группу в правом верхнем углу. И ты захватишь их.

— Один камень не может быть сразу в двух местах. Ты должен выбирать, сынок.

— Скажи, как мне поступить?

Я ищу ответ на лице отца.

— Посмотри вокруг, — отвечает папа. И я вижу маму, мисс Маэду, премьер‑министра, всех наших соседей из Курюма, всех людей из Кагосимы, вместе с которыми мы ждали звездолётов, с Кюсю, с четырёх островов, со всей Земли и с «Надеющегося». Они смотрят на меня и ждут, что я сделаю.

Вдруг слышится спокойный папин голос:

Звёзды сверкают.

Мы гостями приходим,

Смайлик и имя.

— У меня есть решение, — говорю я доктору Гамильтону по связи.

— Я знала, что ты что‑нибудь придумаешь, — в голосе Минди счастье и гордость.

Доктор Гамильтон секунду молчит. Он знает, что я придумал.

— Спасибо, Хирото.

Я открепляю бесполезный бак от горелки и присоединяю её к ёмкости с топливом у меня на спине. Пламя яркое, ровное, как лазерный клинок. Под моими руками атомы и фотоны сплетаются в сеть из крепости и пламени.

Звёзды на другой стороне снова запечатаны. Зеркальная поверхность паруса безупречна.

— Корректируйте курс. Я закончил, — говорю в микрофон.

— Принято, — это доктор Гамильтон.

Его голос — голос опечаленного человека, который пытается скрыть грусть.

— Вначале ты должен добраться назад, — говорит Минди. — Если мы сейчас изменим курс, ты не сможешь вернуться.

— Всё нормально, детка, — шепчу я в микрофон. — Я не вернусь. У меня не хватит горючего.

— Мы пойдём к тебе!

— Вы не сможете ориентироваться среди распорок так быстро как я, — говорю я нежно. — Никто не ориентируется в их системе лучше меня. А когда вы доберётесь до меня, у меня уже закончится кислород.

Я жду, пока она успокоится.

— Давать не будем говорить о грустном. Я люблю тебя.

Потом я выключаю передатчик и, отталкиваясь, отлетаю от паруса, чтобы они даже не пытались снаряжать бесполезную спасательную экспедицию. И я падаю, всё дальше и дальше отдаляясь от паруса.

Я наблюдаю, как парус отступает, открывая звёзды во всём их великолепии. Свет Солнца уже такой слабый, что сейчас оно выглядит просто как ещё одна звезда среди многих других, никогда не заходящих и никогда не восходящих. И я в полном одиночестве среди звёзд, но одновременно я наедине с ними.

Язык котёнка щекочет мне сердце…

* * *

Я ставлю камень в промежуток.

Папа ходит так, как я думал, и брошенные на произвол судьбы камни в верхнем левом углу потеряны.

Но основная группа спасена. И, может, в будущем они преуспеют.

Я слышу голос Бобби: «Может быть, и в го есть герои».

Минди назвала меня героем. Но я был просто человеком, оказавшимся в нужное время в нужном месте. Доктор Гамильтон тоже герой, потому что он спроектировал «Надеющейся». Минди — тоже герой, потому что не давала мне заснуть. Моя мать — тоже герой, потому что она отдала меня, чтобы я сумел выжить. Мой отец — тоже герой, потому что он научил меня, как поступать правильно.

Нас определяет место, которое мы занимаем в сети жизни других людей.

Гобан становится всё меньше и меньше, камни сливаются в огромный рисунок меняющейся жизни и пульсирующего дыхания. Один камень — не герой, но вместе они могут совершить подвиг.

— Прекрасный день для прогулки, не так ли? — говорит папа.

И мы идём по улице так, чтобы запомнить бесконечную красоту каждой травинки, каждой капли, каждого тусклого лучика заходящего солнца…

«НЕКОТОРЫЕ СПОСОБЫ ИЗГОТОВЛЕНИЯ КНИГ РАЗУМНЫМИ РАСАМИ ВСЕЛЕННОЙ»

Ken Liu. «The Bookmaking Habits of Selected Species». 2012.

Перевёл с английского Илья Суханов

Не существует точного реестра всех разумных видов Вселенной. И дело не только в вечном споре, что же считать разумом. Ведь как рождаются и умирают звёзды, так возносятся и падают цивилизации. Так случается всегда и везде.

Время пожирает всех.

Тем не менее, у каждой разумной расы есть свой способ передавать мудрость через века, свой способ делать мысли видимыми и осязаемыми, и свой способ ограждать знания каменным бастионом от неумолимого хода времени.

Книги. Все изготавливают книги.

* * *

Некоторые говорят, что письмо — всего лишь видимая устная речь. Но мы-то знаем, что такая точка зрения свидетельствует лишь об узком кругозоре говорящего.

Музыкальная раса, ахлейшуне, пишет, процарапывая тонким жёстким хоботком борозды на чувствительной поверхности, например на металлических табличках, покрытых тонким слоем воска или затвердевшей глины (состоятельные ахлейшуне иногда надевают специальный наконечник из драгоценных металлов на хоботок). Пишущий проговаривает мысли вслух, а хоботок ходит вверх-вниз, процарапывая след на поверхности.

Чтобы потом прочитать такие книги, ахлейшунин должен протащить хоботок по бороздке. Чувствительный хоботок начинает вибрировать в унисон с глубиной желобка, а полая камера в черепе усиливает звук. Получается, что чтец воссоздаёт голос писателя.

Ахлейшуне верят, что их письменная система превосходит все остальные. В отличие от книг, записанных с помощью алфавитов, иероглифов или логограм, книги ахлейшун передают не только слова, но и голос, ритм, интонации, модуляции и ударения речи писателя. Это одновременно и письменная речь, и звукозапись. Речь звучит как речь, стенания как стенания, а читая истории, можно услышать, как задыхался от волнения их рассказчик. Для ахлейшун прочитать значит буквально услышать голос прошлого.

Но у красоты книг ахлейшун есть своя цена. Для чтения необходим физический контакт с мягкой податливой поверхностью. Поэтому каждое прочтение повреждает текст, и какие-то аспекты оригинальной записи безвозвратно теряются. Книги, изготовленные из более прочных материалов, в свою очередь не способны передать все тонкости голоса писателя, поэтому ахлейшуне стараются с ними не связываться.

Чтобы сохранить литературное наследство, ахлейшунам пришлось запереть самые ценные рукописи в специальных закрытых библиотеках, доступом к которым награждают только немногих избранных. Ирония судьбы: самые важные и прекрасные труды авторов-ахлейшун читают крайне редко, и они известны только благодаря пересказам-интерпретациям, выполненным переписчиками. Эти писатели слушают оригинальное произведение на специальных церемониях, а затем пытаются реконструировать оригинальное произведение в новых книгах.

У самых значительных произведений сотни и тысячи интерпретаций, которые в свою очередь вызывают к жизни всё новые и новые произведения-толкования. Ахлейшунские исследователи тратят много времени, ведя ожесточённые споры о том, какая же из существующих версий вернее, и воссоздавая на основе множества несовершенных копий воображаемый голос своего предка, идеальную книгу, не траченную читателями.

* * *

Кватзоли не верят, что существует большая разница между понятиями «думать» и «писать». Это раса механических существ. Неизвестно, создала ли их другая (более древняя) цивилизация, или это просто оболочка, принявшая в себя души представителей когда-то орагической расы, или же кватзоли самостоятельно эволюционировали из неживой материи.

Тела кватзолей изготовлены из меди и имеют форму песочных часов. Их планета движется по сложной орбите меж трёх светил и подвергается колоссальному воздействию сил притяжения. Эти силы растапливают и баламутят её металлическое ядро. Образующееся тепло выделяется на поверхности в виде гейзеров и лавовых озёр. Несколько раз за день кватзоли поглощают воду, она оказывается в нижней камере их тел. Здесь, благодаря тому, что кватзоли время от времени погружаются в озёра из расплавленной лавы, вода неспешно кипит и переходит в пар. Пар проходит сквозь клапан, расположенный в узкой горловине песочных часов, в верхнюю камеру тела кватзолей и приводит в движение различные шестерни и рычаги, которые оживляют механическое создание.

В конце рабочего цикла пар остывает и конденсируется на внутренней поверхности верхней камеры. Капли воды стекают по канавкам, вырезанным в меди, сливаются и формируют струйки, которые, прежде чем покинуть тело, протекают через пористый камень, богатый карбонатами.

Этот камень — вместилище разума кватзолей. Каменный «мозг» заполнен тысячами, миллионами внутренних ходов. Попав в этот лабиринт капилляров, вода разделяется на мельчайшие параллельные потоки, которые просачиваются, завиваясь друг вокруг друга. Каждый такой поток принимает единственное простое значение, а сливаясь вместе, они превращаются в сознание и потоки мыслей.

Со временем рисунок лабиринта, по которому протекает вода через камень, меняется. Старые капилляры изнашиваются и исчезают, или забиваются и закрываются — так происходит забывание. Зато возникают новые капилляры, которые соединяют прежде разделённые потоки — это озарения. А минеральные соли благодаря воде на дальней, «молодой» стороне формирует новые наросты, которые представляют собой самые недавние, наисвежайшие мысли.

Когда кватзоль выковывает себе дитя в кузнице, в самом конце он дарит ребёнку скол собственного каменного мозга, информационный пакет мудрости и готовых мыслей, которые позволяют отпрыску начать жизнь. Позже, по мере того как дитя накапливает собственный жизненный опыт, каменный мозг разрастается вокруг дарованного ядра, становится всё более сложным и запутанным до тех пор, пока новый кватзоль не сможет отделить от разума кусок для собственного отпрыска.

Таким образом, каждый кватзоль сам по себе книга. Внутри каменного разума каждого содержится мудрость, накопленная всеми предками — самые прочные воспоминания, сумевшие пережить миллионы лет эрозии. Любой разум кватзолей вырос из семени, наследуемого на протяжении тысячелетий, и каждая мысль оставила след, который можно увидеть и прочитать.

Некоторые из более склонных к насилию разумных рас Вселенной, такие как, например, гесперохи, когда-то наслаждались выделением и коллекционированием каменных разумов кватзолей. Кое-какие из них до сих пор можно найти в музеях и библиотеках гесперохов. Обозначенные просто как «древние книги», они не привлекают особого внимания посетителей.

Поскольку расы-завоеватели способны разделять мысли и письменность, в их книгах не сохраняются позорные мысли, которые были бы способны заставить потомков содрогнуться от стыда.

Каменные разумы спокойно лежат в витринах и ждут мгновения, когда вода вновь наполнит сухие капилляры, и они смогут быть прочитанными и ожить.

* * *

Когда-то гесперохи писали строчками символов, представлявших звуки их речи. Но теперь они вообще не пишут.

У гесперохов всегда были сложные отношения с письменностью. Их величайшие мыслители не доверяли письму. Они считали, что книги — это подделка под живой разум. Книга бичует нравы, даёт моральные суждения, или просто рассказывает увлекательные истории… но её невозможно расспросить как реального человека, она не может ответить на критику или защищать свою позицию.

Гесперохи неохотно записывали мысли, и то лишь в тех случаях, когда не могли доверить их капризам памяти. Они предпочитали жить в изменяющемся течении устной речи, в дебатах, используя всё доступное ораторское искусство.

Одно время гесперохи были яростным и жестоким народом. Они страстно любили дебаты, но воинская слава пленяла их сильнее. Их мудрецы оправдывали завоевания и уничтожение разумных существ во имя движения вперёд. Они считали войну единственным способом придать жизнь книжным идеям, проверить их истинность и усовершенствовать в будущем. По их мнению, стоит сохранять только те идеи, которые ведут к победе.

Когда гесперохи наконец открыли секрет сохранения и картирования разума, они бросили писать книги.

Теперь перед тем, как великие короли, полководцы, мудрецы гесперохов умирали, из их угасающих тел добывали разумы. Путь каждого иона, каждого летящего электрона, каждого странного и очаровательного кварка улавливали и записывали на кристаллических матрицах. Таким образом, в том виде, в котором эти разумы извлекали из тел, их сохраняли навечно.

Затем начинали процесс картирования. Дотошно и скрупулёзно команда мастеров-картографов с помощью многочисленных учеников и подмастерьев вычерчивала каждое из бесчисленных ответвлений, впечатлений и наитий, соединявшихся в единое течение мысли от её появления до исчезновения. Затем мысли собирались вместе, пока они не превращались в те идеи, которые делали их обладателей великими.

После этой стадии начинали вычисления того, как кварки, электроны и ионы вели бы себя дальше, чтобы стимулировать появление новых мыслей. Самые блестящие учёные из гесперохов тратили усилия на то, чтобы определить направления мыслей великих замороженных разумов в пустоте и необъятности terra incognito будущего. А после смерти этих учёных, которые провели лучшие годы жизни за этим занятием, их разумы в свою очередь становились объектом бесконечного прогнозирования.

В своём роде величайшие разумы гесперохов до сих пор живы. Чтобы общаться с ними, гесперохам надо просто найти ответы с помощью карт их разумов.

Таким образом, у гесперохов нет нужды в книгах в обычном смысле слова — хранилище всего лишь мёртвых символов — мудрость прошлого и без того всегда с ними. Всё так же размышляющая, всё так же ведущая вперёд, всё так же изучающая.

К облегчению соседей, с течением веков гесперохи тратили всё больше времени и ресурсов на прогнозирование работы мысли древних разумов и всё меньше на войну. Может, и правда, что некоторые книги способны цивилизовывать.

* * *

Тулл-токи читают чужие книги.

Это создания энергии. Тулл-токи — бессмертные мерцающие узоры постоянно меняющихся потенциалов полей, растянутых среди звёзд как призрачные ленты. Всё, что могут ощутить космические корабли других рас, проходя сквозь эти ленты, это ощущение лёгкого препятствия.

Тулл-токи утверждают, что всё во Вселенной может быть прочитано. Любая звезда — живой текст, в котором могучие конвекционные потоки сверхраскалённого газа рассказывают эпическую драму, звёздные пятна служат знаками пунктуации, коронарные петли представляют собой развёрнутые фигуры речи, а вспышки на звёздах — выразительные предложения, звенящие правдой в глубокой тишине холодного космоса. Каждая планета скрывает поэму. Мрачное рваное стаккато голых безжизненных каменных шаров или лиричные, богатые, обильные (как мужские, так и женские) рифмы газовых гигантов. А обитаемые планеты сконструированы с точностью часовых механизмов, на них миллиарды самоотносимых литературных устройств, которые вербирируют и ревербирируют без остановки.

Тулл-токи считают, что величайшие книги находятся на «горизонте событий» близ чёрных дыр. Когда тулл-тока устаёт блуждать по бесконечной библиотеке Вселенной, она дрейфует в чёрную дыру. В тот миг, когда её полёт к точке невозврата начинает ускоряться, на неё обрушивается поток гамма- и рентгеновского изучения. Поток открывает всё больше и больше тайн, по сравнению с которыми загадки в других книгах — всего лишь слабые отблески. Эта книга становится всё более сложной, в ней открывается всё больше оттенков и нюансов, но в тот миг, когда тулл-токе кажется, что поступающей информации вот-вот станет слишком много, наступает момент, когда время останавливается. И перед тулл-токой открывается вечность для чтения, бесконечное падение к центру, которого она всё равно никогда не достигнет.

Так книга может побеждать само время.

Конечно же, ещё ни одна из тулл-ток не вернулась из такого путешествия, и многие отмахиваются от возможности чтения чёрных дыр как от чистейшей выдумки. Да, на самом деле немало и тех, кто считает, что тулл-токи — ничего более, чем неграмотные жулики, опирающиеся на мистицизм, чтобы скрыть собственное невежество.

Однако некоторые продолжают видеть в тулл-токах толкователей книг всего сущего, которых, как считают сторонники такой точки зрения, можно найти везде вокруг нас. Толкования этих книг многочисленны, противоречат друг другу и вызывают бесконечные споры о содержании и (особенно) об авторстве.

* * *

В противовес тулл-токам, которые читают гигантские книги, кару’у’ээ — читатели и писатели миниатюрных книг.

Кару’у’ээ — крохотные существа, любое измерение их тел не превышает точки в конце этого предложения. В своих странствиях они разыскивают и приобретают только те книги, которые не могут быть прочитаны потомками авторов и потеряли всякий смысл.

Благодаря их невпечатляющему размеру, лишь немногие расы воспринимают кару’у’ээ как угрозу, и обычно они могут достать необходимые материалы с минимальными проблемами. Например, от человечества Кару’у’ээ получили тарелки и вазы, украшенные линейным письмом А[5], связки верёвок с узлами, называемых кипу[6], и россыпь древних намагниченных дисков и кубов, про которые никто не знал, как можно их дешифровать. Гесперохи (уже в те времена, когда они прекратили завоевательные войны) отдали кару’у’ээ древние камни. Гесперохи считали, что захватили эти камни у кватзолей. И даже затворники Унтоу, которые пишут запахами и вкусами, поделились с кару’у’ээ несколькими старыми пресными книгами, запахи в которых стали почти неуловимы, и которые теперь было невозможно прочитать.

Кару’у’ээ не прилагают никаких усилий, чтобы расшифровать полученные книги. Старые книги, в которых нет никакого смысла, нужны им как пустое пространство для строительства своих мудрёных причудливых городов.

Чёрточки на вазах и тарелках превратились в оживлённые проспекты, стены которых заполнили ячейки жилых комнат. Уже существовавшие контуры засверкали тщательно выполненной, фрактальной красотой. Волокна верёвок кипу на микроскопическом уровне расплели, затем снова сплели, перезавязав сплетения, так что каждый из первоначальных узлов превратился в архисложные переплетения тысяч ещё куда меньших узелков. В каких-то из них разместились лавки торговцев кару’у’ээ, начинающих собственное дело, а какие-то оказались переполненными многоквартирными жилищами молодых семей. Магнитные диски превратились в развлекательные арены. Днём по их поверхности проносятся молодые и ищущие приключений кару’у’ээ, получая удовольствие от сдвигающихся очагов притяжения и отталкивания локальных магнитных потенциалов. Ночью же эти диски бывают залиты слабым светом — огоньками, возникающими от магнитного потока. Сияние давно погибшей информации освещает танец тысяч молодых людей, пришедших сюда отыскать любовь.

Будет неправильным сказать, что кару’у’ээ вовсе не трактуют все эти книги. Когда представители рас, отдавших артефакты кару’у’ээ, прибывают посмотреть на творения предков, они всегда чувствуют что-то знакомое в строениях, возведённых этими миниатюрными существами.

Например, когда для представителей Земли провели экскурсию по Великому Рынку, построенного в кипу, земляне могли видеть (через микроскоп) суету оживлённой торговли и слышать беспрерывный шёпот чисел, счетов, перехода денег из рук в руки. Один из представителей Земли, далёкий потомок людей, которые когда-то завязывали узлы этих верёвочных письмён, был поражён до глубины души. Хотя он не мог прочитать кипу, он знал, что узлы были сделаны для того, чтобы отслеживать движение чисел и счетов, подводить итоги сбора налогов и бухгалтерский учёт.

Или возьмём в качестве примера кватзолей, которые обнаружили, что кару’у’ээ преобразовали один из потерянных каменных разумов кватзолей в научно-исследовательский комплекс. Мельчайшие камеры и капилляры, через которые водяные токи мыслей кватзолей когда-то прокладывали свой путь, теперь превратились в лаборатории, учебные комнаты и библиотеки, а в аудиториях для лекций эхом отдавались уже совсем новые идеи. Делегация кватзолей прибыла, чтобы восстановить разум предка, но вернулась с пустыми руками, посчитав, что всё и так идёт так, как должно идти.

Это похоже на то, как будто кару’у’ээ были способны воспринимать эхо прошлого, и бессознательно, возводя палимпсесты построек на давно созданных и давно забытых книгах, натыкались на смысл написанного, который не мог быть потерян, сколько бы времени не прошло.

Они читают, не зная, что же они читают.

* * *

Зоны разума сияют в холодной глубокой пустоте Вселенной как пузырьки в бескрайнем тёмном океане. Они кувыркаются, меняются, сливаются и разрушаются, но всегда за ними, поднимающимися к невидимой поверхности, остаются спиральные флюоресцирующие следы. И каждый из таких следов уникален как подпись.

Все изготавливают книги.

* * *

МОР

Ken Liu. The Plague. 2013.

Перевод с английского Ильи Суханова, 2015.

Мы с Мамой ловим в реке рыбу. Солнце почти село, и рыба как пьяная. Лёгкая добыча. Небо ярко-красное, и такой же оттенок у маминой кхожи: лучи закатного солнца разлиты по ней как кровь.

Внезапно с кочки, поросшей камышами, выронив длинную трубку со стеклянным концом, в воду падает крупный мужчина. Потом я понимаю, что он не полный — просто на нём толстая одежда, переходящая в стеклянную сферу вокруг головы.

Мама смотрит, как мужчина бьётся в воде, словно рыба.

― Пойдём, Марни.

Но я не иду. Проходит минута, и человек уже почти не двигается. Он извивается, пытаясь достать до трубок на спине.

― Он не может дышать, — говорю я.

― Ты не можешь ему помочь, — отвечает Мама. — Воздух, вода — всё здесь яд для таких, как он.

Я бросаюсь вперёд, присаживаюсь рядом и смотрю на его лицо сквозь стекло. Лицо голое. У него нет кхожи. Он из Купола.

Его отвратительное лицо перекошено от страха.

Я протягиваю руки и распутываю трубки на его спине.

Жаль, что я потерял камеру. Танец отблесков костра на их блестящих телах не передать словами. Благородство пляшущих теней скрывает деформированные конечности, формы, облизанные голодом, уродливые, изломанные фигуры. От этого зрелища у меня замирает сердце.

Спасшая меня девочка предлагает миску с едой. Кажется, это рыба. Я принимаю с благодарностью.

Достаю полевой набор для очистки и посыпаю еду наноботами. Они сконструированы так, что распадаются сразу же после того, как выполнят работу. Ничего общего с теми ужасными наноботами, которые вышли из-под контроля и превратили Землю в место, непригодное для жизни.

Боясь обидеть, поясняю:

― Специи.

Смотреть на неё — как глядеться в человекообразное зеркало. Вместо её лица я вижу искаженное отражение своего. По неясным бугоркам и вмятинам этой сглаженной поверхности трудно прочитать эмоции, но, думаю, она озадачена.

― Мамошшк шкашшал. пищщ есст ядоффит, — произносит она, шипя и причмокивая. Я не виню её за искажённые фонемы и охромевшую грамматику. Несчастным заражённым людям, вынужденным бороться за существование в этой глуши, явно не до стихов и не до философии. Она говорит: «Мама сказала, что эта пища — яд дня тебя».

Я отвечаю:

― Со специями она безвредна.

Когда я выдавливаю очищенную еду в питательную трубку на боку шлема, лицо девочки, словно гладь пруда, покрывается рябью, и моё отражение распадается на сотни цветных осколков.

Это улыбка.

Другие не доверяют человеку из Купола, так как он в своём костюме прятался около деревни.

Он говорит, что обитатели Купола боятся вас, потому что не понимают. Он хочет это изменить.

Мамин смех звучит как рокот воды, перекатывающейся по камням. Её кхожа меняет текстуру, и отражённый свет разбивается на дрожащие изломанные лучи.

Он заворожён игрой, в которую я играю. Я провожу палочкой по животу, бёдрам, груди, а кхожа колеблется и гонит волну вслед за ней. Он записывает всё, что мы говорим. Спрашивает, знала ли я отца.

Должно быть, Купол — странное место.

Отвечаю:

― Нет. Во время сезонных праздников мужчины и женщины сплетаются вместе, а кхожа направляет семя туда, куда они хотят.

Он говорит, что ему жаль.

― Чего?

Мне трудно по-настоящему понять, о чём он думает. В отличие от кхожи, голое лицо молчит.

― Всего этого, — он обводит рукой вокруг.

Когда пятьдесят лет назад разразился мор, сошедшие с ума наноботы и биоусилители сожрали кожу, слизистые пищеводов, тёплые, мягкие наружные оболочки всех полостей, скрывающихся за естественными отверстиями в человеческих телах.

Потом место потерянной плоти заняла плёнка из крошечных роботов и колоний бактерий. Мор покрыл этих людей снаружи и изнутри, словно лишайник.

Те, у кого были деньги — мои предки, — завладели оружием, построили купола и оттуда наблюдали, как на поверхности Земли умирают остальные.

Но были и те, кто выжил. Живой паразит приспособился к среде, и его носители смогли есть мутировавшие фрукты, пить отравленную воду и дышать токсичным воздухом.

Под куполом о заражённых травили анекдоты, а кто был посмелее, даже торговали с ними. Но никто из нас больше не считал их людьми.

Некоторые заявляют, что заражённые довольны своей участью. Такие люди просто не видят дальше своего носа и пытаются снять с себя ответственность. Волею случая я родился в куполе, а она снаружи. Не её вина, что она щиплет свою изуродованную кожу, а не размышляет на философские темы; что шипит и причмокивает, а не выстраивает свою речь сообразно законам риторики; что не ведает близких семейным отношений — только инстинктивную животную тягу к близости.

Мы, люди Купола, должны её спасти.

― Ты хочешь снять мою кхожу? — спрашиваю его.

― Да, чтобы найти лекарство для тебя, твоей матери, всех остальных заражённых.

Я знаю его достаточно хорошо, чтобы понять: он вполне искренен. Для него не важно, что кхожа такая же часть, меня, как уши. Он верит, что для меня лучше быть освежёванной, искалеченной, остаться голой.

― Наш долг — помочь вам!

Для него моё счастье — несчастье, моя задумчивость — депрессия, а мои желания — заблуждения. Забавно, как человек видит только то, что хочет видеть. Он хочет сделать из меня свою копию, потому что считает, будто он лучше меня.

Я быстро хватаю камень — так, что он не успевает среагировать, — и вдребезги разбиваю стеклянную сферу вокруг его головы. Он кричит, а я касаюсь его лица и наблюдаю, как кхожа, извиваясь, ползёт по моим рукам и покрывает его.

Мама права. Он пришёл сюда не учиться, но мне всё-таки придётся преподать ему урок.

Примечания

1

Премии: Небьюла (Nebula Award, 2011); Хьюго (Hugo Award, 2012).

2

"Печальное очарование вещей" — Премия Хьюго (Hugo Award, 2013).

3

Перевод В. Мендрина.

4

Здесь и далее в рассказе стихи в переводе И. Сенникова.

5

Линейное письмо А — разновидность критского письма. Большая часть знаков была расшифрована в XX веке, однако сам язык остаётся нерасшифрованным.

6

Кипу — верёвочное письмо инков, до сих пор не расшифровано.

Content

Кен Лю
БУМАЖНЫЙ ЗВЕРИНЕЦ

БУМАЖНЫЙ ЗВЕРИНЕЦ

ИСЧИСЛЯЕМЫЙ

"МОНО‑НО АВАРЭ"

«НЕКОТОРЫЕ СПОСОБЫ ИЗГОТОВЛЕНИЯ КНИГ РАЗУМНЫМИ РАСАМИ ВСЕЛЕННОЙ»

МОР

Примечания